Глава 1

После победы

Великая княжна Александра уехала на следующий день. Куцая вереница последовавших за ней бесогонок была столь малочисленна, что недотягивала даже до отряда: многие пали в бою, других – смыла волна возмущения, прокатившаяся по высшему обществу. В ночь, когда благородные семейства сбивались в кучу за закрытыми дверьми особняков или в полутемном прибежище церквей, ни у кого бы не вышло скрыть свое отсутствие. Те, кто, несмотря ни на что, вышли защищать город, раскрыли свою тайну так же верно, как те, кому в пылу сражения не повезло потерять двухцветную маску. Семьи всеми силами старались держать слухи в узде, но те все равно разлетались со скоростью лесного пожара, и множество молодых девиц уже «изъявило желание» удалиться в монастырь или далекое провинциальное имение. А уж сколько оказалось под домашним арестом, можно было только гадать. Те же, кто последовал за Александрой, уходили навсегда. Как и она сама.

Граф Пален вошел с известием об отъезде Александры, как раз когда Алексей кончал зачитывать составленный Толем рапорт о потерях. Император помрачнел так, что стало ясно: до последнего не верил, что дочь в самом деле уедет.

– Ну хорошо же, – процедил он. – Посмотрим, как ей понравится общество замшелых московских стариков или нравы тех, кто живет в глубинке.

Алексей дочитал рапорт. Здесь не было фамилий, только числа. Но за каждой цифрой скрывались надгробие, раздавленная горем семья и дыра в строю. Затыкать эти дыры было некем.

Император словно прочитал его мысли.

– Скоро вернутся войска фельдмаршала. Первый Консул великодушно пообещал, что и захваченных пленных вернет без выкупа. До тех пор обойдемся подкреплениями из ближайших городов и гвардией.

– Ни в гвардии, ни в войсках за границей нет бесогонов, – заметил Алексей.

– Знаю. – Император отложил перо, которым подписывал бумаги, пока слушал рапорт, и потер виски. – Но с главной угрозой покончено, мы можем позволить себе сократить число патрулей, а гвардия сейчас важнее бесогонов. Цесаревич вчера верно сказал: союз с Францией не понравится многим.

– Вы слишком плохо думаете о своих подданных, ваше величество, – добродушно возразил Пален. На его дружелюбной медвежьей физиономии сияла особенно приятная улыбка. – После такой победы вас будут возносить до небес. Вам бы теперь устроить огромное торжество, чтобы еще больше укрепить этот радостный дух...

Император скривился.

– О каком торжестве может идти речь, когда я потерял двух дочерей и столько хороших людей?

От того, как он ставил Александру в один ряд с погибшей Еленой, Алексею стало не по себе.

– Разумеется, выдержать траур необходимо, – не смутился Пален. – Я понимаю, что сейчас вашему величеству противны мысли о веселье, но нужно ведь думать и о том, как сохранить этот добытый кровью мир.

Император со вздохом отбросил поднятое было перо.

– Тогда вы этим и займетесь. Но не раньше, чем через две недели.

Пален почтительно поклонился.

* * *

Несмотря на исключительные обстоятельства, утренний развод войск проходил как всегда. Александр из-за своего ранения был освобожден от обязанностей, но с Константина и прежде дотошный донельзя император спрашивал даже строже обыкновенного, распекая Измайловский полк за мельчайшие оплошности. Великий князь кривил губы, но не отвечал – понимал, что пререкаться с отцом себе дороже.

Аркадий Нелидов, адъютант императора, сегодня держался от него на еще более почтительном расстоянии, чем обычно. Несчастный юноша был бледен и то и дело нервно оглядывался, точно боясь, что его в любую минуту могут арестовать и отправить на гауптвахту. Император же брата своей изгнанной фаворитки не замечал вовсе.

Вчерашние мысли и разговоры теперь казались Алексею блажью. Все осталось прежним: пасмурным и тягостным. Солнце было скрыто непроницаемым пологом туч. Шрам от Разлома исчез. Жизнь вернулась на круги своя.

Когда со смотром было покончено, император велел подать лошадей и бросил Алексею:

– Проедьтесь со мной. Хочу посмотреть, что сталось с городом, но без топочущего позади охранного эскорта.

На первый взгляд казалось, что город живет своей жизнью, будто вчерашнего и не было. Прохожие спешили по делам, колеса карет и копыта лошадей месили снег. Офицеры и чиновники, знавшие императора в лицо, выскакивали из экипажей, чтобы отдать ему должные почести, простые же люди не признавали государя во всаднике в простом военном мундире и продолжали думать о своем. Но чем дальше они ехали, тем отчетливее Алексей понимал, что царившее вокруг спокойствие обманчиво. Многие лица покрывала засохшая корка горя и страха, да и полоумных оборванцев, скитавшихся по переулкам, как будто стало больше. И взгляды у всех были какие-то ошалевшие... Бесов простые люди не видели, но, как кошки, чуяли в воздухе что-то темное и тревожное, так что едва ли кто-то из них спал спокойно прошлой ночью. И конечно, там, где разломные твари в первую же минуту смели солдатские заслоны, они принесли на своих крыльях смерть. Приказ горожанам скрываться в церквях был отдан, когда битва уже началась, так что Алексей не сомневался: ближайшие к разлому дома доверху набиты обугленными трупами. Хорошо хоть он больше не комендант – пусть Пален с Долгоруковым разбираются, куда девать все эти тела.

И все-таки кое-где нет-нет да раздавались радостные восклицания. Из распахнутых дверей трактира донесся громогласный тост за здоровье императора, божьей силой спасшего их от французских нехристей. Откуда те взялись посреди столицы, оратор умалчивал. Император, услышав это, усмехнулся.

– Если мы вчера еще и каких-то французов побили, то надо в этом месяце выдать солдатам двойное жалование. Проследите за этим, граф.

Алексей до того не привык к новому титулу, что чуть было не закрутил головой в поисках того, к кому его величество обращался.

Они свернули к реке, и лошади зацокали по камням набережной. Редкие льдинки пухли на Мойке, как сгустки жира в бульоне. Не отрывая глаз от воды, император сказал:

– Граф Орлов вчера погиб.

Алексей встрепенулся.

– Разве он участвовал в битве?

– Не должен был. Когда-то он учился в вечернем классе, но при моей бабушке и уж тем более при матери силой в черно-белую гвардию никого не тащили. Ну а я не желал видеть в своих войсках убийцу моего отца, да и стар он уже был для военной службы. – Император прикрыл глаза, такие же серые, как наледь на плитах набережной. – Они с дочерью были в фамильном особняке, нашли убежище в домовой церкви. Но когда бесы вырвались из разлома, Орлов выбежал на улицу со шпагой и погиб в бою.

– Это... храбро, – сказал Алексей, хотя, возможно, правильнее было сказать «глупо». Что взбрело в голову цареубийце, чтобы тот решился на такой самоубийственный поступок? Неужели искал искупления грехов?

– Храбро, – не стал спорить император. – Прожить жизнь достойно он не сумел, но хоть умер доблестно. Только дочь его жаль. Тяжело это – стоять на похоронах своего отца.

Алексей сглотнул. Он это испытал на своей шкуре.

Император обернулся к нему:

– Покажите-ка вашу шпагу.

Алексей недоуменно повиновался.

Император, придержав лошадь, наклонился, разглядывая клинок. Щелкнул по нему пальцем, прицокнул языком.

– Заряда в ней почти не осталось. Вам нужна новая – эта в любой стычке может не выдержать.

Алексей подскочил в седле.

– Не может быть, чтобы уже! – вырвалось у него.

– Вы сами знаете, дольше четырех месяцев холодное оружие из освященной стали обычно не служит. То, что эта шпага не подводила вас так долго, заслуга всех церквей и соборов, где ее освящали. Но даже у такой мощной закалки есть срок.

– Но... – Алексей чуть было не брякнул «но она же особенная!». Да, шпага была особенной – для него. От этого она не поднималась над законами природы.

Император вгляделся в его исказившееся лицо.

– Чего это ты? Уж для тебя-то сыщем шпагу не хуже. А если Мальта снова станет нашей, то, может, оттуда пришлют что-нибудь особо выдающееся.

Сокровища госпитальеров Алексея не интересовали.

– Ничего, ваше величество, просто... Эта шпага мне столько раз жизнь спасала, обходиться без нее будет трудно.

– Разве это причина? Оружие на то и оружие, чтобы жизнь хозяину спасать, а как износится, пойти на переплавку. Если дело только в этом...

– Не только, – выдавил Алексей сквозь душащее смущение. – Это подарок вашего величества. Он мне очень дорог, и мне нравится иметь его при себе.

Секунду император молчал. Потом его глаза довольно блеснули.

– Ну так бы сразу и сказал, – приподняв уголки губ, он вернул Алексею шпагу. – Тогда посмотрим, что можно сделать. Церковь повторным освящением не занимается, но я спрошу у графа Литте – быть может, у госпитальеров есть свои способы.

Алексей вложил шпагу в ножны и послал лошадь вслед за тронувшимся в путь императором.

«Нелидова права, – подумал он, чувствуя, как распирает грудь молчаливая светлая благодарность. – Конечно же, он добрый – даже от таких мелочей не отмахивается...»

Если бы только его величество с Александром верили друг другу больше...

Когда на обратном пути лошади миновали Дом вольного экономического общества, рядом остановился едущий мимо экипаж. Алексей ожидал привычного ритуала приветствия, но выпрыгнувший из кареты мужчина крикнул:

– Ваше величество, я вас весь день ищу!

Это был лорд Уитворт.

Они остановили лошадей. Если смотреть на него с седла, английский посланник уже не казался таким высоким и напыщенным. Надменную чванливость сегодня заменяло взволнованное раздражение.

За его спиной в глубине кареты сидела женщина с надменно вздернутым подбородком, и не подумавшая вылезти вслед за своим спутником. Приглядевшись к ее точеному профилю, Алексей признал госпожу Жеребцову.

– Искали? – удивился император. – Зачем? Вы забыли, как испрашивать аудиенции?

Уитворт ответил хмурым взглядом.

– Если слухи правдивы, генерала Бонапарта вы не заставляли испрашивать аудиенции.

– Первого консула Бонапарта, – поправил император. – Согласитесь, правители стран общаются между собой по иным правилам. Но говорите, если вам так угодно. Я слушаю.

Уитворт подождал, не сойдет ли император на землю, но тот остался в седле. Помрачнев еще сильнее, Уитворт вздернул подбородок.

– Так это правда? Ваше величество заключили мир с Францией?

– Официального объявления еще не было. – Император поднял глаза к пасмурному небу. – Но если вам так важно знать, да. Боевые действия будут прекращены, а наша армия – возвращена назад. Господин первый консул оказал мне неоценимую услугу, я считаю своим долгом ответить ему той же любезностью.

– И вы так запросто нарушаете прежние договоренности? – Уитворт точно не верил своим ушам.

– Я нарушаю договоренности? – император сверкнул глазами. – Страны коалиции не оказали моим заграничным войскам и десятой доли поддержки, которую обещали! А уж вам и вовсе легко говорить – вы, англичане, разбрасываетесь золотом, но не людьми. Если думаете, что, отсиживаясь на своем острове, можете попрекать меня тем, что я недостаточно усердно воевал, вы так же глупы, как госпожа Жеребцова, которая думает, что я не разгляжу ее в полумраке этой кареты. Вы, Ольга Александровна, верно, забыли, как полагается приветствовать своего императора?

Силуэт в карете вздрогнул, и из сумрака вынырнула женщина, облаченная в серебристое платье из дорогого шелка. На ее лице одновременно читались опаска и приторная любезность. Ступив на талый снег, Жеребцова присела в глубоком реверансе.

– Извините, ваше величество, – выдохнула она, хлопая ресницами. – Я задремала прямо в карете, можете себе это представить?

– Очень неосмотрительно с вашей стороны, – заметил император без улыбки. – Правила одинаковы для всех. Я вправе приказать арестовать вас за неуважение к государю.

Жеребцова побледнела. Мимо как раз проходил отряд гвардейцев, пришедших сменить караул.

– Вы, надеюсь, шутите, – вмешался Уитворт, хмуря брови. – В Петербурге теперь и женщин на гауптвахту отправляют?

Его величество ведь известен своими легкомысленными остротами...

– Отчего же не отправлять? Женщины – такие же мои подданные, как и все прочие. Или Ольга Александровна успела принять подданство Англии?

Выпад был лишен изящества, но Алексею и самому порядком надоело коченеть под зимним ветром. Ладно бы ради чего полезного, а тут – чванливый англичанин да сестра проклятых Зубовых, которая в ногах у его величества валяться должна за то, что тот не выслал ее вместе с братьями. И у них еще хватает наглости изображать оскорбленное достоинство...

– О нет, – отрывисто произнес Уитворт. – В том, что вы не делаете скидок женщинам, я имел возможность убедиться еще вчера.

Алексей не сразу осознал, что именно тот имеет в виду, но когда понял – несколько секунд был уверен, что император сейчас же затопчет английского посланника насмерть.

Вместо этого тот, сузив глаза, крикнул:

– Господа гвардейцы!

Патруль тотчас повернулся, готовый исполнить любое повеление. Император холодно улыбнулся.

– Будьте добры арестовать госпожу Жеребцову. Я начинаю подозревать ее не только в неуважении к государю, но и в опасных связях. Поручите ее заботам полицмейстера Чулкова.

Не дожидаясь ничьей реакции, он пустил лошадь к дворцу. Алексей поскакал следом. За спиной послышались шумные препирательства, но едва ли они могли чем-то помочь. Оглядываться Алексей не стал, однако от вопроса не удержался:

– Ваше величество, вы в самом деле собираетесь посадить ее в крепость?

Император поморщился.

– Разумеется, ее отпустят еще до ночи. Но если она хоть вполовину так же труслива, как ее братья, это отучит ее клевать носом рядом с императорским дворцом. Я дурак, что сразу не избавил себя от всего их семейства. – Он помрачнел. – А может, я дурак, раз на пятом десятке, уже вступив на престол, не могу забыть обиды, нанесенные мне в угоду моей матери. И как тут быть великим государем, если так и так окажешься шутом?

Алексей не сдержал удивления.

– Никто не посмеет назвать ваше величество шутом ни за проявленное милосердие, ни уж тем более за то, что вы не прощаете мерзавцам старых прегрешений!

– Да какие там прегрешения? – император фыркнул. – Так, мелкие пакости. Самому смешно от того, что до сих пор помню, как однажды имел неосторожность согласиться в чем-то с Платоном Зубовым, а тот всему столу объявил, что в таком случае, должно быть, сморозил страшную глупость. Такое незачем помнить, а я помню. Разве не глупо?

– Я вашему величеству не судья, – Алексей отвел глаза. – Но я вот помню в лицо каждого, кто поколачивал меня в кадетском корпусе.

«И слишком многие из них – все еще живут припеваючи».

– Да? – заинтересовался император. – А прогнал бы ты их всех со службы, будь это в твоей власти?

– Нет, ваше величество. – Они подъехали к крыльцу и спрыгнули в слякоть. – Если люди толковые – пусть гнут спины.

«И смотрят, как высоко вознесся я».

– Да были б толковые, – хмыкнул император.

И зашагал к лестнице.

Своих покоев цесаревич не покидал, на обедах и ужинах не присутствовал. Алексей надеялся, таковы были распоряжения лекаря, а не императора, но спрашивать, так ли это, боялся. Выходило, что осведомиться о здоровье Александра можно было только лично, но дел навалилось столько, что улучить минутку удалось только через неделю.

Александр сидел в кресле и читал что-то в бледном свете туманного дня. Больная нога покоилась на бархатной подушке, и приветствовать гостя ему пришлось сидя.

– Ты все-таки обо мне не забыл, – Александр улыбнулся, но как-то вяло. Может, лекарь поил его дурманящими снадобьями. – Садись, что на пороге стоять? Можем вместе почитать.

Алексей опустился на соседнее кресло и заглянул в дряхлую рукопись, поглотившую внимание Александра.

– Что это?

– Протокол допроса царевича Алексея. Видишь? Здесь подписался Петр Андреевич Толстой и сам Петр Великий.

– Зачем вы это читаете?

– Его величество прислал, – улыбка Александра трещала по швам. – С припиской, что из этого чтива я извлеку больше пользы, чем из трагедий Вольтера. Пока что извлек только то, что под пытками из человека можно вытащить любое признание.

По загривку прошелся холодок. Алексей открыл рот, чтобы подобрать оправдание, но не сразу нашел. Даже если это шутка, то слишком злая.

Помявшись, он выжал:

– Его величество просто предостерегает вас от новых необдуманных поступков. Вы же знаете, он никогда бы не поступил с вами так, как Петр Великий – со своим сыном. Да и Тайная Экспедиция уже не пытает людей.

Чего уж там, хотя вначале своего правления император велел установить на площадях виселицы – мрачное напоминание для тех, кто помышляет нарушить закон, – за эти два с половиной года никого еще не приговорили к смерти. Нет, император бы никогда...

Александр стеклянно рассмеялся.

– Какой хороший воспитательный прием. Странно, что бабушка не включила его в свое наставление о том, как полагается воспитывать детей.

– Ваше высочество...

– Не зови меня так! – Александр сам вздрогнул от своего резкого тона. Закрыл лицо рукой. – Господи... И зачем только он отменил указ о престолонаследии? Сделал бы цесаревичем Константина или Николая, а меня бы оставил в покое. Можно подумать, я хочу править! В гробу я видел и престол, и все эти придворные интриги.

– Александр Павлович, – голос Алексея до того не подходил для ласковых увещеваний, что он сам поморщился. – Вы слишком близко к сердцу принимаете слова, которые ваш отец сказал в гневе, в самый тяжелый день своей жизни.

Александр отшвырнул рукопись, будто ядовитую гадюку.

– Мне это прислали не в тот же день, – процедил он. – Графа Строганова не в тот же день отослали с дипломатической миссией. Александра уехала не в тот же день. И ты не заметил, что матушка с Куракиным все еще не возвратились из Гатчины?

– Потому что в городе пока небезопасно. Даже фасад дворца еще кое-где осыпается. Я бы тоже повременил возвращать сюда супругу с маленькими детьми.

Александр поморщился.

– Ты сам знаешь, что дело не в этом. Так никто не выскажет ему, что думает. И за меня некому вступиться.

Алексей устал повторять одно и то же.

– Вы так говорите, будто вас уже арестовали и готовятся заключить в крепость. Вам запрещено покидать покои?

– Моя нога мне запрещает.

Значит, нет.

– И, судя по тому, как хорошо вы осведомлены, кого куда отправляют и не отправляют, гостей к вам тоже пускают свободно.

– Некоторых – лучше бы не пускали, – буркнул Александр. – Граф Панин, кажется, вообразил себя моим новым лучшим другом. Все ходит справляться о моем самочувствии. Решил, что нашел во мне собрата по галлофобии.

– Так почему вы ведете себя так, будто вас держат в застенках Петропавловской крепости?

На лице Александра застыла тоска.

– Ну конечно ты во всем с ним согласен.

В этом дворце с тысячью ушей даже простое «не во всем» могло стать для Алексея роковым. Он вздохнул.

– Это правда, я слуга своего императора. Но еще я ваш друг. Мало кто желает мира между вами двумя так, как я. И если я верю, что еще не поздно все исправить, неужели не верите вы?

Грустная улыбка коснулась губ Александра.

– Кроме веры, мне ничего другого и не остается.

Сегодня он куда меньше походил на ангела и куда больше – на понурого щенка. Даже захотелось встрепать ему волосы, будто он не наследник престола, а его младший брат.

– Не горюйте, Александр Павлович. – Алексей поднялся с кресла. – И ради всего святого, почитайте что-нибудь не такое мрачное. Хотите, пришлю вам что-нибудь по военной тактике?

Глава 2

Черная хворь

Народные гулянья развернулись с таким размахом, что даже стали поговаривать о возвращении екатерининского века. До Рождества оставалось еще несколько дней, но горожане высыпали на улицу в ярких нарядах и незатейливых украшениях. Никто уже не ныл о запрете шляп, жилетов и особенных сочетаний цветов. Все хотели лишь одного: сбросить гнет минувшего ужаса и навсегда о нем позабыть.

Проезжая с утра по городу, Алексей всюду видел веселые лица, раскрасневшиеся от мороза и горячительных напитков. Оскальзываясь на льду, носились друг за другом ребятишки. За ними, заливаясь возбужденным лаем, рысили собаки. Тут и там торчали припорошенные снегом еловые ветви: кто-то прилаживал их на запятки карет, кто-то – к торцам крыш, кто-то – в пустующие зимой навесные горшки, заботливо укрепленные металлическими решетками в соответствии с последним указом императора. Даже о таких мелочах, как падающие на головы прохожих горшки с цветами, его величество находил время позаботиться... Впрочем, сейчас бо́льшую угрозу несли сосульки, всюду нависшие ледяными гроздьями. Однако Алексей, сам побывавший комендантом, понимал, что борьба с ними – сизифов труд, и не спешил пенять Долгорукову за нерадивость.

Торжественный прием в Зимнем дворце был столь большим и важным событием, что не явиться было нельзя, даже если внимания требовали дела позначимее. Пока не был назначен новый директор кадетского корпуса, взять на себя обязанности покойного генерала Мелиссино пришлось Алексею. Прежде бросить дела в училище на самотек до назначения нового директора считалось нормальным, но Алексей слишком хорошо помнил истаивающего отца и пронизывающий до костей холод.

Так что теперь к уже привычным стопкам бумаг на столе ежедневно прибавлялась еще одна. Следовать своему правилу становилось все труднее – полезная для государства привычка выносить решения по всем вопросам в день их поступления плохо сказывалась на здоровье. Алексей снова чудовищно недосыпал: приходилось выбирать между черными тенями под глазами и насквозь черной радужкой. Пока он удерживался и не жег бесовскую энергию напропалую – не хватало снова впасть от нее в зависимость. Но наваливавшаяся по вечерам тупая усталость была немногим лучше прежней чудовищной слабости.

В зале, мерцающем тысячей свечей, и шагу было не ступить, ни с кем не столкнувшись. Дамы в роскошных платьях тянули улыбки, военные в строгих мундирах чопорно раскланивались друг с другом. И все всех поздравляли, хотя половина и повода сегодняшнего торжества не понимала. Рождество? Нет, оно не сегодня. Достижение цесаревичем двадцати двух лет? Нет, ходят слухи, что тот едва ли не под арестом. Новая победа фельдмаршала? Нет, с Францией, кажется, заключен мир. Но большинство поводом и не интересовалось: посудачить да повеселиться, раз император в кои-то веки позволяет, – чем не повод?

Алексей напрасно искал среди беседующих и танцующих вельмож хоть кого-нибудь, с кем хотелось бы заговорить. Отсутствие императрицы, великих княжон и главного придворного весельчака Куракина бросалось в глаза не меньше, чем пустое место рядом с Елизаветой Алексеевной. Супругу цесаревича развлекал беседой Адам Чарторыйский, но, сколько Алексей ни вглядывался, других молодых друзей наследника он не увидел.

Алексей неуютно поежился. Неужели Александр прав и император намеренно отставляет от двора близких сыну людей? В то, что выслали не только известного своими якобинскими симпатиями Строганова, но и живущего в его доме Новосильцева, Алексей еще мог поверить, но Кочубей был племянником и воспитанником князя Безбородко – его так запросто не уберешь. Правда, и самого канцлера Алексей в последние недели не видел...

Нелидовой, разумеется, тоже не было. Алексей заметил только ее брата, неприкаянным призраком шатавшегося по залу. Как это бывало со всеми, кому со дня на день предрекали опалу, вокруг бедняги разрастался пузырь отчуждения, ведь императорская немилость, подобно заразному недугу, могла перекинуться на людей по соседству.

Незнакомых лиц тоже хватало: многих военных перевели в Петербург по службе – восполнять понесенные в битве за город потери, а другие хотели узнать, отчего в столице давеча поднялся такой переполох. Полно было и назначенцев, заменявших тех, кого его величество отставил со службы за нерадивость. Украдкой шутили, что так недолго и людям в стране закончиться, но Алексея эти шутки раздражали. При покойной императрице бездельники и лизоблюды годами сидели на незаслуженных постах, так что пусть уж лучше все всех сменяют, пока не подберутся достойные люди.

– Кого-то потеряли, граф?

Алексей вздрогнул – совсем не заметил вставшего рядом графа Ростопчина. Возвращенный из отставки за пару недель до решающей битвы, тот не замедлил вернуться к чванливым манерам тайного советника и теперь картинно покачивал в изящной руке бокал вина.

– Князя Безбородко что-то не видать, – процедил Алексей, невольно подобравшись. Еще со времен Гатчины он привык ждать от Ростопчина только подколок да завуалированных насмешек.

Но тот окинул зал беглым взглядом.

– Действительно. Я его с той ночи не видел. Значит, болен или в немилости – это сейчас одно и то же.

Алексей забыл, что хотел ответить, – его отвлекло происходящее на другом конце зала. Императору воодушевленно говорил что-то статный мужчина, за руку которого держалась чернявая девушка в малиновом платье. Император выслушивал мужчину с необыкновенной благосклонностью – Алексей видел это по наклону его головы. Потом и вовсе рассмеялся, сказал несколько слов и повернулся к спутнице мужчины. С улыбкой протянул ей руку. Девушка с готовностью оперлась на нее, и под грянувший виток мелодии пара поплыла в медленном танце.

– Это еще кто? – Алексей не потрудился изгнать из голоса неприязнь.

Ростопчин прищурился.

– Дочь Петра Васильевича Лопухина. Он московский сенатор, а ее многие называют самой прелестной девицей в старой столице. Впрочем, это, разумеется, вопрос вкуса.

«И что же этот Лопухин здесь забыл?»

Но мысли Ростопчина уже были о другом.

– Глядите, вон граф Пален. У него и спросим о судьбе нашего дражайшего канцлера. Петр Алексеевич! Вы, случайно, не знаете, что сталось со светлейшим князем?

При виде повернувшегося к ним осанистого губернатора Алексей внутренне поморщился. Этого еще не хватало...

– С князем Безбородко? – Пален одарил их обоих дружелюбной улыбкой. – Я слышал, ему нездоровится.

И вечно он все про всех знает...

– Ах вот оно что, – на лицо Ростопчина наползла скука. – А мы-то с графом Аракчеевым уже решили... – он не докончил, оставив конец фразы зловеще болтаться в воздухе.

– О многом начинаешь думать по-другому, когда живешь под девизом «memento mori», – загадочно улыбнулся Пален. – Так вы все о светлейшем князе? Мне показалось, вы обсуждали господина Лопухина.

– Да, граф спрашивал, кто он.

– Это наш новый генерал-прокурор. – Алексей ненавидел, когда Пален пытался заглянуть ему в глаза. Так игнорировать его становилось сложнее. – Могу вас представить, если хотите.

Алексей открыл рот, чтобы отказаться, но тут в дверях зала появился граф Кочубей. Впервые в жизни Алексей обрадовался его появлению – все-таки Александр ошибался.

К его удивлению, Кочубей направился прямо к ним.

– Виктор Павлович! – с улыбкой приветствовал его Пален. – Как здоровье вашего дядюшки?

Лицо Кочубея было бледным и блестело от пота.

– Он очень плох. Мне нужно немедленно поговорить с его величеством. Не могли бы вы попросить его уделить мне немного времени?

Пален с Ростопчиным переглянулись. Отрывать его величество от празднества, когда тот, кажется, неплохо проводил время, могло быть чревато непредсказуемыми последствиями. Но что-то в напряженном лице Кочубея подсказывало: дело важное. Тогда не докладывать еще опаснее...

Алексей решился.

– Я спрошу, не угодно ли его величеству вас выслушать.

Не дожидаясь ответа, он подошел к краю периметра, внутри которого вертелись танцующие. Вот танец закончился, но, вопреки надеждам Алексея, император не спешил уходить из центра зала. Пришлось самому проталкиваться сквозь милующиеся парочки, ловя недружелюбные взгляды и шепотки: «опять этот бес!» По чистой случайности Алексей едва не задел плечом держащую под руку лорда Уитворта Жеребцову. Та глянула с брезгливым отвращением. Алексей оскалился в ответ. Выходит, недавние злоключения так и не сбили с нее спесь...

Император, не замечая никого вокруг, с улыбкой выслушивал лепет своей партнерши, восторгавшейся красотами Зимнего дворца. Когда Алексей продрался к нему, он как раз отвечал:

– Вот увидите, мой новый замок, когда его достроят, понравится вам не меньше.

Потом заметил Алексея, недоуменно вскинул брови:

– Алексей Андреевич, вы же, кажется, не танцуете.

И почему все так уверены, что он не умеет танцевать?..

Не дожидаясь ответа, император зачем-то решил его представить:

– Анна Петровна, это граф Аракчеев, мое доверенное лицо.

Ручка Лопухиной взлетела к губам.

– Это его все называют бесом?

Алексей, уже решивший, что лицо у нее глуповатое, пришел к выводу, что не только оно. Чем же она заинтересовала императора, если не остроумием? Чернобровая и чернокудрая, девица была недурна собой, но у нее не было ни величественности Марии Федоровны, ни непринужденной грации Нелидовой.

Император усмехнулся.

– Не слушайте злых языков. Человека честнее вы не найдете.

– А как же ваше величество?

Император на это только улыбнулся и снова перевел взгляд на Алексея:

– Алексей Андреевич, вы что-то хотели?

– Да, ваше величество. Граф Кочубей желает с вами говорить.

– Ах, граф Кочубей, – губы императора поджались. – Мало ли, чего он хочет. Сейчас разгар праздничного вечера. Кажется, друзья его высочества берут с него пример и начинают позволять себе слишком многое.

Алексей неуютно поежился.

– Я не думаю, что дело в этом, ваше величество. Кажется, что-то неладное с князем Безбородко. Не думаю, что он при смерти, но...

– Да хоть бы и при смерти, – император досадливо тряхнул головой. – Я император, а не духовник светлейшего князя. У меня подданные каждый день умирают, он не особенный.

На этом следовало остановиться, но что-то толкало Алексея вперед. Он надеялся, передавшаяся от Кочубея тревога, а не раздражение на то, как быстро император нашел новую фаворитку.

– Он показался мне очень встревоженным, ваше величество. Больше, чем если бы его дядя просто умирал.

Снова заиграла музыка. Император махнул рукой.

– Тогда пусть подождет. Идите и передайте ему это.

Алексей смиренно поклонился и пустился в обратный путь.

Весь танец Кочубей переминался с ноги на ногу, изнывая от нетерпения. Когда закончили играть музыканты, император возвратил свою партнершу в руки заботливого родителя и лишь тогда подошел к их небольшой группе. Кочубей тут же метнулся к нему.

– Ваше величество! – Его не смутили ни холодный взгляд, ни насмешливый изгиб губ императора.

– Что у вас?

Кочубей заговорил так тихо, что вряд ли стоявшие рядом с Алексеем Пален и Ростопчин разобрали хоть слово:

– Ваше величество, с моим дядей что-то совсем неладное. Это не простая болезнь, это... какая-то бесовщина! У него по всему телу пошли черные пятна. Лекари ничего не понимают. Он три дня уже не приходил в сознание, но сегодня вдруг очнулся и принялся звать ваше величество.

С каждым новым словом император мрачнел. Будто позабыв и про бал, и про неприязнь к друзьям сына, он быстро кивнул.

– Я поеду с вами. Господа, составьте мне компанию.

Дом Безбородко ни капли не изменился: все та же гранитная набережная, сдерживающая натиск темной воды, те же бледные стены, те же сжимающие в челюстях цепи медные львы. В прошлый раз пробираться сюда пришлось тайком, сегодня – они вошли парадным ходом, в сопровождении двух десятков гвардейцев. Тех оставили у входа в покои князя – зрелище было не для чужих глаз.

Единственный канделябр едва освещал спальню. В щель приоткрытого окна сочился мороз, но он не мог прогнать затхлый дух болезни. Изредка налетавший ветер трепал пламя свечей, и в неверном оранжевом свете тени зловеще плясали по стенам.

Кочубей первым подошел к постели умирающего. Император настороженно шагнул следом. Алексей, отлично видевший сквозь полумрак, и со своего места мог разглядеть беспамятного старика. Сведенные судорогой морщинистые губы раздвигались лишь для того, чтобы раз в десяток секунд прерывисто схватить воздух – и тут же с присвистом его выдохнуть. Лицо было бледно, лежавшие поверх одеяла руки напоминали окоченевшие лапки голубя. Но страшным было не то, что канцлер умирал – пускай заменить его и было некому, – страшными были темные подтеки, выступившие на коже десятком почернелых синяков. Алексей сглотнул. Он слишком хорошо знал, как выглядят ожоги тьмой.

– Покойная императрица выглядела почти так же, – заметил подступивший к постели Ростопчин.

Император искоса глянул на Алексея.

– Да, что-то есть.

Сердце подскочило к горлу, но император как ни в чем не бывало продолжил:

– Виктор Павлович, вы были при дяде, когда шла битва?

– Да, ваше величество. Мы были в Лавре с самого вечера. Собирались уйти с рассветом, но потом пришли вести о прорыве разлома, и мы остались там до самого конца. Вышли, только когда сказали, что опасность миновала.

Император не успел задать следующий вопрос. Глаза умирающего распахнулись.

Алексей невольно подступил ближе – не мерещится ли? Нет, в самом деле: радужку и даже белки затопила клубящаяся тьма, как будто в глазницах старика копошились жуки. Кочубей вскрикнул, Ростопчин отшатнулся. Рука императора метнулась к шпаге.

С морщинистых губ сорвался надтреснутый шепот:

– Ваше величество... – Один взмах век, и Алексей снова засомневался, правда ли видел то, что видел. Тусклые глаза канцлера снова были карими.

– Его величество здесь, – Кочубей снова склонился над дядиной постелью. – Вы хотели с ним говорить?

Безбородко его не слышал.

– Ваше величество... Завещание...

Император резко выпрямился. Отрывисто приказал:

– Выйдите. Все.

Алексей тоже было повернулся, но император поймал его за руку:

– Нет, вы останьтесь.

Последним вышел Кочубей, беспокойно оглянувшись и затворив за собой дверь. В опустевшей спальне Безбородко снова захрипел:

– Ваше величество... Государыня... Завещание... Вы не должны... Вы не видели...

– Да он не меня вовсе звал! – выдохнул император. – Он потерял разум. Но глаза, ты видел его глаза?

– Видел. Только... – Алексей замолчал. Взгляд Безбородко упал на него. Лицо старика исказил мучительный ужас.

– Ты! Ты...

Порыв ветра с лязгом грохнул створкой окна. Пламя свеч дрогнуло и потухло, все размылось тенистыми силуэтами – светили только далекие фонари снаружи да лунный свет отражался от сугробов внизу. Но Алексей видел: вместо глаз у старика снова разверзлись черные провалы.

Рука со скрюченными пальцами подскочила с одеяла, вцепилась в обшлаг императорского мундира.

– Ты будешь править коротко и умрешь бесславно, – проскрежетало нечто, не похожее ни на обходительный голос канцлера, ни на человеческий голос вообще. Слова бухали в тишине, тяжелые и чудовищные: – Ты утонешь в собственной осени, в своем вечном ноябре, и никогда не увидишь весну. Ты...

Алексей ударил по сухому запястью старика. Хватка ослабла, император с яростным ужасом выдернул из нее рукав. Под его кожей всколыхнулось холодное белое пламя, но не успел свет упасть на искаженное лицо Безбородко, как император отскочил в угол комнаты, рвано дыша и выставив перед собой шпагу. Алексей бы тоже схватился за свою, но сегодня пояс был пуст – драгоценное оружие было передано на попечение графа Литте.

Безбородко закашлялся. Алексей понял, что ударил не только рукой, но и тьмой, и теперь остатки жизненных сил стремительно покидали старика. Темнота вокруг постели сгустилась так, что даже Алексею пришлось отступить, чтобы не ослепнуть в ней.

С последним надсадным хрипом Безбородко затих.

Алексей обернулся. Рука императора все еще пылала, острие шпаги покачивалось в воздухе.

– Ваше величество?

Ответа не было, только судорожные вздохи. Алексей опасливо шагнул вперед, не сводя взгляда с лезвия. В отличие от обычного оружия, освященная сталь запросто могла отправить его на тот свет.

– Ваше величество, он умер.

На расстоянии выпада Алексей нерешительно застыл. В трепетном белом свете искаженное лицо императора казалось безумным.

«Он меня не ударит».

Затаив дыхание, Алексей сделал еще один шаг.

Медленно, словно продираясь сквозь густое болото, шпага скользнула обратно в ножны. Но белое пламя продолжало гореть. Неужели император...

Алексей стянул перчатку и потянулся вперед.

– Ваше величество, позвольте я...

– Не трогай меня!

Алексей отпрянул, как от пощечины.

Их взгляды встретились. Миг, и бушующее серое море замерло – как штиль, внезапно наступивший посреди яростного шторма.

– Дай руку, – глухо приказал император.

Алексей снова протянул раскрытую ладонь. Император до боли стиснул его пальцы, одним глотком вбирая всю гнездящуюся внутри тьму. Царский огонь побледнел и потух. Они остались в темноте. Иссякшее черное пламя больше не помогало видеть, и только по сжимавшей его ладонь руке и неровному дыханию Алексей мог определить, где стоит император, чтобы наклониться и спросить, тихо, в самое ухо:

– Вы больше не можете им управлять?

– Могу, – отрезал император. – Просто теперь это сложнее.

Ослабевшие было пальцы снова сомкнулись на руке Алексея – железно, до боли. Император прошипел:

– Но ни одной живой душе ты об этом не скажешь. Особенно моему сыну.

– Да, ваше величество.

Сейчас точно не время оправдывать Александра. Алексей не знал, чем провинился, но чувствовал, что одно неверное слово может поколебать доверие императора к нему. Не сейчас.

Император выпустил его онемевшую руку, вслепую нашарил на ночном столике спички и зажег светильник. Оранжевое пламя осветило застывшее тело канцлера Безбородко. Оно было обезображено черными разводами, расползшимися по коже, как пятна гнили на фрукте.

Император прошел к двери и властно подозвал ожидавшую снаружи троицу. Кочубей, увидев дядю мертвым, оцепенел, но Пален и Ростопчин выглядели скорее озадаченными, чем опечаленными.

– Петр Алексеевич, – обратился император к Палену. – Вам докладывали что-нибудь о трупах, не обугленных дочерна, но выглядящих вот так?

Пален медленно моргнул.

– Такие донесения были, но очень немного, ваше величество. Не больше десятка.

– «Не больше десятка»? И почему же мне не доложили?

– Мы с комендантом Долгоруким сошлись на том, что это все равно, что обычные жертвы...

– Меня не волнует, на чем вы сошлись! – Потрясение императора с легкостью перетекло в ярость. – Вы должны докладывать мне обо всем, слышите? Иначе я в два счета найду кого-то более подходящего и на пост губернатора, и на пост коменданта!

Алексей бы позлорадствовал, не мелькни в голове вечный усталый вопрос: «Интересно, где?»

Пален с достоинством поклонился.

– Приношу свои извинения. Я лишь пытался сократить количество бесполезных донесений, зная, что вашему величеству и так приходится работать за четверых.

– Как видите, отличить полезное от бесполезного вам не удалось. – Однако гнев император понемногу утихал. – Где их находили? В тех же домах, что и остальных, сожженных бесами?

– Нет, ваше величество. Обычно их выносило на берег реки. Но нескольких мы нашли в проулках и тупичках, занесенных снегом.

– И что это были за люди?

– Бедняки в обносках, ваше величество. Находить их начали несколько дней назад, но из-за мороза сложно сказать, когда именно они умерли. Мы думали, что в день битвы, но, если их смертям предшествовала болезнь, как у светлейшего князя, может быть, они умерли позже, а на улицу их выбросили, потому что не нашли денег на похороны.

– Их еще что-нибудь объединяло? – подал голос Алексей. – Кроме черных отметин?

Пален устремил на него бесстрастный взгляд.

– В основном это были старики. И один младенец.

– То есть те, кого простые бесы выбирают своими жертвами, – заключил император. Нахмурившись, покачал головой. – Впредь докладывайте мне о каждом таком случае. Я хочу знать все. И предпишите городским лекарям уведомлять вас, если какие-то больные будут демонстрировать схожие симптомы.

– Он что-нибудь еще сказал? – полюбопытствовал Ростопчин, кивая на неподвижное тело. – Может, что-то о своем недуге?

Император сузил глаза.

– Нет. Зато сказал кое-что другое. – Он обернулся к Кочубею: – Граф.

Вздрогнув, тот поднял глаза.

– Да, ваше величество?

– Вы и все обитатели этого дома будете подвергнуты допросу обер-секретарем Тайной Экспедиции.

Кочубей отшатнулся.

– По поводу дядиной болезни? Я и вашему величеству или графу Палену все могу рассказать, зачем же здесь Тайная Экспедиция?

Император окинул его ледяным взглядом.

– Если бы моему прадеду кто-то сказал то, что я сейчас услышал от вашего дядюшки, вы все уже были бы на дыбе. Я же просто хочу, чтобы вы ответили на несколько вопросов. – Заметив, что Кочубей снова открыл рот, он повысил голос: – Ответили, а не задавали их! Слышите вы меня? Вы, кажется, опять забыли, что говорите со своим императором! Граф Пален и граф Ростопчин проследят, чтобы мои распоряжения были исполнены. Алексей Андреевич, пойдемте.

В обратный путь они пустились вдвоем, щурясь от летящих в лицо снежинок. Под копытами лошадей захрустел лед.

– Ваше величество, – осторожно позвал Алексей, когда они отъехали от особняка. – Вы думаете, то, что сказал князь Безбородко, в самом деле говорил он?

Император долго молчал, прежде чем ответить.

– А кто, по-твоему, мог это сказать?

«Тьма».

Этот простой ответ звучал безумно, но оказалось, что император и сам думал о том же:

– Если со мной говорила сама Изнанка, ничего хорошего это не сулит. Лучше бы Безбородко просто помешался. Вот только откуда он взял эту несчастную весну? До весны недолго осталось, два месяца с небольшим. Если тут заговор...

Алексей не мог не спросить очевидное:

– Но зачем светлейшему князю интриговать против вас? Он ведь и так был одним из самых влиятельных вельмож в империи.

Император фыркнул.

– Да ты, я вижу, совсем ничего не понимаешь в заговорах. Это хорошо, пусть так и останется. Правда, покойного князя я и сам бы не отнес к авантюристам – слишком умен он был для этого и слишком стар. Но вот его племянник...

Алексей похолодел. Неуверенно выговорил:

– Вы подозреваете его, потому что он друг цесаревича?

– А, что-то все-таки да понимаешь, – император скривился. – Никогда мне не нравился этот их кружок. Один бывший якобинец, другой участвовал в польском восстании, и все как один одержимы своими великими идеями просвещения. Но я не думал, что эти бездельники способны на что-то, кроме пустой болтовни.

– А теперь думаете?

– Теперь – уже не знаю. Но с Александра я глаз не спущу, можешь так ему и передать.

Алексей сморгнул налипшие на ресницы снежинки. Навалилась тяжелая муть. Неужели это он слепец, раз верит, что примирение отца и сына возможно?

Пересилив себя, Алексей заметил:

– По-моему, цесаревич очень тяжело переносит немилость вашего величества.

– В таком случае цесаревичу следовало заранее думать головой, – отрезал император. – Видно, я всем им позволял слишком много, раз даже мои дочери... И как приструнить целую страну, если собственные дети меня не слушаются?

Не дожидаясь ответа, он послал лошадь вперед, взрывая фонтаны снега.

В Зимнем дворце император сразу послал Кутайсова за генерал-полицмейстером и обер-секретарем Тайной Экспедиции. Алексей хотел было пойти к Александру, но потом рассудил, что чем позже тот узнает о приключившемся с его другом несчастье, тем лучше. Может, к тому времени граф Кочубей уже будет на свободе.

Развернувшись на полпути, Алексей направился к себе, но в коридоре столкнулся с неприкаянным Нелидовым. Генерал-адъютант был бледен, понур и смотрел в окно с таким видом, будто подумывал из него броситься. Завидев Алексея, он выдавил вялое приветствие. Очень удивился, когда Алексей ответил тем же, и вдруг схватил его за руку.

– Граф, – пробормотал Нелидов, задыхаясь. – Умоляю, скажите мне, решено уже?

– Что решено? – не понял Алексей.

– Обо мне. – Губы у Нелидова тряслись. – Не могу больше, еще немного, и с ума сойду! Никто со мной не разговаривает, и его величество ничего не говорит... Если ему угодно меня спровадить, почему не отправил меня вместе с сестрой?

Алексей нахмурился.

– А меня-то вы чего спрашиваете? Я его величеству не духовник и даже не секретарь.

– Но вы же все время с ним, вы должны знать! Алексей Андреевич, прошу вас, ради моей сестры, скажите мне, чего я могу ждать? – Несчастный едва не плакал.

Адъютантов его величества Алексей в основном недолюбливал – все они казались ему недостаточно надежными. Да и что это за дурь – к его дружеским чувствам к Екатерине Ивановне взывать?

Но дурь эта, к сожалению, работала. Если бы Алексей мог заверить Нелидова, что все образуется, он бы это сделал. Вот только стоит ли ждать милости от императора теперь, когда тот еще больше прежнего уверен, что стоит на секунду закрыть глаза, как вокруг сплетется паутина заговора?

– О планах на вас его величество мне ничего не сообщал, – Алексей постарался говорить не так резко, как обычно. – Просто не делайте глупостей и приносите пользу там, где можете. Его величество милостив к тем, кто проявляет усердие.

– Вы думаете? – Нелидов поднял к нему посветлевшее лицо. – Значит, не все еще потеряно?

Этого Алексей не говорил, но разубеждать Нелидова было бы жестоко.

– Поступайте по совести, и будь что будет, – посоветовал он со вздохом. Высвободил руку, хлопнул Нелидова по плечу. – Я должен идти, меня ждут дела. Мужайтесь, Аркадий Иванович.

В спину донеслось:

– Спасибо вам огромное! Я этого не забуду, Алексей Андреевич.

«Знать бы еще, хорошо это или нет», – устало подумал Алексей, не сбавляя шага.

Нелидова выслали из столицы через два дня.

Глава 3

Лазарет

В первую неделю наступившего года был дан большой праздничный парад. Он вышел бы еще значительнее, если бы дождались возвращения фельдмаршала из Европы, но, может, парад и нужен был для того, чтобы всем показать: даже так все по-прежнему на своих местах и идет своим чередом.

Так же, как населявшая Изнанку тьма порой казалась единым организмом, сплоченный строй шагающих в ногу солдат казался одним большим существом, живущим и дышащим ради одной цели – служить своему императору. Глядя на безупречные ряды вымуштрованных военных и слушая печатное клацанье подошв по плацу, Алексей чувствовал себя спокойнее. И еще спокойнее – когда видел довольную улыбку его величества.

Все было правильно.

После парада император велел зайти к нему в кабинет. К досаде Алексея, воскресла его старая привычка всегда в себе сомневаться: первой мыслью было – что он сделал не так? Парад прошел безупречно, в делах Алексей за собой оплошностей не помнил... Вменить ему в вину можно было разве что короткий разговор с Нелидовым, но их никто не видел. Да и велик ли грех? В тот вечер отставленный генерал-адъютант еще не был официально объявлен нежелательным лицом.

Нет, бояться нечего – его совесть чиста. Вот только из головы не шло белое как снег лицо императора и его яростное: «не трогай меня!» Воспоминание донимало, будто ушедшая под ноготь заноза. В минуты гнева император многих ранил резкими словами, ничего необычного тут не было... Только Алексей уже слишком привык не считать себя одним из «многих».

«Ну и дурак», – подумал он, спешно шагая за императором. Незаменим в этой стране только один человек. Особенно нынче, когда на горизонте появился еще один Темный.

Теперь, когда все разломы были закрыты, а новое французское правительство было прочно занято расхлебыванием проблем, оставленных старым, император сообщался с Бонапартом только письмами. Но о чем они столько говорили в тот день, когда Первый Консул объявился на разрушенной Дворцовой площади? Мрачные предупреждения Германа и необъяснимый ужас Александра висели на душе тяжелой мрачной тучей.

Но в кабинете Алексея ждал приятный сюрприз. Прислоненная к письменному столу, в лучах пасмурного дня поблескивала его шпага. У Алексея вырвалось:

– Так быстро?

– Госпитальеры свое дело знают. – Император подошел к окну. – А до Гатчины ехать недолго.

Мальтийцы теперь обитали там, обжив возведенный специально для них Приоратский дворец.

– Напомнил бы кто об этом князю Куракину, – продолжал император. – Я послал за ним вчера утром, а его все не видать.

– Только за ним?

– Да. Я хочу понять, что происходит в городе, прежде чем возвращать сюда ее величество с детьми.

– Нашли другие тела?

– Только одно. Недалеко от Летнего сада наткнулись на околевшую старуху. – Император помрачнел. – Веришь ли, ту самую, что говорила с нами перед прорывом Разлома. Я ее узнал.

Алексей тяжело сглотнул.

Император подхватил с пола шпагу и протянул ему:

– Держи. Пусть служит во благо.

Благо... Доискаться бы еще этого блага, когда темные волны плещутся у самых ног.

Повинуясь порыву, Алексей опустился на колено, принимая древнее оружие. Император принял это как должное, но скользнувшая по губам улыбка говорила, что жест он оценил.

Из-за двери долетел смех. Тут же узнав голос Куракина, император встрепенулся:

– Ну наконец-то! Вот и мой бриллиантовый князь.

Но на пороге Куракин объявился не один. Позади него решительно шагала Мария Федоровна. Алексей поспешил поклониться, скрывая недоумение.

Император мигом растерял благожелательный настрой:

– Как это понимать?

Императрица страшно похудела – Алексей с трудом узнавал в ее бледном измученном лице прежнюю красавицу. Под глазами лежали тени бессонных ночей, но еще более глубокая тень – тень невосполнимой утраты – пряталась на дне зрачков. И без того невеселая улыбка императрицы после такого приветствия сделалась еще горше.

– Ваше величество теперь так встречает любящую супругу?

– Любящей супруге были даны четкие распоряжения, где ей следует находиться, – процедил император. – А вы, Александр Борисович? Вас не смутило, что моими приказами пренебрегают?

Куракин, лучившийся лоском даже после долгой поездки в карете, примиряюще вскинул руки, но ответить не успел – Мария Федоровна его опередила.

– Александр Борисович, будь он теперь хоть трижды канцлер, не имеет права запрещать что-то императрице.

– Так же, как императрица не имеет права идти против воли своего мужа, – отрезал император, багровея. – Если, конечно, у нее за плечами не стоит гвардия, готовая замазаться в крови.

Алексею и так было не по себе: он ненавидел становиться свидетелем ссор в императорском доме, а тут стало попросту страшно. Довольно того, что император обрушил немилость на сыновей – Александр отсидится в своих покоях, а Константин утопит обиду в вине. Но Мария Федоровна – она ведь такая чувствительная...

Куракин всплеснул руками.

– Господь милосердный! Павел Петрович, что вы такое говорите? Какая гвардия? Мария Федоровна просто не может выносить разлуку с вами и тревожится за сыновей. Это правда, что цесаревич очень болен?

– Очень болен? – император фыркнул. – Да этот притворщик уже неделю мог бы бегать, просто ему нравится разыгрывать из себя мученика. Константин вам, кажется, так и написал.

Мария Федоровна ахнула.

– Вы вскрываете их письма!

– Конечно, я вскрываю их письма! – огрызнулся император. – Один влез в интригу с французской шпионкой, другой знал, что Александра и Елена впутались в полк Нелидовой, и ни слова мне не сказал. Прикажете мне за все это их по головке погладить?

Мария Федоровна нередко печалилась или сердилась, но впервые Алексей увидел ее в настоящем гневе. Она топнула ногой.

– Да что с вами такое?! Почему вы поступаете с нашими мальчиками так же, как с вами обходилась ее величество? Неужели ваши страдания вас ничему не научили?!

В гневе она перешла на немецкий, и резкие очертания лающих слов только усилили ее натиск. Император отшатнулся. По его лицу прошла судорога.

– Ваши упреки несправедливы и безосновательны, – голос императора скрипел морозом. – Я прощаю их вам только потому, что верю: в вас говорит горюющая мать. Александр мой наследник, он им и останется, если не опустится до настоящей измены. Что до вас – вы своими необдуманными действиями рискуете не только навлечь на себя опасности, которыми еще полон город, но и подрываете мое к вам доверие. Прежде чем закатывать очередной скандал, извольте подумать об этом. – Его подбородок задрожал. Он дернул губами и махнул рукой: – Прочь из моего кабинета. Все.

Алексей охотно последовал за притихшим Куракиным и поджавшей губы императрицей.

Стоило им оказаться в приемной, Мария Федоровна залилась слезами. Алексей оглушенно замер, но Куракин, к счастью, поднаторел в таких делах побольше его.

– Ну-ну-ну, – подскочил он к рыдающей подруге. – Ваше величество, ну что вы в самом деле? Будто не знаете Павла Петровича! Он посердится и остынет, он просто очень огорчается, когда что-то не по его, с самого детства таким был. А помните, как он вам целую инструкцию написал, чего делать и чего не делать, когда вы должны были идти под венец? Разве такие вот причуды мешали ему любить вас все эти годы? Ну не горюйте так, у меня сердце разрывается.

Капли слез, которые Мария Федоровна роняла Куракину на камзол, искрились так же, как бриллианты, которыми был обвешан его наряд. Алексею Куракин никогда не нравился: шумный, бестолковый, нерасторопный, слишком близкий к императору... Но сейчас он молча порадовался – Марии Федоровне нужен был человек, который поддержит и утешит ее в эти непростые времена.

Сам Алексей не знал, куда себя девать. Уйти не попрощавшись нельзя, подать голос посреди такой сцены – тоже. К счастью, Мария Федоровна скоро взяла себя в руки и утерла глаза услужливо поданным Куракиным платком. Ее влажно блеснувшие глаза остановились на Алексее.

– Алексей Андреевич, вы видели, как умерла моя дочь?

Вопрос на мгновение его оглушил.

– Нет, ваше величество. Я защищал императора. – Александр все еще ни словом не упрекнул его за то, что, выбирая между отцом и сыном, Алексей выбрал его величество, но память об этом лишала произнесенные слова и чести, и сладости. – Я... очень соболезную вашей потере. Мне жаль, что я не смог сделать больше.

– Вы не виноваты, – Мария Федоровна покачала головой и снова всхлипнула. – Бедная моя девочка... Не знаю, за что нашей семье все эти испытания...

Алексей и сам задавался этим вопросом.

– Но как же он мог отослать Александру... – императрица будто говорила сама с собой. – Это чудовищно – все, что сейчас происходит. Правда, что Виктора Павловича держат в Секретном Доме?

Хоть здесь у Алексея были хорошие вести.

– Графа Кочубея отпустили сегодня утром. Ему не предъявлено никаких обвинений.

Другое дело, что формальных объявлений и не нужно – император мог отделаться от кого хочет под каким угодно предлогом, на то он и император. Но хоть не скажут, что его величество возводит на кого-то напраслину лишь потому, что этому кому-то не посчастливилось быть другом его сына.

– Ну слава богу. Александр, наверное, весь извелся от тревоги. Надо ему рассказать, если еще не знает. Александр Борисович, вы остаетесь?

– Да, я подожду здесь, пока Павлу Петровичу не будет угодно меня принять. – Куракин уже облюбовал мягкое кресло, в котором обычно считал мух бездельник Кутайсов. – Вы тоже возвращайтесь. Вот увидите, он уже забудет, что хандрил.

Выходило, что честь сопровождать императрицу выпала Алексею. Они неспешно направились в покои великокняжеской четы. Куда раньше, чем было способно обычное человеческое ухо, Аракчеев различил за запертой дверью взволнованные голоса.

– Ну неужели ты не можешь остаться? – это говорил Александр, да еще с таким жаром, какого Алексей от него давно уже не слышал. – Все еще может обойтись! Твоего дядю так уважали, уж конечно...

– «Уж конечно» что? – перебил другой голос – графа Кочубея. – Уж конечно, меня не отдадут Тайной Экспедиции во второй раз? Нет, Александр, извини меня, но сидеть здесь и ждать, когда подо мной земля разверзнется, я не могу, даже ради тебя. По-моему, его величество и при желании не смог бы намекнуть яснее.

Прозвучало еще что-то неразборчивое. Потом третий голос:

– Я тебя провожу.

Шаги, двери распахнулись. На пороге выросли Чарторыйский с Кочубеем: первый – со своей обычной каменной мордой, второй – страшно взволнованный. Увидев императрицу, оба застыли. Потом, спохватившись, поклонились.

– Ваше величество, – выговорил Кочубей. – Мы и не знали, что вы вернулись.

– Только сейчас. – Глаза императрицы еще были красными от слез, но она улыбнулась. – Вижу, вы торопитесь? Я вас не задерживаю. Спасибо, что не забываете о его высочестве.

Кочубей, смутившись, отвел глаза, Чарторыйский молча кивнул. Оба поспешили прочь. Алексей проводил их неприязненным взглядом. Императрица, позабыв усталость и печаль, подпорхнула к порогу.

Александр сидел все в том же кресле, но в этот раз – в обществе жены. Живот у Елизаветы Алексеевны уже заметно округлился – похоже, она сильно повременила с объявлением о своей беременности. Прежде молодые супруги за пределами формальных случаев почти не проводили друг с другом время, но то ли ожидание ребенка, то ли посыпавшиеся на голову цесаревича проблемы их сплотили.

Первым делом Александр впился взглядом в Алексея. Потом понял, кто стоит рядом, и усталая тревога слетела с его лица.

– Матушка! – Он хотел было вскочить, но Елизавета Алексеевна шикнула на него, и цесаревич остался в кресле.

Алексей, чувствуя себя лишним на семейном воссоединении, счел это лучшей возможностью откланяться. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть за собой дверь, как Мария Федоровна заключает сына в объятия.

Душу вдруг полоснула нестерпимая тоска по дому. Пальцы привычно нащупали висящий под рубашкой образок, который мать повесила ему на шею, когда Алексей впервые покидал родительский дом. И речи не могло быть о том, чтобы съездить в родные края, – слишком много обязанностей, да и разве может он уехать, когда отношения в царской семье так накалились?

«Твой дом теперь здесь».

Не в захолустном именьице на берегу озера и не в пожалованном ему Грузино, даже не в отстроенном особняке на Мойке. Его жизнь была неотделима от службы императору, и хотя эта мысль наполняла гордостью, от нее веяло удушливой меланхолией. Алексей придумал только один способ привести расстроенные чувства в порядок – навестить вечером братьев.

Казармы, в которых размещался лейб-гвардии артиллерийский батальон, стояли погруженные в сон. Еще бы, часы показывали уже половину третьего, на дворе – кромешная тьма, но раньше вырваться просто не удалось. Натруженные глаза болезненно пульсировали, однако морозный воздух их немного успокоил. А когда Алексей походя впустил под кожу пролетавшего мимо беса, стало еще лучше.

Андрей ждал его у дверей, надежно защищенный от холода теплым зимним мундиром и бутылкой вина в руке. Алексей поморщился.

– Ты каждый день пьешь?

– А ты каждый день ворчишь? – Андрей криво усмехнулся. – Опаздывает на три часа и еще нотации мне читает. Я уже жалею, что у меня так быстро восстановился слух.

– Ты прекрасно знаешь, что я не ради удовольствия ворчу, – огрызнулся Алексей. – О тебе же пекусь. Его величество не терпит пьяниц. Если тебя во время службы на чем-то таком поймают, мало не покажется.

Обоих его братьев повысили в чине после одержанной победы, но падение Нелидовой всем напомнило, как непостоянна императорская милость.

– Я не дурак, чтобы меня поймали, – отмахнулся Андрей. – Пошли давай, разбудим Петю.

Казарменный лазарет, где оправлялись от ранений солдаты и офицеры, был просторным и чистым, это было видно даже в свете одинокой свечи на столе дежурного лекаря. Император нередко наведывался в казармы с инспекцией – проверял, всего ли у солдат вдоволь и оказывается ли им должный медицинский уход.

Большая часть коек пустовала. Прошло уже порядочно времени – раненные в битве или поправились, или отправились на тот свет. Но Петя умудрился вывихнуть ногу повторно, только вернувшись в строй, и теперь беззаботно храпел на ближайшей к окну кровати. Андрей бесцеремонно его растолкал. Петя сел, осоловело хлопая глазами, но при виде Алексея расплылся в широченной улыбке. На душе потеплело.

– Мне сказали еще неделю лежать, представляешь? – пожаловался он, кивая на перевязанную ногу. – Да у меня уже и не болит ничего, хоть сейчас готов на маневрах бегать. Может, хоть ты им скажешь? Тебе-то побоятся «нет» ответить.

– Чтобы ты вывихнул ногу в третий раз? – Алексей уселся на соседнюю койку. – Нет уж, лежи выздоравливай. Цесаревич тоже повредил ногу, и ничего, сидит паинькой.

– Ах, ну если сам цесаревич... – Петин голос сочился насмешкой, но, кажется, беззлобной.

Андрей уселся рядом и протянул Алексею бутылку. Тот мотнул головой.

– Мне через четыре часа за развод войск отвечать. Нужна свежая голова.

– Ну как хочешь. – Андрей отхлебнул из горла и передал бутылку Пете. Тот с энтузиазмом за нее ухватился. Хмурый взгляд Алексея его ни капли не смутил.

– Что? Я целыми днями без дела валяюсь. Только и остается, что пить да ворон в окне считать.

Спорить было бессмысленно: Андрей проводил с Петей гораздо больше времени, его влияние Алексею не перебить. Оставалось надеяться, что к Пете с годами придет больше благоразумия.

С койки поодаль, на которой высился неопрятный ворох одеял, донесся сухой задыхающийся кашель. Он не смолкал так долго, что Алексей забеспокоился:

– Там не помирают, часом?

– Да нет, он неделю уже такой, – зевнул Петя. – Вчера и позавчера не помер, так что сегодня с чего бы?

Но Алексей видел то, что было недоступно взглядам его братьев: над постелью больного роились бесформенные бесы.

«Прочь!» – подумал он зло, и черные твари бросились врассыпную, забиваясь в щели пола и вылетая в дверной проем. Больной задышал глубже.

Они заболтались. Говорили больше Петя и Андрей, но Алексей, обычно не переносивший пустой треп, обнаружил, что слушает их рассказы об артиллерийских буднях с удовольствием. Когда-то стать офицером от артиллерии было пределом его мечтаний. Интересно, как бы сложилась его жизнь, не порекомендуй его наследнику престола генерал Мелиссино?

«Прозябал бы в безвестности, выслуживаясь перед зажравшимися ничтожествами, – вот как».

Нет, жалеть тут не о чем. Своим фантастическим взлетом Алексей обязан его величеству, и пусть сейчас трудным временам не видно конца и края, его долг – быть рядом с императором.

Перевалило за четыре часа, и Алексей уже собирался назад – попытаться урвать хоть пару часов сна, – когда беседу снова прервал приступ ужасного кашля. Больной сипел так надсадно, что Алексей не выдержал и растолкал дремавшего за столом лекаря.

– Посмотрите, что там с этим, – он кивнул на ворох одеял.

Поняв, кто перед ним, лекарь не осмелился возражать. Подойдя к койке, он принялся разгребать одеяла, пока на свет не показался исхудалый, бледный как смерть паренек с запавшими щеками. При взгляде на него Алексея прошиб холодный пот. На бледной коже, будто следы застарелых побоев, выступали черные разводы.

Он подскочил к койке, едва не сбив лекаря с ног.

– Давно у него эти пятна?

– Нет, ваше высокопревосходительство, – пролепетал лекарь. – С утра ничего не было, клянусь богом!

Больной снова зашелся в приступе. С его губ сорвалось несколько темных капель: то ли кровь, то ли что похуже. Андрей тоже подошел – ни следа былой развязности.

– Чего это с ним?

Петя отчаянно тянул шею со своей койки.

Алексей оттеснил брата плечом, чтобы не стоял слишком близко. Наклонился было к больному, пытаясь разглядеть его глаза, тонкой полоской поблескивающие из-под опущенных век, как вдруг тот сам вытаращился на него. Кашель оборвался. На смену явился трескучий хрип:

– Тьма грядет. Тьма грядет. Тьма грядет.

Белки его глаз почернели.

Лекарь испуганно попятился. Андрей оцепенел. И только Алексея больше занимали слова обезумевшего солдата.

– Тьма грядет. Тьма грядет. Тьма гр... – Черная слякоть хлынула у него горлом, заляпала подбородок, грудь и одеяло.

Кто-то из постояльцев лазарета проснулся и испуганно завопил.

– Тихо! – рявкнул Алексей. – Тихо, кому говорят!

Командный тон и пара затрещин подействовали – в лазарете снова воцарилась тишина. Все только дрожали и обменивались оробелыми взглядами, но не голосили.

– Умершего никому не трогать, – распорядился Алексей, убедившись, что все, включая лекаря, его слушают. – Я доложу его величеству. Ждите дальнейших распоряжений.

И, позабыв проститься с братьями, он бросился вон.

Глава 4

Нож брадобрея

– ...не могу просто погнать ее со двора. Как это будет выглядеть?

– А как выглядит то, что устроили они с графом? Если так пойдет дальше, как бы ваши подданные не начали шептаться, что...

Усталый голос императора и вкрадчивый – Кутайсова смолкли, когда Алексей забарабанил в дверь.

– Ваше величество! – Алексей не знал, осмелился ли бы ломиться в покои императора, если бы тот еще спал, но, к счастью, сегодня тот встал еще раньше обыкновенного.

– Что там опять стряслось? Заходите!

Алексей поспешно шагнул в комнату и замер. Император, еще в ночной рубашке, сидел на стуле с запрокинутой головой. Его шею и подбородок покрывала мыльная пена. Кутайсов стоял рядом с наточенным брадобрейским ножом – процедура бритья была в самом разгаре. Ничего необычного, но вид острого лезвия у самого горла императора взорвал в груди Алексея неконтролируемое желание сломать камердинеру руку.

Кутайсов невозмутимо вернулся к своему занятию. Лезвие заскользило вверх и вниз, вверх и вниз, ловя свет свечей. Император скосил взгляд на Алексея:

– Алексей Андреевич, вы заснули? Я полагаю, если бы дело не было срочным, вы дождались бы часа подачи рапорта.

– Да, ваше величество, – выдавил Алексей, не в силах оторвать взгляд от ножа. Одного росчерка достаточно, чтобы оборвать жизнь владыки огромной страны... И подобная власть – в руках такого человека, как Кутайсов.

Кутайсов, заметив его взгляд, нахально улыбнулся. Накатило новое желание – разбить ему лицо. Алексей с трудом заставил себя говорить.

Император внимательно выслушал его рассказ о произошедшем в казармах. К концу Кутайсов уже стирал мыльную пену салфеткой и обмывал нож в тазике с помутневшей водой. Лицо императора было мрачным.

– Ничего не понимаю. Почему... – Он осекся.

Окно было приоткрыто. У них на глазах вместе с сочащейся с улицы струйкой морозного воздуха в комнату невозмутимо вплыл бес размером с кулак. Побледнев, император указал на него пальцем.

Алексей не успел среагировать. Нож Кутайсова со свистом рассек воздух ровно в том месте, куда указывал царственный перст, и со стуком вошел в стену. Бес разлетелся облачком мглы.

– С каких пор, – сипло произнес император, – бесы залетают ко мне в покои как к себе домой?

Кутайсов насмешливо покосился на Алексея. Видимо, пришло в голову то же, что и ему: «бес лести предан». Алексей до боли стиснул челюсти. Жаркий гнев вытеснил потрясение, хотя он не знал, что ошеломило его больше: то, что Кутайсов умеет метать ножи, или то, что его нож с какой-то радости был из освященной стали.

Император подошел к окну и глянул вниз:

– А эти бездельники стоят и в ус не дуют! Сходите-ка напомните им, в чем заключаются обязанности гвардейцев. И велите оседлать мне лошадь.

Знакомая красная пелена уже застилала глаза, когда Алексей вылетел из дворца. Часовые, чуя беду, напряглись. И не зря – безвыходная ярость на Кутайсова взвинтила Алексея не меньше, чем халатность этих дрянных бездельников.

– Чем вы занимаетесь?! – прошипел он, подскакивая к черно-белым гвардейцам, дежурящим под окнами императора. Иногородние – в лицо их Алексей не знал. – Спите, что ли?!

Бесогоны оторопело переглянулись.

– Да мы разве что не так сделали? – растерянно пробормотал ближайший.

Его осоловелый вид взбесил Алексея еще больше.

– Все вы сделали не так! – рявкнул он, сжимая кулаки. – У вас одна работа – смотреть, чтобы никакие твари во дворец не пролезли!

– Так мы смотрели, ваше высокопревосходительство...

«Из Москвы», – решил Алексей. Только там бесогоны такие самоуверенные и такие распущенные. Ну ничего, он-то с них гонор посбивает...

До последнего мгновения гвардеец смотрел на его руку с изумленным любопытством, будто даже в мыслях допустить не мог, что это всерьез. Зато от удара шарахнулся так, что чуть не свалился в сугроб. Его соседи наблюдали с вытаращенными глазами.

– Плохо смотрели, если бесы к его величеству в окно влетают! – Драть глотку на морозе было до одури приятно. Напряжение испарялось быстрее тепла, даже задышалось свободнее. Наконец-то хоть что-то простое и понятное. Чего еще заслуживают лодыри, поставившие под угрозу благосостояние императора, если не хорошей трепки?

Тяжело дыша, Алексей исподлобья глянул на остальных гвардейцев. Те в ужасе отшатнулись. Так-то лучше.

Вид зажимающего кровящий нос бесогона неприятно напомнил подполковника Лена, но Алексей быстро себя успокоил: много лет прошло, к потере дворянской неприкосновенности все уже привыкли. Да и от одного тычка этому дурню вреда меньше, чем если бы император взял дело в свои руки и отправил провинившихся прямиком в крепость.

Будто призванный его мыслями, сзади раздался знакомый звон шпор. Император окинул перепуганных гвардейцев холодным взглядом и осведомился:

– Кто дежурный офицер?

– Капитан Эгерс, ваше величество.

– Передайте ему, что он уволен. Идемте, Алексей Андреевич.

– «Тьма грядет»? Это все, что он сказал?

– Да, ваше величество. Пять с половиной раз.

Император, буравящий взглядом черные отметины на теле погибшего, обернулся к подобострастно сгорбившемуся лекарю:

– Вы уверены, что вчера утром кожа у него была чистая?

– Да, ваше величество. Я проверял, ничего. Да и откуда? Он ведь воспалением легких страдал. Никогда не видел, чтобы от этого такое выходило.

– А очень он был плох?

– Да как сказать, ваше величество. Мог еще выкарабкаться, а мог и на тот свет отправиться. И отправился.

– Ночью над ним кружили бесы, – заметил Алексей вполголоса. – Я их отогнал, но он, похоже, уже был не жилец.

– Сосут силы у тяжело больных, – процедил император. – Тут ничего нового. Но что значат эти метки?

Алексей не нашелся с ответом. Император со вздохом отошел от койки.

– Похоронить его, – распорядился он. – Если на ком-то еще появятся такие отметины, сразу посылайте ко мне.

Не дослушав лепечущие заверения лекаря, что именно так тот и поступит, император вышел в коридор. Солдаты уже были на ногах и спешили по своим делам, но, завидев государя, замирали и вытягивались в струнку. Тот кивал им, едва замечая, и только у самых дверей обернулся и окинул робеющих вояк внимательным взглядом:

– У вас всего вдоволь? Жалование платят вовремя?

– Так точно! Заботами вашего величества! – грянул нестройный ответ.

Лицо императора смягчилось.

– Хорошо.

Он махнул Алексею рукой, и они вышли в черное утро. Под сапогами заскрипел снег.

– Ну что, Алексей Андреевич? Вы что-нибудь понимаете?

– «Тьма грядет»... Будто Изнанка пытается говорить с нами. – Алексей вскочил в седло, стараясь скрыть дрожь. Мысль о том, что тьма могла сидеть не только в его теле, но и в разуме обычных людей, наполняла его безотчетным ужасом. – Раньше я слышал ее голос только во снах. А теперь...

– Разве Изнанка может разговаривать?

– Герман говорил, что у тьмы есть разум.

– А что ты? – Топот копыт слился с хрустом снега. – Ты в это веришь?

Больше всего на свете Алексею хотелось сказать уверенное «нет».

– Я не знаю, ваше величество.

Что-то говорило с ним: бесы, тьма, Изнанка – называй как хочешь. Их шепот воспламенял его ярость, их вкрадчивое шипение требовало разрушать, карать и убивать. Но возможно и другое. Может, нет никакого страшного черного разума, взывающего к нему из океана тьмы. Может, все черные слова, что он слышал, все черные мысли, наполнявшие его голову, с самого начала принадлежали ему одному. И в бесах, в вечной ночи, он, как в зеркале, видел свое собственное отражение. Алексей гнал от себя эту мысль так же отчаянно, как раненый отгоняет слетевшихся поживиться его плотью стервятников.

– Как мне это надоело – ничего не знать! – воскликнул император с желчной досадой. – «Тьма грядет»... Ради чего мы тогда сражались все это время? В войне нет смысла, если она не ведет к миру. А что я за государь, если не могу подарить мир одному-единственному городу?

– Вы государь, который пытается это сделать. – Алексей опустил взгляд на дорогу. – Это больше, чем могут похвастаться многие.

– Но этого недостаточно. Недостаточно...

Развод войск прошел по расписанию. После император подозвал Алексея к себе и распорядился:

– Я хочу, чтобы ты зашел к цесаревичу и сказал, что я желаю говорить с его супругой.

Ничего хорошего это не предвещало, но Алексей покорно направился в покои великокняжеской четы. Усталость от бессонной ночи граничила с дурманящей, только это и глушило тревогу.

Пришлось постучаться несколько раз, прежде чем на пороге объявился Александр. Судя по заспанному виду, прямо из постели.

– Что? Покой больному уже не полагается? – спросил он с мягким укором.

Но, услышав, зачем Алексей пришел, мигом растерял и сонливость, и шуточки. Через четверть часа они с Елизаветой Алексеевной уже сидели в своих излюбленных креслах, обмениваясь тревожными взглядами. Когда вошел император, оба вздрогнули. Но, ко всеобщему удивлению, император смотрел приветливо и первым делом спросил:

– Как ваша нога, Александр?

Тот покосился на обернутую повязкой лодыжку.

– Я еще не вполне поправился, ваше величество. Но мне лучше.

Александр по-прежнему ковылял как каракатица, так что Алексей не понимал, что побудило Константина назвать брата притворщиком.

– А вы? – император перевел взгляд на Елизавету Алексеевну. – В добром здравии, надеюсь?

Елизавета Алексеевна, заговаривавшая в присутствии свекра еще реже обычного, осторожно улыбнулась. Ее ладонь лежала на округлившемся животе.

– Да, ваше величество, я прекрасно себя чувствую.

– Рад слышать. Очень хотел бы, чтобы так и осталось. – Император посмотрел на сына. Снова на невестку. И без перехода закончил: – Поэтому я хотел предложить вам, Елизавета Алексеевна, перебраться в Гатчину.

Глядя на великокняжескую чету, можно было решить, что император предлагает невестке перебраться в монастырь где-нибудь в глуши. От лица Александра отхлынула вся кровь. Великая княгиня отреагировала сдержаннее, но ее голубые глаза нехорошо заблестели.

– Ваше величество желает, чтобы я отправилась туда одна?

– Я был бы счастлив, если бы ее величество поехала с вами, но у нее свое мнение на этот счет, – голос императора сделался суховатым. – Однако вы могли бы составить компанию моим дочерям, присматривать за ними вместе с графиней Ливен.

Рука Елизаветы Алексеевны потянулась вбок и сжала запястье Александра.

– Я не хотела бы расставаться с мужем.

Александр растерянно посмотрел на нее, потом на отца. Тяжело сглотнув, спросил:

– А зачем ей уезжать?

– До Гатчины меньше дня пути, это не какая-то вечная разлука, – в тон императора просочилось раздражение. – А ехать следует потому, что вы беременны, а в городе сейчас небезопасно. Не буду утомлять вас подробностями, но я не хочу, чтобы супруга моего наследника рисковала своим здоровьем и нерожденным ребенком, оставаясь здесь без всякой необходимости.

Александр обмяк в кресле, не глядя уже ни на отца, ни на жену. Та, напротив, села еще ровнее и вперила твердый взгляд в раздосадованного императора.

– Мне следует понимать это как приказ?

Алексей ждал уверенного «да». Но прежде, чем император успел хотя бы раскрыть рот, Елизавета Алексеевна разрыдалась. Это было так неожиданно, так не похоже на ее обычную сдержанность, что Алексей едва поверил глазам.

Император переменился в лице: на смену сдержанной досаде пришла оторопь, за ней – сдавленное сожаление. Он сделал несколько шагов, будто намереваясь потрепать несчастную девушку по плечу, но передумал и просто сказал:

– Ваше высочество, прошу вас, не плачьте. Я вас ни к чему не принуждаю, только прошу как следует обо всем подумать.

Елизавета Алексеевна замотала головой:

– Я не хочу уезжать! – Алексей впервые слышал, как она повышает голос. – Я должна остаться здесь! Пожалуйста, ваше величество...

Как ни сложно было в это поверить, но император, стойко встречавший и исполинскую разломную тварь с полчищем потусторонних прихвостней, и гнев собственной супруги, на этот раз совершенно оробел перед женскими слезами.

– Вас никто не заставляет уезжать, – повторил он глухо. Покосился на сына.

Тот беспомощно пожал плечами. Галантные манеры светского сердцееда, за которые цесаревича так любили придворные дамы, таинственно испарялись, стоило речи зайти о его супруге. Может, он все-таки любил ее по-настоящему. Но зачем тогда держался так отстраненно все эти годы?

Тут Алексею взбрела на ум другая идея:

– Разве их высочества не могут отправиться в Гатчину вместе?

– Нет, – отрезал император, так резко, что Алексей пожалел, что открыл рот. – Место наследника престола – при дворе. Да и куда цесаревичу трястись в карете, если он сидя в кресле-то выздороветь не может?

Его мимолетное раскаяние снова уступило место желчи. Император мотнул головой, развернулся и, не прощаясь, вышел. В ту же секунду вскочила и Елизавета Алексеевна. Она стремительно направилась в спальню, только на пороге раздраженно смахнула слезы и, обернувшись к мужу, бросила:

– Вот бы вы еще сами хоть иногда барахтались, когда тонете.

Дверь за ней захлопнулась.

Александр обессиленно уронил лицо в ладони. Алексей испугался, что и этот сейчас разрыдается, но он лишь поинтересовался:

– Сейчас тоже скажешь, что я слишком остро на все реагирую?

Алексей чувствовал, что ему бы лучше последовать за императором, но после этих слов уйти не смог. Со вздохом он сел в освободившееся кресло.

– Его величество прав. В городе творится черт-те что. Люди...

– Я знаю. Граф Кочубей рассказал мне, что сталось с его дядей, прежде чем покинул нашу гостеприимную столицу. Но мы никогда спокойно и не жили. По крайней мере, с тех пор, как умерла... – Александр осекся. Настороженно глянул на Алексея в щель между пальцами и поспешно исправился: – С тех пор, как появился тот огромный разлом.

Его испуганный взгляд ранил Алексея почти так же глубоко, как давеча сказанные императором резкие слова.

– Вы же знаете, что я не докладываю его величеству содержание наших личных бесед? – буркнул он уязвленно.

– Конечно, знаю. – Александр быстро отнял руки от лица.

Даже побледневший и осунувшийся, он был все так же красив неземной красотой ангела. Недосягаемый мираж. И, как и до недосягаемого миража, достучаться до него было невозможно. Алексей устал пытаться. Вместо новых попыток он сказал:

– Если бы кто-то цеплялся за меня так же, как ее высочество – за вас, я бы с таким потерянным видом не сидел.

– За меня? – Александр выгнул брови. Потом улыбнулся. – Да, может, и за меня. Удивительно, правда? Мы могли неделями не разговаривать, но чуть что, и она тут как тут, мой храбрый рыцарь. Это ее следовало назвать «защитницей», а меня... как-нибудь попроще. – Он снова помрачнел, махнул рукой. – Ты выглядишь так, будто несколько ночей не спал. Иди лучше отдохни.

Ему показывали на дверь.

Усталый и раздосадованный, Алексей встал. Умом он понимал, что любой на месте Александра переживал бы, возьмись отец пропалывать грядку его закадычных приятелей с таким рвением. Сердцем – едко интересовался: стал ли бы тот так же убиваться, реши его величество отправить в отставку Алексея, или вселенской скорби удостаивались лишь те друзья, что не были верными слугами своему императору.

Глава 5

В строю

Сперва Алексей решил, что снова на Изнанке – над головой простиралось багровое небо, а черные силуэты зданий торчали мрачно и глухо. Но тихие стоны из придорожных канав и мертвые провалы молчания принадлежали не раненым бесогонам, да и сама дорога была не чета растрескавшимся тропам, бегущим сквозь разрушенные города Изнанки. Эта была вымощена гранитом, похожим на полежалый кусок мяса с прожилками сизых вен. Но настоящее мясо пряталось в тени канав – по-другому не назвать было иссеченные тела, все в струпьях и кровоподтеках, с висящей рваными лоскутами кожей. Алексей думал, он уже слишком зачерствел, чтобы такие виды вызывали в нем что-то, кроме усталого безразличия. На войне он не бывал, но навидался, во что превращались те, кого осуждали на публичную экзекуцию. Людей секли, людей били палками, стегали чем придется – это просто жизнь, просто один из столпов, на которых держится порядок. Он сам раз за разом назначал эти наказания. И если осужденные не выдерживали истязаний и погибали, это значило лишь, что им следовало думать лучше, прежде чем совершить свой проступок.

Но здесь было иначе. Море стонов и хрипов захлестнуло Алексея с головой. Ноздри забил гнилостный аромат боли и смерти. Чем дольше он вглядывался в пестрящую красным и белым картину человеческих мучений, тем слабее делались ноги, несущие его вперед маршевым шагом. Это был парад смерти, и в строю остался он один. Это был парад смерти, и он шел вперед, стуча начищенными сапогами по безликому граниту.

Здания были натыканы вразнобой. Алексей узнавал постройки из разных городов, в которых бывал в ходе инспекций: Московский кремль, Софийский собор Новгорода, костел Вознесения Господня в Вильне... Храмы и казармы, сторожевые башни и часовни, театры и кладбища, особняки вельмож и утлые крестьянские домишки.

Потом здания стали редеть. Вдали зашумели раскидистые ели: темно-зеленое под красным, как сукно мундира под ярким воротником. Но алая краска уже вытекала с неба, разбавленная густой чернильной синевой. Дорога начала петлять, шла то в гору, то вниз. Канав больше не было, тела разметались по жухлой траве, затем – по песчаным прогалинам и, наконец, по сугробам. Здесь никто уже не стонал и не дергался, из глубоких ран не текла кровь. Больше не мясо – вмерзшие друг в друга фарфоровые куклы. Взгляд искал в темной синеве знакомые созвездия, указавшие бы путь. Но небо было пустым, ни проблеска огня.

Пошел снег: сперва мелкий, затем – крупнее и крупнее, закручиваясь в хороводы под безжалостным ветром. Несмотря на теплый мундир, Алексей в минуту продрог до костей. Белые осы жалили щеки, заставляли щуриться до слепоты. Он больше не различал дороги, не различал даже деревьев и напрасно взывал к огню внутри себя – тепло покидало тело, выжатое по капле яростью метели.

И вдруг – прояснилось. Ветер стих, снег снова зашептал мягкую колыбельную, укрывая застывшие тела.

«Еще чуть-чуть, – подумал Алексей. – Еще чуть-чуть, и я тоже стану одним из них».

Впереди мутным пятном выступил угрюмый силуэт. Дорога кончалась, упираясь в трон, тяжелый и потускневший от времени. Бархатная темно-зеленая подушка пустовала, только коронованный двуглавый орел хищно топорщил когти со спинки. За троном расстилалось бескрайнее снежное поле.

Зрение сузилось усталым тоннелем. Не чувствуя ног, Алексей подковылял к трону и бессильно опустился у изножья. Дрожь его уже не била, только редкие облачка пара, срывающиеся с губ, напоминали, что он еще жив. Жив ли? Здесь так холодно...

Он скорчился, прижавшись лбом к изогнутой обжигающе-ледяной ножке. Переносицу заломило, веки отказались подниматься. Чьи-то пальцы зарылись в волосы, поглаживая макушку.

– Что же ты? Неужели не хочешь быть чистым?

Тьма требовала, чтобы он убил в себе все чувства, кроме гнева и ненависти, но холод был страшнее – он убивал разум. Алексей бездумно потянулся вверх, ища губами царственную руку, – но его встретил холодный поцелуй смерти.

Он проснулся, сотрясаемый ознобом, и, даже закупорив все окна и затопив все камины в покоях, до самого утра не мог согреться. Это был его первый кошмар с тех пор, как они закрыли Разлом.

* * *

Балы в Зимнем стали давать гораздо чаще. Или так запоздало подействовали увещевания Нелидовой, уверявшей, что чем больше император будет показываться в свете, тем выше станет его популярность среди дворян. Или правы были злые языки, судачащие, что дочерью генерал-прокурора император теперь увлечен куда больше, чем собственной супругой. Впрочем, если и так – хотя Алексей в это не верил, он еще ни разу не слышал, чтобы Лопухина сказала хоть одно умное слово, – было бы с чем сравнивать: в последнее время император держался с Марией Федоровной подчеркнуто холодно. Алексей больше не слышал, чтобы они ругались, но теплое взаимопонимание, царившее между ними в Гатчине, исчезло безвозвратно. Куракин еще служил мостом, перекинутым над пропастью между царственными супругами, но Алексею, всегда пристально следившему, к кому его величество проявляет благосклонность, казалось, что император охладевает и к своему старому другу.

Разрозненность императорского семейства бросалась в глаза и на этом вечере. Император любезничал с Лопухиной. Мария Федоровна обсуждала что-то с Куракиным в своем маленьком кружке. Александр все еще не покидал своих комнат, поэтому компанию Елизавете Алексеевне, которой в ее положении было уже не до танцев, как обычно, составлял князь Чарторыйский. И конечно же, угрюмо прихлебывал вино в своем углу великий князь Константин, жена которого уехала к матери в Кобург якобы на лечение еще до того, как раскрылся Разлом, да так и не соизволила вернуться. Скандал по этому поводу вышел не такой уж и громкий – ни для кого не было секретом, что супруга великого князя на дух его не переносила. Алексей знал Константина, так что его это не удивляло ни капли.

Впрочем, ему ли злорадствовать? У Константина пускай и недолго, но хотя бы была жена. Алексею же, кроме поцелуев смерти в его снах, никакие другие не грозили. Даже Александр давно уже не подтрунивал в унисон материнским письмам, сетующих, что в его годы оставаться неженатым попросту неприлично. Прежде Алексей эти шуточки ненавидел, но теперь скучал и по ним. Он почти не виделся с Александром. Тот никуда не выходил, а воздух его покоев, прокисший от тревог и подозрений, Алексей едва выносил. Сколько же можно выздоравливать? Петя с его вывихнутой лодыжкой успел встать на ноги во второй раз, а Александр все сидит и сидит...

От мрачной меланхолии отвлекло появление посыльного военного губернатора. Алексей приметил его даже раньше самого Палена и заинтересованно проследил, как парнишка подошел к графу и что-то взволнованно зашептал ему на ухо. Лицо Палена, как всегда, осталось нечитаемым, но ясно было, что дело серьезное – просто так от императорских приемов никого не отвлекали. И верно, стоило посыльному закончить, как Пален поднялся со своего места и степенно подошел к императору. Что-то зрело, так что и Алексей покинул свой уединенный угол.

Император, минуту назад улыбавшийся, мрачнел с каждым сказанным ему на ухо словом. Его взгляд метнулся к Алексею. Тот, напрягшись, замер, но император нетерпеливо махнул рукой, подзывая к себе. Затем поднялся и окликнул сына:

– Константин Павлович, пойдемте с нами.

Великий князь вздрогнул, едва не опрокинув на себя бокал с вином.

Снова движение у дверей зала – объявился Толь в черно-белом мундире. Теперь сомнений быть не могло: что-то случилось.

Нагнав Алексея на полпути, Толь быстро сказал:

– Был прорыв разлома рядом с Черной Речкой.

– Что значит «прорыв»? – Бесогонскую терминологию Алексей знал отлично: «прорывом» называли те несчастливые случаи, когда зреющий разлом не успевали обнаружить вовремя и с Изнанки в мир пролезали черные твари. Вот только с битвы за город, они еще ни одного разлома не находили. Алексей надеялся, что если они не избавились от этой напасти вовсе, то хотя бы вернулись ко временам, о которых рассказывал генерал Мелиссино: когда ткань мироздания расходилась едва ли раз в несколько месяцев.

Толь наградил его тем участливым взглядом, который получают слабоумные.

– Это значит, – ответил он терпеливо, – что изнаночные твари вырвались на волю, опустошили несколько жилых домов и умертвили трех бесогонов из подоспевшего на подмогу отряда.

Император в сопровождении Константина и Палена зашагал к балкону. Алексей с Толем повернули туда же.

Сцепив зубы, Алексей процедил:

– И почему я узнаю об этом позже военного губернатора?

Толь невозмутимо выгнул бровь.

– Спросите у него сами, граф. – «Граф» в его устах звучало так же презрительно, как прежде – «барон». – Может, поделится с нами своим бесценным опытом управления. Я рискну предположить, что его подчиненные не боятся своего начальника так сильно, что приходится искать главу его свиты, чтобы не доставлять дурные вести самим.

Алексей резко остановился.

– Кто это был?

– Хоть убейте, не вспомню, – вздохнул Толь с притворным сожалением. – Пойдемте скорее, его величество нас ждет.

«Конечно, ждет. Иначе ты бы побоялся, что я устрою тебе головомойку на глазах у всего высшего общества».

Ночь нависла над Дворцовой площадью черным балдахином. На перилах балкона лежал снег. Константин стоял рядом с отцом, крайне заинтересованный носками своих сапог. Посыльный настороженно выглядывал из-за плеча Палена. Завидев Алексея с его подчиненным, император кивнул:

– Граф Толь уже ввел вас в курс дела?

– Да, ваше величество.

– Отлично. Тогда кто из вас объяснит мне, как могло выйти то, что вышло?

Было на что гневаться – прежде чем началась кампания по повальному истреблению бесов, весь смысл бесогонских патрулей заключался в том, чтобы закрывать разломы прежде, чем оттуда в мир выберутся черные твари. Если патрули и с этим не справляются...

– Разлом открылся в небольшом тупичке, ваше величество, – наклонил голову Толь. – Проход такой узкий, что никому и в голову не пришло его проверять. Мы ведь не можем прочесывать каждую щель, особенно теперь, когда нас осталось так мало.

Император поджал губы. Потери в битве в самом деле оказались колоссальными: их словно снова отбросило в екатерининские времена, когда бесогонов в столице было ничтожно мало. На кого-то вину за сегодняшнее все равно повесят, но, может, не на них.

– А вы, Константин Павлович? Чем вы занимались?

– Вы знаете чем, – буркнул Константин, не поднимая глаз. – Сидел с вашим величеством за одним столом.

– Чтобы наружу вырвалась разломная тварь, должно пройти не меньше суток, – сухо возразил император. – Не говоря уже, что мы с вами чувствуем разломы еще прежде, чем они раскроются. Почему же вы ничего не заметили в ходе ваших патрулей?

– Я их чувствую только за пару верст, – буркнул Константин еще угрюмее. – Видно, не повезло с маршрутом.

– Не повезло с маршрутом? Или вы опять всю прошлую ночь кутили вместо того, чтобы исполнять свои обязанности?

Константин вспыхнул.

– Я не могу в одиночку патрулировать весь город! Раньше нас было четверо. Если бы вы хотя бы не отослали...

– Молчать! – император рявкнул так, что подско-чили все.

Константин отступил на шаг, поскользнулся на мокром балконе и неловко ухватился за перила, подняв тучу снежной пыли.

– Еще одно такое замечание, и я запрещу вам ездить в Гатчину, – сквозь взметнувшийся снежный вихрь голос императора звучал стыло и сухо. – Двух сестер вы уже довели до трагедии, не хватало еще, чтобы младших туда же толкнули.

Добрую минуту в великом князе гнев боролся с благоразумием. К счастью, благоразумие взяло верх. Константин потупился.

– Извините меня, я сказал не подумав.

Император мотнул головой.

– Впрочем, в одном вы правы. Раз разломы снова появляются, вы не можете и дальше искать их по всему городу в одиночку. Пойдемте навестим цесаревича.

Все переглянулись, пытаясь понять, к кому относится приглашение. Но поскольку его величество никого не отпускал, а уточнить ни у кого не хватило духу, все они разношерстной толпой двинулись за императором.

Пален подтолкнул посыльного:

– Сбегай предупреди его высочество о визите.

– Нет, зачем же? – возразил император, не оборачиваясь. – Пусть будет сюрприз.

Александр был не один. На соседнем кресле от того, в которое он пустил корни, сидел граф Панин. Оба уставились на вошедшую делегацию с немым потрясением.

– Никита Петрович, вот вы где, – поприветствовал император вице-канцлера. Взгляд его не сулил ничего хорошего. – Кажется, раньше вы любили вечера в свете.

– Граф всего лишь зашел справиться о моем самочувствии, – Александр говорил спокойно, но его пальцы впились в подлокотники до побелевших костяшек. – После этого он собирался присоединиться к вам.

– Не сомневаюсь, – отмахнулся император. – Мы здесь за тем же. Так как вы себя чувствуете?

Александр осторожно посмотрел на отца.

– Лучше.

– Я третий месяц слышу от вас это «лучше». Когда вы собираетесь встать на ноги?

Александр беспомощно огляделся. Хуже затравленного зайца. Но его главная защитница была далеко, а все остальные благоразумно держали рот на замке: Панин сидел как на иголках, Пален с озабоченным видом перекатывался с пятки на носок и даже Константин избегал смотреть на брата. Алексей и сам едва не отвел взгляд. Иногда и промолчать, и заговорить одинаково сложно.

– Я... пока еще не вполне здоров.

– В самом деле? – Император обернулся: – Позовите лекаря.

Сперва никто не отреагировал – все осмысляли, как близко император подошел к тому, чтобы обвинить наследника во лжи. Наконец, Пален подтолкнул посыльного:

– Слышал, что сказал его величество? Сбегай за Виллие.

Тот бросился исполнять поручение.

Воцарилось гнетущее молчание. Один император не выглядел смущенным. Заложив руки за спину, он мерил шагами комнату. Все взгляды неотрывно следили за ним, будто за ходящим по клетке тигром.

Александр слабым голосом заметил:

– Я не хотел бы задерживать всю эту почтенную публику.

Хорошо бы. Сложно было найти более разных людей, чем их «почтенная публика», но сейчас они, верно, впервые в жизни мечтали об одном и том же: убраться отсюда. Однако император возразил:

– «Почтенная публика», которой приходится расхлебывать беды, вызванные вашим затянувшимся отпуском, крайне озабочена вашим выздоровлением. Уверен, они все жаждут услышать мнение Якова Васильевича.

Прибежал запыхавшийся Виллие. Посыльный с ним благоразумно не вернулся. Сняли повязку. Там, где ногу цесаревича изувечило осколками камней, на коже выступали светло-розовые шрамы, но в остальном выглядела нога неплохо. Конечно, невооруженным взглядом не разглядишь смещенный сустав или трещину в кости, но в строй возвращались с травмами и похуже.

– Ну что? – нетерпеливо спросил император, когда Виллие в третий раз прощупал лодыжку цесаревича. – Здоров он или нет?

Виллие покосился на застывшее лицо цесаревича и утер пот со лба.

– Здоров или нет, а здоровее уже не будет, ваше величество, – сообщил он, поднимаясь с колен.

Александр побледнел.

– Но я все еще хромаю.

– Встаньте, – приказал император. Александр медленно поднялся. – Пройдитесь до стены.

Краем глаза Алексей заметил, как поморщился Толь. Его счастье, что внимание императора всецело поглощало другое.

Без повязки походка Александра была уже не такой неуклюжей, но он все равно припадал на бок. Император повернулся к Виллие:

– Говорите, лучше уже не будет? Вы уверены?

– Боюсь, что так, ваше величество. От физической нагрузки пользы теперь будет больше, чем вреда.

Император развел руками:

– Вы слышали, господа? Цесаревич возвращается в строй сегодня же. Да что вы там застряли, Александр Павлович? Стену разглядываете? Вы на ней после этих месяцев небось уже каждую трещинку знаете.

Быстро выяснилось, почему Александр не спешил оборачиваться. Лицо у него горело, а подбородок дрожал так, что Алексей сам чуть не содрогнулся.

Прозвучали долгожданные слова:

– Вы свободны, господа.

У дверей едва не случилась давка. Алексей не спешил, не желая оспаривать у Толя, по лицу которого можно было решить, что тот проглотил с десяток лимонов, право выскочить в коридор первым.

За спиной прозвучало негромкое:

– Я вам удивляюсь, Александр. Вы в пятнадцать лет переживали потерю слуха мужественнее.

Александр ничего не ответил. Чувствуя себя малодушным трусом, Алексей зашагал вслед за мрачным Константином. Впервые в жизни он боялся, что император его окликнет.

Глава 6

Тиран

Возвратившуюся в столицу армию народ встречал с таким восторгом, что можно было решить, будто они действительно выиграли войну, а не вышли из коалиции посреди кампании. В воздух подлетали шляпы и платки. Теснившиеся по сторонам Невского горожане разражались восторженным ревом, стоило им увидеть едущего впереди фельдмаршала. Удивительно, как этот маленький, похожий на мартышку старик с повадками шута пользовался такой ошеломительной популярностью среди тех, кто ничего не смыслил в военном деле и оценить его предполагаемый полководческий гений не мог.

Сам фельдмаршал встречал рукоплескания лишь усталой улыбкой, зато едущие позади него офицеры так и сияли, греясь в лучах народного обожания. Молодой красавец в генеральской перевязи, в котором Алексей узнал одного из приятелей Константина с ночи его побега, поднял коня на дыбы, гарцуя перед возбужденной толпой и размахивая сорванной с каштановых кудрей шляпой. Женские визги сделались столь истошными, что хоть уши зажимай.

На подъездах к Дворцовой площади к вернувшимся с войны выехала императорская делегация. По обе стороны от отца ехали великие князья. Зычные приветствия Константина пробились даже сквозь безумный гвалт толпы, Александр же, прекрасный и благородный на своем белом скакуне, только улыбался. Солнце, вторящее торжеству, показалось из-под вечных туч, плясало на его кудрях золотыми искрами. Можно было бы тешиться иллюзией, что все снова как раньше, если бы не едва заметные поерзывания Александра. Алексей надеялся, что с его ногой седло не превращалось в орудие пытки. Ведь не улыбался бы он так солнечно, если бы боль была совсем нестерпимой...

