Глава первая

– Папа, папа, там нунин!

– Где?!

Старый Грил рванул рычаг вездехода и, не дождавшись полной остановки, распахнул люк, затем, на лету передёрнув плазменный боярд, спрыгнул с брони.

– Где? – повторил он ещё раз, хотя и сам уже увидел за угольной насыпью чёрную выпуклую спину.

Затратив на то, чтобы поймать нунина в круг прицела, всего полсекунды, он плавно нажал курок. Шипящий сгусток плазмы вспыхнул яркой кометой и полетел над пустыней, поджигая жаром раскалённого воздуха высохшие кусты комиллы.

– Хороший выстрел, Грил! – выглянул из вездехода оператор бура Сиг. – Я сверху видел, ты прожёг его насквозь, точно за вторым горбом.

– Ты его убил? – оттеснив Сига, высунулся подросток Жимми. – Можно я сбегаю посмотрю?

– Погоди, пусть сдохнет.

Выбрасывая в воздух бурые сгустки крови вперемешку с тучами чёрной пыли, за холмом извивалось существо, опутанное собственным хвостом и гибкими, усеянными присосками щупальцами. Оно билось в агонии, издавая протяжный свист, временами переходящий в ультразвук, отчего казалось, что оно замолкает. Но затем свист возвращался в слышимый диапазон и вновь невыносимо давил на уши.

– А теперь можно? – спросил Жимми, заметив, что нунин наконец-то затих.

– Рядом могут быть другие, – остановил его Грил. – Сиг, прикрой нас, если появятся ещё.

– Нет здесь больше никого, – заупрямился его напарник. Ему самому не терпелось посмотреть на убитого нунина. – Куда ни глянь, это единственный холм, где он мог спрятаться.

– Ладно, идёмте, – согласился Грил, проверив в боярде оставшиеся заряды.

– Я такого, со щупальцами, ещё не видел, – отстав на шаг и спрятавшись за спиной отца, произнёс Жимми.

– А каких ты видел? – хмыкнул Сиг, расценив его слова как детское хвастовство. – Увидеть нунина – большая редкость. Больше даже, чем получить право на пролонгацию.

– Видел! – обиженно поджал губы Жимми. – Наставник Даби показывал нам на проповеди чучело нунина с пятью лапами и тремя глазами вдоль горба. А приманивающие лицо и рука у него были спрятаны на груди в серой шерсти.

– Знаю я того нунина, – улыбнулся Сиг. – Когда я был ещё таким, как ты, у него имелось восемь лап, но три отсохли и отвалились, а слепой Даби этого даже не заметил, и подозреваю, что теперь он выдаёт чучело за новую разновидность нунинов.

– Раньше они так близко к Куполу не подходили, – прекращая спор, поднял руку Грил. – Нужно обязательно доложить Синедриону, где мы его подстрелили.

Он остановился в пяти шагах от лужи фиолетово-чёрной жидкости, вылившейся из такого же фиолетово-чёрного тела, и, приподняв боярд, заглянул за холм. Нунин лежал, разбросав щупальца в стороны, а раскрытая пасть с двумя крючковатыми жалами-клещами служила подтверждением, что тварь уже мертва.

– В доказательство я срежу у него с горба рог, – вышел вперёд Сиг. – Синедрион может не поверить словам, тем более, если мы скажем, что убили его недалеко от шахты.

– Можно, и я отрежу? – обрадовался Жимми. – Джил и Ром умрут от зависти!

Жимми обогнал Сига, но вдруг внезапно остановился, словно наткнулся на стену. Рядом с покрытой бородавками головой нунина из округлого тела, обтянутого чёрной блестящей кожей, торчала неестественно белая человеческая голова. Словно залитые кровью, красные глаза её были открыты и смотрели точно на Жимми. От её взгляда ему стало страшно, и он попятился, невольно спрятав за спиной нож. Рядом с головой, казавшейся бесполезной обузой среди множества щупалец, свисали на землю две нелепо и расслабленно вытянутые человеческие руки. Одна торчала из тела по плечо, другая – лишь по локоть. Когда Грил подошёл к нунину и отбросил стволом скрывавший половину тела хвост, Жимми увидел на боку существа уж совсем странную часть, напоминающую человеческую спину, с отчётливо проступающим позвоночником и выпирающими лопатками.

– Они имитируют нас, – перехватил ошеломлённый взгляд Жимми Сиг. – Копируют, подманивают, хотят подобраться поближе – и всё для того, чтобы потом напасть.

– Да, да... – через силу сглотнул Жимми, подавив подкативший к горлу ком. – Наставник Даби говорит то же самое.

– Ты смотри не на то, что нунин хочет показать, а на его челюсти и хвостовой шип, – Сиг уверенно схватился за горб существа и вонзил под костяной рог лезвие ножа. – Чтобы убить человека, ему нужен всего один миг. Прими мои поздравления, Грил, ты действительно уложил его наповал единственным выстрелом. Когда я выезжал на осмотр Купола с Михалом, нам тоже подвернулся нунин. Мы по нему палили с двух стволов, но он всё равно ушёл. Хотя я видел, что мы точно попали несколько раз.

– Михал говорил, что тот нунин был очень крупный.

– Да уж... побольше этого, – согласился Сиг. – Наверняка сдох где-нибудь за хребтом, но трофеем нам так и не достался.

– Откуда они приходят? – спросил Жимми, всё ещё не решаясь и себе срезать с горба трофей.

– Издалека. Отсюда не видно. Поговаривают, что из Красного леса. Наставники говорят, что где-то есть такой за горизонтом. Вот он оттуда и пришёл. Нунин следил за нами. Видел, как мы проехали к шахте, и ждал, когда будем возвращаться обратно.

– Но он ничего не смог бы сделать нам в вездеходе. Никакие шипы не пробьют броню. Может, он и не хотел нападать?

– Не болтай ерунду! – отмахнулся Грил. – Ты говоришь так, словно тебе его жаль. Это опасные твари, которых нужно уничтожать при первой возможности. И прежде всего опасности подвергаемся мы – те, кто выезжает за Купол.

– Наставник говорит то же самое, – виновато склонил голову Жимми. – Слово в слово.

– Нас всех воспитывали наставники, поэтому мы все и говорим их словами, – миролюбиво похлопал его по плечу Грил. – Не прикасайся к нунину. Бывает, что их кровь ядовита, и без рукавиц, как у Сига, нельзя. Сиг, когда покажет рог Синедриону, отдаст его тебе. Отдашь, Сиг?

– Конечно, отдам. Беги в вездеход, а нам с Грилом нелишне поговорить с глазу на глаз.

Дождавшись, когда Жимми вскочит на гусеницу вездехода и скроется в люке, Сиг открыл было рот, но Грил его опередил:

– Я знаю, что ты скажешь, можешь не продолжать. Жимми так делает только за пределами Купола и только когда мы одни. И я не могу ему это запретить. Да и не хочу. Официально он мой помощник, назначенный Синедрионом для обучения, и не более того. Жимми проговорился при тебе случайно, разволновался, увидев нунина. Ну, а ты-то болтать не будешь? Мы же не один день вместе работаем? А если я что-то узнаю о тебе, то уж будь спокоен – трепаться не стану.

– Да мне-то всё равно, – пожал плечами Сиг. – Это не такой уж и страшный проступок. Конечно, наставникам не понравится, если узнают, что ты рассказал ему, кто его отец.

– Для меня это тоже было секретом. Он сам как-то разузнал.

– А кто его мать, ему известно?

– Нет. Тайна пролонгации здесь не была нарушена. Я спрашивал Жимми – утверждает, что не знает. А я, для его же безопасности, никогда эту тайну не выдам.

– Пошли, Грил, – Сиг кивнул на вездеход. – Смотри только, чтобы он не проговорился внутри Купола. Признаться, я сам не представляю, как поступлю, когда получу право на пролонгацию и буду знать, что где-то есть мой сын... или дочь.

– Поначалу это легко. Затем ты теряешь покой и не можешь ни о чём думать, кроме ответа на эту загадку. Заглядываешь в лицо каждому подростку, и гадаешь – а вдруг это мой?

– Ты так и не сказал, как догадался, что именно Жимми твой сын? Признайся, кто-то из наставников шепнул?

– Говорю же, я не знал! Жимми очень пронырливый и настырный, – не без гордости улыбнулся Грил. – Он не боится наставников так, как должен. Не удивлюсь, если окажется, что он сумел пробраться в репозитарий Синедриона. А вот это, как ты сам понимаешь, уже серьёзный проступок. Он сам напросился ко мне в помощники, а когда сказал мне, для чего он это сделал и кто он для меня, я ему сразу же поверил. Однако откуда узнал – не признаётся. Но летопись пролонгации ведётся только в репозитарии. Так что, если ты нас выдашь, он может закончить свою жизнь в поглотителе. Но предупреждаю, я его не отдам и возьму всё на себя.

– Пошли, Грил, – повторил Сиг. – Можешь не волноваться, я никому не проговорюсь. Где мне ещё найти такого напарника? А сын у тебя хороший. Я буду рад, если где-то у меня будет такой же. А может, Жимми в своё время и мне поможет узнать мою тайну? – засмеялся он, хитро подмигнув в сторону Купола. – Это была бы стоящая сделка за моё молчание!

– Сначала дождись пролонгации, – хмыкнул Грил. – А потом уж торгуйся.

Возвращались к вездеходу молча, каждый думая о своём. Сиг вертел в руках отрезанный рог, Грил – ещё тёплый после выстрела боярд. Сиг думал, как жаль, что не он первый среагировал на выкрик Жимми и не выстрелил в нунина. За убийство этой твари, тем более недалеко от Купола, его бы точно отметили. Возможно, повысили бы и доверили собственный вездеход, а может, даже обратили внимание на его отличные гены, и Синедрион принял бы решение на пролонгацию вне очереди. Грил же смотрел в спину Сига и думал, не совершает ли ошибку, ему доверившись. Сиг молод, ненамного старше его сына, но неизвестно, может ли он так же держать язык за зубами, как Жимми, и не проговорится невзначай, как его сын? Если Синедриону станет известно, что Жимми всё же пробирался в репозитарий, то наказание будет неотвратимо. И даже если Грил, решив, что пожил уже достаточно, возьмёт всё на себя, ему не поверят. Наказание всё равно понесёт его сын. Его расценят как генетический брак, и угроза закончить жизнь в поглотителе для Жимми не лишена основания. Так уже было. Наставники не любят, когда суют нос в их тайны. Но если сейчас выстрелить в спину Сигу, то тайна так и останется тайной. Можно всё свалить на нунина, который, прежде чем Грил успел его убить, разорвал любопытного оператора бура в клочья. В такие мелкие клочья, что даже не было возможности привезти его тело, чтобы предать поглотителю. Жимми он всё объяснит, и сын его, конечно, поймёт и станет хранить ещё одну тайну, которая ещё больше их сплотит, а уж как сам Грил будет её хранить, и говорить не стоит...

Сиг ловко запрыгнул на бронепанель вездехода и подал руку Грилу. Грил задумчиво посмотрел на протянутую ладонь и вдруг неожиданно для себя произнёс:

– Это был хороший выстрел, Сиг. Ты отличный стрелок.

– Я? – у его напарника от удивления смешно вытянулось лицо, и Грил, облегчённо выдохнув, понял, что делает всё правильно.

– Ты. Мы с Жимми хорошо видели, как ты уложил его первым же выстрелом. Я даже вездеход остановить не успел, как ты уже целился на броне. Я так и доложу Синедриону, что, если бы не ты, эта тварь удрала бы в пустыню. А если нунин повадился к Куполу, то не успокоится, пока в следующий раз не подстережёт кого-то, уже не такого расторопного, как ты.

– Спасибо, Грил, – не сумев скрыть радости, расплылся в улыбке Сиг. – Теперь ты можешь быть само спокойствие. Конечно, я и так бы молчал, но теперь-то мой рот будет нем, как у того нунина, что показывает детям выживший из ума Даби.

«Точнее и не скажешь, – подумал Грил. – Наставники не любят ложь, так же, как не любят и правду. И если ты раскроешь нашу тайну, то всплывёт и твой обман. Он невелик, но вполне достаточен, чтобы усомниться в качестве твоих генов. А этого ты как раз больше всего и боишься».

Но чтобы окончательно быть уверенным, что крепко прихватил Сига за язык, Грил зевнул и нехотя произнёс:

– Я слышал, что Синедрион решил жёстче относиться к отбору нашего генофонда. Но уверен, что тебе ничего не грозит. Особенно после того, как ты сегодня показал свою меткость. Да и угля мы привозим больше остальных. А это только твоя заслуга. Так что, думаю, скоро тебя отберут на пролонгацию. Всего лишь два восхода синих солнца назад умерли три обывателя нашей общины. Ей нужно пополнение. Так что я уверен – скоро у тебя появится дочь или даже сын. Вот тогда ты меня поймёшь. А мы с Жимми подумаем, чем тебе помочь.

Сиг важно кивнул, словно у него уже появился продолжатель его генов и он преодолел важную веху в жизни каждого обывателя общины. Он тут же на глазах постарел, сгорбился, будто опыт зрелого мужчины разом обрушился на его плечи, и даже редкий светлый пушок ещё не сформировавшейся бороды теперь казался седыми космами, торчавшими из морщинистого подбородка.

– Пора, – он величественно взглянул на едва пробивавшийся сквозь густую атмосферу голубой диск. – Скоро появится красное солнце. Мы обязаны вернуться до его восхода.

– Это точно, – охотно согласился Грил и опустил голову, пряча улыбку. – Кто-то из наставников мне говорил, что в его тусклом свете мы можем не заметить спрятавшегося в бункере с углём нунина и завезём его под Купол.

– Мы не должны этого допустить! – зазвенел металлом голос Сига.

На этот раз Грил с трудом подавил приступ хохота.

С Сигом было легко. Он правильно поступил, что не убил его по пути к вездеходу. Тогда ему дали бы другого оператора бура, который мог оказаться поумнее глупого и самоуверенного Сига. Наверняка после откровенной лести Грила Сиг возомнил себя спасителем общины. Может, даже в мыслях примеряет на себя мантию наставника. Он так легко поверил в то, что полный бункер угля – это только его заслуга, что Грилу даже стало обидно. Но за возможность управлять им Грил был готов простить Сигу и эту дерзость. Конечно, с ним было легко. Куда сложнее было с сыном. Временами Грил сомневался – его ли гены живут в крови Жимми? Мальчишка был не по годам умён, любознателен и рассудителен. Такого Грил не замечал ни за собой, ни за его матерью Сарой. Пожалуй, Сара даже была глупее Сига. За время, выделенное Синедрионом для пролонгации, когда они жили вместе, Грил не заметил каких-либо проблесков её ума. Даже читать она могла с большим трудом. Сам Грил тоже не очень быстро освоил такое сложное занятие, как чтение. Гораздо позже, чем это сделал его сын. Жимми же ловил всё на лету. Всего одной поездки за пределы Купола хватило ему, чтобы освоить управление вездеходом, и ещё меньше – чтобы управляться с буром получше Сига. Всё говорило о том, что у него есть немало шансов, повзрослев, превратиться в наставника. Если бы не одно «но»... Жимми мог в одно мгновение перечеркнуть сложившееся о нём мнение, как о подающем надежды подростке, очень неудобными вопросами. Запретными вопросами, на которые никто не знал ответов, и которые выводили окружающих из себя. Особенно наставников. Этими вопросами он и Грила частенько ставил в тупик. Например, почему движется вездеход? Почему поглотитель берёт уголь, тела умерших, износившуюся одежду, даже завезённые с углём ветки комиллы – любую ненужную или поломавшуюся вещь, а выдаёт воду, пищу или любой предмет, который может понадобиться жителям общины? Почему они живут под Куполом, откуда он взялся, что его держит и как вездеход открывает проход сквозь его оболочку? Или что за шары пролетают высоко в небе над пустыней? Как объяснить то, что считаешь обычным, и то, что всегда было рядом? Идол-наставник Наум объяснял, когда ещё Грил был таким, как Жимми, безапелляционно и единственно так: это истина! Она непреложна, не требует доказательств, изучения и копания в её истоках. Это истина, и всё! Она была, есть и будет! И принимать её следует такой как есть!

Грил сел за пульт вездехода.

«А всё-таки, почему ты движешься? – он взялся за штурвал и сжал ладони. – Я нажимаю на ручку, и ты начинаешь движение. Что за сила заставляет тебя ползти, и при этом ещё тащить бункер с углём? Ну вот! – Грил покосился на сына. – Уже и я заразился от Жимми тягой к вопросам...»

Хотя, когда он сам впервые выехал за пределы мутной оболочки Купола и увидел парившие в небе шары, то тоже спросил о них сидевшего рядом опытного и не раз выезжавшего к дальней гряде оператора бура Брута. Тот удивлённо поднял голову, затем сплюнул под ноги.

– Твоё дело – дотащить нас к шахте, а моё – наковырять угля. Запомни это и никогда не забивай голову ненужным дерьмом.

Грил посмотрел сквозь выпуклый блистер в небо в поисках пролетающего шара. Бывало, что их висело сразу несколько. Сейчас же медленно плыл всего один, и то слишком высоко. На такой высоте он казался не больше сжатого кулака. Но Грил знал, что он гораздо больше. Если шар опускался ниже, то даже мог заслонить солнце и выглядел не меньше кабины вездехода. Когда Жимми впервые оказался за пределами Купола, он тоже первым делом спросил о появившемся над головой шаре. Ответить ему так, как Брут, Грил не смог. Он честно признался, что не знает, но поспешил заверить, что шары безобидны, неопасны, и лучше их не замечать, не обращать внимания и никого о них не спрашивать. Особенно наставников.

Вездеход вздрогнул, и Грил постарался выбросить всё лишнее из головы. В медленно наползающих сумерках их следы, оставленные в начале смены и ведущие обратно к Куполу, проступали всё хуже и хуже. Не хватало ещё сбиться с пути и заблудиться. Но в исчезающем сиянии заходящего голубого солнца он увидел серый полукруг и успокоился. Нос вездехода смотрел точно на него, и если они не успеют вернуться к наступлению тьмы, то мимо Купола не проедут. Гусеницы тяжело заскрипели по песку и поволокли полный бункер на широких полозьях вдоль оставленной ещё на рассвете колеи. Сиг никак не хотел выходить из образа и молча, вздёрнув подбородок, с видом идол-наставника смотрел сквозь стекло кабины. Он недовольно поморщился, когда вездеход качнулся, наехав на каменную глыбу, и, склонив голову, закрыл глаза. Сиг представлял, как будет рассказывать другим операторам буров о подстреленном нунине. Ему так понравилась эта мысль, что он уже и сам уверовал в её правдивость. А что? Всё по-честному! У Грила есть сын, у Сига сына нет. Но если Сиг расскажет тайну Грила Синедриону, то у него тоже сына не станет. Его казнят в поглотителе. А если Грил подтвердит, что нунина убил Сиг, то и у него останется сын, и у Сига, может быть, появится возможность получить продолжателя генов. А в том, что Синедрион обязательно отметит его поступок досрочной пролонгацией, Сиг был уверен.

Голубое солнце скрылось, и наступил короткий период тьмы. До Купола осталось совсем чуть-чуть, но они не успели. Грил включил прожектор над кабиной вездехода и сделал полный оборот. В темноте они могут не заметить подкравшегося нунина и завезти его под Купол. Такого никогда не было, но жёсткие правила требовали переждать период тьмы, дождаться красного солнца, затем осмотреть со всех сторон вездеход и бункер, и лишь после этого продолжать движение.

– Помоги мне, – произнёс Грил.

Сиг встрепенулся и привстал с кресла.

– Наблюдай сзади, а я по курсу, – Грил включил второй прожектор, направленный в сторону бункера. – Жимми, ты у нас самый глазастый, смотри по кругу.

Потянувшись к боярду, Сиг положил его рядом. Если появится нунин, на этот раз его подстрелит только он. До боли в глазах Сиг всматривался в каждую тёмную точку, но вокруг не замечалось никакого движения. Он нетерпеливо ёрзал, сжимал вспотевшие ладони, искоса подглядывал в сектор Грила, но ни один нунин так и не появился. Затем взошло красное солнце. Тусклый кровавый свет залил пустыню, покрыв её песок бурыми и чёрными пятнами. В этих пятнах легко затеряться хоть стае нунинов. Особенно тем из них, которые обладали плоским, приземистым телом. Нехорошее время. Грил его недолюбливал и всегда старался вернуться под Купол в светлый период. Однако незапланированная остановка сломала его планы, да и Сиг бурил дольше обычного. Грил взглянул на красный диск, пробивавшийся сквозь тучи лишь тусклым контуром, и решительно распахнул фонарь кабины.

– Мой вездеход, твой бункер, – приказал он Сигу. – Жимми прикроет нас обоих.

– Но ты же видел, что никого не было, – заартачился было его напарник. – Так близко к Куполу нунины не подходят.

– По правилам – мой вездеход, твой бункер, – Грил остался неумолим. – А в следующий раз будешь порасторопней с углём, чтобы успевать вовремя.

«Сиг трусит, – подумал он. – Всё-таки гены у него никудышные. А получается, что я делаю всё, чтобы он передал их дальше, ухудшая качество общины». – Грил взглянул на Жимми и прикусил губу. Как же всё-таки не вовремя не сдержался его сын! И откуда только взялся этот нунин? – «Как ни умён Жимми, он ещё слишком мал и не может полностью контролировать свои чувства», – вздохнул Грил.

Он тоже был уверен, что никакой нунин не смог бы под лучами прожекторов проскочить к вездеходу, но правила есть правила. Без страха Грил обошёл вездеход по кругу, заглянул в каждую щель, в короб генератора, под ленты гусениц и вернулся в кабину. Сиг был уже здесь, хотя на то, чтобы осмотреть бункер, требовалось куда больше времени, чем проверить вездеход. Грил рухнул в кресло и брезгливо хмыкнул. Не будь он связан тайной, ни за что бы не позволил генам Сига продолжить дальнейшее существование. Обязательно доложил бы Синедриону о его трусости. Но увы...

В полном молчании они подползли к Куполу, и лишь скрип песка под гусеницами вездехода нарушал повисшее безмолвие. Жимми виновато поглядывал на отца и бросал осторожные взгляды в сторону Сига. Он уже понял, какую совершил ошибку. Даже воспоминания о нунине отошли на второй план. В волнении покусывая палец, он не заметил, как вездеход погрузился в оболочку Купола плоским носом. В итоге не успел задержать дыхание и получил динамический удар по ушам. Мягко обволакивая вездеход, Купол прошёл внутри кабины, вытесняя внешний воздух. Ни одна его молекула не должна попасть наружу. Прежде чем запустить в кабину внутренний воздух, Купол выдерживал секундный вакуум. Конечно, Жимми знал об этом и всегда набирал полную грудь воздуха, но сейчас забыл и скривился от боли.

«Так мне и надо! – ругал он себя. – Мой язык длиннее, чем щупальца тварей из Красного леса!».

Он тут же бросил беспокойный взгляд на отца, но тот, кажется, не заметил его оплошности. Вездеход с бункером уже прополз сквозь оболочку, и он теперь полностью сосредоточился на управлении. До упора открыв кабину, Грил поднялся в полный рост и, наклонившись через борт, высматривал кратчайший путь к поглотителю. Внутри Купола было светло и безопасно, хотя дышалось не так легко, как снаружи. Слева и справа от продавленной угольными бункерами колеи потянулись полукруглые жилые модули. Как и положено, они заехали со стороны мужского сектора, и первым, кто им встретился, оказался проходчик Додж. Додж в силу своей профессии никогда не бывал за пределами Купола, а потому прибывших оттуда встречал как вернувшихся из ада.

– Грил, как там, снаружи? – выкрикнул он, подстроив шаг к медленно ползущему вездеходу. – Насколько ты сегодня укоротил свою жизнь?

Жимми нахмурился такому невежеству. Сколько он ни объяснял Доджу, что находиться за оболочкой не так уж и опасно, тот каждый раз задавал один и тот же вопрос. И отец, как всегда, давал один и тот же ответ:

– Как видишь, я ещё жив!

Хотя, конечно, всем известно, что находиться снаружи вредно. Постепенно в теле накапливается красная пыль, и, как следствие, из ушей и носа начинает выделяться кровь. Вскоре она льёт, не прекращая, и обитатель общины тихо угасает, пока его не предают поглотителю. Но для этого нужно слишком много времени провести за пределами Купола. Очень много времени! Для того чтобы заболеть «красной болезнью», нужно жить в пустыне. А короткие выезды за углём совершенно безвредны.

– Там сейчас светло? – ни на шаг не отставая, спросил Додж.

– Нет, там сейчас красная ночь, – нехотя ответил Грил.

– Вы опоздали? – удивился Додж.

– Да. Сиг подстрелил нунина.

Сиг будто только того и ждал. Он проворно вскочил и протянул Доджу рог:

– Совсем недавно он был на его горбу!

– Убери это от меня!

Додж испуганно спрятал руки за спину, отошёл от вездехода подальше, а затем и вовсе отстал.

– Тебе повезло! – выкрикнул он вслед и брезгливо обтёр ладони о штаны, словно успел подержать рог в руках.

– Мне всегда везёт! – самодовольно ответил Сиг.

Вездеход прополз насквозь жилой сектор, и впереди показалась выпуклая сфера поглотителя. Не замедляя и так медленного движения вездехода, Грил кивнул Сигу за борт:

– Ты уже не нужен, можешь уходить. Уголь я сам сдам.

Сиг смутился, чуть помедлил, затем решился:

– Кто сегодня из наставников у поглотителя?

– Яркий Свифт.

– Ты ему расскажешь о нунине и обо мне?

– Расскажу, – отвернулся Грил. – Оставь рог.

Теперь Сиг услышал то, что хотел, и, не заставляя себя долго уговаривать, бросил в кресло рог, ещё в чёрной крови нунина, и спрыгнул за борт. Дождавшись, когда он скроется между модулей, Грил наклонился к Жимми и недовольно шепнул:

– Будь внимательней и больше так не ошибайся.

– Прости, впредь я буду осторожней.

– Ну, сейчас-то мы одни, – подмигнул Грил.

– Впредь я буду осторожней, папа, – улыбнулся Жимми.

– Вот так-то лучше. А сейчас беги. И не проспи завтрашнюю проповедь. Наставник Даби хотя и глуп, но злопамятен.

– Не просплю! – радуясь, что так легко отделался, заверил Жимми.

– Погоди, – остановил его Грил и протянул рог. – Возьми. Завтра будет чем похвастаться перед Джилом и Ромом.

– А как же Сиг?

– Не переживай. Наставник Свифт поверит мне на слово. Не забывай, что он когда-то тоже был водителем вездехода и, в отличие от других, обладает добрым нравом. Потому и зовётся Ярким.

Глава вторая

Широкие листья тавои надёжно скрывали личный камень Аяка. Это был только его камень, который он отбил ещё в прошлое цветение у Макра. Крепкие бурые побеги смыкались над пологим тёплым выступом густой крышей и надёжно закрывали от посторонних глаз. Аяк сидел на вершине камня, обхватив колени, сомкнув веки и полностью углубившись в себя – пытался прощупать, что происходит за плотной стеной листьев и тумана. Это упражнение называлось «тогу». Если хочешь быть интересен носителю, ты обязательно должен преуспеть не только в «сиги», но и в «тогу». И Аяк очень старался. Поначалу всё было покрыто непроглядной пеленой, но затем у него начало получаться, и в пелене появились разрывы. В одном из таких разрывов он нащупал рактора. Как носитель, рактор Аяку не нравился. Длинный слепой червь, к тому же довольно медлительный, хотя и обладает гибким сильным телом. Таким сильным, что способен, обвившись вокруг тавои, продавить её крепкий ствол. Другие носители редко рисковали вступать с рактором в схватку, потому что вдобавок к мощному телу он ещё обладал способностью выстреливать ядовитым плевком, летящим далеко за пределы броска его тела. А если рактор понимал, что проигрывает, он мог легко уйти в землю, мгновенно вырыв нору. Многим он нравился, но Аяку – нет. Ему были по сердцу быстрые носители, с мгновенной реакцией и смертельным ударом. Такие, как триэктор или прыгающий сатан. Но пока ещё рактор не уполз из поля видимости, Аяк поспешил определить расстояние до него и остался доволен. Он нащупал рактора очень далеко, за пределами ближнего леса. Стало быть, он улучшил свой прежний результат. Затем, развернувшись в сторону Инкубатора, Аяк сосредоточился на проходившей рядом с камнем тропе и сразу же нащупал Ушу. Похоже, она его искала. В отличие от Аяка, Ушу была слабой особью. И к тому же плохо успевающей в обостряющих упражнениях. Оттого Аяк иногда стыдился показывать при остальных их дружбу. Но сейчас рядом никого не было, и, догадавшись, что рано или поздно она его найдёт, Аяк раздвинул стену листьев и тихо позвал:

– Ушу, я здесь.

Она замерла, затем, повертев головой, пошла, немного уклоняясь в сторону. Ему пришлось ещё раз подать голос:

– Как ты собираешься жить дальше? Ни один носитель не захочет с тобой ассимилироваться. Но тебя, кажется, это не очень беспокоит?

Наконец Ушу вышла к камню и, подхватив с земли сухую ветку, картинно бросила ему в лицо. Она засмеялась, увидев, как Аяк озирается вокруг в поисках средства возмездия. Но так и не найдя ничего подходящего, он снова решил воззвать к её совести:

– Ушу, скоро наступит наша очередь, а ты совершенно не готова. Если ни один носитель не обратит на тебя внимания, ты погибнешь.

– Знаю, – беспечно ответила она, чем вызвала у Аяка оторопь.

– И ты говоришь об этом так спокойно?

– Ты мне поможешь? – спросила она, пропустив замечание мимо ушей. – У меня сзади слетел лист.

Аяк посмотрел ей на спину и заметил:

– Остальные тоже едва держатся.

Он оглянулся на листья тавои и сорвал два самых крупных. Потерев один из них лицевой стороной о камень, пока не выступил розовый сок, Аяк быстро и умело приложил его к спине Ушу. Стремясь свернуться и спрятать раненную, истекающую соком поверхность, лист плотно обтянул её плечи. Затем, сорвав со спины другой, еле державшийся и истёртый лист, он наложил новый. Аяк внимательно осмотрел свою работу и остался доволен. Теперь спину Ушу облегал крепкий эластичный кокон. Если она будет осторожна, то он продержится до следующего цветения, когда листья обретут двойную прочность. Затем он пощупал листья на её руках и ногах. Эти были ещё вполне целые и гибкие.

– Ты только за этим меня искала? Могла бы обратиться к Даво, Элизе или Макру.

– У тебя это получается лучше остальных.

От такой похвалы Аяк зарделся и скромно опустил глаза. Он любил, когда отмечали его незаурядные способности. Но затем Ушу сказала такое, что он тут же позабыл её комплимент.

– У Макра пошла кровь.

– Что?!

– Пока только носом.

Шумно выдохнув, Аяк сел на камень и, вновь обхватив колени, качнул из стороны в сторону головой, затем надолго ушёл в себя. Ушу его не отвлекала. Словно эта новость её совершенно не касалась, она повертела плечами, опробуя удобство своего нового наряда, затем присела рядом и пощупала листья на спине Аяка. На нём они лежали безукоризненно, внахлёст друг к другу, образуя подвижную, но непроницаемую броню. Сразу видно, что он срывал листы в свежий период цветения тавои, когда они самые крепкие. Всем известно, что в обостряющих упражнениях на выживание Аяк превзошёл остальных. Не говоря уж об Ушу. Лёгкая тень пробежала по её лицу, но она поторопилась её прогнать и через силу улыбнулась:

– Макр знал, что это уже вот-вот наступит, но всё равно для него кровь оказалась полной неожиданностью. Он очень тревожится, забился в дальние норы и никому не показывается.

– Кровь всегда неожиданна. Ты понимаешь, что это значит? – не меньше Макра разволновался Аяк. – Мы с тобой следующие!

– Да, – легко согласилась Ушу. – Перед нами никого не осталось.

– Но ведь ты не готова?

– Наверное, – на этот раз она не стала отрицать очевидный факт.

– Ты не сможешь сама выбирать носителя! Это ясно – у тебя слабые способности. Но, Ушу, где вероятность того, что кто-то из носителей вообще обратит на тебя внимание? И даже если это случится, передавить его сознание ты не в состоянии, он полностью подчинит твой разум!

– Так и будет.

Аяк не мог объяснить почему, но за Ушу он беспокоился больше, чем за себя. И в тоже время обречённость Ушу доводила его до бешенства. Он снова начал злиться и попытался в который раз достучаться до её рассудка, вызывая страх перед мрачной перспективой.

– Если ты не ассимилируешься, то погибнешь. Твоё высохшее тело будет лежать в лесу, напоминая остальным, что происходит с теми, кто не борется за себя и забывает слова Хорхе!

– Я уйду далеко. За границу леса, туда, где всегда лежит песок, и где меня никто не найдёт, – вдруг сказала она, и у Аяка предательски дёрнулась щека.

– Но почему, Ушу?

– Наверное, потому, что я слабая особь.

– Так ведь это ты только сейчас такая, а стоит тебе ассимилироваться с триэктором или будвизером, и ты станешь куда сильнее остальных. Мы все будем тебя бояться!

– Такие носители мне тем более не по зубам, – вздохнула Ушу, давая понять, что в определение «слабая особь» она вкладывала куда более широкий смысл, чем отличающееся от жилистого тела Аяка собственное хрупкое телосложение.

– В таком случае, ты могла бы попытаться покорить сорокапута. Хранитель Хорхе говорит, что он хрупкий, но как носитель очень жизнеспособный. И передавить его мозг не так уж и сложно.

– Признаться, он у меня вызывает омерзение.

– Тебе не угодишь! Все носители хороши. Они дают нам возможность сохранить жизнь, – Аяк обиженно отвернулся, но затем решил дать волю чувствам и наговорить Ушу гадостей. – Да, ты права, ты никуда не годная особь. Ни один носитель даже не принюхается в твою сторону! Будешь валяться в пустыне, а я, если тебя найду, то и не подумаю остановиться, чтобы вспомнить над твоим высохшим телом, сколько раз я призывал тебя заняться обостряющими упражнениями! Сколько раз я уговаривал тебя идти в лес, чтобы незаметно следить за носителями?! Сколько раз я бесполезно пытался научить тебя основам тогу?! Но ты меня не слышишь! Разве не так?

– А с кем ты хочешь ассимилироваться? – вдруг спросила Ушу, и Аяк понял, что все его старания оказались напрасны. Вызвать обиду Ушу казалось делом безнадёжным.

– Не знаю. Точнее, у меня есть кое-какие приоритеты, но какого-то одного носителя я выделить не могу.

– Гад мечтает ассимилироваться с будвизером.

Аяк мельком взглянул в её лицо, пытаясь определить, случайно или в отместку Ушу упомянула имя его злейшего врага. Гад был старше и сильнее Аяка. Инкубатор дал новорожденного Гада на целый цикл цветения раньше, чем родился Аяк. И все последующие циклы их роста они друг друга ненавидели. Никто из них не смог бы вспомнить, с чего всё началось и в какой момент возникла точка отсчёта их ненависти, но постепенно это чувство перешло в стадию внутренней потребности. У Аяка от одного вида Гада внутри всё переворачивалось и клокотало. Хотелось дать волю кулакам или впиться тому зубами в лицо, а ещё лучше в шею. Впрочем, Аяк понимал, что проиграет, и, если было возможно, всегда старался избегать драки. После того как ушёл Прайд, Гад был первым, кто достиг стадии ассимиляции. У него уже давно пошла кровь из ушей и рта, и скоро он отправится на поиск носителя. Хранитель Хорхе теперь наблюдает только за ним, уделяя остальным особям всё меньше и меньше времени. Они с Гадом вместе совершенствуют тогу, повторяют упражнения сиги, вызывающие интерес у потенциальных носителей, уходят далеко в лес, находя исхоженные тропы. В отличие от стройного Аяка, Гад был широк в кости, с короткими, но сильными и цепкими руками, ниже его ростом, хотя казался гораздо крупнее. И, в отличие от Аяка, очень медлителен. Когда им случалось подраться, только медлительность Гада спасала Аяка от неминуемого поражения. Учитывая его тяжеловесные данные, не удивительно, что Гад мечтает ассимилироваться с самым крупным из носителей – будвизером. Закованное в броню из роговых сегментов неповоротливое существо как никакое другое напоминало повадками самого Гада. Восемь коротких лап служили скорее не приспособлениями для бега, а основаниями для восьми острых когтей-ножей. Крохотная голова держалась на тонкой длинной шее, чуть что сразу втягивающейся в панцирь. Два глаза на таких же длинных отростках позволяли глядеть вокруг, не упуская ни жертвы, ни противника. Между отростками пряталось свёрнутое в спираль жало с парализующим наполнителем. Неплохой носитель, ассимилировавшись с которым, почувствуешь себя в полной безопасности, – но только не для Аяка. Для него главное – скорость и мгновенная реакция. Вот важнейшие составляющие, которые он хотел бы видеть в будущем носителе.

Аяк скривился при упоминании о своём враге и нехотя заметил:

– От нас мало что зависит. Гад может мечтать о ком угодно, но всё решают сами носители. Я бы хотел, чтобы все они прошли мимо, и Гад сдох, так ни с кем и не ассимилировавшись.

– Кто угодно, только не он, – возразила Ушу. – Гад хвастался, что они с хранителем Хорхе нашли тропу, где ещё не ассимилировавшийся и очень крупный будвизер прошёл дважды за сияние красного солнца. Значит, его обитель где-то рядом. Когда придёт время, Гад будет сторожить будвизера именно у этой тропы.

– Далеко?

– Очень далеко. Где-то у дальней черты леса на границе с песками. Там, куда нам пока нельзя. Ты же знаешь, будвизеры не боятся уходить далеко от леса и даже дальше, в пустыню.

– Знаю, – нехотя согласился Аяк.

К сожалению, он не мог не согласиться с Ушу – сдохнет кто угодно, но только не Гад. Но она будто почувствовала, что задевает его за живое, и, ехидно улыбаясь, продолжала:

– И в тогу он тебя сильнее.

– Это ещё надо проверить!

Нет, такой выпад Аяк простить не мог! Кто бы говорил, но только не Ушу, самая слабая из всех особей в обостряющих упражнениях!

– А ты сама не сможешь нащупать даже шумного вахтана с десяти шагов, – вспылил он. – Легче нет носителя для тогу, чем вахтан, но ты и его не сможешь нащупать!

– Не смогу, – вздохнула Ушу, и Аяк, мгновенно успокоившись, вздохнул вместе с ней.

Он в сердцах ударил кулаком по камню и в который раз решил заняться её спасением.

– Садись на моё место!

Подвинувшись, он сполз на край камня.

– Закрой глаза!

Она была послушна и не спорила.

– В тогу главное – отстраниться от всего, что тебе мешает. Как давно ты ела корень тавои? Сейчас это важно.

– Только что. Элиза помогла мне отрыть его рядом с норой Инкубатора.

– Хорошо. Ты чувствуешь тепло камня?

– Да.

– Представь, что не он греет тебя, а ты его. Сейчас ощущение тепла исчезнет. Вот сейчас. Исчезло?

– Не знаю.

– Просто ни о чём не думай! – снова начал заводиться Аяк. – Выбрось всё из головы, пусть она будет пуста. Ты ничего не ощущаешь, не слышишь, не видишь. Получилось?

– Но, Аяк, я же должна слышать тебя, а ещё я слышу, как шумят листья тавои.

– Сейчас это пройдёт. Слушай меня не ушами, а головой, так, как мы слушаем Хорхе. После этого направь свои чувства внутрь себя, а затем выплесни их сквозь ветки. Для начала хотя бы на десять шагов. Это же так просто. На таком расстоянии никого нет, но ты хотя бы будешь знать, что там действительно никого нет.

Ушу покорно обхватила голову руками и сделала всё, как того требует тогу, но Аяку показалось, что она только делает вид.

– Носителей рядом нет, но, если ты нащупаешь хотя бы ненужную мелочь, вроде паразитов под корой этой тавои, уже будет победа. Давай, Ушу, нащупай хотя бы их.

Она сосредоточилась, и вдруг, понизив голос, кивнула на стену листьев:

– Там кто-то есть.

– Кто? – хмыкнул Аяк. – Паразиты? Они есть везде.

– Нет, он большой и неподвижный. Мне кажется, он смотрит на нас... нет, скорее только на меня. Такое чувство, что он роется в моей голове.

Аяк с сомнением посмотрел туда, куда она указывала, затем закрыл глаза. Закрыл и тут же в испуге открыл, попятившись и сползая с камня. Этого не могло быть, но это было. Носитель не обладает умением тогу и не может видеть сквозь стволы и листья тавои! Но тот, кто там был, явно их видел. Наблюдал за ними из укрытия и внимательно изучал.

– Этого не может быть! – Аяк произнёс уверенно, но скорее не для Ушу, а для себя.

Он вновь сосредоточился и сразу же его нащупал. Существо было далеко, и вряд ли Ушу узнала о нём с помощью тогу. Скорее, она почувствовала мощный прощупывающий импульс, исходивший из-за груды выстроенных рядами камней. Судя по размерам, там прятался носитель, но какой из семи, Аяк никак не мог определить. Поначалу ему показалось, что это обычный и самый распространённый из носителей триэктор, но только свернувшийся в клубок и слившийся с каменной глыбой. Но затем он понял, что то, что он принял за покрытую бородавками голову с челюстями-клещами, скорее напоминает клещи сорокапута. Однако вскоре он отбросил и эту догадку и, набрав полную грудь воздуха, сосредоточился ещё раз. Беспокойный сорокапут никогда не будет так долго лежать на одном месте. Чтобы жить, ему всегда нужно двигаться, иначе его погубит собственное кровяное давление. Прижимаясь к земле на бесчисленных коротких лапках, он мчится, не зная покоя, даже тогда, когда спит. Для него нет понятия «вперёд» или «назад», как нет головы или хвоста. С двух сторон вытянутого, длиною в пять шагов, чешуйчатого тела сорокапута находятся ядовитые острые клещи, а какая часть тела движется вперёд – там в тот момент и голова. Нет, это был явно не сорокапут! Тогда кто же? Аяк сжал виски, сконцентрировался изо всех сил, собрал волю в пучок, как того требует высшая степень тогу, и раз за разом волнами начал посылать в направлении существа мысленные прощупывающие импульсы. Кажется, его старания заметили. Пока ещё неизвестный носитель насторожился, заёрзал, выглянул из-за камня, выставив блестящую чёрную клешню, и вдруг Аяк получил в голову могучий резонирующий удар. Ему показалось, что его голова сжалась до размеров кулака, а затем лопнула и разлетелась на сотню. осколков Аяк вскрикнул и, вскочив, схватил Ушу за руку.

– Бежим!

И на этот раз она спорить не стала. Лишь когда лес стал реже, узкая тропа разделилась на десяток широких, и, выбрав самую протоптанную, они подбежали к входам в норы, Ушу несмело спросила:

– Ты его тоже видел?

– Да.

– Кто это был?

– Не знаю.

– Тогда почему мы убежали?

– Потому и убежали, что я не понял, кто это был.

– Может, архитер? Это редкий носитель, вот ты его и не узнал.

– Нет, это был не архитер! Ушу, в отличие от тебя, я хорошо знаю всех носителей, и уж тем более узнал бы архитера. То, что там пряталось, не имело ничего общего с большим комом шерсти и пастью с двумя рядами зубов. Ушу, это было разумное существо! Оно нас видело сквозь лес и изучало. Это и есть его главное отличие от других носителей. Ты понимаешь, что это значит?

– Нет. Куда мы идём?

– К хранителю Хорхе!

– Он не здесь. Он сейчас с Гадом у дальних нор.

– Вот туда и пойдём.

– А как же Гад? Я думала...

– Мне сейчас не до него. Я иду к Хорхе.

– Аяк, если ты скажешь хранителю о разумном носителе, нас засмеют.

– Я постараюсь это сделать очень осторожно.

Как обычно, хранитель запустил в землю ноги-корни и, выставив на поверхность огромный панцирь, сплошь изрезанный бороздами времени, впитывал тепло голубого солнца. Он был неподвижен, молчалив и ничем не выдавал, что давно уже наблюдает за приближающимися Аяком и Ушу. Он мог одновременно наблюдать за тем, как Гад крадётся к воображаемому носителю, и за окружающим лесом на добрых три десятка шагов. Когда-то очень давно, когда Хорхе ещё был такой же едва повзрослевшей особью, как Аяк и Ушу, он ассимилировался с носителем вахтаном. Существом, представляющим нечто среднее между деревом и животным. Подобно дереву, он запускал в землю корни, чтобы питаться соком леса, затем вытаскивал их и дальше использовал как ноги, чтобы перейти на новое сытное место. Сферический панцирь, такой же прочный и красный, как ствол тавои, мог резонировать словно мембрана, чтобы издавать звуки. Поэтому казалось, что слышишь его не ушами, а слова рождаются непосредственно в голове. И хотя от прошлого Хорхе на панцире осталась вполне дееспособная подвижная голова, сохранившая способность говорить, как обычные особи, хранитель предпочитал общаться именно с помощью резонирующего панциря. Ассимилировавшись с вахтаном, Хорхе полностью подчинил носителя себе, но не ушёл бродить по дальним лесам, как это делали остальные особи, а остался рядом с Инкубатором, превратившись в одного из хранителей жизни.

Не скрывая волнения, Аяк приблизился и, дождавшись, когда хранитель обратит на него внимание, кротко сложил на груди руки.

– Я видел нечто.

– Что же?

– То, что, как и мы, обладало разумом.

Хранитель открыл глаза на свисавшей голове, приподнял её и уставился на Аяка долгим затуманенным взглядом. Таким долгим, что Аяку показалось, что о нём забыли, и сейчас хранитель Хорхе всё ещё поглощён занятиями Гада. Но он ошибся. Бледные бескровные губы вдруг вздрогнули, изогнулись, и Аяк услышал голос настоящего Хорхе. Так хранитель поступал, когда хотел, чтобы его слышали не все, а только кто-то один, к кому он обращался.

– Где и когда?

– Только что, на границе земли Инкубатора и нашего леса. Я был не один. Особь Ушу тоже его видела.

– Ты уверен, что не спутал его с кем-то из носителей? Прыгающий сатан вполне может показаться разумным, но это далеко не так.

– Нет, хранитель. То, что наблюдало за нами, использовало умение тогу, и использовало куда лучше меня. Мне показалось, что это был восьмой носитель.

Взгляд хранителя прояснился, в глазах появилось любопытство, затем они закрылись.

– Аяк, если бы это говорил не ты, а кто-то другой, я бы его высмеял. Тебя же я всегда считал одним из лучших. Разум принадлежит только нам, разумным особям. Мы берём у носителей их тело, теряя своё собственное, но взамен мы сохраняем самое ценное – разум. Легенду о восьмом носителе, обладающем разумом, я слышал ещё тогда, когда был таким как ты. Сам я его никогда не видел, но слышал о нём часто. Поверь, это лишь слухи. Слухи неудачников, которые боятся, что не смогут справиться с будущим носителем, и придумывают, будто есть восьмой разумный носитель, разум которого передавить невозможно. Но это всего лишь их страхи. Все боятся ассимилироваться, допуская, что могут проиграть. Это нормально – бояться. Но не нужно поддаваться вредным фантазиям. Тот, кого вы видели вместе с Ушу, – обычный носитель. Они иногда могут проявлять что-то похожее на разумное поведение, но это далеко не разум, а скорее подражание. Он увидел, как вы занимались тогу, и изобразил что-то подобное. Это вполне мог быть архитер. Эти носители иногда могут обмануть, подражая нам. Ты ошибся.

Аяк задумался. Архитер... Ушу тоже говорила о редком носителе, покрытом густой шерстью, на четырёх тихих лапах, с крупной головой и двойными челюстями, одной внутри другой. Он мог бы согласиться с хранителем, тем более, что знал: архитеры очень скрытны и осторожны. Заметить их сложно, а вынудить ассимилироваться ещё сложнее. Но Аяк хорошо запомнил чёрную клешню. Такой клешни нет ни у одного носителя! И этот удар... Даже подражая тогу, никто не способен нанести такой мощный удар, от которого его собственный мозг едва не расплавился. Спорить с хранителем он не посмел, но решился сделать ещё одно предположение:

– Хранитель Хорхе, а не мог ли это быть кто-то из уже ассимилировавших особей? Из вернувшихся?

– Это уж совсем маловероятно. Скрестившись с носителем, особь получает большие возможности. Я всегда повторяю, что вместе вам доступны огромные дали. Затеряться в них легко, а найти путь обратно невозможно. Я не помню, чтобы кто-то, покинув наш лес, смог снова вернуться к Инкубатору. Мы для того и ассимилируемся, чтобы уходить и жить дальше. Я всегда радуюсь, когда вы находите своего носителя и уходите. И всегда повторяю: обходите место, где живёт опасность, а в остальном мире бесконечности вам ничего не грозит. Ты мне всё сказал? – хранитель вдруг открыл глаза и пристально посмотрел Аяку точно в лоб, будто пытаясь заглянуть в голову.

От этого взгляда Аяк сжался, не решаясь рассказать о полученном ударе и клешне. Он был уверен, что хранитель и на этот раз найдёт простое объяснение, а он будет выглядеть смешным. Да и Гад уже его заметил и, бросив занятие тогу, подбирался со спины короткими тихими шагами. При хранителе он напасть не посмеет, но уж точно поднимет его на смех. Аяк представил, как ненавистный Гад будет рассказывать остальным особям о его ошибке, и они, конечно же, будут хохотать ещё громче, чем сам Гад.

– Да, хранитель, я всё сказал. Больше мне добавить нечего.

– Тогда не мешай нам.

Когда они с Ушу вернулись к норам, Аяк мгновение подумал, затем приказал:

– Будь здесь!

– А ты?

– Я докажу, что там кто-то есть, и это не просто носитель. Если это кто-то вернувшийся из наших, ему не поздоровится. Если он пришёл потому, что его волнует будущее Инкубатора и он решил стать хранителем жизни, то он должен был поступить иначе, не нападая на нас. Прежде всего хранителей отличает забота о беззащитных особях. Ну а если... – у Аяка невольно перехватило дыхание от смелости собственного предположения. – Если это всё-таки был восьмой носитель, я докажу, что он существует!

– Я с тобой! – неожиданно заупрямилась Ушу. – В конце концов, это я его первая заметила!

В этом с ней было не поспорить, и Аяк нехотя согласился. Негласное правило требовало от всех особей, чтобы тот, кто первым заметил носителя, имел право на первую попытку с ним ассимилироваться. Но сейчас об ассимиляции и речи не шло, да и Ушу к этому ещё не готова. Не хотел этого и Аяк. Он всего лишь собирался прощупать того, кто прятался за каменной грядой. Понять, с кем имеет дело. Чем ближе он подходил к своему камню, тем больше утверждался в мысли, что так атаковать мог только кто-то из их бывших особей. Тот, кто там был, не хотел, чтобы его видели, а когда Аяк его заметил, он нанёс удар. Несомненно, он был силён. Полностью подчинил носителя, не растратил умение тогу и даже его усилил. Отлично маскировался, выбрал место, с которого прощупывается большая часть леса у входа в норы. Его бы так никто и не заметил, если бы не Ушу, и, конечно, Аяк не имеет право её прогонять. Хотя если особь полностью подчиняла мозг носителя и не успевала далеко уйти, как это произошло с Хорхе, то непременно превращалась в хранителя. Так получалось всегда, потому что в создавшемся симбиозе побеждало стремление остаться рядом с Инкубатором и делать всё, чтобы нить разумной жизни никогда не оборвалась. Если же происходило обратное, или в результате ассимиляции складывался общий разум, то они уходили бродить в леса или пустыню и больше не возвращались. Потому поведение нападавшего не укладывалось ни в одну из известных схем. Аяк понимал это, и ещё больше хотел узнать, что же всё-таки произошло.

– Хорошо, будь рядом, – шепнул он, взобравшись на камень, и указал вдоль сломленной ветки тавои. – Носитель был там!

– Кажется, – неуверенно оглянулась Ушу.

– Ты сидела вот так, – Аяк вспомнил, как направлял её взгляд на ствол, сплошь усыпанный древесными паразитами. Хотел, чтобы Ушу сразу же их заметила и почувствовала уверенность в собственных силах. – Я был рядом.

Он не имеет право на распыляющийся веером поисковый луч. Иначе его противник вновь ударит первым. Аяк должен сразу же, без подготовки, нанести точный удар. За ним остался долг, и он готовился вернуть его с лихвой. Он ещё раз проверил направление и закрыл глаза. Пронзить видением ближние деревья для него уже не составляло труда, заглянуть в лес за тридцать шагов оказалось сложнее, но и здесь он справился. Он торопился и потерял всего лишь мгновение, чтобы нащупать гряду и мысленно потрогать камни. Аяк сжался, ожидая ответного удара, но его не последовало.

– Ушёл! – он громко выдохнул, не зная, радоваться или огорчаться.

– Глупо было предполагать, что он будет нас ждать, – пожала плечами Ушу.

Но Аяк так быстро сдаваться не собирался.

– Идём, я узнаю его по следам!

Он вскочил и, не обращая внимания на отставшую Ушу, бросился напролом, разрывая руками спутавшиеся листья. Проще простого узнать носителя по его следам. Тяжёлый будвизер оставляет продавленные вмятины с тонкими царапинами от прижатых к ногам ножей. Сатан перед прыжком обязательно вонзает в землю когти и легко определяется по трём глубоким отверстиям. Триэктор оставит след-борозду от шипастого хвоста. Аяк знал следы всех семи носителей. Он читал их на утопающих в тумане тропах и рыхлой подстилке из опавших листьев и коры. Мог определить носителя по небольшой части следа или по тому, как тот пробирался сквозь заросли тавои. Всё, что ему было нужно, – свежий след!

Вырвавшись из леса на поляну, заросшую редкими деревьями, Аяк увидел каменную гряду и, подбежав к ней, не останавливаясь перемахнул через камни. Он был готов увидеть всё что угодно, но только не отсутствие этого «чего угодно». Тот, кто здесь прятался, не оставил никаких следов. Аяк упал на колени, разгребая каменную крошку и превратившийся в труху мох. Найти бы хоть крохотную зацепку. Лёгкую царапину на земле или оставленные выделения на листьях...

– Кто это был? – появилась рядом Ушу.

– Кто бы он ни был, он замёл следы, – ответил, не поднимая головы, Аяк.

Он распластался на земле, почти уткнувшись в неё носом, отчего казалось, что он пытается определить оставившего следы по запаху.

– Носитель замёл следы?

Такой вывод даже Ушу показался немыслимым.

– Все до одного.

Она подумала и уверенно заявила:

– Если мы об этом расскажем, нас высмеют.

Это было самое страшное, что могло с ними произойти. Их высмеют как особей, вместо разума наделённых беспочвенной фантазией. Особей, способных лишь выдумывать глупости, вместо того, чтобы вырабатывать правильный взгляд на окружающий мир. Этот мир опасен, и если ты его видишь не таким, как он есть, – он тебя погубит!

– Мы никому не расскажем, – уверенно заявил Аяк. – Ты слышала меня, Ушу?

– Никому, – послушно повторила она.

Голубое солнце поднялось в зенит и просвечивало сквозь непроницаемое небо тусклым мерцающим диском. К нему потянулись листья тавои, выделяя сквозь поры невесомую красную дымку. Лёгкий алый туман опускался вниз и тянулся по тропам, расползаясь меж торчавших из земли корней и обсыпавшейся чёрной коры, от времени превратившейся в труху. Скоро туман станет плотным и ласково тёплым. Он укроет лес до самых вершин и будет прятать его до восхода красного солнца. Ушу посмотрела на свои скрывшиеся в тонком слое тумана ноги, затем подняла правую ступню, словно желая убедиться, что она всё ещё на месте, и побрела вдоль тропы в противоположную от Инкубатора сторону.

– Ты куда? – заволновался Аяк.

– На границу леса.

– Нам туда ещё нельзя.

– Ты никогда не делаешь, что нельзя? Брось, я знаю, что ты ходил к границе, откуда видно, где живёт опасность. Да и другие тоже. Что бы ни говорили хранители, и как бы мы ни боялись, нас всех тянет в ту сторону.

Аяк невольно оглянулся, виновато потупил взгляд и пошёл следом.

Лес, в котором они жили и в котором им разрешалось бродить от границы до границы, был велик, и заходить дальше не было нужды. Чтобы обойти его вдоль рубежей песка, могло не хватить дня голубого солнца. Однажды хранитель Хорхе вывел их из тумана и густой чащи тавои на границе леса и показал на открывшийся с вершины горизонт. Там, вдали, бурым пятном на рыжем ландшафте виднелся ещё один лес. За ним другой, затем третий.

– И так везде, – сказал хранитель. – Такие же леса, как и наш. Между ними пустыня, но дальше всё повторяется снова и снова. Когда вы ассимилируетесь, то сможете дойти туда и даже дальше. Наш мир велик. Но запомните одно! – панцирь Хорхе гулко завибрировал, дабы последующие слова надолго врезались в голову каждому. – Никогда не ходите в том направлении, куда садится красное солнце. Где нет спасительных лесов с живительными корнями тавои, и сплошь простирается бесконечная пустыня. Каменные хребты и снова бесплодная нескончаемая пустыня. А где-то там живёт опасность. Она убивает каждого, кто осмеливается хотя бы ненадолго к ней приблизиться. Как бы вы ни поделили разум со своим будущим носителем, это правило должно остаться с вами обоими навсегда!

Слушая хранителя, Аяк чувствовал, как в груди поднимается волнующий трепет. Стоило ему взглянуть в сторону, куда указывал Хорхе, и страх тут же пробирался в грудь, под защиту из листьев. Но было ещё кое-что, в чём он боялся сам себе признаться. Одновременно со страхом таинственное место манило к себе. Притягивало неизвестностью и опасностью. И чем больше хранитель говорил о нём, тем сильнее было влечение этой тайны. Что там происходит – никто не знает, и тем дольше хотелось смотреть туда, куда садится красное солнце. Неожиданно Аяк понял, что так думает не только он, и Ушу тому яркий пример.

Они вышли из леса и, с трудом примостившись вдвоём на крошечном валуне, сплошь покрытом бурым мхом, стали смотреть вдаль, на исчезавшую за горизонтом пустыню.

– Ты отдал бы жизнь за то, чтобы узнать, что там? – вдруг спросила Ушу.

– Я отдал бы жизнь Гада! – попытался пошутить Аяк.

– А я свою, – неожиданно ответила она.

И они снова замолчали, думая каждый о своём. Пробежав от края до края, голубое солнце клонилось к закату. Скоро оно исчезнет, а с ним исчезнет и красный туман из испарений листьев тавои, оставив лишь лёгкую дымку да влагу на мху и ветках. И тогда появится красное солнце. Оно пройдёт тусклым кровавым диском по небосводу и уйдёт туда, куда нельзя. Всем нельзя, но ему можно.

Неожиданно по лесу пронёсся тонкий прерывистый свист, постепенно переходящий в низкий непрекращающийся гул. Таким этот сигнал был для того, чтобы его слышали все хранители – те, кто лучше слышат в диапазоне высоких частот, и те, кому ближе густой болезненный инфразвук.

– Инкубатор! – вскочила Ушу.

От проникающего всюду гула она вмиг преобразилась. От меланхоличной задумчивости не осталось и следа. Теперь её лицо светилось радостью. Ушу толкнула всё ещё глядящего вдаль Аяка и побежала вглубь леса.

– Родилась новая особь! Догоняй, это всегда так интересно!

Глава третья

Остроконечный рог, с уже высохшей и превратившейся в чёрную из фиолетовой кровь у среза, перешёл под столом из рук Жимми к Джилу. Тот оценил его вес, провёл пальцем вдоль острого гребня и уважительно кивнул. Затем подумал и всё же не удержался от снисходительного движения плечами – мол, видели мы нунинов и пострашнее. Хотя Жимми был уверен, что тот ему завидует и кроме рассыпавшегося учебного нунина других в своей жизни ни разу не видел. Дальше Джил передал рог Рому. Ром никогда не напускал на себя несносную важность, как это делал Джил, и искренне обрадовался, жадно протянув руки. Схватив рог, он восхищённо поднёс его к глазам, так, что тот неосторожно показался из-под стола. Жимми показал кулак, попытался сделать злое лицо, но не удержался от улыбки. На Рома он никогда не обижался. С ним он чувствовал себя свободно. Ром всегда и во всём соглашался с Жимми, верил каждому его слову и поддерживал в любых, даже весьма опасных авантюрах. Он ходил за ним по пятам и не отказался спуститься в репозитарий, хотя очень боялся, потому как попадись они тогда, и всё могло закончиться для обоих поглотителем. За это Жимми был ему очень благодарен.

Увидев кулак, Ром спохватился и спрятал рог под стол, но было поздно. В модуле для проповеди, кроме наставника Даби, было ещё с десяток таких же подростков, как Джил, Ром и Жимми. И если не видевшего дальше собственного носа наставника можно было не опасаться, то остальные тут же заметили трофей Жимми, и к Рому со всех сторон потянулись руки.

– Голос разума весьма тих, но он звучит до тех пор, пока не будет услышан, – наставник Даби монотонно пробубнил под нос фразу, с которой каждый раз начинал проповедь.

Но с таким же успехом он мог бы разговаривать с выгнутыми блестящими стенами модуля или высохшим чучелом нунина – его никто не слушал.

– Это оттуда? Покажи, – требовательно шепнул через весь зал Холл.

Ром взглянул на Жимми, и Жимми великодушно позволил. Увесистый рог пошёл по рукам, вызывая шумное восхищение. На их счастье, наставник, кроме того, что был слаб зрением, обладал никудышным слухом и никого кроме себя не слышал. Каждый раз, когда он кого-то спрашивал, то, чтобы услышать ответ, приставлял к уху ладонь.

– Повторяем за мной: «Все мои силы, мысли, здоровье – общине!» – произнёс он, опустив голову, и бездумно уставился на собственные ноги, ожидая услышать многоголосый хор голосов на каждодневный и неизменный призыв к началу проповеди.

Теперь можно было не молчать – наставник наверняка расценит возникший гул как реакцию на его требование, – и меж столами началось бурное обсуждение.

– Тяжёлый!

– Дай мне!

– С какого расстояния подстрелили? – перебивая остальных, со знанием дела спросил Холл.

Холл был единственным из всех подростков, кто, как и Жимми, бывал за пределами Купола. Он был назначен Синедрионом помощником оператора бура и уже трижды выезжал к шахте, но живого нунина увидеть пока что так и не смог. Что, впрочем, не мешало ему вести себя, словно знаменитому охотнику на нунинов Чёрному Малу. Легендарный Чёрный Мал, единственный из всех наставников, кто, получив чёрную мантию, вместе с объявлением войны нунинам провозгласил на них охоту. Вооружившись боярдом и рюкзаком с зарядами, он с риском для жизни уходил далеко от Купола и даже приносил в качестве трофеев обожжённые фрагменты то изогнутых клещей, то костяных панцирей. Но однажды песок у его ног разверзся, и выскользнувший из норы нунин, похожий на гигантского длинного червя, в одно мгновение перерубил его надвое. Больше с тех пор охотиться за пределами Купола никто не решался, но легенды о Чёрном Мале обрастали невероятными подробностями.

– За сотню шагов, – приврал Жимми.

– За сотню – это в самый раз. Дальше плазменный выброс остывает и только ранит. Сам стрелял?

– Нет, Сиг, – на этот раз Жимми не решился переврать уже оговоренную ранее ложь, но тут же добавил: – К нему боярд в тот момент был ближе, а то бы я...

– За сотню прицел надо поднимать на два пальца, – продолжал умничать Холл, оглянувшись на прислушивающихся товарищей. – В полёте сгусток плазмы расширяется, и чем дальше, тем сильнее тормозится о воздух. Если смотреть со стороны, то получается сначала прямая, а затем яркая падающая дуга. Я такое видел не раз.

Он уже собирался поделиться и другими тонкостями стрельбы из боярда, но в этот момент напротив его стола остановился наставник Даби. Близоруко прищурившись, чтобы разглядеть, кто находится перед ним, наставник положил одну ладонь на голову Холлу, другую приставил к своему уху и, склонившись, заглянул мальчишке в лицо:

– Скажи, мой юный обыватель общины, есть ли у тебя мечта?

– Есть! – уверенно выкрикнул Холл. При ответе на этот вопрос даже малейшее промедление грозило вызвать неудовольствие наставника с далеко идущими последствиями.

– Весьма любопытно. Какая же?

– Как у каждого обывателя, у меня только одна мечта – процветание нашей общины, её сила и её благоденствие!

– Очень хорошая мечта. Запомни: мечта сбывается, если она есть. А кто ведёт нас к исполнению твоей мечты?

– Синедрион, наставник.

– Это весьма хорошо, что ты так твёрдо в этом уверен, – наставник Даби остался доволен ответом и направился дальше вдоль ряда, медленно приближаясь к столу Жимми. – А есть ли у кого-то мечта, отличающаяся от мечты Холла?

На такой явно провокационный вопрос никто не попался, и наставник решил зайти с другого бока.

– А есть ли среди нас такие, кого гложут сомнения? Есть ли среди нас колеблющиеся и терзаемые мыслью, что их жизнь превыше жизни общины?

Но и на этот раз в плохо скрытые сети никто не угодил, и наставник Даби удовлетворённо причмокнул вставными зубами. Он остановился рядом со столом Жимми и, положив ему, как и Холлу, на голову ладонь, ласково спросил:

– Может, у тебя есть другая мечта? Не бойся, Жимми, поделись с нами. На твоём лице я читаю смятение. Что тебя гложет? Ты можешь мне довериться, больше чем кому-либо. Ты ведь помнишь, что от наставников нет секретов.

– Мечта у нас у всех одна, – Жимми повторил избитую фразу и, устало вздохнув, звпрокинул голову. Если наставник его не расслышит, то уж точно поймёт по губам. – Другой мечты у нас нет!

Наставник Даби был настолько глуп, что действительно полагал, будто кто-то может попасться на его примитивные и всем давно известные приёмы. Всем было известно и то, что если ему не подкинуть новую тему, то он так и будет до конца проповеди ходить вокруг да около, в надежде поймать кого-нибудь на слабом рвении к процветанию общины. Тут был нужен спасительный ход, и Жимми его сделал:

– Вчера я, водитель вездехода Грил и оператор бура Сиг выезжали за Купол к третьей угольной шахте. На обратном пути Сиг подстрелил нунина.

– Я слышал об этом, – кивнул наставник.

– Приманивающее лицо у нунина было такое же, как и наши. Юное, ещё не покрывшееся волосами и очень похожее на лицо Джила. Возможно, поэтому на моём лице до сих пор лежит печать смятения. От вас ничего не скроется, наставник. Вы видите наши души насквозь.

Это была неприкрытая лесть, но она сработала. Польщённый наставник Даби погладил Жимми по макушке, затем проникновенно вздохнул:

– Вы все для меня открыты, как «Заветы жития общины». Что же касается нунина, то Сиг сделал очень хорошо. За свой поступок он достоин поощрения. Промахнись он, вот тогда Сиг был бы достоин порицания. Пришедший из леса за пустыней нунин несёт опасность и должен быть уничтожен.

– Нунин нам никак не угрожал. На обратном пути мы были в безопасности за бронёй вездехода, а он прятался на почтительном расстоянии.

– Вот потому он и не напал, что вы были в вездеходе, – парировал наставник, снисходительно улыбаясь и продолжая гладить Жимми по голове. – Окажись вы за его пределами, вот тогда ты бы здесь не смешил нас своей жалостью к нунинам, – он натянуто захохотал, призывая к смеху остальных. – Тогда от тебя остались бы лишь кровавые лохмотья!

– Мне его не жаль, – произнёс Жимми. – Мне любопытно, что он там делал. Когда мы ехали к шахте, то сидели с Сигом снаружи на броне. Мы болтали о делах общины и почти не смотрели по сторонам. Все говорят о невероятной скорости и реакции нунинов, так что он вполне мог бы нас достать, а мы бы даже не успели открыть кабину. Но он не сделал этого. И не заметь я его на обратном пути, нунин так бы и прятался дальше за угольной кучей.

– Что ты хочешь этим сказать?

Теперь наставник убрал ладонь с его головы и приставил к своему уху:

– Я тебя не понимаю, Жимми.

– Мне кажется, он просто наблюдал. Всего лишь наблюдал, а не охотился. Ему было интересно следить за нами, как и мне было бы интересно подсмотреть за нунином, когда он не замечает слежки.

Наставник Даби наморщил лоб, затем его голос зазвучал тонко, с примесью плохо скрываемой растерянности:

– Ты говоришь о нём, словно о разумном существе! Как о всех нас. Но ведь всем известно, что эти твари не обладают разумом! Лишь злобой и кровожадностью!

– А кто так решил, наставник?

– Что?

– Кто решил, что они не обладают разумом?

На этот раз наставник Даби покраснел, на его лице отразилась тяжёлая работа мысли – он почувствовал в словах Жимми крамолу, но ещё не мог понять, в чём именно она состояла.

– Очень любопытно. Продолжай.

– Нам говорят, что нунины не обладают умом, они способны лишь убивать, и обитателям общины от них только вред. В то же время эти безмозглые существа пытаются нам подражать, копировать, создавая на собственном теле приманивающие лица. Но чтобы так поступать, нужно сначала на нас посмотреть, запомнить, затем воссоздать увиденное. Разве это не проявление интеллекта? Вот я и спросил: кто решил, что эти твари не обладают разумом? – Жимми хитро подмигнул Джилу и улыбнулся. – Всего-то невинный вопрос, наставник.

– Так решил Синедрион! Так говорят «Заветы жития общины»! То, что ты увидел живого нунина и остался жив, ещё не даёт тебе право оспаривать истину. А истина потому и неоспорима, что не требует доказательств, подтверждений или твоих глупых умозаключений! – наставник Даби нервно хрустнул сцепленными пальцами и отошёл от стола Жимми, демонстрируя всем своим видом крайнее осуждение. – Так решил Синедрион, и не тебе, глупец, подвергать сомнению его решение. Синедрион же черпает знания из «Заветов жития общины», в которые вложил истину не обладающий телом Винт!

Жимми опустил глаза, чтобы не выдать пробежавшую по лицу ухмылку. Вспомнив о бесплотном мудреце Винте, наставник Даби сам попался в свои сети. Когда-то очень давно, да так давно, что из тех времён о жизни общины дошли лишь скудные обрывки воспоминаний, община находилась на грани вымирания. И когда уже все потеряли надежду, вдруг из ниоткуда, из бесплотного воздуха, возник мудрец Винт. Он раздавал умные советы, учил выживать, помог выстроить жизнестойкую систему иерархии общины, разделив всех на наставников и обывателей, научил правильно расходовать энергию, пользоваться благами поглотителя. Затем так же неожиданно исчез. Позже Синедрион собрал все его советы в «Заветы жития общины» и чутко следил за их неукоснительным соблюдением. Жимми очень хотел, чтобы наставник обязательно упомянул о бесплотном мудреце Винте. В отличие от своих сверстников, относившихся к «Заветам» как к опостылевшей, малопонятной, но обязательной части проповеди, он их внимательно прочитал и пытался осмыслить.

– Наставник, но в «Заветах жития» мудрый Винт говорит, чтобы мы не опускали руки, не падали духом и всегда искали свой путь, – начал Жимми собственную игру, заманивая наставника Даби в вырытую им яму.

– Я рад, что ты не поленился заглянуть в «Заветы». Всё, что ты сказал, и есть незыблемая истина.

– Но если вы не заметили, то ключевым словом в этой, конечно же, бесспорной мудрости является слово «искали». Это слово подразумевает выбор. Вы же, наставник, его нам не оставляете. Почему бы нам не отойти от правил и, воспользовавшись советом Винта, не попробовать собственный путь в нашем споре? Почему хотя бы на мгновение не представить, что нунины разумны?

Холл восхищённо выдохнул и, воспользовавшись тем, что наставник Даби стоит к нему спиной, поднял вверх три пальца, демонстрируя Жимми своё уважение. Спорить с наставником было на грани безумия. Но безумия доблестного, бунтарского. Те из окружения Жимми, кто был посмелей, показали вслед за Холлом поднятые пальцы, кто потрусливей, затаили дыхание, но все исподволь косились на наставника Даби. Что ответит он на такой дерзкий вызов? Наставник же покраснел ещё сильнее, чем прежде, и лицо его стало бурым, словно он собирался вот-вот лопнуть от злости и избыточного кровяного давления. Он прищурился, обведя взглядом модуль, будто выискивая, кто ещё так думает и хочет с ним поспорить, затем его глаза остановились на Жимми.

– Когда есть выбор – легко ошибиться, – начал он с угрозой в голосе. – Потому его и нет, этого выбора, что общине не дано права на ошибку. И потом, глупо спорить, если не прав, а если прав, то незачем. Скажи мне, кто вложил в твою скудоумную голову, что ты можешь со мной спорить? Кто дал тебе дерзость превращать проповедь в болтовню? Как смеешь ты извращать «Заветы жития общины», да ещё при этом ссылаться на мудрость Винта?! А о кровожадности нунинов спроси у Чёрного Мала, уж он-то точно знает. Будь он жив, он бы тебе рассказал, каково это – попасть в клещи нунина!

– Чёрный Мал просто исчез. Он ушёл за Купол и не вернулся. В тот раз никого не было с ним рядом, и никто не мог видеть, как Мал погиб. Возможно, это была всего лишь роковая случайность. Он мог потерять флягу с водой и умереть в пустыне от жажды. Мог угодить в разлом и поломать ноги. Всё, что о нём говорят, – в общем, лишь догадки или даже выдумки. И уж я точно знаю, что в «Заветах» нет ни слова о нунинах! – продолжал спорить Жимми, видя по трясущимся губам наставника, что ещё чуть-чуть, и он добьётся своей цели. – Почему? Словно Винт никогда о них не слышал! Он никогда не упоминал ни о нунинах, ни об их кровожадности! Может, потому, что он их не знал? Возможно, что тогда их ещё не было?

– Твоё дело – следовать «Заветам жития», а не спорить с ними! – продолжал гнуть свою линию наставник Даби. – А я здесь для того, чтобы вложить «Заветы» в твою глупую голову. Выживание общины зависит от каждого из нас. Каждый человек – это винтик в её сложном механизме. А уж как ему вращаться – решает Синедрион! Не спорь с истиной, делай то, что тебе говорят наставники, и ты не навредишь общине.

– А как же быть с нунинами?

Осталось немного, и дело будет сделано. Жимми почувствовал это и решил нанести завершающий удар:

– Возможно, наставник, вы просто о них ничего не знаете? Всё, что вы видели, – так это высушенного рассохшегося нунина, который неизвестно откуда взялся, и ровным счётом ничего не даёт нам узнать об этих загадочных тварях. Вы знаете не больше нашего! Признайтесь, я ведь прав?

– Проповедь окончена! – наставник Даби нервно дёрнул ворот мантии, затем, с трудом рассмотрев дверь, двинулся к выходу. – Проповедь окончена! – повторил он, прежде чем покинуть модуль. Он хотел сказать что-то ещё, но его губы предательски задрожали. Наставник вдохнул полную грудь воздуха, но, так и не подобрав нужных слов, хлопнул дверью.

Вот теперь цель была достигнута. Жимми встал и поклонился:

– Проповедь окончена.

– Ох и достанется тебе! – восхищённо произнёс Холл. – Даби наверняка доложит идол-наставнику. Но всё равно ты молодец. Я теперь, перед выездом за углём, успею сходить в модуль за пищевым брикетом и водой, а то наставник всегда растягивает проповедь до самого отъезда, и приходится работать впроголодь.

Холл благодарно хлопнул Жимми по плечу и заторопился на выход. Обрадовавшись внеурочной паузе, за ним потянулись остальные.

– Тебе действительно достанется, – остановился рядом Джил. – Ты выставил Даби дураком. Он такого не простит.

– Знаю, – согласился Жимми. – Но до поглотителя мой проступок не дотягивает, а остального я не боюсь. Даже если вызовут на Совет Синедриона, я найду, что ответить.

– А это уж как твои слова вывернет Даби, – не согласился Джил. – А как Злой может перевернуть всё с ног на голову, мы знаем.

В ответ на его слова Жимми лишь молча кивнул. Те, кто был постарше и помнил Даби другим, рассказывали, что раньше всё было иначе. По традиции к имени наставника прибавлялся эпитет, характеризующий его нрав и способности. «Скорый Даби» – так звали его за быстроту мыслей и решений. Идол-наставник Наум считал молодого наставника едва ли не своей правой рукой, и ни одно решение не принимал без обсуждения с Даби. Но как-то так уж дальше случилось, что с годами Даби растерял и скорость ума, и его остроту. И чем старее становился наставник, тем явственнее видели обитатели общины, что мудрость его покидает. Он становился забывчив, ленив и откровенно глуп. Вместо былых добродетелей, которыми он снискал расположение Синедриона, появились раздражительность, медлительность и невероятная злопамятность. Эпитет «Скорый» потерялся сам собой, за глаза же наставника Даби теперь именовали не иначе как «Злой». Из руководства Синедриона его выставили, но мантии не лишили, а, сжалившись, доверили читать проповеди подросткам.

