Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведённом ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

А

полковник Абанча – одна из офицеров тривигантской орды.

сержант Азейин – дорпский легерман.

АНВАГЕН – приветливая, гостеприимная тюремщица, надзиравшая за протагонистом в ДОРПЕ.

Б

Бала – жена Жилы на ЗЕЛЁНОМ.

БЕРУП – дорпский домовладелец, супруг АНВАГЕН.

БИВЕНЬ – автор основной части «Книги Длинного Солнца».

кальд БИЗОН – супруг майтеры МЯТЫ, ныне кальд ВИРОНА.

Бланко – поселение вдали от морских берегов.

В

ВАДСИГ – служанка в доме АНВАГЕН.

Вапен – юноша, недовольный порядками в ДОРПЕ.

капитан ВЕЙЗЕР – мореплаватель, торговец из ДОРПА, указавший БИВНЮ путь в Пахароку.

мессир адвокат Вент – защитник, предоставленный рассказчику судом.

Версрегаль – супруга капитана Стрика.

ВИРОН – великий город, место действия большей части «Книги Длинного Солнца».

ВЗМОРНИК – девушка, отданная БИВНЮ Матерью.

рядовой Влюг – дорпский легерман.

ВЫЖЛЕЦ – лавочник из Тупика.

Г

ГАОН – поселение на СИНЕМ, некоторое время пребывавшее под управлением рассказчика.

Д

ДЖАЛИ – ингума, выпущенная рассказчиком на волю.

ДЖУГАНУ – ингум, выпущенный рассказчиком на волю.

ДОРП – прибрежное поселение к северу от НОВОГО ВИРОНА.

Ж

Жила – старший из трёх сыновей БИВНЯ с КРАПИВОЙ.

Жимолость – прислуга во дворце виронского кальда.

З

Затень – западный континент СИНЕГО, наречённый так БИВНЕМ.

Заяц – преступник, житель ВИРОНА.

ЗЕЛЁНЫЙ – одна из двух пригодных для жизни планет, обращающихся вокруг КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Зик – купец из ДОРПА.

И

Иеракс – одно из божеств КРУГОВОРОТА, бог смерти.

Инканто – имя, под коим рассказчика знали в Бланко.

Инклито – дюко Бланко.

ИНОСУЩИЙ – бог надо всем, что лежит вне пределов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

К

КВАДРИФОНС – бог дорог, перекрёстков и многого другого.

патера Кетцаль – ингум, некогда Пролокутор Виронского Капитула.

Киприда – одна из меньших богинь, пригласившая ШЁЛКА соединиться с ПАСОМ.

КОПЫТО – один из трёх сыновей БИВНЯ и КРАПИВЫ, брат-близнец ШКУРЫ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – солнце, вокруг которого обращается КРУГОВОРОТ.

Кошак – один из поселенцев, спутников Чистика и Синели.

Крайт – ингум, усыновлённый БИВНЕМ.

КРАПИВА – супруга БИВНЯ, мать ШКУРЫ, КОПЫТА и Жилы, соавтор «Книги Длинного Солнца».

КРЕЧЕТ – нововиронский негоциант.

Кровь – крупный преступный воротила, некогда убитый ШЁЛКОМ, приёмный отец Мукор.

КРУГОВОРОТ – космический корабль исполинской величины, внутренняя полость которого представляет собою мир в миниатюре; изначально – астероид.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА — пространство внутри КРУГОВОРОТА.

Л

Ласка – внук ПЕРЕЦ.

рядовой Леув – дорпский легерман.

Лиатрис – нововиронская негоциантка.

Лытка – один из братьев БИВНЯ, нововиронский лавочник.

М

МАЛЫШ – ручной гус, принадлежавший Мукор.

МАРГАРИТКА – рыбацкая дочь, обучавшаяся у КРАПИВЫ счёту и грамоте.

Матерь (также Матушка) – богиня Прежних.

«Медуза» – йол, род двухмачтовой лодки с косым парусным вооружением, грот-мачтой и небольшой бизанью, расположенной в корму от головки руля.

Меррин – одна из ведьм.

мастер Меченос – учитель фехтования преклонных лет.

МОЗГ – крупный нововиронский негоциант.

Молот – виронский солдат, отец ОЛИВИН.

Мольпа – одна из божеств КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, богиня ветров.

Мора – дочь дюко Бланко.

Мота – один из сподвижников Хари Мау.

майтера МРАМОР – хема преклонных лет.

Мукор – молодая женщина, наделённая сверхъестественными способностями, внучка майтеры МРАМОР.

Мускус – крупный виронский преступник, ныне покойный.

майтера МЯТА – сибилла, возглавившая свержение правительственного совета ВИРОНА.

Н

Набяннтан – горное поселение в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

патера Наковальня – Пролокутор Виронского Капитула.

НАТ – крупный негоциант из ДОРПА.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

О

ОЛИВИН – хема, дочь майтеры МРАМОР.

Он-Загонять-Овцы – охотник.

Онорифика – служанка в хозяйстве дюко Бланко.

ОРЕВ – говорящая ночная клушица.

П

Парел – служанка из ДОРПА.

ПАС – отец богов и богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Паук – виронский охотник за шпионами.

Пахароку – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Первоцвет – одна из сестёр БИВНЯ.

ПЕРЕЦ – любовница и душеприказчица Мозга.

Пижма — супруга ВЫЖЛЕЦА.

Прежние боги – предполагаемые божества СОСЕДЕЙ.

Прежний народ – другое название СОСЕДЕЙ.

Примула – одна из сестёр БИВНЯ.

Р

РАДЖАН – титул правителя ГАОНА.

Раджья Мантри – советник РАДЖАНА ГАОНСКОГО.

патера Ремора — Пролокутор Нововиронского Капитула.

Рог – сын ТЕМЕНИ от второго брака.

Олешек – сын ТЕМЕНИ от второго брака.

майтера РОЗА – сибилла преклонных лет, ныне покойная.

патера Росомаха – коадъютор Виронского Капитула.

Роти – один из сподвижников Хари Мау.

С

генерал Саба – одна из старших офицеров тривигантской орды.

Сало – один из братьев БИВНЯ.

Сверчок – мальчишка, сын Первоцвет.

СВИН – имя, принятое неким бесприютным слепцом.

Сейфер – супруга капитана ВЕЙЗЕРА.

Синель – женщина, отправившаяся с Чистиком на ЗЕЛЁНЫЙ.

СИНИЙ – одна из двух пригодных для жизни планет, обращающихся вокруг КОРОТКОГО СОЛНЦА.

СОСЕДИ – исконные жители СИНЕГО, именуемые также «Прежними» либо «Прежним народом».

капитан Стрик – мореплаватель, торговец из Дорпа, ставший другом БИВНЯ.

Струп – нововиронский негоциант.

Т

мессир адвокат ТАЛЬ – правовед, привлечённый БЕРУПОМ и прочими к защите рассказчика.

Тартар – верный сын ПАСА, бог воров и торговли.

ТЕМЯ – лавочник из ВИРОНА, отец БИВНЯ.

Тигридия – клиентка Достославного Ордена Взыскующих Истины и Покаяния.

Тифон – древний тиран, личность коего сделалась ПАСОМ.

Тривигант – великий город среди пустыни далеко к югу от ВИРОНА, управляемый женщинами.

Тупик – деревня, подвластная ВИРОНУ.

У

Улит – имя, принятое тривигантским шпионом в ВИРОНЕ.

Ф

Фиона – одна из меньших богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Фланнан — один из друзей СВИНА, летун.

Х

Судья ХАМЕР – один из пяти судей, правящих ДОРПОМ.

Хари Мау – новый раджан ГАОНА.

Ц

Цилиния – старшая из дочерей Тифона.

Ч

кальд Чесуча – приёмный отец ШЁЛКА.

Чистик – вор и грабитель, некогда наставник ШЁЛКА в воровском ремесле.

Ш

патера ШЁЛК – бывший кальд ВИРОНА.

ШКУРА – один из двух братьев-близнецов, сыновей БИВНЯ и КРАПИВЫ.

Э

Эко – бывший наёмный боец, супруг Моры.

Эхидна – одна из богинь КРУГОВОРОТА, а также покровительница ГАОНА.

Я

Язык – один из братьев БИВНЯ.

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА.

К хозяевам дома

Я – ваша безмолвная гостья, девушка, что проводит в постели ночи и дни напролёт. Та самая, кому надлежит предстать перед вашими судьями спящей.

Спящей претерпеть судебное разбирательство.

И, по-прежнему спящей выслушав приговор, плавно соскользнуть из непробудного сна в бездну смерти.

Не задавались ли вы вопросом: что, если я даже и не дышу? Не прикладывали ли время от времени к моим губам пёрышко? По-моему, да, наверняка. Чувствую: вы здесь, рядом с моей постелью.

Знайте: разбудить меня не по силам никому, кроме отца.

Обратитесь к Анваген.

Позвольте ему уснуть возле меня, в кресле, и я проснусь.

Обратитесь к Анваген.

Позвольте ему взять меня за руку. Зовите его Бивнем, ибо звук этого слова разбудит меня непременно. Позвольте ему прийти ко мне, и увидите меня пробудившейся.

Обратитесь к Анваген!

I. Окровавленные

Странствовали мы наугад, и сейчас самое время признать сей факт безоговорочно. Вот, признаю – здесь, в самом начале. Учитывая все обстоятельства, везло нам просто-таки несказанно, однако же (если только Прежние боги Синего высоко в небесах не благоволят нам превыше всех прочих) дальше так продолжаться не может.

Да с этого и начну сию, третью и уж точно последнюю книгу, а далее расскажу, кто таковы помянутые выше «мы», но прежде должен отметить, что со всеми разбойниками покончено, и я, роясь в их добыче, обнаружил целую стопу – целую стопу! – писчей бумаги, каковой и спешу воспользоваться.

Мысли его не имели никакого касательства ни к покойной, ни к её гробу, ни к лучам жаркого солнца, бьющим сквозь отворённую настежь дверь внутрь, в убогую комнатушку. Ещё где-то рядом негромко постукивала капель, точно во время дождя. Кап... Кап... Лодыжки чем-то обрызгало, и он, опустив взгляд, обнаружил у ног небольшую лужицу крови, каплющей с его пальцев.

Сын бросил его. Оставил его одного.

Ещё он ранен. (Несомненно, эта-то рана и кровоточит?)

Ранен. Лежит в медицинском отсеке посадочной шлюпки, хотя и стоит на ногах, заливая кровью истёртые половицы. А погребальные дроги, похоже, приготовлены не для него – для этой вот женщины средних лет, причём уже распрощавшейся с жизнью.

У ног его, на полу, лежал нож с изрядно источенным лезвием и треснутой деревянной рукоятью. Машинально нагнувшись, он протянул к ножу руку, но тут же отдёрнул её, точно от свернувшейся кольцом, напружинившейся, готовясь к удару, змеи. В пронзительном вопле, донёсшемся из пустоты, слышалось нечто куда как глубже, горше обиды, не говоря уж о мыслях насчёт воды, пищи и исцеления...

Шарахнувшись прочь от ножа, он вывалился в распахнутую дверь, навстречу самой тёмной, самой беспросветной ночи с начала времён.

Итак, кто есть «мы»? Нас четверо, включая сюда Орева, но не принимая в расчёт четырёх коней и белого мула Джали. Орев – это моя птица, нередко весьма надоедливая: вот, пожалуйста, сию минуту пытается выхватить у меня одно из своих старых перьев.

– Бессмысленно, Орев, – говорю ему, – лично мне хочется писать. Я только что начал новую книгу... а будешь безобразничать, не стану играть с тобою вообще.

– Птичка... Хор-роший! – отвечает он, ясное дело, имея в виду себя самого.

О Шкуре я упоминал? Окинул страницу взглядом и вижу, что нет. Шкура, четвёртый в нашей компании, – один из трёх моих сыновей. Роста он среднего, собой весьма недурён, мускулист, крепок, без малого шестнадцати лет от роду. Одет в овчинный плащ несколько короче, чем мой, овчинную шапку и сапоги из бараньей кожи, ныне обильно смазанные курдючным жиром, благо его среди награбленного отыскался целый горшок (несомненно, разбойники также мазали им сапоги).

Что до разбойников, из них, доложу вам, в живых не осталось ни одного. Даже последнего. Хотелось бы, конечно, устроить им мало-мальски достойное погребение, да вот беда: земля промёрзла насквозь. Джали предложила сжечь трупы, но сколько же нужно дров для сожжения девяти тел?

Должно быть, на устроенном патерой Шёлком с патерой Кетцалем и майтерой Мрамор сожжении майтеры Розы присутствовал также я. Спроси кто-либо меня об этом ещё накануне, ответил бы: нет, ведь мы с Крапивой отправились в бой следом за майтерой Мятой, как только Эхидна велела ей разрушить Аламбреру... но вот поди ж ты, череп, взирающий на меня из языков пламени, помню – явственней некуда. Вероятнее всего, путаю те события с неким другим случаем предания тела огню.

Как бы там ни было, сомнений не вызывает одно: в тот раз для огненного погребения потребовалось немало доброго сухого кедра. Здесь же дерево под рукой отыщется только сырое, свежесрубленное, а сухостой и валежник наверняка отсырели под снегом. Пожалуй, трудясь от зари до зари, нам со Шкурой придётся рубить необходимое количество дров по меньшей мере неделю. (Пустив в ход азот Гиацинт, я управился бы и за полчаса, однако сейчас извещать остальных о том, что он при мне, весьма, весьма неразумно.)

Что ещё можно сказать о Шкуре? Многое, однако излагать здесь всю подноготную я не стану. У Шкуры есть брат-близнец, Копыто, похожий на него как две капли воды. Сейчас Копыто где-то на юге – по крайней мере, Шкура не сомневается в сём ничуть. Надеясь отыскать его, мы едва не свернули к югу, в обход болота. Конечно, так вышло бы куда дальше, но мне всё-таки жаль: надо, надо было свернуть.

Зачем я рассказываю всё это? На случай, если первые две книги, лежащие в седельной сумке, потеряются где-нибудь по пути: вероятность подобного исхода довольно-таки велика. Оказавшись в твоих руках, они расскажут обо мне с сыновьями гораздо больше, чем в моих силах.

Что следует добавить? Как спутник в дальней дороге Шкура несколько мрачноват и пессимистичен (и вполне может думать то же самое обо мне). Вдобавок он не из разговорчивых, а если и заговаривает, от него нечасто услышишь что-либо занимательное, зато храбр, находчив, и улыбается – хоть руки в лучах его улыбки грей!

Вижу, об Ореве я кое-что уже рассказал, а раз так, ему и быть следующим. Величиной он несколько меньше курицы, но его крылья намного длиннее. Перья сияют глянцем. Голова, клюв и лапы красны. Ещё есть у него весьма обескураживающее обыкновение внезапно покидать меня – когда на час, когда на целый день, а однажды его отлучка затянулась без малого на год. Обзавёлся я им в Круговороте Длинного Солнца, перед тем как Хари Мау изловил меня и увёл на борт их посадочной шлюпки.

Точнее сказать, в действительности это Орев обзавёлся мною, признав меня за хозяина и – порой – доверенное лицо. Ещё поди разбери, кто тут кому хозяин... вот разве что кормлю я его куда чаще, чем он меня.

Вначале он решил, что ослеп, затем – что это смерть. Что, не сумев выйти на Златую Стезю, он обречён блуждать в этом мраке целую вечность, донимаемый демонами...

Демонами хуже ингуми? Хуже, сквернее людей? Эта мысль повергла его в неудержимый, безумный хохот. Безумие... лишиться разума – значит лишиться жизни, а лишиться жизни – значит лишиться разума, а лишившись жизни и разума, как не утратить и зрение?

Пальцы нащупали грубую, шершавую кору дерева, и тут он вновь, во второй раз обнаружил, что рука его скользка от крови. Кровоточили порезы на плечах и запястьях. В незнакомых, непривычных карманах отыскались чётки, очки, две карточки и, наконец, носовой платок, не скомканный, сложенный аккуратно – то есть, возможно, чистый. Надкусив кромку, он разорвал платок надвое и (главное – без спешки, аккуратнее, аккуратнее) перевязал самые глубокие из порезов, затягивая нескладные узлы зубами и свободной рукой.

Вдали засиял неяркий огонёк. Поднявшись на ноги, он поморгал, вновь пригляделся. Да, огонёк – совсем крохотный, золотистый. Когда в дом Астры повадился являться призрак её умершей дочери, Реморе удалось покончить с его явлениями при помощи свечей, святой воды и долгих чтений из Писания, перемежаемых уговорами отправляться в путь, к Короткому Солнцу.

По крайней мере, так обо всём этом рассказывали в поселении, а Ремора в ответ на его расспросы объяснил, что призраки чаще всего не ведают о собственной смерти.

– Что вполне... мм... объяснимо? Ни малейшего злого умысла. Простое... э-э... недоразумение, а? Ведь прежде им быть... э-э... мёртвыми не доводилось, э? Допустим, мы, люди духовного... мм... звания, всё понимаем. Осведомлены, э? Загодя. Кто когда слышал о призраках... мм... святых авгуров, а? Или же... э-э... сибилл? Нет, случалось, конечно... э-э... случалось. Но редко. Крайне редко, – бормотал ему на ухо Ремора, шагавший рядом. – Мы, видишь ли... э-э... ждём. Предвкушаем. Некоторые даже молятся о сокращении ожидания, дабы... мм... быстрей оказаться в благословенном обществе Девятерых. Однако те, кто... э-э... мм...

«Неверующие».

– Скептики полагают... доказательств нет, а? Понимаешь, Бивень? Мм... представь себе нечто вроде... э-э... полного прекращения существования. Будто сердечные объятия Иеракса – всего лишь... э-э... всего лишь сон. Однако ж без сновидений. Попросту... мм... сон. Ничего более.

«Представляю, патера».

– Так вот, они сему... мм... не верят. Как... э-э... непредставимому, а? Немыслимому. Во всяком случае... э-э... вспоминают собственные сновидения. Э-э-мм... богиня сна, э? Морфея. Ипостась Фельксиопы. Весьма дальновидно устроила так, чтоб нам... э-э... снились сны. Дабы мы... подвергались, а? Да, подвергались. Подвергались воздействию фантомов. Фикций...

Под ногу подвернулось нечто твёрдое, округлое в поперечнике. Подобрав находку, он почувствовал, как из-под пальцев сыплются наземь чешуйки иссохшей, мёртвой коры. Палая ветка...

– Понимаешь?

«Нет, патера, – подумал он. – Нет, совершенно не понимаю».

– Нет дрёмы без... мм... сновидений. Дабы мы знали: сон – ещё не конец. Мы, посвятившие молитвам бессчетное множество... мм... восхитительных, сладких часов, подготовлены. Явление Иеракса ни с чем не спутаем, э? Вот ты, к примеру сказать... мм... лодочник? Мореход?

Ощетинившаяся тонкими, хрупкими прутиками, сама ветка оказалась достаточно прочной, не иструхлявевшей.

– Правишь по звёздам, э? Понимаешь, о чём я, Бивень? По звёздам в... э-э... в полночный час, а днём, при свете солнца... мм... по солнцу. Вот именно. Да. Сам-то я не... мм... не моряк, а? Но слышал. Слышал. По солнцу и звёздам.

Взмахнув перед собой палкой, он обнаружил слева дерево (возможно, всё то же самое), а справа – нечто упругое (вероятно, кусты). Крохотный золотистый огонёк манил, звал к себе, словно костры из плавника, зажигаемые на берегу рыбацкими жёнами с наступлением темноты.

– Путеводные вехи. Ориентиры на берегах, вот... мм... основа всего. Ориентиры. Мы... э-э-мм... я вспоминал о вере. О многих часах, проведённых в молитвах. Детям подобное... э-э... не свойственно вовсе, а? Согласен? Носятся сломя голову. Вопят. Играют. Вполне естественно. И в мантейоне постоянно вертятся, никак на месте не усидят, сотни раз видел... и ты, вне всяких сомнений, также.

«Да, патера. Конечно же, да».

С палкой в руке идти сделалось куда легче, и он твёрдо заверил себя самого, что держит путь прямо к Златой Стезе, к царству духа, в сравнении с коим обычное, материальное Длинное Солнце – всего лишь его яркая тень. Со временем он достигнет Майнфрейма (хотя однажды уже побывал там), встретится с самими богами...

– Посему дети... цепляются, э? Льнут к ориентирам, к местам знакомым, родным.

Привет, Мольпа. Я – Бивень, о Предивная Мольпа, и, правду сказать, всю жизнь уделял тебе немало внимания. Теперь сожалею о сём, но казниться, пожалуй, поздно. Ведь ты, Мольпа – богиня Мускуса. Мускуса, любившего птиц – орлов, ястребов и им подобных, а мне Мускус вовсе не нравился... по крайней мере, то, что о нём рассказывали, не нравилось ничуть.

– Держатся берега, э? Те, кто... мм... отчалил? Чада, рано достигшие... мм... завершения жизни. Знакомый дом... э-э... мм... комнаты. Игрушки, а? Даже игрушки. Мы-то... э-э... толкуем друг другу о потерянных жизнях, э? Сам не раз так выражался. Как и все прочие, а? Возможно, они надеются вновь отыскать их, будто потерявшуюся куклу... Однако же грустно. Грустно всё это. Печально. Совсем не то, что... мм... изгнание демонов, э? Кальд Шёлк, а? Свершил... э-э... и изгнал. И описал сие в... мм... донесении. Какой-то старый дом на Музыкальной... я... э-э... сам видел. Не дом, разумеется... донесение, да.

А ещё ты, о Мольпа – богиня музыки. Как же я мог забыть? Весёлая, утешительная песня мне бы вовсе не помешала. И я ведь пел, Мольпа, честное слово, пел, пусть даже не задумывался именно о тебе. О, Мольпа! Прошу тебя, Мольпа, старая добрая Мольпа, богиня воздушных змеев и детства... ведь это чего-то да стоит?

Огонёк превратился в прямоугольник – по-прежнему далёкий, крохотный, но форма его не вызывала сомнений. Свет... кому из богов принадлежит свет? Мольпе? Мольпе принадлежат осенние листья, летучие обрывки бумаги, дикие птицы и облака, и вообще всё легковесное, а что может быть легче света?

– Пасу, а? Солярному божеству... э-э... богу солнца. Ступай к свету, дитя моё, а? Правь встречь солнцу.

«А как насчёт звёзд, патера? Может, Пас заодно и бог звёзд? Нет, нет, власти над звёздами ему наверняка не дано, ведь звёзды горят вне пределов подвластного ему, Пасу, круговорота...»

И не только в мантейоне, Мольпа... однако там я мальчишкой тоже пел, пел каждую сциллицу:

Оборвавшись на полуслове, старинный гимн стих, смолк заодно с его одиноким надтреснутым голосом. Бог ночи и тёмных мест – Тартар. Тартар, сдружившийся с Чистиком, об руку с Чистиком расхаживавший по Вирону... Самого его за руку никто из богов не держал, идти помогала лишь палка. Интересно, а есть ли среди богов бог палок? Бог брёвен, досок, деревьев? Бог либо богиня лесорубов, плотников, краснодеревщиков? Если и да, в памяти ничего подобного не сохранилось.

Дым?

Остановившись, он потянул носом воздух. Да, дым. Дровяной. Запах слабый, но чувствуется.

Ну и жара же стояла в те дни!

Когда они только-только перебрались на Ящерицу, он пробовал коптить и солить рыбу, но рыба всякий раз портилась, тухла, можно сказать, на глазах. Наконец, не раз и не два осрамившись, он отправился к рыбакам и выяснил, в чём секрет. С тех пор запах горящих дров неизменно напоминал ему о собственных неудачах, о поедании рыбы, которую отказалась взять в рот даже верная Крапива, завершившемся лютой желудочной хворью на целых полдня. А секрет оказался предельно прост: от порчи рыбу предохраняет отнюдь не копчение в дыму (как он полагал), но сушка.

– Тартар! Слышишь ли ты меня, о Сумрачный Тартар? Склонишь ли слух к моим мольбам?

Описывая похождения Чистика, он изобразил Тартара откликавшимся на подобные призывы немедля, но здесь ведь не книга, не повесть, а посему и ответа не последовало вовсе.

Нечто вроде травы под ногами... надо полагать, хлеба. Пшеница либо ещё какие-нибудь злаки. Выходит, во тьме за Златой Стезёй, во тьме, по сравнению с коей тень – лишь её материальная тень, охлаждающая весь круговорот и даже дыхание Мольпы, выращивают хлеба?

Заяц, после гибели Крови примкнувший к генералиссиме Мяте, рассказывал об орлице и о старом мастере-змееделе, молившемся Мольпе о ниспослании ветра. По его словам, ветер не заставил себя долго ждать. И ветер, и припозднившаяся зима. Долгожданная зима, освежившая, напитавшая снегом поля, раскалённые, высохшие, словно дохлая рыба, развешенная над огнём.

А с какой силой задул ветер, каким студёным, жгуче-холодным сделался он, когда все спускались под землю!

Не то что на Зелёном. Нет, нет, совсем не то.

Поблизости взорвалась бомба, и Гиацинт испугалась, не убило ли взрывом их коня. Гиацинт... промёрзшая до костей, слегка перепачкавшаяся, столь прекрасная в тусклом свете, за пеленой вьюги, что больно смотреть! Да, Крапива отличалась бодростью духа и мужеством, однако Гиацинт блистала красотой – повсюду, в любое время, и неизменно находила новые способы сохранить красоту, даже падая с ног от усталости или визгливо ругаясь. При этом Гиацинт ненавидела всех мужчин – всех мужчин в совокупности – за всё, что ей говорили, за всё, что вынуждали проделывать ради денег, за унижения куда хуже той стухшей рыбы...

Он же, любя Крапиву – Крапиву, ненавистную матери с момента зачатия, что прямо, недвусмысленно следует хотя бы из данного ей матерью имени, завидовал патере Шёлку, взявшему в жены Гиацинт (прекрасную, необузданную Гиацинт), от всего сердца.

Споткнувшись, он рухнул с ног, вновь поднялся, от усталости не в силах даже ругнуться, устремил взгляд в сторону золотистого прямоугольника, но отыскать его не сумел. Лишь понял, насколько устал. Устал, ослаб, голова кружится зверски, а толку? Что толку?

Со вздохом опустившись на колени, он растянулся среди мягких, наполовину вызревших хлебов во весь рост.

Принадлежи Гиацинт ему, он ни за что не отправился бы на Синий, никогда не угодил на Зелёный и, разумеется, не принял бы там, на Зелёном, смерть...

Только сейчас он впервые признался себе самому, что взаправду умер, умер в медицинском отсеке той самой разграбленной шлюпки, которую столь упорно силился починить. Умер и снова оказался в прежнем круговороте, в Круговороте, где родился и рос, и иного посмертия ему не дано.

Заполучи он как-либо Гиацинт, жил бы да поживал в Круговороте Длинного Солнца по сию пору. Нет, Гиацинт он не заполучил, но вот, пожалуйста, вновь здесь... вновь здесь, только без Длинного Солнца.

Веки сомкнулись сами собой, однако закрытые глаза ни в коей мере не утратили способности видеть, и всеми его мыслями, точно насмехаясь над жаркой сушью непроглядной ночи, овладел мягкий, холодный, кружащий перед глазами снег ещё одного, другого, дня.

Откуда-то сверху донеслось хлопанье крыльев и резкий, хриплый крик:

– Шёлк?! Шёлк! Шёлк!!!

Однако он не откликнулся.

Третья из нашей компании – моя дочь, Джали. Роста она среднего, рыжеволоса и, благодаря правильному, миндалевидному овалу лица и озорной улыбке, кажущейся многим обворожительной, довольно привлекательна, хороша собой. Едет она на белом муле, а под пушистым, широким и длинным плащом из меха снежной кошки, доходящим едва ли не до каблуков её козловых сапожек, носит тёплое шерстяное платье. Несмотря на всё это, от холода она вяла, медлительна, сонна и всерьёз (как и я сам) опасается замёрзнуть насмерть, подобно моей несчастной подруге, Фаве.

Талантлива Джали изрядно, но в чём именно – раскрывать сей секрет с моей стороны, пожалуй, не слишком разумно. От верёвок она освободилась немедля, как только связавшие ей руки разбойники оставили нас одних. Любые подобные узы ей нипочём, а её рослый мул белой масти относится к ней вполне терпимо, хотя и не без естественной боязливости. Вот наши кони – те сразу впадают в панику, стоит Джали подъехать чересчур близко... но, вероятно, я уже разболтал слишком многое.

Ну а обо мне самом рассказывать особо нечего. Я – Бивень, отец Шкуры с Джали. Гораздо выше среднего роста, худ, с неприглядным, костлявым лицом в обрамлении длинных, густых, точно женские, выбеленных сединою волос. Одеждой мне служит длинный плащ из овчины поверх стареньких тёмных риз, в которых я покинул Гаон, а обувью сапоги из бараньей кожи, такие же, как у Шкуры.

Ну, вот, теперь ты, можно сказать, знаешь нас всех – всех четверых, а мне настоятельно нужен отдых.

* * *

До побережья мы надеялись добраться ещё сегодня, однако моря впереди до сих пор не видать. Спрашивал я Шкуру, долго ли нам, выйдя на берег, ехать до Нового Вирона – наверняка ведь не один день, а он ответил: по меньшей мере неделю. Вне всяких сомнений, он прав, но... побольше бы оптимизма! Ну а поскольку Новый Вирон, скорее всего, на юге, по пути в поселение мы непременно проедем и мимо Ящерицы. Проедем, но переправиться туда без лодки, конечно, не сможем. Кроме того, как бы мне ни хотелось увидеть Крапиву (а также Копыто?), и нашу мельницу, и наш дом, я твёрдо решил (точнее, смирился с необходимостью) прежде всего заехать в Новый Вирон, продать наших коней и кое-что из добычи, а на вырученные деньги приобрести лодку.

Шкура с Джали давно спят. Меня это, откровенно сказать, беспокоит, поскольку обычно Джали спит совсем понемногу, однако лежит она возле костра, укутанная как можно теплее: два одеяла снизу, ещё три сверху и, разумеется, меховой плащ. Лицо её...

А Орева я отправил вперёд, на поиски моря. Конечно, в оценке расстояний, не говоря уж о трудности преодоления рек, топей и тому подобного, он куда менее искусен, чем хотелось бы, однако кое-что стоящее сообщить сможет. Надеюсь, сможет. Если б не холод, в разведку отправилась бы Джали, причём с куда большим успехом.

Завтра нужно отыскать хоть какое-нибудь местечко, где мы сумеем пополнить запасы провизии. Считал бы я, что Джали голодна не меньше, чем сам, – пожалуй, побоялся бы засыпать.

Ближе к утру меня разбудил Шкура, а для чего? Чтоб рассказать о приснившемся. Он полагает, сон этот может многое значить, и, вполне вероятно, прав. Теперь он снова спит, но я лучше посижу у костра до рассвета... а впрочем, если б не тучи на небе, уже бы и рассвело.

– Ну и странный же сон, отец! И длинный необыкновенно, и я даже не понимал, что сплю, пока он не кончился.

– Говорят, если понимаешь, что всё это сон, значит, практически проснулся, – кивнув, заметил я.

– Выходит, спал я крепко, но как только сон кончился, проснулся вмиг, а было это от силы минуту назад. Наверное, не стоило тебя по плечу стучать, но...

– Но сожалеть о сём уже поздно.

Пребывая в уверенности, что сумею снова уснуть, и немедля, я потянулся, зевнул во весь рот.

– Может, подать тебе чего-нибудь? Выпить, к примеру, а? Вина у нас ещё уйма.

Я, отрицательно покачав головой, предложил ему рассказать о приснившемся, раз уж он разбудил меня ради этого.

– Снилось мне, будто я в большом-большом доме. Вроде дворца. Я, правда, настоящих дворцов ни разу не видел, но вроде того Дворца Кальда, о котором вы с матерью столько раз вспоминали. Только безо всякого великолепия – скорей, что-то вроде громадной кухни из уймы комнат. Знаю, глупость выходит какая-то, однако ж...

– Если и глупость, то вполне в духе снов.

– Так вот: залы, чуланы и всякое такое, столы, стулья, уйма громадных шкафов из какого-то светлого дерева, гладкого, полированного, но, понимаешь, почти без росписей и без резьбы, а часть стульев вверх ножками перевёрнута. Запахов я во сне обычно не чую, а тут постоянно вокруг кухней пахло – к примеру, мясом, тушащимся в котле с кучей перца, или пекущимся хлебом...

– Это всё из-за голода, – предположил я. – Тем, кто ложится спать на голодный желудок, часто снится еда.

– Нет, еды я никакой не видел ни разу, но пахло ею всё время. И вот брожу я там, и... не знаю даже, как объяснить.

– В таком случае не стоит и стараться.

– Я будто бы младше сделался. Не скажу точно, скольких лет от роду, но во сне чувствовал себя куда младше, чем есть.

– Вот бы и мне приснилось нечто подобное!

– Да? А я с Копытом столкнуться боялся. Думал, он на меня разозлится за то, что я младше, а сам-то окажется старше, больше, сильнее. Словом, бродил я там долго и порой замечал, как в комнаты входят люди высокого роста, с множеством ног, однако дверей отворить не мог... а чаще всего и не пробовал. А иногда они ждали чего-то, стоя у стенки, где их толком не разглядеть из-за какого-нибудь буфета или другой мебели, а подходить да приглядываться страшновато было... Снова кружки на щеке чертишь, отец? Что б это могло значить?

– Видимо, ничего особенного. Удалось ли тебе хоть раз разглядеть их как следует?

Шкура покачал головой.

– Носы у них были длинные?

– По-моему, да.

– Уши большие?

– Не знаю, не приметил. Лиц вообще толком было не видно, однако знакомым мне не показался никто. Ни один.

– Понимаю. А не приглядывался ли ты, Шкура, хоть раз к собственным ладоням?

– К собственным ладоням? Нет... кажется, нет.

– Да, подобное у нас не в обычае. По крайней мере, я лично нечасто обращаю внимание на свои. Вот Джали – та, должно быть, заботится о собственных руках куда больше. Знаешь, когда мы схватились с разбойниками, я насмерть забил одного из них посохом...

– Помню, а как же, – кивнув, подтвердил Шкура.

– А я думал, ты ничего не заметил. Ты ведь стрелял.

– Тебе ж пришлось, отец... деваться некуда было.

– Нет. Нет. Я и намерений таких не имел. Просто ударил, ударил этак с полдюжины раз, а он упал, однако ножа из рук не выпустил. А после начал подниматься, и я испугался... отчаянно испугался, обезумел от страха, Бивень...

– Я – Шкура, отец.

Сейчас пишу об этом и краснею, однако лишь заморгал, уставился на него, не понимая, как мог допустить столь нелепую оговорку. Выручил меня Орев, спорхнувший наземь – так, чтобы от Джали его отделял костёр.

– Сыр-рость... большая! – важно объявил он. – Птичка – найти!

– А далеко она? – спросил его Шкура.

– Птичка – найти! – повторил Орев.

– Он хочет сказать: для нас далеко, но для него – нет, – пояснил я. – А скажи, Орев, нет ли там, где суша примыкает к морю, поселения?

– Поселение... большое!

– Понятно. А ближе, по пути к морю? К примеру, где-нибудь там, куда мы смогли бы добраться уже завтра?

– Поселение – нет.

Я кивнул.

– Благодарю тебя от всего сердца, Орев. Ты нам изрядно помог.

Орев взвился в воздух.

– По-прежнему боится Джали, – объяснил я Шкуре. – По-моему, совершенно напрасно, однако ж боится.

– Я тоже... немножко. Ну, то есть здесь. Не на Зелёном или в тех, других, краях.

Я вновь кивнул.

– Кстати, в твоём сне её не было?

Шкура отрицательно покачал головой.

– А ещё кого-либо, кроме тех рослых людей?

– Девочка была, маленькая, по имени Мора, и ещё одна. Помнишь Мору, приезжавшую на ту ферму, которую Джали выдавала за свою? Ты говорил, что знал её прежде, да и она с тобой разговаривала как со знакомым.

– Разумеется.

– Вот эта девчонка здорово на неё походила: смуглая, симпатичная, понимаешь? И пятнышко тут, – прибавил Шкура, ткнув пальцем в самую середину собственной щеки.

– Понимаю.

– Так вот, играли они в куклы. Ну, знаешь же, как у девчонок водится.

– Да, естественно.

– Кукол у них была целая уйма, и посуды игрушечной, и крохотных столиков со стульями. Смуглой захотелось, чтоб я поиграл с ними, я и говорю: ладно, только не в это вот. Не в куклы. Тогда вторая говорит: как, дескать, насчёт пряток? Ладно, отвечаю, пойдёт. Тогда они говорят: куклы их пускай тоже играют. То есть кому водить выпадет, чтоб кукол тоже искал.

– Понимаю.

– Закрыл я глаза ладонями – сам знаешь, как в прятках положено, и сосчитал до ста. Помнишь, ты спрашивал, приглядывался ли я к своим рукам?

– Конечно. Значит, приглядывался?

– Ага. Только что вспомнил: тогда-то я их и разглядел. Помнится, сосчитал, опустил руки, и заметил, что они тоже младше нынешнего, как всё остальное.

– А колечка на пальце не видел? Колечка, перстенька... хоть чего-нибудь этакого?

Шкура покачал головой.

– Помнишь колечко, найденное мною в посадочной шлюпке?

– Ясное дело, помню, только ты же его отдал Жиле, не мне. А если б и мне, вряд ли я бы его с собой забрать смог.

– Да, это верно. Мне просто хотелось узнать, запомнил ли ты, как оно выглядело.

– Колечко белого золота... с белым камешком.

Кивнув, я оглядел собственные руки и подобрал посох, лежавший рядом, возле моего походного ложа.

– Этим посохом я, как уже говорил, убил человека. Не имея намерения убивать его, но испугавшись, как бы он не убил кого-то из нас. Подумав, что он может убить тебя или Джали, я бил его, дубасил изо всех сил, а после, по завершении схватки, взглянул на него... а он мёртв.

– Но ты-то в этом нисколько не виноват, отец!

– Разумеется, виноват, причём не меньше его. Моя вина состояла... состоит в том, что я лишил его жизни. Его вина – в том, что я взял на себя грех человекоубийства, поскольку он внушил мне весьма серьёзные, обоснованные опасения. Но, как бы там ни было, даже самые убедительные доказательства нашей с ним невиновности к жизни его не вернут.

– Это уж точно.

– По завершении схватки я заметил на собственных руках кровь и понял, что кровь эта – его. А пока мыл руки, мне вдруг на секунду подумалось, что я потерял колечко, полученное в подарок от Взморник.

– Птичка... сказать! – каркнул Орев с ветки в некотором отдалении от костра. – Сказать девочка!

Я поднял на него взгляд.

– О чём ты, Орев?

– Сказать девочка! Шёлк – идти! Идти... сыр-рость!

Взлетев, он тут же скрылся из виду, исчез в тёмном небе.

– Может, он хочет предупредить мать, что мы возвращаемся домой? – рискнул предположить Шкура.

– Возможно, и да. Но чем же, позволь полюбопытствовать, закончился твой сон?

– Э-э... ну, стало быть, прикрыл я глаза ладонями, сосчитал до ста, а после долго, долго искал. Случалось, тех, рослых видел. Стояли смирно, не двигаясь, возле чего-нибудь повыше, вроде одного из буфетов или больших часов. Но я понимал, что они с нами не играют, что мне их вообще видеть не полагается, и делал вид, будто не замечаю их, шёл искать дальше.

– И как? Нашёл хоть кого-нибудь?

– Ага. Долго пришлось искать, но в конце концов нашёл. Открываю большущий такой шкаф, а там одна из кукол...

На этом он и умолк, заметно чем-то встревоженный.

– Я бы подумал, что ты обрадуешься.

– Да, верно, однако это же всего-навсего кукла. На младенца похожая, только кто-то лицо ей вырезал вроде как на твоём посохе. Почти такое же, только младенческое, и в розовый цвет раскрашено. Младше, чем малыш Балы. Даже не понять кто – девочка или мальчик.

Я усомнился, что это имеет хоть какое-нибудь значение.

– Наверное, не имеет. Взял я её на руки, будто живого младенца, и двинулся назад, к «дому»... то есть туда, где до сотни считал.

– Понимаю. И нашёл ли то место?

– Не-а. Искал, искал, да так их и не нашёл. Ну, то есть того столика с игрушечными стульями, за которым сидели куклы. Наконец усадил куклу в угол – тебе, говорю, водить. Глаза руками закрой, говорю, считай до ста, а как досчитаешь, иди искать остальных. Объяснил всё это и прятаться побежал. Там поблизости оказался такой громадный, длиннющий диван с уймой ножек... даже не помню: может быть, с восемью, а может, и с целым десятком. Я – на живот и заполз под него.

– И что же дальше?

– А под ним уже девчонка маленькая пряталась. Я сначала принял её за ту, с жёлтыми волосами, но нет, обознался.

Я, кивнув, сказал, что весьма сему рад.

– Тогда я решил, что это вторая, Мора, только опять обознался.

– Кем же она оказалась в итоге?

Шкура, встревожившись сильней прежнего, опустил голову, будто не в силах взглянуть мне в глаза.

– Не знаю.

– На этом сон и закончился?

– Почти. Разговоров мы не заводили, просто прижались друг к дружке, обнялись крепко-крепко... страшно нам было очень.

– Страшно? За игрой в прятки? Чего же вы боялись?

– Наверное, что нас найдут. Я лежал спереди, а она позади, у самой стенки, и мне хотелось сказать: увидят меня – вылезу, пускай застукают, а тебя не заметят. Хотел, да только не сказал. И совсем скоро услышал, как кукла идёт – неторопливо так, топ-топ-топ, заглядывает во все шкафы... И тут-то проснулся. Проснулся и тебя разбудил.

– Дабы спросить, что означает сей сон.

– Ага, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Однако кое о чём насчёт сновидения рассказывать мне не желаешь. Кем оказалась та девочка под диваном?

– Так ведь не знаю я!

– Всё ли, что помнишь о ней, ты рассказал? Не умолчал ли о чём?

– Что всё это значит, отец? Можешь сказать?

– Кое-какие догадки высказать, наверное, могу, но не намерен гадать, пока ты не желаешь рассказать обо всём, что запомнил. Расскажешь или как?

– Подумать надо, – ответил Шкура и снова улёгся спать.

По левую руку от него шумело море, по правую высились утёсы чёрных прибрежных скал, увенчанные тёмными, величавыми деревьями. Порой ему приходилось перебираться через россыпи валунов и завалы из брёвен; порой путь вёл по прибрежной гальке, а пологие, неторопливые волны подкатывали к самым подошвам сапог. Шёл он уже долго и чувствовал, что до конца ещё далеко, хотя знать не знал, насколько, и даже куда идёт. Над морем кружила, камнем падала вниз и вновь набирала высоту одинокая птица. Услышав её резкий, отрывистый крик, он приостановился и поднял взгляд. В глубинах памяти что-то встрепенулось, тронуло сердце, однако облечь воспоминания в слова ему так и не удалось.

Наконец впереди показался домик – крохотный, грубой постройки, стены из толстых брёвен, пологая крыша покрыта дранкой, во многих местах изогнувшейся кверху, покоробившейся от солёной морской воды и жара Короткого Солнца. Направившись к домику, он смутно осознал, что каким-то манером покинул берег, что бредёт по воде, а может, удаляется от моря в глубину суши. Стоило приблизиться к двери, под ногами захрустел песок пополам с кусочками древесной коры. Прежде чем войти внутрь, он с осторожностью постучал о крылечко левой ногой, затем правой, отряхнул сапоги, переступил порог и...

И оказался дома. Внутри обнаружился и стол, за которым они ели, и кресла без подлокотников, предназначавшиеся для него самого и Крапивы, и табуреты мальчишек... Когда Мозг и прочие приплыли просить его о возвращении в Круговорот, кресел на всех не хватило, и кому-то пришлось выволакивать наружу тяжёлый дощатый сундук, сколоченный им для хранения зимней одежды, послуживший сиденьем кому-то ещё.

Однако Мозг и прочие ещё не приезжали с просьбами о возвращении. Сейчас в корзинке у самой стены, в старой корзинке-плетушке, сработанной самой Крапивой перед отъездом с фермы, их доли Синего, земли, доставшейся им по прибытии, поскольку землёй и домашней живностью хотелось обзавестись всем до единого, даже тем, кто, вроде них самих, понятия не имел, что со всем этим делать, спал сладким сном младенец. Младенец... их сын, Жила – это он понял сразу, не успев разглядеть ни лица малыша, ни серебряного колечка на его пальчике, ни белого камешка на колечке.

И тут появилась ингума. Согбенная, измождённая, отдалённо схожая с женщиной в подобии платья, кое-как сооружённого из порыжевших от времени тряпок, она чем-то напоминала Джали. Неужто Джали прилетала на Синий за пищей, за человеческой кровью, а после вернулась на Зелёный и прилетела на Синий вновь? Как долго пришлось ей голодать под камнем, в Гаоне?

Ингума склонилась, собираясь напиться, и он, отвернувшись, вмиг оказался посреди песчаного морского берега, на корточках, рядом с прежним, былым Бивнем, сидевшим поверх одеяла бок о бок с Крапивой. Правой рукой Крапива сжимала его руку, а левой указывала в сторону прыгавшей вдалеке рыбы, невидимой на фоне заходящего солнца, но оставлявшей след, серебристые круги на глади спокойного моря. От обоих веяло боязнью новой беременности, незримой, подобно рыбе, но гораздо, гораздо более осязаемой.

– Видел ли ты хоть раз подобную красоту? – заговорила Крапива.

«Тебя», – шепнул он на ухо Бивню.

– Когда мы летали на воздушном корабле... помнишь? Я поднималась наверх, на крышу гондолы, одна. Только тебе до сих пор не рассказывала.

– Я бы с тобой поднялся.

– Знаю, но ты ещё спал, да и мне уж очень хотелось всего разок побывать там одной. Случилось это, по-моему... да, верно, накануне возвращения в Вирон.

– Ну и холодно там, наверное, было, – заметил Бивень, сидевший с ней рядом.

И он, путник, шедший вдоль берега моря, понял, что Бивень вспоминает недавно минувшую зиму, которая вскоре наступит вновь, и ослика, замёрзшего в выстроенном специально для него сарайчике, и себя самого, стоящего над осликом с ножом в руке и думающего: тут, дескать, ошибка какая-то, ведь этого просто не может быть, ведь ослик совсем мал, года ещё не прожил, а значит, произойти подобного никак не могло... однако там, в бревенчатом домике на берегу, Джали напилась досыта. Напилась, убрала клыки, лизнула лицо и шейку младенца, утёрла рот тыльной стороной ладони... а после оборванное, жутко исхудавшее подобие женщины с голодным взглядом, скользнув за дверь, исчезло из виду.

– Ещё как, но всё же теплей, чем в Вироне, на земле, когда мы туда добрались. И солнца было почти не видать, потому что воздушный корабль как раз вдоль солнца летел.

– Да, помню, – подтвердил Бивень, сидевший с ней рядом.

– Однако начало ростени я всё равно заметила. Будто увидела в мыслях... и первые лучи заструились вниз, словно золотистая пыль.

Возможно, Бивень, сидевший с ней рядом, что-то ответил, а может, и нет. Если и да, странствовавший вдоль берега моря путник, присевший рядом, ничего не расслышал. «Вскоре солнце скроется за горизонтом, в небесах засияют звёзды, ветер станет холодным, ты войдёшь в дом, обнаружишь Жилу, и ваша жизнь изменится навсегда. Обними её крепче, не мешкай. Скажи, что любишь её, сейчас же, пока не поздно...»

Как же отчаянно ему хотелось заговорить, как отчаянно хотелось, чтоб его услышали, поняли! Качнув из стороны в сторону головой, покоившейся на мягких, измятых стеблях пшеницы, он осознал, что за всё это время не издал ни звука.

Веки поднялись сами собой. Опершись о землю, он сел. Всё происшедшее, всё до мелочей казалось вполне настоящим, но обернулось сном, всего-навсего сновидением, а вокруг по-прежнему царила непроглядно тёмная ночь.

Надо бы лечь. Лечь и снова уснуть. Спутники ждут, надеются, что с утра он поведёт их в бой, на штурм деревни сына...

Весь день ехали под горку. Зима здесь уже мягче, хотя холодно до сих пор – жуть. Всем, даже нашим коням и мулу Джали, очень хочется под крышу, спрятаться от стужи и ветра, пускай хоть всего на часок.

Сегодня нам встретились другие путники, четверо купцов со слугами и вьючными животными. Встреча с ними нас изрядно обрадовала, но, по-моему, они обрадовались нам ещё сильнее, так как поссорились и жаждали выплеснуть накопившиеся обиды. Я слушал их, пока хватало терпения, и даже дольше, вспоминая все дурацкие ссоры, в которых участвовал сам, нередко в роли зачинщика. Должен заметить, выслушивать от посторонних жалобы вроде собственных, конечно, неловко, однако весьма поучительно. Тем более что все они оказались людьми насквозь скверными, причём из тех, к которым принадлежу я сам, – то есть мерзавцами, полагающими себя честными, добропорядочными людьми.

В конце концов Джали, откинув назад капюшон, указала трясущимся пальцем в сторону говорящего и велела ему объяснить, что им, собственно, нужно.

– Рассудите наш спор, – ответил один из встречных, говоривший куда меньше прочих (зовут его, по-моему, Зик).

Пришлось объяснять, что для этого им придётся повиноваться мне как судье, иначе толку от моих суждений ждать глупо, и встречные один за другим поклялись в беспрекословном подчинении моей власти. Как выяснилось, главное их божество – Сцилла, совсем как у нас, в Вироне. Поэтому я велел им поклясться именем Сциллы, и Иносущего, и всеми богами, какие ни обитают по сию пору здесь, на Синем, и, напоследок, поразмыслив, чем бы ещё их впечатлить, самим Прежним народом.

– Ну а теперь, – заговорил я, как только с клятвами было покончено, – слушайте мой приговор. Вы настолько озлобились, отреклись от самих себя, запутались в тенётах противоречивых претензий и обвинений, что мир между вами более невозможен. Однако мучить себя таким образом далее вам совсем ни к чему. Если не ошибаюсь, едете вы в одни и те же края?

Так оно и вышло: все они следовали в прибрежное поселение под названием Дорп.

– Тогда приговор мой таков: вам надлежит ехать туда по отдельности. Вот ты, – начал я, указав на самого корпулентного и, кажется, самого состоятельного из купцов, назвавшегося Натом, – отправишься дальше немедля. Сколькие из этих мулов и лошадей твои?

Таковых оказалось шестнадцать.

– Забирай их и езжай дальше. И как можно быстрее. Мы отдохнём здесь, выждем какое-то время и тронемся следом. Первым поедет вот этот блондин, что стоит впереди; между сыном и мною – вон тот, в шапке рыжего меха; а этот [таковым оказался Зик] – следом за моей дочерью. Спустя час или около я отправлю его вперёд, как сейчас отправляю вперёд тебя, спустя ещё час – другого и так далее.

– А если меня ограбят? – возразил Нат. – В одиночку не больно-то воспротивишься!

– Ну отчего же? Одиночка вполне может дать грабителям бой. Конечно, в бою его могут прикончить, однако подобный риск берёт на себя всякий, ссорящийся с друзьями. Вели погонщикам собрать свой караван и поезжай.

– Человек – идти! – поддержал меня Орев.

Глаза его полыхнули огнём жгучей ненависти, отчего пауза длиной всего в пару секунд показалась мне куда продолжительнее.

– Ещё чего!

– В таком случае арестуйте его, – велел я троим остальным. – Помните: вы дали клятву повиноваться мне беспрекословно. Стащите его с лошади и бросьте в снег.

Тут Нат выхватил из-за пазухи иглострел, но я вовремя ударил его посохом по запястью. С сожалением должен отметить, что он (а также его лакей, двое погонщиков, восемь лошадей и десяток мулов) до сих пор с нами. Думал я вечером поручить Шкуре развязать его и избавить от кляпа, но так устал, что позабыл обо всём, а сам Шкура был занят – разгружал, рассёдлывал и стреноживал наших коней. Ну ничего: судя по его толщине и красноте лица, пропущенный ужин, скорее, пойдёт ему на пользу, чем повредит. Утром покормим, прежде чем отпустить, и хватит с него.

В сон клонит так, что хватило бы на двоих, но, прежде чем лягу, нужно отметить: коней у нас, не считая мула Джали, две пары. Всего животных выходит двадцать три – за вычетом Орева, похоже, отправившегося на разведку: лошади Ната и его лакея, его же вьючные мулы, наши со Шкурой кони, мул белой масти и две вьючных лошади, доставшиеся нам от разбойников, нагруженные нашими скудными пожитками да кое-какой добычей.

II. Божок Всевеликого Паса

Женщина принялась поливать раны тёплой водой, а её муж встал рядом с зажжённой лампой в руках.

– Что же с тобой приключилось?

Он лишь покачал головой.

Муж хозяйки насмешливо хмыкнул.

– Не знает, ты на лицо его посмотри! – одёрнула мужа женщина и вновь обратилась к нему: – Так, эту можешь теперь опустить. Другую вперёд вытяни. Вот так, над бадейкой.

Он с детской покорностью поднял над бадейкой другую руку.

– Вот брат твой двоюродный... как его там? Термит? – продолжала хозяйка.

– Термобия, – поправил её муж.

– Он в тот раз, как упал, имени собственного вспомнить не мог.

– Так ты упал откуда-то? Голову зашиб? – полюбопытствовал муж хозяйки.

– Как тебя звать?

– Б-бивень, – не без колебаний ответил он.

– Не хочет нам называться, – заметил муж хозяйки.

– Ну вот, теперь чистые, – подытожила женщина. – Уйма народу скажет: вином, мол, промывать надо, однако кипячёная вода почти ничем не хуже, а вино нынче дорого.

Он с благодарностью кивнул головой.

Хозяйка, подняв бадейку, сооружённую из стянутых железными обручами клёпок, отнесла её к раковине и выплеснула изрядно порозовевшую от крови воду.

– Откуда ты?

– Ящерица...

(Ответ сорвался с языка сам собой.)

– То есть? От Ящерицы послан? А кто он таков?

– Где мы? В Круговороте?

– Ну да. До сих пор тут, – подтвердил муж хозяйки. – Конечно, они нас выжить отсюда силятся, но ничего, ещё кто кого первым выживет!

– Хвастун, – хмыкнула хозяйка.

– В таком случае я из Вирона. В Вироне родился и рос. Вы же с Вироном не воюете? – охваченный внезапными опасениями, уточнил он.

– Им нынче не до нашей глуши, – успокоил его муж хозяйки.

– А где мы? – спросил он, обводя взглядом кухню, как будто громоздкая чёрная плита или низки лука под потолком могли подсказать ответ.

– В Тупике.

Треск чистого лоскута, разорванного хозяйкой, вмиг воскресил в памяти кровь, дым и дробный стрёкот скорострелок.

– В Тупике, в Тупике, – кивнув, подтвердил её муж. – Дальше нас от Вирона только дикая глухомань.

– И у нас тут даже не сам Тупик, – энергично добавила хозяйка. – Вытяни руку. Вон та опять кровит, – распорядилась она и перевязала рану ветхой, но чистой тряпицей. – До Тупика от нас ещё около часа ходьбы, и то когда солнце воротится.

– Однако ж ближайшая деревня, – пояснил её муж.

– Не ближайшая, а единственная, – поправила его хозяйка.

– Мне крайне не хотелось бы обременять вас...

На это ни он, ни она не ответили.

– Полагаю, уже изрядно обременил... но, как только ты перевяжешь раны, уйду.

– Ножевые? – чуть дружелюбнее прежнего уточнил муж хозяйки.

– Не зна...

Тут ему вспомнился нож на полу. Как угрожающе он выглядел!

– Да, – отвечал он. – По-моему, да.

– О-о! Отбивался, значит... не от божка ли? – с хитрецой осведомился муж хозяйки.

Это слово оказалось для него внове.

– Божок прикончил бы его тут же, – буркнула хозяйка.

– Ну, большой-то – конечно, – согласился её муж.

Разумеется, ему захотелось спросить, кто таковы эти «божки», однако чутьё подсказывало: не стоит.

– Я разглядел свет в вашем окне... – (Это казалось куда безобиднее.) – Понимаете, уснул среди поля... видимо, среди одного из ваших полей. Проснулся, а вокруг ни единого огонька, кроме вашего. Вот на свет и пошёл. Надеюсь... надеюсь...

– Кто пьян напьётся – непременно в драку ввяжется, – сурово сказала ему хозяйка. – Оставь уж эти забавы молодым.

– Наш дом тут, в округе, единственный, если обители не считать, – сообщил её муж.

Он в удивлении поднял взгляд.

– Так у вас здесь и авгур есть?

– Нет. Теперь уже нету.

Хозяйка, затянув последний узел, выпрямилась во весь рост.

– Раньше был. А обитель, говорят, до сих пор принадлежит Капитулу, – взглянув на него вприщур, пояснила она. – Сейчас там женщина какая-то. Из города, надо думать, явилась. Ты с ней знаком?

– Не знаю, – поднявшись, ответил он. – А как её зовут?

– Она не из разговорчивых, – буркнула хозяйка.

Её муж опустил лампу на обшарпанный, видавший виды стол.

– Моя-то отправилась к ней, познакомиться да подружиться, а та дверь у неё перед носом захлопнула: хвораю, говорит, не до гостей.

– С виду ей вроде и вправду нездоровилось... Поесть хочешь? – не без колебаний предложила хозяйка. – Думаю, чем-нибудь поделиться мы в состоянии.

В ответ он отрицательно покачал головой.

– Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством. Пойду я, пожалуй. Пора.

Взглянув в распахнутое окно, он мысленно съёжился – столь непроглядным казался царивший снаружи мрак.

– А далеко ли ещё до ростени? Хотя бы примерно?

– До ростени?

Муж хозяйки сплюнул за окно.

– И об этом, значит, забыл? – вздохнула хозяйка.

– Забыл? О чём?

В углу обнаружилась палка. Неокорённая, изрядно кривая, она, очевидно, принадлежала ему.

– Тёмный день. Солнце-то гаснет порой. Вот и сейчас погасло.

Тут ему смутно вспомнилось происшествие на Солнечной: алтарь посреди мостовой, позади – Священное Окно, в Окне – лик Эхидны, явившийся на смену тьме жар, пылающая смоковница...

– Да, верно, – откликнулся он.

– В беду ведь попадёшь, – проговорила хозяйка, будто кто-то тянул из неё силой каждое слово. – Опять во что-нибудь влипнешь. Оставайся у нас, пережди, пока солнце не загорится.

Он обвёл взглядом обоих.

– А вы не знаете?..

– Откуда бы?! – На сей раз в голосе мужа хозяйки слышалась злость пополам со смирением. – Его ж боги гасят, чтоб мы убрались отсюда.

– Да, с головой у тебя точно неладно, – с новым вздохом заметила хозяйка, – иначе б сам знал...

– Ладно. Скажу я вам правду. То есть объясню всё как есть. Всё, как и следовало бы с самого начала.

На кухне воцарилось молчание.

– Что ж, выкладывай, – наконец сказала хозяйка.

– Нет, я вам ни в чём не солгал. Родился я и вырос, в точности как говорил, в Вироне. Однако более двадцати лет прожил на Синем.

Отсутствие какого-либо выражения на простоватых, усталых, обветренных лицах обоих подсказывало: о чём речь, хозяева не понимают.

– Синим мы называем один из круговоротов за пределами Круговорота, – пояснил он.

Хозяйка с мужем не проронили ни слова.

– Поскольку он сплошь синий, если смотреть с большой высоты, с борта посадочной шлюпки. Синий с белыми прожилками облаков, но облака видны только вблизи... а, к примеру, с Зелёного он, если небо настолько ясно, что его можно разглядеть, кажется попросту голубым пятнышком. И там, на Синем, я, повторюсь, прожил многие годы. А после этого долгое время провёл на Зелёном... то есть мне оно показалось ужасно долгим, хотя на самом деле прошло всего около полугода. Одним словом, мне что хотелось бы объяснить: в этом круговороте я не был очень, очень давно.

– И, стало быть, побывал там, куда нас упорно гонят, – пробормотала хозяйка себе под нос.

– Кто, боги? Да, да, именно там я и жил.

– А вернулся зачем? – полюбопытствовал муж хозяйки.

– Чтоб разыскать Шёлка. Патеру Шёлка. Может, кто-то из вас его знал? Шёлка, кальда Вирона.

Хозяйка с мужем вновь не проронили ни слова, а лишь, придвинувшись ближе друг к дружке, уставились на него вприщур.

Всё остальное казалось второстепенным, пустячным, однако он решил рассказать и о прочих полученных поручениях.

– А ещё чтоб привезти обратно новые сорта кукурузы и прочие семена, вникнуть в кое-какие производственные процессы... но в основном ради того, чтоб привезти Шёлка в Новый Вирон, на Синий.

– Семена кукурузы? Много дать не могу, самим нужны.

В ответ он смиренно склонил голову.

– Нескольких штук – возможно, с полдюжины – будет вполне довольно.

Муж хозяйки замотал головой, будто мул, не желающий принимать угощение.

– Полдюжины початков? Нет, нет, и не мечтай!

– Я имею в виду полдюжины семян. Полдюжины кукурузных зёрнышек.

– Думаешь, хватит?

– Думаю, да, и буду тебе весьма благодарен.

– А назад как вернёшься? – осведомилась хозяйка.

– Пока не знаю...

Обнаружив, что устремил взгляд вниз, к широким рассохшимся половицам, а голову подпирает ладонями, он собрал волю в кулак, выпрямился и взглянул на хозяйку.

– Сюда вернуться мне помогли Соседи. Соседи... то есть Прежний народ, живший на Синем тысячу лет назад. Перебросили меня сюда каким-то образом... только не знаю как.

– И давно ли ты здесь оказался?

– Вчера. По крайней мере, спал я, прежде чем к вам прийти, только раз, – ответил он, силясь вспомнить всё в точности. – Но солнце, когда я здесь появился, светило. Уверен, светило.

– Ну да, – закивал муж хозяйки, – дело не в днях с ночами. Главное, горит ли солнце или же не горит... А ты, если Шёлка разыщешь, как обратно его повезёшь?

– На посадочной шлюпке, наверное. Вы же говорите, боги вас выгнать отсюда стараются, так?

Оба, вмиг помрачнев, кивнули.

– Значит, посадочные шлюпки здесь ещё есть – хотя бы те, что возвращаются за новыми поселенцами. Ведь боги не стали бы выгонять вас силой, если б вам не на чем было покинуть Круговорот?

Муж хозяйки вновь сплюнул за окно.

– Я слышал, они все до одной неисправны.

– Да, на Зелёном мне с одной из таких столкнуться пришлось...

Пройдясь по кухне и обнаружив, что держится на ногах куда лучше, чем полагал, он подхватил свою палку.

– Поджарю-ка я немного бекона, – сказала хозяйка. – Из-за жары нечасто его готовлю, но нынче поджарю, как только плиту растоплю.

– Весьма любезно с твоей стороны, – ответил он, сам удивившись искренности своих слов. – Я очень тебе благодарен... действительно благодарен. Однако еды мне не нужно, а уж роскоши всякой – тем более.

Хозяйка, словно не слыша его, сдвинула в сторону занавесь из старенькой простыни и принялась обшаривать почти пустые полки.

– И кофейку сварю. Кофе нынче кусается, не укупишь, но ещё на заварку остатков, кажется, хватит.

– Будь добра, завари лучше мате, – попросил он, вспомнив о любимом с детства напитке. – Мате – вот чего я бы с удовольствием выпил! Сколько лет не пил...

– Тебе семена кукурузы нужны или как? – напомнил ему муж хозяйки. – За ними в амбар идти надо.

С этими словами он тоже вооружился палкой – толстой, узловатой, похожей скорее на палицу, чем на трость либо посох.

– Да, разумеется. Очень нужны.

– Ладно, идём.

Прислонив посох к креслу, муж хозяйки запустил руку под стол.

Тем временем хозяйка попросила его покачать помпу, и он послушно принялся качать массивную железную рукоять вверх-вниз, сливая ржавую воду и наполняя чистой, свежей кофейник.

Наконец муж хозяйки запалил от лампы грубо сработанный жестяной фонарь, извлечённый из-под стола.

– Вот. Пошли. С этим ей ещё повозиться придётся, – сообщил он, указав кивком на плиту.

– Кофе, бекон и хлеб, – пробормотала хозяйка, обернувшись к ним. – Этого хватит?

– Хватит, и ещё как! И, если можно, я вправду предпочёл бы мате.

Муж хозяйки отворил дверь (впуская внутрь чёрный, точно чернила, мрак), вооружился посохом и поднял фонарь.

– Идём.

Вдвоём они вышли за порог, в темноту.

– А что, снаружи небезопасно? То есть когда солнце гаснет, – спросил он, покосившись на посох мужа хозяйки.

– Бывает порой. Стало быть, тебя Бивнем кличут?

– Да, – отвечал он, – а вот твоего имени я, боюсь, как-то не уловил.

– А я им и не разбрасывался, – ответил муж хозяйки, хохотнув над собственной шуткой. – И тебе, стало быть, семена нужны?

– Да. Очень и очень.

Тут он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Казалось, за ними обоими наблюдает некий обладатель холодного разума, намного превосходящего его собственный, и в темноте этот некто видит не хуже, чем ясным днём. Отбросив сию мысль в сторону, он быстрым шагом двинулся за мужем хозяйки. Земля под ногами оказалась сухой, неровной, твёрдой, точно железо.

– Сам кукурузу растить умеешь?

– Нет, – не без колебаний, опасаясь, как бы признание не стоило ему семян, ответил он. – Пробовал как-то раз и выяснил, что не умею... хотя до этого думал иначе. Однако полученные от тебя семена будут сажать те, кто во всём разбирается от и до. Моё дело – всего-навсего привезти их.

– В темноте кукуруза не вырастет.

Вспомнив собственные предположения, будто те, кому заказано выйти к Златой Стезе, могут выращивать хлеб у её обочин, он невольно заулыбался.

– И что-либо другое, думаю, тоже.

– Нет, кое-что может. Только не кукуруза.

С этим муж хозяйки распахнул широкие дощатые двери. Изнутри раздались заполошные протесты возмущённых кур.

– Не загорится солнце – нам всем конец. Идёшь, нет?

Он поднял взгляд к угольно-чёрному небу.

– Вон там огонёк... будто крохотная красная искорка. Где он? В небесных землях? Здесь же небесные земли есть.

– Это точно.

– На Синем в ночном небе полным-полно звёзд. Тысячи тысяч. Странно, что отсюда видна хоть одна.

– Там город горит.

Охваченный ужасом, он опустил взгляд.

– Как солнце погасят, там, наверху, непременно хоть один город да загорается. Ладно. Нужна кукуруза? Пошли.

Он поспешил в амбар.

– Я семена ращу сам. Двух сортов. Скрещивать меж собой их нельзя. С любыми другими сортами тоже. Об этом тебе известно?

– Думаю, да, – смиренно кивнув, подтвердил он.

– Скрестишь – получишь добрые семена. Бери и сажай. На помол либо на корм скотине. Но следующие уже не сажай. Снова бери старые сорта и снова их скрещивай. Полдюжины, говоришь?

– Да. По-моему, должно хватить.

– Ну, так я дам тебе целую дюжину. Полдюжины – всё ж маловато.

Масляно-жёлтый свет фонаря озарил снопы сухих початков под потолком.

– Весьма, весьма великодушно с твоей стороны.

Муж хозяйки отделил от снопа початок.

– Вот один сорт. Видишь, какая чёрная?

– Вижу. Мне вначале подумалось, что она только кажется чёрной из-за темноты, а она вправду чёрная, верно?

– Бери, выковыривай шесть зёрен. Больше – ни-ни: семена у меня на счету.

Початок оказался мелким, колючим, и семена тоже мелкими, однако гладкими и твёрдыми. Потерев его ладонью, он отковырнул от кочерыжки ровно шесть зёрнышек и вернул чёрный початок мужу хозяйки.

– Теперь сюда гляди, – продолжил тот.

Второй початок оказался слегка крупней и гораздо светлее.

– Это другой сорт. Красная с белым, видишь?

Он кивнул.

– Красные зёрна, белые – всё одно. Какой цвет ни выберешь.

– Понимаю.

– Хочешь, возьми по три красных и белых. Чтоб на сердце было спокойнее. Так-то от цвета ничего не зависит.

– Хорошо. Так и сделаю, для пущей надёжности.

– Пойдём дальше. Соберёшься скрещивать, высаживай на одном холме. Ни на корм, ни на помол не пускай. Сажай. Кукуруза получится жёлтой либо белой. Ни красной, ни чёрной не жди.

Он кивнул, с трудом подцепляя ногтем первое зёрнышко.

– Посадишь её – на будущий год замечательный урожай даст.

– Благодарю тебя. Теперь остаётся только молиться о том, чтоб благополучно доставить подаренные тобой семена на Синий.

– Это уж сам смотри. А штука вот в чём: не забывай каждый год выращивать малость чёрной и малость красной с белым отдельно. Подальше одну от другой, а от всей прочей кукурузы – тем более. На будущий год сможешь вырастить новые семена для следующего посева.

– Понимаю.

Поднеся ладонь к лучу фонаря, он увидел в смешавшихся зёрнышках обильные зелёные поля, холёных коней белой и вороной масти, стада тучных рыжих коров.

Муж хозяйки вернул початок на место.

– Теперь выходим.

– Идём!

Бережно спрятав дюжину кукурузных зёрнышек в карман, он помог мужу хозяйки затворить широкие двери.

– В тёмные дни волки совсем рядом шастают, – непринуждённо, по-свойски сообщил ему муж хозяйки. – Овец наших режут почём зря. Всего ничего осталось.

– Весьма прискорбно слышать, – посочувствовал он, ничуть не кривя душой.

– Двух псов завёл, чтоб стерегли их. Добрые псы. Волков рядом почуют – такой хай поднимают, а нынче их что-то не слышно. Да ещё Шёлк этот...

Подобной перемены разговора он вовсе не ожидал.

– Да. Да... Шёлк!

– Он у них, в городе, главным был.

– Да, верно. Кальдом.

– Наши-то, местные, на него не в обиде. К примеру, я через него разжился, ни много ни мало, пулевым ружьём. Сколько лет прошло, а до сих пор цело. И три патрона к нему в запасе лежат. Однако Шёлка там больше нет. Прогнали его городские.

– Вот оно как... А не знаешь ли ты, куда он ушёл? Будь добр... для меня это крайне важно.

Муж хозяйки опустил фонарь наземь, между ним и самим собой.

– Не-а, не знаю. Он долго там главным был. Жену завёл, красавицу из красавиц... я сам не видел, но слышал.

– Да, это верно. Красива она была изумительно.

– И ещё шлюхой, по слухам, была. Ты потому его и разыскиваешь? Из-за неё?

– Нет, мне нужен он сам. Нужно, повторюсь, увезти его к нам, в Новый Вирон, и Гиацинт тоже, если она согласится. Может, ты хоть примерно себе представляешь, где они могут быть?

Муж хозяйки решительно покачал головой.

– Что ж, ладно. Уверен, ты бы не стал скрывать, если б знал. Вы с женой были крайне добры ко мне... не могу ли я как-либо отплатить вам добром за добро? Может, по хозяйству чем-то помочь?

Муж хозяйки, не ответив ни слова, расставил ноги чуть шире, перехватил увесистый посох за середину и красноречиво пристукнул внушительным набалдашником по широкой мозолистой левой ладони. Из окна кухни, дразня обоих, повеяло ароматами кофе и жарящегося бекона.

– Хочешь, чтоб я ушёл?

Муж хозяйки кивнул.

– Иди. Иди своей дорогой, старик, либо дерись. У тебя палка, у меня палка, вот я тебе и говорю... Ну что? Уйдёшь по-хорошему?

– Разумеется, – подтвердил он, перехватив подобранную минувшей ночью сухую ветку за концы и слегка согнув её посередине. – Разумеется, я не стану затевать с тобой драк: ведь это оказалось бы верхом неблагодарности, да и уйти я уже предлагал не раз и не два... а если уж уходить, так предпочёл бы уйти без ссоры.

– Тогда проваливай!

– Вот как... В таком случае скажу ещё кое-что. Вот с этим я вполне мог бы и одолеть тебя, и после задать тебе трёпку, если б того пожелал. Не стану, конечно... но мог бы вполне.

Муж хозяйки неторопливо, с расчётом шагнул к нему.

– Сломается она сразу же, а ты куда старше меня.

– Да, очевидно, старше. Однако эта палка в моих руках не сломается ни за что, а если ты полагаешь, что разница в возрасте станет для меня неодолимой помехой, угрожать мне с твоей стороны – просто низость. Изрядная низость.

Выждав полминуты с небольшим, он сделал шаг назад.

– Будь добр, поблагодари от меня супругу за доброту, проявленную к незнакомцу в беде. И сам прими мою благодарность. И, будь любезен, скажи жене, что я ушёл по собственному почину, не желая истощать ваши скудные запасы провизии.

С этими словами он развернулся и двинулся прочь.

После он, пожалуй, сам не смог бы сказать, услышал ли за спиной шорох или попросту знал, что без удара не обойдётся. Так ли, иначе, он вовремя качнулся вправо. Увесистое шишковатое навершие посоха, свистнув над ухом, оцарапало плечо и прошлось по колену сбоку. Как только оно коснулось земли возле левой ступни, он наступил на оружие противника, ткнул мужа хозяйки в лицо окровавленной веткой и отшвырнул её в сторону. Ещё полсекунды, и посох с увесистым набалдашником оказался в его руках. Быстрый, точный удар уложил мужа хозяйки наземь. Второй удар погасил фонарь.

Уходя, он оглянулся на освещённые окна покинутого крестьянского дома... но всего раз.

– Упражнения! Без них никуда! – воскликнул старик куда старше его самого, незваным-непрошеным выскочивший из недр памяти. – Ох уж эти случайные стычки! Руку портят! Технику губят!

Небольшая, не слишком опрятная, его бородка побелела от седины, скакал он весьма рискованно, точно вот-вот упадёт, однако колол и рубил с точностью хирурга, орудующего ланцетом и скальпелем, причём несравненно быстрее.

«Не могу я сейчас упражняться, мастер Меченос. Мне этой штуковиной дорогу нащупывать нужно».

Да, именно так старика и звали. Прошептав его имя будто бы про себя, он куда громче, явственнее повторил его в полный голос:

– Меченос... мастер Меченос.

– Шёлк?! Шёлк! – крикнула птица в некотором отдалении.

Скорее всего, в знакомое имя её хриплый крик превратился волею случая либо, что ещё вероятнее, его собственных мыслей.

– Да, – вслух согласился он. – Шёлк. Патера Шёлк. И старый патера Щука... сколько ему было? Очевидно, не меньше восьмидесяти. А также сибиллы – майтера Роза, майтера Мрамор, генералиссима Мята...

Круговорот перевернулся вверх дном, и вокруг неожиданно, в один миг, возникли патера Кетцаль, патера Росомаха, патера Наковальня, и Чистик с Синелью, и Молот, и Мукор, и Улит, и красавица Гиацинт, и многие дюжины прочих. И беготня, и стрельба под началом майтеры Мяты, по-прежнему в чёрном бумазейном облачении сибиллы, с азотом и иглострелом в обширных боковых карманах, где обычно хранился мел...

И Цингибер, потерявшая руку, и отсечённая кисть майтеры Мрамор...

– Просто голова кругом, – признался он вслух.

Человеческий голос, пусть даже собственный, успокаивал, утешал. Голая, сплошь в рытвинах, земля под ногами – по-видимому, дорога, дорога невесть куда...

– Совсем как с той первой книгой, которую Крапива пыталась сшить. Нить порвалась, страницы повыпадали... Теперь-то их нет, нет никого, кроме нас с Крапивой. Да, и майтеры с Мукор там, на скале среди моря, и Мозга, и ещё нескольких. Бывшие однокашники. Братья с сёстрами...

Лытка, Язык и Сало требовали от него помощи, причём очень, очень существенной, а мать стыдила его, уговаривала помочь, когда им с Крапивой буквально нечего было есть. Как он старался забыть, как силился выкинуть эти горькие воспоминания из головы!

– Упражнения! Упражнения прежде всего! – вскричал мастер Меченос посреди Синего зала.

«Как же мне стать добрым фехтовальщиком, сударь? Ведь упражняться-то не с кем».

Старик тут же сунул ему в руку выхваченную из ножен рапиру. Затем старческая, сплошь во вздувшихся жилах (но до сих пор поразительно сильная, крепкая) рука Меченоса толкнула его к ростовому зеркалу.

– Видишь его? С ним и бейся! Как только можешь! Всё, что умеешь, до крохи! Укол! В защиту! Парируй! Гарда, отрок! О гарде не забывай! Как думаешь, выйдет толк?

Ответил-то он «да», однако подумал «нет». Остановившись, он принялся атаковать, рубя лёгким концом шишковатого посоха – справа налево, слева направо, сверху вниз, снизу вверх – и тут же парируя каждый удар.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал он. – Куда лучше, чем там, на Зелёном, пусть даже с этой палкой вместо меча.

– Р-резать – нет! – хрипло посоветовали с высоты.

Вздрогнув от неожиданности, он прекратил упражнения, и на плечо его стремительно приземлился некто – крупный, однако довольно лёгкий.

– Птичка... тут!

– Орев? Ты ли это?

– Шёлк... Хор-роший!

– Не может быть! Клянусь всеми четырьмя глазами Пресветлого Паса, жаль, я тебя не вижу!

– Птичка – видеть.

– Знаю, знаю, но мне-то от этого толку мало. Ну, разве что кто-нибудь, затаившись у дороги, ждёт нас в засаде, как заключённые – Чистика. Нет ли впереди кого-либо в этом роде?

– Нет... нет.

– Людей с оружием? Или, скажем, волков?

– Человек – нет. Волк – нет.

Тут ему вспомнилось незнакомое слово, услышанное от мужа хозяйки.

– А как насчёт «боженят», Орев? Их ты где-нибудь рядом не видишь?

Птица, захлопав крыльями, встревоженно щёлкнула клювом.

– Стало быть, видишь. Наверняка. Где они? Близко?

– Близко – нет.

– Будь у меня хоть какая-нибудь надежда вытянуть из тебя вразумительный ответ, непременно спросил бы, кто они таковы и что собой представляют...

– Говор-рить – нет.

– То есть? Не хочешь ли ты сказать, что разговоры о них – к несчастью?

Хриплое карканье.

– Ладно, считаю ответ за «да», и совету твоему непременно последую – по крайней мере, до времени. Скажи, ты вправду Орев? Тот самый Орев, принадлежавший патере Шёлку?

– Птичка... Хор-роший!

– По меньшей мере разговариваешь ты действительно хорошо, совсем как Орев. Не он ли тебя и выучил? Помнится, давным-давно мне рассказывали, что любая из вас, ночных клушиц, разузнав новое слово, учит ему всех остальных.

– Человек... идти.

– Сюда, к нам?

Сощурившись, он устремил взгляд в темноту, но с тем же успехом мог бы вглядываться в бочонок смолы. Тогда он, вспомнив слова мужа хозяйки о пулевом ружье с тремя сбережёнными патронами, оглянулся назад, однако тьма позади оказалась в той же степени непроглядной.

Вздохнув, он вновь развернулся на месте.

– Послушай, Орев, теперь я хотел бы продолжить путь в ту же сторону, куда шёл, пока не обернулся. Скажи, верно ли я выбрал курс?

С этими словами он постучал посохом о землю у собственных ног.

– Хор-рошо! Хор-рошо!

– Нет ли, случайно, впереди ямы? Или, к примеру, дерева, о которое я вот-вот стукнусь лбом?

– Дорога... идти.

– Значит, пойду и я.

Уверенно двинувшись вперёд, он начал рубить и колоть на ходу... но что это? Отчего, каким образом кончик рассекающего воздух посоха по-прежнему постукивает об укатанную землю?

– Эгей! – остановившись, крикнул он.

– Услыхал меня, стал-быть? – отозвались откуда-то спереди.

– Да. Да. Стук твоей палки услышал.

Мерное постукивание впереди возобновилось, однако нового отклика не последовало.

– Орев, ты его видишь? – вполголоса спросил он.

– Птичка – видеть.

– Да-да, вот так. Отвечай тише. Этот человек там один? Больше с ним никого?

– Человек. Большой. Люди – нет.

– Есть при нём пулевое ружьё или ещё что-нибудь в этом роде?

– Видеть – нет.

– Не-е, ничо такого при мне нету, – откликнулся издалека, но на сей раз прозвучав несколько ближе, всё тот же хриплый бас. – И у тя, браток, тоже.

– Да, верно, – подтвердил он.

В темноте негромко звякнул металл.

– Что это? – насторожился он.

– А ухо-то у тя востро.

– Не жалуюсь.

– А с гляделками как дела, браток?

Судя по голосу, незнакомец подошёл ещё ближе.

– Ты о глазах?

– Человек... большой, – пробормотал Орев. – Остер-регись.

– Ха! Не, не боись, не обижу.

Хрипота и резкость приближавшегося голоса наводили на мысли о ещё одной ночной клушице, скачущей вдоль дороги, а басовитость – о её громадном, не меньше человеческого, росте.

– По-моему, я только что слышал нечто, весьма похожее на дребезжанье антабок пулевого ружья.

Во мраке вновь негромко лязгнул металл.

– А счас, браток?

– Да, и сейчас, – подтвердил он. – Что это?

– Дык как у тя с гляделками, браток?

– Ты о зрении? Зрение у меня неплохое... вот разве что для чтения, может быть, слабовато, – добавил он, вспомнив о найденных в собственном кармане очках.

– Для чтения, гришь? Ты, стал-быть, читать умеешь? – Басовитый смешок прозвучал совсем рядом. – Только сквозняк ихний, вишь, нам свечку-то задул!

«Сквозняк» в устах незнакомца отчего-то оказался весьма похожим на «слизняка».

– Насколько я понимаю, ты не из Вирона?

– Не-е... скажем так, ваще ниоткудова.

Смешку незнакомца вновь вторил всё тот же негромкий лязг.

– Кажется, на сей раз я узнаю этот звук. Клинок меча в бронзовых ножнах, верно?

– В само яблочко, браток.

Пальцев коснулось нечто из жёсткой кожи, и он вновь вспомнил о Меченосе, сунувшем ему в руки меч, хотя ладонь, стиснувшая плечо, оказалась куда как больше, шире, чем у мастера Меченоса.

– Пощупать хошь?

– Да, с твоего позволения. Из ножен вынуть можно?

Ощупью отыскав горловину ножен, он обнаружил, что горловина также, подобно простейшей гарде и рукояти, обтянута жёсткой кожей.

– Так ты чо, браток, разглядеть его уже можешь, а?

– Нет. Зато смогу... в руке смогу взвесить, без ножен. Хотя нужды в этом нет никакой. Если возражаешь, не стану.

– Ты, браток, не из офицерья ли сам?

– То есть не военный ли? Нет. Нет, ничего подобного.

– А по разговору похож. Лады, вытаскивай.

С шипением извлечённый из ножен, клинок оказался тяжелее шишковатого посоха и почти той же длины. Для пробы взмахнув им накрест в воздухе, он с осторожностью ощупал голомень, а после тщательно вытер металл о рукав рубашки.

– С какого-то мёртвого лопуха снял, – поведал ему обладатель хриплого баса. – Ему-то небось уже ни к чему, а?

– Да уж, а тебе, безусловно, ещё пригодится.

Подавая хозяину вложенное в ножны оружие, он невольно коснулся чего-то большого и твёрдого. Опять кожа, мягкая старая парусина, прохладный металл вроде пряжки поясного ремня... но почему едва ли не на высоте подбородка?

– Ну да, мой это пояс, мой, – пояснил незнакомец, приняв меч, и легонько, вскользь провёл громадными ладонями по его руке. – А циферблат пощупать не хошь?

Орев на его плече опасливо встрепенулся, переступил с лапы на лапу.

– Остер-регись!

– Нет, – заверил он незнакомца. – Разумеется, нет.

– Так эт у тя чо, ворона? Думал, ещё человек. Счас, присяду, а то не дотянешься. Щупай, браток, не стесняйся.

Стиснутая двумя толстыми, жёсткими, точно посох, пальцами и направленная вперёд, его рука коснулась спутанных, жёстких, точно войлок, волос. Ноздри защекотала слабая, но ощутимая вонь скисшего пота.

– Ты носишь бороду, – заметил он. – Я тоже.

Нос незнакомца оказался широким, довольно длинным, скулы – широкими, впалые щёки обрамляла неопрятная косматая грива длиной до плеч.

– Погодь-ка... счас, тряпку сниму.

Пальцы, сжимавшие его руку, на время разжались и вновь сомкнулись на запястье.

– Вот, гляделка моя. Сунь палец.

– Лучше не стоит, – возразил он, однако, не сумев воспротивиться силе, поневоле погрузил два пальца в пустую глазницу.

– И с другой то же самое, чувствуешь?

Рука незнакомца направила его пальцы к другой глазнице.

– Так ты слеп, – сказал он. – Понимаю... понимаю, как это банально, однако очень тебе сочувствую.

– Погодь-ка... счас, только тряпку назад повяжу, – пророкотал незнакомец. – Вот, а теперь и твой циферблат бы пощупать. Сам понимаешь зачем. Ты о моём кой-какое понятие получил?

– Да, – подтвердил он, опасаясь, как бы ему вновь не пришлось ощупывать лицо незнакомца. – Однако должен предупредить, Орев чужих рук не любит. Начнёшь его щупать, скорее всего, улетит.

– Тр-рогать птичка! – возразил ему Орев.

– Его небось за всю жизнь никто ни разу не трогал?

– Тр-рогать птичка!

– Конечно, видал их, уйму видал, пока гляделок-то не лишился... Как его, гришь, по имени? Горев?

– По крайней мере, я зову его Оревом. У моего давнего друга – у того самого, кого я сейчас разыскиваю – была ручная ночная клушица, и звали её именно так. Боюсь, я нарёк эту тем же именем, просто чтоб не придумывать нового. О! К тебе, кажется, полетел, – добавил он, почувствовав, что Орев спорхнул с плеча.

– Ага, на саблюку мою уселся... вот и ладно. Ты, Горев, не молчи, голос подай, ежели вдруг больно будет.

– Больно – нет.

– Ну что ж, – заговорил он, совладав с нежданным уколом ревности, – Орева я представил, а теперь должен представиться сам. Меня зовут Бивень.

– Бивень, стал-быть... и Горев.

– Да, именно, – подтвердил он, почувствовав, как Орев снова уселся к нему на плечо.

– А скажи, браток, меня самого как звать, по-твоему?

– Тебя?.. Да я же с тобой только что встретился, откуда мне знать?

Постукивание возобновилось.

– Слышь-ка, трепаться и на ходу можно, а? Надо же, Бивень... в жизни такого имени не встречал. И Горева тоже.

– Это имя означает «ворон», – пояснил он, широким шагом двинувшись следом за мерным постукиванием меча незнакомца, – а взято из Хресмологического Писания. Кальд Шёлк, мой друг, о котором я поминал, был авгуром, и...

– Горев... Бивень... Шёлк... это тут, стал-быть, обычные имена? Может, мне Хлопчаткой какой-нить тогда назваться?

– Не стоит: это же женское имя, – охваченный смутной тоской, посоветовал он. – Лучше уж нам звать тебя, как мать называла.

– Выродком, стал-быть? Звала, конечно, и по-другому, однако ж...

– Вот оно как... понятно. Да, тогда ты, вне всяких сомнений, прав: здесь, среди нас, тебе лучше подобрать новое имя.

– Эт-точно.

– Итак, ты спрашивал, насколько обычны в наших краях имена Орев, Бивень и Шёлк. Орев – имя весьма необычное: я лично людей по имени Орев не встречал ни разу. Шёлк – тоже довольно-таки необычное, однако не совсем уж неслыханное... ну а Бивень – вполне расхожее.

– О как!

– Здесь, в Вироне, имена для мужчин принято выбирать из названий животных либо продуктов животного происхождения. К примеру, Шёлк – имя мужское, как и Молоко, поскольку шёлк получают из коконов шелковичных червей: сам по себе на деревьях он не растёт. Аддакс, Альпака, Муравьед – имена самые обыкновенные. Нравятся? Выбирай любое.

– Мне б, надо думать, Волом лучше назваться. Наверное, подойдёт. Или Слоном. Как насчёт этих двух, браток?

– В последнем случае нас с тобой примут за родственников, но я не против, – с улыбкой ответил он.

– А ещё каких-нить имён назови?

– Давай поглядим... У Шёлка был друг по имени Чистик. Чистик – это такая водяная птица, хотя об этом тебе, вероятно, известно и без меня.

– Ну тогда мне, наверное, Филином назваться можно. Слепой, будто филин днём... так ведь оно говорится?

– Да, если хочешь, вполне подойдёт, а совы и филины бывают разные – взять хоть тех же сычей. Так о чём я хотел... Одного из друзей Чистика звали Кошак. От слова «кошка», так что это тоже довольно обычное мужское имя. Кошак, кстати, человеком был рослым, изрядной силы, совсем как ты.

– Свин, – пророкотал незнакомец.

– Имя... хор-рошее!

– Прошу прощения?

– Свин, говорю, моё имя, браток. Гореву вон понравилось. Понравилось, Горев, а?

– Свин... нр-равится!

Свин расхохотался – гулко, басовито, явно вполне довольный.

– Слыхал когда-нибудь о слепошарых свиньях, браток?

– По-моему, нет, не слыхал, но, наверное, со свиньями такое случается.

– Вот разживусь гляделками, придётся новое имя подыскивать. К примеру, Орёл или Сокол.

– Прости, я не ослышался? Ты вправду ищешь новые глаза? – удивился он.

– Ищу, браток, эт-точно. С чего, по-твоему, Свин из светлых краёв сюда заявился? Тут, в этом Вироне, гляделки найдутся, браток? Для меня, а? Вирон этот, так ты назвал?.. Он же ж большущий небось? И поблизости где-то?

– Да, Вирон – большой город, столица, а эта земля, и все фермы, и все деревни на пятьдесят с лишним лиг вокруг принадлежат ему либо находятся под его властью. Однако есть ли в Вироне врач, настолько умелый, чтоб восстановить тебе зрение, мне, честное слово, знать неоткуда. По-моему, когда я был там в последний раз – таковых не имелось, однако с тех пор прошло около двадцати лет, так что...

Казалось, Свин его не услышал.

– Всё... выпивки больше – ни-ни.

– Я и сам пью разве что изредка. Немного вина от случая к случаю... но я вот о чём: это же экстраординарное совпадение! Ты, как сам выразился, ищешь глаза? Так ведь я тоже ищу глаза! Только для...

Свин ухватил его за плечо. Вспугнутый, Орев с возмущённым карканьем взвился ввысь.

– А ты ж говорил, гляделки у тя есть?

Огромные пальцы осторожно, с лёгким нажатием, ощупали его глаза.

– И писаное, говорил, читать можешь.

– Да, случается. Только давненько уже не доводилось.

– А хороши гляделки-то, хороши...

Пальцы незнакомца скользнули по скулам, нащупали уголки рта и кончик подбородка в космах густой бороды.

– Экий циферблатик-то милый, а? Небось девки за тобой, браток, гурьбой бегали? Нравился небось девкам, когда помоложе был?

– Правду сказать, только одной.

Постукивание обтянутых кожей бронзовых ножен возобновилось.

– Ага... кому можется, тем не хочется, а кому хочется, уж не можется. Грубый брусок – он, браток, любой топор сточит.

– Ты о тяготах жизни? Да, так и есть.

– Вот и гляделки... ты ж, говоришь, тоже гляделки ищешь?

– Да, глаза для хемы. Есть у меня подруга, хема, служившая со мной, когда я был много моложе, а после ослепшая...

– Прям как старина Свин.

– Да, в точности, вот только она-то – хема. Зовут её майтерой Мрамор, и перед тем, как покинуть Синий, я обещал найти ей новые глаза, если только смогу. А она дала мне с собой один из старых, для образца, только при мне его больше нет.

– Потерял, стал-быть?

– Не совсем. Забрать с собой не сумел. Однако прекрасно помню... вернее, полагаю, будто запомнил, каков он с виду, и очень, очень хотел бы по возможности отыскать пару таких же, исправных, взамен. Понимаешь, майтера была моей наставницей в палестре, учила меня с малолетства... то есть...

– Тр-рёп – нет!

– Не глумись над стариком Свином, Горев. Слышь, браток, ты ж не стал бы для смеху, ради помощи в своих поисках, мне сказки рассказывать, а?

– Разумеется, нет.

– Так и думал. Ты вроде не из таковских. А ещё дружка ищешь, так? Которого Шёлком звать?

– Да, кальда Шёлка. Или патеру Шёлка. Вот его я твёрдо намерен найти и отвезти на Синий. Поклялся, что отвезу, и клятвы нарушать не стану.

– О, вот оно как. А коли тот Шёлк остыл давно?

– То есть умер? Тогда отыщу пару новых глаз для майтеры Мрамор и, если удастся, вернусь домой.

Ответом ему было молчание.

– Свин? Так ведь тебя называть, верно?

– Точно так.

– Скажи, Свин, ты не против, если я ближе к тебе пойду? И если... если порой, на ходу, буду к тебе притрагиваться?

– Ни рожна не видать, да? Ясное дело, притрагивайся скока хошь.

– Да. Да, так и есть. Темнота эта... мрак...

– Мр-рак... любишь!

– Знаю, Орев, знаю. А вот я – нет. В особенности этот. Вот дома – то есть на Синем... Свин, можно я расскажу, как оно там? Разумеется, не с тем, чтоб оскорбить твои чувства... просто, по-моему, мне от этого станет хоть чуточку веселее.

– Синий... он, стал-быть, где-то снаружи?

– Да. Да, так и есть. И там... светит Короткое Солнце. Круглое, золотистое солнце, с течением дня проходящее от края до края неба, а в час затени исчезающее в море. А с ростенью вновь появляющееся из-за гор, взбирающееся в небо, будто человек, карабкающийся на холм из лазоревого стекла. Но прежде чем оно начинает подъём, над круговоротом разносится этакий безмолвный крик...

Добродушный, сердечный смех Свина зарокотал, загремел в темноте, будто дюжина порожних бочек, пущенных кем-то с горки.

– Да, понимаю, глупость сказал, однако ума не приложу, как выразиться иначе. В этот миг весь круговорот, круговорот, называемый среди нас Синим и считающийся нашим, собственным, словно бы приветствует Короткое Солнце буйным радостным воплем... ну вот. Не иначе, опять себя на смех выставил.

Ладонь Свина, вдвое больше его собственной, отыскала его плечо.

– Ничо, браток. Что не шумит, того никто, кроме тя, и не услышит.

Он не ответил ни слова.

– Ну как? Будем товарищами?

– Разумеется. Будем... если ты не против взять в товарищи этакого глупца.

– Скучаешь, стал-быть, по Короткому Солнцу?

– И ещё как! Увидеть бы хоть какой-нибудь свет, хоть огонёк фонаря или свечки – и то на сердце стало бы гораздо, гораздо легче, но солнце... свет дня...

– Эт-точно.

– Должно быть, и ты чувствуешь то же самое. Как я, балда, раньше не сообразил... И если мы встретим кого-нибудь с фонарём, я увижу и свет, и его самого. Да, Свин, даже сейчас, даже в этой ужасной тьме меня не оставляет необычайная благодать! Помолиться мне нужно, Свин! Как жаль, что я не подумал об этом раньше!

Откуда-то издали донёсся волчий вой.

– А эти у вас, в вашем круговороте, есть? – полюбопытствовал Свин.

– Да, разумеется. И обычные волки наподобие местных, и скверволки – о восьми лапах, куда крупней и опаснее. Однако, Свин...

– Чо? Выкладывай всё как есть.

– Когда-то, давным-давно, в том круговороте, на Синем, жили другие люди – и кое-кто из них, может статься, живёт там по сию пору. На глаза нам они показываются нечасто. Многие вообще не видели их ни разу. Называют их у нас Прежним народом, либо Соседями, и детишкам рассказывают, будто существуют они лишь в преданиях, однако я не раз видел их и даже беседовал с ними... но больше, наверное, уже не увижу, поскольку утратил серебристое колечко с белым камешком, оставшееся там же, где и глаз майтеры Мрамор.

– Ого!

– Но как-то раз, в одной из бесед с Соседями, я спросил, как они называли круговорот, наречённый нами Синим, каким именем его нарекли... и мне ответили: «Наш».

– Плакать – нет!

– Прости, Орев...

Попробовав утереть глаза рукавом, он взял шишковатый посох под мышку и полез в карман за носовым платком. Но тут Свин зацепил локтем его ухо, и он, чуть отодвинувшись вбок, вновь начал, подобно Свину, ощупывать посохом дорогу перед собой.

– Вот были у Свина гляделки, – зарокотал его спутник, – так Свин даже не думал ничо искать... не рассказывал он?

– Нет. Расскажи.

Вспомнив окровавленные обрывки носового платка, выброшенные хозяйкой крестьянского дома в мусорный ящик на кухне, он вновь промокнул глаза рукавом.

(«Нет для нас... мм... постоянного места, а? – заговорил Ремора в глубинах памяти. – Ибо нам, смертным, не принадлежит... э-э... ничто вещное. Ничто сущее, э? Что наше – наше лишь временно, временно, а? А после... мм... другой, третий владелец... понимаешь, Бивень? Чувствуешь логику? В конечном... мм... итоге нет у нас ничего, помимо бессмертных богов»).

– Куча девок, жратва да выпивка, – задумчиво пробормотал где-то неподалёку Свин, в отличие от Реморы, совершенно неразличимый в кромешной тьме. – Сроду ничего больше не искал и думал: это вот и есть жизнь...

– Тр-рёп – нет.

– Брось, Горев, Свин спечёт, а ты склюй!

– Говор-рить – нет. Твар-рь – слышать.

– Никак чуешь рядом кого? Слышь, браток, с чего это он?..

Он уже остановился, прислушался, склонив голову набок и перехватив обеими руками шишковатый посох. Казалось, с тех пор, как он воротился в Круговорот Длинного Солнца, повсюду вокруг царил мёртвый штиль, но в эту минуту щеки коснулось дуновение ветра – жаркого, влажного, зловонного.

– По-моему, нас кто-то подслушивает... или старается подслушать, – прошептал он, надеясь, что Свин его слышит.

– О как!

– Тварь... где она, Орев?

– Птичка – видеть, – пробормотал Орев с его плеча.

– Да, понимаю, но где она? Где?

– Птичка – видеть, – повторил Орев. – Пр-рощай, Шёлк.

Висок защекотали перья расправленных Оревом крыльев. Когтистые лапы напружинились, толкнули в плечо, и Орев, громко захлопав крыльями, взмыл ввысь.

– А ворон-то твой прав, браток, – заметил Свин. – Божок тут где-то, Свин чует. Видать, на дороге впереди затаился.

Подбородка коснулось нечто твёрдое. Рука Свина, стиснувшая плечо, казалась огромной, точно отцовская в те времена, когда он был совсем мал, о чём и вспомнил в тот миг с внезапной мучительной остротой.

– Остерегись, браток, тут канава, – хрипло шепнул ему Свин в самое ухо, как только громадная ручища повлекла его в сторону.

Канава оказалась сухой, совсем неглубокой, хотя, не предупреждённый заранее, он вполне мог бы споткнуться и упасть. Почувствовав тыльной стороною ладони лёгкое, нежное прикосновение тонкой ветви, он невероятным усилием воли, вопреки сильнейшему желанию без толку таращиться в непроглядную тьму, окружавшую их со спутником, заставил себя сомкнуть веки.

– Свин? – выдохнул он. – Свин!

Второй оклик прозвучал несколько громче.

– Ась?

– А кто они?

Ответа не последовало, однако огромная рука под тихий шелест листвы повлекла его дальше, в глубину зарослей.

– Орев ответить не пожелал. Что представляют собой эти «боженята»?

– Да цыц ты, – остановившись, прошипел Свин. – Слушай.

Рука спутника снова увлекла его вперёд, и долгое-долгое (вернее, показавшееся ему действительно долгим) время до ушей его не доносилось ни звука – ну разве что прутик под ногой треснет. Вне всяких сомнений, их окружали деревья либо кусты: нащупывавший дорогу посох нет-нет да натыкался на ветку или ствол, а вслед им негромко шелестела, роптала разбуженная Свином листва.

Внезапно шелест сменился переливчатым, мелодичным журчанием, напомнившим языку и губам об изрядной жажде. Подстёгнутый ею, он устремился вперёд, в угольно-чёрный мрак, волоча за собою Свина, и остановился лишь после того, как под подошвами захрустела галька, а вода зажурчала у самых ног. Тогда он упал на колени и, чувствуя, как брючины напитываются благодатной прохладной влагой, нагнулся, ополоснул лицо, попробовал воду на вкус. Холодная, свежая вода показалась ему слаще нектара. Глоток, ещё глоток, ещё...

– Ох-х... хорошо-о-о, – заговорил он. – Я бы сказал, просто...

Широченная ладонь Свина стиснула плечо крепче, и ему сделалось ясно, что Свин уже пьёт, да ещё как – с шумом, с хлюпаньем втягивая и глотая воду.

Напившись, он принялся исследовать ручеёк ощупью, осторожно, как можно бережнее – не взбаламутить бы донный ил.

– Совсем неширокий, – прошептал он. – По-моему, перешагнём без труда.

– Эт-точно.

В хриплом, басовитом голосе Свина явственно слышались нотки страха.

– Однако, пока мы здесь, божку, кто б это ни был, нас не услышать. Думаю, не услышать. Шум воды наверняка заглушит, скроет наши голоса.

Нагнувшись, он поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Совсем недавно я качал воду по просьбе женщины, перевязавшей мне запястья. Прекрасную, по-моему, воду – холодную, чистую, из колодца. Едва не попросил стакан, однако мы собирались поесть, и я рассудил, что не так уж хочу пить... но на деле ни еды, ни питья мне не досталось. Что ж, впредь буду пользоваться любой представившейся возможностью напиться... то есть напиться воды, – добавил он, вспомнив случайно обронённое Свином замечание насчёт выпивки. – Думал, пребывание на Зелёном – там-то пригодную для питья воду найдёшь только в чашах кое-каких листьев, и то только сразу после дождя – меня этому выучило, но вот поди ж ты!

– Птичка – найти, – донёсся сверху голос, превосходящий хрипотой даже голос Свина.

– Орев, ты? Должно быть, да. Что ты такое нашёл?

– Найти... тварь. Тварь – слышать.

– Вот как? Прекрасно. Где же она?

– Показать – нет.

– Орев, мне и не нужно её показывать: я в этой тьме всё равно ничего не разгляжу. Скажи лучше, как её обойти? Идём мы в Вирон – по крайней мере, согласно моим надеждам, уж точно. Где эта тварь... этот «божок»? Стоит на дороге, ждёт нас?

– Стоять – нет. Тварь – сидеть.

– Но где? На дороге или, может быть, рядом?

– На мосту.

– Слышь, Горев, – вмешался Свин, – мы с Бивнем – товарищи, понимаешь? И мы с тобой, Горев, ты да Свин, тоже товарищи, так же ж? Согласен, нет?

– Человек... Хор-роший!

– Не так громко, Орев, – шепнул он и поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Так вот, Горев: Свину надо, чтоб ты сказал, где мы счас. Объясни, а? Тут, поперёк ручейка, ещё дорога, верно?

– Дор-рога – нет.

– Ну так лужок, может, выпас? Может, коровы где рядом найдутся, а? Что скажешь?

– Кор-ровы – нет.

– Тьфу ты! – с досадой проворчал Свин. – Слышь, браток, как Свину из него хоть словечко-то вытянуть? Ты ж его знаешь!

– Сказать: лес, – ответил сам Орев.

– Вот мы где, стал-быть? В лесу, Горев, да? Не, вряд ли!

– В лесу, – твёрдо заверил его Орев. – Шёлк сказать.

– Меня зовут Бивнем, Орев, сколько раз повторять? Бивнем. А знаешь, Свин, по-моему, он прав. Мы в лесу. Возможно, возле опушки.

Сделав паузу, он напряг память.

– Когда я жил в Вироне, к северу от города росли обширные леса. И человек по имени Кровь имел там, в лесах, виллу, подобно многим другим богатеям. И этот лес вполне может оказаться тем самым.

– Пошарил вокруг, браток. Нету деревьев. Ни до единого не дотянулся, и они до меня не смогли дотянуться... аль, может, не захотели?

– Вне всяких сомнений, эти деревья весьма велики и растут довольно редко.

– Вона как...

В эти два слова хриплый, грубый бас Свина ухитрился вложить целую прорву скепсиса.

– Стал-быть, деревья вокруг большие, а, Горев?

– Большой – нет.

– Стал-быть, растут не близко? Одно тут, другое там?

– Все – р-рядом.

– Выходит, Горев может сказать, где они есть, а где нету. Слышь, браток, не против ты его мне одолжить?

Он поднялся на ноги.

– Предлагаю вместо этого следовать по ручью. Как учит опыт, ручьи нередко куда-нибудь да приводят. Пойдём?

– Птичка – идти. Идти Шёлк, – каркнул Орев, усаживаясь к нему на плечо.

– И Свин тоже, Горев, не сомневайся. Все, оба-два, с Бивнем пойдём.

– Тогда давайте идти молча, раз уж ты о боженятах мне рассказать не хочешь, – предложил он, услышав во мраке, как великан, поднимаясь, хрустнул коленями.

– Да нечего о них рассказывать-то, браток. Подумаешь, большое дело! Их Пас шлёт, чтоб людишек наружу, к вам выгонять.

После этого они какое-то время шли без разговоров. Порой кончик узловатого посоха с плеском уходил в воду, порой кончик обтянутых кожей бронзовых ножен негромко постукивал о ствол либо ветку, но чаще всего тишину нарушал лишь хруст и стук галечника под ногами да негромкие, вполголоса, предостережения Орева.

– Видеть – нет, – наконец объявил он.

– Кого, Орев? Божка? Ты хочешь сказать, что больше не видишь его?

– Видеть – нет, – повторил Орев. – Твар-рь – следить. Не следить.

Голос Орева прозвучал необычайно гулко. Направленный вправо и влево, кончик посоха стукнул о камень.

– Да мы в каком-то подземелье!

– Эт-точно, браток.

На слова Свина мрак также откликнулся негромким эхом.

Сощурившись, он бросил взгляд вдаль, в темноту. Казалось, впереди вправду виднеется обширный полукруг, чёрный, но малость светлее всего остального.

– Здесь подземелья повсюду, ты же знаешь, Свин? Подземные коридоры, лабиринты невообразимой длины и сложности, пронизывающие насквозь весь Круговорот Длинного Солнца.

– О как...

В негромких, гулких отзвуках голоса Свина слышались вполне закономерные сомнения.

– Да, и я сам побывал там в давние-давние времена. До посадочных шлюпок, ждущих часа у самой внешней поверхности, иначе не доберёшься. И первый Орев побывал под землёй тоже, с Чистиком и Синелью.

– Др-рянь дыр-ра! Сквер-рная!

– Вот именно. Однако я всем сердцем надеюсь, что ты не ошибся насчёт божка. Он в самом деле нас здесь не видит?

– Да они так-то зла людям не делают... ну разве что изредка, – пробормотал Свин.

– Возможно, мы и сейчас в тех самых подземельях, а если так, вскоре достигнем зала вроде того, где содержались спящие. Клянусь, там, впереди, что-то виднеется!

С этими словами он, не дожидаясь Свина, поспешил вперёд... и остановился, замер, охваченный ужасом пополам с изумлением.

На юг и на север простирались небесные земли во всей своей красоте – нет, даже великолепнее прежнего. На фоне сего величественного зрелища, над мостом, под которым он только что прошёл, возвышались, словно пара холмов, могучие плечи и гладкая куполоподобная голова, способная, целиком заполнив кухню крестьянского дома, где хозяйка перевязывала его раны, растолкать в стороны, обрушить все четыре стены, и, наконец, острые, точно звериные, уши.

III. Закон и порядок

Из Дорпа Нат выслал нам навстречу штурмовиков, и те взяли нас под арест. Похоже, Дорп (как и Сольдо) содержит постоянную орду, только у них она называется «легер». Сейчас с нами три рядовых легермана и сержант. Сержанту я вручил две серебряные карточки, после чего он, хотя и не отпустил нас, начал относиться к нам куда дружелюбнее. Вдобавок я же плачу за комнаты на постоялом дворе: в одной предстоит ночевать нам с сержантом и одним из легерманов, а другая предназначена для Джали со Шкурой и двумя прочими легерманами.

Ужин! Ванна! Сержанту (зовут его, кстати, Азейин) выданы средства на пропитание, но я посоветовал ему приберечь деньги, по крайней мере до завтра. И, кроме того, пригласил его с подчинёнными при желании разделить с нами ужин. Вино и блюда, поданные на стол, пришлись нам со Шкурой весьма по вкусу.

Похоже, Нат в Дорпе – особа довольно-таки важная. Весьма вероятно, нас оштрафуют и сверх того приговорят к порке. Намекал дочери, что ей, пожалуй, лучше бы скрыться, но поняла ли она намёки, наверняка сказать не могу. Если и поняла, вполне может не согласиться, а если попробует бежать сейчас, её, возможно, пристрелят.

Ничего, если её начнут раздевать, я сидеть сложа руки не стану, что бы там ни решил местный дорпский судья.

* * *

Пока я писал, она заглянула к нам с просьбой пожарче растопить очаг в её комнате. Содержатель постоялого двора заартачился, требуя отдельной платы за дрова сверх отпущенных, и мы принялись было торговаться по поводу суммы. Наконец сержант Азейин велел хозяину обеспечить дрова, обругал его и толкнул в угол, добившаяся своего Джали ушла вполне удовлетворённой, а я, минуту назад взглянув на неё, отметил, что её внешность изрядно убедительнее прежнего.

Во время нашего спора содержатель постоялого двора объявил, что берёт дополнительную плату за прибавку дров «всегда». Я спросил, давно ли он держит здесь постоялый двор, и он с гордостью ответил:

– Да уж шесть год как!

Подумать только... Живём мы здесь – всего ничего: кое-кто ещё не износил одежды, привезённой сюда из другого, прежнего, круговорота, однако все и разговаривают, и ведут себя так, будто сей круговорот принадлежит нам с незапамятных времён. Некогда я расплакался, рассказав Свину об ответе Соседей. Должно быть, он принял меня за умалишённого, но нет, я всего лишь жутко устал, ослаб, да и гнетущая непроглядная тьма, а главное – печаль, переполнявшая сердце, тоже взяли своё. Признаться, печаль та не оставляет меня поныне, и лучшее средство справиться с нею – занять себя делом.

По счастью, писать Азейин не запрещает, отчего мне неизмеримо легче. Вначале я беспокоился, как бы он не прочёл всего этого, однако читать сержант не обучен, в чём сам признался, и, кажется, не солгал. По-моему, собственной безграмотности он изрядно стесняется, посему я заверил его, что освоить грамоту вовсе не сложно, а далее предложил преподать ему пару уроков, выводя крупные буквы на той самой бумаге, забранной у разбойников и пущенной на продолжение сей повести.

Раненый разбойник, впоследствии высосанный Джали, сказал: забирайте, дескать, всё, что хотите, только не убивайте, и я опрометчиво пообещал пощадить его жизнь. До сих пор вижу его, будто воочию – и тонкие губы под тонкими усиками, и страх в огромных тёмных глазах... Джали говорила, будто прежде ей убивать кого-либо не доводилось, но я-то знаю, что это ложь. Скольких ей довелось погубить во время войны с ханьцами? А впрочем... Да, мы льстим себе, кичимся страхом перед ними, но сами-то, по большому счёту, намного ли лучше?

Перечитал написанное выше и ужаснулся собственной откровенности. Что, если всё это прочтёт дорпский судья? Конечно, уничтожить эту писанину – дело недолгое (возможно, так и следует поступить), но как быть с другими двумя повестями? Сколько трудов в них вложено в надежде, что Крапива однажды прочтёт их хоть вскользь, – страшно подумать, и ведь надежда ещё не потеряна. Спрятать их нужно, вот что. Спрятать как можно надёжнее.

Сделал что мог, но лучше всего устроить так, чтоб в наши пожитки не сунул носа никто. Надо бы расспросить сержанта насчёт местного порядка судопроизводства и его людей тоже: вполне возможно, они смыслят во всём этом куда больше либо охотнее возьмутся меня просвещать. Жаль, имён их никак не припомню, хоть болтал с ними нынче за ужином.

Перед сном нужно отметить здесь весьма примечательный факт: я вымылся – вымылся, к безмерной собственной радости и к вящей радости тех, кому случается подходить ко мне близко. На Ящерице мы летом мылись в море либо в мельничной запруде, а зимой – совсем как я здесь, после ужина, грея воду в медном котле над огнём и дочиста оттираясь намыленной ветошью.

В Вироне, ещё мальчишкой, я привык мыться в ванне, посудине наподобие корыта для стирки, только длинней. Такие ванны имелись почти у всех: кто победнее, обходились деревянными, а более-менее зажиточные, вроде нас с матерью, могли позволить себе железные, покрытые изнутри эмалью. Ну а в гостинице «У Горностая», и во Дворце Кальда, и, полагаю, в домах всех богачей вообще нежились в каменных, считавшихся верхом роскоши. Ими мне тоже доводилось пользоваться, однако купаться в мельничном пруду, на мой вкус, куда как лучше. Приятнее. Вот отложу перо – непременно помолюсь часок перед сном, и, кабы Иносущий облагодетельствовал меня исполнением любых желаний, я всю оставшуюся жизнь мылся бы только в пруду при нашей мельнице, причём всякий раз, когда мне угодно будет помыться, в наших краях, пусть ненадолго, наступало бы лето.

* * *

Орев вернулся! Знаю, круговороты, начертанные между этим абзацем и предыдущим, наводят на мысль, будто с тех пор, как я в последний раз брался за перо, прошла по меньшей мере неделя. Нет, миновала с тех пор всего одна ночь, но сколько всякого случилось за это время! Одних новостей вполне достаточно для целой недели, не говоря уж о снах, и сейчас я постараюсь рассказать обо всём по порядку.

Вначале я попросил принести ещё дров – из любопытства, дабы проверить, отважится ли содержатель постоялого двора после того, что произошло между ним с Азейином, потребовать дополнительной платы. В итоге дрова я получил, о дополнительной плате хозяин даже не заикнулся, а в комнате сделалось так жарко, что мне пришлось просить вернувшегося сержанта отворить окно. Едва он распахнул раму, замёрзшая, усталая, а главное, изрядно проголодавшаяся ночная клушица чудом не врезалась с лёту ему прямо в лицо. Разумеется, ночной клушицей оказался Орев, принёсший мне в подарок перстень, украшенный причудливым чёрным самоцветом, и вскоре я, буде мне не помешают, опишу этот перстень подробнее.

Ну а чуть выше я рассказал, как Орев, ворвавшись в комнату, едва не зашиб сержанта. Полагаю, он уже давненько стучал клювом в ставни, но я не слышал стука за треском огня в очаге. Должен добавить, что снаружи мела нешуточная метель: буйный западный ветер со свистом гнал на восток мириады крохотных снежных хлопьев.

– Помоги Сцилла этим, кто в море, – вздохнул Азейин.

Для Орева на кухне нашлась превосходная свежая рыба, а ещё я велел принести ему чашку чистой воды. Насытившись, он упорхнул в угол у дымохода, устроился на деревянной укосине и с тех пор даже не шевельнулся. Азейин с легерманом Влюгом, изрядно ошарашенные, завалили меня такой кучей вопросов, что ответить на все я, естественно, не сумел. Ожидая, что они потребуют отдать перстень, я предложил им сохранить его до тех пор, пока мы не доберёмся до Дорпа, с тем, чтобы там, объяснив судье, при каких обстоятельствах обзавёлся им, попросить о его возвращении. Перстень они осмотрели с нешуточным любопытством, однако желания взять его на сохранение не проявили.

Для моих пальцев он великоват, и посему вначале я спрятал его в карман, рассчитывая, когда выпадет случай, без спешки покопаться в имеющихся при мне украшениях, подыскать для него подходящую цепочку, чтобы носить на шее, однако после, из боязни потерять его, рассудил иначе. Пишу сейчас, а он поблёскивает на левой руке, пришедшийся как раз впору для большого пальца.

Чёрный камешек украшает резьба. Подошёл с ним к окну и, хотя день нынче хмур, сумел разглядеть вырезанные на камешке линии – возможно, изображение, а может, и надпись. Возможно, этот перстень должен служить печатью, а если так, чтоб разобрать написанное, её нужно всего лишь оттиснуть на воске либо сургуче.

Какое-то время я рассказывал об Ореве, объясняя, что он ручной, на свой манер, худо-бедно владеет речью и нередко улетает куда-то по своим делам. Прежде чем мне удалось лечь, пришлось также рассказать немного о Шёлке и изначальном, настоящем Ореве, прибавив, что тот, на мой взгляд, давным-давно умер.

– На это ты не рассчитывать, мессир, – возразил Азейин. – Моя двоюродная бабка держать попугай старше её, а ей, когда мы идти на шлюпка, быть девяносто один. Про тот попугай часто мать мне рассказывать.

Выходит, этот Орев вполне может быть тем самым, принадлежавшим Шёлку? Мысль сия столь интересна, что я даже рад невозможности убедиться, верна она или нет. Как я разочаровался, как расстроился бы, выяснив, что это неправда!

Затем я отправился спать, и сержант с Влюгом – тоже. Могу лишь догадываться, долго ли мне удалось проспать, пока меня не разбудила мягкая ладошка, коснувшаяся лба... видимо, всего-то около часа.

– У нас огонь гаснет, раджан, – заговорила Джали, едва я открыл глаза. – В комнате всё холоднее и холоднее. Нельзя ли мне лечь к тебе, погреться хотя бы минутку? Забираться под одеяло к Шкуре я не осмелилась: он крепко спал, а проснувшись, чего доброго, убил бы меня на месте, ну а штурмовики... сам понимаешь, не лезть же мне в постель к ним! Однако я жутко замёрзла и всерьёз опасаюсь замёрзнуть насмерть. Будь добр, раджан, умоляю... речь ведь о жизни и смерти!

Уступив её просьбам, я пережил нечто экстраординарное ещё до того, как нас перенесло на Зелёный. Стоило ей улечься, я обнял её так, чтобы согревать животом её спину, и словно бы обнял настоящую женщину, несколько стройнее Крапивы, не столь пышную и соблазнительную, как Гиацинт, но, вне всяких сомнений, женщину юную, привлекательную, нежную, чисто вымытую, даже надушенную.

Пробовал припомнить, каково это было – спать рядом с Фавой в холмах, среди заснеженных валунов, прекрасно понимая, что она вовсе не та, кем притворяется, что в действительности я обнимаю рептилию, способную менять облик таким же образом, как мелкие ящерки, водившиеся в гуще бурачника под окном моей спальни и в кустах жимолости вдоль ограды, меняли цвет кожи, что моё положение немногим отличается от положения заклинателя змей, ночующего в канаве с ядовитой змеёй, свернувшейся кольцами на груди, под рубашкой.

Проснувшись, я сел, полный решимости одеться, разбудить Джали и велеть ей идти к себе. Однако стоило мне, зевая, потягиваясь, подняться на ноги, наша комната преобразилась, скажу без преувеличения, в небывалой, невероятной степени. Ставни на окне обернулись округлым проёмом, сквозь который виднелось небо невиданной, божественной синевы. Изрезанные ножами брёвна стен заживили шрамы, сделались кладкой из мягкого серого камня. Джали, поднявшись с кровати, закуталась в одно из одеял, однако отнюдь не преминула продемонстрировать мне вполне человеческое тело – стройное, с безукоризненно белой кожей, тонкой талией и полушариями грудей, увенчанных розовыми сосками, до которых так и хотелось дотронуться, гладить, ласкать их со всей мыслимой нежностью. Её объятиям я не воспротивился – напротив, сам обнял её, хотя в какой-то паре шагов от нас, в тех же кроватях, что и на постоялом дворе, под теми же грубыми одеялами спали Азейин с Влюгом.

Наконец мы разомкнули объятия, и я спросил, где мы.

– На Зелёном. Видишь, как здесь тепло и как влажен воздух? Будь я такой же, какой ты в последний раз меня видел, чувствовала бы себя просто чудесно, но... но сейчас я такова, как есть.

Сделав паузу, она улыбнулась и даже не подумала поправлять одеяло, слегка соскользнувшее с плеч.

– И всё-таки чувствую себя просто чудесно! Тепло, влага... какой восторг!

Тут Азейин, приподняв веки, моргнул, в явном изумлении огляделся вокруг, но затем снова закрыл глаза и уснул.

Я пересёк комнату, подошёл к окну и выглянул наружу, ожидая увидеть джунгли Зелёного, однако внизу, за окном, простирались во все стороны облака, подобных которым я не видывал с тех самых пор, как Саба спустила нас с борта воздушного корабля, – нет, не гнетуще-чёрные грозовые тучи, месяцы кряду нависавшие над нашими головами на Зелёном, но облака, отливающие перламутром, сияющие в лучах солнца; и море, огромнее, чище любых морей, какие когда-либо рассекал киль человеческой лодки; и новый круговорот, куда прекраснее, непокорнее Синего!

Упиваясь сим зрелищем, я высунулся за окно как можно дальше, а после взобрался на серый каменный подоконник, ухватился одной рукой за внутренний край проёма, взглянул вперёд, вниз, огляделся по сторонам.

Находились мы в одной из комнат изящной высокой башни, возведённой в нише, на уступе исполинской тёмно-красной скалы. Поднимавшийся кверху бесконечной стеной цвета запекшейся крови, растрескавшийся, источенный ветрами обрыв терялся в великолепии неба, а справа и слева тянулся вдаль, насколько хватало глаз. Уходившая вниз башня превосходила высотой любые самые высокие здания, какие мне только доводилось видеть в любом из трёх круговоротов. От такой высоты захватывало дух, холодело в желудке, и я, зажмурившись, спустился назад, в комнату, где проснулся рядом с Джали... но всё же успел разглядеть и могучее основание башни, и обрыв под уступом, уходящий в бурное море облаков, отвесный, почерневший от влаги, а кое-где испятнанный кляксами ярчайшей зелени.

– Мне так хотелось снова стать настоящей женщиной, – вполголоса призналась Джали. – Настоящей женщиной – для тебя, для Шкуры, для всякого, кому захочется, чтоб я была той, кто есть... той, кто я такова на самом деле. Оттого и присоединилась к вам... хотя это ты, наверное, понял сразу.

– Да, и должен был прогнать тебя прочь, но в таком случае разбойники прикончили бы нас обоих.

– И ты это предвидел?

Я отрицательно покачал головой.

– Наши тела спят на том убогом постоялом дворе, в дебрях вашего стылого круговорота. Умри я там... Знаешь, я случайно подслушала ваш с сыном разговор о другой женщине вроде меня, той, с которой он видится во сне. Да, её он боится, но меня-то ему бояться незачем.

– Неужто ты хочешь, чтоб я лишил тебя жизни? Так я не могу. Моё тело тоже спит, как и твоё собственное. Ну а если покончить с тобою здесь – сама знаешь, что из этого выйдет. Вспомни дюко Ригольо.

Джали, подойдя к окну, в свою очередь взобралась на подоконник и выпрямилась во весь рост. Поднявшийся ветер всколыхнул, вздул пузырём её одеяло, растрепал тёмно-рыжие волосы.

– Могла бы остаться такой навсегда, прыгнула бы непременно, – проговорила она, устремив взгляд в небо.

– Пока не прыгнула, будь добра, ответь на вопрос. Ты была добрым другом нам с сыном, и мне крайне неловко снова просить тебя об одолжении, однако от любопытства никуда не денешься... и, кроме того, ответ может многое значить.

Джали, сойдя с подоконника, повернулась ко мне.

– Мы побывали и во всевозможных уголках Зелёного, и в Круговороте Красного Солнца, вплоть до того самого места, где некогда стоял дом дюко.

– Да, верно.

Глаза её, ставшие ярко-голубыми, казались просверленными в черепе дырочками, сквозь которые видны небеса за окном, и я невольно задался вопросом, не умеет ли она выбирать цвет глаз по желанию, или, может, они исполнились небесной лазури, напившись самого неба.

– Чаще всего меня заносило туда, где я уже побывал, а улица среди развалин города под названием Несс, определённо, оказалась той самой, на которой давным-давно жил Ригольо. Однако Азейину либо Влюгу вряд ли когда-нибудь доводилось бывать на Зелёном, я эту странную башню на исполинском утёсе вижу впервые в жизни... а ты?

Джали без единого слова кивнула, и я спросил, когда она успела здесь побывать.

– В ранней юности. Когда только-только выучилась летать. До того как решила поохотиться на вашем студёном, негостеприимном Синем.

– То есть перед тем как прилететь к нам впервые?

Джали оставила вопрос без ответа.

– Я знать не знала, сумею ли выдержать Перелёт. Рассказов о нём все мы слышали множество. Сколько он требует силы, сколько выносливости... Не хватит сил, окажешься слаб в полёте – ничего не выйдет, рухнешь вниз, на Зелёный. Не хватит выносливости... – Вздохнув, она пожала плечами. – Не хватит выносливости, до Синего доберётся только твой окоченевший труп. Не сомневаюсь, ты много раз видел их: порой они рассекают небо над Синим этакими крохотными, тонкими огненными штрихами. Я лично видела...

Я кивнул.

– Так вот: штришок огня, летучая искорка – и тебя больше нет. Однако мне всё равно хотелось попробовать. Как всем, хотя некоторым этого хочется куда сильнее, чем прочим, а многие так и не решаются испытать судьбу. Если мы что-то и получаем от вас, так это стремление походить на вас всё больше и больше, пока не уподобимся вам, людям, не очеловечимся, насколько возможно.

– Да, нам сии чувства знакомы тоже, – сообщил я, – хотя они далеко не всегда в должной мере сильны.

– Вот я и гадала, сумею ли долететь, хватит ли мне храбрости попробовать... Летала ещё не слишком-то хорошо, не слишком-то быстро и понимала, что упражняться предстоит долго, иначе Зелёного не покинуть... и вот как-то раз тучи слегка расступились. Ты сам, говоришь, жил на Зелёном, а стало быть, должен знать: такое порой случается.

Я вновь кивнул.

– С неба к земле хлынул яркий, жгучий свет солнца, но я не зажмурила глаз, глядя вверх, увидела вот эту серую чёрточку на фоне обрыва, решила однажды непременно слетать туда и посмотреть, что это. Подумала: смогу долететь туда, сумею и совершить Перелёт.

