Тимоте де Фомбель

Девочка из башни 330

Timothée de Fombelle

Celéste, ma planėte

Оформление обложки: Маргарита Чечулина (Greta Berlin)

© Editions Gallimard Jeunesse, 2009, pour le texte

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», издание на русском языке, 2018

* * *

1

Когда она впервые меня поцеловала, мы болтались на железных тросах на высоте сто двадцать метров и за нами гналось человек пятнадцать вооруженных охранников. Может, именно поэтому у меня потом еще долго кружилась голова каждый раз, когда я к ней приближался?

Я пишу ее имя на первой странице тоненькой промокшей тетрадки – это последняя бумага, которая у меня осталась. Тут холодно. От огня в печи никакого проку. И как это еще чернила в ручке не замерзают? Страниц в тетради не хватит, чтобы написать настоящую книгу. Да мне и не надо книгу – я просто хочу оставить след, след синего цвета. След от того, что изменило мою жизнь и могло изменить весь мир.

Селеста.

Я решил больше никогда не влюбляться. Решил еще в раннем детстве, годам к шести-семи. В том возрасте, когда другие клянутся, что больше ни разу в жизни не пойдут в бассейн и не наденут купальник, потому что тренер по плаванию крикнул им при всех: «Ногами не шлепай! Болтаешься, как пончик во фритюре!» Я же решил скрыть не кожу, а сердце: накрыть его чугунным колпаком – тяжелым, как канализационный люк.

Раньше, от нуля до шести с половиной лет, я влюблялся во все, что проходило мимо меня с косичками и в туфельках с застежками. Всякий раз это заканчивалось плохо. Синдром тостера: сначала мое сердце начинало приятно согреваться с обеих сторон, а потом его подбрасывало вверх, очень высоко, и оттуда оно шмякалось вниз, прямо на плиточный пол.

И я решил, что с меня хватит.

Как-то утром я стоял в булочной на семьдесят седьмом этаже и дожидался своего круассана. Продавщица спросила, заглядывая куда-то мне за плечо:

– Вы вместе?

Я обернулся. За мной стояла Шарлотта, девочка постарше меня. Я уставился на нее и почувствовал, что бледнею. Эта девочка с пластинками на зубах мне ужасно нравилась. Стоило на нее взглянуть, и пальцы у меня в ботинках немедленно поджимались и наползали друг на друга, а во рту становилось сухо, как в пустыне Калахари.

– Вы вместе? – повторила продавщица.

Она всего лишь хотела узнать, буду ли я платить не только за свой круассан, но и за конфеты Шарлотты.

– Вы вместе?

Я понял этот вопрос по-своему, и у меня прямо мурашки побежали по спине.

Я был бы и рад ответить «нет», но голос меня не послушался. Из горла вырвался какой-то писк, как у морской свинки. Тостер начал разогреваться в груди. Шарлотта улыбнулась, продемонстрировав все крепления своих зубных пластинок.

– И не мечтай, – сказала мне Шарлотта.

Она нацепила на шею бусы из конфет и бросила на прилавок монетку.

Вот тогда-то я и решил, что с меня хватит.

Железно! Больше никаких влюбленностей.

На следующий день я принялся рисовать карты. Я рисовал карты мира на стенах, а потом играл на пианино.

Вот и всё.

Следующие восемь лет я больше ничем не занимался, если не считать школы по утрам и разговоров с Бриссом после обеда.

Брисс...

Вот была бы тетрадка толще, тогда бы я побольше рассказал про Брисса. Он заслуживает целых трех страниц, даже поля пришлось бы исписать воспоминаниями, но холод зверский и тетрадка слишком тонкая, надо двигаться дальше...

Брисс жил в кирпичной башне. Его отец работал в нашем квартале мойщиком стеклянных стен. А я жил в башне «INсайдер», в двух шагах от школы. Три перехода на уровне сотого этажа, вверх еще на сорок, и вот я дома.

У нас в квартире просторно, ничего не скажешь. По мне, так даже слишком. Когда я был маленьким, всё время там терялся. В прихожей уместился бы целый полярный экспресс. Семь гостевых спален – и никаких гостей.

Только Брисс приходил в «INсайдер» после школы. Сидел у меня до самого вечера и ждал, пока его отец закончит работу.

– Брисс!

Всегда одно и то же, ближе к полуночи.

– Брисс!

Мы оглядывались и видели его отца: он стоял пристегнутый к подвесной люльке, стучал в стекло и махал нам. Мы открывали окно. В комнату врывался шум города и еще запах жидкости для мытья окон, похожий на аромат пасты для надувания воздушных шариков. Брисс забирался в люльку к отцу.

– До завтра...

Они спускались вдвоем по стеклянной стене и вместе шли по ночному городу к себе домой.

Мне очень нравился отец Брисса и его «акробатическая» работа – каждый день карабкаться по стенам. Сам Брисс мне тоже очень нравился.

Теперь-то я знаю, что обязан им всем.

А Бриссу очень нравилась моя мама. Он говорил мне это, чтобы приободрить. Легко любить тех, кого никогда не видел.

Ведь моей мамы дома не было. Никогда. Она работала в «INдустрии». Судя по прическе, мама была в их фирме одной из главных. Она чудовищно много работала и постоянно уезжала в командировки.

Я видел ее раз в месяц в приемной офиса.

Каждый понедельник она заполняла мне холодильник, заказывала продукты по интернету. Ей хотелось, чтобы я ни в чем не испытывал недостатка. Доставщик звонил в десять вечера. Мне привозили астрономические количества всего: восемь ящиков каждый понедельник. Я успевал за неделю съесть три яйца, несколько баночек паштета и немного брокколи. Больше ничего. А в понедельник все начиналось сначала. Восемь ящиков.

Интернет-холодильник был моим кошмаром. Я за ним не поспевал.

Раз в неделю звонил телефон.

– Все в порядке, мой дорогой? Всего хватает?

Это была не мама. Мне всегда звонила ее секретарша, Грюнда.

Маме было некогда.

К счастью, у меня был Брисс. Пока я рисовал карты, он сражался с холодильником. Иногда, слопав шестнадцать баночек творога и килограмм фисташек, он думал, что одержал верх. Но ему предстояло еще опустошить двадцать четыре тюбика маршмеллоу, которые нагло таращились на него своими розовыми глазами-крышечками.

Каждый вечер перед уходом Брисс выбрасывал кубический метр упаковки от еды. У меня в ушах до сих пор стоит треск пластика, который расплющивает в мусороеде.

А еще я вспоминаю подписку на «Время веселья» – пять игр, оплаченных мамой, которые загружались по средам ко мне на компьютер. Брисс и здесь оказывал мне услугу: играл часов по шесть или семь кряду, хрустя чипсами, пока я у себя в комнате занимался на пианино.

Вот только название мне всегда казалось нелепым: интересно, мама правда надеялась меня этим развеселить?

Я никогда не учился играть на пианино. Играю то, что есть в голове и в пальцах. Печальные мелодии.

Если бы я внимательно прислушался к тому, что играют мои пальцы, то мог бы засомневаться, что вообще существую на свете.

Зато я никогда не скучал. Вообще никогда. Теперь мне кажется, что это был единственный подарок, который сделала мне мама, предоставив расти самому по себе: я не умею скучать.

Я снял переднюю стенку с пианино, чтобы был виден механизм, струны и молоточки. Иногда я засыпал, уронив голову на клавиатуру, и она улыбалась в ответ всеми своими зубами.

Я исписал уже несколько страниц, а пока еще даже не начал рассказывать о важном. Надо писать быстрее. Холодно. Ветер усиливается.

Я решил больше никогда не влюбляться.

Но в тот день, когда мне исполнилось четырнадцать, появилась она.

Никто толком не знал, откуда она.

Она жила с родителями на верхнем этаже башни 330, это многоэтажная парковка стеклянного квартала. Машины там стоят вертикально, как книги в библиотеке. Их расставляют специальные подъемные краны.

Сегодня, когда я вспоминаю эту конструкцию, она кажется мне совершенно идиотской. Триста тридцать этажей машин – с таким же успехом можно вешать тарелки на плечики для одежды. Но я помню, что в те дни мне это казалось нормальным и даже довольно ловко придуманным.

Пожалуй, сейчас меня именно это больше всего поражает. То, что я тогда находил этот мир нормальным и даже довольно ловко придуманным...

Селеста.

Она появилась утром в лифте. Мы молча ехали вверх. Редкий случай: никто не прервал наш полет, и мы всю дорогу были в лифте одни, только она и я.

Селеста. От нее пахло разогретой землей.

Я подумал, что мы будем подниматься вечно, промчимся сквозь облака и, пролетая мимо луны, слегка заденем ее с неосвещенной стороны. А удивительнее всего было то, что ей нужен был 115-й, как и мне, и что она тоже вошла в школу, как и я.

В школьных коридорах я потерял ее из виду.

Но перед самой переменой в класс вошел директор.

