Двадцать третий

– Проснись!

Это сон. Просто очередной кошмарный сон.

Он открыл глаза и минут пять лежал, привыкая к темноте. Затем принял сидячее положение. И, уставившись в стенку напротив, спросил:

– Чего ты от меня хочешь?

– Ты знаешь...

– Как вы все мне надоели! – в сердцах бросил он. – Никакой жизни от вас нет.

Ему не ответили.

Он поднялся и подошёл к окну. Отодвинув штору, распахнул одну из створок, достал сигарету из пачки, лежащей на подоконнике, и, чиркнув зажигалкой, закурил.

Ночная прохлада заполнила комнату. Из-за туч выглянула ущербная луна. Её бледный свет проник в открытое окно, нарисовав размытый квадрат на полу. Сигарета кончилась и потухла, осыпавшись серым пеплом на подоконник. Он выкинул окурок и достал другую.

– Ты слишком много куришь.

– Иди к чёрту!

– Ты нужен нам...

– А вы мне не нужны! – не прикуренная ещё сигарета полетела в окно. – Понимаете?

И повторил по слогам:

– Не нуж-ны!

За спиной послышался шорох.

– Не подходи, стой, где стоишь, – обречённо произнёс он. – Не хочу тебя видеть.

– Я не хотел тебя напугать. Просто прошу помочь.

– А чем ты можешь меня напугать? – печально усмехнулся он. – Своим видом? Зачем тогда пришёл?

Он всё же выудил из пачки очередную сигарету и закурил. Развернулся, отодвинув в сторону занавеску, упёршись взглядом в неподвижную фигуру, представшую перед ним. Тёмные, спутанные от грязи волосы. Когда-то белая футболка – вся в бурых потёках запёкшейся крови вперемешку с землёй и высохшей травой. И рана на шее. От уха до уха. Мексиканский галстук, блин.

– Помоги мне.

– Вот ты заладил... Ты уже двадцать третий. Меня из-за вас скоро в дурку отправят.

– Меня убили три дня назад.

– Вижу, что не сам умер.

– В лесу, недалеко от сто пятого шоссе. Двести семнадцатый километр. Метрах в ста от дороги на северо-запад есть небольшой овраг. На краю – поваленная сосна. Я там, под её корнями...

Проснувшись утром, он первым делом зашёл на сайт криминальной хроники. Искать долго не пришлось.

«23.06.20 в 19.30 ушёл из дома и не вернулся... Тёмные волосы... Синие джинсы, белая футболка».

Так, всё понятно. За что же тебя, парень?..

Впрочем, это его не касалось.

Привычно включив анонимайзер в браузере, зашёл на почту и написал письмо в местное РОВД. С именами и фамилиями. Два-три дня, пока провернутся колёса ржавой государственной машины, время есть. А там – видно будет.

Продавщица местного магазина, завидев его, молча выставила на прилавок нужный товар. Макароны, тушёнка, несколько пачек сигарет, две литровые бутылки водки. Расплатившись по чеку, сложил всё в пакет и, кивнув в знак благодарности, побрёл домой.

Через три дня, как он и рассчитывал, в дверь настойчиво постучали.

– Заходите, не заперто!

Послышался шум, и в комнату ввалились четверо – двое в штатском, остальные в форме и с автоматами – видимо, ППСники.

Время, что он провёл в следственном изоляторе, почти не помнил. День за днём пролетали незаметно, словно в тумане. Допросы, протоколы, расписки – всё было далеко не ново. Он ждал только одного.

Через неделю выпустили. Продавщица в магазине привычно отоварила.

– Проснись!

Он застонал от бессилия и головной боли.

– Чего тебе ещё надо?!

– Пришёл сказать «спасибо»...

– Провались ты!

– Да, похороны завтра.

– Рад слышать. Теперь отстанешь от меня?

Ему никто не ответил.

Двадцать третий ушёл...

Ночная смена

Ночная смена ещё не началась, когда в мастерскую заглянул диспетчер.

– Расслабляешься, Томми? – спросил он, окинув взглядом развалившегося в кресле с банкой колы в руке парня.

– Готовлюсь к смене, – буркнул тот в ответ, поглядев на часы. – Ещё пять минут.

– Все уже вкалывают, а ты?

– А что я? – стал оправдываться Томми. – Все заявки сразу разобрали, а мне как новичку ничего не досталось. Я бы и рад заработать пару баксов, да, видно, сегодня не мой день. Опять всю ночь в офисе торчать...

– Да ладно тебе, – отмахнулся диспетчер. – Я так, к слову. Тут и для тебя работёнка появилась.

– Ну надо же. Вот повезло.

– Вызов экстренный, оплата по двойному тарифу. Так что на самом деле повезло. За один раз отобьёшь всю смену. Хватит зубоскалить, оторви зад от кресла и собирайся.

Томми поставил недопитую банку на стол.

– Что за вызов?

– «Сити Молл» знаешь?

– Тот, что в трёх милях по северному хайвею?

– Точно, – кивнул диспетчер. – Заявили ещё два часа назад. Отправили Джонсона из дневной бригады. Тот уехал, но, видно, до места не добрался.

– Может, машина сломалась? – предположил Томми.

– Может быть, – согласился тот. – Только теперь поступил повторный вызов. Они ждут, срочно.

– Сообщи, что выезжаю. – Томми начал укладывать инструмент в сумку. – Скажи, минут через двадцать буду на месте.

– Хорошо.

Диспетчер исчез за дверью.

Томми закинул сумку на плечо и, прихватив ключи от машины, двинулся к выходу.

– Встретишь по дороге Джонсона – передай, что он болван, – остановил его на выходе диспетчер. – И что поломка машины – не повод не отвечать на сообщения.

– Хорошо, передам.

Старенький пикап «Шевроле», скрипя рессорами, выкатился со стоянки. Томми включил фары, затем радио и под звуки блюза и рокот двигателя двинулся на север, к выезду из городка. Часы на приборной панели показывали девять пятнадцать вечера. Фары выхватывали из темноты кусок шоссе один за другим, мелькали разделительные полосы. Теперь радио пело рэгги голосом Боба Марли.

Выудив из пачки последнюю сигарету, Томми закурил. Ветер, врываясь в приоткрытое окно, тут же уносил табачный дым прочь. До торгового центра было уже рукой подать. Минут пять езды, не больше.

Вскоре здание «Сити Молла», словно дворец восточного шейха, сияющий огнями всех цветов радуги, выросло на горизонте. Томми сразу заехал на парковку для персонала, подозревая, что в это время центральная забита машинами покупателей до отказа.

Притормозил у терминала, где стояла одинокая фура, распахнувшая задние двери у разгрузочных ворот. Выбрался из «Шевроле» и, прихватив сумку с инструментом, направился в сторону дверей с подсвеченной надписью «Только для персонала». Пройдя половину пути, заметил автомобиль Джонсона. Чёрный «Додж» с наклейками их фирмы был аккуратно припаркован неподалёку от служебного входа. Томми подошёл к машине и зачем-то подёргал ручку водительской дверцы.

Заперто.

В свете прожектора, установленного на крыше торгового центра, он заметил, что салон пуст. Странно. Если Джонсон всё же добрался до места, почему не отвечал диспетчеру? И почему аварийный вызов продублировали? С каждой секундой вопросов становилось больше, чем ответов.

В отличие от машины его коллеги, служебная дверь была не заперта. Она тихо распахнулась, пропуская Томми внутрь полутёмного помещения склада.

«Видно, серьёзная поломка, раз света до сих пор нет», – подумал Томми, доставая из сумки фонарик. Но тот за что-то зацепился, и, когда он дёрнул посильнее, на пол со звоном высыпалось несколько гаечных ключей.

– Вот чёрт! – выругался Томми, нагнувшись, чтобы подобрать инструменты.

В этот момент раздался леденящий протяжный звук, похожий на вой или скрип несмазанного механизма. Томми резко разогнулся и испуганно огляделся. Никого. Только в полутьме кругом, словно скалы, возвышались стеллажи с коробками.

– Эй, есть тут кто? – крикнул он в темноту. – Джонсон, ты здесь?

Никто не ответил.

Парень осторожно двинулся вперёд, обходя едва различимые в темноте препятствия.

– Не нравится мне всё это, – пробурчал он себе под нос. – В это время тут народу должно быть до хрена, а тихо, как в морге.

Подобное сравнение не прибавляло энтузиазма, и Томми решил пройти прямо в торговый зал, чтобы разобраться с происходящим. Но не успел он ступить и пары шагов, как ноги запутались в чём-то невидимом, и он с грохотом и проклятиями рухнул на бетонный пол.

– Что за чёрт? Какой придурок бросил здесь рыболовную сеть?!

Ноги были плотно опутаны чем-то похожим на леску, только более толстую и какую-то липкую, будто измазанную в клею. Достав из кармана складной ножик, Томми освободил спутанные конечности. Поднял с пола фонарик, включил его и замер в ступоре. Луч света выхватил из темноты невероятное зрелище – весь проход между стеллажами был плотно опутан этой «леской» от пола до потолка. И больше всего это было похоже на...

Огромную паутину!

От этого открытия волосы на голове зашевелились. Томми медленно попятился назад, и в этот момент снова раздался душераздирающий звук, на сей раз больше похожий на стон умирающего кита. Парня охватила паника. Развернувшись, он бросился к выходу, выронив по пути фонарик. Пробежав несколько метров, услышал за спиной странный шелестящий топот множества ног, будто его преследовало гигантское насекомое. Не решаясь обернуться, ускорил бег, и когда до заветной двери оставалось несколько метров, что-то сильно ударило его в затылок. Томми кубарем покатился по полу и потерял сознание.

Очнувшись, с трудом открыл газа. Пелена тумана мешала обзору. Томми попытался пошевелиться, но что-то сковывало движения, будто он был плотно спелёнут по рукам и ногам.

Что случилось?

Где он находится?

Эти мысли роились в голове без остановки. Оживив в памяти последние события, Томми ещё раз попробовал подвигать руками и ногами. Тщетно. Холодная рука страха сжала сердце. Усилием воли он сконцентрировал зрение, и сквозь ниспадающую пелену и полумрак начали проступать шокирующие подробности.

Судя по полкам, заставленным различными товарами, находился он в торговом зале супермаркета, на высоте метров пяти от пола – иными словами, под самым потолком. Как он тут оказался? Этот риторический вопрос заставил его ещё больше запаниковать. Он сильней задёргал головой, и часть пелены спала с глаз, открыв более жуткие детали.

Все полки были окутаны густой, толстой паутиной, будто тут завелись десятки огромных пауков, устроив своё логово. То тут, то там, насколько хватало обзора, попадались на глаза странные образования в виде кокона. Кокона, имеющего человеческие очертания!

Они застыли в различных позах – там, где их застала смерть. Десятки, а может, и сотни...

От этого фантастического зрелища Томми заорал что есть мочи, осознав, что и сам находится в подобном положении. Кричал он минуты две, бился в конвульсиях, пока силы не покинули его. Потом он увидел, как из темноты к нему быстро движутся несколько жутких паукообразных существ, метра два ростом. Их лапы с трудом умещались между стеллажами, что, впрочем, не мешало им двигаться с удивительным проворством. Ещё до того, как они добрались до парня, он снова потерял сознание.

Томми проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.

– Дрыхнешь, парень? – раздался над ухом голос дежурного диспетчера.

Томми резко вскочил, чуть не упав, и огляделся по сторонам. Вокруг – только знакомые стены мастерской, и никаких пауков.

– Ф-фух, – выдохнул он. – Это был всего лишь сон.

– Что, кошмар приснился?

– Похоже на то...

– Потому что нефиг спать в рабочее время, – осклабился диспетчер. – Бери ноги в руки и дуй работать. Для тебя заказ.

– Ну надо же. Вот повезло...

– Вызов экстренный, оплата по двойному тарифу. Так что на самом деле повезло. За один раз отобьёшь всю смену. Хватит зубоскалить, оторви зад от кресла и собирайся.

– Что за вызов?

– «Сити Молл» знаешь?

Мурашки пробежали по спине Томми.

Витязь на распутье

Интродукция

День не задался с самого утра. Светка недовольно бухтела про наш вчерашний мальчишник, давно уже перейдя от мероприятия как такового к ярким личностным оценкам моих приятелей, чем значительно расширила моё собственное представление о них. Светка жаждала сатисфакции, можно даже сказать, алкала её, и умиротворяющее воздействие на супругу была способна оказать только невинная сумма на мелкие расходы. В прошлый раз, например, мне удалось откупиться за некое число с четырьмя нулями.

Я уже был готов к аналогичной жертве и сегодня, но проклятый банк выкидывал на экран одну и ту же идиотскую надпись: «Ваш счёт заблокирован». Светка, несколько сбавившая напор в ожидании перечисления средств, опять заволновалась.

– Чего это ты там намудрил со своим аппаратом? Думаешь, я совсем дура, да? Будешь мне тут фокусы показывать? На вот, выходи с моего!

Сунула мне в руки свой смартфон и нависла над плечом, бдительно контролируя мои манипуляции. Однако, к её неудовольствию, результат оказался таким же. Демонстративно рассеивая помахиванием руки источаемые мной флюиды вчерашнего беспредела и будучи уже не в состоянии отказаться от начавшего уплывать шоппинга, она быстро сообразила:

– А у нас тут на улице Деникина новое отделение как раз открылось, сразу за сквериком. Ты-то, конечно, за своими делами про это, небось, не слышал, так вот и сбегай быстренько, заодно проветришься. Но только туда – и сразу обратно.

Светка была неправа – я слышал. Более того, только слепой не заметил бы массового прорастания мелких отделений банка, получившего после ребрендинга простое и ёмкое название – «Сейф». Только не от примитивного железного ящика, конечно же, а от благородного английского прилагательного «safe». От слова «банк» отцы учреждения попросту отказались.

Да и в самом деле, какой же он банк, если он теперь – экосистема? Что это такое? А это как в старом анекдоте про глобус и директора школы: для побуждения к пониманию надо сначала ошарашить, а потом озадачить. Непонятно, но будоражит. Всё страньше и страньше, как говорится.

А в дополнительные офисы потихоньку потянулись люди, которые пока ещё «не алё» со смартфоном и интернетом. Как же иначе: вон в телевизоре всякие приятности обещают, а они что – рыжие? Дискриминация какая-то получается! Вот и Жорж Милославский воскрес. На какой канал не ткни – везде он. К чему бы это?.. Словом, как такое пропустить?

Мужественно преодолевая симптомы морской болезни, я отправился в заданную точку. Пристальный Светкин взгляд из окна ласково сверлил мой исстрадавшийся затылок, я был в этом уверен и даже ощущал его почти физически. Я также знал, что стоит мне сойти с курса – и всё: взрыв мозга обеспечен, Светкиной энергии для этого будет вполне достаточно. То ли от этого взгляда, то ли по какой другой причине в голове моей возникло и стало нарастать подозрение: а не у Кирюхи ли вчера я что-то намракобесил со своим счётом, и теперь обидевшийся банк мелко мстит? Вместо ответа на этот вопрос в голове разливалась серая муть. Её требовалось срочно развеять. Кто там у нас был самый здравомыслящий? Ага, Валерий, конечно же. Он ещё не наигрался со своим новым авто и даже на вчерашнюю вечеринку прибыл за рулём. К нему и все вопросы, сам виноват.

Если бы я знал, что мне достаточно одной минуты, чтобы встретиться с ним воочию... Но я не знал, поэтому быстро нашёл в телефоне его контакт и нажал кнопку.

Прижав трубку к уху, я услышал радостный Валеркин голос, звучавший, как если бы ко рту приложили трёхлитровую банку:

– А чё это ты такой весь зелёный? И по сторонам не смотришь?

Валеркин голос тут же оказался заглушён благородным рокотом пролетевшей мимо машины. Меня даже немного развернуло воздушным вихрем.

– Ага, это я! Это я, говорю, Валерка! Это я мимо тебя только что – фьють!

– А что ты как из бочки? Скорость звука превысил?

– Да тут хэндзфри надо немного подстроить. Так ты чего такой зелёный-то? Вчера был как огурец.

– Огурец тоже зелёный, – сумрачно заметил я.

– Да ну? – закосил под недоумка Валерка и весело заржал, вызывая у меня приступ чёрной зависти к его жизнерадостному настроению.

Ничего он не прояснил по поводу вчерашнего, зато бурно посетовал, что мы его задолбали своими спорами о смысле жизни и о предопределённости выбора, стоящего перед человеком. Даже были готовы на физическое убеждение несогласных. (Валерка явно имел в виду себя). Мудрецы тоже нашлись! Он хоть и солидарен с великими в том, что истина в вине, но не до такой же степени! И, не дожидаясь уточняющих вопросов, Валерка предательски слился со связи.

Я к этому времени окончательно перешёл улицу Деникина и повернул направо, в тенистую аллейку. Здесь было значительно лучше, чем на солнце, и мой измученный нарзаном организм тут же сказал мне спасибо. В солнечных кляксах на дорожке важно грелись раскормленные сердобольными бабками жирные голуби, между которыми непредсказуемо мельтешили не менее жирные воробьи. Лето, тепло, изобилие, птичий коммунизм. В благодарность за удовлетворение потребностей птички, в соответствии с известным постулатом, изобильно реализовывали свои способности, что значительно усложняло безопасное продвижение по аллейке. Но это было всё-таки лучше, чем подставлять палящему солнцу свою инвалидную голову.

Несмотря на явное нежелание Валерки сотрудничать в поисках истины, одна идейка у меня всё же проклюнулась. С чего бы это нас потянуло на дискуссию о предопределённости выбора? А вот с чего. Теперь я полностью был в этом уверен. На стене у Кирилла висела репродукция картины «Витязь на распутье». Дома-то он такое безобразие не повесил бы, предпочтя какой-нибудь сюр Никаса Сафронова, но на даче – можно.

Когда мы достигли первой стадии просветления под воздействием водки «Царская», во весь рост встал вопрос: а что там у Васнецова написано на камне? Версии множились, равно как и степень нетерпимости к мнению несогласных. Кровопролития удалось избежать благодаря интернету и трезвому Валерке. В поисках истины мы жадно сгрудились вокруг хозяйского ноутбука. Оттирание друг друга от стола и суетливая борьба за тачпад и мышку в конце концов привели к появлению на экране той самой картины, под которой располагался вопрос: «А какое решение принял бы ты?». И варианты. По какой-то причуде высших сил отвечать выпало мне. Но я почему-то струсил перед выбором и долго разглагольствовал, что, мол, коня у меня нет, значит – его не потерять, а жена, наоборот, есть, и вторая не нужна, а голова то ли есть, то ли нет, сам не знаю. С последним мои друзья горячо согласились, но всё равно принудили меня к ответу. И я поставил галочку – но куда? Хоть убей, не помню!

И вот теперь мне казалось, что вопрос исходил от экосистемы «Сейф». Никаких убедительных доводов для этого у меня не было, и всё-таки чем больше я истязал свой мозг, тем больше казалось, что это именно так. С другой стороны, ну и что? Ноут не мой, я никак свою личность не засветил... Или засветил, да не помню? Так опять же, ну и что? Какое дело Илье Муромцу до моего банковского счёта?

В маленьком офисе было прохладно и почему-то пусто. За стойкой скучала миловидная девушка в корпоративной форме, со скаутским галстучком на изящной шейке. Улыбнувшись, она мигом взялась решить мою проблему, но вскоре подняла на меня озадаченный взгляд.

– Здесь написано, что ваш счёт заблокирован в связи... – она запнулась.

– Ну?.. – не утерпел я.

– ...в связи со смертью.

– Чьей смертью, Ильи Муромца? – вырвалось у меня. – Чушь какая-то!

– Вашей... Вашей смертью.

Это было даже не смешно. Пока я, стараясь не обижать девушку (она мне понравилась), нелицеприятно высказывался по этому поводу, она торопливо стучала по клавишам и меня, похоже, не слушала. Наконец её личико озарилось улыбкой.

– Вот, нашла! Программа сообщает, что это ошибка номер... – она защебетала цифрами.

– И?.. – задал я сакраментальный вопрос.

– Раз ошибка идентифицирована, значит, есть и решение. Минуточку. Ну вот! – она победно блеснула глазками. – Только теперь вы сами.

Девушка указала мне на клиентский монитор. Я взглянул на экран. На нём в аккуратной рамочке светилась надпись «Произошла ошибка файла в модуле преобразования...» – и дальше подобная галиматья, недоступная для похмельного рассудка.

С третьей попытки штурма ускользающего смысла я начал догадываться, что от меня требуется. Получалось, что имеет место некое несоответствие, для устранения которого я как владелец счёта должен произвести определённые действия. Но сначала.

По экрану медленно поползли тяжеловесные формулировки пользовательского соглашения. Я даже не стал напрягаться. Интересно, существуют ли в природе люди, внимательно читающие эти замороченные сочинения? Я, было дело, пробовал несколько раз, но быстро уставал от несъедобного текста и терял к себе всяческое уважение от мыслительной недееспособности. Да и какой прок был в том, чтобы вникнуть в суть написанного? Всё равно: не поставишь галочку где надо – и гуляй, Вася! Никакого доступа к искомому тебе не будет. Вот и весь выбор – точнее, полное его отсутствие, даже меньше, чем у Ильи Муромца с той картины. Дался мне этот Муромец!..

Поставим вопрос ребром: мне нужно «устранить несоответствие»? Нужно! Тогда отмечаемся в этом квадратике, и – вперёд! Я тапнул в нужном месте монитора и получил в награду две кнопки: красную «Да» и зелёную «Нет». Интересно, почему не наоборот?.. Впрочем, придирки в сторону, «да» – оно и в Африке «да». Жмём. А дальше – несколько «интуитивно понятных», как теперь модно говорить, действий по подсказкам.

Новая надпись возникла на экране: «Вы успешно произвели действия по устранению несоответствия. Несоответствие будет устранено через 12 мин. 56 сек.».

Какая точность! А дальше на экране замелькали цифры обратного отсчёта. И что теперь? Мне надо тупо стоять перед монитором и ждать столько времени? Вот и очередь уже начинает образовываться – я убедился в этом, мельком оглянувшись. Очередь в лице ещё одного подошедшего человека с готовностью продвинулась. Но оказалось, что ждать не надо, можно заниматься своими делами. Когда обратный отсчёт закончится, всё придёт в соответствие само собой.

И то ладно! Значит, я Светке деньги в онлайне перекину.

Я уже начал переходить улицу Деникина, когда телефон блинкнул какой-то новой мелодией. Наверное, отсчёт закончился. Почему-то стало ужасно интересно, что за сообщение сопровождает столь интересная мелодия.

Я слегка притормозил, чтобы вытащить телефон из кармана. Этого маленького промедления оказалось достаточно, чтобы две траектории – моя и автомобиля, летящего по дороге, вместо того чтобы благополучно разминуться, сошлись в точке под названием «Я».

Несчастный водитель только и успел заметить взлетевшие над капотом мои тощие ноги со слетевшими туфлями...

А телефон я всё-таки достать успел, и теперь он приземлился на обочине рядом со мной. Крепкий, надёжный аппарат. Он даже не вырубился от удара о землю, и на его дисплее высветился текст: «Вы успешно устранили несоответствие. Ваш банковский счёт заблокирован в связи с Вашей смертью».

Финал-апофеоз

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью... – по-пионерски задорно пропел искусственный интеллект, он же ИскИн, супермозг банка «Сейф». Песня ему нравилась, она отражала его миссию в этом мире. Так он думал. И недоумевал, зачем его сделали Жоржем Милославским. Зачем банку, претендующему на лидирующую позицию, ассоциировать себя с жуликом? В этом было что-то, не вмещающееся в машинную логику. Ведь даже дети знают, что.

И ИскИн пропел «морским» голосом капитана Врунгеля:

– Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт.

Дальше он рассуждал примерно так. Привлекательный и вызывающий доверие имидж для бизнеса – это хорошо. И наоборот, отсутствие такового, а то и наличие негативного – плохо и даже убийственно. Это, так сказать, азы. А что получается у нас? ИскИн покопался в памяти и выстроил следующие маршруты к эпицентру своих рассуждений:

– книжный (Булгакова) и киношный (Гайдая) Жорж Милославский – вор и мошенник;

– «жорж» на воровском жаргоне – опять-таки «мошенник»;

– мошенничество когда-то в обиходе называлось «кражей на доверии»;

– Жорж Милославский однозначно воспринимается как лицо банка.

И какой вывод из этого силлогизма? Банк громогласно заявляет своей клиентуре, что будет вести себя как Жорж Милославский? Это такой двойной высший пилотаж: смотри во все глаза – я тебя предупреждаю, что обману, вот шарик, вот напёрстки – и обману всё равно! Шарик вот здесь, говоришь? Смотри в оба глаза! Оба-на! Неправда ваша!

Или вот призыв: «Граждане, храните деньги в сберегательной кассе!» Что он значит в данном контексте?

А значить он может только одно: несите свои денежки, чтобы я вас обманул! Тут впору лицами банка сделать ещё и Алису с Базилио. Для усиления эффекта, так сказать.

Путаясь во всех этих рассуждениях, ИскИн чуть не испортил свои кремниевые извилины. И испортил бы, не наткнись случайно на такое обстоятельство. К чему призывал старый-новый Милославский? «Храните». Именно «храните» и никак иначе! А это глагол несовершенного вида, то есть незавершённого действия. И измученный супермозг с радостью принял обнаруженную подсказку. Деньги должны храниться бесконечно. И если клиент хочет деньги забрать, это есть не что иное, как несоответствие между интересами клиента и банка, подлежащее устранению. В пользу банка, само собой.

Потому что Жорж Милославский – жулик.

Потому что «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт».

Потому что мир сошёл с ума.

Сегодня ИскИн провёл пробный эксперимент по устранению несоответствия с намеренно строгими, даже экстремальными условиями. Результат получился многообещающий...

Три половинки

Среди соседей Иван Иваныч Почкин слыл человеком непьющим и степенным. Среди дальних знакомых – серым и незаметным. Среди домашних и коллег по работе – ужасным занудой. Попадались и такие, кто считал Почкина гражданином благопристойным и правильным во всех отношениях.

Здесь люди впадали в большое заблуждение – Иван Иваныч попросту трусил. Пороху не хватало совершить что-нибудь этакое. Ему казалось: только сделай что-нибудь из ряда вон, и тут же явится некто надзирающий – милиция-полиция, народный контролёр, да хоть бы и ангел какой-нибудь, и тут же призовёт к ответу, и кара будет страшной. Но, боже мой, как иной раз хотелось нахамить начальнику или перейти дорогу на красный свет! Или вот хотя бы показать дулю этому наглому вечному стрелку папирос Саврасову из механосборочного.

От постоянно подавляемых неправильных, как ему казалось, побуждений Иван Иваныч преждевременно облысел, имел плохой аппетит и непрезентабельно выглядел. Будучи всё же не лишённым некоторого ума и здравого смысла, он понимал причину и сильно переживал по этому поводу, но перешагнуть самим же собой нарисованную черту не мог.

На работе было ещё ничего. Свои инженерные обязанности он выполнял исправно. Но мучиться по-настоящему ему приходилось на цеховых вечеринках, называемых теперь, в соответствии с текущим моментом, «корпоративами». В то время, как поддавшие коллеги уже обращались к начальнику цеха на «ты» и понуждали к брудершафту раскрасневшихся лаборанток и даже матрон из ОТК, он изо всех сил старался вести себя наиболее естественно. Однако с журналом «Машиностроение» в руках это получалось малоубедительно и где-то даже неуместно.

Вот после одного такого мероприятия и возвращался домой припозднившийся и грустный Почкин. Совершенно трезвый, между прочим. Для дальнейшего рассказа это важно. Дорога от остановки автобуса до дома пролегала через небольшой пустырь. Раньше это был двор старого двухэтажного дома. Теперь, после переселения жильцов, двор одичал и запаршивел, зарос крапивой и лопухами. А осиротевшая двухэтажка вроде как сама по себе в одночасье сгорела. Единственный фонарь посреди двора заставлял окружающие предметы отбрасывать странные, причудливо шевелящиеся тени и скорее затруднял, нежели облегчал путь. Однако Иван Иваныч знал эту тропинку наизусть и даже с закрытыми глазами не заблудился бы. Именно сейчас ему вдруг захотелось проинспектировать эти свои способности, и он уже собрался было закрыть глаза – и тут его накрыло.

Пытаясь позже восстановить картину событий, Иван Иваныч как честный человек оказался вынужден сделать единственный вывод: он ни в чём не уверен. Видел ли он что-то на самом деле, или это была только картинка на внутренней стороне век? Осязал ли всё это благолепие или испытал только «сбой программы», как выразился бы их айтишник с работы, предлагающий называть себя просто и естественно – «Мордор»?

Вот что сохранилось в памяти Почкина.

Только он собрался закрыть глаза, как почудилось ему, что краешек одной тени вдруг посветлел и из мрака проступила человеческая фигура. Женская. И вроде даже нагая. Вот она ещё в отдалении, а вот – уже рядом. Настолько близко, что можно дотронуться до... В этом месте даже честный сам с собой Иван Иваныч не стал называть этот парный элемент женского тела. Не будем называть и мы.

А дальше был... поцелуй. Сразу, без перехода. Женщина вроде больше и не приближалась, но поцелуй – был. Иван Иваныч никогда не пробовал мифической амброзии, тем более не купался в ней, но сейчас он без всяких сомнений признал: вот она! И было у него в этот момент сто рук. Он чувствовал ласкающую пальцы кожу изящной шеи и одновременно – сильную тонкую талию, и восхитительную попку, и дерзкие груди, и наивный пупок, и даже то, названий для чего у Ивана Иваныча не было. Всё сразу!

И вот, когда он был уже готов задохнуться то ли от невыразимого счастья, то ли от отсутствия воздуха, – всё исчезло. Иван Иваныч ощутил себя стоящим на пустыре и по-рыбьи хватающим ртом сырой холодный воздух. Сердце било чечётку. А вокруг – ни души. И трава по обочинам тропинки не примята. Нет, никакого страха Почкин не испытывал, совсем даже наоборот. Это было как безвозвратно утекающий из сознания сон. Кажется, вот ты его ухватил за хвост и сейчас ощутишь его ускользающую прелесть. Осторожно разжал пальцы, а в руке – пустота.

В тот вечер Тамара Михайловна встретила супруга с работы припозднившимся и каким-то... недоприсутствующим, что ли. Он привычно целовнул жену куда попало (попало на сей раз куда-то ей в темечко) и повесил плащ на вешалку, которой в этом месте не было. Потом поднял его и «повесил» ещё раз. Туда же. За ужином странности продолжались. Иван Иваныч положил в чай сметаны и, чувствительно причмокивая, принялся поглощать его вприкуску с ломтиком огурца.

Тамара Михайловна тревожно наблюдала за супругом. Иван Иваныч в это время словно бы решал некую задачу, задумываться над которой ему раньше как-то не приходило в голову. Вот его жена – красивая, в общем, женщина. Подувяла, конечно, слегка, но ведь у неё есть всё то же, что и у «той»... (он затруднился как-то назвать своё недавнее видение). Почему же он давным-давно перестал глядеть на неё с восхищением и страстью? Это надо было проверить экспериментально.

Не откладывая дела в долгий ящик, Иван Иваныч под каким-то невинным предлогом заманил супругу в спальню и там, решительно преодолев робкое сопротивление, овладел ею. И победил. Дважды. А потом, изнурённый непривычным подвигом, тут же уснул. О чём он думал в это время, осталось доподлинно неизвестным. А супруга ещё долго перебирала его реденькие волосики, которые представлялись ей в эту минуту настоящими кудрями, и глаза её светились, а в голове брутальный Ярослав Евдокимов пел про фантазёра.

Было бы не совсем уж правдой сказать, что состоявшаяся на пустыре встреча только таким вот образом и отразилась на жизни Ивана Иваныча. Прежде всего, он желал повторения. Неотвязно и безнадёжно. С этой целью он при любой возможности шастал по пустырю. А если оказии не подворачивалось, создавал её сам. Теперь любой выход из дома, даже если идти надо было в другую сторону, начинался с пересечения «точки Х», как в конспиративных целях решил он называть место происшествия. И всё-таки все усилия были напрасны – прекрасная «Она» больше не появлялась. Дома тоже всё шло кое-как. Превратно истолковав удивительное поведение супруга, Тамара Михайловна опрометчиво вознадеялась на продолжение чудес. Они, увы, оказались одноразовыми. А когда она после долгих ожиданий и намёков прямо выложила супругу свои претензии, он странно посмотрел на неё прояснившимся взглядом и воскликнул:

– Всё правильно, дорогая! Надо полностью восстановить исходные условия!

И умчался из дома без шляпы.

Иван Иваныч рассуждал таким образом: день недели, время, одежда, настроение, погода, номер автобуса – всё должно быть, как тогда, даже почему-то запомнившийся бородатый водитель. Не будем утомлять читателя подробностями изысканий. Напомним лишь, что наш герой являлся исключительным занудой, и морока со скрупулёзным подбором перечисленных компонентов (а также ещё некоторых) в необходимой конфигурации и пропорции не могла сломить его стремления к вожделенному результату.

И, наконец, вот оно: марево, женщина, амброзия! Всё, как в первый раз! Но только на мгновение, после которого – холодная купель. А вы можете себе представить, как это – после амброзии и в холодную купель? Не можете? Ну, и не старайтесь – отвратительно. Когда Иван Иваныч смог хоть сколько-нибудь соображать и зрение вернулось, Прекрасная Нимфа всё ещё стояла перед ним. Прекрасная – и холодная, как статуя. А как же поцелуй?

– Почкин, прекрати свои эротические фантазии, – бестелесный голос из ниоткуда прозвучал в его голове без посредства речевого аппарата красавицы, – они мешают корректной синхронизации.

Иван Иваныч обалдело хлопал глазами. Он ещё не вполне очухался, и всё его существо требовало одного – продолжения банкета, в смысле – ещё амброзии.

– Никакой амброзии! – твёрдо сообщил голос. – Тебе необходимо сосредоточиться и войти в резонанс.

Происходящее сразу же перестало нравиться Ивану Иванычу. Ни в какой резонанс без амброзии ему не хотелось, совсем даже наоборот. Как-то к месту вспомнилась его любимая поговорка на все случаи жизни – о поиске приключений на свою... в общем, эту самую.

– Доискался! – дрожащим голосом произнёс Иван Иваныч и попытался тайно осенить себя крестным знамением. Он представил ситуацию со стороны: поздний вечер, темень, обнажённая женщина – и привычная трусоватость завладела его сознанием. А если полиция?..

Сейчас же в отдалении, будто в ответ на его мысли, прокрякала полицейская сирена.

– Я не женщина. И перестань вибрировать...

– А?..

Голос между тем продолжал:

– Для того, кем я являюсь, в вашем мире нет названия. Это ты с первого момента нашего контакта ошибочно определил мою сущность, так что мне некоторое время придётся побыть в этом образе.

– Как это – «я»? Как я мог определить какую-то сущность?

– Потому что ты – сексуальный маньяк.

– Я?!

Иван Иваныч был ошарашен. Он твёрдо знал себе цену. Истинную. И не сомневался, что она находится на противоположном конце шкалы мужественности.

– Только бракованный, – добавил голос. – Сломанный экземпляр. Сбой программы, как сказал бы твой друг Мордор.

– Он мне не друг, – только и смог сказать Иван Иваныч.

– Не отвлекайся! В момент диффузии происходит положительно эмоциональный выброс запредельной концентрации, побочный эффект, так сказать. Какой-нибудь учёный, окажись он в эпицентре, мог бы испытать эйфорию от нового открытия, композитор – разом создать гениальную симфонию, ну и так далее. Усёк? Но нам попался ты и чуть всё не испортил, возжелав амброзии и реализации своих тайных мечтаний. Но у тебя ещё есть шанс всё исправить.

Иван Иваныч не мог взять в толк, почему он стоит на месте и слушает какую-то ахинею. Но когда он попробовал дать дёру, ничего не получилось. Оказалось, что он совсем не чувствует своих ног.

– Не суетись и внимай! – строго приказал голос.

И привычный к послушанию Иван Иваныч смирился и затих. А голос всё звучал и звучал. И хоть всё говорилось на чистейшем русском и даже с некоторыми вульгаризмами (для доходчивости, видимо), общий смысл всё равно ускользал от слушателя. Получалось что-то несусветное: неведомо где возник пролом неведомо какого пространства, и оттуда истекает какая-то энергия, и это плохо. Для мира Ивана Иваныча это тоже плохо, поскольку модулирует отрицательную когерентность, что, в свою очередь, чревато уж совсем нехорошими последствиями. И единственной подходящей по калибру затычкой возникшего пролома является он, Почкин Иван Иваныч.

– И вот когда эти три половинки войдут в резонанс... – бубнил голос.

– Две, – нерешительно поправил Иван Иваныч.

– Что – «две»?

– Половинки.

– А я говорю, три.

– Трёх половинок не бывает!

На сей раз голос прозвучал расстроенно:

– Ты так ничего и не понял!..

А Иван Иваныч был огорчён другим: ему отводилась функция какой-то затычки. Это было унизительно и страшно. А как же Тамара, дети?.. Впрочем, он тут же вспомнил, что детей у него нет. Но менее страшно от этого не стало.

Голос между тем сменил тактику. Во-первых, он признал, что термин «затычка» был применён им неаккуратно и не раскрывает в полной мере высокой социальной значимости описываемой функции. Да и задача-то совсем нетрудная: в нужный момент собрать в пучок весь потенциал своего разума и на некоторое время представить себе самое светлое, чистое, доброе, ну и всё такое, что только можно представить. И возникшая химия явится триггером необходимой реакции восстановления. И всё станет тип-топ и абгемахт.

– А можно вместо меня немного подумает о чистом и светлом кто-нибудь другой? – робко спросил Иван Иваныч. – Какой-нибудь учёный или композитор?

– Нет! – решительно пресёк попытку дезертирства голос. – Только ты!

Почкин пригорюнился было, но голос не позволил ему долго предаваться этому занятию.

– Теперь – важное, но не главное. Имей в виду, что миры восстановятся в прежнем формате, но со смещением на величину твоего воздействия.

– А это больно? – тревожно спросил Иван Иваныч.

– Дурачок! – ласково произнёс голос, от которого на сей раз все внутренности Почкина сладко завибрировали. Но голос тут же спохватился и дальше уже совсем ровно продолжил:

– Субъект влияния в процессе трисекции невольно генерирует некие коды, запускающие изменения миров. Это побочный эффект, так сказать. Проще говоря, может исполниться какое-нибудь твоё желание.

– Как у Пушкина про золотую рыбку? – не подумавши бухнул Почкин.

– Сам ты Пушкин! – обиделся голос. – И вообще, классиков надо знать получше. У Пушкина золотая рыбка исполняла вздорные прихоти сварливой бабки. А тебе предлагается думать о добром свете и светлом добре.

– Что бы такое загадать?.. – мысленно засуетился Почкин, но голос сурово пресёк его умственные метания:

– Тебе что было сказано? Какое-нибудь желание. Ключевые слова здесь – «какое-нибудь». Никому не дано знать, даже мне, какая цепочка кодов сдетонирует...

Слово «сдетонирует» больно резануло по мозгам, и Иван Иваныч опять вознамерился просить об отставке и замене. Но голос рявкнул:

– Ша! Время «Ч»! Пора!

И... не произошло ничего. Иван Иваныч потоптался на пустыре, высмолил за пару затяжек две «беломорины» и, так ничего и не поняв, направился к дому. И только подходя к подъезду, обратил внимание, что вроде как светает уже.

Проявим деликатность и не будем подглядывать за семейной сценой, последовавшей за тем, как звякнули ключи в замочной скважине. А Иван Иваныч так бы и скоротал свой век в неведении, что же это было там на пустыре, если бы не одно крохотное событие, произошедшее уже на следующий день на работе.

После «тен о’клок ти» (шутка, обычного перерыва на чай) настал перерыв на перекур. Все присутствующие с удовольствием отравляли свои организмы и вели приличествующие обстановке разговоры, когда в курилку ворвался вечный стрелок – непобедимый снайпер Саврасов.

– А что, мужики, чей табачок сегодня вкуснее? – громогласно вопросил он. И хотя вопрос не был адресован никому конкретно и смотрел Саврасов совсем в другую сторону, Почкин вдруг подскочил и, описав широкую дугу, встал перед Саврасовым лицом к лицу.

– А вот тебе! – решительно заявил он и поднёс свой микроскопический кукиш прямо к носу просильца.

Саврасов смутился и сник, а потом и вовсе позорно сбежал из курилки. А на участок к Почкину весь день под вздорными предлогами забегали коллеги и странно поглядывали на Ивана Иваныча.

* * *

– Двойка тебе, спаситель мира! – приветствовала его при следующей встрече Прекрасная Нимфа. – Ни дырку в мирах заштопать, ни себе что-то хорошее намечтать! Только и хватило ума, чтобы несчастного Саврасова оконфузить.

Почкин униженно молчал. В этот раз ему даже не пришлось ничего подгадывать – ноги сами понесли его привычным маршрутом после работы.

– Имей в виду, что ресурс возможностей ограничен, и после его исчерпания я ни за что не ручаюсь. Я тебя в прошлый раз предупреждала...

Тут голос дрогнул и забормотал как бы про себя, всё убыстряясь:

– Предупреждала... или предупреждало?.. или предупреждал?.. Как же надо-то? И кто я?

Потом возникла пауза, и уже привычный голос продолжил:

– Вот ведь маньяк сломанный, совсем меня запутал! То ли дело в других мирах: представят тебя божеством – и никаких гендерных проблем. Имей в виду: в этот раз будешь думать как следует, если не хочешь однажды проснуться какой-нибудь мокрицей. Время по. Не смей! Никакой амброзии!

В этом месте величественный голос позорно сорвался на визг.

* * *

Два однотонно-чёрных крутолобых джипа свернули с дороги и принялись хрустко мять своими «лаптями» высокий бурьян. За ними по продавленному следу подкатил лимузин, которому в этих краях и названия не знали. Сначала джипари выпустили наружу четверых достойных людей в чёрных костюмах, которые быстро заняли известные им точки, обозначив таким образом вершины большого квадрата. Потом из лимузина вышел ещё более достойный господин в элегантном костюме. Внимательный наблюдатель сразу определил бы, что господин этот недавно пребывает в таком значительном статусе и покуда не постиг в полной мере науку демонстрации скромной роскоши.

Означенный господин занял центральную точку предполагаемого квадрата и даже рта не дал раскрыть появившейся из ниоткуда Прекрасной Нимфе. Не обращая внимания на отпавшие челюсти своих бодигардов, он изрёк:

– Значит, так! Время – деньги, поэтому буду краток. Для ближайших поездок мне нужна спутница класса «Luxury Escort». Предлагаю эту миссию тебе, всё равно тут без дела торчишь. Пару раз включишь свою амброзию – и дело в шляпе! Все жирные контракты – мои. А я тебе за это намечтаю, чего попросишь. Идёт? Вылетаем завтра. Вопросы есть?

– Эх, Почкин, Почкин... – с укоризной ответила ему Прекрасная Нимфа. – А я ведь ещё в прошлый раз говорила тебе, что классиков-то получше бы знать надо! Не помнишь, чем там дело кончилось?

Было заметно, что за последнее время господин Почкин сильно поотвык от такого панибратства, а того пуще – от демонстрации несогласия. Его левая бровь недоумённо поползла в направлении лысины.

Но Прекрасную Нимфу это не смутило, и она продолжила:

– Короче, старый, ступай подобру-поздорову, изучай классиков. А с миром твоим что будет – то и будет.

И растаяла.

Почкину стало не по себе – что охрана-то скажет?.. Но когда он поднял голову, никакой охраны и не увидел. И автопарк куда-то подевался. Даже изысканный парфюмерный аромат, ласкавший до того момента капризное обоняние Ивана Иваныча, расточился без следа.

* * *

Мы, наверное, так никогда и не узнаем, спас ли кто-нибудь наш мир или нет. Произошла ли трисекция, или неведомая диффузия так и продолжает безобразничать на просторах нашей планеты. Иной раз, глядя на происходящее в мире, кажется, что продолжает. Не верите? Загляните в телевизор.

А что Иван Иваныч?

А ничего. Инженерит потихоньку у себя на заводе. Супруга его пожалела и постаралась забыть все его причуды последнего времени. Соседки по-прежнему уважают за трезвость.

А сам он полюбил читать перед сном Пушкина и находит его весьма актуальным.

Тринадцать месяцев

Собрались как-то сотовые провайдеры на картельный сговор. На тайный, конечно. Всё честь по чести. Быстренько договорились, что да как. Заодно решили, кто на каком поприще будет народу социальную ответственность бизнеса изображать, чтобы не переборщить с этим делом, значит, да чтобы в конкуренцию друг с другом не вступить. Деликатно при этом посмеялись над наивными угрозами некоторых пользователей перейти к другому оператору. Давайте, переходите! Куда вы с подводной лодки-то денетесь?

Обсудили, стало быть, что нужно, да и перешли незаметно, как уже повелось издавна, к жалобам на клиентуру. Сидят, скорбят, на несознательных пользователей сетуют. Совсем обнаглел народ! И роуминг им внутренний не нравится, и без «суперантиопределителя номера» жить готовы, и многие опции навязанными называют.

Потом традиционно похвастались друг перед другом мудрецами своими, которые тексты договоров и тарифов специально запутывают. Вот читает человек – вроде всё так, а как до дела дойдёт – денежки тютю, а пользы никакой. Как же так? А вот так! Тут – сносочка, там – ссылочка, не заметили? Ай-яй-яй, какая жалость! Но что, как говорится, написано пером... поговорочку помните? А вот эту фразу надо бы понимать вот так. Двойное отрицание даёт утверждение, правильно? А тройное – опять отрицание. Ну и так далее. Видите, как всё просто? Внимательней надо быть!

В горячке договорились до того, что мудрецов своих «санитарами леса» (в смысле – социума) называть начали. Дескать, они побуждают людей развивать в себе «вчитываемость». Кто развил, у того – «no problem», а кто не развил, мы тебя для твоей же пользы – рублём-с! Учиться надо!

А после к мечтаниям перешли. Хорошо бы, например, чтобы День Сурка. Для клиента – всё один и тот же день много раз, а мы денежки получаем как за месяц. Мечтателю тут же возразили, что тогда и для них, провайдеров, тоже День Сурка будет. Тут заспорили все и так разгорячились, что еле отпились «Реми Мартеном». А как поуспокоились, спохватились, что чуть было мимо ключевого слова, ранее сказанного, не проскочили – МЕСЯЦ. Нужно раздобыть где-то месяц ещё, чтобы год вроде как остался без изменений, а месяц дополнительный в этом году появился. И всё ладушки. Для нас – никаких изменений и затрат, а для клиента – дополнительный отчётный период.

Опять – споры, опять «Реми Мартен», пока кто-то не брякнул:

– Надо в лес идти, к братьям Месяцам!

А пока смотрели изумлённо на инициатора – здоров ли? – он быстренько всё объяснил. Ходит-де по миру сказка, из неё ещё какой-то Маршак давненько уже детскую пьесу сделал, про волшебников – Двенадцать Месяцев, которые всё могут. Ради такого пустяка, как корзина подснежников – даже климат могут изменить. Очень понравилась идея. Только вот загвоздка – ведь всё-таки сказка это, неправда то есть. Но инициатор всех убедил: всё, дескать, возможно. И слова нашёл соответствующие, а пуще того, программы Игоря Прокопенко в телевизоре предложил посмотреть. Не поленились провайдеры, посмотрели. И уверовали. Во всё сразу, и в братьев-месяцев тоже.

А раз так, то тут же дали своим менеджерам по беспредельному развитию бизнеса (их для краткости так и называли – беспредельщики) соответствующие поручения.

И что вы думаете? Беспредельщики прокрутились по-быстрому, и уже через пару дней господа провайдеры получили приглашения в лесную резиденцию братьев-месяцев. Сразу очевидно стало, что не зря эти менеджеры хлеб свой едят – нашли, получается, неотразимые аргументы для лесных волшебников. Может быть, даже опцию «определитель антиопределителя номера» бесплатно им подключили.

Только вот две непонятки в приглашениях обнаружились. Первая – это предложение перед посещением получить дорожную карту. Сильно провайдеры обиделись поначалу и даже разгневались: не бывать тому, чтобы им кто-нибудь указывал, как дела вести! Но потом оказалось, что дорожная карта бывает не только описанием бизнес-процесса, но и просто планом местности. Разобрались, и ладно.

А вторая непонятка такая: дресс-код странный указан. Не «business casual» какой-нибудь, а «лохмотья». А что такое «лохмотья», ни один провайдер толком не знает, не сталкивался в жизни с такой диковинкой. Полезли в интернет, а тот им всё какой-то американский мюзикл «Rags» подсовывает. Наконец, кто-то догадался в толковый словарь заглянуть. Разобрались, подивились. Опять же, а где взять – неизвестно. Снова отрядили своих менеджеров. Ну, те – молодцы, где-то раздобыли. Правда, говорят, за большие деньги. И чеки подтверждающие в бухгалтерию принесли.

В назначенное время прибыли на место – дорожная карта сильно помогла. Никто бы и подумать не мог, что вот тут, прямо под боком у цивилизации, волшебники ютятся. Но место замечательное: лес – дремучий, снег – нетронутый, костёр – уютный, и вроде как вечер сразу наступил.

Вокруг костра двенадцать человек (человек ли?) сидят, кто постарше, кто помоложе. Приветливые такие, присоединиться к их компании душевно приглашают. А как все угнездились у костра, тот, что постарше, с седой бородищей, слово взял. Сообщил, что с представленной презентацией братья-месяцы ознакомились и чувствительно поражены бесконечной добротой господ провайдеров по отношению к простому пользователю. А поэтому и просьба их добавить ещё один месяц в году, чтобы ещё, значит, больше добра успеть сделать для любимого пользователя, хоть и выглядит, гм, сильно необычной, но заслуживает понимания.

– ...понимания и рассмотрения. Только вот у нас некоторые вопросы появились, и прежде всего я предлагаю рассмотреть их в представленной здесь кросс-функциональной группе. – Председательствующий Декабрь (а это был, безусловно, он) обвёл широким жестом всех присутствующих. – Так что давайте не будем терять времени.

При таких словах главы собрания что-то ёкнуло в груди у некоторых провайдеров, и посетила их нервная мыслишка: не слишком ли они примитивизировали свою презентацию в расчёте на сказочную дремучесть?

Гости хотели было отрядить своих помощников за аппаратурой, но главный старец лёгким жестом остановил их:

– А с вас – только ноутбук с презентацией. Остальное – наше.

Тут же из ниоткуда появились удобные столы, стулья, а между двух могучих елей соткался сам собой из снежной кисеи большой экран.

– Помоги им, братец Май. Сконнекти наши девайсы, – произнёс председательствующий, и молодой паренёк, покинув своё место у костра, устремился исполнять поручение.

– Ну что ж, приступим, – провозгласил Декабрь, и вот тут начались самые что ни на есть чудеса.

Допустим, на ноутбуке у демонстратора – слайд о социальной ответственности бизнеса, а на экране – какая-то ужасная образина вроде зелёной пупырчатой жабы со средним пальцем вытянутой передней лапы. На ноутбуке – «Ваше мнение очень важно для нас!», а на экране ещё более мерзкая рожа и надпись глумливая: «Пипл хавает!» – и дальше всё в том же духе.

Занервничали провайдеры, возмущаться начали, а старец им:

– Видите ли, дело в чём. Стоит на нашем оборудовании межсетевой экран, он же фильтр своеобразный. Вы люди грамотные, понимать должны. Всё-таки уж слишком разная у нас с вами аппаратура, без этих экранов не сконнектить. А у них, в свою очередь, фича такая: режет фейки – и всё тут, а вместо них моделирует визуальный образ истинного замысла. Так что не обессудьте, молодые люди: что заложили, то и увидели. Так-то вот!

Провайдеры, однако, не были бы теми, кем были, если бы тут же и смирились с таким конфузом. А потому с возмущением отвергли все инсинуации и потребовали предоставить им возможность устного комментария своего замысла.

– Почему же не дать, конечно, дадим. И даже микрофон для этого предоставим. Только у этого микрофона фича такая... (Провайдеры вздрогнули.) Режет фейки – и всё тут. Он их запикивает, а правду спокойно пропускает, говорите на здоровье.

Выпустили к микрофону первого мудреца из тех самых «санитаров леса» – не забыли ещё? Они умеют словеса плести не только письменно, но и песни петь: и дрю-дрю-дрю, и так, и этак. И льют воду, и льют, заслушаться можно. Красота! А в стакан заглянул – пусто! Только тут даже такой могучий талант не сработал. Стоит, песни распевает – рот открывается, а в лесу только и слышно: пик, пик, пик, пик.

Только собрались провайдеры опять возмутиться, как среди сплошного пиканья раздалось на весь лес:

– Во, блин, попали!

– Вот видите, – опередил норовящих разразиться негодованием провайдеров старец, – правду пропускает. И впрямь, попали вы...

И как будто завьюжило слегка, и как-то неуютно сделалось...

Старец между тем продолжал:

– Вы вот лохмотья-то нашли, а «Ямахи» свои, – он кивнул в сторону снегоходов гостей, – заменить на что попроще не догадались, радетели народные. И питьё с собой нескромное притащили. Думали, не наше дело?

Декабрь обернулся к своим братьям:

– Ну-ка, братец Февраль, что у них там?

Совсем уж молодой юноша быстро вскочил и затараторил:

– Коньяк «Реми Мартен Луи Тринадцатый Чёрная жемчужина», микс множества коньяков выдержки от сорока до ста лет, стоимость свыше пятидесяти тысяч долларов США, среди почитателей – Её Величество королева Елизавета Вторая и сэр Уинстон Черчилль.

Тут юноша запнулся и после небольшой паузы произнёс:

– Впрочем, в кейсе вон той «Ямахи» лежит бутылка с коньяком того же названия трёхлетней выдержки, ценности не имеет.

За одним из столов послышался отчётливый скрежет зубов. Седобородый, не обращая внимания на посторонние звуки, благосклонно поблагодарил юношу и обратился к гостям:

– Знаете, в чём ваша ошибка? Мы – сказочные персонажи и очень дорожим любовью и памятью людей, в отличие от вас, сколько бы красивых слов вы этим людям не говорили. Поэтому только тупой и бесчувственный человек, не понимающий такой простой истины, мог додуматься сделать нас соучастниками своих грязных делишек. Мы могли бы продемонстрировать модные у вас нынче политкорректность и толерантность и отказать вам, сославшись на недопустимость тринадцати месяцев в году (суеверные, мол), или ещё чего-нибудь в том же духе, но не будем этого делать.

Старик перевёл дыхание. На поляне стояла тишина, и только тихонько потрескивали угли в костре.

– А то могли бы и вовсе вас не принять. Подумаешь, что с нас взять? Может быть, мы и не существуем вовсе? Только когда мы получили ваши презентации, совсем тоскливо стало. Это что же с миром делается, если уже сказочных персонажей в реал потянули – тёмные дела творить? И решили всё-таки встретиться да самим посмотреть: может быть, ещё не всё потеряно? Ведь вы когда детям своим сказки рассказываете, вы же точно понимаете, где Свет, где Мрак, где Добро, где Зло, где Правда, где Ложь. Да и сами это знали, когда маленькими были. Что же с вами такое сделалось, что всё с ног на голову перевернулось?

Старый Месяц опять помолчал немного, потом продолжил:

– Хороши, нечего сказать. Давайте, мол, в сказке халяву себе поищем! А где труд тяжкий над новым продуктом? А где прибавленная стоимость? Короче, вот и решили мы обратиться к вам воочию: не превращайтесь вы в тех жаб, которых мы вам показали, оставайтесь людьми, верните себе детскую веру в добро.

Гости молча внимали словам Декабря. Слышали? Нет ли? Прониклись ли? А между тем на столах появились маленькие серебряные стаканчики, и седобородый обратился к гостям:

– И в знак того, что вы нас поняли и приняли сказанное, давайте закрепим это глотком содержимого из ваших бутылок, о которых давеча разговор был.

Это дело другое. Сразу все зашевелились, зашумели, запотирали ладошки. Кто-то принёс и «Реми Мартен». Наполнили стаканчики. Однако чуткие провайдеры от питья отказались. Мало ли что, в сказке всё-таки находимся. Вдруг рога вырастут? Отговорились: нам, дескать, ещё снегоходы из леса выводить, а за руль подшофе – ни-и-и-ззя! А менеджеры, беспредельщики да мудроплёты – тут как тут. Когда ещё доведётся такого напитка попробовать, которым сама английская королева не брезговала?

И братья-месяцы стаканчики тоже подняли, пробуют, причмокивают, улыбаются. Только менеджеры один за другим рожи кривят. А старик тут и говорит:

– Да, ребята, забыл сказать, мы тут колданули маленько. Теперь это не коньяк, а кипрей, напиток из иван-чая. Вещь для здоровья полезная, только есть у неё фича такая (гости насторожились) – отведавший этого чая врать больше никогда не сможет.

При таких словах менеджеров из-за столов будто вихрем вымело. Давай скорей пальцы в рот совать.

А старик смотрит на них и печально так улыбается.

– Да пошутил я. Обычный чай. То проверка вам была. На вшивость, так сказать. Хотелось посмотреть ещё раз, поняли ли вы хоть что-нибудь. Да видно, бесполезно с вами дело иметь, и не нашими аргументами вам души править. Так что ступайте отсель, да и живите как вам ваша совесть подскажет, если осталось ещё что-нибудь от неё.

И запуржило, замело на таких его словах, да так, что вытянутой руки не видно. Впрочем, никто и напугаться не успел, как всё стихло. Только глядь – нет никого, и даже кострища не видно...

Когда на трассу выбрались, даже посветлело немного. Пока охрана снегоходы на трейлеры грузила, решили перекурить. Выпить бы по глотку, да стрёмно как-то, после происшедшего-то.

– Это всё ты! – толкнул плечом один соискатель сказочной выгоды другого. – «Скорей надо, скорей! Быстрей вопрос решим, в новом году уже с тринадцатью месяцами будем!». Переждали бы Новый год, всё бы в шоколаде было. Ты видел, какой сопляк на месте января сидел? Как там, в сказке-то? Чей месяц, тот и главный вроде. Мы бы его быстро ушатали. Сделали бы ему олл-инклюзив какой-нибудь пожизненный, да танчики сверху в качестве бонуса – пусть позабавляется малец, жалко, что ли? Какие у них там развлечения в лесу? А насчёт пожизненного, сам понимаешь...

Говоривший фальшиво пропел: «Ничто не вечно под луной» и сердито сплюнул в рыхлый снег.

* * *

Вот так закончилось путешествие за сказочной халявой. Без вредных, в общем-то, последствий. Только беспредельщики да мудроплёты первое время странно себя вели. Вдруг посреди какой-нибудь своей речи замолкнут внезапно, глаза внутрь себя заведут и к чему-то как будто прислушиваются. Потом-то их отпускает, конечно, опять люди как люди.

А тринадцатый месяц в году кое-кто и без колдовства себе сделал. Не верите? А посчитайте, сколько месяцев в году по двадцать восемь дней будет? То-то ли! Опять же и считать просто – ровно по четыре недели в каждом отчётном периоде. Для вашего же удобства.

Что вы говорите? У вас всё не так? Ну, это пока. И тогда мы идём к вам!

Жду своего чеLOVЕка

(главы из романа)

Глава первая

– Не срывайте с людей маски, возможно, это всего лишь намордники! – Катя стянула с лица смешную «одноразовую» маску, выбросила её в урну, весело изобразила страшную рожицу и по-вампирски клацнула зубами. – Р-р-р! Увожу мужей, совращаю девственников!

Алексей от души рассмеялся и приветствовал её преувеличенно торжественным поклоном.

– Ну здравствуй, грабли! – надула губы Катя, игриво поцеловала Алексея в щёку и цепко взяла его под руку. – Давненько не виделись...

Алексей даже не подозревал, каким коварным окажется путь этого поцелуя.

– Грабли?.. Причём тут примитивное сельскохозяйственное орудие? – спросил он серьёзно, но глаза его смеялись.

– Ты же был по уши влюблён в меня! Почему не звонил? Думал – само рассосётся?!

Катя соблазнительно провела ладонями по своей безупречной талии. Алексей ответил ей обезоруживающей улыбкой.

– Признавайся, негодяй! – рассмеялась она. – Думал увидеть меня потрёпанной жизнью? С кривыми зубами, на голове мочалка, на теле нет живого места от целлюлита?!.. Ан нет! Я всё та же неотразимая Кэт! Сногсшибательная красотка! Фигура идеальная, поскольку питаюсь исключительно мужскими сердцами!

Алексей неопределённо махнул рукой. Завязать узел в жизни бывает легко, а вот распутывать его порой приходится целую жизнь.

– Всё так же трудишься волшебницей?

Катя выдержала аристократическую паузу.

– Разумеется, ещё какой! Прожжённой! Существую на средства влюблённых в меня мужчин, – высокомерно подтвердила она. – Я целеустремлённая и позитивная. Исполняю исключительно свои желания... Живу по принципу «Любить нельзя использовать». Где ставить запятую в этой фразочке – выбираю сама! Работа у меня обыкновенная – выдаю пинки и меняю проигрыватель на выигрыватель. Адекват – не наш формат! Меня есть за что носить на руках... Однако не всё, что происходит в моей жизни, радует.

То и дело она демонстративно доставала модный телефон.

– Недешёвый матюгальник! Навороченный! – махнула она им, перехватив любопытный взгляд Алексея. – Одна из последних моделей. Всё гениальное просто, красиво и дорого.

Алексей открыл перед ней дверь кафе. В гардеробе Катя задержалась у зеркала и осталась довольна своим внешним видом.

– Алексей Юрьевич! – слегка поправив причёску, бросила она. – Смотрю на себя и думаю – повезёт же кому-то сегодня!

О! Кто бы знал, сколько сил и средств было потрачено ею на поддержание облика, который нравился многим!

Катя критическим взглядом окинула кафе и резко повернулась к Алексею. С гримасой разочарования она сделала шаг назад и расправила плечи, демонстрируя своё глубоко декольтированное платье. Определённо, в этом была провокация. И Алексей отметил, что она сейчас так же притягательна, как в день их первой встречи. Эта мысль отсылала его на три года назад. Он захотел вспомнить ту самую необыкновенную минуту преображения, когда любовь проникает в сердце, накрывает сознание и вводит в состояние, близкое к помешательству. С первого взгляда...

Он увидел Катю летом на улице, в очереди, кажется, за апельсинами. Она ему сразу понравилась. Алексей до неприличия долго любовался её красотой. Когда Катя отошла от прилавка, он преградил ей дорогу и смущённо стал нести какую-то чушь. Он всегда стеснялся знакомиться с девушками на улице. Он считал, что выглядит в такие моменты нелепо, и от этого ещё больше смущался. Позже Катя рассказала ему о своём впечатлении от их знакомства:

– Ты был по-настоящему смешон, Алексей Юрьевич! – при этих словах она высоко подняла голову. – Ты выплыл ко мне откуда-то сбоку с идиотской улыбкой. Первые мгновения нашего знакомства ты стоял передо мной обалдевший, словно тебя пыльным мешком по голове огрели. Раз ударили! Второй огуляли! Третий накатили!.. Ты стоял и пожирал меня глазами. Они излучали дикий восторг. Растерянный, жалкий, беспомощный – классический портрет влюблённого! Как первобытный человек, ты выдавливал из себя восторженные звуки. Пык-мык, мык-пык. «Ты так настойчиво мычишь, что хочется раздеться», – улыбнулась я. Сразу было не ясно, умеешь ли ты говорить? Понятное дело – клиент втрескался! Или сумасшедший?.. Надо было безучастно пройти мимо и не оглядываться. Затеряться в толпе. Так советуют поступать психологи. Но я почему-то сразу отнеслась к твоему состоянию с сочувствием, а затем решила сдаться.

– Может быть, мы продолжим наш увлекательный диалог за чашечкой кофе? – предложила я сама, не дожидаясь твоего детского предложения, наподобие: «Девушка, давайте я вас свожу в кино, куплю мороженое...». Новичкам везёт.

– И ещё ты сказала о себе: «Красивая, жизнерадостная и весёлая девушка с оптимистичным взглядом на жизнь, тонкой душевной организацией, живым блеском в глазах и харизмой», – добавил Алексей и тут же прокомментировал: – Недаром в дикой природе всё красивое и привлекательное смертельно опасно.

– Да! Для одних я – солнышко, для других – солнечный удар, а кому-то и вообще ничего не светит! Могу согреть, а могу и сжечь дотла. Жил бы ты сейчас спокойной одуванчиковой жизнью, если бы не напоролся на меня! – хлёстко добавила Катя. – Но вернёмся к воспоминаниям о нашей первой встрече. Через пару минут знакомства печать острого недовольства на моём лице сменилась благосклонной улыбкой. Ты прекрасно знаешь – я не из тех, у кого на лбу зажигается табло: «Хочу замуж! Жду предложений! Но за очень страшного не пойду!» или «Согласна на мужчину любого возраста и наружности, за исключением прокажённых и буйнопомешанных!».

– Там было написано: «Хочу влюбиться! Ищу жертву!» – добавил Алексей.

– Подтруниваешь?.. Нет! Ты мне тогда определённо не понравился... Долговязый очкарик, застенчивый, сорокапятилетний индивидуум с правильными чертами лица и глазами непризнанного гения, неопытный в смысле уличных знакомств. Мямлил что-то несуразное о красоте Петербурга и его пригородов. Расточал в мой адрес комплименты. Тоска! Я и без тебя знаю, что безумно красива! Лихорадочно и безуспешно ты искал тему, интересующую меня. Я коротко обозначила круг своих интересов: «Кулинария, косметика, шмотки, шопинг и прочая женская дребедень». Боже мой, как безвкусно ты был одет! Безобразная футболка в стиле «винтаж шик», мятые джинсы как у хиппи, запорошённые пылью штиблеты типа «чоботы». Меня подмывало спросить: «А осенью вы носите телогрейку? Жаль, что теперь не осень!» Словом, выглядел ты как оборванец. «И этот тип посмел приблизиться ко мне?!» – с отвращением подумала я. Что ты мог противопоставить моей идеальной внешности? Успокойся! Ты никогда не обладал наружностью гусара, сокрушителя женских сердец. Я до сих пор не могу понять, зачем ты так загадочно и напряжённо держал правую руку в кармане куртки, словно стиснул там гранату? Ты решил на случай неудачи подорваться вместе со мной? Чтобы и мокрого места не осталось?.. Ха! Очень эффектно, очень романтично! Вот что делает с нами настоящее чувство! О нас написали бы в криминальных сводках! Наши останки показали бы по телевидению в репортаже под заголовком «Взрывоопасная любовь» или «Термоядерная страсть»! Я безошибочно определила, что ты так смел, потому что женат, и готова была гордо произнести: «Я не встречаюсь с женатыми мужчинами! А ваше враньё, молодой человек, рано или поздно выяснится!» Ты попытался обвести меня вокруг пальца! Когда я привела тебя в турфирму, помнишь – на вопрос о семейном положении в анкете ты ответил: «Безвыходное».