– И, очевидно, справилась с сей задачей.

– Да. Упражнялась не один год и, случалось, не могла даже подняться над облаками. Ветры на такой высоте очень уж сильны, а воздух слишком разрежен.

– А на мой взгляд, он куда лучше, чем тот, напитанный влагой, у самой земли, – набрав полную грудь горного воздуха, возразил я.

– Да, чего и следовало ожидать. Ты, кажется, ждёшь конца истории? Так она кончена. Однажды мне удалось взлететь сюда. К тому времени я поняла, что ещё многому должна научиться, стать гораздо сильнее, прежде чем отправиться в Перелёт, однако почувствовала: большая часть пути пройдена, и ничуть не ошиблась. В те времена это окно закрывал проржавевший металлический люк. Я сорвала его, сбросила вниз. А после, осмотрев все комнаты на всех этажах, решила навести в этой порядок и устроить тут местечко только для себя самой, собственную комнату в собственной башне высоко в небесах. С прежних времён тут остались и кости, и ещё кое-что, но я выкинула всё это за окно, а пол подмела руками. Навела чистоту и решила: вот завершу Обратный Перелёт – непременно вернусь сюда, просто так, посидеть час-другой, поразмыслить, кто я такая и что сделала, что совершила для своих детей... однако вернулась только сейчас.

– Что ж, постараюсь оставить тебя здесь, – посулил я, – а наших штурмовиков забрать с собой. Не знаю, возможно ли подобное, однако попробую.

Прикрыв глаза, я принялся собираться с мыслями, начисто вылетевшими из головы вскоре после прибытия.

– Чьи кости ты здесь нашла?

– Сам знаешь. Кости твоих друзей... и говорить об этом тебе, по-моему, не захочется.

Не открывая глаз, я нащупал кровать, которую делил с ней, и сел. В эту минуту меня вновь охватила знакомая, привычная ненависть к Зелёному – к круговороту буйства нечистой жизни, насильственной смерти и всеобщего разложения, и я отверг его, отверг от всего сердца и, смею надеяться, навсегда.

– То есть Соседей? – переспросил я. – Прежних?

Возможно, Джали кивнула.

– По-моему, когда мы истребили их повсюду, во всех прочих краях, они решили закрепиться на вот таких плоскогорьях. И башни эти, должно быть, последний оплот свой, выстроили на утёсах, с подобными окнами, чтобы...

Тут она и исчезла.

Слушая её, я вспоминал собственное тело со всеми его достопамятными шишками, мозолями и изъянами – вислые щёки в густой бороде, лодыжку, ноющую к дождю и ужасающе ноющую в любую погоду, если приходится подолгу идти... и вдруг с изумлением осознал, что уже не сижу, а лежу на кровати. Тогда я открыл глаза и увидел над собой почерневшие от копоти балки, поддерживавшие крышу постоялого двора на пути к Дорпу.

– Мастер Инканто? Проснулся, так есть?

Узнав Азейина, я полюбопытствовал, кто научил его называть меня этим именем.

– Твой сын, мессир. Где быть он и ты, о мастер Инканто всё говорить есть. Так он сказать. Про сны ты знать? Так он тоже сказать, мессир Бивень.

– Куда меньше, чем он полагает.

Я оторвал голову от подушки и сел, ни на секунду не забывая, что рядом лежит Джали, спящая мёртвым сном.

Тут поднялся и Влюг.

– Ох!.. Всеблагий мессир Пас!

Выбравшись из постели, я подошёл к очагу.

– Знаю, что ты, сержант, должно быть, подумал, увидев со мною в постели мою дочь... Могу лишь сказать: ничего подобного между нами не произошло. Дочь всего-навсего испугалась, как часто случается с девушками в чужих, незнакомых местах, и пришла искать ободрения у отца.

Азейин подошёл ко мне и тоже встал у огня. Спал он голышом, и обнажённое тело его оказалось изрядно мускулистым и волосатым.

– Такая вещь я вовсе не думать, мессир. Но сам быть, кто запирать двери. Думать, если б кто снять засов, я бы услышать.

– Мы постарались не разбудить тебя, сержант, и сейчас я предложил бы постараться не разбудить мою дочь.

– Так точно, мессир. Громко я говорить нет.

Тут к нам присоединился Влюг, закутавшийся в одеяло, и Азейин велел ему подыскать для нас какие-нибудь сиденья. Кресел в нашей комнате нет, но он приволок к очагу матрас со своей кровати. Юноша он рослый, лицом чист, вот только с волосами – не рыжими, не золотистыми, но куда ярче и тех и других – ему, прямо скажем, не повезло.

– Думать, сейчас уже утро есть, сержант, – сказал он. – Боров, кто содержать этот двор, мы разбудить?

– Пока нет, – отвечал ему Азейин. – Я хотеть, чтоб мессир Бивень разъяснить сон.

– Я тоже!

– Я, мастер Бивень, всегда в мои сны спать нет, – начал Азейин. – Этот сон, что привидеться нынче в ночь, так нет. Всё как настоящий есть, – пояснил он, постучав о стенку очага. – Совсем настоящий. Совсем не как сон есть.

– Мой так же точно есть! – воскликнул Влюг.

– В этот сон я спать есть, лежать в постель. Ты и твоя дочь спать, как я, нет, а ходить, ходить мимо, говорить, говорить, пока я спать. Я думать: проснуться надо. Что, если вы сбежать? Худо мне быть, когда судья Хамер услышать! Стараться изо всех сил – нет, не проснуться. Глаза открыты. В комнате светло есть, солнце повсюду светить, а моя кровать на стене, как картина, висеть. А я спать в ней, но падать – нет, значит, в порядке всё, так есть. А вокруг никто нет, только я – тоже всё есть в порядке. Только во сне, так есть, старый волшебник, и странная девчонка, его дочь, и мальчишка, который звать его отцом, а я всех стеречь должен. Чтобы сбежать никто – нет.

Сделав паузу, он взглянул на меня с мольбой.

– Никогда раньше такой сон нет, мессир. Ты мне этот сон объяснить?

Влюг хотел было что-то сказать, но Азейин жестом велел ему умолкнуть.

– Мальчик – говор-рить, – посоветовал Орев из-под потолка.

– По-моему, Орев прав, – сказал я Азейину. – Сон Влюга вполне может пролить свет на смысл твоего, а твой, как нередко случается, прояснить смысл его сновидения. Расскажи, Влюг, и ты о своём сне, пока ничего не забыл.

– Такое я не забыть никогда, мессир Бивень, – начал Влюг. – Никогда! Борода поседеть, я и то вспомнить каждую мелочь.

С этим он ненадолго умолк, распростёрши в стороны руки ладонями книзу, а глаза цвета голубого фарфора вытаращив во всю ширину, однако паузы и интонации рождались в его голове, голове прирождённого сказителя, сами собой, будто песня в горлышке юного дрозда.

– Как мой сержант говорить, всё так есть. Я спать, но спать – нет. А человек и девушка – ходить, ходить туда-сюда. Он мудрый, добрый, но строгий, так есть. Несчастлива, расстроена есть она. Его совета желать, и он дать совет. Не-ет, что он советовать, она сделать – нет. Она убить себя скоро. Совсем скоро.

Тут Влюг вновь ненадолго умолк и повернулся к Азейину.

– Может, это Джали и отец её быть, но почему? А ты мессир, как только рядом, я тоже смотреть. Твоя дочь передо мной стоять. Такая красавица!

Воздавая должное красоте Джали, он высоко поднял белёсые брови. Мой старый друг Инклито на его месте наверняка звучно поцеловал бы сложенные щепотью пальцы.

– Позади неё большой свет быть. И большой ветер. А на ней быть широкий, очень широкий плащ. Чёрный. Развеваться по ветру, – продолжил он, изобразив ладонями, как развевался по ветру плащ. – И волосы тоже, так есть. Длинные. Без такой ветер до колен достать. И тянуться, тянуться ко мне. Чтоб ухватить, как сотня рук Сциллы...

Орев, встревоженно пискнув, захлопал крыльями.

– Ветер ко мне их нести. Вправду они так длинны есть, мессир?

Я отрицательно покачал головой.

– В моём сне – быть.

Прикрыв глаза, Влюг принялся вспоминать увиденное.

– И так красива она есть. Во сне? Так красива... губы, глаза, зубы. Мой дух возгореться. Гневная богиня, вот кто твоя дочь Джали, мессир, во сне быть.

Я спросил, не помнит ли он, во что ещё она была одета, кроме плаща.

– Нет, – отвечал он, покосившись на Азейина, – её платье я помнить нет, мессир. Шляпка – нет тоже... небольшая шапочка, может быть.

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев, спорхнув с насеста ко мне на плечо.

– Вправду, Орев? Обычно ты зовёшь её скверной тварью.

– Хор-рошая девочка! – упорно повторил он.

– Ладно. Скажи, легерман Влюг: допустим, её платья ты не запомнил, однако в действительности она была одета?

Влюг вновь, как прежде, покосился на Азейина.

– О да, мессир.

Азейин поднял кверху оттопыренный указательный палец и постучал о него указательным пальцем левой руки.

– Молод он есть, мессир, – пояснил он.

По-моему, самому сержанту вряд ли больше тридцати.

– Шёлк – говор-рить, – не допускающим возражений тоном объявил Орев.

– Полагаю, он хочет сказать, что мне самое время истолковать ваши сны, и, несомненно, прав. Однако некоторые дополнительные размышления, не говоря уж о кофе с беконом, могли бы улучшить, углубить толкование. Не разбудить ли нам моего сына с вашими штурмовиками и не проверить ли, что может предложить сей постоялый двор в рассуждении завтрака, как по-твоему? Джали устала, занемогла – не сомневаюсь, это ты видишь сам. С твоего позволения, я перед уходом подброшу в очаг ещё пару полешек и укрою её ещё парочкой одеял. Проснётся, прежде чем завтрак будет готов, пусть присоединяется к нам, а не проснётся – возможно, сон пойдёт ей на пользу.

Одевшись, мы зашли за Шкурой и его охранниками, немедля подвергнутыми сержантом Азейином разносу за то, что проморгали выскользнувшую из комнаты Джали, и отправились вниз. Внизу оказалось темно и тихо, но мы распахнули ставни (причём обнаружили, что ночь выдалась изрядно снежной) и зажгли от угольков, догоравших в очаге общего зала, все свечи, какие нашли. Азейин, вызвавшийся разбудить хозяина с хозяйкой, ушёл, однако вскоре вернулся, потирая кулак и досадливо морщась.

– Хворать оба, так есть сказать. Я думать, может, и правда. Завтрак нам Влюг приготовить. Если испортить их припасы, пускай пенять на себя. Уметь ты стряпать, Влюг?

Влюг клятвенно заверил его, что не умеет.

– Тогда я тебя быть учить. Легерман должен уметь стряпать и стрелять тоже. Звар, Леув, вы присмотреть за лошади. Марш, живо! Когда мы поесть, я проверить.

– А о наших я сам позабочусь, отец, – предложил Шкура. – Сержант, отец мой замечательно стряпает. И в кухне тебе помочь наверняка не откажется, только попроси.

Разумеется, отказываться я не стал. Разогрел пироги с орехами и яблоками, одобрил нашедшийся в кухне сыр (похоже, местные добавляют сыр в любые блюда вообще) и даже ухитрился испечь нечто вроде сладких подовых пирожков, пока на плите жарились колбаски и свиной фарш, смешанный с кукурузной мукой.

– Всё это – добрая еда нет, – объявил Азейин, когда всё было готово. – Добрая еда требовать кухня, как у моя матушка, и сама матушка стряпать. Однако я пробовать стряпню куда хуже, чем на этот постоялый двор. Что такое ты класть в эти пирожки, мессир?

– Мёд с маковым семенем, – пояснил я и предложил Ореву кусочек фарша с кукурузной мукой, чтоб поглядеть, придётся ли это блюдо ему по вкусу.

– И ещё сода. И соль, и мука. Три сорта. Это я видеть. Если ещё один съесть, снова безумные сны начинаться нет?

– Мой сон безумный быть нет, – возразил Влюг. – Он лучший быть в моя жизнь и на жизнь походить куда больше, чем это!

С этими словами он подцепил вилкой ещё одну из колбасок: похоже, сам отвечавший за их жарку, Влюг изрядно гордился достигнутым результатом.

– Спать в кровать на стене, когда в спальня нет видно крыши?!

Покачав головой, Азейин положил себе на тарелку ещё порцию квашеной капусты.

«Где?» – взглянув на меня, изобразил Шкура движением губ.

– Итак, вы просили объяснить смысл ваших снов, – начал я, отведав смесь фарша с кукурузной мукой сам. – Конечно, мне не составило бы труда сочинить какую-нибудь небывальщину, как я и замышлял изначально... однако, пока мы спускались сюда, решил, что это нечестно. В чём и признаюсь сам, без принуждения. Вы попросили помочь вам разобраться, что с вами произошло. Я согласился и посему обязан честно исполнить обещанное. Известно ли вам, что в минуту смерти дух расстаётся с телом?

Двое кивнули.

– Чтоб говорить с боги, – добавил Леув.

– Возможно... по крайней мере, в некоторых случаях. Теперь я должен попросить вас – в особенности тебя, сержант Азейин, и тебя, легерман Влюг – принять за данное, что дух способен покидать тело также в другое время и порой пользуется сей способностью.

Я ожидал возражений, но нет, никто не возразил ни словом.

– Позвольте подкрепить эту мысль простым наглядным примером. Допустим, есть у некоего человека дом, где он долгие годы живёт с женой. Живут они оба, и человек этот, и его жена, в счастье и радости. Любят друг друга, и, какие бы невзгоды, какие лишения их ни постигли, они-то вместе, вдвоём. Но вот жена этого человека умирает, и он уходит из дома. Дом, где он был столь счастлив, становится ему ненавистен. Настолько, что наш человек не желает его более видеть, если только Иносущий, Бог над богами, не вернёт жену к жизни. Понимаете?

– Я думать, да, – подтвердил Влюг.

– А я – нет, – возразил Азейин.

– Речь о духе, покидающем тело после смерти. Тело – это дом из моего примера, а жизнь – жена, поддерживавшая в доме тепло и уют.

– А-а, – закивав, протянул Азейин.

– Возможно, её муж, как полагает легерман Леув, отправляется к богам, а может, всего-навсего уходит во мрак – сейчас для нас это неважно. Суть в том, что он покидает обустроенный женой дом окончательно и бесповоротно.

– Птичка – идти, – внезапно объявил Орев, скакавший вокруг стола, выпрашивая угощение. – Идти Шёлк.

– Уж не хочешь ли ты, Орев, сказать, что желаешь умереть вместе со мной? Надеюсь, всем сердцем надеюсь, нет. В Гаоне рассказывали о тех, кто, готовясь расстаться с жизнью, умертвлял любимое животное, обыкновенно коня либо пса, чтоб тот сопровождал хозяина в посмертии, а на родине, под Длинным Солнцем, их правители доходили, ни много ни мало, до приказаний сжечь на собственных погребальных кострах любимых жен... Нет, нет, лично я искренне надеюсь, что после моей смерти никого из моих друзей и родных не постигнет столь глупая, столь жестокая гибель!

– Я думать, когда дух уходить, человек умирать, – подал голос Звар, до сих пор не проронивший ни слова.

– Нет, – покачав головой, возразил я, – умирает он от пули, пущенной в сердце, или поражённый какой-либо хворью, или если лошадь лягнёт, как подсказал мне однажды некий весьма мудрый друг. Однако ты завёл речь о крайне важном моменте – что дух не есть жизнь, а жизнь не есть дух. А также, что вместе то и другое – единое целое. Муж – не жена, и жена, ясное дело – не муж, но в совокупности оба они – одно. Я же веду вот к чему: пусть человек из моего примера со смертью жены покинул свой дом навсегда, однако до этого выходил из дому множество раз... ну, скажем, прополоть огород или на рынок, за новыми башмаками. В этих случаях он уходил, намереваясь вернуться.

– И дух может уходить точно так же, на время, верно, отец? – пришёл мне на помощь Шкура.

– Именно! Любому из нас случалось грезить наяву. К примеру, воображать себя плывущим на новой лодке, которую строишь в действительности, или скачущим на игривом, норовистом жеребце, которого у тебя на самом деле нет и не будет. Большинство снов, снящихся нам по ночам, – грёзы того же разбора... да, «грёзы», вернее названия не придумаешь. Однако порой нам снятся другие сны. Их у нас тоже принято называть снами, грёзами, но на деле это не что иное, как воспоминания вернувшегося в спящее тело духа, на время покидавшего его и странствовавшего сам по себе.

Азейин недоверчиво осклабился, однако явно чувствовал себя слегка неуютно, а Влюг, Леув и Звар слушали меня вытаращив глаза и разинув рты.

– Именно так и случилось нынче с тобой и рядовым Влюгом, – объяснил я Азейину. – Пока вы спали, ваши духи, покинув тела, отправились спать куда-то ещё. Там дух Влюга...

Оборвав фразу на полуслове, я поднялся на ноги.

– Прошу прощения, но должен оставить вас ненадолго. Занимаясь стряпнёй, я снял принесённый Оревом перстень и позабыл его в кухне, на полке.

Прежде чем кто-либо успел возразить, я поспешил к двери. Перстень оказался на месте, там, где я его и оставил, рассудив, что мне вполне может потребоваться повод покинуть сотрапезников. Надев его на палец, я прошёл через кухню, заглянул в личные комнаты содержателя постоялого двора с супругой и застал хозяина за одеванием, причём брюки он натягивал с немалым трудом.

– Я слышал, ты прихворнул, – заговорил я, – и подумал: неплохо бы навестить тебя, проверить, что с тобой. Если вам с женой хочется есть, я с удовольствием приготовлю что-нибудь.

– Мы так ослабнуть, мессир, – прокряхтел он, усаживаясь на брачное ложе. – Спасибо. Спасибо. Что-нибудь... так.

Вернувшись в общий зал, я объяснил положение дел Азейину с его штурмовиками, и мы со Шкурой отправились приглядеть за хозяевами. Как я и опасался, обоих покусала Джали, но ничего, оправятся... если, конечно, она оставит их в покое хотя бы на два-три дня. Сейчас Джали ещё спит, хотя время давненько перевалило за полдень.

– Девочка – спать, – докладывает Орев, только что слетавший к нам в комнату, проверить, что там да как.

Оба мы согласны: спит – и пускай спит дальше. Я укрыл её одеялами так, что лица почти не разглядеть, и, разумеется, оставил ставни закрытыми, а Азейин с Влюгом пообещали её не тревожить.

Азейин решил дальше сегодня не ехать.

– Закон и порядок мы здесь, с удобством, блюсти есть не хуже, чем в эти гиблые сугробы. Снег – кони ноги ломать, – рассудил он, и я поддерживаю его в этом от всего сердца.

Перстень, что крайне странно, на большой палец больше не лезет. На безымянном ношу.

IV. Он и есть Шёлк

Плечо его вновь стиснула рука Свина.

– Дома, браток. Поверь Свину: дома кругом. Всюду.

Донельзя уставший, он даже не задался вопросом, откуда Свин это знает.

– Тогда давай остановимся тут да расспросим, если с нами захотят разговаривать.

– У тя, браток, карманы от карточек лопаются?

– Нет, – признался он. – Нет, не лопаются.

– И у меня. И у Горева, Свин чо хошь ставит, тоже. Что, Горев, есть карточка-другая, а? Нету? Вот то-то и оно!

– Бедная птичка!

– Однако ж добрые люди порой склонны поступать милосердно, а нам не нужно ничего, кроме места для отдыха да кое-каких сведений.

– Это тебе, браток... – Дробный стук спрятанного в ножны меча начал удаляться, как и громадная фигура Свина, озарённая сиянием небесной тверди. – А вот Горев наверняка голодный. Что, Горев, жрать хошь? Гляделку склевал бы, а? Ясное дело, склевал бы. Только не говори, будто в жизни гляделок не жрал, Горев: уж Свин-то вашу породу знает!

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, перепорхнув на плечо к Свину.

– В точности! Идёшь, браток?

Обтянутые кожей ножны застучали о дерево, а затем всё вокруг стихло. Теперь тишину нарушало лишь постукивание его собственного посоха да шарканье ног.

– Да, – отвечал он. – Я малость ошибся, не понял в точности, где ты. Скажи, как ты узнал, что здесь всюду дома? Я их сумел разглядеть только после твоей подсказки.

Ножны меча вновь застучали в дверь.

– Чувствую. Циферблатом чувствую.

Неужто они уже достигли окраин Вирона? Не может быть!

– И много их?

– По обе стороны от дороги. Большего от Свина не жди.

– Однако и это немало.

– Точно, слепой Свин, слепой. Вон Горев те куда больше расскажет. Сколько их, Горев? Давай, посчитай-ка, а мы послушаем!

– Дома – много, – откликнулся Орев и часто защёлкал клювом.

– Пожалста, вот те и ответ.

Обтянутые кожей ножны забарабанили в дверь.

– Слышишь чего, браток, нет? Обычно их там, внутри, не слыхать. Может, тоже учтивого стука не слышат, а? А если Свин ногой в ихнюю дверь постучит, услышат же? Вроде должны бы.

Очевидно, грохот, подобный взрыву, издала дверь под ударом громадного сапога.

– Не надо! Не надо, прошу тебя. Идём лучше к другому, к следующему дому.

– Ну да!

Новый удар оказался столь громок, что мог бы, пожалуй, привлечь внимание божка на мосту в доброй лиге отсюда.

– Поди прочь! – донеслось изнутри.

– О, вроде бы поддалась, – пророкотал Свин. – Ещё разок, и на досточки разлетится. Счас, счас...

С этим он, дабы подкрепить слова делом, снова что было силы ударил в дверь сапогом.

Из-за двери донёсся испуганный женский голос.

– Что она говорит, браток? Ты разобрал, нет?

– Нет.

Кончик посоха, наконец, нащупал громадный сапог Свина.

– Будь добра, отвори дверь, – слегка повысив голос, заговорил он. – Клянусь, мы не сделаем тебе ничего дурного.

Из щели между дверью и косяком хлынул наружу золотистый свет, а после внутри заскрежетал, грохнул об пол снятый со скоб и приставленный к стенке засов.

– О, – удовлетворённо крякнул Свин, – так-то лучше.

Отворившаяся на толщину большого пальца дверь тут же подалась внутрь: Свин, опустившись на колено, толкнул её могучим плечом. Женщина за дверью разразилась истошным визгом.

– Прошу, успокойся. Бояться нечего. Открой ты на стук, дело обошлось бы вовсе без шума и гама.

– Кто ты, сударь?

Голос велевшего им убираться прочь заметно дрожал.

Переступив порог, он опустил руку на плечо хозяина дома, успокаивая его, будто пса либо лошадь.

– Мой друг слеп. Ты же не боишься слепца, не так ли? Ну а меня тем более бояться незачем. Мы пришли вовсе не с тем, чтоб ограбить вас. Будь добр, убери нож: вдруг ранишь кого-нибудь.

Хозяин дома отступил назад, отчего его супруга сдавленно, в ужасе пискнула. В одной руке он держал свечу, а в другой мясницкий тесак внушительной величины и, кажется, не собирался расставаться ни с тем ни с другим.

– Вот, так много лучше. Да благословит Иносущий, и Пас, и все прочие боги сей дом.

Улыбнувшись, гость осенил хозяев знаком сложения, а затем повернулся назад, к Свину, и невольно поёжился, впервые как следует разглядев его невероятно огромное лицо, грязные обноски, всклокоченные волосы и курчавую чёрную бороду. Приготовившийся войти в дом на коленях, Свин поднырнул головой под притолоку и теперь тщился протиснуть в дверной проём плечи.

– Понимаете, мы ищем глаза... – (В сложившихся обстоятельствах на ум ничего лучшего не приходило, но и это казалось весьма удачной находкой.) – Глаза для моего друга. Не знаете ли вы врачевателя, способного заменить слепые глаза зрячими?

– Так это в-вам в г-город надо, – кое-как выдавил хозяин дома. – В Вироне, может, и сумеют.

Какой-никакой, а прогресс!

– Прекрасно. К кому же там обратиться? Как его звать?

– Не з-знаю, но... но...

– Но, возможно, там кто-нибудь да найдётся?

Хозяин дома истово закивал.

– Да, вижу... хотя мой злополучный друг лишён сей возможности. Вижу, нам следует идти в город.

Хозяин дома закивал куда истовее прежнего.

– Так мы и сделаем. Но прежде нам нужен отдых.

Припомнить, когда ему в последний раз удалось поспать, он так и не сумел.

– Посему мы и вынуждены просить тебя о приюте и пище...

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, устраиваясь у него на плече.

– Что-нибудь для моей птицы и что-нибудь... хотя тут, боюсь, какой-нибудь малостью не обойдёшься... для моего друга, Свина. Мы очень сожалеем, что напугали вас, однако услышали за дверью ваши голоса, а когда вы не откликнулись на стук, Свин разозлился и...

В ответ хозяин дома проворчал себе под нос нечто невнятное.

– Благодарю тебя. Благодарю от всего сердца. Твоё гостеприимство придётся очень, очень ко времени.

– Не похож он на авгура, – довольно громко шепнула на ухо мужу супруга хозяина.

– А я и не авгур. Просто мирянин, как и твой муж, и дома меня ждёт жена. Тебя задело моё благословение? Уверяю, мирянин, а также мирянка вправе благословлять, кого пожелает.

– Я – Выжлец, – представился хозяин дома, – а жену мою зовут Пижмой.

С этими словами он сунул мясницкий тесак жене, однако та шарахнулась прочь, и тогда хозяин дома, бросив его на кресло, протянул гостю руку.

– А меня зовут Бивнем.

Стоило им обменяться рукопожатием, Свин тоже протянул хозяину ладонь величиною с совок бакалейщика.

– Прости, что напугал вас.

– Ну, а мою птицу...

– Ор-рев!

Узкое, бледное лицо Пижмы озарилось улыбкой.

– Пойду, похлёбки вам разогрею.

– Поспать можете здесь, – решил Выжлец. – Здесь, в доме, или... Вы как, не против поесть на заднем дворе? Тут будет малость тесновато, а на задах у нас громадное дерево и стол под ним, и скамейки.

На том и порешили. Свин уселся на землю, а двое других устроились на упомянутых Выжлецем скамьях.

– Пиво у нас найдётся, – слегка виновато признался Выжлец, – а вот вина, прошу прощения, нет.

– А с водой как?

– О, колодец у нас – что надо! Ты, значит, воду предпочитаешь?

– Точно так. Спасибо тебе.

Едва успевший сесть, Выжлец весьма расторопно вскочил на ноги.

– А тебе чего, Бивень? Пива?

– Лучше стаканчик воды. И, если тебя не слишком затруднит, прихвати ещё какую-нибудь небольшую посудинку, под воду для Орева.

Тут во двор вышла Пижма с оттопыренными карманами и курящейся паром супницей в руках.

– Стараюсь, понимаешь ли, чтоб огонь в плите не угас, чтоб не растапливать заново для каждого блюда. Готова поспорить, твоя жена делает точно так же.

– Считай, в этом споре ты выиграла, – кивнув, подтвердил он.

– То-то. Когда мы похлёбку готовим, отчего б не оставить её там? Пускай остаётся горячей: в случае чего, греть долго не надо. Только... только в ней, наверное, ничего особенного и нет. Всё то же, что мы с Выжлецем обычно едим. Бобы, картошка и морковки малость, для вкуса.

– И пахнет здорово тож. Ветчинка... Свин чует.

Супница заняла почётное место посреди стола, рядом со свечой Выжлеца. Вокруг неё со звоном встали две пары больших, глубоких мисок, а в мисках звякнули ложки.

– Сейчас и хлебца принесу. Как её звать, Бивень?

Захваченный врасплох, он удивлённо взглянул на Пижму.

– Ну, супругу твою?

– А-а, да. Крапивой. Зовут её Крапивой. Не знала ли ты её в детстве? В городе, многие годы назад? Думаю, вряд ли, но...

– Нет, нет. Имя-то не из расхожих. По-моему, Крапив у меня в знакомых не было ни одной.

Подавшись назад, Пижма задержалась у колодца, в спешке перебросилась парой слов с мужем и удалилась на кухню.

– Сейчас принесёт чашки или ещё что, – пояснил Выжлец, поставив на стол, возле супницы, ведёрко с водой. – А мне – пива. Надеюсь, ты не против?

– Ни в коей мере, – ответил он и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Нельзя ли мне... вернее сказать, нельзя ли нам для начала рассказать друг другу, кто мы таковы? Да, понимаю, не слишком обычный способ начинать беседу, но, видишь ли, мне крайне необходимы кое-какие сведения, и я надеюсь, что, узнав, для чего они мне, вы, все трое, охотнее расскажете обо всём вам известном.

Вернувшаяся Пижма водрузила на стол хлебную доску, большой каравай чёрного хлеба и тот самый мясницкий тесак, а после раздала всем по жестяной кружке.

– Ну, кто таковы мы с Выжлецем, могу рассказать я, и сейчас расскажу, если только он сам не захочет. Выжлец?..

– Валяй, – откликнулся её муж.

Свин, отыскав ощупью кружку, толкнул её через стол.

– Мне лучше вы кто-нибудь налейте.

– Имена наши ты уже знаешь, – начала Пижма. – А ещё спрашивал, не водила ли я знакомство с твоей женой, в городе, когда девчонкой была. Нет, не водила. Выросла я здесь, в Тупике, и Выжлец тоже. А в городе нам уже после какое-то время пожить довелось... лет пять всего, как вернулись. Тогда здесь работы не найти было вовсе.

– С работой здесь и сейчас не ахти, – заметил Выжлец.

– Потому мы и отправились в город, и работали там, пока мой отец не преставился, а матушка, схоронив его, не написала, что мы его лавкой заняться можем.

С этим Пижма принялась разливать по мискам похлёбку.

– Её матушка рядом, в соседнем доме живёт, – пояснил Выжлец, – оттого Пижма и встревожилась так, когда ты пригрозил и к ней в дверь сапогом постучаться.

– С тех пор так торговлей и живём. Выжлец ездит в город, подыскивает нужный людям товар по сходной цене – у него это замечательно получается. А мы с матушкой обычно присматриваем за лавкой, торгуем. Есть у нас и молотки, и гвозди – их кучами продаём. И сапожные гвоздики, и винты, и вообще всякий скобяной товар, и глиняная посуда.

– И пилы, и свёрла, и рубанки, и ещё всякое, о чём жена помянуть позабыла, – добавил Выжлец. – Я, прежде чем лавка нам отошла, столярничал. Домик этот – наш собственный, а соседний дом с лавкой её матушке принадлежат. Мы ей каждую неделю долю с выручки отдаём, а она Пижме с торговлей порой помогает. Вот кто мы такие есть, Бивень, как на ладони... ну, разве что тебе ещё о братьях с сёстрами охота послушать.

Он покачал головой.

– Благодарю вас. Согласно приличиям, нам, гостям в вашем доме, следовало начать первыми, – ответил он, возвращая Свину кружку, наполненную колодезной водой. – Держи, Свин. Уверен, вода хороша. Если не ошибаюсь, когда мы встретились, ты говорил, что идёшь на запад?

– В точности так.

Начерпав воды в свою кружку, он протянул ковшик Ореву, чтобы тот тоже сумел напиться.

– Не против ли ты рассказать о себе ещё кое-что? Если против, этого, разумеется, хватит, но...

– Ха! Ясное дело, не против. Не люблю, знаешь, сопли распускать... О чём рассказать-то?

– Что с тобою стряслось? – собравшись с духом, полюбопытствовала Пижма. – Как ты...

Свин громко, басовито захохотал.

– То есть с чего ты раньше таких здоровил не видала? Вот, таким уродился. Не зря ж мамка выродком звала.

– А как ты... – Тут Пижма осеклась на полуслове. – Нам... нам очень хотелось бы завести ребёнка, но я, понимаешь, волнуюсь: вдруг что-то не так пойдёт? Нет, не... я не о том, что он большим, сильным вырастет, – наоборот... я...

– Не в обиду, – вмешался Выжлец. – Скажи, мальчишкой ты зрячим был?

– Ха! Ясное дело. В штурмовиках служил, да вот в плен угодил и пришёлся им не по вкусу. Вижу: кинжал к гляделкам тянется, и всё. С тех пор ничо не вижу. После водили меня туда-сюда, напоказ, только Свин никого уж не видел. Слышал – эт да. И швырялись там в меня всяким... а дело было там, в светлых краях. В горах. Тут-то не то, тут равнины.

Умолкнув, Свин шумно, с хлюпаньем, отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– А ты, браток, пошто не ешь ничего? Чо с тобой, а?

– Я-то? – Спохватившись, он тоже взялся за ложку. – Наверное, потому, что ты бы услышал, как я ем... хотя я и с похлёбкой, и с супом стараюсь управляться как можно тише. Итак, Свин, ты пришёл сюда в поисках глаз?

– Точно так. Ты, браток, про малый народец знаешь?

– Про малый народец... о ком ты? О детях или, может, о нас? Мы ведь тебе тоже наверняка кажемся совсем маленькими.

– Не-е, куда меньше вас. Тут люди о таком знать не знают, а вот в светлых краях – там дело другое. Там они шастают туда-сюда, появляются, исчезают. Вот такусенькие, – пояснил Свин, подняв ладонь разве что самую малость выше столешницы. – Это мужички их, а девки ещё того меньше. Пока мне гляделки не вынули, они вовсе не появлялись... почти. Ну, близко их мало кто видел. Потом уже зачастили: знали, что меня-то неча бояться, коли сам не сунешься под руку.

На время умолкнув, Свин запустил толстенные пальцы в бороду.

– А может, до того они вовсе носу не казали... кто их разберёт? Один такой, Фланнаном звали, чаще всех приходил. Ты, браток, точно похлёбку не будешь?

– Пожалуй, я не особенно голоден, – начал он, – и...

– Птичка – кор-рм!

– И, кроме того, слушаю тебя со всем вниманием, – продолжил он, коснувшись губами ложки с похлёбкой. – Значит, было всё это в горах... в светлых краях, как ты выражаешься, так?

– Хо! В точности так. Наша братия за мной приглядывать, после того как те меня своим отдали, не пожелала. Сижу один, сам по себе, под солнышком греюсь. На камне сижу, знаю, что солнышко: циферблат-то греет, и тут – Фланнан, как снег на голову. Иди, грит, на запад, там те новые гляделки дадут. К тому концу солнца иди: так, мол, из самого Майнфрейма сказано... ты чего, браток? Чо тя так зацепило?

Обронённая им ложка плюхнулась в миску с похлёбкой.

– Да что с тобой? – заволновалась и Пижма.

– Теперь понятно! Теперь... ну и дурень же я! Сразу ведь сообразить был должен, как только ты, Свин, помянул о малом народце. Они ведь по небу летать умеют, так?

– Летать-то, браток? Ещё как умеют!

– Здесь мы зовём их летунами, – пояснил он, – и с одним из них я даже свёл знакомство. А твои горы – это не Горы ли, Взирающие На Горы?

– Точно так, браток, они и есть, только на ихнем-то языке уж больно длинно выходит, вот Свин обычно и говорит попросту, «горы».

– Горы, Взирающие На Горы, – пояснил он Выжлецу с Пижмой, – окружают Майнфрейм у Восточного полюса. Я побывал там однажды, и нам как раз над ними лететь пришлось.

– Так ты тоже умеешь летать? – ахнула Пижма, вытаращив глаза. – Как летуны?

– Нет, я летел... наверное, лучше всего сказать «пассажиром», на воздушном корабле тривигантской рани. И Чистик с Синелью, и мы с Крапивой, и майтера с патерой Реморой, и ещё уйма народу... и всем нам, прибыв в Майнфрейм, довелось побеседовать с умершими. Да, понимаю, поверить в подобное трудно, и если вы не поверите мне, нисколько на вас не обижусь...

– Птичка – идти! – объявил Орев.

– Да неужели?

Выловив из миски ломтик сельдерея, он протянул ложку Ореву.

– Это же... – Слегка опомнившись, Пижма отбросила со лба длинную прядь волос. – Да, Бивень, ну и удивительные же вы люди! И ты, и товарищ твой.

– Всякий человек по-своему необычен, – без тени улыбки возразил он. – Конечно, я взял от жизни куда меньше, чем следовало, не слишком многому у неё научился, однако данный урок усвоил твёрдо и ни секунды в сём не сомневаюсь... а это чего-то да стоит.

Вздохнув, он вновь обратился к Свину:

– Однако тебе вряд ли хочется слушать рассказ обо мне, а мне самому о себе слушать уж точно незачем. Обо мне я и без того постоянно слышу от собственного разума, и, откровенно признаться, его болтовня изрядно мне надоела. Стало быть, этот летун, Фланнан, сказал, что на Западном полюсе тебе могут дать новые глаза? И что о такой возможности ему сообщил Майнфрейм?

– Фланнан-то? Ну да. В точности так и сказал. И как только сам упорхнул – Свин тут же в дорогу! Путь-то неблизкий, а?

– До Западного полюса? – уточнил Выжлец. – Чтоб кто-нибудь такой путь одолел, я лично даже не слышал... а ты, Бивень?

– И я не слышал. Это же сотни и сотни лиг... Если память меня не подводит, Шкиехаан, мой знакомый летун, как-то сказал, что до Восточного полюса отряду конных придётся ехать не один месяц, а Восточный полюс к нам, по-моему, куда ближе, чем Западный. Таким образом, Свину, пожалуй, придётся странствовать не один год.

Свин наклонился к нему. На громадном грубом лице, перетянутом поперёк засаленной тряпкой и озарённом снизу мерцающим огоньком свечи, отразилась отчаянная нечеловеческая решимость добиться своего во что бы то ни стало.

– Да Свин, браток, уже год как в дороге. Только, сдаётся мне, ежели там гляделки могут вставить, значит, и ещё где-то могут, а? А ежели так, отчего не поспрашивать по пути?

– В самом деле, отчего бы нет?

– Ну а ежели по пути нигде помощи не отыщется, стал-быть, судьба мне топать туда, на другой, стал-быть, конец... только тебе-то со мной переться в такую даль чо за нужда? Ежели ты вдруг себе гляделки где-нить ближе найдёшь?

Тот, кого Свин называл братком, улыбнулся, на миг поднёс к губам кружку с водой и улыбнулся вновь.

– И это, боюсь, ведёт нас прямо к моей персоне. Ну что ж, рассказать вам мою повесть?

Свин одобрительно крякнул, Выжлец с Пижмой кивнули, и даже Орев запрыгал, одобрительно закивал головой.

– Шёлк – говор-рить!

– Зовут меня, как вы уже знаете, Бивнем. Родился я в городе и жил там до пятнадцати лет, а после с целым отрядом попутчиков взошёл на борт посадочной шлюпки, унёсшей всех нас на Синий. На Синем мы основали поселение и нарекли его Новым Вироном, а вскоре после этого мы с женой, Крапивой, переселились за его пределы, на остров Ящерицы. Там мы выделываем бумагу и торгуем ею... вернее, торговали бумагой собственной выделки, пока я не отправился в путешествие.

Сделав паузу, он снова припал губами к кружке с водой.

– Как жарко здесь! Я и позабыл...

– В последнее время – да, – подтвердил Выжлец. – Летом жара, а зимы всё короче.

– Да, теперь-то припоминаю. Майнфрейм теряет власть над солнцем, и Пас старается выгнать отсюда вас всех.

– Ага, – кивнула Пижма, – вот и авгуры то же самое говорят.

– Давай дальше, браток.

– Как пожелаешь. Шло время, Новый Вирон рос, и... впрочем, называть его городом я, пожалуй, остерегусь, хотя преувеличение вышло бы разве что совсем небольшим. Разумеется, следом за нами прибывали другие, новые поселенцы, и некоторые присоединились к нам, поселились в Новом Вироне либо занялись кто возделыванием окрестных земель, кто рыбалкой, кто рубкой леса. Некоторые оказались выходцами из самого Вирона, некоторые из Лимны и прочих подвластных ему деревень, несомненно, включая и эту, а некоторые – из чужеземных городов. А если рядом приземляется партия поселенцев из чужеземного города, им, в силу причин вполне очевидных, основывать собственное поселение на месте посадки не позволяется. Таковые должны либо присоединиться к нам, нововиронцам, либо покинуть наши края. Большинство предпочитает объединение с нами.

– И я лично их понимаю, – заметил Выжлец.

– Некоторых, стыдно признаться, принуждают остаться и работать на нас силой, продают и покупают, будто скотину, но, как бы там ни было, число нововиронцев прирастает и за их счёт. Не говоря уж, само собой, о естественном приросте населения. К примеру, у нас с Крапивой три сына, и наша семья отнюдь не считается многочисленной: не так уж редко встречаются семьи с восемью, а то и десятком детей.

– И ты, браток, ищешь тут приятеля по имени Шёлк.

– Да, именно, и это самое важное, насчёт чего мне хотелось бы вас расспросить. Называть его могут кальдом Шёлком или патерой Шёлком. Не знает ли кто из вас, где можно его найти?

Выжлец с Пижмой лишь отрицательно покачали головами.

– Понимаете, дела у нас, в Новом Вироне, из рук вон плохи. Богачи борются друг с дружкой: каждый вербует в сторонники всех, кого может, и надеется спустя год-другой захватить власть. Однако любой из них уступает в силе толпе подонков, не признающих никаких законов, помимо собственных, и не стремящихся ни к справедливости, ни к миру.

– Прямо как про сам Вирон сказано, – заметил Выжлец. – Ты точно не о нём?

– Точнее некуда. Нога моя не ступала в пределы Вирона вот уже двадцать лет, и мне жаль, безмерно жаль слышать, что положение дел там столь прискорбно. Поскольку ни ты, ни твоя жена не можете сказать, где можно найти патеру Шёлка, очевидно, ваше правительство он больше не возглавляет?

– Ну да, вот уже сколько лет, – подтвердила Пижма.

– Понятно...

Сделав паузу, он помешал похлёбку и выудил из миски кусочек капусты для Орева.

– Мы надеялись, что он сможет и пожелает помочь нам. Поэтому я и прибыл сюда.

– Прямо с Синего? – полюбопытствовал Выжлец.

– Не то чтобы прямо, но – да. В прежние дни я знал кальда Шёлка довольно близко...

Пижма выдернула из кармана передника разноцветный лоскут.

– Салфетки-то! Вот же растяпа я: принесла салфетки, а раздать позабыла!

Приняв одну из салфеток, он промокнул глаза.

– Прошу прощения. Детская слабость... и я весьма, весьма о ней сожалею. Случилось так, что мне снова вспомнилось наше отбытие и последняя встреча с Шёлком. С тех пор я его больше не видел. Той ночью, одной из ночей недолгой зимы, прожитой мною здесь едва ли наполовину, в Вироне мела метель. Оставив нас, Шёлк скрылся в снежной пелене, а мы, я и Крапива, спустились под землю. Помню, как волновался, как чувствовал, что мы совершаем нечто ужасно храброе... причём то самое, чего хотелось бы от нас Шёлку... Уверен, так оно и было. Да, именно: иначе и быть не могло. Мы отправлялись в новый дивный круговорот, и долетели, однако, вспоминая, как жил с отцом и матерью, в окружении братьев и сестёр, и все мы прекрасно знали патеру Шёлка, я думаю: ах, старые добрые дни! Теперь вспоминать их так грустно... Ах, как же мы были молоды!..

– Бедный Шёлк!

– Ошибаешься, Орев, – улыбнувшись сквозь слёзы, возразил он. – Я прожил прекрасную жизнь, и она ещё не закончена. Я любил чудесную, прекрасную собой женщину и был любим. Многие ли могут сказать о себе то же самое?

– Давай уж, браток, рассказывай дальше.

– Хорошо. Ладно. Построили мы с Крапивой дом на Ящерице, подальше от краж, грабежей и стрельбы. Жили, если угодно, в бедности, однако счастливо, хотя, случалось, нам нечего было есть.

Вспомнив о необходимости подкрепить силы, он зачерпнул ложку похлёбки и попробовал угощение.

– О, в самом деле, великолепно! Несомненно, я голоден, а голод – лучшая из приправ, но превосходно, превосходно, как ни крути!

Пижма, не поднимаясь со скамьи, кивнула в знак благодарности. Длинные чёрные локоны её глянцевито блеснули, отразив огонёк свечи.

– Одним словом, на жизнь мы не жаловались – жили в довольстве, вырастили сыновей. Но вот однажды нам нанесли визит пятеро виднейших жителей поселения. Приплыли на Ящерицу, завели разговоры о положении дел, о неурожаях – в частности, о неурожае на кукурузу, катастрофически не уродившуюся в том году. Сказать откровенно, я даже представить себе не мог, к чему они ведут. И Крапива, вне всяких сомнений, тоже. В прошлом они к нашему мнению никакого внимания не проявляли, и, если им требовался наш совет, уж я-то точно мало чем мог бы помочь. Тем более что в гости к нам явился лично Мозг, один из главных в поселении с самого его основания, и Его Высокомудрие патера Ремора, и ещё трое. Могу назвать по именам и описать всех, но вам это наверняка ни о чём не скажет.

Умолкнув, он перевёл дух и продолжил:

– Как выяснилось, им – по крайней мере, так уж они полагали – представилась возможность отправить кого-либо обратно, в Круговорот Длинного Солнца. Конечно, вернуться туда было бы вовсе не трудно и на нашей собственной посадочной шлюпке, если б её не разорили, растащив почти всё, сообщавшее ей способность летать, как только она опустилась на Синий, но вновь привести её в исправное состояние возможным не представлялось. Пока мы не спустились в подземелья, нами командовал Шёлк... но об этом я, должно быть, уже говорил.

– Шёлк... Хор-роший!

– Истинно так, – без тени улыбки кивнув, подтвердил он. – Шёлк был величайшим из всех известных мне людей, и притом лучшим. Говорят, людей добрых, порядочных среди великих не много, но Шёлк был именно таким, и вдобавок умел внушать симпатию и доверие даже отъявленным злодеям. Подобным даром на моей памяти не обладал больше никто.

– Жаль, мы его не знали, – рискнула заметить Пижма, застенчиво покосившись на мужа.

– Вполне понимаю твоё сожаление. Сам я, о чём уже говорил, знал его довольно близко, и это знакомство стало одним из величайших событий всей моей жизни. Мы с Крапивой даже написали книгу о нём...

Вспомнив о еде, он отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– Когда мы улетали, он был кальдом Вирона. Не могли бы вы рассказать, что с ним случилось после?

– Подробности нам неизвестны, – со вздохом ответил Выжлец. – Сместили его с должности, силой. Вот был бы отец мой жив, он бы тебе рассказал! Отец обо всём этом знал куда больше, чем мы с Пижмой.

– Мы тогда ещё маленькими были, – пояснила Пижма. – Это же сколько времени с тех пор прошло... лет десять, а то и двенадцать? Да, вроде того.

Выжлец кивнул, подтверждая её правоту.

– Ему хотелось, чтоб все погрузились на шлюпки, и сам он хотел лететь... по крайней мере, говорил так. Убеждал, уговаривал людей уезжать и карточки из оборота выводить начал. Вот это никому не понравилось. Возмутился народ, взбунтовался... словом, бед из-за этого вышла целая уйма. Знаю, что многие требовали арестовать его и отдать под суд, но до ареста с судом дело, по-моему, не дошло: он же, как-никак, авгуром был.

– Да, но потом-то женился, – возразила Пижма. – Женитьбу матушка до сих пор ему припоминает. Не одобряет такого.

Свин, звучно откашлявшись, сплюнул наземь.

– Ты, браток, похлёбку доедать не намерен? Жалко же, коли впустую-то пропадёт.

Он передвинул миску поближе к Свину.

– Бери, доедай, только поделись с Оревом парой кусочков. Я сыт. Ты хлеба уже попробовал?

– Не успел, браток. А ты?

– Сейчас отрежу тебе ломоть. Уверен, если макать в эту великолепную похлёбку, вкусно выйдет просто на удивление.

– Там, в кухне, на плите ещё греется, – вставила Пижма, – а в большой миске будет куда горячее этой. Давай, Свин, подогрею тебе...

– Ясное дело, Бивень, на твой вопрос мы, считай, не ответили, – заговорил Выжлец, – но всё, что помним, рассказали, как на духу.

– А не знаешь ли ты, что сталось с Шёлком после смещения?

Выжлец пожал плечами.

– Казнить его, видимо, не казнили и в ямы не бросили. Об этом отец рассказал бы наверняка.

– Люди разное говорят, – отважилась добавить Пижма. – Сам знаешь, как оно бывает. Будто бы кто-то где-то на рынке его приметил, или что они, Шёлк с женой, живут в городе под новыми именами. Или что он ходит среди людей переодетый, помогает, если кому помощь нужна. А куча народу думает, что он подался наружу: дескать, сам постоянно об этом твердил...

Кивнув собственным мыслям, он передал Свину пару ломтей хлеба.

– Спасибо, браток, – поблагодарил его новый товарищ.

Выжлец зевнул во весь рот.

– Да, Бивень, вот что ещё должен сказать: я ж его видел. Отец мой его чудотворцем считал и, когда он приехал к нам, поднял меня повыше, чтоб я смог как можно лучше его разглядеть. Вдобавок одно время везде его портретами бойко торговали, и у нас тоже такой над очагом висел. Наверное, до сих пор на чердаке лежит, в целости.

– Боюсь, мы не даём тебе с женой лечь спать...

– Так на дворе всё равно, считай, утро, – с улыбкой заверила его Пижма.

– Ваш стук в дверь нас во сне застал, – поддержал её Выжлец. – Когда солнце гаснет, делать-то больше нечего.

– Свечи нынче очень уж дороги, – объяснила Пижма, – и с маслом для ламп дело не лучше. Раньше мы торговали ими...

– И маслом по сию пору торгуем, только цена на него теперь...

– Кстати, дорогой, масло-то у нас кончилось. Остатки Пальма давеча забрала.

– Вот завтра поеду в город, постараюсь ещё раздобыть. Всё равно собирался свечей поискать... а вы ведь оба туда направляетесь, верно?

– Мы-то? Э-э, ещё как! Гляделки для Свина искать... верно, браток?

– Именно. Искать глаза для Свина и для моей подруги, майтеры Мрамор, оставшейся на Синем. Между прочим, я как раз минуту назад собирался о ней рассказать. Видите ли, она – хема. Полагаю, здесь хемы ещё остались?

– Остались, – кивнув, подтвердил Выжлец, – только немного совсем.

– У неё отказали глаза, и мне очень хотелось бы найти новые... если, конечно, удастся. Так вот, продолжая рассказ: те пятеро явились к нам с Крапивой, поскольку мы в своё время знали патеру Шёлка куда лучше, чем кто-либо на Синем. Единственное исключение – майтера Мрамор, знавшая его много лучше, чем мы, но сейчас она совсем стара и... и, повторюсь, очень нуждается в новых глазах.

– Да не боись, браток, меня оно не цепляет, – пророкотал Свин, жуя размоченный в похлёбке хлеб.

– Благодарю тебя, однако, как болезненны подобные напоминания, понимаю вполне. Не знаете ли вы, хотя бы примерно, где можно найти новые, исправные глаза для хемы? Хоть какие-нибудь соображения?..

Выжлец отрицательно покачал головой.

– А у меня, как ни странно, кое-какие соображения есть. Не известно ли вам, где можно найти хема? Химическую особу мужского пола?

– В городе, наверное, должны быть. Здесь, в Тупике, я ни хемов, ни хем не видал вот уже сколько лет.

– Кроме солдат, – пробормотала Пижма.

– Да, точно! – прищёлкнув пальцами, воскликнул Выжлец. – Солдаты! Два-три десятка солдат проходили мимо... когда ж это... пару месяцев тому назад. Хемы, мужчины, так что ошибся я. Оплошал. Только у нас они задерживаться не стали и назад больше не возвращались.

– А следовали куда? – осведомился Свин.

– Понятия не имею. А зачем тебе хем понадобился?

У Орева тоже возник вопрос, и, дабы задать его, он даже прервал пожирание ломтика хлеба, полученного от Свина.

– Человек... железный?

– Да, именно. Нам нужно найти железного человека. Увидишь такого, будь добр, дай мне знать.

– Но зачем он тебе? – поддержала Выжлеца Пижма.

– Затем, что хемы способны к размножению, в точности как и био наподобие вас с мужем. Вот о чём следовало поговорить с майтерой Мрамор во время последней нашей беседы...

– Ну да, я слышал, – подтвердил Выжлец, – хем с хемой, сойдясь вместе, могут собрать ребёнка.

– Но это вовсе не как у нас, – возразила Пижма. – Им нужно раздобыть или сделать все части, соединить их... вовсе не то же самое! Наш ребёнок будет расти во мне, и мы всем сердцем на это надеемся... молим об этом богов...

– Совершенно верно. Вы с Выжлецем можете сами... сделать себе сына или дочь. «Сделать»... м-да. Будь у меня время, поискал бы более подходящее выражение, однако пока что сойдёт и это. Суть в том, что делать вы будете ребёнка, дитя, а не детали, из которых его ещё предстоит собрать. Не станете делать вначале глаза, а после нос, а после сердце либо печень, и посему... надеюсь, ты, Свин, простишь мне дальнейшее... и посему, даже если бы с нами за столом сидел величайший хирург, способный, вставив Свину в глазницы новые глаза, вернуть ему зрение, вы не сумели бы изготовить для него пару новых глаз, так?

Пижма с Выжлецем закивали.

– Ну а хемы, конечно же, делаются совершенно иначе. В каждом из родителей хранится половина сведений, требующихся для изготовления и сборки нужных частей. Теперь следите за мыслью как можно внимательнее. Когда моя подруга, майтера Мрамор, вынула из гнезда глаз – а отказали, как я уже говорил, оба, – вынулся он без труда, причём как единое целое. Как отдельный... э-э... агрегат. Узел машины. Понимаете?

– Да, конечно, – подтвердил Выжлец.

– Далее. Оба её глаза ослепли, но ослепли не в один и тот же момент. Иначе она, я уверен, сразу же поняла бы, что подлинная неисправность кроется глубже и новые глаза не позволят ей вновь обрести зрение. Однако случилось так, что вначале отказал один глаз, а после, спустя недолгое время, другой. А я знал, что майтера унаследовала некоторые части от покойной майтеры Розы, также сибиллы, на момент смерти – старшей из сибилл нашего мантейона... однако, по-моему, глаз среди унаследованных деталей не имелось. Таким образом, если я не ошибаюсь, отказавшие глаза прослужили майтере Мрамор более трёх сотен лет – и, вероятно, попросту износились. Сработались.

Свин отложил ложку.

– Ага-а... слышь, браток, а новых она себе сделать не пробовала?

– О, ты даже опережаешь мои мысли! Нет. По-моему, нет. А если и пробовала, то при мне не обмолвилась об этом ни словом, хотя подобная скрытность совершенно не в её духе.

– И всё ж могла бы попробовать, браток. Слово-лилия, могла бы, уж тут-то можешь мне поверить.

– Согласен. Действительно, отчего она, по крайней мере, не попыталась?.. Подумал я об этом и рассудил: наверняка потому, что не знала, как за это взяться, а поскольку новым хемам без новых глаз, очевидно, не обойтись, за их изготовление, надо полагать, отвечают хемы-мужчины. Отыскав одного из них, я постараюсь уговорить его изготовить для неё глаза и передать мне, чтоб отвезти ей.

– А ещё, браток, можно ж мёртвого отыскать и у него гляделки вынуть, – неторопливо, задумчиво посоветовал Свин.

– Да, при условии, что мне удастся извлечь их, не повредив...

Невзирая на все старания, выпрямиться и расправить плечи ему не удалось.

– Ужасно не хочется прерывать разговор, друзья, но я в самом деле очень устал, а вы говорите, ростени ждать недолго... одним словом, я бы, с вашего позволения, прилёг отдохнуть.

– Конечно, конечно, – ответил Выжлец.

– Хочешь, ложись в доме, – добавила Пижма, – а хочешь, могу принести одеяла сюда.

– Можешь не сомневаться, мне будет удобно, где бы я ни улёгся.

Отойдя от стола на три шага, он опустился на колени и растянулся навзничь среди жёсткой иссохшей травы.

Свин отыскал ощупью свой меч и тоже поднялся на ноги.

– И я с тобой, браток. Доброй всем ночи.

– Послушай, Бивень, – не слишком решительно заговорил Выжлец, – а не хотите ли вы с другом отправиться завтра в город вместе со мной?

Ответа не последовало.

– А ты, Свин, что скажешь? Сам я поеду на одном из наших ослов, а ещё двух поведу в поводу, и ты... хотя, знаешь, увидев тебя в полный рост...

В груди Свина гулко зарокотал негромкий смех.

– Не-е, меня на осла не взгромоздишь, однако ж спасибо тебе большое! Ты, друг сердешный, вон братку предложи, он тя куда лучше Свина отблагодарит.

Пижма коснулась локтя мужа.

– Дорогой, тень почти поднялась.

– Подожду малость, пускай отдохнут. Если что, по пути ещё на привал остановимся, – ответил Выжлец и вновь повернулся к Свину. – Только нам ещё кой о чём поговорить нужно. Вы же с ним не особенно долго друг друга знаете, так?

– Мы-то? Да, можно сказать, всего ничего. Встретились тока нынче ночью, там, на дороге. Да ты не мнись, выкладывай всё, что на сердце: старого Свина ничем уж не удивишь.

– Да просто... – Осёкшись, Выжлец растерянно взглянул на жену. – Просто сидели мы вот сейчас... сидели и притворялись, все до единого. И ты, и Пижма, и я тоже. Все как есть, не считая птицы.

– Птичка... Хор-роший!

Судя по тону, вердикт Орева обжалованию не подлежал.

– Скажи, Свин, ты вправду тоже всё понял? – спросила Пижма. – Ты ведь не здешний...

– Так точно.

– Вот. И я притворялась... по-моему... а... а Выжлеца-то я знаю, как никто другой, и точно могу сказать... видела же, как он к нам в дом вас впустил, как разговор вёл... и даже не сомневаюсь: он тоже.

Выжлец шумно перевёл дух.

– Он всё твердил, твердил, что кальда Шёлка ищет. Однако дело-то в чём: кальд Шёлк здесь. Это ж и есть сам кальд Шёлк, Свин. Ты его, конечно, никогда в жизни не видел, но мне рассказывали, что он с женой поселился в старой обители, совсем рядом с нами.

– Так точно, дружище. Пробовал Свин заглянуть к нему, да не застал дома. Дверь нараспашку, жена мертва, лежит в ящике... пощупал же, убедился. А после встретил их с Горевом. И сразу смекнул, кто он таков, а он-то не понял.

Вздохнув, Свин неторопливо, грузно опустился в траву.

– Свезло Свину, скажешь? Ага. Может, и так. Свезло ли ему? Ну, поживём – увидим. Свин-то что? Свин знает не больше Горева...

Улёгшись на спину, он прижал к груди ножны с мечом.

– Как проснётся, вы его лучше Бивнем зовите. И меня разбудите, лады?

С этим он смежил веки и почти сразу же захрапел. Выжлец с Пижмой озадаченно переглянулись, однако сказать друг другу ничего не смогли.

Сидя в лодке, он с опаской косился за борт: под невысокими, пологими волнами виднелась морда морского чудовища куда громаднее, страшней кожешкура. Разложив на коленях старенький чёрный пенал, он обмакнул чёрное перо в скляницу с чернилами и принялся в лихорадочной спешке, вполне сознавая, сколь мало, сколь ужасающе мало у него времени, писать.

«Плыву на поиски Пахароку, – писал он, – плыву, знать не зная, что ждёт меня впереди, даже не подозревая, что мой сын, Жила, решивший отправиться за мной следом, вместе со мною окажется на Зелёном, а внук, Крайт, сын моей дочери Джали, в скором времени присоединится ко мне и станет мне сыном...»

Скрип пера сбавил скорость и стих, а он уставился на лист бумаги в недоумении. Кто такой этот Крайт, не говоря уж о том, что у него нет ни дочери, ни сыновей?

На западе кружила над морем одинокая птица. Чёрный силуэт её раз за разом пересекал, перечёркивал солнце, и он понял: там, в небесах, кружит Орев – кружит, крича «Шёлк?! Шёлк?! Шёлк?!» на лету, только хриплого зова издали, разумеется, не слыхать. Быть может, встать во весь рост, помахать рукой, в свою очередь окликнуть Орева или поднять на мачту зажжённый фонарь, чтоб Орев увидел огонь, а кожешкур или кто ещё там, под водой, явился к нему, призванный жаркой, от всего сердца, молитвой в минуты заката? Не взглянуть ли за борт, в глаза морского чудовища, не крикнуть ли: ну, вылезай, сожри меня, если сможешь?

Нет, ничего подобного он не предпринял. Качнувшись на волнах, лодка обернулась колыбелью, сколоченной им для Шкуры с Копытом, просторной, вмещавшей сразу двоих, чтобы Крапива, сидя на волнах, могла баюкать обоих, покачивая колыбель левой рукой, а правой выводя на листе бумаги: «Просветление застигло патеру Шёлка во дворике для игры в мяч, и, разумеется, после этого жизнь его никак не могла остаться прежней». Так, наконец, началась книга, которой им никак не удавалось начать, книга, лежавшая в основе всех его стараний наладить выделку бумаги, в отличие от прежних начинаний, увенчавшихся успехом... выделку бумаги, превратившую его в предмет зависти со стороны братьев с сёстрами и в предмет гордости матери... выделку бумаги, в итоге спасшую всё их семейство.

«Плыву на поиски Пахароку»...

Кто таков этот Пахароку? Что натворил? Перечеркнув написанное, он начал заново.

«Чего он стоит, этот старый пенал, привезённый мной из Вирона? Да ровным счётом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролёт, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нём хранятся...

Ладно, хватит.

Да, хватит. Я одержим фантазиями».

Вот! Вот теперь то, что нужно!

Опустив руку, чтобы перевернуть страницу и начать новую, он обнаружил, что нужды в этом нет: та, на которой он писал, осталась чистой.

Тогда он поднялся, закричал во весь голос, однако имени птицы вспомнить не смог, да и птица в любом случае не откликнулась бы, не услышала зова, осталась там, в чёрном пенале, как буйно ни кричи, как громко ни маши руками. Тем временем к нему уже плыла, сверкая глазками, какая-то клыкастая тварь. Плыла она на восток, строго на восток, неизменно к востоку, прямым, точно древко копья, курсом, от самой Затени, и след за её спиной мерцал неярким фосфорическим светом.

Кричал он, пока из морской глубины, дабы утешить, успокоить его, не поднялась Взморник.

– Это всего лишь сон, Бивень, – зашептала она, приглаживая его волосы парой гладких, безукоризненно белых ладоней, – всего-навсего сон. Если что, мы с Выжлецем здесь, рядом.

Ему захотелось, чтобы она осталась с ним, прилегла возле него на дно лодки, утолила его печали, но, стоило привлечь её к себе, она исчезла, исчезла как не бывало, а сумерки всё сгущались, из-за горизонта выглянул зловещий нефритовый глаз Зелёного. В стойках имелись бутылки с пресной водой, однако лодка тоже исчезла, а вместе с нею исчезло и солёное море, обернувшееся рекой под названием Гьёлль, уносящей вдаль множество трупов, раздираемых на куски громадными черепахами с кривыми, острыми, точно у попугаев, клювами; рекой, кружащей вместе с круговоротом; рекой, над которой никогда не заходят, не гаснут звёзды... и вот он достиг конца этой реки, а стало быть, уже поздно. Поздно.

С этими мыслями он поднял голову, сел, и его окружили, обступили со всех сторон стены ямы, изборождённые сырыми расщелинами, открывавшими путь в изветшавшие коридоры, до половины заваленные землёй и камнем.

– Наверху большей частью земля, – прохрипел кто-то сзади.

Обернувшись, он обнаружил позади Паука, сидящего на поваленной колонне и мирно беседующего с двумя девочками в накрахмаленных блузках.

– Сплошь земля, – повторил Паук, – точно говорю: оно ведь вон как устроено.

Тогда он со всей возможной учтивостью спросил, где искать Гиацинт.

– Гиацинт? Она там, внизу, – отвечала светловолосая девочка, указав под ноги. – Внизу, как и мы с Пауком.

Девочка с тёмными волосами кивнула, подтверждая её правоту.

– Там, внизу, куда идёшь ты сам, и вернуться назад не сможет. Возьми вот печенье для пёсика.

– А внизу большей частью земля, – тоже кивнув, добавил Паук. – Точно говорю: оно ведь вон как устроено.

С этими словами Паук извлёк из кармана нечто зелёное и протянул ему. Зелёная вещица оказалась одним из ползучих светочей, кишмя кишевших в подземельях под городом, и этот немедля пополз по раскрытой ладони, поблёскивая под жарким солнцем, но замер, как только он сжал пальцы в кулак.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Благодарю от всего сердца.

– А-а, это ещё не благодарность, – прохрипел Паук. – Вот вниз спустишься, тогда и поблагодаришь.

Опустившись на колени, он извернулся ужом, пролез сквозь расселину и вновь оказался на борту лодки, а ползучий светоч, прилепленный к своду подземелья, обернулся зловещим глазом Зелёного, восходящего на востоке. На корме, придерживая румпель, сидел Свин, а на плече его восседал Орев.

– Шёлк... Хор-роший! – прокаркал Орев.

Свин сдёрнул с лица засаленную серую тряпку, прикрывавшую его глаза, и в тот же миг он – он, полагавший себя зрячим – словно бы вправду обрёл зрение.

Громадная, заросшая бородой физиономия Свина оказалась лицом Шёлка.

– Вот это и вправду крайне любезно с твоей стороны, – сказал он Выжлецу, умывшись и глотнув заваренный Пижмой мате, – только не поздновато ли мы отправимся в путь?

– Да, поздновато, – согласился Выжлец, – но – ладно, ничего страшного. Обычно я выезжаю незадолго до ростени – вот, Пижма наверняка подтвердит: она ж, как её ни отговаривай, всякий раз поднимается тоже, завтрак мне приготовить да проводить.

– А когда он уедет, опять спать ложусь, – со смехом добавила Пижма.

– Если погода хорошая, а ослов гнать изо всех сил, – продолжал Выжлец, – к вечеру я добираюсь до неплохой старой гостиницы в центре города и там ночую. Цены у них не то чтоб ужасно высокие, а я прямо с утра закупками заняться могу.

– Понимаю.

– Однако нынче мы, даже выехав сию же минуту, до затени в город не поспеваем. Придётся нам, стало быть, заночевать по-походному где-нибудь у дороги или остановиться в одной сельской гостинице – я знаю где. Там не так уютно, как в той, городской, где я обычно ночую, но пару-другую долек сбережём, а у дороги, под открытым небом, ночлег вовсе бесплатный. В любом случае поездку закончим назавтра, и после обеда я отправлюсь по торговым делам.

– Приготовить вам что-нибудь или подождём, пока Свин не проснётся? – спросила Пижма.

– Подожди лучше, – решил Выжлец, – он же съест больше, чем мы с Бивнем вдвоём, вместе взятые.

– Тогда я хотела бы показать Бивню нашу лавку. Можно?

Выжлец, взглянув на него, пожал плечами.

– А тебе интересно на неё любоваться? Лавка как лавка, со всех сторон обычная, только уж очень маленькая.

– Но мы же там трудимся, – возразила Пижма, – а значит, для нас она совсем не обычная. Эта-то наша, а другие – нет.

Лавка их располагалась на деревенской площади, невдалеке от принадлежавшего обоим домика на окраине. Почтительно пропущенные им вперёд, Выжлец с Пижмой поднялись на крылечко о трёх ступенях и отперли дверь.

– Думаю, покупателей в такую рань ждать не стоит, – сообщила ему Пижма, – но если вдруг кто придёт, отпустим всё, что им требуется, а после, уходя, закроемся снова. Вот провожу вас со Свином и Выжлецем, тогда дневную торговлю и начну.

– А вы говорили, маленькая, – протянул он, оглядывая блестящие кастрюли со сковородами, свисавшие с потолка, бочонки гвоздей, молотки с пилами, развешанные на гвоздиках, вбитых в стены. – Да ведь она куда больше нашего дома на Ящерице, а мы в том доме как-никак троих детей вырастили!

– И наверху ещё комнаты есть, – сообщила ему Пижма. – Раньше отец внаймы их сдавал. Мы тоже пробовали, только жильцов не нашлось.

– Нынче пустых домов всюду полно, – пояснил Выжлец. – Если кому нужен дом – выбирай, въезжай да живи.

– Теперь мы там запасы держим и ещё кровать, чтоб матушка могла прилечь да вздремнуть, если чересчур утомится. Надо было минувшей ночью тебя сюда отвести, чтоб выспался на постели, по-человечески.

– Мой отец в городе точно такую же лавку держал. Только на самом деле не в точности такую же, поменьше. Торговал там бумагой, перьями, чернилами, счётными книгами и тому подобным.

Выжлец поднял брови.

– А что, неплохая, кстати сказать, идея! К примеру, бумаги ведь здесь, в Тупике, не купишь! Надо проверить, почём в городе за стопу нынче просят...

– Здесь никому столько не потребуется, – заметила Пижма.

– Ясное дело, нет, – оживлённо заговорил Выжлец, – а вот долька за два листа и конверт... и чернил купить большую бутыль, а продавать мерками...

– А вот перьями здесь торговать – дело гиблое, – вздохнула Пижма. – У нас почти всякий либо охотится, либо гусей с утками держит.

– Либо и то и другое, – добавил Выжлец. – Глянь, Бивень, какая киянка! Сам сделал, нам ничего не стоила, а мы её на продажу выставили за девять долек, по той же цене, что в городе за такие киянки просят. Головка – вяз, рукоять – ясень, то и другое отшлифовано пемзой и льняным маслом пропитано.

– Льняное – оно в лампах горит плоховато, зато дерево им покрывать – самое милое дело, – пояснила Пижма.

Приняв киянку, он подошёл к окну, полюбоваться ею при свете, а Пижма, не без робости шагнув следом, поддёрнула кверху рукава его простой коричневой рубашки.

– Что у тебя с руками стряслось?

Он опустил взгляд. Повязки на предплечьях успели изрядно испачкаться.

– Поранился где-то... сказал бы, что о колючки в кустах оцарапался – уж очень на то похоже, однако как это произошло, точно не помню.

– На некоторые и смотреть-то страшно, – заметил Выжлец.

– Я разглядела их, когда он киянку взял в руки, – сообщила мужу Пижма. – Так, Бивень, повязки я сейчас сниму, раны чем-нибудь смажу и забинтую снова. Здесь ведь, у нас, нет-нет да порежется кто-нибудь, и я как раз на такой случай бинты со всем прочим держу в верхних комнатах.

С этим она поспешила к узенькой лестнице в задней части лавки.

– Ну и хлопот вам со мной, – вздохнул он, повернувшись к Выжлецу.

– Ничего, нам только в радость, – заверил его Выжлец, вешая киянку на место. – Одна беда: от нашей помощи тебе толку мало. Вот был бы с нами отец, тот – да, многое бы рассказал, и с удовольствием, уж я-то знаю.

Едва Выжлец умолк, влетевший в распахнутую настежь дверь Орев описал круг под потолком и, устроившись на черенке косы, объявил:

– Человек... Большой. Встать.

– Ты хочешь сказать, Свин проснулся?

– Свин – встать, – закивав, закачав вверх-вниз алым клювом, подтвердил Орев.

– В таком случае нам надо бы как можно скорее вернуться к нему.

– Идти лавка, – пояснил Орев. – Птичка – сказать. Сказать... лавка. Свин – идти.

– Хм-м, – протянул Выжлец, – а знаешь, Бивень, я начинаю его понимать. Твой друг идёт сюда, к нам, верно?

С лестницы вновь донёсся частый, негромкий стук каблучков Пижмы.

– Хотелось бы только надеяться, что он не заблудится, – кивнув, заметил он.

– Ну, если уж от самого Восточного полюса до Вирона дошёл, нашу лавку в этой деревушке уж точно отыщет.

– Закатай рукава, – распорядилась Пижма. – Хотя нет, подожди, я сама. Давай сюда руку и потерпи: больно, наверное, будет.

– Да, хорошо бы.

Пижма в удивлении подняла взгляд.

– Хорошо? Почему это?

– Понимаешь, я чувствую за собой какой-то грех... чувствую, что не сумел выдержать какого-то испытания и заслуживаю кары.

Сделав паузу, он вновь вспомнил кухню крестьянского дома и женщину, перевязывавшую его раны тряпицами, которые, ловко орудуя ножницами, резала в клочья Пижма.

– Кажется, минувшей ночью я говорил, что не помню, когда в последний раз спал? Если так, это неправда: я ведь, помнится, спал, спал в поле, засеянном подраставшей пшеницей... и видел во сне Крапиву, сидевшую на берегу моря, и пытался предупредить её... или хотя бы кого-нибудь... пытался, но не сумел.

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев, перепорхнув к нему на плечо.

– Да, вот уж действительно, бедный Шёлк... не ищет его никто, кроме такого дурня, как я. Возможно, ему нужна помощь, а может, и нет, однако – все боги тому свидетели – мне и Новому Вирону очень, очень нужна!

– Стой смирно, – велела Пижма. – Ты ведь не в первый раз руку-то повредил, а? Вон шрам какой страшный.

– Ежели я не ослышался, – донёсся с порога новый, незнакомый голос, – ты... уж прости, не знаю, как тебя величать... думаешь, будто, кроме тебя, кальда Шёлка никто не ищет?

– О боги, Дрозд! – вздрогнув от неожиданности, воскликнул Выжлец. – Чем мы тебе можем служить нынче утром?

– Доброго утречка вам с супругой, – войдя в лавку, приветствовал его Дрозд, изрядно тощий человек средних лет в линялой, поношенной зелёной рубашке. – Нет, я не по делу. Просто иду, вижу: дверь у вас нараспашку.

Пижма подняла взгляд.

– Знакомься, Дрозд: это наш друг, Бивень. Порезался, а я ему раны смазываю. Видишь, как храбро держится?

Дрозд почесал заросшую щетиной челюсть.

– Так ты, стало быть, разыскиваешь кальда Шёлка?

– Да, так и есть. Не знаешь ли ты, где его можно найти?

– Вроде бы в старой обители жил, только его там почти не видать было.

– А где это, объяснить можешь?

Орев меланхолически хлопнул крыльями.

– Идти – нет.

– Ясное дело, мог бы, только его нет там больше. Сейчас-то уж точно нет, – приосанившись, объяснил Дрозд. – Выжлец, ты этих, с замотанными тряпьем головами видал? То ли платки, то ли ещё что вот так, вокруг головы, будто у баб.

– Нет, – покачав головой, отвечал Выжлец. – В смысле где? Здесь?

– Говорю ж тебе: прямо тут, у нас, в Тупике. А ты, незнакомец, их видел?

– Видеть – нет, – ответил за обоих Орев.

– Ну, разве что речь о моём друге, Свине... он голову повязывает тряпицей, незрячие глаза под ней прячет.

– Нет, я ж говорю: платки у них вот так вот, заместо шапок. Сдаётся мне, они убить его замышляют. И пулевые ружья при них, и сабли, и ножи агромадные, вроде того, – зачастил Дрозд, ткнув пальцем в сторону кукурузного секача на стене. – Ну да, вроде того, только красивше. Вчерашнего дня, в долгую темень, ко мне заявились. Таволгу с Вербеной перепугали так, что обе под кровать уползли, вот честное слово!

– А много ли их? – спросил Выжлец.

– Трое, – после недолгой паузы ответил Дрозд. – Трое, на вид чужеземцы, и имена чужеземные – я таких в жизни не слышал. Издалека откуда-то, совсем не из наших краев – Мирта так говорит, а уж ей ли не знать! Объяснил я им, как пройти к старой обители. Загляните туда, говорю, а там ли он, говорю, мне неведомо, хотя, ежели растолкуете, какое у вас к нему дело, может, чего полезного и узнаете.

– И что же, – оживился он, – удалось им его найти? Будь добр, сударь, ответь: для меня это крайне важно.

– По-моему, не знает он этого, – пробормотала Пижма, затягивая узлом свежий бинт.

– Не-не, я ж говорю: думал, в жизни их больше не увижу, ан нет, не тут-то было. Нынче с утра опять с ними встретился, у перекрёстка. Обратно в деревню к нам топали. Вот прямо только что: часа с тех пор не прошло.

– А Шёлка они отыскали? – переспросил он.

Дрозд отрицательно покачал головой.

– Сказали: нет, мол, дома никого не застали, – со смехом пояснил он. – А я-то им не по нраву пришёлся, точно вам говорю. Ну и сказал им: ладно, я вам всё, что знал, изложил, так что ищите в городе. Ага, говорят, мы, мол, туда и следуем...

– Так ведь мы с Бивнем и ещё одним человеком тоже туда собираемся, – сообщил Выжлец. – Ещё с утра хотели выехать, да вот, задержаться пришлось.

– Согласен, задержка весьма некстати. Благодарю... пусть даже в жизни не сумею отблагодарить вас с Пижмой за всю вашу доброту, но если эти чужеземцы действительно желают зла Шёлку, я должен, обязан отыскать его первым, а вы все сходитесь на том, что здесь его нет.

– А вы со Свином, когда мы доберёмся до города, отправитесь своей дорогой? – не слишком уверенно полюбопытствовал Выжлец. – На поиски кальда Шёлка и доктора для Свина и так далее?

– Да. Видимо, да.

– Тогда я бы... – Осёкшись, Выжлец бросил взгляд на жену. – Тогда нам хотелось бы подарить тебе что-нибудь на память, верно ведь, Пижма?

Пижма подняла взгляд. Изящное, миловидное лицо её озарилось улыбкой.

– Я им надеялась кое-какой провизии в дорогу собрать, если ты не против.

– Я-то? Конечно, не против! Однако ж провизию они съедят, и на память о нас у них ничего не останется, а я веду речь о том, чего Бивню хватит надолго.

– Ну, в этом-то никакой надобности уж точно нет, – возразил он. – Поскольку хожу я чаще всего пешком...

– Однако до города на одном из наших ослов доедешь.

– Поскольку хожу я чаще всего пешком, то и странствовать вынужден налегке. И посему в самом деле предпочёл бы обойтись без подарка.

Увы, принимать возражения Выжлец не пожелал.

– Вот всё, что у нас есть. Всё здесь, перед тобой. Выбирай что угодно.

Заинтересовавшийся предложением Орев взлетел на край одной из кастрюль и клюнул висевшую рядом тёрку для овощей.

– Как насчёт небольшой сковородки? – продолжил Выжлец. – Весу не слишком много, а в дороге может пригодиться – зажарить что-нибудь на костерке.

– Или набор для шитья, чтоб одежду чинить, – добавила Пижма. – Что скажешь, Бивень? У нас и такое есть. Иголки, и ножнички, и всё, что потребуется. В тряпицу завернёшь, и носи в кармане.

– Если вы это серьёзно... хотя, повторюсь, подарки мне совсем не нужны... я бы взял вот что, – решил он, указав вверх.

– Фонарь?

– Именно, – кивнув, подтвердил он. – Прошлой ночью... вернее сказать, позавчера ночью, во время «долгой темени», как выразился Дрозд, мне в самом деле очень и очень хотелось иметь при себе подобный фонарь. Настолько, что я отдал бы за него всё, чем располагаю, и даже больше, а получить его даром, если, конечно, вы ещё не раздумали... о таком я и в обращенных к богам молитвах не поминал!

– Конечно же не раздумали! Сейчас Выжлец снимет его, и владей!

– Лучшие у них – вон, в дальнем углу, – шепнул ему Дрозд. – Эти идут по три дольки, а которые там, те по пять.

– Да, верно, – согласился Выжлец. – Минутку...

Удалившись в заднюю часть лавки, он вскоре вернулся с чёрным фонарём несколько меньше, чем жестяные, развешанные под потолком.

– Смотри. Этот – эмалированный. Открывается, чтобы зажечь, вот так, а захочешь погасить, прежде чем прогорит, снова открой да задуй.

Дрозд, наклонившись пониже, оглядел фонарь так, словно рассчитывал получить его сам.

– А я думал, у вас свечи все вышли.

– Так и есть, – подтвердил Выжлец. – Естественно, к каждому фонарю по свече прилагается, а вот по отдельности их уже...

Тесную лавку окутала кромешная, беспросветная тьма.

– Бер-регись! – встревоженно каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!

V. Призраки в Дорпе

Ну вот и утро. В постель я улёгся совершенно без сил и до сих пор чувствую себя жутко усталым, однако хочу привести сию прискорбно отставшую от времени повесть в соответствие с ходом событий, и вдобавок понимаю, что спать – в отличие от моей злосчастной дочери, насколько мне известно, все ещё спящей – более не могу.

На постоялом дворе мы провели в праздности три дня, от безделья развлекая друг друга пустопорожними россказнями о призраках, о войнах, о мятежах, пока запасы провизии и фуража не начали подходить к концу, а снегопад не прекратился. Джали ещё спала, однако сержант Азейин велел собираться, и мы – то есть Шкура, бедняжка Джали, сам сержант со своими легерманами и я – продолжили путь. Разбудить Джали так и не удалось. Пришлось нам со Шкурой на скорую руку соорудить для неё нечто вроде носилок, и эта конструкция, навьюченная на её мула и одну из вьючных лошадей, доставляла в дороге множество неудобств.

Здесь нас, каждого в отдельности, расселили по домам местных жителей, возложив всю ответственность за поднадзорного на хозяев. В доставшейся мне спальне на третьем этаже изрядно холодно, по полу дует, а дверь заперта снаружи. По прибытии меня пробовали покормить, но мне хотелось лишь прилечь да уснуть. Сейчас, проснувшись, я поспешил облачиться в меховой плащ и сверх того укутаться пледом. Небольшой очаг здесь имеется, однако он не растоплен. Надеюсь, со временем кто-нибудь принесёт мне поесть: возможно, тогда я сумею разжиться дровами и хоть немного согреться.

Надо же! Я, в последнее время так редко подверженный чувству голода, изрядно проголодался. Будь у меня выбор между огнём и пищей, предпочёл бы последнее, чем весьма удивлён. Орев пока в отлучке. Угостить бы его чем-нибудь, когда вернётся...

Молился. Порой мне кажется, что Иносущий здесь, совсем рядом, столь же близко, как к Шёлку. Именно так случилось во время жертвоприношения на вершине холма. Увы, сегодня он, похоже, занят делами где-то далеко-далеко и не слышит ни слова. А может, гневается на меня за дружбу с Джали (признаюсь, к дружбе с нею я стремился сознательно). Что, интересно, думает о ней семейство, которому поручено держать её в заточении? Ах, как хотелось бы знать! Будь я рядом – просто не подпустил бы к ней никого, а без меня они наверняка в скором времени обнаружат, что она...

Не сразу решился написать «что она ингума», но погляди, погляди на мою повесть! Полюбуйся, сколько здесь об этом! Редкое слово не выносит мне приговора, однако уничтожать рукопись я не стану, нет. Скорее погибну. Обвиняя меня, сия повесть в равной мере подтверждает, что Шкура ни в чём не повинен. Ну, а ингуми, бесспорно, создания злые. Как может быть иначе?

Снова молился и лихорадочно размышлял. Расхаживал из угла в угол, накинув плед, словно ризы. Дух Джали не может, не способен вернуться к телу, в этом нет ни малейших сомнений. Не стоило, ох, не стоило мне, возвращаясь на Синий, оставлять её там! Нужно вернуться обратно, домой её привести, хотя как это осуществить, я себе даже не представляю.

Впрочем, судить нас будут в любом случае, даже не опознав в Джали ингуму, за самочинное лишение свободы этого жирного купца. Ограбят согласно закону, забрав всё забранное у разбойников, а после – надеюсь – отпустят. Либо обратят в рабство: по-моему, Азейин полагает сие наиболее вероятным.

* * *

Еда! Наконец-то еда, причём вполне достойная и в изобилии. Принесла её около полудня рослая, статная, приятная с виду женщина по имени Анваген. Дом, где меня поселили, принадлежит ей с мужем. Хлеб, масло, сыр, колбаса трёх сортов (перечитывая это, в последнее наверняка не поверю), свежий лук, соленья и маринады дюжины разновидностей, смешанные воедино, горчица, кофе, да ещё небольшая бутылочка бренди, дабы сдабривать кофе, когда я того пожелаю! Пиршество, одно слово – пиршество... и я, нужно признаться, не преминул воздать ему должное, прежде чем вновь взяться за перо!

Спросил я у Анваген, не опасается ли она, что я могу наброситься на неё, одолеть и сбежать, когда она приносит еду. На это Анваген весьма рассудительно ответила, что знает: на подобное я не пойду, поскольку при мне слишком уж много имущества – и наш багаж, и добыча, отбитая у разбойников (правда, последнюю она назвала товаром). Дескать, с учётом сих обстоятельств я куда вероятнее рискну предстать перед судом, надеясь сохранить за собою хоть что-нибудь.

– А рискну ли?

– На все воля Сциллы, мессир, – ответила Анваген.

Ответ меня отнюдь не утешил: Сцилла упорно, раз за разом снится мне до сих пор.

– Ну а если ты меня не боишься, нельзя ли мне получить обратно мой посох? Вещь, понимаешь ли, памятная, а память о временах куда лучших в такую минуту вовсе не помешает.

– У меня в кухня он есть. Немедля он тебе нужен, мессир?

– Нет, нужды в нём у меня нет ни малейшей. Просто хотелось бы иметь его при себе, а распоряжаться им тебе во вред я уж точно не стану. С твоего позволения, я мог бы спуститься за ним и отнести наверх сам: тебе ведь и без того хватает со мною хлопот.

Признаться, я надеялся обрести толику свободы и навестить Джали, однако надежды не оправдались. Посох мой вместе с охапкой дров спустя недолгое время принесла невысокая, рыжая, что твой мандарин, служанка. Зовут её Вадсиг, а годами она, можно сказать, девчонка, едва-едва распрощавшаяся с детством. Вспомнив об Онорифике, я показал ей рожицу на посохе и заявил, что он умеет говорить. Вадсиг, рассмеявшись, потребовала, чтоб я велел ему что-нибудь сказать. Я объяснил, что посох рассержен её смехом и разговаривать с ней теперь, наверное, не пожелает вовсе. Заметно развеселившаяся (на что я, разумеется, и рассчитывал), она уложила дрова в очаг и удалилась за тлеющей головнёй из другого, пообещав вскоре вернуться, но, боюсь, по пути её перехватила хозяйка.

* * *

Ну и сон мне привиделся! Запишу поскорее, пока не забыл. Вначале мы – Мора, Фава и я – ехали через джунгли Зелёного в открытой повозке. Кучера на козлах не было, однако лошади целеустремлённо, рысцой, трусили вперёд. По пути я снова и снова объяснял спутницам, что случилось с Джали, начиная новое объяснение сразу же, едва завершив предыдущее, причём либо та, либо другая то и дело перебивала меня наивными, бессмысленными вопросами. Мору отчего-то заинтересовало, не над кухней ли моя комната, Фаву – цвет волос Вадсиг, и это лишь те вопросы, что мне запомнились.

Наконец я осведомился, куда везёт нас повозка, и Сцилла в ответ щёлкнула над спинами лошадей множеством рук, словно бичами. Поскольку исполинские стволы деревьев по обе стороны от повозки и устрашающие безволосые твари, мелькавшие в зарослях, свидетельствовали, что мы на Зелёном, я понял (как всякий во сне «понимает» любые бессмыслицы подобного рода): не возьмусь править сам – до моря нам не добраться в жизни. Как бы там ни было, я пересел на козлы, подхватил вожжи, а Мора устроилась рядом со мной. Опасаясь, как бы Фава на нас не обиделась, я оглянулся и обнаружил, что она обернулась мёртвой куклой, а меж рёбер её торчит рукоять кинжала Синели. Деревья разом исчезли, вокруг заклубилась пыль. Я принялся объяснять Море, что везу нас на Синий, но Мора превратилась в Гиацинт.

Более мне не запомнилось ничего, хотя это наверняка далеко не всё. Нужно отметить, произошло всё это после того, как Вадсиг вернулась ко мне с обещанной головнёй и растопила очаг.

Далее ей захотелось узнать обо мне всю подноготную: откуда я прибыл, где побывал, за что взят под арест и так далее и тому подобное. Я рассказал о Вироне, и о том, как опустел ныне великий некогда город, и о беззвёздных ночах, начинающихся среди бела дня и продолжающихся сутками напролёт, однако Вадсиг отнеслась ко всему этому чересчур недоверчиво. Тогда я рассказал, как совершил там жертвоприношение, облачённый в те же самые рваные, грязные ризы, что и сейчас, а в доказательство сбросил утратившие надобность плед и плащ: вот, дескать, взгляни сама. Увы, об авгурском служении она, несчастное дитя, не знала ровным счётом ничего, а о богах – ещё того меньше. И, мало этого, заявила: в жизни-де не поверит ни в какого бога, не увидев его своими глазами. Пришлось объяснять, что Иносущего, наиглавнейшего бога в наших краях, ей не увидеть никоим образом, ибо даже сам Шёлк видел его лишь во сне.

Далее мы заговорили о снах и грёзах, и Вадсиг попросила меня предсказать ей судьбу – другими словами, проделать то же самое, что в Вироне. На сей раз жертвой послужила последняя колбаска, оставшаяся от недавней трапезы, а Священное Окно и алтарный огонь заменило скромное пламя за решёткой очага. Приняв в мою чашку «кровь» (то бишь бренди), Вадсиг выплеснула её на дрова, великолепно полыхнувшие синим пламенем. Внимательно изученные мною, «внутренности» колбаски напророчили девочке скорый брак, богатого мужа, счастливую жизнь и кучу детишек, а затем я, предав ломтик колбаски огню, отдал остальное Вадсиг. Бедная девочка не упитаннее моего посоха, хотя утверждает, будто Анваген кормит её досыта.

После её ухода я, помолившись какое-то время, улёгся в постель – тогда-то мне и привиделся тот самый пересказанный выше сон. Истолковать его я не могу и вообще сомневаюсь, что в нём имеется хоть какой-нибудь смысл.

Пытался измыслить какой-либо план на будущее, но вскоре снова скатился к переосмыслению недавнего сна. И то сказать: в нашем ли положении строить планы? Что тут измыслишь, когда ты не волен осуществить задуманное? Разумеется, я запросто мог бы сбежать от Анваген с мужем: на добычу мне – все боги тому свидетели – наплевать. Далее я, при некотором везении, мог бы угнать коня и покинуть Дорп, предоставив Шкуре принять весь гнев наших пленителей на себя, а спящую непробудным сном бедняжку Джали обрекая на сожжение заживо, но ни на то ни на другое я, конечно же, не пойду. Сын с дочерью связывают меня по рукам и ногам куда надёжнее, чем Ната – алчность.

Ладно. По крайней мере, теперь я понимаю, что за кукла разыскивала Шкуру в странном доме наподобие кухни из множества комнат.

А как же я рад был увидеть Гиацинт, пусть даже хоть на миг, да и то во сне!.. Когда мы с Крапивой жили во Дворце Кальда, я не любил её или полагал, будто она мне противна. По-моему, оба мы соперничали за внимание Шёлка, а это и дурно, и, кроме того, просто глупо. Впрочем, плоха Гиацинт или хороша, как же она красива! У нас считается, что люди, чем-либо одарённые, и жить должны лучше, праведнее других, подобно тому же Шёлку. Однако в случае Шёлка его даром – даром, взращённым им же самим – оказалась именно праведность. Благодаря дару личного обаяния, притягивающему к нему окружающих, его эмбрион поместили на борт посадочной шлюпки, а в эмбрион дар сей, подобно исполинскому росту и силе Свина, вложили учёные Паса. (Вспоминая, во что превратился Круговорот Красного Солнца, невольно задаюсь вопросом, не пожертвовал ли он ради нас чересчур многим.)

Да, как я и написал чуть выше, праведность Шёлк взращивал в себе ещё мальчишкой, а после юношей. Несомненно, к сему его побуждала и мать, но точно так же поступают матери всех мальчишек. К примеру, меня мать тоже воспитывала, как могла, и много ли толку вышло из моего воспитания?

Орев вернулся. Не сумевший отыскать никого, кто мог бы прийти нам на помощь, неспособный сообщить ни о чём, кроме снега да стужи, он здорово раздосадован и к пространным беседам не склонен.

* * *

Дела улучшаются! Сегодня Вадсиг принесла мне завтрак, а с завтраком – новости куда лучше любой маисовой каши. Джали держат по ту сторону улицы, в доме наискосок от нашего. Я поспешил к окну, но окно моей комнаты, увы, выходит не на ту сторону.

– Тогда прошу, Вадсиг, умоляю, позволь мне подойти к окну, из которого можно его увидеть. Всего на минутку: мне бы только одним глазком взглянуть на дом, где держат в плену мою несчастную дочь, и на сердце станет в тысячу раз легче! Клянусь, бежать я даже не подумаю и вернусь в эту комнату, под замок, сразу же, как только ты велишь возвращаться.

Упрашивать её пришлось долго, но в конце концов она уступила. Покинув комнату, мы прошли с десяток шагов вдоль узенького коридора и свернули в другую спальню, немногим просторнее и уютнее моей. В спальне этой, принадлежавшей самой Вадсиг (о чём та и сообщила с трогательной гордостью), не оказалось ничего, кроме узкой кровати, казалось, задыхавшейся под старым пледом, предназначенным для гораздо большего ложа, очага с ящиком для дров и старого полупустого сундука, несомненно, вмещавшего весь гардероб хозяйки. Вместе со мною выглянув за окошко, Вадсиг показала мне окно комнаты, где лежит бедняжка Джали.

– Они хотеть для неё доктор, если суд за него заплатить, – поведала она мне.

– Бедная твар-рь, – пробормотал Орев.

Я с ним вполне согласен. Будем надеяться, суд в такой просьбе откажет.

Затем Вадсиг показала мне самое ценное своё имущество – портрет покойных родителей, набросанный уличным художником, и треснутую вазу, подаренную Анваген. Вначале она назвалась шестнадцатилетней, однако после против воли призналась, что ей, возможно, не больше пятнадцати. Не знаю, не знаю... по-моему, так не больше четырнадцати.

Но это всё пустяки. Главное в том, что Джали держат под замком совсем рядом, минутах в пяти ходу от моей кровати, что комната её, как и моя, на третьем этаже, и что Вадсиг относится ко мне вполне дружелюбно. Вдобавок она обещает разыскать и Шкуру. (Пожалуй, ещё здесь следует отметить, что хотя первый этаж дома, где заперта Джали, каменный, два верхних сложены из брёвен, и эта конструкция в здешних краях распространена весьма широко, а улица довольно узка, но ездят под окнами часто – чаще всего гоняют возы, нагруженные бочками, ящиками либо тюками сена.)

Вернувшись к себе, как и обещал Вадсиг, я дождался скрежета ключа в замке и солидного, увесистого лязга вставшей на место задвижки, а после опустился на колени и приник глазом к замочной скважине в надежде ещё разок взглянуть вслед единственному моему другу в этом жестоком, грубом, многолюдном портовом поселении. К сожалению, разглядеть Вадсиг мне помешал оставленный в замке ключ.

И тут у меня появилась идея. Просунув под дверь вот этот листок бумаги, я подцепил ключ кончиком Оревова пера и повернул бородку так, чтоб вытолкнуть его из скважины. Ключ выпал. Тогда я с величайшей осторожностью потянул листок к себе, надеясь вместе с бумагой вытянуть из-за двери и ключ. Увы, ключа на листке не оказалось. Раздосадованный неудачей, я вполголоса выругался.

– Пр-рок – нет? – осведомился Орев.

– Вот именно, – в сердцах проворчал я. – Ключ либо чересчур толст и не проходит под дверь, либо, упав на бумагу, отскочил в сторону.

– Птичка – найти.

Вначале мне подумалось, что он собирается вылететь за окно и проникнуть назад в дом через другое, и я хотел было предостеречь его: дескать, в такой холод другого открытого окна можно и не найти. Однако Орев скрылся в не замеченном мною прежде треугольном отверстии под потолком, на стыке стенной панели с дымоходом, а минут через пять, не больше, вернулся ко мне с ключом в клюве. Сейчас ключ спрятан у меня в чулке.

Всё это подсказало мне ещё одну мысль. Вскоре я составлю кое-какое письмо, подпишу его именем Джали и попрошу Орева просунуть листок в щель ставен её окна – так, чтобы те, кто следит за ней, непременно нашли. Вреда нам от этого никакого, а вот на пользу пойти вполне может.

* * *

Ужин, как и следовало ожидать, запоздал. Бедняжка Вадсиг повсюду искала пропавший ключ и лишь долгое время спустя призналась Анваген, что потеряла его. Анваген, естественно, надрала ей уши, надавала подзатыльников и так далее – словом, без неприятных, но неизбежных издержек моя затея не обошлась. Утешив девочку (уж как сумел, под присмотром Анваген), я пообещал ей коралловые бусы, как только меня освободят.

– Сфингица наступать есть, и ты в суд идти быть, – серьёзно, зловеще (насколько сие позволяли её светлые волосы, румяные щёки и природная доброта сердца) сообщила Анваген.

Сегодня мольпица, а значит, ждать предстоит ещё без малого неделю. За это время Джали нужно вернуть на Синий – то есть в сознание. Нужно, хоть кровь из носу: ни промедления, ни отговорки здесь неуместны.

Комнату я покинул где-то после полуночи, после того как Орев доложил, что все обитатели дома мирно спят. Обитателей в доме четверо: Анваген с Вадсиг, «Стряпуха» и «Хозяин». Отыскав в кладовой первого этажа, возле кухни, наш багаж, я забрал из вьюков подарок майтеры Мяты и ещё кое-что, а затем отправился знакомиться с оставшейся частью дома и в скором времени затвердил план всех трёх этажей назубок. По меркам Синего ночь выдалась тёмной, хотя с непроглядным мраком тёмных дней её темнота не шла ни в какое сравнение. Тлевшие в очагах угли давали достаточно света, чтобы не натыкаться на мебель, устроившийся на плече Орев хрипло, вполголоса подсказывал, куда повернуть, а сам я нащупывал путь посохом.

Почувствовав, что знаком с домом, я вышел наружу. Все двери дома, где спала Джали, как и следовало ожидать, оказались заперты. Ключ от моей комнаты наверняка ни к одной не подойдёт, и вдобавок на ночь они, следует полагать, запираются изнутри на засовы, как и наружные двери нашего дома. Больше рассказывать не о чем, кроме того, что я попросил Вадсиг раздобыть мне комок сургуча или воска, чтобы как следует разглядеть отпечаток, оставляемый этим перстнем. Камешек в нём на поверку оказался не чёрным – скорее, пурпурно-серым.

Ну и крику же было внизу перед самым обедом! Позже Вадсиг объяснила, что ей не положено уходить из дому без позволения, а она ушла – отправилась разузнать, где держат Шкуру, однако незаметно вернуться в дом не смогла, и Стряпуха устроила ей выволочку.

– Но найти его я есть, мессир Бивень. В дом позади дом, где твоя дочь есть, он быть. Тамошняя девчонка говорить: не в радости быть. Туда-сюда, туда-сюда он ходить. Тысяча вопросов спрашивать.

– Вот как... жаль, Вадсиг, очень жаль. Не хотелось бы навлекать на твою голову новые неприятности, но... Как ты думаешь, не удастся ли тебе – к примеру, когда на рынок пошлют – поговорить с ним?

– Если ты хотеть, мессир, я попробовать. Парел наверх впустить меня, если мочь.

– Благодарю тебя, Вадсиг! Благодарю от всего сердца! Я навеки перед тобою в долгу. Но вот что: помнишь, Вадсиг, как ты у себя в комнате показывала мне портрет родителей и вазу – вещи, которыми дорожишь? Помнишь?

Вадсиг, рассмеявшись, встряхнула короткой огненно-рыжей чёлкой с той же гордостью, что и накануне, в собственной спальне. Смех у неё приятный, задорный.

– С вчерашний день я забыть не успеть, так есть!

– Хочу предупредить, Вадсиг: показывать то, что тебе дорого, всем и каждому не слишком разумно. Понимаешь, я собираюсь подарить тебе нечто ценное – коралловые бусы, как и обещал, однако если о них узнает Анваген, подарок может обернуться для тебя бедой. Предлагаю вот что: пусть он останется нашим секретом, твоим и моим. Хотя бы на время. Что скажешь?

– У меня она его забрать? Так ты есть думать, мессир?

Я только пожал плечами.

– Суди сама, Вадсиг. Ты знаешь её гораздо лучше, чем я.

Засим последовала долгая пауза.

– Не показать ей я быть, – наконец рассудила Вадсиг.

– Мудр-рая девочка! – заметил на это Орев.

– Воровать я, она думать быть... После суд ты дарить его, мессир?

– Нет, прямо сейчас, – ответил я, взяв лист бумаги и развернув пенал. – Только сначала напишу кое-что. После сможешь предъявить, кому пожелаешь, в доказательство, что ты не воровка.

Написав всё требуемое, я вручил бумагу Вадсиг, но, обнаружив, что читать она не умеет, прочёл ей вслух:

Закончив чтение, я извлёк из кармана бусы и надел их Вадсиг на шею. Вадсиг немедля сняла их, полюбовалась, снова надела, и снова сняла, и снова надела, и повела плечами, словно прихорашиваясь перед зеркалом, сверкнула огромными голубыми глазами... одним словом, проявила такую радость, точно её, оторвав от мытья посуды, в тот же миг сделали повелительницей целого города.

– Если тебе, Вадсиг, удастся поговорить с моим сыном, будь добра, расскажи ему, где меня держат и в каких условиях, а ещё передай, что судить нас собираются в сфингицу: сам он этого может не знать. И, разумеется, перескажи после мне всё, о чём он попросит, хорошо?

– Постараться я быть, мессир Бивень.

– Чудесно! Не сомневаюсь, ты сможешь. Я в тебя верю, Вадсиг, верю всем сердцем.

– Только совсем забыть я есть...

Нехотя сняв с шеи коралловые бусы, Вадсиг сунула их в карман передника и прикрыла изрядно испачканным носовым платком.

– Хозяйка вопрос спрашивать. Всякий сон ты, мессир, быть понимать? Это ей я рассказать.

Я принялся объяснять, что сновидения – тема неисчерпаемая и что всего о них не знает никто, однако истолковать основные черты и образы некоторых сновидений мне действительно порой удаётся.

– Прошлая ночь странный сон она с хозяин видеть. Этот сон ты им объяснить?

– Во всяком случае, постараюсь. Сделаю всё, что в моих силах.

– Тогда ей я сказать.

С тех пор миновало около двух часов. Пока что Анваген за истолкованием снов не являлась, и Вадсиг с известиями о попытках поговорить со Шкурой лично не возвращалась тоже. Не сможем ли мы со Шкурой спасти Джали – при условии, что я сумею вызволить его из-под замка либо ему удастся освободиться самому? Полагаю, ничего невозможного в этом нет, однако шансы на неудачу весьма велики. Пожалуй, я скорее вверю наши судьбы в руки суда.

Анваген принесла обильнейший ужин, и на сей раз ей составил компанию супруг. Изрядно грузный, он, одолев два лестничных пролёта, раскраснелся как свёкла и здорово запыхался.

– Моё имя... мессир... Беруп, так есть, – заговорил он, протянув мне громадную, мягкую, точно тесто, ладонь и обменявшись со мною рукопожатием. – Ты есть мессир Бивень... – Тут ему вновь пришлось перевести дух. – Мессир Раджан... мессир Инканто... мессир Шёлк...

– Человек... Хор-роший! – не преминул вставить Орев.

– Так есть. Человек с... с много имён ты быть.

Умолкнув, он натянуто улыбнулся в манере, которую явно полагал дружеской.

– Человек о множестве имён? Возможно, однако на все эти имена у меня нет никакого права. Будь добр, зови меня Бивнем.

– Тебя в мой дом я встречать... приветствовать быть нет. Штурмовики быть смотреть. Сожалеть я есть... – Вновь шумный, одышливый вздох. – Мессир Бивень.

Я заверил его, что ничуть на него не в обиде и не питаю вражды ни к нему, ни к его жене.

– Вы ведь прекрасно, в самом деле отменно меня кормите, снабдили и дровами, и водой для мытья, предоставили удобную кровать, множество одеял... Поверь, уж я-то прекрасно знаю: обычные условия содержания пленников по меньшей мере вдесятеро хуже.

Анваген толкнула мужа локтем в бок.

– С боги ты говорить... мессир Бивень? – спросил он.

– Случается. Порой они даже снисходят до ответа. Однако мне следует предложить вам обоим сесть. Правда, у меня здесь только кровать, но сделайте одолжение, присядьте.

Оба уселись на край кровати, и супруг Анваген утёр блестящую от пота лысину извлечённым из кармана носовым платком.

– Нат. Его я знать. Жадный вор он есть.

– Другие ты это не говорить, мессир Бивень, – поспешила добавить Анваген.

– Разумеется.

– Судья Хамер. Он двоюродный брат Нату есть.

Приметив, что супруг Анваген внимательно наблюдает, как будет воспринята сия новость, я изо всех сил постарался сохранить беззаботный вид.

– Уже знать это ты есть?

– Я знал, что Дорпом управляют пятеро судей и Нат, по слухам, имеет на них немалое влияние, но о том, что Нат в родстве с кем-то из них, слышу впервые. Надо полагать, именно этот судья и будет разбирать наше дело?

Супруг Анваген уныло кивнул, а сама Анваген ещё раз ткнула его локтем в изрядно обросшие жиром рёбра.

– Беруп, ты о сны наши должен спрашивать есть!

– Мессир Бивень не без друзья есть, прежде сказать я, женщина! Бедный судья Хамер его сделать быть. Битый, тоже возможно. Однако не без друзья мессир Бивень есть. Нат жадный вор есть. Весь Дорп знать.

Я искренне, от всего сердца поблагодарил и его, и его жену и поинтересовался, что же им снилось.

– Беруп не спать. Так он во сне видеть есть. И по всему нашему дому он голоса слышать.

Супруг Анваген энергично, истово закивал.

– Разговоры, стук, так есть, мессир Бивень. Шептать, шептать, и тук-тук-тук!

– Вот как... Не поднялся ли ты, не пошёл ли взглянуть, что там?

– Но я же спать. Не мочь.

– Понимаю. О чём же говорили эти голоса?

Беруп только пожал плечами.

– Пс-ст, пс-ст, пс-ст! – прошипел он, вполне приемлемо подражая хриплому шёпоту Орева.

Я бросил на Орева строгий взгляд: помолчи, дескать, на что он немедля, и довольно громко, ответил:

– Птичка... Хор-роший! Нет... нет!

– Да, пищи для размышлений во всём этом маловато, – вновь повернувшись к супругу Анваген, заметил я. – Давай для начала послушаем, что снилось твоей жене, а уж затем перейдём к толкованию.

– В собственный дом я быть, – словоохотливо затараторила Анваген, – в большая комната для гости. Ты, мессир, эта комната видеть, когда сюда приходить.

– Да, разумеется.

– Со мной две девчонки сидеть. Одна, мессир, черней, чем мой кот. У нас с Беруп дети нет. Это ты знать?

Я признался, что слышал об этом от Вадсиг.

– Девчонки в милые платьица наряжены быть. Личики чистые. Волосы – прелесть, так есть. Дочь ты иметь, мессир, так?

– Да, есть у меня и дочь, и три сына.

– Сын у Стрик под замок, – сообщил муж Анваген.

– Да, это мой сын Шкура, путешествующий со мной. А двое других, Копыто и Жила, насколько я знаю, пока что на воле.

– Из Дорп мы много плавать. И в Новый Вирон плавать, и ещё дальше, так есть, – пояснил муж Анваген, широко, с чувством взмахнув рукой. – И теперь путники под арест брать? Для разъезды, торговля – не есть хорошо.

– Понимаю.

Анваген, не поднимаясь с кровати, подалась ко мне.

– Так мне те девчонки сказать. Тебя под замок держать – плохо для нас обернуться.

На это я только (надеюсь, ободряюще) хмыкнул.

– Про твоя дочь они говорить. Хворать она есть. Отпустить тебя с ней должны мы. Щёки мои целовать, – продолжила Анваген, всколыхнув внушительной грудью. – Матушкой меня звать, мессир. Худо мне не желать они быть. Предупреждать! Предупреждать!

– Остер-регись! – растолковал Орев.

– Вот как? А не снилось ли тебе ещё чего-либо примечательного? – спросил я.

Анваген на миг приоткрыла рот, однако не издала ни звука.

– Не заметила ли ты ещё чего-либо, каких-либо знаков, символов, связанных с богами?

– Один знак ты уже найти есть? – заинтересовался её супруг.

– Да, разумеется. Вот эти две девочки. Ведь Мольпа – богиня детства, и ты уж точно должен знать это сам. Анваген, не было ли там какой-нибудь живности?

Анваген отрицательно покачала головой.

– Только девчушки да я, так быть.

– Мышей? Обезьянок? Домашнего скота? Певчих птиц? Стервятников, а? Гиен... мм... верблюдов? – помимо воли добавил я, отметив, что становлюсь ужасно похожим на старого патеру Ремору.

Однако Анваген расслышала лишь первое слово.

– Ни мыши, ни крысы в моём доме не быть, мессир.

– Ну а ты? – обратился я к её мужу. – Не видел ли ты какой-нибудь живности? К примеру, нетопырей или кошек?

– Нет, мессир. Я не видеть, – весьма уверенно отвечал он.

– Так-так... Орев, говори без утайки. Как по-твоему, хороший ли он человек?

– Человек... Хор-роший!

– Ну а об Анваген что скажешь? Хорошая ли она женщина?

– Хор-рошая девочка!

– Согласен. Скажи, Беруп, не этот ли голос ты слышал во сне? Не мог ли он казаться голосом моего Орева или другой, подобной Ореву, птицы? Только подумай хорошенько, прежде чем дашь ответ.

Беруп в удивлении уставился на меня, помолчал, вновь промокнул носовым платком лоб.

– Может, и так есть, мессир. «Нет» я не сказать.

– Любопытно! Орев – ночная клушица, а сия разновидность птиц посвящена богу, владычествующему над безграничной бездной, разделяющей круговороты, подобно тому, как совы и филины посвящены Тартару. Во сне твоей жены имеются указания на Мольпу, а в твоём, стало быть, на Иносущего...

В дверь постучались.

– В чём дело, Вадсиг? – повысив голос, спросил я.

– Мерфро Сейфер тут есть! Через кухня прийти, в гостиная сидеть. С хозяйка хотеть говорить.

Анваген вопросительно взглянула на меня, дождалась кивка и поспешила к двери.

– Минутка, мессир. Беруп, я скоро.

– Добрая женщина она есть, – сообщил мне Беруп, как только дверь в комнату затворилась, – но мозгов меньше, чем у её кошка, иметь. Лучше мы без неё говорить. Про суд ты думать быть? Про судья Хамер? Ты не без друзья есть, я сказать.

Я ответил, что пробовал размышлять о предстоящем суде, однако в политических делах Дорпа не смыслю почти ничего – просто не вижу за собой никаких прегрешений, и всё тут.

– Таким образом, совершенно не разбираясь в местных делах, я полагаю, что лучше, надёжнее всего склонить Ната к отказу от обвинений. Располагай я драгоценностями из моего багажа...

Беруп сокрушённо покачал головой.

– Это я сделать не мочь, мессир. Их опись у судья Хамер есть, с моя подпись. Если что, платить пятьдесят карточек, так он мне сказать.

– Вот это весьма прискорбно.

Вновь мрачный кивок.

– Почему ты здесь быть, мессир. Про это ты думать нет? Почему твой тюремщик я есть?

Пришлось признаться, что этим вопросом я не задавался.

– Ты быть сбежать. Так они надеяться. Тогда сотня карточек платить я быть. Разорён быть.

– Бедняжка!

Супруг Анваген хлопнул по кровати, на которой сидел.

– Много одеяла ты иметь. Огонь ты иметь. Хорошая пища иметь.

– Чтобы тебя не постигло разорение. Понимаю. Да, это уж точно весьма прискорбно. Насколько я понимаю, к твоим просьбам об отказе от обвинений Нат не прислушается?

– Меня он ненавидеть, – вздохнул Беруп, вновь утерев платком взмокший лоб. – Подкупить его я мочь. Попробовать, так думать. Жадный вор он есть. Друзья помочь быть.

– Прекрасно. Как ты назвал того, у кого держат моего сына, Шкуру?

– Стрик, так есть. Честный купец, как я, он есть.

– Не поможет ли тебе и он?

– Это я разузнать, мессир. Может быть.

– Видишь ли, мой сын, Шкура, молод и крепок телом. И твердолоб. Своеволен, как все подобные юноши. Пожалуй, он куда скорее, чем я, решится на бегство.

– Идти – нет!

Я поднял взгляд на Орева, устроившегося возле дымохода, под потолком.

– Хорошо, будь по-твоему. Насчёт моего побега ты, Беруп, не тревожься. Ручаюсь словом, бежать я не стану. Однако за сына поручиться не могу, поскольку лишён возможности поговорить с ним. Быть может, тебе следует рассказать об этом твоему другу, Стрику.

– Ему я, как ты говорить, рассказать, мессир. Он нам помочь... может быть.

– А как насчёт человека, надзирающего за Джали, моей дочерью?

– Вейзер сейчас в море быть. Эта Сейфер – его жена есть, – ответил Беруп, указав вниз. – Но деньги она не дать, если Вейзер не велеть.

– Не знаешь ли ты, когда он собирается вернуться в Дорп?

Супруг Анваген отрицательно покачал головой, и тут с лестницы донёсся крик его жены:

– Беруп! Тут гус! Гус прямо у наша дверь!

Беруп выразительно закатил глаза под лоб.

– Тень напугаться она есть, мессир. В этом ты быть уверен.

Дверь в комнату распахнулась, и перед нами предстала Анваген в компании женщины чуть помоложе, чуть постройней, с точно такими же голубыми глазами, светлыми волосами и ярким румянцем щёк.

– Гус прямо у наша дверь есть! Сейфер к наша дверь не подпускать!

Супруг Анваген помолчал, а заговорив, вложил в ответ целую бездну скепсиса:

– Гус? Так есть?

– Да! – воскликнула Сейфер, обозначив широким жестом зверюгу, не уступающую в величине ломовой лошади.

Я, подойдя к двери, кликнул Вадсиг и вновь повернулся к Анваген с мужем.

– Лестницы у вас изрядно круты. Надеюсь, вы не будете против, если я попрошу о помощи вашу служанку, дабы не утруждать вас самих?

– Ты мой гость есть, мессир, – отвечал Беруп.

– Что ты желать, мессир? – донёсся снизу голос Вадсиг.

– Будь добра, отвори парадную дверь и оставь открытой. Хозяин позволил дать тебе поручение. Не мешкай: дело довольно важное.

Продолжительную паузу нарушил частый стук каблучков Вадсиг, поспешившей к парадной двери.

– Скажи, Беруп, если в Дорп забредёт гус – дикий гус, – его кто-либо пристрелит или я ошибаюсь?

Беруп отрицательно покачал головой, а обе женщины, в ужасе вытаращив глаза, протестующе замахали руками.

– Как, нет?

– Это к несчастье есть! – хором отозвались женщины.

– Суеверие это есть, – пояснил муж Анваген с видом человека, готового проявить снисхождение к невеждам, верящим во всякую иррациональную чушь. – Зверь приходить в поселение – беду с собой приносить есть. Назад в лес прогнать его мы должны есть. Если убить, беда в поселении остаться быть.

Прислушавшись, не цокают ли по половицам внизу когти Малыша, я не услышал ни звука.

– Вадсиг, отворила ли ты парадную дверь, как я просил?

Вадсиг что-то ответила, однако ответа я разобрать не сумел.

– Ты велеть ей подняться сюда, – посоветовал супруг Анваген.

– Поднимись к нам, Вадсиг! – крикнул я во весь голос и неудержимо закашлялся.

– Чай с бренди быть помогать, мессир, – заметила Анваген. – Надо согреть. Я приглядеть быть.

– Без них говорить надо, – негромко пробормотал её муж. – Так оно лучше быть. Этот гус ты желать в мой дом, так?

– Да, именно, – кивнув, подтвердил я.

– Не дикий гус это есть. И не тень это есть. Ручной гус? Твой, мессир?

Я вновь кивнул.

– Как твоя птица, так есть.

– Птичка... Хор-роший! – согласно закивав, объявил Орев.

– По крайней мере, наподобие. Конечно, говорить мой гус – зовут его Малышом – не умеет, однако зверь он воспитанный, чистоплотный. Нам пришлось разлучиться, и, видимо, он отправился обратно, к женщине, подарившей его мне. Не так давно она разузнала, где я, и пообещала вернуть его.

Тут в комнату ворвалась запыхавшаяся Вадсиг.

– Да, мессир Бивень?

– Мне просто хотелось узнать, отворила ли ты парадную дверь, как я просил.

– О да, мессир!

– Большой зверь ты видеть есть? – вставила Анваген.

– Да, хозяйка.

– Какого зверя, Вадсиг?

– Мулы, мессир. Повозки тянуть они.

– А гус?! Гус ты видеть?! – в нетерпении выпалила Сейфер.

– Гус... о нет, мерфро Сейфер, не видеть.

– Скажи, Вадсиг, оставила ли ты дверь открытой, поднимаясь наверх?

– Нет, мессир. На улица холод, так есть.

– А долго ли ты держала её отворённой?

– Пока ты, мессир, не велеть прийти.

Спорхнувший ко мне на плечо Орев смерил меня вопросительным взглядом, выражая готовность отправиться наружу и отыскать гуса, если попросят. В ответ я (надеюсь, незаметно) покачал головой.

– Значит, гус ты, Вадсиг, видеть нет? – уточнил муж Анваген.

– Нет, хозяин.

Беруп перевёл взгляд на Сейфер.

– Гус у мой дверь ты видеть быть?

– Да, Беруп, да! В жизни такой громадный гус я не видеть! Клыки длинны, как моя ладонь, быть!

– Это твой Малыш есть? – спросил Беруп у меня.

– Да. Уверен, это он.

– Твой Малыш на Вадсиг напасть быть?

– Вот уж не думаю.

– Вадсиг, ты снова к дверь идти, – махнув рукой, распорядился Беруп. – Если гус видеть, дверь оставить открыта и нам сказать. Если гус видеть нет, дверь запереть и заняться свои дела.

Вадсиг присела, склонила голову, наскоро обозначив реверанс, и поспешила вниз.

Стоило ей удалиться, Сейфер протянула Берупу письмо, написанное мною всего несколько часов спустя. Рука её тряслась так, что листок затрепетал, застрекотал на весу не хуже погремушки.

– Беруп, это я в комната девочки спящей найти есть. Прочесть ты? И Анваген тоже?

Оба склонили головы над листком.

– Твоя дочь она быть, мессир?

В голосе Сейфер тоже слышалась дрожь.

Я кивнул.

– Спать целый день она есть. Целая ночь спать она нет. Ходить есть, говорить есть. Мои картины со стены ломать! – всё с той же дрожью в голосе воскликнула она, повернувшись к Анваген.

Внизу что-то с грохотом рухнуло на пол. Грохоту вторил истошный визг Вадсиг.

VI. Пустые тёмные комнаты

Протянутая из темноты, для Свина никогда не завершавшейся ростенью, рука Свина сомкнулась на его плече, болезненно в кожу впившись остроконечными ногтями.

– Что-то там есть, браток... дом вроде бы.

– Думаешь, нас пустят заночевать? Света нигде не видно.

– Так и у Выжлеца, ты сам говорил, ни огонька не видать было.

– Масло для ламп нынче дорого очень, – откликнулся Выжлец чуть впереди, – а свечей попросту не сыскать ни за какие деньги. Правду сказать, – немного поразмыслив, добавил он, – далеко ли ещё до города, я не знаю, но путь мы проделали – о-го-го какой. Я лично готов отдохнуть. А ты, Бивень, что скажешь?

Свин отпустил его плечо и, судя по перестуку ножен, двинулся куда-то вправо.

– Свин шёл пешком, – заметил он, – а я ничего не делал, только сидел на спине твоего изумительно долготерпеливого ослика. Уверен, и Свин, и мой ослик устали куда сильнее, чем я.

– Стенка, – не отойдя и на десяток шагов, сообщил Свин. – Стенка, а ни окошек те, ни дверей... так-так... о, ворота. Настежь распахнуты.

– Вор-рота – нет! – подсказал ему Орев.

– Ясно. Там, за воротами, пустующий особняк, – подытожил Выжлец. – Я сколько раз мимо ездил. Если все согласны, можно заночевать внутри. От дождя укроет: после такой жары наверняка дождь пойдёт. Как ты считаешь, Бивень? Привал устроить согласен?

– Согласен, – ответил он, вынимая из кармана огненный поршень, подаренный Пижмой. – Если этот особняк принадлежал человеку по имени Кровь, с удовольствием поглядел бы. Ты, случайно, не знаешь, кто был его хозяином?

– Хозяином? Понятия не имею. Одно могу сказать: с тех самых пор, как я начал ездить этой дорогой, здесь не живёт никто. Места довольно глухие, а пустых домов всюду полным-полно, причём многие в куда лучшей сохранности.

– Тогда мне хотелось бы остановиться здесь, если вы со Свином согласны.

Огненный поршень ярко вспыхнул во мраке.

– Я бы на твоём месте без особой надобности свечку не жёг. Поберёг бы.

– Давай сюда, браток, – донёсся издали голос Свина. – Идёшь, нет?

– Иду, иду, – спешиваясь, откликнулся он.

Стена оказалась изрядно разрушенной; искорёженные прутья железной решётки, некогда преграждавшие майтере Мрамор путь за ограду, исчезли, как не бывало.

– Взгляни, Орев. Когда-то мне довелось биться здесь, – шепнул он птице, устроившейся на плече.

– Др-раться – нет!

– Порой приходится. Приходится даже тебе.

Орев заёрзал, нахохлился, в унынии щёлкнул клювом.

– Др-рянь место. Сквер-рное.

– О, несомненно. Здесь держали в плену Шёлка, и Синель, и патеру Наковальню, и мастера Меченоса. Знаешь, не так давно мне почудилось, будто Меченос идёт со мной, рядом... ах, вот бы вновь повидать его!

Увлекая осла за собой сквозь ворота, он поднял фонарь в надежде разглядеть виллу, когда-то принадлежавшую Крови, но слабенький огонёк свечи едва-едва выхватил из темноты бледневшую в отдалении громаду фонтана, украшенного изваянием Сциллы.

– А ещё лучше – Шёлка, – добавил он себе под нос.

– Др-рянь место!

Сзади донёсся негромкий смешок Выжлеца.

– Ясное дело: здесь же полным-полно призраков. Говорят, им как раз в старых домах обитать и положено.

– Да уж, действительно.

Тот, к кому обращался Выжлец, взмахнул перед собой посохом, хотя никаких препятствий в луче его фонаря не обнаружилось.

– Где-то здесь должен лежать талос. Мёртвый. Интересно, что сталось с ним после...

– Ну а мне интересно, что стряслось с твоим другом, со Свином. Впереди его не видать.

– Верно. Орев, будь добр, поищи его. Если он в беде, возвращайся и немедля сообщи нам.

– Какая полезная птица, – заметил нагнавший его Выжлец. – Значит, ты здесь уже бывал?

– Двадцать лет тому назад. Только не с посохом, а с пулевым ружьём, и не с двумя товарищами, а с тысячей. Несомненно, тут следовало бы сказать, что сейчас дела куда лучше, поскольку никто не старается покончить со мною, но, если честно, я себя лучше вовсе не чувствую.

Вздохнув, он указал посохом за спину, в сторону ворот.

– Пневмоглиссеры городской стражи снесли решётку и ворвались внутрь, вовсю паля из скорострелок, и в то же время через стену хлынули волной мы – добровольцы вроде меня, и стражники, и даже тривигантские птероштурмовики. Взятые нами и пневмоглиссерами в клещи, державшие оборону талосы полегли вмиг. Уверен, другие совершили гораздо большее, однако я выстрелил раз-другой, а после...

На его плечо опустился вернувшийся Орев.

– Свин – идти.

– Значит, с ним всё в порядке?

В ответ Орев гортанно, невнятно каркнул.

– А вот на этот раз я его понять не сумел, – заметил Выжлец.

– А он ничего и не сказал, просто подал голос. То есть не знает, что отвечать, либо не может выразить нужную мысль. Другими словами, со Свином что-то случилось, но Орев затрудняется объяснить что или подобрать подходящее слово. Скажи, Орев, он ранен?

– Р-ранен – нет.

– Уже хорошо. Надеюсь, он не упал, не провалился куда-нибудь?

– Нет... нет.

Чашу давным-давно пересохшего фонтана доверху наполняли полусгнившие палые листья, некогда белый камень сделался грязно-серым, изваяние Сциллы лишилось одной из рук.

– Скажи, Выжлец, люди ей до сих пор поклоняются?

Выжлец задумался.

– Кто как. Сам-то я не из набожных, а потому и внимания особого на это не обращаю, но, сдаётся мне, сейчас уже не как в прежние времена. Матушка Пижмы как-то раз говорила, что в жертву ей теперь приносят в основном уток.

– Ну а теофании?

– Боюсь, я не знаю такого слова.

– Девочка – пр-рийти, – объяснил Орев.

– Ну, Сцилла вам в Священных Окнах является?

– А, это... – Подстегнув осла, Выжлец потянул за собой и второго, шедшего в поводу. – Наверное, не как раньше. Авгуры говорят, будто является... к окну Великого Мантейона по два-три раза в год.

– Правду сказать, раньше дела обстояли совсем не так. За всё время, пока я рос, нам не являлся вообще ни один из богов. Только перед самым отлётом на Синий и удостоились.

– Надо же... не знал, – протянул Выжлец.

– Так вот, что я хотел...

– Человек... идти, – перебил его Орев. – Человек Свин.

– Прекрасно, – обрадовался он и поднял повыше фонарь. – Свин? С тобой всё в порядке?

– Хо! Точно так.

– А то мы уже заволновались...

С этим он поспешил вперёд. Вскоре неяркий, дрожащий луч фонаря выхватил из мрака великана в испачканных чёрных брюках и не менее грязной серой рубашке. Огромный меч его обстукивал, ощупывал широкий дверной проём парадного входа в особняк Крови: очевидно, Свин готовился выйти наружу.

– Мы собираемся остановиться здесь. Уверен, внутри есть очаги: раньше уж точно имелись.

– Так точно, браток.

Он оглянулся на Выжлеца.

– Тебе наша помощь с ослами потребуется?

– Нет, – откликнулся Выжлец, – лучше огонь разожгите!