– Ее зовут Селеста. Принимайте.

Позади директора стояла она.

Брисса в тот день не было. Накануне он съел у меня дома два ящика попкорна и заболел. Его место пустовало.

Она подошла и села рядом со мной.

Когда я был совсем маленьким, папа как-то раз повел меня в цирк, в подземный торговый центр «INтенсив». Дрессировщик усадил черную пантеру на стул прямо рядом со мной. Примерно так же я почувствовал себя, когда Селеста уселась за маленькую соседнюю парту.

«Ее зовут Селеста. Принимайте».

Мне послышалось: «Обнимайте», и я всё никак не мог понять, как это директор вообще мог такое произнести.

Я искал ее взглядом на школьной террасе. Но она осталась в классе – заполнять формуляр. Я стоял, перегнувшись через перила стеклянной террасы, и твердил себе под нос:

– Держись, держись, держись.

Конечно, я боялся не того, что упаду, перевалившись через перила. Я боялся влюбиться.

Во время обеденной перемены она ушла.

И больше в нашу школу не возвращалась.

2

Я подождал несколько недель.

Когда-то давно я проращивал в вате чечевицу. Самое ужасное – это первые дни. Ничего не происходит. Ты только сидишь и смотришь на эту чечевицу. Даже вата высыхает невыносимо медленно. А ведь так хочется ее поскорее опять полить...

– Не поливай слишком часто, ты ее утопишь!

Бывает, когда просто ВСЁ тянется мучительно долго.

Первые дни без Селесты я чувствовал себя примерно так же, как тогда с чечевицей, – очень хотелось поторопить время. Я прожил четырнадцать лет, ничего не зная о ее существовании. Я едва провел с ней половину одного-единственного утра. И все же прожить без нее минуту было труднее, чем целый день проторчать без дела перед всходами чечевицы.

На следующий день Брисс снова вернулся на свое место. Он посмотрел на меня и решил, что я немного не в себе. Он сидел и прямо на уроке приговаривал:

– Что-то ты не в себе...

Да, я действительно был не в себе.

Вообще-то я опять вылетел из тостера, как и раньше, но на этот раз не стал расшибаться о кафельный пол, а решил зависнуть в воздухе.

Представьте себе кусок поджаренного хлеба, который за мгновение до падения на пол вдруг резко спохватывается, принимается бить крыльями, взлетает, планирует по кухне, слегка задевает клеенку на столе и устремляется к открытому окну.

Такой вот кусок поджаренного хлеба, которому вздумалось взбунтоваться.

После обеда я рисовал карты.

Я уже месяц или два трудился над Южной Америкой. Обложился десятком атласов и перенес всю собранную информацию на карту, которую нарисовал на белой стене своей комнаты. В прошлом году я нарисовал Азию и три четверти Тихого океана, расположенные рядом с дверью в ванную. Индийский океан слегка разлился на паркет.

Южная Америка.

Я старался быть очень внимательным. Вот в этом углу достаточно отвлечься на секунду – и хвостик Чили растечется по Перу или забудешь где-нибудь в горах город с миллионным населением.

Но голова у меня была полна Селестой. Иногда я отвлекался от карты и минут пятнадцать сидел совершенно неподвижно, снова и снова прокручивая перед глазами то видение в лифте. Я просто цепенел и никак не мог выйти из этого состояния – сидел очарованный, парализованный, и кисточка в моей руке, подобно самолету в режиме зависания, застывала где-то над Огненной Землей.

– Ты меня слышишь?

– А?

Это был Брисс.

– Говорю, с морозилкой управился...

– Как ты мне надоел со своей морозилкой! Жирдяй.

Вот как я ответил Бриссу.

Он стоял передо мной и сиял от гордости, на носу – сахарная пудра, лицо блестит. Управиться с морозилкой к вечеру пятницы – это был рекорд. Он превзошел самого себя. А я, впервые в жизни, вместо того чтобы его поблагодарить, нагрубил ему.

Взгляд Брисса стал каким-то прозрачным. Он повернулся ко мне спиной и ушел, хлопнув дверью.

Я положил кисточку. Уткнулся головой в стену. Наверное, волосы макнулись в красную Кубу. Я вышел из комнаты и побежал в коридор. Я звал Брисса и хотел попросить у него прощения.

– Брисс!

Войдя в гостиную, я увидел за окном люльку мойщика стекол. Брисс был в ней – вместе с отцом.

– Послушай, Брисс!

Люлька начала опускаться. И они исчезли.

На следующий день я отправился на поиски Селесты.

Башня 330 находится на другом конце стеклянного квартала. Нужно было пройти через дюжину других башен. Движение под открытым небом доступно только машинам. У них есть для этого скоростные магистрали, туннели и съезды-развязки, перемешанные, как спагетти на тарелке. А я шел по крытым переходам и торговым галереям.

Была суббота. Должно быть, народу вокруг меня было море. Я почти ничего не помню. Я смотрел себе под ноги и, не замечая толпы, шел к 330-й. В этих галереях даже пол оснащен экранами, на которых транслируется реклама. Я пытался вспомнить лицо Селесты. Я не знал ее фамилии и даже ни разу не слышал, как звучит ее голос.

Я вошел в последний лифт – в башне «INтенсив». Он спускался очень медленно, чтобы люди успели что-нибудь купить. Это был стеклянный лифт, с бакалейной лавкой, баром и обувным магазином.

«INтенсив» – самый крупный торговый центр в городе. Когда находишься в стеклянном лифте, видно, что напротив стоит 330-я, окутанная облаком дыма. Я взглянул наверх – на верхушку парковочной башни. Возможно, Селеста там, наверху, в этой серой дымке.

Лифт опустился под землю, этажей на двадцать ниже нулевого уровня. Многие вышли вместе со мной. Они шли забирать свои автомобили. Я влился в поток пешеходов, которые все как один несли в руках пластиковые пакеты. Я знал, что в этих пакетах у них лежали другие пакеты, а в тех – еще пакеты, поменьше, а в тех третьих – совсем маленькие пакеты, и в них – наверняка еще немного пакетов.

Люди обожают пакеты.

У меня же есть при себе только два кармана штанов. И в них – два моих кулака.

– Номер машины?

На меня смотрел парень, который работал на парковке.

– У меня нет номера. Я ищу маму, мы с ней разминулись. Она обязательно появится здесь, когда пойдет забирать машину.

– У тебя что, нет мобильного телефона, чтобы ей позвонить?

Он смотрел на меня как на последнего идиота.

– Нет.

На этот раз я не врал. У меня никогда не было мобильного телефона. А если бы я был собакой, то предпочел бы обходиться без поводка.

– Садись вон туда...

Я послушно сел на скамейку, довольно высокую и не слишком удобную, рядом с металлической дверью. Я немного подождал и понаблюдал. Парень спрашивал у клиентов номера, набирал их на клавиатуре, и автомобиль спускался с одного из трехсот тридцати этажей. После этого водители проходили немного дальше, чтобы забрать машину, и путь их пролегал по торговой галерее, где они могли пополнить свою коллекцию пластиковых пакетов.

Прошло двадцать минут. Я заметил, что два раза приходили клиенты, потерявшие свои номерки, и тогда парень отводил их к компьютеру, который стоял в сторонке.

Он брал у них отпечатки пальцев и в это время на несколько секунд поворачивался ко мне спиной. Пяти секунд мне должно было вполне хватить.

На третий раз я соскользнул со скамейки и толкнул металлическую дверь. Она не была заперта. Я побежал по коридору. Там обнаружился крошечный лифт. Я набрал на клавиатуре номер «триста тридцать», и кабина начала движение.

Лифт шумно и быстро набирал высоту. Интересно, добиралась ли уже Селеста домой таким вертикальным способом?

Я достал из кармана то, что привело меня сюда.

Селеста оставила свой регистрационный формуляр в шкафчике в школе. На скомканной бумажке было заполнено только две строчки. Она вписала свое имя (Селеста) и адрес. Мы всегда указываем название башни и этаж.

Селеста написала: «330/330».

Хотя каждый уровень лифт преодолевал за несколько секунд, понадобилось не меньше четверти часа, чтобы подняться на самый верх.

Автомобили, нагроможденные на километровой высоте... У меня живот сводит, когда я вспоминаю об этом. Я вышел из лифта, и меня сразу накрыло плотной дымовой волной. Жар двигателей тысяч машин с сотен этажей парковки весь поднимался сюда и синим столбом стоял в воздухе.

В несколько прыжков я добежал до террасы и, дыша через прижатый к лицу рукав рубашки, вышел на открытое возвышение. Мне казалось, что снаружи дышать будет легче, но терраса оказалась затянута плотной тучей, вобравшей в себя больше всего выхлопных газов. Огромные вентиляторы, установленные здесь, крутились впустую: загрязненный воздух был слишком густым и тяжелым и не двигался с места.

– Чего тебе здесь надо?

Передо мной возник из тумана человек в зеленом комбинезоне и шапке.

– Я ищу Селесту.