– Ты очень рискуешь, – поддержал Джила Ром. – Так недолго и угодить в лапы к Умарку.

Хмурый Умарк, или Тёмный Умарк в Синедрионе был, пожалуй, самой мрачной и страшной фигурой из всех наставников. Он предавал поглотителю тела умерших, снимая с них всё, что представляло хоть какую-то ценность. Если же Совет Синедриона выносил кому-либо приговор за преступление против общины, то приводил его в исполнение не кто иной, как наставник Умарк. И поговаривали, что, слушая, как кричит на транспортёре заезжающая в поглотитель жертва, Умарк мрачно улыбался и, припав лицом к стеклу, смотрел во все глаза, стараясь не упустить ни одного мгновения, как ещё живое тело распадается на атомы. Это были редкие моменты, когда его видели улыбающимся. Всё остальное время он оставался Хмурым Умарком.

– Если меня вызовут на Совет Синедриона, – ответил Жимми, – я докажу, что всё, что я сказал на проповеди, было не для того, чтобы её сорвать, а наоборот, чтобы придать ей мудрости. Наказания достойно невежество, а не разум. Невежество погубит общину. Невежество, а не знание. Именно так я и скажу. Наставники любят, когда беспокоятся о судьбе общины.

– Ну-ну, – отозвался Джил, направляясь к двери. – Именно так и скажи. А ещё скажи, что ты пытался учить «Заветам жития» наставника. Синедриону это точно понравится.

На этот раз Жимми не нашёлся что ответить, да и не собирался. Он как можно быстрее хотел закончить этот разговор. Время торопило. Он молча глядел, как ушёл Джил, за ним остальные подростки, и при этом крепко держал за руку Рома.

– Я, пожалуй, тоже... – попытался избавиться от захвата его приятель, когда они остались одни.

– Ты мне нужен.

– Не-ет... – дёрнул руку Ром, догадавшись, куда клонит Жимми. – Ты обещал, что тот раз будет единственным.

– Мы узнали, кто наши отцы, теперь я хочу узнать, кто наши матери. А для чего, ты думаешь, я сорвал проповедь? Только лишь для того, чтобы нам никто не смог помешать. До начала работ вся община будет на проповедях. Все сектора пусты. Вход в репозитарий свободен. Я хочу увидеть и женские летописи.

– Послушай, Жимми, я тут подумал и понял, что мне это совершенно не нужно. Я хотел это сказать тебе ещё тогда, но ты так радовался. Что мне с того, что я узнал своего отца? Обходчик купола Ори, который живёт в девятнадцатом модуле, совсем на другом конце нашего двенадцатого сектора. И что мне с этого? А я как был помощником для обучения у ремонтника кабелей Трая, так им и остался. При этом я должен держать рот на замке и не вздумать проговориться или намекнуть Ори, кто я для него. Но на Ори я хотя бы могу взглянуть. А что с того, если я узнаю, что моя мать – какая-нибудь Аврил или Ноя, которую я никогда в жизни даже не увижу? И ради этого я должен рисковать угодить в поглотитель? Нет, ты напрасно сорвал проповедь. Никуда я с тобой не пойду.

– Ром! – произнёс с угрозой Жимми. – Я так долго ждал удобного случая, и ты не сможешь мне помешать! Мне нужна твоя рука. Я пойду на всё, лишь бы ещё раз спуститься в тоннель с летописями! Ты поможешь мне открыть репозитарий, или я отрублю её у тебя, потому что она мне нужна, чтобы открыть дверь!

Жимми знал, что никогда не сможет этого сделать, но припугнуть Рома не помешает. Ром был мягок характером, трусоват и всегда пасовал перед решительным напором. Жимми частенько этим пользовался и не сомневался в собственной победе, а потому искренне удивился, когда услышал ответ:

– Ты напрасно сорвал проповедь, – повторил Ром. – Уж лучше я отдам тебе руку, чем позволю распылить своё тело на атомы.

Ещё крепче сжав ладонь, словно и вправду собираясь её отнять, Жимми нервно двинул скулами, сверкнул глазами, но, заметив, что Ром не намерен отступать, решил сменить гнев на милость и зайти с другой стороны. Он дружески похлопал Рома по плечу и улыбнулся:

– Да послушай меня – нет никакого риска! Выгляни из модуля и убедись, что дорога к репозитарию пуста. Сегодня день проповедей, а наставники у взрослых ещё занудней, чем наш Даби, и отпустят их не раньше, чем мы вернёмся назад. Ещё и ждать будем.

– А идол-наставник? Наум не читает проповеди! Что будет, если мы столкнёмся с ним, и не где-нибудь, а рядом с репозитарием? Если он меня спросит, я не смогу соврать. От одного его жуткого взгляда я теряю всякую волю.

«Тебе нечего терять, потому что у тебя нет и никогда не было никакой воли! – едва не сорвалось с языка Жимми. – Если бы ты не был трусом, и у тебя была воля, ты бы не трясся от страха, а с радостью пошёл со мной!».

– Ром, я обещаю тебе, что этот раз будет действительно последним. Вспомни, как мы мало пробыли в репозитарии в прошлый поход. Мы лишь спустились и тут же поднялись обратно. Нам повезло, что мужская летопись оказалась недалеко от входа. Но я хочу большего! Ты заметил уходящий вниз туннель? Там, в глубине основного входа, если свернуть в сторону? В нём темно, но я уверен, что там тоже ряды с тумбами летописей! Что в них? Почему тоннель в стороне и не освещается? Позже я пальцы грыз оттого, что мы не прошли дальше. За нашу трусость я был готов убить и тебя, и себя! У нас была уйма времени, но мы вернулись, потому что ты от ужаса едва не потерял сознание. Но на этот раз ты не сможешь мне помешать. Я всё предусмотрел, – Жимми достал из-за пазухи плоский фонарь оператора бура, который позаимствовал у Сига. – Ты пойдёшь со мной и будешь светить, пока я как следует не пороюсь в тайнах Синедриона. На этот раз я посмотрю всё! Мы дойдём до конца тоннеля, и только тогда я скажу, что это был наш последний поход, потому что тайн больше не осталось.

– Ты собрался рыться в тайнах Синедриона? Да ты сошёл с ума! Жимми, ты ведь говорил... – застонал Ром. – Ты ведь говорил, что хочешь всего лишь узнать, кто твоя мать!

– А вот здесь ты прав. Это самое последнее, что я хотел бы узнать. Что мне толку от того, что я узнаю её имя, если никогда не смогу увидеть? Заметь, это твои слова, и я соглашусь, что они верны. Я уверен, что женская летопись где-нибудь рядом с мужской. Но мы с тобой пройдём дальше. Ещё ниже, на тёмный ярус. Понятное дело, что, если нас поймают хоть на верхнем, хоть на нижнем ярусе репозитария, результат будет один. Так уж рискнём, чтоб было за что! Но без тебя я не смогу этого сделать, так что ещё один раз, Ром, – и я твой должник навечно!

– Ты и так будешь мой должник, потому что, сказав «нет», я спасу и тебя, и себя! Я говорю – нет, Жимми.

Упрямство Рома и удивило Жимми, и разозлило. В первый их поход Ром был куда сговорчивее и смелее. Да, видно, представлял он всё гораздо проще. А когда увидел мощную бронированную дверь, совсем не похожую на хлипкие двери жилых модулей, то сразу осознал серьёзность их поступка. И запиралась она электрическим замком, а не обычным засовом. Чтобы открыть дверь в репозитарий, требовалось одновременно вложить ладони в два вдавленных контура, расположенных на расстоянии пяти шагов друг от друга. Таким образом, исключалась возможность войти одному человеку. Только двум. А когда в репозитарий вошли двое, факт посещения скрыть трудно. Об этом напоминала висевшая над дверью мудрая надпись-поговорка: «Если тайну знают двое – это уже не тайна!». Дальше, над входом в модуль, угрожающе светилось табло, приказывая повернуть обратно, потому что теперь проход разрешён исключительно допущенным отмеченным наставникам! Над дверью в репозитарий она становилась ещё строже, предупреждая, что дальше даже наставник обязан идти вместе с идол-наставником. От подобных надписей у Жимми пробегал холодок по спине, но и разгоралось любопытство. Ощущение тайны здесь витало повсюду. Оно манило и вызывало трепет. Пугало суровостью наказания и притягивало как магнит, который втягивает стальное лезвие бура или выбрасывает из боярда сгусток плазмы. Но, в отличие от Рома, для Жимми страх перед наказанием заглушался возможностью раскрыть новые недоступные тайны. И за это он был готов рискнуть и своей жизнью, и жизнью Рома.

Он подошёл к выходу из модуля и заслонил дверь собственным телом, отрезая Рому путь к бегству.

– А теперь послушай меня, ты, никчёмный слабак, способный лишь трусливо прятаться за мою спину! – Жимми понимал, что это грязный приём, но цель того стоила. – Ты слишком быстро забыл, чем мне обязан. Это меня ты должен благодарить за то, что среди остальных с тобой ещё хоть кто-то разговаривает! Это я тебя спасаю от кулаков Холла, который только того и ждёт, чтобы разбить твою физиономию, потому что на ней так и написано: «Разбей меня!». Ты возомнил себя моим спасителем, сказав мне «нет»? Ты всё перепутал, Ром. Это я всегда был твоим спасителем. Это я закрывал тебя от других. И сейчас, если ты откажешься идти со мной в репозитарий, ты потеряешь гораздо больше. Ты потеряешь меня.

#Но, ещё раз рискнув, ты станешь моим героем. А вот если струсишь, ты превратишься в изгоя! И тогда ты сам станешь мечтать о поглотителе. Что же ты выберешь? Давай, Ром, думай! Но недолго. Времени у нас осталось немного.

Под таким напором Ром тут же сломался. Жимми хорошо это видел. Взгляд его стал затравленным, на лбу выступил пот. Как всегда, когда Ром трусил, у него начинала дёргаться щека и часто моргать веки. Довольный своей маленькой победой, Жимми снисходительно улыбнулся и, как обычно делал в таких случаях, дружески хлопнул его по плечу:

– Ещё один раз, Ром! Один раз, и я тебя больше не трону. Я обещаю, что буду следить за временем и сведу риск к минимуму. Вот увидишь, мы вернёмся до конца проповедей.

– Ты очень жесток ко мне, – едва слышно шепнул Ром.

– Знаю. И к себе тоже. А теперь возьми и не потеряй, – Жимми едва ли не силой засунул Рому за оттопыривающийся лацкан комбинезона фонарь. – Там, внизу, я иду впереди, а ты следи за моими руками. – Не давая Рому опомниться, он говорил так, словно они уже находились внутри репозитария. – Светишь туда, куда я протягиваю руки. Ничего не спрашивай. Чем меньше мы говорим, тем меньше шума. Я взял – ты осветил, я положил – ты светишь туда, куда я иду. Всё понял? – дождавшись от Рома кивка, Жимми взволнованно выдохнул. – Ну, а теперь пошли!

Он выглянул из модуля и поманил Рома за собой. Ведущая к поглотителю утрамбованная чёрная колея, оставшаяся от полозьев угольных бункеров, казалась безлюдной. Над сферой поглотителя горела звезда. Её белое свечение отражалось от внутренней оболочки Купола и разливалось матовым светом по округлым крышам модулей. Всё как всегда, за исключением пустых дорог, соединяющих небольшие жилые модули с полушариями энергетических сфер. Дальше, расширяясь, дороги вели к поглотителю. Обычно они были заполнены жителями общины. Там, рядом с тоннельным входом для вездеходов, располагалась едва заметная дверь в репозитарий. Это был тот рубеж, куда простым обывателям вход закрыт.

– Давай, вперёд! – подтолкнул Рома Жимми, опасаясь, как бы тот не сбежал в узкий проём между стен.

Куда ни брось взгляд, всюду виднелись полушария сфер и покатые эллипсы жилых модулей в виде упавших и разрезанных вдоль цилиндров. Словно других геометрических фигур в мире не существовало. Такой однобокий подход нередко удивлял Жимми. Однажды он заметил дежурившему у поглотителя наставнику, что угловатому вездеходу было бы куда удобней заезжать в прямоугольный вход, чем в сферический.

– Рациональноэволюционный инкрементализм, завещанный бесплотным Винтом! – Наставник тут же пресёк плохо скрытую попытку втянуть его в дискуссию.

Если речь идёт о заветах Винта, то не допускаются никакие споры или обсуждения. Это истина! Жимми заметил, что наставники часто этим пользовались.

– Не дрожи, мы пока что ещё ничего не нарушили, – прошептал он на ухо Рому.

Они шли вдоль жилых модулей, и единственным их нарушением было то, что шли они во время проповедей. Но на этот счёт у Жимми имелось надёжное оправдание.

Ровная, выстроенная словно по линейке вереница модулей вскоре закончилась, и перед ними открылось гигантское полушарие поглотителя. Здесь звезда светила настолько ярко, что казалось невозможным поднять голову, не рискуя ослепнуть. Лишённая теней открытая площадь между жилыми и энергетическими модулями, тесно облепившими главную сферу поглотителя, просматривалась насквозь.

Жимми крепко сжал ладонь Рома и первым вышел вперёд. Идти он старался спокойно, уверенно, не вызывая подозрений, но в то же время быстро. На тот случай, если им сейчас всё же кто-то встретится, он держал в уме, как казалось, неплохую отговорку. Он ведёт Рома показать свой вездеход. А то, что пошли мимо поглотителя, так понимаем, виноваты, но этой дорогой гораздо короче. Но отговорка так и не пригодилась, так как площадь они пересекли довольно легко, и, оглянувшись, Жимми бросился в проход между энергетическими модулями. Сердце бешено набирало обороты и громкость ударов, потому что теперь они зашли туда, где уже действительно небезопасно. Жимми едва ли не волоком тащил за собой Рома, петляя между узких проходов, сквозь которые местами приходилось протискиваться по одному. Ещё он боялся заблудиться и пройти мимо входа в репозитарий. Но возвышавшаяся по левую руку сфера поглотителя указывала, что они пока ещё на верном пути. Оставалось лишь найти нужный проход.

Вдруг совсем рядом послышались шаги. Шорох каменной крошки, хрустевшей под подошвами, приближался, казалось, с разных сторон. Отражённый от округлых стен, он словно терял направление и шуршал как оттуда, откуда они пришли, так и впереди, за поворотом. Жимми рванул сначала назад, затем ему показалось, что звук усиливается, и он бросился под защиту стен модуля.

– Жимми, почему ты не на проповеди?

Казалось, мир вздрогнул, затем рухнул, потому что первое, что он увидел за спиной, – фиолетовую мантию, а уже потом лицо наставника. Выдавив виноватую улыбку, Жимми с трудом протолкнул застрявшую в горле фразу:

– Наставнику Даби нездоровится.

– Даби нездоров? – подчёркнуто участливо удивился Яркий Свифт. – К вам должен был прийти другой наставник.

– Он почувствовал себя неважно во время проповеди, – продолжал врать Жимми, но от него не ускользнуло, что наставник словно не замечает побледневшего Рома и обращается только к нему.

В то же время он панически искал выход – какой дать ответ на логично возникающий вопрос: что они здесь делают? Срезали путь к вездеходу и заблудились? Нет, так просто Яркого Свифта не обманешь! Забыли, что сюда нельзя, и пришли посмотреть, куда уходит уголь из бункера? Ещё хуже! Жимми старался смотреть в лицо наставнику, не отводя глаз, призывая всю свою твёрдость и надеясь лишь на внезапное озарение. Худая, высокая, в мантии до пят, фигура Яркого Свифта чуть горбилась, покачивалась и кивала накинутым на бритую голову капюшоном. Казалось, наставник ждёт продолжения рассказа, но неожиданно он заговорил сам:

– Вот что я хочу тебе сказать, Жимми, раз уж мы с тобой встретились и у нас есть возможность поговорить, – словно нарочно Яркий Свифт не касался так тревожившего Жимми вопроса и тем вселял ещё большую тревогу. – Мы, наставники, уже обратили внимание, что ты необыкновенный подросток. И ты должен понимать, что всегда будешь находиться под пристальным вниманием Синедриона. Но это накладывает и особую ответственность. Если он, – наставник Свифт, будто впервые его заметив, кивнул на Рома, – ничем не рискует, со временем превращаясь в заурядного обывателя нашей общины, то ты, Жимми, или взлетишь, доказав свои прекрасные гены и тем самым отобрав у кого-то из нас мантию, или исчезнешь, не оставив следа. Ты должен осознавать это, взвешивая каждый свой шаг.

– Я учту ваши слова, наставник, – растерянно ответил Жимми. Он знал, что Яркий Свифт очень умён, просто так ничего не говорит, и не сомневался, что весь этот разговор – лишь прелюдия к главному вопросу. Но этот вопрос наставник поставит таким образом, что прозвучит он как удар электрического разряда. Когда его совсем не ждёшь.

– Ответь мне, что ты думаешь об окружающем нас мире? Ты ведь уже бывал за пределами Купола.

Теперь Жимми и вовсе опешил. Неужели наставника не интересует, что они с Ромом делают рядом с поглотителем? Или это умело расставляемая ловушка?

– Он большой, – начал осторожно Жимми.

– Очень большой? Или здесь более уместно слово «огромный»?

– Да, наставник, он огромен, потому что я не видел его края. Мир вокруг нас не имеет границ. Сквозь стену Купола мы его не видим, но от этого он не становится меньше. Но он безжизненный, – Жимми легко дал вовлечь себя в беседу о мире за Куполом. Такие разговоры не приветствовались на проповедях, но наставник говорил об этом свободно, словно призывая к откровенности.

– А как же нунины? Я слыхал, что ты уже имел возможность увидеть одного из них.

– Наставник Даби говорит, что нельзя называть жизнью то, что не обладает разумом.

– Но ведь ты с ним не согласился? Ты сказал, что заметил в действиях убитого вами нунина признаки разума. По твоим словам, нунин не проявлял агрессию, напротив, лишь выражал любопытство. Это ли не признаки интеллекта? Это ведь твои слова?

У Жимми пересохло в горле.

– Так вы всё знаете?

– Безусловно. А как же иначе? Так же, как знает и идол-наставник. А скоро будет знать весь Синедрион. Ты очень рискуешь, обидев Даби. Но, в отличие от него, я в твоих словах не вижу ничего предосудительного, и даже напротив, заметил искру здравого смысла. А что ты думаешь о шарах? Наверняка ты их видел.

– О шарах? – мысли Жимми разбежались, и никак не удавалось собрать их в единое целое. В другой раз он бы непременно вцепился в эту тему, тем более, если была возможность обсудить её с одним из умнейших отмеченных наставников. Но сейчас в голове царил абсолютный хаос.

– Да, о шарах. Когда я их впервые увидел, у меня возникла масса вопросов. Жаль только, что ни у кого на них не нашлось ответов. Возможно, повзрослев, ты решишь эту задачу. А почему нет? Не вижу причины в это не верить. Но что касается нунинов, я бы не был к тебе так строг, как Даби. Когда я ещё был водителем вездехода, то видел, как наблюдавший за нами нунин спустился в угольный карьер. Стоило нам его покинуть, как он тут же заполз в карьер по нашим следам. Он явно хотел понять, что мы там делали. То, что ты, Жимми, умеешь задавать сам себе вопросы, это очень хорошо. В этом я вижу задатки будущего наставника. Но то, что ты пытаешься оспаривать перед наставником заветы мудреца Винта, подвергает сомнению превосходность твоих генов. Не смей спорить с заветами – бойся стать бунтарём! Потому что тогда ты потеряешь всё. Все бунтари заканчивают свою жизнь одинаково – в поглотителе. Запомни это. А сейчас, я вижу, ты торопишься к вездеходу? Не буду вас задерживать. Во время проповедей здесь никого нет, так что можете пройти вдоль стен поглотителя. Я в этом никакого преступления не вижу. И крепко запомни мои слова, Жимми: взвешивай каждый свой шаг.

Договорив, наставник исчез, будто его и не было. Жимми глядел в проход между модулями, куда ушёл Яркий Свифт, по привычке прикусив палец. Он всегда так делал, когда волновался или не знал, как поступить. Что Яркий Свифт хотел сказать? То, что Даби первым делом бросится жаловаться идол-наставнику, было вполне предсказуемо. Жимми только не предполагал, что это произойдёт так быстро. Внутренне он был готов к воспитательному разносу от Синедриона – это тоже вполне закономерно. Всё, что угодно! Но только не такая встреча.

– Он всё знает, – прошептал Ром.

Испуганно посмотрев на растерянного Жимми, Ром ещё больше уверился в собственной догадке.

– Конечно! Он ведь отмеченный наставник. Один из самых мудрых и приближённых к Науму. Безусловно, он сразу всё понял и решил нас предупредить. Он так и хотел сказать: поворачивайте обратно. Убираемся отсюда, Жимми, мне как-то не по себе.

– Стой!

Решение казалось лежащим на поверхности. Чуть ковырни ботинком песок, и оно покажется. Жимми вдруг понял, что наставник хотел ему помочь. Яркий Свифт терзается теми же вопросами, что и сам Жимми. Он страдает от того, что чего-то не понимает, не знает, не может объяснить. Это так знакомо Жимми! А разве не сказал бы наставник Свифт, что нет такой цены, которая была бы слишком высока, за знание о том, что тебе ещё неведомо? А что, если ответы на все вопросы совсем рядом? Здесь, в репозитарии? Но почему наставник сам не может на них взглянуть? Жимми вдруг всё понял. На него словно снизошло озарение – да потому что Яркий Свифт не всесилен! Это рядовым обывателям кажется, что для наставника нет ничего невозможного. Но это далеко не так. Свифт не в состоянии сам проникнуть в репозитарий. Как обитатели общины обязаны подчиняться наставникам, так и наставники должны повиноваться идол-наставнику. Для них тоже существуют запреты. И если Ром из туманных намёков Яркого Свифта вынес лишь предостережение, то Жимми, напротив, ещё сильнее уверовал в правильность своих действий – иди к знаниям, но взвешивай каждый свой шаг! Именно так и хотел сказать наставник.

– Поворачивать поздно. Репозитарий уже рядом.

– А как же наставник? – не поверил собственным ушам Ром.

– А что наставник? Встретились, поговорили, и всё. Или ты никогда не разговаривал с наставниками?

– Жимми, да ты не понял, – Ром встал как вкопанный. – Он предупредил нас. Он сказал, чтобы мы не делали ошибок и возвращались обратно.

– Да ну? А мне показалось, что наставник хотел, чтобы мы шли вперёд. Он и разрешение нам дал пройти вдоль поглотителя. Разве не так? Так, Ром. Вот и воспользуемся этим.

– Не-ет... – сделал последнюю попытку Ром.

– А вот и вход, – не слишком церемонясь, толкнул его в спину Жимми. – Здесь мы выгружали уголь. Репозитарий в десяти шагах справа.

Округлая арка для въезда вездеходов плавно переходила в сферу поглотителя. Утрамбованный полозьями песок разделялся двумя чёрными колями, уходящими вдаль и теряющимися между жилых модулей, чтобы протянуться ещё дальше, к выходу за пределы Купола. Жимми в два прыжка перепрыгнул через накатанную дорогу, затёр подошвой оставленные следы и остановился у едва заметной двери, выделявшейся на гладкой сфере тонкой овальной линией. По обе стороны на матовой поверхности темнели вмятины двух ладоней с растопыренными пальцами.

– Прикладывай, – потребовал Жимми, приложив собственную пятерню. – Прикладывай! – бросил он на Рома взбешённый взгляд, заметив, что тот нарочно медлит.

К тому же его дрожащие пальцы никак не могли совпасть с пальцами на стене. Ром елозил рукой, боясь поднять взгляд, словно это могло снять с него вину. Наконец он попал в цель. Дверь вздрогнула и отошла в сторону.

– Вот и всё, – улыбнулся Жимми, войдя внутрь и дождавшись, когда она встанет на место. – Не так это и сложно.

– Это только первая, – возразил Ром.

– То же будет и со второй.

Узкий проход со стерильно белыми стенами повёл их круто вниз, и пришлось схватиться за руки, чтобы не заскользить по идеально гладкому полу.

– Эта дорога ведёт нас к гибели, – внезапно ударившись в пророчества, нервно дёрнул глазом Ром. – Ты нас погубишь.

Жимми не обратил внимания на его тихую панику и, остановившись перед тускло горящим табло под потолком, молча глядел на надпись-предупреждение: «Если тайну знают двое – это уже не тайна!». На этот раз Жимми показалось, что в неё вложен куда больший смысл, чем он раньше предполагал. Он мрачно взглянул на Рома и тихо произнёс:

– Если скажешь кому хоть слово, я сам стану твоим поглотителем.

Страх перед Жимми пересилил страх перед их поступком, и Ром в одночасье сделался покорным, словно глина. Жимми брезгливо хмыкнул – вот таким он ему и нужен. Проход расширился, затем разделился на три рукава. Над одним из них горело ещё одно табло, предупреждая, что дальше вошедшему наставнику разрешается вход только с идол-наставником. Значит, им туда! Дверь в репозитарий подсвечивалась рядом тусклых плафонов под потолком, указывающих путь к следующему замку в виде пары ладоней. Когда они вошли в овальный зал, плафоны вспыхнули ярче. Всё как в прошлый раз. Но, как и тогда, Жимми нервно вздрогнул от накатившего ощущения, что за ними следят.

– Тихо, Ром, – произнёс он скорее для себя. – Так и должно быть.

Он осторожно вложил ладонь во вмятину и кивнул Рому. Дверь откликнулась мгновенно, лишь только Ром коснулся пальцами своей вмятины, и поехала в сторону, а цепь плафонов, убегающая внутрь репозитария, вспыхнула бледно-холодным светом. Жимми вошёл первым и сделал глубокий вдох. Даже воздух здесь казался загадочным, застывшим, с примесью давно нетронутой пыли. Давящая на плечи тишина, остановившееся время и скрывающаяся в каждом углу тайна. Вдоль стен показались стальные стеллажи с ящиками для летописей, и у Жимми жадно загорелись глаза. Он пошёл вдоль металлических табличек с надписями, стирая пальцем лёгкий налёт пыли и читая мелкие буквы. Как он и говорил, женская летопись была у входа, рядом с мужской. Просто удивительно, что он не заметил её в прошлый раз. Не задерживаясь, Жимми прошёл мимо к следующему стеллажу. Стоявший в самом низу ящик казался крупнее остальных и отличался чёрным цветом с замысловатым, на половину крышки, красным знаком. Встав перед ним на колени, Жимми провёл пальцем по пыльной поверхности, читая вслух длинные незнакомые слова:

– «Техническая документация по промежуточному и конечному контролю инженерных схем и спецификации проводников магнитного контура Купола».

Он удивлённо поднял голову:

– Что это?

Ром не мог читать так быстро, как Жимми, и, успев прочитать по слогам лишь первое слово, неуверенно пожал плечами:

– Не знаю.

– Тогда откроем и узнаем.

Жимми решительно щёлкнул двумя накидными замками. Внутри лежали стопки пластиковых листов, исчерченных красными и чёрными линиями. Они едва вмещались в ящик, и когда Жимми его открыл, листы с шумом развернулись, превратившись в тонкие блестящие полотна. На таких же полотнах писались заветы Винта. Надписей было мало, в основном разноцветные линии, замысловатые знаки и непонятные схемы.

– Узнал? – не без ехидства шепнул Ром.

Жимми пропустил мимо ушей его сарказм и затолкал листы обратно. Он вдруг понял, что сам не знает, что ищет. Прежде ему казалось, что репозитарий сплошь набит лежащими на поверхности секретами. Стоит лишь добраться до них, взглянуть – и станешь умён, как самый мудрый из наставников. Теперь же он осознал, что всех его знаний хватает лишь на то, чтобы прочесть непонятные надписи, ещё больше затуманив себе голову. Он встал и подошёл к ящику на следующем стеллаже. «Графическая база координат магнитных полей, с верхним и нижним предельными отклонениями». Этот ящик он даже не стал открывать. Жимми вдруг почувствовал себя не мудрым наставником, а самым глупым из обитателей общины, который даже не умеет читать, но в чьи руки совершенно случайно попали «Заветы Винта». И теперь ему следует понять мудрость заветов по крючкам не известного прежде алфавита.

– Уходим, – понял его состояние Ром.

– Подожди, – заупрямившись, шепнул Жимми.

Он знал, что никто их здесь не услышит, но давивший на плечи низкий потолок, таинственная аура, бледный, разливавшийся, словно загадочная дымка, свет требовали говорить только шёпотом.

– Вернёмся к входу.

От рядов стеллажей уходил вниз тёмный тоннель с выбитыми в грунте ступенями. Его Жимми заметил ещё в прошлый раз. «В репозитарии как минимум два уровня» – отложилось в памяти. И на месте наставников именно на нижнем он бы прятал самое важное.

– Иди вперёд, – не теряя времени, Жимми подтащил Рома к тоннелю, и, вспомнив, что фонарь Сига всё ещё у него, втолкнул в темноту.

В отличие от верхнего уровня, выложенного белыми, отражающими свет полимерными панелями, нижний казался узкой чёрной норой с торчащими из стен камнями подземных пород. У Жимми возникло твёрдое убеждение, что строили уровни в разное время. Сейчас никто не стал бы рубить ступени, а сделал наклон с удобной шершавой поверхностью. Так было во всех модулях, и это казалось само собой разумеющимся. Спускаясь, Ром светил на сужающиеся стены тоннеля, двигаясь боком и опасаясь задеть их плечом. Он ушёл уже далеко, когда идущий позади Жимми услышал его радостный крик:

– Здесь обвал! Дальше пути нет. Теперь ты видишь, что тут больше делать нечего. Двигай назад, а то вдвоём нам здесь не разойтись.

Жимми не тронулся с места, затем, отобрав у Рома фонарь, осветил перегородившую проход каменную насыпь. Она наглухо перекрывала тоннель, оставив под потолком лишь узкую тёмную щель.

– Неудивительно, что стены обвалились, – не в силах скрыть облегчения, Ром осторожно погладил острый выступ. – Ничто их не подпирает, а сверху давит уйма грунта. Жимми, у нас мало времени, пора возвращаться.

– Его обвалили.

– О чём ты говоришь?

– Тоннель обвалили, чтобы перекрыть проход, – Жимми навёл луч на выбитые в стенах уступы, явно сделанные твёрдым и острым инструментом. – Возможно, буром.

– И что это меняет? Дальше пути нет. Жимми, мы сделали всё, что могли. Если хочешь, давай вернёмся наверх и взглянем на женскую летопись, чтобы уж точно больше ничего тебя сюда не тянуло. Да... я тут подумал и понял, что я тоже не прочь узнать, кто моя мать. Совсем немного времени на летопись – и уходим. Мы и так задержались слишком долго.

Жимми прошёлся лучом по выбоинам, затем взобрался по насыпи под потолок и посветил в щель. Узкая, но пролезть можно. Просунув в щель голову, он увидел, что с той стороны, за насыпью, тоннель продолжался, плавно загибаясь в сторону. Спустившись вниз, он подтолкнул Рома к завалу. Он мог бы оставить Рома ждать с этой стороны, но боялся, что тот сбежит.

– Давай вперёд!

– Да ты сумасшедший! – попятился Ром. – Я туда не пролезу!

– Пролезешь. Я за тобой.

– Нет, нет, нет! Мы и так зашли слишком далеко. Если тоннель и вправду обвалили, значит, тому есть причина, и нечего там делать. Здесь наверняка опасно. Наставники не стали бы это делать просто так.

– Времени действительно мало, – задумчиво прикусил палец Жимми. – Лезь, я тебе помогу.

– Ты не заставишь меня это сделать!

Ром попытался выскользнуть, протиснувшись вдоль стены, но Жимми резко ткнул его кулаком в бок.

– Взбирайся и не заставляй меня повторять ещё раз!

Вернув Рома в привычное послушное состояние, Жимми помог ему вскарабкаться, осветил щель, а когда Ром в ней исчез, полез сам. Тоннель по другую сторону насыпи закончился сразу за поворотом, превратившись в пещеру с нависающим сводом и стенами, выложенными плохо подогнанными друг к другу камнями. Толстый слой песчаной пыли, скопившейся ещё со времён обвала, плотной вуалью покрывал беспорядочно сваленные ящики. В отличие от верхнего яруса, где царил идеальный порядок, здесь не было стеллажей, и металлические короба громоздились друг на друга, лежали на боку, вверх дном, многие были открыты и перевёрнуты. Жимми водил по ящикам лучом фонаря, пытаясь хотя бы приблизительно подсчитать их количество. Три-четыре десятка? Нет, пожалуй, больше. Дальней стены пещеры не было видно из-за нагромождения сваленных в кучу квадратных и прямоугольных коробок. Он навёл луч на вспотевший лоб Рома, и на стене тут же возник тёмный вытянутый силуэт, словно их в пещере стало трое.

– Мне страшно, – не выдержал Ром, взглянув на собственную тень.

Жимми понимающе кивнул. Он не мог бы сказать, что ему самому не было страшно. Возникало ощущение, что забрались они туда, откуда уже нет возврата. Прикоснулись к запретному, за которое их настигнет такое наказание, перед которым померкнет даже поглотитель. Нигде ни следа или хотя бы лёгкого намёка, что здесь до них кто-то был. Нависающий потолок, позволявший стоять лишь согнувшись; гладкая, нетронутая пыль, отпечатавшая их следы, как доказательство преступления; стены, едва державшие навалившуюся на них огромную тяжесть – от всего этого бросало в трепет. Жимми вдруг представил, что они не в репозитарии, а в заваленной угольной шахте. Как-то Сиг откровенно признался, что этого он боится больше всего. Теперь Жимми понял, что он имел в виду. Страх гнал прочь отсюда, обратно в щель, быстрее на поверхность, под ослепляющий свет звезды на поглотителе.

– Мне тоже страшно, – неожиданно вырвалось у Жимми.

Он нервно отвёл луч от Рома, дабы третий на стене исчез, и осветил открытый у ног ящик с вывалившимся содержимым. Под слоем пыли угадывались прямоугольные листы, такие же, как на стеллажах верхнего уровня, но меньшего размера. Стряхнув пыль, Жимми снова ожидал увидеть непонятные схемы, но верхний лист был сплошь усеян ровными столбцами текста и таблиц. Казалось, он вырван из какой-то книги, но всё же на нём были не туманные знаки, а понятные буквы, сложенные в слова. Потерев лист о комбинезон и смахнув остатки пыли, Жимми начал читать шёпотом – для Рома:

– «Ежецикличная ведомость расходов материальных ресурсов и продовольствия для ознакомления с текущей обстановкой командира Лео Винтера от технолога по выживанию Поля Баррозу».

– Плевать я хотел на эти письмена! – вдруг вспылил Ром. – Ты же видишь, это какая-то ахинея! Я ничего не понимаю, и понимать не хочу! Мы должны немедленно убираться. Нас уже, наверное, давно хватились. Трай ищет меня. Здесь невыносимо, ещё мгновение – и я сойду с ума!

– Наберись терпения, Ром, – Жимми перевернул лист.

Но Ром неожиданно сломался. Голос его задрожал, он едва сдерживался, чтобы не зарыдать, и, схватив Жимми за локоть, вдруг взмолился:

– Отпусти меня, слышишь? Я больше не могу, здесь всё на меня давит. Ну зачем я тебе нужен? Эти стены... они сейчас рухнут. Наставники нам такого не простят! Это их тайны, и если кто сюда сунется, его обязательно раздавит. Или случится ещё один обвал, и нас замуруют навечно!

– Замолчи.

Но Рома уже было не остановить. Он внезапно оттолкнул Жимми и бросился прочь.

– Ром, стой! – выкрикнул Жимми, но в ответ лишь услышал, как стучат друг о друга камни. Через мгновение Ром уже карабкался по насыпи.

Взглянув на горы сваленных ящиков, Жимми хотел разозлиться на него и выкрикнуть вслед очередную угрозу, но вдруг ощутил отчётливый всплеск предчувствия, что он сюда ещё обязательно вернётся! Никто его не будет торопить, а все эти летописи станут понятны, как «Заветы жития». Жимми взглянул на зажатые в руке листы, хотел положить их обратно, но вдруг, неожиданно для себя, согнул гибкий пластик и, расстегнув верхний клапан комбинезона, спрятал за пазухой. Затем бросился вслед за Ромом.

Догнал он его только на верхнем уровне, и то лишь потому, что выйти они оба могли, только вновь приложив ладони к углублениям в стене. Ром пытался дотянуться до обеих вмятин одновременно, но для этого ему понадобилось бы вытянуть руки на вдвое большее расстояние.

– Успокойся! – Жимми обхватил его сзади, придавив к двери. – Мы сейчас выйдем, но только если ты полностью успокоишься.

Ром всхлипнул и, прижавшись лицом к прохладной поверхности, часто задышал. По его щекам, измазанным серой пылью, текли слёзы, превращаясь в грязные потоки.

– Мы уже уходим, Ром, – навалившись на приятеля, Жимми не давал ему пошевелиться. – Ты сейчас мне скажешь, что с тобой всё хорошо, и мы выйдем. Итак, ты в порядке?

Ром послушно кивнул.

– Скажи мне, чтобы я услышал: ты в порядке?

– Да, да, я в порядке.

Жимми видел, что он уже действительно приходит в себя. Тогда, отпустив Рома, он вложил его скользкую от слёз ладонь в одну замочную вмятину, а своей дотянулся до второй. Если прежде вспыхнувший при их появлении ряд плафонов пугал, то теперь он подействовал на Рома успокаивающе. Жимми вёл его к выходу из репозитария под локоть и с каждым шагом видел, как поступь Рома становится твёрже. Перед последней дверью Жимми снова его остановил:

– Как бы там ни было, но я тебе благодарен.

Безвольно склонив голову, Ром промолчал.

– Сейчас мы откроем дверь, и ты пойдёшь на работу к Траю, – Жимми обтёр рукавом его лицо и улыбнулся. – Теперь ты точно в порядке. Пойдёшь спокойно, ни на кого не глядя, никуда не сворачивая. И запомни – никому ни слова! – Последняя фраза явно была лишней. Жимми и так был уверен, что всё случившееся внизу Ром постарается забыть, как самый страшный кошмар. – А теперь подними руку, мы выходим.

За отъехавшей в сторону дверью Жимми боялся увидеть проходивших мимо наставников, однако им по-прежнему везло. Затем он услышал тонкий, меняющий частоту сигнал к окончанию проповедей и началу работы. Он разливался со стороны жилых модулей, как отличный ориентир, безошибочно указывающий направление.

– Мы успели, – выдохнул Жимми.

Он вывел Рома по всё ещё пустым проходам к площади и легонько подтолкнул в спину.

– Не забудь всё, что я тебе сказал.

На площади понемногу появлялись первые обыватели, идущие каждый к месту своей работы. Словно на ватных ногах Ром направился к ним, и Жимми облегчённо вздохнул, увидев, что на него никто не обратил внимания. Скоро Ром растворится в толпе, и можно быть уверенным, что их поход в репозитарий останется тайной. Жимми бросил на него последний взгляд и заторопился в другую сторону, к вездеходу. Ни Грила, ни Сига пока ещё не было. Тогда, забравшись в кабину, Жимми на ощупь посчитал под комбинезоном количество прихваченных листов. Их оказалось всего восемь, хотя раньше, по оттопыривающемуся верху комбинезона, представлялось, что листов куда больше. Но он тут же понял причину. Пластик был куда толще, чем в «Заветах жития», к которым привык Жимми. А текст был гораздо мельче. Выглянув наружу и никого не заметив рядом с вездеходом, он достал один лист и начал читать. На этот раз там было описание местности, которая показалась очень знакомой. Обычная пустыня, какую Жимми уже не раз видел за пределами Купола. Смесь рыжих камней и вездесущего красного песка. Он даже обрадовался, что теперь хоть что-то из летописи для него понятно. Несколько раз упоминался командир Лео Винтер. Разные люди обращались к нему, засыпая непонятными цифрами. Но одна запись показалась Жимми интересной. На обороте листа с колонками цифр некий координатор Торос Ли докладывал командиру, что транспорт сел в районе с сейсмически неустойчивой поверхностью и теперь он периодически с каждым циклом погружается в грунт всё глубже и глубже. Жимми отложил лист, догадываясь, о чём речь. Однажды заполненный до краёв угольный бункер наполз на отличавшийся по цвету от остальной красной пустыни участок, покрытый бурым, словно ржавым песком, и под его весом песок неожиданно задрожал и начал оползать. Только вовремя отвернув в сторону, отец сумел спасти вездеход и вытащить успевший погрузиться обоими полозьями бункер.

Задумавшись, Жимми едва не проморгал приближающегося Сига. Сиг уже запрыгнул на броню, когда он услышал его шаги. Заметавшись по кабине, Жимми успел спрятать листы под кресло водителя в последний миг.

– Это ты здесь? А я гляжу и думаю, кто это открыл кабину? – удивился Сиг. Он уже привык, что Жимми обычно приходил последним. – Проповедь закончилась раньше?

– Я её сорвал.

– Ты сорвал проповедь? – Сиг рухнул в кресло, даже позабыв, что сначала полагалось проверить состояние бура. – Зачем?

– Так получилось, – безразлично пожал плечами Жимми.

Сиг долго не мог прийти в себя, от волнения теребя клапаны то на рукаве, то на вороте.

– Но так нельзя! – так и не справившись с зажимами, он нервно щёлкнул переключателем, оживляя панель вездехода. – Ты осмелился сорвать проповедь, пусть даже её вёл выживший из ума Даби! Тебя обязательно накажут.

– Скажи, Сиг, а почему ты так сильно боишься наставников?

– Так положено. Они руководят нами. Обитатели общины обязаны слушаться наставников, иначе община погибнет. Жимми, это незыблемые правила. Если ты думаешь иначе, значит, ты бунтарь. Ты вредишь общине, и от тебя избавятся.

– «Бойся стать бунтарём», – согласился Жимми, вспомнив предостережение Яркого Свифта. – Я знаю, Сиг. Тебе не о чём беспокоиться, я не бунтарь. С Даби мы поспорили о том, можно ли считать нунинов разумными.

– Нунинов? А как считает наставник?

– Он говорит, что у них нет разума.

– Значит, так оно и есть.

Услышав шаги, Сиг выглянул из кабины и, увидев приближающегося Грила, не дожидаясь, пока тот взберётся на вездеход, нетерпеливо выкрикнул:

– Твой сын сорвал проповедь!

– Заткнись! – оглянулся в поисках ненужных свидетелей Грил. – Мы договаривались, что ты будешь молчать о том, что узнал. Не смей говорить под Куполом, что Жимми мой сын! А то я напомню, если ты уже забыл.

– Нет, не забыл, но разве тебе не интересно, что он сорвал проповедь? Даби ему не простит.

Грил степенно забрался в кабину, протёр несуществующую пыль на приборах, неспешно потрогал штурвал управления и лишь после этого спросил Жимми:

– Это правда?

– Да. Я выразил сомнение в том, что у нунинов нет разума. Я сказал наставнику, что убитый нами нунин следил за нами из любопытства, а не из кровожадности.

– Возможно, – задумавшись, согласился Грил.

– Ну, вы ещё расплачьтесь от жалости! – проворчал Сиг. – Какая разница, с чего он там прятался? Грил, Жимми сорвал проповедь! Теперь его обязательно накажут.

– Нам пора за углём, – оборвал его Грил, стронув вездеход с места. – А мне кажется, что всё обойдётся. Ты, Сиг, оператор бура не так давно, и за Куполом бывал не так чтобы часто. Думаю, хватит пальцев на твоих руках, чтобы сосчитать выезды. А я уж и не припомню, когда выехал в первый раз. И скажу тебе, что видел и других нунинов. Подстрелить их не удавалось, но видеть – видел. Иногда их действия казались мне очень даже разумными. Я рассказывал об этом некоторым наставникам, и, представь, они ко мне прислушивались и даже соглашались.

Вездеход, скрипя и раскачиваясь пустым бункером, выполз на дорогу к выходу за пределы Купола. Грил сосредоточился на управлении, но Жимми видел, что отец продолжает думать об их разговоре, и не удержался от улыбки, когда тот вдруг уверенно заявил:

– Обойдётся! Точно обойдётся.

На этот раз, проезжая сквозь Купол, Жимми не забыл задержать дыхание и даже закрыл лицо руками. Когда он их опустил, в глаза ему ударил свет с трудом пробивавшегося сквозь тучи голубого солнца. Оно стояло в зените, а значит, у них ещё хватит времени набрать уголь и поглазеть по сторонам. На этот раз, помимо шаров, Жимми хотел увидеть ржавый песок. Если о нём упоминалось в летописи, значит, оно того стоило.

Глава четвёртая

Туман полз блёклыми волнами, и, выбравшись из норы, Аяк оглянулся в поисках Гада. Вокруг было пусто, и тогда он решился уйти к Небывалым развалинам. Небывалыми их называли потому, что нигде в лесу больше таких не было. Это не был привычный камень, как и сложенные рядами стволы тавои, из которых делали укрытия от ветра рядом с Инкубатором. Местами развалины даже казались похожими на части Инкубатора. Особенно если разделить его на фрагменты, затем вытащить из главной норы на поверхность и дать волю ветрам да лесным побегам. Стены Небывалых развалин были сплошь опутаны ветками и корнями тавои, но там, где они открывались солнцу, блестели ярко и загадочно, преломляя и отражая свет. Удивительное зрелище. Загадочное и непонятное.

Аяк прислушался к звукам леса. Шелестел запутавшийся в кронах деревьев ветер да потрескивали сухие ветки. Это всё не то. Где-то далеко, осторожно раздвигая камни, рыл нору обосновавшийся на границе с пустыней рактор. И, кажется, это был его старый знакомый, уже довольно долго не покидавший их лес. В другой раз Аяк обязательно потренировался бы на нём в тогу, но сейчас лишь бросил в его сторону мимолётный взгляд и отвернулся. Прислушиваясь, он боялся пропустить шаги Гада. До захода голубого солнца Гад должен покинуть лес и уйти на поиски носителя. Его время пришло. На рассвете хранитель Хорхе провозгласил, что обучаемая им особь готова ассимилироваться, и, поднеся ко рту Гада корень тавои, дрогнув панцирем, торжественно произнёс:

– Съешь то, чему ты обязан жизнью. Впитай сок, наполнивший тебя и подготовивший к новому существованию. – Дождавшись, когда Гад сделает укус и на срезе выступит алый сок, хранитель нарисовал корнем на его лице четыре линии, направленные в разные стороны. – Пусть тебе будут доступны все четыре пути! Пусть тебе подчинится всякий носитель. Пусть твой разум возобладает над его разумом. Повзрослевшая особь Гад, я, приглядывающий за тобой хранитель жизни Хорхе, обоснованно утверждаю: отныне ты готов. А теперь уходи! Мы изгоняем тебя в большой мир!

После чего хранитель Торен, особь, некогда ассимилировавшаяся с архитером, вытащил из свалявшейся шерсти сохранившие дееспособность руки и, положив их на плечи Гаду, подтвердил:

– Я тоже заявляю: ты готов. Уходи!

За ним подполз хранитель Сигур и, обвившись вокруг Гада, положил человеческую голову ему на грудь.

– Соглашаюсь. Больше тебе здесь делать нечего, – клацнул он клещами сорокапута. – Готов. Уходи!

Подходили, подползали, всячески подступались другие хранители и, оглядев Гада, торжественно соглашались с Хорхе. Ни один из них не выразил сомнения, что он готов ассимилироваться. После этих слов, произнёсённых хранителями на восходе голубого солнца, у Гада оставалось время до его захода. Обычно его использовали, чтобы попрощаться, вместе подавить страх перед неизвестным будущим, выслушать последние наставления и принять ценные напутствия хранителей. Обойти всех остающихся с Инкубатором особей и, в свою очередь, сказать каждому последнее слово. Но Гад неожиданно поступил иначе. Он заявил, что оставшееся у него время посвятит тому, чтобы разделаться с Аяком. И теперь Аяк прятался у Небывалых развалин.

Как же он ненавидел Гада! Каждой клеточкой скрытой под листьями кожи. Каждым своим приглушённым вздохом и движением мысли. Ненавидел и его, и себя – за то, что вынужден скрываться и считать мгновения до захода солнца, когда Гад должен будет исчезнуть. Ненавидел за то, что прятался вместо того, чтобы выйти и дать последний бой. Аяк глядел на едва пробивающийся сквозь облака диск и проклинал его медленный ход. В том, что Гад, не обнаружив Аяка рядом с остальными особями, отправится на его поиски, он не сомневался. Первым делом Гад пойдёт к камню Аяка. Не найдя его у камня, станет разыскивать у дальних нор, где особи бывают редко и, забравшись в наполовину обвалившуюся заброшенную нору, можно пролежать незамеченным до заката. Такое развитие событий Аяк тоже просчитал и потому ушёл к Небывалым развалинам. Прочесав дальние норы, Гад наверняка заглянет и сюда. Но к тому времени Аяк уже уйдёт к границе леса, затем вернётся к камню, и так, переходя с места на место, будет прятаться, пока не наступит закат. К поискам Гад подключит своих подхалимов Нэда и Опара. Знал ли Аяк об этом? Конечно, знал! Но был уверен, что они не будут так прилежны, как были прежде. Время Гада истекает, и они это понимают. Когда Гад уйдёт, Аяк отыграется на его помощниках, а потому Нэд и Опар сделают всё, чтобы хоть как-то реабилитироваться в глазах Аяка.

С треском ломая сухие ветки, взмыл в воздух прыгающий сатан. На этот раз в противоположной стороне от рактора. Если бы не Гад, Аяк обязательно бы за ним погнался. Сатан не привязывается к одному месту. Особенно если чувствует, что рядом в лесу есть кто-то ещё. Подпрыгивая на пружинных лапах, он расправляет перепончатые крылья и долго планирует между деревьями, преодолевая огромные расстояния. Так он путешествует от одного леса к другому. Аяк ему завидовал и не раз мечтал о таком носителе, но теперь отвернулся и снова прислушался к звукам у главной норы. Там, кажется, назревали какие-то события. Голоса хранителей чередовались с выкриками особей. Приложив к ушам ладони, Аяк напряг слух. Использовать тогу, чтобы увидеть сквозь деревья, он не решился – Гад его тут же почувствует. Но если полностью обратиться в слух, то можно узнать многое. Совсем рядом резвились юные особи, лишь недавно появившиеся из Инкубатора. Играя, они кувыркались, а хранитель Сигур безуспешно пытался призвать их к порядку, чтобы научить разыскивать питательные корни тавои. Затем, в другой стороне, он услышал голос Нэда. А там, где Нэд, рядом и Гад. Аяк сжал виски, обостряя слух, и вдруг ощутил, что не может дышать носом. Проведя по нему ладонью, он увидел на пальцах кровь. От её алого цвета у него перехватило дыхание. Произошло то, чего всегда ждёшь, но никогда не будешь готов. На мгновение Аяк позабыл о Гаде и, нервно запустив пальцы в ушные раковины, поднёс к глазам. Ещё не так много, как под носом, но уже и в ушах кровь оставила запёкшиеся следы. Он лихорадочно принялся ощупывать веки, язык, запустил палец глубоко в горло. Там пока что крови не было, но и той малости в ушах и носу оказалось достаточно, чтобы понять главное – в его организме начали происходить кардинальные изменения. Это оказалось так не вовремя – он был уверен, что у него впереди ещё целый цикл! Но, к его ужасу, процесс уже начался. Каждая его часть, каждый орган, каждая клетка, пропитанная соком тавои, преображается для того, чтобы ассимилироваться с чужим организмом. Эти изменения пока что проявляются почти незаметно, но вскоре скрыть их станет невозможно, и его выгонят. Прогонят в большой мир, как сейчас изгоняют Гада. Наверняка Гад тоже боится, как боялся до него каждый, покидающий родной лес с уютным Инкубатором, заботливыми хранителями и тёплым влажным туманом. А там, за лесом, ты или выживешь, или погибнешь. Третьего пути не будет. Но для того, чтобы выжить, тебе должно несколько раз повезти. Во-первых, необходимо выследить носителя. Хотя бы какого-нибудь. Но если ты уверен в себе, то можешь рискнуть: не торопиться и искать такого, к которому лежит сердце. Затем всё зависит от того, насколько ты преуспел в сиги и как цепко сможешь поначалу заинтересовать, а потом и привлечь будущего носителя. И третье, самое существенное, – это то, что у тебя в голове. Главный вопрос: победишь ли ты чужой разум или станешь его придатком, которым носитель будет распоряжаться, как ему заблагорассудится? Если победа останется за тобой, ты получишь новое тело и ничем не ограниченные возможности в бескрайнем и удивительном мире за пределами своего леса. Если же нет, то тебя ждёт сумеречное существование, с редкими проблесками разума, позволяющими на короткое время вспомнить, кем ты был, испить горечь поражения и снова погрузиться в чёрное небытие. Но случается, что оба разума уживаются и превращаются в неплохой союз, работающий на выживание симбиоза ассимилировавшихся тел. И всё же такие случаи были редки, так как чаще происходила борьба разумов до полного подчинения одного из них.

Аяк расспрашивал всех хранителей, но у каждого это случилось по-своему. Хранитель Хорхе рассказывал, что у него всё произошло довольно просто. Подвернувшийся на пятый день синего солнца носитель вахтан словно ждал его и совсем не сопротивлялся. Разум его оказался податлив, точно мох в лесу. Хорхе подавил лёгкое сопротивление быстро и бесповоротно. А вот хранитель Торен боролся со своим носителем несколько циклов кряду. И даже сейчас неугомонный архитер нет-нет, да и пытался вырваться из-под контроля чужого разума. В такие мгновения Торен становился молчалив, на его впечатанном в тело архитера бледном лице отражались следы напряжённой борьбы, человеческие руки судорожно сплетались с волосатыми лапами, зубы сдвоенной пасти глухо постукивали и скрипели. В такое время к хранителю Торену лучше было не приближаться.

Аяк вытер ладони о листья на груди и снова приложил к ушам. Ему показалось, что кто-то выкрикивает его имя. И, судя по тонкому визгливому голосу, это был Даво. Хилый, хрупкий Даво, пасующий даже перед слабыми особями. И как всегда в подобных случаях бывает, ищущий себе среди старших особей защитника. Аяк взял его под своё покровительство лишь потому, что об этом из сострадания попросила Ушу.

Аяк прислушался и по обрывкам фраз представил картину, происходившую от него за добрую сотню шагов. Даво рыдал и сквозь рыдания громко звал на помощь Аяка. Звал, потому что так от него требовал Гад. Гад не стал бродить по лесу, тратя оставшееся время на бесполезные поиски, как того ожидал Аяк. Гад поступил хитрее, зная о такой слабости Аяка, как жалость. И теперь он играл на этом, избивая беззащитного, хлипкого и жалкого Даво.

Аяк распластался на траве и, подражая рактору, извиваясь, пополз к поляне за Инкубатором. Преодолев двадцать шагов, снова замер, обратившись в слух. Он слышал, что за стеной кустов собралось много особей, но, на беду Даво, не было ни одного хранителя. Никакой хранитель не позволил бы старшей особи избивать младшую. Смешавшись с толпой и ещё не понимая, что происходит, радостно верещали малыши. Особи постарше шумно обсуждали шансы Даво выскользнуть из хватки Гада и спастись бегством. Но в это мало кто верил, так как цепкая хватка крепких пальцев сводила все шансы к нулю. Как бы там ни было, Даво приходилось туго: то и дело раздавались восторженные крики в ответ на каждый удар кулака Гада, и ни одного возгласа в защиту его жертвы. И вдруг Аяк услышал голос Ушу. Она говорила тихо, и он никак не мог расслышать её слов. Тогда Аяк стремительно прополз оставшееся расстояние и, раздвинув ветки, выглянул на поляну. Ушу оказалась единственной, кто осмелился вступиться за Даво. Бесстрашно раздвинув плотный круг, она не раздумывая схватила Гада за волосы и запрокинула ему голову так сильно, что его затылок едва не коснулся спины. От такой выходки Гад опешил, но быстро пришёл в себя. Бросив через спину Даво, он вмиг оказался напротив Ушу. И не успел ещё Даво распластаться на земле, как сбитая с ног Ушу уже летела вслед за ним. Силы были явно неравны. Ушу и Даво лежали рядом, разделив печальную участь побеждённых. Исход был понятен всем, и обычно драки особей на этом заканчивались. Но Гад очень хотел крови. Он брезгливо пнул ногой Даво, затем склонился над Ушу.

– Вставай.

И к удивлению всех, от мала до велика, вместо того, чтобы не двигаться, изображая потерю сознания, как это обычно делала проигравшая особь, Ушу встала. Встала и даже снова попыталась дотянуться до длинных волос Гада. Хороший приём, которому её научил Аяк. Но не в этот раз. Словно растягивая удовольствие, Гад медленно отвёл её руку, выверенно прицелился и вложил в удар всю свою силу. Ушу рухнула плашмя, даже не пытаясь смягчить падение. По её неестественно расслабленной позе и разбросанным в стороны рукам Аяку стало понятно, что на этот раз изображать потерю сознания ей нет никакой необходимости. Ушу была в глубокой отключке.

Больше прятаться Аяк не мог.

– Ты только и способен, что драться со слабыми особями?

Он встал в полный рост и, расправив плечи, вытянулся, чтобы казаться шире и выше. Но, кажется, на Гада это не произвело впечатления. Он удивлённо оглянулся, затем его лицо растянул безумный оскал, от которого Аяку стало жутко.

– Так, так, так... – только и смог произнести изумлённый Гад.

Не веря в свою удачу и опасаясь, как бы Аяк снова не исчез в туманном лесу, он двинулся наперерез, блокируя противнику путь в густые заросли тавои. Но Аяк и не думал убегать. Он осознал, что на этот раз ему придётся дать бой. И эта драка будет не чета тем, которые случались между ними раньше. Гад это тоже понял. Он даже на мгновение остановился, заметив в глазах Аяка решимость, которую прежде не видел.

Неожиданно за его спиной, слегка пошатываясь, появилась Ушу. Казалось, появление Аяка её не удивило, скорее разозлило. Она размазала по лицу кровь и недовольно заявила:

– Я сама могу за себя постоять!

Но ни Гад, ни Аяк уже её не слышали. Теперь Гад был само внимание и расчётливо продумывал очередной выпад. Он был ниже своего противника, к тому же Аяк занял позицию на куче сваленной коры. Аяк, в свою очередь, отслеживал каждое движение Гада и пытался предугадать следующее. Будь он на месте Гада, бросился бы сопернику в ноги, чтобы, повалив, лишить его преимущества в росте.

Именно так Гад и поступил. Всем своим видом показал, что метит в голову, а бросился в ноги. Встречный удар коленом, казалось, его потряс. И Аяк в это поверил. Гад рухнул на четвереньки, и он не удержался, чтобы не наброситься сверху. А когда понял, что это ловушка, было уже поздно. Извернувшись, Гад стиснул его словно клещами, затем, пользуясь преимуществом в весе, подмял под себя. А дальше произошло то, что Гад любил делать больше всего. Не давая противнику опомниться, он работал кулаками наотмашь, стараясь попасть в самые болезненные точки. Удары сыпались на голову Аяка, будто катившиеся с горы камни. Он изворачивался, рвал защиту из листьев на груди Гада, пытался достать открывшееся горло, но всё напрасно. Каждый удар отзывался в голове тревожным звоном, всякий раз предвещавшим роковой исход. Но, к удивлению зрителей и даже своему собственному, Аяк всё ещё держался. Поймав занесённую руку Гада, он впился в неё зубами, с лёгкостью прокусив и листья, и кожу. Его рот заливала кровь, и непонятно было, своя или Гада. Он мотал головой, пытаясь закрываться ею как щитом и при этом вонзать зубы всё глубже и болезненней. А потом случилось то, чего Аяк ожидал меньше всего. Гад вдруг дёрнулся всем телом и повалился навзничь.

В глаза ударил свет. Никогда ещё Аяк так не радовался неожиданно увиденным низким тучам. Они ползли над лесом, а он глядел на них и не мог оторвать взгляд. Прежде Гад закрывал их, а теперь они снова плывут. И это было самое прекрасное зрелище. А затем он подумал, что этому счастью должна быть причина. И этой причиной оказалась Ушу. Она стояла с задумчивым видом и смотрела на лежавший рядом с головой Гада огромный камень. Ещё раз поднять его она смогла бы едва ли. Все силы ушли на единственную попытку. Аяк оттолкнул Гада, привстал и, стерев с лица кровь, хотел поблагодарить Ушу, но она вдруг исчезла. Тогда он снова переключился на Гада. Аяк подполз и схватил его за ногу. Грубая потрескавшаяся ступня теперь маячила рядом с его лицом. Аяк вывернул её едва ли не в противоположную сторону, и тогда Гад застонал. Он взбрыкнул ногой и, освободившись, пополз прочь. Нет, так просто Аяк его отпускать не хотел. Тяжело поднявшись, он пошёл следом. Но теперь уже и Гад смог встать. Он шёл, не разбирая дороги, с невидящим, устремлённым в одну точку взглядом и, путаясь в собственных ногах, едва не падая, спотыкался на ровном месте. По наблюдавшей за дракой толпе пробежал восхищённый ропот. Если после такого удара Гад смог подняться, то он словно уже ассимилировался с будвизером, и его голова закрылась хитиновым панцирем. После обрушившегося на неё камня голова точно должна была расколоться. Только этого не произошло. Казалось даже, что Гад вот-вот придёт в себя и с удвоенной силой возьмётся за Аяка. Но Гад всё так же, раскачиваясь, шёл вперёд, а следом, шаркая по листьям ногами, тяжело плёлся Аяк. Так они и брели, ни на шаг не сокращая и не увеличивая разделяющую их дистанцию. А когда, сопровождаемые толпой, покинули поляну и вошли в лес, Гад вдруг остановился. Он обернулся, и Аяк ещё раз поразился его гримасе. На этот раз Гад корчился от боли. В его глазах то вспыхивал яростный огонь, то веки судорожно сжимались, а вместе с ними и губы, словно стараясь подавить готовый вырваться стон. Задыхаясь, Гад выплюнул кровавый сгусток и ткнул в Аяка пальцем:

– Верю, что у нас с тобой ещё ничего не закончено. Мы встретимся там, где никто не сможет нам помешать. С кем бы ты ни ассимилировался, я буду рад схватиться с тобой снова. Я хочу, чтобы мы непременно повстречались и обязательно узнали друг друга. Там, за лесом, я всегда буду ждать тебя. Мой вечный враг, Аяк, помни об этом!

Не оглядываясь, Гад уходил. Аяк смотрел ему в спину и не нашёлся, что сказать вслед, хотя бы для того, чтобы последнее слово осталось за ним. Должен был, но не было ни сил, ни мыслей. Кровь обильно текла из носа по подбородку, затем стекала по листьям на грудь и, смешавшись с пылью, превращалась в грязный бурый ручеёк.

– Гад его отделал очень сильно, – услышал он за спиной шёпот Нэда. – Ему нужна помощь хранителей.

Нет, только не их! Любой хранитель сразу же поймёт, что кровь не от ударов Гада. Она от того, что Аяк дозрел до ассимиляции. К нему тут же приставят приглядывающего хранителя жизни, тот не станет тянуть, так как перезревшая особь, не ассимилировавшись, рискует погибнуть, и, наскоро проверив знание Аяком приёмов тогу и сиги, его выставят вслед за Гадом. Но Аяк хотел ещё потянуть время, чтобы подольше побыть рядом с Ушу. И чтобы никто не сомневался, что кровоточащий нос – дело рук Гада, Аяк потрогал измазанную переносицу и скривился от мнимой боли. Ему поверили. Теперь можно было вспомнить и о спасительнице Ушу. Он оглянулся, но в притихшей за спиной толпе её не оказалось. Тогда Аяк старательно обтёр лицо листом тавои и направился в главную нору. Если она где и могла быть, то только рядом с Инкубатором. Рядом с ним она проводила всё свободное время. Инкубатор её притягивал, когда ей было тяжело, и так же влёк к себе, когда было радостно. А ещё Ушу с особым восторгом отслеживала каждое появление новой особи. У Аяка этот процесс никогда не вызывал интереса, но она боялась пропустить хотя бы мгновение. Прильнув к прозрачной оболочке, Ушу пыталась угадать, какая появится особь – сильная или слабая. И почему-то всегда радовалась вдвойне, если появлялась слабая.

Согнувшись и втянув голову в плечи, Аяк вошёл в главный вход. Мимо, не удостоив его даже взглядом, проковылял хранитель Крак. Ассимилировавшись с триэктором, он получил массивное чёрное тело с тремя горбами, каждый из которых завершался острым рогом. Передвигаться в норах ему было сложно. Особенно в дальних – тесных и узких. Поэтому Крак чаще находился или снаружи, или у главного входа. Аяк почтительно склонил голову, пропуская хранителя вперёд. Гибкий, завершавшийся ядовитым шипом хвост лишь слегка коснулся его ног, но Аяк явственно почувствовал, какой он упругий и сильный. Триэктор – завидный носитель. Доведись Аяку ассимилироваться с триэктором, Гад уж точно не был бы ему страшен, пусть даже тот сольётся с будвизером или рактором. Гад сказал, что верит: они ещё встретятся. Теперь в это уже начинал верить и сам Аяк. Тогда ему понадобится сильный носитель. А о прыгающем сатане придётся забыть. Такой носитель хорош для бегства, но не для боя.

Из узкой норы, соединявшей Инкубатор с главным входом, показалась слабая особь Эмма. Она очень удивилась, увидев его лицо в следах засохшей крови, и Аяк поспешил объяснить:

– Прощались с Гадом. По-другому у нас не получается. Ушу там? – кивнул он в сторону Инкубатора. – Наверное, стережёт появление новой особи?

– Нет, – удивила его Эмма и, не вдаваясь в подробности, прошла мимо.

– Нет? – переспросил Аяк.

Он ей не поверил. Привычно сомкнув веки и адаптировав глаза к темноте, пригнувшись, Аяк юркнул в нору, ведущую к Инкубатору. Наполовину прозрачная, наполовину матово-белая, гладкая и круглая сфера покоилась в центре просторной пещеры, а рядом с ней впал в спячку хранитель Хорхе. Шар Инкубатора плавно переходил в узкий шурф, исчезавший в каменной стене, и сейчас он тускло подсвечивался серым светом. Если должна была появиться новая особь, он вспыхивал зелёными огнями, а по лесу разносились предупреждающие сигналы. Пока что сигналы хранителя не беспокоили, так как рождение новой особи было явлением довольно редким, поэтому Хорхе, подобрав ноги-корни, тихо вздрагивал, погрузив в сон и свой разум, и разум носителя. Аяк обошёл его по кругу и взглянул на ту часть Инкубатора, где сфера вплотную подходила к стене и можно было скрыться от посторонних глаз. Но и там Ушу не оказалось. Покинув пещеру, Аяк направился в лес. У входа он наткнулся на Нэда, которого эта встреча, похоже, очень испугала. От неожиданности он вскрикнул и шарахнулся в сторону зарослей, решив, что лучше сбежать, потому что пришла пора поплатиться за дружбу с Гадом, но Аяку было не до него. Он искал Ушу.

Поначалу Аяк бессмысленно бродил вдоль деревьев у главного входа, затем его озарила догадка. Как он не подумал об этом сразу! Аяк хлопнул себя по лбу и пошёл вдоль тропы к плотно сомкнутым зарослям. Конечно, Ушу ждёт у его камня! Она, смущаясь, захочет послушать без свидетелей похвалу за свою смелость. Ему не терпелось поблагодарить её за помощь. А потом они взахлёб обсудят их общую победу над Гадом.

Аяк вырвался из цепких ветвей тавои и озадаченно уставился на пустой камень. Странно. Он был уверен, что уже хорошо изучил Ушу. Да, она плохо успевает в тогу, ещё хуже в сиги, но Ушу никогда не станет от него прятаться, даже если затаила обиду. Тогда Аяк вернулся на поляну, где они дрались с Гадом. От кучи коры, на которой он возвышался в начале драки, не осталось и следа. Кувыркаясь, они расшвыряли сухие ветки и мох далеко вокруг. Шаг за шагом Аяк пережил всё снова. В тот переломный момент он лежал на спине и, извиваясь, видел попеременно то чёрный вход в нору, то мутное небо. Ушу зашла с камнем за спину Гаду, и незаметно исчезнуть она могла, если только ушла в полосу зарослей в противоположной стороне от главной норы, где туман был особенно густой. Ещё не сформировавшись во что-то определённое, в душе шевельнулась неприятная догадка. Тогда, заметив наблюдавшего из кустов юного Роя, он поманил его пальцем.

– Ты видел, куда пошла Ушу?

– Туда! – охотно откликнулся Рой, подтвердив его смутные опасения.

Он показывал в самую густую часть леса, куда особи забирались редко, не желая повредить защиту из листьев об острые сучья. Но зато оттуда ближе всего была граница леса. Как раз это и насторожило Аяка. Он бросился в заросли, заметив по пути пару надломленных веток. Именно здесь она и прошла. Оставила обрывки листьев, перебираясь через поваленный ствол, и целеустремлённо пробиралась дальше сквозь спутанные ветви, не жалея ни себя, ни защиту на плечах. Аяк остановился, затем закрыл глаза. Прощупать лес на своём пути с помощью тогу не составило труда. Но ни в одном месте, куда он смог достать направленным сознанием, Ушу не было. Теперь им овладел страх. Он вдруг вспомнил её слова и понял, что они не были пустыми. Ещё боясь признаться себе в своих опасениях, он бросился, не разбирая дороги, к границе леса. Последний ряд деревьев выстроился прямой стеной, будто чётко зная, что дальше нельзя. Аяк вырвался из хватавших за плечи веток и остановился как вкопанный. Дальше начиналась пустыня. Пустыни Аяк боялся ещё больше, чем Гада. Набрав ладонь убегающего сквозь пальцы песка, он поглядел на него с тоской и пошёл вдоль границы, цепляясь ногами за торчавшие наружу корни. Её следы он нашёл, не пройдя и двух десятков шагов. Узкие ступни оставили глубокие вмятины на песке далеко друг от друга. Ушу бежала. Она боялась, что ей могут помешать, и торопилась покинуть лес. Аяк до боли в глазах всматривался в горизонт вдоль вереницы следов, но Ушу уже исчезла. Она пропала, оставив лишь следы, которые скоро сотрёт ветер. Ушла туда, где садится красное солнце, туда, где живёт опасность, туда, откуда нет возврата. А он... он боится броситься за ней следом. И вот теперь его обуял безумный ужас.

Глава пятая

Вездеход размеренно раскачивался, взбираясь на очередной оказавшийся на пути камень, затем с громким треском превращал его в пыль и продолжал ползти дальше, натужно волоча заполненный углём бункер. Сиг помалкивал, искоса поглядывая на Жимми, поглаживал лежавший на коленях боярд и сонно крутил головой по сторонам, в слабой надежде увидеть нунина. Но он и сам понимал, что шансы на такую встречу мизерны. Сейчас самое светлое время – голубое солнце в зените, да к тому же они уже порядочно отъехали от шахты, вокруг ровный как стол песок, ни единого холма или укрытия. Разве что решивший распрощаться с жизнью нунин рискнёт оказаться у них на пути. Да ещё снаружи разгулялся ветер, и не было никакого желания выходить из вездехода, даже ради трофейного рога или панциря. Так что, положа руку на сердце, в душе он был рад, что ничто не нарушает унылого пустынного пейзажа. Но как же всё это скучно! И тяжёлый боярд снова занял своё место за креслом.

Сиг лениво взглянул на Жимми и, не выдержав молчания, произнёс:

– Эй, напарник, в последнее время ты какой-то странный! Молчишь, чего-то там раздумываешь, сонный какой-то. Или придумываешь, как бы ещё вывести из себя Даби? Ты не надейся – если за тебя, Жимми, пока ещё не взялись, то обязательно возьмутся. Совет Синедриона ещё вызовет тебя на заслушивание. Наказание от тебя никуда не денется. Такую выходку не забудут, это уж точно.

– Отцепись от него! – вместо Жимми огрызнулся Грил. – Ты возился в шахте дольше обычного, а всё потому, что выехал за углём с тупым буром. Ты всегда нарушаешь главные правила.

– Перестань, – недовольно отмахнулся Сиг. – Он ещё вполне острый с прошлого раза, да к тому же, бур – не твоё дело. И вообще, я не с тобой разговариваю.

Грил будто только того и ждал. Он нервно дёрнул рычаг, и вездеход встал.

– Послушай, Сиг, я знаю, почему ты стал таким самоуверенным! Думаешь, раз узнал нашу с Жимми тайну, то можешь усесться мне на голову? Возомнил, что теперь ты главный? Может, тогда и вездеходом будешь управлять, а я пойду долбить уголь? А может, не надо было мне тогда тебя оставлять? Раз – и дело с концом!

– О чём это ты? – насторожился Сиг.

– О том, что нунин был не твой, – Грил понял, что сболтнул лишнего, отчего поспешил стронуть с места вездеход и увести разговор в другую плоскость. – Я говорю – не надо было мне врать, чей был тот выстрел. Хотел тебе помочь, но взамен получил в напарники наглеца.

– Да будет тебе, – сразу сник Сиг, покосившись на Грила. В такие моменты он его побаивался, а потому решил понизить градус напряжения, грозившего перерасти в ненужную ссору, в которой он точно проиграет. – Я-то чего? Я ничего. А чего твой Жимми всё время молчит? Ты же видишь, что с ним что-то не так?

Жимми в их спор не вмешивался. Отвернувшись, он покусывал палец, смотрел на гонимый ветром сбоку от вездехода вырванный с корнями куст комиллы и напряжённо думал. Перед глазами стояли столбцы цифр из листов, лёгкое неудобство от которых он чувствовал за пазухой. Острые углы распирали комбинезон, и чтобы их спрятать, ему приходилось горбиться и отворачиваться. Цифры, немного слов и снова цифры. Слишком много цифр, чтобы сложиться в недвусмысленную и понятную картину. Но у Жимми вдруг возникло ощущение, что он на пороге разгадки. А что, если цифры – не просто сухие знаки?! Что, если за любой из них стоит человек? Сотни и даже тысячи людей! Каждый скупой доклад говорит о людях, их нуждах, потребностях, потерях. Но где эти люди? Где эти тысячи, о которых говорят выпирающие сквозь комбинезон листы?

Он инстинктивно приложил к груди ладонь, словно пытаясь нащупать одну из этих таинственных цифр, и неожиданно для себя прислушался к словам Сига. Чтобы задобрить отца, Сиг вдруг решил пойти на обмен секретами и поделиться известной ему тайной.

– Будь по-твоему, Грил, – таинственно понизил голос Сиг. – Ты со мной откровенно, и я ничего от тебя скрывать не стану. Хоть и поклялись мы с Михалом, что будем молчать, пока живы, но тебе откроюсь.

Отец упреждающе скривил губы в недоверчивой ухмылке, и Жимми улыбнулся вслед за ним. Если Сиг начинает так загадочно, то ничего нового не жди.

– Ты же помнишь, что до тебя у меня был водитель Михал, – Сиг покосился по сторонам и, не увидев в пустыне сквозь блистер ничего подозрительного, продолжал: – Как-то перед выездом забирали на осмотр наш вездеход наставники. Ну ты же знаешь, так всегда бывает, если с ним что-то не ладится. А когда мы получали его обратно, то в открывшуюся дверь увидели – знаешь что? Она закрылась сразу, как только выполз наш вездеход, но и Михал, и я успели его заметить! Это точно был он.

Сиг надменно замолчал, взяв паузу на уговоры. Жимми никак не отреагировал на его провокацию, а вот отец не выдержал:

– Ну и что же вы там увидели?

– Вездеход идол-наставника!

– Брехня! – расхохотался Грил.

На такую тайну Сига даже Жимми не сдержал ехидный смешок. Придумал бы Сиг уж что-нибудь поинтересней, да видно, фантазии не хватает. Байку про вездеход, на котором лично выезжает за пределы Купола идол-наставник, он слышал давно. Да, впрочем, она известна любому водителю вездехода. Жимми был уверен, что именно они её и придумали, чтобы было к чему стремиться. Этакий вызов или необъявленное соревнование – кто станет лучшим водителем? А наградой тому будет место в вездеходе, на котором он будет возить не кого-нибудь, а самого идол-наставника.

– Ах, брехня?! – вскочил с кресла Сиг. – Я его своими глазами видел, как вот сейчас вижу тот шар! – он ткнул пальцем в медленно проплывающий над шахтой тёмный диск шара. – Он не то, что наш вездеход – облезлый и с ржавыми гусеницами. Вездеход идол-наставника весь блестит, блистер прозрачный как вода, но меньше нашего. Да и бункера за ним нет. Гусеницы узкие и недалеко друг от друга.

– Брехня, – твёрдо стоял на своём отец, чем довёл Сига до бешенства.

– А цвета он красного, такого же, как мантия идол-наставника!

– Точно брехня.