– Хорошо! Там... Свин, фонарь я сейчас погашу. Выжлец советует не жечь понапрасну свечку и, разумеется, прав. Тем более что ни дров, ни хвороста я здесь не вижу, а всю мебель, надо полагать, давным-давно растащили либо сожгли.

– Так точно.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– А посему не проводишь ли ты меня на задний двор, не поможешь ли в поисках хвороста? Насколько я помню, там над стеной нависали деревья, и сухие упавшие ветки найдутся наверняка.

Громадная ладонь Свина отыскала его плечо, и он, хотя Свин не ответил ни слова, покорно последовал за товарищем.

– Здесь у них были сараи для пневмоглиссеров Крови, а ещё загон, где держали рогатых кошек. Приглядывал за ними талос – тот самый, убитый Шёлком в подземельях... другие, которых, штурмуя виллу, прикончили мы, по-моему, принадлежали Аюнтамьенто. И ещё на задах имелись садки для кроликов, хотя я не помню, видел ли их сам...

– «Видел»? – Пальцы Свина стиснули плечо крепче. – Ты сказал «видел», браток?

Орев, наполовину развернув крылья, беспокойно заёрзал на хозяйском плече.

– Остер-регись!

– Да, Свин, так я и сказал.

– Мы ж с тобой в дружбе, а?

– Разумеется, Свин, я тебе друг. Надеюсь, и ты мне тоже.

– Тогда расскажи, браток, кой о чём. Расскажи, что видишь.

– Сию минуту? Вовсе ничего. Вокруг темнота беспросветная.

– Ты сказал: фонарь-де погашу, и погасил. Свин слышал. Слышал: открыл ты его, дунул и снова закрыл.

– Совершенно верно. Хочешь, могу снова зажечь, чтоб оглядеться и поискать хвороста.

– А солнца, браток? Солнца-то не видать?

– Нет, не видать. Ни проблеска.

Рука, стискивавшая плечо, сжалась сильнее прежнего.

– А с твердью небесной там что? Там света тож не видать?

– Нет... хотя постой-ка...

Подняв голову, он оглядел небосвод.

– В одном месте крохотная красная точка. Наверное, город горит, хотя нам пожар кажется всего-навсего искоркой. Слышал я от кого-то, будто города там горят, что ни день.

– А как насчёт дома, браток? Ты туда, внутрь, ходил?

– Нет, ещё не ходил. Хотя, конечно же, собирался.

– Стал-быть, и не знаешь, есть ли там свет... а?

Голос Свина заметно дрогнул.

– Я... пожалуй, я склонен в сём усомниться. Парадный вход тёмен, и в окнах мы... и в окнах я света не видел. Выжлеца не спрашивал, однако твёрдо уверен: заметив огонёк, Выжлец непременно упомянул бы о нём.

– А ты, Горев, что скажешь? Ты ж внутри со мной был.

– Птичка – идти, – сдержанно подтвердил Орев.

– Ну, а твои-то гляделки и в темноте видят, а? Лучше любых человеческих, вот слово-лилия, Горев! Погляди-ка опять вокруг, ладно? По дружбе ещё разок погляди?

– Птичка – смотр-реть.

– Да не боись, чего бояться-то? Что видишь?

– Свин. Шёлк.

– Ага, ага. А рядом с нами что?

– Стена. Большая. Дом. Большой.

– А как насчёт женщин, Горев? Бабёнки какой-нибудь, подглядывающей да подслушивающей, поблизости не видать?

– Девочка – нет.

– Ну мало ли... из окна, мож-быть, смотрит?

– Нет... нет. Видеть – нет.

Донёсшееся из темноты кряхтение завершилось глухим ударом: колено Свина опустилось в жёсткую сухую траву.

– Поможешь, браток? Ты ж моим другом назвался... поможешь мне, а?

– Конечно, Свин. Конечно же помогу.

Судя по изменившемуся наклону руки, Свин опустился перед ним на колени. Протянув вперёд руку, он нащупал другую его ладонь, густо поросшую волосом, величиной с добрый окорок, сжимавшую рукоять огромного меча.

– Помогу всем, чем сумею. И думаю, ты ни минуты в этом не сомневался.

– Помнишь, браток, как ты мою личность ощупывал?

– Разумеется.

– Хотел доказать те, что у Свина гляделок нет. Тряпкой повяжешь – кое-кто, случается, думает, будто Свин притворяется. Хотел, чтоб ты сам убедился...

– Понимаю.

– Тогда-то у тя фонаря не было, зато теперь есть. Зажжёшь, браток, а? Зажжёшь на секундочку?

– Конечно. Правду сказать, темнота мне самому уже – как кость в горле. Сейчас, подожди только.

Открыв фонарь, он вновь извлёк из кармана огненный поршень. Вспыхнувший трут брызнул изжелта-белыми искрами ярче факелов уличного жонглера, и свеча занялась масляно-жёлтым пламенем.

Исчезнувшая с квадратного, обрамлённого бородой лица Свина тряпка обнажила пару тёмных, далеко отстоявших одна от другой дыр, взиравших в никуда, точно пустые глазницы черепа.

– Ну что, браток, видишь их? Видишь гляделки мои... где они были?

– Да, Свин, – с изрядным трудом отвечал он. – Да, вижу.

– Нету больше, а? Вырезаны?

Он, опустив фонарь, отвёл взгляд.

– Да, так и есть. Вырезаны.

– Грязь в них со временем копится... тряпку на палец наматываю, чищу...

– Человек – плакать, – сообщил Орев, и он вновь повернулся к Свину.

Действительно, по щекам Свина, вдоль широкого носа, струилась влага.

– Давай я почищу, если ты об этом. Чистой тряпицей, и промою чистой водой.

– Пошёл внутрь, – едва слышно забормотал Свин. – В дом пошёл, поглядеть, что там найти можно... и вижу... вижу: она.

На этом Свин умолк, а он, вновь отворив небольшой чёрный фонарь, задул свечку, хотя сам не сумел бы объяснить отчего.

– Опять темно тут, браток?

Жуткое веселье в голосе Свина казалось мучительнее любых слёз.

– Да, Свин, – подтвердил он, – опять темно.

– А ты, браток, про неё спрашивать не желаешь...

– Говор-рить – нет, – посоветовал Орев.

Предостережению Орева он не внял.

– По-моему, не время сейчас для назойливого любопытства.

– То есть плевать тебе, браток?

– Вовсе нет, Свин. Наоборот. Однако не время сейчас, понимаешь? Выжлец разгружает ослов и рассчитывает, что мы найдём дров или хвороста для костра. Идём, поищем хвороста. Обещали же.

Позднее, стоило всем троим расположиться у скромного костерка, разведённого в огромном камине, украшавшем собою селларию Крови, Выжлец вдруг спохватился:

– Пойду-ка взгляну, как там ослы: не отвязались ли? Ни единого ещё в тёмный день не терял, и впредь потерять не желаю, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – Принести вам чего-нибудь?

– По-моему, у нас всего вдоволь.

Едва Выжлец удалился, Свин зашептал:

– Ну чо, браток? Сейчас о ней хошь послушать?

Он отрицательно покачал головой.

– Подожди, пусть Выжлец вернётся.

– Хошь, чтоб и он послушал? Свин-то думал, нет.

– Хочу, разумеется. Выжлец прекрасно знает и эти края, и людей, здесь живущих. Вот тебе, Свин, доводилось здесь раньше бывать?

– Свину-то? Не-е, Свину – нет!

– Ну а мне доводилось, только давно, многие годы назад. И я наверняка многое позабыл, хотя пока так не думаю. Многое позабыл, а ещё большее со временем исказилось в памяти, и даже то, что я помню точно, успело изрядно устареть. Мне хотелось, поговорив с тобою наедине, выяснить, что не даёт тебе покоя. Теперь я это знаю и крайне обеспокоен тем же сам... и очень хочу послушать, что обо всём этом скажет Выжлец.

Свин не ответил ни слова.

– Конечно, – не дождавшись ответа, добавил он, – я вовсе не ожидаю от Выжлеца объяснений, каким образом человек без глаз обретает способность видеть, однако он может рассказать нечто стоящее о том, что видел сам.

– Человек... идти, – известил их Орев. – Идти... обр-ратно.

– Насколько я понимаю, твои ослы, Выжлец, не разбрелись кто куда? В противном случае ты не вернулся бы так скоро.

Выжлец, улыбнувшись, уселся на прежнее место.

– Нет, с ослами всё замечательно. Боюсь, я чересчур беспокоюсь о них, и наверняка ещё не раз навещу их за ночь. Вам это всё, наверное, покажется глупостью...

– Забота о собственном скоте? Разумеется, нет: что ж в этом глупого? Однако, Выжлец, Свин поведал мне нечто экстраординарное, и я хотел бы, чтоб ты тоже послушал его рассказ.

– Так рассказывайте, а я, если что, помогу, чем сумею.

– В чём я ни секунды не сомневался. Как только мы прибыли сюда, Свин вошёл в этот дом один. Пускаться в долгие рассуждения о том, сколь тут было темно, либо вспоминать, что ни фонаря, ни факела у Свина не имелось, надобности, думаю, нет.

Выжлец сдержанно кивнул в знак согласия.

– Вдобавок Свин, как ни прискорбно напоминать о сём, слеп. Слеп, и хотя я ни минуты не сомневался в его слепоте, настоял, чтобы я в ней удостоверился. Если у тебя есть сомнения, не сомневаюсь, Свин позволит убедиться во всём и тебе.

– Не надо, я тебе на слово верю, – объявил Выжлец, – вот только никак не пойму, к чему ты клонишь.

– Человек – видеть, – коротко объяснил Орев.

– Именно! Войдя в дом, он увидел здесь женщину, верно, Свин?

– Точно так.

– Теперь тебе, Выжлец, известно всё, что знаю я сам. С этого и начнём. Итак, Свин, вошёл ты в дом. Вокруг темнота. Не просто темнота обычной ночи, нередко позволяющая разглядеть нечто крупное, включая сюда и людей, но непроглядная мгла. В комнатах, в недрах полуразрушенной виллы – ни огонька. Каким же образом ты сумел разглядеть её?

Свин покачал головой.

– Откуда ж мне знать-то?

– Не держала ли она в руках лампы или, к примеру, свечи?

– Кабы и держала, Свин ничего бы такого не разглядел, понимаешь? – неторопливо, рассудительно заговорил Свин и вытянул вперёд руки. – Вот он, огонь, так? Старик Свин его чувствует. Чувствует, как от него жаром пышет. А видеть его Свин может? Не может Свин, нет.

– Хорошо. Ну а не видел ли ты чего-нибудь ещё, кроме той женщины? К примеру, пола, на котором она стояла, или стены за её спиной?

– Нет, браток, ничо такого не помню.

– А может, это из знакомых кто-то была? – спросил Выжлец. – Например, Пижма или одна из женщин, с которыми ты встречался в пути?

Повернув к нему голову, Свин ошибся по меньшей мере градусов на десять.

– А Свин узнал бы их, кабы увидел?

– Наверное, нет, не узнал бы, – согласился Выжлец, задумчиво ущипнув собственный подбородок.

– Человек – говор-рить! – поторопил его Орев.

– Ладно, будь по-твоему. Помните, я предупреждал, что тут призраки водятся? То есть Свин к тому времени, кажется, вперёд ушёл, а вот тебя, Бивень, я предупреждал точно.

– Имея в виду призрак женщины?

– Ну да! Хочешь, всю эту историю расскажу? Только имей в виду: история из тех, какими детишки постарше пугают маленьких.

– Лично я послушаю с удовольствием. А ты, Свин, что скажешь?

– Хо! Точно так!

– Ладно, слушайте. Много лет тому назад жил здесь богач, богатей из богатеев, и была у того богатея дочь, безобразная с виду – просто на диво. До такой степени, что в жены её брать никто не хотел. Задавал богатей балы, закатывал званые ужины, созывая к себе всех неженатых юношей города, однако мужа для дочери среди них не находилось никак. И вот однажды явилась к нему на порог ведунья с ног до головы в чёрном. Богатей накормил её, дал ей целую карточку и попросил совета: как же быть, что же делать с безобразием дочери? А ведьма и говорит ему: держи дочь взаперти, и чтоб никто, кроме тебя самого, её не видел... Что с тобой, Бивень?

– Ничего страшного... просто мне только что – в тысячный раз! – сделалось очевидно, какой же я идиот. Будь добр, рассказывай дальше. Чем же всё это кончилось?

– Как пожелаешь.

Подняв бутылку, из которой отхлёбывал, Выжлец обнаружил, что вина в ней до сих пор куда больше половины, и вновь припал губами к горлышку.

– Словом, присоветовала ему ведунья держать дочь взаперти и никому не показывать, пока все не забудут, как она безобразна. Так богатей и сделал. Запер дочь в тёмной, совершенно пустой комнате с голыми стенами, ставни ни днём ни ночью не открывал и даже еду ей носил сам, чтобы никто её не увидел, и вскоре о ней вправду все позабыли. Все, кроме авгура, когда-то совершившего над нею обряд имянаречения. Как её звали, не знаю, хотя тот авгур, не сомневаюсь, знал...

– Звали её Мукор.

Выжлец в изумлении поднял брови.

– Прошу прощения, я вовсе не собирался перебивать тебя. Продолжай, мне хотелось бы дослушать рассказ до конца.

– Так вот, тот авгур порой приходил в дом богатея и спрашивал о ней. А богатей всякий раз изобретал какую-нибудь отговорку: дескать, дочери нездоровится или, скажем, её сейчас дома нет. В скором времени авгур заподозрил неладное. Был у него топорик такой, небольшой, и вот как-то ночью явился он с этим топориком сюда, к богатею, взломал ставень и начал время от времени выпускать безобразную дочь богатея на волю. Выпустит, а она ходит из дома в дом, просит хозяев приютить её, однако никто её, такую безобразную, к себе не пускал, и тогда принялась дочь богатея чинить над людьми всякое озорство: кому тарелку с ужином в лицо швырнёт, кого заставит себя самого кулаком по носу стукнуть и так далее.

Сделав паузу, Выжлец глотнул вина.

– Но вот кто-то из богов велел авгуру уходить, и он ушёл, а с отцом-богатеем покончила генералиссима Мята. Некому стало выпускать безобразную дочь на волю и носить ей еду, и спустя недолгое время умерла она с голоду у себя в комнате, под замком. Однако её призрак до сих пор обитает здесь, в доме, то по стене, то по крыше разгуливает, а случается, останавливает прохожих и проезжих. Если выйдет тебе навстречу, а ты обойдёшься с нею учтиво, предскажет будущее и удачу в делах наворожит, но если хоть намекнёшь на её безобразие, проклянёт тебя так, что умрёшь не далее чем через год.

Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.

– Р-рассказ... Хор-рошо!

– Вот и всё, – улыбнувшись, подытожил Выжлец. – Всё, что я знаю... да, и ещё: у нас, в Тупике, есть семейство, утверждающее, будто у них хранится топорик, вроде как оставленный в доме богатея тем авгуром. Топорик этот я видел сам. По-моему, ничего особенного – просто старый топорик безо всякой волшебной силы... а ты, Бивень, похоже, о чём-то крепко задумался?

– Так и есть, – кивнув, подтвердил он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон... и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.

Ненадолго умолкнув, он повернулся к Свину.

– Понимаешь, никто – никто, включая меня самого – не задавался вопросом, что сталось с другими, жившими здесь, а зря. Зря. С Кровью покончил Шёлк, Мускуса лишила жизни Эхидна, Гиацинт стала женой Шёлка, а Шёлк заботился о Мукор, пока Мукор с бабушкой не улетели на Синий. Доктор Журавль – едва не забыл о нём, а напрасно – погиб, по ошибке застреленный стражниками. Многие другие, особенно из охраны Крови, не сомневаюсь, пали в сражении за свободу Шёлка и других пленников, удерживаемых в этом доме Аюнтамьенто... но какова же дальнейшая судьба ещё двух, а может, даже трёх дюжин человек – поваров, горничных, лакеев, продажных девиц?

– Они бы что, браток, объяснили нам, как слепошарому удалось разглядеть какую-то бабу? – проворчал Свин, не отвернув безглазого лица от огня.

– Нет, Свин. Конечно же нет. Однако они могли бы поведать мне кое о чём столь же важном, но едва мною не позабытом – о том, что подлинная история, подлинные события в действительности не имеют конца. Садясь писать несколько страничек о том же Крови, мы с Крапивой решили, что история Крови и этой громадной виллы на сём завершилась окончательно и бесповоротно. Кровь убит, вилла разграблена – осталось всего-то-навсего изложить на бумаге услышанное от Шёлка с Гиацинт и старого мастера-змеедела, сотворившего тот громадный воздушный змей... Кстати, он, мастер, улетел с нами на Синий и не позволил назвать его в книге по имени, хотя многое, очень многое рассказал о Мускусе и его птицах. Нам с Крапивой и в голову не приходило, что Кровь, и его дочь, и эта вилла продолжат жизнь в преданиях, но, очевидно, так и произошло!

– То есть ты, браток, целую книгу написал самолично?

– Да, только писали её мы с женой, вместе. Позволь, Выжлец, и мне вина глотнуть?

– Ясное дело. Держи. Только ты ж говорил, что не будешь.

– Говорил...

Вздохнув, он протёр горлышко бутылки и поднёс его к губам.

– Из-за меня, браток, да?

– Да. Ты ведь не пьёшь с тех пор, как потерял зрение... по крайней мере, именно так сообщил мне.

– В точности так. Пьющему без зрения никуда, не то как выпьешь – живо носом в канаву свалишься.

– Понимаю. Мы, Свин, с тобой гораздо ближе один к другому, чем любой из нас к Выжлецу, хотя они с Пижмой так замечательно приняли нас. Нельзя вино пить тебе, не стану и я... однако сейчас нам нужно на время расстаться, и, сказать правду, по-моему, пара глотков доброго вина, прихваченного в дорогу Выжлецем, может потребоваться, чтоб отгонять призраков. Держи, Выжлец. Благодарю тебя.

– Ты о призраке безобразной дочери? – принимая обратно бутылку, уточнил Выжлец.

– А как по мне, вовсе она и не безобразная, – нарочито, излишне громко возразил Свин.

– Шёлк – говор-рить!

– Нет, я пойду поискать саму Мукор – дочь богатея из твоего рассказа.

Опершись о посох, он поднялся с пола.

– Фонарь, пожалуй, оставлю вам, здесь. Свечи, как ты сказал, нынче дороги, и то их ещё поди поищи, а чтоб разглядеть её, фонарь мне, полагаю, нужен не более, чем Свину – глаза. Подумать только... мне ведь и в голову не приходило задаться вопросом, каким образом Шёлк видел Мукор, являвшуюся к нему не в вещном, осязаемом образе...

Свин тоже поднялся на ноги.

– С тобой пойду, браток.

– Я... нет, извини, но этим я предпочёл бы заняться в одиночку.

– Вслепую ж пойдёшь, браток. Вслепую, как Свин. Горев – он те, конечно, кой-что подскажет, но лучше б с тобой шёл человек привычный. И, слышь, браток...

– Что, Свин?

– Милая она девчонка, браток. Милая – просто страсть. Мне, старику Свину, прям-таки красавицей показалась. Ты, браток, мужик умный...

Он отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит.

– Зря ты так думаешь, Свин. Зря.

– Не-е, точно те говорю. Росточком, понимаешь, по пояс мне, костлява на удивление, но для меня – милей нету... смекаешь, браток, почему?

– Да. Думаю, да. Потому что тебе удалось увидеть её: ведь ты вот уже сколько лет не видел ничего... никого.

– В яблочко, браток, в яблочко. А ты с ней, стал-быть, знаком?

– Так и есть, Свин. Я... да, понимаю, хотя для тебя это мало что значит, но я помогал кормить её и приглядывать за ней, когда оба мы жили в Вироне, во Дворце Кальда.

С этим он повернулся к Выжлецу.

– Тебя не удивляет, что мне довелось провести пару дней во Дворце Кальда?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Там-то мы, я и Крапива, и познакомились с Мукор – с женщиной, которую ты называл безобразной дочерью богатея. Много позже она подарила мне ручного гуса. Сейчас мне хотелось бы показать ей, что я стараюсь отплатить ей добром за добро, разыскивая новые глаза для её бабушки, а после спросить, где найти Шёлка.

– То есть её призраку вы оба, и тот и другой, доверяете, – пробормотал Выжлец.

– Вполне. Вот только призраки тут ни при чём: сколь мне известно, она жива и уж точно не умирала от голода здесь, в этом доме.

– Ладно, браток, не хошь, чтобы Свин с тобой...

– Да... пожалуй, да. Останься здесь.

– А чо ты делать-то такое собрался? Думаешь пройти тихонько, так, чтоб никто не слыхал? Думаешь, выйдет у тя?

– Свин – идти, – объявил Орев.

– Говорить с ней будешь, браток... а Свин чо? За спиной постоит, через голову твою поглядит... ох ты! Слыхал, браток? «Поглядит» сказал...

– Понимаю, Свин, понимаю. Поможешь мне, если с собой тебя взять соглашусь? Там наверх лезть придётся. Справлюсь ли в одиночку, ещё вопрос, а вот если на плечи тебе встать...

– На плечи-то? Эт сколько хошь!

– Тогда идём со мной.

За порогом обоих окружила непроглядная темень. Услышав шаги людей, один из осликов издал радостный рёв, и оба заговорили с ним, в той же степени радуясь чьему-либо голосу – пусть даже голос и подал всего-навсего смирный, послушный вьючной осёл. Стоило им, остановившись, оглянуться назад, неяркие отсветы пламени в проёме парадного входа на виллу показались далёкими, словно горящий город в небесных землях.

– Куда нам, браток?

– В ту самую комнату из рассказа Выжлеца...

Обнаружив, что сипло шепчет, он звучно откашлялся и продолжил:

– В ту самую комнату, где Кровь держал взаперти Мукор. Сейчас мы лицом к вилле, а значит, комната где-то справа, хотя полной уверенности в этом у меня нет. Орев, ты здание впереди видишь?

– Дом – видеть!

– Прекрасно. Сбоку к дому примыкал зимний сад, не слишком высокая пристройка с зубцами, как у всех прочих строений, наверху, и обширными окнами. Видишь что-либо похожее?

– Птичка – найти! – объявил Орев и взвился в воздух. – Идти птичка!

– Направо, браток.

– Да, помню, – двинувшись вправо, откликнулся он. – А знаешь, Свин, когда-то здесь росла мягкая, сочная трава...

– О как?

– А над зелёной, стриженной ровно, как под гребёнку, лужайкой возвышался, по сути, дворец, здание куда роскошнее любого из городских – и Дворца Кальда, и даже Дворца Пролокутора. С трудом верится, что все совершившиеся здесь перемены, в конечном счёте, к лучшему... однако так оно и есть.

Рука Свина стиснула его плечо.

– Помаши-ка посошком шире, браток. Ещё малость, и стенку как раз нащупаешь.

– Спасибо тебе. Признаться, о посохе я позабыл вовсе.

– Точно так. Ты, браток, в темноте видишь не хуже птицы своей?

– Идти птичка! – услышав его, окликнул обоих Орев.

– Нет, Свин. В такой темноте я вижу нисколько не лучше, чем ты.

– Тогда посошком не стесняйся махать и землю под ногами не забывай щупать. Свалишься – на собственных-то шишках учиться куда больней.

– Хорошо. Обязательно. Орев, ты как там? Отыскал зимний сад?

– Птичка – найти! Идти птичка!

– Кажется, он уже где-то близко... как по-твоему, Свин? И, кстати, не сможешь ли ты оценить высоту стены слева? Уменьшилась она или осталась, какой была? Насколько я помню, в главном здании три этажа и вдобавок чердак.

– Нет. Больше нет. Теперь вроде невысока совсем, – после продолжительной паузы отвечал Свин.

– Ну, стало быть, мы на месте.

Кончик посоха нащупал стену.

– Так... Свин, я вовсе не акробат, а удержать равновесие, стоя на твоих плечах в темноте, по-моему, нелегко даже для акробата. Не мог бы ты нагнуться здесь, возле самой стены? Я заберусь к тебе на плечи, обопрусь о стену, а ты держись к ней как можно ближе, хорошо? Вот только, боюсь, тяжеловат я...

– Ты-то, браток? – хмыкнул Свин, ободряюще стиснув его плечо. – Вот раз мне одного злосчастного мужика вытаскивать на себе пришлось... капитан Ланн его звали... – С этим Свин присел на корточки, и его голос зазвучал вровень с ушами слушавшего. – Такой, говорили, тяжёлый, только ты и снесёшь... залезай, браток.

– Стараюсь...

– Так вот, искать его пришлось долго, а весу в нём оказалось, будто в щенёнке. Хоть прям иди да помахивай им, как тростинкой! Вернулись к своим, обратно: о, грю, вот и лошадь твоя. И – раз, на шею её, что твоё коромысло! Теперь вставай, браток, разгибай коленки. Руками в стену упёрся? Готов?

– Да, – подтвердил он, – готов.

Предприятие оказалось куда сложней, чем он думал, однако протиснуться в одну из амбразур ему, пусть с великим трудом, удалось.

– Шёлк – идти! – с гордостью объявил Орев.

– Ну...

Поднявшись на ноги, он шумно перевёл дух.

– Ну что ж, по крайней мере, настоящий Шёлк здесь некогда побывал.

Перегнувшись через зубчатый парапет, он сощурился, однако друга внизу, во мраке, разглядеть не сумел.

– Свин, как полагаешь, сумеешь мой посох сюда подать? Я его там, под стеной, положил, и теперь мне дорогу нащупывать нечем.

– Ага... – Пауза. – Вот он. Руку вниз протяни.

– Близко – нет. Идти птичка!

Внезапно хозяина Орева охватил страх.

– Только не зашиби его ненароком, как я однажды!

– Руку тянешь, браток?

– Шёлк – тянуть!

– Да. Да, я... стой! Только что пальцев коснулся... ага, вот. Поймал.

– Вот и ладно. А со мной как быть, браток? Как Свину-то влезть туда, а?

Выпрямившись, он поднял шишковатый посох над парапетом и постучал по неровной поверхности кровли у ног.

– Тебе – никак. Тебя нам сюда не поднять, да и кровля, по-моему, твоей тяжести может не выдержать. С Мукор я, о чём уже упоминал, знаком, и в прошлом она не отказывала в моих просьбах. Если найду её, обязательно приведу к тебе... ну, или пришлю, – оценив благонравие последнего обещания, поправился он.

Не дожидаясь возражений Свина, он отвернулся от края крыши и двинулся вперёд. Вскоре нащупывавший дорогу кончик посоха провалился в пустоту на месте стеклянной крыши зимнего сада, и после этого он, замедлив шаг, пошёл дальше вплотную к парапету – так близко, что левая нога то и дело цепляла мерлоны.

– Стена – идти, – предостерёг его Орев.

Кончик посоха нащупал и стену, а руки, управляемые инстинктом, отыскали окно.

– Здесь, – сообщил он Ореву, оттолкнув в сторону остатки разбитого ставня. – Именно здесь, как я себе и представлял. Внутри есть кто-нибудь?

– Человек – нет. Девочка – нет.

Подняв руку, он просунул посох в окно, развернул концами в стороны, подёргал – держит, и подтянулся кверху, скребя о стену носками изрядно изношенных ботинок.

– Та самая, сердцем чувствую! Комната Мукор, первая комната, в которой оказался Шёлк, проникнув на виллу!

Посох нащупал лишь пол и пустоту.

– Орев, мебель здесь, внутри, есть? – спросил он. – Стол или ещё что-нибудь в том же роде?

Опершись ладонью о стену, он с осторожностью двинулся вперёд. Шаг, другой...

– Во времена Шёлка дверь комнаты запирали снаружи, – сообщил он в темноту, – но уж теперь-то навряд ли.

Ответа не последовало.

– Орев? Орев! – негромко окликнул он, потратив на знакомство с комнатой ещё с полминуты.

Ни Орев, ни прочие птицы на оклик не отозвались.

– Ты себя дурно вёл?

Голос казался невообразимо, до боли далёким.

– Словно говорящая в действительности не здесь, а на Синем, – заметил он вслух. – Как оно, полагаю, и есть.

Безмолвие... мрак... тяжесть минувших лет...

– Мукор, мне очень хотелось бы поговорить с тобой. Мне есть о чём рассказать и есть о чём расспросить тебя. И просьба к тебе тоже есть. Ответишь? Откликнешься?

Далёкий голос молчал.

Нащупав впереди дверь, он распахнул створку настежь.

– Ты себя дурно вёл?

В голову тут же полезли воспоминания о Зелёном, о начатой и проигранной там войне и, конечно же, о ночных утехах с однорукой возлюбленной, о поцелуях, отдававших сладостью морской соли.

– Да, так и есть. Множество раз...

И тут перед ним внезапно, словно там и стояла всё это время, возникла Мукор.

– Ты ищешь меня.

То был отнюдь не вопрос.

– Да, чтоб сообщить: я здесь, ищу глаза для твоей бабушки, как ей и обещал.

– Долгое же время ты странствуешь.

– Знаю, – смущённо кивнув, согласился он. – Разыскиваю Шёлка, стараюсь, как только могу, но всё ещё не нашёл его. Всё ещё продолжаю поиски.

– Найдёшь.

Тон Мукор не допускал ни малейших сомнений.

– Найду? – От радости сердце в его груди на миг замерло. – Это же просто чудесно! Но... Мукор, ты уверена? Тебе в самом деле известно будущее, как бессмертным богам?

Молча стоявшая перед ним, Мукор казалась не больше, не выше девчонки. Костлявое, точно череп, лицо, прямые чёрные волосы до самого пояса...

– Знаешь, ты ведь на вид, словно... – Тут он осёкся, не сразу сумев подобрать подходящее выражение. – Словно в тот день, когда я увидел тебя впервые.

– Так и есть.

– Словно вот-вот исчахнешь, умрёшь от голода, а я-то... а я-то думал, мореплаватели привозят к вам на остров провизию, да и рыбу вы с бабушкой ловите...

– Долгое же время ты странствуешь, – повторила Мукор, но на сей раз добавила: – А вот я – нет.

– Да, вижу... то есть кажется, вижу. Тебя-то уж точно вижу, и это напомнило мне об одной просьбе, с которой я и обращусь к тебе минутку спустя, но самое главное: где искать Шёлка? Где я его найду?

– Там, куда направляешься.

– То есть в Вироне? Благодарю тебя! Уверен, ты совершенно права. Не согласишься ли ты, Мукор, сделать мне величайшее одолжение? Будь добра, выйди наружу, поговори с моим другом, Свином, хотя бы минутку, а?

Миг – и Мукор исчезла, оставив его в темноте. Повернув обратно, он двинулся прежним путём, отыскал окно её комнаты и выглянул наружу. Разумеется, увидеть там он не смог ничего, кроме мрака темнее тьмы любой из природных ночей, зато услышал голос Свина и, хотя сказанного разобрать не сумел, понял: голос друга исполнен невиданной радости. Пауза, полминуты безмолвия... и бас Свина зазвучал снизу вновь, с дрожью, с таким восторгом, словно Свин вот-вот разрыдается.

– Ну-ну, спокойно, спокойно, – забормотал Выжлец, гладя округлые, мягкие ноздри ослика. – Чего испугался? Нечего тут бояться.

Казалось, ослик (по кличке Черепашка, не тот, на котором ехал Выжлец) согласиться с хозяином отнюдь не готов, однако твёрдо настроен соблюсти учтивость.

– Окажись рядом волки, я б знал, верно ведь?

Отступив назад, Выжлец взмахнул над головой едва горящей, угасающей хворостиной. Во тьме узорчатым хороводом заплясали искры, раздутый огонь запылал ярче, озарил стреноженных осликов, в страхе жмущихся один к другому.

– Птичка... тут! – каркнул Орев, устроившись на одной из вытянутых в стороны рук Сциллы. – Птичка – тут! Шёлк – тут! Идти огонь!

– Рад слышать, – заметил Выжлец, – а то я уже малость заволновался. Долго же они там со Свином бродят...

Пройдя сквозь портик, Выжлец переступил порог полуразрушенного приёмного зала виллы.

– Вот ты где! Ну как, Бивень? Всё в порядке?

– Нет, – отвернувшись от огня, отвечал он. – Можно мне ещё немного вина?

– Конечно же! Угощайся. Допивай всё: в бутылке осталось не так уж много.

– Благодарю тебя.

– Усталым выглядишь, – вздохнул Выжлец, усаживаясь рядом с ним. – Может, всё дело в свете очага... надеюсь, что да, а то с виду тебе вроде как нездоровится, либо очень не по себе.

– Шёлк... Хор-роший, – пробормотал Орев, устраиваясь на хозяйском плече.

– Я... – Хлебнув вина, он опустил бутылку на пол. – Впрочем, неважно. Я должен перед тобой извиниться. Прошу, прими мои самые искренние извинения. Перед уходом я опрометчиво, с дурной, недостойной целью выпил твоего вина, доброго вина, а это сродни преступлению. В вине ведь есть нечто священное... ты не замечал?

Выжлец пожал плечами.

– Ну, надо думать, оно принадлежит кому-то из меньших богов – не одному, так другому... однако всё прочее, что не принадлежит Девятерым, тоже.

– Да, принадлежит оно сыну Фионы. Не странно ли, что я об этом помню? Согласно общему мнению, менее незначительных фактов в богословии не найти, но вот поди ж ты, засело в памяти... и вспомнилось, когда мы с Крапивой писали книгу о патере Шёлке. И сейчас вспомнилось снова. Можно мне ещё толику?

– Ясное дело.

Кивнув, Выжлец вновь подал ему бутылку.

– Вино являет собою один из символов Фельксиопы, поскольку пьянит, отравляет разум и тело, а всевозможные яды и дурманные снадобья, наряду с колдовством, иллюзиями, парадоксами – её удел. Однако ж вино само по себе как таковое принадлежит сыну Фионы. Фионы, одной из самых неприметных, мелких меньших богинь.

– Не с тем, чтоб сменить тему, – вздохнул Выжлец, – но не знаешь ли ты, что случилось со Свином?

– И знаю, и нет.

– Бедный Свин! – каркнул Орев.

Собеседники умолкли, глядя в огонь. Спустя некоторое время Выжлец заговорил снова:

– То есть, что с ним случилось, ты объяснить не можешь?

– Как и случившееся со мною самим, хотя кое-что я, пожалуй, расскажу несколько позже, собравшись с мыслями.

– Шёлк... мудр-р!

Он улыбнулся.

– Подобным же образом Молот на каждом шагу превозносил патеру Наковальню. Наковальня до сих пор Пролокутор?

– Да, кажется, имя то самое, – кивнув, подтвердил Выжлец.

– А вот это просто прекрасно. Возможно, он не откажет мне в помощи. Тут осталось всего на глоток. Хочешь? Держи.

– Нет, я и так уже перебрал малость. Сколько уже силюсь вспомнить насчёт недостойной цели, о которой ты говорил, однако ничего подобного не припоминаю. С вином всегда так: выпьешь – и чего только не забудешь... Помню, ты сказал: чтоб, дескать, призраков отгонять, но не имел же в виду призрак безобразной дочери богатея! С ней ты, наоборот, повидаться хотел...

– Вот это-то, отгонять призраков, и оказалось дурной, недостойной целью, – кивнув, подтвердил он. – Видишь ли, Выжлец, питие вина ради чего-либо, кроме него самого, – грех, причём довольно серьёзный. Что есть вино? Приятный на вкус, подкрепляющий силы напиток, лучший из всех, что даны нам, после свежей, прохладной воды. Прибегая к нему с иной целью – допустим, дабы забыть прошлое, что я и имел в виду, говоря о призраках, или согреться, когда замёрзнешь, – мы извращаем саму его суть. Кстати, не заметил ли ты, что сейчас уже не так жарко, как прежде?

– Так и есть, – заулыбался Выжлец. – Хвала Пасу!

– Нет, вовсе нет. Пас – бог солнца, а наш круговорот остывает в то время, как Длинное Солнце погашено. Итак, об упомянутом мною сыне Фионы. Именуется он таким образом, поскольку никто не знает его имени. Известно о нём, что он сумрачен, что ему принадлежит вино, а более – ничего. Однако не утомляю ли я тебя? Разговор этот, по сути, праздный...

Выжлец поднял бутылку, но тут же опустил её, так и не сделав глотка.

– Нет-нет, нисколько. Как по-твоему, не оставить ли это для Свина?

– Сомневаюсь, что он станет пить, но забота о нём, разумеется, дело доброе.

– Стало быть, имя бога вина никому не известно... но как же так? Это же... крайне странно, по меньшей мере! Я думал, мы знаем по именам всех богов... ну, если не я, то авгуры уж точно!

– Действительно, случай странный, да, однако не единичный. Некогда один из моих наставников пошутил на сей счёт. Богов мы изучали подробно и Фионе с её сумрачным сыном посвятили, наверное, половину дня. И мой наставник сказал: сын Фионы, дескать, так много пил, что мы позабыли его имя.

Выжлец негромко хихикнул.

– Далее он сказал, что случай с сыном Фионы – единственный в своём роде, а все прочие боги известны нам поимённо. И я лишь многие годы спустя понял: нет, тут он ошибся. Иносущего мы поминаем гораздо чаще, но очевидно же: «Иносущий» – вовсе не имя... скорее, эпитет. Прозвание.

– Бог... Хор-роший! – заметил Орев.

– А он же любимец твой? – вспомнил Выжлец. – Самый любимый среди богов, верно?

– Вернее, единственный любимый мною вообще, если, конечно, мне когда-либо удавалось действительно, искренне полюбить его. По большому же счёту, он – единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Выжлец, я ведь побывал там, снаружи. В иных пространствах, на Синем и на Зелёном – в иных круговоротах, весьма и весьма отличающихся от этого.

Выжлец кивнул.

– Уходя вовне, всякий полон высоких идей, но в скором времени обнаруживает, что боги – все, даже Пас – остались дома. Насколько плохи дела в Новом Вироне, я уже рассказывал.

– Верно, рассказывал.

– Уверен, именно в этом кроется одна из главных тому причин. Сколь многие из нас оставались людьми порядочными лишь из страха прогневать богов! А Иносущий – вот это вполне в его духе, в его манере – показал нам самих себя. «Вот, – говорит, – полюбуйтесь, взгляните, много ли в вас истинной честности, много ли подлинной доброты...» Сколько мне помнится, ты надеешься стать отцом?

– Хотелось бы сына, – кивнув, признался Выжлец, – но и дочка без нашей любви не останется, нет!

– Так вот, одни дети метут полы в надежде на вознаграждение, другие же берутся за метлу, видя, что пол пора подмести, а мать совсем выбилась из сил. И разделяющая тех и других бездна куда как глубже бездн, отделяющих нас от Синего.

– Боги нас гонят, твердят: уходите-де, уходите. Все об этом судачат, а сам я...

– Таково уж их предназначение.

– А сам я, Бивень, в мантейон не хожу. Мне лично кажется, боги обязаны отправиться с нами. Таков уж их долг.

– А мне дело видится так. Должно быть, боги считают, что нам следует взять их с собою самим, охотно, по собственной воле... что таков наш долг перед ними, и далеко не единственный.

Выжлец, не ответив ни слова, устремил взгляд в огонь.

– Три сотни лет они позволяли нам жить-поживать здесь, в подвластном им круговороте. Порой чинили людям зло, но большей частью относились к нам вполне благосклонно. Сцилла... пример, конечно, неважный, однако, раз уж она известна тебе лучше прочих, её и возьмем. Сцилла помогла основать Вирон и милостиво согласилась стать его покровительницей. И написала Хартию, служившую нам верой и правдой на протяжении трёх веков. Как по-твоему, разве тем, кто покинул Вирон, не надлежало взять её с собой... если, конечно, удастся? Разве не в том состоял их долг перед нею?

– Отчего же ты назвал её неважным примером?

– Оттого, что её, вероятнее всего, более нет в живых. Старшая из чад Эхидны, она наверняка, заодно с матерью, сыграла немалую роль в покушении на отца... но, разумеется, вполне может вернуться к нам, как и он. Не просто же так мы именуем богов бессмертными!

Выжлец, поднявшись, переломил о колено сухую ветку и бросил обломки в огонь.

– Полагаю, тебе уже хочется спать, а я отвлекаю тебя разговорами? Прости. Забылся.

– Ничего подобного. Ослики мои нынче ночью чем-то напуганы, и я не лягу, пока они не успокоятся. Уснёшь сейчас – потом ищи, лови их по всему лесу.

– Как по-твоему, что могло напугать их?

– Волков они не на шутку боятся. Поэтому мне и хотелось остановиться здесь. С тех пор, как хозяева съехали, в доме наверняка развелось мелкой живности на целый зверинец, но волки логова пока не устроили, да и за стену, внутрь заходить им, кажется, не по нраву. А может, их призраки отгоняют...

– Вполне возможно. Уверен, мне после нынешней ночи сюда возвращаться совсем не захочется, а все по их милости... Кстати, сейчас действительно ночь? Где окажется тень, если солнце зажжётся сию минуту?

– Откуда же мне знать?

– Вот и мне неоткуда. Орев, ты с тех пор, как мы пришли сюда, волков не видел?

– Видеть – нет.

– Ослики Выжлеца чего-то боятся. Не знаешь ли ты чего? Может, хотя бы догадываешься?

– Нет... нет.

– Тогда, в качестве одолжения, будь добр, слетай наружу, оглядись вокруг. Увидишь волка – или другого зверя, кого там ослы могли испугаться, – держись от него подальше, возвращайся сюда и расскажи о нём нам.

Орев взмыл в воздух.

– Так вот, Выжлец, возвращаясь к призракам. Должен сказать, я видел женщину, названную в твоей истории безобразной дочерью богатея. По её словам, Шёлк в Вироне, где я его и найду. Только, пожалуйста, не проси показать её тебе...

– Я и не собирался! – выразительно объявил Выжлец.

– Управлять ею, её появлениями и исчезновениями, я не могу, хотя в прошлом, признаться, не раз жалел об этом всем сердцем. Особа она отнюдь не дурная, однако меня откровенно пугает, причём я в жизни не боялся её сильней, чем сегодня, даже сидя с ней рядом в хижине, выстроенной ими с несчастной майтерой Мрамор из плавника. В тот день она предстала передо мной во плоти, то есть сидела рядом, как мы с тобою сейчас. На сей раз её в действительности рядом не было, да и быть не могло, а разговаривал я с... пожалуй, с оставленной ею здесь памятью о себе.

Выжлец сломал о колено ещё одну ветку.

– Помнится, ты говорил, что она не настоящий призрак. И, насколько тебе известно, до сих пор жива.

– По-моему, да, говорил.

– Ну а Сцилла – нет. Стало быть, загляни она к нам с Пижмой на свадьбу, в Священном Окне того крохотного мантейона, где нас объявили мужем и женой, появился бы призрак? Призрак богини? Когда я ещё мелюзгой числился, вокруг нередко поминали призрак Всевеликого Паса, а некоторые клянутся им даже сейчас.

– По-моему – да, вполне вероятно, однако с уверенностью ничего утверждать не могу. Я вообще знаю о богах много меньше, чем ты полагаешь, и, не сочти за нескромность, считаю, что обилием знаний о них не может похвастать никто. Мы склонны приписывать им сходство с самими собой, наделять их нашими собственными страстями и недостатками... в чём, разумеется, и заключалась соль шутки моего наставника. Если нас раздражает сосед, мы нимало не сомневаемся, что и богов он раздражает в той же степени, и так далее и так далее. Я даже слышал от разных людей: такой-то бог, дескать, спит, а чтоб разбудить его, необходима жертва.

Выжлец раскрыл было рот, промычал нечто невнятное, тут же умолк и, наконец, выпалил:

– Бивень, как ты считаешь, не мог ли твой друг, Свин, уснуть где-нибудь в другой комнате?

– Возможно, вполне возможно, однако весьма сомневаюсь, что так оно и произошло... но если произошло, это, пожалуй, лучшее, на что мы могли бы надеяться. Молюсь, чтоб мои сомнения оказались напрасны.

– Стало быть, ты тоже волнуешься за него?

– Да, и ещё как. Вот ты не ложишься спать, поскольку беспокоишься о своих осликах, а я не сплю из-за тревоги о Свине... и, откровенно признаться, о себе самом, не говоря уж о взятом на себя поручении.

– А эта женщина, которая не призрак... она не могла с ним что-нибудь сотворить? Ты говоришь, она не призрак... ладно, согласен. Пусть так. По-моему, Бивень, она на богиню здорово смахивает, а богини – они... Головой качаешь?

Он слегка выпрямился, отвёл глаза от огня, встретился взглядом с Выжлецем.

– Она вовсе не богиня. Позволь, я объясню, кто она и что собой представляет? Хотя, возможно, правду, либо часть правды, ты уже знаешь... в таком случае, прошу меня извинить.

– Послушаю с удовольствием, – отвечал Выжлец. – А ещё, знаешь, зря ты, по-моему, не послал Орева за Свином вместо того, чтоб беспокоиться о волках! Что, не согласен?

– Нет, не согласен. Вероятно, принести какую-то пользу это могло бы, не знаю, не знаю... однако сам полагал и до сих пор полагаю, что такое поручение для Орева гораздо, гораздо опаснее выслеживания волков. Волк – что, волку птица на воле не по зубам, а вот человек очень большого роста, вооружённый мечом, обладающий острым слухом и поразительной способностью отыскивать по звуку даже предметы безмолвные, да ещё в тесной комнате, – дело совсем иное. Разозлённый вторжением, что, на мой взгляд, отнюдь не исключено, Свин вполне может взять да пристукнуть Орева насмерть...

– Хочешь сказать, сейчас Свина лучше оставить в покое?

– Именно.

Выжлец вновь опустился на пол, скрестив пухлые ноги.

– Из-за того, что ему призрак сказал?

– Возможно. Точно не знаю.

– Расскажи о ней.

– Как пожелаешь. Недавно ты упоминал о том, что боги велят всем и каждому уходить. Аппараты, позволяющие, пересекая бездну, долететь до Синего либо Зелёного, называются посадочными шлюпками. Знаком ли ты с ними?

– Слышать-то про них слышал, но сам ни разу не видел, – признался Выжлец.

– А знаешь ли ты, что перед тем, как Круговорот покинул Круговорот Короткого Солнца, Пас снабдил их провизией и вообще всем необходимым? И что после большую их часть разорили, разграбили?

– У нас говорят, будто все до единой.

– Спорить с этим не стану. Среди прочих припасов имелись древние человеческие зародыши, эмбрионы, предохранявшиеся от порчи с помощью холода гораздо холоднее студёнейших зимних ночей. Порой мародёры не трогали тех эмбрионов вовсе. Порой бесцельно, из озорства, уничтожали... а порой забирали с собой, на продажу, обложив льдом, дабы сохранить их живыми до помещения в утробу матери.

– Человеческие, говоришь? Ну знаешь, Бивень... слыхал я, что со скотом такое проделывали, но...

– Да, – посерьёзнев, нахмурившись так, что его голубые глаза исчезли из виду под седеющими бровями, подтвердил он. – Человеческие эмбрионы имелись там тоже. Как и семена, замороженные подобно эмбрионам, а посему сохранившие способность к прорастанию даже спустя сотни лет, однако нас с тобою сейчас интересуют именно человеческие эмбрионы, поскольку таким замороженным эмбрионом некогда была Мукор. И патера Шёлк также.

– Кальд Шёлк? Ну это ты точно в шутку!

Он отрицательно покачал головой.

– Понимаешь, я начал рассказ о Мукор, однако, по-моему, без патеры Шёлка не было бы и Мукор... а их обоих не существовало бы без Паса, в Круговороте Короткого Солнца звавшегося Тифоном.

– Ну да, я слышал, что в разных краях богов порой называют разными именами, – заметил Выжлец.

– Видимо, именно так произошло с Пасом, Эхидной и остальными. В Круговороте Короткого Солнца все эти особы – Тифон, его родные, друзья и подруги – звались иначе и продолжили жизнь там после того, как поднялись в Круговорот.

– И что же дальше?

– Дальше? Далее нужно отметить, что однажды я слышал, как Паса назвал Тифоном один мой давний знакомый, человек по имени Чистик: так его, дескать, при нём назвала сама Сцилла. Человеком он, Чистик, был скверным, грабителем и громилой, однако – на свой лад – глубоко верующим... и вряд ли стал бы выдумывать нечто подобное. Не в его духе такая ложь, понимаешь? Так вот, решив отправить смертных в круговороты за пределами Круговорота Короткого Солнца, Пас – продолжим называть его Пасом, поскольку так нам привычнее – прибег, ни много ни мало, к трём совершенно разным способам. Некоторых отправил в путь спящими, пребывающими без чувств в цилиндрах тонкого стекла до тех пор, пока их не разбудят, разбив стекло снаружи. Некоторых – твоих, Выжлец, а также моих предков – попросту поселил здесь, в Круговороте. А некоторых велел погрузить на шлюпки в виде замороженных эмбрионов, зачатых в его мастерских, согласно расчётам и указаниям людей сведущих.

– А зачем целых три способа? – полюбопытствовал Выжлец.

– Об этом я могу только догадываться, в точности как и ты сам. Попробуй, смелее.

Выжлец задумчиво наморщил лоб.

– Ну, он же хотел, чтоб мы освоили, заселили новые круговороты, верно? Для этого людей сюда и поместил.

– Бодрствующих или спящих?

– Наверное, и тех и других. Должно быть, боялся, как бы мы здесь не передрались и не истребили друг дружку подчистую. Или, к примеру, как бы нас какой-нибудь мор не выкосил... хотя нет, неверно я думаю: не останется никого, кто ж тогда спящих разбудит?

– Полагаю, разбудить их мог бы Майнфрейм.

– Понимаешь, Бивень, я со спящими не встречался ни разу. Даже не видел ни одного. А тебе, видимо, доводилось. Они – как, сильно от нас отличаются?

– С виду? Нет, не отличаются вовсе. Им уничтожили, стёрли память о некоторых вещах, заменив подлинные воспоминания ложными, однако то одному, то другому нет-нет да удаётся, пусть смутно, что-то припомнить.

– То есть ты хочешь сказать, что спать могли бы мы все? Все до единого? Ни домов, ни людей, только леса да звери?..

– Нет, я о том, что Пас наверняка поразмыслил над этим и отверг сие решение как несостоятельное либо нежелательное.

– Ну да, – кивнул Выжлец, – кто бы ему тогда поклонялся!

– Само по себе соображение верное, однако, на мой взгляд, вряд ли стало решающим доводом. Не граничь сие с богохульством, сказал бы, что Капитул и мантейоны кажутся чем-то сродни шутке, что Пас сделался величайшим из наших богов в основном для забавы. Помнишь притчу о крестьянине, который всю жизнь жаловался: то дожди ему слишком часты, то, наоборот, редки, и на землю жаловался, и на ветры и так далее и так далее? Уж эта-то притча наверняка не кощунственнее шутки моего наставника насчёт сына Фионы, а мудрости в ней не меньше.

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Умер тот крестьянин, отправился в Майнфрейм и в скором времени был призван в грандиозный зал, где Пас вершит суд. «Насколько я понимаю, – заговорил Пас, – тебе кажется, что я безнадёжно запорол кое-какую работу, пока строил Круговорот». Замялся крестьянин, но признаётся: «Точно так, сударь мой, мне частенько казалось, что сам я мог бы справиться лучше». А Пас ему и отвечает: «Ладно, вот сейчас и займёшься...»

– Да уж, не в бровь бьёт, а в глаз, – с улыбкой подтвердил Выжлец.

– Вот именно, а ещё многое, очень многое объясняет, стоит только усвоить, что сам Пас был сотворён Иносущим. Пасу требовалось развивать, наставлять нас, а стало быть, нам следовало бодрствовать. Позиция главного божества подходит для этого идеально, хотя ложные воспоминания, внушённые спящим, вполне могли служить той же цели. Подобно крестьянину из притчи, мы жалуемся на бури, однако Пас, несомненно, предвидел заранее, что новые круговороты встретят нас и бурями, и куда более серьёзными испытаниями. А как мы справимся с ними, если ни разу в жизни не видели ни метелей, ни ураганов?

– Оно понятно, только насчёт эмбрионов я до сих пор не понял. По твоим словам, ты... э-э... кальд Шёлк был выращен из замороженного эмбриона, и эта Мукор тоже.

– Чтобы освоить и заселить новые круговороты... кстати о бурях и прочих напастях: снаружи ветер поднимается, слышишь?

– Да, вот уж давненько слушаю, но ослов в дом не поведу, если буря не разгуляется вовсю. До тех пор пусть травки пощиплют.

– Чтобы освоить и заселить Синий с Зелёным, людей требовалось доставить туда живыми хоть в каком-то количестве. Об этом Пас весьма неплохо позаботился, разделив нас на две группы – на бодрствующих и спящих. Если продолжительный сон, какова б ни была его природа, не сохранит жизнь спящих на протяжении трёх сотен лет, поселенцами станем мы. Если нас, как ты выразился, выкосит подчистую какой-нибудь мор, спящих разбудит Майнфрейм либо хемы, помещённые Пасом в сей круговорот наряду с нами. Одним словом, нам следовало непременно дожить до прибытия к Синему и Зелёному, но не только, не только! После нам предстояло продолжить жизнь в этих круговоротах. Допустим, Синий принял нас вполне радушно, там страшнейший наш враг – мы сами. Однако Зелёный много суровее: в его джунглях плодятся ингуми, а уж сколько там пагубных хворей, сколько опасных зверей! Чувствуя, что нам, людям обычным, всё это может оказаться не под силу, Пас позаботился, чтоб среди нас оказалось хотя бы немного людей необыкновенных, вроде Мукор, умеющей отправлять в странствия собственный дух, оставаясь в живых, или же Шёлка, прирождённого вождя из тех, которых мы окружаем ореолом легенд, но крайне редко видим у власти... либо, позволю себе добавить, заслуживаем.

– Стало быть, большая часть этих эмбрионов растащена или погублена? – со вздохом пробормотал Выжлец, глядя в огонь.

– Боюсь, что да.

– И, значит, новых круговоротов нам не заселить?

– Возможно. По крайней мере Зелёного.

– А знаешь, мне бы хотелось туда. Может, я разумом повредился, а? Никогда раньше отсюда улетать не тянуло, а тут...

– Не стану отрицать, перелёт через бездну весьма опасен. Однако на Синем вы с Пижмой вполне можете устроить новую жизнь для себя самих и своих детей, куда лучшую, чем здесь, да ещё исполните волю Паса.

– Нет, Бивень, я не о Синем, – возразил Выжлец, – я на Зелёный хочу. Хочу туда, где нужнее всего.

Прежде чем ответить, он лёг, растянулся во весь рост на полу, подложив ладони под голову.

– Храбрый ты человек...

– Вот уж нет! Нисколько, мне ли не знать! Однако... однако...

– Выходит, ты не слишком-то хорошо разбираешься в самом себе.

– Зато я честен, упорен, с головой на плечах, и не пьянствую, и не крушу со зла всё вокруг без разбору. Не бедокур, одним словом. И руками работать умею, и торговлю вести, а значит, могу тамошним пригодиться, очень даже могу!

– Уверен, так оно и есть.

– Надо будет подумать. Только думать придётся долго... наверное, пока малыш у нас не родится, и даже дольше того.

На этом оба умолкли. Какое-то время безмолвие, воцарившееся в стенах полуразрушенной виллы, нарушали лишь завывания ветра снаружи, треск пламени да негромкое дыхание человека, навзничь разлёгшегося у очага.

Наконец Выжлец поднялся, вынул из очага горящую хворостину и снова вышел наружу, а вернувшись, укрыл принесённым с собой одеялом лежавшего на полу.

– Благодарю тебя, – приоткрыв глаза, пробормотал тот.

– Не спишь, значит, – отметил Выжлец.

– Боюсь, что так.

– Нынче вечером ты рассказывал кое-что довольно-таки... как бы сказать... ну, не слишком благочестивое. И сам признал это.

– Анекдот об усопшем крестьянине?

– Ага, и не только. И я спросить у тебя хочу, Бивень... только вопрос, боюсь, выйдет не из приятных. А может, вовсе дурацким.

– И ты опасаешься, что я не приму тебя всерьёз?

Выжлец уселся на пол.

– Наверное, да.

– Ну, если спросишь всерьёз, я и ответить всерьёз постараюсь. В чём же вопрос?

– Вот ты говоришь, есть два бога, нам неизвестных... в смысле, мы знаем: да, есть такие боги, только не знаем их по именам. А ещё говоришь, что Пас сотворён Иносущим, так?

– Да. И богов, и людей – то есть весь род людской – сотворил Иносущий. В Хресмологическом Писании так прямо и сказано, и я уверен, это святая истина.

– А другой безымянный бог... сын Фионы, так? Кто отцом его был, кому-нибудь известно?

– Предположительно, Пас. Фиона считается одной из низших его конкубин, не столь любимой, как Киприда.

– Тогда мой вопрос точно выходит совсем уж дурацким. Я собирался спросить, не могут ли оба оказаться одним и тем же богом.

Лежавший на полу не ответил ни слова.

– Ну, раз уж имена их нам неизвестны... Может, Иносущий – и сын Фионы, и бог вина.

– Что ж тут дурацкого? Наоборот, весьма проницательно. Какая-то пара минут, и ты удивил меня уже дважды! Да, это возможно и вполне может оказаться истиной... но точный ответ мне, разумеется, неизвестен.

– Но если Иносущий сотворил Паса, а Пас – отец винного бога...

– Скажи, Выжлец, видел ли ты Фиону хотя бы раз? В Священном Окне или ещё где-либо?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Вот и я не видел. А как насчёт Паса? Лично я и его не видел ни разу.

– И я тоже.

– Тогда что мы с тобой можем знать о происхождении бога вина и о возможных последствиях подобного происхождения? Какие пределы для Иносущего непреодолимы, а каких словно бы вовсе нет? Помнишь, я рассказывал о человеке по имени Чистик, услышавшем от Сциллы, что в Круговороте Короткого Солнца Паса именовали Тифоном?

Выжлец кивнул.

– Говорила с ним Сцилла устами девушки по имени Синель, в которую вселилась на время: вскоре после этого Синель многое рассказала о пережитом моей жене. Не думаешь ли ты, что Сцилла, вселившись в Синель, покинула Майнфрейм? Или что Сцилла не могла пребывать в теле ещё одной женщины – либо, если уж на то пошло, мужчины – в то же самое время?

– Наверное, могла бы, если бы захотела.

– Ну конечно, могла бы! – Лежавший на полу поднял голову и сел. – Было дело, я собирался рассказать, что случилось со мной и со Свином после того, как мы оставили тебя здесь. Затем решил, что лучше от этого воздержаться... пусть, дескать, Свин сам расскажет обо всём нам обоим, если захочет, а не захочет, так промолчит. Но теперь вновь передумал. Тебе просто необходимо это выслушать. Вы с женой приняли нас как гостей, и, умолчав о случившемся, я отплачу вам чёрной неблагодарностью.

– Это как-то богов касается? – осведомился Выжлец.

– Возможно. Пожалуй, возможно. Как ты сам помнишь, мы вышли наружу, я побеседовал с Мукор, а после, закончив беседу, попросил её поговорить со Свином.

Выжлец кивнул.

– Затем я долго не мог решить, вернуться ли сюда сразу или вначале навестить комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт.

– Жене Шёлка?

– Именно. Жене Шёлка, некоторое время жившей здесь, в этом доме. Красива она была очень: женщин красивее я не видывал в жизни. Встречал с тех пор разве что одну, способную с ней посоперничать, несмотря на увечье...

– А дальше-то, Бивень?

– Так вот, вспомнил я о ней, вспомнил, какой красавицей считал её в те времена, и мне вдруг страшно захотелось отыскать принадлежавшие ей комнаты – не поглядеть, так хоть стены пощупать. В спальне она разрубила азотом каменный подоконник... вот его-то мне и захотелось пощупать, если он до сих пор на месте, и постоять минутку-другую возле того самого окна, из которого выпрыгнул Шёлк. Сколько ни убеждал себя: глупости, дескать, всё это, сюда возвращаться надо, но вот поди ж ты!.. Кстати, упоминал ли я, что Орев меня оставил?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Так вот, он улетел. Поскольку побаивается Мукор, о чём я совем позабыл, а зря. Темень вокруг, разумеется – хоть глаз выколи, так что без Орева пришлось целиком положиться на посох. Одни только поиски двери из комнаты Мукор в коридор заняли минут пять, не меньше. Поразмыслив, я решил вернуться сюда, к тебе, а если по пути забреду в комнаты, по описанию Шёлка похожие на комнаты Гиацинт, тем лучше.

– По-моему, мысль резонная.

– Спасибо на добром слове. Возможно, она и резонна, однако толку не принесла никакого. Выйдя из комнаты Мукор, я в скором времени безнадёжно заплутал и горько пожалел об оставленном здесь с тобой фонаре. Долго бродил вслепую вокруг да около, искал лестницы, а комнаты, обыскав две-три, старался обходить стороной, уверенный, что лестница скорее отыщется в коридоре...

– Понимаю.

– Однако в какие-то комнаты ненароком всё же забрёл и ещё минуту-другую ни о чём не догадывался. А после, сообразив, что случилось, отыскал дверь, прошёл ею, рассчитывая снова оказаться в коридоре, однако попал в ещё одну комнату, куда просторнее первой и при этом, насколько я мог судить, о трёх углах. Не знаю, есть ли у геометров название для подобной фигуры... вроде растянутого в ширину треугольника, только пара углов как бы отсечена. Тут-то я, Выжлец, и понял, причём с абсолютной уверенностью, что именно эта комната служила Гиацинт гардеробной. Разумеется, прежде я ни разу там не был, хотя, как уже говорил, побывал в этом доме многие годы назад, однако тысячу раз думал о ней, представлял её в воображении, и ни на секунду не усомнился, что нахожусь именно в ней. Если тебе угодно в сём усомниться – пожалуйста, я не обижусь.

– Рассказывай дальше, – в который раз поторопил его Выжлец. – Что же ты сделал?

– Ну, мне подумалось: раз уж меня сюда занесло, отчего бы не отыскать и спальню с тем самым окном, из которого выпрыгнул Шёлк, не пощупать тот подоконник, не постоять у окна и так далее и так далее. Стучу вокруг посохом, ищу дверь и вдруг слышу оглушительный грохот! Грохот удара и треск разбитой в щепки доски. Не представляю себе, как описать мой испуг: один, в кромешном мраке, а тут такое!..

Выжлец поднял брови.

– А знаешь, я, кажется, тоже слышал. Бабахнуло что-то с треском где-то далеко, в глубине дома, задолго до твоего возвращения... Ну, думаю, наверное, Свин с ног свалился...

– Возможно, так оно и было, хотя я в этом весьма сомневаюсь. Сам я решил – но это всего лишь догадка, не более – что Свин с силой ударил в стену мечом, которым нащупывает путь в темноте, как я посохом, либо кулаком.

– В стену ударил?

– Да. По-моему, мебели здесь, в доме, уже много лет как не осталось вовсе. Судя по всему, что я слышал о Крови, жил он на широкую ногу, виллу обставил роскошно, и обстановку наверняка вывезли отсюда давным-давно. Видишь ли, Выжлец, мы множим богатства, копим сокровища, по глупости веря, будто копим их для себя, тогда как в действительности накопленное достанется тем, кто придёт после нас. Позволь, я расскажу по секрету кое-что личное и при том довольно постыдное касательно собственной семьи?

– Ясное дело, рассказывай, если сам хочешь.

– Со старшим из моих сыновей порой – причём нередко – трудно было поладить. Он, понимаешь, считал себя куда умней нас с Крапивой и полагал, будто нам надлежит во всём его слушаться и радоваться, что он снизошёл до указаний и наставлений.

Выжлец заулыбался.

– Да уж, со мной отцу в своё время тоже приходилось несладко!

– Однажды, рассердившись на нас с Крапивой, он врезал по сделанному мной шкафчику так, что прошиб дверцу и вдобавок изрядно повредил руку. Теперь представляешь себе, что за грохот я слышал?

Выжлец почесал в затылке.

– Но что ж Свина так рассердить могло?

– Полагаю, стук моего посоха.

– То есть он там и был? В спальне жены кальда Шёлка?

– И решил, что его одиночество вот-вот нарушат. Конечно, всё это только догадки, но – да, лично я полагаю, что произошло именно так.

– Теперь понятно, отчего тебе не захотелось посылать Орева на его поиски...

Собрав в горсть прутья и обломки коры, оставшиеся от запасённого ими хвороста, Выжлец отправил всё это в огонь.

– Непонятно другое: что Свину там делать-то?

– В пустой комнате безлюдного тёмного дома? На мой взгляд, делать ему там практически нечего, кроме того, чего хотелось мне самому – побыть в одиночестве, прислушаться к тишине, потрогать стены и подоконник, гадая, где там стояла кровать Гиацинт и прочая мебель...

– Но ведь Свин, надо думать, никогда прежде не был в наших краях. Кажется, сам он так и говорил. И ты, Бивень, тоже.

– Наверное, да.

Поднявшись, он отряхнул от пыли седалище и колени.

– Неплохо бы нам раздобыть ещё хвороста. Я, с твоего позволения, пойду поищу.

– Разговор этот продолжать не хочешь? – догадался Выжлец.

– Если угодно, можно выразиться и так. Видишь ли, ничего разумного я обо всём этом сказать больше не могу, а нести чушь не хотел бы, хотя частенько этим грешу. Хочешь, приведу пару примеров этакой чуши?

– Давай, – кивнул Выжлец, потянувшись за фонарем.

– Я слышал вовсе не Свина, а кого-то другого. Те комнаты принадлежали вовсе не Гиацинт, а кому-то ещё. Воспоминания Свина связаны не с нею, а с кем-то, занимавшим эти комнаты до неё.

– Ты сам хоть чему-то из этого веришь?

– Ни единому слову. Возможно, когда... если Свин к нам вернётся, я со всей деликатностью спрошу, что сказала ему Мукор и зачем он отправился в комнаты, где некогда жила Гиацинт. Возможно, спрошу, но, может, и нет. А тебе... запретить, разумеется, не могу, однако советую не расспрашивать его ни о чём. Пойдёшь со мною за хворостом?

– Ага.

Отворив дверцу фонаря, Выжлец припал на колено у костерка, чтоб запалить свечу.

– И фонарь захвачу с собой. Если за стену выберемся, наверняка найдём под деревьями сколько угодно засохших веток: ветер-то вон какой.

И вправду, к тому времени как оба, оставив позади отсветы пламени и пахучий дым горящего хвороста, миновали проём парадной двери виллы, некогда принадлежавшей Крови, ветер разгулялся вовсю. Под напором шквала, принёсшего с собой явный намёк на осень, фонарь в руке Выжлеца заплясал, закачался, словно пёрышко на шнурке.

Оглядевшись, Выжлец немедля направился к сгрудившимся в кучку осликам.

– Уведу-ка их в дом, под крышу: ещё минута-другая, и такой дождь хлынет!

Его спутник хотел было сказать: давай, дескать, веди, и заметить, что осликов, по всей вероятности, напугала приближающаяся гроза, но тут к нему на плечо грузно, с лёту, приземлился вернувшийся Орев.

– Человек... идти! Большой человек!

– Свин? Где он?

– Большой... большой! Остер-регись!

– Поверь, я буду осторожен, насколько сие возможно. Где же он?

– Нет... нет! – каркнул Орев, захлопав крыльями, чтоб удержать равновесие на ветру.

– Тебе со мной идти вовсе не обязательно, только объясни: где ты его видел?

– Позади! Птичка – показать!

Что было сил заработав крыльями, Орев спорхнул вниз и устремился вперёд, встречь ветру, на высоте хозяйских коленей. Тем временем Выжлец с осликами в поводу скрылся в глубине полуразрушенной виллы, и неяркий свет фонаря угас.

– Идти птичка! – крикнул Орев из темноты.

– Иду, иду!

– Шёлк... Хор-роший! Остер-регись!

На сей раз рёв ветра заглушил хриплое карканье почти целиком, а вытянутый вперёд посох не нащупывал ничего, пока вокруг идущего сквозь темноту не сомкнулась, обхватив туловище от плеч до бёдер, ладонь громадной, исполинской величины.

– Тебе нужен свет?

Смешавшийся с раскатами грома вдали, голос божка словно бы принадлежал надвигающейся грозе.

Человек, к которому обращался божок, лишь сдавленно охнул.

– Ради тебя, служитель божий, я сожгу хоть весь этот дом, только пожелай.

– Сожмёшь ладонь крепче, и мне конец, – просипел он, обнаружив, что не в силах собраться с мыслями, да и язык едва-едва слушается.

– Я не стану сжимать ладонь крепче. Не соизволишь ли ты, служитель божий, сесть на неё? Только не упади.

– Да, – выдохнул он. – Я... да.

Нечто, подпёршее ступни, подтолкнуло его кверху так, что он невольно, не в силах удержать ноги прямыми, согнул колени. Ухватившая его ладонь разжалась, скользнула вверх и исчезла. Ощупав жёсткую неровную поверхность, на которую был усажен, он обнаружил в полукубите слева и справа её края, а затем отыскал ощупью и исполинские (каждый толщиной в его голову) пальцы, согнутые за спиной.

– Орев? – прошептал он, хотя намеревался крикнуть во весь голос. Пришлось, набрав в грудь воздуха, попробовать снова. – Орев!

– Птичка... тут!

«Тут» явно находилось где-то в значительном отдалении.

– Орев, будь добр, вернись ко мне.

Казалось, очередной порыв буйного студёного ветра вот-вот сдует его с опасно, предательски покачивающегося сиденья.

– Бить птичка?

– Нет! – откашлявшись, отвечал он. – Ты же знаешь, я тебя не обижу!

– Человек... Большой. Бить птичка?

Во тьме снова зарокотал, загремел низкий бас:

– Если ты упадёшь...

Сверкнувшая у самого горизонта молния на долю секунды выхватила из темноты лицо, огромное, словно лицо Эхидны в Священном Окне многие годы тому назад, и крохотные глаза, и ноздри вроде пары звериных нор, и пещероподобное жерло рта.

– ...Поймать тебя я не смогу.

– Будь добр...

Осёкшись, он перевёл дух. Одолеть ощущение, будто ветер сдувает, уносит прочь каждое его слово, оказалось непросто.

– Ты спрашивал, не нужен ли мне свет... так вот, у меня есть фонарь. Могу я зажечь его?

– Как пожелаешь, служитель божий.

Хриплый шёпот божка мог показаться грохотом лавины где-то в далёких горах.

Фонарь он, увидев, как Выжлец зажигает свой, сунул в карман, и теперь, возясь с фонарём и огненным поршнем, едва не обронил то и другое.

– Он очень мал, служитель божий.

На сей раз в ужасающем рокоте слышались едва уловимые нотки весёлого изумления.

– Ничего-ничего, я тоже, – охваченный нарастающим облегчением, ответил он.

Дрожащий фитиль свечи обдало фонтанчиком белых искр. Казалось, в его горстях вспыхнул целый рой падающих звёзд – звёзд, словно на дне могилы, к которой Шёлк с Гиацинт везли мёртвое тело Дриадели в том самом, со сверхъестественной ясностью запомнившемся ему сне.

«Здесь мы копаем для умерших норы в земле, дабы приблизить их к Иносущему, – подумалось ему, – а на Синем делаем то же самое, поскольку так делалось здесь, однако же таким образом отдаляем их от него».

Фитилёк свечи занялся жёлтым пламенем. Закрыв фонарь, он замер, заворожённый подушечкой большого пальца божка, плавно скруглённым лицом безликого человечка в островерхом колпачке, на поверку оказавшемся когтем.

– Ты меня видишь, – заметил исполин с едва уловимым удовольствием в голосе.

– Да. А ты мог видеть меня и прежде.

Громадное лицо неторопливо качнулось вниз и столь же медленно, словно большущая лодка на гребне спокойной, могучей волны, поднялось кверху.

– Совсем как Орев. Орев способен видеть даже когда мне кажется, будто света вокруг нет вовсе.

Ответа не последовало. Услышал ли его божок? Как знать, как знать...

– Глаза Орева, – расхрабрившись, продолжил он, – куда как больше моих, хотя сам Орев намного меньше. Твои же глаза кажутся мне совсем крохотными, но лишь потому, что малы в сравнении с прочими чертами лица. Должно быть, каждый не уступает величиной голове Орева...

Струи дождя ударили оземь, как плети.

– Ты говоришь слишком быстро, служитель божий, – пророкотал божок.

«А ещё тебе наверняка кажется, что мы слишком быстры в движениях, – подумал он. – Что мечемся вокруг, точно белки либо кролики».

– Не грозит ли тебе опасность, служитель божий? Я стану тебе защитником.

– Нет, вовсе нет.

Стоило поднять фонарь выше, рукав намокшей рубашки прилип к предплечью, но ничего. Ничего. В сточной клоаке на Зелёном было гораздо, гораздо хуже...

– Не в нужде ли ты, служитель божий? Я стану тебе кормильцем.

– Весьма великодушно с твоей стороны! – отозвался он, изо всех сил стараясь перекричать шум дождя.

– Птичка... тут! – объявил Орев, грузно приземлившись к нему на макушку, отчего он в ужасе вздрогнул всем телом.

– Сыр-рость! Сыр-рость!

Захлопав крыльями, Орев встряхнулся, и его хозяина помимо ливня обдало множеством мелких брызг.

– Хочешь, забирайся сюда, под пальцы.

– Птичка... Хор-роший! Шёлк... Хор-роший!

– Однако, – внезапно устыдившись, заговорил он, – ты укрыл меня от дождя и даже не отказал в укрытии Ореву... а сам? Сам из-за меня... из-за нас мокнешь под этим ливнем?

В басе исполина снова послышались нотки весёлого изумления, хотя на сей раз это вполне могло оказаться лишь плодом воображения:

– Ливень мне нипочём, служитель божий.

Ненадолго умолкнув, божок склонил исполинскую, освещённую с затылка голову, смерил его оценивающим взглядом.

– Так не в нужде ли ты?

– Нет, – коротко (язык до сих пор слушался плоховато) отвечал он.

– Остальные пусть остаются здесь, – пророкотал божок. Жаркое, влажное, зловонное, его дыхание пронизывало буйные токи ветра насквозь; озарённая вспышкой молнии кожа лица казалась бесцветной в сравнении с резкими, чёрными, точно тушь, тенями. – Ушло достаточно. Вели остальным остаться. С этим я и пришёл к тебе. Пусть остаются здесь. Так говорит Шёлк.

VII. Собутыльники

Ну что ж, попробовать мы попробовали, и все наши эксперименты завершились крахом. Полным провалом: против истины, как говорится, не попрёшь. Все мои замыслы – хотя, начистоту так начистоту, все мои хитрые махинации – пропали даром. Нужно придумывать нечто новое.

В Бланко мы с Фавой обнаружили следующее: соединив сознания, мы обретаем способность пускай не телом, но духом переноситься в дальние дали и увлекать за собой всех, кто ни окажется рядом. Так нам удалось побывать на Зелёном, а позже меня, Джали, дюко, Шкуру и ещё нескольких наших спутников занесло в огромный город, возможно величайший из городов Круговорота Красного Солнца. По-моему, удалось это нам оттого, что некогда там жил дюко... однако позволь поразмыслить как следует.

Описать я намерен всё – всё, вплоть до мельчайших подробностей. Возможно, пока пишу, либо назавтра, когда возьмусь перечитывать написанное, что-нибудь да прояснится само собой.

Итак, препроводить меня через улицу, к Сейфер, Беруп после долгих уговоров согласился. По его словам, это нешуточное нарушение закона: прознай о нашей затее блюстители правопорядка, они с Анваген могут лишиться и лодок, и даже дома. Посему за порог мы отважились выйти лишь спустя долгое время после затени, дождавшись, пока улица не опустеет. Перед этим меня укутали в шкиперский плащ плотной саржи, до половины прикрыв лицо капюшоном. Тёмно-серый, он навевает воспоминания о ризах авгура, раздобытых для меня Оливин. Сколь же странен наш круговорот: стоит одеться по-новому, и ты уже не ты, а некто совершенно другой! Вот и пленник по имени Бивень исчез, как только Беруп укутал его не по мерке широким, просторным плащом, обернувшись неким безымянным шкипером, владельцем некой безымянной лодки. Пока я плавал по морю со Взморник и Малышом, подобного плаща у меня не имелось. Сейчас же мне не на чем выйти в море, однако для плавания я снаряжён очень даже неплохо, ну а лодкой, вне всяких сомнений, в скором времени обзаведусь.

Точно таким же образом рубины и алые с пурпуром шелка превратили меня в Раджана Гаонского... Кто мы? Мы – лишь бумага, а одежды – чернила да тушь.

Двинулись мы, стало быть, через улицу, а Орева загодя послали вперёд, дабы его общество не выдало меня с головой, а ещё чтоб Сейфер, предупреждённая им, погасила лампы и вовремя, в минуту нашего появления, отворила дверь.

Предупреждённая Оревом, Сейфер сделала всё как нужно, и мы поспешили в дом.

– Слуг я быть прочь отослать, мессир Бивень. Так ты сказать, так я и сделать.

– Идти птичка!

Шумно захлопав крыльями, Орев метнулся к лестнице и устремился наверх. Мы со всех ног помчались следом – вернее сказать, помчались мы с Сейфер, а Беруп, отдуваясь, кряхтя, потащился за нами. Пролёт, ещё пролёт, и – вот она, запертая на замок и на засов дверь крохотной спальни, не оставлявшей моих мыслей ни на минуту с тех самых пор, как я взглянул на её окно из комнаты Вадсиг. Темнота за дверью немногим уступала мраку, царившему на вилле Крови, и я едва не споткнулся об указанное Сейфер кресло.

– Теперь ты свечка желать, мессир Бивень? Ставни закрыты есть. Никто не увидеть.

Тут мне пришло в голову, что меня вряд ли кто-либо разглядел бы и опознал, будь ставни даже распахнуты настежь, а ещё вспомнился рассказ Шёлка о том, как Мукор полагала, будто её дух не может покинуть комнаты, если окно заперто. Поразмыслив обо всём этом, я твёрдо решил отворить ставни на окне Джали, а после так и сделал, однако пользы это, увы, не принесло никакой.

Беруп добрался до нас одновременно с Сейфер, вернувшейся со свечой. Позволь я, он наклонился бы над Джали, однако я, в надежде, что сей жест не допускает никаких возражений, отогнал его взмахом руки, и Беруп, громко сопя, рухнул в кресло. И лишь после этого, после того как Беруп сел, я понял, отчего Сейфер, столь долго державшая под надзором Джали, до сих пор не смогла распознать в ней ингуму: простыня укрывала лежащую почти до самого темени парика.

– Твар-рь... Хор-рошая? – осведомился Орев, стоило мне приподнять простыню.

Я, велев ему помолчать, вернул простыню на место и повернулся к Сейфер:

– Позволь узнать, зачем ты укрыла её с головой?

– Так безмолвна она есть, мессир. Так холодна. Будто мёртвая твоя бедная дочка есть. Видеть её такая я не хотеть.

– Не мёртвая она есть? – пропыхтел Беруп.

– Нет. Она в коме... в летаргическом сне, и я собираюсь её разбудить.

Не сомневаясь в своей способности достичь цели, я объявил об этом со всей возможной уверенностью. Что, если Джали, погребённую заживо в Гаоне, похоронят заживо снова, здесь, в Дорпе? Кто её тогда выручит?

– Мой дом призраки покидать быть, если она быть проснуться, мессир?

Ответив, что твёрдо в этом уверен, я велел обоим оставить нас. Сейфер вышла за дверь беспрекословно, Беруп – с неохотой, и... Что тут ещё рассказать?

Говоря откровенно, рассказывать больше не о чем.

С Джали я просидел до утра и всё это время, всю ночь, старательно вспоминал Зелёный. Развалины города, болота и джунгли, кольцом окружавшие деревню рисовые поля, заброшенная башня на уступе громадной скалы, ничейная посадочная шлюпка, в которой я принял смерть, всплывали из глубин памяти не один, не два раза – раз двадцать, если не тридцать, а я в меру сил исследовал каждый их уголок, каждый листик, каждую расщелину. Как-то двумя этажами ниже, где Беруп беседовал с Сейфер, попивая обожаемый в здешних краях белый бренди, на пол со звоном посыпались с полок тарелки, и Сейфер испуганно взвизгнула. Случилось это вскоре после полуночи, а я... меня судьба не удостоила даже столь невеликого оживления. Отворив ставни, я спустя полчаса запер их снова, так как за это время в комнате сделалось нестерпимо холодно. Передвинул с места на место свечу. Расшуровал угли, добавил в очаг дров. Сдвинув простыню, поцеловал Джали в щёку, сжал в ладонях её руку (со всей очевидностью, руку ингумы), извлечённую из-под простыней. Ладошка Джали оказалась просто-таки ледяной – холоднее, по-моему, не бывают даже руки покойниц. Со временем я отогрел её, однако Джали даже не шевельнулась.

Ещё я снова и снова молился, призывая на помощь Иносущего и всех прочих богов до единого, перечёл все молитвы по чёткам, вспомнил о десяти тысячах всевозможных вещей, от материнских ласк в ту пору, когда был мальчишкой, и вплоть до того, как выглядел, каким тоном разговаривал Свин, вернувшись к нам с Выжлецем, расположившимся у огня в селларии виллы Крови. Слушал Орева, разговаривал с ним, большей частью внушая: не болтай, дескать, не болтай, ни слова о том, чем мы заняты! Наконец, не в силах более выносить его трескотню, я снова отворил ставни и отправил его на поиски Малыша, о чём сейчас сожалею всем сердцем, так как он до сих пор не вернулся.

С рассветом за мною явился изрядно набравшийся Беруп, сообщивший, что моё отсутствие на месте, в его доме, становится слишком рискованным, а стало быть, нам пора... и вот я снова здесь, сижу под замком, так ничего и не добившись. Впрочем, что я ещё мог предпринять? Разве что, надрезав руку, смочить кровью губы Джали, так ведь не додумался вовремя!

* * *

Ну, вот и новости! Возможно, даже хорошие. Надеюсь, всё это к добру. С утра внизу вдруг началась ужасающе шумная свара. Припав ухом к замочной скважине, я вскоре узнал голос Стряпухи, а посему (благо догадаться, на кого та орёт, труда не составляло) забарабанил кулаком в дверь и как можно громче позвал к себе Вадсиг. Прибежала она, запыхавшись, раскрасневшись не хуже Анваген, и вдобавок с лиловым синяком на щеке.

– Мне нужно всего-навсего поговорить с тобой, – объяснил я. – Дадим Стряпухину нраву время остыть. Видишь ли, я рассудил, что тебя нужно выручать, в чём бы ты перед нею ни провинилась.

– Из дом я быть выйти, мессир. Её спросить – нет, – тоном особы, бросающей вызов военной мощи целых городов, сообщила Вадсиг. – «Всё утро», она говорить есть. Врать она есть. Не больше час, так есть, мессир. Даже меньше!

– Охотно верю.

– Платить мне она нет, мессир. Прислуга, как я, она есть!

– Очевидно, она привыкла помыкать тобой с тех пор, когда ты, Вадсиг, была младше. Дай ей понять, покажи и манерой держаться, и манерой речи, что взрослеешь. Растёшь.

Вадсиг энергично кивнула.

– Вся жизнь прислуга она есть. Я так не быть. Это она видеть есть. Наш собственный дом у нас быть. Дети у меня быть, а может, и прислуга, как она есть, быть!

– Целься выше, Вадсиг. Целься выше, в противном случае ничего не добьёшься.

– Спасибо тебе, мессир. Очень добр ты есть.

Оправив передник, Вадсиг повернулась к дверям.

– Твой сын в порядок есть, мессир. Рад – нет, но в порядок. Любить тебя есть он, передать так просить.

С этим она удалилась, а я сумел закрыть рот лишь после того, как с той стороны стих скрежет ключа в замке. Шкура? И Вадсиг? Сколь же богат чудесами круговорот, где нам посчастливилось жить!

Расхаживал по комнате из угла в угол – три шага, разворот, три шага, разворот, – беспокоясь об Ореве. Когда-нибудь прочитав это, ты, дорогая моя Крапива, наверняка скажешь, что мне следовало бы беспокоиться о нашем сыне, однако с чего бы тут беспокоиться? Шкура с Вадсиг либо поженятся, либо нет. Сего вопроса ни мне, ни тебе за них не решить, решение должны принять они сами. Не поженятся – каждый будет порой о том сожалеть, и никакие наши слова, никакие поступки ничего не изменят. Поженятся – каждый будет порой сожалеть и об этом, и мы им опять-таки не сумеем помочь ничем. А если так, о чём тут думать, о чём беспокоиться? Я лично просто желаю им обоим всяческого благополучия, и ты, полагаю, будучи здесь, со мной, рассудила бы в точности так же.

Что же до Орева, за него мне вправду тревожно, но что я могу поделать? Стоило нам добраться до этого круговорота, он оставил меня без малого на год, а сейчас не пробыл в отлучке и одного дня. Молюсь о его здравии и благополучии, и это, увы, всё, что в моих силах. Надеюсь, Иносущий – тот, кому Шёлк некогда прочил Орева в жертву – улыбнётся ему с благосклонностью.

Ну а причины моей неудачи минувшей ночью с бедняжкой Джали, конечно же, вполне очевидны. Дух её, как и Орев, в отлучке. Я полагал, что он, может статься, витает неподалёку от тела, и мне как-нибудь удастся помочь ему с возвращением, но... Увы, здесь его нет: по всей вероятности, он до сих пор на Зелёном. Возвращаясь с Зелёного, а Джали оставляя там, я считал, что она может вернуться обратно сама, подобно мне, когда бы ни пожелала. Выходит, она либо решила не возвращаться, либо вернуться самостоятельно не способна. Если дело в первой причине – что ж, хорошо. Прекрасно. Распоряжаться ею я не вправе. Хочет, пускай остаётся как есть.

Но если ей не по силам вернуться (признаться, именно это я полагаю наиболее вероятным), мой долг – вернуть её обратно, а отправиться за ней иначе как вместе с кем-либо вроде самой Джали или несчастной моей подруги, ныне покойной Фавы, я не могу. Не могу.

Кто у меня под рукой здесь, в доме? Вадсиг, Анваген, Беруп и, пожалуй, Сейфер. Прикидывал, прикидывал, не подойдёт ли хоть один – нет, всё напрасно. Вадсиг довольно худа, однако ингума, по собственной воле, подобно Вадсиг, ведущая жизнь прислуги, спящая в мезонине, подметающая полы, моющая посуду, – это же просто смешно. Вдобавок проработала она у Анваген, по собственным словам, уже два года. За это время её бы сто раз успели разоблачить, а если и нет, Орев, видевший её множество раз, опознал бы в ней ингуму немедля.

Берупа с Анваген отпадают сразу: оба слишком уж, чересчур корпулентны. Что же до Сейфер... по-моему, нет. Тоже нет. Орев видел её и не сказал ни слова. Вдобавок ингума не стала бы ни прикрывать Джали лицо, ни допускать к ней био. Таким образом, отпадают все четверо.

Больше рассчитывать не на кого. И что же мне делать?

Спать.

На сей раз не видел во сне ничего. Совсем ничего. Ни Фавы с Морой, ни кого-либо другого, однако удивляться тут нечему – ведь сама Мора сейчас наверняка не спит.

За окном сумерки. Ещё один недолгий зимний день подходит к концу. Вскоре все в доме уснут, а я пойду побродить по улицам, поискать кого-либо наподобие Фавы или Джали: возможно (да-да, возможно), эта особа согласится, отправившись со мной на Зелёный, привести домой мою несчастную дочь. Что я ещё могу предпринять? Вот именно, ничего. Хвала Иносущему, Беруп не заметил, что я оставил при себе его серый шкиперский плащ.

* * *

Произошло столькое, что написать обо всём я даже не надеюсь. Плащ Берупа – насчёт этого я оказался прав – мне пригодился, но вовсе не затем, чтобы бродить по улицам Дорпа в поисках отзывчивого ингума. Едва я успел, написав «плащ», убрать пенал со стремительно убывающим запасом бумаги, с лестницы донеслось дребезжание ружейных антабок и грохот сапог. Ещё минуту спустя ко мне вошли двое с пулевыми ружьями за плечом, и отправились мы к судье Хамеру, только не в зал суда, а в его собственный дом. Там, у себя в селларии, он и начал рассматривать моё дело.

– Это ещё не формальное заседание есть, мессир Бивень.

Краснолицый, изрядно толстый, говорит он глубоким басом, но лично мне его бас показался натужным, противоестественным.

– Предварительное слушание, так есть. Так с дела о тяжкие преступления поступать мы.

Я возразил, заметив, что никого не лишил жизни.

– Нат ты быть сделать пленник. Самочинно лишить Нат свобода, мессир. По наш закон это тяжкое преступление есть.

С улыбкой склонив голову, он указал пальцем на собственное горло.

– Скажи, судья, верно ли я понимаю, что Нат у вас, в Дорпе, пользуется особыми привилегиями?

Судья Хамер сурово насупил брови.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир, всякий раз как говорить.

– Прошу прощения, мессир рехтор. Я здесь чужой и не знаю ваших обычаев. Итак, пользуется ли Нат особыми привилегиями, мессир рехтор, или описанный тобою закон применим для каждого?

– Защищать все он есть, мессир.

– А как насчёт чужеземцев наподобие моей дочери, моего сына и меня самого, мессир рехтор? Защищает ли он и нас, или же ваш закон действителен лишь для собственных граждан?

– Все защищать он. Так я сказать, мессир, и так есть.

– Тогда я протестую от имени дочери, мессир рехтор. Её держат в неволе по твоему приказанию, тогда как к лишению – кстати заметить, недолгому – Ната свободы она непричастна.

– В неволе она по закон есть, мессир. По закон, а закон нарушать нельзя.

С этим он перевёл взгляд на штурмовиков.

– Дочь мессир Бивень, мерен Джали. Отчего на мой суд вы её привести нет?

Один из вооружённых, вытянувшись в струнку, отсалютовал.

– Спать она есть, мессир рехтор!

– Вы её разбудить.

Штурмовики о чём-то зашушукались, принялись совещаться, а я, воспользовавшись паузой, огляделся вокруг. Пятерых с пулевыми ружьями, очевидно, следовало считать легерманами, хотя мундиры их, мягко говоря, не отличались единообразием. Кроме них с судьёй Хамером, в селларии не было никого, за исключением Берупа, Анваген и меня.

Сама селлария свидетельствовала о богатстве и роскоши, хотя не произвела бы особого впечатления ни на кого из виронских богачей, знакомых мне в мальчишестве. Гладкие, ровные полы вощёного дерева, довольно приличный ковёр грубой шерсти перед судейским столом, несколько мрачноватые картины на стенах, грубо обшитых досками, массивные кресла, остеклённые шкафчики с ржавыми кинжалами, саблями, а также отшлифованными по сколам камнями – вот и вся обстановка.

– Мессир Бивень! – провозгласил Хамер, постучав по столу тростью. – С твоя дочь мы сейчас разобраться. И с мессир Шкура, обвиняемый как твой соучастник, тоже.

– Обвинение несправедливо. Сын попросту выполнял мои отцовские указания.

– Это ты и он после должны сказать. Как ты на обвинение отвечать, я знать должен. Не как отвечать мессир Шкура либо эта мерен Джали, чей сон храбрые люди потревожить не сметь. Наши законы ты знать не есть, мессир?

Я отрицательно покачал головой.

– Говорить должен ты, когда отвечать.

– Нет, мессир рехтор, ваши законы мне неизвестны.

– Такой преступник, как ты, мессир Бивень, три выход иметь. Первый: невиновен себя ты объявить. Если такой ответ дать, доказать ты сам и свидетели мне это быть должны.

– То есть в таком случае я буду волен говорить, что пожелаю, мессир рехтор?

– Так я и есть сказать, мессир. Второй выход: виновен себя признать. Почти то же самое быть. Тогда ты сам и свидетели говорить, за мягкий приговор спорить быть.

– Кажется, понимаю, мессир рехтор.

– Третий выход: ты ничего не отвечать. Если так быть, я тебе друга назначить быть должен. Тогда твоя вина мы доказывать быть, а он мочь расспрашивать наши свидетели. С дети и те, кто не мочь говорить, так делаться есть.

– Выходит, тебе, мессир рехтор, придётся доказывать мою виновность? А я-то думал, ты станешь моим судьёй.

– Твой судья я есть. Если виновен ты быть, доказать это должен я. Что ты на обвинение отвечать быть?

Я вопросительно взглянул на Берупа, но тот поспешил отвести взгляд в сторону.

– До суда я не стану отвечать ничего, мессир рехтор.

– Ответ ты дать должен сейчас, чтоб мы к суд подготовиться смочь.

Я вновь отрицательно покачал головой.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Перепугался я к тому времени здорово, однако вспомнил, как страстно Шёлк в гостинице у озера Лимна желал публичного суда над собой, хотя прекрасно понимал, что по завершении суда неизбежно будет признан виновным и приговорён к смерти.

– Ты – мой обвинитель, мессир, – призвав на помощь всю имевшуюся храбрость, заговорил я. – Отведи меня к беспристрастному судье. С ним я поговорю охотно.

– Твой судья я есть! – выкрикнул он, забарабанив по столу тростью.

– Ты претендуешь на право обвинять меня согласно вашим законам, законам дорпским, о каковых мне ничего не известно. Я требую права на защиту согласно единственному известному мне закону – закону здравого смысла. Здравый смысл требует беспристрастного судьи, а также советов того, кто знаком с вашим сводом законов... – (Отчётливо помню, как у меня в этот миг перехватило горло). – Человека, дружески расположенного ко мне.

Какое-то время тишину, воцарившуюся в селларии, нарушало лишь шарканье легерманских сапог.

– Это есть всё, что ты быть сказать, мессир Бивень?

Я кивнул.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Напрягшись в ожидании удара сзади, я отрицательно покачал головой.

– Мессир Беруп!

– Да, мессир рехтор? – с лёгкой дрожью в голосе отозвался Беруп, шагнув вперёд.

– В твой дом мессир Бивень прожить как много день?

Ответил Беруп не сразу. За время паузы я заметил, как пальцы его самую чуточку сгибаются один за другим, словно он украдкой, не желая сего показывать, считает с их помощью минувшие дни.

– Восемь дней, судья Хамер, – ответил за него я.

– Меня звать «мессир рехтор» ты должен есть.

– Вовсе нет, Хамер.

– Ему ты заткнуть рот, – велел Хамер одному из легерманов, и тот, встав у меня за спиной, зажал мне рот ладонью.

– Шесть день, мессир рехтор, – подал голос Беруп.

– Не восемь, так есть?

Беруп неловко откашлялся.

– Только шесть я насчитать, мессир рехтор.

На сём нас прервали: в селларию втолкнули Шкуру, сопровождаемого Вадсиг и супружеской парой средних лет.

– Это мессир Шкура, так есть? – осведомился судья Хамер.

– Нет! – как можно громче ответил я, резко дёрнув ладонь легермана книзу.

– Что это ты говорить есть, мессир?

Легерман за спиной снова зажал мне рот, да ещё стиснул горло сгибом локтя, так что ответить я не сумел.

– Мессир, твоё имя нам нужно есть, – объяснил Хамер Шкуре.

– Копытом меня зовут, – буркнул Шкура.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир. Ты отвечать снова.

– Да, мессир рехтор.

Хамер со вздохом поднял взгляд к потолку, вне всяких сомнений, моля бессмертных богов о милосердии, как и я сам.

– Этот суд своё имя ты должен назвать. Как оно есть?

– Шкура оно есть, мессир рехтор, – заговорил человек средних лет, вошедший в селларию следом за Шкурой. – В мой дом на постой он определён быть. Если забирать...

– Его спрашивать я есть, мессир! – оборвал его Хамер.

– Копытом меня зовут, – повторил Шкура.

– Шкура звать нет?

Тут Шкура украдкой покосился на меня, но судья Хамер этого, кажется, не заметил.

– Нет, – подтвердил Шкура.

– Шкура всегда мы звать его быть, мессир рехтор! – на довольно визгливой ноте вмешалась в разговор женщина средних лет.

– Молчать ты быть, Версрегаль! – прикрикнул на неё муж.

– В твой дом он заключён есть, мессир Стрик?

– Я-то – да, а вот брат мой – нет, – уточнил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

Шкура кивнул, и один из штурмовиков, шагнув к нему сзади, отвесил ему затрещину.

– С судья Хамер вслух говорить ты должен есть, – шёпотом подсказал Стрик.

И тут вперёд с гневным огнём в глазах выступила Вадсиг.

– Не знать он есть! Преступление делать он нет! За что его бить? Где справедливость есть?

И так далее и тому подобное... одним словом, наговорила она столько, что на бумаге не изложить, если б я даже запомнил всё слово в слово.

Опомнившись и выяснив, что она – всего лишь прислуга в хозяйстве Анваген, Хамер велел заткнуть ей рот кляпом и привязать её к креслу.

– Мессир Шкура. Сей мессир Бивень ты есть сын?

– Да не Шкурой меня зовут, – поправил его Шкура, – а Копытом. А Шкура – мой брат. Мы с ним близнецы и, бывает, местами меняемся. Маленькими постоянно так делали, чтоб отца одурачить. Он нас одного от другого отличить не мог.

– Мессир...

– Копыто. Мы со Шкурой похожи, как две капли воды.

– Мессир Бивень три сын и дочка иметь есть, – вставила Анваген.

Хамер суровым взглядом из-под бровей велел ей умолкнуть.

– Услышал я, что брат тут, в беду попал, – продолжал Шкура, – и пришёл поглядеть, не смогу ли ему чем помочь. И местами с ним поменялся. Сейчас он небось далеко уже, домой возвращается.

Велев штурмовику отпустить меня, Хамер спросил, доводится ли Шкура мне сыном, и я ответил: да, дескать, так и есть.

– Три ты иметь есть, мессир? Говорить так эта женщина быть.

Я кивнул, и, сбитый с ног, упал на колени.

– Три сын ты иметь есть?

Должно быть, я снова кивнул. (О Зелёном непременно напишу, но в другой раз.) Придя в сознание, я обнаружил, что лежу на полу возле стола Хамера, а Хамер допрашивает Азейина.

– С мессир Бивень ты, когда в снега застрять, толковать много быть. Про сыновья-близнецы он говорить?

– Точно так, мессир рехтор! – подтвердил Азейин, вытянувшись во фрунт.

– Больше, чем «точно так», я спрашивать есть.

Азейин сглотнул – совсем негромко, однако в селларии царила мёртвая тишина, а я лежал так близко, что всё слышал.

– Про своя семья он часто говорить со мной быть, мессир рехтор. Про сыновья, которые близнецы есть, про жена, и про старший сын, и про дочь, которая быть уснуть, а нам разбудить есть нельзя...

– Не позволять он, так быть?

Азейин сглотнул вновь.

– Никак нет, мессир рехтор. Позволять он есть, но она просыпаться нет.

Хамер недоверчиво хмыкнул.

– Про близнецы он говорить? Про сыновья, которые близнецы есть?

– Точно так, мессир рехтор!

Очевидно, Хамер поманил к себе Шкуру, поскольку Шкура шагнул вперёд.

– Этот сын с ним тогда быть, сержант?

– Точно так, мессир рехтор!

– Этот быть? Не другой?

(Я затаил дыхание и смежил веки.)

– Другой, мессир рехтор...

– Другой, так есть?! Так ты говорить есть?

Лица Хамера я не видел, однако знал точно: от ярости он побагровел точно свёкла.

– Никак нет, мессир рехтор.

– Этот сын это есть?

– Точно так, мессир рехтор!

– Да кто он такой?! Чего врёт тут про меня?! – взорвался Шкура.

Вновь продолжительное молчание. Наконец Хамер ровно, спокойно заговорил:

– Мессир Стрик, арестованный Шкура вверен тебе быть.

– Так вот он есть! – запротестовал Стрик. – Вот он, мессир рехтор, перед тобой стоять!

– Нет, мессир. Сбежать он быть. Брат занять его место, пока ты спать.

– Но ведь... но ведь...

– Для меня всё ясно быть. Мессир, твоё имя Копыто есть?

– Да, мессир рехтор, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

– Да, мессир рехтор.

– Когда твой отец мессир Нат быть лишать свобода, ты в собственном поселении быть?

Шкура нервно откашлялся.

– Можно я скажу кое-что, мессир рехтор? Насчёт одной штуки, которая мне давно уже покоя не даёт?

– Говорить. Про это я тебя и просить есть.

– На самом деле этот человек – вовсе не мой отец. Говорит, что отец, и с моим настоящим отцом, видать, разговаривал много, потому как кучу всякого знает обо мне, и о братьях, и обо всей нашей семье... однако это не он.

– Не твой отец он есть? Обманывать он есть?

– Насчёт «обманывать» не знаю, мессир рехтор. Порой такое чувство, будто он сам себе верит.

Судья Хамер стукнул по столу.

– Почти закончить мы есть. Сержант, мессир Шкура, который с тобой на постоялый двор быть, этот человек звать отцом быть?

– Точно так, мессир рехтор!

– Хорошо! – Судья Хамер облегчённо вздохнул, и до моих ушей донёсся негромкий стук его трости, опущенной на стол. – Хорошо! От мессир Нат показания я иметь. От мессир Бивень и мессир Шкура связан и бит он быть. Мессир Бивень мы иметь тут.

Шкура хотел было возразить, но тут же умолк.

– Ты меня перебивать не мочь, мессир! Мессир Бивень – твой отец он есть?

– Да, мессир рехтор, зовут его Бивнем, но...

– Тогда этот человек, он другой мессир Бивень для меня быть, так как сам Бивень себя звать. Этот мессир Бивень мы иметь тут. Мессир Шкура мы тут иметь нет. Мерен Джали я не видеть, однако маленькая девочка она есть и хворая есть лежать.

Прозвучало это довольно зловеще, и в селларии настороженно, опасливо зароптали.

– Для это предварительное слушание я быть решить. Касательно мерен Джали резон для обвинение я не найти. Иск к ней отклонить, хотя она быть отсутствовать.

Голос Вадсиг прозвучал совсем негромко, но удивила она меня настолько, что я невольно открыл глаза.

– Спасибо, мессир рехтор, – сказала она. – Вправду, от всё сердце спасибо.

Подхлёстнутый гневным жестом Азейина, один из легерманов поспешил снова заткнуть ей рот кляпом, невесть как оказавшимся у неё на коленях.

– Касательно мессир Шкура, побег его вина подтверждать. В беззаконное лишение свободы виновен он есть. Здесь он отсутствовать, ответ на обвинение дать нет, и я считать его отказавшийся от ответа быть. Так требовать закон. В его побег мессир Стрик я обвинять есть.

Покосившись из-под полуопущенных век в сторону Стрика, я обнаружил, что новость об обвинении поразила его точно гром.

– А со мной как, мессир рехтор? – осведомился Шкура.

– К тебе, мессир Копыто, мой суд касательство не иметь. Волен идти ты есть.

– Спасибо, – вновь повторила Вадсиг.

На сей раз Азейин поспешил сунуть ей кляп в рот сам, однако судья Хамер велел ему развязать её и отпустить.

Стрик попытался заговорить, но был тут же оборван.

– Твоё предварительное слушание это не есть, мессир. Дата я быть назначить. Ты уведомлен быть.

Хмыкнув, Хамер откашлялся и продолжил:

– Мессир Беруп!

Несчастный Беруп неуверенно шагнул вперёд.

– Мессир Бивень ты для нас есть держать под надзор. Мессир Стрик ты быть держать под надзор тоже.

– Это мы сделать, мессир рехтор, – ответила за супруга Анваген. – С нами он быть надёжно.

– Касательно мессир Бивень, на обвинение он не ответить, и я считать его отказавшийся от ответа быть также.

Тут-то ворвавшаяся в селларию Сейфер и объявила во всеуслышание о побеге Джали. Однако я должен идти. Пора.

* * *

Ходил по делам, добывал деньги. Задача оказалась не из простых, так как взятая нами с разбойников добыча – в основном драгоценные украшения, но после долгих поисков и стука во всевозможные двери мне удалось напасть на след местного ювелира, разыскать его дом и, разбудив его, продать ему шесть вещиц, а после, покончив с делом, я завернул в кабак. Да, знаю, знаю, изрядная глупость, когда при тебе столько денег, однако я рассудил (и, как оказалось, не ошибся), что посижу, поставив перед собою бокал, отдохну часок, прежде чем искать путь обратно, к Анваген, а заодно, глядишь, и услышу что-нибудь стоящее. Заведение оказалось чистым, вполне пристойным, за столиками в столь поздний час почти никого...

«Присаживайся, патера».

Сидящий напротив Чистик казался куда мрачнее, куда более грозным, чем я его себе представлял, описывая их с Шёлком знакомство. Стоило моргнуть, он исчез, но вскоре вернулся. В конце концов я кликнул хозяина кабака и, ничуть не греша против истины, сказал, что у меня болит голова, что я жутко устал и отчаянно нуждаюсь в обществе, и рад буду угостить его бокалом его же собственного бренди, если он не откажет в любезности рассказать, о чём нынче сплетничают жители поселения.

– Чужеземец ты есть? – осведомился кабатчик, плешивый, изрядно мускулистый человек далеко за сорок, склонившись над моим столиком.

– Да, мессир, – подтвердил я, – чужеземец, весьма нуждающийся в обществе.

– Девочка ты хотеть?

Я отрицательно покачал головой.

– Всего лишь поговорить с кем-либо настоящим, живым. Ты, надо думать, собираешься закрываться?

– Нет, мессир. Закрываться мы с ростень, но скоро мой сын прийти, и я пойти спать.

– А ведь здесь, мессир, слово «ростень» уже мало кто помнит... да и «затень» тоже, – заметил я.

– Над это мой сын быть смеяться, мессир, – посетовал кабатчик, к величайшему моему облегчению опустившись на табурет Чистика. – Старые края я никак забыть нет. Назад я вернуться не мочь, но помнить есть, так. Стар, как я, ты есть, мессир. Зачем сюда прийти быть?

Какое-то время я не мог решить, ответить ли: так, дескать, мне было велено (поскольку мне и впрямь так было велено Шёлком), или сказать, что прибыл сюда поневоле (ведь увезли же меня сюда поневоле Хари Мау с друзьями), и, наконец, посчитав за лучшее сменить предмет разговора, ответил:

– Наверное, по тем же причинам, что и многие другие. Ну так как, выпьешь? Угощайся: я заплачу, как и обещал.

– Нет, мессир. Дома порой случаться, но здесь я не пить никогда. Для моё ремесло это гибель есть. Разорение. Откуда к нам, в Дорп, ты прибыть?

– Из Нового Вирона.

– Долго туда идти есть, но вчерашняя ночь ещё один из Новый Вирон ко мне быть приходить. Не тебя ли он есть искать?

– Меня? Вряд ли. Как его звали?

Кабатчик почесал облысевший затылок.

– Это забыть я есть, мессир. А тебя как звать есть? Ему я сказать, если он снова прийти быть.

– Бивень меня звать есть, мессир, – с улыбкой ответил я. – Так ты ему и сказать. Мессир Бивень о встреча просить с тобой. Из твоё поселение он быть. У Беруп ты его есть найти. Помочь тебе он быть.

Кабатчик расхохотался.

– Лучше говорить ты есть, мессир.

– Но до совершенства ещё далеко? Как бы всё это сказал ты сам?

– «О» ты говорить нет.

Отхлебывая из надтреснутого бокала, я не без труда припомнил, как именно выразился.

– То есть «мессир Бивень встреча просить с тобой»?

– Так, мессир. Так оно правильно есть. А ещё: «у Беруп ты его найти быть».

– Понимаю и благодарю за науку. Только пробовать снова пока подожду.

– Хороший человек он, Беруп, есть, – подмигнув мне и сделав вид, будто пьёт, сообщил мне кабатчик, но тут же нахмурился, помрачнел. – Скоро разорён он быть. Погублен быть. Его лодки они хотеть, мессир.

Тут к нам подошёл человек заметно младше годами.

– Стрик уже разорён есть.

– Мой сын, мессир. Вапен он есть, – представил его кабатчик.

– Стрик под суд пойти быть, – сообщил Вапен. – Они всё забрать быть.

– Под суд? За что?

Вапен пожал плечами.

– Что есть не нужно, то быть с плечи долой.

– Давить они нас, мессир. Один за другой, – пояснил мне его отец.

– Отцовская таверна они скоро забрать.

Высоким ростом Вапен похвастать не мог, но выглядел парнем крепким, а стоило ему склониться ко мне, я заметил поперёк его рябой от оспин щеки шрам, оставленный ножом либо разбитой бутылкой.

– Скоро не есть сейчас, так есть, – проворчал кабатчик.

– Лучше мы таверна продать и лодка купить. И назад больше не возвращаться, так есть.

– Но сокрушить тех, кто намерен погубить вас, ещё лучше, так есть, – заметил я.

Кабатчик опасливо огляделся по сторонам, однако его сын с презрением сплюнул на пол.

– Что они ещё нам мочь сделать? – возразил он.

Вскоре после этого кабатчик отправился домой, а Вапен, извинившись, пошёл обслужить ещё кого-то из посетителей.

– Вот ты гх... де.

– Синель? – удивился я, оглянувшись и смерив взглядом женщину, покачивавшуюся из стороны в сторону за спиной.

– Таш... ш-што с С-селёного? Н-нет, эт я. Я.

Рухнув на табурет Чистика, Джали наклонилась ко мне через стол, подпёрла подбородок ладонями.

– Каш-шса, у м-меня с ли... ик... тс-сом н-непорядок, а?

– Улыбаться не вздумай, – предупредил я.

– Л-лан-на... как скаш-ш-шь. Я пр... рос-ст-так... пр... рогл... далас-сь... ш-шенщину эту в пр... роулке н-наш-шла...

– Будь добра, тише.

– Пила и пила, пока с н-ног не с-свалилась и вижу: ф-фсе. Ф-фсе. Хв... ватит.

– Надеюсь, ты не довела её до погибели?

– Н-нет, в-вряд ли. С-сдоровая такая...

Пауза затянулась надолго. Взгляд Джали затуманился, размягчившийся нос словно бы погрузился в лицо.

– В ш-шис-сни так не н-набиралась. Н-нравится, р... рыш-шан?

Я отрицательно покачал головой, гадая, скоро ли она вновь протрезвится. Возможно, спустя считаные минуты... но что, если мы принимаем за опьянение постоянное, необратимое повреждение мозга? Такое ведь тоже отнюдь не исключено!

– Я пр... рос-ст-так... пр... рогл... далас-сь, – повторила Джали.

– А ведь часть выпитой тобою крови становится твоей кровью... хотя это ты должна знать не хуже меня.

– Н-не п-пы... думала, рыш-шан. К-как кыр... кырова какая...

На сём она умолкла, очевидно, ожидая от меня выговора, однако выговора не последовало: что толку?

– А п... пытом надо было в тот дом б... большой вс-свр... всврш-шаться, только м-меня ш-ш под... под з-замок там... з-зыпрут.

Я согласно кивнул.

– И н-найти я его не см... смогла... и тут... в-виш-шу: ты...

– В основном ты права, – ответил я. – Тебя надо убрать с глаз долой, но возвращаться к Сейфер тебе, скорее всего, не стоит.

– Ш-што, волосы н-набркен... на-бе-крень? – спохватилась Джали, вскинув кверху ладони.

– Нет, но я бы на твоём месте их не трогал. Копыто, поди-ка сюда, присядь с нами! – разглядев в полумраке знакомое лицо, позвал я.

Копыто, подойдя к столику, протянул мне руку.

– Боюсь, я не припоминаю тебя, сударь. Ты из Нового Вирона?

Одолеваемый тревогой об Ореве, о предстоящем суде и дюжине прочих вещей, я тем не менее не сумел удержаться от смеха, как и ещё пару минут спустя, когда в кабак вошёл Шкура – изрядно побитый, с синяком на скуле, с заплывшим глазом, но до сих пор злой, готовый вновь броситься в драку.

– Да, так и есть, – отвечал я Копыту. – Я твой отец, а это – твоя сестра, Джали.

VIII. Горький опыт не соврёт

– Бивень?!

Увидев его, насквозь промокшего под дождём, едва волочащего ноги, на пороге тёмной, точно пещера, комнаты, некогда служившей Крови приёмным залом, Выжлец в изумлении вытаращил глаза.

– Браток?

Слепые глазницы Свина взирали не на него, чуть в сторону.

– Браток, эт ты?

Полусонные ослики вскинули головы, приподняли длинные уши, прислушиваясь к хлюпанью вымокших ботинок на исцарапанном, сплошь в пятнах грязи, паркетном полу.

Усевшись между Свином и Выжлецем, он выжал мокрые волосы, протёр глаза.

– Да, это я. Совершенно без сил и промокший до нитки.

– Птичка... тоже!

– Уж это точно. Давай, суши перья. Только, будь добр, не у меня на плече. Оно сейчас собственный вес едва держит.

– Божок... тебя изловил, – будто сам себе не веря, пролепетал Выжлец. – Я Свину сказал...

– Вот как? И что же на это сказал Свин?

– Молиться за тя, браток, начал.

Взглянув на Свина, он коснулся дрожащей рукой колена исполинского спутника.

– Вижу, ты тоже промок?

– Точно так, браток. Льёт там, снаружи, я те дам! Как из ведра льёт.

Отвернувшись от Свина, он окинул взглядом и Выжлеца.

– И ты также.

Выжлец не ответил ни слова.

– Да, Свин, действительно, снаружи льёт как из ведра, но здесь-то – нет. Кровля из черепицы, а черепица, если не растрескалась, держится долго.

– А окна, браток? Через окна и внутрь...

– Птичка... тоже! – заметил Орев.

Хозяин легонько почесал его голову.

– Хочешь сказать, что ты влетел в дом сквозь выбитое окно, подобно каплям дождя? Или что вымок не меньше Свина с Выжлецем?

Орев расправил крылья, согревая их теплом угасающего огня.

– Птичка... мокр-р!

– В самом деле, причём по той же самой причине – иными словами, поскольку был там, снаружи, вместе со мной.

– Так я-то не был, – сообщил Выжлец, не отводя глаз от огня. – Собирался сказать – вот, говорю. Услышал я, как божок с тобой разговор завёл, и спрятался тут, в одной из боковых комнатёнок. Так и сидел, затаившись, пока Свин не вернулся.

– Что ж, вполне тебя понимаю.

– Уговаривал и его затаиться, но он не пожелал. Пошёл туда, под дождь, тебя выручать.

– Человек... Хор-роший! – воскликнул Орев.

– И тогда ты отправился за ним, чтоб увести его обратно?

Выжлец, по-прежнему глядя в огонь, кивнул.

– На плече, вишь, повис, – объяснил Свин.

– Ну да. Уговорил его вначале послушать, что там да как, а вы с божком разговариваете... беседуете, ну прямо как человек со слугой. Только разговора вашего мы разобрать не смогли. То есть я точно не смог... а ты, Свин?

– Не-е... куда там!

– Разве что слово-другое порой разбирали, но по голосам сразу же стало ясно, что зла он тебе не сделает. Тогда убрал Свин меч и вернулся обратно, сюда.

– Шёлк... Хор-роший!

– Вне всяких сомнений, Орев, потому-то нам и нужно его разыскать. Однако и ты, и Свин с Выжлецем тоже хорошие, каждый по-своему, друзья куда лучшие, чем я заслуживаю... Вот ты прилетел ко мне, когда я сидел в горсти божка, а для этого требуется немалое мужество. Выжлец, спрятавшись здесь, рассудил вполне здраво, поскольку попытка уберечь меня от опасности, на поверку оказавшейся мнимой, не принесла бы никакой пользы. Когда речь шла о спасении жизни, он действовал со всем мужеством, отпущенным человеку богами. Что же до Свина, его готовность к... нет, тут у меня просто нет слов! Понимаешь ли, Свин, я сидел, скрестив ноги, на ладони этого божка, и сама мысль о нападении на него – к примеру, хотя бы о выстреле из пулевого ружья сквозь окно этого дома, а уж тем более о рукопашной схватке с ним...

Умолкнув, он в изумлении покачал головой.

– Леденчик в сахаре, браток, – хмыкнул Свин, – Свин же ж его не видел.

– Кстати, а видел ли ты Мукор? То есть во второй раз, когда я отправил её к тебе?

– Хо! Точно так! – разом оставив насмешливый тон, подтвердил Свин.

– Ты, Бивень, только не обижайся, – заговорил Выжлец. – Неловко спрашивать, но... признаться, я перепугался ужасно.

– И я тоже, – ответил он.

– Я лично до сих пор не в себе, – продолжал Выжлец, впервые взглянув ему в лицо. – И очень хотел бы знать, о чём вы с ним там говорили. Он же не... поубивать нас, или ещё что, не собирается, нет?

Он отрицательно покачал головой.

– Напротив, помочь нам пытается.

– Старику Свину тож любопытно, браток.

– Будь уверен, я с радостью обо всём расскажу – и, более того, просто обязан обо всем рассказать, однако у меня есть ещё вопросы. Возможно, Выжлец тебе их уже задавал, но, если и так, я-то ответов не слышал.

– Я? Нет, я его ни о чём не спрашивал, – сообщил Выжлец.

– Тогда спрошу я. Свин, не мог бы ты рассказать нам, что сказала тебе Мукор? Возможно, это немаловажно.

Молчание затянулось настолько, что Орев, не выдержав, каркнул:

– Свин – говор-рить!

– Да ведь тут поди ещё расскажи, как надо, – виновато пробормотал Свин. – Насчёт гляделок спросил. Ну, это тебе и так ясно, а?

– Действительно, так я и полагал.

– Не знаю, говорит. Ещё поболтали чуток, и она мне: держись, мол, его – тебя, то есть – и, может, найдёшь. Потому, как услыхал Свин от Выжлеца, что этот-то тебя изловил, меч сразу хвать и вперёд...

– Понятно... по крайней мере, теперь мне понятно несколько больше. Не объяснила ли она, отчего думает, будто моё общество может помочь тебе с возвращением зрения?

– Объяснила ли? Не-е, браток. Не стала ничо объяснять.

– Понимаешь, Свин, выйдя из спальни Мукор, я захотел заглянуть в комнаты, которые некогда занимала жена Шёлка, Гиацинт. Поиски продолжались довольно долго, а разыскав их, я застал там тебя. И, почувствовав угрозу вторжения, ты, кажется, рассердился.

– Точно так, браток.

На секунду-другую умолкнув, он ещё раз оглядел широкое, мясистое, мучительно жалкое из-за мокрой серой тряпки поверх глаз лицо Свина.

– Позволь полюбопытствовать, Свин, а что ты там делал?

– Так, браток... просто мозгами раскинуть хотел в тишине.

– И что комната, выбранная для раздумий, когда-то служила Гиацинт спальней, не знал?

– Свин-то? Не-е, знать не знал.

– А с Мукор ты разговаривал снаружи, на лужайке?

– Точно так.

– Дождь к тому времени ещё не начался – не мог начаться, поскольку несколько позже, когда мы с Выжлецем отправились по дрова, дождя не было. Зачем же ты вернулся в дом, Свин? Может, от ветра решил укрыться?

– Зачем, браток? А чо бы нет-то? Как-то даже не думалось мне зачем...

– А сюда, где нас ждал Выжлец, ты по пути заходил?

Выжлец, коснувшись его колена, одними губами изобразил: «нет».

– Не-е, для чего бы, – пробормотал Свин. – В окошко влез.

– И отправился на второй этаж, в комнаты Гиацинт, поразмыслить?

– Точно так, браток.

Ощупав лицо, он обнаружил, что щёки высохли у огня, и кое-как пригладил, причесал пятернёй всклокоченные волосы, оказавшиеся довольно мокрыми.

– Юлишь, Свин. От ответа уходишь.

– Свин-то?

Однако ожидаемого «да ну, скажешь тоже!» засим не последовало.

– Свин-то, Свин. То есть ты. Юлишь, а я чересчур устал для этакого словесного фехтования. Знаешь, Свин, сам я фехтованию никогда не учился, а вот Шёлк, было дело, уроки брал, и мне довелось познакомиться с его учителем, стариком по имени Меченос. Фехтование... в те времена оно считалось шикарным развлечением. Утончённой забавой для богачей.

– А зря, что ли?

– То-то и оно, Свин. То-то и оно.

Ну да, взять хоть безвозвратно погубленную трость с потайным клинком, оставленную в углу Дворца Кальда прислонённой к стене, да там и забытую! Помнится, он (а может, сам Шёлк?) вынул клинок из трости, чтобы пощупать зазубрину, оставленную азотом Крови на стали. Следом из глубин памяти сама собой всплыла гибкость, лёгкость учебной бамбуковой рапиры, и частая, мягкая дробь шагов в те мгновения, когда нет времени для похвальбы, когда речь, пускай условно, о жизни и смерти, о победе либо поражении: укол, защита, вперёд, назад...

– Много позже, строя бумажную мельницу, я сам не раз гадал: зачем утруждаться? Иначе, как по договоренности, поединки исключительно на мечах либо саблях случаются крайне редко. Затем, на Зелёном... я тебе, Свин, кстати, рассказывал, что побывал на Зелёном?

– Точно так.

Улёгшись навзничь, он заложил руки за голову.

– На Зелёном мне посчастливилось разжиться мечом, и я, расчистив с его помощью сточную клоаку, забитую трупами, зарубил им немало рыжих прыгунцов, не говоря уж о прочем зверье подобного рода. И это, ты уж поверь, тоже своего рода искусство... однако не фехтование.

– Да я бы хотел рассказать-то, браток. Правда, хотел бы.

Казалось, хриплый, грубый бас Свина доносится откуда-то издалека, из дальних далей.

– То есть поклялся молчать?

– Дык... сам, вишь, не знаю. Будто бы в голове что-то остерегает. Не даёт. Шёл, шёл, вдруг чую: ага, тут... Вы в призраков верите?

– Нет, – ответил Выжлец.

– Да, разумеется.

– Вот там, браток, один и угнездился. Захожу – чую: она...

– Бедный Свин! – откликнулся Орев на его сдавленный всхлип.

– Духами пахнет... Поцеловала меня, вот веришь?

– Вполне, Свин, вполне. Скольких она целовала в той спальне...

– Кабы ты вошёл...

Бронзовый кончик длинных, обтянутых кожей ножен шевельнулся, скрежетнул о каменную плиту под камином.

Затянувшееся молчание нарушил Выжлец:

– Ты вроде хотел рассказать, с чем приходил божок?

– Да, так и есть. И новости, боюсь, скверны – и для тебя, и для меня. Однако вначале должен предупредить: подчиняться его указаниям я ни в малейшей степени не намерен.

– То есть ослушаешься его?

– Вот именно. С чего, по какому бы праву ему ожидать от меня повиновения? – подтвердил он, вновь вспомнив хлещущий в лицо ливень, студёный ветер, гнавший вперёд дождевые капли, словно хлопья мокрого снега, и едва ощутимое тепло громадной ладони. – Нет, Выжлец, вопрос вовсе не риторический, и тебя, Свин, он касается тоже. Откуда у этого или любого другого божка взялось моральное право отдавать нам указания? Вы ведь, в отличие от меня, последние двадцать лет прожили здесь, так ответьте. Объясните, если, конечно, сможете.

– Ну, они вроде как богами к нам посланы, – с несвойственной ему робостью ответил Выжлец.

– Возможно, они так и говорят, хотя тот, разговаривавший со мной, не потрудился сказать о сём ни словечка. Кстати заметить, то же самое частенько утверждают авгуры, причём на весьма сомнительных основаниях.

– Он же ж тебя на ладони держал, браток, так? Мог бы взять да прикончить.

– Да, это верно. Я сидел у него на ладони, в горсти, и, спрыгнув, пожалуй, здорово бы расшибся.

– Насмерть разбился б, браток.

– Вряд ли, вряд ли. Расстояние от его ладони до земли... сколько там могло быть? Два, самое большее, три моих роста. Примерно с той же высоты падал Шёлк, выпрыгнувший из окна Гиацинт. Об этом вам, кстати, известно?

– Нет, – ответил Выжлец.

– Не стану утомлять вас подробностями, однако Шёлк, выпрыгнув из её окна, упал на каменную мостовую и сломал лодыжку. Мне, спрыгнув с ладони божка, пришлось бы падать на мокрую землю. Пожалуй, я тоже легко не отделался бы, но весьма сомневаюсь, что расшибся бы много сильнее.

– Ну а кабы он, допустим, кулачище-то сжал?

Орев испуганно каркнул.

– Раздавил бы меня, вне всяких сомнений... только, по-моему, вряд ли успел бы. Движутся эти создания крайне медленно – я поневоле отметил, хотя наш разговор продолжался считаные минуты. Весу в каждом из его пальцев не меньше, чем в тебе. Если я не ошибся, сжать кулак для него – всё равно что поднять разом четырёх человек небывало большого роста.

– Так ить, браток...

– Орев, – усмехнувшись, продолжил он, – предупредил меня о «большом человеке» на задах виллы. Я подумал, что речь идёт о тебе, мы с Выжлецем заволновались – что, дескать, там с тобой, и вышли из дома вместе. А после я, сидя в горсти у этого существа, злился на Орева. Скажи он «божок», «великан» или ещё что-нибудь в том же духе, я бы понял, с кем мне предстоит столкнуться... а то: «большой человек»! Однако вскоре мне сделалось ясно: ведь мы ему кажемся столь же огромными, как божок нам, а посему Орев просто не видит особой разницы между необычайно рослым человеком вроде тебя и существом ещё более рослым, наподобие божка, поскольку, на его взгляд, разница вправду не слишком-то велика. Попросту говоря, ты для него страшен ничуть не меньше, чем божок.

– Не-е, ты, Горев, не боись, Свин-то тя не тронет, – пророкотал Свин.

– Да, это так. Однако и божок трогать его не стал бы. Вы с Выжлецем, поглядев, как я с ним разговариваю, посчитали меня невесть каким храбрецом...

– Я и сейчас считаю, – объявил Выжлец.

– Но Орев являет те же чудеса храбрости всякий раз, устраиваясь у меня на запястье и разговаривая со мной. Дикая птица на такое не отважилась бы ни за что, и я вполне её понимаю...

Птицы напомнили ему о деревьях сплошь в кружевной, вроде папоротников, листве, колышущейся от малейшего дуновения ветра, деревьях громадных, что твои горы, курящихся, словно благовония, а вслед за деревьями перед глазами замелькали острова, континенты, улыбчивые озёра, и синь глубоких морей, и буйство штормов в океанах...

– Об чём задумался, браток?