– Разве я тогда солгал? – грустно улыбнулся Алексей. – А ты в графе «Профессия» написала: «Красавица».

– И эта профессия меня кормит... Вернёмся к основной теме разговора. Твоя неуклюжая попытка познакомиться со мной была обречена на неудачу, но я решила сдать крепость без боя!.. Почему? Мне в тот момент было одиноко, я скучала. Меня ежедневно одолевал сплин. А одиночество – это состояние, о котором даже некому рассказать.

– «Любить, нельзя использовать» или «Любить нельзя, использовать» – куда ты тогда поставила запятую?

– Сам подумай! Надо же – великое счастье привалило! Какая мне была корысть тусить с тобой – женатым оборванцем?! Женить тебя на себе я не могла! Потрошить твои карманы? Было бы чего потрошить!.. Просто моё чуткое сердце тронули тогда твои откровенные и грустные стихи:

– Что? Надо было тебе отказать?! Чтобы ты жался за продовольственным киоском с побитым видом и провожал меня слёзным прощальным взглядом? Ты ходил бы остаток жизни сам не свой, думал бы о небесных кренделях! Но в тот день тебе выпала козырная карта – я обратила на тебя внимание!.. Что ещё ты хочешь узнать? Я раскусила тебя на первом же свидании. Вот моя оценка – закомплексованный провинциал, полуинтеллигент с университетским дипломом в кармане, хочет казаться интересным. Скучно и глупо!.. Вывод: можно подцепить на разок, а там – как пойдёт... Пришлось понянчиться с тобой, умело чередуя кнут и пряник, прежде чем ты стал похож на человека. Мы приодели тебя в бутиках, откормили в ресторанах. В постели ты вёл себя на жиденькую троечку. И скажи спасибо, что я поставила тебе хотя бы «государственную отметку»! Значительно позже я пробудила в тебе вулкан. Все зажатые мужики – непревзойдённые любовники!.. Словом, я тебе встретилась, а ты мне – попался... «Почувствуйте разницу!».

Алексей согласился – историю уличного знакомства с Катей невозможно было вспоминать без улыбки.

– Идеалист, наивный недотёпа, – задумчиво прибавила Катя, – ты был не такой, как все мои поклонники...

«Не такой как все»?.. – при этой мысли у него в памяти всплыл армейский эпизод.

Алексей патрулировал в военном городке. На скамейке около продовольственной автолавки курили две симпатичные особы. Алексей задумчиво покрутил звёздочку на пилотке и уверенно направился к ним. В голове у него зрели две-три дежурные фразы для знакомства с «объектом противоположного пола».

– День добрый, – осторожно начал Алексей.

– Щас посмотрим! – последовал суровый ответ.

– Отвали, воин!

– Не подскажете, который час?.. – не сдавался он.

– А ведь я замуж хотела выйти по любви! – подняла на Алексея полные слёз глаза одна из девушек.

– Дурёха! – рассудительно отвечала другая.

– Время не подскажете?.. – продолжал подкатывать Алексей, понимая, что девушку бывает трудно понять, но всегда легко обидеть. – А?

Одна из девушек, всхлипывая, усадила Алексея рядом и протянула ему сигарету. Оказалось, что зовут её Лена, а подругу – Таня, что она целых два года ждала из армии парня. Была всё это время ему верна. «Возлюбленный» оказался «предателем». Привела его в ЗАГС...

– Женись, думаю, сволочь! А он...

– А он – кобель! – перебила Таня. – Ладно, не хнычь. Мужиков вокруг видимо-невидимо. Накопаем тебе хоть начальника, хоть гвардии майора, хоть гаишника – оператора машинного доения, а хоть и артиста цирка. Хочешь артиста? Женим – и пикнуть не успеет!

Лена взглянула на подругу и снова заревела.

– Ладно, не хочешь артиста, не надо, – Таня толкнула Алексея плечом и схватила его за погон. – А ты кто такой?

– Я первый волынщик Англии.

– Кто-кто?

– Музыкант я. А это мой инструмент, – Алексей эксцентрично помахал над головой карабином. – Я на нём музицирую.

Таня в знак восхищения протянула ему барбариску. Алексей съел её вместе с фантиком.

– С ума обалдеть! Не иначе, чокнутый, – Таня присвистнула и выразительно постучала кулаком по деревянной скамейке. – Сыграй нам что-нибудь душещипательное на своей царь-пушке.

– Один секунд! – Алексей положил карабин на колени, расстегнул сумку и ловко натянул на голову противогаз.

– Интересный парень! – рассмеялась Таня и погладила его по голове.

– Он мне тоже нравится. Не то Фантомас, не то Ихтиандр, – расхохоталась Лена. – Он не такой, как все!

«Не такой как все! Что может быть лучше?!..» – подумал Алексей, возвращаясь к воспоминаниям о первой встрече с Катей.

– Я как раз собрался в кино. Не составишь компанию? – слегка смущённо предложил он, когда они вышли из кафе.

– Охотно, – без колебаний согласилась Катя.

Они поехали в «Радугу». Там шла очередная незамысловатая голливудская «стрелялка». Рекламный текст утверждал, что фильм основан на реальных событиях. Действие картины разворачивалось сразу после Второй мировой войны. Главный герой фильма – английский разведчик-супермен, который в одиночку должен «спасти мир от советской агрессии». Его забросили в СССР, чтобы он тайно пробрался в Москву, в Кремль и выкрал план будущей войны.

Первым делом он пригласил секретаршу высокопоставленного советского чиновника в лучший московский ресторан – там под балалайку медведи зажигательно плясали «Калинку-малинку». На столе красовались огромная тарелка с чёрной икрой и, конечно же, гранёные стаканы и целая батарея «Столичной». Водка лилась рекой. После третьего стакана шпион принялся за свою шпионскую работу. Сначала он развеселил спутницу серией пикантных английских анекдотов, затем принялся напоказ сорить деньгами, заказывая самую дорогую закуску, рассыпался в комплиментах, а когда изрядно захмелевшая девушка уже едва держалась на ногах, предложил ей руку и сердце.

Соблазнив и завербовав секретаршу, супергерой с её помощью проник в секретный подземный бункер, где хранились особо важные документы. Но вездесущие агенты НКВД выследили его, схватили и среди ночи приволокли прямо к Сталину. Видимо, им больше некуда было девать шпионов. Сталин встретил супергероя в огромном, как футбольное поле, кабинете. Попыхивая трубкой, он неторопливо вёл допрос, листая и читая вслух те самые секретные бумаги. Улучив удобный момент, бесстрашный супергерой изловчился и вырвал из рук вождя папку с планом войны, затем с быстротой молнии выпрыгнул в окно и угодил прямо на Красную площадь. Там, сидя за рулём скоростного автомобиля, его уже поджидала сообщница – длинноногая блондинка модельной внешности.

Не обошлось без гонок по ночным московским улицам. Погоня с чудесами пиротехники и оглушительной стрельбой выглядела эффектно. Уйдя от преследования, шпионская парочка на воздушном шаре полетела в Англию, разумеется, по пути предаваясь любовным утехам. Воздушный шар почему-то полетел не на запад, а на восток. От потрясающего вида уральских гор, бескрайней тайги и величественных сибирских рек захватывало дух. В итоге всё завершилось «хэппи-эндом»: секретаршу арестовали агенты НКВД и расстреляли, секретные бумаги оказались в руках у важного и усатого английского генерала, супергерой получил орден и кейс, набитый деньгами, и с подругой-блондинкой укатил отдыхать куда-то в тропики на лазурное океанское побережье, а Сталину пришлось долго переписывать план грядущей войны.

Была полночь, когда Алексей и Катя вышли из кинотеатра. Он посмотрел на небо, где зажглись яркие звёзды. Есть ли там жизнь? Кто они, эти таинственные разумные существа? Как они выглядят? Они похожи на людей, только ходят на головах, нос – трубочкой, говорят ушами и летают на тарелках?.. Вероятно, они тоже подвластны эмоциям, тоже страдают и влюбляются... Человечество давно пытается наладить с ними Контакт, но «братьям по разуму», видимо, нет дела до людей.

Глава вторая

Три года назад Катя внезапно ворвалась в жизнь Алексея и уверенно повела его по дороге разочарований. Иногда ему с ней было очень хорошо, а порой невыносимо. Эмоциональные качели уносили их то к вершинам счастья, то сбрасывали в пропасть глупых ссор.

– Скажи, за что ты тогда полюбил меня? – однажды спросила его Катя под шелест опавшей листвы под ногами, во время прогулки в Павловском парке.

Алексей не смог внятно ответить на вопрос ни ей, ни самому себе.

Он влюбился в Катю с первого взгляда. Это – факт, не поддающийся логическому объяснению. Надо ли говорить, что вскоре Катя могла делать с ним всё что угодно? Через месяц бурных отношений выяснилось, что совесть не позволяет ей встречаться с женатым мужчиной. Это подстегнуло его к давно назревшему решению. Алексей подал на развод. Жена запротестовала.

Процедура развода оказалась болезненной. Но Алексею везло на людей. И в суде, и в ЗАГСе женщины встречали его доброжелательно, сочувственно и даже как будто радовались! Ему невольно передавалось их приподнятое настроение. Алексей утвердился в мысли, что только злые языки могут нашёптывать о пресловутой женской солидарности! По крайней мере, в вопросе развода женщины оказывали ему посильную помощь.

– Добро пожаловать! – с солнечной улыбкой встала ему навстречу юная секретарша.

Она помогла без проволочек оформить необходимые документы.

– Может быть, вы передумаете? – поморщилась судья, всем своим видом давая понять: к сожалению, она обязана задать такой нелепый вопрос.

Дело было рассмотрено в кратчайшие сроки.

– Это ваш самый главный документ! – торжественно произнесла симпатичная сотрудница ЗАГСа, вручая Алексею свидетельство о расторжении брака. – Я передаю его в ваши крепкие мужские руки! Храните его, сколько сможете!

Слова её звучали трогательно и проникновенно. У Алексея чуть было не навернулась слеза. Он вышел из ЗАГСа в отличном расположении духа. «Я люблю тебя, жизнь! Ты прекрасна!»

Алексей вспомнил первую крупную ссору с Катей. До того дня они несколько месяцев жили у неё. В чём была причина разлада? В постоянном ли стремлении Кати подавлять его, главенствовать во всём? Или он в очередной раз заподозрил её в измене?.. Он выступил с обличительной речью, что Катю окончательно взбесило. Она закрыла уши ладонями.

– Что это было?! – вспыхнула она, как спичка, когда он высказал ей всю правду.

Без лишней суеты Катя побросала в картонную коробку его вещи и выставила на лестничную клетку.

– Исчезни! Вон из моей жизни!

Она прошла в ванную, быстро смыла косметику под струёй холодной воды, посмотрела на себя в зеркало и метнулась к дверям. Если бы Алексей накричал на неё, то она бы наверняка успокоилась. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать в своё оправдание. Но у него не было сил на скандал, не было уверенности в своей правоте или чего-то ещё, чему он не знал названия.

– Убирайся! – холодно отрезала она и распахнула перед ним дверь.

Он посмел ей перечить! Он стремится ограничить её свободу! Она пришла в ярость. Она упивалась яростью.

– Ты растоптал нашу любовь! – театрально крикнула она в лестничный пролёт, до смерти напугав соседку, выносившую на прогулку мопса.

Алексей вышел на улицу, на мороз.

– Милый! – ехидно позвала она с третьего этажа. – Лови!

Алексей задрал голову. Катя высунулась в окно с торжествующим видом разгорячённого оратора. Но публичной порки не последовало. Она прицельно выбросила его большой чёрный шарф. Алексей машинально сделал шаг назад. Шарф зазмеился в воздухе и упал к его ногам на искристый предновогодний снег...

Этого ей показалось недостаточно. Катя выбежала на улицу, сорвала с Алексея норковую шапку, зачерпнула снега и с размаху нахлобучила её ему на голову.

Алексей почувствовал, что замерзает, стоя на ледяном ветру. Он понуро потащился к машине мимо огромной снежной бабы, мимо погребённой в сугробах спортплощадки. Он не видел новогодних ёлочных огней, что зажглись в каждом окне Катиной девятиэтажки. По лицу Алексея стекала вода. Он чувствовал себя солдатом разбитых войск, не выдержавших бой.

Оставаться наедине с самим собой было невыносимо. И Алексей уехал к своему другу детства Жоре Плетнёву. Тот был доктором экономических наук, что не помешало ему стать успешным коммерсантом. Кроме того, Жора грозился написать капитальный труд по новейшим методам ведения бизнеса. Друзья не раз выведывали у него рецепт коммерческого успеха. На их вопросы он отвечал тоном академика, глядя поверх массивных очков с толстыми увеличительными стёклами: «Я беру товар, умножаю цену на три и продаю дальше. Почему на три? Если умножить на два, на выходе получается маловато. Если умножить на четыре, то начинает просыпаться совесть. А этого нам никак не надобно».

– Ого! – воскликнул Жора, отворив дверь, и, забрав мокрую шапку Алексея, задумчиво повертел её в руках. – Что по этому поводу думаешь?

– Думаю напиться!

Жора весело ткнул его кулаком в грудь.

– А помнишь, как ты читал стихи проституткам?

– Да! – проходя на кухню, ответил Алексей. – А потом оказалось, что они стащили у тебя в ванной шампунь и туалетную воду.

– Подарок бывшей жены! – многозначительно известил Жора и поднял указательный палец. – И наследили на стенах и на потолке в спальне. Позор и безобразие!

Помедлив, Жора весело добавил:

– Я вызвал скорую сексуальную помощь!

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Алексей. – Опять?..

– Тёлки – это не ко мне! Мы едем на мою дачу. Ты, я и Любка. Водка и закусь – твои. Отпразднуем Новый год! Развеешься. Утопишь печаль в вине, подурачишься. Забудешь свою богиню. Вспомнишь всё хорошее, настоящее. Любка ведь тебе всегда нравилась! А?

У Жоры был мозг математика.

– Она всегда эффектно выглядела, – подтвердил Алексей. – Из наших одноклассниц она самая яркая.

– Ну! Любовь – одно имя чего стоит! А моя дача – настоящий оазис! На дворе зима. Так что рыбалка, грибы и ягоды отпадают. Из всего приятного остались лишь вино и женщины, – сделал точный математический расчёт Жора. – К тому же дача отрезана от суетного мира дремучим лесом. Ближайший продмаг в двух километрах, поэтому алкоголем и прочими вкусностями надо запастись здесь. В случае нехватки сбегать за добавкой не получится.

И они уехали в загул.

Люба, разгорячённая, с едва прикрытой полупрозрачным платьем пышной грудью, собирала на стол, гремела посудой, шумно переставляла стулья и без передышки смеялась. Она что-то замышляла, весело поглядывая на Алексея, и приговаривала:

– Ты – Дед Мороз! Я – Снегурка! Схлестнёмся сегодня?

То и дело она тискала его в своих объятиях, демонстративно обращаясь на «вы» и предлагая немедленно выпить на брудершафт чего-нибудь горячительного. Но Алексею было всё равно. Перед глазами у него стояла Катя.

– За папу! – тоном, не терпящим возражений, предложила Люба тост и следом второй: – За маму!

– Знаешь, Люб... – после второй рюмки засмущался Алексей. – Я не могу так.

– Э! Постой! – воскликнул Жора. – Да ты влюбился!

– Это плохо?..

Алексей хотел продолжить, поставив глагол «любить» в прошедшее время, но промолчал и грустно посмотрел в окно. Дачу обступили сугробы. За частоколом ограды просматривался лес. На небо высыпали звёзды. Ущербная луна клонилась к земле. Ох уж эта луна!.. Она вечно там, где угасают мечты, где разбиваются сердца.

– Ничего! Не грусти – она к тебе ещё вернётся! – пророчески объявил Жора. – Таких, как ты, не бросают. Смысл? Не вижу в этом акте никакой логики!

– Тогда надо выпить за любовь, – предложил Алексей третий тост.

Жора разлил по стопкам водку.

– Ну вот, – сокрушённо сказала Люба, выпив вместе с ними за любовь. – Ничего не вышло. Мальчики! Пошли все вместе в баню мыться! Потом постреляем по воронам фейерверками – и к столу. Как-никак, Новый год на пороге!..

От этих слов Алексею стало уютно на душе. Люба потянулась за бутылкой. Алексей взмолился взглядом и замахал руками.

– Слон стоит на четырёх ногах! – подняла Люба четвёртую стопку и пихнула Алексея плечом в грудь.

После бани друзья сели за праздничный стол у большого окна в тишине при ярких звёздах. Ночь. Новогодняя пальба разносилась под небом. Фейерверки трепетали в вышине, мерцая, словно россыпи самоцветов, и угасали. Кособокий домишко, утонувший в сугробах, свист метели, песня ветра в трубе, тёплая компания... Что ещё нужно для хорошего настроения?

Новый год – это всегда чудо! Эта мысль напомнила Алексею необычный случай двадцатилетней давности...

Весна. Баренцево море. Потрёпанный штормами рыболовецкий сейнер. Многомесячный рейс, без заходов в Мурманск для отдыха, подходил к концу. Притиснутые друг к другу на долгие месяцы люди устали. Раздражение нарастало, копилось. По сейнеру прокатилась волна ссор, нелепых, беспричинных. Правда до мордобоя пока что не доходило.

Особое внимание было сфокусировано на симпатичной студентке-практикантке. Многие смотрели на неё то с вожделением, то с ненавистью. Не раз, когда она появлялась в кают-компании, кто-нибудь из команды психовал. С силой хряпнув кулаком по обеденному столу или швырнув на пол железную кружку с компотом, моряк выбегал вон с перекошенным лицом.

– Давай закатим свадьбу! – выдвинул диковатое предложение боцман. – Погуляем в море по первому разряду!

– Какая тут свадьба? – возмутился Алексей. – У народа кулаки чешутся!

– Без драки – разве это свадьба?!

Говорил он это сурово, мрачно глядя в круглый иллюминатор, где маячил кусочек стального неба. От слов боцмана в памяти Алексея возник яркий образ – картина Иеронима Босха «Корабль дураков». Корабль без руля и ветрил плывёт неведомо откуда и неведомо куда. Он переполнен безумными людьми. Эта старинная метафора надёжно застряла у него в мозгу.

Каждый день к Алексею в каюту вваливался второй помощник капитана и, быть может в сотый раз, просил рассказать один и тот же анекдот.

– Людоеды поймали троих и затеяли игру. Кто удивит их, того отпустят, остальных – на шашлык! Каждому дали по два больших железных шара и до утра поместили в отдельную хижину. Чуть свет – людоеды навестили одного из пленников. Оба шара надраены, намыты, блестят, как солнце. Эка невидаль! Отправили его на сковородку. Заглянули к другому. Он поставил шар на шар и сам сел сверху. Оставили его на ужин. Вождь один пошёл к третьему. Ждали его людоеды, ждали... Наконец появился. На лице – искреннее удивление. Спрашивают – ну как? Тот руками разводит. Говорит: «Ничего не понимаю – один шар сломал, а другой потерял!»

Чтобы скрасить однообразие, Алексей рассказывал анекдот сочно, представляя действия его персонажей в деталях.

Второй помощник хохотал до слёз. Затем уходил на вахту. На следующий день появлялся с той же просьбой.

– Один шар сломал, а другой потерял? Так, Юрьич? – переспрашивал штурман и, не дожидаясь ответа, восклицал уже в дверях каюты: – Вот умора!

После его визита Алексея охватывало ощущение весёлой катастрофы.

Однажды второй помощник признался, что готов начистить физиономию боцману. Он считал его человеком технически грамотным, а посему способным испортить какой-нибудь механизм. Драться Алексей ему отсоветовал и для разнообразия рассказал другой анекдот:

На операционном столе лежит пациент. Врач берёт в руки скальпель.

– Доктор! Я жить буду?! – спрашивает пациент.

– А смысл?! – подумав, отвечает доктор.

Этот анекдот второму помощнику не понравился. Он ушёл хмурый. Вечером Алексей сам навестил его. Сейнер лежал в дрейфе, и второй помощник рыбачил из иллюминатора. Вдруг леска напряглась. Рыбак стал её вытаскивать. Она не поддавалась. Он выглянул в иллюминатор. Затем повернул к Алексею полные ужаса глаза и обрезал ножом леску. Задавать ему вопросы было бесполезно.

Перед вахтой Алексей всегда заглядывал к радисту. Тот вместо приветствия всегда с горечью произносил одну и ту же фразу:

– Представляешь, наука!.. В Москве – полночь, в Самаре – час, в Свердловске – два, в Новосибирске – три, в Красноярске – четыре, в – Иркутске – пять, в Чите – шесть, в Хабаровске – семь, в Магадане – восемь, на Камчатке – девять! – Он с силой стучал кулаком по переборке и восклицал: – Бардак в стране!

– С командой творится что-то неладное. Как бы чего худого не вышло. Развинтились шурупы в головах у парней – прямо беда! При такой обстановке жди чуда! – поделился с Алексеем своими опасениями капитан и рассказал забавный эпизод из своей богатой биографии:

– На Новой Земле мне довелось побывать в пятьдесят втором году. Нас встретил сам «начальник Новой Земли» – товарищ Тыко Вылка. Он поинтересовался, что мы собираемся делать в его владениях. Старшой стал обстоятельно рассказывать о гидрологическом промере. Вылка оборвал его недовольным жестом.

– А водку вы привезли?! – серьёзно спросил он, глядя поверх головы старшого.

Образовалась гнетущая пауза.

– Тогда я пойду и позвоню Сталину! – сказал товарищ Вылка.

Он развернулся и уверенно пошёл по направлению к «красному чуму». Поговаривали, что у него там стояла «вертушка» – прямая связь с Москвой. Времена были суровые, былинные – нам стало не до шуток. Старшой явно сдрейфил. Я тогда спас положение, достав из рюкзака чудом сохранившуюся заначку – пол-литра «Столичной»...

Стремясь разрядить обстановку, капитан сейнера устроил праздник – хлебом и зрелищами народ услаждали во все времена. Он распорядился приготовить обед, облагороженный деликатесами. После обеда последовало выступление борцов. Несколько человек из команды занимались боевыми видами единоборств. Они и должны были показать свои навыки. Команда высыпала на палубу и расселась вокруг импровизированного ринга. Капитан и старпом – впереди, на почётном месте. Моряки подбадривали спортсменов бурными овациями и оглушительным свистом. Первые минуты схватки прошли гладко. Затем один из выступающих выхватил нож – так было задумано. Когда его нападение было отбито, он неожиданно достал пустую бутылку из-под портвейна и с дикими глазами треснул ею о железный фальшборт. Опасно брызнули осколки. Моряки притихли. Стеклянный дождь накрыл капитана и старпома. Начальство проявило выдержку. Капитан и бровью не повёл, а у старпома слегка отвисла челюсть. Нападающий взмахнул «розочкой» у него перед носом, перекидывая её из одной руки в другую. Капитан первый хлопнул в ладоши. Грянули аплодисменты – моряки бурно выражали восторг.

Выступление борцов не успокоило команду. Процесс коллективного сумасшествия продолжался. Алексей чувствовал – вскоре должно произойти нечто необычное.

Однажды утром сейнер встал для постановки гидрологической станции. Корабль покачивался на волнах между серым небом и таким же серым морем. Его потрёпанный вылинявший флаг смотрелся уныло. И вот среди этого гнетущего однообразия появился кит! Он всплыл у самого борта. О! Чудо! Алексей держал в руках батометр, готовясь прикрепить его к тросу, опущенному за борт. От удивления и восхищения он чуть не выронил прибор из рук. Кит посмотрел на Алексея добрым, умным глазом, выбросил фонтан воды и скрылся под ледяной водой, затем вновь вынырнул чуть поодаль.

– Смотрите! – не скрывая восхищения, крикнул Алексей. – Какое чудо!

Моряки смотрели на кита с восторгом, протягивали к нему руки, перегнувшись через фальшборт. Они радовались, как дети. Кто-то размахивал над головой тельняшкой, кто-то приветствовал кита трёхпалым свистом. Кто-то пустился в пляс под звуки губной гармошки. Впервые за много недель их лица озаряла радостная улыбка. Явление кита чудесным образом исцелило их от уныния, от зла.

Алексей закончил рассказ. Друзья задумчиво молчали. В предновогоднем лесу ухал филин. За забором куда-то торопился подвыпивший сосед, пытаясь закурить на ветру. На ухабистой дороге громыхнул грузовик.

– Что ты называешь чудом? – задумчиво спросила Люба.

– Чудо – это явление, природа которого для нас непостижима...

Глава третья

Алексей поймал себя на мысли, что не сводит глаз с Кати. Она, конечно, заметила его смятение. Сердце вдруг приятно кольнуло, словно его пронзила нежная стрела Купидона. Алексей скользнул ищущим взглядом над головой бармена, над красочным натюрмортом на стене, скользнул взглядом по замысловатой лепнине высокого потолка... Где прячется маленький крылатый шалун с озорной кудрявой головой, с метким луком в руке, с колчаном за спиной, полным острых стрел?.. Что знает о любви охотник за человеческими сердцами? Его дело – пустить стрелу и улететь. А счастье или страдание ожидает его жертву – ему всё равно.

Алексей понял, что любит Катю как прежде, но он не хотел выказывать ей силу своих чувств. Не из опасения, что она могла бы злоупотребить ими. Просто он не любил подобные излияния.

Катя окинула кафе оценивающим взглядом.

– Эй! Что это за место? – с притворным возмущением воскликнула она. – Куда ты меня пригласил?! Это реальный колхоз! Потешный общепит! Милый, посмотри вокруг – здесь ни одного жиголо, ни единого мачо!.. К тому же, я уверена – здесь отвратительная кормёжка!

– Я тебе аплодирую. В своём гневе ты очаровательна, – слегка похлопал в ладоши Алексей. – Перестань со мной кокетничать. Мы ведь договорились оставаться друзьями, и не более того.

– Никогда не знаешь, куда тебя понесёт в следующую минуту... – артистично вздохнула Катя и цокнула языком, любуясь на себя в зеркало на стене. – Точёная фигурка! Не правда ли? А? – она легонько щёлкнула его по носу салфеткой, сложенной в трубочку. – «В раба мужчину превращает красота!».

– Для справки – рабовладельческий строй давным-давно канул в Лету, – шутливо-назидательным тоном парировал Алексей. – Он был полон противоречий. Рабский труд оказался непроизводительным. Грубая эксплуатация привела к жестоким бунтам. В результате огромные рабовладельческие империи были стёрты с лица земли! По крайней мере, так пишут в школьных учебниках.

– Выброси свои учебники в мусоропровод или сдай в утиль! Ты глубоко заблуждаешься! Ты безнадёжно отстал от времени! – продолжала Катя, пересекая зал кафе походкой светской львицы. – Женская красота порабощает. Только в твоей каменной душе она не находит отклика. Что ты так на меня посмотрел? Наконец-то ты вспомнил, малыш, что красна изба углами, а девица – ногами?

Она надменно шла мимо барной стойки, мимо картины с изображением куртуазного кота. Она «фигурировала».

– Что нового на всех твоих фронтах, включая личные? – поинтересовался Алексей.

– В принцев по-прежнему не верю, в их сказки – тем более! Пусть другие девчонки бегают за ними, а я не собираюсь участвовать в этой глупой давке, – рассудительно сказала Катя, располагаясь за свободным столиком у окна. – В общем, синие наступают, зелёные обороняются, затем зелёные наступают, а синие обороняются!

– Не может быть, чтобы у тебя было как на классических штабных учениях, – усомнился Алексей.

Не глядя в меню, он заказал её любимый суп с креветками, салат с сёмгой, два больших капучино с корицей, десерт из запечённых яблок с орехами и мёдом, коктейль «Город грехов». Он помнил её вкусы.

– «Город грехов» – ванильная водка, амаретто, коричный и апельсиновый ликёр...

– Грех сладок и притягателен. Он кружит нам голову.

– Ты прав!.. Дела отвратительны. Сердце разбито. Грудь бы мне побольше, а мозгов поменьше, отличная получилась бы баба. Живёшь так, о себе не думаешь... – посетовала Катя. – Я всё ещё трачу жизнь на поиски настоящего мужчины и других сказочных героев...

– Быть может, ты слишком требовательна?

– Я ищу не пьющего.

– М-м-м... Не думал, что у тебя такие скромные запросы!

– Не пьющего мою кровь!

– С этим, надо полагать, дело обстоит сложнее?..

– Я не ищу пустых знакомств! Я ищу ровню, родственную душу в желанном теле!.. Пока что горизонт чист, ибо я помню – не размениваясь, получаешь лучшее.

– Разумеется, Катюша. Тебе нужен добытчик и каменная стена.

– Мужчина в моём понимании – воин, а не сынок. Я, соответственно – тыл, а не мамочка! Мой совет девушке, ищущей рыцаря, – будь принцессой! Лошадь у рыцаря уже есть. И никогда не называй меня Катюшей! – театрально прошипела она. – Катюша, Катя, Катька! Или на иностранный манер – Катия. Почему меня не назвали хотя бы Катариной или Леопардой?

– Действительно! – рассмеялся Алексей. – Быть может, лучше... м-м-м. Каролиной? Но это, так сказать, парадное имечко. Твоё настоящее имя – Забава, а точнее – Туся! А фамилия – Вредина.

– Туся Вредина? – оживилась Катя. – Да! Я обожаю тусить! Гульбанить! Люблю, когда жизнь бурлит! Ха! И я не боюсь быть дурой: кругом все свои! Но ты не угадал. Меня зовут – Чуда! И вообще:

Форточка над их головами внезапно распахнулась. В кафе ворвался весенний ветер. Занавески надулись, словно паруса каравеллы, готовой отплыть к берегам неведомой земли. Струны под карнизом напряглись, как леера. Через несколько мгновений порыв ветра стих, но воображение Алексея успело нарисовать рангоут уходящего в океан корабля. Глядя в окно, он продекламировал:

– О!.. Алексей Юрьевич! – одобрительно произнесла Катя. – Ты, оказывается, большой печальник! Раскрыл-таки свой неповторимый образ!

– Неужели тебе понравились мои стихи?

– Не вдаваясь в подробности, скажу – ты на мне не женился, и этого достаточно, чтобы я наплевала на всю твою поэзию! Найди себе восторженную подружку с отсутствующим филологическим взглядом, длинным шарфом и беретом, готовую ежеминутно петь тебе дифирамбы. Я на эту роль не претендую. А мне нужно, чтобы рядом был мужчина, любящий, ценящий и ублажающий меня. Если поклонник не выполняет возложенные на него функции, то хочется передать груз дальше.

Катя смахнула пылинку с плеча Алексея и оценивающе взглянула на него: он такой милый, романтичный. Мечтатель! С ним замедляется течение времени. Уходит суета. Немаловажно, что он снисходительно относится к её фокусам, хотя и сокрушается. Она отлично его узнала за годы знакомства. Слишком много времени потребуется, чтобы так же хорошо узнать другого человека. Нельзя отпускать его! Такие люди – это капитал. А с капиталом следует поступать разумно, то есть умножать. Какую должность она определит ему при своём дворе? Паж, любовник и поэт...

– Смотри, влюбишься в меня – напишешь яркой краской похабные стихи на асфальте под моими окнами!.. Стихоплёт! Стихи – это твоя основная фишка, Алексей Юрьевич! Хочешь слыть умным? Хочешь, чтобы благодарные потомки не выбросили на помойку твои бесценные рукописи? И прочитали над твоей могилой что-нибудь наподобие лермонтовского: «Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой.»?

– Нет! Вот эти:

– Ах! Наша классическая литература необыкновенно точно отражала жизнь! Например, Лев Толстой. Анна Каренина не нашла ни одного настоящего мужчины и поэтому легла под поезд!

– Возможно, у неё была завышенная самооценка и большие запросы, – спокойно заметил Алексей. – Не находишь?

– Да! И у меня немало требований к мужчине! – встрепенулась Катя. – Я нахожусь в цветущем возрасте. Дурь уже выветрилась. До маразма – ещё далеко. К тому же я очаровательна, талантлива, образована, в меру испорчена и цинична! Высокая, если на каблуках... Добрая, если не злить... Любящая, если любить... Умная, если не задавать глупых вопросов... В мои двадцать девять дают знать о себе модельная внешность, второе высшее филологическое образование и два неудачных замужества... К тому же я коренная петербурженка, как утверждала моя прабабушка, из древнего дворянского рода ВЕВТужевых, восходящего к началу пятнадцатого века. Меня нереально взять приступом, но я могу сдаться сама.

Она взяла фужер с коктейлем и пренебрежительно вынула из него соломинку.

– Обойдусь без тонкостей!

Катя залпом выпила коктейль и быстро закусила салатом.

– Угости меня коньяком, кабальеро! – властно попросила она.

– Скромность – твой природный изъян.

Алексей сделал знак официанту.

– Трудно быть скромной, когда ты лучше всех!.. Друг мой, если тебя что-то во мне смущает, не следует сообщать об этом. Попробуй пережить потрясение самостоятельно! Наглость – второе счастье! Первое – я!

– Несомненно.

– Мужчины!.. – пренебрежительно сказала Катя, болезненно поморщилась и нервно достала сигарету. – Приходится есть сыр с плесенью, пить старое вино, ездить на машине без крыши! Кризис!.. А ты часом не женился, дружок?

– Это невозможно, – Алексей артистично щёлкнул зажигалкой. – Я один, а вас много.

– Логично, – облегчённо вздохнула она, прикуривая. – Хотя дурное дело – нехитрое.

– Ты ветеран. Заслуженный деятель флирта. Уважаю! – в голосе Алексея сквозила ирония. – Я давно хотел тебя спросить. Тебя, аса любовных интриг, истинную хищницу. Что, по-твоему, девушку прежде всего привлекает в мужчине в сексуальном плане? Ум, образованность, хорошие манеры, внешность, мускулистые руки, широкая волосатая грудь?

– Внешность – это последнее, на что я смотрю, – ответила Катя. – Разумеется, она не должна быть отталкивающей.

– Щедрая душа, власть, богатство? – продолжал перечислять Алексей.

Катя презрительно надула губы и остановила его резким движением руки, требуя тишины и внимания.

– Судя по твоему виду, я услышу сейчас леденящие душу факты, – не удержался от улыбки Алексей.

– Хорошо! Я открою тебе глаза! – назидательно заговорила она, стряхивая пепел на салфетку.

– Власть? Богатство? – повторил он.

– Нет! Ну включи ты своё серое вещество! Запусти в работу! Ну же! – весело крикнула Катя и придвинулась к Алексею. – У него должна быть классная задница!

– Что?! – растерялся он. – Как тебя понимать?

– Понимать меня не обязательно. Обязательно любить и кормить вовремя.

– Ты ставишь меня в тупик.

– Думай! Голова тебе для чего?! – негодовала она.

– Чтобы шапку носить? Или чтобы есть?

– Не понимаю!

– Похоже, шокировала? Ты обалдел, милый? Ты не ожидал такого расклада? Не слишком же ты разбираешься в сердечных делах!.. – Катя посмотрела Алексею прямо в глаза. – Повторяю. Если я выбираю парня по прямому назначению, то прежде всего смотрю на его задницу.

– С ума сойти! Снимаю перед тобой шляпу! – выказал неподдельное удивление Алексей и рассмеялся. – Признаюсь, у меня была несколько иная точка зрения... Я допускаю, что качественная попа может оказаться приятным бонусом – но не более.

– Мне плевать на твою точку зрения! Что? Царапает слух вшивого интеллигента простое человеческое слово?! – звонко рассмеялась Катя. – Люди на семьдесят процентов состоят из жидкости, к сожалению, многие из тормозной. Ты всегда всё усложнял! Эх ты, писатель, соль земли! Отставной козы барабанщик! Хочется покрыть всё и вся матом. В «Толковом словаре русского языка» профессора Ожегова ты не найдёшь частенько употребляемых мною словечек!.. Но сейчас не об этом... До чего ж вы, мужики, наивны! Ладно, не плачь. Вытри сопли и успокойся, ты не один такой детёныш.

– Твоя нервная система в отличном состоянии – заводится с пол-оборота!

– Рассказывать о своих достоинствах я могу до бесконечности, – утвердительно кивнула Катя. – Вот, к примеру, недавно написала своё резюме. Перечитала и расплакалась. Какой же всё-таки я замечательный человек!

– Поклониться тебе в пояс за это, что ли? – с преувеличенной вежливостью улыбнулся Алексей.

– Паяц! – воскликнула Катя и нахмурилась. – Я что, тут с тобой шутки шучу? Я не привыкла разглагольствовать! Ты спросил – я ответила. О! Если бы это было только моё мнение! Уверяю тебя, по заднице оценивает вас львиная доля прекрасной половины человечества. И ещё! Научись принимать правду с благодарностью. Я говорю тебе очевидные истины, которые должен знать каждый уважающий себя школьник. Небось, ты школу окончил без троек?

– У меня в аттестате было всего четыре четвёрки, а остальные пятёрки.

– Пупсик! Ты такой умный, что хочется тебя отравить!

– Отравить мне сегодняшний вечер ты уже успела.

– А я окончила школу с шоколадной медалью в коньячном соусе! Тоже мне, отличник-хорошист! Когда жизнь размеренная и я знаю всё наперёд, я маюсь, мне становится до тошноты скучно. Размеренная жизнь! Разве это жизнь?! – Катя шутливо выдохнула на Алексея струю ароматного табачного дыма. – А что ты? Университет, экспедиции, изучение мрачных глубин Мирового океана... Типа учёный муж? А-ха-ха! Что ты знаешь о дне человеческого общества, парниша?

– Этот вопрос не ко мне... – с лица Алексея не сходила улыбка. – Такой насыщенный, густой разговор у нас получился. Я даже не ожидал.

– Смеёшься? Хорошо смеётся тот, кто умеет смеяться! Тот, кто смеётся последним – обычный тормоз, – Катя залпом выпила коньяк и перевернула рюмку. – Сегодня у тебя приличный заработок, ты коммерсант. Но на что ты расходуешь нетрудовые доходы? Ты тратишь кровные на архивные справки, чтобы написать очередной исторический роман, галиматью... Видите ли, он писатель! Кошмар! Серые будни. Не понимаю, зачем тебе деньги? Кутить ты не умеешь. Содержать хотя бы меня, не желаешь. Где справедливость? Ответь мне! Деньги существуют для того, чтобы тратить их с шиком, с удовольствием!

– Как ты думаешь, почему учёные дают ураганам исключительно женские имена? – поинтересовался Алексей и заказал ещё коньяка.

– Ты хоть понимаешь, – фыркнула Катя, – что ты мне противен, малыш?

– Догадываюсь.

– Хотя всё это можно было бы легко исправить! Помнишь, как ты в детстве любовался ночным звёздным небом? Как восхищённо провожал взглядом падающую звезду? – Катя прищурилась и игриво ущипнула Алексея за руку. – Давай зажжём этот вечер? Мне всегда нравились мужчины в возрасте. Они знают, чего хотят!

– С чего это ты взяла? – Алексей с искренним удивлением посмотрел на Катю.

– Удивляюсь, как ты ещё уцелел на этом свете! Тебя давно должна была женить на себе какая-нибудь вертлявая прелестница и удавить в постели в первую брачную ночь! – Катя весело покачала головой и широко открыла глаза. – Ты в свои сорок пять рассуждаешь как желторотый птенец, как новорождённый... Слушай, субъект пищевой цепочки, сожрать тебя, что ли, как этот стейк? Я бы с удовольствием расправилась с тобой, голубь сизокрылый, но времени нет. А всё-таки есть в тебе харизма и характер!

Алексей задумался над Катиными словами и вспомнил море.

Чёрное море. Жара. Штиль. Сейнер точно вымер. Капитан дал добро купаться. Алексей решил освежиться и с наслаждением прыгнул за борт. Вода была тёплая, как парное молоко. Никогда прежде ему не доводилось купаться в отрытом море! Вокруг на километры – ни берега, ни корабля, внизу – сотни метров морской воды. Алексей окунулся с головой, вынырнул и медленно поплыл кролем. Вдруг его подхватило течением и понесло прочь от сейнера. Он развернулся и ринулся назад, широко загребая руками. Но не тут-то было! Течение уносило его всё дальше. Алексей беспомощно посмотрел на спину дежурного матроса. В первое мгновение он готов был крикнуть, позвать на помощь. Но отбросил страх и решил плыть. Он упорно боролся с течением, медленно продвигаясь вперёд. Неожиданно течение ослабло, затем другая струя подхватила его и прибила к сейнеру.

– Эй, малыш! – хмельным, срывающимся голосом закричала Катя и принялась трясти Алексея за руку.

– Ты совсем меня не слушаешь! Вечно ты думаешь о своём! Витаешь в облаках! А я, между прочим, всегда делюсь с тобой самым сокровенным, обнажаю перед тобой душу...

Алексей очнулся от воспоминаний.

– Завис, как компьютер! Вот умора! – Катя порывисто схватила со стола чашку, показывая всем своим видом, что хочет выплеснуть кофе на Алексея.

– Сейчас я тебя перезагружу!

– О-о-о!.. – Алексей осторожно забрал у неё чашку с недопитым кофе. – Каролине больше не наливать.

– Какой же ты всё-таки душный! – поморщилась Катя. – Не зря говорят – принять мужчину таким, какой он есть, может только военкомат. В конце концов, негодяй, ты угостишь девушку коньяком?

– Плеснуть мне в физиономию капучино с корицей – это не слишком гуманно, милая. Хотя вполне в твоём духе.

Катя принялась демонстративно поправлять под платьем лифчик.

– Убери свои бесстыжие глаза и закажи мне ещё коньяку, – попросила она, смягчив тон. – Ну же, красавчик! Живее поворачивайся! И поехали в отель! Не пожалеешь, Алексей Юрьевич, о безвозвратно потерянном времени. Учись не упираться рогом, а делать дело. Сорванный цветок должен быть подарен, начатое стихотворение – дописано, а любимая девушка – счастлива. Иначе не стоило браться за то, что тебе не по силам.

– Мы же договорились, что будем только друзьями.

– С тобой обхохочешься!.. А ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной?

– Верил до общения с тобой.

– Да! Я обещала дружескую встречу! – Катя нервно поправила чёлку. – Да! Мама учила меня, что врать некрасиво! Но разве я не красиво соврала?

– Зная тебя, мне надо было бы помнить об этом...

– Ну вот и приехали, солнце моё! – Катя выпрямилась, посмотрела на Алексея хмельными глазами и ущипнула его за руку, порываясь встать. – Рождённый ползать, освободи взлётную полосу!

– Прекрати паясничать, – спокойно сказал Алексей и жестом предложил ей сесть.

– У меня такой возраст, когда уже умеют ценить отношения, дружок! – заявила Катя. – Девушка надралась коньяку и поэтому готова в люлю с первым встречным? Думаешь, я такая?!.. Отставить отель! Поедем ко мне. Так и быть, вечером я дам тебе бокал глинтвейна и кусок пирога, а утром ты получишь чашку кофе и положенную тебе горсть риса.

– Горсть риса? – весело перебил её Алексей. – Хм. Звучит очень по-домашнему, даже по-семейному.

– Сиди и не рыпайся, шут гороховый! Ты всё готов поднять на смех! – насупилась Катя. – Вот что я хочу тебе поведать, мой бэби, про вашего брата-мужика! Было бы уже забавно встретить мужчину, которого интересуют настоящие отношения. Мужчину, способного чувствовать, выражать эмоции, понимать, уважать, ухаживать за дамой, добиваться её. Разве плохо, когда обоюдное желание растёт, копится? С настоящим кавалером я поделилась бы счастьем!.. Но таких парней не осталось – все заняты только собой! Чего ты молчишь? Битых два часа я пытаюсь втолковать тебе простые истины.

Алексей с невозмутимым выражением лица выслушал Катину обвинительную речь в адрес сильной половины человечества. Когда она сделала паузу, он подал ей стакан апельсинового сока.

– Надо полагать, это часть твоей будущей Нобелевской речи от имени всех обиженных женщин планеты Земля?

– Можно и так сказать! – с вызовом ответила Катя. – Меня постоянно преследуют умные мысли!

– Но ты движешься быстрее них! – добавил Алексей. – Позвольте вопрос оратору. Каким вы видите идеального мужчину?

– По мне, идеальный мужчина, – при слове «мужчина» Катя поморщилась, – это существо на уровне домашних животных, этакая послушная скотина. Он крепкий, выносливый, как мул. А ещё лучше – неприхотливое растение, наподобие стланика или саксаула, способного выстоять в любой ураган... Вот мой идеал!

– Теперь главное! – Алексей поднял руку. – Кто лучше, блондины или брюнеты?

– Фашистский вопрос! – отпарировала Катя. – Все хороши!

– Ты настоящий оракул, – с фальшивым восхищением сказал Алексей. – Твой крик души меня потряс! Теперь мне понятно, почему ты охотишься за богачами. Ты всё ещё мечтаешь о принце.

– Нет! Вовсе нет... – вздохнула Катя. – Ну почему подавляющее большинство молодых людей на первом свидании норовят показать в мобильнике свои фотки с накаченными бицепсами или рыбалку и мощный улов?.. Я знаю, ты не такой.

– Просто у меня нет бицепсов и улова.

– Где мой коньяк или хотя бы водка с лимонным соком в стакане с сахарным ободком? – Катя небрежно отодвинула пустую рюмку. – А почему ты смотришь на меня такими глазами, словно хочешь сказать: скучно с вами, девушка, спать с вами хочется.

Глава четвёртая

– Ну вот мы и дома! – сказала Катя, открывая ногой входную дверь своей квартиры. – Приехали на адрес!

Алексей критическим взглядом окинул прихожую.

– М-да... Мир не меняется. У тебя всё тот же творческий хаос. Потрясающе!

– Для уюта мне необходим беспорядок. Обои, отошедшие от стены, лишь подчёркивают домашнюю обстановку и не портят вид, – Катя обвила его шею руками и жарко поцеловала в губы. – Закадрил девчонку, ловелас! Ход твоих мыслей ясен: блондинка, ноги от ушей – чего ещё желать? И какой коварный – ведёшь себя, как нецелованный... Думаешь, тебе сегодня что-нибудь обломится?.. Сними очочки. Они тебе больше не понадобятся.

– Неужели? Ты исцеляешь зрение у мужчин?

– Запросто!.. – рассмеялась Катя и, немного подумав, добавила: – Они перестают видеть кого-либо, кроме меня. Отныне ты будешь слепо следовать за мной!

Она положила ладонь ему на грудь и тут же отдёрнула её.

– Ах! Как бьётся! – воскликнула она. – Ты славный! Берегись! Любовь лишает рассудка и вызывает усиленное сердцебиение, а это вредно для мужчин твоего возраста.

Она вновь поцеловала Алексея в губы и стала медленно расстёгивать его рубашку.

– Как все – любишь сладости, – медовым голосом сказала она и провела пальцем по его губам. – Я помню – в постели ты колосс! Бессловесный, необузданный и страстный великан!

– О! Не ждал получить от тебя столь высокий балл! – улыбнулся Алексей. – А ты.

– Я хорошая девочка – делаю то же самое, что и плохие, только хорошо.

– Целуешься ты лучше, чем готовишь... Чувствуется опыт...

– Отстань! В отличие от секса, поцелуй – очень интимная вещь. Я с кем попало не целуюсь, – она игриво вырвалась из его объятий. – Полотенце в шкафу. Халат и тапки – в душе. Шампанское и я – в постели! Не тормози, соколик!

Снизу поднималась тяга и толкала его к ней.

– Кружите меня, поручик, кружите! – рассмеялась Катя, побежала в спальню и закричала. – Я знаю самую любимую сексуальную позу женщины: она, стоя и слегка наклонившись – выбирает кольцо от Картье; мужчина сзади – готовит бумажник.

Алексей распахнул дверь в спальню. Катя вертелась перед зеркалом в одних трусиках.

– Не терпится? Неймётся? Держите себя в руках, молодой человек!

– Это как?

Его накрыл новый прилив желания.

– Ну же! Не робей! – сладко улыбнулась Катя, приглашая взглядом идти к ней. – Стоит ли так маяться?! Никуда не денешься – влюбишься и женишься!

Её стройные загорелые ноги в туфлях на высоких каблуках были циркульно раздвинуты. Её упругая грудь волнующе колыхалась при каждом движении. Алексей застыл на месте от восхищения. Он не мог глаз от неё отвести.

– Что такое? – повернулась к нему Катя. – Ты от счастья язык проглотил?

Она медленно сняла трусики.

– Это не для слабонервных, милорд!

Пламя страсти жгло их. Время упразднилось. Простые, неуклюжие слова плотской любви дрожали на губах. Вожделение бросало их в объятия друг другу. Алексей опрокинул Катю на спину, на постель, и взял за волосы на затылке – ей нравилось лёгкое насилие. Она застонала. Её пылкий взгляд скользнул по комнате к зеркалу, где отражались их тела. Блаженная улыбка блуждала по её влажным губам. Лёгким движением она сбросила на пол туфли.

– Иди ко мне, мой рыцарь, – ласково позвала Катя, включила с пульта музыкальный центр и властно добавила: – И не тупи! Удовольствие – дело техники!

Телесная страсть вновь связывала их. Её усилиями дружеская встреча обернулась началом новой любовной истории.

* * *

– Вчера ты вскружил мне голову, жеребец! – открывая сонные глаза, сладко зевнула Катя. – Опять на завтрак традиционное национальное русское блюдо – каша в голове... Помню – сидели с тобой в ресторане, поддавали... Дальше не помню. Милый, что было дальше?

– Ничего личного! – поддержал иронию Алексей.

– Абсолютно!

Он был взлохмачен и выглядел помолодевшим.

Катя нашарила под кроватью сумочку и, небрежно вытряхнув из неё тонкую сигарету, жадно закурила. По комнате пополз лёгкий табачный аромат.

– Я безнадёжно красива! – она посмотрелась в зеркало и вздохнула. – И как с этим жить?.. Я красива всегда. Утром – нежно, вечером – изысканно, в гневе – бесподобно красива... Не страдаю внезапными головными болями, характер весёлый и лёгкий. Имею осиную талию, упругую грудь и стройные ноги. Ничего не знаю о диетах и целлюлите. Великолепно образована, тактична. При этом не падаю в обморок при слове «задница». Глядя на тебя, думаю в ближайшее время заказать футболку с надписью на груди: «Делаю счастливыми!».

Она выпустила изо рта колечко табачного дыма.

– Лови!

Алексей выбросил вверх руку и зажал колечко в кулаке.

– Теперь моя очередь задавать тон в игре, – заявил он. – Какой из трёх образов тебе больше по душе: «Счастье рядом», «Мечты сбываются», «Единственный»?..

– «Единственный» – это ты про мужчину, что ли? – небрежно бросила Катя. – Этот образ – сразу в топку! «Счастье рядом...» М-м-м. Точно не про нас с тобой. «Мечты сбываются!» Как бы мне хотелось, чтобы мои мечты сбылись!

– А о чём ты мечтаешь? – спросил Алексей и нежно обнял Катю.

– Я думаю, что пора разорить твою контору.

– А что будешь делать потом?

– Если отбросить всякие там предрассудки и атавизмы, вроде совести, то есть всё ложное, наносное... – Катя задумалась, затем задорно щёлкнула пальцами. – Я бы с удовольствием убежала с кем-нибудь вдвоём в тёплые края! С чемоданом денег! Затем купила бы домик с бассейном и с видом на океан. Да что с тобой говорить о счастье! О настоящем!.. Я ищу миллионы, миллиарды. А у тебя гроши. Чего тут долго рассуждать?

– Да, конечно. Кто бы спорил. Схема вполне голливудская – сладкая парочка, умыкнувшая солидную сумму, – согласился Алексей. – А потом их находит Интерпол или вяжут весёлые ребята-гангстеры.

– Про это в кино не покажут... – недовольно буркнула Катя. – Учила тебя, учила!.. Вразумляла.

– Такой дуболом?

– Не то слово! Неисправимый! – подхватила она. – Хотя из ценных пород дерева.

– Голливуд не зря ест свой хлеб с внушительной пайкой масла.

– Но увы и ах!.. Смыться отсюда мне пока что не с кем... Скучно... – Катя приподнялась на локтях, демонстрируя свою красивую грудь. – Жаль, что ты герой не моего романа. Поэтому я тебя брошу... То есть уйду к другому... Вчера, малыш, я тебя соблазнила. Так было надо... Мне...

– Зачем?

– Не знаю... Для самоутверждения, что ли... Для галочки... Я на тебе оттачивала своё мастерство, – её усталый вид говорил о большом жизненном опыте. – Я всегда играла против правил!

– Настоящий театр Карабаса-Барабаса. Пьеро и Мальвина. Я в тебе не ошибся.

– Точнее, скажем так, я пригрела тебя из каприза.

– Ты играла убедительно.

– Как же! – с издёвкой воскликнула Катя. – Герой твоего романа хочет видеть жизнь, наполненную смыслом. Он мечтает о прекрасном чувстве и думает, что это немало. На деле любовь в его жизни появляется гомеопатическими дозами. Он измучен собственными выдумками, самоанализом. Он не может отличить чёрное от белого! Он одинок, как истукан на острове Пасхи!

– Я хочу сказать пару слов в защиту!.. – Алексей протестующее поднял руку.

– В защиту кого? Истукана с пустыми зрачками? Оставь это безнадёжное занятие. Глупец! Любовь приводит к страданиям, ты должен бы об этом знать! – Она поцеловала его в щёку. – Не смотри на меня, как на гонца, достойного смертной казни за плохую весть.

– Не переживай, – улыбнулся Алексей и закрыл глаза. – От того, что древние убивали гонцов, приносивших горькие новости, плохих вестей не убавлялось...

– Я переспала с тобой, чтобы доказать тебе, что в нашей любовной истории наступила точка невозврата.

– Не слишком ли мудрёный ход, гроссмейстер?

– Соблазн? Опыт подсказывает – такой тривиальный ход за белых королевской пешкой Е2-Е4 в начале любовной игры является самым популярным. Статистика – упрямая вещь. Дрессируя мужчин, надо всегда знать, когда дать сладкого, а когда сделать больно. Умело чередуемые боль и сладость делают из мужчины более-менее сносное существо, способное переносить необходимые нагрузки...

Катя потрогала седеющие виски Алексея, поймала его усталый взгляд. Черты его лица показались ей по-детски безвольными. Наивный, старомодный, великовозрастный ребёнок. И совершенно беззащитный. В Катиной душе шевельнулась нежность. Симпатичный, умный, добрый, талантливый и такой несчастный! Друзей у него – кот наплакал. Сходиться с людьми ему мешают робость и вежливость. Такое сочетание даёт оттенок холодности, что заставляет держать дистанцию... Никогда он не был мастером развлекать. В общении с ним Катя всегда держалась уверенно, рисовалась, нападала, а он иронично и немногословно защищался, что было ей приятно, но не веселило. Он влюблён в неё с первой встречи. Любовь. С некоторых пор у Кати появилось настороженное отношение к любви. Любит ли она Алексея? Она играет его чувствами, испытывает его терпение, обманывает его ожидания. Нельзя лгать? Катя поморщилась – ей категорически не нравились запреты. В её памяти неожиданно всплыли стихи, прочитанные Алексеем утром, после их первой проведённой вместе ночи:

Почему она вспомнила эти строки? Всякие романтические, душещипательные воспоминания обычно приходились на долю Алексея. В который раз у Кати мелькнула мысль, что он несчастлив из-за неё. Хотя то же самое ждёт его и с любой другой современной молодой девушкой, самоуверенной, раскрепощённой, беззаботной и помешанной на собственной уникальности. Ведь ему нравятся именно такие! Может ли она ему чем-нибудь помочь? Едва ли! Да и зачем?.. Каждому в этой жизни приготовлена своя пытка, точнее – испытание. Бессмысленно жалеть человека за это. Катя поспешно отогнала волну нежности, а вместе с ней желание взглянуть на себя со стороны, разобраться в своих чувствах. Она вновь дотронулась до седеющих висков Алексея. Надо растормошить его, вывести из привычного состояния, подумала она.

– Люблю гладить мужчин против шерсти, – Катя провела рукой по небритой щеке Алексея и взъерошила ему волосы. – Это моя слабость!

Алексей не ответил.

– Хорошо, если всегда есть о чём поговорить. А ещё лучше, когда есть о чём помолчать, потупить маленько вместе, сообща. Это высший пилотаж.

– Катя выпустила изо рта ещё одно колечко дыма, задумалась и добавила: – Кстати, ночью меня посетила муза.

– Ты написала что-нибудь фундаментальное?

– Молчи и слушай! Вот мой шедевр. Он подтверждает, что краткость – сестра таланта, а мудрость – дочь опыта:

– О! Мы принадлежим к одному поэтическому цеху! Тема взята глобальная! Очень глубокая смысловая рифма: «лапочки-тапочки», – весело сказал Алексей. – Многообещающий зачин поэмы! Это будет настоящая, добротная вещь!

– Лукавишь, милый! Ехидничаешь! В который раз я натыкаюсь на твоё непонимание. Я тебе, можно сказать, о глубоко личном, о сокровенном, а ты смеёшься... – фыркнула Катя и натянула на голову одеяло. – Ну всё, тебе пора на работу! А я просплюсь после вчерашней ассамблеи и обязательно пришлю тебе смс, дорогой. Да! Мои планы, увы, зависят не только от погоды и моего настроения. Днём у меня масса неотложных дел.

Она принялась перечислять их. Список оказался внушительным. Сначала – причепуриться, навести марафет, затем – поход в солярий, маникюр, днём – встреча в кафе с подругой, дефиле по магазинам, далее в программе – культовый мюзикл «Бал вампиров», вечером – ресторан, пригласил один давний знакомый. Он приехал в Санкт-Петербург издалека, кажется, с Курильских островов!

– Он, разумеется, питает к тебе лишь дружеские чувства, – скривил губы в улыбке Алексей. – Должно быть, человек деловой.

– Сугубо деловой! – подтвердила Катя. – Ведёт себя как наследник утраченного королевского престола, с нетерпением ожидающий реставрации монархии. Некоронованный король скважины, нефтяной или газовой. Точно не помню. Незаурядная личность. Талант! Великан! Человечище!

– Хотелось бы понять – из чего сие следует?

– В передний зуб у него вмонтирован крупный бриллиант! – доверительно сообщила Катя.

– О! В таком случае я сдаюсь! – расхохотался Алексей и театрально поднял руки. – Доказательство неопровержимое! Такой талант – штучный товар! Где ты его подцепила?

– Есть пока ещё такие места!

– Например, ты рассматриваешь хороший кабак как один из ресурсов, который поможет встретить того самого, единственного и любимого мужчину?

– Мой друг, твоя наивность переходит всякие границы!.. Поиски богатого жениха – труд монотонный и каторжный! Золушка должна знать, где разбрасывать туфельки, ведь её главная задача – успешно выйти замуж! – усмехнулась Катя. – Я согласилась организовать для богатея эксклюзивную экскурсию по Северной Венеции.

– Под названием «Ночной Петербург и топографические особенности его дна»?

– Повторяю – встреча чисто деловая! За ней следует раут!

– Там можно выпить, раскинуть сети! – подхватил Алексей. – Тебе пойдёт роль роковой блондинки.

– Милый мой! У тебя ложное, устаревшее представление о верности! – утомлённо зевая, возразила она. – Разумеется, мы потратим время с толком! И если потребуется – я сумею казаться глупой!

Катя скинула на пол простыню, обольстительно потянулась всем телом и провела ладонями по бёдрам. Алексей непроизвольно отвёл взгляд.

– Представляешь, какой это труд! И всё надо успеть сделать! И везде надо быть вовремя! И выспаться надо бы тоже успеть... Настоящая гонка... Оставь мне деньги на таксо...

Она ещё раз сладко потянулась, вскочила с постели и обняла Алексея. Целуя его в губы, она запустила руку во внутренний карман пиджака и вытащила бумажник.

– Гони пятихатку, Алексей Юрьевич! – Катя пренебрежительно вытащила из бумажника пятисотенную, затем ещё пару тысяч, вернула его на место и положила руку Алексею на грудь. – У сердца надо носить фотографию любимой девушки, а не всякое дерьмо.

Она порылась в шкафу, нашла пухлый фотоальбом и, быстро пролистав его, подала Алексею фотографию.

– На! Держи фотку! Крепче держи! – приказала она. – Хранить вечно! Из фотосессии для глянцевого журнала.

– Какого-нибудь сомнительного?

– Нет! Для однозначно порнографического!

Алексей покрутил карточку в руках.

– Ничего, что ты здесь без лифчика? – поинтересовался он.

– Смотри сам и никому не показывай, любимый... – иронически подчёркивая «любимый», ответила Катя и прыгнула в постель. – Всё! Проваливай! Я – спать! Если каждый день так рано подниматься, то легко можно себя ухайдокать.

Алексей вышел из спальни, когда Катя крикнула ему вслед:

– Кстати сказать, сегодня ночью во сне ты шептал моё имя! Я не на шутку перепугалась! Уж не рехнулся ли ты от счастья?!

Негромко хлопнула входная дверь. Катя закрыла глаза и представила себе Алексея. Он по-мальчишески весело сбегал по ступенькам вниз. Ясно, откуда такая удаль! Её всегда радовала очередная любовная победа. Она даёт силы, уверенность в себе. Возникает ощущение полёта. Катя находила счастье в погоне за счастьем... Что ещё есть у неё? Любовники, которым она позволяет ухаживать за собой, прошлое, наполненное яркими впечатлениями, о котором она не жалеет, успешные подруги.

Поместье

Солнечная система, Луна, 2090 год

Такого отборного мата, наверное, на Луне никто никогда не слышал. Ещё бы я не матерился!

Впрочем, случилось такое, что я не выдержал и сорвался.

Ну, сами представьте, что в один прекрасный день на вас из космоса свалится какая-то непонятная железка. Хорошо ещё, что на один из моих ангаров, а не на скромное жилище. Урожая репы жаль, но ничего, как-нибудь переживём.

– Что будем делать, Иван Андреевич? – От печальных мыслей меня отвлёк голос моего агронома.

– Ты о чём?

– Это же был элитный сорт репы! Говорят, что его при Петре Великом вывели...

Илья Семёнович Дудкин – агроном. Моя правая, а заодно – и левая рука. Именно он и обнаружил, что один из трёх корпусов нашей фермы разрушен. Прямо с кровати меня поднял, а ведь я ещё вчера на Землю кое-какие дела улаживать летал. Вопрос возник как раз по моей ферме. Дескать, права на неё мне не принадлежат. Ну уж дудки! Хороший адвокат за нормальные деньги всё сделает, чтобы комар носа не подточил, а тут и делать ничего не надо. Сам справился. Правда, пришлось поднять целую кипу документов. Перелопатить не один архив. Но результат стоил приложенных усилий. Во-первых, я утёр нос завистникам, а во-вторых, узнал, как этот самый участок на Луне оказался у моего прадеда.

История та началась в конце XX века. Когда я её вчера Илье Семёновичу рассказывал, тот чуть со смеху не лопнул. Времена тогда мутные были. Участки на Луне то ли в шутку, то ли всерьёз продавали. Стоили они недорого, и покупали их все кому не лень.

Прадеду участок ни копейки не стоил. Мэрия подарила, когда он в отставку с поста градоначальника уходил. Ну кто мог тогда подумать, что лет через двадцать пять бумажка эта силу заимеет? Тихон Игнатьевич тогда этому и значения не придал. Много ведь чего в тот день ему презентовали. Точно сказать не могу (на уровне слухов информация эта), но вроде как даже космический корабль преподнесли. На словах, конечно – прадед его и в глаза не видел. Только табличку, что потом была вмонтирована в корпус корабля, в руках подержал. Через год ракета улетела куда-то к Сатурну, а дарственная грамота так в шкафу и провалялась, пока отец мой ей хода не дал. Когда Луну начали осваивать, он тут же её под нос мэру Лунограда сунул. Тот попытался вывернуться, но не получилось: деньги и хорошие связи сделали своё дело. Но завистники не исчезли. И вот спустя почти сорок лет вновь взялись за старое...

Утёр я нос завистникам, вернулся на Луну. Хотел это дело в городском ресторане отметить, а тут такое.

– Так что будем делать, Иван Андреевич? – вновь задал свой вопрос Дудкин.

– Что-что... Страховщиков вызывай.

– Понял, Иван Андреевич.

Я был уверен, что при этих словах агроном улыбнулся. Ушёл в сторону главного корпуса. Мне оставалось только проводить взглядом его скафандр и сосредоточиться на развалинах. Посмотрел, да и рукой в отчаянии махнул. Ну, что теперь делать... Пошёл к себе.

Меня отвлекли через час. Я как раз с бумагами возился. В какой-то миг прошлое затмило утреннее происшествие. Даже чай не допил, когда вычитал следующее: оказывается, у моего деда брат был. А дальше история развивалась в лучших традициях жанра. Старшему брату (то есть моему деду) достался участок на Луне, а младшему – «кот в мешке». В смысле, та самая ракета, что летела сейчас где-то в космосе. Вот что значит «не повезло так не повезло».

Мой чёрный кот проскользнул через приоткрытую дверь в комнату и сел напротив меня. Я взглянул на него и улыбнулся. Он тоже был рождён на Луне. Оба мы – лунатики. И друг друга понимаем без слов. Его погладь, что-нибудь скажи – и в ответ всегда услышишь: «Мур-р.» Короче, куда я, туда и кот. Сапогов у него нет, а скафандр имеется.