Сошедшись почти вплотную, обе процессии остановились. Император и фельдмаршал спешились, шагнули навстречу друг другу. С чрезмерной театральностью, едва не превращавшей все действо в фарс, фельдмаршал повалился перед своим государем на колени, и тот торжественно набросил ему на шею цепь с новым орденом, ярко сверкнувшим в солнечных лучах. Алексей подозревал, что этих орденов у старика накопилось уже столько, что если бы тому вздумалось надеть их все разом, он стал бы похож на обвешанную игрушками елку. Что ему еще один?

Однако толпа, не разделявшая цинизма Алексея, возликовала. А уж когда император поднял фельдмаршала с колен и на несколько ровно отмеренных секунд стиснул его в объятиях, вой поднялся такой, что чудом не лопнули окна. Ликующим было невдомек, что эти двое терпеть друг друга не могли.

Всадники наперебой повыскакивали из седел. Ряды смешались: сослуживцы и старые друзья бросались друг дружке на шею и поздравляли друг друга, каждый – со своими победами. Константин, оказавшийся в кругу прежних приятелей, сиял широченной улыбкой, которую Алексей у него не видел со времен Гатчины. Александр жал всем руки и для каждого находил пару ласковых слов благодарности за службу. Осчастливленные его вниманием офицеры глазели на юного цесаревича чуть ли не с тем же благоговением, что простой народ – на легендарного фельдмаршала.

Алексею тоже пришлось спешиться, но, к счастью, желающих кинуться на шею ему не нашлось. Толпа обтекала его, как прокаженного, и оставалось лишь гадать, было ли дело в его мрачном виде или же в не менее мрачной репутации.

Когда утомительная церемония подошла к концу и настало время возвращаться во дворец, чтобы приступить к такому же утомительному праздничному приему, император поехал впереди, все с тем же возвышенно-торжественным видом. Однако в его серых глазах Алексею чудился отголосок пасмурной досады. Возможно, его величество тоже преследовала мысль: если бы еще все эти люди так же приветствовали своего императора, спасшего их от неминуемой гибели...

Алексей не знал, кто получил от торжественного обеда меньше удовольствия: фельдмаршал, откровенно скучающий под градом комплиментов придворных лизоблюдов, или император, которого сегодня не веселили ни остроты Палена, ни беззаботный щебет Лопухиной, ни кислая мина Уитворта, вынужденного раз за разом выслушивать, как благородно со стороны первого консула Франции было не только не потребовать выкупа за русских пленных, но даже приказать пошить им всем форму соответствующих полков за счет французской казны. Александр, занявший свое законное место рядом с женой, выносил эти речи немногим лучше английского посла, только скрывал свое отторжение более умело. Разделявшая его неприязнь Мария Федоровна впервые за вечер повернулась к мужу и осведомилась:

– Так что, ваше величество, французы уже оставили Мальту?

– Французы уже месяц как ее оставили, – ответил ей граф Литте, покосившись на сидевшего по диагонали от него Уитворта. – Сейчас ее держит Англия.

– И лорд Уитворт все никак не может сказать, когда же его земляки соизволят освободить мой остров, – добавил император, покривив губы.

– Я смогу дать вашему величеству ответ, как только буду знать его сам, – сухо отозвался Уитворт, явно не в первый раз.

Император отсалютовал ему бокалом и посоветовал:

– Поторопитесь. Я не буду ждать вечно.

Фельдмаршал оторвался от своей тарелки, по которой увлеченно гонял печеную картофелину, и вытаращил глаза:

– Как? Опять война? Что же вы сразу не сказали? Мы бы не бегали туда-сюда!

– Никто пока не говорит о войне, – поспешно вмешался Панин, так и не оставивший своих англофильских замашек. – Я уверен, что это недоразумение вскоре уладится.

– Почему же никто? – удивился император. – Я говорю. Если англичане не выведут свои войска с Мальты, я их заставлю.

Обстановка накалилась. Пахло очередным дипломатическим скандалом. Дело спас Пален, вдруг воздевший бокал и воскликнувший:

– Так выпьем же за то, чтобы старые союзы были крепки, а новые – нерушимы!

Вполне в его духе: красиво и толкуй как хочешь – было за что выпить сторонникам союзов и с Англией, и с Францией. Алексей молча осушил свой бокал. Он давно уже не сетовал на то, что сам не умеет так выворачиваться из щекотливых ситуаций. Кого-то природа одарила красноречием, а кого-то... наверное, умением не открывать рот, пока не спросят.

– Что значит, «некого назначить»?! У меня в стране сорок миллионов человек, и вы не можете предложить никого на пост директора кадетского корпуса?

– Ваше величество отвергли все предложенные мной кандидатуры, – беспомощно возразил Панин, вычеркивая последнее имя из длинного списка.

– Потому что вы предлагаете дураков и бездельников! – Император с досадой ударил кулаком по столу и повернулся к Алексею: – Может, хоть вы предложите кого-то дельного?

«Если бы у меня был на примете кто-то дельный на пост директора, я бы не мучился четыре месяца с его обязанностями», – устало подумал Алексей.

– Нет, ваше величество.

Слишком много условий накладывалось друг на друга. Нужен был человек, уважаемый в обществе, чтобы высокородные родители не брезговали отдавать своих драгоценных чад под его крыло. С каким-никаким военным опытом и способностью к административному управлению. И если не бесогон, то ходя бы видящий бесов и знавший, как с ними борются. Сыскать такого и в обычное время представляло собой задачу незаурядную, а теперь же, в прореженных смертью и опалой рядах, найти подходящего человека было почти невозможно. Алексей отчаялся настолько, что всерьез задумался, не порекомендовать ли Толя. Но тот был слишком молод, да к тому же единственный из всех выдрессированных выскочек в его свите хоть что-то из себя представлял. Без Толя придется совсем забыть о сне и круглые сутки сидеть в штабе.

– Почему бы не назначить одного из великих князей? – рискнул предложить Куракин.

Императорская немилость подействовала на него благотворно: перестал, наконец, трещать без умолку.

Император только изогнул губы в желчной усмешке. Алексей не мог его винить – ни Александру, ни уж тем более Константину он сам не поручил бы управлять даже небольшим имением. Один по своей мягкости сделался бы игрушкой в руках управляющего, другой – дикими выходками довел бы крестьян до бунта.

Александр, сидевший по правую руку от отца, не шелохнулся. То ли пытаясь наладить отношения, то ли, спохватившись, что недостаточно готовит наследника к восшествию на престол, император стал чаще держать сына при себе. Но какой бы ни была цель, эффект выходил противоположный: Александр лишь сильнее замыкался и почти не открывал рот, чем только больше раздражал отца.

Снова повисло тяжелое молчание. Император раздраженно постукивал пальцем по столешнице.

– А вы что думаете, Петр Алексеевич?

Молчавший до того Пален поднял голову.

– Я, ваше величество? Я бы вернул генерала Беннигсена.

Алексей мысленно поморщился. То, что Пален вообще о таком заикнулся, до отвращения ярко свидетельствовало, как уверенно он себя чувствовал.

Император помрачнел.

– Вам не хуже меня известно, почему генерал Беннигсен больше не с нами.

– Я уверен, что он раскаивается в своих былых ошибках не меньше, чем я – в своих, – во вкрадчивом тоне Палена Алексею чудилась обманчивая мягкость снега, прячущего волчью яму. – И разве те, кого ваше величество нашли великодушие простить, не служат вам с удвоенным рвением?

Алексея как огнем обожгло. К числу возвращенных из опалы можно было отнести и его, но от одной мысли поставить себя в один ряд с Паленом и Беннигсеном его воротило. Каким бы чудовищным ни был тот день, когда ему показали пальцем на дверь, в отличие от зубовских приятелей, он никогда не давал повода усомниться в своей преданности.

– Возвращение фельдмаршала было очень хорошо встречено в народе, – не замедлил поддержать Панин. – А ведь он сам тесть Николая Зубова. Однако свое дело знает превосходно, поручить ему командование армией было очень дальновидно. Если Беннигсен на новом посту проявит хоть половину того же таланта, его назначение для всех ваших подданных будет подарком.

Двойной натиск поколебал императора. Он крепко задумался. По привычке даже обратился к Куракину:

– Ты что думаешь, Александр Борисович?

– Я думаю, что умение прощать – это привилегия сердец высоких и рыцарственных, – с живостью откликнулся тот, думая при этом явно не о Беннигсене. – То есть таких, как ваше.

Из других уст это прозвучало бы грубой лестью, но Куракин всегда относился к своему царственному другу детства с простодушным обожанием.

– Ну черт с вами, – император вздохнул. – Дайте бумагу, я подпишу назначение. И нужно послать к нему моего адъютанта. Позовите...

Звать не пришлось – взволнованный и запыхавшийся Аргамаков сам объявился на пороге.

– Ваше величество! К вам послали от лекаря из дома госпожи Елагиной. С ее сыном тоже та странная хворь.

Император тяжело выдохнул.

– Ну вот, еще и это. Алексей Андреевич, съездите посмотрите, что там такое.

Алексей уже был на ногах.

– Вы не поедете?

– Я уже насмотрелся, – император скривил губы. – Цесаревич составит вам компанию. Просыпайтесь, ваше высочество!

– Я не спал, – тихо возразил Александр.

– Да? Вы так долго молчали, что мне показалось, будто вы дремлете с открытыми глазами. Пошевеливайтесь, там человек умирает.

Они выехали в слякотный вечер. Зима, как всегда, злоупотребила гостеприимством, и в середине апреля сугробы только начали стаивать. То и дело доносился треск разлетавшегося льда – это падали с крыш сосульки.

Они оказались наедине впервые за очень долгое время. К своему стыду, Алексей был рад, что последние недели Александр проводил то подле отца, то на патрулях, то запершись в своих покоях с женой и Чарторыйским. Чем больше неприглядных сцен между императором и наследником ему приходилось видеть, тем больше он сомневался, что вообще когда-нибудь снова сможет смотреть Александру в глаза.

В Гатчине все было по-другому. Александр и Константин всегда побаивались строгого и требовательного отца, но выговаривал тот им всегда за дело, и их отношения еще не отравляли старые обиды, взаимные претензии и призрак великой княжны. Наоборот – усердие великих князей в службе и их нескрываемый восторг от того, что им наконец-то позволили видеться с родителями, умиротворяли их отца даже в минуты самого страшного гнева. Теперь... теперь все шло трещинами, и никто даже не пытался их законопатить.

Только на полдороге Александр заговорил:

– Много таких уже было?

– Пятеро.

И все – такие же, как тот солдат в казармах: с черными глазами и зловещими словами без всякого смысла. Они скрежетали про горящие города и реки крови, про разломленные небеса и рвущуюся из недров земли тьму. Но были и другие – тела, найденные в вонючих переулках или на берегу, разбухшие от речной воды. Их послания остались неуслышанными.

Император прекратил выезжать лично после третьего – возникало слишком много тревог и пересудов. Вместо этого Алексею было поручено вести аккуратные записи увиденного лично или чужих свидетельств. Император внимательно читал каждый рапорт, но никто больше не пытался предречь ему скорую гибель, что говорило не в пользу Безбородко. Может, и хорошо, что Кочубей уехал.

Они проехали широкую лужу, обрызгав не только брюхи лошадей, но и сапоги до колен. Вот же – опять переодеваться, как вернется во дворец...

– И никто так и не понял, что все это значит?

– Тяжело что-то понять, когда знаешь так мало.

Теперь Алексей лучше понимал Германа, мотавшегося по всему свету ради крупиц знания.

В одном из окон мелькнуло чье-то бледное лицо, и ставни тут же захлопнулись. Наверное, его узнали.

– Почему ты не напишешь Герману? – Александр словно прочел его мысли.

– Я не знаю, где он и как с ним связаться. Да и его величество точно не даст на это добро.

– Но это же глупо. – Лошадь Александра, чувствуя раздражение всадника, тихо заржала. – Когда такая беда, разве может быть дело до старых размолвок?

Алексей не ответил. Устав смотреть на закупоренные окна, он уперся взглядом в луку седла. Еще несколько минут слышалось лишь чавканье копыт по слякоти. Потом Александр не выдержал:

– Да что с тобой такое?

Алексей вздрогнул.

– Со мной?

– Ты от меня так нос воротишь, будто едешь куда-то с Кутайсовым.

Алексей чуть не задохнулся от изумления.

– Что вы... Я бы никогда...

– Посмотри на меня!

Отчаянно краснея, Алексей повернулся. На лице Александра было столько горечи и обиды, что не будь Алексей в седле, непременно бы отшатнулся.

– Если считаешь, что близость со мной теперь может тебе только навредить, так и скажи. Я отлично все понимаю.

Алексея бросило в такой жар, что аж пот на лбу проступил.

– Дело совсем не в этом! Как вы... как вам в голову пришло?

– Если не в этом, то в чем? – Глаза Александра горели мрачным голубым огнем. – Ты меня уверяешь, что останешься моим другом, несмотря ни на что, а потом, когда мы одни, даже говорить со мной не хочешь. И что я должен думать?

В виски ввинтилась такая чудовищная головная боль, что перед глазами помутнело. Мерно подтачивающее изнутри отчаяние грозило превратиться в огромную черную волну, которая смоет его без остатка. Александр теперь имел полное право его ненавидеть – странно, что вообще с ним разговаривает. И как назло, на ум не шло ни единого достойного ответа. О, сколько бы Алексей сейчас отдал за красноречие если не самого Александра, то хотя бы Палена...

– Да какой я вам друг? – выдавил он кое-как, до боли стиснув поводья. – Настоящий друг хоть раз бы за вас вступился.

Раздражение схлынуло с лица Александра. Он всмотрелся в красного, как рак, Алексея.

– Так в этом все дело? Не в том, что быть моим другом теперь опасно?

– Конечно, нет! – у Алексея даже голос осип. – Я... я не заслуживаю дружбы вашего высочества. Вы имеете полное право меня презирать.

– Глупости какие, – Александр нахмурился. – Ты думаешь, я не понимаю, что от заступничества за меня сейчас все равно вреда больше, чем пользы? И мне, и заступнику. Я не первый день при дворе и не первый день знаю своего отца. Ни ты, ни князь Чарторыйский, ни даже матушка ни на что повлиять не могут. То, что делает для меня Елизавета Алексеевна, привилегия женщины, вынашивающей будущего наследника престола, но это не навсегда. Не хватало, чтобы ты еще мучил себя из-за того, что делает отец.

Алексей потрясенно молчал. Все это было верно, но понимать и прощать – разные вещи. Слишком это было великодушно, и слишком он этого не заслуживал. Если бы они шли пешком, он, несмотря на слякоть и поджимающее время, бросился бы Александру в ноги, как когда-то – его отцу.

Александр улыбнулся – будто солнце показалось из-за туч. Наклонившись в седле, он мимолетно коснулся руки Алексея.

– Больше ни слова об этом, хорошо? Не надо за меня заступаться. Просто будь верен мне как друг. Большего я не прошу.

Не могут люди быть такими благородными. Только добрые царевичи из сказок.

«Он и есть царевич из сказки, – подумал Алексей с глухой, но сладкой болью. – Заброшенный в этот отвратительный черный мир. Туда, где живут такие, как я».

Лакей госпожи Елагиной без лишних вопросов провел их в комнату, где лежал больной. Все уже привыкли, что в любой дом от императора мог приехать кто угодно, когда угодно и с каким угодно поручением. Сама Елагина с посеревшим от горя лицом сидела у постели, видимо, сына. Услышав шаги, подскочила. При виде Алексея ее острые черты исказило отвращение, но оно тут же развеялось, когда из-за его спины выступил Александр.

– Ваше высочество!

– Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такую минуту. – Александр легонько дотронулся до плеча несчастной. – Я глубоко соболезную вашему горю.

– Он еще не умер, – надломленно возразила Елагина. – Лекарь сказал, надежды почти нет, но ведь про эту хворь никто ничего не знает...

«Только то, что после нее еще никто не выживал», – подумал Алексей угрюмо. Он тоже подошел к кровати. На измученном лихорадкой лице юноши отчетливо проступали знакомые темные отметины. Он едва дышал, лоб и щеки покрывала испарина. В воздухе витал знакомый дух смерти. Алексей бездумно оттолкнул несколько парящих над кроватью бесов в раскрытое окно.

– Что с ним было? – спросил Александр. – До того, как появилось это?

Руки Елагиной безвольно упали на колени.

– Его держали в крепости, ваше высочество, – прошептала она. – Он возвращался из-за границы с другими отозванными студентами, и у него при себе была одна из газет, запрещенных к ввозу. Он не знал, что это теперь нельзя, иначе, конечно, не повез бы. Его дольше месяца держали в сырой темной камере, а у него всегда было такое слабое здоровье...

– Дольше месяца? Из-за газеты? – поразился Александр.

– Из-за того, что в ней было написано. – Глаза Елагиной затуманились слезами. – Там было написано, что его величество... Никто в нашей семьей так не считает, это ведь не мы писали... Там было написано, что его величество безумен и отозвал армию назад, чтобы бороться с каким-то несуществующим врагом в собственной столице.

Алексей не стал уточнять, была это английская или австрийская газета. Недовольных решением прекратить войну с Францией хватало.

«“Несуществующим врагом”. Как же...»

Сочувственно кивая, Александр внимательно разглядывал черные отметины. Спросил у Алексея:

– Вы пытались это как-то лечить?

– Один раз посылали за госпитальерами. Но не помогли ни их обряды, ни чтение молитв, ни святая вода. Похоже, это как ожог от темной силы – если вред уже нанесен, только сам организм может его отторгнуть.

– А царский огонь? Его величество пытался...

– Нет. Он же от бесовских ожогов не помогает.

Только раз император касался горящей рукой изъеденной черными метками кожи. Это было в доме князя Безбородко, и о том дне Алексей поклялся молчать.

Елагина умоляюще уставилась на цесаревича:

– Ваше высочество, если вы можете сделать хоть что-то...

Ей не нужно было просить – пальцы Александра уже зажглись лучезарным светом. Алексей прищурился, испуганный и очарованный.

Белые пальцы коснулись влажного, испачканного тьмой лба.

Глаза юноши распахнулись – огромные черные провалы, будто глазницы черепа. Елагина вскрикнула. Губы больного разъехались, обнажая крупные желтые зубы. Они клацнули.

– Ац... Ац... Ац... – захлопали губы, складывая слоги. – Ац... Уп... Ица... Ац... Уп... Ица...

Хрип. Стон. Клац.

– Ац-п-ца! – и страшный потусторонний скрежет: – Твоя корона в крови!

Белый пятипалый паук выпрыгнул из-под одеяла и схватил ахнувшего Александра за локоть.

– Тиран! Твоя корона в крови!

Алексей рванулся вперед и оттолкнул Александра от кровати, едва не сбив с ног. До хруста вывернул запястье больного, с омерзением чувствуя, как паучьи лапки – пальцы – скребут рукав мундира. Юноша захохотал, разевая почернелый зев. Из ноздрей и ушей хлынула гниль, на губах вспенились чернильные пузыри. Череп захлебнулся последним смешком, и паук раздавленно упал на простынь. Грудь больного больше не вздымалась.

Елагина в полуобмороке сипела что-то нечленораздельное. Лакей у порога крестился и шептал молитвы. Белый как мел Александр судорожно пытался ослабить ворот мундира.

– О господи, – прошептал он. – О господи. Это каждый раз так?

– Да, – ответил Алексей, отступая от кровати. Он вытащил из кармана свернутый вчетверо лист и огрызок карандаша и записал: «тиран, твоя корона в крови», – больше чтобы успокоить себя механической процедурой, чем боясь забыть. Да, видел он подобное не в первый раз, но разве к такому привыкнешь?

Однако ритуал не помог, наоборот, стало только тревожнее. «Тиран, твоя корона в крови». Легко представить, как отреагирует его величество...

Александр нетвердым шагом подошел к Елагиной и протянул ей свой носовой платок.

– Пожалуйста, не бойтесь. Все уже закончилось.

Алексей мог только гадать, каких усилий ему стоил этот мягкий успокаивающий тон.

Вместо того чтобы принять платок, Елагина разрыдалась у Александра на груди. Алексей вздохнул и отошел к окну. В висках снова пульсировала боль.

– Вы расскажете его величеству? – донесся сзади испуганный лепет. – Это не он говорил, мой мальчик бы никогда...

В отражении Алексей заметил, как Александр бросил на него быстрый взгляд. Что ж, эту неприятную обязанность он возьмет на себя.

– Мы обязаны доложить его величеству, – отчеканил Алексей, не поворачивая головы. – Мы почти уверены, что в умирающих таким образом говорят бесы, но вас и вашу прислугу могут допросить. Если скрывать вам нечего, то не переживайте.

– Меня тоже посадят в крепость?! – взвизгнула Елагина.

Учитывая, во что вляпался ее сын, очень может быть...

– Совсем необязательно, – поспешил заверить Александр. – Но если у вас вдруг есть куда сегодня же уехать...

Елагина снова зарыдала.

– Я подожду на улице, – буркнул Алексей и быстро вышел из комнаты. От его присутствия вреда было больше, чем пользы.

Александр присоединился к нему только через полчаса – Алексею пришлось поглотить парочку бесов, чтобы не озябнуть на вечернем ветру. Цесаревич был бледным и усталым и шагал, не обращая внимания, ступает в лужу или нет.

– А я-то был уверен, что слухи раздуты, – пробормотал он, поравнявшись с Алексеем. – Это... это чудовищно. Бедная женщина...

– Зачем вы советовали ей уехать? Она не успеет до комендантского часа, ночью ее не выпустят. Только больше подозрений на себя навлечет.

– Выпустят. Я отправил ее кухонного мальчишку с запиской графу Палену. Он мне не откажет. Но что он такое говорил, этот несчастный? «Тиран, твоя корона в крови»...

– Крамольная чушь, – отрезал Алексей. – Корона в крови? Да его величество едва ли не единственный, кто в прошлом веке взошел на русский престол без кровопролития. Да и какой тиран так печется о благе простого народа?

– А ты думаешь, это про отца? – Александр мертвенно улыбнулся. – У меня было такое чувство, будто он обращается ко мне.

Алексей оторопел.

– Глупости какие! Какой из вас тиран? Да и короны у вас нет.

– Да... – пробормотал Александр. – Да, наверное. Я и не хочу никакой короны. Я...

Их прервал стук копыт. По улице стремительно несся всадник, в котором Алексей узнал Адама Чарторыйского: темные волосы растрепались от быстрой езды, черные глаза блестели, на щеках – яркий румянец. Поравнявшись с ними, Чарторыйский натянул поводья и соскочил с седла.

– Что? – встревожился Александр. – Что такое?

– Ее высочество, – кратко ответил Чарторыйский. – У нее начались схватки.

Глава 7

Торговая казнь

Произошло ровно то же, что и накануне сражения, – Александр впал в ступор. Алексей разглядывал его застывшее лицо с недоумением, Чарторыйский – с досадой. Точно неуверенный, понял ли его Александр, он повторил:

– У ее высочества схватки. Вам нужно ехать во дворец.

– Мне нужно ехать во дворец? – переспросил Александр слабым голосом.

– Ну разумеется, нужно! – Всегда невыносимо спокойный и собранный, сейчас Чарторыйский поразительно быстро терял терпение. – Это же ваша жена.

– Да, ты прав, – согласился Александр.

И снова не сдвинулся с места.

– Вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Чарторыйский, тактично избегая более прямолинейного «ты опять со страха спятил?».

– Его высочество только что стал свидетелем очень тяжелой сцены, – угрюмо вступился Алексей.

Александр помотал головой:

– Нет, нет, я хорошо себя чувствую. Извини, Адам. У меня все-таки впервые рожает жена, я... немного растерян. – Он вымученно рассмеялся и зашагал к лошади.

«Немного» – это мягко сказано...

Несмотря на нетерпение Чарторыйского, Александр, то ли боясь не удержаться в седле, то ли все же не горя желанием возвращаться во дворец, пустил лошадь мерным шагом. Под копытами захлюпала грязь.

Не проехали и версты, как Александр отвлекся на шум, льющийся к ним сквозь боковую улицу.

– Что там такое?

– Это с площади, – определил Алексей, на слух различивший и отдельные голоса в гуле толпы, и крики, и свист, с которым воздух рассекал кнут. – Кого-то секут.

К изумлению обоих спутников, Александр повернул лошадь. Чарторыйский вскинулся:

– Тут каждый день кого-то секут, что ты...

Александр пустил лошадь галопом. Алексей выругался и хлестнул свою.

Никто на запруженной площади не обратил внимания на трех новых зрителей. В промежутках колышущегося человеческого моря можно было различить очертания столба с крестообразной перекладиной и привязанного к ней за руки преступника. Когда они подоспели, как раз прозвучало:

– Десять!

Палач обернулся, и помощник подал ему новый хлыст – старый уже размяк от крови.

Александр вздрагивал, даже когда его отец в сердцах прикладывал какого-нибудь нерасторопного солдата тростью, так с какой, интересно, радости, он теперь пробивался сквозь толпу?

Напора Александра хватило ненадолго – он замер, не дойдя несколько рядов до полоски свободной земли между галдящими людьми и местом экзекуции. Чарторыйский догнал его первым, схватил за плечо.

– Что мы тут делаем? – прошипел он на ухо Александру. – Пойдем скорее.

– Алексей Андреевич, – бросил Александр, не поворачивая головы. – Узнайте, за что секут.

Алексей удивился, но принялся прокладывать дорогу к помощнику палача. Тот, узнав его, побледнел. В ответ на вопрос промямлил:

– Пьянство и нерадивая служба-с. Явился в караул с опозданием и подвыпивши-с. Его величество лично распорядился...

Алексей поморщился. Именно то, от чего он предостерегал Андрея. Нет, нужно как следует с ним поговорить, ведь доиграется...

– Но ведь за это назначают палки, а не кнут.

Наверное, его величество в сердцах приказал, а его и не поправили...

Помощник пожал плечами.

– Господин губернатор велел выполнять.

Алексей покачал головой и вернулся назад. Александр его доклад, казалось, не слушал – голубые глаза были прикованы к вееру кровавых брызг на мостовой. Преступник уже не кричал, только сорванно всхлипывал, когда хвост из сыромятной кожи впивался в его спину очередной алой чертой.

Чарторыйский снова тряхнул Александра за плечо.

– Зачем мы здесь?

– Это офицер, – пробормотал Александр, точно не слыша. – Я его помню, он до войны все с Константином пил.

– Ну а смотреть-то нам на это для чего?

Александр стряхнул руку Чарторыйского и прошел еще несколько рядов. Его белокурая макушка скрылась за широким плечом великана-горожанина. Чарторыйский с досадой мотнул головой и повернулся в другую сторону.

– Вы уходите? – оторопел Алексей. Чарторыйский не бросил Александра в смертоносном кольце бесов, а теперь, когда тот ведет себя так странно, умывает руки?

– А вы хотите, чтобы я смотрел? – Глаза Чарторыйского напоминали два куска черного мрамора. – На это?

– На что, на «это»? – огрызнулся Алексей. Не хватало еще от этого зазнавшегося поляка слушать что-то про порядки в их стране. – «Это» – исполнение воли государя. Вы думаете, он вынес бы несправедливый приговор?

Взгляд Чарторыйского совсем заледенел.

– Теперь еще и вы взялись экзаменовать меня на благонадежность? – осведомился он холодно. – Напрасно стараетесь. Я первый готов восхвалять его величество за то добро, что он сделал, выпустив из екатерининских казематов моих соотечественников. Он один из немногих, кто понимает, что то, что ее величество учинила над моей родиной, было подло и беззаконно. Но «это»... – он махнул рукой за спину. – То, что делают с этим несчастным офицером, бесчеловечно.

Словно довершая его фразу, над площадью разнесся новый хриплый стон. Алексей стиснул зубы. Он не знал, что взбесило его больше: высокомерный вид этого чистоплюя, или то, что пронесшиеся перед глазами обрывки давнего кошмара почти поколебали его самого. Впившись в Чарторыйского мрачным взглядом, он процедил:

– Предпочитаете, чтобы как при императрице – секли только крестьян да простых солдат?

Голос Чарторыйского остался ледяным:

– Я предпочитаю, чтобы людей не секли.

– А я предпочитаю, чтобы все работали как следует, каждый год был урожайным, а бесы не вылезали, стоит солнцу закатиться! – рявкнул Алексей. – Только так не бывает. Вы что, вчера родились?

Чарторыйский не ответил, только презрительно скривил губы и дернул подбородком вверх. Алексей вскинул взгляд. Над галдящей толпой вертелся хоровод бесов, такой густой, что заслонял луну.

Твари всегда слетались на публичные экзекуции. Здесь их привлекало все: жажда крови, нездоровое лихорадочное любопытство, отвращение и ужас тех, кто сердцем помягче... И конечно – мучения жертвы палача.

Сперва бесов еще пытались разгонять, но испуганный выстрелами народ разбегался, и поучительного зрелища не выходило.

– Двадцать! – объявил палач.

– Наверное, хорошее дело творится, раз бесов столько собралось, – голос Чарторыйского сочился ядом.

Алексей сжал кулаки.

– А как еще вы предлагаете сохранять порядок? Может, там, откуда вы к нам явились, все и по-другому, но я родился и вырос здесь, на своей шкуре изведал, как от безнаказанности высокородных вельмож страдают те, кто положением не вышел! И это я еще дворянин. Его величество все делает верно, только так этих чертовых бездельников приструнить и можно!

Но к Чарторыйскому уже вернулось его хладнокровие. Он только сухо улыбнулся. Алексей же разъярился еще больше.

– И если уж вы так цепляетесь за этот ваш гуманизм, или что там в екатерининский век было в моде, то это его величество запретил сечь стариков и священников!

Он сразу пожалел, что это сказал – прозвучало жалко. Да и с какой стати ему вообще оправдываться перед проклятым чужеземцем?

Чарторыйский покачал головой.

– Да что вы ко мне привязались? Покойную императрицу я любил не больше вашего, она-то здесь при чем?

– При том, что...

Их прервал поднявшийся вокруг невообразимый шум. Неужели они спорили так громко, что... Нет.

Алексей вытаращил глаза. Александр, сжав кулаки, стоял у самого столба, будто тоже был осужден. Растерянный палач замер перед ним. Кнут мертвой змеей расстелился по земле. Голос Александра пробился сквозь гомон толпы:

– Я сказал, хватит!

– Но, ваше высочество, – изумился палач, – сам государь император велел...

– И волей его величества этот человек помилован, – отрезал Александр.

Кто-то в толпе захлопал. Другие возмущенно загудели. Палач, минуту назад грозный ставленник закона, а теперь – робеющий служака, неуверенно переминался с ноги на ногу.

– А имеется ли бумага о помиловании?

Александр вскинул голову:

– Я ваш цесаревич! Вы подозреваете меня в обмане?

Палач побледнел и задрожал.

– Боже правый, ваше высочество, конечно нет...

– Так отвяжите этого несчастного от столба!

Палач с помощником бросились распутывать веревки. Александр же вдруг выхватил шпагу из ножен и послал ввысь широкий серп небесного огня. Черный хоровод разлетелся клочьями.

На секунду над площадью воцарилась гробовая тишина. Бесов и царский огонь простые люди не видели, но что-то да чувствовали. Так же, как скопище бесов навевало безнадегу и звериную ярость, так и небесный огонь, щедро пролитый над ними, дарил зыбкое ощущение святости и чистоты. Как в церкви.

Словно морской прибой, разлетелся брызгами упоенный гвалт. Теперь восторгались даже те, кто секунду назад угрюмо бубнил об отнятом зрелище.

Александр дождался, пока осужденного отвяжут и прикроют кровавое месиво на его спине холщовой тканью. Потом высмотрел в толпе кого-то в офицерской форме, подозвал к себе, всыпал ему в ладонь звенящие монеты и распорядился:

– Отвезите к ближайшему лекарю.

Офицер благоговейно закивал.

Прокладывать себе дорогу назад Александру не пришлось – люди расступались, как морские воды в библейской притче. Со всех сторон к нему тянулись руки, норовя хоть на секунду прикоснуться к ладони или мундиру. Отовсюду летели тихие благословения.

Александр случайных касаний не сторонился, только мягко улыбался и повторял:

– Это милость его величества, не моя. Благословляйте вашего императора.

За одно это Алексей сам был готов его благословлять.

Наконец вырвавшись из обступившей их толпы, они трое вернулись к лошадям и вскочили в седла. Пришлось сорваться в галоп, иначе восторженная толпа повалила бы следом. Алексей избегал смотреть на Чарторыйского, но краем глаза заметил, с каким восхищением этот каменный человек смотрит на своего молодого друга. Впрочем, он все-таки попытался замаскировать это ироничным:

– Во что только не ввяжешься, лишь бы при родах не присутствовать, да?

Александр рассмеялся.

– Только Лизе не говори.

Но восторженность светлой минуты прошла: до обоих дошло то, о чем Алексей подумал еще в самом начале.

– Его величеству об этом донесут, – заметил Чарторыйский. Покосился на Алексея. Тот постарался вложить в ответный взгляд то же презрение, каким проклятый поляк окатил его на площади.

– Пожалуй, – рассеянно согласился Александр. – Хотя, может, пойдут сперва к Палену. С этим можно договориться, он пару раз уже замалчивал мои приключения.

– Я бы на это особо не рассчитывал.

– Посмотрим. Может быть, появление на свет долгожданного внука, ну или хотя бы внучки, отвлечет его величество от отмены одной публичной экзекуции. – Александр вздохнул. – Надеюсь, ребенок будет похож на Лизу.

Алексей глянул на него с удивлением. Великие князь и княгиня оба были белокурыми и голубоглазыми, их запросто можно было принять за брата с сестрой, так какая разница? И разве не порадуется его величество больше, если увидит в младенце собственные черты?

Алексей поломал голову еще немного и пришел к неутешительному выводу, что будь здесь Нелидова, опять обозвала бы его непроходимым балбесом. Конечно, Александру хочется, чтобы ребенок походил на возлюбленную, – так в счастливых браках, верно, и должно быть. Просто Алексей никак не мог свыкнуться с мыслью, что великокняжеская чета вовсе не была друг к другу так равнодушна, как ему казалось все эти годы. Он действительно ни черта не понимал в любовных делах.

Глава 8

Хвори и пророки

Надежды Александра оказались не беспочвенными. Когда они прибыли в суматошную атмосферу дворца, император не обратил внимания ни на их задержку, ни даже на записанное Алексеем мрачное послание, резко сообщив, что ему сейчас нет дела до этого бреда.

Родилась дочь.

Престол по женской линии не передавался, но, похоже, единственным, кого по-настоящему огорчило рождение девочки, был Константин, оставшийся в очереди наследования опасно близко от трона.

– Ничего-то как следует сделать не можешь, – буркнул он брату, но тот лишь рассеянно улыбнулся.

Зато император и императрица, в честь которой новорожденную назвали Марией, преисполнились такого счастья, что ненадолго позабыли о былых распрях и то и дело посылали справиться о здоровье ребенка. Александр с необычайной для него заботой тоже все отправлял с Чарторыйским жене то корзину с фруктами, то цветы из оранжереи, то коротенькую записку. А сам, поразив даже императора, с головой погрузился в службу: днем на пару с Алексеем муштруя свой полк к парадам, а ночью объезжая город в черно-белом мундире. После одного учения, на котором подчиненные Александра особенно удачно выполнили маневр, всегда скупой на похвалу император взял сына за плечо и с нескрываемым одобрением заметил:

– Вижу, вы, наконец, повзрослели.

Александр застенчиво улыбнулся.

«Оттепель, – подумал Алексей, подставляя лицо под влажный весенний ветер. – Не все же жить зимой».

О предсмертных словах Елагина император пускай не сразу, но вспомнил, и Алексею пришлось во всех подробностях пересказать произошедшее. Скорбящая мать с домашней прислугой к тому времени уже покинула город, так что больше допрашивать было некого, но император удовлетворился и рассказом Алексея. На дне серых глаз снова поселилась мрачная задумчивость.

– Только эти двое обращались как будто ко мне, – заметил он хмуро. – Может, и правда были изменники. Один – матушкин выкормыш, другой провозил газеты, которые могли бы посеять в народе смуту... Даже если их устами говорила тьма, она вполне могла подпитываться сокровенными мыслями.

– Когда они говорят, то на людей-то не походят, – возразил Алексей. – Мне не верится, что там хоть какие-то человеческие мысли есть.

– А у тебя есть предположения получше?

Алексей помедлил.

– Не берусь судить, лучше или нет, ваше величество, но этих двоих не только возможная измена объединяет. Их обоих коснулся царский огонь.

Поразмыслив, император кивнул:

– Верно. Ну тогда, как пойдешь в следующий раз, возьми с собой одного из великих князей. А пока покопайся еще в дворцовой библиотеке и той, что в кадетском училище. Вдруг найдешь хоть что-нибудь про подобную хворь. Мне нужно знать, почему они говорят то, что говорят. Слышишь? Я должен знать.

«Еще немного, и я выучу эти книги наизусть».

Но ответ мог быть только один:

– Да, ваше величество.

– Когда вернем Мальту, пошлем запрос в архивы ордена. – Император поставил на документе размашистую подпись. – Я уже сказал Уитворту, что больше ждать не намерен. Если к концу весны их люди не уберутся с моего острова, я разрываю отношения с Англией. Кто-то должен утереть этим выскочкам нос. – Он потянулся за следующей бумагой. – А ты ведь на прошлой неделе должен был инспектировать орудия на военных судах? Что-то я не видел твой отчет.

Алексей пробежался взглядом по кипам бумаг, громоздящимся на императорском столе, и, без труда определив нужную, осторожно выудил свой отчет из середины стопки.

– Он здесь, ваше величество. Там все прилично. Как вышибли Рибаса, так и средств сразу прибавилось.

Непримиримая борьба с разворовыванием казенных денег велась уже третий год, но даже страх сурового наказания не мог отвадить всех, кто, помятуя о екатерининских временах, привык лазать в казну как к себе в карман.

– Точно. – Император провел ладонью по лбу. – Эти бумаги – что головы гидры. Разберешься с десятком, а на столе уже новая сотня.

Алексей не стал указывать очевидное – император слишком много взваливал на себя одного. Он отлично понимал это желание, сам слишком часто ему поддавался. Поручи важное дело другим, и кто-нибудь обязательно где-нибудь напортачит. Уверенным можно быть только в том, что сам от начала и до конца контролируешь. Но когда в подчинении такая огромная страна, как тут за всем уследишь?

– Беннигсен к тебе сегодня зайдет, – добавил император, снова откладывая отчет Алексея на вершину одной из стопок. – Передашь ему все дела кадетского корпуса и как раз освободишь время под научные изыскания.

– Да, ваше величество. – Алексей не удержался от вопроса, занимавшего его уже давно: – Раз мы теперь союзники с Францией, разве не может первый консул поделиться с нами премудростями, которые вынес из Египта? Ему-то известно всяко больше нашего.

Император усмехнулся.

– Кто же за просто так будет разбрасываться такими козырями? Нет, первый консул, может, и рыцарь, но далеко не бескорыстен. Он и так уже рассказал больше, чем того требовала простая учтивость. Да и переговоры пока стоят – нужна ясность в мальтийском вопросе. И как не устает напоминать ее величество, мне нужно защищать от посягательств Франции интересы ее родного герцогства. Да еще Панин с Ростопчиным в два голоса воют свои противоположные мнения о том, какой курс брать во внешней политике... – Император чиркнул подпись с такой досадой, что едва не прорвал бумагу пером. – С такими помощниками и враги не нужны. Все, иди займись делом. Пусть хоть кто-то кроме меня в этой проклятой стране работает.

У Алексея чуть сердце не остановилось, когда в одной из книг он наткнулся на изображение зловещих фигур в темных плащах и масках с вытянутым клювом. Но он быстро взял себя в руки – если бы по городу поползла бубонная чума, они бы об этом уже знали. То, что происходило с их больными, заразным не было, да и уверения автора, что эпидемии, буйствовавшие в Европе много веков назад, были связаны с бесами, нуждались в серьезных подтверждениях, которыми книга, по-видимому, не располагала.

На отдельный лист с заметками Алексей занес название книги и номер страницы. Приписал: «похоже на спутанные причину и следствие». И задумался.

Как бы ужасно ни выглядела кончина от черной хвори, он и здесь не был уверен, что приводили к ней бесы. Все выглядело так, будто темные твари слетались к тем, кто уже подошел к грани жизни и смерти. Но эта особенность бесов и так всем известна, а искать сведения о вызванных бесами болезнях в читанных и перечитанных пособиях для бесогонов или сборниках легенд и сказок – все равно что открывать замок обратной стороной ключа.

Куда же тогда смотреть? Самым очевидным виновником хвори казался рассекший город разлом, но ведь он был давно закрыт, даже следов уже не осталось. Да к тому же, мрачно напомнил себе Алексей, почему этот разлом вообще появился, они тоже не знали. Не брать же на веру переиначенное библейское сказание о божьей каре или выдумки Нелидовой о мнимом проклятии, лежащем на Городе-на-костях. Нет, должен существовать приличный ответ: простой, стройный, складный.

«Конечно, – едко одернул себя Алексей. – Ведь в мире так много всего простого, стройного и складного».

Идеал строгих арифметических вычислений, где все всегда работает по одним правилам, существовал только на бумаге. Жизнь, сколько ее ни вычисляй, так и останется невнятной и бессмысленной.

Нет, довольно. Такие мысли никуда не вели, разве что в петлю или на дно бутылки. Он должен верить, что решение есть для всего. Верит же император. Упорство, с которым его величество пытался заставить все работать как надо, кипучая сила тысячи указов, неутомимые попытки охватить необъятное – разве не так выглядит надежда? Пока есть она, пока есть идеал, пускай далекий и недостижимый, служба – не просто служба, не просто утомительный труд сквозь стиснутые зубы, как в кадетском корпусе или в бытность адъютантом генерала Мелиссино, но благо, долгий и тернистый путь к свету.

Надо зайти с другой стороны. С болезнями ничего не ясно, с разломом тоже. Что остается? Мрачные пророчества?

Алексей прикинул объем предстоящей работы, и у него закружилась голова. Легенд о пророках всех мастей было столько, что за всю жизнь не перечитаешь. Их передавали из уст в уста, вокруг них создавались религии, то и дело находились полоумные старцы и прочие блаженные, мнящие себя провидцами грядущего. А уж сколько развелось ярмарочных гадалок...

Обычно тех, кто пытался проповедовать свою псевдопророческую ересь прилюдно, сажали в крепость. Мелькнула дикая идея: собрать бред всех этих юродивых и сравнить с тем, что говорили пораженные черной хворью. Но нет, слишком призрачные шансы на успех, чтобы жертвовать драгоценные часы.

Алексей подумал о заваленном бумагами столе императора и сам себе удивился: а ему-то что мешает перепоручить эту задачу кому-нибудь, кто не обременен таким количеством обязанностей, как он? Даже сейчас, когда чиновники не просто просиживают штаны, как при покойной императрице, а вынуждены работать под страхом императорского гнева, они не тратят время в парадах и патрулях. Государство мало потеряет, если на пару недель лишится какого-нибудь крючкотворца. И не такое это серьезное предприятие, чтобы одна ошибка обернулась катастрофой, если выбранный человек вдруг окажется некомпетентен.

Алексей задумался. Его круг общения шириной не отличался и в основном состоял из военных. Где бы найти толкового чинушу?

Его отвлек стук в дверь. Явился Беннигсен. Алексей не видел старого генерала с тех пор, как император отправил того в отставку незадолго до войны с Францией, но он ни капли не изменился. Все то же сухое невыразительное лицо с матовыми синими глазами, крупным носом и такими узкими губами, что рот напоминал щель. Каждое движение Беннигсена было отчетливо отмеренным и неспешным, будто у высовывающей шею из панциря древней черепахи. Внешне на роль предводителя кадетов он подходил больше, чем не привыкший отказывать себе в удовольствиях жизни Мелиссино, но Алексей снова ощутил укол тоски по погибшему наставнику.

Он сухо поздоровался и передал Беннигсену бумаги, которые еще не успел отослать в корпус, вместе с подписанным императором указом о назначении и пятью листами своих заметок.

– Я здесь кратко расписал, в каком состоянии оставляю все дела. Кажется, ничего не упустил, так что не запутаетесь.

Цепкий взгляд Беннигсена прополз по убористым строчкам, перелез на последнюю страницу.

– «Бесогонская школа»? Это новое название вечернего класса?

– Нет. Это новые учреждения, пока только в Петербурге и Москве. Они работают так же, как вечерние классы, но туда поступают рекруты, которых мы нашли в простонародье. Их, кроме борьбы с бесами, учат грамоте и счету.

– А, так вы все еще их набираете?

– И не прекращали, но как следует дело пошло только с этого года. Мы поправили систему вербовки. Учредили в каждой губернии по комиссии, где всегда дежурит один бесогон, который проверяет, действительно ли рекрут видит бесов. – Алексей знал, что утомляет Беннигсена ненужными подробностями, но не мог удержаться – эта система была его собственным изобретением, и он, черт возьми, ей гордился. – В деревнях объявления делаются через старост, в городах мы распространяем листовки.

– То есть все это добровольно?

– У нас нет возможности отыскивать видящих бесов, если те не приходят к нам сами.

Слово «добровольно» Алексею не нравилось. Они могли положиться только на два стимула: деньги и самоотверженное желание бороться с тьмой. Но по соотношению крестьян и нищих горожан к тем, кто позажиточнее, было очевидно, что в бесогонские школы людей толкала не добрая воля, а голод.

Беннигсен глянул на Алексея своими мертвыми глазами.

– Вижу, вы работали как следует. – Просмотрев бумаги еще раз, он свернул их в тугую трубку. – Приятно видеть.

Его невыразительный тон даже похвалу превращал в снисходительную формальность.

– Разумеется, я работал как следует, – огрызнулся Алексей. – И от вас жду того же.

Беннигсен приподнял брови.

– Ну конечно. Я, знаете ли, уже считал свою карьеру загубленной, а тут такое. Вторыми шансами не разбрасываются.

Движение за окном привлекло их внимание. Собирался вечерний патруль Александра. Точно, вот кто сможет посоветовать Алексею компетентного человека для его поручения.

Вместе с Беннигсеном они спустились на площадь, и Алексей тут же поспешил к черно-белым гвардейцам. Александр встретил и его, и все еще не отвязавшегося Беннигсена светлой улыбкой.

– Генерал Беннигсен! Рад, что вы вернулись.

– Для меня величайшая радость снова предстать перед вашим высочеством.

Смотреть, как прожженный вояка рассыпается в придворных любезностях, было все равно что наблюдать за кокетничающей старухой. Не говоря уже о том, что Беннигсен выглядел так, будто давно уже позабыл, каково это – хоть чему-то радоваться. Но Александр только рассмеялся:

– Вы мне льстите. Смотрите, там граф Пален собирается уезжать. Вам его следует благодарить за свое возвращение.

Действительно, Пален втолковывал что-то кучеру, стоя рядом со своей каретой, стенку которой украшал родовой герб с тремя листьями и высеченным девизом: «постоянство и ревность». Хороший девиз. И переиначить во что-то обидное сложно. Алексей не сомневался, что, если бы сам решил обзавестись подобной каретой, какой-нибудь «доброжелатель» непременно стесал бы ночью букву «з» и переправил бы надпись на излюбленное зубоскалами «бес лести предан».

Александр проводил поспешившего к карете Беннигсена мечтательным взглядом.

– Удивительно, как все эти старики меня любят, да? Можно подумать, у меня на лбу написано, что мне не хватает отцовского участия.

Алексей оторопело покосился на него.

– Кажется, его величество в последнее время к вам очень благосклонен.

– Да, – легко согласился Александр. – Посмотрим, сколько это продлится. Ты что-то хотел?

Понизив голос, чтобы не слышали топтавшиеся рядом бесогоны, Алексей быстро изложил суть вопроса.

Александр почесал затылок.

– По-моему, ты ловишь ветер. Но я помню, в канцелярии у князя Куракина был очень расторопный молодой человек, на которого вечно сваливали все поручения. Я спрошу его.

– Ваше высочество! – донесся от отряда бесогонов голос Чарторыйского. – Пора ехать.

– Иду! – Александр быстро сжал руку Алексея на прощание. – Не волнуйся, я тебе кого-нибудь подыщу. Но не расстраивайся, если ничего не выйдет, хорошо? Сумасшедшие пророки потому и сидят в крепостях, что они сумасшедшие.

Алексей кивнул, но не смог отделаться от неприятной мысли:

«А сколько людей считают сумасшедшими нас?»

Глава 9

Статский советник

На крещение маленькой Марии Александровны младшим детям разрешили приехать из Гатчины. Великие княжны Мария и Екатерина, вырвавшись из-под цепкого надзора графини Ливен, тут же набросились на отца с упреками за то, что тот ни сам их не навещает, ни им не позволяет вернуться в столицу. Александр и Константин никогда бы не отважились говорить с отцом в таком тоне, но то, о чем великие князья не могли и помыслить, император спускал дочерям со смехом и искренним раскаянием.

– Как только будет достроен Михайловский замок, – обещал он, – мы обязательно снова поселимся вместе. Потерпите еще немного.

Великому князю Николаю почти исполнилось четыре, но рос он так быстро, что на вид ему запросто можно было накинуть несколько лишних лет. Бледный, голубоглазый, со взъерошенными каштановыми волосами, рядом с шумными сестрами он казался мрачным истуканом. Не привезли только младшего мальчика, Михаила, о чем Мария Федоровна не переставала сокрушаться, пока император ее не одернул:

– Ваше величество вольны вернуться в Гатчину в любое время.

Алексей и сам не понимал, зачем Мария Федоровна остается в Петербурге. Неужели так сильно переживает за старших сыновей? Но ведь все, кажется, снова хорошо...

На торжественной церемонии крещения он получил шанс как следует разглядеть дочь Александра. Окунаемая в купель со святой водой, девочка фырчала и извивалась. Чаяния Александра сбылись – на Елизавету Алексеевну дочь была похожа больше, чем на него, но, вернее всего, она удалась в кого-то из немецкой родни великой княгини. Чернобровая, с жиденькими темными волосиками и блестящими черными глазками, от белокурого ангела в ней не было совсем ничего.

Не одного Алексея это озадачивало – многие в церкви переглядывались, недоуменно пожимая плечами. Император хмуро глядел по сторонам, но никого не одергивал, наоборот – сам наклонился к графине Ливен и вполголоса спросил:

– Видали вы когда-нибудь, чтобы у блондина и блондинки родился такой темненький младенец?

Старуха поджала губы.

– Мало ли что господь учудит, ваше величество.

Александр стоял подле супруги с обычной рассеянной улыбкой. Его, похоже, ничто не смущало, так что Алексей тоже успокоился. Александр, может, и наивный, но не дурак. Всяко знает лучше, есть ли почва для подозрений. А раз такой беззаботный, значит, все в порядке.

Праздничный обед Алексей, к счастью, получил разрешение пропустить. Даже освободившись от кадетского корпуса, он был вечно занят – на носу была война с Англией и требующие решения вопросы лезли как грибы после дождя. По количеству наваленных на него обязанностей с Алексеем мог соперничать разве что Пален – к своему губернаторству над Петербургом, шести военным инспекциям, начальству над остзейскими губерниями и членству в коллегии иностранных дел вездесущий граф в конце зимы стал еще и главным директором почт.

«И все-то в нем души не чают», – с досадой подумал Алексей, шагая в кабинет. Если они оба были собаками, охраняющими хозяйский дом, то Пален был добродушным семейным любимцем, тогда как Алексей – рычащим цепным псом, которого спускают на непрошеных гостей.

«Вот только от кого из нас больше пользы?»

У дверей кабинета его ждал какой-то невзрачный человечек с пепельными волосами и очень светлыми глазами. Время было неприемное, и Алексей почти рявкнул ему убираться к черту, но в последний момент передумал:

– Что у вас?

Человек встретил его невозмутимым взглядом, смутно напомнив Беннигсена, только не такого гордого и представительного.

– Его высочество просил помочь вам с одним делом.

А, так вот это кто.

– И его высочество не разъяснил, что от вас требуется? Или еще что-то непонятно?

Человек покачал головой.

– Я пришел отчитаться о выполнении.

Зная рассеянность Александра, Алексей был уверен, что тот вспомнит о его просьбе хорошо если через неделю. Но в общей сложности прошло всего полторы – похоже, тот в кои-то веки проявил расторопность.

– Я составил письменный отчет, – бесстрастно продолжил визитер, кивая на бумаги у себя в руках. – Но решил, что вам может быть сподручнее выслушать устный доклад.

Может, он, как и половина двора, был свято уверен в том, что Алексей не умеет читать. Плевать. Главное, чтобы делал свою работу.

Алексей распахнул дверь.

– Проходите.

Не садясь и даже не представляясь, чудак принялся отчитываться, еще только переступая порог:

– Сейчас в Петербурге и окрестностях содержится двадцать четыре заключенных, попавших в крепость за свои якобы пророческие высказывания. Из них двое арестованы в нынешнее царствование, девятнадцать – при покойной императрице, один – в царствование Петра Федоровича и двое – при Елизавете Петровне. Четверо были заключены в Шлиссельбурге, остальные – в Петропавловской крепости. Как умалишенные, под амнистию его величества никто из них не попал. Большинство, если и не являлись таковыми на момент ареста, за годы в заключении в самом деле повредились умом. Я пытался переговорить с каждым, но почти никто из них не способен поддерживать разговор. Однако в тюремных книгах остались записи тех «предсказаний», за которые они попали в немилость. Обычно предречение венценосным особам смерти или свержения в определенный час. К слову, довольно далекие от правды – за одним исключением. Несбывшиеся пророчества я тоже переписал – вы сможете сверить их с тем, что говорят перед смертью ваши больные, но сомневаюсь, что совпадения найдутся. Я слышал, умирающие выражаются крайне абстрактно. На вашем месте я обратил бы больше внимания на то найденное мной пророчество, что действительно сбылось.

Алексей обнаружил, что все еще стоит на пороге. Несмотря на неспешную манеру речи собеседника, у него закружилась голова: так резко начался этот доклад и столько посыпалось фактов и цифр – будто с листа читали.

– Вы что же, и в Шлиссельбург успели съездить? – Алексей закрыл за собой дверь.

– Съездил, это ведь недалеко. Удалось все уложить в один день. – Докладчика его оторопь нимало не смутила. Он преспокойно уселся в кресло и продолжил: – Что касается этого единственного сбывшегося пророчества, которое я упомянул, его сделал некий монах Авель. В год...

– Вы все это сделали в один день?

Светлые глаза встретили его изумление полным равнодушием.

– По распоряжению его высочества мне дали доступ к тюремным книгам и камерам заключенных. Это все можно было бы сделать и быстрее, если бы не пришлось тратить время на дорогу. Позвольте мне вернуться к монаху Авелю. Опуская ненужные детали биографии, которые вы найдете в моих записях, он попал в крепость за предсказание, сделанное императрице Екатерине. Оно звучало так. «В умирающем свете начнется царствие твое и во тьме закончится. Ты будешь править тридцать четыре года и вознесешься выше всех, но умрешь, низвергнутая рукою беса».

У Алексея кровь застыла в жилах. Никто не знал, что на самом деле произошло далекой ночью девяносто шестого года. Даже император и цесаревич не пожелали знать, хотя, конечно, догадывались. Он уставился на докладчика, но с тем же успехом мог пытаться прожечь взглядом стену – ничто не прорывалось сквозь скорлупу равнодушия, окружавшую этого странного светлоглазого человека.

– Насколько я могу судить, – продолжил тот, – все здесь фактологически верно. Ее величество в самом деле можно считать вознесшейся невероятно высоко, и на пике своего могущества она погибла при нападении бесов. Но больше всего в достоверности этого пророчества убеждают, конечно, точно указанные тридцать четыре года ее царствования. Первая фраза довольно абстрактна, но если трактовать тьму как все тех же бесов, а умирающий свет – как гибель его величества Петра Федоровича, все сходится и здесь.

Алексей тяжело сглотнул.

– И что этот монах? Оставил он еще какие-то пророчества?

– Да, и изрядно. Но, к сожалению, все тетради, куда он записывал свои предречения, были сожжены по приказу покойной императрицы. Если хотите что-то узнать, придется допрашивать лично. Он в своем уме, насколько это возможно, однако мне сказал, что говорить готов только с государем. Вот и весь доклад.

Алексей тупо уставился на стопку бумаг, взгроможденную на невысокий столик перед креслом. То ли необычный предмет изысканий, то ли странные манеры собеседника совершенно сбили его с толку. Все же он отметил:

– Если вы во всех делах так скоро работаете, вам нельзя плесневеть на низших должностях в канцелярии. Вы...

– Не беспокойтесь, – быстро прервал его собеседник. – Я давно уже не, хм, «плесневею». Сейчас я нахожусь в чине статского советника.

Алексей поперхнулся. Статский советник?! Александр отправил ловить тени на стене статского советника?! Это был пятый чин в гражданской службе – всего три прыжка до Ростопчина, упорно стремившегося стать тем, чем был князь Безбородко до своей страшной кончины. Алексей и себя бы обругал, да только как тут догадаешься? Этот невзрачный человечек, моложе даже, чем он сам, и – статский советник?

– Прошу прощения, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Кажется, произошло недоразумение. Я просил его высочество порекомендовать мне кого-то, кто не обременен серьезными обязанностями.

– Я так и понял, – невозмутимо откликнулся сановник. – В этой ошибке нет ничего удивительного – мы с его высочеством столкнулись случайно, и он никак не мог предполагать, что за три года из простого секретаря я дойду до моего нынешнего положения. Только при его величестве стало возможным сделать такую головокружительную карьеру с таким головокружительно невыгодным происхождением, как у меня. Да и я сам ничего не сказал его высочеству – мне стало интересно. Ваш вопрос, видите ли, в некотором роде пересекается с моим старым увлечением.

– Старым увлечением?

– Поиском тайного смысла, – снова – без выражения, так, что и не поймешь, шутка это или нет.

Алексей нахмурился:

– Вы что, масон?

Впервые на губах статского советника мелькнула улыбка.

– Нет, что вы. Я священник. Правда, неудавшийся. Но в Александро-Невской семинарии нас учили многому, и еще больше могли почерпнуть те, кто не чурался проводить ночи в обнимку с книгами. Меня всегда привлекала идея, что разгадку будущего можно найти в настоящем. Согласитесь, это был бы самый верный способ избежать огромного числа трагедий.

Алексей, дичившийся любой эзотерики, кроме той, с которой приходилось сталкиваться лицом к лицу, обнаружил, что слушает с жадным вниманием.

– И что же? Нашли вы ответы?

– Ответы я нашел, но их оказалось так много, что установить, какие из них вернее других, оказалось невозможно. После этого я решил, что гражданская служба мне больше по душе.

– Как тут может быть много ответов? – не понял Алексей. – Будущее или можно предсказать, или нет.

– Ну вот например. – Аккуратная белая рука легла на бумаги. – У нас есть один пророк, который сказал истину, и двадцать три, которые ошиблись. Значит ли это, что только один из них обладал пророческим даром? Или, может быть, они все видели будущее, но разное? Может быть, наш мир – повозка, несущаяся по сети дорог и лишь по счастливой для монаха Авеля случайности свернувшая в ту колею, которую видел он? Сможет ли он повторить свой успех, и если да, будет это снова удачей или же умением? В конце концов, можно ли предотвратить предсказанное или, по излюбленным сюжетам греческих трагедий, пытаясь переменить судьбу, мы лишь приводим в движение механизм ее действия? Таких вопросов очень много, граф, и у каждой страны и культуры, даже у каждого автора, находится своя версия.

Алексей потряс головой. От одних только мыслей об этом у него засвербило в висках.

– А по существу вы что-нибудь сказать можете? Есть ли какие-то обстоятельства, при которых пророчества скорее сбываются, чем нет?

– Конечно. Большие трагедии относятся к таким. Хотя, опять же, возникает путаница, когда намеки на произошедшее притягивают буквально за уши или пытаются вписать постфактум. Но я заметил кое-что интересное. Особенную пророческую активность замечают на рубеже веков.

– На рубеже веков? – звучало красиво, а потому вызывало сомнения. – Бред какой-то. Летоисчисление ведь придумано людьми. До крещения Руси мы вели его по-другому.

– Так ведь и пророчества делаются людьми и о людях, – возразил статский советник. – Даже бесы – всего лишь порождения людских пороков. Не было бы нас – не было бы их. Разве удивительно, что на рубеже веков истончается и грань между двумя мирами? Это, можно сказать, научный факт. Я думаю, именно поэтому с вашими больными сейчас происходит то, что происходит. Ткань мироздания так прохудилась, что тьма захватывает мысли и тела тех, кому они уже неподвластны. И шепчет то, что ей угодно, чтобы мы услышали. Возможно, тот огромный разлом повредил грань между мирами так, что в Петербург тьме проникнуть легче всего. К тому же ни для кого не секрет, что кладбища, поля сражений и места крупных трагедий привлекают бесов больше всего, а Петербург сейчас – и то, и другое, и третье. Но время идет, опасные рубежи остаются позади, и жизнь продолжается.

Алексей уцепился за эту мысль.

– Выходит, нам только и нужно, что пережить этот Новый год, и больше никаких разломов и странных болезней?

– Я не могу этого знать, и вы не можете. – Его собеседник лениво и как-то по-кошачьи потянулся. Неторопливо поднялся на ноги. – Но я в некотором роде оптимист, так что предпочитаю верить в это. Благодарю вас за приятную беседу, граф. Теперь я должен откланяться. Если у вас возникнут другие вопросы подобного характера, не стесняйтесь обращаться ко мне. Может быть, точных ответов я вам и не дам, но всегда смогу подбросить пищу для размышлений.

«Это-то и страшно».

Алексей давно разобрался, как вести себя с теми, кто считает себя умнее его. Но он понятия не имел, что делать с людьми, которые в самом деле мыслили на недоступном для него уровне. Вопросов от таких разговоров всегда оставалось больше, чем ответов.

– Благодарю вас. Я...

Статский советник уже махал ему рукой с порога – мол, не стоит благодарностей. Полсекунды, и дверь за ним закрылась. Алексея такая поспешность не оскорбила: он любил, когда люди знали цену своему и чужому времени. Правда, он так и не успел спросить у чудака его имя, но, уж конечно, с таким педантичным складом ума тот не мог забыть подписать свой отчет. Подхватив бумаги со стола и отыскав последнюю страницу, Алексей обратился к подписи:

«Составлено статским советником М. М. Сперанским».

Никакого титула – а впрочем, он же сам признался, что происхождением не вышел. Да, при Екатерине сидеть бы ему вечно в секретарях...

Алексей вздохнул и, не позволяя себе откладывать дело в долгий ящик, уселся в кресло и принялся читать отчет с самого начала.

Глава 10

Монах Авель

Записка Сперанского была составлена ясно и последовательно, но материи, о которых в ней говорилось, были столь далеки от привычного и понятного, что пришлось перечитать ее несколько раз, чтобы точно ничего не упустить. Алексей быстрее осилил бы десять таких отчетов по своей части. Когда инспектируешь пушки и бесогонские отряды, не нужно ломать голову над тысячей вероятностей: они или в исправном состоянии, или нет. А вот уместить в голове все то, о чем болтал и писал сделавшийся статским советником недосвященник, – задача, требовавшая совсем другого склада ума.

Только убедившись, что больше уже ничего из отчета не выжмет, Алексей направился к императору. Солнце клонилось к горизонту, торжественная часть дня закончилась, так что, конечно, государь был в своем кабинете – работал. Точнее, как убедился Алексей, подойдя к открытой двери, обсуждал что-то с Ростопчиным.

– ...достаточно далеко и в меру почетно. По-моему, лучший выбор.

– Сардинский так Сардинский. – Император расчеркнул подпись и протянул бумагу Ростопчину. – Передайте ему сегодня же. Никаких отсрочек – к завтрашнему полудню его здесь быть не должно. Алексей Андреевич, заходите.

Алексей посторонился, пропуская Ростопчина, и занял его место напротив императорского стола. Император выслушал его доклад внимательно, но не отвлекаясь от своих бумаг. Только заслышав имя монаха Авеля, он вскинул взгляд.

– А, этот. Я помню, о нем говорили. Так он что же, еще жив?

– Похоже, даже в здравом уме. Только говорить ни с кем, кроме вашего величества, не хочет.

– Ишь какой разборчивый. Ладно же. – Император отложил перо и помассировал затекшую шею. – Чем только не приходится заниматься на троне... Давайте нанесем ему визит.

Шпиль Петропавловского собора сверкал, отражая пламя закатывающегося солнца. Речной ветер бил в лицо, хлопал полами мундира, завывал в арках, прорубленных сквозь толщу каменных стен. Караульные, завидев его величество в сопровождении одного-единственного угрюмого спутника, старательно прятали удивление. Император, не находя поводов для упрека, одобрительно кивал.

Коридоры тюрьмы встретили их промозглой сыростью. Здесь царила вечная осень – одного вида рыдающей влагой каменной кладки, пропитанной отчаянием заключенных, хватало, чтобы изничтожить даже память о майском солнце. Тяжелые двери сумрачными надгробиями отделяли камеры от коридора.

Комендант крепости, не предупрежденный о визите, всю дорогу суетился вокруг и сыпал извинениями за то, что ничего не было подготовлено для торжественной встречи. Император с досадой отмахивался:

– Сотню раз уже говорил, не нужно ничего готовить к моим визитам. Мне в десять раз полезнее увидеть, как все на самом деле обстоит. Нечего мне потемкинские деревни под нос совать.

Нужная им камера оказалась одной из последних в длинном коридоре. Дверь уже была приоткрыта, у порога и внутри выстроились бдительные стражники, но император, лишь увидев их, замахал руками:

– Уберите их. Я хочу говорить с узником без лишних ушей.

– Но, ваше величество, – запротестовал комендант, – он ведь даже не скован! А ну как набросится?

Император фыркнул.

– Что мне, иссохшего старца бояться? Набросится, так Алексей Андреевич его мигом приструнит.

Комендант испуганно глянул на Алексея. Тот сурово нахмурился, выказывая полную готовность приструнить не только арестанта, но и излишне назойливого коменданта. Охрана послушно высыпалась за порог и встала на почтительном расстоянии от двери.

Одиночная камера мало отличалась от коридора: те же сырость и мрак. Единственным источником света было маленькое зарешеченное окошко под потолком, сквозь которое проскальзывали последние отблески вечера. На узкой койке, от одного взгляда на которую начинало ломить спину, сидел старик с грязной всклокоченной бородой и затянутыми белой мутью глазами. Заслышав легкую поступь императора, он вскинул голову и втянул воздух своим похожим на совиный клюв носом.

– А, ваше величество! – Тонкая улыбка прорезалась сквозь седые колтуны. Голос старика скрипел, как несмазанные петли. – Я уж не чаял вас увидеть.

Алексей затворил дверь, отрезая звуки из коридора. Как же, наверное, ужасно годами сидеть в этой глухой тишине – будто заживо в гроб положили...

– Как же не чаяли? – Серые глаза императора неотрывно следили за монахом, ловя мельчайшие выражения на морщинистом лице. – Я думал, вы видите будущее.

Старик хрипло рассмеялся.

– Если бы я предвидел каждую грядущую минуту, то не оказался бы в этой камере. – Он повернул лицо к Алексею и снова принюхался. – Кто это с вами? Пахнет скверно.

Алексей растерянно понюхал отворот своего мундира. Обычное сукно со слабой примесью порохового дыма. Что старик там учуял?

Император покосился на него с усмешкой.

– Пожалуйста, не смущайте моего спутника и не смущайтесь его сами. Нашей беседе он не помешает. Зачем вы хотели меня видеть?

– Затем же, зачем ваше величество хотели видеть меня. – Старик медленно качнулся вперед. – Чтобы я прочел вашу судьбу.

– Вы полагаете, я здесь за этим? А если я скажу, что не верю в пророчества?

Из-за сморщенных губ показался частокол гнилых зубов.

– Вы соврете. Иначе вашего величества бы здесь не было.

Алексей поджал губы. Позволять себе так говорить с императором... Что он, совсем страх потерял? А впрочем, может, Алексей и сам бы вел себя не лучше после стольких лет в этой глухой тишине, впитывающей слова и крики как губка. Тут и эшафот завидной участью покажется.

Император не ответил, и монах распоясался только больше:

– Все властители таковы. Вы клеймите нас безумцами и хороните под толщей каменных сводов, но страх перед туманом грядущего столь велик, что вы не можете устоять перед соблазном заглянуть в будущее хоть одним глазком.

– Меня самого слишком часто называют безумцем, чтобы я разбрасывался этим словом без разбору, – сухо возразил император. – Пока вы рискуете лишь тем, что я за вашу дерзость велю отправить вас в карцер.

– Ах, вижу у вас нрав вашей матушки. – Седая голова завертелась, будто силясь провернуться вокруг своей оси. – Когда я сказал ей, что предвидел кончину вашего батюшки, она смеялась, но когда я предрек взлет и падение ей, она велела высечь меня и бросить догнивать в это безотрадное узилище. Такова монаршья благодарность, и такова участь пророков.

– Если ее величество отправила вас в крепость лишь за то, что вы предсказали ей смерть, то она глупа. Всех нас в конце пути ждет могила. – Император сузил глаза. – Но если вы и с ней говорили в том же тоне, я ее не осуждаю.

Так этот безумец и впрямь договорится до карцера, а то и до плетей...

Словно почуяв беду, старик сдал назад. Запрокинув голову, он послал в потолок кривую улыбку и проскрежетал:

– Вы должны простить старика, ваше величество. За долгие годы в этой сырой камере мой язык заржавел так же, как мои кости. Не ждите, что я смогу расточать перед вами медовые речи, для этого у вас есть придворные. Я могу сказать вам лишь правду – холодную и честную, как железо.

– Ну так говорите, – приказал император. – Что вы видите в моем будущем?

Старик снова опустил голову. Желтая с черными провалами улыбка, торчащие грязными клочьями волосы, слепой взгляд затуманенных глаз – все это наполняло душу зловещим трепетом. Пальцы сами потянулись к спрятанному под мундиром образку.

Старик моргнул, и с его губ слетело лишь одно слово:

– Смерть.

Император побледнел, но не шелохнулся. Его губы искривила насмешливая улыбка.

– Невелико предсказание. Я только что сказал: она приходит за всеми.

– Вы смеетесь. – Старик потряс головой. – Но ведь все равно боитесь. Чувствуете, как тьма все плотнее смыкает вокруг вас свои когти. Чувствуете ледяное дыхание смерти на своем затылке. Чувствуете... – Он вдруг задохнулся и зашелся в приступе мокрого кашля.

Алексей подался вперед, пристально вглядываясь в молочную белизну за седыми ресницами – не наползет ли мгла? Но приступ прошел, а в золотистых лучах гаснущего солнца не мелькнуло ни одной тени.

– Только дурак не боится смерти, – отрезал император, скрестив руки на груди. Пальцы в белых перчатках с силой врезались в темно-зеленое сукно мундира. – И только дурак не знает, что я окружен тьмой. Бороться с ней – моя работа. Ярмарочные шарлатаны гадают удачнее, чем вы.

Старик снова закачался – вперед-назад, вперед-назад, как птица на слишком тонкой ветке. Койка под ним скрипела и скрежетала. Сморщенные босые ступни влажно топтались на ледяном полу.

– Да, вы боретесь с тьмой. Все боретесь и боретесь, все пытаетесь вычерпать море дырявым башмаком. Но не туда вы смотрите, ваше величество. Тьма ненавидит вас, вы ей мешаете, но совсем по другим причинам, и бояться вам нужно не ее. Вас убьют не бесы. – Старик шмыгнул носом, то ли всхлипывая, то ли смеясь. – Вас убьют те, кому вы доверяете.

Глаза императора превратились в две стылые щели.

– Кто? Назовите мне имена, или все ваши пророчества и яйца выеденного не стоят!

Но старик только затрясся в беззвучном хохоте, мотая плешивой головой.

– Что вам с имен? Не одни, так другие. Вы сами загнали себя в западню, своими руками сложили погребальный костер. Одна искра – и все взорвется. Ну до чего же вы все одинаковые, несчастные коронованные гордецы!

Побелев от ярости, император вихрем пронесся к двери. Грянул ей об стену. Стражники в коридоре испуганно отшатнулись.

– Допросить его! Узнайте, кто научил его тому, что он сказал! Пусть признается, говорил ли с ним кто-то о нынешнем положении дел, и пусть признается, правда ли он пророк или просто обычный смутьян. Шевелитесь!

Алексей не двинулся с места. Он тщился выискать на иссеченном временем лице признаки лжи и коварства, но находил лишь мрачное торжество. Сердце колотилось в горле, попеременно накатывали то страх, то ярость. Черная гниль вскипала в венах.

– Это ложь, – прошипел Алексей, не обращая внимания на ввалившихся в камеру стражников. – Этого никогда не будет, слышишь, ты, пустоголовый черт? Я этого не допущу!

Слепые глаза обратились к нему, и старик вдруг позеленел.

– Темно, – проскрипел он жалобно. – О господи, как темно. Я... я ничего не вижу. Уберите его! Уберите!

Старик вскочил с койки, метнулся к порогу. Стражники перехватили его, в считаные секунды скрутили так, что старик завизжал, отчаянно брыкаясь.

– Темно! Темно! Темно!

– Да закрой же ты рот, юродивый! – Здоровый детина в мундире встряхнул старика, как куклу. – Его величество смотрит!

– Я ничего не вижу! – снова проныл монах. – Уведите меня, уведите меня скорее!

Стражники переглянулись и потащили обезумевшего старца мимо за́мершего в коридоре императора. Лицо у того застыло белой маской, глаза метали молнии. Примчавшийся на шум комендант снова рассыпался в извинениях. Не глядя на него, император махнул рукой Алексею:

– Уходим.

Монаха Авеля уволокли на допрос. Последнее эхо его воплей затерялось в стылых коридорах, но Алексей по-прежнему с трудом удерживался от того, чтобы не броситься к выходу бегом.

Небо снаружи уже окрасилось темно-голубым. Наступила светлая петербургская ночь. Император шагал так быстро, что Алексей едва за ним поспевал. В считаные минуты Заячий остров остался позади. Бесстрашно бросившись в объятия яростного ветра, император застучал сапогами по набережной. Здесь не было ни души, только фонари горели бледно-оранжевыми огнями да Нева плескалась далеко внизу. Потом император вдруг свернул в тень между домов, но, не пройдя и нескольких улиц, замер, сжимая кулаки.

– Старик безумен, – процедил он, едва разжимая губы. – Только время зря потеряли. Уж на что я редко это говорю, но здесь моя мать была совершенно права.

– Вы ему не верите, – у Алексея отлегло от сердца.

– Конечно, не верю, – фыркнул император. – Если прислушиваться к бредням каждого юродивого, они такого наплетут, что Шекспир позавидует. Одержимым бесами и то веры больше. «Те, кому я доверяю»? Какой вздор!

Алексей проглотил просящийся на язык вопрос: вздор потому, что в этих людях нет причин сомневаться, или потому, что таких людей нет?

Но император прочел его мысли и без слов. Он рассмеялся, и этот сумрачный смех эхом отразился от глухих каменных стен.

– Нет, ты меня никогда не предашь, – прозвучал тихий, тише шелеста волн, шепот. – Ты мне обещал и свои обещания держишь. Так ведь?

Под его пронизывающим взглядом Алексею сделалось одновременно холодно и жарко. Хотя император был намного ниже, Алексею всегда казалось, что тот возвышается над ним, как статуя, вознесенный своей царственностью. Но сейчас во взгляде его величества к ледяной притязательности примешивалась и по-детски требовательная мольба – именно это поразило Алексея до глубины души. Неужели его величеству так важно услышать то, что Алексей говорил уже десятки раз?

– Вы сами знаете, – пробормотал он, почему-то смутившись. – Для меня ничего нет важнее, чем быть вашим верным слугой.

Мраморная маска смягчилась.

– Хорошо. Я не сомневался.

Зачем же тогда спрашивал?..

Взгляд императора обратился к нему за спину – и застыл. Серые глаза изумленно расширились.

Алексей резко обернулся. Он не слышал ни шагов, ни цокота копыт, а бесов отгоняла его мрачная сила, поэтому он изумился не меньше, увидев в голубой ночи одинокий силуэт, застывший меж двух домов. Это был высокий мужчина в темно-зеленом мундире с красными отворотами, но не того покроя, какой носили нынче военные. Темные волнистые волосы падали ему на плечи и закрывали лицо, но Алексей успел заметить мрачный проблеск глаз, прежде чем незнакомец стремительно скрылся за домом.

Забряцали шпоры – император рванулся за скрывшимся человеком так, будто за ним погналась смерть. Алексей бросился следом, но еще прежде, чем они вырвались из объятий домов, уже знал, что увидит: пустую набережную.

Император замер у парапета, дыша тяжело и рвано. Прилившая к щекам кровь залила его лицо ярким румянцем.

– Ты это видел? – спросил он подрагивающим голосом.

– Да, ваше величество. – Алексей не был уверен, что именно, но он определенно видел что-то. Пока это что-то не растворилось без следа.

– Видно, мир окончательно сошел с ума, – пробормотал император, вытирая пот со лба. Налетевший порыв ветра встрепал его напудренные волосы и чуть не сорвал шляпу. – Что ж. Лучше мир, чем я.

Несмотря на слова императора и собственное заключение, что монах Авель никакой не пророк, а всего-навсего полоумный старик, мысль о том, чтобы оставить его величество одного, наполняла Алексея безотчетным трепетом. Глупость, конечно, – не может же он дежурить под дверью в покои императора круглые сутки, как сторожевой пес. Да и разве осмелится кто-то напасть на государя в его собственном дворце? Прежде такое случалось сплошь и рядом, но то было время хаоса. Разве не потратили они предыдущие три года на то, чтобы навести порядок в этой проклятой стране? Солдаты боготворят своего императора, а офицеры, вечный источник смуты, запуганы и вышколены так, что пикнуть боятся. И все равно – в ушах эхом стоял зловещий скрип:

«Вы сами загнали себя в западню, своими руками сложили погребальный костер».

Так Алексей, сам не зная зачем, дошел с императором до самой приемной. И пожалел об этом, как только увидел в одном из кресел Александра.

Тот, завидев их, вскочил, но не успел и слова сказать, как помрачневший император уже отмахивался:

– Я знаю, зачем вы здесь. Не трудитесь.

– Но ваше величество! – Чтобы не видеть лихорадочный блеск в глазах Александра, Алексей принялся разглядывать ковер. – Я не понимаю, почему...

– Не понимаете? Правда?

Пылкая речь Александра захлебнулась на полуслове. Несколько секунд он молчал, потом упавшим голосом проговорил:

– Вы не можете всерьез верить этим слухам.

– А, уже и слухи поползли? Тогда я делаю вашему высочеству еще большее одолжение.

– Но это неправда! – в голосе Александра зазвенело такое отчаяние, что у Алексея сжалось сердце. Он понятия не имел, о чем речь, но в голову уже закрадывались самые страшные подозрения.

– Послушайте, Александр. – Император так редко обращался к сыну по имени, что Алексей невольно вскинул взгляд. И удивился еще больше, заметив на его лице не обычное раздражение, а... жалость? – Если вы вправду верите в то, что говорите, тем лучше для вас. Считайте, что я несправедлив или слишком боюсь слухов, которых, поверьте мне, станет только больше, если ничего не предпринять. Но я спасаю вас и всю нашу семью от скандала. Заметьте, я выбрал самый тихий и деликатный способ, который никому не навредит, кроме, разве что, вашего самолюбия. Так что прекратите спорить и идите спать. Все уже решено.

Учитывая, что произошло этим вечером, Александр выбрал худшее время, чтобы о чем-то просить. Алексей уже был поражен проявленным императором терпением и поморщился, увидев, как Александр открыл рот, чтобы заспорить. Однако тот, или заметив его гримасу, или все же позволив благоразумию взять верх, так ничего и не сказал. Просто остался стоять, бледный и несчастный.

– Идите спать, – повторил император. – Вы ничего уже не измените.

Алексей растерянно проводил поникшего цесаревича взглядом. Напольные часы пробили час ночи. Приемную освещали лишь несколько свечей, и густые глубокие тени, залегшие на лице императора, состарили его на добрый десяток лет.

– Страшно, до чего затасканы некоторые сюжеты, – произнес он глухо. – Иной раз кажется, что жизнь – это колесо. Всех нас рано или поздно перемелют одни и те же спицы.

Алексей держал за правило не задавать лишних вопросов, но беспокойство слишком болезненно вгрызлось в желудок.

– О чем вы сейчас говорили?

Император обернулся, и Алексей напрягся, опасаясь, что переступил черту. Однако во взгляде императора не было гнева.

– Если бы я не знал вас обоих так хорошо, то решил бы, что вы сговорились. – Он невесело усмехнулся. – Мы говорили об отправке князя Чарторыйского послом к сардинскому двору.

Алексей сразу вспомнил обрывок разговора с Ростопчиным, свидетелем которого сегодня стал. Но потребовалось еще полминуты, чтобы он сшил его воедино с другим обрывком: воспоминанием о елозящей на руках священника темненькой девочке и тихом вопросе императора к воспитательнице великих княжон: «Видали вы когда-нибудь, чтобы у блондина и блондинки родился такой темненький младенец?»

Алексей похолодел. В отличие от белокурого голубоглазого Александра, у Чарторыйского глаза и волосы были темными. И как адъютант и лучший друг цесаревича он проводил и с ним, и с его супругой уйму времени.

Но разве это что-то доказывает? Дети ведь далеко не всегда рождаются копиями родителей...

У Алексея вырвалось:

– Разве это возможно? Князь Чарторыйский самый близкий друг его высочества... – Даже если неприятно было осознавать, что эта честь принадлежит не ему, даже если высокомерный поляк вызывал у Алексея только раздражение... Нет, такого просто не может быть.

– Да, – согласился император. – Только поэтому я верю, что Александр и впрямь может не догадываться. У меня тоже был самый близкий друг, и я тоже до последнего не верил.

Алексей уставился на него с ужасом. Не мог же его величество говорить о князе Куракине и...

– Нет-нет, – быстро сказал император, угадав его мысли. – Я был женат дважды, помнишь?

Алексей ничего не знал о первой супруге императора, кроме того, что та умерла родами вскоре после замужества. История была такая давняя, что ему в те годы не исполнилось и десяти и он лишь в самых смутных чертах знал, что где-то там, в северной столице, существует императрица и ее отвергнутый наследник.

– Ее звали Наталья Алексеевна. – Черты императора сложились в полупечальную-полунасмешливую гримасу. – Никогда прежде и никогда после я ни в кого не был так влюблен. Это страшно, Алексей Андреевич. Такие сильные чувства делают с рассудком жуткие вещи – как будто вся жизнь превращается в золотистую лихорадочную грезу. Когда любишь не просто женщину, но каждое ее слово, каждые ее жест и улыбку; каждую книгу, или сонату, или цветы, которые любит она. Это были единственные два года моей взрослой жизни, когда меня не волновали ни украденный трон, ни насмешки матушкиных фаворитов, ни даже тень моего несчастного отца.

В горле встал ком. Алексей уже знал, что эта история хорошо не закончится, и часть него не хотела даже слушать. Другая – трепетала от того, что император поверял ему эти сокровенные воспоминания.

– Что мне могло быть за дело до всей этой обыденной грязи, когда у меня была моя обожаемая супруга, наш веселый маленький двор и друг, способный развеять самую гнетущую из моих тревог, самую тоскливую мою меланхолию? Граф Разумовский был блестящий молодой человек, такой любезный и остроумный, такой веселый кутежник, что и князю Куракину дал бы фору. Я однажды написал ему, что он излечил мою душу от всей больной подозрительности, гноившейся там с самого моего детства. И это было правдой – до поры. – Император покривил губы. – Можешь себе представить, как я был счастлив, когда ко всему этому Наталья Алексеевна объявила, что носит моего ребенка. И можешь себе представить... – Он поморщился, будто пытаясь проглотить что-то вставшее поперек горла. – Можешь себе представить, что я чувствовал, когда лекари не смогли спасти ни ее, ни девочку. Вот тогда я и правда едва не помешался.

Никогда еще Алексею так не хотелось, чтобы неодолимая бездна, лежащая между ними, как между слугой и господином, исчезла хотя бы на мгновение. Даже если и существовали слова, не прозвучавшие бы бестолково и неуместно, он не мог их сказать. Будь здесь Нелидова или Мария Федоровна, да даже Куракин – кто угодно, достаточно близкий, чтобы взять этого усталого несчастного человека за руку и утешить ласковым словом, – может, из его взгляда ушел бы этот болезненный надлом. Алексей же мог только стоять и слушать, как в истончившемся голосе звенит бьющийся хрусталь.

– Потом ходили разные слухи. Кто-то говорил, что это ее величество не позволила лекарям сделать свою работу. Кто-то полагал даже, что она свою невестку и отравила. Но тогда ничто из этого не имело для меня значения. Я так глубоко погрузился в свое горе, что весь мир перестал для меня существовать. Но моя любезная матушка, конечно, нашла способ меня утешить, – говоря о покойной императрице, император часто язвил и злился, но сейчас его слова сочились таким кипучим ядом, что у Алексея свело скулы. – Она принесла мне письма из опечатанных бумаг моей жены – письма, из которых ясно следовало, что та изменяла мне с графом Разумовским, – и велела мне прекратить убиваться.

Натужный смешок упал в тишину, будто камень – в глухой колодец. Алексея передернуло. Каждый раз, когда ему казалось, что он уже все знает о бездушии венценосной покойницы, открывались новые бездны ее бессердечия.

«Она мертва, – подумал он с дрожью. – Видит бог, так лучше для всех».

Так почему в кошмарах ему все еще приходили ее полные животного ужаса глаза?

– Это бесчеловечно, – сказал Алексей тихо. Хотя кому бы уж заикаться о человечности... – Это было бы бесчеловечно, даже не будь она вашей матерью.

– Бесчеловечно? – император покачал головой. – Напротив. Такую изощренную жестокость только среди людей и встретишь. И все повторяется – из века в век одно и то же. Поневоле начинаешь презирать всех людей без разбора и от всех ждать худшего. Но все равно – соблазн поверить так часто пересиливает страх обжечься... – он помрачнел. – Если Александр так ничего и не понял, то мне за него страшно. Но если он знал, то это еще страшнее. Только моя мать могла научить его закрывать глаза на такое. Это при ее дворе «честь» и «гордость» стали словами пустыми и смешными, и она сделала все, чтобы привить эту страшную мысль моим сыновьям.

– Я не верю, что он знал, – пробормотал Алексей. – Вы же его знаете, он совсем еще ребенок.

– Нет, Алексей Андреевич, – император со вздохом отвернулся к окну. – Он уже не ребенок. И я совсем не уверен, что его знаю.

Алексей взглянул на его размытое отражение, и сердце снова сжалось от жалости. После того, что император рассказал, разве удивительно, что даже родного сына он подозревал в лукавстве и двуличии? Как же зудит, должно быть, эта глубокая незаживающая рана...

Алексей тихо спросил:

– А что будет с девочкой?

– А что будет с девочкой? – рассеянно откликнулся император. – Выйдет замуж за какого-нибудь принца или герцога. Слава богу, что родился не мальчик. Последний раз, когда у нас на троне сидел польский царевич, добра это никому не принесло.

Глава 11

Молотки и гвозди

Над мутными бирюзовыми волнами носились чайки, разрывая просоленный воздух пронзительными криками. Их резкие голоса мешались со скрипом мачт, хлопаньем парусов и тяжелым топотом работников порта, забивавших трюмы ценной поклажей. Скользящее за горизонт солнце подкрашивало колышущуюся на волнах пену бронзой. Ветер рвал из рук трепещущие бумаги, и, хотя наблюдать за погрузкой судов было едва ли не скучнейшей обязанностью помощника унтер-экипажмейстера, в такие теплые золотые вечера даже шепот демонов уступал место беспричинному веселью.

Деревянная пристань гудела и плавно покачивалась под ногами. В вяло колышащихся волнах тенью мерцало отражение, покоцанное рябью и искаженное непостоянством воды. В старых сказках вампиры и демоны отражений не имели, но он ходил среди людей, неотличимый от них. Он отстаивал службы в их церквях, учился в их университетах, работал в их адмиралтействах. И, пока солнце светило в небе, только навязчивый шепот в ушах служил напоминанием: «Ты другой».

– Пошевеливайтесь! – крикнул он замешкавшимся у трапа матросам. – Чтобы до захода солнца закончили!

Этим он заслужил пару угрюмых взглядов. Рослым бородатым детинам не нравилось, когда ими командовал зеленый юнец, но пререкаться они не смели и поклажу поволокли быстрее.

Вдруг в груди затрепетало. Точно охотничий пес, почуявший добычу, он обернулся к зданию адмиралтейства – как раз вовремя, чтобы увидеть выходящую оттуда парочку. Один был Корнелиус Крюйс, его начальник, прожженный морской волк с тяжелым обветренным лицом. В Крюйсе бросались в глаза две вещи: великанский рост и бьющая ключом энергия. Но и то и другое меркло рядом с его спутником – темноволосым здоровяком, в размашистых движениях которого сквозило столько силы, что, казалось, сам воздух расступается перед ним.

Он давно уже приметил этого чужестранца. Тот, куда бы ни совался, разводил кипучую деятельность: то смолил днище корабля, то карабкался, будто огромная обезьяна, по мачте, чтобы обозреть доки с высоты вороньего гнезда, то мотал канаты, то размахивал топором, грозя зарубить какого-нибудь несчастного недотепу... Голос у него был что громовой горн, смех – и того громче. А хохотал он много, особенно когда выпивал вместе с матросами. В глаза его величали «капитан Петр», за спиной – «этот чудила». Но сколько бы он ни братался с простыми работягами, сколько бы ни рядился в незатейливую плотницкую одежду, только дурак принял бы его за обычного смертного. Обычные люди не расхаживают так, будто все на свете принадлежит им. Обычные люди не глядят вокруг себя так, будто во все стороны, до самого горизонта, простирается карта, на которой нужно поставить разметки, где вступить в схватку, где возвести крепость, а где подписать мирный договор и высосать из нового союза все соки.

И самое главное – обычные люди не горят изнутри.

Солнце неумолимо соскальзывало в объятия волн, но угасающий свет, такой приветливый, такой ласковый минуту назад, его больше не интересовал. Он мог смотреть только на этого человека, сплетенного из белого пламени. Демоны в груди ныли, требуя броситься сломя голову на этот манящий разрушительный зов. Броситься и сгореть.

Он поймал взгляд чужестранца и улыбнулся одними губами. Крюйс говорил что-то, кивая на своего молодого помощника, но за плеском волн и руганью матросов даже его нечеловеческий слух не мог разобрать ни слова. Чужеземец кивнул и размашистым шагом направился к нему.

Он насторожился. Крюйс один знал обстоятельства его спешного бегства в Голландию. Узнай кто правду, это ему не повредит – здесь, вдали от когтей родного правосудия, он в безопасности, – но все равно предпочел бы оставить подробности своего бегства между собой и благоволившим ему стариком.

Однако тревога меркла рядом с натяжением потаенных струн души, которые он никогда не умел подчинять своей воле. Азарт, любопытство, жажда жизни – все звенело и требовало к себе внимания. Он сделал вид, что снова занят наблюдением за погрузкой, а сам искоса смотрел, как к нему приближается великан с волевым лицом, и с трудом сдерживал улыбку.

Сегодня чужеземец был в простецкой холщовой рубахе: распахнут ворот, рукава закатаны по локоть, обнажая крепкие жилистые предплечья. В руке он держал молоток.

И он, и чужеземец оба были темноволосые и темноглазые, но в остальном трудно было найти двух более непохожих людей. Там, где у него был мягкий подбородок, у чужеземца выпирала волевая челюсть, там, где у него были коротковатый нос и еще по-детски округлые щеки, у чужеземца торчали грозный клюв и остро вытесанные скулы. Он привык лгать и увертываться, прячась за масками или в темноте, угнездившейся в его душе. Из чужеземца все рвалось наружу, горячо и яростно, как шторм или горная лавина. И, как любое стихийное бедствие, это неприкрытое буйство завораживало.

Только подпустив этот шторм на расстояние нескольких шагов, он повернул к нему голову.

– Чем могу быть вам полезен, господин... – он постарался припомнить, как иноземец величал себя сам. С непривычки чужестранная фамилия шла на язык неохотно. – Михайлов?

Тот будто и не заметил насмешливого тона. Черные глаза разглядывали его с живым любопытством.

– Мне сказали, ты парень способный, – чужеземец заговорил по-немецки, а не по-голландски – то ли намекал на то, что что-то знает, то ли пытался проявить учтивость. А может, просто хотел пощеголять познаниями в языках.

После нескольких лет в Йенском университете он и сам был полиглотом, но русского, чтобы ответить той же любезностью, не знал, так что тоже перепрыгнул на родной немецкий:

– А на что вам способные люди? Вы, кажется, и сами все умеете. – Он перевел ехидный взгляд на молоток в руке чужеземца: – Хотите, чтобы я помог вам сколотить еще один корабль?

И опять этот человек продолжил держать себя так, будто собеседник лебезил да рассыпался в любезностях, а не потешался над его неумелым маскарадом.

– Корабль я и сам себе сколочу, – ответил чужеземец пренебрежительно. – Нет. Теперь я хочу сколотить империю.

В груди снова затрепетало. Империя. Какое красивое, какое могущественное слово... Оно жгло, как огонь, и леденило, как благословение.

– Так чего же не сколачиваете?

– Гвоздей не хватает. А уж с молотками совсем беда, – чужеземец прищурился. – Я к тебе не первый день присматриваюсь: ты парень даровитый. Норовистый, похоже, но я на любой норов управу найду.

Найдет он, как же. А впрочем...

«Итак, он хочет, чтобы я отправился с ним в его варварский край, наводить там порядок».

Променять одно прибежище на другое – разница невеликая, только Голландия – процветающая страна, а эта его Россия – царство хаоса. Хаоса и... огня.

– И какую же завидную участь вы мне уготовили – молотка или гвоздя?

Чужеземец прищурился.

– Это уж от тебя зависит.

Последний краешек солнца скрылся за волнами. По небу растеклась чернильная синева. Тотчас, как мошкара, слетевшаяся на костер, вокруг закружили демоны. Бестолковые твари, бросавшиеся на великана, разлетались в черную пыль. Сам он привычно отталкивал комья тьмы – слишком легко те пьянили.

Чужеземец нахмурился:

– Чего это они тебя облетают?

Он не сдержал лукавой улыбки.

– Чувствуют, что я особенный. – Он протянул руку и сорвал с воздуха крупный черный шар. Всосал его под кожу, пачкая пальцы тьмой. – Гвозди, молотки... Я способен на большее. Если не могу стать капитаном, то хочу, по крайней мере, быть штурманом.

Все больше и больше темных тварей слеталось на его зов, проскальзывало в жилы черным огнем, наполняло легкие жгучим туманом. Но привычные ярость и тяга к разрушению сегодня блекли, отступали на задний план. Куда сильнее был зов шагнуть вперед и погрузиться в ослепляющий белый огонь.

Сияющий великан отступил на шаг. Его глаза превратились в черные щели, пальцы добела стиснули рукоять молотка.

– Так ты демон, а не человек? Я таких, как ты, сотнями бивал!

«Как бы и правда не вышиб мне мозги...»

– Таких, как я? Нет, таких, как я, не существует. Или существует, но так мало, что второго вы не встретите. – Сердце пело, струны в груди натянулись до предела. – Нет, господин император. Я человек. Может быть, проклятый богом и благословенный тьмой, но кровь у меня красная, и отец говорил, что появился на свет я самым обычным младенцем. Так что оставьте молоток для вашей империи. Я, видите ли, крайне дорожу содержимым своей черепушки.

– Обычным младенцем? Да ты и явился небось прямиком из преисподней!

– Я явился из Вестфалии. А впрочем, хоть бы и из преисподней, это неважно. Я беглец, и у меня нет родины. Нет родины, нет дома, нет господина. Но вы... – Он снова вгляделся в ослепительное-белое пламя. Улыбнулся. – Позовите меня еще раз, зная, кто я такой, и я пойду с вами, куда пожелаете.

Мрачная опаска в черных глазах сменилась любопытством. Царственный великан швырнул ему молоток. Он легко перехватил брошенное орудие на лету, радуясь случаю продемонстрировать свою темную грацию.

– Я люблю диковинки, – бухнул чужеземец. – У меня даже есть небольшая коллекция. Предашь меня – заспиртую тебя в колбе и буду показывать подданным на потеху. А до тех пор я буду приказывать, а ты – забивать гвозди.

Он отсалютовал молотком на военный манер. Странно счастливый, страшно легкий. Впервые с того дня, когда маленький мальчик по имени Генрих увидел демонов, он чувствовал себя на своем месте.

* * *

Контраст между светлой эйфорией и серым снулым утром за окном был столь разителен, что Алексей совсем потерялся. Такие красочные сны – вернее, отпечатки прошлого, – не приходили к нему уже давно. Прежде он уже проникал в перипетии судьбы Ганса Германа фон Катте, ближайшего друга юности великого прусского короля, но Герман сам пожелал передать ту память. Сказал, это его наследие как гершварца. Почему же Алексей видел чужую жизнь теперь? Жизнь человека, который, если он все понял верно, жил столетие тому назад?

Нет, неправильно. Важно не почему он это видит. Важно – как это можно использовать.

Мужчина, полный царского огня, которого Алексей видел глазами другого Темного, был тем же, что привиделся им вчера на набережной. Во всем Петербурге не сыскалось бы человека, который бы его не узнал. Первый император, сколотивший себе великую державу так же, как сколачивал лодки и корабли. Человек, воздвигнувший новую столицу среди болот и туманов, заложив в ее фундамент камни и кости. Если чья-то история и могла пролить свет на тайны этого проклятого города, то искать нужно здесь.

«Но я ничего не узнал», – раздраженно подумал Алексей. Только то, о чем и так слышал – да, у Петра Великого был свой Темный. Что с того? Это не имело никакого отношения к черной хвори и зловещим пророчествам и не давало ответа, как ему защитить императора от беды, если та в самом деле над ним нависла.

«Утонешь в осени, в своем вечном ноябре...» До ноября оставалось пять месяцев. Если так называемое «наследие» хочет ему что-то поведать, пускай поторапливается.

Алексей встал, привел себя в порядок и зашагал в покои Александра. Император требовал рапорт по бесогонской части в половине седьмого – тот должен был включать и отчет одного из великих князей, на чью очередь выпадал ночной патруль. Обычно великие князья составляли его сразу по возвращении, чтобы не вставать на час раньше с утра, а просыпаться только к разводу войск в семь, но сегодня привычное место на столе, где должен был лежать отчет Александра, пустовало. Неудивительно, если за вчерашними волнениями тот позабыл о рапорте. Придется его разбудить.