– О трёх круговоротах. Два из них велики, кружат низко – то есть вблизи от Короткого Солнца, а этот витает среди самих звёзд. Не знаю, какой из двух первых больше, Синий ли больше Зелёного, или Зелёный – Синего, но оба намного превосходят величиной круговорот, где находимся мы, Круговорот Длинного Солнца. Прибыв на Синий, мы этого, можно сказать, не заметили: я лично не заметил вообще, да и многие другие, думаю, вряд ли. И тот и этот круговороты казались нам необъятно большими, и всё тут, однако, по-моему, Синий больше раз в десять, если не в двадцать – то есть разница между Синим и этим круговоротом намного превышает разницу в величине между нами и божком. В этом круговороте Пас позаботился разделить, разграничить нас реками и горными хребтами. На Синем в сём нет особой нужды. Разобщают нас расстояния, расстояния сами по себе...

Стоило ему снова прикрыть глаза, перед мысленным взором простёрлось вдаль, на множество лиг, открытое море, а под ногами словно бы мягко закачалось на волнах дно шлюпа.

– Бивень? Помнишь, ты про скверные новости рассказать собирался? Что за новости-то?

– Ну, для Свина в них, я так думаю, ничего скверного нет... а вот для нас с тобой, Выжлец, – скверней не придумаешь. Помнится, ты собирался после рождения ребёнка переехать с семьёй на Зелёный. Не передумал пока?

– Нет. Лично я – нет.

– Тогда новости и впрямь скверные. И для меня тоже, поскольку мне нужно разыскать Шёлка и отвезти его домой, а для этого нам понадобится исправная посадочная шлюпка со свободными местами на борту. Однако божок сказал мне вот что. Решено – не знаю кем, однако же решено, что людей из Круговорота отбыло уже достаточно. Всем, до сих пор остающимся здесь, следует здесь и остаться.

Орев пронзительно, резко присвистнул.

– Насколько меня это потрясло, ты, думаю, себе представляешь вполне. И, кстати, я отнюдь не уверен, что подобное соответствует воле Паса. Спускаясь вместе с разбуженной им спящей к поверхности круговорота, где находятся шлюпки, Шёлк видел надпись, по распоряжению Паса выбитую на ступенях: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Лично я полагаю, и всегда полагал, что круговорот надлежит оставить всем и каждому. Всему его населению.

– А выходит, что нет, браток?

– Именно. По крайней мере, если верить на слово этому божку. Всем находящимся в Круговороте велено остаться. Его надеются починить. Так угодно Эхидне с Иераксом, – негромко пояснил он, вновь смежив веки. – Похоже, в итоге они всё-таки победили, хотя божок утверждал, будто говорит от имени патеры Шёлка.

– А отчего ты, Бивень, считаешь, что таких приказаний не мог отдать сам божественный Шёлк?

Вмиг вскинувшись, он снова сел, в изумлении вытаращил глаза.

– Что? Как ты сказал?!

Выжлец откашлялся.

– Ну, тот меньший бог... авгуры его ещё Шёлком Безмолвствующим зовут. Или Шёлком Среброблещущим... Не знаю, во что веруешь ты, Свин...

– А чо Свин-то? – откликнулся Свин. – Зацепить меня опасаешься, да? Брось, мы ж товарищи! Верно, Горев?

– Шёлк... Хор-роший!

– Хороший, спору нет, – зачастил Выжлец, – и про остальных тоже худого ничего не скажу. Ясное дело, уж боги-то скверными быть не могут...

– Да не о том я! Ты вправду хочешь сказать, что на свете есть бог, именуемый Шёлком?

– Э-э... ну да.

Плотней запахнув куртку, Выжлец придвинулся на ширину пальца ближе к огню.

– Я думал, ты насчёт его знаешь. Ты же разыскиваешь кальда Шёлка, а кальд Шёлк наверняка наречён в его честь: ведь этим именем и людей называть можно. То есть мужчин или мальчишек. С натяжкой, конечно: вот с Выжлецем, Бивнем или Свином сразу всё ясно... однако, к примеру, Шерсть – имя очень даже обычное.

На этом Выжлец умолк, явно опасаясь обидеть кого-либо из товарищей, а то и обоих сразу.

– Имя... Хор-рошее! Шёлк... Хор-роший!

– Помолчи, Орев. Выжлец, будь добр, расскажи об этом боге по имени Шёлк всё, что знаешь. Не забывай: я ведь не был здесь вот уже двадцать лет.

– Зря я о нём помянул, – пробормотал Выжлец, очевидно, жалея о собственной невоздержанности на язык.

– А вот интересно, – пророкотал Свин. – С чего ты о нём помянул? С чего сказал: не мог ли, дескать, сам Шёлк такого приказа отдать?

– Всего-то навсего потому, что божок с Бивнем говорил, а Бивень кальда Шёлка разыскивает. Имена одинаковые, вот и похоже, будто тут связь какая-то есть.

– Скажи, Выжлец, не знаешь ли ты, отчего авгуры называют его Шёлком Безмолвствующим и Шёлком Среброблещущим? – спросил он.

– Вроде бы знаю. Только на его счёт несогласие есть. Помни об этом, на случай, если с другими о нём заговоришь. Я его меньшим богом назвал?

– Да, было дело.

Орев протестующе щёлкнул клювом.

– Так вот, с этим-то некоторые и не согласны. По их разумению, он вовсе не меньший бог, а воплощение Паса, только вот с воплощениями... тут я не разбираюсь.

Свин в нетерпении передёрнул плечами.

– Эт вроде как ходит он среди нас, а называется ещё кем-то, чтоб люди не догадались.

– А-а, ясно, – закивал Выжлец.

– Не хотелось бы возражать Свину и отвлекаться на пустяки, – заметил он, – но то, что ты описываешь, не воплощение, а просто обман. Известно ли тебе, Выжлец, что во многих чужих городах наших богов знают под иными, чужеземными именами?

– Ну, мне, конечно, по чужим краям попутешествовать, как тебе или Свину, не довелось, но... да, что-то такое слышал.

– И это чистая правда. Все эти имена также принадлежат им, и прав на них у богов не меньше, чем у нас на наши. Вдобавок не стоит забывать и о личности: каковы мы по сути и какими кажемся окружающим. У тебя личность собственная: жесток ты или мягкосердечен, хорошо ли поступаешь или же скверно, однако неизменно остаешься собой, Выжлецем. Свин – неизменно Свин, Орев...

– Птичка... Хор-роший!

– Орев – неизменно хороший, вправду хороший, замечательный Орев, а я – неизменно я. Однако бессмертные боги, неизмеримо превосходящие могуществом нас, способны соединять – и соединяют! – в себе множество личностей, совершенно не схожих одна с другой. Кстати заметить, это вовсе не плод некоего особого, ниспосланного лично мне озарения. Просто наука, преподанная мне в схоле.

– А-а, ясно, – повторил Выжлец. – То есть ты хочешь сказать: когда бог называется новым именем и становится другой, новой личностью, это и есть «воплощение». Верно я понимаю, Бивень?

– Верно, – кивнув, подтвердил он, – и облик также меняет на новый. Само божество – по-прежнему Пас, или Мольпа, выбирай кого хочешь, однако в таком виде, в сём новом воплощении, ни Паса, ни Мольпы нам лицезреть до сих пор не случалось. Ну, а теперь расскажи, отчего бог по имени Шёлк удостоен эпитета «Безмолвствующий»?

– Он, понимаешь, сказал Пролокутору, что выглядывает из Священных Окон, не показываясь в них, как Тартар. Вот только, когда к нам является Тартар, Окна обычно становятся тёмными, да и голос он подаёт ещё как, а Шёлк говорил, что чаще всего молчит и Окон с виду не меняет нисколько. Просто смотрит, и всё.

– Спасибо тебе... – Одолеваемый зевотой, он умолк, потянулся до хруста в суставах. – Большое тебе спасибо, Выжлец. Поверь, словами не выразить, как я тебе благодарен. Ну что ж, все ли готовы поспать? Признаться, я лично – более чем готов.

– Спать – нет! Ночь – хор-рошо!

– Ну, Орев, ночь сейчас или день – это ещё вопрос, и ответа на него нам не найти... а спать тем, кому спать не хочется, разумеется, вовсе не обязательно.

– Так зачем тебе, Бивень, на голом полу-то лежать? – зачастил Выжлец. – У меня одеяло есть – ложись на здоровье. Если втрое свернуть, спать будет куда как удобнее. Мягче.

– Спасибо тебе, – повторил он. – Предложение весьма великодушное, однако прежде всего нам, боюсь, нужен хворост: похолодало тут здорово. Выйду-ка я, поищу, только вы оба пообещайте остаться здесь.

– Там же ж сырое всё, браток, – возразил Свин, готовясь подняться на ноги.

– Уж это точно, – поддержал Свина Выжлец. – Снова наружу пойдёшь – чего доброго, воспаление лёгких подхватишь, причём зазря.

– Сухие дрова искать надо, браток, – подытожил Свин, грузно поднявшись с пола, – и вот те подходящий для этакой работы парнишка. А ты со мной не ходи.

– Послушай, Свин...

Длинный меч покинул окованные бронзой ножны едва ли наполовину, однако резкое шипение стали ни в чём не уступало шипению огромной змеи, способной без труда раздавить, сожрать разом пять человек.

Орев испуганно пискнул.

– Послушай, Свин, я вовсе не собираюсь тебе препятствовать... да и навязывать свою компанию тоже.

Осклабившись, Свин с лязгом вдвинул меч в ножны.

– Вот и ладно, браток. Отдыхай себе, а старый Свин счас досок нарубит – согреемся!

Оба умолкли, глядя, как широченная спина Свина исчезает в окружившем камин сумраке.

– Сейчас одеяло достану, – спустя минуту-другую спохватился Выжлец и потянулся к вьюкам.

– Это же твоя постель, Выжлец, и я решительно отказываюсь лишать тебя одеяла. Спал же, в конце концов, среди поля позавчера ночью...

– Для себя у меня ещё одно есть, – с улыбкой пояснил Выжлец. – Я думал, теперь-то ты меня лучше знать должен... Ясное дело, ты сам без раздумий отдашь другому единственное одеяло, но я-то не таков, да и Свин – тоже.

– Свин... Хор-роший? – озадаченно осведомился Орев.

– Да, Орев, нисколько не сомневаюсь, хороший. Человек исключительной доброты. Из тех, кто вполне может уступить другому единственное одеяло, если, конечно, я не ошибся в догадках.

Выжлец оторвал взгляд от вьюка, из которого извлекал ещё одно одеяло.

– Ну, знаешь, уйма народу не уступила бы нипочём.

– Разумеется. Поэтому, не считая множества прочих соображений, я и назвал Свина, способного на этакие поступки, человеком исключительной доброты. Правда, говорить такое, собираясь улечься на позаимствованное у тебя одеяло, пожалуй, бестактно, однако я вовсе не намеревался в чём-либо тебя упрекнуть – и в мыслях не имел ничего подобного. Позволь, Выжлец, я скажу кое-что личное? Ничуть тебе не в обиду?

– Сделай одолжение, – кивнул Выжлец, сворачивая одеяло на новый лад.

– Что ж, хорошо. Будь у тебя всего одно одеяло, ты мог бы обнаружить нечто исключительное в себе самом. И, полагаю, изрядно бы удивился, однако меня не удивил бы нисколько. Поверь, нисколько.

Выжлец хранил молчание, пока не расстелил у огня собственное одеяло.

– Да, Бивень, да... вправду личное, причём очень лестное для меня. Позволь, я тоже скажу тебе кое-что в том же роде? Правда, тебе-то оно лестным, я так думаю, не покажется... наоборот, не рассердить бы тебя чересчур.

– Остер-регись! – воскликнул Орев.

Хозяин Орева дотянулся до его спины, нежно пригладил ладонью глянцевитые угольно-чёрные перья.

– Кого из нас ты остерегаешь, Орев?

– Тебя, я уверен, тебя. Думает, я собираюсь втянуть тебя в какой-нибудь... э-э... сговор против Свина. Нет, ничего подобного.

– Прекрасно.

– Я просто хотел сказать: ты мне по сердцу пришёлся. Очень даже по сердцу. И мне, и Пижме. А Свин...

– Что Свин?

– Ладно, чушь это всё.

Вздохнув, Выжлец улёгся на бок и устремил взгляд в огонь.

– Болтаю я чересчур много. Оно, конечно, не единственный мой изъян, однако худший, и одолеть его труднее всего. Спокойной ночи, Бивень.

– Подожди. Будь добр, подожди. Возможно, то, что ты собирался сказать, очень и очень важно. Без шуток. Ты спросил позволения сказать и получил его, так говори же. Пожалуйста. Сделай мне одолжение.

– Ты собирался рассказать, что божок тебе велел сделать, да так и не рассказал. Обмолвился только, что слушаться его не намерен. Как насчёт этого?

– Не рассказал? Поверь, я не нарочно. Давай расскажу сейчас, а ты расскажешь, что собирался сказать о Свине? Для меня это действительно важно – тут я, повторюсь, нисколько не погрешил против истины.

– Ладно, идёт. Чего хотел от тебя божок?

– Чтоб я, обойдя город, известил всех: улетать больше никому не позволено. Оставшимся, дескать, велено отстроить заново подземелья под городом и по возможности привести посадочные шлюпки в исправный вид.

– В исправный вид привести, но не улетать?

– Совершенно верно.

На этом он и умолк.

– А чего ради, божок не объяснил? – выдержав долгую паузу, но так и не дождавшись продолжения, спросил Выжлец.

– Дабы снова отправить Круговорот в полёт. Признаться честно, каким образом этого можно достичь, я не знаю, но и о том, как его запускали в полёт изначально, тоже сказать ничего не могу.

Тут разговор вновь надолго прервался, и затянувшееся молчание снова нарушил Выжлец:

– Наверное, такова воля богов.

– Возможно. Об этом божок не сказал ничего, но – да, вполне вероятно, так оно и есть.

На сей раз карканье Орева могло с равным успехом оказаться и сочувственным, и скептическим.

– Однако ты, Бивень, делать, что велено, не собираешься? Так ведь сам и сказал.

– Да, помню... – Улёгшись на спину поверх одолженного одеяла, он вытянулся во весь рост и запустил пальцы в бороду. – Сказал, поскольку это чистая правда. Не собираюсь. Не стану повторять уже сказанного, добавлю только одно: сила и рост не наделяют какими-либо моральными правами никого. Человек сильный – к примеру, тот же Свин – вполне может принудить нас к повиновению, однако мы вправе ему воспротивиться, если сумеем.

– Др-раться – нет! – посоветовал Орев.

– Скажи это какому-нибудь силачу. Конечно, ты – птица мудрая и речью владеешь неплохо, только не к тем обращаешься. Не к тем.

– Однако ж боги...

Осёкшись, Выжлец умолк.

– Допустим. Действительно, боги имеют моральное право требовать от нас послушания. В первую очередь Всевеликий Пас, а прочие – лишь постольку, поскольку право сие даровано им Всевеликим Пасом. Вот если бы со мной... однако оставим «если бы» несмышлёным детишкам. Никто из богов со мною не говорил. Итак, что ты собирался сказать о Свине?

– Бивень...

Лёжа на одеяле, лица Выжлеца он не видел, да и вообще не мог разглядеть ничего, кроме сводчатого расписного потолка приёмного зала Крови, кроме изящно изогнувшихся фигур, кое-как освещённых мерцавшим в камине пламенем, однако в голосе спутника слышалась нешуточная тревога.

– Бивень, пусть даже так... но ты хотя бы подумай насчёт послушания, а? То есть божок ведь... Понимаешь, с нами они разговаривают нечасто, но многие – все, кого я знаю – считают, что в таких случаях они передают нам веления самих богов. Ты ничего ему не обещал?

– Шёлк... Хор-роший! – преданно объявил Орев.

– Нет, ничего. Божок отдавал распоряжения, а я только спрашивал кое о чём да кивал. Не более.

– Однако ж твои кивки означали...

– Что я слышу его ответы и понимаю их. Всего-то навсего. Моё дело – отыскать Шёлка, благо божок подтвердил, что он здесь, и увезти его в Новый Вирон. Домой мне хочется, Выжлец, к Взморник и двум оставшимся при нас сыновьям. В отлучке я, кажется, уже около года... представь, что чувствовал бы ты сам, на целый год разлучившись с Пижмой!

– Разве твою жену зовут Взморник? По-моему, ты как-то иначе её называл.

– А я сказал «Взморник»? Прошу прощения. Жену мою зовут Крапивой... однако мы отвлеклись от главного. Суть в том, что я дал обещание. И, дабы сдержать клятву, рискнул всем... но проиграл. Потерял всё. В лицо мне смотришь, Выжлец? Взгляд чувствую.

– Ну да, а что?

– Лицо это не моё. Правда, возможностей разглядеть собственное отражение мне пока что почти не представилось, но и не нужно: пальцы подсказывают. Пальцы, должен сказать, тоже не мои. И ростом я на самом деле вовсе не так высок, и далеко не настолько худ. Служа поселению, я, видишь ли, потерял себя самого. И после всего, что пережил, в сторону не сверну. Не сверну, даже если так велят все боги Майнфрейма. Ну а теперь: что ты собирался сказать о Свине?

– Потерял... себя самого потерял? Как это?

– Это я обсуждать не готов. Прежде всего, потому что ты не поверишь ни единому моему слову, а во-вторых, потому что у нас с тобой уговор. Я со своей стороны его выполнил. Рассказал, чего хотел от меня божок, и, мало этого, объяснил, отчего не стану этого делать. Теперь очередь за тобой. Что ты собирался, да так и не собрался сказать о Свине?

– Ну... нет, не это, однако что-то он очень уж долго не возвращается.

– Вижу. Вижу и не берусь судить, вернётся ли он к нам нынче ночью и вернётся ли вообще. Будь добр, исполни уговор со своей стороны.

– Сейчас, сейчас, но вначале позволь предупредить: там не всё правда. Что сказать собирался, я расскажу, только я же об этом с тех пор поразмыслить успел, а теперь, поразмыслив, кое от каких слов откажусь.

Сделав паузу, Выжлец перевёл дух.

– Так вот, стало быть, что я собирался сказать. Сказать я собирался, что мы с тобой ладим прекрасно. Выжлец и Бивень... чем не название для небольшой гостиницы высоко в горах, а? Но ещё хотел я сказать, что Свин мне совсем не по нраву. Вот эти слова и беру обратно. Сказать я хотел, что Свин мне не по нраву и что тип он, по-моему, не на шутку опасный...

– Свин... Хор-роший!

– И ещё – да, гостиницу, где остановиться хочу, назвать собирался. Называется она «У Горностая», и хотел я сказать: вот распрощаемся мы, пойдём каждый своей дорогой – приходи туда, живи со мной, только Свина не приводи.

– Весьма великодушное предложение! – Говорящий улыбнулся, по-прежнему не сводя глаз с потолка. – Благодарю тебя. Искренне благодарю.

– Так вот, о чём я: насчёт того, что Свин мне не по сердцу, – неправда это. Неправда. Боюсь я его. Громадный, силищи в нём немерено, а слепота, я так думаю, озлобила его здорово. Оно и неудивительно: я бы, лишившись зрения, тоже, наверное, озлобился бы на всех вокруг, – нервно хихикнув, прибавил Выжлец, – так что Свина за это упрекать даже не думаю... однако страху он на меня всё равно нагоняет, сам понимаешь. Я молодой ещё, а Пижма, может, уже и первенца нашего носит, и гибнуть мне, знаешь ли, как-то совсем неохота.

– Ну, гибнуть и нам, старикам, уверяю тебя, не хочется вовсе. Итак, стало быть, неприязни к Свину ты не питаешь. По нраву ли он тебе?

– Э-э, – не слишком уверенно промычал Выжлец. – Да. Да, ещё как. Боюсь я его по-прежнему, однако нравится он мне, спору нет.

– И мне тоже. От всего сердца благодарю тебя, Выжлец. И за предложенный приют – возможно, сим щедрым предложением я ещё воспользуюсь – благодарю, но более всего за доверие.

Выжлец сглотнул.

– Если хочешь, приводи и Свина.

– И вновь благодарю тебя, на этот раз от его имени. Твоё великодушие просто-таки беспримерно.

– Помнится, ты говорил: то, что я собирался сказать, да так и не сказал, важным оказаться может... Да, понимаю, важного тут ни крохи, однако это всё. Всё, что я сказать хотел.

– Ошибаешься, Выжлец. Всё это, как я и думал, многое, многое значит. Не сделаешь ли ты мне ещё одно одолжение? Конечно, ты уже сделал для меня столькое, что неудобно просить, однако я всё-таки попрошу. Сделаешь?

– Можешь не сомневаться! Какое?

– Ложись спать.

– Так ведь я думал... Свин что-то не возвращается. По-моему, ты тоже заметил... вот я и подумал: может, надо сходить поглядеть, самому заняться тем, ради чего он ушёл, – мебель старую на дрова поискать или отодрать где-нибудь пару досок.

– Огонь... кор-рм, – объяснил Орев.

– Не нужно. Будь добр, ложись спать.

– Холодает же.

– Придётся потерпеть. Ложись. Будь добр, ложись.

* * *

Лёжа на спине, заложив руки за голову, он принялся разговаривать с самим собой, пересказывать самому себе, как Иносущий, воспользовавшись отделяющим мгновение от мгновения мигом, коснулся патеры Шёлка во дворике для игры в мяч, и как он сам продолжал играть, ни сном ни духом не ведая о только что происшедшем судьбоносном событии, не подозревая ни о чём, кроме продолжающейся игры, ни о чём, кроме выхваченного из его руки перед самым броском мяча, ни о чём, кроме того, что ему никогда не сравниться в мастерстве с патерой Шёлком, ни о чём, кроме ясного неба да одинокого летуна, распростёрши крылья, парящего на фоне солнца чёрным крестом, знаком сложения, означающим, что к круговороту прибавилось нечто, изменившее его отныне и навсегда, что бог богов, столь долгое время пребывавший вовне, витает теперь и здесь, внутри, тихим, еле заметным бризом много сильнее ревущей, свищущей на сто голосов бури Паса...

А также, что сам он – раскрашенная деревянная кукла в синем плаще, марионетка на ниточках, облачённая в синюю краску вместо плаща фигурка на крышке музыкальной шкатулки, не ведавшая о происходившем, пока шкатулка безмолвствовала, пока хитроумная, блестящая сталью пружина не раскручивала кольца, приводя их с партнёршей в движение, заставляя кружиться, откалывать безумные коленца, предписанные для мелодии, наигрываемой зубцами стального гребня, поющего себе самому о девице, заплетающей косы при свете свечи, о девице, примеченной из-за окна бродягой, воришкой, забравшимся в отцовский сад поужинать, подкрепиться яблоками, тем более драгоценными, что именно в этот миг он увидел её, сидевшую на кровати в камизе, а она оказалась прекрасней всех прочих девиц круговорота, Кипридой и Гиацинт, ибо ещё не ведала о собственной красоте и о власти своей улыбки.

Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же... и всё же...

– Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет.

– Бедный Шёлк!

Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло.

– Патера? Патера, ты уже встал?

(Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.)

– Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише.

(А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.)

– ...Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала.

Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса:

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей...

– Придите ко мне доброй волей...

Придите ко мне доброй волей...

Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом.

– Крапива? Где Крапива? Крапива...

Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку.

– Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой.

– Я любила тебя, Крапива...

– Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю.

Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз!

– Крапива... Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил... может, полюбит и ещё кто-нибудь.

Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь...»

Тут он моргнул, проснулся... но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода.

Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал.

– Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице...

Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой.

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры...

Оглядывал, прижимаясь спиной к белокаменному изваянию Фионы. Сощурившись, он постарался разглядеть статую в темноте и, наконец, разглядев, шагнул к ней, но тут статуя встрепенулась, сдвинулась с места. Перегнувшаяся через перила Фиона превратилась в Мукор, а после исчезла, рассеялась, точно туман.

Кивнув себе самому, он извлёк из кармана фонарь, подаренный Выжлецем, и запалил свечу от вынутой из огня головни.

Приглушённое восклицание Свина он услышал немедля, как только свернул в комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт, и негромко, невольно подражая Ореву, позвал:

– Шёлк? Шёлк? Шёлк, где ты?

– Смерти ищешь, а?

В голосе Свина не слышалось ни намёка на дружелюбие.

– Шёлк, я же знаю, ты здесь. В его голове. Мне очень нужно поговорить с тобой, Шёлк!

Длинный клинок выскользнул из окованных бронзой ножен. Направленный в спальню сквозь дверной проём, луч фонаря выхватил из мрака и ужасное, искажённое яростью лицо Свина, и острие меча, словно стальное жало громадной железной змеи, пробующее на вкус воздух.

– У меня есть свет. Знаю, тебе он не виден, но тем не менее. Без него...

Свин двинулся к двери, на звук голоса, нащупывая его смертоносным клинком.

– Без него мне не хватило бы мужества. Подумай, прежде всего, вот о чём: убьёшь меня – мой призрак останется здесь, с Гиацинт.

Свин в неуверенности переступил с ноги на ногу.

– И ты, когда б ни пришёл сюда, к ней, найдёшь здесь и меня.

– Браток...

– Да, Свин, ты мне по сердцу, но сейчас мне не хочется говорить с тобой. Я поднялся сюда, рискнув жизнью, ради разговора с твоим... седоком. Откликнись, патера, либо покончи со мною сейчас же. Я безоружен, а иного выбора у тебя нет.

– Что ж, в таком случае поговорим, – согласился Свин и вложил меч в ножны. – Ты обо всём догадался, заметив, как меня тянет сюда, не так ли? И фонарь у тебя, говоришь, есть?

– Да, – с невероятным (точно гора с плеч свалилась!) облегчением выдохнул он. – Вернее сказать, насчёт фонаря – да. Насчёт догадки – нет. Будь дело только в том, что Свину страсть как захотелось побыть в этих комнатах одному, я не поверил бы в собственную догадливость. Рассудил бы: дескать, божественный Шёлк, Шёлк Среброблещущий, как величают тебя авгуры, с Кипридой, и догадку отверг. Однако сейчас ты, ясное дело, не с нею. Покуда Свин слеп, тебе к ней не возвратиться.

– Совершенно верно. Хотя я постарался бы вернуть ему зрение в любом случае. Кстати, твои старания вернуть зрение нашей майтере весьма похвальны.

– Ты даже говоришь на прежний манер, патера, совсем как раньше, – заметил он и поднял фонарь, осветив унылую, пустую комнату целиком. – Странно только, до жути странно: губы, язык, глотка – Свина, а голос – твой. Очевидно, голос куда крепче связан с духом, чем я думал. Должно быть, Синель, когда в неё вселялась Киприда, вправду говорила совсем не по-своему.

– Действительно. Итак, Бивень, ты сказал, что дело не только в моём визите сюда. Каким образом ты обо всём догадался?

– Жаль, я не знал об этом, когда мы с Крапивой писали книгу, – со вздохом посетовал он. – Кабы знал, уделил бы изменению голосов куда больше внимания. Не будь при мне фонаря, я готов был бы поклясться, что со мной говорит лично патера Шёлк.

– Именно он с тобой, Бивень, и разговаривает, и, мало этого, задал тебе вопрос. Каким образом ты обо всём догадался? Разумеется, принуждать тебя к ответу я не стану, хотя, вероятно, мог бы, однако очень хотел бы его услышать.

– Да если б у меня был внятный, разумный ответ... Прошлой ночью мне снилось, будто Свин снял с глаз повязку, а лицо его оказалось твоим. Выходит, почувствовал я что-то этакое. Конечно, мы зовём его Свином, точно Свин и есть его настоящее имя, однако это просто имя на виронский манер, выбранное им не далее как вчера.

– Помню, помню.

– Ещё бы тебе не помнить! Сегодня Выжлец обмолвился, что имена наши подходят одно к другому – Выжлец и Бивень, будто название для охотничьей гостиницы. Его слова натолкнули меня на размышления об имени Свина, поскольку Свин мне как-то ближе, чем Выжлец, хотя Выжлец многим помог нам, и вспомнил я старую поговорку: из свиного-де уха шёлковый кошелёк не сошьёшь. Обычно «шёлковый кошелёк» означает кошелёк, сшитый из шёлка, но с некоторой натяжкой может означать и кошелёк для хранения шёлка!

Свин хмыкнул.

– Возможно, Свин... вернее, ты, обитающий в Свине, решил смеху ради обратить эту поговорку в ложь – по крайней мере, мне именно так и подумалось. Кроме того, людям нечасто нравятся те, кого они боятся, однако Свин пришёлся Выжлецу по сердцу, хотя боится его Выжлец изрядно. Из всех, кого я знал в жизни, таким бессознательным обаянием обладал только ты, но Свин наделён им тоже. И напоследок, Свин, о чём уже поминалось, отыскал эту спальню, когда-то принадлежавшую Гиацинт, и здорово разозлился, поняв, что его вот-вот потревожат.

– Но рассердился-то именно Свин, – заметил Свин.

– Знаю. С одной стороны, ты – Шёлк, но в действительности, в конечном счёте – всё-таки Свин, тот, кем кажешься с виду. Свин, получивший некие новые указания.

– Чо ты такое говоришь, браток?

– Я сказал, что вовсе не хотел нарушать твоё уединение, что крайне благодарен тебе за позволение побыть в этой комнате хоть пару минут и что сейчас я вернусь вниз, к Выжлецу, а тебя оставлю размышлять в одиночестве.

– Э-э, какое там «размышлять», браток! – вновь хмыкнув, откликнулся Свин. – Лучше с тобой пойду, ежели ты не против моей компании.

– Наоборот, буду рад ей, а по пути нам, возможно, удастся отыскать хоть немного дров. Как по-твоему, осталось тут хоть что-ни...

Осёкшись, он ахнул от неожиданности.

– С чего у тя дух этак перехватило, браток?

– В этой комнате несколько окон. Не сомневаюсь, ты их уже обнаружил.

– Свин-то? Ага, а как же ж иначе!

– Так вот, не успел я задать вопрос, тучи на миг разомкнулись, и между ними вспыхнуло сияние небесной тверди. Выходит, солнце снова зажглось, и дальше мы двинемся при свете дня. Я... да, я понимаю, для тебя-то, Свин, разницы никакой, но для нас с Выжлецем, и даже, надо думать, для его осликов, разница есть, и ещё какая!

– Ха! Хотелось бы, браток, чтобы и для меня была! Ты ж собирался помочь мне гляделки сыскать, верно?

– Сделаю всё, что в моих силах, Свин, – подтвердил он. – Сделаю, ручаюсь словом.

Пройти в неширокую дверь рука об руку им, при всём желании, не удалось. Пришлось ему задержаться внутри, пока Свин, опустившись на четвереньки, не выбрался за порог первым. Стоило Свину просунуть в дверь голову, ему на миг показалось, будто и голый пол, и заплесневелые стены исчезли, как не бывало, уступив место прежней роскоши и великолепию – ворсистому узорчатому ковру, розовым с золотом фигурам красавиц, громадной кровати из драгоценной душистой энтадрофрагмы, устланной чёрными с алым простынями. В воздухе повеяло вином и шоколадом, по потолку, мерцая, поползли светочи куда ярче его фонаря, только разгореться вовсю им не позволяла сдержанность шёпота пары в постели.

Затем сапоги Свина скрылись во тьме за порогом, и в спальне осталась лишь тишина, разруха да он сам. Вздохнув, он тоже шагнул к двери, преследуемый беззвучным глумливым хохотом Гиацинт.

IX. В преддверии суда

Описать всё, случившееся с тех пор, как я в последний раз брался за перо, попросту невозможно. Там, в Круговороте, как только Шёлк заговорил со мною посредством моего друга Свина, мне тут же захотелось узнать обо всём, что приключилось с ним после того самого полёта в Майнфрейм. Отвечать на вопросы он так и не согласился, хотя кое-что всё-таки рассказал, и теперь я понимаю отчего. Некоторые истории настолько длинны, что скорее Круговорот вновь отправится в полёт через бездну, чем рассказчик покончит хотя бы с началом. Вот и здесь примерно то же самое, однако я сделаю, что смогу.

Но прежде чем приступить к рассказу, необходимо отметить, что все мы сейчас со всеми мыслимыми удобствами живём в доме, принадлежавшем судье Хамеру. Ныне он, полученный в дар от поселения, принадлежит мне. Перед отъездом надеюсь продать, так как деньги нам с Крапивой придутся весьма кстати: Шкура с Вадсиг хотят построить не только лодку, но и дом, а Копыто, похоже, тоже в скором времени женится. Сколько раз уже замечал: как только один из близнецов что-либо сделает, второй от него отстаёт разве что самую малость.

К слову о Вадсиг: нужно сказать, в преддверии суда надо мной я долго расспрашивал её, поскольку во время предварительных слушаний заметил, что она одержима... но кем? Полагал – вернее сказать, надеялся, – что овладела ею Джали, но тут меня постигло жестокое разочарование.

– Кто ты? В действительности – вовсе не Вадсиг, я вижу. Хочешь, чтоб мы полагали, будто это она, выучись сперва её говору.

Вадсиг взглянула на меня с тем же вызовом, с каким описывала ссору со Стряпухой.

– Мы на помощь пришли. Тебе бы спасибо сказать!

– Действительно, помощь мне очень не помешает. Спасибо. Спасибо.

– Вот так-то лучше, – с улыбкой заметила Вадсиг.

– Однако ты говоришь «мы». Сколько же вас здесь?

Вадсиг захихикала.

– А зачем тебе знать?

– Затем, чтоб я понял, когда вы все уберётесь и вернёте мне Вадсиг, – ответил вместо меня Шкура.

– Так она тоже здесь. – Тут тон её голоса изменился. – Нам вскоре придётся уйти. Онорифика вот-вот меня будить явится. – И вновь её голос сделался прежним (дальше отмечать эти перемены тона не стану: слишком уж они часты). – Впрочем, хорошее во всём этом тоже имеется. Я есть могу.

– В таком случае, вы – не Мукор, – дабы потешить их, сказал я. – Я думал, возможно, это она, но Мукор, полагаю, явилась бы в одиночку.

Вадсиг вновь захихикала.

– А вот мы ничего смешного во всём этом не видим, верно, отец? – буркнул Шкура. – Кто такая Онорифика? Не та ли девчонка, думавшая, будто ты можешь заставить свой посох говорить?

– Так ведь он может! – снова залившись смехом, объявила Вадсиг.

– Онорифика жила в прислугах у генерала Инклито, – пояснил я Шкуре, – а значит, в Вадсиг вселилась дочь Инклито, Мора – уверен, её ты помнишь – с подругой, Фавой.

– Но ты ж говорил, Фавы в живых больше нет. И как-то раз мы, по твоим же словам, сидели на её могиле, и...

– Вот так-так! Хорошенькое дельце! – перебила его Вадсиг.

– Надеюсь, ты, Фава, помнишь, что без меня твоё тело осталось бы непогребённым и, надо думать, той же ночью пошло бы на корм диким зверям. А хоронил я тебя без чьей-либо помощи, копая каменистую землю в лютую стужу. Интересно, сделала бы ты для меня то же самое, а?

Вадсиг не ответила ни слова.

– Не пойму никак насчёт Фавы, – посетовал Шкура. – Она что ж, выходит, не умерла?

– Смерть – вовсе не твёрдая, намертво закреплённая на месте граница вроде края стола. Смерть есть процесс, и прежде, чем умерший оставит нас окончательно, может пройти довольно долгое время... а может, этот процесс вообще не завершается полным распадом. Фава с Морой были весьма близки, так стоит ли удивляться, что Мора видит Фаву во сне? Меня гораздо сильней удивляет, что обе они снятся тебе.

Шкура в изумлении разинул рот, и я положил руку ему на плечо.

– Любой из трёх круговоротов куда удивительней, чем тебе, сынок, представляется. С годами, взрослея, ты будешь сталкиваться с такими дивными вещами всё реже и реже – главное, держись ближе к дому, богов почитай разве что для виду, а жизнь посвяти прозаическим, повседневным делам... вот тогда и глумись над подобными чудесами, сколько угодно.

– Жесток с ним ты есть, мессир, – упрекнула меня Вадсиг.

– Нет, Вадсиг, я просто причиняю ему боль. Разницы между жестокостью и воспитанием не видят только малые дети.

– Что они, убрались? – оживился Шкура.

Вадсиг захихикала.

– Нет, сынок, нет. Просто Вадсиг крепко любит тебя и, почувствовав, что ты озадачен, расстроен сказанным мной, вырвалась из их власти, бросилась на помощь. Представь: едешь ты на кобыле, а кобыла услышала крик собственного жеребёнка! Конечно, ты можешь с ней совладать, удержать её, но тут придётся постараться. Власть над ней ты, пусть ненадолго, утратишь... вот и Мора с Фавой, сам видишь, не смогли удержать власть над Вадсиг.

– Пускай уберутся, отец! – сжав кулаки, прорычал Шкура.

– Мне бы спросить, кого ты собрался ударить, но это наверняка бессмысленно, – заметил я. – Хочешь, ударь меня, но, если попробуешь ударить Вадсиг, я тебя удержу... по возможности. Только бы справиться. Вселившихся в неё таким образом не прогонишь, а сама она не виновата ни в чём.

– Да не стану я тебя бить...

– Благодарю. Ну а изгнать Мору с Фавой нам, полагаю, удастся, но пробовать смысла не вижу. Во-первых, Мора уже говорила, что они уйдут сами, как только Онорифика явится будить Мору к завтраку. Во-вторых, до этого нам нужно посоветоваться и с ними обеими, и с Вадсиг. Мора, Фава, будьте любезны, дайте ей слово. Час уже поздний, обговорить нам необходимо многое, а если Фава желает поесть и Вадсиг согласится, я распоряжусь насчёт пищи и...

– Р-рыбьи головы?

В изумлении подняв взгляд, я обнаружил Орева на обычном месте, в углу возле дымохода.

– Птичка... тут!

– Говорить с тобой теперь я есть, мессир, – сказала Вадсиг. – Чего ты есть хотеть?

– Прежде всего, Вадсиг, мне нужно твоё согласие на... одержимость. Не возражаешь ли ты, если Мора и Фава останутся у тебя в голове до рассвета? Уверен, в итоге это пойдёт вам со Шкурой на пользу.

Вадсиг не ответила ни слова.

– Птичка – найти, – объявил Орев. – Найти гус.

– Действительно, я ведь посылал тебя за Малышом. Благодарю, Орев. Правда, сейчас не время спрашивать, где он, но позже мы непременно поговорим и об этом. Только, будь добр, не забудь ничего.

– Гус... Хор-роший!

– Если это на польза пойти быть, пусть. Ладно. Подруги мы есть.

– Прекрасно. Благодарю, Вадсиг. Это пойдёт на пользу не только вам со Шкурой: меня ты тоже здорово выручишь. Теперь я должен спросить кое о чём ещё. Фаве – по-моему, Фаве – очень хотелось бы, чтоб ты поужинала. Возможно, тут я ошибаюсь, но, думаю, есть она тебя заставит с великой жадностью. Что скажешь? Не возражаешь против обильной трапезы?

– Нет, мессир.

– Боюсь, тебе придётся высказаться пространнее. Как я могу быть уверен, кто мне ответил, услышав всего два слова?

– Прощения я просить, мессир. Глупо я себя чувствовать есть.

– Точно, она, – подтвердил Шкура. – Меня им не провести.

– Говорить я есть, кандей. Час поздний есть, мы голодны быть. Если я чересчур много есть, ты меня остановить мочь. Не думай, Инканто, я её ни зло самой себе чинить, ни кровь пить, как привыкла, не заставлю. А я не позволю Фаве заставить её объесться.

– Замечательно. Спасибо вам, всем троим. Я сам проголодался изрядно...

– Птичка... кор-рм? – каркнул Орев из уголка у дымоходной трубы.

– Да, Орев, разумеется.

Вновь повернувшись к Вадсиг, я невольно принялся гадать, кому принадлежит выражение её лица.

– Не сомневаюсь, Шкура голоден тоже – стало быть, за едой и поговорим. Шкура, не спустишься ли ты вниз, не договоришься ли с Анваген насчёт позднего ужина, если она ещё не легла?

– Я мигом, отец.

Послав Вадсиг воздушный поцелуй, Шкура двинулся к двери.

– О чём же ты хочешь поговорить, Инканто?

– О низвержении судей, управляющих Дорпом.

Орев резко присвистнул.

– Похоже, другого выхода у меня нет. Нат крайне злопамятен, связями располагает обширными, так что, представ перед судом, я наверняка буду признан виновным и сурово наказан. Возможно, казнён, а плетьми выдран уж точно. Вдобавок нас с Джали и Шкурой лишат всего достояния. А обнаружив пропажу наших богатств – я их забрал и продал, – дотла разорят Берупа с Анваген, как уже поступили со Стриком.

– Хороший человек он есть, мессир, – заверила меня Вадсиг. – Хозяин часто так говорить. И Парел так говорить тоже. Купец он есть жадный, упрямый, но товар его всегда быть, как он говорить. Инканто, ты вправду считаешь, что мы с этим справимся? Да, дюко мы свергли, и мне хотелось бы думать, что в этом и наша с Эко заслуга есть, но за нами ж стояла орда Бланко. Они куда как больше нашего сделали.

– Прежде всего, – заговорил я, – позвольте сказать, что, победив, мы сумеем вернуть капитану Стрику его имущество. Он помог мне, когда я только-только отправился в путь, и я, разумеется, не оставлю его в беде, и, мало этого, постараюсь вернуть неправедно конфискованное имущество всем до единого. До сих пор судьи пользовались высотой положения, дабы обогатиться; мы же, если сумеем, лишим их и положения, и богатств. Во-вторых, эти судьи изрядно смахивают на Аюнтамьенто, правительственный совет, свергнутый нами в Вироне. «Нами» – то есть не только майтерой Мятой, патерой Шёлком и мною со Взморник, но и несколькими сотнями прочих виронцев, сделавшихся ядром восстания. Советники – а было их также пятеро: Лемур, Лори, Потто, Галаго и Долгопят – имели в подчинении армию с городской стражей, однако местные судьи сих колоссальных преимуществ лишены. Орда Дорпа состоит по большей части из резервистов...

На лице Вадсиг отразилось сомнение.

– Эти имена я не знать есть, мессир. А вот что я есть знать. Легерманы тут быть. Пулевые ружья они иметь.

– Оружие, Вадсиг, имеется и у нас. Куда труднее найти людей, мужчин и женщин, готовых без колебаний, храбро пустить его в ход.

– Инканто, биться за Шкуру и собственный дом она готова хоть сию минуту. Мы с Морой тоже, но для нас-то опасность совсем не так велика.

– Мальчик – идти! – объявил Орев.

Пару секунд спустя с лестницы донеслись шаги Шкуры.

– Хозяйка... Анваген, так ведь её зовут, да?

Мы дружно кивнули.

– Они с мужем, и тот малый, Стрик, отправились к Стрику за кой-какими вещами, чтобы устроить его поудобнее, но я сказал стряпухе, что нам требуется, и она согласилась всё приготовить, если я сам наверх отнесу. Будет готово, она нам крикнет.

– Вниз, помочь ей, я пойти быть, – предложила Вадсиг.

Я отрицательно покачал головой.

– Нам нужно очень многое обсудить. Я начал с виронского восстания, в котором принял участие сам. Был одним из посыльных при генералиссиме Мяте, получил рану в грудь и так далее и тому подобное... во всё это углубляться сейчас ни к чему. Суть в том, что восстание завершилось успехом, хотя столкнулось с серьёзнейшим сопротивлением, в отличие от мятежа, который мы разожжём здесь, в Дорпе. Там первой искоркой стала теофания, появление Сциллы в Священном Окне моего мантейона. Из вас-то Священных Окон, полагаю, никто не видел?

Шкура с Вадсиг покачали головами.

– Птичка... видеть? – не слишком решительно пискнул Орев.

– И вправду, ты ведь был со мной в Великом Мантейоне, а значит, действительно видел. Однако придётся тебе, Орев, потерпеть, пока я объясняю всё молодым.

– Я о них слышала, – сказала Вадсиг – то есть, скорее всего, Мора. – А в них можно лазать, как в настоящие? – добавила (вне всяких сомнений) Фава.

– Мысль интересная! Боги, в определённом смысле, могут. Могут покидать Священное Окно в виде незримых сполохов света и вселяться в нас, в точности как вы с Морой вселились в Вадсиг. Вот только вы проделали это не так, верно?

– Не знаю, Инканто. По-моему, вряд ли. В меня они войти быть, мессир, как в этот дом войти человек мочь. Меня спросить нет, но подруги мы стать.

– Так вот, что я хочу сказать. Казалось бы, для всякого, кто не воспитывался с детства в почтении к богам, а таковы даже многие из виронцев, бог, появившийся в Священном Окне, – всего-навсего огромная говорящая картина. Тем не менее та самая, одна-единственная теофания положила начало восстанию, которого с нетерпением ожидало множество горожан, однако никто не был к нему готов. Полагаю, нечто в этом же роде при некоторой подготовке может возыметь тот же самый эффект и здесь.

– Вправду, отец? Ты уверен? – переспросил Шкура.

Нет, сими простыми словами не передать ни его тона, ни выражения лица ни за что: столь твёрдую уверенность в его сыновней любви мне доводилось испытывать отнюдь не часто.

– Нет, – отвечал я, – однако жизнью рискнуть готов. Выбора нет, понимаешь?

Вот что произошло до того, как Шкура, сходив к Стрику в надежде вновь занять прежнюю кровать, получил от Стрика с супругой изрядную трёпку; до того, как к нам присоединился Копыто; и до того, как Джали отыскала меня в кабаке. Теперь я хотел бы пару минут помолиться, а после этого должен буду отправиться в суд. Надо заметить, исправление должности Верховного Судьи начинает всё сильнее и сильнее напоминать Гаон, вот только жён у меня здесь нет... и не надо.

* * *

Перечитывая написанное, обнаружил, что обещал описать поиски Джали. Пожалуй, момент для этого сейчас вполне подходящий, но прежде нужно рассказать, насколько озадачен я был довольно долгое время по возвращении, не в силах даже представить себе, каким образом перенёсся из селларии судьи Хамера на Зелёный: ведь прежде для путешествий подобного рода всякий раз требовалось присутствие рядом ингумы. Поначалу пережитое казалось мне невозможным, из чего следовало, что в действительности на Зелёном я вовсе не был, что всё это попросту сон либо галлюцинация, продолжавшаяся, может, час, может, два – одним словом, не затянувшаяся надолго.

Впоследствии возможных объяснений случившемуся отыскалось по меньшей мере три. Первое, и, разумеется, самое привлекательное, – вселившаяся в Вадсиг Фава. Одна беда: «Фава», вселившаяся в Вадсиг, вполне может оказаться не более чем сном Моры о Фаве, а если так, хитросплетение сложностей становится хуже некуда.

Второе (которое мне отчаянно не хочется принимать, хотя оно и выглядит самым правдоподобным из трёх) – присутствие некоего неизвестного мне ингума. Пишу «ингума», несмотря на принадлежность прежних моих спутниц к женскому роду: вполне возможно, ингум подходит для этого ничуть не хуже ингумы. Если именно это объяснение окажется истинным, интересно – и, может статься, небесполезно – узнать, кто же он таков. Шкура, Вадсиг, Анваген, Беруп и Азейин отпадают: их я так часто подолгу видел вблизи, что обмануться не мог. Сейфер, на мой взгляд, отпадает тоже. Кто остаётся? Сам судья Хамер (безусловно, кандидатура самая интересная), всевозможные штурмовики и прочие поселенцы, любой из которых может оказаться ингумой либо ингумом.

Третье объяснение – помощь Соседей: от кого, как не от них, ингуми могли перенять сей дар? Соседей я видел и разговаривал с ними, однако сейчас писать об этом не время. По всей видимости, колечко Взморник не просто означает, что я друг, но прямо-таки влечёт их ко мне... однако к друзьям влечёт всякого, хоть с колечком, хоть без (и вообще я, может статься, придаю всему этому слишком много значения).

Обладает колечко этакой силой или же нет, Соседи вполне могли отыскать меня прежде, чем дали о себе знать, – то есть уже после того, как мы со Шкурой расспрашивали Вадсиг, и, разумеется, после того, как я и Копыто познакомились с Вапеном в заведении его отца. Они охотно пришли нам на помощь, и их свидетельство оказалось для нас сущим кладом во время суда надо мной, о коем я расскажу спустя минуту-другую.

А вот об этом мне крайне не хочется упоминать, но, кроме первых трёх объяснений, существует четвёртое...

Орев вернулся. Только что услышал, как он стучится снаружи, и распахнул окно. Впущенный в комнату, он поприветствовал меня с обычной бодростью духа, хотя изрядно замёрз и проголодался. Согласно расхожей поговорке, чёрная птица жиреет в стужу, однако Орева это, по всей видимости, не касается: поговорки поговорками, но расклевать промёрзший насквозь труп настолько, чтобы насытиться, ему явно не под силу.

А посылал я его к Крапиве с письмом, что следовало сделать гораздо, гораздо раньше. Крапива наверняка беспокоится о Шкуре с Копытом и, разумеется, обо мне, а больше, сильнее всего волнуется насчёт Жилы. Памятуя обо всём этом, я мелким почерком, на половинке листа вот этой бумаги рассказал, что Жила счастливо живёт на Зелёном, растит нам двух внуков и вдобавок сделался кальдом растущей, процветающей деревни. Ещё я заверил её, что близнецы при мне, живы-здоровы, что у нас теперь есть приёмная дочь, а Крайт, также усыновлённый мною, погиб. (Возможно, последнее не слишком разумно, и, кроме того, если Джали доводится Крайту матерью, он мне вовсе не сын, а внук... однако усыновлять внуков, ясное дело, никому не заказано.)

Вижу, колечки-то я перепутал. Перстень на моём пальце – совсем не тот, что подарила мне Взморник, хотя похож на подаренное ею колечко очень. Перстень же принёс мне Орев, а камень в нём, если носишь на пальце, вроде бы меняет цвет: изначально он, вне всяких сомнений, был гораздо темнее. Пожалуй, надо бы вернуться назад и вычеркнуть допущенную ошибку, однако я страсть как не люблю вымарывать что-либо из написанного: уж очень неприглядный вид после этого принимает страница. Кроме того, вымарав пару слов или фраз, словно бы ручаешься за верность всего оставленного. Исправив эту или любую другую неточность, я (надеюсь, ты уже вскоре прочтёшь сию повесть) дам тебе повод спросить, что помешало мне исправить какую-либо ещё. Между тем исправить все ошибки и неточности, или хотя бы большую их часть, попросту невозможно – ну разве что разорвав всё написанное в клочья и начав повесть сызнова. Что только ухудшит дело, поскольку я ведь наверняка не удержусь, наверняка припишу себе все суждения, все знания, которыми не обладал во время описываемых событий. Нет, нет, вправду: случаются в жизни непреднамеренные ошибки – вот и в сей повести таковых полным-полно, и пусть всё остаётся как есть.

* * *

Оглушённый прикладом пулевого ружья во время предварительного разбирательства моего дела у судьи Хамера, я вновь оказался на уступе исполинской отвесной скалы, в заброшенной башне, где и оставил Джали.

Несказанно обрадовавшись – теперь-то найти её и вернуть к спящему телу не составит труда! – я обыскал башню снизу доверху, обнаружил множество странных приспособлений и запертую дверь, похоже, ведущую в недра скалы сквозь какую-нибудь расщелину... однако Джали нигде не нашёл и, наконец, вынужден был признать, что, просидев здесь какое-то время одна, она утратила надежду на спасение, покинула башню – выбралась наружу через округлый люк (его я описывал много выше) и полетела вниз, к окутанным туманом болотам, где родилась.

Разговаривал с Оревом, успевшим несколько оправиться после утомительного перелёта. Вчера он выглядел жутко уставшим, обессилевшим, и, как только поел, спрятал голову под крыло, но уж сегодня-то я расспросил его о судьбе своего письма во всех подробностях.

– Птичка – взять. Нести.

– Орев, я прекрасно помню, что ты взял и понёс его, но передал ли Крапиве? Доставил ли письмо, как я просил?

– Да... да! Нести девочка. Девочка – плакать.

– Вот как...

Поднявшись, я зашагал по комнате, останавливаясь то у одного, то у другого (всего их здесь семь) окна, щурясь, чтоб выглянуть наружу между свинцовым переплётом и «бычьим глазом» в центре каждого из ромбовидных листов синеватого стекла. Дом этот великолепно венчает небольшой холмик, а посему отсюда превосходно виден весь Дорп, однако я не смог бы рассказать тебе о том, что видел хотя бы секунд пять назад. Встань на месте Дорпа наш Квартал Солнечной Улицы в прежнем виде, как до приснопамятного пожара, я, пожалуй, и этого бы не заметил.

Орев всё это время скакал взад-вперёд, щёлкал клювом, негромко посвистывал, словно изрядно нервничая, и, наконец, я вновь повернулся к нему.

– Скажи, Орев, что она просила передать мне? Уверен, без этого не обошлось.

– Пер-редать – нет.

– Нет? Как же так? Ведь сказала же она хоть что-то... наверняка сказала! Не могла она отправить тебя обратно, даже слова не вымолвив!

– Пер-редать – нет, – упорно повторил Орев.

– Постой. Речь о Крапиве, так? О женщине из бревенчатого домика на южной оконечности Ящерицы, у самого хвоста?

– Так... так! – подтвердил Орев, по обыкновению часто закивав головой.

На всякий случай я описал Крапиву.

– Так... так! – повторил Орев.

– Когда ты нашёл её? Днём или ночью? Помнишь?

– Солнце... сиять.

– Выходит, днём. Что она делала? То есть до того, как ты отдал ей письмо?

– Смотр-реть.

– «Смотреть...» На что же она смотрела?

– Смотр-реть... сыр-рость. Большая сыр-рость. Мор-ре смотр-реть.

– А-а, теперь вижу... вернее сказать, понимаю! Из окна смотрела или стоя на берегу?

Возможно, выглядит всё это глупо, бессмысленно, однако подробности подобного рода казались мне крайне важными: уж очень хотелось представить себе Крапиву во время появления Орева.

– Стоять – нет. Девочка сидеть.

– Где же? Хочешь сказать, на берегу? У моря сидела, на галечнике?

Будучи много моложе, мы расстилали у берега одеяло и подолгу сидели на нём вдвоём, любуясь звёздами, но не предпринимали ничего подобного очень, очень давно.

– Сидеть... кр-ресло! – с заметным раздражением (похоже, расспросы ему начали надоедать) отвечал Орев.

– Стало быть, она вынесла из дому кресло и, сидя на нём, смотрела вдаль, в море. Пожалуй, это вполне естественно: ведь оба мы, и я, и Жила, отправились в путь по морю. Ясное дело, с моря она нас и ждёт. Ждёт нашего возвращения. Скажи, Орев, ещё кто-нибудь рядом с ней был?

– Нет... нет.

– То есть одна сидела? Не было с ней никого?

– Никого, – подхватив от меня, как нередко случается, новое слово, подтвердил Орев.

– На плечо к ней усаживаться ты наверняка не рискнул, а если так, каким образом передал ей письмо? Не заговорил ли с ней для начала, не рассказал ли, кто ты таков и кто таков я?

Орев с задумчивым видом склонил голову вправо, влево, до половины прикрыв глянцевито-чёрные глазки.

– Впрочем, это, пожалуй, не так уж важно. Не вспомнил ли ты, что она тебе говорила?

– Птичка – бр-росить!

– То есть ты, пролетая над ней, бросил моё письмо? Надеюсь, не в море?

– Нет... нет! Сыр-рость – нет!

– Ну, как бы там ни было, письмо моё она получила и прочла. Прочла, не иначе: ты ведь сказал, что она плакала.

– Так... так.

– Но в таком случае, Орев, она должна была дать тебе какой-то ответ, – погрозив ему пальцем, заметил я. – Не улетел же ты сразу, как только доставил письмо, верно? Тем более что изрядно устал и... ну, напиться ты, полагаю, вполне мог из ручья, вращающего колесо нашей мельницы, а вот поесть, ручаюсь, у неё попросил.

– Р-рыбьи головы.

– Да-да, именно так и попросил.

– Птичка – сказать. Р-рыбьи головы?

Я кивнул.

– Крапива всю жизнь славилась великодушием и наверняка должна была вспомнить прежнего Орева, ручную птицу Шёлка.

Орев, взлетев на подоконник, постучал о стекло клювом в знак того, что ему требуется лететь по делам.

– Пр-рощай! До скор-рого!

– Как пожелаешь. Только там холодно, так что остерегись.

Отперев задвижку, я распахнул перед ним оконную раму.

– Девочка... писать. Дать птичка.

С этим он вылетел за окно.

Ну а мне настала пора завершить рассказ о поисках Джали. Убедившись, что в башне, где мы расстались, её больше нет, я направился к округлому проёму в стене, но, сколько ни убеждал себя, что сюда перенёсся только мой дух, а духу падение с высоты повредить не может, никак не мог забыть о случившемся с дюко в Круговороте Красного Солнца и о лишённом разума существе, разбуженном нами по возвращении на Синий.

(Снова ошибка. Здесь следовало написать «о лишённом духа существе» или ещё что-либо в этом роде. Как-никак дюко покинула навсегда та самая сущность, что надеется, грезит... Нет, вымарывать ничего не буду, хотя соблазн и велик.)

Возможно, когда кто-либо из людей умирает, духи умерших отправляются в Майнфрейм, как верили некогда мы. Возможно, за ними, дабы призвать их к служению, присылает слуг Иносущий или ещё кто-нибудь из богов, как учат в Бланко. Но если уж умирает человеческий дух... да, вот это – смерть страшней самой смерти!

Не меньше дюжины раз велел я себе прыгать, не меньше дюжины раз убеждал себя, что ничего страшного со мной не случится, и всякий раз отступал. Да, написал-то я, что причиной тому послужила судьба, постигшая дюко Ригольо, но, если честно, обнаружил её – если не причину, то хотя бы логичное объяснение, оправдание страха – уже после того, как испугался, подумав: Джали, дескать, умеет летать, а я нет...

Однако, едва сознание облекло эту мысль в слова, я понял, что ошибаюсь: ведь здесь Джали вовсе не ингума, притворяющаяся человеческим существом, но в самом деле человеческое существо, и как таковое умеет летать нисколько не лучше, чем я. Тем не менее спрыгнуть вниз она вполне могла бы – в этом я был уверен, полагая, что её боязнь высоты куда слабее моей.

Всё это напомнило мне о белоглавом – о белоголовом сипе с подрезанными, чтобы не улетел, крыльями. Во время боя с Шёлком на крыше особняка Крови он попытался взлететь, но рухнул вниз и разбился насмерть... Стоя в округлом проёме, я неосознанно засучил рукав, обнажая шрамы, оставленные на плече Шёлка его клювом, но... Не стоило бы и говорить, что никаких шрамов на плече не оказалось: ведь с белоглавым сражался Шёлк, а не я, и вовсе не я, а Шёлк покончил с Кровью, когда Кровь отрубил руку собственной матери, сколь бы отчётливо, ярко ни представлялись мне обе эти сцены.

Как ни страшно было, стоя в округлом проёме, глядеть на джунгли далеко-далеко внизу, спуск с отвесного склона оказался куда как хуже, поскольку продолжался намного, намного дольше. Поначалу я решил выбраться наружу через сам проём, но тут же увидел, что серая каменная стена башни чересчур гладка для спуска. Будь я мальчишкой, или, к примеру, Шёлком, однажды обмолвившимся, что в детстве он умел лазать не хуже обезьяны, возможно, и справился бы... но и разбиться насмерть мог бы вполне. Спустившись по лестницам к основанию башни и рассудив, что добрался до подножия внешней стены, я принялся разбирать кладку при помощи длинного остроконечного инструмента, подобранного в одной из мастерских. Кладка не поддавалась, однако спустя некоторое время я закрыл глаза, прислонился к стене, думая, что должен, непременно должен каким-то образом с нею справиться... и почувствовал, как камень размягчается под нажимом.

Карабкаться вниз по растрескавшемуся, изобиловавшему выступами склону обрыва оказалось не так уж трудно. Проделав немалый – по собственному разумению – путь, я рискнул бросить взгляд под ноги.

Рискнул и тут же пожалел о сделанной глупости. Отсюда, с обрыва, колышущаяся зелёная равнина (а на самом деле – верхушки деревьев гораздо выше покинутой башни) казалась столь же далёкой, как и из округлого лючного проёма в стене, а головокружительная пустота, отделявшая меня от неё, внушала подлинный ужас. Зажмурившись, я что было сил вцепился в каменный выступ, за который держался, и строго-настрого запретил себе глядеть вниз, когда снова открою глаза.

Минуту-другую мне это как-то удавалось, однако зелёная равнина завораживала, притягивала к себе взгляд. Не могу утверждать, что снова оцепенел, поскольку так и не сдвинулся с места, но ужас сковал меня по рукам и ногам много сильнее прежнего.

Но вот над равниной возникло тёмное, быстро растущее пятнышко. Поначалу я принял его за дым – дым костра, разведённого кем-то далеко внизу, под волнами пышной листвы, из сырого хвороста, как нередко приходилось поступать в скитаниях по тамошним джунглям нам, и уставился на него невидящим взглядом (точно так же приговорённый к казни, глядя в сторону расстрельной команды, видит перед собою лишь дула пулевых ружей). Клубясь, кружа над деревьями, тёмные пятнышки устремились ко мне. На миг-другой мне подумалось, будто с дымом уносится в небо весь этот отсыревший, прогнивший круговорот, подожжённый кем-то от края до края, но тут я понял, что вижу, и полез наверх, надеясь укрыться в башне.

Полез, но далеко уйти, прежде чем они поравнялись со мной, не успел. Какое-то время тому назад я описывал, как ингуми, бившиеся на моей стороне в войне против ханьцев, обложили нас со всех сторон, когда мы с Вечерней бежали из Гаона вниз по Нади. Там дела наши обстояли из рук вон плохо, тем более что настигли нас в темноте... но сейчас, при ярком свете дня, озарявшем всю эту картину, тысячи ингуми казались гораздо страшнее. В большинстве они оставались всего лишь животными наподобие чешуйчатых, точно ящерицы, нетопырей с длинными клыками, с ужасающими, искажёнными яростью мордами. Однако нашлись среди них и те, чьим родителям довелось вкусить человеческой крови, нагие, исхудавшие, сверкающие глазами, с подобными нашим лицами, болтающиеся позади ножки не больше детских, крылья – не что иное, как уплощённые, страшно растянутые в ширину руки... Эти заговорили со мной и между собою, кто с жестокой насмешкой, кто с показным, притворным добросердечием куда хуже любой жестокости – не сомневаюсь, слова их будут преследовать меня в сновидениях всю жизнь, вплоть до спасительной смерти. Я лез, лез наверх, а их крылья хлестали меня в лицо, клыки, при помощи коих они сосут кровь, вонзались в шею и в плечи, в спину и в ноги, и в скором времени ладони и ступни сделались скользкими от крови, хотя я, когда удавалось освободить руку либо ногу, отбивался, отбрыкивался как мог. Долго ли продолжался подъём, сказать не могу – несомненно, для меня он тянулся целую вечность, и хотя временами я вынужден был, нащупав новую опору, подтягиваться на руках, порой удавалось одолевать крутые осыпи ползком, не на шутку рискуя соскользнуть вместе с осыпью вниз, однако довольно быстро продвигаясь вперёд.

Со временем я, наконец, сообразил, что впопыхах, в пылу бегства, проскочил мимо башни и нахожусь не под, а над ней, но всё равно продолжал лезть наверх, так как поиски башни (я ведь даже не знал, справа она или слева), вне всяких сомнений, означали бы верную гибель. Между тем на вершине утёса вполне могло найтись какое-никакое ровное место, где я надеялся отбиться от мучителей, вспомнив, как они при всей своей многочисленности воздерживались от прямого нападения на нас с Вечерней, пока мы бодрствовали.

Всё это наконец-то напомнило мне об азоте, а азот – о мече, заново сотворённом для себя в Круговороте Красного Солнца, о мече, брошенном злополучному омофагу в львиную яму, да так и растаявшем в его руках. Тогда я сотворил иглострел и, как только он, увесистый, осязаемый, лёг в ладонь, принялся палить по ингуми.

Последствия оказались просто-таки поразительными. Одни, кувыркаясь в воздухе, падали навстречу гибели. Другие, похоже, просто пугались, сознавая, что подбиты, ранены, но не понимая, каким образом. Третьи казались совершенно неуязвимыми для игл и продолжали атаки, пока я не начал колотить их рукоятью. Набросься они на меня всем скопом, я, вне всяких сомнений, упал бы и расшибся насмерть, однако им требовалась моя кровь, а не гибель, а много ли крови отыщется в изувеченном трупе у подножья утёса? В итоге это меня и спасло.

Здесь очень велик соблазн написать, что вершина утёса возникла надо мною внезапно, поскольку, с моей точки зрения, именно так и вышло. Разумеется, истина куда прозаичнее: я просто полз к ней кубит за кубитом, не зная, сколько ещё предстоит проползти, мало-помалу одолел подъём, примерно втрое превышавший высоту башни, и выбрался наверх. Уверен, в теле, распростёртом на полу посреди селларии судьи Хамера, проделать подобного мне не удалось бы ни за что. По счастью, и не понадобилось, благо вес, который мне пришлось поднимать, цепляясь окровавленными пальцами за тёмно-красный камень громадной скалы, пусть и вполне ощутимый, оказался существенно меньше моего истинного веса.

Таким образом, наверх я взобрался, и для начала этого было вполне довольно. Какое-то время я, дрожа, с трудом переводя дух, просто лежал на спине да палил из иглострела по всем ингуми, рисковавшим приблизиться. Раздавшийся неподалёку женский голос наверняка принадлежал одной из ингум, дразнивших меня всевозможными выдумками во время подъёма, а посему слушать её я не стал, но тут...

Щёку защекотали тёмно-рыжие волосы, и в поле зрения возникло нежное, прекрасное лицо склонившейся надо мною Джали.

– Вернулся! А я уж отчаялась...

Осознав, что ингуми больше не пробуют броситься на меня, я с её помощью сел.

– Меня держали в неволе, – пояснил я. – Вспомни: во время твоего ухода мы уже сидели под арестом.

– Так это твоя мужская половина, о Туманная? – осведомился кто-то ещё. – Его кровь не наполняет желудков.

Оглянувшись на голос, я обнаружил поблизости ингума в облике безволосого, тощего, точно скелет, человекоподобного карлика.

– Да, он – мой отец, – кивнув, подтвердила Джали.

Ингум снова заговорил, однако о чём, не припомню: больше двух-трёх слов он сказать не успел. Я выстрелил, и ингум, корчась в предсмертных судорогах, рухнул наземь с иглой в груди.

– Зачем?! – ужаснулась Джали.

– Мне весьма живо напомнили, кто таковы мы и кто таковы они.

– Эти... Они поклоняются мне, раджан. Сами, конечно, так не выражаются, но, по сути, вправду боготворят меня. Мы... они приносят мне пищу, только есть я её не могу. Детишек... а я ни на минуту не могу забыть, что моё тело там, наверху, голодает.

Я хотел было поинтересоваться дальнейшей судьбой детишек, кровью которых она не способна насытиться (хотя и опасался, что ответ мне известен заранее), но тут моё внимание привлёк некто новый – высокий, плотно закутанный в бесцветный плащ, приближавшийся к нам «деревянными», птичьими шагами. Увидев его, я понял, что до сих пор принимал за огромный чёрный валун приземистое куполообразное строение без окон.

Между тем Джали продолжала (вне всяких сомнений, вполне справедливо) втолковывать мне, что я напрасно лишил жизни её друга.

– Неужели ты не простишь меня? – спросил я в ответ. – Сам я простил тебе многое и вдобавок назвал тебя, некогда – свою рабыню, дочерью.

* * *

Сколько дней уже не брался за перо... нерадивость, конечно, ужасная, однако за это время мне пришлось переделать великое множество дел. Описание встречи с Соседом, пожалуй, пропущу: о чём мы разговаривали, и без того вскорости станет ясно. Завтра мы поднимаем якорь и отбываем домой, и если мне вообще хочется описать суд надо мной, заняться этим лучше всего сегодня.

Устроили разбирательство в так называемом Дворце Правосудия, просторном, добротном здании о пяти залах суда, по одному на каждого из судей. За несколько часов до начала меня забрали из дома Анваген и заперли в камере с окошком, выходившим на задний двор. Там меня навестил Орев. Без труда проскользнув между прутьев решётки, он нанёс мне недолгий визит, а после, вернувшись, привёл к окну Малыша.

Как же я рад был вновь его видеть!

– Вырос-то, вырос, – заговорил я. – Ну и ну... ты только глянь! А ведь когда я выпустил тебя на волю, не больше крупного пса был!

«Ты вправду мой прежний хозяин?»

(Вопрос сей был задан взглядом: разговаривать иначе Малыш не умеет, но этого, как правило, вполне довольно.)

Я высунул за решётку руку, и он, поднявшись на обе пары задних лап и опершись о стену обеими парами передних, обнюхал мою ладонь. На ощупь его меховая одёжка (назвать её шкурой не поворачивается язык) оказалась жёсткой, словно щётка для волос.

«Да! Да, точно!»

– В самом деле, Малыш, я и есть он, и очень рад тебя видеть. Послушай, сейчас мне крайне нужна твоя помощь. Поможешь? Только знай, дело может оказаться не на шутку опасным.

– Птичка – помочь!

Малыш согласился прийти мне на помощь тоже.

Написав об Ореве, не сумел совладать с желанием распахнуть окно в надежде на его возвращение. Увы, поблизости его не оказалось. Высунувшись наружу, я углядел в небе с полдюжины птиц, однако Орева среди них не нашёл.

В зал суда меня привели со скованными кандалами запястьями – очевидно, с тем, чтобы я чувствовал себя посрамлённым, но тут мои недоброжелатели просчитались. Охваченный своего рода радостным нетерпением, я не испытывал никакого стыда. Либо мы победим и все мои здешние злоключения завершатся (правда, по обыкновению, лишь затем, чтоб уступить место новым), либо проиграем и, по крайней мере, со мною на сём будет покончено. Весьма вероятно, вместе со мной погибнет и дочь, и оба сына... но что поделаешь, смерть уготована всем и каждому. Нет, разумеется, смерти им я отнюдь не желал – напротив, очень обрадовался, увидев всех троих в зале суда, рядом с моим адвокатом.

Ну вот, упомянул о нём и сообразил, что про него следовало рассказать прежде, чем приниматься за описание судебного разбирательства, но исправлять оплошность уже поздно. Защитником моим стал плешивый, с изрядным брюшком, средних лет человек по имени Вент. Я его, кстати заметить, назначил судьёй.

Приветствуя меня, Вент поднялся, а следом за ним поднялись на ноги Шкура с Копытом. Затем в зал вошёл Хамер, облачённый в чёрную мантию наподобие риз авгура, и тут уж пришлось встать всем собравшимся. По-моему, только в этот момент я осознал, какая уйма народу собралась на слушание моего дела, – а между тем снаружи гомонила, громогласно требуя впустить в зал всех желающих, нешуточная толпа. Тут-то мой взгляд и остановился на Сейфер, а та, указав на краснолицего человека рядом с нею, проговорила что-то одними губами. Разобрать сказанного мне не удалось, однако Сейфер, необычайно взволнованная, так сияла от радости, что означать всё это могло лишь некие добрые вести. Оставалось одно – улыбнуться да принять как можно более уверенный вид, втихомолку гадая, кто таков этот краснолицый и отчего мне кажется, будто я должен его узнать.

X. Сквозь дверь Квадрифонса

– Немножко уже осталось, браток, – прервав свист, сообщил Свин. – Снова взглянуть не терпится, а?

– То есть вновь навестить родной город? – с трудом избежав каких-либо упоминаний о зрении, переспросил он. – Говоря откровенно, страшно мне туда возвращаться. Он ведь наверняка изменился, и, боюсь, вовсе не в лучшую сторону. Откуда бы переменам к лучшему взяться? Выжлец, ты, помнится, говорил, что Шёлк там больше не кальд...

Ехавший на спине второго из вьючных осликов Орев перепорхнул к нему на плечо, полыхнув чёрными с алым перьями в лучах яркого солнца.

– Шёлк... Хор-роший!

– А если так, кто его заменил?

– Кто нынче кальд-то? – оглянувшись, уточнил Выжлец, ехавший впереди. – Известно кто – муж генералиссимы Мяты, а звать его Бизон. Кальд Бизон.

– Вот это прекрасно: с ним я, пусть самую малость, знаком.

– Так ты с ним говорить собираешься?

– Говор-рить Шёлк, – пробормотал Орев.

– Да, при возможности.

На этом он замолчал, задумчиво разглядывая опустевшие дома по обе стороны от дороги и дома (очевидно, в большинстве своём также пустые), видневшиеся впереди. Именно этой дорогой Шёлк выехал из города с Чистиком, а после летел назад в пневмоглиссере, пилотируемом Улитом, но о сём он распространяться не стал. Ходил ли он когда-нибудь этой дорогой сам? Вроде бы нет... однако при виде тесного старого домика (розовая краска поблёкла, выцвела до белизны, крылокамень сплошь в трещинах) воспоминания нахлынули, захлестнули его неудержимой волной. Крапива, пулевое ружьё на плече, майтера Мрамор... и разношёрстная толпа добровольцев, для пущей храбрости распевающих на ходу:

Пели они и другое, множество разного пели, но тех, прочих песен он припомнить не смог. Вот Крапива – Крапива наверняка вспомнила бы все до единой!

Обернувшись, он снова взглянул на оставшийся позади домик, но домик исчез за деревьями. Давно ли он пустует? Двадцать лет, пятнадцать, десять? Прохудившаяся – подлатать-то некому – крыша течёт, вода заполняет трещины в крылокамне, а зимой замерзает, отчего стены каждый год трескаются всё сильнее...

– Говор-рить... говор-рить, – посоветовал Орев. – Р-разговор-р – хор-рошо!

– Ну как пожелаешь, – с улыбкой ответил он. – Вот ты, Свин, спрашивал, рад ли я возвращению в родной город. Я ответил, что опечален мыслями обо всём, наверняка случившемся с ним в моё отсутствие, а сейчас вспомнил домик, который мы проехали.

– Хозяев, стал-быть, знал?

– Нет. Однако когда-то, ещё мальчишкой, шёл мимо маршем, и на ходу мы хором пели песню о домике с яблонькой в саду. И вот гляжу я на этот, а вокруг него вправду сад небольшой, с яблоней за оградой. Помнится, на верхних ветвях вроде бы даже парочка яблок виднелась, хотя в этом я не уверен. В то время такое совпадение казалось просто чудесным. Волшебным совпадением, доброй приметой... а мы, необстрелянные, считавшие себя опытными штурмовиками, готовы были видеть добрые приметы во всём.

– Хо, эт да!

– Каменщики да плотники с пулевыми ружьями, едва выучившиеся стрелять, колени в извёстке, в опилках... Я, тоже разжившись ружьём и иглострелом в придачу, гордился тем и другим – словами не передать как. Вот ты, Свин, служил в штурмовиках. Надеюсь, вас-то выучили получше?

– Не шибко.

– Говор-рить – нет, – встревожился Орев, явно уловив нечто в голосе Свина.

– Интересно... надеюсь, ты не сочтёшь всё это назойливым любопытством, хотя, возможно, так оно и есть... интересно, не устраивали ли для вас какой-либо церемонии? Посвящения? Жертвоприношения Сфинге в каком-нибудь мантейоне, дабы возвести вас с товарищами в воинское звание?

Свин не ответил ни слова.

– Знаешь, ты кое в чём очень похож на одного человека по имени Чистик, а Чистик, несмотря на бесцеремонность и буйный нрав, в богов веровал истово.

– Слышь, браток, а твои боги позволили бы тем-то гляделки Свиновы вынуть? Кабы Свин молился им по всей форме и прочее, а?

Он лишь пожал плечами.

– Думаю, боги могли бы вступиться, воспрепятствовать подобному зверству, но, похоже, они нечасто вступаются за людей. Ты, Свин, на богослужении в последний раз когда был?

– Мы с Пижмой на службы, можно сказать, больше не ходим, – признался Выжлец, дабы нарушить последовавшее за его вопросом молчание, – однако, если она на сносях, придётся начать, иначе с омовением новорождённого трудностей всевозможных возникнет куча, так ведь?

– Дык... дай им чо-нить, и все дела.

– Так я ж не богат, – виновато потупился Выжлец. – Не богат, как ни жаль...

«А вот мне жаль, что здесь нет огромной горы, – подумал он. – Огромной горы... а мы ехали бы всё утро извилистой горной тропой, а потом обогнули бы очередной уступ – и вот он, Вирон, распростёршийся перед нами внизу, будто ковёр. Улицы тянутся к северо-востоку и к юго-западу, к северо-западу и к юго-востоку, и все их с востока на запад пересекает широкая полоса нашей Солнечной улицы, делящая надвое древнейшую часть города. Часть ту, подобно старому розовому домику, выстроил сам Пас, позаботившийся и о домах, и о лавках ещё до появления в Круговороте первых людей – первых домохозяев, покупателей, купцов... Нам бы объявить их священными, содержать в полной исправности, но нет, мы отыскали сотни причин для жалоб, бросили старые дома на погибель и разрушение, выстроив новые – новые, дескать, лучше, пусть даже это совсем не так!»

Яблонька, разумеется, тоже исчезла, срубленная на дрова, так как свечи нынче стоят огромных денег, а масла для ламп не сыскать днём с огнём. Может, и её посадил сам Пас? Нет, вряд ли: яблони ведь живут не дольше человека. Вот только теперь, когда её не стало, когда она, срубленная, распиленная на поленья длиною в кубит, сгорела в печах, посадит ли хоть кто-нибудь новую?

– По-моему, тогда-то я и услышал эту песню впервые, – сказал он вслух. – И, разумеется, знать не знал, что эта новая песня так много будет для меня значить со временем...

– Ты в Хузгадо пойдёшь, Бивень? – полюбопытствовал Выжлец. – Ну, ежели с кальдом поговорить собираешься.

– Да, именно. Именно, – рассеянно подтвердил он, захлёстнутый новой волной мыслей.

Выжлец откашлялся.

– А я направлюсь в ту самую гостиницу, о которой рассказывал. А раз уж комнату нанимать буду, там же могу и поесть – кормят у них замечательно. И вас со Свином могу угостить, если со мной пойдёте. Нет, вправду, идём! Хоть будешь знать, где она: мало ли, не найдёшь другого ночлега...

Однако решение он уже принял и отрицательно покачал головой.

– Весьма любезно с твоей стороны, но я знаю, где её искать. А сейчас, для начала, хочу заглянуть в Квартал Солнечной Улицы, где сам жил когда-то, а не в Хузгадо. Если Вирон не изменился ещё сильней, чем мне думается, разговора с кальдом придётся дожидаться большую часть дня, а придя после полудня, я, скорее всего, проторчу там до ночи и к кальду не попаду вовсе. Стало быть, с Хузгадо подожду до утра. А ты, Свин, что собираешься делать?

– С тобой пойду, браток. Ты ж не против, если Свин по пути насчёт гляделок народ поспрошает?

– Разумеется, нет. Значит, в Квартал Солнечной Улицы?

– Да куда б ты ни пошёл.

– Птичка – идти, – объявил Орев. – Идти Шёлк.

Зданий вокруг становилось всё больше, причём некоторые даже не пустовали, и вскоре дома плотно обступили улицу с обеих сторон. Выжлец то и дело указывал на те, что принадлежали его друзьям и знакомцам, вспоминал забавные случаи, происходившие с кем-то из них, описывал чьи-то чудачества.

– А вон мантейон этого квартала. Куда мы ходили, пока жили здесь.

– Ты ж вроде по мантейонам не ходишь, – негромко возразил Свин.

– Ну, иногда-то бывает. Порой мы и сейчас ходим на службы с матушкой Пижмы, только она, известное дело, втихомолку жалеет, что редко. А в те времена, когда её мать с отцом приезжали в гости, ходили всякий раз. По-моему, я рассказывал, что обратно в Тупик мы уехали, после того как отец её умер и оставил нам лавку. А вообще... – Тут Выжлец слегка замялся. – Сдаётся мне, сейчас он заброшен. Народу здесь осталось – всего ничего. Если так, дверь, наверное, заперта... но если нет, вы не против на минутку заглянуть внутрь?

– А чо б нет? – с удовольствием откликнулся Свин. – Заглянуть-то Свин может? Не может. Однако со всем удовольствием поглядел бы. Ты, браток, что скажешь?

– Если мы не задержимся там надолго...

– О, он не из больших. Совсем не из больших. Мантейон как мантейон, самый обыкновенный, но мне почему-то подумалось: может, вам любопытно будет.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев.

Свин склонил голову набок.

– О чём эт Горев наш, а?

– Что он говорит? Он говорит: «Резать – нет», повторяет обычную присказку настоящего Орева, принадлежавшего патере Шёлку. Возможно, он и впрямь настоящий, тот самый?

– Р-резать – нет! – куда громче, отчётливее повторил Орев.

– А не знаешь ли ты, отчего он так говорит? – заинтересовался Выжлец.

– Он знает, что там, в мантейонах, приносят в жертву богам всевозможную живность, и опасается, как бы не угодить под жертвенный нож самому. Понимай мы, что говорят другие звери и птицы, вне всяких сомнений, услышали бы то же самое и от них.

В этот миг над их головами с карканьем закружила стая ворон.

– А они что говорят, браток? – полюбопытствовал, услышав их крики, Свин. – Горева – вон, всякий раз понимаешь, а как насчёт этих?

Подняв взгляд к небесной тверди, он словно бы на минуту забыл и о спутниках, и о самом себе.

– «Завтр-ра, завтр-ра, завтр-ра»... по-моему, они имеют в виду, что завтра я разыщу Шёлка, хотя уже разыскал его, но также это вполне может значить, что завтра ты найдёшь себе новые глаза. Надеюсь, так оно и случится.

Охваченный любопытством, Выжлец оглянулся назад.

– Стало быть, ты уже разыскал Шёлка? Странно... а нам отчего не сказал?

– Минувшей ночью я отыскал того самого бога, услышав о нём от тебя, Выжлец... однако мне даже об этом не следовало болтать. Будь добр, считай, что я не говорил ничего.

Выжлец умолк. В молчании путники миновали немало пустовавших домов, и, наконец, Выжлец заговорил снова:

– Выходит, ты можешь угадывать будущее по полёту птиц? Слышал я о такой премудрости, только забыл, как её называют.

– Если тебе требуется мудрёное словцо, чтоб удивлять друзей, это ауспиции. Если же ты ищешь знания для себя самого, это попросту авгурство, авгурство в изначальной, ныне, как сие ни прискорбно, почти позабытой форме.

– Шёлк – знать! – заверил Свина с Выжлецем Орев.

– Шёлк-то, может, и знает, а вот я – нет, – возразил он.

Вскоре они подъехали к мантейону и обнаружили, что парадные двери его накрепко заперты, однако боковую дверь Свин, нащупав и выдернув из доски пробой навесного замка, отворил без труда.

– До нас подломил ктой-то, – объяснил он. – Шурупы обратно впихнул, а деревяшка-то не держит.

После залитой солнечным светом улицы зал мантейона казался тёмным, сумрачным, точно пещера. Постукивая ножнами о скамьи, Свин углубился внутрь, отыскал алтарь и, отложив меч в сторонку, ощупал его края и углы.

– Р-резать – нет! – твёрдо, как никогда, объявил Орев.

– Тревожиться тебе не о чем, – успокоил его хозяин, – здесь нет Священного Окна. Боюсь, за ним-то грабители и приходили. Ты ведь его там, позади, искал, Свин?

– Точно так, браток.

– Действующих мантейонов здесь, неподалёку, ещё с полдюжины есть, – сообщил Выжлец. – Бивень тебя отведёт, раз уж ты с ним идти собираешься. Или я могу отвести, если у него образуются другие дела.

– Спасибо те. Большущее те спасибо.

– Ну так что, отвести тебя? По дороге в гостиницу куда-нибудь и зайдём.

Свин, повернувшись к ним, вновь постучал по алтарю бронзовым кончиком обтянутых кожей ножен.

– Ты, браток, говорил, будто в Квартал Солнечной Улицы собираешься, так?

– Да. Мне нужно заглянуть в тамошний мантейон, хотя кто ж его знает, цел ли он до сих пор и открыт ли. Должен предупредить, большая часть квартала сгорела двадцать лет тому назад.

– С тобой пойду, – решил Свин.

Казалось, его чёрные ногти впились в резные бока амбиона.

– А не желаешь ли ты объяснить, что тебя так волнует? Нет, если не хочешь, не нужно: я помогу тебе по мере возможности, доверишься ты мне или нет, но, если доверишься, помощь может оказаться куда более... осмысленной.

– Не-е, ну его.

– Бедный Свин! – каркнул Орев, вспорхнув к нему на плечо.

Казалось, в воцарившейся тишине мантейон переполнился призраками былых жертв. Казалось, ноздри вот-вот защекочет аромат благовоний пополам с запахами палёной шерсти и горящего кедра. Казалось, под крылокаменными сводами вот-вот раздастся пение авгура и блеянье агнца, почуявшего смертный час.

– Так ты не сумеешь помочь ему, Бивень? – кашлянув, спросил Выжлец.

– Незадолго до утраты зрения ты завернул в мантейон, – мягко, негромко, только-только чтоб его расслышали, заговорил он. – Преклонил колени в молитве, и, может статься, сейчас стыдишься тех молитв, хотя совершенно напрасно. И не сводил глаз со Священного Окна. Правда, во время жертвоприношения никто из богов к Окну не явился – по крайней мере, в зримом образе. Ни теофании, ни красок Священной Радуги – ничего подобного. Однако тебя охватил покой... необъяснимый покой и глубочайший восторг. И сейчас тебе хочется испытать то же самое, если представится случай.

– Грабили мы, – признался Свин. – Мы с братвой то есть.

– Понимаю.

– А вот и нет. Ты сам грабил когда?

– Нет, Свин. Не грабил.

– А самого тя грабили?

– Нет, никогда.

– Кому баб подавай, кому выпивку, кому карточки аль чего на продажу за те же карточки. А Свину и то и другое. Понимаешь, браток, стал-быть? Может, и тут уж всё понял? Или те ещё чего рассказать? Чо за выпивка, чо за бабы?..

Его правая рука начертала в воздухе символ сложения.

– Не стоит. Не нужно.

– Спасибо те. Тащут их, Окна-то, нынче. Тут ты прав. Тащут – о-о, а старый Свин про то тогда не знал ещё. Думал, чаши там золотые, и всё. А в двери-то не лезу, браток. Великоват, понимаешь. Ты, браток, сам видел. Вон к Выжлецу в дом на карачках пришлось заползать. Да и в другие, какие ни возьми. Приятного, скажем так, мало, а куда денешься-то? Не, так-то оно ладно, только всякий раз высматриваешь двери, где б прямо пройти можно, да куда там... такие поди ещё отыщи.

– Наши повыше сделать можно, – предложил Выжлец. – Сам справлюсь: работа нехитрая.

– Добрый ты человек... А ты ж, браток, сам из них, из людей святой жизни, верно?

– Нет, – мягко ответил он, – вовсе нет, Свин. Я ведь уже говорил.

– Ну а тот – он из них как раз был.

– И ты убил его, Свин?

– Хо! Точно так. Он же ж Окно своё защищал.

С этими словами Свин обнажил меч, и Орев, испуганно каркнув, поспешил вернуться к хозяину.

– Чашку жёлтую мне дал. Об пол её – разбилась. Фарфоровая была.

– Бедный Свин!

– Кончил его. Мечом – раз, и срубил.

Громадный клинок поднятого Свином меча тускло блеснул среди хоровода пылинок в солнечном луче.

– И что же дальше?

– А ты, браток, так-таки ничо об этом не скажешь? Думал, много чего услышу, а ты...

Он покачал головой, хотя, разумеется, помнил, что ни жестов, ни мимики Свин не видит.

– Если и скажу, то после.

– Да не, говори, не стесняйся. Плохо, мол, грех и так далее.

– Видишь ли, Свин, я хотел бы послушать, что в этом имелось хорошего.

– Хорошего? Неча тут говорить-то...

– После того, как ты убил авгура, твоё внимание привлекло Священное Окно за его спиной. Я не ошибся?

– Не-а. Да, а про двери-то тамошние Свин помянул? Здоровенные, даже на колени вставать не пришлось. Так Свин на колени-то встал, а? Встал же!

– Понимаю.

– Не там, где он улёгся, но встал. На карачки. На все четыре. Без малого не упал.

– А сказал ли ты при этом что-нибудь, Свин? Помолился или хотя бы попробовал помолиться?

– Не. Пробовать – пробовал. Не сумел. Сумел он, Свин-то? Ничо подобного! Рассопливился, разревелся, будто девка какая! И сейчас вон распустил нюни-то... чистый смех!

– То есть плачешь... да, так и есть, однако мы с Выжлецем над тобой вовсе не смеёмся.

– Добрые... – Глубоко вздохнув, Свин утёр нос рукавом, и без того феноменально грязным. – Вот и всё, браток. Вся сказочка.

– Нет, не вся. Не вся, и навсегда останется незаконченной, незавершённой, если ты не расскажешь об остальном. Причём немедля, сейчас же. Откладывать далее нельзя.

Выжлец крепко стиснул его плечо.

– Бивень...

– К твоим заботам перейдём пару минут спустя, – ответил он. – Поверь, с ними можно и подождать. Продолжай, Свин.

– Помстилось мне, вишь, кой-чего... – Казалось, Свин позабыл, что его кто-то слушает. – Гляделки-то ещё при мне были...

– Да, разумеется.

– Будто кто-то плечо, голову тронул... как бы сзаду, стал-быть. Со спины. Оглядываюсь... не, никого.

– А дальше?..

– Прочувствовал, браток. Всё, как ты сказал, и прочувствовал. С тех пор повторить хочется, ажно невмоготу, ан нет. Не повторяется больше.

– И после этого ты кое в чём изменился. Обнаружил, что совершаешь поступки, неожиданные для себя самого.

– Точно так.

– Шёлк... Хор-роший, – пробормотал Орев с его плеча.

– Всё это – исповедь, Свин. Я о сём не предупреждал, но так оно и есть. Исповедь. Конечно, я, о чём уже говорил, мирянин, однако же отпускать грехи мирянам в случае надобности вовсе не возбраняется. Прошу, преклони колени. Знаю, тебе стоять на коленях не нравится, однако не стоит отказывать Иносущему – а я уверен, это он, он коснулся тебя со спины! – в почестях, отданных множеству дверей. Согласен ли ты преклонить колени?

– Думаешь, он может вернуть мне гляделки?

– Понятия не имею. Согласен ли ты преклонить колени?

Свин опустился на колени.

– Прекрасно. Я всерьёз опасался, как бы это препятствие, худшее из препятствий, не оказалось непреодолимым.

Взмах руки – и Выжлец послушно поспешил к парадным дверям мантейона.

– Теперь повторяй за мной. «Отпусти мне грехи, друг мой».

– Отпусти мне грехи, друг мой, – почтительно повторил Свин.

– По-моему, ты всячески избегаешь говорить «я», верно? То есть всеми силами воздерживаешься от употребления местоимения «я». Отчего? Из некоего суеверия?

– Не, просто в светлых краях якать как-то... не ко двору, что ли, считается, – пробормотал Свин.

– То есть неучтиво? Тогда дальше вместо «ибо грешен я» можешь сказать: «ибо немало совершено их мною перед лицом Иносущего и прочих богов». А после этого перечисли мне все серьёзные злодеяния, совершённые тобой, кроме грабежей и убийства – о них ты уже упомянул. Орев, а ты побудь с Выжлецем, пока я не позову вас обоих.

Устроившийся возле входа, Выжлец не сводил глаз с коленопреклонённого Свина (огромный, он даже на коленях оказался немногим ниже стоявшего напротив человека в поношенной коричневой рубашке) в глубине мантейона, пока смущение не заставило его отвести взгляд.

– Человек – говор-рить, – объяснил Орев, приземлившийся на спинку скамьи перед Выжлецем. – Говор-рить Шёлк.

Тут он присвистнул, подчёркивая важность сего разговора, а после добавил:

– Птичка – идти. Идти Выжлец.

Выжлец рассеянно кивнул головой. В нишах вдоль стен высились изваяния Девятерых.

«Интересно, вон тот, с совой, это кто?» – внезапно задумался он.

Некоторые статуи наверняка изображали всего-навсего меньших богов. Раз уж статуй больше девяти, иначе быть просто не могло. Меньшим богам, богам незначительным, Выжлец обычно внимания не уделял никакого, и тут ему впервые пришло в голову, что сам он – также человек незначительный, маленький, а главных богов, вроде Эхидны (вон той, с гадюками в руках), должно быть, заботят только самые видные, самые важные люди и события.

– Эхидна, а та, с дроздом – Мольпа... а вот с голубями кто?

– Человек – говор-рить, – повторил Орев, на сей раз в другом смысле.

– Сам с собой, – подтвердил Выжлец. – Так просто. Богов по именам вспоминаю.

Один из негромких голосов в глубине мантейона зазвучал громче, разборчивее.

– Что ж, Свин, во имя всех богов властью, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Иносущего. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса и Среброблещущего Шёлка. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя всех прочих, меньших, богов.

Рука говорившего быстро начертала над склонённой головой Свина символ сложения, и Выжлец направился к спутникам. Великан Свин поднялся с колен, расправил плечи и, уловив шарканье подошв о растрескавшийся камень пола, устремил невидящий взгляд в сторону Выжлеца.

– Я ничего не слышал, Свин, – заверил его Выжлец. – Ничего, так и знай. Старался не слушать и не услышал. Вон там сидел, в заднем ряду, а говорили вы оба тихонько...

– Да ладно, хоть бы и слышал, – откликнулся Свин. – Правда, браток?

– Э-э... нет, знаешь ли. Нет, – ответил он, отрицательно покачав головой. – Впрочем, вы оба неправы. Ты, Выжлец, слышал, как Свин рассказывал о разграблении поселения в Горах, Взирающих На Горы. А также слышал, как я, пусть с запозданием, объявил слова Свина частью исповеди.

Выжлец согласно кивнул.

– Возможно, тебя беспокоит вопрос о долге гражданина, чтущего Хартию. Однако же тут необходимо понять, в чём именно состоит твой долг. Наиглавнейший долг, долг чести всякого – авгура, сибиллы или мирянина, случайно услышавшего часть сказанного на исповеди – не разглашать из услышанного ни слова. Ни прямо, ни косвенно, ни даже намёками, понимаешь?

– Понимаю, – вновь кивнул Выжлец. – Ещё как понимаю.

– Тогда позволь сказать вот что. Свину об этом уже сказал, но хочу разъяснить и тебе. О чём говорилось ранее, ты знаешь не хуже нас со Свином, а все мы отнюдь не дети. Для авгура смерть перед Священным Окном, особенно смерть от стального клинка, сродни жертвоприношению – величайшая честь. О такой смерти любой из авгуров может только мечтать. Нет, я вовсе не намекаю, что убийство авгура при таких обстоятельствах не есть тяжкий грех, но если авгур гибнет подобным образом, прочие авгуры и множество благочестивых мирян должны, обязаны задуматься: быть может, такая смерть ниспослана ему в награду самим Иераксом?

– Иеракс мёртв, – пророкотал Свин.

Выжлец в изумлении вытаращил глаза.

– Вот как? Этого я не знал, хотя и подозревал нечто подобное. Ну что ж, сие, несомненно, к лучшему.

– Бивень...

– Да? – кивнув, откликнулся он. – В чём дело?

Выжлец смущённо потупился.

– Перед уходом... Не возражаешь, если мы выйдём в город малость попозже? Ты ведь говорил, что в Хузгадо собираешься только назавтра...

– До вечера мне хотелось бы вновь навестить квартал, где я некогда жил, но... нет, вовсе не возражаю. Если, конечно, то, что ты собираешься предложить, не затянется на несколько часов.

– Надеюсь, четверти... ну самое большее получаса хватит. Пока я...

Бугрящаяся мускулами, вооружённая толстыми чёрными ногтями, ладонь Свина накрыла плечо Выжлеца целиком.

– Да не мнись, не стесняйся. Тут все свои.

Выжлец с благодарностью закивал головой и указал на ниши вдоль стен.

– Так вот, сидел я там, в задних рядах, и начал богов по именам вспоминать. Вон те... вон те образы. Ты о них уйму всякого знаешь, я ж уже видел. И Пижма видела. Словом, мне самому только парочку вспомнить и удалось. Вот кабы ты прогулялся со мной по залу да рассказал понемногу о каждом, а? Будет потом, о чём Пижме с её матушкой рассказать. Да мне и самому интересно, если, конечно, Свин не против.

Орев, блеснув чёрной бусиной глаза, устремил взгляд на Свина.

– Шёлк – говор-рить?

– Хо! Ясно дело! Валяй, браток. Самому любопытно послушать.

– Что ж, хорошо, – отвечал он, оглядев изваяния в стенных нишах. – Откуда начнём?

– А вот с этой, – решил Выжлец, указав на ближайшую статую. – Это же Фэа, правильно?

– Да, совершенно верно. Фэа, одна из Семерых, четвёртая дочь Паса. И, если вдуматься, более удачного места для начала не выбрать при всём желании, раз уж мы надеемся отыскать новые глаза для человека по имени Свин, а я – привезти на Синий семена кукурузы. Поскольку Фэа Пиршествующая – богиня исцеления и всего съестного вообще. И покровительствует в равной мере роскошным трапезам и инфирмериям с лазаретами. Узнать её образ, как правило, можно по вепрю возле ноги.

– Точно, – с жаром подтвердил Выжлец, – я её так и узнал!

– В таком случае должен добавить, что, если вепрь отсутствует, Фэа обыкновенно изображается держащей на руках поросёнка, а если отсутствует и поросёнок, её можно узнать по изрядной толщине живота, и что она особо покровительствует поварам и лекарям. Этого довольно?

– Ага, – кивнув, ответил Выжлец. – А вот эта, следующая, мне совсем незнакома. Кто она такова?

– Дай-кось, пощупаю... – Толстые пальцы Свина огладили изваяние сверху донизу, ощупали ступни, подножье. – В шлеме, кажись... верно, браток?

– Да, так и есть. В шлеме, увенчанном невысоким гребнем.

Склонившись к статуе, он оглядел изваяние во всех подробностях.

– Я собирался отметить, что традиционное изображение льва здесь отсутствует, отчего тебе, Выжлец, и не удалось её опознать, однако это не так. На шее у неё медальон с львиной головой, хотя столь маленький, что с двух шагов не разглядеть. Вот Свин, служивший в штурмовиках, конечно же, узнал её по шлему, но, кажется, из опасений – совершенно напрасных опасений, как бы я не обиделся, если он назовёт её имя прежде меня – промолчал. Это Сфинга, младшая из Девятерых.

Выжлец, подступив ближе, тоже взглянул на медальон.

– Хорошо, что цела до сих пор. Уйму её изваяний разбили во время войны с тривигантцами.

– Возможно, её заменили: с виду она чуточку новее других. А если так, то и льва вполне могли заменить медальоном именно по этой причине. Быть может, местный авгур понадеялся, что вандалы примут её за одну из меньших богинь.

– Бог... Хор-роший? – полюбопытствовал Орев.

Его хозяин пожал плечами.

– Как сказать... пожалуй, не хуже Семерых в целом. По меньшей мере, Сфинга славится мужеством, а жизненный опыт показывает, что люди, наделённые одним достоинством, обычно обладают ещё несколькими. Конечно, можно представить себе человека восхитительно храброго, но при том алчного, нечистоплотного, склонного к пьянству, завистливого, жестокосердного, распутного, буйного и прочая, и прочая, прочая – сей прискорбный перечень можно продолжать до бесконечности... однако в жизни подобные чудовища не встречаются. Я лично не видел ни одного.

– Спасибо те от всего сердца, браток, – пробормотал Свин.

– Ну, это ты не всерьёз, – изрядно опешив, возразил он. – Конечно, тебя я знаю не так уж долго, однако поверь: никто, пообщавшись с тобою хотя бы час, не сочтёт тебя средоточием пороков. Ты, Свин, щедр, добр и порядочен, и к этому я без труда, одним духом, могу присовокупить ещё дюжину добродетелей – к примеру, терпение и твёрдость воли.

– Ну, скажешь тоже...

Откашлявшись, Выжлец едва не поперхнулся.

– А я хочу сказать: считай, что Бивень и за меня тоже высказался. Он, ясное дело, выразился куда лучше, мне б так не удалось, но я полностью с ним согласен.

Все трое смущённо умолкли.

– Не перейти ли нам к следующей? Признаться, мне просто не терпится добраться до неё.

– До той женщины со змеюками в руках? Я про Сфингу ещё кое-что спросить хотел, только забыл что.

– Действительно, образ её весьма интересен. В детстве, мальчишкой, я считал её наименее привлекательной среди Девятерых, и толика истины в этом имеется, однако самой простой, незатейливой её вовсе не назовёшь. Пожалуй, её вполне можно счесть зеркальным отражением сестры, Фэа, а если так, то и Фэа зеркальное отражение Сфинги, иными словами – богиня мира. Да, сей титул подходит ей в полной мере, пусть даже она его не удостоена... по крайней мере, в Вироне.

Свин вновь ощупал изваяние Сфинги, отыскивая медальон.

– Так они небось меж собой бьются, браток? Уж очень на то похоже.

– Нет.

Опершись на посох, он вновь оглядел изваяние.

– Мне сразу следовало разъяснить вот что. Несмотря на мечи в руках, Сфинга – не просто богиня войны. Ещё она ведает повиновением, мужеством, бдительностью и неустрашимостью – всеми достоинствами, необходимыми штурмовику, даже опрятностью и чинопочитанием. Фэа, как я уже отметил, божество лекарей, богиня целительства. Знавал я некогда доктора Журавля из Тривиганта – ещё до того, как тривигантцы затеяли с нами войну. Отнюдь не рослый, однако крепкий и храбрый, он объяснил бы нам без околичностей, сколь важны для здоровья и исцеления правильное питание и чистота рук. Как видите, нам требуется и Фэа, и её сестра. Можно сказать, друг без дружки им никуда.

Выпрямившись, он повернулся к Выжлецу и улыбнулся.

– Ну как? Не вспомнилось ли тебе, о чём ты хотел спросить?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Тогда у меня есть к тебе вопрос. Услышав от тебя о множестве разбитых образов Разящей Сфинги, я решил, что сделали это разгневанные виронцы, видевшие в них символы Тривиганта. Однако минуту назад мне пришло в голову, что вандалами могли оказаться и сами тривигантцы. Ведь в Граде Тривиганте и прилежащих к нему землях подобные статуи наряду с живописными образами, якобы по её собственному приказанию, под запретом, и, на мой взгляд, истово верующие тривигантцы вполне могли, поддавшись соблазну, уничтожать их, где бы они ни отыскались. Не так ли всё и произошло?

– Это, по-моему, в городе большей частью. В Великом Мантейоне.

Свин хмыкнул.

– Стал-быть, их обе стороны громили?

Выжлец с печальной улыбкой кивнул.

– О тривигантцах я, кажется, слышал такое и надеялся, что Бивень нам объяснит, зачем они это затеяли. Об этом спросить и хотел, только забыл на время. Объяснишь, Бивень? Сможешь?

Он помолчал, глядя на хоровод пылинок в одиноком лучике солнца, пронзавшем полумрак заброшенного мантейона.

– Шёлк – говор-рить!

– Боюсь, Орев имеет в виду меня, – объяснил он, повернувшись к спутникам, – а кто я такой, чтоб отказывать в просьбах птице? Затеяли они это, конечно же, поскольку считали, что такова воля их богини, но это вы, вне всяких сомнений, уже поняли. Куда интересней другое: вправду ли богиня распорядилась подобным образом, и, если да, отчего?

На этом он, погрузившись в раздумья, снова умолк. Ясные голубые глаза его затуманились.

– Если нет, следовательно, её воля – вероятней всего, обман, пущенный в народ тривигантским Капитулом, уж не знаю, как он у них называется, или чиновниками рани. В таком случае сделано это, вероятнее всего, затем, чтоб надёжнее отделить их народ от жителей других городов. Кстати, упоминал ли я, что к югу от Нового Вирона имеется тривигантское поселение? Так вот, имеется.

– Не знал, – пробормотал Выжлец.

– Разумеется, дело не обошлось без смешения, как ни старались некоторые с обеих сторон сему воспрепятствовать: тривигантки выходят замуж за виронцев, виронки становятся жёнами тривигантцев.

– Жалко их всех, однако, – признался Свин.

– Мне, некоторым образом, тоже, однако, по-моему, вряд ли они намного больше... или намного меньше, чем прочие пары, недовольны сделанным выбором. Но, как бы там ни было, традиционный тривигантский запрет на изображения богов, очевидно, отделяет тривигантцев от прочих народов. Этот мантейон – а самое главное, не только он, но и дом любого набожного виронца – в их глазах есть страшнейшее богохульство. Ведь даже у моего друга, Чистика, что называется, обычного преступника, имелась картинка с образом Сциллы, приколотая к стене гвоздиками... однако я отклоняюсь от темы. Если же запрет вправду исходит от самой Сфинги, по-моему, она поступила так либо из гордости, либо от стыда. Возможно, ей показалось, что ни один сотворённый нами образ не способен воздать ей должное. Случалось мне видеть Киприду...

Рука Свина стиснула его локоть так, что толстые заострённые ногти больно впились в кожу.

– Правда, давным-давно, однако я полагаю, что женщины в той же мере прекрасной не изобразить ни одному художнику. Жена Шёлка, Гиацинт, в молодости ослепляла всех вокруг красотой... но с Кипридой даже ей было бы не сравниться.

Хватка Свина ослабла.

– Возможно также, что Сфинга стесняется приверженцев или вообще какого-либо поклонения. Никто из других богов подобных чувств, похоже, не испытывает, но, будь иначе, это сделало бы им немалую честь.

Выжлец вытаращил глаза.

– Но ведь...

– «Но ведь они же – боги»? Не это ли ты собирался сказать? Действительно, они – по крайней мере, здесь – наши боги, а если боги требуют от нас поклонения, ничего не попишешь, придётся им поклониться либо погибнуть. Видишь вон ту, дальнюю нишу?

– Ага, – подтвердил Выжлец, – только она пустая.

Орев настойчиво, резко закаркал, и его хозяин направился к пустующей нише.

– В определённом смысле, ты ошибаешься. Стоит только допустить, что эта ниша отведена Иносущему... Свин, не хочешь ли сунуть в неё руку? Не бойся, ничего страшного с тобой не случится.

– Не-а.

– Прекрасно. Понимаешь ли ты, Выжлец, отчего эта пустая ниша принадлежит Иносущему? Отчего сейчас она – его место, хотя, может статься, изначально предназначалась для кого-то из Девятерых... возможно, даже для самого Паса?

– Потому что никто не знает, каков он с виду? По-моему, ты как-то что-то похожее говорил.

– И поэтому тоже, хотя сия причина – отнюдь не единственная. Нет, я вовсе не хочу сказать, что он таков, какой тривигантские женщины полагают Сфингу. В наших попытках изобразить его, придав ему образ мудрого, благородного человека, или, к примеру, ночного неба, каким оно видится нам на Синем, бескрайней тьмы, усеянной крохотными огоньками, нет ничего дурного. Вернее сказать, нет ничего дурного, пока мы не начинаем считать, будто он вправду выглядит именно так, как изображён нами. В таком случае вот эта пустая ниша лучше всего.

– Однако ж у них-то Сфинга так выглядит! – выпалил Выжлец, шумно втянув в грудь воздух.

Расставшись с Выжлецем на Золотой, они направились к Кварталу Солнечной Улицы.

– Слышь, браток, а в этих домах так-таки нет никого? – спросил Свин какое-то время спустя.

– Человек – нет! Девочка – нет! – ответил за хозяина Орев.

Хозяин Орева тяжко вздохнул.

– После того как мы миновали дом, где одно время жили Выжлец с Пижмой, я спросил Выжлеца, далеко ли ещё до обитаемой части города. Говорил негромко, и, очевидно, ты, поглощённый раздумьями, пропустил наш разговор мимо ушей, однако Выжлец ответил, что мы уже там, что улица, которой мы идём, – одна из тех, которые пока не опустели. Тогда я начал вести счёт домам и насчитал, самое меньшее, по пять брошенных на каждый, где вроде бы кто-то живёт.

Свин не ответил ни слова.

– Разумеется, кто-либо мог жить и в тех, что показались мне опустевшими. Да, вполне, вполне мог... надеюсь, так оно и есть.

– А ты ж ещё говорил, будто пустое место – место для Иносущего.

– Обнадёживающая мысль! Благодарю тебя. Да, и отвечая на твой вопрос: в окрестных домах жители есть, но не во многих.

Свин склонил голову на сторону.

– Телега... колёса грохочут, браток!

– А я ничего не слышу. Твой слух, как я не раз уже замечал, куда острей моего. Однако я рад за тебя, Свин, и нисколько не сомневаюсь: ты, безусловно, прав. Позволь, я кое о чём расскажу? Сейчас ты напомнил мне эту историю, и, даже если она не доставит тебе особого удовольствия, прошу, выслушай. Дай мне возможность порадоваться, рассказывая её.

– Не против ли Свин послушать? Не-е, не против!

– Ещё раз благодарю тебя. Прежде всего должен предупредить: возможно, я путаю, может статься, нынешний мантейон и не тот, но, по-моему, тот же самый. Выжлец сказал, что не помнит, как звали авгура, служившего там, когда они с Пижмой порой посещали жертвоприношения, а речь, полагаю, пойдёт о его предшественнике, если мантейон действительно тот. Звали его Скатом. Патерой Скатом.

– Человек... Хор-роший?

– А-а, Орев, в этом-то и суть всей истории! Один мальчишка – как его звали, забыл, но сие и неважно – вместе с матерью возвращался в город, прожив год или около за городом. Ты, Свин, наверняка помнишь, как Выжлец с Пижмой, поженившись, переехали из Тупика в город, поскольку в Тупике для Выжлеца не нашлось работы, а после вернулись обратно. Точно таким же манером этот мальчишка с матерью уехали в отдалённую деревушку, поселились в крестьянском доме, где мальчишка, совсем ещё маленький, радовался близости леса и ручью, такому широкому, что не перепрыгнешь, но в одиночестве нередко скучал. И вот решили они вернуться обратно, в город. Дорога показалась мальчишке изрядно – по мальчишеским меркам – долгой, хотя большую часть пути он проехал, сидя на груде вещей, в тележке, толкаемой его матерью. Разумеется, мать его порядком устала, а посему они остановились на ночь у самой окраины, в доме подруги матери, дабы наутро, как следует отдохнув, проделать остаток пути до небольшого опрятного домика, где их обоих несколько лет назад устроил на жительство ещё один из добрых друзей, мужчина, по-видимому, также порой проводивший там ночи, поскольку он держал в этом домике бритву. После ужина несчастная женщина отправилась спать и сразу уснула, но мальчишке спать пока не хотелось.

– Мальчик... Хор-роший?

– Не особенно, Орев, хотя сам-то мальчишка полагал себя таковым, поскольку мать любила его всем сердцем. Мал ещё был, не понимал, что мать не разлюбит его никогда, хорошо он себя ведёт или дурно.

По обе стороны улиц всё чаще попадались пожарища, прямоугольные ямы подвалов, обрамлённые обгоревшими досками и доверху залитые чёрной водой.

– Подумать только, ведь этот квартал сгорел двадцать лет тому назад, – сообщил он Свину. – Гляжу, и сердцу больно: как мало с тех пор отстроено заново! Случалось мне побывать в Граде Ингуми, на Зелёном, и он разорён не намного сильнее. Вот это, кажется, Струнная. Ах, как же жаль, что пожары добрались и сюда!

– Сочувствую, браток.

– Однако историю необходимо закончить. Увижу что-либо примечательное, снова прервусь.

На этом он ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

– Так вот, мальчишка решил предпринять небольшую прогулку. Прежде всего он надеялся встретить ровесника, однако прекрасно помнил об опасности заблудиться, а посему не рисковал сворачивать с улицы, где находился дом, в котором они с матерью остановились на ночлег, рассудив, что вернуться к матери той же улицей не составит труда. Чем это кончилось, ты, думаю, уже догадываешься. Отвлёкшись на что-то, мальчишка позабыл, в какую сторону шёл. Позабыл и, полагая, что возвращается к матери, в дом, где их приютили, проделал изрядный путь. Шёл, шёл, пока не попался ему на глаза старик в чёрном, плачущий на крыльце мантейона. До тех пор просить кого-либо о помощи мальчишка опасался, однако старик с виду казался человеком столь добрым, мягкосердечным, что мальчишка подошёл к нему, пару минут помолчал, смущённо ёжась, собираясь с духом, прикидывая, с чего бы начать, и отвергая одно вступление за другим, и, наконец, спросил: отчего, дескать, ты плачешь? А старик поднял взгляд, увидел мальчишку, указал на телеги, фургоны и паланкины, так и сновавшие мимо то туда, то сюда, и ответил: «Стань мои прегрешения перед богами зримыми, их оказалось бы куда больше – так много, что всех не оплакать и вчетвером».

Дальше оба двинулись молча. Время от времени то справа, то слева попадались хижины, выстроенные из отысканных на пожарищах досок да брусьев, казавшихся (если не слишком присматриваться) выкрашенными в чёрное. На соседней улице играли детишки: пронзительные вопли играющих звучали в ушах, точно щебет воробьёв на дереве где-то вдали.

– На том сказочке и конец, браток? – нарушил молчание Свин.

– Да, верно, – сглотнув, с великим трудом выдавил он.

– Чтой-то тя так зацепило?

– Мальчик... дом? – требовательно осведомился Орев. – Дом – найти?

– Да, – ответил его хозяин, утирая глаза. – Только мальчишкой сделался вовсе не тем. И дом вовсе не тот...

Последние слова прозвучали совсем негромко, однако Свин их расслышал.

– Э-э, так ты дом свой увидел, стал-быть?

Не в силах вымолвить даже слово, он лишь кивнул.

– Говор-рить «да», – объяснил Свину Орев.

– Эта улица – Серебристая. И вот, идём мы... идём мы по Серебристой, а я её не узнаю. Всё сомневаюсь да сомневаюсь. Свин...

– Ась?

– Свин, я тут об оскорблении богов говорил... но, знаешь, мне всё равно, нравятся ли Сфинге со Сциллой мои поступки или нет.

– Так ты ж говорил, что не стал бы их статуй ломать.

– Да, но лишь потому, что принадлежат они не мне. И потому, что всякая статуя – произведение искусства, а бездумное уничтожение предметов искусства есть несомненное злодеяние. Однако, Свин...

Тут он, запнувшись, остановился как вкопанный.

– Старина Свин тебе друг, браток.

– Знаю, знаю. Оттого-то и тяжело так. Уходя с родины, из Гор, Взирающих На Горы, ты уже был слеп, если я верно понял твой рассказ.

– Когда Свин от братвы уходил... точно так.

– И весь путь сюда проделал пешком, хотя лишён зрения.

– Точно так, браток. Сколько покувыркаться пришлось – о-го-го!

– Тогда, Свин, у меня к тебе просьба. Да, просить о подобном одолжении я не вправе и до конца жизни буду...

– Говор-рить – нет!

– Буду попрекать себя этой просьбой, но всё равно попрошу. Да, знаю, сюда тебя привёл я. Если б не я, ты б даже не подумал заворачивать в этот сгоревший квартал... а может, и в Вирон вообще.

– Выкладывай уж, браток.

– Поначалу я думал... показать тебе, где некогда жил. Обитель авгура, дом, в котором рос. И отцовскую лавку... то есть где они все стояли когда-то, в прошлом. Рассказал бы немного о них... что они... что эти места для меня значат.

Как ему ни хотелось зажмуриться, он собрал волю в кулак и устремил взгляд в лицо Свина.

– Но вместо этого попрошу вот о чём. Выжлец пошёл нанимать комнату в гостинице и рад будет приютить любого из нас – вернее сказать, нас обоих, хоть вместе, хоть по отдельности. Гостиница называется «У Горностая», а находится на холме под названием Палатин, в центре города. Не согласишься ли ты отправиться туда в одиночку? Будь добр. Очень тебя прошу.

Свин улыбнулся.

– И это всё, браток?

– Клянусь, до ростени я тебя там разыщу. Понимаешь, мне просто хочется... нужно побыть здесь одному. Нужно, и всё тут.

Длиннющие руки Свина (казалось, о ножнах с мечом в огромном кулаке Свин позабыл) потянулись к нему.

– Всё путём, браток, всё путём. Нужен те был на дорогах, счас нужно, чтобы слинял. Не казнись, не морочься. В круговороте и так зла да обид хватает. Надо – стал-быть, прощевай до времени.

– Я тебя разыщу, обещаю, – повторил он. – Будь добр, передай Выжлецу, что я тоже приду, только с ужином из-за меня пусть не ждёт. А ты, Орев, ступай-ка со Свином. Поможешь ему.

Орев недовольно каркнул, однако послушно перепорхнул на плечо Свина.

Оставшийся посреди улицы хозяин Орева, опершись на посох, глядел им вслед, не в силах сделать ни шагу, пока оба – неторопливо, возвышаясь над немногочисленными, скверно одетыми прохожими, бредущий прочь человек громадного роста и кажущаяся необычайно крохотной, беззащитной на плече великана чёрная с алым (кроме этих алых мазков, унылую серость пожарищ не украшало ничто) птица – не скроются из виду.

Наконец медленное, мучительно медленное «тук-тук-тук» бронзового наконечника ножен утихло. Великан, остановив встречного, заговорил с ним, но о чём, издали было уже не расслышать. Прохожий что-то ответил, указывая вдоль Серебристой, в направлении рынка: вероятно, словами объясняя дорогу остановившему его слепцу, а жестом – птице. Вот великан всё тем же медленным шагом двинулся дальше, и, наконец, оба исчезли с глаз, растворившись среди чёрного с серым.

Тогда он сам развернулся и быстро направился дальше. На каждом шагу разивший неровную, сплошь в колеях да рытвинах, землю посреди улицы, деревянный кончик посоха то упирался в камень, то орошал брызгами грязи его ботинки и манжеты потрёпанных коричневых брюк.

Вот здесь играли детишки, растаскивая на прыгалки бельевые верёвки майтеры. Какое-то время спустя те грустные, полуголодные девчушки с чёрными чёлками, с длинными косами, украшенными обрывками разноцветной пряжи, прыгнули прямо на Синий... да, кто на Синий, а кто и на Зелёный, и последних, по большей части, наверняка уже нет в живых.

А в этих закопчённых крылокаменных стенах, за этими тёмными, зияющими пустотой окнами некогда находилась киновия. Пока весь круговорот спал, майтере приходилось преклонять колени, и вовсе не для молитвы, но с тем, чтобы отмыть, отскрести дочиста вон ту ступеньку, ныне чернющую от золы, точно раскисшая грязь вокруг. А там, в тёмной комнате, за запертой дверью и наглухо зашторенным окном, одевалась, и раздевалась, и штопала ветхое исподнее, и прикрывала девичью кровать старой клеёнчатой скатертью, помня, что самый ничтожный дождик снова наполнит водой брюхо провисшего потолка, майтера Мята...

Что ж, больше потолку её комнатки не провиснуть: протекавшая кровля, с которой майтера, выбравшись на крышу, наблюдала за воздушным кораблём тривигантцев, превратилась в сплошную брешь, а широкая тёмная дверь из прочного дуба, которую майтера Роза каждый вечер, ещё до того, как скроется из виду последняя ниточка солнца, запирала на засов, давным-давно сгорела – пущенная ли на дрова, в огне ли пожаров, пронёсшихся по кварталу в начале войны с тривигантцами, разница ныне невелика. Теперь в киновию может войти кто угодно, только кому это нужно?

Каменная ограда, отделявшая садик от улицы, практически не пострадала – исчезла только калитка с ржавым висячим замком. Изнутри садик зарос сорной травой пополам с колючим ежевичником, и – да! – почерневший пенёк смоковницы обвивала, карабкаясь кверху, чахлая виноградная лоза. И от беседки кое-что осталось – вполне достаточно, чтоб присесть. Так он и сделал. Сел, откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза, и вскоре юная сибилла, усевшаяся напротив, заиграла ему на флейте, извлечённой из просторного кармана чёрного бумазейного облачения.

Солнечная улица вывела его к рынку, а Мантейонная – к Палатину. Вот и Дворец Кальда. Рухнувшая стена восстановлена: известковый раствор не успел потемнеть, новые камни подобраны почти в тон изначальным...

– Патера... патера?

Оклик негромкий, но хрипловатый, противоестественно гулкий... Слегка удивлённый, он огляделся вокруг, отыскивая взглядом не столько говорящую, сколько авгура, к которому она обратилась.

– Патера... патера Шёлк?

Отступив назад, он поднял голову и оглядел окна дворца. В одном, на верхнем этаже, маячила тень – голова, плечи.

– Мукор, ты? – спросил он, стараясь говорить тише, но так, чтоб его услышали на высоте полусотни, а то и шестидесяти кубитов.

– Её здесь нет... её нет здесь, патера.

«Всё из-за птицы. Птицу увидела, вот и принимает меня за Шёлка», – подумал он, но сразу же сообразил, что Орева рядом нет, что Орев отослан со Свином.

– Прошу тебя...

Остального он не расслышал, но о чём его просят, понял и без того. Массивные двери оказались запертыми, и он принялся барабанить в них увесистым бронзовым кольцом: каждый удар – что грохот выстрела из пулевого ружья.

В ответ из-за дверей, из недр дворца, не донеслось ни звука. Махнув рукой, он устало опёрся о перила и сошёл с крыльца на мостовую. Тень в окне верхнего этажа исчезла, негромкий, хрипловатый женский, однако ничуть не женственный, голос умолк. Сощурившись, он взглянул на неподвижное солнце. Тень совсем низко. Ещё немного, и рынок закроется, а он говорил, обещал Свину разыскать его в гостинице Горностая до вечера... но ничего, гостиница отсюда всего-то в двух-трёх улицах.

Стоило ему миновать первую, локоть стиснули тонкие, однако на удивление жёсткие, сильные пальцы. Обернувшись, он обнаружил за спиной невысокую, сгорбленную, хрупкую, точно девчушка, женщину, с ног до головы закутанную в тряпьё наподобие мешковины.

– Прошу тебя... пожалуйста, патера... будь добр... не согласишься ли ты... будь добр, поговори со мной.

– Я вовсе не авгур. Ты меня с кем-то путаешь.

– Позабыл... позабыл меня...

Приглушённый, сдавленный звук, изданный ею, вполне мог оказаться (а мог и не оказаться) рыданием.

– Неужто ты позабыл злосчастную Оливин?.. Неужто ты позабыл злосчастную Оливин, патера?

Наклон головы, высота ссутуленных плеч... во всём этом чувствовалось что-то не то. Настолько, что горло перехватило от жалости.

– Нет, Оливин. Нет, я тебя не забыл, – отвечал он, горячо заверяя себя самого, что вовсе не лжёт: нельзя же забыть ту, кого знать не знал.

– И в благословении... и в благословении мне не откажешь? – Теперь в приглушённом мешковиной голосе слышалась радость. – И жертвоприношение, как ты обычно... в точности так же, как ты всегда?.. Отец ушёл... ушёл куда-то... давно ушёл, очень давно, патера, – заговорила Оливин, увлекая его за собою назад, к Дворцу Кальда. – Есть одна женщина... одна женщина... на севере где-то. На севере где-то, патера.

Очевидно, та, кто в силах помочь ей. Способная исцелить хворь, поразившую несчастную незнакомку.

– Мудрая женщина, – рискнул предположить он.

– О... О да! О, надеюсь... надеюсь, что да!

Оба свернули в боковую улочку. Здесь стена Дворца Кальда, украшенная вереницей узких, высоких окон в узорчатом каменном обрамлении, сменялась едва ли не столь же внушительной глухой оградой Дворцового Сада, сложенной из могучих камней – грубых, бесформенных, однако же пригнанных один к другому, словно кусочки мозаики.

Крохотная, прихрамывающая на ходу, незнакомка тянула его вперёд куда быстрей, чем хотелось бы. Что с нею? Может, проказа? Для него это – всего лишь слово из Писания. Кровоточащие язвы или сочащийся из пор кожи гной... нечто изрядно отталкивающее. В Писании добрые люди, особенно теодидакты наподобие патеры Шёлка, относились к поражённым сей страшной хворью с чрезвычайным добросердечием, однако хворь сия встречается крайне редко... вот только от кого он об этом слышал? Вероятно, от кого-то из авгуров. От кого-то наподобие патеры Реморы, закончившего обучение в схоле.

Внезапно оба остановились у небольшой тёмной ниши меж исполинских камней. В глубине её кроме порожней бутылки и бурой, занесённой внутрь ветрами палой листвы скрывалась железная дверь, такая низкая, что ему пришлось бы вползать в неё на четвереньках, как Свину. Из неких столь же тёмных недр дерюжного одеяния Оливин на свет появился бронзовый, изрядно поеденный ярью-медянкой ключ. На миг во мраке тускло блеснуло нечто вроде полированной стали, вставленный в замочную скважину ключ загремел, заскрежетал под сводом ниши. Негромкий, увесистый щелчок задвижки...

– Квадрифонс, – шепнула Оливин.

Железная дверь отошла назад.

Нырнув в дверь, ему пришлось склониться ниже прежнего: путь преграждали толстые ветви древнего дуба. За дубом, озарённая последними лучами предвечернего солнца, раскинулась во всём своём великолепии клумба цветущих хризантем. Где-то неподалёку негромко, игриво журчал фонтан.

– Я и не знал о таких дверях, – неловко, стыдясь бессодержательности собственной болтовни, пробормотал он. – То есть о дверях, к которым требуется сразу и ключ, и слово. И не просто слово, а священное имя. Настолько священное, что не упоминается почти никогда и никем. Удивительно, что ты его знаешь...

Оливин остановилась и оглянулась на него. Казалось, между грубой тканью поверх её головы и складками той же грубой ткани, прикрывавшей лицо, блеснуло нечто вроде очков с изрядно толстыми линзами.

– Это всего-навсего... всего-навсего слово. Слово для... слово для этой двери. Моя... моя мать... – (Тут в её голосе зазвучали особо, мучительно жалобные нотки.) – Не помню... Не помню её. Была она... сибиллой была? Так мой отец... так мой отец говорит. Она была... Она была сибиллой...

– Хочешь, я расскажу тебе о Квадрифонсе?

Оливин кивнула, хотя в тени дуба, под складками мешковины, наклон её головы оказался почти не заметен.

– Расскажешь... вправду? Вправду, патера?