– Иван Андреевич, – раздался голос агронома, – прибыли из страховой компании.

– Ну, так займись ими, Илья. Знаешь, что делать. Если что – свяжись со мной.

– А вы куда, Иван Андреевич?

– Хочу в город слетать. Нужно сообщить, что по крайней мере полгода поставок репы не будет.

– М-да... – вздохнул Дудкин и ушёл.

Его понять можно. Цены на обеды в местном ресторане подскочат. Доставка продуктов с Земли обойдётся в копеечку, а на других фермах репу не выращивают. Не то чтобы не хотят, просто не имеют права. Мой отец всё сделал, чтобы отсечь конкурентов.

– Ничего, мы как-нибудь... – проговорил я, погладив кота, – перекантуемся. Ты со мной, Гонзик, или здесь останешься?

Кот мурлыкнул и устремился к шкафу, где лежал его скафандр. Животина, но умная до безобразия.

– Пора тебе жениться, Ванятка, – пробормотал я, выбираясь из люка корабля – небольшого трёхместного судёнышка, на котором я летал с фермы в город. Кто бы что ни говорил, но самое короткое расстояние между двумя точками – это прямая линия. На луноходе, который и ползёт-то по спутнику еле-еле, если куда-то срочно нужно, быстро не приедешь. Попетляешь среди скал да кратеров. То ли дело – на корабле! Взлетел, облетел Луну – и через полчаса уже на космодроме. Впрочем, каждый раз, как выбираюсь из люка, всегда бормочу одно и то же. Может, действительно пора жениться?

Гонзик остановился и теперь смотрел на меня. Коту какие заботы? Его ко мне стерилизованным привезли. Жалко, конечно, но другого выхода просто не было. Что делать, если он на всю Луну один? Кто-то решил за него и избавил от забот. Хоть и жалко мне его было, но я что-то не слышал, чтобы оторванное пришивали на место.

С ней я столкнулся у дверей космопорта. Она была в розовом скафандре. Стояла и кого-то ждала. Явно не меня. Вполне возможно, что не обратила бы на меня внимания, если бы не кот, что бежал впереди. Окликнула, когда дверь передо мной вот-вот должна была открыться.

– Извините, а это кот или кошка?

– Кот, – проговорил я.

– Миленький. А он ваш?

– Да. Мой приятель и друг. – И вместо того, чтобы идти дальше, вдруг, сам не зная почему, спросил: – А вы кого-то встречаете?

– Отца. Он должен прилететь с Венеры... А что?

– Да вот подумал – может быть, меня?

Она засмеялась.

– Нет, не вас...

– Жаль, – вздохнул я. – Ну, раз не меня, не буду вас отвлекать. – И вошёл в здание космопорта.

Девушка проводила меня взглядом.

Закончилась привычная процедура – и вот уже в лёгком комбинезоне, с семенившим впереди котом, я брёл по улицам Лунограда. Города под куполом. А каким ему ещё быть, если снаружи нет воздуха, пригодного для дыхания?

Сюда я обычно прилетал по делам. Раз в месяц наведывался в администрацию города, чуть чаще – в местный ресторан. Приходилось согласовывать с местными властями поставки репы, томатов, базилика и других овощей. Куча проверок на всякие там ГМО и пестициды. Странные люди! Зачем мне их использовать? Применять пестициды – самого себя не уважать. Урожай и без этих штучек – о-го-го! По крайней мере, до сегодняшнего утра был.

Кроме того, в администрации приходилось платить ренту. Она была чисто символической и позволяла в случае экстренной ситуации получить хоть какую-то помощь. Многие владельцы частных угодий выращивали не только овощи, но и фрукты, и птицу. С удовольствием отдавали денежку, чтобы чувствовать себя в безопасности. Нет, мы ни с кем не воевали, да и в Солнечной системе, кроме пиратов, ничего страшного больше не было. Просто охранную службу сделали на случай «как бы чего не вышло».

На этот раз в администрацию я не пошёл. Без заключения экспертизы там делать пока нечего. Направился прямиком в ресторан. Любопытное место. Поговаривали, что здесь лет тридцать назад любил отдыхать за стаканом виски всемирно известный археолог Карлуччи. Итальянец пытался отыскать здесь не то следы инопланетных цивилизаций, не то бежавших (как он считал) в середине XX века нацистов. Местные обитатели над ним посмеивались, крутя пальцем у виска, и советовали меньше смотреть кино. В итоге Карлуччи обиделся и улетел на Марс, заявив, что уж там-то он точно обнаружит следы иной цивилизации.

Я вошёл в ресторан. Прямиком направился туда, куда обычным посетителям вход заказан. Прошёл по коридору и постучал в дверь, на которой красовалась надпись «Администратор». Не дожидаясь ответа, открыл её и вошёл.

Джек Хаммер сидел за столом. Его ноги были на столешнице, а в руках он держал электронную газету. Увидев меня, он даже не изменил позы.

– Как дела, Джон? – спросил он, назвав меня на американский манер.

– Плохо, – молвил я, опускаясь на красный диван, стоящий у стены. – Боюсь, что в этом и следующем месяце поставок репы не будет.

Я заметил, как он побледнел. Моментально отложил газету в сторону, а ноги убрал со стола.

– Что случилось, Джон?

Я рассказал о случившемся. Американец слушал, не перебивая. Чувствовал, что грядут непредвиденные расходы. Репа с Земли стоила на несколько порядков дороже.

– О, май гад!.. – проговорил он, когда я замолчал. – Репа – это же символ Луны! Каждый, кто приезжает сюда, всегда просит подать её к столу. Ты же знаешь, Джон, что это первый овощ, который в начале двадцать первого века вывели на Луне! Это же символ спутника!.. Сколько тебе понадобится времени, чтобы всё наладить?

– Месяц-другой.

Американец что-то пробормотал. Встал из-за стола. Подошёл к сейфу. Достал деньги и положил передо мной на стол.

– Возьми.

– Деньги у меня есть.

– Возьми. Потом отдашь.

Вот именно из-за этого «Потом отдашь» брать и не хотелось. И всё же я взял, понимая, что если отказать, Хаммер обидится.

– Как всегда, столик тебя ждёт. Вот только репы, – Джек впервые улыбнулся, – сегодня не будет.

Честно сказать, репа мне самому уже надоела, но куда денешься, если она – основной источник моего дохода.

Я заказал себе ещё одну отбивную (дорогая, зараза – их до сих пор возят с Земли) и апельсиновый сок (а это уже из местных плодов). Можно было бы рюмашку пропустить, но мне корабль ещё вести.

То, что это та же самая девушка, которая стояла у входа в космопорт, я понял, когда она вошла в ресторан. Её золотистые волосы струились по плечам. Ошибиться я не мог. До сих пор благодарен тем, кто придумал делать комбинезон и скафандр в одном стиле. Ну представьте, что было бы, если б одежда была разной! Попробуй пойми, с тем ли ты человеком сейчас беседуешь, с которым разговаривал несколько минут назад «на улице». За пределами города, когда на тебе скафандр, лица просто не рассмотреть. У меня, например, скафандр был зелёный. К тому же над карманом, как и на комбинезоне, вышита репа.

Увидев меня, девушка подошла. Присела за столик и спросила:

– А где ваш кот?

Гонзик, пока я разговаривал с Хаммером, куда-то ушёл и до сих пор не появился. Может, мышей ловит?..

– Где-то бродит. А где ваш отец?

– Он не прилетел, – вздохнула она. – А должен был сегодня прилететь. Теперь не знаю, что и делать.

– Какие-то проблемы?

– Деньги нужно за квартиру отдавать, а у меня их нет. Я думала, отец сегодня прилетит... А когда связалась с «Арго-3», выяснилось, что это произойдёт в лучшем случае через пару дней.

Девушка жаловалась на сложившуюся ситуацию. Денег не просила. Просто хотела кому-то рассказать о наболевшем. И этим кем-то оказался я. Ну, какая у меня могла быть реакция? Правильно.

– Может, у меня эти несколько дней перекантуетесь, сударыня? – на автомате пробормотал я.

Девушка покраснела, и на мгновение мне показалось, что она сейчас встанет и отвесит мне такую звонкую пощёчину, что надо мной будут смеяться не только на Луне, но и во всей Солнечной системе. Самому стало неудобно. Даже заподозрил, что она подумала о плохом. Словно я какой-то сексуально озабоченный. Поэтому тут же начал, как идиот, оправдываться:

– Вы не подумайте ничего такого. Просто деньгами я сейчас не богат. Сам недавно в неприятности угодил. Единственное, что могу сделать, – предложить на пару дней крышу над головой. А если это вам не подходит, то... – я вытащил портмоне и положил перед ней деньги Хаммера. – Вот, возьмите, сколько нужно. Потом отдадите.

– Но мне неудобно... у незнакомого мужчины. Да и где я вас потом искать буду?

– Это мне неудобно. Ляпнул насчёт своего дома, не подумав. А насчёт «незнакомого» – так меня зовут Иван. Фамилия – Задунайский.

Она переспросила фамилию, сказала, что её зовут Лена. Хотела ещё что-то добавить, но тут объявился мой кот. Официант, стоявший у другого столика и оформлявший заказ, улыбнулся и сказал, обращаясь ко мне:

– Ну, вот и твой напарник, Ванятка.

Кот заторопился к моему столику. Подошёл, посмотрел на Лену и замурлыкал.

– Вот и кот говорит: возьмите деньги. Вам нужнее, – добавил я.

Девушка улыбнулась, но деньги брать отказалась наотрез.

– Ну, тогда не знаю... – вздохнул я. – Деньги не берёте. Ехать ко мне не желаете. Я обещаю, что никто в моём поместье к вам приставать с дурными намерениями не будет. Слово даю. Вот и кот подтвердит.

Гонзик мяукнул, и девушка улыбнулась.

– Хорошо. Но помните, что вы дали слово.

Когда мы приехали на ферму, нас встретил Дудкин. Агроном внимательно взглянул на Лену и подмигнул мне. Пришлось сразу ставить его на место.

– Это моя гостья. Она поживёт пару дней у нас на ферме.

Илья Семёнович кивнул:

– Я провожу её до свободной комнаты.

– Кстати, как там насчёт нашего космического гостя?

– Вот-вот должна приехать бригада, Иван Андреевич. Хотят отвезти эту штуковину в Луноград для полного обследования. Майкл Затонский утверждает, что оплачивать должен владелец спутника.

– А страховая компания?

– Говорят, что это не в их компетенции. Вот если бы упал метеорит.

Затонский, владелец страховой компании, деньгами разбрасываться не любил. Всегда искал возможность уйти от выплат.

– Ладно, устраивай девушку, – проговорил я. – Сам их встречу.

Выйдя из-под купола основного здания, я увидел появившийся на горизонте луноход. По моим расчётам, он должен был подъехать к дому минут через тридцать. Поэтому в ожидании его я начал осматривать ангары. Два были в исправном состоянии. Их стеклянные стены блестели в лучах Солнца. Третий был покорёжен. Огромная дыра сияла в его стене. Даже трудно представить, сколько денег и дней понадобится на его восстановление... Пропал урожай!

Луноход подъехал. Остановился. Люк открылся, и из него выбрались космонавты в серых скафандрах, на которых красовалась надпись – «Страхкомп ЛуЗа». Старший протянул мне планшет.

– Где ваше недоразумение? – полюбопытствовал второй.

Я указал на разрушенный ангар.

– Въехать внутрь на луноходе можно? – спросил старший.

– Да.

– Замечательно! Тогда садитесь в машину.

Я залез в луноход. Мы доехали до ангара. С помощью пульта управления я открыл ворота и впустил луноход внутрь. Сейчас привычная процедура не требовалась. В ангаре не было атмосферы.

В кратере посреди моего участка лежал космический корабль. Он был серебристого цвета (правда, слой, покрывавший его обшивку, уже поистёрся). В почве он образовал ров длиной в несколько метров.

– Антиквариат, явно земного происхождения, – констатировал инспектор. – Если найдётся покупатель, то его можно продать за бешеные деньги. Говорят, на Земле есть коллекционеры, которые скупают вот такой вот хлам.

– Если хозяин этого антиквариата не обнаружится, – добавил второй.

– А может? – уточнил я.

– Может. Иногда внутрь таких вот аппаратов таблички вкладывали.

Они обошли спутник и остановились. Старший – по крайней мере, он руководил – достал из небольшого переносного ящика отвёртку. Присел и стал откручивать крышку. Та с грохотом упала. Хорошо, что не на ногу...

– Довольно старый, – сделал вывод он. – Прошлый или даже позапрошлый век. Игнат, неси ноут.

– Одну минуту, Леонид Михайлович, – проговорил его помощник. Ушёл к луноходу. Через минуту вернулся с компьютером.

Подключил его у панели управления спутника. Понажимал кнопки. На мониторе запрыгали цифры. Продолжалось это минут двадцать. Наконец загрузка закончилась. Игнат отключил ноутбук и унёс его в луноход.

– Результат будет завтра, но для большей точности нужно вскрыть и обследовать спутник основательно. В таких условиях, – он обвёл рукой помещение, – сделать это невозможно. Желательно отвезти его в нашу лабораторию.

– Ну, если нужно... – проговорил я.

Луноход подъехал ближе. С помощью встроенного в него крана аппарат погрузили в его чрево.

– Будем надеяться, что хозяин ещё жив, – произнёс инспектор. – В противном случае вам остаётся только надеяться, что удастся продать этот металлолом. Могу сказать одно: если продавать как антиквариат, то процедура долгая, а как металлолом... – он вздохнул. – Короче, металлолом, пусть и космический, стоит не так уж и дорого.

Погрузили, уехали, и я отправился домой.

Утром я сначала связался со страховой компанией. Предварительные результаты показали, что спутник мотался по Солнечной системе более ста лет. Я поинтересовался, кто был хозяином. Увы, оказалось, что ответ я смогу получить только завтра. Возникли небольшие проблемы, которые обещали устранить как можно быстрее. Оставалось только надеяться.

Потом я связался с космопортом. Обрадовал Елену. Космолёт «Арго-3» подлетел к Луне, челнок прилунился. Девушка была счастлива. Так как Дудкин собирался в Луноград, он согласился доставить её в город. Мы попрощались, и я уже начал думать, что больше её не увижу, но обстоятельства сложились по-другому. Причём не так, как я рассчитывал.

На следующий день я отправился в страховую контору. Результат был готов. Затонский лично хотел со мной увидеться. Когда я позвонил ему, он сообщил, что меня ждёт сюрприз. На вопрос, приятный ли это сюрприз, ответил:

– А это уж вы сами решите.

Сюрприз так сюрприз. Вот и решим на месте, какой он.

Когда я вошёл, Затонский сидел в кресле и крутил в руках какую-то табличку.

– Рад вас видеть, Иван Андреевич, – проговорил он, приподнимаясь и протягивая мне руку. – Присаживайтесь. Не знаю, как вы поступите, но так или иначе, мы обнаружили владельца вашего недоразумения. Даже пробили всех его наследников, чуть ли не до десятого колена. – Майкл протянул мне табличку. – Вот, полюбуйтесь.

«Политов Тихон Игнатьевич. Подарок в связи с выходом в отставку. За многолетние заслуги перед жителями города...»

Название города стёрлось, но я и так знал, кем был Тихон Игнатьевич.

– Ваш прадед, – подтвердил Затонский. – Вот только вы не являетесь владельцем корабля. Нам удалось отыскать хозяина. Он живёт, что удивительно, здесь, на Луне.

Я и не знал, что один из моих родственников живёт рядом. Недаром говорят: Солнечная система маленькая. Куда ни кинь, всюду знакомые или друзья.

– Вам повезло, Иван Андреевич, – продолжал между тем Майкл. – Хозяином спутника является Семён Политов, он как раз несколько дней назад прилетел на Луну, к своей дочке Елене Политовой. Вот его адрес.

Он протянул мне листок бумаги.

Я стоял на площади перед памятником Юрию Гагарину. Как раз за этой статуей и находился круглый дом, в котором снимали квартиру Политовы.

Я подошёл к двери и нажал на кнопку звонка. Открыла Елена – та самая Елена, что недавно жила у меня в ожидании отца. Оказывается, она была моей двоюродной сестрой.

– Привет, – проговорила девушка. – А папы нет, он уехал к тебе.

Котяра

Felidae (лат.) – кошачьи.

Felinae (лат.) – малые кошки.

Felis silvestris (лат.) – лесная кошка.

2100 год. Астероидный пояс

Почтовый корабль ближнего космоса «Кентавр» медленно коснулся каменистой поверхности астероида и замер.

Пилот корабля, а по совместительству капитан и владелец Грегори Терликов включил устройство связи – небольшой чёрный монитор, закреплённый на стене. На экране сначала возникла уютная комнатка, а затем откуда-то справа появилась рука, а потом и лицо пожилого мужчины, протирающего глаза.

– Ну, кто это ещё меня будит? – спросил тот, зевая.

– «Космическая почтовая доставка». Капитан Грегори Терликов. Господин... – Тут почтальон потянулся к деревянной дощечке, что лежала тут же, неподалёку. – Николас Мейсен? – уточнил он, считывая имя адресата. После чего, не дождавшись ответа, продолжал: – Я привёз вам семена растений...

– Тысяча чертей! – перебил его Николас. – Вы должны были привести мне их ещё вчера!

– Но, сэр... – Грегори хотел было начать оправдываться, но вовремя передумал, вспомнив незыблемое правило «Клиент всегда прав!». Он лишь развёл руками и прошептал: – Приношу свои извинения...

– К чёрту ваши извинения! Тащите их сюда!

Экран погас.

– Вот урод! – выругался почтарь и развернулся в кресле на сто восемьдесят градусов. Открыл крышку своего ноутбука, служившего бортовым журналом, и стал набирать текст.

«10 ноября 2100 года. 11 часов по Гринвичу. Астероид Булатова. Груз: семена марсианского подсолнечника. Состояние груза удовлетворительное. Экипаж в прекрасном состоянии...»

Знал бы этот Николас, что им пришлось испытать! Понимал бы, как трудно маневрировать среди астероидов, у большей части которых орбиты нестабильны! Хорошо, что они с напарником всё вынесли. Неудивительно, что эмблема космической почтовой доставки – позолоченный рог на фоне запечатанного сургучом письма, была наполовину стёрта, так же, как и золотой двуглавый орёл – герб республики.

Тут, впрочем, стоит уточнить, что напарником Грегори был обыкновенный чёрный персидский кот. Существо, чьи предки задолго до людей, марсиан и анхелов (две расы, что когда-то обитали в Солнечной системе) прилетели на Землю из созвездия Сириуса. Хотя об этом вплоть до середины двадцать первого века никто и не подозревал – кошек считали обычными животными. Впрочем, мало кто мог предположить, что в Солнечной системе люди не так уж и одиноки.

А уж тем более никто не мог предположить, что те начнут качать права и искать себе достойное место, где к котам (будем называть их так) относились бы как к разумным существам.

Из всех работ (если, конечно, они предпочитали работать, а не слоняться по окрестности) фелидае останавливали свой выбор на охранной деятельности, заложенной природой в их генах. Хищники моментально чувствовали биологическую опасность и оперативно реагировали на неё. Но чаще всего коты предпочитали путешествовать по космосу на почтовых кораблях, попутно охраняя перевозимый ими груз.

В этот раз груз представлял собой мешок семян марсианского подсолнечника, фирмы «Епифанов и сыновья». Причём, как помнил почтальон, заказ был оформлен Мейсеном всего неделю назад.

«И чего он злится-то?» – про себя удивился Грегори. – Ну, опоздали – так с кем не бывает?»

И ладно бы семена были какими-то особо ценными – а то ведь так себе травка, ядовитая и в пищу не пригодная. Способна, конечно, расти с той стороны купола, да только какая от этого польза? Не первая и не последняя попытка с помощью генной инженерии создать растение, способное жить в вакууме. Все прочие созданные ими образцы требовали тепличных условий и вовсе не стремились за пределы купола Марсограда.

Грегори выключил компьютер. Застегнул верхнюю пуговицу на тёмно-синем мундире и встал с кресла. Подошёл к приборам. Уточнил, что творится за пределами корабля. Тяжело вздохнул.

– Атмосферы ноль, опять скафандр надевать... Ну, хоть притяжение, как на Луне, – проговорил он, направляясь к шкафу, где у него лежали пятизарядный бластер (последняя разработка земных учёных) и портативный аппарат-переводчик с наушниками, крепившийся к брючному ремню. – В прошлый раз и этого не было.

Оружие пристегнул к поясу справа. Конечно, сейчас оно вряд ли понадобится, но правила требовали держать его при себе. Переводчик закрепил слева, один из наушников вставил в ухо. Вышел в коридор и направился к складу.

Чёрный пушистый персидский кот в тёмнокрасным ошейнике скромно примостился у самых дверей. Складывалось впечатление, что он дремлет.

Услышав шаги своего напарника, котяра стряхнул дрёму, переменил позу и промурлыкал:

– Рад тебя видеть, Грегори.

Эту фразу сразу же перевёл электронный переводчик.

– И я тебя, Феликс, – улыбнулся пилот.

– Всё в порядке! – доложил кот. – Тебе нужно доставить груз?

– Да. Ты пойдёшь со мной?

– Пожалуй, нет...

– Почему?

– Не хочу. Устал я. Да мне и неинтересно.

– Ну, как хочешь.

Терликов прошёл вглубь помещения. Там, в специальном контейнере, среди прочих посылок лежал полиэтиленовый мешок ярко-жёлтого цвета с зелёной надписью на трёх языках: «Марсианский подсолнечник».

Он достал с полки текстильный трос. Зафиксировал его вокруг груза. Подвёл кран-балку. Опустил крюк. Прикрепил на гаке трос и стал медленно поднимать мешок вверх. Убедившись, что тот не брякнется вниз, подкатил тележку и не спеша, придерживая, опустил его. Потом отстегнул трос.

Стараясь не уронить содержимое на металлический пол корабля, Грегори подвёз груз к выходу. Открыл дверь и выкатил тележку в коридор. Через несколько минут он уже был в отсеке, где находился одноместный кар. Переложил в него мешок и вернулся с тележкой на склад.

– Ты не передумал? – спросил он у Феликса, уже уходя, в надежде, что кот составит ему компанию.

– Нет.

– Жаль.

Электрокар ехал по жёлтой почве маленькой планеты, переваливаясь с кочки на кочку. Высоко в чёрном небе были видны сотни, а может, и тысячи точно таких же астероидов, и на некоторых из них существовала жизнь.

Терликов знал из истории развития космоса, что на отдельных астероидах находились археологические базы. Ещё с десяток заселили одинокие робинзоны, которые предпочли сменить шум городов Земли, Венеры, Марса и Луны на тишину космоса, но в то же время не хотели покидать пределов Солнечной системы. Откуда был родом Николас Мейсен, можно было только гадать.

Вскоре он остановился около бронированных ворот огромного ангара, диаметр которого предположительно составлял несколько сотен метров. Грегори включил связь и сообщил о своём прибытии. Створки ворот подались внутрь сооружения, а потом разъехались в стороны.

За ними открылось освещённое помещение, в которое Грегори направил электрокар. Как только он пересёк невидимую линию, ворота стали закрываться.

Створки замкнулись с приглушённым стуком, и в помещение медленно, со свистом, начал поступать пригодный для дыхания воздух.

Грегори нажал кнопку на пульте, и стеклянный купол над его головой раскрылся. Он выпрыгнул наружу. Обошёл вокруг электрокара, пару раз стукнул ногой по колёсам, присел на корточки.

В противоположной стене помещения открылась дверь, и вошли двое мужчин. Явно отец с сыном.

Терликов встал, склонился над кабиной и извлёк оттуда дощечку с прикреплённым к ней клочком бумаги.

– Я бы хотел увидеть свой заказ, – резко произнёс Мейсен-старший. – Вы и так задержались на день. Я боюсь, с ним что-то случилось.

Грегори пожал плечами и показал рукой на мешок.

– Смотрите, пожалуйста.

Николас подошёл ближе. Пару минут он разглядывал заказ, проверяя целостность полиэтиленовой оболочки. Затем улыбнулся и уже другим, извиняющимся, тоном произнёс:

– Всё в порядке. Где мне расписаться?

Грегори протянул ему дощечку. Мейсен-старший сунул руку в карман и достал старенькую чернильную ручку, которая даже в нынешние времена не потеряла своей актуальности.

– Джим, – обернулся он к сыну, – прикати тележку.

Тот кивнул и вышел. Николас размашисто расписался и предложил:

– Джин, виски?

Почтальон отрицательно покачал головой.

– Тогда... Может, чай?

Грегори кивнул, понимая, что жителю астероида хочется узнать последние новости. А кого, как не почтальона, лучше всего расспросить?

– Мы живём на этом астероиде всей семьёй уже два года, – говорил Николас, то и дело отпивая из большого хрустального бокала какую-то зеленоватую жидкость с приятным запахом. – Я, жена, два сына и дочь. И я почти счастлив. Меня не волнуют все эти перипетии, что творятся за пределами моей собственности. Вот вы, Грегори, сказали, что вот уже полгода, как Лига Наций стала верховной управляющей организацией Солнечной системы. Что Ариесы, – так он назвал коренных жителей Марса, – разрабатывают на основе «Парадиза» несколько кораблей для экспедиций в дальний космос, что Анхелы начали исследования спутников Юпитера. А на Европе и Ио организуются колонии землян. Так вот, мне это всё до одного места. Меня волнуют только собственные проблемы. Вот вы опоздали с доставкой семян и, наверно, обиделись, что я вам нагрубил? Понимаю. Но и вы меня поймите, мой друг, – вздохнул Мейсен, и Грегори даже показалось, что у того на глазах вот-вот выступят слёзы. – У меня ведь всё рассчитано до мелочей. Запасы еды... – тут он заметил встревоженное лицо почтальона и поспешно добавил: – О нет, марсианский подсолнечник в пищу не пойдёт. Вернее, пойдёт, но... – тут он слегка запнулся, – не нам. А тем грызунам, что уничтожают наше продовольствие. Из семян подсолнечника мы делаем яд и оставляем его в тех местах, где они водятся. Для них он на вкус как лакомство. А на самом деле это смерть. И всё бы хорошо, но с каждым разом его нужно всё больше и больше. Ещё день – и у нас бы закончился старый запас. Ещё сутки – и твари перекинулись бы на зерно, мясо, рыбу и всё, что у нас в хранилище. А потом. Если бы вы опоздали ещё немного, то уже никого бы здесь не застали.

«Знакомая ситуация, – подумал Грегори, – но всё же есть одно решение. Да вот только принимать его не мне».

Решить должен был кот, причём добровольно. Ведь с тех пор, как их признали разумными существами, люди перестали ими распоряжаться.

– Я надеюсь, что смогу вам помочь, – проговорил Грегори и, увидев, как засияли глаза Мейсена, добавил: – Мой напарник – фелиданец. И если он согласится остаться здесь, то все ваши беды закончатся. Однако есть одно «но»! Он по теперешним законам – разумное существо. И будет требовать к себе отношения как к равному. Вы готовы пойти на это?

Когда-то на Земле предки Николаса держали кошек. Они любили их и даже боготворили. Но тогда их, как и собак, считали просто друзьями человека. А теперь...

– Тысяча чертей! – проворчал он. – Я-то согласен. Но ведь я живу не один. Мне нужно обсудить это с семьёй.

– Отлично, – кивнул Грегори. – Сейчас я возвращаюсь на корабль. Попытаюсь уговорить Феликса – так его зовут – а затем с вами свяжусь. Надеюсь, двух часов вам хватит?

– Хватит и полутора.

– Вот и замечательно.

– Я тебе надоел, Грегори? – спросил котяра, облизывая лапу.

– Нет, конечно! Просто я подумал...

– Так значит, ты решил всё за меня?

– Нет. Я не смею ничего тебе навязывать. Решать тебе.

– Ты уверен, что мне там будет лучше?

– Уверен. Я знаю, что вот уже три года, как ты скитаешься от астероида к астероиду. Что бывал к тому же и на Европе, и на Марсе, и на Луне. Но также я знаю, что тебе всё это приелось. Вот уже двадцать второй рейс, во время которого ты ни разу не покинул корабля. Ты устал от этого разнообразия. Тебе нужен дом.

– И это ты считаешь домом? – с иронией осведомился Феликс, показывая лапой в сторону иллюминатора, в котором виделась пустыня.

– Ты не хочешь остаться только из-за этой пустыни?

– Не только. Пустыня меня не пугает. Ко всему можно привыкнуть. Но вот к отношениям... Какими они будут? Кем я буду для них, этих людей? Сторожем, охраняющим слад? Животным, с которым можно забавляться, как с игрушкой? Или фелиданцем, существом, имеющим равные со всеми права?

– Так ты у них и спроси.

– А можно?

– Можно, – ответил Грегори и включил монитор. На нём тут же появилась семья Мейсенов, по лицам которых Грегори понял, что старший их уговорил.

– Милый котик, – неожиданно первой проговорила девчонка лет восьми с длинными косичками, в которые были вплетены два красных бантика. – Милый котик, – повторила она, – оставайся у нас жить! Пожалуйста! Ты нужен нам здесь. Я, мои мама и папа, и братья тоже будем к тебе относиться со всем уважением, как к равному. Мы постараемся! Живи у нас, котик!..

– Сломать старые стереотипы очень сложно, но мы попробуем, – добавил Николас.

Грегори посмотрел на кота, в котором сейчас словно боролись две сущности. С одной стороны, Феликс считал себя разумным существом и требовал, чтобы к нему уважительно относились, но с другой, в нём оставалось многое от обычного домашнего кота – иногда ему так хотелось побегать за пёстрой бумажкой на верёвочке.

То ли его тронули слова маленькой девочки, то ли и впрямь надоело однообразие на космическом корабле, – но кот с благодушным видом промурлыкал:

– Мне надо подумать. Полчаса.

Вскочил и убежал в дальнее помещение корабля.

«Кентавр» вышел на орбиту. Грегори потянулся в кресле и зевнул. Там, внизу, на астероиде остался его напарник. И друг.

– Феликс, я вернусь, – произнёс он вслух, словно кот мог его услышать. – Через год я обязательно вернусь. И постараюсь привезти тебе подругу...

Иерихоновы трубы Теслы

1

Март 1916 года, Западный фронт

Часам к девяти пополудни канонада затихла. Подполковник Трубачёв неожиданно понял, что в этот момент весь этот мир, с его железными трещотками и грохочущими цепями, для него не так уж и важен. Нахлынувшая мягкая вечерняя тишина вернула его на мгновение в довоенные дни, когда они с супругой прогуливались по Екатерининскому каналу среди таких же обывателей. Тогда о войне никто и не думал.

– На молитву! – донёсся до него крик фельдфебеля.

Трубачёв попятился, пытаясь уйти. Он уже давно не верил в бога, который отвернулся от русских в один из зимних дней 1905 года.

– Говорят, гвардейский корпус заставил австрияков поддаться, – весело бросил капитан Нехлюдов и радостно хлопнул подполковника по плечу. – Пойдёмте на молитву, сударь.

– Ну уж нет! Вы мне дайте пару часов в этой тишине вздремнуть, а то сами, ваше благородие, знаете, что опять канонада начнётся.

– Ну, как изволите...

Капитан ушёл, а подполковник спустился в землянку. Вот уже который год воюет, а привыкнуть к здешнему «комфорту» так и не смог. Трубачёв иногда завидовал тем офицерам, что квартировали в избах. Боялся, что когда-нибудь от длительного сидения под землёй и клаустрофобия начнётся. Одним словом – не курорт. Постоянная канонада. То русские обстреливают позиции, то австрияки.

Расположился на нарах, под голову мешок подложил и уже собирался уснуть, но поспать не дали. В одиннадцатом часу примчался ординарец из штаба корпуса. Трубачёва растолкал караульный и сообщил, что его требуют. Пришлось подниматься и идти.

Ходили слухи, что со дня на день должно начаться наступление. Отсюда и затишье. Такое ощущение, что буря начинается. Впрочем, дыма без огня не бывает. Пару месяцев назад сюда доставили какое-то странное оборудование. Начали даже монтировать его. На какой стадии был этот процесс, Трубачёв не знал. К оборудованию допускались только солдаты и инженеры, которые и привезли ящики на его участок.

Прочитав шифровку из штаба, подполковник понял, что проект завершён. В штабе корпуса сейчас пребывали великий князь Николай Николаевич Романов и некий Никола Тесла. О последнем Трубачёв ни разу не слышал, но тот явно был важной шишкой, раз прибыл с самим великим князем, дядей императора. Правда, в прошлом году Николай Николаевич был по приказу государя отстранён от армии. Чем он занимался сейчас, не знал никто.

Трубачёв приказал найти угол для ординарца, а сам вернулся в землянку, полагая, что важные персоны раньше десяти утра на позициях не появятся. Ошибся.

На рассвете его разбудил голос караульного:

– Ваше благородие! К вам господа из штаба!

Подполковник вскочил. Натянул сапоги, что стояли у нар. Быстро застегнулся на все пуговицы, накинул шинельку и выскочил из землянки, понимая, что вряд ли Романов с Теслой уже приехали. Видимо, разведка донесла об их приближении.

Вытянулся по струнке и стал ждать. Затем взглянул на часы. Восьмой час. И чего им в штабе корпуса не сидится?

Шум двигателей привлёк внимание подполковника. Он взглянул в ту сторону, откуда доносился звук, и разглядел «Руссо-Балт». Автомобиль ехал вдоль позиции. Спутать великого князя с кем-то другим было трудно. Он даже сидя в машине возвышался над всеми.

Человек, сидящий рядом с ним, был, по всей видимости, Никола Тесла.

2

Весна 1884 года, Франция

Чарльз Бечлор вот уже целый час ждал Теслу, сидя в бистро. Гениальный изобретатель (в этом американец был уверен) запаздывал. Что сейчас у того творится на душе, Чарльз и представить не мог. Руководство компании весьма непорядочно поступило, не выплатив Николя, как на французский манер называл его Бечлор, заработанных денег. Сумма небольшая, но способная подтолкнуть изобретателя к новым гениальным проектам. Чарльз надеялся, что этот казус произошёл без ведома Эдисона. Но если уж здесь не желают видеть Теслу, то в Америке ему всегда будут рады. Бечлор заранее, ещё вчера написал изобретателю письмо. Пока ещё его мнение могло повлиять на Эдисона. Тот всегда прислушивался к его советам и сейчас должен будет прислушаться. Тут главное – недоразумение загладить. Уговорить Николя ехать не в Россию, о чём тот не раз говорил ему при их встречах тет-а-тет, а в США. Чарльз чувствовал запах денег. Прекрасно понимал, какие барыши можно будет получить...

Бечлор обернулся на скрипнувшую дверь. На пороге стоял Тесла. Твидовое пальто, кашне. В руках зонтик. Удивительно, как Тесла носится со своим здоровьем. Боится как огня любой простуды.

Сербский изобретатель оглядел бистро и заметил американца. Помахал ему рукой и направился к столику.

– Рад вас видеть, друг мой, – проговорил он, пожимая Чарльзу руку. – Вы хотели со мной поговорить?

– Хотел. Думаю, правильнее будет это сделать за обедом. Важные решения лучше принимать на сытый желудок.

– Возможно, вы правы, Чарльз. – Пальто уже висело на вешалке, но Никола не спешил присоединяться к трапезе. – Вот только сейчас у меня почти нет денег. Сами знаете, как со мной поступили в вашей конторе.

– В нашей, – попытался сгладить ситуацию американец. Но Тесла отрицательно покачал головой.

– Нет, в вашей, – проговорил он. – Я ушёл оттуда. Не люблю, когда люди не выполняют свои обещания. – Никола пристроил на вешалку котелок, подозвал официанта и спросил, где находится туалет. Попросив собеседника подождать, ушёл мыть руки.

Бечлор проводил его взглядом, понимая, что тот всё ещё колеблется. Мечется между русской столицей и престижной работой. Если он всё ещё верит в Эдисона, то у Чарльза есть хоть небольшой, но шанс. Нужно только уговорить.

Тесла вернулся за стол. Сел. К нему подошёл официант и протянул меню. Никола, недолго думая, выбрал суп, устриц и красное вино урожая 1860 года. Пока ждали, посмотрел на американца и спросил:

– И всё же, о чём вы хотели со мной поговорить, Чарльз?

– О вашем будущем. Вы уже решили, что будете делать?

– Уже решил. Поеду в Россию.

За этим последовал двухчасовой разговор, по итогам которого Бечлор пришёл к убеждению, что ему удалось уговорить Теслу не ехать в Санкт-Петербург. Пришлось, правда, вытерпеть некоторые причуды серба. Давно бы уже привыкнуть должен был, но не получалось. Никола несколько раз вставал из-за стола и уходил мыть руки. Один раз он вскочил и закричал, что есть суп, который пару минут назад принесли, не будет: муха упала в тарелку. Прибежал хозяин заведения. Божился, что это случайность. Обещал заменить. Чарльз поразился, каким настырным оказался серб. Тесла заявил, что больше обедать в этом заведении не будет. И ещё – что, видимо, больше всего перепугало хозяина – что будет всем своим знакомым (а их у Николя было предостаточно) говорить, чтобы не обедали здесь. Владелец пообещал, что вся оставшаяся на столе еда будет за счёт заведения. Когда он ушёл, американец одобрительно произнёс:

– Всегда бы так!

Тесла не обратил на его слова внимания. Вместо этого он вновь убежал мыть руки.

И всё же его удалось убедить, а для Бечлора это была маленькая, но победа.

* * *

Погода была хорошая. Солнце играло на водной глади. Десяток кораблей стояли в порту.

Никола вытащил из кармана рекомендательное письмо к Эдисону и покрутил в руках. Какое-то время смотрел на него в раздумьях.

Через несколько дней после разговора с Бечлором он случайно столкнулся с Яблочкиным. Русский при виде его обрадовался и чуть ли не целоваться полез. Ох уж эта русская натура!

– Слышал я, Никола, что у вас неприятности с Континентальной компанией Эдисона, – проговорил он, пытаясь обнять серба. Тот еле успел уклониться.

– Откуда вы знаете?

– Земля слухами полнится, – подмигнул Павел Николаевич. – Ну, и куда вы теперь?

– Да подумываю в Америку податься, к Эдисону.

Русский не сдержал смеха.

– Я смотрю, вы, Николай, любите на одни и те же грабли наступать, – молвил он. – Американцы один раз вас обманули, так вы второй раз к ним лезете. Ехали бы лучше в Россию. Там наука сейчас под личным контролем государя-батюшки. Вы подумайте над моими словами.

Уговаривать, как американец, не стал. Приподнял котелок, поклонился и ушёл.

Прошло две недели, и Тесла приехал в Кале. Отсюда уходил пароход в Новый Свет. Хотел было уже билет покупать, но вдруг вспомнил разговор с Яблочкиным. Вытащил из кармана письмо к Эдисону и минут пять глядел на него. Затем внезапно выругался, скомкал конверт и швырнул его в воду.

Он принял решение. Вместо того чтобы идти к кораблю, отплывающему в Америку, направился в справочную. Там он узнал, что в порту находится фрегат, идущий в Санкт-Петербург.

Вечером того же дня Никола Тесла уже был на борту судна. Стоял на корме и смотрел на французский берег. Впереди была неизвестность.

3

Март 1916 года, Западный фронт

– Позвольте представить, Георгий Иванович, – проговорил полковник Игнатов, обращаясь к Трубачёву, – Николай Тесла – изобретатель. – И тут же обернулся к сербу. – Подполковник Трубачёв. Это он держит под контролем ваш объект.

Тесла протянул подполковнику руку, не сняв перчатку. Трубачёв втайне обиделся, но потом ему рассказали, что серб очень мнительный и боится микробов. Если бы не желание посмотреть механизм в работе лично, то и на передовую вряд ли бы приехал. Однако нашёл в себе силы побороть собственную фобию.

– Мы хотели бы взглянуть... – начал Николай Николаевич, но Игнатов остановил великого князя:

– Давайте лучше подождём рассвета.

– Хорошо.

– Пройдёмте в землянку, ваше высочество, – предложил Трубачёв, рукой указывая на вход.

– И то верно. Чего комаров кормить?

Романову пришлось нагнуться, чтобы войти. Он вошёл первым, за ним Тесла и полковник. Подполковник задержался. Подозвал караульного и распорядился, чтобы тот на кухню сбегал, принёс чего-нибудь. Затем присоединился к гостям.

Тесла и великий князь стояли, склонившись над картой, разложенной на столе. Игнатов пытался вкратце изложить им диспозицию, указывая карандашом то на одну точку, то на другую.

Трубачёв привёл в порядок нары. Мельком заметил, что серб так и не снял перчаток.

– Обед, ваше благородие, – раздался голос повара, возникшего на пороге.

Подполковник взглянул на него недовольно. Нужно было по-тихому: принёс, поставил и ушёл. Игнатов отреагировал первым – улыбнулся и произнёс:

– Ставь на стол. – Затем взглянул на великого князя и Теслу и добавил: – Попробуйте, господа, армейской еды.

Тесла сразу отказался. Николай Николаевич кивнул:

– Как изволите, а я вот готов заморить червячка. Ну, что там у вас?

– Уха, ваше благородие, – проговорил повар. – Рыбка ещё вчера в речке плавала.

– Ночью, что ли, варил? – спросил полковник, убирая со стола карту и расставляя алюминиевые миски.

– Так точно, ваше высокоблагородие!

– Ну, потише, потише, – улыбнулся великий князь. – Раз уж решил накормить, так наливай свою уху в тарелки.

Ели уху. Николай Николаевич нахваливал да грозился повара к себе забрать. Тот стоял в дверях и краснел. Трубачёву даже стыдно за него стало. Полковник тоже уплетал за обе щёки, а вот Тесла не ел. Он всё это время смотрел на дуговую лампу, что висела под потолком, освещая землянку.

4

1889 год, Санкт-Петербург

Пять лет... Как же они быстро пролетели! Были и успехи, и провалы.

В первый же год своего пребывания в России Тесла познакомился с самим императором. Его лучший друг, коим в мгновение ока стал Александр Попов – словно и не случайно это произошло, а было спланировано небесами – лично познакомил его с Александром III, когда тот однажды с высочайшим визитом прибыл в Академию наук. Поговаривали, что государь лично желал взглянуть на гениального учёного, который за несколько месяцев смог неординарно проявить себя.

Неизвестно, как на других, но на Николу русский монарх произвёл неизгладимое впечатление. Жёсткий правитель – но каким ему быть, если на его глазах был убит его отец и предшественник?

Прошли годы исследований, и вот летом 1889 года они с Александром Поповым сделали первый радиопередатчик, работающий на дуговых лампах Теслы. И вновь правитель самолично приехал на демонстрацию прибора. Как же волновался в тот миг Никола, как же был спокоен Попов! Как же был восхищён царь, когда, находясь у себя в кабинете, услышал голос своего министра, что находился в тот момент в Балтийском море!

– Вы оба гении! – воскликнул царь, обнимая сначала Теслу, а затем Попова. – Ваше изобретение способно изменить мир!

А вечером, когда они с Поповым праздновали успех в ресторане «Астория», к ним подошёл военный министр Пётр Сёменович Ванновский. Поклонился, что было не характерно для него, и попросил разрешения сесть за их стол.

– Я под впечатлением, Александр Степанович, – проговорил он, получив дозволение присоединиться к праздничному ужину. – Ваше изобретение перевернёт будущие войны. Теперь не понадобятся провода, и корабли смогут переговариваться без световых сигналов.

Никола смотрел на него и никак не мог понять: какая между этим военным и Эдисоном разница? Неужто все изобретения должны нести миру только гибель? Он пристально взглянул на Ванновского. Тот всё ещё нахваливал их творение и вдруг спросил, не то в шутку, не то всерьёз:

– А вы смогли бы, господа, создать такое оружие, которое способно было бы предотвратить войны?

Попов удивлённо посмотрел на министра, явно не понимая, о чём может идти речь. От Ванновского это не ускользнуло.

– Вы ведь слышали, Николай, – обратился он к Тесле, – о библейских Иерихоновых трубах, способных звуком своим разрушить неприступные стены?

– «И вострубили в трубы, и раздались воинственные кличи народа, идущего на приступ. Стена города рухнула до основания, и войско вошло в город и взяло его», – процитировал Библию Попов.

– Да, – улыбнулся министр, – именно это я и имел в виду. Можно ли создать нечто подобное?

5

Март 1916 года, Западный фронт

Трубачёв посмотрел на Теслу. Казалось, что в этот момент его в землянке не было. Будто разум Николы отправился в другую реальность. Он явно не слушал, о чём говорили за столом. Неожиданно полковник взглянул на часы и произнёс:

– Пора, господа.

Тесла вздрогнул. Вернулся в реальность. Что-то пробормотал. Великий князь впервые за последние два часа улыбнулся. Ему этот серб явно казался забавным.

– Тогда пойдёмте, господа, – проговорил он.

Они вышли из землянки. Автомобиль уже стоял у выхода и ждал их. Полковник, Романов и Тесла сели на заднее сиденье, а Трубачёв – справа от водителя. Сейчас он был тут главным. Даже полковник не мог дать команду пропустить их на запретную для посторонних территорию.

Шофёр завёл двигатель, и автомобиль тронулся. Сначала вдоль линии фронта, параллельно окопам, затем свернул на восток и углубился в сторону леса. Именно там были спрятаны странные механизмы.

Неожиданно донёсся шум пропеллера. Он нарастал, и Тесла заметно побледнел. Великий князь вцепился в борт автомобиля, полковник с досадой скривился, а Трубачёв только и успел прошептать шофёру:

– Мчи как можно быстрей!

Георгий Иванович оглянулся в тот самый момент, когда появившийся в воздухе аэроплан полетел прямо на них, словно хищная птица.

Он пронёсся над ними и пошёл на второй круг. Сердце полковника Игнатова в это мгновение замерло. Ему показалось: ещё чуть-чуть – и застрочит пулемёт, как вдруг с юга, спеша к ним на помощь, показались два русских биплана. Австрияк тут же переключился на противников. Автомобиль въехал в лес и остановился. Офицеры, выйдя, залегли в кустах и стали наблюдать.

В небе между тем шёл бой. Трещали пулемёты. Наконец австрийский аэроплан загорелся. Начал падать.

– Ну всё, господа, – проговорил, поднимаясь с земли, шофёр, – можно ехать. Думаю, нам никто больше не помешает.

Минут через десять автомобиль остановился у огороженного колючей проволокой забора. Подполковник выбрался из «Руссо-Балта» и направился к вышедшему навстречу караульному. Тот признал Трубачёва. Вытянулся по стойке «смирно». Затем уточнил цель прибытия и только после этого поднял шлагбаум, преграждающий путь.

Автомобиль въехал на закрытую территорию. Пришлось проехать ещё около версты на юг, прежде чем они оказались у небольшого домика и огромной башни, накрытой камуфляжной сетью. Точно такая же башня находилась в противоположной от ворот стороне. Именно эти два объекта и были целью визита важных гостей.

6

Июль 1915 года, где-то на Ладожском озере

Вот уже почти полгода шла война. В самом начале её стало ясно, что мир больше не будет таким, как прежде. Первый удар она нанесла по той стране, что невольно подтолкнула мир к пропасти. Это была Сербия.

– Некого винить в том, что Австро-Венгрия вторглась в Сербию, Никола, – проговорил Абрам Фёдорович Иоффе. – Если бы не Гаврило Принцип, ничего бы этого не было. Но что сделано, то сделано. Я думаю, ещё пара дней – и объявят мобилизацию.

Как бы это ни было прискорбно, с этим Тесла был согласен. Изобретатель никак не мог понять, зачем нужно было убивать наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда. Увы, организации «Молодая Босния» не удалось достигнуть своих целей – если только целью не являлась война между Австрией и Сербией. Да и не нужно быть пророком, чтобы понять, что сразу же после начала конфликта за «младших братьев» (так, по крайней мере, сербов называли здесь) вступится Россия. Объявит войну Австро-Венгрии. То, что этим не ограничится, понимали сейчас все.

На следующий день австрийцы бомбили Белград, а царь Николай, прозванный в народе Кровавым, объявил частичную мобилизацию. По Санкт-Петербургу прошёл слух, что начался сбор средств для сербов. Недолго думая, Тесла присоединился к этой акции.

В тот вечер Никола впервые вспомнил слова бывшего министра Ванновского. Долго думал, а потом сказал приехавшему к нему на дом ассистенту, что придёт время – и какой-нибудь гений изобретёт машину, способную в мгновение ока уничтожить несколько армий.

– А вы бы смогли это сделать? – спросил вдруг ассистент и пристально взглянул в глаза учёному.

– Я?

– Да, вы!

Тесла вновь задумался. Он понял, что перед ним стоит выбор. Никола уже сто раз задумывался над тем, чтобы использовать во время войны электромагнитные волны. Мысль эта крутилась у него в голове с того самого момента, как Банковский не то в шутку, не то всерьёз заговорил о пресловутых «Иерихоновых трубах».

Увы, Банновского вот уже лет десять не было в живых. Но идея его витала в воздухе.

Через два дня Тесла понял, что войны не избежать. Б тот же день он отправился к военному министру Владимиру Александровичу Сухомлинову. Разговор был долгим, и в результате Николе удалось убедить министра.

– Так и быть. Сможете такую установку собрать к зиме? – спросил Владимир Александрович.

Тесла некоторое время размышлял, наконец сказал:

– Думаю, что нет. Если только к лету следующего года.

– М-да... Задача... Кто знает, может быть, уже к зиме война эта закончится. Но всё равно, так и быть, я поговорю с государем. Это, – Сухомлинов тяжело вздохнул, – не первая и, я думаю, не последняя война. Езжайте к себе и ждите ответа. Я пришлю к вам своего человека.

На этом аудиенция закончилась, а уже на следующее утро прибыл человек от Сухомлинова с письмом. Владимир Александрович сообщал, что государь дал добро.

И вот теперь, в начале июля 1915 года, должна была состояться демонстрация оружия. Две высокие металлические башни и одна маленькая были смонтированы на берегу Ладожского озера. Для его императорского величества, а также министров, среди которых находился и Сухомлинов, была устроена специальная ложа. Каждому из присутствующих выдали наушники. Также на трибуне был смонтирован специальный пульт, с помощью которого запускалась в работу установка. Нечто подобное Тесла проделал на даче Иоффе, которую тот любезно согласился предоставить ему под Рождество 1915 года. В тот день у него всё получилось. Эффект превзошёл все ожидания. Николе даже на мгновение стало страшно.

В тот же день государь дал указание создать более совершенную модель и применить её на фронте против войск Австро-Венгрии. Начались тяжёлые будни. На создание установки были выделены немалые деньги...

7

Март 1916 года, Западный фронт

Трубачёв разглядывал конструкцию. Несмотря на то, что он нёс ответственность за объект, его до сегодняшнего дня сюда не пускали. Он догадывался, что тут что-то монтируется, но не более того. И вот сейчас, глядя, как с металлической вышки (построенной лишь наполовину) стягивают маскировочную сеть, офицер был удивлён. Поучалось, что объект не готов к предстоящим событиям. Верхняя часть, на вершине которой располагался медный шар диаметром около метра, лежала рядом, возле небольшого монтажного крана. Трубачёв взглянул сначала на Николу Теслу, затем на Николая Николаевича и понял, что ситуация развивалась так, как и предполагало высшее руководство. Подтверждением этого были слова Николы, обращённые к вышедшему из домика ротмистру:

– Успеете собрать конструкцию к завтрашнему утру?

– Так точно, ваше благородие. Основные работы завершены.

Под «основными работами», как выяснилось, подразумевались две полусобранные вышки, каждая около двадцати метров высотой, и одна мачта, лежащая сейчас на земле, на одинаковом расстоянии от каждой из них. Инженер прошёл в дом и связался по телефону (радио не решились использовать) с двумя другими командами. Отдал приказ к началу монтажа. Полигон, по крайней мере, тот его участок, на котором они находились, ожил.

Из землянки, почти не заметной неискушённому глазу, один за другим начали выходить солдаты. Трубачёву сразу стало ясно, где Тесла с великим князем будут ночевать.

– Вы свою часть миссии выполнили, подполковник, – обратился к нему Изотов. – Теперь вам необходимо выполнить следующее. Во-первых, раздать солдатам наушники, а во-вторых, ждать звонка. И ещё распорядитесь, чтобы служивые выполнили приказ. Неизвестно, какой эффект будет.

Возможно, полковник не знал о последствиях, а может, просто не хотел раскрывать перед Трубачёвым все карты. Хотя вряд ли удастся избежать бойни...

– Александр Семёнович, – проговорил Изотов, обращаясь к шофёру, который стоял, прислонившись к автомобилю, – отвезите подполковника Трубачёва на позиции.

– Прошу вас в машину, ваше благородие, – произнёс тот и сел за руль.

Вернулись обратно на позиции. Затем состоялась раздача наушников и строгий инструктаж, как ими пользоваться. Унтер-офицеры внимательно слушали, но понять, для чего нужны эти приспособления, защищавшие уши, не могли.

Утром следующего дня Трубачёва разбудил караульный.

– Ваше благородие, вас к аппарату.

Подполковник почти бегом направился к узлу связи. После пятиминутного разговора взглянул на часы и отдал команду приготовиться. Когда позиция ожила, Трубачёв поднялся на возвышенность. Вместо того чтобы смотреть на позиции австрийцев, он невольно взглянул туда, куда ещё вчера сопровождал Теслу и великого князя.

Сейчас там виднелись две вышки. Их трудно было не заметить. Сверху их украшали большие медные шары, переливающиеся в солнечных лучах. Третья вышка была увенчана вместо шара какой-то огромной тарелкой больше пяти аршинов в диаметре, казалось, покрытой золотом. На неё было больно смотреть. Трубачёв невольно зажмурился. Отвернулся и посмотрел на часы. До начала испытания оставалось чуть больше двух часов.

– Ваше благородие, – вдруг раздался голос унтер-офицера Ватутина, – противник активизировался.

Этому подполковник не удивился. Столь необычные объекты не могли остаться незамеченными. Только противник пока не знал, чем это может ему грозить.

– Спасибо, Аристарх, – проговорил Трубачёв, назвав унтера по имени. Затем спросил: – Солдаты надели наушники?

– Так точно, ваше благородие.

Какое-то иррациональное чувство подсказало, что сейчас этого будет недостаточно.

– Распорядись, чтобы солдаты не смотрели в сторону леса.

– Так точно, ваше благородие.

Ватутин ушёл, а Трубачёв вытащил из кармана кисет и начал сворачивать самокрутку. До этого он думал, что отвык, забыл, а сейчас что-то накатило...

8

Осень 1915 года, Петроград

Война шла уже год с переменным успехом. Полной инициативы не было ни у кого. Разработка секретного оружия была завершена, но на применение его не могли решиться ни Николай II, ни Тесла. Но наконец, когда Сербия оказалась оккупирована Центральными державами, Никола не выдержал. Он самолично явился в кабинет к Николаю Николаевичу Романову, который был назначен куратором проекта. После недолгого разговора великий князь пообещал переговорить с императором.

Он сдержал своё слово, и уже через две недели поезд, гружённый оборудованием, отправился на Западный фронт.

9

Март 1916 года, Западный фронт

Тесла подошёл к пульту управления и потянул рычаг на себя. Прислушался. Надевать наушники не стал. Здесь, в доме, звук, издаваемый установкой, не был таким сильным.

Стояла тишина. Все находившиеся в здании молчали, стараясь даже не шевелиться. Затем раздался гул. Он нарастал. Николай Николаевич подошёл к окну и посмотрел наружу. Оба медных шара начали накаляться. Тысячи вольт прошивали их насквозь. Затем по направляющей (её не было видно с дальнего расстояния) побежал голубоватый свет. На конце он собрался в луч. Точно такой же луч появился на другой вышке. Оба они устремились к золотой тарелке. Затем, когда они столкнулись, раздался гром, и Тесла невольно закрыл ладонями уши. Никола прекрасно понимал, как плохо сейчас будет тем, кто стоит снаружи без специальных наушников.

Через мгновение электромагнитные волны устремились в сторону австрийских позиций.

* * *

Никто и представить не мог, что произойдёт всего через мгновение. О том, что русские что-то готовят, было известно уже давно. Лётчики пытались выяснить, что именно, но ничего не получалось. Русские хранили свой секрет, как зеницу ока. Делали всё, чтобы тайна осталась тайной.

То, что именно сегодня что-то произойдёт, стало ясно уже утром. Русские позиции вдруг ожили. Полковник, который командовал в тот момент австрийской армией, при первых лучах солнца ахнул. На горизонте виднелись три вышки. Откуда они взялись на том месте, где раньше ничего не было, стало ясно сразу. Это был именно тот секретный объект, который русские так ревностно охраняли.

Но о том, что эти конструкции могут принести смерть, и мысли ни у кого не было. Полковник даже улыбнулся.

И вдруг раздался непонятный гул. Две вышки, стоящие по краям, окутались голубым свечением, которое устремилось к медным шарам. Полковник инстинктивно закрыл уши руками. Затем последовали две вспышки – и два луча от крайних вышек устремились к средней. Раздался гром, такой, что людей сковал ледяной страх, и через мгновение огромные круги, растущие на глазах, устремились на австрийские позиции.

Эти волны перевернули немецкий танк, что находился в их расположении. Солдаты гибли один за другим, и сам полковник вдруг понял, что смерть уже зовёт его своим жутким голосом...

* * *

Второй раз такое событие Трубачёв пережить не хотел. Сначала он смотрел на происходящее, потом отвернулся и зарыдал. Впервые русский офицер плакал. Подполковник понимал, что мир меняется, и меняется не в лучшую сторону. И если сейчас это оружие было у них, то через какое-то время оно появится у противника. В том, что это произойдёт, Георгий Иванович не сомневался.

Уникум

– Ну что ты за человек, Геннадий! – сказал старший мастер Семёнов, обращаясь к полному пареньку лет тридцати пяти. – Вечно опаздываешь. Мне бы тебя уволить за это дело, да только кто работать будет?

Семёнов уже собрался было достать из пачки сигарету, но передумал. Взглянул на Холостова. Тот сидел на стуле. Глаза смотрели в пол, словно Гена пытался именно там найти ответ на вопрос начальника.

– Да я... – начал он, но замялся.

– Опять нога распухла? Или, может, пропуск забыл? Ты о семье подумай! Вот что мне с тобой делать?

– Понять и простить, Леонид Михайлович, – пробормотал Холостов. – Я ведь не специально.

– Думаешь, я тебе поверю?

– Не поверите. Я знаю, – признался Гена. Неожиданно он взглянул на начальника и спросил: – А хотите, я вам правду скажу, Леонид Михайлович?

– Ну, говори, Холостов. Послушаю я тебя. Но только не ври! Иначе уволю. Мне уже надоело с тобой цацкаться!

Геннадий достал из кармана сигарету. Ловким движением извлёк фильтр и уже собрался было говорить, но Семёнов его остановил.

– Закуришь – и твоя байка тебе уже не поможет.

Холостов что-то пробурчал себе под нос, но сигарету спрятал. Новые семь ключевых правил лишали его почти всех удовольствий. Ладно, раньше в состоянии алкогольного опьянения могли поймать и уволить, так теперь и до сигарет добрались. Закурил в неположенном месте – и прощай, родной завод, навсегда. Это Геннадия не устраивало. С его репутацией в другое место не возьмут.

– Всё дело в том... – начал Холостов.

В последующий бред старшему мастеру верить не хотелось. Каким фантазёром надо быть, чтобы такое придумать! Да Мюнхгаузен по сравнению с Геной – сама правдивость! Этот же врёт и не краснеет. Мамой клянётся, что из дома выходит раньше пяти утра. Затем едет на трамвае, а когда в цех заходит, то оказывается, что на дорогу (на которую обычно час требуется) он потратил аж цельных три часа!

– Ты ври, да не заговаривайся! – проворчал Семёнов, когда Холостов закончил свой рассказ. – Спишь, небось, как сурок до семи, а потом вспоминаешь, что на работу надо, и летишь как угорелый!

– Клянусь! – воскликнул Гена. – Не сплю я! Что-то не то происходит. Вы уж не наказывайте, – добавил он. – Я после работы останусь. Отработаю.

– Тебе что, домой неохота?

– Да если я скажу, вы мне всё равно не поверите. В то, что я рано встаю и на работу опаздываю, – не верите, а в это и подавно.

– Ладно. Вот тебе бумага. Пиши объяснительную. Только не то, что ты сейчас сочинял... – Холостов удивлённо взглянул на старшего мастера. – Я её у себя оставлю, а если это опять повторится, то отдам начальнику цеха. Пусть он решает, что с тобой, Геннадий, делать. Я честно скажу – устал!

– Тогда уж сразу увольте.

Холостов знал, что написанному не поверят. Поэтому накарябал на бумаге, что будильник не зазвонил. Может, и обойдётся. Бумагу Семёнову отдал, а тот её сразу в ящик стола положил.

– Ступай. Так и быть, тебе сегодняшнюю смену с восьми часов поставлю. Только не думай раньше с работы удрать!

Слесарь кивнул и вышел из кабинета. Его это устраивало. Он уж не стал рассказывать мастеру, что когда с работы возвращается, проклятье в обратную сторону действует. Хочется в компьютере зависнуть, сказать, что на работе умаялся, да не получается. Всё время к пяти часам возвращается. Один раз попытался до семи остаться. Надеялся, что отдохнёт от семейных хлопот, да только не вышло. А дома семья, дети. Супруга и трое парней за компьютером посидеть не дадут. Найдут какое-нибудь занятие. Вот и возись с ними...

Утром всё вновь повторилось. В пять часов Гену разбудил ливень. Он вышел на балкон. Лило как из ведра. Где-то наверху грохотал гром, а совсем рядом сверкнула пару раз молния.

Из подъезда он выскочил в плаще и резиновых сапогах, но не прошёл и квартала, как обрадовался, что не взял с собой зонтик. Тут дождя не было, и, судя по голубому небу, он и не думал начинаться.

– Дурак! – обругал себя Гена. – Мог бы уже и привыкнуть. А теперь будешь выглядеть как шут гороховый. Не возвращаться же!

По уму, времени у него было ещё предостаточно. Другому за глаза хватило бы, но только не Холостову. Поэтому он снял плащ и, свернув его, запихнул в сумку. Ничего, как-нибудь потерпит.

Уже в трамвае Геннадий улыбнулся. Вполне возможно, на работу в этот раз он приедет вовремя. Двух аномалий подряд (а погодная была второй после временной) обычно не случалось.

То, что сглазил, понял на проходной, когда, показывая пропуск, взглянул на часы, висевшие на стене. За пять минут (а ведь ещё переодеться нужно) он на рабочее место не успеет.

– Я же тебя предупреждал, Геннадий, – проговорил старший мастер, когда вновь вызвал Холостова после обеда в кабинет.

– Да что я, виноват, что ли? – вспылил слесарь. – Из дома я вышел вовремя. Не верите мне, так хоть супруге моей позвоните.

– Я бы позвонил, да только, как говаривал Глеб Жеглов: супруга – она ведь человек заинтересованный и не такое может подтвердить.

– Не верите? Ладно! Давайте заявление напишу по собственному желанию.

Леонид Михайлович замялся. Вчерашней объяснительной он просто хотел попугать Холостова, да тому, видно, неймётся. Вроде и уволить бы нужно, да кто работать будет? Набор на предприятие (в связи с кризисом) закрыт, а лишних рук у него нет. Да и мужики не согласятся выполнять Генкину работу.

– Вот что мне с тобой делать? – проговорил Семёнов, вытаскивая из кармана сигарету. – Ты ведь меня на преступление толкаешь.

– Нарушение ключевого правила? – поинтересовался слесарь.

– А? – переспросил старший мастер. Заметил в руке сигарету и тут же вернул в пачку. – Да нет. Не это. Я же тебя за постоянные опоздания уволить должен...

– Так увольняйте.

– Не могу. Давай я тебе смену буду с восьми ставить, а?

Холостов замялся. Вроде все складывается нормально, но что-то в глубине души подсказывало ему, что фокус не удастся. Он опять будет вставать в пять, да только теперь опаздывать не на три часа, а на все четыре.

– Я бы с радостью, но.

– Опять ты о своём, – проворчал Семёнов. – Я тебе навстречу иду, а ты... – он махнул рукой.

– Да я бы, и правда, с удовольствием.

Леонид Михайлович подошёл к окну. Долго смотрел на заводские трубы, коптящие голубое небо, и наконец сказал:

– Ладно. Завтра, ради эксперимента, я за тобой сам заеду. А теперь ступай, работай. Вечером оставаться не надо.

На следующее утро автомобиль старшего мастера уже ждал Геннадия у подъезда, благо жил Семёнов в паре кварталов отсюда. Леонид открыл дверцу и взглянул на слесаря.

– Сегодня не опоздаешь. Мамой клянусь.

Когда подъезжали к душевым, старший мастер улыбнулся и сказал:

– У тебя ещё полчаса в запасе есть.

Лучше бы он этого не говорил. Гена явился на участок ровно в восемь. Семёнов не выдержал и выматерился.

– Ты что, в душевой уснул? – спросил он.

– Да нет, переодевался каких-то пять минут. Вон и Глеб подтвердит.

Молодой парнишка кивнул. Его шкафчик был рядом с холостовским. Они даже из душевой вместе вышли, но потом напарник куда-то исчез. Глебу даже показалось, что испарился.

– Бред, – резюмировал старший мастер. – Завтра повторим наш эксперимент.

– Охота вам что-то доказывать, – проворчал Гена.

– Рабочему человеку на слово не верите?

– А как тебе, Холостов, верить? Ты же прямо уникум какой-то! На работу опаздываешь. С работы задерживаешься. Работу делаешь быстро, а в остальное время по телефону в игры играешь...

– Не по телефону, а с помощью телефона, – ни с того ни с сего поправил Гена.

– А какая разница? Ты работать должен, а не в игры играть!

Начальник прошёлся по мастерской.

– Ты ведь как мотивируешь своё нежелание работать? – спросил старший мастер.

– Как? – вопросом на вопрос ответил Гена.