Но Жимми на этот раз взглянул Сигу в лицо очень серьёзно, стараясь уловить в его глазах растерянность. Ясное дело, что он врёт, но делает это уж чересчур уверенно. А вот то, что Сиг начал сыпать подробностями, Жимми показалось интересным. Характерны мелочи, которыми лжец обычно пытается заставить слушателей ему поверить. Но эти мелочи Жимми уже слышал. Как-то перед проповедью выезжавший накануне за Купол Холл заговорщицким тоном поделился с ожидавшими прихода Даби подростками увиденной тайной. Отъехав далеко от Купола, их вездеход пересёк ещё не занесённые ветром следы на песке от другого вездехода. Ничего необычного, если бы только колея этих следов не была значительно уже, и за ней не отсутствовали характерные вмятины на песке от полозьев бункера. Холл ничего не объяснял, но всем своим видом хотел сказать, что эти следы – не что иное, как следы того самого таинственного вездехода идол-наставника. Ему никто не поверил, но и спорить не стал. Разве что Жимми ехидно заметил:

– Как ты себе это представляешь? Самый старый из всех обитателей, идол-наставник Наум, путаясь в мантии, просит кого-то из отмеченных наставников помочь ему взобраться на броню, подставив руки или спину, а затем, чтобы никто его не заметил, едет к выходу из-под Купола? Чушь! Об этом бы уже говорили все обитатели общины. Такого не заметить невозможно.

– Два цикла назад выключали звезду на поглотителе, – уже пожалев, что начал этот разговор, заметил в своё оправдание Холл.

– Её выключают, потому что там работают ремонтники кабелей, а не для того чтобы спрятать несуществующий вездеход!

Против такого аргумента Холл оказался бессилен, да к тому же, прервав разговор, в модуль для проповеди вошёл наставник Даби.

– Если бы я его не видел, разве стал бы я тебе врать?!

– не сдавался Сиг, для убедительности воздевая руки к небу.

– Только не спрашивай об этом у Михала! Он мне не простит.

– Ничего вы с Михалом не видели, – устав возражать, Грил лениво отмахнулся, затем силой усадил Сига в кресло.

– Не мельтеши перед глазами. Ты мне закрываешь обзор.

В этом споре Жимми был всецело на стороне отца, но молчал, считая, что Сиг и так уже достаточно посрамлён и добивать его не стоит. А для того чтобы поставить в их надоевшем препирательстве точку, он воспользовался возникшей паузой и кивнул на увеличившийся в размерах шар.

– Он наблюдает за нами.

– Что? – не понял отец.

– Кто? – поправил его Сиг, тоже уставившись на шар.

– Он летел слева направо, теперь изменил направление и летит к нам.

Отец с Сигом переглянулись, и вдруг, мгновенно позабыв едва не поссоривший их разговор, громко расхохотались.

– Жимми, – начал Сиг, картинно смахнув набежавшую слезу. – Спасибо, развеселил. С таким же успехом ты мог сказать, что за нами наблюдает тот камень или вон та туча. А может, нас преследует ветер? Или даже нет, не ветер. За нами гонится куст комиллы! Грил, мы должны спасаться, а то куст нас сожрёт! Бросаем бункер, и гони вездеход под Купол изо всех сил!

Сиг глубоко вздохнул, дабы подавить вновь накатившую волну смеха, и хотел продолжить упражняться в остроумии, но его остановил отец:

– Не обижайся, Жимми, но ты действительно сказал глупость. Я очень часто видел шары...

– А уж сколько раз я их видел! – не сдержавшись, перебил его Сиг. – Это первое, что встречаешь за Куполом.

– Сиг прав. Это всё равно, как если бы ты сказал, что за нами наблюдает камень, или угольный холм. А шары я вижу даже чаще, чем камни.

– Вы потому их видите часто, что, заметив вездеход, шар летит ему навстречу. Если вспомните, как это было, то уверен, согласитесь, что пролетающие шары вы всегда наблюдали у себя над головой. И сейчас он пролетит точно над нами.

Жимми провёл пальцем по выпуклому фонарю кабины прямую линию, предвещая будущую траекторию полёта шара, и указал строго вверх. От него не ускользнуло, что на этот раз, хотя Сиг с отцом снова недоверчиво переглянулись, улыбки исчезли с их лиц. А шар тем временем проплыл строго над вездеходом и, как показалось Жимми, немного снизился и замедлил движение, а затем полетел под углом в сторону Купола.

– Ну и что? – пожал плечами Сиг. – Тучи тоже пролетают у меня над головой, но я же не утверждаю, что они за мной следят? Ты, Грил, скажи ему, чтобы он такое не вздумал заявить Даби. А то я так и вижу, как он сорвёт ещё одну проповедь.

– Да, Жимми, – охотно согласился отец. – Это ещё ничего не значит. Ну и что, что он пролетел над нами? Да и не сказал бы я, что строго над нами, мне показалось, что чуть в стороне.

– Точно в стороне! – поддакнул Сиг.

– Это всего лишь ничего не означающая случайность. Шары безобидны, летают за ветром как тучи или высохшая комилла, и не стоит наделять их каким-то сознанием. Если ты скажешь об этом где-то ещё, то такое покажется куда страшнее, чем если бы ты наделял разумом нунинов.

– Не скажу, – послушно ответил Жимми.

– Вот и хорошо! – обрадовался отец.

А Сиг, неожиданно догадавшись, что стал свидетелем ещё одного проступка Жимми, за умалчивание о котором Грил должен быть ему благодарен, многозначительно заметил:

– По поводу шара – это были слова бунтаря, спорящего с истиной. Разумом обладаем только мы.

– Мой сын не бунтарь! – вспылил Грил.

Догадавшись, что назревает новая ссора, Жимми миролюбиво поднял вверх руки и произнёс, ни к кому не обращаясь:

– Чтобы следить, совершенно не нужен разум. Нунины тоже за нами следят, но, как утверждают наставники, они не обладают разумом.

– Хватит, Жимми! – разозлился отец. – Замолчите оба! И ты, Сиг, тоже. Нечего хватать его за язык. Жимми ещё подросток и может по глупости сказать лишнего. Пройдёт время, и он поумнеет. А вот когда кто-то уже превратился в зрелого обитателя и пошёл на обман, пусть даже для того, чтобы приукрасить собственные гены, вот тогда это уже преступление.

Сиг сверкнул глазами и, насупившись, отвернулся. Он вдруг вспомнил, что и у Грила есть, чем закрыть ему рот. В кабине повисла напряжённая тишина, которую нарушал лишь низкий рокот вездехода. Сиг ёрзал в кресле, чувствуя неуверенность от того, что как ни злись он на Грила, крыть ему нечем. Грил тоже понимал, что серьёзно ссориться с напарником ему не с руки, а потому оба радостно схватились за неожиданно обронённую Жимми фразу:

– Он опять что-то заметил!

– Кто? – вскочил Грил.

– Где? – приподнялся Сиг.

– Вон там, впереди!

Жимми показывал чуть в сторону от направления движения вездехода, где в воздухе парил шар.

– Ты опять о нём? – поморщился Грил.

– Он летел под тучами, затем остановился и снизился.

– Что же шар там увидел? – подыгрывая Жимми, подмигнул Сиг. – Не иначе, ещё чей-то вездеход!

– Перестаньте, – устало вздохнул Грил. – Кроме нас, за Куполом никого нет. Ветер стих, вот он и остановился. Мы о чём-то, кроме шаров, ещё можем говорить? Сиг, трави уж лучше ты тогда свои байки про вездеход идол-наставника.

– Это не байки! – начал заводиться Сиг.

– Так какого, ты говорил, он цвета? Красного? Не пойму только, почему красного? Чтобы хорошо выделяться в пустыне или в тон мантии идол-наставника? Тебе Михал не сказал, если он станет у Наума водителем, ему пошьют красный комбинезон? Или он сразу рассчитывает на мантию?

Жимми улыбнулся тому, как отец виртуозно опять начинал дразнить Сига. Лишь бы только Жимми прекратил говорить о шарах. Наставники тоже не любят о них говорить. Трудно говорить о том, чего не можешь понять. А если ещё никогда не покидал Купол и не видел ни одного шара, но должен при всём при том быть эталоном мудрости, то остаётся только прикрываться заветами не обладающего телом Винта или накладывать на эту тему запрет. Единственный, кто сам начал о них разговор, был наставник Яркий Свифт.

Вездеход тем временем отклонился с пути, и Купол чуть сместился вправо. До него оставалось совсем немного. Отец замолчал, налегая на рычаг, дабы исправить ошибку, а Жимми продолжал следить за шаром. Его тёмный контур спустился ещё ниже и теперь висел над пустыней неподвижно, хотя ветер гнал под ним песок непрерывными серыми волнами. Сбившись с направления на Купол, вездеход должен был проползти рядом с тем местом, над которым он завис, расположенным всего в полусотне шагов. И чем больше он приближался, тем отчётливее казалось Жимми, что он что-то видит. Конечно, это не был чужой вездеход, его бы он заметил гораздо раньше. Предмет, который то возникал, то исчезал за песчаными вихрями, был куда меньше. Лишь крошечный бугорок на рыжем поле пустыни. Яркое пятно на грязном пейзаже. Теперь оно маячило строго слева, а над ним парил демонстративно не замечаемый отцом шар.

– Стойте!

Жимми вскочил с кресла, больно вцепившись Сигу в локоть.

– Я видел, там что-то есть.

И не дожидаясь, когда отец остановит медленно ползущий вездеход, Жимми распахнул свою половину фонаря и выпрыгнул на броню. Порыв ветра швырнул ему в лицо песок с ледяной яростью. Сотни острых игл впились в лоб и щёки. За первым порывом последовал второй, ещё безжалостней и злее. Словно не желая делиться своей тайной, пустыня бросала тучи песка, кусая и жаля лицо.

Не оглядываясь на выбравшегося следом отца, Жимми спрыгнул и побежал, закрывая руками голову. Он глядел в тонкую щель между пальцами, опасаясь потерять из виду алое пятно.

– Жимми, остановись! – выкрикнул в спину Сиг. – Грил, он сошёл с ума. Это опасно!

– Жимми, погоди, – бросился вдогонку отец. – Там может быть нунин!

До наметённой кучи песка осталось пробежать всего несколько шагов, когда он поравнялся с Жимми и, схватив того за плечи, сгрёб в охапку.

– Сын, так нельзя, – Грил оглянулся на приближающего Сига и зашептал Жимми в ухо. – Это нарушение правил. Если кто узнает, тебя уберут из моих учеников. А мы же оба этого не хотим?

– Смотри, – Жимми кивнул на торчавшую из песка ногу. – Моё нарушение нам простят.

Теперь и Грил рассмотрел наполовину засыпанное тело. Отпустив Жимми, он обошёл его вокруг и присел рядом. Смахнув с головы и плеч собравшийся холмик песка, Грил вытащил наверх длинные спутанные волосы и осторожно расстелил. Светлые неровно остриженные космы свисали ниже поясницы.

– Я тоже боялся, что это окажется нунин, – признался Жимми. – Но это человек.

– Человек, – согласился потрясённый Грил.

– Это женщина?

– Судя по формам, правильней сказать – девчонка.

– Она такая, как я?

– Да. Может, младше.

– Как она здесь оказалась?

– Не знаю. Сиг, помоги мне.

Вдвоём они отрыли тело и перевернули лицом вверх.

– Грил, как она оказалась за Куполом? – склонился, всматриваясь в закрытые глаза, Сиг. – Я слышал, что из женского сектора нет выхода наружу. Женщины никогда не выезжают за Купол.

– Верно. Сара мне тоже говорила, что даже не подозревала, что за куполом есть пустыня, – подтвердил Грил, не заметив, что невзначай произнёс при Жимми имя его матери.

– Впервые она об этом услышала от меня.

– Что на ней? – Сиг осторожно потянул с прижатой к телу руки алую эластичную оболочку. – Это не ткань.

– Странно всё это, – согласился Грил. – Я такой одежды никогда не видел. Жимми, что ты делаешь?

Низко склонившись над телом и едва не касаясь его головой, Жимми вглядывался в закрытые глаза, оставившие между век узкие щели. Ветер швырнул волосы в лицо девочки, он решительно убрал их в сторону и обернулся к отцу:

– Вы с Сигом это тоже видите?

– О чём ты?

Сделав над собой усилие, Жимми протянул руку и двумя пальцами раскрыл девчонке глаз.

– А-а-а... – только и смог выдохнуть Грил.

– Не такие, как у нас с тобой, чёрные, – отстранился Жимми, чтобы было лучше видно. – И не такие блёклые, как у Сига. Они красные, – Затем, взглянув на положение тела, он уверенно заявил. – Она пришла со стороны Купола. Если бы ветер не замёл следы, они бы привели нас к оболочке Купола.

Грил взглянул на возвышавшуюся всего в пятиста шагах огромную тёмную сферу и возразил:

– Она могла идти к Куполу, но упала в обратную сторону, головой от него.

– Нет. Она ползла. Судя по положению рук и ног, она ползла из последних сил, пока они её не покинули.

– Ты не можешь этого знать, – начал спорить Сиг. – Она могла крутиться на месте, на ветру сбившись с пути. Хотя, как она сумела выбраться из-под Купола? – ещё раз повторил Сиг. Его раздражал голос Жимми. Уверенный, словно у наставника, знающего ответы на все вопросы. Он чувствовал, что интеллектом Жимми его превосходит, но смириться с этим не мог. – Хватит уже умничать, ты не на проповеди у Даби. Расскажем о ней наставникам, а уж они пусть решают, откуда она взялась.

– Мы пока что можем рассказать не так-то и много.

– А вот этого не надо! – взвился Сиг. – Не надо выдумывать для наставников тайны. Вижу, что ты таким способом надеешься завоевать их внимание, но не в этот раз.

Ты прямо рвёшь на себе комбинезон, чтобы только тебя заметили! Думаешь, я не вижу, как ты мечтаешь о мантии? Не рановато, Жимми? А если тебе ещё что-то непонятно, то я объясню. Здесь всё просто. Каким-то образом она выбралась из женского сектора в мужской, затем спряталась у кого-то в пустом бункере, возможно, даже в нашем. Перед выездом ни вездеход, ни бункер никто не проверяет. Выехала за Купол, по пути к шахте спрыгнула, а потом в поднявшемся за ветром песке заблудилась.

После таких неуклюжих доводов Жимми лишь тяжело вздохнул, отряхнул комбинезон и, ни слова не говоря, пошёл в сторону Купола.

– Ты куда? – заволновался Грил.

– Подожди нас здесь! – выкрикнул Сигу Жимми, затем дождался отца: – У меня есть другая версия. Идём, я попытаюсь тебе объяснить. До захода солнца у нас ещё много времени, так что для начала пройдём так, как, возможно, шла она.

– Эй, я с ней не останусь! – запаниковал Сиг. – Что, если появится нунин?

– Так близко к Куполу они не подходят! – перекрикивая ветер, ответил Грил. – Но, если ты трусишь, возьми в вездеходе боярд. И если что, не упусти свой шанс, на этот раз по-настоящему! – Повернувшись к сыну, Грил зло бросил сквозь зубы: – Как я ещё терплю этого труса? Жимми, надеюсь, мы не выставим себя посмешищем в его глазах? Не хотелось бы, чтобы уже сегодня об этом болтали во всех блоках.

– Его глупость меня потрясает, – Жимми оглянулся на побежавшего к вездеходу Сига. – Я потому и ушёл, чтобы нам поговорить наедине и не дать ему повод для болтовни. Не знаю, найдём ли мы что-нибудь ещё. Сомневаюсь. Хотя у Купола ветер стихает. Когда возвращаемся, я всегда это замечаю. – И вдруг, даже не удосужившись сделать предварительную паузу, Жимми спросил, явно переигрывая с напускным равнодушием: – Сара – это моя мать?

– Да, – смутился Грил.

– Чем она занимается?

– Вместе с другими женщинами шьёт комбинезоны из выданной поглотителем ткани. Возможно, те, что на нас с тобой, сделаны её руками.

– Какая она?

– Что ты имеешь в виду?

– Какие у неё глаза?

– Такие же, как и у тебя, – чёрные.

– А волосы?

– Тоже чёрные и, как у всех женщин, коротко стриженные. Жимми, ты меня прости, – Грил явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Но я не должен тебе это говорить. Это нарушение правил. Возможно даже, что это нарушение заветов Винта....

– Нет там такого запрета. Не пойму, зачем, но нам намеренно извращают заветы.

– Не говори так! – испугался Грил, и, остановившись, попытался охватить взглядом закрывающую горизонт серую сферу. – Куда мы идём? Ты ведь хотел мне что-то рассказать о той девчонке?

– Идём мы к Куполу. Возможно, там остались следы. А о девчонке... Что я могу тебе о ней сказать? Она не наша.

– Не наша?! – застыл как вкопанный Грил. – Даже слушать не хочу! Жимми, ради нас с тобой, ради твой матери, ради своей жизни, заклинаю: только никому не скажи так ещё раз. Это слова бунтаря, и я даже перед поглотителем поклянусь, что я их никогда не слышал. Уверен, всему этому найдётся простое объяснение. Ты же тоже знаешь, что мы одни в этом мире!

– Эти глаза, одежда, не похожая на одежду, её длинные волосы... – не обращая внимания на граничащее с паникой смятение отца, спокойно продолжал Жимми. – Ты сам только что сказал, что все наши женщины коротко стрижены. Я уверен, что где-то ещё есть люди. Возможно, где-то далеко находится их Купол. Но это должно быть очень далеко. Наш Купол отчётливо виден даже от самой дальней шахты. А сколько я ни смотрел на горизонт, ещё одного Купола так и не увидел.

– Потому что его нет! Жимми, все наставники в один голос говорят, что мы одни. Они умные. Они умнее нас с тобой. Именно так они представляют наш мир. И я им верю!

– Взгляд на мир называется «мировоззрение». А если мои слова переворачивают твоё представление о жизни, если они разрушают навязываемое наставниками мировоззрение, значит, их представление о мире неверно. Доказательства? Так они там, – Жимми небрежно указал через плечо. – Под присмотром Сига.

– Мой сын – бунтарь, – обречённо прошептал Грил. – Этот трус прав. Ты бунтарь. И самое страшное, что я не знаю, что мне с этим делать...

Жимми первым подошёл к Куполу и потрогал его упругую поверхность.

– Сейчас я тебе скажу, что делать. Для начала пройди вправо хотя бы сотню шагов, а я пойду влево. От оболочки далеко не отходи. Если она там и была, то ветер уже стёр её следы. Надежда только на то, что они остались вблизи Купола.

Грил поймал себя на мысли, что безропотно подчинился словам сына. В последнее время Жимми стремительно менялся. Создавалось впечатление, что циклы взросления для него пролетают гораздо быстрее, чем для других подростков. Говорил Жимми твёрдо, не допуская возражений, уверенный в своей правоте, словно отмеченный наставник. Непроизвольно ноги сами понесли Грила вдоль границы Купола.

«За что мне такое наказание? – вздыхал он, бредя вдоль застывшего гребня песка. – Я узнал, кто мой сын, но это не принесло мне успокоения. Как любой отец, я скрывал от всех, что тайна пролонгации меня изводит. А когда я её узнал, то понял, что такое страх за своего ребёнка. Почему Жимми не обычный подросток, каких много? Я бы обучил его мастерству водителя, затем он бы сдал наставникам испытательный тест и получил свой вездеход. Потом мы бы иногда встречались на узкой дороге между модулей, и чтобы разъехаться, я бы первый съезжал с колеи. Тогда, открыв кабины, мы бы перемигивались, только одни зная, что нас связывает. Конечно, об этом ещё знает Сиг. Но с его тягой поохотится на нунинов, и при его удивительной трусости, он долго не проживёт. Окажись рядом с ним нунин, Сиг, вместо того, чтобы стрелять, окаменеет от ужаса. Даже Чёрный Мал долго не протянул, а уж Сиг... Как бы было здорово, – продолжал шептать себе под нос Грил. – Жимми проезжал бы мимо, а меня бы распирало от гордости, от того, как послушен ему вездеход. А если бы и вправду существовал вездеход идол-наставника, то водил бы его непременно только Жимми».

Размечтавшись, Грил вдруг заметил, что уже давно идёт вдоль цепочки едва заметных следов, оставленных на песке узкими ступнями. Он рухнул на колени и провёл по нему ладонью, расчищая уже наполовину засыпанную выемку. Так и есть – след с вдавленными вмятинами пальцев! Пять нечётких вмятин, узкая ступня, затем глубокий след от пятки. Жимми оказался прав – она здесь была! Для верности Грил ещё прополз вдоль стены Купола и, вскочив, закричал, приставив ладони рупором ко рту:

– Жимми!

Ветер вблизи Купола стихал, поэтому не тронул следы. Его сын и здесь оказался прав. Когда Жимми подбежал, Грил уже глядел на него с неподдельным трепетом. Словно на нём широким полотнищем развевалась фиолетовая мантия наставника.

– Она была тут.

– Да, это её следы! – обрадовался Жимми. – Колеи от вездехода здесь нет, значит, и выхода из Купола здесь тоже нет. А следы возникли из ниоткуда. Это потому, что она пришла из пустыни. Тут она шла и падала, – комментировал он собственные наблюдения, склонившись над застывшим песком. Потом Жимми пошёл вдоль Купола. – Следы развернулись. Здесь она трогала оболочку. Шла вдоль неё и перебирала руками.

– Хотела попасть внутрь? Но всем известно, что вход сквозь Купол открывает только вездеход. Без него человек не может пройти ни туда, ни обратно.

– Значит, ей это не было известно. Хотя, возможно, она пыталась всего лишь узнать, что перед ней находится. Если впервые видишь Купол, это нормальная реакция.

– Ты опять за своё? – недовольно пробурчал Грил. – Да, её внешность немного не такая, как у наших женщин, но как бы там ни было – она из женского сектора, и всё ей было известно.

– Ей было тяжело, – не обращая внимания на ворчание отца, продолжал Жимми. – Здесь она снова упала, ползла, опять поднялась.

Неожиданно следы прервались. Но Жимми это не смутило.

– Ветер всё стёр. Вот в этом месте она повернула обратно в пустыню. Где мы её и нашли.

– Ну, хватит, – заторопился Грил, повернув к вездеходу. – Ты оказался прав, она подходила к Куполу, но это ничего не меняет и не доказывает. Глупая девчонка, погибшая из-за собственного любопытства. В их секторе тоже встречаются бунтари. И хватит об этом. Как бы там ни было, нам пора возвращаться. Расскажем о ней наставникам, а дальше – не наше дело. У каждого из нас своя работа. Сиг бурит уголь, я вожу вездеход, а ты учишься у меня его водить. Всё, что не наше, – это дело наставников. Пусть они думают, как она здесь оказалась.

– Девчонку возьмём с собой! – вдруг словно отрубил Жимми.

– Не-ет... – засмеялся Грил. – Достаточно будет рассказать. Вот увидишь, нам поверят.

– Ты не понимаешь, – забежал вперёд Жимми. – Мы сделали невероятное открытие! К нашему женскому сектору она не имеет никакого отношения! А это говорит о том, что мы не одни. Где-то за Куполом есть ещё люди. Ты представляешь, что это означает? Это переворачивает всё то, что нам говорили раньше. Предъявив девчонку, я попрошусь выступить на совете Синедриона. Я уже знаю, как увязать мои слова с заветами Винта, и тогда наставники не смогут от меня отмахнуться или обвинить в бунтарстве. Им придётся меня выслушать! А потом я выпрошу у них вездеход, и мы организуем поиск. Водителем я возьму тебя. Мы проложим в пустыне длинную разведывательную колею и обязательно их найдём. Неужели от одной этой мысли у тебя не захватывает дух?

– Я тебя действительно не понимаю, – недовольно сплюнул залетевший в рот песок Грил. Стоило им отойти от Купола, как на них снова обрушился ветер. – Сиг обвиняет тебя, что ты рвёшься в наставники. Если это так, я ничего не имею против. Но тогда ты просто обязан соблюдать правила. Мы не возьмём её, потому что это запрещено главными правилами. Нельзя завозить под Купол то, что находится снаружи. Это может быть опасно.

– Это правило мы нарушаем каждый выезд, – Жимми попытался остановить отца, заметив, что скоро они подойдут к Сигу. А ему ещё так много хотелось сказать! – Шахты находятся снаружи, но мы каждый раз завозим внутрь уголь. Исходя из логики правил – это тоже нарушение. У каждого подростка есть какой-нибудь предмет, завезённый снаружи. Это нельзя, но у каждого из нас что-то есть. И ничего ни с кем не случилось. И потом, не ты ли говорил, что она из женского сектора? Если она наша, то и нарушения никакого нет!

Грил нехотя ругнулся и, увидев направившегося к ним Сига, тоже заторопился высказать встречное требование. Он уже согласился, что Жимми прав, и можно рассказывать наставникам всё что угодно, но предъявить им находку куда наглядней. Однако он очень боялся, что для его сына это может плохо кончиться.

– Будь по-твоему – мы её возьмём! Но не спеши радоваться. Мы её возьмём при условии, что ты будешь молчать. Будешь молчать при Сиге, и, главное, ты будешь молчать, когда мы отдадим её дежурному наставнику. Как бы тебе ни хотелось, но ты не произнёсёшь ни звука. Говорить буду я. А ещё лучше, пока я буду сдавать уголь, оставайся в кабине.

– Но как же... – Жимми хотел спросить, как же в таком случае он попадёт на совет Синедриона, но отец был неумолим.

– Ни слова! Иначе она останется здесь. Если девчонка того стоит, наставники сами тебя спросят. И если ты прав, а они сразу это поймут, тогда и вездеход не придётся просить. Они сами тебе его предложат. Я выберу самый быстрый, без угольного бункера, с новыми гусеницами. И клянусь тебе моим именем, я сам его поведу, куда бы ты ни попросил. Хоть в пустыню, хоть за край пустыни.

– Согласен, – улыбнулся Жимми.

– Что-нибудь нашли? – подбежал Сиг.

– Нет, – отвернулся Грил. – А ты почему идёшь от вездехода, а не оттуда, где мы тебя оставили?

– Ты о девчонке? – натянуто засмеялся Сиг. – Так она никуда не убежит. Вы бы поторопились, а то опять дотянем до красного солнца. Да и ветер усиливается.

Грил взглянул на синий диск, начавший стремительное падение к горизонту. Сиг прав. Вездеход ползёт медленнее, чем идёт человек. И то расстояние до Купола, которое они с Жимми прошли дважды, пока солнце висело в зените, вездеход с перегруженным бункером угля проползёт куда дольше.

– Жимми, подожди нас в кабине, а ты, Сиг, иди за мной, – пошёл в противоположную сторону от вездехода Грил. – Девчонка сбежала из-под Купола. Для наставников это будет интересно. Так что заберём её с собой. Ты мне поможешь её донести.

– Это Жимми тебе так сказал? В последнее время он слишком часто упоминает наставников.

– Девчонка – такой же обитатель общины, как я и ты. И мы её здесь не оставим. Так что прекрати ненужную болтовню и помоги мне её забрать.

– Будь по-твоему, – согласился Сиг. – У меня в бункере на угле под крышей ещё осталось место.

– Мы положим её в генераторный короб.

– Рядом с кабиной?

– Тебя это пугает? Может, тогда поговорим о твоих генах?

– Нет, нет, – смутился Сиг. – В конце концов, за вездеход отвечаешь ты. Тебе и решать.

Матовая громадина Купола возвышалась над вездеходом, закрывая половину неба. Грил нервно вертел рычагами, нащупывая вход. Немного влево, подставляя стальной нос под обзор направляющих датчиков, потом вправо. Ветер замёл их предыдущую колею, так что приходилось ехать на ощупь. Немного в сторону и опять влево, затем снова вправо. Наконец на Куполе вспыхнула оранжевая линия направления, и он облегчённо выдохнул. Они успели до красного солнца. Вытерев вспотевший лоб, Грил украдкой бросил взгляд на сына. Жимми сидел, сжавшись в комок и закрыв глаза, безмолвно шевеля губами. Слишком неестественный вид для обитателя его возраста. Задумчивый, неразговорчивый, печальный, словно его что-то гложет и не даёт почувствовать себя обычным жизнерадостным подростком. Впрочем, в последнее время такое состояние для Жимми стало нормой. Грил был бы рад поговорить с сыном откровенно, пусть даже ему придётся коснуться запретных тем, но не мог. Развалившийся между ними в кресле Сиг исключал подобную возможность. Тогда Грил покосился на блестевший за спиной квадратный люк генераторного короба. Жимми утверждает, что девчонка не из женского сектора. Но такая мысль никак не хотела укладываться в голове Грила. Подчиняясь собственным глазам, он хотел бы в это поверить, но тут же включались вжигаемые с детства рефлексы: этого не может быть! Нет жизни, кроме их общины. Их Купол – это и есть весь мир! Община – это единственное вместилище разума, оберегаемое Куполом от посягательств агрессивного внешнего мира. Только здесь может существовать человек. Да, что-то по ту сторону есть. Любой, кто бывал снаружи, это подтвердит. Пустыня, низко летящие тучи, бегущие с ветром кусты комиллы, и даже встречаются нунины. Но это далеко не разум. Так говорят наставники, так говорят заветы Винта, так требуют законы безопасности общины. Почему же тогда Жимми этого не понимает? Это же так логично и, как само собой разумеющееся, не требует опровержений.

– О чём задумался? – Грил заметил, что теперь сын смотрит на приближающуюся сероватую оболочку Купола, и попытался перехватить его взгляд.

– Я готовлюсь к докладу перед Синедрионом.

– А может, не надо доклада, Жимми? Только если тебя вызовут. Боюсь, что ничего хорошего из этого не выйдет. А если тебя не вызовут, то и проситься нет никакой нужды. Излишняя настойчивость только вредит. Помнишь, как конопатый Томас доказывал каждому встречному наставнику, что освободившееся место водителя должен занять он, а не я? И что из этого получилось? Кто из нас водитель?

– На совет его всё равно вызовут, – вмешался Сиг. – И не из-за нашей находки, а из-за Даби, – он задержал дыхание, пока вездеход погружался в оболочку, а внутри Купола его уверенность в мрачной перспективе для Жимми неожиданно возросла многократно. – Он легко отделается, если потеряет место твоего ученика. Но вероятней всего, для Жимми назначат наставника-спасителя, который как следует прочистит ему мозги. Ну, а если и это не поможет, сам понимаешь, такие общине не нужны и даже вредны.

– Это ты уже не нужен! – нервно распахнул фонарь кабины Грил. – Проваливай. Уголь мы сами сдадим, а ты можешь возвращаться в модуль.

– Э, нет! Я тоже хочу послушать, что дежурный наставник скажет о девчонке. Зря я, что ли, её тащил?

Грил скрипнул зубами, решив, что если Сиг скажет ещё хоть слово, он вышвырнет его силой. Но тот, как назло, помалкивал. К поглотителю они подъехали под скрип полозьев бункера и натужный рокот вездехода – в полном молчании и с вполне осязаемыми разрядами взаимной ненависти. Лишь Жимми никак не реагировал на происходящее вокруг. Перед глазами у него стояли листы из репозитария, которые и доставать из комбинезона не было нужды – он их уже выучил наизусть. И сейчас ему казалось, что он сделал ещё одно открытие. Невероятное, переворачивающее всё с ног на голову, а такого наставника, как Даби, способное и вовсе свести с ума. Открытие это касалось Купола. Оно и Жимми казалось немыслимым, но круг с цифрами и схемами на одном из листов утверждал, что он прав. Оставалось лишь свести всё к общему результату.

От волнения Жимми часто задышал, но, чтобы себя не выдать, закрыл лицо руками, уткнувшись в приборную панель вездехода. Грил одобряюще взглянул на сына, решив, что тот уж слишком рьяно выполняет его требование не высовываться. Но это было очень кстати, так как встречал их Обстоятельный Дик. Дежурный наставник, которого Грил хотел бы видеть меньше всего. Про себя он именовал его Скверным Диком. Сдача угля грозила перерасти в длительную процедуру, но хуже всего, что наставник, похоже, тоже недолюбливал их с Сигом и упрямо занижал добытый уголь. Не ожидая ничего хорошего, Грил выбрался на броню и спрыгнул рядом с наставником. От него не ускользнуло, что Сиг уж очень долго возится в кабине. Он, похоже, тоже не ожидал встретить Обстоятельного Дика, и, наверное, уже успел пожалеть, что не воспользовался предложением спрыгнуть раньше. Но, как бы там ни было, отдуваться Грилу придётся одному. А дабы сразу взять инициативу в свои руки, Грил не стал начинать доклад с угля, а сразу перешёл к главному. Почтительно склонив голову и простояв так дольше положенного, чтобы подчеркнуть важность момента, он указал на заднюю часть кабины:

– Сиг, открой люк короба! Наставник Дик, на обратном пути, в пустыне, мы нашли обитательницу женского сектора. Она погибла, потому что нарушила главные правила общины, и это не должно остаться без внимания Синедриона. Мы привезли её, чтобы впредь подобное не повторялось. Жаль, что не удалось найти её ещё живой, и она не сможет рассказать, как попала за Купол, но сам факт является ужасающим. Это достойно осуждения всей общины. Не желаете взглянуть?

Грил был уверен, что после его слов наставник бросится в генераторный короб, чтобы своими глазами увидеть их находку, но Обстоятельный Дик оставался невозмутим. Даже не приподнявшись на подножку, чтобы заглянуть в кабину, он, не мигая, смотрел в глаза Грилу, отчего у того возникло предчувствие надвигающейся беды.

– Водитель Грил, где сейчас находится твой ученик Жимми?

Наставник не мог видеть в кабине его сына, склонившегося над панелью с приборами. Тогда прислушивающийся к их разговору Сиг больно ударил Жимми локтем.

– Вставай, это тебя касается. Наставник, он здесь!

Предъявив наставнику через борт кабины Жимми, Сиг ехидно процедил ему на ухо сквозь зубы:

– А я тебе говорил, что Даби тебе никто не простит! Ты, кажется, хотел попасть на совет Синедриона? Уже можешь начинать готовить оправдательную речь.

Обстоятельный Дик поманил Жимми вниз и, глядя, как он выбирается из кабины, мрачно произнёс:

– Ты обязан следовать за мной.

– А как же девчонка? – удивился Грил.

– Не сомневайся, о ней будет доложено идол-наставнику.

– У неё странный вид. Может, вам всё-таки взглянуть?

– За ней сейчас придут. Водитель Грил, дождись дежурного наставника, затем сдай ему уголь и вашу находку. А я здесь не за этим. Ученик водителя Жимми, иди за мной. Тебя ожидают.

– Меня ожидают? Совет Синедриона?

– Нет.

– Совета Синедриона не будет? – спросил, недоумевая, Жимми.

– Нет.

Жимми удивлённо оглянулся на отца и пожал плечами.

– Тогда кто же меня ожидает?

– Наставник Юнг.

Жимми успел увидеть, как отпала челюсть у Сига, исказилось ужасом лицо Грила, затем у него потемнело в глазах.

Глава шестая

«Что такое пустота? – спрашивал себя Аяк, глядя на колышущиеся верхушки тавои, и сам же давал себе ответ: – Это когда не хочется ни говорить, ни слушать. Это когда должен, но никакая сила не может заставить тебя выполнить то, что обязан. Когда знаешь, что прав, но сам не веришь себе.

Так бывает. Это скоро пройдёт, – тяжело вздыхая, утешал себя Аяк. – Тогда почему не проходит? Почему так больно? Отчего всё вдруг потеряло смысл? Ведь она сама так решила! Никто не заставлял Ушу покидать лес! В пустыню можно уйти только в том случае, если уже ассимилировался с носителем. Только тогда, когда находишься под защитой его организма. Его тела и разума! И, конечно же, Ушу об этом знала. Это первое, чему учат особь хранители, когда она начинает хоть что-то слышать и понимать. Но слабая особь Ушу поступала всегда не так, как остальные. Она не испугалась Гада, не струсила перед пустыней, никогда не боялась смотреть туда, где живёт опасность. Другие даже говорить об этом не хотели. И он сам в том числе. Но только не Ушу. Ушу ничего не боялась.

Почему? – обхватив колени, Аяк раскачивался, сидя на собственном камне, и знал, что ему известен ответ и на этот вопрос. – Потому что Ушу сильнее их всех! Слабая особь Ушу оказалась сильнее и смелее всех особей вместе взятых, которые считали себя куда могущественнее её. И теперь ему до боли не хватает её дерзости, её свободолюбия, её силы. Он вдруг понял, что остался один. Абсолютно один! А вслед за этим пониманием накатило такое отчаяние, что захотелось тихо умереть. Прекратить есть корни тавои и медленно уснуть вечным сном. Вот это и есть – пустота!»

Над головой раздался треск, и сломленный ветром красный стебель упал к его ногам. Розовый сок выступил набухшей каплей, затем стал бурым, чтобы застыть и превратиться в вязкую смолу.

«Всё как всегда, – Аяк задумчиво глядел на видоизменяющуюся на глазах гроздь листьев. – Ничего не изменилось с тех пор, как она ушла. Голубое солнце чередуется с красным. Тёмный день меняет светлый. Лесные тропинки исчезают в алых испарениях тумана, а стоит пропасть голубому солнцу, проступают тёмными нитями».

Всё как всегда, только нет Ушу! И поэтому наступила пустота! Да и лес, как это было прежде, перестал быть родным и надёжным защитником. Раньше от одной мысли, что его придётся покинуть, пробирал ужас. Сейчас всё иначе. Лес неожиданно перестал быть хранителем и защитником, он лишь цеплялся за ноги корнями, не давая броситься за ней в погоню. Да ещё сдерживала собственная трусость. Но со временем исчезла и она. Осталось лишь раздражение и злость.

Аяк решительно встал, стёр хлюпнувшую из носа кровь и, не оглядываясь, пошёл к границе с пустыней. Он понял, что уже давно принял решение, но боялся сам себе в этом признаться. Сейчас он только ругал себя за то, что упустил слишком много времени. С тех пор, как Ушу ушла, красное солнце всходило не меньше числа пальцев на руке. Для не ассимилировавшей особи, оставшейся один на один с пустыней, это слишком много. Но Аяк вдруг понял, что верит в чудеса. И сейчас произойдёт ещё одно чудо: он пойдёт по её следам и обязательно найдёт и спасёт. Как она спасла его в сражении с Гадом. А о том, что с ней могло случиться что-то плохое, Аяк не хотел даже думать.

Похлопав себя по ноге, там, где в травянистом кармане хранился запас корней тавои, Аяк остался недоволен. Слишком мало осталось корней. Но заняться их поиском – значит потерять ещё больше времени. А этого он позволить себе уже не мог. Не оглядываясь на Инкубатор, дабы не поддаться новым раздумьям и сомненьям, Аяк в последний раз прощупал направленным сознанием поляну у входа, гадая, с кем ему суждено увидеться последним, – но она была пуста. Никого не оказалось рядом, чтобы остаться в памяти прощальной особью. Тогда Аяк рубанул ладонью воздух, словно перерезая невидимую нить, связывающую его с лесом, и пошёл к его границе.

Пустыня встретила его порывом ветра и столбами разгулявшегося вдоль деревьев песка. Сплетённые в тугие спирали пыльные вихри швыряли в лицо песчинки, словно колючие иглы, и проносились мимо, чтобы описать круг и наброситься с новой силой. Затем наступала небольшая пауза, и нависшее пасмурное небо застывало в задумчивой нерешительности – выдать очередную порцию песка или подождать, когда Аяк отойдёт подальше от спасительных деревьев и тумана. Следы Ушу давно исчезли, но Аяку они были не нужны. Край, где живёт опасность, он мог показать из любого уголка леса. А если в пустыне он собьётся с пути, то направление укажет красное солнце. Однажды Аяк сказал Ушу, что знает, почему там, за горизонтом, таится опасность. Ответ на поверхности – потому что в том краю находится лес красного солнца. Именно поэтому особям туда нельзя. Запретный лес, куда нельзя ни особям, ни носителям. Ушу очень серьёзно его выслушала, и Аяку показалось, что она готова с ним согласиться, но Ушу лишь виновато улыбнулась:

– Почему же тогда красное солнце исчезает там, но появляется совсем в другой стороне?

Аяк поймал себя на мысли, что разговаривает вслух, словно Ушу идёт рядом. Закрываясь от ветра руками, он удаляется от леса, а она бредёт следом, прячась за его спиной. Это ощущение казалось настолько реальным, что он не выдержал и обернулся. Между ним и слившимися в сплошную алую стену деревьями лишь кружились песчаные вихри да кувыркались сухие кусты, но ощущение, что он не один, не исчезало. Аяк вдруг отчётливо почувствовал на себе чей-то взгляд. Кто-то из особей выследил его и теперь наблюдает из леса, чтобы потом побежать сообщить хранителям, что Аяк нарушил запрет. Ну и пусть рассказывает. Аяку уже всё равно. Но всё же любопытство взяло верх, и он решил узнать, кто это оказался таким проворным и сумел пойти по его следу. Слежка всегда ощущалась за сотню шагов. И на этот раз он был уверен, что за ним никто не увязался, потому что скрытность всегда была его сильной стороной. Он даже почувствовал невольное уважение к сумевшему его обмануть невидимому преследователю. Делая вид, что закрывает лицо от ветра, Аяк сжал виски ладонями и послал слабый импульс тогу вдоль границы леса. Тот, кто там прятался, лёгкий мысленный шелест даже не почувствует, но Аяку этого вполне достаточно, чтобы его разглядеть, узнать и назвать имя. Он прошёлся широким импульсом от одного видимого края леса к другому и с удивлением заметил, что тот пуст. Но ощущение чьего-то присутствия не исчезало. Напротив, на этот раз оно накатило с новой силой.

Теперь его охватила злость – он не слабая особь, чтобы позволять с ним так играть. Дабы прояснить собственное сознание и усилить чутьё на возникшую опасность, Аяк впился зубами в извлечённый из мешка корень, выдавливая в горло сок тавои. Слишком много его пить нельзя, но для того, чтобы заставить разум работать в полную силу, хватит и нескольких капель. Реакция не заставила себя долго ждать: появилось привычное чувство лёгкости, в ногах исчезла усталость, а на затылке словно появилась ещё одна пара глаз и ушей. Теперь Аяк мог слышать любой шорох, отсеивая вой ветра и шуршание песка. Ни одно неясное движение не могло остаться незамеченным. Нужно лишь полностью уйти в себя и прочувствовать окружающее пространство. Аяк закрыл глаза, погружая сознание в плавно растекающиеся в стороны волны, и вдруг расхохотался. Как же он сразу об этом не подумал?! Это оказалась вовсе не особь. Он услышал характерный шорох и догадался, что где-то рядом крадётся носитель. Неясный шелест волочащегося по песку хвоста или щупалец... Непонятно только одно – зачем он скрывается? Носители никогда не обращают внимания на лесных особей первыми. Они живут собственной, понятной лишь им, замкнутой жизнью, и для того чтобы привлечь их интерес, особи придумали упражнение сиги. И тот факт, что носитель прятался, не желая, чтобы его заметили, Аяка немного озадачил. Осталось лишь определить, что это за носитель, и идти дальше.

Пока ещё напитанный соком разум пульсировал в полную силу, Аяк выплеснул веером во все стороны прощупывающий импульс. А получив результат, замер как вкопанный. На этот раз тот факт, что никого не оказалось рядом, его ошарашил. Да ещё и шорох исчез. Словно носитель догадался, что обнаружен, и затаился. Подобный вывод показался Аяку не укладывающимся ни в какие фантазии. Конечно, оставалась вероятность, что это уже ассимилировавшаяся с носителем особь играет с ним таким способом, но в подобном случае обнаружить её ещё легче. Однако вокруг лишь простиралась пустыня, да всё так же резвились вихри песка. Только не отпускающее чувство тревоги кричало, что кто-то ещё есть рядом. И этот кто-то идёт по его следу и в маскировке куда искушённее Аяка.

Оглянувшись на едва заметную полоску леса, Аяк почувствовал себя беззащитным и слабым. Он уже понял, что переоценил собственные силы и теперь остался один на один с пустыней. А она оказалась гораздо страшнее, чем он мог ожидать. Но сдаваться он и не думал. Прибавив скорость, Аяк решил вынудить преследователя также ускорить шаг и в спешке выдать себя. Нехитрый приём, но он обязательно поможет обнаружить того, кто так упорно желает остаться незамеченным. Едва не перейдя на бег и бросая осторожные взгляды по сторонам, Аяк принялся мысленно перебирать носителей. Всех семерых. Повадки и характер. Кто мог бы тайно идти за ним по следу? Хотя это и казалось делом невероятным для любого носителя, допустим, что при определённых обстоятельствах кто-то из них всё же решился бы пойти на такое. Кто же?

Итак, первый на очереди – будвизер. Самый крупный из носителей, да к тому же и самый шумный. Под толстым панцирем, закрывающим его сверху и снизу, будвизер чувствует себя хозяином пустыни и никогда не станет прятаться. Ему нет соперников. Восемь ног, каждая заканчивается сложенным вдвое когтем-ножом. Слабое место – тонкая длинная шея. Но слабость эта очень условна, потому что, даже обладая быстрой реакцией, перехватить хрупкие позвонки очень сложно. Чтобы спрятать шею в панцирь, будвизеру требуется неуловимый миг. Крохотная голова с двумя глазами на тонких гибких отростках тоже могла бы показаться слабостью, если бы не свёрнутое в спираль жало. Заподозрить будвизера в том, что он станет прятаться? А ещё невероятней – в любопытстве? Нет. Крайне самоуверенный и безразличный к особям носитель.

Прыгающего сатана Аяк отмёл сразу. Этот в принципе не может скрываться. Лес покидает лишь для того, чтобы перебраться в соседний. А там, забравшись на вершину самой высокой тавои, флегматично пережёвывает листья длинным узким клювом, усеянным мелкими иглами-зубами. Разыгравшийся ветер не дал бы сатану даже взлететь, не говоря уж о том, чтобы незаметно следить за Аяком. Тихоходный вахтан на ногах-корнях и подавно не смог бы угнаться за ним. Да и пустыня, где нет сочного грунта, – не его стихия. Впрочем, как и архитера. Алая шерсть хорошо прячет в лесу, а песок его выдаст за добрую сотню шагов. А вот для кого пустыня убежище, так это для сорокапута или рактора. Немного подумав, Аяк всё же отмёл сорокапута. Носитель, который находится в вечном движении, следить, а тем более прятаться, не сможет. Триэктор – такой же боец, как и будвизер, и унизительно скрываться, зарываясь в песок, тем более не станет. В нём есть слепая ярость, граничащее с безумством презрение к страху, пренебрежение к боли, нет только хитрости и любопытства. Перебрав всех носителей, Аяк победно ухмыльнулся – остаётся рактор. Длинный чешуйчатый червь решил с ним поиграть. Что ж, он готов принять вызов. Сейчас рактор зарылся в песок и по колебаниям грунта отслеживает его шаги. Это объясняет и то, что Аяк никак не мог обнаружить носителя с помощью того. Песок – хороший поглотитель мысленных волн. Дальше рактор немного пропустит его вперёд, а затем вновь поползёт следом, вздымая движущийся песчаный бугор. По этому передвигающемуся бархану его и можно выследить.

Лес исчез из виду, и теперь Аяк шёл, лишь оглядываясь на собственные следы. Ещё не занесённые ветром, они тянулись прямой линией, а значит, он не петляет и не сбился с пути. Синее солнце – плохой помощник, но когда взойдёт красное, оно точно покажет дорогу к месту, где живёт опасность, и куда отправилась Ушу.

Съев ещё один корень, Аяк подумал, что уже прошёл расстояние большее, чем граница его родного леса. К порывам ветра он понемногу привык, к броскам песка в лицо – тоже. Усталости не было, тело легко справлялось с непривычной тяжестью ходьбы по пустынным барханам, и всё казалось не так уж плохо, если бы не ползущий по следу рактор. Шорох его гибкого тела то исчезал, то появлялся сзади, затем сбоку, немного забегал вперёд. Потом опять доносился сзади. Это и сбивало с толку. Аяк не сомневался в присутствии рактора, но никак не мог понять причину такого поведения. Зачем тот его преследует? Да притом так умело, что ни разу не показался на глаза. Неужели произошло что-то невероятное, и рактор решился на него напасть? Носители никогда не нападают без причины друг на друга и тем более на особей. Не бывает повода. Питаются они исключительно тем, что дают лес или пустыня. И редкие стычки могут быть лишь за территорию, богатую зарослями тавои. Да и тогда, несмотря на грозный арсенал режущего, парализующего и ядовитого оружия, носители предпочитают выявлять победителя без боя. Дабы не подвергать опасности собственную жизнь, просчитать наперёд исход поединка несложно. По типу противника. Рактор никогда не рискнёт напасть на триэктора, потому что его ядовитый плевок встретит мощный иммунитет ко всем известным ядам, а пытаться задушить, обвившись вокруг тела, сплошь покрытого шипами противника – нанести больше вреда себе. В то же время рактор без страха бросится на будвизера, у которого иммунитета к ядам нет. А вот против триэктора у будвизера, с его роговой бронёй, гораздо больше шансов на победу. И такой круговорот в природе, не позволяющий кому-то одному захватить единоличное лидерство, присущ всем носителям. Жизнестойкий паритет и упреждающая осторожность позволяют уживаться им всем, не уничтожая друг друга.

А преследующий шелест всё не исчезал. В конце концов это Аяку надоело. Чтобы показать рактору, что он его давно обнаружил, Аяк от души пару раз топнул тогой.

– Чего тебе надо? – выкрикнул он против ветра. Хотя это не имело особого смысла: носители речь не понимают, а часто и вовсе не способны слышать.

Ни один бугорок не шевельнулся, и тогда Аяк решил, что пора показать, кто из них хитрее. Впереди гладкая пустыня сменялась холмами с полузасыпанными каменными вершинами. И чем дальше, тем остроконечных бугров становилось больше. Здесь ветер терял силу, и песок уже не крутился спиралями, а лениво переползал от мелкого камня к крупному, чтобы затихнуть рядом с ним. Свернув с основного направления, Аяк бросился бежать. Перепрыгивая через нагромождения из облизанных ветром валунов, он взобрался на самый высокий холм и, расположившись на каменном плато, с которого весь его путь открывался как на ладони, принялся следить за пустыней. Если рактор его потерял, то, утратив интерес, прекратит прятаться и поползёт обратно в лес или продолжит поиски, но уже выбравшись на поверхность. Внезапно Аяку показалось, что один из песчаных бугров сдвинулся с места, однако это оказался сорванный ветром куст. Напрягая глаза до боли, когда уже казалось, что вот-вот в них что-то лопнет, Аяк обследовал сначала дальний горизонт, затем ближний и местность у подножия холма. Нигде не замечалось ни единого намёка на чьё-то присутствие. Растерянно пожав плечами, он неохотно согласился, что, пожалуй, вся его тревога – лишь плод воображения, вызванный беспокойством за Ушу. Улыбнувшись, что так легко нашёл ответ, Аяк встал, чтобы определить, куда идти дальше, и вдруг боковым зрением заметил лёгкое движение. Вовсе не там, где ожидал. Гораздо ближе, всего в двадцати шагах, и по другую сторону холма.

Медленно скосив глаза, затем ещё медленнее развернувшись, Аяк замер, скованный парализующим страхом близкой опасности. Это было живое существо, которое подкралось незамеченным на расстояние несильного броска камня. И сделало это так легко, что оставалось лишь ужасаться собственной беспомощности. Первое, что бросилось в глаза, – большая чёрная клешня с блестящей отполированной поверхностью. У клешни было продолжение в виде тела, закрытого подвижными сегментами из такой же чёрной полированной брони. Из-под панциря выглядывали шесть ног с суставами, изогнутыми в обратную сторону от довольно крупной по отношению к телу головы. Ещё более крупными и несуразными выглядели занимающие большую половину головы сетчатые глаза. Два глаза, изрезанные нитями шестигранников, казалось, смотрят на Аяка сообща, и в то же время каждым подвижным шестигранником отдельно. У существа не было и намёка на диктуемую природой симметрию. У клешни не оказалось пары. Там, где она должна была бы располагаться, изгибалось розовое щупальце с такими же розовыми присосками. Всё существо было словно собрано из фрагментов других тварей. И собранно неудачно, в противоречии с главными законами эволюции. Это же касалось и цветов. Если части панциря, отдалённо похожего на панцирь будвизера, были чёрными, то непонятно как удерживающие его тяжесть тонкие ноги отливали желтизной песка. Если голова, казалось, впитала бурые краски красного светила, глаза, напротив, блестели цветом синего солнца. Для балансировки все носители обзавелись обязательным и привычным глазу хвостом. У этого же существа его не было вовсе.

Но неожиданно всё изменилось. Пока ошеломлённый Аяк смотрел на игру света на блестящем панцире, цвета на теле существа начали блёкнуть, а затем и вовсе исчезли. Теперь оно стало прозрачным и словно исчезло: раз – и нет. Его присутствие выдавало лишь колебание воздуха и налетавший на тело песок. Затем цвета начали возвращаться, но уже в другом порядке. От этих метаморфоз у Аяка голова пошла кругом. Он вскочил и, не разбирая направления, бросился бежать. Куда-нибудь, только бы подальше от этого жуткого существа. Разрывающий грудь крик не могли прервать влетающий в рот песок и встречный ветер. Он продолжал кричать даже тогда, когда, казалось, в лёгких не осталось ни глотка воздуха. Кричал, падал, вскакивал и снова бежал. Слетел с этого холма, взбежал на следующий и только там заставил себя оглянуться. Существо продолжало следовать за ним, сохраняя, как и прежде, дистанцию всё в те же два десятка шагов. И казалось, это удавалось ему без особого труда. Держа на весу и выставив вперёд снова ставшую чёрной клешню, оно лениво перебирало лапами и вовсе не собиралось отставать. Именно эта клешня и пробудила в памяти недавние воспоминания. Аяк её уже видел. Не так давно, вместе с Ушу. Недалеко от входа в Инкубатор, за каменной грядой. Но тогда он воспринял клешню как свой вклад в доказательство мифического восьмого носителя. Он мечтал, чтобы этот носитель появился ещё раз в присутствии хранителя Хорхе. Тогда бы Аяк прославился, как впервые его открывший. Сейчас же он, казалось, отдал бы всё, только бы клешни не было, только бы это существо исчезло. Но оно не исчезало. Не приближаясь и не отставая, и уже не скрываясь, существо следовало позади, и, казалось, преследование его даже забавляло. Стоило Аяку оглянуться, как оно тут же приобретало ярко-красный цвет, как будто специально, чтобы Аяк не спутал его с камнем или кустом. Мелко семенило шестью лапами, ступая точно по его следам, как бы призывая прибавить скорость. И Аяк бежал. Задыхался, рвал на груди листья, выбивался из сил, но бежал.

Это казалось абсурдом. Всё должно быть наоборот! Это особь, дозрев до ассимиляции, выходит на поиски носителя. Это особь разыскивает его с помощью упражнения того, затем преследует и приманивает, используя навыки сиги. Теперь же Аяк видел, что они поменялись местами. Всё происходило неправильно, и от этого накатывал ужас.

Вскоре у Аяка хлынула кровь из носа, затем из ушей. Её терпкий вкус не заставил себя ждать и во рту. После этого ноги начали подкашиваться, глаза залил красный туман, горизонт качнулся, и он упал. Тяжело поднялся и, с трудом соображая, бросил через плечо затуманенный взгляд. Восьмой носитель был уже совсем рядом. Шагах в пяти за спиной. Остановился Аяк, остановился и он. Затем Аяк медленно побрёл дальше, и носитель тут же засеменил следом. Ещё немного этой пустынной игры в догонялки – и Аяк уже больше падал, чем шёл. Кровь струилась по лицу, ненадолго задерживалась на подбородке и стекала на грудь. С каждым шагом она покидала его тело, а вместе с ней исчезали и силы. Голова раскалывалась от низкого гула, сознание то возвращалось, то уходило в сумрак, всё вокруг качалось и расплывалось в непрерывном вращении. Вдруг Аяк отчётливо осознал, что уже не идёт, а лежит. И лежит давно. Руки и ноги онемели, и он сделался неподвижен, как повалившийся на ветру ствол дерева. Послушными оставались лишь глаза. Уже догадываясь, что сейчас увидит, он открыл их, потратив на это последние силы. Восьмой носитель был рядом, закрывая собой диск солнца и всё небо. Он нависал над Аяком, плавно покачивая присосками у его лица. Затем щупальце легло на голову Аяка, но он его не почувствовал. Он словно превратился в ничего не ощущающее дерево. Мог только смотреть, с трудом понимая, что происходит. Существо медленно прильнуло к нему всем телом, прижалось панцирем, обвилось ставшими неожиданно гибкими лапами и замерло. Белая клейкая слизь залила Аяку лицо, шею, ноги, проникла в рот. Дальше она потянулась мутной плёнкой к носителю, создавая из них единое целое. Вскоре слизь превратилась в непроницаемый кокон, и последним всплеском угасающего сознания Аяк неожиданно догадался, что именно так и происходит ассимиляция.

Глава седьмая

Уныло понурив голову, Жимми забился в угол узкой комнаты с белыми покатыми стенами, находящейся в модуле, прилепившемся к сфере поглотителя где-то между приёмным угольным бункером и входом в репозитарий. Когда наставник Дик провёл его мимо едва заметной двери, у Жимми невольно ёкнуло сердце. Внутренний голос предательски нашёптывал, что вызов к наставнику Юнгу связан именно с репозитарием. Жимми гнал мрачные мысли и уговаривал себя, что всё гораздо проще. Это Сиг решил повысить собственный статус и доложил куда надо о его слишком вольных речах о наставниках, о неоспоримых заветах Винта. Хотя смущал один штрих – в таком случае его бы вызвали на совет Синедриона. Наставник Юнг занимается исключительно бунтарями. Возможно, донос Сига в совокупности с тем, что Жимми сорвал проповедь Даби, могли истолковать как бунтарство. Но даже тогда это ещё не конец. Нужно лишь собраться с мыслями, призвать на помощь всё своё красноречие и подать себя в нужном свете. Жимми небезосновательно верил в то, что он умеет говорить. И говорить убедительно. А потому Синедриона он не боялся. Напротив, сам хотел бы выступить перед наставниками и убедить их в своей правоте. Он верил, что произвёл бы на них впечатление умного одарённого подростка, очень полезного общине, которому проложен короткий путь не к поглотителю, а к мантии. Но перед наставником Юнгом всё его красноречие – лишь пыль под гусеницами вездехода. Проедет и не заметит.

Яркое матовое рабочее освещение отражалось от белых стен и слепило глаза. Но Жимми сейчас было не до таких неудобств. Об одном он мечтал – только бы не раскрылся его поход в репозитарий! От этой мысли холодело в груди, и Жимми невольно прикусил палец. Вот тогда ему точно конец! Наставник Юнг такого не простит. Как не простил ещё ни одного попавшего в его руки обитателя общины. Юнга боялись ещё сильнее, чем Хмурого Умарка. Умарк лишь исполнял страшный приговор. Наставник Юнг же его выносил. Обитатель, попавший за проступок на совет Синедриона, не обязательно рисковал закончить жизнь в поглотителе. Его провинность долго обсуждали, спорили и часто приходили к выводу, что есть много других, более мягких методов наказания. Но если за дело брался Юнг, это означало, что проступок очень тяжёл, и наказание будет одно – поглотитель. А правая рука идол-наставника Наума наставник Юнг других и не выносил.

Жимми нервно отстукивал зубами и лихорадочно искал выход. Хотя бы слабый намёк на то, что всё же произошло. По пути он изучающе заглядывал в лицо наставнику Дику, но оно казалось непроницаемым, как стены модуля. Но, возможно, не так всё и страшно? Ведь наверняка найдётся у Жимми немало других мелких грешков. Достойных порицания, даже наказания голодом. Сказал не то, был слишком смел в речах, слишком откровенничал с Сигом, да и с подростками на проповедях не осторожничал. За глаза высмеивал Даби. Вот и доложили наставникам! Пусть бы произошло всё что угодно, но только не вскрылся поход в репозитарий!

Обстоятельный Дик завёл его в комнату и небрежным кивком указал на откидной стул в углу.

– В чём моя вина? – не выдержал гнетущего молчания Жимми и невольно схватил его за мантию.

Наставник Дик брезгливо, двумя пальцами, сбросил руку Жимми и, не проронив ни слова, затворил за собой дверь. А дальше потянулось время неведения. Оно словно замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Давящая тишина, неизвестность, ожидание неотвратимого и страшного приговора... От такой пытки Жимми хотелось взвыть. Он прислонился к стене и, сильно прикусив палец, словно окаменел. Неожиданно пришла мрачная уверенность, что все его надежды выкрутиться напрасны. Он здесь потому, что раскрылся самый страшный его проступок – репозитарий.

Прильнув ухом к прохладной стене, он услышал приглушённые шаги. Шли несколько человек. Шли молча и так же молча остановились. Когда на стене обозначился квадрат двери и отъехал в сторону, Жимми не удивился. И даже тогда, когда в тёмном проёме появился Ром, внешне остался безразличен и спокоен. Как ни пытался он себя обмануть, но внутренне был готов к такому исходу. Жимми тяжело поднялся и медленно пошёл приятелю навстречу. И чем ближе он подходил, тем ниже опускал голову Ром. И вдруг заговорил:

– Прости, Жимми, но ведь я тебя предупреждал. Мне нельзя доверять тайны, я не умею их хранить. Это выше моих сил. Зря ты мне доверился. Если бы ты видел... От одного взгляда идол-наставника вся моя твёрдость исчезла.

– Твёрдость? Ром, о чём ты говоришь? – вздохнул Жимми. – У тебя её нет и никогда не было.

– Что? Да, да! Я всегда был слабаком! – не рассчитывая услышать что-либо в ответ, радостно закивал Ром. – Я никогда не был таким как ты или Холл. И даже от взгляда Даби, над которым вы откровенно смеялись, я всегда дрожал. Знаю, ты считал меня своим другом, но когда дело касается поглотителя...

– Тебя пытали?

– Что? Нет... – глаза Рома забегали, но, так и не сумев с собой справиться, он вдруг взволнованно выпалил: – Мне пообещали, что простят, если я скажу правду! Жимми, тебе ведь так и так.... А зачем нам двоим, если достаточно тебя одного? Ведь это ты всё затеял! Вспомни, я тебя отговаривал, как мог. Пойми, мы поступили очень плохо! Это ты заставил меня сделать плохо! Нельзя перечить наставникам! Нельзя отрицать их заповеди! – теперь Ром едва не кричал, выплёвывая слова сквозь слёзы и судороги горла. – А я почитаю наставников! Я соблюдаю заветы Винта! Я невиновен! Я не хочу к Умарку!

Больше Ром говорить не мог и лишь, задыхаясь, икал. За его спиной, за дверью, в неосвещённом проёме узкого тоннеля, Жимми увидел два силуэта в мантиях. Он догадался, что пламенные слова Рома адресованы скорее им, чем ему. Невольно гордясь, что голос его звучит спокойно, он снисходительно похлопал Рома по плечу:

– Успокойся. Ты сделал, как сделал. Теперь уж ничего не изменить.

После этих слов Ром вдруг снова обрёл речь:

– Так ты меня понимаешь? Ну послушай, зачем нам двоим в поглотитель? Ты всё это придумал, тебе и отвечать. Ну разве стало бы тебе легче, если бы нас обоих отдали Умарку? А я всегда буду...

Заметив, что обнаружены, два силуэта качнулись, переступили порог, и Ром тут же осёкся.

– Прочь, – небрежно кивнула фиолетовая мантия Рому, и в угрюмом лице с набрякшими веками Жимми узнал наставника Юнга.

А вот второго посетителя он опознал лишь по цвету мантии на его плечах и невольно сжался. Ярко-алая ткань, как символ ослепительного величия, могла принадлежать лишь одному человеку – идол-наставнику Науму. Так близко Жимми его никогда не видел. Иногда идол-наставник ненадолго появлялся рядом с площадью, и тогда обитатели общины замирали, с трепетом отслеживая его тяжёлые шаги, пока алая мантия не скрывалась за дверью модуля Синедриона. Трепетал перед ним и Жимми. Но не так, как остальные. Для него это была ещё одна тайна общины. Никто не знал, сколько лет идол-наставнику. Никто не мог ответить, был ли он когда-то обычным наставником, или идол-наставник существовал всегда. Смелые языки говорили, что Наум вечен и видел воочию бесплотного Винта. В это мало верили, но все сходились во мнении, что он уж точно знал Чёрного Мала. Инстинктивно склонив голову, Жимми всё же переборол страх и поднял глаза.

Был идол-наставник сутул и грузен. Вовсе не похож на других наставников, которых скорее отличало аскетическое телосложение. Объединяла его с ними лишь бритая голова. Лицо мрачное и в то же время брезгливо-насмешливое. Наум молча обернулся, и наставник Юнг поспешно отступил в сторону. Затем он окинул Жимми безразличным взглядом, и Юнг тут же заговорил:

– Теперь тебе понятно, что отпираться бессмысленно. Обыватель Жимми, отвечай коротко и внятно – ты был в репозитарии?

Жимми молчал. Но не потому, что ещё на что-то надеялся.

#После признания Рома все препирательства и оправдания казались бессмыслеными, а вопрос наставника Юнга был задан скорее для порядка. Молчал Жимми потому, что увидел глаза идол-наставника. Встретился с ним взглядом, и слова застряли в горле. У найденной за Куполом девчонки были такие же. У неё – даже более насыщенно-красные, цвета огня. У идол-наставника, скорее, бледно-алые. Даже не такие яркие, как его мантия. Но это были совсем другие глаза. Таких не было ни у одного обитателя общины. И даже у стоявшего по левую руку наставника Юнга глаза были обычными – чёрными, с белками, исполосованными сеткой кровавых прожилок.

Идол-наставник выдержал его взгляд и неожиданно тихим и бархатным голосом, с холодной улыбкой спросил:

– Жимми, что ты видел в репозитарии?

И, словно загипнотизированный его алым взглядом, Жимми покорно ответил:

– Летописи, ящики, пыль.

– Обыватель Ром сказал, что вы спускались в тоннель, – вмешался наставник Юнг. – Ты заставил его перебраться через завал.

Жимми послушно кивнул.

– Ты открывал ящики, читал летописи, совал свой нос во все щели, – продолжал, изучающе разглядывая его, идол-наставник. – И что же ты узнал?

– Ничего.

– Ничего?

Оба наставника переглянулись.

– Он врёт, – произнёс Юнг.

– Это не имеет значения, – ответил идол-наставник. Потом кивнул Жимми. – Зачем же ты тогда всё это затеял?

На подростка навалилась усталость. Бороться за жизнь не было сил. Да и смысла... Внутри была пустота, и хотелось лишь поскорее всё закончить. Жимми обречённо вздохнул:

– Наверное, потому что я бунтарь.

Ничуть не удивившись, идол-наставник брезгливо хмыкнул. Крупное, рельефно вылепленное лицо стало вдруг тревожным и задумчивым. Он впился в Жимми пронизывающим взглядом и задал последний вопрос:

– Ты что-нибудь оттуда брал?

Чувствуя, как под комбинезоном давят на грудь добытые листы, Жимми соврал уверенно, не моргнув глазом:

– Нет.

Больше идол-наставника ничего не интересовало. Лениво поправив сползшую с плеча мантию, он кивнул Юнгу и вышел. А следом за ним и его сопровождающий. В дверях наставник Юнг задержался, положил ладонь на закрывающую панель и, не оборачиваясь, равнодушно произнёс:

– Скоро к тебе придёт наставник последней проповеди. Дверь мягко встала на место, и Жимми снова остался один. Прислонив ухо к стене, он дождался, когда стихнут шаги, и достал листы. Погладил блестящий пластик и горько прошептал:

– Я отдал за вас жизнь, но так и не разгадал.

Затем таинственные символы и цифры поглотили его с новой силой. Боясь так и не раскрыть главную тайну своей короткой жизни, он перебирал листы снова и снова. Переставлял слова местами, сопоставлял цифры с загадочными окружностями, пытался понять их взаимосвязь. Удивительно, но будто понимая, что жить ему осталось недолго, разум Жимми работал на пределе своих сил. Теперь Жимми лишь молил, чтобы ему дали больше времени. И вдруг пришло озарение, от которого у него перехватило дыхание.

Он не услышал шагов за стеной и успел спрятать листы в последний момент, заметив поехавшую в сторону дверь. Щурясь после тёмного коридора, в модуль вошёл Яркий Свифт.

– Вы? – удивился Жимми.

– Да. Я твой наставник последней проповеди. Прости, но это не моё решение. Так решил Синедрион.

– Нет-нет, так, может, даже лучше. Всегда считал вас умнейшим из наставников. Я не против, чтобы вы были последним, кого я увижу в своей жизни. На Умарка я постараюсь не смотреть.

– Жимми, я здесь затем, чтобы подготовить тебя, унять страх, сказать последнее слово утешения. О чём бы ты хотел поговорить?

– А о чём говорят в подобных случаях?

– Признаться, я тоже не знаю, – слегка смутился наставник Свифт. – На последнюю проповедь меня назначили впервые. Ром, например, попросил прочитать ему проповедь о последнем походе во благо общины.

– Ром?!

– Да, я назначен с последней проповедью к вам обоим.

– Но ведь его обещали простить!

– Он говорил то же самое. Пойми, Жимми, вы сделали то, за что прощенья быть не может. Сейчас думай о себе, а Рома уже нет. Хмурый Умарк сделал своё дело. Так надо. Прими это, смирись и подумай, о чём бы ты хотел поговорить. Если хочешь, я объясню необходимость твоей жертвы.

Жимми был потрясён: Рома уже нет! Только что они разговаривали... Всегда неуверенный в себе Ром так и не смог встретиться с ним взглядом, но это не мешало ему бросать Жимми в лицо обвинения и искренне радоваться, что его самого простили... и вдруг его уже нет.

– Но ведь ему это действительно обещали! Я точно знаю. Его обманули!

– Как бы там ни было, но обыватель Ром уже вычеркнут из летописи общины. Ты должен понять, что Синедрион не может позволить, чтобы после такого преступления Ром остался жив. Недопустима сама мысль, что можно проникнуть туда, куда нет входа даже многим наставникам, и не понести самое суровое наказание. Поползут слухи, нарушится стройная система иерархии, появятся новые бунтари. Ты не должен винить Синедрион. В нашем мире всё держится на нём. Под нашим Куполом всё вращается только вокруг поглотителя и Синедриона. Не сомневайся, это действительно так. Но мы отвлеклись. Так о чём бы ты хотел поговорить ещё? Может быть, я всё же постараюсь объяснить, что твоя жертва пойдёт на благо общины?

– Не надо, наставник, я всё понимаю. Тогда, может, об этом и поговорим?

– Прости, – не понял Яркий Свифт. – О чём?

– О том, что всё вращается вокруг поглотителя и Синедриона.

Наставник тяжело выдохнул и вытер вспотевший лоб полой мантии. До этого он стоял, возвышаясь над Жимми, теперь присел рядом.

– Поразительно. Ты проживаешь последние минуты и спрашиваешь о поглотителе?

– Это ведь моё право?

– Верно. Твоё последнее право, – согласился Яркий Свифт, но вдруг судорожно дёрнул кадыком и отвернулся. – Жимми, ты даже не представляешь, как мне тяжело. Ведь ты – моё открытие. Я давно тебя заметил и следил за твоими достижениями. Ты очень умный подросток – это признавали все наставники. Но больше остальных твоим победам радовался я, как первый тебя заметивший. Это случилось, если помнишь, когда на проповеди я вам рассказывал о нашей общине и Куполе, её оберегающем. Тогда ты был ещё очень мал, но тут же нарисовал форму Купола, хотя никогда не был снаружи. Тебе хватило наблюдений изнутри. С тех пор я всегда интересовался твоими успехами.

– Помню, – улыбнулся Жимми. Он помнил и то, как тогда смешно вытянулось лицо у наставника. Он невежливо рассмеялся, но Яркий Свифт не обиделся.

– А теперь я вынужден выполнять твоё справедливое право последней проповеди. И вместо того, чтобы подготовить тебя к страшному концу, я буду рассказывать о поглотителе. Ты мыслишь не как обыватель, а как отмеченный наставник. Это меня и угнетает. Потому что я буду причастен к гибели разума, который мог бы сделать очень многое для выживания нашей общины. Что же касается поглотителя, то я могу рассказать не так уж и много. Есть наставники и технологи-инструментарии, которые его обслуживают и знают гораздо больше, я могу судить лишь поверхностно. Тебе сложно будет понять, так как я стану произносить термины, которые ты никогда не слышал, но я выполняю твою законную просьбу. Поглотитель – стержень Купола, основа, на которой держится весь наш мир. Он перестраивает атомарные решётки материи и из одного предмета создаёт совершенно другой. Безразлично какой. Ему лишь нужна материя, её атомы. Добытый тобой уголь, износившийся пластик и даже атомы Рома. Всё идет в дело. Необходимо лишь правильно задать параметры того, что нужно получить на выходе. Поглотитель не даёт нам погибнуть – кормит, поит, питает энергией Купол. Но чтобы мы сами не уничтожили себя изнутри, существует Синедрион. Он следит за распределением благ, за тем, чтобы их хватало всем поровну, а также за тем, чтобы не было бунтарей. С помощью пролонгации, летописи и разделения мужчин и женщин на два несоприкасающихся сектора Синедрион следит за тем, чтобы количество обитателей общины было постоянным и не возникало перекрёстных связей, негативно влияющих на гены поколений. Это всё очень сложно, Жимми, но Синедрион справляется. А потому, когда возникают бунтари, создаётся риск разрушения стройной системы. Но самое обидное, что тебя это как раз не касается, потому что до тебя были исключительно бунтари от глупости, ты же бунтарь от ума. Твой разум мог бы послужить общине на пользу, а вовсе не во вред. Вот это меня и тяготит.

Жимми чувствовал, как листы под комбинезоном словно рвутся наружу. Как же ему хотелось поговорить о них с наставником Свифтом! Но он вовремя прикусил палец, чтобы промолчать. Впрочем, Яркий Свифт за своими сомнениями не замечал его терзаний и, склонив голову, уныло продолжал:

– Жизнь нашей общины хрупка. Вся она спрятана под Куполом. И достаточно одного неосторожного поступка, чтобы её уничтожить. Если прекратить подпитывать поглотитель, то Купол исчезнет. И тогда мы все погибнем. Наше общее выживание зависит от каждого из нас. От наставников и обычных обывателей. Мужчин и женщин. От контролёров кабелей и фасовщиц создаваемой поглотителем ткани. Технологов-инструментариев и водителей вездеходов.

Вспомнив о водителях, Яркий Свифт неожиданно запнулся и полез в глубокий внутренний карман мантии.

– Это тебе просил передать Грил.

На ладони у него лежал отливающий фиолетовым цветом острый конус с тонким крючком на конце. Сквозь центр конуса проходил шнурок, за который Грил обвязывал его вокруг кисти. Жимми видел его на руке у отца всего пару раз. Случайно, под рукавом комбинезона. Тогда Грил не захотел о нём говорить, и с тех пор следил, чтобы он больше никогда не показывался.

– Коготь нунина. Грил его добыл в свой первый выезд за Купол бурильщиком, когда ещё был таким как ты. Он уверен, что с тех пор амулет приносит ему удачу. Я помню эту историю, так как тогда ещё тоже был водителем. В тот раз Грилу действительно очень повезло. Почему-то нунин не торопился его убить и, прижав к стене шахты, изучал всеми своими многочисленными глазами. Эта пауза позволила Грилу дотянуться до боярда. Помню, тот случай произвёл на него странное впечатление. Он долго не находил себе места – я думаю, скорее всего из-за человеческого лица нунина, – наставник Свифт неожиданно замолчал и впервые за весь разговор посмотрел Жимми в глаза. Затем, понизив голос, спросил: – Почему Грил передал это именно тебе?

– Он мой отец.

– Я так и думал. Учитывая, за что ты здесь находишься, глупо спрашивать, как ты об этом узнал. И тем более понятно, почему Грил не находит себе места. Он верит, что этот коготь поможет тебе выжить. Как мне его жаль...

– Мне тоже, – ответил Жимми, наматывая шнурок на руку. – Он пойдёт со мной в поглотитель. Наставник, я и мой отец нашли за Куполом девушку со странными глазами.

– Знаю. Она из женского сектора. А глаза – результат редкой болезни.

– Не-ет... – недоверчиво засмеялся Жимми. – Необычные у неё не только глаза!

– Так сказал идол-наставник.

– Но это...

Жимми хотел сказать, что это неправда, но у него рефлекторно перехватило горло. Даже сейчас, отдавая себе отчёт, что его время истекает, он не мог переступить через правила – идол-наставник не может врать! От одной такой мысли в груди поднималась буря. Идол-наставник непогрешим и всегда прав – эта истина вбивалась в голову с самого детства. Всем и каждому!

Он осторожно спросил:

– Вы сами её видели?

– Нет, и хватит об этом. Я, как и ты, не вправе обсуждать слова идол-наставника. Давай лучше поговорим о заветах бесплотного Винта. В отличие от других подростков, ты их читал от начала до конца. Я это точно знаю.

– Не было никакого Винта.