– Ошибаешься, – возразил он. – Я вовсе не патера Шёлк, но что знаю, разумеется, расскажу, хотя и знаю совсем немногое.

Казалось, согнутая спина вот-вот переломится надвое. Опустившись на колени, он облегчённо вздохнул.

– Квадрифонс – наисвятейший из меньших богов. То есть так о нём говорится в Хресмологическом Писании. Моя бы воля – однако последнее слово тут, ясное дело, отнюдь не за мной, – я бы назвал наисвятейшим среди богов Иносущего. Больше скажу: Иносущий – вообще единственный бог, хоть из главных божеств, хоть из меньших, вправду достойный именоваться святым. Думаю, теперь ты, Оливин, уже понимаешь, отчего я не авгур, – с тревожным, чуточку нервным смешком добавил он. – Однако в Писании наисвятейшим назван Квадрифонс, а Капитул объявил имя Квадрифонса настолько священным, что произносить его следует лишь в исключительных случаях, не поминая наисвятейшего всуе.

– И что... и что же дальше?

– С тобой я совсем незнаком, а стало быть, и не знаю, склонна ли ты поминать всуе имена богов...

Оливин замотала головой.

– Но думаю, нет, вряд ли. Впечатления особы благополучной ты вовсе не производишь, а к подобному склонны лишь самые благополучные среди нас. Баловни судьбы. Однако, на случай, если я ошибаюсь, скажу ещё вот что: мешая имена богов с проклятиями и непристойностями, мы ничуть не вредим богам. Вредим мы самим себе. Да, я говорил, что не считаю большинство богов святыми, но, чтобы наше глумление и насмешки над ними били по нам же самим, этого и не требуется.

Умолкнув, он пригляделся к лицу под мешковиной, надеясь понять, донёс ли до собеседницы нужную мысль, но ответа так и не нашёл.

– Я мог бы сказать на сей счёт много большее... и, возможно, ещё скажу, но в другой раз, когда мы познакомимся ближе. Однако сейчас тебя в первую очередь интересует Квадрифонс.

Оливин кивнула.

– Увы, в действительности я знаю о нём очень мало, и вряд ли хоть кто-либо знает намного больше. Вот Пас якобы двоеглав... об этом тебе известно?

– О... О да, – удручённо подтвердила Оливин.

– Ну а Квадрифонс четверолик. То есть голова у него лишь одна, но о четырёх лицах, взирающих на восток и на запад, на север и на юг, и всё это – в одно и то же время. Квадрифонс – бог мостов, входов-выходов и перекрёстков. На первый взгляд может показаться, будто сии простые, немногочисленные стороны жизни не подразумевают особой значимости, но это вовсе, вовсе не так. Недаром ведь у него, как я уже рассказывал, четыре лика...

Некоторое время тишину нарушало лишь журчание фонтана.

– А у меня, – нарушив паузу, заговорила Оливин, – есть маленькая фигурка с двумя... А у меня есть маленькая фигурка с двумя головами.

– Хотелось бы поглядеть. Но ты же понимаешь, что это – всего-навсего условный образ, не так ли? Случается, во время уединённой молитвы, нам необходимо представить себе Паса воочию, и статуэтки наряду с раскрашенными гравюрами в сём помогают. Должен заметить, подобно тому, как Паса порой изображают в виде смерча, Квадрифонсу, бывает, придают образ некоего чудовища, совокупности орла Паса со львом Сфинги... кстати, позволь, я скажу о ней пару слов? Да, тебе, несомненно, покажется, будто я уклонился от темы, но уверяю: то, что я собираюсь сказать, имеет к ней самое непосредственное касательство.

– Говори... Говори, сделай одолжение.

Будто целенаправленно расслабившись, сложившись втрое, поджав колени к груди, Оливин уселась напротив. Остроты её коленок не могли скрыть даже несколько слоёв мешковины.

– Понимаешь, Сфингу мы с парой друзей вспоминали только сегодня утром. Разговор шёл о том, что Сфинга, покровительница Тривиганта, не позволяет тривигантцам воплощать её образ в статуях либо картинах.

– А-а... ага.

– Именно так отвечал я когда-то патере Шёлку, – с улыбкой вспомнил он. – А он велел не забывать о чести палестры при мантейоне на Солнечной и вместо «ага» впредь говорить «да».

– Я помню тебя... помню тебя кальдом.

– То есть не меня, а патеру Шёлка. Меня, кстати заметить, зовут Бивнем.

Оливин вновь кивнула.

– В таком случае, кальд Бизон, вступив в должность, очевидно, позволил тебе остаться здесь. Весьма великодушно с его стороны.

– По-моему... по-моему, он не знает, что я здесь. А ты, наверное, собирался сказать, что Сфинга – совсем как Квадрифонс, держащий в тайне... держащий в тайне собственное имя?

– Весьма проницательно подмечено. Да, так и есть. Видишь ли, Оливин, была когда-то на рынке торговка, торговавшая со столика образками Сфинги. Надо думать, примерно такими же, как твой образок Паса.

– Мой из слоновой... мой из слоновой кости, патера.

– А те были вырезаны из дерева, – задумчиво кивнув, сообщил он. – Или, по крайней мере, с виду выглядели деревянными. Торговка та, шпионка из Тривиганта, придумала хитроумнейшую вещь! Пересылать на родину собранные сведения в тех самых фигурках... великолепный ход: кому из знакомых с обычаями её города пришло бы в голову связать с Тривигантом образки Сфинги? Лишь позже, на Синем, я узнал, что тривигантцы, попадая в чужие края, нередко покупают там изображения Сфинги, дабы увезти домой и надёжно спрятать.

Оливин склонила голову на сторону. Под мешковиной, покрывавшей её голову, снова блеснуло стекло.

– Не понимаю... не понимаю зачем.

– Зачем они им? Полагаю, всё дело в том, что владеть ими запрещено. А может быть, тривигантцы считают, что такой образок открывает владельцу особый, собственный путь к богине. Подобно имени Квадрифонса, вкупе с ключом открывающему тебе особый, собственный путь в этот чудесный сад.

Сделав паузу, он устремил взгляд за укрывавшие обоих ветви.

– Мне, Оливин, тоже когда-то довелось пожить во Дворце Кальда. Его только-только открыли заново, в саду не росло ничего, кроме сорной травы да нескольких деревьев, однако в самом Вироне тогда жила уйма народу. Когда вы с Квадрифонсом отворили передо мною ту дверцу, я ожидал обнаружить за ней всего-навсего ту же листву и заросли сорняков. Что за садом могут ухаживать, как во времена кальда Чесучи, хотя большая часть города лежит в развалинах, мне даже в голову не пришло, а тут... По-моему, факт весьма, весьма обнадёживающий.

Оливин поднялась с земли, а следом за нею встал на ноги и он.

– Так вот, к чему это всё? Я просто хотел сказать, что запрет на обладание изображениями Сфинги придаёт им в глазах тривигантцев особую, высшую ценность. Возможно, и Квадрифонс, запрещая поминать своё имя, имел в виду нечто подобное. А может, надеялся, что посему его свяжут с Иносущим – богом, чьё истинное имя не ведомо никому.

Выбравшись из-под раскидистых ветвей, оба вышли на мягкую ярко-зелёную траву. Увидев их, седоволосый старик бросил наземь мотыгу и пал на колени.

– Он просит... просит тебя о благословении.

Рассудив, что протесты да объяснения ничему не помогут, он начертал над головой старика знак сложения.

– Благословляю тебя Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и именами его ныне живущих чад, и именем покровителя дверей с перекрёстками, и именем Таинственного Иносущего, коего молим мы осенить благодатью сей Священный Наш Град, Вирон!

– Идём же... Идём же, патера, – пробормотала Оливин, потянув его за рукав. – Нам нужно раздобыть немного... Нам нужно раздобыть немного хлеба.

Погружённый в невесёлые размышления о том, что старик, несмотря на негромкий голос и скороговорку, весьма вероятно, заметил вопиющую необычность его благословения, он последовал за нею.

Очередная дверь (на сей раз деревянная, хотя и окованная железом) привела их в судомойню, а судомойня – в кухню, смутно запомнившуюся ему с давних времён. При виде вошедших кухарка, резавшая морковь, замерла на месте, от удивления разинув рот во всю ширину и в той же степени округлив глаза. Задребезжала, хлопнула дверца буфета, и Оливин, прихрамывая заметнее прежнего, немедля поволокла его к какой-то тёмной лестнице, ведущей наверх.

Первую лестничную площадку они миновали едва ли не бегом. На второй он, совсем запыхавшись, остановился у небольшого оконца.

– Этот этаж...

– Нет... Нет, патера. Родилась я там... Родилась я там, внизу, но моя комната под самой крышей.

– Знаю, дитя моё. Я ведь видел тебя за окном.

Оливин, переложив из руки в руку небольшую ковригу хлеба, погладила полу его рубашки.

– Ты так... Ты так грязен!

– Боюсь, путь мне выпал нелёгкий. Прошлую ночь пришлось провести на полу, и пол тот также отнюдь не блистал чистотой. Кроме того, совсем недавно ты сидела на земле, помнишь? Ты села, а я опустился перед тобой на колени. И, встав, кажется, даже не отряхнул от земли брюк. Но, Оливин, мне хотелось бы задать вопрос личного свойства. Можно?

Оливин потёрла меж сложенными щепотью пальцами складку его рубашки, и он явственно разглядел: а пальцы-то металлические!

– Не хочешь ли ты... Не хочешь ли ты переодеться в чистое?

– Очень хочу! И вымыться тоже хотел бы, но, боюсь, и то и другое невыполнимо.

Собеседница подняла взгляд, однако складки мешковины закрыли её лицо целиком.

– Я знаю... Я знаю где.

– Где я смогу принять ванну? Вот это просто замечательно. Скажу больше, просто чудесно, однако, прежде чем мы покинем этот этаж, мне нужно, непременно нужно кое на что взглянуть... завернуть в одну комнату, если только сие возможно. Найти её я, полагаю, сумею сам, а после вернусь к тебе, сюда... или куда пожелаешь.

– Вот... Вот, патера.

С этими словами Оливин отворила дверь. За дверью обнаружился коридор с двумя рядами дверей по обе стороны. Коридор этот он позабыл – вернее, думал, будто позабыл, однако узор, узор на ковре!.. Казалось, коридор встретил его ударом в лицо.

– Да-да, именно, именно тут! Тут мы с моей... с Крапивой когда-то и жили. Всего-то несколько дней, но в то время они казались целой вечностью, – не в силах сдержаться заговорил он, не столько для Оливин, сколько для себя самого. – Холод тут стоял жуткий, и мы натащили к себе одеял из других – из пустовавших, должен заметить, комнат. Имелся в ней также небольшой очаг, и тот, кто под вечер возвращался обратно первым, прежде всего шёл на кухню, грабить дровяной ящик...

Сделав паузу, он взглянул на ладонь Оливин, сжимавшую раздобытую там, на кухне, ковригу хлеба.

– И разводил огонь. Была у нас ещё старая медная сковородка: только наполнить углями – и грей постель. Раздевались мы, мылись и, обнажённые, жались друг к дружке под одеялами, чтобы поменьше мёрзнуть...

Протиснувшись мимо спутницы, он со страхом (вдруг да исчезнет?) шагнул в тот самый, памятный, коридор.

«Очевидно, этой лестницей мы не ходили, – подумалось ему, – пользовались другой, той, что побольше, а в кухню шли через первый этаж».

– Жилось нам здесь просто чудо как счастливо – счастливее не бывает. Такого счастья, как в те дни, мы не знали ни прежде, ни после, на Синем, хотя радостей в жизни там тоже хватало...

Оливин указала на одну из дверей.

– Нет-нет, не здесь. Уверен, она вон там, дальше.

– Здесь ты сможешь... Здесь ты сможешь помыться. А я пока отыщу чистую... А я пока отыщу чистую одежду.

– Уж не собираешься ли ты, дитя моё, пуститься ради меня на кражу? Нет, этого я позволить никак не могу.

– Из старой кладовки... Из старой кладовки, патера. До неё никому... До неё никому дела нет.

Шагнув за порог, на лестницу, Оливин затворила за собой дверь, а он, пожав плечами, распахнул другую, указанную спутницей.

Крохотная спаленка, ещё меньше той, которую он делил с матерью многие годы назад... Кровать, комод и маленький, будто кукольный, прикроватный столик. Умывальника нет – стало быть, вон та дверца наподобие дверцы стенного шкафа ведёт в уборную.

Мысли о ванне – пусть даже об обтирании мокрой губкой, без тёплой воды – казались настолько заманчивыми, что он, одним движением сдёрнув с себя рубашку, без колебаний распахнул дверцу.

XI. Суд

Ну вот! Снова есть время взяться за перо, а я готов вышвырнуть всю эту писанину за борт. Отчалили мы позавчера вечером, полдня прождав ветра, и с тех пор, терзаемые маловетрием, плетёмся вдоль берега по-черепашьи. Вчерашний день – вернее, большую его часть – я провёл, перечитывая всё, что успел написать, начав сию повесть в Гаоне. Нет, это ж надо! Исписать кучу бумаги, просидеть над рукописью не одну сотню часов, однако о поисках патеры Шёлка в Круговороте – о главной цели моего путешествия и (да чего уж греха таить) величайшей неудаче всей моей жизни – упомянуть разве что вскользь!

Мало этого, я всё ещё не описал ни суда надо мной, ни низвержения правивших Дорпом судей, хотя вновь и вновь обещал рассказать о сём, когда садился за рукопись в последний раз, и сейчас, спустя пару минут, наконец-то за это возьмусь. А вот повести о возвращении в Старый Вирон, о встрече с оставшимся там отцом и обо всём прочем, возможно, не напишу никогда... и, может статься, так оно будет лучше.

Поначалу Шкура с Копытом опасались угодить под арест, но я заверил их, что, пока они блюдут осторожность, бояться им нечего. Так оно и получилось, хотя Вейзер с Вапеном, оба – жители местные, с обширными связями среди мореплавателей и владельцев лодок, достигли гораздо большего. Под конец (другими словами, после того, как меня увели из дома Анваген в оковах) к ним присоединились также Беруп и Стрик. Времени на труды у них оставалось – всего ничего, однако за это время они в общей сложности привлекли на нашу сторону ещё более сотни бойцов – так много, что закупленных мной пулевых ружей на всех не хватило, и им пришлось докупать недостающие, где по одному, а где по два, из собственного кармана. Конечно, как только восстание началось, к нам примкнула целая куча народу, вооружённого только дубинками да ножами, однако первых, изначальных сторонников мы (чем я немало горд) сумели вооружить пулевыми ружьями всех до единого.

Что касается женщин, им мы, следуя примеру генералиссимы Мяты, поручали в основном ухаживать за ранеными да подносить бойцам боеприпасы. Однако некоторые сражались наравне с мужчинами, причём показали себя в бою превосходно. Ещё мы думали вверить им заботы о продовольствии, но восстание оказалось столь скоротечным, что этого не потребовалось. Всех этих женщин, в большинстве своём молодых беднячек, взяла под начало Вадсиг. Должен отметить, её свершения, не говоря уж о проницательности и мужестве, выше всяких похвал.

Однако я опережаю события. Для начала необходимо объяснить следующее: основные надежды я возлагал на помощь Моры с Фавой и, сидя в камере Дворца Правосудия, ухитрился убедить себя самого, что успех всецело зависит от них одних: стоит им-де появиться, овладеть судьёй Хамером, и я свободен. О каре, грозящей мне, если они не появятся, я старался не думать и без особой надежды ждал от них хоть какого-то знака. Холодная, тёмная, моя камера оказалась вдобавок неописуемо грязной. Зная, что обречён томиться в этаком месте многие годы, я бы, вне всяких сомнений, покончил с жизнью, причём скорее рано, чем поздно. Конечно, азот я оставил Шкуре и знать не знал, что Шкура, опасаясь повторного ареста, доверил его Вадсиг, но, будь он при мне, я вполне мог бы покончить с собой немедля... либо (сие куда вероятнее) прорубил бы ход наружу и пустился в бега.

Наконец за мною пришли легерманы. Первым делом я, напомнив, что слаб здоровьем и ни к чему пока не приговорён, попросил снять с меня кандалы. Легерманы ответили: это, дескать, решать лейтенанту. Тогда я попросил отвести меня к нему, а они объяснили, что к нему меня и ведут, что лейтенант препроводит меня в зал суда лично.

Годами их лейтенант оказался старше, чем я ожидал, – на вид лет этак тридцати.

– Кенбар я есть, мессир. Друг сержант Азейин ты быть? Хорошо о тебе он говорить.

Только тут мне и пришло в голову, что мой друг, сержант Азейин, вполне может погибнуть, буде подготовленное мною восстание в самом деле начнётся. Пришлось утешаться мыслями, что без Моры с Фавой Азейин и его товарищи куда вернее пристрелят всех нас – Шкуру, Копыто, Вадсиг и, ясное дело, меня. И, кроме того, ещё не одну сотню человек.

– Без приказание от судья Хамер ничего я сделать не мочь, мессир, – пояснил лейтенант Кенбар, снимая с меня оковы. – В цепи ты должен быть, он не сказать, и их я мочь снять. Но: ты бежать пробовать, стрелять я должен быть.

Полагаю, я наверняка поблагодарил его и заверил, что попыток побега не замышляю, но помню лишь, как, растирая запястья, приуныл: лейтенант с иглострелом в зале суда... ах, как некстати! Я-то надеялся, что оружия – кроме принесённого нами, если, конечно, хотя бы половина или хоть четверть из тех, кто клялся прийти, сдержат слово и не подвергнутся обыску при входе – там почти не окажется, а тут...

Вскоре меня торжественно ввели в зал суда – действительно, без кандалов, однако процессию возглавлял лейтенант с саблей наголо, а за мною шли трое легерманов с пулевыми ружьями наготове. Разумеется, от этого я приуныл сильней прежнего и едва сумел сохранить показную невозмутимость, увидев около сотни вооружённых легерманов (а среди них и сержанта Азейина), выстроившихся вдоль всех четырёх стен неожиданно необычайно просторного зала.

(Здесь позволь ненадолго прервать рассказ, дабы объяснить, что меня сбили с толку воспоминания о залах суда в нашем Хузгадо. Если бы не они, возможно, я и сообразил бы заранее, что дорпские судьи, извращающие законы ради собственной выгоды, наверняка придают подобным помещениям как можно более пышный, внушительный вид.)

Был ли зал уже полон, когда меня привели, или же зрителей впустили внутрь уже после того, как меня усадили рядом с Вентом, я, если честно, сказать не могу, хотя от других слышал, что публика собралась много раньше. Начала пришлось подождать, и всё это время Вент спокойно перебирал, снова и снова перекладывал с места на место одни и те же бумаги, а я просто сидел, подпирая ладонями подбородок, и, наконец, спросил, нельзя ли усадить рядом хотя бы мою дочь.

– Такое положено нет, мессир Бивень. Друзья, родные – сидеть в задний ряд. Хотя так много публик в суд мы ещё не иметь. Этот суд весь Дорп есть ждать с нетерпение. Возможно, в этот зал даже твоя дочь не попасть.

Тут Джали тронула меня за плечо. Обернувшись, я обнаружил сзади Шкуру с Копытом, Вадсиг, Анваген и ещё дюжину человек, знакомых мне если не по именам, то хоть с виду, и несколько воспрянул духом.

Хамер вошёл в зал весьма торжественно, с эскортом из множества писарей, объявил судебное заседание открытым и спросил обвинителя, высокого, тощего человека, которого мне прежде видеть не доводилось, готов ли он начинать. Тот, встав, объявил, что готов.

Тогда судья Хамер задал тот же вопрос Венту.

– Нет, мессир рехтор, – поднявшись, ответил мой адвокат.

Судья подождал продолжения, однако Вент не добавил к ответу ни слова.

– Отчего ты не есть готов, мессир адвокат Вент? – Этот простой вопрос оказался приправлен целым круговоротом сарказма. – Это ты есть должен для суд объяснить.

– Если ты, мессир рехтор, иметь в виду меня, ко мне лично обратить вопрос, готов я, лично я, есть. Если ты иметь в виду защита, готов мы нет...

Примерно в этот момент ход судебного разбирательства нарушило появление невысокого, прямого, точно ружейный шомпол, человека с всклокоченной седой шевелюрой и одним из тех круглых, мягких на вид лиц, от коих просто-таки веет самой эссенцией, самой сутью глупости. С ног до головы в чёрном, размахивая небольшим посохом из позвонков какого-то зверя, а может, птицы, он твёрдым шагом двинулся вдоль центрального прохода и тоненько, пискляво провозгласил:

– Вот и я есть, мессир рехтор! Таль здесь. Ты без него не начинать. Давка в коридор жуткая есть, мессир рехтор, на улица – того хуже! Задержать меня быть... задержать меня быть!

Втиснувшись между мною и Вентом, он с изрядной сердечностью пожал мне руку и шёпотом, вне всяких сомнений, разнёсшимся по всему залу, заговорил:

– Мессир Бивень! Высокая честь для меня есть... честь и удовольствие! Человек благородных, выдающихся качеств ты есть! Завоеватель и покоритель, однако смиренно богам ты служить есть!

– Тишина! Тишина! – забарабанив по столу, оборвал его судья Хамер. – Готов ты есть, мессир адвокат Таль?

Таль, опершись на посох, поднялся и, кажется, не сразу сумел собраться с мыслями.

– Готовы мы есть, мессир рехтор. Ходатайство... моё ходатайство ты быть принять, мессир рехтор? Чтоб отменить всё это аб иницио, ходатайствовать я.

В зале взволнованно загудели, однако судья живо заставил всех замолчать и, отклонив ходатайство Таля, предложил обвинению изложить свои доводы. Нат с прочими дали свидетельские показания, и... дабы не обременять сию повесть всеми подробностями, скажу лишь, что был поражён быстротой развития событий.

Затем Вент, поднявшись с места, обратился к судье с кратким вступительным словом.

– Мессир рехтор, наше ходатайство о прекращение дела ты слышать. Выдвинуть мы его не из легкомыслие быть. Преступление здесь нет. Закон мы не отрицать. Лишать человек свобода против закон есть. Тяжкое преступление, так есть. Но! Наш клиент это делать – нет. Сие мы быть доказать.

Вновь общий ропот... и скептическая мина на лице судьи Хамера.

– Также он подпадать под наш закон – нет. Сие мы тоже быть доказать.

Изумлённое молчание.

Таль тоже поднялся на ноги и, напрягая тонкий, писклявый голос, громко потребовал:

– Вызвать сюда мессир Зик!

Один из легерманов отправился в смежный зал, за нашим свидетелем.

– Купец ты есть?

Так оно и было. В ответ на наводящие вопросы Таля с Вентом Зик рассказал, как сколотил караван купцов, как к ним в компанию навязался Нат и как все они встретились с нами.

– Больше, чем вас, их быть?

(Этот вопрос задал Вент.)

– Нет, мессир.

– Превосходить вас в сила они быть?

– Нет, мессир.

– Много слуг они иметь? Слуги вооружены быть? Пулевые ружья иметь? Иглострелы?

– Да, мессир адвокат. Нет, мессир адвокат.

– Иглострелы – нет? Нам сообщить должен ты.

– Трое только их быть. Пулевое ружьё юноша иметь, мессир.

Таль поднял брови – также белые от седины, необычайно густые.

– Одно пулевое ружьё, мессир? Оно вас всех в ужас быть привести?

– Нет, мессир Таль.

– Нет, как я и быть надеяться. Свидетельство Ната ты слушать быть?

– Нет, мессир Таль. Слушать Ната мне они быть не позволить.

– Как и положено есть. Тестис окулятус унус плюс валет куам аурици децем. Слуги с собой Нат иметь?

– Да, мессир Таль. Четверо.

– Оружие они иметь?

– Да, мессир.

– В этот суд утверждаться есть, что мессир Бивень, старый он есть и безоружный быть, мессир Нат быть принудить с ним остаться.

К этому времени я их практически не слышал. Вниманием моим завладела картина, висевшая на стене зала суда, – громадное, выполненное в коричневых и оранжевых тонах полотно, изображавшее нескольких человек в мантиях, сидящих вокруг стола. Свисавшая на витом, украшенном кисточками шнуре с фигурного крюка в форме прыгающей рыбки-ожерелки, эта картина вдруг начала покачиваться из стороны в сторону.

– Послан в старый круговорот за мессиром Шёлком ты быть? – заговорил, подойдя ко мне, Вейзер. – Так Шкура быть... сказал. Хороший он парень есть?

– Да. Как и Копыто.

Вейзер кивнул и, не отпуская ванты, присел на планширь. Выше, крупнее многих, с красным, широким лицом, на вид он основателен, крепок.

– Из Нового Вирона ты есть? Мозга там знаешь?

– Да, мессир адвокат, – ответил я, невольно вспомнив всё то, о чём только что писал.

Вейзер, сощурившись, устремил взгляд к солнцу. И без того красные, щёки его покраснели сильнее прежнего.

– А меня ты не знаешь, так есть?

– Ну разумеется, зна... постой. То есть по Новому Вирону? Ну, и дурень же я! Вот так-так... ты же – тот самый купец, рассказавший мне о Пахароку!

– Человек... Хор-роший? – осведомился Орев, устроившийся на вантах, значительно выше широкой веснушчатой ладони Вейзера.

Малыш, дремавший у моих ног, поднял лобастую голову и подмигнул (сие у него означает сдержанное подтверждение).

Вейзер перевёл взгляд с одного на другого.

– Меня ты помнить есть, мессир Бивень?

– Конечно! Конечно же помню, и узнать должен был куда раньше! Мозг сказал, что разыскал купца, который может помочь мне, а после мы ужинали у Мозга втроём... великолепный, кстати, был ужин. Кухарка у него – настоящая мастерица.

Какое-то время Вейзер взирал на меня изучающе, не моргая.

– Мёртв Мозг есть.

– Весьма прискорбно. Надеюсь, он умер собственной, не насильственной смертью?

Вейзер кивнул.

– Двадцать лет назад он вместе со мной прибыл сюда человеком среднего возраста. Впрочем, по-видимому, уже не двадцать, а двадцать два года назад...

Подозвав Копыто, болтавшего со Шкурой и Вадсиг в средней части нашей лодки, я спросил, долго ли пробыл в отлучке.

– С лета позапрошлого года, отец.

– Верно, почти два года, – вздохнул я, вновь повернувшись к Вейзеру, – хотя, стоит взглянуть на сыновей, кажется, будто куда как дольше. Уплывал – ещё детишками, можно сказать, были, а теперь – вон в каких юношей выросли.

– Храбрые юноши они есть. Почтительные юноши.

С этим я, разумеется, согласился вполне.

– У судьи Кеннера я быть... в деле их видел. Убиты вот-вот оба быть, я думал, ан нет, бегут, стреляют, стреляют, бегут, а за ними матросы мои, так быть. Юные львы они есть.

– Должно быть, ты видел их и на суде, – поблагодарив его, продолжил я. – Тебя я разглядел среди зрителей, а они сидели прямо у меня за спиной.

– Их мы в зал провести быть, – кивнув, сообщил Вейзер. – Беруп и я. Сказали: его родные, и перед ними в стороны все расступились, так быть.

– Не согласишься ли ты поделиться впечатлениями о суде надо мной, капитан? Если да, ты весьма, весьма меня обяжешь.

Вейзер оглянулся в сторону рулевого, бросил взгляд за борт, оглядел невысокие серо-зелёные волны.

– Моими, мессир Бивень? Ты всё видел тоже, так быть.

– Да, но мне интересны и впечатления со стороны, а ты – человек наблюдательный, и при том мыслишь тонко.

– Нет, моя жена думать есть, – расхохотавшись, возразил он.

– Мужчины и женщины нередко считают важнейшими совершенно разные стороны жизни.

– Эту девчонку, Вадсиг, ты спросить должен есть, мессир. Или свою дочь, – взглянув на меня с хитрецой, посоветовал Вейзер.

– Возможно, я так и сделаю, но мне очень интересны и твои впечатления. Понимаешь, об этом, оказывается, довольно-таки трудно писать. Подробности то и дело мешают, – с улыбкой пояснил я.

Вейзер заулыбался тоже.

– Оно ведь как? Берёшься писать, но в голове-то держишь намного больше, чем видишь вокруг: многое будто бы убрано до поры вместе с одеждой, купленной в Дорпе...

– Новую одежду ты купить быть, мессир, но в старой сейчас. На борту – умно, так есть.

– А я, понимаешь, давненько заметил за собой нечто вроде мании записывать разговоры. И если ты сейчас расскажешь, что тебе лучше всего запомнилось на суде, уж точно всё это запишу, отчего повествование, безусловно, изрядно изменится к лучшему.

Вейзер, кивнув, вновь обвёл взглядом волны и тучи в небе, прикрикнул на юношу у руля.

– Что я лучше всего запомнил, ты, мессир Бивень, знать хочешь?

Я закивал (надеюсь, красноречиво), однако Вейзер молчал.

– Надо думать, лучше всего тебе запомнился Круговорот Красного Солнца, – рискнул предположить я. – Башня, ямы под нею...

– Так ты то иструхлявевшее поселение звать? – Вейзер покачал головой. – Нет, я помню... помню. Забыть стараюсь, так есть.

С этими словами он поднёс к губам горлышко воображаемой бутылки и сделал вид, будто пьёт.

– Человек – говор-рить! – велел Орев.

– Что мне запомниться быть? Те долговязые типы.

– Прежние? Да, следует полагать. Разумеется, многие из вас решили, будто они – всего-навсего рослые люди в масках.

– Так может быть, мессир, но по четыре руки каждый они иметь.

– Уверяю тебя, капитан, они – вовсе не такие же люди, как мы. Были это Соседи. Те, кого мы, живущие по сию сторону моря, обычно зовём Прежним народом.

– Что они могут быть люди, я сам не думал, так есть. Другие так думать могли, – пожав плечами, пояснил Вейзер. – Я знал: они есть Прежние. Прежний народ. Моя команда – они служат мне. Эти... ты, мессир Бивень, служишь им, так есть?

– Нет. Они мне друзья, а вовсе не наниматели.

– Попутный ветер они нам дать?

– Возможно, им это и по силам... не знаю, капитан. И, уж конечно, просить их о попутном ветре не стал бы. Пойдём лучше сами, уж как идётся.

На сей раз я, а не он, взглянул вдаль, в море, не в силах избавиться от мысли, будто где-то там, за буйными волнами, прячется Взморник.

– Сыр-рость... огр-ромная! – высказался Орев. – Др-рянь место! Сквер-рное!

– Да уж, для птиц – определённо скверное... кроме, конечно, морских птиц, однако облетать его берега в поисках дохлой рыбы ты наверняка выучишься в два счёта.

Вейзер усмехнулся.

– Значит, именно этот момент разбирательства запомнился тебе ярче всего? Когда в зал вошли Прежние? Будь добр, расскажи обо всём. Что ты видел, что слышал, что чувствовал?

– За Талем я следил, так быть. Три карточки золотом для него я дал. Это ты знать есть?

– И да и нет. Беруп объяснил, что свой вклад внесли и вы с ним, и Стрик с Зиком. По его словам, Таль, взявшись меня защищать, запросил уйму денег, поскольку опасался утратить расположение судей, однако они – то есть вы с друзьями – боялись, что восстание так и не начнётся, и посему решили не скупиться.

Вейзер кивнул.

– Без других и не началось бы, так есть. Без Прежних, мессир.

– Пожалуй, ты прав.

– И он, – добавил Вейзер, едва не коснувшись носком высокого непромокаемого сапога широкой спины Малыша. – В жизни я так не хохотал.

Пришлось признаться, что в то время я не нашёл в происходящем ничего забавного, хотя теперь, задним числом, всё это и выглядит ужасно смешным.

– Хохотал я быть, за бока держался, но иглострел в руке держал тоже, так есть. Почему так? Почему так, мессир Бивень?

На губах Вейзера играла улыбка, однако взгляд ясных голубых глаз сделался предельно серьёзным.

– Полагаю, потому что ты опасался, как бы кто-нибудь из легерманов не пристрелил беднягу Малыша, бесцеремонно гонявшего судью Хамера по всему залу... сам я уж точно боялся именно этого.

– Нет, мессир, – ответил Вейзер, неторопливо покачав головой. – Твоя дочь. В ней дело быть. Красивая девочка она есть. Не такая красивая, как моя Сейфер, однако красивая тоже. Её имя я позабыть.

– Джали.

– Джали. Так есть. Тоже расхохоталась. Такой смех я, мессир, не слышал ещё никогда.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! – воскликнул Орев.

Я велел ему помолчать.

– С твоими сыновьями я говорить. Хорошие они парни есть. Сестра нам, говорят. Сестра нам. Но, когда говорят, в глаза мне не смотрят, так быть. Внизу спит она есть?

– Да, когда я её в последний раз видел, спала.

– Моя лодка это есть, – продолжил Вейзер, увесисто стукнув о палубу каблуком сапога. – Если никому на моей лодке она не вредить, ничего я не делать.

– Но если кого-нибудь тронет, ты вынужден будешь принять меры. Вполне понимаю тебя, капитан. Вполне понимаю.

На этом Вейзер поднялся, развернулся, собираясь уйти.

– Будь добр, ответь ещё на один вопрос. Каким образом Таль догадался призвать в свидетели Прежних? Я ведь ни словом с ним не перемолвился. А если ему подсказал это кто-то из вас четверых, как о сём догадались вы?

– Это не мы быть, мессир, – вновь смерив меня изучающим взглядом, отвечал Вейзер. – Ты думать, я знаю? Ошибаться ты есть. Не знал я, так быть.

– Человек... Хор-роший! – заверил меня Орев.

– Я и не думал, что ты, капитан, это знал... скорее уж, скажем так, понадеялся: дескать, а вдруг? Понадеялся, поскольку сам очень хотел бы понять, как это получилось.

– Что я думаю, я тебе расскажу. С тобой они говорят?

– Случается, – кивнув, подтвердил я.

– С тобой одним они говорят? Так они сказать быть?

С этим он, не дожидаясь ответа, отошёл от меня, а я, выждав пару минут, велел Малышу спуститься вниз и постеречь Джали, не позволяя никому чинить ей вред и даже прикасаться к ней.

– Хор-рошо... хор-рошо, – с одобрением пробормотал Орев.

Малыш послушно поднялся и направился вниз. Толстые чёрные когти его (совсем тупые, когда он с мольбой кладёт лапу мне на колено, но оставляющие столь жуткие раны на трупах моих врагов) зацокали о настил палубы в точности так же, как в прежние времена. На миг мне почудилось, будто мы снова вдвоём, будто мой крохотный шлюп несёт нас на запад, а по носу, и по корме, и справа по борту, и слева по борту, куда ни взгляни, нет ничего, кроме безмятежной лазури неба да синевы морских волн.

Мне б самому спуститься сейчас вниз и прилечь, но нет, обожду, обожду хотя бы пару минут, поскольку знаю: там ничуть не теплее, чем здесь, и вдобавок темно, а бодрящий ветер заменит сотня злокозненных сквозняков. Подобно Круговороту и его мужественным многострадальным жителям, я держусь, цепляюсь за своё солнце, пока хватает сил.

Выходит, сильнее всего Вейзера поразили Соседи... а о Круговороте Красного Солнца Вейзер уже старается позабыть и спустя какой-нибудь месяц наверняка сумеет убедить себя, что всё это просто привиделось ему в дурном сне.

Сколькие же из запомнившихся мне дурных снов в действительности вовсе не сновидения? Впрочем, какая разница... Жизнь наша есть наши мысли, иной жизни нам не дано. Допустим, муж считает жену верной и счастлив. Велика ли разница, верна ему жена или нет, пока он верит в первое? Читайте, читайте внимательно, сыновья мои!

Несомненно, в действительности (известной лишь ей самой да богам) она порой верна мужу, а порой – нет, подобно всем прочим женщинам.

Из этого становится ясно, для чего нужны боги. Боги – если и не взаправду, то в наших о них представлениях – видят, где истина. Возможно, не все, но уж Иносущий-то точно, коль Пас с остальными действительно поклоняются ему. Как воспринимают наше пробуждение люди, с которыми нам доводится встречаться, вести разговоры во сне? Допустим, на их взгляд, мы умираем, но остаются ли там наши трупы до тех пор, пока пригрезившиеся нам спутники и собеседники не оплачут, не предадут их земле?

Минувшей ночью мне снилось, как я нашёл в Вироне этот пенал – что, вне всяких сомнений, и побудило меня сегодня вновь взяться за перо. В действительности (с моей, разумеется, точки зрения) отыскал я его после того, как покинул свой бывший мантейон, и перед тем, как дочь майтеры окликнула меня из окна пятого этажа. Был ли он, найденный мною в то время, реальнее найденного в нынешнем сне? Отчего, если второй не отличался от первого ровным счётом ничем? Вправду ли я подобрал его на том самом месте, где некогда стояла отцовская лавка, или это – всего-навсего часть сновидения, до сих пор не отвергнутая пробудившимся разумом? Для правды как-то сверх меры, чересчур театрально, однако сейчас память уверяет, будто так всё и вышло.

Сколь высокими оказались Соседи! С каким держались достоинством!

Голос Таля загремел, зазвенел не хуже медной трубы:

– Прежний народ, былые владыки сего круговорота – их призывать в свидетели я! Доброе имя мой клиент, мессир Бивень, пусть они защитить!

Должно быть, собравшиеся в зале суда сочли его призыв обычным риторическим трюком, и твёрже всех в сём был уверен я сам. Да, побеседовав со мною, услышав о моих злоключениях, они обещали помочь по мере возможности, однако помощь их представлялась мне лишь в виде знамений да чудес вроде тех, каких я ожидал (и не вполне напрасно) от Моры с Фавой, а никак не тем сверхъестественным, жутковатым зрелищем, ожившими легендами, поднимающимися на помост по правую руку от судьи и, одна за другой усаживаясь в крохотное свидетельское креслице, торжественно дающими показания!

– Мессир Ветр-Облак, вся жизнь моя я наш закон посвятить есть, но видеть один из вас в наш суд нет никогда. Отчего ты есть прийти?

– Как же я мог не прийти?

– Вопросы ты задавать не мочь, мессир! – прикрикнул на него Хамер, по-моему, проявив недюжинную храбрость.

– Почему же?

– Против наш закон это есть, мессир, – объяснил Таль.

– Тогда я не спрошу более ни о чём, пока закон Дорпа не сменится на противоположный, хотя Дорп от этого и проиграет. Мы пришли, поскольку к сему призывает нас честь.

– Поскольку обвиняемый – твой друг есть?

– Поскольку обвиняемые – все жители вашего поселения.

– Кто обвинять нас?

Хамер забарабанил по столу.

– Дело перед нами ты ограничиться должен есть, мессир Таль!

Огромная картина с грохотом рухнула на пол, и около половины зрителей в испуге повскакали с мест.

– Это ты сделать быть, мессир Ветр-Облак? – негромко осведомился Таль.

– Нет.

Судья Хамер, подавшись вперёд, указал в сторону Прежнего судейским молотком.

– Говорить ты должен есть, мессир! Это кто сделать?

– Ты.

Некие нотки в сём кратком, незатейливом ответе внушили страх даже судье, а сам я оцепенел от ужаса.

– Мессир рехтор, – заговорил Таль, обращаясь к суду, – что мы здесь делать, опасно есть. Допросить мессир Ветр-Облак я должен есть, но тебе надобность нет. При всё уважение к суд, так я предлагать.

Тут я почувствовал, как задрожало всё здание. Хамер, побледнев лицом, согласно кивнул.

– Мой клиент, мессир Бивень. Как давно его знать ты?

– С тех пор, как подарил ему кубок.

С этими словами Ветр-Облак повернулся ко мне лицом. Глаз его я разглядеть не смог (как и глаз любого из Прежних, с кем ни сводила меня судьба), однако взгляд на себе почувствовал, да ещё как!

– В дни и годы ты сказать не способен, мессир?

– Нет.

– Честный ли человек он есть?

– Даже слишком.

– Тебе он служить?

– Да, так и есть.

Признаться, это меня не на шутку удивило: до сих пор теряюсь в догадках, но...

– Изменник нашему роду он есть?

– Нет.

По-моему, вопрос об измене роду изрядно позабавил Прежнего.

– В рамки одно это дело я должен держаться есть. Это ты быть понять. Что сей круговорот от вас нам отдан, сюда относиться – нет. Об этом я спрашивать не мочь. Как хорошо ты людские характеры знать, я с позволение мессир рехтор спросить. Человек, как мы «человек» говорить, ты не есть?

– Нет. Я – человек своей собственной расы.

– Много ли люди ты, однако же, знать, мессир? Люди, как я, как мессир рехтор есть?

– Да. Я был одним из тех, кто взошёл на борт вашего круговорота, когда он приблизился к нашему солнцу. И там, в Круговороте, познакомился со многими людьми вашей расы, а после знавал ещё многих в обоих круговоротах, некогда принадлежавших нам.

– Из которых мой клиент, мессир Бивень, один есть?

– Да. Близко мы познакомились, когда он жил в моём доме, в некотором отдалении от здешних мест. Я нахожу его человеком честным, достойным, всецело преданным вашему роду.

– Если нашему роду предан он есть, вашему он враг должен быть, мессир. Это ты быть отрицать?

– Да. Если уж речь зашла о вашем роде, врагов ему – а также врагов и нам – вы взращиваете сами. Враги нам всем – те, кто готов губить ближних своих ради выгоды, грабить ближних своих ради укрепления собственной власти.

Тут Ветр-Облак сделал паузу (лично мне, да и кому-либо из присутствовавших, думаю, тоже, не забыть её до скончания дней) и крайне неторопливо, величественно повернул укрытое тенью лицо в сторону Хамера.

– Твой гость мессир Бивень быть. Так ты сказать. Пригласить его ты быть?

– Нет. Поселил его там другой «человек», живший в моём доме. Он не боялся меня, как другие.

– И так ты поступить, хотя жить в твой дом без позволения он быть?

– Вскоре наступит весна. Воротившиеся из тёплых краёв белые рыболовы затрубят, затмят ваше небо, некогда принадлежавшее нам, кружа в брачном танце. Пара совьёт гнездо у твоей дымоходной трубы, хотя ты и не подумаешь приглашать их к сему.

Всё это время Ветр-Облак, пусть и обращался к Талю, не сводил укрытых тенью глаз с Хамера, но теперь перевёл взгляд на Ната.

– Согласно твоим словам, он причинил тебе немалый урон, однако я вижу: ты цел, жив-здоров, изрядно жирен и свободен, в то время как возле него стоит другой человек с обнажённым мечом.

Тут Нат (что делает ему немалую, непреходящую честь) поднялся и повёл разговор об отказе от обвинения, но Хамер оборвал его, спросив, следует ли считать данные им показания ложными, и предупредив, что, признав их таковыми, Нат будет сурово наказан за ложь под присягой.

Лишь после этого я действительно понял, что в Дорпе неладно. Истинная беда местных жителей заключалась не в лихоимстве судей, не в злоупотреблении властью ради обогащения, хотя всем этим судьи, конечно же, вовсе не брезговали. Дело в том, что жители Дорпа создали систему, медленно, но верно губящую всякого, вступившего с ней в соприкосновение. Оставленная на произвол судьбы, она погубила бы меня, как того и хотелось Нату, но затем увлекла бы к погибели и самого Ната, и весь Дорп.

Ко мне приходила поговорить Вадсиг.

– Вот ты сидеть тут, мессир Бивень, писать, писать. С нами говорить – нет.

– Бедняжка! – подтвердил Орев.

Я возразил: уж с тобой-то, дескать, разговаривал совсем недавно, пусть даже всего лишь велел помолчать, поскольку беседовал с капитаном Вейзером.

– Нам тебя не хватать. Шкуре с Копытом, так есть. И мне тоже, мессир. Сердитый на нас ты есть?

– Вовсе нет, Вадсиг. Вовсе нет. Однако вам, молодёжи, я, разумеется, предпочитаю внушать тоску по моему обществу, а не желание держаться от меня подальше.

– Чтоб я уйти, ты хотеть?

Вскочив, Вадсиг встряхнула широкой юбкой и сделала вид, будто глубоко разобижена.

– Тогда так мне сказать должен ты! Так сказать: ты, грязнуха Вадсиг, назад на кухню идти!

Я возразил: кто ж, дескать, из мужчин откажется от общества такой девушки!

Вадсиг вновь села рядом.

– Когда в твоё поселение мы прийти, я с мессир Шкура пожениться быть. Своей матери благословение он хотеть. Для неё он хороший сын есть.

– Знаю, Вадсиг, и мне он также очень, очень хороший сын. Нет слов, как я рад за вас обоих.

– Благословение она дать, мессир? Так ты думать?

– Девочка... хор-рошая? – осведомился Орев.

Понимая, что речь идёт о тебе, дорогая моя Крапива, я согласно кивнул.

– Я думать, она не дать, – пробормотала Вадсиг и искоса взглянула на меня: как-то я на это отвечу?

– Ошибаешься, – отвечал я, всеми мыслями устремившись к тебе.

– Карточки я не иметь, мессир.

В ответ я высыпал ей на колени штук пять или шесть, не настоящих, ходивших у нас, в Вироне, но сверкающих золотом и серебром подобий карточек, всё чаще и чаще встречающихся здесь, на Синем.

Однако Вадсиг к ним даже не прикоснулась.

– Шкура ты уже так много дать, мессир.

– Но тебе-то, Вадсиг, не подарил ничего, хотя многим, очень многим тебе обязан.

– Мора и Фава обязан ты есть.

– Действительно, тут ты права, и постараюсь отплатить им сторицей, только бы выпал случай. Ну а сейчас у меня есть возможность хотя бы немного вознаградить тебя, и упускать её я не намерен. Не стану перечислять всего, что ты для нас сделала, – сама куда лучше знаешь. Однако я тоже об этом знаю неплохо, и эти карточки – дар... чисто символический.

– Ты тоже свой сын дашь?

В ярких лучах солнца мелкая дрожь её верхней губы казалась особенно, необычайно жалобной.

– О чём ты? Благословлю ли я ваш союз? Конечно же благословлю. Благословляю. И, если хочешь, сам совершу обряд... хотя сие лучше доверить Его Высокомудрию патере Реморе, а я, с его позволения, помогу ему.

– Бедная жена из меня выйти, – посетовала Вадсиг, одёрнув платье так, что оно прекрасно подчеркнуло исключительную, на грани истощения, стройность её фигуры.

– Знаешь, Вадсиг, незадолго до возвращения сюда я познакомился с девушкой по имени Оливин. Будь она здесь, с нами – а в некотором смысле Оливин действительно с нами, поскольку часть её сию минуту при мне, – непременно напомнила бы тебе, что ты способна дарить мужу любовь и рожать детей. Ей не под силу ни то ни другое, и, поверь, она с радостью променяла бы все сотни лет, отпущенные ей богами, на следующий год твоей жизни.

Взгляд Вадсиг затуманился.

– Помочь ей ты не быть, мессир? Не мочь?

– Нет. Напротив, это она очень помогла мне.

– Р-резать – нет! – каркнул Орев, подхватив первое моё слово и присовокупив к нему излюбленное сказуемое.

– Я постарался не причинить ей вреда, – кивнув, отвечал я. – Поскольку, ты уж поверь, Орев, на большее был не способен.

– А её волосы? – Вадсиг запустила тонкие пальцы в короткие огненно-рыжие пряди. – Неказистые, как мои, быть?

– Волос у неё не имелось вовсе. Ну а что до твоих, они чисты, прямы, крепки – любой на зависть.

– Плохой цвет это есть, мессир.

– Цвет волос замечательной девушки плохим быть не может никак, – возразил я.

Далее мы поговорили кое о чём ещё, Вадсиг высказала все опасения, все страхи насчёт тебя и твоего отказа, а я заверил её, что все они совершенно беспочвенны, и действительно твёрдо в этом уверен. Пусть бедная девочка опасается деторождения да зверского надругательства в беззаконном Новом Вироне: причин для волнения у неё хватает и без фантазий.

А после...

– Когда-нибудь я обратно, как ты, быть вернуться, мессир?

– Куда, Вадсиг? Обратно в Вирон?

– В Вирон, да, мессир. И ещё в Гротестад. Отправиться в Круговорот Длинного Солнца я хотеть очень. Постоянно о нём ты говорить, и стряпуха, и мой старый хозяин с хозяйка. В Гротестад они быть родиться, мессир, а я не видеть Гротестад никогда.

Я ответил, что это вполне возможно.

– Туда Прежний народ летать?

Я кивнул.

– Приветствовать нас чтоб?

– Можно сказать, да, хотя им и хватило здравого смысла многое разузнать о нас – и вдобавок занести к нам ингуми...

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные!

– ...Прежде чем обратиться с приветствиями к кому-либо из людей.

– Да, скверно это быть, – согласилась с Оревом Вадсиг.

– Оставить среди нас ингуми? – Я отрицательно покачал головой. – За целых два круговорота цена вовсе не высока, и к тому же таким образом Соседи сумели гораздо точнее оценить различия между нашими расами.

– Потому что наша кровь они пить, мессир?

Я на минутку задумался, размышляя, как бы объяснить ей всё, не нарушая обещания.

– Вот ты, Вадсиг, не видишь самой себя, верно?

– В зеркало я видеть, так есть.

Я покачал головой.

– Говорил ли тебе кто-нибудь, что у тебя чудесные глаза?

Вадсиг, зарумянившись, пожала плечами.

– Шкура так говорить.

– Однако ты ему не веришь, поскольку знаешь, что он тебя любит. Ты ещё совсем молода. Вот станешь постарше – возможно, поймёшь: изо всех человеческих чувств, считая и равнодушие, ведь равнодушие – тоже своего рода чувство, только любовь видит истину без прикрас и покровов, как она есть.

– Видеть – хор-рошо!

– Да, видит любовь замечательно, а видеть действительно хорошо. Однако, Вадсиг, сколь бы чудесны ни были твои глаза, взглянуть на себя самих им не по силам. Видишь ты себя, если видишь вообще, разве что в посеребрённом стекле. Знавал я, кстати, одного весьма разумного человека, каждое утро изучавшего собственное отражение в боку серебряного чайника...

Вадсиг, на что я и рассчитывал, заулыбалась.

– Ложка в карман ещё носить он мочь быть, мессир.

– Разумеется, он понимал, что изображение искажено. Ты сравниваешь собственное с другими девушками, которых действительно видишь, но, будучи мудрее, сравнивала бы их отражения со своим. Именно так и поступили Соседи. Зная собственных ингуми, привезли ингуми и к нам, дабы после сравнить одних с другими. Знать бы ещё, к какому они пришли заключению... а впрочем, довольно с меня и того, как они поступили в итоге.

– Круговороты эти они оставить?

Вздохнув, Вадсиг обвела взглядом широкие тёмно-коричневые борта нашей лодки, простор синего моря, лазурное небо в белых пятнышках морских птиц, круживших среди облаков, и отдалённый берег, и я до сих пор – до сих пор! – смею надеяться, что на сей раз она увидела всё это чуточку по-другому.

– Да, Вадсиг, именно. Ингуми, по существу, погубили всю их расу. Не в том смысле, что истребили всех до единого: просто созданная ими культура подвела их, подкачала в самый ответственный, трудный момент. Многие к тому времени уже оставили эти круговороты, спасаясь от ингуми, но увезли ингуми с собой.

Вадсиг содрогнулась, причём без малейшего притворства.

– Их кровь чтоб пить? Нет это я понимать, мессир.

– Вспомни, Вадсиг: я начал с того, что нам не по силам увидеть самих себя непосредственно. Для этого требуются зеркала. Так вот, убежать от самих себя в равной степени невозможно.

Тут до моих ушей донеслось сквозь скрип такелажа цоканье когтей Малыша. Оглянувшись назад, я увидел голову выглянувшей из небольшого люка Джали и махнул ей рукой, приглашая присоединиться к нам.

– Какая же красивая она есть! – прошептала Вадсиг.

Втроём мы беседовали ещё около часа, если не больше. Однако вскоре стемнеет настолько, что работу придётся прервать, а с камбуза тянет ароматами готовящегося ужина... одним словом, наш разговор я, пожалуй, опишу как-нибудь в другой раз.

XII. Дворцы

– Не нужно входить сюда, Оливин!

Опустив взгляд, он удостоверился, что его нагота надёжно укрыта хлопьями мыльной пены поверх остывшей воды.

– Тебе вовсе незачем так нырять... тебе вовсе незачем так нырять, патера...

– А тебе вовсе незачем заглядывать ко мне каждые пять минут, – фыркнув, парировал он. – Топиться я, знаешь ли, не намерен.

– Я только хотела сказать, что новая одежда для тебя... Я только хотела сказать, что новая одежда для тебя там, приготовлена.

Дверь мягко, почти бесшумно затворилась, и он поднялся на ноги. Дотянуться до полотенца, как и до всего, что имелось в крохотной уборной, не составило никакого труда. Насухо вытершись, он обнаружил, что вся старая одежда, кроме ботинок, исчезла. Вне всяких сомнений, его рубашку, и брюки, и грязные чулки с исподниками Оливин забрала, отворив дверь в первый раз, а он, озабоченный только тем, как бы поскорей спрятаться, ничего не заметил. Кукуруза, драгоценная семенная кукуруза, добытая с такой лёгкостью, лежала в кармане брюк... но, видимо, старая одежда оставлена в спальне?

Шагнув за край ванны, он выдернул из сливного отверстия пробку и уселся на стульчак, чтоб вытереть ноги, а покончив с ногами, обернул полотенцем бёдра.

– Оливин, ты здесь?

Оклику вторили три резких, звонких удара в дверь, однако ответа не последовало, и он с опаской выглянул за порог.

На кровати его дожидались чистые исподники и чёрные брюки с чёрной рубашкой. Рядом, аккуратно свернутые, лежали чёрные ризы авгура, а поверх них – кукурузные зёрна, чистый носовой платок, новые чулки, его очки, две карточки и только сегодня найденный на пепелище пенал, а обрамляли всё это его чётки. Не увидев нигде ни старой одежды, ни эмалированного фонаря, он вздохнул и принялся одеваться.

Стоило ему зашнуровать ботинки, дверь в спальню отворилась.

– Теперь мы можем подняться наверх... теперь мы можем подняться наверх, патера?

– А ты, Оливин, следила за мной? Подглядывала, не так ли? Уж очень вовремя появилась.

Оливин, не ответив ни слова, переступила с ноги на ногу, и он впервые заметил, что обуви на ней самой нет, что её ступни обмотаны всё той же мешковиной.

– Подглядывать в замочную скважину – занятие крайне, крайне дурное.

Оливин, всё так же не говоря ни слова, указала на щель в деревянной панели, отделявшей их комнату от соседней.

– А для чего? Чтобы не упустить момент, когда я закончу, верно?

– Чтобы проверить, наденешь ли ты... наденешь ли ты это всё. И...

– И зачем же ещё? Обещаю, сердиться не стану.

Зная, что жалость перевесит, пересилит любой гнев, сие обещание он дал без раздумий.

– Ещё я никогда раньше не видела био... Ещё я никогда раньше не видела био-мужчин. Только... Только отца.

– Однако он, надо думать, не био. Ты ведь хема, не правда ли, Оливин?

Оливин кивнула.

– Будь добра, вытяни вперёд ладони. Хочу осмотреть их обе здесь, у окна.

– Я отнесла наш хлеб... Я отнесла наш хлеб наверх? Пока ты... Пока ты мылся?

– И раздобыла мне чистую одежду. И, несомненно, куда-то выкинула старую. Что и говорить, дел тебе выпало немало.

– Ты мылся очень... Ты мылся очень долгое время.

– Возможно. Вполне возможно.

С этим он выглянул за окно, думая оценить расстояние от заходящего солнца до горизонта, но тут же вспомнил, что Длинное Солнце не прячется за горизонт. Сколь глубоко неестественным казалось им солнце, движущееся по небу, когда они только-только достигли Синего!

– Я тебе её... я тебе её постираю?

– Благодарю. Ну а теперь вытяни руки, как я просил. Повторять просьбу не стану.

Одна её ладонь оказалась конструкцией из множества блоков и металлических штырьков, другая же с виду не отличалась от живой, человеческой.

– Ну что ж, Оливин, – продолжил он, – раз уж ты подглядывала за мной, пока я одевался, в свою очередь попросив раздеться тебя, я не нарушу приличий, не так ли?

Оливин, сжавшись, отступила назад.

– Да, это стало бы вполне справедливым, в высшей степени заслуженным наказанием за твой поступок, но требовать подобного я не стану. Попрошу только снять ткань, которой ты оборачиваешь голову и лицо. Сними её, будь так добра. Немедля.

Прекословить Оливин не стала, и он, обняв её, чувствуя, как вздрагивают от рыданий её плечи, провёл ладонью по гладкому, округлому металлическому темени.

– С виду – вылитая мать, – спустя минут десять заметил он. – Молот... отец тебе об этом не говорил? Наверняка говорил, я уверен.

– Случалось...

Вздохнув, он опустился на край кровати.

– Уж не считаешь ли ты себя безнадёжной уродиной, Оливин? Уверяю, на мой взгляд, ты отнюдь не уродлива. С твоей матерью мы близко дружны с давних времён – как же мне может казаться уродливой та, кто столь похож на неё?

– Я двигаюсь... Я двигаюсь не так.

Он неохотно кивнул.

– Я не способна на то, что делают... Я не способна на то, что делают женщины. Она оставила... оставила нас.

– Её, Оливин, захватили в плен тривигантцы, как и меня самого. Ну а вернувшись сюда, она улетела на Синий, поскольку так велел ей долг – долг службы Всевеликому Пасу, понимаешь?

Блестящая металлом голова Оливин медленно повернулась из стороны в сторону.

– Теперь я вот уж в который раз стараюсь припомнить, какой была ты перед нашим отлётом. Однако в те дни ты была совсем маленькой, и я, боюсь, не уделял тебе должного внимания.

– У меня ещё не было... У меня ещё не было имени. И разговаривать я не умела... И разговаривать я не умела, патера.

«Да, с речью у неё до сих пор неважно, – рассеянно подумал он. – Очевидно, Молот был вынужден конструировать голосовой аппарат в одиночку, и результат оставляет желать много лучшего».

– Патера...

– Да-да, – кивнув, вспомнил он, – ты же хочешь, чтоб я поскорее отправился с тобой наверх, принёс от твоего имени жертву и благословил тебя, как, должно быть, сделал Шёлк.

Оливин кивнула.

– Ради чего ты и принесла мне это облачение, которого я, говоря откровенно, не должен был надевать, поскольку не имею на него права. Потому и места себе сейчас не находишь, нервничаешь, суетишься...

Случалось ли ему хоть раз видеть хему, не находящую себе места от нетерпения? Нет. Пожалуй, нет.

– Однако от главного тебе, Оливин, меня не отвлечь. Я собираюсь заглянуть в ту самую комнату, о которой не так давно вспоминал, а тебя с собой не возьму. И, если дверь её не заперта, останусь там на некоторое время. Нет ли у тебя неотложных дел?

Оливин промолчала.

– Не нужно ли тебе заглянуть куда-то ещё? – на случай, если она не поняла его, пояснил он. – Быть может, сделать что-либо срочное?

Оливин отрицательно качнула головой.

– В таком случае ты вполне можешь подождать меня и подождёшь. Я... я постараюсь не задерживаться надолго.

Ответа не последовало.

– А после того, как выйду оттуда, устрою тебе жертвоприношение и благословлю тебя, в точности как ты хочешь. А затем хотел бы рассказать тебе о делах, приведших меня сюда, и заручиться твоей помощью, если ты в ней не откажешь.

Не в силах более выдержать безмолвный, пристальный взгляд Оливин, он отвернулся и двинулся к двери.

– Пойду. А после поднимусь на твой этаж и разыщу тебя. Честное слово.

Когда он, поднявшись и отряхнув от пыли штанины новеньких чёрных брюк, в последний раз обвёл взглядом комнату, за узким окном его поджидала ночь. Задув свечу, он отворил дверь и вышел в знакомый коридор. Казалось, коридор пуст, однако стоило ему затворить за собою дверь, от тени другого проёма отделилось, захромало к нему пятно серовато-бурого мрака.

– Долго же тебе пришлось ждать, – вздохнув, повинился он. – Прости, Оливин.

– Ничего страшного... Ничего страшного, патера.

Лицо и голова её оказались вновь укутаны мешковиной. Едва она подошла ближе, на расстояние вытянутой руки, он коснулся грубой дерюжной ткани, погладил её макушку, как мог бы погладить по голове любого другого ребёнка.

– Оливин, неужели ты вправду считаешь себя столь устрашающей? Это ведь вовсе не так.

– Я не могу... Я не могу, патера. Мужчины...

– То есть хемы?

– Когда меня видят, хотят, чтоб... Когда меня видят, хотят, чтоб я... Вот я и стараюсь выглядеть, будто... Вот я и стараюсь выглядеть, будто одна из вас.

Последнему слову вторил странный захлебывающийся писк на высокой ноте, и он далеко не сразу понял, что Оливин смеётся.

Отворённая ею перед ним дверь на пятом этаже – в пять пальцев толщиной, старая, хлопьями, кроха за крохой, теряющая полировку – ничуть не утратила прочности. Последовав за Оливин в темноту комнаты, он подумал, что комната, которую она называет своей, наверняка изначально была кладовой. Когда же Оливин, щёлкнув пальцами, зажгла тускло-зелёный светоч под потолком, он обнаружил, что эта комната остаётся кладовой до сих пор. Ящики, бочки, коробки по углам и вдоль стен, россыпи металлических прутьев, свёрл и напильников, мотков проволоки и годных в дело частей от пришедших в негодность машин на полу...

– Так вот где твой отец заканчивал собирать тебя, – догадался он.

– Здесь мы работаем надо... Здесь мы работаем надо мной.

Отыскав в какой-то щели между ящиками светлую статуэтку, полбутылки вина и чистую белую тряпицу с завёрнутой в неё ковригой, раздобытой на кухне, Оливин расстелила тряпицу посреди пола и разложила на ней всё остальное.

– Придётся тебе рассказать, как Шёлк приносил всё это в жертву, – предупредил он. – Огня у нас нет, так что...

– Вино – это кровь... Вино – это кровь, патера. А хлеб – это... А хлеб – это мясо.

На это он хотел было возразить, но тут же передумал, осенил то и другое знаком сложения, а затем, подняв взгляд, обнаружил, что Оливин держит в руках книгу.

– Что это? Хресмологическое Писание?

– Я держу его здесь... Для тебя.

К немалому собственному удивлению, он улыбнулся от уха до уха.

– Знаешь, вот я отметил, что у нас нет огня, но с равным, а то и большим успехом мог бы сказать, что у нас нет Священного Окна... однако благодаря тебе, Оливин, мы всё-таки вполне можем посоветоваться с богами: возможно, они, как бывает порой, явятся нам в сей книге. Затем я, с твоего позволения, немного поговорю с тобой, а после свершу таинство жертвоприношения. Возражений нет?

Оливин, кивнув, преклонила колени.

Небольшой томик Писания оказался изрядно ветхим. Мельком подумав, что такой вполне мог бы принадлежать кому-нибудь из учеников схолы, он раскрыл книжицу наугад.

На сей раз уставы, позволявшие пару секунд помолчать по прочтении стиха из Писания, дабы спокойно собраться с мыслями, показались ему сущим благословением, хотя о спокойных раздумьях – при стольких-то мыслях, замелькавших, закружившихся в голове, – разумеется, не могло быть и речи.

– Что это значит... Что это значит, патера?

– Ну, всех смыслов, вложенных в этот стих, мне объяснить не под силу. Значений в любом стихе из Писания бесконечное множество, – ответил он, воспользовавшись вовремя вспомнившейся дежурной фразой. – А вот что он значит для нас с тобой здесь и сейчас... давай поразмыслим. О том, что сие прямо касается нашего нынешнего положения, ясно сказано в самом начале. Под «сладкой водой» наверняка имеется в виду ванна, возможность помыться, за что я весьма, весьма тебе благодарен. «Берег», вероятней всего, означает этот дворец, поскольку мылся я именно в нём. Ну а упоминание о спешке, должно быть, относится к твоему нетерпению... вспомни, как тебе хотелось, чтоб я поскорее покончил с мытьём и поднялся с тобою сюда.

– Боги сердиты на... Боги сердиты на меня, патера?

– На тебя? – переспросил он и покачал головой. – Нет, что ты! Я бы сказал, они мягко, даже шутливо, журят тебя, словно родители, журящие любимую дочь.

Сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, он вновь заглянул в книгу.

– Далее о приготовлении ужина. Ты хочешь, чтоб я принёс в жертву богам этот хлеб и вино, а время действительно к ночи, стало быть, здесь речь, можно не сомневаться, идёт о нашем жертвоприношении. Ну, насчёт «обильного питья и еды» – скорее всего, ирония: живности, сиречь, настоящего мяса в дар богам, у нас с тобой нет... но, разумеется, нам – по крайней мере, мне – надлежит вкусить от сего хлеба, что также может считаться совместной трапезой. К тому же...

– Вина выпить... вина выпить тоже, – подсказала Оливин. – Ты так всегда... Ты так всегда делаешь.

– То есть так всегда делает Шёлк? Я же не Шёлк, сколько раз объяснять? Я – всего-навсего патера Бивень... а лучше попросту Бивень, а то в этом облачении вправду чувствуешь себя авгуром. Так... на чём мы остановились?

– На том, что тебе нужно выпить вина... На том, что тебе нужно выпить вина, патера.

Как ни велик был соблазн настоять на том, чтоб Оливин звала его Бивнем, для препирательств момент не подходил совершенно, и посему он просто кивнул головой.

– Шёлк, по твоим словам, делал именно так – отсюда и упоминание об обильном питье в следующих строках: «Свой удовольствовав голод обильным питьём и едою, стали они поминать со слезами о милых погибших». По всему судя, здесь удостоивший нас разговора бог переходит от нынешнего положения дел к пророчеству. Согласно речению божества, я свершу для тебя обряд жертвоприношения, удовольствую голод хлебом с вином, а после нам предстоит скорбь об усопших друзьях. Кто таковы эти друзья, я пока даже не подозреваю, но, несомненно, в своё время нам всё будет разъяснено. Имеются ли у тебя, Оливин, друзья, которых нет больше с нами?

– По-моему... по-моему, нет.

– Мой приёмный сын, Крайт, ныне мёртв... возможно, тут речь о нём. Или о ком-либо вроде моей покойной подруги Склеродермы. Хорошо. Поживём – увидим.

Вздохнув, он вновь заглянул в книгу.

– «Скоро на плачущих сон, усладитель печалей, спустился». По-видимому, после мы будем спать, Оливин... знаю, вы, хемы, тоже порою спите. Ты нынче ночью спать собираешься?

– Если ты так... Если ты так велишь.

– Не я велю – боги! Так что хотя бы подумай... уж я-то наверняка посплю, буде возможность представится.

– Отец велел мне спать, когда... Отец велел мне спать, когда уходил.

– Но ты не послушалась?

– Вон... вон там, – ответила Оливин, указав на окно. – Где можно... Где можно глядеть наружу?

– А я и не знал, что ты можешь спать стоя.

– Если мне есть, к чему... Если мне есть, к чему прислониться. Но я увидела... Но я увидела тебя.

– Внизу, на улице. Зоркие же у тебя глаза.

В глухом, дребезжащем голосе Оливин послышались слёзы.

– Я не могу закрыть... Я не могу закрыть их. А... А остальное?

– Да, ты права. Мой долг – истолковать речение богов, а не судачить о том, кто как привычен спать.

Вновь заглянув в Писание, он перечёл стих ещё раз и захлопнул книгу.

– Та-ак, а вот это отнюдь не просто... и, очевидно, отражает заботу богов на наш счёт. «Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились. Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю...»

– «Созвездья»... «Созвездья», патера?

– Фигуры, составленные из крохотных огоньков в ночном небе, – рассеянно пояснил он. – Из звёзд. От нас, с Синего, они видны превосходно. Здесь звёзды, в некотором смысле, есть тоже, только тебе не видны, поскольку находятся за пределами, вне сего круговорота. Да, Оливин, сложный же стих нам ниспослан! К чему бы это упоминание о звёздах, тогда как мы вершим жертвоприношение в Круговороте Длинного Солнца?

Оливин замерла, не сводя с него глаз, и он, пусть даже не в силах различить выражение лица собеседницы, почувствовал: она ждёт, надеется...

– По-моему, они – так называемая сигнатура, то есть знак, символ, которым обозначает себя бог, удостоивший нас речения. Чаще всего сигнатурами служат образы зверей либо птиц. Для Иеракса, к примеру, стервятник, для Фельксиопы – лань...

– Но там же нет... Но там же нет ни одного...

– Действительно, нет. Никакой живности в нашем стихе не упомянуто.

Борьба с собственной совестью заставила его замолчать без малого на полминуты.

– Честности ради должен заметить: настоящий авгур сказал бы, что стих сей ниспослан Пасом. Прежде всего, у нас здесь его образок, а во-вторых, ниспослателем либо ниспослательницей пророчества обычно считается божество, упомянутое в стихе по имени. Однако это вовсе не всегда верно, и в нашем случае, на мой взгляд, не так. Звёзды, на первый взгляд кажущиеся столь неуместными, находятся, как я уже говорил, за пределами сего круговорота. Таким образом, их, предметы, находящиеся вне – и только вне – его пределов, вполне можно счесть сигнатурами Иносущего, как, безусловно, и в одном давным-давно привидевшемся мне сновидении.

На этом он замолчал в ожидании возражений, но Оливин не возразила ни словом.

– Да, в тот раз я видел во сне лошадей, а лошади считаются сигнатурами Сциллы, но мне даже в голову ни разу не приходило, что сон ниспослан ею, так что... так что давай посмотрим на звёзды. Мы с женой в молодости нередко любовались ими...

Улыбнуться ему, невзирая на все старания, не удалось.

– Итак, «созвездья склонились». То есть склонились к закату. Представь себе необъятную лазурную равнину неба, дневного неба, каким оно видится с Синего... Кстати заметить, лазурь – также оттенок синего.

Оливин кивнула.

– Поскольку звёзды клонятся к закату на Синем, я вижу в сём предостережение: влияние Иносущего там уменьшается, слабнет, пусть даже Синий также находится за пределами этого круговорота.

– А это... А это плохо?

– Для живущих там, вне всяких сомнений, плохо, и, кажется, я догадываюсь, отчего так происходит. Один из боженят, явившийся ко мне минувшей ночью, сказал мне, что новые поселенцы на Синем и на Зелёном более не нужны: отсюда их, дескать, улетело достаточно, а все, кто ещё здесь, здесь пускай и останутся.

– Я не знала... Я не знала об этом.

– Всё верно, об этом знают считаные единицы. Мне было велено передать его распоряжение всем и каждому, но я этого не сделал... по крайней мере, пока.

На этом он снова ненадолго умолк, вспоминая Новый Вирон с Пахароку.

– Видишь ли, Оливин, у нас, на Синем, почтения к богам исчезающе мало. Благочестие не на высоте, а посему не на высоте и порядочность. Нашим богом стало богатство – земли, карточки, золото. Хоть какую-то толику богобоязненности проявляют лишь последние, новоприбывшие поселенцы, привёзшие её с собой. Однако на Синем они чаще всего вскоре теряют её, а Иносущий, мало кем признаваемый даже здесь, там практически позабыт.

– Не плачь... Не плачь, патера...

– Я-то корил, упрекал себя в том, что не воздавал ему должного, что оказывал ему почтение хорошо если раз в году, однако никто более, даже мои сыновья... впрочем, неважно всё это, – подытожил он, утирая лицо широким рукавом риз. – Но твоя мать, Оливин, должен отметить, почитает богов до сих пор.

– Ты знаешь... Ты знаешь её?

– Ещё бы! Незадолго до отбытия на Зелёный я виделся и разговаривал с ней. Только всё не решался рассказать об этом тебе, поскольку... поскольку...

Потянувшись к нему над тряпицей, Оливин крепко стиснула его руку тонкими жёсткими пальцами, покрытыми чем-то, с виду похожим на человеческую кожу.

– Поскольку она ослепла.

Пальцы Оливин разомкнулись, тонкая металлическая рука, упав вниз, повисла вдоль тела.

– В остальном с нею всё благополучно, и я... я абсолютно уверен: зная о твоём существовании, она непременно попросила бы передать, что любит и помнит тебя. Однако сейчас она слепа, как и мой друг, Свин. Сказать правду, порой я думаю: быть может, Свин послан мне именно для того, чтоб я не забывал о твоей матери.

Умолкнув, он подождал ответного замечания, хоть словца, но Оливин промолчала.

– Уверен, ты скажешь, что так покарали её сами боги, – откашлявшись, продолжал он. – Такова, дескать, кара богов за то, что она, повинуясь божественной воле, бросила тебя... однако я люблю её всё равно. Люблю и невольно жалею. Так вот, она дала мне с собой один из собственных глаз – ослепший, конечно же, однако дала она его мне, чтоб я, добравшись сюда, смог найти для неё пару исправных. Увы, я его потерял. По крайней мере, в кармане его более нет.

На этом он снова умолк, и безмолвие Дворца Кальда окружило, окутало их обоих.

«Но ведь кто-то здесь наверняка есть, – напомнил он себе самому. – Повар на кухне, садовник, встретившийся нам в саду... да и нынешний кальд, Бизон, с майтерой Мятой, отрёкшейся от обетов, чтоб стать ему женой, тоже живут в этом высоком безмолвном здании».

Бесспорно, бесспорно, однако дворец словно вымер: казалось, что воистину живых вокруг нет, что даже закутанная в мешковину собеседница в действительности не жива, что здесь, во дворце, и находится средоточие запустения, распространившегося на весь Вирон.

– Потерял... Потерял его?

Глухой, дребезжащий голос с тем же успехом мог оказаться посвистом ветра в дымоходной трубе.

– Да, так и есть, – вспомнив о незавершённом толковании, ответил он. – Полагаю, он остался там, на Зелёном, вместе с... – Тут он хотел сказать «вместе с моими костями», но в последний момент передумал. – Вместе с моим колечком и прочими вещами.

Закутанная в мешковину собеседница его словно бы не расслышала.

– Понимаешь, он всё равно уже никому бы не пригодился. Ни ей, ни кому-либо ещё. Она хотела, чтоб я взял его с собой в качестве образца, дабы не ошибиться в поисках.

– Мне... Мне повезло.

– Прошу прощения? – усомнившись, не ослышался ли, переспросил он.

– Я не слишком исправно работаю... Я не слишком исправно работаю, патера.

– Все мы не без изъянов. Однако хромая нога либо ещё что-нибудь в том же духе – куда как лучше, чем... чем предрасположенность к злу.

– Но мои глаза... Но мои глаза в полном порядке. Я могу... Я могу видеть. Ты сам... Ты сам сказал. Это ведь везение... Это ведь везение, верно?

– Да, разумеется, верно. Но ты, Оливин, позволила мне снова отклониться от главного – от стиха, выбранного для нас божеством – то есть, как полагаю я, Иносущим. Там есть двоеточие. Известно ли тебе, что такое двоеточие? Не точка, не точка с запятой, но именно двоеточие? Две крохотных точки, одна над другой?

Оливин не ответила, и он сбивчиво, путаясь в мыслях, продолжил:

– Двоеточие, Оливин – весьма выразительный, веский знак препинания, причём в Писании двоеточия встречаются крайне редко. И, на мой взгляд... разумеется, это только догадки, однако же, на мой взгляд, поставлен он здесь, дабы отделить строку о склонившихся созвездьях от следующей строки таким образом, чтобы мы поняли: речь идёт не об одном – о двух круговоротах. Видишь ли, на самом деле Синий и Круговорот Длинного Солнца, если взглянуть на них с точки зрения Иносущего, действительно подобны паре точек. Верхняя – сей круговорот, поскольку он дальше от Короткого Солнца, а нижняя – Синий.

Откашлявшись, он задумчиво поднял взгляд к потолку.

– Книгу я уже закрыл, но, сдаётся мне, процитировать стих всё ещё могу без ошибок. Говорилось там: «Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». Неслыханным вихрем вполне можно назвать самого Паса, поскольку художники не раз придавали ему такой образ. На древнейших его изображениях он представлен в облике ураганного смерча.

– Я об этом... Я об этом не знала. А тот, другой... А тот, другой?.. Тебе не хочется, чтоб я называла его по... Тебе не...

– Ты хочешь спросить, не изображали ли в образе вихря и его?

Оливин кивнула.

– Нет. Однако вопрос, если вдуматься, весьма и весьма толковый. Пасу принято придавать облик человека о двух головах либо вихря, следовательно, с точки зрения логики мы вправе предположить, что ему, изображаемому в виде человека о четырёх ликах, также могли придавать облик ветра... но нет, это не так. Обычно пишущий, не решаясь вывести на бумаге его имя – что происходит нечасто, ибо написано о нём очень мало, – попросту заменяет имя знаком сложения, крохотной прямой чёрточкой, пересечённой накрест другой. Полагаю, сейчас этот знак принято считать благословением от сего бога, но изначально он вполне мог являть собою просто рисунок наподобие пояснительного чертежа. По-моему, о том, что этого бога принято связывать с перекрёстками, я уже говорил.

– Да, я... Да, я понимаю.

– Однако мне вспомнилась весьма интересная притча о другом боге в образе ветра, возможно, имеющая некоторое отношение к рассматриваемому нами стиху. Возжелал один человек свидеться, так сказать, с Иносущим. Молился об этом, молился, и вдруг поднялась страшная буря. Поначалу подумал он, что эта буря и есть божество, возрадовался, разразился ликующим криком, но буря лишь бушевала всё сильней и сильней. Струи дождя хлестали его, точно град, а град – точно камни. Ещё немного, и со всех скал окрест хлынули потоки воды, выворачивая с корнем деревья, в вершину горы, на которой он стоял, ударила молния. Охваченный ужасом, он поспешил укрыться в нашедшейся неподалёку пещерке, чтоб переждать ненастье. Со временем буря, наконец, унялась, на смену ей явилось солнце да лёгкий, нежнейший ветерок. Этот-то лёгкий нежный ветерок и был богом, с которым тот человек жаждал свидеться.

Оливин не проронила ни слова.

– Ну а суть этой притчи в том, что Всевеликий Пас – вовсе не Иносущий. Да, боги нередко имеют по нескольку имён и даже более одной личности, о чём я только сегодня вспоминал в беседе с друзьями, и, по всей видимости, некогда, в прошлом, люди считали Иносущего всего-навсего ещё одним воплощением Паса. А притчу, которую я только что рассказал, возможно, сочинили как раз затем, чтоб показать: нет, это вовсе не так. И вот теперь вернёмся к нашему стиху. Как я уже говорил, предсказывающему определённые события в сём круговороте... по крайней мере, других, лучших, догадок мне в голову не приходит. В скором времени Пас явит людям свой гнев, причём неоднократно. Подняв те самые «вихри неслыханны»... во множественном, обрати внимание, числе.

– Он причинит нам... Он причинит нам зло?

– Этого я сказать не могу. Однако мы предупреждены о грядущих бедствиях Иносущим, а Иносущий всё-таки бог – причём, вполне возможно, лучший, мудрейших среди богов, – и посему наверняка много мудрее нас. И рассудив, что предупреждения нам ни к чему, уж точно не стал бы предостерегать нас на будущее. Ну а теперь последнее, и я смогу принести в жертву твой хлеб. «Скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». В известном смысле, тут всё предельно ясно. Ниспустившаяся на землю ночь, очевидно, означает угасание Длинного Солнца по завершении дня. Ночь наступает... – Умолкнув, он бросил взгляд за окно. – Вернее сказать, уже наступила, и дня мы, может статься, не увидим ещё несколько дней.

– Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь... Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь, патера.

– По-моему, решение весьма разумное, – согласился он, машинально чертя указательным пальцем кружки на щеке. – Ну а «густейший туман»... Из него мне, пожалуй, многого не извлечь. Возможно, сие означает совершенно обычный туман из тех, какие нам случается видеть чуть ли не каждый день. Однако здесь вполне можно увидеть также намёк на известную поговорку о боге, туманящем разум тех, кого он собирается погубить... нет, с уверенностью я на сей счёт ничего сказать не могу. Небеса – вот что, по-моему, является величайшей из всех загадок в ниспосланном нам стихе. Небосводов в нём, пусть не прямо, но косвенно, упомянуто два – небо Синего, о котором мы уже говорили, и наше с тобой, небо этого круговорота. И, сдаётся мне, последнее упоминание неба относится к ним обоим. Следовательно, вихри, густейший туман, ночь, ниспустившаяся на землю, – всё это уготовано не только сему круговороту, Круговороту Длинного Солнца, но также Синему. Конечно, ночью на Синем неизменно темно, но ночь, сиречь ночная тьма, сошедшая с неба на землю... что это может значить, я себе даже не представляю. Разумеется, авгур истолковал бы ниспосланный нам стих гораздо точнее... но настоящего авгура сейчас с нами нет, а жаль. Жаль.

Вздохнув, он выдернул из бутылки с вином пробку.

– Нет ли у тебя бокала под вино, Оливин? Да, и ножа, чтоб разрезать хлеб?

– Я могу раздобыть их... Я могу раздобыть их, но...

В негромком, дребезжащем голосе слышалась неохота, намного превосходящая обычное нежелание что-либо говорить.

– Что «но»? Будь добра, объясни.

– Отцу не нравится, если я беру... Отцу не нравится, если я беру что-нибудь во дворце.

– Вот как... Возможно, кальд Бизон вовсе не знает, что ты здесь, наверху?

Оливин молча кивнула.

– В таком случае твой отец, несомненно, прав. Зачем рисковать изгнанием из дворца... хотя, по-моему, в качестве служанки ты могла бы принести кальду Бизону либо генералиссиме Мяте немало пользы. А ещё отец, помнится, велел тебе спать, пока он в отлучке?

Оливин вновь кивнула.

– А я сегодня встретил собственного отца... впервые за многие годы. Об этом я тебе, кажется, не рассказывал?

– Нет, патера...

Он, улыбнувшись, покачал головой.

– Подумать только... иду я по Солнечной в поисках места, где некогда стояла наша лавка, а он спрашивает, не может ли мне чем-то помочь! Заметил, наверное, что я определённое место ищу...

Отмытые почти дочиста множеством ливней, остатки крылокаменных стен обрамляли прямоугольные дыры подвалов, растрескавшиеся крылокаменные ступени перед дверными проёмами рассыпались в прах, вновь обернулись изначальным песком да щебёнкой. На ходу он оглядывал каждую дверь в поисках затейливой, запомнившейся до единого завитка надписи «ПИСЧЕБУМАЖНАЯ ТОРГОВЛЯ ТЕМЕНИ», но надпись, увы, оказалась куда менее долговечной, чем копоть.

– Может, я чем помочь смогу? – внезапно окликнул его некто встречный.

Невысок, коренаст; лысина изрядно преувеличивает высоту лба...

– Возможно, если ты знал эти края до пожара.

Плешивый, кивнув, указал в сторону развалин неподалёку.

– Многие годы торговлю держал на том самом месте.

– До пожара здесь была небольшая лавчонка, торговавшая... о, в основном перьями да бумагой. Чернилами, блокнотами и так далее. Не знаешь ли ты, где она находилась?

Плешивый вновь указал в ту же сторону.

– Да вон же! Я ей и хозяином был.

Бок о бок они приблизились к нужному месту.

– Я долгое, очень долгое время здесь не был...

Казалось, слова застревают в горле.

– Ну так квартал-то сгорел, – понимающе кивнул плешивый.

– Да, но меня здесь уже не было.

– И меня тоже. Я в то время на севере с тривигантцами воевал. А ты, видимо, в прежние дни в лавку ко мне заглядывал?

– Да. Да, и нередко.

Плешивый, сделав полшага влево, окинул его пристальным взглядом.

– Скула? Тебя не Скулой ли звать?

(Разумеется, разумеется, сразу же слишком многого лучше не раскрывать!)

– Нет. А жил ты здесь же? В Квартале Солнечной Улицы?

– Точно так. И супруга со мною жила, и дети – четверо мальчишек, три девочки. Наш дом на Серебристой тоже сгорел, но их там никого уже не было. Наружу отправились, на один из тех круглых круговоротов.

– А одного из твоих сыновей звали Бивнем, не так ли?

Вопрос этот стоил ему величайших, небывалых трудов.

– Точно так, старшего моего. Ты его знал?

– Не так хорошо, как следовало бы.

– Хороший был мальчуган. Трудолюбивый, старательный, храбрый, как Пасов бык... – С этими словами плешивый протянул ему руку. – Что ж, если ты дружил с ним в те времена, рад буду познакомиться. Темя меня зовут.

Оба обменялись рукопожатием.

– Ну а я и есть твой сын Бивень, отец.

Темя, моргнув, вытаращил глаза.

– Что-о? Вот уж нет!

– Знаю, с виду я здорово изменился...

Темя, покачав головой, отступил на шажок назад.

– Вот здесь одна из половиц легко подымалась, если чем-нибудь подцепить. Когда мы закрывали торговлю, ты её поднимал и прятал под нею наш денежный ящик, а сверху его прикрывал ящиком со счётными книгами.

У Темени отвисла челюсть.

– Ты не желал, чтоб я знал об этом, и здорово рассердился, заметив, что я подглядывал за тобой, однако после по-прежнему прятал ящик именно там. Теперь-то я понимаю зачем – показывал, что доверяешь мне, но в то время...

Продолжить ему помешали объятия со слезами.

– Стало быть, ты вправду Бивень? – разжав руки, заговорил Темя. – Мой сын Бивень, вернувшийся обратно сюда?

Он кивнул, и оба двинулись вдоль улицы к шатру-таверне со стойкой, сооружённой из уложенной поперёк пары бочек доски, с тремя столиками, тремя креслами (причём одно оказалось сломанным) и множеством разношёрстных табуретов да невысоких бочонков.

– Изменился ты, конечно, до полной неузнаваемости, – заметил Темя.

Воспоминания хлынули из недр памяти бурной рекой.

– Знаю. Ты тоже. Перед нашим отлётом таким большим был... вот меня назвал храбрым, а я ведь боялся тебя. И мать тоже. И все наши вообще.

– Вина или пива? – спросил кабатчик и в удивлении поднял брови, когда Темя потребовал вина.

– Как она поживает, Бивень?

– Мать? Когда я в последний раз с нею виделся, чувствовала себя неплохо, только времени с тех пор прошло вон сколько... Примула о ней заботится.

– Ну а я, должен тебе сообщить, снова женат.

Тут оба на время умолкли, не зная, о чём ещё говорить.

– Гадаешь, наверное, отчего я к вам не прилетел?

Он покачал головой.

– Мы думали, ты погиб.

– Я-то? Ну нет, не дождётесь!

– Вот и славно, – едва не съёжившись от смущения, пробормотал он.

– Как у тебя там дела идут?

– Более-менее. Трудно пришлось, так ведь и здесь нелегко было. То есть тебе дела вести было нелегко, да и нам с Крапивой, останься мы дома, тоже пришлось бы потрудиться. Нет, там ничем не хуже, просто всё по-другому. Осёл у нас сдох... – Осёкшись, он вдруг рассмеялся. – Сам не знаю, зачем об этом сказал, но сдох ведь! Это и оказалось дном, худшими временами всей нашей жизни. Потом дела пошли на лад, но как же медленно! Годы тяжких трудов... порой буквально есть было нечего...

– Знакомо, а как же, – кивнув, подтвердил Темя.

– У нас говорят: рыба завсегда выручит... «У нас» – то есть на Ящерице. Мы же на Ящерице теперь живём.

– Сроду о такой не слышал. Люди-то только Синий с Зелёным поминают...

– А Ящерица – небольшой островок на Синем. У нас там дом, причём выстроенный собственными руками, бумажная мельница... – Внезапно он улыбнулся. – А у тебя целых три внука растут. На самом деле не три, больше, но остальные не мои. Моих зовут Жила, Копыто и Шкура.

– Постой-ка... Уж не Крапивина ли мелюзга? – догадался Темя, тоже расплывшись в улыбке.

– Именно так. Мы же с ней поженились. Собирались давно, и там, на Синем, старый патера Ремора поженил нас почти сразу, спустя пару дней после прибытия. Помнишь патеру Ремору, отец?

– Ремору? – переспросил Темя, машинально ущипнув себя за мочку уха. – Щука у нас, помнится, был. Патера Щука. А после – Шёлк, который потом кальдом стал.

Он согласно кивнул.

– Хаживали мы, хаживали к нему на жертвоприношения... по-моему, раза три, а то и четыре.

– Больше.

– Вы с матерью, может, и больше, – осушив бокал, возразил Темя. – Ещё винца, сынок?

– Спасибо, не стоит.

Его бокал ещё оставался наполовину полным.

– А я второй закажу, – решил Темя и махнул рукой, подзывая кабатчика. – А знаешь, надо мне было, надо было написать обо всём этом. Жаль, не додумался вовремя.

– А я на Синем написал повесть о Шёлке. Вернее сказать, не я – мы с Крапивой.

– Да ну?!

– Честное слово, отец. Почти тысяча страниц.

– Вот бы взглянуть! Глаза у меня, правда, уже не как в те времена, когда я по тривигантцам палил, однако ж читаю пока без стёклышек. А ты, сынок, не за бумагой ли с перьями в старую нашу лавку шёл?

Он отрицательно покачал головой.

– Просто взглянуть на неё хотел. Постоять малость рядом, вспомнить былое...

Умолкнув, он ненадолго задумался.

– И вот сейчас, точно зная, где она стояла, собираюсь вернуться туда да так и сделать. Другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.

– Что, прямо сейчас? – В это время кабатчик поставил на стол бокал, и Темя расплатился за вино, как прежде. – Если тебе нужно что-то, давай я тебя в новое своё заведение отведу. Бери что захочешь, денег не надо.

– Ни к чему это всё. Спасибо.

– Коробку карандашей, а? Или, скажем, пенал, и писчей бумаги немножко в него вложить?

– Это было бы превосходно. Ты очень добр ко мне, отец, и с детства был ко мне очень добр... и мне до конца дней не отблагодарить тебя по достоинству за все старания выучить меня нашему ремеслу, но нет. Нет. Неудобно мне этак навязываться.

– Точно?

– Да. Нужды в этих вещах у меня нет, а потому и принимать такие подарки неловко.

– Ну, ежели передумаешь, не стесняйся, дай знать, – вздохнул Темя и поднялся на ноги. – Извини, отойду-ка я... сам понимаешь. Подождёшь минутку?

– Конечно.

– Обещай только, что не уйдёшь. Я тебя ещё о внуках хочу расспросить и о братьях твоих, пускай только наполовину, по отцу, рассказать. Рогу уже десять, Олешку восемь сравнялось. Жди тут, ладно?

– Хорошо, – отвечал он.

Разговоров им хватило ещё на час с лишним, а вернувшись к тому самому месту, где когда-то стояла их лавка, он обнаружил на ступеньках у двери пенал – не новый, но до сих пор в полной исправности, из тоненького металла, обтянутого тоненькой чёрной кожей, совсем такой же, какие продавались в этой лавке два десятка лет тому назад. Или, если уж на то пошло, такой же, какими пользовались учившиеся в схоле.

– Да, сейчас я здесь, перед тобой, – продолжил он, обращаясь к Оливин, – но тем не менее собираюсь принести погребальную жертву за себя самого... вернее, за моё тело, сколь мне известно, оставшееся на Зелёном без погребения. Проделать всё это в мантейоне я не смогу. Как и вообще совершить жертвоприношение в мантейоне, хотя мог бы помогать авгуру. Тут, видишь ли, вышло нечто вроде... замены неисправных деталей. Думаю, ты поймёшь это куда лучше любого из био.

Оливин, возможно, с некоторой неуверенностью, кивнула.

– Что ж, превосходно, – пробормотал он и, подняв взгляд, на время задумался о Златой Стезе, завершающейся в Майнфрейме, хотя Длинное Солнце давным-давно скрыла тень. – Покоится моё тело не здесь, и не в сём круговороте вообще, а посему мы приносим его в дар тебе, Квадрифонс, и всем прочим богам этого круговорота, так сказать, ин абсенциа. Кроме того, пусть станет оно даром и для Иносущего, в чьих владениях пребывает ныне. Примите же, о бессмертные боги, в дар сего храброго мужа! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – сам этот человек и ваша преданная молебщица Оливин – не ропщем.

Пауза.

– Не ропщем, но молим: поведайте, что же нам делать? Да, о грядущем, о будущем – нашем, а также чужом, вы нас уже известили. Но, буде вы пожелаете что-то добавить, в виде ли знамений свыше, предостережений, или же неким иным образом, любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное...

С этим он воздел руки кверху, но ответом ему была лишь тишина.

Выдержав новую паузу, он опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем по-прежнему. Не ропщем, но молим: удостойте нас беседы посредством приготовленных для вас жертв.

Дотянувшись до разостланной на полу тряпицы, он поднял над головою ковригу хлеба, стащенную Оливин с той самой кухни, где она некогда появилась на свет.

– Се есть тело моё. Прими его в жертву, о Таинственный Иносущий! Прими его в жертву и ты, Всевеликий Пас, и вы, все меньшие боги.

Опустив руки, он разломил ковригу пополам, осыпал тряпицу серовато-коричневыми крошками, а отломленную корочку отправил в рот.

– Се есть кровь моя.

Подняв кверху и вновь опустив бутылку, он пригубил из горлышка и обронил на тряпицу несколько капель вина.

– Сможешь ли ты увидеть во всём этом, что нас ждёт... Сможешь ли ты увидеть во всём этом, что нас ждёт, патера?

– Отчего б не попробовать?

Склонившись над тряпицей, он задумчиво поджал губы.

– Вернётся ли когда-нибудь мой отец... Вернётся ли когда-нибудь мой отец, патера?

– Правая сторона, – заговорил он, коснувшись пальцем правого края тряпицы, – касается дарителя и авгура, о чём ты, может статься, уже осведомлена.

Оливин кивнула, подтверждая его правоту.

– Здесь я вижу двух странствующих, мужчину и женщину, – с улыбкой указав на обоих, продолжил он. – Пути их ведут ещё к одной женщине, и ею не может оказаться никто, кроме тебя. Они же, весьма вероятно, являют собой твоего отца с женщиной, которую он пошёл искать. Представлены оба идущими с разных сторон, а значит, весьма возможно, прибудут поодиночке, и тебе следует к сему приготовиться.

– Да я же ничуть не... Да я же ничуть не против!

В голосе Оливин слышалась буйная радость. Казалось, той же радости, хоть это и невозможно, вот-вот исполнится её взгляд.

– Патера, отчего ты на меня так... Патера, отчего ты на меня так смотришь?

– Поскольку услышал голос твоей матери, Оливин. Обыкновенно твой голос звучит совсем по-другому, но только что... только что...

– Я хотела поговорить с тобою о... Я хотела поговорить с тобою о ней.

С этими словами Оливин прикрыла лицо ладонями, ненадолго умолкла, и недолгое время спустя тишину нарушил резкий, звонкий щелчок.

– Вот... Вот, патера. Передай... Передай его ей.

На раскрытой ладони её поблескивал глаз, точно такой же, как тот, оставленный им на Зелёном, только не потемневший. Откинув с лица мешковину, обнажив пустую глазницу, Оливин сделалась ещё сильнее похожей на мать.

– Нет, этого я допустить не могу! – воскликнул он, в ужасе отшатнувшись назад. – Ты же совсем молода! Я запрещаю. Я не могу позволить тебе жертвовать собой даже ради...

Глаз упал на тряпицу среди крошек и винных клякс, а Оливин вскочила на ноги и, пошатываясь, прихрамывая, выбежала из комнаты, прежде чем он успел помешать ей. Казалось, неровный, сбивчивый стук её подошв о камень пола и о ковры, о дощатые и мраморные ступени, удаляется от него, от забрызганной вином тряпицы и от отданного матери глаза целую вечность.

– Благодарю тебя, – заговорил он. – Благодарю тебя, Выжлец, от всего сердца. Доброго вечера, Свин. Надеюсь, ты сумел найти дорогу сюда без особых затруднений. Человек тут, – прибавил он, заметив Орева, устроившегося в смежной комнате, на столбике для балдахина.

– Тут мужик приходил, тебя хотел видеть, – пророкотал Свин. – Счас ушёл уж.

– Ага, авгур из Дворца Пролокутора, – кивнув, подтвердил Выжлец. – Визитку оставил... вот только куда ж я её подевал?

С этими словами он принялся перебирать, перекладывать из стороны в сторону собственные пожитки, в беспорядке разбросанные на старом палисандровом комоде.

– Мы тут уж беспокоиться за тя, браток, начали оба.

– И совершенно напрасно, хотя припозднился я, ясное дело, изрядно. Чего хотел от меня тот авгур? И, между прочим, откуда он узнал, что меня можно найти здесь?

– Я ж в книгу гостиничную тебя записал, – пояснил Выжлец, бросив на комод огненный поршень, заглянув под обрывок бумаги, а после оглядев сам обрывок. – Иначе никак: по закону положено. Вот что написал там. Копия. Хочешь, сам почитай.

Он рухнул в кресло.

– Прочти вслух, будь добр. Устал я жутко... ни на что не способен уже, кроме как спать улечься.

– Ладно. Написал я: «Выжлец из Тупика, Свин из Набяннтана и Бивень с Синего».

– Это и есть твоё поселение, Свин? Этот Набяннтан? По-моему, ты ни о чём подобном не поминал.

– Не, нету у меня поселения-то, – ответил Свин, стягивая рубашку. – Просто сказали: надо ж, мол, написать там хоть что-то.

– В таком случае дело выглядит вполне безобидным. Несомненно, работникам «Горностая» пришлось сообщить о новоприбывших какому-нибудь чину из городской стражи – хотя теперь-то она, должно быть, именуется стражей кальда, а затем вести тем или иным путём достигли Дворца. Чего он хотел?

– Предупредить тя хотел, браток.

– О чём же?

– Р-резать – нет! – каркнул во всё горло Орев.

Выжлец на время оставил поиски.

– Это он на наш вопрос, что ему нужно, так ответил, а на самом-то деле, по-моему, с чем-то другим приходил.

– Да, но с чем?

– Не знаю. Я ему предлагал через нас тебе передать, что требуется. Или записку написать да запечатать, если так больше нравится, но он не пожелал.

– О тебе, однако ж, расспрашивал. Каков ты с виду да откуда пожаловал, – добавил Свин и поднялся на ноги. – Пойду-ка, браток, помоюсь. Мож, ты первым хочешь?

– Спасибо, нет. Я уже вымылся.

– Так и подумал. Чую, мылом душистым пахнет... и одежка новая, а?

– Да. Ризы авгура, авгурская рубашка и брюки... хотя я вовсе не авгур, как и объяснял вам обоим. Объяснить, откуда всё это, не так уж просто, и я предпочёл бы повременить с объяснением до утра. Кстати, ты, Выжлец, не на шутку меня удивил, предоставив отпускать замечания по поводу моей новой одежды Ореву, и, если только Свин не выучился понимать Орева, я даже не представляю, откуда он о ней мог узнать.

– Человек... мудр-р, – заметил Орев.

«Мудрый человек» криво улыбнулся в густую чёрную бороду сквозь пышные усы.

– Так порошком же от моли пахнешь, браток.

Выжлец победно поднял над головой скромную белую визитную карточку.

– А я подумал: захочешь о ней разговаривать, сам разговор заведёшь... только вот удивил ты меня, должен сказать, здорово. Не успели того, первого, проводить, и тут ты являешься в том же виде! Вот визитка его, гляди, если интересуешься.

На визитной карточке значилось:

– Знаком с ним, браток?

– Свин, ты не устаёшь меня удивлять! Об этом-то как догадался?

– Дык, слушаю же. И слышу. Ты вроде вздохнул этак малость...

– Ага, я тоже заметил, – поддержал Свина Выжлец.

– То есть ахнул? Наверное, да. Однако вовсе не потому, что узнал имя, хотя оно мне знакомо. Что удивительно, так это его чин. Стало быть, он хотел о чём-то предупредить меня? Пожалуй, если Его Высокомудрие прислал с предупреждением коадъютора, дело действительно не из пустячных.

– Шёлк... Хор-роший! Р-рыбьи головы?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, корма не жди. Говоря откровенно, мне нужен только отдых. Отдых, сон... а если уж я могу лечь спать без ужина, то ты и подавно. Выжлец, будь добр, покажи, где бы можно прилечь, и я постараюсь больше не докучать вам со Свином.

Выжлец отвёл его к тюфяку, разостланному в смежной комнате, и, стоило ему, сняв ботинки, улечься, негромко проговорил:

– Мы покормили твою птицу, когда сами ели. На его счёт не волнуйся.

Ответа не последовало, и тогда Выжлец, глубоко тронутый трагическим выражением его лица, ещё тише, искренне надеясь, что не грешит против истины, добавил:

– И вообще ни о чём не волнуйся. Мы со Свином позаботимся обо всём.

– Бивень, тут к тебе кто-то.

Голос матери доносился с кухни, однако он заплутал в пламени и дыму, вслепую, на ощупь пробираясь сквозь огонь, когда-то спаливший квартал, нащупывая путь в прошлое, сквозь время, к человеку о двух головах в старом деревянном кресле, том самом, в котором обыкновенно сидел за едой отец.

– Бивень, тут к тебе кто-то.

Проснулся он весь в испарине и после ещё самое меньшее минут десять не мог сообразить, что стал старше и что в прошлое нет возврата иначе как в сновидениях.

Определившись со временем, он поднял голову, сел. В кровати тяжко, с трудом, дышал во сне Выжлец, из смежной комнаты доносилось сопение Свина. Окно оказалось открытым, и занавеси, невесомые призраки былой роскоши, преуспеяния «Горностая», слегка колыхались на лёгком ночном ветерке. Орев безмолвствовал – возможно, спал, но скорее улетел прогуляться и в эту минуту парил, кружил над городом.

Казалось бы, момент – как нельзя лучше... но откуда тогда взялась эта странная, неожиданная нерешительность?

Разыскав ботинки, наполовину задвинутые под кровать, он потянулся в угол, за узловатым посохом, но тут же вспомнил, что посох остался во Дворце Кальда, в уборной, где ему довелось вымыться, либо в примыкавшей к ней спаленке. Ладно. Если Выжлец или Свин вдруг проснётся, можно сказать, что он отправился за позабытым посохом... а то и впрямь для очистки совести сходить за ним, хотя в столь поздний час во Дворце Кальда вряд ли кто-то ответит на стук, и уж тем более вряд ли впустит его за посохом или ещё чем-то в подобном роде.

Ни Выжлец, ни Свин не проснулись.

Ключ обнаружился в дверном замке. Как можно тише повернув его, он выскользнул за порог, вновь запер дверь снаружи, а ключ спрятал в карман.

Годы протоптали посередине памятных роскошных ковров серые тропки, истёрли густой ворс до основы, в перилах лестниц там и сям недоставало балясин. Просторная, сумрачная, точно пещера, селлария также лишилась большей части мебели, не говоря уж о светочах. Возле конторки спорил о чём-то с портье статный, горделивый молодой человек с густой, чёрной, словно у Свина, бородой. Казалось, синяя с алой вышивкой рубашка портье выбрана с тем, чтобы отпугивать смерть и ночь; бородатый юноша щеголял кривой саблей у пояса и белой чалмой вместо шляпы, и ни тот ни другой не удостоили его даже взглядом.

Дверь в Оранжерею оказалась запертой, однако дешёвенький, несерьёзный замочек и старое, рассохшееся полотно двери не помешали ему войти.

«Там, где Фелкс держит зеркало»...

Внутри веяло гнилью и сыростью. Огромные цветы исчезли, как не бывало, деревца засохли либо, разросшись, утратили прежний ухоженный вид, красочные стеклянные самоцветы исчезли из виду, втоптанные в грязь, но пруд, вопреки всему, уцелел: в глубинах его сверкали золотом отсветы далёких небесных земель.

Преклонив у воды колени, он смежил веки.

– Это я, патера. Я, Бивень. За тобой пришёл. На Синий тебя увезти хочу. Ты здесь... я знаю, ты здесь.

Нет, ничего... ничего. Ни ответного прикосновения, ни призрачного голоса.

– Что мы с Крапивой о тебе написали – вовсе не наши выдумки. Ты сам на воздушном корабле об этом рассказывал, помнишь? Помнишь, как говорил, что оставил здесь частицу себя навсегда?

Едва он открыл глаза, ему на миг почудилось, будто из воды на него глядит Шёлк, однако то было всего-навсего его отражение – туманное, тусклое, почти в тот же миг исчезнувшее на глазах.

– Ты здесь, патера. Знаю, ты здесь, и увести тебя отсюда не в моих силах. Однако ты вполне мог бы поговорить со мной хоть минутку. Я ведь пришёлся тебе по нраву с самого начала. Нравился тебе, как никто другой... почти никто другой во всей нашей палестре.

Похоже, цветы погибли не все: в прохладном ночном воздухе повеяло чем-то душистым.

– Прошу тебя, патера. Откликнись, будь добр, откликнись. Мне ничто в жизни настолько ещё не требовалось. Откликнись, покажись всего на минутку.

– Я не любила никого, кроме тебя. Никого. Никогда.

Уха коснулись тёплые губы, и в глади пруда возник Шёлк, постаревший Шёлк, преклонивший колени над водой бок о бок с Гиацинт. Оба приветливо улыбались ему.

Увидев его, терзаемая зевотой горничная, отворившая ему на стук в дверь Дворца Кальда, в изумлении вытаращилась, разинула рот и поспешно отскочила с дороги. Наконец-то отыскав нужную комнату и вновь взяв в руки посох, некогда принадлежавший мужу хозяйки приснопамятного крестьянского домика, он услышал донёсшиеся снаружи, откуда-то издали выстрелы и распахнул окно.

Стреляли трижды, из пулевого ружья. Выглянув наружу, он услышал ещё два выстрела, а спустя ещё полминуты мимо дворца галопом промчался конный стражник.

Горничная, дожидавшаяся в фойе, дабы выпустить посетителя и запереть за ним дверь, явно спала на ходу, поскольку, предупреждая об опасности на улицах, назвала его кальдом.

– Действительно, один выстрел означает чью-либо гибель, – с улыбкой возразил он, – но множество выстрелов попросту значат, что кто-то палит почём зря мимо цели.

Сам он усвоил этот урок давным-давно, под огнём гораздо опаснее нынешнего, на улицах города, а после и в подземельях. Сейчас бы денег, чтобы вознаградить девушку за то, что выпустила его, и за очевидную заботу о нём... но, увы, в кармане всего две карточки, а целая карточка – чересчур, чересчур много. А-а, ладно!

– Возьми-ка.

Вложив карточку в ладонь девушки, он поспешил прочь, пока она не успела смутить его, рассыпавшись в благодарностях.

На необычайно тёмной улице ему не встретилось никого, кроме пятёрки спешивших куда-то стражников, а в аванзале «Горностая» оказалось ещё тише, хотя за время его отсутствия кто-то успел перевернуть небольшой столик и разбить одну из ваз. Совершенно пустой (дежуривший у стойки портье и тот куда-то ушёл), аванзал словно вымер, а лестница будто бы сделалась заметно выше, заметно круче прежнего.

Стоило ему вновь вставить ключ в замочную скважину, Свин сонно пробормотал:

– Ворон тех помнишь, браток?

– Э-э... да, Свин. Да, помню, – ответил он, не сразу сообразив, о чём речь.

– Чо говорят-то? Всё то же самое?

XIII. Иол

Должен заметить, во время зимы шатёр – пристанище далеко не из самых удобных. Случалось мне жить и в пещере, и в разных прочих местах, и все они много лучше, однако сейчас мы живём в шатре, причём по моему настоянию. «Мы» – то есть Джали, Орев и я собственной персоной.

Вчера утром мы, до этого целый день проболтавшись в виду поселения из-за встречных ветров, наконец-то вошли в нововиронский порт. Покидая лодку, мы радовались сверх всякой меры... впрочем, нашу радость ты, надо думать, представляешь себе вполне. По-моему, сойти на берег был рад даже Вейзер.

Здесь я должен прервать ещё не начатое повествование, дабы отметить, что он предлагал высадить нас на Ящерице – невзирая ни на скверную погоду, донимавшую нас в те дни, ни на ненадёжность якорной стоянки в бухте Хвоста. Пришлось объяснять, что мне, конечно же, очень хочется поскорее попасть домой, однако долг не пускает. Что прежде я должен отчитаться перед жителями Нового Вирона, доверившими мне важное дело, не говоря уж о множестве прочих насущных забот. Признаюсь, стоять на палубе, глядя сквозь проливной дождь и облака брызг за бортом в сторону крохотного золотистого прямоугольника, оконца нашего дома, оказалось мукой под стать любой из пыток, уготованных заточённым в Башне Матачинов. Очевидно, в тот вечер ты, Крапива, допоздна засиделась за чтением, за письмом, а может, и за шитьём, гадая, что сталось с нами. Как мне хотелось увидеть тебя, хотя бы мельком, хоть издали! С какой силой одолевало меня искушение послать к тебе Орева... однако ты, пережив тот же самый шторм дома, наверняка поймёшь: я просто не смог, постыдился подвергать его невеликую жизнь подобному риску.

Вновь отклоняюсь от темы, но тут уж ничего не попишешь. Орева я отправлю к тебе сразу же, как только он наберётся сил: море обошлось с ним неласково, но через день-другой он, надо думать, отдохнёт и окрепнет. Тем временем я надеюсь послать тебе ободряющую весточку через Соседей. Скорее всего, они и здесь, как в Дорпе, приглядывают за мной, а если так, попробую сговориться с ними насчёт доставки по адресу ещё одного сообщения.

Итак, плавание наше завершилось в Новом Вироне. Орев освоил новую фразу: «Лодка – нет!». Фраза эта выражает мои чувства не хуже, чем его собственные, причём куда лучше, чем удалось бы мне самому. По крайней мере, зимой я в море больше не выйду до самой смерти. Остальные – нетрудно догадаться – думают то же самое, особенно Джали, едва не погибшая от кровавой рвоты, после чего команда Вейзера сочла, что она смертельно больна. (Копыто, по-моему, обо всём знает, хотя я не рассказывал ему ничего. Шкура говорит, что тоже ничего ему не рассказывал, что рассказал обо всём одной только Вадсиг. Вадсиг я на сей счёт не расспрашивал, а значит, подозрениями Копыто с той же вероятностью мог проникнуться, поскольку подметил что-либо или услышал нечто подозрительное от самой же Джали.)

Постоялые дворы здесь небезопасны, и, попросив самых разных людей порекомендовать нам надёжные, приличные заведения, мы, будучи разочарованы оными, остановились на следующем: Копыто, Шкуру и Вадсиг – то есть всех, для кого там нашлись постели – поселили у моего брата Лытки с супругой, а я и Джали проживаем в шатре, купленном и разбитом на принадлежащем поселению песчаном поле возле самого моря. В конце концов, поселение отправило меня в путь, для поселения я трудился без всякой платы почти два года кряду, а значит, Новый Вирон обязан мне куда большим – так я и заявил присланным нас выселять. Надеюсь, вскоре меня вызовут для отчёта.

За время моей отлучки Кречет провозгласил себя кальдом, и, по всему судя, превращает этот высокий пост в дубинку. Как раз недавно я обсуждал сей вопрос с навестившим нас Копытом. Кречет – тиран (по крайней мере, Копыто рассказывал, что так его аттестует Лытка). Многие полагают, что тирания куда лучше анархии, преобладавшей прежде: об этом я тоже узнал от Копыта, а нет – без труда догадался бы сам. Остаётся только надеяться, что всё обойдётся благополучно, что спустя год-другой нововиронцы не убедятся в обратном.

* * *

Сделали всё, чтоб обустроить шатёр поуютнее. Мы со Шкурой окопали его кругом и нарубили кустов, а Джали весьма искусно обложила кустарником стенки, дабы парусина лучше сдерживала ветер. Вдобавок холода заметно идут на убыль, а это стоит всех кустов в окрестных лесах. Ещё у нас имеется небольшая медная печурка, прекрасно согревающая шатёр, и к тому же на ней довольно удобно готовить. В общем и целом, живётся нам на удивление удобно. Доложу об исполнении порученного, отдам кому следует кукурузу, а после куплю лодку – и прочь отсюда... хотя снова в море я после плавания с Вейзером сквозь шторма отнюдь не спешу.

Солнышко, лёгкий ветер... зима подходит к концу. О чём я и молюсь: поскорее бы! Её начало я встретил среди гаонцев, воюя с Набольшим В Хане, и даже не подозревал, что к началу весны окажусь почти дома. Как же добр ко мне Иносущий! Уверен, он читает всё, что я ни напишу, немедля, ещё до того, как начертанные слова благодарности успеют просохнуть.

Опять приходил Копыто. Оба мы согласились, что, пусть я и должен на время задержаться здесь, ему оставаться в Новом Вироне совсем ни к чему. Вскоре он начнёт подыскивать лодку, чтоб переправиться на Ящерицу, а я, снабдив его деньгами для найма лодки, отдал ему эту повесть, вплоть до того места, где сказано о разбойниках. Услышав о ней, Копыто безо всяких намёков с моей стороны попросил позволения её почитать. Я ответил: конечно, пожалуйста, только попросил не показывать рукопись тебе, пока мне не выпадет случай поговорить с тобой лично. Копыто обещал спрятать её до тех пор подальше, а я попросил его непременно сберечь рукопись, объяснив, насколько она мне дорога. В ответ Копыто заверил меня, что будет беречь её как зеницу ока. Замечательный он мальчуган – ну, разве что сверх меры серьёзен. Хотел сказать ещё что-то, однако, расплакавшись, не сумел. На том мы обнялись и распрощались.

Ещё он рассказал кое-что о собственных приключениях, предшествовавших нашей встрече в Дорпе. Увижусь с ним снова – непременно попрошу рассказать побольше и всё запишу, и похождения Шкуры в Гаоне опишу тоже. Опишу обязательно.

Когда тот ученик навестил меня в камере, я заговорил с ним о писательстве и сочинении книг. Тогда он принёс перо, чернила и бумагу, какая в ходу у жителей Круговорота Красного Солнца, и начертал для меня пару фраз: «Ты – единственный клиент, который мог бы уйти из наших темниц, однако решил остаться. Должно быть, тебе довелось побывать во множестве страшных мест, если это тебя не пугает». (По-моему, я цитирую его без ошибок, если не брать в расчёт правописания: он ведь писал, как пишут в их городе, а тамошней грамоты я сколь-либо точно не помню – могу лишь сказать, что она во многих отношениях не похожа на нашу.)

– Мне доводилось бывать в местах гораздо опаснее этого, но места страшнее я до сих пор не видал, – возразил я.

– Но в Нессе ты наверняка был: рассказывал же, как долго шёл берегом Гьёлля.

– Да, только в прошлый визит. На сей раз мы перенеслись из нашего круговорота прямо к вам, на Разбитый Двор.

Ученик невольно вытаращил глаза.

– Вы... вы так можете?

– Прибыть прямиком на Разбитый Двор? Ясное дело, можем: ведь прибыли же.

Ученик недоверчиво покачал головой. Лицо его не из тех, что считаются привлекательными, а улыбка, мелькнувшая раз-другой в его зорких, пронизывающих насквозь глазах, по-моему, на моей памяти не добиралась до губ ни разу.

– А книгу ты при желании мог бы написать сам. Пока мы с Крапивой работали над той, которую ныне называют «Книгой Длинного Солнца», у нас имелось великое множество дел, но каждый вечер, как только близнецы уснут, кто-либо из нас садился писать нашу книгу, а порой мы оба работали сообща.

Ученик поднял перо и задумался, будто собираясь что-то сказать.

– На самом деле тут требуется только одно – настроиться и рассказывать, как рассказал бы обо всём другу. Уверен, друзья у тебя есть.

– Дротт, Рох и Эата, – кивнув, подтвердил ученик. – Дротт чуточку старше меня, Рох тоже, а Эата немного младше.

– Однако вы дружите меж собой, все четверо?

Ученик снова кивнул.

– Тогда представь себе, будто разговариваешь с Дроттом и Рохом: перед Эатой ты, пожалуй, мог бы прихвастнуть. Рассказывай как можно лучше, занятнее, но без бахвальства.

– Ясно, – ответил он, однако тревога его не унялась.

– Обыкновенно, если речь не шла о событиях, известных Крапиве лучше, чем мне, я начинал писать первым.

– Как будто вы разговариваете?

– Именно. А Крапива, когда у неё находилось время, читала написанное мною, исправляла ошибки – благо в грамматике и правописании она разбирается много лучше, и кое-где добавляла пару-другую строк от себя. После этого за перо вновь брался я, включая добавленное ею в наш общий текст, и, может статься, дополняя его несколькими собственными мыслями. Затем Крапива переписывала всё начисто, и тогда глава считалась законченной.

– А вот погляди! – Его перо ткнуло в заглавную «Т». – Написал бы её мастер Палемон, красота вышла бы – залюбуешься!

– Оставь красоту словам. Если твои буквы разборчивы, красоты в них вполне довольно.

– Но ведь твоя жена переписывала всё, что написал ты.

– Действительно, переписывала, но это занятие было последним в череде прочих. Время от времени нам приходилось воображать события, действия, разговоры, о которых мы только слышали, и ей сие удавалось куда лучше, чем мне. А в сотне случаев она превосходно освежала мои собственные воспоминания о важных моментах. Да, почерк у неё гораздо разборчивее, аккуратнее моего, но это значило гораздо меньше.

– А я ничего не забываю. Ни одной мелочи. И не могу понять, как это возможно вообще.

– В таком случае ты просто счастливчик, – заметил я. – Вот возьмёшься собственную книгу писать, сам увидишь, какое это достоинство.

Ученик покачал головой.

– Не возьмусь, пока не обзаведусь писцом, чтоб писанина моя выглядела пристойно.

– А обзаведёшься ли?

Глядя лишь на его отрепья, в это как-то не верилось, однако стоило, подняв взгляд, приглядеться к его серьёзному, осунувшемуся лицу, я без труда поверил: этот обзаведётся.

– Да. Когда стану мастером. За мастера Гюрло чаще всего пишет мастер Палемон, а вот мастер Мальрубий обычно вызывает к себе писца, помогать с бумагами, дважды в неделю. Уж если мы велим, писцам, хочешь не хочешь, приходится слушаться. Боятся они нас.

– И это вполне понятно.

С этим я в последний раз оглядел тесную камеру и, понимая, что вскоре покину её, слегка затосковал о ней: ведь лучшего приюта для отдыха и молитвы ещё поди поищи!

– Но ты ж не боишься.

– Откуда тебе это знать? Быть может, мысленно я цепенею от ужаса.

Ученик упрямо, скептически, совсем как Жила, покачал головой.

– Уж я-то клиентов повидал всяких. Ты не боишься вообще.

– Верно, поскольку в действительности меня здесь нет.

– А тот, судья, перепуган до смерти.

– Видишь ли, он об этом не знает, – объяснил я, старательно сдерживая улыбку. – А если уже знает, возможно, боится, как бы мы с дочерью не оставили его здесь. Мы ведь можем.

– А она – ведьма, да?

Сколько мне помнится, на это я не ответил ни слова.

– Послушай-ка: что, если мы заглянем к нему в гости? Ты только покажи, где вы его содержите.

Ученик, подперев подбородок ладонью, на минуту-другую задумался.

– Выпускать тебя мне нельзя...

– А я и не прошу выпускать меня. Сам выйду.

– Если тебя заметит один из подмастерьев, плохо наше дело, – по-прежнему в раздумьях, предупредил он. – Хотя в этом чёрном балахоне за одного из наших может принять... только бы лица не разглядел.

– Наверное, мне не помешал бы капюшон, так?

Сотворив себе капюшон как у подмастерьев, которых мне довелось увидеть, я прибавил к нему знаки отличия, которыми щеголял мастер Гюрло, под стать моим сединам и бороде.

– Сойдёт, как по-твоему?

– Чернее, – посоветовал ученик (определённо, юноша недюжинной храбрости). – Наши ещё чернее. Как сажа.

Сосредоточившись на цвете, я постарался, как мог.

– Может, я и меч для тебя раздобыть сумею... хочешь, попробую?

Вместо ответа я сотворил себе такой же меч, какие видел в руках местных подмастерьев, с длинной, под две ладони, рукоятью и длинным прямым клинком.

– Ого! Настоящий? А подержать можно?

– Нет, не настоящий, а подержать – подержи, – ответил я и вручил ему меч.

Ученик взял меч в руки с явным удовольствием.

– Тяжёлый какой...

– Меч моего старого друга, Свина, насколько я его помню. Не мог бы ты понести его за мной? Я, боюсь, уже не так молод...

– У нас так не принято.

Камеру я покинул первым, прямо сквозь дверь, а ученик последовал за мной через дверной проём.

* * *

С утра, полный решимости отчитаться о выполнении порученного, отправился в поселение, часов до трёх проторчал в приёмной у Кречета и вернулся сюда ни с чем. Завтра вначале загляну к Мозгу – точнее, в принадлежавший ему некогда дом. В смерти его я нисколько не сомневаюсь: Копыто в таких делах обманывать не станет. Однако, пока я сидел, ждал да раздумывал, не зная, чем бы ещё заняться, мне пришло в голову, что Мозг вполне мог оставить для меня весточку. Так ли оно или нет, проверить догадку, разумеется, стоит. В конце концов, напраснее сегодняшней подобная трата времени не окажется, это уж точно. Хотя...

Когда Пролокутор упросил меня свершить жертвоприношение в Великом Мантейоне, я тоже счёл это всего-навсего пустяковой тратой времени, но теперь ясно вижу: она-то и склонила чашу весов на сторону неудачи. Отказав в его просьбах, я мог бы отыскать Шёлка: он ведь, как выяснилось, остановился в нашей гостинице, только узнал я о сём чересчур поздно. Увы, потраченного времени назад не вернуть... а время, потраченное без цели, без дела, без радости, определённо, потрачено зря.

Играл с Оревом и чесал Малыша за ушами. Вот это – ни то ни другое – напрасной тратой времени уж точно не назовёшь: радость ведь налицо, причём общая. Кроме того, в унынии просидевший полдня, таращась в стену, я, думается, заслуживаю какого-никакого развлечения. Как выяснилось, молиться в присутствии посторонних, если те не молятся тоже, я не могу...

Хотя нет, ничего подобного не выяснилось: я же просто не пробовал. Вернусь туда назавтра и, если Кречету, отправившему меня в путь вместе с Мозгом и прочими, опять вздумается долгое время мурыжить меня в приёмной, буду молиться. Возможно, моему примеру последуют и остальные... обнадёживающая, кстати, мысль! Скорей бы опробовать её в деле.

В конце концов, Шёлк ведь молился на борту той, принадлежавшей Аюнтамьенто, лодки на глазах доктора Журавля! Если он смог, значит, смогу и я.

Вернулась Джали – бодрая, горящая желанием поговорить. Наша холодная, сырая, пасмурная погода устраивает её вполне.

– Куда лучше снега, раджан! Куда как лучше! Да, нужно двигаться, чтоб не сморило, но я уже столько времени проспала, что, кажется, до конца дней больше не засну. А проголодалась как! Чудесно, просто чудесно!

Я взял с неё обещание не трогать детишек.

– А бедняки? О бедняках ты на сей раз позабыл?

– Как пожелаешь. И бедняков. И вообще кого-либо из тех, кому не хватает пищи. На это ты согласишься, не так ли?

Джали улыбнулась, на миг обнажив клыки.

– Саму себя я не укушу, не волнуйся! А ничего, если я вернусь обратно и укушу Набольшего В Хане?

– По-моему, его давно нет в живых.

– Значит, там нового завести успели. Ну а если без шуток, мне бы девушку – молодую, красивую собой, вроде меня. Губить её я не стану.

– И вновь возвращаться к ней также.

– Всего разок, даю слово!

Поднявшись, она, в белых мехах сама – живое воплощение юной красавицы, направилась к выходу.

– Как думаешь, не стать ли мне лучше брюнеткой?

– Возможно, но... – Запнувшись, я оглядел её с головы до ног. – Нет, лучше и быть не может. Что ни измысли, перемен к лучшему не добьёшься.

– Может, груди побольше сделать? – спросила она, качнув (Вадсиг сказала бы «завиляв») бёдрами. – Или талию тоньше? Я же твоим искренним, честным мнением интересуюсь!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! – высказался Орев.

– Что ж, я лично ни того ни другого пробовать не советую: чего доброго, пополам переломишься.

Джали звонко расхохоталась. Смех её мелодичен, очень приятен на слух, но в тот миг мне почудилось, будто, стоило ей рассмеяться, в шатре сделалось самую малость темнее.

– Хотелось бы мне заняться любовной игрой с одним из вас... вернее, с одной из ваших девушек, а после и насытиться. Забавно бы вышло, не так ли?

Сказано это было с тем, чтоб подразнить меня, однако на её удочку я не попался.

– Джали, мне давненько хотелось поговорить с тобой кое о чём серьёзном. Возможно, сейчас самое время.

– Хочешь, чтоб я ушла? Понимаю. Понимаю и не в обиде.

Приподняв юбку, она закружилась в танце и двинулась к выходу из шатра.

– Нет, – ответил я. – Вовсе нет.

– Вот и прекрасно: долго резвиться таким образом мне не под силу.

С этим она подняла юбку выше прежнего, выставив напоказ ноги.

– Красивы, не так ли?

– Даже очень.

– Однако ж не крепки. Не крепки, и крепче мне их не сделать. Надо бы подыскать ещё какую-нибудь скотинку под седло.

– Могла бы ехать сюда из Дорпа на том самом белом муле. Правда, ехала бы, ясное дело, гораздо дольше.

Джали пожала плечами.

– И, может, вовсе бы живой к вам не добралась, либо добралась бы, но... сам понимаешь.

– По воздуху.

– Не надо об этом вслух. Неблагоразумно. Как бы там ни было, в живых я, возможно, осталась бы, но ценой мула, да ещё разлучилась бы с тобой. А я разлучаться с тобой не хочу.

– Любой другой человек, либо...

– Вряд ли. Ладно, я собираюсь в поселение. Поищу себе нового мула или другую скотину куплю, только бы лодка попутная подвернулась.

Я пожелал ей удачи.

– У Меррин с живностью тоже не ладилось, – заметила Джали, выходя из шатра.

Некоторое время безуспешно гадал, о ком это она вспомнила. Первым делом, естественно, подумал, что Меррин – ещё одна ингума, знакомая нам по Гаону, но тогда какой смысл в замечании насчёт её трудностей с живностью? С живностью все ингуми, мягко говоря, не в ладах.