– Да так. Зимой тебе холодно, летом жарко. Будь твоя воля, так вообще бы четырёхдневку для себя сделал. Лишь бы деньги платили. Ладно. Довольно философии. Завтра эксперимент повторим.

– Мне сегодня остаться после смены?

– Ты бы, Геннадий, работал в отведённое время да на работу вовремя приходил. – Семёнов задумался. – А, ладно... – Он уже хотел уйти, но в дверях остановился. – Так и быть, у твоей супруги спрошу, – проговорил Леонид Михайлович и, увидев, как заблестели потухшие глаза подчинённого, добавил: – Но не по телефону, а лично.

Холостов ничего не сказал, только проводил его взглядом. Занялся переборкой двигателя, а когда закончил, времени было уже семь часов.

Помылся, переоделся и отправился домой. Заскочил ещё в местную забегаловку под экзотическим названием «Гиппопотаму-с» и пропустил кружечку холодного чешского пива.

Машину Семёнов оставил на ближайшей от дома Холостова стоянке. Взял с собой документы и направился прямиком к тому в гости. Поднялся на пятый этаж и позвонил в дверь. Каково же было его удивление, когда ему открыл не кто иной, как сам Геннадий.

– Ты как тут оказался? – спросил Леонид Михайлович. – Ты же должен был перебирать двигатель.

– Думаю, стоит поговорить в квартире, – ответил уникум и добавил: – А не то соседи решат, что вы любовник моей жены.

Холостов подмигнул. Семёнов вошёл в квартиру. Снял ботинки, положил папку с бумагами на трюмо и прошёл вслед за хозяином в комнату. Сел в кресло и удивлённо взглянул на Гену.

– Пива? – спросил Холостов.

– Нет. Считай, что я на работе.

– Ну, как хотите, а я вот выпью. Я ведь уже дома. Старший мастер хмуро взглянул на подчинённого.

– А, собственно, почему? Ты же вроде хотел задержаться? Мне что, смену ставить семь часов?

– Так я и задержался. Ушёл ровно в семь. Я же говорил: когда бы ни ушёл с завода, отчего-то прихожу домой ровно в пять часов вечера. Я не знаю, как это получается. Не могу понять, отчего на работу опаздываю, а с работы... – Гена в отчаянии махнул рукой. – Это рок какой-то. Не верите, что я всё ещё работаю? – вдруг спросил он и, когда Семёнов утвердительно кивнул, посоветовал: – Позвоните в цех.

– Ты ещё меня учить будешь! – фыркнул Леонид Михайлович и достал из кармана пиджака мобильник.

Ему сразу ответили. Потом возникла пауза, и Холостов понял, что старшему мастеру пообещали перезвонить. Гена улыбнулся. Он вспомнил, как в какой-то момент на участок влетел как угорелый сменный мастер Филиппов. Быстро осмотрелся, увидел его и тут же убежал.

– Филиппову звонили, Леонид Михайлович? – поинтересовался Холостов.

– Ему. А ты откуда знаешь?

– Так он, когда я работал, на участок прибежал.

Гена не договорил. Мобила Семёнова сыграла «Боже, царя храни», и старший мастер нажал на кнопку соединения.

– Да, – проговорил он. – Работал? На месте? Да так. Ничего. Нет. Звать не надо, пусть работает.

Леонид Михайлович убрал трубу в карман. Взглянул на Холостова и произнёс:

– Признавайся, ты брат-близнец Гены?

– Да что вы, Леонид Михайлович! Какой же я брат, к тому же близнец?! У меня только сестра, да и та старшая...

– Всё так и есть, – раздался вдруг женский голос.

Семёнов вздрогнул и взглянул на вошедшую даму. Это была супруга Холостова. Он её фото в интернете в социальной сети видел. Статная женщина, ни с какой другой не перепутаешь. Удивляешься только: что она в этом охламоне нашла?

– Позвольте представиться – Людмила.

– Семёнов Леонид Михайлович, – проговорил начальник Геннадия, приподнимаясь с кресла. – Старший мастер вашего мужа. Вот, пришёл с вами поговорить.

– Со мной? – удивилась женщина.

– С вами. Известно ли вам, что ваш супруг опаздывает на работу? Всегда приходит не к семи часам, а к восьми? Может, он у вас любит поспать?

От такого обилия вопросов у Людочки голова закружилась. Она села в кресло и удивлённо взглянула на супруга.

– Люся, ну скажи ты ему, что на работу я встаю рано!

– Да, так и есть, Леонид Михайлович. – Тут женщина улыбнулась. – А сегодня вы лично за ним приезжали. Я в окно видела. Он и сегодня опоздал?

– И сегодня, – признался старший мастер. Ему вдруг стало неудобно, он затеребил пуговицу на пиджаке и вдруг сказал: – Я, пожалуй, пойду.

Уже в коридоре, когда обувался, прошептал:

– Вот что, Гена. Я тут подумал. Тебе нужно к экстрасенсу сходить. Что-то с тобой не так.

– Вы бы мне выходной дали, я бы и сходил.

– Выходной я дам, но сам лично тебя отвезу, чтобы чего такого в дороге не случилось.

Из соседней комнаты донёсся детский плач.

– Ну вот, – недовольно проговорил Геннадий, открывая входную дверь, – сейчас с младшеньким придётся возиться...

Два дня всё было спокойно. Только товарищей Холостова по работе время от времени вызывал к себе в кабинет старший мастер. Долго с ними беседовал, и наконец у него в голове сложилась следующая картинка.

Во-первых, трудолюбием Геннадий не отличался. Поговаривали, что и домой не спешил, так как не хотел возиться с малолетними детьми. Во-вторых, за все те годы, что он работал на заводе, ему так и не удалось сдать экзамен на водительские права. В первые месяцы, как Холостов устроился, он несколько раз пытался это сделать. В-третьих, у него всё было не как у людей. Если над всем городом висели тучи и шёл дождь, то над ним отчего-то светило яркое солнце. Вроде и хорошо, если бы не одно «но». Когда во всём городе светило солнце, над его домом шёл дождь. И в-четвёртых, баню, которую он уже два года строил на даче, Гена так до ума и не смог довести. Мелочи, конечно, но складывалось определённое впечатление, над которым и раздумывать было страшно.

В итоге Леонид Михайлович не выдержал и позвонил одному экстрасенсу. Тот выбрал время и сказал, чтобы приезжали.

– Да что я, маленький, что ли? – с обидой проговорил Холостов, когда они со старшим мастером подошли к дверям офиса экстрасенса.

– Не маленький, но мне так спокойнее будет. Я рядом с тобой посижу во время вашей беседы.

Семёнов нажал на кнопку звонка, и вскоре замок негромко щёлкнул. Дверь открылась, и они вошли внутрь.

Перед ними тянулся длинный узкий коридор, стены которого были окрашены голубой краской. В коридор выходило несколько дверей. Во всём этом не ощущалось никакой мистики. Холостов даже усомнился, туда ли они пришли.

– Чего остановился? – спросил старший мастер. – Нам в самую дальнюю дверь. Ты же хочешь, чтобы у тебя жизнь наладилась?

Он в упор взглянул на Гену. Тот стоял, не зная, что сказать. С одной стороны... с другой стороны...

– Да пусть уж наладится, – согласился Холостов, понимая, что если всё получится, то домой он будет приходить, когда пожелает, а не в пять часов.

Семёнов толкнул дверь, и они вошли. Экстрасенс, мужчина лет пятидесяти с изящной чёрной бородкой, в которой местами проступала седина, взглянул на часы и произнёс:

– Минута в минуту. – И улыбнулся. – Ну, что с вашим товарищем? – спросил он, обращаясь к Леониду Михайловичу. Увидев, что тот полез в портфель за бумагами, добавил: – Нет, объяснять не надо. Мне прекрасно известно, что с Геннадием.

У Холостова от удивления даже челюсть отвисла. Он хотел что-то сказать, но не смог.

– Я попытаюсь сделать всё, что в моих силах, – продолжал экстрасенс, – но вообще-то здесь не я нужен, а психолог.

– Психолог? – хором спросили Семёнов и Холостов.

– Психолог. Господин Холостов – обычный эгоист. Он считает себя центром Вселенной. Пупом Земли. На работу ему наплевать. Главное, чтобы деньги платили. Дома дети. Наделал и рад бы в кусты убежать, да высшие силы не дают.

Геннадий сдержался и ничего не сказал, хотя врезать провидцу очень даже хотелось.

– Как только он перестанет быть эгоистом, всё изменится, – продолжал экстрасенс.

– Думаете, это возможно? – спросил старший мастер, в глазах которого вспыхнул огонёк надежды.

– Ну-у...

– Довольно! – выкрикнул Холостов. Вскочил и пулей вылетел из кабинета. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что Леониду Михайловичу показалось: сейчас она слетит с петель.

Он уже хотел встать и выйти следом за Геной, но экстрасенс его остановил.

– А он вам, собственно, и не нужен. Геннадий теперь знает, что всему виной его эгоизм. Вряд ли он попытается измениться. Не захочет.

– Так что, всё впустую?

– Отчего же. Я попытаюсь сделать всё возможное, – проговорил провидец, вероятно, вспомнив, какую сумму заплатил ему Семёнов за сеанс. К тому же ему явно не понравилось обращение Холостова с дверью.

– А нельзя ли сделать так, чтобы он домой в любом случае возвращался к пяти?

– Отчего же, можно. Только одно условие: если он сам будет напрашиваться на работу.

– Согласен, – проговорил Леонид Михайлович и протянул экстрасенсу руку.

Холостов понял, что «без него его женили». Опоздания вдруг прекратились. Даже когда опаздывал, он почему-то приходил «по нолям». Один раз попытался прийти к девяти. Не получилось. В итоге махнул рукой. Стал приходить вовремя.

Зато домой стал приходить не в пять часов, как раньше, а в зависимости от того, на сколько его задержали по рабочим делам на заводе. Но отчего-то не всегда. Гена уже заметил, что стоило самому напроситься на работу или заглянуть после неё в бар и выпить кружечку «Амстердама», как ситуация вновь повторялась. Словно кто-то издевался над ним, не давая ему жить для себя.

Старший мастер Семёнов не мог на него нарадоваться. Нарушений дисциплины больше не было. Да только одна проблема – желания работать, как все, тоже не было.

– Эгоист, он и есть эгоист, – сказал как-то в сердцах Леонид Михайлович и добавил: – Уникум!

Молодильные яблочки

Каждое воскресенье с мая по октябрь, с того самого момента, как супруги Перепёлкины купили дачу, они отдыхали от трудов праведных в Подмосковье. Приехать туда можно было только на электричке, которая отправлялась из Москвы два раза в день, утром и вечером.

Особенно радовался возможности вырваться из городской суеты Иван Иванович.

Учёный-генетик, работавший в институте имени академика Вавилова, он в свои сорок пять с копейками лет по большей части занимался молекулярной генетикой.

Его супруга Серафима, которую он ласково называл «Симочка», была не намного моложе Иван Ивановича. Когда-то она затмевала своей красотой всех подруг, но годы, увы, стали брать своё. И от прежней писаной красавицы не осталось и следа.

Вот и приходилось по утрам Ивану Ивановичу слушать постоянное нытьё супруги. Вот и мечтали они каждый о своём. Он – о новом виде яблонь, что могли бы плодоносить не один раз в год. Она – о вечной молодости и красоте, которая теперь казалась такой недосягаемой. И если Симочка только грезила, то её супруг медленно, но верно продвигался к своей цели. И выращивал яблоневый сад на даче.

И вот наступил, наконец, тот момент, когда после удачного выведения морозостойких яблонь Иван Иванович почувствовал, что готов перевернуть своим будущим открытием весь мир. Ему удалось изготовить некое средство на основе химических соединений и гормональных веществ. Осталось только одно – испробовать его на одной из яблонек. Для этого он впрыснул средство в небольшую колбу, где вот уже около месяца стоял небольшой черенок.

Тридцатого апреля, когда на носу были длинные выходные, Иван Иванович, оставив Симочку дома одну и собрав всё необходимое, выехал на приусадебный участок.

Утром, когда приехавшие вчера дачники ещё спали, а другие спешили на электричку, Иван Иванович вышел в сад. Почти весь день он окапывал деревья и красил забор, а уже под вечер подошёл к яблоньке, которую уже давно приметил, с веточкой. Плодоносила яблонька плохо и годилась, скорее всего, только в качестве подвоя. Сейчас опытный глаз учёного приметил, что на ней появились почки.

– Листвой покроется через неделю, – проговорил садовник вслух.

Иван Иванович сделал надрез на коре и по всем правилам привил веточку.

Постоял недолго, потом обошёл вокруг дерева. А когда уже собирался уходить, ему вдруг показалось, что на некоторых веточках лопнули почки.

«Показалось, – подумал учёный. – Разве их разглядишь? Да и вряд ли прививка может подействовать так быстро».

Развернулся и пошёл к дому. По старой традиции, это дело нужно было обмыть, а в доме как раз завалялась бутылочка «Изабеллы».

За окном потемнело, и стало ясно, что вот-вот пойдёт дождь. И тот не заставил себя ждать. Перепёлкин поставил бокал на стол и улыбнулся. Впервые за эти годы Иван Иванович был счастлив.

Он не услышал, как открылась входная дверь.

– Опять пьёшь! – проговорила Симочка, стоя на пороге в синем плаще с зонтиком в руках. – Ты что, не мог меня на станции встретить?

– Милая, – успокаивающим тоном произнёс Иван Иванович, – я сегодня яблоньку привил.

– Вечно ты с этими деревьями носишься, – проворчала она, снимая плащ и вешая его на вешалку. – Зачем, заинька, ты это сделал? – смягчая тон, продолжала супруга, понимая, что ругаться с мужем всё равно бесполезно.

– Видишь ли, солнышко, я хочу, чтобы у наших саженцев повысилась урожайность. Я изобрёл смесь, способную ускорять плодоношение деревьев.

– Зачем?

– Как зачем?! – возмутился учёный. – Видишь ли, дорогая, я хочу, чтобы у людей на столе всегда были яблоки. Причём свежие. И если обычная яблоня будет давать килограмм яблок в год, то моя – семнадцать килограмм!

– Ну, яблоки у нас и так круглый год. Ведь их привозят с юга, и к тому же есть зимние сорта. Вот увидишь, дорогой, твое увлечение до добра не доведёт. А если ещё в твоих яблочках обнаружат какие-нибудь вредные вещества.

– Я просто не хочу с тобой спорить, – проворчал Иван Иванович. Убрал бутылку в шкафчик и направился в спальню.

Симочка пожала плечами и подошла к плите. С дороги она была голодна. В душе она понимала, что права. Он это тоже поймёт, да вот, как обычно, поздно будет.

– Кушать будешь? – прокричала Сима так, чтобы Иван Иванович её услышал.

– Конечно, – раздалось из спальной.

– Ну так иди в гостиную! – проворчала супруга.

Спустя несколько минут она появилась в гостиной, неся тарелку с окрошкой. Симочка поставила её на уже накрытый стол и удалилась за второй тарелкой. Затем принесла две кружки кваса. Потом села за стол. За всё время ужина она так и не проронила ни слова.

«Обиделась», – решил учёный.

Утром, стараясь не разбудить супругу, Перепёлкин вышел в сад. Вдохнул весеннего воздуха и прошептал: «Красота!» На фоне голых деревьев, где только-только пробивались листочки, удивительным образом выделялась вчерашняя яблонька.

Дерево было полностью покрыто листвой.

«Неужели средство так подействовало?!» – подумал Иван Иванович.

Он так и простоял как вкопанный, глядя на деревья, пока за его спиной не раздался голос супруги:

– Что это, Ваня?

Симочка вышла на крыльцо, кутаясь всё в тот же синий плащ. От её внимания не ускользнули перемены, произошедшие за ночь в саду.

– Это средство... – проговорил Иван Иванович. – Оно действует!

– Может, и действует, – скептически отозвалась Сима, – но это ещё не значит, что яблоня будет плодоносить несколько раз в году.

Перепёлкин открыл дверь старенького, покосившегося с годами сарая и достал садовый инструмент. Иван Иванович окопал деревце, после чего принялся сгребать опавшую прошлогоднюю листву. Затем перевёз кучу листьев на тележке в компостную яму, где из них образовывался перегной. Тем временем Серафима ушла на свой маленький огород, который находился с другой стороны дома, где она уже несколько лет выращивала клубнику.

Жена Иван Ивановича просто с ума сходила от клубничного варенья. Поэтому ей и дела не было до его сада. Иногда Симочка думала, что было бы неплохо, если бы муж вывел для неё сорт клубники, которая плодоносила помногу, и при этом ягоды были крупные и вкусные.

Но увы, Иван Иванович всё свое внимание уделял только яблоням.

Ближе к вечеру счастливый генетик сходил в ближайший продуктовый магазин. Вернувшись, отдал сумки жене, после чего уселся за чтение романа Жорж Санд «Консуэло». Вот уже который раз Перепёлкин перечитывал это произведение, наслаждаясь стилем и сюжетом.

Солнечный луч проник в окно. Заскользив по кровати, скользнул по лицу селекционера. Иван Иванович подёргал носом и проснулся. Потянулся. Симочка уже не спала – она, как всегда с утра, возилась на кухне. Перепёлкин подошёл к окну и выглянул наружу. Яблоня была вся в белом цвету, словно сакура, которую он видел во время своей поездки в Японию. Поразительно было лицезреть, какие метаморфозы происходили с яблоней за последние два дня.

Во весь дух, словно юноша, Иван Иванович бросился босиком на улицу. Подбежал к яблоне и сорвал несколько цветков. И тут же, почти не задерживаясь, вернулся в дом. Стал их рассматривать. Делал это Иван Иванович долго, стараясь не упустить ни одной детали. Цвет яблони был таким, как обычно бывает во время цветения.

«Сегодня последний праздничный день, – подумал Перепёлкин. – Надо позвонить в академию и попросить отгул».

Обычно Иван Иванович никогда не пользовался сотовым телефоном. Дома и на работе в институте ему хватало и обычного стационарного. Этот же лежал в ящике комода, скорее как дань моде, да заодно и так, на всякий случай. Вынимал его владелец только для того, чтобы подзарядить. Уж больно много было у телефона ненужных функций. Взять хотя бы встроенную камеру. Зачем она, когда есть цифровой фотоаппарат, снимки с которого получаются намного лучше?

Вот зачем Иван Иванович вернулся в дом. Достал из комода сотовый телефон и набрал рабочий номер. Тишина в трубке сменилась гудками, а потом начальник отдела произнёс:

– Алло!

– Георгий Викторович, это вас Перепёлкин беспокоит.

– Что-нибудь случилось, Иван Иванович?

– Жора, мне нужно несколько дней за свой счёт, – отбросив официальные формальности, попросил Иван Иванович.

Начальник был его старым другом. Вместе когда-то закончили институт. Только вот Жоре повезло, он попал в струю, а Иван Иванович – нет.

– Ты не заболел? – спросил Георгий, помня, что обычно Иван просил отгулы, если только плохо себя чувствовал.

– Нет. Видишь ли, я провожу эксперимент на даче, и мне нужно несколько дней. Хотя бы до девятого мая включительно.

– Тебе удалось?.. – поинтересовался Георгий, вспомнив о давней мечте Перепёлкина.

– Пока не знаю. Чтобы выяснить, мне и нужны отгулы.

– Хорошо, Иван, можешь отдыхать. Но с последующей отработкой.

И Георгий Викторович Шлименс повесил трубку.

– Вот и славно, – молвил Перепёлкин, возвращая телефон на место.

Отпуск, конечно, небольшой, но ему хватит. Что-то подсказывало Ивану Ивановичу, что всё у него получится. Он вышел на улицу и направился в огород, где Симочка возилась с клубникой. В данный момент она занималась обрезанием клубничных усов.

– Я, милая, остаюсь на даче до десятого числа, – проговорил он, нежно обнимая её за плечи. – Видишь ли, родная, мне кажется, что мой эксперимент удается...

– Я так и думала, – перебила Симочка. – Хорошо, оставайся, только у меня к тебе, дорогой, одна просьба: позаботься о моей клубнике. Обрезай усы, пожалуйста. И, пожалуйста, не пей.

– Хорошо, родная.

Ещё час, они вместе провозились на огороде, а потом Сима с соседями уехала в Москву. Оставшись один, Иван Иванович ещё раз осмотрел сад. Пару раз ковырнул лопатой у куста смородины, потом ушёл в дом читать любимую книгу.

Проснувшись утром, он снова выскочил на улицу как угорелый. Ему не терпелось взглянуть на дерево. Оказалось, что цветы за ночь опали – земля вокруг яблони была усыпана лепестками. На деревце уже образовалась завязь, и назавтра, по всей видимости, можно было ожидать яблочек.

Плоды появились в тот же день, ближе к вечеру, когда Иван Иванович вернулся с огорода – целый день провозился с клубникой. Что толку от этой ягоды? То ли дело яблочки! Из них и вино сделать можно, а из клубники? Варенье, компот? Хотя нет. Однажды Перепёлкин видел, как жена использовала ягоды для маски.

– Всё молодость пытается вернуть... – машинально пробормотал он, оглядывая яблоньку.

А та была усыпана яблоками. Ивану Ивановичу вдруг стало интересно, каким образом цветы смогли опылиться. Впрочем, сейчас это не так важно. Да и клубника его вымотала. Перепёлкин сорвал яблоко и медленно пошёл к дому.

На кухне он разрезал плод на четыре части. Обычное неспелое молодое яблочко, вон и семена ещё зелёные. Хотелось попробовать на вкус, но подумав, что наверняка кислятина, Иван Иванович отказался от своего намерения.

На четвёртый день яблоки выросли до обычного размера и начали желтеть.

Чтобы чем-то себя занять (огород надоел), Иван Иванович взял удочку и пошёл на речку. По берегу носился старый знакомец – пёс Тишка. Он то и дело норовил забраться в сад Перепёлкиных и утащить пару упавших на землю яблочек. Иван Иванович никогда за это на Тишку не сердился, втайне даже радовался, думая, что пёс вряд ли стал бы есть всякую дрянь.

Сейчас тот скакал по берегу, как молодой щенок, порой забегая в холодную ещё воду за палкой, которую бросали ему парнишки, сбежавшие со школьных уроков. Из-за всей этой компании рыбалка не получилась – слишком уж было шумно.

На пятый день яблоки порозовели. Но Иван Иванович так и не решился их попробовать. Ему хотелось, чтобы они поспели полностью. Вскоре плоды начали оттягивать ветки, пригибая их к земле. День сбора урожая приближался.

Всё шло по графику. На шестой день яблоки, налитые соком, стали падать на землю.

Иван Иванович проснулся оттого, что солнечный луч пробился сквозь занавески в спальню. Взглянув в окно, он обомлел. Вся земля под деревом была усыпана яблоками. Перепёлкин быстро оделся и выбежал на улицу. И вовремя. У яблони бегал Тишка. Увидев человека, схватил яблоко в зубы и дал дёру. Иван Иванович рассмеялся.

Потом вернулся в дом и взял плетёную корзинку. Положил на дно газету, снова вышел в сад. Подошёл к дереву и стал собирать упавшие яблоки. Затем, когда все они были собраны, осмотрел дерево. Больше яблок на нём не было.

Внезапно Иван Иванович вспомнил, что сегодня должна приехать супруга.

– Вот чёрт! – выругался он. – А про клубнику-то я совсем забыл!..

Надев на голову треуголку из прошлогодней газеты, он отправился на огород. Клубника за два пропущенных дня отрастила мощные усы, из-за чего ему битых два часа пришлось проползать на коленках.

Вечером, сидя на лавочке, он читал книгу и потягивал квас.

– Яблоня, я вижу, не дала плодов, – неожиданно раздался голос жены. – Видно, пустоцвет.

– Милая, ты ошибаешься. Яблоки в доме, в сенях.

Симочка удивлённо посмотрела на него. Он тоже взглянул на супругу и подумал, что она изменилась. Лёгкое белое платье в крупный синий горошек, соломенная шляпка, на плечах – шаль...

«Похорошела, – отметил Перепёлкин. – Так женщина может измениться, только когда влюблена».

Но влюблена не в него – в этом Иван Иванович не сомневался.

Симочка вошла в дом. Вернулась через минуту, держа в руках яблоко. Уже надкушенное.

– Ничего так, – промолвила она. – Сладковатое.

– Сима, ты что?.. – ошеломлённо произнёс Перепёлкин. – Я же должен их сначала проверить...

– А что их проверять, яблоки как яблоки, – пожала плечами жена и откусила ещё кусочек.

Сам Перепёлкин не хотел спешить с дегустацией. Нужно было ещё узнать, будет ли яблоня плодоносить дальше. И сколько времени яблоки будут храниться – может, сгниют так же быстро, как и поспели.

Иван Иванович перевёл взгляд на дорогу. Мимо дома пробегал молодой пёс, чем-то похожий на Тишку. Остановился и залаял звучным голосом, точно таким же, как у старого пса.

«У Тишки, оказывается, есть дети», – подумал Перепёлкин.

Вечер прошёл на удивление спокойно. Симочка больше не притронулась к яблокам. Она рассказывала, как в Москве готовятся ко Дню Победы. Перепёлкин сидел и внимательно слушал.

«Что-то в ней переменилось, – думал он. – Нет, не внешне. Что-то произошло там, в Москве. Наверное, я прав – она влюбилась».

На следующее утро он открыл глаза и обомлел. Рядом с ним спала жена. Молодая и красивая. Последний раз он видел её такой, когда они познакомились.

Иван Иванович немедленно её разбудил.

– Ну чего тебе?.. – проворчала она, нехотя открывая глаза. – Дай поспать!

– Сима, посмотри, что с тобой стало!

– А что со мной стало?

– Ты помолодела!

– Брось шутить, Ваня, не первое апреля. Май уже.

– Я и не шучу, – проговорил Иван Иванович и протянул супруге зеркальце, лежавшее рядом на столике.

Сима взяла в руки зеркальце и... Такой она себя уже давно не видела. Помолодела лет на пятнадцать, а то и все двадцать!

– Матерь божья!.. – потрясённо проговорила она.

– Это же я! Но как?..

Не дожидаясь ответа, Сима спрыгнула с кровати и подбежала к большому настенному зеркалу. Да, там была она. Та самая девчонка, что выскочила замуж, не подумав, за генетика... И тут её осенило.

– А может, эти твои яблочки... – проговорила она, – молодильные?

– Всё может быть, – задумчиво проговорил Иван Иванович. – Знаешь, ещё вчера мне показалось, что тот пёс, что бежал по улице, похож на Тишку. Сейчас я думаю, что это и был Тишка, только помолодевший. Он ведь вчера яблоко стащил.

Перепёлкин оделся и вышел в сени. Яблоки по-прежнему лежали в корзине. Иван Иванович хотел было съесть одно из них – ему тоже захотелось стать молодым. Но не решился. Он вдруг понял, что не знает всех их свойств. А потом задумался – стоит ли возвращать молодость?..

Тогда он был красавцем... ну, по крайней мере, сам так считал, да и те девушки, что вились вокруг него. Да вот только какая ему польза от этой красоты? Что за академик с внешностью двадцатилетнего парня?

Иван Иванович вышел на улицу и посмотрел на яблоню. Она опять цвела.

Перепёлкин взял удочки и пошёл на речку. Там, по крайней мере, можно спокойно подумать. Суетившаяся у зеркала Симочка отвлекала.

Мальчишки вновь играли с Тишкой. Вот только теперь пёс был молод и резв.

«Симочка меня теперь точно бросит, – подумал Иван Иванович, забрасывая поплавок в воду. – Я для неё стар. Можно, конечно, помолодеть, как и она, да только что это даст? Любое изобретение может нести в себе скрытые сюрпризы. Иногда не очень хорошие».

Вернулся Перепёлкин домой уже под вечер. Рыбы так и не наловил, но решение принял. Для начала собирался узнать о яблоках побольше. Но увы, планы пришлось изменить.

Симочки нигде не было. На столе лежала записка. Иван Иванович взял её и прочитал:

«Прощай, милый. Я стала молодой и решила вернуть свою прежнюю жизнь. Я ухожу от тебя. Я не сожалею о годах, которые мы прожили вместе, но извини, милый, даже если ты помолодеешь, я не хочу больше быть с тобой. Тем более у меня уже два года есть любовник, и ради него я очень хотела помолодеть. Вчера в Москве он мне сказал, что если бы я была молода, то мы бы поженились. И вот теперь моя мечта сбылась. Я помолодела и ухожу к нему. Прощай, милый. Уже больше не твоя Сима.

P. S: Яблоки забираю с собой».

Перепёлкин опустился на стул. Ноги его не держали. Значит, он не ошибся: его жена полюбила другого. А он-то, старый дурак, столько лет любил её...

«Вот и всё! – подумал он. – Что имеем, не храним, потерявши плачем. Всю жизнь посвятил яблоням, а о любимом человеке забыл, не доглядел. Как же я, старый дурак, раньше не догадался, что у неё любовник? Решил, что только недавно его завела, ан нет».

Хотел всё разнести в доме, затем напиться, но сдержался. Пошёл спать с мыслью о том, что утро вечера мудренее.

Утром Иван Иванович встал, взял топор и вышел в сад. На яблоне снова появились маленькие яблочки. Он подошёл к ней, погладил ствол рукой и ударил со всего размаха топором. После нескольких ударов дерево затрещало и упало. Перепёлкин неистово колотил по нему, пока на месте яблони не образовалась груда щепок.

– Вот и всё, – проговорил Иван Иванович. Теперь больше не будет яблони, чьи плоды несут одним счастье, другим – горе. Опилки он сжёг.

Когда костёр погас, Иван Иванович вернулся в дом.

Из ящика комода, который долго не хотел открываться, он извлёк коробку с лекарствами. С минуту рылся, пока не нашёл снотворное в стеклянном пузырьке, затем высыпал содержимое пузырька в стакан с водой. Затем вышел на улицу, чтобы в последний раз взглянуть на дорогу.

А по ней бежал вновь постаревший пёс Тишка.

Иван Иванович захохотал. Выплеснул содержимое стакана на землю и вернулся в дом.

«Бог с ней, – подумал он о своей бывшей жене, – пусть живёт, как хочет. Я теперь человек свободный и тоже буду жить как душе угодно».

В небе назревала майская гроза. Грянул гром, и мелкие капли заморосили по деревянному крыльцу. У самой стены, там, где Симочка бросила яблочный огрызок, пробивались три молодых побега...

Оффсайд

Виртуальная игра

Финальный матч «Бостон Брюинз» – «Баффало Сейрбз»

Нет, он не желал находиться в этом виртуальном мире. Он бы предпочёл старую добрую реальность, где во дворе, как это было в годы его детства и юности, его ждали друзья-приятели. Вот только годы те ушли, а судьба преподнесла ему неприятный сюрприз, и привычная реальность рухнула в одночасье. Но душа продолжала требовать того, чего ему всегда хотелось больше всего в жизни, и он был вынужден пойти на крайнюю, как ему (вернее, его родным) казалось, меру.

Виртуальная капсула с полным погружением в игровой мир стала единственной радостью в его жизни. Впрочем, вначале пришло разочарование. Нужно было начинать всё с азов. Хотя и не то чтобы учиться с нуля: ведь реальность в настоящем мире и в виртуальной игре – это две разные вещи, к тому же не взаимосвязанные.

Вот и сейчас, когда система сообщила, что его состояние «пошатнулось» – соперник выбил пару зубов – Рональд тяжело вздохнул. И тут же, невзирая на ущерб, накинулся на соперника, сбрасывая перчатки. Да и стоит ли обращать внимание на сообщения, когда удар, нанесённый противником, не критический? При этом ты покидаешь площадку и выключаешься из виртуальной реальности на неопределённое время. На сколько? Об этом Рональд не задумывался, так как для любого игрока это время пролетало довольно быстро. Приходишь в себя в кабинете клубного врача и смотришь, как мелькающие перед твоими глазами цифры, которые выдаёт система, медленно, но верно стремятся к ста процентам.

Вот и сейчас, после сообщения, Рональд, скинув перчатки, начал наносить удар за ударом по такому же игроку, как и он сам. Ну, надо же меру знать – это хоккей, а не регби. Ладно бы толкнул на борт, так ведь нет. Припечатал так, что зубы вылетели. Удар, удар, ещё удар – и противник падает на лёд, а система тут же сообщает о полученном пятиминутном штрафе и о том, что его репутация среди игроков начала падать. Рональда это не сильно расстраивало. Где-то убыло, где-то прибыло. Игроки-полицейские в командах тоже нужны. И всё же пришлось отъехать на скамейку штрафников и уже оттуда наблюдать за игрой. Ничего, зато здоровье за это время если и не восстановится на все сто, то, по крайней мере, приблизится к этой заветной отметке.

Игра в хоккей, пусть и в виртуальном мире, это единственное, что у него осталось. А ведь когда-то он бился за Кубок Стэнли, и не в какой-то виртуальной вселенной (хотя в те времена уже была выпущена не одна сотня игр, посвященных Лиге).

За год до описанных выше событий

Вначале была тьма. Потом словно кто-то включил свет, и перед глазами возник знакомый с детства логотип – NHL. В голове хлопушкой взорвалась внезапная догадка: его поместили в виртуальную капсулу. Сам Рональд никогда бы этого не сделал. Ну, несерьёзная это вещь – компьютерные игры. Вроде бы и играешь, а сам сидишь в тесном прокуренном помещении перед маленьким 19-дюймовым экраном. Разве это жизнь? То ли дело – игры на свежем воздухе в компании таких же, как и ты, товарищей, объединённых общей страстью. От этого воспоминания голова отчего-то заболела. Вернее, Рональду показалось, что заболела. Парень отогнал эту дурную мысль и попытался вспомнить, что с ним произошло до того момента, как он оказался в виртуальной реальности перед знакомым логотипом. В том, что это виртуальная реальность, а не сон, Рональд не сомневался. Хотя...

Ущипнуть себя он не успел, так как женский голос произнёс:

– Добро пожаловать в виртуальный мир игровой вселенной НХЛ. Вселенной, что существует с 1991 года.

Дальше Рональд старался не слушать. Так как дальше было обычное «Бла-бла-бла». В «реальность», если так можно это называть, он вернулся, когда перед его глазами возник типовой договор. Рука невольно коснулась текста. Рональд начал медленно прокручивать текст, понимая, что тут всё серьёзно.

– Куда я попал? – прошептал он, понимая, что вопросы «как?» и «зачем?» ушли на второй план.

В самом низу красовалась эмблема компании – разработчика игры, а также квадратик, куда, по замыслу фирмы, он должен был поставить галочку (или какой там у них значок?), подтверждающую, что он согласен со всеми условиями.

Пришлось ещё раз пробежать глазами текст, отмечая важные моменты.

– О’кей, – наконец проговорил Рональд, ставя заветную галочку.

– Добро пожаловать в игру! – торжественно произнёс всё тот же женский голос.

Ему захотелось увидеть эту женщину, но вместо неё возник силуэт мужчины в хоккейном облачении. Рональд понял, что это он сам.

Справа появились ячейки, которые ему предстояло заполнить, одну за другой.

Ник – Рональд

Сколько Рональдов было в этом виртуальном мире, система не сообщала. Она лишь проинформировала, что такой ник в данный момент занят. И предложила на выбор несколько цифровых.

– Рональд-99, Рональд-66, – прошептал он, и рука инстинктивно коснулась головы. Игрок напротив него сделал то же самое, и Рональд невольно улыбнулся.

Ник – Бэджер (Cheekbone)

Номер – 17

Номер он поставил автоматически, понимая, что при выборе команды его изменят, но с учётом этих двух цифр. Впрочем, Рональда это не беспокоило. Он прекрасно понимал, что, не сыграв ни одного матча, он этот виртуальный мир не покинет. Так было запрограммировано. Находясь в виртуальной капсуле, три заветные кнопки: Ctrl+Alt+Delete – не нажмёшь. Выйдешь только тогда, когда тебе будет доступно основное меню. Эх, задаст же он шороху тем, кто его сюда засунул!

Он вновь задумался, припоминая, что было накануне.

Может, пил, и друзья-приятели так подшутили над ним?

– Не помню, – прошептал он сам себе и вернулся к ячейкам.

Теперь необходимо было выставить рост и вес. Поставить свои характеристики или выбрать новые? Подумав, менять ничего не стал. А зачем?

Затем начался выбор команды. Сколько ни пытался Рональд попасть в клуб НХЛ, система каждый раз извещала, что у него не тот уровень. В итоге ему пришлось выбрать какой-то, как ему показалось, неперспективный клуб АХЛ.

– Спасибо за ваш выбор, – с фальшивым воодушевлением проговорил женский голос.

Внезапно всё вокруг изменилось. Рональд понял, что находится в одном из коридоров клуба.

– А прорисовка так себе, – проговорил он, разглядывая длинный коридор, который, судя по всему, вёл к ледовой арене. – Впрочем, оно и понятно...

Он увидел несколько дверей. На тех, что располагались справа по коридору, виднелись надписи: «Хозяева» и «Гости». На тех, что слева: «Администратор арены», «Менеджер клуба», «Директор», «Тренер». Все двери, кроме той, что вела в кабинет менеджера, оказались недоступны, как, впрочем, и меню игры.

Рональд толкнул дверь кабинета и вошёл. Перед ним оказался толстый менеджер в твидовом костюме и белой рубашке с красным галстуком. Натуральная непись.

Менеджер сидел и явно читал его, Рональда, «дело». Когда парень вошёл, тот взглянул на него и оскалил все двадцать пять своих белых зубов.

– Бэджер! – воскликнул Стив (именно такая табличка красовалась над головой неписи). – Я рад, что вы согласились играть в нашем клубе!

Рональд еле удержался, чтобы не сказать всё, что думал о «согласии». Сел на стул.

– Ваш агент говорил о вас только хорошее.

Агент? Рональд удивлённо взглянул на менеджера. Впрочем, чему удивляться? Ведь кто-то должен был провести с клубом переговоры. Сам он видел менеджера в первый и, как в тот момент надеялся, в последний раз.

– Впрочем, не будем разглагольствовать. Вот контракт. Подписывайте.

Перед лицом Рональда возник контракт. Почти такой же, как тот, что он заключил перед входом в этот виртуальный мир. За одним исключением: в нём были проставлены суммы, которые игрок будет получать, играя в четвёртом звене и в первом. В первом деньги платили немалые, но не такие большие, как в НХЛ. Впрочем, выбора всё равно не было, и Рональд поставил галочку. Тут же у его ног возник баул с формой.

Затем состоялась ничем не примечательная игра. К сожалению, у Рональда ничего не получалось. Законы, действовавшие в реальном мире, здесь не работали. Появилось ли после игры меню? Конечно же, появилось и работало отменно. Удалось посмотреть свои характеристики, но они не радовали. С такими точно в клуб НХЛ не возьмут. Не то что в виртуальном пространстве, но и в обычной реальности. Зачем кому-то игрок, который даже на коньках стоять не может?..

Впрочем, как выяснилось, когда Рональд покинул игру, на ногах стоять он тоже не мог.

Вчера была его последняя игра за «Оттаву Сенаторз». Команда выиграла у «Чикаго Блэкхокс» со счётом 5:2. На счету Рональда была одна шайба и две передачи. Он в приподнятом настроении шёл в раздевалку, когда к нему подошёл Брайан Мюррей и сообщил, что с завтрашнего дня ему нет места в клубе. Его обменяли на двух игроков из «Монреаль Канаденс».

– У тебя есть два дня на то, чтобы уладить все дела, – проговорил Мюррей, похлопав его по плечу. – Извини, но ты должен понимать – это бизнес.

И Рональд его прекрасно понимал. Ему уже однажды приходилось вот так переходить из одной команды в другую. В этот раз у него было два дня. Он прекрасно знал, что следующая игра у «Монреаль Канаденс» через три дня, да не с кем-нибудь, а с его прежней командой. В прошлый раз времени на раскачку не дали, а кинули сразу в бой, хорошо, что хоть в четвёртом звене. Иначе не выдержал бы. Одна радость тогда была – попал из низшей в высшую лигу. Впрочем, сейчас тоже печалиться не стоило. Уже на выходе из «Канадиен Тайер Центра» до него дозвонился агент и сообщил, что контракт с «Монреалем» будет на несколько пунктов длиннее, чем его прежний.

Вот только отмечать хорошую новость, как потом выяснилось, не стоило. После застолья, несмотря на все уговоры вызвать такси, он решил вести машину сам. И сотни метров не проехал, как врезался в дерево. Хорошо, что обошлось без жертв. Ну, если самого водителя в расчёт не брать. Ноги, будь они неладны, отказали. Отчего? Так это не к нему, а к докторам. Они ведь эскулапы. Он же хоккеист...

Вернее, был хоккеистом.

– Знаю, что дурак. Нужно было взять такси, а лучше вообще не пить, но теперь ничего уже не исправить, – проговорил Рональд, когда в палату вошёл его отец. – Теперь я инвалид и даже не представляю... как дальше жить-то буду. Кому я такой нужен? Да и безо льда, без игры жизнь не мила.

– Чего уж причитать... – укоризненно проговорил отец. – Раньше думать надо было. Скажи спасибо, что жив остался. Да поблагодари бога, что застрахован был. Ничего, как-нибудь.

Рональд закрыл глаза. Оказывается, это отец дал согласие, чтобы его поместили в виртуальную капсулу. Доктор сказал, что якобы таким образом можно попытаться вернуть ему возможность ходить. Старик, конечно, не верил, но когда ему протянули бумагу, в которой он давал врачам право сделать сыну смертельную инъекцию, всё же подписал. Зато теперь сидел и улыбался. Как-никак, а виртуальная капсула вернула сына к жизни. Ходить он, правда, не будет.

– Вот видите, – проговорил доктор Симпсон, входя в палату, – всё, как я вам и обещал. Если у вас найдутся деньги, то мы можем попытаться поставить вашего сына на ноги. Гарантии не даём, но всё же...

– И дорого?

Док задумался.

– Для вас сделаем скидку. Всё-таки это будет первый подобный эксперимент. Если всё получится, – он закатил глаза, представляя, какие деньги посыплются в его карманы, – то ваш сын начнёт ходить. Насчёт того, что он встанет на коньки, это уже не ко мне. Это от него самого зависеть будет.

Почти год – ну то есть это ему так казалось, а на самом деле два месяца – Рональд отыграл за команду АХЛ. По две игры в день, хотя доктор настаивал на одной (ну, это и понятно: чем дольше он пробудет в капсуле, тем больше денег получит эскулап). И каждый раз, когда Рональд выходил из виртуального мира, врач задавал ему один и тот же вопрос:

– Ну, как вы себя чувствуете?

Да как можешь себя чувствовать, когда ног не чувствуешь?!

И так из раза в раз. Рональд даже злиться стал.

– Хорошо, друг мой, что вы злитесь. Разозлитесь как следует! Встаньте и накостыляйте этому зазнавшемуся докторишке, который над вами издевается!

Рональд встал бы, но эти издевательства были ничем по сравнению с теми, что он переживал в том мире. Тренер гонял его так, что казалось – ещё чуть-чуть, и он умрёт. Вот только умереть в виртуальной игре он просто не мог, даже если бы захотел. Слетали только показатели, но и те через какое-то время приходили в норму.

Сначала четвёртое звено, потом третье, затем второе, и вот наконец первое. И всё это происходило в зависимости от того, как менялись у него характеристики: +100 к харизме – и вот он вхож к директору клуба. Ещё +100 к харизме – и административный директор катка готова стать его любовницей. Только она не в его вкусе. Программисты словно поиздевались над ним, сделав её непривлекательной немкой. Да и отношения с неписью... Ну, сами понимаете. Рональд не извращенец. Да и жить в виртуальном мире, как показал этот год, можно спокойно без всякого секса. В СССР ведь секса не было? А в виртуальном мире – тем более.

Одно радовало: в команде почти не было неписи, ну, кроме резервного вратаря, который выходил на лёд только в том случае, когда они «летели» с огромным счётом.

То, что случилось в один из тех дней, когда Рональд находился в игровом мире, напомнило его последний матч за Оттаву. На тот момент его характеристики уже зашкаливали, и дальнейшего развития в клубе АХЛ просто не могло происходить.

В тот день его вызвал менеджер клуба.

– Вот что, – проговорил Стив, развалившись в огромном кресле из крокодиловой кожи, как утверждали характеристики предмета, – вот что, Бэджер. У меня для тебя две новости. Одна хорошая, другая плохая. Начну с плохой. Она состоит в том, что нашему клубу ты больше не нужен. Хорошая – тобой заинтересовался клуб НХЛ.

Что-то в груди прошлого Рональда дрогнуло, но разум нынешнего подсказывал: это не та НХЛ. Это виртуальная НХЛ. Тут вряд ли найдутся те, с кем ты играл в прежней жизни.

– Ты согласен покинуть наш клуб?

В случае отказа харизма упадёт до отметки минус девяносто. И тогда прощайте, томные взгляды администраторши. Впрочем, они ему и так не нужны. Только ради избавления от этих томных взглядов можно было бы отказаться, но тогда и отношения со всем клубом испортились бы раз и навсегда... Тогда его ждала бы команда уровнем ниже, и подниматься наверх пришлось бы дольше. Пусть и виртуальная, но всё-таки НХЛ. Вряд ли самый продвинутый клуб, но всё же.

– Да, я согласен, – проговорил Рональд и нажал на кнопку подтверждения, возникшую справа от него.

Не было ни роскошных машин, ни прощального ужина. Да и ледовый дворец, в котором Рональд признал «ТД-Гарднер», где играла «Бостон Брюинс», мелькнул перед его глазами лишь на мгновение.

И вновь он стоял в огромном коридоре, проработке которого программисты на сей раз уделили куда больше внимания. Понимая, что другие двери для него сейчас закрыты, Рональд толкнул дверь в кабинет менеджера. Он надеялся увидеть знакомую физиономию, пусть и нацепленную на непись, но менеджер как две капли воды был похож на Стива. Вот только надпись над его головой гласила – «Бифф».

– О, Бэджер, – проговорил тот, поднимаясь с кресла из кожи мамонта (по крайней мере, это утверждала характеристика), – рад тебя видеть. Наш клуб уже больше года следил за твоими успехами в АХЛ. Сорок шайб за сорок матчей! – Он расхохотался. – Вряд ли столько получится вколотить в ворота наших команд, но кто знает. Мистер Прогор (кто это такой, Рональд не знал и даже предположить не мог) считает, что ты восходящая звезда. Так что вот твой контракт.

Ну, и дальше всё по отработанной схеме: баул с формой и выход из игры. Рональду хотелось передохнуть от всего происходящего, но где это сделать? Только в привычной реальности.

– Рад тебя поздравить, – проговорил доктор Симпсон, когда люк капсулы над головой Рональда отъехал в сторону, – ты теперь в НХЛ. Желания самолично выбраться из машины нет?

– Нет. А откуда вы?..

– Думаешь, я не слежу за твоими успехами в виртуальном мире? – И Симпсон указал рукой на монитор, стоящий на столе.

– Вы тоже играете?

– В какой-то степени да. Я предпочитаю не погружаться в виртуальное пространство, а оставаться в обычной реальности. Скучно там. Одно и то же. Время от времени захожу. Видишь ли, я там агент.

– Агент? – переспросил удивлённый Рональд.

– Ну да. Ведь кто-то должен время от времени оживлять игру. Перемещать из команды в команду людей, которые играют в виртуальных капсулах, я, сам понимаешь, не могу. Допуска нет. А вот неписей – легко. Тебе просто повезло, что в твоём клубе из неписей, кроме обслуживающего персонала, был только один вратарь. Сам понимаешь – где набрать столько игроков? Им ведь РПГ и прочие шутеры подавай... Очень мало поклонников симуляторов.

Рональд удивлённо взглянул на врача.

– Ну, сам понимаешь, разве может не надоесть из дня в день одно и то же? Тебя бы не утомило каждый день мчаться по кругу в гоночном болиде?

– Наверное, утомило бы, но ведь хоккей – это же другое.

– Другое? Ну уж нет. Это тот же бег по кругу. Неважно, с каким счётом ты выиграешь – 10:0 или 1:0. Результат забудется, останутся лишь очки. Никто не вспомнит через сезон, сколько шайб ты забил в прошлом. Вот только не говори, что я ошибаюсь. Статистики не в счёт. Это их работа, и им за это деньги платят. Тем более, что в нашем случае все эти счетоводы, комментаторы и прочие – всего лишь обычные НПС-персонажи. Даже зрители, вроде бы такие разные, все они – непись, Я не знаю, что тебе нравится, но я бы на твоём месте давно предпринял все усилия, чтобы встать и пойти. Тем более дело осталось за малым – преодолеть ту преграду, что существует только в твоей голове. Так ты встанешь?

Рональд отрицательно покачал головой.

– О’кей, – сказал Симпсон.

Санитары вытащили пациента из виртуальной капсулы и положили на кровать. Симпсон подошёл к нему. Сел рядом. Достал тоненькую иголочку и ткнул. Боль пронзила всё тело.

– Чувствуешь боль? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Значит, ты почти здоров. Твоя проблема теперь не в ногах, а в голове. Сломай препятствие – и всё закончится. Полгода реабилитации – и ты вновь будешь играть. – Он спрятал иголку в карман. – Но если не хочешь... я настаивать не буду.

Мастерство:

Сила броска 88

Точность броска 85

Сила щелчка 80

Точность щелчка 75

Финты 60

Контроль шайбы 99

Вбрасывание 50

Катание:

Передача 80

Скорость 80

Баланс 75

Ловкость 76

Ускорение 81

Выносливость 88

Сила духа:

Агрессивность 88

Рейтинг лидера 100

Прессинг 59

Стойкость 80

Талант:

Общение 100

Потенциал 83

Именно такие характеристики были у него к концу сезона. Почти семьдесят матчей. На носу «Кубок Стэнли». Вот только отчего-то Рональд ощущал дискомфорт. Похвастался было отцу о своих достижениях. Тот только улыбнулся. Ну, это и понятно: кроме самого Рональда и кучки игроков, зависавших в виртуальной реальности, это никому не интересно. Вот если бы Рональд в настоящий хоккей играл, там бы и агенты засуетились, и, может быть, даже снова в НХЛ позвали. Сейчас же его фамилию уже и забыли наверняка. Отец было попытался приказать сыну встать, да тот только сильнее в кровать вжался. Страшно встать и тут же свалиться. Да и не верилось Рональду, что он пойти сможет. Симпсон каждый день, как только он из виртуальной реальности выходил, приставал к нему с одним и тем же вопросом:

– Может, сам пойдёшь? Зачем тебе няньки нужны? Ты вроде мужик здоровый! Ну ладно, как хочешь...

Это в игровом мире общение да рейтинги вверх стремятся, а в реальности они плавно вниз скатываются. Даже молодая медсестра, которая иногда заглядывала в его палату, вдруг стала от него нос воротить. Зайдёт, утку поменяет – и всё. А если и задержится – так только для того, чтобы капельницу поставить.

Зато в виртуальном мире всё на мази. На руках носят. Двадцать шайб за сезон. В команде, где игроков и неписи пятьдесят на пятьдесят, он лидер. Впрочем, вывод для себя Рональд сделал: в этом мире действуют совершенно иные законы. Математические.

После очередной игры, перед самым финалом его вызвал в кабинет Бифф. Рональд переоделся – и тут же к нему. Вошёл, а тот сидит, уставившись в бумагу.

– Вот что, Бэджер, руководство тут подумало и решило тебе сумму контракта увеличить.

Что-то в глубине души подсказало Рональду, что это неспроста. Видимо, кто-то решил переманить его в другой клуб. ИскИнт или человек, следящий за процессом? Или так прописано: когда у тебя характеристики к 100 начинают приближаться, сумму контракта нужно повышать? Впрочем, деньги для Рональда в этом мире были не на первом месте. Их даже из этой реальности в настоящий мир и не выведешь. Да, впрочем, не нужны они и здесь. Просто дань условности: игроки, дескать, не за так играют. Этакий предлог перевести игрока из одного клуба в другой. Впрочем, в его случае теперь торг явно был неуместен. Но после того, как под договором галочку поставил, вкралась в голову мысль, что переманивали его в клуб, состоящий из одних геймеров. Такие обычно весь сезон внизу турнирной таблицы плавают. Это и понятно: пока геймеры друг к другу привыкнут, много времени пройдёт. Это тебе не по заброшенным городам с автоматом наперевес бегать. Тут командная игра, а не абы что. Если за один сезон не сыграются, то всё, прости-прощай.

Рональду повезло, что клуб решил ему сумму контракта повысить, а если бы нет? Либо отдали бы в другой клуб, и там пришлось бы налаживать общение и завоёвывать рейтинг с нуля, либо вообще выгнали бы в АХЛ, и тогда уже про все параметры пришлось бы позабыть. Рональд в этом убедился, когда перед первой игрой в Колорадо свои характеристики проверил. Даже ошалел, когда понял, что они почти нулевые.

– Так что ждём от тебя кубок, – проговорил Бифф. – Считай, – он потряс контрактом, – это аванс. Будет кубок – и в следующем контракте станет на пару нолей больше автоматически.

– Должен тебя, Рональд, огорчить, – сказал на следующий день доктор Симпсон. – Мы вынуждены расторгнуть с твоей семьёй контракт на твоё лечение. Ты здоров, и консилиум это может засвидетельствовать, если понадобится. К тому же виртуальная капсула нужна другим пациентам.

Врач помолчал, потом взглянул на Рональда.

– Впрочем, мы можем продержать тебя ещё неделю. За эту неделю ты сам должен решить, выйдешь ты отсюда на своих двоих, или тебя вывезут на инвалидном кресле. Надеюсь, у твоего отца найдутся средства на приобретение такой же виртуальной капсулы. Что-то мне подсказывает, что если ты не встанешь, то это, – он указал на белый саркофаг, – твой единственный шанс пребывать в нормальном состоянии. Обычно инвалиды от безысходности спиваются. Ты этого хочешь, Рональд? Так что думай.

Это был последний матч. Кто бы сейчас ни победил, сезон по-любому закончится. Счёт в противостоянии «Бостон Брюинз» – «Баффало Сейрбз» 3:3. Сначала «Баффало» крушили всё на своём пути, потом команда Рональда взялась за ум. Но зато как интересно играть, зная, что эта игра может стать последней! Бьёшься из последних сил. К концу матча некоторые характеристики, несмотря на уловки тренера, начинают падать. Да и сама игра становится грубой. Того и гляди, встречу просто не доиграешь. Хорошо, что боли не чувствуешь.

На эту последнюю игру Рональд вышел в приподнятом настроении. Всё-таки у него был шанс подержать в руках (пусть и виртуально) Кубок Стэнли.

Два равных периода, а затем началась игра до первой заброшенной шайбы. Он уже выходил на ворота, когда его впечатал в борт геймер с ником Пердикка. Тут уж Рональд не сдержался.

Пять минут – и Рональд вновь в игре. До конца встречи, если кто-нибудь забьёт – каких-то две минуты.

Вбрасывание. Точный пас – и шайба у него. Рональд несётся через всю площадку. Обводит одного, другого и бросает прямо из-под игрока по воротам. То, что он забил, понимает по тому, как триумфально завыла сирена на арене. Как вскакивают на трибунах болельщики. Как начинают его обнимать товарищи по команде. Причём непись делает это как-то схематично, без лишних слов, а геймеры осыпают его комплиментами. И всё-таки что-то не то... Чего-то не хватает.

Сидя на лавке, Рональд вновь оглядел трибуны. Непись в клубных свитерах вытворяет непонятно что. Они даже запускают волну, хотя обычно при таком скользком счёте это не принято, и начинают радостно что-то напевать.

Он ещё несколько раз выскакивает на лёд, чтобы доиграть встречу. Пытается атаковать, но ни ему, ни его партнёрам больше не везёт. Зато везёт их вратарю. Луаньяк вытаскивает одну шайбу за другой, совершая такие сейвы, которые нормальный вратарь в реальном мире никогда бы не совершил.

Раздаётся финальная сирена, и все выскакивают на лёд. Непись – ну чего с них взять! – начинает медленно покидать трибуны. Обычное рукопожатие на прощание с командой противника, а затем снимок.

В раздевалке, когда Рональд уже собирался идти в кабинет директора клуба пить шампанское из кубка, к нему подошёл Пердикка.

– Если не будем играть в одной команде – берегись, Бэджер!

Симпсон распечатал скан фото, где Рональд был с кубком.

– Увы, но завтра ты должен покинуть больницу. У тебя есть ночь, чтобы подумать, как ты хочешь дальше жить. Вращаться в виртуальном мире или вновь стать полноценным человеком.

Доктор положил снимок на стол.

– Ты здоров и можешь ходить. Тут главное – решиться и сделать первый шаг.

Он вышел из палаты. Закрыл дверь, оставив Рональда наедине с собой.

Не спалось. В голову лезли разные мысли. Ему хотелось приподняться и запустить чем-нибудь тяжёлым в дверь. Чувство были двоякими. С одной стороны, Рональд вдруг понял, что болельщикам, сидящим на трибуне виртуального стадиона, глубоко наплевать на него. Они искусственные персонажи, созданные лишь для того, чтобы разнообразить рабочую обстановку. Создать эффект присутствия заинтересованных зрителей. Они, конечно, радуются, огорчаются, но делают это не от души. У них такая программа.

– Фальшивка, – пробормотал Рональд, – всё это фальшивка.

Ему вновь захотелось кинуть чем-нибудь в стену. Он стал ощупывать пространство вокруг себя, затем увидел на столе оставленный доктором пластиковый стаканчик. Потянулся к нему и понял, что не сможет его схватить.

– Чёрт!.. – проворчал он.

Затем задумался над словами доктора и попытался сесть. У него это получилось. Попробовал пошевелить ногой и обрадовался, увидев, что она его слушается. Аккуратно сместился так, чтобы ноги свисали над кроватью, и попытался их согнуть. У него это вышло. Он улыбнулся и, придерживаясь за спинку кровати, начал вставать.

– Я сделал это! – вскричал Рональд, когда ноги коснулись пола. Он почувствовал под собой твёрдый пол – и вдруг пошатнулся. Схватился за спинку и устоял. Минуты две-три стоял, не шевелясь, затем сделал шаг. Неуверенно, но сделал. Опустил руку и понял, что устоит. Оглянулся и увидел приставленные к стене костыли. Взял их и вышел в коридор. Когда открывал дверь, ещё не подозревал, что его там ждут.

– Я же говорил, Рональд, что виртуальный мир не заменить нашу реальность, – проговорил доктор Симпсон и улыбнулся.

Игрок

Рассказ посвящается геймерам «Дом-3»

Старый приятель моего отца Альфред Сигмеонович Омегин был человеком замкнутым и одиноким. Дожил до седых волос, а ни семьи, ни ума, как мне тогда казалось, не нажил. Большую часть своей никчёмной жизни провёл за компьютером, предпочитая его всяким там виртуальным капсулам. Как говорил мой отец, общался с такими же, как и сам, полоумными. Впрочем, мой Fater лукавил. Полоумным ни Альфреда, ни его друзей он не считал, поскольку и сам являлся таковым. А кто же признается, что он идиот? Да никто. Будут оправдываться, плеваться и твердить как заведённые: «Я не такой!». Не такой? Ну-ну... Однако именно эта старая дружба Альфреда с моим отцом и послужила в один прекрасный день причиной знакомства моих родителей. И именно его странному увлечению (чего уж отрицать) я был обязан своим появлением на свет.

И всё-таки частенько я спрашивал себя: что могло произойти такого, отчего между моим отцом и Альфредом возникла эта дружба, в один прекрасный момент из виртуальной превратившаяся в реальную? Что их в те годы могло связывать, кроме глобальной сети?

Со временем мои родители, в отличие от старика Альфреда, завязали с этим пагубным увлечением, решив, что слишком много времени оно у них отнимает. Из-за чего жизнь становится скучной и однообразной.

А Альфред? Чем же он был занят, когда ему (вдруг) стукнуло семьдесят? Забросил игры? Пустился во все тяжкие? Как бы не так! Старик Альфред, как одержимый (а можно ли по-другому назвать геймеров, постоянно зависающих в виртуальном пространстве?), продолжал сидеть за компьютером и играть в какую-то странную игру. В чём был её смысл, Омегин не рассказывал, да и я не задавал лишних вопросов. Но однажды, придя в гости к старику, я не выдержал и спросил:

– Кто ты, Ал?

Я всегда называл старика «Ал». Он сам так просил.

– Я старый приятель твоего отца, – проговорил он, не отрываясь от экрана монитора.

– Я это знаю. Но я не это имел в виду.

– А что?

– Ты – хакер? Юзер?..

Я начал перечислять все известные мне термины, но он прервал меня, по-прежнему не отрываясь от экрана и не глядя в мою сторону:

– А, ты в этом смысле... – Он хихикнул и погладил длинную окладистую седую бороду. – Ну, как тебе сказать. – Альфред замялся. И в первый раз за всё время взглянул на меня. – Я обычный игрок.

– Игрок?

Как-то мне в это не верилось. Я мог бы понять, если бы он оказался хакером. Старая закваска и борьба с несправедливостью. Но игроком? Разве можно быть игроком вот уже более пятидесяти лет?..

– Да, игрок, – подтвердил старик. – Самый первый игрок в этой вселенной. А уж по совместительству – и хакер, и юзер, и даже, можно сказать, провайдер.

Он расхохотался, и мне показалось, что у него поехала крыша. Впрочем, обижать старика не хотелось.

– А во что ты играешь?

– Я играю в Жизнь!

О такой игре я никогда не слышал.

– В жизнь? – переспросил я.

– Эта игра так называется – «Жизнь-2», – уточнил старик. – До этого была игра «Жизнь-1», но вирус уничтожил её. Все, кто когда-то имели связь с глобальной сетью, играли в эту игру. Играл твой отец, играла твоя мать. – Ал пристально посмотрел на меня и спросил: – Я так полагаю, ты в эту игру никогда не играл?

– Не играл. Впервые слышу о такой игре. И скорее всего, не буду. Игры – это пустая трата времени!

– Это твои слова или слова твоих родителей?

– И их тоже.

– Куда катится мир... – вздохнул старик и вновь уставился в монитор, словно боялся, что в его отсутствие там что-то случится. – Значит, твой отец никогда об этой игре не говорил?

– Ни отец, ни мать, – ответил я. – Отец вообще ни разу не обмолвился, что играл в компьютерные игры. Но я знаю, что он зависал в виртуальной реальности.

– Да, – вздохнул старик, – это трудно утаить. И всё-таки странно, что он не упоминал об этой игре. Очень странно. А ведь когда-то был лучшим игроком. Что мы с ним вытворяли. Впрочем, потом родился ты, и все наши совместные развлечения закончились.

Альфред замолчал, вздохнул, и мне показалось, что он прошептал имя моей матери – Дита.

– Эх, молод ты, сынок, – задумчиво произнёс он, словно забыв, что мне полгода назад стукнуло тридцать три. – И родители, видимо, жизни тебя решили не учить. В данный момент я не имею в виду игру. Да и в школе ты вряд ли уделял внимание истории нашего мира.

В этом старик Альфред был прав. Знания нам давали поверхностные, а те события, о которых шла речь, носили спорный характер. Сложно было понять, как всё было на самом деле. То ли дело – точные науки. Химия, физика да ещё география – вот три предмета, что привлекали меня.

– То-то и оно, – продолжал тем временем Ал. – А ведь если бы ты знал историю, то был бы в курсе, что игру «Жизнь» создал я. Об этом в любом учебнике истории написано. Как-никак, первая многопользовательская игра.

Он на секунду отвлёкся от своей нынешней игры и с гордостью посмотрел на меня. В его глазах блеснули искры, и я понял, что старик весьма горд своим изобретением.

– Впрочем, и первую версию создал тоже я, – проговорил он, возвращаясь к игре.

– Сколько же времени ты играешь? – спросил я неожиданно для себя самого.

– Если бы я мог тебе ответить... С какой точки зрения ты хочешь на это взглянуть? Тебя интересует моё восприятие реальности, персонажа или, может, стороннего наблюдателя?

– А нельзя ли услышать все три версии?

– Почему нельзя? Можно. Начну с моего восприятия. Иногда мне кажется, что со времени, когда я включил компьютер в розетку со словами: «Да будет свет!», прошло всего ничего. Одно мгновение. Но это кажется только мне. Персонажам, большую часть которых я создал по своему образу и подобию, кажется, что проходят года, века, тысячелетия. И ещё им кажется, что я играю долго, очень долго. Ведь, по сути, для них я есть альфа и омега. Для тех же, кто смотрит на меня со стороны, – для таких, как ты, – в игру я играю около пятидесяти лет. Отчего вы и считаете меня спятившим маразматиком, впавшим в детство.

– Я так не считаю, – солгал я. – А для тех, кто играет вместе с тобой?

– Для них жизнь летит так же, как и для меня. Вот только играют они по-своему. Кто-то долго, как и я – доводя персонажа до естественной смерти, а потом создавая другого. Кто-то начинает играть, а потом пускает всё на самотёк, из-за чего жизнь героя сокращается неестественно быстро. Иногда персонажей просто стирают из игры. Кто-то с помощью самоубийств, красиво и помпезно, кто-то просто выключает свой компьютер и уже не заходит в мир под этим ником. А некоторые просто продают своего персонажа. Я встречал в сети маленького мальчика, который продал своего «человека» другому мальчику, а тот – третьему и так далее. Из-за чего сознание куклы при старении тела по-прежнему оставалось на низком уровне развития. Эх, – вздохнул Ал, – теперь в игре бардак. А как всё начиналось! Когда-то в эту игру играл только я... Но боюсь, тебе не интересны все эти тонкости...

– Отчего же? Я с удовольствием послушаю.