– Ох, Жимми!.. – укоризненно произнёс наставник. – Ты опять за своё бунтарство? Если не прекратишь, я немедленно уйду.

– Не было бесплотного Винта. Был командир Лео Винтер. Вполне осязаемый, как я и вы. Он создал кодекс правил выживания, который мы со временем превратили в заветы. Всё было не так.

– Пожалуй, мне всё-таки лучше уйти, – Яркий Свифт поднялся и нервно оправил фиолетовые полы мантии. – Не уверен, что я смогу чем-то тебе помочь.

– Наставник, вы бывали в репозитарии? – вопрос Жимми застал его врасплох и заставил задержаться.

– Конечно, я ведь отмеченный наставник.

– Вы посещали репозитарий, видели летописи, и вам ни разу не попадалось на глаза имя командира Лео Винтера?

– Нет... – Яркий Свифт задумался, словно припоминая свои походы в репозитарий, и снова опустился на сиденье. Его лицо омрачилось. – Жимми, это случалось довольно редко. Отмеченные наставники, как и технологи-инструментарии, имеют право смотреть лишь то, что касается их обязанностей. За этим строго следит идол-наставник. Посещение проходит только в его присутствии. То, о чём ты сейчас сказал, найдено вами с Ромом в репозитарии?

– Да, и не только это. Ещё один вопрос: сколько людей живёт под Куполом?

– Странный вопрос. Зачем тебе?

– Считайте это моим последним правом. Или вы этого не знаете?

– Конечно, знаю. Я ведь занимаюсь генетической чистотой общины и составляю сетку пролонгации. Если тебя интересует соотношение мужчин и женщин, то женщин, как менее приспособленных к рабочим нуждам общины, почти в два раза меньше. Если хочешь знать общее число, то обычных обитателей мы стараемся держать в пределах восьмисот – исходя из возможностей поглотителя. Прибавь ещё около восьмидесяти наставников и технологов-инструментариев.

Жимми ухмыльнулся, затем, заранее наслаждаясь ожидаемым эффектом, хитро прищурился и выдал, словно выстрелил:

– А что, если я вам скажу, что раньше их было гораздо больше? Вы можете себе представить число обитателей под Куполом, скажем, десять тысяч?

Но Яркого Свифта оказалось не так легко прошибить. Выпад Жимми вызвал у него лишь приступ еле сдерживаемого смеха.

– Я уж подумал, что ты действительно узнал что-то любопытное. А это всего лишь твои фантазии. Жимми, если бы нас было десять тысяч, то мы под Куполом не смогли бы протолкнуться и оттоптали друг другу ноги.

– Возможно, что обитателей было даже больше. И простора было куда больше. Не смотрите на меня так, наставник. Сейчас я мыслю здраво как никогда. Всё дело в том, что и Купол был гораздо больше. Все ближние шахты, и даже четвёртая, к которой ехать дольше всего, были внутри Купола. За Куполом располагались ещё шахты, но сейчас мы даже не знаем, где они находятся. Однако всё это было давно. Но об этом никому не известно, потому что Синедрион наложил запрет на знания.

– Это не так, Жимми, – принялся защищать свой наставнический статус Свифт, но на этот раз его слова звучали уже не так уверенно. – Купол всегда был таким, как сейчас, а Синедрион лишь бережёт накопленные знания.

– Что же говорить об остальных, когда даже вы, отмеченный наставник, об этом ничего не слышали? Потому что такой порядок установил сам идол-наставник. Так устроена наша стройная система. Но я вам скажу ещё больше. Раньше Купол находился в другом месте. Но тем обитателям не повезло с грунтом. Он оказался зыбучим – я такой видел. Он поглотил нечто, что они называли «кораблём» или «транспортом». Жаль, что я так и не успел раскрыть эту тайну до конца. Для этого мне нужно снова оказаться в репозитарии. И не на верхнем уровне, а на заваленном нижнем. А это, как вы понимаете, уже невозможно.

На этот раз Яркий Свифт был потрясён. Он этого не скрывал, на его лице недоверие сменилось растерянностью. Он что-то похожее слышал, но сомневался в реальности этих слухов. Среди наставников бродили смутные намёки, но они казались вымыслом.

– Так он всё-таки существует... этот нижний уровень?

– Его постарались спрятать, очень давно, обвалив проход, но, как сказал идол-наставник, я способен засунуть нос в любую щель.

– Ты понимаешь, что ты бросаешь всему нашему миру серьёзное обвинение? Ты пытаешься разрушить то, что выстраивалось не одним поколением!

– Ну наконец-то я смог до вас достучаться. Раньше Купол был больше, и поглотитель справлялся с его размерами. Но со временем поглотитель слабеет. Скоро община медленно угаснет, однако Синедрион предпочитает этого не замечать. Так объясните мне, наставник, кто из нас преступник? Я, желающий понять суть происходящего, или Синедрион, предпочитающий ничего не видеть и всё скрывать? Синедрион, в каждом слове ратующий за безопасность общины, но не замечающий надвигающуюся гибель, или я, предупреждающий о ней, но идущий за это в поглотитель?

После недолгой внутренней борьбы наставник Свифт тяжело поднялся и, отведя взгляд, направился к выходу:

– Я тебе не верю.

– Потому что это разрушает ваше мировоззрение?! – выкрикнул ему в спину Жимми. – То же самое я говорил своему отцу. Но он, как и вы, мне не верил, не понимая, что, если мировоззрение рушится, значит, оно неверно. Ваш разум закостенел и боится признать правду!

– Я тебе не верю, потому что этого быть не может. А что до моего разума, так в Синедрионе меня считают склонным к свободомыслию. Я не закостенел, но твою теорию принять не могу.

– Подождите! – Жимми встал и, прижимая к груди, как самую дорогую ему ценность, листы, вдруг решился и расстегнул ворот: – Возьмите. Ещё одним моим преступлением будет забрать их с собой в поглотитель. Я знаю, вы от них не отмахнётесь. Я лишь прикоснулся к тайне, вы же сможете её раскрыть до конца. Это вовсе не теория. Взгляните и убедитесь сами.

Протянув руку и приняв стопку листов, Яркий Свифт удивлённо заметил:

– Пластик плотный, грубый, совсем не такой, как летопись пролонгации.

– Потому что они с нижнего уровня. Эти листы созданы теми, кто был здесь задолго до нас. Их держал в руках сам командир Лео Винтер.

– Всё, что ты сказал, подтверждается здесь? – наставник, разгоняя воздух, потряс гибким пластиком.

– Да. Вам не составит труда во всём разобраться глубже и быстрее меня.

– И здесь говорится о том, что Купол гаснет?

– Достаточно прочитать внимательно, вычислить его прежние размеры, затем сопоставить с нынешним Куполом. Особое внимание обратите на то, сколько продуктов тогда потребляла община всего лишь за один цикл. Это даст вам представление о количестве людей. Кстати, слов «община» и «обыватели» вы не встретите нигде. Думаю, они появились позже, одновременно с заветами Винта.

– Ты сумел сам во всём этим разобраться?

– Это было трудно. Но возможно, если отбросить наши догмы и посмотреть по-новому, незамутнённым взглядом.

– Жимми, как же я тебя недооценивал, – горько вздохнул Яркий Свифт. – И почему именно я должен отправить тебя к Умарку?!

– Наверное, потому, что так решил Синедрион. Ему не откажешь в особом цинизме. Не вините себя, наставник, вы лишь покорный винтик, как любит говорить Даби, нашего сложного механизма. Таким же был и я. Но эти листы перевернут вашу жизнь. Только поступите с ними правильно. Это моя последняя просьба – выполните её, если считали меня своим открытием. И спрячьте их, как это делал я.

– Жимми, Жимми... – наставник замер перед дверью, распахнул мантию и машинально убрал под неё листы. Так и не сумев переступить порог, сцепил пальцы в замок, подпёр подбородок и, печально закрыв глаза, стал медленно раскачиваться с пятки на носок. – Что же ты наделал? И что мне теперь делать? Возможно, я должен отправить в поглотитель того, в ком наша община нуждается больше всего. И как мне с этим жить? Не так я представлял себе эту проповедь. Искал слова, чтобы утешить тебя, но потерял опору сам... У бункера меня будет ждать Грил. Что ему передать?

– Скажите отцу, что, кто бы обо мне чего ни говорил, я не бунтарь. Скажите, что я не вымаливал прощения ни у идол-наставника, ни у Юнга. Я не валялся у них в ногах, и унесу с собой свою правду, которой остался верен до конца. Он поймёт, и ему станет легче.

Яркий Свифт так и не смог сдвинуться с места. Теперь он не раскачивался, а замер, погрузившись в тяжёлое раздумье. Лишь выглядывающая из-под капюшона нервно подёргивающаяся бледная щека выдавала нелёгкую внутреннюю борьбу. Неожиданно наставник выпрямился, словно освободившись от сгибающей спину ноши, отбросил на затылок капюшон и решительно ткнул рукой в тёмный проём.

– Беги, Жимми!

Поначалу Жимми растерялся, затем улыбнулся:

– Куда?

– Беги куда угодно. Борись за жизнь! Ты не для Умарка! Спрячься в модуле Грила. Он не выдаст. Мы вместе будем тебя прятать!

– Я не стану рисковать вами.

– Не думай об этом. Беги!

– Меня всё равно найдут.

– Возможно. Скорее всего, так и будет. Но это всё же твой шанс. И прошу, избавь меня от миссии последней проповеди. Эта обязанность мне не по силам. Потому что, если я её выполню, то мне впору самому идти в поглотитель вслед за тобой!

– Но если я сбегу, то вам поглотителя не избежать в любом случае.

– Не думаю. Эти двери... они иногда срабатывают не до конца. А я вот стал подслеповат, не заметил. Такое бывает., и уж тем более никто не заподозрит во лжи отмеченного наставника. Сейчас я пойду предупредить Умарка, что я уже сделал своё дело, и он может идти за тобой, но ты уже исчезнешь.

– Синедрион потому и назначил вас, что сомневается. Это проверка. Да и я уже смирился. А один выигранный цикл лишь растянет пытку. Делайте своё дело, наставник, и не забудьте, о чём я вас просил.

Но Яркий Свифт будто его не слышал. Он вышел из модуля и приложил ладонь к панели. Дверь тут же откликнулась и заскользила вдоль стены, дабы занять своё место, плотно закрыв проём. Но до конца так и не доехала. Наставник поставил перед ней ногу, механизм натужно взвыл, затем смолк.

– Видишь, Жимми, так бывает! – подмигнул он, заглянув в образовавшуюся щель. – Теперь решение за тобой, и я уверен, что оно будет правильным.

Яркий Свифт исчез, и Жимми остался один. Всё ещё не веря в случившееся и ожидая подвоха, он несмело подошёл к двери, потрогал её – она не сдвинулась с места, хотя Жимми опасался, что стенной механизм закроет её в последний момент. Он выглянул в коридор – тот был пуст и тёмен. Почувствовав, как в груди затеплилась надежда, Жимми бросился бежать, натыкаясь на едва различимые в полумраке стены и углы. Затем он нащупал ещё одну дверь. На ней не было замка, и, надавив на неё плечом, он внезапно впустил в коридор яркий свет. Ржавая гусеница с той стороны закрывала обзор, но, просунув голову внутрь, он увидел вездеход целиком. За ним ещё один. В огромном светлом зале их выстроилось с десяток. Отдельно стояли угольные бункеры. С противоположной стороны доносились неясные голоса и приглушённый кашель. Жимми распластался под вездеходом и прислушался. Позвякивал металл, шуршали шаги, неожиданно громко хлопнул люк, и рядом с соседним вездеходом он увидел ноги в высоких ботинках со шнуровкой. Такие могли быть только у технологов-инструментариев. Особая каста, живущая своей обособленной жизнью. Если наставники, как правило, общались с обычными обитателями общины, то технологи-инструментарии – никогда. Жимми знал имена и приставки к именам почти всех наставников, но не смог бы похвастаться знакомством хотя бы с одним технологом-инструментарием. Эти не носили мантии, но обладали на зависть удобными и яркими комбинезонами, со множеством карманов сверху донизу. За пределами модулей Синедриона они не появлялись, и легче было встретить на площади идол-наставника, чем кого-либо из их касты.

Ноги прошли рядом с гусеницей, затем Жимми увидел и руки. Человек наклонился, поднял толстый резиновый кабель и потащил к следующему вездеходу. Снова грохнул металлом люк, и Жимми услышал, как технолог позвал напарника:

– Этот готов! Стив, давай его под бункер, а я заряжу пятёрку!

Невидимый Стив откликнулся, затем вездеход знакомо заурчал и пополз к ряду угольных бункеров, открыв Жимми обзор всего зала. Технологов-инструментариев было трое. Один из них подошёл к огромным воротам и начал манипулировать пультом, постоянно оборачиваясь на подъехавший вездеход. Занимающие половину стены ворота дрогнули и поползли вверх, открывая ещё один зал, уже поменьше. Его Жимми узнал сразу. Здесь они с отцом брали сцепленные вездеход и бункер, даже не задумываясь, что с ними было до этого и где они находились раньше. Затем обзор закрыли скрипящие по бетонному полу полозья. Пока ещё пустой бункер полз легко, и управляемый технологом-инструментарием вездеход едва не столкнулся с укрывавшей Жимми гусеницей. Выскользнув из своего укрытия, он запрыгнул на лестницу, с которой замеряли уголь, и, протиснувшись в узкий шурф, рухнул на дно, подняв тучу чёрной пыли. Выехав из зала, вездеход остановился. Надсадно взвыла, опускаясь, дверь-стена. Ждал он долго. Затем снова послышались голоса, судя по репликам – уже водителя и оператора бура. Жимми опять качнуло, угольная пыль взлетела облаком, по ушам резануло скрежетом полозьев сначала по бетону, затем по песку. Его больно ударило о стальное ребро, швырнуло на пол, потом на стену. И так продолжало болтать, пока вездеход не добрался до границы Купола. Привычно хлопнуло по ушам вакуумом. Жимми немного выждал, затем выбрался на крышу бункера. От края до края горизонта простиралась рыжая пустыня. Ветер не казался таким сильным, как в прошлый раз. Не обременённый углём вездеход урчал бодро, и быстро удалялся от Купола. Песок позади простирался нетронутой гладью, Жимми спрыгнул и распластался между вдавленных колей бункера. Когда его чёрная громадина исчезла, он встал и пошёл в противоположную сторону.

Глава восьмая

Сначала накатило чувство невероятной лёгкости. По телу пробежало тепло, мелкая дрожь, волнение. Потом и вовсе нахлынула эйфория невесомости. Он парил в воздухе и ощущал его неспешное течение. Вверх-вниз, вдогонку кубарем за порывом ветра и снова вверх. Пробуждаться не хотелось, но, через силу стряхнув сон, Аяк открыл глаза. Синее солнце висело прямо над головой, и это казалось удивительным и неправильным. Так много солнца, не прикрытого ни одним алым листом. А всё оттого, что листьев не было, как не было и деревьев. Яркий диск слепил, и, с трудом подняв руку, Аяк заслонил лицо. Но, не увидев пальцев, удивлённо уставился на плотно сжатую блестящую клешню. Вместо привычной ладони с рисунком линий и длинными надломленными ногтями на розовых от листьев тавои пальцах – чёрная отполированная клешня. Раскрыл её, поиграл, то пропуская свет сквозь мелкий ряд зубцов, то закрывая ему путь, качнул из стороны в сторону, оценил размер. Недоумевая, отстранил и поискал глазами руку с привычной ладонью и растопыренными пальцами. Он её явственно чувствовал, но не видел. Мысленно сжал кулак, затем поднёс его к глазам... И опять солнце закрыла клешня. Аяк глядел на неё долго, не дыша, и вдруг с ужасом дёрнулся всем телом. В одно мгновение он всё вспомнил.

Вспомнил, судорожно всхлипнул, наполняя грудь воздухом, и закричал. Крик получился слабый, булькающий и короткий. Его тут же прервал низкий гул, клешня завибрировала, а вслед за ней больно дёрнулась голова. Дёрнулась неприятно, с хрустом в шее, резким звоном в ушах. Дабы не повторить ошибку, Аяк плотно сжал губы и скользнул взглядом по сторонам: вокруг – уже ставший привычным рыжий песок, но уже со следами неравной борьбы, разбросанными повсюду обрывками алых листьев тавои, мелкой мозаикой блестящих осколков из чешуи и обрывков кожи, и поверх всего этого – пятна белой пузырящейся слизи. Сердце ухнуло, замерло, затем заколотилось с бешеной силой. Теперь главное – не наделать глупостей. Не сойти с ума, не броситься отдирать от себя чуждые органы, не пытаться покончить с собой. Он ассимилировался – Аяк внезапно осознал это и замер, лихорадочно вспоминая уроки хранителя Хорхе. «Для особи первые мгновения после ассимиляции наполнены ужасом». О да! – с этой догмой он согласился легко. Но что дальше? Как назло, в голове мелькали неясные воспоминания – то о юных особях, резвящихся на поляне Инкубатора, то об охоте на прыгающего сатана, ненадолго застрявшего на границе леса, – но что касается уроков хранителей, царил полный хаос. Затем всплыла туманная подсказка о верховенстве разума, и Аяк схватился за неё, как за спасительный корень в безжизненной пустыне.

Кому досталась победа в этом симбиозе? Чей разум управляет ассимилировавшим организмом? За кем осталось последнее слово, а с ним и поле битвы? И вот тут-то случилось нечто удивительное – Аяк не помнил, чтобы он боролся с чужим разумом. Хранитель Хорхе рассказывал, что легко победил слабое сопротивление вахтана. Придя в себя, он первым делом ощутил этот бой за верховенство разума. Это как чужое щупальце, пытающееся вероломно забраться в твою голову. Но ты сминаешь его и, в свою очередь, как бы просовываешь руку в другое пространство, сжимая пальцами и подчиняя чужой мозг. Так или иначе, но у всех хранителей была борьба. Аяк же не мог вспомнить хоть какой-то намёк на сопротивление. Его попросту не было. Так не могло быть! Возникло подозрение о скрытом подвохе, а с ним и о поражении, и Аяк решил себя проверить. Чьи воспоминания приходят на ум в первую очередь?

Он быстро вспомнил всё, что пережил от возраста юной особи до периода, предшествующего ассимиляции. Вспомнил легко, не напрягая память. Всех хранителей, каждое дерево в их лесу, Инкубатор, странные развалины на окраине. Поначалу это вселило уверенность, но затем подоспела и растерянность – никаких, даже лёгких обрывков воспоминаний из памяти носителя. Так тоже не могло быть. Хорхе говорил, что при желании может перебирать блуждающие воспоминания вахтана ещё до ассимиляции. Здесь же – словно непробиваемая стена! Это неправильно, ложно и необычно. Но и носитель у Аяка оказался необычным – никому не известный таинственный восьмой носитель. Вспомнив об этом, Аяк осторожно повёл головой, осматривая своё новое тело.

Вроде бы ничего странного – голова податливо поворачивалась на шее, глаза послушно глядели по сторонам, затем взгляду открылись голые, без укрывающих их листьев, розовые плечи, из них выступали безвольно обвисшие непослушные руки. Ещё ниже – так же лишённая защиты грудь с редкими белёсыми волосками. Но на этом всё. Дальше его торс плавно исчезал в чёрных сегментах, вытянутых овалами, наползающих друг на друга и образующих непроницаемую броню. Сегменты казались подвижными, Аяк встряхнулся всем корпусом, и они отозвались сухим стуком. Не заглядывая под сегменты, он уже знал, что там находится. Вдохнул воздух полной грудью, и скрытые мембраны загудели, протяжно вибрируя. Чуть напрягся, и под бронёй раздался тягучий мощный рёв. Теперь Аяк смог осмотреть себя целиком. Иногда при ассимиляции носители теряли часть конечностей, заменяя их вновь приобретёнными от особей. У своего носителя Аяк не заметил каких-либо потерь. Всё то же несуразно-асимметричное туловище, которое стало ещё более несуразным, прибавив к своему телу ещё и тело Аяка. Зато Аяк потерял себя ровно наполовину. Потеснив голову с сетчатыми глазами, его торс торчал из корпуса носителя только по пояс. Ноги исчезли, и как ни оглядывался Аяк, надеясь обнаружить или почувствовать их где-нибудь рядом с лапами носителя, но так и не смог. Он вновь заволновался, поддавшись отчаянию и страху. Затем, словно по команде, на него накатило странное ощущение. Накатило внезапно, будто отвлекая от досадных потерь. Заставляя взглянуть на себя иначе.

Он вдруг почувствовал силу своего нового тела. Поднял к глазам клешню и на этот раз невольно залюбовался ею. Раскрыл, подхватил камень и с громким хрустом превратил его в мелкие крошки. Вызывавшее прежде омерзение, сплошь усеянное розовыми присосками щупальце теперь вызывало восторг. Он вытянул его, занёс над головой, обвил вокруг шеи, затем хлёстко ударил по ещё одному камню. И снова с тучей песка в воздух взлетели каменные крошки. Сила! Пьянящее чувство огромной и недоступной прежде силы! Его собственные руки, безвольно свисавшие вдоль тела, теперь казались слабыми ненужными отростками. Хотя стоило Аяку на них взглянуть, как он почувствовал и их. Поднял, пошевелил пальцами, затем с досадой опустил. Это уже было не то. Мощь в руках не чувствовалась. То ли дело – в его новых органах! Аяк снова переключился на клешню. Всё в новообретённом теле приводило его в восторг.

Шесть ног, каждая покрыта мелкими шипами. Как только он о них подумал, на острых иглах шипов заблестел яд. Сами же ноги могли быть твёрдыми, словно стволы тавои, но если захотеть, то становились гибкими, так что не составляло труда сплести их в замысловатый узел. Аяк задыхался от упоения. Он казался себе совершенством. Потянул носом – и внезапно на него обрушились тысячи запахов. Он даже не подозревал, что пустыня может так пахнуть. Запах издавали далёкие кусты, разбросанные вокруг камни, спрятавшиеся в песке корни – казалось, воздух сплошь напитан ароматами, о которых Аяк раньше даже не подозревал. Низко ползущие над головой тяжёлые тучи издавали запахи терпкие, приятно щекотавшие ноздри. А это яркое голубое солнце!.. Аяк неожиданно поймал себя на мысли, что это тоже неправильно. Не может солнце быть таким ярким. Его удел – тусклый диск, с трудом пробивающийся сквозь плотные непроницаемые облака. Но и здесь его ждал сюрприз. Если Аяк хотел видеть тучи – он видел тучи. Однако стоило ему взглянуть на солнце, тучи словно исчезали, и он наблюдал ничем не прикрытое полыхающее голубыми красками светило, с короной растрёпанных извивающихся огненных фонтанов. Неожиданно всплыла подсказка, что и это ещё не всё, и Аяк взглянул глубже.

Взглянул и обомлел. Диск солнца померк, отошёл на второй план, и всё вокруг заполонила чернота. Пустая, непроницаемая и тёмная бездна. А затем опять будто толчок – это всё не так! Взгляни внимательней! Нет пустоты, как нет и края. Чёрная пропасть вдруг наполнилась бледными огнями – голубыми, жёлтыми, белыми. Они приближались, становились ярче, насыщеннее, их прибывало всё больше и больше. Солнце уже не могло затмить их блеск. Огни горели поодиночке или сливались в светящиеся изнутри облака, сверкали в крепких объятиях парами и выстраивались в замысловатые фигуры. Аяк чувствовал, что теряет опору и проваливается в эту бесконечную и бескрайнюю бездну. Он был уверен, что знает суть этих огней. Понимал, но в то же время даже под пыткой не смог бы объяснить, что он видит. Он растворялся в них, плыл от одного огня к другому, питался энергией их света. Неожиданно огни смешались в круговороте. Аяк цеплялся за них, пытался остановить стремительное вращение, но вдруг понял, что оно не в небесах, а в его голове. Ещё мгновение – и он не выдержит, его мозг лопнет, взорвётся, его вывернет наизнанку. Боль впилась в виски раскалёнными иглами, затем всё потемнело, и подоспело спасительное небытие.

Когда он вновь пришёл в себя, вокруг по-прежнему угрюмо ползли низкие тусклые тучи, да перекатывались наперегонки с песком сорванные кусты. Перед ним опять простиралась пустыня, которой не было конца и края. Больше Аяк не поднимал голову к солнцу и сосредоточился на своём новом превосходном теле. Он уже понял, что ему несказанно повезло. Без борьбы получив в дар тело со способностями, о которых не слышал ни от одного из хранителей, он стал всемогущ. От этой мысли вновь накатила эйфория. Встряхнув сегментами на спине, Аяк полюбовался заигравшим в них светом, до звона в суставах напряг ноги и взлетел в длинном затяжном прыжке. Задыхаясь от восторга, он побежал, быстро перебирая по песку шестью лапами, оставляя позади размашистый ряд узких вытянутых следов. Легко взбежал на холм и могуче заревел, отчего мембраны напряглись, выбросив меж сегментов мутную вспенившуюся слизь. Сила, невероятная сила! Он уже не пытался издавать звуки, как прежде, когда ещё был особью – теперь за слабое горло ему было стыдно. Неизвестно, что полезного от его тела получил носитель, но Аяк обрёл всё!

Он властным взглядом обвёл горизонт и лишь потом заметил неподвижный полукруг, нелепо прилепившийся за его спиной. Крупная голова носителя не проявляла признаков жизни. Два таких же крупных выпуклых глаза, разбитых на десятки шестигранников, затянулись матовой плёнкой, внутренний свет погас, ни один мускул не дрогнул – это была безусловная победа. Аяк наслаждался ею и снова взревел, вздёрнув к небу клешню. Затем втянул воздух, перебирая потянувшиеся со всех сторон запахи. Аромат родного леса он различил сразу. Испарения тавои перебивали запахи его обитателей, но рядом с границей леса Аяк узнал слабое благоухание шерсти архитера. Однако лес был далеко и, скрывшись в нём, архитер оборвал и нить оставленного следа. Закрыв глаза, Аяк продолжал перебирать проплывавшие мимо запахи, скорее не ради любопытства, а ради чистого наслаждения своими способностями. Отсеивая пыльный дух пустыни, он пытался выцепить тонкую ниточку запаха необычного, отличающегося от льющегося со всех сторон фона. В этом и заключалась радость совершенства. С противоположной от леса стороны, на двукратно большем расстоянии, Аяк почувствовал едва уловимую вонь сорокапута, а с ней – примесь запаха особи. Что ж, эта пара уже ассимилировалась, и сейчас бежит по пустыне, даже не подозревая, что Аяк следит за ними. И опять его новое тело сотряс рёв торжества!

Но если с необычным обонянием он справился легко, то снова взглянуть в небо боялся. Чёрная бездна и накатившее вслед за ней головокружение пугали, но и притягивали. Долго не решаясь, Аяк замер, затем, после продолжительной внутренней борьбы, осторожно поднял голову. Низкие облака ползли по небу сплошным тёмным покрывалом. Но стоило ему подумать, что он не хочет их видеть, – и тучи словно расступились, затем исчезли. На этот раз уже не было так страшно. Аяк знал, что увидит, и был готов. Смотрел долго, пристально и теперь осознанно.

Он бесцельно брёл по пустыне, опустошённый и раздавленный. То, на чём держался его прежний мир, то, во что он, не задумываясь, верил, ни на миг не подвергая сомнению, рухнуло в одночасье и бесповоротно. И этот мир, который он считал огромным, бескрайним, этот мир, в котором затерялась масса носителей и особей, оказался всего лишь песчинкой в гигантской пустыне. Аяк не мог бы сказать, откуда он это знает, попросту вдруг стал уверен, что так оно и есть. Потому что только открывшийся ему новый мир не имеет конца, а его мир конечен. Там, в чёрной бездне, существует безграничное число миров, разных и удивительных. И сравнивать их с родным лесом – всё равно, что сопоставлять паразита под корой тавои и всех носителей, скитающихся под этим небом.

Он вяло перебирал ногами, не зная, куда идёт, лишь бы не стоять, а двигаться. Холмы закончились, за ними потянулась ровная песчаная гладь. Но вскоре закончилась и она, а Аяк всё брёл и брёл, не замечая ни просторов пустыни, ни слившегося с горизонтом неба. Мысленно он был далеко – там, в светящейся огнями бесконечной бездне. Исчезло синее солнце, затем, выждав тёмную паузу, из-за горизонта поднялось красное, затем снова синее. И только тогда он остановился, удивлённо оглянувшись и потянув носом воздух. Появились новые запахи, знакомые и незнакомые. Где-то впереди парил странный аромат выкорчеванного из недр грунта. Он был таким сильным, что Аяк смог вместе с резким запахом почувствовать его цвет – непроницаемо чёрный. Резко отличающийся от цвета пустыни. Затем ветер принёс ещё один странный запах – смесь чего-то неуловимо знакомого с очень слабым, едва уловимым ароматом триэктора. Аяк удивлённо встряхнул спинными сегментами: в запахе триэктора не было ничего странного – эти носители иногда забираются далеко в пустыню, – но вот второй компонент этой смеси его насторожил. Он мог бы согласиться, что как-то так пахнет особь из его леса. Мог бы, если бы не был уверен, что это не особь. Что-то отдалённо напоминающее её, но совсем не она. У пропитанной насквозь соком тавои особи и запах напоминает аромат листьев тавои. Здесь же преобладал терпкий дух испаряемых кожей выделений, который в принципе отсутствует у носителей, но присутствует у особей, – и всё же что-то было не так.

Аяк приподнялся на ногах, уверенно поймав тонкую нить запаха, и побежал, втягивая её, словно наматывая на руку. Ветер пытался ему помешать, то меняя направление, то обрывая след, но затем снова приносил лёгкий аромат, и Аяк прибавлял скорость, запоминая направление. Однако вскоре ветер пахнул такой невероятной смесью запахов, что заставил его встать как вкопанный. Этого Аяк уж никак не ожидал. Щекочущий ноздри запах будвизера перебивался до боли знакомой вонью, которую он ощущал не так давно. И эта вонь ассоциировалась с болью. Потому что исходила ни от кого иного, как от Гада!

Аяк заметил, что наряду с новыми способностями приобрёл и крайне обострённые чувства. Если, взглянув сквозь тучи в открывшееся странное небо, он поначалу ощутил страх, то через мгновение это уже был панический ужас. Даже лёгкие эмоции спешили усилиться и приумножиться. И если, ощутив присутствие Гада где-то рядом, он сперва почувствовал лишь волнение, то в следующий миг оно переросло в слепую ярость. Дыхание перехватило, на глаза наползла кровавая пелена, все шесть лап напряглись, обнажив ядовитые шипы, и даже собственные человеческие руки сжались в кулаки. Смесь всех заинтересовавших его запахов тянулась с подветренной стороны. Аяк шумно вдохнул, стараясь разделить их в пространстве, но неожиданно понял, что источники запахов находятся близко друг к другу. Преобладал над всеми запах чёрного грунта из земных недр, но и он не мог перебить находившуюся в его центре нить запаха Гада. Рядом излучал аромат источник, похожий на особь, но для Аяка он уже отошёл на второй план. Гад! Только Гад! Вцепившись в его след, Аяк бежал, лавируя между камней и легко взлетая на вершины барханов. На мгновение задерживался, принюхивался и снова мчался, в нетерпении кроша клешнёй воздух. Гад уже где-то рядом! Аяк физически чувствовал его близость. Запах был так силён, что, казалось, его можно потрогать руками. Уже не в силах себя сдерживать, извиваясь и подпрыгивая, Аяк забрался на холм с обрывистыми уступами и распластался, вжимаясь в песок.

Близость врага вызвала у его тела цветовые метаморфозы. Оно неожиданно стало подстраивать свою окраску под фон холма. В свете синего солнца клешня и щупальце обрели песчаные тона с вкраплениями каменной крошки. Сегменты тела пошли тёмными пятнами и разводами. Это оказалось очень кстати, потому что у подножия холма Аяк увидел Гада. Нетерпимый ко всем, но настойчивый и целеустремлённый Гад! Как же он его ненавидел. Гад и на этот раз остался верен себе – как и хотел, ассимилировался с будвизером. Но даже здесь Гад сумел обойти всех, потому что будвизер будвизеру рознь, и так же, как и среди особей, среди носителей встречаются представители мелкие и крупные. Гад сумел найти настоящего гиганта. Скованное бронёй тело вдвое превосходило тело Аяка. Тонкая шея будвизера вытянулась и извивалась, раскачивая глазами на отростках и норовя заглянуть в разлом из сваленных глыб. Прежде здесь была огромная нора, но затем она обвалилась, оставив узкие щели, в которые Гаду никак не удавалось протиснуться. Но он всё равно старался. Скрёб лапами по камням, чуть раздвигал их и тут же выстреливал в приоткрывшуюся щель свёрнутое в спираль жало. Не добившись попадания, отползал и пытался зайти с другого бока. Скрипели сдвигаемые камни, Гад просовывал в отверстие человеческую голову, затем крохотную голову будвизера, и снова наполненное парализующим ядом жало влетало в узкую дыру, но всё так же безрезультатно.

Аяк дрожал от еле сдерживаемой злости и нетерпения, но поведение Гада заставляло его сдерживаться. Если в вывороченных на поверхность разломах породы что-то заинтересовало Гада, то это должно было заинтересовать и Аяка. Он потянул носом и уловил слабый запах особи. Такой поворот был уж и вовсе из рядя вон! Его извечный враг охотился на особь – случай дикий и позорный даже для такого жестокого противника, как Гад. Видел бы это хранитель Хорхе! На время любопытство Аяка пересилило желание броситься в атаку, и он продолжал наблюдать. Но и Гад не торопился. Не добившись результата со стороны камней, сваленных у входа, он замер, затем пополз к щели с другого бока. Воспользовавшись возникшей вдруг паузой, Аяк наконец смог рассмотреть Гада во всех деталях. Ассимиляция пощадила человеческое тело лишь отчасти. Голова с частью туловища осталась вполне подвижна, красные глаза пристально смотрели по сторонам, раскачиваясь на стебельках в такт движениям короткой шеи. Часть спины с выпирающими лопатками исчезала под бронёй, и Аяк предположил, что спина с позвоночником и дальше сохранила прежний вид. А вот рука свисала сбоку всего одна, и непонятно было, осталась ли она дееспособна или нет. О ногах прежнего Гада на брюхе будвизера напоминали лишь два вытянутых бугра с выпирающими коленями. Неизвестно, чувствовал их Гад или нет, но в чём Аяк не сомневался – так это в том, что разум будвизера он подчинил полностью. Движения восьми ног точно соответствовали движению человеческой головы, отростки с крохотными шариками глаз поворачивались вслед за его глазами. Пожалуй, единственное, что Гад не тронул у носителя, – его прежние рефлексы. «Умное решение, – уважительно признал про себя Аяк, – никакие рефлексы особи не сравнятся с реакцией будвизера». Аяк понял это по тому, как свёрнутое в клубок жало выбрасывалось с быстротой, неуловимой для глаз, и так же мгновенно сворачивалось обратно. Скорость, характерная только для этого носителя. Никакая особь не смогла бы с ним управляться так виртуозно. Чувствуя близость жертвы, быстрые ноги рефлекторно обнажали когти-ножи – так срабатывали инстинкты будвизера перед нападением. Судя по всему, Гад сумел наилучшим образом использовать сложившийся симбиоз.

Почувствовав невольное уважение к противнику, Аяк бросил взгляд на собственное тело. Парадокс заключался в том, что он прекрасно знал всё о способностях будвизера, но мало что о своих. Но стоило появиться слабым сомнениям, как их тут же смела волна ярости. Это оказалось очень неожиданным. Ярость подбросила Аяка на ноги, затем длинными затяжными прыжками понесла вниз по осыпающемуся склону. Враг стремительно приближался, рёв рвался наружу, но Аяк сдерживал его, рассчитывая на внезапность. Задрав над головой раскрытую клешню, он метил в тонкую шею будвизера. Туда, где под крохотной головой находилось его главное оружие – жало. Забери Гад все способности себе, атака Аяка вполне могла бы стать удачной. Могла бы, если бы не активные глаза будвизера. Они не имели слепых зон, обладали круговым зрением и, разнесённые на расстояние двух длинных отростков, чётко отслеживали любое движение и безошибочно рассчитывали дистанцию. Пожалуй, Гад и сам не успел осознать, что произошло, когда его тело рывком развернулось и приняло оборонительную стойку. Четыре опорных ноги углубились в песок, четыре передних боевых взлетели вверх, раскрыв когти-ножи. Гибкая тонкая шея вытянулась, спиральное жало развернулось и напряглось. Аяк продолжал мчаться, но уже понимал, что внезапный удар сорвался. И когда голова будвизера дёрнулась, посылая вперёд жало, он отскочил в сторону, сделал изящный кувырок и замер, заняв выжидательную позицию. Его нападение провалилось, теперь оставалось ждать выпада противника. Щупальце раскрыло присоски и свернулось в клубок, готовое, словно плеть, перехватить удар, клешня же покачивалась маятником, дабы при первой возможности возобновить атаку. Что-то внутри подсказывало Аяку, что именно так он и должен поступать – выждать, затем снова напасть. Но ответный выпад задерживался. В стойке Гад выглядел огромным гигантом, возвышавшейся над Аяком чёрной глыбой, и казалось, что за ним сила, но он всё равно медлил. И даже, казалось, был растерян. Так же, как тогда, когда, оглушённый и разбитый, уходил прочь из леса.

А затем произошло и вовсе невероятное – Гад заговорил:

– Аяк...

То ли утверждая, то ли спрашивая, он произнёс это имя отчётливо, без шелеста или хрипа, обычно привносимого в речь носителем.

– Жалкий и всегда волочившийся за слабой особью Аяк. Я часто представлял, как буду тебя искать и обязательно найду. Но надо же – ты сам пришёл.

Гад откровенно тянул время. Видимо, его смущало, что он не мог понять, с кем Аяк ассимилировался. А узнать об этом ему надо было обязательно, потому что, исходя из этого, Гад должен избрать тактику боя.

– Как её звали? Кажется, Ушу? – провоцирующий вопрос, рассчитанный на нервную реакцию и последующую ошибку. – Ты вечно волочился за ней, больше, чем за любым из хранителей.

Лицо Аяка выражало полное безразличие, но Гад был уверен, что это напускное, и продолжал говорить:

– Если бы не она, я бы втоптал тебя в землю. Глупая случайность. Ты же не думаешь, что в тот раз победа осталась за тобой? Вмешалась слабая особь, и только это тебя спасло. Подумать только – слабая особь! Твой позор забудут нескоро. И жаль, что сейчас мы одни. То, как я с тобой разделаюсь, должны бы увидеть все хранители и особи нашего леса. И ты ведь понимаешь, что на пощаду тебе надеяться не стоит? Смирись, в последний раз взгляни на синее солнце, потому что красного ты уже не увидишь. Как говорил наш хранитель Хорхе, нет такой безнадёжной ямы, в которую мы не смогли бы упасть. И ты в неё упал, Аяк. Ты в яме, из которой нет выхода, но и это ещё не всё. Не это самое страшное. Весь ужас у тебя впереди. Яд будвизера парализует мучительно, и только из сострадания будвизер пускает в ход ножи. Но я этого делать не стану. Я буду рядом, когда ты со своим носителем начнёте задыхаться, затем посинеете, потом не сможете двигаться, судороги пойдут волна за волной. Ты, Аяк, будешь видеть всё, но чувствовать себя окаменевшим. А поверх этого – холодная бесконечная боль... – Гад никак не мог получить ответ на главный вопрос и говорил без умолку, но Аяк упорно молчал. И тогда он спросил прямо: – Ты ассимилировался с триэктором? Хотя, конечно, я почти наверняка ошибаюсь! Горб всегда останется с триэктором, как бы тот ни видоизменялся. Ассимиляция сильно повлияла на твоего носителя. Его трудно узнать. Так кто он?

Аяк продолжал молчать, и Гада вдруг осенило:

– Ты лишился речи?! Аяк, неужели ты не можешь говорить? Какая неожиданная ирония – ты ведь всегда был таким болтуном. Скажи хоть слово, я должен знать! Даже проигравшая носителю разум особь способна на бессвязную речь. Погоди, а ты ли это, Аяк? Или я говорю с безмозглыми остатками твоего тела? Ты узнаёшь меня? Признайся – носитель оказался тебе не по силам?

Казалось, ничего в мире так не интересует Гада, как способность Аяка говорить. На его бледном лице отразилось сочувствие, затем любопытство и снова сочувствие. Ещё мгновение, и на красные глаза навернутся слёзы. Сейчас он был сама жалость. Но вместо слёз хлёстко и неожиданно выстрелило жало. Мгновение – и, свёрнутое в клубок, оно вытянулось в струну и так же внезапно свернулось под хитиновый панцирь. Чёрный наконечник с набухшей каплей яда, рассекая воздух, ударил в то место, где ещё секунду назад находились сетчатые глаза носителя.

– Ты промахнулся, – ухмыльнулся Аяк. – Был хвастуном, хвастуном и остался.

– Это всё-таки ты! – ничуть не огорчился промаху Гад.

– Хитрец, едва меня не обманул, но уж точно удивил. Теперь твой выпад, – он играючи раскрыл и закрыл на лапах ножи.

– Давай, твои шесть – против моих восьми. Но всё же я недооценил твоего носителя. Для триэктора у него слишком хорошая реакция. Так с кем же ты ассимилировался?

– А ведь ты меня боишься, – сделал неожиданное открытие Аяк. – Ты не только хвастун, но и трус. И сейчас никак не решишь, что тебе делать – бежать или быстро бежать. Убегай, Гад. Как тогда, когда тебя втоптала в мох слабая особь. Говоришь, жаль, что сейчас нас никто не видит? Это уж точно. Твою трусость особи помнили бы долгие циклы.

Не обладая такой выдержкой, как Аяк, Гад попался на собственный приём. Откровенная, ничем не прикрытая провокация попала точно в цель. Больше его не интересовало, какой ему противостоит носитель – рвать, бить, резать, но только заставить замолчать. Он напоказ поднялся выше, человеческие глаза вылезли из орбит, глаза будвизера затянуло пеленой. Опорные ноги нервно отшвырнули далеко назад песок, передние начали яростно кромсать ножами воздух. Улавливая мимолётную паузу между вращающихся ножей, выстреливало и сворачивалось жало. Наплевав на изучаемые прежде тонкости боя, Гад пошёл напролом, прижимая Аяка к чёрным глыбам. На короткое время он ослабил хватку чужого разума и превратился в одно целое с будвизером. Ничем не стеснял, полностью отпустил его ярость на волю, дал разуму самому управлять телом. Гад словно наблюдал со стороны, тонко подсказывая, где у противника, по его мнению, слабые места, и как тактически грамотно заблокировать его. Почувствовав свободу, будвизер взвился, задрожал, раскинул глазные отростки и, с грохотом встряхнув хитиновым панцирем, пошёл вперёд. Ассимилировавшись и потеряв над собой контроль, он возненавидел весь мир и сейчас лишь искал, на ком эту ненависть выместить.

Под таким напором Аяк отступил. С трудом сохраняя дистанцию, он попытался перехватить клешнёй пролетевшую у головы упругую нить жала, но тут же пропустил нож-коготь в спину. Сегменты панциря выдержали, однако сильный удар неприятно отозвался глубоко внутри. Затем, отбиваясь, попытался опутать щупальцем, словно плетью, ноги противника, но и здесь его ждала неудача. Гад будто только этого и ждал. Он сам подставил одну из ног, а когда Аяк впился в неё присосками, на щупальце обрушилось сразу четыре ножа. В ловкости Гад явно проигрывал, и лишь реакция носителя раз за разом спасала Аяка от роковых ударов. Но скорость казалась единственным его преимуществом. Сила, напор, поле боя оставались за противником. Гад понимал, что рано или поздно он прижмёт Аяка к камням, и делал главную ставку на натиск. Он уже загнал его в каменный мешок, с трёх сторон закрывавший путь к бегству. Ещё чуть-чуть, и он сможет нанести последний удар. Аяк это тоже понимал, и его охватило невольное волнение. Он пока был далёк от паники, но испытывал тревогу оттого, что не знал, что противопоставить сопернику. Его редкие выпады Гад легко отбивал, и тут же яростно бросался вперёд, пытаясь дотянуться ло него жалом. При этом метил исключительно в человеческую голову, словно желая выместить на ней всю свою ненависть. Лезвие костяного ножа вскользь чиркнуло по клешне, издав глухой скрипучий хруст. На этот раз пропущенный удар оказался полной неожиданностью для Аяка, и прежнее волнение переросло в страх. И вдруг по ассимилировавшимся телам – его и носителя – будто пробежал электрический разряд. Нервам словно поступил сигнал тревоги, отчего Аяк будто проснулся. Ноги налились силой и упруго отбросили песок назад. Взлетев на камень, к которому его пытался припереть Гад, теперь уже он сам возвышался над его головой.

Рассекая воздух, Аяк взмахнул щупальцем и внезапно удивился, что Гад как-то уж очень странно реагирует на его наскок. Слишком вяло он поднял, закрываясь, одну из лап, да так и застыл в нелепой позе. Быстрые глаза будвизера продолжали отслеживать его движения, но на этот раз делали это как-то сонно, запаздывая с поворотом отростков. Проскочив сквозь ножи, щупальце впилось присосками в шею будвизера, но даже такая непростительная ошибка не смогла пробудить того от спячки. Уж слишком поздно крохотная голова испуганно вздрогнула и попыталась втянуться под панцирь. Подобно неподвижной сухой ветке тавои, лапа с застывшим когтем-ножом безропотно легла в раскрытую клешню и так же покорно хрустнула и плавно упала в песок, поливая его тягучими фиолетовыми струями. Глаза Гада запоздало округлились, и, пытаясь закрыться, он поднёс к лицу человеческую руку – но слишком медленно. Удивление и боль пытались достичь его разума, но так же вяло и заторможенно. Аяк потянулся клешнёй к следующей лапе противника, и снова Гад никак не отреагировал, чтобы её спасти. Хрустящий звук разрываемых хрящей – и снова медленно падающий коготь-нож. Странно, но взлетевший из-под ног Гада песок тоже не торопился оседать и завис в воздухе пыльным облаком. Гонимый мимо них ветром куст, казалось, наткнулся на невидимую стену и, едва заметно вращаясь, пытался её пробить, чтобы лететь дальше. Но лететь у него получалось медленно, он с трудом поднимался и надолго зависал. Аяк удивлённо оглянулся и вдруг всё понял. Время! Время для него и для Гада отчего-то текло с разной скоростью.

Понял ли это Гад? Неизвестно. В его глазах сквозила растерянность, бледное лицо исказила гримаса ужаса и боли. В одно мгновение всё переменилось, и сейчас он видел лишь размытый контур Аяка, стремительно разрывающий их с будвизером тела. Тогда он бросился бежать – как ему казалось, быстро. Очень быстро даже для такого гиганта, как будвизер. Но вдруг он увидел, что одна из опорных ног словно отстала и упала, зарывшись в песок. Затем в лицо ему хлынули потоки крови. Его враг добрался до головы носителя, кромсая всё, что не успело спрятаться под панцирь. Наряду с болью Гад чувствовал, что теряет контроль над телом. Уцелевшие ноги заплетались, в глазах плыли круги. Он крутился на месте, натыкался на камни, не глядя, отмахивался уже не существующими ногами. Затем он рухнул, тяжело и безысходно. Это был конец. Гад лежал и, скрипя зубами, хватал ртом воздух. Он отказывался верить в случившееся и упорно ждал, что сейчас всё образуется, наваждение исчезнет, нужно лишь закрыть глаза, затем открыть и он снова будет теснить врага, зажимая его в угол. Гад так и делал: закрывал глаза, потом открывал, пока не понял, что всё это бесполезно. В конце концов он смирился и теперь неподвижно лежал, глядя на начинавшего обретать контуры Аяка. Из размытого облака он опять превратился в материальное существо. Его щупальце почти нежно коснулось щёки Гада, затем сползло на шею. С него стекали крупные капли крови, и Гад понимал, что это его кровь. Он уже чувствовал начавшуюся агонию носителя, а с ней и приближение своей. Но уйти в небытие он хотел, оставив поле боя за собой. Хотя бы там, где он всегда был сильней Аяка – в личной к нему ненависти.

– Это не твоя победа.

Голос всё ещё был твёрд, и это придало Гаду сил.

– Тебе всегда кто-то помогал. А сам ты – слабак.

Аяк оставил его слова без ответа. Примеряясь, он деловито просунул клешню под пластины брони и, нащупав остатки шеи будвизера, рывком выдернул её. Сейчас он был палач, а не воин, и это доставляло удовольствие. Гад вскрикнул, раскрыл коготь-нож на ещё уцелевшей боевой ноге, но так и не сумел её поднять.

– Правильно Хорхе сказал: бывают ямы, из которых нам не выбраться, – наконец снизошёл до того, чтобы нарушить молчание, Аяк. Затем он заметил скребущий по камню коготь-нож. – Ты оказался в яме, из которой тебе не выбраться, – он провёл клешнёй вдоль ноги Гада, царапая её, и, добравшись до основания, рывком сжал. Лицо Гада исказила боль, и в глазах Аяка вспыхнуло наслаждение. – Ты ещё жив? – прошептал он, выбирая новую цель. – У будвизера самое болезненное место – железа с ядом. Я, как и ты, хорошо знаю всех носителей. Если железу разорвать, то яд убивает хозяина. Как ты говорил, Гад, – «холодная бесконечная боль»?

Аяк хладнокровно рассекал тело будвизера липкой от фиолетово-чёрной крови клешнёй, и наградой ему были угасающие конвульсии Гада. Он даже не стонал, а лишь отзывался на каждый разрез слабеющими судорогами. Аяк уже сомневался, что Гад чувствует боль, но продолжал резать, дёргать, кромсать. Сколько циклов он о таком мечтал? И вот то, что осталось от Гада, распростёрто на песке, а он делает с ним всё, что пожелает. Но это был ещё не конец.

Внезапно Аяк заметил, что за их боем наблюдал свидетель. Невольный зритель, спрятавшийся в обвалившейся норе. Он чувствовал его запах напуганной особи, видел в щелях между камней его вытаращенные глаза. Каждый новый фонтан из тела будвизера вызывал у незнакомца испуганные приглушённые вскрики. Кажется, он был очень впечатлителен, этот зритель. Зритель, о котором можно только мечтать. И Аяк старался. Даже когда Гад уже молчал, он продолжал рвать его тело и разбрасывать куски далеко вокруг. А когда уже ничего не осталось, лишь чёрная лужа, впитавшаяся в песок, Аяк бросил взгляд на завал камней. Прежде у основания холма была вырыта огромная нора. Но чем глубже в неё забурялись, тем сильнее осыпался песок, пока не перекрыл вход, и она не обвалилась. Внутри остался лишь небольшой каменный мешок. Глыбы чёрного камня сомкнулись, образовав монолит, изрезанный глубоко уходящими в нору щелями. Местами настолько широкими, что в них смогла бы протиснуться особь. Но для будвизера они оказались слишком малы. Гад пытался сдвинуть камни, расширить вход, оттолкнув их в сторону. Наверняка с его мощью ему бы это удалось, если бы не помешал Аяк.

Развернуться и уйти Аяк не мог. Если тот, кто прятался внутри, заинтересовал Гада, то он обязательно будет интересен и ему. Он просунул голову в самую широкую щель и вытягивал шею, пока не упёрся панцирем в нависающую глыбу. Глаза легко адаптировались к темноте, и тогда, совсем рядом, он увидел забившуюся в угол особь. Странную особь, вовсе не похожую на особей его леса. Аяк шумно втянул воздух, отчего особь заметалась, стараясь забиться ещё дальше вглубь и прижимаясь к стене. Запах тоже казался странным – местами знакомый, но в основном чужой, отталкивающий и невнятный. И эта сбивающая с толку примесь аромата триэктора! Судя по возрасту, особь должна была уже ассимилироваться. Но Аяк не ощущал запаха сока тавои, а перед ассимиляцией особь пропитана им насквозь. Всё это казалось странным. Однако и опасности Аяк не чувствовал. Руки особи были пусты. У неё не было даже примитивной палки, вроде тех, которые использовали в его лесу не верящие в собственные руки слабаки.

#Как не было ни малейшей попытки отбиваться на мысленном уровне хотя бы слабым импульсом тогу. Очень странная особь.

На всякий случай Аяк не стал протискиваться дальше, а осторожно запустил вперёд щупальце. Увидав розовые присоски, особь заметалась внутри каменного мешка, вжалась в каменную стену и неожиданно закричала, срываясь на визг. Ошеломлённый Аяк отдёрнул щупальце и слегка подался назад. Он понял выкрик особи, и это казалось невероятней, чем если бы он неожиданно получил мощнейший удар тогу. Особь звала на помощь, точно так же, как делали это в его лесу. «Помогите!» – так часто кричал малыш Даво, когда собратья припирали его к стенке.

– Я тебя понимаю, – завороженно выдохнул Аяк. – Почему?

Однажды Ушу спросила, не приходила ли Аяку в голову мысль, что где-то в других лесах тоже могут жить особи. Нет, не приходила. И не оттого, что он об этом не думал, а потому что так говорили хранители. Если не считать жизнью вездесущих носителей (это всё же нечто другое), то дающий жизнь Инкубатор есть только в их лесу, а значит, в других жизни быть не может. Ей там просто неоткуда взяться. Но эта особь была явно не из его леса! Выходит, Ушу оказалась права?..

– Повтори! – Аяк прислушался, боясь ошибиться. Возможно, ему только показалось.

Но, похоже, особь его тоже поняла, и это потрясло её не меньше, чем Аяка. В возникшей вдруг паузе они долго изучающе глядели друг на друга.

Что бы сейчас сказала Ушу? Она бы торжествовала! А в тот раз Аяк, на правах сильной особи, запретил ей говорить на эту тему даже тогда, когда они были одни. Услышь кто, и над ними бы смеялись не один цикл. Но упрямая Ушу его не слушала. Она лишь улыбалась и, словно желая его подразнить, продолжала фантазировать:

– Наверное, они немного не такие, как мы. Может, они говорят иначе, и случись нам встретиться, мы не поймём друг друга.

Но вот здесь она как раз ошибалась. Аяк вновь просунул в щель голову и, отчётливо выговаривая слова, спросил:

– Ты меня понимаешь?

Потрясённая особь быстро оправилась и, робко кивнув, неуверенно ответила:

– Да.

– Как такое может быть?

– Не знаю.

Кажется, к страху в глазах особи на этот раз прибавилась доля любопытства. Ей и самой было интересно узнать: как такое могло случиться, что они смогли друг друга понять? Глубже в разлом Аяк уже протиснуться не мог, щупальце тоже не дотягивалось и, почувствовав себя в безопасности, особь сама перешла к вопросам:

– Вы умеете говорить?

Такая постановка вопроса поставила Аяка в тупик. То же самое он мог бы спросить в ответ. На лице особи не наблюдалось признаков запоздалой ассимиляции, хотя, судя по возрасту, они должны были появиться. Аяк напряг зрение, но не увидел следов крови ни в её ушах, ни под глазами.

– На тебе нет защиты из листьев. Почему ты не защищаешь своё тело? Почему ты не ассимилировался? А если не ассимилировался, то почему ещё жив?

Теперь настал черёд особи впасть в растерянное молчание. И тогда Аяк увидел то, что так долго сбивало его с толку. На тонкой шее особи висел коготь триэктора. Именно он примешивал к этому клубку невероятных запахов лёгкий, едва уловимый аромат носителя, о котором Аяк в своё время так долго мечтал.

– Откуда это у тебя? – он указал на коготь концом щупальца, и его собеседник, догадавшись, потянулся к шнурку.

– Он достался мне от отца.

Наморщив лоб, Аяк долго переваривал ответ, затем немного подкорректировал вопрос:

– Тот, чьё имя Отец, ассимилировался с триэктором? Он где-то рядом? Кроме нас с тобой я никого не чувствую.

– Отец остался под Куполом. А этот трофей ему попался в его первый выезд за Купол. Но почему-то он это скрывает и говорит, что выиграл его в крокер. Все верят, потому что ему всегда везёт в крокер. У меня тоже был такой трофей, но он остался в моём модуле. Хотя его уже наверняка присвоил Холл. За Холлом не пропадёт. Он уже давно на него положил глаз. Теперь будет врать, что сам подстрелил. Я, наверное, много болтаю? Ты тоже хочешь отобрать мой трофей? Пожалуйста, не делай этого, он – единственное, что у меня осталось в память об отце. Зачем нунинам то, чего и так у них в избытке?

Аяк не успевал следить за хлынувшим потоком слов. Он лишь глядел на движущиеся губы особи и отметил, что движутся они так же, как и у него. Во многом они похожи. Не может ли случиться так, что где-то в далёком лесу всё же есть ещё один Инкубатор? Тогда почему о нём не известно хранителям? Ведь прежде чем вернуться, они бывали в разных лесах...

Он безрезультатно пытался вникнуть в смысл услышанного, но тут вдруг особь выдала ещё одну из непонятных фраз, чем окончательно сбила его с толку:

– Не могу поверить – со мной говорит нунин! Что бы на это сказал идол-наставник?

И, спохватившись, особь замолчала, предоставив говорить Аяку. Из всего сказанного Аяк понял лишь то, что некто, ассимилировавшийся с триэктором, очень дорог особи. Возможно, это был хранитель.

– Если ты носишь его коготь, значит, Отец уже отжил свои циклы?

– Нет. Надеюсь, с ним всё хорошо. Хотя я его сильно подвёл. Из-за меня его могут понизить из водителей в операторы. Но если за дело возьмётся наставник Юнг, то всё может закончиться ещё хуже. Сиг не станет молчать и с радостью выдаст, что я всегда был бунтарём, а отец Грил меня покрывал... – Помолчав, особь внезапно спросила: – Ты меня убьёшь?

– Зачем? – удивился Аяк.

– Не знаю. Я видел, как ты разделался с тем нунином.

Аяк оглянулся на разбросанные и уже слегка занесённые песком останки Гада и скорчил недовольную мину.

– У него было другое имя. Его звали Гад. Он представлял для меня опасность. Ты же опасности не представляешь.

– Значит, нет? Я могу тебе верить? Под Куполом мало кто держит слово, особенно наставники, а как с этим делом у нунинов? Наставники говорят, что нунины охотятся на обывателей. Здесь, в шахте, я для тебя недосягаем. Но долго прятаться я не смогу, мне придётся выйти. Ты меня не обманешь? Если я выйду, ты меня отпустишь?

– Я тебя не держу. Можешь уходить в свой лес.

– В том-то и дело, что мне некуда идти, – вдруг сникла особь. – Под Куполом меня ждёт поглотитель, за Куполом, без воды и еды, я тоже долго не протяну. Даже если ты меня не убьёшь, меня убьёт пустыня.

Насупив брови, Аяк тяжело переваривал услышанное, но так ничего и не понял.

– Зачем пустыне тебя убивать? – удивлённо спросил он. – У тебя есть имя?

– Да! – спохватился его собеседник, словно извиняясь за то, что до сих пор не представился. – Жимми.

Отстранившись от щели, Аяк долго молчал, а Жимми терпеливо ждал, что последует обязательное в таких случаях ответное представление. Но, так и не дождавшись, несмело спросил:

– А у нунинов бывают имена? Ты говорил... – Жимми кивнул на видневшуюся в щель лапу будвизера. – Его звали Гад. У тебя тоже есть имя?

– Меня зовут Аяк. Послушай, Жимми, по твоим пропорциям я вижу, что ты, как и я, – сильная особь. Ты можешь выбираться из норы и возвращаться в свой лес, где тебя наверняка уже ищут. И ещё – тебе давно пора найти носителя и ассимилироваться. А если не хочешь, чтобы тебя преследовали такие, как Гад, то лучше, как и он, поохоться на будвизера. Или, как твой хранитель Отец, – на триэктора. Он сделал правильный выбор, потому что лучший боец – это триэктор. Ну или поищи хотя бы рактора. Рактор быстрый, и, если не любишь драться, сможешь сбежать, а не отсиживаться в норах, где тебя легко достать. Гад это бы и сделал, если бы у него было время.

Для Жимми складывалась странная ситуация – он понимал слова, но не находил в них ни грамма смысла! Из всего сказанного он осознал лишь то, что ему предлагают отправиться в лес.

– В лес?! Ты имеешь в виду тот красный лес за горизонтом, о котором говорили наставники? Но никто из обывателей там никогда не бывал. Может, только Чёрный Мал доходил, но я не знаю. И потом, зачем мне идти в лес?

– Встретить носителя в пустыне – большая редкость. Разве что прыгающий сатан залетит, унесённый ветром. Носители блуждают рядом с лесами, где много корней тавои. Разве хранители тебе об этом не говорили?

– Хранители... я бы не стал их так называть. Особенно Даби, – Жимми окончательно потерял надежду на осмысленный диалог и безнадёжно махнул рукой. Сейчас его больше волновала перспектива хотя бы временной безопасности.

– Мне много чего говорили наставники. И чаще всего, что главная опасность – это нунин.

– Нунин? – задумался Аяк, пробуя на вкус новое слово.

– Я не знаю такого носителя. Он водится лишь в вашем лесу? Как он выглядит? Ты упомянул его уже несколько раз. Он тот, с кем бы ты хотел ассимилироваться?

На этот раз Жимми окончательно уверился в мысли, что говорят они всё же на разных языках. Как объяснить нунину, кто такой нунин? А сказать нунину, что он и есть нунин, всё равно что пытаться объяснить наставникам Синедриона, что они и есть Синедрион. Приблизившись к выходу из шахты, он окинул деланно небрежным взглядом Аяка, дав себе слово, что не выдаст свой страх, что бы он ни увидел. Наставники часто говорили – нунины на вид омерзительны, но он ни за что не покажет, насколько ему неприятен вид его собеседника. Если смотреть только на человеческое лицо Аяка, то оно такое же, как и у обывателей, разве что бледное, бескровное, и с горящими красными глазами. На остальном же лучше не зацикливаться. И Жимми старался. Желудок жадно урчал, переваривая сам себя, и помогал заглушать ужас от присутствия рядом нунина. Страх легче подавить, сконцентрировавшись на голоде. Зачастую он сильнее страха.

– Что такое «Купол»? – вдруг спросил Аяк. – Я не знаю такого слова.

– Неудивительно. Он там, откуда я пришёл. Но нунины не могут проникнуть под Купол. Оболочка так устроена, что открывает её только вездеход. А ещё под Куполом хорошо. Лучше, чем в пустыне. Я там никогда не голодал. Перед выездом я всегда успевал запастись пищевым брикетом. А если не успевал, то со мной делился отец. Я даже не подозревал, что голод – это так больно. Если я останусь в шахте, то погибну в муках. Эта шахта далеко от Купола, давно заброшена, и сюда не приедет ни один водитель. Но я бы мог поискать шахту поближе, куда ещё доезжают за углём вездеходы. Не знаю, на что бы я мог надеяться, но в вездеходе всегда есть пища. Если подобраться незаметно к кабине со стороны бункера, то можно дотянуться до сиденья оператора, так что водитель не увидит и не поднимет тревогу, – Жимми сам не верил в то, что говорил, но голод рисовал одну картину заманчивее другой, и в каждой из них он удачно воровал пищевой брикет. – А иногда бывает, что водитель спускается в шахту, чтобы помочь оператору. Да, такое случается, если они хорошо ладят друг с другом. Тогда бы я забрал оба брикета. А ещё водитель может покинуть вездеход, если они не будут успевать набрать уголь до захода синего солнца. Тут хочешь не хочешь, а помогать приходится. Аяк, отпусти меня. Или убей. Но только не терзай голодом.

Так много Жимми ещё не говорил. Слова, словно шелест ветра, походили на бессмысленный набор фраз. Аяк прикидывал и так, и этак, но потом ему показалось, что главное он всё же понял.

– Я тебя не держу. И преследовать, чтобы узнать, где твой лес, или то, что ты называешь Куполом, не буду. Но объясни, как можно голодать в пустыне?

– Объяснить? – Жимми окончательно смешался, затем, выдержав паузу, старательно выдохнул, и, призвав всю свою волю, представил, что перед ним находится не порождение ужаса, а маленький обыватель общины, которому ещё только предстоит всему научиться. Глупый зелёный обыватель, заглядывающий в рот старшему и уже побывавшему за Куполом товарищу. – Нам всем приходится принимать пищу. Постоянно. Чтобы жить. Понимаешь? Есть, пить. Еда, влага... – Жимми взглянул в невозмутимые глаза Аяка и спросил: – Не понимаешь? Неужели нун... неужели вы ничего не едите?

Аяк вдруг тоже увидел перед собой глупую юную особь, которую почему-то обошли вниманием хранители, и она пришла за помощью к нему. Он отошёл от шахты так, чтобы не теряться из виду, и указал на ещё не сорванный ветром куст. Задействовав лишь человеческие руки, вырвал его с корнем, отряхнул, обломал ветви и вернулся к норе.

– Ешь! – Он аккуратно положил у входа корень и снова отошёл.

– Вы едите корни комиллы? – изумился Жимми.

– Это, конечно, не корень тавои, но умереть с голоду не даст. Пустыня не так щедра, как лес, однако и не убивает. Твои хранители были к тебе настолько безразличны, что не обучили даже этому?

– Скорее, наоборот – следили за каждым моим шагом, – Жимми с подозрением взглянул на розовый, покрытый тонким бархатным ворсом раздвоенный корень и протянул руку.

– Хранители тебя учили, но ты ничего не знаешь? В таком случае ты – очень глупая особь.

– Опять не угадал – наставник Свифт считал меня одним из лучших, – Жимми осторожно надкусил корень и прислушался к собственным ощущениям. – Напоминает содержимое брикета для ремонтников кабелей. Ром как-то давал мне попробовать.

Вспомнив о Роме, Жимми потемнел лицом.

– Однако жизнь обывателя мало чего стоит, будь он даже самым умным из умных. Особенно после того, как его заподозрили в бунтарстве. Я слишком много хотел знать, потому и оказался здесь. Для меня вопросы без ответов – это жизнь без смысла. И ещё на мне лежит вина за Рома. За всё заплатил он, а не я. Я выхожу, Аяк. Можешь поступать со мной, как считаешь нужным. Даже если решишь убить, я восприму это как отложенный Юнгом приговор. А с ним я уже давно смирился.

Жимми был готов поспорить, что после его слов человеческое лицо, так нелепо выглядевшее на безобразном теле, исказила глумливая гримаса. Хотя собственная речь показалась Жимми достойной отмеченного наставника, и тем удивительней для него была реакция нунина. Чем он мог вызвать такую откровенную и ничем не прикрытую иронию? Жимми ожидал чего угодно, но только не этого – Аяк над ним откровенно насмехался. И если допустить, что постоянно меняющаяся гримаса и клокочущий гортанный хрип означали смех, то нунин над ним оскорбительно хохотал! Покривлялся, встряхнул сегментами панциря на спине, и затем всем своим видом показал, что уходит.

– Если хранители в твоём лесу такие же глупцы, как и ты, то как вы ещё живы? Ассимилировавшаяся особь никогда не посягнёт на не ассимилировавшуюся. Этот закон посмел нарушить только Гад, за что и поплатился. А смысл нашей жизни не в том, чтобы задавать вопросы, а в мудрости хранителей. Что они впитали и потом передали особям, – только это имеет значение. Впитывай и ты их знания, как в своё время впитывали они. Упражняйся в сиги и тогу, ассимилируйся с близким по духу носителем, и тогда ответы придут сами.

– Всё так просто? – недоверчиво спросил Жимми.

Аяк уходил. Удивлённый такой быстрой развязкой, Жимми протиснулся в щель, выбрался из шахты и побрёл следом.

– Нет, ты погоди! – выкрикнул он, заметив, что Аяк удаляется, и Жимми для него словно исчез. – Я не глуп! Я слушал наставников! Я прочитал заветы бесплотного Винта! И что? Я не получил ответа ни на один свой вопрос. Даже Яркий Свифт не знает того, что всегда было с нами рядом. А он – отмеченный наставник, и не глупее твоих хранителей.

В сердцах Жимми был готов ещё много чего сказать. И о запрете на знания, и о клейме бунтовщика. Пора бы нунину понять, что обвинить его в том, что он плохой ученик, – значит несправедливо оскорбить. Но неожиданно Жимми запнулся. Аяк стоял на вершине холма и ждал. От его застывшего вида в груди пробежал неприятный холодок. Шахта осталась позади, и если сейчас броситься к ней – уже не успеть. Одно дело – говорить о своей готовности умереть, а совсем другое – сделать необратимый шаг... А нунин вот он, рядом, и каменных стен, которые так щедро подпитывали смелость, больше нет.

«Всё-таки он тебя выманил, – мелькнула горькая догадка. – Ты забыл, кто перед тобой? Ты поверил нунину только потому, что он с тобой заговорил? – Но Жимми постарался отогнать ужасную мысль прочь. – Нет, если бы хотел, то давно бы убил».

Тогда он вздёрнул подбородок и бесстрашно пошёл навстречу судьбе. Аяк продолжал стоять как изваяние, никак не отреагировав на приближение его шагов. Если бы ветер не шевелил волосы на его голове, то Жимми так бы и решил, что тот неожиданно превратился в камень. Но кроме неподвижности что-то ещё было не так в этой необычной громоздкой фигуре. Чем-то ещё он отличался от недавнего Аяка. Зачем-то перейдя на мягкий крадущийся шаг, Жимми осторожно обошёл воткнувшуюся в песок клешню и произнёс, вложив в интонацию всё чувство вины, на какое был способен:

– Прости, я не хотел обидеть твоих хранителей. Я не сомневаюсь в их мудрости...

И вновь осёкся.

Обойдя клешню, Жимми увидел человеческое лицо Аяка – лишённое мимики, оно казалось таким же каменным, как и остальное тело. Застывшие красные глаза безразлично глядели вверх, на тяжёлые облака, губы сомкнулись в тонкую бледную полоску. Иссиня-серые пальцы сцепились в замок. Это было похоже на внезапный сон. Не зная, как себя вести, Жимми тоже застыл, постоял, затем шепнул:

– Если твои хранители знают ответы на все вопросы, то они действительно мудры. Ты мог всё спросить у них. Аяк, ты меня слышишь?

Никакой реакции: камень – он и есть камень. Осмелев, Жимми легонько коснулся одной из лап. Шершавая... если и камень, то пористый, такие иногда встречаются глубоко в разломах шахты. Если так нунины впадают в спячку, то выглядит это довольно странно. Случись такое недалеко от Купола, Аяк послужил бы прекрасной мишенью для первого выехавшего за углём вездехода. Пали из боярда, пока не попадёшь, хоть до захода солнца. Лёгкая цель даже для такого плохого стрелка, как Сиг. Жимми подошёл ещё ближе и коснулся присоски на свисающем с тела щупальце. Она, напротив, вовсе не была похожа на камень – мягкая и податливая на ощупь.

– Вопросы – основа знаний.

От неожиданности Жимми вздрогнул и отскочил на пару шагов. Глаза Аяка по-прежнему были устремлены в небо, но губы дрогнули, растянулись, и сквозь них прошелестели эти слова, словно вырвавшись с выдыхаемым воздухом.

– Хорошо сказано, – машинально дотронувшись до груди, где неистово колотилось сердце, согласился Жимми. – Аяк, я думал, ты спишь.

– Знания ставят новые вопросы. Этот круг бесконечен.

– Если бы так думали наши наставники!.. – отозвался Жимми, с интересом и некоторым почтением вглядываясь в источник звука. Как же это всё-таки жутко выглядит – говорящий отдельно от головы рот! Подростка невольно передёрнуло. – Твои хранители действительно мудры. Если бы я только мог их спросить!

– На что ты готов ради того, чтобы узнать ответы на свои вопросы?

Прозвучало это мрачно и глухо, будто Аяк говорил откуда-то из-под земли, но Жимми не задумываясь выкрикнул:

– На всё!

– Тогда спрашивай.

– Тебя?!

Вопрос прозвучал бестактно, но Жимми не смог скрыть разочарования. Аяк промолчал, однако Жимми не унимался.

– Это шутка? Понимаю, ты меня разыгрываешь!

И снова никакого ответа.

– Аяк, допустим, ты самый умный нунин, которого я видел. А поскольку других я не видел, признать это мне не сложно. У тебя были умные наставники. Но я тебя прошу, только не строй из себя всезнайку. Я терпеть не мог этого в Даби. Что бы тебе ни говорили твои хранители, но, кроме мудрёных фраз, я от тебя ничего умного пока не услышал. Как же у тебя всё просто! Есть вопрос? Получи ответ!

– Я жду.

– Ах, так?! – самоуверенность этого зарвавшегося нунина начинала раздражать Жимми. Он на секунду задумался, затем увидел плывущий над горизонтом шар и, хмыкнув, ткнул в него пальцем. – Что это?

– Идём, – Аяк тяжело тронулся с места и, размеренно перебирая шестью лапами, двинулся вниз с холма.

– Куда?

Жимми удивлённо взглянул ему вслед. Он был уверен в капитуляции Аяка, но такая реакция его обескуражила.

– За ответом.

– Погоди, погоди! Ты отведёшь меня туда, где я узнаю, что это за шары?

– Именно так.

– Но это невозможно! – не поверил Жимми. – На этот вопрос нет ответа!

– На все вопросы есть ответы.

– Хорошо. Возможно, хранители рассказали тебе и эту тайну. Я уже готов поверить в то, что они умнее наших наставников, но... – колючим червячком шевельнулось сомнение, навеянное вопросом, на что Жимми готов ради ответа. – Но... что ты попросишь взамен?

– Ты будешь рядом со мной.

– Я? С тобой рядом? Зачем?

– Ты мне нужен.

От такого ответа повеяло холодом. Будто сейчас с Жимми говорил не Аяк, а Хмурый Умарк, и ему срочно потребовалось проверить работоспособность поглотителя.

– Ещё раз спрашиваю – зачем?

– Линейный рационализм. Тебе не понять.

– Линейный рационализм, – безошибочно повторил Жимми, хотя действительно не понял.

– Так ты идёшь? Запасись корнями, идти придётся долго.

– Корнями? Ах да, еда. Ещё бы найти воду. Как вы добываете в пустыне воду? Понимаешь – влага? Пить!

– Рой корни. Чтобы жить, тебе больше не понадобится ничего.

Аяк стоял уже на вершине следующего холма и смотрел сверху вниз. Жимми показалось, что на этот раз человеческое лицо Аяка ожило. Ожило и дурное предчувствие Жимми. Оно было тяжёлое, чёрное. Подсказывающее, что ничего хорошего ждать не стоит. Возможно, он что-то и узнает, но использовать это во благо общины не сможет. Предчувствие тоскливо подвывало, потому что уже знало всё наперёд: выиграл он не обещанную жизнь, а всего лишь короткую отсрочку. И как долго она продлится, зависит только от ожидающего его нунина.

Глава девятая

Пустыня внезапно закончилась, и впереди, насколько хватало глаз, потянулось ржавого оттенка поле, устланное галькой и каменной крошкой. От этой пестроты рябило в глазах и терялась грань между землёй и небом. Кошмар Сига наяву, только в гораздо больших масштабах. Тяжёлый бункер с углём медленно проваливается в грунт, а не успевший выпрыгнуть Сиг погружается вместе с ним. По рассказам оператора бура Жимми именно так этот кошмар и представлял. Небольшое рыжее пятно прячется в тусклых лучах красного солнца, отец его не замечает и заезжает гусеницами в самую середину. А дальше вездеход проваливается вместе с бункером, и пятно навсегда поглощает всех их разом, скрывая от людских глаз. В Синедрионе будут строить всякие версии о пропаже вездехода и, скорее всего, склонятся к тому, к чему склонялись обычно, если кто-то пропадал за Куполом и не возвращался – экипаж стал жертвой кровожадных нунинов. Даже пересказывая Жимми свой кошмар, Сиг не мог унять дрожь трясущихся губ. Именно так он всё себе и представлял. Проваливающийся вездеход и задыхающийся в песке Сиг. Однако, когда он выдумывал небылицы о нунинах, у него тоже тряслись губы. Оставалось загадкой, чего он боялся больше – попасть в челюсти нунина или провалиться в ржавое пятно? И вот Жимми наблюдает воочию его кошмар, только в гораздо большем масштабе. От края до края – рыжий песок и того же оттенка камни, терпеливо поджидающие свою жертву. Догадавшись, отчего пустыня вдруг изменила цвет, Жимми остановился и, подняв руку, попытался привлечь внимание Аяка. К чему изматывать себя весь синий день и два красных, чтобы так глупо погибнуть? Опасное место придётся обходить. Жимми подумал, что Аяк его понял и потому остановился, чтобы выбрать новый путь. Но тот лишь задержался на секунду, затем безразлично взглянул поверх его головы и шагнул через резко обозначенную границу. Ничего не произошло. Жимми глядел ему вслед, ожидая, что вот-вот ржавчина под ногами Аяка всколыхнётся, вздрогнет и начнёт его затягивать, но нунин неспешно перебирал шестью лапами, даже не выбирая, куда безопасней поставить одну вслед за другой. Готовый тут же отдёрнуть ногу, Жимми поставил и свой ботинок на битый камень, но тот оказался твёрже, чем песок пустыни. Догонять Аяка оказалось даже легче.