Войдя в камеру Джали, мы с учеником палачей застали у неё девицу крайне нездорового вида, столь бледную, измождённую, что поначалу я испугался, не питается ли ею Джали, но тут же вспомнил: здесь, в Круговороте Красного Солнца, Джали может питаться (и не может питаться), в точности как я сам, поскольку различия наших систем пищеварения, за полным отсутствием оных, так сказать, стёрлись.

– Это мой отец, – объяснила девице Джали, – а вот парень мне незнаком.

Девица заулыбалась, и при виде её улыбки я твёрдо решил не доверять ей ни в одной мелочи.

– А он – мой брат, – сообщила она. – Все мы здесь братья и сёстры – мы, ведьмы, и палачи.

Голос её оказался визглив, неприятно пронзителен.

– Это я её сюда привёл. Она же – ведьма, – пояснил ученик, кивком указав на Джали, – вот я и подумал: не сможет ли одна из наших ведьм помочь ей?

Здесь хочется написать, что юная ведьма вновь улыбнулась, однако улыбка её была той же самой, оставшейся на губах, точно позабытая.

– У неё нет сил.

– Ты же её не знаешь, – усомнился ученик.

– Я в ней никаких сил не чувствую, да и сама она говорит, что у неё их нет, – ответила ведьма, поднимаясь на ноги, словно старуха, с годами утратившая гибкость.

– Вот именно, нет, – подтвердила Джали. – Я – совершенно обычная девушка человеческой крови.

Радость в её голосе согревала сердце.

– Пойду я. Пора, – объявила ведьма.

Ученик отпер дверь, следом за ведьмой переступил порог и запер нас снаружи. Сквозь зарешечённое оконце под самой притолокой я сумел расслышать, как он говорит, что хотел бы показать нам своего пса. Возможно, ведьма что-то ответила, но её слов я уже не услышал.

– С удовольствием поглядела бы. Люблю собак, – призналась Джали, шагнув в коридор сквозь дверь.

Последовав за ней, я успел разглядеть и разинутый в изумлении рот, и растерянность в огромных карих глазах ведьмы.

(Не забыть бы спросить Джали насчёт той самой тайны. Я раскрыть её Крапиве не могу, как бы мне ни хотелось, чтоб Крапива обо всём узнала и всё поняла, а вот Джали могла бы. Жаль, мне не пришло в голову задержать её и завести о сём разговор, пока она в добром расположении духа.)

* * *

У нас есть лодка! Сам Иносущий, видя, что нам она требуется, позаботился, чтобы мы получили её задаром и без особых хлопот... однако я снова опережаю события. Сегодня утром я отыскал дом, принадлежавший Мозгу. Дом, разумеется, продали, но новый владелец весьма любезно направил меня к доброй женщине по имени Перец, распоряжающейся имуществом Мозга.

– Вот его письмо, – сказала Перец, предъявив мне исписанный лист бумаги.

Воспроизвести его здесь я не смогу, поскольку в точности написанного не запомнил. Довольно будет упомянуть, что Мозг называл её «моей дорогой», адресовал ей множество прочих слов нежности, просил раздать названным лицам перечисленные подарки, а остальное передавал в её собственность.

– Мы с ним дружили многие годы, а после смерти его жены рядом не оказалось никого, кроме меня. Если б не я, он ни за что бы так не поступил, – вздохнула она. – До сих пор был бы с нами...

На фоне крупного, округлого лица её глаза казались синими, будто фарфоровые блюдца, и в этот миг, утратив сколь-либо осмысленное выражение, словно бы вправду превратились в пару фарфоровых кругляшей.

Я попросил объяснить, что произошло, однако пускаться в объяснения Перец не пожелала.

– Тут ничего уже не исправишь. А ты ему другом был?

– Он возглавлял группу из пяти человек, отправившую меня за патерой Шёлком, и после этого действительно стал мне другом.

– За Шёлком? Который был кальдом, когда мы отбыли?

– Да, именно.

– И ты привёз его?

Я отрицательно покачал головой.

– Старался, но ничего не вышло. Пойми, будь добра: я пришёл не за наградой. Поскольку награды не заслужил. Однако у меня с собой весьма необходимые всем нам семена кукурузы, и мне хотелось бы передать их в чьи-либо надёжные, умелые руки. Я полагал, что, вернувшись, отправлюсь с отчётом к Мозгу, а узнав о его кончине, пробовал пробиться к Кречету. Увидеться с Кречетом мне пока не удалось, вот я и подумал: быть может, Мозг оставил для меня какие-нибудь указания, какую-то весточку?

– Деньги тебе нужны? Кое-что дать могу.

Грузно опершись на толстую, увесистую чёрную трость, она поднялась и направилась к шкафчику.

– Нет. Денег на собственные да и семейные нужды у меня более чем достаточно.

Поскольку хозяйка встала, пришлось подняться и мне, однако Перец махнула рукой: сиди, дескать, сиди.

– Как тебя, говоришь, звать?

– Бивнем.

– А-а, вон оно что.

– Живём мы на Ящерице... ради первого разговора Мозг с остальными прибыли к нам туда.

На это Перец не откликнулась ни словом. Ростом она высока, сложена довольно крепко, рот её невелик, лицо обрамляют длинные, пышные светлые волосы.

– Не стоило мне никуда отправляться. Теперь-то я это понял... а в то время счёл, будто таков мой долг.

– Что ты собирался с этого получить?

– Деньги? – Я покачал головой. – На деньги я не рассчитывал, хотя, наверное, взял бы, если бы предложили. Однако ты права: кое-чего мне вправду хотелось. Хотелось снова увидеть Шёлка... ещё раз поговорить с ним...

– Платок носовой дать?

Извлечённый ею из кармана платок – небольшой, отделанный кружевом – заставил меня с необычайной яркостью вспомнить огромные, мужские с виду носовые платки, которые обычно носила в рукавах облачения майтера Мрамор. Вновь покачав головой, я утёр глаза.

– Полагаю, это всё из-за ветра, а может быть, оттого, что чересчур много пишу. Писать мне в последнее время приходилось немало и чаще всего при свете ламп.

– Я пишу письма вот здесь, – сообщила Перец, указав на небольшой столик дамастного дерева. – Видишь, как свет из окна сюда падает?

Пришлось признать, что место для столика вправду выбрано великолепно.

– Только пишу-то их нечасто. Хочешь, приходи как-нибудь, пользуйся. Пиши.

Я поблагодарил её и снова спросил, не находила ли она в бумагах Мозга каких-либо упоминаний обо мне.

Взгляд Перец вновь затуманился.

– Бумаг от него осталась целая куча. Все просмотреть я ещё не успела, но погляжу. Погляжу. Может, ты завтра сможешь зайти?

– Да, с радостью.

– Перекусить со мной не желаешь?

– Нет, но за предложение спасибо.

– А я, пожалуй, перекушу, – решила хозяйка и встряхнула колокольчиком. – Если там для тебя что-то есть, мне ещё нужно удостовериться, что ты в самом деле Бивень.

Я, кивнув, заверил Перец, что вполне понимаю и одобряю её осторожность.

– Должно быть, на борт шлюпки ты совсем мелюзгой попал.

Я согласился: да, дескать, так оно и было, однако добавил, что сам в то время считал себя человеком вполне взрослым.

– Тебе, похоже, кажется, будто с тех пор прошла уйма времени. Мне – нет. Я, должно быть... э-э... парой лет старше. Да, и денег тебе с удовольствием дам. Но для начала должна досконально всё выяснить.

– Деньги мне, как я уже говорил, не нужны, а что до удостоверения личности, здесь живёт мой брат, Лытка. Уверен, он за меня поручится.

Перец велела с поклоном явившейся на звон колокольчика девчушке-рабыне подать чаю и прислать к нам «мальчишку», а как только рабыня ушла, отперла шкафчик и извлекла на свет пару карточек.

– Настоящие, как дома, на родине. Капитул тебе за каждую по четыре золотых даст.

Казалось, она ожидает, что я оспорю сие утверждение, и потому я ответил:

– То есть патера Ремора? Уверен, не даст: ведь карточки не мои.

Тут к нам вошёл мальчишка лет десяти, и Перец представила его мне как внука.

– Ступай-ка ты, Ласка, в лавку к человеку по имени Лытка. Вот этот господин объяснит тебе, как её отыскать. Попроси Лытку вот о какой любезности: пусть заглянет сейчас ко мне и опознает этого господина. Господин говорит, Лытка ему брат.

С тамошними улицами я знаком довольно поверхностно, однако изо всех сил постарался описать Ласке дорогу, и, наконец, мальчишка кивнул, как будто всё понял.

– А птица у тебя волшебная?

Я, рассмеявшись, принялся объяснять, что птица у меня ручная, но не волшебная. Признаться честно, сказать мальчугану, что волшебных птиц не бывает вовсе, мне не хватило духу.

– А где она?

– Орева я отправил к жене, дать знать, что наш сын, Копыто, уже возвращается к ней, а остальные – наш сын Шкура с наречённой, наша дочь и я сам – в скором времени будем дома.

Услышав о предстоящей свадьбе, Перец заулыбалась.

– Мозг после смерти супруги хотел жениться на мне, да я отказалась.

Я ответил, что весьма этим огорчён.

– А ты беги, Ласка, беги. Ступай, попроси господина Лытку прийти сюда, как тебе было сказано, а это всё не твоего ума дело. Понимаешь, патера, мы б ссорились что ни день, точно старый пёс со старой кошкой. Я об отказе не пожалела ни на миг.

– Ошибаешься, я не авгур. Да, понимаю, на мне ризы авгура, но я не авгур.

– И женат, говоришь.

– Да, и женат, хотя авгуры тоже, пусть изредка, женятся.

– К примеру, патера Шёлк. Слышала я о его женитьбе перед самым отбытием.

Тут к нам, пошатываясь под тяжестью подноса, нагруженного чаем, вином, чашками, блюдцами, бокалами и грудой крохотных сандвичей с пирожными (поистине, угощения хватило бы на целую палестру), вернулась девчушка-рабыня. Я, дабы доставить хозяйке удовольствие, присовокупил к чаю бокал вина и закусил его сандвичем, оказавшимся вправду великолепным.

За чаем разговор зашёл о Вироне. Услышав о запустении в Квартале Солнечной Улицы, хозяйка изрядно удивилась: она-то думала, что его давным-давно отстроили заново.

– Знаешь, патера, если б не это, я и не полетела бы никуда. Жильё у меня имелось прекрасное, целый верхний этаж в замечательном домике, аренда оплачена на полгода вперёд... только дом-то сгорел, вот мне и подумалось: он улетает, я потеряла всё, что имела, и, если не полечу с ним, его потеряю тоже. Потому сюда и отправилась.

Повертев в руках извлечённые из шкафчика карточки, она положила их на стол. Очевидно, карточки напомнили ей о Вироне и об утраченных комнатах.

– И отчего только люди так скверны?

– Оттого, что отбились от Иносущего.

Прежде я о сих материях в подобных выражениях не думал и ответил ей без рассуждений, но, едва закрыв рот, осознал, что сказал чистую правду.

– От кого? – не поняла Перец.

– От бога, – пояснил я, внезапно испугавшись, не слишком ли многое говорю, не перегибаю ли палку прежде времени.

Перец сунула в рот ещё сандвич.

– От бога? Всего-то навсего?

– От божества, Перец. По-твоему, это пустяк?

– А что? Богов-то вон куча какая, и порой мне кажется, что они нисколько не лучше нас.

– Верно, поскольку они также отбились от Иносущего. Да и богов-то в действительности вовсе не много – даже не два. В той мере, в какой они вообще боги – а мера эта чаще всего невелика, – каждый из них есть он.

– Ничего не понимаю, – воистину озадаченная, призналась Перец.

– Вот у тебя палка. Трость для ходьбы. Представь, что она умеет ходить сама и решила уйти от тебя.

Перец расхохоталась, и тут я понял, что привлекло к ней Мозга многие годы назад: смеялась она не делано, не напоказ, как обычно водится среди женщин, но словно девчонка или мужчина.

– Понимаешь, – продолжил я, подняв повыше посох, изготовленный для меня Куджино, – если Иносущему придёт на ум вырезать себе трость, трость у него выйдет столь чудесная, что и ходить сможет сама по себе. Однако решив уйти от хозяина и не вернувшись на его зов, она перестанет быть тростью. Станет всего-то навсего ходячей палкой. И кто-либо, поддерживающий огонь в костре, заметив бредущую мимо палку, вполне может переломить её надвое да бросить в угли.

Перец, жуя сандвич, смерила меня изучающим взглядом.

– Я сам множество раз отбивался, уходил от него, – добавил я, – но он всякий раз приходил ко мне снова... и, смею надеяться, не оставит меня в будущем.

– То есть ты хочешь сказать, моя палка – трость, только пока я хожу с нею? – переспросила Перец, в свою очередь приподняв над плечом массивную чёрную трость.

– Именно.

Стряхнув крошки с ладоней, Перец сгребла со стола карточки и бросила мне на колени.

– Это тебе.

– Я ведь уже говорил: они мне вовсе незачем.

– Как знать... может, ещё пригодятся.

С этими словами она поскребла пальцами правой руки левую ладонь, но смысл этого жеста остаётся для меня загадкой по сию пору.

– Не лучше ли хотя бы подождать, убедиться, что я – вправду тот, за кого себя выдаю?

– То есть Бивень, посланный Мозгом отыскать и привезти сюда Шёлка?

– Совершенно верно.

Перец покачала головой.

– Речь не о том, что оставлено Мозгом. Эти карточки – мои, и я дарю их тебе. Не говорил он, зачем ему Шёлк понадобился?

– Разумеется, говорил. У нас здесь – сплошь беспорядок, сплошь беззаконие. Мозг и ещё несколькие пробовали организовать правительство, но не смогли сговориться, кому быть кальдом, причём многим казалось, что, назначь они кого-либо, поселенцы их кальда не примут. Однако Шёлка приняли бы все до единого, и те пятеро, приезжавшие ко мне, тоже согласились ему подчиниться.

– Кальд нам уже ни к чему, – с горечью заметила Перец. – Кальдом у нас теперь Кречет.

– Ну, раз уж я не сумел привезти сюда Шёлка, это, наверное, к лучшему.

Перец, не ответив ни слова, смерила меня взглядом поверх бокала с вином.

– А ты считаешь, что Кречет погубил Мозга, не так ли?

– Я этого не говорила. И не скажу.

– Однако считаешь-то именно так... – Тут мне пришлось умолкнуть, лихорадочно подыскивая выражения если и не приемлемые, то хотя бы более-менее сносные. – А я этого наверняка не знаю. Поскольку вернулся сюда всего пару дней назад.

Перец кивнула.

– Тем не менее давай предположим, будто мне всё известно. Точно, вне всяких сомнений известно, что Мозг, сражавшийся о бок со мной в подземельях Вирона, а после сделавший всё, чтоб помочь мне с исполнением возложенного на меня поручения, злодейски убит, и убил его новый кальд.

С этими словами я переложил полученные от хозяйки карточки на поднос.

– Пусть даже точно зная всё это, мне пришлось бы дважды подумать, что станется с поселением, если лишить его власти и отдать под суд. Думаю, ты согласишься: перевернуть вверх ногами гору весьма и весьма нелегко... но вернуть её, перевёрнутую гору, в изначальное положение гораздо труднее.

Перец не проронила ни слова.

– А карточки я тебе возвращаю, – добавил я, не дождавшись ответа. – Оставлять их себе... понимаешь, неправильно это. Нечестно.

Тут к нам вернулся мальчуган по имени Ласка и доложил, что Лытка прийти не пожелал, но передал с ним записку. Перец, сломав печать, развернула записку и дважды прочла её. Я спросил, нельзя ли и мне прочесть, что он пишет: ведь речь как-никак обо мне.

Перец, отрицательно покачав головой, спрятала записку в шкафчик и заперла ящик на ключ.

– Там сказано, что ты – Бивень, тот, кем я тебя и считала. Однако есть там и кое-что личное, и мне не хотелось бы, чтоб это читал ещё кто-то, если только Лытка сам не позволит. Стало быть, ты надеялся, что Мозг оставил тебе письмо или ещё что-то этакое?

– Да. Написал он мне что-нибудь?

– Нет. А если и да, письма я пока не нашла. Однако оставить он тебе кое-что оставил. Лодку.

Должно быть, изумление отразилось на моём лице явственней некуда.

– Наверное, ему хотелось сделать тебе подарок. И, может быть, он подумал, что лодка мне ни к чему, а значит, я её просто продам. Я бы и продала, если б в списке не значилось, что её нужно сберечь для тебя: сама-то в них не разбираюсь нисколько.

После этого мы в сопровождении её внука и ещё одного мальчишки тех же лет неторопливо двинулись в гавань, взглянуть на лодку. День выдался солнечным, однако довольно холодным. Пересекающее корму лодки от борта до борта название, «Морская лилия», мучительно напоминает о Лилии, дочери Языка, злодейски убитой во время моей отлучки, а посему переименую я лодку в «Медузу». Представляет она собою иол (с такой оснасткой мне прежде управляться не случалось), с высокой мачтой впереди и ещё одной, много меньшей, ближе к корме.

– Как думаешь, один справишься? – спросила Перец. – От меня помощь невелика.

Изрядно удивлённый тем, что ей вообще захотелось выйти в море, я так и сказал.

– Я пару раз приходила взглянуть на неё. Мне же положено, – словно оправдываясь, пояснила Перец. – Мозг ведь просил за всем приглядеть.

– Да, разумеется.

Отвернувшись, Перец окинула взглядом иол, стукнула увесистой чёрной тростью о рассохшиеся доски причала.

– Вот когда я помоложе была...

Я указал в сторону Ласки с другом, успевших забраться на борт.

– Хотите её со мной в море вывести?

Новая лодка, по-моему, несколько шире моего старого шлюпа и, может, самую малость короче, но управляется ничуть не хуже, на гребни волн взлетает, как утка, а остальное неважно. Перец я посадил у руля, предупредив, что перекладывать румпель с борта на борт чересчур резко нельзя, а сам с помощью мальчишек занялся парусами, поставив большущий гафельный грот, крохотную треугольную бизань, собранную на бизань-гик (вероятнее всего, других парусов на бизань-мачте нет), и кливер. В наличии также четырёхугольный бом-кливер, который можно поднять на грот-стеньгу, и ещё две пока что неизученных кисы в парусной кладовой. Очевидно, парусов лодка способна нести немало, однако, пока я с ней не знаком, разумней всего соблюсти осторожность. Впрочем, под кливером, гротом и бизанью мы, к немалому восторгу мальчишек, и Перец, по-моему, тоже, помчались вперёд так, что вода за кормой закипела.

– Прибыв сюда, я клялся никогда больше не пускаться в плавание зимой по собственной воле, – признался я, – однако рискну объявить, что клятву не нарушаю: ведь на дворе сейчас, скорее, весна.

Перец кивнула. Щеки её разрумянились, из носу текло, мясистое, круглое лицо сияло.

– Уж это точно. Вон как морецветом по ветру веет...

Крохотная ручонка дёрнула меня за рукав плаща.

– А он вернётся?

– Кто вернётся?

– Ласка говорит, ты ему велел ещё кому-то что-то сказать.

– А-а, ты об Ореве. Да, верно. Я отправил его с новостями к жене.

Следивший за натяжением грота, я взглянул на серьёзное крохотное личико мальчугана лишь мельком.

– Так он вернётся?

– Надеюсь, да. До сих пор возвращался, хотя как-то раз улетел без малого на год.

Перец, многозначительно взглянув на меня, похлопала по планширю рядом с собою, а мальчишек шуганула прочь.

– Тебе опасность грозит нешуточная, знаешь?

Я присел на планширь.

– Ну, не от этих же ребятишек... а в море некоторая опасность угрожает мореходу всегда, но в данный момент море не так уж сурово. Видимо, ты о Кречете?

Перец кивнула.

– Если так, ни о чём подобном мне не известно. Знаю, во время разговора о том, что Кречет стал кальдом, ты подумала о чём-то в этом роде – и тон, и выражение твоего лица говорили ясней всяких слов. Однако Кречет был одним из тех пятерых, пославших меня за Шёлком. Вряд ли он вправе укорять меня за старания исполнить собственный же наказ, а если соберётся покарать за неудачу – ну что ж...

Умолкнув, я лишь пожал плечами.

– Помнишь, ты говорил: они, дескать, думают, что одного из них народ кальдом не признает?

Говорил я не совсем так, однако согласно кивнул.

– Однако тебя, дескать, примут с радостью. И тут ты, по-моему, прав, – задумчиво добавила Перец.

– Ничего подобного я не говорил. Сказал я, что лучшим, приемлемым для поселенцев кандидатом в кальды все посчитали Шёлка.

Тут Перец надолго умолкла и, кажется, не проронила ни слова, пока я не развернул иол и не взял курс обратно, к Новому Вирону. После этого она завела разговор о возможном свержении Кречета.

– Погубит он тебя, патера. Наверняка погубит, если дать ему время.

– Недуг Нового Вирона заключён вовсе не в Кречете, – возразил я. – Без кальда Новый Вирон погряз в жестокости и беззаконии, а при Кречете, сдаётся мне, дела, скорее, пошли к лучшему. Норовистой лошади, как говорится, нужен кнут подлиннее... Да, дорпских судей мы свергли. Возможно, об этом ты слышала.

Перец не ответила ни слова. Мальчишки втихомолку придвинулись ближе, послушать, о чём у нас речь.

– Вышло это проще простого – так просто, что моей юной подруге и мне пришлось отдать судье, разбиравшему моё дело, приказ вынести обвинительный приговор, поскольку в противном случае задуманное нами восстание вполне могло не начаться. Он, видишь ли, испугавшись, хотел отклонить выдвинутые против меня обвинения... Будь добра, держись курса. Так нас по ветру сносит.

Взявшись за румпель сам, я вновь вывел лодку на верный курс и продолжил:

– С жителями Дорпа я познакомился довольно близко. Люди они достойные – храбрые, трудолюбивые, и куда чище, чем мы. Торговцы, конечно, прожжённые, однако добры сердцем и в основном честны. Судьи же пользовались их достоинствами к собственной выгоде, отчего им, судьям, и пришлось уйти: не отстрани их от власти я, дорпцы избавились бы от них сами ещё пару лет спустя. Кречет же, судя по всему, что я видел, не играет на достоинствах нововиронцев, а обращает к собственной выгоде их недостатки. И если нововиронцы чересчур вздорны, чтобы объединиться против него, и столь буйны, что охотно заплатят установленные им подати, только бы их защитили друг от друга, жаловаться им не на что.

Отметив, что всё это не убедило Перец в моей правоте, я после некоторых раздумий добавил:

– Понимаешь, Дорп весьма походил на Вирон. Нуждался в лучшем правительстве. А Новый Вирон нуждается в лучших жителях.

Спустя ещё минут пять впереди показалась гавань, и я велел Ласке с товарищем спустить грот, а после скомандовал:

– На фалах стоять!

Тут взгляд мой привлекло чёрное пятнышко над горизонтом, и я, помахав ему рукой, вновь присел на планширь.

– При нынешнем положении дел, – твёрдо сказал я Перец, – с Новым Вироном человеку доброму – к примеру, генералиссиме Мяте – не совладать.

– И Шёлку тоже.

– Совершенно верно, и Шёлку тоже. Любому из них пришлось бы стать куда хуже либо передать румпель кому-то другому.

* * *

Вскоре после того, как мы спустили грот, нашу лодку (о чём следовало упомянуть вчера вечером, описывая плавание) догнал Орев, по обыкновению объявивший:

– Птичка... тут! Шёлк... Хор-роший! – и, разумеется, тут же принявшийся дёргать меня за волосы...

Думаю, весь этот вздор ты себе представляешь прекрасно.

XIV. Званый обед во Дворце Кальда

– И всем вам угодно увидеться с кальдом? – не слишком уверенно уточнил писарь Бизона.

– Точно так, – поднявшись на ноги, отвечал Свин.

– Д-да, – кивнув, откашлявшись, подтвердил Выжлец.

– Др-рянь человек! Сквер-рный! – каркнул отчего-то невзлюбивший писаря Орев.

– Сейчас наведу справки, – сообщил им писарь и снова, во второй раз скрылся за массивной дверью резного дуба.

– Наверное, тут всё здорово изменилось с тех пор, как ты, Бивень, заглядывал сюда в последний раз? – полюбопытствовал Выжлец, вероятно, с тем, чтоб не показывать охватившей его тревоги.

Он отрицательно покачал головой.

– По-моему, почти всё то же самое. К примеру, ковёр новый, но очень похож на тот, лежавший здесь, когда я нёс весточку кальду Шёлку. И дверь эту помню прекрасно, и вон те кресла, кажется, стояли на тех же местах.

Вернувшийся писарь, кивнув, поманил его за собой.

– Пойдём, – предупредил он Свина. – Осторожнее, тут притолока.

– Ишь оно как, браток, и ждать-то ничуть не пришлось, – заметил Свин, взявшись за его плечо.

– Действительно. По-моему, крайне любезно.

В обшитой деревом комнате за дверьми обнаружилось ещё несколько кресел, пара заваленных бумагами столов и вторая дверь, заметно больше первой, плавно, но медленно отворившаяся, стоило писарю потянуть на себя массивную, литую бронзовую ручку. Расширяющийся наружу проём высокого, узкого окна открывал вид на город, а рядом виднелся край исправного стекла, многообещающе мерцавшего серебристо-сизой рябью. Из-за двери, пособив писарю отворить её, заулыбался вошедшим дюжий человек изрядного роста. В бороде его серебрились седины, тёмные волосы отступали со лба и висков к затылку. Увидев его, Выжлец гулко сглотнул.

Бородач улыбнулся вновь.

– Я – кальд Бизон. Прошу прощения, что ждать заставил: надо было приготовить кое-какие мелочи, – объяснил он, протягивая Выжлецу руку.

– Это мои друзья, Бивень и Свин, кальд, – заговорил Выжлец, пожимая его ладонь. – На самом деле это он, Бивень, тебя видеть хотел.

Бизон кивнул. Улыбка его сделалась насторожённой.

– Говорит, будто с самого Синего к нам, сюда, прибыл... то есть я-то уверен: так оно и есть. И на Зелёном по пути побывал. А мы со Свином... ну, я подумал, что нам лучше тоже пойти с ним.

С этим он в отчаянии оглянулся на спутников.

– Я прислан сюда Новым Вироном, – начал тот, что пониже ростом, – поселением, основанным нашими, местными уроженцами. Мне хотелось бы рассказать тебе о нём.

Бизон, обменявшись с ним рукопожатиями, пригласил всех троих сесть. Искусно украшенные резьбой просторные кресла с сиденьями рыжей кожи и спинками, обитыми гобеленом, оказались на диво удобными. Придвигая своё ближе к Бизону, он обнаружил, что сдвинуть такую тяжесть с места не слишком легко.

– Так вот, я – представитель нововиронского Аюнтамьенто, – продолжил он, – всего нашего поселения в целом. Для начала должен объяснить вот что: Аюнтамьенто у нас де-факто имеется, однако кальда нет.

– Шёлк – говор-рить! – провозгласил Орев.

– Да, именно этого нам и хотелось бы, – с улыбкой подтвердил он, – но для начала я действительно должен описать кальду положение дел в Новом Вироне. Не зная этого, он попросту не поймёт, отчего мы так отчаянно нуждаемся в его содействии.

Бизон кивнул, не сводя с него насторожённого взгляда.

– Давай, излагай.

– С Синего я, должен отметить, отбыл довольно давно. Возможно, мои сведения устарели, и, если сюда в последнее время прибывала посадочная шлюпка из наших краёв...

Бизон отрицательно покачал головой.

– Что ж, ладно. Изначально мы не видели никакой надобности в правительстве вообще. Тебя и генералиссиму Мяту оставили биться с тривигантцами, а сами ушли в подземелья. Возможно, вы сочли сие дезертирством, хотя надеюсь, что нет.

Бизон пожал плечами.

– Да в вашем отряде вряд ли набралась бы хоть дюжина бойцов! Я, помнится, ещё посчитал вас... э-э... исключительными храбрецами.

– Должен тебе сообщить, мой отец остался здесь и продолжил биться. Ещё должен отметить, что сами мы тоже бились с тривигантцами в подземельях. Ты говоришь о бойцах... так рядом со мною сражались и женщины, причём во множестве. А также мальчишки и даже горстка девчонок. В бой шли почти все, способные держать пулевое ружьё. Кабы не это, мы б ни за что не добрались до шлюпок.

– Представляю.

– По подземельям мы шли дня три или около. Затем три недели на борту шлюпки, в жуткой тесноте, вперемешку со спящими, а из них многие мало что соображали, некоторые вовсе будто бы повредились умом... Воды оказалось впритык, но, к великому нашему счастью, хватило, а вот с провизией вышло намного хуже. С тех пор я слышал о шлюпках, где пассажирам приходилось куда тяжелее, но и на нашей приятного было мало. Нелёгким вышел полёт...

– Но ты ж выдержал, браток. Выдержал, вот в чём штука.

– Мы все его выдержали, Свин, – подтвердил он, постаравшись вложить в ответ всё, что чувствовал, но на успех мог лишь надеяться. – Имелось среди нас несколько вожаков, но без поддержки со стороны остальных ничего бы у них не вышло: говоря откровенно, в половине случаев их вели за собой другие. Посему мы, добравшись до Синего, естественно, посчитали, что править собой сумеем самостоятельно. Требовалось что-то решить, собирались – все разом, или хоть большинство поселенцев, и любой, кто хотел, высказывался, а после устраивалось голосование. Конечно, некоторых из нас, наподобие Мозга, слушали с большим вниманием, чем прочих, и если все они принимали одну сторону, голосование превращалось в этакую церемонию, для проформы.

– Однако ж решали-то всё равно вы сами, а не вожаки, – заметил Бизон.

– Вот именно. К примеру, таким образом мы разделили меж собой землю. Согласились насчёт хозяйств: уменьшили в размерах те, где земля плодороднее или источник есть, а разбив окрестности на участки, разыграли хозяйства по жребию. Шло время, поселение разрасталось. Немало других шлюпок отсюда к нам прибыло, особенно в первые несколько лет.

Бизон понимающе кивнул.

– Из других городов – частенько таких, о которых мы даже не слышали – шлюпки к нам прилетали тоже, садились неподалёку, а их пассажиры присоединялись к нам.

(О том, что некоторых принуждали к этому силой, а после продавали и покупали, будто домашний скот, упоминать, пожалуй, не стоило.)

– Вдобавок на нашей шлюпке детишек оказалось немало. Я, если угодно, тоже был совсем мал – едва пятнадцать сравнялось. Потом, за первые несколько лет, ещё детей народилось довольно много...

– И – глядь, ваш порядок для дела уже не годится?

– Именно, именно. Народу стало чересчур много, некоторые хозяйства оказались слишком далеко. Кое-кто, бросив землю, подался в рыбаки, в лесорубы, в купцы, и все они из-за частых отлучек то и дело не успевали на Ассамблеи. Вдобавок поначалу каждому хотелось жить поблизости от поселения, но после там стало так людно, а грабежи, насилия и буйство участились настолько, что многие, прежде выступавшие на Ассамблеях с разумными предложениями, утратили всякое желание жить в поселении и даже невдалеке от него.

– Др-рянь дыр-ра! Сквер-рная! – пояснил Орев.

– Тогда-то всем и сделалось ясно: без кальда нам никуда. Не знаю даже, скольким богатым, влиятельным людям захотелось занять этот пост. Возможно, восьмерым или десятерым, а может, таких нашлось даже больше.

Бизон, кивнув, перевёл взгляд с Выжлеца на Свина.

– А выборов вы не устроили?

– Выборы означали бы безвластие, анархию куда хуже прежней – открытую войну между теми самыми восемью, а то и десятью сторонами. В конце концов, кто-нибудь и сделался бы кальдом, но велика ли радость править на...

– На развалинах, – закончил за него Бизон. – Как мне, а до меня жене, а до неё, с твоего позволения, патере Шёлку.

Он отрицательно покачал головой.

– Да, развалины и пожарища я видел, но также отметил, что немалая часть Вирона пережила войну с Тривигантом благополучно. После грозящей Новому Вирону войны всех против всех там вряд ли останется целым хотя бы один-единственный дом.

На время умолкнув, он перевёл дух.

– Итак, положение в Новом Вироне я описал. Ни единства, ни трезвомыслия там не сыщешь – по крайней мере, в сколь-нибудь значимых количествах, однако пятерым из самых влиятельных наших граждан хватило ума обратиться к тебе с просьбой отправить к нам Шёлка. Его поселенцы примут с распростёртыми объятиями, а все пятеро поклялись поддержать его.

Выжлец виновато кашлянул.

– Так он же... У тебя же выходит, что остальные всё-таки будут сильней кальда Шёлка, разве не так?

– Нет. Во-первых, им ни за что не выступить против него заодно, и каждый будет бояться коварства со стороны остальных, по крайней мере, не меньше, чем кальда. Во-вторых, его поддержат тысячи человек, пока что не связанные ни с кем другим. Объединившиеся, они намного превзойдут числом их сторонников, – ответил он и вновь повернулся к Бизону. – Вернее сказать, превзойдут, если ты отпустишь его к нам. Потому я и здесь. В надежде, что ты подскажешь, где он сейчас, и поможешь уговорить его отправиться со мной.

– А ещё тебе шлюпка потребуется. Или у тебя есть?

– Штука – летать? – полюбопытствовал вслед за Бизоном Орев.

– Совершенно верно, такая штука, летающая от круговорота к круговороту. Нет, шлюпки у меня нет; её ещё придётся найти. Но, разумеется...

Бизон вскинул кверху ладонь.

– Разумеется, у меня их есть целая дюжина, и сейчас они мне не нужны? Не это ли ты собирался сказать? Так у меня их нет. Сам Шёлк, будучи кальдом, отослал в полёт всех, кого смог уговорить. Раньше-то было как? Кого суд признавал виновным, тех в ямы бросали, и все дела, – со смехом пояснил он. – Я думал, что сам со временем там окажусь. Но после того как Шёлк пришёл к власти, им предоставили выбор: шлюпки либо казнь. И чтоб хоть один выбрал казнь, я не помню.

– Если...

Бизон вновь поднял кверху ладонь.

– Погоди, погоди. Сам как-никак просишь, а это ещё не все. Из тех, кого мы в полёт отправили, преступники – только меньшая часть. Большинство составляли подёнщики, чернорабочие всех мастей. Подёнщики с семьями. А ещё плотники, каменщики, крестьяне из тех, что помельче, да их батраки. Тут недавно говорилось, будто я на развалинах правлю... громко, конечно, сказано, однако доля правды в этом есть. А почему есть? Да потому, что Шёлк отправил с поселенцами все до единой шлюпки, какие сумел, хоть как-то подлатав, привести в исправность. Назад они чаще всего не возвращались, а если возвращались, он снова загружал их пассажирами и отправлял в путь!

Раскрасневшийся, зло скаля зубы, Бизон откинулся на спинку кресла, но тут же хмыкнул.

– Уф-ф... ну вот, спустил пар. Излил на сердце накопившееся. Давно хотелось, а тут случай представился.

– Так ведь, если тут шлюпок нет, на Синий Шёлку с Бивнем не улететь? – рискнул подать голос Выжлец.

Бизон взглянул на изящные золотые часы.

– Если им туда надо, шлюпку придётся искать где-то ещё, всего-то навсего. Может, я с этим чем-то смогу помочь. Или пускай подождут, пока у меня самого не появится, но, сколько её дожидаться, лично мне неизвестно.

– Но где сейчас Шёлк, ты расскажешь? Поможешь уговорить его?..

Бизон поднялся на ноги.

– Может, и да, а может, и нет. Не решил пока. Что ж, судари мои, время обеденное, и вы приглашены на обед у меня во дворце. Не окажете ли вы мне честь, отобедав со мной и супругой? Разговор можно продолжить и за едой.

Бизон со Свином устроились на широком заднем сиденье Бизонова пневмоглиссера, а остальные – на откидных сиденьях, лицом к ним.

– Я на обед почти каждый день домой езжу, – пояснил Бизон, как только пневмоглиссер заскользил вперёд. – Людям обычно говорю: потому что стряпню нашей кухарки люблю.

Сделав паузу, он запустил пальцы в бороду.

– Да, так и есть, люблю. Но на самом деле дома обедаю не поэтому. Не поэтому, а затем, чтоб обсудить с женой образовавшиеся за утро дела. И вот сейчас хочу поговорить с ней обо всём этом. Прежде всего, Шёлка она знает куда как лучше, чем я...

– Должно быть, ты о майтере Мяте, – догадался он. – В написанной нами книге мы – моя жена, Крапива, и я – взяли на себя смелость предположить, что вы с майтерой Мятой могли пожениться, но заключили ли вы брак в действительности, точно не знали.

– Хор-рошая девочка!

Бизон рассмеялся.

– Только, будь ласков, майтерой её не зови. Она ж больше не сибилла и напоминаний о былом не любит. Называй лучше генералиссимой, или попросту Мятой. Против этого она не возражает.

Тут все на время умолкли. Затянувшееся молчание нарушил Свин, пробормотавший:

– Роскошно едем, браток. Сколько ни странствовал по-всякому, а летать пока не летал, и так те скажу: лучше не бывает.

– А я о них давно позабыл, но перед отлётом проехался в глиссере кальда раз или два, – откликнулся он, оглядывая город сквозь прозрачный купол кабины. – Улит, пилот глиссера, обещал и меня научить управлять им, только на следующий же день мы оказались на борту воздушного корабля, и порой я гадаю, что с ним, с Улитом, могло... впрочем, ладно. Ладно, неважно.

– Как скажешь, браток.

Бизон велел пилоту сбавить ход, а после спросил Свина, предварительно коснувшись его колена:

– Ты насчёт моей жены знаешь?

– Не имел чести.

– Тогда заранее должен предупредить. Она у меня в кресле колёсном. Нет, ходить-то может, только больно ей ходить-то. Потому она обычно в кресле и разъезжает. Подумал я и решил, что тебе об этом знать надо: Бивень-то наверняка знает уже...

– Нет, только что услышал, – признался он, отвлёкшись от созерцания пустых лавок. – Что с ней случилось?

– Убить её кое-кто покушался.

– Ага, помню: люди об этом судачили, – подтвердил Выжлец.

– Отчего?

– Не знаю. Его самого прикончили через пару секунд после выстрела, – выразительно пожав плечами, ответил Бизон. – Если б не он, не твой друг, мне бы и вспоминать об этом не пришлось.

– Бедняжка, – пробормотал Орев, однако кого он имел в виду, Бизона или незадачливого убийцу, так и осталось загадкой. – Бедная девочка!

Пневмоглиссер, и без того ехавший не слишком быстро, вновь сбавил ход и опустился на широкие, гладкие каменные плиты мостовой перед Дворцом Кальда. Прозрачный купол кабины с тихим шорохом, словно выдавая страшную тайну, утонул в блестящих на солнце бортах, и пилот, спрыгнув с сиденья, распахнул перед ними боковую дверцу. Судя по зелёному мундиру, был он одним из лягв – то есть служил в страже кальда.

Ещё двое стражников распахнули перед прибывшими широкие двери дворца.

Свин ухватил его за плечо.

– Отменный, кажись, домина, браток?

– Отменный... то есть красивый? Да, так и есть, и двери такие, что даже ты пройдёшь, не пригибаясь. Осторожно: ступеньки.

Выставленный вперёд, наконечник ножен с мечом в руке Свина нащупал первую.

– Я ведь зачем вас в приёмной велел придержать? Чтобы с женой по стеклу связаться, спросить, не против ли будет, если вас приглашу, – поднимаясь наверх, объяснил Бизон. – Она у меня не всегда в настроении гостей принимать, а стало быть, надо же выяснить, как у нас нынче дела, и лучше без лишних ушей. Честно говоря, я здорово удивлён. Ей просто не терпится с тобой увидеться.

– Да-а, – выдохнул Выжлец, глядя вокруг во все глаза. – Жаль только, Пижмы здесь нет! Пижма – это жена моя. То-то восторгов было бы...

– Ну, если вы живёте тут где-то, неподалёку, – начал было Бизон.

– О нет! Мы же... мы в Тупике живём, а ей ещё и нарядиться надо, и всё такое. Правду сказать, она, наверное, вообще никуда не пошла бы: платья подходящего у неё нет.

Супруга Бизона, Мята, ждала их в том самом огромном обеденном зале, где Шёлк некогда устраивал званый ужин для генералиссимы Сийюф. Переступив порог, Бизон поспешил к ней.

– Дорогая, позволь представить тебе Бивня, нашего гостя с Синего. А это его друзья, Выжлец и Свин.

– Знать девочка! – объявил Орев.

Мята улыбнулась всем четверым. Улыбка озарила её бледное, осунувшееся лицо, словно луч солнца в пасмурный день.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать, дорогие гости! Уверена, Бивень, мой бывший гонец, меня не забыл.

Он, улыбнувшись, вытянулся во фрунт и отсалютовал.

– Разумеется, не забыл, генералиссима.

– Рада вновь видеть тебя... да что там «рада» – я просто счастлива! Как тебя накормили у нас, в Вироне?

– Весьма обильно.

– Мы завтракали в гостинице, рядом, на этой же улице. Кормят там вкусно, досыта, но он свои порции Свину отдавал постоянно, – пожаловался Выжлец.

– Птичка... кор-рм!

– И Ореву тоже, хотя Орев, конечно, столько не съест.

– У нас на всех хватит, – заверила его Мята, широким жестом указав на стол. – На всех вас, не сомневайтесь. Прошу, присаживайтесь. Я ведь уже сижу, да и этикет нам до затени блюсти ни к чему. Дорогой, ты меня не придвинешь поближе?

Бизон подкатил её кресло к столу.

– Вот, так-то лучше, – вздохнула Мята, с удовлетворением оглядев серебряные сервировочные блюда. – Вас всех по одну сторону усажу, иначе никак: если с одной стороны меньше трёх человек, друг другу всего, чего хочется, не передать... ну а мы с кальдом вот здесь, в уголке, вдвоём поедим.

С этими словами она трижды ударила рукоятью столового ножа о бокал и повернулась к вошедшей служанке:

– По-моему, мы готовы. Можешь... хотя нет, нет, постой: как же без предобеденной молитвы? Возглавишь нас, Бивень?

Он скорбно покачал головой.

– Ты полагаешь, я с тех пор стал авгуром... нет, не стал. И права на эти ризы у меня нет.

– Ну и что же? Ряженый авгур – всё лучше, чем никакого. Хорошо, если ты не согласен, попрошу кальда послать за кем-нибудь во Дворец Пролокутора, и отобедаем мы разве что к ужину.

– Но я же...

– Будь добр, Бивень. Ради меня.

Поднявшись, он начертал над столом символ сложения.

– О Всемилостивый Иносущий, я, по настоянию сей доброй женщины выучивший так много молитв, не знаю, с какой подобает обратиться к тебе по такому случаю. Благодарим тебя... разумеется, наши благодарности чрезмерно скромны, но ничего иного у нас нет... за добрую трапезу и за то, что свёл всех нас под сим гостеприимным кровом на сей дружеский пир.

– Благослови Фэа нашу трапезу, – пробормотал Бизон, стоило ему сесть.

Мята приподняла над столом одно из блюд.

– Свин, вот салат с голубятиной! Считается нашим особым блюдом. Положить тебе?

– Спасибо те большущее.

– Ты – самый необщительный из гостей, – щедрой рукой наполняя его тарелку, заметила Мята. – С тех пор, как вошёл, сказал не более пары слов, а значит, я, хозяйка дома, должна разговорить тебя.

– Свин – говор-рить!

– Благодарю, Орев. Выжлец, а ты почему ничего не ешь? Положи ему сёмужки с каперсами, дорогой, пока Жимолость не принесла горячее. Ну а теперь мне, Свин, потребуется твоя помощь. У меня самой подобное получается плоховато, так что, будь добр, сделай вид, будто я, явив чудеса хитроумия, заставила тебя забыть о сдержанности и заговорить, затараторить, точно бурный ручей!

– Дык сроду ж, хозяюшка, так...

– Трудный случай, – сообщила Мята мужу. – С мальчишками-переростками постоянно вот так. В классе из них клещами слова не вытянешь... тут главное – не сдаваться.

– Позволь-ка мне. Зачем ко мне нынче с утра пришёл Бивень, я понимаю. Ему нужен кальд Шёлк, и он думает, будто я ему Шёлка на блюдечке поднести могу. Ты, надо понимать, ему – в смысле, Бивню – друг?

– Точно так.

– А для чего пришёл с ним? Попросту за компанию, чтоб поддержать, или у тебя своя просьба имеется?

– Гляделки мои.

Бизон в недоумении оглянулся на жену.

– Это всё я виноват, кальд, – поспешил объяснить Выжлец. – Это я ему сказал: может-де тут доктор найдётся, знающий, как его беде помочь.

Свин кашлянул. Пожалуй, такой негромкий, застенчивый кашель могла бы издать необычайно благовоспитанная гора.

– Нету здесь таких. Без слов ясно. Старый Свин уже понял.

– А я ничего утверждать не стану. Насколько мне известно, тут вполне может найтись тот, кто сумеет помочь тебе. Наведу справки, выясню.

– Да не, чо зазря хлопотать-то. Будь у тя этакий знатный лекарь, жена твоя небось в кресле бы не каталась.

С этими словами Свин, не повернув к хозяйке косматой головы, коснулся её руки толстыми, немногим уступающими руке толщиной когтистыми пальцами.

– Ты зрячая, Свин ходит на своих двоих. Чем плохо? Призрак один тут сказал мне: хошь гляделки вернуть, держись вон с братком рядом. А если к старому Свину вернётся зрение, так, мож, и ты ещё забегаешь, а?

Мята перевела взгляд на упомянутого Свином гостя.

– Призрак?..

– По-моему, да, хотя та женщина, Мукор... возможно, ты её помнишь?

Мята кивнула.

– Насколько мне известно, она до сих пор жива, но может являться людям почти как призраки, и вот недавно показалась Свину. Понимаю, разговоры о ком-либо, показавшемся на глаза слепцу, изрядно отдают помешательством, однако увидеть её он сумел... верно, Свин?

– Точно так, браток.

– Он посчитал это настоящим чудом, и я с ним вполне согласен. Она сказала ему, что, оставаясь со мной, он может вновь обрести зрение. Не правда ли, Свин? Не это ли ты хотел сказать?

Свин грузно заёрзал в кресле.

– Точно так. Ты ж больше не оставишь меня, браток, да?

– Не оставлю. Считай это обещанием, – подтвердил он и повернулся к Мяте. – Когда мы прибыли в город, мне очень захотелось навестить Квартал Солнечной Улицы, причём одному. Полагаю... по крайней мере, надеюсь, ты, генералиссима, поймёшь меня в этом.

– Мы... я сама навещала его в одиночку.

– Посему я попросил Свина уйти. Он возражать не стал, а я лишь много позднее понял, насколько жестоко поступил с ним.

– Да ладно, браток... чо уж там.

– Нет-нет, никаких «ладно». Более этого не повторится. Пожалуй, скажу о сём немедля, в присутствии кальда и генералиссимы Мяты: если твоё зрение не удастся восстановить до тех пор, как мы с Шёлком отбудем на Синий, ты полетишь с нами.

Мята заулыбалась.

– Да, кстати! Должна сообщить и тебе, и мужу: у нас опять завелись призраки. На сей раз не только той малышки, но и самого Шёлка.

– Ты хочешь сказать, его нет в живых? – цепенея от страха, уточнил он.

– Вовсе нет, – проказливо улыбнувшись, заверила его Мята. – Напротив, патера, я совершенно уверена: он жив и здоров.

– Шёлк... Хор-роший! – во весь голос прокаркал Орев.

Он, облегчённо вздохнув, отложил вилку.

– Не стану вновь повторять, что я не авгур: об этом ты знаешь сама, а в шутках, разумеется, никакого греха нет. Однако, будь добра, пойми: для меня всё это – вопрос крайне серьёзный. Я должен найти Шёлка и доставить его на Синий. Поскольку поклялся приложить к сему все усилия, клятвы до сих пор не нарушил и не намерен нарушать впредь. И, сумев отыскать кальда Шёлка самостоятельно, даже не подумал бы вас беспокоить, но, увы, не могу. Мне сказали, у него есть дом за городом...

– «Коттедж» называется, – вмешался в разговор Выжлец.

– Однако там его нет, а где он теперь живёт, похоже, не знает никто. К примеру, Выжлец с Пижмой не знают и, кажется, полагают, что это вряд ли известно хоть кому-либо во всём Тупике. Однако кальд ведь... кальд ведь наверняка...

– Откуда ж мне, – возразил Бизон.

– Нет... нет! – воскликнул за хозяина Орев.

Улыбка с губ Мяты исчезла бесследно.

– Дорогой, тебе необходимо, просто необходимо выучиться такту. Посмотри на него. В лицо его посмотри.

Лицом он уткнулся в ладони.

– Если ты о... да нет же, бред... безумие чистой воды...

– Уж это точно, – согласно кивнув, подтвердила Мята. – Позволь кое-что объяснить. Конечно, безумие так и останется безумием, но объяснение может хоть чем-то помочь. Ты ведь отбыл отсюда в разгаре войны?

Он кивнул.

– Значит, что Шёлк стал кальдом, знаешь. А что он подал в отставку, уступив должность мне?

– Слышал, что его к сему принудили.

Мята отрицательно покачала головой.

– Возможно, ему так и показалось. Сам он даже так и сказал, но нет. Нет. Множество горожан не соглашались с его политическими мерами, в особенности касательно переселения. Был в их числе и мой муж. Со временем недовольство нарастало, становилось всё резче, и Шёлк выступил с речью. В риторике он не слишком искусен и выступал перед людьми лишь изредка, но эта речь удалась ему великолепно. Настолько хороша вышла, что с тех пор её учат в палестрах. Сказал он, что отослал из Вирона так много народу, поскольку счёл сие долгом перед богами – перед Пасом, а особенно перед Иносущим.

Выжлец, сидевший у края стола рядом с Бизоном, подался к ней, приставил к уху сложенную горстью ладонь.

– Будь добра, нельзя ли чуток погромче? Совсем не слышу тебя, а... а хотелось бы.

– Хорошо, постараюсь. Ещё Шёлк сказал, что счёл сие долгом перед городом, перед Вироном. Поскольку, общаясь с богами – в частности, с Пасом, – узнал, что, буде поселенцев окажется слишком мало, весь круговорот постигнет страшная кара. О боженятах в то время ещё не слыхали – по крайней мере, здесь, у нас.

– Видеть пр-ризрак? – полюбопытствовал Орев.

Мята с улыбкой покачала головой.

– Затем он напомнил слушавшим, что не раз давал слово занимать должность кальда лишь до тех пор, пока все мы с этим согласны, и напоследок спросил, угодно ли горожанам и дальше видеть его на посту. В городе он по-прежнему был весьма популярен, однако множество его вернейших сторонников к тому времени улетели...

– Одни завопили «ура», другие «долой», – продолжил Бизон. – Вам наверняка интересно, что кричал я, но вы ж прямо не спросите... Так вот, я лично «ура» кричал. Хотите – верьте, хотите – нет, однако ж это чистая правда.

– Да, так и есть. Я стояла с ним рядом и тоже кричала «ура». Но затем... нас как молнией поразило... затем он сказал, что подчиняется воле народа. Что сию же минуту слагает с себя полномочия, и... Да? Чего тебе, Жимолость?

Вполголоса посовещавшись с подошедшей служанкой, Мята взмахом руки отослала её за дверь.

– Свин, не будешь ли ты так добр покатать меня? Конечно, в кресле я, если нужно, могу ездить и сама, однако кресло довольно тяжёлое. Поможешь мне?

– Ещё бы, хозяюшка. За честь посчитаю.

Поднявшись, Свин осторожно сомкнул пальцы (втрое длиннее, толще, чем у неё) на ручках кресла и без спешки отодвинул Мяту от стола.

– Только ты говори, куда править-то.

– Будь добр, четверть оборота направо.

Трое оставшихся за столом молча проводили их взглядами, а как только оба скрылись за позолоченной арчатой дверью, Выжлец пробормотал:

– Интересно, что ей от него нужно?

Бизон потянулся за бутылкой вина.

– А с чего ты решил, будто ей что-то нужно?

– Так это ж... очевидно, по-моему. Может, я так и не подумал бы, кабы не провёл последнюю пару дней рядом с Бивнем, однако услышал за это время столько, что теперь вправду всё очевидно. Она ж могла бы девчонку ту на помощь позвать или сама б справилась. Или любого из нас попросила бы: мы-то зрячие, а Свин... мало ли, вдруг в стену с ней врежется, хотя до этого, надеюсь, не дойдёт. Значит, ей о чём-то с ним одним поговорить захотелось, вот она при первом же случае и... не преминула, как говорится, воспользоваться.

Бизон вновь наполнил вином бокал Выжлеца.

– Ну, если пара дней в обществе Бивня творит этакие чудеса, надо его, наверное, при себе оставить. Что скажешь, Бивень? Прав твой ученик или как?

– Не знаю. С виду вроде бы довольно правдоподобно.

– Что она ему говорит? Как по-твоему?

– Если ты спрашиваешь, что она ему рассказывает, – по-моему, ничего. Сдаётся мне, она расспрашивает его о чём-то... полагая, что откровенный ответ он даст только наедине.

Выжлец, прищёлкнув пальцами, расплылся в довольной улыбке.

– Ты догадался? О чём же у них, на твой взгляд, разговор? Признаться, мои догадки весьма и весьма туманны.

Выжлец открыл было рот, однако не проронил ни слова.

– Рассказывай, – попросил Бизон, – мне тоже знать интересно.

– Нет. Не стану. Прошу прощения, кальд. Извини, Бивень. Но генералиссима Мята мне по сердцу, а Свин – мой друг. Захотят рассказать – пускай сами расскажут.

– Человек... мудр-р! – одобрительно закивав головой, каркнул Орев.

Бизон заулыбался.

– Может, тут силу применить надо, а, Бивень?

Он отрицательно покачал головой.

– Не стоит: он прав. И Орев прав тоже. Выжлец, ты удивляешь меня что ни день... кажется, я что-то подобное уже говорил, и это чистая правда. Об этической подоплёке я не подумал. Генералиссима Мята – женщина исключительно порядочная и притом мудрая. Если она полагает, что её вопрос – и ответ на него – не предназначен для посторонних ушей, так оно, вероятнее всего, и есть.

Выжлец, оглянувшись на дверь, поднёс к губам палец.

– Боюсь, нам придётся обойтись четырьмя горячими блюдами вместо пяти, как обещала кухарка, – объявила Мята, показавшись в дверном проёме. – Свин, понимаете ли, по моей просьбе снял пробу с устриц, запечённых в яично-сливочном соусе, и объявил их великолепными.

– Точно так. Горев? Горев, ты тут?

– Птичка... тут. Идти – нет.

– Держи-ка... ты таких ещё не пробовал.

– Свин... Хор-роший!

Придвинутая вместе с креслом к столу, Мята подцепила на вилку сердцевину артишока.

– На чём бишь я остановилась? Ах да, на объяснении, отчего тот человек стрелял в меня.

Бизон смерил её озабоченным взглядом.

– Да-да, именно. К этому я и вела. К этому и ещё к нашему призраку. Свина тот призрак изрядно заинтересовал: он меня там, в кухне, расспрашивал.

– Видеть пр-ризрак? – повторил Орев.

– Я – нет, Орев, а вот наша кухарка видела. Особенно мне хотелось бы рассказать обо всём этом Бивню. Бивень, ты, стало быть, ищешь Шёлка?

– Да, так и есть.

– И, кстати, не ты один, – вмешался в разговор Бизон. – До конца обеда расскажу и об этом, а пока что жене очередь уступлю.

– Благодарю. Не знаю, насколько тебе, Бивень, помогут мои рассказы, но мало ли... шанс, по-моему, есть.

– Прошу, продолжай, – кивнул он. – Я очень тебе благодарен.

– Так вот, на время кальдом сделалась я. Не знаю, помнишь ли ты наши местные законы. В том, что касается преемственности, сказано: преемника себе кальд вправе назначать сам. Может объявить горожанам, кто ему больше по нраву, а может оставить завещание на случай смерти. Кальд Шёлк подал в отставку, и в речи, о которой я рассказывала, назначил преемницей меня.

Он вновь кивнул.

– Чиновницы рани просто вне себя были, – с согревающей сердце улыбкой продолжила Мята. – Они-то утверждали, будто виронки, по сути, рабыни, а тут – пожалуйста: кальд-женщина, впервые за всю историю Вирона! Мы ведь первым делом подумали, что стрелявший в меня – тривигантский наймит, однако он оказался виронцем и в каких-либо связях с тривигантцами его уличить не смогли.

– А может, он в тебя выстрелил только потому, что ты женщина? – задумчиво проговорил Выжлец. – Есть же такие, кто думает... говорит: бабы, дескать... ну, понимаете...

– Не так уж их много, – покачав головой, заметил Бизон.

– Но есть же, так? Верно, Бивень?

– Да, несомненно, есть. И одного тут вполне достаточно.

– Согласна, но, по-моему, дело не в том, – возразила Мята. – Муж с этим тоже согласен, пусть даже вслух не признаётся.

– У меня просто нет мнения. Поскольку выяснить определённо мы так ничего и не смогли.

– И тем не менее у меня мнение есть. Видишь ли, как только я стала кальдом, солнце погасло. То есть не в тот же самый миг, как я приняла должность, – примерно неделей позже...

– Через восемь дней, – уточнил Бизон.

– Да, через восемь дней. Стояла жара, ужасная жара, а жителям Урбса, по нашим сведениям, пришлось ещё хуже. У нас от солнечного удара погибло около ста горожан – в основном стариков, а в Урбсе счёт перевалил за тысячу. Тогда мы – кальд Шёлк, мой муж и я – решили устроить совещание с Аюнтамьенто. Неофициальное, однако продолжалось оно не один час, и мы, а также, вне всяких сомнений, кальд Шёлк, узнали множество нового.

– До сих пор его кальдом зовёшь, – не прекращая жевать, заметил Свин.

– Да, титул остался за ним, пусть даже он в отставке, и за мной, кстати, тоже. Наряду с чином генералиссимы, хотя я больше никем не командую, да и для воинской службы уже не годна.

В зал вошла Жимолость с курящимся паром подносом.

– Помнишь, Бивень, что я давным-давно рассказывала о подземельях? О том, как они отводят нагревшийся воздух к поверхности круговорота, а назад, внутрь, возвращают остывший?

Он кивнул.

– Всё это мне объяснил Паук, пока держал меня в плену. Сам же он почерпнул эти знания от советника Потто, а Потто, в свою очередь, просветил на сей счёт Долгопят. Тут следует отметить, что созвать общее совещание предложил Шёлк. Он-то и рассказал нам, как сам видел коридор, залитый водой доверху, и о многих других – обрушившихся, заваленных землёй да камнем.

– А, вот ты о чём! Потому-то у нас и жарче становится? – догадался Выжлец.

– Потому-то малый народец вам светило и гасит, – пояснил Свин, подцепив с блюда солидную горсть ароматной жареной свинины.

– Если я верно понимаю, что это значит, вы оба правы, – кивнув Выжлецу, подтвердила Мята. – Тепло накапливается, летом чересчур жарко, зимы всё мягче и мягче, вот Пас, чтоб ещё хуже не сделалось, и гасит солнце. В то время мы этого, конечно, не знали, но после боги и боженята объяснили всё. Так вот, на том совещании я приняла два решения, о которых сейчас и расскажу. Во-первых, запретила кому бы то ни было покидать наш круговорот. Во-вторых, распорядилась отправить на расчистку виронских подземелий артели землекопов под руководством советника Долгопята. Да, решения приняла я, но согласились с ними все до единого, даже Шёлк.

– Мы к тому времени и так чересчур много людей потеряли, – пояснил Бизон. – Возобнови тривигантцы войну – рухнули бы им под ноги, будто перезрелая груша. С темнотой ещё хуже стало: перепугались все – страсть, а расчистка подземелий, глядишь, и пошла бы на пользу. Мы даже Урбс убедили своими заняться. Помогло или нет... ну, люди хотя бы видели, чуяли, что мы не сидим сложа руки. Что дело делаем.

Мята вновь улыбнулась.

– Тривигантцы объявили себя победителями. Неожиданно вышло, однако мы были только рады. По их словам, мы капитулировали, повинуясь воле Сфинги, а мы это подтвердили, после чего атаковать нас им сделалось затруднительно... Отчего это ты, Бивень, головой качаешь? Неужто не веришь мне?

Сдвинув лист латука к середине тарелки, чтоб прикрыть образ Сциллы на донце, он отложил украшенную вензелем кальда серебряную вилку.

– Отчего же? Конечно же верю. В твоих словах я бы не усомнился, даже если б ты рассказала нечто в тысячу раз более невероятное. Мне просто подумалось, что сейчас дела наверняка обстоят по-другому. Что люди вновь грузятся на шлюпки, дабы отправиться на Синий либо Зелёный, иначе и быть не может.

– Да, так и есть, – подтвердила Мята. – Мы...

– А отчего ты вдруг речь об этом завёл? – перебил её Бизон.

– По словам генералиссимы Мяты, боги сообщили вам, что Пас время от времени гасит солнце, а кто-то из боженят это подтвердил. Я тоже имел разговор с одним из боженят. И, только что вернувшись в Круговорот Длинного Солнца, возможно, не оценил по достоинству экстраординарность нашей беседы.

– Громадный такой, – сообщил хозяевам Выжлец. – Бивень у него на ладони сидел, а он ещё пальцы вот так согнул, от дождя его чтобы прикрыть.

– Однако всё это – сущие пустяки. Куда важнее то, что он сказал... что он велел мне.

– Шёлк – говор-рить! – предложил Орев.

– Именно. Именно. И нередко, заболтавшись, забывает поесть как следует. Вот эти булочки просто великолепны, – заметил он, взяв ещё одну и намазывая её маслом.

– Тебя разве зовут не Бивнем? – удивилась Мята.

Он в удивлении оглянулся на неё.

– Разумеется, Бивнем... а, ты об этом! Это всё Орев... он, очевидно, привык называть хозяина Шёлком, а теперь считает хозяином меня, потому и зовёт так. И, несомненно, вернётся к патере Шёлку, как только мы его отыщем. По-моему, Орев разыскивает его тоже.

– Так что тебе тот божок сказал? – напомнил Бизон. – Мне это куда интереснее.

– А мне куда интереснее, где сейчас Шёлк. Надо было сразу обмен сведениями предложить... хотя и сейчас не поздно. Разумеется, я и без обмена тебе всё расскажу: ты ведь кальд, а стало быть, вправе знать... но, может, и ты мне ответишь? В награду за откровенность?

– Хорошо, – ответила за Бизона Мята.

Бизон вздохнул.

– Есть у жены привычка брать на себя – и на меня заодно – больше, чем нам под силу. Не знаю я, где сейчас проживает кальд Шёлк. Выяснить, наверное, мог бы, но не хочу. Предпочитаю оставаться в неведении. Хватит тебе, если объясню всё как есть?

– Я предпочёл бы большее, – ответил он.

– Тогда всё ж попробую. Как жена стала кальдом, она уже рассказала. Вскоре после этого начались тёмные дни, и к нам явился первый из боженят.

– Понимаю.

– Теперь слушай, к чему она вела. Мы думаем, стрелявший в неё человек мог пуститься на это, полагая, что после её гибели кальдом опять станет Шёлк. Кое-кто в городе считает...

– Их, правда, немного, – уточнила Мята, – однако имеются.

– Кое-кто в городе считает, будто боги гневаются на Вирон, оттого что Шёлк больше не кальд.

– Дык хозяюшка ж говорила, он сам, собственной волей ушёл, – пророкотал Свин.

– Действительно, в отставку он, как я и говорила, подал добровольно, – подтвердила Мята. – Даже не поинтересовавшись, согласна ли я стать его преемницей. И правильно, по-моему, сделал, поскольку согласия я бы, поразмыслив как следует, скорее всего, не дала. До сих пор не пойму, как мне хватило глупости принять должность, когда он объявил меня преемницей...

– А куда бы ты делась? – возразил Бизон. – Иначе народ взбунтовался бы.

– Да уж, пожалуй. Могу лишь благодарить – и благодарю – богов, надоумивших меня, сославшись на тяжесть ранения, уйти в отставку после того самого выстрела.

– Так тебя вправду ранило очень серьёзно.

– Вот-вот... настолько, что за стол не сесть, – усмехнулась Мята. – Сам видишь, теперь я в силах шутить над этим, рассказывать, как страшно надоело мне лежать на животе... вот только выстрел раздробил правое бедро, и я молюсь о том дне, когда смогу шутить и об этом. Так вот, ты, Бивень, отметил, что люди начали улетать от нас на посадочных шлюпках снова...

Он кивнул.

– И не ошибся. Многие, очень многие желают вернуть Шёлка. Некоторые свято верят, будто Шёлк, и только Шёлк, – кальд, угодный богам. Ещё кое-кто считает, что Шёлк был прав, что, дабы потрафить богам, нам нужно и далее отправлять поселенцев наружу. Я же с этим покончила. Распорядилась прекратить переселение полностью, велела страже взять под охрану все шлюпки до единой... Известно ли вам, что изначально Пас отрядил вниз, охранять шлюпки, солдат?

– Точно так, – подтвердил Свин.

– А я вот не знал, – покачав головой, признался Выжлец. – А ты, Бивень?

– Да, знал. Об одном мне рассказывал Шёлк, а после мы нашли в подземельях тела остальных. Раскрашенных в синее, не в зелёное, как наши. Их перестреляли из пулевых ружей.

– А вот в меня палили из иглострела, – с горькой улыбкой сообщила Мята. – С пулевым ружьём ему бы ко мне так близко не подобраться. На чём бишь я остановилась?

– На страже кальда, отряжённой охранять шлюпки, – напомнил Выжлец. – А я их даже не видел ни разу. Наверное, один здесь такой, да?

– Не, не один, – заверил его Свин.

– Видеть – нет, – поддержал Свина Орев.

– Солдат, помещённых туда Пасом в давние-давние времена, истребили желавшие добраться до карточек, зная, сколько их в шлюпках. Мы заменили убитых нашими. По пятёрке солдат на шлюпку, не так ли, милый?

Бизон кивнул.

– Когда меня подстрелили, муж хотел было казнить всех и каждого, изъявившего желание переселиться...

– Тех, кто устраивал манифестации да петиции строчил, – уточнил Бизон. – Началось это сразу же после первого тёмного дня. Немалых хлопот мне стоило разузнать, кто всем этим заправляет, а потом выявить остальных! И стоял за всем этим, по большей части... кто бы вы думали? Капитул!

– Шёлк... Хор-роший! Р-резать – нет! – воскликнул Орев.

– Нисколько не удивлён, – кивнув, пробормотал он.

– Вроде бы сам Пас говорил с Пролокутором, и... ну, обычная музыка, – подытожил Бизон.

– Как бы там ни было, мы почли за лучшее ослабить напряжение, – пояснила Мята и бросила взгляд на Бизона, а тот согласно кивнул. – Аресты всех этих людей закончились бы сущим кошмаром. Ещё одно восстание нам совершенно...

Бизон пренебрежительно хмыкнул.

– Согласна, согласна, мы победили бы, – вздохнула Мята, – но представь, чем обернулась бы эта победа! Истребление тех, кого должен возглавлять, – сомнительный, знаешь ли, повод для гордости.

– И вы решили отпустить некоторых из горожан... позволили им, так сказать, с собственного попущения выполнить волю Паса.

– Ясное дело, – подтвердил Бизон. – Нам, понимаешь, не думалось, что Пасу угодно уничтожить Вирон, а как раз к этому дело и шло. При Шёлке от нас улетело столько народу – ещё чуть-чуть, и всё, конец городу. Потому ему и пришлось уйти с должности.

– Значит, против его отлёта со мной, на Синий, вы возражать не станете... однако тебе неизвестно, где он сейчас...

– Где он сейчас живёт. Именно. А известно ли тебе, Бивень, что его ищешь не только ты?

Он неопределённо пожал плечами.

– Минувшей ночью к «Горностаю» приходили какие-то люди, а мы ведь остановились там, и якобы там же – хотя в это, признаться, трудно поверить – ночевал Шёлк.

Бизон кивнул.

– Дежурного портье избили. Потребовали, чтоб он сказал, в каком номере проживает Шёлк, а он совершенно честно ответил, что в «Горностае» гостя под таким именем нет, и даже реестр постояльцев им показал. Однако они здорово его помяли и пошли рыскать по коридорам, пока их стража не выставила.

– Др-рянь люди? – осведомился Орев.

– И вы не взяли их под арест?

– Пробовали...

– А я об этом не слышала, – подала голос Мята. – Чего они хотели от кальда Шёлка?

– По собственным словам, на Синий его забрать.

Мята задумчиво поджала губы.

– Да, мы слышали в коридоре, за дверью, какой-то шум, а потом выстрел, – сообщил Выжлец Бизону.

– Три выстрела, – поправил его Свин, ощупывая белоснежную скатерть в поисках ещё чего-либо съестного.

Мята придвинула ему под руку блюдо с олениной, тушённой в мадере.

– Помнишь, Бивень, ты говорил, что послан к нам Новым Вироном, причём отбыл почти год тому назад? Быть может, их тоже послал сюда Новый Вирон? Не дождавшись тебя?

Поразмыслив, он неторопливо покачал головой.

– Возможно, конечно, но, по-моему, вряд ли. Я, кажется, видел, как один из них разговаривал с дежурным портье в «Горностае», и одет он был совершенно не по-нашему. Конечно, поселенцев весьма необычного, чужеземного вида в Новом Вироне сейчас хватает, но вряд ли за патерой Шёлком послали бы кого-то подобного.

– У них шлюпка есть, – сообщил Бизон. – Прилетели и охрану при ней оставили. Так что, если сумеешь Шёлка найти...

Оборвав фразу, он бросил взгляд на Мяту.

– Шёлк... тут! – с изрядным раздражением каркнул Орев.

– Возможно, ты прав, – кивнув, подтвердила Мята. – Нам нужно поговорить кое о чём ещё, о призраках, но давайте вначале закончим с этим. Могу я высказаться, только чтоб никто не перебивал меня буквально минуту?

– Сделай одолжение, – ответил Выжлец.

– Тогда я так скажу: тем более вероятно, что мой муж прав. Ты хочешь увезти Шёлка на Синий. Эти странные люди – тоже. Если ты найдёшь Шёлка, а у них есть посадочная шлюпка, вполне возможно, договорившись с ними...

Бизон согласно кивнул.

– Понимаешь, шлюпку мы бы у них забрали без особых трудов. Не знаю, сколько человек её там стерегут, но вряд ли больше двух – ну, скажем, трёх десятков. Дюжины солдат вполне хватит, но нам же тогда поневоле придётся отпустить наружу ещё полную шлюпку желающих улететь, а если она после вернётся, то и не одну.

– Дорогой, я вижу, Бивень снова качает головой. В чём дело, Бивень? Не думаешь ли ты, что мы должны отправить к вам, на Синий, ещё партию поселенцев, пусть даже ценой человеческой крови?

– Нет-нет, напротив. Вам не следует отпускать никого. Ни единого человека. Об этом-то и сообщил мне тот божок, а я, надеясь, что взамен вы объясните, где искать Шёлка, обещал рассказать вам.

– Ага-а! – взревел Бизон, откинувшись на спинку кресла. – Так это же совсем другое дело! Подумать надо.

– Вот и прекрасно, – отозвалась Мята. – Пока ты раздумываешь, мне в самом деле удастся высказаться и, может статься, кое-чего достичь. Скажи, Бивень, не объяснил ли божок отчего?

Он отрицательно покачал головой.

– Как всегда... как всегда. – В мягком, негромком голосе Мяты зазвучали звонкие нотки, нотки далёкой трубы, созывающей разрозненные войска. – Не сказал ли он чего-либо ещё? Если да, и если нам следует, или позволено, сие знать, прошу, расскажи. Не медли.

– Он сообщил, что покидать Круговорот отныне не должен никто, и велел мне возвестить об услышанном здесь, в Вироне. Свин с Выжлецем всё это слышали.

– Уверена, повторение они как-нибудь да стерпят. И возвестил ли ты о сём?

Он с некоторым раздражением запустил пальцы в редкую седую бороду.

– Я счёл, что моя задача – отыскать Шёлка и привезти его домой. То есть исполнить обещанное. А этот божок не вправе мною распоряжаться, кто бы его ни прислал. Однако Шёлка я не нашёл...

Мята покачала головой.

– Нет, не нашёл, и уже готов поверить, что причина именно в этом... что я не найду его, пока не соглашусь подчиниться.

– Возможно, какая-то доля правды в этом имеется, – заметил Бизон.

Мята согласно кивнула.

– В таком случае, ты уже несколько ближе к цели. Поскольку поставил в известность нас. И друзей своих, кстати заметить. «Возвестить»... столь громкого названия сделанное тобою пока не достойно, однако движение в верном направлении налицо.

– Благодарю тебя. Благодарю тебя от всего сердца.

На глазах его заблестели слёзы.

– Ты полагаешь, что муж обвёл тебя вокруг пальца. Совсем недавно в твоём голосе слышалось нечто подобное.

– Говор-рить – нет!

– Да, Орев прав... не стоило мне говорить того, что ты имеешь в виду. А если уж ты всё поняла, тем более не стоило.

– Он сказал тебе чистую правду. Где сейчас живёт Шёлк, ему неизвестно. Мне тоже. И после того, что я рассказала о стрелявшем в меня человеке, тебе следовало бы понять отчего. Многим из горожан хотелось бы вернуть Шёлка...

Бизон, вновь подавшись вперёд, увесисто хрястнул по столу широкой ладонью.

– Шёлк сделал мою жену кальдом, а она сделала кальдом меня. Всё это мы уже объяснили.

– Объяснили яснее ясного, – истово закивав, подтвердил Выжлец.

– И теперь я скажу тебе то же самое, что уже говорил при уйме народу. Приди Шёлк ко мне, попроси отказаться от должности в его пользу, я так и сделаю. В тот же день.

Мята накрыла ручищу Свина хрупкой, необычайно белой ладонью.

– Вижу, ты, как друг Бивня, тревожишься о нём, и это делает тебе честь.

– И я тоже, – вставил Выжлец.

– Нисколько не сомневаюсь. Пойми, Бивень, у Шёлка тоже немало друзей. Не только личных, как для тебя Свин с Выжлецем, но, так сказать, друзей среди народа. Тех, кто любит его и остаётся его сторонниками. Оберегающих его весьма и весьма ревностно.

– И так мерекающих, что ты, хозяюшка, прикончить его не прочь бы?

– «Мерекающих»... то есть считающих? Как бы тебе объяснить... Разумеется, мы ничего подобного делать не станем. Мы – тоже друзья Шёлка. Но многие действительно полагают, что мы можем пуститься и на убийство. А если не полагают, то опасаются покушения. Посему некоторые из них прячут его. По-видимому, где-то за городом.

– Ну, мне так кажется: если вы вправду ему друзья, он бы сказал. Сообщил бы вам где, – рассудил Выжлец.

– Ошибаешься, – покачав головой, возразила Мята. – Поскольку он, видишь ли, тоже нам друг. И если людям станет известно, что мы знаем, где он...

– А-а, ясно: тебя опять подстрелить могут, – сообразил Выжлец.

– Да. Подстрелят меня или мужа... а может, отравят обоих – выбирай на вкус. А заметил ли ты, Бивень, что он не говорил, будто не знает, где Шёлк? Сказал лишь, что не знает, где Шёлк живёт. По-моему, Шёлка прячет наш Пролокутор.

Бизон поднялся.

– Мне нужно поговорить с ним. Извини, дорогая, извините, судари мои. Посмотрим, сумеет ли моё стекло разыскать его.

– Наверное, – заговорила Мята, как только Бизон скрылся за дверью, – хочет выяснить где, чтоб сообщить вам...

– Человек... Хор-роший! – громогласно изъявил одобрение Орев.

– Я сомневаюсь, что это разумно, – задумчиво продолжила Мята, – но ещё сильней сомневаюсь, что Его Высокомудрие действительно даст ответ. Возможно, предложит предоставить проводника, но и из этого, скорее всего, особого толку не выйдет. Давайте я расскажу о нашей призрачной малышке – вдруг да пригодится?

Свин, удовлетворённо крякнув, отодвинул от себя тарелку.

– Сделай милость, хозяюшка.

– Слушайте. Уверена, любому из вас понятно: этот дворец строился в эпоху расцвета Вирона, когда город был гораздо многолюднее и, конечно, гораздо богаче. После смерти кальда Чесучи его закрыли. Советник Лемур, фактически правивший городом во времена моего детства и молодости, не осмелился ни объявить себя кальдом, ни устроить выборы, которые мог проиграть. Отчего и удовольствовался действительной властью, махнув рукой на её парадную сторону. Посему дворец пустовал около трёх десятков лет, а затем...

– А после кальд Шёлк открыл его заново, – сообщил Выжлец Свину.

– Да, именно. И первым поселился в нём вместе с моей подругой Мрамор, её внучкой, летуном, товарищи которого погибли в схватке с тривигантками, и кое-кем ещё. Возможно, ты, Бивень, тоже жил здесь? Помню, в то время ты состоял при нём... а ночевать уходил домой?

Он отрицательно покачал головой.

– Кормили нас с кухни, а спали мы в одной из комнат наверху.

– Каковых там просто не счесть. Первый этаж отведён под общие помещения наподобие этого. Есть здесь и бальный зал, и громадная селлария, и приёмный зал – его вы уже видели, и библиотека, а также кухни, судомойни, провизионные кладовые и так далее. Мы с мужем спим в личных комнатах этажом выше, а рядом в немалом количестве имеются комнаты для гостей. Над ними – комнаты для адъютантов, секретарей, горничных, свиты, статс-дам, камердинеров и им подобных. Над ними ещё этаж с комнатами для дворцовой обслуги. Эти совсем малы, я их не считала, но комнат там, должно быть, без малого сотня. Обслуги у нас, конечно, гораздо меньше, да и кальд Шёлк, когда жил здесь с супругой, такого количества слуг не держал...

Выжлец полюбопытствовал, не обитают ли в некоторых из тех комнат призраки, и Мята одарила его улыбкой.

– Обитают, если угодно, во всех до единой! Правда, нашу призрачную малышку, как правило, видят в комнатах, посещаемых чаще других, но это, наверное, лишь потому, что там есть, кому её замечать. Тебе, Бивень, по сему поводу ничего на ум не приходит?

– Шёлк – говор-рить! – потребовал Орев.

– Нет... вот разве что ты, генералиссима, не сказала ни слова о верхнем из этажей.

– Именно, – кивнув, подтвердила Мята, – поскольку ни разу не поднималась туда. По лестницам меня теперь нужно носить, а потому я, вероятней всего, никогда там и не побываю. Как мне рассказывали, верхний этаж – сущий лабиринт кладовых, битком набитых всякой всячиной. По той же причине не вспомнила я и о погребах. У нас их то ли девять, то ли целый десяток, в три яруса.

– Видал раз в светлых краях, как кошёлка одна мары в овчарне спужалась, – пророкотал Свин.

Мята вновь улыбнулась.

– Однако тот призрак наверняка был духом, а наша малышка вполне осязаема. Вещественна. По крайней мере, я в этом нисколько не сомневаюсь. Походке моей подражает, глумится надо мной, а значит, вполне может оказаться демоном, но в это мне, правду сказать, не верится. Да, некоторые из демонов тоже материальны, однако она, случается, таскает у нас вещи, а ещё, говорят, оставляет следы на снегу и в пыли. А о дворце я рассказываю так много, дабы вы поняли, отчего наши поиски до сих пор не увенчались успехом. Ты, Бивень, сие понимаешь?

Он кивнул.

– Да! Да! – добавил к его кивку Орев.

– Прекрасно. Если кому-то из вас по завершении разговора захочется осмотреть этот этаж, я провожу вас и расскажу, что могу, о залах и обстановке.

– Я б с удовольствием! С большущим бы удовольствием! – в восторге выпалил Выжлец.

– А старый Свин тя покатает, хозяюшка. За честь почтёт, да.

– Тогда так и сделаем. Считайте это обещанием. Бивень, знаю, дворец уже видел, но, возможно, рад будет полюбоваться им снова.

– Да, разумеется, – пробормотал он вслух ради Свина, дополнив словами новый кивок.

– Вот и славно. Продолжим. Против «призрачной малышки», как я называю нашего призрака, никто возражать не стал. У тебя, Бивень, на сей счёт возражений нет?

– Нет.

Не глядя более в крохотное, едва ли не бесцветное лицо Мяты, он обвёл взглядом зал: казалось, из-за угла вот-вот выглянет Оливин. Среди отражений в застеклённой картине мелькнули тёмные глаза и жутковатый, достойный мёртвой головы оскал Мукор, но, стоило ему приглядеться, лицо её тут же исчезло из виду.

– Видите ли, ходит она в юбках из какой-то грубой ткани, – продолжала тем временем Мята, – а голову повязывает шалью либо шарфом на женский манер, посему мы и пришли к выводу, что это женщина, не мужчина. Муж полагает её девчушкой, живущей где-нибудь по соседству и время от времени пробирающейся во дворец, закутавшись в тряпьё, чтоб не узнали. Самой мне думается, что это какая-то малолетняя нищенка, поселившаяся здесь, пока дворец пустовал, а после решившая остаться. Признаюсь, скорее всего, прав тут муж, поскольку найти её нам не удалось... а у вас не найдётся других догадок?

Никто не проронил ни слова. Выжлец отрицательно покачал головой.

– Бивень? Все мы недавно слышали, что тебя рекомендовал Свину некий другой призрак. Уж у тебя-то предположения наверняка есть.

– Шёлк – говор-рить! – в нетерпении каркнул Орев.

– Мне сказать нечего, генералиссима, – вздохнув, отвечал он. – Могу лишь заметить, что оба описанных тобою предположения кажутся мне не слишком правдоподобными. Да, ты вполне справедливо призвала меня выдвинуть лучшее, но я... не могу.

Мята удивлённо приподняла брови.

– И даже не представляешь себе, женщина она или нет?

– Ну отчего же... если все с нею сталкивавшиеся считают её таковой, по-моему, она, вероятнее всего, действительно женщина.

– Остерегись, браток, – негромко пробормотал сидевший рядом Свин.

– Но если она на самом деле не призрак, можно, к примеру, капкан на неё поставить, – предложил Выжлец. – У нас с женой в Тупике лавчонка есть, мы ими... то есть капканами на мелкую живность, там торгуем. Хочешь, назову человека – он и большой капкан тебе смастерит.

Мята отрицательно покачала головой.

– Во-первых, это жестоко, а во-вторых, я лично предпочитаю пойманной в капкан девочке призрака – хотя бы как предмет для разговоров. Кстати, до самого интересного мой рассказ ещё не дошёл. В последний раз её видели не далее как вчера.

– Во как? Ух, дьявол!

– Да-да, Свин. Её заметила наша кухарка. Причём в сопровождении призрака Шёлка. Что скажешь, Бивень?

– Мне до сих пор кажется... ты говоришь так, будто Шёлка нет в живых.

– Вовсе нет. Пойми же: наша кухарка считает призрачную малышку настоящим призраком, духом особы, расставшейся с жизнью, но не достигшей Майнфрейма. Все слуги также...

Бизон, вернувшись к своему креслу, покачал головой.

– Ну, я-то в призраков не верю.

– О тебе, дорогой, я и не говорю. Речь о них. Они верят, да и сама я, между прочим, верю в призраков тоже... только не в призраков, склонных к мелкому воровству и оставляющих за собою следы.

– Бывает, её месяцами не видно, – пояснил Бизон. – А потом услышит кто-нибудь, как она расхаживает по верхнему этажу, и всё начинается сызнова. Кстати, слышим мы её куда чаще, чем видим.

Мята кивнула.

– Так вот, Бивень, к чему это всё? Да, в призраков я верю, но в этого – нет. Ну а поскольку наше дитя-хромоножка не настоящий призрак, то и Шёлк тоже вряд ли. По-моему, кухарка видела кальда Шёлка вполне живым и здоровым. Дорогой, тебе удалось отыскать Его Высокомудрие? Уходил ты надолго... что он сказал?

Бизон подтолкнул кресло с высокой спинкой поближе к столу.

– Может, ты сначала про призрачную малышку доскажешь?

– А я с ней почти закончила. Осталось сказать, что Шёлк был одет не в ризы. Однако, приходя во дворец, он одевается в мирское нередко, так что ничего удивительного в этом нет. Кальду, пусть даже бывшему, необходима предельная осторожность. Как бы там ни было, по словам кухарки, одет он был, словно мирянин, только одежду где-то жутко испачкал. Кухарка сказала: на вид – как будто из могилы вылез.

– А не было ли при нём?..

Выжлец указал взглядом на Орева.

– Птичка – нет?

Мята отрицательно покачала головой.

– В ризах да с легендарной ручной птицей на плече его немедля узнал бы каждый. Наша кухарка, когда-то служившая ему, узнала его даже без риз и без птицы. Должно быть, поскольку в те времена видела его каждый день, или почти каждый день. Ведь тебя, дорогой, она видит не реже?

Бизон кивнул.

– И после того, как кальдом стала я, они с Гиацинт частенько заглядывали к нам в гости. Хотите, сейчас позовём кухарку, расспросите её сами?

– Мне ни к чему, хозяюшка.

– А ты, Выжлец, что скажешь? Не пригласить ли её сюда?

– По-моему, нам всем надо бы, разнообразия ради, поговорить в открытую. Начистоту, – с неожиданной храбростью ответил Выжлец.

Орев захлопал крыльями, будто аплодируя его отваге.

– Шёлк – говор-рить!

– Хорошо, – вздохнул он, – начнём с меня. Очевидно, ты уже понимаешь, что ваша кухарка видела не кальда Шёлка, а меня. Да, так оно и было. Хочешь позвать её и попросить опознать меня – пожалуйста, сделай милость.

– Не стоит, – ответила Мята.

– Как угодно.

Едва не упомянув о садовнике, он вовремя сообразил, что садовник его не выдал, а значит, и ему надлежит по меньшей мере отплатить старику тем же.

– Хочешь, чтоб я объяснил, кто такова ваша «призрачная малышка»? Да, понимаю: мне на твоём месте хотелось бы того же самого. Однако она доверилась мне, приняв меня за патеру Шёлка, и я не намерен обманывать её доверие.

– За Шёлка тебя, говоришь, приняла? – подал голос Бизон.

– Ну да, – кивнул он, – я же так и сказал.

– Вот и Пролокутор наш тоже. Просит тебя нынче после обеда совершить жертвоприношение в Великом Мантейоне.

– Так ведь я, повторюсь, не авгур.

– Значит, наверное, помогать ему будешь, – рассудила Мята.

Бизон кивнул.

Свин отодвинул от стола кресло.

– Айда-ка лучше, браток, отсюда, щас прямо. Останешься, охомутает вмиг.

– Но мы-то надеемся, что он согласится, – напомнил Бизон, – а ежели согласится, ему оставаться здесь незачем. Прошу как об одолжении для нас с женой.

– И я тоже, – объявила Мята.

– Айда, браток, аль останешься?

Ручища Свина нащупала его предплечье.

– Останусь, – пожав плечами, ответил он. – Я почитал генералиссиму Мяту ещё мальчишкой. Как же ей теперь отказать?

– Вот и славно! – Бизон налил себе ещё вина. – Так. Твой друг Выжлец считает, нам надо бы в открытую поговорить, стало быть, вот моя доля в общий котёл. Я знал обо всём этом, ещё когда ты явился ко мне в приёмную. То есть знал, что Капитул тебя ищет, а ищет потому, что Пролокутор, услышав о твоём появлении, захотел тебя нынче после обеда к мантейону привлечь. А мне не хотелось к службе тебя допускать, вот я и...

– Почему это не хотелось? – перебил его Выжлец.

– Так я ведь думал, он собирается всем сказать: грузитесь-де в шлюпки! А с нас этого уже хватит, и, кроме того, шлюпок для них у меня всё равно нет. Ну ладно, есть парочка, только они не в исправности. Не по карману городской казне наружу их отправить, – пожаловался Бизон и пригубил вина. – Однако он же не собирается так говорить, верно?

– Нет, – вздохнул он. – Нет, не собираюсь. Скажу я им, как велел божок, что все, кто не улетел до сих пор, здесь остаться должны. Что Пас... а ладно, это уже неважно. Велю всем остаться и попрошу помочь мне в поисках Шёлка.

– Шёлк... тут! – брюзгливо объявил Орев.

Мята согласно кивнула.

– Помнишь, ты говорил, что наша призрачная малышка приняла тебя за кальда Шёлка?

– Воистину, приняла, – подтвердил он и вспомнил о старом садовнике. – Что-то частенько меня с ним в последнее время путают.

– Да уж, пожалуй... Дорогой, мне следовало бы позволить тебе закончить, но лучше уж я сама. Возможно, от конфуза сумею тебя уберечь. Если не ошибаюсь, ты собирался признаться, что устроил этот званый обед, дабы спрятать наших гостей от Пролокутора? Собирался задержать их у нас под тем или иным предлогом, пока жертвоприношение не закончится, верно?

– Угу, – промычал Бизон.

– Прекрасно! – Кашлянув, Мята опустила не донесённую до рта вилку с запечённой в яично-сливочном соусе устрицей. – Итак, откровения Бивня и моего мужа мы выслушали. У Орева, думаю, совесть чиста: уж он-то вёл разговор откровенно с самого начала. Теперь дело за мной, а после настанет очередь Выжлеца со Свином. Да, судари мои, так и знайте: я твёрдо намерена требовать откровенности от вас обоих.

– Да мне-то что, хозяюшка, – пророкотал Свин. – Мне-то оно не в тягость.

– Что ж, вот вам моя исповедь, – продолжила Мята. – По твоим, Бивень, словам, наша призрачная малышка приняла тебя за кальда Шёлка, из чего следует, что ту же ошибку совершила и кухарка. И подобная путаница с тобой, как ты недавно заметил, в последнее время происходит нередко.

– Да, так и есть.

С этими словами он вновь огляделся вокруг, но на сей раз не в поисках Оливин либо Мукор. На сей раз ему просто хотелось ещё раз полюбоваться обеденным залом.

«Я ведь больше сюда не вернусь, – думал он. – Ещё немного, и мы отправимся в Великий Мантейон, я помогу авгуру провести службу, а куда нам суждено отправиться после, даже не знаю. Возможно, назад, к “Горностаю”, или в Хузгадо, но сюда, во дворец, мы не вернёмся. Не вернёмся, как пить дать. Выйду я за порог, караульные штурмовики закроют за мной те огромные двери, и снова мне всего этого уже не увидеть».

– Ты ведь прибыл к нам прямо с Синего? Послали тебя сюда, по твоим же словам, оттуда, причём с тем, чтоб отыскать и отвезти туда Шёлка.

Он отрицательно покачал головой.

– Сюда я прибыл с Зелёного, проведя там без малого год, но на Зелёный меня занесло с Синего. У нас есть домик – по вашим меркам, хибарка – на южной оконечности острова Ящерицы, возле самой бухты Хвоста. Домик и бумажная мельница. И лодка своя была, хотя с лодкой мне пришлось распрощаться и, боюсь, навсегда.

– А этот вопрос, возможно, жесток... по-моему, жесток, и даже очень, но без него, увы, не обойтись. Скажи, часто ли тебе случалось сталкиваться с подобной путаницей на Зелёном? К примеру, не называли ли тебя хоть иногда Шёлком там?

В ответ он вновь покачал головой.

– Вряд ли кто-то из них когда-либо видел Шёлка или хоть знал его имя... ну, разве что мог слышать о нём от меня.

– Хорошо. Новый Вирон, вне всяких сомнений, основан нашими земляками. О чём свидетельствует само его название. Уж там-то о кальде Шёлке наверняка слышали многие, а некоторые даже видели его хотя бы раз или два. Случалось ли им, обознавшись, путать тебя с Шёлком, Бивень?

– Нет. Нет, и я понимаю, что ты хочешь сказать, – добавил он, видя, что остальные молчат.

– Вот как? Понимаешь? Тогда отчего не скажешь об этом сам, избавив меня от лишних хлопот?

– Шёлк – сказать! – подхватив его последнее слово, каркнул Орев.

Быть может, за него выскажется кто-то другой? Не говоря ни слова, он сделал вид, будто увлёкся едой.

– А знаешь ли ты, что и Свину с Выжлецем всё известно? Причём известно с самого начала. Помнишь, я попросила Свина докатить моё кресло до кухни? Так вот, убедившись, что вы нас не услышите, я объяснила ему, что некогда была наставницей Бивня и видела его в классной комнате каждый день.

– Видеть – нет! – заметил Орев. – Мальчик – нет!

– В разговоре по стёклам муж сообщил мне, что ты зовёшь себя Бивнем – по-видимому, затем, чтоб ввести в заблуждение спутников. И, решив поддержать твой обман, предложил мне поддержать его тоже. Я так и сделала, но в скором времени заподозрила, что ты сам в это веришь. Спросила Свина, он подтвердил. Ты, Шёлк, отнюдь не пытался его обмануть. И Выжлеца также обманывать даже не думал. Обманывал ты лишь себя самого, а теперь и с этим самообманом покончено.

– Вижу, ты ещё маринованных сардинок не пробовал, – сказал он Свину. – Положить тебе парочку? Сам как раз отведать их собираюсь.

– Бивень ушёл с поселенцами, – помрачнев лицом, продолжила Мята. – Ушёл и исполнил Замысел Паса. В отличие от нас, кальд. Мне это стоило множества бессонных ночей, а тебе, боюсь, пришлось ещё хуже. Разумеется, сам ты охотно избавился бы от вины, если б смог, да и я предпочла бы сбросить с плеч её тяжесть, но... но, поверь, таким образом от неё не избавиться.

– Спасибо, браток. Большущее те спасибо.

Добавив на тарелку Свина три маринованных сардинки, он подцепил с блюда ещё пару, для себя самого.

– Я понимаю, что с виду очень похож на патеру Шёлка, – ответил он, – но при этом прекрасно знаю, кто я такой. А убедить человека, знающего, кто он такой, будто он – не он, а ещё кто-либо, не под силу никому. Даже тебе, майтера.

XV. Дома

Ветер с запада, но дует не так уж сильно, тем более что мы с подветренной стороны от Скалы Мукор. Пожалуй, на якорь вполне можно было встать и в той самой бухточке. Да, так нам и следовало поступить.

Нас укрывает тень, однако лазурные волны, пляшущие повсюду вокруг, поблёскивают, искрятся в последних лучах заходящего солнца.

Из Нового Вирона мы – Шкура, Вадсиг, Джали и я – вышли с рассветом. Меня со Шкурой для нашего иола вполне довольно: я искренне верю, что в случае надобности управлюсь с ним и один, однако Вадсиг справляется со снастями не хуже (мало этого, куда лучше) многих парней, и даже Джали кое в чём помогает. Идём мы на юго-юго-запад, и западный ветер – как раз то, что нам нужно; мы подняли оба кливера, а между гафелем и марсом грота натянули треугольный грот-марсель и со всем этим вдобавок к гроту и бизани иол полетел вперёд птицей. Кажется, я где-то выше писал, что иол уступал в быстроходности моему старому шлюпу, но, может статься, изрядно недооценил его способность нести паруса.

Здесь самое время отметить, что Шкура отыскал на борту лисель для одного из кливеров, и теперь ему не терпится опробовать находку в деле. Полагаю, по пути домой мы опробуем её непременно, только б погода не подвела.

– Гус... тут! – объявил Орев.

Оглядев иол, я обнаружил за бортом Малыша, плывущего с острова к нам. Он сошёл на берег, и Мукор попросила на время оставить его у неё, а теперь, видимо, отпустила обратно. Знать бы, зачем он ей мог понадобиться...

После обеда мы, скрежеща бортами о камень, прошли на шестах сквозь расселину и оказались в крохотной бухточке. Несомненно, после того как я выводил из неё старый шлюп, здесь побывала не одна лодка, но никаких следов эти визиты не оставили, и бухточка казалась в точности такой же, какой была – даже чешуйки рыбин, выпрыгнувших из воды по зову Мукор, поблёскивали серебром на плоском прибрежном камне по сию пору. Шкура хотел оставить Вадсиг на борту, присматривать за иолом, а Вадсиг хотелось на берег, и оба пришли с просьбой рассудить их ко мне.

– Хижина хозяек – вон там, на вершине, – объяснил я. – Я туда уже поднимался, причём не раз, и повторять сии опыты не имею никакого желания. Ступайте все, а за лодкой присмотрю я сам.

В ответ на меня обрушился град возражений.

– Как это «Мукор вас не знает»? Да что вы говорите! – ответил я. – Поверьте, она знает всех вас немногим хуже, чем меня. А вот майтере Мрамор вам придётся представиться и объяснить, кто вы такие, но с этим никаких трудностей наверняка не возникнет. Передайте ей, что я здесь, на борту, очень хочу поговорить с ней и прошу её, если можно, спуститься сюда.

Шкура спросил, не стоит ли взять с собой пулевое ружьё. Я ответил: пускай, дескать, берёт, если при оружии чувствует себя увереннее, однако, по-моему, оно ему вряд ли понадобится. В итоге ружьё Шкура с собой прихватил, а Вадсиг сунула в карман юбки иглострел. Малыш, верой и правдой стерёгший наш иол у причала в Новом Вироне, похоже, решил, что его я на берег не отпущу. Представляешь, как он обрадовался, услышав, что при желании может отправиться наверх вместе со всей молодёжью!

Кажется, сразу же после отплытия я увидел её среди озарённых лучами заходящего солнца волн. Увидел всего на миг... и остальным ни о чём не сказал. Весьма вероятно, мне это просто почудилось.

* * *

Вскоре к воде спустилась майтера Мрамор. Орев, заметивший её прежде меня, поспешил к ней, дабы указывать путь, устроился у неё на плече и поехал обратно, сопровождая каждую пару шагов восклицаниями:

– Шёлк... тут! На бор-рту!

Разочаровывать её не хотелось ужасно, но что ж тут поделаешь? Оставалось одно: не развеивать её заблуждений, не называться настоящим именем до последней секунды.

– Патера?

Протянув вперёд руки, майтера Мрамор ощупью отыскала швартов, однако я, опередив её, подтолкнул иол ближе к берегу.

– Не стоит тебе сюда карабкаться, майтера. Я сойду на берег сам. Вот, уже и схожу.

– Ты... ты... О-о! О-о, патера! Я... Как же я рада, как рада увидеть тебя, патера!

Я, разве что слегка промочив ноги, выбрался на берег, крепко обнял её, развернул к солнцу, пригляделся к тысячам крохотных механизмов лица. Пожалуй, вставить на место новый глаз – дело нелёгкое. Как бы к нему подготовиться и, кстати сказать, подготовить её?

Впрочем, майтера Мрамор уже догадалась, что у меня на уме.

– Бивень?.. Я ведь просила Бивня... Какой добрый мальчик! Неужто он... Неужто Бивень рассказал тебе, патера... неужто ему случилось упомянуть... нет, то есть всё это пустяки, но... О! О-о! О, Сцилла!

Вот это последнее держится в памяти до сих пор. Да, я отчётливо помню всё, но радость в её голосе запомнилась мне гораздо отчётливее остального. Не стану описывать, как задрожали её руки (да что там руки – всё сухощавое тело), как она обняла меня, как буйно, перепугав Орева, заплясала на прибрежных камнях, как, завершив танец, обняла меня снова и даже подняла кверху, точно ребёнка... Кабы мог, описал бы собственную радость, но, увы, не могу.

Однако это «О, Сцилла!»...

Слова эти отзываются в сердце, как ничто другое. Нет, не отчётливее прочего, но в цвете, тогда как остальное красками отнюдь не блещет. Да, все мои воспоминания великолепны, теплы, и я буду дорожить ими до конца дней, однако, если мне доведётся когда-нибудь оправдывать собственное существование, если с меня потребуют отчёта за место, занимаемое в круговороте, за поглощённую пищу, за воздух, которым дышу, начну я с рассказа о глазе майтеры, и продолжения, скорее всего, не потребуется.

Приготовленный Вадсиг ужин воистину великолепен, учитывая, из чего ей пришлось готовить. Шкура рыбачит и обещает свежую рыбу к завтраку, хотя пока ничего не поймал.

– Отправляться завтра мы быть, мессир? – спросила Вадсиг.

– Завтра мне нужно поговорить с майтерой Мрамор наедине, – ответил я. – По-моему, с этим вряд ли возникнут какие-то трудности, и разговор, скорее всего, не затянется, а после мы, буде позволит погода, продолжим путь.

Тут к нам подошла Джали.

– Сегодня ты уже разговаривал с нею наедине. По-твоему, я не поняла, зачем ты остался здесь, вроде как стеречь лодку? По-твоему, меня так легко одурачить?

Я возразил: дескать, даже не думал дурачить кого бы то ни было.

– Однако ж заставил меня тащиться наверх, хотя прекрасно знал, как я слаба на ноги.

– Ведьма глядеть ты не хотеть разве быть? – удивилась Вадсиг.

Джали отчаянно, непреклонно замотала головой.

– Она на полпути быть остаться, мессир. Сказать: больше идти не могу. А мы сказать: ладно, и дальше пойти. Подняться наверх – она там есть.

– Я же сказала, что поднялась по скалам, пока вы тропой шли. Так гораздо быстрее, но и гораздо опаснее.

С этим Джали умоляюще взглянула на меня, и мне, хочешь не хочешь, пришлось прийти ей на помощь.

– Я остался при лодке по двум причинам, – заговорил я, – и ни одна из них не касается стремления кого-либо одурачить. Во-первых, из опасений, как бы Шкура, беспокоившийся насчёт лодки, не остался стеречь её сам, если б никто другой не пожелал взять это на себя. Мне очень хотелось, чтоб он встретился с Мукор лицом к лицу, побеседовал и, по возможности, подружился с ней.

– Меня-то она уже знала, и я её тоже, – заметила Джали.

– И мне о сём было известно. Как и о том, что Шкура не перестанет тревожиться насчёт лодки, если ты останешься с нею одна. Вдобавок мне действительно требовалось побеседовать с майтерой без лишних ушей.

– Чтоб зрение ей вернуть, мессир? – предположила Вадсиг.

Я покачал головой.

– Это-то я проделал бы и на глазах тысячи человек. Чтоб рассказать ей, как мне удалось помочь ей.

– Сквер-рно – нет! – каркнул Орев, спорхнув с вант ко мне на плечо и дёрнув меня за волосы. – Дать птичка!

– О, мне вовсе не так уж скверно, – ответил я.

– Птичка – бр-рать! Гнездо вить!

– По-твоему, я ещё недостаточно лыс?

– Вовсе не лыс ты есть, мессир, – в недоумении взглянув на меня, пробормотала бедняжка Вадсиг.

Слова её не на шутку озадачили и меня самого. Пришлось, запустив пальцы в волосы (чересчур длинноваты, кстати), признать её правоту.

– Итак, ты хотел остаться наедине с той металлической женщиной... как бишь они называются?

– Хемы, – подсказал я Джали.

– Железная девочка! – добавил Орев.

– Да, с той хемой, однако даже не отдал ей специально для неё купленное чёрное платье... а где глаз ей добыл, рассказал?

– Нет. Возможно, сначала следовало рассказать обо всём и платье отдать, но я не был уверен, что этот глаз вернёт ей зрение, и если бы не вернул... а после она так обрадовалась, в такой восторг пришла... словом, платье в сравнении с этим – сущие пустяки. Посему и...

Пожав плечами, я вспомнил о Свине с Шёлком.

– Значит, завтра ей платье отдашь?

– Да, и расскажу, где раздобыл для неё глаз. Ей ведь наверняка интересно, и знать обо всём она вправе. Понимаете, в Вироне не осталось ни одной хемы. Я спрашивал Его Высокомудрие, он подтвердил. Ни одной, кроме той, пожертвовавшей мне глаз. Он приглашал её во Дворец Пролокутора, но она не пошла.

Вадсиг, блеснув ясными голубыми глазами, взглянула на откровенно заскучавшую Джали и вновь повернулась ко мне.

– О ком ты говорить есть, мессир?

– О хемах, – ответил я, – и об устройстве юных хем. По-моему, они наделены своего рода инстинктом, стремлением прятаться в укромном месте, пока родители не завершат их сборку. Конечно, Оливин о нём, скорее всего, не знает, но многие ли из нас осознают собственные инстинкты?

Тут Шкура позвал Вадсиг к себе, и мы с Джали ненадолго остались наедине.

– Получив новый глаз, – заговорил я, – майтера воскликнула нечто, весьма меня озадачившее... а именно: «О, Сцилла!». Знакомо ли тебе это имя?

– Вроде бы нет.

– А мне, видишь ли, очень даже знакомо. Порой она мне даже снится. Сциллой зовут покровительницу Вирона, старшую из дочерей Паса. Майтера – женщина верующая, и притом прожила в Вироне не одну сотню лет...

– Говор-рить – нет! – каркнул Орев (что именно он имел в виду, точно сказать затрудняюсь).

– Разумеется, отчего бы ей и не помянуть Сциллу, хотя Сцилла, подозреваю, исторгнута из Майнфрейма некоторое время тому назад, как одна из чад Паса, взбунтовавшихся против отца...

– В таком случае пустяки это всё, – заметила Джали.

– Согласен, но вот что странно. Такое чувство, будто в сём кроется нечто важное, хотя, казалось бы, откуда ему взяться? Пусть даже Сцилла не прекратила существование – уж здесь-то её наверняка нет, и власти у неё нет почти никакой. Однако сдаётся мне, всё это... то есть сие восклицание, что-то да значит, даже если сама Сцилла более не в чести, но отчего – для меня загадка.

* * *

Майтера с нами, на борту – страсть как напугана, но всё-таки на борту. Сидит у каюты, держится обеими руками за что придётся и большей частью безмолвствует. Мы, био, способны хотя бы льстить себя надеждами спастись, упав в море, и даже пережить крушение лодки. Майтера же неизбежно погибнет и прекрасно об этом знает. Надеясь отвлечь её хоть чем-нибудь, я спросил, каким образом она добралась до Скалы Мукор.

– В лодчонке, построенной собственными руками.

– Какое мужество!

– Так ведь внучка сидела сзади. Я тогда ещё не ослепла, однако она подсказывала, как и куда править.

– И ты совершенно не боялась?

Майтера Мрамор кивнула.

– Так ведь сейчас ничуть не страшнее.

– Гораздо страшнее, патера. Я... мы...

Тут нос подняло волной куда выше прочих, и майтера Мрамор в ужасе ахнула.

– Не волнуйся, майтера. Не о чем волноваться. Лодки гибнут в штормах, а это – всего-навсего добрый свежий ветер.

Писать, что её глаза исполнились страха, когда я так долго таскал один из них в кармане, а второй, незрячий, оставался тусклым... пожалуй, ничего глупей не придумаешь, однако так оно и случилось.

– А лететь на посадочной шлюпке ты не боялась, майтера? Путешествия от круговорота к круговороту крайне опасны. Столько народу погибло в пути...

Майтера Мрамор кивнула снова.

– Когда-то ты говорила нам, что смерти бояться не стоит, ибо нас ждут к себе сами боги, – напомнил я, чтоб хоть немного её ободрить.

– То есть когда ты приходил к нам на урок богословия, патера? Да, наверное, говорила. Наверняка говорила. Причём множество, множество раз.

– Разве сейчас это не столь же верно?

– Когда мы отправились на наш остров...

– Да?

Задумавшись о чём-то помимо страхов, майтера слегка успокоилась.

– Нам долгое, долгое время пришлось плыть по морю. Поначалу я даже не видела острова со своего места в лодке. Однако прежде мы дождались тихой, очень-очень тихой погоды... а сколько же плыли? Забыла.

Сделав паузу, она принялась отыскивать в памяти подробности плавания.

– Пятнадцать. Пятнадцать дней, а было это в разгаре лета. И вот как-то утром на воде появились крохотные, совсем крохотные холмики...

– Да, понимаю.

– Тогда я подобрала подол, заткнула юбки за пояс... сам, думаю, знаешь.

Отпустив планширь, она пощупала новое платье.

– Как же приятно снова надеть облачение! Вадсиг говорит, ты заказал его специально для меня...

– Вот только насчёт размера пришлось голову поломать.

– Чуточку великовато, однако так даже лучше. В крайнем случае, надену под него ещё что-нибудь или сберегу до зимы. Конечно, носить облачение мне теперь не положено, но всё равно приятно.

– На самом деле это не облачение, а просто платье того же покроя, – пояснил я. – Чёрное, с широкими рукавами и так далее.

– Да, верно.

Пальцы майтеры вновь стиснули планширь.

– Может, оставить тебя в покое?

Майтера Мрамор истово замотала головой.

– Шёлк... остаться! – добавил Орев, очевидно, опасаясь, что я могу её не понять.

– Во всяком случае, это не бумазея, патера. Бумазея – так сказать, смесь шерсти с шёлком. Здесь же у нас просто саржа из гребенной шерсти.

– Чего-либо более похожего у них не нашлось.

Её узкая, твёрдая ладонь нащупала мою руку.

– Ты не против?

С виду её руки ничем не отличались от обычных, старушечьих, однако я предостерёг её:

– Только не жми.

– Вот отыщу мужа, точно так же возьму его за руку. И сожму. И, думаю, не отпущу самое меньшее день и ночь. А после мы сделаем дочь настоящей женщиной. Завершённой во всём. И начнём сооружать ещё одну. Как ты думаешь, я вправду туда доберусь? Сумею добраться?

– Нисколько не сомневаюсь.

– Так вот, патера, пока я гребла к острову...

– Да?

– Я ничуть не боялась. Внучка подсказывала, куда править. А когда мы спускали лодку на воду, я даже грести – и то не умела. Сколько она со мной мучилась... сколько терпения проявила...

– Да, – кивнул я, – она на свой лад добра.

– От этого-то... от этого-то мне и плавание далось легко, патера. Я всё твердила себе: за ней присмотр нужен, она ещё совсем дитя...

– Хотя она давно вышла из детского возраста. Да, понимаю.

– Бедная девочка, – пробормотал Орев. – Бедная девочка.

– Потому я жизнью и не дорожила нисколько. И гибели не боялась. Однако теперь у меня есть дочь, и я должна жить. Жить ради неё.

* * *

Странный сон ночью снился. Будто я вновь оказался в той самой камере, в Круговороте Красного Солнца, а на кровати моей сидит тот самый ученик палачей. Поговорили мы с ним о чём-то, а после я поднялся, подошёл к двери, а там, за решёткой крохотного оконца, виднеется спокойное, гладкое море. На зеркальной поверхности морских вод стоит сотня женщин, и все как одна в длинных чёрных одеждах, а мальчишка за спиной говорит: «И Абайя, и все они живут в море»...

Проснувшись не столько испуганным, сколько в недоумении, я поднялся на палубу. Вчерашний ветер, с такой быстротой унёсший нас в такую даль, ослаб едва не до полного штиля. Море сделалось столь же гладким, как в моём сне, только, конечно, без женщин в чёрном. Быть может, эти одинаковые женщины являли собою потомство майтеры, а их одеяния – подобие её чёрного платья? Маловероятно, но лучших догадок в голову не приходит.

Перед тем как вернуться в койку, побеседовал малость с Оревом.

– Птичка – идти. Идти девочка. Сказать: прийти...

И так далее и так далее, всё в том же духе.

Я ответил: пускай, дескать, летит, если хочет, и Орев взмыл в небо.

– Куда это он, патера? – полюбопытствовала майтера Мрамор с той стороны каюты.

Я направился к ней.

– Кажется, ты обещала поспать.

– Я обещала постараться уснуть. А уснуть нам не так-то легко, – пояснила она, не дождавшись ответа. – Порой на это уходит не один день.

– До сих пор страшно?

– Уже не очень. Патера...

– Да? В чём дело?

– Как по-твоему, могла бы я, уснув, а после проснувшись, снова стать прислугой при сибиллах? Там, на Солнечной?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот и мне так же думается. Однако я всё стараюсь вспомнить последний раз... когда в последний раз засыпала? Известно ли тебе, что мы, уснув, не просыпаемся, пока нас что-либо не разбудит? Посему я спала, пока майтера Початок не заглянула ко мне. Вскочила я, принялась завтрак готовить, глядь – а время-то уже к полудню... С тех самых пор я больше и не засыпала.

* * *

Дома! Наконец-то дома! Копыто едва не раздавил мне руку, а по спине хлопнул так, словно мы вовсе не встречались с ним в Дорпе. Крапива расцеловала Вадсиг, отчего моё сердце затрепетало, исполнившись радости, а после с поцелуями обняла меня, и это, конечно же, порадовало меня сильней всего прочего. Наш домик за время моей отлучки нисколько не изменился, и мельница снова на ходу: с выделкой бумаги Копыто справляется превосходно.

Орев парит над морем с криками «Шёлк тут! Шёлк тут!», словно извещая об этом небесных собратьев, хотя все они – белые морские птицы Синего, зубастые, с вильчатыми перьями, о четырёх крыльях и о двух парах лап. Если уж начистоту, по-моему, мы не испытывали бы большей радости, даже если бы здесь, с нами, действительно оказался сам Шёлк.

А вот и ты, дорогая моя Крапива, вышла из дому, посидеть со мной. Правду сказать, я с самого начала писал эту повесть для тебя, и потому должен описать сей факт наряду с остальными, включая всё, что запомнил из нашего разговора. Короткое Солнце клонилось к закату, окрашивая небосвод всеми оттенками алого с золотом, а ты вынесла из дому два одеяла. Одно мы расстелили на песке, хотя там, где я устроился писать, было довольно сухо, ты села рядом, а вторым одеялом мы укутали плечи. Ты спросила, счастлив ли я.

– Совершенно, – подтвердил я. – В странствиях – даже на Западном полюсе, со Свином – думал, что, вернувшись домой без Шёлка, места от горя себе не найду... Как же я ошибался!

Тут я подумал, что сейчас ты спросишь, кто такой Свин, и приготовился рассказать о нём всё, но ты завела речь совсем о другом.

– Скажи-ка, что сделал бы Шёлк, вернувшись сюда с тобой?

– Вне всяких сомнений, улыбнулся бы и благословил нас с детьми, – ответил я, а после наговорил ещё множество всякой всячины (по большей части, сущей чепухи) в том же духе.

Однако самую важную (на мой взгляд) мысль высказал Орев, вновь и вновь каркавший «Шёлк тут! Тут Шёлк!», пока я не велел ему помолчать. Разумеется, он ошибался, хотя уж лучше бы оказался прав. Да, Шёлк остался в прошлом, в Круговороте, но тем не менее я сердцем чувствую: он здесь, рядом.

Все, включая меня, улеглись спать. Вернее сказать, все, кроме Орева: Орева мне пришлось отослать прочь.

Пробудился я, проспав рядом с тобой два-три часа. Сон сморил даже Джали. Знаю, спустя день-другой ей придётся отправиться на охоту. Сильнее всего я опасался разбудить тебя – прежде всего тебя, но здесь, на мельнице, уж точно никого не потревожу. Зажёг нашу старенькую лампу и пишу, пишу себе за столиком, где раньше держал счётные книги.

Около часа в одиночестве бродил вдоль берега, вслушиваясь в её пение.

Несколько выше я написал, что Шёлк для нас в прошлом. Да, Крапива, так оно и есть. Однако, когда я сам бродил по круговороту, оставленному нами в прошлом, рядом со мной некоторое время шёл мастер Меченос.

Разумеется, ныне его нет в живых. Он ведь отправился сражаться с тривигантцами и, скорее всего, погиб, а если нет, двадцать два года, миновавшие с тех пор, погубили его наверняка: в те времена, когда я по просьбе Шёлка вёл его во Дворец Кальда и расспрашивал о фехтовальном искусстве, он уже был изрядно стар... однако же приходил ко мне там и сейчас здесь, в нашей с тобою памяти. Что сделал бы Шёлк? А что он мог бы сделать? Не просто для нас (говоря откровенно, о нас с тобой речь уже не идёт), но для всего Нового Вирона? Помнишь, как я говорил Перец, что у скверных людей не может быть хороших правителей?

Впрочем, ответ на твой вопрос очевиден: Шёлк прибег бы к молитве.

* * *

Джали мертва. Умерла на руках у Крапивы.

Умерла, а убил её я.

Пока я молился, ко мне пришла Крапива. Услышав негромкий лязг задвижки и скрип отворяемой двери, я прекратил молитвы, поднялся с колен, и вижу: она... Долгое время мы говорили, вначале здесь, на мельнице, а после – сидя у озарённого светом Зелёного берега моря, стараясь отыскать среди звёзд в небе Круговорот. Множество всякой всячины, рассказанной нами друг другу, или хотя бы часть её, я, вероятно, опишу несколько позже.

Затем ты уснула. Я уложил тебя на песок и отправился в дом, за одеялами: укрою, дескать, Крапиву и посижу рядом, пока не проснётся. Майтера бодрствовала, и я, опустившись возле неё на колени, пошептался с ней, наверное, минуты две.

Выйдя за порог с одеялами, я вначале подумал, что ты куда-то исчезла. Так и подумал, честное слово. И не зная, что ещё предпринять, направился туда, где мы с тобою сидели. Тут укрывавшая тебя тень встрепенулась, и я сумел разглядеть её лицо.

– Крапива! – во всю глотку закричал я.

Разбуженная, ты пронзительно завизжала, а я... Нет, заткнутым за брючной пояс азотом я не воспользовался. Принялся молотить Джали кулаками, а сбив её с ног, подобно Чистику, пустил в ход тяжёлые сапоги. Возможно, когда-нибудь мне и удастся простить себе это всё.

Описывать подробности выше моих сил. Все спавшие в избушке высыпали наружу – первым Малыш, за ним Шкура с пулевым ружьём наготове... одним словом, суматоха поднялась страшная, а я, ещё не знавший, что Джали умирает, сказал лишь, что у неё судороги, унёс её в дом, а остальных выставил за порог.

Всех выставил, кроме майтеры, рассудив, что из неё выйдет превосходная сиделка, но ты вскоре вернулась с ящичком бинтов и мазей, хранящимся у нас на мельнице. Джали, уложенная мною на нашу кровать, корчилась, извивалась так, что с первого взгляда становилось ясно: в её теле нет ни единой косточки. За всё это время она ни разу не вскрикнула, не застонала, и заговорила лишь после того, как ты взяла её на руки. Заговорила и объяснила, что намеревалась покончить с тобой, а я обошёлся с ней вполне справедливо.

– Он больше не будет, – пообещала ей ты.

Я принёс к кровати свечу. Казалось, лицо прекрасной девушки вылеплено из воска и тает, размягчается от жара пламени, однако пламенем тем была приближавшаяся смерть.

– Я так долго хотела его... ты рассказал ей о Крайте, раджан?

Я отрицательно покачал головой.

– Он рассказывал о мальчишке, которого усыновил вскоре после того, как они с Жилой уплыли, – вмешалась в разговор ты, – но этот мальчишка погиб на Зелёном.

– Крайт был одним из нас.

Ты удивлённо подняла брови.

– Она – ингума, – пояснил я.

Дышала Джали с немалым трудом, и спустя минуту-другую майтера шепнула нам:

– По-моему, она больше не заговорит.

Тут ты, по-прежнему обнимая Джали, в изумлении уставилась на меня.

– То есть ты привёз к нам ингуму? Да как ты мог!..

Взглянуть тебе в глаза оказалось задачей нелёгкой, однако я не отвёл взгляда в сторону.

– Я думал, она не причинит никому вреда. Мы с Крайтом...

В одной из прочих книг я уже пробовал объяснить холодными, чёрными словами, насколько мы с Крайтом ненавидели друг друга, но на сей раз не смог.

– Крайт был моим сыном. И сыном Жилы. И ты... ты ведь обо всём догадался, не так ли, раджан?

Казалось, с нами заговорил покоящийся в гробу труп.

– Ты, дочь моя, знала обо всём этом чересчур много, – кивнув, подтвердил я. – И изо всех сил старалась выяснить ещё больше.

– По-твоему, нам нет никакого дела...

– До собственных детей?

Я хотел было возразить, но сразу же осознал, что всегда именно так и думал.

– Однако мы вовсе не равнодушны к ним... поскольку вы неравнодушны к своим.

На этом Джали умолкла, и я нисколько не сомневался, что больше она уже не заговорит. Лицо её под розовым кремом, румянами и пудрой побледнело, как мел.

– О чём это она? – спросила ты.

– Чтоб затеряться среди нас, им приходится подражать нам во всём, даже в проявлениях чувств. Большую часть их потомства вскоре после рождения пожирают рыбы...

– Рани? – прохрипела Джали. – Рани?

– По-моему, она имеет в виду тебя, – пояснила тебе майтера.

– Она едва не погубила меня. Не желаю я с ней разговаривать, – ответила ты, но Джали из объятий не выпустила.

На губах Джали мелькнуло нечто вроде улыбки.

– В Гаоне у него было столько рани... где ж тут одной всех прикончить... наклонись ниже.

Ты, словно бы поневоле, склонилась к ней.

– Без крови у наших детей нет разума...

– Молчи! – вскричал я.

– Ближе, рани... это страшная тайна...

– Ты же весь собственный род предаёшь, – напомнил я.

– Ненавижу я собственный род... пожалуйста, слушай, рани...

– Да-да, – прошептала ты, – я тебя слышу.

Майтера коснулась моей руки. Смысл её жеста я понял сразу [и я тоже], однако отсылать её прочь не стал.

– Их разум... берётся из вашей крови. Их разум – ваш разум. Вот я давным-давно... выпила крови вашего малыша-сына. А Крайт был моим сыном... единственным выжившим с разумом, взятым у вашего...

Тут она поперхнулась, захрипела, и продолжение я расслышал с немалым трудом, хотя склонился к ней столь же близко, как ты:

– Без вас мы попросту звери... неразумные звери, умеющие летать да пьющие кровь по ночам...

С этим она и умерла, и тебя, Крапива, тоже ждёт гибель, если ингуми прознают, что ты услышала от неё. Мало этого, ты можешь погибнуть, даже если им станет известно о моём возвращении: они ведь наверняка решат, что я рассказал тебе всё.

Не стоило мне возвращаться. Не стоило.

[На этом повесть, собственноручно написанная им для нашей матери, завершается.]

XVI. Хари Мау

Войдя, протонотарий Пролокутора с подобострастным поклоном подал Пролокутору сложенный лист бумаги. Стоило ему удалиться, сия невысокая, изрядно пухлая, однако весьма, весьма важная особа заговорила:

– Покорнейше прошу прощения. По всей вероятности, дело это – сущий пустяк.

Седоволосый человек, к которому он обращался, с улыбкой кивнул.

– Подобное доверие со стороны Твоего Высокомудрия для меня весьма лестно.

– Шёлк... Хор-роший! – заверил Его Высокомудрие Орев.

– Не сомневаюсь, оно вполне оправданно.

Развернув бумагу, Пролокутор прочёл написанное, смерил посетителя серьёзным, без тени улыбки взглядом и перечёл записку ещё раз.

– Разумеется, у тебя нет причин доверять мне. Я понимаю...

Пролокутор поднял пухлую ладонь, призывая его к молчанию.

– Это касается тебя. Не стану сего скрывать, спрошу немедля, открыто, прямо: готов ли ты положиться на мои суждения и... благоразумие?

– Куда охотнее, чем на собственные, Твоё Высокомудрие.

– Тогда скажу вот что: послание это касается тебя, но я не смею дать его тебе для прочтения, а суть изложу сам, когда сочту сие уместным. Согласен ли ты по собственной воле помочь мне?

– Более чем, Твоё Высокомудрие.

– Фе-но-ме-нально, – отчеканил Пролокутор и бросил взгляд в сторону изукрашенных нарисованными цветами фарфоровых часов. – До начала менее часа, а нам обоим желательно уделить по нескольку драгоценных минут личным молитвам. Позволь мне говорить лаконически.

– Сделай одолжение, Твоё Высокомудрие.

– Во-первых, всю работу я предоставлю тебе, хотя читать внутренности жертв собираюсь сам. Приготовься обратиться к молебщикам, к преданным почитателям бессмертных богов.

Седоволосый согласно кивнул.

– Во-вторых, должен предупредить: в городе объявились некие чужеземцы – так сказать, иножители, по слухам, задавшиеся целью увезти тебя на Синий. Вчера вечером я посылал к тебе моего коадъютора, дабы предупредить тебя, предостеречь касательно сих... пришлецов. Увы, в гостинице он тебя не застал, но... отчего ты на меня так смотришь?

– Р-резать – нет!

– Пустяки, Твоё Высокомудрие, – заверил его седоволосый. – Не обращай внимания. Будь добр, продолжай.

– Дело в том, что наше торжественное жертвоприношение может предоставить им великолепнейшую возможность для... Сам ты, весьма вероятно, непривычен проникать в коварные умыслы зложелателей. Со мною, поверь, дела обстоят прямо противоположным образом. Будучи намерен умыкнуть тебя, я счёл бы помянутое выше торжественное жертвоприношение превосходным моментом для осуществления сих замыслов.

– Я буду крайне осторожен, Твоё Высокомудрие.

Пролокутор недоверчиво поднял бровь.

– Да уж, будь добр. Знаю, ты по характеру смел, отважен до безрассудства. Внуши же себе кротость голубки и осмотрительность черепахи. Возможно, и то и другое весьма тебе пригодится.

– Постараюсь, Твоё Высокомудрие.

– Надеюсь. Надеюсь, – пробормотал Пролокутор и вновь бросил взгляд на часы. – И, наконец, сие сообщение. С тобою желает поговорить генералиссима Мята. Бесплодных задержек можешь не опасаться: она здесь, у меня во дворце.

Протонотарий препроводил его в небольшой, однако роскошно обставленный кабинет на том же этаже. Мята с серьёзной миной, крепко стиснув подлокотники кресла на колёсах, ждала его возле окна.

Войдя, он поклонился, отчего восседавший на его плече Орев шумно захлопал крыльями.

– Какая честь для меня, генералиссима! Чем могу служить?

Мята, кивнув, вымученно улыбнулась.

– Будь добр, затвори дверь. Разводить политесы нет времени.

Седоволосый послушно закрыл за собою дверь.

– С мясников станется нас подслушивать, так что говори тише, – оглядевшись по сторонам, продолжила Мята. – Могут даже подглядывать, но с этим ничего не поделаешь. Сядь ближе, чтоб мы друг друга слышали хорошо. Давненько я...

Прерывать паузы он не стал.

– Давненько я это сделать хотела, и сейчас, думаю, самое время. Мой муж... ладно, неважно. Ты – не Шёлк. Это мы установили.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Посему я кое-что расскажу о нём. Тот коротышка-авгур как заведённый твердил, что в три ты должен вершить жертвоприношение. Изрядное, по его словам, торжество, и ему очень хочется видеть меня среди собравшихся.