– Чего тебе надо?

– Я хочу ее увидеть.

– Зачем?

Странный вопрос. С таким же успехом он мог бы спросить у меня, зачем я хочу жить. Как мне ему ответить?

– Мы учились в одном классе.

Человек подошел ближе. Он был огромный. К поясу у него был пристегнут ящик с инструментами. Под мышкой он держал две бутылки воды и хлеб. Казалось, он идет домой... Но разве можно жить в таком месте?

– Селесты тут нет.

– Мне нужно ее увидеть. И я сразу уйду.

Он подошел совсем близко и пригляделся ко мне. То, что он увидел, как будто немного его успокоило. Наверное, вид у меня был не опасный – и росту я  не слишком большого, и строения не слишком мощного, и к тому же я всё время кашлял, прикрываясь рукавом.

– Селесты тут нет, – повторил он, не по-здешнему выговаривая слова. – Ее не существует.

Он сказал это категорично и твердо. В любой другой ситуации я бы на этом сдался. Начать с того, что у меня не было никакого права тут находиться. К тому же этот человек был на две головы и одну шапку выше меня. Мы принадлежали к разным весовым категориям. Раньше я бы развернулся и пошел обратно к своему лифту, своей маленькой жизни, своему пианино и своим картам.

Раньше...

Но теперь в моей жизни всё было не так, как раньше. На этой сумеречной террасе во мне уже начинало прорастать крошечное зерно безумия. Растение-сумасшествие проклевывалось из этого зерна и готовилось расти, развиваться и раскидывать свои ветви где-то глубоко внутри меня. Я любил Селесту.

Я не успел даже подумать, просто взял и с лёту произнес самую идиотскую фразу, какую только можно было произнести в этот момент.

– Передайте ей, что она воровка.

Эти слова не имели ровным счетом никакого смысла. Они ничего не означали, и всё же именно благодаря им я почувствовал, что наступает мгновение, которого я так боялся и которого желал больше всего на свете. Огромная рука схватила меня за горло, подняла в воздух и продолжала тянуть вверх до тех пор, пока наши лица не оказались на одном уровне.

– Что ты сказал?

– Селеста – воровка.

Он прищурил оба глаза и еще крепче сжал мне горло.

– Что ты сказал, недомерок?

– Я сказал, что Селеста – воровка, но это ведь неважно, раз ее всё равно не существует...

У меня нет здесь лишнего места, чтобы долго рассказывать о том, что я вообще-то не герой по натуре. Скажу только, что мне никогда не было свойственно провоцировать тех, кто крупнее меня. Да, честно говоря, и тех, кто намного мельче меня... За всю свою жизнь я пальцем не тронул ничего, кроме восьмидесяти восьми клавиш пианино. Я с рождения решил не делать ничего такого, что могло бы изменить мир. Я рисовал мир на стенах своей комнаты таким, какой он есть, ничего не меняя...

Так что слова, которые я бросил в лицо гиганту на триста тридцатом этаже запрещенной башни, – это было для меня что-то новенькое.

– Селеста никогда не берет чужого.

Я улыбнулся. Он процедил эту фразу сквозь зубы, готовый меня задушить, но я был вне себя от радости. Значит, Селеста все-таки существует, и он ее знает.

– Мне нужно ее увидеть.

Человек, вероятно, почувствовал мою радость, угадал по голосу. Он поставил меня на место. Я потер горло в надежде снова задышать. Он довольно долго смотрел на меня. А потом пошел куда-то, и я за ним.

Я больше не чувствовал черной гари, которая висела в воздухе. Я послушно следовал за этим человеком среди гудящих турбин. Он направлялся к краю террасы. Он знал, что я иду следом. Потом он открыл какой-то люк, внутри мерцал свет. Человек произнес несколько слов на незнакомом языке. Я спустился за ним на несколько ступенек по вмонтированной в бетон лестнице.

В полумраке сверкнули чьи-то глаза. Это была какая-то женщина. Я сказал ей:

– Я ищу Селесту.

Женщина провела меня во вторую крошечную комнатку, освещенную еще хуже первой.

На полу, дрожа от холода, лежала Селеста. Лицо ее покрывали мелкие пятнышки, а руки и ноги были обмотаны бинтами. Она смотрела на меня.

3

– Я тебя узнаю́.

Я был не в силах произнести ни слова.

– Я тебя узнаю, – повторила она. – Ты тот мальчик из школы.

На ее бледных губах дрогнула улыбка.

– Что ты здесь делаешь?

– А ты?

Она произнесла очень разборчиво, почти по слогам:

– Мне кажется, я заболела.

Даже в этом состоянии она всё равно была очень красива.

– Мне тоже так кажется, Селеста. Мне тоже кажется, что ты заболела.

Я почувствовал резь в глазах, хотя в комнате было почти совсем темно.

– Почему ты пришел сюда ко мне?

– Потому что я скучал по тебе.

Она могла бы ответить: «размечтался», или «да мы и виделись-то всего один раз», или «я ведь даже имени твоего не знаю», но она сказала:

– Мне приятно.

Ее мама ушла в другую комнату, и слышно было, как за стенкой тихо разговаривают. По мне растекалось сладкое счастье. Я смотрел на нее, лежащую на холодном бетоне. Над ней висел флакон капельницы. Иногда рядом раздавался голос того гиганта.

– Это мой отец, – сказала она. – Он боится, что нас отсюда вышвырнут, если узнают, что я заболела. Отец следит за работой вентиляторов на террасе. Это хорошая работа, он получает зарплату. Меня записали в школу за день до того, как началась болезнь. Отец так гордился...

Я не отрывал глаз от одного пятна у нее на лбу, коричневого пятна, которое что-то мне напоминало.

– Кто тебя лечит? – спросил я.

Она махнула рукой в сторону соседней комнаты, где находились ее родители.

Я всё смотрел и смотрел на это пятнышко на лбу.

– Тебе больно?

Она промолчала – лучшего ответа и не требовалось. В полумраке было видно, как тело ее иногда вдруг напряженно вытягивается. Я нагнулся к ее лбу.

– Осторожно, – прошептала она. – Это может быть заразно.

Несколько секунд мы оба молчали. А потом я спросил:

– Ты меня правда сразу узнала?

– Да, – ответила она. – Но сейчас тебя узнать проще, чем меня...

По-моему, она тогда даже тихонько рассмеялась.

Мне нужно было собраться с мыслями.

– Селеста, тебе нельзя здесь оставаться. У меня, кажется, есть одна идея. Я вернусь завтра. Можно я вернусь завтра? Селеста, можно я вернусь завтра?

Она прошептала:

– У меня нет сил сказать тебе «нельзя».

Я коснулся кончиков ее пальцев и пошел обратно домой.

– Мой хороший, ты ведь знаешь, как мне хотелось бы передать трубку маме, но она на собрании.

Это была Грюнда, секретарша. По ее голосу было слышно, что она разговаривает со мной и одновременно красит ногти. Я впервые в жизни пытался связаться с мамой.

– Мой хороший, твоя бедная мама буквально завалена работой! У них со вчерашнего утра тянется совет правления, ты не поймешь. Идет закрытие отчетности. Ты выбрал не самый удачный момент для звонка.

Конечно, учитывая, что я звоню маме раз в четырнадцать лет, момент можно было выбрать и поудачнее.

– Попросите ее мне перезвонить.

– Мой хороший, я ее, конечно, попрошу, но не рассчитывай на ее звонок до конца следующей недели. Или до начала той, которая будет после следующей. Она даже генеральному директору не перезванивает, а он ей уже который день и звонит, и звонит без продыху. Так что, если тебе что-нибудь нужно, ты лучше скажи мне... Холодильник будет заново наполнен завтра, в понедельник.

– Мне нужно поговорить с мамой.

– Посмотри какой-нибудь классный фильм и съешь пиццу.

Я очень добрый, мягкий и спокойный, но тут мне нестерпимо захотелось забраться в телефон и затолкать эту пиццу секретарше прямо в ухо. Однако я взял себя в руки и произнес самым безмятежным голосом из всех, какие существуют на свете:

– Хорошо, Грюнда. Просто у меня был небольшой вопрос относительно здоровья.

Сказав это, я отключил связь.

Я знал, что слово «здоровье» обладает магическим действием. Я никогда не болел, но мама набила медицинский шкафчик в нашей ванной комнате таким количеством лекарств, что хватило бы на три аптеки. Единственный доступный ей способ выражать свою любовь заключался в тревоге о здоровье людей и ультраскоростной доставке капсул и таблеток.

«Небольшой вопрос относительно здоровья...» Я не сомневался, что послание такого рода Грюнда точно передаст маме.

Я сел и успел досчитать до двадцати.

Сработало. Телефон позвонил.

– Мама?

– Боже мой, ты жив, мой хороший! Врач уже в пути. Ты так меня напугал. Красные пилюли нужно запивать водой, а синие – растворять. И непременно ложись.

– Мама...