Но вместо обычно дежурящего в приемной адъютанта или хотя бы камердинера Алексей с оторопью застал Елизавету Алексеевну. Она стояла у окна, высматривая что-то на площади. В ее тонких белых пальцах Алексей разглядел карандашный рисунок – портрет маленькой девочки, выполненный тщательно, но рукою любителя. Заслышав шаги, Елизавета Алексеевна обернулась. Алексей тупо уставился на ее заплаканное лицо.

– Что вам нужно? – вопреки внешнему виду, слова ее прозвучали холодно и спокойно.

Совершенно растерянный, Алексей сделал несколько шагов вперед.

– Ваше высочество, вам нехорошо?

– С чего вы взяли? – осведомилась она прежним тоном.

Алексей с отчаянием покосился на дверь в спальню, но либо Александр спал слишком крепко, либо его там не было.

– Вы плачете, – выдавил Алексей, злясь на себя за эту необъяснимую неловкость. Он мог без всяких чувств смотреть, как до мяса секут арестантов и как товарищи по службе валятся наземь обгорелыми трупами, так с какой стати он от женских слез вдруг превратился в мямлящего дурня? – Почему?

Елизавета Алексеевна сверкнула глазами.

– Я плачу от мысли, что моей дочери придется искать себе место в этом чудовищном мире, где царят одни только несправедливость и подлость.

Алексей снова посмотрел на карандашный портрет в ее руке. Так она переживает за дочь? Ну конечно, если князя Чарторыйского высылают, разве может она быть спокойна за судьбу прижитого от него бастарда?

«Так ведь сама это на себя навлекла».

Но все-таки – она мать. И жена Александра.

Вот только как заверить ее, что император не намерен причинять никакого зла незаконнорожденной девочке, чтобы это не прозвучало оскорблением?

– В мире, который строит его величество, для каждого найдется место, – произнес Алексей, стараясь вложить в свои слова всю горящую в душе веру. – Если даже для такого, как я, нашлось, за вашу дочь уж точно нечего переживать.

Елизавета Алексеевна рассмеялась – будто кто-то швырнул об пол хрустальный бокал.

– Для такого, как вы? – Алексей едва не отшатнулся – столько в ее тоне было презрения. – Да только для таких, как вы, здесь место и находится! Вы – все, что не так с этим новым миром.

Она пронеслась мимо него в вихре кружев и разлетающихся кудрей. Наотмашь хлопнула дверь.

Алексей оглушенно уставился ей вслед. Дружбы между ними никогда не водилось, но сдержанная и со всеми вежливая великая княгиня никогда прежде с ним так не разговаривала.

«Она любовница Чарторыйского, – желчно напомнил себе Алексей. – Думаешь, он много хорошего про тебя рассказывал?»

Обида перетекла в удушливую злость. Да что она, в конце концов, себе позволяет? Еще не императрица, а уже распускает язык похлеще венценосной покойницы...

Алексей подошел к окну и выглянул наружу. На площади стояла карета. Возле нее, сблизив головы, горячо шептались о чем-то Александр и князь Чарторыйский.

Руки сжались в кулаки. И у этого проклятого поляка еще хватает наглости...

Скривившись, Алексей отошел от окна. Ну хоть великой княгине хватило совести не провожать своего любовничка. Но все равно Александр заслуживал лучшей супруги и, если на то пошло, лучших друзей.

К сожалению, к этим «лучшим» Алексей не мог причислить и себя.

За обедом все старательно делали вид, что ничего не произошло. Император, с утра даже не сделавший замечания, что Александровская часть рапорта отсутствует, был с невесткой безукоризненно вежлив. Да и в ней самой не было видно ни следа того бурлящего шторма, свидетелем которого Алексею не посчастливилось стать. Александр с таким вниманием слушал болтовню сестер, что, казалось, ничего важнее их короткого визита в его жизни не происходило. Прочие гости, удостоенные приглашения разделить трапезу с императорской семьей, как ни в чем не бывало щебетали о погоде, обсуждали до предела натянутые отношения с Англией и любезно осведомлялись у великой княгини о самочувствии дочери. Если они что-то и подозревали, им хватало ума держать язык за зубами. На отсутствие Чарторыйского на привычном месте и вовсе не обращали внимания – как и у всех, кто попал в опалу или даже был заподозрен в том, что вот-вот в нее попадет, его имя стало неназываемым.

И как ловко они все лавировали, избегая скользких тем, как тщательно подбирали слова, чтобы ни фразой, ни жестом не раздосадовать его величество... Только раз дочка Лопухина с присущим ей наивным состраданием спросила, правда ли, что фельдмаршал тяжело заболел и никак не идет на поправку, но ее отец так ловко увел разговор в сторону, что никто и ответить не успел.

Льстецы и лицемеры. Алексей слушал их светскую болтовню с отвращением. Сколько ни пропалывай дворянские грядки, а здесь ничего не меняется. Даже те, кто кажутся самыми достойными, никакого доверия не заслуживают. Никогда еще Алексей так не презирал их маслянистые улыбки и сладкие речи. Он мечтал только пересидеть эту трапезу и с головой нырнуть в работу, но, когда все уже встали из-за стола, великий князь Николай вдруг запрокинул голову, заглядывая в лицо отцу, и тонко спросил:

– А мы пойдем смотреть ваш замок?

Император не раздумывал ни секунды.

– Конечно. Надо присматривать за ходом работ, а то эти бездельники совсем от рук отобьются. Господа, вы все приглашены.

Недостроенный замок представлял собой коренастую недокрашенную глыбу, угрожающе нависшую над слиянием двух рек, Мойки и Фонтанки. За Мойкой шумел деревьями Летний сад, прежде – место беззаботных увеселений, но присмиревший в строгом присутствии возводимой твердыни. Как муравьи в своем песчаном форте, по строительным каркасам и деревянным лесенкам сновали рабочие: каменщики, отделочники и – Алексей присмотрелся внимательнее, чтобы убедиться, не обманывают ли его глаза, – мальтийские рыцари в своих черных бархатных мантиях. Он покрутил головой, ища, у кого бы спросить, что госпитальеры забыли в недостроенном замке, но Александр стоял слишком далеко – рассказывал что-то сестрам, кивая на тенистую глушь за рекой и отбиваясь от насмешливых замечаний Константина. Из императорской семьи с ними не поехала только Елизавета Алексеевна. Сославшись на то, что дочь со вчерашнего дня кашляет, великая княгиня испросила разрешения остаться с ней. Ей, конечно, было не до увеселительных прогулок. Зато Мария Федоровна, похоже, пребывала в превосходном настроении: в сопровождении стайки фрейлин и Куракина она всем рассказывала, какие картины и статуи уже заказала, чтобы украсить будущую резиденцию.

Император сторонился светского шума – рядом с ним были только Пален, Лопухин с дочкой да Николай, держащий отца за руку. Маленький великий князь с по-детски безраздельным вниманием разглядывал стройку. Вытаращенные голубые глазенки казались на его худом лице огромными. Алексей, не зная куда прибиться, приблизился к ним как раз вовремя, чтобы услышать его тонкий голос:

– Похож на гатчинский.

– Это потому что он еще не окрашен, – пояснил император с улыбкой. – Но ты прав. Я хотел, чтобы он был похож.

– Какого же цвета он будет? – щебетнула Лопухина. Как камер-фрейлине, ей полагалось быть подле императрицы, но непохоже, чтобы это кого-то волновало.

– О, я все еще во власти сомнений, – император трагично развел руками. – Может, вы мне посоветуете?

– Кажется, все знают, какой любимый цвет у Анны Петровны, – рассмеялся Пален. – Согласитесь, покрасить замок в розовый будет очень романтично. Вы как считаете, Алексей Андреевич?

Алексей вздрогнул – забыл, что в присутствии императора люди иногда заговаривают с ним по собственной воле.

– Все равно какой цвет, – буркнул Алексей. – В замке главное, чтобы его было удобно оборонять.

Глаза губернатора посмеивались, будто Алексей брякнул какую-то глупость, но он лишь добродушно посетовал:

– Никудышный же из вас романтик, граф.

Он решил считать это за комплимент.

Заскучавший Николай встрепенулся:

– А как его будут оборонять?

– Как и положено оборонять замки, – отозвался император. – Рвы, подъемные мосты, пушки и бастионы с орудиями...

– И солдаты?

– Конечно, и солдаты. – Он зарылся пальцами в каштановые кудри сына. – Это от людей. А про бесов тебе бы лучше рассказал граф Литте, но он где-то внутри, руководит обрядами.

– Обрядами?

Глаза императора заволокло мечтательной дымкой.

– Мы строим этот замок так, как строили древние крепости Мальты. Камни, которые в него закладывают, освящены в церкви и покрыты письменами из древних книг, которые удалось спасти из Ла-Валетты. И в каждой комнате внутри рыцари проводят ритуалы, чтобы отгонять зло.

Хмурое лицо мальчишки зажглось воодушевлением:

– Ни один бес не пролетит? Совсем-совсем?

– Совсем-совсем, – торжественно пообещал император, сдерживая смех. – Такие мощные чары выдыхаются со временем, но на твой век еще хватит.

– Я хочу там жить! – объявил великий князь. – Чтобы никаких бесов. И чтобы Мария, Катерина и Анна не умерли.

Солнечный день померк, хотя тучи на горизонте были еще далеко. Алексей не задумывался, каково младшим детям императора. Сперва их спешно отсылают в Гатчину, затем уезжает и мать, а они остаются наедине с чудовищными новостями о гибели одной сестры и изгнании другой. Конечно, юный великий князь мечтает о неприступном убежище...

– Никто больше не умрет, – глухо заверил император, снова беря сына за руку. – Петр Алексеевич, когда обещают закончить строительство?

– В начале следующего года, ваше величество, – отозвался Пален.

– Пусть строят быстрее.

– Боюсь, это невозможно. Даже при нынешних расходах...

Император фыркнул.

– Видите, ваше высочество? – обратился он к сыну. – А потом говорят, что у царя неограниченная власть. Может, мне все поручить графу Аракчееву? Он мне никогда не говорит «это невозможно».

Алексей покосился на помрачневшего Палена. Хорошая возможность утереть ему нос... Да и не зря же их в кадетском корпусе столько учили архитектуре и инженерному делу. Было бы только время...

– Ну а разве в Зимний бесы залетают? – раздался позади девчачий голос.

Все обернулись. Это была великая княжна Екатерина, сумевшая незаметно подкрасться к ним и без зазрения совести подслушать часть разговора.

Император внимательно посмотрел на дочь. Из всех детей у нее были самые темные глаза – синие, как петербургская ночь. Уже было ясно, что через пару лет она станет первой красавицей. Однако ни потеря сестер, ни гатчинское уединение не смягчили ее резкий нрав. Алексей все еще не простил себе того, что не догадался, в какую историю оказались втянуты Александра и Елена, но оправдывался тем, что за обворожительными улыбками и мягкой грацией великих княжон было сложно заподозрить склонность к военному делу. Мария и Екатерина были жестче – Алексей не сомневался, что, будь они постарше, Нелидова и их без труда втянула бы в ряды бесогонок.

– Почти не залетают, – согласился император. – Но только потому, что их останавливает караул. А караульные у нас любят хлопать ушами, сколько бы Алексей Андреевич за них ни таскал.

Екатерина перевела строгий взгляд на Алексея.

– Видно, плохо таскаете, раз отлынивают. В Гатчине у вас все по струнке ходили.

– В Гатчине люди были другие, ваше высочество, – возразил Алексей, неуверенный, как реагировать на выговор от двенадцатилетней девочки.

– Ничего, и этих лодырей вымуштруем. – Император мрачно посмотрел на сгущавшиеся на западе тучи. – К вечеру хлынет. Успеем, наверное, прогуляться в саду?

Но гром пришел не с серых туч, неумолимо наползавших на золотистое небо. Грохоча копытами по тенистой аллее, из облака пыли вырвалась лошадь, несущая на себе посыльного из дворца. Подскочил гонец не к вскинувшемуся императору, а к растерявшемуся Александру и на одном дыхании выпалил:

– Ее высочество просит вас приехать, с великой княжной что-то неладное.

– Что неладное? – тотчас прозвучал резкий голос императора.

Гонец затравленно оглянулся.

– Я не знаю, ваше величество. Кажется, кашляет сильно.

Кашель. Алексей повел плечами. Дети часто болеют, ничего особенного в этом нет – может, после крещения простудилась. Но на потемневшем лице императора он увидел отражение собственной тревоги – все болезни нынче ассоциировались только с одним.

– Ну чего вы столбом стоите? – прикрикнул император на сына. – Возьмите его лошадь и езжайте!

Днем погода стояла хорошая, так что до Михайловского замка они прогуливались пешком, а экипаж для обратной дороги еще не подали. Бледному как мел Александру пришлось довольствоваться взмыленной кобылой гонца.

Не успел стук копыт стихнуть, как Алексей повернулся к императору:

– Ваше величество, могу я?..

Тот замахал рукой:

– Идите, идите. Без вас он там в обморок хлопнется.

Едва свернув с широкой садовой аллеи, Алексей бросился бежать. Внутри разгоралось черное пламя – никакая лошадь не нужна. Алексей пронесся через Марсово поле, свернул к Мраморному дворцу. Его непомерно длинные ноги шлепали по оставшимся с ночного дождя лужам. Где-то недалеко уже был его собственный дом.

Стремительно наползали тучи – когда Миллионная улица осталась позади и взмокший Алексей вылетел на площадь, наверху не осталось уже ни клочка чистого неба. Гвардейцы в черно-белых мундирах проводили его недоуменными взглядами, но Алексею было не до них. Проскочив во дворец, он взбежал по широкой лестнице, миновал еще пару удивленных часовых, свернул к покоям великокняжеской четы, ворвался в гостиную и только там – застыл, тупо уставившись на закрытую дверь. А зачем он, собственно, так бежал? Ведь не лекарь и даже не госпитальер... Если великая княжна больна, толку от него никакого. А уж как ему обрадуется Елизавета Алексеевна...

Все равно. Он не мог оставить Александра одного в такую минуту. Стукнув пару раз для приличия, Алексей толкнул дверь и вошел в ярко освещенную комнату.

Елизавета Алексеевна сидела в кресле у окна, держа дочь на руках. Та не кашляла, только слабо похрипывала, но одного взгляда на ее синеватое личико хватило, чтобы понять, до чего ребенку нехорошо. В углу обеспокоенно шептались Виллие и кормилица. Баюкавшая дочь великая княгиня на звук шагов и головы не подняла, зато замерший подле ее кресла Александр бросился к Алексею с таким облегчением, будто к нему явился воскресший Гиппократ.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – обжег ухо лихорадочный шепот. – Ты же Темный, ты можешь почувствовать, та это хворь или нет.

Алексей склонил голову набок. Он мог чувствовать присутствие бесов, различал ноты царского огня, но ему и в голову не приходило тянуться бесовской частью своего разума к больным.

– Не думаю, что это хорошая идея, – возразил он так же тихо. – Сила тьмы – это сила разрушения. Если ваша дочь больна той хворью, я только хуже сделаю.

– Но нужно же хоть что-то сделать!

– Так сделайте. – Алексей кивнул на хрипящего младенца: – На ней ведь пока нет никаких отметин. Может, если вы ее своим пламенем осените, это как-то поможет.

Александр покосился через плечо и вдруг с неожиданной силой вытолкнул Алексея обратно в гостиную. Вышел следом, захлопнув за собой дверь. От его взгляда Алексею стало не по себе.

– Мне нужно, чтобы ты посмотрел, есть ли в ней царский огонь, – прошипел Александр, едва разжимая губы. – Если есть, то я не могу – их нельзя смешивать. Он... долго объяснять. Но мне нужно, чтобы ты посмотрел.

«Королевский огонь по природе своей каннибалистичен», – вспомнил Алексей слова Германа, и по спине пробежал мороз. Неужели носители царского огня так друг для друга опасны?

И выходит, Александр все-таки сомневается, его ли это дочь... Алексей озадаченно нахмурился.

– Так ведь от ее высочества огонь в ней все равно должен быть.

– Необязательно, – потряс головой Александр. – Женщины от него обычно отказываются, помнишь?

– Так почему бы вам просто не спросить ее высочество, сохранила она свое пламя или нет? Уж в такой-то ситуации она вам не соврет.

«Наверное».

– Да потому что о таком не спрашивают! – взорвался Александр. – Ты поможешь мне или нет?

Алексей испугался даже не его злости, вдвойне жуткой от того, до чего редко Александр позволял себе ее проявлять, а отчаяния, пропитавшего голос цесаревича. Да когда же на него перестанут валиться все эти беды?

– Сейчас посмотрю.

Алексей закрыл глаза. Ему не нужно было возвращаться в комнату, чтобы протянуться рассеянным разумом вокруг себя. Но Александр стоял слишком близко – ласковое серебряное сияние заслонило весь мир. Алексей потерялся, не в силах отвести взгляд от гипнотического огня. Ни одна изящная статуя, ни одна тщательно выписанная картина не приковывали внимание так, как это мягкое свечение. Однако впервые Алексей, вооруженный всеми музыкальными метафорами Германа, додумался сравнить его звучание со своим.

Огонь Александра пел громко и уверенно – не просто в другой октаве, а как-то совсем по-другому. Звенел ярким переливом, казалось, вбирающим в себя целую мелодию.

Даже не близко – разница была так же непреодолима, как бездонные ущелья Изнанки.

Это осознание обожгло его, и Алексей тут же почувствовал себя дураком. С чего он вообще взял, что они должны сойтись? Александр был всем, чем не был он: добрым, чувствительным, благородным, у всех вызывающим только любовь и восхищение. Все равно что сравнивать сказочного царевича со Змеем Горынычем...

Со смешанным чувством досады и стыда Алексей отступил на несколько шагов и повторил попытку. На этот раз он смог сосредоточиться на комнате за стеной. Смутно различил Елизавету Алексеевну – бледное, едва уловимое свечение. И все.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Алексей. – Ее высочество я вижу, но ребенка...

Неужели царского огня в великой княгине так мало, что он не передался дочери вовсе?

Алексей открыл глаза. Дождь за окном пошел сильнее. Совсем белый в сгущавшемся сумраке, Александр выдохнул:

– Точно? Ты уверен?

– Да.

Они вошли обратно, и на этот раз Елизавета Алексеевна вскинула голову.

– Насекретничались, ваше высочество?

Александр пробормотал что-то невнятное. Препятствий больше не было, но он все равно медлил.

– Попробуйте, – подтолкнул его Алексей. – Хуже не...

Он замер, увидев то, что не сразу бросилось в глаза. В вырезе детской рубашечки, почти скрытое тенями, темнело черное пятно.

Шторм поглотил последние лучи угасающего дня. У Александра затряслись губы.

– Попробуйте, – повторил Алексей настойчивее. – Может быть, еще не поздно.

Александр прошептал что-то, но так тихо, что даже Алексей не разобрал. Сглотнув, Александр повторил:

– Я не могу. Что, если... Что, если я...

Дверь за ними распахнулась, и в комнату влетели запыхавшиеся император с Константином. На Алексея накатило бессмысленное облегчение – он так привык видеть в его величестве источник спасения и порядка, что почти уверился: тот и сейчас сможет все исправить.

– Что с девочкой? – Император стремительно подошел к невестке, выискивая на лице ребенка страшные отметины.

– Точно не сказать, ваше величество, – пробормотал Виллие из своего угла. – С утра был просто небольшой кашель, потом – все хуже и хуже, а теперь...

– Под рубашкой, – выдавил Алексей скрипучим от напряжения голосом. – Там есть метка.

Император повернулся к Александру:

– Вы делали хоть что-нибудь?

– Нет, я... я только собирался.

– И долго вы собрались собираться? Действуйте же наконец!

Похоже, что в отличие от сына император не сомневался ни в том, что отец девочки Чарторыйский, ни в том, что Елизавета Алексеевна, как и полагается верной своему долгу жене, давно уже избавилась от своего царского огня. Александр не пошевелился, только уставился на отца в немом испуге.

Император поморщился и с досадой покачал головой.

– Константин Павлович, окажите милость.

Младший великий князь неуверенно шагнул вперед.

– А почему ваше величество сами не...

– Делайте, что говорят!

Алексей поморщился. Разумеется, и своим сыновьям император не счел нужным сообщить, до чего неверными сделались его силы после столкновения с исполином из разлома.

Константин тяжело вздохнул, но стянул перчатку и водрузил на лоб младенца широкую ладонь. Елизавета Алексеевна с трепетом наблюдала, как из пальцев великого князя хлынул яркий свет. В нем Алексей заметил, что и на щеке девочки зреет темное пятно.

На миг все потонуло во вспышке молнии за окном.

Ребенок всхлипнул. Черные ресницы слиплись в одну тугую полосу, и Алексей вдруг с ужасом представил, как сейчас за ними распахнутся непроглядные дыры, а с пухлых, блестящих от слюны губ хлынет потусторонний скрежет.

Вместо этого уши обжег пронзительный детский визг.

Константин поспешно отдернул руку. Елизавета Алексеевна ахнула, но только крепче прижала вопящую девочку к себе. Та забилась в ее руках, будто в припадке падучей. Кормилица и лекарь наперебой заголосили: женщина принялась поминать всех святых, Виллие – срывающимся голосом требовал вложить что-нибудь девочке в рот, чтобы не откусила себе язык, от страха и не задумавшись, откуда бы у младенца могли взяться зубы. Император открыл рот, но его голос утонул в раскатах грома.

Штормовой ветер распахнул неплотно закрытое окно, яростно грянув створками о стену. Внизу закричали караульные. Затрещали ружья, но потребовался бы выстрел из пушки, чтобы отбросить ворвавшийся в комнату рой маленьких черных тварей.

Алексей рванулся вперед, заслоняя императора. Константин, давясь бранью, принялся крупными горстями вырывать бесов из хлещущего через подоконник потока, испепеляя их в сияющей ловушке пальцев. Александр отпрыгнул, схватился за шпагу, неосторожным движением зацепил локтем стоящую на подставке вазу, и та с оглушительным треском разлетелась по полу.

Алексей потратил слишком много сил на сумасшедший бросок ко дворцу. Несколько драгоценных секунд ушло, чтобы вобрать первую порцию бесов и оттолкнуть тварей, норовящих подлететь к императору. Еще несколько вздохов – чтобы в жилах забурлила черная сила, чтобы он снова почувствовал себя властителем темных тварей. Только тогда он смог прийти на выручку Константину, безнадежно пытавшемуся перемолотить кулаками рой окруживших их с великой княгиней бесов. Под черной яростью Алексея твари ослабили натиск, но вытолкнуть их, откуда пришли, было не в его силах. Александр, отмахивавшийся от бесов горящей шпагой, упорно прокладывал дорогу к окну и, наконец, дотянувшись до распахнутых створок, с грохотом захлопнул их. Алексей снова выдохся, снова глотнул тьмы и, выхватив возвращенную ему шпагу, врубился в скопление самых крупных тварей. Изничтожать бесов и одновременно держать барьер между ними и императором было чертовски сложно. На их счастье, непрошеные гости пришли не из разлома и разлетались с первого удара, но у Алексея от напряжения уже гудело в висках. Кто-то что-то кричал, но он ничего не мог разобрать за мрачным ревом в ушах.

Новая вспышка за окном вышибла из мира все цвета, кроме белого. Шипение бесов сливалось с шумом ливня. Казалось, сама природа бросила все силы на осаду Зимнего дворца. Разъедаемый черным жаром, Алексей был готов возненавидеть и природу. Если надо, он весь мир спалит, лишь бы защитить человека, застывшего позади него мраморной статуей.

Но когда раскат грома отгремел, оказалось, что палить больше нечего. Последние стайки чернильной мошкары разлетелись под тяжелыми кулаками Константина. Теперь только дрожащий голос кормилицы, бормочущий молитвы, сливался с треском молотящих по мостовой капель.

Не убирая шпаги в ножны, Алексей протолкнулся мимо хватающего ртом воздух Александра и, распахнув окно, высунулся в дождливую мглу. Внизу сновали бесогоны: караульные и выскочившее им на подмогу подкрепление. Фонари не горели, только белые половины мундиров светлыми пятнами выделялись в темноте. Выстрелы еще трещали, паля по зазевавшимся тварям. Одна пуля просвистела опасно близко от лица Алексея, но ему было не до страха. Он вглядывался в ночь, ища признаки новой атаки, но встречал лишь привычное зрелище: несколько лениво плывущих в небе черных шаров и дальше, уже ближе к Адмиралтейству, мечущиеся средь деревьев темные силуэты. Ни следа бешеного натиска, с которым ворвался в комнату черный смерч.

Алексей обернулся.

– Бесы не должны вести себя так агрессивно. Здесь что-то...

Его никто не слушал. Оттеснив брата плечом, Александр склонился на Елизаветой Алексеевной, оцепенело прижимавшей младенца к груди.

Девочка больше не кричала.

К горлу подкатила тошнота. На миг Алексей снова стал беспомощным мальчишкой, неумело пытавшимся отогнать черных тварей, роящихся над колыбелью сестры.

Елизавета Алексеевна вела себя так же, как его мать: не рыдала, не заламывала руки, только сидела, погруженная в мир, который был темнее и злосчастнее самой Изнанки.

Алексей с трудом отвел взгляд и повернулся к императору. Тот смотрел за его плечо, в раскрытое окно, где дождь и ветер выводили тяжелую заунывную симфонию. Глаза императора, стальные и мрачные, казались продолжением грозового неба, подсвечиваемого злыми молниями.

– Да, бесы не должны, – наконец глухо подтвердил он, едва разжимая белые от гнева губы. – Но я объявил тьме войну и теперь вижу, что она приняла вызов.

– Что вы говорите? – Константин, растеряв всю свою браваду, растерянно смотрел на отца. – Это ведь не какое-то живое существо, это просто... – он неопределенно взмахнул руками, – бесы.

Алексея передернуло. В голове эхом прозвучали слова Германа.

«Неужели ты не веришь, что тьма обладает собственным ледяным разумом, который мечтает сжечь дотла все, что в мире есть светлого?»

Император повернулся к сыну. Его глаза лихорадочно блестели.

– Но разве это не объясняет все? Тьма... – Он осекся, покосившись на застывшую Елизавету Алексеевну. Махнул рукой Алексею и Константину. Те одеревенело вышли за ним.

Император пересек гостиную и стремительно зашагал по коридору.

– Это все объясняет, – повторил он, с силой печатая шаг. – И то, что произошло сейчас, и разлом длиной в полгорода, и откуда взялся тот огромный монстр. Это был чемпион тьмы. И он появился потому, что мы побеждали. А это значит – что победить возможно.

Алексей во все глаза смотрел на летящую вперед фигуру императора. Он не видел его величество таким прямым и уверенным с Гатчины, с того самого дня, как император унаследовал от своей матери это беспорядочное царство тревог и сомнений. Неужели правда? Неужели они зашли по верному пути так далеко, что Изнанке все свои черные силы пришлось бросить на то, чтобы их остановить?

Константин нахмурился:

– Я не понимаю. Тогда разве не выходит, что если бы мы сидели тихо, всех этих ужасов бы и не было?

– Нет, – возразил Алексей. – Еще когда я был кадетом, говорили, что разломов с каждым годом только больше. Что-то надвигалось независимо от нас.

– Может быть, обещанный Страшный суд, – по тону императора было не понять, шутит он или нет. – Но что бы это ни было, так уж вышло, что мы, может быть, последний оплот на пути у тьмы.

– Все равно какая-то ерунда, – не унимался Константин. – Ну пускай это правда, пускай существует эта ваша «разумная тьма» и она что-то имеет против вас лично. Что тогда мешает ей собрать новую орду и устроить нам еще один такой кошмар, как с тем разломом? Пара таких атак, и от нас мокрого места не останется.

Они, наконец, дошли до приемной. В кресле у стены дремал царский адъютант. Император, не замедляя шага, ткнул его в плечо и бросил, не оборачиваясь:

– Приведи ко мне графа Палена. Живо.

В кабинете император подошел к столу и замер над расстеленной на нем картой. Там был весь мир: страны и города подписаны по-французски, но больше никаких отметок, только след складки ровно посередине, где карта некогда была сложена пополам.

– На этот вопрос мне вашему высочеству ответить нечего, – признал император, ведя пальцем по голубому океану. – Но даже у тьмы есть свои законы, просто нам они неведомы. Может быть, раскрыть второй такой разлом – задача почти невыполнимая. Вспомните, сколько времени зрел первый. Если наш новый «специалист», которого откуда-то вытащил Алексей Андреевич, прав и граница между мирами тоньше всего на стыке веков, может быть, у тьмы просто не хватит времени создать еще один. Но все, что происходит, не может быть совпадением. Все делается для чего-то. Судьба сохранила меня для престола – вопреки всему и ради чего-то. Я всегда это знал. Я... – Император осекся. В дверях появился запыхавшийся Пален.

– Ваше величество хотели меня видеть?

– Да. – Император обернулся. Его глаза горели прежним стальным блеском. – Мне нужно, чтобы замок был достроен до Нового года. Меня не волнует как – добейтесь. Нужно больше денег – я найду вам больше денег.

Пален нахмурился.

– Ваше величество, я не уверен, что...

На щеках императора выступили желваки.

– С неуверенными людьми, граф, у меня быстро расходятся пути. Хорош губернатор, который не может заставить людей в своем городе работать так, как нужно! Я вам привык доверять почти как себе – вы что же, хотите подвести мое доверие?

Алексей уставился на Палена, высматривая признаки страха или гнева, но тот лишь рассмеялся.

– Ну когда ваше величество так ставит вопрос, ни у одного верноподданного не повернется язык сказать вам «нет».

– Так-то лучше, – император прищурился. – Вы больно быстро явились. Уже шли ко мне с каким-то делом?

– Да, ваше величество, – улыбка Палена исчезла. – Пришло сообщение от еще одного лекаря. Новый случай той болезни.

Император в сердцах выругался.

– Да будет ли этому конец? – Он повернулся к Алексею и Константину: – Вы двое. Съездите, поглядите, что там.

– Вы думаете, мы увидим что-то новое? – буркнул Константин, но одного взгляда императора было достаточно, чтобы остановить дальнейшие пререкания. Великий князь посмотрел на Алексея и вздохнул. – Ну пойдемте, что ли.

Глава 12

Прокаженная

Удалившись от императорских покоев на приличное расстояние, Константин покосился на Алексея:

– Вам точно нужно, чтобы я с вами ехал?

Алексей, не оборачиваясь, начал спускаться по лестнице.

– Его величество велел.

– Да слышал я. Но зачем? Разве эти хворые не одно и то же твердят?

– Они говорят похожие вещи, но не одно и то же. А в нашем положении любые зацепки пригодятся. – Алексей нахмурился. – К тому же, когда их касается царский огонь, они начинают говорить по-другому.

Константин поморщился.

– Ну так бы сразу и сказали. Я б хоть затычки для ушей захватил, вдруг там снова ребенок.

И хрипло рассмеялся. Взъерошенный, с кривой ухмылкой на лице, он здорово пыжился, изображая из себя невесть что, но от Алексея не укрылись ни дрожание его подбородка, ни тревожный блеск в глазах. Случившееся пробрало и его.

Уже на первом этаже они столкнулись с великими княжнами. Мария, держа за руку Екатерину, тут же подскочила к брату.

– Что там такое? Нам ничего не говорят! Почему стреляли?

– Бесы прорвались в покои Александра, вот что, – буркнул Константин, отодвигая сестер с дороги.

Однако те увязались следом, путаясь у Алексея под ногами.

– К Александру? – встрепенулась Екатерина. – С ним все в порядке?

– Да ему-то что будет? – фыркнул Константин. – Дочка Елизаветина умерла.

Мария ахнула, прижав руку к губам. Как и все великие княжны, она была страшно хороша собой, но от тревоги едва не позеленела, и на побледневшей коже особенно отчетливо проступили следы перенесенной когда-то оспы. Екатерина же нахмурилась, всверлившись в Константина мрачным взглядом.

– А вы двое куда?

– А мы на хворых еще не насмотрелись. Едем на нового любоваться. – Константин кивнул на лестницу, с которой они с Алексеем пришли: – Ты иди лучше к Александру сбегай. Должен же кто-то ему нюни подтирать, пока Елизавете Алексеевне не до того.

Екатерина вспыхнула.

– Не смей так о нем говорить!

Алексей более чем разделял ее чувства, но для себя давно уже уяснил, что младшие братья – самые неблагодарные существа на свете.

– Видишь? – Константин покрутил глазами. – Кроме тебя ж некому.

Екатерина остановилась так резко, что Алексей на нее чуть не налетел. Мария, наоборот, зашагала быстрее, стараясь поспеть за братом.

– Я с тобой поеду.

– Никуда ты не поедешь! – рявкнул Константин. – Совсем спятила? Ночь на дворе, да и мы не развлекаться туда едем.

Марию его раздражение ничуть не смутило.

– Да ты просто боишься, что батюшка узнает.

Константин оскалился.

– Да, боюсь! А ты дура, если не боишься. Хотя тебе-то чего, это на меня все шишки посыплются. Отвяжись, ну!

Алексей слушал их перепалку с усталым смирением, однако едва не сбился с шага, когда Мария топнула ногой и выкрикнула:

– Это нечестно! Елена младше меня была, когда Екатерина Ивановна...

– А ну замолчи! – Караульные у дверей изумленно обернулись на крик великого князя. Тот, налившись краской от шеи до нависшего над сверкающими глазами лба, уставился на сестру с таким бешенством, что та отпрянула. Алексей инстинктивно заступил между ними и на всякий случай взял Константина за плечо.

– Пойдемте быстрее, ваше высочество, – вытолкнул он без выражения. – Надо поспеть, пока больной еще жив.

Константин с досадой стряхнул его руку и бросился на улицу едва ли не бегом. У Марии хватило благоразумия остаться позади.

Под ледяными струями ливня Константин, кажется, протрезвел и, пока им седлали лошадей, даже смог выдавить ухмылку.

– Ну что, граф, как оно вам – вечно слушать наши семейные дрязги?

– Никак, – сухо ответил Алексей.

– Ой врете. – Константин фыркнул и одним прыжком взлетел в седло. Саданул лошадь каблуками. Та, обиженно взгоготнув, припустила по мокрой мостовой.

Господи, убиться он, что ли, решил? Но делать нечего, пришлось тоже пустить лошадь в галоп.

На мосту ветер был такой, что даже потяжелевшие от влаги полы мундира нещадно трепало. Перекрикивая рев реки, Алексей окликнул Константина:

– Ваше высочество! Куда вы так несетесь?! Шею свернете!

Тот, не оборачиваясь, гаркнул:

– Сами сказали спешить!

И, запрокинув голову, расхохотался.

Утлые домишки на узкой улочке были так похожи друг на друга в своей нищей убогости, что Алексей не сразу приметил бы указанный Паленом дом, если бы не столпившийся у него народ. Человек пятнадцать осаждали одну из дверей, и Алексей не знал даже, раздражаться ему на нарушителей комендантского часа или недоумевать: в руках разгоряченные горожане держали батоги и рабочие инструменты, которыми колотили то в плотно затворенные ставни, то в запертую дверь. Над их головами веселой гурьбой кружили бесы.

Константин присвистнул:

– Это еще что?

Алексей молча соскочил с лошади. К нему тут же повернулись искаженные злобой лица. Кажется, сегодня его военный мундир внушал меньше трепета, чем обычно. Алексей рявкнул:

– Что здесь происходит?!

Вперед выступил бородатый мужлан в грязной рубахе с засученными рукавами, секунду назад стучавший по двери молотком. Маленькие черные глазки на обветренном лице были подозрительно прищурены.

– А кто спрашивает?

Он был на голову ниже Алексея, но таким коренастым, что даже Константин рядом с ним сошел бы за изящную барышню.

Всколыхнулся одобрительный гул:

– Точно, а кто спрашивает?

– Офицер какой-то!

– Да царь наш этих офицеров...

На виске яростно забилась жилка. Офицеров-то его величество застращал, а вот что делать с неблагодарным народом... Алексей гаркнул:

– Генерал Аракчеев спрашивает!

Ближайшие к нему смутьяны отпрянули. Остальные тревожно зашептались. Скорее всего, напугал их чин, по фамилиям генералов простой народ знал редко. Хотя чем черт не шутит – Алексей сколотил себе дурную славу еще в бытность комендантом.

Дородная старуха в платке уставилась на него с мрачным упрямством.

– Там прокаженная сидит, вашблагородье! – сообщила она, ткнув скрюченным пальцем в дом. – На весь квартал свой черный дух распустила! Так и нас всех, ее соседей, Господь проклянет.

Алексей вперился взглядом в черный хоровод над ними. Да кто уж тут «распустил»...

– Вы нарушаете комендантский час, – отчеканил он. – Живо все по домам, или отправитесь под кнут.

Народ только пуще зароптал. Алексей мрачно покосился за плечо. Константин, по-прежнему в седле, так и застрял в начале улицы, наблюдая за развернувшимся представлением с равнодушным любопытством. Их только двое, неудивительно, что его угрозы звучат как пустой звук...

Алексей снова повернулся к толпе.

– Болезнь незаразная! – объявил он громко. – Волей императора вам приказываю: живо разойдитесь!

Народ заквохтал:

– Да какой уж волей? Государь сам черных тварей бьет, это все знают!

– Нашелся приказчик!

Вперед выскочил растрепанный парнишка с россыпью веснушек на щеках и ткнул в Алексея пальцем:

– Да это ж этот, этот! Который сам бес! Я слышал, мне говорил...

Алексей пропустил момент, когда рев черного огня в ушах заглушил все остальные звуки. Едва сознавая, что делает, он размахнулся и с силой зарядил пареньку по морде. Тот отлетел назад, в толпу товарищей, тут же взорвавшуюся переполошенными криками.

Когда муштруешь солдат, достаточно сделать пример из одного, чтобы на носу зарубили все. Взвинченных горожан Алексей недооценил, но понял это только когда макушку обожгло тяжелым жаром. Палка в руках вдруг оказавшегося перед ним мужика с треском переломилась.

Алексей пошатнулся – не от боли, от удивления. Сцепив зубы, выпрямился. Схватил мужика за руку и с тошнотворным хрустом вывернул запястье. Тот заорал.

Алексей оттолкнул его как раз вовремя, чтобы свалить под ноги бросившейся на него троице смутьянов. Один запнулся и полетел наземь, увлекая за собой соседа.

Началась сущая сумятица. Тянущихся к нему рук было так много, что Алексей невольно попятился. Рука привычно легла на эфес шпаги, но выхватить он ее не успел – воздух рассек свист. Алексей отскочил, уворачиваясь от брошенного в голову молотка. Молоток влетел в незаставленное окно и разнес стекло вдребезги. В доме закричали.

Бесы, хлынувшие к Алексею по первому зову, радостно вопили, толкая его броситься вперед, выпустить на свободу бушующий черный пожар, сжечь дотла каждого ублюдка, посмевшего поднять на него руку.

Только раз за всю жизнь Алексей обращал свои силы против другого человека. Он до сих пор помнил накрывшее его удушливое омерзение и страшное осознание: ничего уже не будет как прежде. Если бы не было тогда его величества, нуждавшегося в нем, его величества, с такой небрежной щедростью осенявшего благословенным светом даже самые темные уголки его души, Алексей вряд ли смог бы жить с собой после той ночи. Пройти через это снова...

Растопыренные пальцы вцепились в его рукав. Что-то острое вонзилось в плечо, но кровь не хлынула, лишь мрачно задымила тьма. Алексей оглушил нападавшего ребром ладони, высвободил руку, отбил летящий в лицо кулак и снова схватился за шпагу, но – заколебался. Это было не то же самое, что пропустить провинившегося солдата через строй, зная, что тот может умереть под палками. Не то же самое, что увидеть застрелившегося подчиненного, называвшего его виновником своей смерти.

«Я с бесами должен бороться, – подумал Алексей в отчаянии. – Не с людьми. Зачем они...»

Уши обожгли яростное ржание и грохот копыт. Алексей шарахнулся к стене. Вовремя – мимо на лошади пронесся Константин и на полном скаку въехал в сгрудившуюся толпу. Люди завопили, заметались, как перепуганные зайцы. Под ноги Алексею откатилась воющая девица, держащаяся за перебитую ступню.

– А ну пошли отсюда! – взревел Константин, потрясая шпагой. – Слышали, бездельники поганые?! Все на виселицу пойдете! Все!

Побросав импровизированное оружие, люди бросились наутек. Константин их не преследовал, только исступленно бранился, пока топот худых башмаков не растворился в ночной мгле. Лишь парочка искалеченных горемык остались лежать на земле, тоненько подвывая и пытаясь отползти куда потемнее.

– Что-то вы хватку теряете! – крикнул Константин, соскакивая с лошади. – Ого, да у вас нож в плече.

Алексей скосил глаза. Правда, по самую рукоять вошел. Досадливо поморщившись, он ухватился за черен ножа и одним движением вырвал из себя лезвие. То вышло с влажным всхлипом, но новая рана тут же затянулась. Константин присвистнул.

– А я еще не верил, когда мне говорили, что вы не человек.

Алексей вспыхнул и процедил:

– Что за глупости? Конечно, я человек.

– Конечно? – Константин прищурился, разглядывая еще сочащуюся над новым шрамом черную дымку. – То-то я вижу, что кровь у вас красная.

Алексей раздраженно швырнул нож ему под ноги. Константин хмыкнул, отвернулся и задубасил в дверь кулаком.

– Открывайте! Мы от императора!

Ставни на первом этаже приотворились, и в окне показалось бледное осунувшееся лицо. Исчезло. Послышались шаги и скрежет отодвигаемой щеколды.

В худо обставленной комнате горела единственная лампадка. У постели больной сидел на колченогом табурете тревожный бледный юноша – то ли брат, то ли муж. У порога мялись двое маленьких детей, мальчик и девочка. Лекарь возился с травяными примочками, но ясно было, что они тут не помогут – лицо и руки больной покрывали расплывчатые черные пятна. Она едва дышала.

– От чего умирает? – спросил Алексей у лекаря.

– Думал, от горячки, но сейчас уж и не знаю. – Лекарь утер платком пот с лысой макушки.

– Мы в долг для вас для чего влезли? – буркнули с табурета. – От голода она умирает. Полгода как отец погиб, с тех пор и не едим нормально.

Алексей повернулся к молодому человеку:

– От чего погиб?

Тот на него и не взглянул.

– Да от этого же. Как в городе война была, так и помер. Все, кто остался, померли. Он в церковь не пошел, над суевериями смеялся.

«Ну так досмеялся».

– А вы чего же не служите?

– Служу. – Юноша опустил голову еще ниже.

– Тогда с чего голод?

– С чего? Вы писарское жалование видали?

– Вы долго еще собрались языками чесать? – нетерпеливо вклинился Константин. – Выйдите все, нам велено осмотреть больную.

Лекарь с сомнением поглядел на великого князя, но подчинился. За ним и все остальные. Константин стянул перчатки и закатал рукава.

– Ну, вперед?

Алексей плотно затворил дверь, а когда обернулся, Константин уже держал ладонь на лбу умирающей девушки.

Полыхнул небесный огонь. Больная коротко вскрикнула. И – тонкий голос перешел в угрюмый скрип. Так скрипит полусгнивший пол в разваливающейся от старости избе или растопыренные ветви иссохших деревьев в чаще леса. Мерно, с равными интервалами, будто проваливаясь под чьими-то ногами, звук рвался и рвался, болезненно врезаясь в уши. Это был смех.

Алексей подошел к кровати и заглянул в черные омуты расползшихся на весь глаз зрачков.

– Беги, – проскрипела чащоба. – Беги, отступник. Еще не поздно. Беги.

Страшный скрип растворился в тишине, а Алексей все не мог отделаться от ощущения, что тьма говорила с ним.

Константин отошел к стоявшему в углу тазику с водой и долго тер руки пожелтелым обмылком. Потом, разминая плечи, заметил:

– Ну и бред собачий. И зачем вы на это время тратите?

– Его величество...

– Любит слушать мрачные пророчества и советы уносить ноги? – Константин фыркнул. – Если с нами говорит тьма, слушать-то ее зачем?

Алексей не стал ввязываться в бессмысленный спор. Он вынул из кармана бумагу с карандашом, записал слова покойной, потом оторвал пустую половину листка и начиркал еще одну записку. Вышел в прихожую, где смиренно ждали домочадцы с лекарем. О судьбе погибшей говорить не стал, просто протянул юноше свернутую бумажку.

– Ее величество завела благотворительный фонд для помощи тем, чьи семьи в тот день пострадали. Очереди невозможные, так что покажите там эту записку, должно ускорить дело. – Алексей пошарил по карманам, но нашел только мелочь. Всыпал ее в руку растерянного юноши, не в силах отделаться от гадливого чувства, что пытается смыть это брошенное в него «который сам бес!» и Константиновское «вы не человек». Быстро вышел за порог, прежде чем ошалевшая семья бросилась благодарить. Догнавший его Константин косился с удивленным любопытством, и это почему-то задело даже больше, чем его прошлый комментарий.

– Что? – огрызнулся Алексей. – Я сам тут мальчишкой чуть с голода не помер.

Константин хмыкнул.

– А вы всегда оправдываетесь, когда милостыню подаете?

Алексей молча вскочил в седло.

Глава 13

Дом на Английской набережной

Они выехали к Неве, порысили по Английской набережной, ежась от хлещущего ветра. Только в одном из особняков окна горели желтым. Константин прищурился.

– Это же дом Жеребцовой? Чего это она не спит так поздно?

Судя по снующим за занавесями силуэтам, там были не только домочадцы.

– Комендантский час распространяется только на улицу. Если гости остаются до утра, это их дело.

– Ну нет! – возмутился Константин. – Ночное веселье, и без меня? Пойдемте-ка к ним заглянем.

Алексей уставился на него. Шутит, что ли? Да нет – уже повернул лошадь и как ни в чем не бывало пустил сквозь приоткрытые ворота во двор. Бросить бы его здесь, да дело с концом... Но что скажет его величество?

Сцепив зубы, Алексей поехал следом.

Скучающий в парадной лакей, увидев их, остолбенел. Константин пренебрежительно махнул ему рукой.

– Что вы, не знаете, кто я? Объявляйте скорее.

Пробормотав что-то невнятное, лакей поспешил в соседнюю комнату, откуда лились громкие разговоры, смех и звон бокалов. Раздался его тонкий голос:

– Его высочество великий князь Константин Павлович и граф Аракчеев.

Константин расплылся в улыбке, отбросил со лба мокрые волосы и, оттеснив мнущегося лакея плечом, перешагнул порог. Алексей, сцепив зубы, вошел следом.

Стоило ступить в роскошную гостиную, как в глазах зарябило от сверкающих канделябров, картин в тяжелых рамах и пестрой мебельной обивки. Низенькие, украшенные затейливой резьбой столики были уставлены вазами с фруктами, бокалами и бутылками с английским шампанским. Между ними горели красные рубашки игральных карт и громоздились стопки книг с разрезанными страницами.

Но еще больше, чем вопиюще перегруженный интерьер, Алексея поразило собравшееся общество. Он мало знал о жизни гостиных и салонов, только то, что видел в доме генерала Мелиссино. Тот не отличался излишней нравственностью, так что навидался Алексей многого, но не припоминал, чтобы хоть раз видел, как в чисто мужском обществе присутствовала бы только одна женщина.

Ольга Жеребцова сидела подле лорда Уитворта, не донесшего бокала до полных губ. В креслах по бокам от их дивана расположились те, кого Алексей здесь никак не ожидал увидеть: окаменевший Панин и его приятель Рибас, которого этой весной вышибли со всех должностей за злоупотребление казенными средствами. На его месте Алексей давно бы уже выехал из Петербурга – куда угодно, может, даже искать счастья в родной Испании. Благодаря заступничеству Панина Рибас легко отделался: не отправился ни в крепость, ни в ссылку. Но император нередко ужесточал наказание, когда казалось, все забыто. Что до Панина, даже при его англофильских симпатиях коротать вечера в компании сестры Зубовых и Уитворта накануне войны с Англией было не то что опрометчиво, а попросту безумно.

Остальные собравшиеся были офицеры. Пофамильно Алексей их всех не знал, но недовольно заметил среди них нескольких семеновцев. Уж если служишь в полку цесаревича, надо быть разборчивее в знакомствах...

Константин первый нарушил гробовую тишину.

– Чего это вы все замолчали? Пожалуйста, продолжайте. Я хотел присоединиться к веселью, а не прерывать его. А, Марин, и вы тут! Пьете прекрасное шампанское и даже не позвали меня? Не по-дружески!

Великий князь, обходя заставленные столики, невозмутимо приближался к хозяевам дома, здороваясь то с теми, то с этими, но встречал только застывшие взгляды и невнятное бормотание. Заторможенное недоумение гостей стремительно перерастало в тревогу, стоило их взгляду упасть на Алексея, угрюмо ступавшего за Константином. Он чувствовал себя в этой нарядной гостиной как слон в посудной лавке и понятия не имел, куда приткнуться.

Жеребцова первая стряхнула с себя замешательство и изобразила сладчайшую улыбку, чуть приоткрыв крупные передние зубы.

– Вы очень неожиданно зашли, ваше высочество. Видите? Все аж дара речи лишились.

Какой изящный способ сказать «вас тут никто не ждет»...

– Удосужились бы меня пригласить, никакой неожиданности бы не было. – Константин походя подхватил со столика чей-то полупустой бокал, одним глотком осушил его и поставил на следующий столик. – Нехорошо, Ольга Александровна. Мы же с вами считай что породнились через князя Платона. Как он, кстати?

Алексей поморщился. С тех пор как вступил на престол его величество, о многочисленных связях покойной императрицы люди и заикаться не смели. Непринужденность, с которой Константин полез ворошить это осиное гнездо, поразила даже нахмурившегося Уитворта.

– Платон все еще в Европе, – Жеребцова пожала белыми плечиками. – Конечно же, тоскует по родине.

– Тоскует? – изумился Константин. – Да по чему же здесь тосковать?

– Вам так кажется, потому что вы сами в России, – сухо возразил Уитворт. – Тоска по отечеству – естественнейшее из чувств.

– По родине, Чарльз, по родине, – толкнула его в бок Жеребцова. – Будете злоупотреблять революционными словечками, граф Аракчеев вас прямо тут арестует.

Алексей смерил и ее, и закатившего глаза Уитворта хмурым взглядом.

– Разве у вас в Англии не запрещают все, что вызывает ассоциации с Французской революцией?

– Только не говорите, что вы собрались такой прекрасной компанией, чтобы бухтеть о политике! – взвыл Константин, падая в свободное кресло. – О чем вы тут говорили без нас? Никита Петрович, уж вам-то точно есть о чем поболтать, кроме Англии. Вы при дворе и так только о ней и квохчете.

Позади зазвучали первые несмелые фразы: пустой светский треп, натужный и бессмысленный.

Панин вскинул брови.

– Вашему высочеству следовало бы больше интересоваться политикой. Может быть, и вы однажды станете императором.

Константин шумно фыркнул.

– Да лучше уж сразу в петлю. Протирать штаны на этом жутком золотом стуле, целыми днями подписывать бумажки и слушать придворных индюков, чтобы что? Чтобы потом меня забили ногами очередные гвардейцы? Заманчивая доля, ничего не скажешь.

Оглушительная тишина снова ударила, как молот. Панин неловко переменил позу. Жеребцова ужаснулась:

– Что вы такое говорите? Страх какой!

– А что я такого говорю? – Константин невозмутимо опрокинул в себя еще один бокал шампанского и вытер рот ладонью. – Все знают, как умер мой дед.

– Все равно, нельзя так говорить! – Жеребцова перевела мрачный взгляд на Алексея: – А вы чего там стоите, граф? Присаживайтесь да скажите его высочеству, что в приличном обществе о некоторых вещах не разговаривают. Мы, к счастью, уже не варвары, чтобы такие ужасы учинять. Все эти перевороты нужно забыть как страшный сон.

Ясно, чего она так взвилась – понимает, что каждое произнесенное здесь слово станет известно императору. Константин притащил волка в овечий загон, и похоже, что ради одного лишь удовольствия всех понервировать. Вот только в гробу Алексей видал эти его игры.

– Нет, я пойду.

Облегчение, отразившееся на лицах окружающих, было просто смешным. Со взаимными симпатиями у Алексея складывалось редко, а вот со взаимной неприязнью...

Он повернулся было, но Константин стальной хваткой сдавил его запястье.

– Ну уж нет. Пришли так садитесь, – Константин потянул Алексея к последнему незанятому креслу. – Когда еще попадаете в такую приятную компанию?

Алексей смерил его тяжелым взглядом, но Константин и не дрогнул. Гатчинские времена, когда Алексей, старший и по возрасту, и по званию, имел в его глазах хоть какой-то авторитет, остались в прошлом. И подумать только, что когда-то Константин казался ему славным мальчишкой...

– И правда, граф, оставайтесь, – выцедил Панин. – Я лично всегда рад оказаться в компании других деятельных сподвижников его величества.

Насколько мог судить Алексей, деятельность Панина в последние месяцы сводилась к бесконечным дрязгам с Ростопчиным и бесплодным попыткам уговорить императора переменить свое отношение к Англии и Франции. Но вслух он решил это не комментировать, а просто сел.

– И возвращаясь к вашему нелепому предположению, Никита Петрович, – Константин наклонился подлить себе еще шампанского, – вы должны больше верить в моего брата. Рано или поздно он вымучит откуда-нибудь сына.

Находиться здесь с каждой минутой становилось все противнее. Алексей был не в том положении, чтобы приказывать великому князю следить за языком, но видел, что такой выбор слов покоробил всех, кроме остро улыбнувшегося Рибаса. Удивительно, как могли сдружиться два таких непохожих человека, как он и Панин... Даже внешне эти двое были полными противоположностями. Один – бесстрастный, кичливый, заледеневший в своем бледном высокомерии. Другой – с подвижным смуглым лицом и жгучими карими глазами, веселый той небрежной, почти оскорбительной жизнью, свойственной южанам.

Рибас потянулся – двигался он с ленивой грацией большой кошки. Только теперь Алексей приметил, что у его подлокотника лежал, уткнутый в подушку кресла, пистолет. Чуть нахмурившись, Алексей проследил взглядом дугу: от кресла Рибаса, над макушкой сидящего напротив Константина и к дальней стене, на которой висел портрет в потемневшей раме. С холста, высунув голову из высокого белого воротника, гостиную снисходительно разглядывал мужчина с тяжелым лицом. Кажется, это был какой-то старый французский король, но Алексей, плохо запоминавший лица, не был уверен, который именно. Помнил только, что такой же портрет висел в кабинете императора в Гатчине. На написанном лице в пяти местах чернели небольшие круглые пятна. На миг Алексею подурнело – снова привиделись метки больных. Но уже через секунду он понял, что пятна эти – не часть портрета, а всего-навсего дыры от пуль. Алексей снова покосился на Рибаса с его пистолетом. Упражняется в меткости? Неужели Жеребцова ничего не имеет против такой возмутительной порчи ее имущества? А впрочем, что взять с богатеев...

Заметив взгляд Алексея, Рибас улыбнулся еще шире, отсалютовал ему бокалом и повернулся к Константину:

– Напротив, Константин Павлович, мы очень верим в вашего брата. Я бы даже сказал...

– А как здоровье великой княжны? – перебил Панин, как обычно не считавший, что кто-то за столом может сказать что-то интереснее, чем он. – Говорили, ей с утра нездоровилось?

– Умерла, – равнодушно уронил Константин.

Все замешкались, сомневаясь, не очередная ли это грубая шутка. Потом посыпались фальшивые вздохи и соболезнования.

Разговоры вокруг снова умерли. Константин невозмутимо прихлебывал шампанское, будто только затем и явился. Остальные переглядывались. Потом лицо Жеребцовой озарилось:

– Ваше высочество, давайте я покажу вам свою библиотеку.

– Мне? – изумился Константин. – Я что, похож на человека, который любит читать? Графу Аракчееву вон лучше покажите.

Алексей едва сдержал гримасу. Читать он любил, но скорее мир перевернется, чем все эти напыщенные аристократишки, видящие в нем выскочку из глухой деревни, в это поверят. Да и Жеребцова к нему по доброй воле на пушечный выстрел не подойдет...

Но та вдруг улыбнулась Алексею почти с тем же очарованием, которое так щедро выливала на Константина.

– Если вам интересно, граф...

Брови Алексея поползли вверх. Люди – а уж особенно женщины – бывали с ним милы, только если чего-то от него хотели. Но чего?

В голове щелкнуло. Алексей понял, зачем Константин притащил его с собой. Наверняка боялся, как бы отец не подумал чего дурного, если узнает, что сын по доброй воле проводит вечер в компании Зубовых. Пока с ним был Алексей, у Константина, по крайней мере, оставался свидетель, который сможет подтвердить, что ничего, кроме бессмысленной ерунды, тут не обсуждалось. А Жеребцовой это как раз мешает, раз пускается на такие отчаянные шаги, лишь бы их разделить.

Движимый любопытством пополам с упрямством, Алексей встал.

– Да. Интересно.

Как он и думал, Константин тоже подскочил. Повисла пауза, прежде чем поднялись с дивана Жеребцова и Уитворт, который, несмотря на сомнительный характер их связи, безукоризненно исполнял обязанности порядочного мужа.

Все четверо уже подошли к двери, когда позади прозвучал выстрел.

Алексей обернулся. Рибас невозмутимо крутил в руке пистолет, от дула которого поднимался полупрозрачный дымок. На портрете чернела новая дыра – аккурат в глазу французского короля. Расстояние между стеной и креслом Рибаса было внушительным, так что вряд ли тот метил в глаз специально, но все-таки следовало признать: стрелял несчастный испанец куда лучше, чем отвечал за заготовку корабельных лесов.

– Ах, не обращайте внимания, – снова сверкнула зубастой улыбкой Жеребцова. – Этот портрет – старая рухлядь. Я давно уже подумывала от него избавиться.

Библиотека оказалась внушительной. Широкие ряды заставленных стеллажей сливались в полутемный лабиринт. Если бы Алексей не заподозрил чего-то раньше, то точно насторожился бы, когда Жеребцова подхватила его под руку и буквально поволокла в дальний угол зала. Уитворт, выговаривая что-то в своей неспешной манере о трудах по военной тактике, увлек Константина в противоположный. Не слишком изящно, а впрочем...

– Я точно помню, что где-то здесь стояли замечательные книги по артиллерии, – вклинилась в его мысли Жеребцова. – Вы ведь артиллерист?

Алексей сомневался, что книги по артиллерии найдутся в разделе французской поэзии, куда Жеребцова его завела. Больше удивляло, что та помнит о нем хоть что-то.

– Артиллерист, – подтвердил он сухо.

За разделяющими их толщами книг голоса Константина и Уитворта размылись бы в неразборчивый шелест. Но для уха обычного человека, но не его. В тишине библиотеки не было посторонних звуков, чтобы заслонить собой голоса, так что насмешливые слова Константина Алексей уловил так же отчетливо, как если бы тот стоял за соседним шкафом:

– Меня уже пугает ваша настойчивость. Ради бога, только не уволакивайте меня в Англию.

– И что же вы обычно читаете? – влезла поверх Жеребцова.

Алексей ответил ей мертвым взглядом.

– Отчеты.

Она оглушительно расхохоталась.

– Какой вы шутник!

Но Алексею был важнее услышать то, что сказал Уитворт, однако сквозь смех до него долетело лишь:

– ...задать один вопрос.

Зашелестело платье Жеребцовой – та отошла, нарочито медленно провела пальцем по корешку старой книги и снова вернулась к Алексею, оказавшись как-то чересчур близко. У нее была слишком широкая улыбка. Алексей не мог отделаться от ощущения, что смотрит в пасть акуле из этнографического атласа. Ее:

– Вас так редко видят в обществе, граф, – слилось с Константиновским разряженным «ну так спрашивайте». – Неужели вам совсем не скучно одному?

– Я редко бываю один, – возразил Алексей, напряженно вслушиваясь, что ответит замолкший Уитворт. – У меня целый штаб подчиненных.

– Ну это ведь совсем другое! – возмутилась Жеребцова, почти заглушив осторожное «вам кто-нибудь велел сюда прийти?». – Не может быть, чтобы вам не хотелось чего-то... глубже.

«Да не флиртует ли она со мной, часом?»

В темных глазах Жеребцовой не было ни тени живого чувства. Они походили на два кусочка красивого блестящего стекла – протяни руку и поймешь, что оно холодное и острое.

– Велел? Мне? – долетел насмешливый голос Константина. – И кто, по-вашему, мог мне «велеть»?

– Надо же, вы говорите прямо как моя матушка, – заметил Алексей, отодвигаясь на шаг. – А где, кстати, ваш муж?

О господине Жеребцове Алексей не знал ничего, даже жив ли тот. И был в своем неведении далеко не одинок.

Снова заговорил Уитворт:

– Вы мне скажите, ваше высочество.

Жеребцова пронзительно рассмеялась, приложив ладонь к щеке.

– Мужчины! Вечно начинают говорить о мужьях в самый не располагающий к тому момент.

От цветочного запаха ее духов у Алексея чесалось горло. Ему жутко хотелось поменяться местами с Константином – проще отбивать попытки втянуть себя в крамольные разговоры, чем... это. Чем бы «это» ни было.

На том конце библиотеки повисла тишина. Потом Константин шумно фыркнул:

– Да ну вас. Никогда не понимал английский юмор. Алексей Андреевич! – Его шаги барабанным боем разнеслись по залу. – Вы там как, насмотрелись? Пойдемте уже, у меня от одного взгляда на все эти книги башка трещит!

Жеребцова с готовностью отпрянула. Алексей мог помериться с ней облегчением.

– Нам нужно возвращаться во дворец, – буркнул он, устремляясь за Константином в коридор. – Его величество ждет отчета.

– Его величество давно спит, я надеюсь. – Константин зевнул. – Что вам, разве не хочется испортить им вечер еще больше?

Алексей не ответил. Он изо всех сил напряг слух, но не услышал в библиотеке позади ничего, кроме шелеста ткани, будто кто-то покачал головой, и последующего звука шагов.

Константин не позволил себя догнать. Он сбежал вниз по лестнице, всунул голову в гостиную и возгласил:

– Прощайте, господа! Оставляю вас по долгу службы.

Не дожидаясь ответных прощаний, он крутанулся волчком и отвесил шутовской поклон показавшимся на верху лестницы хозяевам дома. Крикнул:

– Благодарю за гостеприимство, но вечера у вас жутко унылые! В следующий раз в самом деле зовите меня, я вас научу веселиться!

Алексей не стал давить из себя любезности – все равно бы прозвучало издевкой. Вслед за насвистывающим что-то Константином он вышел в редеющую ночь и с облегчением подставил лицо мокрому ветру.

Лошадь, точно чувствуя изнеможение хозяина, приветствовала его мягким ржанием. Они выехали со двора, снова зацокали по набережной. Константин ничего не говорил, пришлось самому:

– Ну и что это было?

– Светский вечер. Согласен, жуткая вещь.

– По-моему, их всех следовало бы арестовать.

– Не настолько жуткая. – Константин пустил лошадь быстрее. – Просто сборище дуралеев. Тоска, да и только. Но Жеребцова нынче чуть ли не единственная, кто вообще собирает у себя общество, так что не могу винить господ офицеров.

– Там были не только офицеры.

– Вы про Панина? Ну да, отцу это не понравится. Но его песенка и так спета. Выплыло, что он все это время вставлял палки в колеса переговорам с французами. Сами посудите, какие у него теперь перспективы. Ростопчин уже празднует победу.

– Да бросьте, – не выдержал Алексей. – Я более подозрительного сборища в жизни не видел.

– Ах да, вы же у нас знаток светской жизни. – Алексей бы что угодно отдал, лишь бы стереть с лица великого князя эту угрюмую усмешку. – Поздравляю с открытием, почти все дворяне ненавидят то, что делает отец, и все они собираются по гостиным обсуждать, как в России теперь стало невозможно жить. Такое и при бабке было, просто меньше. И конечно, у всех поотваливаются языки, если посреди пирушки вдруг заявится великий князь и кто-то вроде вас. Но всех арестовывать, так это крепостей не хватит.

– И по-вашему, это нормально? Такие сборища?

– Пока они просто воздух сотрясают? Мне плевать. Но если вам, как отцу, везде мерещится заговор, то на здоровье, носитесь с вилами за всеми этими Жеребцовыми и Рибасами сколько угодно.

Весь мрак, накопившийся в Алексее за этот вечер, вскипел от его пренебрежительного тона.

– Я беспокоюсь о безопасности вашего отца! – Алексей до хруста костяшек сжал поводья. – И вам бы следовало, если вы его любите.

Глаза Константина, поголубевшие в отблесках белой ночи, насмешливо блеснули.

– Ах да, я и забыл, что все на свете только и мечтают его убить. И тьма, и офицеры, и лично английский посол. Вы ему напомните, а то мало ли, еще забудет на секунду. Да не забудьте упомянуть, что там были семеновцы, а то зря, что ли, Александр столько ныл, что его упекут в крепость? – Константин потряс лобастой головой. – Какие же вы все одинаковые, аж тошно.

И он пустил лошадь вперед так стремительно, что поспеть за ним Алексей и пытаться не стал.

Тяжесть слов Константина навалилась со всей силой, когда Алексей, заглянув в императорскую приемную, увидел, что из-под двери в кабинет сочится золотистая полоска света. Конечно, он собирался все рассказать, но... Что – «все»? В висках тяжело забухало.

«Да не забудьте упомянуть, что там были семеновцы».

Но это ведь ничего не значит. Командир полка не может нести ответственность за досуг каждого своего подчиненного. Но... мир, установившийся, наконец, между императором и его наследником, может, и худой, но все же лучше того ужаса, что происходил, когда раскрылась интрига с Шевалье. Одно неверное слово может все разрушить...

Медленно выдохнув, Алексей толкнул дверь и замер на пороге. Несмотря на поздний час, император работал, деловито поскрипывая пером. На столе горела только одна свеча, озарявшая бумаги, но взгляд Алексея сразу упал на диван, где, свернувшись калачиком, тихо посапывали младшие дети императора: Николай и Анна.

Император, заслышав шаги, вскинул взгляд, приложил палец к губам и, бесшумно поднявшись, вывел Алексея обратно в темную приемную, а оттуда – в коридор и до самого балкона, выходившего на набережную.

– Они с утра уезжают в Гатчину, – пояснил император со смешком. – Очень уж не хотели уходить. Ну? Какие новости?

Алексей подал ему свернутую бумагу. Император пробежался взглядом по зловещим словам, пожал плечами и вернул ее Алексею.

– Выходит, ничего нового. Что у вас с мундиром?

Алексей вздрогнул. Он совсем забыл о дыре, пропоротой спятившим буяном.

– Ножом ткнули, ваше величество.

Деваться было некуда, пришлось рассказать и про это. Император выслушал, покривил губы:

– Час от часу не легче. Осторожнее надо быть, слышите? Я себе второго такого человека не сыщу.

– Это просто нож, – пробормотал Алексей, смутившись. – Вы же знаете, мне от обычного оружия вреда никакого.

– И что же, совсем себя не беречь? Нет, это никуда не годится. Где эти смутьяны живут, мы примерно знаем. Надо провести опознание и всех, кто в этом участвовал, наказать по заслугам... С ножом! На генерала! – Император качнулся с носка на пятку. – Завтра же утром этим займемся.

Снова лишний труд и потерянное время. Но его величество прав: если не пресекать такое на корню, то никакого порядка не будет.

– Это еще не все, – добавил Алексей с мутной обреченностью. – Мы были в доме Жеребцовой.

Брови императора поползли вверх.

– А это еще зачем? Неужто и она заболела?

Это решило бы многие проблемы...

– Нет. Я пошел, потому что пошел его высочество. Зачем – не знаю. – Алексей сомневался, что знает и сам Константин. – Но мне показалось странным, что Жеребцова собрала у себя столько офицеров и графа Панина с Рибасом.

– Та-ак, – протянул император. – И вас, конечно, любезно приняли?

– Почти. – Скрепя сердце Алексей принялся пересказывать все, что произошло за вечер, пытаясь восстановить услышанные разговоры до последнего слова. Только на одном моменте запнулся – на рибасовском значительном «напротив, мы очень верим в вашего брата», которому сперва не придал важности, и лишь в последнюю секунду эту фразу проглотил. Скорее всего, бывший адмирал просто ляпнул какую-то чушь, лишь бы заполнить неловкое молчание, но мало ли, что подумает его величество... Не будет никакого вреда, если Алексей опустит одно-единственное замечание. Император и так насторожился, когда он упомянул, что среди офицеров было несколько семеновцев.

– Я уверен, что цесаревич не знает, где его подчиненные коротают вечера, – поспешно прибавил Алексей. – Меня больше волнует, почему граф Панин...

– Граф Панин злоупотребляет добрыми чувствами, которые я питаю к памяти его дяди, – фыркнул император. – И он, конечно, доигрался – давно следовало послушать Ростопчина. А вот Уитворт... Я скажу Палену, чтобы с утра арестовал его почту. – Он раздраженно всплеснул руками и мрачно глянул на светлеющее небо. Погрозил кому-то невидимому кулаком. И вдруг поник, разом обессилев.

– Час поздний, ваше величество, – осторожно заметил Алексей. Хотя скорее уже ранний...

– Да ляжешь тут спать, – процедил император. – Проснешься, а Константин устроил еще с десяток сумасбродных выходок, всплыла грязь о еще сотне чиновников, и нужно подписывать указы о их высылке. Ну и как мне одолеть страшного врага, когда людей, на которых можно положиться, – по пальцам пересчитать? Это никуда не годится, никуда не годится! Нужно... нужно что-то предпринять. – Император потер лицо и принялся мерить шагами балкон. – Я бы всех их заменил, кроме тебя с Паленом. Да только кем? Все же одинаковые. Никто ничего не может сделать как следует, от всех проблем больше, чем проку. Это совершенно невозможно!..

Алексей подобрался. Не потому, что испугался стремительно раскаляющегося царского гнева – тот ведь был направлен не на него. Но он почувствовал что-то странное: тонкое дребезжание забилось в уши, взрезав обычный ход мыслей и наполнив душу призрачным трепетом. Вдалеке бесы стайками перепуганных птиц посрывались с печных труб. Глаза резанул свет – нет, не занявшаяся золотая заря. Загорелись пальцы императора.

– Ваше величество?

Тот и не заметил – все исхаживал балкон как зверь в клетке, бормоча под нос мрачные угрозы. Дребезжание усилилось – так могли бы трястись стекла, потревоженные взрывами. Но дрожали не окна дворца, а сам воздух.

– Ваше величество!

Слепящая боль пронзила левый глаз, точно разом разорвались все сосуды. Алексей пошатнулся. Император резко обернулся, протянул руку...

И мир треснул.

Глава 14

Разлом в небе

Комната под крышей была маленькая, со скошенным потолком и представляла собой жалкое зрелище. Два небольших оконца глядят в хмурый туман, стекло – рябое от мороси. Дощатый пол, простая добротная мебель, пухлый огарок свечи на столе, доживающий последние часы. Трудно поверить, что правитель огромной страны, пусть даже скрывающий это, пусть даже расхаживающий в простой рабочей одежонке и со смозоленными до желтых корок руками, ночует в такой халупе.

Он не удержался от тонкой улыбки:

– Воистину, императорские хоромы.

– Ты языком-то поменьше трепли. – Петр хмуро отодвинул его с дороги и уселся на колченогий стул, выпростав длиннющие ноги. – Я здесь инкогнито. Да и до императора мне еще далеко, царем бы утвердиться.

Второго стула не было, так что сам он уселся на пол.

– Инкогнито ваше такое, что уже по всем городским тавернам судачат.

Густые черные брови метнулись к переносице и так же стремительно разошлись. Петр махнул рукой:

– Это уж мое дело. Ты мне про себя расскажи. Что ты такое? Откуда взялся? Что родился нормальным, это я понял, а мрак весь в тебе откуда? И сюда – от чего бежал?

С каждым вопросом Петр впивался в него взглядом только пристальнее. И спрашивал с не меньшим энтузиазмом, чем в порту – о кораблях и механизмах. Деваться некуда, надо отвечать. И отвечать сдержанно, следя за каждым словом, как на экзамене.

На всем свете один только отец знал о нем всю правду. Даже братьям говорить не стали. Сначала – потому что слишком чудовищная это тайна для семьи пастора. Потом сам уже понял: узнает кто – и прямая дорога на костер или виселицу.

У скитальцев других сокровищ нет – только собственные тайны. Но вывернуть душу хоть чуть-чуть, показать хотя бы ту малость, которую прежде никто не видел, – и цепь, и свобода.

Откуда взялся?

– В Бохуме родился. Вестфальское захолустье, вы о нем не слышали.

Городок, окруженный земляным валом, почти деревня. Низенькие домишки с соломенными крышами, возвышались только ратуша и наместничья обитель, да еще церковь Апостола Павла, основанная его же дедом. С кафедры этой церкви отец читал проповеди, а потом – объявление о розыске родного сына.

Откуда мрак?

– Демонов я впервые увидел в четыре года.

– Как? Не с рождения?

Он всмотрелся в перетянутое любопытством лицо.

– Да, обычно если видят, то видят с рождения. Но я другой, помните? А что же цари? Неужели прямо с младенчества отбиваются?

– Да уж сколько себя помню, – Петр шумно выдохнул. – Но они все больше за отцом вились, а потом за братьями. Чуяли, что болезные, легче досуха высосать. Ну и высосали.

– Меня никто не высасывал. В меня... набивались.

– И что же?

– И ничего, – он пожал плечами. – Как отец велел: молился, держал тело в строгости и взнуздал свои пороки.

Когда демоны впервые нахлынули на него черной волной, он орал и бился в конвульсиях. На крик выбежала мать, бросилась к нему, схватила, прижала к себе и...

Почернелая кожа, выжженные глаза. Отец, вытаскивающий его, давящегося рыданиями, из-под кровати – уже освобожденного этим страшным способом от разъедающего черного жара. Бессонные ночи в церкви перед иконами, стертые в кровь колени. Истерзанная ногтями кожа, когда по ночам, дома, накатывало. Переломанный в саду кустарник. И кошмары, кошмары, кошмары... Послушный сын. Приличный гимназист. Многообещающий студент. Другой. Непонятный. Темный.

– Так. А делать-то что-то можешь, кроме как демонов жрать?

– Много чего могу. Вижу в темноте, слышу, как ни один человек не может. Быстрее, сильнее, выносливее любого. Один могу человек десять разом перефехтовать. Работать без сна ночи напролет. Демонов могу притягивать и прятаться в них. Отталкивать тоже могу.

– А людей? – снова впились в него темные глаза. – Людей убивать можешь?

Ну конечно – наивно было думать, что не спросит.

– Из-за этого и пришлось университет бросить, – он мрачно улыбнулся. – И родину заодно.

Ему было пятнадцать. Глупая пьяная ссора с товарищем по факультету переросла в дуэль, а дуэль – в трагедию. Сгоряча он хлебнул слишком много тьмы. Понял это, только когда тело заплясало само по себе, разя, парируя, коля. И хуже всего – он не пронзил оппонента шпагой. Когда звенящие клинки схлестнулись, он протянул свободную руку и вцепился противнику в горло. Черное пламя с готовностью выплеснулось из ладони. У всех на глазах.

Он бежал той же ночью. Ни с кем не прощаясь, нигде не останавливаясь. И всю дорогу до голландской границы перед глазами маячило два призрака: матери и этого, сгоревшего вмиг, как стог соломы. Четыре года прошло, а память о той ночи так до конца и не выцвела.

Он медленно поднял взгляд.

– Об этом одном не просите. Может, я и проклят Богом, но такими смертями руки больше пачкать не хочу.

– Экий чистоплюй, – фыркнул Петр. – Да можно подумать...

Он не договорил – в дверь постучали, и тут же в комнату просунул голову хозяин дома. Пробормотал виновато:

– Письмо вам привезли. С родины.

– Давай скорей сюда, – Петр подскочил и выхватил у него конверт. Затворил дверь. Глянул с подозрением на гостя, но, вспомнив, что тот не читает по-русски, выколотил из конверта сложенную бумагу и забегал глазами по строчкам. Перечитал дважды, с досадой скривился и поднес письмо к огоньку свечи, радостно разлившемуся по бумаге.

– Новости дурные?

– Да оттуда других не бывает, – хмурое лицо перекорежилось. – Возвращаться придется раньше времени. Бунтуют опять, надо усмирять. И ведь ненадолго совсем без присмотра оставил... А им все одно. Не понимают, что, когда век иссякает, нужно в кулак сжиматься и тьму бороть.

Снова зажглось любопытство.

– А что, что век иссякает?

Петр прищурился:

– Ты ж пасторов сынок, должен знать.

– Про то, что каждый век обещают апокалипсис и пришествие антихриста? Так ведь светлейшие умы столетиями бьются, а так и не разобрали, что в священных текстах написано прямо, а что толковать надо.

– У вас, может, и бьются, – огрызнулся Петр. – А у нас что ни рубеж веков, то свой апокалипсис. Последний раз демоны чуть всю страну не заглотили, Москва дотла почти сгорела.

Он пожал плечами. Дикий край. У них о таком заботились правители да их специальные отряды.

– И что вы? Хотите отложить апокалипсис еще на век?

– Больше, – сумрачный взгляд сек, как кнут. – Я его навсегда остановлю.

Во рту был песок. Алексей сплюнул его шелушащимися губами и кое-как продрал веки. Зажмурился, испуганный красной пеленой. Неужели правда пошла кровь глазами? Проморгался: нет. Над ним было небо – тяжелое алое небо Изнанки.

Подняв бухающую голову, Алексей огляделся. По мертвым холмам и отвесным обрывам были раскинуты скелеты домов, таращащиеся в ответ пустыми глазницами. Над провалившимися крышами сновали черные твари: большие и маленькие, крылатые и хвостатые, шипастые и бесформенные. Алексей спешно схватился за шпагу, но зря – он так поднаторел отталкивать бесов, что теперь делал это даже во сне или без сознания. На мелких тварей хватало, а исполинов, к счастью, пока не наблюдалось. И вообще, бесов было меньше, чем обычно, – верно, не восстановили еще численность после страшной битвы.

– Вставай, – прозвучал за спиной властный голос. Повиноваться ему было так естественно, что Алексей вмиг подлетел. Мир закружился черно-красным хороводом, но он устоял и, обернувшись, уставился на строго хмурящегося императора. Парик у того был сбит набок, на мундире серели пыльные разводы.

– Это ты сделал?

У Алексея скрутило живот.

– Нет, ваше величество. Думаю, что нет.

– Ты думаешь! – Император раздраженно раздул ноздри. Ткнул пальцем вверх: – Объясни тогда это.

Алексей задрал голову. Сперва не увидел ничего необычного, только пожарище потустороннего неба. Потом – кое-как разглядел трещину, светлее и ярче остального небосвода.

Разлом.

Один раз им с Александром пришлось закрывать подземный разлом. Со стороны Изнанки тот открылся в глубокой воронке, а с их – в земле. Такое случалось редко – бесы не любили продираться сквозь плотную материю, да и в конце концов, их влекло к людям, а люди ходили по земле. Но Алексей никогда не слышал, чтобы разломы открывались так высоко.

– Вы думаете, – произнес он упавшим голосом, – что он открылся с нашей стороны? Что я его открыл?

– Мы были на третьем этаже. Какое еще может быть объяснение?

– Но я не умею открывать разломы! Только если есть уже назревший.

– Не умеешь или не умел? – Император прищурился и оборвал уже рвущееся с губ возражение. – Кто тогда, по-твоему, это сделал? Я?!

Алексей растерянно уставился на него. Невысокий, бледный, без шляпы и трости, император выглядел невыносимо хрупким среди гнилых зданий, гор сухой земли и кровавых небес. На миг Алексей снова увидел перед собой дрожащего мальчишку в красном камзоле.

«Да он же перепуган до смерти».

И дело тут не в трусости. Изнанка смертельно опасна для носителей царского огня. Даже превосходно владевший собой Александр здесь чуть не потерял контроль над своими силами. А его величество и в нормальном мире уже едва удерживал свой огонь в узде...

Когда Алексей осознал это, стало легче. Ни резкие слова, ни ледяной тон уже не жалили так больно. Он выпрямился, заговорил увереннее:

– Я не знаю, ваше величество. Сейчас важнее понять, как нам отсюда выбраться.

– Да уж легко сказать! За последние полгода в Петербурге открылось только два разлома. Будет чертовски удачно, если третий сейчас развернется прямо перед нами. – Император нервно огляделся, снова уставился на далекую трещину как на смертельного врага и одновременно – недостижимое спасение. – Мы здесь заперты.

– Нет, не заперты! – никогда прежде Алексей не возражал своему государю с таким жаром. – Изнанка так же бесконечна, как мир. Я найду для нас обратный путь.

Император плотно сомкнул губы и принялся раздраженно взрывать серый песок носком сапога.

Нужно подумать. Времени мало: когда с другой стороны рассветет, разлом до следующего заката станет непроходимым. Уйти, оставив его открытым, тоже нельзя, иначе они рискуют подставить под нападение всех обитателей Зимнего дворца. А хуже всего было то, что время на этой стороне текло по-другому, так что они понятия не имели, сколько его прошло на той стороне.

Алексей зашагал кругами. Спохватился: черной энергии в нем осталось так мало, что он едва слышал шипение бесов. Так даже всякой шушере отпор дать не сможет...

Стоило сделать пару шагов в сторону, как император встрепенулся:

– Куда ты?

– Мне нужно... – Взгляд упал на стайку черной мошкары, кружившей в тени разбитого дома у дороги. – Вот эти подойдут.

Он не посмел отойти от императора еще дальше, вместо этого призвал остатками сил мелких бесов к себе. Те рванулись навстречу и с радостным «с-с-с» забились в ладони. В голове сразу прояснилось. Алексей даже смог вспомнить видение, примерещившееся ему в отключке.

Император не сводил с него тревожных глаз. Алексей постарался подчерпнуть из этой тревоги уверенность. На той стороне, где император обладал всей полнотой неограниченной власти, он защищал и заботился о своих подданных. Но здесь – Изнанка, царство бесов и тьмы. Царство Темных. Так что теперь черед Алексея.

Сперва нужно обдумать самый простой вариант: найти способ выбраться тем же путем, которым они сюда попали. Алексей еще раз огляделся. Они стояли на небольшой песчаной насыпи – то ли площадь, то ли пустырь. Ближайшие дома – вернее, то, что от них осталось, – были приземистые, один-два этажа. С крыш до разлома не допрыгнуть, даже будь те прямо под ним.

Соорудить что-нибудь? Уйдет слишком много времени, да и что путного сколотишь из трухлявой древесины и без инструментов?

Летать Алексей не умел. Хотя он до сих пор помнил рисунок из книги Германа, изображавшего воздушную битву крылатого гершварца с ангелом, сама идея казалась смехотворной.

Итак, подняться к разлому они не могут. Есть ли способ его опустить?

Хотя разломы источали пульсацию, похожую на ту, что шла от бесов, к себе их не притянешь. Алексей все равно попытался, но разлом, разумеется, и не шелохнулся. Даже не замерцал – просто остался висеть в небе насмешливой косой улыбкой.

Косой... Да, он шел не параллельно земле, а слегка наискось...

Алексей обернулся к императору.

– Я могу попытаться его расширить, – он прочертил пальцем траекторию, по которой должна была продолжиться трещина. Выходило, что по касательной она доберется до одной из крыш.

– Так чего же ты ждешь?

– Разрешения вашего величества. – Алексей переступил с ноги на ногу. – Чем шире разлом, тем больше бесов могут пройти через него разом. А с той стороны Зимний дворец.

– Пока мы здесь, неожиданно бесы напасть не смогут, – император тряхнул головой. – А с той стороны его сразу можно будет закрыть. Начинай.

Алексей не знал, сработает ли его замысел, но идея казалась логичной. Грань между мирами рвалась под натиском бесов, то есть тех же сил, которыми владел Алексей. Другое дело, что так просто до разлома не дотянешься, приходилось надеяться на трюк, случайно освоенный в пылу сражения.

Алексей вскинул руку. Пользуясь желанием бесов вырваться на свободу, собрал их в ладонях. И, резко потянув назад, выпустил.

Темная волна соскочила с руки и устремилась ввысь. Разлом полыхнул, но потребовалось еще несколько залпов, чтобы точно убедиться: да, пускай потихоньку, но он ширился.

Император напряженно следил за Алексеем.

– Ты ведь раньше так не умел.

– Кое-чему научился в той битве. – Алексей утер выступивший пот и призвал из теней еще нескольких бесов.

– Полгода назад? И с тех пор ничего с этим не делал?

Раньше Александр тоже подначивал его дотошнее исследовать свои силы, но Алексей, привыкший скрупулезно изучать любые вопросы и добираться до самой их сути, никак не мог перенести тот же подход на способности Темного. Не только потому, что времени всегда не хватало. Отвращение, которое Алексей питал к своему ненормальному дару, было слишком велико, чтобы копаться в нем свыше необходимого. Все слишком непонятное, все слишком мерзкое, как мякоть гнилого яблока, проваливающаяся под пальцами. Чем ловить и вытягивать копошащихся червей, лучше он в сотый раз проявит себя дельным администратором.

– Я... – Алексей выпустил еще несколько залпов по разлому. Получалось уже машинально. – Вы же знаете, слишком много других дел требуют моего внимания.

Он подумал о том, другом Темном, чьи воспоминания грезились ему теперь. О молодом фон Катте, так легко обратившем свою силу против бывших сослуживцев. О первом консуле, излучавшем величие и самоуверенность. Как им это удавалось? Неужели только он видит в своем даре проклятие? Временами Алексей думал, что вообще недостоин ходить среди людей, и только то, что большая часть этих людей была дураками и подлецами, позволяло не ощущать свою ущербность так остро.

– Честных работящих людей мало, но они встречаются. А вот таких, как ты, – единицы, – отрезал император. – Посмотри на первого консула. Он вытворяет то, что даже Герман прежде считал невозможным.

От такого сравнения стало еще муторнее. Кто-то называл Бонапарта чудовищем, кто-то – восходящим гением, но точно было то, что Алексею до него – как до звезд. Одно присутствие Бонапарта в тот день, когда их пути пересеклись, едва не раздавило его в лепешку. Проклятый корсиканец...

Алексей вдохнул новую порцию тьмы, выпустил ее с рук, чувствуя, как пылает кожа, – будто обвариваешь ладони кипятком. Но медленно, пядь за пядью, разлом ширился.

К лицу императора вернулась краска, глаза засветились удовлетворением, которое для Алексея всегда было ценнее любой похвалы. Он пока не позволял себе надеяться, но тревога понемногу отступала. Если Изнанка не выкинет какой-нибудь трюк со временем, они успеют до рассвета. Но даже если нет, шансы продержаться до следующей ночи были не так уж малы.

Ужасно хотелось хоть ненадолго остановиться и перевести дух, но Алексей позволил себе прерваться лишь на миг, чтобы вытереть взмокшее лицо рукавом и выморгать пот из глаз. Ладони зудели все сильнее. Но хоть в бесах недостатка не было. Чувствуя вожделенный царский огонь, они подлетали: кто стайками, кто поодиночке. Алексей едва успевал отталкивать лишних. Сорвав с воздуха особенно прыткого, он поперхнулся, испугался даже, что переоценил себя, – такой свистящий гвалт взорвался в ушах.

Бесы требовали крови. Бесы требовали смерти. А все, что мог предложить им Алексей, – заткнуться.

Когда он уже готовился к новому залпу, разлом над головой полыхнул так ярко, что обжег глаза. Алексей замер, растерянно уставившись в загоревшуюся трещину. Работа была проделана только на четверть.

Успокоившийся было император снова всполошился:

– Что это?

– Я не знаю, ваше величество. – Алексей испугался: уж не довел ли разлом до какого-то предначертанного ему предела?

Но все оказалось еще хуже. На его глазах разлом стремительно сужался. И даже не с той стороны, с которой Алексей его проламывал.

– Останови это, – прошипел император. – Останови это немедленно!

В бессмысленной попытке предпринять хоть что-то Алексей метнул вверх все, что у него было. Сам воздух потемнел – будто черное облако закрыло несуществующее солнце. Разлом заколебался, натянутый двумя противоположными волями. Задрожал, замерцал... И исчез бесследно.

Алексей тупо уставился в пустоту. В голове вертелась сотня вопросов без ответа. Как? Почему? Это он сделал что-то не так?

Император, выпучив глаза, таращился в безжалостное алое небо. И вдруг – расхохотался.

– Еще бы... – процедил он, передернув плечами. – Еще бы!

– «Еще бы» что, ваше величество? – голос скрипел, как несмазанные петли. Неужели император понимает, что произошло?

Тот взглянул на него с недоверчивым злым весельем.

– Ты что, не понял? Его закрыли с той стороны.

– Да кто же мог... – Алексей осекся.

Иглой так быстро не управиться. И он сам видел, что Константин поехал прочь от дворца – видно, ночевать у себя в Мраморном. В Зимнем оставался только один человек, владевший царским огнем так хорошо, чтобы закрыть разлом.

Алексей яростно затряс головой:

– Этого не может быть.

– Дурак, – император произнес это совершенно беззлобно, но Алексей все равно дернулся, как от оплеухи.

Нет. Должно быть другое объяснение. Сотни, тысячи других объяснений.

Но неоспоримым оставалось одно: они все так же заперты на Изнанке и на дно бездонной пропасти только что полетел их единственный ключ.

Император наклонился, зачерпнул горсть серого песка и растер его пальцах. Кисло улыбнулся.

– Ну что теперь, Алексей Андреевич? Выйдем в отставку и заживем припеваючи в этом бесплодном краю?

У Алексея дрожали руки, сердце заходилось в лихорадочной тряске. Он вцепился зубами в изнанку нижней губы и сжимал до тех пор, пока рот не наполнился кровью. Только тогда вспомнил, как дышать.

– Никак нет, ваше величество, – произнес Алексей тихо. – Мы найдем другой выход.

Глава 15

Зов тьмы

Оставаться на одном месте было нельзя: так они превращались в легкую добычу, на которую запросто могли слететься твари со всей округи. Но куда идти? Безопасного места с этой стороны не существовало. Пока что Алексею удавалось удерживать бесов на почтительном расстоянии, но с каждой секундой возрастал риск, что появится противник, который окажется ему не по зубам.

Обугленные стены домов насмешливо улыбались глубокими трещинами. Песок под ногами шуршал, как чешуя змеи, выползшей погреться на нагретом камне. Над торчащими вкривь и вкось скатами крыш кружили мрачные хороводы бесов.

Император покачивался с пятки на носок, запрокинув голову к небу. Алые отсветы ложились на его кожу, будто румянец в припадке гнева, но в застывших глазах не было ни намека на бурю чувств. Лишь задумчивость.

– Что это? – спросил он вдруг. – Ты слышишь?

То, что Алексей отнес к шипевшим в ушах кровавым наущениям, выделилось в отдельный звук, идущий откуда-то из-за искалеченных домов.

Бс-ш. Бс-ш. Бс-ш.

Если на Изнанке что-то шумит, значит, нужно держаться подальше. Но император, разгоняя звоном шпор застывший воздух, зашагал прямо на звук.

Алексей бросился следом.

– Ваше величество! Это опасно!

– А я и забыл, что прежде мы были в полной безопасности.

Алексей чуть не застонал. Его разрывало надвое. То, что делал император, граничило с безумием, но разве ему возразишь? Ведь не послушает, только больше распалится. В такие моменты светлейший государь уподоблялся лошади, закусившей удила и несущейся сломя голову куда сердце велит. Алексей слишком часто наблюдал это в обычной жизни, чтобы надеяться, что Изнанка что-то изменит. Наоборот, она угнетала разум, давила на сознание, вытягивая на поверхность красные и черные цвета, а мягкие и светлые полутона уничтожая или вытесняя. Оставалось, как всегда, подчиниться и нестись следом, вздымая сапогами пыльные тучи.

Дорога шла в гору, огибая дом, который разруха обтесала так, что он и на дом-то не очень походил, – так, блок кирпича с прорубленными квадратами окон. Мысли метались, силясь выжать ответ на неразрешимую задачу: как вернуться назад?..

И как все-таки они сюда попали? На этой стороне их не поджидал никакой монстр. Значит, оставалось два варианта: или сама Изнанка разверзла пасть, чтобы поглотить ненавистного ей врага, или... или это сделал один из них.

Алексей вспомнил руки императора, налившиеся белым светом. Свою краткую агонию. Что это было? Реакция на что-то внешнее? Или резонанс между их силами?

Обычно соприкосновение света и тьмы вело только к одному: тьма расщеплялась, смытая благословенным сиянием. Лишь раз Алексей видел обратное: в необъяснимом изломе Изнанки, сведшем его и Александра с будущим Первым Консулом, тьма погасила вышедший из-под контроля свет. Сам Алексей сделал нечто похожее во время битвы за город – похожее, но не совсем. Он не столько погасил, сколько сплелся с императорским светом, сплелся так, что смог заглянуть в разум того, кому служил. Могло ли это иметь какое-то отношение к тому, что произошло теперь?

Странный звук стал ближе. Теперь он скорее бурлил, чем шипел. Но, только перегнав императора и замерев на краю крутого земляного гребня, Алексей увидел, откуда он идет.

Изнанка не всегда в точности повторяла местность с другой стороны: часто смещалась, смешивала пути, расставляла новые ловушки. Но там, где в настоящем Петербурге текли реки, обычно обнаруживались бездонные ущелья, на глубине которых клубилась тьма.

Сейчас тьма плескалась у самых ног: густая, маслянистая, жадная. От ее гнилостного жара свербило в носу. Поверхность то успокаивалась в медленной дреме, то взбултыхивалась там и сям округлыми черными нарывами. В висках поселился гулкий стук, в такт им.

– Что это? – голос императора сочился отвращением. – Что это за мерзость?

Тяжело сглотнув, Алексей выдавил:

– Тьма.

Она шептала и звала его, умоляла броситься в ее объятия, раствориться там, где нет уже ни тревог, ни боли. Обожженные ладони горели, будто освежеванные, сердце заходилось судорожными прыжками. В черном трепыхании под ногами ему мерещились протянутые руки отца и усталый взгляд генерала Мелиссино, поджатые губы Германа и загадочная улыбка Нелидовой. Образы всплывали и растворялись, как пузыри на лужах во время дождя. Показалось, что в покрывале ночи сложились складки огромного черного лица – улыбающегося, ласкового.

«Иди сюда, – позвали чернильные губы. – Иди к нам. Ты нужен нам. Ты нужен нам так, как никогда не будешь нужен им».

Тьма становилась все ближе, грозя перехлестнуть через берег, смести их с лица земли, как фигуры с шахматной доски. Загасить единственный огонь, в котором Алексей еще мог найти спасение. Забрать последнюю надежду.

Алексей попятился. Черная волна не взвилась, как в его кошмарах. Только на той стороне широкой клубящейся полосы взмыли в воздух десятки крылатых бесов, танцуя, переплетаясь, вгрызаясь друг в друга и раздуваясь от плоти поглощенных сородичей. Алексей потянулся к шпаге, но бесы к ним не полетели, а скользнули прямиком во тьму и растворились в ее глубине. Твари подальше так и носились на алом горизонте, будто мрачные птицы смерти.

Подул ветер – со всех сторон разом, оставляя на щеках жгучие пощечины. Справа, на другом берегу, взвились в жарком смерче щепки и балки развалившейся церквушки. Оставленные позади дома тягостно скрипели. Слабо дрожала земля, пока одна из соседних улиц шла трещинами.

– Это отвратительно, – император поджал губы. – Чистейший, необузданный хаос. Теперь я понимаю, о чем он говорил.

Теперь? Он? Одурманенный разум не поспевал за чужими словами. Хотелось закрыть глаза. Хотелось выдрать из себя с корнем черное притяжение, настойчиво влекущее туда, откуда нет возврата.

Предплечье стиснули ледяные пальцы.

– Пойдем отсюда.

Яркая белая нить увлекала Алексея прочь из царства смерти. Нить, привязывающая его к миру. К жизни. К людям. Он снова был ребенком, которого с наступлением ночи за руку уводят со двора под защиту родительского крова. Черное ущелье осталось позади.

– Ваше величество, – прошептал Алексей, хотя не знал, что хочет сказать. И никакие слова не могли.

Он и не успел бы. Из прохода меж двух домов, клонящихся в объятия друг друга, степенно выкатилась угольно-дымчатая тварь. Она напоминала бы жирного червя, если бы черви бывали размером с двух выставленных друг за другом лошадей. Раздутая, клубящаяся по краям туша беззвучно скользила над сухой землей. Окаменевший Алексей целую секунду надеялся, что она еще проползет мимо, скроется за косым углом разоренного здания. Как будто ему хоть раз в жизни так везло.

На вид такая неповоротливая, тварь крутанулась, как стрелка развернутого компаса. Уши затопил шумящий водопад. Алексей едва услышал собственное:

– Отойдите!

Потом верх взяли инстинкты, и в мире не осталось ничего, кроме страшного противника и тонкой полоски стали в руке.

Ноги отпущенными тугими пружинами бросили его вперед. Парящие в воздухе песчинки иглами вонзились в лицо. Шпага засвистела: раз, два... Третий колющий удар оборвался на полпути – Алексей метнулся в сторону, уходя с пути жадной черной пасти. Не удержался на ногах, перекувыркнулся через голову, снова вскочил, отплевываясь от песка и выставив перед собой шпагу. Но тварь уже отвернулась, подобралась, готовясь скользнуть к замершей посреди дороги одинокой фигуре.

Алексей качнулся, оглушенный собственный яростью.

«КО МНЕ!»

Тварь замерла. Неохотно поворотилась, будто лошадь, дернутая за повод. И снова бросилась на Алексея, разевая круглую, похожую на черную воронку пасть. Он снова отскочил, полоснул наотмашь. Освященная сталь сверкнула багрянцем, но складчатый бок изошел лишь тонкой струйкой дыма. А чудовищный червь уже снова лез на него, неумолимый, как пушечное ядро.

Алексей нырнул вправо, зацепил плечом торчащий из стены штырь, оттолкнулся, с треском разорвав рукав мундира, и снова отпрыгнул. Морда твари вошла в стену, выскользнула назад, вновь обратилась к нему – пронеслась мимо него, на императора. В черепе снова взорвалось яростное:

«КО МНЕ!»

Бездонная пасть нехотя ощерилась обратно. Алексей снова ударил, снова бросился наутек, сквозь пыльную бурю, снова рявкнул:

«КО МНЕ!»

Это тебе не маленьких бесенят заманивать. Пальцы уже холодели, грудь сжималась все больше, перед залитыми потом глазами мутнело. Алексей не знал, на что рассчитывает, – такую тварь надо давить целым отрядом бесогонов. С пушками, с ружьями, с парой десятков штыков. Редкие тычки шпагой, даже заново освященной мальтийскими рыцарями, этому монстру – что слону дробина.