– Мне тоже.

Мята удивлённо округлила глаза.

– Вот как? Вправду? Тогда, пожалуй, останусь. Но, прежде всего, должна рассказать тебе кое-что, – понизив голос, едва слышно продолжила Мята. – И кое-что передать.

Он вопросительно поднял брови.

– Эхидна велела мне возглавить восстание против Аюнтамьенто – видимо, потому, что я умею... вернее, в те времена умела ездить верхом. Один из прихожан пожертвовал мне коня, чудесного жеребца белой масти. Как я вскочила ему на спину! Сейчас мне, конечно, подобного уже не проделать, но...

– Да, я помню.

– Благодарю. Рада слышать. Вскочила я на него, а он – на дыбы! Наверное, от неожиданности: ведь не осёдлан был. И как только он поднялся на дыбы, Шёлк бросил мне азот.

Тут Мята, о чём-то задумавшись, сделала паузу.

– Возможно, ты слышал об этом? Как-никак одно из самых известных, нашумевших событий всей той войны...

– Да, слышал, – подтвердил он, – и даже описал в книге.

– Прекрасно! Хотелось бы прочесть при случае. А я даже не задумалась, где Шёлк сумел раздобыть такую вещь. Просто воспользовалась им, – продолжила Мята, запустив руку под платок на коленях. – Только после узнала, что азот подарен ему женой. То есть Гиацинт, девицей, вскоре после этого ставшей его женой. Хотелось бы думать, что именно из-за азота...

Он кивнул.

Узкое, крохотное, серьёзное, лицо Мяты побледнело сильнее прежнего, и он с немалым запозданием почувствовал, как ей, должно быть, больно.

– Что эта женщина в обмен на азот вытянула из него обещание. Должно быть, примерно так всё и вышло. А обещание он сдержал и сохранил его в тайне. Такой уж был человек...

– Да, знаю.

– А знаешь ли ты, что тот азот до сих пор у меня? Грознейшее, легендарное оружие из Круговорота Короткого Солнца... Да, так и есть.

Седоволосый молчал и, безмолвно взирая на неё, молился о ней от всего сердца.

– Что же ты? Даже не спросишь, какой от азота прок калеке, разъезжающей в кресле на колёсах? Спрашивай, спрашивай, не стесняйся.

Седоволосый покачал головой.

– Ноги – они, скорее, для бегства.

Мята задумалась, склонила голову на сторону.

– Случается... случается, бегство – разумнейший из возможных поступков.

– Уверен, ты совершенно права.

– Вот я обычно бегала от тебя... то есть от Шёлка. Нет, не из-за страха перед Шёлком... скорее боясь унижения. Глупо, да?

Седоволосый согласно кивнул.

– Наверное: ведь унижения, по-моему, ниспосланы нам самим Иносущим.

– Вправду? Вот сейчас ты рассуждаешь, словно сам Шёлк.

– Шёлк... Хор-роший! – каркнул Орев, встрепенувшись на его плече.

– Польщён, – ответил седоволосый. – Польщён. Если Шёлк рассуждает подобным образом, он действительно нужен нам позарез.

– Человек... идти!

– Я же собирался сказать, что всякое унижение ведёт к отчуждению. Униженные более не чувствуют себя частью... по крайней мере, полноправной частью некоей общности, а покидающий общность приближается к Иносущему, к богу, отринутому богами.

Формальный стук в дверь – и дверь в тот же миг распахнулась.

– Тебе необходимо быть в Великом Мантейоне через пятнадцать минут, – сообщил с порога протонотарий.

– Хорошо, постараюсь.

Мята взмахом руки велела протонотарию закрыть дверь, и тот, не прекословя, послушался.

– Времени у нас совсем мало, – продолжила она. – Непременно расспросила бы обо всём этом подробнее, однако расспросы сейчас не к месту. Ты в опасности, как и сказал мой муж.

– Поскольку в городе объявились какие-то чужеземцы – кстати, Его Высокомудрие нарёк их иножителями, и, может статься, сие весьма знаменательно, – разыскивающие Шёлка?

Мята, кивнув, извлекла из-под платка на коленях азот с водянистым, слегка отливающим пурпуром самоцветом в навершии рукояти и неогранённым малиново-алым кровавиком у самой гарды. Казалось, ей не слишком-то хочется расставаться с ним.

– Др-рянь штука! – присвистнув, каркнул Орев.

– Да, штука, вне всяких сомнений, опасная. А ещё крайне ценная. Ты могла бы выручить за неё огромные деньги, генералиссима.

– Могла бы, будь он моим, – вздохнув, возразила Мята. – Увы, он не мой, а чужим торговать... Знаешь, Бивень, уж лучше б ты задал тот самый вопрос. Я бы ответила: да, пустить азот в дело калеке не по силам, однако доставить себе удовольствие, отдав его тому, кто в нём нуждается, – вполне, и подходящего случая я упускать не намерена. Будь добр, возьми его. Возьми.

– Если тебе не хочется оставлять его у себя, отчего б не вернуть его Шёлку? – предложил седоволосый.

– Хочется, страсть как хочется, только мне он не нужен, а тебе, глядишь, пригодится. Что же до возвращения... знаешь, я пробовала. Как-то раз Шёлк его принял, но вскоре вернул мне. Прикрой-ка ладонью... вот так.

В сакристии Великого Мантейона Орев первым делом пристально оглядел ряд драгоценных жертвенных ножей.

– Шёлк... хор-роший! Р-резать – нет!

– Не стану, не стану, – пообещал седоволосый, – но ты должен будешь помочь мне, оставшись здесь. Вылетишь в зал, люди увидят тебя, подумают, что я намерен принести тебя в дар богам, а может, даже потребуют так с тобою и поступить. Что скажешь? Подождёшь меня здесь?

– Птичка... Хор-роший!

Почистив ризы авгура, подаренные ему Оливин (и несколько устыдившись кривоватых стежков: с утра он прятал в один из швов драгоценные кукурузные зёрна), он вымыл руки, пригладил непокорные волосы, а после, поддавшись минутной прихоти, сбрил бороду при помощи прекрасно направленной бритвы, украшенной изображением ножа и чаши, символа Капитула.

– Отцовская была несколько больше, – поведал он Ореву, – но куда проще, с обыкновенной костяной рукоятью... а тут у нас, если я не ошибаюсь самым прискорбным образом, слоновая кость.

– Р-резать – нет!

– Стараюсь, стараюсь... пожалуй, чуточку пены добавить не помешает.

Взбив помазком из барсучьей шерсти пену на бруске ароматного мыла в фарфоровой кружке с изображением Великого Мантейона, он принялся энергично намыливать левую щёку.

– Сейчас я, признаться, напоминаю себе доктора Журавля, сбривавшего бороду в той самой гостинице у озера Лимна. Ему всё хотелось оставить хоть самую малость, и мне тоже хочется, но нет. Нет. Бороду нужно изничтожить вовсе, как он свою. Без бороды моё сходство с патерой Шёлком, надо полагать, станет гораздо менее заметным, а, кроме того, её отсутствие...

– Шёлк... Хор-роший!

– Кроме того, её отсутствие может сбить этих – если уж пользоваться весьма многозначительным выражением Его Высокомудрия – иножителей с нашего следа.

– Др-рянь люди?

Перепорхнув с подоконника на умывальник, Орев воззрился на хозяина чёрным, блестящим, будто гагатовая бусина, глазом.

– Хотелось бы знать... Эх, Орев, сколько мне всякого хочется знать! К примеру, пришли ли на службу Свин с Выжлецем и генералиссима Мята с кальдом Бизоном, не говоря уж об этих «иножителях»... А как мне хотелось бы узнать, где сейчас Шёлк, и отчего ни Бизон, ни Его Высокомудрие не желают отвести меня к нему, хотя отъезд Шёлка из города обоим им крайне выгоден!

В последний раз проведя бритвой от носа до верхней губы, он сполоснул лезвие под краном.

– Шёлк... Хор-роший!

– Так и есть. Это-то кальду Бизону с Его Высокомудрием и не на руку. Для Его Высокомудрия Шёлк – всё равно что второй Пролокутор, способный, пусть даже сам того не желая, положить конец его главенству в Капитуле, ну а для кальда Бизона присутствие рядом Шёлка ещё страшнее.

Энергично пущенная в ход мочалка оставила на чёрных ризах множество тёмных пятнышек. Оглядев их, седоволосый решил, что с ними уже ничего не поделать, да и не нужно: в скором времени высохнут сами.

– Ведь рядом с ним ещё и генералиссима Мята, его супруга. Да, она всячески избегает именовать себя кальдом Мятой, но тем не менее – всё равно что второй кальд.

– Хор-рошая девочка!

– Разумеется. Потому-то столь многие из горожан её и любят, потому-то и доверяют ей. Однако за её спиной стоит ещё один кальд, Шёлк! Нет, лично я бы не поменялся с Бизоном местами ни на каких условиях, не говоря уж о тех, на которых стал кальдом он сам.

В сакристию заглянул один из авгуров.

– Готов к процессии, патера? Я покажу, где мы собираемся.

«Патера»... пожалуй, сейчас отрекаться от сего именования не стоило.

Пронёсшийся над толпой, заполнившей Великий Мантейон до отказа, ропот весьма напоминал шелест листьев в лесу под дуновением налетевшего ветерка. Совсем негромкий, едва уловимый в нарфике, гул множества голосов, набирая силу, полетел, понёсся вперёд вдоль нефа. Отчего? Не оттого ли, что возле Пролокутора – как велено, в шаге справа и в шаге позади – идёт он? Этого он, разумеется, наверняка знать не мог (о чём не раз напомнил себе самому), однако же сразу понял: да, так и есть, и, неизвестно отчего, слегка смутился.

Сиденья для них приготовили в некотором отдалении от Главного Алтаря, так, чтоб им не докучал жар огня, который готовились разжечь на алтаре целых две дюжины авгуров с сибиллами. Пролокутора ждал величественный трон чёрного дерева, украшенный строгим золотым орнаментом, а для него приготовили кресло – чуть в стороне, чуть ниже, но также из чёрного дерева, почти столь же внушительное.

Хор из... Сколько же тут певчих? Поди сосчитай... никак не меньше четырёх сотен! На Синем они вполне могли бы основать собственное поселение под названием «Песнь» либо «Мелодия» и, поженившись между собой, положить начало новому народу – сладкоголосому, с чистыми, ясными лицами, просто-таки обречённому на скорую славу.

Тревожное и в то же время величественное, пение хора зазвучало громче, утихло, вновь набрало силу. Оглянувшись назад, на серебристо-серую рябь в Священном Окне, он невольно задумался, слушает ли их хоть кто-нибудь из богов, и если да, то кто.

Один, разумеется, слушал, хотя и не из-за Священного Окна. Среди собравшихся возвышался Свин. В этот миг Шёлк и всё услышанное от Шёлка в стенах разрушенной виллы, некогда принадлежавшей Крови, вспомнились ему ярко, отчётливо, как никогда.

Изловленный обширным вогнутым зеркалом светлого золота, солнечный луч сделал своё дело исправно. Над громадной, идеально ровной поленницей кедровых дров, возвышавшейся на алтаре, поднялась, потянулась кверху тонкая прядь дыма. (В голову сами собой полезли крамольные мысли: ведь такой уймы дров хватило бы на постройку замечательного уютного домика для бедной семьи.) Белая прядь на глазах становилась гуще, а как только гимн достиг крещендо, у её основания замерцал крохотный язычок пламени.

– Встань, – прошептал Пролокутор. – Встань и прими моё благословение.

Он поднялся, повернулся лицом к трону, склонил голову и замер, глядя, как пухлая ладошка Пролокутора осеняет его символами сложения, слушая, как Пролокутор заунывно читает длиннейшее благословение из Хресмологического Писания, сверх меры картинно подчёркивая ударениями каждое третье, а то и второе слово.

Когда благословение завершилось, он обогнул алтарь и поднялся на амбион. Сказать следовало многое, а времени на долгие речи не было, однако, если каким-либо образом увязать всё необходимое с Писанием, выйдет гораздо, гораздо проще.

– Помоги мне, о Таинственный Иносущий, – едва слышно выдохнул он и открыл Писание наугад. – «Проще всего не считать миф ни безответственными фантазиями, ни объектом тяжеловесной психологии, ни чем-либо иным в том же роде. Миф есть нечто совершенно иное, требующее пристального, свободного от предрассудков взгляда».

Неслышно бормоча слова благодарности, он закрыл великолепный, инкрустированный самоцветами том и отложил книгу в сторону.

– В скором времени, – заговорил он, обводя взглядом собравшихся прихожан, – мы поднесём дары бессмертным богам. И обратимся к ним, моля поговорить с нами посредством Священного Окна...

В зале поднялся довольно громкий ропот. Умолкнув, он нахмурил брови и хранил молчание, пока ропот не стих.

– А кроме того, попросим их известить нас о грядущем посредством внутренностей принесённой им в жертву живности. Но как же просто – сверх меры просто – мы забываем, что боги уже поведали нам обо всём задолго до рождения самого старшего из тех, кто меня сейчас слушает! Уверен, сейчас боги говорят нам о том, что знание существует в различных формах, из коих миф – лишь одна, и нам отнюдь не следует смешивать их. Да, нас на каждом шагу подстерегает соблазн отказаться от знания: ведь без знания жить куда проще. Возможно, соблазнительнее всего отринуть то самое знание, которое боги сегодня призывают нас сохранить. То есть забыть о том, что всякая вещь есть лишь она сама, а вовсе не нечто иное. Вот, скажем, мужчины говорят, что все женщины одинаковы, а женщины зачастую объявляют одинаковыми всех мужчин. А особы, почитающие себя мудрецами, утверждают, будто познать можно лишь то, что видишь, или будто познать что-либо невозможно вообще, и таким образом, пусть даже ценой заблуждения, избавляют себя от множества тяжких умственных трудов.

С этим он бросил взгляд на алтарный огонь, прикидывая, много ли у него ещё времени.

– Рассмотрим внимательно следующий миф: Пасу угодно, чтоб все до единого, покинув сей круговорот, отправились на один из внешних круговоротов. Уверен, об этом вы в той или иной форме слышали все – возможно, даже из уст патеры Шёлка. И, уж конечно, о сём не раз и не два, в подробностях либо попросту, говорили авгуры с этого самого амбиона.

В зале вновь зароптали. Умолкнув, он в ожидании тишины забарабанил пальцами по боковинам резной ониксовой волны, венчавшей амбион.

– Что это? Попросту ложь? Нет, это миф. Быть может, это лишь занимательные сказки? И снова нет. Это миф. Возможно, это подлинный, достоверный факт, сродни тому, что Его Высокомудрие, позволивший мне обратиться к вам с назиданием вместо него, человек исключительного ума и добропорядочности? Нет, это миф.

Сделав паузу, он утёр покрывшийся испариной лоб.

– Спускаясь к первой из шлюпок, в подземелья нашего города, патера Шёлк прочёл на последней из лестниц следующие слова: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Слова эти некогда вырезали в камне ступеней по приказанию самого Всевеликого Паса. Суть их предельно ясна: те, кто спускается вниз сим путём, в глазах Паса стоят выше всех прочих, и, полагаю, стоят выше всех прочих также в глазах его отца. Корни мифа здесь разглядеть легче лёгкого. Однако вы, те, к кому я обращаюсь, жители сего священного града, не спускающиеся вниз, служите ему тоже.

Пламя на алтаре разгорелось вовсю, едва не заглушая рёвом его голос; ноздри защекотал ароматный дымок горящего кедра.

– В прочитанном нами стихе Писания об этом не сказано, но, прочитав другой – тот, к которому столь часто обращаюсь я сам, – мы узнали бы, что в одни времена боги требуют от нас одних деяний, а в другие – совершенно иных.

Переводя дух, он оглядел проходы в надежде увидеть кресло генералиссимы Мяты, но отыскать его не сумел, однако ещё секунду спустя обнаружил её у самого края четвёртого ряда, очевидно, усаженную на скамью смотрителем, откатившим её кресло с дороги. Сидевший с ней рядом Бизон вприщур наблюдал за ним, а за Бизоном неустанно следил Орев, устроившийся на лепном надоконном карнизе.

– Именно так получилось и с нами. Ещё недавно долг звал нас в путь, грузиться на шлюпки и лететь через бездну на Синий либо Зелёный. Многие из нас, к вящему удовольствию богов, так и сделали. Ныне же богам угодно, чтоб те, кто по сию пору не улетел, повременили с отлётом, задержались здесь на неопределённый срок... предположительно, до конца ваших дней.

Бизон закивал, улыбнулся, блеснув белизной зубов в чёрной бороде.

– Две ночи тому назад я беседовал с божком, сообщившим мне сию весть и велевшим передать её вам, что я сейчас и делаю. Не воспользовавшись для этого такой возможностью, я пренебрёг бы долгом, однако теперь он исполнен, и я молю богов – особенно Иносущего с Шёлком – о благословении на будущее.

Говоря, он не сводил глаз со Свина, но, если Свин хоть немного, хоть самую малость изменился в лице, разделявшее их расстояние не позволило разглядеть никаких перемен. Ещё миг, и к амбиону приблизился престарелый авгур с блестящим жертвенным ножом на подушечке чёрного бархата. От алтаря ощутимо веяло жаром пламени.

– Мы готовы, патера, – шепнул авгур.

– Нет.

Стоило его пальцам сомкнуться на изукрашенной самоцветами рукояти, ещё двое авгуров вывели в центральный проход рослого, статного скакуна серой масти.

– Здесь у нас так называемая сакристия. Здесь мы – даже порой его Высокомудрие – облачаемся перед службами, – донёсся из-за открытой двери голос восторженного юного авгура, отправившегося за Свином и Выжлецем. – По-моему, сейчас Его Высокомудрия тут нет, однако патера Бивень здесь.

Вздохнув, он вновь принялся смывать с риз кляксы крови. Что ж, ладно... не «Шёлк», и то уже хорошо.

Бронзовый наконечник ножен в руке Свина звонко клацнул о каменный пол, забарабанил по косякам, ощупывая проём двери.

– Человек... идти, – объявил Орев, хотя в его предостережениях никто не нуждался.

– Входи, Свин, входи. С умыванием почти все покончили, и я тоже вот-вот буду готов.

Вынужденный пригнуться разве что самую малость (и явно очень этим довольный), Свин переступил порог. Восторженный юный авгур последовал за ним.

– Прошу прощения, патера, второго из твоих друзей я привести не смог. Ему пришлось спешно уйти. Какой-то человек что-то сказал ему, и он объяснил, что у него возникло срочное дело.

– Свечи, браток, – пророкотал Свин. – Пара сотен за карточку. Выжлец как услыхал – прям-таки стрелой полетел.

– Действительно, на купца он похож, – добавил восторженный юный авгур. – Пробовал я разузнать его имя, но он, занятый разговором, оставил вопрос без ответа. Если тебя тревожит его судьба, я могу навести справки...

– Не стоит. Вряд ли это так важно.

Глядя, как розоватая от крови вода исчезает в сливном отверстии, он вытер руки белым, без единого пятнышка, полотенцем, а после утёр им увлажнившееся от пота лицо.

– Уверен, он вернётся к нам нынче же вечером. Не желаешь присесть, Свин? Хочешь, кресло тебе принесу?

– Я всё сделаю, патера, – заверил его восторженный юный авгур и устремился к ближайшему креслу.

– Спасибо те, – пророкотал Свин.

– Не угодно ли и тебе присесть, патера Бивень?

Он отрицательно покачал головой и поморщился, стараясь показать, что восторженному юному авгуру лучше оставить их.

– Для меня величайшая, величайшая честь, патера... То есть и ты, и... и ты, и, естественно, Его Высокомудрие...

– Уверен, ты её более чем заслужил, – отрезал он, указывая в сторону двери.

– Стомился мальца, браток? – заговорил Свин, как только восторженный юный авгур оставил их. – Понятно дело: вон сколько наворотил-то...

– То есть устал ли я? Говоря откровенно, нет. Конечно, Его Высокомудрие работы мне задал – на целую бойню хватило бы, да и такое множество великолепной, немалой цены живности губить было ужас как жаль, однако усталости я не чувствую. Скорей уж наоборот...

С этим он лихо взмахнул дожидавшимся его в углу посохом, завертел им над головой, хотя и понимал, что Свину его художеств не разглядеть.

– Моя бы воля, сию минуту отправился бы на улицы, Шёлка искать!

– Шёлк... Хор-роший!

– Одно нынче дороже двух завтра, браток.

– То есть упущенного времени назад не вернёшь?

– Точно так.

– В таком случае ты совершенно прав, однако отсюда нам пока не уйти. Снаружи нас... меня то есть, целая толпа ждёт. С полдюжины авгуров об этом предупреждали, тогда-то я и решил послать этого за тобой с Выжлецем. Подумал: раз уж придётся ждать, отчего б не ждать вместе? – Сделав паузу, он улыбнулся. – Ничего. Надо полагать, этак через полчаса они о нас позабудут. Или решат, что мы ушли другим выходом, и разойдутся по делам. Тебе службу оценить удалось?

– Хо, ещё как! Выжлец-то мне всё в красках расписывал. Слышь, браток...

– Да, Свин? – опустив посох, откликнулся он. – В чём дело?

– Не моя вроде как докука, браток. Но ты ж их всех насчёт друга своего, Шёлка, расспросить собирался, так? Собирался, а не спросил.

– Да. Да, ты абсолютно прав. Не спросил.

Притащив кресло для себя, он тоже сел.

– А не стал я расспрашивать их... вернее, вас, прихожан, о Шёлке по одной простой причине.

– Свин... Хор-роший! – пробормотал Орев.

– Разумеется, ты тоже прав, – подтвердил хозяин Орева. – Свин – человек замечательный, и причина эта известна ему ничуть не хуже, чем мне. И Выжлецу, кстати заметить, тоже.

– Причина-то? Да не-е, вряд ли.

– А по-моему, да. Понимаешь ли, Свин, прихожан я не стал ни о чём расспрашивать, поскольку прекрасно видел: все до единого, не исключая тебя, думают, будто я и есть Шёлк.

Свин не ответил ни слова – лишь устремил невидящий взгляд в потолок да склонил голову влево. Секунда молчания, другая, третья... и на грязной серой тряпке, прикрывавшей его пустые глазницы, появились два тёмных от влаги пятнышка.

– Выходит, слёз тебя не лишили? Рад видеть. Но если ты плачешь обо мне...

– Люди... идти, – отчеканил Орев.

– Не стоит, не плачь. Уж я-то знаю, кто я таков и что должен сделать.

В сакристию твёрдым шагом вошёл весьма рослый, смуглолицый, поразительной красоты человек в безукоризненно-белой чалме, сопровождаемый ещё несколькими, очень похожими, но не столь роскошно одетыми.

– Патера Шёлк!

Он отрицательно покачал головой.

Рослый незнакомец, придержав длинную, круто изогнутую саблю в золочёных ножнах, преклонил перед ним колени.

– Патера Шёлк, мы пришли, дабы провозгласить тебя раджаном Гаона! Слава раджану!

– Слава! – во весь голос воскликнули шестеро его спутников.

Выхватив сабли едва ли не до первого славословия, незнакомцы замахали оружием над головами, а один выпалил в потолок из иглострела.

– Славься, раджан Шёлк!

Перепуганный Орев поспешил выпорхнуть в распахнутое окно.

– Нет, – поднимаясь на ноги, возразил он. – Нет, я вовсе не Шёлк. Поверьте, я высоко ценю ваше стремление оказать ему честь, однако вы обращаетесь к совсем, совсем другому человеку.

– Постерегись, браток. Зри в оба.

– Нет, Свин, не думаю, что они желают нам зла. Полагаю, они хотят пригласить меня к себе в поселение.

Поднявшись с колен, рослый незнакомец оказался выше его на целых полголовы.

– Дабы судить нас и править нашим поселением, раджан. Вот с чем мы пришли.

Седоволосый кивнул собственным мыслям.

– Что ж, нечто в этом роде я и предполагал. Вы устроили сумятицу в гостинице «У Горностая». Избили портье.

Улыбка рослого незнакомца засияла ярче сапфира над его смуглым челом.

– Истинно так, раджан. Мы знали: ты там. Кое-кто видел, как ты туда входил. Портье же не пожелал показать, где ты, и нам пришлось задать ему порку поясными ремнями. Да, поясными ремнями и саблями... плашмя. Ничего, битый осёл назавтра уже и здоров.

– Вот как, – помолчав, вздохнул он. – И вам хотелось бы, чтобы патера Шёлк стал над вами судьёй.

– Чтоб ты стал над нами судьёй, – поправил его рослый, сложив руки перед грудью и склонившись в глубоком поклоне. – Ведь ты, раджан, и есть он.

– В действительности меня зовут Бивнем. А это мой друг, Свин.

Рослый незнакомец поклонился вновь.

– Твоего покорного слугу зовут Хари Мау, раджан.

Его спутники тоже склонились передо мной, засверкали улыбками, осыпали меня градом имён.

– Ты должен отправиться с нами, – не прекращая улыбаться, сообщил Хари Мау.

– Нет, с вами я не пойду.

– Постерегись, – вновь пророкотал Свин и поднялся на ноги.

– Ты должен! Послушай меня, раджан. Этого требует сама Эхидна.

Он в удивлении поднял брови.

– У вас на Синем есть Священное Окно?

– Нет, раджан. Однако мы по-прежнему служим богам, а они говорят с нами в сновидениях. Я дал клятву...

За его спиной поднялся протестующий ропот. Улыбка Хари Мау померкла, взгляд сделался серьёзным.

– Мы. Мы, братья, дали клятву не возвращаться домой, к жёнам, без тебя. Не думай, зла мы тебе не причиним. Ты будешь жить в строящемся для тебя дворце, будешь судить нас по справедливости. Судом праведным.

Седоволосый вздохнул.

– Не читал ли ты обо мне в книге, Хари Мау, перед тем как увидел тот сон?

– Да, раджан. И после – тоже. И тот же самый сон видели многие, многие другие, даже жрецы из храма богини.

Правая рука седоволосого стиснула узловатый посох, левая нащупала под рубашкой рукоять азота.

– Силой вам меня с собою не увести.

– Мы и не собираемся уводить тебя силой, раджан. Куда как лучше, если ты согласишься пойти с нами по собственной воле.

– Хотелось бы сейчас же, в последний раз объяснить...

– Человек... Хор-роший? – осведомился Орев с подоконника.

– Что я – не тот, кого вы ищете... не тот, кого ищу сам. Что я вовсе не Шёлк, а Бивень.

– Шёлк... Хор-роший!

– Итак, зная об этом, вы по-прежнему хотите, чтоб я пошёл с вами?

– Да, раджан, – отвечал Хари Мау.

Стоявшие вокруг него согласно зароптали.

– От кальда Бизона я слышал, что у вас есть посадочная шлюпка. Где она? Внизу, в городских подземельях, под охраной твоих сподвижников?

– Так и есть. Как только ты, раджан, взойдёшь на борт, мы полетим обратно, в Гаон.

Седоволосый отрицательно покачал головой.

– Нет, мне хотелось бы поступить иначе. Хорошо, я отправлюсь с вами по собственной воле и выполню ваши просьбы, если вначале вы отвезёте моего друга, Свина...

Свин удивлённо крякнул.

– На Западный полюс. Согласен ли ты, Хари Мау?

Как только операция завершилась, последняя повязка легла на место, а крохотные металлические руки, подражавшие любому движению хирурга, втянулись в гнёзда и замерли, седоволосый, наблюдавший за процедурами от начала до конца, с облегчением перевёл дух.

– Могу я теперь повидать его?

– Ты его уже видишь, – ответил хирург, указав на стекло. – Вон он.

Не уступавший в высоте роста Хари Мау, хирург намного превосходил его смуглостью кожи.

– Нет, я не об этом.

Обмотанный бинтами человек в стекле встрепенулся, и говоривший невольно задумался, не слышно ли его там.

– Я хотел бы минутку-другую посидеть с ним рядом и помолиться у его ложа. Это разрешено?

– Идти туда далековато, – предупредил хирург. Говорил он неспешно, глубоким, певучим басом. – Путь к туннелям я тебе укажу, но сам пойти с тобой не смогу. Времени нет.

– Птичка – найти! Найти Свин! – объявил Орев.

– Вскоре мне предстоит лететь к Синему, а это намного дальше. И обратно я, надо думать, уже не вернусь.

Хирург, не сводя глаз с Орева, покачал головой.

– Мы покинем эту систему, как только ремонт Круговорота подойдёт к концу, однако на это уйдут многие годы. Возможно, даже целая жизнь.

– Да, и воспользоваться подземельями я не могу. Моим... моим друзьям не терпится отправиться домой. Уверен, увидев меня, они уведут меня в шлюпку и тут же улетят. Нельзя ли пройти туда поверху?

– Придётся самому, – пробормотал хирург (судя по тону, вопрос он пропустил мимо ушей). – Тебя зовут Бивнем, верно?

– Шёлк... Хор-роший!

– Да, – подтвердил седоволосый.

– Я передам, чтоб тебя ожидали, Бивень. И провожу... пройду с тобою хотя бы чейн. Надеюсь, ты понимаешь, что идти будет нелегко?

– Однако всё же схожу к нему, – ответил седоволосый.

– Что ж, ладно.

Едва хирург коснулся пояса, люк в потолке медленно, довольно плавно поднялся кверху. Снаружи повеяло жарким ветром, в лицо хлестнуло песчинками.

– Если б ты только смог одолжить мне двигательный блок...

Хирург отрицательно покачал головой.

– Ты ведь бывал на востоке?

– Да, – кивнув, подтвердил седоволосый. – У них двигательные блоки имелись, и нам даже одолжили несколько штук до тех пор, пока мы не полетели обратно.

– Им без них не обойтись...

Оттолкнувшись ногами от пола, хирург поплыл кверху и ухватился за край проёма.

– Там они требуются для летунов, потому и запас есть. У нас, здесь, двигательных блоков нет. За ненадобностью. Мы научились управляться без них. Ты как, идёшь?

Седоволосый тоже оттолкнулся от пола и взлетел к люку, только гораздо медленнее, поскольку опасался взлететь чересчур быстро.

– Шёлк – идти, – объявил Орев и тут же, подхваченный ветром, унёсся прочь.

– Ничего не пойму... каким образом вы вот так жить можете?

– В темноте?

Хирург поймал его за руку. С внутренней стороны ладонь хирурга (вдвое длинней его собственной) оказалась не смуглой – скорее розовой.

– Обычно здесь вовсе не так темно.

Алые вспышки снаружи нисколько не освещали творящегося вокруг пандемониума.

– Нет, я о ветре с песком. Здесь всегда так?

– Да, – подтвердил хирург. – Включи светоч.

– Стараюсь...

Безуспешно ощупывавший обруч на голове в поисках крохотного рычажка, седоволосый случайно зацепил его ладонью, и в тот же миг луч света из его лба озарил тёмное, суровое лицо хирурга.

– Я даже не думал, хотя должен был сообразить, что здесь тоже случаются тёмные дни. И что у вас так плохо со светочами.

– Обычно они нам не нужны. Вот это – медицинское аварийно-спасательное снаряжение, – пояснил хирург, зажигая светоч на собственном обруче.

Ещё миг, и седоволосого перевернуло едва ли не вверх ногами. Не ухватись он вовремя за светлый, однако едва различимый во мраке рукав рубашки хирурга – унесло бы, как пить дать унесло!

– Радиационный дозиметр при тебе?

Седоволосый едва не ответил «нет», но тут же вспомнил, что эта штука приколота к одежде над самым сердцем.

– Да... да, вот он.

– Не оставляй его без внимания. У нас тут можно вылечить многое, но с этим справиться труднее всего.

Плечо крепко стиснули когти Орева.

– Птичка... тут!

– Наверное, потому, что вы помещены здесь, так близко к... к...

– К реактору. Идём.

Двинувшись в темноту, хирург увлёк его за собой.

– А этот... как бишь он называется... помещение, где ты оперировал Свина...

– Медотсек.

– Да, медотсек – он несколько дальше, там, где опасность не столь велика. И ваш реактор зажигает само солнце? Нам говорили об этом, однако мне, например, даже не вообразить, что может нагреть солнце до такой степени.

Ладони хирурга, много длиннее, сильней его собственных, потянули руку седоволосого вперёд.

– Вот, хватайся за этот выступ. И, главное, не забывайся. Не думай, будто вправду ничего не весишь.

Седоволосый с мрачной решимостью вцепился в отшлифованный песком камень.

– Но, кажется, так оно и есть.

Белый луч светоча в обруче на голове хирурга заскользил вперёд.

– Это всё из-за ветра. Ветру вроде как хочется подхватить тебя и унести. Поверишь, будто сделался невесомым, унесёт обязательно.

– Летать – нет, – объяснил Орев.

Вот тут седоволосому вправду сделалось страшно – так страшно, что зубы начали выбивать частую дробь.

– А ветер создаётся вот этим жаром?

– Именно.

Казалось, хирург, расслышавший стук зубов, остановился и ждёт его.

– Именно, и в тёмные дни дела совсем плохи, поскольку ему не противодействует жар солнца. Конечно, со временем реактор остынет и ветер уймётся, но солнце перезапустят задолго до этого. Чтоб остудить реактор полностью, потребуется не один месяц.

– П-понятно, – выдавил он, не сводя глаз со светоча на лбу хирурга.

– Ну а песок носит ветром туда-сюда. Порой наметёт столько, что человеку не докопаться до камня, а назавтра, глядишь – скала голая! Камень ветром подтачивает, песка становится всё больше, да и трескается он, камень, от жара...

– Сейчас он, по-моему, очень горяч, – не слишком уверенно заметил седоволосый.

– Ничего подобного. Будь солнце включено, всё это раскалилось бы – не дотронешься. Пригнись ниже, чтоб ветер не так мешал.

– Попробую, – согласился седоволосый, – но как же здесь ветрено!

– Это потому, что мы в гору идём. Ногами толкайся.

Белое сияние налобного фонаря хирурга исчезло в некотором отдалении, но голос – единственный спокойный, безмятежный элемент буйной ночи – по-прежнему слышался довольно отчётливо.

– Летать – нет! – настойчиво повторил Орев.

Светоч хирурга вновь вспыхнул во тьме, причём на удивление близко.

– Ноги гораздо сильнее рук.

Разинув рот, чтобы глотнуть воздуха, седоволосый сплюнул налипший на язык песок.

– Я даже не заподозрил, что мы идём наверх.

Белое пятнышко света остановилось.

– Весишь ты не так уж много, однако не думай, будто не расшибёшься, если ветром о камни шмякнет. Со мной такое случалось, и больно было, доложу тебе – Пресвятой Иеракс! И это ещё ничего: некоторые насмерть разбиваются.

Седоволосый хотел сказать, что постарается соблюдать осторожность, однако сил ему едва хватало, чтоб кое-как, наполовину ползком, продвигаться вперёд. Наконец он подобрался к хирургу так близко, что сумел разглядеть его глубоко посаженные глаза и широкий, приплюснутый нос.

– Вообще-то нам Груз лечить не положено, – сообщил хирург, – но для тебя сделаю исключение. Расшибёшься, спроси меня.

– Ты уже... сделал... исключение, – откликнулся седоволосый, с трудом переводя дух. – Для Свина... сделал. Благодарю тебя.

Хирург, ухватив седоволосого за плечо, помог ему преодолеть последнюю пару кубитов.

– И ещё вот что должен тебе сказать...

– Сделай одолжение.

– Цепляйся за этот выступ, и сможешь подняться на ноги.

Рука хирурга снова направила его руку к выступу в камне. Авгурские ризы трещали, хлопали под натиском свищущего ветра, словно кто-то поблизости часто, безостановочно щёлкал бичом.

– Гляди туда. Руку мою видишь?

– Р-рука – видеть? – повторил Орев.

Светлый рукав рубашки седоволосый разглядел без труда, однако манжета его казалась пустой.

– Вижу.

– А вон там – огонёк зелёный. Заметил?

– По-моему, да. Моргает, верно?

– Вот туда тебе и нужно. Медотсек там. Идти где-то около лиги... ну, может быть, полторы. Привет ему от меня передавай.

– Всенепременно.

Ветер снова усилился, да так, что хирургу пришлось перейти едва ли не на крик:

– Не раздумал идти?!

– Я... н-нет.

– А то, если хочешь, возвращайся со мной обратно!

Седоволосый кивнул, хотя оба едва не соприкасались носами.

– Благодарю тебя. Ты крайне добр...

Хирург крепко стиснул его плечо.

– Тогда пошли.

– Идти... скор-рей! – подал голос в пользу хирурга и Орев.

– Нет, ты меня не так понял, – пояснил седоволосый. – Я вовсе не собираюсь возвращаться с тобою назад. Просто хотел сказать, что ты необычайно любезен. Я перед тобой в неоплатном долгу.

– А мне подумалось, ты решил повернуть назад, как только увидел всё это.

– Вовсе нет, – ответил седоволосый.

– И только затем, чтоб навестить хворого друга...

– Это же Свин.

Других объяснений у седоволосого в тот момент не нашлось.

– Ладно. Оглянись назад. Красный огонь видишь?

Он вновь кивнул.

– Оттуда мы и пришли?

– Верно. У основания пилона ящик. Откроешь его, дёрнешь рычаг, закроешь и сможешь войти. Не в Рубку Дистанционного Управления, но там недалеко. Спросишь меня.

– А обязательно ли возвращаться туда, чтоб добраться до нашей шлюпки?

Мысль о повторении пути по меньшей мере в лигу длиной казалась невыносимой. Однако хирург отрицательно покачал головой, и седоволосый снова обрёл способность думать о продолжении жизни, о Свине, покоящемся на белоснежной постели, и о безмолвной молитве.

– Это на случай, если ты повернёшь обратно, – пояснил хирург.

– Не поверну.

– Если вдруг расшибёшься, возможно, придётся, – проворчал хирург, крепко стиснув его плечо. – Ну, а не вернёшься... что ж, прощай.

– Прощай. Ещё раз спасибо.

С этим седоволосый развернулся бы и направился дальше, однако хирург не разжимал руки.

– Медотсек от полюса несколько дальше. Чем ближе к нему, тем больше ты будешь весить. Пусть ненамного, но всё же.

– Отрадно слышать.

– Жаль, я с тобой пойти не могу.

– Мне тоже, – охваченный новым приливом благодарности, признался седоволосый.

Хирург отпустил его плечо.

– Я сообщу туда, предупрежу, чтоб тебя ждали. И чтобы переодели, а то ведь придёшь весь в песке.

– И снова спасибо... спасибо тебе.

Двинувшись вниз по склону, он снова замедлил шаг, остановленный окликом хирурга.

– В чём дело?

– Ты поблагодарил меня за починку друга, Свина...

– Да! – с трудом перекрикивая ветер, подтвердил он.

– Так нам же велено было. Летун один передал. Погоди-ка...

Судя по пляске налобного фонаря, хирург одолел спуск куда быстрее, сноровистее, чем он сам.

– Летун один передал: сделайте, дескать. Наверное, сразу надо было об этом сказать. Сам небось знаешь: капитанствует-то над нами Майнфрейм.

Инстинкты встрепенулись, ожили, призывая блюсти осторожность.

– Сколь мне известно, Майнфрейм находится на востоке, но подчиняетесь ли ему и вы, я точно не знал.

– Подчиняемся, – подтвердил хирург, увлекая его к валуну, к какому-никакому укрытию от хлещущего в лицо песка. – Раньше он связывался с нами напрямую. Теперь прямой связи нет: кабель-то перерублен, вот к нам и шлют летунов. Ну или боженят, но в основном летунов.

– Летать – нет! – посоветовал Орев.

– Обрыв мы нашли, чиним, но это ж куда сложней, чем подцепить твой зрительный нерв к зрительному нерву твоего друга. Там миллионы и миллионы волокон, и каждое нужно соединить без ошибки.

– По-моему, я понимаю.

– Однако ж перед отлётом его требуется починить. И устранить целую уйму других неисправностей.

Тут хирург сделал паузу, явно вступив в борьбу с желанием сказать ещё что-то – то, что ему действительно хотелось сказать.

– Как бы там ни было, я очень рад, что ты согласился прооперировать Свина.

– Штука-то вот в чём, мы не всегда уверены, что летун в точности передаёт сказанное Майнфреймом. Бывает, думаем, не добавляет ли чего от себя, или, наоборот, не умалчивает ли о чём-то... Тебе про зверей известно?

– Про каких зверей?

– Ну, будто бы Всевеликий Пас на супругу и половину их мелюзги разгневан здорово. Я в это, честно говоря, не верю. – (Казалось, среди валунов разнеслось эхом хмыканье доктора Журавля.) – Но люди говорят, что они, спасаясь от него, в разных зверей превратились.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев на ухо хозяину.

– Действительно, я что-то об этом слышал, – подтвердил седоволосый.

– Потому-то, когда нам велят подлатать кого-то, а зовут его, как выясняется, Свином... тут, знаешь ли, поневоле задумаешься. Понимаешь, о чём я?

– По-моему, о том, что ты страшишься богов, которых не почитаешь.

– Что ж, справедливо.

Хирург развернулся, собираясь отправиться назад.

– Ты был очень добр к нам... к нам со Свином. Стал нам другом в минуту отчаяннейшей нужды. И посему позволь заверить: тебе нечего опасаться. Свин не служит убежищем ни Эхидне, ни кому-либо из её чад. Не стану объяснять, откуда я это знаю, но знаю, ты уж поверь. Поверь и не бойся, что я ошибаюсь.

– Спасибо, – вновь повернувшись к нему, отозвался хирург. – Похоже, тебе можно верить.

– Уж в этом-то – точно.

Хирург протянул седоволосому руку.

– Как тебя звать? Помню, ты назывался, да я позабыл.

– Бивень, – ответил седоволосый.

Где-то – неведомо где, близко ли, далеко ли – вновь хмыкнул доктор Журавль.

Хирург, откашлявшись, сплюнул под ноги.

– А я – Мъто. Означает «река». Эти крохи на мостике думают, что нравы у нас, в чёрной банде, грубы. Может, так оно и есть, зато мы не плутуем и куда лучше разбираемся в медицине, потому что пострадавших у нас бывает куда больше.

– Нет, вряд ли они о вас настолько низкого мнения. Летун, передавший тебе распоряжение насчёт Свина... не Фланнаном ли его звали?

Хирург отрицательно покачал головой.

– Не знаю, как его звали: разговаривал-то с ним не я. Ладно. Назад возвращаться пора.

Оба снова пожали друг другу руки.

Стоило седоволосому ползком одолеть два-три десятка кубитов каменистого, продуваемого всеми ветрами склона, жаркий полярный вихрь вновь донёс сзади голос хирурга:

– Дозиметром не пренебрегай!

– Хорошо! – крикнул в ответ седоволосый, надеясь, что хирург сумеет его услышать.

– И гляди, не мочись против ветра!

– Неужели тебе вправду так хочется освободиться от опеки Хари Мау хотя бы на час-другой? – пробормотал призрак доктора Журавля у самого локтя. – Стоит ли оно того, Шёлк?

XVII. «И взял с собою меня»

Вскоре после того, как мы схоронили ингуму, он снова отправился в Новый Вирон и взял с собою меня.

– Мне нужно поговорить с Кречетом, – объяснил он, пока мы шли на иоле вдоль берега, – а чтоб добиться встречи, необходимо каким-то образом привлечь его внимание.

О том, что его нужно звать отцом, брат предупредил почти сразу, как только мы встретились в Дорпе. Вот я и сказал:

– Знаешь, отец, по-моему, тебе это вообще никакого труда не стоит.

Он улыбнулся. Позвольте-ка мне прямо здесь и сейчас сказать: я единственный тут пишу, что улыбки приятней, чем у него, в жизни не видывал. Из-за неё он и понравился мне сразу же, и поверил я ему тоже сразу, как только увидел в заведении Вапена, и, сдаётся мне, против неё не устоять вообще никому.

– А в случае чего, – говорю, – Прежние, если ты их попросишь, могут снова на помощь прийти.

Об этом я заговорил, потому что вправду заинтересовался Прежними в Дорпе и с удовольствием поглядел бы на них ещё раз.

Тогда-то он и объяснил мне насчёт колечка на пальце.

– Его, – сказал, – подарила мне девушка, которой я дал имя Взморник. Тебе она не знакома, однако прочти мою рукопись, и всё о ней узнаешь.

Снял он колечко с пальца и подал мне. Колечко как колечко – простенькое, серебристое, с белым камешком-самоцветом, а на самоцвете царапины. Может, надпись какая или рисунок, но если и так, я ничего разобрать не смог.

– Погляди сквозь него, – посоветовал он.

Я поднёс колечко к глазу. День тот выдался ясным, прохладным, ветер дул с северо-востока, на гребнях волн высотой, на мой взгляд, без малого два кубита, белели барашки. Всё это я разглядел сквозь колечко сразу же, но, поглядев подольше, заметил по правому борту ветку дерева, плывущую к нам стоймя. Не успевшие пожелтеть, листья на ней до сих пор оставались серебристо-зелёными, и сама ветка, довольно большая, могла показаться целым деревом, хотя я бы решил, что растёт она из ствола, плывущего по волнам как обычно: ведь дерево на плаву из воды кверху торчать не может. Гляжу я, а в одной из её развилок кто-то сидит... и не просто кто-то, а Прежний!

Стоило отцу забрать колечко, Прежний исчез. Исчез вместе с деревом, на котором сидел, и не осталось у нас по правому борту ничего, кроме волн. Попросил я у отца позволения ещё разок поглядеть сквозь колечко, да он не позволил.

– Я показал тебе всё это только затем, чтоб ты понял всю его ценность и не вздумал похоронить вместе со мной в случае моей смерти, – объяснил он. – По нему Соседи, – (так он всегда их зовёт), – признают в тебе друга. Не таишь ли ты против них какого-либо зла?

Я попросту, от чистого сердца ответил: нет, не таю.

– Ну а какое право они имеют шастать по нашему круговороту, где заблагорассудится? – спросил он.

– А я – какое? – ответил я. – Нет, если кому помешать захочется, пускай попробует...

Ответом моим он остался доволен и сказал: умру, дескать, колечко возьми себе. Наверное, опасался, как бы Кречет его не убил, однако надеялся, что Кречет после позволит нам забрать его тело.

И вот пришли мы в Новый Вирон. Ну, думаю, сейчас он опять призовёт призраков, помогавших нам в Дорпе, а может, и Прежний народ попросит о помощи. Нет, он просто пошёл по улицам, с людьми говорить. Птица его с ним отправилась, я тоже чаще всего старался держаться рядом, а Малыш со Сверчком остались караулить лодку.

Обычно он рассказывал людям истории, как два человека старались друг друга обжулить. Чаще всего в дураках оставались оба, но иногда проигрывал только тот, кто затеял обмануть товарища первым. А ещё он всякий раз говорил:

– Грабя того, кто помог бы тебе в минуту нужды, грабишь себя самого.

Вот это он повторял снова и снова, и добавлял, что кражи только ведут вора к бедности, и просил людей показать или хоть назвать ему вора, разбогатевшего к старости.

– Некогда, – говорил он, – я знал лучшего из виронских воров. Самоцветами и золотом он сорил так, что удивил бы саму рани Тривиганта, но как-то раз рассказал мне, что каждую ночь проводит на новом месте и даже во сне держит под рукой иглострел. Обогащая других, сам он оставался беднее нищего, уличного попрошайки.

Кроме того, он говорил, что наша жестокость готовит боль нам самим.

– Или вы полагаете, будто жестокости можно творить, не обучая других обходиться жестоко с вами? Вы упиваетесь, кичитесь собственной жестокостью, думая, что жестокость показывает вашу власть над жертвой, но заблуждаетесь. Вы не хозяева даже сами себе.

Жена дядюшки Лытки составляет собрание его речений, и мне пришлось пересказать ей все, какие только запомнил. Когда мы с ним в первый раз, ещё при жизни ингумы, были в Новом Вироне, дядюшка Лытка не пожелал признать его братом, а теперь всем вокруг, направо и налево, хвалится этаким родством.

По-моему, на второе утро в Новом Вироне он рассказал мне, что минувшая ночь для него выдалась беспокойной. Первую-то мы провели в лодке, а на следующий день дядюшка Лытка пригласил всех нас к себе, как до того меня и Шкуру с Вадсиг. На этот раз мне досталась наша прежняя комната, а в той, где ночевала Вадсиг, поместили отца.

– Понимаешь, Копыто, – сказал он, – странных снов мне в жизни снилось великое множество, как, надо думать, и всякому, дожившему до моих лет, но настолько странного я ещё не видел. Проснулся я среди ночи – такое со мной случается часто, поднялся, облегчился, прошёлся по комнате, полюбовался звёздами за окном и лёг снова.

– А снилось-то тебе что? – спросил я.

– Будто лежу я в постели, а где-то во мраке под потолком прячется Сцилла. Заговорила она со мной, а я вскинулся, сел, думая, будто проснулся и больше её не услышу... и даже ноги с кровати спустил. Странно это всё... крайне странно.

Я спросил, кто такова эта Сцилла, а он объяснил: была, дескать, в прежнем круговороте такая богиня, покровительница Вирона. Тут мне и вспомнилось, как мать про неё рассказывала. Что там имелось большущее озеро, а Сцилла числилась его богиней. Богиней озера. У них, в Вироне, ведь как было заведено – что ни возьми, на всякую вещь свой бог либо богиня найдётся.

– Однажды Сцилла вселилась в знакомую мне девицу, – добавил он. – Отчего та сделалась весьма строптивой и буйной.

– Но Сцилла из твоего сна – она же не настоящая, верно? – рассудил я, а после спросил, существовала ли когда-нибудь Сцилла взаправду вообще.

– Да, – отвечал он. – Да, в этом-то весь и ужас. Жаль мне Берупа, ох жаль...

Вот этого я не понял совсем. Берупом звали одного нашего знакомого из Дорпа, но он-то тут при чём?

Потом отец ещё дня два или три не ложился спать допоздна, вечерами бродил по улицам или сидел в тавернах. Первым вечером провожал его только я. После, поглядев, что да как, попросил Сверчка, сына тётушки Первоцвет, присматривать за лодкой, чтоб взять с собою и Малыша. Птицу мы тоже взяли с собой. В драке от неё, конечно, толку никакого, зато дозорный – лучшего не придумаешь: если кто сзади тащится или следит за нами из темноты, предупреждала нас сразу.

Бывало, отец заговаривал с этими людьми, расспрашивал о том о сём, а решив, что сумел расположить их к себе, интересовался насчёт чужеземцев и хворых. Хворых мы после, бывало, разыскивали, чтобы поговорить с ними и с теми, кто о них заботился. Однажды нашли человека, за которым не ухаживал никто, и добрых полдня отмывали, кормили его да подыскивали ему сиделку. Вскоре поселенцы начали приводить к нам хворых родственников и просить отца помолиться о них.

– Будь Сцилла здесь, я попросил бы её исцелить тебя, – ответил он одной женщине. – Увы, Сциллы здесь, сколько б она ни тешилась думами об обратном, нет, да и не богиня она больше – нет, не богиня... даже в Старом Вироне.

Однако та женщина попросила его всё равно помолиться Сцилле, и он обратил молитву к любым богам, кто его ни услышит.

А потом Кречет прислал за нами людей. Присланные потребовали, чтоб я отправился к дядюшке, забрав с собой Малыша и птицу, но отец заявил, что без нас никуда не пойдёт. Тогда посланники Кречета пригрозили применить силу.

– Стрелять в меня будете? Представьте, как взбесится Кречет, узнав, что я застрелен!

– На руках, если что, понесём, – объявил их главный.

– Не выйдет, – ответил отец.

Их главный потянулся к нему, но отец сбил его с ног посохом. Один из других направил на отца пулевое ружьё, но этого уложил на землю Малыш, располосовав ему бедро от колена до пояса. К этому времени вокруг нас собралась куча зевак.

Жил Кречет в большущем доме к югу от поселения. Встретил нас на дорожке от ворот к крыльцу, руки обоим пожал.

– Стало быть, ты, – говорит, – явился забрать у меня Новый Вирон?

Отец с улыбкой ответил «нет», и мы, пройдя в сад на задах дома, уселись за небольшой круглый стол. Шафран с синими аромашечницами и прочие замечательные цветы, выращиваемые из луковиц, цвели вовсю, но яблони расцвести ещё не успели.

Первым делом отец, вынув из пенала перочинный нож, распорол подол риз, высыпал на ладонь кукурузные зёрна – чёрные, красные, белые – и отдал их все Кречету.

– Скрещивай, – пояснил он, – но обязательно сберегай чистые сорта на будущее, и Новому Вирону никогда не придётся голодать.

Кречет аккуратно завязал семена в носовой платок и спрятал за пазуху, под верхней рубашкой, а отец после долгое время плакал.

Вино и закуски, поданные слугами в цепях, оказались замечательными на удивление. Я и сам наелся, и Малыша кое-чем угостил, и выпил, признаться, больше, чем следовало.

– Это твой отец? – спросил меня Кречет.

Я к тому времени осмелел здорово.

– Да, – говорю, – кто же ещё.

– Не узнаю я его.

– Ну а я, – говорю, – узнаю.

– Но если это твой отец, где же тогда кальд Шёлк?

По-моему, спрашивая об этом, Кречет считал себя хитроумнейшим из хитрецов.

– В книге, написанной отцом с матерью, – ответил я.

– Значит, ты – Бивень? Тот самый Бивень, с которым я разговаривал пару лет тому назад, когда мы получили приглашение из Пахароку?

– Именно тот, – подтвердил отец.

– Живущий на Ящерице, у самого Хвоста, выделывающий бумагу?

Отец кивнул.

– Супруг Крапивы?

– Да, а ещё отец Жилы, Копыта и Шкуры. И, кроме того, отец Крайта с Джали... впрочем, с ними ты не знаком и никогда уж не познакомишься: обоих их нет в живых. Если тебе угодно продолжить исследование родственных связей, я также свёкор женщины по имени Бала, супруги Жилы. И дед их сыновей, Шаука с Карном.

– Основатель семейства, – заулыбался Кречет. – Мои поздравления!

Как будто сообразив, что отца хвалят, птица раза три, если не четыре, прокричала своё:

– Шёлк... Хор-роший!

– Да, так и есть.

На время умолкнув, отец почесал Малыша за ухом.

– Вскоре сюда приедет моя жена и наш другой сын, Шкура, с будущей невесткой, Вадсиг, и патера Ремора соединит их узами брака. Мой брат, Лытка, с женой уже начали приготовления к свадьбе.

– Не без твоей, как я слышал, финансовой помощи.

– Совершенно верно. Они ведь, в отличие от нас со Шкурой, прекрасно знают всё поселение.

Тут я, хоть мне и не следовало встревать в разговор, похвастал, что неплохо познакомился с поселением в последнее время.

– Бродя ночами по улицам вместе с... с отцом? В кабаках сидя? Кого вы ищете?

– Не знаю, – признался я.

– Кого ты разыскиваешь, Бивень? По-моему, я, кальд нашего города, вправе полюбопытствовать, а?

– Тебе нужно имя?

Отец пожал плечами. До этого он не съел ни кусочка, но тут подцепил с блюда копчёную искорку пожирнее и принялся сдирать с неё шкуру.

– Ищу я друга. Всего-навсего друга. Имя мне неизвестно. Узнаю, как только отыщу его... или её.

– Ты крайне любезно ответил на все мои вопросы, – заметил Кречет (в насмешку, конечно, однако всякому было видно: он восхищён отцом). – Не позволишь ли задать ещё парочку?

– Если ты позволишь мне задать всего один. Согласен ли ты прийти – или хотя бы подумать о приходе – на свадьбу моего сына? Это было бы немалой честью и для него с невестой, и для всей нашей семьи. Да, понимаю, я злоупотребляю твоим гостеприимством, но...

Кречет в изумлении вытаращил глаза и захохотал. Смеётся он этак гулко, громко, басовито.

– Тебе вправду хотелось бы видеть меня на свадьбе сына?

– Да, – подтвердил отец, – разумеется. Буду весьма рад, если ты согласишься прийти. Уверен, все наши тоже будут в восторге.

Кречет, по-прежнему улыбаясь от уха до уха, пригубил вина.

– Позволь-ка подумать. Ты обещал ответить на парочку вопросов, если я отвечу на этот... и, полагаю, имел в виду ответ, угодный тебе?

– Нет, отчего же. Любой ответ. Да и прошу я всего лишь подумать. Подумать о появлении на свадьбе моего сына. Я ведь прекрасно понимаю, как много у тебя дел, и, если уж по справедливости, ты имеешь полное право спрашивать о чём угодно.

Кречет, откинувшись на спинку кресла, оглядел нас, обвёл взглядом сад и снова, как будто впервые, воззрился на нас с отцом.

– Думаешь, моё вино отравлено?

– Разумеется, нет, иначе предостерёг бы сына, прежде чем он выпьет хотя бы глоток. Тебя смущает, что я не пью сам?

Осушив бокал до половины, отец отправил в рот ломтик хлеба.

– Я же травлю неугодных! Всё поселение так говорит. Сам же наверняка слышал.

– Действительно, что-то в этом роде я слышал.

– Так я никого не травлю. И вины моей им не доказать ни за что... но и мне невиновности не доказать тоже.

– Естественно.

– И ты всё ещё хочешь видеть меня на свадьбе сына?

– Конечно. Мы все будем очень рады.

– Тогда приду. Приду обязательно. Только, когда день назначите, дай знать.

– Птичка – сказать! – каркнула птица.

Отец слегка вздрогнул, а после объяснил мне насчёт Сциллы.

– Ну а у меня к тебе ещё несколько вопросов. Вот первый: Шёлк к нам хоть когда-нибудь прилетит?

– Понятия не имею: мне ведь не удалось отыскать его.

Наверное, около минуты мне казалось, что сейчас отец расплачется снова, но нет, на этот раз плакать он и не подумал.

– Это ведь главное, что я обещал исполнить. Обещал, но не справился, и больше мне сказать нечего. Да, до Вирона добрался. И имел разговор с его нынешним кальдом, с кальдом Бизоном, не говоря уж о множестве других горожан – даже с собственным отцом, например, говорил... но отыскать Шёлка не сумел и улетел обратно. И никаких оправданий сему предложить не могу.

– И прилетит ли Шёлк к нам, не знаешь?

– Не знаю, о чём уже говорил. Может, и прилетит, но я в этом весьма сомневаюсь.

– Ты что, не видишь? – зашептал я отцу. – Если он сюда прилетит, Кречету его прикончить придётся!

– Нет, не вижу, поскольку это не так.

– Ты, юноша, в наше варево пальцем лезешь. Прекрати-ка, не то, гляди, обожжёшься, – предупредил меня Кречет.

Отец улыбнулся.

– Вот этого часа я и страшился сильнее всего. Не из-за того, что скажешь мне ты и прочие, не из-за того, как может поступить со мной Новый Вирон... страшнее всего казалось неизбежное признание поражения. Признание, что Шёлк не прибудет. Теперь с этим покончено, и я могу вновь начать жить.

– Шёлк... Хор-роший! Шёлк... Хор-роший! – прокаркала птица.

– Могу я задать ещё пару вопросов?

– Прежде чем выберешь для меня наказание? Да, разумеется.

Кречет отрицательно покачал головой.

– Никаких наказаний. И выговаривать я тебе вовсе не собираюсь. Ты сделал все, что мог.

– Вовсе нет, – возразил отец. – Сделал я то, что сделал. Мог бы остаться в Вироне, продолжить поиски... но не остался.

– А ещё ты говорил, что здесь тоже кого-то ищешь, только не знаешь его имени. Что тебе от него нужно?

– В путешествие его с собой взять хочу.

– Поня-ятно, – прищёлкнув языком, протянул Кречет. – И далеко ли собираешься?

– Весьма, весьма далеко, – подтвердил отец.

Для поездки к особняку Кречета нас посадили на лошадей, но обратно пришлось идти своим ходом. По пути я спросил отца, не хочет ли он взять в предстоящее путешествие и меня. Похоже, вопрос его удивил, как будто ему даже мыслей таких в голову не приходило, но я-то его знаю прекрасно: он почти все дела обдумывает, рассчитывает далеко наперёд.

– А ты отправишься со мной, если я попрошу?

Я ответил: конечно, а за матерью и Шкура с Вадсиг прекрасно присмотрят.

– Ничего, наша отлучка надолго не затянется, – сказал он.

Что это значит, я понял вовсе не сразу. Самому мне бывать в Круговороте Красного Солнца не доводилось, а в рассказы Шкуры как-то не верилось. Джугану отцу тоже убедить не удалось. Джугану – это отыскавшийся в поселении ингум, совершенно лысый старик крохотного роста.

Отвели мы его на лодку и вышли в море.

– Кому-кому, а тебе опасаться нечего, – заверил его отец. – Если наше судно пойдёт ко дну, ты без труда улетишь.

– Раджан!

Рванувшись прочь, Джугану с ловкостью двух гнидомнихов влез на ванты, развёл в стороны вмиг сделавшиеся широченными, плоскими руки, но я догнал его, изловил и швырнул вниз.

– Тебе незачем нас бояться, – сказал ему отец. – Мы станем тебе друзьями, только позволь.

– Я верно служил тебе, – застонал Джугану. – Верно, богом нашим клянусь!

Чтоб у ингуми имелся собственный бог, я прежде не слышал, однако отец пропустил клятву Джугану мимо ушей.

– Ты пытался лишить меня жизни, когда мы с Вечерней покинули Гаон, и созовёшь остальных, чтоб покончить со мной, как только я отпущу тебя.

Я предложил прикончить его самим, когда в нём отпадёт надобность, однако отец покачал головой.

– Я уже лишил жизни твою сестру. Довольно. Довольно с меня убийств. Да, «убийство» – пожалуй, чересчур громко сказано, намеренное убийство есть грех ещё более тяжкий, но лишать жизни этого человека, вполне возможно, её брата, я не стану. После того, как он поможет нам, мы отпустим его. Отпустим на все четыре стороны.

– Я служил тебе всю войну, раджан. – (Кончик отцовского посоха упирался ему в шею, нога отца стояла на груди.) – Как я могу послужить тебе нынче?

– Отправившись с нами в края, где станешь таким же человеком, как мы. Да, и вернувшись обратно, – поразмыслив минуту, уточнил отец. – Предупреждаю: тебе очень, очень захочется там остаться, но, если поддашься соблазну, погибнешь, причём не по моей вине.

Старый ингум уставился на нас с разинутым ртом.

– Где я... что?

– Для начала мы уснём, – продолжил отец. – Все, кроме Малыша. Сейчас Копыто соорудит плавучий якорь...

– Я идти! Я тоже! – крикнула с крюйс-марса его птица.

– Да, – ответил отец, – ты, Сцилла, тоже отправишься с нами. В конце концов, ради тебя всё это и затеяно.

После этого я убрал паруса и связал из пары кормовых вёсел плавучий якорь.

(Пока я писал, сзади подошла жена, прочла последние строки и говорит: многим же неизвестно, что такое плавучий якорь и как он делается. Остальные обещали позволить мне написать всё это самому, потому что в Дорпе Шкура и Вадсиг провели рядом с человеком, которого мы называем отцом, куда больше времени, а Маргаритка, наоборот, вообще с ним едва знакома, пусть даже пишет гораздо лучше, чем я. И лучше, чем Шкура, если уж на то пошло, хотя Шкура этого ни за что не признает. А плавучий якорь бывает нужен, когда канат обычного якоря не достаёт до дна. Лодке ведь плыть полагается, вот она по ветру и поплывёт, даже с голыми мачтами. Помешать этому нельзя никак, однако хороший плавучий якорь замедлит ход, как будто лодку и вовсе ветром не сносит. Что я сделал? Связал накрест два весла, а к перекрестью посерёдке привязал линёк подлиннее. С плавучим якорем ведь как? Чем длинней линь, тем надёжней он держит).

А потом мы отправились спать. Присматривать за лодкой и за ингумом по имени Джугану, пока нас нет, поручили Малышу, а отец, затянув на шее Джугану линёк, накрепко привязал другой конец к запястью. Тут мне пришло в голову: вдруг мы уснём, а Джугану – нет? Не проснёмся вовремя, он из нас досуха кровь высосет, и линёк не поможет... однако отец ответил: не сможет, мол, а Джугану поклялся, что даже не подумает кровь из нас пить.

Спустились мы все в каюту, отец велел лечь и закрыть глаза. Я так и сделал, однако, как только услышал, что они с Джугану тоже улеглись, а отец с негромким стуком опустил на пол посох, поднял голову и сел. Отец лежал на койке, а Джугану – рядом с ним, на полу. Тут мне вспомнилось, что меч под названием «Азот», скорее всего, у отца под рубашкой, за поясом, и Джугану, потихоньку стянув его, может запросто покончить с нами обоими. Конечно, я ни разу не видел, чтоб отец пускал его в ход, однако слышал и от отца, и от Шкуры, каких дел с ним натворить можно. Словом, унёс я этот Азот на палубу и спрятал. Путешествие в Круговорот Красного Солнца меня не то чтоб пугало, однако, как бы это сказать... тревожило не на шутку. Жалко, понятнее объяснить не могу.

Малыш, лежавший на палубе, свирепо взглянул на меня, блеснул крохотными глазками, ясно давая понять, что мне полагается спать в каюте. До сих пор не могу точно сказать, насколько Малыш понятлив, но понимает он многое, это уж точно. Суть нашей затеи, например, понял, а ещё его можно попросить принести что угодно, кроме съестного, и он принесёт – если, конечно, в настроении будет. К примеру, отцу он даже еду приносит, а вот нам со Шкурой не понесёт ни за что. Сейчас Малыша с нами нет. По-моему, он на материк, в леса ушёл, но Вадсиг говорит, будто уплыл на Ведьмину Скалу.

Что было дальше, объяснить нелегко, но я постараюсь всё изложить лучше, чем Шкура и остальные.

Спящим я себя не чувствовал вовсе. Шкура говорит, что он вроде как уснул, но со мной вышло совсем по-другому. Я будто бы снова взглянул сквозь колечко отца, хотя сходство не так уж и велико. Всё вокруг начало меняться. Наша лодка стала водой, а Малыш – жутко волосатым человеком с мускулистыми ручищами, широченными плечами, а главное, в очках, и глаза за стёклами прежние, крохотные, как у Малыша, только их всего пара. Птица сделалась птицей, спящей на крюйс-марсе, спрятав голову под крылом, и ещё одной птицей, такой жирной, что летать ну никак не должна бы, однако спокойно кружащей над нами. Зажмурился я раз-другой, чтоб сморгнуть морок, но где там – морок только становился всё правдоподобнее.

Что делать? Вроде бы надо за что-нибудь ухватиться, и я потянул руки к небу. Понятия не имею, отчего так решил. Может, потому что небо с виду будто бы не менялось. Пробовал я хвататься за то за сё, однако к чему ни потянешься, всё становилось другим, а прежними оставались только вода да небо.

Вот и попробовал я ухватиться за небо, за великолепные небеса Синего, протянул руки к прядям полупрозрачной дымки высоко над пятнышками облаков. Ну, думаю, дело сделано, уж неба-то отцу у меня не отнять, однако небо вдруг потемнело. Ого, думаю, берегись, серьёзный шторм надвигается... гляжу, а это вовсе не шторм, это звёзды в себя дневной свет тянут! Тут лодка подо мной слегка покачнулась, и я понял: лодка-то вовсе не наша.

Четырёхмачтовая, она оказалась выше, гораздо выше. Нос и корма здорово возвышались над средней частью, но даже посередине борта из воды выступали кубитов на пять, а то и на все шесть. О трёхмачтовых лодках я слышал, но о таких огромных не слышал ни разу. Такая большая, что на палубе, перед грот-мачтой, лежала вверх дном лодка величиной с нашу. Управлялась эта большая лодка не румпелем, а штурвалом, и человек у штурвала, уставившись на нас так, будто его глаза вот-вот выскочат из глазниц, во всю глотку заорал:

– Капитан!

Примерно в это время отцовская птица опустилась к его ногам. Невероятно жирная, макушкой она доставала ему до пояса. А с самим отцом вышла вот какая забавная штука... знаю, Шкура об этом уже рассказывал, но и от себя хочу рассказать, как будто перемены в нём – моих рук дело. Там он стал куда больше похож на нашего отца. Не то чтоб совсем похож, но куда сильней, чем на Синем. Сделался ниже ростом, толще, в седине тёмные волосы появились, и лицо приняло большее сходство с отцовским, и глаза, до этого синие, словно небо, стали заметно темней.

А вот человека, стоявшего рядом с ним, светловолосого, с длинным, крючковатым носом, я видел впервые в жизни. Цвет его глаз тоже нисколько не походил на небесную синеву. Такого цвета становится морской лёд, большущие плавучие льдины в лучах зимнего солнца. Человек этот долгое время разглядывал собственные ладони, а после нагнулся, ощупал колени, довольно сильно ударил по одному из них кулаком и повернулся к отцу.

– В жизни бы не рискнул, а тут!..

– Однако теперь видишь, чувствуешь, кто ты таков, – ответил отец. – Постарайся это запомнить.

Тут наверх выбежал капитан – жуликоватого вида, с огромной, шире моей ладони, кривой саблей на широченном (в жизни таких широких не видывал) поясном ремне. Понять его говор лично мне стоило немалых трудов.

– Прошу прощения, – заговорил отец, – мне требуется временно реквизировать твою лодку.

С этими словами он протянул капитану полную горсть увесистых, круглых дисков из чистого золота, украшенных какими-то изображениями.

Капитан разинул рот и тут же вновь сомкнул челюсти.

– Возьми, возьми, не стесняйся, – сказал отец. – Когда мы оставим тебя, получишь ещё столько же... и, кроме того, я надеюсь отплатить тебе другими способами.

– Отцу лучше не перечь. Делай, что скажет, – буркнул я капитану.

– Хух! Хух! Хух! – поддержал меня Малыш.

Под его взглядом капитан невольно подался назад, а отец пожелал узнать, кто это.

– Это ж Малыш, отец, – пояснил я.

– Его я с собой брать не собирался, – сказал он, – но, думаю, если мы не задержимся здесь надолго, с лодкой не случится ничего страшного.

– Лодка... Хор-рошая! – объявила жирная птица и, взлетев на леер, уставилась вниз, за борт.

Толстый, солидный, украшенный резьбой, леер выдержал её тяжесть без труда, а от палубы до воды в том месте, где мы очутились, насчитывалось кубитов десять, если не больше.

Отец велел капитану протянуть вперёд ладони и высыпал ему в горсть золото.

– Ты должен вывести нас в море, – объяснил он. – Надеюсь, там мы сможем тебя покинуть.

Капитан смерил строгим взглядом стоявшего у штурвала, но рулевой сделал вид, будто ничего не слышал. Увидев, что рулевой прикидывается глухим, капитан развернулся, сбежал вниз по трапу в средней части лодки, и вскоре там, внизу, громко хлопнула дверь.

– Ну, Сцилла? – повернувшись к невероятно жирной птице, спросил отец.

По-моему, нам здорово не хватает слова, означающего момент, когда мы видим, как что-то на наших глазах становится чем-то другим, к примеру, палка – замершей неподвижно змеёй. Моя жена знает куда больше слов, чем любой из обычных людей, больше, чем кто угодно, кроме отца, однако такое слово ей неизвестно.

Как только отец сказал: «Ну, Сцилла?» – я увидел, что жирная птица – на самом деле девчонка, доросшая до заботы о другой мелюзге, но до замужества – ещё нет. Нет, не девчонка, переодетая птицей. Выглядела она, как девчонка, выглядевшая в точности как птица, но на самом деле была не птицей, а девчонкой, большой – ещё год, и девушкой называться сможет.

– Видеть, видеть! – сказала девчонка, спрыгивая на палубу и расправляя крылья. – Идти море!

После этого обе они, и девчонка, и птица, начали отделяться одна от другой. (На самом деле происходило это вовсе не так, но по-другому мне не описать.)

Птица (она была впереди) уменьшилась, стала такой же, как у нас на борту, а до того на Ящерице, и, сделавшись меньше, перестала заслонять собою девчонку. Тогда девчонка – тощая, жилистая, с гневным лицом и прямыми тёмными волосами – поднялась во весь рост, заговорила:

– Нет здесь. Нет бог. Идти море, – и ещё что-то сказала, только я не запомнил.

Вспугнутая её голосом птица взлетела ввысь, закружилась над лодкой.

– Вот это и есть Сцилла, вселившаяся в Орева, – объяснил мне отец. – А я без малого год не мог понять, что произошло, поскольку она на него никак... почти никак не влияла. Обратно ко мне его привела и затаилась. А как только я вернулся на Синий, он тут же улетел искать ей Священное Окно, или хоть что-то, способное заменить таковое. Однако они ничего не нашли, и она привела его обратно, чем заслужила мою благодарность. Впрочем, я и до того был ей весьма благодарен: ведь, как-никак, родился и вырос в её Священном Граде, Вироне.

– Гьёлль?! – рявкнула Сцилла. – Так? Несс? Так? Где?

– Спроси стоящего у штурвала, – кивнув в сторону рулевого, посоветовал отец. – Уверен, он тебе всё объяснит.

– Простой человек!

– Вот именно, – подтвердил отец, – а простые люди сведущи в подобных вещах. Без этого им никуда.

– А мне плевать, что тут где, – пробормотал крючконосый и вдруг, запрокинув голову, заорал в тёмное небо: – Не хочу уходи-ить! Здесь остаться хочу-у-у!!!

– Нельзя, Джугану, – ответил отец. – Мало этого, мы возвращаемся назад прямо сейчас. Все мы.

С этими словами он взял за руки нас с Джугану, Джугану велел взять за руку Малыша, а мне – Сциллу. Сцилла хотела было отвесить мне оплеуху, но я ухватил её за запястье, и всех нас закружило, понесло, да не вверх, не вниз, а куда-то вбок – быстрее, быстрее, быстрее...

Проснулся я на палубе, разбуженный Малышом, лизнувшим меня в щёку. Вначале мне подумалось, что он напал на меня – болело всё здорово, но на самом деле я просто упал и об палубу шмякнулся с лёту. Поднявшись, я втащил на борт плавучий якорь и занялся парусом.

Когда из каюты вышел наверх отец, я сказал, что теперь понимаю: возвращаясь, мы падаем туда, откуда нас унесло, и, предупредив об этом заранее, он уберёг бы меня от нешуточного синяка.

– Не уберёг бы, – проворчал он в ответ. – Ты б всё равно не послушался.

Вопросов у меня накопилась целая уйма, однако, видя, что он не на шутку сердит, я решил добровольно заняться стряпнёй и для начала разложил в ящике с песком костерок. Час, правда, был ещё ранний, но отец знал, что стряпать я не люблю (и всю стряпню обычно брал на себя), и мне хотелось показать: вот, гляди, без напоминаний по хозяйству помочь готов. Разводя огонь, я прикидывал, что бы состряпать на ужин с учётом собственного умения, и чтоб вышло вкусно – готовил-то он куда лучше. Рыбалки мы в тот день не затевали, что из провизии есть в запасе, я помнил, и потому остановил выбор на картошке с беконом и луком, и, как только огонь разгорелся, отправился за ними вниз.

Джугану сидел на моей койке, пряча лицо в ладонях.

– Проваливай, – говорю, – и под ногами не путайся.

– Ну вот, – вздохнул он, – теперь ты всё знаешь и ненавидишь меня.

– Я с самого начала тебя раскусил и вовсе не ненавижу, – возразил я.

Насчёт «с самого начала», конечно, соврал: ингума я в нём узнал только после того, как мы привели его на борт и отец объяснил мне, кто он таков, однако сказал именно так, что поделаешь.

– Те края...

– Из тех краёв происходим мы, настоящие люди, – сказал я, ударив себя кулаком в грудь. – Наверное, потому там и ты тоже один из нас, не говоря уж о Малыше.

Сроду бы не подумал, что это его зацепит, однако же зацепило, да ещё как. В ответ он принялся объяснять, что таков он в сердце, что тот светловолосый человек на палубе огромной лодки и есть подлинный Джугану, тот самый, кем он становится в сновидениях.

– Неужто тебе вправду снится, будто ты такой же человек, как и я? – усомнился я.

– Да! Да!

– Не верится что-то.

Отодвинув его в сторону, я распахнул шкафчик, где мы держали большую часть съестного, набрал картошки так, чтоб хватило для нас с отцом и Малышу хоть что-нибудь да осталось, ломоть бекона, несколько луковиц, смалец для жарки и ещё кой-чего по мелочи.

Стоило мне отвернуться от шкафчика, Джугану негромко, обиженно пробормотал:

– А вот бывает. А вот и вправду бывает, – и потащился за мной, на палубу.

Отец сказал, что я принёс слишком много, но я объяснил: надо же и Малыша с птицей покормить, а Малыш съест немало. Правду сказать, до этого я о птице с девчонкой как-то не вспоминал – не знал даже, вернулись ли они вместе с нами. Тут птица спорхнула откуда-то с вант, уселась к нему на плечо, а я огляделся в поисках девчонки: думал, ей тоже поесть захочется.

– Сциллу кормить не придётся, – объяснил отец, – хотя она, вне всяких сомнений, здесь. Как, Сцилла, поговоришь с нами?

С этими словами он повернул голову вбок, взглянул на птицу, и та откликнулась:

– Птичка... говор-рить?

– Разумеется, если пожелаешь.

– Птичка... Хор-роший!

– Видишь ли, она овладела Оревом. Соединилась с его пусть невеликим, какой уж есть – разумом... вернее сказать, поместила туда собственный образ: этот-то образ Сциллы мы с тобой и увидели в Круговороте Красного Солнца. Надеюсь, ты не забыл, что говорили мы с матерью о Сцилле с Эхидной? О том, как они замышляли уничтожить Всевеликого Паса, и о его отмщении... Кстати, ты отварить картошку, которую чистишь, не собираешься?

– Нет, – говорю, – а что?

– Отвари. Налей в кастрюльку морской воды, вскипяти, брось в кипяток картошку, подержи десять минут на огне, а после жарь. Картошка старая – для нового урожая ещё не время, и так выйдет гораздо лучше.

Сколько его знаю, никогда ещё он так сильно не отличался от нашего настоящего отца с виду и не разговаривал так похоже.

Джугану принялся объяснять отцу то же самое, что объяснял мне, но отец оборвал его, заявив, что всё это ему уже известно.

– У меня сестра ингумой была, Джугану, – сказал я. – Звали её Джали, и они с отцом где только не побывали.

– И всюду она становилась юной девушкой. Весьма привлекательной, знаешь ли, девушкой, – добавил отец.

Тогда Джугану поблагодарил отца за то, что тот взял его с собой.

– Это же вершина всей моей жизни, – признался он.

Выглядел Джугану в точности как крохотный, серокожий, беззубый старик, и я невольно задумался, сколько ж ему на самом деле лет. Тот, крючконосый, со светлыми волосами, с виду казался куда как младше отца.

– Не стоит думать, будто этого более не случится, – сказал ему отец. – Хочешь, вернёмся туда нынче же ночью?

Сколько раз я видел, как Жила подшучивает над матерью, и сам, бывало, розыгрыши устраивал – о-го-го, но чтобы после хоть кто-нибудь так удивился!..

– Вправду? Раджан! О, раджан, я... я...

Отец опустил ладонь ему на плечо.

– Вот мы с Копытом поужинаем, и отправимся.

– Море – нет! – возразила птица.

– Да, моря та лодка ещё не достигнет, однако мне неплохо бы как следует оценить скорость её хода. Идёт она по течению, а стало быть, ясное дело, довольно быстро.

После этого все мы надолго умолкли, задумались, вот разве что отец посоветовал заменить жёлтую морскую соль, принесённую мной вместе с перцем, на соль с молотым сельдереем.

– Только много не сыпь. Отмерь чуть-чуть, и довольно. Кстати, тебе самое время беконом и жаркой лука заняться. Начинай резать лук. Кубиками, не кольцами.

Тут он снова умолк, а после продолжил:

– Да, надо бы объяснить вам обоим, отчего мы не можем отправиться прямо к морю, как мы со Сциллой около недели назад. Чтобы попасть куда-либо, нам нужен тот, кто уже побывал там или где-то неподалёку. Отчего так, не знаю, но, кажется, иначе не выйдет. К примеру, я могу отправиться на Зелёный, что временами и делаю, поскольку бывал там во плоти. Могу отправиться в Круговорот Красного Солнца, что мы проделали меньше часа назад, поскольку вместе с Джали побывал там благодаря дюко Ригольо из Сольдо: в Круговороте он спал среди прочих спящих, а спящие, как известно, родом прямо оттуда. Однако к тамошнему морю я нас перенести не могу, так как на его берегах не был ни разу. Сцилла, конечно, была, но ведь Сциллы, по сути, среди нас нет...

Птица на его плече закаркала, однако просто по-птичьи, без слов.

– И ещё одно обстоятельство. Отправляясь куда-то, мы зачастую оказываемся примерно в таком же, в очень похожем окружении. Потому-то я и заманил тебя, Джугану, к нам на борт. Поскольку обещал Сцилле по мере возможности доставить её к морю родного круговорота. Когда-то мне довелось пройтись по дороге, тянувшейся вдоль берега Гьёлля, любуясь лодками, бороздящими его воды, и я надеялся, что, покинув Синий с лодки, мы перенесёмся на борт одной из тех, тамошних, лодок. Так оно и вышло, ну а что лодка шла вниз по течению – случайность. Везение чистой воды. Теперь режь картошку на ломтики, только будь осторожен: она ещё горяча.

Занявшись жаркой картошки, я снова вспомнил, как отец говорил, что той девчонки с нами на самом деле не было, и спросил его, где были мы, пока были там – там или здесь.

– Разом и там, и здесь, – ответил он. – Философы – должен заметить, сам я от философии далёк – утверждают, будто один и тот же предмет существовать в двух местах одновременно не может... однако любой из нас – отнюдь не единое неделимое целое.

– То есть мы частью остались здесь, а частью отправились туда? – догадался я.

Отец кивнул.

– И теперь, побывав на той лодке, идущей вдоль реки, полагаю, сможем туда вернуться, пусть даже лодка окажется в другом месте. Вечером попробуем и проверим, прав ли я.

За едой он объяснил, что поспешил с возвращением из-за тревоги насчёт нашей лодки – тем более что Малыш перенёсся с нами и, ясное дело, не мог за ней присмотреть.

– Вот это оказалось для меня неожиданностью, причём довольно-таки неприятной, – признался он, – хотя поглядеть, много ли в Малыше человеческого, оказалось весьма интересно.

Умолкнув, он обвёл взглядом западный горизонт.

– А насчёт меня как? – подал голос Джугану.

Отец отрицательно покачал головой.

– О том, что по духу ты – человек, я знал и раньше. Не забывай: я ведь по сию пору скорблю о приёмной дочери... и о приёмном сыне, тоже ушедшем из жизни.

С этим он тяжко вздохнул, и я заметил, как трудно ему сохранять обычный бодрый, безмятежный вид.

– Птичка... тут! – объявила его птица, спорхнув к нему на плечо.

– Да, и это – сущее благословение.

Угостив птицу ломтиком бекона, он опустил свою тарелку на палубу, под нос Малышу, хотя сам съел от силы пару ложек.

– Как ни жаль отвлекать тебя от еды, сынок, по-моему, нам самое время убрать лисель и зарифить грот.

Так мы и сделали. Стоило мне затянуть последний узел, нас нагнал шторм. Случалось мне, конечно, видеть шторма и похуже, причём дважды – по пути домой, с капитаном Вейзером, однако, пока ветер не стихнет, возвращаться в Круговорот Красного Солнца не стоило, а шторм унялся только часа через три-четыре после заката.

Спустившись в каюту, мы с Джугану и отцом разделись и по возможности обсушились. С огромным удовольствием растянувшись на койке, я тут же закрыл глаза, а потому никаких перемен вокруг, как в прошлый раз, не заметил.

В скором времени кто-то встряхнул меня за плечо. Открыл я глаза, гляжу – снова темно.

– Поднимайся, – слышу, – не то всё проспишь.

Как раз этого мне больше всего и хотелось, однако спустя минуту-другую до меня дошло, что лежу я не на койке, а на каких-то досках, и, кроме того, лодку качает не так, как обычно.

Наверное, некоторые из тех, кто возьмётся это читать, в лодках не разбираются, вот я для них и объясню: лодки все разные. Допустим, две лодки примерно одинаковой величины и похожие с виду порой ведут себя одинаково, но чтоб во всём одинаково – так не бывает. К примеру, «Самру», ту самую большущую речную лодку, на которой мы оказались, качает с борта на борт, причём, если подняться на верхние палубы, качает здорово, как будто на верхушке мачты обычной лодки.

Нашу же лодку обычно качало вдоль киля, а килевая качка – совсем не то, что бортовая. Бортовая гораздо мягче, плавнее, хотя мне всякий раз кажется, что лодка будет крениться на сторону, пока не перевернётся. Ну и вдоль киля нашу лодку качало куда сильнее, потому как она вчетверо короче.

Одним словом, поднял я голову, сел, но в темноте почти ничего разглядеть не смог и спросил трясшего меня за плечо, кто он такой.

– Джугану я, – ответил он.

Я аж вздрогнул, но тут всё вокруг озарило до белизны ярким светом. Гляжу – отец... стоит на бушприте, свет в руке поднятой держит, на плече у него его птица сидит, а девчонка, которую он называл Сциллой, тоже на бушприт вышла, даже дальше, чем он.

Тут он ладонь в кулак сжал, и свет погас, а вокруг сделалось черным-черно, будто в пещере. Вахтенные заговорили, расспрашивая друг друга, что происходит (как потом оказалось, они почти все спали на палубе). Слышал я и грохот сапог, но особого внимания на него не обратил. Вперёд двинулся и здорово опасался наткнуться на мачту либо свалиться за борт. Не помнил даже, везде ли на этой лодке вдоль бортов имеются леера: на нашей-то их нет вовсе. Так шёл я с опаской, шёл и вдруг столкнулся с кем-то – невысоким, волосатым, жёстким, точно скала. Столкнулся и сразу понял, кто это и насколько он опасен, и поспешил назваться:

– Это я, Малыш. Я, Копыто.

Случившееся дальше удивило меня, как и всё остальное, что только мне довелось повидать в Круговороте Красного Солнца, если не брать в расчёт самого последнего происшествия. Малыш с маху обнял меня, облапил, заухал:

– Хух! Хух! Хух! – и поднял меня в воздух.

Руки у Малыша оказались намного короче моих, зато толще моей ноги, а силища, силища! Я лично таких силачей до сих пор не встречал.

Примерно в это время наверх поднялся старший помощник, и Малыш опустил меня на палубу. Старший помощник долго светил фонарем в лицо мне, потом Малышу, а потом Джугану. Обоим им это пришлось не по нраву. Спустя какое-то время я решил, что он ищет отца, однако, когда отец поднял над головой свет, скорее всего, был в низах, в средней части лодки, а стало быть, и видеть его не мог.

Опасаясь, как бы старший помощник, узнав, где можно найти отца, не спихнул его за борт, я решил сделать вид, будто не понимаю, что ему нужно, и как ни в чём не бывало спросил:

– Что у вас тут за переполох? Если помощь нужна, так мы пособим.

Тамошний выговор вообще понять нелегко: уж очень чудно разговаривают, а он разговаривал чуднее всех. Ответил что-то, так мне, прежде чем я его понял, пришлось переспрашивать раза два, если не все три.

– Авыш-вроть тово... сконь цами?

И вот так всё время, всё время, но я писать, в точности как он говорил, не стану. Ну изредка разве что.

– Нет, – ответил ему Джугану. – Видишь, вернулись.

– Аку дыде лись? – полюбопытствовал старший помощник.

Я сделал вид, будто не понял и этого, и вместо ответа спросил:

– Ты, верно, отца ищешь? Ради этого и светишь нам в лица?

Старший помощник подтвердил: да, дескать, так и есть.

– Отец нанял вашу лодку и наверняка велит вам отчитаться обо всём подробно. Где мы?

– В половине дня ходу от дельты. А сам он где?

– Который час? До утра ещё далеко?

– Нет, утро уж скоро.

К этому времени я более-менее разглядел его лицо, понял, что золото отец вручил не ему, и сказал:

– Ты здесь не главный. Где капитан?

– Спит.

– Веди сюда. Отцу захочется его видеть.

Старший помощник начал было спорить, но я оборвал его возражения:

– Веди его сюда. Живо!

Тут он взмахнул кулаком, но от удара я уклонился, а Малыш ухватил его за руку и швырнул на палубу, да так проворно, легко, будто куклу девчачью. Фонарь упал, погас.

Должно быть, отец услышал шум: гляжу, а он уже здесь, будто по воздуху прилетел. Разжал он малость ладонь, и лучик света, выпущенный наружу, осветил Малыша, сидевшего на старшем помощнике, стискивая одной рукой оба его запястья. Ладони Малыша сделались куда шире, больше настоящих, однако когти остались толстенными, теми же, на которых он бегает дома, и мощных, мясистых пальцев на руках всего по два. Отец согнал его с жертвы, а старшему помощнику велел сесть. Только тогда я и разглядел его как следует: здоровый, крепко сложённый, лицо – сплошь скулы да подбородок.

– Прошу прощения, – сказал ему отец. – Надеюсь, ты не пострадал. Знаю, знаю, Малыш у нас горяч, из себя выходит в два счёта...

– Хух-хух-хух! – заухал Малыш, указывая на собственный рот.

Я подумал, что он просит отца изменить его так, чтоб он смог разговаривать, и отцу такое, скорее всего, не под силу. Однако отец сразу понял, что ему нужно, и вручил Малышу длинный кривой нож с обоюдоострым клинком, а после ещё один, точно такой же, велев не пускать их в ход без оглядки.

Старший помощник заворчал, обещая в своё время страшно отомстить Малышу, но Сцилла велела ему сбегать за капитаном, а не то он у нас сейчас за борт спрыгнет. Ладонь отца сомкнулась настолько, что разглядеть её сделалось трудновато, однако она схватила старшего помощника, будто собираясь развернуть его к себе лицом, а руки её сделались ничуть не похожими на наши, как и у Малыша. Не руки, а будто змеи с уймой пастей-присосок вдоль всего туловища. Старший помощник попятился от неё прочь, а руки всё длиннее, длиннее, тянутся за ним следом... Наконец не выдержал он, развернулся, и – бежать, бежать со всех ног.

– Кровь, – пробормотал Джугану.

Казалось, он шепчет молитву.

Свет в отцовской ладони моргнул и погас: наверное, отцу не хотелось, чтоб я видел Сциллу.

– Кровь – нет? Ты – нет? – спросила она.

– Нет, – отвечал Джугану. – Нет, никогда.

Тем временем мне подумалось, что менять обличье, как она, куда проще, если тебя на самом деле здесь нет. Попробовал я потрогать её, но отыскать в темноте не сумел.

Отец спросил, понятно ли нам, чем мы заняты, для чего нам понадобилось море, и мы с Джугану ответили: нет.

– Устал я, – признался он. – Дать бы отдых спине... Может, вернёмся обратно? Должен сказать, так оно безопаснее.

Тут Джугану разразился мольбами. Не стану писать, что он говорил и как всё это выглядело со стороны. Всё равно почти ничего не видел, хотя и слышал, пусть даже взгляд от него отвёл. В конце концов отец сдался: ладно, ответил, останемся здесь до рассвета.

Отошли мы к лееру, сели в сторонке. Темно было здорово, но не совсем. На топе одной из грот-мачт горел красный фонарь, а ещё два покачивались над шканцами. Эти светили белым, однако, во-первых, довольно-таки далеко в ночи, а во-вторых, наша палуба, пусть и возвышавшаяся над шкафутом, находилась уровнем ниже шканцев. Спросил я отца, отчего мы вернулись на эту палубу, хотя в первый раз очутились посреди той, другой, но он ответил: не знаю, дескать, и вообще – наше счастье, что нас перенесло на лодку, а не в воду за бортом.

Сцилла уселась со мною рядом. Мне это, честно говоря, пришлось не по нраву, но что поделаешь... Полюбопытствовала она, скоро ли мы выйдем в море, и тут до меня дошло, что запах, который я почуял, едва попав сюда – это же запах моря, только не нашего, а Океана, моря Круговорота Красного Солнца. Пахло оно по-другому – может, оттого что больше, или солёнее, или попросту старше. Задумавшись обо всём этом, я даже не расслышал, что ответил Сцилле отец. Скорее всего, сказал: неизвестно, тут всё зависит от ветра.

Птица его Сциллу невзлюбила и не откликнулась на мой зов, потому что я сидел с ней рядом. Попробовал я выяснить, известно ли птице, что Сцилла прямо внутри неё, в её голове обитала, но не добился ничего, кроме «Др-рянь девочка! Сквер-рная! Кор-рм – нет!». Да, ещё она постоянно твердила «Нет, нет!» и «Птичка... Хор-роший!», о чём её ни спроси.

– В Круговороте рассказывали, что младшие боги, спасаясь от гнева Паса, обернулись зверями и птицами, – заговорил отец, повернувшись ко мне. – Сейчас мне, конечно, стыдно, но, должен признаться, я принял эти рассказы за обычную легенду. За выдумку. Тогда как в действительности то был миф. Другими словами, история, заключающая в себе немаловажную долю истины. Его Высокомудрие патера Наковальня оказал мне честь, пригласив меня ассистировать ему во время церемониального жертвоприношения в Великом Мантейоне, и я, конечно же, согласился. Тогда-то Сцилла – в чём сама же призналась – и воспользовалась возможностью вселиться в Орева, подслушав наш с Его Высокомудрием разговор по стеклу.

Вначале я подумал, что речь идёт о стекле вроде оконного, но тут же вспомнил, как читал в отцовской книге о стёклах, в которых можно увидеть кого угодно, да ещё и поговорить с ним.

– Одного я пока что не понимаю, – продолжил отец, обратившись к Сцилле. – Каким образом тебе удавалось так долго скрываться от Паса?

– Хорошее место. Найти – нет, – ответила Сцилла.

Казалось, она вот-вот расплачется.

– С тех пор прошло двадцать лет, даже больше, – напомнил ей отец. – Уверен, он вскоре простит тебя.

– Нет, нет. Никогда.

На этом все и умолкли. Из-за горизонта показался Зелёный, куда крупнее, ярче, чем я когда-либо видел (и чем хотел бы видеть) его с Синего. Увидев нас, капитан подбежал к нам бегом. Сабли при нём на этот раз не было, однако помощник за его спиной направил на нас длинную жердь, здорово пахнувшую дымом. Судя по тому, как он держал её, я понял, что это какое-то оружие, и до конца разговора не сводил с неё глаз.

– Добро пожаловать! – заговорил капитан. – Добро пожаловать! А мы-то думали, ты бросил нас!

Отец объяснил, что у него имеется множество других дел, а значит, лодку ему время от времени придётся покидать. Капитан спросил, не голодны ли мы, и пригласил нас составить ему компанию за завтраком. Отец поблагодарил его, однако ответил: мы, дескать, останемся здесь, и капитан с помощником ушли вниз.

– Долго он за ним бегал, – заметил Джугану, – а человеческой пищи я бы попробовать не отказался.

Я сказал, что, по-моему, питаться одной кровью довольно скучно, но Джугану ответил: вовсе нет, её же сотни разных сортов.

– Если хочешь, ступай, – разрешил отец. – Уверен, капитан с радостью тебя накормит. Только не забывай: если мы будем вынуждены уйти без тебя, сам ты назад не вернёшься. Впрочем, о твоём бренном теле мы позаботимся, можешь не сомневаться.

Джугану рысцой побежал вниз, а я сказал отцу, что он, будь у него такая возможность, остался бы здесь навсегда.

– Я – нет, – проворчала Сцилла.

– Нет? Притом что такие штуки с руками можешь проделывать? – удивился я.

Тут ей стало так худо, что я пожалел о сказанном.

– Бедная девочка! Бедная девочка! – каркнула птица.

Я потянулся к ней, по спине потрепать хотел, но на ощупь её спина оказалась такой... не знаю даже, как и сказать... словом, руку я тут же отдёрнул.

– Она существует ещё в меньшей мере, чем мы, – объяснил отец. – Погибни Орев – её здесь вовсе не станет.

Услышав это, его птица так расшумелась, что отцу пришлось долго её успокаивать.

Поговорили мы о том о сём, а после я спросил:

– Послушай, если это Круговорот Красного Солнца, когда само красное солнце покажется?

Вместо ответа отец указал за корму. Я поднялся, пригляделся, влез на ванты, чтоб лучше видеть. За кормой поднималось в небо Красное Солнце, отделённое от нас огромным, обветшавшим от древности городом. Громадное, тёмное, оно казалось невероятной величины углём под слоем пепла. Если глядеть прямо, весь город на его фоне казался чёрным – и узкие башни, и те, что потолще, а некоторые вовсе просвечивали насквозь, будто тоненькие паутинки из поддерживающих их балок.

Ещё с вант было прекрасно видно, насколько этот город велик – куда больше, чем мне представлялось, когда мы впервые оказались здесь, в средней части лодки. Тянулся он без конца и к северу, и к югу, и вдоль реки, почти до тех самых мест, где шли мы: остатки высоких стен, обрушившиеся башни, а развалин небольших домиков, в которых уже никто не поселится, так много, что мы с братом могли бы считать их до конца дней, и даже прожив жизнь целиком, успели бы только начать счёт.

Но в то же время на фоне Красного Солнца отчётливо было видно, как этот город мал. Не знаю... трудно объяснить. Город-то был необъятен. Вправду необъятен. Огромен. Тут мне наверняка никто не поверит, но, если взять все поселения на Синем, слепить вместе да прибавить к ним все города старого круговорота, о которых рассказывал отец, поставить посреди этого города, а потом уйти куда-нибудь этак на год, вернёшься – нипочём их не найдёшь.

Окружала его стена. Видневшаяся только по краям, далеко-далеко на востоке, а к югу и к северу так далеко, что за морок запросто примешь, она не уступала высотой самым высоким башням. Наверное, ничего больше этой стены люди не строили никогда, но к тому времени она умерла, истлела, как и всё остальное.

От одного взгляда на этакое величие захватывало дух. Однако солнце поднималось всё выше и выше, и Несс казался таким маленьким... Наконец я зажмурился, не желая его больше видеть. Увидел истинную суть вещей и понял, что должен забыть об увиденном, насколько это возможно, если желаю жить дальше. После отбытия отца я, по-прежнему любопытствуя насчёт Прежнего народа, начал расспрашивать о них человека, с которым меня однажды свела судьба: казалось, он может кое-что знать. Человек тот ответил: есть в жизни то, чего нам знать не положено. По-моему, он неправ, но в то же время и прав. С одной стороны, в Прежних нет ничего такого, чего нам не следует знать, просто о них мало что известно. С другой же, нам не по силам справиться, ужиться с истинной сутью вещей. Недаром же мне в тот момент поневоле пришлось зажмуриться: любому на моём месте пришлось бы зажмуриться тоже.

Взглянув вниз, на палубу полубака, я обнаружил отца с Малышом всё там же, на прежнем месте, но Сциллы рядом с ними не оказалось. Спускаюсь с вант – вот она, будто и не исчезала, однако как только мы вернулись к себе на лодку, исчезла снова.

Между тем её помощь могла бы здорово пригодиться: к нам как раз направлялась другая лодка, битком набитая людьми с пулевыми ружьями. Я живо развернул грот и поставил большой кливер, до сих пор лежавший без дела, а отец, встав к рулю, заговорил с нападающими, однако они принялись палить по нему из ружей. Тогда я сбегал за его мечом, Азотом, и отдал ему оружие. Поначалу отец пускать его в ход не хотел, но как только я схлопотал пулю, одним махом отсёк вражеской лодке нос.

– Изо всех сил старался никого не задеть, но двоих всё-таки погубил, – со вздохом заметил он. – Тела там, в воде.

Я сказал, что разницы никакой, ведь остальные всё равно утонут, а отец ответил: надеюсь, нет. После, когда он улёгся отдохнуть, Джугану полетел назад, глянуть на них и покончить хоть с парочкой, если что. К тому времени там, где мы находились, почти стемнело.

Здесь я хочу рассказать, как Сцилла ходила разговаривать с Великой Сциллой, но прежде нужно написать кое о чём ещё: откуда взялись ножи, полученные Малышом от отца, и что объяснила Сцилла отцу ночью, перед рассветом.

Словом, я изложу всё здесь без особых затей. Кое-что отец рассказал, пока мы дожидались рассвета на борту речной лодки, кое-что – пока Джугану с Малышом держали меня, а он выравнивал и перевязывал пулевую рану. (Дёргался я, конечно, здорово, и разговаривал он со мной, надо думать, по большей части затем, чтоб лежал смирно.) И ещё кое-что после рассказывал, готовя картофельную похлёбку с рыбой.

Честно говоря, я не очень-то помню, когда он что говорил, потому и собираю всё здесь, в одну кучу.

Насчёт ножей. Ясное дело, мне очень хотелось понять, где он их раздобыл. Я же следил за отцом, насколько темнота позволяла, и точно мог сказать: он ниоткуда их не вынимал. В ответ он объяснил, что там может творить нужные вещи, на самом деле не настоящие, но совсем как настоящие, пока они нам нужны. Точно так же, сказал, сотворил и золото, но капитан, скорее всего, даже не подозревает, что золото исчезает, когда его нет поблизости, поскольку запер монеты в несгораемый ящик. Естественно, я спросил, получится ли то же самое и у меня, и он ответил: получится, только осторожнее, не то окружающие раскусят обман. Я, конечно, сказал: постараюсь не опростоволоситься.

Ну а Сцилла – она дочь Паса. Отец так говорил, будто у Паса их куча, но её назвал старшей и самой значительной. Вместе со своей матерью и ещё кое-кем из Пасовой мелюзги она хотела погубить Паса, потому что им не хотелось, чтоб люди, покинув старый круговорот, переселились на Синий: ведь там-то им богами уже не бывать. Провернули они, стало быть, отцеубийство и долгое время думали, будто дело сделано, будто на Синий никто уже не полетит, однако не тут-то было. Вернулся Пас, и пришлось им скрываться.

По словам отца, способов скрыться у них имелось два. Во-первых, в Майнфрейме спрятаться. Так Сцилла рассказывала, и отец говорил, что она во всём этом смыслит куда больше, чем он, а по сути Майнфрейм – вроде подземелий нашего старого круговорота. В нём тоже куча развилок, боковых коридоров, и залов, и пещер, о которых никому не известно. Там Сцилла с прочими, Паса убить пытавшимися, и пряталась, только не так, как прятались бы мы. Вот кабы я мог спрятать указательный палец туда, а большой – сюда, вышло бы то же самое. Попрятались они так, по кусочкам, где только сумели, а Пас до сих пор ищет, изничтожает эти кусочки, где ни найдёт.

Кроме того, могли они прятаться в людях. Я сразу же вспомнил, как о патере Тушкане в отцовской книге читал, и отец подтвердил: да, дескать, совершенно верно. (Сейчас припоминаю: об этом мы за похлёбкой с ним говорили.) Бог может спрятаться в любого, кто ни посмотрит в Священное Окно, или даже в стекло, и как только внутри окажется, считай, дело сделано. Если смирно будет сидеть, там, в человеческой голове, его нипочём не отыщешь.

Однако Сцилла с прочими детишками Паса новое, третье, место нашли. Обнаружили, что, правильно провернув дело, могут вселяться в зверей или птиц. По рассказам отца, выходило обычно так: приводит кто-нибудь в мантейон жертвенное животное – к примеру, козла. Перед тем как его прирежут, он, ясное дело, окажется перед Окном. Тогда Сцилле, или кому другому из богов, остаётся только проникнуть к нему в голову, вырваться от человека, который его держит, и унести ноги.

– Вскоре Пас понял, что происходит, – сказал отец, – и предупредил паству. С тех пор, как только жертвенное животное взбесится, все сразу же понимали, что оно одержимо, отряжали погоню, преследовали, пока не убьют.

– То есть не вышло из этого ничего путного, – заметил я.

– Скажем так, частенько не выходило. Кое-какой живности, особенно лошадям и птицам, всё-таки удавалось уйти. Однако тут возникали другие трудности. Не сомневаюсь, именно из-за них этим способом почти не пользовались, пока Сцилле, Эхидне, Иераксу и прочим не понадобилось сбежать от Паса во что бы то ни стало. Прежде всего, сроки жизни большинства животных весьма недолги. Вот ты вспоминал патеру Тушкана...

– Конечно, а как же, – кивнув, подтвердил я.

– Когда Пас вселился в него, он уже был немолод, однако носил в себе частицу бога целых тридцать лет. Лошадь же при хорошем уходе проживёт лет пятнадцать, ну, может, двадцать, но это уже случай исключительный.

– И разговаривать вся эта живность, кроме Орева, не умеет, – добавил я.

Отец отодвинул миску с похлёбкой.

– Совершенно верно. Однако это лишь часть куда более сложной, серьёзной проблемы. Мозг лошади, или быка, или птицы не идёт ни в какое сравнение с мозгом человеческого существа. Если представить себе, будто боги разливают себя в нас, подобно вину, разливаемому из огромной бочки в бутылки, зверь или птица станет разве что крохотной склянкой. Между тем, вселившись не в Орева, а в меня, Сцилла, представшая перед нами в Круговороте Красного Солнца, изрядно уступала бы во всём Сцилле, некогда существовавшей в Майнфрейме. Вообще говоря, Сцилла, которую мы с тобой видим, всего лишь простенький, грубый набросок изначальной Сциллы, дочери тирана, принявшего имя Тифон... дочери тирана, втайне стакнувшейся с одним из морских богов Круговорота Короткого Солнца, со временем превратившегося в наш Круговорот Красного Солнца.

Я сказал ему, что ничего об этом не знал.

– Да, так оно и было, – продолжил отец. – Её поступок – своего рода измена, своего рода бунт против отца. Абайя, Эреб, Сцилла и прочие завладели водами и замышляли захват суши. И, согласно тому, что я однажды услышал, не отказались от этих замыслов до сих пор.

– Не хочешь ли ты сказать, что наша Сцилла, девчонка, выбирающаяся из Орева, хочет просить эту богиню Красного Солнца о помощи? – вмешался в разговор Джугану.

– Именно. Я думал, ты давно это понял. Она ведь, как я уже говорил, вселилась в Орева, поскольку знала, что в скором времени он попадёт сюда. Минувшей ночью она выражала уверенность, что Пас ни за что не стал бы заселять людьми Синий, не располагая неким способом перенестись туда самому, дабы править ими. «Владычествовать», как она выразилась. И ошиблась, точно могу сказать. Вселившись в Орева, она обыскивала этот круговорот без малого целый год и отыскала всего-навсего одну или две посадочных шлюпки с полуразобранными, но кое-как работающими стёклами. Однако те стёкла не пожелали или не сумели принять... как сама она выразилась, «загрузить» её. В Круговороте Красного Солнца она уже побывала, со мной и Джали, но нам в то время о себе знать не дала. А пару ночей назад заговорила со мною посредством Орева, и я, судя по сказанному и по манере разговора, понял, что говорю не с ним. Тогда она, признавшись, кто такова, взмолилась, чтобы я взял её туда снова.

– А что Пас покончит с ней, если сможет, говорила?

Отец, кивнув, поднял бутылку с вином, пригубил из горлышка. Порой мне казалось, что он только делает вид, будто ест или пьёт, и в этот раз всё выглядело точно так же.

– Действительно, именно так она и сказала, но, во-первых, это, возможно, неправда, а во-вторых, я – не Пас.

Всё это время Джугану внимательно слушал нас и даже проглотил чуток супа. Здесь он снова стал крохотным стариком, уменьшившись в росте примерно наполовину.

– Так ведь Пас на тебя разгневается. Он разве не главный твой бог?

Отец отрицательно покачал головой.

– Мой главный бог – Иносущий.

– Единственный из богов, которому ты веришь, – добавил я, уверенный, что, благодаря вот таким вот разговорам, точно могу сказать, кто он на самом деле таков.

– К которому я не питаю и половины должного доверия, сынок.

В это время птица спорхнула к отцу на плечо.

– Птичка... кор-рм?

– Разумеется. Рыбу ведь принёс ты, а значит, и доля похлёбки тебе причитается.

Я сказал, что птице уже достались рыбьи потроха с головой.

– Да-а, – с улыбкой пожав плечами, протянул отец, – Сцилле обычная пища Орева наверняка не по нраву, пусть даже она ни разу не жаловалась на сей счёт. Возможно, уже попривыкла, а может, еда, кажущаяся ему вкусной, кажется вкусной и ей. Хотелось бы надеяться...

С этими словами он протянул ложку птице, и та, набрав в клюв похлёбки, запрокинула голову кверху. Я свою миску давным-давно опустошил, а его похлёбка, наверное, успела совсем остыть, так что обжечься птица не рисковала.

Тут мне пришёл на ум вопрос насчёт Паса.

– Значит, она сказала, что Пас, по её рассуждению, не позволил бы никому лететь на Синий, если ему самому сюда путь закрыт... А ведь она, наверное, давно его знает?

– Давно, – согласился отец. – Три сотни лет – срок немалый.

– Тогда почему же она насчёт этого ошиблась?

Отец пожал плечами.

– А ты уверен, что ошиблась?

– Ты же сказал: они с птицей не нашли ничего.

– Именно. Но! Возможно, Пас сюда ещё не явился. А может, явился, но Ореву просто не удалось отыскать найденное либо созданное им пристанище. Ты же сам подчеркнул, что времени на изучение отцовского характера у неё имелось в избытке.

Тут он широко улыбнулся, и меня разобрал смех.

– Однако же она нисколько не сомневалась, что им с матерью, да при помощи Иеракса и Мольпы, хотя от Мольпы особой помощи ждать не стоило, хватит сил его уничтожить. Вот в этом она определённо просчиталась. Недооценила его, причём изрядно.

На этом он умолк, призадумался и снова протянул птице ложку, а птица принялась выбирать из похлёбки волоконца рыбьего мяса и ломтики варёной картошки.

– Хотите послушать, какое мнение сложилось у меня?

Я кивнул.

– Ещё как, раджан, – подтвердил Джугану.

– В таком случае, по-моему, Пасу известно, что с течением времени мы поймём, осознаем, насколько нуждаемся в нём, и приведём его сами. Вот Новый Вирон отправил меня за Шёлком. На редкость глупая затея, поскольку простому человеку не по силам исправить всё накопившееся там зло. Для того же Вирона, Старого Вирона, Шёлк сделал всё, что мог, но оставил его вряд ли в лучшем виде, чем принял. Ещё поколение, и люди, вне всяких сомнений, одумаются, начнут искать спасения в Пасе...

– А бог с таким делом, по-твоему, справится? – спросил я.

Отец ответил, что людям, пусть даже при помощи бога, придётся справляться с этим делом самим.

Кроме этого, нас с Джугану очень интересовало, зачем Сцилле потребовалась встреча с той, другой, Сциллой из Круговорота Красного Солнца.

– Ей хочется рассказать о своих трудах в Круговороте Длинного Солнца и попросить у Старшей Сциллы совета. Не сомневаюсь, ещё она надеется на помощь, хотя сама не признается в этом ни за что. Вздумай она покинуть Орева и вернуться в Майнфрейм – для чего нам, разумеется, потребуется навестить Круговорот Длинного Солнца, – и ей конец. По крайней мере, она в этом уверена твёрдо, что сему и препятствует. Оставив же всё как есть, она погибнет со смертью Орева.

– Р-резать – нет! – каркнула птица, здорово рассмешив нас с Джугану.

– Желанием подслушать их беседу, буде она состоится, я отнюдь не горю, – продолжил отец, – но сам очень хотел бы перекинуться словцом со Старшей Сциллой.

Когда мы вернулись обратно на речную лодку о четырёх мачтах, второе его желание сбылось, а вот первое – нет.

К тому времени лодка углубилась в дельту реки. По словам капитана, там река разделялась на пять крупных проток, не говоря уж о мелких, которых просто не сосчитать. Впрочем, их русла, опять же по его словам, постоянно меняются, так что идти нам пришлось с оглядкой.

Сцилла опять отправилась на бушприт. Длиннющий, он здорово выдавался вперёд, и она дошла почти до конца. Сам я устроился на широком резном леере, свесив ноги за борт. Рана от пули осталась на Синем, но не совсем. Бинты исчезли, кровотечение унялось, однако побаливала она ощутимо, и сил у меня заметно поубавилось. Отец ответил, что здесь я могу творить всякую всячину тоже, не хуже его, но волновался, как бы мне не вздумалось творить карточки или ещё что-то этакое. Потому я вначале, для пробы, сотворил пару мелочей, которые уж точно не обеспокоят ни его, ни кого-либо другого – вначале гвоздь, а после морскую раковину. Делалось это так: складываешь вместе ладони, думаешь о том, что тебе нужно, а после медленно руки разводишь – и пожалуйста, получай, чего хотел. Сделал я гвоздь с ракушкой такими, как надо, полюбовался и выбросил за борт.

Выбросил, а потом огляделся, не видит ли меня кто, и сотворил Шкуру. С ним дело пошло куда как труднее. Посидеть с ним рядом, болтая о том о сём, – это, конечно, здорово получилось, однако удерживать Шкуру рядом оказалось так нелегко, что вскоре я его отпустил восвояси. Сейчас он говорит, что совершенно не помнит ни речной лодки, ни нашего разговора.

Как оно было? Как будто я помню его лучше всего – вообще всего, пережитого с рождения. Пока помню, он здесь, рядом сидит. Однако дельта оказалась такой интересной! Вокруг сплошь зелень, остовы разбившихся, занесённых илом кораблей на островках, крохотные лачуги, будто бы знать не знающие, что они всего-навсего лачуги, выстроенные из плавника среди развалин древних крепостей да дворцов. Кое-где стены клонились в сторону так, будто не выстоят даже дня. А как-то раз я загляделся на старинную статую: казалось, если удастся поговорить с ней, это станет самым чудесным, замечательным событием всей моей жизни... словом, отвлёкся я, а после повернулся к брату, хотел что-то сказать ему, гляжу, он без малого не исчез, однако тут же вернулся.

– Извини! – говорит.

После этого я его сразу же и отпустил.

Сильнее всего дельта реки напоминала болота: берега топкие, вода чернющая. Раньше я, наверное, просто думал, что она чёрная, потому что ночь на дворе, но вот Красное Солнце взошло, а вода так и осталась чёрной. Кроме того, сочная, яркая зелень дельты внушала такое чувство, будто передо мной труп, да такой древний, что и кости, и иссохшее до каменной жёсткости мёртвое мясо сплошь поросли мхом. Ещё я где-то в это же время заметил, что вокруг – никого, что лачуги из плавника пусты, и каменные крепости с дворцами до сих пор стоят, потому что построены куда лучше, а в лачугах не так давно жили, и они попросту ещё не успели развалиться. Однако к нашему появлению лачуги опустели, а дома, постройки, возведённые после дворцов с крепостями, но до лачуг, сгнили подчистую, или, может, сгорели, и больше здесь уже не появится никого, кроме пришлых наподобие нас.

Со временем дельта вывела нас в открытое море, у местных зовущееся Океаном, точно такое же, как у нас, однако совсем другое. Хочется поискать сходства – найдёшь запросто, общего между ними уйма, но если захочешь поискать различия, их тоже хватает. И запах совсем другой, и цвет не тот, однако что именно изменилось, так сразу не скажешь. Наверное, всё дело было в тёмном небе да в звёздах. Море Красного Солнца знало: не за горами последняя ночь, ночь общей гибели. Ещё пенилось оно куда сильней нашего, и соли в нём, думаю, было гораздо больше.

Вышедшая вперёд, на самый конец бушприта, девчонка начала зов. Нет, никаких имён, ничего подобного... вообще без слов. Бывает, люди сидят на песке, ракушками одна о другую постукивают, а порой дуют в них – вот очень похоже. Не то чтоб на слух неприятно, наоборот, вроде музыки, только всякому сразу же становилось ясно: она зовёт, зовёт какую-то тварь, а тварь эта, явившись на зов, окажется огромней чего угодно, и тебе всё это придётся совсем не по нраву.

Звала она долго, так долго, что я даже заволновался насчёт нас, оставшихся в нашей лодке. То же самое, видимо, пришло в голову и Малышу: он на моих глазах пару раз подходил к отцу, за рукав его дёргал. Говорить Малыш не умеет, но чего хочет, обычно понять нетрудно. Полученные от отца ножи он заткнул за верёвку, затянутую вокруг пояса.

Вот здесь я хочу рассказать о них ещё кое-что. Может, место и не самое подходящее, однако рассказать об этом нужно обязательно, чтоб всякий, кто будет читать мою писанину, понимал, что да как, а раз уж мне это пришло в голову сейчас, прямо сейчас и расскажу. После того как я схлопотал пулю, Малыш, пока они с Джугану меня держали, мне улыбнуться старался. Дела у него с этим обстоят неважно, так что улыбаться он чаще всего даже не пробует, но на этот раз старался изо всех сил. Наверное, понимал, как мне больно, и хотел показать, что держит меня вовсе не по злобе – наоборот, любит меня, помочь хочет. Вообще-то люди на гусов охотятся, стреляют их, едят. Жила вон сколько застрелил, и мне тоже не раз случалось, однако после знакомства с Малышом на борту нашей лодки у меня до конца дней рука не поднимется гуса убить.

Одним словом, он не просто уголки губ кверху поднял, а ещё пасть этак приоткрыл, а я в неё заглянул и вижу: вот же они, ножи эти! Большущие острые клыки в нижней челюсти. И изгиб тот же самый, и форма почти такая же, только ножи гораздо длиннее. Здесь, дома, он клыками вооружён, а в Круговороте Красного Солнца клыки ножами кривыми сделались.

На месте этой девчонки я бы сдался уже через час или около. Может, и часа бы не продержался. Однако она не сдавалась, и со временем мне страсть как захотелось убраться оттуда. Отправился я на середину лодки (как говорится у моряков, к миделю), поглядел, как Джугану борется с одним из матросов, а когда вернулся на шкафут, она всё ещё пела. Отцовская птица сидела у неё на плече, а отец тоже стоял на бушприте, кубитах в четырёх позади них. Позвал он меня, и, стоило мне дойти до ближайшего рустера, попросил распорядиться, чтоб капитан отдал команду убрать все паруса. Я взял с собой Малыша, и капитан даже не подумал перечить. После этого лодка легла в дрейф, двинулась дальше совсем потихоньку, слегка покачиваясь на волнах. К тому времени мы удалились в открытое море настолько, что берег скрылся из виду за горизонтом.

Тут из воды впереди начали подниматься люди. Я, позаимствовав у второго помощника подзорную трубу, взглянул на них и обнаружил, что всё это женщины, ближайшие к нам пониже, которые сзади – повыше, отчего издали все они казались примерно одного роста, хотя в задних рядах стояли совсем уж громадины, ростом с отца, Джугану и меня, вместе взятых. На многих имелись чёрные одеяния с куколями, но некоторые, особенно великанши из задних рядов, оказались совершенно голыми. Ближайшие заговорили, запели, зовя нас. В жизни ничего похожего не видал... даже не слышал ни о чём подобном.

Девчонка всё пела, пела им, и все они, малость притихнув, поплыли к нам, как будто стояли на чём-то, движущемся под водой. Матросы перепугались до смерти, и я, увидев, что они заряжают вертлюжную пушку, велел Малышу приглядеть, чтоб они не вздумали выстрелить, а сам снова отправился вперёд. К этому времени женщины окружили лодку со всех сторон. Две из них вроде как поднялись вверх, поговорили о чём-то с девчонкой, а после с отцом: поднимаются над водой, а одежды их всё длиннее, длиннее – кабы вздумалось им прогуляться по палубе, подолы бы за ними, наверное, так и тянулись от борта до борта. Имелись ли у них ноги, ступни, сказать не могу: на чём они стояли, ткань разглядеть не позволила.

Чтоб разглядеть этих женщин получше, я снова вышел на рустерную решётку, а одна из них, взглянув на меня, улыбнулась. Зубы её оказались мелкими, остроконечными, точно гвоздики, глаза, сплошь одного цвета, вроде как светились, мерцали из-под куколя. Я поспешил отступить к самой грот-мачте, и потому не расслышал, о чём они говорили с отцом и девчонкой. Решил меч вроде Азота себе сотворить и сотворил, только работать он у меня не пожелал, и тогда я приделал к нему обычный клинок, стальной.

В скором времени женщины опустились обратно в воду, и отец с девчонкой, подойдя ко мне, велели сказать капитану, что он может снова поднять паруса, а мы прощаемся с ним навсегда. И рубин, на моих глазах полученный от одной из нагих великанш, мне отдал: он, дескать, настоящий, пускай капитану останется после того, как мы перенесёмся назад. Я рассказал ему о женщине, взглянувшей на меня, и с улыбкой спросил:

– Это не Сцилла была?

Девчонку мой вопрос разозлил – просто страсть как.

После этого мы отправились восвояси, на Синий, к себе на лодку. Вернулись уже ночью, и я, зная, что с этакой кучей мыслей в голове всё равно долго ещё не усну, вызвался взять на себя первую вахту. Разрешил Джугану, если хочет, занять мою койку, однако он довольно скоро поднялся наверх и улетел в темноту. Понимая, что он отправился на поиски пропитания, то есть крови, я невольно задумался, кто станет его добычей.

Кроме меня на палубе остался только Малыш, однако Малыш крепко спал. Поэтому я просто, как обычно, сел к румпелю, уложил на колени пулевое ружьё и принялся любоваться морем и небом. Ночь выдалась тихой, ясной, звёзд в небе виднелась целая уйма. Прямо над нами сиял Зелёный: казалось, подними мы грот-стеньгу – достанет, зацепит наверняка. Наш Зелёный не так велик, как у них, в Круговороте Красного Солнца, зато светит гораздо ярче, но, по-моему, красивее всего такой ночью выглядят отражённые морем звёзды, приплясывающие на воде.

Сколько я всякого в ту ночь передумал! Можно себе представить. О большей части всего этого тут, правда, уже написано. Ещё думал пристрелить Джугану, когда тот вернётся. Хотелось очень, просто руки чесались. Одна беда: я понимал, что выстрел разбудит отца, и тот всё поймёт. А если и не разбудит, отец о Джугану всё равно спросит, и долгое время врать ему я не смогу.

Тут прилетела птица, заговорила со мной. Приятно? Не очень. Во-первых, боялась она меня. Поодаль держалась, так, что не дотянуться. Во-вторых, разговаривать мне пришлось не только с ней, но и с девчонкой. Девчонка, конечно, на глаза не показывалась, однако тоже с нами была. Птица устроилась впереди, на каютной палубе (так у нас называется крыша небольшой каюты, дощатая, просмолённая, вроде обычной палубы, прочная, хочешь – стой, хочешь – бегай), примерно на полпути от Малыша ко мне. Как она скачет там, я видел прекрасно. Девчонки не видел, но знал: она тоже здесь. Откуда? Трудно объяснить.

Спокойное море мерцало огоньками звёзд, не говоря уж о ярких лучах Зелёного, – одним словом, ночь выдалась довольно светлой, однако лодка вроде как отбрасывала на воду тень. Зелёный поднялся над правым бортом, проделав половину пути к зениту, а вдоль левого борта тянулась полоса мрака, и мне казалось, будто девчонка там, в тени, подглядывает, подслушивает, а захочется ей – заставляет птицу говорить за неё.

Свистнул я птице, и она засвистела в ответ. Я свистел куда лучше, однако у неё выходило громче, чем у меня, вот мы и начали состязаться, пересвистываясь ради забавы. Я раз за разом высвистывал «У Томкода в лодке», а птица отвечала тремя-четырьмя первыми нотами.

– Птичка... Любишь?

– Конечно, – ответил я, – да вот беда: я отчего-то тебе вроде как не по нраву.

Ясное дело, птице таких разговоров не понять, но поговорить-то мне, кроме неё, было не с кем.

– Птичка... Хор-роший!

– Ну, иногда разве что, – ответил я.

Тут птица здорово разозлилась.

– Птичка, – говорит, – хор-роший! Мальчик... др-рянь! Сквер-рный!

– А что же ты, такой хороший, там, на бушприте, со Сциллой делал?

Тут-то она впервые о себе знать и дала.

– Я... сквер-рная? – каркнула птица.

Кто со мной заговорил, я понял сразу. Понял, и тут мне, признаться, пришлось призадуматься. Во-первых, не нравилась она мне совершенно. К примеру, на большущей речной лодке отец, и Джугану, и я, и даже Малыш с птицей казались обычными, настоящими, а она – как-то так, не пойми чем. Что меня и насторожило. После, на нашей лодке, мы вправду сделались настоящими, а она даже видимость настоящей начисто растеряла. На глаза нам показаться не может, говорить без отцовской птицы – тоже... Возможно, всё это ещё не повод плохой её считать, но я нутром чуял: нечисто с ней дело, нечисто.

– Ну, – говорю, – в тебе-то, Сцилла, уж точно хорошего мало.

– Девочка... Хор-рошая!

– Ага, – говорю, – конечно.

Правду сказать, я надеялся, что она оставит за главного птицу и больше уже вперёд не полезет.

– Ты – хор-роший? Копыто – хор-роший? Как Шёлк?

Я рассудил, что дурачком притворяться – кто, дескать, такой Шёлк? – без толку. Кто такой Шёлк я, лохмать его, знал прекрасно.

– Нет. Он куда лучше. Мне таким в жизни не стать.

– Твой папаша? Говор-рить ложь!

– Если он всем расскажет, кто он таков, его захотят кальдом сделать, и Кречет его прикончит.

– Хор-роший Шёлк!

С этим она расхохоталась – булькающе, визгливо.

– А ты, Сцилла, существо скверное, – ответил я. – Лучше б рыбу, что ль, половила...

– Он – убить? Убить папаша.

– Вряд ли, – ответил я.

– Девочка – хор-рошая! Убивать – нет!

– Ну да, конечно! А кто хотел, чтобы Чистик прикончил того старого рыбака? Я ж читал, я всё помню!

– Человек – мой!

– Может, и так, – ответил я, – но мне-то ты не хозяйка.

Тут она снова захохотала и разозлила меня не на шутку.

– Людей, – говорю, – в собственности иметь нельзя никому, а если уж так выходит, убивать того, кем владеешь, уж точно нельзя, если он чего-нибудь ужасного не натворил. Кроме того, ты и собственного отца пыталась прикончить. Потому-то теперь и прячешься. Пыталась, а кабы добилась своего, убийцей бы стала. Хотя, по-моему, ты убийца и есть.

Птица присвистнула, и я подумал, что Сцилла, наконец, убралась. Начали мы пересвистываться снова, а потом она и говорит:

– Мы – рабы. Пас – хозяин.

– Вот и Жила то же самое постоянно твердил, – заметил я.

Кажется, Сцилла здорово удивилась.