– Пока будешь ждать врача, измерь температуру. На голову – грелку, на ноги – лед. Там есть сироп в...

– Мама, послушай меня. Это не я болен.

Тут она наконец замолчала. Я даже не был уверен, что она всё еще там, на том конце линии, – настолько это было необычно. И тогда я сделал то, чего еще никогда не делал. Причем сразу две вещи, которые сам себе строго-настрого запретил делать раз и навсегда: я рассказал ей о том, что происходит в моей жизни, и попросил ее о помощи.

Итак, компания моей мамы называется «INдустрия». Ее сотрудники обеспечены лучшей системой здравоохранения в городе. В верхней части башни «INдустрия» расположены целых десять этажей больницы. Там работают самые компетентные врачи. Компания, которой принадлежат три тысячи заводов на планете и половина топливного рынка, уж конечно, может позволить себе хорошую больницу для подлечивания собственных сотрудников. Если твой бизнес заставляет кашлять всех остальных, это еще не повод самому мучиться насморком.

Когда я рассказал о террасе башни 330, мне показалось, что мама сейчас упадет в обморок.

– Надеюсь, ты не поднимался наверх? – вскричала она.

– Я и завтра туда поднимусь, если никто не позаботится о Селесте.

– А я запрещаю тебе ходить в это место, ты слышишь, запрещаю!

Я слегка отодвинул телефонную трубку от уха, чтобы до меня не долетали брызги маминой слюны. После чего сказал как можно спокойнее:

– Мам, я хочу тебя кое о чем попросить.

Она начала говорить с кем-то по другому телефону. Она наверняка хотела прикрыть микрофон рукой, но, видимо, перепутала трубки, и я услышал всё, что она сказала.

– Да, господин директор, это опять мой сын. Я через минуту вам отвечу. Вы же знаете, каково с ними, с детьми... Очень много сил приходится отдавать семье. Это так выматывает, но в то же время дарит столько радости. К тому же у моего сына слабое здоровье... Я отвечу через минуту, господин директор.

И она снова переключилась на меня.

– Хорошо. Если это единственный способ уберечь тебя от глупостей, я займусь этой нищенкой. Когда приедет врач, попроси его мне позвонить.

Связь прервалась. Я был счастлив.

С этого момента все происходило очень быстро. Как в кино. Когда «INдустрия» принимает какое-то решение, оно исполняется незамедлительно.

Врач позвонил в дверь. Он сразу же перезвонил моей маме прямо в зал переговоров. Часы показывали полночь. Мама отдала врачу какие-то распоряжения. Он потыкал пальцами в небольшой экран, который достал из кармана, повел меня на лестничную площадку и вызвал лифт. У него был код для выхода на крышу башни, в которой я живу.

Я услышал гул мотора и увидел, что к нам приближается белый вертолет. Он опустился на крышу.

Мы побежали к нему и заскочили внутрь, и ветер трепал нам волосы – тоже как в кино. Вертолет взлетел, немного накренившись, чтобы было совсем уж похоже на настоящее приключение. На борту оказались еще три врача в белых халатах, включая двух женщин, красивых и улыбчивых. В вертолете все говорили очень громко и показывали мне большой палец – мол, всё будет в порядке. Пилот словно сошел с рекламы наручных часов.

Мимо нас проносились жилые дома. Вертолет был оснащен прожектором, и тот обшаривал своим лучом стены построек.

Наконец показалась башня 330.

Мы дважды облетели вокруг.

Все надели маски-респираторы. Моя оказалась велика. Еще мне выдали светящийся жилет.

Вертолет опустился на террасу.

– Показывай дорогу, – крикнул врач.

– Хорошо, док! – ответил я.

Это он сам попросил меня называть его «док», как в телесериалах.

Он помог мне спуститься. Два других врача следовали за нами с носилками в руках. Я побежал к убежищу Селесты.

Приоткрыв люк, я сразу снял маску, чтобы ее родители меня узнали. Отец и мать Селесты смотрели на нас с ужасом.

Доктора им улыбнулись и произнесли несколько фраз вроде тех, что говорят в кино: «Всё будет хорошо», «У нас всё под контролем», «Мы позаботимся о вашей дочери».

Я бросился к Селесте.

Она спросила:

– Что это такое ты сделал?

И я услышал, что тоже говорю, как все остальные, и произношу что-то вроде:

– Всё позади. Ситуация под контролем.

Она нам полностью доверилась. У нее не было сил сопротивляться. Команда врачей уложила ее на носилки. Раньше я часто задавался вопросом, почему действия людей, участвующих в спасательных операциях, всегда так точны и почему на них бывает так увлекательно смотреть. Ответ же заключается в том, что жертвы всегда пребывают в таком плачевном состоянии, что ими можно управлять как марионетками. Они не оказывают ровным счетом никакого сопротивления. Вот почему действия спасателей почти похожи на танец.

Уходя, они сказали родителям Селесты:

– Мы будем держать вас в курсе.

Вертолет взлетел с террасы, из самого центра черного облака. Мы посмотрели вниз и увидели беспомощных родителей Селесты, которые остались там, на вершине башни, посреди ужасных турбин.

Я держал Селесту за руку. На лбу у нее по-прежнему было то самое пятно, уже знакомое мне. Я всё спрашивал себя, что же мне напоминает его форма... Были там и новые рубцы, которые тоже казались смутно знакомыми.

Селеста спала.

Пилот высадил меня на крышу башни «INсайдер», где я живу. Док всё повторял, перекрикивая шум мотора, что завтра я смогу прийти проведать Селесту. Он дал мне магнитную карточку для прохода в больницу «INдустрии». Когда вертолет взлетел, я вдруг понял, что не отдал им маску и светящийся жилет.

Я стал подпрыгивать и махать руками. Но они уже улетали в ночное небо, освещая лучом прожектора стёкла жилых домов.

Я опустил руки, и они понуро повисли вдоль туловища. Почему-то я не испытывал чувства гордости из-за того, что сделал. Сейчас я прекрасно помню, что было у меня тогда на душе. Внутри как будто бы всё ломило. Но не от усталости, нет. От смутной тревоги.

Сидя сейчас перед своей тетрадкой посреди бескрайнего белоснежного простора, я как будто бы заново переживаю это ощущение. Кажется, меня охватило в тот момент то, что называют предчувствием.

Вертолет улетел. Наверное, в глубине души я все-таки осознавал, что эта белая птица, которой я доверил Селесту, отвезет ее не в уютное безопасное гнездышко, а в кошмарное гнездо гадюк.

4

В больницах по воскресеньям редко бывает весело и людно.

Бродят по коридору мужчины в пижамах в поисках кофейного автомата. Семьи, принарядившиеся по случаю выходного, обнимают свою толстую тетушку и спешат вернуться домой, в нормальную жизнь, чтобы наконец спокойно усесться за стол и поесть воскресной курицы, обмакивая в соус ломтики жареной картошки.

Но больница «INдустрии» была настоящим парком аттракционов. Тут даже в воскресенье люди спешили куда-то, в кафетерии устраивали представления клоуны, а в фойе продавались свежеиспеченные вафли. Всё сияло чистотой и радовало глаз.

Я приложил магнитный пропуск к датчику турникета. Было так странно думать о том, что где-то здесь, несколькими этажами ниже, работает моя мама. Мне даже в голову не пришло зайти к ней, чтобы повидаться.

– Вы родственник?

– Да, – ответил я.

– Фамилия пациента?

– Фамилии я не знаю. Но имя – Селеста.

– Что?

– Ее зовут Селеста.

– Вы родственник и не знаете ее фамилии?

– Дело в том, что... У нас очень... очень большая семья. Так много родственников...

Регистраторша смотрела на меня с недоверием, листая пальцем электронный журнал.

На плече у меня висела холщовая сумка – в ней лежал атлас, который я собирался подарить Селесте.

– Вам повезло. На этаже глобальных заболеваний есть только одна Селеста.

Я бы не стал называть это везением. Мне бы куда больше понравилось, если бы она сказала, что только одна Селеста играет в пинг-понг в саду.

– Карта номер 66-400, – уточнила она. – Палата 221.

– Спасибо.

Покружив несколько минут по коридорам, дрожа от волнения, я остановился перед дверью палаты номер 221. Постучался и открыл дверь.

Постель была пуста.

Вслед за мной вошла медсестра.

– Она в лаборатории, проходит обследование.

– Можно мне подождать?

– Если не торопитесь.

– А когда она вернется?

– Спросите на стойке у старшей сестры.

В конце коридора сидела над журналом старшая сестра. Вид у нее был очень усталый, она почти спала.

– Я хотел бы узнать, когда вернется девочка из палаты 221.

– Номер карты?

– 66-400.

– Она на обследовании.

– Я знаю. А когда она вернется?

– Когда закончат, тогда и вернется.

Она на меня даже не взглянула.

– Но, может, вы знаете хотя бы...