Другой на месте Алексея уже был бы мертв, только нечеловеческая реакция позволяла раз за разом спасаться от бросков то сжимающейся, то удлиняющейся черной туши. Но огонь в груди стремительно тух. Ярость уступала место отчаянию, кипящая мощь – бессилию.

«Это невозможно. Мы оба тут умрем».

Мысль оглушала несправедливостью – как это глупо, как нечестно! Умереть вот так, по нелепой случайности... После всего, что они достигли... До того, как смогли достичь еще большего...

Тварь снова пронеслась мимо. Алексей отчаянно дернул. Тварь вздрогнула, взбрыкнула. Он оперся о торчащую балку, всеми силами притягивая тьму к себе. В виски будто вкрутили раскаленные винты, от натуги заложило уши, по верхней губе потек мокрый жар. Тварь рвалась и рвалась. Алексей будто тянул на себя взбешенного быка размером вдвое больше его самого.

Император стоял где прежде, бледный, растрепанный, с бесполезной шпагой наголо. В своем темно-зеленом мундире он был похож на деревянного солдатика, которого выставили на пути у настоящей, несущейся напролом кавалерии. Алексей хотел крикнуть ему бежать, да знал, что смысла нет. Все бесполезно. Все бессмысленно.

В глазах темнело, дыхание прерывалось. Он тянул, тянул, тянул... Сквозь вздувшиеся вены и перекрученные судорогой мышцы... Сквозь красное буханье в черепе и пронзительный свист в ушах... Кровь из носа уже текла по подбородку, занозы впивались в истерзанную ладонь. Тварь дрожала, скользя то вперед, то назад, раздираемая двумя противоположными волями.

И тогда император пошел вперед.

Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Это безумие, безумие! Ну ударит он пару раз освященной сталью – это не поможет, не уничтожит врага. А стоит тьме коснуться его кожи, прорвется наружу царский огонь, и в белом пожаре погибнут все.

В последней попытке остановить верную смерть Алексей рванул тварь на себя.

Балка с гнилым треском подломилась. Алексей пошатнулся. С тихим шипением из жил выгорел последний огонь.

Тварь, освободившись от оков его воли, торжествующе заскользила вперед. Император уперся каблуками в песок, выставил перед собой шпагу. Серые глаза горели на меловом лице угрюмой сталью.

Только одно и оставалось. Алексей бросился вперед.

Колоть шпагой бессмысленно, разогнавшуюся тварь уже не остановить. Значит – последнее средство.

Алексей влетел в черное облако, проник в самую сердцевину жирной туши и отчаянно вдохнул.

Тьма заглушила крик снаружи. Он пил, пил каждой порой на коже, пил носом, ртом и ушами, надувался тьмой и горел, горел. Черное сменилось красным, страх – злобой: на себя, на алое небо над головой и сухую землю под ногами, на белого человека, идущего к нему с оружием в руках.

«Убей его. Это он виноват. Убей его прежде, чем он убьет тебя».

«Разорви. Уничтожь. Убей».

«Убей».

«Убей!»

Он покачнулся, одурманенный черным маревом. Раскаленный шар в груди разрывал его в клочья. Плавились ребра, каждая клеточка ныла и тащила вперед: бей, бей, бей.

«Нет, – подумал он, бессмысленно скользя взглядом по белому лицу. – Я умру здесь. Я просто умру здесь».

Ноги подогнулись. Он завалился на бок, как брошенное в камин письмо. Белое лицо отпечаталось на изнанке век так ярко, что последовало за ним и сюда, вниз.

Ничего больше не хотеть. Ни с чем больше не бороться. Только жар и смерть. Долгожданное поражение.

Холодные пальцы коснулись лба, вырывая из мутной грезы. В голове мелькнула искра мысли. Окровавленные губы растянуло оскалом.

– Нет, – голос трещал по швам под рвущимися на волю мольбой и ужасом. – Не надо, не...

Свет затопил его: белый, яркий, такой жуткий и такой желанный. Вместе с хрустящей свежестью и спасительной чистотой внутри заколыхался страх – толчками, прерывистыми, как удары сердца. Перед глазами мигало: белый, красный, белый, черный, белый, белый, белый... Рябящие вспышки, мечущиеся всполохи. Скрип зубов, дрожащее дыхание. Стук зашедшегося сердца: чьего? чьего? чьего? Что-то бесцельно растекалось, сочилось сквозь мертвую почву, тратилось впустую, и не было ничего естественнее, чем рвануться, обернуться вокруг маленького трепещущего огонька, зайтись с ним в одном дрожащем ритме. Раздвинуть сам мир, лишь бы... лишь бы...

Вздох.

С размаху – носом о твердь. Тряское «бумц» сквозь лоб. Кровь – хлюпающая в ноздрях, саднящая во рту. Как же больно... Он и забыл, что умеет чувствовать боль.

Кто-то дернул его за волосы, потом за ворот мундира. Над ухом раздалось досадливое:

– А ну сдвинься, ты тяжелый.

Он перекатился на бок, шевеля одними плечами – ни рук, ни ног не чувствовал. Сквозь размытое марево выступило встревоженное лицо.

– Живой?

Вверху голубело небо и неуместным аляповатым росчерком горел разлом. Средь бела дня. Разве возможно? Он шмыгнул носом, давясь вязким металлическим жаром. Просипел:

– Точно так, ваше величество.

– Тогда вставай.

Алексей сплюнул кровь и сел – рывком, будто сам себя за шиворот тащил. Родные серые и бежевые дома, сочные зеленые деревья – все кружилось в хороводе дурноты и облегчения. Алексей выпрямился, пошатнулся, протянул руку императору, но тот и сам уже поднялся, отряхивая мундир и потирая ушибленный затылок. Разлом остался гореть зловещей чертой.

– Надо прислать сюда кого-нибудь с Иглой, – сказал император.

Он тоже стоял на ногах нетвердо. Посмотрел на Алексея. На миг ледяной взгляд смягчился, но только на миг. Император кивнул на разлом:

– Похоже, это все-таки делаешь ты.

Алексей поморгал затуманенными глазами.

– Мне кажется, – выдавил он с трудом, – это происходит, только когда ваш огонь...

Он не мог произнести «выходит из-под контроля», но император понял и так. Потер подбородок перепачканной в пыли ладонью.

– Может быть. Может быть, наши силы сплелись и... – Он покачал головой. – Это сейчас неважно. Надо сделать все, чтобы этого больше не повторялось, но для начала – вернуться во дворец. Простых горожан от одного взгляда на тебя удар хватит. А мне... предстоит один серьезный разговор.

Алексей понятия не имел, как выглядит, и даже задумываться не стал. Он отупел от усталости так, что едва помнил свое имя. Когда император проходил мимо, то на миг стиснул его безвольную ладонь. Может быть, даже что-то сказал. Но Алексей ничего уже не понимал и только с бездумным усердием принялся переставлять ноги.

Глава 16

Обожженный

Алексей все не мог поверить, что они выбрались с Изнанки живыми, так что едва заметил изумленные взгляды караульных. Но уже на первом этаже к ним бросилась какая-то дама, заламывая руки. Сперва Алексей различил только пестрый всполох розового платья. Три раза моргнул, сгоняя мутную пелену. Признал Лопухину, распахнувшую темные глаза так широко, что те едва не выскакивали из глазниц.

– Ваше величество!.. Все вас потеряли! Мы уже думали, что... – Тут ее взгляд упал на Алексея, и она громко ахнула: – Господи, страх-то какой!

Алексей потер запекшуюся на губах коросту. Можно подумать, крови из носа не видела... Хотя кто их знает, этих кисейных барышень.

Император устало улыбнулся.

– Простите меня, если я стал причиной ваших тревог. Как видите, я жив и здоров. Граф Аракчеев тоже, даже если так не выглядит. – Алексей бы с этим поспорил – таким больным и разбитым он не чувствовал себя со времен битвы за город. – Вы не знаете, где мои сыновья?

– Все младшие сейчас с ее величеством. А его высочество Константин еще у себя. За ним посылали, но не смогли добудиться. Ох, да ведь надо сказать ее величеству, она с ума от тревоги сходит!.. Они с графом Паленом велели никому, кроме ближнего круга, не говорить, но во внутренних покоях все на ушах стоят. Мы думали... Мы думали...

– Ну полно. – Император протянул было руку, затем, передумав, хотел отдернуть, но Лопухина уже вцепилась в его ладонь, будто утопающий. Алексей так устал, что и задумываться обо всем этом не хотел. Однако следующий вопрос вернул его в реальность. – А что цесаревич?

Лопухина захлопала глазами.

– Кажется, его высочество у себя. Великая княгиня к завтраку не спускалась, он, наверное, с ней.

– Хорошо. Скажите, пожалуйста, Марии Федоровне, что я вернулся и со мной все в порядке. А мне нужно навестить его высочество.

– Да, конечно... Но боже мой, зачем же так пугать? Мы...

Алексей снова потерялся в шумном ворохе слов. Вынырнул из прострации, только когда Лопухина ухлопала юбкой. Император проводил ее ласковым взглядом.

– Какое доброе сердце у этого ребенка.

Алексей промычал что-то невразумительное. Голова кружилась все сильнее, но его никто не отпускал. Пришлось тащиться вверх по лестнице, пролет за пролетом. Вряд ли еще какой император мог похвастаться такой жалкой и потрепанной свитой...

Александр стоял у окна, вцепившись в подоконник так, что костяшки тонких пальцев грозили прорвать кожу. На звук открывшейся двери он крутанулся, разлетелись светлые кудри. В голубых глазах всплеснулось изумление.

– Ваше величество!

Император снял невидимую шляпу и насмешливо поклонился. Алексей притворил дверь и навалился на нее спиной. Занемевшие ступни покалывало. Александр перевел взгляд на него. Тихо охнул.

– Где вы были? Что с твоим лицом?

Да что такое с его лицом?..

Алексей покосился на настенное зеркало. Нет, угол не тот, отражает только суровый профиль отца и растерянный – сына.

– Твои старания с его лицом. – На затылке императора проступили первые багровые пятна. – Лучше вы нам расскажите, как в чью-то светлую голову пришла идея закрыть разлом, ни в чем не разобравшись.

Алексей сделал пару нетвердых шагов в сторону. В его раздавленном разуме понять, на что все так таращатся, вдруг стало в десять раз важнее любых распрей в императорской семье. Издалека долетел ошеломленный голос Александра:

– А что я должен был сделать? Среди ночи во дворце появляется разлом, да еще пульсирует так, будто целая черная рать сейчас пробьется. Я от этого и проснулся. Никто еще не знал, что вы пропали, Кутайсов только в шестом часу всех на уши поднял.

– Вы что же, не знаете, что прежде чем закрыть разлом, посылают отряд бесогонов, чтобы уничтожить то, что прорвало его с другой стороны?

Тут его величество был неправ: отправить бесогонов в разлом на такой высоте значило обеспечить им всем сломанные шеи.

Алексей сделал еще несколько ватных шагов. И наконец в зеркале отразился он сам.

– Но это не был обычный разлом! И он расползался. Я сам чуть с балкона не полетел, пока пытался... – Александр осекся. – Так вы... вы были на Изнанке? Через этот самый разлом?

Из зеркала на Алексея смотрело обожженное сажей лицо, расцвеченное лиловыми всполохами там, где раскидистыми сетями полопались сосуды. Двумя светлыми пятнами горели мутные серые радужки, но и белки глаз налились кровью так, будто он четыре дня кряду не спал. Вот уж точно «страх-то какой»...

– Нет, я вышел подышать нашим чудесным болотным воздухом и так загулялся, что даже про развод войск позабыл! – Раздражение императора лилось шипучим потоком. – Ваша манера спрашивать очевидное меня пугает – вы то ли притворщик, то ли полный дурак! И я не знаю, что хуже, учитывая, что этой ночью вы были в шаге от того, чтобы сесть на трон.

В зеркале Алексей увидел, как Александр отшатнулся, ошпаренный отцовским гневом. Его губы задрожали, голос – тоже:

– Да в чем вы меня обвиняете? Вы же понимаете, что я не мог знать. Здесь вся моя семья – наша семья. Да у меня дочь вчера умерла! Естественно, я должен был действовать решительно.

Алексей опустил взгляд и задрал красный отворот рукава. Да, предплечье тоже обуглилось. Интересно, это навсегда?

– Ах да, «ваша дочь», и как это я забыл? – губы императора раздвинулись в мрачной усмешке. – Нет, ваше высочество, если бы я вас в чем-то обвинял, вы бы уже сидели в крепости. Я всего лишь нахожу странным, что вы демонстрируете способность «действовать решительно» раз в несколько лет и всегда в самые неожиданные моменты.

Топот в коридоре не дал Александру ответить. Распахнулась дверь, и в комнату гурьбой влетели царские дети. Великая княжна Мария первая метнулась к отцу, за ней, путаясь в своих не по возрасту длинных ногах, – Николай. Екатерина, держа за руку Анну, замерла у порога – бледная, губы сжаты.

– Вы нас так напугали! – старшая великая княжна сердито уставилась на отца. – Где вы были? Почему ничего не сказали? Так всех переполошили, что отъезд пришлось отложить!

У Николая трясся подбородок и влажно блестели глаза, но он не плакал, как нормальные дети, открыто и навзрыд, а давился сухими судорогами.

Император, секунду назад такой свирепый, повернулся к Александру спиной, разом растеряв и гнев, и досаду. Посыпавшиеся упреки он встретил улыбкой, даже рассмеялся, когда младший сын стиснул его поперек талии, пряча белое лицо в сукне мундира. Александр остался стоять за кругом семейного света, бледный, как призрак, и такой же чужой, как Алексей.

Великая княжна Анна первая заметила чудовищную роспись на лице ссутулившегося у стены Алексея. Тонко вскрикнув, она вырвала ладошку из руки сестры и шмыгнула за спину отца, испуганно тараща оттуда голубые глазенки. Даже у Екатерины вытянулось лицо:

– Господи, что с вами?

Император бросил на Алексея веселый взгляд, уже без всякого намека на минувшую грозу.

– Идите в мой кабинет, Алексей Андреевич, нечего детей пугать.

Алексей едва не застонал. По ощущениям ему оставалась одна дорога: на кладбище. Но он повиновался, даже сумел добрести до коридора, ни разу не пошатнувшись. В дверях чуть не столкнулся с Марией Федоровной и звенящим бриллиантовыми подвесками Куракиным. За ними, шагах в десяти, следовали Пален и Кутайсов. Но Алексею не было дела ни до тех, ни до других. Он поплелся в императорский кабинет и там, уже не в силах бороться с изнеможением, повалился в кресло. Зашелся в приступе сухого кашля.

Нет, это никуда не годится. Одна неудачная вылазка на Изнанку, и вот что с ним стало...

Он вдруг вспомнил Бонапарта. Бонапарта, удержавшего целую ораву бесов, когда те снова полезли на Дворцовую площадь через разлом. Бонапарта, который не умер, когда ему проткнули сердце освященной сталью. Бонапарта, который играючи чуть не задушил его, как котенка.

Алексея скрутила такая злость, что перед глазами опять поплыло. Почему? Почему он так не может? Разве мало старался? Разве мало работал? Разве не достаточно часов просидел над пыльными книгами, пытаясь разобраться там, где сам черт ногу сломит? И все равно – недостаточно хорош. Куда ему кого-то защищать, если он вот так разваливается, будто проржавелый механизм? А ведь еще не старый, в самом разгаре молодости.

Молодость... Не было у него ни детства, ни молодости.

Донесся голос императора:

– Я хочу, чтобы вся почта, поступающая на имя Уитворта, просматривалась. Всех гонцов на заставе обыскивать с удвоенной тщательностью. Поняли? И пусть проведут обыски у всех, кто был в гостях у Жеребцовой вчера вечером. Константин вам назовет фамилии. Выплывет что – сразу докладывать мне.

– Я вас понял, ваше величество, – гладко ответил Пален.

– Хорошо. Свободны.

Дверь захлопнулась.

Алексей уже стоял на ногах. Покачивало – пришлось ухватиться за спинку кресла, – но императора он встретил вытянувшись по стойке «смирно». Тот еще раз вгляделся в его лицо и фыркнул:

– Да, тяжелый случай. Несколько дней тебе все равно нужно отлежаться, но если и тогда не пройдет... Даже не знаю, что с тобой делать.

– Если это просто ожоги, то должно пройти, ваше величество, – Алексей едва узнал собственный голос – до того надтреснутый.

– Увидим.

Император привалился к краю стола, перекрестив ноги и задумчиво шевеля губами. От его пристального взгляда Алексею стало не по себе. Только бы не услал снова в деревню... Но следующие слова внушали надежду:

– У меня есть для тебя поручение.

Сейчас он был мало на что способен, но после ночи хорошего отдыха...

Алексей подался вперед:

– Да, ваше величество?

Повисло молчание. В чем дело? Почему его величество медлит? Разве Алексей не доказал еще, что готов исполнить что угодно?

Глаза императора пришпиливали к полу, как лезвие шпаги. Даже дышать стало трудно. Тикала стрелка каминных часов.

– Я хочу... – начал император, но смолк. Добела сжал губы. Широко шагнул вперед, срезав расстояние между ними до пары шагов и заставив сердце Алексея сжаться. Продолжил – резко, отрывисто: – Я хочу, чтобы ты мне докладывал обо всем, что происходит рядом с Александром. Все, что видишь и слышишь. С кем он встречается, о чем говорит с тобой, как ведет себя, когда приносит тебе рапорты. Все.

Алексей точно вынырнул со дна озера – вынырнул и хватанул воздух ртом. Сердце пустилось вскачь.

– Ваше величество... – он невольно попятился. – Я... я не могу...

В памяти мелькнуло мертвенно-бледное лицо Александра, и Алексей ужаснулся – неужели там, в комнате, его в самом деле ничего не интересовало, кроме своего отражения в зеркале?

Серые глаза впились в него двумя ледяными иглами.

– Не можешь? И почему это?

Дыхание вырывалось из груди рваными судорогами. Так Алексей себя не чувствовал с первых недель в кадетском корпусе, когда жалко хлопал губами на первых уроках французского языка, силясь хоть что-нибудь вразумительное сложить из впервые увиденных незнакомых букв. Такой нелепый и жалкий в своем мундире не по размеру.

Сейчас было в сто крат хуже.

– Ваше величество, – голос сел, остался сиплый шепот. – Пожалуйста... Пожалуйста, не просите меня об этом.

– Почему? – словно грохнул гром. Еще один широкий шаг – император схватил его за ворот мундира, заставил пригнуться, смотреть прямо в глаза. – В первую очередь ты должен быть верен мне. Или забыл уже, в чем клялся?

Долго смотреть в глаза всегда сложно, а сейчас и вовсе казалось – душу свежуют. Стиснутый тканью затылок пронзительно ныл.

– Ваше величество, – слова спотыкались о зубы, вязли на языке, не желая покидать горло. – Я не могу. Вы меня просите доносить на друга.

Сверкнули молнии. Разум затопила паника.

«Он меня сейчас ударит. Нет, хуже – вышвырнет».

Детские воспоминания все никак не хотели тускнеть. Он снова нескладный ребенок, он снова до ужаса боится розг.

Император медленно выдохнул сквозь раздутые ноздри. Разжал пальцы, с досадой оттолкнул – слабо, но Алексей, сам себе напоминавший дрожащий студень, едва не полетел на пол.

– Черт с тобой. Иди отсюда.

Алексей ни о чем другом и мечтать не смел. Приемная, коридоры, комнаты – все пронеслось мутным вихрем. Он не помнил даже, как разделся, – пришел в себя уже под одеялом, трясущийся в ознобе.

Слишком много всего случилось разом: мертвый ребенок Елизаветы Алексеевны, разгневанная толпа с палками и ножами, тьма, рычащая губами умирающей девушки, ужас Изнанки... Но он проспится, и все пройдет. Все снова будет хорошо.

Да только впервые за долгие годы, проваливаясь в удушливые объятия сна, Алексей чувствовал, как глаза за опущенными веками режет соль.

Глава 17

Фельдмаршал

Неделю любая попытка встать с кровати заканчивалась приступом удушливого кашля. Бросало то в жар, то в холод. Снились лихорадочные сны: про безбрежные пески Изнанки, про чернильные ручьи глубоко под городом, жилами сходящиеся к огромному черному сердцу; про позорные столбы и корабельные верфи, и еще – про смышленого темноглазого мальчика, который с потешной серьезностью учил его разбирать замысловатые буквы и дарил неуверенные улыбки.

Раз заглядывал Петя, отпросившийся из полка навестить брата, но так перепугался, увидев его лицо, что весь час просидел как язык проглотивши. Заходившие врачи только руками разводили: то ли лихорадка, то ли черная хворь. Но умирать Алексей не спешил, так что сошлись на переутомлении и велели меньше двигаться и больше отдыхать.

Отдыхать, однако, не отдыхалось. Алексей велел присылать все рапорты в бумажном виде, прочитывал их, писал ответные Толю и составлял обобщенные для императора. Одиночеством не тяготился, даже не завидовал тем, кто наслаждался снаружи солнечными летними деньками. Впервые в жизни ему настолько не хотелось покидать свои покои.

Закопченная кожа потихоньку бледнела, но на ноги Алексей встал раньше, чем пришел в приличный вид. Из зеркала смотрел уже не монстр, а неряшливый трубочист – все лицо в саже, – но ко двору так все равно не явишься. Это затруднение решилось самым неожиданным образом: к нему прислали дочку Кутайсова с палитрой белил и румян.

Маленькой графине шел четырнадцатый год, ее только недавно представили ко двору и включили в свиту великой княгини. Чернокудрая, румяная, она была хороша собой и прежде легко сыскала бы достойную партию, вот только со стремительным возвышением отца понятия о «достойном» в их семье резко изменились. Кутайсов уже всем изнылся: «Не знаешь, куда и пристроить!» У Алексея не раз чесался язык посоветовать ему не заглядываться на высокородных князей и графов, а вспомнить то, о чем никто вокруг не забудет: сам он бывший пленный турчонок и царская прислуга. Но молчал – не хватало еще напороться на ответную остроту про свои успехи на любовном фронте.

Мария Кутайсова приходила с братом, унтер-офицером года на три старше ее. Даже с этой предосторожностью все обставлялось с такой секретностью, будто речь шла о возможном компрометировании по меньшей мере царской дочери.

Когда Кутайсова в первый раз появилась на его пороге, Алексей едва не выставил секретную делегацию за дверь. Да что поделаешь – повеление императора. Сцепив зубы, он отдался во власть кисточек и пальцев, со знанием дела штукатурящих его лицо во что-то приличное. А покосившись в зеркало, едва себя узнал. Одно дело по торжественному случаю натянуть парик и вырядиться в парадное платье – даже так Алексей был похож на себя больше, чем с ровным бледным лицом и горящими пятнами фальшивого румянца. Хуже праздничного скомороха! Но он и так уже слишком долго отсиживался, пора и честь знать. Пришлось терпеть и утренние визиты Кутайсовых, и недоуменные взгляды знакомых.

Главным недостатком кутайсовой дочки была ее страшная болтливость. Девицу не смущали ни мрачное молчание Алексея, ни откровенно скучающий вид брата, считающего ворон за окном, – она все трещала и трещала. Алексей за несколько дней услышал больше дворцовых сплетен, чем за предшествующие четыре года. Ах, того-то сослали! Ох, такой-то указ плохо приняли! А какое новое платье у госпожи Жеребцовой! А как танцевали на приеме у старого графа Строганова! А какой замечательный спектакль вчера ставили в домашнем театре его величества! А какую бурную деятельность развели новые строители, выписанные графом Паленом из Курляндии! А какой важный стал граф Ростопчин теперь, когда его главного соперника если не выставили из города, то хоть от дел убрали! А как графиня Васильчикова строит глазки цесаревичу! А какой народ стал беспокойный из-за всех историй с проклятой болезнью! А какая императрица хмурая из-за того, что его величество на обедах никого, кроме Лопухиной, не замечает! А мальтийцы... А английские дипломаты... А...

Из ее трескотни можно было по капле нацедить ценную информацию, но у Алексея не хватало на это терпения. Несколько минут, и певучий голосок превращался для него в тот же серый шум, что шум дождя по стеклу.

Но приходилось мириться – как ни комично выглядел результат трудов маленькой графини, сам Алексей бы в жизни не рискнул попытать себя в этом неизведанном искусстве.

Первое время удавалось только на пару часов выбираться в штаб. Подчиненные странно косились, но Алексея давно уже не интересовало, что о нем судачат. Работают, и ладно.

С рапортами к императору все еще ходил Толь. Только еще через неделю врач заключил, что здоровье у Алексея снова достаточно приличное, чтобы в полной мере вернуться к службе. Значит, завтра с утра снова идти в кабинет его величества, и... и что? Алексей не знал, чего ждать.

Но все разрешилось еще быстрее. В девятом часу вечера, когда он, опять забыв про ужин, корпел над бумагами, дверь без стука приотворилась. Алексей повернулся, готовый отчитать незваного гостя за вторжение, но раздраженная отповедь замерла на губах.

На пороге стоял Александр.

За время, что они не виделись, Александр спал с лица, но если худоба его и красила, того же нельзя было сказать о синеватых тенях под глазами. Можно подумать, это он полторы недели метался в лихорадке и просыпался от кашля каждый час...

– Извини, я тебя совсем не навещал, – были его первые слова. – Старался побольше быть с Лизой. Она очень тяжело переносит... все.

«А мне не тяжело?»

Алексей сам удивился своей досаде. Александр ему ничего не должен, и, уж конечно, потерявшая первенца женщина в поддержке нуждается больше. Да и в конце концов, не мог Александр знать, что ради него Алексей открыто не покорился воле императора. Тем более – нести за это ответственность.

Алексей отложил перо.

– Да чего ко мне заходить? Я или в бреду валялся, или в обнимку с бумагами. Вы проходите, я почти не занят...

Александр покачал головой.

– Отец за тобой посылает.

У Алексея упало сердце.

– Куда? В кабинет?

– Нет. К фельдмаршалу.

Вдвоем они выехали в синий сумрак. Дома неприязненно хмурились на них затворенными ставнями. В темных проулках копошились бесы, но на освещенные улицы не высовывались. Александр все равно тревожно оглядывался, точно боялся, не выскочит ли что из-за угла. Алексей повел свою лошадь ближе, почти повод в повод.

– Чего вы? Бесов я, если придется, отгоню.

Александр смутился.

– Да меня не бесы пугают. Просто... просто всякие странности нынче творятся, вот и не знаешь, чего ждать.

– Разломов, как тот, больше не будет, – угрюмо пообещал Алексей. Памятуя о случившимся, он напитывался тьмой как можно меньше – только чтобы хватало держать бесов на расстоянии.

Александр вскинулся:

– Так это ты сделал?

– А вы не знали?

– Нет. Его величество мне ничего не рассказывает... – Александр закусил губу. Хотел сказать что-то еще, но впереди уже засияли огни нужного дома.

В Петербурге фельдмаршал жил у какого-то своего родственника. Двухэтажный приземистый дом с двумя балконами выходил окнами на набережную Крюкова канала. Алексей проезжал здесь нередко, и обычно заторов тут не бывало, однако очень скоро им с Александром пришлось остановить лошадей – до того запружена была ведущая к дому дорога.

Вокруг самого дома стояли плечом к плечу гвардейцы, сливаясь мундирами в единую темно-зеленую стену, однако окружающая их толпа была куда более пестрой. Кое-где мелькала и военная форма, но в основном собравшиеся были в штатском – кто побогаче, кто победнее. Их лица застыли в тяжелом мрачном ожидании. То поднимался, то затихал недовольный ропот.

Алексей тяжело сглотнул. Одного столкновения с обезумевшей толпой ему хватило, а ведь там смутьянов было едва больше дюжины. Здесь количество собравшихся подбиралось к сотне.

– Это ничего, – пробормотал Александр. – Беспокоятся за фельдмаршала, вот и все. Слухи быстро ползут.

– Ничего не все, – прошипел Алексей так же тихо. – Комендантский час начался. Они не имеют права здесь находиться.

Александр развел руками. Оба понимали, что сделать ничего нельзя, – если толпа взбесится, то сомнет кордон гвардейцев в считаные секунды.

Взгляды, обратившиеся в их сторону, когда они спешились и привязали лошадей к кованой ограде набережной, были откровенно враждебными. Снова поднялся гул. Алексей различил чье-то резкое:

– Эти хоть пусть ответят, что с фельдмаршалом!

И потише:

– Да уж ясно, что опять чертовщина какая-то...

Алексей шагнул вперед Александра: если понадобится, пустит в ход сталь.

Не пришлось. Заслонявшее луну серое облако отползло в сторону, и блеклый свет желтоватыми мазками лег на напряженное лицо Александра. Этого оказалось достаточно – настроение толпы переменилось вмиг. Один за другим люди теснились, отходя с дороги. Шелестело тихое:

– Ваше высочество!

Александр обогнал Алексея, зашагал впереди. Улыбка на его губах была неуверенной, но мягкой. Она стирала зачерствелое недовольство даже с самых суровых лиц.

Шагая вслед за Александром, Алексей испытывал смешанные чувства. Благоговейный трепет перед цесаревичем он понимал и разделял всецело. Но подъедала душу и кислая досада: его величество никто так не встречал.

Гвардейцы, увидев их, поспешили отдать честь. Затем расступились и тотчас вновь сомкнулись стеной за их спинами. Коротко переглянувшись, Алексей с Александром вошли в дом.

Тишина, стоявшая внутри, не предвещала ничего хорошего. Такую Алексей отличать уже научился – она сгущалась в домах, где умирали люди.

У лестницы стоял еще один гвардеец, склонившийся в поклоне перед цесаревичем. Алексей прошел мимо, не обращая на него внимания. Александр, чуть заколебавшись, снова нагнал его. Тихо ступая по ковру, они вошли в проходную гостиную.

Стоило увидеть, кто в этой гостиной их ждал, как Алексея аж перекосило. Николай Зубов ни капли не переменился с их последней встречи: все тот же могучий великан с бычьей шеей. Даже над Алексеем он возвышался на полголовы, но, в отличие от екатерининских времен, так уж открыто смотреть свысока не решался. Надеялся еще, видно, заслужить хоть толику расположения императора. Пусть держит карман шире...

Но что он делает здесь? Уж как мало Алексей следил за светскими сплетнями, даже он слышал, до чего дурно ладят фельдмаршал и его зять. Видно, старик совсем плох, раз...

Мысль оборвалась – с кресла у окна сорвалась девушка, которую Алексей сперва и не приметил. Он не был уверен, встречались ли они прежде, но это могла быть только фельдмаршальская дочка. Обыкновенно она, наверное, была красива, но сейчас, с бледным, изъеденным многодневными тревогами лицом, вызывала лишь жалость. Хорошо еще глаза не на мокром месте – Алексей со всеми этими объездами больных уже до конца жизни насмотрелся на рыдающих женщин.

Александр не успел сказать и слова, как графиня Зубова уже подскочила к нему.

– Ваше высочество! – голос у нее был задыхающийся. – Я вас умоляю, вы должны ему помочь!

Алексей поморщился. Опять одно и то же, сколько можно? Вечно все ждут от Александра невозможного, а ему с этим грузом еще жить...

– Наталья Александровна! – одернул жену Зубов. – Прекратите сейчас же! Его высочество...

– Нет-нет, – Александр вскинул руку. – Все в порядке. Я вижу, вам сейчас очень непросто.

Это было сильным преуменьшением. Отчаянная затравленная надежда, с которой Зубова смотрела на Александра, даже у Алексея в груди что-то разбередила. Он знал, каково это – терять отца.

– Умоляю вас, – повторила она, комкая носовой платок белыми как мел пальцами. – Я знаю, что если кто-то и может помочь ему, то вы.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал Александр, мягко коснувшись ее плеча. Бросил быстрый взгляд на Алексея поверх ее головы. Тот коротко пожал плечами. – Николай Александрович, вы не покажете нам...

– Конечно, конечно, ваше высочество! – засуетился Зубов. – Вам через следующую комнату и направо. Позвольте, я провожу вас.

– Не стоит, – снова эта мягкая, почти извиняющаяся улыбка. – Уверен, Наталья Александровна сейчас нуждается в вас куда больше, чем я. Мы найдем дорогу.

Напоследок успокаивающе сжав плечо Зубовой, Александр обошел ее и размеренным шагом направился в указанном направлении. Алексей двинулся следом.

Они миновали еще одну гостиную, оказались перед затворенной дубовой дверью. Внутри слышались голоса, так что Алексей, не тратя времени на стук, толкнул ее и переступил порог.

Спальня с занавешенными окнами, когда в нее набилось столько человек разом, казалась удушающе тесной. Император стоял рядом с Паленом, хмурясь и мрачно подергивая губами. Его охраняли двое черно-белых гвардейцев, оба угрюмые, будто уже на поминках.

Про фельдмаршала говорили, что тот предпочитает спать на соломе, накрывшись тулупом, но последние деньки он, видно, решил-таки долежать в приличной постели. Он – или то, во что он превратился.

На морщинистой коже не было меток черной хвори: она вся превратилась в одну большую метку. В дочерна выгоревших, смазанных близостью смерти чертах Алексей едва признал народного любимца, пару месяцев назад лихо въехавшего в столицу после цепи ошеломляющих побед. Кое-где на коже проступали мокрые язвы, похожие на комки слякоти. Наволочка пушилась отставшими от головы седыми прядями.

Полторы недели назад Алексею казалось, что из зеркала на него смотрит чудовище. Теперь он понял, что выглядел еще неплохо.

– Что с ним? – спросил Алексей тихо.

– Если б я знал! – император всплеснул руками. – Графиня Зубова сказала, что первые метки у него появились еще несколько дней назад. И этот старый плут, вместо того чтобы посоветоваться с лекарями, выслал их всех из дому и никого, кроме дочери, к себе не подпускал. Я бы и не узнал, если бы мне в конце концов не написал граф Зубов. Решился, видите ли, только тогда, когда фельдмаршал перестал приходить в сознание.

Алексей недоверчиво нахмурился. Обычно больные умирали в течение суток с появления меток...

– Загляни в него, – приказал император.

– Заглянуть?

– Да, заглянуть. Ты же умеешь что-то такое своей тьмой. Я хочу понять, что с ним творится.

Алексей облизнул губы.

– Вы уверены, что это разумно? Может выйти, что...

– Делай, что говорят! – слова хлестнули, как плеть, и Алексей мигом проглотил все возражения.

Он подступил к кровати фельдмаршала вплотную, сосредоточился – и вздрогнул. Глаза фельдмаршала открылись: два светлых пятна в царстве ночи. Тьма неровными мазками тянулась от уголков глаз к серой радужке, но в узких, с булавочную иголку, зрачках еще теплился блеск жизни.

Фельдмаршал растворил почернелые губы. Закашлялся. Прерывисто выдохнул. В уголках рта замокрела сероватая слюна.

Император подступил ближе.

– Господин фельдмаршал, вы меня слышите?

Губы старика треснули насмешкой.

– Г... громче кричите, ваше...

Пален тоже приблизился, наклонив голову к плечу. Александр кусал губу у порога.

Император потряс головой.

– Что за человек... Зачем вы отослали лекарей?

– Эти-то... залечат. Тут... одно лекарство... осталось. Да... сдаваться еще... неохота... – надорванный натугой голос был пропитан болью.

Алексей, не понаслышке знавший, что за агонию несет захватившая тело тьма, не мог понять, откуда в худом, заморенном болезнью старике берутся силы ее терпеть. Милосерднее было его убить, но сейчас не до милосердия.

– Что вы чувствуете? – Алексей постарался выхватить из водоворота мыслей самые главные вопросы, которые смогут пролить свет хоть на что-то. – Что-нибудь мерещится? Может быть, голоса?

Узкие зрачки переместились на него. Потрескавшиеся губы обвели:

– Черно. Жарко. Я снова... топлю в крови... Нет, нет, рано... Не возьмешь... Не возьмешь...

Тьма медленно пожирала белки его глаз. Долгая осада подходила к концу. Свое последнее сражение непобедимый фельдмаршал проигрывал.

Рука императора взлетела, безвольно опустилась. Александр молча сжимал кулаки. Оба понимали, что царский огонь только ускорит неизбежное.

Неужели совсем ничего нельзя сделать? Теперь Алексей чувствовал мрачный пульс от покрытого одеялом тела. Гулкий, зловещий...

Алексей глубоко вдохнул. Задержал дыхание, будто готовясь нырнуть в глубокое озеро. И настроился на низкий заунывный напев.

Тьма только того и ждала. Глядя на него со дна глаз фельдмаршала, она призывно распахнула объятия.

«Иди ко мне. Ты мой. Ты мой».

Алексей потянулся вглубь черных тоннелей, пытаясь нащупать что-то осязаемое, доискаться до истины.

«Что ты такое?»

Глупый вопрос. Разве тьма не жила внутри его все эти годы? Разве не была вечным спутником с тех пор, как на закате ему впервые явились бесы?

Но черное море было неисчерпаемым. Оно трепетно хранило свои жуткие тайны, и сколько они ни пытались понять его природу, лишь черпали воду с поверхности.

«Что ты такое? Почему выбрало меня? Зачем преследуешь нас теперь?»

Глубже, глубже, глубже. Где нет света. Где нет жизни. Где нет никого, кто протянет руку и коснется лба холодной ладонью.

И тогда он почувствовал. Мрачное давящее присутствие чего-то столь великого, что зараз можно было ухватить лишь крохотную частицу. И даже эта частица была столь огромна, что заслонила собой весь мир. Алексей привык видеть в бесах хищников, бессознательных тварей, созданных из людских пороков и грязи. Их шипение, их уговоры, их подзуживания – звериные инстинкты, форму слов которым давал его собственный разум. Сны, где тьма говорила с ним, – кошмары агонизирующего сознания. Изнанка – кривое отражение реальности, в котором наследили отпечатками все смерти, все страдания, которые перенес человеческий род за свою долгую, пропитанную болью и несправедливостью историю.

Но сейчас Алексей не спал, не метался в лихорадочном бреду, не вертелся в калейдоскопе чужих воспоминаний. Разум был собран и трезв, никакого простора для фантазии и тревожных грез. Но чем пристальнее он вглядывался в черную бесконечность, тем отчетливее чувствовал, как что-то смотрит на него в ответ. Чуждый разум со своей волей, своим выверенным расчетом. И неистовой, разрушительной тягой вырваться на свободу.

У тьмы были свои намерения. И среди них Алексей почувствовал то, от которого кровь в жилах обратилась в лед. На пути бурного потока, перегораживая русло проторенного замысла, стояла помеха, которую следовало устранить. Устранить самым простым и самым доступным способом.

У Алексея упало сердце. Он был прав. Его величество в самом деле был прав. Тяжелая враждебная воля выбрала его своей целью.

Полыхнул гнев. Нет. Нет, он этого не допустит.

Алексей толкнул, упрямо, отчаянно, пытаясь сбить наведенный прицел, развернуть его в противоположную сторону, но прекрасно сознавая, что ведет себя так же глупо, как муравей, крохотными лапками пытающийся пошатнуть гору. Как можно противостоять чему-то столь необъятному? И почему... почему...

«Он должен умереть».

Все усилия, вся непрерывная работа последних трех лет казались такими ничтожными рядом с этим необъятным океаном разрушительной силы. Неужели они в самом деле представляли для тьмы хоть какую-то угрозу? Неужели в самом деле могли надеяться выиграть эту войну? Неужели один-единственный человек мог встать на пути у исполинской черной волны?

«Он умрет».

Нет!

Алексей спорил с ураганом, но ему было плевать. Он отведет несущийся смерч, даже если придется переломать себе все кости, изорвать все жилы, вывернуть грудную клетку наизнанку.

Он бросился во тьму, скаля зубы, но та, смеясь, разошлась. Перед глазами закружились черные и красные всполохи. Твердый пол под ногами сменился зыбучим песком. Над головой развернулись алые небеса.

Он стоял на длинном обрывистом берегу, за которым начиналась безбрежная чернота. Тьма накатывала клубящимися волнами, наполняя горячий воздух тихим шелестом. В этом мрачном шепоте Алексей все еще слышал приговор:

«Он умрет».

Алексей различил человеческую фигуру, стоящую во тьме по колено. Мрак льнул к его ногам ласковым псом, но человек этого даже не замечал. Он смотрел в заволоченный черным туманом горизонт. На нем был нарядный камзол из тяжелого алого сукна, перечеркнутый золотой перевязью. Темные волосы спадали на стоячий воротник, выточенный из слоновой кости профиль остро торчал на фоне черных туч.

– Нет, – услышал Алексей его голос, полный сцеженной досады. – Почему сейчас? Сейчас это совсем не нужно!

Ответом ему стал лишь насмешливый шелест.

Бледное лицо исказила ярость.

– Ты выбрала меня! Я твой хозяин! Ты должна мне подчиняться!

Слова упали в стоячий воздух и растворились, не оставив следа. Львиный оскал изувечил высокомерную маску. Светлые глаза налились тьмой, жгучей, как пороховой дым.

– Ну так дай мне больше! Дай! Мне! Больше!

И снова – никакого ответа.

Зарычав, человек развернулся в вихре всплеснувшейся тьмы – и встретился взглядом с Алексеем. Тот молча уставился в искривленные черты Первого Консула.

– Скажи своему императору, что ему грозит опасность, – прорезали зной резкие отрывистые слова. – Прямо сейчас.

Алексей хотел ответить, но видение уже таяло, оплывало топленым воском. Сквозь него проступали очертания комнаты, где умирал фельдмаршал. Алексей не знал, сколько прошло времени, но все смотрели на него – застывшие гвардейцы, отстраненно-любопытный Пален, тревожно блестящий глазами Александр. И ближе всех...

Он сглотнул.

– Что? – нетерпеливо спросил император. – Что ты видел?

Новая волна ярости на миг ослепила Алексея.

«Этого не будет. Я этого не допущу».

Он хотел начать с этого. С того, что безумные пророки и заумные статские советники могут говорить что угодно, но будущее не предопределено, не может быть предопределено. Даже если над ними навис неодолимый рок, людям для того и дана воля, чтобы бросить ему вызов.

Но вместо этого Алексей сказал:

– Я видел Первого Консула.

Этого не ожидал никто. Император с Паленом недоуменно переглянулись, Александр, побледнев, отступил на шаг и слабо спросил:

– Первого Консула? При чем тут первый консул?

– Тьма нас связывает. – Алексей устало потер переносицу, не зная, сколько может позволить себе сказать в этой комнате. Гвардейцы были гатчинцами, доверять им можно, но никогда не знаешь, кто окажется чрезмерно болтлив...

Алексей тяжело сглотнул, ловя затуманившийся взгляд императора.

– Он велел сказать... – «Велел»? Можно подумать, он посыльный мальчишка! – что вам грозит большая опасность.

Каждое слово давалось все тяжелее, но Алексей заставил себя продолжать:

– Я это тоже почувствовал. То, что прячется на Изнанке, действительно видит в вас своего врага.

По лицу императора пробежала судорога, сложившаяся в острую насмешливую улыбку.

– Ну, здесь ничего нового.

Пален нахмурился. Осторожно заметил:

– Слишком поспешно делать выводы на основе видений. Если консул Бонапарт в самом деле хочет что-то сказать, ему следует прибегнуть к более традиционным методам.

Алексей ожег его взглядом, но, как всегда, наткнулся на непробиваемую стену равнодушия. Ну и плевать. Пока ему верит его величество, этого довольно.

Император качнул головой:

– Нет, Петр Алексеевич, вы неправы. Эти видения...

Тело на кровати вздрогнуло. Алексей обернулся – он совершенно позабыл про фельдмаршала. Эта ошибка едва не оказалась роковой.

Худосочное тело взметнулось с кровати. Черные глаза, оскаленные зубы, пальцы, растопыренные, как вороньи когти...

В один удар сердца Алексей вырос между ним и императором.

В грудь будто ударило пушечное ядро. Алексей пошатнулся. Сзади вскрикнули гвардейцы. Черные пальцы шкрябнули шею. Алексей, отчаянно отбиваясь, хрястнул лбом по оскаленной маске. Уродливым клубком они повалились на ковер. Да откуда в этом иссохшем умирающем теле столько силы?!

Алексей навалился на молотящегося фельдмаршала всем весом, но тот рвался так, будто его хоронили заживо. Ухо, щека, локоть расцвели пунцовыми пятнами боли. Алексей стиснул худые плечи и несколько раз впечатал старика в пол, но тот забился лишь яростнее. Искривленные пальцы цапнули воздух в волоске от глаза – Алексей едва успел откинуть голову. Старик оттолкнулся пятками от ковра и наполовину выскользнул из хватки. Алексей стиснул его поперек талии, но черная бестия выворачивалась, как рыба.

Краем глаза Алексей увидел, что императора с Паленом заслоняют гвардейцы, да только взбесившийся фельдмаршал рвался так, что мог бы и стену проломить.

Он боднул впалую грудь в последней отчаянной попытке остановить старика, но тщедушное тело вывертывалось из рук, будто кусок мокрого мыла. Казалось, плечо вот-вот треснет под яростным натиском. Но тут еще что-то ударило в сокрушительный смерч, который Алексей пытался сдержать. Мелькнул росчерк алых обшлагов, и фельдмаршала снова отбросило на пол.

Едва не столкнувшись лбами, вдвоем с Александром они навалились на колотящиеся руки. Фельдмаршал брыкался, мотал головой, разбрызгивая с губ черные пузыри, выписывал ногами яростные зигзаги, подлетая всем туловищем, но Алексей припечатал коленями жилистое предплечье так плотно, что кости захрустели. Задыхаясь, выдавил:

– Пламя...

Его хрип потерялся в приказе Палена:

– Да стреляйте же!

Алексей обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть сверкнувшее дуло пистолета, направленное на бьющуюся об пол бесноватую голову.

Грохнуло.

Белый как снег гвардеец в ужасе уставился на брызнувшие черным веером мокрые сгустки. Рука под коленями обмякла.

Император протиснулся между вторым гвардейцем и Паленом. Замер над телом: плечи тяжело вздымались, взгляд застыл. Потом вдруг топнул ногой, оглушив Алексея звоном шпор.

– И что мне с этим делать? – Он раздраженно обернулся на Палена. – Помяните мое слово, к утру уже весь город будет судачить, что я лично застрелил фельдмаршала!

Пален не успел ответить – с треском распахнулась дверь, уши резанул женский вскрик. Зажимая рот рукой, на пороге стояла графиня Зубова. Сориентировавшийся первым Пален заступил ей дорогу, перехватил за плечи, когда та бросилась к распростертому на полу телу.

– Что вы сделали? Что вы сделали?!

– Господи... – прошептал Александр, не поднимая головы. – Да что же это такое...

За спиной графини вырос могучий силуэт ее мужа. Одними губами Пален обвел: «Уведите ее». Николай Зубов подчинился – сгреб жену едва ли не в охапку и твердо вывел в коридор. Ее злые всхлипы стихли вдали.

Император яростно тер лицо рукой. Второй гвардеец сорвал с постели простыню и накрыл тело. Тоже замер в нерешительности. Над всеми довлел тяжелый вопрос: что же дальше?

Погребение фельдмаршала было решено провести как можно скорее. Палена оставили в доме следить, чтобы обернутое тонкой простынью тело не разворачивали и в спальню никто не входил, пока не привезут гроб. Всем свидетелям жуткой сцены было велено держать язык за зубами – Николай Зубов божился, что образумит жену и она тоже будет молчать. В жалких попытках выцарапать крохи императорского расположения он дошел до того, что первый выскочил из дома и принялся орать на собравшуюся толпу, чтобы катились к черту, или он спустит на них собак. Никаких собак в доме не было, и как ни страшен был налитый кровью гигант, толпа заколебалась, зароптала, но лишь плотнее сомкнула ряды.

Тогда вышел император. Алексей следовал за ним неотступно, но шагов на десять позади, кроясь в тени. Если надо, расстояние он преодолеет в два прыжка, но пока зловещая фигура за плечом его величеству только повредит.

Сразу стало тихо. Сотня глаз уставилась на невысокого человека в военном мундире, выступившего из-за громадной фигуры графа. Караульные отдали честь.

Вскинув голову и мрачно сверкая глазами в свете луны, император объявил:

– Фельдмаршал скончался. О том, где и как будет проходить церемония прощания, объявят в ближайшее время. Расходитесь.

Ни слова про нарушенный комендантский час – то ли великодушие, то ли здравый смысл: караульных, оцепляющих дом, было все так же ничтожно мало по сравнению с озабоченными судьбой фельдмаршала горожанами.

Темные фигуры застыли. Не дожидаясь, пока изойдет ступор, император зашагал вперед, звонко стуча тростью. Алексей пошел следом, готовый при первом неверном движении схватиться за шпагу. Но люди расступились, как волны, расчистив прямую, залитую зыбким лунным светом дорогу.

Глава 18

Тени сомнений

После диких угрюмых земель, через которые пришлось добираться до древней столицы, сама Москва казалась оплотом цивилизации, пускай неопрятные деревянные дома, грязные кривые улицы и озлобленные лица горожан откровенно угнетали. Но мрачный город – полбеды, и не из-за последовавших с возвращением царя казней.

Ни в одной земле он не видывал столько демонов. Обычно кучкующиеся вокруг городов, здесь они были повсюду: черными полчищами носились над глухими дорогами, вились над мутными озерцами, сновали меж раскидистых еловых ветвей – да не одним-двум десятком, как в нормальных лесах, а сотнями, если не тысячами. Петр сказал, это от разбойничьих шаек, которые шныряют по лесам в таком количестве, что им впору основывать собственные города. Да только даже в городах такого беспредела не было. Тут были воеводы с отрядами, щерившимися освященными саблями, были церкви, разгоняющие тьму колокольным звоном, был, в конце концов, сам царь, могший, если надо, хлестнуть белым огнем. И все равно в иные ночи тьма заволакивала небо так густо, что и звезд не было видно.

Петр демонов не боялся. Если наглели, рубил саблей, но чаще игнорировал, позволяя им сгорать в огне, прячущимся у него под кожей. Те, кто знал побольше, охали: себя не бережет! Петр отмахивался: чего беречь? Не сахарный. Но когда они выходили ночью вдвоем взглянуть, как обстановка в городе и не пришла ли настоящая напасть – пылающие в воздухе огненные рты, – Петр держался к нему так близко, что хотелось отодвинуться.

Сегодня он спросил-таки:

– Чего вы так жметесь? Царям-то чего демонов бояться?

Петр сверкнул глазами. Он не чурался поколачивать даже ближайших своих сподвижников – неважно, вытянутых из грязи друзей юности или гордых бояр, – но на него руку еще не поднимал и правильно делал. Уничтожить его своим белым огнем Петр, пожалуй, мог, но для этого пришлось бы сначала поймать. А убегать он умел хорошо. Если не сцапали стражи порядка на родине, то уж в этом диком краю укрыться где-нибудь, а потом добраться до ближайшей границы труда не составит.

Иногда он не понимал, почему все еще этого не сделал. Страна оказалась именно такой, как о ней рассказывали: мрачная и бедная, злое царство варварства и разрухи. С каждым днем он все меньше верил, что ее можно исправить. Но уйти все-таки не мог. Чем дольше находился подле Петра, тем ярче чувствовал, как сплеталась между ними сеть – нет, не привязанности, даже не предвкушения чего-то великого. Это чувство невозможно было выразить словами, как невозможно объяснить, почему странник в пустыне тянется губами к воде, обмороженный путешественник – к огню, а утопающий – к воздуху. Он не мог уйти. Не теперь, когда впервые в жизни чувствовал, что пришел туда, где должен быть.

В голосе Петра послышалось глухое ворчание грома:

– Ты думаешь, мой огонь бесконечен?

– А разве нет?

В голову и не приходило, что однажды таинственная чарующая сила может иссякнуть. Разве может погаснуть солнце?

– Ну конечно нет. Эта сила – народная воля, дарованная моей семье. Не больше и не меньше. Это тебе не бездонный колодец, из которого можно черпать сколько вздумается. Как кончаться начнет, так и я...

Тяжелые мысли сгустились на дне глаз Петра тьмой, будто и он напитался демонами. Сердце тревожно дрогнуло.

– И когда? Когда кончаться начнет?

– Не знаю я, – Петр с досадой тряхнул темными кудрями. Быстро зашагал вдоль крепостной стены. Над ними тихо покачивались висельники, меж которыми сновали темные тени: недремлющее воронье да демоны. – Дед мой не с рождения силы получил, но тридцать два года их проносил. Отец – тот с рождения был одарен. Оба долго держались, и у обоих тела износились раньше, чем огонь начал разрушать их изнутри.

С оглушительным карканьем пронесся мимо ворон, мазнув крылом вдоль щеки.

– Как это – разрушать изнутри?

– А так, что когда огонь начинает иссякать, он горит как... как пожар. Нет, как пушечные взрывы. То вспыхивает, то гаснет. Трепещет, прерывается. Я видел это у брата. Ему досталось меньше всех, и к концу он на человека-то не был похож – так, зверь какой-то, в полуспячке-полубешенстве.

– Но если отец с дедом у вас жили долго...

– Отец с дедом носа наружу лишний раз не казывали. Все за святыми стенами да под охраной. А я отсиживаться не могу, нет времени. Я везде быть должен: колеса крутить да цепи тянуть, иначе эта махина с места не сдвинется. – Петр снова затряс головой. – Нет, от бесов я бегать не буду. Я их раздавлю. Отстрою такой край, что им самим сунуться будет страшно.

– Да разве это возможно? Даже здесь, в столице, демонов столько, что пришли короли всех стран своих демоноборцев, им несколько лет одну Москву бы пришлось в порядок приводить. У вас что ни день, то новая дыра в потусторонний мир прорывается. Всех этих тварей можно изводить до второго пришествия.

– Да знаю я! Это-то и паршиво. Как порядок тут навести да принести просвещение, я придумаю. Где нужно – научусь, где нужно – сам извернусь. При мне-то уж люди заживут, а там и бесы так нарождаться перестанут. Но вот с этим мне что делать... – Петр махнул рукой на навалившееся на город черное небо. На крыши, покрытые копошащейся черной плесенью. На резвящиеся в воздухе тени. – Это наследие за мной волочется, как каторжная цепь, и у меня нет времени ждать, пока оно изживет само себя. Нет времени!..

Жилы на шее Петра вздулись, острый кадык заездил туда-сюда. Лицо корчилось, силясь вспомнить, как быть человеческим.

Он с тревогой смотрел, как то вспыхивает, то затихает белый огонь на торчащих из-под красного отворота пальцах. Улыбка, как острый полумесяц, взрезала трясущиеся губы. Петр поднес прерывисто полыхающую руку к его лицу:

– Видишь? Видишь? Уже началось.

Он отпрянул.

– Но почему так рано? Вам и тридцати нет.

– Да потому что у меня его мало! – прерывистый шепот смешался с шипением демонов в ушах. – По-настоящему он разгорается, только когда на царство восходишь, а мы взошли трое разом – я, брат и сестра регентшей над нами. Брат умер, но эта повозка ускакала, его огонь не вернешь. А сестра сидит в своем монастыре и в ус не дует – ей-то что? Ей больше бесов жечь не надо! А решись я ее выпустить, она мигом против меня подымет полстраны. Тут уж не до бесов будет, голову бы сохранить.

Он молча смотрел, как успокаивается разбушевавшееся море. Разглаживается искаженное лицо, бессильно опадают потухшие руки.

– И что же? – спросил он немыми губами. – Никакого способа нет?

– Есть, – отрезал Петр. – Должен быть. И я его найду. В лепешку расшибусь, а найду, – в темных глазах снова вспыхнул живой яростный огонь. – И нынче особенно чувствую, что у меня все получится. Веришь мне?

Он чуть не рассмеялся. Не над Петром, над собой.

«И почему же мне так хочется верить во все, что он говорит?»

Никогда еще сны не приводили Алексея в такое исступление. Он чувствовал себя оголодавшим псом, перед носом которого трясут куском мяса, но, стоит вскинуть голову и клацнуть зубами, отдергивают. Только сочный аромат и остается висеть в воздухе дразнящим намеком.

Увиденное не показывало путь к спасению, только заверяло, что он есть. Конечно, есть – даже в худшие дни екатерининского царствования города не выглядели так, как Москва из сна. Да и Петр Великий, перейдя черту, разделявшую столетия, правил еще четверть века. Значит, и иссякающий царский огонь не приговор. Но какой бы сладостной ни была надежда, Алексею нужна не она, а четкие инструкции.

Попытки утаить шило в мешке ни к чему не привели. Уже на следующий день город вспух самыми невероятными слухами о кончине фельдмаршала, и даже во дворце все таращили друг на друга глаза и нашептывали небылицы. Страшно представить, что творилось по гостиным, где иногда еще собирались остатки вольнодумного общества.

Император ходил мрачный, на все отвечал короткими резкими фразами, и беззаботный щебет Лопухиной, обычно приводивший его в приподнятое расположение духа, уже не мог согнать с его лица угрюмую задумчивость. Кутайсов теперь следовал за ним неотступной тенью, и Алексей мог только гадать зачем.

В день, на который были назначены похороны фельдмаршала, утренний развод войск шел хуже обычного. Офицеры путались в собственных командах, солдаты сбивались и шагали не в ногу. Взгляд императора, которому адъютант Аргамаков зачитывал рапорт от коменданта, тяжелел с каждой минутой. Великие князья, замершие за плечами отца, тревожно косились друг на друга.

Но по-настоящему все замерли, когда в симфонию клацающих сапог, трущегося сукна, бряцающих шпор и суровых окриков вторглось, будто фальшивая нота из соседней тональности, шуршание юбок. Алексей остался неподвижен на своем месте подле императора, но глаза скосил. К ним приближалась императрица.

Царские адъютанты почтительно отступили. Аргамаков прервал свой доклад и тоже попятился. Императрица, не замечая всеобщего недоумения, остановилась подле мужа. Тот насмешливо приподнял шляпу.

– У вашего величества, видно, необычайные известия, если это не могло подождать до завтрака.

На губах Марии Федоровны застыла приятная улыбка, но голос звучал сердито.

– Вы знаете, о каких известиях я хотела бы говорить.

Алексей подобрался. Неужели вокруг похорон фельдмаршала выросла еще какая-то история?

Лицо императора окаменело.

– Не здесь.

– Да где же, если не здесь? Во дворце вы от меня бегаете, так давайте разговаривать на плацу.

Алексей потрясенно разглядывал клубящийся над крышами молочный туман. Мария Федоровна редко позволяла себе говорить так с кем угодно, уж тем более с мужем.

Император медленно повернул голову. Его взглядом можно было протыкать стальные листы.

– На плацу я разговариваю со своими солдатами. Не заставляйте меня говорить в том же тоне с вами.

Более однозначного способа положить конец разговору было не найти, но Мария Федоровна не отступила:

– Меня не волнует, в каком тоне вы изволите со мной говорить, пусть это будет на вашей совести. Но говорить мы должны. Вы знаете, что происходит, не притворяйтесь, что нет. Ваш долг как отца требует...

– Избавьте меня от разговоров о долге! – перебил император, сверкая глазами. – Я помню о нем получше, чем многие. Если кроме того, что я и так знаю, вам нечего мне сказать, идите лучше донимать Куракина – он больше охоч до пустой болтовни.

«Долг как отца»? Алексей совсем запутался.

Подбородок Марии Федоровны дрогнул, глаза влажно прищурились.

– Да сколько же вы намерены делать вид, что...

– Хватит! – Алексей сам чуть не шарахнулся – голос императора взвился, как занесенный для удара хлыст. – Вы меня не услышали? Могу повторить громче: я не желаю с вами разговаривать! Займитесь лучше чем-нибудь полезным, а не голову мне морочьте!

Замершие адъютанты и офицеры уже не скрываясь таращились на разгоревшуюся ссору. Краем глаза Алексей заметил, что Мария Федоровна снова приоткрыла побелевшие губы, но ее опередил тихий голос Александра:

– Ваше величество, если вы позволите, я провожу матушку назад во дворец.

– Да отчего же не позволить? – император покосился на сына с насмешливым раздражением. – Ваш полк сегодня показывает такие результаты, что, видно, можно заменить ваше высочество соломенным чучелом, и ничего не поменяется.

Алексей еще яростнее вбуравился взглядом в туман. Ничего не скажешь, хорошее начало дня.

Гроб везли под тесным конвоем конных офицеров, которые вкупе с плотно закрытой крышкой должны были отвадить излишне любопытных зевак, высыпавших на дороги, балконы и даже крыши улиц, по которым везли тело фельдмаршала. Никто из императорской фамилии на похоронах не присутствовал, но все вышли встретить процессию, когда та проезжала мимо дворца.

Император, усталый и озабоченный, стоял, сняв шляпу. Все предосторожности оказались напрасны – присутствия черной тайны, довлеющей над закрытым гробом, не заметил бы только слепой. В бесплодной попытке понять, кто запустил цепочку мрачных слухов, Алексей поочередно припер к стенке обоих гвардейцев, бывших с ними комнате, но они отнекивались так истово, что он, сколько ни принюхивался, лжи не почуял. Может быть, граф Зубов не уследил за своей женой? Да и сам Зубов доверия не вызывал. А может, хватило и того, что слышали с набережной: крики, звуки борьбы, выстрел...

Тяжелые взгляды гвардейцев, выстроившихся у дворца в две колонны, то, как они посматривали то на императора, то на проплывающий мимо гроб, то на самого Алексея, говорили одно: все понимали, что произошло что-то чудовищно неправильное. Не знали только, кого в этом винить.

«Ну конечно, – подумал Алексей желчно. – Пока при загадочных обстоятельствах умирали бедняки да унтер-офицеришки, никто и не чесался. Но стоило сыграть в ящик фельдмаршалу...»

Цокот копыт растворился в туманном дне. Процессия степенно удалилась.

Император объявил, что все свободны, и, никого не дожидаясь, зашагал во дворец. За ним, едва не наступая на пятки, поспешил Кутайсов. Императрица проводила обоих осуждающим взглядом и повернулась к своим фрейлинам. Константин что-то горячо зашептал Александру на ухо.

Алексей отделился от пестрой толпы и направился в город. Он и так знал, что найдет на пасмурных улицах: слезы, охи да вздохи, и все по человеку, которого большинство вблизи-то не видело. Никто не требовал пышных похорон для генерала Мелиссино, командовавшего основными силами в битве, спасшей от страшной гибели весь город; никто не знал об истинной участи великой княжны Елены. О своих похоронах Алексей даже не загадывал – мог представить, сколько шампанского будет выпито в петербургских гостиных в день его смерти.

Возмущаться глупо – чем меньше простой народ знает, тем лучше для общего спокойствия. Но страшное одиночество, захлестнувшее его на душных серых улицах, сделалось вдруг нестерпимым. И почему-то он никак не мог выбросить из головы утреннюю сцену и бледное, с дрожащим подбородком лицо Марии Федоровны.

Червями закопошились мысли. А нужно ли кому-то то, что они делают? И если они в самом деле все делают правильно, почему тогда каждое действие встречает такой яростный отпор? Почему все так любят раздувать из всего страшные истории? Почему вечно всем недовольны, вечно ноют, вечно чего-то требуют? Почему не видят...

«Да потому что безмозглые идиоты», – оборвал Алексей сам себя.

Ни к чему хорошему такие размышления не приведут. И разве его это ума дело? Он служит его величеству, а уж тот-то знает, что делать.

Эта мысль несла сладостное облегчение. Алексей повторил ее про себя несколько раз и, наконец, почувствовал, как стянувшийся в груди узел ослабевал. Позабытое чувство покоя, какое бывает только в детстве, когда точно уверен, что родители знают, как надо, и обязательно о тебе позаботятся, воскресало светлым эхом здесь, у подножия трона.

Алексей увереннее зашагал сквозь сплетение теней и тумана, выбирая улицы потеснее да побезлюднее. Ловил далекие голоса, тихий шепот, чужие гнев и тоску.

«Что же теперь будет...»

«Я слышал, что бесы...»

«Бред все это. Нашли дурака...»

«...и с ним был ентот, бес его...»

«Дураку ясно – происки французов!»

«Вот сам лично хватанул пистолет и ка-ак выстрелит фельдмаршалу в голову!»

«Да кто ж в такое поверит? Басни свои кому другому рассказывай».

«Да сам фельдмаршал в императора и стрелял!»

«Пугачев был ненастоящий царь Петр, а этот так вообще...»

«Тихо, тихо! Совсем разум потерял?»

«Так ведь государыня покойная еще говорила...»

«А погодка-то какая... Будто само небо от слез распухло».

В штаб Алексей вернулся в шестом часу и нашел там ту же гнетущую атмосферу, что и в городе. Толь, заполнявший бумаги в расстегнутом черно-белом мундире, завидев его, тут же встал, жестом показывая, что нужно переговорить. Алексей остановил взгляд на его раскрытом вороте.

– Сдурели? Застегнитесь, вы на службе.

Несмотря на пасмурную погоду, июльский зной брал свое – в комнатах было так жарко, что Алексей и сам чувствовал, как рубашка липнет ко взмокшему телу. Да только форму это не отменяло – император, бывало, и за криво застегнутую пуговицу мог вытолкать со службы взашей. Соблюдать порядок в мелочах, пока не вырос беспорядок большой, – даже здесь, в этой душной комнате, Алексей не видел причин отступаться от усвоенного в Гатчине принципа.

Надменное лицо Толя прокисло досадой, но подчинился он без разговоров, на ходу застегнув мундир до последней пуговицы. Даже не заспорил – плохо дело.

– Ну? – потребовал Алексей, стоило им оказаться за дверью. – Что у вас?

– Ночные патрули, – сухо отрапортовал Толь. – Офицеры отказываются в них заступать.

Алексей уставился на него как на полоумного.

– Что значит, отказываются? С каких пор офицеры у нас могут отказываться?

– Да вот с этих самых, – Толь поморщился. – Откуда-то пошел слух, что фельдмаршала загубили бесы. Да не просто загубили, а захватили тело, и получившегося монстра пришлось хоронить заживо. А этой ночью он будто бы в последний раз попытается вырваться на волю. И чтобы не дать ему восстать из могилы и осквернить светлую память, все хотят дежурить вокруг Александро-Невской лавры.

У Алексея голова пошла кругом.

– Что за бред? Бесы захватили фельдмаршала и поднимут его из могилы? Как они до этого додумались?

Синие глаза Толя блеснули колючей насмешкой.

– О, я даже не знаю, глядя на кого, они могли такое вообразить.

К щекам прилила кровь.

– Вы понятия не имеете, о чем говорите, – низко прорычал Алексей. – А если в самом деле в это верите, то и в четверть не так умны, как привыкли о себе думать.

– Разве я сказал, что в это верю я? – с кислой улыбкой Толь отбросил со лба каштановые кудри. – Правда в том, ваше высокопревосходительство, что никто уже не знает, чему верить. Последнее время в городе сплошь и рядом творятся какие-то ужасы, и нам не только ничего не объясняют, а наоборот, велят не болтать. А ведь это мы, кажется, должны быть последним оплотом в борьбе с тьмой. Было бы неплохо для разнообразия побыть в курсе событий.

От его самонадеянности у Алексея потемнело в глазах. Вечно он забывал, что все эти взлелеянные покойной императрицей аристократишки, уверенные, что мир вертится вокруг них, все так же составляли большую часть офицерского состава.

– Да с чего вы взяли, что кто-то обязан вам что-то объяснять? – процедил Алексей, цепенея от злости. – Император так приказывает, какие еще нужны объяснения? Надо быть полным ослом, чтобы после того, как его величество спас наш город, сомневаться в его решениях!

– «Полным ослом»? – переспросил Толь, кривя губы. – Да нет, всего лишь человеком, который хоть иногда для разнообразия пытается думать своей головой.

– Закройте рот! – Алексей не знал, кого пытается перекричать: Толя или собственные предательские мысли, которые едва задавил пару часов назад. – Ваша работа – выполнять приказы, а не думать головой! Офицерам можете передать, что все, кто откажется заступать в патруль, пойдут под суд! Посмотрим, как им будет думаться своей головой в Сибири!

Перед глазами было темно и мутно. Бесы в ушах шипели и смеялись, поддакивая, подзуживая, подсказывая единственный верный способ, которым он раз и навсегда мог избавиться от назойливой своевольности Толя.

Алексей уставился в ненавистные синие глаза напротив. В висках стучало. Чужой голос донесся как сквозь толщу воды: «Да вы же совсем ничему не учитесь. Могли бы хоть из истории с Леном что-нибудь извлечь».

Слова приморозили к месту уже тянущиеся вперед руки. Лен. Да ведь это было так давно... Давно, и уж точно не его виной. Толь не имеет никакого права бросать это ему в лицо. Лен получил по заслугам, и этот получит, если не научится следить за языком. Задыхаясь от гнилой досады, Алексей выплюнул:

– Что, тоже хотите вызвать меня на дуэль?

– Вас? На дуэль? – изумился Толь. – Ну выстрелю я вам в сердце, разве вы умрете?

С каждым его словом кровь закипала только жарче.

– А что я, по-вашему, бессмертный?

– Не знаю, – Толь прищурился. – Но я видел вас, когда вы сражались на Дворцовой площади рядом с его величеством. И не только там. Понятия не имею, что вы такое, граф, но уж точно не человек.

Грудь обожгло черной яростью. Не думая ни о чем, Алексей рванулся, сгреб Толя за ворот мундира, но тут же отпрянул, окаченный, как водой из ведра, донесшимся окриком:

– Что вы делаете? Прекратите!

Слова хлестнули так властно, что секунду он был уверен: в конце коридора объявился сам император. Но это был Александр – бледный, прямой, с поджатыми губами.

Толь быстро согнулся в поклоне.

– Ваше высочество.

Алексей растерянно замер, чувствуя, как скручивается в тугой узел желудок. Он не знал, откуда взялась жгучая волна стыда, не знал, почему вдруг потерял дар речи. Александр даже не выглядел таким уж сердитым – на Алексея взглянул с привычным обеспокоенным участием, но от этого стало только хуже.

Что он только что сделал? Чуть не сделал? Так выйти из себя, так потерять контроль – и на глазах у Александра...

– Что у вас тут происходит?

– Офицеры отказываются выходить в патруль, ваше высочество, – спокойно отрапортовал Толь. – Вокруг смерти фельдмаршала ходит столько слухов, что теперь они думают, будто он, одержимый бесами, сегодня ночью восстанет из гроба и потребуются все бесогонские силы, чтобы уложить его обратно.

– Одержимый бесами восстанет из гроба? – Александр, похоже, не знал, дивиться или смеяться. – А вы двое что же?

– А мы двое спорили, как эту проблему решить. И слегка увлеклись, – Толь скривил губы. – Граф Аракчеев вот придерживается мнения, что весь офицерский состав следует без лишних разговоров сослать в Сибирь.

Потухший было гнев вспыхнул с новой силой. Алексей отрезал:

– Именно это его величество и сделает, если господа офицеры не соизволят вспомнить о своих обязанностях.

– Да, – согласился Александр, быстро и легко. – Думаю, именно так он и поступит.

Самодовольное выражение начало выцветать с лица Толя. Он переступил с ноги на ногу.

– Но ваше высочество...

Вместо торжества в нос почему-то ударили запахи крови и мокрой кожаной плети. Алексей не знал, чего ждал от Александра, но, видимо, не этого.

– Они сейчас там? – Александр кивнул на закрытую дверь. – Офицеры?

– Да, но...

Александр шагнул мимо них и растворил двери.

Все головы повернулись к нему. Подобранные в спешке перья зависли над бумагой. Негромко, будто украдкой тронутая струна, зазвучала мелодия слов:

– Господа. Я был с фельдмаршалом в ту ночь, когда он нас покинул. Если вас что-то беспокоит – спросите меня, и я отвечу.

Затаив дыхание, Алексей приготовился к граду яростных вопросов. Но прошло несколько секунд, прежде чем раздался первый неуверенный голос:

– Фельдмаршал в самом деле мертв?

– Да, боюсь, что так, – кивнул Александр. – И на моей памяти еще не было случаев, чтобы мертвецы вставали из могил.

Спокойный ответ смягчил гнетущее напряжение. Будто капли усиливающегося дождя, вопросы забарабанили решительнее:

– Говорят, там выстрелы слышали. Кто стрелял?

– От чего он умер?

– Зачем приезжал его величество?

– Почему граф Пален никого не впускал в дом?

– Что это за проклятая хворь, о которой в городе судачат?

Как несущаяся с горы лавина, вопросы летели хаотично, смешиваясь, отходя все дальше и дальше от смерти фельдмаршала. Разлом на балконе дворца, влетающие в окна бесы, беспокойные лекари...

Но Александр не терялся. Стоило цесаревичу открыть рот, все замолкали, жадно ловя его слова. А Александр говорил, и говорил складно. К сожалению, они не знают всего, но разбираются по мере сил. Похоже, что болезнь – и не болезнь вовсе. Просто бесы, которых всегда привлекает близость смерти, теперь явственнее соприкасаются с нашим миром и оставляют на телах метки, похожие на ожоги от изнаночных тварей. Это же случилось с фельдмаршалом – сильнее, чем с прочими, потому что он и сопротивлялся смерти с необычайным упорством. Зрелище это тяжелое, поэтому естественно, что его величество решил: чем меньше людей увидит тело, тем лучше. Стрелял офицер, в воздух, перепуганный предсмертными конвульсиями фельдмаршала. Что до разлома и странного поведения бесов – пока что сказать трудно, но, скорее всего, это последние отзвуки большой битвы и скоро все вернется на круги своя.

Алексей не понимал, как у Александра так ловко выходило объяснить то, что никто из них полностью не понимал. Но приглушенный ропот офицеров больше не напоминал растревоженный улей. Если в неполных ответах Александра и были несостыковки, в глаза они не бросались. Даже Толь, все на свете встречавший скептической усмешкой, стоял молчаливый и задумчивый, постукивая пальцем по правильно очерченному подбородку.

Убедившись, что чаша сомнений исчерпана, Александр заключил:

– Если это все, я прошу вас вернуться к исполнению обязанностей. В городе неспокойно, и нам как никогда необходима опора, которую мы можем найти только в вас.

Смущенное бормотание, заполнившее комнату, поспешило уверить цесаревича, что, конечно же, он может на них рассчитывать.

Толь покачал головой и покосился на Алексея. Его прищуренные глаза будто спрашивали: и что мешало сделать это сразу?

«То, что, если дать слабину однажды, все эти офицеришки возомнят, будто имеют право требовать у императора отчета по каждому чиху», – подумал Алексей угрюмо. Но промолчал – возвратился Александр. Кивнув Толю, он махнул Алексею рукой и зашагал дальше по коридору. Тот поспешил следом.

Только теперь он сообразил, что Александр не просто так решил прогуляться возле его штаба – наверное, ему что-то нужно. Но мельтешащие в голове слова никак не желали собираться во внятный вопрос. Алексея все еще душил необъяснимый стыд.

«Я не сделал ничего плохого!» – мысленно огрызнулся он, сам не зная на кого. Но никак не мог отделаться от вспыхнувшего в памяти воспоминания о далекой уже ночи, когда Александр, загородив собой привязанного к столбу осужденного, одним резким словом завоевал любовь собравшейся на площади толпы.

Нечего об этом думать. Алексею о таком глупо и мечтать. Чтобы быть Александром, нужно родиться Александром.

– Да что с тобой? – тот, наконец, заметил его состояние. – На тебе лица нет. На дуэль вы друг друга, я надеюсь, вызвать не успели?

– Что? Нет. Я просто... – Алексей провел ладонью по лицу. – Иногда мне кажется, лучше бы я работал только с бумагами, а не с людьми.

Александр больше ничего не спросил, но по глазам было видно – понял. Легонько толкнул Алексея в плечо.

– Уж поверь, они бы и вполовину так хорошо меня не приняли, если бы ты сперва не запугал их криками о том, что всех сгноишь в Сибири. Каждый делает, что умеет.

Алексей ожидал услышать совсем не это, но грудь обожгла такая благодарность, что он почти позабыл, из-за чего вообще так себя накрутил.

Александр на его растерянность только рассмеялся. Загадочно блеснул глазами.

– Ну все, пойдем скорее. Кое-кто очень хочет тебя видеть.

Глава 19

Письмо

В Летнем саду мягко шелестели деревья и влажно благоухали цветы. Туман рассеялся, и солнечные лучи раздвинули унылые облака. На хрустких дорожках тенистых аллей резвились воробьи, чирикая и топорща палевые грудки. Из-за густых зеленых крон сурово выступал силуэт недостроенного замка.

Заинтригованный, Алексей шагал за Александром. Кто, кроме императора, мог хотеть его видеть? На посылках у братьев цесаревич бы никак не оказался, а кроме самого Александра друзей у него не было...

Вскоре к птичьему щебету и жужжанию шмелей прибавились веселые голоса. В прогалине средь позолоченных солнцем кустов замелькали пышные платья и военные мундиры. Алексей сразу узнал нескольких фрейлин императрицы, кокетничающих с молодыми офицерами. В голове забрезжила неуверенная догадка.

Завидев цесаревича, все как один расцветали улыбками, но Александр, отвечая на приветствия, не замедлял шага. Они подошли к небольшой, укрытой густыми цветущими зарослями беседке. У ее порога, облокотившись о деревянный столбец, сверкал бриллиантовыми подвесками и золотым шитьем князь Куракин. При их приближении он просиял и шагнул навстречу.

– А, ваше высочество, Алексей Андреевич! Наконец-то погодка хорошая, да?

– А по мне так слишком жарко, – качнул головой Александр и подтолкнул Алексея в бок. – Пока солнце не вышло, было хотя бы терпимо.

Сообразив, наконец, чего от него хотят, Алексей обошел Куракина и нырнул в мягкий полумрак беседки.

Императрица сидела с раскрытой на коленях книгой, страницы которой казались черными от мелких, плотно притиснутых друг к другу немецких слов, длину которых Алексей всегда находил монструозной. Мария Федоровна была так же бледна, как и утром, и так же, как и утром, ее глаза не покидал непривычный стальной блеск.

– Ах, вы пришли! – выдохнула она, вскинув взгляд на замявшегося у порога Алексея. – Идите сюда, нам надо поговорить.

Она подобрала подол, освобождая место рядом с собой. Алексей сглотнул. Негромкий голос Марии Федоровны почти тонул в потоке болтовни Куракина. Их с цесаревичем силуэты и густой растительный полог прятал беседку от посторонних взглядов, но вся эта история уже отдавала чем-то нехорошим.

Скрепя сердце Алексей сел.

– Я к услугам вашего величества.

Не фраза, а формальность, но глаза Марии Федоровны сверкнули такой благодарностью, что Алексею стало не по себе. С каких пор положение императрицы настолько отчаянное, что она смотрит на него как на последнюю надежду?

– Да, я должна просить вас об услуге. – Ее белая рука затеребила страницу. – Мне больше не к кому обратиться, только к вам.

Все это чудовищно напоминало другой их разговор годовой давности. Если после той катастрофы ее величество все равно решилась о чем-то его просить...

– Что я могу для вас сделать?

– Отправить письмо.

Письмо? Больно уж пустячная просьба, да и к чему тут его посредничество?

Алексей нахмурился. Мария Федоровна поджала губы. Следующие слова дались ей непросто:

– Это письмо... это письмо Екатерине Ивановне.

Алексея будто кипятком окатили. Нелидовой?!

– Но я не... – он совершенно растерялся. – Я не понимаю, зачем бы вам... После того как...

Император запретил Нелидовой появляться в столице. Да и до этого отношения между императрицей и ее бывшей фрейлиной были крайне натянутыми. О чем Мария Федоровна могла к ней писать?

Алексей кое-как обрел контроль над своим голосом.

– Мне казалось, вам не нравилось, какое влияние она имеет на его величество.

Мария Федоровна с прерывистым вздохом откинулась на спинку скамейки.

– Не нравилось. Но только без нее еще хуже! Вы же видели, какой он теперь – слушает только то, что ему Кутайсов на ухо шепчет. Да еще эта девица... И смотрите, к чему это привело! В городе все с ума посходили, а уж слухов каких только не ходит. Но он не был таким прежде, помните? Он просто... Ему нужно...

Во рту стало склизко. Алексей не имел никакого права вести такие разговоры. Он должен был встать, извиниться и уйти. Немедленно.

Но Мария Федоровна смотрела с таким отчаянием...

– Извините, но я не понимаю, как письмо Екатерине Ивановне может что-то изменить, – выговорил Алексей деревянным голосом. – Ей категорически запрещено показываться в Петербурге.

Мария Федоровна замахала рукой:

– То, что император запретил, он же может и разрешить. Ей достаточно попросить прощения, и он ее примет с распростертыми объятиями, – она поджала губы. – Да если бы он хоть кого-то еще любил так же, как ее...

С каждой секундой Алексей все больше жалел, что позволил Александру привести себя сюда. Гремящий смех Куракина только подогревал его тревогу.

Алексей вспомнил последний разговор наедине с императором. Его бледное лицо, горячее прерывистое дыхание и приказ, которому Алексей не смог повиноваться. Сегодняшнее утро, резкие слова, влажные глаза Марии Федоровны и Александр, с потерянным видом выслушивающий отцовские упреки. Да разве может Нелидова тут что-нибудь поправить?

Ему вспомнилось ее смуглое, полное жизни лицо. Широкие улыбки, острые фразочки и сумасбродные выходки – и как она держала его величество за руку накануне чудовищной битвы.

«Она-то, быть может, и смогла бы, – подумал Алексей уныло. – Да только...»

Да только от первой радужной поры в Петербурге, когда все они стояли вокруг трона сплоченным кольцом, осталась одна память.

– Но почему вы хотите, чтобы письмо отправил я?

– Вашу почту не досматривают.

Алексей снова потрясенно уставился на императрицу:

– Вы же не хотите сказать...

– Конечно, мои письма читают, – лицо Марии Федоровны застыло фарфоровой маской. – Мои, и князя Куракина, и Александра с Константином. Его величество вбил в себе голову, что... Неважно. Но вся почта проходит через графа Палена, курьеры обыскиваются на заставах. Людей, чьи письма разрешено пропускать без досмотра, можно по пальцам пересчитать.

Алексей не знал, должен он почувствовать себя польщенным или ужаснуться.

Снова грянул оглушительный смех Куракина. Не в силах посмотреть в глаза Марии Федоровне, Алексей прислушался к его пустому трепу.

– ...и приличный, между прочим, человек! Так нет, Кутайсову теперь только князя подавай.

– Ну а почему бы вам не вывести его из затруднения? – голос Александра лучился теплым весельем. – Графиня Кутайсова прелестная девица, а к пятидесяти годам ни разу не быть женатым, по-моему, просто неприлично. Подумайте, какой пример вы подаете петербургской молодежи.

Куракин фыркнул:

– Ну и зачем этой прелестной девице такой старик, как я? Нет, ваше высочество, мне такой радости не надо. Род вон пускай брат продолжает, а мне оставьте мою холостяцкую долю.

– Почему вы молчите? – беспокойство Марии Федоровны хлестнуло, как пощечина.

Алексей медленно поднял на нее глаза.

– Ваше величество, я понимаю, что вы желаете только добра, но... это выглядит как интрига.

Да чего там, это и была интрига, благонамеренная или нет. Если император узнает, во что он позволил себя втянуть, ссылка в имение покажется ему величайшей милостью.

Алексей вздрогнул – его руку стиснула мягкая ладонь Марии Федоровны. С сосущим ужасом он увидел в ее глазах слезы.

– Вы знаете, я бы не стала вас просить, будь у меня другой выход! Я же не ради себя это делаю. И до последнего надеялась, что все само образуется. Моя дочь... Вы слышали, что с ней теперь?

Алексей резонно предположил, что говорит она не об одной из младших.

– Нет, ваше величество.

Последний раз он видел великую княжну Александру, когда та покидала Петербург с остатками бесогонок. Где она и чем занималась все это время, Алексей не знал. Если что-то и стало достоянием общественности, у придворных хватало ума не судачить об этом во дворце.

– На той неделе она объявилась в Москве, – слова Марии Федоровны дрожали набухшими слезами. – Она и все остальные нелидовские девицы. Они даже не пытаются скрывать, что продолжают заниматься, чем занимались. Хуже – они теперь и масок не носят. Не носят и бегают под предводительством «графини Северной»!

Алексей смутно припомнил, что, кажется, под этим именем императорская чета в молодости путешествовала по Европе. Но ведь это такая давняя история... Другое дело, что при дворе много кто знал Александру лично, а знатные семейства нынче в великом множестве перебирались в Москву, подальше от строгого взора императора. Конечно, ее не могут не узнать.

– И что сказал его величество?

– Ничего! Московский губернатор ему писал, спрашивал, как поступить. Он велел не делать ничего, потому что... потому что «бесогонство – это дело благое, а к императорской семье вся эта история никакого отношения не имеет». Как будто ему все равно, что с ней будет!

– Не все бесогоны погибают в бою, – Алексей и сам слышал, как малоутешительно это звучало. – Да и царский огонь...

Он запнулся. У Елены ведь этот огонь тоже был. Тот день сохранился в памяти Алексея мутными мазками, но, должно быть, полчище набросившихся на Александра разломных тварей было так велико, что даже царского огня оказалось недостаточно. Удивительно тогда, что выжили сам Александр и Чарторыйский... Или Елена не просто встала между братом и черной ордой, но сумела притянуть весь удар на себя?

«Хотите, я с вами потанцую?» – снова прозвучал в памяти ее беззаботный голос.

Не все бесогоны умирают. Не все – но многие.

– Даже если Екатерина Ивановна вернется, – медленно сказал Алексей, – она не станет запрещать ее высочеству быть бесогонкой. Я уже говорил с ней об этом.

– Ну так пусть пока будет! – отчаянный голос Марии Федоровны на миг перекрыл одеревеневший смех Куракина. – Пусть хотя бы просто вернется! Здесь с ней будут братья, другие офицеры, да хоть сама Нелидова!

Алексей на секунду закрыл глаза. Сомнения впивались в душу хуже терновых шипов.

Заметив его смятение, Мария Федоровна прибавила:

– Если хотите, можете прочитать письмо. Я его не запечатывала.

Шелестнули страницы, показалась исписанная, сложенная втрое бумага.

Алексей отпрянул.

– Что вы, не нужно! Дело же не в том, что я сомневаюсь в намерениях вашего величества, я просто...

– Просто не хочешь пачкать совесть.

Алексей подскочил так, что чуть не вмазался головой в деревянную перегородку. На пороге беседки стоял Александр. На лице – ни толики осуждения, только печальная улыбка.

– Я же говорил, матушка. Просить Алексея Андреевича о таком – просто жестоко.

Мария Федоровна, нахмурившись, отчеканила:

– Я не прошу ни о чем таком, что могло бы запятнать совесть.

Да ведь дело не в чистой совести. С ней Алексей распрощался уже давно. Он отчаянно уставился в голубые глаза Александра. У его сестры были такие же – эти двое похожи как две капли воды.

И – однажды Александра спасла Алексею жизнь.

Уверенность снова шла трещинами. Туман над городом, обрывки разговоров, пение бесов в ушах, презрительный синий взгляд Толя...

«Да вы же совсем ничему не учитесь».

Алексей молча высвободил письмо из пальцев императрицы и сунул в нагрудный карман.

Он действительно ничему не учился.

Глава 20

Капля в море

Всю обратную дорогу Алексей избегал смотреть на Александра – боялся, что начнет злиться не только на себя, но и на него.

«Это твои проблемы, что Александру достаточно грустно посмотреть и ты бросаешься выполнять любую его просьбу».

Однако дело не только в этом. Так правда будет лучше. Если воссоединится расколотая семья. Если Нелидова и Александра смогут залечить язву недоверия, отравляющую душу его величества. Если вернется еще один преданный человек, готовый верить в императора до конца. Ведь кто остался у его величества сейчас? Пален с его гладкими фразочками и непроницаемыми улыбками? Ростопчин, который вечно себе на уме? Лопухин, не усматривающий ничего плохого в том, что весь двор судачит, будто бы император влюблен в его дочь? Неотвязный Кутайсов, шепчущий его величеству невесть что, лишь бы выиграть от этого самому?

Щурясь от отраженного в окнах солнца, Алексей вдруг спросил:

– Вы знали, что Кутайсов видит бесов?

Александр оторопело вынырнул из раздумий:

– С чего ты взял?

– Я видел зимой. В спальню его величества влетел бес, и... – нахмурившись, Алексей постарался припомнить ту ночь как следует. – А может, и не видит. Его величество показал на беса пальцем, и Кутайсов метнул свой брадобрейский нож. Из освященной стали.

– Бражобрейский нож из освященной стали? – переспросил Александр позабавленно.

Алексей поморщился.

– Знаю, звучит как бред. Но так и было.

– Я верю, просто... – Александр смешливо выдохнул. – Ну да, сложно представить. Хотя... Учился же он чему-то в Европе столько времени.

Алексей прищурился, пытаясь понять, шутит он или нет.

– Метать ножи?

Порыв ветра разметал золотистые кудри Александра, открыв помрачневшее лицо.

– Почему нет? Защитит при случае отца. В отличие от гвардейцев, Кутайсову-то он доверяет, они вместе едва ли не с детства. Хотя и это, кажется, значит теперь не так уж много.

Алексей скривился. Пошел быстрее, пересекая площадь широким печатным шагом.

– Да разве можно такому доверять? Его же только и заботит, как бы нахапать побольше.

– Да, – легко согласился Александр. – Но больше, чем подле своего покровителя, он нигде не «нахапает». Так о чем еще мечтать?

Не успели они войти во дворец, как к ним подскочил Аргамаков.

– Вас хочет видеть его величество.

По спине брызнули ледяные мурашки. Не могли же императору уже что-то донести?

Александр, не меняясь в лице, уточнил:

– Нас обоих?

Аргамаков, удивленно взглянув на цесаревича, помотал головой:

– Нет, ваше высочество, только графа.

Понятно, отчего предположение показалось ему странным, – уже все во дворце крепко усвоили, что император чаще посылает за своим конюхом, чем за наследником.

Александр не без горечи улыбнулся и подтолкнул Алексея:

– Ну, иди скорей.

Письмо в кармане жгло раскаленным углем, но льющийся из кабинета смех немного приглушил тревогу. Уж конечно, император не веселился бы, если бы уже обо всем знал.

Алексей постучался и, дождавшись позволения, толкнул дверь. Поморщился про себя, увидев на диванах Палена, Ростопчина и вездесущего Кутайсова. Потом заметил в руках императора какую-то бумагу, и сердце снова екнуло.

«Да что с тобой такое? – обозлился Алексей на себя. – Письмо у тебя в кармане, ты его даже не отправил».

В руках императора тоже было письмо, только писано оно было – Алексей прищурился – по-английски.

– Где это вы пропадали? – укорил его император. – Самое интересное пропустили.

Алексей опустил голову.

– Я был с цесаревичем.

Кутайсов с Ростопчиным переглянулись так, будто он сказал что-то неприличное, но император только замахал рукой.

– Взгляните, какое очаровательное письмо добыл граф Пален.

И снова все жилы натянулись, как струны на перекрученной лютне.

«Да успокоишься ты или нет?!»

– О, я не смог бы сделать это без помощи графа Ростопчина, – рассмеялся Пален, отмахиваясь от похвалы. – Именно он предупредил меня, что сегодня мы можем поймать что-то интересное.

– Ах, бросьте умалять свои заслуги, – пожурил его император. – Я сам достаточно в этом преуспел, когда вы за целый месяц так и не смогли ни в чем уличить кружок госпожи Жеребцовой.

– Это письмо лорда Уитворта, – пояснил Алексею Ростопчин с тонкой, как лезвие, улыбкой.

Улыбки эти всегда давались Ростопчину легко, а с отстранением Панина от дел – тем более. Теперь ничто не мешало стремительному взлету его звезды. Партия англофилов проиграла бесповоротно – накануне было введено эмбарго на английские товары, а все английские суда, стоящие в портах, попали под арест вместе с их командами.

– Послушайте, что этот замечательный человек про меня пишет, – император не отрывал веселого взгляда от листа. – «Русский император совершенно безумен, это ни для кого при дворе не секрет. Его последние сумасшедшие выходки лишний раз подтверждают, что никакие переговоры с ним невозможны. Борьба с ветряными мельницами, которую он ведет четвертый год, по своей вопиющей бессмысленности сравнима только с его неожиданной любовью к корсиканскому дьяволу. Нам остается лишь надеяться, что в этой несчастной стране найдется горстка разумных добропорядочных людей, которая положит конец правлению выжившего из ума деспота». Ну, как вам это?

Алексей не понимал, что его так позабавило. Обычно император болезненно реагировал и на наветы о безумии, и на любые намеки на переворот. Так над чем же смеяться сейчас?

– Кажется, графу Аракчееву сегодня не до шуток, – осклабился Кутайсов. – Что с вами? Так опечалены смертью фельдмаршала?

– Привык, что вы всегда веселитесь за двоих, – огрызнулся Алексей. – Особенно в дни, когда весь город в трауре.

– Ну-ну-ну, – вскинул руки Пален. – Какие-то вы нервные, господа. Это тяжелый день для нашей страны, но еще не повод нам всем облачаться в погребальные саваны. А письмо в самом деле не лишено своего противоречивого шарма.

– Да уж точно, – фыркнул император. – Не припоминаю, чтобы прежде кто-то из дипломатов при моем дворе утверждал, что все переговоры со мной бессмысленны. Не говоря уже о том, что с бесами я, видите ли, борюсь слишком усердно, а с «корсиканским дьяволом» – недостаточно.

– Я уверен, что дьявольская сущность Первого Консула преувеличена. – Ростопчин рассеянно оправил манжету рукава. Он явно не знал, о чем говорит. – А вот что касается бессмысленности переговоров, тут наш английский друг прав.

Император пожал плечами.

– Петр Алексеевич, проследите, чтобы в двадцать четыре часа Уитворт покинул город. Хоть одной занозой меньше. Да и графу Зубову будет куда вселиться. С того вечера, как в его доме умер фельдмаршал, граф Хвостов, кажется, не горит желанием привечать гостей.

Алексей вскинул брови. Он был уверен, что после похорон фельдмаршала Зубов с женой отправятся восвояси. Хотя, зная, что творится в городе, оставить их здесь, может, не меньшее наказание, чем выдворить обратно в имение.

Император звонко хлопнул в ладоши.

– Ну, с этим разобрались. Господа, вы можете идти по своим делам. Мне нужно поговорить с Алексеем Андреевичем.

Собравшиеся повскакивали со своих мест. На ходу рассыпаясь в любезных прощаниях, заторопились к выходу. Последним порог переступил Кутайсов, на прощание наградив Алексея мрачным взглядом. Тот не сразу понял, чем задел камердинера на этот раз, и лишь спустя мгновение сообразил: сейчас он остался едва ли не единственным, с кем император не страшился оставаться с глазу на глаз.

Дверь закрылась, и Алексей приблизился к столу. Только теперь он заметил на нем расстеленную карту мира с воткнутыми кое-где булавками. Присмотрелся внимательнее.

Над Британскими островами, заползая в моря и одним ответвлением доходя аж до Балтийского, торчало скопление синих булавочных головок. Желтые тянулись от Петербурга – наискось через всю Россию и дальше, до самой Индии. Другая дорожка булавок, ведущая туда же и соединявшаяся там с желтыми, была красного цвета и шла из Франции. Она походила на цепочку кровавых брызг.

Алексей нахмурился. Он догадывался, что значат эти дорожки, но никак не мог уложить в голове.

– Вы планируете... – нет, это даже звучало нелепо, – вы планируете совместный поход в Индию?

– У тебя такое лицо, будто я собрался отправить экспедицию на Луну. – Император подковырнул синюю булавку, воткнутую возле шведских берегов, и передвинул ее к центру Балтийского моря. – Может, и лорд Уитворт, по-твоему, прав?

– Нет, ваше величество, – Алексей поежился. – Просто... это ведь другой конец света.

– Ну и что же? Первый Консул отправился в Египет и, кажется, от этого только приобрел. Чем мы хуже?

Алексей медленно покачал головой.

– Я мало понимаю в военной стратегии, но мне не кажется разумным снова отправлять армию за тридевять земель, когда мы в столице сидим как на пороховой бочке.

Император имел полное право велеть ему придержать язык, но лишь раздраженно сковырнул другую булавку и принялся тыкать ей по Средиземному морю.

– А какой у меня выбор? С моря Англию не возьмешь, даже с военным гением Первого Консула. Отбить Мальту, просто послав флот, тоже не выйдет. Единственный способ – перерезать Англии ее золотые жилы, ударив по жемчужине британской короны, а дальше – додушить морской блокадой.

– Разве это не может подождать, пока... – Алексей сглотнул, – пока все не утрясется здесь?

Император вскинул взгляд так резко, что, казалось, вот-вот разлетится искромсанными лохмотьями воздух.

– Нет, – процедил он сквозь зубы. – Нет, не может. Я обещал Мальте защиту и свое обещание сдержу.

«Но неужели это важнее того, что творится в самом сердце империи?»

Алексей прикусил губу.

– Если ты забыл, мы уже много чем обязаны мальтийцам. – Булавка под напором беспокойных пальцев, дрожа, изгибалась в дугу. – Да, я дал им приют, но, учитывая всю их помощь в борьбе с бесами, с тем же успехом мог бы платить им жалованье, как вольным наемникам. Только наши отношения совсем иного рода. Всем им... Ай!

Спополамленная булавка вывернулась и прочертила красную крапинку по подушечке большого пальца. Царапина стремительно набухла алой каплей. Император поморщился, потряс рукой, и капля сорвалась на карту, приземлившись аккурат рядом с красными головками французских булавок. Побурела, впитавшись в воды Средиземного моря.

Алексей испуганно шагнул вперед, но замер под недовольным взглядом. Отброшенная булавка полетела ему под ноги.

– Нет, ждать я не намерен, – сухо объявил император. – Мальта нужна мне сейчас. Сейчас!

В звенящем голосе Алексею почудилось отчаяние, окончательно сбившее его с толку. Да что изменится, если они подождут лишние полгода? Конечно, обидно потерять часть своих законных территорий, особенно после всех торжественных церемоний, связанных с принятием Мальты в лоно империи. День, когда на императора возложили корону Великого Магистра, никто из присутствовавших тогда не забудет, с таким шиком все было обставлено и так лучезарно светился изнутри его величество. Даже те, кто не видел царский огонь, запылавший в венценосном правителе с новой силой, обязаны были это почувствовать...

Алексей замер. А не в этом ли дело?

Он снова посмотрел на императора, пораженный неприятной догадкой.

– Та часть ваших сил, что прибавилась после признания вас Великим Магистром... – начал Алексей. И тут же пожалел, что открыл рот.

Глаза императора превратились в два куска колючего льда.

– Не исчезла ли она, когда я потерял Мальту, и не поэтому ли я так стремлюсь ее вернуть? – его голос скрипел ядовитой ржавчиной. – Хорошего же ты обо мне мнения.