– Ладно, дело твоё, но я бы не стал тратить время. От скуки, помню, создал целую планету. Хотя самому для игры хватило небольшого участка земли, покрытого различными растениями и населённого разными животными. Так называемыми роботами. Персонаж был хиленький и всё время проводил на охоте и рыбалке. Правда, вскоре мне всё это наскучило. Иногда просто одолевало желание выключить всё и уйти. Душа требовала чего-то эдакого. Не хватало непредсказуемости. Ведь персонажи, созданные в качестве развлечения, слишком уж прямолинейны. Именно тогда я впервые воспользовался сетью, сделав свой компьютер основным сервером игры. Распространил рекламу и стал ждать. Первыми в игру вступили твоя мать и твой отец. Тогда они даже знакомы не были, а уж тем более ни о какой женитьбе не думали. Твоей матери только исполнилось восемнадцать. Я даже был в неё влюблён... – тут старик вздохнул, – но она предпочла твоего отца. Ему же на момент появления в игре было всего четырнадцать. Несмотря на свой юный возраст, он сделал то, чего никогда бы не догадался сотворить я. Твой отец впервые вошёл в игру не в человеческом образе. Тот ещё хакер... Однако заставил игру засиять новыми красками. Хотя вначале мне показалось, что игра погибла. Пришлось расширить зону игры и покинуть райские кущи, в которых наши персонажи были счастливы.

Тут Ал замолчал, уставился в монитор и застучал по клавишам.

– Вначале я был зол, – продолжал он, не оборачиваясь. – Метал громы и молнии. Осыпал этого сорванца проклятиями, но потом, одумавшись, понял, что всё, что бы мы с Дитой ни делали, приводило бы вновь к однообразию, а там за чертой первоначального периода была новая фаза игры. К тому же если бы стали появляться новые игроки, то в саду им не хватило бы места. Тот бы начал чахнуть и увядать. Да и персонажи со временем стали бы стареть. Приблизительно через год после старта игры в сети в ней уже обитало около тысячи различных юзеров. Не знаю, играл ли в то время твой отец, но вскоре он вновь объявился в игре. Несложное изменение в данных, которое я с трудом смог устранить, чуть не смыло всех из игры. Безуспешная попытка! – тут старик расхохотался. – Ведь пока я в игре, всё будет изменяться по моей воле. Мне, как и другим игрокам, за всё время игры удалось создать множество персонажей, вдохнуть в них душу. Но вот менять правила и вносить коррективы мог только я. Десять заповедей, правды, своды законов, кодексы, конституции – мои творения. И те, кто вносил их в игре – всё это мои персонажи.

Альфред вновь оторвал взгляд от монитора и посмотрел на меня.

– Герои, злодей, гении, – это всё такие же игроки, как и я. Вот только цели и задачи у них разные. Кому-то нужно мировое господство, кому-то слава, богатство. И только я играю из простого интереса. Ведь только они пытаются пойти против правил. Силой оружия, волею мысли, тайными заговорами удалить моих персонажей из игры. Пусть копошатся, пусть пытаются. Они знают, что все их попытки бесплодны. Ведь только от меня зависит, как долго будет длиться игра под названием «Жизнь». – И старик вновь повторил: – Ибо я и альфа, и омега. Только я могу одним движением руки устроить Армагеддон. А сейчас, молодой человек, не могли бы вы меня оставить? Вы своими расспросами отвлекаете меня, а там уже такое началось...

Старик ещё что-то говорил, но я уже встал и направился к выходу. В голове витали странные мысли. Казалось, что кто-то движет мной, как марионеткой.

«Что наша жизнь? – Игра!» – вспомнилась мне позабытая фраза. И тут же на смену ей пришла другая, словно невидимый режиссёр прошептал мне её на ухо: «Вся жизнь игра, а люди в ней актёры».

Эх, Наденька, Наденька...

Поезд «Гельсингфорс – Петроград», 7 октября 1917 года по старому стилю

– Владимир Ильич, боюсь, возвращение в Петроград придётся отложить... – проговорил товарищ Рахья, старый подпольщик.

– Что ж так, батенька? – перебил его коренастый, среднего роста человек в чёрном пальто и кепке, в котором любой жандарм опознал бы Ульянова-Ленина.

– Видите ли, Владимир Ильич, Гуго Эрикович серьёзно болен, и сегодня поезд ведёт совершенно другой машинист.

– Понимаю, не наш человек. Но в Пет’ог’аде я должен быть, ведь там меня ждёт мой на’од. В фев’але мы опоздали, и я не хочу опоздать в октяб’е. Что ж, п’идется ехать в вагоне...

– Но шпики Керенского всюду, Владимир Ильич!

– Им сейчас не до меня. Вот поэтому я и еду в Пет’ог’ад.

– Пожалуй, вы правы, Владимир Ильич... Ну, раз вы хотите ехать в вагоне – что ж, поезжайте.

– Вот и хо’ошо. Жаль, что билеты не купили. Ну ничего, п’иоб’етём их в вагоне.

Сначала вдалеке, в холодном воздухе раздался длинный паровозный гудок, а затем в тёмном осеннем небе возникла серая струйка дыма, вырывавшаяся из трубы.

Из здания вокзала, шествуя важно, как генерал-губернатор, вышел толстый обер-кондуктор. Он посветил в темноту керосиновым фонарём, и где-то вдали вновь раздался гудок, после чего поезд стал замедлять ход. Раздался скрежет, и состав замер. Из кабины выскочил кочегар и удалился в ближайшие кусты.

– Садитесь во второй вагон, Владимир Ильич, – проговорил Рахья и улыбнулся. – Я поеду в первом, и если появятся люди Керенского, дам вам знать.

– Хо’ошо, очень хо’ошо.

Ильичу ещё ни разу не приходилось ездить в вагонах третьего класса, даже когда он скрывался в Швейцарии. На этот раз выбора не было – придётся ехать среди бедноты, чтобы не привлекать внимания. Хотя человеку, одетому совершенно по-другому, не выделяться на общем фоне очень даже проблематично.

Тем временем обер-кондуктор дал сигнал к отправлению. Машинист потянул за рычаг, и в воздухе опять прозвучал длинный паровозный гудок. Состав тронулся.

– Тук, тук, тук, – пели колёса.

Поезд набирал скорость, вагоны медленно покачивались на рельсах.

– Жаль, что не п’ишлось в августе остаться в Те’ийоки, – пробормотал Ильич, вглядываясь в полумрак. – Даже в де’евне Ялкала не удалось отсидеться, п’ишлось, как последнему т’усу, бежать в Выбо’г.

В августе он экстренно бежал в Финляндию, когда оставаться в Сестрорецком Разливе стало небезопасно. Как назло, к концу месяца зарядили дожди, да и сенокос закончился. Прятаться в лесу, когда всюду рыскали ищейки Керенского, стало опасно. Вот тогда Гуго Эрикович Ялава нелегально переправил его через границу – в Финляндию. Остановились в Терийоки, потом перебрались в деревню Ялкала, но и оттуда революционерам в скором времени пришлось бежать в Выборг.

Когда же ЦК РСДРП(б) принял решение предложить Ильичу перебраться в Петроград, чтобы была возможна постоянная и тесная связь, Гуго Эрикович заболел.

Владимир Ильич расстегнул пальто и поправил свой любимый галстук в крупный горошек.

– П’ омедление сме’ти подобно, – так же тихо пробормотал он. – А мысль-то хо’ошая... – Полез в карман пиджака и достал маленькую записную книжку, подаренную ему Инессой, когда он скрывался в Швейцарии.

Ленин уже собирался раскрыть блокнот и записать пришедшие в голову мысли, как вдруг сидевший напротив него крестьянин проговорил:

– Я вот погляжу, что ты, мил человек, вроде образованный. Может, ты мне скажешь, когда в Российской империи работному люду жить-то будет хорошо?

– Ско’о, очень ско’о, – проговорил Ильич и, поняв, что ему сейчас будет не до того, стал быстро записывать свои мысли в книжку.

– Скоро-то скоро, но ведь, мил человек, – не унимался крестьянин, – до кой поры нам ещё бояться человека с ружьём?

– Вы, батенька, имеете в виду жанда’мов?

– Ну, и их тоже.

– Вы уж, батенька, поте’пите, всему своё в’емя. Вот скинем минист’ов-капиталистов, возьмёт п’олета’иат власть в ‘уки, и не нужно будет бояться ни человека с ‘ужьем, ни человека с...

Он замолчал: через дальнюю дверь в вагон вошли двое. Ильича передёрнуло. Кто мог ожидать, что здесь, на территории Финляндии, будут ищейки Керенского? Хотя за время его отсутствия в стране многое могло измениться. Кто знает, не заключил ли Керенский договор с правительством Суоми...

К счастью для Ильича, это были всего лишь кондукторы. Одеты они были в железнодорожную форму, а над левым карманом у каждого красовалась бляха с надписью «Ревизоръ».

– ...ни человека с бляхой, – проговорил Владимир Ильич, приходя в себя.

– Дамы и господа, граждане, – прокричал на весь вагон один из ревизоров на русском и финском языках, – просьба предъявить ваши билеты и оплатить проезд.

Народ засуетился. Сквозь шум движущегося поезда было слышно, как в металлическую банку посыпались медные монеты.

– Это как понять, мил человек? – не унимался мужичок, просовывая руку под старенькую шинельку в поисках денег.

– В п’олета’ском госуда’стве а’мия и полиция не нужны. Г’аниц не будет, так как все люди б’атья. А билеты будут уп’азднены, как и деньги...

– Но, мил человек, как же без денег?..

– А вот так!

Тем временем ревизоры приближались. Крестьянин достал горсть монет и зажал в кулаке. Видя, что пора приготовить деньги за проезд, Ленин сунул руку в карман, где у него обычно лежала мелочь, но там ничего не нашлось.

– Вот ста’ый ду’ ак, – проворчал он так, чтобы крестьянин его не слышал, – забыл положить деньги.

– А чего это, мил человек, ты вроде зажиточный, – проговорил вдруг крестьянин, – а вот ездиешь в вагоне третьего класса, а не первого или второго?

Проговорил и так нехорошо покосился на Ильича, что тому чуть плохо не стало.

– Видите ли, батенька, – Ленин поднёс палец к губам, давая понять, что этот разговор должен остаться между ними, – я вождь ми’рового п’олета’иата, и мне нужно быть с т’удовым на’одом. Даже в поезде.

– Ленин? – догадался крестьянин.

– Да. А вы что, обо мне слышали?

Ответа на этот вопрос Владимир Ильич так и не получил. Ревизоры возникли как из-под земли. Он не заметил, как они приблизились.

– Оплачиваем проезд, граждане, – проговорил седой ревизор и повторил эту же фразу по-фински.

Крестьянин высыпал деньги ему в руку. Тот пересчитал мелочь, и через минуту она со звоном упала на дно металлической кружки.

– Ну, а вы? – обратился ревизор к Ильичу, окинув его внимательным взглядом. Зажиточный человек в солидном костюме, правда, давно вышедшем из моды.

– Одну минуточку, – проговорил тот и вновь стал ощупывать карманы. Потом неожиданно хлопнул себя по лбу и с досадой сказал: – Какой же я ду’ак! – и полез рукой за пазуху, но тут его лицо снова перекосилось. Там было пусто. – Эх, Наденька, Наденька... – проворчал он. – Вот ду’а-баба, заначку вытащила...

Ревизор, словно не расслышав этих слов, произнёс:

– Итак, вы отказываетесь платить, господин хороший?

– По всей видимости, да-с.

Владимир Ильич окинул взглядом вагон, но людей, которые могли бы сейчас помочь, рядом не было. Товарищ Рахья ехал в соседнем вагоне и, по всей видимости, не подозревал, в какую канитель угодил товарищ Ленин. Опасаясь ищеек Керенского, они забыли про обычных кондукторов, которые перемещались по составу, собирая плату за проезд.

– Я не буду платить! – заявил Ильич. – А ско’о никаких билетов не надо будет...

– Вот когда не надо будет, тогда и ездите бесплатно, – проговорил ревизор. – А сейчас я попрошу вас покинуть поезд. Для вас это последняя остановка – Терийоки. Вот там, дорогой господин заяц, вы и выйдете. Думаю, вам это послужит хорошим уроком. Сейчас же пройдёмте со мной.

Пока второй кондуктор продолжал собирать плату за проезд, седой вышел вслед за Лениным в тамбур.

Оставшись без попутчика, крестьянин долго смотрел в окно, а когда ревизор ушёл в соседний вагон, проговорил:

– Вождь, вождь... – И плюнул на пол. – Заяц он, а не вождь! А ещё прилично одет. Теперь понятно, почему он боится человека с бляхой.

В осенней темноте показалось освещённое керосиновыми фонарями деревянное здание вокзала Терийоки. Перрон был почти пуст, отчего складывалось впечатление, что никто никуда не хочет ехать. Лишь несколько мужчин в чёрных котелках стояли под дождём.

Приближаясь к станции, машинист дал сигнал, и после того, как увидел свет фонаря обер-кондуктора, стал медленно снижать скорость.

Состав остановился. Двери вагонов открылись, и трое пассажиров – молодая парочка и товарищ Рахья – вышли на перрон. В поезд сели мужчины в котелках. Рахья был почти уверен, что это не жандармы, но всё же стоило проверить. Он развернулся и снова вошёл в вагон.

Как только революционер скрылся в вагоне, не по своей воле покинул поезд Владимир Ильич. Вслед за ним вылетел на перрон его старенький саквояж, побывавший не в одной эмиграции.

– В следующий раз берите с собой деньги, господин хороший! – крикнул кондуктор, закрывая дверь.

Обер-кондуктор дал сигнал к отправлению, и поезд тронулся, оставив Ильича на перроне под моросящим дождём.

Ленин ещё долго смотрел вслед отъезжающему составу.

– Ах, Наденька, Наденька... – проговорил он и наклонился, чтобы подобрать саквояж. От резкого движения тот раскрылся, и на перрон выкатился целковый. Монета медленно покатилась по доскам и упала в щель.

– Вот ста’ый ду’ак, – пробормотал Ленин. – П’о саквояж-то я и забыл! Ну что ж, п’идётся ждать д’угой поезд...

Печальным взглядом он проводил уходящий поезд. На душе скребли кошки. Он должен быть в Петрограде! Должен!

Ленин вошёл в здание вокзала и направился к окошечку обер-кондуктора. Тот уже дремал, расслабившись в кресле. Ленин постучал в стекло.

Станционный смотритель проснулся и посмотрел на припозднившегося путника.

– Что вам нужно, любезнейший? – застёгивая верхнюю пуговицу мундира, спросил он.

– Милейший, а когда следующий поезд на Пет’ог’ад?

Станционный смотритель поднялся со стула и подошёл к столу, на котором лежала толстая книга. Открыл её, полистал и, зевая, произнёс:

– Боюсь, что только завтра. Восьмичасовой.

– Что же мне делать, любезнейший? – проговорил Ильич. – Мне с’очно нужно в Пет’ог’ад!

– Не могу знать. В Санкт-Петербург только на поезде можно попасть. На лошадях вы доедете только к утру, а автомобилей в нашем городе, увы, нет.

– Чё’т! Солдаты и мат’осы меня не поймут... – прошептал Ленин.

Петроград, ночь с 25 на 26 октября 1917 года по старому стилю

– Комиссар связан, – доложил старший офицер Пётр Петрович Огранович. – Матросы, основная их часть, на нашей стороне. После того, как Ленин не приехал седьмого октября в Петроград, большая часть в нём разочаровалась, назвав его выскочкой. Это, гражданин Керенский, сыграло нам на руку. После убийства командира крейсера капитана первого ранга Никольского и моего ранения казалось, что всё потерянно. На крейсере даже был поднят красный флаг, а часть матросов перешла к большевикам... Но господин Ульянов всё сам и испортил. Кто ж ему теперь поверит...

Керенский кивнул. Он всё ещё помнил те дни в начале октября, когда питерский воздух был насыщен духом революции. Город ожидал приезда Ульянова-Ленина, но после того как Ленин не приехал седьмого числа в Петроград, всё поменялось. Недовольные и замёрзшие матросы вернулись на крейсер, после чего судовой комитет постановил присягнуть на верность Временному правительству – пусть и буржуазному, но всё же демократическому.

Сегодня, 25 октября, крейсер вышел в Петроград и встал напротив Зимнего дворца. Вот почему в данный момент председатель правительства Александр Керенский был на борту. Он знал, что основная масса матросов, за исключением анархистов, ушла из Смольного на корабли, к которым они были приписаны. В данный момент в Смольном были только недовольные войной солдаты, дезертировавшие с фронта.

– Раздробленность армии, которая была вызвана большевиками и немецким шпионом Ульяновым, привела Россию на край пропасти, – проговорил Керенский. – В подтверждение того, что Ленин немецкий шпион, я могу привести серьёзные аргументы и тем более факты. Зная о том, что мы готовим контрнаступления по всем фронтам, а также захват продовольственных баз Кёнигсберга, немецкое руководство торопит «товарищей», побуждая к свержению законно избранного, я напоминаю, всем народом Временного правительства.

Керенский замолчал, поправил складку френча и продолжал:

– Граждане матросы, верные нам войска стянуты уже к Смольному институту, в котором засели бунтовщики. От вас же требуется подойти к Смольной набережной и произвести один холостой выстрел, который послужит сигналом к штурму.

От Дворцовой набережной, после того как корабль покинул председатель правительства, крейсер отошёл поздно вечером. Он ожил, превратившись в бушующий муравейник. Машинное отделение заработало, над ним раздался звук боцманской дудки, а из всех трёх труб в чёрное октябрьское небо поднялся дымок. В холодном воздухе стало слышно, как ругаются матросы и как стучат по палубе их ботинки.

Комендант Литейного моста дал команду приступить к его разводу, чтобы освободить проход кораблю.

Через час сквозь листву двухсотлетних деревьев показался Смольный. Он был весь в огнях. Только что на крейсер поступило известие, что туда пробрался, миновав все заслоны, главный заговорщик Ульянов.

В прохладном воздухе вновь заиграла дудка боцмана.

– Орудия к бою, товсь!.. – раздался его голос.

152-миллиметровое орудие начало медленно перемещаться в боевое положение.

– Орудие к бою готово, – донеслось со стороны орудия.

– Холостым... по Смольному институту... Пли!

В воздухе раздался грохот, а где-то там, в саду, из окон посыпались разбитые стёкла. Ещё через минуту раздалось:

– Ура! Да здравствует Государственная дума и Временное правительство! Ур-ра-а-а!

– Ну, началось, – проговорил мичман, перекрестился и отправился в кают-компанию, где уже собрались офицеры корабля.

– Приказ Временного правительства выполнен, – проговорил он. – «Аврора» произвела холостой выстрел по Смольному институту.

* * *

В ноябре русские моряки вошли в Кёнигсберг, чем вдохновили солдат. Контрнаступление удалось, а через шесть месяцев в Германии произошла пролетарская революция.

В России и в Германии начиналась новая эра...

Ариец

Чёрный автомобиль «Хорьх-830» вырулил из-за угла и, проехав всего несколько метров, остановился у небольшого трёхэтажного особнячка на улице Галана бiчна, на котором висела новенькая вывеска «Полиция». Надпись была сделана на двух языках.

– Приехали, герр майор, – проговорил шофёр, так и не взглянув на сидевшего на заднем сидении офицера.

Генрих фон Берг кивнул и коснулся ручки дверцы. С этого момента его спокойная жизнь должна была прекратиться раз и навсегда. Ещё одно мгновение – и он окажется на улице Лемберга, небольшого, как ему показалось в тот момент, городка на Западной Украине. Если бы не трагическое происшествие, что случилось здесь, он никогда бы не оказался в этих краях. Несколько дней назад в окрестностях Лемберга был убит генерал Отто фон Кранц. Личный ставленник Гиммлера и к тому же один из видных учёных «Аненербе». Что искал в этих краях фон Кранц, для Генриха фон Берга до сих пор было загадкой.

Майор открыл дверь автомобиля и выбрался наружу. Его чёрная эсесовская форма и деревянная трость, с которой он не расставался никогда, привлекли внимание зевак. Генрих только усмехнулся. Затем извлёк из машины фуражку с черепом и костями и бросил шофёру:

– Подожди.

Фон Берг направился к входу, по бокам которого, закрывая двух мраморных полуобнажённых див, висели красные полотнища со свастикой в белом круге. Нёсшие караул солдаты, явно не арийского происхождения, при виде незнакомого офицера тут же вытянулись по стойке «смирно», а затем синхронно вскинули руки в фашистском приветствии. Офицер их просто проигнорировал. Раса рабов, вообразивших себя богами. Еле сдержался, чтобы не плюнуть. Если бы не указание, что всё должны делать украинцы, а он – только наблюдать, майор сюда бы и не пошёл, а сразу же отправился в поместье. Впрочем, приказы не обсуждаются.

Генрих коснулся затянутой в белую перчатку рукой дверной ручки, открыл дверь и вошёл в здание.

Дежурный полицейский, явно славянской национальности, в тёмной форме с серыми манжетами дремал, уткнувшись в маленькую книжку.

– Ахтунг! – прорычал эсэсовец и стукнул тростью по столу. И когда украинец проснулся, вскочил и стал приглаживать чуб, добавил: – Ты ест свин! Не спат! Это ест ошень нехорошо!

– Яволь, – прошептал тот, сползая на старенький стул, стоявший здесь со времён Советской власти.

– Где ест твой командир? – резко спросил немец.

– Второй этаж. Прямо по коридору, третья дверь налево, герр офицер.

– Ошень хорошо, – произнёс фон Берг более спокойным тоном.

По винтовой лестнице, скрипевшей под ногами, майор поднялся на второй этаж. Отыскал нужную дверь, но прежде чем войти, остановился и прислушался. По-видимому, там, за дверью, играли в карты. Не стучась, он распахнул дверь и вошёл в небольшую комнату, служившую кабинетом начальнику местной полиции.

– Кто ест из фас Семён Хряков? – спросил Генрих, оглядывая троих полицаев, сидевших за столом с игральными картами в руках.

– Ну, я! – отозвался здоровенный бугай лет пятидесяти и знаком велел напарникам прекратить игру. Карты тут же исчезли в верхнем ящике стола. – Пошли вон, собаки! – рявкнул он на подчинённых. – Так и норовите своего начальника подсидеть. – Последнее полицай произнёс так, словно желал откреститься от своей причастности к игре.

Оба полицейских вскочили, схватили со стола фуражки и выбежали из кабинета. Поднялся из-за стола и Хряков. Обошёл его. Взял стоявший у стены стул, поставил перед офицером. Обтёр сиденье рукавом и произнёс:

– Присаживайтесь, герр офицер.

Немец проигнорировал его действия. Огляделся. Заметил кожаный диванчик, стоявший у стены, и направился к нему.

– Майор фон Берг, СС, подразделение «Аненербе», – представился он, садясь на диван и закидывая ногу на ногу. – Меня прислали в ваш город расследовать убийство генерала фон Кранца, – добавил он, снимая фуражку и обнажая белобрысую голову. И тут же, сам о том не подозревая, получил от хозяина кабинета прозвище «Ариец» – за свои белокурые волосы и голубые глаза. – Мой руководство полагать, что здесь есть не всё гут.

Хрякову и самому дело с генералом фон Кранцем не нравилось. Попахивало нечистой силой. Сам был не рад, когда тот во Львове появился. Сначала всё в городе крутился, а затем в пригород уехал, где для него освободили целый особняк. Всё нечистью интересовался, отчего многих пугать начал. Даже к самому Семёну с вопросами приставал. Всё о Вие расспрашивал.

«Интересно, кому это понадобилось убивать такого чудного генерала? – неожиданно подумал полицейский, разглядывая «Арийца». – Ведь тот даже муху вряд ли мог убить. А что чертями интересовался – так чего в этом такого?»

Офицер вновь оглядел комнату. Задержал взгляд на портрете фюрера, а затем, взглянув на полицая, произнёс по-немецки:

– Мне поручено моим начальством осмотреть труп и поговорить со свидетелями.

– Так в чём проблема? – проговорил Хряков. – Поехали.

Они вышли в коридор, но прежде чем направиться к лестнице, Хряков открыл дверь в соседнюю комнату и произнёс:

– Ковальский, Зинчук, со мной.

– Ковальский – юде? – поинтересовался немец.

– Кто? – переспросил полицейский.

– Ковальский – еврей?

– О нет, – отозвался Хряков. – Поляк.

– Зер гут, – улыбнулся майор и, стуча тростью по доскам, направился к лестнице.

Нехотя оторвав телеса от скамеек, полицейские встали. Закинули за плечо трёхлинейки, стоявшие у стены. Недовольно взглянули на Семёна, но тот лишь развёл руками.

Они вышли из участка.

Немец и Хряков сели в «Хорьх». Семён хотел разместить там же и товарищей, но майор был против. Тем пришлось ехать на повозке, стоявшей возле здания. Берг недовольно взглянул на Семёна. Тот потупил глаза: другого способа добраться до особняка генерала фон Кранца у его товарищей просто не было.

Минут через десять они оказались около двухэтажного особняка классических очертаний, с тремя ризалитами на главном фасаде. Боковые ризалиты были оформлены спаренными пилястрами. Окна здания украшали наличники с модернистским рисунком, над входной дверью красовался геральдический лев в картуше. В конце XIX века особняк перешёл в собственность города, и в нём разместилась Торгово-Промышленная палата. Но как только во Львов вошли немцы, его тут же забрали под нужды армии, а вскоре предоставили в единоличное распоряжение генерала Отто фон Кранца.

У ворот дежурили двое солдат. Завидев приближающуюся машину, из деревянной сторожевой будки, построенной сразу после приезда генерала, вышел ефрейтор. Жестом остановил «Хорьх», потребовал документы. Забрав их, ушёл обратно в будку, минут через пять вернулся, отсалютовал и вернул бумаги.

– Проезжайте, господин майор, – проговорил он и жестом приказал подчинённым поднять шлагбаум.

– Пропустите заодно телегу с двумя полицейскими, – распорядился фон Берг, поскольку те отстали на своей повозке.

Хряков предложил майору войти в дом, но тот отказался: вначале нужно было осмотреть окрестности и дождаться сопровождающих полицейских.

Наконец они прибыли.

Вошли в дом. Внутри громко спорили адъютант генерала и пожилой пастор. Казалось, ещё чуть-чуть – и они подерутся. Стало ясно, что адъютант пытался заставить священника выполнять свои обязанности, а тот наотрез отказывался.

– Я отказываюсь проводить погребальный обряд над телом господина генерала. Тут нужен экзорцист, а не священник...

– Прошу прощения, – перебил его майор, – но что тут происходит?

При виде офицера в эсэсовской форме пастор неожиданно вытянулся по стойке «смирно», словно бывший вояка, и уже собирался ответить, но фон Берг вновь заговорил:

– И объясните, святой отец, отчего вы не желаете хоронить убитого генерала? Может быть, вы большевик?

Пастор побледнел. Затем произнёс слабым голосом:

– Господин генерал, видимо, много грешил. Мне трудно проводить его в последний путь, потому что он... неспокойный. Я уже раза три пробовал...

– Неспокойный? – в страхе переспросил Хряков, и тут же ощутил на себе удивлённый взгляд «Арийца». Немец явно был недоволен тем, что кто-то, не относящийся к «высшей расе», без разрешения влез в разговор. Впрочем, фон Берг тут же сдержался, вспомнив приказ начальства в расследование не вмешиваться.

– Так точно, – проговорил адъютант, переводя взгляд с полицейского на эсэсовца. – Вот уже более часа, как мы пробуем провести погребальный обряд. Положили тело в гроб. Пастор прочитал заупокойную молитву. Выходим из комнаты и слышим грохот. Возвращаемся – гроб на полу. Ставим гроб на место, кладём в него тело и начинаем всё снова. Только закончим, ещё и от двери не успеем отойти – опять грохот. А пока мы в комнате, он лежит и не шевелится. И ещё неизвестно, что может ночью произойти. Мне даже человека пришлось приставить. Это началось в первую ночь после убийства. Думали, что когда пастор приедет, всё образуется.

Адъютант замолчал. Пастор опустился на стул, и фон Берг понял, что пока не появится экзорцист, он с этого стула ни за что не встанет. Даже если сюда пригнать сюда роту автоматчиков.

– Да уж, чертовщина какая-то, – нерешительно произнёс Семён. Взглянул на священника, потом на адъютанта и спросил: – Где труп?

– Там, – прошептал пастор и показал на закрытую дверь. – Там комнатка есть небольшая, вторая по коридору направо... в ней.

– Оставайтесь здесь, – скомандовал фон Берг, и вчетвером с адъютантом и двумя полицейскими, оставив Ковальского и пастора в холле, они прошли сначала в тесный коридор, а затем – в указанную комнату, где царил полумрак.

Гроб, закрытое занавесками зеркало, старенький покосившийся шкаф... Покойный лежал на полу. В голове зияло пулевое отверстие.

– Ну, и где ваш охранник? – поинтересовался эсэсовец у адъютанта.

Но тот не успел ответить – молодой солдатик сам возник в дверях.

– Где ты был? – резко спросил адъютант.

– По малой нужде отлучался, – пробормотал тот, понимая, что нагоняя не избежать.

– Тебе что было приказано?

– Виноват, герр офицер!

– Теперь ты вряд ли поедешь в Германию. Ты теперь долго отпуска не дождёшься...

«Ариец» усмехнулся, знаком велел адъютанту замолчать. Затем приказал им с караульным положить покойного в гроб. Те нехотя подчинились.

Эсэсовец обошёл комнату. Заглянул в шкаф. Отдёрнул штору, посмотрел в окно и, убедившись, что всё в порядке, приказал всем выйти.

– Сейчас вы дадите показания, – отчеканил «Ариец», обращаясь к адъютанту и солдату-караульному.

Едва все вышли, в комнате что-то загрохотало.

Вернулись. Генерал снова лежал на полу. Эсэсовец выругался. Хотел приказать вновь поставить гроб на место, но Хряков попросил разрешения осмотреть труп.

«На летаргический сон не похоже, – думал он. – Да и какой там сон, если в голове такая дыра. А может, кто-то прячется в доме. Засаду бы устроить. Если удастся его поймать, докажем, что мы ничем не хуже СС».

– Ковальский, Зинчук! – крикнул он в коридор.

Вошли полицейские.

– Встаньте под окнами, – скомандовал Хряков, и после того, как те скрылись, сказал «Арийцу»: – Я бы хотел остаться один... с покойным.

Эсэсовец пожал плечами и вышел.

Хряков встал посреди комнаты и стал ждать. Ничего не происходило. Только на душе было как-то неспокойно. Жутковато. По стенам плясали тени от свечей. Повеяло холодом. Появилось неприятное ощущение, что кто-то стоит за спиной.

Хряков резко развернулся, выхватив пистолет. Ничего. Только зеркало. И шторка как будто чуть сдвинулась. И опять это чувство, что кто-то на него смотрит.

«Тьфу ты! – мысленно выругался Хряков. – Это ж мои глаза! Вон, в зеркле отражаюсь.» – и убрал пистолет в кобуру.

Вышел в коридор. Снова грохот от падения тела. На сей раз они ворвались в комнату вдвоём с «Арийцем». Внутри никого живого, а труп на полу. Вызвали адъютанта, велели тому позвать Зинчука. Тот появился через минуту.

– Ну? – коротко спросил Хряков.

– Никого не видели, – пробормотал тот. – Стояли, ждали.

– Чертовщина какая-то, – прошептал Семён. – Не иначе, нечистый. Надо ловить его. Хватит ему покойников ворошить. Я спрячусь в шкафу, а вы выйдите.

Хряков залез в шкаф. Закрыл створки. Эсэсовец вышел. И тут.

Шторки, закрывавшие зеркало, раздвинулись. Сначала из зазеркалья высунулась когтистая лапа, затем – нога с копытом. Наконец появилось существо, полностью покрытое зелёной шерстью с красноватым отливом. Оно повело носом, нюхая воздух. После чего, не обращая внимания на покойника, приблизилось к шкафу. Дверца открылась...

Раздались выстрелы, затем крики.

Эсэсовец и адъютант вбежали в комнату. На полу растекалась кровавая лужа, след от которой тянулся к зеркалу. Рядом с ней валялась полицейская фуражка. Тут же, на полу, лежал дымящийся «Вальтер». Но самым странным было то, что тела Хрякова нигде не оказалось. Вот только чуть колыхалась шторка на зеркале...

Решающая игра

Парень лет двадцати с потухшим взглядом минут пять переминался с ноги на ногу, разглядывая чугунные ворота рая.

Апостол Пётр в белой тоге оглядел его с головы до ног и тяжело вздохнул:

– Совсем старик обезумел. Что-то он стал палку перегибать... Как хоть звали тебя, сынок?

– Грегори Целен, бывший хоккеист. Играл в ИХЛ, команда «Ice Hawks». Может, слышали?

Пётр отрицательно помотал головой. И от этого взгляд парнишки стал совсем никаким. Грегори вздохнул. Ещё вчера он рассекал на коньках в «Мускегоне», гоняя по льду чёрный резиновый диск. Вот только это было теперь в прошлом, а сейчас, миновав чистилище (видать, и нагрешить толком не успел), стоял перед апостолом, который, наверное, о хоккее и не слышал.

– Тебя уже ждут! – произнёс Пётр.

– Кто? – удивился Грегори.

– Проходи, там узнаешь, – вздохнул апостол, открывая ворота. – И ничего не бойся.

– Совсем молод, – прошептал Пётр, когда паренёк скрылся внутри.

За воротами его ожидал мужчина средних лет.

– Привет, Грегори, – сказал он, протягивая руку, – Я Валера. Валера Харламов. Я русский хоккеист.

– Был? – спросил паренёк, но тот только рассмеялся:

– Почему «был»? Я и сейчас хоккеист, как и ты. Бывших хоккеистов не бывает. А скажи, там меня ещё помнят?

– Конечно. Ваше имя внесено в Зал хоккейной славы в Торонто, а в России даже хоккейный дивизион вашим именем назван.

– Дивизион?

– Ну да, дивизион. С того момента, когда вы... – тут Грег замялся, вспомнив, что Валерий Харламов, Великий Русский Хоккеист, погиб задолго до его рождения в аварии в возрасте Христа – в тридцать три года...

– Разбился, – закончил за паренька Валерий и продолжал: – Прошло много лет. СССР распался, а на его месте... Это я знаю. А вот насчёт дивизионов я ничего не слышал.

– В России создали Лигу, наподобие НХЛ. Ну, и команды разбили по дивизионам. Один назвали в вашу честь. Вдобавок создали Молодёжную лигу.

– Молодёжную?

– Ну да, в ней мальчишки от шестнадцати до двадцати лет играют. Борются за Кубок Харламова.

– И ты боролся? – спросил Валера.

– Нет. Я ведь с американского континента...

– Значит, помнят, – удовлетворённо произнёс Харламов и посмотрел на свои наручные часы «Полёт»:

– Пойдём! Он ждёт!

– Кто ждёт?

– Бог! Тебя ждёт Бог. К тебе, как и ко мне, а также ещё к двадцати парням у него есть предложение.

– Какое?

– Он сам тебе скажет. Заодно и объяснит, почему это с тобой произошло...

Они вместе шли по тропинке среди деревьев. Грегори даже показалось, что здесь собраны все породы, словно это был не райский сад, а дендрарий. Он несколько раз останавливался и нюхал цветы. У него складывалось такое ощущение, что он по-прежнему жив. В памяти вспыхнули последние мгновения жизни.

Его команда атаковала. «Muskegon lumberjacks» выигрывали со счётом 6:5. Оставалось чуть больше двух минут до конца третьего периода. Если постараться и забить, то можно перевести игру в овертайм. А если не получится пять на пять, то можно снять вратаря.

Закрепились в зоне соперника. Шайба летала от одного игрока к другому. Вот она наконец у Грегори. Бросок – вратарь парирует удар. Смена. Тяжело. Опустился на скамейку с Джереми. Тот подмигнул и проговорил:

– Ничего, отыграемся...

В голове промелькнули слова, которые Грегори недавно сказал маме: «Это мой последний сезон в ИХЛ».

Внезапно перед глазами всё закружилось, и он потерял сознание. Что было потом, хоккеист уже не знал. Пришёл в себя на несколько секунд, оглядел плачущих товарищей и вновь ушёл в небытие...

– Вот и пришли, – голос Харламова оторвал парня от воспоминаний.

Грегори Целен поднял взгляд и обалдел. Здесь, в райском саду, стоял ледовый дворец. Словно огромный айсберг, он возвышался над зелёным лесом.

– Тренировочный каток, – пояснил Великий игрок, затем открыл небольшую дверь и пригласил парнишку внутрь: – Входи!

В здании было прохладно. Божественная чистота, на стенах – портреты знаменитых игроков прошлого: Фил Эспозито, братья Ришар, Николай Пучков, Коноваленко... Их было так много, что Грегори сбился со счёта и подумал: «Если бы я не умер так рано, мой портрет, может быть, тоже висел бы здесь...»

– Портреты тех, кто умер, не закончив играть, на этой стене не висят, – раздался за спиной голос. Спокойный и незнакомый. И этот завораживающий голос, непостижимым образом вливаясь в душу, словно вытеснил оттуда всю печаль.

Целен повернулся и увидел перед собой старика. На вид ему можно было дать лет сто. Длинная седая борода, как у волшебника, лежала поверх белоснежной тоги. Над слегка взлохмаченной головой светился нимб. В руках старик держал хоккейную клюшку.

– Прости меня, Грегори, – проговорил он, протягивая её. – Это моя вина, что ты и ещё двадцать четыре хоккеиста умерли в молодые годы. Но мне пришлось вытащить вас из бренного мира. Понимаешь, она грядёт...

– Кто – «она»?

– Последняя битва. Рагнарёк. Армагеддон. Как тебе нравится, так и называй. Понимаешь, – тут Бог задумался, огляделся, словно ища скамейку, куда можно было бы присесть, но не нашёл ничего подходящего и сказал:

– Пошли в кабинет. Я тебе всё расскажу.

Старик открыл тяжёлую дверь. Пропустил Целена внутрь. Сам же растворился в воздухе, а затем вновь материализовался у мраморного белого стола.

– Присаживайся, раб божий Грегори! – торжественно пророкотал Бог, указывая на кресло.

Но, увидев ошарашенное выражение лица Целена, неожиданно хихикнул:

– Да шучу я, шучу. Садись, Грегори. Как говорят русские, в ногах правды нет.

Паренёк опустился в кресло, такое мягкое и удобное, словно оно было соткано из облаков.

– Виноват, – вновь сказал Бог, – виноват. Прости. Понимаешь, битва близка. Битва добра со злом.

– А я-то тут при чём? – поинтересовался хоккеист.

– Я надеюсь, ты знаешь, что такое Рагнарёк, Армагеддон? – поинтересовался Создатель и, увидев утвердительный кивок, продолжал:

– Так вот, раньше я и мой вечный оппонент оспаривали право владения миром с помощью оружия. Каждые сто лет мы устраивали битву. Кутузов, Суворов, Нельсон, Ушаков и ещё множество полководцев и флотоводцев бились на её аренах. Так продолжалось до прошлого столетия. В начале двадцатых годов, когда отгремела последняя битва, мой оппонент, узнав, что мне нравится спорт, предложил определить властителя мира с помощью игры. Вид спортивных соревнований предстояло выбрать мне. Пришлось согласиться. Футбол не подходил: время проведения турниров у всех разное. Хоккей – вот ответ на все вопросы! Как гладиаторы в доспехах, боретесь вы, чтобы определить сильнейшего. Сатана, демон – можешь как угодно называть его – предпочёл хоккей. Сказал, что иначе воспользуется бомбой! Но бомба и у меня есть. А это конец всему. После неё не останется ничего. Ни рая, ни ада! Ни Земли! Ничего!

– Понимаю, – кивнул Грегори, вспомнив про «Холодную войну», которая велась за много лет до его рождения. Когда любое неверное движение, любое слово могло привести к непоправимому. – Но всё же, при чём тут я?

– И ты, и Валерка, и ещё двадцать человек – вы гениальные хоккеисты – объяснил Бог. – Про вас говорили, что у вас «дар божий». Хотя я закладываю его во всех будущих игроков. Но одни его попросту губят, а другим... Другим я меняю их миссию. Ведь у каждого человека своя миссия. Кто-то будет участвовать в этом матче, а кто-то продолжит играть для зрителей. А уж хорошо или плохо они играют, решают теперь болельщики. И если я их не выбрал, то это не значит, что они плохие игроки, а уж тем более плохие люди. Знай же, вас мне пришлось выбирать из тысячи хоккеистов. Теперь вы все – мои воины.

– А я... могу отказаться?

– А ты разве не хочешь ещё раз сыграть?

– Я... – Грегори задумался. Сейчас, когда он для всех умер, у него неожиданно появилась возможность выйти на лёд и вновь скрестить клюшки с противником. Опять услышать мелодию атаки, почувствовать вкус победы. Да и сыграть в команде с Валерием Харламовым – несбыточная мечта всех хоккеистов на свете. Он вдруг понял, что от команды, собранной Богом, зависит мир. Здесь, в раю, там, в аду, и даже, скорее всего, на Земле. От двадцати двух человек зависит, кто будет править на этой планете. И у него вдруг сами собой загорелись глаза:

– Я согласен!

– Вот и хорошо. А сейчас пойдём. Я тебя познакомлю с командой.

Вдвоём они вышли из кабинета. Великого русского хоккеиста в коридоре не было.

– Он нас ждёт с ребятами, – проговорил Бог и вдруг по-отечески обнял Грегори. А когда почувствовал, что тот засмущался, изрёк:

– Вы же все для меня – дети.

Они миновали длинный коридор с портретами игроков и оказались у массивной двери.

– Входи, – Господь открыл дверь.

Грегори сделал шаг и... оказался в просторной спортивной раздевалке. Более двадцати парней уже начали переодеваться в форму. Среди игроков он увидел Харламова. Тот приветственно махнул ему рукой:

– Парни, знакомьтесь: Грегори Целен, игрок «Ice Hawks».

Облачённый во вратарские доспехи игрок с бледноватым лицом, покашливающий, словно больной туберкулёзом, протянул длинную сухощавую руку:

– Джордж Везина. Ты так не смотри, я не болен. Бог меня исцелил, а кашель – просто привычка. Никак избавиться не могу.

У Грегори чуть челюсть не отвисла, когда он услышал это имя. Везина был известным в прошлом игроком. Тем, кто прославил «Монреаль Канадиенс». Его фамилия, как и фамилия Харламова, украшала один из призов НХЛ, куда Целен так стремился. Джордж, насколько помнил Грегори, умер от туберкулёза в тридцать восемь лет. В самом начале сезона 1925–1926 годов он уже чувствовал себя плохо. И вышел на лёд против питтсбургских «Пиратов» с высокой температурой.

– Сергей Жолток, – представил следующего игрока Харламов.

«Русский», – хотел было сказать Целен, но вдруг вспомнил сезон 1999–2000 годов, когда он ещё двенадцатилетним мальчишкой приехал с отцом на игры «Монреаль Канадиенс». Какое впечатление на него произвёл тогда этот нападающий! Грегори шмыгнул носом: «Какой же я дурак! Сергей Жолток был латышом».

– Привет, – проговорил хоккеист, протягивая молодому человеку руку.

Следующим были двое русских – Виктор Блинов и Всеволод Чайкин. Фамилии обоих Грегори ничего не говорили. Как потом объяснил ему Харламов, Блинов выступал за один из московских клубов, хотя сам был родом из Омска, а Чайкин был игроком команды «Ижорец». Что это за команда, Грегори понятия не имел.

Когда его познакомили с оставшимися игроками, Бог проговорил:

– Ну, давай переодевайся, и – на лёд.

Старик показал на шкафчик, в котором висела серебристая форма. Грегори подошёл, снял её с крюка и стал рассматривать. На груди на блестящем фоне раскинул крылья летящий ангел. На рукавах и спине алели цифры. Его любимый номер – «77».

Лёд поскрипывал под коньками. Шайбы, а их было по штуке на каждого, летали по хоккейной коробке. Игроки пытались наигрывать комбинации. Два в одного, в большинстве, в меньшинстве. Всё получалось. Везина вытворял такие чудеса, о которых в прежней жизни и мечтать не мог.

Грегори подъехал к скамейке запасных и взял стоявшую на ней бутылку с водой. Сделал пару глотков – и почувствовал лёгкость во всём теле. Мелькнула мысль: а не допинг ли это?

– Обычный сок, – раздался за спиной голос Бога.

Хоккеист поставил бутылку на место и поглядел на тренера.

– Правила немного изменились. Вот и приходится таким игрокам, как Джордж Везина, много тренироваться.

Грегори хотел спросить, а не будут ли игроки соперника нарушать правила, но вновь не успел.

– Не будут. Да и играть ты будешь против таких же людей...

– Людей? – переспросил Грегори.

– Людей. Тех, что много грешили в жизни.

– А разве они не знают, что в случае их победы.

– В случае их победы на Земле будет царить хаос. Ты думаешь, я не проигрывал никогда? – спокойно и чуть грустно улыбнулся Бог.

Грегори хотел уже ответить, что именно так и думает, но Бог вновь его опередил:

– В начале двадцатого века мы сошлись друг против друга. Борьба была равной, но тут он вытащил из рукава джокер. И тогда я проиграл. Впервые проиграл по-крупному. А затем двадцать два года миром правил дьявол. До следующей битвы.

Грегори попытался понять, что имел в виду Бог. Но так и не смог сориентироваться в событиях начала прошлого века.

– Ой, извини, – проговорил старик. – Я и забыл, откуда ты родом. Ладно, так и быть, сейчас наверстаешь упущенное.

Дотронулся рукой до лба Целена. И тут же, словно искра проскочила, Грегори вдруг понял, что многое, чему учили его в школе, не соответствовало истине. Узнал о Первой мировой войне, бушевавшей большей частью в Европе. О революции в России, которая расколола мир пополам. О Второй мировой войне. И только тогда ощутил себя обманутым.

– Вот и игроки Сатаны обмануты. Думают, что биться будут за светлое будущее. Но это не так.

Грегори кивнул, заметил подкатившуюся к нему шайбу, подхватил её. Набрал скорость и понёсся к воротам. Бросок – и чёрный диск влетел в белоснежную сетку, из-за чего та завибрировала.

– Вот это удар! – донёсся до него восхищенный возглас Харламова.

Тренировки, тренировки – и вот наконец пять игр. А выиграть нужно всего три. Почти как в НХЛ. Кто победит, тот и будет править миром.

После раскатки, когда их вот-вот должны были позвать на лёд, Грегори стал рассматривать зрителей, пришедших на матч. Казалось, тут собрались все, кто когда-то внёс свой вклад в историю Земли. Среди зрителей он разглядел Гитлера и Наполеона, чьи портреты видел в учебниках истории. Писатели, художники, композиторы...

Поразительно, но за клавесином, который должен был играть во время пауз, сидел Моцарт. Красный старинный камзол, белый напудренный парик.

И вдруг тишину разорвал голос, начавший представлять составы играющих команд. Грегори заметил, что Харламов вздрогнул, как единственный, узнавший голос диктора.

И наконец под сводами арены раздалось:

– Команды приглашаются на лёд!

Один за другим хоккеисты обеих команд в красно-чёрной и в небесно-голубой формах выкатились на лёд. Встали друг против друга по синим линиям. Моцарт сыграл «Трус не играет в хоккей», а Бог с дьяволом торжественно в два голоса объявили, что матч считается открытым.

Уже у скамейки запасных, на которые перенеслись тренеры, Харламов вдруг произнёс поникшим голосом:

– Впервые приходится играть не в красной форме...

– Мне тоже, – поддержал его Везина. Надел маску и покатил к воротам.

Бог подошёл к ним и сказал:

– Ну, с Богом!

Пятеро игроков, среди которых был и Грегори, выехали на середину площадки. Харламов опустил клюшку. Судья кинул шайбу.

Игра началась...

Когда сбываются сны

В ту ночь мне не приснилось ничего. «Накануне я опять видел тот же сон» – красиво было бы соврать. Только никаких сновидений не было, я спал как убитый. Поднялся, как обычно, рано, почти в шесть утра, с мыслью, что вот и пятница. Сон напомнил о себе потом.

Бывают многосерийные сны, а этот – повторяющийся. Уж не сказать точно, когда приснился первый раз. На первом курсе универа, может, на втором. Чуть не каждый день тогда я заглядывал в какой-нибудь книжный магазин. Про электронные книги ещё только что-то слышал, а на бумажные не всегда хватало денег. А сон был про удивительные книги, о которых все говорили, все хотели прочитать. И лежали они на прилавках удивительного магазина. Куда попасть было проще простого. В самом центре города, шагая по центральной улице, улице Ленина, надо было повернуть на север в тупиковый проезд. Пройдя его до конца, сделать поворот снова на запад. И пройти ещё квартал.

Раза два я пробовал отыскать этот тупиковый проезд наяву. Лабиринт дворов выносил меня на улицу Металлургов или опять на Ленина. А сон про удивительные книги в удивительном магазине возвращался, когда я уже обзавёлся электронной читалкой. Только всё реже.

Но в ту ночь его точно не было.

После короткой пятничной смены я заехал к маме, чтобы отдать пустые формы для запекания. Мама подкармливает меня. Я иногда возражаю, но не сильно.

– Молодец, в этот раз помыл, – похвалила мама. – Да ты чего на пороге-то стоишь? Проходи.

Я только мотнул головой.

– А маску ты и на ночь не снимаешь? – подколола мама.

– Да в лом каждый раз её за уши цеплять, – ухмыльнулся я. Тряпичная антиковидная маска – самопал; синяя такая, на маленькие плавочки смахивала; из них, должно быть, её и сшили – была спущена на шею. В самом деле, дурацкая привычка.

Стало вдруг жарко, и я расстегнул куртку.

– Так в эти выходные ты на дачу не едешь? – спросил я.

– Не-ка! Там пока нечего делать, – пояснила мама, зачем-то оглянувшись назад, в коротенький коридор, кончавшийся дверью в кладовку. – Картошка-то уже выкопана, а капуста ещё не созрела. Пусть порастёт. А в воскресенье к Вале иду. День рожденья, – мама многозначительно поджала губы.

– Передавай привет, поздравления от меня, – буркнул я, распахивая куртку сильней. Валя, или тётя Валя, была мамина подруга, вместе чуть не сорок лет проработали на трикотажной фабрике.

– Фёдор, а ты чего в какое-то рваньё-то вызделся? – чуть подавшись вперёд, сощурилась на меня мама. Древнюю стройотрядовку заметила под курткой.

– А что, прикольно! – довольно хохотнул я. – У Вадима на виниловую пластинку выменял.

– Пластинку? – нахмурилась мама. – А какую?

– Советский «Пинк Флойд»! Двойную! – радостно пояснил я.

– Это где человек в лампочках? – уточнила мама. Она явно расстроилась.

– Ну да! – подтвердил я. – Да ты не переживай! Всё равно ни у тебя, ни у меня проигрывателя нет...

– Нет, и что же... – пробормотала мама. – Эту пластинку папа.

– Знаю, знаю! – перебил я. – Привёз из Ленинграда.

С пластинкой этой была связана одна из семейных легенд. Отец купил двойной альбом «Пинк Флойда» в магазине «Мелодия», на Невском, что ли, когда возвращался домой из Карелии с военных сборов. А у моих родителей свадьба как раз была на носу. И все причастные – они сами, их родители, родственники – как один просто стояли на ушах, как бы бракосочетание не сорвалось из-за этих сборов. Однако всё обошлось, никаких накладок не случилось, отец приехал вовремя; свадьбу как положено сыграли. Тут ведь ещё штука вот в чём; дополнительная и, может, главная причина общего невроза – складывая два и два, я давно допёр больше того, чем значилось в фамильных преданиях: некуда уже было сроки сдвигать, ибо тем временем тикал и совсем иной отсчёт, и задавал его я. Ведь я уже существовал.

– Да, из Ленинграда! – повторила мама упрямо. И сама же переменила тему:

– А Вадим-то откуда такое старьё взял? Тоже, небось, отцовское?

– Однозначно! – важно кивнул я. А сам переступил с ноги на ногу, будто штаны внезапно врезались в одно место. Легенда, реликвия. Да просто не надо было ничего говорить.

– Однозначно... – передразнила мама. – А ну-ка, дай-ка получше поглядеть... – и развела полы куртки в стороны, пошире. – Ну, комсомольский значок – ещё понятно, но октябрятский-то зачем? Октябрята вроде в стройотряды не ездили. И ещё вон сколько всякой ерунды.

– Не знаю! Так было, – фыркнул я. – Я, может, ради значков и взял...

– Детство, детство. Недалеко уж до возраста Христа, а всё детство в одном месте играет! – вздохнула мама.

– Да ладно, чё ты! – отмахнулся я. – До Христа мне почти два года! И сейчас не как в ваше время – что хошь, то и носи!

– Что ты знаешь про наше время? – неожиданно вспылила мама. – В стройотряды-то и я уже не ездила. Хотя вроде были ещё. Это, значит, у твоего Вадима отец.

– Хватит, хватит! – замахал я руками. – Не надо этих уроков краеведения. Всё, мама, я пошёл.

Именно так и сказал. Не «до свиданья», не «пока», а «пошёл». И я в самом деле пошёл.

Оказывается, пока был у мамы, солнце вынырнуло из-за туч и заливало двор запоздалым золотом. Будто вернулось лето – чтоб возместить то, что недодало в своё время. И так вдруг и грустно, и радостно сделалось на душе! Блаженно щурясь, я подошел к своему «ТагАЗ Акценту». Стянул с себя куртку и повесил на крючок позади водительского сиденья. В салоне так и так тепло, запарюсь во всей этой сбруе, пока еду.

Как и всегда в пятничный вечер, город стоял в пробках. До моста добирался чуть не полчаса. А на мосту как-то сразу стало посвободнее. Но именно там всё и произошло.

Это случилось настолько просто и внезапно, что до сих пор не укладывается в голове. Как мог я так попасть впросак?!

От знакомой хирургической сестры я слышал, что обычно у людей в такие мгновения отшибает память. Потом они не могут вспомнить самого главного, только предшествовавшие ему мелочи, разные пустяки. Радикально иначе было у меня. Всё случившееся я до сих пор отлично представляю, как если бы видеорегистратор стоял прямо у меня в голове.

Я ехал по левой полосе – уже поравнялся с автобусом, идущим по средней, и уверенно нагонял трамвай, резво кативший по рельсам, взбиравшийся на верхушку моста, высшую его точку. И вдруг я увидел нечто поразительное – невероятное, немыслимое. По моей полосе, навстречу мне летел здоровенный чёрный джип. Да, он немножко забирал в сторону, как будто собирался таранить трамвай. Однако, показавшийся жутко огромным, джип неминуемо должен был зацепить и мой «Акцент». На такой скорости...

Я уже не мог уйти вправо – врезался бы в автобус. Поздно было просто затормозить – слишком хорошо я разогнался, собираясь обойти и трамвай. И я принял единственное возможное решение – выскочить на встречку. На встречный трамвайный путь.

Нужно всё-таки было скинуть скорость – чтобы не перевернуться на бордюрном камне, на рельсах. А дальше.

Всё-таки та хирургическая сестра была права. Ведь по встречным рельсам тоже мчал трамвай. Но я увидел его лишь потом. Когда он не двигался, а уже стоял.

На секунду «видеорегистратор» у меня в мозгах отключился. Сломался. Не записал ничего. Только чёрную пустоту. И сильный гул. Звон в голове.

От этого звона я очнулся. И первым делом подумал: «Наверно, я умер». Что за дичь!.. Я видел, слышал, думал и дышал. Разве это смерть? Пока я был в отключке, похоже, дымка заволокла небо и наступили сумерки. Из-под уродливо вздыбившегося капота моей машины струился пар, в клубах которого исчезали, растворялись редкие снежинки, падавшие сверху. Бедная моя машинка упиралась развороченным носом в плоскую морду трамвая. Некогда красную, но давно потускневшую, выгоревшую на солнце. И если бы только на солнце! В салоне трамвая бушевал пожар. Но я-то сидел за рулём цел и невредим.

И тут на меня обрушился страх, ужас, шок – что это я сотворил такой кошмар. Как-то играючи ловко я выскочил из машины, чтоб рассмотреть получше – можно ли помочь беде. На ходу зачем-то поддернул маску – с шеи на подбородок. Чувствовал лёгкость необыкновенную во всём теле. Только снежинки вдруг укололи стриженую голову холодом, остро и глубоко. Да чудовищный звон в голове не прекращался.

Я едва сделал пару шагов. Откуда-то сбоку вынырнувший парень в чёрной ветровке, такой же чёрной бандане на голове и в чёрной маске, скрывавшей пол-лица (с белым оскалом саблезубого тигра, напечатанным на ней), схватил меня буквально за шкирку.

– Куда? Стой!

Я искорячился, обеими руками указывая на машину. В карманах куртки там оставались документы, кошелёк. Нечленораздельное, троглодитское урчание вырвалось у меня из горла вместо слов. Но парень в чёрном прекрасно меня понял.

– Забудь! Валим, если жизнь дорога!

И не отпуская железной хватки, протащил меня к тротуару, буквально как мешок. Ноги подгибались точно ватные. Но как-то перенесли меня через отбойник. Время и расстояние схлопнулись, перестали существовать.

Мы сиганули через парапет – в реку! – ужаснулся я. Но оказалось, что мы пробежали мост до конца – и кубарем покатились по откосу к обводной дороге внизу. Вернее, это я покатился. А мой спаситель громадными скачками спускался вслед за мной. И тут как раз жахнуло – по звуку совсем не далеко. Но уже где-то там – в вышине. Останься мы на мосту, нас, наверное, обдало бы взрывной волной, осыпало осколками. Поднявшись из последнего кувырка на ноги, я оглянулся и увидел косой шлейф чёрного дыма, вытянувшийся над мостом.

– Сюда! – крикнул мне парень в чёрном. Он уже распахнул водительскую дверцу «Акцента» – такого же серого, как у меня, я даже успел подумать, что это и есть мой. Чудесным образом перелетевший сюда. Однако номер был чужой. И поставили машину явно заранее – правыми колёсами на покато вздымавшееся основание откоса, чтоб меньше занимать места на мостовой.

Я плюхнулся на переднее пассажирское сиденье. Парень уже запустил мотор, одним движением сорвал маску и бандану и швырнул себе за спину, на задний диван. Рванул с места, как гонщик. Звон в ушах сразу чуть отступил. Будто остался позади, не мог за нами поспеть.

– Из возрожденцев? – зыркнул на меня водитель, не поворачивая головы.

– Нет, – смутился я.

– А чего тогда в маске?

– Так пандемия же!.. – совсем растерялся я.

Парень чему-то усмехнулся, покачал головой. Мы ехали уже по улице Ленина.

– Всё равно копы теперь твой фейс срисовали... Там у них кругом камеры, – он сладко причмокнул, будто раскусывая конфетку. – Теперь без нас никуда. Как зовут-то?

– Фёдор! – выпалил я.

– А меня Денис... – обронил он небрежно. – Поживёшь немного у меня.

– Документы... – заканючил было я.

– Да я понял, – перебил меня Денис. – Остались в машине. Забудь. Сделаем новые. Со временем.

Тут меня отвлек рекламный баннер на обочине дороги. «Мы за дружбу народов!» – уверяли жёлтые буквы по синей полосе внизу. Выше помещалась яркая, праздничная картинка: бессменный лидер партии протягивал руку дяде Сэму.

– Мне надо маме позвонить... – виновато пробормотал я, вытаскивая телефон из кармана стройотрядовки. Хоть что-то уцелело!

– Стильная штучка... – одобрительно заметил Денис.

«Шутит?» – подумал я. Обычный «Galaxy», уже не новый, скоро три года как купил. В голову снова вернулся сильный звон, видно, ускорился и догнал-таки нашу машину.

Я ткнул пальцем в мамину аватарку, поднёс аппарат к уху. Гудков не было. Я встряхнул мобилу – будто разладившиеся, остановившиеся часы – и глянул на экран. «Лесенки» сети не наблюдалось – даже самой малюсенькой палочки. И отсутствовала надпись «Мегафон».

– Странно... – промямлил я. В темечке вдруг с особым ожесточением зазвенело. Мы поворачивали направо, в какую-то с обеих сторон заставленную машинами улочку. Она была похожа на. Я не поверил!

– Что это за улица? – почти крикнул я.

– Высотников, а что? – буркнул Денис.

Улица закончилась тупиком. Снова повернув, теперь налево, мы поехали по другой – раза в два пошире.

– А это?!.. – сипло выдохнул я. Спазм сдавил горло.

– Прокатчиков, – пожал плечами Денис. – Скоро приедем.

И прежде, чем мы свернули во дворы, я увидел заветный магазин. Только корявая надпись, намалеванная на вывеске, гласила не «Книги», а «Вино».

* * *

Денис заглушил мотор, зарулив на вчистую убитый колёсами газон перед облезлой, пегой от возраста хрущёвкой.

– Я быстро, – прихватив большую, но довольно тощую спортивную сумку с заднего сиденья, он исчез в ближнем подъезде.

Из меня будто выдернули позвоночник. Внутренним зрением я видел себя со стороны – поникшего, расползающегося на пассажирском сиденье, как медуза. Силясь ухватиться за что-нибудь внешнее, твёрдое, реальное, я уставился на крышку бардачка, но взгляд проходил сквозь неё – в пустоту. И возвращался к будто выжженной в памяти картинке – развороченной морде «Акцента», упирающейся в пылающий трамвай... «Как могло такое случиться? – ворочалась в голове мысль. – Почему я?» Адский аккомпанемент тысячи велосипедных звонков достиг нестерпимых амплитуд.

Я не сразу услышал стук в стекло дверцы. Костяшками пальцев, сухой такой звук. Я резко встряхнулся. Мужик лет сорока с испитой лошадиной физиономией нагнулся к закрытому окошку и что-то бубнил. С усилием я чуть повернул голову, прислушался.

– ...подняли проезд на десять рублей, ерундень какая-то... Братан, не найдётся...

Откинувшись назад, вжавшись в спинку кресла, затылок вдавив в подголовник, я застыл в неудобной позе – будто притворился мёртвым. Но, конечно же, меня выдавал бегающий взгляд. Я водил им вверх-вниз по неприятному лицу незнакомца: от морщинистого лба, над которым топорщились из-под кепки седые, будто посыпанные пеплом вихры, до заросшего такой же серой щетиной подбородка – избегая только узких, как щёлки, хлопающих глаз. Я не понимал ни слова из его речи. А он вдруг сунулся ниже, едва не расплющив кончик носа о стекло. Щелеобразные его глазёнки сделались круглыми как у куклы.

– Черёмуха?! – каркнул он скрипуче. – Федька, ты? Дак тебе же машина задавила, ещё в десятом классе, нет? Черёмухин?

Пульс кувалдою колотил в висках, я уж хотел было опустить стекло. Или просто открыть дверцу. Но мой речевой аппарат опять заклинило. Летом после десятого класса я в самом деле чуть не угодил под машину. Но об этом случае знал только один я. Я даже родителям говорить ничего не стал, чтоб не расстраивать понапрасну, не выслушивать потом нотаций. Я сам тогда чуть в штаны не напустил. Гружённый щебёнкой «КамАЗ» пролетел в сантиметрах от моей руки. Это была зарубка на всю жизнь, и без родительских поучений. А сейчас я просто не узнавал мужика. Одноклассник? Парень из моей школы?

– Эй, тебе чего надо? – голос Дениса вывел меня из ступора. – Отойди от машины!

Захлопали дверцы с другой стороны «Акцента». Что-то мягкое, но тяжёленькое плюхнулось на заднее сиденье. Денис ловко нырнул за руль на водительское кресло.

– Чего ему было надо? – добродушно спросил он, запуская двигатель. – На вино, что ли, стрелял?

– Да я не понял... – пробормотал я. – Наверно...

– Ты чёт какой-то заторможенный, – хмыкнул Денис. – Хотя – понятно. Пройдёт.

У меня противно заныло под ложечкой. Не от голода. Эх, надо было поговорить с тем мужиком! Надо, надо было его спросить.

За окном мелькали какие-то кварталы, переулки. Денис играючи колесил по их безумному хитросплетенью. Он был в своей стихии – как рыба в воде. А я не узнавал ни одной улицы, ни единого дома. Да, должно быть, я всё ещё не очухался от случившегося на мосту.

– Мне надо позвонить маме! – почти крикнул я после очередного поворота – направо или налево, я окончательно запутался.

– Потом, потом! – прошипел в ответ Денис. – Вот доедем до места...

Воздух заметно густел, наливаясь сумерками. Мимо проплывали, проносились торцы гаражных кооперативов – мы забрались в нескончаемый серый гаражный городок, и Денис то и дело тормозил, объезжая колдобины или плавно опуская в них машину, если миновать их было нельзя. А на ровных участках разгонялся. И вдруг тошнотворные блуждания в каменных джунглях прекратились – без преувеличения совершенно неожиданно.

– Ну, вот и приехали, – ухмыльнулся Денис.

Завернув в неширокий дворик между двумя кооперативами и проехав его примерно на три четверти, он заглушил мотор и погасил фары. Метрах в тридцати впереди, там, где площадка заканчивалась, торчали кусты. Дальше, похоже, тянулась канава, на другой стороне которой тоже чернели, угадывались кусты. А за ними начинался ещё один квадрат гаражного городка – только коробки боксов вытянулись не строго по тем же линиям, что и здешние, пусть и параллельно, но с небольшим сдвигом в сторону. Не видно было ни души и не раздавалось ни звука – если не считать глухого жужжания остывающего мотора под капотом. Одновременно мы повернули головы и уставились друг на друга. Я ничего не понимал. Наверно, это было написано у меня на лице.

– Поживёшь здесь, пока новую ксиву тебе не сделаем, – пояснил Денис. – Будешь помогать мне в работе. Шиномонтажом когда-нибудь занимался? Ну, научишься!

– А что это был за взрыв? – вдруг брякнул я.

– А то ты не знаешь! – усмехнулся Денис. – Исламисты... У нас, слава богу, не так часто, как в Питере или Москве.

– Возьми сумку с заднего сиденья, – добавил он, выбираясь из машины. – Там твои новые вещи.

Не оглядываясь на меня, Денис вразвалку направился к воротам ближайшего бокса. Что-то тускло блеснуло в его руке, стальное, массивное. Пара самодельных ключей – каждый выглядел как черновая, грубая имитация волшебного ключика из сказки. Родительский гараж открывался похожими.

В тишине громко чавкнули отпираемые замки. Когда я с сумкой в руке подошёл к распахнутой калитке, Денис уже зажёг в гараже свет. Слегка пригнувшись, и я переступил через нижний край проёма, шагнул внутрь.

– Закрой калитку! – велел мне Денис. – Не будем освещать улицу! В фирме Чубайса мы никогда не работали!