– Нет, – устало перебила она меня. – Я вообще ничего ни о чем не знаю. Так проще. Кстати, возьмите-ка конверт, это для пациентки. Пришло с этажа дерматологии. Отдадите ее врачу.

Я засунул конверт в сумку, между страниц атласа.

– Всего доброго, – сказала она.

От старшей сестры пахло хлоркой и клубничной жвачкой.

Я сел в коридоре и почти сразу же уснул, вымотанный предыдущей ночью. Мне приснилось сразу несколько снов, в одном из которых я сидел за штурвалом вертолета и летел над морем. Селеста была рядом со мной и улыбалась. Она выглядела совершенно выздоровевшей. Я слегка коснулся волны, чтобы показать ей кита. В окно заскочила летучая рыба и опустилась к ней на платье. Селеста осторожно взяла ее в руки и отпустила на свободу.

– Эй!

Кто-то тряс меня за плечо.

– Вы всё еще здесь?

Это была старшая сестра.

– Думаете, у нас тут до ночи разрешены посещения? – рявкнула она.

Я не стал дожидаться продолжения и поспешил к палате номер 221. Дверь была приоткрыта. В кровати Селесты лежала очень старая дама, вся сморщенная, с сеткой на волосах. Это определенно была не Селеста. Если только болезнь не оказалась еще серьезнее, чем я думал...

В палату вбежала запыхавшаяся старшая сестра.

– Мы освободили палату. Ваша подруга сюда не вернется. Она направлена на верхний этаж, на приоритетное наблюдение.

– Мне нельзя с ней увидеться?

– Нет.

Выходя, я извинился перед дамой, которая занимала теперь кровать Селесты.

Старшая сестра сказала:

– Не извиняйтесь, она глухая, эта бабуля.

Ненавижу, когда люди так говорят. И еще она добавила:

– Эта ваша невеста, наверное, важная персона, раз ее отправили на самую верхотуру в приоритетное наблюдение!

Она говорила это, склонив голову набок, фальшиво улыбаясь и как будто подмигивая мне украдкой: можно было подумать, что я тоже за несколько минут превратился в важную персону. Этого я тоже терпеть не могу.

Встревоженный, я вернулся домой. Как там Селеста?

Сел на диван и достал бумажку с телефонным номером, которую мне дал врач в вертолете. Он ведь тогда так и сказал: «Не стесняйся, звони».

Я набрал номер.

– Да?

– Это я. Как дела у Селесты?

На том конце линии было тихо.

– Док, вы меня слышите?

– Я тебя слышу. Но я больше ею не занимаюсь. Так будет лучше для тебя.

– Что за ерунда?

– Забудь Селесту. Мой тебе дружеский совет.

И он отключился. Я набрал номер снова.

– Где она? Скажите мне, где Селеста!

Он стал говорить очень тихо.

– Слушай. Поверь мне. Я многим рискую, отвечая на твой звонок. Тебе нужно забыть эту девочку.

Опять можно было подумать, что это какой-то разговор из фильма.

Но когда я набрал его номер в третий раз, док больше не подошел к телефону.

Я позвонил в больницу.

– Больница «INдустрии». Добрый день.

– Я хотел бы связаться с пациенткой, госпитализированной под номером 66-400.

– Одну секунду.

Девушка из регистратуры говорила как стюардесса. До меня донесся стук клавиш компьютера, сопровождаемый тихой музыкой, которая звучала в трубке, чтобы скрасить мое ожидание. Я бы предпочел ждать в тишине.

– Вы меня слушаете?

– Да.

– К сожалению, пациентки под номером 66-400 у нас не числится.

– Она покинула больницу?

– Нет. Она сюда вообще не поступала.

– Как это?

– Я же вам объясняю: карту с таким номером у нас не заводили.

Я выронил телефон. Голос девушки из регистратуры продолжал напевать какие-то вежливые прощальные фразы.

Несколько минут я лежал на диване. Голова кружилась. Я решился на еще один, самый последний, телефонный звонок.

– Грюнда, соедините меня, пожалуйста, с мамой.

– Мой хороший, сейчас неподходящий момент, совет правления только-только начался. Она перезвонит тебе завтра. Тебе уже получше?

– Грюнда, соедините меня с мамой, или я сейчас разнесу в щепки всю ее квартиру.

– Ну что ты, мой хороший...

Метким ударом ноги я отправил хрустальную вазу в стеклянный шкафчик, набитый богемскими фужерами. Раздался оглушительный звон – как в игровых автоматах, когда выигрываешь суперприз. Я специально поднял трубку повыше, чтобы Грюнда ничего не пропустила.

– Соедините меня с мамой.

Через минуту мама была у телефона.

– Мама, где Селеста?

– Успокойся. Ты теряешь голову. О ком ты говоришь?

– О Селесте! Где Селеста?

– Я не понимаю, о чем ты... Какая еще Селеста?

– Девочка, которую мы отвезли в больницу!

– Мой хороший, какая еще девочка? Не было никакой девочки. Отдохни, ты устал. Выбрось всё это из головы.

На этот раз я швырнул уже сам телефон в стеклянную стену комнаты. Он пробил один из сверкающих квадратов, и больше я его не видел.

Два часа спустя я стоял в маленьком трясущемся лифте башни 330. Я проделал тот же самый трюк с охранником на парковке. На этот раз, чтобы защититься от грязного воздуха, я обвязал лицо рубашкой и стал похож на разбойника с большой дороги. Но на этот раз, взобравшись на террасу, я не чувствовал обступившего меня дыма. Я бросился прямиком к жилищу семьи Селесты и открыл заржавевший люк.

Внутри было темно. Я позвал, но никто не откликнулся.

В комнатах не осталось ни матраса, ничего. Вся скудная обстановка, которую я видел здесь накануне, исчезла. Было совершенно пусто.

Я сполз по стене и опустился на корточки.

Что происходит?

Селеста...

Мне что же, всё это приснилось? И мое счастье было всего лишь выдумкой?

Я пошел обратно. У меня раскалывалась голова.

Вечером в воскресенье торговые галереи наконец-то на несколько часов закрываются. По улицам расхаживает чуть меньше пластиковых пакетов.

Кто-то играл на кларнете. Я остановился послушать. Музыкант стоял у газетного киоска.

Музыка разрывала мне сердце. Мама была права. Я очень устал.

Даже колени немного дрожали.

Я пойду к себе, лягу спать и забуду хоть на минуту весь этот кошмар. Я снова и снова думал про болезнь, про вертолет, про улыбки докторов во время операции по спасению Селесты... Всё, что я вспоминал, действительно очень мало походило на реальность. Слишком это было тяжело и в то же время чересчур прекрасно.

А Селеста? Как вообще можно в этом мире верить в ее существование?

Мне нужно было поспать. Накануне голова у меня работала намного яснее. Я начну жизнь с того места, где выпал из нее. С того самого утра, но до появления Селесты.

Но когда я собрался уже покинуть кларнетиста, взгляд мой вдруг зацепился за что-то.

Там, в киоске...

У меня перехватило дыхание.

Что-то черное на листе бумаги, прикрепленном к стене. Похожее на жирную чернильную кляксу в форме надкушенного сердца. Я закрыл глаза и снова открыл их. Черное пятно не исчезло.

Селеста.

Это пятно было точно такой же формы, как то, которое я видел у нее на лбу.

Я снова зажмурился. Музыка стихла. Я подошел вплотную к плакату. Под пятном был заголовок.

АМАЗОНИЯ. ПРОЩАНИЕ

Я медленно втянул в себя воздух. Я уже видел эту картинку. Последний гектар Национального парка Амазонии. Всего лишь небольшой лесок. Если фотографировать с неба, то это всё, что осталось от огромного леса. Маленькое надкушенное сердце.

Последний кусочек леса обнесли колючей проволокой.

Музыкант бросил мне в спину:

– Хуже всего то, что, будь это человек, мы бы придумали, как его спасти.

Я резко обернулся.

– Вы о ком?

Он немного помолчал и ответил, ткнув пальцем в плакат.

– О планете. Если бы она была человеком, мы бы в лепешку разбились, чтобы ее спасти.

Есть фразы, совсем простые, которые меняют жизни.

Я стиснул музыканта в объятьях и бросился бежать.

Никогда еще я не бегал так быстро. Я распахнул дверь в квартиру, и навстречу мне хлынул свет. На полу валялась холщовая сумка, брошенная здесь утром, после больницы, а в ней – атлас, подарок для Селесты.

Это был мой самый любимый атлас. Маленькая недорогая книжечка, не больше ста страниц – «Атлас хрупкого мира». Внутрь был вложен конверт, который просила передать врачу старшая сестра. Он-то мне и нужен, этот черный конверт. Конечно, я забыл его отдать.

В нем оказалось штук десять фотографий, снимки кожи Селесты. Рука, шея, ноги. Пятнышки были почти повсюду. Нежная тонкая кожа была будто изъедена этими темными пятнами.

И крупная фотография ее лица здесь тоже была. Замечательная фотография. Селеста улыбалась врачу, который ее фотографировал.