– Я не это имел в виду! – запротестовал Алексей, едва отлепив приклеившийся к нёбу язык. – Ваше величество, я просто пытался понять...

– ...не иссяк ли мой огонь настолько, что можно списывать меня со счетов?!

Алексей беспомощно уставился в его застывшее лицо, не зная, что еще сказать в свою защиту. Неужели не очевидно, что он никогда бы...

Сознание само потянулось вперед, точно пытаясь донести то, что не могут передать слова. В черепе набухла тяжесть. Тьма, еще не вошедшая в зенит на пороге сгущающихся сумерек, влажно заклубилась перед глазами, и Алексей скорее почувствовал, чем увидел.

Безумный белый водоворот, похожий на снежный смерч. Он шел трещинами и ранился о свои же острые края. Свист горящих осколков впился в уши так яростно, что ладони сами потянулись их зажать. Вот только этот звук шел не снаружи. Он взвивался внутри в такт спазматическим выбросам белой магмы. И так же, как извергающийся вулкан, этот сломанный огонь ежился перед неминуемо опускавшимся пологом пепла. И все это давило, давило, давило – на лоб, на глаза, на грудную клетку, мешая дышать, мешая думать.

Пол ушел из-под ног. Алексей покачнулся, схватился за край стола, борясь с подступившей дурнотой. Горло обожгло желчью. И в то же время – он едва заставил себя оторвать взгляд от этого больного пожара. В те краткие моменты, когда режущий уши свист обрывался и оставалось ровное, на долю секунды застывшее в своем прежнем великолепии сияние, оно звучало так правильно, как не могла звучать ни одна самая верно подобранная нота.

– Ну как тебе? – спросил император с кривой усмешкой. – Пропащий случай?

– Как вы... – язык не слушался, – как вы с этим живете?

– Да уж как-то приходится, – император откинул голову на спинку кресла и принялся яростно тереть лицо. – Герман советовал мне отречься от своего огня и сойти со сцены. Но он не понимает, что, если я уйду, заменить меня будет некому. Александр – тряпка, Константин – пьяница и дебошир. За Марией Федоровной люди не пойдут, она так и осталась для всех немецкой принцессой... Нет. Единственный способ – как-то привести все в порядок. Это возможно, должно быть возможно...

Алексей содрогнулся – вспомнил другого человека, жившего сотню лет назад и оказавшегося перед той же неразрешимой проблемой.

– Это еще одна причина, по которой нам нужна Индия, – голос императора упал до шепота. – Бонапарт прав, древние знания следует искать на востоке. Он дошел до Египта, и посмотри на него теперь. Не в обиду будет сказано, но ты рядом с ним – как котенок рядом со львом.

Алексея от такого сравнения едва не перекосило, но спорить он не мог.

– Мне нужны ответы. – Острый кадык императора закатался над накрахмаленным шейным платком – вверх-вниз. – Мне нужны знания. И мне нужен союз с Бонапартом. Потому что он думает так же, как я. Потому что он единственный понимает то, что понимаю я: мир не может оставаться таким, какой он есть. На Изнанке скопилось слишком много тьмы, и она отравляет нас так же верно, как дым отравляет людей, запертых в горящем доме. Если он сможет ее подчинить – отлично. Это человек великой воли. Может быть, у него и получится.

Подчинить Изнанку? Да разве такое возможно?

– Это все равно что пытаться подчинить океан, – сказал Алексей тихо. – Или ураган. Да вы же сами там были. Ни одному человеку такое не под силу, даже Бонапарту.

Император опустил усталое лицо. Выдвинул ящик стола и разгладил поверх карты старый рисунок. Алексей узнал руку Германа – это была его копия с фрески на стене древней гробницы, в которую спустился генерал, еще не ставший Первым Консулом. Человеческая фигура, наполовину черная, наполовину белая.

– Ни одному человеку... – в голосе императора загустела задумчивость. – Но, может быть, если вознестись выше...

От взгляда на расчерченное пополам черно-белое лицо у Алексея сдавило грудь.

– Для этого, если верить египетским художникам, одному нужно съесть сердце другого...

– Ты все воспринимаешь слишком буквально, – отмахнулся император, убирая рисунок обратно в ящик. – Мне следовало взять тебя с собой, когда Первый Консул объяснял, как понимает это он... Если бы все мои генералы умели так ясно излагать свою позицию, мы бы ни одну войну не проиграли.

Император покосился на темнеющее небо за окном и помрачнел.

– А, ну конечно.

Алексей вытянул шею, вглядываясь в подступающую ночь. Над крышами один за другим взмывали бесы – крупные дымчатые твари, жадно подрагивающие от возбуждения. Император покачал головой.

– Я так и знал, что эта ночь спокойной не будет.

Глава 21

Здесь лежит

Снова зарядил дождь, вспыхивая в свете фонарей косыми чертами, барабаня по золотым куполам Никольского собора и шумно обрушиваясь на торчащие вдоль набережной деревья и опустелый рынок. Внизу шипели, вспениваясь, сливающиеся воды Крюкова и Екатерининского каналов.

Бесогонов снова не хватало – подтянули Константиновских измайловцев и артиллеристов с лейб-гвардии артиллерийского батальона. Те сновали средь своих пушек, поправляя прицелы и проверяя, надежно ли укрыты брезентом запасы пороха. Алексей и сам старался сосредоточиться на пушках, но взгляд то и дело возвращался к двум тихо спорящим о чем-то поодаль фигурам. Братья.

«Это просто очередной разлом. И в первую очередь бесы полетят на бесогонов, так что нечего трястись. Может, в подвале своих братьев запрешь, чтобы уж точно в безопасности были?»

Тут же пришла другая мысль:

«Да в этом городе и в подвалах небезопасно».

За ночь раскрылось аж два разлома: один здесь, второй на Охтинской набережной, недалеко от речного порта. Алексей хотел бы удивиться, но не вышло. Глядя на кружащих над мокрыми крышами бесов, он потер переносицу:

– Вы уверены, что мы не можем войти в разлом сейчас и начать бой на Изнанке?

– Я вам все по два раза объяснять должен? – тотчас ощетинился Константин. Потемневшие от воды волосы облепляли его широкое лицо влажными завитками, глаза, того же мрачного густо-синего оттенка, что и небо, раздраженно сверкали. – Они с той стороны вплотную прижались, сами, что ли, не чувствуете?

– Просто это странно. – Алексей был раздражен не меньше, но старался говорить спокойно. – Разломы не созревают так быстро.

Да и твари обычно не вылетают сразу, стоит разлому открыться, но это хотя бы можно было объяснить присутствием великого князя. На царский огонь они и прежде были падки, а теперь и вовсе как с цепи сорвались.

Константин ткнул пальцем на багровеющую трещину, как бы предлагая передавать все жалобы прямо по адресу, и буркнул:

– Шли бы вы лучше к Александру. Только под ногами у меня будете путаться.

Можно подумать, Алексей сам в восторге от того, что им снова приходится ночевать вместе...

– У его высочества там Беннигсен с его отрядом.

И – здесь он был ближе к дворцу.

Алексей почти уже уверился, что ему вообще не следует оставлять императора одного. Если от каждого удара тьмой трещины в сияющем смерче, который он видел, становились глубже, разве не должна охрана императора стать самой важной его задачей?

Рука виновато потянулась к нагрудному карману. Будь здесь Нелидова, наверняка бы над ним посмеялась...

Глаза Константина сузились.

– Начинается.

Алексей был только рад отвлечься от мыслей. Холодная тяжесть шпаги в руке его успокоила. Он оставил Константина выкрикивать команды, а сам – жадно впился взглядом в полыхающие глубины разлома. Секунда. Две...

Первый залп черных градин вылетел из алой трещины, и их тут же встретили ружейные выстрелы. Артиллерия пока выжидала, но поток бесов густел, прорываясь все дальше и дальше. Алексей потянулся к тьме внутри себя и, черной волей подчинив себе пару стаек, швырнул их на обнаженные штыки.

Отовсюду сыпались команды наводчиков-бесогонов, указывавших обычным солдатам, куда целиться. Разлом замерцал ярче. Воздух взрезал приказ Константина:

– Артиллерии приготовиться!

Из багряной глубины показалась треугольная морда, скалящаяся черными дымчатыми клыками.

Грохнули пушки. Воздух заволокло дымом, и Алексей потерял братьев из виду. Тварь разъяренно замоталась в тесных объятиях трещины – и выскользнула наружу всем своим вытянутым черным телом с четырьмя, похожими на плавники, наростами.

– Заряжай!

Артиллеристы завозились вокруг лафетов. Зашипев, тварь бросилась к ним. Алексей, не чуя ног, метнулся ей наперерез. Резким движением вогнал шпагу туда, где у нормального существа был бы глаз.

Лезвие вспыхнуло красным. Тварь отпрянула. Взбешенно свистнув, бросилась на него. Настал черед Алексея отступать. Тягаясь с тварью один на один, он только мешал артиллерии. Пригнувшись к самой земле, чтобы не попасть в распахнутые черные челюсти, Алексей сорвался с места, оттолкнулся рукой от гранитного столбика набережной и пролетел добрых четыре аршина. Едва не растянулся на мокрых каменных плитах, но быстро восстановил равновесие и сразу же врубился в закрутившийся поблизости смерч бесов помельче.

Снова грянули пушки.

В этот раз преимущество было на их стороне. Бесогоны неумолимо прореживали черные волны, но главная тварь еще носилась в воздухе, лавируя меж градом освященных пуль и бесогоньими штыками. Один попался монстру в клыки и тут же высох и почернел, как вынесенный на мороз цветок.

– Назад! – рявкнул Константин своим солдатам. – Артиллерии стрелять по команде!

К нему метнулся бес размером с голову. Константин не глядя саданул по нему вспыхнувшим кулаком. Бес разлетелся.

– Пли!

Два ядра затерялись в туловище твари. С яростным шипением она скрылась в клубах дыма, хватанула чей-то вертлявый силуэт. Желудок Алексея стиснул ледяной кулак. Он попробовал рвануть тварь на себя, но не вышло. Здесь он был гораздо слабее, чем на Изнанке.

Мелькнула белая вспышка – расшвыривая бесов, вперед бросился Константин. Его силуэт растворился в дыму, но Алексей чувствовал его, даже когда не видел: грубый порывистый огонь бушевал в великом князе так яростно, что и на другом конце города не укрылся бы.

Налетевший порыв ветра сорвал дымную пелену – как раз вовремя, чтобы Алексей увидел, как Константин с размаху врезал горящим кулаком по треугольной морде. Отскочил, уходя от сомкнувшихся челюстей, ударил снова.

Алексей бросился ему на выручку, но успел хлестнуть шпагой только раз. Под очередным ударом Константина тварь содрогнулась, заклубилась, теряя форму, – и развеялась по ветру.

Они бросились доканчивать оставшихся бесов. Дождь лупил все сильнее, точно тоже хотел смыть с города остатки скверны. Последние бесы нашли смерть на острие клинка.

Константин зашагал к разлому, но Алексей на него даже не оглянулся, он напряженно всматривался в смешавшиеся ряды артиллеристов. Завеса дождя мешала видеть не хуже дыма, но Алексей кое-как различил знакомую фигуру Андрея и бросился к нему, шлепая сапогами по лужам.

Брат встретил его кривой ухмылкой:

– Чего такой бледный? Смерть увидал?

Алексей не ответил, рыскал глазами вокруг. Кулак, стискивающий внутренности, разжался: он увидел Петю, усевшегося на станину пушки. Заметив Алексея, он весело выкрикнул:

– По-моему, я вывихнул ногу в третий раз!

– Ну не выдумывай! – крикнул Андрей в ответ. Потряс головой. – Не обращай внимания. Ему просто нравится, когда ты с ним носишься.

Алексей снова не ответил – обуздывал затопившее его облегчение. Пальцы предательски подрагивали.

– Да что с тобой? – Андрей толкнул его в плечо. – Неужто в кои-то веки о нас забеспокоился?

Алексей почти улыбнулся, но замер. Дернул крыльями носа. От Андрея пахло... Алексей резко втянул воздух. Он надеялся, ему показалось, но нет. От брата ощутимо несло спиртным.

Алексей уставился на него. Наклонившись к самому уху, неверяще прошипел:

– Ты что, пьян?

– Нет, – солгал Андрей, тотчас отодвигаясь. – С чего ты взял?

– Да ты с ума сошел! – Алексей едва удерживал голос в границах гневного шепота. – Ты хоть понимаешь, как легко в таких вылазках из-за одного неверного движения умереть?

– Да откуда же мне было знать, что нас сегодня дернут? Это должно было быть простое дежурство! – под его свирепым взглядом Андрей на миг оробел, как в детстве. – Да чего ты так смотришь? Я же совсем чуть-чуть. Мы фельдмаршала поминали.

«Да он что, совсем безголовый?!»

Алексей снова наклонился к нему. Едва разжимая губы, процедил:

– Сходи да посмотри разок, как бьют офицеров, которые пьяными являются в караул. И что от них остается, если еще под палками не помирают. Узнай его величество...

Андрей оттолкнул его.

– Да успокойся ты! Можно подумать, я один так делаю. – Он раздраженно мотнул подбородком на Константина, сияющими пальцами сращивающего разлом: – Его высочество вон весь мокрый сюда явился еще до того, как дождь начался. Спорим, это потому что его срочно опохмеляли ведром ледяной воды?

– Его высочеству крепость не грозит, так что он может спиваться сколько душе угодно, – прорычал Алексей. – На то он и великий князь.

Андрей скривился.

– Ну не знаю. Сейчас всякое поговаривают.

Алексей так и впился в него взглядом:

– Кто? Кто о чем поговаривает?

– Да никто. Все. Ну, болтают, как обычно, всякое. Вот вроде того, что ты дьявол во плоти, хотя в это-то я порой еще готов поверить.

Алексей пропустил издевку мимо ушей. Снующие вокруг солдаты его больше не волновали – пусть себе считают потери да стаскивают в кучу мертвецов.

– Какое – всякое?

Андрей скорчил гримасу. Он явно был не рад, что вообще поднял тему.

– Ты же сам должен знать. Вроде бы что в императорской семье разлад и его величество ненавидит своих старших сыновей.

Алексей обескураженно покачал головой. Почему-то он не думал, что такие слухи могли расползтись за пределами дворца. Нет, конечно, все видели, как сурово император отчитывает сыновей, если подчиненные им полки показывали себя не с лучшей стороны, но Алексей был уверен, что нелепая угроза о заточении в крепость осталась в воспаленной фантазии Александра.

– Это бред, – отрезал он. – Не вздумай участвовать в таких разговорах, слышишь? Если кого и отправят в крепость, так это тех, кто распускает подобные слухи.

– Да прекратишь ты когда-нибудь поучать меня или нет? Честное слово... – Андрей не договорил. Все разговоры разом оборвались.

Алексей обернулся. Приближался конный отряд. В сопровождении десятка черно-белых гвардейцев и, разумеется, Кутайсова к ним ехал император.

Все прочие мысли разом вылетели из головы. Почему его величество не во дворце? Алексей обернулся на Константина. Тот стоял подле выложенных в ряд тел – измайловец, артиллерист и три бесогона – и выглядел не менее озадаченным. Подходить к отцу великий князь не торопился, даже когда тот спрыгнул с коня и зашагал сквозь ряды почтительно расступающихся солдат. А вот Алексей тут же подскочил к императору.

– Быстро управились, – заметил тот, остановившись шагах в тридцати от почернелых тел. Вскинув брови, оглядел неподвижного Константина, но не подозвал его, а наоборот, развернулся и принялся оглядывать застывших в нерешительности солдат. Кутайсов рядом зябко передергивал плечами и переминался с ноги на ногу. Среди солдатских мундиров его расшитый золотом камзол выглядел нелепо и неуместно.

Алексей наклонился:

– Ваше величество, почему вы здесь? Это небезопасно, тем более в такую ночь.

Кутайсов вскинул голову, похожий на раздраженную нахохлившуюся птицу.

– Вы думаете, отряда гвардейцев недостаточно, чтобы защитить его величество?

Алексей даже не повернул головы.

– Не думаю, что в такую ночь мне безопасно хоть где-то, – фыркнул император. – И, учитывая все предшествующие события, едва ли меня можно винить за то, что я не хочу сейчас находиться под одной крышей со своей супругой и прочими несчастными, кто перед нашествием бесов оказался бы совершенно беспомощен.

Император снова обвел солдат взглядом. Те, выученные годами суровой муштры, бездумно выстроились в боевой порядок.

Губы император тронула улыбка. Он возвысил голос:

– Хорошая работа! Вы с честью исполнили свой долг.

Скованные тревогой лица просветлели.

Позади раздались тяжелые шаги: Константин все-таки соизволил подойти, сутулясь и угрюмо поджимая губы.

– А, ваше высочество, – император повернул голову. – Съездите-ка посмотреть, как дела у цесаревича.

– Зачем? – буркнул Константин. – Уж с разломами-то он справляться умеет. Да и с ним ведь Беннигсен.

– Я могу съездить, – вызвался Алексей. – Только...

Он не договорил. Горло стиснули раскаленные клещи тревоги. Алексей не знал, что случилось, только что вот-вот грянет нечто ужасное. Глаз зацепил движение позади. Тело само бросилось наперерез непонятный угрозе. Рука метнулась к плечу императора, отталкивая его в сторону.

Кто-то вскрикнул. Грудь прошило две стрелы: одна, ледяная, – насквозь, и вторая, непереносимо жгучая, чиркнула по ребрам. Алексей пошатнулся, все еще не понимая, что происходит. В тупом ступоре

уставился на слетевшую в лужу императорскую шляпу. Заторможенно подумал: «Черт. Как он сейчас разозлится...»

А потом застывшее время снова пустилось вскачь. Топот сапог, мокрые всплески, крики. Между ним и императором вырос Кутайсов. По боку потекло что-то горячее. Кто-то громко воскликнул «о господи!».

Алексей обернулся. Все пять трупов, полминуты назад глядевшие в небо мертвыми глазами, стояли на ногах. За их веками клубилась тьма. У двоих в руках были пистолеты, и Алексей, быстро опустив взгляд, с дрожью осознал, что произошло.

Одна пуля навылет пробила ему грудь. Стрелял артиллерист, поэтому тьма остановила и боль, и кровотечение еще прежде, чем те успели нахлынуть. Но второй стрелявший был бесогоном – это освященная пуля чиркнула по ребрам Алексея жгучей чертой. И вот здесь кровь останавливаться и не думала. Поменяйся стрелки местами, Алексей был бы мертв.

Прогремел еще один выстрел – кто-то из живых всадил пулю одному из восставших бесогонов в горло. Тот даже не пошатнулся.

Тревожные крики переросли в откровенно панические.

– Держать строй! – хлестнул окрик императора.

И, точно только этого и ждали, все пятеро восставших бросились вперед.

Алексей потянулся за шпагой и чуть не вскрикнул. Жжение разлилось по всему боку едкой волной. Черт, как же больно...

Константин опередил его. Рванувшись вперед, великий князь сцепился сразу с двумя измайловцами, повалил их на землю и обдал ослепляющей волной белого пламени.

Алексей успел выкрикнуть:

– Стреляйте только освященными пулями! – и тут же отразил два нацеленных на него штыка. Оба принадлежали бесогонам. Алексей едва поборол панику.

Звучно клацнув, клинки расцепились. Одного восставшего оттеснили от Алексея сразу четверо солдат, но тот, вертя почернелой головой, как механическая кукла, быстрыми ударами штыка тут же расправился с двумя из них. Другой продолжал набрасываться на Алексея, кое-как уворачивающегося от серебристой полоски стали.

Восставший артиллерист снова пробивался к императору, прокладывая дорогу сквозь сомкнувшиеся ряды солдат. Ожившие трупы двигались невероятно быстро, а били с такой силой, что даже у Алексея после пары ударов занемели руки. Он кое-как отвел клинок, нацеленный ему в горло. Краем глаза заметил, что рвущийся к императору мертвец обвис, пронзенный сразу пятью штыками. Зато другой уже покончил со своими противниками и теперь подбирался сбоку.

– Справа! – крикнул Алексей. И с ледяным ужасом почувствовал, как новый звенящий удар вырывает у него шпагу.

Эфес оглушительно звякнул о гранит. Алексей отпрянул, но выжженный дочерна солдат не уступал ему в скорости. Лезвие штыка рванулось вперед – и отскочило назад, едва не чиркнув Алексея по лбу. Белый огонь полыхнул так ярко, что опалил даже Алексея и выжег из вен последние капли тьмы. Восставший обвис, как тряпичная кукла. Константин держал его в стальном захвате, обхватив крепкой рукой поперек горла.

Алексей быстро обернулся. Последний враг лежал навзничь, пришпиленный к земле императорской шпагой.

Константин подхватил шпагу Алексея, молча сунул ему в руку и поспешил к двум противникам, которых победил не сам. Видимо, чтобы ничего не оставлять на волю случая, поочередно наклонился к обоим и, озарив мокрую набережную белыми вспышками, удостоверился, что в третий раз они уже не встанут.

Вокруг оцепеневшего отряда распластались новые трупы. Солдаты нервно переглядывались – не поднимутся ли и эти? Император, растрепанный и без шляпы, судорожно сжимал и разжимал кулаки. Кутайсов рядом с ним, морщась, потирал ладонь. Побледнел он так, будто дочь и его намазала белилами.

Тягуче тянулись минуты, но все оставалось как прежде. Побежали первые неуверенные шепотки.

Алексей осторожно ощупал бок, скривился от боли и смерил покрасневшую перчатку недоуменным взглядом. Он уже и забыл, каково это – кровоточить. Убедившись, что никто не смотрит, Алексей быстро стянул перчатку и убрал в карман. Если уж он потихоньку обзаводится славой неубиваемого дьявола, пусть слух и дальше растет.

Бок все еще горел, но уже не той прожигающей до костей болью, а так, как следовало ныть обыкновенной ссадине. Жить можно. Заставив себя выпрямиться, Алексей зашагал к императору.

Тот никого не замечал. Серые глаза прыгали с тела на тело во взвинченном ожидании. Алексей остановился в паре шагов и осторожно позвал:

– Ваше величество.

Император не ответил, только еще крепче сжал кулаки.

– Поднялись только те, кто был убит бесовской силой, – громко заговорил Алексей. Пусть все услышат и побыстрее успокоятся. Не хватало еще, чтобы императора, когда он в таком состоянии, забросали тем же шквалом вопросов, который обрушился на Александра в бесогонском штабе. – Опасаться нечего.

Император издал странный горловой звук: то ли смешок, то ли рык.

– Нечего опасаться? Ты, может, не заметил, что тут произошло? Меня только что пытались убить восставшие мертвецы, а ты говоришь, нечего опасаться?

Солдаты вокруг зашумели тревожнее. Алексей мысленно чертыхнулся. Наклонился, пытаясь одновременно и заглянуть императору в глаза, и заслонить от него ужасное зрелище. Тихо, почти шепотом произнес:

– Я заметил, ваше величество. Мне грудь насквозь пробило.

Император уставился на зияющую в его мундире дыру. Несколько раз моргнул. Улыбнулся – странно, неуверенно.

– Что-то ты зачастил мне жизнь спасать.

Алексей и сам был бы рад, если бы император пореже подвергался смертельной опасности.

Константин ходил меж своих солдат, что-то им выговаривая. Некоторых толкал в плечо, некоторых поругивал, но понемногу стирал с их лиц загнанное выражение. Тут только Алексей снова вспомнил о братьях. Вздрогнул, завертел головой. Нашел их среди других артиллеристов: Петя тяжело опирался на руку Андрея и таращился так испуганно, что казался мальчишкой, одетым в мундир поручика по ошибке. Андрей встретился с Алексеем взглядом. На его угрюмом лице было ясно написано все, что он думает о героических порывах своего старшего брата.

Алексей пожал плечами. Не мог же он не встать на пути у пуль, когда те летели в его императора.

Константин вернулся, настороженно глядя на отца.

– Думаете, все-таки стоит съездить к Александру?

– Нет. – И Алексей, и Константин взглянули на императора с удивлением. Тот снова был хмур. – Тьма не за ним охотится. Я хочу, чтобы солдаты сопроводили нас в Мраморный дворец, где мы останемся до утра. И да, о чем они там всё шепчутся?

Константин обернулся к своим солдатам и погрозил им кулаком.

– Судачат, что фельдмаршал должен непременно восстать из гроба.

– Это в лавре-то? – встрял Кутайсов. – Сколько, интересно, они собрались носиться с этим несчастным слухом?

Константин неприязненно на него покосился.

– Видимо, пока кто-нибудь не убедится в неприкосновенности его гробницы. – Он быстро взглянул на отца: – Фельдмаршал ведь не может на самом деле восстать, правда?

– Ради всего святого, – император стиснул пальцами переносицу. – Даже после смерти этот человек не дает мне покоя. Алексей Андреевич, съездите вы.

Алексей ошеломленно уставился на него. Неужели после всего, что произошло, император не считает, что лучше вовсе не отпускать его от себя?

– Поезжайте, – повторил император. – А то они никогда не успокоятся.

Самому бы еще успокоиться... Конечно, если тьма овладевает лишь теми, кто уже ей поражен, угроза не так уж велика. И если с императором будет столько бесогонов, да еще Константин, сегодня продемонстрировавший себя куда лучшим бойцом, чем раненый Алексей, все должно обойтись. А Александро-Невская лавра почти что у самой Охтинской набережной... Скорее всего, император прав, и именно его тьма мечтала изничтожить, но Алексей знал что не успокоится, пока не убедится, что с Александром все в порядке.

Он поклонился, хотя позвонки сопротивлялись хуже проржавелых петель.

– Да, ваше величество.

Чтобы проехать до лавры по Охтинской набережной, пришлось заломить крюк. Пузырящаяся под дождевыми каплями Нева беспокойно шипела, облизывая гранитные оковы. Алексей старался не глядеть в темные воды. Он не знал, чего боится больше: очередной больной фантазии о поднимающихся со дна скелетах или тяжелого манящего зова, который в последнее время чувствовал, глядя на плещущиеся внизу волны. Впервые Алексей жаждал наступления зимы. Вот бы вместе с реками сверкающий лед заодно сковал все его мысли и тревоги.

Отряд Александра он услышал прежде, чем увидел. Никто не кричал и не стонал от боли – уже хорошо. Но Алексей все равно подстегнул лошадь, заворачивая на набережную с проспекта на Малую Охту.

Первым делом его взгляд метнулся к лежащим на земле телам. Их было четверо: почернелых, беззвучных, неподвижных. Алексей не думал, что когда-нибудь будет радоваться телам, не подающим признаков жизни...

Обычно у Александра потерь было больше, чем у Константина, но идея Палена вовлечь многоопытного Беннигсена в бесогонские стычки принесла свои плоды. Похожий на невозмутимую рептилию, генерал как раз стоял рядом с цесаревичем, кивающим в такт его словам. Но когда к ним приблизился Алексей, аккуратные черты Александра исказила тревога. Голубые глаза скользнули по продырявленному мундиру.

– В тебя что, стреляли?

– Не в меня. – Скрывать смысла не было: к утру уже все будут знать. – В его величество. Но с ним все в порядке.

Беннигсен с холодным любопытством разглядывал место, куда вошла пуля.

– А с вами? Обычно после таких ранений...

– Кто стрелял? – перебил Александр. – Опять больные?

– Хуже. – Алексей покосился на неподвижные тела. – Похоже, теперь то же самое происходит с теми, кого погубили бесы. Так что на всякий случай я бы «прокипятил» их царским огнем.

Смертельно побледнев, Александр зашагал к мертвым солдатам. Беннигсен задумчиво поправил ворот черно-белого мундира.

– Петербург, как всегда, полон невероятного.

Алексей покосился на него.

– В провинции, уж верно, поспокойнее?

Сухой смех Беннигсена был так же далек от веселья, как шорох облетающих листьев.

– Не стращайте меня, граф. В провинции тоска и горечь непрожитого будущего. Все равно что хоронить себя заживо.

Ну и неудачный же выбор слов... Поджав губы, Алексей смотрел, как Александр, опустившись на колени, поочередно кладет руку на лоб каждого мертвеца и обдает их вспышкой белого огня.

– Если так и дальше пойдет, похороненных заживо у нас будет много.

– Да, – согласился Беннигсен, покачивая головой. – Пожалуй, что слишком много.

Могила фельдмаршала стояла непотревоженной. Эпитафия из трех слов неподвижно темнела на надгробной плите.

Пора было возвращаться, но что-то удерживало. Алексей бродил, будто призрак, не в силах покинуть мир каменных надгробий, церковных сводов и сочащегося в окна серого рассвета. Пока Алексей ехал, у него снова разболелся бок, и хотелось только одного: забиться в угол зализывать раны. Но здесь утихли и боль, и тревога, и даже гнетущая безысходность. Меланхолия призрачной вуалью накрыла страшные мысли, оставив Алексея дышать запахом свечей и ладана да читать тусклые от времени надписи.

Знакомое имя привлекло его внимание, пустив по загривку ледяные мурашки. Нет. Конечно нет. Но на секунду ему показалось...

На сером камне было начертано:

«Благоверная Государыня Цесаревна

Великая Княгиня

Наталья Алексеевна

Супруга Государя Наследника Цесаревича

Павла Петровича

Родилась 1755 года Июня 14 дня

Скончалась 1776 года Апреля 15 дня»

Весна семьдесят шестого... Ему тогда не исполнилось и семи. Ничего не знающий о жизни мальчишка в своем глухом имении, даже не догадывающийся, что где-то далеко скорбит над погибшей супругой цесаревич, которому однажды он будет служить. Нити их судьбы еще не пересеклись, но одной и той же весной они пережили чудовищную утрату: цесаревич – жены, нерожденной дочери и лучшего друга, а Алексей – мира, в котором не существовало бесов и в котором он был самым обычным ребенком.

«Мы связаны, – подумал Алексей, вспоминая усталого печального человека, рассказывающего свою историю в бронзовом свете приемной. – Мы всегда были связаны, даже если не знали об этом».

И понял, что не сможет отправить письмо.

Глава 22

Похищение кесарского

пламени

Осенний день вливался в комнату бледными мазками, придавая глядевшему на улицу мальчишке нездоровый, почти призрачный вид. У царевича Алексея были отцовские темные кудри и мрачные глаза, казавшиеся огромными на худом треугольном лице. Хотя по его венам тек тот же царский огонь, углядеть в нем жар Петра не выходило. Мальчик был хмур, бледен и молчалив.

Самого Петра в столице не было, снова куда-то умчался. А он – приглядывай за царевичем, не дай бог что случится с единственным наследником. Тревожиться было от чего: город гудел как улей, даже воздух дрожал, будто перетянутая струна или готовая лопнуть под сапогом ледяная корка на озере. По улицам носились наспех сколоченные по западному образцу отряды демоноборцев – или, как их звали тут, бесогонов. Священнослужителей тоже заставляли работать как пчел: они день и ночь освящали оружие да водили крестные ходы по самым безнадежным частям города. Энтузиазмом при этом не горели: когда стало ясно, что оружия не хватает, Петр велел переплавить пропитанные святым духом церковные колокола.

Каждую ночь открывались разломы. Клинки не успевали рубить пробирающиеся с другой стороны мира черные полчища. Сам он никак не мог взять в толк: если все так плохо в этих диких землях, если прежде так было везде, почему человечество еще живо?

Ответ напрашивался сам – демонов порождали люди, и люди же их кормили. От обычных тварей, ослабленных проходом сквозь грань миров, никто не умирал, они только доканчивали начатое болезнью или безумием. Но разломные чудища... Свирепые монстры с той стороны несли смерть и разрушения. Неужели они существовали всегда? Как же побеждали их в те времена, когда у людей еще не было королей?..

На дворе зашумели:

– Царь едет! Царь едет! Скоро будет в городе!

Царевич встрепенулся, как вспугнутая птичка. Обернулся, дергая острым подбородком.

– Он придет? Ко мне?

Царевича он понимал без труда – уже сносно говорил и читал по-русски, даже почти привык к своему новому, переиначенному на чужой лад имени. С детьми было совсем легко. Те, в отличие от взрослых, не присыпали свою речь излишними красивостями.

– Не знаю, ваше высочество. Передо мной ваш батюшка не отчитывается.

С сыном царь виделся редко и мельком. Мать мальчика давно уже томилась в каком-то монастыре, так что воспитанием наследника занималась любимая сестрица Петра, царевна Наталья. Что послужило причиной разлада между царем и царицей Евдокией, он не знал, да и не интересовался. Чужие семейные драмы – не его дело.

Он легко поднялся со стула.

– Если ваше высочество позволит, я пойду встречу вашего батюшку.

Никакое высочайшее позволение ему, конечно, не требовалось. Мальчика вообще мало кто слушался, все только вежливо кивали, тянули улыбки и отодвигали туда, где под ногами не будет путаться. Но царевич посмотрел на него со всей серьезностью и повелительно махнул тонкой ручонкой:

– Я позволяю.

Трудно было не улыбнуться, глядя на его важную мину. Все-таки он славный мальчуган. И, может быть, однажды засияет так же ярко, как отец.

Снаружи сразу же набросился хлесткий ветер, норовя оттаскать за вороную шевелюру и хлопающие полы кафтана. Улицы полнились стуком копыт, скрипом деревьев и крыш, криками, руганью, бряцаньем стали. Он неторопливо шел меж домов, привычно вслушиваясь в шепотливые толки о приходе антихриста и жалобы о наводнивших Москву иноземцах.

Сердце замирало в радостном предвкушении.

Из тени покосившегося дома с глухо затворенными ставнями вынырнул старик с жидкой седой бороденкой и в худом тулупе. Поймал жилистой рукой полу его кафтана.

– Милсдарь, не оставь без помощи! С голоду помираю.

Он с интересом вгляделся в сморщенное обветренное лицо, такое древнее, что, казалось, в складках кожи скопилась вековая пыль. А он-то думал, люди здесь так долго не живут...

– Вам сколько лет, дедушка? – спросил он, шаря по карманам.

Старик захлопал опухшими глазами.

– Сложно спрашиваешь, добрый человек. Но помню еще, как Михаила Федоровича на царство венчали.

Пальцы нащупали холодную монету, но вынимать ее не спешили.

– И Смуту помнишь?

– Ну как, помню... – старик впился жадным взглядом в его прячущиеся за сукном пальцы. – Мальчонкой был.

– А много тогда людей умирало?

– Да уж как много! Все друг друга рубили, города горели, а уж на дорогах...

– Нет, нет, не то. Много умирало как сейчас? Когда их что-то будто обугливает?

– От бесов, что ль? О которых царь-то теперь все говорит?

– А ты их не видишь?

– Куда мне. За ними гоняться – дело бояр с царями, да, может, байстрюков, прижитых ими где-нить на деревне. Эт все знают, – древнее лицо сморщинилось еще больше. – Хотя что-то я, может, видел. Мальчонкой-то. Будто тени какие-то в воздухе носились, пировали, если резня большая случалась, что стервятники. Но чтоб мерли именно от них... Ну, кто-то, может, и мер. А все больше сами друг друга губили.

Как странно. Он никогда не слышал, чтобы те, кто родился с даром видеть демонов, вдруг его лишались.

И еще страннее, что в самое смутное, самое жес- токое и беззаконное время, выпавшее на пробел между двумя царствами, демоны доставляли здешним людям меньше хлопот, чем сейчас.

Но краем сознания он чувствовал приближающийся золотой огонь и уже не мог думать ни о чем другом. Бросив благодарно заквохтавшему старику рубль, он бросился навстречу тягучему зову.

Взметнулась зеленая волна кафтана: Петр соскочил с коня и сразу поворотился к нему.

– Андрей Иванович! Ты-то мне и нужен.

Из уст Петра новое имя вовсе не звучало чуждо, превращалось из балахона не по размеру в идеально скроенный по фигуре костюм.

Он улыбнулся.

– Всегда рад служить.

Петр подхватил его под локоть, уверенно потащил вперед, расталкивая обступивших его подданных и отмахиваясь от приветствий. Щеки горели лихорадочным румянцем, глаза темно блестели.

– Как обстановка в городе?

– Сами, наверное, чувствуете. Со дня на день – лопнет.

Петр хмыкнул.

– Я надеялся, времени будет больше.

Он пожал плечами, взбегая по широким ступеням. Надвинулись мрачные стены, задавив память об угасавшем снаружи лете.

– Ваш Новый год на носу. Выходит, мы на самом пороге нового века.

Петр оскалился, возмущенно стуча ботфортами по деревянному полу:

– Ничего он не на носу. Мы теперь живем по тому же времени, что и вся Европа. Новый год – с января и ни месяцем раньше.

Он снова пожал плечами.

– Указ-то вы написали, но не дурно бы убедить в этом тех, кто всю жизнь отсчитывал годы с сентября.

– Да ну тебя!

Петр влетел в пустую светелку, где и мебели-то почти не было, и сразу бухнулся на пол, вытянув длиннющие ноги. Полез широкой ручищей за пазуху и победоносно вытянул свернутые в трубку бумаги. Края листов надрывно топорщились – похоже, это были страницы, надерганные из книг.

– Ты латынь читаешь?

– Читаю.

– Отлично, будешь мне переводить. Гляди сюда, – Петр развернул на полу первую страницу, придерживая края, чтобы снова не скаталась в трубку.

Читать было почти нечего, весь лист занимал рисунок: на плече коронованной белой фигуры сидел чертенок, обвив ее горло длинным заостренным хвостом. Одной рукой нарисованный король сжимал державу, другой – горло второй коронованной фигуры, горящее белой краской, будто туда стекся весь свет в теле несчастного. Под рисунком чернела короткая надпись.

– «Похищение кесарского пламени», – перевел он, присев на корточки. – Где вы это взяли?

– Где взял, там больше нет. – Петр отбросил рисунок и всунул ему в руку оставшиеся страницы. – Читай скорее, у нас каждая минута на счету.

Он принялся разбирать древние закорючки, беззвучно шевеля губами и чувствуя, как с каждой строчкой сохнет во рту.

– Вслух давай, чего время теряешь? – Петр нетерпеливо засучил ногами. – Что написано?

– Процесс, – ответил он тихо, – как забрать царский огонь другого человека.

Счастливый оскал взрезал румяные щеки Петра.

– Я знал! Я знал, что это возможно! Ну, ну? Как это сделать?

Он снова уставился на латинские письмена, но те скакали и плыли перед глазами, не желая даваться. Или... или он сам не хотел их брать.

– Тут много написано, и все очень путано, – выговорил он. – Я не так хорошо понимаю, чтобы с ходу перевести.

Это была ложь, латынью он владел так хорошо, как только можно овладеть мертвым языком. Но стиснувший горло стальной обруч не позволил выдавить ничего иного.

– Тоже мне, муж ученый! – Петр раздосадованно подскочил. – В столе возьмешь перо и чернильницу, и чтобы через час была готовая инструкция. Не позже, понял? У нас конец света на носу! Пойду проверю, не пропили ли эти обалдуи мои оборонительные приготовления.

Звучно хлопнула дверь.

Он подхватил бумаги и сел за стол. Вытащил гусиное перо и едва не сломал – так дрожали пальцы.

«Да твое ли это дело? Хотел служить, так служи. Если и правда апокалипсис грядет, разве не все средства хороши?»

Петр вернулся аккурат через час – ворвался, как смерч, и подлетел к столу.

– Ну? Готово?

Он кивнул на чернильный частокол пунктов – ужимал, как мог, чтобы все вместилось на одну страницу. Протянул бумагу Петру. Тот жадно потянулся к крупицам драгоценного знания. Прочел, запинаясь от волнения:

– «Один. Оба должны быть венчаны короной да светом небесным». Так, это понятно. «Два. Кровные узы должны связывать двух». А как по-другому? Все королевские семьи уже сотню раз как породнились.

– Да, – согласился он бесстрастно. – Да и в конце концов, все люди пошли от Адама и Евы.

Одного не уточнил: в записях ясно говорилось, что чем ближе родство, тем проще и полнее происходит передача.

«И пуще всего – от самых ближних: отроков собственных».

– «Три. С огнем отходит и жизнь, ибо, вкусив силу сего пламени и оторванная от него насильно, плоть гибнет». Ага. «Четыре»...

Даже не задержался на третьем пункте... Он не сдержал холодной улыбки.

– Грешное это дело, если спросите меня.

Петр грозно глянул на него из-под нахмуренных бровей:

– Не спрашивал. Проповеди мне еще почитай... Я лучше буду грешником, но всесильным, чем помру святошей вместе со всем своим народом.

«Лучше быть Владыкой Ада...»

Одно слово – люди.

– «Дабы начать процесс, нужно идти под руку с демоном своим...» А это еще что?

– Точно не скажу. Но думаю, имеется в виду, что нужен кто-то... – он прищурился, чувствуя на затылке холодное покалывание, – кто-то вроде меня. Прочтите дальше.

– «...с демоном своим, ибо непредсказуемо течение благословенного огня. Если не истощить сперва тело иль душу вбираемого, чаши весов в любую сторону могут качнуться». А, – Петр пожевал губу. – Это правда. Царский огонь ведет себя... да, непредсказуемо, если мешать его с другим. Нам это с детства строго-настрого запрещали. Так выходит, непременно нужен демон на твоей стороне?

– Я не уверен, можно ли начать процесс совсем без него, но так точно надежнее.

– Ну и отлично. Демон у меня есть.

И точно в ответ на его слова за окном к позолоченному небу взметнулась черная волна.

Возбуждение и триумф Петра как водой смыло. Он обернулся, окаменел: лицо – железная маска, глаза – два полыхающих угля. Сквозь сжатые зубы прорвались ругательства. Петр сгреб со стола все бумаги, сунул за пазуху и, схватив его за плечо, сорвал со стула.

– Едем! Сейчас же!

Демоны в воздухе мельтешили так, что в глазах рябило. Рубить их времени не было, он едва успевал отталкивать самых больших, пикировавших на пригнувшегося к шее лошади Петра. Тот раздувал ноздри, но ничего не говорил и по сторонам не глядел – только вперед, все яростнее понукая несчастную лошадь.

Он не сразу понял, куда они мчатся. Радовался только, что прочь от Кремля, где днем оставил задумчивого мальчика с большими темными глазами. И только когда впереди показались луковичные купола, осознал, куда так рвался Петр.

Они проскочили стену, ограждавшую монастырь от остального мира. Здесь, над святой землей, демоны не летали, но Петр и не думал успокаиваться. Он выскочил из седла, не дождавшись даже, пока остановится лошадь. Сквозь пыльный буран бросился к дверям, расталкивая кудахтающих священнослужительниц.

Он тоже соскочил с лошади. Одарил перепуганных монашек сладчайшей улыбкой.

– Мир вам, сестры во Христе. Страннолюбие не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам.

И бросился за Петром.

Барабанящий стук подошв. Залы, переходы, лестницы – по три ступеньки зараз. Петр знал, куда бежит, а он знал, что должен следовать за Петром. Наконец – грохнувшие створки распахнутых настежь дверей. Горница, больно уж роскошная для монашеской кельи. И у окна дородная женщина с распущенными темными волосами и такими же темными глазами. Петровскими.

Царевна Софья.

На широком, желтоватом, будто вылепленном из воска лице расползлась угрюмая улыбка.

– Давненько ты меня визитами не жаловал, братец.

Петр широким шагом пересек комнату. Замер напротив сестры: плечи тяжело вздымаются и опускаются, рот поджат в черту. Петр был выше Софьи на голову, и, хотя в ее широких плечах тоже сохранилась еще царственная мощь, он без труда мог бы свернуть ей шею. Но отзвуки прошлого, неизвестного для замершего на пороге наблюдателя, всколыхнулись, будто поднятая лошадиными копытами пыль, прошили напряжением всю его фигуру. Что же там пряталось, в этом прошлом? Может, воспоминания о том, как русский царь был беспомощным несуразным мальчишкой, а его сестра – всесильной правительницей?

Петр вскинул руку, подзывая его, точно пытался найти выскользнувшую из-под ног опору. Выдвинул сморщенный судорогой подбородок.

– Я пришел забрать то, что мое по праву.

Хриплый, похожий на воронье карканье смех разодрал воздух.

– По праву? Это по какому же?

Губы Петра натянулись еще туже, глаза сузились.

– Ты знаешь по какому. Эта сила с самого начала должна была принадлежать мне. Ты ее украла! Ты и твои проклятые сообщники!

Софья только пуще развеселилась.

– А тебе все сразу подавай? Такой великан вымахал, а все дитя избалованное.

Он испугался, что у Петра снова начнется приступ, как в тот вечер, – такая судорога свела пылающее гневом лицо. Но безумный огонь не вспыхнул, только губы разъехались в волчьем оскале. Петр схватил его за руку. Грянул приказ:

– Делай что должен.

Софья скрестила руки на груди, обратив холодное любопытство на него, точно только сейчас заметив. Она не понимала, зачем он здесь. Он сам предпочел бы не понимать, но желчь уже подкатывала к горлу.

– Это святая земля, – произнес он, протискиваясь в последнюю лазейку. – Я здесь бессилен.

– Значит, выйдем наружу. – Петр угрожающе надвинулся на Софью. – Сама пойдешь, или волоком тебя тащить?

Та не шелохнулась, встречая яростный жар Петра ледяным презрением.

– Думаешь, я тебя боюсь? Ты мальчишка, Петр. Глупый ребенок, вечно норовящий откусить больше, чем может прожевать. – Она оскалилась: те же горящие глаза, те же волчьи зубы. – Ну пойдем. Посмотрим, кто кого загрызет.

Петр шагал впереди – размашисто, не оборачиваясь, хлопая на ветру полами зеленого кафтана. Софья степенно следовала за ним. Длинные одеяния скрывали движения ее ног, и она походила на плывущую по земле статую, монументальную и невозмутимую. Втроем они вышли за ворота монастыря и остановились под оградой. Спикировавшие к ним демоны отступили перед его черным тревожным раздражением.

Вот и все. Рубикон.

Софья снова скрестила руки. Смерила брата насмешливым взглядом. Подзадорила, вскинув тяжелый подбородок:

– Делай, что задумал, если не струсишь.

Она вела себя так уверенно, будто припрятала в рукаве козырь. Но может, за годы заключения весь страх в ней попросту высох и затвердел, как застывшая в янтарь смола.

Петр снова стиснул его руку – крепко, до хруста. Он поморщился: неужели все нужно трактовать так буквально? Противно занывшее сердце требовало вырваться и если не остановить творящееся под стенами божьего дома святотатство, то хотя бы не принимать в нем участия. Но ладонь будто железными тисками зажало.

В детстве он боялся, что за ним явится дьявол и утащит за руку в преисподнюю. Однако вместо дьявола явился божий помазанник, намеревавшийся обратить геенну огненную в райские кущи. И все, что для этого было нужно, – один грех, одна маленькая жертва.

Но неужели можно построить рай на костях?

– Ваше величество... – начал он.

Но не успел – ладонь Петра заполыхала белым огнем.

Уши обжег приказ:

– Тяни к себе бесов!

И он не мог даже помыслить о том, чтобы ослушаться. Тьма вливалась в него и тут же испарялась под натиском света. Все больше и больше перекрестных черно-белых стежков скраивало две противоположные силы воедино.

Кожа Софьи тоже замерцала царским огнем – постепенно, величественно, будто со дна океана поднимался огромный белый кит. С оторопью он понял, что Софья горит ярче.

Ну конечно. Может, власти царевна давно лишилась, но пока Петр носился по миру, рубил демонов направо и налево, как в омут с головой бросался навстречу опасностям, она сидела в святой обители, накапливая силу, теперь брызнувшую наружу перебродившим соком.

Два белых костра перемигивались яростными вспышками, поочередно клонясь друг к другу, как деревья под сильным ветром. Лицо Петра искажала страшная боль, черты Софьи оплывали размякшим воском. Глаза обоих налились белым светом, заволокшим радужку и зрачки. Петр норовил ускользнуть из пальцев, как туман или рвущийся из рук парус. Теперь он чувствовал, что только образовавшаяся между ними связь удерживает баланс в этом неравном бою двух воль.

– Тяни! – грянул в ушах рев Петра. – Тяни же!

И он потянул – отчаянно, ожесточенно. Как нищий, у которого вырывают из рук последнюю корку хлеба. Как больной, у которого грозятся отнять единственное лекарство. Как человек, боящийся навсегда лишиться солнца. Демоны трещали в его костях, набухали в венах уродливыми черными тромбами, зазубренным смычком выводили истошную мелодию на перетянутых жилах. И горели, горели, горели...

Софья закричала. Белый поток хлынул из ее тела, бурным паводком устремляясь в Петра. Петр тоже кричал, или рычал, или стонал, как от страшной боли или страшного наслаждения. Их одежды хлопали, будто они стояли посреди урагана, трепетали на ветру темные кудри. Жар. Холод. Жар. Это было невыносимо и сладостно, чудовищно и восхитительно. Пляска жизни и смерти, битва богов, столкновение двух небесных светил.

Белый поток сузился сперва до ручья, потом до тонкой струйки, исходящей молочным паром. Огонь исчез из глаз Софьи, но они так и остались белыми. Мощное тело бухнулось оземь.

Но Петр еще горел: весь, от высокого лба до жилистой шеи, от распахнутых навстречу миру плеч до подошв ботфортов. В нем не осталось цвета, только ослепительный, белоснежный свет.

С ужасом он почувствовал, как небесный огонь змеится по руке – выше, выше, норовя привязать еще крепче и окончательно перекроить под себя. Он растворялся в этом хищном сиянии, по крупицам терял разум и, будто глупый зверь в охваченном пожаром лесу, застыл, вместо того чтобы метаться в поисках спасения.

Он хотел этого. Хотел подчиниться и срастись, чтобы никому уже не было под силу разделить их, как никому не под силу разделить день и ночь, человека и его тень. Он вдруг увидел мальчишку в богатых царских одеждах, застывшего на крыльце перед бушующей толпой. И другого – совсем маленького, бегущего прочь от обугленного тела любимой матери. Они встретились на пересечении дня и ночи, эти два мальчика, и в полыхающем зареве заката их боль и ужас смешались в клятвенном зароке.

«Не плачь. И это тоже – сгорит».

Но, глядя сквозь пелену времени на этих двух странных детей, темного и светлого, он подумал о другом мальчике, с нервным изгибом губ и беспокойными худыми пальцами. И, будто пьяница, выныривающий из проруби, – вырвался из ледяных оков неизбежности, разом ощутив себя страшно маленьким, страшно одиноким, страшно потерянным. Замо́к ладоней расцепился. Петр отпрянул от него – не солнце, не пришедший забрать его на небо ангел. Просто человек.

Черное марево над Москвой стало гуще. На разговоры времени не было.

Пылая новой силой, ослепительной, молниеносной кометой Петр полетел на защиту своего города.

Алексей медленно сел на кровати. Голова была тяжелая и больная. Бок саднило. В окна скребся серый рассвет.

Он сел за стол и, не зажигая свечей, в блеклом свете взялся за перо. Как и прежде, он записывал все свои видения, чтобы не потерять деталей. Но сегодня пальцы едва гнулись, и буквы из-под пера выходили уродливые и кривые. Кое-как домучавшись, Алексей уставился на плод своих страданий. Взгляд выцепил три главных слова:

«Похищение кесарского пламени».

Это? Это тот выход, что предлагала ему память Темных?

На лбу выступил пот, хотя в комнатах жарко не было. На губах затрепетала лихорадочная улыбка.

Допустим, это единственный способ остановить неумолимое угасание царского огня. Может он явиться к императору и предложить такое?

«Его величество никогда бы не согласился».

Тогда почему бы не показать ему записи? Избавить себя от терзаний по поводу того, что утаивает что-то от своего государя. И ведь не просто «что-то». Может быть, единственный способ его спасти.

После вчерашнего Алексей уже не строил иллюзий, что все в порядке. Недуг медленно убивал императора. И каждая ночь влекла за собой новые риски.

Итак, допустим, это единственный способ. И, допустим, император решится на этот шаг...

Взгляд остановился на чернильном приговоре.

«И пуще всего – от самых ближних: отроков собственных».

Сердце подкатило к горлу.

Нет. Нет, так нельзя. Разве мог он поставить его величество перед таким чудовищным выбором? Это жестоко, это неправильно, это...

«...может кончиться очень плохо», – подсказал едкий голосок в голове.

Да нет же, не в этом дело! Такой благородный, такой рыцарственный человек, как его величество, никогда бы не опустился даже до мысли...

Как Андрей сказал? «В императорской семье разлад, и его величество ненавидит своих старших сыновей»?

Бред. Это все – бред.

«Тогда почему ты так боишься?»

В памяти блеснул волчий оскал Петра Великого. Тенью промелькнуло безжизненное тело царевны Софьи. Алексей закусил губу.

Не давая себе времени подумать, он подхватил бутылек с чернилами и наклонил над последними страницами записной книжки. Густое пятно расползлось по бумаге, укутывая слова пологом непроглядной тьмы. Второе такое же – набухало в мыслях. Алексей чувствовал себя мерзким отступником.

«Не бросайте его, хорошо? Мы-то с вами знаем, какой он добрый».

«Конечно, я его не оставлю. Он мой император».

Алексей рывком встал. Подошел к кровати и вытащил из-под подушки письмо Марии Федоровны. Пробившая грудь пуля оставила у края сложенной бумаги черную дырку. Хорошо хоть кровью не заляпал...

Алексей вытащил из стола чистый конверт, запечатал письмо и надписал: «Эстляндия, замок Лоде, Е. И. Нелидовой». Потом набросал короткую записку, приложил к конверту и вложил их в конверт побольше, на котором указал уже другой адрес: село Курганы, где теперь жила с бабушкой мать. Алексей не хотел даже представлять, что она подумает, получив странную просьбу переслать письмо неизвестной даме.

Впрочем, может, и порадуется.

Глава 23

Тень у твоих ног

Правильный или нет, но выбор был сделан, и дышать стало легче – ничего нет хуже мучительной нерешительности. После рапорта и развода войск Алексей поехал инспектировать кадетский корпус. Там придраться было не к чему: Беннигсен держал дела в идеальном порядке.

Обратно Алексей поехал кружным путем – отчет ему велели представить после обеда, а пока он мог оценить обстановку в городе. Стычка с обезумевшими горожанами у дома больной; беспокойная толпа, окружившая особняк, в котором умирал фельдмаршал, и неподчинение офицеров-бесогонов давали причину опасаться новых волнений и после того, что случилось вчера. Но улицы были тихими и безлюдными, только изредка проносилась резвящаяся детвора да спешили за покупками хозяйки.

Лишь на Английской набережной Алексей заметил небольшое столпотворение. Приглядевшись, разобрал, что группа солдат в мундирах стоит у дома Жеребцовой, неподалеку от запряженной лошадьми кареты. Возле нее же о чем-то говорили двое: Алексей узнал статную осанку лорда Уитворта и – сердце холодно замерло – изящную фигуру Александра. Нахмурившись, он направил лошадь к ним.

Спешился. Занавеска в окне верхнего этажа всколыхнулась, но Алексей никого не увидел. Солдаты Семеновского полка почтительно посторонились, пропуская его к карете. Голоса развеивались на сильном ветру, поэтому только теперь Алексей смог разобрать, что говорит Уитворт:

– ...ваше высочество должны понимать, что это за человек. Если его еще можно назвать человеком.

«Да уж не обо мне ли говорят?»

Но нет, иначе его появление вызвало бы хоть какую-то реакцию, а так лишь Александр бросил на него беглый взгляд. Бывший английский посол как ни в чем не бывало продолжал:

– Ваш долг как честного человека не дать совершиться чудовищной ошибке.

– Я ценю ваше участие, однако не понимаю, зачем вы мне это говорите, – Александр отвечал любезно, но без всякого выражения, – я не император и еще долго им не стану. Пожалуйста, не возлагайте на меня ответственность за то, на что я не имею никакого влияния. – Видя, что Уитворт собирается возразить, он коротко поклонился: – Я желаю вам доброго пути, милорд.

Уитворт поджал губы и молча запрыгнул в карету. Золоченая дверца захлопнулась. Александр устало потер веки и обернулся к Алексею.

– Его величество просил проследить, чтобы тут все прошло без приключений. – Под его глазами лежали синеватые тени. – У тебя найдется немного времени?

– О чем это он говорил? – спросил Алексей, стоило им отъехать подальше от чужих ушей.

– Кто, Уитворт? – Александр, казалось, и думать забыл об изгнанном англичанине. – О Первом Консуле, о ком же еще? Можно подумать, я сам не знаю, что... – Он раздосадованно тряхнул головой.

Их лошади вровень цокали вдоль шелестящей Невы, почти нос к носу. Алексей скосил взгляд.

– Не знаете, что?

– Ничего. – Александр вздохнул. – Пожалуйста, давай не будем об этом.

Он выглядел таким несчастным, что Алексей тут же устыдился, что вообще полез с расспросами. Поспешил перевести тему:

– Куда мы едем?

– В Петропавловскую крепость.

Алексей повернулся так резко, что чуть не сбил с курса лошадь.

– Зачем?

Александр наконец-то улыбнулся.

– Хочу посмотреть на вашего старца.

Алексей не сразу сообразил, о ком речь. Казалось, визит к безумному старику случился в другой жизни.

– Зачем? – повторил он. – От этого лжепророка ничего путного не добиться. Его величеству он наговорил какой-то чуши. После его допрашивали с особой строгостью, не подговорил ли кто его все это сказать. Не думаю, что после этого у старика прибавилось рассудка.

– А мне сказали, он верно предсказал, сколько суждено было править бабушке.

– То, что он один раз в жизни что-то угадал, еще ничего не значит, – упрямо возразил Алексей. – Да и что вы хотите услышать?

Александр задумчиво взрыхлил пальцами лошадиную гриву.

– Разве ты не хотел бы узнать, что ждет тебя в будущем?

– Нет. Мне и в настоящем проблем хватает.

Спускаясь в недра казематов по влажным каменным ступеням, Алексей потерялся во времени. Ему вдруг показалось, что у лестницы нет конца и он бредет по ней уже не первый год, все прислушиваясь к шепоткам сумрачных стен и следуя за единственной путеводной звездой – белокурой макушкой Александра. Эхо их шагов сплеталось в заунывный ритм – мелодию, которую Алексей слышал уже тысячу раз.

– Право, ваше высочество, вы только время зря потеряете, – голос суетливого коменданта, возглавлявшего процессию с факелом в руке, разбил странную иллюзию. – От него уже и ясного слова не добиться, только что-то бессвязное бормочет.

– Это ничего. – Александр рассеянно коснулся сочащейся влагой стены. – Мне просто интересно на него взглянуть.

Алексей поравнялся с ним. Понизил голос:

– А его величество знает, что вы здесь?

– О, он не против.

Лестница перетекла в длинный, освещенный коптящими факелами проход.

Комендант довел их до темной тяжелой двери. Позвенел связкой ключей, отыскивая нужный. Неподвижные караульные безмолвными тенями наблюдали за неожиданными посетителями.

– Дрожь берет от этого места, – прошептал Александр так тихо, что только Алексей и услышал.

– Да, тут довольно прохладно.

Камера, ожидавшая их за проржавелым скрипом двери, была еще темнее, теснее и неуютнее, чем та, в которую Алексей приходил с императором. Стоящий у стены топчан походил скорее на узкую скамью, чем на койку, а лежащий на нем ворох тряпья Алексей даже не сразу опознал как человека.

Он подхватил у коменданта факел.

– Дальше мы сами.

В этот раз тот не возражал – чудачества императорской семьи уже никого не удивляли. Александр, заметив, что Алексей намеревается затворить дверь, дернул губами, будто собирался возразить, но передумал. Новая порция ржавого скрипа отрезала их от мира.

Медленно, будто выглядывающая из панциря черепаха, над грязными тряпками показалась голова. Если раньше старик походил на сову, теперь Алексею казалось, что он смотрит на череп, наскоро задрапированный вуалью обвисшей кожи. Рука снова потянулась к образку.

Александр поежился, но, пересилив себя, подошел ближе.

– Вы меня слышите?

Губы старика провалились в трясущуюся улыбку.

– Я вас вижу. Вас обоих. – Его глаза затягивала прежняя молочная пелена. Видит он, как же...

У старика ушло добрых две минуты, чтобы перетечь в сидячее положение. Алексей не удивился бы, заскрипи его кости похлеще здешних дверных петель.

– И что вы видите? – голос Александра дрогнул. – Что вы видите, когда смотрите на меня?

Желтое лицо повернулось к нему, наклоняясь сразу под несколькими углами.

– Их высочества тоже хотят узнать свое будущее?

Как странно он говорит...

– Да. Да, я хочу знать свое будущее.

Старец обнажил полупустые десны.

– Только вы?

Александр обернулся через плечо. Алексей покачал головой. Нет уж, ему такого счастья не надо.

– Только я.

Старец улыбнулся шире.

– Дайте мне свою руку.

Алексей настороженно следил, как хрупкие пальцы Александра переплетаются с кривыми когтями старика. Со скукоженных губ сорвался вздох:

– А... Так вот в чем дело, – и снова – трясущийся провал улыбки. – У вас такие нежные руки. И уже в крови.

Плечи Александра окаменели.

– Прошу прощения?

Но старец, видно, не только ослеп, но и оглох. Обвисшая кожа на черепе заполоскалась, как знамя на ветру, весь ворох грязного тряпья ожил и пришел в движение.

– Да, теперь я вижу... Тебя и прилепленную к твоим подошвам тень. О, сколько же крови вы двое прольете...

Алексей окаменел. Они двое? Это он – тень?

– Ты согрешил и согрешишь снова. Ты умирал и умрешь снова. Ты украл и украдешь еще, но отдашь гораздо больше, – слова скрипели, скрежетали и тревожно бились в мрачных низких стенах. – Ты отдашь себя. Да, ты отдашь себя. И один из вас догорит здесь.

У Алексея потемнело в глазах. Да сколько же можно пугать их безумными небылицами?! Одного взгляда на застывшее, потерявшее цвет и жизнь лицо Александра было достаточно, чтобы он захотел свернуть проклятому старику шею. Но стоило Алексею шагнуть вперед, как старец отпрянул сам, зайдясь испуганным хрипом и начертив пальцами крестные знамения.

– Тьма! Тьма! Пойди прочь! Слезь с моих глаз!

Алексей, позабыв о приличиях, стиснул запястье Александра и дернул его к двери.

– Пойдемте скорее.

Тот подчинился, безропотно, будто ребенок. Блеклые голубые глаза смотрели в пустоту.

От встревоженного коменданта в коридоре Алексей попросту отмахнулся. Александр же будто и не замечал, куда его ведут. Еще вернее – ему было все равно.

«Это он должен вести меня, а не наоборот».

Но грань между Александром-будущим-императором и Александром, за которым Алексей должен был присматривать, размывалась всякий раз, когда цесаревич превращался в потерянного мальчишку.

Во дворе крепости Александр остановился и обхватил себя руками, будто они вышли на улицу в буран. Плавающее в туманном мареве солнце согреть его не могло.

– Просто забудьте все, что он наговорил, – посоветовал Алексей, сглатывая ярость. – Я вас предупреждал, он совсем выжил из ума.

Спохватившись, он выпустил руку Александра, но тот, вздрогнув, сам перехватил его ладонь.

– Ты слышишь?

Алексей нахмурился. Он слышал вой ветра, шелест волн и печатный шаг солдат, идущих сменять караул.

– Слышу что?

– Крик, – голос Александра был не громче шепота. – Кто-то кричит. Там, внизу.

Алексей снова прислушался. Помотал головой.

– Вам кажется.

Даже если бы комендант от излишнего усердия решил запытать злополучного пророка, вопли не пробились бы сквозь каменную толщу.

– Нет, мне не кажется! – губы Александра задрожали. – Я слышу.

Алексей сделал глубокий вдох.

– Александр Павлович. Если бы кто-то кричал, я бы услышал. Я почти уверен, что мой слух острее вашего.

Александр ответил таким ядовитым взглядом, что Алексей вспыхнул. Иногда он забывал, что Александр глух на одно ухо.

– Я имел в виду...

– Я знаю, что ты имел в виду, – Александр скривился. – Хорошо, сойдемся на том, что я сошел с ума. Но что же он сказал?

– Да что об этом думать? – не выдержал Алексей. – Он же нес полную околесицу! Может, я чего-то не знаю, но не припоминаю за вами славу грешника и вора.

Что вообще Александр мог украсть? Ему достаточно попросить, и любой человек добровольно бросит к ногам Александра все, что он только пожелает. И дело даже не в том, что он цесаревич.

Александр вымученно улыбнулся.

– Не знаю. Бабушкину любовь?

Алексей поморщился. Нет, покойная императрица не любила своего сына задолго до появления на свет Александра.

– Глупости. И что это за бред про «умер и умрешь еще раз»? Неужели вы видите в этом хоть каплю смысла?

– Нет. Но знаешь, мне часто снится эта крепость, – Александр крепче сжал руку Алексея, но смотрел куда-то сквозь него, в царство своих кошмаров. – Будто я здесь совсем один, в темноте, и мой огонь стекает в бездонный черный колодец. Когда я кричу... когда я кричу, никто не приходит.

– Это просто сны. – Алексей не знал, на кого злится больше: на безумного старика или на бабку Александра, расколовшую семью так, что теперь тот вынужден бояться собственного отца и крепости. – Мне тоже снятся кошмары, и далеко не все из них вещие.

– И как же ты понимаешь, каким из них верить?

Алексей покачал головой:

– Я и не понимаю. Просто держу в голове, что не все ночные страхи – правда. И что нельзя давать им заслонять явь.

Александр наконец-то остановил взгляд на нем. Меж бровей залегла озадаченная морщинка.

– Никак не пойму, почему ты всегда такой...

Алексей терпеливо ждал, пока Александр закончит. Надеялся, что Александр скажет «храбрый» или «уверенный», пускай это и было бы очень далеко от истины. Но если Александру нужно, чтобы он был храбрым или уверенным, он будет.

Однако тот так и не договорил, только устало прислонился лбом к его плечу. В горле встал ком. Будь с ним один из братьев, Алексей бы мог его обнять. Но как утешать цесаревича?

«А ведь у него никого нет теперь, кроме меня», – вдруг осознал Алексей. Чарторыйский и прочие друзья Александра разъехались, от Константина поддержки не дождешься, сестры в Гатчине, с отцом разлад... Остались только Мария Федоровна, тонущая в болоте собственных тревог, да изменившая ему жена.

Алексей неуверенно положил руку Александру на плечо.

– Все будет в порядке, – пообещал он, хотя не имел права давать такие обещания.

Но разве светлое будущее так уж невероятно? Ведь верил же он однажды...

Может быть – когда вернется Нелидова. Может быть – когда они оставят за спиной рубеж веков и бесконечный поток жути иссякнет.

– Вот увидите, через год вы и на эту пору будете смотреть как на страшный сон.

Александр поднял голову и медленно улыбнулся.

– Может быть. Может быть, в это я могу поверить.

Вернувшись во дворец и простившись с Александром, Алексей сразу направился в кабинет императора. Но тот оказался закрыт. Приемная тоже пустовала. Алексей растерянно покачался с пятки на носок. Отчитаться о результатах инспекции он может и позже, но только почему его величества нет на месте? У этого могла быть тысяча причин, но мысли, разумеется, сразу же метнулись к худшей.

«Разгар дня, – возразил Алексей сам себе. – Бесы вылезут еще не скоро».

Но гнетущее впечатление от бредней полоумного старца все еще было с ним. Да к тому же в последнее время творилось столько всего необъяснимого...

Алексей знал, что не успокоится, поэтому закрыл глаза и потянулся изнутри себя, отыскивая в немой пустоте белое пламя. Нашел. Даже недалеко. Не раздумывая, зашагал в ту сторону.

Должно быть, после обеда все обитатели третьего этажа разбрелись по своим делам: в тихих коридорах Алексей встретил только пару служанок с ворохом постельного белья. Лишь завернув за последний угол, отделявший его от заветной комнаты, Алексей едва не налетел на подпиравшего стену Кутайсова.

Этого еще не хватало...

В темных глазах камердинера Алексей прочел отражение собственной неприязни.

– Куда это вы? – лениво поинтересовался Кутайсов.

Алексей с трудом подавил гнев.

– Я перед вами, кажется, отчитываться не обязан.

Может, жадным до одолжений просителям еще не зазорно стелиться перед этим человеком, но Алексей не испытывал к Кутайсову ничего, кроме гадливого презрения. Он шагнул вперед, но тот и не подумал пошевелиться.

– К его величеству?

Да чего же он привязался? Алексей оскалился:

– Вам-то что?

– А то, что вам там делать нечего.

Алексей едва поверил своим ушам. Совсем, что ли, страх потерял? Сцепив зубы, он процедил:

– Мне было велено подать доклад о результатах инспекции после обеда.

– Что же вы сразу не сказали? Это полностью меняет дело, – Кутайсов закатил глаза. Потом вдруг фыркнул и, посторонившись, отвесил шутовской поклон. – А действительно, чего это я? Не смею вас задерживать, граф.

Алексей даже не стал ломать голову над тем, какой бес в него вселился, – пусть в прихотях этого пройдохи разбирается кто-нибудь другой. Он сделал несколько шагов. Затем все-таки оглянулся. Кутайсов, стоявший на прежнем месте, вздернул брови:

– Что же вы? Я думал, вам не терпится. Если полагаете, что... – Он отвлекся – к нему подбежал мальчишка-посыльный и что-то торопливо зашептал на ухо.

Но прислушался Алексей не к донесению, а к звукам, которые вылавливал все отчетливее по мере приближения к нужному залу. Створки дверей были приоткрыты, роняя сквозь узкую щель полоску пасмурного света и глубокие тягучие ноты, перемежавшиеся с тонкими всполохами верхних тонов.

Кто-то играл на фортепьяно в четыре руки.

Алексей снова оглянулся и встретился взглядом с Кутайсовым. Тот смотрел на него с мрачной насмешкой.

– Знаете-ка что, граф? Мне нужно отлучиться. Подмените меня на пару минут?

Алексей открыл рот, чтобы послать Кутайсова к черту, но тот уже испарился – когда нужно было убраться восвояси, двигался он чертовски быстро.

Алексей махнул рукой, сделал еще один шаг и замер в нерешительности. Прислушался к неспешной, плавной, как изгибы реки, мелодии. В Гатчине их величества часто музицировали вместе, но, зная, как испортились в последнее время их отношения, трудно было представить, что император решил уединиться с супругой, да еще и выставил сторожем Кутайсова.

И точно: когда в царство нот вплелся женский голос, принадлежал он не Марии Федоровне:

– Это правда, что вас вчера пытались убить?

С минуту были слышны лишь дрожащие аккорды, самую малость сбившиеся с ритма.

– Вы напрасно об этом тревожитесь, – ответ был произнесен так мягко, что Алексею показалось, будто в комнате есть кто-то третий. – Поверьте, мне будет проще, если вы не станете беспокоиться обо мне понапрасну.

Арпеджио добралось до верхней ноты, повисшей пронзительным вскриком.

– Как же я могу не тревожиться, если все лишь о том и говорят?

На этот раз ответа не последовало, только нижние ноты заворчали еще угрюмее. Алексей переступил с ноги на ногу. А ему-то как поступить? Ясно, что войти он не может. Уйти, не дождавшись Кутайсова? Но кто-то ведь должен следить, чтобы сюда никто не сунулся, – иначе может выйти скандал. Ну а так выходило, что он подслушивает. Уши, что ли, зажать? Да нет, это совсем глупо...

Новый вопрос прервал его мысли:

– Но если здесь так опасно, почему же вы просто не переедете в Гатчину?

Это была первая умная мысль, которую Алексей услышал из уст Лопухиной. Прежде императоры и императрицы меняли резиденции в зависимости от времени года. Этой традиции пришел конец только потому, что последние три года столица находилась в постоянной опасности.

Но теперь его величество все равно не мог сражаться на передовой. Так какой смысл оставаться в городе, где над ним то и дело виснет смертельная угроза? В Гатчине тоже может случиться всякое, но оборонять ее и поддерживать в ней порядок гораздо проще, чем в этом гиблом болоте.

Ответ был простым и исчерпывающим:

– Я не могу оставить город в таком положении.

Мелодия зазвучала еще тревожнее: низкие мажорные аккорды напоминали солдат, чеканящих шаг на параде. Верхняя партия, потерявшись в этом мрачном водовороте, была едва слышна. Однако в голосе императора не было ни следа той жесткости, что изливалась из-под его пальцев:

– Плохой из меня был бы государь, откажись я разделить со своими подданными все зло, что обрушило на нас это странное время.

– Вовсе нет! – зазвенел упрямый голосок Лопухиной. – Вы просто слишком благородны. Другие государи ведь поступают совсем не так.

Послышался тихий смех.

– Что ж, может быть, тогда им и не следует быть государями.

Затем, к облегчению Алексея, разговор кончился, осталась только музыка. Прислонившись к стене, он прикрыл глаза, вслушиваясь в танец переплетающихся нот. Алексей легко мог представить играющего за стеной императора: как всегда, затянутого в военный мундир, серьезного, сосредоточенного. Серые глаза – скользят по нотной записи, изящные руки без перчаток – летают над черно-белыми клавишами. Поднапрягшись, Алексей мог вообразить даже Лопухину в ее кирпично-розовом платье и с рассыпанными по плечам черными кудрями. Запоздало подумал: «Неужели его величество и правда в нее влюблен? Она ведь ему в дочери годится».

И тут же одернул себя: «Это не твое дело».

Даже если и влюблен – какая разница? Да, у Лопухиной нет ни спокойного достоинства Марии Федоровны, ни огня Нелидовой, но разве мудрено тянуться к кому-то, от кого не слышишь никаких упреков, а только восхищение своими благородством и добротой?

Позади раздались шаги, и Алексей встрепенулся.

Кутайсов.

Брадобрей раскраснелся, будто несся сюда бегом, и на этот раз даже не удостоил Алексея взглядом, проспешив мимо него. И – чем поразил его еще больше – без стука вбежал в комнату.

Мелодия, треснув, оборвалась.

– Что, дворец горит? – ядовито осведомился император.

– Нет-нет, что вы. Но это, кажется, срочно.

– Да уж лучше бы срочно. – Император раздраженно побряцал клавишей, наполнив воздух низкой вибрацией. – Что это, записка? Дай сюда.

Послышался шелест бумаги. Алексей невольно подался вперед, но все еще сомневался, что ему следует входить. Может, лучше вообще убраться подобру-поздорову?

– В следующий раз скажешь, чтобы явился сам или обождал. Не может быть, чтобы... – предложение замерло на середине, болтаясь в воздухе оборванным концом. По голосу стало слышно, что император хмурится. – Что это значит? Я не давал распоряжений... – он снова замолчал. Раздраженно скомкал бумагу. – С ума все, что ли, посходили? Хорошо, скажи, что я буду через... Хотя нет, сейчас и пойду.

Сапоги гулко ударили в пол. Зазвенели шпоры. Убираться подобру-поздорову было поздно.

Вышедший в коридор император наградил Алексея таким взглядом, что у него загорелись уши.

– Я хотел отчитаться об инспекции... – начал он слабо. Но император только покачал головой и пронесся мимо.

Из комнаты высунулся Кутайсов. Как ни странно, теперь он лучился самодовольством. Что еще страннее, подойдя к Алексею, он хлопнул его по плечу.

– Ну, граф, спасибо, что подсобили.

Алексей вперился в его ладонь, борясь с отвращением. Будто жирный коричневый паук на мундире устроился. Яростно дернул плечом, оттянул углы рта вниз.

– Прикоснетесь ко мне еще раз – я вас ударю.

Руки Кутайсов тут же вскинул, но глаза его недобро сверкнули.

– Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему вас все ненавидят?

«А может, он хочет, чтобы я его ударил?»

Драка с императорским любимцем еще ничье положение не укрепляла.

– Потому что с вами совершенно невозможно договориться.

– Не договаривайтесь, – посоветовал Алексей сухо. И, наградив Кутайсова еще одним неприязненным взглядом, зашагал прочь.

Глава 24

На хребте дьявола

В душе будто что-то прокисло, и оттеснить это чувство Алексей смог, только с головой зарывшись в работу. Дождь за окном нагонял на штаб мутную сонливость, но мрачное присутствие начальства заставило офицеров выморгать из глаз дремоту и усерднее заскрипеть перьями.

Прибавив результаты инспекции арсенала кадетского корпуса ко всем остальным, Алексей приободрился. Вот уже седьмой месяц как запасы оружия увеличивались, а не сокращались. Если так пойдет дальше, можно будет урезать дорогостоящие заграничные закупки, а то и вовсе от них отказаться. Когда в штаб просунулся Аргамаков и объявил, что император хочет видеть его к себе, Алексей даже обрадовался – наконец-то сообщит хорошие новости. Подхватив стопку бумаг, он вышел, игнорируя почти осязаемое облегчение оставленных позади подчиненных. Что с бездельников возьмешь.

Но, к удивлению Алексея, Аргамаков повел его не к императорскому кабинету, а углубился в переплетение коридоров и проходных залов. Алексей окликнул его:

– А разве его величество не у себя?

Тот передернул плечами.

– Нет, он... Да вот, мы уже почти пришли.

Примут у него сегодня этот несчастный рапорт или нет? Раздраженно теребя стопку бумаг, Алексей попытался сориентироваться. Он жил во дворце уже давно, но многие части здания по-прежнему представлялись ему запутанным лабиринтом.

За следующим поворотом их ждала стайка беспокойно щебечущих фрейлин. И без того бледные от волнения, при виде Алексея они побледнели еще больше. Среди них затесалось и несколько сановников: Алексей разглядел мрачно поблескивающего глазами Ростопчина, утиравшего пот со лба Лопухина, и, разумеется, вездесущего Кутайсова, что-то возбужденно шептавшего на ухо генерал-прокурору.

Алексей молча протиснулся сквозь заросли пышных подолов и заломленных рук, потеряв отставшего Аргамакова. И лицом к лицу столкнулся с Куракиным. Всегда веселый и добродушный, сегодня тот как-то потускнел – даже сверкающие на камзоле каменья не спасали. Двери по обе стороны обрывающегося позади него тупичка были плотно заперты.

– А, граф, – попытка Куракина выдавить улыбку выглядела довольно жалко. – Павел Петрович хотел вас видеть.

«Что бы я здесь делал, будь оно иначе?»

Алексей покосился на столпотворение за своей спиной:

– И этих всех – тоже?

– Ну что вы, конечно нет. Они просто...

Удар грома, лишь самую малость приглушенный дверьми, перекрыл его хриплый голос:

– Вы с ума сошли, если думаете, что я это потерплю! Это переходит всякие границы!

Мутное подозрение, постепенно зарождающееся за задней стенкой черепа, стремительно обретало форму. И окончательно затвердело во что-то темное и страшное, когда в грозовую бурю вплелось не менее громкое:

– Вам совершенно не обязательно тыкать вашим письмом мне в лицо! Я отлично знаю, что там написано!

Алексей посмотрел на Куракина. Тот развел руками и посторонился, освобождая ему дорогу.

– «Моим» письмом?! – взвилась новая молния. – У вас хватает наглости называть это «моим» письмом?! Что-то не припоминаю за собой посланий к известной нам особе! И каких! «Прошу вас, приезжайте, только вы одна можете вернуть его на верный путь»? Видно, я никогда не перестану поражаться, как много вы двое о себе думаете!

Мария Федоровна что-то ответила, но так тихо, что даже Алексей не разобрал. Тяжело сглотнув, он постучался, но его стук потонул в новом яростном гвалте:

– А с чего бы еще вам все это писать?! Я-то еще думал, Кутайсов преувеличивал, когда талдычил, что полдвора считает, будто мной крутите то вы, то Нелидова, – да, видно, так считают не только наши доблестные вельможи, но и вы двое! И что это за замечательные пассажи про то, что я сговариваюсь на что угодно, стоит госпоже Лопухиной накукситься? Да как вы посмели такое написать?!

– А что же, вы будете утверждать, что вас с ней ничего не связывает? – впервые Алексей услышал в голосе Марии Федоровны столько яда.

Раздался яростный хлопок, будто кто-то со всей силы ударил сапогом о паркет.

– От вас я таких упреков не потерплю! Вы уже однажды извели мне все нервы, когда в своей нелепой ревности дошли до того, что бегали жаловаться на Нелидову моей матери! Теперь вы неотлучно таскаетесь всюду с Куракиным, и у вас еще хватает наглости обвинять в неверности меня?!

Занесший руку для нового стука Алексей замер. Обвинение было настолько же вопиющим, насколько невероятным.

Он обернулся. Куракин с недоверчивым видом выгнул голову к плечу. Удрученно потряс ей и с мрачной гримасой принялся теребить бриллиантовую подвеску на рукаве. Взгляды большей части собравшихся были устремлены на него, но его, как и Алексея, куда больше беспокоила буря в комнате.

– Да вы с ума сошли! – процедила Мария Федоровна. – Как вы смеете...

– Нет, как вы смеете! – перебил император. – Как вы смеете лезть в вопросы, которые вас не касаются? Я тысячу раз говорил вам держаться подальше от политики, и что я вижу? Вы жалуетесь на моих приближенных, на мой выбор союзников, на то, что я приказал и не приказал московскому губернатору, да в конце концов, на то, как я воспитываю сыновей! Ладно, вы мать, я прощаю вам два последних обвинения. Но с каких пор у вас особое мнение по англо-французскому вопросу? И после этого вы еще спрашиваете, не сошел ли с ума я? Может быть, вам следовало уехать с лордом Уитвортом – у вас нашлись бы общие темы для разговоров!

Закусив губу, Алексей постучался еще раз. Прогремели тяжелые шаги. Дверь распахнулась, чуть не зарядив ему по лбу.

Алексей едва узнал императора – так чудовищно гнев перекроил его лицо. В красном мареве морщин и вздувшихся вен ему вдруг почудились небеса Изнанки.

– Я же сказал... А! – глаза императора сузились в две серые пылающие щели. – Вы! Очень вовремя!

Как и во всех помещениях Зимнего дворца, в этой гостиной было на что посмотреть. Тут тебе и живописные пейзажи в тяжелых позолоченных рамах, и изящные статуэтки на каминной полке, и старинные напольные часы, стрелки которых были вырезаны с таким мастерством, будто задумывались стать зубцами короны, а не отмерять часы и минуты... Но взгляд Алексея прицепился к фортепьяно с откинутой крышкой – надо же, еще одно. Проще было смотреть на безмолвные черно-белые клавиши, чем на перекошенное гневом лицо императора. Проще было разглядывать дремучие заросли нот в брошенной партитуре, чем слипшиеся от влаги ресницы Марии Федоровны.

– Вы заснули? – резко осведомился император, когда Алексей так и не сдвинулся с порога.

Рука в кремовой перчатке разошлась когтистой лапой и грубо дернула его за борт мундира. Алексей безмолвно позволил втянуть себя в комнату. Позади яростно хрястнула дверь.

Алексей механически прошел еще несколько шагов и замер рядом с фортепьяно. Снова заскользил взглядом по клавишам: белая, черная, белая, черная, белая, белая... Ну точно бесогонский мундир.

– Ну? – прорвался сквозь мутное отупение требовательный голос. – А вы меня чем порадуете? Может, тоже спросите, не сошел ли я с ума?

Пришлось поднять взгляд. Император источал ярость. Алексей не помнил, когда в последний раз видел его таким.

– Нет, ваше величество, – ответил он тихо. – Я знаю, что вы не сошли с ума.

– А, это хорошо! Потому что я сам уже усомнился в своем рассудке, когда мне донесли, что из всех людей вы решили заделаться придворным интриганом и принять участие в этом... в этом... – император рассек воздух рукой, – в этом очаровательном предприятии! Что, и вы теперь считаете, что Бонапарт – воплощение дьявола на земле, с которым грешно иметь дело?

«Может быть, все-таки следовало заглянуть в это письмо, – едко подумала та часть рассудка, что еще хоть немного соображала. – Хоть знал бы, о чем речь».

– Я вам уже сказала, – подалась вперед со своего диванчика Мария Федоровна. Ее пальцы судорожно мяли витой деревянный подлокотник. – Алексей Андреевич об этом письме знал только, к кому оно и ради кого в первую очередь писано.

Император обернулся так резко, что Мария Федоровна отпрянула.

– По-вашему, меня это должно обрадовать? Да так только хуже! В следующий раз он таким же манером передаст письмо гвардии с требованием меня арестовать!

«Да что же творится у него в голове?» – подумал Алексей. И тут же ответил сам себе: «Да ведь ты сам видел».

– Послушайте себя! – Мария Федоровна, не выдержав, перешла на лающий немецкий. – В чем вы меня обвиняете? Откуда у вас такие мысли?

– Действительно, откуда? – губы императора задергались, точно решая, сложиться в едкую улыбку или дать ход новому потоку брани. – Оглядываясь назад, начинаешь думать, что правее всех был Петр Великий, первым делом по воцарении сославший жену в монастырь!

Алексей подумал о темноволосом великане с волчьим оскалом и бессильно закрыл глаза.

«Так все и кончается. Счастливый брак, верная служба...»

Интересно, что стало с Темным Петра Великого?

Ссора продолжалась, но, снова уперев взгляд в фортепьяно, Алексей мог представить, что громовые раскаты несутся от клавиш с левого края, а высокие всхлипы – с правого. Никаких слов, только ноты. Ведь какая разница, о чем они говорят? Ему самому оправдываться нечем – да его величество и не будет слушать оправдания. Извиняться или молить о снисхождении тоже бесполезно, а когда знаешь, что виноват, – еще и бесчестно. Но как же чудовищно тягостно звучит эта мелодия... Слишком много надрывных тонов.

Алексей потянулся пальцем к крайней белой клавише. Скользнул пальцем по слоновой кости. Шорохи, шаги, слезы и упреки – все такое бессмысленное... Он нажал, едва ощутимо, уверенный, что слабый звук начисто затеряется в чужой симфонии. И вздрогнул: тот оказался гораздо глубже и громче, чем он ждал.

Алексей испуганно обернулся.

Марии Федоровны в комнате уже не было. Император молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди. Багровая краска выцвела с его лица, оставив лишь пару ярких пятен на щеках. После минутного молчания он вскинул брови.

– Что же ты? Играй.

У него и мысли не мелькнуло возразить. Он нелепо зашагал пальцами по клавишам, вразнобой прогибая белые и черные. Если у безумия было свое звучание, он только что его нашел.

Император подошел ближе, на ходу стягивая перчатки.

– Тебя что же, совсем никогда не учили?

– Нет, ваше величество.

– Оно видно. Перчатку бы хоть снял.

Алексей так же машинально повиновался. Рядом с изящными руками императора его собственные выглядели на редкость несуразно. Слишком длинные ладони, слишком узловатые пальцы, один ноготь обломан, второй треснул в ходе вчерашней ночной баталии...

– По крайней мере, не нажимай на черные. – Тонкие пальцы легко пробежали гамму от одного отрезка с черными клавишами до другого. – Так ты не выйдешь из тональности, всегда будет или до мажор или ля минор. Хоть немного пощадишь уши слушателей.

Алексей неуверенно нажал две соседние клавиши разом. Поморщился от скребущего перелива.

– Шагай через ступень. И нужно хотя бы трезвучие.

Натолкнувшись на тупое замешательство, император со вздохом взял его руку и развел пальцы так, чтобы они легли на белые клавиши через одну.

– Да не крючь ты так пальцы. Ну?

В этот раз инструмент выдал уверенный звучный аккорд.

– Вот, другое дело. У тебя такие длинные пальцы, тебе должно быть легче, чем мне. Давай еще раз.

Алексей снова взял аккорд, не понимая, к чему это все. Может, он спит? В это поверить было проще, чем в то, что император вдруг взялся учить его играть. С Куракиным, до всего этого кошмара, его величество, бывало, усаживался за фортепьяно, но тот-то был ему другом, да и с инструментом обращаться умел...

– А теперь держи ритм. Раз-два-три-четыре. Это как маршировать на параде.

Чувствуя себя невероятно глупо, Алексей принялся выбивать звуки через равные промежутки. Это и правда было несложно – нужно только представить, что чеканишь шаг не ногами, а рукой. Правда, неудобно: сесть на банкетку рядом с его величеством он, разумеется, не смел, так что приходилось стоять скособочившись.

Поверх угрюмого марша зазвучал хрустальный перезвон – руки императора запорхали над клавишами, как две изящные бледные бабочки. На лице – ни намека на напряжение, только рассеянная задумчивость, будто с его пальцев не рвутся в сложной последовательности светлые капли нот, а он всего-навсего вертит в руках перо или комкает ненужный лист бумаги. Но Алексей и сам вскоре растворился в мелодии, поддавшись ее мягким переливам. Пальцы механически выбивали ритм, пока сознание текло вялой успокоенной рекой. Слившиеся воедино движения рук, сочетание высоких и низких нот, мягкое созвучие одной тональности – ну почему так не могло быть всегда?

Шагая через октавы, левая рука императора оказалась почти у самого края, сбавила темп, вдумчиво перебирая ноты и трезвучия. Алексей медленно повернул голову и замер. Глаза императора были холодны. Тихо, не прерывая игры, он спросил:

– Зачем ты это сделал?

Только выученный годами самоконтроль не дал Алексею сбиться с ритма. В груди стало тесно.

– Я подумал, что всем будет лучше, если Екатерина Ивановна вернется, – ответил он так же тихо.

– Почему?

Алексей не смог бы соврать, даже если бы хотел.

– Потому что она верит в вас.

Император вздохнул.

– Если бы она в меня верила, – произнес он отрывисто, – то не стала бы лгать.

«Лгать? Или недоговаривать?»

Или все-таки это одно и то же?

Не снимая одной руки с клавиш, второй император залез в карман и швырнул поверх партитуры злосчастное письмо. Дыра от пули чернела сразу в трех местах.

– Вот этим всем ты и ставишь меня в тупик. Раз за разом спасаешь мне жизнь, а потом позволяешь вертеть собой кому попало.

«Кому попало»?

– Разве ее величество...

– Закрой рот, – император даже не повысил голос, но Алексей прикусил язык почти до крови. – Я знаю, что ты не изменник. Ты просто дурак. Но это еще опаснее.

Алексей опустил голову ниже, снова чувствуя себя щенком, которого тыкают носом в собственный срам. Да, наверное, он и правда дурак.

– Но я никогда бы вас не предал, – прошептал он едва слышно, точно пытаясь спрятать слова в однообразном грохоте аккорда. – Вы же знаете, ваше величество. Я всегда останусь вашим верноподданным.

Мелодия оборвалась. Навзрыд грянули вмятые подряд клавиши. Пальцы Алексея тоже неловко скользнули вбок – он не удержался на ногах, когда императору вздумалось дернуть его за ворот. Больно зацепившись коленом за угол бакентки, Алексей рухнул на пол. Замер, не смея дышать.

– Вот это-то ты, кажется, и начал забывать. – Необузданный гнев во взгляде императора так и не вернулся – только сталь, лед и едкое разочарование. – Ты мой подданный. Не моей жены. Не моего сына. Не моей, черт возьми, бывшей подруги.

Захваченный в горсть шейный платок затянулся, давя на кадык. Алексей поборол приступ дурноты.

– Я знаю, ваше величество.

– Ну так напоминай себе это почаще, раз знаешь, – разок тряхнув его, рука разжалась, но Алексей не рискнул подниматься с колен. – По справедливости мне следовало бы вышвырнуть тебя вон. Я так не поступлю, но это твое последнее предупреждение, – глаза императора обжигали холодом. – Ты не особенный. У меня нет особенных. Еще одна такая выходка – и отправишься ко всем чертям, как отправился бы любой другой. Ты меня понял?

Алексей тяжело сглотнул. Стужа в глазах императора вдруг напомнила ему о далеком зимнем дне и конной прогулке по заснеженным улицам.

«Оружие на то и оружие, чтобы жизнь хозяину спасать, а как износится, пойти на переплавку».

– Да, ваше величество.

– Свободен.

Алексей поднялся, поклонился и быстро зашагал к двери. На пороге столкнулся с Куракиным. Посторонился, пропуская его. Вышел. В спину долетел шелест бумаги и отрывистое:

– Что это?

– Прошение об отставке, ваше величество.

– Зачем же тебе выходить в отставку? – в голосе императора мелькнуло откровенное веселье. – Ты же и так ничего не делаешь.

Закрывая дверь, Алексей мельком увидел тусклое лицо бриллиантового князя. Уловил последнее, сдержанное:

– Я думаю, чтобы избежать недоразумений, мне стоит пока вернуться в свое имение.

И поспешил прочь.

Алексей вернулся в штаб и снова сел за работу, ни словом, ни жестом не выдавая окружающим, что что-то произошло. Какие-то слухи уже поползли – во дворце они распространялись, как лесной пожар, – но если в штабе надеялись на объявление о его отставке, придется им подождать еще немного.

Алексей в упор не помнил, когда успел положить или выронить где-то стопку отчетов, так что остаток дня убил, составляя их заново. К вечеру накопилась внушительная кипа новых прошений, и Алексей сразу же перешел к ней, вынося резолюцию за резолюцией, пока в глазах не зарябило от усталости. Штаб опустел, остались только дежурные офицеры, готовые подскочить по сигналу тревоги. Алексей пробурчал невнятное прощание и направился к лестницам в свои комнаты. Усталость забила голову ватой, глуша мысли. Алексей надеялся только, что сегодня ему ничего не приснится.

Он толкнул дверь и замер. В кресле, напротив зажженного камина, сидел Александр, грея руки вблизи рыжих языков пламени. Натоплено было так, что Алексей за секунду взмок.

– Середина лета, – заметил он и закрыл дверь.

Александр бледно улыбнулся.

– Извини, никак не мог согреться.

– Значит, простыли. – Алексей подошел к окнам и настежь распахнул створки, впуская внутрь влажную прохладу. – Вот охота же вам по сырым казематам шастать. Там и воспаление легких получить недолго. – Тут он бросил взгляд на часы. Половина первого. Батюшки... – Да сколько же вы тут сидите?

– М-м... С семи, кажется. Я думал, ты раньше возвращаешься.

– Почему же вы за мной не послали?

Александр не ответил. Отсветы пламени подкрашивали голубую радужку его глаз золотым.

– Матушка хотела, чтобы я передал...

– Не надо, – быстро сказал Алексей.

– Но...

Он яростно потер виски.

– Что сделано, то сделано. Незачем больше об этом говорить.

– Ты злишься?

Вопрос так его огорошил, что Алексей не сразу нашелся с ответом.

– Злюсь? На кого?

Александр прищурился.

– На ее величество. Или на его величество. Или на них обоих.

Алексей едва поверил своим ушам.

– Нет, конечно! Как я могу... Да с чего бы?

Злился он обычно легко, но то, что предполагал Александр, было немыслимо. Алексей вгляделся в его лицо, пытаясь понять, нет ли здесь какой подоплеки, но нет – тот, как всегда, был искренен.

– А я бы, наверное, злился.

– Нет, не злились бы, – возразил Алексей. – Вы не злились бы, потому что слишком благородны, а я не злюсь, потому что сам виноват.

Это вышло бы горько, останься у него силы для горечи.

Александр потряс головой.

– Что значит «сам виноват»? Я говорил матушке, что она не должна тебя просить, потому что ты не можешь отказаться. И его величество не должен был тебя за это ругать. Это как винить человека за то, что тот не смог удержать рушащийся на него потолок.

Алексей покачал головой. Слова Александра болезненно перекликались с одним из последних разговоров с Нелидовой.

«Так не занимайтесь. Вы ведь служите императору, а не его жене».

Тогда Алексей с ней спорил. Теперь – во рту встал неприятный привкус. Он понимал, почему Александр это говорит: хочет утешить и не может найти способа лучше, чем заверить, что Алексей ни в чем не виноват. Вот только ему это не нужно. Оружие он, которое служит хозяину лишь до тех пор, пока полезно, или нет, но право на свои ошибки он за собой оставит.

Чтобы не ввязываться в бессмысленный спор, Алексей перевел тему на то единственное, что еще не давало ему покоя в этой истории:

– Но как вышло, что письмо вообще попало к его величеству?

Александр помрачнел.

– Я не знаю. Похоже, что граф Пален по личной инициативе взялся отслеживать твою переписку. Зачем ему это нужно, ума не приложу.

Что ж тут неясного? До этого дня они втроем с Кутайсовым делили неограниченное доверие императора. А в придворных играх, как и во всех азартных, чем больше заберешь у других, тем больше достанется тебе. В новое царствование изменилось многое, но не это.

Алексей со вздохом подхватил со стола тяжелый кувшин и плеснул воды в камин. Зашипели угли, густой дым потянулся к раскрытым окнам.

– Идите спать, Александр Павлович. Если простыли, вам нужно набираться сил.

На прощание Александр крепко сжал его руку.

– Ты сказал, что все будет хорошо, помнишь?

– Да, – ответил Алексей без выражения. – Да, конечно, будет.

«Даже если сейчас мне чертовски хочется разбить этот кувшин об свою голову».

Сизый туман стелился над болотистой местностью, цепляясь за дремучие заросли. Широкая река мрачно журчала в аккомпанемент хлюпающей под ногами трясине. Светало, но безрадостный рассвет не принес ни пения ранних пташек, ни избавления от демонов – по крайней мере, не сразу. Тьма уходила из гнилостного воздуха неохотно, цепляясь за каждый дюйм, за каждую секунду.

– Ну и местечко, – заметил он, кутаясь в плащ. – Мне кажется, вся тьма, какая была на шведских землях, скопилась здесь.

– Ну а теперь здесь будет копиться вся тьма, какая есть на русских, – жизнерадостно объявил Петр. – И я раздавлю ее своим сапогом.

– Или она раздавит нас.

– Пусть приходит. – Петр расправил широкие плечи. – Сегодня я заложил первый камень новой крепости. Если понадобится, я хоть на хребте дьявола свой Парадиз отстрою. Разить – так в самое сердце. Только так победить и можно.

Петр снова был полон огня такого яркого, что даже туман, норовящий запутаться в складках его плаща, отступал перед этим ослепительным сиянием.

Любуясь этим светом, он почти мог забыть то, что произошло у стен Новодевичьего монастыря.

Они победили. И победят снова. Может быть, на гнилостном болоте вырастет самый прекрасный, самый величественный из городов. Город на хребте дьявола. Город на костях.

Рай.

Глава 25

По подворотням

Остаток лета пронесся знойным маревом, подозрительно тихим, подозрительно спокойным. Весь город замер в тяжелом ожидании – чего? В гостиных с распахнутыми окнами и в парадных залах дворца люди переглядывались и перешептывались – о чем? Алексей обнаружил, что ему плевать. Его обязанности были очерчены вполне определенно: делать свою работу и, если к императору снова потянутся жадные когти тьмы, – защитить его или умереть, пытаясь спасти.

Пока что Изнанка притихла. Бесы просачивались на улицы по ночам, но патрули бесогонов неутомимо прореживали их ряды, не позволяя злу сколь-либо окрепнуть. Разломы больше не открывались. Может быть, тьма копила силы, а может – устала и отступила. В таком случае Алексей отлично ее понимал: он и сам чертовски устал.