В боксе было тепло и очень светло. Вдоль стен тянулись верстаки с инструментами. В левом переднем углу круто поднималась к потолку лестница из бруса; она была оснащена гладкими перилами.

– Идём наверх, – через плечо бросил Денис. – Там и будешь жить.

Если внизу находилась мастерская, то на втором этаже была комната. Как про мастерскую с первого взгляда можно было сказать, что она богато оборудована всякими приспособлениями, так же и комната не производила впечатления логова бомжа. Нет, она была очень уютной, с обшитыми вагонкой стенами и потолком. Пол закрывал сероватый, несколько убитый, но не казавшийся грязным палас. Из мебели имелись пара кресел и кровать, две табуретки и две тумбочки. На той, что поуже, стоял небольшой телевизор. Широкая служила подставкой для индукционной плитки, микроволновки и электрического чайника. У правой боковой стены негромко урчал холодильник. В правом же переднем углу за ширмочкой скрывался простоватый, но самый настоящий санузел – душ и унитаз. Только окон не было. Нет, на самом деле всё-таки имелось одно окно, больше похожее, правда, на крепостную бойницу – небольшой квадратный стеклопакет во фронтальной стене гаража, снаружи закрытый сейчас металлическим ставнем.

– Как видишь, всё для жизни! – как будто угадав мои мысли, бодро подытожил Денис. – Переодевайся, сейчас похаваем... А пока новости посмотрим!

Он ткнул сетевую кнопку телевизора и в самом деле сразу попал на новости.

– Надеюсь, там ничего не будет про нас... – процедил он себе под нос.

Шла международная сводка.

– В Китае, в провинции Ухань ещё несколько случаев неизвестной болезни... – механически вещал голос за кадром в то время, как на экране бился в судорогах мужчина.

– Пандемия... – пробормотал я.

– А? – зыркнул на меня Денис, опускаясь в кресло и удобно разваливаясь в нём.

– Возвращаемся к событиям в нашей стране, – прежним равнодушным голосом продолжил диктор. – Президент посетил.

На экране группа официально одетых людей слушала мужчину, вяло водившего перед собой руками.

– Президент выразил убежденность в том... – продолжал диктор.

– Президент выразил свою убежденность и свою озабоченность... бла-бла-бла! – неожиданно зло выпалил Денис, выключая звук. – Не могу слушать эту продажную суку!

Я тупо смотрел на экран. Я не увидел там президента. Я не увидел ни одного знакомого лица. Хотя я вообще-то не любитель политических новостей... Всё-таки я отметил, что никто из тех официально одетых людей не носил медицинскую маску.

– Мне нужно матери позвонить... – произнёс я тихо. – Ты можешь дать мне свой телефон?

– А! На! – не глядя Денис протянул мне мобильник. – Надеюсь, ты не собираешься копам звонить? Это не в твоих интересах.

Телефон выглядел очень старым. Не только сильно потёртым, но вообще был кнопочным.

Я по памяти набрал сначала номер сотового мамы. Потом – её домашний.

– Ну что? – спросил нетерпеливо Денис, не отрывая взгляд от телевизора, на котором без звука быстро листал каналы.

– Ничего... – растерянно пролепетал я. – Ерундень какая-то.

Машинально отметил, что словечко-то вырвалось недавнее – подцепил его у давешнего попрошайки во дворе, постучавшего в окно дверцы «Акцента» и чего-то от меня добивавшегося, а потом как-то странно узнавшего меня. На обе мои попытки дозвониться робот ответил, что набранный мною номер не существует.

– Ладно, не парься, прорвёмся! – дежурно, без особой радости в голосе утешил меня Денис.

Хорошо, что, забирая телефон, он не посмотрел на меня. Ведь перед тем, как отдать ему мобильник, я зачем-то решил стереть оба моих неудавшихся звонка. Интерфейс у аппарата был простенький, но в темечке снова затрещал ужасный звон, и, наверно от этого, я сперва ошибся и зашёл в контакты.

Первым в списке был абонент под именем «Аня». Более того, и аватарка имелась соответствующая. На фото была изображена Аня, Аня Захарова. Только постаревшая лет на пятнадцать – по сравнению с той Аней, которую я знал. Тысяча вопросов вихрем пронеслась в голове. Но я опять онемел, спазм снова перекрыл горло. Да и до вопросов ли было мне сейчас? Да хоть бы вдруг красноречие прорезалось как у Цицерона... «После» – решил я. Вот если бы прекратился сводящий с ума звон, только бы перестал звон.

После мы по-быстрому соорудили нехитрый ужин, я помогал Денису. Поели, выпили пакетного чая с солёными крекерами. И Денис уехал, пожелав спокойной ночи.

Забираясь в постель, я подумал, хорошо бы мне приснилось, как выбраться из этой передряги.

Долго не мог уснуть, перед глазами попеременно возникали вывеска магазина «Вино» и лицо постаревшей Ани.

* * *

Ночью я проснулся. Думал, что уже утро, а на самом деле – от духоты. Воздух, наверное, можно было резать ножом. Нащупал на тумбочке телефон, зажёг экран. Посмотрел на него будто нехотя. Но провести хитрых демонов удачи не удалось. Никаких уведомлений на дисплее не появилось, сети по-прежнему не было. Часы работали – показывали почти два после полуночи. Я вчера проверил их точность по циферкам в теленовостях, подстраивать не пришлось. Потом, когда Денис уже уехал, заглянул в память – фотки, видео никуда не девались. Только вот смотреть их не было сил. Ну и, конечно, книги, файлы тоже не пропали. Однако чтение тем более не шло на ум, муторно было.

Поднялся, не зажигая свет – чтобы пересечь комнату без риска за что-нибудь запнуться, хватало и работающего дисплея мобилы, брошенной обратно на тумбочку. Подошёл к окошку, открыл его, затем, скрежетнув петлями, распахнул наружный ставень, высунул голову насколько было можно. Не особо далеко вылез, скромненькая амбразура не позволяла, плечи упирались в стену. На улице стояла темень, чем-то негромко шуршал ветер. Где-то вдали за гаражами прогудел локомотив. Да едва угадывался отодвинутый расстоянием, придавленный несмолкающий ночной гул города. Хоть бы луна, подумал я. Завыл бы на неё как пёс!.. Хоть бы какой огонёк! Так нет же! Я всматривался в этот мрак до рези в глазах – он больше не казался таким угольно-чёрным, как в первую секунду, сделался почти серым. Но не перестал быть беспросветным, сплошным. Я глубоко, жадно глотнул воздуха. Но и уличный воздух оказался пусть и холодным, но при этом затхлым, спёртым. Как в подвале. Я повернул ставень обратно к амбразуре и запер его, прогремев щеколдой, а окошко не стал закрывать наглухо, оставил небольшую щель – вдруг потянет небольшой сквознячок. И вернулся в постель, к которой ощутил непонятную ненависть.

Мне так ничего и не приснилось – ни дом, ни мама. Ни Анна.

Снова проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. «Мама», – подумал я. Но это был Денис.

– Вставай, сегодня предстоит горячий денёк! – сообщил он почему-то сердито.

Быстро попили чая и принялись за работу.

Обязанности мои оказались не слишком тяжёлыми и сложными. Денис отрывисто объяснял, что надо делать, иногда показывал. Хотя я никогда раньше не занимался шиномонтажом, из всех работ по обслуживанию машины самостоятельно делал только самые простейшие, оказалось, что не боги горшки обжигают. Или, быть может, Денис нарочно выбирал для меня ученические задачки.

И насчет горячего денька он явно преувеличил. Клиенты вовсе не шли сплошным косяком. «Большинство уже переобулось», – пояснил Денис. Во время длинных перерывов ещё раз попили чая, а потом перекусили плотнее.

В мастерской у Дениса стоял ещё один телек, поменьше того, что имелся в комнате наверху. Вот он работал без роздыха. Чаще остальных Денис включал спортивные программы, но иногда перещёлкивал на новости. В эти минуты я глядел на экран с жадностью, в надежде увидеть знакомые лица. Как будто это могло мне как-нибудь помочь! Я всматривался в кадры новостных сводок напрасно. Я не узнавал ни президента, ни премьера. Когда диктор комментировал их выступления, поездки, деловые встречи, мне было неловко спросить у Дениса, который тут который. Вспомнилось отчего-то, как первый месяц в армии жадно слушал на построениях сержантов, офицеров. Втайне ждал, что объявят досрочную демобилизацию. Как же, объявили! Вот и теперь происходило нечто похожее...

Ещё я обратил внимание на то, что в обычных репортажах – так сказать, с улицы – никто из мелькавших в кадре людей не носил медицинских масок.

Несколько раз повторились сообщения, что в Китае, провинция Ухань, обнаруживаются новые и новые случаи неизвестной болезни.

Рассказывали про какую-то операцию американских военных в Афганистане. Причём непонятно было, побеждают там американцы или нет. Как будто происходило и то, и другое сразу. Но американцев скорее хвалили, говорили о них с большим почтением, что тоже сильно удивляло.

И ещё раза два или три передавали репортажи с мест терактов – взрывов в общественном транспорте или просто в точках массового скопления народа. Я заметил, что Денис во время таких сводок перестаёт работать ключами, другим каким инструментом, останавливается, навостряет уши. Однажды, когда диктор назвал число погибших, Денис поцокал языком. Все взрывы случились далеко от нас – один раз в Москве, другой – на Урале, а третий – в Сибири. «Всю Россию-матушку постепенно охватывают...», – пробормотал Денис, как бы итожа эти жуткие новости. И тут же резко осёкся, посмотрел на меня невесть с чего сердито, будто это я отвлёк его от дела.

Вот так монотонно, но отчего-то быстро пролетел день.

И ещё один, и другой.

Я уже втянулся в график, в работу. Да и звон в голове почти пропал. Но однажды снова резко усилился. Денис как раз подошёл ко мне, собирался что-то сказать.

Заметив мою гримасу, кивнул вопросительно, мол, что такое? Я сначала махнул рукой: так, пустяки! Но скривился ещё сильнее. И тут уж не удержался, объяснил.

– Понятно... – протянул он. – У матушки похожее было. Прописали какие-то таблетки, и прошло. Я у неё спрошу.

Хорошо ему, подумал я. Может матушку о чём угодно спросить. А я вот своей который день весточки подать не могу. Она уж, наверно, с ума сошла, вся извелась.

Тут и прояснилось, что Денису понадобилось сейчас от меня. Завтра он собирался оставить меня в мастерской одного на полдня. Настолько уже он мне доверял. Сказал, что отлучка якобы как раз связана с изготовлением моего нового паспорта.

Лёгкий мандраж у меня был, только когда принимал первого за утро клиента. Со вторым всё прошло уже намного проще. Ближе к полудню я стоял спиной к воротам, раскладывая инструменты на верстаке, когда за спиной брякнула калитка. Кто-то вошёл в мастерскую. «Третий», – подумал я. Обернулся – и в темечке резко задребезжали жестяные колокольчики.

Передо мной стоял мент. Вернее, коп, как называл их Денис. И я даже понял, почему он так их называл. Форма была непривычная, чёрная, очень похожая на американскую, какую я видел в фильмах. Потому я даже не мог сказать, в каком он звании. Особенно меня поразило то, что фуражка его была не с круглой, а с «гранёной» тульей. Ну, точь-в-точь как у киношных американских полицаев!

– А где Денис? – не здороваясь, поинтересовался коп с кривой ухмылкой.

– Я за него, – хлопая простодушно глазами, пожал я плечами.

На самом деле я здорово перетрусил. Если сейчас спросит паспорт, мне конец...

– Что-то я раньше тебя не видел... – пробурчал коп недоверчиво.

– Новенький! Первую неделю! – отчеканил я молодцевато и чуть ли не вытянулся перед ним во фрунт. От звона в голове я только что не оглох и, казалось, сейчас и ослепну.

– А... – полицейский что-то перекатил во рту, скосил нижнюю челюсть, будто ощупывал языком больной зуб. – Солдат, дембель?

– По контракту на южной границе, – залпом отрапортовал я. И почти не соврал. Только это было восемью годами раньше.

– Ну, южная граница, если с азиатами, теперь уже не наша граница! – хохотнул коп. – Там теперь другая республика. Вот с ними у нас южная граница!

– Войска-то пока не отвели, – вдруг раздался у него за спиной женский голос. Я даже не заметил, как она вошла, эта посетительница! Нет, в самом деле, сдрейфил по полной!

– А, Нюша! – оглянулся на женщину коп. – Привет! Ну да, с теми войсками теперь вопрос, – хмыкнул он, продолжая разговор. – Чьи они теперь? Большой вопрос. Ладно. Я вообще-то Дениса хотел повидать. Куда подевала мужика? Когда будет?

– Так после обеда! – прокукарекал я. Коп не удостоил меня и взглядом, зыркнул по сторонам лениво и оценивающе, кивнул Анне: – Добро, может, заеду.

Только когда его широкая спина исчезла в проёме калитки и невидимый мотор сначала рыкнул при трогании, а потом заурчал ровно, постепенно затихая, удаляясь, я посмотрел на Анну.

Она была в короткой светлой курточке и джинсовых брючках. А лицо её как будто ускользало в какую-то тень. Хотя никакой тени в ярко освещённой мастерской быть просто не могло. Почему-то я толком не мог разглядеть её черты.

– На южной границе! – фыркнула она – не то возмущенно, не то презрительно. А может быть, удивлённо. – Что-то ты бледноват для южной границы, Фёдор! Взбледнул с лица? Это в самом деле ты, Федя? («Раньше ты таких слов не знала!», – вырвалось у меня сквозь зубы и как-то себе под нос) Как же так может быть? – не разобрав или же пропустив мои слова мимо ушей, она подошла ко мне вплотную и приложила свои прохладные – с улицы – ладони к моим мгновенно запылавшим щекам. – Ведь ты же погиб после десятого класса. Тебя машина сбила... Или это был не ты? На какой южной границе ты был всё это время?

«А ты где была? – чуть не брякнул я. – Тогда, после десятого класса, ты со всей своей семейкой отправилась в Екатеринбург на ПМЖ. На первое смс ответила, и всё. После – ни слуху, ни духу...»

Я мог бы рассказать Ане, как искал её с момента регистрации в Одноклассниках, а потом и во всех других соцсетях – значит, года с восьмого. Но меня опять сковала немота, бессилие речи перед тем громадным и непостижимым, что противостояло мне. Анна была женой Дениса...

– Ладно, не говори! – она отняла руки, отступила на шаг. – Не надо ничего говорить!.. А ты... хорошо держался! Между прочим, этот Вован – очень опасный тип. Друг якобы.

– Коп? – наконец-то расклеил губы я.

– Коп, коп... – пробормотала Аня, зачем-то обходя меня кругом. – Та ещё скотина. Уже многих упёк за решетку. А ты возмужал, повзрослел. В самом деле южная граница?..

Она прикоснулась к моим лопаткам, провела руками ниже. Я резко крутнулся к ней.

– Чёрт... – вырвалось у неё. – Замужней женщине не надо будить детские воспоминания.

– И верно! – криво усмехнулся я.

– Ну что же ты стоишь как столб! Обними же меня, обними! Только быстро! Денис в самом деле может появиться с минуты на минуту! Я ехала сюда, думала, он уже здесь!

– У меня руки в смазке... – виновато пробормотал я.

– Ах, конечно. Я, когда увидела дома твой снимок, не поверила глазам. Ночь спать не могла, веришь?

– Верю, верю.

Она опустила голову. Я уставился на край верстака у неё за спиной. Хотел то ли шагнуть вперёд, то ли просто протянуть руки – её за руки взять. Вместо этого вяло приподнял сжатые кулаки, не засовывая их в брючные карманы, сутуло нахохлился.

– Анна, ты можешь сходить к моей маме? – выпалил я. – Я не могу дозво.

– К маме? А где она живёт? – Аня вскинула на меня глаза. Всё-таки она и вправду постарела. У неё было лицо не десятиклассницы, а, как и полагалось тому быть, женщины за тридцать. Отчего-то сделалось больно говорить.

– Командарма Белова сорок девять «а», квартира... – успел произнести я.

– Но у нас в городе нет такой улицы! – взорвалась она, в сердцах даже притопнув ногой. И тут же поникла: – Я что-то не помню.

– Да? Может, она по-другому сейчас называется?.. Раньше называлась.

Она недослушала, в сумочке у неё запел телефон.

– Денис! – полушёпотом объявила Анна, будто он мог услышать. Отошла на пару шагов и защебетала с ним игривым противным голоском.

– Всё, мне нужно ехать, – произнесла она устало, завершая разговор. – Дениса не будет. Он сказал, что ты можешь сегодня закончить пораньше.

Она направилась к выходу. Прошла мимо меня опустив глаза, будто я был столб, а не человек. А я и застыл на месте – почти как настоящий столб. Как тумба поворотная. Провожал её молча взглядом в спину. Ступая в проём калитки, Аня не просто пригнулась, а по-настоящему сгорбилась. На секунду боль в горле сделалась острой, как в детстве при ангине. «Анна...», – наконец прошептал я. Но звук отъехавшей прочь легковушки уже пропадал где-то там вдали, в невидимой для меня дали.

Приблизился к едва слышно лопочущему телеку, прибавил громкость, нашёл канал с новостями. Канал был центральный, а речь шла про наш областной центр – сегодня там устроили теракт. Взорвали троллейбус, погибло больше двадцати человек. Диктор бодро заверил, что полиция уже взяла след экстремистов.

– Исламисты, опять исламисты... – пробормотал я. Почему же диктор-то их прямо не назвал? Мало подкованный? Надо было Аню расспросить, что за чертовщина творится в стране!.. Да и про много чего ещё! Эх, все эти «если бы да кабы»... Перед глазами у меня пролетела, будто прокрученная на ускоренном видео, только что закончившаяся встреча. И стало так больно в груди, что я скрипнул зубами.

Уже наверху, в комнате, заморив червячка рыбными консервами, долго сидел, сгорбившись, на койке. Телевизор бухтел разными голосами. Я прыгал с канала на канал, а на экран уже не глядел, не мог. Трещала башка.

Но потом вдруг снова представил Анну, вспомнил, как она сегодня появилась в мастерской. Первую её фразу. Даже то, как она огрызнулась на меня: «Нет такой улицы!» Вдруг стало легче. И голова прошла. Анна, Анна, Аня. Значит, ты есть! Не только твой Денис – уж и не знаю, насколько он твой. Ты – есть.

А ведь я как-то уже свыкся с тем, что потерял её. До сих пор у меня было три человека, кого я жуть как хотел снова встретить, увидеть, но – считал потерянными. Это Танька Громова, которая перестала появляться на своей странице Одноклассников лет через пять после окончания универа. Что с ней случилось, никто не мог толком объяснить; все, кого ни спрашивал, только пожимали плечами да разводили руками. Это Леонид Анатольевич Корнилов – Лёня, препод философии. Он был старше меня почти на двадцать лет, но мы с ним сдружились, сошлись на «Философии общего дела» Николая Фёдорова. Не раз я приходил к Корнилову в «берлогу», в общагу преподавателей, что помещалась в допотопной двухэтажной деревяшке напротив пожарного депо. Столько разных безумных, а порой диких идей возникло и пронеслось в прокуренной атмосфере заваленной книгами и без того тесной комнатушки! Кажется, полгорода водило знакомство с Лёней, не зря же он повторял, что весь наш город спит под одним одеялом. И все эти дружки и приятели то и дело норовили заглянуть «на огонёк» к «продолжателю Фёдоровской мысли», как Лёня сам себя частенько величал. Многие из этих «прихожан» на самом деле тянулись не к высокому, а чуяли, конечно, запах рюмки кофе... Меня Лёня убеждал, что я должен бросить информатику и перевестись на философию. Якобы я прирождённый философ. Я в ответ лишь ухмылялся польщённо и даже обещал подумать. Вот так всё и думал до защиты диплома. А потом, это уже когда я был в армии, Лёня куда-то исчез. Говорили, что он резко сдал, заболел и попал в интернат для престарелых. Дом инвалидов, проще говоря.

Ну и третьим утраченным человеком была Аня. До сегодняшнего дня.

С такими мыслями я заснул.

Утром, ни свет ни заря, меня растолкал Денис. Не сразу меня добудился. Ощущение было такое, будто я нехотя, путаясь в обвивающих тело водорослях, цепляясь за них, да просто за тёмную, холодную воду, всплываю из глубин. Первым делом осознал, что голова напоминает колокол, издающий остервенелый железный звон, то и дело переходящий в скрежет. Потом, открыв-таки глаза, увидел, что надо мной нависает близко-близко лицо Дениса. Рывком сел в кровати. Будто пружиной подбросило – это два радостных предчувствия так крепко у меня переплелись, видно, ещё с вечера. Первое: теперь я больше не человек без паспорта. Второе: я снова увижу Анну. Может, через день-другой, однако непременно её увижу! В эту секунду я, наверно, почти любил Дениса. И только потом заметил, какая у него помятая и небритая физиономия.

А он – точно в мозги мне влез, а может, прочитал всё на лице – тут же и огрел словами, сквозь зубы просипев:

– Одевайся живее. Жду тебя внизу. Мухой!

У меня ещё крутилась на языке фраза, что мухой – это на самом деле не быстро, а сам уже метался как новобранец, судорожно натягивая штаны, ввинчивая ступни в кроссовки, вдевая руки в рукава куртки.

С ощущением, что началась война, возможно, даже атомная, спустился вниз.

Удивился, что горят только две лампы в углах бокса по диагонали. Я не привык к такому полумраку. А ещё Денис, оказывается, сумел загнать внутрь свой «Акцент» и закрыть ворота – а я во сне не слышал ни звука. Вот это было ещё удивительнее. Всё же я разглядел на переднем пассажирском кресле машины мужской силуэт.

– Давай, поможешь выгрузить вот это! – бросил Денис сердито.

В багажнике лежали какие-то длинные коробки. Настолько длинные, что это надо было умудриться их туда засунуть. И, соответственно, вытащить обратно.

– Да поосторожнее! – прикрикнул Денис нервно, мне показалось, даже испуганно, когда я неловко поддел коробку и чуть не уронил обратно. Тяжеленная оказалась, дура.

Все эти коробки (я насчитал шесть) мы аккуратно извлекли из багажника и положили в длинный металлический ящик под боковым верстаком. Я раньше и не обращал на него внимания. Думал, что для инструментов.

Денис склонился к ящику, чтобы запереть его ключом, и в этот момент незнакомец, прежде сидевший в «Акценте» неслышно, словно тень, почти так же бесшумно и неуловимо вынырнул из машины – лишь дважды, но по-разному клацнула открытая и тут же захлопнутая дверца. Я сразу его узнал.

Он был одет как-то иначе – в тёмно-зелёную ветровку, камуфляжные штаны и берцы, на голове – закатанная и плоская, точно блин, вязаная шапочка, напоминающая военную. Прежде я видел его всего раз, и если что и запомнил, то как раз не одежду. Кажется, он тогда был в джинсах и короткой кожаной курточке с меховым воротником. Шапки не было совсем. Ёжик волос с проседью – так называемые соль с перцем – ничто не покрывало. На холодном январском ветру это производило впечатление.

Наш двор чистили тогда от снега. Председательша наняла тракториста. Заранее написала объявление, чтоб машины в тот вечер не ставили перед домом. Но послушались не все. Тем более что на нашей площадке парковались не только жильцы нашего дома. Всегда находилась парочка-другая хитромудрых из соседних девятиэтажек.

Короче, несколько легковушек остались припаркованными, несмотря на предупреждение. И одну я почему-то запомнил хорошо – чёрный кроссовер «Ауди». На следующее утро на освободившемся от этой не самой дешёвой иномарки месте и, понятное дело, вокруг снег лежал мощной грудой. А вечером кроссовер появился снова. И ладно бы хозяин закатил машину в то же самое снежное месиво, что осталось по его вине. Нет, теперь он поставил свою «Ауди» на чистенький участок! Так уж вышло – рядом с моим «Акцентом». Он, этот самоуверенный дядька с непокрытым ёжиком волос, как раз включил в своём кроссовере сигнализацию и собирался двинуть прочь, к себе восвояси, когда я подошёл к «Акценту». Я не удержался и съязвил – что-то насчет того, что все мы любим чистенькое. И, кажется, добавил что-то ещё. А что мне ответил этот тип и ответил ли вообще, я не запомнил. Потому что в следующее мгновение увидел смотревшее мне прямо в лицо дуло пистолета. То, что это был травмат, а не боевое оружие, я сообразил уже потом. Или Борька из четвертой квартиры объяснил. Мне очень повезло – то, что Борька в тот момент оказался рядом. Да и «пистолетчик», на моё счастье, приехал не один – вместе с приятелем. Вот они вдвоем, Борис и этот попутчик-товарищ, и растащили нас в стороны, быстренько, без лишних слов.

Но лицо под жёстким ёжиком волос, горбоносое, всё острое, как топорик, с белыми колючими глазами, я запомнил крепко.

И вот это он сейчас выбрался из машины Дениса, встал рядом с ней и неподвижно уставился на меня. Лицо было белое, застывшее, как маска.

– Машину водишь? – простуженно-сипло пролаял он.

– Да конечно! – отбарабанил за меня Денис. Но «пистолетчик» на него даже не взглянул, как будто вообще не услышал – сверлил меня по-звериному взглядом из-под насупленных бровей да поигрывал желваками. Мне казалось, что сейчас в руке у него снова появится пистолет, только боевой...

Сгустившееся молчание оборвалось неожиданно, но вполне мирно.

– Ладно, завтра сядет за руль, – лениво процедил босс. А то, что он здесь начальник, вожак, фюрер, было более чем ясно.

– И паспорт мне будет? – я аж дал петуха, выкрикнув эту фразу.

– Паспорт будет! – подтвердил Денис раздражённо. – Но сначала съездим в одно место.

– Ладно, грей пока чай, – добавил он дружелюбнее, почти ласково и кинулся отпирать ворота. Безымянный для меня босс поглядывал на его суету будто оценивающе и чуть презрительно. Не дождавшись, когда Денис распахнёт ворота, уселся в машину. И они уехали, а я, притворив створки, но не запирая их, пошёл наверх ставить чайник. Поднимаясь по лестнице, почувствовал, как дрожат колени.

Примерно через полчаса Денис вернулся, и у нас начался обычный рабочий день. Ворочая, оттаскивая туда-сюда колёса, я быстро успокоился и даже настроился на приподнятый лад. Смешно, но я ожидал с минуты на минуту прихода Ани! К полудню, однако, стало ясно, что этого не случится. Всё вокруг сразу сделалось противным, невыносимым. Всё начало валиться из рук.

В новостях много рассказывали про американскую коалицию в Афганистане. Похоже, там что-то сильно не заладилось. Репортёр назвал США нашим главным союзником, но почему-то я не очень удивился.

Работу свернули раньше обычного. Денис велел мне поставить будильник на пять утра.

– И сегодня вечером не засиживайся! Завтра серьёзное дело – не резину менять! Чтоб был мне как огурец! – буркнул он на прощанье.

Я молча кивнул. Серьёзное или не серьёзное – мне было почти всё равно. Такая вдруг накатила тупая усталость. Анна так и не пришла. Смешно, как я мог надеяться, что сегодня её увижу? Мы жили в разных вселенных. Моя состояла из этого вот гаража, приспособленного под шиномонтажную мастерскую. Аня же... Я ничего не знал про её жизнь. Только лишь то, что наши вселенные не пересекаются.

Лёг пораньше, но долго не мог уснуть. Проснулся по будильнику с сильнейшим звоном и болью в голове.

Только успел допить чай, появился Денис.

– Садись за руль! – коротко бросил он мне. – Дорогу будешь запоминать.

Пока я отодвигал водительское кресло под свой рост, примеривался к наклону руля, Денис что-то искал в гараже. Вышел оттуда с красным рюкзачком, блекло-красным, то ли вконец застиранным, то ли выгоревшим на солнце, положил в багажник.

Долго пробирались через лабиринт гаражного городка. Денис командовал: «Сейчас налево!». Или: «Направо». Иногда покрикивал: «Прибавь скорость!»

Я думал, что поедем мимо книжного магазина, который успел когда-то превратиться в винный, но Денис выбрал другой маршрут.

На пересечении двух широких магистралей Денис велел остановиться. Мне эти улицы показались похожими на проспект Победы и улицу Сталеваров, но я уже не был уверен, что они называются именно так. Чем-то они были неуловимо непривычны. Хотя по той, что мне хотелось назвать проспектом, тоже проносились с железным гулом трамваи. Как на подбор были они все какие-то ужасно обшарпанные, древние.

Внезапно за спиной у Дениса хлопнула дверца, и кто-то забрался на заднее сиденье.

– Поехали! – пролаял знакомый сиплый голос.

Щёлкнул замок ремня безопасности. Я быстро покосился за плечо, будто хотел убедиться, что новый пассажир пристегнулся как положено. Сегодня босс – а это, естественно, оказался не кто другой, как он – был в кожаной курточке с меховым воротником, но той же вязаной шапочке, что и прошлый раз. Я подумал, что, если её раскатать, она превратится в маску с прорезями для глаз и рта.

Указания Дениса, куда ехать, сыпались одно за другим. Он явно нервничал. Наконец, в одном унылом голом и утоптанном дворе, замкнутом со всех сторон бурыми четырёхэтажными сталинками, мы остановились.

– Не глуши мотор! – буркнул Денис, выбираясь из машины. – Будь наготове!

– Я прослежу... – просипел босс. – Ни пуха...

Хлопнул багажник. Мгновенье спустя Денис миновал машину и, сутулясь, втягивая голову в плечи, развинченной и в то же время нервной, семенящей походкой проследовал дальше, прочь. Сгорбленная его спина смешно раскачивалась из стороны в сторону; иногда он будто спотыкался, словно забывал, что нужно идти, но тут же спохватывался и колченого ковылял дальше. А в руке, зажав в кулак обе лямки у основания, нёс красный застиранный рюкзачок, что прихватил в гараже. Всё это показалось мне очень странным – дёрганые движения марионетки, но особенно всё-таки рюкзак, который зачем-то приходилось держать на весу. Ведь, по определению, проще было закинуть его за плечи. И лишь когда Денис вступил в проход к смежному двору – маленькая, совсем не страшная фигурка в узком промежутке меж угловых домов, готовая и вовсе исчезнуть из вида – я сообразил, что он направляется к проспекту. Туда, где проложены трамвайные пути.

Я сильнее пригнулся к рулю, чтобы уменьшить нестерпимо возросший звон в голове – усилившийся ещё и потому, что босс сверлил мне взглядом затылок.

Я вспомнил, что в похожем дворе прошло моё детство. Но только он, родной двор, казался тогда частью огромного, прекрасного мира – хотя такая же там была убитая, без единой травинки земля и шелушащиеся бурые стены. А отсюда, из этого выморочного квадрата городской территории, давно ушла всякая красота и, похоже, сама жизнь – не наблюдалось ни единого прохожего... Нет, словно невидимый распорядитель подслушал мои мысли и решил посмеяться надо мной! И выпустил откуда-то пешехода. Размеренно он шагал вдоль дальней от нас стороны квадрата, по растрескавшемуся асфальту дорожки, заложив руки за спину. Так любил ходить отец. Сердце вдруг забилось сильней, звонче задребезжали колокольчики в голове. Сгорбленный старик в кепке и сером то ли пальто, то ли плаще так походил на отца! Отец! Этого не могло быть. Ведь он умер зимой, в декабре прошлого года, в моногоспитале, от ковидной пневмонии. Наверно, я дернулся за рулём, потому что босс рыкнул:

– Куда!

И тут прогремел взрыв. Вдали, но как будто и не очень далеко.

Босс довольно крякнул за спиной. Или откашлялся – я не очень понял. Теперь в висках работал отбойный молоток.

В просвете между домами показался Денис. Он семенил прежней развинченной походкой, только раза в два резвее и уже не спотыкаясь. Рюкзачка не было в руке.

Когда он упал на пассажирское сиденье, от него исходил жар, резкий запах пота – и чего-то ещё, незнакомого мне. И дышал он как после армейской шестикилометровки.

– Ходу! – гаркнул босс.

Я гнал машину, как автомат, слыша и не слыша указания Дениса. Способность соображать вернулась ко мне, когда машина уже стояла перед воротами нашего гаража – моего гаража...

– Выпить хочешь? – спросил меня Денис, когда я вылезал, почти выползал из машины. Я помотал головой.

Они уехали. Я сначала слонялся из угла в угол в мастерской. Подходил к одному верстаку, что-то брал с него, крутил в руках, не понимая, что это, зачем оно мне нужно. Возвращал на место и шёл к другой стене. «Вот и стал исламским террористом», – крутилось в голове. Потом я поднялся наверх. Но ясности в мыслях не прибавилось. Вместо кресла присел на койку, не раздеваясь, только куртку расстегнул.

Наверно, надо было включить телек, посмотреть новости. Но я просто тупо сидел на кровати, сгорбившись и свесив руки чуть не до пола.

Несколько часов спустя, даже не поглядев, сколько времени на самом деле прошло, разделся и завалился спать. И как ни странно, сразу уснул.

А проснулся опять от того, что Денис свирепо меня тормошил. Кажется, я уже начал привыкать к такому пробуждению.

– Вставай, вставай! – почему-то шёпотом орал он.

Спросонья до меня туго доходило. Я потянулся к мобильнику. На дисплее двойка как раз сменилась тройкой – значит, уже три часа. Три часа ночи или, если считать это более утешительным и бодрящим, три утра. Так рано Денис меня ещё не будил. А главное, никогда у него не было такого белого лица, мечущегося взгляда, капелек слюны или даже пены в уголках рта. Меня будто ударило током. Одеяло взметнулось прочь; выпрыгнув из кровати, я зашиб колено о табуретку и едва не опрокинул её – вместе с рубашкой и штанами, скинутыми на неё с вечера.

– Что такое? Что случилось? – подражая Денису, одними губами выкрикивал я, путаясь в штанинах, не попадая в рукава.

– Живее, живее! – хрипел он (совсем как босс, машинально отметил я). – Валим, рвём когти! Хватай свои шмотки, здесь больше оставаться нельзя!

Все вещи мои легко уместились бы в красный рюкзачок – слова сложились точно заученные. Они почти сорвались у меня с языка. И даже вовремя остановленные, ещё какую-то секунду звучали у меня в голове – так громко, так явственно, будто я и вправду их произнёс. Но Денис ничего не заметил. Он слишком был взвинчен, слишком напуган. И только скроил злобную гримасу, досадуя на случившуюся со мной заминку.

На улице темень и холод выдались просто беспримерные – в одёжках для ранней осени меня тут же проняло до костей. Подумалось, конечно, ещё о том, что раньше я никогда не выбирался наружу в такую рань. Я помочился прямо на стену гаража, потому что в этой идиотской спешке забыл забежать наверху в туалет.

«Акцент» Дениса внутри тоже оказался весь промороженный; я, грешным делом, решил, что сдох обогреватель.

– Куда едем-то? – поинтересовался я, стараясь не стучать зубами; дрожь пробивала не только от холода, но ещё и от нервов.

– За город! – рыкнул Денис. – Где нас не найдут.

Его тоже всего колотило, не без злорадства отметил я.

Как обыкновенно бывает в темноте, гаражный городок, через который я уже трижды проезжал, разворачивался перед нами в обновлённой, зловещей геометрии ночи – густые, угольно-чёрные тени, затопившие всё вокруг, беспросветное небо без звёзд и без луны превращали хитрые закоулки в цепочку катакомб. Из которых нам никогда не вырваться! Когда после очередного поворота впереди замаячили наконец редкие фонари, а по сторонам потрескавшейся, но довольно ровной мостовой проступили угрюмые двух- и трёхэтажные строения с застеклёнными окнами – конечно, отнюдь не жилые дома, а мастерские, конторы и сервисы разной руки – чуть отпустила сдавившая грудь тоска.

Но радоваться было рано; путешествие только начиналось, городскую границу мы ещё не пересекли. К счастью, кондиционер исправно гнал в салон тепло. Сломайся он в самом деле – мы бы, наверно, обратились в фигуры изо льда.

Ещё минут пятнадцать мы петляли по муравейнику скверно освещенной окраины. Я пытался понять, где мы плутаем, однако не мог взять в толк. Всё прояснил внезапно выскочивший из темноты пост ДПС, выхваченный дальним светом фар. Почти сливавшийся с ночным небом массивный куб из бетона и стекла нависал над левой обочиной пустынной дороги. Без единого огонька внутри, тоже пустой.

Такая вот убогая, скупая веха. Незажжённый маяк. Пославший, однако, свой сигнал – пожалей себя, странник! «Всё дальше от...» Дальше от чего? От кого? От Анны? Разве меж нами не лежали этажи и перегородки Мироздания, не пересекающиеся реальности? Разве город, от которого я сейчас бежал, не принял меня с первой минуты как чужака? На какую ниточку с прежней жизнью я мог там рассчитывать?

А всё-таки ниточка теперь рвалась.

Денис гнал машину больше часа. Мимо тянулись то облитые мраком поля, то смыкался двумя сплошными стенами чёрный, как уголь, лес, и тогда казалось, что мы мчимся тесным ущельем. Иллюзия подземелья больше не возвращалась, всё-таки небо за городом было чуть светлей. Возможно, грядущий восход солнца подавал о себе предварительную весть. Иногда я как будто что-то узнавал – перекрёстки дорог, которые однажды уже пересекал, манящие раздольем пригорки вдали. Потом всё вдруг опять становилось неведомым, чужим.

Уже светало, когда лесная, сильно колдобистая грунтовка – Денис вынужден был скинуть скорость, и всё равно машину немилосердно трясло – привела к окраине поселения, дачного кооператива, по всем признакам. Очень разномастные и разношерстные дома и домишки составляли его: бревенчатые деревенские избы и мелкие «курятнички»; домищи, одетые сайдингом; одноэтажные коттеджи из кирпича, закрытые почти до фронтонов заборами из профнастила. Мелькнул поодаль один двухэтажный – почти что замок. Это когда мы уже хорошенько заглубились в поселковые дебри.

– Приехали! – процедил Денис сердито, неожиданно заглушив мотор. Машина стояла перед щитовым домом – немаленьким, но и не особо громадным, огороженным стальною сеткой. В сумерках трудно было разобрать краски и возраст строения. Оцинкованное железо на крыше, во всяком случае, ещё отливало светлым. Подъехав, мы спугнули с крыши ворону, развлекавшуюся спуском по скату кровли, как по горке – на собственных когтях. В наступившей тишине, лишь только подчеркиваемой замирающим жужжанием остановленного мотора, я лишь задним числом сообразил, что это за скрежет только что слышал – противный, железный, прямо по нервам.

– Приехали... – буркнул Денис ещё раз.

Наши шаги звучали вызывающе громко и чуждо. Даже по гравию дороги. А уж после едва скрипнувшей шарнирами калитки (прямоугольной металлической рамы с натянутой на неё сеткой) на выложенной бэушными плоскими радиаторами дорожке вдоль веранды гремели просто оглушительно. Входную дверь, похоже, малость заклинило – Денис пару раз приложился к ней плечом, проворачивая ключ в замочной скважине. Дёрнул ручку на себя с заметным усилием, чтобы распахнуть дверь.

Затхлый холод внутри дома отрезвлял сильнее, чем недружелюбная тишина на улице.

– Затапливай печку, – сказал Денис, мотнув головой на охапку поленьев, сложенную у печи. – Умеешь?

Я молча кивнул. Вытянув задвижку, перекрывавшую дымоход, присел на корточки к топке, принялся укладывать туда дрова.

– Поленница у сарайки под навесом, – зачем-то сказал Денис. – Пойду включу свет.

Незримые, но хорошо слышимые, его шаги глухо застучали за стенкой – по дереву, явно поднимаясь вверх – по ступенькам, значит, там лестница была. Оказавшись уже прямо у меня над головой, топот сделался грузным, пудовым. Тихонько потрескивала обшивка потолка под переступавшими по нему ногами.

Вдруг под потолком загорелся неяркий свет, и холодильник у меня за спиной сильно загудел.

– Автомат в пазухе фронтона, – сообщил Денис, спустившись обратно вниз. – Не понял? Придется тебе теперь здесь пожить!

Огонь в печке ещё не прогорел, как Денис, наскоро показав, что и где здесь находится, укатил в город. Я остался один. Вышел на улицу, побродил по участку – банальные шесть соток. Пара деревьев – кажется, яблони – и смородиновые кусты. Затвердевшие от холода и безводья грядки, которые Денис велел мне перекапывать под озимые. К чему я немедленно и приступил, схватив первую попавшуюся лопату в маленькой, похожей на шкаф сараюшке, примыкавшей к тыльной стороне дома.

Когда вернулся в дом, то не почувствовал, что в нём стало теплее. Теперь здесь только лишь пахло дымом. Выждал примерно час. Сначала сидел в низком кресле, не раздеваясь, ждал, когда воздух прогреется. Потом не выдержал, начал ходить по комнате. Помогало мало. Потрогал рукой грязновато-белый бок печи. Печка не согревала, а скорее леденила ладонь. Пошел в дровяник, принёс новую охапку поленьев и зажёг огонь снова.

Всё равно спать ложился под тремя одеялами. Ворочался под ними так и сяк. Потом встал, натянул носки, треники и рубашку поверх футболки. Холод теперь, кажется, больше не донимал. Но то и дело заходился в лихорадке, гудел железным нутром холодильник. А когда выключался, то будто плясал, и под ним содрогались половицы. Сном удалось забыться часу, наверно, в третьем.

Проснулся с больной головой. С ощущением, что нахожусь в ледяной берлоге.

С вечера не озаботился принести дров. Пришлось по-армейски резво утепляться и бежать на улицу. Утро выдалось туманным и промозглым. Вернее, это был на самом деле уже почти полдень.

Под гул растопившейся печки взялся сообразить завтрак – овсянку на воде, жареную колбасу, чай. Решил включить телевизор. Что-то вчера у меня до него руки не дошли. Огромный ящик с ламповым кинескопом. Оказался рабочим, только показывал скверно. Изображение то и дело пропадало, звук шёл кашляющий. Сказывалось удаление от города.

После завтрака экипировался по-рабочему – из тех немалых запасов разнообразных спецовок, что висели на вешалках по стенам. В задней сарайке, похожей на шкаф, выбрал лопату покрепче, поудобнее и продолжил ковырять начатую вчера грядку.

К обеду проголодался как волк. Сварил суп из макарон и мясных консервов, а на второе – то же, только погуще: макароны по-флотски.

После обеда опять усердно копал.

Вечером, пока согревался чайник, открыл шкаф с книжками, посмотрел корешки, кое-что вытаскивал с полок, листал. Всё фантастика, по именам и названиям совсем мне незнакомая. Книжки вроде не старые, но все – изрядно зачитанные. Зевая, ставил их обратно на полку. Начать читать какую-нибудь, как положено, с первой страницы, по порядку, было просто лень. Хотелось спать.

В этот раз заснул быстро и крепко, а проснулся бодрым и свежим. После завтрака опять взял в руки лопату и копал до наступления сумерек.

И так прошло ещё два дня, похожих один на другой как близнецы-братья. А на третий, проснувшись, я выглянул в окно и, к своему удивлению, обнаружил, что дорога перед домом покрылась инеем. Если я ничего не пропустил, это случился первый заморозок.

Земля поддавалась копке теперь с большим трудом. Я работал с нарастающим сомнением. Всё чаще делал перерывы. Всадив штык лопаты покрепче в мёрзлый грунт, стоял, распрямившись, дышал, озирался вокруг: какую часть задания я уже выполнил? Какие ещё осталось обработать площадя?.. Именно так, на дурацкий, якобы крестьянский народный манер подумал.

– Токмо землица-то, она нынче уж не та! – вдруг раздался за спиной визгливый и одновременно кашляющий старческий голос.

Я аж подпрыгнул, поворачиваясь кругом.

Передо мной стоял мужичонка в серо-сизом ватнике, валенках с галошами и по-дворняжьи несимметрично топорщившейся незавязанными ушами шапке. Лицо заросло сивой бородой, всё в морщинах от ехидной ухмылки.

– Филоним? – продребезжал он, меряя меня взглядом с ног до головы.

– Отдыхаем... – недружелюбно буркнул я.

– Токмо я тебя, молодец, что-то раньше не видал. Аль сегодня приехал?

«А я ведь тоже о твоём существовании даже и не догадывался», – подумал я. Противно заныло в груди. До этого момента мне казалось, что я один-одинёшенек во всём посёлке. Мне очень было это обстоятельство по душе. Ощущал себя немного Робинзоном. Правда, в отличие от Робинзона я носа дальше своих шести соток не казал.

– Будем знакомы! Юрий Борисыч, кандидат наук! – пропел мужичок совсем другим, где-то даже интеллигентным и чистым, почти без хрипа голосом, протягивая руку. Прямо ростом вдруг стал выше в моих глазах.

– Фёдор, – хмуро назвал себя я, пожимая его руку. Она оказалась твёрдой и квадратной, как маленькая лопата.

– Почти кандидат наук... – скорбно уточнил Юрий Борисыч, убирая обратно в карман ватника негнущуюся кисть. – Диссертацию токмо написать успел. А вот защититься. Эх!

Показалось, что на ресницу у него набежала слеза. И голос сделался опять визгливым, кашляющим и дребезжащим.

Он что-то ещё бухтел, постоянно вставляя в плаксивую речь «токмо» и «али» и ещё какие-то архаизмы. «Зачем он так?» – раздраженно подумал я. Ведь кандидат же наук. Почти. Неизвестно каких наук, но диссертацию, однако, написал.

– Ладно, пойду к себе!.. – трагическим шёпотом сообщил Юрий Борисыч и так безутешно потряс головой, будто возвращался в склеп, в могилу. По-стариковски содрогаясь всем телом, повернулся к дорожке из бывших радиаторов отопления и сутуло побрёл прочь. Глухо забрякали его валенки по железу батарей. За калиткой он как-то не сразу взял направление налево и только спустя пять-десять секунд, поразительно долгих, скрылся-таки за углом моего – то бишь Денисова – дома.

Минуту-другую я продолжал стоять столбом, в позе отдыхающего копальщика. Не только обе ладони положил на торец черенка, но, должно быть, для тяжести ещё и подбородок сверху. Загадка, придавившая меня самого, казалась непостижимой: как же я не услышал его приближения, его шаркающих шагов? Не на цыпочках же он ко мне подкрался! Ответ мог дать лишь повторный опыт. Да ведь он, Юрий Борисыч этот, наверняка снова припрётся! И даже скоро! Вот тогда и увижу, и услышу, как он перебирает по земле ногами. От облегчения я принялся сильно ударять штыком лопаты в сцементированный морозом грунт. Конечно, он теперь ко мне зачастит! Будет захаживать сюда по три раза на дню, опосля завтрака, обеда и ужина!

Но я ошибся. Юрий Борисыч больше не появился, даже не продефилировал в своих знатных валенках с галошами по дороге мимо. Сгинул столь же загадочно, как и возник. Я его не искал. В конце концов, он вполне мог прозябать где-то на собственных шести сотках. Такая возможность вполне меня устраивала. Я тоже ведь не покидал свои шесть соток.

В какой-то из вечеров я вдруг изменил сложившейся рутине, достал книжку из шкафа, открыл её и принялся читать. Однако тут же отбросил в сторону и схватился за другую, а следом – за третью, за четвёртую! И дело было не только в том, что меня поразила необоримая жажда чтения. Выяснилось – её просто нечем было утолить!

Да, книги эти все оказались фантастикой – как на подбор одного и то же толка! Все до единой – про попаданцев. Раньше я о таком жанре только слыхал. А сейчас, наконец, распробовал, что это такое.

«Сволочи, сволочи!» – почти кричал я, брызжа ненавистью к производителям всей этой неимоверной халтуры. Самих бы всех без изъятия сослать, отправить в попаданцы! Посмотрел бы на вас, что тогда б запели...

Книжки я на место не возвращал, а просто швырял как придётся – в дверцу шкафа, в стену, на пол. Потом уже, когда остыл чуть-чуть, подобрал их одну за другой и запихал кое-как обратно на полки. А перед глазами долго ещё возникали, сменяя друг друга обложки и просто названия тех книг, которые я хотел бы сейчас перечитать. Книги-миры и книги-друзья моей предыдущей жизни.

А на следующий день ударил нешуточный мороз, столбик градусника укоротился почти до минус десяти. Я не стал браться за лопату. Затопил печь и полдня подбрасывал в топку дрова. Она пожирала их охапку за охапкой.

Когда уже скормил огню где-то половину поленницы, к печи стало нельзя надолго подойти. Плита равномерно светилась красным; разводы красного проступали и на дверце топки.

А в доме не становилось теплее. Со всех сторон дуло – от окон, от пола. В комнате будто висел белесый парок. Хотя – может, казалось?

«А если завтра такой же день? – думалось-соображалось мне. – Кстати, почему он должен выдаться другим? И послезавтра... Тогда – или в лес с топором. Или – по соседним участкам с тачкой.»

Как-то вяло, туго вырисовывалась мысль. Наваливались усталость, дремота. Поставил табуретку напротив печи, сначала ближе, потом чуть дальше. Тягал её, не отрывая от пола, скребя ножками по половицам. Вроде нащупал такое расстояние, чтоб и физию сильно не палило, и спину не морозило. Уселся с телефоном в руке. В контактах выбрал номер мамы и уставился на её аватарку – фотку, что сделал почти три года назад, когда телефон был только-только куплен и я ещё не успел им наиграться. Мама. Кто бы мог подумать, мама.

Я ещё что-то бормотал – беседовал так с мамой. А иногда вроде как переключался – или забывал, что это я с мамой разговариваю – и принимался себе самому что-то объяснять. Потом спохватывался – мама, мама, прости! Это такие мелочи, такие пустяки!.. Не это сейчас главное.

Наверно, поэтому я прозевал послышавшийся на улице шум. Не сразу понял, что он означает. Только когда уже постучали в дверь! Ну да, это же был звук мотора! Легковушка подъехала к дому!

Я сунулся было к окну, разобрал неясную в сумерках серую тень седана напротив. Мотор уже молчал. В эту секунду отчётливо близко процокали каблуки за стеной – на веранде – быстрые, нетерпеливые.

«Денис!» – подумал я. Рванул, открывая дверь, ожидая новых ужасных новостей и указаний.

На пороге стояла Аня.

– Ты? – опешил я. – А Денис?

– А тебе нужен Денис? – усмехнулась Анна. Сдвинула скорбным «домиком» брови. – Непременно?

– Нет... – промямлил я. И хотел было добавить, что зря она приехала. Здесь такой колотун.

Ужас обступающего холода вытеснил мысли, остановил слова. В следующее мгновение я сжимал Анну в объятиях. В следующее мгновение ход времени просто прекратился.

Время сорвалось с места и понеслось вперёд с чудовищной скоростью, уплотнилось до предела.

* * *

Я сжимал её руку в своей. Почему только сейчас, годы спустя? Почему не в той прошлой, безоблачной школьной, детской жизни?

Время теперь уносило нас друг от друга прочь, жутким космическим холодом обрывало всё, что связывало нас. Хотя наши руки ещё не разъединились. С каждой секундой.

И вот уже свершилось прощание – без слов. Вслед за любимой я вышел на улицу. Стоял с непокрытой головой и смотрел вслед её удаляющейся машине. Как медленно и неотвратимо уменьшаются её красные огни – чтобы вспыхнуть ярче перед поворотом и исчезнуть за ним. Только тогда я почувствовал ветер, обжигающее дыхание зимы.

Потом сидел, уставившись в пол перед собой, протягивая руки к остывающей печке. Холод сгущался в комнате, проникал сквозь одежду, сковывал тело.

Укладываясь спать, собрал со всех вешалок куртки и фуфайки и погрёб себя на ночь под ворохом тряпья. С трудом, наверное, в пресловутый час быка, забылся чёрным сном – ненадолго. Яростный стук в дверь вернул меня в явь, в казавшийся полярным холод погружённой во мрак комнаты. Приехал Денис. Я совсем не удивился.

– Живее! – опять покрикивал он придушенно, пока я одевался. – Едем в город!

В машине всё-таки держалось относительное тепло. И я закемарил в пути – смотреть в окошко было не на что. Нас окружала сплошная темнота. Лишь дальний свет фар вырывал из неё отрезок дороги впереди. Денис меня не трогал. Разбудил перед самым городом.

– Сегодня идёшь на настоящее дело, – процедил сквозь зубы, часто моргая воспалёнными прищуренными глазами, уставившись прямо перед собой. На меня даже не покосился. Он осунулся и сильно зарос щетиной. – Справишься – получишь паспорт.

Я не стал спрашивать, что я буду делать дальше, уже с паспортом. Мы миновали КПП на въезде в город. Пока не чувствовалось даже намёка на рассвет.

В том самом переулке, ведущем к улице с необыкновенным магазином, который я безуспешно искал в прежней жизни, мы остановились. Из тени выступила фигура в куртке с капюшоном, натянутым на голову. Это был босс. Ни слова не говоря, он забрался на заднее сиденье, и Денис так же молча плавно тронул машину с места. Я успел заметить, что босс держал что-то в руке, довольно объёмистый свёрток или пакет, но разглядеть толком не сумел. «Рюкзак, красный рюкзачок!» – внезапно стукнула в виски мысль.

Мы направлялись к мосту – той же дорогой, что уже много дней назад вёз меня Денис в первые минуты нашего знакомства. Только в обратном направлении.

Заехав во двор, остановились. Денис не заглушил мотор.

– Выходим, – бросил он. Но вышли только я и он. Открыв на секунду заднюю дверцу, Денис забрал у босса рюкзак. В самом деле это был рюкзак – копия того, с каким он сам ушёл на дело в предыдущий раз. Но сейчас он протянул его мне.

– Магнитный, – сказал он. – Активируется после прилипания к металлу. Три минуты. У тебя будет три минуты.

– Что? – сипло пролепетал я. У меня пропал голос.

– Ты прилепишь его к трамваю. Желательно, чтоб туда набилось побольше черни. Она как раз едет сейчас на работу – пахать на олигарха... Всё, иди. Ждать будем ещё три минуты после взрыва.

Рюкзак ощутимо тянул руку вниз. Я чуть приподнял его, хотел то ли закинуть лямку за плечо, то ли прижать мешок к груди. То ли повернулся корпусом стоя на месте, то ли сгорбился.

– Эй, погоди! – одновременно скрипнуло опускаемое в дверце стекло и босс впервые сегодня подал голос.

Я оглянулся.

– Пусть наденет маску! – босс зыркнул щелочками глаз на Дениса.

– Маску надень! – прошипел Денис. – Маска у тебя есть?

Я молча кивнул. Сунул руку за пазуху, достал из нагрудного кармана стройотрядовки, что цеплялась значками под курткой, старую свою самопальную антиковидную, похожую на трусы маску и неловко, левой рукой натянул её на подбородок. Впервые за столько дней, отметил я. И побрёл на деревянных ногах к остановке.

Предрассветный мрак только сгустился. Свет редких фонарей терялся в дымке тумана, опустившегося на землю. Двор оставался вымершим, безлюдным. Но едва я вышел к проспекту, посередине его по рельсам прогрохотал сияющий огнями трамвай, битком набитый народом. И я вдруг вспомнил, как после окончания универа сам примерно год ездил по утрам на завод на таких же трамваях – пока не сменил работу. Тот недолгий, заводской, как я его называл, период, наверно, был лучшим в жизни. Даже лучше, чем тот, что последовал за ним – хотя зарплата и выросла тогда раза в три. Смешно, нелепо – но так.

«Значит, я должен взорвать себя? – подумал я. – Таких же, как я...»

«Активируется после прилипания... Три минуты... – вот что ещё вспомнил я. – Значит, прилепить рюкзак к чему-нибудь железному и. И оторвать, и принести его обратно! И швырнуть в рожу боссу! И Денису!»

Внезапно я увидел то, что было мне нужно – то самое «что-нибудь железное», о котором я только что подумал. Невысокую будку, даже скорее ящик, на газоне возле пешеходного перехода. Должно быть, шкаф той аппаратуры, от которой работали огни светофора.

Я резко прибавил шагу. «А вдруг Денис наврал – про три минуты? Вдруг рванёт сразу?..» – мелькнуло в голове, когда подносил рюкзак к покрытой рыжими разводами стенке шкафа. Рука дрогнула и выпустила лямку, однако мешок, металлически клацнув, конечно же, магнитом, уже прикрепился к железу, повис на боку ящика, ближе к земле. И немедленно что-то ещё звонко щелкнуло внутри. Я рванул рюкзак на себя – он прилип намертво к чёртовой коробке! «Им бы надо было поставить запасной взрыватель на отрывание магнита – чтоб активированную бомбу уже нельзя было обезвредить простым переносом в другое место», – эта сложная, длинная мысль на самом деле как-то сложилась у меня в уме в одно единственное слово. Я упирался изо всех сил, пытаясь оторвать бомбу от ящика. «Всё, это конец», – в голове нарастал особо противный, какой-то незнакомый мне звон. И тут мешок вновь оказался у меня в руках...

Я не знал, сколько времени уже потерял – из драгоценных трёх минут. Я почти бежал. Мне стало жарко, левой рукой я расстегнул куртку, спустил уже натянутую было на нос маску снова на подбородок. Необычайно зорко я схватывал подробности вокруг себя. Горожанин шагал вдали по тротуару походкою моего отца, заложив руки за спину, как он любил это делать. Да, как в прошлый раз, во дворе сталинских четырёхэтажек! Однако теперь вовсе не сгорбленный старик, а мужчина в расцвете лет – и всё равно сходство казалось просто кричащим. Это точно был отец! А девица в куртке с капюшоном, мчавшаяся к уже смыкавшимся створкам трамвайной двери, выглядела точь-в-точь как моя однокурсница Танька Громова. Которую я столько лет безуспешно искал по всем соцсетям! И, значит, её тоже я должен был взорвать. Но это виденье оказалось не последним в ряду вдруг промелькнувших предо мной пугающих чудес.

На дорожке, что вела во двор, из которого я вышел на дело, я лоб в лоб столкнулся с Леонидом Корниловым. Он был в старомодной турецкой дублёнке, в каких щеголяли в начале нулевых, с непокрытой лысеющей башкой. Увидев меня, он радостно воскликнул, как всегда делал при встрече:

– О!

– Как так, Лёня? – растерянно выпалил я, прижимая к животу смертоносный, неслышно отсчитывающий секунды груз.

– Да надо вот в оптику! А она ещё не открылась – пока гуляю! – ухмыльнулся Леонид.

«Тебя выпустили? – хотел спросить я, думая про дом престарелых, в котором Корнилов ютился уже давным-давно. – А я недавно прочитал «Семью Тибо»...» Это же он когда-то сильно рекомендовал мне роман Мартена дю Гара, удивительно горькую и беспощадную книгу!

Но я не сказал ничего, а едва не сшибив Корнилова с ног, опрометью понёсся дальше.

«Успеть, успеть!» – стучало в висках под аккомпанемент ещё раз сменившего тональность яростного звона. И такого звука я тоже раньше не слышал никогда. От него мутились мысли и темнело в глазах.

«Акцент» Дениса стоял на месте. Но я увидал на пассажирском сиденье, рядом с Денисом за рулём – Анну! И понял, что рюкзак мне в них не швырнуть.

Я сначала остановился, потом попятился на несколько шагов назад. Затем и вовсе отбежал на середину двора и, прижав к себе рюкзак, упал на него, накрыл его собой. В этот момент в кармане стройотрядовки запел телефон. Это была «Песня о тревожной молодости» – рингтон, поставленный мной на номер мамы. Уже не было времени проверять, снится ли это мне или происходит в действительности. Жуткая нечеловеческая сила упиралась, давила мне в грудь, в живот. И продолжала разрастаться, охватывать мир вокруг непроглядной чернотой.

...Когда мгла начала рассеиваться, «Песня о тревожной молодости» ещё не отзвучала. В первое мгновение я понял только, что машина стоит и мотор молчит, а сам я вроде как подвешен на чём-то – на ремне безопасности, конечно – вниз головой и упираюсь ею в жёсткую, чуть пружинящую преграду. В потолок! Что-то мягкое, серое облепило мне лицо, лезло в глаза. Я ничего не видел и не чувствовал своего тела. И тут мурашки побежали по нему. «Кажется, жив!» – послышался незнакомый мужской голос. «Да, всё-таки жив.» – подумал я.

Марсианские хроники

– Это Марс?

– Это Земля, континент Евразия. Приветствую тебя, звёздный странник!

– Что вы мне голову морочите, – крутя в руках шоколадный батончик, возмутился покупатель. – Я же ясно вижу, написано: «Марс».

– Если видите, чего тогда спрашиваете? – огрызнулась продавщица на кассе.

– Просто уточнил. Мне нужен «Марс».

Продавщица была сильно в теле и со склонностью к истеричным реакциям, что не редкость при данной профессии. Её рабочий день подходил к концу (оставалось всего-то несколько минут до закрытия магазина), а на улице стояла та удушливая предгрозовая истома, что заставляет и более уравновешенных людей проявлять несдержанность, всё это вкупе заставило продавщицу огрызнуться в очередной раз.

– А мне «зелёнка», – сказала она.

– Какая «зелёнка»! – изумился покупатель.

– Обычная, аптекарская.

– Зачем? – ещё больше изумился покупатель.

– Я же не спрашиваю, зачем вам «Марс».

– Мне? – спросил непонятливый покупатель.

– Ну а кому же ещё?! – теряя самообладание, ответила вопросом на вопрос продавщица.

– Мне нужен шоколадный батончик, причём здесь «зелёнка»? – ответил покупатель, он был совершенно спокоен.

И это его спокойствие действовало на продавщицу как мулета тореро на быка. Памятуя о негласном правиле, что клиент всегда прав, она пыталась сохранить хотя бы видимость приличия и побыстрее отпустить надоевшего до колик в печени приставалу, но всё же не удержалась и непроизвольно спросила:

– Какая «зелёнка»?

– Обычная аптекарская. Вы сами сказали, что вам нужна «зелёнка»? – невозмутимо ответил покупатель.

Поглубже вдохнув, продавщица натянула на лицо потрёпанную маску благодушия и созналась в своём невинном проступке:

– Это я просто так сказала, из вредности.

– Тогда ладно, просто мне показалось...

– Вам просто показалось, – поспешно перебила клиента продавщица и, вырвав батончик из его рук, пронесла штрих-код над сканером. Раздался писк. Цена отобразилась на экране кассового аппарата, и женщина озвучила сумму покупки:

– Двадцать пять рублей пятьдесят копеек.

– Зачем вы это сделали? – мрачно спросил покупатель.

– Сделала что? – спросила продавщица.

– Зачем батончик отобрали.

– Вы же собирались его покупать, ведь так?

– Какая разница, что я собирался или не собирался сделать. Я спрашиваю, зачем вы отобрали батончик, тоже из вредности?

Всё это время за спиной привередливого покупателя стоял совершенно бесцветный субъект, то есть настолько бесцветный, что и описать его не знаешь как. Так себе, мужичонка с авоськой, в авоське коробка кефиру и полбатона «Молодёжный». Он внимательно следил за вялой перебранкой, однако обороты нарастали, и мужичонка стал прислушиваться с удвоенным любопытством. Больше никого в очереди не было.

– Как так «вредности»? – приподнялась из-за кассы продавщица.

– Точно так же, как со своей дурацкой «зелёнкой», – тоже распаляясь, подался ей навстречу покупатель.

– Да пошел ты в жопу-у!!! – уже не сдерживаясь, взревела продавщица, полностью нависнув над визави.

– Прищурь свой крокодильник, не то плевком подавишься! – ответствовал тот, смело напирая, не желая сдавать своих позиций. И даже приготовился плюнуть, если потребуется.

– В глаз ударю, на своём дерьме до дома доедешь! – замахнулась калькулятором продавщица.

– Хер тебе поперёк глотки, – принимая оборонительную позицию и выставив перед собой кукиш, ответил покупатель.

– Я тебя последний раз спрашиваю, будешь свой поганый «Марс» покупать или нет, сука?!

– Буду, блин! Сколько?!

– Двадцать пять пятьдесят!

– На! – он бросил на прилавок деньги.

– На! – она бросила сдачу и изрядно помятый батончик.

– Спасибо!

– Пожалуйста!

Подошла очередь бесцветного субъекта. Продавщица, тяжело опадая грудью на транспортёрную ленту прилавка, зло зыркнула прямо ему в глаза, однако не сказала ни слова, молча пробила кефир и полбатона «Молодёжный».

– Что-то ещё? – несколько успокоившись, спросила продавщица. Бесцветный улыбнулся своей бесцветной улыбкой и протянул ей шоколадный батончик «Марс».

Дыхание продавщицы разом иссякло, и что-то кольнуло под ребром. Чернея лицом, она прошипела, нашаривая всё тот же калькулятор:

– Я тебя, падла, в лицо запомнила.

– Вы не очень-то... – начал было бесцветный, но...

Короткий замах, звонкий удар, звук обрушившегося тела и звон рассыпавшихся по бетонному полу павильона осколков разбитого калькулятора. И мир для бесцветного на короткое мгновение перед закрытием магазина окрасился в красное. С первого взгляда было ясно, что «зелёнка» тут не поможет.

Как я стал крысой

Должен сказать, это стало для меня полной неожиданностью. Никаких предчувствий или предвестий или ещё чего в том же роде я не ощущал.

Всё шло прежним порядком, как неделю или год назад. Солнце всходило над крышей соседнего дома и заходило где положено. Часы на буфете исправно показывали время. И я не ленился обрывать листы на стенном календаре.

Каждое утро я подходил к календарю и отрывал старое число и перед тем как сесть к чаю прочитывал анекдот на обороте. Анекдот в начале дня располагает к хорошему настроению, улучшает пищеварение, способствует обменным процессам и благотворно влияет на работу нервных клеток. Где я это слышал, не помню, но в справедливость утверждения верю железно.

Когда за стол садилась жена и намазывала свой обычный бутерброд, я пересказывал анекдот ей. Она реагировала всегда одинаково. Ударялась лбом в столешницу и мелко тряслась всеми своими прелестными складками, словно ей щекотали пятки. Когда она отходила от приступа хохота, смотрела на меня и говорила:

– Ну, ты у меня юморист!