Я нашел снимок ее лба крупным планом. Я был прав. Пятно было точь-в-точь той же формы, что и исчезающая Амазония.

Еще одна фотография привлекла мое внимание. На плече у Селесты кожа шелушилась, и пятно в этом месте очертаниями абсолютно совпадало с...

Открыв атлас, я бешено долистал до нужной страницы.

С Арктикой!

Я беглым взглядом сверил контуры пятна на фотографии с контурами в атласе.

У меня дрожали руки.

На плече у Селесты можно было наблюдать таяние льдов в Арктике...

Еще несколько минут – и я всё понял.

Опустынивание Африки, затопление индийских берегов, все экологические катастрофы нашего мира отражались на теле Селесты.

Каждый удар, который сносила наша Земля, доставался и Селесте.

Ее болезнь была не чем иным, как болезнью нашей планеты.

И она постепенно умирает от этой болезни.

Кровь ее, должно быть, загрязнена точно так же, как наши моря и реки, а легкие – дымом, как воздух наших городов.

Я обхватил голову руками.

Внезапно очевидная и яркая мысль сверкнула у меня в голове.

Анализы и рентгеновские обследования в больнице «INдустрии» наверняка привели врачей к тому же открытию, которое только что сделал я.

Конечно, они сразу же оценили неизбежные последствия этого открытия. Если бы кто-нибудь узнал о том, что четырнадцатилетняя девочка каждую секунду испытывает на себе всю боль, которую мы причиняем нашей планете, если бы эта новость распространилась, если бы мир услышал о Селесте – больше никто и никогда не смог бы жить как прежде.

А первой жертвой этого всемирного осознания стала бы огромная компания, которая загрязняет весь мир и чье название мерцает на верхушке гигантской башни: «INдустрия».

Признать и раскрыть миру болезнь Селесты означало бы подписать смертный приговор компании.

Выход у них был один: позаботиться о том, чтобы девочка исчезла.

«Будь это человек, мы бы придумали, как его спасти», – сказал мне музыкант.

Но для меня это был не просто человек. Это была девочка, которую я любил.

Так что придумывать, как ее спасти, буду я.

В эту секунду в окно постучали.

Я поднял глаза, ожидая увидеть привидение.

Брисс!

5

Вечер понедельника.

Я думал о доставщике, который вот-вот позвонит в дверь, чтобы вручить мне восемь бесполезных ящиков для заполнения холодильника. Какая бессмысленная трата сил и времени! Ведь Селесте всё это никак не поможет.

Со вчерашнего дня я стал по-новому относиться ко всему, что делаю. Каждый раз гасил свет, выходя из комнаты. Я думал о ней. О моей планете.

Настала полночь. Сегодня эти кошмарные ящики не могли принести пользу даже Бриссу. Доставщика некому было впустить в квартиру, потому что меня не было дома.

Я сидел в металлической люльке, привязанной к тросам, которые тянулись вдоль стены гигантского здания из стекла.

Башни «INдустрия».

Когда накануне вечером Брисс постучался ко мне в окно, я сразу понял, что наша ссора забыта.

Я не знаю, что делает Брисс на этой земле. Он – ангел. Думая о нем теперь, я молю небеса, чтобы ему не опалило крылья. Я не хочу верить в то, что доброта – опасный вид спорта.

Бриссу ничего не пришлось объяснять. Он сам увидел, в каком я состоянии. Только спросил, чем мне помочь.

– Всего две вещи, Брисс. Ты можешь сделать для меня две вещи.

Брисс понял, что наш разговор может затянуться. Он сходил на кухню и принес себе коробку ванильного мороженого.

– Ну, что там у тебя? – спросил он. – Рассказывай.

– Первым делом мне нужно отправить небольшое послание по электронной почте.

Брисс улыбнулся. Это была широкая такая, ванильная улыбка. Он давно подозревал, что я не умею пользоваться компьютером. Я был единственным мальчиком на земле, который не имел дела ни с какой другой клавиатурой, кроме фортепианной. Брисс устроился перед монитором.

– Так. Кому будет послание?

– Много кому.

– Сколько получателей?

– Девять миллиардов.

Брисс очень добрый парень, он даже не стал показывать, что удивлен. Только сказал:

– Это займет какое-то время.

– Ты можешь начать прямо сейчас?

– Тут нужен вирус, – сказал он, немного подумав. – Единственный способ послать сообщение сразу девяти миллиардам – это создать вирус.

– Что это такое?

– Я отправляю сообщение, и оно распространяется повсюду. Размножается.

– Размножается?

Он снова задумался. Стер мороженое с подбородка.

– Фактически тебе ведь нужно отправить это всему миру, да?

Я кивнул.

Он спросил:

– Так что ты хочешь в этом своем сообщении написать?

Я протянул ему фотографии. Он даже на них не взглянул.

– Отправлю из дома. Обещаю.

Я знал, что он это сделает. Но не знал, как попросить о второй вещи. Брисс, как всегда, оказался быстрее меня.

– А вторая вещь какая?

– Ведь твой отец моет фасад башни «INдустрия»?

– Да.

– Тогда мне нужна его помощь.

Вот как вышло, что вечером в понедельник я оказался в люльке, которая поднималась по бесконечному фасаду стеклянной башни. Отец Брисса встретил меня у подножия башни. Он показал мне, как работают кнопки управления люлькой, и сказал со вздохом:

– Похоже, у тебя нет большого таланта к современным технологиям.

– На этот раз мне придется справиться.

Я пожал ему руку.

Он сказал, что будет дожидаться меня в своем грузовичке внизу у выхода из башни.

Люлька быстро несла меня вверх, и я старался не выглядывать за борт. На уровне последнего этажа я оказался ровно в полночь.

Передо мной была пустая комната, освещенная всего одной красной лампочкой. Я открыл стекло с помощью треугольного ключа, который мне дал отец Брисса. Опустив ногу на белый плиточный пол, я испытал новый приступ головокружения.

Как же мне было страшно! Всё должно было решиться через несколько минут.

Я выглянул в смотровое окошко, проделанное в двери, и обнаружил в коридоре целую группу охранников. Сомнений не оставалось: Селеста по-прежнему была там, в одной из палат на этом этаже. В отделении приоритетного наблюдения.

Я еще раз выглянул в окошко.

У двери в дальнем конце коридора стояла охрана из четырех человек, одетых в черное и совсем не похожих на медицинских работников.

Значит, она была там. Теперь я был в этом совершенно уверен. Но как добраться до ее палаты?

Поразмышлять над этим вопросом я не успел. Кто-то остановился перед смотровым окошком и стал греметь ключами, собираясь открыть дверь в ту комнату, где я находился. Когда он вошел, я уже сидел, пригнувшись, в своей люльке под окном. Окно осталось приоткрытым. Человек почувствовал сквозняк, подошел к окну и закрыл его. Меня он, к счастью, не заметил и, отвернувшись, принялся возиться с какими-то колбами, стоящими на столе. Проход через эту комнату был закрыт.

Оставался только один вариант. Я взял в руку пульт управления. Я знал, что люлька умеет перемещаться и горизонтально. Она медленно сдвинулась с места и поплыла вдоль стены в сторону палаты Селесты. Терять мне больше было нечего.

Я всё прекрасно помню. Помню охвативший меня огненный жар, помню выступившие у меня на глазах слезы, помню ту силу, которая пришла мне на помощь.

Селеста была там.

Она меня не видела.

Она сидела, обложенная подушками, на металлической кровати, которая стояла посреди пустой комнаты. Рядом не было ни медицинской аппаратуры, ни лекарств. Ничего.

Они знали, что ее состояние не облегчишь лечением. Оно зависело только от повседневных поступков людей, от того, какие решения принимают страны, сообщества и каждый житель каждого континента. Ее жизнь была в руках не одного конкретного врача, а многомиллиардного человечества.

Объединившись, люди могли ее вылечить. Да. В эту секунду я понял, что Селеста – единственный в мире больной, которого можно запросто вылечить, если только захотеть.

Увидев меня, она как будто совсем не удивилась. Можно было подумать, что я выходил вынести мусор или выгулять собаку, а она воспользовалась моим отсутствием, чтобы немного вздремнуть.

– На улице холодно? – спросила она, потягиваясь.

– Прохладно. Лучше взять с собой одеяло.

Я помог ей подняться. Она пока еще могла ходить. Но я все-таки перенес ее через подоконник. Я бы предпочел, чтобы она весила побольше. Люлька начала спускаться.

Это было похоже на полет на воздушном шаре.

Ночные облака отражались в башнях. Селеста благодарила меня, прильнув к самому уху.

Я сказал ей, что мне не хочется, чтобы она меня благодарила, и тогда ее губы немного отодвинулись от моего уха, всего на несколько сантиметров, и она меня поцеловала.

В эту же секунду раздался первый выстрел.