– Ты знаешь, что это за место? – выкрикнул он ему в спину.

Нунин был немногословен:

– Да.

Тогда Жимми, не моргнув глазом, соврал, словно видел всё это сам:

– Точно в таком же грунте утонул наш вездеход, только пятно было куда меньше. Аяк, ты не боишься, что с нами произойдёт то же самое?

– Не тот весовой критерий, чтобы вызвать неустойчивую сейсмическую вязкость.

Жимми поглядел на тускло мерцающие в красном свете сегменты панциря Аяка с невольным восхищением. Вот что нунин делал особенно таинственно и красиво, так это – говорил. Говорил непонятно, но в этом было что-то завораживающее. Жимми словно гипнотизировали его слова. Казалось, что если поймёшь хотя бы одно из них, тут же станешь умён, как идол-наставник. В памяти всплывали проповеди наставника Даби, и от скуки тут же сводило челюсти. Таинственные «хранители» Аяка казались куда мудрее. По пути к этой каменной равнине, когда ветер в пустыне вдруг стих и говорить стало легче, Жимми так прямо и сказал:

– Ваши хранители очень много знают... Они не скрывают от вас то, чем владеют сами. Не в пример нашим наставникам.

В ответ Аяк воспроизвёл странный звук, вырвавшийся откуда-то изнутри. Потом Жимми понял, что так он выражал и смех, и пренебрежение, и отрицание. Ёмкая смесь в одном трескуче-захлёбывающемся то ли гуле, то ли рокоте. Этот клокочущий рокот он слышал чаще, чем хотя и непонятные, но всё же человеческие слова. Поначалу Жимми почувствовал себя так, словно опять попал в репозитарий. Есть листы, несущие знания, но он не в силах их понять. Хотя сейчас ситуация казалась немного иной. Аяк тоже говорит загадочно и непонятно, но он всё же не безмолвный пластик. Поначалу Жимми набросился на него с расспросами, словно бур на внезапно оголившуюся угольную жилу. Однако очень быстро его постигло разочарование. Аяк ни в какую не желал делиться известными ему тайнами. Отвечал односложно, нейтрально, а чаще – утробным гулом. Если Жимми спрашивал о чём-то простом, вроде: «– Мы уже в пути уже четвёртый цикл, но почему я совсем не хочу пить?» —

Т ещг рассчитывать на ответ: Всё, что тебе нужно для жизни, – в корнях.

Если же углублялся в окружающий мир: «– Аяк, почему тучи не ложатся опускаются на пустыню? Почему шары исчезают в них, но потом появляются снова? Лес нунинов – какой он?» – Т чаще натыкался на было молчание или на недовольное гудение. о однажтил, что задел Аяка за живоПодстроившись под семенящераскачивающуюся поступь нунина, он обогнал его и невзначай заглянул через закрывающие человеческую голову бугры. Из одного нароста-бугра свисала клешня, из другого – свёрнутое в клубок щупальце, а между ними виднелось бледное застывшее лицо. От вида безвольно повисшей головы со сбившимися в спутанные лохмы волосами и закрытыми глазами, превратившимися в узкие щёлки, Жимми охватил непроизвольный страх. У него на языке вертелся совсем другой вопрос, но Жимми его тут же забыл.

– Аяк, почему нунины нас копируют? Зачем вы это делаете?

В ответ – полное безразличие. Аяк не снизошёл даже до недовольного тихого рокота. Но Жимми уже было не остановить.

– Наставники говорят, чтобы приманивать нас, обывателей, а затем нападать и убивать. Но я сразу понял, что всё не так. Как можно подманить свисающей между горбов рукой? Мы что, с отцом полные кретины, чтобы не видеть рядом с рукой челюсти?

Услыхав о руках, Аяк будто вспомнил о своих и, приподняв их, потёр ладонь о ладонь, разгоняя кровь. Сомкнутые веки распахнулись, и на Жимми уставились красные неподвижные глаза. Он вспомнил, где уже видел похожие.

– Какие у тебя странные глаза. Точно такие я видел у одной девчонки. Мы её нашли рядом с Куполом, – Жимми на мгновение задумался, стоит ли сейчас об этом вспоминать, но решил продолжить. – Девчонка из женского сектора. Так, во всяком случае, сказал наставник Дик. Пустыня её убила. А ещё на ней была странная одежда. Не такая, как у нас. Алая и обтягивающая. Не из ткани. Зато такие же, как у тебя, длинные волосы и такие же красные глаза.

И вот тогда Аяк заметно вздрогнул. Будь он человеком, Жимми сказал бы, что тот внезапно пробудился от спячки. Тело нунина по-прежнему мерно вышагивало, чередуя в строгом порядке шаги шести лап, но лицо ожило, бледные щёки порозовели, зрачки расширились.

– Она всё-таки дошла!

– Ты её знал? – обрадовался Жимми. – Как её звали?

– Ушу.

– Мы нашли её, наполовину засыпанную песком. У нас, у водителей вездеходов, есть такое правило – не стоит испытывать терпение пустыни. Наверное, твоя Ушу об этом не слышала.

– Её убила не пустыня, а нежелание ассимилироваться.

– Расскажи мне о ней!

Но почти сразу Аяк превратился в прежнего Аяка – невозмутимого и немногословного.

– Слабая, никчёмная особь. Живущая, как и все они, эмоциями и ни на что не годная.

Почувствовав, что коснулся чего-то запретного, Жимми осторожно попытался развить эту болезненную для Аяка тему, но так ничего и не добился. Нунин молчал, его человеческая голова вновь поникла. Затем он ускорил шаг, отчего Жимми потерял его лицо из вида.

Этот разговор состоялся один синий цикл назад. Они уже долго шли по каменному полю, но конца-края ему так и не было видно.

– Аяк... – Жимми не любил молчания и был готов говорить о чём угодно. Даже о том, в чём воспринимал лишь название, но не видел смысла. Потому что непонятные слова всё же были человеческой речью, а не завывающим стоном пустыни. Вспоминая и перебирая их прежние разговоры, он бросил вопрос наудачу: – Аяк, половину моих вопросов ты объясняешь каким-то «линейным рационализмом». А что это?

Затронутая тема нунину понравилась, и он остановился, чтобы Жимми не пропустил ни одного слова.

– То, что ведёт расу вперёд. Разумный, закономерный, линейный и обязательно прогрессивный ряд. Противоположность вашей системы, основывающейся на внезапных озарениях или чувствах.

– Нашей системы? О чём ты говоришь?

– Примитивный принцип коллективного социума, когда каждый знает только своё и не представляет, что делает ему подобный, и что происходит в целом. Путь, ведущий к деградации, но позволяющий держать систему в подчинении.

– Как бы я хотел понять, что ты сейчас сказал. Но иногда мне кажется, что ты меня путаешь специально. Я тоже так умею. Когда я хотел посмеяться над Злым Даби, то начинал переставлять местами слова из его же проповеди. Смысл полностью терялся, но было смешно, а наказать меня вроде бы и не за что. Хотя это было рискованно. Наставник Даби давно хотел объявить меня бунтарём и только искал повод. Что он простил бы Джилу, того не простил бы мне. И весело, и страшно. Поглотитель всегда рядом, а жить-то хочется, если ты меня понимаешь.

Аяк его понимал. Но совсем не так, как хотелось бы Жимми. Он издал брезгливый утробный гул, затем, с не менее брезгливыми интонациями, изрёк, чётко чеканя слова и картинно растягивая человеческий рот:

– Противоестественные вы существа... вам бы только жить. Любой ценой! Ценой деградации и сращивания с чужим организмом. Превращаясь в полуразумных и вырождающихся. Уничтожающих себе подобных и не подобных. Только бы жить. Зачем же ты пошёл со мной? Не думал, что я сейчас взмахну ногой, и ты потеряешь то, что больше всего ценишь?

Жимми не испугался. Он просто не поверил.

– Не думал. Ты этого не сделаешь, потому что я тебе нужен. Твой линейный рационализм этого не позволит. Ты сам это сказал. И пока я тебе нужен, я в безопасности. А с тобой я потому, что ты обещал раскрыть загадку шаров. Или забыл? Мы в пути уже четыре синих цикла, а ответа так и нет. Аяк, так где же обещанная тобой тайна?

– Она под нами.

– Под нами?!

Взглянув на крошащиеся пористые камни и задумавшись лишь на мгновение, Жимми понимающе изрёк, словно и сам об этом давно догадывался:

– Там что-то есть...

– Прежде это строение имело гигантские размеры. Однако сейсмическое движение пластов превратило большую его часть в груду бесформенных фрагментов. Но что-то осталось. То, что тебя так заинтересовало, всё ещё под контролем и держится в воздухе – значит, функционирование не нарушено.

– Шары управляются оттуда? – Жимми недоверчиво взглянул под ноги. – Откуда ты знаешь?

– Я здесь был.

– Ты уже был здесь и что-то видел? Что? – Жимми уже привык, что чаще всего нунин отмалчивался, но на этот раз, поняв, что его вновь ожидает молчание, взбунтовался: – Стоп, стоп, стоп! – Он забежал вперёд и поднял руки, преграждая Аяку путь. – И на этом всё? Это весь твой ответ? Аяк, мы шли очень долго и тяжело, и всё ради того, чтобы посмотреть на старые камни? И это всё? Я пошёл с тобой за разгадкой шаров! Теперь ты показываешь мне под ноги, говоришь, что там что-то есть, и я должен тебе верить?

– Ты пошёл за мной, верно оценив собственное безвыходное положение. Ты проявил рационализм и этим сохранил себе жизнь.

– Ну, не такое уж оно у меня было и безвыходное, – начал спорить Жимми. – Возможно, была опасность, что до меня доберётся ваш Гад, а возможно, и не было. Завал в шахте был крепкий, а как я заметил, вы, нунины, не такие уж и всесильные. Я пошёл за тобой, потому что ты мне пообещал то, что не смогли дать наставники. Ты обещал разгадки всех тайн!

– Ты их получишь.

– Да, но я хотел бы увидеть всё сам, а не принимать на веру! Наставники тоже говорили: верьте! А я замечал, что верится с трудом, потому что они часто путались даже в собственных словах, не говоря уж о чужих знаниях...

Аяк не стал слушать, и Жимми осёкся на полуслове. Нунин снова засеменил, но на этот раз – согнув конечности в суставах и едва не скрежеща корпусом по камням. Жимми посмотрел ему вслед, затем догадался:

– Ты что-то ищешь?

– Оставленный мною вход.

– Ты оставил вход?

– Сопоставленные координаты указывают именно на это место. В прошлый раз я исследовал фрагменты, которые остались целыми. Но этого критически недостаточно. Нужно больше информации. Сектора основных полостей разрушены целиком, но сектор управления частично сохранился. Там осталось мало что ценного для меня, но то, что хочешь увидеть ты, – ты увидишь.

У Жимми перехватило дыхание. Он представил, как это может выглядеть, и, указав глазами себе под ноги, заворожённо спросил:

– Там кто-то есть? Живой?

– Нет. Элементы замкнуты сами на себя и подпитываются энергией из недр грунта. Я нашёл вход. Эрозия скрыла его, но отрыть легче, чем вырыть новый.

Аяк неожиданно остановился над ничем не отличающимся от остального плато клочком песка и очертил круг.

– Здесь.

– Ты уверен?

– В прошлый раз у меня ушло гораздо больше времени. Пришлось дробить каменные глыбы. Сейчас вход закрывает лишь песок.

Упав на колени, Жимми зачерпнул ладонями из центра круга и спросил:

– Придётся рыть?

– Я это сделаю лучше тебя.

Отстранив Жимми, Аяк завис на двух ногах над обозначенным местом, а оставшиеся свободными четыре вгрызлись в мягкий грунт и с силой отшвырнули песок. Затем песок полетел непрерывным потоком, и Жимми оставалось лишь наблюдать, как Аяк постепенно погружается в вырытую им нору. Вскоре он остановился и, поманив Жимми щупальцем, указал на присыпанный песком каменный обломок, отличающийся по цвету от общего фона.

– Ничего не изменилось с прошлого раза. Под ним щель, ведущая в один из каналов, до сих пор остающихся целыми.

Аяк не стал больше рыть вглубь и вместо этого сдвинулся в сторону. Грунт под ним провалился, и нунин исчез в тёмной норе. Из недр послышался скрежет, шорох, стук раздвигаемых в стороны камней. Потом эти звуки сменились лязгом металла, с каким обычно захлопывались двери в жилых модулях. Жимми прислушался, но его не звали. Тогда он сам спрыгнул, заглянул в тёмную дыру, но ничего не увидел. Удаляющиеся звуки говорили о том, что Аяк уже далеко. Согнувшись, Жимми полез следом. После проползшего здесь нунина пробираться было легко. В полной темноте под ногами хрустел песок, затем звуки изменились, и он почувствовал гладкую опору, по которой ноги начали скользить.

– Аяк?.. – шепнул Жимми шепнул в темноту, но ответом ему была возня только шорох, хотя уже казавшаяся где-то рядом. Он прислушался, и ему показалось, будто нунин упал в бункер, вместо угля наполненный битым стеклом, или запутался в тянущихся к поглотителю кабелях. Хрустящее шуршание прерывалось щелчками, тихий стук – звонким лязгом. Аяк копошился на расстоянии вытянутой руки, но упорно молчал.

– Аяк...

Жимми сделал пару шагов и вдруг упал, заскользил вниз и почти сразу наткнулся на что-то твёрдое и холодное. А затем вспыхнул свет. Тусклый, рассеянный, но это был свет. Лился он отовсюду и ниоткуда – так, что нагромождённые друг на друга ящики, кресла, обломки пластика и разбитого оборудования не отбрасывали ни единой тени. Как не падало её и от тяжело ворочавшегося среди общего разгрома Аяка.

#Небольшое округлое помещение напоминало склад сваленных в кучу непонятных предметов, сорванных со своих мест и скатившихся на пол. Хотя вскоре Жимми заметил, что пол скорее напоминает потолок, а сам он стоит на гладкой полированной стене. Не обращая внимания на окружающий беспорядок, Аяк сосредоточенно водил щупальцем по чудом оставшимся целыми стеклянным панелям. Присоски ненадолго задерживались на глянцевой, не больше ладони, поверхности, затем панель вспыхивала голубым сиянием, и он переходил к следующей. Вскоре загорелась вся стена, и внутри стало гораздо светлее. Аяк отполз, освобождая место на вершине хаоса, и, ни слова не говоря, посмотрел на Жимми. Жимми не заставил себя долго ждать и уже через мгновение, подражая нунину, гладил ладонью излучающие голубое свечение панели.

– Что это?

– Ответ на твой вопрос.

– Здесь ответ? Но я ничего не понимаю.

– А ты и не пытался. Тебе дана информация, которую остаётся лишь проанализировать.

Теперь Жимми понял. Он всматривался в десятки экранов, стремясь догадаться, что на них изображено. Картинки казались живыми. Они медленно меняли масштаб, оттенок, яркость. Но на всех доминировал тёмно-рыжий цвет. И от этой подсказки Жимми вдруг осенило. Он узнал то, что видел не один раз. Перед ним расстилалась обычная пустыня. Если напрячь зрение, то на экранах с изображением в крупных масштабах можно было рассмотреть, как катится и подпрыгивает куст комиллы или кружит песчаный вихрь. Но сейчас Жимми видел пустыню не так, как привык, – не перед собой, а сверху. Это открытие повергло его в шок. Дальше – больше. На одном из экранов в углу показался идеально ровный край какого-то сооружения, резко отличающегося по цвету от привычного ландшафта. Купол! В таком ракурсе Жимми его никогда не видел, да и не мог, но узнал сразу.

– Аяк, откуда это здесь?

Нунин неподвижным изваянием возвышался над горой сваленных приборов и своей монументальностью мог бы потягаться с любым из них. Впрочем, как и молчаливостью.

– Что это значит? – не унимался Жимми. – Где мы находимся? Объясни, почему я это вижу?

Всем своим видом Аяк демонстрировал, что Жимми должен сам во всём разобраться. Но Жимми и без него уже был близок к разгадке. Он всё понял, но боялся произнести вслух. Ответ казался настолько очевиден, но ещё более невероятен, что язык напрочь отказывался его озвучить.

– Аяк, я вижу то, что видят шары? Я вижу их глазами?

После его слов нунин стряхнул с себя оцепенение и пополз к выходу, а затем начал меркнуть свет. Перед узкой норой он остановился, втягивая и укладывая вдоль тела клешню и подгибая лапы.

– Стой! – выкрикнул Жимми. – Почему ты ничего не говоришь? Объясни мне, что всё это значит?

– Ты получил то, что хотел, – ответ на свой вопрос.

– Да, но это ещё не всё! Мне этого мало! Да и не понял я ничего.

– Этим ты лишний раз подтверждаешь один из законов линейного рационализма – каждый ответ даёт десяток новых вопросов. Но этот закон я знаю и без тебя. Здесь нам больше делать нечего.

– Подожди! Скажи хотя бы, кто всё это сделал?

– Вы.

Жимми ошеломлённо молчал, глядя, как протискивается в нору Аяк, и лишь затем понял, что должен спросить что-то ещё. Но мысли путались, и всё, на что его хватило, так это растерянно выдохнуть нунину вслед:

– Мы?..

Опомнился он уже на поверхности.

– Аяк, ты должен мне всё рассказать.

– Ты должен сам всё понять. Это тоже один из законов прогрессивного ряда.

– Но как?!

– Превращать в ответ следующий вопрос.

– Ты опять говоришь загадками. Вопросы, ответы, одни следуют из других. Если бы я только знал, где искать эти ответы!

– Под Куполом.

Жимми показалось, что он ослышался. Затем его осенило:

– Так вот зачем я тебе нужен! Теперь всё становится на свои места. Ни один нунин не может попасть под Купол, и ты решил использовать меня.

– Тебе уготована более значительная роль, чем быть мне примитивной отмычкой. Здесь же наши интересы совпадают, и мы будем полезны друг другу. Ты найдёшь ответы на свои вопросы, я – на свои.

– Я тебя разочарую. Я не могу вот так вот запросто пройти сквозь оболочку Купола. Тем более провести тебя. Это делает вездеход, а у нас с тобой, сам знаешь, его нет.

– Выстраивай в ряд собственные доводы, и ты сам придёшь к решению этой проблемы.

– Да-да, логический рационализм. Я уже понял, куда ты клонишь, – нам нужен вездеход. Ничего не получится. А хоть бы у нас он и был! У водителей вездеходов тоже есть свои законы. И главный из них – это не провезти под Купол нунина. Ничего лишнего извне. Это опасно для общины.

– Я могу это сделать и без тебя, но ограничен временем. Ты облегчишь мне задачу. И потом, не твои ли были слова, что за ответами на терзающие тебя вопросы ты готов идти до конца? Ты уже на пороге главной разгадки своего существования. Неужели остановишься на полпути?

– Да, но... Аяк, я имел в виду другое. Мне не жаль себя, но я не поставлю под угрозу жизнь моей общины.

– Главная опасность твоей общины – она сама. Рубеж деградации, за которым невозможен прогресс, уже пройден. Дальше ей предстоит потеря разумной составляющей, самоуничтожение и как итог – исчезновение. Оттянуть или приблизить его ты не можешь. Всё идёт логическим чередом. Как и то, что те, о ком ты волнуешься, хотели лишить тебя главной ценности – жизни. Не потому ли ты бежал?

Жимми удивлённо поднял глаза, пытаясь встретиться с глазами Аяка. Но глаза нунина на застывшем, лишённом мимики лице смотрели в сторону, и двигался лишь неестественно растягивающийся рот.

– Откуда ты знаешь? Я ничего об этом не говорил. И даже если это так, я не хочу им вреда. Не все под Куполом желали мне поглотителя. Там есть и те, кто мне дорог. Аяк, я не проведу тебя под Купол, и даже сделаю всё, чтобы тебе помешать. Пусть я так и останусь невеждой, но ты просишь слишком много.

Неожиданно Жимми сжал виски, скривился от боли и с тревогой спросил:

– Что происходит? Почему... почему у меня с головой творится что-то странное? Боль... и словно ворочается что-то постороннее.

Обхватив голову руками, Жимми упал на колени. Из носа на песок упала капелька крови, затем перед глазами поплыл пунцовый туман. Борясь с уплывающим сознанием, он дёрнулся всем телом, пытаясь побороть накатившую слабость, и выкрикнул:

– Я понял, это всё ты! Это ты роешься в моей голове. Ты пытаешься меня подчинить. Не выйдет!

– Я тебя подчинил, ещё когда ты прятался в шахте.

– Нет! Я всё решал сам!

– Длинная нить даёт иллюзию свободы. Длина её определяется целью. Ты не оставляешь мне выбора.

– Выбора... – эхом повторил, уронив на грудь голову, Жимми. – Даби говорил: выбора нет... Голос разума тих, но будет услышан... С какого расстояния подстрелили... Синедрион несёт обывателям истину... – он запнулся, с удивлением прислушиваясь к собственной бессвязной речи, и снова заговорил: – Не опоздай на проповедь, сынок... Ром не хотел, но я заставил. То, что знают двое, – уже не тайна...

Он замолчал, будто вспоминая, как они с Ромом пробирались в репозитарий, потом тяжело поднялся, отряхнул с коленей песок и поднял голову к небу. Ветер играл рваными плащами туч, синее солнце плыло сквозь них размытым диском. Жимми долго глядел на тусклый диск невидящим взглядом, потом задумчиво спросил:

– Ты, кажется, о чём-то говорил, Аяк?

– Здесь мы уже ничего не найдём. Все тайны там, под Куполом.

– Да, да... Купол. Ты говорил, что все ответы скрыты под Куполом. Нам нужен вездеход. Четвёртую шахту посещают чаще всего. Идём, я знаю, как его добыть.

Глава десятая

Ждать у четвёртой шахты пришлось недолго. Лишь только тусклый диск над горизонтом возвестил о начале синего цикла, со стороны едва различимой округлой вершины Купола показалось тёмное пятно. Ветер неожиданно стих, и вздымаемая вездеходом пыль долго летела за ним навязчивым облаком. Прежде разгуливающие по пустыне вихри песка исчезли, открыв глазам дальние дали. Ненадолго над сцепкой из вездехода и бункера завис шар, но, когда вездеход подъехал к шахте, отстал. Жимми с Аяком спрятались за каменной грядой, недалеко от вырытого входа, однако бугристая спина нунина то и дело выглядывала наружу.

– Если тебя заметят, то, не раздумывая, пустят в ход боярд, – предупредил Жимми.

Аяк ответил утробным гулом, и цвет его тела подстроился под грязный цвет камней.

– Ты не перестаёшь удивлять.

Но в голосе Жимми не прозвучало ни единой нотки удивления. Говорил он внятно, но монотонно и без обычного задора.

– Делай только то, что я говорю. Если окажется, что вездеходом управляет мой отец, я не хочу, чтобы он увидел нас вместе.

Аяк спорить не стал.

«А что я буду делать, если действительно приедет мой отец? – задумался Жимми. – Выйду и скажу, что хочу провезти под Купол нунина, и поэтому нам нужен его вездеход?».

Незавидная складывалась ситуация. Но то, что они обязательно должны проникнуть в репозитарий, у Жимми не вызывало никакого сомнения. Эта мысль сидела в голове гвоздём, с которым не справиться и не выдернуть.

Вездеход подъехал к шахте и, не останавливаясь, сделал резкий разворот, уверенно поставив бункер прямо напротив входа. Так же ловко он втолкнул его в тоннель, не сделав гусеницами ни одного лишнего движения. У Жимми защемило в груди – немногие могли так управлять вездеходом. И в числе этих немногих был его отец. Прозрачный колпак кабины поднялся вверх, на броню выбрался оператор бура, и у Жимми отлегло от сердца. Это был не Сиг. Единственный из операторов, кто надевал в шахту каску, был тихоня Мартин. Тихий, но упрямый. За это его поднимали на смех – если произойдёт обвал, лёгкий пластиковый шлем не спасёт даже от угольной пыли, – но Мартин упорно продолжал его надевать и никогда не изменял своей привычке. Он спрыгнул с вездехода и, положив на плечо бур, протиснулся в щель между бункером и стеной шахты. Теперь Мартин будет занят надолго. Водитель не показывался, и Жимми, обойдя вездеход с не видимой для него стороны, направился к кабине, по пути стараясь вспомнить, с кем в паре работает Мартин. Последний раз он видел их вместе с невзрачным и всегда всего боявшимся, таким же молчуном, как и Мартин, водителем Фредом. Жимми представил, как Фред испугается, увидев его, заглянувшего в кабину, и невольно улыбнулся. В том, чтобы пугать других, тоже была своя прелесть. Подчас перекошенное страхом лицо – лучшее лекарство от скуки. Одно время Жимми мечтал напугать Даби, подсунув, когда тот привычно протянет руку погладить его по голове, лапу от учебного нунина. Но, как назло, стоило наставнику рассмотреть подслеповатым взглядом, что перед ним находится именно Жимми, как он тут же отдёргивал уже протянутую ладонь, вовремя вспоминая сорванную проповедь. С тех пор личная неприязнь всегда спасала наставника от неожиданного конфуза. Это было так недавно и так давно...

Пригнувшись под бортом, Жимми прошёл вдоль кабины к открытому колпаку и резко встал. Он был готов увидеть Фреда, но теперь замер в недоумении. Водитель вездехода ожидал его увидеть ещё меньше, поэтому, подняв голову, и вовсе потерял дар речи. Они так и застыли, глядя друг на друга, пока один из них не опомнился первым.

– Жимми?

– Яркий Свифт? Наставник, вы?

– Ну, уже не Яркий и не наставник, – горько прозвучало в ответ. – Теперь я, как видишь, всего лишь водитель Свифт. Жимми, неужели это ты? Но как?.. Тебя искали во всех модулях! Проверяли даже пустоты в шлюзах с кабелями. Но никому и в голову не могло прийти, что ты способен бежать за Купол. Это же верная... Жимми, как ты выжил? Ведь с твоего побега прошло уже столько циклов!..

– Это оказалось не так уж и сложно. Жизнь в пустыне не так страшна, как о ней говорят на проповедях. Но и вас, наставник, как вижу, не пощадила карающая рука Синедриона? Вам не простили моего побега?

Для Жимми Яркий Свифт оставался умнейшим и самым уважаемым из всех наставников, и назвать его водителем не поворачивался язык. Он был готов услышать в ответ, что причина совсем в другом. Наверняка наставник всё обернёт в шутку. Даже если Яркого Свифта разжаловали за побег Жимми, он никогда не признается и не пожалеет о содеянном. Так требует негласный кодекс чести твёрдых и уверенных в себе людей. А именно таким Жимми и видел наставника. Решительным, стойким и не терпящим компромиссов. Но неожиданно Свифт замялся и опустил глаза.

– Всё очень сложно, Жимми. Прямых доказательств моей вины не нашлось, но меня обвинили в небрежности. Скорее всего, мантии я лишился по совокупности своих проступков, – Яркий Свифт погладил уже начавший отрастать ёжик волос на бритой голове и безнадёжно махнул рукой. – Да всё как-то пошло не так! Твой побег и эти листы...

– Вы их изучили?

– Лучше бы я к ним не прикасался. Сомнения порождают дух бунтарства. А стоит потерять твёрдость, как тут же на пустое место вползёт червь свободомыслия и подточит фундамент истины. Поначалу, изучив листы, я был склонен поверить, что ты прав, но затем идол-наставник убедил меня, что всё это суета и заблуждение.

– Вы отдали листы Науму?

Жимми недоверчиво взглянул в бегающие глаза наставника – с ним ли он сейчас говорит? Куда делся тот Свифт, который так увлечённо рассказывал о жизни за Куполом? Где его тяга к знаниям, которая не нравилась Синедриону, но приводила в восторг Жимми? Где тот отважный наставник, который позволял себе спорить и не соглашаться с любым, кто носил такую же, как и он, мантию? В один миг Яркий Свифт вдруг потускнел, осунулся, и, казалось, сжавшись в кресле, он даже уменьшился в размерах. Заметив осуждающий взгляд Жимми, Свифт недовольно произнёс:

– Не забывай, я был избранным наставником! А если наставник в чём-либо сомневается, то обязан поделиться своими сомнениями с идол-наставником. Это логично и правильно, ибо кому доверить свои колебания, как не идол-наставнику? Мы с ним долго говорили, и он открыл мне тайну твоих листов. Впрочем, и тайны там никакой не было. Всё очень просто. Это была всего лишь проверка набивки информации на пробных листах. Мы тоже иногда так делали, когда вносили изменения в листы летописи пролонгации. Набирали, что в голову взбредёт. Так и здесь – когда-то давно испытывали ввод информации на оборудовании, которого уже давно нет. Листы потому и убрали подальше с глаз, чтобы не вносили путаницу. В это объяснение я верю куда охотней, чем в твою бунтарскую теорию о гибели нашей общины. Я сказал идол-наставнику, что считаю твои фантазии глупостью, но увы, уже успел подорвать к себе доверие. Сомнения в истине ни для кого не проходят безнаказанно. И, как видишь, вот результат – я водитель вездехода, а мою мантию отдадут другому. И ты ещё спрашиваешь, есть ли в этом твоя вина?

– Уверен, что если вернуть время назад, вы бы уже не совершили такую непростительную ошибку, вставив в дверь ногу, – горько усмехнулся Жимми. Он окинул взглядом кабину, разыскивая боярд. Тяжёлый ствол с зауженным раструбом висел за сиденьем оператора и был ближе к Жимми, чем к Свифту. – Я был уверен, что те листы изменят вашу жизнь, но не думал, что таким образом. Хочу вам кое-кого показать.

– Ты не один?

– Нет. Его зовут Аяк. Только прошу вас, не сделайте ещё одну глупость. Не пытайтесь бежать, и уж тем более – вспоминать о боярде. Он такого не простит, и наказание будет куда страшнее, чем рычаги вездехода вместо мантии.

– Жимми, ты меня пугаешь, – оглянулся по сторонам Свифт. – Я тебя не узнаю. Ты выглядишь каким-то неестественным. Это пустыня повлияла на тебя таким странным образом? Где же...

Бывший наставник, а ныне водитель вездехода Свифт осёкся на полуслове, с ужасом наблюдая, как рядом с головой Жимми под колпак кабины вползло щупальце с розовыми присосками, за ним показалась клешня, а затем две головы – одна усеянная десятком сетчатых глаз, другая человеческая, слегка повёрнутая в сторону и неуклюже повисшая на короткой шее. Нет, мысли бежать у него не было. Ни бежать, ни стрелять из боярда. Мысли отсутствовали напрочь, как таковые. Свифт просто смотрел на переползающее через борт существо, в одно мгновение превратившись в каменное изваяние.

– Его зовут Аяк, – напомнил Жимми, но наставник так и не пришёл в себя.

Ужас крепко держал Свифта за горло, напрочь лишив дара речи.

– Глаза вас не подвели – это нунин. Вы меня слышите? Можете поговорить с ним. Спросите что-нибудь. Он вам ответит не хуже Наума, но, в отличие от идол-наставника, Аяк не умеет врать.

Нет, бывший наставник явно не хотел ни говорить, ни спрашивать. Тогда Жимми помахал ладонью у него перед лицом и щёлкнул пальцами, призывая отвести взгляд от Аяка и прислушаться наконец к нему.

– Очнитесь. Не делайте глупостей, и вам ничего не будет грозить. То, что нунины едят обывателей, – полная чушь! Как и то, что вам наврал о листах Наум. Вы с лёгкостью поверили в его ложь, боясь потерять мантию и отказавшись признать очевидную правду. Потеря мантии вас сломала, а вот мне терять нечего.

Тяжёлое, наполовину взобравшееся на броню тело Аяка издало утробный гул, и тогда Свифт вздрогнул. Часто заморгал, дёрнул щекой, и Жимми догадался, что ещё немного, и он полностью придёт в себя.

– Жалею, что придётся доказать свою правоту таким способом, но другого у меня нет. Мы вместе проникнем в репозитарий, и вы сами убедитесь, что идол-наставник может врать, как бы дико это ни звучало. И делает он это намеренно.

– В репозитарий? – переспросил Свифт, и Жимми обрадовался, что разум наконец к нему вернулся.

– На нижний, заваленный уровень.

– Ты хочешь провезти нунина под Купол в репозитарий? – недоверчиво переспросил Свифт.

– Без него там делать нечего. Только Аяк способен во всём разобраться.

– Нунина под Купол? Жимми, ты в своём уме? Это невозможно!

– Отчего же? Вездеход откроет нам путь сквозь оболочку, а наши с вами руки – дверь в репозитарий.

– Нет! Ни ты, ни я этого не сделаем. Это правило у нас с тобой в крови! «Не подвергни опасности общину, не провези нунина под Купол» – это самый важный приказ, который издавался Синедрионом за всё время существования общины!

– Уверен, вы сможете его нарушить. А помогут вам Аяк и его аргументы. Он говорит, что самое ценное у нас – это жизнь. Вы тоже изменились, водитель Свифт, как и я. Все мы меняемся. Всего лишь потерей мантии Наум сломал вас, превратив из убеждённого наставника в затравленного водителя вездехода. При этом вашей жизни ничего не угрожало. Аяк сломает вас ещё легче. На этот раз речь пойдёт как раз о потере вашей бесценной жизни. Не изображайте из себя спасителя общины. Вы уже не тот – переступив через себя однажды, ещё раз переступить куда проще. Тем более вы уже не наставник, а для водителя Свифта, думаю, нет такого приказа, который стоил бы его жизни.

– Жимми, в своём ли ты уме? И ты ли это? Что с тобой происходит? Одумайся! Ты мне угрожаешь?

– Не я. Взгляните на это щупальце. Первое, что бросается в глаза, – присоски. Но они – не самое страшное, хотя могут раздавить камень. Взгляните лучше вот сюда. Вот этот ряд мелких шипов вдоль щупальца разрежет тот же камень так же легко, как мы с вами порвём пищевой пакет. И это я ещё не рассказал о клешне. А раздавить человека Аяку куда проще, чем камень. Он не задумываясь сделает это, если поймёт, что от вас нет рациональной пользы. Прагматизм для него превыше всего. Так что постарайтесь быть ему полезным. А единственная от вас польза – репозитарий. Так что нам пора, водитель Свифт. Мы спрячемся в генераторном отсеке, а вы приведёте вездеход ко входу в репозитарий. Я мог бы и сам, но обыватели под Куполом должны видеть за рычагами вас.

– Жимми, но ты же понимаешь, что это вовсе не так просто, – Свифт, не отводя глаз, наблюдал за покачивающейся на уровне головы клешнёй и, боясь разозлить нунина, заговорил шёпотом: – Если вездеход отклонится от маршрута к репозитарию, на это сразу же обратят внимание, – и вдруг он увидел, как ему показалось, спасительный ход. – И потом, как я объясню это Мартину? Жимми, не все проблемы решаются запугиванием. Мартин упрям, и в то же время всегда следует правилам. Он ни за что не согласится.

Не проронив ни звука, Аяк сполз с брони и исчез. Свифт не смог скрыть облегчённого вздоха, вытер вспотевший лоб, но потом заволновался:

– Куда он?

– В том, что на отклонение с маршрута обратят внимание, вы правы, – проигнорировав вопрос, задумался Жимми. – Дождёмся восхода красного солнца. Хотя под Куполом не виден ни синий, ни красный диск, жизненный уклад общины спланирован именно по их движению. Вам не кажется это странным? Почему мы живём строго по циклам, но даже не видим их смены? Или водителя Свифта такие вопросы уже не интересуют?

Из глубины шахты внезапно раздался истошный крик и так же внезапно стих. Ни один мускул не дрогнул на лице Жимми, но Свифт побледнел и спросил вмиг севшим голосом:

– Что это?

– В период цикла красного солнца дороги будут пусты, – как ни в чём не бывало, монотонно продолжал Жимми. – Обывателям надо восстанавливать силы перед новым рабочим днём. Модули заперты, дороги безлюдны, все спят. На задержавшийся вездеход некому обратить внимание. Решение на поверхности, нужно лишь выстроить логический ряд.

– Я хочу увидеть Мартина! – вдруг вскочил Свифт. – Это он кричал?

– А вы говорите – всё не так просто. Именно простота лежит в основе прогрессивной закономерности. Помню, как часто любил повторять наш Даби: голос истины тих. Он прав. Но он не знал, что именно простота позволяет его услышать.

Свифт не слушал туманные речи Жимми. Он смотрел мимо него, и, напрягая слух, пытался понять, что происходит в шахте. Неожиданно он услышал шум рядом с вездеходом, перегнулся через борт и увидел выползающего из шахты нунина. К одной из присосок окровавленного, закинутого за спину щупальца прилипла каска Мартина. Разглядывая её, Свифт закрылся от света рукой, а проследив за его взглядом, каску заметил и нунин и брезгливо стряхнул её щупальцем. Кувыркаясь, каска прокатилась вдоль гусеницы, и тогда Свифт увидел, что в каске была ещё и голова. Он отпрянул, нервно икнул, рухнул в кресло и, закрыв ладонями лицо, глухо прошептал:

– Он его убил. Твой нунин убил Мартина.

– Вам его жаль? – ничуть не смутившись, спросил Жимми. – А пожалел ли Рома Умарк? Юнг? А вы? Как же хорошо я помню слова избранного наставника Яркого Свифта о казни Рома – «Так надо». Отправить Рома в поглотитель – лишь естественная необходимость. Его атомы пойдут на создание чего-нибудь более полезного, чем запуганный и во всём признавшийся подросток. Так надо! Теперь я возвращаю вам ваши слова. Так надо – хорошее правило для решения всех проблем. Не судите и вы Аяка. У каждой проблемы есть имя и решение. Он всего лишь решил нашу проблему, вашим же способом. А теперь придите в себя, водитель Свифт, вам ещё вести вездеход.

Жимми долго смотрел на страшный предмет у своих ног, потом поднял белую в алых пятнах каску и заглянул внутрь. Расстегнув ремешок, вытряхнул голову Мартина, вытер кровь о брюки комбинезона, пригладил ладонью растрёпанные ветром волосы и, ничуть не смутившись, надел каску себе на голову.

– Кто под Куполом поймёт, что рядом с вами не Мартин? Аяка спрячем в генераторном коробе, я займу место оператора. Так мы не вызовем подозрений. Да и вам спокойней, если я буду рядом. Верно, водитель Свифт? Не захочется выкинуть ещё какую-нибудь неуместную глупость. А в последнее время вы их стали делать слишком часто.

Казалось, Свифт снова был близок к обмороку. Опасаясь делать резкие движения, он покосился на переползающего в кабину и дальше в люк генераторного отсека нунина, потом бросил взгляд на невозмутимое лицо Жимми под съехавшей набок каской. Сейчас он не мог понять, кого ему бояться больше. Пожалуй, подросток с невозмутимым лицом и следами крови от ремешка на подбородке казался страшнее нунина.

Послушно дёрнув вездеход с места, Свифт вытащил из шахты так и не успевший наполниться углём бункер, вжался в кресло и до боли в пальцах стиснул рычаги. Прежде мучившая его потеря мантии теперь казалась такой ничтожной мелочью, о которой даже смешно было вспоминать. В голове навязчиво вертелась одна-единственная мысль: самое ценное – жизнь! Спорить с подобным утверждением не было никакого желания.

Затем затаённый страх Свифта вылился в протяжный вздох:

– Жимми, Жимми, во что ты превратился? Что произошло? Не могу поверить – ты стал заодно с нунином. Сделался чужим. Теперь ты даже понимаешь его лучше, чем меня. Я ведь прав?

Этот несложный вопрос заставил Жимми задуматься. Он давно размышлял над тем, что же всё-таки с ним происходит.

– Не знаю, наставник. Иногда мне кажется, что я с ним, потому что так нужно Аяку. Иногда – нет. Я свободен, потому что сам стремлюсь к правде, а он лишь указывает мне путь. Но понимаю ли я его? Не могу вам ответить. Я понимаю, чего он хочет, но не знаю, зачем ему это. Даже с закрытыми глазами я всегда чувствую, где он. Пусть Аяк скрылся за камнями, я вижу его, но не могу и на мгновение понять, о чём он думает. Я с ним связан, и в то же время нет. Я не знаю, что вам сказать.

– А что будет дальше? Это ты знаешь? Как бы там ни было, но я спас тебя от поглотителя, – несмело напомнил Свифт.

– Я не забыл.

– Я всё сделаю, что тебе надо. А ты спасёшь меня? Ты не отдашь меня своему нунину?

– Он не мой, – уклончиво ответил Жимми. – И это надо не мне. Это надо всем. Там, в глубине репозитария, находится то, что стоит и моей, и вашей жизни. Вы были на пороге открытия, но проявили слабость, чем очень меня разочаровали. Вы могли раскрыть главную тайну нашей общины, но не сделали этого. Кто мы? Что за нами стоит? В чём смысл нашего существования? Неужели эти вопросы превратились для вас в пустой звук? Прежде мы были другими. Мы управляли шарами, передвигали Купол, имели то, что сейчас не можем даже представить. Куда всё это исчезло? Почему исчезло? Вот эти вопросы должны вас волновать. И скоро мы узнаем на них ответы.

Удивительно, но, казалось, эти слова успокоили Свифта. Ещё не осознавая до конца, что происходит, он уже смирился и покорился судьбе. Именно так Жимми и истолковал его молчание. Свифт задумчиво глядел на бегущую к Куполу колею, машинально двигал рычаги, направляя нос вездехода, но мысли его были далеко.

– Это не твои слова, – вдруг произнёс он отчётливо и сухо. – Я помню другого подростка Жимми. Часто наивного, иногда глупого, хотя и очень любознательного. Будь ты прежний Жимми, ты бы сказал, что всё это нужно для спасения общины. Сейчас ты говоришь, как умный Жимми, но чужой.

На ползущий к Куполу вездеход обратил внимание шар. Он вынырнул из туч и, обгоняя, плавно полетел вдоль колеи. Грустно улыбнувшись, Жимми показал на него Свифту.

– Он – дело наших рук. Его создали люди. Говорите – умный, но чужой? Нет, это не чужие знания, они наши. Но мы их растеряли.

Свифт проследил за проплывшим над головой шаром и не поверил:

– Странно... его сделали мы?

– И не только его.

– Откуда ты знаешь?

– Скоро и вы узнаете. А узнав, спасёте общину. Раньше мне казалось, что это сделаю я. Но что-то мне подсказывает, что теперь спасение обывателей станет вашей заботой. Но для этого вам придётся стать выше Наума. Вы вернёте веру в себя, превратитесь в бунтаря и поведёте за собой других. Силы на всё вам дадут знания.

– Из репозитария?

– Из его заваленного яруса. Странно... сейчас, ни с того ни с сего, меня посетило удивительное предчувствие или, скорее, видение. Перед нами пустыня, но сквозь неё я вижу, что всё так и будет. Это ваша миссия, а не моя.

– А ты?

– Себя я не вижу.

– Ты хочешь невозможного. Я не смогу пойти против идол-наставника. Ты не понимаешь. Жимми, это внутри меня.

– Все мы меняемся.

Купол увеличивался в размерах, постепенно заслоняя небо. Когда он уже не вмещался в лобовое стекло кабины, Жимми приказал остановиться.

– Подождём. До восхода красного солнца осталось недолго. Помните ту девчонку с красными глазами?

– Почему ты о ней вспомнил? – удивился Свифт.

– Красное солнце напомнило. Мне пришла в голову одна параллель. Я видел идол-наставника всего один раз, но вы-то встречались чаще?

– Жимми, я тебя не понимаю.

– Нет, вы догадались, к чему я клоню, но не хотите это обсуждать. Даже тень подозрения, брошенная в сторону Наума, претит вашему рассудку. Подсознательно включается внутренний протест. Так было и у меня. Но теперь я свободен и могу говорить, что знаю. Глаза идол-наставника такие же красные, как у девчонки из пустыни. Ещё одна из тайн, которых под Куполом и так уже не счесть.

– Редкая болезнь... – неуверенно начал Свифт.

– Вы сами-то в это верите? На человеческом лице нунина, которого подстрелил мой отец, тоже были красные глаза. Такие же и у Аяка. Пустыня делает их такими. И Наум как-то с ней связан.

– Нет, – возразил Свифт. – Он никогда не покидает модули Синедриона, не говоря уж о Куполе.

– Знаю, – согласился Жимми. – Поговаривают, что идол-наставник вечен.

– Конечно же, нет. Да, он стар, но хороший уход, особое питание, контролируемый труд и отдых делают своё дело. За его здоровьем следит особый наставник.

– Кто?

– Наставник Юнг.

– Юнг?! – удивился Жимми. Присматривающим за здоровьем Наума он мог представить кого угодно, но только не главного обвинителя Синедриона.

– Так говорят.

Тусклый свет померк, и наступил период короткой тьмы между синим и красным днём. Лицо Свифта угадывалось с трудом, и Жимми сдвинул кресло оператора ближе к водительскому. Ему вдруг показалось, что бритая голова Свифта вновь скрыта под капюшоном мантии, на лице неуловимо блуждает ироничная улыбка отмеченного наставника, знающего наперёд ответы на все вопросы, а в глазах, как прежде, – теплота и безграничное доверие. В душе Жимми появилось странное чувство, тоскливое и светлое одновременно.

– Наставник! – произнёс он вдохновенно, потянувшись Свифту навстречу, и как в тот раз, когда столкнулся с ним в лабиринтах энергетических модулей, привычно прикусил палец. – А помните, как вы застали нас с Ромом по дороге в репозитарий? Вы ведь догадались, куда мы идём? Подыграли мне с вездеходом, но знали, что я веду Рома совсем не туда!

– Вовсе нет. Я знал, что тебе скоро на выезд за углём, и был уверен, что ты захочешь похвастаться. Для подростков это обычное дело.

– Да... – разочарованно вздохнул Жимми. – Все мы меняемся... – На этот раз в незамысловатую фразу он постарался вложить куда больше смысла. – Красный рассвет наступил. Ведите вездеход, водитель Свифт.

В розовом сумеречном мареве Купол снова двинулся навстречу и вскоре поглотил бронированное рыло вездехода, обволакивая его, открывая проход и вытесняя воздух наружу.

«Всё как всегда, – запоздало с грустью вспомнил Жимми. – Я опять забыл задержать дыхание». Воспоминание было настолько ярким, что на этот раз, покосившись на водительское кресло, вместо Свифта он явственно представил за рычагами отца. Дорога между модулей с отчётливо вдавленной колеёй казалась совершенно пустой, но Свифт опасливо наклонился к нему и попросил:

– Я сейчас открою кабину и пригнусь, я всегда так делаю, но и ты пригнись и не высовывайся.

– Мой отец тоже всегда открывал кабину, – улыбнулся Жимми, тут же раскусив нехитрую уловку Свифта. – Как только заезжал под Купол, так сразу и открывал. Наверное, чтобы поскорее избавиться от Сига. А ещё переброситься парой фраз со встречными. Но мы открывать не будем. Да и встречных никого нет. А выставить вас вместо Сига не входит в наши с Аяком планы. Да и в ваши тоже.

Свифт сделал вид, что не понял намёка, и как бы между прочим заметил:

– Твой отец уже не водитель.

– Что с ним? – резко спросил Жимми.

– Переведён на работу под Куполом. Ваш оператор рассказал, что Грил знал о твоём с ним родстве и никому не доложил.

– Сиг всегда хотел пересесть на его место, – вздохнул Жимми. – Он был уверен, что Синедрион не простит даже такую мелочь.

– Синедрион ничего не прощает, – теперь Свифт постарался наполнить эту привычную фразу глубинным смыслом. – Если станет известно о нём, – он кивнул в сторону генераторного отсека, – нам даже не дадут наставника последнего слова. Нам ничего не дадут. Умарк может направить жертву в поглотитель головой вперёд, чтобы не мучилась, а может – ногами. Уверен, мучения нам обеспечены.

От Жимми не ускользнуло, что под Куполом Свифт стал гораздо разговорчивей и уверенней. Он заподозрил, что бывший наставник может попытаться бежать, и закрыл колпак кабины на дополнительный стопор, затем демонстративно переложил боярд на колени.

– А выстрелишь? – перехватил его недвусмысленное движение Свифт.

– Не сомневайтесь.

– Не сомневаюсь, – Свифт мрачно вздохнул и до упора сдвинул рычаг. – Я теперь ни в чём не сомневаюсь. Чтобы открыть репозитарий, двоим посетителям надо приложить ладони...

– Знаю.

– Да, конечно, – вспомнил Свифт. – А не мог бы твой нунин подождать нас в вездеходе? Я не против, если ты так настаиваешь, порыться в старых летописях, но, Жимми, его присутствие приводит меня в ужас.

– Всё решает Аяк, а не я и не вы. И предупреждаю: если вам кажется, что он через люк нас не слышит, то вы ошибаетесь. Как подъедем, вездеход поставьте бункером в сторону поглотителя. Если там будет дежурный наставник, закроете ему обзор. После того, как откроем дверь репозитария, подождёте с Аяком внутри, а я оттащу бункер ближе к поглотителю. Всё должно быть похоже на то, что вы привели вездеход и, никого не встретив, бежали в панике куда глаза глядят. Свалите всё на нервный срыв. Позже вы придёте в себя и явитесь к Синедриону, чтобы рассказать, как на вас напал нунин. Именно так всё и представите. Вы потеряли оператора, но чудом спаслись сами и сберегли вездеход. В доказательство предъявите каску Мартина.

– Всё продумал... – недовольно покосился на боярд Свифт. – Для обычного обывателя ты слишком умён и решителен. Решителен, жесток и не в меру сообразителен. Тебя таким сделал нунин? Каким образом он тебя изменил? Как он это смог? Что нужно сделать с обывателем, чтобы он завёз под Купол нунина? Ответь мне, Жимми, не молчи! – Свифтом неожиданно овладел гнев. – Откуда он взялся? Где ты его нашёл?

Звезда под Куполом горела белым ярким светом, в котором от жилых модулей падали резкие длинные тени. Они пересекали такие же тёмные и длинные угольные полосы от бункеров на пустынной дороге, и казалось, что вездеход ползёт по квадратным колодцам, до краёв наполненных песком. Жимми глядел, как чёрные квадраты исчезают под стальным носом вездехода, и задумчиво поглаживал боярд. Он уже догадался, отчего Свифт вдруг стал так болтлив. Тот болтал без умолку и будто случайно подталкивал кресло к левой стороне пульта. Там, под рычагом замка бункера, находилась кнопка аварийного подъёма колпака. В случае аварии она разблокирует все замки и стопоры. Жимми оторвал взгляд от дороги и посмотрел на словно невзначай уже протянутую под пульт руку бывшего наставника. «А смогу ли я выстрелить?» – задался вопросом Жимми. И вдруг почувствовал, что сможет. Раньше не смог бы, а сейчас – не раздумывая.

– Это будет ещё одна ваша глупость, – холодно заметил он, лениво поигрывая пальцами по матовому стволу. – Поберегите себя для общины.

Свифт осёкся и больше попыток сбежать не делал. Он всё понял и молча вёл вездеход, не отвлекаясь от дороги и вздрагивая, когда за спиной, в тесном коробе, шумно ворочался Аяк. Проехав мимо входа в поглотитель, он заметил, что дежурный наставник не вышел навстречу. Видимо, так поздно их уже никто не ждал. Удивительно, но всё складывалось в пользу назревающего преступления. До последнего момента Свифт надеялся, что им что-нибудь помешает, но, как назло, всё происходило до странности гладко. Петляя между жилых модулей, он втайне надеялся на неожиданную встречу с кем-нибудь из поздних обывателей. Кто-нибудь через стекло узнает Жимми, даже в каске Мартина, заподозрит неладное и поднимет тревогу. Модули остались позади, но им так никто и не встретился. Потом, когда проезжали рядом с полушариями энергетических модулей, Свифт надеялся наткнуться на работающих наставников. И опять никого! Будто кто-то умышленно расчистил дорогу.

В репозитарий, к летописям пролонгации, Свифт обычно входил с лёгким волнением. За спиной всегда стоял идол-наставник, и его взгляд жёг спину. Сейчас же всё прошло обыденно и просто. Они с Жимми приложили ладони к углублениям в стене, запустили нунина, затем вошли сами. Потом Свифт и нунин немного подождали, пока Жимми отведёт вездеход от входа, и затворили дверь. Словно делали это каждый день. «Переступив через себя однажды, – вспомнилась Свифту фраза Жимми, – второй раз переступить проще». И впрямь проще, мысленно согласился он и покорно двинулся вперёд, иногда оглядываясь на приноравливающегося к скользкому полу нунина. Вскоре под округлым сводом вспыхнуло предупреждающее табло: «Если тайну знают двое – это уже не тайна!», и грудь Свифта сдавило недоброе предчувствие. Ещё одно преступление в череде уже им совершённых. Но для Жимми табло всего лишь было чётким ориентиром. Он встал под ним, вспоминая, как шёл с Ромом в прошлый раз, и свернул с главного прохода. Удовлетворённо кивнул, выйдя к следующему запрещающему табло, вспыхнувшему ещё ярче прежнего, и повёл своих спутников в тоннель, ведущий в тёмный провал. Разгоняя мрак, в руках Жимми вспыхнул фонарь, и тогда Свифт, вспомнив о своём, принялся судорожно рыться в карманах комбинезона.

Выстроившись в ряд, все трое медленно шли вперёд, а тесный ход становился всё уже и уже, и вскоре ползущий замыкающим Аяк с трудом протискивался, стирая бока о каменные стены. Перед завалом Жимми пропустил его вперёд и навёл на него луч фонаря, предоставив возможность и Свифту понаблюдать за предстоящими трансформациями нунина. Как и тогда, под землёй, выбираясь из норы с экранами, Аяк втянул все выступающие части тела, превращаясь в обтекаемый кокон с торчащими наружу когтями. Затем он протиснулся в щель под потолком и заворочался, отчего грунт посыпался вниз по обе стороны барьера, а узкий тоннель заполнился пылью. Вскоре Аяк исчез в образовавшейся норе. Глядя на потрясённого Свифта, Жимми не удержался от замечания:

– Согласен – впечатляет. Будь у нас с Ромом такая возможность, я бы не ограничился теми листами. Я бы вытащил пару ящиков.

Свифт заглянул в проём вслед нунину, посветил туда фонарём и удивлённо спросил:

– Завал – не миф? Во всех этих коробах – листы? Сколько их?

– Много. Бедняга Ром не дал мне сосчитать.

Горы хаотично сваленных железных коробок подпирали низкий потолок и исчезали в глубине, куда не доходил луч света. Аяк не стал ждать спутников, вывалил содержимое одного из ящиков на землю и, расположившись громоздким телом на других, проворно водил по листам щупальцем. Освещение ему не требовалось, и пока Свифт пробирался через завал, нунин уже взялся за следующую коробку. Последним в туннель заполз Жимми, осторожно поднял первый попавшийся лист и поднёс к фонарю.

– В каждом из них – нить к новому открытию. Как же долго я об этом мечтал! Чтобы никто не мешал и не подгонял. Приступим, наставник. Но прежде чем взять в руки это сокровище, отбросьте навязанные вам догмы и взгляните на него глазами новорождённого.

Свифт встал рядом с Жимми, неуверенно открыл ближайший ящик, покосился на Аяка и еле слышно спросил:

– А что ищет он?

– Точку исхода, – к его удивлению, ему ответил сам нунин.

– Точку?.. – не понял Свифт.

– Векторный базис координат. Лидер-точку. Ту, откуда вы прибыли.

Жимми и Свифт непонимающе переглянулись.

– Кто прибыл? – уточнил Жимми.

Но Аяк, как прежде уже делал не раз, замкнулся в себе и молчал, будто ничего не слышал. Он рывком переворачивал очередной ящик, стремительно перебирал щупальцем листы и отбрасывал в сторону. Затем брался за следующий. Жимми уже знал: настаивать бесполезно, захочет – сам скажет. Он, в свою очередь, потянул к себе ближайший ящик.

Первый лист, который попался ему в руки, был приказ командира Лео Винтера о назначении поисковых сейсмологических групп. Куда-то пойти, что-то найти. Жимми невольно поморщился, чувствуя себя, как в прошлый раз, слепым и беспомощным. Перевернув лист, он и вовсе растерялся. Сверху донизу шли ряды бессмысленных цифр. Но тут ему на помощь пришёл Аяк:

– Оставь. Взгляни лучше на это.

И пододвинул к нему ящик, ничем не отличающийся от других. Всё его содержимое состояло из протоколов то ли бесед, то ли споров. Кто-то скрупулёзно записывал каждое слово двух собеседников, но из их дебатов Жимми тоже мало что понял.

– Что это? – спросил он Аяка.

– Начало раскола, – не отрываясь от своих изысканий, ответил нунин.

Тогда Жимми повесил фонарь над головой и принялся поочерёдно подносить листы к яркому конусу света, вчитываясь в каждое слово. Свифт подсел к нему, догадавшись, что, если эту информацию порекомендовал нунин, она того стоила.

Первое, что попалось на глаза, – длинный и пространный доклад психобиолога. Некий Шон Мичил раскладывал по пунктам скрытую опасность окружающей среды для жизни доминиона. Он убеждал невидимых собеседников, что выбор места для заселения оказался ошибочным и безответственным. Его оппонент яростно оспаривал каждый его довод. Даже за официальной сухостью фраз ощущался накал спора. От Жимми не укрылось, что неизвестный летописец позволил себе записать несколько фраз психобиолога, в которых тот обзывал оппонента лжецом и неучем. Это был генетик Дэр Финнеган. Он тоже не оставался в долгу и сравнивал Шона Мичила с заурядным селекционером, который способен лишь посеять семена, загубив половину на корню. Странным казался этот диспут. Странным и непонятным. Жимми так и сказал Аяку. Аяк на этот раз ответил без задержки, но ответ внёс не слишком много ясности.

– У тебя в руках последние записи. Больше не будет. Поменяв несколько мест, не добившись приемлемого результата и потеряв объединяющего лидера, доминион раскололся.

– Кто раскололся? Это ты нашёл в листах?

– Я это видел.

Свифт и Жимми посмотрели друг на друга и, как по команде, положили листы обратно в ящик. Они уже догадались, что сами мало что смогут понять, и лучше послушать того, кто был всему свидетелем, раз уж такое стало возможным.

– Как это случилось? – первым решился спросить Свифт.

– Большие потери в особях, нерациональная растрата ресурсов, отсутствие объединяющей цели – всё это поставило перед вами два выхода: проявить биологическую гибкость или взять курс на тотальную изоляцию. И у одного, и у другого пути оказалось достаточно сторонников, чтобы надеяться на успех и двигаться каждому своим путём.

– Давно это было? – постепенно начиная обо всём догадываться, спросил Жимми.

– Ты – восемнадцатое поколение.

– Это невозможно! – не сдержался Свифт. – Если это было так давно, он не мог этого видеть. Твой Аяк врёт!

Жимми приложил палец к губам:

– Тише, наставник. Я вас предупреждал: отбросьте навязанные вам догмы. Он не может врать. Скажи, Аяк, а объединяющим лидером был командир Лео Винтер?

– Да, но он погиб.

– Ты это тоже видел?

– Это я нашёл в ваших записях. Причина его гибели неизвестна, но следствием стало появление новых лидеров.

– Шона Мичела и Дэра Финнегана? – на этот раз осенило Свифта.

– Верно. И каждый повёл часть общины своим путём. Произошёл большой раздел, где одним достался хранимый в Инкубаторе генетический материал, другим – энергетический стержень. Вокруг него и образовалось новое поселение.

– Поглотитель! – взволнованно воскликнул Жимми. – Он говорит о поглотителе и нашем Куполе! Это и есть тотальная изоляция от внешнего мира. А что стало с другими? Аяк, что значит «биологическая гибкость»?

– То, что свойственно всякой жизни, но не дано вам. Однако ваш Дэр Финнеган нашёл способ видоизменять процесс на генетическом уровне, приспосабливая организм к новым условиям. Он понял причину гибели ваших клеток под воздействием внешней среды и трансформировал их, подняв на новый уровень, позволяющий применять биологическую гибкость и сохранять жизнь. То, что поначалу выглядело невозможным, со временем оказалось приемлемым. Так возник клан перерожденцев.

Рассказывая о Финнегане и биологических клетках, Аяк без остановки выворачивал ящики, проводил щупальцем по листам, отбрасывал пустой, переворачивал новый, до тех пор, пока не осталось ни одного неизученного ящика. Тогда глухая человеческая речь вдруг стихла, и из недр его тела раздался тихий рокот, плавно переходящий в вибрирующий гул. Уже не раз слыхавший подобные звуки Жимми догадался, что Аяк чем-то недоволен.

– Ты нашёл то, что искал? Ту точку?

– Нет.

– Может, поискать ещё? – Жимми оглянулся, обведя лучом фонаря горы пластиковых листов, а вместе с ними и возвышающегося на них нунина. – В таком беспорядке запросто можно что-то пропустить. Мы с наставником поможем.

– Координат нет, потому что их никогда не было. Я ошибся. Не учёл ваш нелогичный метод мышления, иррациональный подход к решению очевидных задач и примитивный коллективный разум. Ваша лидер-планета не оставила вам права на возврат. Теперь мне ясно, почему я до сих пор не смог ничего найти. Ни здесь, ни в транспортном дрифте. Вопрос перенаселения решался односторонне, исходя из расчёта статистического процента выживания, и без возможности возвращения в исходную точку. Уходим.

– Но... – неуверенно начал Жимми. – А как же мы?.. Ты опять меня торопишь! Мы с наставником только начали!

– Вы уже узнали достаточно. Осталось осмыслить.

– Я понял! – Свифт, до этого, казалось, не слышавший их, вдруг выпрямился. Он держал в руках стопку листов, радостно потрясая ими в воздухе. – «Заветы Винта»! Жимми, вспомни главу двадцать четвёртую, совет третий: «Ветер извне несёт трансформацию. Или примите его, или отрицайте». Это и есть отсылка к тем двум вариантам, которые привели к разделению или, как он говорит, расколу. Но мы этот совет трактовали как требование ничего не пропускать под Купол, даже воздух. Синедрион объявил его отравленным!

– Скорее всего, в первоначальном варианте всё звучало не так! – прикусив палец, Жимми тоже вспомнил этот совет и взволнованно подхватил идею Свифта, даже подражая ему в интонациях. Он грубо прервал наставника, но, словно извиняясь за это, попытался дальше развить его мысль. – Если бесплотный Винт, как я раньше и предполагал, и есть командир Лео Винтер, то он бы выражался не так. В записях его слова – это чёткие команды и приказы, а не расплывчатые советы. Их извратили позже, оставив лишь лёгкий налёт от прежних распоряжений. Наверное, они шли вразрез с нашей жизнью. Но если всё это так, то мы и есть потомки тех, кто пошёл за Шоном Мичелом. Ушли под Купол и замкнулись от внешнего мира. Однако что стало с теми, кто отправился за Дэром Финнеганом? Аяк, тебе и это известно? Ты куда?

Жимми так увлёкся развиваемой им теорией и разматыванием вдруг поддавшегося запутанного клубка, что не заметил, как нунин уже оказался у входа.

– Уходим, – повторил Аяк.

– Нет, ты погоди. Так нельзя! Ты должен помочь нам с наставником во всём разобраться. К чему привёл раскол? Что произошло со второй половиной здешних обитателей? Это ты можешь нам объяснить?

– Я вам всё сказал. Даже больше, чем достаточно.

Больше не задерживаясь, Аяк исчез в вырытом им проходе, и Жимми сдался.

– Идёмте, наставник. Я уже знаю – сейчас лучше подождать, а позже мы ещё услышим от него много чего интересного. Наберёмся терпения.

– Невероятно! – Свифт послушно встал, бросив свои листы в общую кучу. – Он сам всё видел. Сколько же он прожил? Жимми, тебе это известно?

– Нет. Иногда мне кажется, что об Аяке я знаю лишь то, что он сам мне позволяет. Но это немного.

Выбравшись из туннеля, Жимми побрёл на сухой звук цокающих когтей и треск роговых панцирных сегментов. Аяк ушёл уже далеко, и им со Свифтом пришлось торопливо двигаться по гулкому коридору, ориентируясь на вспыхивающие при их приближении табло и уже знакомые углы на резких поворотах. Догнали они нунина уже у выхода. Ожидая их, Аяк снова превратился в неподвижное изваяние, перекрыв собой две трети прохода и мешая подойти к двери. Жимми осторожно протиснулся мимо него, вжавшись в стену, и вложил ладонь в углубление, ожидая, когда с другой стороны двери то же самое сделает Свифт. Дверь на короткое время отъехала в сторону, чтобы, выдержав интервал, вскоре вернуться на место. Жимми приготовился спрыгнуть на ту сторону, но, к его удивлению, за дверью не оказалось привычного белого сияния звезды. Матовый свет из репозитария падал на небольшой клочок песка у входа, но всё остальное исчезло за непроницаемой стеной тьмы.

– Что случилось? – спросил Жимми.

– Так иногда бывает, – ответил Свифт, хотя для него это тоже оказалось неожиданностью.

Они стояли на пороге модуля, закрывая собой проём двери и озадаченно разглядывая собственные вытянутые тени. Что делать дальше, не знали ни Жимми, ни Свифт.

«Бывает», – хотел согласиться Жимми, чтобы заполнить невольную паузу, но вдруг что-то изменилось. Не дрогнула ни тьма, ни застывший воздух, но что-то было уже не так. Затем, словно вспышка, пришло озарение – изменились продолговатые тени. Они брали начало от их с наставником ног, обутых в ботинки водителей вездеходов, тянулись далеко вперёд, но что-то с ними не вязалось. Тень Жимми лежала на песке всё так же: с опущенными вдоль тела руками, и в этом не было ничего необычного, но вот тень Свифта... Она почему-то была без головы. Потрясённый Жимми обернулся к наставнику, но у настоящего его тела с головой было всё в порядке. Свифт же, казалось, не замечал частичной потери тени и смотрел туда, где, по его предположению, должен был находиться вездеход. А дальше Жимми скорее интуитивно почувствовал, чем увидел глазами, взлетающее над головами Аяка щупальце. Оно напряглось, свернувшись в кольцо, и через мгновение должно было метнуться туда, где стоял Свифт, ещё с головой.

– Нет! – Жимми бросился вперёд, закрывая наставника.

Он столкнул его с выступа модуля и раскинул руки в стороны, закрывая собой дверной проём.

– Нет, Аяк, нет! Наставник, бегите! Аяк, ты не сделаешь этого!

Ещё не понимая, что произошло, Свифт спрыгнул вниз, едва устояв на ногах, прижался спиной к невидимой стене и медленно двинулся вдоль модуля репозитария, исчезая и сливаясь с внезапной темнотой. Но Жимми знал, что мрак Аяку не помеха. Не опуская рук, он обернулся ко всё ещё занесённому щупальцу и взмолился дрожащим голосом:

– Аяк, так нельзя. Ты не должен так поступать!

– Он нам больше не нужен.

Если бы мимика человеческого лица нунина не вводила Жимми в заблуждение внезапными переменами выражения и нервными подёргиваниями мышц, – он мог бы поспорить, что в красных глазах Аяка застыла растерянность. Это было что-то новое, и Жимми ухватился за собственное открытие, как за спасительную нить.

– Аяк, нельзя убивать человека только потому, что он уже не нужен! Теперь Свифт нужен общине! Он пойдёт своей дорогой и поведёт всех за собой. Он нужен другим, и теперь в этом его предназначение, его логический путь. Рациональный ряд, если хочешь.

Переведя дух, Жимми выглянул в дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Наставник уже достиг следующего модуля и, казалось, был в безопасности.

– Не всё определяется полезностью и бесполезностью! Нельзя распоряжаться жизнью, измеряя её ценность ценностью собственных целей. Ты меня понимаешь?

Аяк молчал. Не издавая ни членораздельных звуков, ни утробного рокота нунина.

– Не верю, чтобы ты меня не понял. Каждый из нас для чего-то нужен. У каждого своё предназначение. Теперь я это точно знаю. Даже бедняга Ром прожил свою короткую жизнь лишь для того, чтобы открыть вот эту дверь и изменить мою жизнь и жизни других. Ты скажешь, что он лишь звено в цепи логических событий? Но кто мог ему помешать прервать эту цепь? Прояви он тогда твёрдость, и всё бы пошло иначе. Я бы уже, наверное, водил свой вездеход, всё бы шло своим чередом, и Ром остался жив. И у наставника Свифта тоже своё предназначение. Он не должен валяться обезглавленный на песке только потому, что он больше тебе не нужен. Не должен, потому что ещё не выполнил своё главное предназначение. В том, что он будет делать дальше, нет пользы для нас с тобой, это верно, но есть огромное значение для других.

Шаги затихли. Теперь наставник уже был недосягаем. Аяк продолжал стоять каменным изваянием, и тогда Жимми шумно выдохнул.

– Идём, Аяк. Где-то там стоянка вездеходов. Если ты их видишь, покажи, куда идти. Звезду могут включить в любой момент, и тогда мы окажемся в незавидном положении. Не думаю, что твой панцирь устоит против плазменного плевка боярда. А про меня уж и говорить нечего.

Жимми спрыгнул с края модуля, подождал, когда сползёт Аяк, и, прежде чем дверь встала на место, повернулся лицом ко входу в поглотитель. Падавший из репозитария свет исчез, тьма окутала всё вокруг, и тогда Жимми, протянув руку, нащупал твёрдую спину Аяка.

– Ты не переживай, – произнёс он с виноватыми нотками в голосе. – Я знаю, что делать. Сейчас мы найдём вездеход, но не тот, на котором приехали, а другой. Я вывезу нас за Купол, потом мы снова поищем твою векторную точку. Если долго искать, то обязательно найдёшь. Я это точно знаю. Один раз я потерял разъём от блокировки генератора. А без него вездеход не сдвинется с места. Думал, отец меня убьёт. А оказалось – он застрял между нашими с Сигом креслами, – Жимми натянуто засмеялся, почувствовав, как Аяк медленно сдвинулся с места и пошёл в сторону поглотителя. – А в другой раз...

Он готов был болтать без умолку, только бы не напоминать о Свифте. Чем закончится его выходка, Жимми не знал, но о спасении наставника не жалел. В нём укрепилась уверенность, что сейчас он сделал что-то очень важное в своей жизни. Возможно, выполнил самое главное своё предназначение. Аяк молчал, но его молчание Жимми не смущало.

– ...в другой раз я спутал свой пищевой пакет с пакетом Сига и съел сначала его, а потом, когда понял, что ошибся, то съел и свой, – весело признался он, прислушиваясь к собственным шагам. Хруст песка исчез, теперь звук сменился на шорох твёрдого покрытия, а значит, Аяк знал, куда вёл. – Сиг искал пакет по всей кабине. А отец предположил, что он его забыл в шахте. Но мы уже отъехали от неё, и отец Грил предложил Сигу сходить забрать его, а мы должны были подождать, не выходя из вездехода. Сиг струсил. Решил, что в шахту уже мог забраться нунин, и струсил. Но теперь я уверен, что отец обо всём догадался. Он также знал, что Сиг ни за что не выйдет из кабины. Отец не сказал мне ни слова, но поделился с Сигом своим пакетом. Тогда я надеялся, что он ни о чём не догадался. Но теперь уверен – он всё знал. Аяк, а у нунина есть отец?

Неожиданно щупальце гибко легло на плечо Жимми и мягко, но сильно толкнуло его на что-то твёрдое. Рука скользнула по гладкому листу металла, нащупала лестницу, затем стеклянный блистер. Аяк безошибочно нашёл спрятанный в броне стопор, и Жимми услышал шипение открывающейся кабины. Вслед за кабиной проснулся двигатель, призывно вспыхнула приборная доска, тихо скрипнули задетые лапами рычаги.

– Сбросим бункер и сразу поедем, – пообещал Жимми, забираясь в водительское кресло. Кажется, за спасение наставника его всё же простили. Во всяком случае, пока. – Когда звезда не горит, все вездеходы стоят. Если кто-то увидит вспыхнувший прожектор, представляю, как он испугается. А потом Синедрион голову сломает, гадая, куда исчез вездеход.

Вездеход привычно тряхнуло вперёд-назад, и Жимми плавно заехал в колею, ведущую к выходу из Купола.

– Аяк, ты так быстро просматривал листы, – он вновь попытался завязать разговор, покосившись на расположившегося за креслами нунина. Верхняя часть его тела заняла всё свободное пространство за креслами, нижняя скрылась в люке генераторного короба. – Ты так много чего можешь, – не дождавшись реакции, Жимми перешёл к беззастенчивой лести. – Никто, даже избранный наставник, не смог бы так быстро разобраться в тех листах.

Но Аяк продолжал молчать. Тогда замолчал и Жимми. Он не заметил, задерживал ли нунин дыхание, но проследить, как всегда, забыл.

После тьмы под Куполом сияние красного солнца показалось сочным, насквозь пропитанным тёплыми красками. Его окружал ореол багровых туч. Через кабину перепрыгнул подхваченный ветром куст комиллы, затем рядом промчалась спираль вихря – кажется, назревала песчаная буря. Переждать её лучше было под защитой вездехода, но Аяк шумно заворочался, явно собираясь выбраться наружу. Вглядываясь в горизонт, Жимми привстал с кресла. Чтобы точно определить, откуда дует ветер, нужно отъехать подальше от Купола. Под его стенами песок вращался во всех направлениях и скорее наматывал круги, чем двигался в какую-то определённую сторону.

– Нам стоит переждать в кабине, – заметил Жимми.

Стеснённый спинками кресел и узкими бортами вездехода, Аяк недовольно встряхнулся всем телом, но открывать блистер не стал. В этом тоже было что-то новое. Прежде он Жимми не слушал и всегда делал по-своему. Вскоре мелкие вихри слились в один песчаный хоровод, чтобы затем превратиться в непроницаемую стену, плотную, но невысокую, не закрывающую ползущих над головой туч. Вездеход начало покачивать, однако, встав в кабине в полный рост, можно было заметить, что дальше от Купола стена становится тоньше и светлее. А ещё можно было увидеть шар. Он не плыл, как обычно, под облаками, а висел на одном месте, борясь с атакующим его ветром.

– Что он мог увидеть в таком хаосе? – машинально спросил вслух Жимми. – Разве что ему интересна сама буря... Аяк, шар может заинтересоваться вихрями песка?

Аяк не ответил, но другого от него Жимми и не ждал. На всём пути от репозитария нунин не проронил ни слова.

– Долго висит, – произнёс Жимми, не заметив, как, сам того не желая, направил нос вездехода в сторону шара. – Может, там что-то есть? – продолжал он разговаривать сам с собой. – Никто без света звезды и в такую бурю за углём не выедет, добытчиков угля там быть не может, но ведь он нам помог найти ту девчонку с красными глазами... – Неожиданно Жимми задумался, затем предположил: – Аяк, а нет ли связи между песчаной бурей и погасшей звездой? Что ты на это скажешь?

Аяк ничего не сказал. Но Жимми такая мысль понравилась.

– Звезда гаснет очень редко. И бури случаются редко. Есть, есть какая-то связь.

Вездеход послушно полз, удаляясь от Купола, и постепенно песчаная стена становилась всё прозрачнее. В ней появились дыры, в которые проглядывали волны только что наметённых барханов, оголились прежде скрытые камни, да беспокойно метались всё те же неугомонные кусты комиллы.

#Они ненадолго появлялись из ниоткуда, вращались, подпрыгивали, кувыркались, проносясь над кабиной, и так же быстро улетали в никуда. Всюду беспокойный хаос, непрекращающееся суматошное движение всего и вся, да втягивающий в свой круговорот всё, что только смог сорвать с места, завывающий ветер. Пересекающие под острым углом курс вездехода две идеально прочерченные линии на песке показались в этом беспорядке брошенным стихии вызовом. Пустыня торопилась их уничтожить и уже скрыла резкие углы и вмятины от стальных траков, но прямота линий была красноречива.

– Следы вездехода, – Жимми в изумлении уставился на упрямые контуры. – Аяк, это следы вездехода! Откуда?

Он прижался лицом к стеклу, поворачивая рычаги в сторону едва видимой колеи.

– Они совсем свежие! Если бы их оставил кто-то до начала бури, от них давно бы ничего не осталось. Странно...

Но на этом странности не закончились. Направив вездеход вдоль следов, Жимми с удивлением заметил, что теперь обвешанный стальными плитами нос вездехода устремлён точно на зависший вдалеке шар. Чтобы не сбиться с пути, он решил въехать гусеницами в оставленную колею, но вскоре понял, что не может этого сделать. Обычно водители так и поступали – заезжали в след проехавшего перед ними вездехода и давали возможность своему ползти путём наименьшего сопротивления. Но сейчас такой номер не прошёл. Присмотревшись, Жимми быстро догадался, в чём причина, и от волнения его зубы сами собой прикусили палец.

– Аяк, это следы не наших вездеходов! Я не могу в них въехать, потому что они уже. Гораздо уже! Так не бывает – все вездеходы оставляют одинаковую колею!

– На причину необходимо взглянуть, – произнёс вдруг Аяк, и успевший привыкнуть к его молчанию Жимми удивлённо оглянулся.