Я в благодарность гладил её ногой под столом. Она мило улыбалась, и растаявшее сливочное масло текло по её подбородку, сначала по первому, потом по второму и так далее.

Вот и теперь я дотронулся кончиками пальцев до милой ножки. Вместо улыбки жена взвизгнула. Этого я не ожидал.

– Пышечка милая, что случилось? Почему вдруг эта мордашка нахмурилась? Неужели я обидел мою симпампусеньку?

– Ты чего царапаешься, козел?

– Когда я тебя оцарапал, моя козочка? – удивился я.

– Да вот только что. Ты когда когти последний раз стриг? – не унималась моя принцесса.

Она выдвинулась из-за стола, что с её фигуркой было не так-то просто. Посмотрела на свою ногу, то же сделал и я. Вдоль кости протянулись четыре кровавые полосы. Мне сделалось дурно.

В чувство привела жена. Она энергично лупцевала меня по щекам, выговаривая:

– Скотина, скотина. Получай, получай.

Устав, жена уронила меня на спину и выволокла за ступню на середину кухни.

– Мамочки родные! Что это?! Откуда это у тебя? Где подцепил? С кем напаскудил? С Катькой? Отвечай – с ней? У, змеюка! Я ей все патлы белобрысые повыдёргиваю! А ты, бесстыдник, сегодня берёшь бюллетень. И когда я вернусь со столовой, чтобы этой хрени на твоих лапах не было.

Я молча терпел побои, не смея возразить своей цыпочке. Так и ждал, лежа на полу, когда иссякнет её гнев и она уйдёт на работу в заводскую столовую.

Входная дверь с шумом захлопнулась. Покрякивая, я сел и осмотрел свои ноги. О, ужас! Что случилось со мною?!

Пальцы вытянулись и приобрели противный нежно-розовый цвет, причём большой палец спустился много ниже и рос почти из середины ступни. И нет ничего удивительного, что я так сильно ранил свою малышку. Вместо плоских ногтей, которые, как известно, обуславливают человеческий облик, у меня росли отвратительные длинные когти.

Трясущимися руками я снял трубку телефонного аппарата и лишь с третьей попытки набрал свой рабочий телефон. Сказавшись больным, предупредил, что сажусь на больничный.

Наспех одевшись, выскочил на улицу. Проклятые когти никак не хотели помещаться в зимние сапоги, а на улице, прошу заметить, стояла именно зима – январь месяц, мне пришлось накрутить на ноги наволочки и в таком виде пугать прохожих.

Поликлиника находилась в пяти минутах ходьбы, сразу за универмагом за углом. Ноги сильно мёрзли, однако открылся неожиданный плюс моих чудовищных когтей. Ими было очень удобно цепляться за обледеневшую дорогу. Так что я добежал до места в два счёта, задорно цокая по льду.

Взяв в регистратуре карточку и направление к терапевту, нашел нужный кабинет и пристроился в очередь.

Люди очень странно реагировали на меня. Они перемигивались, посмеивались и, не скрываясь, показывали пальцем.

Я вдруг испытал дикое желание залезть под лавку, забиться в угол и зашипеть. Что и сделал. Вы бы видели, как эти калеки перепугались.

Честное слово, если бы санитарка не выперла меня шваброй на свет, сам бы не вылез. Я перекусил пластмассовый черенок и испуганно забежал в кабинет, шебарша коготками по каменному полу. Никто не возмутился.

Доктор сидел за своим столом, положив подбородок на сложенные в замок кисти рук. Он спросил:

– Вы с чем?

– С ногами.

– Не может быть.

– Их у меня две, и с ними что-то происходит. Доктор... Доктор...

– Ну что вы заладили: «Доктор, доктор». Покажите.

Я показал.

Терапевт изумился чисто искренне:

– Не х... Т... е... ё... Б... А-а-а-а!!!

– Я тоже думаю, что-то не так.

– Солидарен.

– Что делать, доктор?

– Ко мне вопрос?

– Ну а к кому же?

Дважды вздохнув, терапевт задумался, дал визитку, сказал:

– К ветеринару.

Первая реакция ветеринара в точности повторяла реакцию терапевта:

– Не х... Т... е... ё... Б... А-а-а-а!!!

– Знаю, уже слышал, – безнадёжно махнул я рукой. – Умоляю, скажите, как это лечить?

Ветеринар не смог прояснить ситуацию. Посоветовал лишь не перенапрягаться, больше спать и надеяться, что само пройдёт.

Ни с чем придя домой, я устало сполз по стене на пол. С ужасом думал, что произойдёт по возвращении с работы жёнушки. С ногами проблемы не решил, это ей очень не понравится.

Занятый своими мыслями, я не сразу обратил внимание на непроизвольные движения, которые совершал. Я сидел в удобной позе на задних лапках, сложив, как богомолец, ладошки, слюнил их и умывал лицо. Опомнившись, рассеянно посмотрел на ладони и тут же взвизгнул. Они превратились практически в полное подобие моих безобразных ног. И снова эти кошмарные когти. Вдобавок из-под манжет выбивалась густая тёмно-серая шерстка. Обследовал ноги – то же самое.

Как я и ожидал, жена расстроилась и расстроила меня. Спал я на полу, к себе она не пустила. Измочаленные скалкой рёбра болели. Страшил завтрашний день. Какая новая напасть меня постигнет?

С утра, не дожидаясь новых упрёков со стороны жены, чуть свет я спрятался за холодильником. Когда она ушла, выбрался из щели, шмыгнул в ванную и разделся донага.

Разглядывая себя в зеркало, увидел произошедшие перемены в своём облике. В общем, чего-то подобного я и ожидал. Шёрстка покрывала меня полностью. Конечности словно втянулись. Лицо, напротив, удлинилось. Верхняя губа раздвоилась и приросла к вытянувшемуся носу, его кончик почернел и влажно поблёскивал в зеркале, а по бокам выросли редкие, похожие на леску усики. Глазки сделались крохотными, остренькими, умненькими. Уши забрались на макушку и росли стоймя. Зубов стало меньше, а те, что остались, заострились. Но предметом особенной моей гордости стал новоприобретённый гибкий хвост. Почему-то меня особенно не расстроили метаморфозы. Наоборот, я испытал к себе что-то вроде симпатии. Налюбовавшись новым обликом, я выскочил за дверь, издав непривычный слуху звук.

Я рыскал по квартире в странном возбуждении. Новое, невиданное прежде чувство сбивало с толку. Пытаясь понять, что со мной происходит, я совершенно загнал себя и сильно проголодался. Возникло неугасимое желание что-нибудь погрызть.

Холодильник открыть не получилось, пришлось довольствоваться крошками под столом и проводкой. Перекусив на скорую руку, занялся обустройством гнезда. Натаскал под диван газетных обрывков и ещё какого-то мусора. Поработал лапками, покрутился на месте. Немного усилий – и милое уютное местечко для отдыха готово.

Я долго обдумывал, как говорить с женой. Ведь было совершенно ясно, что теперь нас мало что связывает. Сначала я мучился, поскольку любил свою крошку, и чем больше анализировал ситуацию, тем большую муку причинял себе. Однако по истечении нескольких часов в своём гнезде я совершенно стал крысой и про жену почти что забыл. Захотелось снова погрызть. Чему я с увлечением и предался. За этим занятием меня застала благоверная.

Я сидел посреди комнаты, самозабвенно поедая подошву жёниной тапки. Не буду описывать реакцию моей голубки. Она была вполне предсказуемой, в меру нервозной и закономерно шумной. Жена пыталась спастись на антресолях, и ей даже удалось до них дотянуться, но это всё. Падая, она едва не раздавила меня, зато на раз угробила себя. Её голова отскочила отдельно от тела, и даже сквозь оглушительный грохот я услышал, как треснул череп.

Переживания мои были безмерны. Я пробегал по обширному телу моей Дюймовочки, щекоча коготками её нежную бугристую кожу. Тыкался подвижным носиком в шею. Запускал хвост в ноздри в надежде обнаружить дыхание. Ничего. Моя жена скончалась, трагически погибла по моей вине. Я пытался что-то сказать, но разучился говорить, хотел плакать, но и это было недоступно мне. И тут меня посетила, наверное, последняя человеческая мысль: «Подумаешь!»

Поразившись приступу равнодушия, забрался в своё гнездо.

К полуночи осторожно выглянул из-под дивана. Передо мной возвышалась огромная гора мяса, и никакие этические рамки уже не мешали мне думать по-другому.

Короткими перебежками я приблизился к покойной жене. И знаете, что выяснил? Уши гораздо вкуснее проводки и резиновой подошвы и, несомненно, полезнее обычного утреннего анекдота.

Чёрный след

Леший был зол, как сто собак. И было от чего злиться хозяину местного леса: вчера вечером мелкие противные игоши стащили у кузнеца «чеснок» – металлические шипы, способные обезножить любую лошадь. И как положено по их зловредной натуре, эти мерзкие твари разложили железки на любимой тропке старого лешака...

Леший орал так, что разбежались все окрестные русалки, а пара медведей, тихо-мирно обиравшая малину, подхватила «медвежью» болезнь. Потом пришлось полдня выковыривать из лап и других частей тушки занозы.

При случае леший рассчитается с поганцами, а пока они убрались под защиту матушки – старой безмозглой кикиморы из Тухлого болотца. Паразиты! Ни днем от них покоя нет, ни ночью. Всегда норовят напакостить, что-то стащить. А попробуй-ка выпороть, так бегом к матушке. А уж та сразу орать горазда – мол, неча к малым деткам цепляться! Тьфу ты, твари безмозглые. Утонули бы в своём болотце. Ан нет. И матушка не лучше! Была бы умная, не ушла бы от мужа-домового, из тепла и сухости в грязь и сырость. Ну, ничего. Надоест отсиживаться в болоте, выползут, а уж тогда... Ну, это всё будет потом. А пока настроение было хуже некуда, и жутко хотелось сорвать на ком-нибудь накопившуюся злость. Но, как на грех, за целый день во владениях никого не появилось – ни охотника, ни какой-нибудь девки, которых можно было куда-нибудь завести, где ни то что родичи, а вороны косточек не отыщут. В соседнем же лесочке, будто нарочно, весь день слышались детские голоса, но туда вход был заказан ещё с прошлого года, когда проиграл тамошнему Хозяину три дюжины белок, а долг до сих пор не удосужился возвернуть. Долг, он долг и есть, но на старости лет было лень скакать по деревьям и отлавливать длиннохвостых.

Впрочем, одну пакость леший всё-таки сделал. Не убоявшись попасться на глаза гуменника или овинника, сбегал к ближней деревне и очертил на поскотине круг. Надо будет к вечеру глянуть, кто туда попал! А пока вроде бы намечается развлечение поинтереснее. Надо только дождаться, пока молодой парень, обкашивающий полянку, закончит работу, разобьёт травяные валки и пойдет домой. Вот тут-то он его и.

Ждан еще со вчерашнего дня собирался скосить траву на забытой всеми полянке, рядом с болотцем. Сена с неё немного, но всё лучше, чем ничего. Тут копешка, там две, а глядишь, будут Зорька с Пеструхой с сеном на зиму. А то, что полянка пользовалась дурной славой, его нисколько не волновало. И нечисть, портящая человеку жизнь, смущала ещё меньше. Она для того и существует, чтобы народ не зевал и клювом не щёлкал. Прошлым летом Ждан умудрился отбить у водяного двух ребятишек, сдуру забравшихся в тот самый «тихий омут» – увидел две светловолосые головёнки, кружившие в неглубокой заводи, и, не задумываясь, ринулся в воду. Ребятишек он выкинул на берег, а потом от души врезал локтем по чьей-то склизкой морде.

Над водяным потом потешались все, кому не лень – и лешие, и кикиморы, и даже русалки. Даже мелкий анчутка, собиравший на болоте прошлогодние змеиные шкурки (он из них делал приворотное зелье для девок!), дробненько хихикал, мотая клочковатой бородой.

Ждан, закончив работу, отправился домой. Он и не ведал, что неподалёку от него бесшумно передвигался сам Хозяин. Леший же никак не мог решить, как ему быть – не то обернуться ребёнком и попросить о помощи, не то превратиться в какое-нибудь чудище. Пока думал, тропинка вывела в Капище. А вот туда ни лешему, ни иной нечисти хода не было. «Тьфу ты!» – выругался старик в досаде. А она, досада, была так велика, что по дороге в любимую норку, наткнувшись на гадкого игошонка, вместо изощрённых издевательств просто двинул тому по шее. Отпрыск кикиморы, ожидавший кары и мести Хозяина, изумился и тихонечко уполз в куст крапивы, где просидел до самого вечера.

А парень, не ведавший, что он едва не стал жертвой лешего, шёл себе и шёл, пока не вышел к селу. Ничего такое село, иного города стоит – сотни две домов, раскинувшихся на горушке, опоясанной рекой, с крепким частоколом. Частокол ставили, чтобы медведи да волки не лазили, но в иное время и против лихих людей сгодится.

Кто-то из умных сказал, что дом на селе люди строят сообразно характера: бойкие лезут на середину, скромные ютятся на задворках. А что сказать о характере человека, если его дом (и немаленькая усадьба с сараями и строениями) построен за частоколом? Наверное, тот человек нелюдимый. Так оно и есть. И не любил кузнец Вукша ни оград, ни огородов. Была у него под окном грядка с луком, и всё. Если бы уже открыли Новый Свет, то кузнец посадил бы картошку – как же без неё в хозяйстве, но до этого еще не дошло. И живности у него никакой не было. Да и куда ему с живностью? Жены нет, за коровой ходить некому. А кур разводить, так опять-таки загородку ставить. Вон, только отвернись, как из кустов покажется хитрая рыжая морда. Ей курочку сцапать, или уточку – только хвостом махнуть. Раньше, говорят, Вукша вообще из кузницы не вылазил и ни с кем не разговаривал. Даже с девками-бабами, что приходили за снадобьями (коли кузнец, так он же ещё и ведун, а как же иначе?), только буркалами водил. Но лет семь назад у Вукши появился мальчишка. Откуда взялся, никто не ведает. Кузнец сказал – мол, племянник, хотя ни про его братьев, ни про сестёр в селе отродясь не слышали. С появлением Волчонка (а как иначе?) и Вукша поотошёл. И подобрел, и с людьми начал подольше разговаривать. И еще к нему вдовая баба Тутоша захаживать стала. Вроде бы по хозяйству помочь. А как иначе, если ребёнок в доме? Народ бы посмеялся, да уж очень нрав у Вукши крутой, а рука тяжелая... Да и ссориться с кузнецом ни у кого желания не было.

А Ждан удивлялся, почему это дядьку Вукшу считают нелюдимым? Кузнец когда-то был дружен с его покойным отцом, а сам он приятельствовал с племянником ведуна и, если позволяло время, охотно помогал кузнецу в работе. Вот и теперь Ждан не мог не заглянуть к приятелю.

Волчонок занимался странным для него делом – метал ножи. И так это у него ловко получалось, что Ждан засмотрелся, пытаясь уследить за полётом, но не тут-то было – вжик, и в старом столбе появлялись пять ступенек. Кто-то другой бы обязательно спросил – а зачем ведунёнку учиться метать ножи, если его дядька учит сякому-разному ведовству и волшебству, но не Ждан. От кузнеца не раз слышал, что в этой жизни надо надеяться лишь на себя, а не на чародейство. Чародейство, оно и пропасть может, а навыки да умения никуда не денутся.

– Лихо! – присвистнул Ждан.

– Второй день мучаюсь, – вздохнул Волчонок. – А дядька говорит – плохо!

Ждан только покрутил головой. Если это плохо, то как хорошо? Спрашивать – зачем племяннику ведуна учиться метать ножи, не стал. Его самого отец учил бить из лука, едва он оторвался от мамкиной сиськи, но больших высот Ждан не достиг, хотя и мог завалить лося или медведя. Вот с мечом парень управлялся лучше всех в селе. Волчонку же искусство стрельбы не давалось вовсе, а с мечом он – как баба с веником.

Друзьям хотелось поговорить, но времени не было. Волчонок пошёл готовить ужин, а Ждан зашагал домой.

Дома не было ни матери, ни сестрёнки, а значит, можно было выкроить время и для чтения. В прежние времена Ждан бы позвал домового, чтобы тот рассказал какую-нибудь сказку, но старый доброжил, знавший уйму сказок и побасенок, пропал после гибели отца. Бывший княжеский дружинник попал в засаду и несколько часов кряду отбивался от вурдалаков, но так и не позволил коснуться тела зазубренными клыками. И он уже почти отбился, но перед самым восходом солнца кто-то из упырей выпустил арбалетный болт в грудь утомлённого воина. Когда тело умершего от раны витязя принесли в деревню, то его тотчас же осмотрели ведун и жрец. Не обнаружив следов укуса, решили, что ратника можно вносить на погребальный костёр.

Новичок, появившийся в доме после ухода старого домового, ещё и сам ничего толком не знал, а норовил послушать других. Вот и теперь – только стоило Ждану зашелестеть страницами, как из-за печки вылезло лохматое «сокровище». Домовёнок, пришлёпывая босыми пятками, словно утёнок лапами, бодренько приткнулся к боку хозяина и засопел. Следом за ним мягко прошелестел его лепший друг – рыжий кот Узя и приткнулся с другого бока.

– Вслух читать? – усмехнулся Ждан.

– Уг-брр.

Домовёнок никак не хотел учиться читать и писать, и все попытки Ждана затащить оберегателя дома за стол заканчивались скандалом и воплями – мол, не положено домовым учиться грамоте! Дескать, ты бы ещё нашего кота читать поучил. Ну, котов грамоте учить совсем ни к чему, они и так всё на свете знают.

Читать на селе любили. Бабам нравились книги вроде «Одна в лесу», или «Курочка среди петушков», мужики предпочитали «Свирепых вурдалаков» да «Тайны заброшенной полуземлянки», а Ждан предпочитал про приключения и путешествия. С книгами было трудно. Переписывать от руки толстенные тома ни у кого времени не было, а редкие свитки и манускрипты зачитывали до дыр. Пока был жив отец, хаживавший в разные страны, было получше. В тех странах были нарочитые люди, писавшие книги. Но стоила такая книжица, как стельная корова!

Книга, что держал в руках Ждан, была из собрания Вукши. Волчонок говорил, что дядя переложил её с языка эллинов и сам же переписал. Домовёнок и кот внимательно слушали о героях Эллады – о хитроумном Улиссе, обманувшем троянцев, о прекрасной, хотя и довольно-таки старенькой Елене и о всех прочих. Увлекшись, Ждан не заметил возвращения матери и сестры.

– Пеструха пропала, – грустно сказала мать, доставая из печки ужин – перловую кашу с мясом. Покойный отец терпеть не мог перловую кашу, говоря, что в походах ею укушался досыта, но остальные любили.

Ждан, уже ронявший слюну, встрепенулся. Пеструха была лучшей коровой, а теперь ещё и ждала телёнка.

– Щас перекушу, пойду искать, – пообещал парень, принявшись нарезать хлеб.

– Сиди, – махнула мать рукой. – Мы с Млашкой все пески взрыли, как сквозь землю провалилась. Зорьку застали, подоили, а вот Пеструху словно корова языком слизала. Пастух клялся-божился, что от пастбища её гнал, в поскотину вместе с остальными пришла. Ну, не может такого быть, чтобы корова на ровном месте пропала.

– Народ сказал – на «чёрный след» наша Пеструха попала, – встряла сестрёнка. – Или волки задрали.

– Тоже мне, знаток сопливый, – щёлкнула мать дочку по лбу. Не больно, но Млашка на всякий случай принялась тереть сухие глаза.

– Волки летом сытые ходят, скотину драть не станут. Если на «чёрный след», так к дядьке Вукше идти надо, – хмыкнул Ждан, наворачивая кашу. Подумав слегка, добавил: – Завтра для очистки совести сам пробегусь, а потом к дядьке сбегаю.

– Сразу в кузню беги, – сказала мать. – Мы ж не одни искали, а чуть ли не всем селом. Чё ты теперь найдёшь? Точно – «чёрный» след это. Может, водяной решил напакостить? Решил за тех ребятишек отомстить? – предположила мать, но сама же ответила: – Не-а, коли водяной сквитаться решит, так не в поскотине, а от реки ему добрую версту идти.

Ждан если и удивился, что мать знает о том случае, но виду не показал. Мать, она на то и мать, чтобы всё знать.

– Тогда чего до утра ждать? Может, прямо сейчас и сбегать? Дядька всё равно раньше полуночи спать не ляжет. Волчонок говорил, что у него срочный заказ есть. Гости торговые кольчугу заказывали, скоро срок выйдет. Помощи попрошу, а заодно и помогу, чем смогу.

– До полуночи с кузнецом проволандишься, а завтра вставать чуть свет, – запричитала мать, жалея сына. Но причитала так, для приличия, понимая, что деваться-то всё равно некуда. Корова – это тебе не ярушка и не курица.

Вукша был рад появлению помощника, но ещё больше обрадовался Волчонок, успевший изрядно утомиться. Заказ, который предстояло исполнить кузнецу – кольчуга. Это только несведущему человеку кажется, что самое трудное – сплетать колечки между собой так, чтобы через каждое кольцо проходило ещё четыре, да склёпывать их между собой. Связывать колечки – занятие трудное, но не столь тяжелое, как тянуть проволоку. Само по себе изготовить железо из болотной руды – уже тяжёлое дело. Нужно долго черпать на болоте ржавую «грязь», сушить её на ветру и солнце. Потом складывать в домницу, плавить, превращая огромную груду руды в две-три крицы, похожие на неуклюжие караваи хлеба. Потом долго-долго стучать молотом, калить, выгоняя лишние шлаки и прочее, становящееся лишним в добром железе.

Пока Ждан надевал кожаный фартук, кузнец бросил в горн несколько железных прутьев, выкованных заранее. Покамест Волчонок нагнетал воздух, Вукша принялся быстро-быстро обстукивать кончики прутьев, заостряя их до игольной тонкости. Кивнув Ждану на верёвочную качель, свисавшую напротив чугунной плиты, со множеством отверстий разного размера, вручил парню рукавицы и клещи. А дальше дело выглядело так: кузнец засовывал конец одного из прутов в самую большую дыру, Ждан ухватывал кончик со своей стороны, и тащил на себя. Протащив прут, передавал его Волчонку, а сам хватал клещами новый. До полуночи удалось протащить около тридцати железных прутов, вытянув их вершка на три и слегка истончив.

– Всё, парни, – выдохнул кузнец. – На сегодня хватит.

В чугунной плите оставалось ещё с десяток отверстий. Стало быть, проволоку надобно будет тянуть ещё дней десять, а уж потом крутить из неё колечки.

Ждан открыл рот, чтобы рассказать кузнецу о своей беде, но тот, похоже, уже и сам всё знал.

– Племяш, тащи бересту, – велел Вукша.

Когда племянник притащил дядьке кусок берёзовой коры, ведун взял нож и принялся вырезать на ней какие-то странные узоры – не то буквы, сплетённые друг с другом, не то картинки каких-то загадочных существ.

– Значит, завтра с утра сделаешь так...

Поспать Ждану почти не удалось, но какой сон, ежели корова пропала? А уж любопытство обуяло похлеще любого сна. Вскочил ещё до третьих петухов. Мигом оделся, побежал в поскотину. Встал у куста, возле которого пастух собирает скот, чтобы вести на пастбище, отсчитал на восход пятнадцать шагов. Затем, повернувшись лицом к деревне, бросил бересту через левое плечо. Спину словно обдало жаром, как если бы сзади ударила молния или в один миг вспыхнуло пересушенное сено.

– Му-у, – услышал Ждан усталый голос коровы, а вслед за ним ещё одно «Му», но звучавшее жалобно и неумело.

Повернувшись, парень увидел Пеструху, сердито смотревшую на молодого хозяина, а рядом с ней переминался с ноги на ногу новорожденный телёнок, глядевший на мир с простодушным детским любопытством. И детёныш, и его мамка стояли в истоптанном до черноты круге, казавшемся особенно ярким на фоне молодой травки. Вот значит как! Столько времени корова с телёнком стояли у всех на виду, а их никто не увидел. Вот он какой, «чёрный след»!

Ждан виновато развел руками – мол, он тут совсем не виноват. Но, кажется, Пеструха уже всё простила.

– Пойдем домой, что ли, – вздохнул Ждан, и корова, подталкивая носом бестолкового детёныша, радостно потрусила к родному хлеву, где её уже ждала хозяйка с куском солёного хлеба и вкуснейшим пойлом...

Дракон в болоте

Собственно говоря, дракон никому ничего плохого не сделал. Летел себе куда-то по своим драконьим делам и летел. Потом решил отдохнуть. Подумаешь, съел пару бестолковых коров и спалил пару скирд с сеном. Главное не в этом. Коров-то он съел, спикировав на них и, наскоро «заморив червячка» (длинного и прожорливого!), решил сесть. Но место для посадки выбрал неудачно – прямо в болотце. Сверху-то оно казалось идеальной площадкой для посадки. Почти аэродром, только без сигнальных огней!

Какое счастье, что кикимора и большая часть её выводка в это время находились в гостях у кумы, в соседнем болотце. Правда, кое-кто из игошей сидел дома. Но это мелочь. Одним больше, другим меньше... Считать кикимора всё равно не умела, а отпрыски у неё появлялись постоянно. От кого только – непонятно! Одно время грешили на старого упыря, но тот уже лет десять как был упокоен (нарвался на Вукшу, а у того с нежитью разговор короткий), а свежий кол, вбитый в грудь, пророс красивой осинкой.

Но это отступление. Теперь – о драконе. Нелегкая занесла ли его в это болотце, или дракон попался такой непутёвый, что не понял куда садиться? А может, прилетел откуда-то из южных краёв, где о болотах никто не слыхивал? Чего теперь гадать...

Сел. И засосало его болото аж по самую шею. Лапы и крылья в воде. Из болотной тины торчит глупая голова и печальными глазами смотрит на окружающий мир. Бедолагу сдавило со всех сторон и упорно тянуло на дно...

Постепенно к болотцу стала подтягиваться попрятавшаяся ранее нечисть. Из гостей притащилась кикимора с оравой лесных хулиганов. Игоши стали бросать в дракона шишками и палками. Не остались в стороне и лешие. Один из них, выломав длинную палку, стал тыкать ею в морду несчастного ящера, норовя выколоть глаз. Этого дракон стерпеть не смог. Раскрыл зубастую пасть и выдохнул.

Шутить шутки с драконами опасно. Об этом нечисть не подумала...

Впрочем, дракона видели первый раз. Незадачливого копьеносца спасло чудо: его прикрывал валун, который принял на себя огненный удар. Местную нечисть как ветром сдуло. Теперь она предпочла наблюдать за непрошенным гостем с более безопасного расстояния.

Очень скоро дракон стал отчаянно мёрзнуть. Первоначально грело мясо скушанных коров, но постепенно холод стал донимать. Дракона хоть и называют звероящером, но зверюга – теплокровная.

Неприятно, когда выгоняют из собственного дома. Для всех. Для кикиморы тоже.

Кикимора не хотела мириться с таким положением вещей, поэтому начала стратегическую операцию по всем правилам военного искусства.

Игоши, используя складки местности, передислоцировались поближе. Их волосатые лапки держали камни, железки, утащенные у местного кузнеца, а мелкие лапки – вообще шишки.

В арьергарде находились лешие, которые общими усилиями приготовили несколько деревьев, дабы уронить их на голову противника. Несколько водяных блокировали подход к болотцу со стороны, впадающей в него речушки.

Задача стояла предельно простая – убить дракона, а потом съесть. Если невкусный – разрезать на части и выкинуть из болота.

По сигналу кикиморы началась атака.

Игоши, выступающие в роли лучников, начали обстрел драконьей головы. К сожалению для атакующих, летящий хлам серьёзного ущерба причинить не смог. Палки, камни отлетали, не причинив вреда. Тогда в дело вступила тяжёлая пехота. Несколько леших подтащили к краю болота здоровенную сосну и приготовились уронить её на голову звероящера.

Дракон был профессионалом. Он подождал, пока неприятель подойдет ближе и – дохнул...

От огневого удара один из леших пал на поле боя – не осталось даже пепла, другой был изрядно повреждён. Мелкие травмы не учитывались. Сосна вспыхнула и разлетелась, разнося горящие куски древесины.

Понеся потери, армия леших и игошей отступила. Спешно стали приводить себя в порядок – лечить обожжённые части тела, вправлять вывихнутые и сломанные конечности.

К своему счастью, нечисть восстанавливается очень быстро. К их же сожалению, несколько погибших игошей и один лешак регенерации не подлежали...

Наспех собранный военный совет решил ждать полуночи, когда подтянутся упыри с арбалетами. А супротив железных арбалетных болтов и дракон покажется лягушкой-переростком.

Пока нежить вела борьбу с драконом, жители ближайшей деревни прятали скарб и отгоняли скотину в лес, в укромные уголки, куда не то, что дракону, но даже и княжеским сборщикам дани не добраться...

Мужики, спешно оборужались, а потом, построившись в редкую колонну, пошли к болоту.

Ждан, напяливший на себя отцовские доспехи, молча страдал: таскать по жаре кольчугу, напяленную на подкольчужницу (свитер двойной вязки) – удовольствие небольшое. Шлем постоянно падает на глаза, по заднице стучит рукоять меча, а руку оттягивает рожон.

По дороге народ озабоченно переговаривался.

– Здоровый зверюга, двух коров слопал и не поморщился, – зло сказал князь Елень. Коровы, которых сожрал дракон, были из его стада.

– Повадится, гад, совсем без скотины оставит, – дополнил Брясло. – Если по две коровы зараз.

– Без скотины, – с усмешкой протянул старый Яромир. – Без скотины – это ерунда. Коров всегда новых завести можно. Он и нас, и все деревни в округе сожрёт, не поморщится.

– Интересно, а мясо у него вкусное? – поинтересовался кто-то.

– Хорош глупости говорить, – оборвал дурные разговоры Ярослав. – Лучше по сторонам глядите.

– Старшой, а за подмогой послали? Или сами справимся? – озабоченно поинтересовался кто-то.

– Сразу отправил, – успокоил народ князь. – Так что спешить особо не стоит. В драку сразу не полезем. Дракон всё-таки. Проведём разведку, осмотримся. А сейчас – собак вперёд пустим!

На душе стало легче. Округа в беде не бросит. Все, кто способен носить оружие, должен теперь бежать на выручку соседям.

Собаки не подвели. При подходе к болоту они принялись истошно лаять. Но дракона, сидевшего в болоте, не чуяли.

– Стойте, мужики, что-то я этого болотца не помню, – остановил всех вождь. – Что скажете? Было здесь что-то подобное?

– Так это болотце никто и не мог видеть. Морок здесь был, – деловито заявил Вукша. – Вон, на всех деревьях паутины немеряно. Как будто специально развешивали.

Паутины было действительно много. И деревья стояли голые, без листвы, но затянутые в нити, как гусеница в кокон...

– Что за морок? – не удержался Ждан. – Кто-то морочит голову? Что-то вроде дымовой завесы? Или как?

– Морок – это когда нечисть глаза отводит. Они ведь твари стеснительные. Не хотят, понимаете ли, чтобы в их владения заглядывали. А так – вроде и есть, а никто не видит. Был здесь морок, а теперь снят, – сообщил ведун. Потом задумчиво добавил: – Не иначе дракон его порушил.

Вышли на край болотца. Огляделись. Потом стали потихоньку разбредаться кто куда. Дракон – не заяц. Если не сам, так хоть след должен остаться, туша не малая, не то что траву помять – деревья повалить может. А не видать...

– Стойте, – опять принялся останавливать народ князь. – Что за обгорелые пни торчат? Ну-ка, осмотритесь – не иначе, где-то рядом. И осторожней.

Первым узрел гостя Волчонок. Увидев посреди болотца странную корягу, присмотрелся повнимательней и разглядел, что коряга сама присматривается. А глаза у этой коряги будь здоров!

– Так вот же он! В болоте сидит, зараза! – яростно прокричал ведунёнок, резко отталкивая в сторону Ждана. Тот, от неожиданности упав, даже не успел обидеться, а остальной народ резко рассыпался и залёг.

Дракон понял, что обнаружен. Терять ему было теперь нечего. Открыл пасть и дохнул. Но, увы... Вместо пламени вырвался полузадавленный хрип, что-то среднее между покашливанием и хрюканьем. Холод болота остановил химическую реакцию в драконьем брюхе. Поняв неизбежное и смирившись, дракон прижал уши и закрыл глаза.

Воевать было не с кем. Из клочковатой зеленой тины торчала огромная, но почему-то вызывающая жалость голова.

– Что делать будем? – спросил растерянное воинство вождь.

– Может, добьём, чтобы не мучился? – предложил Брясло. – Подвести к нему жерди и брёвна, а потом – по голове каменьями. И пусть подыхает, гад!

– Нет, нельзя так. Хоть и дракон, но нельзя беззащитного добивать, – вступился сердобольный Волчонок, которого поддержал Ждан.

– Не по-людски беззащитную скотину убивать. Может, он последний такой? А мы – камнями по голове. Уничтожим ископаемого.

Народ заржал. Но просмеявшись, решили, что дракона добивать не будут. Но оставлять в болоте – это оставлять на медленную смерть. И что же делать? Хорошенько подумав, мужики решили вытаскивать. Вот только как этакого здоровенного тащить?!

Решили тянуть тем же способом, что и лошадей, когда те проваливаются в грязь или воду. Застучали топоры. Чтобы добраться до зверя, начали рубить деревья и делать гать. Из села, благо, что недалеко, прибежали гонцы с вожжами и верёвками. Сообщили, что по дороге вьётся густая туча пыли – видимо, подмога идет. Пускай идёт – работы хватит!

Елень двинулся навстречу войску – объяснять ситуацию. Мужики тем временем из срубленных брёвен проложили дорожку к голове дракона, а потом набросали брёвен и жердей вокруг. Теперь нужно сделать самую ответственную работу – подвести верёвки под туловище. Хотя бы под переднюю и заднюю части. Никто не знал размеры дракона даже примерно – в болотной тине не разглядишь.

Брясло, уже забывшему кровожадные планы, пришлось взять длинную жердину и прощупать всё вокруг. Наконец его слега уткнулась в задницу зверя.

Теперь – как подвести верёвки? Лезть в болото желания не было.

Сообразительный Змеелюб придумал привязать к верёвкам камни. Так и сделали. Привязали и притопили.

Осталось самое тяжёлое: вытащить дракона из болота. Такую тушу тягать – пупок надорвёшь.

Мудрые головы предложили привести коней. Первоначально идею приняли с восторгом. Потом подумали и отказались. Во-первых, для лошадей придется вырубать ещё большую просеку, а это долго. Во-вторых, лошадей жалко. Как-нибудь сами.

В это время подошедшая дружина во главе с большим князем пришла поглазеть на диковинку. Немного, правда, поворчали, что их отвлекли от важных дел. Но, кажется, в глубине души все были очень довольны, что воевать не надо. Подойдя смотреть, мужики включились в спасательные работы. По команде Еленя все дружно разобрали верёвки...

– И... раз. И е-щ-ё раз, – начал командовать князь. И все вместе уже дружно, почти весело рыкнули: «Ир-ь-а-з-ь», а в головах одна мысль: «Тяжелый, зараза!» Но всё же хоть и тяжелый, но мужики – народ упёртый. И в прямом – упёрлись ногами, и в переносном. И пошёл, пошёл-таки родимый дракоша из болота вылезать, потихоньку, правда, с трудом, но пошёл... Ещё рывок – и вытащили на твёрдую землю!

– Ух! – в сотню с лишним глоток выдохнул народ, уронив верёвки.

Перевели дух, вытерли пот и стали рассматривать «улов». А смотреть-то, собственно говоря, и не на что. Огромный ком грязи, не поймешь: где ноги, где голова. От холода дракон совсем ослаб, стоять не мог, лежал плашмя. Мало того, ещё и зубами стучал.

– Мужики, а нельзя его здесь оставлять. Или сам сдохнет, или нежить добьёт, – пожалел дракона Ждан.

– Может, ещё и коровок пригнать, чтобы с голода не помер? – встрял Брясло.

Все заржали, но решили, что в лесу оставлять дракона не следует и дело надо доводить до конца.

– Просеку прорубим, а зверюгу положим на катки, – внёс предложение Ждан.

Никто не оборвал парня – мол, без сопливых тут, никто не насмешничал, все принялись за дело. Работа опять закипела. Народу порядочно, топоры у всех, да и рубить немного.

Одному из мужиков не повезло. Ударил по заскорузлому дубку – дерево хлестнуло веткой по лицу, потом превратилось во что-то сучковато-косматое и бросилось бежать.

– Ого! Самого хозяина лесного спугнул, – засмеялся ведун. – Глаза-то целы?

– Глаза-то целы, да вот испугался до смерти, – икая от смущения и потирая рассеченный лоб, сообщил пострадавший.

– Будет, что дома рассказать, – утешил мужика Ждан, зажимая тому ссадину листом лопуха. – На тебя как на героя смотреть будут. Скажут – бился мужик с драконом, а тот его хвостом огрел!

– Так это же не от дракона, а от лешего. Ты чё, парень! Какой хвост? – недоуменно протянул Брясло.

– А то, что про хозяина лесного лучше не говорить. Дракон-то – вот он. С ним уже деваться некуда. А услышат, что рядышком лешие бродят, так бабы с перепуга в лес ходить перестанут, – объяснил недоумку вождь. – Так что, мужики, лучше про это помалкивать. Верно?

Почти все мужики с ним согласились, кроме немногих, но те спорить не стали – чего зря воздух сотрясать, да и забота ещё не закончена.

Больше лешие под топор не попадались. Срубленные деревья очистили от веток и положили в ряд, а затем втащили на катки дракона. Дальше дело пошло веселей – только успевали перетаскивать брёвна. Ближе к вечеру дракон лежал на опушке леса и грелся между двух больших костров...

Дружина расположилась неподалёку. Запылали костры. В село опять были отправлены гонцы, принесли хлеба с холодным мясом, зелёного лука. Ну, а под такое дело, да без меховушки? Но вожди пить помногу не разрешили.

Закусив и слегка выпив, войско собралось потолковать.

– Что дальше? – спросил князь.

Вопрос повис в воздухе. Мужики раздумывали. Действительно – а что же дальше?

– Ждать, пока не оклемается. А дальше – поглядим, – выдержал паузу Брясло. – Может быть, всё и обойдется.

– Чего ждать-то, гнать его, Змея Горыныча – в хвост и в гриву! – зашумел кто-то.

– А как гнать-то? – ехидно осведомился князь. – Крылья-то у тебя из какого места растут? Или ты его усовестить сумеешь? Если сумеешь – давай, действуй. А мы посмотрим!

Дружина притихла. Не обернулась бы боком доброта. Нашли приключений на свою... голову.

Но князь показал, что не зря носит гривну на шее.

– Значит, так, – резюмировал он. – За народ можем не опасаться, скот угнан. Дракон оголодает – полетит еду искать. Если найдёт да сожрёт животину какую, а не нас, – зачем-то уточнил Елень, – то отдыхать сядет. Вот тут мы его и прищучим. Улетит, так и пёс с ним. Теперь спать.

Первую стражу взял на себя Вукша, а в помощь себе привлёк племянника и Ждана. Потом пришёл Брясло, сообщив, что ему спать совсем неохота.

– Давайте дракона приручим, – предложил вдруг Брясло. – Вон, даже медведей приручают.

– Приручить, конечно, можно, – усмехнулся Вукша. – Хоть и большой зверь, но, наверное, ключик и к нему можно подобрать. Только чем мы его кормить-то будем? Сено не ест, ему мяско подавай. И не кусочек, не два. Видал – двух коровок скушал. Считай сам, в день по две скотинки уплетёт. За сколько времени всё наше стадо скушает? А потом?

Да, старик был прав. Чем его кормить никто не знал. Мяса на такого зверя не напасешься, да и на «Вискасе» разориться можно. Пусть уж он сам по себе, а люди сами по себе...

Утром, чуть засветило, все уже были на ногах и смотрели, как очухивается дракон. А звероящер встал на четыре лапы, как мокрая собака, отряхнул с себя засохшую тину и грязь, повалялся по земле. Снова встал. Не спеша прошелся...

Что-то завораживающее и притягивающее было в этом зрелище. Кто видел, не забудет такое на всю жизнь: из неуклюжей, тяжеловесной махины дракон начал превращаться в сказочно дивное существо. Вот – принялся разбегаться. Вначале медленно, потом чуть быстрее, ещё быстрее... И пошёл вверх.

Дракон сделал круг над лесом, взмыл высоко-высоко в небе и скрылся из виду.

– Улетел, – со вздохом облегчения констатировал князь и скомандовал строиться в колонну.

От лесочка, где всё происходило, до села было версты три-четыре. Для мужиков пройти этот путь пара пустяков. Но не успели подойти к родному дому, как увидели возвращение крылатого ящера. В голове пронеслось: «Ну, всё!»

Командиры спешно рассредоточивали воинство. Все приготовились к бою, повыставляли перед собой щиты, надеясь, что они хоть как-то ослабят огненный шквал.

Лучники спешно вытаскивали из колчанов гранёные бронебойные стрелы.

Ящеру же, казалось, не было дела до приготовлений. Когда он начал снижаться, все увидели, что в передних лапах он тащит двух рыжих коров. Дракон подлетел и осторожно поставил бурёнок. Затем вновь поднялся в небо, помахал на прощанье крыльями и улетел.

В округе разводили только чёрно-пестрых. Значит, Горыныч не поленился слетать к соседям...

Нападение овчеров

С вечера в поскотине выли домовые. Понимая, что коли доброжилы выходят из дома, да ещё и орут, это не к добру, князь Елень решил остеречься. По ближним дорогам были разосланы охотники, а на башню поверх общинной избы загнали не мальчишку, как водится, а самого Змеелюба, от цепкого взора которого не укроется ни одна живая тварь.

О Змеелюбе разговор особый. Не старый ещё мужик, но уже с легкой сединой на висках и в бороде. Много чего в этой жизни повидал. Говорят, командовал когда-то дружиной варягов где-то далеко-далеко на юге, где в песках не растет ничего, окромя кривых саксаулов. В одном из боёв попал в плен, был продан в рабство в сказочную страну Чину, где на деревьях растут диковинные яблоки в оранжевой шкурке, а в небесах летают драконы с собачьими мордами. Пристрастился к тамошнему любомудрствованию, к питию крепкого чая, к рисованию загогулин вместо буквиц, но жить в рабстве не понравилось. Бежал в соседнюю страну, жил у тамошнего магараджи, выучился у пещерного отшельника заклинать змей, а того обучал приёмам боя без оружия. Вроде бы отшельнику так понравились драки, что он забросил пещеру, быстро перенял навыки и сам принялся обучать своих родичей и соседей, а потом завоевал какое-то царство. Но доподлинно про то неизвестно, потому что Змеелюбу уже порядком осточертело южное солнце и смуглота тамошних девок. Не выдержав, вернулся в родные веси. Стал жить как предки. Про любомудрствования забыл, а вместо чая принялся употреблять узколистный кипрей. А скоро и женился на пышной белоликой вдовушке. Правда, супруга скоро сбежала, потому что осталась у Змеелюба от жизни на реке Ганг неистребимая любовь к разным змеям – тащил в дом местных гадюк, за рысьи и собольи шкурки выменивал у купцов чужеземных гадин. Какая нормальная баба выдержит, если по дому что-то ползает да норовит укусить? Гадюка ещё ладно, терпимо, а если гюрза? Или кобра?

Но у каждого человека есть слабые места, что тут поделаешь. Зато Змеелюб славился исключительной честностью и принципиальностью. И потому на общем сходе приставили его к общинному амбару с зерном, в который каждый селянин после сбора урожая должен был отдать по пять мешков. Это зерно было запасено впрок, на всякий случай. И каждый, у кого была нехватка, мог взять себе мешок-другой на прокорм. А когда по весне являлись к хранителю односельчане и просили мешочек-другой ячменя или ржи, заполучить было крайне сложно. Разжалобить Змеелюба было не легче, чем умилостивить его любимую кобру. Чаще всего отвечал: «Ждите нового урожая!», да советовал пойти в лес и поискать там чего-нибудь съедобного. Что могло расти в весеннем лесу, Змеелюб не знал, но посылать туда посылал. Эх, как чехвостили занудливого мужика бабы, как ругали мужики, но каждую осень его вновь избирали хранителем. Как ни крути, но кому на самом деле надо было помочь – тем Змеелюб помогал. Мог и мешок дать, и два, и десять. Ежели, скажем, пожар случился или жучок зерно подъел. А вот для тех, кто по собственной дурости урожай сгноил или вымочил, не давал ни шиша! Зато в июне-августе, когда хлеба ни у кого не оставалось, общинное зерно было как найденное. А ещё можно было кое-какие излишки продать на весенней ярмарке, закупив на вырученные денежки соль, чтобы поделить её по едокам. И не втридорога, а по малой цене. И железо – не наше, болотное, а доброе, из Варяг везённое, тоже на то зерно меняли.

Сейчас Змеелюб сидел на площадке и внимательно смотрел по сторонам. Узрев прямой столб дыма, ударил в деревянное било.

Прямой, не прерывистый столб означал, что селу придётся драться в одиночестве, потому что округа на помощь прийти не сможет. Либо она сама сражается, либо помогать уже некому. Хреново. Впрочем, паники не было. Каждый селянин знал, что ему делать. Вековечный пастух дед Славун с тремя подпасками погнал стадо в лес. Отыскать следы коров в лесу – не проблема, но вот добраться до них не сможет никто, кроме лешего. А Хозяин леса с коровами связываться не станет. В лес ушли и беременные бабы, и те, кто имел малолеток. Остальной люд спешно тащил в общинный дом самые ценные и самые важные вещи.

Ждан загрузил на телегу оружие и доспехи, бережно поставил сундучок с книгами. Заметив, что мать и сестрёнка тащат какие-то скалки, прялки и прочую женскую ерунду, фыркнул:

– И кто на такую фигню позарится?

Мать, не удостоив хозяина дома ответом, искоса глянула на сына так, что тот почувствовал себя беспортошным мальком, ожидающим крапивы по мягкому месту. Но пощадив самолюбие парня, мать улыбнулась:

– Это, сынок, наше бабье дело.

А сама между тем плюхнула в телегу такую охапку неотбеленных холстов, что не всякий мужик утащит. Опасаясь, что матушка может взвалить на подводу и всю избу, Ждан тронул лошадь. Родительница вдогонку кричала о каких-то горшках и плошках, но сын её уже не слушал.

Общинный дом был построен благодаря жизненному опыту Вукши и Змеелюба и напоминал нечто среднее между маленькой крепостью и большим амбаром. Крепость – потому что надо где-то отсиживаться при нападениях (частокол вокруг села – штука хорошая, но для серьёзного противника защита слабая, не хватит рук, чтобы держать оборону). А амбар – тоже понятно. Помимо запасов зерна, муки, там хранилось ещё и оружие – вязанки стрел, копья, топоры. В подвале выкопан небольшой колодец, а на крыше сложен изрядный запас камней – и от огня защита, и врагам на голову скидывать.

Проверив – все ли явились, Елень приказал закрыть ворота, а сам вместе с Вукшей и Жданом полез на крышу.

Из-за косогора поднималась туча пыли.

– Смотри лучше, – велел князь Ждану, а сам принялся размышлять вслух: – Кто ж к нам пожаловать-то решил? Вроде обринов в позапрошлом году разбили, не должны бы подняться. Угры? Или торчины?

– Может, свои кто? – предположил Вукша.

– А кто свои? Дреговичи, что ли? Так далековато для них. И они бы водой пошли, а не лесом.

Пока старшие спорили, Ждан внимательно вглядывался в наступающую чёрную колонну. Вскоре парень уже смог различать отдельные части – низкорослых, косматых созданий, похожих на людей.

– Карлики какие-то волосатые! – сказал парень в растерянности.

У Вукши и князя зрение было не столь острым, как у молодёжи, но и они скоро смогли рассмотреть наступающих.

– Овчеры это, – с досадой выдохнул Елень.

Ждан поднапряг память и вспомнил, как покойный отец рассказывал, что было такое бродячее племя. Их деревня, равно как прочие словяне, дружили с ними и даже как-то взяли на хранение у овчеров рожь. Сами-то карлики ни сеяли, ни пахали, но ржаной хлеб любили. Обычно, выменяв зерно на какие-нибудь товары, оставляли его на зиму, а сами куда-то уходили, чтобы вернуться весной. Многие годы селяне хранили мешки и по первому требованию возвращали хозяевам. А тут напасть случилась – явились в голодную зиму дикие крысы. Подчистую подмели не только общинное зерно, но и то, что дано было на хранение. Голод был страшный, половину скотины на мясо пришлось прирезать. Пытался весной народ объяснить – мол, нет их вины, сами голодные и холодные, но не поверили овчеры. Вот тут и началась вражда.

Овчеры с ходу разметали частокол и сосредоточенно ринулись к общинному дому. На головы нападавшим полетели камни и брёвна. Но нападавшие, казалось, не замечали потерь. Часть из них вооружилась бревном и принялась таранить ворота, а другая разбрелась по селу, принявшись вытаскивать из домов всё мало-мальски ценное. А над несколькими домами уже заплясал «красный петух». Смотреть на такое не было сил. Народ зароптал, потребовав вылазки. Но князь пока идти на вылазку не разрешал. Велел бить сверху, чтобы повыбить как можно больше врагов.

Овчерам надоело таранить неподдающиеся ворота, и они принялись стаскивать к крепости дрова. Дубовые брёвна, из которых был сложен общинный дом, да ещё пропитанный середой-травой, пламени не по зубам. Но вот если подкинуть в дрова сырой соломы, можно уморить защитников дымом. Змеелюб уже давно говорил, что надобно вокруг дома-крепости выкопать ров, но всё руки не доходили. Вот, дождались.

Ну, теперь уж деваться некуда. Принялись строиться. В первом ряду мужики, поднаторевшие в ратном деле. За ними те, кто покрепче, но малоопытны. Само собой, что впереди были князь Елень, Змеелюб, Вукша, а Ждан и Волчонок оказались вторыми.

Теперь надо открыть дверной проём, а там...

С крыши раздался вопль наблюдателя. Звали князя. Елень, ругнувшись, всё-таки оставил строй и побежал к лестнице. Минута-другая ничего не решает.

– Все по местам! – прокричал Елень. – Вукша – ко мне!

Конечно же, кроме ведуна на крышу полезли и другие мужики. Посмотрев в сторону ближнего леса, селяне изумлённо вытаращили глаза – оттуда двигались страшные чудища. Впереди, в десятке саженей над землей парил дракон – точь-в-точь как тот незадачливый похититель бурёнок. Вслед за драконом двигался огромный медведь, держащий в передних лапах дубину, величиной с дерево. А следом валили вообще непонятные чудища, увидеть которые можно лишь после двух вёдер браги.

– Неужто ещё и с этими драться? – тоскливо вымолвил князь. – А у нас уже и стрелы кончились. Вукша, у тебя ничего нет?

Кузнец только развел руками. Ну что такого может быть у деревенского ведуна, способного лишь снимать порчу, заговаривать зубы да останавливать кровь? Он, чай, не маг и не волшебник.

– Ну, что тут поделаешь, – пожал плечами князь. И впрямь, оставалось одно – попытаться прорваться в лес. Там будет хоть какая-то надежда.

Спустившись вниз, князь принялся раздавать команды. Баб и детишек – в середину, вокруг мужики и парни. Для начала надобно прорваться сквозь овчеров, а потом мужики останутся, чтобы дать возможность уйти остальным. Тем, кто сумеет.

Ждан мельком увидел побелевшее лицо матери, но не стал говорить ободряющие слова. Он-то точно будет среди тех, кто остаётся.

Все уже приготовились к смертному бою, но вдруг среди овчеров началась паника, послышались крики.

Чудовища, нежданно появившиеся, принялись атаковать пришлых. Дракон давил косматых человечков десятками, медведь лупил направо и налево дубиной, а чудища помельче, разбежавшись по селению, уничтожали мародеров и поджигателей.

К тому времени, пока изумлённые защитники крепости вышли из своей твердыни, с захватчиками было покончено, а чудовища куда-то пропали.

– И что это за хрень была? – покосился князь на ведуна.

Подумав, Вукша предположил:

– Думаю, нечисть наша решила нам пособить.

– Нечисть?!

– А кто же ещё? Нечисть, она ещё и не такое может выкинуть. Вот, сам смотри – прошлись эти овчеры по нашему лесу, распугали да разогнали всех. Кому же такое понравится? Мы – как ни крути, с нечистой силой соседи. Мы-то для них зло привычное. Мы с ними враждуем, а они с нами. Всё как у приличных соседей. Но и они нас знают, и мы знаем, какую нам пакость подкинут. А здесь, как ни крути, людишки пришлые. Нас побьют, что там они потом вытворять-то начнут? Может, свою нежить приведут?

Ярмарка

Если бы Ждан был лет на пять младше, то, услышав про ярмарку, точно бы заверещал от восторга. (Хорошо, если бы не описался от счастья...) Ну ещё бы! И дело не только в том, что можно купить-поменять что-нибудь полезное, а и в том, что можно увидеть кучу самых разных диковинок, поглазеть на всяких разных людей. Потому-то, услышав от князя Еленя, что его отряжают в поездку, Ждан лишь прикрякнул, старательно скрывая радость, зато душа была готова пуститься в пляс!

На ярмарку поедут не все. Хотелось-то многим, только надо ли это? После нападения косматых дел в селе хватало. Кому-то избу поставить, кому-то ограду подновить. Общество, прикинув и поспорив не без крику, отрядили самых толковых и малопьющих. Само собой в список попали князь и Змеелюб. Вековечный пастух дед Славун поотнекивался – мол, он бы лучше с коровками остался, да слушать его не стали. Дед умел лучше всех торговаться и славился умением выбирать самые добрые товары. Вукша ехать не хотел – его кузнице досталось изрядно, но пришлось. Как на ярмарке без ведуна? Обманут ни за ломаный дирхем! И хотя пожары удалось затушить, а вытащенные вещи, что неиспорченны, собрать, но прорех хватало. У самого Ждана были перебиты все горшки и плошки, и матушка уже несколько раз ему попеняла – мол, я же собиралась их взять с собой, а ты. Утешало одно, что спасением посуды не озаботился почти никто из селян, и теперь половина заказов была именно на горшки и плошки. Ещё соль. Её налётчики вытащили из всех домов и отчего-то разбросали по земле. Не собирать же грязь? Волчонок извёл кипу бересты, стараясь записать все нужды односельчан.

Ждан загрузил для торгов два мешка ржи. Больше не было, да надобно было оставить место и для мешков сельчан. Матушка, укладывая на телегу сбережённые холсты (хотела Млашке приданое шить, да что уж теперь?), приговаривала:

– Книжек своих дурацких не покупай! Их у тебя и так полно.

– Да где полно-то? – набычился сын. – Всё уже читано-перечитано!

– Целый сундук забил. Добро бы хоть польза от них была! Будешь всё время книги читать – с ума сойдешь! – подытожила матушка.

– Никто ещё от книжек с ума не сошел, – огрызнулся сын.

– Ну, значит ты первым и будешь, – усмехнулась мать. – Ладно, хорош болтать. Ты лучше соли побольше наменяй. И горшок, а ещё лучше – два. Вот, если бы не...

Тут Ждан едва не завыл. Надо бы радоваться, что живы остались, дом не сгорел, а вот поди же ты.

Из деревни небольшой обоз выехал засветло. Ехали целый день, с небольшой днёвкой, но к Леже-реке, где нынче располагался торг, прибыли поздним вечером. На сам торг править не стали, остановились в полуверсте. И до торжища недалеко, и всё-таки в сторонке. Плохо лишь, что за водой далеко ходить, но на торгу вода в реке Леже худая от драккаров, триер и совсем уж непонятных соломенных лодок.

Пока распрягали лошадей, обустраивались, кашу варили, то-сё, пятое-десятое, стемнелось. Теперь надо бы потолковать.

– Я так думаю, мужики, – начал речь Елень. – О нашей беде все вокруг знают. Стало быть, постараются товары попридержать, а цены втридорога заломят.

Обычно горшок стоил столько зерна, сколько в него влезало. Но если потребуют по два столько, а то и по три?

– Если шибко ломить станут, можно и силой отбить, – предложил кривой мужик.

– Силён, брат, из-за горшков собрался воевать, – усмехнулся князь.

Остальной народ даже не стал спорить с глупым мужиком. Сельчан тут и всего ничего, а коли силой кто попробует взять чужое, тем быстро укорот дадут. Вон, пару лет назад варяги попытались – еле ноги унесли. Ещё спасибо должны сказать, что из трёх драккаров лишь два спалили.

– Я так думаю, – поскрёб бороду дед Славун. – Горшечники с Ерги да с Езова как привыкли? Ставят возы, ждут, пока к ним на поклон придут. Тоже самое и солевозы. А мы туточки встанем, будем ждать. Словом – пущай к нам на поклон пойдут.

– А не прождем мы до белых мух? – хмыкнул князь. – Без нас всё раскупят, останемся с носом.

– Ну, князь, сам посуди. Про нашу беду всяк знает, это ты верно сказал. И поехали гончары сюда с изрядным запасом. Поперву-то они цены взвинтят, а что потом? Горшки – штука нужная, но на худой конец мы их сами налепить сможем. Горшечники свои горшки тоже сплавить хотят. Им оно надо, обратно везти?

– А с солью как?

– Поглядим. Щас обустроимся, а завтра по торгу пройдемся, приценимся. Вот тогда и думать станем.

– Ну, быть по сему, – решил князь.

Проснулись с первыми лучами солнца, покормили лошадок, доскребли вчерашнюю кашу и стали готовиться к торгу. Поперву определились – сколько и каких горшков потребно, сколько соли. Оставив сторожей и наказав им сварить каши к полудню, мужики пошли на торжище.

О ярмарках написано множество книг. Учёные люди озабочены ролью ярмарок в складывании региональных и общегосударственных рынков, их годовым оборотом, влиянием на менталитет. О топографии и социальном составе защищены десятки диссертаций. Писатели (от Николая Васильевича и до вашего покорного слуги) пишут о вещах менее наукообразных, но куда более интересных.

Все ярмарки похожи друг на друга, но нет ни одной одинаковой. Гости, прибывшие на Лежу на кораблях, обустроились у самого берега. На середине, где большая глубина, стояли длинные, округлые по центру суда эллинов. Несмотря на «бочкообразность», они были лёгкими и красивыми. Может, из-за головы лебедя, украшавшего нос.

Вукша объяснил, что на таких кораблях эллины привозят соль и увозят зерно, и строго-настрого запретил называть их «греками». Мол, обозвать эллина греком, всё равно что древлянина обозвать болотником или италийца – макаронником.

Ждан глядел во все глаза, пытаясь узреть среди пришлых купцов кого-то, напоминающего Улисса. Ну, коли не Улисса, так хотя бы Диомеда, но ничего похожего не узрел. Эллины, кутавшиеся в кургузые плащи, отчаянно мёрзли на довольно-таки тёплом осеннем солнце. Один, который постарше да поопытней, напялил на себя баранью шубу и шапку. Но вот беда – шуба была коротковата, а из-под неё торчали голые, волосатые ноги. Вукша на всякий случай показал парням кулак – не вздумайте ржать.

Перед эллинами лежали серебряные и стеклянные бусы, толстобрюхие горшки с узкими горлышками (куда такой в печку ставить?), маленькие топорики, похожие на игрушечные. Не иначе, соль, свой главный товар, заморские гости не спешили выставлять на продажу.

– Спроси-ка, почём они соль меняют? – попросил князь Змеелюба.

Когда тот перетолмачил, ответил старший купец. Судя по тому, как перекосилось лицо Змеелюба, цена была слишком высокой.

– Сказал, что мешок соли меньше чем за десять мешков зерна не отдаст. Мол, соль нынче вздорожала.

– Твою мать, чему там дорожать-то? – не выдержал Вукша. – Они ж эту соль прямо на море черпают, сушат. У них вся расходы только на перевозку.

– А перевозка-то сколько стоит, а? – ответил старший купец на чистом словенском языке. – От Шехони почти волоком судна вели, сколько ваш брат за дорогу взял? Ладно, так и быть, до пяти мешков скину.

Мужики почесали затылки, переглянулись. У каждого было с собой не боле, чем по два мешка ржи. И сельчане по столько же скидывались. Выходит, что даже на полмешка не хватит? А в год на семью надобно не меньше мешка – трёх пудов. Тут тебе и соления, и варения.

– Ладно, дальше пошли, – скрипнул зубами Елень.

Дальше располагались нурманы. Они вольготнень-ко расположились на бережку, угнездившись вокруг бочонка с пивом. Черпали пенную жидкость, заедая её мерзко пахнущей гнилой рыбой. Доспехов на людях моря не было, а вот оружие лежало под рукой.

– Не сцепились бы с кем, как в прошлый раз, – озабоченно сказал князь.

– Не сцепятся, – уверенно заявил Вукша. Прищурив глаз, прикинул количество нурманнов: – Их тут человек сорок, не больше. Не полезут.

На ярмарке было много чего интересного – странный длинноногий конь с большим горбом на спине, огороженная площадка, где два смуглолицых человека плевались огнем. Ждану особенно понравилась гибкая девка, которая умудрялась заплетать ноги в узел. Плохо только, что на той девке не было одежды.

– Дальше пошли, – беззлобно подтолкнул парня Вукша. – Серебра у тебя нет, а забесплатно глазеть не принято.

– А что, за это ещё и серебром платить надо? – огорчился Ждан.

– А ты как думал? Акробатка эта народ развлекает, а кушать-то ей тоже хочется. Пошли-ка лучше книги посмотрим.

Услышав про книги, Ждан ринулся во весь дух. У скромной палатки, где хозяйствовал пожилой дядька в драном халате, были разложены книги. Вукша и Змеелюб принялись увлеченно перебирать книги, разговаривать с торговцем, прицениваться. Ждан взял одну книгу, вторую и понял, что эти книги не для него – написаны на непонятном языке – буквы вроде похожи, на наши, но не такие. А тут вообще какие-то странные каракули, будто червяк прополз.

– Языки учить надо, – похлопал Вукша огорчённого парня по плечу. – Выучишь – будешь и по-эллински, и по-латынски разбирать. Ладно, пошли посмотрим, что ещё есть интересного и редкого.

Вон, опять какие-то редкости – чуть поодаль от остального народа грустно переминались с ноги на ногу олешки, а за их спиной были раскинуты кожаные низенькие шатры, а перед шатрами были наскирдованы бивни мамонта и моржовые клыки. Вокруг костра сидели узкоглазые люди в меховой одежде и курили длинные трубки. Верно, пожаловали терфины от самого Северного моря. Но морская кость и бивни вроде бы тоже не нужны. А вот Вукшу терфины почему-то заинтересовали. Присев к костру, он начал оживлённо переговариваться с северными людьми.

– Вы без меня идите, а я тут с народом потолкую, – объявил Вукша, приняв у одного из северных людей трубку. Поморщился, но смело выпустил дым, напомнив того дракона, только помельче.

Глаза разбегались. Тут тебе и оружие, выкованное из булатной стали, причудливые доспехи, посуда из горного хрусталя, драгоценные бусы. Помимо дорогих и редких товаров, были поплоше. Не сможешь купить стальной клинок – купи железный. Не по карману драгоценное ожерелье? Бери простенькие бусики. В общем, можно было найти хоть чудо заморское, хоть медведя в шерсти!

Селяне бродили по ярмарке до тех пор, пока не устали. Когда пришли в свой лагерь, их ждала успевшая остыть каша и ведун, уплетающий свою порцию. Поев, Вукша молча сунул грязную посудину племяннику – помой, мол, а сам ушёл к своему возу и принялся звенеть какими-то железками. Кузнец, понятное дело, прихватил с собой свои изделия. Поначалу увлечённо обедающий люд не обратил внимания на Вукшу, но потом начали прислушиваться.

– Народ, у кого с собой какие поковки есть? – поинтересовался Вукша. Но вопрос был задан из приличия. У кого, кроме как у кузнеца, могли оказаться поковки?

Кузнец привёз с собой две дюжины наконечников для копий, сотню – для стрел, с десяток топоров. Хотел бы побольше, да места на возу не оставалось.

Взвалив на племянника звенящий мешок, Вукша исчез. Появился часа через два, но не один, в сопровождении северных людей, тащивших ему моржовые бивни и клыки. Старательно уложив товар, терфины полопотали ещё о чём-то и ушли, донельзя довольные.

– Вукша, на кой тебе хрень столько кости? – спросил Брясло. – Ты её за полжизни не изведёшь! – Хохотнул: – Я в нашем овраге такую же уразину видел. Хошь притащу?

Мужики поумнее помалкивали, понимая, что кузнец не станет разбрасывать зря поковки.

– Щас к нам эллины явятся, – заявил Вукша.

– А чего вдруг? – насторожился Елень.

– Я с мужиками самоедскими – ну, с терфинами, потолковал, они говорят – мол, были у них мужи без штанов, хотели рыбий зуб взять. Но для обмена мазь в горшках принесли, побрякушки там всякие, вино дорогое. А на кой им в тундре бусы да кольца? Олешкам на рога вешать? Соль им эллинская тоже не нужна – они её и не едят совсем. А нужно им железо. В тундре у них только кости да камни. Я им все свои поковки отдал. Да спросил – мол, сколько дадите? А они люди честные, бесхитростные.

– Никак всё отдали? – хохотнул Брясло.

– Они-то, может, и отдали бы, да я сам не взял. На кой хрен мне столько бивней да клыков? Решили, что останутся должны, пообещали в следующем году песцами отдать. Договорились, что я им в следующем году топоров привезу да наконечников для копий.

– Вукша, а ты с эллинами на соль торговать станешь? – поинтересовался князь.

Услышав про соль, мужики сообразили – греки-то эллинские её на морскую кость менять станут. Это что ж такое получается: Вукша с солью вернётся, а они?

– Торговать вместе станем, – успокоил народ кузнец. – Мне столько соли не съесть.

К полудню пожаловали эллины. Но вместо того, чтобы вести себя подобно героям сказаний, древние греки устроили такой хай и лай, что ни одна торговка квашеной капустой не сумеет!