– Кто?

– Ещё один наш брат. Старше, чем мы со Шкурой. Отец говорит, он до сих пор жив-здоров, на Зелёном живёт, пару мелких растит... вот он сколько раз именно так и говорил. Наш настоящий отец старался его к делу пристроить, на мельнице чтоб помогал, и ссорились они из-за этого – жуть. Либо Жила брался за какую-нибудь работу, начинал, а потом удирал, так что заканчивать приходилось отцу или нам со Шкурой.

– Как раб! – Похоже, это задело её за живое. – Пас – говорить. Я – делать.

– Ну, он всё ж отцом тебе был, – напомнил я. – Кормил тебя, одевал-обувал... опять же, крышу над головой обеспечивал.

– Корм – я! Съесть овца. Съесть мальчишка.

– Прямо как Джугану.

После этого она на время предоставила вести разговор птице, и я начал подзывать птицу к себе, но птица и слушать об этом не пожелала.

– Сквер-рный мальчик! Нет! Нет!

Довольно скоро мне это надоело. Отдал я риф на гроте, подобрал его чуточку.

– Убить птица?

– Думаешь, я сверну твоей птице шею, если поймаю? – удивился я.

– Да!

Я только сплюнул.

– Ты убить!

Я показал птице пулевое ружьё.

– Видишь? Хотел бы я тебя прикончить, так просто пристрелил бы твою, лохмать её, птицу да выкинул за борт. Всех дел на десять секунд. Только я стрелять в неё не собираюсь. И шею ей сворачивать тоже. Во-первых, птица отцовская, а ты её, выходит, украла. Кроме того, если мне кто-то не нравится, это ещё не причина непременно его убивать. Слышал я, у вас, у богов, так и заведено, но я не такой, как вы.

– Надо – нет, – отвечала она. – Я умереть.

– Понятное дело. Когда птица своё отживёт.

– Нет, уже завтра, – поправил меня Джугану. – Разве раджан не сказал тебе?

Его возвращения я не заметил, хотя он подошёл ко мне сбоку вплотную.

– Завтра мы снова вернёмся туда. Я хотел сразу же, но он не согласился. Нам нужно найти могилу дочери Тифона, Цилинии, а могила её – там, в Нессе. В так называемом Некрополе.

– Чего ради? – не понял я.

– Этот раз станет последним. Раджан сказал, после этого я смогу вас оставить, и, наверное, оставлю.

Я спросил, не знает ли он, зачем отцу понадобилась могила Цилинии.

– Спрашивать – зачем? – каркнула птица.

– Такой у них со Сциллой уговор, – пояснил Джугану.

– А суть уговора?

Джугану пожал плечами и присел на планширь. Руки его снова сделались короткими, круглыми, громадные плоские (такими они становятся перед взлётом) ноги и ступни тоже приняли обычный, человеческий, вид. Одним словом, он снова превратился в крохотного голого старикашку с явственным запахом крови изо рта, и мне подумалось: Джали на его месте обязательно обзавелась бы большущими сиськами, чтобы меня подразнить.

– Я думал, ты сам знаешь, – сказал он.

Я ответил: нет, дескать, не знаю.

– А если б знал, рассказал бы мне?

– Если б отец не запретил.

Птица расхохоталась. Смех её я слышал не в первый раз, и сейчас он не понравился мне сильней прежнего.

– У него уговор с тем чудовищем под водой, – повторил Джугану. – Услуга за услугу. Больше он мне не сказал почти ничего. Он обещал отвести Сциллу к могиле Цилинии, а что ему обещала она, мне неизвестно.

Я поневоле задумался насчёт поисков этой могилы.

– С тех пор, говорят, три сотни лет прошло...

– Гораздо больше, – поправил меня поднявшийся из каюты наверх отец. – Гораздо больше, однако у меня есть друг, знающий те места как свои пять пальцев.

Здесь я остановлюсь: пускай дальше пишут другие. У меня и так вон сколько написалось, куда больше, чем ожидал. Пускай теперь они сами рассказывают, что выкинул Джугану, и про всё остальное. Я только помогать буду. Да, и ещё Маргаритке написанное отдам прочитать и поправить, где нужно. Или Шкура с Вадсиг отдадут.

XVIII. Как он прибыл на Cиний

– Старого Свина пришёл повидать? Доброе дело, браток...

Борода и космы Свина исчезли, как не бывало, но голова казалась по-прежнему громадной даже без них.

– Нет, Свин, – возразил гость, покачав собственной, гораздо меньшей величины головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит. – Пришёл я, чтоб ты смог повидать меня.

Свин тронул пальцем стерильную повязку поперёк переносицы: грязную серую тряпку заменил мягкий самообеззараживающийся бинт.

– Они как раз эту штуку снимать собрались. Хошь сам снять, браток?

Гость взглянул на сиделку в стекле. Та кивнула.

– Да, – подтвердил он. – Да, Свин, с удовольствием.

Нащупав узел, он осторожно просунул под бинт тонкое лезвие хирургических ножниц.

– Точно такие же ножницы Шёлк отыскал там, в бальнеуме, а после доктор Журавль пользовался очень похожими, обрабатывая его раны. Понятия не имею, отчего это должно меня трогать, но вот поди ж ты...

Смакуя ощущения, он без спешки разрезал бинт.

– Браток...

– Если зрение не вернулось, ты ничего не теряешь. Просто окажешься в том же положении, что и раньше.

– А мы выясним отчего и всё исправим, – добавила сиделка.

Тепло в её голосе превращало каждое слово в сущее благословение.

Свин промолчал, однако его огромные руки заметно задрожали. Разрезанный бинт, утратив натяжение, свободно лежал поверх его глаз.

– Мне говорили, что от зрения ты отвык, и тебя следует об этом предупредить. Если ты, Свин, прозреешь...

– Шёлк... Хор-роший! – ни с того ни с сего объявил Орев.

– Всё вокруг будет казаться расплывчатым, словно в тумане, пока ты снова не выучишься распознавать зрительные образы.

Тем временем в комнате потемнело, светочи на потолке превратились в крохотные золотистые пятнышки. Взглянув в стекло, гость обнаружил, что яркостью света управляет сиделка, дождался её кивка и снял с глаз Свина повязку.

– Браток?..

Рука Свина нащупала, стиснула его ладонь.

– Твой глаз всё ещё закрыт, Свин.

– Известно дело, браток. Храбёр Свин, скажешь? Не-е, где уж там!

Веки Свина затрепетали.

– Я бы на твоём месте проявил куда меньше храбрости.

Покоившаяся на подушке голова Свина качнулась из стороны в сторону.

– Не вполне подходит к оттенкам волос и кожи, – заметила сиделка.

Свин поднял с простыни, повелительно вскинул кверху левую руку.

– Хочу взглянуть на вас... на вас обоих, чтоб вместе. Чтоб никогда... никогда уже не забыть.

– Видеть птичка?

Уголки обнажённого рта – широкого, тонкогубого – дрогнули, изогнулись кверху.

– Точно так. Точно так, Горев, Свин тя видит. Видит. Браток...

Тут Свин, поперхнувшись, закашлялся, но вскоре, пусть и не без труда, совладал с приступом кашля.

– Теперь глаз у тебя, Свин, голубой. В точности как у меня.

* * *

– Ты как, браток? Со мной посидишь ещё? – не слишком уверенно полюбопытствовал Свин, как только лицо сиделки в стекле сменилось серебристо-серой рябью.

Гость, помня, что Свин увидит его кивок, и изрядно гордясь этим, кивнул головой.

– Пока Хари Мау меня не разыщет и не уведёт.

– Птичка... идти?

– Да, Орев, да. Если хочешь, конечно же. Я буду только польщён.

– А Свин, браток?

Вот тут гость изрядно опешил.

– А тебе хотелось бы?..

– Точно так, – твёрдо ответил Свин.

Гость медленно покачал головой.

– Ухи мои увидал...

– Нет, это тут совсем ни при чём. Я польщён, Свин. Польщён и смущён. Но, если только кто-либо из богов не распорядится иначе, должен ответить «нет». Ради нас обоих.

– Старый Свин с тобой, браток.

– Да, понимаю... ты охотно отправился бы со мной и помогал бы мне, защищал меня от любых опасностей, не щадя сил.

– Так ты ж вон чо для Свина-то сделал.

– А как же? Я тебе друг. Друг в той же мере, что и ты мне.

Умолкнув, гость принялся машинально вычерчивать указательным пальцем правой руки кружки на щеке.

– Долго к братве-то без тя придётся идти...

Вновь охваченный гордостью, гость согласно кивнул.

– Ты вправду пойдёшь к ним? Пойдёшь через весь круговорот?

– Другой-то родни нету.

– Наёмники... Ты ведь служил в наёмниках, Свин?

– Хо! Служил? Ещё бы! Служил, точно так! Бился, браток, гнал этих-то... и жалованье опять же. Старый вояка, вишь, лучший из лучших!

– Возможно, в дороге ты встретишь кого-нибудь, Свин. К примеру, женщину, которая тебя полюбит. Или найдёшь друзей не хуже, чем я.

– Тебя же ж нашёл уже, браток.

– Да, – с грустью вздохнул гость. – Уж это точно. И если б я мог забрать тебя с собой, в Новый Вирон, забрал бы, не задумываясь ни на миг. Загвоздка – по крайней мере, одна из загвоздок – в том, что отправляюсь я не туда. Отправляюсь я, как и обещал Хари Мау, в поселение, очень далёкое от моего.

– Дык и козырно.

– И стану там пленником, Свин. Им хочется, чтоб я разрешал их споры, улаживал противоречия. Во многих их спорах правой стороны нет, а таких, где компромиссы, приемлемые для обеих сторон, невозможны, ещё больше. Гораздо больше.

На время умолкнув, гость снова испустил тяжкий вздох.

– Увы, всех их надежд я оправдать не смогу, и, если мне не удастся сбежать, со временем общее разочарование наверняка обернётся кровопролитным бунтом.

– Так ты, браток, тово... уйти от них думаешь?

Гость, сдвинув брови, кивнул.

– Да. Да, уйду обязательно, если сумею. Я обещал Хари Мау отправиться с ним, дабы в меру скромных способностей вершить суд над жителями его поселения, но жить там до конца дней вовсе не обещал. Обещание я, буде мне предоставят такую возможность, сдержу, однако, сделав всё, что смогу, отправлюсь домой. В конце концов, половину Синего уже обогнул, а до дому оттуда уж точно никак не дальше.

– Так старый Свин тогда тоже небось пригодится?

Гость вновь вздохнул.

– Вне всяких сомнений, однако тебя со мною не будет. Прежде всего, Хари Мау с друзьями вскоре – если не сегодня, то завтра наверняка – выяснят, где я. Выяснят, напомнят об обещании и настоят на отлёте. Между тем тебе не обойтись без заботы специалистов ещё многие месяцы: что, если тело начнёт отторгать новый глаз? Конечно, свои средства имеются и на этот случай, однако без помощи опытного врача ими не воспользоваться. Ну а во-вторых, твоя неволя окажется много хуже моей. На тебя обратится злость каждого, недовольного моими решениями, и это весьма опасно. Помнишь, я говорил, что тебе требуются месяцы медицинского наблюдения? Так сказал оперировавший тебя хирург, и здесь предупреждали о том же. Отправившись со мной, ты, весьма вероятно, столько не проживёшь.

– А в-третьих, Бивень? – внезапно спросил Свин, едва уловимо переменившись в лице.

– Патера!

Орев пронзительно свистнул.

– А в-третьих, я, несомненно, стану опасен для тебя самого, – пояснил Свин. – Сила и храброе сердце весьма опасны, если не могут одержать верх.

– Да, – утирая глаза, согласился гость.

Обритое наголо, слегка изменившееся, лицо Свина оставалось прежним, но говорил он знакомым, памятным с давних пор голосом Шёлка.

– Тем не менее ты всё равно взял бы меня с собой, будь у тебя возможность.

– Да. Да, взял бы. И, добравшись с тобою до Нового Вирона, исполнил бы взятое на себя поручение. Исполнил бы, даже если б ты добрался туда без меня.

Громадная ладонь Свина крепко стиснула его пальцы.

– То есть ты твёрдо намерен его исполнить.

– Я жизнью готов пожертвовать, лишь бы не оплошать, – ничуть не греша против истины, подтвердил гость.

– Уже пожертвовал.

– Ты должен лежать здесь, в этом противоперегрузочном кресле, – заговорил Хари Мау, склонившись над ним. – И ремнями пристёгнут быть должен. Приношу извинения, но это необходимо.

– Знаю, летать на шлюпках мне уже доводилось. Вот только за Орева беспокоюсь.

Хари Мау заулыбался шире прежнего.

– Здесь, у тебя под мышкой, он останется цел и невредим. Чем меньше пассажир весит, тем ему легче, а Орев совсем лёгок.

Широкий ремень защёлкнулся, вдавливая в напрягшиеся мускулы рукоять азота.

– За себя ты, раджан Шёлк, не боишься?

Ну если им хочется звать его так, ничего не попишешь. Не желая глазеть на собеседника, он отвёл взгляд от бороды Хари Мау и пригляделся к плетёной циновке, заменившей... что? Как ни старался он припомнить обстановку на борту посадочной шлюпки, доставившей его с Синего на Зелёный, вспоминались ему лишь длинные ряды грубых, грязно-бурого цвета кресел, крохотный, тесный камбуз со скудной и скверной едой, стрельба, крики да изгиб стальной рукояти подаренного Жилой ножа, глубоко вошедшего в спину человека, чьё имя давным-давно стёрлось из памяти.

– За себя ты не боишься? – повторил Хари Мау.

– То есть не боюсь ли я гибели? – Он отрицательно покачал головой. – Нет, вовсе нет. Смерть станет для меня своего рода облегчением, оправданием неудачи. Могу я тебе довериться?

– Конечно! Я ведь твой друг.

– Если я чего и боюсь, так это – проявить страх. Боюсь закричать, когда... когда навалится тяжесть и грохнет взрыв.

Хари Мау принёс ему ваты, и он с радостью заткнул ватой уши.

– А ты, Орев, сунь голову под крыло и сделай вид, будто собираешься уснуть. Берегись шума, как только можешь.

– Слышать – нет?

– Именно. Слышать – нет, – твёрдо ответил он и с одобрением проследил, как Орев прячет голову под крыло.

Ему хотелось занять кресло поблизости от остальных – возможно, рядом с Хари Мау, но Хари Мау уволок его прочь, вниз, к самому носу шлюпки, к тому странному месту, где некогда побывал Шёлк, откуда можно, оставаясь в пределах круговорота, увидеть звёзды. В прошлый раз он...

Как он ни изгибал шею, попытка оглянуться назад оказалась тщетной.

В прошлый раз он сидел двумя или тремя рядами выше. По крайней мере, тремя, а скорее даже четырьмя. Что ж, эта шлюпка, по крайней мере, не набита битком, как первая, в которой они с Крапивой летели на Синий...

Где-то она сейчас? Попытавшись представить себе, что она сейчас делает, он обнаружил, что может вспомнить её лишь совсем юной, сдающей внаймы складные табуреты зрителям, собравшимся на парад. Тем временем посадочная шлюпка слегка задрожала. «Рассеянность мысли, – подумал он. – В подобных обстоятельствах я склонен к рассеянности».

Циновки, сплетённые из стеблей какого-то тропического растения. Должно быть, в Гаоне тепло...

Подумав об этом, он зябко вздрогнул.

Кто-то содрал со стен обшивку, чтобы добраться до проводов. Если удача благоволит им с Хари Мау и прочими, теплозащитную изоляцию этот кто-то бросил здесь же, после чего её не составляло труда вернуть на место и прикрыть сверху циновками. Если удача не на их стороне, изоляция исчезла, и её пришлось заменить чем-то другим – к примеру, грубыми, грязными шкурами забитых на мясо коров.

Хотя нет, Хари Мау рассказывал, что говядины в Гаоне не едят. Коровы принадлежат богине-матери, Заботнице Эхидне, подобно змеям. Ну, змеи – это, конечно, понятно. Со змеями точно так же, до некоторой степени, обстояли дела в Вироне. Однако коровы?.. Хотя, если вдуматься, коров традиционно связывали и с Эхидной, и с Пасом: «дождь от Паса, трава от Эхидны» – пословица стародавняя. Дождь... соитие богов...

По словам Хари Мау, гаонцы приносят коров в жертву Эхидне, однако мяса их не едят вообще. Всю тушу сжигают на алтаре. Что позволяет судить и о величине алтарей в гаонских мантейонах, и, разумеется, об изобилии окрестных лесов.

В стекле справа возникло лицо смотрителя, почти человеческое, но изрядно расплывчатое, замутнённое вокруг рта.

– До отлёта посадочной шлюпки к планете под названием «Синий» тридцать секунд. Твоё кресло зафиксировано надёжно.

– Да, – безо всякой необходимости подтвердил он. – Думаю, да.

Как ни хотелось спросить, доберутся ли они туда, долетят ли до Синего, сумеют ли благополучно сесть, от вопросов он воздержался.

– Если ты страдаешь заболеваниями сердца, тебе лучше всего остаться в Круговороте, – напомнил ему смотритель.

– Нет, не страдаю.

Непродолжительный рёв оглушил его, несмотря на вату в ушах. Шлюпку изрядно встряхнуло. Рассчитывали ли её строители на столь сильные встряски? Наверняка нет...

– Всё ли у нас в порядке? – спросил он.

– Я проверяю наши технические возможности, патера Шёлк.

Подобная путаница со стороны обычной машины разозлила его неописуемо. Мало этого, свидетелем путаницы стал и Орев, извлёкший голову из-под крыла, чтобы послушать, о чём у них идёт речь.

– Шёлк... Хор-роший!

– Я вовсе не Шёлк, – сказал он смотрителю. – Тебя ввели в заблуждение.

– Твоё имя значится в списке пассажиров, патер Шёлк.

– Ну да, разумеется... со слов Хари Мау, – не в силах сдержать охватившей его досады, проворчал он.

– Прежде всего, я отстыкуюсь от Круговорота, – продолжал смотритель, вторя другим, повторявшим всё то же самое выше, – а затем, набрав достаточную высоту, запущу ракетные двигатели. Как только они умолкнут, ты, Хари Мау, можешь перемещаться по шлюпке. Тебе станет дурно. Для поддержания чистоты и порядка вокруг занимаемого места будь добр воспользоваться санитарно-хозяйственным шлангом.

Тут ему пришло в голову, что смотритель объявил тридцатисекундную готовность к отлёту по меньшей мере две минуты тому назад. Пошарив возле кресла в поисках санитарно-хозяйственного шланга, он обнаружил, что шланга на месте нет.

– Санитарно-хозяйственный шланг приводится в действие по требованию. За чистоту вокруг занимаемого места ответственен ты, Хари Мау.

«Очевидно, это из-за моего нежелания именоваться Шёлком», – подумал он, а вслух сказал:

– У меня нет санитарно-хозяйственного шланга, смотритель, и дурно мне не станет. Мне уже доводилось летать на посадочных шлюпках. Я даже сюда летел именно с тобой. И дурноты не испытывал ни разу.

– Дур-рно – нет, – подтвердил Орев.

– Прежде всего, я отстыкуюсь от Круговорота, потеря Щёлк...

Мутная рябь вокруг рта смотрителя начала шириться, расползаться по его лицу подобно раковой опухоли; нижняя половина лица съехала вправо, но тут же резко, рывком вернулась на место.

– Затем, набрав высоту, запущу ракетные двигатели. Как только они... можешь перемещаться... добр воспользоваться санитарно-хоз...

Лицо смотрителя расплылось, заморгало, покрылось рябью и исчезло.

Да это же гибель... прелюдия к гибели! Шлюпка повреждена настолько, что никуда ей не долететь. До Полюса дотянула, конечно, однако до Синего не долетит ни за что. Взорвётся при запуске ракетных двигателей, или разобьётся в попытках сесть, или застрянет на полпути через бездну, предоставив им дожидаться голодной смерти либо явления ингуми.

– Однажды я уже долетел туда. Долетел. А после вернулся назад, в Вирон, искать Шёлка...

Внезапно осознав, что говорит вслух, он поспешил стиснуть зубы.

– Шёлк... Хор-роший!

– Сунь голову под крыло, не то оглохнешь. Возможно, оглохнешь в любом случае, но мало ли.

Орев послушно спрятал увенчанную алым хохолком голову под гагатово-чёрным крылом.

– Летать – нет, – еле слышно донеслось из-под крыла. – Тут... остаться.

То были лучшие дни его жизни – дни, проведённые рядом с генералиссимой Мятой и с Шёлком во Дворце Кальда. Считаные деньки! Как же их было мало! Не говоря уж о тех часах, часах во дворце Шёлка и на борту шлюпа, с Взморник...

– В жизни я был счастлив дважды, – признался он птице так тихо, что еле расслышал собственный шёпот.

Откуда-то снизу всплыл, повис перед самым носом перламутровый гребень.

– Тогда как многие не видят, не знают счастья вообще, – пробормотал он, одолеваемый дурнотой, и тут его бурно, обильно стошнило.

Сидевший в самом низу шлюпки, он словно бы парил в небесах. Слева, милосердно прикрытое тёмной занавесью, сияло Короткое Солнце, справа мерцали звёзды, а под ногами, точно потерянная игрушка, лежал Синий. Дома. Дома...

Хари Мау, устроившись рядом, пристегнулся к креслу.

– Видеть всего этого дважды не следует никому, а вот я никак не могу наглядеться... Это как с женщинами.

– Да, в чём-то, пожалуй, похоже, – с улыбкой подтвердил он.

– Мои друзья смотреть не хотят. Те парни, Мота и Роти, помнишь? Поднялись сюда ненадолго, банан сжевать не успеешь, и назад. «Хватит», сказали. А я, сколько ни любуюсь, всё мало.

– Кор-рм – нет, – объявил решивший, что давненько не участвовал в разговоре, Орев.

– Да, – согласился его хозяин, – звёздами не насытишься, сколько ни пожирай их взглядом. Я...

На этом он внезапно умолк.

– Что с тобой, раджан?

Хари Мау, склонившись к нему, коснулся его шеи, словно меряя температуру либо щупая пульс.

– Я только что осознал: Круговорот мне больше не родной. Не мой дом. Видишь ли, Хари Мау, я вырос там, и мы с Крапивой, уже на Ящерице, вспоминая о нём, говорили: «дома»... В те дни мы даже не думали, что туда можно будет вернуться, но вот я вновь побывал там, а если б не согласился лететь, скорее всего, вместо меня в Круговорот отправилась бы она...

Тут ему захотелось добавить, что ей, может статься, даже удалось бы отыскать Шёлка, но от этого он, не желая сердить Хари Мау, решил воздержаться.

– Тебя это не обрадовало, раджан?

– Поначалу обрадовало, и после, бывало, тоже, – со вздохом ответил он. – По крайней мере, спроси ты об этом, ответил бы: да, обрадовало.

– Однако же не обрадовало?

– Наверное, тут следует сказать вот как: осознав, что я не просто вернулся в Круговорот, но оказался поблизости от Вирона, да и въезжая в город, подлинной радости я не испытывал. Самое большее, предвкушение радости...

– Вот то же самое почувствовал и я, когда уладил всё там и смог подняться сюда, – признался Хари Мау, ткнув за плечо большим пальцам. – Здесь я счастлив. Однако стремиться к счастью – это же дело совсем не плохое, раджан?

– Нет, не плохое, – согласился он. – Только искать в жизни нужно вовсе не счастье. Уже потому, что находят его лишь те, кто ищет чего-то ещё.

– Трудов мирных или военных?

– Да, например. А также мира и дома... Нет, я вовсе не хочу сказать, что хорошо всюду, где б человек ни жил. Случается, люди всю жизнь создают себе дом, а завершают сей труд лишь ближе к её концу, и обретают счастье. Некоторые, вроде меня, добиваются успеха гораздо раньше, однако счастья в нём не находят, поскольку не сознают, чего достигли. Когда ты пришёл сюда, я едва не сказал, что человек, ни разу в жизни не видевший звёзд, не может быть действительно счастлив...

– Святая истина!

– Но затем вспомнил о миллионах таких, как Выжлец...

– Выжлец... Хор-роший! – пояснил Орев.

– Да, так и есть. Он честен, скромен и, надо думать, трудится не покладая рук. Жена его хочет детей, и сам он тоже, и непременно полюбит их, когда они родятся на свет. Однако живёт он в Круговороте, звёзд ни разу не видел и, по всей вероятности, никогда не увидит, хотя именно ему и ему подобным предстоит прикоснуться к звёздам за нас всех.

– Не понимаю тебя, раджан.

– Круговорот покинет наше Короткое Солнце, – кивнув в сторону светила, пояснил он, – как только там завершатся ремонтные работы. Странно, что ты не узнал об этом, ожидая меня на полюсе. Мне сообщили об этом сразу же по окончании разговора о Свине.

– А, это...

Хари Мау неопределённо пожал плечами.

– Да, именно. Возможно, ремонт продлится лет двадцать, а может, и пятьдесят, а может, и не одну сотню лет. Им ещё многому, очень многому потребуется научиться. Однако сырьё и рабочие руки у них имеются в изобилии. Стоит им обуздать жару, дожди польют, как никогда на памяти ныне живущих, а озеро Лимна... все до единого озёра Круговорота вновь станут пресными. Ручьи, пересохшие столетие тому назад, сделаются полноводными, чистыми, как в тот самый день, когда палец Паса начертал их русла.

– Может, и так, только мы с тобою, раджан, этого не увидим.

– Нет, не увидим. Для нас с тобой крохотный огонёк в небесах попросту вспыхнет ярче, а после начнёт угасать, пока вовсе не исчезнет из виду.

– В Гаоне ты будешь счастлив, раджан.

Орев уныло заквохтал.

– Не сомневаюсь. И постараюсь наверняка. Но как же ты, Хари Мау? Будешь ли счастлив и ты?

– Ещё бы, раджан! Буду, и ещё как! – Тон Хари Мау не оставлял места ни для каких сомнений. – Я стану тем, кто отыскал тебя, тем, кто привёз тебя к нам в поселение. Ты станешь первым, виднейшим из наших жителей, а я – вторым. Вторым после тебя. Все будут нас уважать, восхищаться нами, и жить будут в радости и благоденствии, а главное, по закону, до конца дней. Второй человек в таком поселении – величина не из малых!

– Уж это точно, – согласился он, – не из малых. Возможно, быть вторым в данном случае даже лучше, чем первым.

Хари Мау расхохотался – сердечно, легко, радостно.

– Ну нет, раджан, видел бы ты, какой мы тебе дом строим, не стал бы так говорить! Строительство началось перед нашим отлётом, а сейчас он наверняка уже готов. Мы ведь в Гаоне прожили всего четырнадцать лет... я, может быть, говорил? – Сделав паузу, он принялся один за другим загибать пальцы. – То есть уже пятнадцать. Пятнадцать сравнялось, пока мы искали тебя в том чужеземном городе.

– Ты о Вироне?

– Да. Подумать только, мы провели там всего одиннадцать дней! Так быстро тебя нашли... ну не удача ли, а?

Тот, кого Хари Мау называл раджаном, с лёгким удивлением приподнял бровь.

– Вовсе нет.

– Но нам же так повезло, раджан! Так скоро отыскать тебя среди многих тысяч людей? Должно быть, сама Эхидна явила нам величайшую благосклонность!

Орев склонил голову на сторону.

– Повез-зло?

– Разумеется, нет, Орев. Везение в обычном смысле этого слова тут ни при чём.

Вздохнув, хозяин Орева вновь повернулся к бронзоволицему юному герою в соседнем кресле.

– Во-первых и в-главных, о везении тут не может быть даже речи, поскольку того, кого искали, вы не нашли. Знаю, вы думаете, будто я и есть Шёлк. За Шёлка меня принимают многие. Однако я вовсе не он. Да, напоминать об этом при твоих друзьях я прекратил, но мне-то известно, кто я таков.

Хари Мау хотел было возразить, но он отмёл возражения повелительным взмахом руки.

– Во-вторых, отыскать меня и увезти вам удалось, поскольку всё это было старательно, ловко подстроено. Полагаю, к сему приложил руку кальд Бизон, а уж Его Высокомудрие Пролокутор – наверняка.

– Ты уверен, раджан? Если да, Гаон перед ними в неоплатном долгу.

– Ошибаешься. Гаон не должен им ничего, поскольку о благе Гаона они даже не помышляли. Им требовалось убрать меня с дороги, и, будучи людьми в основе своей достойными, они были рады добиться своего, не прибегая к смертоубийству. Они, видишь ли, как и ты, приняли меня за Шёлка, а в качестве Шёлка я весьма неудобен, опасен для власти обоих. Следует полагать, того купца, предложившего моему другу Выжлецу свечи по бросовой цене, подослал к нему именно кальд Бизон.

– Раджан?..

Собеседник Хари Мау тяжко вздохнул.

– От всего сердца надеюсь, что они доведут свою хитрость до конца и Выжлец, вправду раздобыв свечи, отвезёт их домой, в Тупик, к Пижме и её матушке... да? Что?

– Ваш храм разослал по всему городу трубачей с глашатаями, объявлявшими, что ты принесёшь там в жертву богам множество разной живности. Не может быть, чтоб они не гордились тобой!

– Вот как? Я ничего об этом не слышал. Видимо, в то самое время был занят беседой с Его Высокомудрием и генералиссимой Мятой. В таком случае причастность кальда Бизона...

– Др-рянь человек! Сквер-рный!

– ...Не вызывает сомнений. У Капитула трубачей с глашатаями нет, а вот в страже кальда как раз имеются. Нет, Орев, он совсем не таков. Человек скверный попросту велел бы прикончить меня. Советник Потто организовал бы подобное дело с радостью, а после ещё посмеялся бы, похихикал.

– Но если они хотели избавиться от тебя, раджан, зачем оказывать тебе такие почести?

– Прежде всего, чтоб никто не винил их в моём исчезновении, – ответил он и рассмеялся – легко, беззаботно, словно ребёнок. – Как же усердно мы умствуем, Хари Мау, какие мы строим планы, дабы исполнить волю Иносущего! Невесть какими мудрецами себя полагаем! Однако в конце концов я всё понял. Понял всё, но объяснял ли тебе?

Хари Мау, не поднимаясь с кресла, сложил ладони перед грудью и склонил голову.

– Нет, раджан, и я с радостью тебя выслушаю.

– Видишь ли, Выжлеца они... то есть, скорее всего, Бизон, и, возможно, не без помощи супруги, хотя в этом я сомневаюсь... из мантейона выманили. А Свина оставили при мне, полагая, что с ним-то вы справитесь без труда. Что слепец не сумеет послужить мне защитой.

– Он и не послужил, раджан.

– Поскольку меня не требовалось защищать. Мне хотелось вернуть Свину зрение, причём я знал: если летуны говорят, что это могут сделать на Западном полюсе, значит, так оно и есть. Поговорить с летунами удаётся немногим, но я некогда знавал одного из них. Им, Экипажу, ведомо многое, неизвестное нам... – Сделав паузу, он усмехнулся себе под нос. – Уверен, о том, что патера Росомаха приходил к «Горностаю», дабы предостеречь меня, я тебе не рассказывал.

Хари Мау отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Давным-давно патера Росомаха был при мне аколуфом... Прошу прощения, оговорился. Разумеется, аколуфом при Шёлке. Сам не пойму, как мог допустить подобную ошибку...

– Простить её вовсе не трудно, раджан, – заметил Хари Мау.

– Так вот, он был аколуфом при Шёлке, а теперь – коадъютор. И я, сущеглупый, решил, что приходил он по поручению Его Высокомудрия, да ещё удивился: зачем бы гонять ко мне ради таких пустяков священнослужителя столь высокого звания? Прислал бы служку с запиской или протонотария... На самом же деле Росомаха, о чём я догадался значительно позже, приходил сам по себе. Поскольку занял высокий пост благодаря былым связям с Шёлком. Узнавший о его визите, причём довольно скоро, Его Высокомудрие позаботился, чтобы подобного не повторилось, а предостережение объявил собственной заслугой. Зашёл даже столь далеко, что лично предупредил меня о тебе и твоих гаонцах, как, кстати сказать, и Бизон... однако никаких шагов к тому, чтоб помешать вам увезти меня, ни тот ни другой не предприняли. Скажи, Хари Мау, трудно ли оказалось отыскать меня в сакристии?

– Один из ваших жрецов рассказал нам, где ты, а услышав, что мы желаем поговорить с тобой, показал, куда нужно пройти. Однако, увидев свой дом, ты, раджан, даже не подумал бы, будто они обошлись с тобой дурно! Самый большой во всём Гаоне, с садом, с фонтаном – красота просто... и обстановку твои жёны выберут сами.

– Мои... жёны?! – в изумлении округлив глаза, переспросил он.

– Всего-то четыре, когда мы улетали, раджан, но самые красивые в Гаоне, а ещё мы предложили другим поселениям прислать тебе в жёны своих дочерей. Большая часть согласится. Так думает Раджья Мантри, а он в подобных делах сведущ. Кроме того, с чего бы...

– Их нужно отослать обратно!

– Девочка – нет? – сонно поинтересовался Орев.

– Нет. Вот именно, нет. Прежде всего, я, Хари Мау, да будет тебе известно, уже женат. Во-вторых, я этих девушек даже ни разу не видел. Как и они меня.

– Ты опозоришь их, раджан. Кому нужна отвергнутая жена? Кроме того, как же тебе без жён? Уборка, стряпня...

Эту беседу он и вспоминал, сидя в лёгкой тонга, увлекаемой вперёд лошадью. Судя по указаниям бежавших впереди (бегунами местные оказались великолепными), домом ему должно было стать вон то трёхэтажное оштукатуренное здание о множестве башенок и причудливых окон, возвышавшееся за вон той невысокой, также оштукатуренной снаружи стеной. Седобородый человек в огромной алой чалме, склонившийся перед ним, как только взгляд раджана упал на него, по-видимому, был тем самым Раджьёй Мантри.

Занавесь за одним из окон верхнего этажа дрогнула, отодвинулась в сторону ровно настолько, чтобы явить его взору два прекрасных улыбчивых личика с испугом в глазах, и тут же упала вновь.

XIX. Последний раз

Джугану со Сциллой хотелось вернуться в Круговорот Красного Солнца немедля, но отец сказал, что отправляться туда с лодки нет смысла: поступив, дескать, так, мы, скорее всего, снова окажемся на борту той речной лодки, а туда нам совсем ни к чему. На этот раз нам требовался уютный дом с надёжными дверьми и ставнями, где всё будет в порядке, пока нас нет. Значило это, что нам придётся вернуться в Новый Вирон, а шли мы туда, то против ветра, то в полный штиль, целых три дня. Джугану страшно злился, но тут уж мы поделать ничего не могли.

Я думал, мы снова пойдём к дядюшке Лытке, но отец рассудил по-другому, остановив выбор на прекрасном, большущем доме, принадлежавшем почтенной пожилой женщине по имени Перец. Шкура с нею уже встречался, и она до самого конца принимала меня за него, но старушкой оказалась приятной.

Отец объяснил, что нам нужно, а она ответила: да, подходящее место имеется, гостевая спальня с одним окном, однако с двумя кроватями, подойдёт в лучшем виде. Прошли мы туда и увидели, что окно довольно большое, однако снаружи в него не влезть: решётка не даст. Хозяйка её решеткой, конечно, не называла: прутья изогнуты этак плавно, красиво, чтобы цветок посерёдке вышел, но суть-то одна. Я ухватился за прутья, дёрнул что было сил, но даже чуть-чуть погнуть их не смог.

Как только хозяйка ушла, мы затворили дверь, заперли её на засов и улеглись по кроватям – мы с отцом на одной, Джугану на другой. После я долго глазел в потолок, однако дело у нас не двигалось, хоть ты тресни. Времени было около двух пополудни, солнце в окно светило – ярче некуда. Потолок в той комнате оказался любопытным: кто-то разрисовал его так, будто ты вверх ногами, вниз смотришь, а внизу сад. И сад, и фонтан с отражением Зелёного, и те громадные белые цветы, что распускаются к ночи, и даже нетопырь в воздухе, однако со временем любоваться всем этим мне здорово надоело.

Отцу, наверное, тоже.

– О чём ты думаешь, Джугану? – не выдержав, заговорил он. – Будто бы борешься со мной, сопротивляешься... а зачем?

Джугану ответил, что даже не думает сопротивляться. Какое-то время они препирались на этот счёт, а после в разговор начала встревать птица – порой сама по себе, а порой за неё говорила Сцилла. Мне это пришлось совсем не по нраву, и отец, видно, заметив моё недовольство, велел птице заткнуться. В конце концов он велел Джугану перелечь на моё место, а мне уйти на его кровать. Это мне тоже пришлось не по нраву, но перечить я, как бы ни беспокоился за отца, ясное дело, не стал.

Тогда отец заговорил с Джугану о тех местах, куда мы пытались попасть. В жизни подобного не слыхал ни от него, ни от кого другого. Запишу здесь всё, что сумел запомнить, но вряд ли смогу сделать так, чтоб читающие тоже услышали его рассказы, как слушал их я, лёжа навзничь, глазея на нетопыря и примечая, как в комнате мало-помалу темнеет.

– Представь себе круговорот столь древний, что в нём изветшали даже времена года, – начал отец, – круговорот, некогда изобиловавший джунглями наподобие ваших: множество растений с листьями невиданной ширины, цветов, громадных деревьев. В наше время для всего этого чересчур холодно, а, говоря о времени настоящем, люди сего круговорота имеют в виду последние пять сотен лет. Солнце там красно. Ростени неизменно холодны. Холодно, даже когда красное солнце в зените. Звёзды видны в небе целый день напролёт, если не прячутся за тучами. Представь себе круговорот, где нищие охотятся на бродячих собак ради их шкур...

Рассказал он ещё уйму всякого, а после и спрашивает:

– Что заслоняет твой мысленный взор, Джугану? Где витают твои мысли? Отвечай откровенно.

– Я думал о круговороте, который ты описал, – ответил Джугану. – О круговороте, где мы побывали, и о лодке крылатой женщины.

– А ещё?

– О том, что там я стану человеком вроде тебя, раджан, и даже лучше – моложе, сильнее, таким же юным и сильным, как твой сын, и, чтобы набраться силы, мне не придётся пить его кровь. Знаешь ли ты, раджан, как мы размножаемся? Как размножаемся мы, Люди?

– Знаю, что ваши яйца должны вызревать в согретой солнцем воде, а более – ничего.

– Человек – нет! – заговорила птица. – Люди? Ни за что! Круговорот – нет! Там нет! Хорошо! Скверные твари!

Я сразу же понял, что это Сцилла, а Джугану вскинулся, сел.

– Мы и там есть! Нас привезли! Мы везде, всюду!

Отец велел ему лечь, а Сцилле – умолкнуть, если ей хочется исполнить наказ Старшей Сциллы. После этого она голоса почти не подавала. Может, не подавала вообще.

– Как же вы размножаетесь, Джугану? Послушаю с интересом, если, конечно, для тебя это не слишком личные материи.

– Для этого человеку, согласно приличиям, полагается выстроить хижину, – надтреснутым, старческим голосом заговорил Джугану. – Выбирает он подходящее место, укромный уголок, где солнце, называющееся у вас коротким, целует речные воды. Строится хижина из тонких зелёных прутьев, сплетённых вместе. Плести нам нелегко, но под силу, а если человеку угодно найти пару, без этого не обойтись.

– А происходит всё это на Зелёном, – заметил отец.

– На Зелёном, и только на Зелёном. Ваши воды для нас холодны, и подходящей живности в них не водится, а без живности нужного рода в воде наши дети погибнут от голода. Так вот, строит он хижину, украшает её цветами и уходит на целый день. А вернувшись, скорее всего, видит, что внутри – никого, а цветы пожухли. Берёт он их, уносит подальше, выбрасывает в воду, а наутро набирает свежих, ещё больше прежнего, снова украшает хижину и снова уходит. К вечеру возвращается. Собранные утром цветы увяли, а листва на зелёных ветвях, из которых сплетена хижина, поникла и пожелтела. Рушит он хижину, уносит иссохшие прутья подальше, выбрасывает в воду, а наутро принимается строить новую хижину – выше, длиннее, сплетённую куда хитроумнее первой. Строительство занимает весь день. Назавтра он украшает хижину цветами снаружи и изнутри и снова уходит прочь.

К тому времени я сам готов был убраться куда подальше, однако отец спокойно лежал на кровати и молча ждал продолжения. Кровать их стояла всего в паре кубитов от моей, лежал он с краю, с моей стороны, так что я, повернув голову, прекрасно мог разглядеть его лицо, и выглядел отец, точно готовился выслушать что-то ужасно важное.

– На этот раз пришла к нему женщина, – продолжал Джугану. – Пришла, лежит в хижине. Откуда он это знает? Можно сказать, примет тысяча. Можно сказать, ни одной. Быть может, какой-нибудь стебелёк, пощажённый им из-за красоты листьев, смят ногой. Быть может, она сняла с его хижины единственный цветок, чтобы воткнуть в волосы. Словом, он знает, что она здесь. Знает и принимает новый облик, становится юношей в самом расцвете сил. Внутри...

– Не можете вы такое проделывать, – перебил его я.

Отец смерил меня строгим взглядом.

– А она принимает облик девушки из тех, о каких грезят юноши. Помнишь, как ты рассказывал о красоте покойной дочери, Джали? От твоего сына я о ней тоже слышал. В точности так же выглядит женщина, когда он видит её в полутьме хижины, построенной и украшенной ради неё. Всё это, сам понимаешь, их обещания друг другу. Обещания касательно детей, которых оба родят на свет. Ты, раджан, несомненно, поймешь, о чём я, а сын твой не поймёт, да и не должен...

– Да, понимаю, – подтвердил отец. – Будь добр, продолжай.

– В его хижине оба любятся, как любятся мужчины с женщинами. Играют, можно сказать, в игру... думаю, ты, раджан, догадаешься, что это за игра.

– Сказать птичка, – подала голос отцовская птица.

– Он для неё – человек, а она для него – женщина людского рода. Он ей рассказывает, что прилетел на Зелёный в посадочной шлюпке, подобно людям, а она говорит, что сбежала из отцовского дома и случайно наткнулась на его чудесную хижину. И всё это не обман...

Мне захотелось сказать: враньё, дескать, в чистом виде, однако отец подтвердил:

– Действительно, не обман. Я понимаю. Это, скорее, пьеса.

– В точности. Оба они – и зрители, и в то же время актёры. Таким актёром доводилось быть и мне самому, раджан.

– Да, понимаю, – повторил отец.

– Продолжается это всю ночь. Наутро, как только на воду падают жаркие поцелуи солнца, они говорят: «Надо бы нам вымыться после стольких любовных утех». Купаются они вместе, она выпускает яйца, он орошает их семенем, и делу конец.

После этого оба они умолкли. Птица пару раз подала голос, но говорила сама от себя и ничего толкового не сказала. Наконец я заговорил:

– Джугану, отец спрашивал, о чём ты таком раздумывал. Что за мысли такие не дают нам попасть, куда нужно.

Отец велел мне помолчать, но я возразил:

– По-моему, он должен сказать. Ты же собираешься забрать его туда, где он настоящим человеком стать сможет, а значит, пускай отвечает. Пускай объяснит.

– Уже объяснил, – отрезал отец.

Что мне ещё оставалось? Только заткнуться.

Не знаю, много ли прошло времени, прежде чем отец заговорил снова, однако молчал он долго. Наверное, раздумывал, что бы сказать. Наконец подал он голос, но так тихо, что я его еле расслышал:

– Вскоре наступит вечер, – сказал он. – Тогда мы, если так никуда и не перенесёмся, поднимемся на крышу этого дома. Стоя поверх черепицы, я укажу, куда следует, а ты будешь всматриваться в небо до тех пор, пока не разглядишь там, далеко-далеко отсюда, некую тускло-красную звёздочку. Представь её себе прямо сейчас. Представь себе небо наподобие усыпанного алмазами чёрного бархата на дне могилы, а среди алмазов затерялась крохотная капелька крови.

Пауза.

– Вокруг этой звезды обращается круговорот, круговорот невероятно древний. На этом круговороте, Джугану, стоит старый город, который ты уже видел, а через город течёт река. Воды её тинисты, грязны, зловонны, на вид едва-едва движутся. Река эта тебе знакома: по ней ты плыл с нами на речной лодке о четырёх мачтах. В реке обитают женщины, заплывающие туда из моря. Нет, речь не о мороках морской богини, о настоящих женщинах. Одни высоки, словно башни, другие не выше маленьких девочек. Их зелёные волосы струятся позади, когда они плывут, соски черны, а глаза, губы и ногти красны, как кровь.

Снова пауза, вздох.

– Мокрые до черноты ступени ведут от реки к жилым кварталам, к множеству рассыпающихся на глазах доходных домов. Почти в каждой из комнат этих домов – женщины, женщины, продающие собственное тело за кругляшок чеканного металла. Некоторые красивы, но многие отнюдь не красавицы, причём не только на твой – на любой вкус.

Об этом он говорил что-то ещё, но я почти ничего не запомнил и пересказывать остальное не стану.

– Следуй вдоль улицы вверх, – продолжил он, – и дойдёшь до железных ворот местного некрополя. В этот некрополь, в безмолвный град умерших, нам и нужно, но перед тем мы должны будем навестить посадочную шлюпку позади него, древнюю посадочную шлюпку, где правят своё ремесло палачи. Палачи – сплошь мужчины, однако среди их пленников имеются прекрасные женщины. Беспомощные, запуганные, заточённые в подземных темницах, они – те, что не повредились рассудком – рады любому, готовому стать им другом. Многие – бывшие конкубины кальда этого города, то есть красавицы из красавиц. День за днём они причёсываются, умываются, душатся в ожидании спасителя, предмета их грёз, мечтаний, чаще всего, увы, не сбывающихся. Воображают они его рослым красавцем, тысячи тысяч раз упражняются в поцелуях, которыми одарят его... в ласках, при помощи коих всецело им завладеют...

На этом отец умолк, и мне показалось, будто умолк он долгое-долгое время тому назад, где-то далеко-далеко отсюда. Открыв глаза, я увидел свет дня, звёзды, словно бы заменившие белые цветы, нарисованные на потолке, и вроде как брешь в чём-то прозрачном, вроде стекла. Стоило мне сесть, отцовская птица выпорхнула в пролом, и первой, кого я увидел, оказалась она, прятавшаяся в птице девчонка. Жалко, мне её вида здесь как следует не описать. Она... не то чтоб радовалась, но и не то чтоб злилась. Выглядела, как человек, для которого все раздумья и все тревоги уже позади, а взгляд её прямо-таки прожигал насквозь.

Тут поднялся и отец, а за ним – Джугану. Джугану принял тот же вид, что и на речной лодке, однако отец выглядел в точности как у Перец, в её громадном особняке, только моложе. Прежде он становился очень похож на нашего настоящего отца. Шкура рассказывал, что в Круговороте Красного Солнца с ним так случалось всегда, только в этот раз вышло совсем по-другому. Серьёзность прежняя, однако глаз у него снова сделалось два, и оба сияли лазурью. С кровати он встал, будто вообще ничего не весил, и помог встать мне.

– Это оно? – спросила девчонка, указывая вниз.

Естественно, я полюбопытствовал, куда она пальцем тычет. Внизу виднелась небольшая мощённая камнем площадка со столбом посерёдке, а по другую её сторону – нешуточной высоты стена, в одном месте обвалившаяся, превратившаяся в обычную груду каменных плит.

За прорехой в стене начиналось кладбище, да такое громадное, будто весь круговорот вымер и похоронен там. Над могилами возвышались всевозможные памятники, изваяния плачущих мужчин, плачущих женщин, и, надо думать, самих усопших, и ещё всякие, вплоть до обычных столбов с разными разностями на верхушке. Между памятниками росли деревья, кусты, трава, а в траве белели узкие тропки. Позже мне довелось узнать, что усыпаны они костяной крошкой. Всё это тянулось вдаль, к подножью высокого холма, занимая весь склон, а дальше, едва различимые глазом, темнели доходные дома, о которых рассказывал отец, и поблёскивала река.

Девчонка, ухватив отца за плечо, потянула его к люку посреди пола, однако отец даже не сдвинулся с места.

– Мы здесь! Чего ждать? – возмутилась девчонка.

– Затени, разумеется, – пояснил отец. – Думаешь, нам позволят попросту спуститься туда и бродить, где пожелаем?

Одет он был всё в те же чёрные ризы, в которые зашивал семена кукурузы, однако слегка не такие, как раньше, и, мало этого, вдруг начавшие меняться ещё сильнее прямо у меня на глазах. Гляжу, а они чернеют, чернеют; такими чёрными стали – я думал, чернее уже не бывает, ан нет, чернели они, пока не сравнялись цветом с... не знаю даже, как назвать... с тем самым, что сотворил выпущенный Азотом клинок с вражеской лодкой. В конце концов, их будто не стало вообще. Будто часть глаза, которой смотришь на них, слепа.

Да, ещё у них капюшон отрос, с красной отделкой по краю.

Пока отец с девчонкой спорили, Джугану подошёл к люку, поднял крышку и сказал, что спустится вниз, но нас, если его поймают, не выдаст. Отец объяснил, что удержать его здесь в любом случае не смогут, помог ему сотворить для себя такие же чёрные ризы и длинный, прямой, заточенный с обеих сторон меч, а ещё назвал имя своего здешнего друга и попросил, если Джугану с ним встретится, прислать его сюда.

Джугану ушёл, и после этого долгое время не происходило ничего. Отец разговаривал о чём-то с девчонкой, однако я их почти не слушал, а в основном разглядывал посадочные шлюпки, стоявшие вокруг нашей, реку и город. Рассказывать обо всём этом не стану: не выйдет у меня ничего. Не представить себе такого, как ни старайся. Некоторые постройки здорово напоминали горы, только ни громадными, ни даже просто большими их не назовёшь: так, с виду будто пупырышки. Отец не раз рассказывал про джунгли, где Жила остался, как там опасно, а мне лично этот город казался куда опаснее. Лиги, и лиги, и лиги камня да кирпича; миллионы, и миллионы, и миллионы жителей страшнее любых зверей... Мог бы, в ту же минуту отправился бы домой!

Тут к нам вернулась птица.

– Хор-рошее, – говорит, – место! Дыр-ра... хор-рошая!

Мне она с самого начала не нравилась, и сама не на шутку меня опасалась – наверное, потому что я с виду совсем как брат, но не он. Как бы там ни было, после этого я её невзлюбил сильней прежнего и ничуть не жалею, что отец забрал её с собой.

После к нам поднялся мальчишка из здешних учеников. Я, судя по рассказам отца, думал, что он примерно моих лет, однако он оказался заметно младше. Младше, однако вырасти успел здорово. Сразу же было видно, каким рослым со временем станет.

Уселись мы все на пол – отец, девчонка, мальчишка и я. Мальчишка спросил отца насчёт книги, продолжает ли он её писать.

– Нет, – ответил отец, – я оставил её незаконченной навсегда. Если сыновьям или жене захочется прочесть, что я успел написать, пусть читают... но, если захотят прочесть её до конца, заканчивать им придётся самим. А как дела с твоей книгой? В прошлой нашей беседе ты говорил, что однажды возьмёшься за собственную. Может, уже и взялся?

Мальчишка, рассмеявшись, ответил: нет, подождёт пока, а то сейчас и времени нет, и писать ещё не о чем. А потом сказал такое, что мне запомнилось на всю жизнь.

– Однако, – сказал, – про тебя в ней писать не стану. В тебя никто не поверит.

У меня насчёт отца чувство точно такое же. Как только услышал, сразу же понял, насколько это верно, и верно оно до сих пор. Обо всех остальных событиях, насчёт свадьбы и так далее, собираются писать другие. Моя работа подходит к концу, и потому я попробую сказать главное, рассказать об отце, каким он лично мне виделся, прямо сейчас. Пусть даже мне не поверят, пусть даже подумают, будто правдой сказанное оказаться не может, всякому сразу же станет ясно, что о нём думал я. Уж после этого-то любой наверняка сможет увидеть его таким, каким видели мы, хотя бы немножко.

Отец был добрым. Хорошим был человеком.

Вот это всем и каждому объяснить крайне трудно. Моя тётушка тоже старается изо всех сил. Если встретишься с нею, а она начнёт рассказывать про него, какого страху он мог нагонять, как при нём разные вещи двигались сами собой и как Прежние, проходя по их улице, стучались к ней в дверь, об этом тому, кто желает понять всё как есть, забывать нельзя нипочём.

Если кто-то людей пугает, все сразу же думают, будто он не иначе как злой. Однако рядом с отцом всегда было страшно до смерти – страшно, что однажды он вправду узнает, каков ты есть, и тогда уж возьмётся за тебя всерьёз.

Отчего его птица пришлась мне не по нраву, я писать не собирался, но, чтобы всё разъяснить, напишу. На самом деле красоты в ней не имелось ни капли. Грязная, петь не умела, порой шум поднимала совсем не к месту, жрала рыбьи потроха и даже тухлое мясо... Как следует познакомившись с отцом (то есть в Дорпе и на борту лодки Вейзера), я понял, что эта птица в точности такова же, как я сам, только она – птица, а я – человек. Отец в точности знал, насколько мы скверны, но всё равно любил нас обоих. По большому счёту, он, я так думаю, любил всех, даже Джали с Джугану. Кое-кого – например, нашу мать – любил крепче прочих, однако любил вообще всех, и как это страшно, не понять нипочём, пока сам не встретишь кого-нибудь вроде него.

Хорошим он был, как я уже говорил малость выше. Возможно, лучшим среди живых, и, по-моему, для тех, кто вправду настолько хорош, как он, законы жизни меняются.

– В давние-давние времена, – сказал он мальчишке, – эта девочка была здесь, в вашем круговороте, кем-то вроде царевны. Звали её Цилинией. Не слышал ли ты о ней?

Мальчишка ответил: нет, дескать, не слышал.

– Умерла она здесь многие годы... по-моему, даже многие сотни лет тому назад. Сейчас ей нужно отыскать собственную могилу.

– Так вы всё-таки призраки, – пробормотал мальчишка, обводя нас взглядом. – А в прошлый раз ты говорил, будто нет.

По-моему, он нисколько не испугался, а если и испугался, то страха не проявил, но и не улыбнулся... хотя лицо его для улыбки не годилось вообще.

– Верно, поскольку ты имел в виду духов умерших, – объяснил отец. – Мы с сыном вовсе не мертвы, и Джугану – тот, кто послал тебя к нам – тоже. Однако эта девочка, увы, мертва, и мы должны ей помочь. Согласен ли ты помочь нам?

Мальчишка помочь согласился и отвёл нас к старинному каменному зданию с уймой гробов внутри. Гробам следовало лежать на специальных каменных полках, но теперь они по большей части валялись на полу, причём многие оказались пустыми.

– Здесь, – объявила девчонка, направившись в самый тёмный угол.

Я бы и не подумал, что там хоть что-нибудь есть, но отец сотворил на ладони свет, и она оказалась права. В углу том, задвинутый как можно дальше, стоял гробик – совсем небольшой, вдвое меньше обычных, заросший паутиной настолько, что проще не заметить, чем разглядеть.

Постояла девчонка рядом, поглядела на него, и отец спросил, не лучше ли погасить свет. Девчонка ответила: нет, дескать, не надо, однако он всё равно сомкнул пальцы, так что в углу стало почти совсем темно. Наконец девчонка сказала, что всё без толку, что крышку придётся снять. Без инструмента открыть гроб не удалось, но отец сотворил кое-что подходящее и вручил мальчишке, объяснив, что взаправду здесь из нас только он, а значит, у него должно получиться лучше.

– Так я только воображаю, будто вы в самом деле здесь? – удивился мальчишка.

Однако отец отступил назад, в угол, и не ответил ни слова. (Казалось, в этот миг от отца не осталось ничего, кроме тени да крохотного огонька, как будто в стене щёлка, а сквозь неё внутрь проникает луч солнца.) Наконец за отца ответил я сам:

– Нет, не совсем. Тоже не совсем так. Ты лучше винты отверни, как отец велел.

Услышал ли мальчишка меня? Не знаю. Может, и нет. Может, и не услышал, однако винты отвернул. Должно быть, сотворённый отцом инструмент оказался странным на ощупь, потому что мальчишка то и дело прерывал работу, приглядывался к нему. Работает, работает, отвернёт винт, остановится, закроет глаза, посмотрит на него ещё раз... Таким манером дело двигалось не очень-то быстро, но в конце концов мальчишка справился с последним винтом и, оглянувшись на отца, спросил, пора ли снимать крышку.

Отец, стоя на коленях, без остановки чертил в воздухе знаки сложения, как с ним порою случается, и ничего не ответил, однако девчонка воскликнула:

– Да! О да! Давай!

Забавно вышло: слышать её мальчишка слышал, а вот видеть не мог.

Подошёл я поближе, чтоб заглянуть внутрь, и тут отцовская птица уселась ко мне на плечо. Прежде она меня этаким дружелюбием не баловала, и я даже не знаю, понравилось ли оно мне. До сих пор не знаю, кстати сказать.

Однако задача оказалась куда сложней, чем мы думали. Крышку заклинило, и мне пришлось, встав на колени с другой стороны, дёрнуть её как следует. Меня мальчишка и видел, и слышал, и иметь дело со мной ему явно было куда легче. Тут я и понял кое-что насчёт нашего существования в Круговороте Красного Солнца, хотя раньше об этом даже не подозревал. Мы становились... как бы сказать... осязаемее, в большей степени настоящими, занимаясь делом вместе с людьми, действительно там существующими, а без этого мало-помалу начинали казаться ненастоящими даже друг другу.

Может, даже самим себе, хотя насчёт этого я не уверен.

Как бы там ни было, по-моему, отец, желая вернуть нас обратно, думал вовсе не о Круговороте Красного Солнца, а о нас, и каким-то манером – словами, поступками, даже жестами – обращал в ту же сторону наши мысли.

Сколько мы с этой крышкой возились – страшно сказать. Думали даже, нет ли там какой-то потайной защёлки, однако крышку просто заклинило. Вернее, металлические уголки со стороны гроба и со стороны крышки приржавели друг к другу. Как только мы их разъединили, девчонка сделалась куда более настоящей, даже нас в сторону отпихнула, а лицо у неё каким сделалось – ужас! Как будто ей, кроме того, что в гробу лежит, во всём круговороте ничего не надо.

Может, так оно и было, однако получить желаемое сию же минуту ей не удалось. Внутри оказался ковчежец (по-моему, так эту штуку следует называть), спаянный из листового свинца. У мальчишки нашёлся небольшой ножик, которым он взрезал свинец вдоль одной из продольных сторон и обеих боковых, а после мы ухватились покрепче за край и отогнули его кверху.

Внутри не оказалось ничего примечательного – горстка праха, волосы, древние кости да кое-какие драгоценные украшения. Я думал, кольца и прочие побрякушки мальчишка захочет забрать себе, но он ни к чему не притронулся. Разглядев находки, я снова поднял взгляд на девчонку: что-то она обо всём этом думает?

– Я умерла совсем юной, – заговорила она. – Наверняка вскоре после того, как с меня сняли копию для Круговорота...

Обращалась девчонка не ко мне, а к отцу, и говорила уже не по-птичьи.

Отец раскрыл ладонь, разжал кулак до отказа. От яркого света сделалось больно глазам. У птиц веки тонкие, вроде плёнки, и, взглянув на отцовскую птицу, я обнаружил, что она этой плёнкой глаза прикрыла, будто на ярком солнце.

– Видимо, да, Цилиния. Видимо, да, – отозвался отец.

Прозвучали его слова так, что всякому сразу же становилось ясно: больше он уже не скажет ей ничего. Жаль, я так управляться с голосом не умею. Сколько раз пробовал – нет, не выходит.

В ярком свете отец сделался куда осязаемее, плотнее на вид. Насчёт нас с птицей ничего не скажу, не обратил я на нас внимания, однако девчонка расплылась в воздухе до полупрозрачности, будто туман.

Расплылась и исчезла. Как будто сама она – вода в миске, а прах на дне свинцового ковчежца – земля, и кто-то, для нас невидимый, вылил девчонку туда. Может, свет так подействовал?

Как только она исчезла, отец сжал кулак снова, а мальчишка спросил, не вернуть ли на место крышку.

– Да, – ответил отец. – Кто знает, что произойдёт, если открыть её снова? Скорее всего, ничего... но пробовать всё-таки не советую.

Мальчишка заверил его, что не станет, довольно быстро (отвинчивал он её куда дольше) привинтил крышку гроба на место, и мы снова задвинули гроб в угол.

– Др-рянь твар-рь! Др-рянь девочка! – каркнула птица, стоило нам покончить с этим делом.

Тут всякому стало бы ясно: она ещё не уверена, что девчонка оставила нас навсегда. Мысль эта показалась мне настолько забавной, что я поделился ею с отцом, а он ответил:

– Вот и я не уверен. Дома, на Синем, она могла так и остаться в Ореве, и, по-моему, скорее осталась, чем нет, как бы я ни надеялся, что ошибаюсь.

После этого мы вышли наружу. Дело шло к вечеру – как говорят старики, к затени, и вправду, тени в это время повсюду, куда ни глянь. Прямо у входа в каменное здание рос громадной величины розовый куст с сотней, не меньше, пурпурных роз на ветвях. Запаха их я, когда мы шли к зданию, не заметил, или, может, просто не обратил на него внимания, а вот выходя заметил, да ещё как. Казалось, он, выведенный погулять наступающей ночью, преследует нас по пятам. Наверное, одежда им пропиталась. Пахли розы сладко, однако удушливо, тяжеловато: обычно такие запахи поначалу приятны, но вскоре здорово надоедают. С тех пор я, как только учую что-то похожее, тут же вспоминаю о той девчонке и о прахе на дне свинцового ковчежца. С виду она как раз достигла того возраста, когда все девчонки становятся жуткими врединами, но с годами, наверное, переросла бы всё это. Переросла бы да стала приятной, вполне симпатичной девушкой.

По дороге обратно мальчишка сказал отцу, что хотел бы показать ему своего пса. Что ещё в прошлый раз, когда отец был здесь, хотел, однако отцу поглядеть на него не удалось, так, может, сейчас?.. Отец ответил: конечно, давай, а меня всё это заставило задуматься, чем мы теперь, покончив с девчонкой, займёмся, и в самом ли деле она нас оставила. Ну то есть в самом ли деле умерла: что с ней стряслось, было яснее ясного. Потому я и спросил, идём ли мы назад, в башню, только затем, чтоб поглядеть на пса, и, если других дел у нас нет, не лучше ли поскорее вернуться домой.

– Задуманное мы, конечно, исполнили, сынок, – ответил отец, – однако самое трудное в сём путешествии у нас ещё впереди. Сейчас нам предстоит уговорить либо заставить Джугану вернуться домой с нами вместе.

То есть он думает, что сам Джугану возвращаться с нами не пожелает? Дурацкий вопрос: судя по услышанному от Джугану, определённо, нет.

– Но ты ж объяснил ему, что случится, если он останется здесь, – только и сказал я.

Отец не ответил ни слова. Если задать ему вопрос, который... как бы это сказать... вправду вопрос, настоящий, он почти наверняка хоть какой-то ответ да даст – по-моему, из учтивости. Но если просто начнёшь вот так намекать, любопытствуя напоказ, скорее всего, промолчит. Это я к тому времени уяснил себе твёрдо, и с тех пор, как уяснил, высказывался в таком духе разве что изредка.

– Куда сначала пойдём? Вашего друга искать или смотреть Трискеля? – спросил мальчишка.

– Попробуем совместить, – решил отец.

После этого все мы умолкли и молчали, пока не добрались до небольшой калитки.

– Брат-привратник, мы возвращаемся! – крикнул мальчишка, постучавшись в калитку.

Братом-привратником назывался карауливший вход палач – здоровенный, пузатый, с длинным мечом. Уставился он на нас сквозь крохотное оконце, и тут до меня дошло, что мне тоже не помешает обзавестись чёрными ризами с мечом, вроде тех, какие отец помогал сотворить Джугану.

Я их и сотворил как можно скорее, пока он глазел на меня, и, кажется, торопился зря. Прежде всего, меч у меня вышел совсем тупым, ризы – чем-то наподобие чёрной простыни, повязанной вокруг шеи, а под ними так и осталась рубашка, сшитая матерью, дома. Несмотря на всё это, калитку нам брат-привратник открыл, но трясся так, что отец поотстал от нас, затеял с ним разговор и вроде бы успокоил его: дескать, всё в порядке.

Тем временем мы с мальчишкой двинулись дальше. Отец украдкой кивнул нам, веля не задерживаться, и, думаю, правильно сделал: за калиткой мальчишка помог мне с ризами, а я обнаружил, что меч можно заточить, сжав лезвие щепотью, с нажимом, и проведя пальцами вдоль клинка. Попробовал ещё избавиться от рубашки – не вышло, и тогда мальчишка показал мне, как запахнуть полы риз, чтоб не расходились, будто у настоящего палача. После этого мы, вернувшись к их башне, спустились в помещения Хузгадо, потому как на вопрос, есть ли среди палачей женщины, мальчишка ответил «нет», и, стало быть, Джугану следовало искать именно там. Я думал: может, сумею найти его, уговорить вернуться и сберечь малость времени, а кроме того, мальчишка сказал, что пёс его тоже там, в подземельях.

Вскоре мы услышали голос Джугану. Внизу, конечно, шум стоял страшный, постоянно кто-то вопил да визжал, но в то же время вроде как было довольно спокойно, потому что никто никого не слушал, и когда кто-нибудь разговаривал как Джугану, как обычно говорят люди, рассчитывая, что их расслышат и поймут, из общего гомона его разговор выделялся тут же. Отыскали мы комнату, откуда слышался его голос, заглянули внутрь сквозь оконце вроде того, что в калитке, и видим: вот он, да не один – в компании женщины, причём очень приятной на вид.

Необычайно большие, глаза её выглядели, будто в последнее время она плакала целыми днями, но как раз в ту минуту она напрочь забыла обо всех прежних печалях. Сияла, точно живётся в её комнатушке просто расчудесно, точно она горячо любит весь круговорот и её радости не омрачат никакие напасти. Когда я постучал мечом в дверь, она оглянулась, однако сразу же снова устремила взгляд на Джугану, как будто глядеть на что-то другое не стоило вообще.

По дороге на кладбище, которое в тех краях называли некрополем, мы с отцом просто прошли сквозь стену, птица с девчонкой перелетели её по воздуху, а мальчишке пришлось карабкаться через груду камней там, где стена обвалилась. Я ещё подумал, что нам, наверное, и вернуться надо было тем же манером, не пугая до полусмерти толстяка у калитки, и решил проверить, не смогу ли сам, без отцовских наставлений, пройти сквозь дверь. Попробовал – получилось. Получилось как нельзя лучше.

Однако внутри я – забавное дело! – вдруг забеспокоился. Никак не мог отвязаться от мысли: а что, если выйти теперь не получится? Вот не получится, и всё? И останусь я тут, взаперти, наподобие этой вот большеглазой, и света дневного до конца дней не увижу, и вообще, зачем, для какой надобности отец меня сюда поволок? Оставил бы с Малышом, на лодке... Ну да, когда я остальным об этом рассказывал, все мы смеялись до упаду, однако там мне сделалось совсем не до смеха. Сдержаться, не развернуться да не броситься со всех ног назад... таких нелёгких испытаний мне в жизни выпадало – по пальцам можно пересчитать.

Джугану спросил, что мне от него надо, хотя, по-моему, прекрасно всё понимал.

– Как «что», – говорю, – возвращаться пора.

Женщина зарыдала, вцепилась в него мёртвой хваткой.

– Хочешь сказать, прямо сию минуту? – переспросил он. – А где раджан?

Пришлось объяснять насчёт дальнейших планов: сейчас мальчишка проводит нас вниз, покажет нам своего пса, вскоре поглядеть на него подойдёт и отец, а после все мы отправимся домой.

На это Джугану не отвечал ничего, наверное, больше минуты.

– Надо подумать, – наконец сказал он.

И тут из-за оконца в двери донёсся новый, незнакомый голос. Обернувшись, я выглянул в коридор. Нет, прежде этот человек на глаза мне не попадался. Здоровенный, грузный, с широким, мясистым лицом, он ухватил за плечо мальчишку и велел ему идти с ним. По всему судя, мальчишке грозила порка.

– Хорошо, мастер, – ответил мальчишка. – Прошу прощения, мастер. Я не хотел ничего дурного.

Тут откуда ни возьмись появилась птица.

– Остер-регись! – вопит (за нею такое водится), – остер-регись!

Здоровяк остановился, взглянул на неё.

– Откуда здесь? – говорит. – Зачем?

– Это мастера Мальрубия птица, мастер, – сообщил ему мальчишка.

В ответ здоровяк, которого он именовал мастером, хлестнул его по лицу. Не из злости, ничего подобного, не ради жестокой забавы. Просто хлестнул, будто муху мимоходом прихлопнул. Тут подошедший сзади отец тронул его за плечо. Обернулся он, увидел отца, разинул рот, глаза вытаращил и... Нет, ничего не сказал, только назад попятился. Наверное, после и бегом побежал, но там такой шум стоял, что топота я не расслышал.

Джугану остался с большеглазой женщиной, а мы с отцом и птицей отправились вниз, смотреть пса. Внизу оказалось темно, ноги вязли в грязи, однако под слоем грязи чувствовался твёрдый пол. Мальчишка сказал, что пёс здорово изранен, а потому здесь, в темноте, ему лучше, пусть отдыхает да поправляется. По-моему, насчёт «лучше» – это как посмотреть: уж очень там, внизу, было сыро.

Впрочем, от сырости у пса имелись одеяла – пусть старые, рваные, но одеяла, а к ним ещё куча тряпья, и он, зарывшись в тряпьё поглубже, устроил себе что-то вроде гнезда. И правильно, думаю, сделал: такая короткая шерсть, как у него, наверняка греет плохо. Голова его была громадной, наподобие бычьей, только без рогов, а в пасть он вполне мог бы забрать, раскусить, будто вишенку, мою голову. Откуда я знаю? А он, увидев нас, пасть-то как раз открыл. Наверное, хотел этим сказать, что рад нашему появлению. У мальчишки в кармане нашлось мясо и хлеб. С виду не так уж много, но он, отдав псу то и другое, пообещал принести ещё. Пока мальчишка гладил его меж ушей, пёс на минутку встал и оказался так широк в груди, будто с ней что-то неладно, но я думаю, он просто силён очень был.

Неладное заключалось в другом: у пса не хватало передней лапы. Культю мальчишка перевязал, но кровь текла, просачивалась сквозь повязку, и кроме этого пёс изранен был здорово. Мальчишка срезал бинты, и они с отцом завели разговор, чем бы ещё помочь псу. Отец внушал псу нешуточный страх, однако пришёлся ему по нраву, это я заметил сразу. Снова улёгшись в тряпье, пёс опустил голову к его ногам, поднял на него взгляд, замер, слегка подрагивая всем телом. Отец сказал, что мальчишка разбирается в обработке ран куда лучше многих, а после оба заговорили о какой-то девушке, знакомой отца, лишившейся руки. Для меня это ещё не значило ровным счётом ничего.

Затем мальчишка снова перевязал псу культю, и мы отправились назад. Джугану выходить из комнаты большеглазой не пожелал, так что пришлось нам войти к ним самим. Отец напомнил, что он должен вернуться обратно с нами, иначе умрёт.

– Нет! – ответил Джугану. – Я останусь с Тигридией и освобожу её!

– Освобождённая, она выгонит тебя в шею, – сказал ему отец и ухватил Джугану за плечо.

Тогда Джугану бросился на него, и, если б не я, наверное, задушил бы отца насмерть. Там он оказался вдесятеро сильней, чем дома, на нашей лодке, когда я стаскивал его с мачты. Большеглазая бросилась ему на помощь, и завязавшаяся между нами драка прекратилась только после того, как мальчишка сбегал за ключом от её комнаты.

После этого все мы – отец, я и Джугану с птицей – вернулись на Синий, в дом Перец. Едва пробудившись, Джугану поправил лицо и вышел за порог. Даже слова нам на прощание не сказал. Мы за ним проследили на всякий случай, поглядели, вправду ли он уберётся из дома – и верно, убрался. Думаю, опасался, как бы мы его не прикончили. Я и прикончил бы, да отец удержал.

После этого с Ящерицы на свадьбу приехали Шкура, Вадсиг и мать, а потому это всё, о чём мне требуется написать. Всё, что из всех нас видел один только я. Дальше пусть пишут Маргаритка и остальные, а я придираться, замечания им делать буду, как они мне.

XX. Свадьба

Невесту отдавал замуж Вейзер. Наряд ей сшили простой, белого шёлка, с белой кружевной фатой, однако при виде её жемчугов, не говоря уж о природной красоте, весь мантейон загудел, будто растревоженный улей. Кречет прибыл на свадьбу с вооружённой охраной из двадцати человек. Если б не это, дело почти наверняка обернулось бы совершенно иначе, и мы не писали бы всего этого.

Разумеется, когда Вейзер вёл невесту к алтарю, никто ни о чём подобном даже не подозревал, зато добрая половина поселения знала вот что: семейство, отроду не выделявшееся среди прочих ничем, кроме создания «Книги Длинного Солнца» (в общем и целом, правдивой хроники событий, предшествовавших основанию Нового Вирона), вдруг, хочешь не хочешь, обрело немалый вес как в политических, так и в религиозных кругах. Дамы, прежде едва удостаивавшие Крапиву недолгого разговора, обхаживали её наперебой, однако спросить, вправду ли тот, кто помогает Его Высокомудрию, её муж, отваживались разве что считаные единицы.

Сам же он выглядел... пожалуй, настолько счастливым его не видел ещё никто. По просьбе невесты он взял на себя гадание по внутренностям второй жертвы, белого гиппокампа. Все ожидали дежурного набора банальностей, но...

Секунды слагались в минуты, сыпались, грудились кучкой, словно песчинки. Наконец в зале смолкли последние перешёптывания, а он всё стоял над белоснежной жертвой, поднесённой в дар богам им же самим, пристально вглядываясь в её внутренности и не произнося ни слова.

– Мессир?.. – прошептала невеста.

Он, вздрогнув, вскинул голову, поднял взгляд.

– Прошу прощения. Здесь очень уж, очень уж много...

Прошла ещё минута, если не больше.

– Его Высокомудрие был так добр, что позволил мне всё это, – заговорил он, наконец-то отвлёкшись от туши гиппокампа. – И, возможно, с обычной, житейской, точки зрения, зря.

Конечно, все собравшиеся почувствовали, что от них ждут возражений, попыток заткнуть ему рот, однако никто не издал ни звука.

– Я вижу здесь руку бога, – во всеуслышание объявил он, – и, поскольку жертва сия предназначена Иносущему, мы можем с уверенностью предположить, что рука эта – его. Пользуясь столь удобным случаем, скажу вот что: знайте, он и есть главный, единственный бог Синего. Задумывались ли вы хоть раз, кто это? Прочие боги у нас здесь также имеются – например, Сцилла, намного превосходящая величием ту, что нам известна. Её надлежит бояться, чтить... однако не поклоняться ей, дабы не впасть во грех.

– А Пас?! – выкрикнул кто-то из созванных на свадьбу гостей.

– Паса здесь ещё нет – по крайней мере, я полагаю, что его время пока не настало, однако он придёт сюда, несомненно придёт. Вы, или же вам подобные, приведёте его сами, а с ним приведёте и Шёлка... того самого Шёлка, за которым посылали меня, однако я справиться с поручением, увы, не сумел.

Сделав паузу, он обвёл слушателей взглядом, и выдержать его взгляд удалось разве что считаным единицам.

– Да, они придут к вам. Придут. Только не забывайте, о чём я сегодня сказал. Что вы – часть Синего, а значит, часть Иносущего.

С этим он вновь пристально оглядел тушу.

– Несомненно, Его Высокомудрие нередко говорил здесь, что одна сторона жертвы отведена дарителям и вершителям обряда, а другая – прихожанам и поселению в целом. Повторяю это, поскольку знаю: многие из присутствующих не воздавали богам должных почестей с самого детства. Сего прекрасного белого гиппокампа преподносят в дар Иносущему мой сын Шкура и моя будущая дочь Вадсиг. Их ждёт долгая и в основном, но, разумеется, не во всём, счастливая семейная жизнь.

В зале захихикали.

– Детей у них родится шестеро...

Поколебавшись, он склонился над тушей, сощурился.

– Ещё я вижу здесь множество бумаги...

Разрозненные смешки.

– Перья, чернила и товарищество с ещё одной парой. Ну а вершители обряда – Его Высокомудрие и я. Вскоре нам предстоит разлука, а расстанемся мы друзьями, с немалым сожалением в сердце. Один из нас удостоится величайшей благосклонности свыше...

– От которого из богов, патера? – выкрикнул с места Кречет.

Он, выпрямившись, откашлялся.

– За неимением иных указаний можно с уверенностью предположить, что пророчество относится к тому из богов, коему принесена жертва. Другому авгуру – если, конечно, речь об авгуре – также предстоит снискать благосклонность...

Тут в зал сквозь распахнутое окно влетел Орев.

– Остер-регись! Остер-регись!

– И отправиться в долгое путешествие, из которого он не вернётся. Возможно, под оным подразумевается смерть.

– Др-рянь твар-ри!

Он, приложив к губам палец, смерил птицу суровым взглядом, но та, опустившись к нему на плечо, затараторила как заведённая:

– Др-рянь твар-ри! Твар-ри... Лететь!

– Ну а предсказание бога касательно всех нас, полагаю, исполнится с минуты на минуту. Внутренности жертвы определённо предупреждают, что эти события вот-вот начнутся. Вижу, у многих из вас имеются пулевые ружья. Будьте уверены, они вам пригодятся. Возможно, у остальных есть при себе оружие иного рода, не столь заметное, как и у меня. Может статься, вам следует поразмыслить, как распорядиться им с наибольшей пользой. Тем же, кто безоружен, напоминаю: у человека мужественного и находчивого – неважно, мужчины ли, женщины – шанс на спасение есть всегда.

– Шёлк... Хор-роший? – прокаркала его птица. – Шёлк... др-раться?

Вместо ответа он повернулся к Пролокутору.

– Твоё Высокомудрие, предлагаю возложить жертву на огонь целиком и завершить обряд как можно скорее: время у нас на исходе.

Капитан Вейзер, как уже было сказано, повёл невесту вдоль прохода, к алтарю – горделиво, со слезами на глазах, в рубашке и брюках малиново-алого бархата. Вадсиг в расшитом жемчугом белом платье муарового шёлка просто-таки ослепляла красотой. Изысканный аромат свадебного букета из белой с розовым кипени в её руках пробивался даже сквозь запахи дыма жертвенного огня. Шлейф её платья придерживали дочери тётушки Примулы, Магнолия и Мадрония, а внуку Перец доверили нести чёрную шёлковую подушечку с обручальным кольцом.

Одним словом, всё шло своим чередом, торжественно, пышно, пока влюблённые, обменявшись обетами и поцелуями, не двинулись меж скамей к выходу под горячие поздравления гостей, в числе коих на свадьбе, разумеется, присутствовали и мы с Копытом, и тут...

– Остер-регись! – с неслыханной доселе настойчивостью каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!

Пронёсшееся над рядами скамей крылатое существо, клыкастое, когтистое страшилище, отдалённо похожее на человека, с лёту ударило Шкуру в грудь, да так, что он не устоял на ногах, но тут же, брызжа кровью и слизью, рухнуло на пол, рассечённое надвое поперёк туловища.

Клинок азота, штуковина куда ужаснее любых ингуми, исчез с той же быстротой, с какой появился, и вновь метнулся вперёд, пронзив насквозь второго ингума в проёме распахнутого окна...

Нет, внятно описать тот славный бой попросту невозможно. Патера Ремора (сие широко известно) защищал собственную персону и свой алтарь с жертвенным ножом в руках, как было писано две сотни лет тому назад о другом весьма любимом богами авгуре. Перец, по слухам, заколола в рукопашной Кречета, после чего, разумеется, была застрелена насмерть одним из его охранников. Ещё говорят, что одного из ингуми и одну из ингум прикончил их с Мозгом внук, Ласка, хотя он совсем ещё мал. На счету капитана Вейзера пять ингуми, причём дважды – задушенных парами, по одному на руку.

Множа свидетельства подобного рода, вполне возможно, и даже вовсе не трудно, заполнить ими добрую сотню страниц. Здесь мы подчеркнём то, что не попало во все остальные рассказы: неописуемый гвалт, лужи крови повсюду и дикую неразбериху. Вопили все, все вокруг, и бились с ингуми все – даже те, кто сбежал бы из боя, если бы только сумел. Подсчитать число нападавших возможным не представлялось и не представляется по сию пору. Говорят, в нападении принимало участие разом около половины ингуми Синего, но утверждения эти основаны на их собственных свидетельствах, а если так, многого ли они стоят?

Искушённые в военных делах утверждают, что, потеряв треть от собственного числа, атакующие силы, скорее всего, отступят. Результат самого точного подсчёта убитых ингуми (выполненного Фасолью, которой поручили сожжение их тел) равен ста девяноста восьми. Если всё это верно, а ингуми бились как заправские, отборные штурмовики, нападавших было около шести сотен, однако, весьма вероятно, значительно больше. Мы предложили бы остановиться на тысяче.

Что представляется несомненным, без азота, иглострела Кречета и пулевых ружей его охраны предмет сей книги погиб бы вместе со всей нашей свадьбой.

* * *

После он нанёс визит патере Реморе, и оба некоторое время беседовали, сидя бок о бок в небольшом садике между обителью авгура и мантейоном.

– Близится... э-э... близится, – заговорил патера Ремора. – Грядёт, а? Если не в моё... э-э... время, так во времена моего аколуфа, мы... мм... Бивень, обзаведёмся действующим Окном!

– Но без Майнфрейма ни один из богов явить себя в нём не сможет, Твоё Высокомудрие, – заметил он.

– Оно и к лучшему, мм? Так-то оно и к лучшему! В... э-э... в Вироне, а? Тридцать лет тому... В... э-э... в старом Вироне, как у нас говорится ныне.

– Вне всяких сомнений, Твоё Высокомудрие прав, – с улыбкой ответил он.

– Ибо всем... всем мужчинам и большинству... э-э... женщин потребны отнюдь не теофании, не осязаемость высших... мм... высших сил. Не ощутимость, но – ха! – возможность! Вероятность!

– Однако Майнфрейм придёт сюда тоже. Не в твоё время, нет. Скорее, во времена твоего аколуфа.

– О, он встретит его... мм... явление с радостью. С восторгом!

Кивнув собственным мыслям, Пролокутор откинул назад жидкие пряди седых волос, упавшие на глаза.

Гость смерил его пристальным взглядом.

– В отличие от тебя?

– Э-э... да. Несомненно.

– Пожалуй, давать советы Твоему Высокомудрию самонадеянно... весьма самонадеянно с моей стороны.

– Однако же я с радостью их выслушаю... э-э... Бивень.

Разумеется, Орев не преминул поправить его.

– Уверен, Твоё Высокомудрие помнит, как патера Кетцаль счёл нужным свести на нет поклонение Всевеликому Пасу, ибо узнал, что Пас мёртв. Узнал и – вне всяких сомнений, вполне разумно – решил вывести на первый план Сциллу.

Патера Ремора промокнул лоб изветшавшим, пожелтевшим, но аккуратно свёрнутым носовым платком: то был первый из тёплых летних деньков.

– Да, сие я помню прекрасно.

– Ты же, Твоё Высокомудрие, вполне можешь вывести на первый план, к примеру, почитание Иносущего.

– Я... мм...

– Уж он-то, по крайней мере...

– Бог... Хор-роший, – заметил Орев.

– ...не явится к Окну Твоего Высокомудрия никогда. Ни в твоё время, ни во времена твоего аколуфа, ни даже во времена аколуфа твоего аколуфа. Полагаю, в сём я могу заверить Твоё Высокомудрие, совершенно ничем не рискуя.

Патера Ремора закивал – поначалу неторопливо, затем всё быстрей и быстрей.

– Я... э-э... да, понимаю. Вполне.

– Возможно, Твоё Высокомудрие, Майнфрейм и доберётся до Синего, прежде чем Круговорот снова отправится в путь, однако здесь Майнфрейму никогда не достичь былой власти, никогда не взнуздать само солнце. Однако покамест Новому Вирону... да что там Новому Вирону – всему Синему пойдёт лишь на благо, если ты проявишь благоразумную сдержанность.

– Я... мм... и проявляю. В другом вопросе, а? Но... э-э... прежде всего, пате... мм... Бивень. Позволь заметить: ты весьма... мм... прозорлив. Да, ты абсолютно прав. Теперь я сие... э-э... вижу ясно. Пожалуй, я... мм... и самостоятельно, э? Получив... э-э... намёк? Нет, подсказку. От тебя. На протяжении... э-э... церемонии, а? Церемонии... мм... бракосочетания твоего сына. Мог бы, хе-хе, постичь... мм... всё сам?

– Уверен, Твоё Высокомудрие, всенепременно.

– В этом и состоит?.. Всё... э-э... дело, а? Относительно коего ты...

– Нет, Твоё Высокомудрие, – со вздохом ответил гость. – Или, по крайней мере, только отчасти.

– В таком случае... мм?..

– Прежде всего, лишать себя жизни – крайне неправедный, скверный поступок.

Ответа он, как ни ждал, не дождался.

– Не грешно ли также подвергать себя опасности в надежде расстаться с жизнью?

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев и перепорхнул с его плеча на ветку, нависавшую над головами беседующих.

– А ты... мм... так и сделал. Подстроил сие... э? На свадьбе?

– Да, Твоё Высокомудрие.

Ремора откинул со лба, пригладил костлявыми пальцами взмокшие от пота волосы.

– Чересчур... мм... кратко. Скудно. Излагай обстоятельнее.

– Твоё Высокомудрие наверняка запомнил первого из ингумов, бросившегося на Шкуру. Звали его Джугану... по крайней мере, именно так он представился мне. Его угораздило до беспамятства влюбиться в женщину, в женщину людского рода, человекоубийцу, и он вознамерился освободить её. Сейчас она, должен сообщить Твоему Высокомудрию, в тюрьме. В заточении.

– Но ты сему... мм... воспрепятствовал? И совершенно верно!

– Воспрепятствовал, Твоё Высокомудрие, причём постарался как можно сильнее возбудить его неприязнь... – Тут руки гостя принялись стискивать, гнуть, ломать друг дружку, точно борцы. – Однако вовсе не... понимаешь, Твоё Высокомудрие, я много думал над этим, копался в памяти, и, уверяю, даже представить себе не мог, что Джугану, заручившись поддержкой многих сотен сородичей, нападёт на меня прилюдно.

Ремора только крякнул.

– Посчитал, что Джугану, вероятнее всего, явится ко мне в одиночку. И в таком случае, притворившись спящим, позволил бы ему напиться досыта: крови для этого требуется немало... ну а если б остался жив – что ж, быть по сему.

Ремора кивнул собственным мыслям.

– Но если б ты... хм-м?

– Опять-таки, быть по сему. Возможно, он взял бы с собою товарища, подобное я предвидел. Быть может, взял бы даже двух или трёх... в любом случае я умер бы наверняка.

– И так... мм... э цетера, патера, э цетера?

– Именно, Твоё Высокомудрие. Всё вышло бы так, как мне и хотелось. А хотелось мне, чтоб со мною покончил кто-то другой, дабы не брать на себя грех самоубийства. Чем обернулась моя глупость, тебе известно... гибелью целой дюжины человек и сотен ингуми.

– Зло в чистом виде, э? Мерзкие твари... мм... лжетворения, заслуживающие... э-э... лишь истребления, сын мой.

Гость Пролокутора выпрямился, расправил плечи.

– Да, Твоё Высокомудрие. Однако мне довелось состоять в дружеских отношениях с тремя из... нет, с четырьмя из них, поскольку я, пусть недолго, водил дружбу и с Джугану. С парой ингумов и парой ингум, Твоё Высокомудрие. И таким образом заключил договор со злом, о чём горько теперь сожалею, хотя знакомые мне ингуми оказались нисколько не хуже, чем мы. В этом мне тоже хотелось бы исповедаться. Не начать ли нам?

– Нет... мм... нет, – покачав головой, возразил Ремора. – Прежде ты, патера, должен объяснить, отчего так страстно стремишься к... э-э... вознесению.

– Разве это не очевидно? – Ответ прозвучал столь гневно, что Орев почёл за лучшее перепорхнуть веткой выше. – Я не исполнил обещанного! Жизнью пожертвовал, но обещания выполнить не сумел!

Ремора, откинувшись на спинку скамьи, сложил руки домиком так, что его пальцы, образовав островерхую крышу, коснулись подбородка.

– Сын мой, минуту назад ты... э-э... заметил, что нападавшие... мм... покусившиеся на нас существа... мм... не чужды... э-э... нравственности. Добродетели. И я сдержался. Смолчал, а?

– Твоё Высокомудрие...

Взмах костлявой ладони заставил его замолчать.

– Вначале дослушай. Э-э... утверждение, мм? Будто мы... э-э... нисколько не лучше... э-э... их. Сие... э-э... не стану спорить. Возможно. Возможно.

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные! – с непоколебимой убеждённостью объявил Орев.

– Гораздо сквернее птиц, – скорбно вздохнув, согласился его хозяин, – но и мы таковы же. Я думал, возможно... а впрочем, вздор это всё. Пустяки.

– Возможно, – повторил Ремора. – Согласен... э-э... возможно. Я сам... э-э...

– Поверь, Твоё Высокомудрие, ничего личного я в виду не имел.

– Мм... да. Но сам-то я, а? Сознаю, на каждом шагу сознаю, сколь несовершенен. Ну а, допустим... мм... Кречет, э? Дурной человек? С этим ты, сын мой... мм... согласен?

Гость только пожал плечами.

– Теперь-то, когда его нет в живых, с этим согласны многие.

– Был ли покойный Кречет столь же... э-э... неправеден, как ингум? Как этот... хмм... Джугану, с коим ты некогда... э?

– Полагаю, да.

– И я также. А... э-э... старина Кетцаль. Помнишь его, патера?

– Разумеется, помню.

– А знал ли... Лемур, э? Множество... мм... разногласий. И у меня... э-э... также. С Кречетом. Я его... э-э... понимал. Похвальба, а? Да, похвальба. Нечасто, нечасто, э? Однако воистину. Беседовал... э-э... с ним. Ужинал. Исповедовал его, а? Сквернейший субъект. В полном... э-э... соответствии с твоей мыслью. Но слушай же. Послушай меня, патера.

– Слушаю, Твоё Высокомудрие.

– Кто, как не Кречет... мм... отправил тебя, а? Один из... мм... нас... э-э... пятерых. Сквернейший. Возможно, сквернейший из... э-э... из нас. Но даже он не стал бы... мм? Не стал бы в чём-либо винить... э-э... погибшего. Как ты и сообщил мне. Погибшего... э-э... стараясь исполнить... понимаешь, к чему я, патера? – Ремора истово, энергично замотал головой. – Не настолько дурной человек, э? Не настолько скверный, как ты, патера?

Оба надолго умолкли.

– Ну, что же? По-прежнему ли ты вправду... мм?

– Хочу покончить со всем этим? – Гость Пролокутора вновь испустил тяжкий вздох. – Да. Пожалуй, да, вправду. С Крапивой останутся Копыто и Шкура с Вадсиг. Всё с нею будет в порядке.

– Умир-рать – нет!

Ремора заулыбался.

– Крапива? Кто это, патера?

– Моя жена. Уверен, ты с ней знаком.

– Э-э... о горе мне, а? Похвалялся... ну, а теперь намерен... э-э... вторгнуться в... Ты с нею... а? А она? Муж. Продолжительная отлучка, э? Следовало бы ожидать... хмм... жаркого любострастия.

– Нет, Твоё Высокомудрие. Ей ничего подобного не хотелось, и мне тоже, но если б и захотелось, в этом, определённо, не было бы никакого греха.

– С суждениями я... мм... повременю, а? С исповедью – также.

– Уверен, Твоё Высокомудрие не столь жестокосерден.

– Не столь? Я с этим... мм... не соглашусь. Ты ведь по-прежнему... мм? Готов отвергнуть дар, а? Дар жизни, патера. Взгляни мне в глаза, э? Взгляни мне в глаза и скажи, что более не желаешь... э-э... избавления. Способен ли ты на это?

Однако гость ни на миг не оторвал глаз от земли.

– Нет, Твоё Высокомудрие. Если б я привёз с собой Свина... если бы я хоть каким-то образом мог...

– Воздержаться. Стерпеть. Ради детей, а? Что, если ради, так сказать, мелюзги?

Ответа не последовало.

– Мм... церемония? Обряд бракосочетания, э? Помнишь его?

– Помню, Твоё Высокомудрие.

– Хорошо ли? Э-э... отчётливо?

– Во всех подробностях, Твоё Высокомудрие.

– Моё... мм... назидание. Урезанное, э? Да... э-э... сокращённое, в то время как священный огонь... э? Но прежде... мм... гадание. Ты ведь... э-э... внимал ему должным образом, а?

– Надеюсь, да, Твоё Высокомудрие.

– Я... мм... подошёл к амбиону, а? Взял Писание?

– Да.

– Ну, а... мм... засим? Что дальше, патера? Будь добр, пролей свет.

– Ты отыскал тот стих касательно брака...

– Нет! Нет... э-э... ошибаешься. Путаешь. Перед тем?..

– Минутку... – Указательный палец гостя, будто бы сам собой, начал вычерчивать кружки на правой щеке. – А-а, вспомнил! Открыл ты Писание – видимо, наугад, прочёл стих и словно бы отверг его, а затем обратился к стиху о браке.

– Огласил ли я первый стих... э-э... во всеуслышание, патера?

– То есть прочёл ли его вслух? Нет, прочёл ты его про себя, безмолвно, а после открыл книгу в другом месте.

– Составил ли ты... мм... некую гипотезу, в силу каких причин я... мм?

– Всего-навсего самую очевидную, Твоё Высокомудрие, – охваченный необъяснимым леденящим ужасом, ответил гость. – Подумал, что первый стих не подходит для свадьбы.

Ремора встряхнул головой, откидывая со лба пряди жидких волос.

– Нет, к случаю он вполне... мм... подходил, патера. Твоё же собственное выражение, а? Подходил... э-э... весьма и весьма. Как нельзя лучше. Бесспорно, но я... мм... отверг, э? Тем не менее. Ошибка. Э-э... гордыня. Знаю всё лучше богов, э? Казалось бы, в мои... мм... лета следует быть мудрее, – забормотал он и поднялся на ноги. – Не оскорбит ли тебя... э-э... кратковременная отлучка? Я вскоре вернусь, а ты... э-э... надеюсь, одиночество не помешает тебе наслаждаться... мм... приятной погодой?

– Разумеется, Твоё Высокомудрие. Разумеется, я тебя подожду.

– Манифик. Э-э... колоссаль! Надолго я не задержусь.

– Шёлк... Хор-роший! – крикнул ему на прощание Орев.

Провожая Ремору взглядом, он слегка успокоился, руки его замерли на коленях. Прошла минута, другая. Запевший в ветвях облюбованного Оревом дерева крапивник издал пару трелей и, не прекращая пения, полетел прочь.

– Бедный Шёлк! – с искренним состраданием заметил Орев. – Бедняжка, бедняжка! Бедный Шёлк.

Гость Пролокутора, встав со скамьи, принялся мерить крохотный садик шагами – налево, к причалам и морю, направо, к горам и фермам, и снова налево.

– Я – пленник в темнице, – сообщил он Ореву, – а тот рослый человек в чёрном вскоре вернётся с моим смертным приговором, и я, зная об этом, не вижу пути к спасению. Будь добр, передай Крапиве, что я люблю её. Сделаешь? Передашь?

– Птичка – сказать!

– Благодарю тебя.

Вновь сев, он спрятал лицо в ладонях.

– И Жилу я тоже любил. И Копыто, и Шкуру, и Крайта. И Джали, и Взморник. Правда, любить кого-либо из них мне, Орев, вовсе не следовало: они ведь почти так же себялюбивы, как и я, но вот поди ж ты... я их любил и спросил ту, Старшую Сциллу в Круговороте Красного Солнца, как отыскать Взморник вновь.

Орев пронзительно свистнул.

– Старшая Сцилла объяснила мне, как разыскать её здешнюю сестру. В этом и заключался наш уговор, но её объяснениями я не воспользовался. Не воспользовался и ни за что не воспользуюсь, пока Крапива жива.

– Шёлк... Хор-роший!

– Да, Шёлка я любил сильней, крепче всех. Старался во всём брать с него пример, и... и погляди, как всё испакостил! В кои-то веки мне дали возможность действительно сделать для него что-либо, и я оплошал. Опозорился самым прискорбным образом.

Последние его слова услышал Ремора, вернувшийся в садик с потрёпанным томиком в руках.

– Ты вовсе не... мм... не промахнулся мимо цели... э-э... Бивень. Да, Бивень.

– Твоё Высокомудрие сверх меры добр ко мне, но я-то знаю. Знаю.

– Возможно, ты не приметил... мм... упустил из виду, что я называю тебя патерой? – продолжил Ремора, усаживаясь на прежнее место.

– Приметил, Твоё Высокомудрие. Так меня именуют многие, из-за этих вот риз. Да сам-то я знаю, что в сан авгура не возведён, однако, как правило, уже не возражаю против сего обращения: очень уж надоело поправлять всех вокруг через слово.

– Понимаю... э-э... сознаю, – приподнимая книгу, ответил Ремора. – Хресмологическое Писание, э? Из твоего собственного, родного Квартала Солнечной Улицы. Спасённое из... э-э... из пламени. Мною, патера. Видишь, как опалён переплёт?

– Вижу, Твоё Высокомудрие, – подтвердил гость, с опаской, словно змеи, коснувшись выцветшей кожи. – Вижу. Надо же... неужто то самое, принадлежавшее Шёлку? Тот самый экземпляр, по которому он гадал... гадал в начале каждого мантейона, когда я был мальчишкой?

– Э-э... мм... нет. Не совсем... э-э... патера. Однако ты... мм... почти попал в цель. Если и промахнулся, то... э-э... ненамного. Итак, к делу, а? Позволь-ка...

– Разумеется, Твоё Высокомудрие.

– Остер-регись! – каркнул с дерева Орев.

– По нему я гадал во время недавнего... э-э... бракосочетания. Искал... искал, э? Выискивал со всем вниманием тот самый стих, который в итоге отверг. Несправедливо. Обуянный... э-э... гордыней, я... мм... рассудил, что тебе лучше не... мм? Но ошибся. Ошибся. Однако ж отнюдь не... не непоправимо, а? И сейчас искуплю. Искуплю грех гордыни. Восстановлю справедливость.

Тупая боль, просыпавшаяся порой в груди гостя, напомнила о себе снова. Вдыхая как можно глубже, он вспомнил мечи из башни палачей. От мужчин, приговорённых к усекновению головы одним из таких мечей, требовалось опустить голову на плаху, и многие из казнимых проделывали это с изрядным мужеством...

– Будь добр, патера, прочти, прочти... э-э... внимательно. Нужное место я... мм... подчеркнул.

– Представить себе не могу, чтоб в Хресмологическом Писании нашлось такое, чего мне не следует читать либо слушать, Твоё Высокомудрие, – ответил некто другой, некто безмерно далёкий.

– Вот... мм... вот здесь.

Открытая, книга легла к нему на колени. Ухватив её обеими руками, гость поднял зачитанный том повыше, чтоб тень его головы не падала на строки.

Стоило ему всхлипнуть, откуда-то из дальних далей донёсся голос Реморы:

– Бивень отнюдь не подвёл нас, патера... кальд. Теперь ты сие понимаешь?

Шёлк согласно кивнул.

Послесловие

Три тома этой повести почти целиком составлены их главным героем, бывшим Раджаном Гаонским, весьма подробно описавшим предпринятые им (?) поиски легендарного поселения под названием Пахароку, трагические приключения на Зелёном, а также правление Гаоном и возвращение в Новый Вирон. Всё это мы, исправив очевидные ошибки, разбив текст на главы, а также, конечно, снабдив тома и главы названиями, оставили в первоначальном виде.

Письменных рассказов о кратковременном пребывании в Старом Вироне и на Западном полюсе он нам, увы, не оставил, однако нередко беседовал с нами о том и другом. В этом томе мы постарались по мере сил воссоздать ход событий, взяв за основу те памятные беседы. Достовернее всего нам представляется момент, вызвавший больше всего сомнений у читавших черновики этого тома, а именно, что он бросил поиски Шёлка, дабы вернуть случайно обретённому другу зрение. Другими словами, согласился отправиться с Хари Мау в Гаон, если Хари Мау доставит Свина на Западный полюс. Оба легко могли бы нарушить слово, однако оба его сдержали. Кому как, а нам троим, хорошо (о чём свидетельствует сия повесть) его знавшим, отнюдь не трудно поверить, что действовал он именно так, как действовал. Читателям же, не верящим в его побуждения, следует помнить, иметь в виду: он ведь не мог точно знать, по-прежнему ли Шёлк находится в Круговороте! Возможно, ему казалось, что Шёлк, покинув пост кальда Старого Вирона, вполне мог оставить Круговорот и улететь на Синий. Не стоит также забывать о вселении высшего, божественного Шёлка в Свина (что, видимо, и подтолкнуло Свина к посещению обители авгура, где жили Шёлк с Гиацинт). Выходит, помогая Свину, он помогал самому Шёлку, не так ли?

Далее, выражаем глубокую признательность Его Высокомудрию патере Реморе, рассказавшему нам об их последней беседе. Разумеется, о подробностях исповеди главного героя Его Высокомудрие умолчал, да нам и в голову не пришло бы допытываться.

После этого разговора с ним виделась только Маргаритка, возвращавшаяся к отцовской лодке за корзинкой с принадлежностями для шитья и заставшая его за погрузкой припасов на борт «Медузы» при помощи однорукой девушки неописуемой красоты. Подобно Копыту, взявшему на себя труд описать события, в которых не принимал участия никто из нас, кроме него, Маргаритка опишет их встречу несколько ниже.

Сия «Книга Короткого Солнца» (как мы её озаглавили) выпущена в свет нами, двумя братьями-близнецами и их супругами, гражданами Нового Вирона, жительствующими на острове Ящерицы, а именно Копытом с Маргариткой и Шкурой с Вадсиг, на втором году кальдствования Лиатрис.

В те времена я ещё знала Копыто (так скоро ставшего мне мужем) только как друга да соученика. Жили мы, как у нас говорится, в Ящерице на Ящерице – то есть в деревне под названием Ящерица на острове Ящерицы, чаще всего тоже называемом просто Ящерицей. Мой отец с братом – рыбаки. Мы с матерью обычно оставались на берегу, хотя помогали им с чисткой и копчением улова, а порой ездили с ними в Новый Вирон торговать рыбой.

Когда я была помладше, матери очень хотелось выучить меня чтению, письму и арифметике, однако сама она меня ни грамоте, ни счёту обучить не могла. Не могла, но, сведя знакомство с Крапивой, отправила меня к ней, учиться всему этому вместе с её сыновьями. За что мы каждую неделю платили одной крупной рыбиной или парой помельче, а завершилось наше соглашение за год до начала данного повествования.

Приглашённые вместе со всеми жителями Ящерицы на свадьбу Шкуры с Вадсиг, мы отправились в Новый Вирон. Нашу лодку требовалось заново проконопатить, и отец решил поставить её там в сухой док, благо и смолы, и пакли у нововиронцев имелось в избытке. Посему мы задержались в поселении ещё на несколько дней, после того как прочие гости с Ящерицы разъехались по домам.

Возвращаясь к нашей лодке по упомянутой выше надобности, я, к немалому собственному удивлению, столкнулась с высоким седоволосым человеком, которого Копыто с братом называли отцом. Сам он тащил на спине мешок картошки, а ещё два мешка, куда больше, взвалил на плечи ручного гуса. Думаю, в одном лежали яблоки, а в другом ветчина и копчёное мясо других сортов.

Видевшийся со мной пару дней тому назад, на свадьбе, он тут же узнал меня и поздравил с тем, что мне посчастливилось пережить нападение ингуми. Я без утайки ответила, что наверняка погибла бы, не приди мне на выручку Копыто, и показала бинты на шее. Так мы дружески побеседовали о свадьбе и последовавшей за нею баталии, а когда подошли к его лодке, он представил меня Взморник, грузившей на борт припасы, той самой девушке, сыгравшей столь видную роль в первом томе сей книги. Сил у неё (для девушки, разумеется) имелось в избытке, однако кое с чем управляться ей было весьма затруднительно, и я начала помогать им – и ей, и железнолицей сибилле. Должна заметить, при всей красоте Взморник – белоснежная кожа, лазурно-голубые глаза, светлые волосы и так далее – в ней чувствовалось что-то звериное. Мне лично с первого взгляда сделалось ясно, что доверяет она только «отцу», а в любого другого вонзит длинный нож с той же лёгкостью, с какой я потрошу рыбу.

– Вечером мы отчалим, – сообщил он мне. – Не согласишься ли ты передать мои прощальные слова Копыту со Шкурой? Крапива прощается с ними сама, к чему забивать ей голову моими напутствиями?

Я слегка оробела, замялась, и тогда он объяснил:

– Понимаешь, боюсь я сам... я ведь в некотором роде погубил их отца, хотя – Иносущий тому свидетель – не желал ему ничего дурного. Не хочется мне теперь сталкиваться с его сыновьями лицом к лицу, да и дел у нас перед отплытием ещё куча. Быть может, ты согласишься оказать мне такую милость?

– Птичка – сказать! – объявила его ручная птица.

– Известное дело, уж ты-то всё передашь им наверняка, – согласился он, – но мне хотелось бы, чтоб то же самое сделала эта девушка. Как, Маргаритка? Согласна ли ты передать им моё «прощайте»?

Я спросила, куда они собираются, и Взморник ответила:

– На поиски Пахароку. Там должна найтись исправная посадочная шлюпка. Не найдётся – значит, прибудет со временем, и если её не отдадут нам, мы заберём её.

– Обратно, в Вирон, – призналась старая сибилла.

– К звёздам! – подытожил он сам.

Вскоре после этого я их оставила, отправилась к отцовской лодке за швейными принадлежностями, но думала только о свадьбе, о том, как там всё было красиво до нападения ингуми. И вовсе не помышляла обо всех этих книгах, оставленных им на Ящерице, поскольку ещё ничего о них не знала, хотя после трудилась над ними не одну сотню часов.

Неяркая мерцающая звёздочка, которую старики зовут Круговоротом, сделалась тусклее, чем когда-либо. Минуту назад я вышла наружу взглянуть на неё, и, хотя смогла разглядеть её в подзорную трубу, невооружённым глазом она уже не видна.

Надеюсь, и он, и его жутковатая девушка, и Крапива, и старая сибилла, и их птица там, внутри, держат курс через бескрайнее, куда больше нашего, море к новым, чужим, неизведанным островам. Доброго улова! Доброго улова! Доброго улова! Доброго улова! Доброго вам улова!

Введение. Питер Райт

Джин Вулф – один из виднейших американских писателей второй половины двадцатого столетия. Работает он в области фантастической литературы (включающей в себя ужасы, фантастику научную и фантастику предположений), в силу чего его значимость очень и очень недооценена как за пределами, так и (порой) в рамках жанра. Тем не менее его перу принадлежит ряд самых стилистически самобытных, структурно сложных и интеллектуально насыщенных художественных произведений, увидевших свет в последние годы. Родившийся в 1931 г., инженер по образованию, католик по убеждениям и писатель по склонности, Вулф обладает тончайшим литературным мастерством, пока что не получившим заслуженного внимания широкой публики и академических кругов. Бесспорно, произведения Вулфа обманчивы и в сюжетах, и в темах, и даже в намёках, и в интертекстуальности, и крайне запутаны с точки зрения структуральной, однако разнообразны, энергичны, вызывающи и занимательны. Разнообразие его творений обусловлено не только неоднородностью тем, варьирующихся от приключений священнослужителя на борту корабля поколений в «Книге Длинного Солнца» до событий, разворачивающихся вокруг страдающего потерей памяти древнегреческого воина в «Воине тумана» (1986 г.) и «Воине арете» (1989 г.). Не основывается оно и исключительно на мастерстве в работе с различными формами, начиная от коротких рассказов и заканчивая многотомными эпопеями. В равной степени оно объясняется его выдающейся повествовательной многогранностью (имитируя типичную американскую старшеклассницу, в «Пандоре от Холли Холландер» (1990 г.) Вулф столь же убедителен, как и в роли фантома, блуждающего по собственным воспоминаниям в «Покое» (1975 г.)); стилистической изобретательностью, проявляющейся, например, в контрасте между сухой прозой «Рыцаря-чародея» (2004 г.) и барочной витиеватостью «Книги Нового Солнца» (1980–1983 гг.), а также замысловатыми хитросплетениями рассуждений о теологии, вере, эволюции, философии и психологии. Нет, это вовсе не значит, что Вулф склонен писать статично, нудно: в действительности всё как раз наоборот. Его рассказы и романы полны жизни, событий, драматизма – то есть захватывающи не только интеллектуально, но и эмоционально. Произведения Вулфа кипят энергией, изощрённой, неугомонной витальностью.

Вполне вероятно, сложность творчества Вулфа мешает литературоведам и критикам пространно обсуждать данную тему. Действительно, читать Джина Вулфа – а особенно писать о нём – занятие довольно рискованное. Это автобиографический труд, исповедь, признание собственного недоумения либо изумления, либо даже тщеславная похвальба испытанными озарениями. И всё-таки изощрённость, разнообразие тематики, коллективное воздействие его творчества на читателя – всё это призывает к более глубокому изучению. Предполагается, что наша скромная подборка публицистических статей и интервью может вдохновить литературоведов будущего посвятить себя обсуждению новых интерпретаций произведений Вулфа, а не принимать за истину в последней инстанции догматические суждения, основанные скорее на заёмной мудрости, чем на подлинно критической либо оппозиционной мысли.

Написавший «Книгу Нового Солнца», «Книгу Длинного Солнца» и «Книгу Короткого Солнца» (1999–2001 гг.), в этом сборнике Вулф представляет нам Книгу Теней. Как обычно, здесь всё не то, чем кажется с виду, поскольку эти тени – вовсе не бесплотные тени, растягивающиеся в длину и укорачивающиеся, густеющие либо рассеивающиеся согласно пертурбациям освещения. Тени в этом сборнике незыблемы, словно воображение, могущественны, точно сны, и, как это ни парадоксально, вполне осязаемы.

В «Мече ликтора» (1981 г.), третьем томе «Книги Нового Солнца», гомункулюс Бальдандерса, доктор Талос, озираясь, спрашивает главного героя, Севериана:

Наблюдение доктора Талоса – прямая аллюзия на «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818 г., исправлен и дополнен в 1831 г.) и его кинематографическую трактовку, созданную Джеймсом Уэйлом – постулирует взгляд на историю как тень, отбрасываемую освещённым предметом. Сконденсировав срок существования Урд в одном-единственном дне, доктор Талос предполагает, что восход солнца – допотопный рассвет Урд – посылает в будущее длинные тени доисторической эпохи, и там, в будущем, они формируют культуры, ландшафты, судьбы. Как указывает в «Книгах из “Книги Нового Солнца”» Вулф, в конце этого долгого-долгого дня, в то время как Урд чахнет под гибнущей звездой, покрасневшее, склоняющееся к закату солнце шлёт постисторические тени в прошлое, где они становятся сновидениями, фантомами, тревожащими мечты. Эти-то химеры, в свою очередь, и придадут форму будущему, придавшему форму им же самим.

Если доктор Талос умозрительно представляет себе историю в виде проекции солнца, литературную карьеру Джина Вулфа вполне можно назвать проекцией «Книги Нового Солнца». Перед её публикацией, в промежутке от 1980-го до 1983-го, читатель мог отыскать предзнаменования, тени, отбрасываемые в будущее тетралогией Вулфа и её продолжением, «Урд Нового Солнца» (1987 г.), в темах, литературных приёмах, причудливых образах предшествовавших всему этому рассказов, повестей и романов. После её публикации (воспользуюсь красноречивым выражением Майкла Андре-Дрюсси) основные проблемы Урдского Цикла накрыли длинными тенями следующие произведения. Их можно найти в инверсиях и параллелях романов «Воина», в примыкающих к тетралогии книгах Длинного и Короткого Солнца, а также в духовных и нравственных конфликтах дилогии «Рыцарь-чародей».

Однако тени «Книги Нового Солнца» можно отыскать не только в художественных произведениях Вулфа. Разумеется, они накрывают и все интервью, данные Вулфом на протяжении писательской карьеры, и как опубликованные, так и не попавшие в печать статьи о творческом процессе (а более всего заметны на «Замке Выдры» (1982 г.), книге о создании «Книги Нового Солнца», впоследствии перепечатанной в «Замке дней» (1992 г.)). Как ни забавно, именно эти тени озаряют художественные произведения Вулфа, являя взгляду бесценные, захватывающие образцы осязаемой мудрости автора.

В этом сборнике Вулф делится с нами собственными взглядами, подходами к читателям, писателям и писательскому ремеслу. Часть первая, «Бескрайние луга былых времён», составлена из четырнадцати интервью, данных Вулфом на протяжении литературной карьеры. В самом раннем, взятом Малколмом Эдвардсом для журнала Британской ассоциации научной фантастики «Vector» в 1973 г., Вулф излагает интервьюеру краткую биографию, рассказывая о молодости, об обстоятельствах, подтолкнувших его к стезе научной фантастики, о долге перед Дэймоном Найтом и о событиях, сопутствовавших изданию его первого романа, «Операция “Арес”» (1970 г.). Здесь же, как и в других интервью, Вулф упоминает о собственных литературных ориентирах, однако сравнивать его с Диккенсом, Кестлером, Кафкой, Честертоном, Киплингом, Набоковым или Прустом не стоит. Да, отыскать влияние этих авторов в его творчестве можно, однако Вулф – писатель вполне самобытный, истинный апологет оригинальности. То есть преобразует любые темы и стили, к каким бы ни прибегал, в нечто подлинно «вулфовское». Всё это тени в тенях, подтексты, сопровождающие скромные, простодушные рассуждения Вулфа. Обсуждая «Пятую голову Цербера» (1972 г.), её появление на Милфордской литературной конференции 1970-го и дальнейшее преображение в три взаимосвязанных повести по распоряжению Норберта Слепьяна, в то время заведовавшего отделом научной фантастики в «Scribner», он не упоминает об истинных достижениях в тексте даже намёком. Завораживающая сложность и неоднозначность подлинности превратила традиционную для научной фантастики историю колонизации из рассказа о позитивной экспансии человечества в непростой постколониальный диалог между колонизаторами и колонизируемыми. Как таковая, «Пятая голова Цербера» до сих пор остаётся одним из самых хлёстких, действенных, тонких обвинений по адресу колониализма в современной литературе.

Постижение сути рассуждений и комментариев Вулфа крайне важно для лучшего, полного понимания его творчества, и переиздание его интервью с Эдвардсом и другими предоставляет читателям Вулфа и литературоведам прекрасную возможность по-новому оценить его творчество. Например, в интервью с Джоан Гордон 1981 г. Вулф не только обогащает познания читателей о собственной юности, но также подчёркивает, сколь опасно принимать принадлежность к католической вере за готовый метод интерпретации его трудов.

– В смысле религиозном, – говорит он, – я – католик, причём не на словах, а воцерковлённый, верящий в хлеб и вино как плоть и кровь Христовы, однако это говорит о моих религиозных убеждениях куда меньше, чем вы считаете.

В самом деле, так оно и есть. Как объясняет он сам:

– Собственные религиозные воззрения я, подобно любому думающему человеку, вырабатываю, развиваю по сию пору.

Высказанное в 1981 г., это замечание остаётся справедливым на протяжении всей литературной карьеры Вулфа, что особенно наглядно демонстрируют приключения духа в «Книге Нового Солнца», «Книге Длинного Солнца», «Книге Короткого Солнца» и «Рыцаре-чародее». Что есть серия «Солнц», как не описания путешествий – физических, эволюционных, межвременных и духовных? Сложенные воедино, все они подразумевают путешествие высшего плана, духовный путь, пройденный самим Вулфом от неопределённостей, мороков «Книги Нового Солнца», через моменты откровений, ниспосланных Иносущим (по всей вероятности, христианским Богом) в «Книге Длинного Солнца», к итоговому мистическому единству «Книги Короткого Солнца». Как таковые, они составляют одно из длиннейших, сложнейших повествовательных переходов от психического наваждения к духовному просветлению в художественной литературе вообще. То есть по сути своей и являются развитием затейливых метафизических верований сложного, «думающего» человека.

Учитывая успех «Книги Нового Солнца», обеспечившей Вулфу и его творчеству куда более широкую известность, чем «Пятая голова Цербера», приснопамятная история о призраках под названием «Покой» (1975 г.) или средневековая сказка о нравственном выборе и коварном обмане «Дьявол в лесу» (1976 г.), неудивительно, что во время её публикации его интервьюировали так часто. В беседах с Мелиссой Миа Холл, Робертом Фрейзером, Колином Гринлэндом, Нэнси Кресс и Кельвином Ричем Вулф обсуждает концепцию и исполнение тетралогии, вкратце описывает её корни, многожанровость, сложность образа главного героя и использование «путешествий во времени». Случайные разночтения в этих интервью лишь делают загадку «Книги Нового Солнца» с её обманутым и в то же время обманчивым, коварным рассказчиком ещё более интригующей.

Самым широкомасштабным из собранных под этой обложкой, вне всяких сомнений, является интервью, взятое у Вулфа Ларри Маккафри для «Science Fiction Studies». Впервые опубликованное в 1988-м, оно оставляет далеко позади рамки обычных вопросов о биографии, источниках вдохновения и литературной деятельности, дабы уделить как можно больше внимания обсуждению природы языка и сознания, увлечению Вулфа причудами памяти, а также куда более глубоким размышлениям об эволюции «Книги Нового Солнца» и её взаимосвязи с предшествовавшими ей романами и рассказами. Что и говорить, настолько наглядная демонстрация интеллектуальной энергии Вулфа – явление крайне редкое.

Совсем не таково интервью, взятое у Вулфа Элиотом Суонсоном. Его перипатетическая структура порождает дискуссии о жанровых экспериментах Вулфа, о его любви к библиотекам и опыте работы с ними, о его отношении к кино, к возможности переноса его произведений на экран, и – самое показательное – о том, что он в связи с собственными произведениями любит меньше всего – о ложных интерпретациях, невзирая на все его стремления к ясности изложения. Сумбурный характер интервью Суонсона свойственен также беседе между Вулфом и Джеймсом Б. Джорданом. Подобный подход вовсе не необычен, учитывая увеличение объёмов наследия Вулфа и расширение круга поднимаемых в его произведениях вопросов, столь же разнообразных, как и обсуждаемые романы с рассказами. В соответствии с последним, интервью Джордана охватывает религиозные и политические убеждения Вулфа, науку, ремесло романиста, Урдский цикл, а также использование Вулфом волка как символа и понятия. Наиболее показательно в этом смысле обсуждение религиозных аспектов произведений Вулфа – особенно в отношении «Книги Нового Солнца» и романа «Двери найдутся», взглядов Вулфа на субъективность мужскую и женскую и, напоследок, подхода к описанию языческого мира в «Воине тумана» и «Воине арете».

Дискуссия Вулфа с Бренданом Бейбером гораздо непринуждённее, хотя и не менее интеллектуальна. Более того, неформальный тон их диалога только усиливает радикальность воззрений Вулфа на фантастическую литературу как «истину человеческого опыта», не говоря уж об остроте критики реализма и материалистической философии в пользу жизни «на животном уровне». Призывы Вулфа видеть вещи как есть, ясно понимать природу объектов и их взаимосвязей – весьма дельный совет любому желающему анализировать хитросплетения внутренних взаимосвязей его наследия.

В «Питере и Вулфе» Вулф обстоятельно, с расстановкой размышляет о своей тридцатилетней литературной карьере, подолгу рассказывает об источниках вдохновения для ряда рассказов и романа «Двери найдутся», после чего разговор плавно перетекает в детальную дискуссию о самообмане и обмане окружающих как повторяющихся темах его художественной прозы. Размышления эти во многом очень и очень интимны, поскольку Вулф рассуждает и о собственной одержимости памятью, и о субъективности восприятия, и о манипуляции индивидом в разных аспектах его личной жизни. Весьма примечательны также взгляды Вулфа на «культурных» читателей, читательскую реакцию на его произведения, а также рассуждения, отчего можно считать хорошим писателя и отчего можно считать хорошим (или плохим) учёного. Из его метких наблюдений можно извлечь немало ценных уроков.

Интервью Лоуренса Пирсона сосредоточено на «Книге Длинного Солнца», на её религиозной стороне и на разнице стилей повествования данного, позднего произведения и «Пятой головы Цербера». Возможно, некоторых читателей удивит подтверждение Вулфа, что Севериан – «вовсе не образ Христа», но христианский образ, хотя это также вопрос дискуссионный. Не менее важно, пожалуй, и то, что Вулф наконец-то расставил все точки над «и» по поводу своего участия в разработке станков для изготовления картофельных чипсов «Pringles». Как ни печально, подавляющее большинство знакомится с результатами трудов Вулфа именно таким образом, а не посредством его значительно более полезных (и куда более питательных) литературных трудов.

В заключительных интервью первой части Вулф беседует с Ником Джеверсом о создании «Книги Короткого Солнца», пространно рассуждая о собственной многогранности в выборе стилей, соответствующих рассказываемой истории и точно отражающих речь персонажей в диалогах. Читатели, интересующиеся разгадкой либо расшифровкой взаимосвязей между различными книгами «Солнц», не без некоторых усилий найдут в интервью Джеверса несколько полезных подсказок от самого Вулфа. Ряд его реплик подтверждает, что «Книга Нового Солнца», «Книга Длинного Солнца» и «Книга Короткого Солнца», взятые вместе, образуют, возможно, самое сложное художественное произведение в рамках жанра.

Второе интервью Ника Джеверса, «Волхв в переписке», дополненное вопросами Майкла Андре-Дрюсси и Джеймса Б. Джордана, – самое беспорядочное в сборнике, однако же как нельзя лучше раскрывает новообретённую политическую актуальность нескольких ранних повестей и рассказов Вулфа, в частности «Семи американских ночей» и «Часа доверия». Приятно также отметить, что в «Волхве в переписке», не в пример многим прочим интервью, состоявшим из откровенных, чистосердечных ответов, Вулф возвращается к прежней манере порой шутливо, а порой и прямо отказываться отвечать на поставленные вопросы и резать на корню предположения, кажущиеся по крайней мере правдоподобными. Завершается интервью обсуждением последнего из произведений Вулфа, дилогии «Рыцарь-чародей», возможно, обещающей стать своего рода «Розеттским камнем» для расшифровки «тем, в великой тайне исследуемых в произведениях из циклов “Брия” и “Латро”». Идея подобной «метахудожественной картографии», выявления подспудных элементов ранних произведений при помощи параллелей из поздних работ, отнюдь не нова. Её эффективность в качестве критического подхода до сих пор под вопросом, однако, как говорит в заключение Вулф: «Интересно будет взглянуть, воспользуется ли им кто-нибудь в сём качестве». Что ж, задача поставлена, но справится ли с нею кто-либо из склонных к экзегетике читателей Вулфа, остаётся только гадать.

Часть вторая, «Буйная радость бренчанья по струнам», открывается весьма экзегетическим с виду эссе, «Книги из “Книги Нового Солнца”», ранее опубликованным «NESFA Press» в «Plan[e]t Engineering» (1984 г.), где Вулф обращается к рассуждениям доктора Талоса касательно истории как тени, посылаемой вперёд светом, и предполагает, что тени, населяющие будущую Урд Севериана, отбрасывают бесчисленные книги – непрочитанные, чужие, не поддающиеся пониманию. Данное умозаключение подчёркивает, что рекуррентность нередко используется в творчестве Вулфа как формальный и тематический приём, и напоминает читателю о впечатляющем интеллекте создателя «Книги Нового Солнца» и сопутствующих ей комментариев.

В эссе, следующих далее, собраны воедино прямые и чаще всего весьма дельные советы Вулфа читателям, желающим писать творчески. Наставления эти изложены с мастерством и упорядоченностью, знакомыми читателю по его художественным произведениям. «Невоспроизводимые истины Вулфа касательно романов» – ярчайший пример тому, насколько он может быть откровенен. «Краткое до неприличия руководство по сотворению запоминающихся образов от добродушного, лысеющего дядюшки Джина» как нельзя более наглядно демонстрирует любому желающему создавать убедительных персонажей, или хотя бы отчасти понять, каким образом Вулф конструирует настолько реалистичные вымышленные образы, насколько всё это просто. «И лета не столь золотые: работа над многотомными произведениями» начинается с самоуничижительных рассуждений о процессе создания чего-либо «подобного самой жизни гораздо более других форм», однако вскоре речь заходит обо всём, постигнутом признанным мастером крупной формы на опыте и интуитивно. Неизменное остроумие Вулфа ярче всего проявляется в мягкой юмореске «Как быть родными писателя», непринуждённой болтовне из «Библиотека на автостраде: площадка для отдыха или сбитый машиной олень?» и острой сатире «Пособия по нестрогому английскому» с «Больше половины из вас прочесть это не смогут». Напротив, в «Неотчуждаемых* истинах Вулфа касательно книжных обзоров» обозревателей ждут разумные заблаговременные предостережения.

Завершает вторую часть эссе-рассуждение «Автор фэнтези читает Библию и её критиков», где высказаны весьма убедительные замечания об авторстве, о вдохновении, о Библии, о фэнтези и о зачастую упускаемых из виду взаимоотношениях между ними. Изрядно оживляет эссе остроумие Вулфа, а также его ненавязчивая интеллектуальность. Вдобавок оно открывает очень интересные возможности для интерпретации повествований от первого лица (а таковых в произведениях Вулфа немало).

Не может быть никаких сомнений: Джин Вулф – светило, звезда первой величины и в рамках жанра, и в контексте современной литературы вообще. Посему и неудивительно, что большая часть его творчества посвящена теме света и тьмы, сияния солнца и тени. Мало этого, сонм теней дополняют собою читатели, решившиеся писать о его творчестве. Обозреватели, комментаторы, интервьюеры, учёные и редакторы – всё это тени, отбрасываемые самим Вулфом. Случается, подобным теням следует становиться резче, отчётливее подчёркивая форму и контекст; случается, они не нужны вовсе, а когда свет достаточно ярок, попросту исчезают... и в этой книге теней свет вправду исключительно ярок.

Часть первая. Бескрайние луга былых времён