С головой погружаясь в работу, он часто забывал вовремя пообедать или лечь спать. А когда пришли первые холодные ветра и идущие как по расписанию ливни, ко всем бедам прибавился вечно заложенный нос. Листья на деревьях сворачивались коричневой коркой. Загорались огни рябин, болтаясь на ветру, как кружащие над костром искры. Но даже в самую отвратительную погоду на улице не было так угрюмо и стыло, как во дворце.

Если раньше о разладе в императорской семье только сплетничали, то теперь он был виден невооруженным глазом. За столом все друг с другом почти не разговаривали, и Алексей даже был рад, что теперь его куда реже приглашали обедать в обществе венценосных особ. В такой обстановке кусок в горло не лез.

Он прежде не думал, что отсутствие чего-то может быть осязаемым, но пустота, которую прежде заполняли непрерывная болтовня и смех Куракина, довлела над столом, как тяжелая грозовая туча. Казалось, что последний бастион старых времен потерян. Теперь – только мельтешение новых лиц, новых имен и новых симпатий. На тех, кому удавалось надолго задержаться на верхушке этого вечно переворачивающегося Олимпа, смотрели как на странную причуду судьбы. Впрочем, у судьбы было вполне определенное имя.

Глядя на непрерывную вереницу отъезжавших из Петербурга провинившихся офицеров, Алексей невольно дивился, что сам еще не отправился вместе с ними. Во взглядах Кутайсова и вовсе отчетливо читался вопрос: «Почему только вы еще здесь?» У Палена, с другой стороны, хватило невозмутимости при следующей встрече дружелюбно улыбнуться и развести руками.

– Я надеюсь, Алексей Андреевич, вы понимаете, что здесь не было ничего личного. Я всего лишь выполнял свою работу.

У него было поразительно добродушное лицо. Алексею пришлось бороться с искушением съездить по нему кулаком. Но худшее заключалось в том, что в этот раз проклятый губернатор был прав.

Однако жизнь текла своим чередом. В половине седьмого утра Алексей все так же подавал императору рапорт, сопровождал его на разводах, парадах и – если случалась необходимость покинуть относительную безопасность дворца – на улице в темное время суток. Их отношения почти не переменились, а уж по сравнению с членами царской семьи Алексею жаловаться было не на что. Просочившуюся во все разговоры прохладцу можно было списать и на то, что последнее время император вечно пребывал в скверном расположении духа. Подступал ноябрь. Стройка Михайловского замка близилась к завершению, но сколько бы император ни кружил вокруг него тревожной птицей и ни попрекал Палена тем, что, при всех затраченных средствах, вселиться туда все еще нельзя, даже ответственный за стройку всесильный губернатор не мог совершить невозможного. Ответ оставался прежним: по крайней мере, не раньше декабря.

К своему стыду, Алексей не мог не испытывать толики злорадства. Это было глупо – они все на одной стороне и хотят уберечь его величество от неумолимой темной угрозы. Но как же приятно сознавать, что никто не идеален, даже эдакие всеобщие любимцы с безупречной репутацией.

Для Марии Федоровны подготовка новой резиденции стала последней отрадой. Единственные разговоры между ней и супругом, не перераставшие в громкие ссоры, касались того, какие картины они повесят в каких залах и какими статуями украсят альковы коридоров. Великие князья спасались от штормящего нрава отца еще проще: Александр в одиночестве уезжал на долгие конные прогулки, Константин – искал развлечений в шумной компании таких же буйных офицеров.

Все ускользали от осенней хандры по-своему. Пока за стенами парадных залов разодетые дамы и офицеры в военной форме кружились во вновь разрешенном вальсе, так любимом Лопухиной, Алексей с маниакальной одержимостью проверял и перепроверял все поступающие к нему бумаги. Его привычная тяга к совершенству дошла до небывалых пределов. Ведь пока он выполняет свою работу безупречно, его не в чем упрекнуть. А пока его не в чем упрекнуть, ничто не грозит выверенному порядку жизни. Одно вытекало из другого, просто и логично, как арифметическое вычисление. В этой простой формуле не было места эмоциям: ни обиде, ни разочарованию, ни грызущей тревоге. И все было хорошо.

Алексей погряз в серой рутине так глубоко, что, когда ему пришла записка, он не сразу узнал безалаберный почерк Андрея, которого сам когда-то учил грамоте. Брат просил встретиться как можно скорее, и, как бы Алексею не противела мысль о том, чтобы оторваться от работы и высунуться из дворца, проигнорировать просьбу он не мог.

Андрей специально назначил встречу в самом занюханном трактире, чтобы его позлить – иначе не объяснить такой выбор места. Чадящие огарки свечей едва освещали обшарпанные стены и низкий закопченный потолок. Ряды липких рассохшихся столешниц, окруженных колченогими стульями, были заставлены грязной посудой и стаканами с дешевым пойлом. Пьяные голоса, пронзительный смех, неухоженные посетители в каком-то тряпье... Алексею даже смотреть на них был брезгливо. Но Андрей, ждавший его за одним из столиков, на его кислую мину только рассмеялся:

– Да брось, тут недурное вино.

Алексей взглянул на стоявшую перед братом бутылку с откровенным сомнением. Скорее всего, он не отравится даже мышьяком – бесы спасут. Но рисковать все равно не хотелось.

– В чем дело? – спросил он, усаживаясь.

Стул под ним надсадно скрипнул.

Андрей тут же возмутился:

– Что, просто встретиться поболтать уже нельзя?

Алексей ощутил первый всполох раздражения.

– Ты писал, это срочно.

Андрей протяжно хмыкнул и принялся разливать вино. Багровая жидкость зажурчала по видавшим лучшие дни бокалам. Алексей пересилил гадливость и отхлебнул – может, хоть это приглушит головную боль. Он уже жалел, что по пути сюда привычно перехватил парочку крупных бесов. Здесь и для обычных ушей было слишком шумно, а уж его слух все эти звонко сталкивающиеся стаканы, фальшивые песнопения и взрывы хохота долбили не хуже канонады.

Андрей осушил первый бокал и снова потянулся к бутылке.

– Из дома пришло письмо...

Алексей подобрался – ничего хорошего такое начало не сулило. Резко перебил:

– Что-то с матерью?

Андрей дернул плечом.

– Нет. Да. Не совсем.

Алексей сверкнул глазами.

– Ты можешь не мямлить?

– А ты можешь хоть для разнообразия притвориться приятным собеседником? – огрызнулся Андрей. – Знаю, о многом прошу, но я ж все-таки твой брат.

– Не будь ты моим братом, я бы бросил твою записку в камин, и дело с концом, – процедил Алексей. – Так что случилось?

– Да ничего. – Андрей раздраженно отставил бокал. – Скорее всего, ничего. Матушка пишет, что ей немного нездоровится, вот и...

– Подожди, когда? – снова перебил Алексей. – Мне она в последнем письме ничего такого не писала.

Андрей закатил глаза.

– Да потому что ты ее золотой мальчик и она не хочет тебя лишний раз беспокоить. Ты что, правда не...

Алексей едва слушал. В желудке похолодело.

– Это что-то серьезное? Как с отцом?

– Да ты меня слушаешь или нет? Я же сказал, она пишет «немного»!

Задышалось немного легче.

– Так. – Он сглотнул, и рука сама потянулась к бокалу. – А чего тогда ты переполошился?

– Да никто не переполошился! – терпение Андрея иссякало так же стремительно, как его собственное. – Просто она уже не в первый раз это пишет, и мы с Петей решили, что было бы неплохо кому-нибудь к ней съездить.

– А, – Алексей обмяк. – Ты хочешь, чтобы я выхлопотал одному из вас отпуск?

Андрей помолчал, покачивая пустой бокал. Алексей недоуменно ждал. Чего он? Хочет отпуска для обоих, но не уверен, что может о таком просить? Но в городе сейчас почти спокойно, это можно будет устроить...

Андрей вскинул взгляд.

– Ты не хочешь сам поехать?

А вот это застало Алексея врасплох.

– Меня не отпустят, – возразил он без раздумий. – Слишком много работы.

– Так и не отпустят? – Морщинка, залегшая меж бровей Андрея, чертовски напоминала его собственную. – Хоть попробовал бы.

– Но...

– Скорее всего, с матушкой все в порядке, – перебил Андрей, наполняя третий бокал. – Но знаешь, как она будет рада тебя увидеть? Ты сколько лет у нее не был? Не может же его величество вечно держать тебя на привязи. Ты свободный человек, а не крепостной.

Алексей открыл рот – и не нашелся с ответом. Перед императором все равны: и дворяне, и крепостные. Уж кем-кем, а свободным Алексей себя не чувствовал. Да и что проку в этой свободе? Носиться по лесам, как в детстве, пытаясь обогнать собственную тень? Свобода – это хаос. Уж лучше сидеть на привязи, как цепной пес, чем метаться по миру бешеной собакой.

– Все не так просто.

Алексей ждал, что Андрей обозлится, но тот лишь тяжело вздохнул и залпом осушил бокал. Снова потянулся за бутылкой. В бокале заплескалось вино, в серых глазах – разочарование.

– Ты совсем не меняешься. Каждый раз одно и то же.

Алексей пожал плечами. Каждый раз, когда он пытался меняться, ни к чему хорошему это не приводило. Но что-то заставило его буркнуть в свое оправдание:

– Я делаю это для нас всех.

Андрей только отмахнулся, как от пустой отговорки. Может, и правда – пустая?

– Но неужели тебе действительно это все нравится? Жить как на пороховой бочке? Все же знают, как оно сейчас при дворе.

Андрей лез именно в те дебри, которые Алексей обходил десятой дорогой. Совершенно не готовый к этому разговору, Алексей встал.

– Пойду принесу еще вина.

Но какая же тут публика... Сплошь оплывшие лица, красные носы, мутные взгляды. Некоторые и плащей снять не удосуживались, так и сидели в накинутых капюшонах, склонившись над своим пойлом. Одна парочка накренилась друг к другу через стол так, что их капюшоны и вовсе слились, будто две норовящие заглотить друг друга пасти. Бросая на стойку медный полтинник, Алексей прислушался к их разговору. С удивлением разобрал в шелесте шепота жеманные женские интонации.

– Вы так давно не бывали у меня в гостях...

– Ну уж простите, больно много внимания нынче уделяют вашим друзьям. Давайте к делу. Вы принесли...

Конец фразы утонул во взрыве хохота. Алексей поморщился, перехватывая у трактирщика бутылку. Как женщина должна себя не уважать, чтобы заявиться в такое злачное место? А голос ее спутника он будто где-то слышал, но служба сталкивала Алексея со столькими людьми, что держать все в голове не мог даже он.

Алексей протиснулся назад к своему столу, краем глаза заметив, что плащи таинственных собеседников всколыхнулись и женщина передала мужчине что-то тяжелое и позвякивающее – полы плащей не позволяли разглядеть, что именно. Очень может быть, тут что-то незаконное, но от одной мысли о том, чтобы пойти разбираться и поднимать переполох, голова заболела с удвоенной силой. Он здесь как гражданское лицо, указаний проводить обыск у него нет, так чего он добьется?

Андрей встретил его тяжелым взглядом и жадно потянулся к вину.

– Я надеюсь, ты хоть на службе больше не пьешь? – вышло громче, чем Алексей хотел. Может, алкоголь, в отличие от яда, на него все-таки действовал.

Кое-кто из соседей с любопытством на них покосился. Андрей выглядел так, будто сейчас разобьет бутылку о его голову.

– Знаешь, ты иногда настолько невыносим, что не будь ты моим братом, я бы к тебе на пушечный выстрел не подошел.

«Не будь ты моим братом, то отправился бы в Сибирь, когда я застукал тебя пьяным на дежурстве».

Шевеление сбоку – один из собеседников в плаще поднялся и спешно зашагал к двери. Балахонистая ткань скрадывала движения, но Алексею снова показалось, что в ком-то он эту тигриную грацию уже видел. Лицо оставленной в одиночестве женщины все так же прятали тень капюшона и выбившиеся из-под него колтуны. Выставлялся только смуглый подбородок, покрытый точками родинок и жирно поблескивающий в неверном свете. Но мелькнувшая на миг улыбка Алексея поразила: какие белые у нее зубы, ну точно белые могильные плиты.

Он снова покосился на удалявшуюся фигуру. Та была уже на пороге. Повинуясь непонятному инстинкту, он встал.

– Ты куда? – изумился Андрей. – Да брось, обиделся, что ли?

– Я попрошу себе отпуск, – бросил Алексей, лишь бы побыстрее развязаться, и зашагал к двери.

Ржавые фонари едва разгоняли густой синий вечер. Темная фигура была уже далеко, но Алексей уверенно направился следом, щурясь сквозь мглистые сумерки.

Пронесшийся мимо экипаж обдал его волной брызг из лужи, но Алексей едва обратил внимание. Он быстро пересек улицу и свернул в узкий проулок, сдавленный глухими стенами. Человека впереди он уже не видел, только слышал шлепающие по лужам шаги. Спонтанная погоня потихоньку начинала казаться жутко дурацкой затеей. Чего он, собственно, всполошился? Мало, что ли, в городе людей, с которыми он раз или два пересекался? Но поворачивать назад тоже глупо...

Впереди загудел шумный проспект: горожане спешили по домам в преддверии комендантского часа. Алексей выскочил на освещенный тротуар и завертел головой, выискивая в густой толпе свою цель. Краем глаза зацепился за чью-то высокую фигуру. Поспешил в ту сторону, лавируя между каретами с крикливыми кучерами и мчащимися во весь опор всадниками. Его величество еще в первый год запретил передвигаться в городе на санях из-за их небезопасности. Недурно было бы заодно и скорость на больших улицах ограничить.

Перебравшись на противоположную сторону, Алексей едва успел увидеть оборванную полу плаща, тотчас скрывшуюся за поворотом. Лужи разлетались под сапогами сине-бронзовыми волнами. Осенний ветер безжалостно трепал полы мундира. Еще один поворот... Арка... Двор с растрескавшимися кирпичными стенами, в углу которого были навалены деревянные балки...

Преследуемый, наконец, заметил хвост – и рванул со всех ног. Алексей бросился следом, но тут что-то тяжелое врезалось ему в плечо. Земля метнулась вверх, он впечатался в нее локтем, оттолкнулся, вскочил, бешено озираясь. Окончательно стемнело, и даже с кипящим в жилах черным огнем он едва различал застывшую в двух прыжках от него фигуру. Ну конечно, и этот в плаще. Запрещать надо было не круглые шляпы, а капюшоны: честным людям скрывать нечего.

Не раздумывая ни секунды, Алексей бросился на врага. Был уверен, что поборет его без труда – да, массивный и высокий, но кому же по силам тягаться с Темным? Однако незнакомец извернулся в его хватке и даже успел засадить ему коленом под дых, прежде чем они с тучей брызг повалились в лужу. Рот залепило влажной грязью. Алексей судорожно впился в жилистое предплечье, но рука снова вывернулась, звякнув перстнями, хлопнула о землю, обдав их новой ледяной волной. Удерживать ее было все равно что удерживать извивающуюся змею.

Алексей рванулся вперед, пытаясь подмять противника под себя, но тот снова оказался быстрее. Точный удар ребром ладони в кадык обычного человека отправил бы на тот свет, а Алексея – оставил задыхаться в грязи. Человек вскочил, метнулся прочь. Алексей яростно сморгнул туманное марево, толчком руки перебросил себя в сидячее положение, но сразу встать не смог. Грудь жгло, горло судорожно сжималось, пытаясь втянуть воздух.

Человек в плаще уже был у стены. Подпрыгнул, зацепился за неровность в кирпичной кладке, подтянулся и вскарабкался до самого верха, как мартышка. Алексей шатко встал, бросил себя вперед, заскоблил пальцами по кирпичам, ища, как бы взобраться следом. Сделал первый неуверенный рывок вверх. Перехватился за дыру в стене. Взбросил вторую руку. Обламывая ногти, заскользил по трещинам в поисках следующей зацепки. Искавшая опору нога вмялась в скользкий выступ. Алексей толкнулся ей, но подошва сапога с пронзительным скрипом съехала, и он снова полетел вниз.

Падение вышибло из него весь дух. Алексей остался лежать, бранясь такими словами, какие и солдатне произносить позорно. Наконец встал, стараясь не думать, на кого похож. В сапогах хлюпало, на лице подсыхала грязь, мокрые панталоны липли к телу. Но хуже всего была злая черная досада. Такую взбучку он не получал с кадетских времен. С тех пор как подчинил себе бесовскую силу, Алексей вообще не думал, что кто-то может побить его в стычке один на один – если только другой Темный. Как выяснилось, достаточно очень хорошо уметь драться. Да только кто в здравом уме станет тратить столько времени, чтобы так выучиться рукопашной? И с чего этот тип вообще решил на него напасть? Это ведь не ограбление, у него ничего не забрали.

Загадки громоздились одна на другую. Алексей с досадой покачал головой. Шагнул в арку, где скрылся тот, кто изначально втянул его во все это безобразие. Но открывшаяся взгляду тихая набережная, разумеется, уже была пуста.

Глава 26

Зачарованный замок

Когда Алексей, перепачканный с ног до головы и злой как черт, объявился на пороге дворца, он даже не удивился, когда ему сообщили, что император немедленно требует его к себе. Конечно, все должно было навалиться в один вечер – с его-то удачей. Но возникла дилемма: лететь со всех ног в кабинет, рискуя нарваться на отповедь за совершенно неподобающий вид, или переодеться и еще больше разозлить его величество новой задержкой. Впрочем, долго терзаться не пришлось – Алексей столкнулся с императором на лестничной клетке третьего этажа. Тот нетерпеливо расхаживал взад-вперед, будто запертый в клетке дикий зверь. При виде заляпанного грязью мундира Алексея его лицо вытянулось.

– Это еще что? В болото провалились?

Алексей открыл рот, чтобы дать честный ответ «нет, в лужу», но император не стал его дожидаться:

– В любом случае, где вас носило? Мне пришлось отправить за вами Кутайсова. Возвращайтесь, как только приведете себя в порядок, да поскорее.

Алексея не нужно было просить дважды. Секунда – и длинные ноги уже несли его по коридору. Не было смысла указывать на то, что Кутайсов в такую погоду, скорее всего, из дворца и не высовывался, – вот уж кто не боялся пренебречь своими обязанностями. Как и на то, что в нерабочее время человека может носить где угодно. В мире, который Алексей делил с его величеством, понятия «нерабочее время» не существовало.

Лошади тронулись с места, недовольно прядя ушами от мерзкой мороси. На почтительном расстоянии от императора следовала конная колонна бесогонов, так что Алексей решительно не понимал, зачем здесь он, но все равно ревностно отгонял любого беса, осмелившегося подлететь слишком близко.

Когда впереди зашумели тени Летнего сада, Алексей наконец понял, куда они едут. Однако это мало что прояснило – Михайловский замок был по-прежнему строг, молчалив и недостроен. Кое-где у стен еще темнели строительные леса, но большая часть работ теперь велась внутри. Алексей привычно встревожился: уж не пошло ли что не так с ними? Но император смотрел спокойно, даже воодушевленно. Усталость и раздражение, так часто омрачавшие его лицо в последние месяцы, уступили место полузабытому внутреннему сиянию. И каким бы паршивым ни выдался день у Алексея, когда он ненароком посмотрел в сверкающие серые глаза, то и сам ощутил духовный подъем.

Император, поймав его взгляд, кивнул на замок:

– Мальтийцы сегодня закончили последние ритуалы. Они должны оградить мой замок от бесов так же надежно, как некогда ограждали крепости Ла-Валлетты.

– Это замечательные новости, ваше величество. – Алексей все еще не понимал, зачем им было сюда ехать.

По мосту они пересекли ров, полный шипящей воды, объехали замок полукругом. Часовые на постах стояли неподвижно, будто скованные льдом. Квадратная махина воздвигнутого здания нависала над Фонтанкой, как огромная черная скала. Над темными волнами парили бесы, но на самом островке их было так мало, что Алексей едва сумел найти пару бесформенных теней в небе. Ни одна из них не осмеливалась не то что пролететь над крышей замка, но даже приблизиться к ней.

Император спрыгнул с лошади.

– Я хочу зайти внутрь.

Оставив бесогонов у подножия широких ступеней, они подошли к главному входу. Стук подошв и звон шпор разносились далеко над шепчущими волнами. Все это немного походило на сон.

Алексей почувствовал, что что-то не так, даже прежде, чем занес ногу над порогом. Он будто натолкнулся на невидимую стену – упругую и неодолимую. Император остановился в нескольких шагах впереди и обернулся, закутанный в тени неосвещенного холла. Алексей беспомощно уставился на него.

– Ваше величество, я не могу пройти.

– Можешь, – спокойно возразил император. – Попытайся.

Алексей поднатужился, но загустевший воздух отчаянно упирался, не желая пропускать его. Бесы внутри тревожно забились о ребра. К горлу подкатила желчь. Алексей замер, тяжело дыша.

– Ваше величество, если бы вы могли...

– Выжечь из тебя тьму? Мог бы. – Мраморное лицо императора ничего не выражало. – Но мне важно понять, справишься ли ты сам.

Алексей стиснул зубы, борясь с глухим отчаянием. Как никогда остро он ощущал свою нечеловечность. Чары, ограждавшие от зла новую обитель императора, отказывались пропускать и его.

С тупым упрямством Алексей снова бросился на невидимую стену. И снова та оттолкнула его, строгая и безжалостная, как сам Михайловский замок.

Хуже всего было то, что это происходило на глазах у его величества. Будь Алексей наедине со своей позорной демонической немощью, это еще можно было бы пережить. Он к своей сущности давно привык, но вот выставлять ее напоказ перед людьми, для которых он отчаянно желал быть человеком...

Император покачал головой и медленно пошел дальше, во тьму, куда Алексей не мог за ним последовать.

Судорожное сплетение отчаяния и ярости полыхнуло в голове ослепляющей красной сеткой. Алексей рванулся следом, наплевав и на боль, и на страх, и на неумолимую призрачную твердь. Тело стиснуло так, что того гляди расплющит в лепешку. Из легких вышибло весь воздух, и когда мир перед глазами померк, Алексей был уверен, что перемолол себя в труху. Он почувствовал, как что-то отделяется от тела – то ли кожа, то ли...

Темная пелена спала с глаз. Алексей рухнул на колени, вбив в них два обжигающих ядра боли. Горло судорожно сжималось, будто по нему снова ударили. Только в этот раз Алексей бы такого удара не пережил – бесов в нем не осталось.

Шаги. Алексей вскинул голову и с облегчением увидел застывшего над ним императора. Он не ушел. Хвала всем святым, он не ушел. Этого оказалось достаточно, чтобы Алексей нашел силы встать на ноги.

– Ну слава богу. Я уж испугался, что придется каждый раз посылать за тобой Александра. Впрочем, тогда он делал бы хоть что-то полезное. Как ты себя чувствуешь?

Алексей обвел взглядом величественный сумрачный холл. Снова посмотрел на императора. В глубине души он понимал: то, что тот сделал, было жестоко. Но как и прежде, не существовало ничего, что Алексей бы не простил этому человеку.

– На ногах стою, ваше величество.

– Отлично, – глаза императора снова блистали. – Раз даже Темные не могут войти сюда со своими бесами, значит, это безупречная твердыня. Как только двор переедет сюда, и я, и члены моей семьи наконец-то будем в безопасности.

Глядя в его улыбающееся помолодевшее лицо, Алексей едва заставил себя сказать:

– Стены защищают только от бесов. Если вам попытаются навредить люди, их древние чары не остановят. И здесь я смогу помочь вашему величеству не больше, чем обычный человек.

– Именно для этого существуют рвы, подъемные мосты и караулы. Да в конце концов, неужели ты думаешь, я приказал бы соорудить замок без тайных ходов?

– Не такие уж они и тайные, если кто-то их строил, – возразил Алексей.

Но император лишь рассмеялся.

– Здесь уж ничего не поделаешь. Я считаю дурным тоном ослеплять и рвать языки работавшим над замком мастерам. Но не думаю, что они будут болтать. Пален поручился за своих каменщиков лично.

Алексей не сдержал ни досады, ни вырвавшихся слов:

– Ну а кто поручится за самого Палена?

Император взглянул на него с жалостью:

– Ты что же, все-таки затаил обиду?

– Вовсе нет! – Щеки обожгло жаром. – Я только беспокоюсь о безопасности вашего величества.

– Ах, разумеется. – Алексей с отчаянием вглядывался в его улыбку. Неужели не верит? – Ты же мой верный рыцарь. Не думай, что я забыл.

Тонкий палец провел по ткани мундира быструю черту: от того места, где летом пуля пробила Алексею грудь, на одну пуговицу ниже – к подскочившему сердцу. Слова гулким эхом отлетали от окутанных тьмой сводов:

– Я уверен, если нужда возникнет, ты всегда найдешь способ меня спасти.

Спасти... Без бесов внутри Алексей не мог вглядеться в тревожную белую бурю, неистовавшую под кожей императора, – суровую, неумолимую, режущуюся о собственные трещины, углубляя их и засаживая ледяные осколки все глубже в разум.

«Ты знаешь, как его спасти».

Но ведь пока все почти в порядке. Да, не так, как раньше, но как раньше уже все равно не будет. В одном Нелидова была права – ход времени не остановить.

– Пойдем, – тихо сказал император. – Час уже поздний.

Они вернулись на слякотные, пропахшие прелыми листьями улицы и поехали назад той же дорогой. Алексей с облегчением вдохнул влажный ночной воздух и тьму. Он знал, что снова слишком на нее полагается, временами даже нападал вернувшийся черный кашель. Но что еще оставалось? Он всегда должен быть наготове, чтобы...

Точно в ответ на его мысли, что-то мелькнуло на верхнем этаже дома с противоположной стороны улицы. Алексей вскинул голову, яростно вглядываясь в темное чердачное окошко. Кому это не спится в такой час? Может, бес? Алексей потянул, но из тени под крышей не отделилось ни одного темного сгустка. Неужели показалось? Слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Да и мало ли кто чем занят на чердаке... Но вонзившийся в сердце острый шип тревоги не давал отвести взгляд.

Ехавший рядом император настороженно покосился на него.

– В чем дело? Что-то не так?

– Не знаю, ваше величество, – секунду назад Алексей был уверен, что вот-вот встретится взглядом с кем-то невидимым, но потом ощущение пропало, как и невыносимое чувство тревоги. – Мне будто показалось...

Император резко повернулся к сопровождавшим их бесогонам.

– Обыщите дом. Все там переверните, слышите?

Те бросились выполнять приказ. Алексей же нерешительно кусал губы. Что, собственно, они могли там найти? Еще одного одержимого тьмой, созданного болезнью? Но те обычно без раздумий бросались в бой. Да и с такого расстояния попасть в движущуюся цель мог только очень меткий стрелок. Два шрама, на боку и на плече, давали почву предполагать, что тьма дарует своим слугам нечеловеческие силу и ловкость, но не меткость.

Бесогоны вернулись через полчаса, разводя руками. Император с досадой покачал головой.

– Не успели.

– Мне могло показаться, – тихо напомнил Алексей. Но в глубине души знал: ничего ему не показалось.

Поворачивая лошадь, он вдруг вспомнил, что обещал Андрею спросить об отпуске. Но за всю дорогу так и не смог заставить себя заговорить.

«Я не могу уехать. Только не сейчас».

Приближался ноябрь и вместе с ним – чудовищное обещание умирающего князя Безбородко. А еще дальше – огненный рубеж, разделяющий два века.

Он не мог уехать. Пока он здесь нужен – не мог.

Глава 27

На берегу пустынных волн

– Это, по-твоему, укрепления? Это, по-твоему, укрепления?!

Зычный голос Петра разносился до самых выцветших небес. Москва внимательно слушала разбушевавшегося царя. Церковные купола хранили заинтересованное молчание, ветхие домишки жались друг к другу, точно приготовившись сплетничать о новой вспышке царского гнева. Даже богатые подворья и широкие проспекты с торговыми лавками и рядами притихли, увлеченные зрелищем.

– Швед в любой момент может пойти на Москву! – продолжал неистовствовать Петр. – А ты с тем же успехом мог бы вынести ему ключи от города на бархатной подушке! Может, это и собираешься сделать? Броситься в ноги к шведскому королю и напроситься к нему в подданные?

Царевич стоял бледный и тихий. Тревожный мальчик с огромными глазами превратился в худого высокого юношу с узким рысьим лицом и спускавшейся на спину гривой темных кудрей. Рядом с могучим отцом он казался тростинкой, да и трепетал так, будто все еще был ребенком, хоть и пытался это скрыть.

– Я сделал все, что в моих силах, ваше величество, – выдохнул он тихо, едва найдя просвет в сыплющихся упреках.

– Мало же тебе по силам, если это – лучшее, на что ты способен! – Вздувшиеся на шее Петра жилы напоминали толстые корабельные канаты. – Я дал тебе одно-единственное поручение! А ты чем занимался, вместо того чтобы выполнить его как следует? Пил да кутил?

На впалых щеках царевича вспыхнул румянец.

– Я занимался именно тем, что вы мне указали. Если вашему величеству не по нраву результат, я сожалею, но...

– Да уж вижу я, как ты расстарался! – Когда Петр был в таком настроении, все ответные слова превращались в поленья, подкармливающие костер его гнева.

Он это знал очень хорошо, а вот царевич, похоже, так и не уяснил.

– В Суздальский монастырь тоже я тебе велел ездить?

Краска немедленно выцвела с лица царевича обратно в нездоровый землистый оттенок. Темные глаза заметались, точно ища путь к спасению, но не находили его ни в безмолствующей старой столице, ни в багровом от ярости отце, ни в его немногословном спутнике.

– Чего это мы замолчали? – казалось, зубастый оскал Петра сам выгрызал себе путь сквозь губы. – Думаешь, от меня хоть что-то скрыть можно? Мне все известно про твои делишки! И что ты творишь у меня за спиной, и куда бегаешь, и о чем шепчешься со своими проклятыми церковниками! Тебе только волю дай, и ты порушишь все, что я с таким трудом построил!

– Да о чем вы говорите?!

Он не мог понять, искренен царевич или нет. Долгие годы отцовской немилости и происки врагов, жаждущих укрепиться путем доносов царю на нелюбимого наследника, лишили царевича мальчишеской непосредственности и научили следить за словами, взглядами, жестами. Сам он так привык лицедействовать и лавировать в круговороте дворцовых интриг, что раскусить царевича для него не должно было составить никакого труда, да что поделаешь – глядя на сына Петра, он каждый раз видел юркого, похожего на вороненка мальчишку, за которым ему случалось приглядывать, когда Петр еще помнил, что цари тоже смертны и на тот свет однажды отправится и он сам.

– О чем я говорю?! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! Ну и как же поживает Евдокия? Все такая же дуреха, готовая на каждом шагу вставлять мне палки в колеса даже из святой обители?

Царевич ничего не сказал, но глаза у него заблестели так, что сразу стало ясно: дурные слова о матери ранят его в десять раз глубже, чем любые нападки отца на него самого.

Чтобы отвлечься от ссоры отца и сына, он принялся оправлять полы кафтана. Глупо это все, конечно. Что плохого в том, что мальчик хочет видеться с матерью? Уж сколько бы он сам отдал за то, чтобы еще раз увидеть женщину, вместе с которой сгорело его детство...

– А, молчишь? Это хорошо – болтать ты стал слишком много. Лучше послушай хорошенько да заруби себе на носу! Не думай, что тебе все с рук сойдет только потому, что ты мой единственный сын. Надо будет – и тебя к ногтю прижму. А продолжишь упрямиться, так найду способ кому другому престол передать. Да хоть Меншикову или вон Андрею Ивановичу – все одно лучше тебя правители выйдут. И чтоб о Суздальском монастыре думать забыл! Понял меня? Понял?!

Секунду казалось, царевич все слова растерял, но тот все же выдавил:

– Да, ваше величество.

Петр молча развернулся и понесся прочь, стуча сапогами по мостовой. На миг в глазах царевича отразилась вся гамма обуревавших его чувств: обида, отчаяние, гнев, страх и, темнее всего, чудовищная тяжелая тоска. Но то был только миг – секунда, и взбаламученные воды застыли в прежней усталой неподвижности.

Оставив царевича мрачной тенью стоять у стены, он бросился догонять Петра.

– Нет, ты его слышал? – процедил Петр, не сбавляя шага. – Уж лучше бы был просто пьяницей да бездельником. Так нет же – возомнил, что умнее меня! И уж куда эта кривая дорожка его теперь заведет...

– Прежде царевич из кожи вон лез, чтобы вам угодить, – возразил он равнодушно. – Да и сейчас, кажется, готов, если б знал как.

Петр резко обернулся к нему – ноздри раздуты, глаза пылают.

– А ты-то чего заступничать взялся? – в огромных, как монеты, зрачках досада мешалась с подозрением. – Что, жалко тебе этого гаденыша?

– Да не то чтобы, – ложь соскользнула с языка с привычной легкостью. – Я лишь хочу, чтобы внутри страны все было спокойно. Врагов-то у нас и без этого хватает.

Петр прищурился. Не верит? Может, и не верит – привык уже всех вокруг подозревать. Но пока человек полезен и сильно воду не мутит, Петр на многое готов закрыть глаза. На многое, но не на...

– Смотри у меня, – пригрозил Петр. – Ты что-то больно в политике наловчился. Как бы не решил, что ветер в другую сторону подул и пора менять курс. Я ж тебя в труху изотру, если в спину ударишь.

– Да бог с вами, ваше величество. – Улыбка легла на губы привычной сладостью. – Я не за ветром следую, а туда, где солнце светит. Вы – мое солнце. Другого нет.

Петр медленно покачал головой и вдруг расхохотался.

– Ну и вяжешь ты! Так и Меншикова с его «мин херц» перескачешь.

Он пожал плечами. Что поделаешь, тут – не лгал. Солнце есть только одно, палящее, обжигающее, сияющее так ярко, что на глаза выступают слезы. Бледное сияние царевича подле этого огненного гиганта напоминало даже не луну, а слабое, трепещущее на ветру пламя свечи. Теперь он гадал, стекаются ли демоны со всей страны к новой столице потому, что та возведена на кладбищенской трясине, где нашли последний покой тысячи рабочих, или от того, что их привлекал этот сумасшедший яростный костер, по странной причуде судьбы заключенный в человеческую форму.

На московских улицах демонов стало меньше. В Петербурге их громили созданные Петром бесогонские отряды. Варварская земля потихоньку обретала человеческий вид. Выждать бы с полвека – глядишь, и черные полчища поредеют сами, углядев, что жизнь здесь больше не сплошное страдание и улов уже не такой богатый. Да только Петр не хотел ждать полвека – ему подавай все и сразу. И очень может быть, он все и получит. Руки у него загребущие, да и разве может быть для такого человека что-то невозможное?

Но как же ярко он горит...

Сердце вдруг сжалось. Наверное, зря беспокоится. Наверное, просто стареет и теряет юношескую беззаботность.

И все-таки, если что-то горит так ярко, разве не потухнет оно быстрее?

* * *

Кто-то держал его сзади, разведя руки в стороны. Алексей видел свои длинные узловатые пальцы с обломанными ногтями, сбитые в кровь костяшки, худые мальчишеские предплечья, обрамленные черными обшлагами слишком тесного кадетского мундира. Рот был полон прогорклого железа, нижняя губа распухла болью и пульсировала.

– Говорю же, это невозможно, – раздался над ухом раздраженный голос Костенецкого. – Он и правда в каждой бочке затычка.

Что-то хлестнуло Алексея по щеке раз, другой. Голова мотнулась из стороны в сторону, точно у куклы.

– Да ну брось, – Фрейгольд все так же лениво растягивал гласные. – Уж конечно, он не может быть всегда и везде.

– А ты сам, что ли, не видишь? – Хватка на плечах усилилась. Алексей зашипел от прошившей лопатки боли. – Все бегает хвостиком, точно собачонка.

– Или как черт над плечом.

– Точно, как черт!

Грянул оглушительный смех. Алексей рванулся, до хруста костей и натянутых до предела сухожилий, но сильный удар под дых выбил из него весь воздух. В живот будто загнали огромный раскаленный уголь. Алексей закашлялся, захлебываясь черным дымом и беспомощной яростью.

– Ну так неужели совсем ничего нельзя сделать? – прозвучал из тесного полукруга мальчишек, отреза́вшего путь к бегству, третий раздраженный голос. – Это же просто один человек!

– Он не человек, забыл? – перебил другой, с хохотом.

– Он бес!

– Он бес!

Жесткие пальцы зарылись в волосы, задрали голову. Алексей зажмурился. Нос противно заныл в ожидании удара.

– Да что с ним сделаешь, с этим любимчиком? Видели, что было в прошлый раз? Хоть бы хны!

– Но это один раз. А ну как второй? Уж мы-то все знаем, что терпение у него не безграничное. Нужно просто нашептать...

– Да шепот тут не поможет, нужно что-то серьезное. И всамделишнее, как тогда.

– Больно он безупречный, где там всамделишнее найти?

– Ну-у. Таким безупречным никто не бывает. – Вцепившаяся в волосы рука безжалостно дернула. – Ты ведь у нас не безупречный, правда? Ты просто маленький жалкий подлиза, а сам по себе никто. Чего жмуришься? Боишься, что я тебе зенки выцарапаю?

Алексей кое-как разжал сомкнутые веки. Лицо Фрейгольда было в паре дюймов от его, только это был не кадет, а взрослый в черно-белом мундире. Кожу Фрейгольда покрывала серая пленка пепла, вместо насмешливых голубых глаз зияли глубокие черные дыры.

«Ты ничего не сможешь сделать, – прошипела тьма. – Шторм нельзя остановить. Он смоет все ваши замки на песке. И когда придет ночь, она проглотит солнце и луну и обратит в пыль звезды. Так возьми же ее, пока не поздно. Проглоти солнце сам».

Горящий уголь в животе раздулся, рассылая по телу волны болезненного сладостного жара. Жарче. Жарче. Жарче.

«Твое солнце все равно потухнет».

«Оно потухнет».

«Оно потухнет».

Мутная жижа кошмара, перемешанная с осколками прошлого, истощила Алексея больше, чем любая работа. А хлещущий вот уже несколько дней ливень да заунывный вой ветра нагоняли такую тоску, что хоть вешайся; стоило лишь выйти на улицу, чтобы немедленно промокнуть до нитки. Алексей только удивлялся, как вечно хлюпающая в сапогах вода еще не перекочевала в его ночные кошмары.

Меньше всего в такую погоду ему хотелось встречаться с Андреем и объявлять о своем решении, но деваться некуда. Чем дольше бегаешь от проблем, тем больнее они потом бьют.

Брата он нашел в казармах, в разгар карточной партии с приятелями. Завидев Алексея, Андрей встрепенулся, быстро сказал что-то другим офицерам и встал из-за стола. Они вышли в полутемный коридор.

– Опять на деньги играешь? – сухо спросил Алексей.

– Не на твои, – отрезал Андрей, но без обычного злого запала. – Ну? Что там с твоим отпуском?

«Те-то четыре сотни ты мне так и не вернул...»

Алексей вздохнул и покачал головой:

– Ничего с моим отпуском. Сейчас не получается.

Удивленным Андрей не выглядел, только разочарованным.

– Ты хоть спрашивал?

– Я вижу, что сейчас не время.

– Ну еще бы, – фыркнул Андрей. – Не волнуйся, я в тебе не сомневался.

Алексей знал, что переругиваться с братом – зря время терять. На любой разумный довод у Андрея найдется два, равно бестолковых, но которыми он будет потрясать как истиной в последней инстанции. И все равно – вспышка раздражения была слишком яркой.

– Не сомневался, так зачем спрашивал?

– Да сам не знаю. Подумал, может, со смертью отца что-то изменилось.

Алексей уставился на брата. Никогда еще ему так не хотелось его ударить. На миг он снова оказался по колено в грязи под проливным дождем на размокшей гатчинской дороге. Закусил губу так сильно, что в щель между ней и десной потекла кровь.

Что-то страшное должно было отразиться в лице, потому что Андрей замолчал и даже отступил на шаг.

– Я не... Чего ты? Я ж не говорю, что...

Алексей отвернулся – смотреть на румяное от вина и карточного азарта лицо брата не было сил.

– Ничего, – на зубах заскрипела вся его сила воли. – Кто из вас двоих поедет?

– Да послушай, – голос Андрея звенел досадой. – Я не пытался сказать, что ты...

– Мне плевать, что ты пытался сказать, – отрезал Алексей. – На вопрос ответь.

Повисло тягостное молчание. По крыше барабанил ливень.

– Петя пусть едет. Он вечно по дому скучает.

Андрей не добавил «в отличие от тебя», но в голове Алексей прекрасно досказал это за него. Кивнул, не поворачивая головы, и быстро зашагал к выходу.

Тугие струи ливня, ледяными змеями скользнувшие за ворот мундира, немного привели Алексея в чувство. Наперекор стихии он поехал по набережной, подставляя горящие щеки ветру. Лошади прижимали уши к голове и жалобно всфыркивали, не понимая, что они делают на улице в такую погоду. Нева бурлила и пенилась, подбираясь к самому краю гранитных парапетов. Алексей поежился. Он застал только одно большое наводнение в Петербурге: когда ему было девятнадцать, вода подступила к самым окнам шляхетского училища. Как же долго потом очищали улицы от всякого хлама, вынесенного бурным потоком...

Алексей поехал дальше, тщетно силясь разглядеть хоть что-то сквозь завесу дождя. Силуэты домов расплывались огромными серыми валунами. Голые деревья и потухшие фонари стали неотличимы друг от друга. А когда из тумана выступила продолговатая фигура, Алексей до последнего думал, что это какая-нибудь вынесенная из дворца рухлядь. Он даже успел сделать мысленную заметку напомнить коменданту, что хлам из окрестностей дворца нужно убирать тотчас же, ливень или нет, прежде чем разобрал в фигуре человеческие очертания.

Алексей подъехал еще ближе. С изумленным вздохом соскочил с лошади.

– Ваше высочество!

Александр обернулся к нему с бледной полуулыбкой. Ветер безжалостно трепал его потемневшие золотые кудри, плащ надувался на ветру как парус. Грозящая выйти из берегов Нева плескалась у самых ног, обутых в высокие сапоги.

– Ну и погодка, да? – Александру пришлось перекрикивать стенания шторма.

– Вы с ума сошли! – выдохнул Алексей, подлетая ближе. – Что вы здесь делаете? Утопиться решили?

– Мне приснилось, что вода поднялась до середины второго этажа. Решил убедиться, что до этого еще далеко.

– Опять вы дурных кошмаров пугаетесь.

Он не мог смотреть, как близко от ступней Александра лижут камни жадные волны. Алексей быстро подхватил его под локоть, отвел на несколько шагов назад и вздрогнул – от кожи Александра веяло могильным холодом.

– Вы же так себя уморите, – Алексей не мог сдержать возмущения. – Разве можно в такую погоду на набережной прохлаждаться?

– Не уморю, – отмахнулся Александр. Глаза его посерели вслед за суровым небом. – Разве не слышал, что тот монах сказал? Мне еще надо успеть погрешить и пошариться по чужим карманам.

– Да вы больше всяких безумцев слушайте. – Не выпуская его локтя, Алексей повел лошадь в поводу и решительно зашагал к дворцу. – Я вас иногда совсем не понимаю.

Почему-то это Александра здорово развеселило.

– Только иногда?

Не тяни от него таким холодом, Алексей бы решил, что его лихорадит.

Александр позволил тянуть его за собой, но медленно, как бы с неохотой. Его взгляд то и дело обращался к оставленной за спиной Неве. Потом, точно очнувшись, он вдруг зябко передернул плечами и пожаловался:

– Ненавижу петербургскую погоду. Каждый раз, когда мне снится, что я простой мальчишка, который ловит рыбу на каком-нибудь выжженном солнцем острове, я так не хочу просыпаться...

– Ловите рыбу?

– Ну да. Удочкой. Или диких коз по скалам гоняю.

Алексей покачал головой:

– Ну и странные же сны вам снятся.

– Да нет, эти-то как раз не странные. А вот иногда мне снится, что я умер тогда, в декабре, на Дворцовой площади.

Алексей застыл. Ураганный ветер казался теплым морским бризом по сравнению с ледяной волной, поднявшейся внутри его. Он почти забыл об этом и самое главное – думал, что Александр забыл тоже. Застывшая улыбка на бледном лице полоснула совесть не хуже кинжала. Из прорехи закапало знакомое терпкое чувство вины.

Алексей открыл рот – и снова закрыл. Что он мог сказать? «Прости, что бросил тебя умирать»? «Если мне придется еще раз выбирать между тобой и твоим отцом, я снова выберу пожертвовать тобой»?

«А выберешь ли? – кисло поинтересовался червячок сомнений. – Ты ведь давно мог открыть его величеству путь к спасению, если бы рассказал ему...»

Александр рассмеялся, тонко и хрустально. Алексей вдруг понял, что не помнит, когда последний раз слышал его смех.

– Ну не делай такое лицо. Я ведь жив. Даже если бы всем было лучше, останься я там, под снегом и щебенкой.

– Да что вы такое говорите? – у Алексея едва язык не отнялся.

Новый порыв ветра чуть не сбил их с ног. Жалобно заржала продрогшая лошадь. Лицо Александра застыло, будто мраморное изваяние Аполлона в Белой галерее Гатчинского дворца.

– А разве это не так? Моя сестра была бы жива, а мне не пришлось бы больше ни одного дня жить со знанием, что однажды на мою голову неминуемо обрушится или тяжесть короны, или дамоклов меч. И мне не нужно ничего решать...

– Зачем вы это говорите? – Еще минуту назад Алексей думал, что сегодня уже ничто не растревожит его душу сильнее необдуманных слов Андрея. – Вы так не думаете, вы не можете правда так думать.

Александр откинул голову назад, и сквозь безучастный мрамор медленно проступил живой человек. Лицо приобрело виноватое выражение, в глазах мелькнуло сожаление.

– Ну и по крайней мере, – закончил он тихо, – ты не смотрел бы на меня так, будто виновен передо мной во всех мыслимых грехах, хотя на самом деле ни в чем не виноват. – Посиневшие от холода губы дрогнули. – Не смотри так. Пожалуйста, не смотри так. Я тебя расстроил, да? Извини меня.

За шумом дождя не было слышно мыслей. Алексей давно уже не чувствовал себя таким растерянным. Что сегодня с Александром? Что с ними обоими?

– Нет, конечно, вы меня не расстроили, – услышал он свой голос, будто со стороны. – Только напугали.

– Я не хотел, – пробормотал Александр. Будто виноватый мальчишка, будто они снова в Гатчине и он опять напортачил, а теперь боится, что Алексей расскажет все его отцу. – Ты прав, я слишком много думаю о своих кошмарах.

Алексей медленно кивнул. Он сам не заметил, когда снова зашагал к дворцу, – теперь Александр тащил его вперед, сквозь мокрую серую пелену. Лошадь понуро цокала следом.

– Знаешь, – пробормотал Александр, щуря влажные ресницы, когда до дверей, за которыми пряталось долгожданное сухое тепло, осталось всего ничего. – Тебя никогда нет в моих снах.

Алексей так окоченел от холода, что даже не надеялся сориентироваться в его бредовом потоке сознания.

– Вы, кажется, не хотели меня расстраивать, – пожурил он, распахивая перед Александром дверь.

Александр улыбнулся краешком рта.

– Разве же это плохо?

– Конечно. – По сравнению с ужасом снаружи во дворце было так светло и натоплено, что хоть плачь от облегчения. – Я же обещал защищать вас от ваших кошмаров. Как я буду это делать, если меня в них даже нет?

– Я вытребовал с тебя это обещание, когда был глупым ребенком, – возразил Александр, рассеянно выжимая влагу с мокрых кудрей. – Сейчас мне достаточно того, что ты сам не превратился в один из них.

Алексей не стал спрашивать, кто подобным достижением похвастаться не мог. Он все больше убеждался, что некоторые вещи лучше никогда не произносить вслух.

Глава 28

Пути к отступлению

Похороны.

Люди приходят и уходят, с этим он примирился давно. Но переступить порог жизни и смерти – дело совсем другое. Смерть – это вечное прощание без шансов снова столкнуться где-то за сотни верст и дней от последней встречи. И было в этой финальности что-то раздражающее и в то же время – дразнящее.

«Я ведь тоже однажды умру, – подумал он весело. – Даже такой, как я...»

Если не найдет способ сбежать и от смерти, как всю жизнь сбегал от любых невзгод.

Люди расходились, но только не молодой царевич. Сегодня он выглядел намного старше своих двух с половиной десятков – никого еще не красили опухшие, темные от бессонницы веки, полопавшиеся сосуды в заплаканных глазах и оплывшее от беспробудного пьянства лицо. Всю эту неделю царевич только пил да рыдал, даже новорожденным сыном не интересовался. Поговаривали, что от горя совсем потерял рассудок. Может, так оно и было – когда к лишившемуся супруги наследнику подошел отец, тот и не шелохнулся.

Петропавловский собор, как и те, кто не успел еще покинуть его своды, хранил траурное молчание, и голос Петра резал воздух особенно жестко.

– Погоревал, и хватит. На тебя смотреть стыдно.

Царевич медленно поднял голову. Темные спутанные кудри мазнули по впалым щекам, открывая померкший взгляд. Надтреснутый голос напоминал рассохшуюся древесину:

– Что вашему величеству угодно?

Петр скрипнул зубами – для сына в разговорах с ним не было правильных ответов.

– Мне угодно, чтобы ты прекратил позорить мою фамилию! Я пришел сказать, что недоволен твоим поведением. Не был доволен прежде и особенно недоволен теперь. Мне не нравится, как ты проводишь досуг, мне не нравятся твои знакомства, и больше всего мне не нравится, что ты так и остался совершенным бездарем в вопросе государственных дел.

Когда-то отцовские упреки еще вызывали у царевича ошалелый испуг. Сейчас на изможденном лице не дрогнул ни один мускул.

– Вы все это мне уже говорили.

– И говорю в последний раз, – голос Петра заскрипел проржавелым металлом. – Я все больше склоняюсь к мысли, что ты недостоин наследовать мой престол. Если и впредь не переменишь свое поведение, я намерен лишить тебя этого наследства.

Даже он удивился, когда по губам царевича скользнула болезненная улыбка.

– Я с вами совершенно согласен, батюшка. Теперь, когда ее величество подарила вам другого сына, выбор у вас есть. Я буду рад уступить место своему брату и уйти в монастырь.

«Вот только твой брат – новорожденный младенец».

Он не мог не подивиться тому, как замысловато складывалась эта мозаика: оба мальчика – и Петрович, и Алексеевич – родились с разницей в неделю, обоих назвали Петрами и оба могли претендовать на престол, если царь окончательно отречется от своего блудного сына.

Однако лицо Петра осталось вытесано из того же безжалостного камня.

– Ни в какой монастырь ты не уйдешь. Выкинь из головы эти глупости и берись за ум, пока не поздно. Я тебя в последний раз предупреждаю. Дальше – уже никаких разговоров.

Молчание, повисшее после этих слов, тяжестью могло соперничать с мраморной крышкой гроба.

Петр развернулся и стремительно зашагал прочь. Он – остался, с любопытством наблюдая за царевичем. Ждал страха, но страха не было, не было даже тоски или досады. Только мрачная обреченность.

Потом царевич заметил его, и он поклонился.

– Примите мои соболезнования, ваше высочество.

– Оставьте, – поморщился царевич. – Лучше приберегите их для моего отца, когда решит, наконец, заморить меня в крепости. Хотя едва ли они понадобятся и ему.

– Не хороните себя раньше времени, ваше высочество. Полно людей, готовых сделать это за вас.

– А что мне еще остается? – усталое лицо скривило знакомую гримасу. Точно так же царевич куксился в детстве, прежде чем заплакать. – Я не знаю, что еще ему от меня нужно. Я готов принять постриг, я мечтаю об этом. Пусть забирает мое наследство, пусть забирает моего сына, да только отчего же меня в покое не оставить?

– В монастырь можно уйти и так же легко из него выйти, – напомнил он. – После всех кровавых междоусобиц прошлого века странно ли царю бояться за судьбу новых жены и сына, если на престол окажется два претендента?

– Я бы никогда... Андрей Иванович, да что вы такое говорите? Вы же знали меня ребенком. Вы знаете, что я... – Голова царевича бессильно повисла.

– Ну полно, ваше высочество. Разве стоящая перед вами задача так уж невыполнима?

Он хотел сказать это в утешение и слишком поздно понял, что звучат слова жестокой насмешкой.

– Да вы же сами прекрасно знаете, что он не будет мной доволен, что бы я ни делал, – выцедил царевич, снова вскидывая подбородок. – Он ненавидел мою мать, а теперь ненавидит меня. Вот и скажите мне, что бы вы сделали на моем месте?

Вокруг них уже никого не было, только мертвый камень и похороненные под ним покойники. Конечно, у него был ответ на отчаянный вопрос царевича. Он надолго осел в этой стране, но никогда не забывал, кто он такой. Вечный странник. Ночной беглец.

– Мои советы вашему высочеству не годятся, – ответил он с тонкой улыбкой. – В конце концов, вы царевич, а я сын простого пастора. Но я всегда уходил от неразрешимых проблем единственным знакомым мне способом. Бежал от них без оглядки.

К утру дождь прекратился, но ветер все так же яростно набрасывался на несчастных, осмелившихся высунуть на улицу нос. Глядя, как хлопают на ветру темно-зеленые мундиры шагающих в ногу солдат, Алексей ломал голову над тем, почему странные сны никак не оставят его в покое. Он уже получил ответ, о котором просил. Да, этот ответ оказался чудовищным и неприемлемым, но что толку дальше смотреть, как идет трещинами очередное звено царской семьи? Можно подумать, наяву этого не хватает.

Алексей старался не прислушиваться, за что император в этот раз выговаривает наследнику. Что-нибудь всегда находилось. А сегодня его величеству все было не так – то колонны солдат шагали слишком быстро, то слишком медленно, то кто-нибудь поскальзывался, то недостаточно ровно держал плечи под сшибающими с ног порывами ветра...

В поток отцовского раздражения осторожно вклинился Константин:

– Ваше величество, там Котлубицкий хочет о чем-то доложить.

Император раздраженно обернулся к адъютанту.

– Ну так докладывайте.

Тот был бледен – то ли от холода, то ли от порученных ему вестей.

– Ваше величество, сегодня была обнаружена кража в артиллерийском арсенале.

Алексей подобрался. Он все еще занимал должность инспектора артиллерии. Выходило, это его зона ответственности.

– Да? – император нахмурился. – И что же украли?

– Кто-то обрезал золотые кисти и галун с бархатного чехла на колеснице.

Великие князья недоуменно переглянулись. Император фыркнул.

– Нашли что воровать. Алексей Андреевич, разберитесь, что у вас там за беспорядок.

– Да, ваше величество. – Алексей поклонился, в равной степени раздраженный и озадаченный. В самом деле, нашли что воровать. В арсенале было полно вещиц поценнее. Но ой как несладко придется тому, кто эту кражу прошляпил... Он едва поборол новую вспышку досады. Идиоты проклятые. Да почему в этом городе никто не может работать как следует?

Едва дождавшись позволения идти, Алексей полетел разбираться в этой нелепой истории. Решил начать с осмотра места происшествия. Вокруг здания арсенала уже стоял смененный караул, но при появлении Алексея все затрепетали так, будто он явился по их души.

– Вольно, – буркнул Алексей вытянувшемуся офицеру у дверей. – Есть тут кто-нибудь с ночи?

– Внутри, ваше высокопревосходительство. – Тот хотел сказать что-то еще, но Алексей уже переступал порог.

Обрезанный край вишневого бархата торчал безобразной бахромой. Алексей несколько раз сверился с запрошенной описью того, что должно было храниться в комнате, проверяя и перепроверяя, что больше ничего не пропало. Но все остальное было на месте.

Кому, черт возьми, понадобились несчастные галун с кистями? Ну, допустим, можно продать. Да много ли за них выручишь? И как такое продашь? Тут же и погоришь – больно странный и броский товар. Разве что уехать из Петербурга... Но ведь не настолько это ценные вещи, чтобы за-ради этого города менять.

«Ничего не понимаю...»

– Вы говорите, проникнуть сюда можно было только через окно? – обратился Алексей к артиллеристу, охранявшему вчера вход.

Тот от нервов и бессонной ночи был совсем бледный. Кто-то из новеньких – Алексей не помнил ни его фамилии, ни чей он подчиненный.

– Т-так точно, ваше высокопревосходительство. Дверь была заперта. И в‐видите? Там стекло разбито.

Алексей пригляделся к окну, на которое указал офицер. И точно...

– Что же, никто не видел, как это произошло?

– Н-нет, ваше высокопревосходительство. Видно, караул в этот момент проходил с другой стороны. Да еще фонарь рядом с окном этим к-как раз накануне лопнул. Мы уведомили г-господина губернатора, но люди, которых он прислал, только посмотрели и ничего не...

Алексей перебил его:

– Неужели никто не слышал звука разбившегося стекла?

– Так в‐ведь гроза была, ваше высокопревосходительство, – промямлил артиллерист. – Только под утро и обнаружили.

– А мне почему сразу же не донесли?

Артиллерист побледнел еще сильнее.

– К-командир батальона к вам пошел. Наверное, просто не застал.

Алексей потряс головой. Какая-то череда нелепых совпадений... Он снова взглянул на окно. Первый этаж, влезть не так сложно, но когда ты весь мокрый от дождя да еще надо не пораниться об осколки...

– Крови нигде не было?

– Нет, ваше высокопревосходительство.

Слишком ловко для буйного пьяницы. А для запланированной кражи – слишком мелкая добыча. Как ни крути, ничего не сходится.

– И вы уверены, что случилось это ночью?

– К-кажется, так, ваше высокопревосходительство. То есть, мы думаем...

– Да прекратите вы трястись как осиновый лист! – рявкнул Алексей. – Вас лично никто не в Сибирь не отправит! Вина в первую очередь на командире батальона, от которого был караул.

Артиллерист посмотрел на него с еще большим ужасом. Алексей подавил вздох. Да черт с ним.

– Так почему вы думаете, что произошло все именно этой ночью?

– П-потому что командир батальона вечером совершает обход каждого помещения и проверяет, в‐все ли в порядке, ваше высокопревосходительство.

Да, точно. Выходит, нужно говорить с командиром.

– Вы сказали, он ко мне пошел?

– Д-да, еще до развода войск.

«Надеюсь, он все еще там...»

Алексей помассировал переносицу. Никто не видел, как вор входил и выходил. Если он достаточно умен и ловок, чтобы не попасться на месте преступления и не оставить никаких следов, шансы поймать его ничтожно малы.

Но все-таки, почему галун с кистями?

В любом случае, скорее всего, придется довольствоваться наказанием прозевавших кражу караульных и в первую очередь их командира. Для этого достаточно определить, точно ли преступление было совершено в прошлую ночь, и завтра уже можно будет представить его величеству результат расследования.

Алексей кивнул. Решено.

Он снова глянул на артиллериста:

– Кто командир вашего батальона?

Да что же он так трясется...

Кое-как совладав с дергающимися губами, артиллерист выдавил:

– Г-генерал Аракчеев, в‐ваше высокопревосходительство.

Алексей сперва не понял, зачем тот к нему обращается. «Генерал Аракчеев» что?

Потом – дошло.

Он уставился на бледного заику в немом оцепенении.

«Да вы, черт возьми, шутите».

Алексей влетел в свои покои. Оказался прав – Андрей подскочил с дивана и уставился на него так, будто в комнату ворвался отряд гвардейцев с поручением сунуть его в кибитку и увезти туда, где никто и костей уже не сыщет.

– Господи, ты зачем так дверьми хлопаешь? – Рука Андрея дернулась, будто он хотел перекреститься. – У меня чуть сердце не выскочило!

Алексей вперил в него горящий взгляд. Переступил порог и саданул дверью об косяк так, что сам чуть не оглох.

– Ты идиот! – прошипел он трясущимся голосом. – Господи, Андрей, что ты натворил?

Андрей отпрянул. На бледном лбу поблескивала испарина.

– Да я же не...

– Скажи мне, что ты, по крайней мере, не был пьян.

Какая глупая надежда – они же виделись накануне этого злополучного дежурства, и Андрей со своими друзьями-картежниками уже поднабрался. Вряд ли он протрезвел к вечеру.

Ответом была тишина.

Алексей спрятал лицо в ладонях. В висках тяжело пульсировало.

– Ну это ведь все не так страшно, да? – в голосе Андрея поскрипывали нервные нотки. – В смысле, украли же какую-то ерунду...

– Это-то как раз без разницы, – глухо возразил Алексей. – Кража со взломом в арсенале – это тебе не шутки.

Но то было бы еще полбеды... Если начнется серьезное расследование, выплывут вещи похуже. Раз Алексей сам заставал брата пьяным на посту, уж конечно, его привычки не тайна для сослуживцев.

В памяти всплыла тошнотворная сцена бичевания на площади. Алексея передернуло. Ох и посмеялся бы сейчас над ним Чарторыйский...

Тревожная буря мыслей захватила разум, но губы и язык двигались механически, продолжая допрос:

– Сильно ты был пьян? Другие караульные должны были заметить?

– Да ну конечно, не настолько! Я же не идиот, чтобы до беспамятства перед дежурством напиваться.

Алексей уставился на него как на безумца. Не идиот? Не идиот?!

– Так должны они были заметить или нет? – поразительно, до чего же спокойно звучит голос...

– Не знаю. Может быть. А может, и нет, – Андрей пожал плечами. – В любом случае сами они наушничать не побегут. У меня врагов-то особенно и нет.

«Хоть в чем-то ты можешь передо мной похвастаться...»

– Обход ты вчера совершал?

– Да, конечно. На службу-то я всегда являюсь.

– И?

– Что – и?

Алексей нетерпеливо топнул ногой.

– Комната – вот что и! Все было в порядке? Стекло не разбито, галун не срезан?

Глаза Андрея забегали.

– Ну...

– Да говори ты как есть, черт возьми! – Вулкан внутри, наконец, взорвался. Алексея затрясло. – Мне-то ты можешь сказать правду!

Те долгие секунды, что Андрей колебался, Алексею казалось, будто он погружается на глубину необъятной черной пучины.

«Да он же мне не доверяет. Думает, я тотчас понесусь с рапортом к его величеству».

«И что же он, неправ?»

«Неправ».

«Неправ?»

– Я... – Андрей вдруг залился краской, как в детстве, когда мать ловила его на том, что он выполнил очередное ее поручение кое-как. – Я, может быть, и не очень тщательно эту комнату осмотрел, ладно? Я... Ну, я заглянул в нее. И вроде бы все было в порядке. Но я не приглядывался к этому несчастному бархатному чехлу и уж тем более к окнам.

Вот же оно. Путь к спасению.

«Да ну как же, – воспротивился голос разума. – Тогда придется признать, что командир батальона схалтурил, проводя вечерний обход. Это даже хуже».

Алексей зарылся пальцами в волосы. Вздрогнул. Лужа. И вчера, и позавчера хлестало, как из ведра. Если бы стекло было разбито за день до, к следующей ночи натекла бы такая лужа, что не заметить было бы невозможно.

Нет, это должно было произойти в дежурство Андрея – других вариантов нет.

Алексей заходил по комнате туда-сюда, яростно мотая головой. Андрей следил за ним испуганным взглядом. Вот теперь он выглядел сущим мальчишкой.

– Что теперь будет? – его голос был пропитан неуверенностью.

– За явку пьяным на службу назначают от трехсот до пятисот ударов палками, – ответил Алексей машинально.

Голос Андрея сорвался до шепота:

– Но ты же можешь что-нибудь сделать? В смысле... я же твой брат, уж конечно, его величество не станет...

Алексей расхохотался.

Андрей уставился на него так, будто он отрастил вторую голову.

– Господи, – пробормотал Алексей. – Ты правда думаешь, что я особенный?

Андрей все еще таращился на него как на сумасшедшего. Что же, может, он и впрямь спятил? Очень вовремя – как раз вслед за Александром.

Когда-то Александр велел сразу обращаться к нему, если понадобится помощь, но это было так безумно давно... И господи, сколько бы Алексей отдал, чтобы вернуться сейчас в те времена. А еще лучше – в Гатчину. В Гатчине не было всех этих проблем. В Гатчине...

Он снова потряс головой.

«Соберись!»

От Александра толку не будет, он давно уже не в том положении, чтобы просить о чем-то у императора. Даже попытки заступиться за мать обычно вели к тому, что главной целью гневных упреков становился он сам.

Какие еще есть варианты? Велеть Андрею бежать за границу? Может, и неплохая идея – Петя с утра уехал домой, в столице останется только Алексей, а уж он императорский гнев как-нибудь выдержит...

Да нет, о чем он думает? Так быстро отъезд за границу не устроишь, в новое правление получить нужные бумаги стало намного сложнее.

Тогда...

– А что, если вора поймают? – Мысли Андрея метались в том же безумном вихре, ища путь к спасению. – Это ведь поправит дело хоть немного?

Алексей покачал головой. Императора поимка злоумышленника, может, и умилостивит, но вряд ли отведет гнев от виновного караула. Да и как его поймать?

– Я бы на это не рассчитывал. Да и тут от нас ничего не зависит, этим будут заниматься люди коменданта или губернатора.

«А учитывая, что вся эта история роняет тень и на меня, вряд ли Пален будет очень усердствовать».

– Но должен же быть какой-то способ! – глаза Андрея были по-детски огромными, губы кривились. – Я знаю, что наломал дров, я виноват! Но ты же можешь сделать хоть что-нибудь? Алеша, честное слово, я брошу пить, я брошу играть в карты, я...

– Не бросишь, – перебил Алексей.

Брат уставился на него с такой мукой, что сердце кольнуло. Он снова увидел изодранную спину провинившегося офицера. Не так сложно было представить на его месте Андрея. Алексей снова услышал безжизненный голос палача:

«Десять».

И страшный шелест размокшего от крови кнута.

Андрей схватил его за руку. Стиснул крепко, до боли, будто запястье вывернуть хотел.

– Ты можешь попросить у его величества за меня, я знаю, что ты можешь! Ну подумай, что матушка скажет, если меня...

Алексей со злостью вырвал руку.

– Не могу я за тебя просить!

Лицо Андрея помертвело. У артиллеристов бывал такой вид, когда над ухом вдруг бахала пушка: совершенно оглушенный, как у выпавшего из гнезда птенца. Он будто и не узнавал, кто перед ним стоит.

«А давно ли я перестал его узнавать?»

Все последние годы – сплошь склоки да ссоры. Причем по таким пустякам... Давно ли они гонялись друг за другом во дворе родного имения? Давно ли Алексей терпеливо объяснял, как раскалывать заковыристые уравнения, когда в корпусе у Андрея не ладилось с математикой? Давно ли мальчишка, глядевший на него так восхищенно, начал смотреть сперва с разочарованием, а затем – с откровенной досадой?

«Ты совсем не меняешься. Каждый раз одно и то же».

Грудь сдавило.

– Я не могу за тебя просить, – повторил Алексей тихо. – Это не поможет.

Он тяжело сглотнул и заставил себя посмотреть брату в глаза. Те были совершенно неживыми, как два куска серого камня.

– Я могу... – Алексей поперхнулся, чувствуя на языке кипучий привкус желчи. Прокашлялся. – Я могу... Я могу подать ложный рапорт.

Глава 29

Бегство

– Он сбежал! Слышишь? Сбежал!

Петр носился по комнате вихрем зеленого, красного и черного. Он так яростно тряс головой, что совсем не видно было лица.

– В самом деле? – изумление было не совсем фальшивым. С разговора в церкви прошел год, он уже уверился, что царевич не решится.

– «Ф самом теле»! – передразнил Петр его так и не изжитый до конца немецкий выговор. – Да ты хоть понимаешь, что это значит?!

– Что теперь им смогут вертеть интриганы европейских домов, – кивнул он.

«И что теперь при надобности ты не сможешь подпитать свой костер его пламенем».

А надобность скоро придет, о да... Петр горел поразительно ярко. У его дочерей и племянницы, сыновей и внука – у всех в жилах тек тот же огонь, но все они были лишь бледными звездами, исчезающими с небосвода, стоит взойти раскаленному солнцу.

Когда темные орды поднимались неподалеку от новой столицы, Петр не раз бросался на них очертя голову впереди своих бесогонов, неся свет и спасение. Он боролся не только с демонами. Он боролся со всей тьмой, дремучими зарослями оплетающей некогда дикий край. В полах своего кафтана он нес свежий морской ветер, сотни чернильных строчек научных трудов, обрывки газет и новых указов. Каменные фундаменты домов и дворцов, корабли и пушки, порох и яростный крик «вперед!». И все они неслись стремительно, неудержимо, не поспевая за собственными ногами, будто отправленные в лобовую атаку солдаты – весь двор, весь город, вся страна.

Петр нес будущее. И, конечно, – тяжелые кандалы для тех, кто не готов это будущее принять. Так удивительно ли, что сгорал он столь же быстро и яростно, как залитые маслом бумаги?

Рано или поздно солнце закатится за горизонт. Приход ночи не остановить – уж кому об этом знать, как не ему.

– Говоришь так, будто это пустяк какой! – обрушился на него Петр. – А что, если он до шведов дойдет? Да ему только дай с моими врагами сговориться – мигом продаст и отца, и родину, и...

Губы Петра затряслись. Он сплюнул, хлопнул себя по лицу, пытаясь привести в чувство, но судорога только прочнее вгрызлась в сведенные мышцы. Темная радужка глаз подернулась молочной пленкой, точно пламя уже готовилось вырваться наружу.

Он выбросил руку и схватил Петра за запястье. Сипло выдохнул в кулак – опять этот проклятый кашель...

Тьма и свет переплелись, и из груди Петра вырвался облегченный хрип. Он закрыл глаза, поморщился, а когда открыл, те снова были темными и ясными. Судорожно выдохнул:

– Черт возьми. Это происходит все чаще.

Расцепить пальцы было сложнее, чем сомкнуть их. Жадный огонь не желал выпускать добычу, но все-таки был бессилен. Если Петр и раздумывал когда-то о том, чтобы поглотить его тьму, то свой шанс уже упустил. Они больше не звучали нота в ноту. Огонь Петра смешался с огнем его сестры, и единственная черная нота больше не укладывалась в разрозненный интервал. И слава богу. Он совсем не был уверен, что Петр устоял бы перед соблазном.

Глаза Петра снова заблестели.

– Его нельзя отпускать, понимаешь? Он должен быть здесь.

– Ну так верните его.

– О, я верну. Я его так верну... – глаза Петра впились в его. – Ты за ним отправишься. Кто же для такого дела лучше, чем секретарь посольского приказа? Ты знаешь языки, ты знаешь Европу, да ты и сына моего знаешь. Сможешь гнать его без устали, как гончая. Ты найдешь его и вернешь мне.

Идея его позабавила. Что же, Петр в самом деле думает, что ему под силу выкрасть царевича с королевского двора какого-нибудь монарха?

Он медленно покачал головой:

– Ваше величество, это невозможно.

Петр замер. С усилием разжал зубы:

– Почему?

– Вы знаете, что здоровье мое уже не то. Я больше не мальчишка, и тьма берет свое. Она разрушает мое тело так же неумолимо, как...

– Да знаю я! – нетерпеливо перебил Петр. – Но уж на это-то поручение тебя хватит? Ну хорошо, не в одиночку поедешь, я тебе людей снаряжу – не придется в одно рыло целую армию раскидывать. Ты просто управься побыстрее – раз, и обратно.

– Ваше величество, – он старался говорить не слишком снисходительно, – вы прекрасно знаете, что «раз, и обратно» не получится.

– Ну не умрешь же ты от натуги, если за границу съездишь! – Петр начинал злиться. – Что с тобой такое, Андрей Иванович? Ты же меня никогда не подводил!

– Не подводил, – согласился он. – И именно поэтому не поеду. Это поручение мне не под силу. Да и разве будет от меня прок? Свет всегда побеждает тьму. Как ни слаб царевич Алексей, а я и перед его небесным огнем беспомощен, как котенок.

Петр заколебался. Как это часто бывало, увлекшись, он упустил из виду элементарное.

– А действительно. Об этом я не подумал.

– К тому же, – продолжил он, закрепляя успех, – разве могу я оставить вас сейчас? Я нужен здесь, рядом. Все реки теперь текут в этот город, а по их руслам – тьма. И только мы с вами стоим у нее на пути.

– Лихо ты списал со счетов всех моих бесогонов.

Он пожал плечами.

– С каждым годом они все больше восприимчивы к тьме. Нынче и вовсе мрут как мухи.

Эту загадку он разрешить так и не смог. Был абсолютно уверен, что, когда только приехал в эту страну, тела здешних демоноборцев могли выдерживать натиск тьмы куда дольше. Петр провел невообразимые реформы, вывел бесогонское дело на официальный уровень. Теперь его бойцы были намного лучше обучены, намного лучше вооружены, знали о демонах и способах с ними бороться намного больше, чем их предшественники. Но почему-то умирали они быстрее.

Да и простые люди...

Может, потому что война шла яростнее, а тьма, пробужденная от ленивой дремы, со всем неистовством набросилась на того, кто осмелился бросить ей вызов. А может, был другой ответ. Но этот ответ он, как ни бился, отыскать не мог.

– Ну черт с тобой, – Петр поморщился и махнул рукой. – Толстого пошлю.

* * *

Полночи Алексей ворочался без сна, а краткую, не принесшую облегчения дрему до краев заполнил еще один кусок бесполезного прошлого. Чем больше он узнавал о Петре Великом, тем больше жалел, что все это знает. Навязанные против воли открытия вызывали у него стойкое отвращение. И это – великий государь, на которого равняются все его потомки? Идеал, к которому каждый русский монарх считал долгом стремиться?

Мысли о чужих воспоминаниях смогли отвлечь Алексея на минуту. Потом – вожделенная рассеянность первых мгновений после пробуждения распалась, и он все вспомнил. Будто крышка гроба, навалилась мучительная тяжесть. Не поднимая головы, Алексей уставился в темное небо за окном.

«Может быть, сегодня солнце не взойдет, – подумал он с тупой надеждой. – Может, этот день никогда и не начнется, и мне не придется делать, что задумал. Я не встану с кровати, не надену мундир, не пойду к его величеству...»

«Еще не поздно передумать, – напомнил здравый смысл. – Рапорт не сдан, вон он, на столе лежит. Сожги его, напиши правдивый и отдай его величеству с чистой совестью. За грехи брата он тебя не накажет».

Весь вчерашний день казался лихорадочным дурманом. Бесплодное расследование, искаженное ужасом лицо Андрея, чудовищное обещание...

«Ты же это не всерьез, – продолжал упорствовать разум. – Ставить все на кон, и ради кого? Ради этого неблагодарного дурака, от которого и слова теплого не дождешься? Он и про это забудет через пару месяцев, как все добро забывает. Он бестолочь, пьянь...»

«И он мой брат».

Господи, это невыносимо.

«Так ведь затея вся еще и бессмысленная, – не унимался голос рассудка. – Неужели ты думаешь, его величество не узнает? От него ничего не утаить, только не тебе. Ты и врать-то не умеешь. Он узнает, как узнал про письмо Нелидовой. Догадается, или Кутайсов с Паленом нашепчут. И вот тогда мало не покажется – уж открытую ложь он не простит».

Да нет же. Его величество мельком проглядит рапорт, велит наказать командира позавчерашнего караула и тут же выкинет глупое происшествие из головы. Можно подумать, у него других дел нет, чтобы тратить время на такую ерунду. Все забудется, все снова будет в порядке...

«В порядке? Как же, в порядке» – поняв, что запугать его не получится, здравый смысл призвал на помощь сердце. – Ты же обещал. Обещал никогда ему не лгать. Ты поклялся, и он тебе поверил. До сих пор верит, хоть вы и живете в змеином гнезде, где доверять нельзя никому. И что же ты, предашь его доверие?»

С глухим стоном Алексей зарылся лицом в подушку. Эта мысль была самой мучительной.

Поняв, что нащупал нужную струну, голос разума поднасел:

«Кто, по-твоему, дал тебе все? Кто сделал из тебя человека? Из тебя, ничтожного худородного мальчишки? Из тебя, проклятого сосуда для бесов? Вот так-то ты «без лести предан»?»

Алексей сдавил зубами нижнюю губу, но, опомнившись, тут же выпустил – а ну как его величество спросит, почему он губы себе искусал?

Эта мысль вызвала новый приступ отчаяния. Как же все чудовищно и беспросветно...

«Я могу сбежать, – вынырнула новая мысль. – Поступить, как советовал Герман. Изобразить смерть, оставить темную часть себя позади и начать новую жизнь где-нибудь в Европе».

Деньги найдутся, способ проскользнуть через границу тоже. Все, как сказал Темный Петра Великого – разве есть проблемы, от которых нельзя сбежать? И уж конечно, если он сегодня «умрет», его величество и думать забудет об украденном галуне.

Да, начать новую жизнь, обычным человеком, как мечтал с детства. Новую жизнь...

Да только нет никакой жизни без службы императору. У него ведь совсем ничего не останется: ни господина, ни семьи, ни единственного друга...

При мысли об Александре сердце снова сжалось. А он бы что сказал, если б узнал, что Алексей замыслил?

«Да ничего бы не сказал, – возразила последняя толика здравомыслия. – Разве он тебя хоть раз в чем-нибудь упрекнул?»

Нет, Александр для этого слишком добр, слишком снисходительно-благороден... Он разве что головой покачает и снова попытается убедить Алексея, что тот ни в чем не виноват. И конечно, будет чудовищно неправ. Всегда он думает об Алексее слишком хорошо. Если бы только...

Нет, хватит.

Алексей рывком сел.

Никуда он не побежит, и смерть свою подстраивать не будет – ни ложную, ни настоящую. Пальцы нащупали образок под ночной рубашкой. Даже если бы не было всех прочих доводов, даже если бы он не любил брата, несмотря на все его выходки и пороки, если бросит его сейчас – никогда в жизни больше не сможет смотреть матери в глаза.

Несмотря на ранний час, император уже пребывал в скверном расположении духа. Накануне в отставку подал Петр Лопухин и тогда же отчалил в Москву, увозя с собой титул светлейшего князя и прочие обрушенные на него милости. Кто-то другой назвал бы это разумным: расположение императора – вещь переменчивая, да и с Кутайсовым отец новой фаворитки давно уже не ладил. А так – и от опасности убежал, и внакладе не остался. Но Алексея от такого лицемерия тошнило.

«Да уж теперь-то кто бы говорил...»

Страшно довольный Кутайсов крутился у окна – ну да, еще одним соперником меньше. Император возил кончиком пера по столешнице, выслушивая сухой отчет о ночных патрулях. В кабинете висел густой запах кофе, как будто сегодня он уже успел выпить не меньше трех чашек.

– Надо же, – рассеянно заметил император, когда услышал, что этой ночью снова обошлось без происшествий. – А я сегодня спать не мог, так был уверен, что какая-нибудь гадость случится. Ну а с кражей в арсенале разобрались?

Сердце тяжело бухнуло. Вот оно.

– Да, ваше величество. – Алексей поразился собственному хладнокровию – голос остался сухим и твердым. – Похоже, что она произошла за день до.

Они с Андреем состряпали более-менее правдоподобную легенду о докладе, сделанном еще вечером, после обхода, но от любых уточняющих вопросов она могла посыпаться. Однако император только спросил:

– От чьего батальона стоял караул?

– Генерал-лейтенанта Вильде, ваше величество.

– А, – сказал император без особого интереса. – Передайте ему, что он отставлен со службы.

Алексей будто ком ледяной проглотил. До этого момента он еще тешил себя надеждой, что его величество закроет глаза на промах ответственного офицера. Теперь выходило, он не только солгал, но и подставил невиновного человека. Так оно, верно, и бывает, когда поступаешь не по совести, – одно зло тянет другое, и вот уже выстроилась целая цепь несправедливых и подлых событий. Ящик Пандоры открыт, дверь в хаос распахнута.

«Поздно уже что-то менять».

– А что же воры? – поинтересовался Кутайсов, привалившись к подоконнику. – Неужели не поймали?

Обычно Алексей не удостоил бы его ответом – он отчитывался перед императором, а не его брадобреем. Но сейчас нужно было замять ситуацию как можно скорее.

– Пока не обнаружено ни следов, ни очевидцев, – проговорил Алексей сухо. – Все подробности его величество может найти в рапорте.

– Да? А граф Пален давеча говорил... – Кутайсов нахмурился, точно что-то припоминая. Алексей похолодел. – Ах, нет, это было что-то про беспорядки на Очаковском рынке.

Алексей еле унял колотящееся сердце. На секунду ему показалось, что за пляшущей в темных глазах Кутайсова насмешкой прячется что-то больше обычного самодовольства. Но разве мог этот бестолковый человек что-нибудь знать?

Император потер виски, морщась, точно от зубной боли.

– Да к черту этот арсенал, – проворчал он с досадой. – Какое сегодня число?

– Тридцать первое октября, ваше величество, – услужливо подсказал Кутайсов.

Алексей нахмурился. Разумеется, его величество знает, какое сегодня число, – такие вещи он никогда не упускает. Нет, он имеет в виду совсем не это...

Завтра – ноябрь. Если верить нелепым предсказаниям тьмы – последний ноябрь в его жизни. За всеми своими тревогами Алексей начисто об этом забыл.

Император распахнул глаза и посмотрел на него:

– Сходи погляди на реку.

Алексей растерялся:

– Прошу прощения?

Император помрачнел так, будто, не поняв его с полуслова, Алексей не выполнил какой-то священный долг.

– На реку, – повторил он раздраженно. – Посмотри, не вышла ли река из берегов.

Ясности это не прибавило. Дождь не лил со вчерашней ночи, да и ветер поутих. С чего бы Неве выходить из берегов теперь? Тем не менее Алексей отчеканил:

– Слушаюсь, ваше величество.

Сдалась же им эта река...

Разумеется, Нева не разлилась. Больше того – уже даже не плескалась под самыми ногами идущих по набережной горожан, а спустилась на несколько пядей.

Алексей уставился в мутную черную воду. Ниже по течению кружили красно-желтые листья, но его рябое отражение одиноко торчало в царстве мрака. Пора было возвращаться и докладывать обо всем императору, но Алексей все стоял и стоял, не в силах отвести глаз от воды. У основания черепа заклубилась тяжелая боль.

«Все реки теперь текут сюда, а по их руслам – тьма».

Он повернул голову, вглядываясь в далекие очертания Петропавловской крепости. Вспомнил слепые глаза полоумного старца и сверкающие белоснежным огнем – Петра Великого. Человека, заложившего первый камень нового города на хребте дьявола.

«Пусть приходит. Я раздавлю ее своим сапогом».

Как же, раздавил. Так хорошо, что разбираться приходится потомкам аж через сотню лет.

Алексей покачал головой и поворотился, намереваясь вернуться во дворец, – и в затылке точно что-то раскололось. Не оборачиваясь, он увидел, как встает за спиной огромный вал высотой с двухэтажное здание: грива – пенно-белая, основание – непроглядно-черное. В толще тьмы замелькали лики оскаленных черепов. Загрохотал сумасшедший прибой, шипящий плеск заложил уши. Алексей в панике крутанулся на каблуках, разинул рот для крика и...

За спиной ничего не было. Нева смиренно текла в гранитных оковах набережной.

Алексей прижал пальцы к пульсирующим вискам. Что, и он теперь с ума сошел? Хотя после такой ночки – как не сойти...

«Попрошу отпуск. Только закончится ноябрь – попрошу отпуск».

К его возвращению развод войск уже начался, но император, всегда наблюдавший за своими солдатами с неусыпным вниманием, сейчас и головы не поворачивал на марширующие отряды. Он широким шагом мерил балкон, бормоча под нос что-то невнятное. Завидев Алексея, тотчас схватил его за руку:

– Ну?

Нетерпеливая тревога в серых глазах напугала Алексея едва ли не больше безумного видения. Если император так уверен, что что-то плохое должно произойти сегодня...

– Вода уже опускается, ваше величество.

– И?

«И»? Алексей непонимающе уставился на него.

Император топнул ногой.

– Да что с тобой сегодня такое? Совсем отугоумел! И ничего необычного ты не заметил?

Алексей поежился. Да его величество будто сам уже знает ответ...

Он понизил голос, чтобы не слышали стоящие рядом адъютанты:

– С самой рекой ничего, ваше величество. Но мне почудилось... – Он запнулся. Неужели они всерьез будут обсуждать, что ему пригрезилось в бреду? Может, у него попросту горячка с нервов, а он... Но император ждал, нетерпеливо двигая челюстью, и Алексей сдался. – Мне почудилось, что волна поднялась за моей спиной – очень высоко, как стена. Но только почудилось. Вода действительно спала.

– Ага, – произнес император. – Ага.

Алексей не стал пытаться заглянуть в него – боялся бури белых осколков. Император же перегнулся через перила и крикнул стоящим внизу великим князьям:

– Поднимайтесь сюда, живо!

Александр и Константин, недоуменно переглянувшись, поспешили подчиниться. Император ткнул пальцем в ближайшего адъютанта:

– Сказать императрице и великой княгине, что я хочу видеть их в своем кабинете. Немедленно.

– Ваше величество, – Алексей снова ничего не понимал. – Я...

– Ты от меня сегодня ни на шаг не отойдешь, – припечатал император.

И, не обращая внимания на его растерянность, потащил за собой.

Вся императорская семья собралась в кабинете. Взглянув на их бледные обеспокоенные лица, можно было подумать, что в Петербурге с минуты на минуту ждут иноземного вторжения.

«Или, – подумал Алексей мрачно, – того, что слухи об императорской немилости окажутся правдой и сбудутся их самые страшные кошмары».

Кутайсов снова стоял у окна, недоуменно поглядывая наружу, но больше никто из приближенных не присутствовал – ни Пален, ни Ростопчин, ни, разумеется, те, кого при дворе уже не было.

Император наконец прекратил кружить вокруг стола и замер, пристально оглядывая членов семьи. Прерывисто втянул воздух. Подержал. Выдохнул:

– Ваше величество.

Мария Федоровна вздрогнула. Император еще немного помолчал, точно собираясь с мыслями. Наконец произнес:

– Вы едете в Гатчину.

С тем же успехом он мог сказать, что отправляет ее в монастырь. Мария Федоровна прижала руку ко рту и уставилась на мужа так, будто не узнавала вовсе. Алексей заметил довольную гримасу Кутайсова, и его передернуло от ненависти.

– Вы отсылаете меня от двора?

– На несколько недель, – слова императора сделались сухими и отрывистыми. – Если точнее, до тех пор, пока не станет возможным переселиться в Михайловский замок.

– Но...

Император не слушал:

– С вами поедут Константин, великая княгиня и ваши фрейлины.

Константин разинул рот:

– Я?!

– Да, вы! – император сверкнул глазами. – Я вам лично поручаю проследить, чтобы в это время ни ваша матушка, ни, не дай бог, ваши сестры ни при каких условиях не возвращались в Петербург. Вы головой за них отвечаете, поняли меня?

Константин захлопал губами, но его опередила Елизавета Алексеевна:

– Ваше величество, а как же цесаревич?

Император посмотрел на старшего сына. Тот, наконец, перестал бросать на Алексея недоуменные взгляды, ответить на которые тот все равно не мог, и сидел в кресле совершенно неподвижно.

– Его высочество нужен мне здесь.

В светлых глазах великой княгини полыхнули мрачные искры. Алексей наблюдал за ней с интересом – все не мог взять в толк, как в одночасье из тихой кроткой девушки получается непримиримая воительница. С тех пор как Елизавета Алексеевна лишилась дочери, она еще больше истончилась и закрылась в себе, но сейчас опять выглядела, как в начале года, когда отказывалась уезжать без Александра.

– Ваше величество, я не могу оставить мужа.

– Как? – изумился Кутайсов. – Вы снова беременны?

Лицо Александра окаменело. Однако с места подскочил не он, а Константин. Сжимая кулаки, великий князь прорычал:

– Следите за языком, или я вам его в глотку вобью!

– Тихо! – рявкнул император. – Замолчите все! Вы что скажете, Александр?

Александр оглушенно моргнул.

– Что я скажу?

– Ну это же ваша супруга, – император сузил глаза. – Вы вечно жалуетесь, что я говорю вам, как жить, и лишаю всех союзников. Вот же, вам право слова.

– Разве я когда-то... – Александр замолчал. Посмотрел на жену. – Конечно, ее высочество может поступать как пожелает. Но что, собственно, происходит?

– Ничего не происходит, – отрезал император. – Но запросто может произойти. Рисковать я не хочу – не теперь, когда уже совсем скоро мы все сможем вздохнуть спокойно.

– И вы позволяете остаться ее высочеству, но не мне? – Мария Федоровна неверяще глядела на мужа.

– Именно так, ваше величество, – тон императора стал таким же тяжелым, как его взгляд. – Я ваш муж, и ваша безопасность – моя ответственность. Я уже приказал заложить карету. Вы выезжаете через час.

Глава 30

Еще один шанс

Царевича Алексея держали в застенках Петропавловской крепости вторую неделю. Сложно было представить, чем посланцы Петра сумели заманить или запугать мальчишку, чтобы тот вернулся добровольно, однако это произошло – на его беду. Но сделанного не воротишь: поздно сознавать свои ошибки, когда тебя уже растянули на дыбе.

Сам он держался от Заячьего острова подальше – смотреть на истязания ему, в отличие от Петра, никогда не нравилось. Но этим вечером Петр нашел его сам. Нашел и потащил на набережную. Морщась от чудовищной головной боли, терзавшей его уже третий день, он едва поспевал за размашистым шагом царя.

Небо заливал золотистый закат. Поскользнувшись на мокрых камнях, он не выдержал:

– Ваше величество, куда и зачем мы идем?

– Не строй из себя дурачка, – буркнул Петр, не оборачиваясь. – В крепость, куда ж еще? Чтобы раз и навсегда положить всему конец.

Июльский вечер вдруг сделался чертовски промозглым. Он замер, не дойдя шагов сто до причала.

– Ваше величество. Вы помните, о чем мы говорили в Голландии, когда только встретились?

– О том, что ты ручки марать не хочешь? Помню, конечно. – Петр тоже остановился. Бросил мрачный взгляд через плечо. – Я думал, из тебя эта дурь уже повывелась. С Софьей ты мне помог без лишних вопросов.

От воспоминаний его передернуло.

– У нас тогда было вторжение бесов.

– А сейчас что, нет? – Петр скривился. – Да эта война и не прекращалась. Я с ними воюю дольше, чем со шведами.

– Ну так, может, пора задуматься о подписании мирного договора?

Они замерли друг напротив друга: один – страшно холодный, второй – невыносимо жаркий.

Потом разум возобладал над чувствами.

– Ваше величество, – произнес он мягко, ссутулив плечи и наклонив голову. – Разумеется, вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится, на то вы и царь. Я же готов поддержать вас в любых начинаниях, как поддерживал всегда. Но я не могу использовать свои силы, чтобы лишать кого-то жизни.

– Да ты просто жалеешь щенка, – ощерился Петр. – Думаешь, я не знаю, как ты намудрил тогда с переводом? У меня давно уже есть полная и точная версия. Что, правда думал меня надуть?

– Вовсе нет, – он солгал без малейшей запинки. – Я переводил текст впопыхах, да и латынь моя была уже не та, что в университетские годы. Только и всего.

– Ты хитрец, Андрей Иванович, – Петр говорил без злобы, скорее позабавленно. – Другого я бы за такие фокусы повесил, но больно ты мне полезен. Да и связаны мы так прочно, что уже не распорешь. А теперь послушай меня. Ты что же, думаешь, я без твоей помощи не смогу высосать мальчишку досуха? Он изломан как кукла, с которой дали поиграться стае собак. Так слаб, что никакой чертик на плече не нужен, чтобы его волю пересилить. И он все равно умрет, так чего же добру пропадать?

«И это мне ставят в вину, что я больно холоден да расчетлив?»

– Так зачем ведете меня с собой, если вам не нужна моя помощь?

– Затем, – произнес Петр отрывисто, – что я замыслил нечто гораздо большее. Я не просто так все эти древние книги читал да беседы беседовал с людьми со всего света. Я теперь знаю о царском огне и бесах столько, что ни брат мой, ни отец, ни дед и помыслить не могли. И намерен использовать эти знания, чтобы раз и навсегда срезать со своих земель всю черную гниль. И вот для этого мне нужна твоя помощь. Только твоя. Мы с тобой, может, все это время только к этому дню и шли. Все эти годы, сквозь войны и невзгоды, сквозь тьму и свет. Мы, может, только ради этого и рождены были. Так идешь ты или нет, Генрих Иоганн?

Полузабытое имя хлестнуло пощечиной.

Раз и навсегда? Разве это возможно?

«А разве этот человек не доказал уже сотню раз, что ему по плечу даже невозможное?»

– Как же легко вы раз за разом меня ловите, – пробормотал он и, взойдя на причал, легким прыжком перескочил в лодку.

– Да ты не больно-то убегаешь, – возразил Петр с кривой улыбкой, сам садясь на весла.

Под ними бурлила черная вода.

Первое ноября прошло. За ним – второе и третье. Ничего не происходило, и даже в стальном оцепенении императора появилась брешь недоумения.

– Надо же, – пробормотал он на третий вечер. – Я был уверен, что мы уже на самом пороге.

Вот теперь при дворе зашептались по-настоящему. Виданное ли дело – император, никому ничего не объясняя, в спешке выставляет за порог жену с сыном да еще велит каждый час проверять, не вышла ли из берегов Нева, хотя шторм уже четыре дня как утих и вода в реках только падает.

К вечеру четвертого ноября все, кто затаил дыхание, его выпустили, и даже Алексей почувствовал себя чертовски глупо. Такую панику навести – и это после того, как сам упрекал Александра за то, что тот слишком большое значение придает кошмарам.

Пятого числа наступило то, что моряки назвали бы полным штилем. Воздух застыл в прозрачной неподвижности. Даже кроны деревьев не шелестели.

Дворец будто вернулся в первые дни нового царствования, когда балы и званые приемы почти перестали давать, и в коридорах на каждую даму в изысканном платье приходилось по дюжине офицеров в военных мундирах. Алексею, понемногу приходившему в себя, это даже нравилось. Конечно, офицеры были горазды чесать языками не меньше легкомысленных фрейлин, но дышалось все равно как-то свободнее.

К концу недели Пален осторожно поинтересовался, не пора ли сворачивать это положение повышенной готовности. Император покривил губы, но согласился:

– Хватит уже. Сидим, как кролики в норе. Чему быть, того не миновать. Что там с моим замком?

– Уже красят стены, ваше величество. Еще неделя-другая, и...

Император замахал руками, не дав ему договорить.

На следующий день был назначен первый в этом месяце бал. Алексей бы с удовольствием его пропустил, да все эти дни старался не выпускать его величество из виду. Пришлось занять свое обычное место в неприметном углу и таращиться на танцующие пары. Но как ни шуршали роскошными платьями хорошенькие девицы, как ни благородна была выправка молодцеватых офицеров, никто не мог сравниться в красоте и грации с молодым цесаревичем и его супругой. Александр и Елизавета Алексеевна вальсировали так, будто на следующий день кто-то из них отправлялся на войну. Глядя в их раскрасневшиеся лица и блестящие глаза, Алексей невольно подумал, что, может быть, у них все-таки еще будет все хорошо.

– А его высочество совсем и не хромает, когда танцует, – заметил кто-то у его плеча.

Алексей вздрогнул – когда надо, Ростопчин умел подкрадываться незаметно, как змея.

– Он начинает хромать, когда долго на ногах или в седле, – буркнул Алексей, покосившись на него с неприязнью. Верен Ростопчин его величеству или нет, но больно хитрые у него глаза. Да и сам он уже на своем опыте убедился, что все, кто стоял близко к трону, только и думали о том, как бы перегрызть друг другу глотки. – А что, тоже хотите пригласить ее высочество?

– Зачем? – удивился Ростопчин. – Ей есть с кем танцевать. Скорее уж посматриваю на госпожу Жеребцову. Зубовы, похоже, потихоньку выкарабкиваются из опалы, а волну, знаете ли, надо ловить, пока она только поднимается.

Алексей нашел взглядом Жеребцову. Ее обычный кавалер давно уже был за пределами России, так что стояла она подле брата, все такая же вылощенная и разодетая, и мило беседовала о чем-то с маленькой графиней Кутайсовой. Замерший рядом с ними Николай Зубов выглядел как всегда сурово и внушительно. Что же, неужели и правда «выкарабкиваются»?

Алексей снова покосился на Ростопчина.

– Вам-то зачем «волну ловить»? Вас его величество и так замечательно жалует.

– Сегодня жалует, – согласился Ростопчин. – И вчера жаловал, и, может быть, даже завтра будет. Но кому же помешают полезные знакомства? Время нынче непростое, штормит... Да и, откровенно сказать, женщины, подобные Ольге Александровне, меня завораживают. Такие не пропадают. Глядите сами – Уитворта с позором выдворили из столицы, а она по-прежнему живет и одевается так, будто вся английская казна в ее распоряжении. Разве вас это не восхищает?

– Нет.

Ростопчин рассмеялся.

– Ну да, вы у нас особенный случай. Скажите-ка, граф... – он не договорил – потянул за рукав подбежавший подручный из Иностранной коллегии. – А, прошу прощения.

Ростопчин отошел на несколько шагов, и подручный что-то горячо зашептал ему на ухо. Алексей снова уставился на танцующих, но краем глаза заметил острый взгляд Ростопчина. Не поворачивая головы, вскинул брови, однако тот лишь улыбнулся своей острой улыбкой и в сопровождении подручного быстро зашагал прочь. Наверное, что-то срочное. Ну и слава богу – даже одиночество лучше такой компании.

Алексей снова задумался о своих снах. Что-то непохоже, чтобы Петр Великий раз и навсегда решил проблему бесов. Действительно ли Алексей видит все так, как было на самом деле? И почему вообще видит? С Германом он был знаком лично, и старик сам хотел раскрыть свое прошлое, но здесь... Должна быть причина. Должна.

Алексей поймал на себе еще несколько взглядов. Вот это уже было странно – обычно, если людям ничего от него не требовалось, они предпочитали делать вид, будто его не существует вовсе. Алексей встретился взглядом с Ольгой Жеребцовой, и та улыбнулась ему уголками губ. Рядом с ней уже вертелся какой-то офицер, видимо, разделявший взгляды Ростопчина и рассчитывающий урвать хоть один танец с красавицей.

Алексей неуютно поежился и заискал глазами Александра. Тот уже не танцевал – они с Елизаветой Алексеевной стояли у окна, с застывшими улыбками выслушивая щебет какой-то фрейлины. На больших приемах Алексей обычно держался от Александра подальше – так повелось еще с тех времен, когда цесаревича окружало множество друзей, составлявших куда более достойную наследника престола компанию. Теперь же Алексею вдруг очень захотелось переброситься с ним хоть парой слов. Нет ведь в этом ничего ужасного...