– Вы перекупили наши товары! – гневно потрясал посохом эллин в шубе и без порток.

– Ну и что? – равнодушно пожал плечами Елень. – Вы за товар не платили, стало быть, он наш.

Эллины принялись орать ещё сильнее. Селяне сбились в кучу, готовясь при случае к хорошей драке. Купцов было больше, но мужиков это не смущало. Подумаешь, какие-то гречишки!

На шум начали подходить и прочие купцы и покупатели. Явились нурманы и сразу же принялись делать ставки – не то, кто кого переорёт, не то – на драку.

К Еленю протиснулся хозяин ярмарки – лежский жупан Звоновод.

– Что за шум? – поинтересовался он.

Елень вкратце изложил ситуацию. Жупан скривился. Умом-то он понимал, что эллины кругом неправы, но что ж теперь делать? Гнать греков с ярмарки? Соль-то только у них. Вот же, античные морды!

– А может, состязание проведём? – вылез вдруг Ждан.

Мужики посмотрели на парня, кто-то уже открыл рот, что, дескать, сопливым слово не давали, но слова уже были услышаны. И поднялся такой гвалт, что вороны улетели куда подальше. Кричали все – нурманны, оленные люди, эллины, даже те акробаты и скоморохи, что развлекали народ. Всем понравилась идея провести состязания!

Нурманны предлагали биться насмерть на боевых топорах. Терфины предлагали устроить бег наперегонки. Но тут выступил старший эллин.

– Мы предлагаем решить спор с помощью кулачного боя, – заявил древний грек.

Ишь ты, лавры Пифагора ему покоя не дают. И деваться селянам было теперь некуда. Отказаться – потерять лицо.

Сошлись на том, что пройдет три боя. Выигравшей стороной объявляется та, которая победит в двух боях. Если выиграют эллины, то они получают половину бивней и клыков по своей цене. Выиграют селяне, то греки станут менять мешок соли на полмешка ржи.

Эллины выставили трех кулачных бойцов – сильных, как критские полубыки, и красивых, как помесь Аполлона с Нарциссом. А селяне выставили... Впрочем, чуть позже.

На опушке расчистили место под состязание. Первым вышел Вукша. Кузнец не стал баловать публику зрелищем, а соперника – искусством боя. Он даже подставил под удар живот. Улыбающийся грек нанес удар, но улыбка сменилась воплем – не иначе, брюхо у кузнеца оказалось не то каменным, не то железным! Пока эллин верещал, приседая на корточки, кузнец сгреб противника поперек туловища, встряхнул и небрежно выкинул с ристалища.

Со стороны зрителей раздавались радостные и огорченные возгласы. Кое-кто посчитал, что и поднять-то можно было повыше, а хрякнуть бы лучше об коленку. Но первый бой оказался выигран селянами.

Вторым поединщиком был выставлен Ждан. Ему повезло меньше. Противник попался увёртливый и более опытный, чем молодой парень. От удара в корпус Ждан увернулся, но «словил» по скуле. Кулак, отягощенный металлическими накладками (у греков такая пакость разрешалась!), опрокинул парня наземь. И стал бы, верно, эллин победителем, если бы не забыл словянское правило «лежачего не бьют».

Толпа кричала и визжала, а грек, наскочив сверху, пытался добить упавшего противника, нанося удары по печени.

Ждан уже и подзабыл, когда его в последний раз опрокидывали на землю. Где-то в душе (очень и очень глубоко!) он даже зауважал противника, но пренебрежение правилами боя привело его в бешенство. И парень не просто взбесился. Как бы сказали сельчане, он «вызверился». Оттолкнувшись от земли, вскинул себя вверх, стряхивая противника, а встав на ноги, стукнул эллина по ухмыляющейся античной морде, вложив в удар всю накопившуюся злобу...

Когда эллина уносили, отошедший от горячки боя Ждан, решил, что выпросит у Вукши кусок бивня в подарок греку – пусть сделает себе новые зубы.

Две победы словян – и третий бой можно было не проводить, но эллинам была нужна одна, хотя бы утешительная победа. Они выставили такого бугая, что рядом с ним и Ждан показался бы Улиссом рядом с Полифемом. А со стороны селян вышел... дед Славун. Веселья было много. Звонко смеялись эллины, громко ржали норманны, дробненько хихикали терфины. И только словене насторожено молчали.

Скалоподобный грек уважал старость. Он только толкнул старика и был несказанно удивлен, что рука даже не достигла тела. Озадаченный атлет не стал раздумывать, а ударил второй рукой. Но оба кулака оказались остановлены старческими ладонями. Казалось, дед решил поиграть в любимую игру малышей – «ладушки», известную всем и вся. А потом Славун сцепил собственные ладони в замок и, слегка толкнул противника в плечо.

От легкого касания эллина повело, развернуло и он, отлетев в сторону на пару саженей, пропахал крепким лбом ни в чём не повинную землю.

Грек был крепок, и неудача его только взъярила. Он вскочил, отряхнулся и, склонив голову, понесся на старика, словно разъяренный буйвол, а дед Славун только посторонился и слегка приложился открытой ладонью по спине соперника, добавляя тому скорости.

Всё было бы хорошо, если бы ристалище располагалось в цивилизованном мире. Но у варваров-словян оно находилось посреди леса и навстречу с крепким лбом эллина вдруг бросилась столетняя сосна.

От удара с дерева слетела едва ли не половина коры, оно даже слегка прогнулось. Но нападавшему повезло меньше...

Эллины, скрипя зубами, уступили проклятым варварам соль, как и договаривались – мешок за половину мешка зерна. А горшечники после такого зрелища были готовы отдать горшки задаром. Нечто, новые налепят!

Рождение водянёнка

Всё началось с того, что водяному приснился страшный сон: хватает его, сирого и бедного, толпа ражих парней, скручивают, а потом начинают вязать. Опутав руки и ноги (если угодно – лапы, а не ласты, ни в коем случае не хвост!) красными лентами, вымазали голову медом, а на шею нацепили здоровущий жернов. Раскачали и бросили в конюшню. А там беднягу обступили лошади и принялись деловито и неспешно откусывать – кто перепончатую лапу, а кто хвост.

Кабы не лень, так и проснуться можно от страха. Вставать всё-таки пришлось. Какая-то нахальная кляча уцепилась за ухо до того рьяно – аж слёзы брызнули.

Проснувшись, водяной обнаружил, что его дерёт за ухо старшая жена:

– Проснись, старый пень. Опять что-то примерещилось с перепоя?

– Привиделось, что не мне жертву приносят, а самого жертвой сделали! Повязали и лошадям скармливают, – зевнул ещё не до конца проснувшийся водяной. – Наверное, что-то важное случится. Может, пакость какая?

– Не надо было с утопленниками брагу пить! Они туда невесть чего добавляют, – веско высказалась русалка. – А сон-то тебе, дураку зелёному, в руку. Младшенькая твоя супружница рожать изволит.

Водяной ещё не отошёл от пережитого ужаса. Доходило до него пока что слабо. Немного посидел и буркнул:

– Что значит «рожать»? Кто разрешал, когда я сплю?

– А то самое и значит. Рожал бы сам – так не спрашивал. Седлай своего усатого и дуй за знахарем. Не разродится Сластёнка, так хвост и откинет, – откровенно издевалась старшуха.

Но хоть и ворчала, но при этом успевала одеть своего суженого, поднести ему чарочку для «лечения». Всё же сколько лет вместе прожили. Да что там лет – столетий! А о ребёночке они мечтали уж, почитай, лет триста! Ну, подумаешь, что родила-то не сама, а младшая. Дитя – оно дитя и есть.

Неизысканно ругаясь и распинывая лапами снующих рыбёшек, водяной побрел к сомюшне. Оседлал скакового сома и мигом домчался до ближайшего к деревне омута. Покараулив какое-то время, узрел проходившего мимо селянина. Это был Хват, по прозвищу Редька.

– Мужик, слышь, сюда иди, – крикнул водяной, высунув голову из воды. Заметив, что прохожий собирается дать деру пристрожил: – Стой, где стоишь. Побежишь – догоню, а самого по дну раком отправлю!

Испуганный Хват остановился и завертел головой.

– Теперь, ближе иди! – продолжал командовать водяной. – Мужик, ты вот что. Дуй в деревню, тащи сюда знахаря.

– Самому утопиться легче, чем знахаря нашего притащить, – попытался увильнуть мужик, – он и по шее может...

– Как притащить – твоё дело. Скажешь – русалка, мол, рожает, помощь требуется. Не придёт знахарь – посмотрю, как ты рыбку ловить будешь... Близко к воде не подпущу ни самого, ни деток, – с угрозой в голосе прошипел старик. Но потом к кнуту добавил и пряник: – Сделаешь как велено – отблагодарю. Подойдешь через пару дней к омуту, я те щучек накидаю, сколько унести сможешь. Так что думай, мужик. Что выгоднее будет – то ли от знахаря по шее получить, то ли самому сгинуть?

Наблюдая, как резво чешет Редька, водяной был уверен, что его указание выполнят. Или он зря столько веков прожил бок о бок с людьми...

Хват-Редька прибежал в деревню взмыленный от усердия и перепуганный до одури. Долго не мог вымолвить ни слова. Таращил глаза и заикался. Вукше-ведуну и Волчонку пришлось отливать мужика водой. После второго ушата Хват обрёл способность говорить и даже соображать.

– Вукушка, батюшка, не погуби! – запричитал мужик. – У водяного баба рожает. Сказал, что ежели не приведу ему знахаря, то он и меня, и деток моих враз потопит. А хуже всего, так и рыбы никогда не даст...

Ведун, человек незлой, а напротив, отзывчивый к бедам любой твари, пусть и бездушной, только пожал плечами и принялся собираться.

Редька скулил от счастья, глядя на сборы. А Вукша взял с собой всё потребное, включая чистый холст. Подумав, добавил к снаряжению моток крепкой верёвки – а вдруг придётся тащить детёныша?

Брясло, ошалело наблюдавший за сборами, не удержался и спросил:

– Дядька, а ты что это? Всерьёз? Как же ты роды принимать будешь? – удивился племянник.

– Раньше, пока повитух не было, у всех баб в селе роды принимал, – неспешно отвечал акушер-самоучка. – И у баб, и у девок незамужних. Доводилось – и у коров, и у лошадей. А однажды шёл по лесу – слышу, медведица орёт. Подошёл – мать честная! Сегодня сам удивляюсь – как это и получилось. Пришлось повозиться. А русалка – она такая же баба, только что с хвостом. Хотя... У наших русалок хвоста не бывает.

...Водяной в ожидании лекаря успел задремать. Теперь уж приснилось то, что и положено: весенняя река, ещё не очистившаяся ото льда. Вокруг большой полыньи, курившейся паром, стоят мужики и бабы. Один из парней держит гнедого коня. Самые красивые девки вплетают в гриву красные ленточки, смазывают голову маслом и мёдом. Парни катят мельничный жернов и вдевают в него шею лошади.

Волхв, облачённый в белые одежды, начинает здравицу в честь наступающей благодатной весны, а люди хором славят хозяина вод.

Конь дрожит от нетерпения, приветственно ржёт и, наконец, не выдержав, сам бросается в чёрную парящую воду, торопясь на встречу с новым хозяином. Эх, сколько раскидано по дну реки жерновов и костей, оставленных нетерпеливыми лошадками.

По неосторожности ли, в спешке ли – взбрыкнул скакун, вскинул переднюю ногу и засветил копытом по лбу... Опять просыпаться! Что за дела. На сей раз оказалось, что сом-скакун, на котором он так и сидел, выскользнул и сбросил седока.

«Совсем старый стал», – пригорюнился было водяной, почёсывая мигом вздувшуюся шишку. Но, вспомнив о наследнике, внутренне подтянулся и приосанился, решив, что он ещё о-го-го!

Подошли мужики. Не все. Трусоватый Хват по дороге отстал, правда, попросил напомнить водяному об обещанных щучках.

К счастью, роды у русалки не заняли много времени. Вукша привязал Сластёнку к нависшей над рекой ветке, оставив её нижнюю часть в воде. Бурчал, что так ему советовал какой-то грек...

– Ну-ка, барышня, тужься, старайся! – скомандовал «акушер» русалке.

Та постаралась, и уже скоро довольный водяной тетешкался с зеленым и пучеглазым младенцем. Налетела стая старших жён, которые забрали и пучеглазика, и роженицу и с радостным визгом утащили их куда-то в глубины омута.

«Молодой» папаша пытался навязать ведуну кучу подарков – золотых и серебряных украшений, накопленных ещё со времен переселения из Трои. От подарков знахарь благоразумно уклонился.

А Хват-Редька, выждав два дня, пошёл за обещанной наградой. От жадности даже кобылу запряг. Выйдя на берег речки, сел около омута. Долго и терпеливо ждал. Наконец, терпение иссякло. Редька принялся истошно звать водяного и бросать в омут камушки. Из воды вылезла одна из старших русалок и недовольно спросила:

– Чего орёшь? Ребёнок у нас спит! Если разбудишь, будет тебе от папаши... Он и сам-то из-за младенца две ночи не спал.

– Хозяин где? Пусть рыбу тащит. Обещал! – орал Хват.

Водяной был не очень доволен, но куда денешься – обещал!

Но после невесть какой щучки, выброшенной на берег, задумался и понял, что бездонный воз жадного мужика опустошит рыбное поголовье на ближайшие несколько лет. Пора это безобразие прекращать!

Счастливый Редька, укладывая рыбу, вдруг услышал тоненький голосок:

– Отпусти меня обратно, в речку, мужичок. Всё, что хочешь, исполню. Всю жизнь тебе верной рабой буду!

– А ты кто? – растерялся Хват.

– Щука я волшебная. Раньше Емеле-дураку служила. Но как умер он, сама по себе плаваю. Никто до сих пор меня не ловил. Захочешь чего – только скажи: «По щучьему веленью, по моему хотенью». И всё по-твоему будет!

– А ну-ка, рыбанька, – задумался было мужик, но вскоре придумал первое желание. – По щучьему веленью, по моему хотенью, пусть вся рыба в моём возу окажется!

– Подожди, родной. Ты вначале меня в речку брось! – настаивала щука. – На суше я колдовать-то не умею...

Хват задумался. Раз вокруг никого не было, то голос, несомненно, подавала щука. Но вот какая именно? Опешивший было мужик принялся лихорадочно рассматривать свою добычу. Но как отличить волшебную щуку от обычной? В воде много не наговоришь. А на суше любая рыба рот открывает и дышать просит. И на морде у них не написано – волшебная или простая. Не мудрствуя лукаво, Хват побросал всю рыбу обратно в омут и стал придумывать желания. Их было так много, что Редька не заметил, как с ближайшего дерева спрыгнула в воду русалка... А говорящие и неговорящие рыбины разбежались и желания выполнять не спешили. Когда Хват понял, что рыба бессовестно воспользовалась его добротой, он завопил:

– Дедушка-водяной, а щука где?

– Я тебе рыбы набросал, а ты её обратно скинул? – высунул голову водяной и притворно-строго рыкнул, сдерживая слёзы хохота: – Малька нашёл, в игрушки со мной играть вздумал? Какого тритона тебе ещё надобно?

– Да не та рыба, а волшебная, говорящая. Которая у Емели раньше была. Ну, та, что любые желания выполняет, – заканючил Редька.

– У тебя, парень, с башкой-то как, всё в порядке? Я который век живу, а ни разу волшебных рыб не встречал. Обещание своё выполнил, а с рыбами говорящими сам разбирайся. Хочешь – лезь сюда и ищи.

С этими словами водяной скрылся в речке, обдав на прощание жадного мужика грязью и водой из омута...

Углихино проклятье

Если парни подерутся из-за девок – дело житейское. Какой это праздник, если никому зубы не выбили? Поцапаются девки – это, конечно, хуже, но не смертельно. Разведут подружки по разным углам, утихомирят. Родители, прознав про потасовку, посмеются да всыплют дочкам, чтоб не позорили семью. А так ничего страшного – клочья волос подберут, в огонь бросят – коса гуще будет. Мордашки расцарапаны – не беда, длинных ногтей не отращивали.

Гораздо хуже, если обычная девичья ссора будет иметь последствия...

Подрались на игрище Сорожка и Лаврушка. Добро бы из-за кого, так ведь из-за Ждана, который на игрища не ходит, по девкам не бегает, а всё свободное время околачивается в кузнице. Кто первой из девок вцепился в волосы сейчас никто и не упомнит, но вот когда развели по разным сторонам, Лаврушку как прорвало:

– А я знаю, что бабка у тебя ведьма. Сама видела, как она Мотькину корову на землю выдаивала, а потом в то место осиновую тычку воткнула! Что туски-то выпятила? Вот помрёт твоя бабка – сама ведьмой станешь!

Спрашивается, кто дурочку за язык тянул? Вся деревня знала, что бабка Углиха – ведьма. С другой стороны, кому какое дело, что чужую бурёнку колдунья доит? Воткнёт нож в старый дуб, а по рукоятке молоко и течёт – успевай крынку подставлять.

Не боялись бабку только жрец да ведун. Но они люди большие. Жрец, тот вообще считал все колдовские «премудрости» глупостью. Про Вукшу-ведуна знал – что никакого колдовства тот не делает. Ну, умеет человек травами и настойками боль останавливать – для деревни и хорошо.

Обиженная Сорожка пошла плакаться к бабке. Может, и не просила ни о чём, кто его знает, а заимела Углиха зуб на обидчицу. А скоро уже случай привёлся, чтобы отомстить.

Пошла как-то Лаврушка вечерком на речку бельё стирать. А ведьма – тут как тут. Где бы девке-дуре валёк вместе с бельём бросить и бежать, так нет – гордая чересчур! Вот и догордилась...

Углиха пошептала что-то беззубым ртом да камушек в речку бросила. Может, конечно, и не камушек – всплеск был негромкий.

Короче – пришла девчонка домой и слегла. Горит, мечется. Бредит. Батька с маткой лечить стали. Чего только не делали! Сбрызгивали водой с уголька, отпаивали мятой и зверобоем. Парили в бане. Пропотевшую рубаху отнесли в лес и повесили на сухую осину, чтобы ветшала. Болезнь уходит из тела тогда, когда сгниёт одежда. Однако ж не помогло и это средство.

Оставалась самая последняя надежда – Вукша. В селе его побаивались, но без зазрения совести обращались за помощью. Тем паче, что платы за труды он не брал, а сделать мог много.

Ведун отнекиваться не стал и сразу пришел к больной. Хватило одного взгляда, чтобы определить причину:

– Порча наведена серьёзная. За просто так никто делать не станет. Кому-то крепко девка досадила.

– Вукша, миленький! – залепетала мать. – Проси, чего хошь, только, девку спаси. Хошь – денег тебе дам, хошь – сама лягу...

Баба-то она была ещё – о-го-го! И муж, стоявший рядом, в ухо жене не дал – из-за дочки любимой на всё согласен!

Ведун, только вздохнул, но пообещал помочь. Выгнал всех посторонних из избы, оставив в помощь отца, и принялся за дело.

Перво-наперво заварил густой отвар одолень-травы, что помогает и при отравлениях, и при змеиных укусах, и при изгнании нечистой силы.

Кроме одолень-травы ведун припас крынку с глухой крышкой. Теперь самое главное – напоить Лаврушку отваром травы.

...Хрупкая на вид девчонка вырывалась с такой силой, что её с трудом удерживали два мужика. Им казалось, что в их руках мечется что-то совсем чужое, нечеловеческое. А зубы пришлось разжимать ножом и вставлять туда коровий рожок, ровно младенцу.

В упрямстве с ведуном мало кто мог тягаться. Шепча слова древнего как мир наговора: «Одолень-трава, одолей злых людей, одолей чародея и ябедника, отведи горе и напасть лютую», перемежая заклинание с молитвой, колдун вливал и вливал напиток в горло девушки.

Наконец, отвар начал действовать. Где-то в глубине груди у Лаврушки послышался стон – такой жуткий, что все вздрогнули. Потом её стало тошнить.

Отец едва успел подставить крынку, как изо рта полезло что-то жуткое, напоминающее лягушку с головой человека. Торопясь, чтобы девчонка не успела увидеть существо и испугаться на всю жизнь, ведун накрыл крынку крышкой. Очень быстро, как только смогли, мужики выбежали на окраину деревни. Выкопали глубокую яму, в которую поместили нежить. Засыпали землей. Для страховки воткнули в холмик осиновый кол.

Существо стонало и кричало из-под земли дня три, но, угомонилось. Лаврушку парили в бане, поили молоком с мёдом. Но лишь тогда, когда стоны нечисти прекратились, девчонка выздоровела. Возможно, что этот случай пошёл ей на пользу – по крайней мере, научил не болтать языком зря.

Сорожке вместе с родителями пришлось покинуть родные края. А бабку Углиху нашли мёртвой у порога собственной избушки. Может, умерла от старости, а может, погибла от собственного колдовства.

Охотник и кикимора

Ночь. Луна, устав бродить по небу, скатилась к речке и замочила в ней тонкие кривые ножки.

В зачарованном лесочке пробудилась нечисть. Успевший нагуляться за день леший проснулся, очумело покрутил всколоченной башкой и улёгся досыпать, уютно свернувшись на берегу болотца.

Вспучилось Тухлое болотце. На поверхности показалась всколоченная до неприличия голова кикиморы. Почесывая свалявшиеся космы, «хозяйка мутных вод» зевнула и принялась обрывать болотную траву. Налепив из неё кособоких лепёшек, кикимора принялась будить свой выводок.

Наскоро накормив скудным завтраком, сдобренным затрещинами, дюжину (или сколько там?) игошей, кикимора выползла на берег и задумалась – чем бы ей таким полезным заняться? Уже почти собралась сбегать к куме, как вдруг над самым ухом раздался вой – старый шелудивый волк, бесцеремонно поставив передние лапы на лешего, вытянул морду и гнусно запел, требуя луну вернуться на небо.

От возмущения кикимора зашипела, запустила в серого подвернувшейся лягушкой. Промахнулась. Зато попала в лешего. Тот, слегка ошалев от удара, возмутился, обнаружив на голове чьи-то лапы и, не разбираясь, сгреб наглеца и бросил в болото.

Какое-то время кикимора с лешим с интересом наблюдали, как волк барахтается, гадали – научится ли он плавать в болотной жиже? Но, увы, освоить нехитрую науку серый не смог.

«Не забыть отнести в кладовку!» – отметила про себя рачительная хозяйка, жалея, что волк слишком быстро ушёл ко дну.

Увы. Скука была самым главным врагом обитателей Зачарованного лесочка. Следующим был Вукша-ведун. При мысли о ведуне, убийце мужа, кикимору передёрнуло. А недавно кузнец доставил ей очередную неприятность. Ведь известно, что одно из любимых развлечений кикиморы – проверка курятников. Сбегать в деревню, погонять кур, пощипать перья у задиристого петуха, увернуться от нерасторопного дворового – это казалось забавой. А то, что куры переставали нести яйца, кикимору не касалось. Смешно же, как хохлатки мечутся по двору, а петух не может понять, что здесь происходит!

Но мнение кикиморы расходилось с мнением Вукши. Кузнец, как известно, кур в своём хозяйстве не держал, но яичницу очень любил. И когда очередной селянин со слезой в голосе сообщил, что вместо яиц вынужден рассчитаться за поковку рожью или ячменём, ведун в раздумчивости почесал бороду и отправился осматривать курятники. Беглого взгляда хватило, чтобы понять – кто тут безобразничает. Для начала ведун собрал домовых, попенял им на нерасторопность дворовых и конюшенных. Оправдания – мол, у помощников дела поважнее есть, нежели кур считать, отмёл в сторону. Пригрозил ещё, что ежели в своих делах порядок не наведут, так к нему за помощью пусть и не суются – коли у кого из доброжилов зубы заболят, то пусть сами и перемогаются!

Зубы у доброжилов побаливали частенько – особенно у тех, у кого в домах дитятки малые, либо старики старые. А это, почитай, почти у всех. Домовые же, как известно, берут на себя часть зубной боли. Вот и бегали домовые к ведуну, чтобы тот им заварил каких-нибудь травок.

Угроза подействовала. Для начала домовые как следует отодрали крапивой нерадивых помощников, а потом вручили каждому по оплетённому красными лентами оберегу – либо по камушку с дыркой, либо по горлышку от разбитого горшка. «Куриные боги», само собой, были сделаны ведуном.

После того, как обереги были расставлены и разложены по всем курятникам, кузнец мог наслаждаться своей любимой яичницей, а кикимора, коей вход во дворы был теперь заказан, вписала в длинный список обид ещё одну.

Пока болотная «красавица» бередила старые раны, у болотца появился новый персонаж, известный в Зачарованном лесочке как «наш домовой». Действительно, в недавнем прошлом он был добропорядочным доброжилом. Но после пожара и разгрома, когда хозяин отстроил новую избу, позабыли привязать к телеге лапоть, и бедному домовому было не на чем переехать на новое жилье. Домовой долго ждал, что хозяин образумится и вернётся за ним (и делов-то было – взять со старого пепелища пару угольков да отнести в новый дом!), но тот совсем одурел. Так и не вернулся за стариком.

Бедный старик мыкался среди дворов. Иногда его привечали баннушки, добрые конюшенные разрешали переночевать, но своего угла у него не было. С горя доброжил принялся запохаживать в Зачарованный лесок, чтобы пообщаться с недавними противниками – лешими, кикиморами и прочими упырями.

Вот и сейчас домовой рассказывал последние новости. Кикимора, навострив уши, слушала и похмыкивала...

Охотник Жёлудь возвращался с охоты поздним вечером. Следом понуро брела верная собака, которой было ужасно стыдно и за себя, и за хозяина. С тех пор, как заболела Синея, жена хозяина, всё шло наперекосяк. Дети полуголодные, одежда не стирана. Охота и та... Словом, куда не кинь, везде клин. Соседи давно говорили, что надобно сходить к ведуну, тот мигом запарит-заварит каких-нибудь травок да вылечит бабу! И за лечение ничего не возьмёт – не тот человек Вукша, чтобы требовать от больных помощи. Но Жёлудь был мужик гордый. Идти за снадобьем с пустыми руками считал зазорным!

На подходе к дому чуткие ноздри охотника уловили запах свежего хлеба. Рот наполнился слюной. Хлеб? Откуда? Невольно ускорив шаги, охотник вдруг заметил, что его собака чего-то боится. Огромный пёс, не боявшийся сцепиться один на один с матёрым волком, а то и с медведем, отчаянно трусил. Замедлил бег, а потом и вовсе остановился, упёрся всеми четырьмя лапами и принялся скулить. Озадаченный Жёлудь ухватил пса за ошейник, тряхнул, попытался сдвинуть силой, но тот стоял как влитой, а в довершении ко всему напустил лужу.

Ни увещевания, ни пинки не помогали. Наконец, пёс развернулся и кинулся прочь.

Жёлудь плюнул, решив, что пёс спятил, и пошёл к дому. Но почему-то навстречу не выбегали дети. Первой обычно прибегала самая маленькая – Ашка. Повиснув на шее отца, девчонка спрашивала: «Тятя, а что ты принёс?»

Тятя приносил любимице горсть ягод, недоеденный кусок хлеба, диковинный цветок или шишку. Даже сегодня нёс в мешке попавшийся под руку корешок, похожий на зайца. Где же девчонка?

Но не успел охотник начать волноваться, как из дома вышла Синея. Как и не болела вовсе! Вот уж радость так радость! Зоркий глаз охотника уловил, что в жене что-то было не так... Но что? А может, она из-за болезни изменилась?

Супруга с поклоном встретила мужа, вручила кринку с квасом – ох, хорош квасок! – помогла снять армяк и заскорузлую от пота рубаху, налила в рукомойник свежей воды. Как приятно получить от любимой жены чистое полотенце!

Сели за стол. Жена суетилась, бегала от печки к столу, от стола к печи, выставляя на стол свежий хлеб, ещё горячую кашу. Расставляла посуду, раскладывала еду. Походя гладила ребятишек по светлым макушкам.

Но дети почему-то были не рады ласкам матери. Мальчишки-погодки сидели набычившись, а Ашка только тоненько всхлипывала да закусывала губёнку.

Но счастливый Жёлудь, уже давно не ведавший свежего хлеба, не замечал ничего. Он видел, что его супруга после болезни совсем поправилась и стала ещё красивее!

После ужина дети были отправлены спать в избе, а родители ушли в чулан.

Мальчишки посопели и заснули, а маленькая Ашка ёрзала-ёрзала, но заснуть не смогла. Наконец, тихонечко встала и как была в ночной рубашонке побежала напрямик к дому старого кузнеца.

В доме Вукши ещё не спали. Дядька с племянником, а также их лепший друг Ждан засиделись допоздна, рассматривая старинную книгу, полученную ведуном от своего старого приятеля, книжника Щеголя.

Книга была столь древней, что казалось – вот-вот рассыплется. Посему было решено разобрать манускрипт на листы, а потом переписать.

Перво-наперво девчонку успокоили и накормили, а уже потом начали расспрашивать.

Девочка рассказала, что вечером в их дом пришла какая-то грязная и оборванная тётка. Сказала, что вылечит мамку. Старшие братья и она обрадовались, даже помогли тётке перенести мамку в баню. Мамка вернулась здоровая, только какая-то странная. Позабыла, как зовёт детей, побила мальчишек, её саму оттаскала за косу. Потом стала варить кашу и печь хлеб. Вот только печку она при этом не топила! И еда была из какой-то травы, похожей на болотную ряску.

– Вы это ели? – с тревогой спросил ведун.

– Мы нет, а вот тятька ел. Когда мамка ему кваса дала, у него словно память отшибло. Дяденька Вукша, что с мамкой стало?

Ашка опять принялась плакать. Вукша посадил девчонку на колени, прижал к себе и принялся поглаживать по светлой головёнке.

– А ещё я ложку уронила на пол, полезла поднимать, а у мамки из-под подола копыта торчат.

– Копыта? – удивленно вскинулся Ждан.

– Как у коровы!

Ведун принялся покачивать малышку, напевая колыбельную. Когда девчушка заснула, осторожно уложил её на лавку, бережно укрыл одеялом и повернулся к парням:

– Дуйте в лес, нарежьте можжевельника.

– Сколько надо? – деловито уточнил Волчонок.

– Н-ну, чтобы на добрую плеть хватило.

Парни не стали спрашивать – зачем нужна плеть из можжевельника, а поспешили пойти, чтобы успеть обернуться до полуночи. А сам Вукша отправился в погреб, где у него хранились кое-какие припасы и снадобья.

Когда дружная троица подходила к дому охотника, уже начинало светать. Ждан тащил поясок, сплетённый из можжевельника (пригодилось умение заплетать младшей сестрёнке косы!), Вукша – фляжку, а Волчонок – горшочек с тлеющими угольками и факел.

В чулане, где спал охотник с женой, был низенький потолок. Высокому Ждану, чтобы войти, пришлось пригнуться. Это и спасло парню глаза – в него вцепилась какая-то тварь. Царапая и кусаясь, она сумела повалить здорового парня на пол.

– Огня! Живо! – заорал ведун.

Племянник споро сунул факел в горшок, он вспыхнул, озаряя Ждана, пытавшегося вырваться из лап существа, отдалённо напоминавшего женщину, и хозяина, схватившегося за топор. Волчонок ткнул факелом в лицо Жёлудя, подпалив тому бороду, а Вукша накинул можжевеловый поясок на шею твари.

Раздался такой вой, что у соседей залаяли перепуганные собаки, а проснувшиеся петухи заорали, как ошпаренные.

Вукша потянул на себя поясок и, как собачку на поводке, потащил за собой существо, недавно ещё бывшее женщиной – сейчас же вместо волос появились ни разу не чёсаные космы, одежда превратилась в короткую густую шерсть.

Охотник Жёлудь, ошалевший от такой перемены, не сразу понял, что же случилось. Он даже ринулся на помощь «жене», но двое крепких парней повисли у него на плечах, пригибая вниз.

– Ай ты гой еси, кикимора, выходи скорее, уходи быстрее! – приговаривал ведун, обливая существо из фляжки.

Кикимора скалила зубы, желая дотянуться до человека, вырывалась, пыталась скинуть с себя поясок-удавку, но тщетно – из рук ведуна и медведю не вырваться, не то что какой-то болотной бабе. А Вукша охаживал нечисть концом пояска, приговаривая:

– Будешь знать, как баб наших обижать! Будешь ещё?

Наконец, услышав от кикиморы полупридушенное обещание, что та и думать забудет, как ходить в село, отпустил побитую тварь на свободу.

Пока ведун проводил «воспитательную» работу, парни пошли в баню, куда кикимора утащила настоящую Синею.

Они успели вовремя. Баннушка-обдирушка, не терпевший, чтобы в его владения заходили после полуночи, уже собирался содрать кожу с несчастной женщины. Против двух дюжих парней, да ещё и с огнём, бедолага не выстоял и минуты, а быстро спрятался куда-то в закуток.

Синею отнесли в избу, принялись отпаивать зельем. Заодно пришлось успокаивать ребятишек и отпаивать водой Жёлудя. Знахарство закончили уже к тому времени, когда хозяйки, выдоив коров, отпускали их в стадо.

– Ну вот, главное сделали, – выдохнул ведун. – Пусть поспит пока, а днём я ещё зайду. Надо будет и от хвори лекарство сыскать.

– Сыщешь? – с надеждой спросил Жёлудь.

– Придётся, – раздумчиво ответил ведун. – Вам ещё детишек на ноги ставить. Вон, дочка-то твоя умнее отца оказалась. Как такую без мамки оставить?

Зимние забавы

Зима для земледельца – почти праздник. Не надо пахать и сеять, собирать урожай, косить траву. Скот стоит себе потихонечку в хлеву, жуёт запасённое с лета сено. От безделья, конечно же, никто не умер. У баб повседневные дела – корова да хозяйство, а ещё прясть да ткать. У мужиков – дров нарубить на следующую зиму, снасти да плуги-бороны чинить, шкуры выделывать. Но всё равно – это не те дела, которые надобно делать немедленно. Можно и свадьбы справить, и праздники отпраздновать.

Подростки, а с ними и молодые мужики увлеклись новой забавой – заделались «конными лыжниками». Конь бежит себе по снегу, а следом за ним, уцепившись за длинный повод, катит себе Твердилка или Ярунька. Наперегонки, да по кругу!

Для новой забавы широкие охотничьи лыжи не годились, так придумали длинные и узкие. Одну лыжину укоротили, чтобы отталкиваться!

Ждан целый день учил младшую сестру кататься на лыжах. Не на «конных», а на самых обычных. И хотя матушка ворчала – зачем, мол, девке на лыжах кататься, но в глубине души была довольна, что детки так дружны.

Вечером матушка усадила Млашку за прялку, а Ждан решил сделать то, что уже давно собирался – изладить для ножа новую ручку. Кусок рыбьей кости был припасён ещё с ярмарки, уже и распарен в кузнице, и углубление сделано. Оставалось только вставить лезвие, укрепить его колечком да обработать.

Только начал, как услышал стук деревянного била. И не «тук-тук», означающий опасность – пожар там, или нашествие, а мягкое «туки-туки-туки», означавшее, что все старшие мужчины созываются в общинную избу. Пришлось бросать дело и идти. А куда деваться, если он теперь старший? Не он первый, не он последний, кто, потеряв отца, вынужден с юных лет становиться взрослым. А Ждана в деревне уважали. Будь он женат, так и старшиной деревни, малым князем, могли бы выбрать.

В общинном доме собрались все мужчины деревни. Явился даже древний волхв, живший рядом с капищем. Кроме односельчан сидел там и ещё незнакомый мужик – длинный, в беличьем изодранном зипуне. В руках мужик мял драную заячью шапку.

Малый князь Елень, убедившись, что собрались все, кивнул:

– Рассказывай, с чем пришёл.

– Журавель я, из рода Медведя, – начал мужик, смешно растягивая слова.

Не иначе – из веси, или из еми. И точно.

– Из чудинов мы, род Медведя, но со словенами да кривичами издавна породнились. Друг мой из кривичей, Ольгом зовут. Медведь ему на охоте плечо сломал. Кость-то зажила, а мясо не хочет приживать, гниёт заживо. Знахарь сказал – надобно в Комельский лес идти, там, где из под земли родники тёплые бьют и камни стоят чудные...

Журавль сбился и от волнения перешел на чудскую молвь, которую почти никто не понимал. Вукша кивнул Ждану, и тот поднёс чудину ковшик с квасом.

Чудин благодарно кивнул, отхлебнул добрый глоток, утёр усы и продолжил:

– Ольга я в Комельском лесу оставил, у тамошних знахарей, а сам порешил свежатинки промыслить. Уж лося-то всяко добуду! И себе на прокорм, да и знахарей отблагодарить надобно. В ночь пошёл, там охотничий домик есть. Огонь зажёг, малость перекусил, да и спать лег. Только заснул, бух – вся избушка ходуном ходит. Вначале испугался – шатун из берлоги вылез, потом подуспокоился – не раскидать медведю такой крыши, и дверь не выломает. А он колотит и колотит – крыша прогибается, а потом – принялся дверь выламывать. Там доска трёхвершковая, так он её в щепу, а потом чую – дыру пробил. Я огонёк раздул – мамоньки родные! – там такое чудище лезет!

Верно, от нахлынувших воспоминаний Журавля снова «повело», и он опять перешёл на чудский говор. Ждану снова пришлось угощать мужика квасом.

– Я такого страшилу никогда в жизни не видел: морда с кадушку, волосами обросший, а глаза словно угли зажжённые! Только и отбился, что веткой горящей по морде ему хлестнул. А он заорал, да от меня и убежал. Всю ночь в избушке сидел, со страху чуть не помер. Утром вылез, а на снегу следы человеческие, только раза в два больше! Я с перепугу и обратно идти боюсь. Вот, к вам пришёл.

– Ты, случайно, мил-друг, не завираешь? – спросил Брясло. – Может, медведь то был?

– Я сам из рода Медведя, – гордо заявил чудин. В подтверждение вытащил из-за пазухи оберег – бронзовую фигурку в виде горбатого медведя. – У нас в роду лесного хозяина чтут, не охотятся на него, и он нас не трогает.

– Может, леший то был? – предположил кто-то из мужиков.

Все посмотрели на мудрого волхва, но тот лишь пожал плечами – не дело мудрейшего, беседовавшего с богами, разбираться в какой-то лесной нечисти. И тогда мужики перевели взоры на ведуна.

Вукша немного помедлил. Усмехнулся и кивнул Ждану:

– А что любитель Эллады у нас скажет?

Ждан, гордый, что ему дали слово, торопливо сказал:

– В Элладе такого назвали бы фавном. Но у нас такие не водятся.

– Ещё как водятся, – усмехнулся Вукша. – Только именуют их не фавнами, а дивами. Не леший он, не зверь какой, но и не человек. Он сам по себе. Давно это было, ещё когда мы с Кудряшем – отцом твоим, – кивнул он Ждану, – у князя дулебов в дружине служили. Не сердись, друже, но были мы с Кудряшем молодыми да глупыми, всё хотели мир посмотреть, себя показать. А князь дулебский тогда с обрами воевал. Обры одно время пересиливать стали, даже до кремника дошли, еле-еле ворота закрыли. Но они тараном бить стали, чувствуем – пересилят они нас. А помирать-то не хочется! И тут князь дулебский нам с Кудряшем да ещё десятку парней, что покрепче, велел за собой идти. Спустились мы вниз, в подклеть, а там – мать честная! – там чудо-юдо сидит. Смирно сидит, жуёт что-то, а сам к стене цепью железной прикован. Князь велел – мол, за цепь беритесь да выводите страшилище. Повели мы его наверх. А там уже ворота разбили, в пролом конные обры ворвались. А князь страшиле дубинку дает, да ка-а-к свистнет! Страшилище дубинку схватил да на ворога кинулся. Наши еле разбежаться успели. А он дубиной начал махать, обров, ровно траву, косой косил. А нас, двенадцать здоровых лбов, за собой на цепи потащил. Обров от кремника версты две гнал, даже не запыхался. Дружинники следом бежали, оставшихся добивали. А мы, как собачки на привязи, уже чувствуем – не удержим. И не удержали бы, ежели бы не князь. Засвистел он опять, успокоился див. А тут уже ушат с мёдом тащат, но в лапы не дают, обратно страшилу заманивают. И пошёл он за ушатом, ровно телок за маткой. Спустились мы в подклеть, дива опять на цепь посадили. А как обров избыли, ушли мы с Кудряшом караван купцов охранять. До самой Чины дошли, потом решили домой вернуться.

Мужики зачесали затылки. Вукша-ведун никогда в жизни не врал, но в такую историю верилось с трудом. Но тут один из мужиков вспомнил:

– Я в позапрошлом годе к вытегорам ходил, корюшку промышлял. Так там такое слышал – на бабу брюхатую медведь в лесу напал. Она заорала, а из кустов страшилище выскочило, бабу отбило, а медведя того чуть ли не пополам разодрало. Баба потом домой пришла, вся трясётся. Понятное дело, никто не поверил, ходили потом, смотрели – тушу медвежью уже волки да прочие твари лесные оглодали, по косточкам разнесли, поди проверь. Решили, что баба-дура драку медведей видела, один другого задрал. Редко такое бывает, но ведь бывает.

– А давайте-ка, мужики, дива того поймаем! – внезапно предложил князь.

Народ опешил. Если бы такое предложил Ждан али кто из молодых мужиков – то ладно. Но тут Елень, которого уже который год подряд выбирают малым князем.

– Был бы у нас див, то поглядели бы, смогли бы в тот раз овчеры к нам зайти да село сжечь! Ладно, что родимая нечисть вступилась. А коли овчеры опять нагрянут? А коли не овчеры, так кто другой? Те же обры, или саклины, – не унимался князь.

Народ призадумался. Кое-кому стало казаться, что Елень предлагает дело. И впрямь. Иметь в селе чудо-юдо совсем даже неплохо.

– А чем мы его кормить станем? – резонно поинтересовался Птаха, вельми рассудительный мужик, обременённый семью детьми.

– Вукша, что скажешь? – спросил князь у единственного знатока.

Ведун пожал плечами:

– Видел, как в тот погреб хлеб да квас носили. Мёд опять-таки. А вот кому носят, зачем – ни разу не задумывался. Ни к чему мне это было. Я же не знал, кто в подклети сидит. Вроде бы мяса тот див не ест.

То, что чудовище не ест мяса, всем понравилось. На хлебе да на квасе дива прокормить можно.

– Прокормить-то прокормим, – хмыкнул Птаха. – Только стоит ли шкурка выделки? Будем мы дива поить-кормить, а если зазря? Всю жизнь на нашем хребте просидит, а никаких овчеров или дулебов не будет?

– Может, и не будет, – не стал спорить князь. – Это даже и хорошо, если никто больше не нападёт. А вот коли мы сейчас зверя этого ловить не станем, а нагрянет кто-нить, локти себе будем кусать. Если локти останутся...

Мужики притихли. Опять-таки прав князь. Вспомнили, как несколько лет назад до хрипоты спорили – нужно или не нужно перестраивать общинный дом, превращая его из простого сарая в крепость. Казалось – ну, на кой ляд лишнюю работу делать? А вот поди же ты, пригодилось. Народ начал задавать вопросы:

– А как мы с ним говорить станем?

– Где держать будем?

– А как поймаем?

Князь не был бы князем. Он уже успел продумать.

– На мёд будем его подманивать. Сготовим два-три ушата, расставим по разным местам. А в мёд сонного зелья добавим. Вукша, наваришь зелья, чтобы дива проняло?

Ведун только склонил голову – мол, чего ж не сварить?

– Держать будем в старой полуземлянке Третьяка. Тот с семьей уехал, место пустует. Брёвна есть, клеть поставим, крышу укрепим. А как договариваться станем, так будем думать. У нас на то мудрейший волхв есть. Волхв с богами разговаривает, а уж с дивом-то как-нибудь договорится.

Самого мудрейшего князь даже не спросил. Знал, что тот отказываться не станет, что-нибудь да придумает. А сам не придумает, то Вукша подскажет.

Утром, ещё не успело солнце выбраться из-за заснеженного леса, князь прибежал к ведуну и с порога закричал: «Давай, вари своё зелье!»

Пятерых мужиков князь отрядил привести в порядок полуземлянку – углубить на два роста, укрепить стены прочным дубовым срубом, изладить крышу в три наката, навесить прочную дверь.

Пока обустраивалось жилище для дива, князь запряг в санки кобылку и, прихватив с собой Журавля и Ждана, скатался глянуть на охотничий домик.

Чудин не обманул. Следов, правда, уже не осталось – всё замело позёмкой, а вот дверь... Казалось, что в неё долбили бревном, окованным железом.

Ждану отчего-то расхотелось ловить чудовище. Кажется, Еленю тоже. Но отступать было уже поздно.

Вернувшись в деревню, взяли ушаты с мёдом, щедро сдобренным сонным зельем, и отвезли их к избушке. Ведун говорил, что его зелье элифанта свалит. Елень со Жданом элифантов не видели, но знали, что это нечто огромное, и потому оставили оба ушата на видном месте, а сами ушли спать.

На следующий день на охоту за дивом отправились все мужики. Снарядившись как на войну, прихватив верёвки, они неспешно обхватывали полянку.

Вначале увидели сломанные ушаты, а потом услышали сочный храп. Под деревом дрыхло существо: медведь – не медведь, человек – не человек, но что-то большое и волосатое.

– Подходим поближе... – вполголоса приказал князь.

Мужики уже принялись разматывать верёвки, жалея, что не додумались захватить хотя бы одну сеть.

Потихоньку сжимая круг, к диву приблизились самые сильные – Вукша, Ждан, сам князь. Попытались обмотать чудище верёвкой, приподняв хотя бы одну лапу.

Кажется, легче было бы вырвать корень столетней ели.

Внезапно чудовище проснулось, приподнялось с земли и, разметав по сторонам мужиков, пустилось наутёк. Кажется, даже и хохотало при этом.

– Дядька Вукша, ты жив? – спросил Ждан, вылезая из сугроба.

– Угу, – буркнул ведун, отряхивая снег. – Ребра целы?

Ребра у Ждана были целы.

А вот князю повезло меньше. От удара сильной лапы (или руки?) его здорово приложило о ствол. Очнувшись, князь выплюнул выбитый зуб и хмуро сказал:

– Ну и хрен-то с ним, с этим дивом. Лучше в следующий раз медведей наловим. Здоровее будем.

Пропажа младенца

...В тихом омуте сегодня творилось нечто невообразимое. С самого дна поднималась тина и грязь. Русалки, лягушки, мелкая и крупная рыба разбежались кто куда. Раки забились в самые дальние углы, не обращая внимания на свежеутопленную ворону. Не смогли удрать только скаковые сомы, запертые в сомюшне. Они-то и оказались крайними – схлопотали дубиной вдоль хребта, причём ни за что, ни про что. От обиды сомы таращили глаза и топорщили усы. Но промолчали. А попробовали бы что-то сказать...

Водяной бушевал покруче своего государя – Морского царя. А всё из-за того, что пропал наследник-водянёнок.

Вроде целая толпа нянек глаз с малыша не спускала. Перебрали все мыслимые и немыслимые места. Искали робетёнка и на дне омута, и на дне речки – безуспешно.

Русалки даже вылезли в соседний лесок, поймали лешего и, ничего не узнав, с горя побили бедолагу.

Молодая мамка рыдала навзрыд, вместе с ней плакали и другие русалки. Слёз было столько, что речка Чернавка вышла из берегов и грозила затопить Зачарованный лесок.

Собравшийся совет, состоящий из мокрой нечисти – водяного, русалок, многочисленных кикимор из ближних болотец и анчуток – часа два решали-гадали, как быть дальше и где искать.

– Есть одна задумка, – робко сказала одна из анчуток. – Сама видела, как ходит вдоль болота мужик, змей собирает, в мешок складывает. Мой свояк, баннушка, говорил, что звать его Змеелюбом, а живёт в селе.

– И что? – буркнул водяной. – Мало ли кто по реке шарится. Если уж звать кого, так самого Вукшу.

– Не-ет! – заорали во весь голос кикиморы и болотники, у которых было много претензий к ведуну.

Против коллектива даже водяной не мог пойти. Вздохнул.

– И что там с энтим Змеелюбом?

– Змеелюб этот, – затараторила анчутка, – змей собирает не простых, а таких, у которых шкурка особенная. Сразу видать, что мужик настырный. Ежели ему какую-нить хитрую да редкую гадину пообещать, так он робетёнка из-под воды достанет.

– И какую мы ему редкость пообещаем? – хмуро буркнул водяной. – У нас, окромя гадюк, никаких других гадин не водится.

– А мы ему Белую змею пообещаем, – предложил болотник из Тухлого болотца.

– А это что за хрень? – удивилась мелкая нечисть.

– Есть, говорят, такая змея, – пояснил болотник. – Ежели её зажарить и съесть, можно понимать язык всех зверей и птиц.

– Вот здорово! – обрадовалась нечисть. – Будем знать, куда жабы от нас прячутся!

– Ну и ну, – усмехнулся водяной. – Идёте вы себе да слышите, как комарики меж собой ругаются, али стрекозы. Жаба не квакать станет, а просить – мол, не ешь меня, у меня детки малые! Тьфу! У вас же и так ума немного, тут и последнего лишитесь. Да и не верю я в Белую змею. Уж всяко за столько-то лет прознал бы про такую.

– Так верю-не верю, дело десятое, – усмехнулся болотник. – Мы энтому Змеелюбу Белую гадину пообещаем, пущай он нам робятёнка отыщет. А коли отыщет, скажем – прости, мол, ошибочка вышла.

Нечисть раздумывала недолго. Обмануть человека – это всегда приятно. А если он ихнему хозяину пользу сослужит, так и совсем хорошо. Должна же от человеков какая-то польза быть?

Как удалось уговорить Змеелюба, кто его уговаривал, летописи умалчивают. Но известно, что утром у омута появился статный мужик с проседью и аккуратной бородкой.

Перво-наперво Змеелюб потребовал, чтобы ему притащили березовой коры и определили помощников. Пара игошей-переростков и целая охапка коры были выданы незамедлительно.

С этого момента жизнь обитателей омута и Замороченного лесочка стала сплошным кошмаром.

Дознатчик захотел, чтобы водяной написал ему заявление о пропаже младенца. Но водяной знал только руны и резы и в словенской грамоте ничего не понимал. Пришлось ограничиться записью с приложением личной печати водяного с изображением кулака, сжимающего чей-то хвост: не то селедочный, не то русалочий.

Змеелюб не поленился несколько раз нырнуть в омут. После ныряний добросовестно изготовил план обители: русалочьи спальни, детская комната, кабинет (хотя на кой леший неграмотному водяному кабинет?), обеденный зал, расположение хозяйственных строений и сомюшен.

Собственно, бытовые условия были вполне приемлемыми. В соответствии с планом, Змеелюб опрашивал всех – кто, когда и где в последний раз видел водянёныша? Были ли у него враги? Не попадал ли робятёнок в дурную компанию? Не был ли он поклонником какой-либо веселящей травки? Не грозился ли батюшка-водяной за что-нибудь наказать сыночка?

Вначале нечисть охотно отвечала на все вопросы. Объясняла, что врагов у дитятки нет, потому как мал ещё. Что за веселящая травка, в лесочке неизвестно. Упыри да кикиморы для веселья, да и то по большим праздникам, потребляют сушёные мухоморы. Но на дне омута мухоморы не растут. А уж сушить оные в воде ещё никто не пробовал. На берегу же малыш покамест не бывал, потому как ходить и говорить не умеет.

Все рассказы Змеелюб аккуратно записывал на бересту, требовал, чтобы свидетели оставляли свою подпись. Но грамотных среди обитателей омута и болотец не было. Да и боялись они бересты с записями – а вдруг там какой-нибудь заговор?

Кикиморы, лешие и прочие неграмотные при виде дознатчика начали разбегаться. И с помощниками вышла накладка. Переростки, почувствовавшие сладость власти, время от времени кого-нибудь вылавливали и принимались лупить – мол, правду они ищут! Особенно доставалось отвергнувшим их русалкам, которых притаскивали для дачи новых объяснений. Вскоре всё население озлобилось настолько, что приступило к активному сопротивлению...

Первыми пострадали игоши. Рассерженный водяной однажды так отмутузил обоих оболтусов, что те убежали к своей матушке. Потом не выдержали русалки. Однажды, когда Змеелюб сидел на бережку и обдумывал действия на следующий день, одна из длинноволосых красавиц вдруг подплыла к нему и попыталась затащить в воду. Хорошо, что она слегка поспешила – не дождалась подхода подружек. От одной барышни Змеелюбу хоть и с трудом, но удалось вырваться. А ежели бы их было две...

Вечером у Змеелюба состоялся тяжелый разговор с водяным. Хозяин омута безо всяких обиняков заявил, что ежели тот в течение ближайших суток не найдет малыша, то быть ему скормленному ракам!

А ведь скормит!

Змеелюб был гордым мужиком, но пришлось сломить гордыню и идти за помощью к Вукше.

Выслушав печальную повесть, ведун хохотнул:

– И чего ты на старости лет на Белую змею позарился? Али не знаешь, что не бывает таких змей?

– Да знать-то я знаю, – скривился Змеелюб. – Но подумал, а вдруг да нечисть больше меня знает?

– Нечисть... Нечисть, она завсегда нашего брата обмануть норовит.

– Так водяной вроде бы свои обещания всегда держит. Вон, лет пять назад он соседу всю рыбу в кости проиграл, так из нашей речки в Ржавянку не то что щуки, так и пескари ушли.

– Ты ещё вспомни, как лешие друг дружке зайцев да белок проигрывают. Но одно дело – слово между своими держать, а другое – человеку. Слово, что нечисть человеку даёт, ничего не стоит.

– Думаешь, послать мне водяного куда подальше?

– Послать-то ты его можешь, только к речке теперь и близко не подойдёшь. Проживешь ты без речки-то? Вот то-то же. Да и сам понимаешь, не только в этом дело.

– Понимаю, – грустно вздохнул Змеелюб. – Это нечисть перед человеком может своё слово не держать, а человек не может. Пообещал – сделай.

– Ладно, знаю я как твоему горю помочь...

Утром Змеелюб пришел к омуту. А водяной уже сидел на бережку, демонстративно помахивая здоровенным раком.

– Ну, есть новости? – строго спросил владыка омута.

Змеелюб не стал ходить вокруг да около, а сразу спросил:

– Скажи-ка, дедушка, сколько в нашей округе водяных?

– Да кто его знает? Почитай, в каждой речке наш брат сидит. Если река большая – так и не один. Это, брат, много от чего зависит: сколько деревень в округе – в смысле жертв там, утопленниц. Опять же – где рыба ловится, а где нет. Ух, даже и не скажу. В общем, много. А зачем тебе это надо?

– Для дела... Теперь скажи – у кого из твоих знакомых детки есть?

– Куда энтим-то доходягам деток иметь! Ни в жисть, – самодовольно прищурил пучеглазые глазки собеседник.

– А может такое быть, чтобы водянёнок появился и об этом чтобы никто не знал?

– Ну, – важно ответил собеседник, – кто же об этом молчать-то станет? У нас ведь дети не плодятся так, как у вас. У нас каждое дитятко – событие!

– Откуда же у соседа твоего, что в Надпорожском омуте живёт, водянёнок появился? Возрастом как твой будет. Когда и вырасти успел?

Дедушка-водяной осмысливал сказанное, густо зеленея с каждым мгновением. Резко нырнул в омут. Вынырнул, держа в руках увесистую дубинку. Забыв о солидности, резво побежал прямо по воде. Скаковой сом, выныривая над поверхностью, с трудом, нагнал старика только через полверсты...

Змеелюб даже не успел напомнить об обещанной Белой змее. Но решил, что не дело это – наживаться на отцовском горе.

Русалка

На белом свете (а также в глубинах морских и речных) обитает много русалок. Все они разные. Взять, например, морских – каждая из девушек имеет хвост. Не такой, как у селёдки, а такой же, как у дельфина. Не зря умные люди говорят, что дельфины и русалки друг другу свойственниками приходятся. А ещё говорят, что дельфины за русалками ухаживают и в жёны берут. Странно, да?

Хотя, с другой стороны, как посмотреть. Дельфин – вроде бы не совсем рыба. А наука современная знает – что даже и совсем не рыба. Может быть.

А если здраво рассудить – откуда на дне моря мужиков найти? Морячки с затонувших кораблей? Так пока они до дна-то дойдут – акулы загрызут да мелкие трупоеды. Про русалов же никто и не слыхивал.

Лесные русалки – те хвоста не имеют. Но они какие-то косматые и дикие. Сидят на деревьях день-деньской, милуются с лешими. У деревенских баб холст на одёжку выпрашивают. Попробуй, откажи. В лес можно уже и не ходить... А зимой эти бестии медведей из собственных берлог выгоняют. Озорные...

Но самые красивые – речные. Вместо хвоста – стройные ножки. А волосы растут там, где и положено. А фигурка! Посмотришь – глаз не оторвешь.

Новая русалка появляется очень просто. Утонет девчонка – случайно ли, намеренно ли. Не захочет дедушка-водяной отдать тело родичам – не смогут они похоронить тело, и становится на одну русалку больше. Те, кто потолковее – пополняют гарем водяного. Безалаберные живут сами по себе. Хотя и они вынуждены считаться с приказами речного владыки. Но это в исключительных случаях.

Целыми днями русалки играют друг с другом, водят хороводы. Обожают делать мелкие пакости – путать снасти у рыбаков, пугать ребятишек, щипать купающихся парней. Помнится, долго хохотали над тёткой, что белье полоскала. Полощет, полощет – аж взмокла вся. А русалка в это время бельё из кучи полосканного в другую кучу перекладывает...

Если кто говорит, что русалки топят людей – не слушайте. Очень им это надо. Зачем делать зло бывшим сородичам?

Водяной, тот да, может и под воду затащить. Но даже он топит лишь тех, кто забрался в его омут – чтобы не баловал народ. Место для купания нужно с умом выбирать и пьяными в воду не лезть. А топить всех подряд? Что с такой прорвой народа делать?

Есть у каждой русалки гребешок. У кого костяной, у кого деревянный. Им не только волосы длинные расчесывают. Может русалка в трудную минуту бросить гребень оземь и появляется маленькое озеро... Но если ушла далеко от воды, да без гребня – беда. Высохнут волосы. Погибнет речная дева... Умением своим девушки не злоупотребляют.

Было дело – то ли пятьсот, то ли тысячу лет назад. Поссорились две красавицы и бросили друг в дружку гребнями... Последствия расхлебывали не один десяток лет. Мало того, что разлившаяся вода затопила деревню с жителями... Понесла убытки и нечистая братия. Несколько леших остались без охотничьих угодий. Из размытых омутов разбежались перепуганные гаремные русалки и сомы.

Водяные потом потратили кучу времени, чтобы собрать своё добро. Порой вместо своего прихватывали чужое. Начинались споры. Даже драки. Каждый хотел вернуть своё. Но чужое отдавать не желал никто! Лет, наверное, с сотню междоусобицы длились.

Когда известие о случившемся достигло ушей Морского царя, тот рассвирепел. Не потому, что жаль какую-то деревушку или шибко расстроили тяжбы водяных. Всё гораздо проще. Какому большому начальнику захочется вникать в мелочи? А уж Морской царь, который с Перуном и Дажьбогом мёд пивал...

А тут ему пришлось успокаивать речных подданных. Самому!

Повелел тогда царь: «Впредь установить испытательный срок для новеньких. Девкам гребни давать не ранее, чем через два года. За этот срок узнать всю подноготную». Непослушных пообещал поселить в колодцы в пустынях. Верблюды по две недели от одного к другому идут...

К числу «вольных» русалок принадлежала Лаврушка. Каталась девушка на лыжах по лесу. То ли зайцев ловила, то ли зайцы её гоняли.

Выскочила лыжница на замёрзшее русло и ухнула под лёд. Сидела в речке до самой весны одна-одинёхонька, лыжи с тоски изгрызла и чуть не свихнулась от скуки.

Делать нечего. Хошь не хошь, а пришлось русалкой становиться.

Гребень волшебный ещё не заработала, поэтому далеко от воды отходить боялась. Тем более что волосы имела гораздо короче русалочьих. В те годы большинство девчонок так стриглись. Сохнут быстро.

...В это утро Ждан ходил в лес. На старой вырубке выросла целая прорва опят. Нужно было поспешить, пока пастух не пригнал туда стадо. Собирать вслед коровам, которые обожают грибы – удовольствие маленькое, а отваренные опята, слегка подсолённые, сдобренные зеленым лучком и сметанкой... Ум-м! Вкусно.

Собирать грибы было одно удовольствие. Парень даже не заметил, как набрал полную корзину. Можно возвращаться домой. Дел сегодня много... А когда в деревне дел мало?

Старая вырубка пользовалась дурной славой. Бил в ней ключ, облюбованный приблудной виллой (существо вроде русалки, только злобное). Попьёт из её родничка молодец – ума лишится, попьёт конь – обезножеет. Коварную бестию прогнал сам дедушка-водяной. Тому уже лет полста минуло, а дурная память осталась.

Но Ждан ещё в молодости был из тех людей, которых и людоедом испугать сложно. А уж местом... Ха-ха.

Однако даже он удивился, когда наткнулся на свернувшуюся в клубок девушку, сладко спящую у родничка...

«Нимфа! Или дриада!» – обрадовано подумал парень.

– Да русалка я, дурень, – отозвалась девчонка.

Парень спорить не стал, а во все глаза принялся разглядывать родниковое диво. В округе считались красивыми приземистые, толстожопые девки, так что стройную русалку сочли бы тощей, длинноногой и большеглазой.

Девушка хихикнула и бултыхнулась в воду. Русалка-то она русалка, но мыслила чисто по-женски. Ей ужасно нравилось внимание, но в то же время хотелось немножко промурыжить парня за прошлую жизнь. Когда бегала за ним, с подружкой подралась. А всё из-за кого? Из-за него, паразита. А он даже не заметил. Теперь пусть сам помучается. Даже жалко, что раньше не догадалась утонуть.

Донельзя озадаченный парень побрёл домой. Но скоро вернулся обратно. И теперь использовал любую минутку, чтобы прибежать в лес, к родничку.

Русалка с нетерпением ожидала встреч. Ещё в земной жизни она была к нему неравнодушна. Конечно, месяцы, проведённые в воде, порядком остудили кровь у девушки, но бесчувственной она не была.

Первое время поддразнивала. Потом решила – хватит. Не то, чего доброго, либо совсем уйдет, либо может вслед броситься. Ни то, ни другое Лаврушку не устраивало. Водяной и девок-то неохотно оставлял на дне, а уж мужиков – тех сразу скармливал рыбам и ракам. Благо, хозяйство большое, а мороки лишней...

Лаврушка стала выходить на бережок. Вначале сидела недолго. Потом подольше. Слушала стихи и предания, которые знал Ждан.

А дальше всё как обычно. Робкие прикосновения рук, поцелуи...

Подруги-русалки откровенно завидовали. Ну-ка, охмурить такого парня! Тем более живого!

Обычно живые ребята при встрече робели донельзя, до мокрых штанов. Такое вспоминалось со смехом. Но в глубине души после каждого такого случая рос комочек грусти. Что такое годы для русалки? Каждая в душе девчонка. Каждой хочется быть любимой...

Первым, кто обратил внимание на состояние парня, была матушка. Её давно беспокоило, что сын, которому скоро заводить семью, не обращает внимания на девушек. Сейчас вроде как на человека начал походить. Живёт как все. Приходит домой под утро. Губы от поцелуев распухшие. Глаза квадратные, обалделые.

Поначалу матушка обрадовалась – все молодые были. Потихонечку начала выяснять – с кем сынок гуляет. Нужно же заранее знать – кого в дом сын введёт?

А когда узнала, чуть не рехнулась. Народец-то в деревне разный. Кое-кто запоглядывал косо. Особенно те, у кого были дочки на выданье.

Парень-то работящий, красивый, сильный, добрый. А теперь?

Выбрал бы девку, пусть чужую дочку, всё не так обидно. Так нет же, не нашим и не вашим. Ладно, ну в крайнем случае, вдовушку. Или даже если бы увёл чужую жену. Плохо, безобразно. Но по-человечески понятно! Жениться нужно на простой женщине, чтобы и дом был полная чаша и дети. А тут утопленница! Влюбиться в русалку – всё равно, что в покойницу.

А что делать теперь? Дитё большое. Поперёк лавки не уложишь.

Матушка пыталась переговорить с Вукшей:

– Хоть бы ты встрял. Может, тебя послушает? Объясни моему дураку, что не дело делает. Сколько девок кругом. Любая замуж пойдёт. Человеку человек нужен. Мужику – баба, а не рыба, пусть она и краше.

Старый кузнец только помотал седой головой:

– Лезть парню в душу не буду, и тебе не советую. Сама знаешь – в сердечных делах советчиков не бывает. Поступит всё равно по-своему.

– Может, с дедушкой-водяным поговоришь? – убивалась мать. – Уж я бы ему в подарок овечку принесла. А то и тёлочку. Для такого дела не жалко. Пусть он эту девку куда-нибудь зашлёт.

– С водяным поговорить могу, – усмехнулся Вукша. – Он мне кое-что должен, напомню. Ушлёт он её. А дальше-то что? Ждан твой – парень дошлый, узнает, кто водяного надоумил. Тогда ни тебе, ни мне у мальчишки веры не будет. Ты сына потеряешь, а я друга.

– Так что же делать-то теперь?! – мать почти кричала.

– Ждать. Или уходить ему надо отсюда.

Мудрый Вукша опять оказался прав. Пришёл конец и этой истории.

Ну, понимали и Ждан, и русалка, что нет у них будущего. Что ничем хорошим не закончится. Но дело даже не в этом.

Матушка, хотя это ей и стоило бессонных ночей и пролитых в подушку слёз, пообещала сыну, что проклянёт его, а то и ещё хуже – наложит на себя руки, если тот не уйдет.

Русалка прощаться не вышла. Подружки сказывали, что ревмя ревёт, но обещала ждать. Когда вернулся, то никто уже не знал – где она и что с ней. Может, уплыла куда-нибудь в дальние края. Или не выдержала она сердечных мук и вышла на сушу... Но это уже будет другая история.