– О... тебя это тоже заинтересовало? Взглянуть хотелось бы, – согласился он. – Только как бы не сбиться с пути в такой буре. Следы уже едва видны. Но если предположить, что шар висит над чужим вездеходом, то я смогу выехать к нему, даже не видя следов.

Пробиваясь сквозь песчаные вихри, вездеход подбирался к шару всё ближе и ближе. Увеличивающийся в размерах шар упрямо висел над одним и тем же местом, не снижаясь и не исчезая в тучах. Но когда до загадочного места осталось совсем немного, их вездеход тоже попал в его поле зрения. Тёмный диск с идеально гладкой и блестящей поверхностью медленно поплыл им навстречу. Жимми ненадолго поднял голову, взглянул на зависшую над вездеходом сферу и снова прижался лицом к блистеру. В пролетающих перед глазами волнах песка он искал неизвестный вездеход. Следы уже исчезли, но если он не ошибся в предположении относительно шара, то мимо проехать уже просто не мог. Здесь ветер был не так силён, как у Купола, и нет-нет, да возникали прорехи в завесе песка, открывающие пустыню впереди по курсу на пару десятков метров. И снова всё те же барханы, камни да сорванная с корнем комилла. Они появлялись, исчезали, затем снова появлялись, но всё это было не то. Неожиданно Жимми дёрнул оба рычага, и вездеход резко встал. Вжатый инерцией в спинки кресел Аяк издал недовольный рык и заворочался, выбирая новую удобную позу. Вместо оправданий Жимми ткнул пальцем в стекло, где стоял чужой вездеход.

Он то пропадал в рыжих тучах песка, то снова появлялся, открывая обтекаемые и совсем не характерные для обычного вездехода формы. Несмотря на ветер, крохотная кабина была открытой и явно одноместной, гусеницы – узкими, треки – без загребающих песок рёбер. Неизвестный вездеход стоял к ним задней частью, и Жимми обратил внимание, что у него нет зацепа для угольного бункера. Да и будь зацеп, с такими размерами он не смог бы сдвинуть бункер с места.

– Не вылезать мне из поглотителя по десять раз за цикл, если это не вездеход идол-наставника! – внезапно догадался Жимми. – Почти такой же, как о нём рассказывали. Не алый – это как раз враки, – но и не чёрный, как наш. Он покрашен под цвет песка. Хитро. Если бы я не уткнулся в него носом, то точно бы не заметил и проехал мимо. Но если так, где-то здесь должен быть и сам Наум.

Жимми распахнул кабину и, едва не задохнувшись от ударившего в лицо порыва ветра, выбрался на броню. Прикрывая ладонью глаза, он перебежал к соседнему вездеходу и заглянул в кабину. Она оказалась пуста, но в узком кресле лежал взведённый боярд. Тогда Жимми присел и, спрятавшись за гусеницей от летевшего по воздуху песка, огляделся вокруг. В щель между траками он увидел невозмутимо вышагивающие лапы Аяка. Казалось, буря нунину нипочём – тот подошёл к вездеходу и, привлекая щупальцем внимание Жимми, указал в центр песчаной круговерти.

Поначалу тёмный и неподвижный предмет, с трудом различимый сквозь рыжую мглу, Жимми принял за крупный камень. Но затем различил сгорбленную спину сидящего на корточках человека. Тот был полностью поглощён своим занятием и, не поднимая головы, сосредоточенно рылся в песке. Одет он был в широкую развевающуюся мантию с затянутыми на рукавах ремнями и такие же непроницаемые для песка и ветра шаровары. Голову обтягивал капюшон. Глаза защищали плотно прилегающие выпуклые очки. По узкой спине и хрупкому телосложению Жимми понял, что это не идол-наставник. Закрываясь от ветра рукавом комбинезона, он подошёл к согнутому силуэту сзади, заглянул через плечо, но его по-прежнему не замечали. Одной рукой незнакомец придерживал порывавшийся улететь круглый куст комиллы, в другой сжимал короткую лопату, которой пытался добраться до её корня. Наконец это ему удалось – он отрубил корень от куста, отряхнул от песка, и, не глядя, забросил в сумку на спине. Сумка была уже плотно набита корнями, и под её тяжестью сгибалась шея, через которую был перекинут ремень. Справившись с этим кустом, незнакомец отпустил его на волю ветра и оглянулся в поисках следующего. Ещё мгновение – и он бы увидел Жимми, но Жимми его опередил. Примерившись, он крепко схватил удерживаемый завязками на подбородке капюшон и резко дёрнул его на себя, явив миру идеально выбритую голову.

– Наставник Юнг! – Жимми узнал главного обвинителя даже за закрывающими половину лица очками. – Это, конечно же, вы.

Юнг испуганно шарахнулся в сторону и, опрокинувшись навзничь, распластался на песке. Попытался встать, но снова рухнул. За нависающей над ним фигурой Жимми он разглядел #Аяка. Ветер мешал Юнгу говорить, но не мешал всё видеть и слышать.

– Собираете корни?

В ответ Юнг часто закивал и, перебирая локтями, попытался отползти.

– Так вот зачем гасили звезду, – подражая ему, покивал Жимми. – Убрали с пути всех обывателей, загасили звезду – и всё для того, чтобы наставник Юнг выехал из-под Купола незамеченным. В такую бурю никто не поедет за углём, да и ненужные следы быстро исчезнут. У вас хороший вездеход, но его выдаёт колея. Сказать по совести, я в него не верил. Но, оказывается, иногда стоит прислушиваться к водительским байкам. И для чего всё это? Ради сумки корней комиллы?

Глядевший за спину Жимми Юнг снова закивал, но на этот раз заискивающе и не пытаясь скрыть читавшийся в глазах ужас.

– Так что же в них такого ценного? Для кого вы их собирали, наставник?

Юнг попытался ответить, но подвело скованное страхом горло, да и ветер швырнул в рот песок. Однако Жимми прочёл ответ по губам.

– Для идол-наставника? Это для него? Да-да, всё верно, как же я забыл! Ведь вы тот, кто отвечает за его здоровье. Вы кормите Наума корнями?

В ответ Юнг отрицательно замотал головой и постарался что-то ответить. Но на этот раз Жимми его не понял. Он встал рядом с наставником на колени и склонился ухом к его губам.

– Зачем Науму корни?

– Раствор... это для настойки... сложная формула.

– Кажется, теперь я понимаю. Идол-наставник не похож на обывателей и других наставников. Он – загадка общины. Это настойка даёт ему здоровье, силы и долгую жизнь?

Отрицать этого Юнг не стал, но, словно боясь выдать главную тайну, на сей раз не кивнул, а лишь на мгновение прикрыл глаза.

– Очень долгую?

– Он пережил не одно поколение обывателей. – В этот момент Аяк расположился рядом с Юнгом с другой стороны, и это неожиданно развязало тому язык. – Жимми? Тебя ведь зовут Жимми? Видишь, я тебя вспомнил! Ты тот подросток, что забрался в репозитарий. Поверь, в тот раз я лишь исполнял волю идол-наставника. Это он потребовал твоей казни. Тогда твой поступок даже не выносили на совет Синедриона. Это не я выносил тебе приговор, точнее, не я один. Но я готов тебе помочь. Скажи, что тебе нужно, и я всё сделаю. Только не убивай меня.

– Вижу, узнали, но речь сейчас не обо мне. Судя по вашему виду, Наум не делится долголетием с другими?

– Формула известна только ему.

– Но это означает, что вы прожили не так много циклов, как идол-наставник, и привозите ему корни не так давно? До вас были другие?

– Да. А до них ещё и ещё. Сколько нас было таких, я не знаю.

Жимми вдруг осенила догадка, и он улыбнулся.

– А не был ли в их числе Чёрный Мал?

– И он тоже. Мал, как и я, был одним из самых приближённых и доверенных наставников.

– После очередного выезда он не вернулся, и, чтобы объяснить его исчезновение, из него сделали отважного охотника на нунинов. Изворотливости Наума можно только удивляться. Но что я вижу, наставник, вы напуганы и дрожите? Страх вас не отпускает? За моей спиной вы видите нунина и гадаете, откуда он взялся и что будет дальше? Понимаете, что сбежать не удастся, и лихорадочно ищете выход? Я вам помогу. Несмотря на страх, наставник, в ваших глазах я вижу одно желание, которое сильнее остальных – желание жить. Ведь правду говорят, что чем больше забираешь чужих жизней, тем сильнее ценишь свою собственную? Хотите выжить? Понимаю и помогу. Я дам вам возможность уйти, если вы вспомните имя подростка, которого приговорили к поглотителю вместе со мной. Скажите, как его звали, и возвращайтесь под Купол.

– Имя? – вначале Юнг растерялся, затем сделал первую попытку угадать, заглядывая Жимми в глаза. Не найдя в них подсказки, он снова впился взглядом в нунина. За всё время наставник не спросил о нём ни разу, но отвести от него глаз не мог. – Тим? Нет? Тогда Пристли? Тоже нет? Жимми, я не могу помнить всех, кому выношу приговор. Тебя я не забыл лишь потому, что идол-наставник никогда не приходил в такую ярость, как в тот раз, когда узнал, что ты посмел забраться на запретный уровень. Такого ведь не было даже на его памяти. Прости, но все бунтари, которые были раньше, рядом с тобой сразу превратились в безвинных обывателей. Как такое не запомнить? Но тот подросток, что был рядом с тобой, – он ведь ничего из себя не представлял. Кажется, он много говорил, рыдал, но как его звали?.. Хотя подожди... кажется, Ллойд? Нет? Сейчас, сейчас я вспомню!

– Не вспомните.

Жимми тяжело поднялся и, не оборачиваясь, пошёл сквозь взлетевшее из-под ног песчаное облако.

– Аяк, – уходя, он слегка хлопнул нунина по шершавому боку. – Он нам не нужен. Он никому не нужен.

Ветер словно начал выдыхаться и уже не швырял песок в лицо, а вяло перекатывал его волнами от одного бархана к другому. Шар всё так же висел над головой, словно боялся упустить любое, даже мимолётное движение Жимми. Вот он идёт к вездеходу, откидывает лестницу, забирается в кабину, фонарь не закрывает, ждёт Аяка. А вот усаживается в кресло и меланхолично, с безграничным безразличием на лице, машет рукой. Скорее жест усталости, чем приветствия. Жест в никуда, потому что увидеть его некому. Но шар не оценил его стараний и неожиданно отлетел в сторону. Теперь он переключился на приближающегося Аяка. Нунин перебрался через борт, неуклюже толкнул кресло, зацепил лапой подлокотник, но Жимми намеренно отвернулся, чтобы случайно не увидеть на его щупальце кровь Юнга. Он дождался, когда возня за спиной стихнет, закрыл кабину и, ничего не говоря и не спрашивая, толкнул рычаг хода вперёд. Лишь бы уехать подальше от этого места, постараться всё забыть, расслабиться в чуть покачивающемся кресле и ни о чём не думать. Забыть о репозитарии, Куполе, Юнге. Забыть обо всём, что прежде вызывало интерес, но отобрало все силы. Потому что вот он – всемогущий рациональный ряд в действии: один ответ превращается в десятки вопросов. Да плевать на этот ряд, поскорее бы забыть и о нём... В голове всё смешалось, рассыпалось на сотни фрагментов и потеряло смысл. Плевать на наставников, Наума, раскол, поглотитель и таинственные корни комиллы. Эта борьба бесконечна, и победить в ней невозможно. Невозможно соединить все фрагменты в одну понятную картину – не хватает ни сил, ни разума. Он узнал так много и в тоже время ничего.

Жимми устало закрыл глаза, откинул спинку кресла, придавив клешню Аяка, сделал вид, что не заметил его недовольства и попытался от всего отрешиться. Однако это оказалось не так просто. Внезапно нахлынули видения, сменяющие друг друга с частотой ударов метронома. Чтобы разглядывать их, не требовались глаза. Жимми лежал, погрузившись в пустоту, а они появлялись и исчезали, и не было им конца. Лица людей, знакомых и незнакомых. В мантиях, комбинезонах и необычных красных одеждах, похожих на одежду девчонки из пустыни. Появился Купол, затем какие-то странные существа.

– Это нунины? – неожиданно спросил Жимми вслух и вдруг понял, словно видел их уже сотню раз, что так оно и есть. – Нунины... их очень много. Среди них я вижу людей.

Потом люди исчезли и появились искривлённые кусты, похожие на кусты комиллы, но гораздо выше и пышнее. Жимми уже открыл рот, чтобы задать вопрос, но вдруг понял, что уже знает ответ: сейчас перед ним раскинулся во всю ширь Красный лес.

– Аяк, я догадался, это ты мне помогаешь, – улыбнулся он, не открывая глаз. – Я не мог этого знать. Зачем я это вижу?

И вдруг тучи разверзлись. Огромная серая глыба вывалилась из тёмного неба и плавно опустилась далеко в пустыне. Если бы она опустилась ближе, то закрыла бы весь горизонт. От её размеров у Жимми перехватило дыхание. Словно наяву он видел, как оседают взлетевшие в облака клубы песка, а затем появляются люди. Очень много людей. Их число перебороло впечатление от размеров серой глыбы. Но это видение продолжалось недолго и, задрожав, растаяло, словно не выдержало покачивания медленно ползущего вездехода.

– Что это было?

Вопрос остался без ответа, Жимми уже хотел открыть глаза, но внезапно в голове возник непонятный термин – «прибытие».

– Прибытие?

И тогда Жимми закрыл глаза плотнее, словно боясь упустить главное. Забрезжило предчувствие, что ещё немного, и фрагменты всё же сольются в единое полотно.

– Я понимаю, – прошептал он, боясь спугнуть вдруг пришедшую догадку. – Ты поделил всё на этапы. Следующий этап – раскол. А что дальше, Аяк? Я вижу людей под Куполом и людей, ушедших в лес. Что они делают? Подожди, я знаю этого человека! Дэр Финнеган! Но как я могу его знать? Аяк, это всё ты? Кажется, я догадываюсь, что они делают. Он поит их соком леса! Люди тоже роют корни! Аяк, объясни, зачем?

Внезапно Жимми уткнулся лицом в колени, обхватив руками голову.

– Вижу, – прошептал он еле слышно, испугавшись собственного вывода. – Они меняются. Не сразу, на протяжении циклов, многие гибнут, но выжившие видоизменяются. Зачем люди это делают? Что происходит?

– Биологическая гибкость, – вдруг отчётливо произнёс Аяк.

– Биологическая гибкость, – как эхо, повторил Жимми.

– Она помогла им сохранить жизнь.

– Ради жизни они были готовы превращаться в нунинов.

– Те, кто не пошёл с ними, называли их кланом перерожденцев, боялись, но вскоре позабыли.

Вот она, собравшаяся воедино картина! Но как же Наум? Что известно ему?

– Немногое, – ответил, прочитав мысли Жимми, Аяк. – Он лишь прикоснулся к понятию гибкости. То, чем он занимается, не способно что-то изменить, но может обновлять клетки его организма.

– Наум принимает сок в малых дозах, – догадался Жимми.

– В рождённых в пустыне корнях, которые ему привозят, его не может быть много. Всего лишь капли.

– Но достаточно, чтобы жить вечно?

– Нет, лишь оттянуть неизбежный процесс.

– Я их тоже ем.

– Не больше, чем для поддержания жизнедеятельности организма.

Жимми с грустью глядел на проплывающую за стеклом пустыню. Открывшиеся тайны не вызывали у него радости. А всё оттого, что он так и не узнал ответа на главный вопрос. Он настойчиво вертел его в голове, в надежде, что Аяк заметит, прочтёт и ответит. Но нунин молчал. И тогда Жимми обернулся, встретился взглядом с глазами на человеческом лице Аяка и задал вопрос в лоб:

– Я всюду послушно следую за тобой. Зачем я тебе?

Ответ последовал после долгой паузы, но всё же прозвучал:

– Скоро всё узнаешь. То, что нам нужно, уже на орбите. Наберись терпения.

Глава первая

– Наберись терпения, – ответил Рэстон с тем высокомерием, которое обычно свойственно пилотам в отношении тех, кого они считают пассажирами.

Ковач недовольно прикусил губу, но промолчал. Он оторвал взгляд от иллюминатора и взглянул на руки Рэстона. Это были худые, слабые руки, очень чувствительные от долгих занятий по управлению кораблём. Затем он взглянул на свои. Руки пилота несомненно отличаются от рук старателя – грубых, покрытых шрамами и мозолями, сильных рук охотника за лацеданом. Но, кажется, Рэстон понял, что время его доминирования подходит к концу, и скоро он всецело будет зависеть от старательских способностей Ковача.

– Дрон только что вошёл в атмосферу, – заметил он миролюбиво после короткой паузы. – Надо дать ему на разведку хотя бы пару оборотов.

Ковач понимающе кивнул, развалился в кресле и вытянул ноги. Теперь он смотрел в затылок пилоту-координатору Парсону. Этот мало чем отличался от своего напарника. Узкие плечи, оттопыренные бледные уши с тонкими прожилками, просвеченные насквозь зелёным светом экранов, сгорбленная спина с выпирающими позвонками, тонкая шея. Работа пилотов не обременена физическим трудом, впрочем, как и особым риском. Что, однако, не мешает им в любой ситуации мнить себя хозяевами положения. Ковач брезгливо фыркнул и перевёл взгляд на следующего члена их собранной на скорую руку компании. Яйцеголовый Бишоп уткнулся в побежавшие по экранам первые данные с дрона, и, казалось, не замечал направленных на него налившихся кровью глаз.

– Эй, умник! – толкнул ногой кресло напротив Ковач. – А ты что скажешь?

– Для обработки информации пока ещё мало данных, – откликнулся Бишоп.

– Так обрабатывай!

– Я этим и занимаюсь, мистер Ковач.

Мучимый бездельем Ковач хотел съязвить что-нибудь по поводу его бесполезных занятий, но ничего умного в голову не пришло, и он тяжело вздохнул. Если Рэстона и Парсона он ещё кое-как терпел, понимая их значимость для экспедиции, то Бишопа считал откровенным шарлатаном. Непонятно, где его разыскал Ландер, а главное – зачем? Зачем в экспедиции за лацеданом нужен желторотый учёный умник, тем более ничем особенным не отличившийся, и взятый только потому, что ему там чего-то взбрело в голову. Зачем пытаться изменить то, что и так уже неплохо отработано? Лично Ковач предпочитал искать лацедан как обычно, по старинке – разведывая ещё не посещённые планеты и скрупулёзно исследуя атмосферу, затем грунт, искать, молиться богам удачи, – а там, глядишь, и отыщутся бесценные граммы. Всё просто. Старатель – прежде всего человек удачи! А если нет у тебя удачи, то и нечего тебе делать среди старателей. Там, где лацедан, науке места нет – только везение. Однако Ландер неожиданно изменил этому правилу, и Ковач нехотя смирился.

Теперь он окинул взглядом всех вместе. Казалось, любой из них занят делом, но Ковач догадывался, что это далеко не так. Повисшее молчание яснее всего говорило о том, что у них в головах. Каждый думал о своём, то есть практически об одном и том же – о лацедане. Лацедан... было ли более сильное и важное слово по обе стороны разбросанной по Галактике Ассоциации? Нет. Лацедан правил всем. Он был единственным мерилом статуса и богатства, предметом вожделения и стремления. Открытый всего лишь сто лет назад, он полностью перевернул жизнь человечества. Всё, что прежде было бесценно, превратилось в пыль. Что управляло миром, потеряло смысл. Если когда-то люди открывали новые миры в надежде добыть иссякающие ресурсы или обнаружить новые формы жизни, то теперь их волновал лишь один вопрос – есть ли в новообретённом мире лацедан? Хотя бы десяток грамм, уже достаточных, чтобы окупить экспедицию. Возможно, мечта человечества о бессмертии так бы и осталась мечтой, если бы не был открыт всё тот же, ласкающий слух любого жителя Ассоциации, бесценный лацедан. Он творил чудеса с человеческими клетками, создавал новые органы взамен износившихся, менял генетику. Лечил, омолаживал, улучшал, делал человеческое тело совершенным. К этому стремились все, но лацедановое бессмертие доступно было немногим. И полетели за волшебными граммами в далёкие закоулки Галактики старатели всех мастей и способностей. От нищих, на изношенных потрёпанных кораблях, искателей приключений, до знающих себе цену опытных пилотов, видавших столько миров Ассоциации, сколько видит фермер кочанов капусты на собственном поле.

Однако так было не всегда. Директория Объединённой Ассоциации вскоре быстро поняла, что огромные богатства проходят мимо её контроля, и наложила санкции на поиск лацедана, оставив право добычи лишь нескольким своим компаниям. Но, как часто бывает, запрет лишь пробудил притворяющийся спящим феномен человечества – интерес к запретному плоду. Ватаги старателей, раслетающихся по Галактике со скоростью гравитационных волн, только множились. Но теперь редкие счастливчики сбывали лацедан не на биржах Ассоциации, а на теневых рынках. И, к собственному удивлению, неожиданно заметили, что так даже гораздо выгоднее. Спохватившись, Директория грозила, вводила драконовские наказания, но изменить уже ничего не могла. Выпущенный из бутылки джинн возвращаться обратно не желал и, почувствовав свободу, лишь набирал силу.

Задумавшись, Ковач машинально сунул руку в карман и достал крохотную капсулу с лацедановой закисью. Ещё одно доказательство того, что у чего-либо ценного всегда найдётся множество не менее ценных производных. Вставив капсулу в прижатую ко рту маску, он закрыл глаза и глубоко затянулся. Потянув носом лёгкий оранжевый пар, Рэстон с Парсоном удивлённо переглянулись, затем как по команде обернулись. По лбу Ковача побежала крупная капля пота, лицо растянулось в кривой ухмылке, да и сам он как-то весь скособочился и обмяк в кресле.

– Ты нашёл не лучшее время, – недовольно заметил Рэстон. – Ковач, я тебе говорю!

Из последующей тишины и отсутствующего выражения на лице Ковача было ясно, что в его мозгу не шевельнулось ни единой мысли.

– Оставь, – махнул рукой Парсон. – Он тебя не слышит.

– Укуренный ублюдок, – прошипел Рэстон. – Парсон, ты знаешь, сколько стоит такая закисная капсула?

– Уверен, она у него некондиционная. Купил перегон закиси, чтобы пускать пыль в глаза.

– Точно перегон, – подогнав ладонью к носу пар, успокоился Рэстон. – Толковая закись потянет на целое состояние. Я бы поверил, что Ландер может себе такое позволить, но только не этот оборванец Ковач.

– Да, Ландер может, – тоскливо взглянул на дверь закрытой каюты Парсон. – Этот много чего может.

Тесная рубка управления разведывательного корабля «Призма» не могла похвастать удобствами, так как рассчитана была на экипаж всего из двух человек. Впрочем, и внешне корабль мало чем напоминал призму, а скорее походил на срощенные под разными углами цилиндры, сцепленные в одном монолите ободом колеса гравитационного ускорителя. Но так уж повелось, что разведывательным кораблям данного класса присваивались имена геометрических фигур. Вот и перебирали всю геометрию в поисках ещё не использованного названия. Назначением таких крохотных кораблей был дальний галактический глубинный поиск с минимальным расходом энергии и таким же минимальным комфортом. Рядом с крохотной рубкой находилась всего одна каюта. Пилотам-разведчикам полагалось отдыхать по очереди. Но сейчас на протяжении всего полёта каюту занимал организатор, спонсор и босс экспедиции – мистер Ландер. Остальные четыре члена команды ютились в креслах центра управления. Такова была цена за незаметность для ищеек Ассоциации, а случись быть обнаруженными, то и за возможность удрать и остаться безнаказанными. Подобные качества кораблей быстро пришлись по душе пилотам, которые были не в ладах с законом, ну и, как водится, старателям. Эти-то уж точно никогда с законом не бывали на короткой ноге.

– Я всё слышу, – вдруг произнёс Ковач, не открывая глаз.

Парсон не сдержал ехидную улыбку и подмигнул Рэстону: мол, я же тебе говорил – подделка.

– Какого чёрта мы делаем у этой дыры? – вдруг заёрзал Ковач, устраиваясь поудобней в кресле. Глаза его так и не открылись, и Рэстон с Парсоном справедливо решили, что он сейчас снова отключится.

– Ищем лацедан, мистер Ковач, – вдруг не к месту напомнил о себе Бишоп.

Его замечание неожиданно вывело Ковача из спячки. Он желчно двинул мощными челюстями, тусклым взглядом отыскал съёжившегося в кресле Бишопа и, встряхнув головой, произнёс хрипло, едва сдерживая кашель:

– А ты знаешь, умник, что такое – «ищем лацедан»?

– Это то, чем мы сейчас занимаемся! – внезапно закусил удила Бишоп, чем очень удивил Рэстона и Парсона.

– Нет, яйцеголовый, – ухмыльнулся робкому бунту Ковач. – Ты сейчас занимаешься чем угодно, но только не старательством. Я скажу, что ты делаешь. В данный момент ты выбрасываешь деньги Ландера в забортный вакуум. На его месте я бы вышвырнул и тебя следом.

– Пути науки иногда не сразу приводят к желаемому результату, – принялся заранее оправдываться Бишоп. – Нужны исследования, накопленный опыт. Часто путь исследователя приводит к ошибкам. Возможно, и я ошибаюсь. Мы для того и прилетели в эту систему, чтобы подтвердить или опровергнуть мою гипотезу.

– Вот как? – в мутных глазах Ковача появился интерес. – А я был уверен, что мы прилетели за лацеданом. Но мы, оказывается, всего лишь проверяем твою гипотезу. Так знай, умник, если она окажется дерьмовой, то возвращаться мы будем не в такой тесноте. В рубке станет попросторней. Уж я в этом Ландера сумею убедить.

В центре управления повисла тишина. Казалось, на этом так и не разгоревшийся инцидент будет исчерпан. Рэстон с подчёркнутым интересом уставился в поступающие на экраны данные с дрона, Парсон вывел на внутреннюю панель диск скрытой облаками планеты и разглядывал его с таким усердием, словно пытался заглянуть сквозь оболочку, не дожидаясь изображения с дроновских камер. Струхнувший Бишоп прикусил язык и с не меньшим интересом вчитывался в бегущую строку знаков и цифр. Только возбудившийся Ковач не хотел оставлять этот разговор. Его не отпускала обида за то, что его недюжинный опыт старателя предпочли каким-то дурацким теориям возомнившего о себе юнца.

– Скажи мне, умник, – подозрительно миролюбивым голосом начал он, подсаживаясь ближе к Бишопу. – Ты когда-нибудь слышал историю, приключившуюся со старателями на XH-9 системы Гамма Стрельца?

– Нет, – легко купился на провокацию Бишоп. – А что там произошло?

– А вот давай, объясни своей наукой то, что я сейчас расскажу. Так вот, был когда-то старатель по имени Кларк. О таких говорят – удачливый старатель, и каждый хочет такого в свою команду. Ну да ладно. Как-то он случайно наткнулся на XH-9, и зуммер сразу же выдал на планете положительный лацедановый фон. Согласитесь – удача. Другой сотню планет на брюхе перепашет, а на выходе – ноль грамм и соответственно ноль знаков. А этому повезло. Не повезло только в том, что фонил лацедан глубоко в недрах. Одному не осилить. Пришлось набирать команду, снаряжать экспедицию, брать в аренду буровые драги. В общем, собрал ещё девять таких же, как и сам, старателей, скопили средств, и, петляя, чтобы никто не сел на хвост, полетели за богатством. Как вам начало?

Довольный Ковач обратил внимание, что теперь все бросили свои дела и смотрят ему в рот. Бишоп – с нескрываемым интересом, да и Парсон тоже, вот только Рэстон криво ухмылялся, не скрывая иронии. Похоже, эту историю он уже слышал, догадался Ковач.

– Так что объяснить? – спросил Бишоп.

– Что? Ах, ну да. Прилетели, значит, и начали, как обычно, искать фоновые точки. В общем, разбрелись кто куда. Кларк обвешался зуммерами и пошёл, как ему подсказывало чутьё старателя, не на равнину и вдоль ложбин, куда направились остальные, логично думая, что здесь грунт над лацеданом тоньше, – а в горы. Идёт меж камней, ищет тропу, а зуммер набирает силу. Уже не пищит, а гудит в голове. Радуется наш старатель, что правильный путь выбрал. Долю свою подсчитывает. А по договору кто первым тонкое место найдёт, тому она двойная. И уже не идёт наш Кларк, а бежит меж камней. Но тут вдруг видит, что камни какие-то странные. Будто и не камни вовсе, а поработал над ними кто-то. Грани ровные, отшлифованные, углы правильные. Стоят вдоль тропы строгими рядами. Остановился Кларк, понять ничего не может – ведь ему доподлинно известно, что планета необитаема. Да и старателями никогда не посещалась, потому как в сводных каталогах не значится. Пригляделся он к плите, что ближе других, пыль рукавом стёр – и видит на ней надпись. Вроде как имя чьё-то и цифры, на дату похожие. Вгляделся – и точно дата, аккурат исполнена в стандарте времяисчисления Объединённой Ассоциации. И указывает на сегодняшний день. Затем и имя прочёл. Одного из своих старателей. Пошёл к другой плите, а там та же дата, только имя уже другое – их пилота. Идёт вдоль плит да имена читает. Всех девятерых напарников. Осталась в конце тропы последняя, десятая плита. Подошёл – и что, вы думаете, он там прочёл?

– «Кларк»? – предположил Парсон.

– Нет, пустой оказалась плита, – заржал довольный Ковач. – Ничего не было – ни имени, ни даты. Сообразил он тогда, что всё это надгробные плиты. А тут и зуммер вдруг стих. Понял он тогда, что это ловушка, и живыми им с планеты не выбраться. Возвращается к кораблю, еле ноги передвигает от страха, и вдруг видит, что все его старатели целы. Вокруг магнетометров бродят, всё осматривают, вроде как к взлёту готовятся. «Эй, а я?! – кричит Кларк. – Меня забыли!». Подбегает к кораблю, а они его вроде и не замечают. Снаружи всё проверили, внутрь полезли, в креслах места свои занимают. Кларк за ними, и вдруг видит, что кресла-то его и нет. Будто и не было никогда. Тумба с блоками какая-то стоит. А место его было сразу за пилотом. Стал он тогда к нему присматриваться. Что-то не так показалось с лицом пилота. Бледный какой-то и пятнами весь пошёл. Хотел тронуть его за плечо, а рука насквозь прошла.

Ковач внезапно замолчал, деловито порылся в карманах, вытащил уже пустую капсулу, разочарованно осмотрел её со всех сторон и швырнул под кресло. Затем, закрыв глаза, откинулся на спинку. Бишоп удивлённо взглянул на Парсона, тот пожал плечами, и тогда он несмело спросил:

– А дальше что?

– Что? Ты о чём, умник?

– О Кларке.

– Ах, о Кларке. А дальше ничего. Так и летает с ними. Но кто их корабль встретит, тот, считай, – всё! Тому конец. Имя его будет на пустой плите. А за подписанной плитой появится следующая, пустая. Будет ждать другого неудачника. И так до бесконечности.

Бишоп наморщил лоб, почесал длинным пальцем переносицу, потупил взгляд, искоса взглянул на ухмыляющуюся физиономию Ковача и недоверчиво спросил:

– Мистер Ковач, вы всё это выдумали? Поскольку этого не может быть, я осмелюсь спросить – это шутка? Этого не было?

Ковач обиженно насупился, сделал грозное лицо, но вдруг не выдержал и разразился надрывным хохотом.

– Конечно, не было! А что, яйцеголовый, если бы я сказал, что всё это было, ты бы поверил? И куда тогда подевалась бы твоя наука?

– Кретин, – процедил сквозь зубы Парсон.

– А ты не слышал эту байку? – удивился Рэстон. – Это же их, старательская. Придумали, чтоб пугать друг друга, да таких вот, как Бишоп.

Вдруг за их спинами шумно отъехала в сторону дверь пищеблока и оттуда показался дроид-стюард с широким подносом на тонком шесте, заменяющем ему тело и заканчивающемся мягкими эластичными гусеницами. Он аккуратно объехал провокационно вытянутую ногу Ковача и направился к двери каюты. Вёз он закрытый контейнер, сквозь щели источающий аромат разогретой еды. Исчезнув за дверью, через мгновение он появился снова уже без своей ноши и, опять осторожно объехав так и не убранную ногу, скрылся в пищеблоке. Вмиг позабыв о байке Ковача, все безмолвно наблюдали за его точными манёврами среди разбросанных на полу предметов, а когда дверь за стюардом закрылась, Парсон недовольно констатировал:

– Проснулся.

– Угу, – кивнул Рэстон. – Пора бы уже. Мы давно на орбите крутимся, а ему и дела нет.

– Я мистеру Ландеру очень обязан, – вдруг вступился за босса Бишоп, почувствовав общее настроение. – Можно сказать, я его должник.

– Отдашь долг, когда найдёшь лацедан, – парировал Ковач. – А пока ты бесполезный потребитель кислорода. Ты бы спросил у Рэстона, во сколько ему обошлась одна кислородная заправка «Призмы».

– Всё оплатил Ландер, – ответил Рэстон. – Но Ковач прав, Бишоп. Если мы ничего не найдём, ты изрядно опустошишь его счета.

– Да не обнищает ваш Ландер, – вмешался Парсон. – Подозреваю, он может снарядить ещё с десяток таких экспедиций и всё равно не обеднеет. Откуда такое богатство? Я слыхал, что он начинал как обычный старатель. Не знаешь, Рэстон, где он раздобыл такое состояние?

– Не знаю. Всё, что касается Ландера, покрыто туманом.

– Нет там никакого тумана, – развалившись в кресле, со знанием дела произнёс Ковач. – Просто повезло. Да и связи у него есть там, где за лацедан дают больше всего.

– Повезло... связи... – вздохнул Парсон. – Мы вон сколько с Рэстоном летаем, а всё не нажили ни того, ни другого.

– Тут уж как кому, – философски заметил Ковач и, поудобнее располагаясь в кресле, снова собирался погрузиться в дрёму. Но, немного подумав, решил продолжить: – Ландеру действительно повезло. Пролети тогда «Октаэдр» всего в трёх процентах парсека мимо, и всё пошло бы не так. Но удачливые старатели тем и отличаются от неудачников, что не пролетают мимо.

Парсон, мощно наморщив лоб, некоторое время переваривал услышанное, затем рывком развернул кресло к Ковачу.

– Ты хочешь сказать, что знаешь историю восхождения Ландера?

– Знаю.

– Врёшь! Это в тебе ещё закись бродит, или хочешь впарить нам очередную байку?

– Действительно, Ковач, – подключился Рэстон. – Ты, если рассчитываешь набить себе цену, делай это перед Бишопом. А я уже такого навидался, что тебе на три жизни хватит. И если я говорю, что история Ландера покрыта туманом, то это значит, что ничего никому о ней неизвестно. Когда Ландер предложил мне фрахт на «Призму», я сразу навёл о нём справки среди пилотов. Но оказалось, что наводить-то и нечего – никто не имел с ним дел, он нигде не зарегистрирован, не замечен, не значится, но при этом богат, как сенатор Директории!

– В тот раз «Октаэдр» всё-таки с первого раза промахнулся, – словно не слыша, задумчиво произнёс Ковач, закинув руки за голову и уставившись в потолок. – Но напарник Ландера, не вспомню его имени, заметил, что у газового гиганта есть небольшой спутник. Паршивый спутник, с ужасными условиями на поверхности. Минус сто тридцать, сплошь метановые реки и озёра, атмосферное давление на пределе даже для усиленных скафандров. Чтобы посадить такую кроху, как «Октаэдр», пилоту Пирксу ещё пришлось постараться. Кстати, их тоже было пятеро. Максимум, что можно вместить в такую же, как наша, коробку. И все пятеро мечтали о залежах лацедана. Залежей не было, но лацедановый фон всё же пробивался сквозь этот метановый кошмар, хотя и слабо. Но главное, что он был. Несмотря на споры, Ландеру и его напарнику удалось убедить остальных рискнуть. И, как оказалось, не зря. Семьдесят два грамма чистейшего лацедана!

– Семьдесят два грамма?! – засомневался Парсон.

– На два с половиной миллиона знаков.

– Ух! – невольно выдохнул вмиг взмокший Бишоп. – Два с половиной миллиона знаков Ассоциации! Потрясающе!

– Стал бы я вам морочить голову, если бы речь шла о знаках Ассоциации, – хмыкнул Ковач. – Я говорю о земных знаках. Своей чистотой добытый лацедан того стоил. На теневой бирже Ландер за него потребовал именно земные знаки, и ему заплатили!

После его слов в рубке снова повисла гнетущая тишина. Позабыв о потрескивающих импульсах, прибывающих с летающего над планетой дрона, Рэстон, Парсон и Бишоп мысленно пытались представить такое несметное богатство.

– Как делили? – прикинул в уме Рэстон. – Это ж по сколько получилось на каждого из пятерых?

– Двоих.

– Двоих?! – удивился Парсон. – А что стало с остальными?

– Я же говорил, что условия оказались очень паршивыми. Остальные погибли.

– Теперь понятно, откуда у Ландера такое состояние. Удивительно, что он не отошёл от дел, а продолжает искать лацедан. Другой бы на его месте только и делал, что продлял лацеданом собственную жизнь и купался в роскоши. Его напарник, наверное, так и поступил?

– Большая часть доли напарника ушла на отращивание руки, которую он потерял на том долбаном спутнике. Говорят, у него не выдержал скафандр, и замороженная рука отвалилась прямо в рукаве. Но главное, что он остался жив, и кое-чего у него осталось.

– Семьдесят два грамма, – задумался Парсон. – Даже не верится, – он никак не мог простить Ковачу, что, подобно желторотому Бишопу, попался на его байку о ХН-9, и теперь во всём искал подвох. – А не рассказываешь ли ты нам очередную побрехушку?

– Ты бы лучше помолчал, – огрызнулся Ковач. – Не тебе меня ловить за язык. Если бы Рэстон спрашивал о Ландере не у пилотов, а у старателей, ему бы ещё кое-что рассказали.

– Я не новичок в этом деле, и...

Отстаивая честь мундира, Рэстон хотел, в свою очередь, обрушиться на Ковача в защиту Парсона, но внезапно пульт под его руками затрещал громче обычного и, осекшись на полуслове, он уставился на хлынувший валом поток информации. Дрон выдавал её на посты Рэстона и Бишопа, и каждый брал из неё то, что нужно конкретно ему, но реагировал каждый по-разному. Рэстон вдруг потемнел лицом и, склонившись, внимательно следил за вырисовывающейся на панели картинкой. И чем дольше он смотрел, тем сильнее хмурился.

– Что там? – почувствовав неладное, спросил Ковач, но Рэстон предпочёл отмолчаться.

Тогда, заметив, что, в отличие от пилота, начал улыбаться Бишоп, Ковач обернулся к нему:

– А ты чего расплылся, как гейзер на штанах?

В ответ Бишоп расхохотался и, спрятав лицо в ладонях, уткнулся в пульт и затрясся всем телом. Казалось, ещё мгновение, и его охватит истерика.

– Любопытно! – вдруг произнёс, мрачнея, Рэстон.

– Да что там, в конце концов, такое? – не в силах сдерживаться, заёрзал Ковач, заглядывая пилоту через плечо. – Ты можешь объяснить, что происходит?

– Могу. Но сделаю я это при Ландере.

– Что? – опешил Ковач.

Он уставился в пульт Рэкстона, но, ничего не поняв в сложных букетах импульсов, набросился на Бишопа.

– А у тебя чего там творится?

Кое-как справившись с приступом нервного смеха, Бишоп смахнул слёзы, переглянулся с Рэстоном и вдруг окончательно добил Ковача:

– Пожалуй, я тоже сделаю свой доклад при мистере Ландере.

– Да вы что, сговорились все?! Парсон, ты понимаешь хоть что-нибудь?

– Я пропустил что-то интересное?

Вопрос прозвучал тихо, но возымел эффект оглушительного взрыва. В распахнутой двери каюты стоял, сложив на груди руки, мистер Ландер, и со вселенской тоской в синих глазах смотрел поверх голов в видимую только ему безбрежную даль. Зелёное сияние экранов освещало его холёное лицо, он это знал и следил, чтобы его совершенный профиль выглядел выигрышно со всех сторон. Тело, приведённое в идеальное состояние с помощью щедрых лацедановых вмешательств, загораживало дверной проём и так же выгодно подсвечивалось голубым свечением из каюты. Безукоризненный рост, вес, очертания торса, головы, ног – всё по лучшим стандартам последней моды во всех уголках Ассоциации.

– С пробуждением, мистер Ландер! – весело выкрикнул Бишоп, но его старания остались незамеченными.

– Так, что у нас стряслось? Что-то мне подсказывает: есть новости.

– Есть, мистер Ландер, – первым начал Рэстон. – Дрон уже завершил разведку и возвращается на корабль. Но то, что он передал, боюсь, вам не понравится.

– Погоди, Рэстон, – оборвал его Ландер. – По сияющей физиономии Бишопа я вижу, что у него новости получше твоих. Бишоп, не тяни, просто скажи – да или нет?

– Да! Да, мистер Ландер!

– Да... – прошептал Ландер, и вдруг его лицо расплылось в улыбке, сменяя маску невозмутимости выражением блаженства. – Да-а...

– Да?! – вдруг взвился Ковач и, схватив Бишопа за плечи, тряхнул и, притянув его лицо к своему, едва не касаясь его носом, выкрикнул: – Ты сказал – да?

В ответ Бишоп часто закивал и, вдруг расплакавшись, обнял Ковача.

– А они мне не верили! Мне никто не верил.

– Я верил, – и без того мутные глаза Ковача внезапно затянуло влагой, и он погладил Бишопа по голове. – Много?

– Фон хороший, устойчивый.

– Устойчивый! – не отпуская Бишопа, Ковач обернулся к Рэстону и Парсону. – Вы слыхали, он сказал – устойчивый! Ты не ошибся? Его точно много?

– На поверхности лацедан даёт очаговые пятна, но дрон обнаружил его в атмосфере! В ничтожном количестве, но он присутствует в воздухе! Вы можете такое себе представить?

– В атмосфере? – прошептал потрясённый Ковач. – Тогда его действительно очень много. Воет моё чутьё, что будет нам не меньше полусотни грамм.

Он обвёл взглядом каждого и понял, что все ошеломлены не меньше него самого. Прежде хмурое лицо Рэстона расслабилось, и он невольно улыбнулся. Парсон нервно хихикнул. Ландер стоял с закрытыми глазами и плавно покачивал головой, полностью уйдя в себя. «Наверняка уже прикидывает, куда выгодней сбыть лацедан», – опытным глазом оценил его молчание Ковач.

– В атмосфере я встречал лацедан единственный раз, – произнёс он, в свою очередь, вспоминая, где реализовал прошлую добычу. Но было это уже очень давно, да и с ценой он тогда обидно прогадал. – На АЛ-16 Кита мы собрали почти тридцать грамм. То ещё было приключение. Я вам сейчас обязательно расскажу.

Но Ландер не захотел слушать о приключениях Ковача и неожиданно вспомнил о Рэстоне:

– Так что, говоришь, у тебя произошло?

– Да вот... – нервно облизнул губы Рэстон. – Разрешите, я, как положено, сделаю о планете обзорный доклад, а потом кое-что покажу.

– Слушаем, – кивнул, усаживаясь. Ландер.

– Да что там слушать! – вдруг, всплеснув руками, расхохотался Ковач. – Рэстон, на планете есть лацедан, а всё остальное для меня не имеет значения! Покажите старателю Ковачу лацедановое пятно и уйдите в сторону. Всё остальное я сделаю сам. Уверяю вас, на том месте не останется ни одного грамма. Просто ткни пальцем и скажи: Ковач, лацедан! Остальное – не твоё дело!

Рэстон терпеливо выслушал хвастливую старательскую браваду и начал докладывать, выведя на один из экранов сияющий диск:

– Планета из разряда минимальной сложности. Как уже сказал Бишоп, есть атмосфера. По составу близка к стандартной. Отсутствуют пары воды, но в остальном – в допустимых пределах жизнеобеспечения.

– Так нам не придётся работать в скафандрах? – обрадовался Ковач. – Сгодится даже открытый керкер? Так что тебе ещё не так? Что до меня, так я уже обожаю эту планету!

– Ковач, заткнись! – оборвал его Ландер. – Рэстон, продолжай.

– Температура постоянная на всей поверхности, в пределах двадцати – двадцати пяти градусов. Выше у экватора, ниже у полюсов. Объясняется это тем, что нет наклона оси орбиты, соответственно, нет смены времён года. Состав грунта в основном – кварц и диоксид кремния.

– А попонятней? – скривился Ковач.

– Песок и камень. А ещё дрон показал местами пятна флоры. Что удивительно, он не обнаружил ни рек, ни озёр. Нет ни капли воды, но есть растения. Но ещё более странно, что при этом налицо мощный покров облаков. Его толщина – десятки километров, и ни одного разрыва. Весь свой полёт дрон в основном провёл в тучах.

– Это всё, что тебя удивило? – поинтересовался Ландер.

– Нет, – Рэстон сделал паузу, полагая, что наконец-то настало время перейти к главному. – Взгляните сюда.

Он соединил воедино разрозненные экраны на своём пульте в один большой и вывел на него фрагмент изображения планеты. На монотонной серо-рыжей поверхности, словно бельмо на глазу, выделялось идеально круглое чёрное пятно.

– Что это? – не понял Ковач.

– Купол.

– Купол? – холёное лицо Ландера вытянулось. – Нас опередили?

– Не думаю. Купол абсолютно непрозрачен. Ни для зондирующих импульсов, ни для альфа-свечения. Такие уже давно не производятся. Примитивная стержневая система, хотя и вполне надёжная. Всё держится на атомарном стержне, который надо постоянно подпитывать.

– И ты хочешь сказать, что там есть люди? – догадался Парсон.

– Возможно.

– Так нас всё-таки опередили? – Ландер сжал кулаки и, не сдержавшись, стукнул друг о друга. – Или ты не уверен? Погоди, что-то здесь не вяжется! Эта система не значится ни в одном сводном каталоге! Я лично проверял данные Бишопа. В этом направлении ещё не отправлялась ни одна старательская экспедиция.

– Всё дело в том, мистер Ландер, – многозначительно начал Рэстон, – что этот Купол – времён эпохи глобального расселения, а тогда ещё никакие каталоги не составлялись.

Ковач громко икнул и, задумавшись, обхватил пятернёй квадратный подбородок. Он не был силён в истории человечества, но о первых переселенцах кое-что слышал. Во времена великого демографического взрыва во все концы Галактики отправлялись переполненные корабли, часто даже не имея надежды на успех. Земля и ближние заселённые миры избавлялись от лишних ртов как могли, высылая за пределы досягаемости Ассоциации всех, кто уже не вписывался в обозначенный ресурсами круг. Без возможности возвращения, с билетом в один конец.

– Так это же было лет триста-четыреста назад! – блеснул знаниями Ковач.

– Я потому и говорю, мистер Ландер, – соглашаясь, кивнул Рэстон, – что нас не могли опередить. Если там ещё остался кто-то живой, о лацедане им ничего не известно. Пройдёт не меньше двухсот лет после их отлёта, прежде чем его откроют.

– А ты можешь поточнее определить? – спросил Парсон. – Есть там кто живой?

– Сложно. Сквозь Купол не пробиться, но он ещё существует. Это говорит о том, что его кто-то подпитывает. Но есть другой факт, который даёт повод для сомнений. Наш дрон обнаружил целую сеть сторонних дронов, по всей видимости, этого же периода. Тогда всё делалось на века, по принципу самовосполнения энергии. Они до сих пор летают, подпитываясь из внешней среды. Но что странно, работают автономно, рассылка информации односторонняя, без руководящих сигналов. Ими никто не управляет, дроны работают самостоятельно, реагируя на любое движение и передавая сообщения в эфир безадресно. Это даёт повод думать, что живых всё-таки не осталось. И главное – я не обнаружил их корабля. А насколько мне известно, транспорты того периода имели огромные размеры.

– Рэстон, а что это меняет? – неожиданно перебил Ландер. – Есть там кто живой или нет, главное, что там есть лацедан! Бишоп, а ты что скажешь?

– Мистер Ландер, я уже сопоставил данные мистера Рэстона со своими и обнаружил, что очаги растительности, о которых он говорил, совпадают с лацедановыми пятнами.

– Умники, о чём вы лепечете? – не понял Ковач. – Какая ещё растительность?

– Похожая на лесные заросли, – ответил Рэстон. – Только красного цвета.

– Фонит лес? Ну и что? Я видел, как фонило озеро жидкого азота, – только потому, что в его составе было всего полграмма лацедана.

– Вы позволите сказать, мистер Ландер? – вдруг поднял, смущаясь, руку Бишоп. – Я бы хотел заострить ваше внимание на том, что мы случайно натолкнулись на невероятное открытие! Мистер Рэстон прав – наша находка удивительна. Ещё никому не удавалось найти следы глобального расселения. До сих пор считалось, что все они исчезли бесследно. Пусть даже там никого не осталось в живых. Я бы мог войти в историю человечества... простите, мы все могли бы прославиться, как первые исследователи, обнаружившие древнее поселение эпохи глобального расселения.

Ландер окинул Бишопа скептическим взглядом и с ухмылкой опустил глаза, словно говоря: «Бедный и наивный умник Бишоп, если кому-то и нужно твоё открытие, то точно не мне».

– Покажи сетку лацеданового фона, – Ландер стал за креслом Рэстона и указал на его экран. – Действительно совпадают, – произнёс он задумчиво, глядя, как красные пятна совмещаются с очагами растительности. – Вот это вот самое яркое.

– Оно ближе остальных к Куполу, – заметил Парсон.

– Ну, не так уж и близко, – возразил Рэстон, выводя на экран масштабную сетку. – Уверен, что из леса Купол не виден.

– Так мы его осмотрим? – обрадовался Бишоп. – Мне достаточно просто отсканировать поле Купола. Немного времени, терпения – и наши имена прославятся на весь мир!

– Мы здесь не за этим, – скривился Ландер, словно не вдохнул закисную капсулу, а случайно раскусил. – Рэстон, выводи «Призму» в район вот этой точки, – он ткнул пальцем в самое яркое пятно. – Если меня не обманывает мой опыт, то тут мы точно что-то добудем.

– И разбогатеем, – добавил, ухмыляясь, Ковач.

Рэстон перехватил взгляд Парсона и недвусмысленно опустил глаза.

– С посадкой придётся подождать, – вспомнив о своих обязанностях пилота, он мастерски, напоказ, пробежался пальцами по голограмме клавиатуры. – Дрон ещё не вернулся. Да и нам надо проверить посадочные магнетронные резонаторы. Парсон, ты мне поможешь?

Выйдя из рубки и втолкнув напарника в такое же тесное, как и сам корабль, двигательное отделение, Рэстон подождал, пока дверь за ними плотно закроется и, согнувшись под свисающими над головой блоками, шепнул Парсону на ухо:

– Переговорим с глазу на глаз.

– Да я уж понял, – кивнул Парсон. – Про магнетроны не надо было, они всегда готовы, как-то грубовато вышло. Слишком уж откровенно. Не думал, что нас раскусят?

– Кто? Мы здесь с тобой единственные, кто хоть что-то смыслит в кораблях. Об этом и поговорим. Мне кажется, мы с тобой заслуживаем большего. Те пять процентов, которые нам предложили, – слишком мало за наши навыки.

– Но мы на них согласились.

– Да, но кто мог предположить, что мы что-то там найдём? Сколько ни возили старателей, не припомню, чтобы кто-то мог чем-то похвастаться. Я и на этот раз был уверен, что наша экспедиция – пустышка. Предложи мне тогда Ландер вместо пяти один процент, я бы всё равно согласился. Это не имело никакого значения, потому что я рассчитывал взять плату лишь за аренду «Призмы». Но сейчас всё изменилось. Ты сам видел, лацедан на планете есть.

– По сколько же ты хочешь?

– Парсон, мы с тобой единственные, кто сможет опустить, поднять и вернуть домой «Призму». Да мы как угодно можем выкручивать им руки, и никуда они не денутся. Потребуй я и ты хоть половину, куда Ландеру деваться? Теперь ты меня понимаешь?

– Прекрасно понимаю, – пожал плечами Парсон. – Элементарный шантаж. Но на половину никто не пойдёт, даже если мы пригрозим взорвать корабль.

– Верно, – согласился Рэстон. – Половину – это я так, к примеру. А вот по десять процентов мы просто обязаны потребовать. Сам говорил, Ландер не обеднеет. Пусть Ковач и Бишоп остаются при своих пяти, а я и ты стоим дороже. Мы с тобой пилоты и должны держаться вместе. Если мы оба не дадим слабину, то обязательно своего добьёмся.

– Рэстон, о чём мы говорим? – уныло вздохнул Парсон. – Ещё никто ничего не добыл. Я даже не представляю, о какой сумме идёт речь. Может, эти десять процентов не окупят даже путь в один конец, и стоит ли тогда портить отношения с Ландером? За фрахт «Призмы» он нам предложил неплохо.

– А я и не говорю, что мы должны сейчас выйти и стукнуть по пульту кулаком. Выждем, посмотрим, как пойдёт. Но договоримся здесь и сейчас – ни я, ни ты не уступим ни полпроцента. Ландер будет пытаться нас разделить и убедить по одному, но запомни: мы пилоты, и никакой Ландер не сможет разорвать наше слово.

Рэстон протянул руку и крепко сжал ладонь Парсона.

– Пилоты – особая каста, – произнёс он тихо, но вышло уж слишком пафосно, и не сумевший сдержать улыбку Парсон, смутившись, потупил глаза. – Держимся друг друга и никогда не предаём. Это наш главный закон пилотов.

Неожиданно дверь за спиной Рэстона отъехала в сторону, и в тёмном проёме появился Ковач.

– Это здесь прячутся наши корабельные крысы?! – выкрикнул он, качнувшись на нетвёрдых ногах. – Хватит шушукаться, перебирайтесь в рубку – Ландер угощает!

По малиновому в красных пятнах лицу Ковача было видно, что он уже успел неплохо надышаться лацедановой закиси. Не вместившись третьим в двигательное отделение, Ковач схватился за плечо Рэстона и вывалился вместе с ним наружу. Вытерев рукавом лоснящееся от пота лицо, он вдруг безошибочно указал на невидимый стыковочный узел и вполне осмысленно произнёс:

– Дрон вернулся и уже прицепился. Ты бы не пускал это дело на самотёк. А то ведь он мог и повредить что-нибудь. Скоро вниз, Рэстон, и я уверен, что вы с Парсоном сделаете всё как надо. А пока давайте расслабимся. Ландер действительно угощает. И клянусь, такой закиси вы ещё не пробовали!

Вернувшись в командный центр, Рэстон заметил, что их не стали дожидаться и уже расслаблялись вовсю. Улыбающееся лицо Бишопа излучало неподдельную радость и блестело, словно стекло экранов. Глаза блуждали то по потолку, то по полу рубки, потом смещались на Ландера и никак не могли остановиться. Наконец, ему с трудом удалось сконцентрировать взгляд.

«Похоже, он ещё никогда не пробовал закись, – подумал Рэстон. – Слабоват ты для неё, умник. Ты воспринимаешь своё состояние не как искусственную эйфорию, а как настоящее счастье. Бедный, бедный мальчик, – он уныло взглянул на улыбающееся юное лицо и вздохнул. – Ты влез в дело, которое явно не для тебя. Ну, посмотри на себя...»

Рэстон неожиданно сам пристально взглянул на Бишопа, словно впервые его увидел. Неправильное детское лицо с огромным лбом и крошечным подбородком, бледные щёки, усеянные чёрными угрями, миниатюрный до смешного нос. Это было лицо, не знающее даже самой дешёвой лацедановой коррекции. Да и по тому, как он пялился на звёзды в начале полёта, Рэстон заподозрил, что этот полёт – первый в его жизни.

– А вот и наши пилоты! – вывел его из раздумий толчок Ковача в спину. – Теперь все в сборе.

– Прекрасно! – взял слово Ландер. – Сейчас я вам кое-что скажу!

– Да ты уж постарайся! – заржал довольный Ковач.

– Мы одна команда! – не обратив на него внимания, торжественно провозгласил Ландер. – И этим всё сказано!

– Прекрасные слова, мистер Ландер! – прослезился, нетвёрдо качнувшись, Бишоп.

– Отлично сказано, мистер Ландер! – согласился Парсон.

– А разве не так? Я организовал эту экспедицию, собрав лучших из лучших!

Ковач с Рэстоном переглянулись и разом прыснули со смеха – пожалуй, это уже перебор. Да, перед началом любого предприятия нелишне друг друга похвалить, но не до такой же степени!

– И благодаря мне вы все разбогатеете! – невозмутимо продолжал Ландер.

Говорить он явно любил. Громко и возвышенно.

– Но и сейчас, когда мы уже у цели, и потом, когда на ваши счета упадут желанные знаки, вы всегда должны помнить, кому этим обязаны!

Теперь в его голосе зазвенел металл, и все невольно подобрались.

– Начнём с наших пилотов! – идеально прямой палец Ландера указал на Рэстона. – Ваши с Парсоном дела шли хуже некуда. Кредиторы уже напряглись, потому что за «Призму» им поступил только аванс.

– Да не так уж у нас всё было и плохо, – попытался сохранить лицо Рэстон. – Кое-какие предложения нам поступали.

– Не было никаких предложений! К вашему сожалению, таких пилотов, как вы, сотня на одно деловое предложение. Парсон – хороший координатор, но ты, Рэстон, уговорил его работать в паре не поэтому, а за имеющийся у него клочок суши на ХХ-5 в системе Бета Плеяд, который вы и внесли авансом за «Призму». Как видишь, я неплохо осведомлён о вас обоих. Той платы, которую я предложил вам за фрахт, хватит только на отсрочку. Но сейчас у вас появился шанс. И дал его вам я! Помните об этом оба.

Ровный как спица палец ушёл в сторону, и напрягшийся Рэстон тут же обмяк. Теперь палец нацелился на Бишопа.

– Расскажи нам свою историю. Я-то её знаю, а вот остальным будет интересно послушать.

– Вы даже не представляете, как я вам бесконечно обязан, мистер Ландер! – угодливо закивал Бишоп. – Мои дела, можно сказать, по сравнению с остальными, были и вовсе безнадёжными. Но именно вы дали мне шанс! Я этого никогда не забуду.

– Начни с открытого тобой системного анализа.

– Ну что вы, открытием его никто не посчитал. Вы же понимаете, что в учёном мире моё имя ничего не значит. Предложенный мною доклад никого не заинтересовал.

– Но в Учёную палату Ассоциации ты его всё же подал?

– Да, и его даже зарегистрировали. Но сроки ознакомления с ним отодвинули на конец десятилетия, а на нашем учёном сленге это означает, что никогда.

– И что было дальше? – наперёд зная ответ, наслаждался Ландер. – Ты ведь на этом не остановился?

– Всё верно, мистер Ландер. Я отправил доклад в «Научный лацедановый вестник Директории». Поймите, я ведь очень хотел о себе заявить. А сейчас это можно сделать, лишь связав своё имя каким-либо образом с лацеданом. Остальные сферы узконаправленны и мало кому интересны. Я начал анализировать информацию старателей и вывел некую систему. Чтобы на планете оказался лацедан, должны сочетатьсяочень много факторов. Начиная от расстояния планеты до её звезды, наличия или отсутствия спутников, стабильной температуры и даже спектрального излучения. Очень много факторов, часто несовместимых. Но интересно то, подумал я, что чаще всего лацедан встречается в планетарных системах, где в центре – связка из двух или трёх звёзд. Особенно если в этой связке присутствуют голубой гигант и коричневый карлик.

– Ты всё это обосновал и отправил в Учёную палату?

– Да.

– А что в ответ?

Бишоп вмиг погрустнел и потупился.

– Тебя высмеяли! – произнёс вместо него Ландер.

– Верно. Назвали мою работу бредом пещерного астролога.

– То же самое произошло и с «Научным вестником», – решил дальше уже сам рассказывать Ландер. – Ты очень надеялся, влез в долги и отдал последние с трудом собранные знаки на рекламу этой статьи, но на неё никто не обратил внимания. Никто, кроме меня. А вот именно я тебя нашёл и поручил изучить все системы в пределах досягаемости корабля-разведчика, чтобы выбрать самую подходящую. И вот мы здесь!

– Всё так и было, мистер Ландер.

– Да, мы здесь. Вращаемся вокруг планеты, на которой фонит лацедан, экспедиция обещает быть удачной, а организовал её я! Ни на минуту не забывайте об этом.

После такой длинной речи Ландер устало выдохнул и обвёл всех торжествующим взглядом. Но, к его удивлению, Рэстон, Парсон и Бишоп глядели не на него, чтобы выразить заслуженную благодарность, а бросали любопытные взгляды на Ковача. Но закону жанра теперь его очередь. Каким образом он попался на крюк? Ландер это понял и продолжил, поочерёдно тыкая в каждого всё таким же прямым пальцем:

– Я собрал команду, которая заслуживает успеха. Нашёл хороших пилотов, умного, но недооценённого учёного, и конечно же, я не мог не взять старателя. А куда же без старателя? Но обязательно, чтобы с хорошим нюхом на лацедан. Но сейчас давайте не о Коваче. Скоро мы сойдём с орбиты, и Рэстон с Парсоном поведут нас к богатству. А пока вдохните закиси за удачу полной грудью! Она наилучшего качества, и самая дорогая, какую вы сможете найти по обе стороны Галактики. Но для меня вы отныне очень близкие люди, ближе которых не найти во всём человечестве, и мне для вас ничего не жалко!

Глава вторая

Корабль трясло так, что иногда казалось, раскачивающиеся экраны вылетят из силиконовых креплений. Кресла подпрыгивали и раскачивались, не справляясь с ударами, и Ковач то и дело щёлкал зубами, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Сжавшийся Бишоп безмолвно шевелил губами, и Ландер догадался, что он молится.

«Интересно, кому?» – подумал он.

Сам же Ландер вёл себя вполне спокойно, изредка бросая внимательный взгляд на лихорадочно манипулирующие руки Рэстона. Оба пилота действовали безукоризненно, и Ландер полностью положился на демонстрируемый ими опыт. В их послужном списке значилась посадка в серную атмосферу Альфы-5, входившей в десятку самых сложных планет, и это был ещё один из весомых доводов в выборе им сработанной пары: Рэстон плюс Парсон.

– Плотность облаков как стена, мистер Ландер! – выкрикнул, почувствовав взгляд босса на затылке, Рэстон. – Снизимся, будет мягче!

Соглашаясь, Ландер безмолвно кивнул и продолжал наблюдать за руками пилотов.

– Барограмма движения воздушных потоков к поверхности снижается, – подтвердил предположение напарника Парсон.

– Возможно, глиссаду снижения надо было выбрать более пологую, – вдруг заметил Ландер.

– Угол глиссады оптимален для этой плотности, – удивлённо обернулся Рэстон. – Мистер Ландер, вы раньше пилотировали?

– Нет, я ничего не смыслю в вашей работе. Как-то слышал подобную фразу, вот и вставил.

– А-а... – протянул Рэстон, снова погружаясь в прыгающие перед глазами цифры.

Тряска постепенно начала стихать, и он позволил себе немного расслабиться.

– Атмосфера действительно до странности плотная. Но вы не волнуйтесь, «Призма» выдержит.

– Я не волнуюсь, – спокойно ответил Ландер. – Ты выводишь корабль на пятно максимального фона? То, которое я выбрал?

– Мы уже над ним.

Постепенно в облаках появились разрывы, и внизу показалась рябь песчаных барханов.

– Как на задворках моей хибары! – вдруг весело выкрикнул Ковач. – Кто не знает, у меня на ТТ-75 есть неплохое логово. С одной стороны – вид на горы, а с другой – вот на такую же унылую пустыню. Хотя, если по совести признаться, – дерьмовое приобретение, но это лучшее, что можно было найти в системе Сириуса, да и недалеко от Земли. Кто захочет, покажу.

Желающих не нашлось, и тогда Ковач накинулся на ещё не совсем пришедшего в себя после жёсткого входа в атмосферу Бишопа.

– Умник, как закончим здесь, слетаем ко мне. У меня найдётся, где потратить наши с тобой знаки!

Ковач зашёлся длинным гортанным булькающим смехом, но, не достигнув полного опустошения собственных лёгких, неожиданно затих. Внизу раскинулся алый непроницаемый ковёр из переплетённых, словно медная проволока, крон деревьев.

– А вот такого у меня точно нет, – произнёс он, разглядывая проплывающий под кораблём лес. – Бишоп, ты когда-нибудь видел что-то подобное?

– Нет, мистер Ковач. Обычно алый цвет характерен для избыточного наличия в среде кобальта. Но кобальт дрон не обнаружил, во всяком случае, в таком системообразующем количестве.

– С тобой поговоришь, так аж зубы сводит. Сразу видно, что в голове у тебя мусор. Ну ничего, я за тебя возьмусь. Так это лес фонит?

– Основной очаг под нами, хотя слабый фон исходит отовсюду.

– Твои слова щекочут мне уши. Если мы добудем хотя бы тридцать грамм лацедана, я протащу тебя по всем злачным помойкам, что спрятались от посторонних глаз вокруг моей берлоги. Законники Директории нечасто к нам заглядывают, а ты, я вижу, ещё не совсем потерян для человечества, так что твоим спасением я обязательно займусь. Только не обмани!

– Процент достоверности возрастает с каждым новым замером.

– Ну-ну... – Ковач привычно растянулся в кресле, закинув ноги чуть не на самый пульт Парсона, и уставился на экраны. – Но если обманешь, то я тобой всё равно займусь, только тогда уже человечество вместо прибыли понесёт утрату. Рэстон, куда мы летим?

Лес на экранах исчез, и теперь внизу снова плыла пустыня. Иногда песок менял цвет с рыжего на серый, но рельеф оставался прежним: однообразно чередовались барханы, лишь изредка рассекаемые каменной грядой или неглубокой ложбиной.

– Я выбираю место приземления.

– Почему так далеко от леса?

– Давай я сам буду решать, где садиться! – вдруг взорвался Рэстон.

В ответ Ковач лениво зевнул и демонстративно отвернулся. Он уже привык – Рэстон вспыхнет, потом всё равно всё объяснит.

– Зондаж грунта повсюду даёт опасную рыхлость, – произнёс Рэстон, заметив, что его ответ хотел бы услышать и Ландер. – С такой плотностью он не выдержит «Призму». Я нашёл ближайший к лесу твёрдый клочок земли, в пятиста метрах от него. Придётся прогуляться.

Магнитные вихри вокруг опускающегося корабля взметнули в облака горы песка и сопровождали его до окончательного приземления. Ковач в последний раз, чтобы позлить Рэстона, комично щёлкнул зубами, намекая на грубую посадку, и встал, направившись к отсеку со скафандрами и керкерами.

– Ты куда? – проводил его тяжёлым взглядом Ландер.

– За лацеданом. Надеюсь, мы не будем тратить время на всякую там рекогносцировку местности и прочую ерунду. Или мы все очень устали после зубодробительного полёта наших пилотов и хотим отдохнуть? Понимаю, валяйте, только на этот раз без меня.

– Ковач, на место! – указал на опустевшее кресло Ландер. – Командую и планирую здесь я. А теперь послушайте, что мы будем делать дальше. В первый выход пойдут не все. Рэстон, ты говорил, атмосфера позволяет выйти в керкерах?

– Вполне. Если не считать отсутствия пивнушек, то всё будет как на задворках вонючей помойки Ковача, – не остался в долгу Рэстон.

– Хорошо, это несколько меняет дело, – не удержался от улыбки Ландер. – Кстати, я бывал на ТТ-75, воздух там действительно не очень, воняет сероводородом.

– Поэтому законники и обходят нас стороной, – недовольно огрызнулся Ковач. – Зато всего одно солнце, и представьте, бывает ночь. А здесь, как я заметил, ночь – понятие размытое. Рэстон, я правильно понял, что на небе должно быть два солнца? А раз одного нет, то второе взойдёт, когда зайдёт первое?

– По совету Бишопа, – подняв ладонь, остановил уже собравшегося ответить Рэстона Ландер, – я приобрёл передвижную лабораторию, а потому обойдёмся без разведки и старых зуммеров.

– Это ещё что такое? – скривился Ковач.

– Последнее новшество в разработках старательской гильдии, – обрадовался возможности объяснить Бишоп. – Теперь для очистки лацедановый реагент не нужно доставлять на корабль. Лаборатория очищает его на месте. Очищенный лацедан собирается в капсулу-контейнер и хранится лучше, чем в любом корабельном термосе. От этого его цена только выше.

– Ну, если так... – неохотно согласился Ковач.

– А раз так, – деловито продолжал Ландер, – то в первый выход пойдут Бишоп и Парсон.

– Почему Парсон? – удивился Рэстон. – Это не для пилотов, это дело Ковача!

– Потому, что я так сказал! Выходов всем хватит, и Ковачу тоже. Бишоп будет занят лабораторией, а ты, Парсон, осуществляешь прикрытие. Как я понял, никакой опасной фауны дрон не обнаружил, а значит, хватит лёгкого ремингтона. Возьмёшь для самоуспокоения.

Наморщив лоб, Ландер задумался о том, что он ещё забыл сказать, и возникшей паузой воспользовался Рэстон.

– Перед выходом дайте «Призме» снять со всех биополе.

– Ты боишься, что пока нас не будет, на корабль наведаются гости из леса? – ехидно ухмыльнулся Ковач. – Так их вроде как нет.

– Это позволит кораблю отслеживать наши биомаркеры за пределами видимости, – пояснил Рэстон, откинув от стены панель, вмиг приобретшую объём с голограммными указателями ладоней. – И редкий случай, Ковач, когда ты прав: отныне «Призма» действительно будет открывать входной шлюз только на опознанное биополе. Это тоже одно из обязательных новшеств после захвата аборигенами корабля на Тау Кита.

– Делайте, как он сказал! – приказал Ландер и первым погрузил обе руки в виртуальную панель сканера.

Отсканировав руки всем по очереди, Рэстон последним дал кораблю снять собственное биополе и, убедившись, что на экране появилось пять маркеров, убрал панель.

– Вот так-то лучше. Дальность проверим на Бишопе с Парсоном. Теперь я бы хотел в плане подготовки всё же провести доразведку ещё и низколетящим дроном, особенно в районе леса.

– Мы наконец займёмся делом, или будем до бесконечности готовиться? – не выдержал Ковач. – Ландер, дай уже я схожу с Бишопом за лацеданом, а эти трусы пусть наблюдают за нами, выглядывая из мягких кресел! Но пусть потом не удивляются, когда это отразится на их доле.

– Действительно, Рэстон, – на этот раз Ландер занял сторону Ковача. – К чему такие предосторожности? Если дрон не заметил ничего опасного с верхней орбиты, то что он может засечь с нижней?

– Лес дрон осмотрел лишь поверхностно, и то больше в поисках лацеданового фона, – неуверенно оправдываясь, ответил Рэстон.

– Вот это нас интересует сейчас куда больше! – заметил Ландер. – Фонят серьёзные лацедановые залежи, или мы купились на разбавленные пару грамм? И чем быстрее мы это узнаем, тем лучше.

– Вот-вот! – рассмеялся Ковач. – Я хочу поскорее понять, заберём мы Бишопа с собой или оставим доживать молодые годы здесь?

– Мне не терпится опробовать лабораторию, мистер Ландер, – неожиданно подал голос Бишоп. – Я готов.

– На том и порешим, – подвёл итог Ландер. – Парсон, снаряжайтесь, и не забудь проверить индукцию ремингтона.

– Тебе показать, как им пользоваться? – окинул Парсона пренебрежительным взглядом Ковач.

Не удостоив его ответом, Парсон брезгливо хмыкнул и, подхватив под локоть Бишопа, повёл к отсеку со снаряжением подгонять керкер.

Через пять минут, оказавшись по другую сторону входного шлюза, Парсон сделал осторожный вдох и прислушался к собственным ощущениям. Обещанной Рэстоном вони не было, но хрустнувший на зубах песок тут же дал о себе знать. Ветер гнал его вдоль возвышенности, всю плоскую вершину которой заняла округлая туша «Призмы». Во все стороны до горизонта тянулась серая пустыня, и лишь в одном месте её однообразие нарушалось красной полосой леса. Полностью обтянутое теплорегулирующей оболочкой керкера тело Бишопа заслонило низко висящее солнце, тогда Парсон отодвинул его в сторону и подставил лицо синим лучам.

– Наша слабость пилотов. Люблю ощутить свет после темноты космоса.

Бишоп понимающе кивнул и, вдруг опустившись на колени, набрал полные горсти песка.

«Он представляет себя первооткрывателем нового мира, – подумал, ухмыльнувшись, Парсон. – С такой одухотворённой физиономией ему бы на рекламный проспект Ассоциации для набора пилотов в корпус Директории».

– Не занимайся ерундой, займись лучше лабораторией, – привёл в чувство Бишопа Парсон.

Неохотно поднявшись, Бишоп отряхнул руки, вытер о грудь и направился к грузовому отсеку корабля. Защитный керкер оставлял открытым лишь лицо, и испачкать обтянутые плёнкой пальцы было невозможно, но Бишоп сделал так с досады, догадавшись, как он опять сейчас глупо выглядел. Очень хотелось казаться опытным исследователем, но, как назло, получалось всегда одно и то же – только нарваться на пренебрежительный взгляд. Выгрузив тяжёлую стальную тумбу и аккуратно установив её на гусеницы, Бишоп открыл пульт, ткнул в него всей пятернёй и, уловив едва слышимый низкий рокот, не без гордости доложил:

– Лаборатория готова!

– Тогда вперёд, – пожал плечами Парсон, перекинув ремингтон со спины на грудь.

Но, взглянув на медленно сдвинувшуюся с места серую махину, он удивлённо выкрикнул:

– Это всё, на что она способна?!

– Лаборатория не рассчитана на дальние переходы, – начал оправдываться Бишоп. – Было бы лучше, если бы корабль сел ближе к лесу.

– Что у вас случилось? – прозвучал в ушах голос Ландера.

– Бишоп говорит, что наша лаборатория явно не для гонок, – пояснил Парсон. – Я не могу подстроиться к её ходу даже самым медленным шагом!

– Но ведь нам спешить некуда? – парировал Бишоп.

– Тогда, мистер Ландер, скоро нас не ждите, – не остался в долгу и Парсон.

Подхваченные ветром песчаные иглы впились в открытые щёки, Парсон опустил очки и отрегулировал светофильтры. Его примеру последовал Бишоп. Лаборатория ползла хотя и медленно, но зато весьма уверенно, не замедляясь на подъёмах и тяжёлой массой насквозь тараня барханы. Позади оставался глубокий след, по которому, укрываясь от ветра, брёл Бишоп. Он вертел головой по сторонам, словно пытался впитать всё увиденное. Поймав на лету кувыркавшийся сухой куст, Бишоп осмотрел его со всех сторон, отломил ветку и спрятал в карман. Перехватив удивлённый взгляд Парсона, он пояснил:

– Меня не перестаёт удивлять присущий всему алый цвет. Это очень нетипично для фотосинтеза растений, в каких бы мирах они ни произрастали.

– И что это значит? – если бы не риск поймать ртом песок, Парсон бы зевнул.

– В том-то и дело, что я не понимаю! Но будьте уверены, мистер Парсон, изучив позже взятый образец, – Бишоп похлопал по карману с отломанной веткой, – я обязательно найду ответ.

Лаборатория упрямо накручивала на гусеницы пройденные метры, и, обернувшись, Парсон, к своему удивлению, заметил, что они отошли от «Призмы» уже на довольно большое расстояние. Если корабль ощутимо уменьшился в размерах, то сплошная полоса леса, напротив, распалась на отдельные деревья. Лёгкая алая дымка витала между крон, но, опускаясь вниз вдоль стволов, превращалась в плотный пунцовый туман, неподвластный даже порывам ветра. Вдруг между границей леса и каменной грядой, растянувшейся вдоль их пути, Парсон скорее почувствовал, чем увидел какое-то мимолётное движение. Сначала ему показалось, что это песчаный вихрь, потом – сдвинувшийся бархан, но затем стало ясно, что это ни то, ни другое. Парсон сорвал с шеи ремингтон и перевёл регулятор на максимальный магнитный удар. В этом положении количество зарядов ощутимо сокращается, зато против такого выстрела не устоит даже гранитная глыба.

– Вы это тоже видели?! – выкрикнул Бишоп.

– Останови лабораторию, – приказал Парсон.

– Это не растение! – бросившись к пульту, обрадовался Бишоп. – Перед нами явно представитель местной фауны! Как жаль, что я не взял голограммный видеоконтроль! Если добыть хотя бы образцы выделений или экскрементов этого существа, я уже по ним смог бы представить доказательства чужого вида!

– Что у вас? – тут же вклинился Ландер.

– Какая-то тварь. Бишоп просит её подстрелить, но, как назло, я потерял эту гадость из виду.

– Мистер Ландер, я всё видел! Это был гигантский червь, приблизительно пяти метров в длину. Он показался на поверхности и ушёл в песок, словно в воду. Песчаный червь! Добудь мы его, и я смог бы сделать важный вклад в ксенобиологию!