В окне ее палаты стояли двое, и еще четверо бежали по крыше с автоматическими винтовками. Пули отскакивали от бронированной поверхности башни и разбрасывали вокруг себя в ночном воздухе яркие искры. Это было немного похоже на последние выстрелы салюта.

Мы сидели с Селестой на дне люльки. Я смотрел на четыре троса, на которых висела наша жизнь, раскачиваясь над пропастью. Пока тросы еще держались.

Три четверти пути уже позади. Я боялся только, что люди из «INдустрии» успеют спуститься на лифтах и схватить нас внизу.

Долго беспокоиться на этот счет мне не дали. Раздался новый выстрел. Люлька опасно накренилась, и все вещи, лежавшие внутри, посыпались наружу. Я схватил Селесту за плечи и держал, чтобы и она тоже не полетела в ночную пустоту вслед за щетками, скребками и прочими инструментами мойщика стекол.

Видимо, в подъемной системе что-то нарушилось, и кабинка понеслась вниз со скоростью несколько этажей в секунду. Теперь можно было не сомневаться, что мы окажемся на земле раньше наших преследователей. Вот только в каком состоянии?

– Почему ты сказал моему отцу, что я воровка?

Я не стал задаваться вопросом, как Селеста нашла силы завести подобный разговор именно сейчас, когда мы в свободном полете летели вдоль стены небоскреба. Воровка. Почему я назвал ее воровкой?

– Не знаю. Просто импровизировал.

Я вспомнил, что тогда мне было важно заставить ее отца как-то отреагировать. Но на самом-то деле в этой фразе была и доля правды: неудивительно, что она так сразу пришла мне в голову, я даже и подумать не успел. Появившись в моей жизни, Селеста украла у меня беззаботность, украла независимость, украла детство. Она забрала у меня всё и оставила с пустыми карманами и одним-единственным желанием – быть рядом с ней.

Но я не держал на нее зла за это ограбление. Благодаря Селесте я смог наконец проснуться и начать жить полной жизнью.

Жить? Глядя, как приближается земля, я вынужден был признать, что в нашем случае жизнь – это, пожалуй, некоторое преувеличение... Я еще крепче обхватил Селесту за плечи.

– Приземляемся? – спросила она.

– Да, Селеста. Приземляемся.

Никакого грохота, которого я ждал, не последовало. И удара – тоже. Казалось, что сработал тормоз, и нас мягко придавило к земле.

А дальше – тишина. Мгновение тишины, которое я прожил с закрытыми глазами в объятиях Селесты. Это, наверное, и есть рай?

Но вечность была недолгой.

Какой-то человек схватил Селесту. Я ударил его ногой в лицо. Удар, должно быть, сломал ему нос. В ответ меня стукнули по голове, и я потерял сознание. Вот и всё.

Открыв глаза, я почти сразу понял, что происходит.

Селеста сидела рядом со мной на сиденье летящего во весь опор грузовичка. У водителя к носу была прилеплена пластырем большущая тряпка. Она вся пропиталась кровью.

Это был отец Брисса.

– Я сломал вам нос?

– Да, – ответил он.

– Прошу прощения. Я подумал, это...

– Ничего страшного.

Он в нескольких словах объяснил мне, как падение люльки замедлилось благодаря системе безопасности, установленной на земле. Ему удалось запустить эту систему в самый последний момент. Отец Брисса не стал вдаваться в подробности того, как я сломал ему нос в ответ на его помощь, и почти ничего не сказал о том, как стукнул меня по голове, чтобы угомонить.

Я оглянулся. Погони за нами не было.

– Я еду быстро, – объяснил отец Брисса.

– Я заметил.

Честно говоря, ехал он просто как сумасшедший. Я даже не успевал разглядеть, какой свет на светофорах. Но направление мы держали правильное. Мы ехали в то самое место, о котором условились.

– Смотрите!

Показались первые башни из кирпича. Это был квартал, который я очень любил, несмотря на пыль и шум. Здесь даже сам воздух казался красным или золотым, в зависимости от цвета кирпичей. Башни соединялись друг с другом деревянными мостками, и эти хрупкие конструкции казались очень ненадежными и какими-то самодельными. Между домов двигались толпы пешеходов. Жизнь в этих кирпичных башнях была тяжела. Люди тут работали и днем и ночью. Здешние подвалы нередко затапливала река. Окна были затянуты сетками, чтобы уберечь жилища от крыс.

Селеста сидела рядом со мной совершенно неподвижно, глаза ее были закрыты. На резком повороте влево она уронила голову мне на плечо. Грузовичок покатил по спиральной дороге, ведущей внутрь башни из темного кирпича, почти черной.

Когда отец Брисса остановил мотор, у меня немного закружилась голова, а Селеста тут же проснулась.

– Приехали, – сказал он.

Я пожал ему руку. Он выбрался из машины, открыл дверь со стороны Селесты, обхватил ее за талию и помог спуститься.

Весу в нем было не меньше ста пятидесяти килограммов. Не намного больше, чем в его сыне Бриссе. Но когда он спускал на землю Селесту, вид у него был такой грациозный, будто он артист балета, который несет на руках партнершу.

Она выдохнула слова благодарности. Я взял ее под руку, и мы вдвоем вошли под огромный стальной козырек. Сзади уже слышалось прощальное рычание грузовичка.

Центральный вокзал.

Вокзал был пристроен к пятидесятому этажу одной из башен и больше всего на свете напоминал скороварку. Тут всё кипело, пыхтело и свистело, в воздухе стоял запах пороха. Платформы и железнодорожные пути громоздились друг на друга и разбегались в разные стороны. Серая масса людей двигалась туда-сюда по этому бесконечному лабиринту.

Я сказал Селесте:

– Не волнуйся.

Но она не выглядела взволнованной. Никто не обращал внимания на ее белую ночную рубашку, едва скрывавшую раны у нее на теле. Никто не замечал нас, почти детей, которые медленно шагали через зал центрального вокзала.

Через несколько минут мы устроились в купе полярного экспресса. Больше в купе никого не было.

Уложив Селесту на сиденье, рассчитанное на несколько человек, я уселся напротив и почувствовал огромное облегчение. Самое тяжелое было позади.

Через окно, покрытое каплями воды, я смотрел на людей на платформе. Поезд еще не тронулся, но через пару секунд мы будем в безопасности.

Вдруг с той стороны к стеклу прижалось чье-то лицо. Я тут же бросился к Селесте. Две здоровенных ручищи сложились в полукруглый козырек вокруг лица, чтобы смотрящий мог разглядеть сквозь запотевшее стекло, что происходит в купе.

Он узнал меня и улыбнулся.

Это опять был отец Брисса.

Он кричал нам что-то, но я не слышал что...

Поезд тронулся. Я пытался открыть окно.

Отец Брисса бежал за нами по платформе. Он махал руками, пытаясь что-то объяснить.

Окно наконец открылось.

– Мне звонил Брисс, – услышал я. – Ты просил его что-то отправить по компьютеру...

– Да! – крикнул я в ответ.

– Фотографии...

Отец Брисса весь взмок от пота. Он бежал, пробираясь сквозь толпу пассажиров. Поезд ехал уже слишком быстро. Разбирать слова становилось всё труднее.

– Он не сможет их отправить. Они... Они отследили его попытку... Они пришли... пришли к нам домой. И забрали компьютер и... и фотографии...

– И Брисса?

Отец Брисса остановился на краю платформы. Наш поезд набирал ход, и сто пятьдесят килограммов этого человека в зеленом комбинезоне превратились в крошечную горошину, оставшуюся где-то очень далеко, в самом начале пути.

Я повернулся к Селесте, которая спала на сиденье напротив.

В определенном смысле ей можно было позавидовать...

Она, в отличие от меня, не знала ничего о том, что наша единственная надежда только что вылетела в окно и растворилась в вокзальном гаме.

В кармане у меня было два билета, на которых прописными буквами значилось место нашего назначения: СЕВЕР. КОНЕЧНАЯ.

6

Я поставил цифру шесть в начале этой страницы, но вообще-то места в тетрадке почти не осталось. Я уже не умещу тут целую главу, в которой хотел рассказать о ней – той, что прилегла сейчас отдохнуть рядом со мной.

Здесь у нас круглый год зима. Наша хижина стоит, опираясь на стволы двух деревьев. Вокруг сплошной лес. Я не устаю удивляться белизне этого мира. Мне нравятся снег и иней. Нравится белое одеяло, укрывающее деревья. Шорох, с которым падают на землю снежные хлопья. Холод, который хватает меня за руку, отчего та немеет.

Меня не страшит борьба за выживание в этом трудном, морозном мире – ведь он, по крайней мере, не желает нам зла.

В первые месяцы нашей жизни здесь, на краю света, я наблюдал за Селестой, как за теми семенами чечевицы из моего детства. Я боялся, что болезнь начнет прогрессировать, и следил за поверхностью ее кожи так пристально, будто в любую секунду на этом белоснежном горизонте мог объявиться враг.