Он медленно зашагал по периметру зала, стараясь ни на кого не натолкнуться. Это удавалось ему чертовски легко: придворные, и прежде не больно-то желавшие столкнуться с Алексеем нос к носу, сегодня шарахались от него, будто от чумного.

На губы наползла неверящая усмешка.

Он наконец поймал взгляд Александра. Танцующие пары замерли посреди движения и перестали существовать. Медленно, едва заметно, Александр покачал головой. И почти неуловимым движением глаз показал на большой стол, за которым в окружении приближенных восседал император. Тот с мрачным видом выговаривал что-то Палену, но Алексей даже не пытался разобрать слова – он вообще сомневался, что хочет слышать сейчас хоть что-то.

«Ах? – едко осведомился внутренний голос. – Вот теперь тебе страшно?»

Нет, конечно нет. Чего ему бояться? Все это высшее общество – дутые болваны, а Александру просто опять что-то не то в голову взбрело. Достаточно подойти к его величеству, и тот одним словом развеет все недоразумения. Да, точно.

Сцепив зубы, Алексей решительно зашагал к столу, но тут же замер, пригвожденный к месту ледяным серым взглядом. Воздух застрял в глотке. Ладони и ступни занемели.

Император обернулся к стоящему за спинкой его стула Котлубицкому и что-то тому сказал. Котлубицкий с озабоченным видом кивнул и направился к Алексею.

Тот ждал, ни жив ни мертв.

– Граф Аракчеев, – Алексей не помнил, чтобы Котлубицкий когда-то еще обращался к нему так официально. Алексей помнил его мальчишкой – это он когда-то завербовал Котлубицкого в гатчинские войска прямиком из кадетского корпуса, откуда тот и поднялся до своей должности императорского генерал-адъютанта. Уж конечно, тот мог бы, по крайней мере... – Его величество просит вас покинуть зал.

Яснее уже некуда, но несколько секунд Алексей все равно таращился на Котлубицкого. Потом – медленно кивнул и, грохоча сапогами по начищенному паркету, поспешил прочь.

Пришлось пройти несколько длинных коридоров, прежде чем в пустом черепе забрезжили первые мысли. Что делать теперь? Рассказать Андрею?

«Нет», – тут же возразил себе Алексей. Тот в панике еще натворит чего...

Из Петербурга им все равно не выехать: на заставе не пропустят. Нет, нужно решить все по-другому. Но как?

Алексей резко развернулся и зашагал к кабинету императора. В приемной был только молоденький адъютант, которого Алексей видел второй раз в жизни. Обычно отирающийся тут Кутайсов сейчас суетился на балу, ища, как бы состряпать своей дочке славную партию.

Завидев Алексея, адъютант встрепенулся.

– Вашему высокопревосходительству угодно что-то передать его величеству?

Ага, еще не знает.

– Нет, – покачал головой Алексей и поразился твердости своего голоса. – Я подожду его величество здесь.

Он упал в кресло и помассировал виски.

«Его величество не может меня отослать. Только не сейчас».

Ноющая боль сковала скулы: Алексей и не заметил, как крепко сжимает челюсти. Попробовал их разжать, но добился лишь того, что зубы начали выбивать тревожную дробь.

Адъютант снова покосился на него.

– Ваше высокопревосходительство, вам нехорошо? Я могу принести воды или...

– Не надо, – вышло резко – паренек вздрогнул и задрожал как осиновый лист. Алексей медленно выдохнул. – Вы до утра дежурный?

– Т-так точно.

– Идите, я вас отпускаю. Если будет что-то срочное, сам передам его величеству.

У него не было никакого права отпускать с поста царских адъютантов, но сейчас одним проступком больше, одним меньше... А в одиночестве хотелось побыть невыносимо.

Адъютант подскочил, согнулся в поклоне и выбежал в коридор. Алексей с облегчением откинул голову на спинку кресла.

Ну вот. Теперь надо дождаться его величества, и... и что? В этот раз оправданий у него нет. Он солгал, чтобы выгородить брата, вот и все.

Но как, интересно, правда вылезла наружу?

«А может, дело вообще не в этом? – подняла голову робкая надежда. – Может, просто глупое совпадение?»

Хотя что еще могло навлечь на него государеву немилость? Кажется, больше Алексей ничего предосудительного не сделал...

Одна-единственная ошибка. Неужели этого достаточно, чтобы перечеркнуть все остальное?

«Да, – угрюмо отрезал здравый смысл. – Для его величества – достаточно. Тем более что ты и так уже портачил».

Алексей потер лицо. Шаги минутной стрелки били по барабанной перепонке. Бал уже должен был закончиться, где же его величество?

«А с чего ему возвращаться в кабинет на ночь глядя? Конечно, он направится прямиком в спальню».

Алексей встал. Снова сел. Нет, туда он не сунется. Придется ждать до утра.

Алексей запретил себе спать: наткнуться на еще один кусок мрачного прошлого сейчас хотелось меньше всего. Эта ночь показалась ему такой же долгой, как та, что предшествовала битве за город.

Рассвет еще не успел забрезжить, а из коридора уже донеслись шаги. Не те – поступь императора Алексей узнал бы из тысячи. В приемную вошел Кутайсов и чертовски удивился, обнаружив в ней Алексея.

– Как, вы еще здесь?

С бессонницы голова соображала туго.

– Где – здесь?

Кутайсов выгнул брови.

– Вам предписано этим утром покинуть дворец. На вашем месте я бы убрался побыстрее, его величество встрече с вами не обрадуется.

– Я вашего совета, кажется, не спрашивал.

Кутайсов окатил его взглядом, полным такого насмешливого презрения, что будь у Алексея силы вскочить с кресла – не удержался бы и ударил.

– Вы что, не понимаете? – елейно осведомился Кутайсов. – Ваша песенка спета. Люди губернатора засвидетельствовали, что окно не было разбито, когда они приходили осматривать фонари накануне. Вы умышленно составили ложный рапорт. Неужели думали, что это сойдет вам с рук?

Мысли копошились сонными мухами. Алексей заморгал, борясь с бессильным отупением.

– С какой стати кому-то было допрашивать людей губернатора?

Улыбка Кутайсова прорезалась так резко и язвительно, что Алексей вздрогнул.

– Ну, положим, у генерал-лейтенанта Вильде хватило здравого смысла обратиться за помощью к могущественному человеку, которому невыносима мысль, что от имени его государя творятся всякие бесчинства. И, положим, у этого человека хватило совести заглянуть в рапорт и порасспрашивать других честных людей, с которыми его связывают доверительные отношения.

Алексей бы расхохотался, но боялся, что его стошнит.

– Да уж стоило догадаться, что это ваших рук дело. – Зубы свело от ненависти. – На кой черт вам это надо, Кутайсов? Мы оба служим его величеству. Неужели вам эти мелкие интрижки дороже благополучия целой страны?

Кутайсов насмешливо надул губы.

– Эк вы загнули. Поверьте, граф, и страна, и его величество превосходно обойдутся без вас. Вы своей недовольной миной только портите картину. И не говорите, что я вас не предупреждал. Кто-нибудь бы все равно сделал это за меня, рано или поздно. Вот что случается, когда вас ненавидит каждый, кто хоть раз встречал.

Алексей медленно поднялся на ноги. Кутайсов попятился, впрочем, не переставая ухмыляться. Алексей не знал, что бы сделал, если бы в эту секунду за дверью не раздался знакомый звон шпор.

Оба застыли, как по команде развернувшись к вошедшему.

Император, как всегда, был при полном параде и погружен в свои мысли, но при взгляде на Алексея ледяная маска на миг треснула удивлением. Он ничего не сказал, а у Алексея язык примерз к нёбу. И только когда дверь в кабинет захлопнулась, он сообразил, что упустил свой шанс.

Нет, не упустил. Еще можно...

Кутайсов преградил Алексею дорогу.

– Вы настолько отупели, что перестали понимать русский язык? – поинтересовался он участливо. – Могу позвать караульных, они вам объяснят попроще.

Алексей сжал зубы.

– Мне нужно поговорить с его величеством.

– Вам показалось, что его величество желает с вами говорить?

– Мне нужно поговорить с его величеством.

– Нет, вы точно помешались. Хотя чего еще ожидать от беса? – Кутайсов состроил презрительную гримасу. – Никуда я вас не пропущу. Вы...

Слух разорвало черным крещендо. Алексей ударил.

Кутайсов отскочил с неожиданным проворством, но задел локтем стоящую на подставке вазу с цветами. Та с треском грянула об пол. Осколки, вода и желтые бутоны гвоздик разлетелись по ковру.

Алексей бросился вперед. Они сшиблись. Кутайсов звучно приложился затылком о стену, но успел выпростать руку. Алексею разом стало нечем дышать: унизанные перстнями пальцы стиснули его горло с такой силой, что в глазах потемнело. Яростно хлопнула дверь.

– Да вы что, с ума посходили?!

Они отпрянули друг от друга, как сцепившиеся кошки, на которых опрокинули ведро ледяной воды. Лицо императора искажало белое бешенство.

– Так это он на меня набросился! – Кутайсов жалобно ткнул пальцем в Алексея. Из его носа текла кровь, хотя Алексей не помнил, чтобы бил по лицу.

– Закрой рот! – рявкнул император. – Ты – иди сюда!

Алексей подлетел к нему, не чуя ног. Дверь снова захлопнулась, отрезая их от приемной. Секундное облегчение сменилось ужасом: Алексей словно оказался в клетке с разъяренным львом. Он был уверен, что еще секунда, и царский огонь, не разбираясь, спалит его дотла.

– Ты... – от гнева император едва мог говорить. – Ты... Мне тебя под конвоем из города вышвыривать, чтобы ты унялся?!

– Ваше величество, я...

– Я не разрешал тебе открывать рот! – Язык тотчас отнялся. Ноздри императора раздувались, глаза горели ледяным огнем. – Не смей оправдываться и не смей говорить, что я тебя не предупреждал! Ты изменник и лжец и в ногах у меня должен валяться уже за то, что я не велел тебя заклеймить и отправить в Сибирь! Убирайся в свое имение или куда душе угодно, но если еще раз попадешься мне на глаза, клянусь, я велю заковать тебя в кандалы и отправить туда, где ни одна живая душа не сыщет!

Неделю назад слова Александра показались Алексею безумными. Теперь он понимал их очень хорошо. Лучше бы он умер на Дворцовой площади в декабре. Или на Изнанке, над тем ущельем, где Нелидова спасла ему жизнь. Или в детстве, не справившись с роящимися внутри бесами и позволив им себя сжечь. Колени подогнулись – Алексей сам не понял, как оказался на полу. Парящее где-то в недосягаемой высоте лицо подернулось брезгливостью.

– Вот только этого не надо. Я не для того это говорю, чтобы ты в самом деле мне ковер протирал. Убирайся, и довольно на этом.

Алексей едва вспомнил, как шевелить губами.

– Ваше величество, позвольте мне сказать.

– Не позволяю, – отрезал император. – Если ты сейчас же не прекратишь испытывать мое терпение...

– Ваше величество, позвольте мне остаться! – Чудовищное отчаяние странным образом придало сил. – Позвольте мне остаться хотя бы до тех пор, пока не будет закончен Михайловский замок, а дальше – хоть в Сибирь!

– Это еще зачем? Думаешь, за неделю что-то изменится?

– Затем, что... – Алексей отчаянно искал в серых глазах хоть проблеск чего-то человеческого. – Затем, что, если с вашим величеством что-то случится, пока меня здесь не будет, я жить с собой не смогу.

Секунду ему казалось, что император его сейчас ударит. Но тот лишь усмехнулся.

– Ну да как же. Прибежишь вилять хвостом перед Александром еще прежде, чем мой труп остынет. Раньше надо было думать.

Даже угроза заклеймить его и отправить на каторгу не хлестнула Алексея так, как эти слова. Дышать стало совсем мучительно, точно воздух был утыкан стальными иглами, царапающими горло и грудь. А говорить – говорить было еще больнее.

– Ваше величество, дайте мне этот последний шанс. Я вас никогда ни о чем не просил и не попрошу, только позвольте мне остаться до тех пор, пока...

– Я уже давал тебе второй шанс, – перебил император. – И это – на один больше, чем заслуживает любой человек. Ты не имеешь права просить большего. Я...

Дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся Котлубицкий. Он смерил ошалелым взглядом стоящего на коленях Алексея и повернулся к императору:

– Ваше величество, Нева! Нева вышла из берегов!

Император стиснул эфес шпаги.

– А я-то уже подумал... – он покачал головой с застывшей улыбкой. Глянул свысока на Алексея. – Вставай. Похоже, свой шанс ты все-таки получил.

Глава 31

Наводнение

Все столпились у окон, выходящих на Неву. Речная вода плескалась у самого края набережной. Только это была не вода. Густая и темная, как чернила, жидкость пенилась крупными волдырями. Рыжие искры фонарей вспыхивали и гасли в мрачных волнах.

Несколько минут император, не отрываясь, разглядывал черную бездну. Потом, точно очнувшись от сна, оглядел придворных и обратился к растрепанной Елизавете Алексеевне:

– Где цесаревич?

– Он... – великая княгиня прикусила губу. – Он не во дворце, ваше величество. Он был в патруле, и...

– Патруль должен был вернуться час назад.

– Его высочество иногда возвращается позже.

– Ах да, – губы императора перекосило. – Гуляет. Аракчеев, посмотри, где...

Безумный черный пульс оглушил их обоих – будто содержимое черепа вдруг раздулось до таких размеров, что вот-вот полезет через уши. Алексей покачнулся и едва не вывалился в окно. Император припал к стене, цепляясь за занавеску. Гардина опасно затрещала.

– Ваше величество! – бросился вперед Пален. – Вы в порядке?

– Вода, – прошептала Елизавета Алексеевна, глядя за окно огромными светлыми глазами. – Посмотрите на воду.

Держась за пульсирующую голову, Алексей обернулся. Чернота подпрыгнула до ступеней крыльца и, куда ни глянь, медленно растекалась по улицам.

Император больше не колебался.

– Мы все отправляемся в Михайловский замок. Пока еще не поздно.

Елизавета Алексеевна судорожно комкала носовой платок.

– Но как же...

Алексей пересилил тошнотворную головную боль и потянулся разумом вширь, но тут же отскочил, будто отброшенный ураганным ветром. Рядом с ним горели лихорадочный огонь императора и слабое серебристое свечение великой княгини, позади была пустота, но когда он пытался двинуться вперед, то натыкался на непреодолимую темную стену.

Река. Река не давала ему смотреть дальше.

– Его высочество где-то на той стороне Невы, – сказал Алексей тихо. – У меня не получается туда заглянуть.

– Седлайте лошадей, живее! – прикрикнул император.

Котлубицкий понесся выполнять поручение. Елизавета Алексеевна обернула к императору меловое лицо.

– Позвольте я отправлюсь за его высочеством.

– А вы что же, знаете, где он?

– Нет, но... – она покраснела. – Неужели вы просто его бросите?

Придворные зашептались.

– У него хватит ума забраться повыше, – отрезал император. – А вот нам оставаться в Зимнем ни за что нельзя. Да, и вашему высочеству тоже. Что-то мне подсказывает, что ни мне, ни вам этой «воды» лучше не касаться.

– Но...

– Все вниз, живо!

К счастью, во дворце было не так много народу. Слугам и тем, на кого лошадей не хватило, было велено оставаться на третьем этаже. Остальные же едва успели повскакивать в седла, когда вода поднялась новым толчком и жадно облизнула тревожно ржущим лошадям колени. Алексей был уверен, что с несчастных животин сейчас слезет шкура, обнажая мышцы и сухожилия, но лошади нехотя затрусили вперед. Только бы вода не поднялась еще раз...

Следовало сходить с ума от страха. Некоторые фрейлины, да и офицеры тоже, выглядели так, будто вот-вот хлопнутся в обморок. Но все происходящее настолько напоминало дурной сон, что Алексей не чувствовал ничего, кроме мутной головной боли. Он ехал рядом с императором, пытаясь разглядеть кроющуюся в ночи опасность. Странно, разве не должно было уже рассвести?

– Ваше величество, – спросил он тихо, кутая слова в шелест воды, – почему мы все не остались на третьем этаже?

– Потому что тогда вода бы поднялась до третьего этажа, – во мраке выражение лица императора было почти не разглядеть. – Только в одном месте мы будем в безопасности. Если тьма осознает бесплодность своих усилий, ей придется отступить.

Как он может быть так уверен? И как странно, что именно в подобные моменты на этого нервного человека снисходило мертвенное спокойствие. Гнилая вода плескалась в нескольких пядях от его подошв, но император уверенно вел их небольшую процессию по затопленным улицам.

Что-то еще не давало Алексею покоя – больше, чем шипящая тьма под ногами, больше, чем пропавший Александр, больше, чем давящая на череп изнутри тяжесть.

«Бесы. Нигде нет бесов».

Неужели они в воде? Или, вернее, они и есть вода?

Вдалеке показался темный силуэт Михайловского замка. И тут новый толчок, сильнее всех прежних, потряс землю. Чернота вспенилась, вскипела – и рванулась вверх. Алексей не успел даже вскрикнуть. Огромная черная волна встала перед ними.

Лошади истерически заржали, пытаясь развернуться, но толстый гребень уже обрушился на них. И...

...мир разорвала ослепительная вспышка. Алексей зажмурился, цепляясь за луку седла. Крики, плеск, истошное ржание. Алексей распахнул глаза и снова чуть не ослеп. Их окружала сфера белого света диаметром с небольшую комнату. Их – немногочисленных счастливчиков, оказавшихся достаточно близко к императору, чтобы не оказаться снесенными бурным потоком. Черные капли испарялись, стоило им подлететь к прозрачному краю сферы. Алексей успел разглядеть выпученные глаза Кутайсова, перекошенное лицо Ростопчина, помертвевшее – Палена. И на сферу обрушилась новая волна.

Свет полыхнул ярче прежнего. Рядом коротко вскрикнула Елизавета Алексеевна.

– Вперед! – рявкнул император. – Галопом! От меня не отставать!

Воды под ногами больше не было, но даже машинально повинуясь приказу, Алексей смотрел на императора с ужасом.

– Ваше величество, что вы делаете?

Ветер, от которого барьер света не защищал, сорвал с императора шляпу, но тот и не заметил.

– Спасаю наши жизни, кажется.

Лошадиные копыта яростно дробили мостовую.

– Но ваш огонь... Вы...

Залитые белым светом губы сложились в подобие улыбки.

– Упаду – подхвати меня.

Замок был все ближе, а удары волн – все яростнее. У Алексея в голове не укладывалось, как его величеству удается поддерживать светозарный барьер. При том, как мало царского огня у него осталось, при том, как тяжело императору стало его контролировать. Неужели это потому, что...

Уши разорвал выстрел. Алексей ошалело завертел головой. Увидел дымящийся пистолет в руках Котлубицкого. Генерал-адъютант таращился за круг света. Алексей тоже присмотрелся и почувствовал внутри зияющую пустоту. Трупы. Белые трупы утопленников с черными провалами глаз обступили их крохотный отряд.

– О господи, – пробормотал Ростопчин. – Они что, все...

– Не тратьте пули, – процедил император. – Сквозь царский огонь они не пройдут.

При мысли о том, сколько мертвецов в одночасье заполучила тьма, у Алексея волосы встали дыбом.

Лошади неслись вперед, перепрыгивая через падающие тела задетых царским огнем мертвецов. Император дышал все тяжелее. Даже в выбеливающих все цвета отблесках пламени его лицо наливалось нездоровым багрянцем. Сфера то раздувалась, то сужалась. Лошади испуганно шарахались ближе к центру, сталкиваясь друг с другом и оскальзываясь на мокрых камнях.

«Еще немного! – взмолился Алексей. – Пожалуйста, пусть его величество продержится еще немного...»

Они пронеслись по затопленному мосту, выжигая с него чернильную пленку. Глазам открылась картина еще более странная. Хотя чернота обступала Михайловский замок со всех сторон, ни у подножия здания, ни во внутреннем дворе ее не было.

– Работают, – задыхаясь, рассмеялся император. – Чары работают.

Они влетели во двор, и огонь погас.

– Все внутрь, – распорядился император. – Скорее.

Побросав лошадей, они взбежали по ступеням и оказались в темном зале, но уже через минуту навстречу вылетели строители и караульные с факелами.

– Ваше величество! – воскликнул кто-то.

Император привалился к белокаменной колонне. Серые края радужек то опускались из-под век, то закатывались обратно. Дыхание вырывалось из груди со свистом. Кутайсов испуганно склонился над ним:

– Ваше величество! Ваше величество, вы в порядке?

«Да ты сам, что ли, не видишь?!» – чуть не рявкнул Алексей, но страх сковал ему горло. Он был совершенно беспомощен: небесный огонь выпарил ту немногую тьму, что оставалась в нем, а пронести новую внутрь замка не получится.

– Позовите лекаря! – крикнул Котлубицкий.

– Откуда? – ядовито поинтересовался Ростопчин, все еще бледный как мел. – Это стройка, тут нет лекарей.

– Нет, – подтвердил Пален, чье лицо, обычно веселое и добродушное, теперь напоминало застывшую маску.

Император зажмурился и прикрикнул:

– Да прекратите вы галдеть! Я пока еще не умираю.

Но суета не прекращалась. Кто-то схватил Алексея за руку. Он вздрогнул и обернулся.

– Александр, – Елизавета Алексеевна сжимала его запястье с силой, которую никак нельзя было ожидать от хрупкой девушки. – Вы все еще не видите, где он?

– Я сейчас ничего не вижу, – выдавил Алексей, едва шевеля языком.

– Попробуйте! – взмолилась она.

Алексей покосился на императора. Тот все еще стоял с закрытыми глазами, пытаясь ослабить шейный платок сведенными судорогой пальцами.

– Я вас умоляю, – голос великой княгини упал до дрожащего шепота. – Граф, ради всего святого. Вы же последний друг, который у него остался.

«Ах вот как вы теперь заговорили».

Покачав головой, Алексей вышел в жуткую ночь.

Стоило покинуть защитный барьер замка, как тьма протянула к нему жадные влажные щупальца. Алексей позволил ей скользнуть в себя и, набрав в грудь побольше воздуха, оттолкнул лишнее. Тут же потек сознанием прочь, отчаянно пытаясь найти в городе третий источник огня.

«Да он наверняка уже мертв, – любезно подсказало отчаяние. – Он, и Андрей, и...»

Что-то полыхнуло вдали. Алексей рванулся туда, сквозь черную стену. Проломиться через преграду было невозможно, но что-то сверкало сквозь ее терновые заросли, будто алмаз, оброненный в кусты шиповника.

Алексей распахнул глаза и уставился туда, где почувствовал Александра. Петропавловская крепость.

«Господи, что он там забыл?»

Алексей едва смог продраться обратно в замок. Перед глазами плыло от усталости. Пошатываясь, он подошел к одному из каменщиков.

– Здесь где-нибудь есть лодки?

– Да, если штормом не снесло. Мы возили на них...

Не дослушав, Алексей нетвердым шагом подошел к императору. Тот раздраженно отмахивался от Кутайсова, норовящего подсунуть ему под нос какой-то пузырек.

– Ваше величество!

Император с усилием повернул голову, и у Алексея скрутило живот – таким ослабевшим тот выглядел. Но разве может он чем-то помочь? Да и в конце концов, все приближенные его величества здесь и еще – самые мощные чары мальтийских рыцарей...

– Я знаю, где цесаревич. Если вы позволите... – Алексей не стал договаривать, уверенный, что император все равно оборвет его на половине фразы или решительным «да», или решительным «нет». Но тот колебался.

«Неужели я все-таки ему нужен?»

«Или, – поправил внутренний зубоскал, – так не нужен Александр».

– Иди. – Облегчение захлестнуло Алексея с головой. – Если получится, возвращайтесь сюда. Нет – отсидитесь, где безопасно. Я надеюсь, что к утру шторм утихнет.

– А разве утро еще не наступило? – пробормотал Ростопчин.

Ему никто не ответил.

Глава 32

Грехи отцов

Алексей нашел лодку там, где ему сказали. Утлую деревянную скорлупку чудом не сорвало с привязи бурное течение. Алексей принялся развязывать узлы, стараясь не давать брызгам черной воды попадать на кожу. Тьма снова кипела в нем, придавая сил изможденному телу, но Алексей чувствовал, что как никогда близок к тому, чтобы потерять контроль и отдаться черным голосам в своей голове безвозвратно.

Легкие шаги позади заставили его вздрогнуть. Алексей обернулся и подскочил.

– Что вы здесь делаете? Немедленно вернитесь в замок!

– Никуда я не вернусь, – отрезала Елизавета Алексеевна. – Я поплыву с вами.

Должно быть, выскользнула, воспользовавшись суматохой вокруг императора... Алексей затряс головой:

– Вы с ума сошли? Да это же верная смерть!

Голубые глаза холодно сверкнули.

– Ах, так вы умирать плывете? А я надеялась, спасать его высочество.

– Да при чем здесь я?! Я военный, бесогон и...

– И кто-то должен будет отваживать живых мертвецов, пока вы будете грести, – Елизавета Алексеевна произнесла это таким ледяным тоном, будто надеялась холодом заморозить страх, который должна была чувствовать – не могла не чувствовать. Но сколько Алексей ни вглядывался, не находил в ее лице ничего, кроме мрачной решимости.

– Да какой от вас прок? – прорычал он, машинально продолжив бороться с узлами. Нет у него времени расшаркиваться перед заблажившей великой княгиней – каждая минута на счету.

– Во мне течет царский огонь.

– Течет? Да хорошо если хоть несколько капель наберется.

«А я, похоже, и правда не надеюсь вернуться живым. Иначе никогда бы не осмелился так с ней говорить».

– Этого вполне достаточно, – отрезала Елизавета Алексеевна. – Я возьму вашу шпагу.

Тут Алексей не выдержал – из горла вырвался хриплый кашляющий смех.

Елизавета Алексеевна даже не покраснела.

– Вы возьмете меня с собой, – отчеканила она. – Если вас останавливает долг, то я приказываю вам как великая княгиня и будущая императрица. Если сердце – то знайте, что, если вы не пустите меня в лодку, я брошусь вплавь.

«Весь мир сошел с ума, и мы вместе с ним».

Упрямый узел поддался, и Алексей перебросил ногу через борт. Скрестил взгляды с Елизаветой Алексеевной.

– Да зачем же вам...

Не дожидаясь протянутой руки, она скользнула в лодку и сорвала с его пояса шпагу.

– Эта проклятая гниль забрала у меня дочь. Я не позволю ей забрать и моего мужа.

Алексей покачал головой и оттолкнулся рукой от чавкающего берега. Две черные волны схлестнулись перед ними, но он, закусив губу, оттолкнул брызги. Что ж, ему терять нечего: даже если каким-то чудом переживет это путешествие, император уже решил, что не желает видеть его подле себя. За этой чертой все равно – что ссылка, что каторга, что гибель в бурной Неве. Ну а Александр...

Серебряный огонек терялся средь черных терний. Различить его было трудно, но хоть какой-то путеводный маяк.

«Тебя никогда нет в моих кошмарах».

Что поделать – когда весь мир в одночасье обращается кошмаром, встречи уже не избежать. Только бы дождался...

Справа проплывали огни растревоженных особняков, слева – полуголые деревья Летнего сада. Фонтанка мрачно бурлила внизу, и Алексей не мог отделаться от чувства, будто кто-то скребется ногтями о днище лодки. Впереди уже виднелись черные просторы разлившейся Невы.

– Вы бы сели! – крикнул Алексей великой княгине, замершей на носу лодки. – Так можно...

Огромная волна подбросила их на гребне, и Елизавета Алексеевна едва не полетела за борт. Вода плеснула ей на руку – она охнула, но только крепче сжала шпагу. Под ее кожей слабо засияло серебро.

Следующая волна чуть не вырвала весла из уключин. Если бы не бесы, из истерзанных неровной древесиной ладоней уже сочилась бы кровь.

– Да сядьте же! – прикрикнул Алексей.

Из воды вынырнуло что-то белое. Оно мало походило на человека – скорее, на бесформенный вытянутый пузырь.

Один молниеносный выпад шпагой, и пузырь повис на вспыхнувшем клинке. Затем медленно соскользнул обратно в воду.

Алексей чуть весла не выронил. Неужто ее высочество в самом деле владеет шпагой?

– Гребите быстрее, – попросила Елизавета Алексеевна. – Скоро их будет гораздо больше.

Алексей и так налегал на весла изо всех сил, но этого было мало. Волны, нисколько не согласуясь с дувшим в спину ветром, точно видели свою цель в том, чтобы если не перевернуть их утлое суденышко, то по крайней мере не дать ему пробиться вперед. Алексей попытался взять черное течение под контроль, но это было все равно что пытаться подчинить своей воле океан. Выходило только чуть-чуть сдвинуть угол, под которым несся на них очередной пенный гребень, или отшвырнуть летящие в лицо брызги. Пришлось сцепить зубы и молотить веслами по загустелой воде.

Алексей не знал, сколько времени ушло на то, чтобы преодолеть последние аршины Фонтанки и выплыть в мрачное полноводье Невы.

«Господи, – подумал он устало. – А ведь это только начало».

Алексей с трудом разглядел вдали очертания Заячьего острова и пронзавший темные небеса шпиль Петропавловской крепости. Рассвет и не думал заниматься.

«Грань веков, – подумал он с горечью. – Даже солнце не способно работать как надо».

Никогда прежде Нева не казалась ему такой широкой. Мышцы ныли, суставы трещали, а бухающая в голове боль стала почти невыносимой. По днищу лодки снова заскребли чьи-то пальцы – и сразу с двух сторон вынырнули утопленники.

Шпага пронзила залитый чернотой глаз. Второму Алексей, чуть не вывихнув плечо, зарядил лопастью весла в висок. С тихим плеском незваные гости ушли под воду. Но им на замену уже выползали новые. Все больше и больше раздутых белесых тел подплывало к маленькой лодке, влекомые волей темных вод.

Елизавета Алексеевна закусила губу. Клинок шпаги был вымазан чернильной жижей. Она колола и колола – Алексей едва различал искаженное напряжением лицо в вихре светлых кудрей. Вымокший подол тяжело хлопал у ее ног. Для человека, взявшегося за шпагу впервые, она сражалась слишком хорошо.

– Быть не может, – пробормотал Алексей и мощным ударом весла вышиб мозги еще одному утопленнику. – Вы что, тоже были в полку Нелидовой?

Елизавета Алексеевна вскинула брови.

– Смеетесь? Что бы подумали об Александре, если бы кто-то узнал? – Она снова занесла шпагу. – У меня просто был хороший учитель фехтования.

Алексей покачал головой.

Они все еще не преодолели и половины пути. Черные волны безумствовали вокруг, огромные и неумолимые, как боевые фрегаты. Мертвецы выползали все гуще. Белые опухшие пальцы хватались за весла и борта лодки. Кто-то вцепился в отворот рукава, и Алексею пришлось выпустить оба весла, чтобы с размаху вмять оплывшее лицо внутрь черепа. Потом – и вовсе вскочить на ноги и встать спиной к спине с Елизаветой Алексеевной, отталкивая нежить кулаками. Лодка качалась, на дне хлюпали чернила.

– Я вас предупреждал.

Елизавета Алексеевна не ответила. Свет в окнах крепости и в оставленном позади замке был равно далек. Небо на востоке оставалось темным. Где-то бил колокол.

Огромная волна взвилась в воздух и медленно, точно дразня, покатилась им навстречу. Алексей толкнулся в нее усилием мысли – без толку. Никакая злость, никакое отчаяние не могли остановить разбушевавшуюся стихию. Они застыли, глядя в лицо неминуемой гибели.

Шпага выпала из ослабевших пальцев великой княгини. Алексей подхватил ее, крепко сжал рукоять, хотя прекрасно понимал: оружие тут бесполезно. Он успел разглядеть в толще волны свое темное отражение. Не выпуская шпаги, крепко обхватил Елизавету Алексеевну за плечи. И ледяная стена врезалась в них.

Тьма обступила его со всех сторон. Ни слабый огонек в руках, ни серебряный маяк вдали не могли уберечь его от падения в пропасть. Он еще тянулся куда-то – то ли вперед, в мягкое сияние грядущего дня, то ли назад, к истерзанному, беспорядочному, но его, его, его свету. Однако царство теней уже запустило крючья ему под кожу. И сколько Алексей ни трепыхался, сколько ни рвался из когтей тьмы, они утаскивали его только глубже на дно.

«Ты мой, – прошептал ласковый черный голос. – Ты так долго бежал и боролся. Ты так устал... А теперь – можно отдохнуть. Отпусти тревоги. Отпусти мысли. Отпусти свет».

«Господи, – подумал он. – Господи, помоги мне».

Но в эти черные глубины было не под силу проникнуть даже Богу. Пальцы еще сжимали эфес освященной шпаги, на груди горел подаренный матерью образок, но ничто святое и ничто светлое не могло выжить в этом мире. Серебряный маяк отчаянно мерцал вдали.

«Кто-нибудь! – взмолился Алексей. – Хоть кто-нибудь! Я должен его спасти, он же умрет без меня!»

Отчаянный зов эхом прокатился по мрачной выжженной пустоши. Раскаленный черный червь вгрызся в череп, и на глаза навернулись слезы – или это все еще была вода? Вода, чернила... Он падал, и...

– Да сколько же можно спускаться? – Он едва поспевал за Петром, стараясь не поскользнуться на склизких ступенях. Шею, конечно, не свернет, но вспахать мордой каменную лестницу – приятного мало.

Зычный смех отлетел от сырых стен. Схватив за руку, Петр потащил его по коридору, мимо запертых дверей и недоумевающих часовых. Перед предпоследней камерой они остановились. Петр сорвал со связки ключей на поясе нужный и звякнул замком.

Дверь распахнулась. Камера была пуста.

– Гм, – сказал он, поглядывая на Петра. – Кажется, мы ошиблись дверью.

– Ничего не ошиблись.

Сильная рука втянула его в камеру и захлопнула дверь. Снова повернулся в замке ключ. Вот тут он забеспокоился: уж не намерен ли Петр и его засадить в казематы? Но нет – вон, в щелях пола ковыряется.

Что-то щелкнуло, и, поднатужившись, Петр сдвинул тонкую каменную плиту, открывая новую вереницу узких ступеней.

– Тайное подземелье в подземелья? – восхитился он. – Вижу, ваши путешествия в Европу не прошли даром.

– Можно подумать, у нас своих мало, – буркнул Петр. – Знал бы ты, сколько их в московском кремле... Но идем скорее.

Искра позабавленного любопытства померкла, стоило ступить в мрачный коридор, петляющий, казалось, ниже самой реки. Уши наполнили странные шорохи. Гулкое эхо шагов отскакивало от стен и низенького потолка, распадалось зловещим многоголосьем. Впереди показалась новая дверь.

– Здесь, – прошептал Петр. – Там, где был заложен первый камень.

Он уже ничему не удивлялся – рядом с Петром и позабыл, каково это.

А вот гнилостный запах, заложивший ноздри, стоило переступить порог, на миг выбил его из колеи. Не просто сырость и плесень, не просто проржавелое железо и застарелая кровь. Не просто смерть.

Так пахла тьма.

Прежде он и не думал, что у тьмы может быть свой запах, но этот странный, щекочущий гортань душок по-другому было не описать. Так пахли безлунные ночи и кладбищенская тишь, подвалы заброшенных замков и бездна, клубящаяся на дне ущелий.

Так пахли его сны.

В неверном свете факела он не сразу заметил лежащего ничком юношу, а заметив – тут же отвел глаза. «Изломанная кукла» было бы слишком щедрым комплиментом: скорчившийся на полу человек и на человека-то уже не походил. Чудо, что еще дышал.

«Так гаснут свечи и умирают звезды. С тихими хрипами и мучительной агонией».

С потолка капала вода: кап, кап, кап.

Петр не удостоил узника и взглядом. Он сосредоточенно кусал губы, точно что-то вспоминая. Потом кивнул и протянул руку:

– Ты будешь меня держать. Что бы ни случилось, не отпускай, понял?

Он не успел ничего ответить: стоило их ладоням соприкоснуться, они точно срослись.

Петр не терял ни секунды. Сплетение между ними загорелось багровым сиянием. Тьма и свет затанцевали друг вокруг друга, точно споря, кто кого переборет.

Его вышибло из тела – так, будто внутри извергся вулкан. Секунду назад он стоял в стылой темнице, теперь – летел вверх, меж стен темного колодца, впадая в безумно грохочущую реку, а из нее – во всю бурную сеть надрывных течений и водоворотов. Уши заложил шум волн, глотка набилась тиной, брюхо пропарывали торчащие из илистого дна ребра сотен скелетов. Солнце упало за горизонт. Полыхнул последний кровавый отсвет, и во тьме, вскипевшей потусторонними тварями, раздался яростный насмешливый клич. Он не знал, кто из них кричал: он или Петр, а может быть, вода, или один из тысячи несчастных, на костях которых была воздвигнута новая столица. Может быть – какой-то горожанин, секунду назад мирно спящий в своем домишке. Может быть – бдительный цепной пес, сторожащий покой хозяев. Может быть – летящий с набережной пьяница, а может быть – глухая петербургская ночь.

И демоны полетели на зов. Так же, как он, ни один из черных огоньков не мог устоять перед этим зычным гласом. Они выбирались из терновых кустарников и густых еловых ветвей, с просторных площадей старой столицы и извилистых улочек раскинутых по всей стране городишек. Выныривали из болот и озер, из медвежьих берлог и лисьих нор, вытягивались с оборотной стороны мира, чтобы влиться, встроиться в страшный черный хоровод, несущийся на город неумолимым смерчем.

«Ангел Господень, – пролепетала часть его разума, еще сохранившая способность ужасаться. – Ангел Господень возвестил Марии...»

Слова молитвы рассыпались на губах беззвучным прахом, и ни Ангел Господень, ни Мария, ни Дух Святой не могли защитить его от кошмара, сплетенного из чужого безумия.

«Что же он делает? Господи, что же он делает?»

Столп небесного огня, в который он погрузил руку, разгорался все ярче. Второй такой же поднимался от распростертого на полу царевича. Они сливались друг с другом, и когда черный смерч с размаху врезался в небесный огонь, тот расступился перед ним, и колодец вдруг разверзся прежней бездонной глубиной, тоннелем, идущим в чрево земли, до самой раскаленной преисподней. Чернильная кровь хлынула по стенкам. Пальцы онемели от холода, но он сжимал их только крепче, чувствуя, как рвутся из рук три сошедшихся воедино пламени.

«Отец, Сын и Святой Дух, – подумал он и чуть не расхохотался. – Господи. О господи...»

Свет вдавливал тьму все ниже, не давая выбраться из вязкой ловушки, не давая вышедшим из берегов рекам захлестнуть новопостроенный град и сломать хрустальные стены рая. Черные волны схлестывались друг с другом и опадали, скаля пенные гребни в бессильной злобе. Самый молодой и полный из огней колотил по шипящему демоническому потоку яростным молотом и утекал, утекал, утекал вместе с ним, оплетая стены темницы и колодца под ней мягкой белой паутиной, проливаясь звонким белоснежным дождем. Еще немного – и этот огонь иссякнет. Еще немного – и тьма выгорит навсегда или надолго, так надолго, что это почти одно и то же. Но...

Крышка захлопнулась, перевязанная и перемотанная белыми узами. То, что должно было утечь до конца, вернулось в ослепительную фигуру человека-солнца, стиснувшего его ладонь так крепко, что что-то с хрустом сломалось. Обряд был кончен. Ритуал завершен. И...

Он уставился на Петра распахнутыми глазами.

– Вы этого не сделали. Вы... не закончили дело.

Белое как снег лицо Петра замерло мертвой маской. Он трясся, как на сильном ветру. И будто впервые увидел тело сына у своих ног. Царевич был мертв.

– Я... – голос Петра прорезали нервные мальчишеские нотки. – Я не смог.

– Вы не захотели.

Петр вскинул бешеный взгляд.

– Я не могу умереть сейчас! Слишком многое еще нужно сделать, я не могу отдать себя всего! И даже его... Я не могу остановиться! Только... только не сейчас... Я так близко...

Он покачал головой. Силы утекли, как утекли тьма и свет, – пусто и безвозвратно.

– Этого хватит надолго, – пробормотал Петр скованно, точно извиняясь. – На век так точно. Ну а там... Не могу же я один сделать всю работу на тысячу лет вперед. Кто-нибудь еще... Эй, ты чего?

Ноги отказались его держать. Со сдавленным охом он повалился рядом с мертвым царевичем. Грудь сотряс приступ сухого кашля. Петр упал рядом с ним на колени.

– Не вздумай тут помирать, слышишь? Нам вместе еще столько всего предстоит сделать!

Сплевывая вспенившуюся на губах гниль, он улыбнулся:

– Я ведь говорил уже, что здешний климат ужасно вреден для моего здоровья?

– Да, да, только вставай давай. Мне тебя что, на руках тащить?

– Вставайте! Ну вставайте же!

Что-то холодное коснулось его щеки, и он закашлялся, выплевывая воду и, по ощущениям, добрую половину своих внутренностей. К щеке липла холодная склизкая земля. Кто-то держал его за руку. Призрачное холодное свечение успокаивало обожженную кожу. Он снова закашлялся.

Он лежал на крохотной полоске земли под стеной крепостного бастиона. За углом о кирпичную кладку бились бушующие волны. Воздух разрывали крики и выстрелы, но к ним не лезли ни ожившие мертвецы, ни безжалостная черная вода.

Алексей поднял голову и посмотрел на перемазанную в грязи великую княгиню:

– Как мы... Вы нас спасли?

Она помотала головой:

– Я только вернула вас в чувство царским огнем. Но это все вы. Тьма подхватила нас и понесла прямо сюда, через всю реку протащила.

«Не может быть. У меня никогда не хватило бы на такое сил».

Но если не он, то кто?

Попытавшись опереться на руку, Алексей обнаружил, что все еще сжимает шпагу. Это придало сил. Он медленно встал.

Они были под самой крепостной стеной. Остатки гарнизона толпились на другой стороне и отчаянно отбивались от лезущих к ним белых мертвяков. Зачерпнув немного тьмы, Алексей поискал Александра. Он совсем рядом... Внутри.

Конечно, все ворота были плотно законопачены, а люди наверху – слишком заняты нежитью, чтобы просить их сбросить веревку. Елизавета Алексеевна думала о том же.

– Есть идеи, как нам попасть внутрь?

Алексей прикинул высоту крепостного вала. Даже с их земляного возвышения обычный человек ни допрыгнуть, ни вскарабкаться по мокрым камням бы не смог. Но он...

– Сейчас посмотрим, – пробормотал Алексей.

И, разбежавшись, прыгнул.

Глава 33

Дверь в ночь

Алексей помог взобраться на стену Елизавете Алексеевне, стараясь не слушать доносящиеся до них крики. Они не могли броситься на помощь гарнизону: не за этим пришли, да и толку не будет. Сопротивление захлебывалось: выныривающих из воды мертвецов было слишком много, а солдаты даже не были вооружены освященным оружием. Тут и там белые орды, воздетые черными волнами, перехлестывались через стены, но, как ни странно, изнутри крепость затоплена не была.

По лестнице они сбежали с гребня бастиона. Штормовой ветер растерзал половину фонарей, и Алексей с трудом разбирал путь меж полутемных зданий. Шпага снова была в руках Елизаветы Алексеевны – Алексей подхватил выбитый откуда-то металлический прут и довольствовался им. Несколько раз они натыкались на черноглазых мертвяков, но, к счастью, распухшие белые тела двигались медленнее, чем противники, с которыми Алексею приходилось сталкиваться на ночных улицах. Однако мертвецов вела все та же неостановимая сила – только попадись им в руки, и конец.

– Да где же он? – отчаянно прошептала Елизавета Алексеевна.

Алексей снова прислушался к себе и едва не пропустил спикировавшую тень – со стены бастиона на него прыгнул мертвяк. Он отскочил, зарычал, размахнулся прутом и снес нападавшему полголовы. Уже и отвращения не почувствовал: борьба с мертвецами и все чувства заставила омертветь. Крикнул:

– Под землей!

Дверь в тюрьму была совсем близко, да только теперь белые силуэты полезли из всех щелей.

– Что он там забыл?! – Елизавета Алексеевна с размаху всадила шпагу в бросившуюся на нее утопленницу с отошедшим от головы скальпом. – Петропавловский собор ведь совсем близко, почему он просто...

– Я не знаю! – Алексей распахнул дверь и рванул великую княгиню на себя, уводя из-под удара. Там, где она только что стояла, сшиблись два мертвяка.

Алексей захлопнул дверь и судорожно огляделся. Подпереть дверь было нечем, приходилось полагаться на хлипкий засов. Тяжелые двери темниц пришлось бы выбивать тараном, но, конечно, никто не удосужился укреплять главный вход...

– Этого надолго не хватит, – озвучила Елизавета Алексеевна его мысли. Закусила губу. – Идите к нему. Он не дурак – если спустился, значит, это зачем-то нужно. Помогите ему.

– Но...

– Да идите же! Проход узкий, я одна здесь справлюсь.

Алексей в этом сомневался, но без дальнейших споров бросился к лестнице. Он чувствовал в мерцающем впереди серебряном огне отчаяние и не мог заставить Александра ждать.

Оскальзываясь на влажных ступенях, Алексей сбежал в нижние казематы. Пустой коридор, ни одного караульного. И только одна распахнутая дверь.

Со странным чувством, будто перечитываешь книгу, которую уже читал в детстве, Алексей влетел в предпоследнюю камеру – и едва не споткнулся об Александра. Спутанные мокрые кудри прятали его лицо, ладони отчаянно хлопали по полу. Но хотя тонкие пальцы несколько раз соскальзывали в выемку, которую Алексей помнил по своему сну, ничего не происходило.

– Это должно быть где-то здесь, – голос Александра дрожал. – Я знаю, я чувствую.

– Что вы...

Александр вскинул безумные голубые глаза.

– Помоги мне! Я знаю, что оно здесь!

Алексей опустился на колени и вгрызся в пол внимательным взглядом. Камера давно не использовалась, каменную кладку покрывал толстый слой грязи, который Александр соскоблил лишь чуть-чуть. Алексей медленно провел ладонью по нужной плите. И без того грязная перчатка стала совсем черной, но на открывшемся влажном камне проступил тонкий, едва различимый чернильный рисунок.

Нет, не чернильный: чернила бы смылись. Тьма. Три звезды, пальмовое дерево, коронованный двуглавый орел...

– «Ни жар, ни хлад не изменяют», – пробормотал Александр. – Это герб Остерманов.

«Да хоть дьявола».

Алексей стянул перчатку и приложил ладонь к черному рисунку. Перед ним была такая же печать, как та, что вскрыл Бонапарт в глубинах египетской пирамиды. Алексей толчком выпустил тьму, и плита с хрустом снялась с места. Он оттащил ее в сторону и, опередив Александра, первый нырнул в темный проем.

Здесь ничего не изменилось, только запах гнили и плесени за минувшее столетие стал еще сильнее. Александр едва поспевал следом.

– Откуда ты...

– Ради бога, не спрашивайте.

Алексей толкнул дверь.

Он был почти готов увидеть на полу истлевший труп, но в комнатушке было черно и пусто. Вспыхнувшая серебром шпага Александра рассеяла непроглядную завесу тьмы. Светлые блики заскакали по влажным камням.

– Тут ничего нет, – прошептал он растерянно. – Что же я искал?

– Колодец, – буркнул Алексей.

– Кол... – Новый мощный пульс и саму крепость заставил содрогнуться. Казалось, вот-вот вылезут из орбит глаза и повылетают из дребезжащих десен зубы.

Александр зажал рот рукой. Вот теперь он тоже почувствовал.

Затвор, наложенный на созванный со всего края мрак, почти совсем сорвало. Алексей слышал, как вокруг острова с новой силой завыл шторм.

«Нас всех снесет. Потому что один человек решил, будто хорошей идеей будет одним махом исправить все, что складывалось веками».

Новый удар пульса. Александр вцепился в его руку.

– Ты знаешь, что нужно делать?

Знает? Нет, только догадывается. Но догадки – лучшее, что у них сейчас было.

Алексей попытался собраться с мыслями, чтобы объяснить Александру хоть что-то, но это уже не требовалось. Что-то переменилось в его лице – понял сам.

Страшное воспоминание, будто высунувшая голову из щели в скалах змея, пробрало Алексея дрожью.

«Один из вас догорит здесь».

Во рту пересохло.

– Александр, пожалуйста...

Не говоря ни слова, Александр шагнул вперед. Мир вспыхнул.

Как же ярко горит его огонь – бушующий, светлый, противоречивый... Он не горел так в Гатчине, не горел так в битве на площади.

«Он только цесаревич, откуда же в нем...»

Но пламя уходило, рвалось прочь, уносимое черным потоком. Почти сорванная с петель дверь снова закрывалась. Светозарный ключ яростно вращался в замочной скважине, оплетая колодец белой сетью сдерживающих уз. Закрыть дверь в ночь... Навсегда осушить океан...

«Я не могу отдать себя всего!»

Алексея прошибла дрожь. Волны снаружи опадали, оглушительный пульс слабел. Он слышал, как мертвые тела шлепаются на камни и с тихим плеском освобождаются затопленные берега. Но пламя, бьющее из Александра ключом, и не думало угасать. Он горел, как горел его отец, столкнувшись с черным исполином из разлома. Огонь превратил его кожу в снежную пустыню, вырывался из глаз и рта, тек носом и исчезал, исчезал в черном проломе за границами обоих миров.

– Хватит! – Алексей схватил его за плечи. – Прекратите!

Белизна окутала руки, но они с Александром стояли слишком близко к черному сердцу города, чтобы тьма покинула Алексея полностью. Он потянулся к Александру своей силой, но наткнулся на неодолимую преграду. Они были на разных высотах, не соответствовали друг другу, как две взятые вразнобой ноты. И как Алексей ни рвался – просто не мог дотянуться.

Он звал и тряс Александра, но с тем же успехом мог трясти мраморную статую. Крышка колодца скрипела и упиралась, но щель делалась все уже, и... Нет, нет, так нельзя! Александр не может просто...

Черный паразит в его мозгу снова оскалил клыки, и Алексея рвануло вперед. Как тогда, в реке, когда черные волны, подчинявшиеся ему и не ему одновременно, поволокли их с Елизаветой Алексеевной на берег. Он поймал Александра, сжал в горсть отчаянно бьющийся серебряный огонек, бледный, истончившийся до предела, – и яростно потянул назад.

Свет исчез. Они кубарем покатились по полу. Но Алексей не чувствовал ни боли, ни страха – он неистово прижимал Александра к себе, будто пытаясь вырвать из объятий его собственного огня. Александр закашлялся, взбрыкнулся и вдруг обмяк, дыша тяжело и рвано.

– Забери меня отсюда, – прохрипел он слабо. – Пожалуйста. Только не оставляй меня здесь.

– Что вы говорите? – голос дрожал и прерывался. Он жив, слава богу, он жив... – Конечно, я вас не оставлю!

Чудовищная усталость, давящая головная боль – все отступило. Кое-как поднявшись, он втащил Александра себе на плечи. Пошатываясь, побрел назад.

Его хватило только на то, чтобы преодолеть лестницу, – в камере они снова повалились на пол. Оба задыхались.

В плавающем взгляде Александра что-то мелькнуло.

– Зачем ты это сделал? – прошептал он. – Это ведь был ты? Ведь ты?

Алексей часто заморгал, отгоняя цветные круги.

– Зачем не дал вам себя сжечь? Да зачем вы...

– Я мог покончить со всем навсегда. Уничтожить этот спящий вулкан. Тогда осталась бы только Изнанка.

– Вам пришлось бы отдать за это жизнь.

– Что же тут плохого? – Александр рассмеялся смехом, похожим на бьющиеся стекла. – Я отдал весь огонь, и этого было мало. Но я довел бы дело до конца, я все бы сделал правильно... Я стал бы защитником... Это то, чего все они хотели: бабушка, отец...

– Вы бредите. – Алексей с жалостью проверил его лоб. Не горячка, нет, что-то хуже. Что же будет с Александром теперь, когда он отдал так много?

Александр от прикосновения вздрогнул и будто только сейчас его увидел.

– Ты... ты пришел. Но ведь ты должен был...

– Его величество в безопасности, в замке. Я пришел оттуда.

– Ты пришел, – повторил Александр завороженно.

– Прямиком в ваш кошмар, – мрачно подтвердил Алексей.

– Какой ты дурак... Конечно, не в кошмар – в мои кошмары ты никогда не приходил. – Александр снова закашлялся. – И вместо того чтобы дать мне спасти город, ты... выбрал спасти меня?

Алексей бы решил, что это обвинение, если бы только Александр не смотрел на него как на восьмое чудо света.

Он прикрыл глаза. Может быть, это было глупо. Они были на войне, а на войне меньшим всегда жертвуют ради большего. Вот только он не мог думать ни о смертях, которые мог предотвратить, ни о судьбе города, который снова обрек жить на вулкане, ни даже о том, что сказал бы император. Неважно, исчислялись ли жизни, которые он мог спасти, тысячами или десятками тысяч. Даже вместе взятые они не стоили для него столько, сколько эта – одна. Его единственного друга.

– Я бы не смог поступить иначе.

Никогда еще Александр не казался Алексею столь юным и хрупким. Он выглядел так, будто сейчас разлетится на тысячу осколков – или расплачется. Алексей поспешно отвернулся.

– Надо отвести вас во дворец. Ее высочество, наверное...

Точно в ответ, по коридору пронеслись торопливые шаги. Елизавета Алексеевна выросла на пороге – растрепанная, перемазанная в грязи, в мокром изорванном платье и со шпагой в руке. Меньше всего на свете она сейчас выглядела как великая княгиня.

– Господи, – пробормотал Александр. – Кто из нас двоих сошел с ума?

– Вы оба, – буркнул Алексей, подхватывая выпавшую из руки Елизаветы Алексеевны шпагу. – Позовите меня, когда нужно будет вытаскивать ваше высочество наружу.

Он оставил Александра и бросившуюся к нему супругу в камере. Сам поднялся по лестнице и осмотрел заваленный телами проход, дверь с сорванным засовом.

Алексей во многое не мог поверить. В то, что Елизавета Алексеевна в одиночку отстояла этот несчастный коридор. В то, что Александр едва не пожертвовал собой и сумел снова запереть, пускай и не навсегда, вырвавшуюся на свободу тьму. В то, что сам Алексей каким-то чудом добрался до острова сквозь самую гущу чернильной ночи. Но больше всего – в то, что все трое они были живы.

Глава 34

Помилование

Лодка медленно рассекала спокойную воду. Над Невой брезжил серый рассвет. Остатки гарнизона выстроились на стенах и салютовали вслед отплывавшим оружием. Еще долго звенели крики «да здравствует его высочество!».

– И зачем только ты им сказала, что это я? – рассеянно улыбнулся Александр. Он лежал на дне лодки, устроив голову на коленях у Елизаветы Алексеевны. – Взгляни на меня, я на части разваливаюсь. А вот из тебя вышло бы такое прекрасное и грозное знамя.

– Им все равно, что ты на части разваливаешься, – спокойно возразила та. – Им все равно даже, что ты глухой и хромой. Ты их спас. Ты всех нас спас.

Она произнесла это с таким серьезным видом, что Алексей был уверен – ослышался.

Он греб молча, давно уже не прислушиваясь к вою истерзанных мышц. Лодка ткнулась в причал. Над ними навис Зимний дворец. Конечно, Михайловский замок безопаснее, но там не было ни жилых помещений, ни лекарей. Да и Алексей чувствовал, что тьме все равно придется оставить их в покое – хотя бы на какое-то время.

А вот Александр его беспокоил. Снова взвалив его на плечи, Алексей почувствовал, какая дрожь сотрясает все его тело. Мазнувшие по щеке пальцы были холодны, как лед.

Алексей не обращал внимания ни на гудящих придворных, ни на разрушения и смерти, оставленные наводнением за окном. Только упорно преодолевал лестницы и коридоры, пока Александр не оказался, наконец, в своей постели и над ним не склонились хлопочущие лекари. Конечно, это было бесполезно – самый страшный недуг царей был вовсе не телесного толка, – но цесаревича все равно обложили одеялами, грелками и уставили все поверхности в комнате дымящимися кувшинами с травяными настоями.

Сам Алексей больше ничем помочь не мог: он на ногах-то едва стоял. Алексей не помнил даже, как добрел до своих покоев – если, конечно, покои все еще были его. Не раздеваясь, повалился в постель, уткнулся лицом в прохладную наволочку, но и та в считаные мгновения превратилась в жаровню. Алексей хотел перевернуться и не смог. Чугунная тяжесть собственной головы утянула его в расплавленный мир лихорадочных грез.

Он придерживал руками Александра, скорчившись на полу подземной темницы. Жесткое, будто вырезанное из железа лицо Петра Великого сурово взирало сверху.

– Я не могу умереть, только не сейчас. Я был рожден, чтобы победить тьму. Я был рожден, чтобы защитить... – нет, это говорил не Петр – это шевелились губы Александра.

И снова они были в спальне покойной императрицы, окруженные задушенными хрипами и разметанными покрывалами. Хрипы висли в воздухе все чаще, и чаще, и чаще, пока чернилами не потекли по оконной раме и стенам, не затопили пол, не заплескались у самой перины. И Александр будто сам жался горлом к его руке – без страха, без боли:

– Я знал, что ты придешь. Ведь ты никогда меня не оставишь?

Онемевшие губы обвели:

– Да, ваше величество.

И другой голос, щекоча небо, прошептал:

– Конечно, нет. Ты звал, и вот я здесь.

Черная вода обступила их со всех сторон. Темно, так темно... Только блеклый огонек и трепещет в руках – легкое, нежное прикосновение, будто материнские ладони, будто...

– Мамочка, – прошептала девочка, вглядываясь испуганными голубыми глазами в подсвеченные закатом кусты. – Они снова... Они снова пришли. И так много...

Ее худое плечико накрыла теплая ладонь.

– Кто? Демоны? Их нечего бояться, милая. Они ничего тебе не сделают. Ты подрастешь, и они исчезнут, как исчезнет это, – женщина мягко указала на нежный серебристый свет, сияющий в бледных руках девочки.

– Исчезнет? – прошептала та. – Я не хочу, чтобы он исчезал. Он... он такой красивый.

– Конечно. Он ведь дарован небесами. Но все мы должны приносить жертвы. Когда ты выйдешь замуж и придет время исполнять свой долг, ты должна будешь дать ему угаснуть.

– Я не хочу выходить замуж, – пробормотала девочка. – Я хочу остаться с вами, мама.

– Ну довольно этих глупостей. – Женщина наклонилась и крепко обняла ее. – Да и когда еще это будет? Моя милая Луиза, ведь ты совсем еще дитя.

Но огромные голубые глаза продолжали следить за мелькающими чернильными комьями в кустах.

Снова стемнело, и сгустков тьмы в кустах стало лишь больше, но повзрослевшая девушка осталась на месте. Только голубые глаза смотрели уже не испуганно, а тяжело и печально.

– Вот вы где, ваше высочество, – прозвучал негромкий голос, и девушка, вздрогнув, обернулась. – Поздновато уже для прогулок по саду. Вас потеряют.

– Да, вы правы. – Но она не сдвинулась с места. – Скажите, он ушел?

– Кто? Князь Платон? – Молодой человек ступил в озерцо оранжевого света, и фонарь высветил его спокойное красивое лицо и черные глаза. – Да, он уже поднялся к ее величеству.

Ее передернуло. Привлеченный отвращением, с куста сорвался бес размером с кулак. Она отшатнулась, но лезвие шпаги, прочертив серебряный полукруг, уже обратило тварь в клочок черного дыма. И все равно ее била дрожь – сперва мелкая, затем все крупнее и крупнее.

– Чего вы испугались? – прозвучал мягкий голос у нее над ухом. – Ведь для вас эти твари не опасны.

– Это не... Я не... – Она сглотнула. – Я не боюсь. Просто это так мерзко, когда они касаются тебя и сгорают прямо на твоей коже. Это хуже, чем взгляды князя Платона, хуже, чем... – Она резко выпустила воздух. – Извините меня. Не знаю, что со мной сегодня такое.

– Вам не за что передо мной извиняться, – возразил он так же мягко. – Вы можете говорить мне, что пожелаете. Ведь мы с вами друзья, не так ли?

Она снова переменилась в лице – будто из-под лопнувшей ледяной корки взбурлили слишком долго спавшие воды.

– Друзья? Я полагала, вы присматриваете за мной, потому что вас просил мой муж, который не может найти для меня время сам.

Это были жестокие слова, но вместо обиды или злости на бесстрастное лицо легла тень глубокой задумчивости.

– Я в самом деле присматриваю за вами, потому что меня попросили, – произнес он, наконец. – Однако я надеялся быть вам другом по-настоящему.

– Извините меня, – прошептала она снова. – Разумеется, вы мне друг. Я не должна была так говорить.

Он потянулся убрать шпагу в ножны, но она перехватила его руку.

– Князь, скажите. Вы умеете хранить секреты?

– Моя жизнь при русском дворе зависит от того, не скажу ли я что-то лишнее.

Он позволил ей забрать шпагу, и, убедившись, что из окон дворца их не видно, а больше на садовых дорожках никого нет, она закусила губу. Клинок окутало мягкое свечение. Серебристые отблески заплясали в их глазах, черных и голубых, и тревожная духота вечера вдруг зазвучала другой, сладкой сказочной нотой.

– Великий князь Константин однажды предложил показать мне, как это делается, – пробормотала она, не отрывая взгляда от сияющего острия. – Уж не знаю зачем. Наверное, думал, что я струшу, и хотел посмеяться.

– У вас получается почти так же хорошо, как у Александра.

– Да. Только мне это, конечно, ни к чему. – Она вздохнула, и огонь погас, унеся с собой застывший миг маленького волшебства. – Никто еще не требовал, чтобы я дала ему потухнуть. Ее величество считает это пустым суеверием да до сих пор поминает покойной императрице, как та давила на нее, пока она не отреклась от своего пламени. Но когда она поймет, что мы с Александром... Что у нас не получается... – она покраснела и с трудом выговорила: – Что у нас нет детей, придет и мой черед. Да и фехтовать я не умею, девочек такому не учат.

– А вы что же, хотели бы?

– Да, – она вскинула голову так резко, что прядь пепельных волос вырвалась из-под заколки и упала на щеку витой спиралью. – Да, хотела бы.

– Что ж. – Секунду назад казалось, эти черные глаза не могут отражать ничего, кроме беспробудной ночи. Но искры небесного огня давно погасли, а на их дне все еще горело что-то, яркое и горячее. И как не вязалась с этим взглядом сдержанная, слабо очерченная, словно едва набухший бутон, улыбка. – Если вы умеете хранить секреты так же хорошо, как я, я мог бы дать вам несколько уроков.

И снова очертания расплылись и почернели, и снова стало жарко и нечем дышать, а горло забил раскаленный песок. Кто-то поднес к его пересохшим губам стакан. Алексей жадно подался вперед, стукаясь зубами о стеклянные грани. Никогда в жизни он не пробовал ничего вкуснее этой прохладной чистой воды. Стакан исчез, по лбу прошлась влажная тряпица. Алексей с трудом разлепил правое веко, посмотрел на человека у своей кровати и понял, что все еще во власти лихорадочного бреда, так что позволил сознанию утечь снова.

Но когда он открыл глаза в следующий раз, зашедшись в приступе сухого кашля, ничего не переменилось, только небо за окном из черного стало серым. У его постели сидел Андрей – дремал, свесив голову на грудь, но, заслышав кашель, встрепенулся. Беспокойно подался вперед.

– Ты что тут... – Алексей снова задохнулся и на этот раз кашлял так долго, что перед глазами поплыли красные и синие круги.

Андрей снова приставил к его губам стакан, и несколько минут Алексей только пил и шмыгал носом. Наконец, собрался с силами и выдавил:

– Тебе нельзя тут быть. Если его величество узнает...

– Плевать, – буркнул Андрей. – Я тебя таким не оставлю.

Алексей попытался возразить, но комната уже снова плыла. Из теней по углам потянули когти черные монстры, ноздри забил запах речной воды. Алексей еще цеплялся за ускользающую реальность, хотел то ли наорать на Андрея и велеть ему убираться к черту, то ли прижать к себе, как в детстве, когда успокаивал брата после какого-нибудь кошмара. Но не устоял перед новой волной черной воды, кишащей раздутыми белыми телами.

Когда Алексей открыл глаза в следующий раз, голова уже не казалась раскаленным, готовым лопнуть шаром, но его все еще лихорадило. Андрей все так же сидел на стуле у изголовья. Алексей уже не думал его прогонять и жадно потянулся к протянутому стакану. Хрипло пробормотал:

– Где его величество?

– Да, я в полном порядке, спасибо, что спросил, – но в голосе Андрея не слышалось прежнего ржавого укора. Взгляд у него был необычно легкий. – Император приехал сегодня с утра. Эй, да ты куда?

Чудовищным усилием воли Алексей сел.

– Мне нужно к нему.

– Спятил? Да ты в себя три дня не приходил! Жар еще даже не спал.

– Мне нужно к нему, – упрямо повторил Алексей. Глянул вниз. Не помнил, чтобы переодевался в ночную рубашку – видно, тоже Андрей постарался. – Помоги одеться.

Андрей беспомощно клацнул зубами.

– Нет, ну это просто невозможно! Была б тут матушка...

Но поднялся, захлопотал, отыскивая чистые рубашку с панталонами. Алексей, наблюдая за ним, не удержался от улыбки. Андрей недоуменно глянул через плечо, но ничего не сказал.

– Ну так как ты? – спросил Алексей, пока Андрей помогал ему застегнуть мундир. – Что живой, вижу. А той ночью?

– Да ничего, пережили. Когда стало ясно, что вода поднимается слишком высоко, всем велели забираться на крыши. Ну мы и забрались. Оживших мертвецов видели, но на людей они особо не бросались, плыли куда-то по своим делам. – Андрея перекосило, но он со скрипом превратил эту гримасу в кривую ухмылку. – Город теперь, конечно, весь в телах да всяком хламе, но, может, уже убрали все.

Алексей бросил быстрый взгляд в зеркало и кивнул. Все всегда возвращается на круги своя.

Никогда еще путь до приемной императора не казался таким долгим, но Алексей упрямо переставлял ватные ноги. На пороге привалился к дверному косяку, переводя дух и с тоской поглядывая на ближайшее кресло. Из-за приоткрытой двери кабинета неслись голоса.

– Уж от вас я этого не ждал! Сами видите, сколько кип у меня этих прошений. Ими я не удивлен, но вы?

– Извините, ваше величество. Вы сами знаете, что я не трус и предан вам всем сердцем. А все-таки есть предел тому, что человек может перенести и не сойти с ума. Увы, моя черта проходит на оживших покойниках.

– Ну и катитесь к черту! Предан он всем сердцем... Нет, вы это слышали?

Ростопчин вышел в приемную так стремительно, что это слегка напоминало бегство. С холодным любопытством глянул на посторонившегося Алексея, ответил кивком на кивок и скрылся в коридоре.

Стиснув зубы, Алексей принялся преодолевать расстояние, отделявшее его от двери кабинета. За ней продолжалась буря.

– Все бегут, как крысы с корабля! А мне что прикажете делать? Не можем же мы с вами работать вдвоем за всех.

– Увы, ваше величество. Может быть, самое время...

Алексей протолкнул себя через последнюю пару шагов и замер на пороге. Пален замолчал на полуслове. Император быстро повернул голову.

Алексей обнаружил, что уже не боится ни его гнева, ни нависшей над головой опалы. Главное, что его величество жив и уже на ногах. И работает, работает, работает...

– Вы что тут делаете? – резко осведомился император.

– Я думал, ваше величество захочет меня видеть.

– Я захочу вас видеть, когда вы перестанете походить на очередного ожившего мертвеца. Сейчас еще кто-нибудь на вас посмотрит и начнет мне пихать свое прошение об отставке. – Император треснул кулаком по столу. – Нет, это невыносимо! Что вы говорили, Петр Алексеевич? Самое время для чего?

Пален смерил Алексея долгим задумчивым взглядом.

– Может быть, самое время разрешить всем, кто был отставлен от службы в последние три года, подать прошение о помиловании. И если проступок был не слишком серьезным, это помилование даровать. Иначе Петербург в самом деле превратится в выжженную пустыню – на заставах такие очереди на выезд, что люди прямо там и ночуют.

– Ну и дураки, – фыркнул император. Прищурился на Алексея: – Вы еще здесь? Если у вас нет чего-то срочного, что вы хотите мне рассказать и чего еще не рассказала ее высочество, то подите прочь. Пока не выздоровеете, я вам запрещаю вставать с постели. Поняли?

Онемевшими губами Алексей вывел:

– Да, ваше величество.

Он провалялся в постели до конца ноября, прежде чем почувствовал себя достаточно окрепшим. К тому моменту слух о всеобщем помиловании разлетелся по всей стране, и заставы оказались забиты уже не на выезд, а на въезд. Алексей понятия не имел, распространяется ли эта внезапная милость на него, и спросить было не у кого – двор перебрался в Михайловский замок. Сколько-нибудь значимых лиц в Зимнем осталось только двое: он и почти не приходивший в себя Александр.

– Я все равно уеду, – сказал Андрей, когда Алексей впервые сел завтракать за стол. – Хватит с меня этой службы. Да и тебе бед меньше.

Алексей не стал его отговаривать. После случившегося он как никогда хотел, чтобы братья держались от Петербурга как можно дальше.

С отъездом Андрей тянуть не стал – в тот же день и велел закладывать карету. Расставание оставило горько-сладкий привкус, но Алексей был рад, что разъехались они на такой ноте. Проводив брата, он поспешил к Александру.

Адъютант у дверей предупредил, что цесаревич спит – изящная замена для «без сознания». Алексей все равно велел его пропустить. Адъютант не посмел противиться.

В спальне было тихо. Пасмурный свет едва сочился из-под опущенных занавесей. Заслышав шаги, Александр открыл глаза и приподнялся на локте. Он страшно исхудал, и лиловые тени под глазами придавали ему вид совсем болезненный. Однако при виде Алексея лицо Александра просветлело.

– Ну наконец-то ты зашел. Как себя чувствуешь?

– Да это вас надо спрашивать. – Алексей отодвинул занавеску и прислонился к подоконнику. – Что с вами?

– Не знаю. – Александр откинулся на подушки. – Мне не очень хорошо. Мне теперь все время не очень хорошо. Это, наверное, пройдет, но... – Он покачал головой, точно отгоняя какие-то мрачные мысли. Снова поднял взгляд. – Расскажи мне, откуда ты знал про тот ход.

Алексей нахмурился.

– Вы уверены, что хотите говорить об этом сейчас?

– Да. Мне нужно знать.

Вдруг это как-то поможет...

Открыть Александру то, что он так долго не мог рассказать императору, оказалось неожиданно легко. Не дававшая покоя тайна нетерпеливо билась о ребра и полилась наружу с такой готовностью, что Алексей сам себя испугался. На середине рассказа он уже пожалел, что начал: лицо Александра стремительно теряло последние краски. Но стоило Алексею хоть немного замешкаться, тут же слышалось требовательное «продолжай».

Однако по-настоящему Алексей поразился, когда, дослушав его, Александр зажмурился и тихо выдохнул:

– Слава богу. Это все-таки был не я.

– Не вы? О чем вы?

Но Александр молчал, растирая лицо худыми белыми пальцами. Наконец пробормотал:

– Мне... мне снова дурно. Ты зайдешь позже?

– Конечно. – Алексей поморщился от протяжного боя часов. Пробило три. – Мне позвать лекаря?

– Нет, – Александр закрыл глаза. – Я просто... очень устал.

Но на его губах застыла странная бледная улыбка. Ничего не понимая, Алексей вышел.

Никогда еще во дворце не было так пустынно. Голоса и шаги теперь слышались задолго до того, как он с кем-то сталкивался, но Алексей так давно не покидал своих комнат, что уже почти забыл, кому какие принадлежат.

– Вы должны подумать как следует. А еще лучше – обсудить это со мной. В более... расслабленной обстановке.

Это, кажется, Пален...

– Да нечего обсуждать, – а это... кто-то знакомый, но... – Нет в этом больше смысла, нет. Бросайте свои глупости и не смотрите на меня с таким разочарованием, будто вы мой отец. На меня такие штучки не действуют.

– Ваш друг...

– Ну хватит, хватит! Что вы в меня вцепились? Я знаю, что вас ждет собеседник поинтереснее. Вы...

Алексей завернул за угол и едва не столкнулся с говорящими. Да, Пален, как всегда вездесущий. А вот Рибаса Алексей не видел с того самого вечера у Жеребцовой. Неужели император и его простил? Речь ведь, кажется, шла только о несерьезных проступках, а хищение казенных средств в таком размере «несерьезным» никак не назовешь...

– Граф Аракчеев! – смуглое лицо Рибаса оживилось. – А я слышал, будто бы вас выслали.

– Да я тоже про вас чего только не слышал, – буркнул Алексей.

Пален, добродушно улыбаясь, не дал ссоре разгореться:

– Направляетесь к его величеству, граф? Думаю, он захочет вас увидеть.

– А, он и меня хотел видеть, – спохватился Рибас. – Прощайте, господа. Негоже заставлять его величество ждать.

Алексей едва не фыркнул, глядя ему вслед. Двигался Рибас быстро и грациозно, но вряд ли вперед с такой скоростью его гнало чувство долга – скорее уж жажда новой наживы.

Пален вздохнул.

– Вы, молодые, всегда с такими горячими головами... И всегда боитесь опоздать. Ну да время всех рассудит.

– Да что тут рассуждать? – прорычал Алексей. – Он подлец и казнокрад. Неужели его в самом деле помиловали?

Пален развел руками.

– Мы в отчаянном положении. Не будьте к нему так строги, граф. Все совершают ошибки: и я, и вы. И все могут исправиться, если дать им шанс.

– А могут и не исправиться, – буркнул Алексей, но без обычного запала. Как ни старался, рассердиться на Палена сегодня не выходило. Когда все козыри были у того на руках, когда все противники были повержены и стояли на эшафоте, этот человек, уже всевластный и всесильный, предложил простить им старые прегрешения, потому что так будет лучше для государства – и для его величества.

Может быть, все это время Алексей думал о нем неправильно.

– Ну, в одном мой юный приятель прав. Негоже заставлять его величество ждать. Идите же.

У Алексея не нашлось ни одного резкого ответа.

Наконец-то законченный, Михайловский замок возвышался впереди суровой громадой. Несмотря на кирпично-розовый цвет, новая резиденция императора одним своим видом давила необъяснимой мрачной тяжестью. Мосты через рвы были перекинуты, и каждая пядь земли ломилась от лошадей, которых держали в поводу всадники, но немало было и тех, кто явился сюда пешим. У входа в замок стояли в карауле гвардейцы в мундирах Преображенского полка, преграждая путь особо ретивым посетителям и лишь изредка запуская по паре человек внутрь. Не нужно было гадать, кто все эти люди, – ясное дело, явившиеся за помилованием.

Алексей кое-как протолкался через шумную сумятицу. Завидев его, гвардейцы – может, не зная о его отставке, а может, по старой памяти, – поспешно расступились. Радуясь, что обошлось без лишних вопросов, Алексей сжал зубы и, стараясь не подавать вида, каких трудов это ему стоит, протащил себя внутрь. Тьмы в нем плескалось совсем немного, и все равно – продирание сквозь невидимый барьер было похоже на попытку вывернуть себя наизнанку.

Впервые Алексей видел вестибюль замка освещенным, а не теряющимися сводами во тьме. Однако гнетущее впечатление, наводимое на него строгими стенами, никуда не делось. Замок словно наблюдал за каждым его шагом, разглядывал, оценивал, искал, к чему бы придраться. Воздух был сырой и сильно пах краской – нескольких вдохов хватило, чтобы у Алексея заболела голова. Здесь – разительный контраст с суматохой снаружи! – стояла загустелая тишина, словно даже те, кому позволено было войти, боялись шумом вызвать гнев суровой твердыни. Алексей зашагал по лестнице, стараясь не запнуться о слишком высокие ступени. Его шаги эхом разносились под мрачными сводами.

Алексей понятия не имел, куда идти – лишенный своей тьмы, он не мог увидеть огонь императора сквозь стены, – но решил, что сумеет найти дорогу по наитию. Это оказалось ошибкой. Не прошло и пяти минут, как он безнадежно заплутал в паутине лестниц, коридоров и переходов. А на пути, как назло, не попадалось ни души. И это Зимний казался ему запутанным...

В третий раз оказавшись в одном и том же зале, Алексей совсем уже было отчаялся. Он остановился перевести дух и дать отдых ноющим ногам, за время болезни отвыкшим от нагрузки, – и наконец-то что-то услышал.

Легкий топот ног по начищенному паркету и веселый смех показались в этом царстве сурового молчания чем-то совершенно неуместным. Однако это не волновало ни вылетевшую из-за угла великую княжну Марию, ни едва поспевавшую за ней младшую сестру. Обе девочки чуть не налетели на Алексея – и, узнав, кто перед ними, в унисон охнули.

– Алексей Андреевич! – Мария одарила его светлой, самую малость смущенной улыбкой. – Извините, я вас не задела?

Екатерина улыбаться не спешила, только быстро оглядела Алексея с головы до ног и кивнула. Ему давно уже казалось, что великая княжна его недолюбливает, хотя за что, разумеется, не знал.

Выходит, императорская семья уже вернулась из Гатчины... Алексей открыл рот, чтобы заверить Марию, что все в порядке, но тут до него снова донесся топот. На этот раз из-за угла вынырнул Константин. Великий князь весь раскраснелся от быстрого бега, но, завидев Алексея, на мгновение застыл, как истукан. Затем выпрямился, с крайне серьезным видом одернул мундир и, бросив грозный взгляд на сестер, пробурчал:

– Вы что тут делаете, граф? Кабинет его величества в другом крыле.

Алексей вскинул брови. Что он тут делает? По крайней мере, не гоняет своих сестер по замку, будто мальчишка.

– Заблудился, ваше высочество.

Константин фыркнул.

– Ну еще бы. Ладно, идите со мной, я вас провожу, а то до конца дня не доищетесь, – и уже через плечо бросил великим княжнам: – А вы идите к себе! Если вас старуха Ливен в таком виде найдет...

Великие княжны, переглянувшись, прыснули. Константин молча погрозил им кулаком и быстро зашагал вперед, но Алексей успел заметить, что он тоже едва сдерживает улыбку. Поклонившись великим княжнам, Алексей поспешил за Константином.

– Это хорошо, что вы пришли, – буркнул тот, наконец. – Столько швали в этот замок набилось, смотреть тошно. А про вас мне Александр сказал, что... – он осекся, не договорив. Мрачно уставился на шагающую им навстречу троицу. – Ну вот, о чем я говорил.

По коридору к ним шли трое братьев Зубовых. Николая Алексей видел не так давно, но тот уже не походил на затравленного подобострастного олуха, каким Алексей застал его в последний раз. Вся стать, вся грозная напыщенность вернулась к этому набыченному гиганту. Алексей не привык опасаться людей, но в эту минуту, лишенный своей тьмы, вдруг очень остро почувствовал, что Николай Зубов может сломать ему шею одной рукой.

Чуть отстающий от брата Валериан был полной его противоположностью. Даже припадая на свою деревянную ногу, заменявшую ту, что он потерял, давя польское восстание, младший Зубов сохранял поразительную для калеки грацию. Время, проведенное в опале, казалось, не наложило никакого отпечатка на его веселое, смазливое лицо. Ледяной взгляд Алексея он встретил насмешливой улыбкой.

И, конечно, впереди всех шагал Платон Зубов. От одного взгляда на бывшего фаворита императрицы Алексея передернуло. В надменном князе для него воплощался весь екатерининский век, и снова видеть этого расфуфыренного, задравшего нос павлина в строгих стенах Михайловского замка было не то что неправильно – нелепо. Будто дурной сон или очередное бредовое видение.

– Ваше высочество! – всплеснул руками Платон Зубов, растягивая губы в приторнейшей улыбке. – И граф Аракчеев. Какая замечательная встреча.

Алексей стиснул зубы. Судя по кислой мине Константина, тот был рад этой «замечательной встрече» не больше его. Скривившись, Константин процедил:

– Тоже явились за помилованием?

Зубов блеснул зубами.

– Уже получили. Великодушие его величества не знает границ, не правда ли?

«На его беду».

– Великодушие его величества может в любой момент обернуться прежней немилостью, – отрезал Константин то ли с угрозой, то ли с надеждой.

– О, нам об этом прекрасно известно, – заверил его Валериан, с улыбкой наклонившись вперед. – Но я уверен, что мы его величество не разочаруем. В конце концов, что есть высшее благо, если не служба истинному государю?

Константин фыркнул и молча протиснулся мимо молчаливого Николая. Алексей, скрестившись на мгновение взглядами с Платоном Зубовым, поспешил следом. Ему в спину долетело насмешливое:

– Удачи и вам, граф! Уверен, императорского великодушия хватит на всех.

Титаническим усилием воли Алексей запретил себе оборачиваться.

– Вот же дрянь! – рыкнул Константин, стоило им завернуть за угол. – О чем только его величество думает?

Алексей не ответил: он все еще был не в том положении, чтобы смотреть свысока даже на Зубовых.

В коридоре, куда его привел Константин, дела обстояли немногим лучше, чем снаружи. Просители набились, как сардины в бочку, и галдели так немилосердно, что в висках заныло с новой силой. Алексей прикинул длину очереди и сколько им всем еще придется тут стоять. Ему стало дурно.

Константина, однако, никакая очередь не смущала. Он стиснул запястье Алексея и с невозмутимым, почти даже позабавленным видом принялся проталкиваться к двери. К и без того невыносимому шуму прибавились возмущенные возгласы, однако заступить дорогу великому князю никто не осмеливался. Толпа промелькнула пестрым хороводом недовольных лиц, многие из которых были Алексею знакомы. Затем из-за жавшихся друг к другу тел выступила, наконец, дверь, охраняемая усталым Котлубицким. Константин, не обращая на адъютанта внимания, потянулся к ручке, но дверь отворилась сама, и в коридор вывалился очередной проситель, сжимавший в руках какую-то бумагу. Не дожидаясь, пока о нем доложат, Константин перегнулся через порог:

– Ваше величество, я вам тут привел!

И быстро отступил назад, подтолкнув вперед Алексея. Тот успел заметить промелькнувшую на губах великого князя кривую ухмылку, и дверь снова захлопнулась.

Алексей замер, чувствуя, как все быстрее и тревожнее заходится сердце. Император сидел за столом, в окружении бумаг, громоздящихся друг на друга толстыми кипами. Он выглядел усталым и раздраженным. Алексею невольно захотелось попятиться. Кроме них в кабинете не было никого.

Несколько долгих секунд, показавшихся Алексею вечностью, император молча смотрел на него, и стальные серые глаза не выдавали ни намека на чувства. Затем коротко спросил:

– Снова в строю?

Алексей тяжело сглотнул, не доверяя своему голосу, и выдавил:

– Так точно, ваше величество.

– Хорошо.

Алексей не знал, чего ждал. Может быть, какого-то объяснения. Может – новых предупреждений про последние шансы. Но император только спросил:

– Ну?

Алексей сглотнул еще раз.

– Прошу прощения?

Император возвел глаза к потолку.

– Ваше прошение. Где оно?

Со звенящей пустотой в голове Алексей переспросил:

– Прошение?

Император хлопнул ладонью по столу.

– Ради всего святого! Вы что, еще и головой приложились, когда вытаскивали цесаревича из крепости? Прошение о помиловании! Вашу отставку никто не отменял. До тех пор, пока нет бумаги с моей подписью, вы и мундир этот носить права не имеете. – Видя, что Алексей не спешит отвечать, он раздраженно выдохнул: – Что вы ко мне, с пустыми руками явились?

– Боюсь, что так, ваше величество, – выдавил Алексей кое-как. Сердце забилось еще быстрее – он точно замер над пропастью, не зная, полетит в следующую секунду вниз или, наоборот, окажется оттянут от опасного края. – Я... не подумал.

Император недовольно цокнул языком.

– Уж от вас, Алексей Андреевич, я ожидал большего почтения к соблюдению формы, – он покачал головой, потом кивнул на столик поменьше, примостившийся в углу. Должно быть, в обычное время там работал императорский секретарь. – Садитесь туда, берите перо и начинайте писать. Образец найдете там же.

Алексей подчинился, хотя ноги казались ватными, а пальцы, когда он взялся за перо, неловко дрожали, превращая его и без того кривоватый почерк в малоразборчивые каракули. Он не видел, что делал император у него за спиной, но, судя по неутомимому скрипу пера, то же, что и всегда, – работал.

Наконец, прошение было готово. Алексей поморщился от того, как неаккуратно были начертаны слова, но делать нечего – не переписывать же. Он рывком встал и, подойдя к столу, протянул прошение императору:

– Готово, ваше величество.

Тот принял бумагу, пробежался по ней глазами, коротко кивнул и поставил размашистую подпись.

– Вот теперь другое дело.

И снова – тишина.

Алексею отчаянно хотелось что-то сказать, но он не знал что. Попросить прощения? Поклясться, что никогда больше не повторит своего проступка? Пробормотать, как рад, что и в этот раз обошлось и его величество снова смог обмануть смерть? Тысяча несказанных слов плясали на кончике языка, клокотали в горле, бились о ребра. И ни одно из них не казалось подходящим и стоящим того, чтобы быть услышанным.

– Вы свободны, – оборвал его терзания император. – Идите и скажите Котлубицкому, чтобы разогнал всех этих бездельников. Хватит с меня прошений на сегодня.

Алексей поклонился. Облегчение в нем схлестнулось с разочарованием. Он должен, должен был что-то сказать. Но...

– Да идите же! – снова приказал император, когда Алексей так и не сдвинулся с места. – Жду вас завтра с утра с рапортом. В половине седьмого, и ни минутой позже. Поняли?

– Да, ваше величество, – выдавил Алексей.

И, до боли сжав зубы, вышел в коридор.

Глава 35

Лев и пес

Если Александр и шел на поправку, то очень медленно. Когда Алексей заходил к нему, он или спал, или читал в кровати, окруженный пухлыми подушками, и вид у него был все такой же нездоровый. Константин украдкой шутил, что брат просто не хочет перебираться в воняющий краской Михайловский замок, но беспокоились все, даже почти не навещавший сына император.

Алексей появлялся в Зимнем дворце только ради Александра – свою квартиру там ему было велено освободить. Михайловский замок же был слишком мал, чтобы, как прежняя резиденция, вмещать всех на свете, поэтому пришлось перебраться в свой особняк на набережной Мойки. Так оно было даже спокойнее – если бы Алексей мог отделаться от ощущения, что император демонстративно держит его на расстоянии вытянутой руки. Алексей как и прежде приходил с докладами и выполнял все свои обязанности, которых меньше не стало, но облепивший петербургские улицы снег со льдом будто и императора отделили от всего мира непроницаемым холодным барьером.

Праздничное настроение от переезда в Михайловский замок держалось недолго. Скоро уже опять звенели стекла от громогласных ссор императорской четы, а офицеры со смехом судачили об очередной пьяной выходке великого князя Константина. Петербург был переполнен недовольными отставниками, ждавшими своей очереди подать прошение, но тем, кто его удостаивался, император не слишком-то и доверял. Может, поэтому и свирепел так легко, и ничьей компании уже не радовался, кроме Лопухиной да Палена с Кутайсовым.

А может, дело было и не в этом. Но Алексей не мог найти в себе силы еще раз заглянуть в страшную белую бурю. Его сны и так наполняли плывущие светлые сферы и черные колодцы. Дрожащее белое пламя, сплетение огненных языков и трещин и падающее в чернильную реку солнце. Наяву же мысли возвращались к Александру, его болезни. И снова к императору: если цесаревичу так плохо, что он почти не встает с постели, как же держится на ногах его величество?

Самочувствие цесаревича не давало покоя не только Алексею. Когда в один из редких почти свободных дней он зашел проведать Александра, то с удивлением услышал из его комнат голос императора:

– Вы действительно так больны, как говорите? Или опять то же, что в начале года?

– Сами судите, ваше величество, – Александр говорил так тихо, что без тьмы в венах Алексей бы ни слова не разобрал.

– Я сужу так, что за одну ночь тьма не могла потрепать вас сильнее, чем меня за всю жизнь. Но я не прячусь в постели от своих обязанностей. Чего вы боитесь? Тяжелой работы? Меня?

Александр не ответил, а когда император заговорил снова, звучал он уже не сердито, а устало:

– Я не знаю, в самом ли деле вы спасли город той ночью, как все говорят, но, по крайней мере, вы сражались. И сражались, видимо, храбро, раз сейчас находитесь в таком состоянии. Но каждый раз, когда вы делаете шаг вперед, потом зачем-то отступаете на два назад. Повзрослейте уже наконец и позвольте мне гордиться своим сыном. Видит бог, я бы этого хотел.

Не дожидаясь ответа, император вышел. Наградил Алексея неласковым взглядом и исчез в коридоре. Звон его шпор вскоре затих.

С тяжелым сердцем Алексей постучался и просунул голову в спальню цесаревича. Тот сидел на кровати, свесив ноги и обхватив себя руками, будто страшно замерз, но почему-то не спешил кутаться в одеяло. Отросшие золотые кудри падали ему на плечи.

Алексей неловко переступил с ноги на ногу.

– Мне... зайти позже?

– Нет. Нет, останься, – Александр поморщился и кивнул на стоящее у кровати кресло. – Расскажи мне что-нибудь. Что нового при дворе?

– Да вы, наверное, лучше меня знаете. – Каким-то образом Александру удавалось оставаться в курсе всех новостей. Алексей же как никогда старался избегать всего, что хоть отдаленно могло сойти за дворцовые интриги, даже простейших разговоров. – Вы и расскажите.

Александр был рад отвлечься.

– Я слышал, господин де Рибас скончался?

– Туда ему и дорога.

Прощенный казнокрад в несколько ночей сгорел от лихорадки – не помогли ни лекари, не еженочно хлопочущий над ним губернатор.

Александр рассмеялся.

– А ты все такой же непримиримый. Хорошо, когда хоть что-то не меняется. Ну а то, что матушкиного племянника зовут приехать в Петербург, ты слышал?

– Нет. – Вюртемберг был далеко, а родни у Марии Федоровны много, как уж тут уследишь. – Зачем? На службу?

– Да какая тут служба. Ему двенадцать лет, – Александр вымученно улыбнулся. – Кто-то говорит, отец собрался из него вылепить нового наследника.

– Ну и чушь, – фыркнул Алексей. – Ваш отец же петровский указ и отменил. Кто вам сказал такую глупость?

– Я не помню, – отмахнулся Александр. Вздохнул. – Мне бы только на ноги встать... А то, глядишь, все и правда обо мне забудут. Ты... – он запнулся. – Ты не мог бы посмотреть на...

Алексей понял и кивнул прежде, чем страх подбросил ему подходящую отговорку. Если с огнем Александра что-то не так, он это увидит.

Хоть этого и не требовалось, Алексей встал и подошел. Александр запрокинул голову – сидя на кровати, он не доставал Алексею и до плеча. Алексей закрыл глаза и открыл другие – черные.

Император, видимо, уже был на пути в замок, потому что во всем дворце остался только один источник света. Больше всего этот свет напоминал трепещущую на ветру свечу – яркую, как маленькая звездочка, но готовую в любой момент сжаться до жемчужины, а затем и вовсе исчезнуть тонкой струйкой белого дыма. Покореженный огонь его величества гневно рвался наружу, этот же будто норовил спрятаться, даже не пытаясь бороться с прорехами в своем светозарном плетении.

Алексей открыл глаза. Видимо, что-то отразилось на его лице, потому что Александр смотрел с тревогой.

– Что? Совсем плохо?

Именно Александр впервые рассказал ему, что небесный огонь не бездонный колодец, из которого можно черпать и черпать, а тот никогда не иссякнет. Однажды огонь закончится, и тогда...

Но для Александра еще не все потеряно. Был ведь и второй способ разжечь пламя ярче – тот, что не требовал от царственных особ пожирать друг друга. Однажды Александр взойдет на престол, и когда тысячи голосов сплетутся, провозглашая его императором, он тоже запылает, как солнце. Вот только... вот только неизвестно, когда это будет. И продержится ли столько Александр.

– Не молчи, – голос Александра задрожал. – Если там сияющими буквами выведено «не доживет до Нового года», то так и скажи.

– Ничего там не выведено! – голос Алексея тоже дрогнул. – Господи, не смейте так шутить!

Александр грустно рассмеялся.

– А ты ничего не можешь сделать? Ты говорил, в тех снах Темный Петра Великого помогал ему удерживать...

Алексей помотал головой.

– Это другое. – Он попытался припомнить, какими словами объяснял все Герман. – Есть Темные и Светлые, которые как бы звучат на одной ноте. Может быть, в разных октавах, но они одинаковые. – Сам Алексей по-прежнему понимал эти музыкальные метафоры довольно смутно, но, уж конечно, превосходно владевший скрипкой и кларнетом Александр поймет. – И... и до вас я просто не могу дотянуться. Мы совсем по-разному звучим.

– Понимаю... – Из растерянного Александр сделался задумчивым. – Но почему тогда... Как вышло, что в ту ночь ты смог... Или... – голубые глаза испуганно впились в его лицо, – или это был не ты?

Алексей почувствовал, как губы растягивает широкая улыбка. Затылок снова расколола огненная молния. Он чуть не задохнулся от боли, но со дна души безудержно поднималось веселье.

– Ты что же, понял только сейчас?

Александр попробовал вскочить, но он поймал его за плечи. С задушенным охом тот снова опустился на кровать. Слабые трепыхания даже не походили на серьезные попытки избавиться от крепкой хватки.

– Чего ты так испугался? Я не причиню тебе вреда. В конце концов, сколько раз я уже спас тебе жизнь? Четыре? Пять? Я скоро со счета собьюсь.

– Отпусти меня.

Но конечно, он не мог его отпустить. Никогда прежде они не стояли так близко друг к другу, и даже сейчас все было не по-настоящему, а через тысячи лье и чужую кожу. Но и так – тьма радостно запела внутри.

– Я ни разу не просил меня спасать. Если бы не ты, я... Ты же заставил меня...

– О нет, я ни к чему тебя не принуждал. Только показал дорогу. Но это неважно, потому что если бы хотел, то, конечно бы, заставил. Мне нужно, чтобы ты жил, Александр.

– Отпусти, – повторил Александр, но не так уверенно, как мгновение назад: он тоже чувствовал, как тянутся друг к другу их свет и тьма, как в мире нет ничего более правильного, чем их нынешняя беседа. И, точно кролик перед удавом, не мог отвести загипнотизированного взгляда.

Он только крепче сжал его плечи – до синяков и напряжения в пальцах.

– Позволь мне помочь еще раз. Я не могу вернуть тебе потерянное, но теперь, когда ты снова чист, я смогу кое-что поправить. На время этого хватит.

Губы Александра скривились.

– Разве тебе нужно мое позволение?

– А ты хочешь, чтобы тебя заставили? – Он совсем развеселился. – Император должен брать на себя ответственность.

– Я не император, – глаза Александра остекленели. – И не хочу им быть.

– Но будешь – однажды. Однако я приду к тебе раньше, пусть и не сейчас. Даже у моих способностей есть предел, когда приходится тянуться через полсвета. Может быть, в следующем году?..

Худые плечи содрогнулись под его ладонями.

– Нет, я...

– Решайся скорее, Александр. У меня не так много времени. Скажи «да», и я снова тебе помогу.

Александр отвернулся. Его «да» прозвучало на самой границе слышимого. Душу до краев наполнило черное ликование. Вот оно – гордый цесаревич, наследник огромной державы, покорно склоняет перед ним голову. Потому что понимает: когда перед тобой более сильный зверь, чтобы выжить, нужно играть по его правилам.

Они нужны друг другу. А значит...

Он положил ладонь на лоб Александра – и послал вперед тьму.

Их цвета мгновенно переплелись. На миг проснулся соблазн – забрать его сейчас, когда сам открылся, когда сам почти об этом просит. Но... Нет, еще не время.

Он принялся за работу.

Все было совсем не так страшно, как показалось вначале. Да, кое-что пришлось залатать, стянуть разошедшиеся швы темной нитью, но львиную долю этого мог бы проделать и сам Александр, если бы не мечтал затолкать свою силу поглубже. Как странно, ведь он не был таким на Изнанке шесть лет назад... Что-то его сломало, наполнило до краев ужасом и липким чувством вины. Но все разбитое можно собрать по кусочкам.

Он вил и шил, выправлял и расправлял, обжигал и спаивал. Никогда еще работа не приносила ему столько удовольствия. Он не мог устоять перед искушением и глубже нырнул в этот яркий свет, пытаясь захватить еще больше, хотя понимал, что вот-вот перейдет черту: Александр начинал задыхаться.

– Хватит... – голос Александра звучал так слабо, что он едва обратил внимание. – Хватит!

Может быть, в самом деле заставить его умолять?..

– Хватит! – вот теперь крик оборвал уже его горло.

Пальцы вдруг разжались, и тьма внутри взбурлила – жаркая, кипящая, непокорная. Черный водоворот взметнулся перед глазами. На миг они оказались лицом к лицу в непроглядной ночи, как тогда, сцепившись сквозь Шевалье: два диких зверя, лев и свирепый пес.

И пес прыгнул.

Ноги подкосились, и Алексей рухнул на колени, ободрав щеку о деревянный столбик кровати. Он горел изнутри. Зубы ныли так, будто он ими перегрыз эту темную пуповину, соединившую Петербург и Париж. Кто-то сполз на пол рядом. Ледяные пальцы вцепились в его рукав.

– Это ты? Это ведь ты? – в глазах Александра мешались такой испуг и такая надежда, что Алексею захотелось провалиться сквозь землю. – Господи, пожалуйста, скажи, что это ты.

– Я. – Алексей обессиленно закрыл глаза. Жар отступил, теперь его колотило. – Я... – Он замер, не зная, что сказать. Простого «прости» или «я не хотел» тут явно недостаточно. – Наверное, между нами осталась связь еще с того раза, когда мадам Шевалье... Я... я звал на помощь, когда река пыталась утопить нас с ее высочеством. Вот почему тьма мне подчинилась. Вовсе не мне, а... ему. Но... зачем ему вы?

Алексей тут же проклял себя за глупый вопрос. А разве не очевидно? Он помнил рисунок на стене тайной комнаты в пирамиде: расчерченное напополам черно-белое лицо, черный и белый силуэты на чашах весов.

Сердце, которое необходимо съесть.

– Я всегда знал. – Александр дребезжаще рассмеялся. – Слышал ты его? Он придет за мной. Тень, которая хочет вырвать мое сердце.