– Бишоп, мы здесь не ради открытий, – недовольно заметил Ландер. – Парсон, вы уже на полпути к цели. Держи руку на ремингтоне, но не сбавляйте скорость. Рэстон говорит, что с подъёмом солнца туман над лесом усиливается, но мы устойчиво наблюдаем ваши маркеры, так что волноваться не о чём, не заблудитесь.

– Рэстон, а ты эту тварь не наблюдаешь? – спросил Парсон. – Сделай ультразвуковой зондаж от нас под углом тридцать градусов на дистанцию в сотню метров. Она была где-то там.

– Чисто! – откликнулся Рэстон. – Не дрейфь, старина, если что, я предупрежу. У меня для вас хорошие новости: лацедан начинает фонить уже на границе леса. Так что вам даже не придётся углубляться в его дебри.

– И на том спасибо.

Парсон жестом приказал Бишопу двигаться дальше и, стряхнув с ремингтона несуществующую пыль, намотал ремень на руку, громко клацнув замком. Теперь он шёл, лишь изредка поглядывая на приближающийся лес, и больше смотрел под ноги. То, что здесь существуют живые твари, оказалось неприятной неожиданностью. Само по себе это уже плохо, потому что не знаешь, чего от них ждать, но ещё хуже, что они к тому же и довольно скрытны. Замеченный Бишопом червь показался всего лишь на мгновение, и где он сейчас – вопрос риторический.

– Рэстон, как у нас впереди? – не сумев справиться с волнением, спросил Парсон.

– Я ничего странного не вижу.

– Я тоже, – начиная успокаиваться, произнёс Парсон.

– Подходим к лесу.

Первый ряд деревьев выглядывал из тумана лишь растрёпанными кронами, второй не был виден вовсе. Алые листья тянулись к бледному, едва пробивающемуся сквозь тучи солнцу, и нервно подрагивали, будто кто-то невидимый трогал ветки. Парсон убеждал себя, что это всего лишь ветер, но чувствовал, как в груди зарождается неконтролируемое волнение. Вблизи туман казался плотным, почти осязаемым на ощупь. Налетающие из пустыни песчаные вихри то и дело отрывали от алой дымки клочок, он улетал и тут же растворялся. Но его место мгновенно заполнялось новыми волнами красной мути, ещё плотнее и гуще. Волнение Парсона передалось и Бишопу. Оба остановились в пяти метрах от границы тумана и глядели друг на друга в безмолвном споре, кому из них ступить в него первым.

– Чего ради я должен идти в эту хрень? – Парсону казалось, что он только подумал, но, услышав ответ Ландера, понял, что сказал это вслух.

– Ради лацедана. Успокойся, Парсон, мы ничего не наблюдаем ни рядом с вами, ни в радиусе сотни метров.

– А вы вообще что-нибудь наблюдаете? – съязвил Парсон.

– Странно, но лес поглощает зондирующие сигналы, – неожиданно признался Рэстон. – Возможно, это делает туман. Прости, но вам придётся рассчитывать больше на себя, чем на нас. Однако оба ваших маркера я вижу отчётливо.

– Может, поменяемся, Рэстон? – попытался взбодриться Парсон, сведя всё в шутку. – Мне не терпится посмотреть на твой маркер.

Но обмануть Ландера ему не удалось.

– Парсон, я тебя не понимаю. У вас под ногами лацедановый фон, так чего тебе ещё надо?

– Идём, Бишоп, – закончил недолгий спор Парсон. – Им нас не понять. Жаль, что нельзя через экран заполнить рубку этой красной дрянью.

Первой в туман бесстрашно въехала лаборатория, за ней вошёл Бишоп, следом, с ремингтоном наперевес, – Парсон. Он ожидал увидеть тусклые сумерки, но внутри вдруг стало светлее. Парсон неожиданно вспомнил, что уже где-то видел нечто подобное. Что-то будничное и обыденное. Всего лишь туман в яркий солнечный день, изнутри превращающийся в светящуюся муть. Только в тот раз муть была молочно-серой, а сейчас – кроваво-алой. Укрывшись за лабораторией, Парсон провёл ремингтоном по сторонам и с горечью заметил, что для него поле прострела составляет не дальше двадцати шагов. Потом всё исчезало за непроницаемой стеной. Он попробовал поработать светофильтрами на очках, однако прибавить видимости удалось всего на пару шагов.

– Бишоп, приступай, – Парсон непроизвольно перешёл на шёпот.

– Я задал лаборатории самостоятельный поиск, – также шёпотом ответил Бишоп. – Сейчас она определится и начнёт работу.

– Так ты говоришь, тот червяк был метров пять?

– Что-то около того, – догадавшись, куда клонит Парсон, посмотрел под ноги Бишоп.

– А что ты ещё видел? Пасть, клыки? Червяк может на нас напасть?

– Всё произошло так внезапно... Но если предположить, что червь, если это вообще был червь, обитает в толще песка, то, наверное, у него нет глаз, и ориентируется он на сейсмические колебания. На наши с вами шаги. Я предлагаю не делать лишних движений и не передавать их в почву.

– Ты это своей лаборатории скажи, – кивнул на трамбующие песок гусеницы Парсон. – Хорошо, если вместо нас тварь бросится на кусок железа.

– По моему опыту, – вклинился в их тихий разговор Ландер, – даже самым страшным тварям прежде всего свойственна осторожность. Если тот червяк вас заметил, то он уже далеко. Так что можете наконец заняться делом. Бишоп, как лаборатория?

– Закончила осмотр. Погодите, кажется, она определилась с местом, – удивлённо произнёс Бишоп. – Сканер что-то нашёл. И ведёт к ближайшему дереву! Здесь что-то вроде укрытия из стволов деревьев, и лаборатория ползёт в его центр. Мистер Ландер, она опустила рукав в грунт, а это означает, что там что-то есть!

– Тогда удачи! – не скрывая волнения, напутствовал Ландер. – Говорите нам обо всём, что происходит.

Тихо подрагивающий металлический корпус лаборатории выдвинул дополнительные опоры, упёрся в грунт и выпустил напоминающие щупальца гибкие шланги. Вгрызаясь в песок, они углублялись в него под разными углами, и Парсон почувствовал, как под подошвами мелко задрожала земля.

– Что она делает?

– Буры погружают рукава в грунт, к фоновым пятнам. Сейчас пойдёт забор реагента. Странно, что рукава ушли под деревья.

Парсон взглянул через плечо Бишопа на крохотную панель всего с двумя приборами.

– Что показывают эти цифры? – ткнул он в тот, что побольше.

– Глубину забора.

– А эти?

– Наполнение капсулы.

– Что-то не наполняется. На нуле.

– Это пока, мистер Парсон. Если лаборатория начала работать, это уже означает, что что-нибудь да будет.

– Хотелось бы, – вздохнул Парсон. – А почему на шкале градация до восьмисот восьмидесяти? Надо понимать, кратное десяти?

– Нет, один к одному. Капсула рассчитана на восемьсот восемьдесят грамм лацедана.

– Восемьсот восемьдесят грамм? Бишоп, те, кто делал твою лабораторию, не лишены чувства юмора. Я никогда не слышал, чтобы кто-то добыл даже восемьдесят восемь. Зачем такой огромный объём?

– Не знаю, – смутился Бишоп. – Осмелюсь предположить, что дело в конструктивной особенности. Контейнер находится глубоко внутри и имеет сложную конфигурацию. Скорее всего, его делали по объёму и форме оставшегося пустого пространства. Но посмотрите, что-то пошло! Есть первый реагент.

Парсон оглянулся по сторонам. Кажется, увлёкшийся Бишоп не придавал значения тому, что творилось вокруг, но Парсона не покидало чувство тревоги. Переплетающиеся стволы деревьев нависали над головой подобно крыше. Их широкие красные листья впитывали такой же красный туман и блестели не менее красной росой. Вытянувшийся за спиной чёрный каменный хребет, высотой в два человеческих роста, прятался в светящемся мареве и, вдаваясь в лес, исчезал среди деревьев. Парсон не считал себя трусом, но сейчас был явно не в своей тарелке. Привыкший к безопасности за стенами корабля, теперь он стоял, ощущая себя беспомощным и голым.

– Что это выпрыгнуло? – ноль прибавил единицу, и Парсон ткнул в него, пытаясь отвлечься.

– Лацедан! – задрожал голос Бишопа. – Сразу десять грамм!

– Десять грамм?!

– Кто сказал – «лацедан»? – выкрикнул в ушах голос Ландера.

– Бишоп говорит, что у нас уже есть десять грамм, – откликнулся Парсон.

– Мистер Ландер, я оказался прав! – сжимая и кусая кулаки, пританцовывал рядом с лабораторией Бишоп. – Теперь эти неучи заткнутся! Я всех их опозорю на всю Галактику! Уже шестнадцать! Мистер Парсон, вы это видели?

– Да, Бишоп, я вижу. Ты молодец. Ландер, я не знаю, что происходит, но капсула наполняется у меня на глазах. Чтоб я жил в чёрной дыре, если сейчас не перевалило за двадцатку!

Кажется, Ландер молчал, но Парсон услышал, как грязно выругался Ковач. На языке старателя это означало искреннюю радость.

– Я понял! – вдруг закричал Бишоп. – Это всё корни! Длинные рукава тянутся под деревья и, перемалывая корни, подают их в качестве реагента. Как же я не догадался сразу? Это ведь так просто. Лес за нас сделал всю работу! Он впитывает лацедан отовсюду. Собирает его из воздуха и грунта. Его корни подобны жабрам. Потому лес и жив. Нигде нет воды, а леса – по всей планете! Деревья живут лацеданом!

– Это сколько же тогда его вокруг? – застонал в эфир потрясённый Ковач.

– Много! Много! – Бишоп уже не кричал, а трясся, рыдая и проглатывая слова. – Всё сходится, как я и говорил! Система из двух звёзд – голубой гигант и коричневый карлик. На выходе – идеальный спектр. Да к тому же, и планета в идеальном дистанционном поясе. Есть атмосфера, работающая переносчиком и накопителем. Здесь леса дышат лацеданом! Они его испаряют. Деревья создают парниковый эффект и, выстроив многоярусный облачный слой, возвращают собственные испарения в грунт. Происходит круговорот. Поэтому всё имеет красный цвет – это цвет лацедана! – Бишоп вдруг умолк. Он торжествующе прислушался, ожидая реакции на своё открытие, но все молчали. Тогда, нервно сглотнув и облизнув губы, он неузнаваемым голосом пророка произнёс сипло и потерянно: – Да ведь эта планета – завод по производству лацедана!

После его слов никто не рискнул нарушить тишину, переваривая и осмысливая услышанное.

– Он прав, – пробуждая эфир, проскрипел голос Парсона. – Ландер, на счётчике уже девяносто три грамма. Ты когда-нибудь слышал о подобном?

Ответом ему был непонятно чей протяжный стон, дополненный маловразумительным лепетом, кажется, Рэстона. Пока на корабле собирались с мыслями, снова прозвучал голос Парсона.

– Толстосумы, я вас поздравляю. Перевалило за сто грамм. Ковач, какой, ты говорил, рекорд самого удачливого старателя?

Ковач промолчал, и Парсон представил, как он наверняка сейчас бьётся в истерике. Во всяком случае, Бишоп в неё впал точно. Безмолвную и парализующую истерику. Тихую, и от того ещё более глубокую, чем если бы он кричал и бился головой об углы лаборатории.

– Бишоп, – проникновенно тронул его за плечо Парсон.

– Ты гений.

От его лёгкого толчка ноги Бишопа подкосились, он рухнул на колени, навалился на гусеницу и, запустив пальцы в щели траков, зарыдал беззвучно и счастливо.

– Сто грамм... – прозвучал чей-то еле слышимый шёпот.

– Уже сто двадцать, – поправил Парсон. – И эти сумасшедшие цифры останавливаться не собираются. Они скачут и скачут.

– Ты не молчи, говори, – проворковал Ландер, будто слушал самую прекрасную музыку. – Говори не останавливаясь. Они всё ещё скачут?

– Да. Я вижу, но отказываюсь понимать происходящее. Докажите мне, что мы сейчас не под закисью. Может, это наш бред?

– Сколько сейчас?

– Подбирается к ста пятидесяти.

– Так мы что теперь, самые богатые?

По голосу Парсон с трудом узнал Рэстона. Вопрос прозвучал сипло, словно задал его простуженный астматик.

– Рэстон, мы выкупим «Призму», – действительность наконец начала пробиваться в черепную коробку Парсона и вылилась в счастливый хохот. – Она будет нашей!

Неожиданно Парсон почувствовал, что они с Бишопом уже не одни. Нет, он ничего не увидел, но у него появилось ощущение, что в затылок кто-то смотрит. Он рывком обернулся, вздёрнув ремингтон на уровень глаз. Вокруг была всё та же застывшая алая муть, но теперь ему показалось, что рядом с каменной грядой она колыхнулась и поплыла.

– Что за?..

– Парсон, что такое? – тут же откликнулся Рэстон.

– Ничего.

– У меня тоже чисто.

Но ощущение тревоги не исчезало. Оно осязаемо висело в воздухе и давило на плечи. Парсон отошёл от лаборатории и сделал пару шагов в сторону гряды. Нет, там определённо что-то тревожило алую мглу – она дрожала и колебалась, будто кто-то мгновение назад здесь был, но стремительно исчез. Не раздумывая, Парсон навскидку выстрелил и прислушался. Ни человеческого крика, ни звериного рёва. Он пожал плечами и вернулся к Бишопу. Однако выстрел тут же засекли на корабле.

– Что случилось? – заволновался Рэстон.

– Показалось, – спокойно ответил Парсон.

– А что у Бишопа?

– Сейчас узнаю.

Поднявшийся на ноги Бишоп стоял за лабораторной панелью с неестественно бледным лицом и смотрел перед собой взглядом истукана. Парсон заподозрил, что что-то случилось и не просто случилось, а случилось нечто ужасное. Глядя на мелькающие цифры, Бишоп уткнул палец в табло и невнятно бормотал, зло кривляясь и гримасничая. Тогда присмотрелся и Парсон. А разглядев трёхзначные символы, недоверчиво сказал:

– Что-то здесь не так. Четыреста тридцать грамм. Уже даже больше! Лаборатория или сломалась, или врёт, или всё же результат надо делить на десять.

– Нет, Парсон, – вдруг, чеканя слова, холодно произнёс Бишоп, не отрывая глаз от скачущих цифр. – Бункеры забиты реагентом до отказа. Очиститель работает на полную мощность. Всё верно. Контейнер заполнен уже наполовину и продолжает наполняться.

Парсон с удивлением заглянул Бишопу в лицо. Тот впервые обратился к нему без добавления «мистер», но сейчас это казалось ерундой по сравнению с пугающим взглядом одичавшего или сумасшедшего человека.

– Ты в порядке? – тихо спросил Парсон.

– А что теперь скажешь ты?! – вдруг выкрикнул Бишоп, словно обращаясь к лаборатории. – Я тебе говорю, Тизер! Как ты меня назвал? Дремучим астрологом? И кто теперь ты сам? А кто это у нас прячется за чужие спины? Ах, это наш непререкаемый авторитет Агасфер! Что же ты молчишь, могучий мозг? А вы, учёный совет? Почему вы проглотили языки? Ах, вы только теперь предлагаете лишить Агасфера всех званий? А есть ещё здесь такие, кто поливал меня грязью? Чего же вы спрятались?

– Что он несёт? – прозвучал удивлённый голос Ландера.

– Наш малыш Бишоп уничтожает всех своих обидчиков, – тихо ответил Парсон.

– А что с лацеданом?

– Я не знаю, что сказать. Если доверять цифрам, его вес приближается к пяти сотням. Но я отказываюсь в это верить. Где-то здесь подвох, потому что этого быть не может.

– Кто сказал – «не может»?! – вдруг впился в него бешеным взглядом Бишоп.

От этого взгляда Парсону стало не по себе. Он отступил на шаг, затем перекинул за спину ремингтон, чтобы освободить руку. Взглянув на раскрытую ладонь, Парсон подумал, что сейчас самым верным решением будет отвесить Бишопу хорошую бодрящую оплеуху. В открытую часть лица, звонко, наотмашь, так, чтобы сразу привести в чувство. Но вдруг его словно пронзило! Опять это ощущение взгляда в затылок!

#Судорожно шаря в поисках приклада ремингтона, он дёрнулся всем телом, крутанувшись на месте, и едва не упал. На этот раз он успел заметить исчезающий в тумане силуэт. Это не был червь. Вполне отчётливый человеческий силуэт, невысокий и хрупкий. Но видение длилось всего лишь мгновенье, и мгла поглотила его, не дав рассмотреть детали. Парсон гулко выдохнул и прошептал:

– Похоже, мы не одни.

– Что ты сказал? – спросил Ландер.

– Пятьсот шестьдесят пять грамм!

– Я не тебя спрашиваю! Парсон, что ты видел?

– Если бы я знал...

– Странно, но у меня по-прежнему чисто! – вклинился Рэстон. – Кроме вас, я никого не наблюдаю.

– Мы же понимаем, что это всё туман, – неуверенно предположил Парсон. – Но на этот раз я успел его увидеть. Или мне привиделось?..

– Кого?

– Сейчас узнаю.

Парсон выставил ствол ремингтона вперёд, словно пытаясь прощупать туман на расстоянии, и медленно, бесшумно пошёл в обход каменной гряды. Тот, кто там прятался, наверняка не ожидает увидеть его с тыла.

– Парсон? – тихо позвал Рэстон.

Но, опасаясь себя выдать, Парсон не ответил. Он оглянулся на размытые очертания лаборатории и совсем невидимого, однако хорошо слышимого Бишопа и промолчал. Он уже завернул за надвое разделяющую гряду глыбу, но по выкрикам Бишопа понял, что тот до сих пор не заметил его отсутствия. Бишоп продолжал обращаться то к нему, то к Ландеру, но чаще – к невидимым оппонентам. Речь его была бессвязной и путаной.

Вдруг туман впереди всколыхнулся и обрёл вполне реальные очертания. Парсон пригляделся и невольно опустил ремингтон. Перед ним стоял мальчишка в странной серой одежде и смотрел на него пустым, ничего не выражающим взглядом.

– Стой, – приказал, чтобы не спугнуть, одними губами Парсон и поднял руки, показывая, что они пусты.

Но тот и не думал убегать. Он тихо стоял и просто смотрел. На мгновение Парсону показалось, что мальчишка его не видит – взгляд его был направлен куда-то мимо. Временами на него наползал алый туман, и тогда он превращался в неясную тень. Стоял, не издавая ни звука, и в этой туманной тишине слышно было лишь глухие выкрики Бишопа.

– Давай, давай! – Потеряв ощущение времени и реальности, Бишоп гладил стенки лаборатории, то пытаясь обнять её угловатые рёбра, то закрываясь от рассеянного свечения тумана., прикладывал ладони к лицу и припадая глазами к указателю контейнера, молил: – Давай. Ну же, ещё! Сколько поколений будут мне обязаны? Никто не считал? То-то же! И правильно, потому что я сам войду в вечность и буду жить вечно!

Мысли витали далеко отсюда, но кто-то упорно орал в ухо и мешал оторваться от земли.

– Бишоп! – взволнованно звал Ландер. – Бишоп, приди в себя! Ты меня слышишь?

– А?.. Сейчас, сейчас, мистер Ландер. Вот послушайте. Первым делом надо разогнать весь учёный совет. Как только вышвырнут Агасфера, этим я сразу же и займусь. Но начинать надо непременно с Агасфера!

– Бишоп, очнись!

– Ещё немного, и я вам такое покажу, отчего вы все захлебнётесь собственными воплями! Немного терпения, мистер Ландер, ещё семьдесят грамм. А вот сенатору Тизеру я так и скажу: ты не достоин звания учёного патриарха и тем более – сенатора Директории. Давай-ка, проваливай на задворки Галактики выращивать радиоактивную сою! Там тебе самое место.

– Бишоп, вонючий ты мутант! – разразился вдруг бранью Ковач. – Опомнись, помёт бешеного кракена!

– А вот теперь всё! Мы одна команда, мистер Ландер! Одна безумно богатая команда! Контейнер полон. Лаборатория прекратила работу и втягивает шурфы. Восемьсот восемьдесят грамм, ни граммом больше, ни граммом меньше! Дайте мне этих тупых неучей, я ткну их носом и буду тыкать до тех пор, пока не вышибу их никчёмные мозги!

– Приди в себя, яйцеголовый олух! – бушевал Ковач.

– Где Парсон?

– Что?

– Бишоп, мы все рады такой добыче! – В голосе Ландера звучала радость, но к ней примешивался оттенок тревоги. Наконец Бишоп это почувствовал.

– Парсон?

– Да, Парсон. Бишоп, успокойся, оглянись и скажи нам, где Парсон.

– Я его не вижу.

– Он был рядом с тобой, но сейчас его маркер исчез.

– Исчез маркер мистера Парсона? – удивлённо переспросил, оглядываясь, Бишоп, затем, пристально вглядевшись в туман, выкрикнул: – Мистер Парсон, вы где?!

– Да чтоб тебя!.. – застонал Ковач. – Чего ты орёшь? Просто посмотри вокруг, может, он упал в яму. Его биополе исчезло, ты можешь сказать, почему?

– Здесь нет ям.

В одно мгновение радость Бишопа улетучилась, и теперь ему стало страшно.

– А мистер Рэстон ничего не наблюдает на экранах?

– Нет, – тут же отозвался Рэстон. – Парсон двигался по направлению к лесу, вдоль камней, что от тебя по правую руку. Он что-то там увидел. За камнями его маркер исчез. Посмотри, возможно, Ковач прав – если он провалился в яму, или его привалило камнем, то вполне естественно, что его биополе не наблюдается, и он нас не слышит. Может быть, ему нужна помощь. Давай, не тяни.

– Я посмотрю, – испуганно оглянулся Бишоп.

Каменная гряда тянулась рядом, всего в двадцати шагах.

Бишоп удивился, что не обратил на неё внимания раньше. Сейчас в ней ощущалось что-то мрачное и зловещее. Он осторожно пошёл вдоль камней, перебирая руками по их шершавой поверхности.

– Мистер Парсон! – позвал он, прислушавшись.

Туман полз за ним следом, уплотняясь и превращаясь в алый шлейф.

«Это всего лишь реакция на моё движение», – мысленно уговаривал себя Бишоп, но страх упорно шёл по пятам. Собственный голос, приглушённый и жалкий, звучал словно со стороны, и от этого становилось ещё страшнее. Он медленно дошёл до края гряды и заглянул на другую сторону. Здесь туман был такой же плотный, но пронизывающее его свечение открывало видимость немного дальше, чем можно было ожидать в такой мути.

– Где Парсон? – спросил Ландер, словно отлучался и теперь появился снова.

– Не знаю, – ответил Бишоп.

Он обошёл остроконечную глыбу и замер, уставившись на то, что увидел перед собой. Он тут же догадался, что уже знает ответ на этот вопрос.

Парсон был виден не целиком. Бишоп различал лишь подошвы ботинок. Рифлёные, с шипами, безошибочно узнаваемые подошвы лёгких керкеров. Судя по положению ног, Парсон лежал под невысокой скалой и словно пытался под неё залезть, но не смог, да так и застыл.

– Мистер Парсон?..

Не отрывая взгляд от ботинка, Бишоп сделал пару осторожных шагов. ботинок имел продолжение в виде ноги, нога же плавно переходила в тело:. Тело имело торс и разбросанные в стороны руки. Было всё, и даже намотанный на руку ремингтон. Не было только головы. И тогда Бишоп закричал. Дико и страшно. Разрывая пелену тумана, он бросился бежать, не разбирая дороги и натыкаясь на каменные глыбы. Лишь бы подальше от этого леса и его кровавого тумана! Ему повезло угадать направление. Вырвавшись из колышущегося марева, он увидел вдалеке корабль и устремился к нему изо всех сил. Никакие крики в ушах не могли заставить его сказать хоть слово, оглянуться и тем более – замедлить бег.

Глава третья

Ковач мерил шагами крохотную рубку и недовольно двигал тяжёлыми скулами. Три шага к двери каюты, поворот, три шага к опустевшему креслу Парсона. Недобрый, полный презрения взгляд на сжавшегося в углу Бишопа, и опять три шага к двери. От каждого его взгляда Бишоп сжимался, блёклый, испуганный, как моль, вылетевшая на свет.

– Я чувствую себя конченным идиотом! – Ковач вдруг остановился на полпути. – Рядом с нами лежит сокровище, размеры которого мне не хватает мозгов представить, а мы всё думаем и думаем!

– Заткнись, – беззлобно осадил его Ландер.

Ухмыльнувшись, Рэстон взглянул на Ковача, и, к его удивлению, Ковач действительно заткнулся. Постоял, раскачиваясь, с многозначительным видом, затем беспардонно рухнул в кресло Парсона и, вальяжно развалившись, по привычке закинул ноги на пульт управления. Рэстону подобное кощунство не понравилось, он поморщился, но одёрнуть Ковача не рискнул и полностью сосредоточился на изображении полоски леса и раскинувшейся перед ним пустыни. Ему показалось, что туман стал реже, но это ничего не решало. Если там кто-то скрывался, то ничем себя не выдавал.

– Вот тебе и пустыня, от слова «пусто», – невольно вздохнул Рэстон. – Парсон, Парсон, как же тебя так угораздило?..

– Бывает, – откликнулся Ковач. – Не берёг голову, вот и потерял.

Оскалившись на получившийся каламбур, Ковач потянулся под пульт к отсеку с вещами Парсона и, вытащив идентификационный жетон пилота, повертел его между пальцами и небрежно швырнул обратно. Это уже был перебор.

– Убери лапы! – взвился Рэстон.

– А то что? – ухмыльнулся Ковач.

– Заткнитесь оба! – вовремя вмешался Ландер. – Нашли время. Рэстон, я тебя понимаю, ты потерял напарника, это прискорбно, но сейчас надо думать о другом.

– А вот мне почему-то лезут в голову мысли о Парсоне, – ответил Рэстон. – Особенно когда это животное роется в его вещах. И что теперь делать?

– А то и делать: полагавшуюся ему долю делите на троих.

– Неплохо! – первым отреагировал Ковач. – Такая компенсация за напарника тебя устроит?

Он хитро посмотрел на задумавшегося Рэстона и язвительно хмыкнул:

– Вижу, что вполне.

Ковач ожидал услышать ответный выпад, но его не последовало, и он разочарованно уставился в лицо Рэстону, всем своим видом призывая не трусить и хоть что-то да ответить. «Ну же, смелее!» – крича всем своим видом, ждал Ковач. Но в глазах Рэстона не читалось желания продолжить склоку – в них блуждало сомнение и внутренняя борьба. Он нервно теребил джойстик управления и наконец решился.

– Кстати, о доле, мистер Ландер. Пришло время пересмотреть наше соглашение. Я имею в виду себя.

– Это что сейчас было? – привстал Ковач, почувствовав, что ещё не всё потеряно. – Сколько же ты хочешь?

– Меня не интересует доля Парсона. Но то, что его не стало, кое-что меняет. Так уж получается, что сейчас я единственный, кто может вас отсюда вытащить. Да и «Призму» мне теперь выкупать одному.

– И?.. – с любопытством осмотрел его с головы до ног Ландер.

– Меня устроят двадцать процентов. Я думаю, это справедливо.

– Справедливо? – опешил Ковач. – Ландер, ты его слышал?

– Слышал, – величественным, хорошо отрепетированным жестом поднял руку Ландер, призывая всех замолчать. – Рэстон, тебе не кажется, что этот разговор преждевременен? Давай вернёмся к нему позже.

– Нет, продолжим его сейчас.

– Там, – Ковач махнул в сторону леса на экране, – нас ждут восемьсот восемьдесят грамм лацедана! Ты в состоянии сосчитать, сколько это будет – твои пять процентов плюс доля Парсона?

– Двадцать! – упрямо стоял на своём Рэстон.

– Погоди, Ковач, я согласен, – неожиданно сдался Ландер, чем очень всех удивил и, в первую очередь, самого Рэстона. – Раз он так считает, то пусть так и будет. Двадцать – так двадцать. Проблема в том, что нам пока нечего делить. Но если ты думаешь иначе, то я не против. Так вот, Рэстон, сходи и принеси свои двадцать процентов.

– Я? – отвесил челюсть Рэстон.

– А кто же ещё? От Бишопа толку мало, он ещё не скоро придёт в себя. Раз уж ты решил повышать ставки, вот и отрабатывай. Добудь капсулу, и пятая часть твоя. Ковач тебе поможет.

– Мистер Ландер, – осторожно начал Рэстон, – на вашем месте я бы не стал рисковать единственным оставшимся пилотом.

– Всего в пятистах метрах лежат твои сто семьдесят шесть грамм, пойди и забери их. Чего же ты ждёшь? Или ты уже передумал? Рэстон, сто семьдесят шесть грамм! Даже в земных знаках это сумма с увесистым рядом нулей. Тебе хватит выкупить не то, что разведчик, а боевой дредноут-тысячник.

– Хорошо! – решительно встал Рэстон. – Я пойду. Но без Бишопа нам не вернуть лабораторию. Ни я, ни Ковач с ней не управимся.

– А этого и не требуется. Достаньте капсулу и возвращайтесь. Бишоп, как её вытащить?

– Мистер Ландер, я уже в порядке, – выдавил жалкую улыбку Бишоп. – Если вы скажете, то я тоже пойду. С капсулой не так всё просто.

– Нет, пойдут Рэстон и Ковач.

– Но вскрыть лабораторию, не повредив корпус, возможно только на корабле.

– Значит, придётся повредить корпус, – поднялся вслед за Рэстоном Ковач. – Чем это сделать лучше всего?

– Если только плазменный резак.

– Дальше не продолжай, – лихо козырнул Ковач. – Ломать и резать – это по моей части. Где у нас резак?

– Этим займётся Рэстон, – поправил его Ландер. – Ковач, ты охраняешь.

– Ну что же, такая работа тоже по мне. Тогда где моя любимая «Дакота»?

Глядя, как готовится к выходу Ковач, Рэстон тоже положил перед собой единственный оставшийся ремингтон, нож с молекулярной заточкой, пару инерционных гранат, – но Ландер его остановил:

– Ты берёшь только резак.

– Но... – начал было спорить Рэстон. – Там в тумане прячется какая-то тварь, убившая Парсона, и я не хочу быть следующим.

– О ней позаботится Ковач. Твоё дело – капсула!

– Мистер Рэстон, – заволновался Бишоп, – только не повредите её! Вскрывать лабораторию следует по шву в верхней части, над термической защитой. Если вы разрежете корпус ниже, то разрушите капсулу.

– Разберусь, – проворчал, нехотя откладывая ремингтон, Рэстон.

Его нож Ковач осмотрел со всех сторон, попробовал на пальце балансировку и, удовлетворённо кивнув, положил рядом, чтобы потом повесить себе на пояс. Сбросив одежду и оставшись голым, он влез ногами в эластичный керкер и одним рывком натянул его вдоль тела. Рэстон впервые увидел его в таком виде и удивлённо уставился на его левую руку. Она явно отличалась от остального тела. Кожа спины, ног, правой руки, как и весь остальной Ковач была смуглая, с клочками чёрных волос. Кожа левой руки чуть ниже плеча отличалась белизной и полным отсутствием какой-либо растительности. Рэстону это показалось странным. Не обращая на него внимания, Ковач полностью влез в керкер, затем перекинул через голову ремень «Дакоты» и, вставив руку в полость вдоль ствола, сжал и разжал пальцы управляющей перчатки. Покрасовавшись в экране перед собственным отражением, Ковач шутя навёл ствол на Рэстона и зашипел, изображая выброс лучевой энергии, разрушающей на своём пути любую материю.

– Урод! – зло отреагировал Рэстон, в свою очередь, уперев в грудь Ковачу раструб плазменного резака.

– Вот и хорошо! – напутственно похлопал обоих по плечам Ландер. – Сработаетесь. А теперь проваливайте и без капсулы не возвращайтесь.

Выбравшись из шлюза и впервые увидев не на экране, а воочию над горизонтом синий диск солнца, Рэстон тоже не удержался, чтобы и себе не подставить лицо под его тусклые лучи. Он замер, поглощая слабое тепло, затем неохотно побрёл вниз по склону. Казалось, ветер стих – песчаных вихрей, которые он недавно наблюдал вокруг сопровождавших лабораторию Парсона и Бишопа, уже не было. Пустыня казалась тихой и почти гостеприимной. Едва не задевая «Призму», медленно ползли тучи, тяжёлые, словно готовящиеся напоить пустыню обильным земным проливным дождём. Но Рэстон знал, что этому не суждено случиться. Как сказал Бишоп, в тучах нет воды, а значит, и пролиться нечему. Он молча брёл впереди, однако Ковач явно хотел поговорить.

– Эй! – крикнул он пилоту в спину. – А куда ты денешь свои двадцать процентов?

– Не твоё дело, – неохотно ответил Рэстон.

– Конечно, не моё. Это дело Ландера. Но у меня не хватает воображения, чтобы придумать, куда можно потратить такую уйму знаков. Неужели действительно купишь боевой дредноут? По мне, так это был полный идиотизм – пообещать тебе двадцать процентов.

– Придержи язык, – напомнил о себе Ландер.

Но Ковач пропустил замечание мимо ушей. Поравнявшись с Рэстоном, он деловито оглядел резак в его руках и поинтересовался:

– Пользоваться-то им хоть умеешь?

– Не сомневайся, – огрызнулся Рэстон. – Ещё одна твоя глупая выходка с «Дакотой» – и узнаешь, как я им пользуюсь.

– А я видел, как резаком перерезали старателя, – ничуть не обиделся Ковач. – Делили лацедан, да не сошлись в процентах. Он тоже хотел больше других. Всё прямо как у нас.

Рэстон промолчал. Они уже подходили к границе леса, и теперь он, не отрываясь, смотрел на застывшую полосу тумана. Постепенно шаги его замедлялись, пока Рэстон окончательно не остановился. Он глядел в алый полумрак и не мог заставить себя сойти с места.

– О чём задумался? – остановился рядом Ковач. – Страшно?

Ответить Рэстон не успел. Из туч над лесом вывалился шар и медленно поплыл в их сторону. Реакция Ковача была мгновенной. Он вскинул руку, превращённую в единую систему с оружием, лёгкое шипение оповестило о выстреле, и на краю дрона вспыхнуло голубое свечение. Будто натолкнувшись на препятствие, он на мгновение замер, затем, рассыпаясь на лету, упал в лес.

– Зачем? – пожал плечами Рэстон. – Он же бесхозный. Дрон зациклен сам на себе.

– Ты не заметил главного! – Ковач ласково погладил свободной левой рукой ствол «Дакоты». – Выстрел-то, выстрел каков! Точно в следящий блок. Верно говорят, что все пилоты – унылое дерьмо. Ты даже не смог оценить изящество точного выстрела.

Внезапно Рэстон обернулся, поглядел Ковачу в глаза и приложил палец к губам.

– Мистер Ландер, мы помолчим некоторое время. Вдруг разговоры привлекут ненужных гостей.

– Я тебя понял. Валяй и ничего не бойся, с таким оружием в руках Ковача вам ничего не страшно. А как он им пользуется, я и ты, Рэстон, только что видели. Да и оба ваших маркера я наблюдаю.

Выслушав, Рэстон потянул с подбородка на шею край керкера с рифлёной полосой микрофона, призывая Ковача сделать то же самое. Ковач удивился, но послушался и стянул микрофон ото рта на шею. Теперь их разговор не был слышен на корабле.

– Поговорим? – спросил Рэстон.

– Поговорим, – согласился Ковач, но не удержался, чтобы не съехидничать. – Любишь посекретничать без свидетелей? Здесь, конечно, не двигательный отсек, да и я не Парсон. Ну да ладно. Так о чём ты хотел пошептаться с глазу на глаз?

#Всё-таки решил пооткровенничать, куда денешь знаки?

– Признайся, тебя не удивляет, что Ландер рискует единственным оставшимся пилотом? – неожиданно застал его врасплох Рэстон.

– А вот это точно не моё дело! – возмутился Ковач и решительно направился к границе тумана.

– Погоди, – догнал его Рэстон. – Мне это кажется странным, особенно после того, как не стало Парсона.

– Пилотов много. Подумаешь, на одного стало меньше.

– Много, но не у вас. Что будете делать, если со мной что-нибудь случится? Почему Ландер отправил с тобой меня, а не Бишопа?

– Ты же видел нашего Бишопа. Уж лучше тогда сходить одному, чем с таким помощником.

– Не думаю. Можно было привести его в чувство закисью, да и с лабораторией он бы управился быстрее. Удивительно как-то всё.

Ковач поднял закованную в «Дакоту» руку и шагнул в красный мрак.

– Бр-р-р... мерзость какая! – вполголоса произнёс он. – Не отставай, и хватит удивляться.

Рэстон не отставал. Ориентируясь на темнеющую впереди спину напарника, он шёл за ним шаг в шаг, и, подражая Ковачу, выставил перед собой резак.

– Я её вижу. – Они уже порядком углубились, когда Ковач вдруг остановился. – Лаборатория чуть правее. Иди, приступай. Не бойся, я рядом и разнесу любого, кто попытается тебе помешать.

Но, к их разочарованию, это оказалась не лаборатория, а каменная глыба.

– Я тут вот о чём подумал... – назойливо шепнул в спину Рэстон.

– Ты опять за своё?

– Ты не хочешь об этом говорить, и это мне тоже кажется подозрительным. Почему? Тебе же дай только слово – и потом десять раз пожалеешь, пока всё выслушаешь. А сейчас ты упорно увиливаешь от ответа. Хотя я догадываюсь, что ты его знаешь. И сейчас ты прекрасно видел, что это никакая не лаборатория, но постарался закрыть мне рот. Так в чём же дело, Ковач?

– Послушай, Рэстон, давай сначала займёмся капсулой, а уж потом доставай меня всякой ерундой. Будь уверен, я в долгу не останусь. А если у тебя есть вопросы, задавай их Ландеру. Ну, а теперь помоги найти лабораторию. В этом тумане мы как слепые. Бишоп вроде говорил, что она рядом с каменной грядой.

– Бишоп ничего не говорил. Это говорил Парсон. Да, где-то по левую сторону от камней на границе леса должна быть лаборатория, а по правую – он сам. Если его ещё не растащили.

– Кто?

– Может, песчаные черви, может, ещё кто. Ты бы смотрел под ноги, а то мы будем следующими.

– Да ну тебя!

Ковач замер и, опустив ствол, провёл им вдоль песчаной зыби. Но затем Рэстон окончательно выбил его из равновесия.

– А тебя не удивляет, что нигде нет следов ни Бишопа, ни Парсона? Да и лаборатория оставляла глубокую колею. Следы входили в туман, вели к лесу, затем исчезли. Ничего не осталось.

– Думаешь, их замёл тот, кто убил Парсона? – опешил Ковач.

– Не знаю. Может, ветер, может, туман, а может, ещё кто-то. Я хочу его увидеть.

– Кого? – окончательно растерялся Ковач.

– Парсона.

– Зачем?

– Чтобы убедиться, что Бишоп говорил правду.

Посмотрев на Рэстона взглядом, полным умиления, Ковач издал изумлённый хрип, плавно перешедший в хохот.

– Так ты подозреваешь Бишопа?!

– Нет, конечно, нет. Но хочу знать, что обошлось без его фантазий.

– Да какие фантазии? Ты же видел его рожу, когда он прибежал из леса.

– Ковач, и твоя, и моя шея защищены керкером. И шея Парсона тоже была защищена. Скажи мне, чем можно одним движением разрезать квазиодномерную оболочку керкера?

Перебрав в голове варианты, Ковача остановил взгляд на руках Рэстона.

– Резаком можно.

– Плазменный резак у червя?

– Да чтоб тебя!.. – возмутился Ковач. – Ты меня окончательно запутал.

– Заглянем за эту каменную стену. Если только Парсон не исчез, как его следы.

Рэстон вышел вперёд, и теперь уже Ковач шёл за его спиной, то и дело оглядываясь, готовый стрелять в любую подозрительную тень. Как он ни старался скрывать страх перед окружающим со всех сторон алым сумраком, получалось всё хуже и хуже. Появившееся из тумана дерево сначала превратилось в жуткое чудовище, а уж потом опять в дерево. Ковач вскинул руку и почти сжал пальцы, но в последнее мгновение понял свою ошибку. Нервно сглотнув, он покосился на Рэстона – не заметил ли тот его слабость? Но Рэстон смотрел только вперёд и шёл, ориентируясь по выстроившимся в ряд камням. Высота гряды постепенно снижалась, пока камни не ушли в песок, и, выставив перед собой резак, Рэстон перешагнул через них на другую сторону. Ковач молча последовал за ним и вдруг увидел, как из раструба полыхнул и тут же исчез багровый полуметровый плазменный факел. Рэстон дёрнулся, но затем, сделав вид, что ничего не произошло, пригнулся, пробираясь вперёд и вглядываясь в туман. Ему тоже мерещатся призраки, догадался Ковач. Он уже пожалел, что не взял с собой закись. Сейчас хороший вдох разогнал бы все страхи. Неожиданно Рэстон остановился, и Ковач, не успев притормозить, врезался в него.

– Мы на месте.

– Да, – согласился Ковач. – Всё, как говорил Бишоп.

Рэстон присел на корточки рядом с телом и потянул на себя ремень ремингтона. Ремень никак не поддавался, и тело дёргало рукой, будто пытаясь схватить Рэстона за ногу.

– Оставь, – не выдержал Ковач.

Но Рэстон с маниакальным упрямством продолжал дёргать оружие, и тогда Ковач встряхнул его за плечо:

– Оставь, я сказал! Ремень на замке. Заберёшь ремингтон, если только перережешь Парсона пополам.

Взглянув на обрубок шеи, он со знанием дела поцокал языком, затем уверенно заявил:

– Это точно не резак. Он бы прижёг, а здесь была лужа крови.

Для достоверности Ковач указал на впитавшееся в песок бурое пятно.

– Разрез по керкеру. Голову сняли, будто пилой с молекулярной заточкой. Надеюсь, ты не собираешься её искать?

– Нет, – встал Рэстон. – Идём к лаборатории.

– Ещё бы её найти.

– Иди за мной, я знаю, где она находится.

– Ты знаешь?

– Да. Я запомнил место относительно этого хребта, ещё когда наблюдал на экране за Бишопом. Это недалеко.

– Рэстон, ты с самого начала знал, куда идти, и потащил меня смотреть на Парсона? – возмущённо выкрикнул Ковач. – Эй, в чём дело?

– Я тоже бы хотел это знать. Мы ведь так и не закончили наш разговор.

Ковач остановился и возмущённо спросил:

– Почему Ландер отправил со мной тебя, а не Бишопа? Да откуда я знаю! Это ведь ты захотел двадцать процентов. Вот его и задело!

– Возможно, возможно... – задумчиво протянул Рэстон и огляделся. – Туда! – уверенно указал он в сторону неясных теней.

Первая тень слегка покачалась и превратилась в одинокое дерево с переплетёнными ветвями и широкими алыми листьями. Рэстон смахнул с них пальцем розовую росу и поднёс к глазам. Ковач поморщился, но Рэстон протянул палец и к его лицу.

– Бишоп говорил, что здесь всё красное из-за лацедана. Не хочешь попробовать?

– Да чтоб тебя!.. Рэстон, что за шутки? Ищи лучше лабораторию.

– А что так? Ты же за лацедан на всё готов?

– Рэстон, ты пытаешься меня спровоцировать? Что на тебя нашло?

– Ничего. Иди вперёд.

– С чего вдруг я?

– Кто из нас с «Дакотой», я или ты?

Ковач нехотя обошёл Рэстона и осторожно приблизился к следующему дереву. От его листьев поднималось лёгкое испарение и алой дымкой растворялось в плотном, казалось, осязаемом на ощупь тумане. Ковач прошёл немного вперёд, и теперь деревья обступили его со всех сторон. Кривые ветки, словно крюки, тянулись из мрака, цепляясь за плечи и голову. Ковач уворачивался, чтобы не подставить открытое лицо, но капли с листьев падали на веки и щёки, и тогда он нервно смахивал их левой рукой, каждый раз ругаясь и проклиная спрятавшегося за спиной Рэстона.

– Куда ты меня ведёшь?

– Ещё немного. Лаборатория где-то здесь. Бишоп говорил о «мешке». То есть это должна быть поляна в окружении деревьев. Там они её и оставили.

Разрывая стволом «Дакоты» спутавшиеся ветви, Ковач лез напролом и вдруг почувствовал, что идти стало легче. Деревья расступились, листья уже не хлестали по лицу, и торчащие корни теперь не цеплялись за ноги. Даже туман, казалось, отступил, ненадолго явив взору угловатую тушу лаборатории. Угрюмо ухмыльнувшись, Ковач кивнул на неё Рэстону и, подойдя, похлопал по стальному коробу на таких же стальных опорах.

– Удивляюсь, как это Бишоп умудрился её сюда протащить.

– Это не он. Лаборатория сама шла на очаг максимального фона. Лацедан в корнях, вот она и старалась охватить их как можно больше.

– Даже не верится, что сейчас в ней восемьсот восемьдесят грамм. Начинай, Рэстон, а то мне как-то не по себе.

Ковач поднял голову, задумчиво взглянув на ползущие над головой тучи. Туман в лесу лежал низко, плотным, но приземистым слоем. Не выше крон деревьев. Всё, что творилось над лесом, он спрятать не мог.

«Ну, хотя бы сверху незаметно ничего не свалится», – подумал Ковач.

Вдруг он почувствовал, как в спину ему упёрлось что-то твёрдое и недвусмысленное. И это явно была не ветка.

– Тысячу мутантов мне за пазуху, чего ты творишь?!

– Замри и слушай, – шепнул ему на ухо Рэстон, надавливая соплом резака между лопаток. – Ты же понимаешь, стоит мне занервничать, и плазма сделает в тебе такую дыру, что не восстановит никакой лацедан. Это не отмороженная рука, Ковач. Твоя требуха заново не вырастет.

– Ты чего задумал?

– Невежливо было с твоей стороны не дать завершиться нашему разговору, но мне не терпится его окончить.

– Разговор? Рэстон, я же тебе всё сказал. Я не знаю, почему Ландер отправил тебя вместо Бишопа.

– Вернёмся немного назад.

– Назад? – передёрнул плечами Ковач, пытаясь ослабить нажим. – Куда назад? Послушай, Рэстон, ты сейчас успокойся. Я понимаю – такое богатство, не у каждого нервы выдержат. Начинай потихоньку доставать капсулу, а я никому ничего не скажу. Будто и не было ничего. Ты сорвался, такое бывает, но сейчас выдохни и опусти резак. Договорились?

Рэстон резак не опустил, напротив, с силой вдавив раструб Ковачу в спину, свободной рукой ещё и прихватил его за шею.

– А теперь расскажи мне ещё разок ту историю о Ландере. Только на этот раз – как всё было на самом деле.

– О Ландере? Ты точно с ума сошёл! Да и не помню я уже ничего.

– Ну как же? Метановые озёра, паршивый спутник у газового гиганта, минус сто тридцать. Ландер, и такая же точно, как у нас, команда. Вернулись лишь он и его напарник-старатель. Только двое! Ландер и старатель. Теперь вопрос – а кто поднял с планеты «Октаэдр»? В таких сложных условиях не каждый пилот бы справился.

С последней фразой Рэстон от души вдавил резак, и Ковач невольно выгнулся.

– Значит, с ними был ещё пилот! – скрипнул он зубами.

– Нет, ты так и сказал: их осталось только двое.

– Я так сказал? Значит, я оговорился.

– Нет, Ковач, ты не оговорился. Ты проговорился.

– Погоди, я уже совсем запутался. Если я говорил о двоих, то получается, что это старатель сумел справиться со взлётом «Октаэдра». Представляешь, бывают и такие старатели.

– Ты умеешь управлять кораблём?

– Я?! При чём здесь я?

– А разве с Ландером был не ты? Разве не там ты потерял свою руку? Я слыхал, лацедановое отращивание – дорогая операция.

– Да уж не из дешёвых, – неожиданно согласился Ковач, неуловимым движением переместив руку Рэстона с подбородка на шею, где уже начинался скользкий ворот керкера.

В этой ситуации его больше всего выводило из себя даже не то, что между лопаток давил резак, а то, как он глупо попался, подставив спину. И кто его поймал? Какой-то тонкокостный пилот, наверняка ничего не смыслящий ни в боевых финтах, ни в тактических уловках. Но он-то старатель! Уж его-то сама жизнь учила, как не подставлять спину. Однако, собравшись с мыслями, Ковач уже понял, где слабое место Рэстона. Резак страшен в деле, но это всё же не оружие. Он не рассчитан на мгновенное приведение в действие, как ремингтон или «Дакота». Чтобы поджечь плазму, нужно время. Пусть это короткий миг, но он нужен. Спасительный миг, на который Ковач и понадеялся.

– Так кто поднял «Октаэдр»? – терпеливо спросил Рэ-стон.

– Ландер.

– Я так и думал. У тебя бы не хватило мозгов. Ландер умеет пилотировать, но скрывает это. Вопрос второй – зачем? Хотя теперь понятно, почему он с такой лёгкостью мною рискует. А тебе бы надо поучиться убедительно врать, а то я ведь сразу тебя заподозрил.

– Правда? – неожиданно для Рэстона навалился спиной на раструб Ковач. – Обидно. Но я учту.

Наслаждаясь положением победителя и ещё не позабыв издёвок в свой адрес, Рэстон снова хотел отпустить какой-нибудь «дельный» совет, но неожиданно ему в живот воткнулся локоть. Скорее, даже не воткнулся, а мощно врезался, усиленный весом обволакивающего руку оружия. Охнув и судорожно хрюкнув, Рэстон сжал гашетку резака, но в следующее мгновение уже летел через спину Ковача. Едва не угодив под запоздало вспыхнувшее плазменное пламя, он упал, но тут же вскочил на ноги, размахнувшись разрезающим туман факелом. Но Ковач словно только этого и ждал. В руку, сжимающую резак, стремительно ударил ботинок, подбитый титановой подошвой, и резак, так и не успев разгореться, погас и улетел, скрывшись в погружённых во мглу деревьях. С хрипом втягивая воздух, Рэстон неуклюже попятился, ещё не теряя надежды спастись бегством. Но не успел. На его голову обрушился ствол «Дакоты», и он упал как подкошенный рядом с гусеницей лаборатории. Недолго пробыв в отключке, Рэстон тяжело разлепил глаза, застонал, вяло потянулся к голове и, стараясь унять звон в ушах, сжал виски. Бессмысленно глядя на медленно ползущие тучи, он внезапно различил направленное ему в лоб полированное жерло и сразу всё вспомнил.

– Рэстон, Рэстон, – над ним, покачиваясь, стоял Ковач, – что ж ты торопишь события? Нетерпеливый ты какой-то. Тебе ведь надо было сначала вскрыть лабораторию, а потом уже с моей помощью собираться в дальний путь, откуда не возвращаются. А теперь вот что прикажешь мне делать?

– Убери, – отмахнулся от ствола Рэстон. – Я не хотел тебе зла.

– Так и было! – охотно согласился Ковач. – Просто вместо лаборатории ты решил вскрыть меня. Скажи, ты состоишь в какой-нибудь секте или религиозном клане? Я к тому, что от меня требуется уважить твои чувства и дать время помолиться.

– Ковач, ты меня неправильно понял, – застонал Рэстон.

– Мне было важно узнать...

– Не продолжай. Тебе захотелось большего, и ты решил узнать себе цену. Но, подняв её до двадцати процентов, с ценой ты явно прогадал. Оказалось, что ты не единственный, кто может управляться с кораблём, и твоя цена сразу упала.

– Я согласен на пять. Пусть всё будет, как было.

– Вот как? Ландер не согласится.

– Мистер Ландер! – вдруг выкрикнул Рэстон. – Я согласен на пять процентов!

Не услышав ответа, Рэстон вспомнил, что ворот с микрофоном всё ещё на шее, и потянулся, чтобы переместить его ко рту. Но Ковач наступил ему на руку и отрицательно качнул головой.

– Ландер не согласится, потому что на тебя не отводилось и одного процента. Неужели ты до сих пор ничего не понял?

– Ковач, не убивай! – взмолился Рэстон. – Мне ничего не надо! А хочешь, я отдам свою долю тебе?

– Нет никакой твоей доли. Да и не было никогда. Ни сейчас, ни тогда, когда ты отправлял «Призму» в эту систему. Едва взлетев, вы с напарником уже отправились в один конец. Но если с Парсоном меня кто-то опередил, то прикончить тебя мне никто не помешает.

– Не надо, Ковач, погоди! Давай поговорим. Ты не сделаешь этого.

– Это почему же?

– Кредиторы будут искать «Призму» и выйдут на вас с Ландером. А затем вскроется и ваше преступление, за которое вас заморозят в криогенных карцерах.

– Нет, Рэстон, не вскроется. А за «Призму» не переживай, Ландер всё устроит. Он и не такие дела проворачивал. Если бы ты знал, сколько пришлось повозиться с «Октаэдром». Пиркс умолчал о том, что в эскадре Директории корабль числился угнанным, и вот тогда действительно возникли проблемы и запахло криогеном. Но Ландер справился. Так что уж будь спокоен, и с твоими кредиторами он тоже всё уладит. А на теневой бирже мы пристроим корабль в хорошие руки, во всяком случае, постараемся. Но вот что я точно тебе обещаю, так это то, что обязательно вспомню о тебе, когда буду подсчитывать знаки. Я всех помню. А вот Пиркса всегда вспоминаю отдельно. Шустрый был. Тебе не ровня.

Не опуская ствол, Ковач присел на гусеницу и задумчиво посмотрел Рэстону в глаза.

– Да, тебе до Пиркса далеко. Уж пришлось мне тогда с ним повозиться.

Нахлынувшие воспоминания унесли его на берег метановой реки в окружении ледяных скал. Пиркс прятался за одной из них и поджидал Ковача у разлома, на который тот обязательно должен был выйти, потому что другого пути не было. Покрытый инеем ремингтон в руках Пиркса держал под прицелом всё ущелье, не оставляя ни единого шанса проскочить живым.

– Я знал, что он меня ждёт, – неожиданно вслух произнёс Ковач. – И ведь понимаешь, Рэстон, до сих пор не пойму – как он протащил с корабля ремингтон? С первыми двумя я справился скучно и легко. Так легко, что даже не припомню их имён. А вот Пиркс меня удивил. Это всё Ландер виноват. Пиркс что-то заподозрил и тайком прихватил оружие, а Ландер не уследил за его выходом.

Ковач бросил взгляд на распластанного у ног Рэстона, полный тоски и жалости. Сочувствующий взгляд сентиментального охотника на загнанную в угол жертву.

– Мне бы проще было тебя прикончить, если бы ты отстреливался или хотя бы бежал, – сказал он со вздохом.

– Не люблю несложную работу. Хотя я Ландера не виню за тот раз. В Пирксе я тоже тогда ошибся. У нас ведь с Ландером роли чётко расписаны. Он – богатый наниматель, я – внедрённый в команду старатель. И определить опасность каждого – это моя задача. А Пиркс был хрупкий и слабый. Его я поставил в конец очереди и просчитался. В чём была сила Пиркса – так это в хорошем чутье на опасность. Из него получился бы неплохой старатель. Да и с реакцией там тоже было всё в порядке. Чего ему не хватило, так это хитрости. Он был уверен, что я пойду именно через разлом, – улыбнулся Ковач. – Он и представить не мог, что может быть иначе. Пиркс думал одной головой, а в противостоянии их всегда две. А вот я подумал и за себя, и за него. Ты ведь наверняка знаешь, что такое ледник из азота? То ещё дерьмо. Я скрёбся по нему, как муха по стеклу. То тут, то там, на высоту в пару километров, взлетал ледяной гейзер. Газовые струи били в скафандр, рискуя сбросить меня в пропасть. Но я всё-таки зашёл Пирксу в спину. Хотя он меня и услышал, было уже поздно.

Вспоминая, как прислушивался Пиркс, Ковач и сам невольно огляделся. Ему вдруг показалось, что лес затрещал как-то по-особенному. Шелест листьев в кронах дополнился тихим хрустом. Он замер, ловя звуки, но потом пришёл к выводу, что всё-таки ему это показалось.

– Мы выстрелили одновременно, – Ковач встал. – Я разнёс его в клочья, а он отхватил мне левую руку, по самое плечо. Если бы не самозатягивающийся тяжёлый скафандр, то возможно, ты бы сейчас не оказался здесь и остался жив. Вот так-то, Рэстон. Не задумывался над тем, насколько мы зависим от случая? Стреляй Пиркс поточнее, и была бы совсем другая история.

Затянутая в «Дакоту» рука поднялась, и Рэстон увидел, как в управляющей перчатке шевельнулись пальцы Ковача.

– Стой! – выкрикнул он, отползая вдоль гусеницы лаборатории. – Прошу, не делай этого! Ну согласись, ведь я могу вам пригодиться. Как насчёт того, чтобы всё же оставить меня в живых? Если хочешь, отныне я всегда буду работать вместе с вами. Ведь может случиться, что вам понадобится пилот? А я хороший пилот, и брать ничего не буду.

– Нет. У нас жёсткий принцип. Остаёмся только мы с Ландером.

«Да что же это за треск?» – прислушался, поведя стволом вдоль леса, Ковач. Приглушённый туманом, теперь звук послышался где-то рядом. Наступив Рэстону на грудь, чтобы тот не уполз, Ковач присмотрелся к выглядывающим из мрака кронам деревьев. Показалось, что ветви одного из них вели себя странно – раскачивались из стороны в сторону, словно там кто-то был. Ковач поднял «Дакоту», интуитивно почувствовав, что сейчас что-то произойдёт. Неожиданно верхушка подозрительного дерева затихла, но закачалась соседняя.

– Да кто ж ты такой? – шепнул Ковач.

– Убери, – тоже шёпотом взмолился Рэстон, обеими руками вцепившись ему в ногу. – Мне нечем дышать.

– Только дёрнись!.. – ещё тише ответил Ковач.

Теперь он был весь внимание, став единым целым с обволакивающим руку оружием. Ловя малейший звук, доносящийся из алых листьев, Ковач готов был поклясться, что слышит нечто похожее на недовольное ворчание. Словно какого-то невидимого зверя гладили против шерсти, а тому это решительно не нравилось. Чувствуя, как от напряжения онемели пальцы и нервы натянулись, будто струны, Ковач решил не ждать визуального контакта, а сделать выстрел наудачу. В центр источника звука. Прикинув местонахождение невидимого противника, он сжал руку в кулак. Ствол зашипел, выбрасывая нить разрушительного излучения, и в тот же миг послышался треск ломающихся веток. Недооценив искажавший звуки туман, Ковач промахнулся. Поражающий луч прошёл рядом с целью, но всё же мимо. Раздался испуганный вскрик, крона дерева качнулась и вдруг взлетела вверх, расправляя крылья. И прежде, чем опешивший Ковач снова успел поймать её в прицел, то, что казалось ему частью дерева, превратилась в скользящую в тумане тварь с вытянутым клювом, огромными перепончатыми крыльями и длинными, поджатыми, словно у кузнечика, тонкими хрупкими ногами. Не сделав крыльями ни единого взмаха, существо беззвучно спланировало над его головой, устремляясь в противоположную часть леса. Ковач лихорадочно бросился ловить в коллиматор центр его туловища и неожиданно разглядел человеческую голову. Из-под крохотной птичьей головы на тонкой шее, с несоразмерно огромным клювом, выглядывало окружённое ореолом красного пуха бледное лицо, следя за Ковачем взглядом. Оторопев, Ковач смотрел вслед улетающей твари, но быстро спохватился и снова поймал её в прицел. Удар снизу, под колени, не дал сделать точный выстрел. Притихший на время Рэстон напомнил о себе неожиданно, в самый неподходящий момент. Неуклюже подрубив Ковачу ноги, второй неумелый удар он нанёс противнику в живот, сразу обеими руками. Будь Рэстон искушённее в подобных делах, он, возможно, сумел бы вырубить не ожидавшего подвоха Ковача. Но всё, чего он добился, – так это сомнительной победы, заключавшейся в том, что противник упал на спину, но уже поднимал в его сторону «Дакоту». Швырнув носком ботинка фонтан песка Ковачу в лицо, Рэстон не рискнул навалиться сверху, чтобы дальше развивать атаку, а трусливо бросился бежать в лес. Оказавшись в самой гуще хлещущих по лицу листьев, он услышал, как справа от него посыпались срезанные выстрелом ветки. Туман уже полностью скрыл Рэстона, и, скорее всего, Ковач стрелял наугад. Затем ветки осыпались слева, и Рэстон догадался, что Ковач стреляет на издаваемый им треск. Он остановился, спрятавшись за стволом ближайшего дерева, и прислушался. Рэстон надеялся, что Ковач, потеряв его из виду, всё же не рискнёт преследовать, побоявшись углубляться в лес. Однако, услыхав приближающийся шелест листьев, догадался, что погоня только начинается.

– Рэстон, – позвал из тумана Ковач, – а смысл? На что ты надеешься? Тебе некуда бежать. А может, ты всё ещё хочешь поговорить?

Шорох стих, и Рэстон догадался, что Ковач замер, ожидая его ответа, чтобы тут же выстрелить на голос. Осторожно ступая, он вслепую двинулся в расступающуюся мглу, бесшумно раздвигая стену листьев и веток. Подвёл его ковёр из опавшей бурой коры. Каждый шаг отзывался предательским хрустом, и Рэстон всякий раз замирал, ожидая выстрела в спину. Друг друга они не видели, но могли хорошо слышать. Это понимали как Ковач, так и Рэстон. Замерев, оба прислушивались к малейшему подозрительному шороху, стараясь отсеять его от шелеста, игравшего в листьях ветра. Первым не выдержал Ковач. Распыляющий всё на своём пути тяжёлый энергетический луч с треском срезал ствол, за которым только что прятался уже уходящий Рэстон. Дерево, словно живое, вздрогнуло и плавно повалилось, догоняя беглеца и цепляясь ветвями за его голову и плечи. Не дожидаясь следующего выстрела и наплевав на издаваемый шум, Рэстон снова бросился бежать. Он петлял и уворачивался от хлеставших по лицу веток, лихо перепрыгивал через внезапно появляющиеся из тумана поваленные стволы, пригнувшись, мчался, тараня головой то и дело возникающую перед ним мягкую алую стену растительности – и внезапно понял, что ему удалось сбежать. Он уже не слышал Ковача и, запыхавшись, перешёл на шаг, опять стараясь идти бесшумно и осторожно. По сгустившемуся туману Рэстон догадался, что успел далеко углубиться в лес. Зато теперь он мог спокойно рассмотреть обступившие его в полумраке деревья. Местами они сливались в беспросветные тёмные массивы, но между ними кое-где тускло светились проходы. Направившись к самому широкому из них, Рэстон неожиданно заметил, что идёт уже не по мягкому лесному ковру, а по утоптанной тропе. Пухлая подстилка из коры резко исчезла, и её сменила твёрдая дорога. Даже не глядя под ноги, такую перемену не почувствовать было невозможно. Судя по вмятинам следов, тропой пользовались часто. А измерив глубину тонкого вытянутого следа, можно было сделать неприятный вывод, что оставило его существо с внушительной массой. По спине невольно пополз тревожный холодок. Рэстон замер, ловя малейший шорох, затем услышал в ушах тихий голос Ковача:

– Ландер?

– Говори.

Ландер был немногословен, впрочем, как и Ковач. Понимали они друг друга с полуслова.

– Выводи, – попросил Ковач, и Ландер сразу понял, о чём речь.

– Он от тебя справа, десять градусов, семьдесят метров.

На этом короткий разговор прервался, но Рэстону хватило услышанного, чтобы вдруг сообразить, что он наделал. Позволив снять с себя биомаркер, теперь он превратился в мишень, которая неспособна спрятаться даже на время. Ковач будет идти по его следу, петляй он хоть до умопомрачения, хоть провались под землю! И тут его осенило – ну конечно, под землю! Если найти нору или зарыться в песок, то ещё не всё потеряно. Корабль сканирует биополе лишь на поверхности земли.

Оглядываясь по сторонам, Рэстон пошёл вдоль тропы, невольно соизмеряя собственные следы со следами на ней. След его ботинка оставлял едва заметный рифлёный рисунок, тогда как вмятины рядом отличались глубиной, да и в длину отпечатки различались как минимум вдвое. Но даже не размеры обескуражили Рэстона, а то, что по форме следа он никак не мог понять, в каком направлении существо двигалось.

– Возьми левее, – напомнил о себе Ландер, – ты уже рядом.

Вспомнив о Коваче, Рэстон припустил рысцой вдоль тропы, прислушиваясь к доносившимся из-за спины звукам. Он опять услышал продирающегося сквозь заросли Ковача. Тот шёл напролом, уже не заботясь о демаскирующем его шуме.

#Треск веток неумолимо приближался, затем к нему добавилось тяжёлое дыхание. Казалось, ещё немного – и Ковач появится рядом на тропе. Позабыв о следах, Рэстон снова бросился бежать, лишь бы не слышать приближающихся шагов. Тропа петляла, то выводя на крохотную поляну с редеющим на открытом месте туманом, то опять возвращаясь в лес, и Рэстон, ничего не видя, мчался, ориентируясь на хлеставшие по лицу листья. Он уже не понимал, в какой части леса находится, в какой стороне корабль, где сейчас его преследователь. Треск исчез, но это мало утешало, так как Ковач мог идти так же тихо, как и сам Рэстон. Как назло, и Ландер молчал, понимая, что даёт беглецу обратную подсказку.

«Время! – мысленно молил Рэстон, шарахаясь от нависающих над тропой веток. – Мне надо выиграть время, затем спрятаться от сканирующего поля! Зарыться в песок или спрятаться под камни! Лучше под камни».

Но, как назло, на пути не попадалось ни одной глыбы. Тропа опять уже привычно расширилась, превращаясь ещё в одну поляну, Рэстон выбежал, мечась в поисках её продолжения, и вдруг едва не налетел на колышущийся в тумане перегораживающий дорогу хлыст. Тонкий и гибкий, он раскачивался всего в пяти шагах, то сворачиваясь в спираль, то угрожающе вытягиваясь в струну. Рэстон замер, неожиданно целиком разглядев хозяина хлыста. Скорее это был не хлыст, а хвост – с раздвоенным на конце шипом и колючим гребнем. Раскачивало им существо с тремя горбами, каждый из которых заканчивался загнутым рогом. У него было шесть лап, увязших в песке под тяжестью грузного тела, и каждая из них заканчивалась когтем, напоминавшим костяное лезвие. С противоположной стороны хвоста закономерно угадывалось массивное полушарие головы. Оно было покрыто блестящими наростами и увенчивалось изогнутыми клещами, которые непрерывно двигались, нацелившись на склонившееся над головой дерево. Дотянувшись до листьев, существо ловко перекусило ветку и отправило её в открывшийся между клещами рот. Сделав Оосторожноый шаг с тропы, Рэстон заметил, как наросты на голове существа раскрылись, и появившиеся в них глаза разом уставились на него. Существо заворочалось, поворачиваясь задом, и, приподнявшись, свернуло, затем угрожающе развернуло хвост. Рэстон попятился и вдруг услышал за спиной торопливые тяжёлые шаги. Бегущий Ковач вывалился из тумана внезапно, словно сгустившаяся мгла сперва приняла очертания тела, а затем материализовалась в человека с направленным вперёд блестящим стволом.

– Стой! – выкрикнул Рэстон, вскинув руки, будто мог закрыться от разрушительного потока энергии.

На этот раз Ковач тянуть не стал. Едва распознав в преградившем путь тёмном силуэте свою жертву, он, не раздумывая, выстрелил. Когда он подошёл убедиться, что перед ним точно Рэстон, всё было уже кончено. Лежавшее у ног тело с огромной дырой в груди уже не подавало признаков жизни. Отслеживающий его охоту Ландер тут же это подтвердил:

– Маркер исчез.

– Бишоп рядом? – спросил Ковач.

– Да, – красноречиво прокашлявшись, подтвердил Ландер. – Уже минут пять как мы вдвоём наблюдаем за вами обоими.

– Мистер Ковач, что произошло? – заволновался так ничего и не понявший Бишоп. – Где мистер Рэстон? Почему исчез его маркер?

Обессиленному погоней Ковачу плохо давалась роль невольного очевидца гибели Рэстона. Получилось фальшиво и неубедительно:

– Его убила тварь из леса.

– Тварь из леса? – растерянно переспросил Бишоп.

– Наверное, та же, что убила и Парсона.

Теперь получилось и вовсе неестественно.

Но в следующее мгновение всё резко переменилось.

– А-а-а... да чтоб вас всех!.. – внезапно заревел Ковач, наконец, разглядев, что на поляне он не один.

– Что случилось?! – почувствовал неладное Ландер.

До него донёсся неясный хрип Ковача, затем по ушам резанул истошный вопль:

– Выводи, тысячу мутантов мне за пазуху! Выводи меня отсюда!

– Ты двигаешься в другую сторону! – тоже перешёл на крик Ландер. – Ты можешь сказать, что случилось?

– Тварь! Там была тварь!

– Та, что убила мистера Рэстона? – наивно поинтересовался Бишоп.

– Ковач, я никого не заметил с тобою рядом. Что ты увидел?

– Я её прикончил, но она может быть не одна! Ландер, я прикончу и тебя, если ты сейчас же не выведешь меня отсюда!

– Не паникуй! Развернись. Вот так. Теперь ты движешься к кораблю. Ещё немного – и выйдешь из леса.

Максимально приблизив на экране полосу тумана, Ландер пристально вглядывался в алую, с выступающим частоколом деревьев, почти непроглядную стену тумана, внимательно отмечая любые изменения. Вдруг он заметил выбежавшего Ковача и, улыбнувшись, не удержался от шутки:

– Можешь выдохнуть, за тобой никто не гонится. Что тебя так взбодрило? Давно я тебя таким не видел.

– Жаль, что тебя не было рядом, – парировал Ковач.

– А вы её хорошо запомнили? – спросил Бишоп. – Сможете мне детально описать то существо?

– В следующий раз пойдёте вдвоём, и будете любоваться тварями до самого заката, – огрызнулся Ковач.

– В следующий раз? – удивился Ландер.

– А как ты думаешь, если я возвращаюсь без капсулы? Всё пошло немного не так, Ландер. Но я скорее сожгу этот лес, чем оставлю капсулу там, в стальной коробке. Да и ты, уверен, думаешь так же.

Ответом ему был вздох, полный горечи и разочарования.

Глава четвёртая

Согнувшись над фитоскопом, Бишоп сделал тонкий срез высохшей ветки и, всмотревшись в разложившийся на экране спектр, откинулся в кресле. Ошибки быть не могло. Он нервно хихикнул, прикусил ворот комбинезона и, оглянувшись на тесные стены корабельного лаба, произнёс вслух:

– И это всего лишь сухой куст.

Ему не терпелось поделиться собственным открытием, но никого не было рядом. Как и всё на «Призме», исследовательский лаб казался крошечной конуркой с минимальным набором измерителей и репитеров. В такой и одному-то было тесно. Бишоп уже собрался идти в рубку, но, передумав, машинально повертел в руках красный сухой древесный обломок и тяжело перевёл дух. Пожалуй, даже хорошо, что мистера Ландера и Ковача нет рядом. Для них это всего лишь ветка с насквозь пропитанными лацеданом клетками. А то, что налицо неизвестная форма фотосинтеза – всего лишь пустой звук. Вот если бы сейчас предстать перед совершенно другой аудиторией... Перед теми, кто понимает, что мезофилл флоры возможен только через листья. Здесь же деревья дышат всей поверхностью! Но как же не терпится поразить недоверчивых коллег! Видеть их смущённо отводимые взгляды, заискивающие улыбки, удивлённо подёргивающиеся плечи. Сенатор учёного совета Тизер не раз говорил, что в науке нет товарищей. Есть именно коллеги! Жадно пожирающие друг друга, конкурирующие коллеги. Соперники, ворующие чужие мысли, торгующие крадеными открытиями и все вместе горячо ненавидящие весь остальной недостойный их мир. Но ещё сильнее ненавидящие друг друга.

«Так и есть! – жёстко двинул скулами Бишоп. – Питающиеся краденым злобные падальщики! Я буду уничтожать их медленно. Каждым доводом, словом, жестом! Не глядя на ранги и заслуги! Так, как они делали это со мной. Безжалостно, изощрённо, с изуверской улыбкой! Только так, как это могут делать исключительно учёные».

Представляя себя возвышающимся на кафедре учёного совета, Бишоп мысленно по нескольку раз уничтожал невидимых оппонентов, не давая им ни малейшего шанса на оправдание. Он мстил разом учёному совету и каждому его члену в отдельности. Поимённо и списком. Начиная с верховного сенатора Агасфера и заканчивая всегда перед всеми заискивающим ассистентом Лавром.

Мысленно Бишоп находился очень далеко, за сотни световых лет от исследовательского лаба «Призмы» и не слышал, о чём говорили в рубке. А стоило бы...

...На этот раз рубка «Призмы», кроме чувства безопасности, создавала ощущение простора. Ставшие ненужными два кресла уехали в пол, освободив достаточное пространство между пультами для нервно расхаживающего Ковача.

– Ты брал с собой закись? – холодно спросил Ландер.

– Нет! – выкрикнул Ковач. – Клянусь тебе, у неё была человеческая голова! Живая голова! И представь, она смотрела на меня.

– Летающая тварь с человеческой головой, – скептически заметил Ландер. – Ну-ну... Ты и впрямь уверен, что обошлось без закиси? В последнее время ты ею часто злоупотребляешь.

– У неё была и своя, с клювом. Но на брюхе торчала человечья!

– Она ничего не успела тебе сказать?

– Ландер, прекрати издеваться! Я ещё не выжил из ума!

– Конечно. Иначе стал бы ты сочинять такой бред, чтобы оправдать собственное фиаско? Ты облажался, Ковач, так уж признай это и не городи чушь!

Застонав, Ковач рухнул в кресло и немигающим взглядом уставился в выключенный экран.

– Если даже что-то пошло не так, как предполагалось, почему ты сам не вскрыл лабораторию? – продолжал допрос Ландер.

– Чем?! – снова вскочил Ковач. – Рэстон запустил резаком куда-то в лес!

– И ты его, конечно же, не смог найти.

– Ландер, ты не представляешь, что такое красный туман. Это как искать кварк в куче навоза. Временами я не видел собственных ног.

– Но ты даже не пытался его искать. Зачем ты погнался за Рэстоном? Не терпелось прикончить, потому что он натёр тебе ухо?

– Не без того, – согласился Ковач. – В последнее время он слишком много себе позволял.

– Вот и пусть бы бежал к лесным тварям, раз уж ты говоришь, что они жуть какие страшные. А ты должен был достать капсулу.

– Так пойди сам и достань!

– Нет, – ухмыльнулся Ландер. – Ты забыл, что ещё остался Бишоп. А это твоя работа. Не кончать же нам его на корабле.

Неожиданно Ковач сник и с подчёркнутым вниманием принялся рассматривать собственные ногти. Заметив его замешательство, Ландер впился в Ковача немигающим взглядом, уже догадавшись, что сейчас последует продолжение из ряда необычных. Слишком хорошо он считывал поникший вид напарника.

– Я тут подумал, – осторожно начал Ковач. – Может, оставим яйцеголового?

– Любопытно... – довольно кивнул Ландер, лишний раз удостоверившись, что не ошибся. – С чего это ты вдруг забеспокоился о чистоте рук? Ты забыл, что чистые руки только у безруких?

– Нет, здесь дело в другом. Тебе трудно понять, но иногда тяжело убить беспомощного. А Бишоп – он же как калека. Дай ему ремингтон, а мне обычный нож, и даже тогда у него не будет ни одного шанса.

– Я сейчас зарыдаю, – скорчил плаксивую физиономию Ландер. – И это мне говорит тот, с кем даже крысам быть рядом опасно? Ковач, мы никогда не изменяем нашим правилам. Это закон! Наш с тобой закон. Мы потому до сих пор и целы, что ни разу ему не изменили.

– Да, – обречённо кивнул Ковач. – Тогда дай мне закись.

– Нет! Слишком много стоит на кону, и я хочу, чтобы у тебя оставалась светлая голова.

– Дай! – решительно протянул руку Ковач. – Ты не оставляешь мне выбора. Грязную работу всегда делаю я, а вот у тебя каждый раз руки остаются чистыми, хотя и обе на месте. Так что давай, Ландер, мне посылочку счастья в мозг, а остальное – не твоё дело. Я нашим правилам не изменяю, только не моя вина, что ты приучил меня делать это чаще под закисью. И сейчас для неё самое время.

За спиной неожиданно зашипела открывающаяся дверь, и оба уставились на Бишопа, словно на внезапно обнаруженную в рубке мышь.

– А вот и наш яйцеголовый! – натянуто засмеялся Ковач, пряча в комбинезон капсулу. – Что-то вид у тебя дохлый. Чем ты там занимался?

– Я работал, – ответил с достоинством Бишоп.