Я знал, что Брисс потерпел неудачу. Мое послание не удалось распространить по миру. Поэтому я был готов к тому, что состояние планеты и дальше будет ухудшаться, отражаясь на здоровье Селесты.

Я почти не спускал с нее глаз, но в то же время строил нам хижину и отлаживал наш новый быт.

Селеста мне помогала. Она всё чаще и чаще выходила на улицу, чтобы погулять по снегу. Щеки ее всё больше розовели.

Мне казалось, ей становится лучше. Я мечтал о том, чтобы остановить время и насладиться этим хрупким чудом. Разве мог я представить себе, что время не отнимает у меня Селесту, а, наоборот, работает на нас?

Однажды утром, внимательно приглядевшись, я подумал, что пятно у нее на лбу как будто стало меньше. Через месяц у меня не оставалось на этот счет никаких сомнений. Но окончательно поверить в это я смог лишь спустя год.

Заканчивается последняя страница моей тетрадки, и вот что я пишу здесь сегодня: Селеста постепенно выздоравливает.

Единственный вопрос продолжает меня беспокоить в нашем уединенном уголке земли: а как там мир? Как поживает мир, если Селесте становится лучше?

На одной из фотографий, потерянных навсегда, я написал красным маркером всего несколько слов, свое послание человечеству: «Это – Селеста, моя планета».

Я пытаюсь думать о завтрашнем дне. Возможно, нас все-таки найдут. Возможно, они все-таки добьются своего и наконец избавятся от нас. А может быть, однажды начнется ураган и заметет нас. Здесь может произойти всё что угодно. Поэтому того, кто найдет эту тетрадку, я прошу лишь об одном: отнесите ее, пожалуйста, родителям Селесты.

Конец тетради

* * *

К хижине, построенной между двух деревьев, приближается человек. В руках у него двустволка. Свой снегоход он оставил неподалеку. Человек осторожно пробирается сквозь деревья. Смотрит на дымок, который тянется из трубы.

Здесь кто-то живет. Снег вокруг дома утоптан.

Человек заряжает ружье. Борода его покрылась инеем. Он достает из кармана небольшую коробочку и нажимает на красную кнопку: передает сигнал по спутнику, чтобы вызвать подкрепление.

Он стоит уже у самой хижины, привалившись к ней спиной. Прислушивается.

Внутри – тишина, лишь что-то поскрипывает. Не поймешь, то ли кто-то ходит по дому, то ли огонь трещит в печи.

Он наклоняется, чтобы незаметно подойти к окну, осторожно заглядывает внутрь и тут же ныряет обратно вниз. Он успел заметить кого-то, кто сидит с карандашом в руке и держит на коленях закрытую тетрадку.

Перед дверью человек выпрямляется. Заряжает двустволку вторым патроном.

Бросается на дверь и вышибает ее одним ударом плеча. Внутри он быстро оглядывается по сторонам и наставляет ствол винтовки на девушку, которая лежит, укрытая несколькими одеялами.

– Ни с места! – кричит он.

Судя по всему, он очень взволнован.

– Где он? Я видел здесь кого-то еще!

Девушка смотрит на него.

– Вы меня нашли, – говорит она. – Забирайте меня. Я здесь одна.

Человек всматривается в полумрак. Он сбит с толку.

В эту секунду сзади на него набрасывается чья-то тень, она катится человеку под ноги и, опрокинув его на землю, выхватывает у него из рук двустволку.

За одну секунду он обезоружен мальчишкой лет шестнадцати, который теперь направляет на него дуло его же собственной винтовки. Тетрадка упала и валяется рядом.

– Я не позволю вам ее увезти, – говорит мальчик. – Она только начала выздоравливать.

Человек смотрит на девушку и не может оторвать глаз от ее лица. Он закусывает губу.

– Так вы же...

На его заиндевевшие ресницы наворачиваются слезы.

– Вы... Селеста?

Девушка внимательно смотрит на него. Она никогда раньше не видела этого человека.

– Я вас не знаю, – произносит она.

– Ясное дело, – говорит человек. – Меня никто не знает. Я северный зверолов. Откуда людям знать мое имя? Но вот вы, милая девушка... Вас знает весь мир.

В хижине становится очень тихо. Юноша опускает оружие. Он внимательно слушает человека.

– Все знают вашу историю, милая девушка. Вы изменили мир...

Девушка выглядит удивленной, а ее друг бледнеет. Он бормочет себе под нос:

– Брисс... Он справился. Фотографии...

– Фотографии эти – повсюду, – перебивает его зверолов. – Это просто что-то невероятное. С тех пор всё изменилось. Люди ведут себя теперь иначе, не как прежде. И вы, Селеста... Вы... поправились?

И тогда девушка встает с постели, сбрасывает с себя одеяла. Да, с ней всё хорошо. На плечи ее накинуто пальто. Она спрашивает:

– А наша планета?

Широкая улыбка расползается на лице зверолова. Улыбка врача, который выходит к родителям, чтобы сообщить им о том, что опасность миновала и с их ребенком всё будет хорошо. Улыбка офицера, который говорит невесте, что ее солдат вернется домой. Улыбка, озаряющая все самые прекрасные известия в нашей жизни.

– А наша планета? – снова спрашивает Селеста, широко распахнув взволнованные глаза.

Человек делает глубокий вдох, чтобы растянуть этот счастливый момент. И отвечает отчетливо и громко:

– Ей лучше. Намного лучше.

Послесловие

Знаешь, когда-то наша планета была очень зеленой. Да, в общем-то, она и сейчас всё еще очень зеленая, если посмотреть из космоса. Но время идет, людей становится больше, технический прогресс набирает обороты, и планете становится всё труднее. Мы бурим и взрываем землю, чтобы добыть полезные ископаемые, мы высушиваем болота и реки, чтобы построить новые города, мы вырубаем леса, чтобы проложить скоростные трассы, и милая наша, добрая планета всё это терпит, потому что это действительно важно и нужно людям для жизни.

Но вот важно ли оставлять кран с водой в ванной открытым, пока чистишь зубы? Нужно ли включать во всей квартире яркие лампы, когда семья собралась на кухне за ужином? Так ли уж необходимо добавлять выхлопных газов в атмосферу Земли каждый раз, когда тебе кажется, что на машине доехать до соседнего магазина будет удобнее, чем дойти пешком?

Ресурсы Земли конечны. Ее терпение и силы – тоже. И теперь, когда ты умеешь читать и понимать книги на такие сложные темы, как любовь, смерть, предательство, прощение, прошлое и будущее человечества, французский писатель Тимоте де Фомбель решил поговорить с тобой об очень важном: о том, что нам нужно позаботиться о нашей планете. Взять, спохватиться, задуматься – и позаботиться. Просто выключить воду и свет, когда они не нужны, просто посадить дерево или накормить птиц зимой, просто поменьше мусорить и побольше ходить пешком.

Хотя нет, погоди-ка. Разве об этом он решил поговорить?

Нет. О другом.

Он решил поговорить с тобой о любви.

О том, что́ мы, люди, можем значить друг для друга. На какие подвиги мы можем друг друга вдохновлять. Какие добрые и великие дела мы способны совершать, если вдруг в лифте встретимся взглядом с той самой девочкой – или с тем самым мальчиком.

И еще – о дружбе. О том, как важно, чтобы в трудную минуту рядом оказалось верное, надежное плечо. И о том, что даже спустя много-много лет, когда на Земле станет совсем тесно от людей и сохранять в себе человеческое станет всё труднее, эта удивительная искорка всё равно останется где-то глубоко внутри нас. Способность заботиться и любить. Желание протянуть руку и вытащить друга из беды. Готовность спасти того, кто важен. Отвага и дерзость.

На французском языке эта книга называется «Céleste, ma planète» («Селеста, моя планета»), и, когда ты дочитаешь её до конца, поймешь почему. Это всегда так: человек, которого мы любим, становится для нас целой планетой, затмевает солнце и луну, заставляет забыть о собственных печалях и невзгодах, и люди тогда говорят: «На тебе сошелся клином белый свет». Тимоте де Фомбель предлагает перевернуть эту метафору с ног на голову, и в его немного грустной и неожиданно трогательной антиутопии о любви свет сходится клином на человеке в буквальном смысле слова, целая планета концентрируется в одном-единственном живом существе, и требуется огромное, ПЛАНЕТАРНОЕ количество любви, чтобы Земля почувствовала нашу заботу и уцелела и чтобы любовь на Земле не потеряла смысл.

Попробуй полюбить Землю так, как любил бы самого дорогого человека, намекает нам автор.

Попробуй вспоминать о ней хотя бы иногда.

Попробуй почувствовать себя заботливым хозяином на своей планете.

Попробуй представить себе, что она – маленькая-маленькая и именно ты в ответе за порядок на этом зелено-голубом шарике, которому было бы очень страшно и неуютно, если бы он летел в бескрайнем космосе совсем один, без твоей любви.

Попробуй – и, может, тогда всё еще будет хорошо.

Ира Филиппова, переводчик