– Слыхал, Ландер, он, оказывается, работу работал, – хмыкнул Ковач, – а мы с тобой – два портящих кислород бездельника. И чего же ты там наработал?

– Вы зря смеётесь, мистер Ковач. Моё открытие касается также и вас, впрочем, как и всго человечества.

– Широко шагаешь, – не удержался Ландер. – Как бы штаны не порвал.

– Прошу вас, не повторяйте уже надоевшую мне ошибку! – жёстко сверкнул глазами Бишоп. – Каждый раз одно и то же, и каждый раз – неверующие садятся в зловонную лужу. И всякий раз я оказываюсь прав. Пора бы уже всем сделать вывод, что со мной лучше не спорить!

На глазах преображаясь, Бишоп распрямился и как будто сделался выше. Уверенно пересёк рубку и застыл, возвышаясь над Ковачем. У того от удивления застряло в горле уже заготовленное ругательство, и всё, что получилось, – так это беззвучно хлопнуть ртом.

– Всего лишь из одного сухого обломка, – Бишоп развёл пальцы, показывая длину ветки, – я выделил почти два грамма лацедана! Такой плотности на клетку вещества, даже тысячной доли, нет ни на одной из известных лацедановых планет. Но я был бы не я, если бы не рассматривал этот вопрос, будучи полностью свободен от навязанных шаблонов.

Вот теперь Бишоп окончательно почувствовал себя на кафедре перед учёными коллегами, и его понесло.

– Вы спросите, что из этого следует? Что я увидел такого, что осталось не замеченным другими? Ответ лежит в неординарном подходе к проблеме. Стоило мне оказаться на этой планете, и я тут же задал себе вопрос: почему здесь нет воды? Есть жизнь, но нет воды! Парадокс! Вода в нашем теле регулирует обменные процессы, кровообращение, кислотно-щелочной баланс, и даже поддерживает стабильную температуру. Сходные процессы свойственны и растениям. Но минуту назад я понял, что лацедан в таком огромном количестве, как здесь, способен подстраивать клетку под любой гебридизм. Он даёт клеткам следующую, высшую ступень развития, не зависящую от внешних факторов.

Ландер с Ковачем переглянулись. Ковач явно решил выдать всё, что у него успело накипеть, но Ландер приложил палец к губам, затем красноречиво постучал по виску. От Бишопа не укрылся этот жест. Он покраснел, но продолжил:

– Моя работа тянет за собой целую цепочку открытий. Я коснусь только одного из них. Так... мелочь, сопутствующая всему великому. Мистер Ковач, вы, конечно же, как и все, посещающие чужие миры, делаете прививки?

– Угу, – не скрывая снисходительной улыбки, согласился Ковач.

– Не спрашиваю, какие. Скорее всего, ни от чего не спасающие – комплексные. Не буду вас отговаривать, я сейчас не об этом. Да, мы создали прививки от сотен вирусов, коричневой чумы проксимы, радиоактивного суховея. Соглашусь, что они повышают иммунитет, хотя и нет единого мнения, во сколько раз. Но каждый новый открытый нами мир, как правило, приносит и новые болезни, от которых прививки уже не спасут. А теперь представьте лацедановую прививку, которая будет работать на совершенно новом уровне – на упреждение. Подстраиваясь под новый вирус, уже сам организм превратится в лидера в этой борьбе. Он будет обманывать вирус, вводить в заблуждение, выдавать себя не за врага, а за друга, и в конечном счёте – обезвреживать. Вы понимаете меня?

Ковач уже хотел сказать: «Да если бы, мутанта тебе в горло, из твоего словесного поноса я понял хотя бы половину!..», – но вместо этого у него непроизвольно вырвалось:

– Конечно. Продолжай.

– А с таким количеством лацедана, который здесь находится, уже не надо будет дрожать над каждым его граммом. Он станет неограниченно доступен. И такие прививки сделаются обязательным атрибутом всех, посещающих чужие миры. Они будут дёшевы, а то и бесплатны. Поэтому я и говорю, что моё открытие касается и вас, мистер Ковач. Сколько знаков вы отдали шарлатанам прививочного кластера? А теперь это будет бесплатно.

– То есть ты хочешь сказать, что лацедан обесценится?

– спросил Ландер.

– Именно! Как результат – это в корне изменит всё человечество!

– И ты ещё сомневаешься? – посмотрел на Ковача Ландер.

– Наш маленький Бишоп, оказывается, опасный гений, – согласился Ковач.

– Вы тоже так считаете? – обрадовался Бишоп, выделив из фразы Ковача лишь последнее слово. – Я всегда знал, что я не такой, как все. Теперь вы понимаете, каково мне было выслушивать их насмешки? Да, мой разум находится на ином уровне по сравнению с теми бездарями. Но, как всякая серость, они отказываются это признавать и пытаются всячески мне вредить. А вот теперь им придётся смириться. Если нет, я смету всех несогласных с моего пути. С помощью открытой мною планеты я переверну мир, а затем выстрою совершенно новый учёный совет. Лацедановая прививка – это мелочь по сравнению с последующими открытиями. А как вам вот такое название для прививки: «мутация приспособленца»? Я только что придумал. Благодаря лацедану, отныне защитные тяжёлые скафандры исчезнут за ненадобностью. Попадая в чужой мир, человеческий организм станет самостоятельно подстраиваться под внешние условия. Если это водная планета – у него появятся жабры, если горячее вулканическое пекло – кожа примет вид жаростойкой чешуи.

– Хватит! – не сдержавшись, скривился Ландер. На мгновение представив себя чудовищем с жабрами в отражающем пламя панцире, он передёрнулся, затем, взяв себя в руки, указал на модуль с керкерами. – Одевайтесь. То, что ты говоришь, очень интересно, но сейчас важнее всего капсула. Мы и так слишком уж затянули с её добычей. Ещё раз, надеюсь, в последний, сходите с Ковачем в лес, и мы улетим. Мне всё это уже начинает надоедать.

В одно мгновение Бишоп сник и виновато ссутулился, потупив затравленный взгляд в пол. Теперь перед ними стоял прежний Бишоп – жалкий и испуганный.

– Вот и хорошо, – кивнул такому преображению Ландер. – Ковач, я в тебе не сомневаюсь, только не перестарайся с закисью.

– Я свою норму знаю, – проворчал Ковач, потянувшись за керкером. – А когда я в норме, мой глаз и «Дакота» – одно целое. Главное, чтобы Бишоп не подвёл. Не подведёшь, яйцеголовый?

– Не подведу, мистер Ковач. Вы не успеете досчитать до пятидесяти, как я уже достану капсулу.

– До пятидесяти? – задумался Ковач. – Что ж так много? – он засмеялся и толкнул Бишопа в спину. – Ты требуешь от меня невозможного, яйцеголовый! Мне легче пятьдесят раз подряд выстрелить, чем сосчитать.

Не дожидаясь, пока шлюзовая дверь «Призмы» полностью закроется, Ковач натянул маску и нетерпеливо пошарил по карманам в поисках закиси. Вставив капсулу, он затянулся полной грудью и посмотрел в затылок Бишопу. Сфокусировав поплывшее зрение на раздвоившемся и смешно обтянутом керкером черепе, Ковач внезапно удивился: как у него вообще могла появиться мысль его пощадить? Чем этот именуемый головой кочан отличается от других? Из-за кого он дал повод Ландеру подумать о нём как о слабаке? Недовольно поморщившись, Ковач оттянул маску, сплюнул, затем, снова прижав её ко рту, сделал ещё один жадный вдох. Будто прочитав его мысли, уже ушедший далеко вперёд Бишоп остановился и, подождав, указал на лес:

– Мистер Ковач, вы что-то хотели сказать? Нет? А я вот хотел предложить мистеру Ландеру дождаться восхода красного солнца, но потом подумал, что, возможно, туман и осядет, но наступившая тьма окажется ещё хуже. Я замерял освещённость. Тьма, конечно, не кромешная, но я не уверен, что видимость будет лучше, чем в тумане. А это прямая угроза нашей с вами безопасности. Вы не боитесь идти в лес второй раз, мистер Ковач?

– Не боюсь, – мир начал обретать яркие краски, и Ковач, погладив поверхность облегающего правую руку оружия, непринуждённо фыркнул от смеха. – Я ничего не боюсь.

– Тогда и я не буду. Мистер Ландер сказал, что вы обеспечиваете мою безопасность, а стало быть, я могу быть спокоен.

Появившаяся в голове лёгкость потянула Ковача на философские рассуждения.

– Бишоп, а что такое безопасность? Ты не задумывался над тем, как часто мы подменяем понятия?

– Что вы имеете в виду? – удивился Бишоп.

– Значит, не задумывался, – почувствовав собственное настроение, начал разглагольствовать Ковач. – Запомни, яйцеголовый, безопасность – это иллюзия. Когда-то давным-давно, когда я ещё был зелёным сопляком и смотрел на всех снизу вверх, я понял одну поучительную вещь. Побывав как-то раз в биопарке и полюбовавшись на монстров – уж не помню, из какой системы, – я напрочь потерял сон. Стоило мне оказаться в темноте одному, как из всех углов ко мне сразу же начинали ползти чудовища. Особенно я боялся шкафа. Он мне казался их гнездом. Однажды я так закричал, что на мой крик сбежалась вся семья. Отец тут же открыл шкаф, естественно, никого не нашёл, но не стал ругаться, а взял и положил мне под подушку ремингтон. Бишоп, ты не представляешь, как он мне мешал, давил на голову, на шею, у меня немели руки, – но при этом я прекрасно спал. Так что всё, что нам нужно, – это ремингтон под подушкой.

Ковач остановился на границе тумана и молча уставился на выглядывающие из него верхушки деревьев. Мрак неравномерно перемещался красными сгустками, растягиваясь под порывами ветра и превращаясь в дрожащее марево. Наэлектризованное закисью сознание Ковача нарисовало свернувшееся в засаде чудовище, он уже поднял руку, но чудовище мгновенно растаяло.

– Так-то лучше, – подмигнул туману Ковач. – Всё, что нам нужно, – хорошее оружие, и они это понимают. Ты, яйцеголовый, не думай, что мне не жаль тех, кого уже нет. Но всё дело в том, что тот ремингтон под подушкой всё ещё со мной. И я, не раздумывая, пускаю его в ход. А если не выстрелю, то монстры меня сожрут. Монстры – они ведь разные. Пиркс тоже был монстром. Дай им фору всего одну секунду, и даже не успеешь пожалеть о своей щедрости.

У границы тумана Бишоп замер, вгляделся, перевёл взгляд на «Дакоту», затем на вспотевшее лицо Ковача и, не удосужившись вникнуть в его путанную речь, осторожно спросил:

– Вы готовы?

– А вот сейчас ты меня обидел! – скрипнул зубами Ковач. – Только ты не подумал, яйцеголовый, что обид я не прощаю!

Налившимися кровью глазами он впился в попятившегося Бишопа, но вовремя вмешался Ландер:

– Ты опять напялил на пасть маску?!

– Нет, – соврал Ковач, моментально приходя в себя. – Я сделал всего один вдох. Ты же знаешь, я закисью не злоупотребляю.

– Тогда чего ждёте?

– Мистер Ландер, мы уже входим, – поспешно шагнул в туман Бишоп.

Его лицо мягко обволокло влажным холодом, алая муть вспыхнула рассеянным светом. Затем глаза адаптировались, и вперёд выступили тёмные силуэты деревьев. Под ногами гулко захрустела осыпавшаяся кора. Внутри тумана движение воздуха остановилось, красные сгустки замерли, и как ни пытался пугать их стволом Ковач, никак не хотели рассеиваться. Он молча шёл позади Бишопа, слегка поругивая себя, что с закисью он всё-таки перестарался. Слишком уж явственно то тут, то там возникали зубастые морды с телами, опутанными хвостами и угрожающе вздыбленными гривами. Точь-в-точь, как те, из шкафа... Хотя дело своё закись сделала – у него напрочь исчез страх. Встряхнувшись, Ковач постарался сконцентрироваться на обозначившемся по правую руку каменном хребте. Тут же вспомнилось, что где-то за этими камнями до сих пор лежит безголовый Парсон.

«Или уже нет?..» – замер он на мгновение.

– Бишоп, – шепнул Ковач, вспоминая подробности. – Чем можно вспороть керкер, если не плазменным резаком?

– Квазиодномерная оболочка уступит всему, что имеет молекулярную заточку, – отозвался Бишоп.

– А что может иметь молекулярную заточку?

– Всё что угодно, если только над ним поработало существо, обладающее достаточным разумом. Разумом, как и мы с вами, с рядом ступеней освоения космоса, и получившее доступ к происходящим в звёздах реакциям. В природе самостоятельное возникновение такой технологии в принципе исключается. Только разум... А почему вы спрашиваете, мистер Ковач?

– Тогда ещё скажи, существует что-нибудь, что может устоять против «Дакоты»?

– Нет. Однозначно нет!

– Наконец-то ты сказал то, что я и хотел от тебя услышать. А то начинаешь меня грузить своими терминами. Не будь Парсон дураком, и я бы не спрашивал про всякие там звёздные реакции.

Наступивший на сухую ветку Бишоп нервно дёрнулся, потом, посмотрев под ноги, понял свою ошибку, замер и, не скрывая страха, тихо спросил:

– Мистер Ковач, вы знаете, куда идти?

– Туда... – неопределённо махнув вдоль хребта, Ковач вернул в маску уже спрятанную в карман капсулу, резонно рассудив, что в сложившихся обстоятельствах ещё один вдох будет только на пользу.

После новой дозы размытая туманом спина Бишопа расплылась вширь, сделав его похожим на краба с серного болота, которое Ковач регулярно посещал, стоило ему оказаться в своей хибаре на ТТ-75. Безобидные твари, но Ковач их терпеть не мог и, настреляв добрую дюжину, гордо развешивал вдоль границ имения перламутровые панцири. И сейчас Бишоп раскачивался точь-в-точь как убегающий в болото краб. Ещё немного, и он нырнёт в серную трясину, и тогда его не выманишь ни на какую приманку. Ковач поднял ствол, прицеливаясь туда, где у краба должен быть пучок нервных окончаний. Если промажешь, то эта закованная в панцирь тварь убежит даже уже убитая. Неожиданно краб остановился, произнёс слишком уж внятно для серного краба собственное суждение об окружающем тумане, после чего постепенно начал превращаться в Бишопа.

– Я узнаю эти деревья. Где-то здесь лаборатория сделала пролом. Вы в порядке, мистер Ковач?

– А?.. – встряхнул головой Ковач. – Да-да, я тоже узнал. Вот же дерьмо!

– О чём вы?

– Да чуть не поторопился. Я говорю – ищи пролом ближе к камням.

К собственному удивлению, Ковач оказался прав. Стоило Бишопу отклониться вправо, как он наткнулся на поваленное дерево, а затем и на лабораторию.

– Ландер, мы нашли её! – доложил Ковач, облизнув пересохшие губы.

– Тогда чего ждёте?

– Я уже приступаю, мистер Ландер! – откликнулся Бишоп.

Глядя на разгорающееся в руках Бишопа пламя резака, Ковач стянул с лица маску и похлопал себя по щекам.

«Только что я мог его прикончить, – подумал он, глядя на согнувшуюся спину взобравшегося на гусеницу Бишопа. – Так бы и случилось! И сейчас мне самому пришлось бы доставать капсулу. Такой спешки Ландер бы, конечно, мне не простил. А что Ландер? – вдруг вспомнил о напарнике Ковач. – Ему хорошо командовать с корабля. Попробовал бы сам!».

И неожиданно до Ковача дошло, что в этом красном тумане он рискует собственной жизнью уже второй раз, а Ландер – ни разу! Обида подкатила к горлу чёрной волной, отчего у него перехватило дыхание.

– Есть первый прожог! – выкрикнул Бишоп, вовремя приводя его в чувство.

– Восемьсот восемьдесят грамм! – напомнил в ухо Лан-дер, и Ковач жадно уставился на факел, мгновенно позабыв все обиды.

– Не повреди капсулу, яйцеголовый, – встав рядом с лабораторией, похлопал Бишопа по спине Ковач.

Он хорошо понимал, что если кто и может её повредить, то скорее он сам, а лучше всех справится именно Бишоп, но не удержался, чтобы не указать тому на его место. По стальной плите пополз алый шов, и Ковач вытаращился на него, чувствуя внутри лёгкую дрожь. В голове содержимое капсулы лавинообразно превращалось в кучи знаков, кучи обращались в горы. Он мечтательно оглянулся и, ухмыльнувшись, подмигнул неожиданно появившемуся из тумана видению.

«Закись... – догадался Ковач, быстро найдя объяснение зародившемуся во мгле фантому. – На этот раз ты меня не обманешь».

Туман сгущался, затем, словно передумав, оборачивался в невесомую дымку, потом с листьев сползала новая волна, и он, будто спохватившись, превращался в беспросветные бурые сгустки. Вскоре исчезали и они. Не исчезал только призрак. Его застывшие глаза глядели на плазменный факел, а Ковач не мог оторвать взгляд от белого неподвижного лица и, больно щипая себя за щёку, делал глубокие вдохи. Стоявший у границы каменной гряды мальчишка казался нереальным порождением тумана. Пробейся к нему лёгкий порыв ветра – и он исчезнет, кривляясь и улетая, как прогоняемые светом призраки из шкафа.

– Закись, – громко произнёс Ковач, больно сжав плечо Бишопа. – Это всё закисная капсула. Отличное качество.

Тот удивлённо оглянулся, но, увидев окаменевшее лицо Ковача, проследил за его взглядом.

– Кто это?

Резак в руках Бишопа погас, и он поднялся, потрясённый и растерянный.

– Ты его тоже видишь? – удивился Ковач.

– Что у вас? – заволновался Ландер.

– Ты не поверишь, – прошептал Ковач.

– Говори!

– Мальчишка.

– Ты опять перебрал с закисью?

– Если бы. Но Бишоп его тоже видит.

– Мистер Ландер, – вступился за Ковача Бишоп, – ему лет двенадцать-тринадцать. Он стоит недалеко, метрах в двадцати! Что нам делать?

– Ковач, стреляй! – вдруг выкрикнул Ландер. – Немедленно стреляй!

– В мальчишку?

– Да! Стреляй во всё, что видишь! А ты, Бишоп, не тяни с капсулой. Доставай, и быстрее уходите!

Подняв ствол, Ковач посмотрел туда, где ещё мгновение назад стоял призрак, но понял, что опоздал.

– Где он? Ты его видишь?

– Исчез, – прошептал Бишоп.

Ковач стянул с подбородка микрофон – сначала свой, затем Бишопа и, засомневавшись, спросил, наклонясь к его уху:

– А он точно был? Может, мы зря напугали Ландера?

– Взгляните! – вдруг вытянул руку Бишоп.

На границе едва различимого леса туман качнулся, серая тень неслышно проплыла вдоль каменной гряды и исчезла. Ковач неуверенно пошёл за ней следом, наудачу выстрелил, но промахнулся.

– Ну уж нет! – выкрикнул он, внезапно почувствовав пробуждающийся азарт охотника. – Теперь не уйдёшь! Ещё ни один краб от меня не ушёл!

– Что вы делаете? – испугался Бишоп.

– Мы его поймаем.

– Это может быть опасно! Мистер Ковач, мне осталось сделать пару разрезов. Я сейчас достану капсулу, и мы сбежим отсюда.

– Как ты сказал? – застыл Ковач. – Сбежим? Чтобы я бежал от какого-то пацана?

– Он может быть не один.

– Тем лучше! – Ковач вернулся, тряхнул Бишопа за плечо, заглянул ему в глаза мутным взглядом и потащил в туман. – Ты хочешь, чтобы я сдался без драки? Яйцеголовый, у меня не осталось ни одного родного зуба – все лацедановые кроты. Потеряю – вылезут новые. Потому что и в драке я тоже не сдаюсь. В тебе, Бишоп, сидит трус, но я его выбью. Мальчишка спрятался за камнями, потому что он тоже трус. Обойди его слева, спугни светом резака и загоняй на меня. А я зайду справа. Сделаем Ландеру сюрприз, а то он там думает, что я только и делаю, что перевожу его закись.

– А как же капсула?

– Поймаем пацана – вернёмся за капсулой.

Ковач подвёл Бишопа к каменной гряде и, указав на её левый край, шепнул:

– Прячешься за тем камнем и ждёшь. Я обойду с другого края. Как только скомандую – огонь, перемахнёшь на ту сторону и сразу зажигай резак. Размахивай им, кричи и гони мальчишку на меня. Не бойся – это всего лишь мальчишка.

– Мистеру Ландеру это может не понравиться, – сделал последнюю попытку остановить Ковача Бишоп, но получилось совсем наоборот.

– Ландер, Ландер... дался тебе этот Ландер! Сейчас я командую, а с ним я сам всё улажу. Делай, как я сказал. Как только крикну – беги!

Отправив Бишопа в одну сторону, Ковач пошёл в другую. Туман глушил звуки, но треск коры и веток под ногами Бишопа доносился и до правой оконечности гряды.

«Пусть шумит, – здраво рассудил Ковач. – Всё внимание пацана обратится на него, а я зайду с тыла незамеченным».

Закись разгоняла кровь, а вместе с ней и боевой дух. Ковач подумал, что для пущей меткости не помещал бы ещё один вдох, но на него не осталось времени. Бишоп занял свою позицию и затих, а значит – пора!

Почувствовав лёгкое волнение охотника, Ковач, пригнувшись, дошёл до края гряды, затем, дабы унять дрожь в пальцах, досчитал до трёх и, набрав полную грудь воздуха, одним махом перепрыгнул через перегораживающий путь горбатый валун.

– Огня! Больше огня, яйцеголовый! – выкрикнул он, нырнув в сгустившийся за камнями мрак.

На другом конце гряды сквозь туман вспыхнуло тусклое пламя резака – Бишоп послушно размахивал им из стороны в сторону и подпрыгивал, стараясь издавать побольше шума. Ковач не был уверен, сделал ли он хотя бы шаг вперёд, но это уже и не требовалось. Мальчишка где-то рядом, и сейчас сам выбежит ему навстречу. Бросаясь в красных потёмках на любые подозрительные тени, Ковач заметил, что одна из них всё-таки двинулась ему наперерез. Подняв над головой ствол «Дакоты», он приготовился сбить мальчишку с ног, но продолжая по инерции смещаться в точку встречи, успел подумать, что с тенью что-то не так. Слишком уж крупная она для подростка.

Бишоп тоже видел эту тень. Поначалу она метнулась к нему на свет резака, но затем двинулась в сторону невидимого Ковача. Странная тень, приземистая и широкая, вовсе не похожая на тень ребёнка. Туман тянулся за ней шлейфом, искажая и деформируя очертания, но в какой-то момент Бишопу показалось, что он видит гигантскую чёрную клешню. А затем произошёл взрыв. Не менее странный, чем сама тень: не было ни огня, ни дыма, ни грохота – только взрывная волна. Она подбросила Бишопа вверх, затем перевернула и, вышибив из груди воздух, обрушила на острую гору камней. Последнее, что он увидел, – это угасающее пламя резака, плавящее песок у его ног. Затем оно погрузилось во тьму, как и всё остальное вокруг. Мир неожиданно утратил краски и заполнился поглощающей звуки ватой.

Глава пятая

Поверхность воды осталась далеко наверху. Волны, зелёная пена, клубы водорослей – всё там. Через несколько минут батискаф проваливается глубоко в океан, и Бишоп чувствует, как желудок неприятно подпрыгивает к горлу. Снизу приближаются загадочные пейзажи океанского дна, и он, прижавшись носом к иллюминатору, обо всём забывает, не замечая локтя в боку и грубого толчка бесцеремонного Мартина. На этой глубине уже появляются первые цирцезианские рептилии. Их длинные ласты тянутся к иллюминаторам, вызывая у детей шквал восторгов. Батискаф минует подводный риф и проваливается дальше, во впадину. У обрыва дефилирует большая группа плоских скатов, приветливо размахивающих коралловыми поделками. Здесь есть всё – от скульптурок таких же, с характерной бахромой вдоль тела скатов, до примитивных человеческих фигурок. Учёные до сих спор спорят, можно ли считать скатов разумными, или это всего лишь тривиальное подражание? Бишоп смотрел в тёмные треугольные зрачки ската всего на расстоянии вытянутой руки и был готов поклясться, что видит в них разум. Кажется, именно тогда он решил, что, когда вырастет, станет учёным и докажет свою правоту. Ему в принципе нравилось спорить и постоянно что-то доказывать. Всегда и по любому поводу. Невзирая на то, кто перед ним, и прав он или нет.

– Бишоп, Ковач...

Бишоп удивлённо оглянулся.

– Подвинься, – навалился ему на спину Мартин, больно придавив чем-то тупым и твёрдым.

Заворочавшись, Бишоп хотел освободить ему место у иллюминатора рядом с собой, но вдруг понял, что не может этого сделать. Он не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Его словно распластало на прочном армированном стекле и продолжает вжимать в него до тех пор, пока с омерзительным хрустом не начинает трещать позвоночник. А батискаф уходит всё глубже и глубже... И вот, наконец, появляется конечная цель их погружения. Голубая россыпь огней возникает внезапно и сразу со всех сторон. Кришны Цирцеи проносятся рядом с батискафом, и группа из таких же, как и Бишоп, детей с криком шарахается от стекла. Все, за исключением Бишопа и Мартина. Тогда, заметив их упрямство, к иллюминатору подплывает первая особь. Кришны разумны, и в этом никто не сомневается, но Бишоп ищет какую-нибудь зацепку, чтобы всё-таки поспорить. Он пытается сбросить с себя Мартина, затем делает из пальцев знак, означающий всем известное уравнение сингулярности. Если перед ним разумное существо, то оно поймёт и даст знать.

– Бишоп, Ковач, – вдруг произносит существо, и Бишоп ничуть не удивляется, что слышит его через толщу воды и бронированное стекло.

– Он зовёт нас, – говорит Мартин.

– Он знает наши имена, – соглашается Бишоп.

– А знает ли он имя нашего тьютора? – любопытствует Мартин.

– Давай спросим.

И они одновременно показывают глазами на стоящего позади учителя. Но существо упорно продолжает твердить:

– Ковач, Бишоп.

Монотонно и даже как будто буднично.

– Бишоп, отзовись, что произошло? Где Ковач?

– Кажется, он тебя потерял, – радостно скалится Бишоп, шутя умудряясь заехать Мартину-Ковачу локтем в живот.

В ответ тот больно бьёт сзади. Бишоп кричит и пытается его сбросить. Ему это удаётся, но в спину кто-то упорно продолжает колотить, и он вскакивает, глядя на хлынувший в открытый иллюминатор туман. Он заволакивает кабину батискафа, всё исчезает, остаётся лишь упрямый и до неприличия навязчивый голос:

– Бишоп, ответь...

– Да, – еле слышно шепчет Бишоп, машинально подтянув микрофон к губам.

– Бишоп! – спохватывается Ландер. – Что произошло? Почему ты не отвечаешь?

– Мистер Ландер? – удивляется Бишоп, уже намереваясь узнать, что тот делает на школьной экскурсии, но внезапно всё вспоминает. – Мистер Ландер, – повторяет он, вдруг скривившись от резанувшей спину боли. – Я, кажется, ранен.

– Что с Ковачем? Его маркер не лоцируется.

– Маркер? Я не знаю, мистер Ландер, – путанно шепчет Бишоп. – Где вы? Этот туман... я вас не вижу.

– Что?! – взрывается Ландер. – Приди в себя – я на корабле! Почему молчит Ковач? Что случилось?

Бишоп перевернулся и, не поднимаясь, пополз вдоль камней. Он увидел, что его затянутые в керкер руки забрызганы кровью. Это показалось ему странным, так как он никак не мог припомнить, чья бы она могла быть. Затем пришла догадка, что это его собственная. Потрогав лицо, Бишоп взглянул на свои красные пальцы. Боли он не почувствовал, но скривился, закатив глаза.

– Мне плохо. Я ранен и весь в крови. Вы меня слышите, мистер Ландер?

– Найди Ковача. Ты его видишь? Он где-то рядом.

– Нет, я никого не вижу. Где вы, мистер Ландер? Куда мне идти? Где корабль?

– Сейчас же найди Ковача! Потом я скажу, что делать.

– Я не знаю, где он. Мистер Ландер, здесь кто-то есть.

– Кто? Кто с тобой рядом? Ты его видишь? Опиши.

– Нет, ничего не вижу, но оно близко, я чувствую. Что мне делать?

– Бишоп, возьми себя в руки и найди Ковача. Он был недалеко от тебя.

Появившийся из марева туманный сгусток качнулся и застыл, постепенно обретая форму многорукого призрака. Бишоп поперхнулся собственным вдохом, почувствовав, как земля уходит у него из-под ног. Это было настолько жутко, что казалось – ещё мгновение, и сознание опять улетит, возвращая его назад в далёкий школьный батискаф. Бишоп был бы этому только рад, однако время шло, но ничего не происходило. Постепенно призрак превратился в отбрасываемую камнем тень. Прорвавшийся из пустыни порыв ветра разбавил туман, обращая полумрак в светящуюся дымку, и тогда до Бишопа дошло, что ничего не происходит, и он по-прежнему всё ещё жив. Теперь все его мысли были о корабле. Только бы вырваться из этой тьмы и увидеть его пузатые округлые формы! Всё ещё туго соображая, он тяжело поднялся и побрёл наугад вдоль гряды, спотыкаясь о камни, корни и ещё неведомо обо что. Ландер что-то кричал ему в уши, но Бишоп шёл словно в бреду, падая, поднимаясь, чтобы снова споткнуться и в очередной раз упасть. Пришёл он в себя, когда споткнулся о Ковача. Тот лежал, перекрыв дорогу, и поначалу Бишоп на него так и глядел – как на досадное, преградившее путь препятствие. Потом, чтобы прервать лающий голос Ландера в ушах, он постучал пальцем по нижней губе с репитером микрофона и, удивляясь собственному спокойствию, уныло произнёс:

– Я нашел Ковача.

– Что с ним? – осторожно спросил Ландер.

– Ничего, если не считать, что взрыв превратил его в облачённую в керкер куклу. Куклу с гибкими руками и ногами, завязанными в узел, а ещё с лицом из кровавого месива. Теперь вы выведете меня на корабль?

– Хорошо, – неожиданно сдался Ландер. – Ты идёшь в другую сторону.

Бишоп послушно развернулся и побрёл, чувствуя, как неизвестно откуда взявшаяся бесшабашная смелость постепенно улетучивается, уступая под напором глядящего из тумана ужаса.

– Я на верном пути, мистер Ландер? – спросил он предательски дрогнувшим голосом.

– На верном.

– Далеко ещё?

– Ты уже поблизости.

Каменная гряда осталась позади, из мрака выглянули деревья, и тогда Бишоп остановился, растерянно глядя на их широкие алые листья.

– Вы уверены, мистер Ландер?

– Абсолютно. Пройди в этом направлении ещё двадцать шагов.

Бишоп вошёл в лес, постепенно начиная ощущать некое чувство подвоха. Что-то было во всём этом не так. Этот лес, который должен находиться внутри тумана, но никак не на его границе, выкорчеванные корни, потянувшиеся к лицу ветки... Дальше – больше: сгустившаяся, приглушающая звуки тьма, вместо песка под ногами красный мох – это явно не был выход наружу!

– Я вижу деревья. Разве я должен входить в лес?

– Гляди перед собой – перебил его Ландер. – Она где-то поблизости? Ты её видишь?

– Кого? – опешил Бишоп.

– Лабораторию! А ты что хотел увидеть? Найди её и достань капсулу.

– Капсулу? Мистер Ландер, а как же корабль?

– На корабль вернёшься только с капсулой. Так что, Бишоп, не тяни, приступай.

– Но я не вижу никакой лаборатории! Да и мой резак... он где-то там.

– Не валяй дурака, – не поверил Ландер, – капсула неподалёку от тебя. Я заметил ваше с Ковачем место, когда вы были рядом с лабораторией. Оглянись по сторонам, поищи следы. В общем, Бишоп, хочешь на корабль – добудь капсулу.

– Мистер Ландер! – почувствовав себя обманутым, завопил Бишоп. – Мистер Ковач убит, и то, что его убило, – где-то здесь, в тумане. Умоляю вас, выведите меня отсюда! Я не хочу быть следующим.

– Кажется, это был мальчишка? – насмешливо хмыкнул Ландер.

– Нет, это было что-то другое!

– Но Ковач говорил, что видел мальчишку.

– Да... я его тоже видел, но мистера Ковача убил не он.

– Ну, вот видишь – чего тебе бояться? Какого-то мальчишку и ещё неизвестно кого? Достань капсулу, и я тут же выведу тебя на «Призму». И ещё, Бишоп, предупреждаю – если ты сам, без моей помощи, выберешься из тумана, на корабль я тебя пустым не пущу. Только с капсулой!

Развернувшись вокруг собственной оси, Бишоп шагнул сначала в одну сторону, затем, уткнувшись лицом в блеснувшую на листьях росу, бросился в другую. Влажный и осязаемый на ощупь мрак расступился, явив открытую поляну, с выкорчеванными корнями в центре. Бишоп узнал её по раздавленным гусеницами камням и оставшимся от шурфов воронкам. Ландер вывел его правильно. Единственное, чего не хватало, – так это самой лаборатории.

– Её нет, – шепнул потрясённый Бишоп. – Лаборатории нет.

– Повтори, – не поверил Ландер. – Что ты сказал?

Две полоски рифлёных следов гусениц обрывались, неожиданно превращаясь в широкий ров, берущий начало на краю поляны и уходящий глубоко в скрытый туманом лес.

– Мистер Ландер, я нашёл место, но её нет! Лабораторию утащили, – повторил Бишоп.

– Мальчишка?

– Забудьте о мальчишке! Её тащили волоком, сквозь деревья, – вглядываясь во мрак и двигаясь вдоль следов, комментировал Бишоп. – Мистер Ландер, лаборатория весит больше тонны. Теперь вы понимаете, с чем мы столкнулись? Я не могу больше здесь находиться. Прошу вас, быстрее выводите меня на корабль!

– Бишоп, это твои страхи, – оставался неумолим Ландер, – рядом никого нет. Я наблюдаю твой маркер там, где должна находиться лаборатория. Оглянись по сторонам, найди её и не дури мне голову. Я раскусил тебя, трусливый слизняк. Ты заблудился, боишься и хочешь вернуться в безопасное место. Я тебя понимаю и с радостью предоставлю такую возможность. Но прежде – капсула, Бишоп! Вот твой пропуск на корабль. Не запугивай себя сам, соберись и как можно быстрее найди лабораторию.

– Вы не понимаете, мистер Ландер! Её уволокли в лес, даже не удосужившись отыскать свободное направление. Сквозь деревья и камни! И вы хотите, чтобы я пошёл следом? Нечто утащило нашу лабораторию, и это, клянусь вам, правда. Давайте я вернусь на корабль, мы всё обсудим и уже потом решим, что делать дальше. Только выведите меня! Здесь всюду опасность. Я её чувствую! Эти шорохи... здесь кто-то прячется.

– Врёшь! – выкрикнул Ландер. – Трусом был, трусом и сдохнешь! Ищи капсулу, иначе так и будешь бродить вечно в этом тумане! На корабль я тебя не пущу.

Лес потрескивал тихо и таинственно. Приглушённые шорохи доносились из мрака, словно перешёптывались между собой загадочные тени. Бишоп попытался убедить себя, что это всего лишь шумит ветер в выглядывающих из тумана кронах, но быстро понял, что сладить с собственным страхом не удастся. Несмотря на угрозы, леса он боялся куда больше, чем Ландера. Он вдруг увидел появившиеся отпечатки гусениц, и ноги сами направились вдоль рифлёных вмятин, ведущих к выходу. Теперь ему не нужны были подсказки с корабля. Куда идти – из тумана вели следы лаборатории. Алый сумрак расступился, постепенно превращаясь в дымку, сквозь которую то тут, то там проглядывали сухие кусты и покрытые мхом камни, а увидев свет сквозь марево, Бишоп припустил туда, ускоряя шаг.

– Ты что надумал?! – выкрикнул, заметив его движение, Ландер. – Сейчас же вернись!

Бишоп не ответил. Он уже разглядел границу открывающейся пустыни, и никакие крики не могли его остановить. Оглядываясь, Бишоп бежал, вцепившись руками в ворот керкера, задыхался, падал, вскакивал и снова бежал, ещё быстрее прежнего. Тусклое голубое солнце на этот раз показалось ярким и слепящим. Выскочив на границу тумана, он на мгновение застыл, закрыв глаза, затем, разглядев вдали «Призму», прислушался к потрескивающим в ушах шорохам эфира. Ландер хранил безмолвие, и, расценив его молчание как запоздалое одобрение бегства, Бишоп неуверенно взмахнул в сторону корабля рукой и медленно побрёл, держа курс на его сверкающую антенну. Ландер не мог его не видеть, но по-прежнему молчал, и это придавало уверенности. Как следствие, страх сменился чувством вины, и Бишоп посчитал нужным внести ясность:

– Мистер Ландер, прошу вас, не делайте на мой счёт скоропалительных выводов – это всего лишь временное отступление. Мы обязательно вернёмся. Даже если не удастся вернуть лабораторию, соберём корни, и я добуду лацедан в корабельном лабе. Пусть не так много, но хватит, чтобы назвать нашу добычу огромным богатством. Только прошу вас, давайте всё обсудим. Вы же пустите меня на корабль?

Опять молчание, и на этот раз оно показалось Бишопу подозрительным.

– Мистер Ландер?..

Эфир ответил тихим треском, и Бишоп беспокойно постучал по микрофону.

– Мистер Ландер, вы меня слышите?

Остановившись, Бишоп бросил взгляд на «Призму» уже с другого ракурса. Теперь в её формах было что-то зловещее.

– Мистер Ландер, с вами всё в порядке? – шепнул он одними губами.

И вдруг эфир взорвался рёвом, от которого зазвенело в ушах.

– Ты бросил его! Трус, ты бросил раненого Ковача подыхать! Как ты посмел?! Подойди ближе, и я с радостью прикончу тебя, жалкий недоумок! Только покажись, и я распылю тебя на атомы!

– Мистер Ландер! – оторопел Бишоп. – Я не понимаю...

– Ковач жив, и ты его бросил! Он остался там, в тумане, а ты бежал, как последний трус! Клянусь, я прикончу тебя!

– Я видел Ковача, – попытался вставить слово Бишоп, – вернее, то, что от него осталось. Мистер Ландер, взрыв превратил его в желе в керкере. И поверьте, никакой лацедан не смог бы слепить его обратно.

– Я наблюдаю его маркер! Ковач всё ещё жив, вероятно, ранен, а ты бросил его! Бишоп, да за такое я сотру тебя в пыль!

– Маркер? Вы наблюдаете маркер Ковача? Мистер Лан-дер, это невозможно!

– Сказал бы я тебе, что такое «невозможно»! Немедленно возвращайся обратно и тащи его на корабль!

– Возвращаться? – Бишоп оглянулся на стену тумана.

– Нет, только не это. Здесь какая-то ошибка. Вы говорили, что маркер не лоцируется.

– Теперь он появился снова. Ковач жив!

– Но ведь этого не может быть! Я не слышу его в эфире.

– Да как ты его можешь услышать, если он наверняка без сознания?! Сейчас же возвращайся за Ковачем и тащи его на корабль, а я подготовлю медицинский энергоблок!

– Нет! Это ловушка! Мистер Ландер, это ловушка. Что хотите со мной делайте, но я ни за что не вернуть в эту муть.

– Хорошо. Будь по-твоему! – неожиданно сдался, скрипнув зубами, Ландер. – Стой, где стоишь.

Как же он был зол! Привычное чувство в последнее, сплошь сотканное из неудач время. На пилотов ему было наплевать, но Ковач... Ковач – совсем другое дело. К нему он давно привык, считал проверенным напарником и даже как-то с ним сроднился. Он верил в его счастливую звезду старателя и знал, что её свет оберегает заодно и его жизнь. Но когда Ковача не стало, Ландер вдруг почувствовал, как земля под ногами словно покачнулась и понесла его к пропасти. Появилось недоброе предчувствие, что он тоже не вечен, и вслед за Ковачем может настать и его черёд. Все звёзды когда-то гаснут. Не исключение и те, что светят старателям. Ведь только в тандеме им всегда везло. Даже тогда, когда казалось, что кредит везения давно исчерпан. Ан нет! Ковач неизменно, удивительным образом изворачивался, цеплялся за последний луч угасающейнадежды, ему вторил Ландер, и они снова выходили победителями. Казалось, так будет всегда. Это незыблемо! И сейчас, когда маркер Ковача неожиданно исчез, Ландер попросту не поверил собственным глазам. Глядел на исчезнувший след на экране, как на преподнесённый кораблём ребус. Этакая шутка запутавшихся в проводах импульсов. Маркер Бишопа есть, а Ковача нет, и при этом оба, словно сговорились, молчат, а ты вот возьми и догадайся, кому принадлежит этот глупый розыгрыш – перебравшему с закисью Ковачу или потерявшему след его биополя кораблю? Но затем Ландер понял, что произошло что-то ужасное. Не мог маркер вот так взять и без причины исчезнуть. Всё говорило о том, что на этот раз он остался один. И сейчас, когда не перед кем было изображать из себя богатого, насквозь пропитанного лацеданом сноба, он дал волю чувствам. Поначалу им овладел страх. Потом растерянность. Затем на смену неуверенности пришла злость. Ковач оставил его одного в самый неподходящий момент. Где-то рядом находится богатство, которого хватило бы на то, чтобы купить собственную обжитую уютную планету и купаться в роскоши, продляя до бесконечности жизнь лацедановым омоложением, и вот тут Ковач умудрился промахнуться, когда оставалось всего лишь протянуть руку. Конечно, ещё оставался Бишоп. Слабый, неуверенный в себе, трусливый, и к тому же плохо представляющий, что это значит – владеть несметным богатством. Он никогда не пробовал его на вкус, как делали это Ландер с Ковачем. Для Бишопа главное богатство – собственное тщеславие. Лишь бы увидеть своё имя в одном ряду с учёными сенаторами. Но и здесь для него существовал определённый рубеж. Бишоп не станет рисковать жизнью ради того, чтобы его с почтением выслушали на каком-нибудь очередном сборище таких же яйцеголовых выскочек. Риск ему чужд в принципе. Чтобы так рисковать, требуется старательская жадность. Жадность, обесценивающая и собственную жизнь, и жизни других. И ещё удача, которая бывает лишь у немногих. Но Ковач держался за неё крепко. По сути, Ландер видел в Коваче ту стену, за которой мог спокойно исполнять отводившуюся ему роль. То, что получалось лучше всего, – играть на теневой бирже, выкачивать из добытого лацедана максимальную прибыль, умело заметать следы, распределять знаки по подставным, но надёжным банкам. Что же касалось пыльной работы, то для этого был Ковач. Ковач и с выстрелом не подведёт, и спину прикроет. И вдруг эта стена рухнула.

Ландер с силой ударил кулаком в пульт и снова попытался вызвать Бишопа. Тот молчал, хотя его биополе свидетельствовало, что он ещё очень даже жив. В отличие от маркера Ковача, его маркер горел яркой зелёной блямбой. Поначалу Ландер подумал, что сгустившийся туман каким-то образом поглощает радиоканал, и молчание в эфире вполне объяснимо, а с Ковачем всё не так уж и плохо, но потом очнулся Бишоп, неожиданно заявив о себе невнятным мычанием, и Ландер понял, что туман здесь ни при чём. От страха Бишоп плохо соображал, и добиться от него чего-то конкретного казалось делом невозможным. Он не понимал, где находится, а когда понял, попытался убежать на корабль. А затем вспыхнул маркер Ковача. Поначалу он горел тускло, неуверенно, потом – ярко и устойчиво.

– Стой, где стоишь! – повторил Ландер, вдруг почувствовав, что рано списал со счетов напарника. Хитрец Ковач опять извернулся червём и оставил всех с носом.

– Как прикажете, мистер Ландер, – откликнулся явно обрадовавшийся Бишоп.

Лёгкий керкер – это не для него. Жизнь мистера Ландера бесценна, а потому – исключительно тяжёлый скафандр с экзоскелетом из титановой пены. Если уж всё приходится решать самому, то делать это нужно с минимальным риском. Ландер вызвал из недр корабля отливающий стальным цветом скафандр, так и не припомнив, когда надевал его в последний раз. Неспешно влез внутрь, ревностно обследовал каждый узел, проверив связь с телом. Затем двинулся на выход. Покинув корабль, Ландер опробовал на отшлифованном ветром валуне закреплённую на плече лучевую «Параболу» и остался вполне доволен. Луч вспыхнул ярко, а когда пар рассеялся, от камня остались лишь оплавленные фрагменты. Перед глазами, на блистере шлема, торопливо выстроились ряды цифр, затем круги и линии разбежались в поисках новой цели – «Парабола» снова была готова к работе. Ландер довольно осклабился и, тяжело ступая, оставляя на песке глубокие следы, двинулся к неподвижно застывшей фигуре Бишопа. Бишоп наблюдал за ним с опаской, чувствуя собственную вину и помня угрозы Ландера стереть его в пыль. Когда до неуклюже переваливающегося скафандра осталось с полсотни шагов, он заискивающе взмахнул рукой и попытался пошутить:

– Вы как бесстрашный Крак из оперы о галактических шерифах!

Ландер не откликнулся, и Бишоп подумал, что, возможно, он не смотрит оперы на межзвёздную тему. В таком случае шутка получилась неудачной.

– Туман лишь кажется бурым и грязным, – с видом уже опытного знатока Бишоп взмахом руки указал на подползающую к ногам дымку. – Внутри же всё алое, и кажется, что можешь потрогать эту муть рукой.

Серый скафандр надвигался, словно сошедшая с постамента статуя. Молчаливая и не сворачивающая с пути. Прикинув линию её движения, Бишоп нервно отошёл в сторону.

– Мистер Ландер, вы сейчас сами убедитесь, что я не врал. Лаборатория действительно исчезла. Я вам покажу оставшийся след.

Ландер величественно прошествовал мимо, не проронив ни слова, и, будто рассекающая волны скала, врезался в уступающую мощному напору стену тумана. Бишоп оглянулся на повисшее в зените тусклое солнце и шагнул следом.

– Меня до сих пор удивляет, какая сила могла сдвинуть её с места? – размышлял вслух Бишоп, ступая шаг в шаг за отливающей титаном спиной Ландера. – И не просто сдвинуть! Лабораторию повалили, затем утащили в глубь леса. Зачем? Если это тот червь, то мне трудно представить, как он умудрился это сделать. Возможно, их было много, и от этого как-то не по себе, но с вашей экипировкой нам ничего не грозит. Хотя у мистера Ковача тоже была «Дакота»... Мистер Ландер, я здесь уже немного освоился и знаю, что для того, чтобы войти в лес, нужно взять левее, – Бишоп семенил рядом и тараторил без умолку, стараясь сквозь стекло прочитать на лице реакцию Ландера. – Каменный хребет служит хорошим ориентиром. Его тёмные глыбы проступают даже тогда, когда накатывают плотные волны тумана. Оставаться они должны по правую руку. Мистер Ландер, вы меня слышите? Я говорю – лаборатория левее.

– Ковач! – коротко бросил Ландер. – Его маркер снова исчез, но я зафиксировал место. Вспыхнул на время, затем исчез. Странно.

– Да-да, мистер Ковач! – спохватился Бишоп. – Согласен – странная ситуация. Я ведь видел то, что от него осталось. Перенеси мы его мгновенно в лучший центр по лацедановой реабилитации, и даже тогда это бы ничего не решило. На чудеса не способен даже лацедан. В таких случаях нужна хотя бы искра жизни, но в мистере Коваче её не было, да и быть не могло. Поверьте, у меня сложилось впечатление, что его мышечная ткань в одночасье превратилась в желе. Так вы говорите, маркер был и затем исчез?

Ландер молчал, и это не предвещало ничего хорошего.

#Бишоп чувствовал, что Ландер ему не верит. Они уже вошли глубоко в туман, и из красного марева появились первые темнеющие глыбы. Каменная гряда постепенно росла, превращаясь из невысокого барьера в нависающие над головой скалы. Ориентируясь на получаемое со сканера направление, Ландер шёл уверенно, прислушиваясь к зондирующим пространство сигналам. Лоцируемое вокруг скафандра поле предупреждало о любом постороннем движении, но пока что фиксировало одного лишь Бишопа.

– Может быть, это туман? – попытался возобновить разговор Бишоп. – Знаете, всякое там дублирование впитываемой вторичной информации. Биополе мистера Ковача отпечаталось в его среде, а затем через некоторое время повторилось.

– Такое возможно? – спросил Ландер.

– Конечно! – часто закивал Бишоп. – Я тут, знаете, сделал одно предположение насчёт тумана. Вам оно покажется необычным. Возможно даже, что вы сочтёте его абсурдным.

Неожиданно Бишоп остановился. Неоднородный мрак у каменной стены сгущался до плотности влажного, застывшего в воздухе дождя, и Бишоп снова почувствовал на лице липкую сырость. Неудивительно, что он опять увидел Ковача в самый последний момент, едва не наступив на внезапно оказавшийся на пути ботинок. Он поймал себя на мысли, что уже видел подобное, совсем недавно. Точно так же торчала подошва Парсона. Скованный скафандром Ландер тоже заметил Ковача и, тяжело согнувшись, тронул его за плечо. Неповреждённый керкер легко поддался нажиму перчатки, словно был накачан воздухом.

– Вот видите! – невольно попятился Бишоп. – Как я вам и говорил. Я лишь поверхностно изучал структуру наших организмов, так как это не моя специфика, но могу точно сказать, что тело мистера Ковача разрушено на молекулярном уровне. В нём не осталось ни одного целого фрагмента. Произошёл некий удар, который прошёл сквозь керкер и превратил его кости и все органы в желе. Мне повезло, что я стоял далеко от эпицентра. Но я тоже почувствовал некое внутреннее потрясение. Его мне хватило, чтобы потерять сознание. Тогда туман был ещё плотнее, и мистер Ковач не разглядел то существо. А оно находилось с ним рядом.

– Что это было? – на этот раз в вопросе Ландера прозвучала заинтересованность. Доказательство правоты Бишопа лежало у его ног. – Червь?

– Нет, не червь. Это было что-то массивное, широкое, со множеством конечностей. Трудно описать, да и вспомнить... Кажется, я видел что-то вроде клешни. Хорошо помню только удар. Он словно прошёл сквозь меня. А затем я потерял сознание. Меня сильно ранило, даже пошла кровь.

– Ты уже говорил об этом. Ковач упоминал о мальчишке?

– Да... Мне казалось, что я тоже его видел. Но теперь сомневаюсь. Знаете, ведь перед тем, как войти в туман, мистер Ковач много дышал закисью. Неудивительно, что ему мог привидеться мальчишка.

– Но я слышал, что ты тоже его видел. Вы вместе дышали закисью?

– Нет! – возмутился Бишоп. – Конечно же, нет. Но вы же сами видите, что творит этот туман. Выслушайте меня, мистер Ландер, я так и не рассказал вам о своём предположении. Может, вам покажется это смешным, но я не исключаю, что туман обладает разумом. Знаете, ведь уже давно доказано, что существуют некие аморфные структуры, в которых формируется разумный эфир. А что, если мы имеем дело с одной из таких аморфных разумных форм?

Проникшись серьёзностью собственной гипотезы, Бишоп нервно оглянулся и перешёл на шёпот:

– Возможно, туман способен создавать некие материальные образы. Один из них и убил мистера Ковача.

– Не слышал о таком, – задумался Ландер. – А маркер? Я видел его собственными глазами.

– На этот счёт у меня несколько версий, – глядя сверху вниз на неестественно выгнутое тело Ковача, Бишоп обошёл его по кругу. – Первая – ложное срабатывание корабельной системы локации биополя. Не знаю, насколько это возможно, но допускаю, что такая ситуация реальна. Но я больше склоняюсь ко второму варианту – туман. Он воссоздал некую тень жизни мистера Ковача.

– Тень? Зачем?

– Очень важный вопрос, мистер Ландер, – снова почувствовав собственную значимость, начал рассуждать Бишоп. – Именно – тень. Это словно эхо уже свершившегося события. Хотел бы я ошибиться, но создаётся впечатление, что таким образом нас хотели заманить обратно. Туман скрывает от корабля то, что творится внутри него, но маркеры видны. Почему? Пилота Рэстона тоже убила некая тварь, мистер Ковач был тому свидетелем, но корабельная локация её не обнаружила. Это ловушка, мистер Ландер! Ловушка, созданная туманом, – мрачно подвёл итог Бишоп. – И мы в неё попались. А наше оружие против тумана бессильно.

– Прекрати говорить о тумане как о живом существе, – казавшиеся Бишопу неопровержимыми доводы произвели на Ландера слабое впечатление. Он поднял руку и бесцеремонно отодвинул Бишопа в сторону. – Отойди и не затаптывай следы. Всё, что ты сейчас наговорил, – полная чушь. Был здесь и пацан, и судя по отпечатку следа, лет ему не больше четырнадцати, а скорее всего, как ты и говорил, лет двенадцать. Была с ним и замеченная тобою тварь. Взгляни на эти полосы. Конечностей у неё действительно многовато – наследила она здесь порядочно. Что скажешь о следах? Их тоже создал туман?

– Следы? – сконфуженно оглянулся Бишоп.

Он только сейчас заметил, что всего в пяти шагах от тела Ковача песок пестрит ими повсюду. Глубокие вытянутые вмятины тянулись вдоль каменного хребта и вели в лес, а рядом отпечатались подошвы с чётко очерченным каблуком.

– Мальчишка реален! – прошептал потрясённый Бишоп. – И судя по следам, он не был босым, как мне поначалу показалось. Здесь следы ботинок.

– Это уж точно, – хмыкнул Ландер. – Твои выводы, как всегда, отдают идиотизмом. А ещё мне интересно, почему этих тварей не видит «Призма»?

– Потому что они пропитаны лацеданом, как и всё вокруг. Они – часть этого леса. Я понял! – вдруг осенило Бишопа, и, проглотив обиду, он воспользовался случаем перейти в атаку. – Мальчишка из-под Купола! Если бы раньше меня послушали, то всё могло сложиться по-другому. Разве не я призывал изучить Купол? Мы ни разу не поднимали эту тему, словно Купола нет. Все будто бы увидели его и тут же забыли. Нас интересовал лишь лацедан, но древний Купол всё ещё существует, и, как выяснилось, там кто-то до сих пор жив. А ведь как я уговаривал его исследовать!

– Тварь тоже из-под Купола? – оборвал его Ландер. – Может, напомнишь, чего такого было в эпоху глобального расселения, о чём я не знаю? Человечество отправляло вместе с поселенцами многолапых тварей? Брось, Бишоп, меня и сейчас интересует лишь лацедан, а не древний Купол. На других планетах я тоже встречал всякую живность, и если бы начал её исследовать да изучать, то торчал бы там и по сей день. В одном ты прав: туман необычный. И сигналы глушит, и на сюрпризы богат, раз маркеры копирует. Но ты ведь сам говорил, что это лацедановое испарение. Создаёт эхо, и что там ещё? Вот тебе и ответ. Пошли.

– Куда, мистер Ландер?

– С Ковачем всё ясно. Теперь дело за лабораторией.

– А как же лесные твари?

– Я никого не вижу. А если увижу, то уж изучать не стану – сразу уничтожу.

Ландер прислушался к следящему за окружающим пространством скафандру. А он едва слышимым успокаивающим писком подтверждал, что на предельном расстоянии, составляющем в среде подобной плотности не менее пятидесяти метров, не находилось ничего живого.

– Тварь опасна лишь на небольшом расстоянии. Если ты остался жив, то радиус её поражения – всего несколько метров. Какой бы ни был густой туман, я не подпущу её ближе. И потом, не думаешь же ты, что я брошу переполненную лацеданом капсулу? Кстати, а где был ты, когда погиб Ковач?

– подозрительно посмотрел на Бишопа Ландер.

– Там, – неопределённо махнул вдоль хребта Бишоп. – Мистер Ландер, вы мне не доверяете?

– Хотел бы я знать, что творится у тебя в голове. Ковач тебя постоянно доставал, а ты у нас из яйцеголового братства, от которого никогда не знаешь, чего ожидать. Откуда ты взялся, такой прыткий? Сколько помню, ты всегда хотел кому-то отомстить. Может, вернул Ковачу должок, а капсулу спрятал? Что скажешь на это, Бишоп? За её стоимость можно скупить весь учёный совет и сделать из него стадо послушных баранов. Так куда ты отогнал лабораторию?

– Мистер Ландер! – едва не задохнулся от возмущения Бишоп. – Вы же сами меня позвали. Вспомните мою статью в «Вестнике Директории»! А на мистера Ковача я никогда не злился. И потом, как можно злиться, если мы одна команда? Вы сами так сказали.

– Я так сказал? – улыбнулся Ландер. – Любопытно. Хорошая, видать, была закись. Так где лаборатория?

– Я не знаю! Я лишь могу показать, где она была до исчезновения.

– Для начала покажи мне, как ты умудрился остаться в живых. Где ты стоял? Ты увидел ту тварь, подставил под неё Ковача, а сам спрятался. Так всё было? Где прятался? За камнями?

– Нет, мистер Ландер, ещё раз – нет! Послушайте, мистер Ковач не хотел, чтобы вы его слышали, и стянул с нас обоих микрофоны. После того, как мы увидели мальчишку, он приказал мне обойти хребет и погнать его вдоль хребта. Мистер Ковач поджидал его с другой стороны. Я всё сделал, как он сказал. Поверьте, всё так и было. Он появился с другого края, крикнул мне, я слышал его голос, но затем всё пошло не так, – позабыв страх перед туманом, Бишоп бросился вдоль гряды, на минуту исчез, и вскоре Ландер услышал его радостный крик. – Но я вовсе не прятался! Вот где я был! Подойдите ближе, мистер Ландер, взгляните на обронённый мною резак. Здесь я и стоял, когда всё произошло.

Отслеживая Бишопа по подсказкам скафандра, Ландер безошибочно вышел на его место и, взглянув на лежавший на песке резак, приказал:

– Подними.

– Тут негде спрятаться, – прижав к груди резак одной рукой, другой Бишоп обвёл вокруг, – вы же сами видите. И потом, я тоже был ранен.

Вдруг он осторожно оглянулся, и его радость вмиг испарилась.

– Я узнал это место. Если пройти немного дальше к лесу, мы наткнёмся на тело мистера Парсона. Мы ведь не пойдём туда?

– Нет. Я тоже начинаю ориентироваться в этом тумане и могу предположить, что лаборатория там, – Ландер указал рукой перед собой, и на его движение тут же отреагировал висевший на плече стеклянный ствол «Параболы».

– Вы совершенно правы, – поспешно согласился Бишоп. – Но я осмелюсь вас поправить, что вы указываете туда, где она была до недавнего времени. Где лаборатория сейчас, можно только догадываться. Её утащили в лес, но как далеко, нам неизвестно.

Бурый сгусток тумана проплыл сквозь искрящийся мрак, уткнулся в каменную стену и, плавно потянувшись вверх, таинственно растворился. Ландер проследил за ним задумчивым взглядом, затем многозначительно изрёк:

– Как и всё вокруг.

Что он хотел сказать, Бишоп не понял, но послушно пошёл следом, боясь отстать хотя бы на шаг. Уже предсказуемо ближе к лесу туман сгустился, Ландер превратился в размытый силуэт, и Бишоп жался к его спине, изредка выглядывая из-за плеча. Но Ландер шёл уверенно, и, понемногу успокаиваясь, Бишоп даже осмелился забежать вперёд.

– Вот! – выкрикнул он, узнав красную стену деревьев с оставленным лабораторией проломом. – Здесь мы добывали первичный реагент.

Ландер прислушался. Датчики скафандра молчали. Он посмотрел на ряд контролирующих работу индикаторов и, удостоверившись в их полной исправности, шагнул в проём, ломая цепляющиеся за рукава ветки. Он столько уже слышал об этой поляне, что, ничуть не удивившись, сразу же её узнал, разглядев и следы гусениц, и углубления заборных шурфов. Всё, как он себе и представлял. Стоящие плотным кольцом вокруг лаборатории деревья потрескивают на ветру кронами, листья истекают кровавой росой, корни торчат из рыхлого мха кривыми пальцами. Ковач подробно описал это место, не скупясь ни на краски, ни на образы. Вот только лаборатории действительно не было. На этот раз всё оказалось так, как говорил Бишоп. Тяжёлый корпус повалили набок, затем поволокли с поляны, оставив на песке неглубокий ров, исчезающий между сцепившихся ветками деревьев. Часть веток осыпалась, выдавая путь грабителей, но было ещё кое-что, гораздо интереснее – рядом со рвом тянулась цепочка следов.

– Такие же, как возле Ковача, – заметил Ландер.

– Тварь тащила лабораторию, – согласился Бишоп, – а мальчишка шёл рядом.

– Зачем им лаборатория? Зачем, если им не известен лацедан? – оглянулся вокруг Ландер. – Не могли же они утащить её под Купол? Как думаешь, Бишоп?

– Но Купол очень далеко! А-а... я понимаю вас, мистер Ландер. Вы считаете, что они одичали и тащат всё, что блестит на свету? Мне не приходило такое в голову, но вам не откажешь в оригинальности мышления. А если ещё предположить, что они приручили представителей местной фауны, то всё складывается в очень даже недурственную гипотезу. Мне она нравится куда больше, чем разумный туман.

– Ты опять говоришь чушь, – подойдя к исчезающим под листьями следам и вглядываясь в прорехи меж ветвей, небрежно заметил Ландер. – Если бы ты не струсил и прошёл всего с десяток шагов, то нашёл бы лабораторию по другую сторону этих деревьев.

Ландер не видел лабораторию, но датчик скафандра подсказывал наличие большого количества металла в направлении следов, и он догадался, что такой сигнал могла давать только лаборатория. В этом не было ничего удивительного, но на незнакомого с возможностями новейшего скафандра Бишопа эти слова произвели сильное впечатление.

– Но как, мистер Ландер?!

Раздвинув ветки, Ландер прошёл вдоль оставленной колеи и оказался на ещё одной, такой же, окружённой со всех сторон лесом поляне. Серая туша лаборатории сиротливо лежала на боку и занимала добрую половину присыпанного корой и свободного от деревьев круга.

– Меня больше волнует – зачем? – запоздало ответил на вопрос Бишопа Ландер. – Её не вскрыли, не повредили, лишь перетащили с места на место. Для чего?

– Признаться, я не ожидал, что мы найдём её так быстро, – Бишоп обошёл вокруг лаборатории. – Её даже не пытались вскрыть.

– А значит, капсула на месте, – Ландер постучал по крышке, словно для того, чтобы убедиться, что это не туманный мираж. – Приступай, Бишоп.

Уже начатый в прошлый раз разрез оказался снизу, и Бишопу пришлось начинать всё сначала. Он осторожно срезал верхнюю половину корпуса, затем, закрывая перчаткой от расплавленных искр обнажившиеся блоки лаборатории, забрался внутрь. Ландер его не торопил. Он вывел на максимальную чувствительность следящую сферу скафандра и, задумавшись, снова и снова задавал себе один и тот же вопрос – зачем? Немигающим взглядом он смотрел, как Бишоп забирается всё глубже и глубже, и в то же время никак не мог успокоиться: слишком уж всё получается просто. Считающий себя всезнающим умником Бишоп подбросил мысль, что всё это – проделки одичавших переселенцев, но даже не смог свести воедино уже известные факты. Ландер сразу заметил несостоятельность его выводов, представив, как это могло быть на самом деле. Чтобы какой-то дикарь смог обмануть Ковача? Пусть даже тот был под закисью, но и тогда все его старания свелись бы к нулю. Да и представить дикаря с оружием, превращающим тело в желе, – по меньшей мере смешно. Как ни пытается блистать собственными познаниями Бишоп, у него что ни слово, то очередная глупость. Он сам доказывал, что керкер Парсона могло вспороть лишь лезвие с молекулярной заточкой, но даже не смог увязать этот факт в одно целое с другими. Купол, дикари, разумный туман – одно глупее другого. Нет, Ландеру бросило вызов что-то разумное. Мыслящее не шаблонно, опасное и коварное.

«Мальчишка! – вдруг вспомнил Ландер. – К чему он во всём этом паззле? Он оказался приманкой для Ковача и, возможно, для Парсона. Но откуда он мог взяться? Или Бишоп прав, и он – созданный туманом призрак? Материальный призрак, оставляющий следы? Или его создатель не туман, а тварь, срезающая головы вместе с керкером и убивающая неизвестными волновыми колебаниями? Колебаниями, разрушающими биологические связи? Или он действительно как-то связан с этим первобытным Куполом?..»

Терзаемый недобрыми предчувствиями, Ландер бросал по сторонам внимательные взгляды, но ни один подозрительный лист не повёл себя так, как не должен был, ни одна ветка не намекнула на спрятавшегося противника. Однако от этого не становилось легче. Напряжение нарастало, и лишь умиротворённо попискивающий скафандр не позволял ему открыть бешеную и сжигающую всё в округе стрельбу.

Бишоп осторожно тронул его за ногу, и Ландер вздрогнул. Словно слуга из невероятно древней истории Земли, тот стоял, преклонив колено, и протягивал веретенообразный сосуд с обрывками гибких трубок.

– Вот, – просто сказал Бишоп.

– Хорошо, – в тон ему, легко и обыденно ответил Лан-дер.

Он протянул руку, взял капсулу и спрятал её в раскрывшийся подсумок скафандра. Сцена получилась та ещё. Ландер возвышался над Бишопом с величием властелина Галактики, Бишоп чувствовал это и стоял, онемев, не смея шевельнуться. Он с чувством выполненного долга улыбался, ожидая заслуженной похвалы. Ландер улыбался ему в ответ, но не торопился поднимать его с колен, а продолжал глядеть тепло и долго, словно наслаждаясь собственным величием. Затем «Парабола» на его плече вздрогнула, и стеклянный глаз уставился на всё ещё застывшего в раболепном поклоне слугу.

– Что вы делаете? – спросил, не прекращая улыбаться, Бишоп.

– Ты выполнил свою миссию, – внезапно тепло из улыбки на лице Ландера исчезло, и она стала натянутой. – Ты отлично выполнил свою миссию. На этом всё. Все мы когда-нибудь закончим своё существование, так что прими свою участь как должное.

– Прошу вас, не делайте этого, мистер Ландер! – всё ещё не веря в происходящее, Бишоп преданно глядел на него. – Пожалуйста, уберите от меня эту штуку. Мы ведь одна команда. Так давайте продолжать как одно целое, вместе выйдем из тумана и вместе улетим отсюда. Мистер Ландер, я давно догадался, что вы можете управлять кораблём. Простите, если это была ваша тайна. Но вы ведь сами говорили, что теперь мы – братство!

– Выбрось эту глупость из головы. Там, где лацедан, там нет братства – лишь враги и конкуренты. Лацедан не терпит полигамии, он выбирает кого-то одного.

– Если дело только в этом, то вы же знаете, мне ничего не нужно! – Бишоп попытался встать, но, увидев блеснувший глаз «Параболы», послушно сел. – Эта капсула всецело ваша, я не претендую ни на один её грамм.

– В этом-то и проблема, Бишоп. Потребуй ты половину, и я бы тебя понял. Признал бы за равного, поторговался, предложил бы стать компаньоном, взял бы в дело. Но ты не такой, как Ковач, ты другой. Ты не остановишься на малом, потому что тебе нужно всё. Но это моя планета. Только моя и ничья больше. Я скрою её существование от всего мира и сделаю всё, чтобы о ней не узнали всю мою долгую жизнь. Буду наведываться за лацеданом время от времени, брать понемногу, чтобы не вызвать подозрений и не пустить по следу «хвост». Это же так логично и понятно. Но не для тебя. У тебя другие планы. И когда ты говоришь – «ничего», ты на самом деле хочешь забрать всё. Тебе нужна слава, лавры мессии, одарившего человечество лацеданом и сделавшего его доступным всем. Но тогда он обесценится! Так что на самом деле ты не спаситель, а преступник, обесценивший то, что для меня свято. Ты пытаешься вырвать опору, за которую держусь и я, и такие, как я, старатели. Нет, Бишоп, твоё место здесь. Ты останешься с Парсоном, Рэстоном и Ковачем на этой планете навсегда.

Стеклянный глаз «Параболы» повёл хрустальным зрачком и вдруг вспыхнул – ярко и беспощадно.

Сухой рыжий куст цвета бегущего наперегонки с ручьём песка подпрыгнул, подхваченный ветром, и полетел прочь от скрытого туманом леса и его тайн. Ландер проводил куст мрачным взглядом и пошёл следом за ним. Алый колышущийся мрак остался позади, как и его обитатели. «Теперь в их рядах прибыло, – ухмыльнулся мрачной шутке Ландер. – Парсон... из тебя мог бы получиться неплохой старатель, если бы ты думал сам, а не заглядывал в рот Рэстону. А уж этот знал, как урвать кусок пожирнее. Но одной жадности мало, нужно ещё чутьё. Вот оно-то и подвело Рэстона. Кто там следующий? Глупый и наивный Бишоп... – Ландер поймал себя на мысли, что Бишопа ему где-то даже жаль. – Глупый и наивный, и этим всё сказано. Ты приблизился к тем, от кого должен был держаться на расстоянии парсека, но в погоне за славой ты ослеп. Будь у тебя интуиция, возможно, она бы предупредила тебя. Но, как и у Рэстона, её у тебя не оказалось. А вот Ковач... у него было всё, – с грустью вздохнул Ландер. – Прости, дружище, но ты тоже остаёшься на нашей такой щедрой, но такой негостеприимной планете. А хочешь, я назову её твоим именем? Пусть этот насквозь пропитанный лацеданом шар отныне называется „Убежище Ковача“! Жаль, что ты меня не слышишь. Мне будет тебя не хватать».

Скафандр тихо подвывал сервомоторами и, с каждым шагом приближая его к кораблю, навевал безмятежное спокойствие и эйфорию победителя. Капсула давила в бок, наполняя сердце ощущением полёта. Невольно начатый мысленный монолог с теми, кого уже нет, понравился Ландеру. Особенно ему нравилось обращаться к Ковачу.

«Мне действительно будет тебя не хватать, – нежно потрогал подсумок с капсулой Ландер. – Сколько вместе пройдено! Я помню, как ты выволок меня из-под страшного излучения на астероиде, что вращался вокруг своей звезды всего на расстоянии одной световой минуты. Мы тогда оба нахватались рентгеновского дерьма по самое горло. Но ты меня не предал, хотя это я ошибся и посчитал, что на том каменном обломке должен быть лацедан. Да, нам есть что вспомнить. И вот теперь я должен тебя оставить. Но я буду тебя навещать. Как только потрачу эту капсулу, так сразу же вернусь за следующей. Ты здесь присматривай, на случай, если вдруг что».

Неожиданно повеяло стылым холодом, словно завывавший вокруг скафандра ветер проник внутрь и овеял Ландера с ног до головы. Он бросил испуганный взгляд на индикатор целостности, но тот мерцал спокойным изумрудным сиянием. И тогда произошло то, от чего Ландера швырнуло в холодный пот.

– Ты меня не бросишь!

Ландер был готов поклясться, что слышал голос Ковача, хриплый и насмешливый. Таким он обычно был, когда Ковач перебирал с закисью. Едва не рухнув на не успевших отработать его рывок сервоногах, Ландер обернулся, готовый увидеть на границе тумана кричащего ему вслед Ковача. Он долго вглядывался в туман, испуганно водя глазами вдоль красной мути, корректируя светофильтры и приближение, – Ковача не было. С колотящимся сердцем Ландер повернул в сторону «Призмы» и, выжимая из скафандра всё, на что тот был способен, бросился бежать. Ветер гнал его в спину, заметая глубокие следы и швыряя ему вслед песчаные вихри. В этих порой обгонявших его полупрозрачных вращающихся спиралях Ландер видел издевательски кривляющиеся фигуры Ковача и Рэстона, пытающихся схватить его за шею, их руки, жадно тянущие за капсулой пальцы, – и летел, сломя голову, моля лишь об одном: чтобы гироплатформа скафандра выдержала и не дала ему упасть. Остановился он, только врезавшись в опору «Призмы», и, обхватив её, повис, оглядываясь на превратившийся в далёкую и безобидную полосу растительности ещё недавно навевавший ужас красный лес. Корабль опознал его биополе, превратил часть стены в сияющий трап и приветливо моргнул убегающим внутрь светом.

– С возвращением, мистер Ландер, – протокольнобезлико прозвучало из недр обозначившейся овалом двери.

Ландер ввалился в шлюзовую камеру и выкрикнул, готовясь сорвать с головы шлем:

– Закрывай! Быстрее закрывай!

Наконец-то он почувствовал себя в безопасности. «Призма», словно заботливая прислуга, дезинфекционной струёй смахнула пыль со скафандра и открыла шкаф амуниции:

– Снятие снаряжения допустимо.

Затем она поинтересовалась дальнейшими распоряжениями:

– Будут ли у вас команды, отличные от предыдущих?

– Будут, будут! – расшвыривая в стороны части скафандра, прорычал Ландер. – Немедленно магнетометры на прогрев, готовь корабль к взлёту.

Прижав к груди капсулу, он вбежал в рубку и, рухнув в кресло, стал наблюдать за оживающим пультом управления. Пол под ногами мелко задрожал. Словно набираясь сил, «Призма» загудела, пробуждая и раскручивая в собственных недрах магнитное поле, готовящееся оторвать её от поверхности.

– Будут, будут, – механически повторял Ландер, занеся руки над перемигивающимися сенсорами и ожидая лишь сигнала готовности. – Всё будет. И предыдущие команды, и настоящие.

Вдруг его осенило – предыдущие?! Какие «предыдущие»? Кто их отдавал? Как правило, приведённый в режим общения корабль хранит речевые команды – для удобства пилота, – но только недолгое время, необходимое лишь для связки речи и не более. Во всяком случае, гораздо меньшее, чем он отсутствовал.

– Какая была предыдущая команда? – спросил Ландер, чувствуя, как липкий страх снова просыпается и пытается взять его за горло.

– Ожидать вас, – бодро отрапортовал корабль.

– Кто её отдал?

– Мистер Ковач.

Рубка вмиг показалась крохотной и узкой. Потолок словно опустился на голову, стены сжались, накатило ощущение клаустрофобии – и вдруг Ландер почувствовал, что в этом тесном пространстве он уже не один. Медленно, очень медленно он развернулся вместе с креслом к двери, ведущей в двигательное отделение, и приготовился увидеть в не менее узком, чем сама рубка, проходе призрак Ковача. Он даже поднял голову, ожидая встретиться с ним взглядом. Поднял, но затем опустил. Проход, который обычно загораживал, мешая пройти, всего один человек, сейчас казался занятым лишь наполовину. Невысокий бледный подросток глядел на него тусклым, безразличным взглядом. Несмотря на то, что Ландер сидел в кресле, глаза их находились на одном уровне. «С четырнадцатью – это я погорячился, – подумал, ничуть не удивившись, Ландер. – Двенадцать, и то с большой натяжкой». Он вдруг осознал, что его переиграли, и, поняв собственную обречённость, неожиданно успокоился. Паззл сложился, но слишком поздно. Почти невесомо на его плечо легло щупальце с нежно-розовыми присосками. Оно сползло на шею, затем прижало его к креслу, и Ландер почувствовал свинцовое оцепенение. Оно обволакивало его, парализуя и не давая шевельнуть ни рукой, ни даже пальцем. Двигать он мог лишь глазами, отвечая на взгляд подростка – сначала взглядом, полным ужаса, затем таким же безразличным. Зато освободившийся от пут тела мозг теперь работал чётко, безукоризненно составляя части мозаики в единое полотно.

Наивный Бишоп оказался не так уж и глуп. Он верно сказал, что оживить Ковача не сможет никто. Но это не значит, что невозможно создать на время тень его жизни. Скопировать биополе. Ошибся он лишь в том, что заподозрил туман, а не убившую Ковача тварь. Однако, оставь Ландер Бишопа в живых, возможно, тот бы догадался, для чего это делалось. Мучимый вопросом «зачем?», Ландер тоже был близок к разгадке, но так и не увидел лежащий на поверхности ответ. А ведь он оказался так прост. Сейчас Ландер его видел в мельчайших деталях. Изучив то, что осталось от Парсона, неизвестный противник уже знал, с кем имеет дело и как поступать дальше. Обезглавленное тело не могло дать жизненную тень, и тогда он поступил иначе. Выбрал наиболее опасного и заманил на расстояние вытянутой руки, чтобы, подобно рачительному охотнику, не испортить жертву и её энергетику. Затем воссозданным биополем Ковача выманил с «Призмы» Ландера и получил ключ доступа на корабль. Он не игнорировал даже незначительные мелочи, оттащив лабораторию в лес, чтобы выиграть время. Затуманенным мозгом Ландер представил это всё, словно наяву. Он смотрел на мальчишку – приманку, на которую попались Парсон с Ковачем, и чувствовал, как что-то тёплое заливает ему грудь. Он скосил взгляд и увидел тонкие, алые, почти такие же алые, как и лесной туман, бьющие из его шеи струйки крови.