– Что вы говорите? – Алексей помотал головой. – Его величество никогда такого не допустит.

– Шутишь? – лицо Александра исказилось. – Он никогда мне не поверит. Я весь последний год твердил, что Бонапарту нельзя доверять, но отец на нем просто помешался. Войско для совместного похода в Индию уже готовится выступать.

– Но если вы расскажете, что сейчас случилось...

– «Что сейчас случилось»? – Александр нервно рассмеялся. – Он спас меня, вот что случилось. Как тогда, на Изнанке. И потом, когда якобы остановил вторую волну тьмы, готовую хлынуть на наш город. И теперь – я снова в строю, а отцу только того и надо. Ему плевать, что я скажу, ему плевать, что скажешь ты. Он только больше на нас обоих обозлится.

– Александр, – Алексей едва сумел вставить эти три слога в его поток слов. – Александр Павлович! Да успокойтесь же!

Он протянул руку, сам не зная, что хочет сделать. А в следующую секунду Александр разрыдался.

– Я не хотел этого!.. Я ничего этого не хотел!..

В голове образовалась звенящая пустота. Александр всегда так хорошо владел собой... Видеть его таким – разбитым, потерянным, будто маленький ребенок, отчаянно прячущим лицо в ладонях, – было почти так же страшно, как быть запертым в собственном теле, не в силах пошевелить ни пальцем, не в силах вымолвить ни слова.

Но теперь-то силы были...

Алексей сглотнул, заставил себя продраться и сквозь мучительную неловкость, и сквозь рвущую грудь жалость.

– Конечно, не хотели. – Не зная, чем помочь, он неуклюже похлопал Александра по содрогающейся спине. – Ну... ну что вы... Еще тысячу раз все поменяется. Вы же знаете его величество: сегодня мы друзья с Францией, завтра – снова с Англией, а может, с Турцией или...

Слова были неповоротливыми, нелепыми. И, конечно, не помогали. Подавив вздох, Алексей наклонился и осторожно приобнял Александра за плечи. Андрея и Петю так успокаивать не приходилось уже давно, с тех пор, как самой большой бедой у них были разбитые коленки да строгое слово от матери. Александр был старше, но и беда за ним пришла такая, что мальчишкам и не снилась...

Плечи Александра под его рукой в первую секунду зацепенели, а потом как-то разом опали. Он бессильно уронил голову Алексею на плечо.

– Обещай, что никому не скажешь, – его прерывистый голос был не громче шепота. – Меня же народ на части разорвет, если узнает, что я с ним связан. Сам папа римский объявил его воплощением дьявола на земле.

– Да мало ли что люди судачат...

– Обещай мне!

Алексей мысленно застонал. Да сколько же можно взваливать на него все эти обещания... Он подавил вздох.

– Обещаю, обещаю, только, ради бога, не плачьте так. Вы мне сердце разрываете.

Глава 36

Рождество

В тот вечер Алексей очень долго тер себя горячей мыльной водой. Кожа покраснела и уже скрипела, но он никак не мог почувствовать себя чистым. Да, он обрубил эту странную черную связь – надеялся, что обрубил, – и все равно тошнотворное ощущение, что он не один в своем теле и больше ему не хозяин, уходить не желало. Алексей вспоминал испуганные глаза Александра, и ему хотелось содрать с себя кожу.

Александр появился в Михайловском замке на следующий день, к восторгу сестер и матери. Император воспринял это как должное. Алексею ужасно хотелось сказать ему, что «мгновенное выздоровление» Александра произошло вовсе не из-за отцовского внушения и тот на самом деле был очень болен, но пришлось прикусить язык. Секреты множились и только укрепляли возникшую между ним и его величеством глухую стену.

Снег который день валил крупными пушистыми хлопьями. Сугробов намело столько, что, возвращаясь с дневной части рождественских торжеств, императорская процессия едва не застряла на подступах к замку. Казалось, перистые белые тучи спустились до самой земли, и от бесцветных небес город отличали только пестрые украшения и радостные огни.

Алексей и сегодня бы лучше поработал – в бумагах мрачное настроение утопить проще, чем в снегу. Но отсиживаться в штабе, когда на праздник стягивался весь двор, было нельзя. Приходилось терпеть компанию развеселых вельмож и бессмысленно прожигать время, дожидаясь ужина. Чтобы никто не втянул его в пустой светский треп, Алексей перемещался из зала в зал, ища самый безлюдный. Доходился до того, что набрел на самого императора.

Тот стоял у окна, сжимая в руках газету, и хохотал так, что Алексей испугался: все ли с ним в порядке? Стоящий подле Пален вежливо улыбался, но поздороваться не успел: император распахнул блестящие от смеха глаза и замахал Алексею:

– Подите сюда, граф! Взгляните на это, в самом деле напечатали!

– Напечатали что, ваше величество?

Император сунул газету ему в руки, но Алексей понятия не имел, куда смотреть. Пален поспешил развеять его недоумение:

– Его величеству было угодно отправить в иностранные газеты сообщение, будто русский император, дабы положить конец бесконечным спорам между странами и перестать проливать кровь несчастного народа, предлагает всем европейским монархам сойтись в дуэли.

– «Будто»? – император с наслаждением откинул голову. – Бросьте, Петр Алексеевич. Как мой секундант вы должны знать, что если хоть один из них согласится, я с удовольствием скрещу с ним шпаги.

– Уверен, до этого не дойдет. – Палена явно позабавил ужас на лице Алексея. – Ваше величество, как всегда, правы: едва ли кто-то кроме вас осмелится сам взяться за оружие ради защиты интересов своего народа.

– О, я уверен, Первый Консул Франции бы не побоялся. – При упоминании Бонапарта у Алексея внутри все перевернулось. – Впрочем, как раз с ним мне делить нечего. Алексей Андреевич, а вы чего такой хмурый? Праздник все-таки. Я вам запрещаю портить его своим кислым видом.

Алексей вздрогнул.

– Вы хотите, чтобы я покинул замок?

– Да нет же! Что вы за дурак? – император сказал это так добродушно, будто отвешивал комплимент. – Просто прекратите выглядеть так, будто вам кто-то ежа в сапог подсунул.

Алексей постарался повеселеть. Это было не так уж сложно – император так долго обращался к нему исключительно «граф» или «генерал», что просто услышать свое имя из его уст было самым настоящим рождественским подарком.

В парадные залы Михайловского замка набилось столько народу, что было не продохнуть. Льстецы наперебой расточали хвалы интерьерам. Кто почестнее – жаловался на давящие потолки и слишком крутые лестницы. Иные уже обменивались мнениями о суматохе в европейских газетах, поднявшейся из-за эксцентричной выходки его величества. И конечно, кто-то снова украдкой шептался про безумие императора. Повеселевшим было Алексеем снова завладело мрачное раздражение. А ведь еще целый вечер терпеть довольные рожи братьев Зубовых и им подобных... Все равно – Алексей постарался придать своему лицу хоть намек на приветливость. Шутил его величество или нет, но приказ есть приказ.

Когда оркестр затянул веселую мелодию и гости принялись вставать из-за ломящегося от яств стола, чтобы пригласить друг друга на танец, Алексей привычно отправился подпирать стену в самый темный угол зала. Хорошо хоть от него больше не шарахаются, как от прокаженного...

В разгар праздника перед ним откуда-то вынырнул Александр, впервые за много дней – радостный и румяный. На Алексея он смотрел со странным участием.

– С тобой все в порядке?

Алексей моргнул.

– Да. Почему вы спрашиваете?

– У тебя весь вечер такой вид, будто ты от зубной боли умираешь.

Алексей оскорбленно посмотрел на него.

– Я стараюсь выглядеть веселым.

– О-о, – сказал Александр. – Это совсем не так делается. Для начала...

Но тут его отвлек пьяный офицер, кто-то из приятелей Константина:

– Ваше высочество, не потанцуете ли с моей сестрой? Она по вам с ума сходит!

Александр рассмеялся и, не успел Алексей глазом моргнуть, уже вальсировал с какой-то девицей в небесно-голубом платье. Место цесаревича в тени колонны заняла Елизавета Алексеевна. Алексея ее появление обескуражило даже больше, чем бурелом цветастых нарядов и какофония голосов и смеха. Он совершенно по-идиотски брякнул:

– Нет, у меня не болят зубы.

На точеном личике великой княгини проступило вежливое недоумение.

– Я не спрашивала, что у вас болит, граф.

Алексей неловко кашлянул. Как же он ненавидел светские приемы...

Елизавета Алексеевна сжалилась над ним.

– Мне так и не представился случай вас поблагодарить.

Если она в самом деле его искала, это стало для Алексея откровением.

– Ваше высочество сделали не меньше, чем я, так что благодарить меня не за что.

Конечно, можно было поспорить, кто из них сделал больше, но Алексей в ее благодарности все равно не нуждался. Он ведь не ради нее это делал. После той ночи Алексей испытывал к великой княгине больше уважения, но не забыл ни их разговора в день отъезда Чарторыйского, ни того, что погибший ребенок принадлежал не Александру.

Елизавета Алексеевна верно прочла его мысли.

– Я знаю, что вам моя благодарность ни к чему. А все-таки считаю необходимым вас поблагодарить.

– Хорошо, – сказал Алексей, не зная, что еще можно сказать.

Несколько минут они молча наблюдали, как Александр переходит из объятий одной хорошенькой девицы к другой. Когда смена партнеров произошла в третий раз, Алексей не удержался:

– Почему же его высочество не пригласит вас?

Кажется, это был не самый тактичный вопрос, но если ему все еще не влепили пощечину, наверное, Алексей пока не вышел за рамки приличия слишком далеко. Впрочем, брови Елизаветы Алексеевны все-таки поползли вверх.

– Вы спрашиваете так, будто это должно меня волновать.

Пришел черед Алексея удивляться:

– А разве не должно?

Елизавета Алексеевна покачала головой.

– А вас это разве касается?

Алексей сам не знал, что на него нашло. Может быть, слишком много выпил. А может – слишком пестрое, слишком шумное сборище в стенах, где тьма не могла даровать ему привычную уверенность, выбивало его из колеи еще больше. Алексей посмотрел в холодные глаза великой княгини и спросил:

– Так любите вы его или нет?

Глаза Елизаветы Алексеевны сверкнули. Вот сейчас он, кажется, вплотную подошел к пощечине.

– Неужели никто за всю жизнь так и не удосужился научить вас хотя бы самым простым правилам приличия? Вы даже хуже, чем великий князь Константин.

От такого сравнения Алексей аж протрезвел.

– Извините, ваше высочество. Я не пытался вас оскорбить.

– Да бросьте, – Елизавета Алексеевна поморщилась. – Я вам не нравлюсь, и вы мне – тоже не слишком. Но это неважно, потому что, что бы вы там ни думали, мы оба его любим, хоть и каждый – по-своему.

Она вспорхнула с места прежде, чем Алексей нашелся с ответом.

Растерянный пуще прежнего, он вышел на балкон – проветриться. Морозный воздух и забившиеся в ноздри снежинки привели его в чувство. Он от души понадеялся, что к тому моменту, когда Елизавета Алексеевна станет императрицей, пройдет столько лет, что этот разговор сотрется из ее памяти.

Звезд на небе совсем не было, только завихрения снежинок. За голыми деревьями застыла в ледяных оковах река. Вдали светились окна домов, проливая на сугробы жидкую бронзу. Бесы лишь изредка пролетали меж кирпичными трубами дымоходов. Слишком много тьмы ушло на последнюю атаку, теперь она снова отсиживалась на Изнанке.

Алексей провел заледеневшими пальцами по снежным перилам балкона. Он так редко чувствовал холод, что укусы морозных зубов были почти приятны. Простоять бы здесь до конца вечера... Шепот снега ушам всяко слаще, чем режущие голоса и приторный смех. И никаких больше разговоров... При мысли о великой княгине его снова перекосило.

– Так-то ты приказы исполняешь?

Алексей подскочил и обернулся так резко, что поскользнулся и с размаху впечатался локтем в перила. Огненная стрела боли прошила руку до самых кончиков пальцев. Алексей зашипел, отчаянно морщась.

Император рассмеялся.

– Ну черт с тобой. Оставайся угрюмым молчуном, тебе это почти идет.

Алексей смущенно потер ноющий локоть.

– Извините, ваше величество. Я вас не услышал.

В стенах замка он вообще чувствовал себя глухим и слепым.

– Беззвучен, как призрак в собственном замке. – Император подошел к ограждению балкона, скользя взглядом по заснеженному двору. – Обычно ты внимательнее.

– Я задумался, ваше величество.

– А.

Император не спросил о чем, только вывел этот короткий звук. Снег становился все крупнее и падал все медленнее, опускаясь плавными спиралями.

– Вот и год прошел, – сказал император негромко. – Через неделю закончится век. А кажется, будто никуда и не сдвинулись.

Алексей распахнул глаза.

– Как же не сдвинулись? Вы столько всего сделали, ваше величество.

– И столько еще не сделал... Все слишком медленно. Будто пытаешься возвести кирпичную стену, когда с горизонта уже мчится буря.

– Разве она все еще мчится? – вот теперь Алексею стало по-настоящему холодно. – Я думал, когда мы преодолеем рубеж веков и ткань мироздания снова станет прочной, будет еще целый век, чтобы подготовиться к новой войне. И за это время мы успеем...

– Я тоже так думал, – император потер лоб. – Но я по-прежнему не вижу, чтобы горизонт стал чистым. Тучи сгущаются только темнее, и дело не в грани веков. В этот раз все по-другому. Грядет настоящая тьма, и скоро все прежние ужасы покажутся нам детскими сказками. Нужно действовать решительно, только так мы... – император осекся, глядя на замедлившиеся снежные хлопья.

Нет, не замедлившиеся. Они не двигались совсем. Просто застыли в воздухе.

Алексей неверяще коснулся одной снежинки. Та растаяла, скользнула по ладони холодной каплей, но остальные и не колыхнулись.

Император развернулся и шагнул обратно в зал.

Все были на своих местах: кто развалился на стуле, кто не донес до губ бокал с вином, кто изогнулся в танцевальном па. Алексей следовал за императором из комнаты в комнату. Его сердце билось так гулко, что, казалось, в мире не осталось других звуков. Хотя были еще их шаги.

Стеклянные глаза, застывшие лица, недоконченные движения. Они будто оказались внутри одной из висящих на стене картин. Едва шевеля пересохшими губами, Алексей спросил:

– Разве чары мальтийцев не должны ограждать замок от...

– Только от тьмы. – Император сосредоточенно вглядывался в пустые лица. – Это что-то другое. Рубеж близок, время исказилось. В ночь наводнения оно задержало рассвет, а сейчас... сейчас я не знаю.

В следующей комнате они увидели Александра. В отличие от прочих, застывших, как насекомые в смоле, он лежал на полу, будто упал да так и не смог подняться. Светлые ресницы были сомкнуты, кожа – бела как мел.

Алексей бросился вперед, но император его опередил. Опустившись на колени рядом с сыном, он коснулся его лба. Белая искра пробежала по пальцам. Император отдернул руку, но мир уже закружился, и, метнувшись вперед, Алексей едва успел вытянуть его величество из-под колес промчавшейся мимо кареты. Вокруг сновали люди. Воздух вспарывали крики, хлестали громовые приказы. Всюду валялись кучи щебня и осколки развороченной мостовой, какие-то палки, разбитые в труху куски повозки. Густо пахло дымом. Впереди невысокий мужчина бережно прижимал к себе перепуганную темноволосую женщину.

Точно почувствовав взгляд Алексея, мужчина обернулся. И время снова остановилось.

Его волосы стали короче и потемнели, радужку глаз пропитала непроницаемая ночь, но в остальном Первый Консул Франции почти не изменился с их последней встречи.

– Ваше величество, – на Алексея он больше не смотрел. – Какая неожиданная, но приятная встреча.

Император смотрел на раскуроченную улицу. Все, кроме них троих, застыли каменными статуями.

– Что здесь произошло?

– Ничего особенного, – мягко коснувшись щеки неподвижной женщины, Бонапарт оставил ее крениться в мертвом воздухе. – Очередное покушение. В этот раз стоит отдать им должное – разорвать меня на клочки всяко вернее, чем пытаться заколоть кинжалом или подсунуть отравленную табакерку. Вряд ли бы это меня убило, но, в конце концов, я ехал не один, а сердце можно пронзить не только сталью. – Он посмотрел через плечо на женщину, и впервые Алексей увидел в его непроглядных глазах что-то человеческое.

– Кому – им? – спросил император.

– Пока не знаю, это мне расскажет мой министр полиции. Но по большому счету значения не имеет. Англичане, роялисты, наемники папы римского... О моей смерти мечтают многие.

Император стиснул кулаки.

– Как это низко!

Тень улыбки скользнула по холодному лицу.

– Боюсь, век высоких порывов прошел даже прежде, чем восемнадцатый. Если бы мои враги обладали хоть толикой благородства вашего величества, наше противостояние выглядело бы совсем по-другому, – он произнес это так искренне, что Алексей почти поверил, будто Бонапарт говорит от самого сердца.

– Если бы ваши враги обладали благородством, они не были бы вашими врагами, – отрезал император. – Слишком многое сейчас на кону, чтобы цепляться за старые обиды. Если мир не объединится перед лицом надвигающейся угрозы...

– Он не объединится. – Бонапарт на мгновение прикрыл глаза. – Сам – не объединится. Это можно сделать только силой.

Его величество стиснул зубы.

– На это нет времени.

– Мы успеем. Если все сделать правильно, то успеем.

– Успеете что? – Алексей знал, что не имеет права участвовать в разговоре двух государей, но, когда оторопь ушла, в груди вскипела такая жгучая ненависть, что он начисто потерял способность соображать.

Этот человек вторгся в его тело. Этот человек превратил Александра в дрожащего, задыхающегося от слез мальчишку. Если бы Алексей не был уверен, что в этом странном полусне его руки пройдут сквозь горло Бонапарта, он уже попытался бы его задушить.

Черные глаза скучающе скользнули по нему.

– Разве вы не знаете, генерал? Объединить свет и покорить тьму. Построить империю дня и империю ночи.

– Тьму нельзя покорить.

Она слишком долго тянула к Алексею свои когти, чтобы он этого не понимал. И Бонапарт не мог не знать, он ведь тоже видел безбрежный черный океан и бездонные ущелья Изнанки. Он тоже набивал грудь обжигающими углями и дышал ночью. Он тоже был ее избранником.

– Странно слышать такое от вас, – лениво произнес Бонапарт. – Разве не этим мы, Темные, занимаемся? Питаемся тьмой и позволяем ей течь в наших венах. Покоряем ее.

– Только малую часть, – Алексей сжал кулаки. – Вы же знаете, что тьма безгранична. Нужно искать способы, как укрепить грань миров, чтобы тьма не лезла сквозь нее, а не играть во властелина того, чем овладеть нельзя.

Император осадил его одним ледяным взглядом. Алексей прикусил язык.

Но Бонапарт только рассмеялся. Этот смех был полон того же черного веселья, что переполняло его, когда он дразнил Александра. Взгляд снова застлал красный туман.

– Вы правы. Вам – быть властелином Изнанки не дано. Вы слишком боитесь тьмы, чтобы овладеть ей по-настоящему. Но я – я никогда не боялся темноты. И потому мне под силу то, что не под силу другим. Видите? – он обвел рукой застывший мир. – Даже время не может диктовать мне свои условия.

Как в одном человеке может умещаться столько уверенности и высокомерия? И почему эти слова звучат не пустым бахвальством, а истиной? Алексей отчаянно искал, что бы возразить, но чем дольше смотрел в черные глаза первого консула, тем больше ему хотелось поджать хвост и, скуля, забиться в какой-нибудь темный угол. Никакой ненависти не хватало, чтобы пересилить этот животный инстинкт.

Облегчение, нахлынувшее, когда Бонапарт снова перевел взгляд на императора, чуть не подкосило Алексею колени.

– Как здоровье его высочества?

Император удивленно моргнул.

– Порой мне кажется, что вы лучше меня знаете о том, что происходит в Петербурге.

– Не волнуйтесь, это не заслуга шпионов. Мне пришлось протянуть юному цесаревичу руку помощи, только и всего.

– И как же вам это удалось? – император смотрел с дружелюбным любопытством, но цепко. Может, проклятый корсиканец все же не очаровал его полностью. – Вы снова были в Петербурге и даже не нанесли мне визит?

Желудок ухнул вниз. Алексей любил правду, простую и честную. Может, поэтому и удивлялся тому, что ни один скелет в его шкафу не мог просидеть там долго.

– А разве его высочество вам не рассказал? – Алексей не знал, сколько в этом удивлении искренности, но все равно мог мечтать только о том, чтобы Первый Консул заткнулся. – Мне пришлось коснуться его через вашего Темного.

Показалось, время застыло гуще прежнего: столь долго тянулись секунды, прежде чем император бросил на него такой взгляд, что Алексею захотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаз.

– К тому, что сын не говорит мне всего, я давно уже привык, – голос императора сочился металлическим ядом. – А вот кое-кто другой не устает меня удивлять.

Губы онемели, да и сказать было нечего. За него ответил Бонапарт:

– Я сомневаюсь, что он понял или хотя бы запомнил то, что произошло. В конце концов, мне пришлось захватить его тело и разум. За что, я надеюсь, вы не таите на меня злобы, генерал.

Алексей едва не задохнулся от изумления. С какой стати Бонапарту его выгораживать? Уж конечно, он не может не чувствовать исходящую от Алексея бессильную злобу. Да и что бы Бонапарт ни пытался сделать с Александром, именно Алексей не дал ему довести дело до конца. Со всех сторон выходило, что никаких теплых чувств Первый Консул к нему питать не должен...

Потом, с ледяной дрожью, Алексей понял.

«Это потому, что я рядом с Александром. Я мог находить Бонапарта во снах и смотреть его глазами. Значит, может и он...»

– В любом случае, – продолжил Бонапарт как ни в чем не бывало. – Того, что я сделал, недостаточно. Это были временные меры, их не хватит надолго. Чтобы помочь вашему сыну по-настоящему, я должен буду с ним встретиться. Разумеется, если ваше величество позволит.

– Позволю ли я? – изумился император. – Вы предлагаете мне бесценный дар. Приезжайте хоть завтра, вы всегда желанный гость в моей столице.

«Что вы делаете?! – чуть не заорал Алексей. – Вы не знаете, что он сделал, вы не знаете, чего он на самом деле хочет!»

Но, раскрыв императору правду об очередной недомолвке, Бонапарт уже вырвал ему клыки. Алексей сам загнал себя в ловушку и теперь не знал, куда дернуться, чтобы стиснувшие горло клещи разжались.

«Александру придется все рассказать его величеству, – подумал Алексей с глухим отчаянием. – И его величество должен поверить. Должен!»

Бонапарт рассмеялся.

– Увы, пока что я лишен роскоши распоряжаться своим временем так свободно. Сами видите, какая у нас здесь обстановка, – он обвел разрушенную улицу многозначительным взглядом. – Но, может быть, ближе к лету... Ах, ну вот. Стрелки снова в движении.

И правда. Люди вокруг снова двигались, хоть и медленно, будто вязли в густой патоке. Цвета начали блекнуть, и только Бонапарт все так же горел алым сукном своего камзола.

– Берегите себя, ваше величество, – распрямлявшееся пространство оборвало голос первого консула тихим шелестом.

И вот они уже были в зале Михайловского замка. Гости снова пили, танцевали и смеялись. Пока лишь пара голов повернулась к распростертому на полу цесаревичу и склонившемуся над ним императору. Тот тряхнул сына за плечо. Веки Александра затрепетали.

– Ваше высочество, извольте встать, – в голосе императора звенела сталь. – Нам нужно поговорить.

Глава 37

Ее сын

– Что случилось? – пробормотал Александр, пока они пытались поспеть за стремительным шагом императора. – У меня будто мир перед глазами взорвался.

– На Первого Консула было покушение, – буркнул Алексей. – И что-то странное случилось со временем – и в Париже, и здесь.

Очень может быть, что эти два события соединяла связь между Александром и Бонапартом, но на это Алексей указывать не стал. Незачем сыпать соль на рану.

Александр споткнулся и упал бы, не подхвати его Алексей.

– Покушение? На Бонапарта?

– Неудавшееся. Он в полном порядке.

– Жаль, – Александр выдохнул это так тихо, что даже Алексей едва разобрал.

Но оба вздрогнули, когда сильно обогнавший их император бросил на сына ледяной взгляд через плечо.

– Так ваше высочество нынче одобряет смену власти путем цареубийства?

Александр побелел так, будто снова собрался падать в обморок.

– Разумеется, нет. Но Бонапарт и не король. Его власть не дарована Богом, он захватил ее силой.

– Для человека, чью жизнь Первый Консул спасал уже несколько раз, вы демонстрируете прямо-таки поразительную неблагодарность. – Император со звучным хлопком распахнул дверь в кабинет.

Александр покосился на Алексея, но тот отвел глаза. Если бы только можно было передать все, что произошло, силой мысли...

– Ваше величество? – Александр переступил порог так настороженно, будто ждал, что тот вот-вот обернется ядовитой змеей и бросится на него. – О чем вы хотели поговорить?

– Об этом самом! – император сердито обернулся к сыну, и Алексей, вошедший следом, поспешил затворить за ними дверь. – Я долго мирился с вашей скрытностью, но уж о том, что связано с первым консулом, вы мне сообщать обязаны. Один раз я закрыл глаза на ваши интриги с Шевалье, но вы, похоже, не понимаете по-хорошему.

Алексей взглянул на черное небо за окном и поежился. Лучше бы он остался с другой стороны порога...

– Я надеюсь, вы не подозреваете меня в интригах с Бонапартом, – Александр говорил тихо, но с отчаянной непреклонностью. – Он последний человек, с которым я стал бы иметь дело. И вам тоже не следовало бы.

Алексей бы на его месте поостерегся сейчас говорить такое императору. Гневно стиснутые кулаки и часто вздымающаяся грудь отлично передавали его настроение.

– Вы ведете себя как упрямый неблагодарный мальчишка. Откуда у вас столько ненависти к Франции? Моя незабвенная матушка внушила?

– Ее величество здесь ни при чем. – Алексей не мог поверить, что Александр все еще пытается что-то доказать. Обычно пары суровых реплик отца хватало, чтобы тот прикусил язык. – И Франция тоже. Все дело в нем, неужели вы сами не видите? Он опасен и не принесет миру ничего, кроме войн, разрушений и тьмы. Он...

– Ну довольно! Если я захочу послушать о том, что Бонапарт – дьявол во плоти, то испрошу аудиенции у папы римского. Располагаете вы чем-нибудь кроме пустых обвинений?

«Скажи ему, – взмолился Алексей. – Ну скажи же ему, что произошло».

Император убедил себя в том, что Бонапарт – последняя надежда человечества. Александр видел в нем смертельную угрозу для мира. Алексей понятия не имел, кто из них прав, но знал одно: он никогда не простит Бонапарту того, что тот сделал – или пытался сделать. Здесь не было ничего абстрактного: ни добра со злом, ни даже тьмы со светом. Только Александр, всхлипывающий у него на плече, как ребенок.

Однако Александр сказал совсем другое:

– Он был на Изнанке, когда в том году на город напали твари из разлома.

– Да что вы? Разумеется, он там был! Кто, по-вашему, остановил вторую волну?

– Нет, вы не понимаете! – лицо Александра мучительно исказилось. – Он был там с самого начала. Даже раньше. Я его чувствовал. Поэтому я...

– Поэтому вы передали командование князю Чарторыйскому и едва-едва добрались до Дворцовой площади, а доканчивать вашу работу пришлось Александре? – усталое разочарование в голосе императора потеснило гнев. – Ну полно. Одно дело – растеряться в сражении. Но имейте храбрость хотя бы взять за это ответственность.

– Но это правда! – У Александра загорелись щеки. – Я могу поклясться, что он уже был там, когда вы схлестнулись с тем чудовищем!

– Это все слова, – император снова начинал злиться. – Мало ли что вам померещилось! Предоставьте мне хоть одно доказательство, от которого нельзя отмахнуться. Одно-единственное!

Александр замер, будто на краю обрыва. В его глазах бурлило голубое безумие. Алексей испугался, что сейчас он скажет что-то настолько непоправимое, что это разобьет всю их реальность на осколки.

Но миг прошел. Александр прерывисто выдохнул и прижал ладонь к губам. В приглушенных сдавленных словах не было никакой силы, только мольба.

– Ну почему вы просто не можете мне поверить? Я же ваш сын.

Губы императора медленно искривились. Он покачал головой.

– Вам следует спросить себя, почему родной отец вынужден сомневаться в каждом вашем слове. Вы не похожи на меня, Александр. Вы не похожи даже на Константина. Я не мог винить за это ребенка, которым вы были, но могу презирать мужчину, которым вы стали. Вы гораздо больше ее сын, чем мой.

Алексей понял, что его величество говорил не про Марию Федоровну. И еще – что это, должно быть, самые жестокие слова, которые он слышал из уст императора.

Александр опустил голову, как преступник, которому зачитали смертный приговор. Он не спорил и не возражал. От этого безмолвия у Алексея совсем перехватило дыхание.

Император покачал головой.

– Идите. Теперь я вижу, что нам не о чем разговаривать.

Не поднимая головы, Александр вышел. Алексей рванулся было следом, но замер. Обернулся.

– Ваше величество, могу я...

– Вы, – процедил император, – можете катиться куда глаза глядят, в любое время. Я вас давно уже не держу.

В другой день эти слова были бы как удар кнута. Сегодня же Алексей чувствовал себя таким истерзанным, что ощутил только слабую тянущую боль. Что такое еще один синяк, когда каждый дюйм кожи покрыт ссадинами и ушибами? Он поклонился и побежал за Александром.

Алексей нагнал Александра за поворотом и едва не схватил за руку – так быстро тот шел и так сильно было ощущение, что, если этого не сделать, он растворится, как призрак.

– Не ходи за мной, – пробормотал Александр, едва размыкая губы. – Ты и так на плохом счету. А...

– Мне плевать, на каком я счету. – В эту секунду – плевать. А в какую бездну отчаяния он потом нырнет и сколько раз прокрутит в голове все, что сказал сегодня его величество, узнает позже. – Вы должны ему рассказать.

Александр вздрогнул.

– Рассказать что?

– То, что пытался сделать Бонапарт, что же еще?

– А, это... – Александр не замедлил шага, но Алексей заметил, как его отражение в одном из темных окон горько улыбнулось. – Нет смысла. Он услышит только то, что Бонапарт снова спас мне жизнь, а все остальное я напридумывал.

– Но я тоже был там, я могу сказать...

– В этом смысла не больше. Он ведь и тебе уже не верит. – Задушенный смешок походил на скрип несмазанных петель. – Смешно вспоминать, но я когда-то завидовал, что тебе он доверяет больше. А теперь мы почти на равных, и это в сто крат хуже.

Алексей затряс головой.

– Вы должны хотя бы попытаться! Слишком многое на кону. Его величество действительно готов принять Бонапарта здесь. Похоже, не раньше лета, но чем скорее вы все расскажете, тем быстрее мы вздохнем спокойно. Он должен вам поверить.

– Нет, – в голосе Александра сквозило усталое равнодушие. – Хватит. Я примирился со своей судьбой. Если отцу угодно скормить меня дракону, так тому и быть. Пусть вдвоем строят свои планы о великих империях. Пусть делят мир на части, пусть правят и казнят, пусть сражаются в своей бесконечной войне. А я приму свою судьбу.

– Но так нельзя! – Они замерли на лестничной площадке. Внизу шумели разъезжавшиеся гости. – Александр, пожалуйста. Я уверен, если вы с вашим отцом хоть раз поговорите обо всем начистоту, любые недоразумения можно будет уладить. Вы должны понять его величество, он наверняка не имел в виду... – бесполезные и беспомощные, слова сыпались с губ нелепым сором, и Алексей сам не верил ни в одно из них. Даже Александр смотрел на него с жалостью.

– Слова – это пустые оболочки, – сказал он тихо. – Люди сами решают, каким смыслом их наполнить. И отец давно уже решил, каким смыслом хочет наполнить мои. Говори с ним, если хочешь. Я освобождаю тебя от твоего обещания. Но он тебя не услышит. Он давно уже не слышит ничего, кроме шепота своего безумия.

Алексею хотелось встряхнуть его за плечи и одновременно – броситься в ноги, умолять не сдаваться, попробовать еще раз. Ну почему они только рады друг от друга отступиться? Почему не могут поверить? Эти два благородных светлых человека, неспособных на подлость или предательство, лишь по жестокой насмешке судьбы разделенные несшиваемой трещиной... Если бы только их жизни сложились по-другому, если бы только проклятая старуха не приложила столько усилий, чтобы превратить свою семью в раздавленный тяжелыми сапогами кукольный дом...

«Я должен был убить ее раньше. Намного раньше. Мальчишкой, ведь Темный во мне родился раньше, чем появился на свет Александр. Я уже тогда знал, должен был знать...»

Мысли путались. Алексея лихорадило.

– Его величество не безумен, – прошептал он. Потому что верил хотя бы в это. Кто-то должен был.

Александр ничего не сказал. Только зашагал вниз по ступеням. Опомнившись, Алексей перегнулся через перила.

– Куда вы?

Александр не ответил.

Секунду Алексей колебался. А потом повернулся и поспешил назад.

Глава 38

Черный рассвет

Алексей попытался вспомнить, когда в последний раз переступал порог императорского кабинета без сосущего знания, что выйдет оттуда еще более подавленным, чем войдет. Но тут же бросил – слишком тяжелый это был вопрос.

Император сидел за столом. Он ушел в свои мысли так глубоко, что несколько секунд Алексей мог тешить себя надеждой: вот сейчас его величество поднимет голову и посмотрит выжидающе, с едва заметными морщинками одобрения у глаз – так, как всегда встречал его доклады в Гатчине. Будто бы совсем недавно. Будто бы целую вечность назад.

Но вот император поднял взгляд, и серые глаза были полны декабрьской стужи.

– Что тебе еще?

Шагнуть с обрыва проще, если не думать.

– Ваше величество. Я помню, что делал Первый Консул, находясь в моем теле.

– И ты, конечно, думаешь, что я должен этому признанию обрадоваться? – император не повысил голос, но ледяная ирония хлестала не хуже крика. – Ну разумеется, помнишь. За полного дурня меня держишь? Да у тебя на лице все всегда написано.

Алексей замер, борясь с тошнотворным приступом вины. Все ошибки последнего года торчали в памяти острыми кольями. Все его маленькие отступничества, все глупости, которые он совершил во власти дурманящего заблуждения, что сам может отделить правильное от неправильного. Тосковать по Гатчине было глупо, потому что дело не в перемене места, не в том, что изменились люди вокруг. Изменился он сам. Из выполняющего приказы механизма попытался стать человеком. Но своя воля была у бесов в его груди. Своя воля была у хаоса. И он, чья душа всегда притягивала тьму, вместо того, чтобы на коленях повиноваться тому, кто знает лучше, зачем-то еще барахтался.

Тьма должна подчиняться свету, солдаты – слушаться генерала, а подданные – склоняться перед императором. Чувства – ложь, отвлекающая от долга. Так с какой стати он все это время пытался плыть против течения? С какой стати – говорил сейчас?

– Ваше величество. Пожалуйста, выслушайте меня.

Император качнул головой:

– Ничего нового ты мне не скажешь. Ничего, что не внушил бы тебе Александр, или Герман, или еще кто-то, уверенный, что именно он знает, как работает мир. Ты не умеешь думать своей головой. Если бы умел, я давно бы заточил тебя в крепость за измену.

Алексей прикусил губу, снося и этот удар.

– Ваше величество. Вы не понимаете, что сделал Бонапарт. Что он пытался сделать.

– Отчего же? Вот уж это я понимаю прекрасно. Он использовал связь между ними, чтобы поддержать поврежденное пламя Александра. Не так ли? – Император прищурился, и от его пристального взгляда Алексея пробрала дрожь еще прежде, чем он услышал следующие слова: – Иными словами, сделал то, что ты так и не смог сделать для меня.

Упрек был неожиданным и оглушительным – будто в упор выстрелили из пушки. Алексей задохнулся.

– Ваше величество... Если бы я знал, как это сделать...

– ...то, конечно, не стал бы скрывать от меня единственный путь к спасению? – Улыбка императора была такой же зимней, как взгляд. – Иногда мне страшно: а вдруг я ошибся и ты куда лучший лжец, чем я думаю? Должен же Александр был научить тебя хоть чему-то.

Горло сдавило. Алексей привык, что люди несправедливы к нему: он был Темным и справедливости не заслужил. Но Александр... Он снова и снова вспоминал мальчика, улыбавшегося ему с берега Белого озера, и грудь заполняла жгучая пустота. Александр улыбался теперь так редко...

– Ваше величество, цесаревич вам не лгал. Ни про Бонапарта, ни про письма Шевалье...

Резкий, как выстрелы, смех оборвал его на полуслове.

– Нет, все-таки ты дурак, а не лжец. Мне следовало не спускать руку с твоего ошейника, и тогда ты остался бы моим. А теперь уже поздно, – император прерывисто вздохнул. – Не будь Александр таким трусом, мне бы следовало его бояться. Думаешь, я не знаю, что у него на уме? Думаешь, не знаю, куда он постоянно ездит, кого слушает, о чем мечтает? Он отрекся от меня в день, когда я позволил тебе испачкать руки в крови, чтобы возвести меня на престол. Да, позволил! – его глаза сверкнули. – Иначе тебя следовало бы повесить. А я этого не сделал, и ты знал, что не сделаю. Никто не откажется от короны, когда тебе приносят ее на бархатной подушке, сколько бы крови и пепла на нее ни налипло. Вот тогда Александр понял, что это не веселые игры, не представление, в котором мы все участвуем, и что убитые не встают с пола под аплодисменты зрителей. Не веришь? Не веришь, что он мечтает о моей смерти? Что ж, пусть мечтает – может, и домечтается. Вокруг меня уже много месяцев плетется заговор, и мой наследник – в его центре. Или был бы, найдись в нем хоть немного мужества.

– Да что вы такое говорите? – Алексей не верил своим ушам.

– Мое счастье, что он трус и чистоплюй. – Император, точно не слыша, быстро-быстро перебирал пальцами. – Мое счастье, что у него нет человека, готового испачкать руки в крови, чтобы передать ему корону. Пока нет.

– Ваше величество, вы не можете в самом деле в это верить. Александр бы никогда...

– Не смей говорить так, будто его знаешь! – Ярость императора полыхнула так стремительно, что на миг мир утонул в раскаленной вспышке. Алексей не понял, как император оказался перед ним, не понял, когда тот начал кричать ему прямо в лицо: – Старая гадюка вскормила его своим молоком, а вы все готовы поверить в любую ложь, стоит ему улыбнуться или грустно вздохнуть! Даже ты! Ты должен был быть самым верным моим человеком, а вместо этого пляшешь под дудку гамельнского крысолова и готов поверить в то, что я безумен!

– Я никогда не думал, что вы безумны! – Алексей был бы рад отпрянуть, но вцепившаяся в ворот рука прочно держала на месте.

– Правда? – Глаза императора сузились в две тонкие щели. Горячее рычание оцарапало щеку: – Ну так скажи мне, какого черта ты даже не заикнулся о своих снах?

Пол ушел из-под ног. Алексей уже скорее висел, чем стоял на подгибающихся ногах. Это невозможно. Интриги, чужие секреты, ложные рапорты – все этого могло выплыть наружу и выплывало. Но никто, кроме него, не знал о видениях, прорубившихся к нему сквозь время. Только Александр, но Александр бы никогда о них не заговорил.

– Ты так и не понял, что это были не только твои сны? Это я призвал память крови на помощь, и мои предки мне ответили. – Алексей задыхался, сжигаемый чужой яростью и чудовищным осознанием. – Я скажу тебе, почему ты держал язык за зубами. Ты боялся, что я это сделаю – то, что сделал со своим сыном Петр Великий. Так же, как Александр молчал о Петропавловской крепости, потому что боялся, что я скормлю колодцу его. Вы все считаете меня монстром! Мой собственный сын, мой Темный...

Пальцы на вороте разжались, и Алексей жадно глотнул воздух, будто все это время император сжимал его горло. В мутном от боли сознании не укладывалось ничего из того, что он слышал.

– Ваше величество...

Но император уже стоял к нему спиной.

– Ваше величество, пожалуйста...

– Убирайся. – Император подхватил прислоненную к столу трость и тяжело оперся на нее. – Убирайся и не появляйся в Петербурге, пока я жив. Может быть, не так уж и долго осталось.

Алексей отчаянно сопротивлялся черной волне, грозившей захлестнуть его с головой, лишить последнего разума. Он стоял на коленях, хотя не помнил, как упал, и никогда еще так не жалел, что пережил каждую битву, в которую бросал его этот проклятый город. Собрав остатки мужества, он прохрипел:

– Ваше величество, есть третий способ.

– Какой еще третий способ? – Император даже не обернулся.

Давно забытые воспоминания шевельнулись в закромах памяти. Человек по имени Фридрих Вильгельм и картины на стенах древней пирамиды.

«И еще чаще мне снится, что я выпиваю по капле тебя. А ты – позволяешь мне».

– Третий способ вам помочь. Я не знаю точно, как это делается, но Светлый может поглотить Темного, если он... если они связаны. Вы помните, что нашли Бонапарт с Германом? Это можно сделать, можно хотя бы попытаться. Если сработает...

Император медленно повернул голову.

– Ты что же, предлагаешь мне сожрать твое сердце? – он как будто шутил, да и сам Алексей с трудом верил, что происходящее – реальность. Грань между грезами и явью истерлась так же, как грань миров на рубеже веков.

– Да, – выдохнул он. И даже не смог прибавить «ваше величество». – Да.

Что-то слепяще врезалось в скулу, разошлось огненными кругами боли. Мир крутанулся, налетел паркет. На пальцах, метнувшихся к рассеченной щеке, осталась кровь.

– Убирайся! – заорал император, потрясая тростью. – Как ты смеешь! Как ты... Убирайся! Вон из моего кабинета! Вон!

Будто какая-то волна вынесла Алексея за порог. Держась за пылающую щеку, он побрел по коридору, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу. За окнами светало, но поднимающееся солнце было черным. Света не осталось, нигде. Он завернул за черный угол, чуть не перелетел через черную балюстраду, заковылял по черным ступеням. В нем не было тьмы, но тьма была вокруг – везде, в каждом клочке стен, в каждой песчинке, составляющей мироздание.

Так и кончается жизнь. Так и гаснет солнце.

Он вышел на улицу в одном мундире и замер, по колено зайдя в черный снег. Куда идти? В какую сторону? Он ничего не видел. Холод заглотил ноги и пополз выше. Он вспомнил старый сон о заснеженной дороге и позавидовал глупцу, которому повезло замерзнуть до смерти у подножия трона.

Алексей едва почувствовал, как кто-то сжал его руку. Все тот же холод. Все та же тьма.

– Что случилось? – Короткий серебряный проблеск. – Я слышал крики. Ты...

– Я уезжаю. – Он повернул голову и увидел пятно цвета в царстве тьмы. – Теперь – насовсем.

Александр заглянул ему в лицо и ахнул:

– Это... это он сделал?

Алексей не ответил.

– Это ужасно, – голос Александра соскользнул в шепот. – Мне так жаль. Господи, как же так можно...

Закрыв глаза, Алексей мог представить, что он снова мальчишка и мягкая материнская ладонь вот-вот огладит щеку, которую он ободрал о ветку в лесу, пытаясь сбежать от собственной тени. Но тот мальчик остался в своем темном одиноком прошлом, а жалеть горького потерянного мужчину уже поздно.

– Все в порядке, – солгал он.

– Ничего не в порядке! – голос Александра задрожал. – Ты этого не заслужил. А теперь ты уедешь, и я останусь совсем один. И...

Алексей смотрел, как он борется с собой. Такой добрый и такой несчастный...

– Это неправда. У вас есть ваша жена, ваша матушка, вся ваша семья. И даже если они не всегда могут позаботиться о вас, вы должны позаботиться о них.

Если бы Алексей мог взвалить его ношу на себя – сделал бы это без колебаний. Но судьба распорядилась иначе.

– Я уезжаю, – повторил Алексей тихо. – Так что, пожалуйста, позаботьтесь о его величестве вместо меня. Он... он во многом ошибается. Он ошибается в вас. Но он все еще тот человек, которому мы поклялись служить и который обещал защитить наш завтрашний день. Я уверен, однажды он поймет... Пожалуйста, Александр, пообещайте мне это. Пообещайте, что хотя бы вы его не оставите.

– Я не понимаю, – прошептал Александр. – Как после всего этого ты все еще его не ненавидишь? Ведь он неправ. Теперь ты видишь, как он неправ. И, может быть, был неправ все это время.

Алексей вздохнул. Правда была такой простой, что в нее было сложно поверить.

– Мне давно уже неважно, прав он или нет. Когда-то он протянул руку и вытащил меня из тьмы. Я искал смысл, и он дал мне его. Вот и все.

Только это имело значение.

– Это нечестно, – прошептал Александр. – Почему ты... почему... Все не может кончиться так!

– Все однажды заканчивается. – Алексей сжал его руку. – Но пожалуйста, Александр. Пожалуйста, не оставляйте его.

Александр сделал глубокий вдох.

– Конечно. Конечно, я обещаю.

И вдруг Алексей увидел, что стоящий перед ним человек давно уже не похож на мягкого солнечного мальчика, о котором он заботился в Гатчине. Под серым небом этого дождливого холодного города Александр превратился в усталого молодого мужчину с заострившимся бледным лицом и потускневшими золотыми локонами. Только глаза остались прежними – голубые, как июньское небо.

Цесаревич Александр. Его единственный друг.

– Прощайте, – быстро сказал Алексей. – Я... Прощайте.

У ворот его ждал Кутайсов.

– Мне велено препроводить вас до заставы, – сообщил он любезно.

Алексей не почувствовал ни злости, ни ненависти. Он слишком устал.

Лошадиные копыта с хрустом месили сугробы. Постепенно в мир возвращались краски. По небу растеклась рассветная синь, зажглись оранжевым теплом окна заснеженных домишек, зазеленели у дверей колкие еловые ветви. Алексей даже почувствовал отголосок раздражения – можно подумать, он без конвоя из города не выедет. Да какой конвой – проклятый брадобрей со своей маслянистой улыбкой. Вот уж по кому Алексей скучать не будет...

– Вам необязательно меня провожать, – он постарался проговорить это насмешливо, но вышло просто устало. – Я в городе задерживаться не намерен, а если бы был, вы бы меня не удержали.

– Да что вы? – изумился Кутайсов. – А по-моему, вас сейчас и сопливый мальчишка бы удержал.

Рассеченную щеку дергало. Верно – Алексей покинул зачарованный замок уже на рассвете, тьмы в жилах не было. Но что он, с этим вылощенным лизоблюдом не сладит? Алексей наградил Кутайсова ледяным взглядом и подстегнул лошадь. Та было рванулась, но Кутайсов с неожиданной ловкостью перехватил поводья. Алексей схватил его за запястье и предупреждающе сжал.

– Уберите руку, или я вам ее сломаю.

Он не понял, как это произошло, но Кутайсов рывком извернулся, и в следующую секунду уже он сдавил запястье Алексея так, что огненная боль прострелила от пальцев до локтя. Лошади беспокойно заржали.

– А может, это мне следует сломать вам руку? Глядишь, хоть тогда перестанете их распускать.

Не страх лишил Алексея дара речи. В движении было что-то неуловимо знакомое. И тут он понял.

«Нет, это просто смешно...»

– Только не говорите, что в перерывах между бритьем царственной бороды и хапаньем взяток вы нападаете на прохожих в подворотнях.

– Я много чего делаю, когда не занят службой его величеству, – огрызнулся Кутайсов. – В том числе – оказываю услуги кому надо. А люди оказывают услуги мне. Именно на этом держится общество, а не на криках и угрозах.

Он так и не выпустил руку Алексея. Пульсирующая боль расцветала все ярче. И все равно – с губ сорвался хриплый смешок. Нет, это же нелепо... Алексей еще надеялся, что все как-то обернется дурной шуткой.

– Да где вы могли выучиться драться? Вас так часто пытались поколотить?

Нет, больно отточенные навыки. Странно, что он раньше не обратил внимания: когда они сцепились в последний раз, рука Кутайсова так быстро нашла его горло... Да и должен же он был где-то научиться метать ножи...

Кутайсов ощерился.

– Я много где был и много чему учился. Павел Петрович, знаете ли, всю жизнь прожил с убеждением, что однажды мать попытается его убить. Разумеется, он был готов заплатить за самое экстравагантное европейское образование. Несколько лет путешествуя по миру с полными карманами, можно приобрести очень много полезных навыков.

Александр однажды сказал, что Кутайсов еще всех их удивит. Но чтобы так... Какое тут удивление – это уже самое настоящее безумие. Алексей попытался представить этого надутого индюка постигающим искусство уличных драк где-нибудь в Париже, и, согнувшись в седле, расхохотался.

Ранние прохожие с удивлением оборачивались на парочку странных всадников.

– Что с вами, бедный вы человек? – голос Кутайсова сочился приторным участием. – Тронулись рассудком от того, что его величество вас выдворил?

Эти слова отрезвили лучше, чем боль, но, когда Алексей выпрямился и уставился на Кутайсова, грудь еще содрогалась от истерического веселья.

– Вы же понимаете, что, оказывая услуги кому ни попадя, вы можете здорово навредить его величеству?

– Нет, ну как же вам нравится считать себя умнее всех, – восхитился Кутайсов. – Я не идиот и знаю, как использовать свое положение. Павел Петрович дал мне все, что у меня есть, и, разумеется, я слежу за тем, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Но кому же, скажите на милость, худо от того, что кто-то замолвит словечко, например, за Зубовых? Его величеству это ничего не стоит, все останутся счастливы, а у меня, может быть, будет князь в зятьях.

– Да куда уж екатерининским царедворцам тягаться с вами в мастерстве интриг, – согласился Алексей, но ему вдруг стало очень холодно. Он обернулся назад – туда, где за домами скрылся Михайловский замок. Как много об этом знает его величество? Не должен ли он...

– Никто вас туда не пропустит, – скучающий голос Кутайсова вернул Алексея в новую реальность. – Да его величество и слушать не станет. Для вас Петербург кончился. Смиритесь и уступите место под солнцем более удачливым. Хотя, конечно, можете доставить мне удовольствие посмотреть, как караульные выпроваживают вас силой.

Алексей уткнулся взглядом в луку седла. Впервые в жизни Кутайсов говорил что-то, что имело смысл.

В это раннее утро Алексей был единственным, кто отъезжал из города. А вот с другой стороны заставы выстроилась целая вереница повозок, карет и лошадей с их всадниками. Новые и новые отставники жаждали возвращения старых должностей и чинов. Сейчас они томились за стенами города, а скоро с тем же угрюмым нетерпением будут коротать дни на квартирах у родственников и приятелей. Если, конечно, такие найдутся. Желающих получить помилование было слишком много – город-то они наводнили, но явно не рассчитывали, что ждать придется так долго. Если бы только император не настаивал на том, чтобы рассматривать все прошения лично...

«Это больше не мои проблемы, – напомнил себе Алексей. – Пусть Пален разбирается».

Командование бесогонскими частями, наверное, уйдет Беннигсену или, может, Толю... Ну да и это не его дело. Он свободен. Поедет в свое имение, потом, может, к матери, и все его заботы теперь – заботы помещика и главы семейства.

С лошади Алексей перебрался в приготовленную для него карету. Та, под окрики кучера, тронулась с места и затряслась по заснеженной дороге.

Вот и все.

За окошком – придавленные белой тяжестью сосны. Голубое небо, сверкающий снег. Боли в руке Алексей почти не чувствовал, а вот щеку жгло. Опять, что ли, кровь бежит...

Все закончилось. Все закончилось, но на небо, как и прежде, взошло солнце. Петербург остался позади – такой же надменный и неприступный, как и в первый раз, когда Алексей приехал в этот город.

И – все.

Глава 39

Скиталец среди звезд

Оплывающие огарки разливали по комнате тусклый оранжевый свет. Петр приказал оставить их вдвоем, и даже теперь, когда его взгляд туманила лихорадка, а голос хрипел и прерывался, никто не смел его ослушаться. Умирающий император все еще был императором – себе на горе.

Дело было не в болезни, если только не считать смертельным недугом царский огонь, то гаснущий, то бьющий яростными вспышками. Рано или поздно глубокие трещины в разуме должны были повредить и тело, ведь тело и душа неотделимы, пока Господу не будет угодно их разлучить. И, похоже, час настал.

Он прислушался к тонкому вою тоски в груди. Расставание неизбежно. Люди встречаются, чтобы разойтись, и никому не дано пройти весь путь от начала и до конца бок о бок. Но они с Петром были связаны так прочно и так долго, что он почти позабыл, каково это – странствовать одному.

Ему повезло, что Петр не брезговал забирать пламя у своих родичей. Не будь в нем намешаны чужие огни, мог бы попытаться срастись с его тьмой еще прочнее, и бог знает, что бы из этого вышло. Ну а так... Он мог спокойно предаваться скорби и не думать о том, что гаснущее солнце могло выжечь его так же безжалостно, как тысячи других людей, брошенных в топку прекрасного нового будущего.

Он наклонился к лежащему на кровати человеку. Глаза Петра были двумя углями, затухающими так медленно, будто еще надеялись, что кто-то расшевелит их кочергой и огонь вспыхнет с новой силой.

– Что ж, ваше величество. Пора прощаться.

– Нет... – даже сейчас в голосе Петра звучала яростная сила. – Нет... Слишком рано... Еще столько всего...

– Всегда есть что-то еще. Никому не под силу успеть все на свете. Вы прожили славную жизнь, ваше величество. Вы построили Империю.

На костях и крови, но разве бывает иначе? Великие свершения требуют великих жертв. Ни один титул не перепачкан в крови так, как «Великий».

Он улыбнулся.

– Может быть, вы желаете исповедаться мне? Я ведь тоже своего рода священник. Да к тому же и так уже знаю почти все ваши прегрешения.

– Нет... Я не могу... – глаза Петра полыхнули умирающим огнем. – Приведи мне... приведи...

– Православного священника?..

– Нет... – Потрескавшиеся губы нетерпеливо задергались. – Приведи... приведи мальчика...

Он понял все сразу, даже если не хотел. Только одного мальчика Петр мог хотеть видеть в эту минуту. Его второго сына уже давно не было в живых, оставался только...

– Петра Алексеевича?

Петр рвано кивнул.

– Приведи его, Остерман... Приведи...

Юному царевичу было девять. Пока что он был самым вероятным наследником императорской короны. Вероятным, но не провозглашенным: несмотря на введенный указ, позволявший передать престол, кому душа пожелает, наследника Петр так и не объявил. Но что-то подсказывало: видеть внука он хочет не затем, чтобы благословить на царство.

– Не... не медли... Он мне нужен сейчас... Скорее...

Ах, эта людская жадность – всегда хотеть еще и еще. Даже величайшие представители рода человеческого не избавлены от железной хватки смертных грехов. Стоило догадаться, что так будет. Петр был слишком жаден до жизни.

Интересно, сколько может продолжаться эта игра? У Петра есть внук, дочери, а у дочерей однажды будут свои дети... Он подумал о смешливом юрком мальчишке с темными глазами. Маленький царевич был похож на отца, только не такой дерганый. Однажды он вырастет в красивого веселого юношу, увенчанного короной... Или не вырастет вовсе.

В глазах Петра мелькнуло беспокойство.

– Ты слышишь? Я...

– Конечно, слышу, ваше величество, – он снова улыбнулся. Наклонился ближе, будто хотел запечатлеть на челе умирающего последний поцелуй. – Не беспокойтесь ни о чем. Я все сделаю.

Облегчение проступило на лице Петра крупными каплями пота. Бедное умирающее солнце... Как, должно быть, ему одиноко на небе в этот последний час багряного заката.

Он вздохнул и положил руку Петру на лоб. Тьма хлынула с пальцев, глухая, как опустившийся на сцену занавес. Дрожь прошла по могучему телу, и потом – мягкое ничего. Ни агонии, ни страданий. Только бархат ночного неба, который никогда уже не проредит розовый рассвет.

Но когда уходило солнце, небо наполнялось новым сиянием. Мириады крохотных белых огоньков. Он был вечным странником и теперь будет путешествовать среди звезд.

Он закрыл глаза и начал читать отходную. Петру не нужно было перед ним исповедоваться – он знал его грехи, как свои собственные. Он отпустил своего императора и за ним – все его черные дела. Каждый имеет право на спасение своей бессмертной души. Даже еретики, переплавляющие церковные колокола в оружие и строящие города на кровавом болоте. Бог всех рассудит.

Он вышел за порог, и все взгляды тотчас обратились к нему. Он скорбно склонил голову.

Император умер. Да здравствует новый император, кем бы он ни был.

Карета подскочила на ухабе, вырвав Алексея из сна. За окном чернела ночь, и несколько бесов уже нашли дорогу ему под кожу, согревая в долгом пути. Алексей велел кучеру не тратить время на постоялых дворах: хотел скорее убраться подальше от столицы. Теперь раскаивался: каждая косточка в занемевшем от неудобной позы теле нещадно ныла.

Мрачное торжественное видение встревожило Алексея так, как ни одно прежде. Становясь свидетелем чужой жизни, он всяких ужасов нагляделся, но это... Тягостный неумолимый финал. Час после заката.

Император сказал, что они оба видят эти сны, что это память его крови воскресила прошлое, ища путь к спасению. Но почему-то Алексей сомневался, что этот осколок прошлого найдет дорогу к его величеству. Здесь не было ничего о спасении, а только...

«Совет мне?»

Мысль прошибла леденящим ознобом.

Может быть, они с императором и видели одни сны, но Алексей смотрел их не его глазами – вернее, не глазами Петра. Генрих Иоганн Остерман умер полвека назад, а значит, если что-то и показывало обрывки его жизни Алексею, это было то, что связывало их двоих сквозь время. Тьма.

Алексей снова содрогнулся. Черная воля, диктовавшая миру пути сообразно своим желаниям. Он все еще не мог свыкнуться с мыслью, что за кулисами таращит тысячи черных глаз необъятное враждебное нечто. Если это правда... Если собственное сознание не играет с ним злую шутку...

«Он должен умереть». Уверенность, неумолимая, как приход ночи. Почему? Почему это так важно? И зачем готовить к этой мысли его? Все однажды умрут, но ведь до этого еще далеко. Они на пороге нового века, но тьма не сможет нанести еще один удар – слишком много сил ушло на последнюю атаку. Да и бесам никогда не проникнуть за стены защищенного замка.

Как обычно, Алексей ничего не понимал. Найти бы Германа... Но он не знал даже, на каком континенте сейчас старик. А кто еще мог хоть что-то ему объяснить? Нет, не так – кому он доверял настолько, чтобы пересказать хотя бы малую часть того, что терзало его измученный разум? С матерью всем этим не поделишься, Александр остался в Петербурге, а больше...

Алексей замер, пораженный идеей такой безумной, что сна в глазах как не бывало. Нет. Нет, это немыслимо. Немыслимо, но...

Он постучал кучеру, чтобы остановил карету. Высунулся в снежную ночь, балансируя на узкой приступке.

– Разворачивайтесь.

Кучер устало заморгал.

– Куда разворачиваться, ваше высокопревосходительство? В Петербург?

– Нет, – Алексей глубоко вдохнул морозный воздух. – В Эстляндскую губернию. Мы едем в замок Лоде.

Глава 40

Замок Лоде

К замку Лоде они подъехали аккурат тридцать первого декабря. Светлое приземистое строение с круглыми башнями и треугольными крышами располагалось на острове посреди застывшей реки. С черного неба крупными хлопьями срывался снег. Алексей сквозь белое крошево едва разглядел ворота. Его встретили недоумевающие слуги – кого это на ночь глядя принесло? Поначалу приняли его за припозднившегося гостя, но когда Алексей отказался входить в замок, заподозрили неладное. Алексей понятия не имел, кого владевшие замком Буксгевдены могли пригласить на праздник, так что не хотел попадаться никому на глаза.

– Мне нужно видеть госпожу Нелидову, – сказал он, прислоняясь к крепостной стене. – Скажите, что я от его величества.

Ложь, но только так он мог избежать необходимости представляться.

Холод из каменной кладки пробирался в кости, но Алексей был рад замерзнуть. Ему нужна трезвая голова.

Ждать долго не пришлось – не успел он сосчитать до двухсот, как на снег перед ним упала тень.

– Батюшки! Кого это к нам принесло? – знакомый голос врезался в уши, одновременно похожий и не похожий на тот, что Алексей помнил.

Он распахнул глаза и впился взглядом в румяное улыбающееся лицо. Нелидова ни капли не изменилась: те же блестящие карие глаза, искрящиеся весельем, ямочки на щеках, полный жизни рот, всегда готовый растянуться в озорной ухмылке... Ей теперь было сорок три года, но рядом с этой неугомонной маленькой женщиной именно Алексей чувствовал себя разваливающимся стариком.

– Ну чего вытаращились? Не узнаете?

– Забыл, что вы такого низкого роста.

Нелидова задохнулась от возмущения.

– И это первое, что вы мне говорите после года разлуки? Я что-то тоже подзабыла, какой вы грубиян! И что у вас со щекой?

Алексей коснулся запекшейся корки на скуле. Ссадина оказалась глубокой, но обычно все раны, нанесенные неосвященной сталью, заживали на нем как на собаке. Можно было только гадать, почему эта зарастает так медленно. Самой постыдной – и, наверное, близкой к правде – была догадка, что эта ссадина была последним, что еще связывало его с императором.

– Его величество ударил меня тростью. – Алексей хотел, чтобы это прозвучало равнодушным фактом, но вышло жалобой обиженного ребенка.

Нелидова присвистнула.

– А за несдержанную чувствительность по-прежнему упрекают женщин. Уж мы, по крайней мере, ограничиваемся пощечинами. Ну? Что вы такого натворили, что Павел Петрович решил вас поколотить?

– Много чего. – Алексей понятия не имел, с чего начать. – Среди прочего, пытался отправить вам письмо.

– О-о-о! – восхитилась Нелидова. – Я и забыла, какой он ревнивец.

– Это было не мое письмо, – поспешно уточнил Алексей. – К вам писала ее величество.

– Да бросьте, я знаю эту историю. Куракин мне о ней писал. Правда, он так и не смог объяснить, как вышло, что о письме узнал Павел Петрович.

– Вся почта в городе идет через Палена, но неважно. В этом письме...

– Да знаю я, что было в письме! Говорю же, Александр Борисович мне все написал.

Алексей моргнул.

– Раз знаете, почему вы тогда...

– Еще не там? – Нелидова театрально вздохнула. – Мы ведь об этом уже говорили. Александре Павловне я помочь отсюда никак не могу, а стучаться в закрытые двери – нет уж, увольте. Если я понадоблюсь Павлу Петровичу, пусть сам меня зовет.

– Но вы ему нужны! – Алексей сам не знал, откуда в нем этот жар. – Вы не представляете, на что сейчас похожа столица! Переполнена Зубовыми и прочим сбродом. Все плетут какие-то интриги, отношения в императорской семье хуже некуда, а верных его величеству людей можно по пальцам пересчитать.

– Вы мне описываете придворную жизнь всего нашего века. – Нелидова пожала плечами. – Что поделать, такова участь императоров.

– Половину этих императоров свергла гвардия, – кисло напомнил Алексей. – Неужели вы совсем не беспокоитесь?

– Беспокоюсь, конечно. А теперь, когда там нет вас, даже больше прежнего. Но посудите сами, что я могу сделать? Даже будь у меня такое желание, в Петербург меня не пропустят дальше заставы.

– Вы можете хотя бы написать его величеству!

– «Ах, Павел Петрович, ко мне приехал Аракчеев и плачется о том, что Палена с Лопухиной вы теперь любите больше нас»? Это просто смешно.

Алексей затряс головой.

– Его величество говорил, что против него существует заговор.

Еще его величество сказал, что в центре заговора – Александр, но об этом Алексей решил не упоминать. Может быть, император вообще все сказал сгоряча, в порыве мнительности, и сам ни в какой заговор не верит. Но если это сподвигнет Нелидову прекратить упрямиться, не все ли равно?

– Ах, Алексей Андреевич. Извините за прямоту, но Павел Петрович бредит заговорами с тех пор, как умерла его первая жена. Это не значит, конечно, что заговоров не было, но не значит также, что он есть сейчас или – что представляет хоть какую-то опасность. Если у вас нет более определенной информации, я бы на вашем месте успокоилась, насколько это возможно.

Алексей задумался. «Определенной информации» у него было предостаточно. Другое дело – отделить ту, что представляет важность, от прочего сора.

– Кутайсов замешан в какие-то странные дела.

– Кутайсов всегда замешан в какие-то странные дела. Вспомните хоть ту историю с Шевалье. Я абсолютно уверена, что он до конца не догадывался, что она шпионка Первого Консула Франции.

– Да к черту Шевалье! Он подрался со мной в подворотне.

– Ужас какой! – возмутилась Нелидова. – Все интересное происходит без меня. Надеюсь, вы хотя бы надрали ему уши?

– Нет, – процедил Алексей. – Знали вы, что он...

– Телохранитель Павла Петровича? Ну конечно, зачем бы еще ему держать этого никчемного человека так близко? – Нелидова покачала головой. На носу у нее повисла и тут же растаяла снежинка. – Надеюсь, вы никому не успели об этом растрепать. Главное здесь, знаете ли, элемент неожиданности.

– Да я узнал об этом считайте что на заставе. – Алексей качнулся с пятки на носок. Под каблуками хрустнул снег. – Но послушайте, вся эта история – не пойми что такое. Я преследовал некоего человека в плаще, потому что он прятал лицо и в одном захудалом трактире какая-то женщина передала ему очень много золота. И догнал бы, не сбей меня Кутайсов со следа. Зачем ему это?

– Тут я вам не отвечу. Но Кутайсов часто замешивается во всякие мутные делишки. – Нелидова подняла покрасневшие пальцы к губам, подула на них, пытаясь согреть, и снова опустила. – Может быть, прикрывает нелегальную торговлю чем-нибудь. Или просто узнал какого-нибудь хорошего знакомого и вас, несущегося по пятам. Если это все...

– Нет. Он спелся с Зубовыми. Кажется, надеется выдать дочь за князя Платона.

– Вот уж счастье, – фыркнула Нелидова. – Бедная девочка. Но от Зубовых я бы тоже большо́го вреда не ждала. Князь Платон – трусливый дурак, граф Валериан – дурак храбрый, граф Николай – дурак огромный, а у графа Дмитрия хватает ума не лезть в их жалкие интрижки. Эти трое не смогли бы состряпать удачный заговор, даже если бы на кону стояли их жизни.

– Есть еще сестра.

– Ах да, госпожа Жеребцова. Та еще авантюристка. Будь лорд Уитворт еще в Петербурге, я бы забеспокоилась, ну а так... Ума у нее побольше, чем у братьев, да только не думаю, что она смогла бы встать во главе заговора. Даже если бы Уитворт все еще посылал ей деньги... – Нелидова задумалась. Снег валил все гуще. – Нет, конечно, Англия была бы очень счастлива, если бы ей удалось избавиться от Павла Петровича. Но такой заговор невозможно полностью соркестрировать из заграницы. Кто-то умный и решительный должен координировать все изнутри, а лорд Уитворт уже полгода как не в Петербурге.

– Я был у них в доме, – вспомнил Алексей. – С великим князем Константином. Там были еще Панин и Рибас.

– Панин? – Нелидова снова задумалась. – Да, этот, наверное, мог бы. Но ведь и его нет в столице уже полгода. А Рибас, я слышала, скончался. А что вы с Константином Павловичем забыли у Жеребцовой?

– Понятия не имею, – Алексей поморщился. – Верно, его высочеству, как обычно, дурь в голову ударила. Но он от меня весь вечер ни на шаг не отходил – видимо, чтобы я мог потом подтвердить его величеству, что он там ни с кем не сговаривался. Они и правда чего-то от него хотели, Уитворт и Жеребцова. Уитворт пытался узнать, не прислал ли его кто-то.

– Вот уж история... – Нелидова глянула вверх, на непроглядное черное небо у них над головами. Снова пожала плечами. – Ну, о Уитворте все равно теперь можно забыть. А уж Константина Павловича я подозревать отказываюсь. Этот интриговать умеет только кулаками.

– Я не то имел в виду, – смутился Алексей. – Конечно, никто из детей его величества не стал бы участвовать в интригах против отца.

Нелидова хмыкнула.

Алексей уставился на нее.

– Да бросьте. Александр бы никогда... Если на то пошло, то скорее уж заговор строился против него. Вспомните ту историю с письмом.

– С каким еще письмом?

Ах да, Нелидова ведь уехала в тот самый вечер и не застала муторное разбирательство с главным полицмейстером.

– У Александра нашли письмо, которое писал Бонапарт для Шевалье. В книге про убийство Брутом Цезаря. И уж поверьте мне, он его туда не клал.

– А вам откуда знать?

Алексей скрипнул зубами.

– Потому что письмо лежало у него в столе, пока его кто-то не украл.

Удивление в глазах Нелидовой было одновременно искренним и насмешливым.

– В суде из вас бы вышел отвратительный защитник.

Алексей поморщился. С досадой отмахнулся от лезущих в глаза снежинок.

– Это не то, что вы думаете. Я знаю, как к Александру попало это письмо. Это было чистой случайностью. Александр вытащил его из шкатулки Шевалье во время пожара в театре. Я говорил, что лучше рассказать его величеству, но тогда мы понятия не имели ни что оно от Бонапарта, ни что Шевалье – французская шпионка. Письмо было так обожжено, что там почти ничего было не разобрать. Александр просто боялся признаться его величеству, что шарился по гримерке Шевалье и случайно начал пожар.

– Что ж, если бы я чуть не сожгла Большой театр, пока там находилась вся императорская семья, я бы тоже побоялась в таком признаваться, – мрачно согласилась Нелидова. – Мне стоит спрашивать, как это произошло?

– Долго объяснять. – Но Алексей задумался и понял, что на самом деле все чудовищно просто. – Один раз мы встретили Бонапарта на Изнанке, когда еще не знали, кто он такой. Александр узнал отпечаток его тьмы на Шевалье и попытался что-нибудь разузнать, но Бонапарт хорошо охраняет свои секреты. – А узнал его Александр так безошибочно, потому что они с Бонапартом были связаны уже тогда... Вот теперь многое обретало смысл. – Из огня Александр успел спасти только это письмо. Очень долго носил его при себе, потому что боялся, что кто-нибудь будет обыскивать его комнаты. Потом, когда прошло уже много времени, оставил со своими бумагами, и кто-то вытащил его в ту ночь, когда я потерял сознание на балу. Это не могла быть Шевалье, она была слишком занята тем, что уносила из дворца ноги, и больше там не появлялась. Так что...

– Так что вы подозреваете человека, который вхож во все двери?

Алексей почувствовал себя идиотом. Это именно то, что он должен был заподозрить в первую очередь. В памяти всплыла даже череда бредовых видений, представшая перед ним в лихорадке. Разве не привиделся ему тогда Кутайсов, роющийся в чьем-то столе?

– Да, наверное, так и есть, – пробормотал Алексей. – Пален тогда начал второй круг расследования поджога. И поскольку Шевалье подозревала, что письмо все еще у Александра, наверное, и подослала любовничка его выкрасть. Только это не объясняет, почему оно оказалось в книге. Если просто нужно было избавиться от улик, почему не сожгли?

– Вы меня спрашиваете? – Нелидова зябко повела плечами и поплотнее закуталась в плащ. Разговор выходил гораздо более долгим, чем Алексей рассчитывал. – Я поверенной Кутайсова никогда не была.

– И это еще не все, – спохватился Алексей. – Ростопчин сказал, что это Кутайсов представил его величеству Лопухину. И, кажется, делал все, чтобы еще больше отдалить его величество от Марии Федоровны. Если его целью было внести разлад в царскую семью, то все сходится.

– Если так, то эта интрига яйца выеденного не стоит, – фыркнула Нелидова. – Мария Федоровна с Кутайсовым перетягивали между собой бедного Павла Петровича, когда вас не то что в Гатчине, в Петербурге-то еще не было. Ничего хорошего в этом нет, но ничего нового – тоже. Не знаю, правда, на что он рассчитывает с Александром. Разве на то, что Павел Петрович передумает, вернет в силу петровский указ и передаст престол кому-то из младших мальчиков. Но во‐первых, в этом нет смысла, а во‐вторых, надо совсем его не знать, чтобы решить, будто Павел Петрович поступит со своим сыном так же, как его мать пыталась поступить с ним.

Несмотря ни на что, Алексей ощутил облегчение. Слава богу, еще кто-то это понимает.

Нелидова наклонила голову к плечу, на которое уже намело небольшой сугроб. Позади нее тепло горели огни замка.

– Ну ладно, а вас-то за что выгнали? Только не говорите, что тоже Кутайсов постарался.

И она еще улыбается!

– Да, если вам интересно, – процедил Алексей. – В первый раз – да.

– «В первый раз»? – ужаснулась Нелидова. – Вас что же, еще и не единожды выгоняли?

– Это... тоже долго объяснять. Но в первый раз я составил ложный рапорт.

– Вы? Ложный рапорт? Не верю.

Алексей выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.

– Так уж вышло. Я... В арсенале украли какую-то мелочь, пока там стоял караул от батальона моего брата.

– Того мальчика?

– Нет, старшего. И он еще был пьян, так что... так что я составил ложный рапорт, – говорить об этом все еще было тяжело. – Офицер, на которого упала вина, попросил заступничества у Кутайсова. Тот расспросил людей губернатора, которые были там накануне, выяснил, что того, что я написал, быть не могло, и рассказал его величеству.

– А что украли?

– Да ерунду какую-то. Галун с бархата на колеснице. Тоже мутная история, – Алексей запнулся. История была не просто мутной – для него это было поразительно неудачным стечением обстоятельств.

Нелидова подумала о том же. Покачала головой.

– В том, что Кутайсов с удовольствием бы от вас избавился, я не сомневаюсь. Но все, что вы говорите... Слишком много тут всего намешано и слишком хорошо продумано. Кутайсов бы так не смог. Или что-то здесь – просто совпадение, или он в самом деле днями напролет только и думал, как бы убрать вообще всех людей, которым Павел Петрович доверяет. Но даже если так... – она потерла лоб, – Кутайсов его не предаст. Если он хоть кого-то, кроме себя, и любит, то его. Да и золотые деньки нашего дражайшего камердинера сразу подойдут к концу, стоит на престоле оказаться кому-то другому. Худший расклад – это если Кутайсов окажется игрушкой в руках интриганов, но для этого интриганы нужны умные, а не Зубовы и французские певички.

– Но его величество должен об этом знать!

– Да, – Нелидова согласилась так легко, что Алексей растерялся. – Может быть, мы с вами два безумца, которые выдумали тут невесть что, но лишняя осторожность не повредит. Я напишу ему. И даже Марии Федоровне – на случай, если Павел Петрович в порыве праведного гнева решит сжечь мое письмо. Довольны? И почему только любящим женщинам вечно приходится переступать свою гордость ради упрямых мужчин?

В своей пустой голове Алексей нашел только одно слово:

– Спасибо.

Нелидова закатила глаза.

– Только не воображайте, что я делаю это ради вас.

– Я и не...

– Очень жаль. Потому что тогда я имела бы удовольствие вас разочаровать, – она фыркнула. – Представьте себе, когда я вас тут увидела, то на секунду подумала, что вы просто приехали меня навестить.

– Я...

– Но дайте угадаю, сейчас я приглашу вас в дом, и вы скажете, что вас ждут неотложные дела и вам немедленно надо ехать.

– Мне... мне правда надо ехать.

– Вот и отлично. Потому что я вас никуда не приглашаю.

К резким сменам настроения у императора Алексей привык, а вот о непредсказуемом нраве Нелидовой почти позабыл.

– Что ж, я... был рад вас видеть.

– Ничего вы не рады, – фыркнула Нелидова. – Господи, Новый год на носу! Завтра новый век, а вы – все такой же чурбан.

Алексей не знал, почему улыбнулся.

– Вы тоже не изменились.

– Поработайте еще над комплиментами, авось начнет получаться.

– В следующем веке – может быть.

Нелидова всплеснула руками. В ее темных волосах застряло столько снежинок, что теперь она походила на полярную лисицу.

– Вы что же, научились шутить?

– Нет. Так же серьезен, как и всегда.

Она смерила его задумчивым взглядом.

– Теперь мне кажется, что вы надо мной издеваетесь. Ну все, идите прочь. Видеть вас не могу.

Может, он сказал бы что-то еще, но даже сейчас, когда весь мир, затаив дыхание, замер на грани меж двумя исполинскими веками, слишком многое для него осталось невозможным.

– Прощайте. – Алексей повернулся и быстро зашагал к подъемному мосту.

Прошел порядочно, успел оказаться на том берегу, прежде чем в спину долетел крик:

– Алексей Андреевич! – Нелидова стояла на крепостной стене – и когда только успела взобраться? – Бросьте, я пошутила! Куда вас понесло на ночь глядя? Зайдите хоть отогреться!

Он обернулся и помахал ей рукой:

– Я вас не слышу!

– Врете! Ну что за упрямец! Если не вернетесь, я вызову вас на дуэль, слышите?

Алексей ничего не смог с собой поделать – он рассмеялся.

– Приезжайте ко мне в Грузино! – крикнул он в ответ. – И секундантов прихватите!

Нелидова погрозила ему кулаком, но, хотя сказать с такого расстояния было трудно, кажется, она улыбалась.

Конечно, она не приедет. Алексей не питал иллюзий: магия грани веков пройдет, сказочный сон развеется, и вернется реальность с тяжелым багажом прошлого и неясной мутью будущего. Но здесь, на рубеже прошедшего и грядущего, в маленьком островке настоящего, Алексей сумел представить странную, сладкую картину, где оба они счастливы в этом посмертии, где их оставил человек, которого они любили больше всего на свете.

Глава 41

Гадалка

Алексей не понял, когда тлеющий в нем огонь догорел. Где-то на изнурительном пути между Эстляндской губернией и Новгородской.

Некоторые дороги были такими узкими, что обступавшие их ели шершаво скреблись в окна кареты колючими ветвями. И где-то среди этих ветвей затерялась тысяча обрывков того, кем Алексей был. Когда долгие дни в трясущемся коробе подошли к концу, он вышел в январь глухим и потерянным, как сотню лет скитавшийся по пустыне странник.

Зимние земли встретили хозяина заснеженными холмами и полями, рядами аккуратных крестьянских домиков и сыплющейся с неба белой крупой. Лошади, чуя скорую кормежку, фырчали и рыли снег копытами. Кучер горбился на козлах в своем затасканном тулупе. В усадьбе горел свет. Он вернулся домой, но уже не помнил ни что такое дом, ни кто такой он сам.

Потянулись короткие дни и длинные ночи. Недостатка в делах не было – он всегда находил, к чему себя приложить. Старые идеи, копившиеся с тех пор, как он получил во владение Грузино, но на которые во время службы не хватало времени. Новые идеи, которые всегда рождаются, когда берешься за дело. Нет, он не скучал. Даже чувствовал подобие удовлетворения от проделанной работы. Так плуг чувствует удовлетворение от вспаханного поля, а коса – от охапок скошенной травы. Только эти два чувства и остались: удовлетворение от хорошо сделанного дела и досада – от сделанного плохо. Первого было больше – пары дней хватило, чтобы слуги снова заходили по струнке и по первому зову бросались исполнять любые поручения.

Но, несмотря на все дела, жизнь оставалась пустой, как заснеженные поля. Ему не было тоскливо, или зло, или даже одиноко. Просто... никак.

Через несколько недель приехала мать. Он не мог взять в толк, зачем она рисковала здоровьем, пробираясь по заснеженным дорогам, когда можно было подождать до весны. Зимой и смотреть-то особо не на что.

Он все равно показал ей, что мог. Отстроенную за время его отсутствия смотровую башню с золотым яблоком на верхушке, с которой открывался вид на все близлежащие земли. Сухую педантичность поселений. Черновики регламентов, которые должны были отрегулировать жизнь крестьян так, чтобы во всем был установлен порядок. Он говорил и говорил, а мать слушала, и глубокие борозды на ее лице таили невысказанное беспокойство, причину которого он не понимал и понимать не хотел.

Но вечером третьего дня, когда они пили чай в гостиной, не выдержал:

– Тебе нравится, что я тут устроил? Если думаешь, что что-то можно было сделать лучше...

Она покачала головой:

– Нет. Ты все делаешь очень хорошо, лучше бы и я не устроила. Но ты все три дня говоришь только о Грузино.

Он смутился.

– О чем же еще мне говорить?

Но он знал о чем. Три дня его прямолинейная мать не заговаривала о его отставке, ожидая, что он сам поднимет эту тему. Значит, понимала, как это тяжело. Но раз понимала, зачем вообще ворошила прошлое?

– Я думал, Андрей тебе рассказал про ту историю с арсеналом.

– Рассказал, – серые глаза матери смотрели серьезно и задумчиво. – Но потом ведь было что-то еще.

– Было. Но... – Он помолчал. Помотал головой. – Это уже неважно. Я не вернусь в Петербург, и... и хорошо.

Она не обвинила его во лжи, но, конечно, он не одурачил бы и ребенка. Уставился в свою чашку с чаем, борясь с желанием положить туда еще несколько ложек смородинового варенья, просто чтобы занять чем-то руки. В окно стучала белая крупа.

– Ты бы вернулся, если бы мог?

Он поднес чашку к губам. Зубы громко клацнули о белый фарфор.

– Да. Да, конечно, вернулся бы. Только его величество мне никогда не позволит. Я... я очень напортачил.

Под пронизывающим взглядом матери он снова почувствовал себя мальчишкой, робеющим от одной мысли, что повел себя как-то не так.

– Что ты сделал? – она спросила это без укора и без обвинения, но он вздрогнул так, что чуть не облился. Прошептал, почти неслышно:

– Я подвел доверие его величества. Наверное, был недостаточно предан и...

– Но что ты сделал?

– Я кое-что его величеству не рассказывал. Это... это никакого отношения к государственным делам не имело, и я не рассказывал, потому что боялся навредить одному моему другу, – он решил не называть имен. Если мать услышит, что он осмеливается считать другом наследника престола, то только пальцем у виска покрутит. – Я не знаю, правильно поступил или нет. Наверное, нет. Разве странно, что его величество больше мне не доверяет, если я сам не смог доверить ему все до конца? Нет, конечно, это было неправильно...

Он опустил чашку на стол, испугавшись, что выронит. Слова полились с губ горячим потоком:

– Я все делаю неправильно. Я не знаю, как так выходит. Каждый раз, когда пытаюсь сделать что-то хорошее, выходит, что лучше бы вообще ничего не делал. Наверное, я просто не умею отличать хорошее от плохого. Наверное, я правда дурак. – Он прикоснулся к затянувшемуся рубцу на щеке и посмотрел на мать с таким отчаянием, будто она могла, как в детстве, дать ответы на все вопросы. – Но я бы никогда его не предал. Я только хотел... Я думал...

Ответ лежал на поверхности – ничего не хотеть и ни о чем не думать. Все беды начались тогда, когда он вообразил, будто имеет право что-то решать. Мать должна была сказать ему именно это – она ведь всегда мыслила так здраво и рассудительно.

Но вместо этого она отвела его пальцы и сама коснулась поджившей щеки. Больше всего он боялся, что она спросит, кто это сделал. Но сказала она другое:

– Я не знаю, что произошло, но не верю, что ты сделал меньше, чем может требовать от человека кто угодно, даже император.

– Да какая теперь разница? – Горло скрипело, и он запил бы горечь чаем, но руки дрожали слишком сильно. – Он все равно меня прогнал. Я никому не смог помочь, и... и теперь все кончено.

Лицо матери посуровело.

– Если ты поступал по совести, то и стыдиться нечего. И не смей ставить на себе крест только потому, что кто-то другой его на тебе поставил. В жизни не только служба есть. А уж после всех слухов, что ходят сейчас про Петербург, я даже рада, что вас с Андреем отставили.

– У меня последние десять лет в жизни ничего, кроме службы, не было, – возразил он, сбитый с толку ее отповедью.

– Значит, пора что-то менять, – отрезала мать. Со вздохом отняла руку от его лица. – Может, женишься, наконец?

Алексей поперхнулся.

– Матушка!

– Я серьезно. Этому дому, да и тебе, нужна женская рука. Не то совсем раскиснешь.

Этот нелепый совет каким-то образом вернул ему внутреннее равновесие. Алексей больше не чувствовал себя так, будто может расколоться от одного неверного движения. Жениться он, конечно, не будет – никто за него не пойдет, да он и не позовет. Кто ж виноват, что бросить вызов на дуэль ему проще, чем предложить руку и сердце? Но...

«Но жизнь продолжается. Хочу я этого или нет».

Чувство приглушенной немоты не ушло, но и чудовищной хрупкости – не вернулось. По крайней мере, мать больше не смотрела на него с такой тревогой и, проведя в Грузино больше месяца, засобиралась в обратный путь. Алексей остался один со своими проектами, тихими полями и вышколенными крестьянами.

В феврале пришло несколько писем от Александра. Зная, как тщательно курируется почта императорского семейства, Алексей не удивился ни пустоте этих писем, ни их легкости. Но все равно беззаботный тон его успокоил. И что еще важнее – Александр о нем помнил.

Мать сказала, если он не поступал против совести, то и стыдиться нечего. Алексей не знал, так ли это. Само его существование шло против его же совести, он с ранних лет привык стыдиться того, кто он есть. Но, позволив себе первый осторожный взгляд назад, он не стал и пытаться убедить себя, что смог бы поступить иначе. Никого он не чтил больше, чем своего императора, но в Александре для него воплотилось все самое светлое, что еще оставалось в гниющем под бесконечными дождями городе. Последний кусочек детства, которого Алексей так рано лишился.

«Ты пришел».

Нет, он не смог бы поступить иначе. А значит – и жалеть не о чем.

Началась робкая оттепель, но снег еще лежал на полях толстой коркой, когда в кабинет заглянул управляющий. Алексей научил его сразу переходить к делу, так что рапортовал тот почти по-солдатски. Алексей, ушедший в чтение письма, слушал его вполуха, но на середине фразы встрепенулся.

– Что вы сказали? Крестьяне жалуются, что кто-то разбил шатер в поле?

– Точно так, барин. Там от них мужик внизу, может, вам самому угодно выслушать?

– Веди его сюда.

Мысленно Алексей только головой покачал. Ну кому, скажите на милость, понадобилось ставить шатер в чьем-то поле, когда и весна-то толком не началась? Юродивый какой?

Крестьянским послом оказался плотно сбитый мужичок с подтекающим носом и раскрасневшимися щеками. Не выпивка – мороз: пьянства в своих владениях Алексей не терпел.

Странно, обычно на поклон к барину засылали баб – отчего-то еще рассчитывали на его сердобольность.

Мужик стянул шапку и поклонился Алексею в ноги. Лучше б поскорее объяснил, из-за чего весь сыр-бор... Но, конечно, начались прелюдии: «не серчайте, что время ваше тратим» да «не извольте гневаться»...

– Говори уже, в чем дело.

Мужик уставился на него вылупленными глазами.

– Ведьма в поле поселилась, барин! То ли цыганка, то ли еще неверная какая. Мы сначала ее все десятой дорогой обходили, но потом бабы наши к ней забегали – кто за погадать, кто с дитем хворым...

– Для больных детей есть госпиталь, – Алексей не сумел скрыть раздражения. – Бесплатный.

Мужик неловко помялся.

– Ну вы же ж знаете, барин, они в госпиталя-то не шибко-то веруют. Им по знахаркам привычнее.

Алексей скрипнул зубами. Ладно, с этим разберется позже.

– Ну и вот, стоит она там и стоит. А нам боязно – вдруг поле отравит? А ну как урожай потом не взойдет?

– Так чего не сгоните? Уж наберется, наверное, молодцев, чтобы с одной цыганкой сладить.

Мужик вытаращился пуще прежнего.

– Так ведь проклясть может! Мы у вас, батюшка, заступничества просить хотели. Уж не откажите в милости, мы за вас, ей-ей, молиться будем!

Нет, это невозможно. И мать еще спрашивала, зачем ему понадобилось открывать школы для крестьянских детей. Да разве вот с этим вот чем-то, кроме просвещения, бороться можно?

Алексей вздохнул.

– Ну, пойдем. Покажешь мне, где эта ваша ведьма.

Бурый шатер стоял у самого края поля, где уже начинались пологие холмы. Алексей понял, почему не заметил его с башни, – принял за пятно открывшейся земли. С каждым шагом мужик выглядел все более перепуганным, так что Алексей сжалился и отправил его восвояси. Сам разберется. Даже если настоящие ведьмы существовали, вряд ли они смогут противопоставить что-то Темному.

Конструкция была простейшей – кусок холщовой ткани, растянутый на нескольких опорах. Походило больше на походную палатку офицера, чем на шатер ярмарочной гадалки.

Алексей замер в нескольких шагах от хлопающего на ветру полога и рявкнул:

– Выходите!

Ушей коснулся слабый звон маленьких медных колокольчиков. За ним – тихий смех. Женский голос – вовсе не старый и не надтреснутый, как он ожидал от уже нарисованной воображением карги, – дразняще позвал:

– Почему бы вам самому не зайти, граф?

Алексей мог придумать с десяток объяснений, откуда обитательница палатки знает, кто за ней пришел, но не стал и утруждаться. Какая разница? Если ей угодно, чтобы он за шиворот вытащил ее на свет божий, – пожалуйста. Он отдернул прикрывающий вход полог и уверенно шагнул в душистый полумрак.

Запах лесных трав мешался здесь с терпкими заморскими благовониями. Пряная смесь ароматов висела в воздухе так густо, что у Алексея зачесалось горло. Обычно он хорошо видел в темноте, но здешний полумрак был иного рода – ему приходилось щуриться и до боли напрягать глаза, чтобы разобрать хоть что-то среди пляшущих теней. С потолка свисали пучки трав и ягод, переплетенные с теми самыми колокольчиками, звон которых он услышал снаружи. Они вяло покачивались, отбрасывая длинные тени на стены палатки. Несколько кривых свечей больше чадили, чем освещали, но в их мутном рыжем свете Алексей разглядел укутанный в тряпки силуэт, устроившийся на разложенной на земле медвежьей шкуре. По голосу было ясно, что перед ним женщина, но лицо ее закрывала чадра, будто гостья прибыла с Востока. В прорезь были видны лишь полоска смуглой кожи и глаза – черные, блестящие, глубокие, как бездна. Яростная решимость немедленно выдворить незваную гостью из своих владений заколебалась, подобно теням на стене. Алексей позволил пологу опуститься за своей спиной. Впрочем, он не совсем потерял голову:

– Кто вы и что здесь делаете?

Где-то в складках ткани зашевелилась улыбка.

– Поверьте, ответы на эти вопросы не так уж интересны. А вот вы... Я могла бы ответить, кто вы такой и что здесь делаете. Разве это не любопытнее?

– Я не сомневаюсь, что вам хватило ума узнать, в чьи земли вы забрели, – огрызнулся Алексей. – Если вы намерены удивить меня тем, что я Алексей Аракчеев, то вынужден вас разочаровать.

Она рассмеялась.

– Что вы, граф. Я бы начала с того, что вы – Темный.

Он застыл. Вот теперь задумался, хорошей ли идеей было соваться сюда в одиночку. На всякий случай отрезал:

– Не понимаю, о чем вы.

– Мне кажется, вы лукавите. – Теперь он безошибочно угадывал в ее голосе острую улыбку. – Но тем лучше для меня. Так я смогу рассказать вам больше. Присаживайтесь. Вы здесь – желанный гость.

Вреда от того, что он сядет, не будет, но Алексей не мог отделаться от ощущения, что в поисках брода уже забрел в незнакомую реку по грудь, – того и гляди унесет течением.

– Я предпочел бы знать, с кем разговариваю.

– Вы и так знаете. Вы не знаете моего имени, но оно вам и не нужно. Имена – это лишь буквы, а буквы – лишь костыли для неуверенного ума. Смотрите своими глазами. Я вот вижу, что вы – граф и избранник тьмы. А вы видите, что я чаровница, ворожея или еще одно из десятков слов, которыми называют таких, как я. Чего же боле?

– Того, что я предпочитаю знать, как зовут моих собеседников.

Баранье упрямство? Может быть. Но Алексей собирался бороться за каждую уступленную пядь.

Самопровозглашенная чаровница засмеялась.

– Ну назову я вам имя, много ли счастья вы в том найдете? Впрочем, мне не сложно найти то, какое вам больше всего любо. Как пожелаете, чтобы я назвалась? Елизаветой? Марией? Екатериной?

Алексей вздрогнул. Это не могло быть совпадением. Она выбрала имена, которые носили три женщины, оставившие в его жизни самый глубокий след: мать, императрица и...

Скрипнув зубами, Алексей сел. Нужно понять, что у нее на уме.

Что-то зашелестело в смуглых руках – колода карт. Алексей закатил глаза.

– А мне было показалось, что вы не простая ярмарочная гадалка.

– Смотрите сами, – шелест ее голоса растворялся в трении карт и шепоте свечей. Алексей попытался снова заглянуть ей в глаза, но образ расплывался, и он волей-неволей вынужден был смотреть на мелькающие руки, тасующие, тасующие и тасующие колоду. – Я дам вам любые ответы, если вы будете готовы их услышать.

Одна из карт полыхнула оранжевым отсветом и приземлилась на шкуру перед ним. Это был пиковый валет, только прежде Алексей не видел, чтобы на картинке вместо молодцеватого кавалера изображали просто темный силуэт.

– Вы родились двадцать четыре весны назад.

Алексей покачал головой.

– Я родился в сентябре, и вы скосили мне шесть лет.

Но она не слушала. Рядом с первой картой упало еще две – червовый король и перевернутая бубновая дама.

– Какая трагедия, – пробормотала гадалка. – Какая грустная трагедия длиною в жизнь.

Даже душное тепло палатки уже не спасало от озноба.

– Никакая это не трагедия, – пробормотал Алексей онемевшими губами. – Трагедии плохо кончаются, а эта...

– Еще не кончилась? – подсказал услужливый шепот. – Да, вы правы. Пока.

Алексей вскинул голову, но тут новая карта упала бумажным мостом между королем и вальтом. Четверка пик, но вместо символов масти в ее центре были нарисованы цепи. Потом посыпались другие: трефовая дама, закрывающая лицо маской, шестерка пик с оскаленным псом, червовая двойка с окровавленной короной и бубновая – с костром. Трефовая десятка с черным драконом. И, наконец, – червовый туз, на котором был изображен большой красный замок.

– У вас интересное прошлое, граф, – улыбнулись невидимые губы. – Почти такое же интересное, как будущее.

– Да что вы можете знать о моем будущем?

И все-таки Алексей не мог оторвать взгляд от карт. Слюна стала вязкой. Но он вспомнил слова Александра:

«Слова – это пустые оболочки. Люди сами решают, каким смыслом их наполнить».

Это просто рисунки. Любой человек, если пожелает, найдет в них отзвуки своей жизни. Такие трюки впечатляют только доверчивых олухов.

– Вы не верите, что будущее можно увидеть?

– Я еще не слышал ни одного предсказания, которое сбылось бы.

Ни бредни монаха Авеля, уверявшего, что или Алексей, или Александр погибнет в Петропавловской крепости, ни шепот тьмы, предрекавший императору гибель, не сбылись. Так с какой стати ему верить этой жен- щине?

Ловкие руки замелькали, собирая карты обратно в колоду. И снова – шелестящая перетасовка. Алексей уставился на кривляющиеся по стенам тени. Они будто нарочно смеялись над ним, выгибаясь под причудливыми углами и перешептываясь черным эхом, точно бесы в его голове.

«Да не выдумываю ли я это все?»

Может, мать не зря беспокоилась и он все-таки сошел с ума? Сидит в палатке посреди заснеженного поля и слушает басни гадалки, которая знает о нем то, что никак знать не может. Алексей сказал бы, что это похоже на сон, да только его сны были гораздо ближе к реальности.

– Откуда вы знаете, что они не сбылись? Эти предсказания, которые вы слышали?

Алексей скривился.

– Да потому что будущее невозможно предсказать.

– Будущее одного человека – может быть. Но когда тысяча воль складывается воедино, разве это не проливает свет на грядущее?

Алексей помотал головой.

– Я знал человека, который с ходу привел бы вам с десяток парадоксов, возникших бы, если бы будущее в самом деле можно было увидеть. Я рядом с ним – деревенский неуч, но и мне ясно, что...

Еще три, нет, четыре карты спорхнули с тасующих их рук и приземлились перед ним. Не обращая внимания на снова выпавший черный силуэт вальта и такой же, но в короне, на пиковом короле, Алексей протянул руку к слипшемуся с другой картой червовому королю. Вздрогнул – ноздри забил густой ржавый запах, и на миг показалось, будто карты склеены кровью. Но нет – за кровавое пятно на другой карте он принял красную фигуру другого короля, и ее очертания были совсем не такими бесформенными, как ему сперва показалось в полумраке. Пожалуй, даже изящными.

Алексей опустил взгляд и вздрогнул. На том месте, с которого он подобрал червовые карты, уже лежала новая – трефовая пятерка с жирным черным пауком. Поверх нее тут же слетела трефовая четверка с крылатой богиней, воздевшей меч одной рукой, а другой – удерживающей весы. Немезида.

– Вы только бросаете карты, – голос Алексея звучал уже совсем не так уверенно. – Как насчет объяснить мне, что все это значит?

– Так теперь вы уже верите, что будущее можно объяснить?

Снова пики – щит и копье на черной семерке. Пиковая дама с едва различимой за вуалью улыбкой. И потом – пиковый туз: почти как обычный, только сама карта была черной, а буквы и значок масти посреди нее – белые.

В ушах зашумел темный прибой. Алексей попытался встать, но тело не слушалось. Конечности налились тяжестью, разум кружил дурман. Раскрыв глаза, он смотрел, как паук выбирается из-под придавивших его карт и, дергано переставляя изломанные лапки, бредет к его безвольным пальцам. Алексей несколько раз моргнул, но мираж не спешил исчезать. Наоборот – из чернильного наброска становился все более плотным.

Это все запах. Ведьма отравила его своими ядовитыми травами. Алексей снова попытался вскочить, но мир зашатался, а тени сошлись в такой бешеной пляске, что превратили стены в переменчивый калейдоскоп.

– Как же вы боитесь будущего... Но оно все равно придет. Ведь вы это знаете? Можно заковать время в ржавые цепи, но рано или поздно оно разобьет любые оковы.

Он это уже слышал... А может, и теперь слышал ее – призрак прошлого с застрявшими в волосах снежин- ками.

– Прошлое уже позади, – сказал мягкий шепот в его ушах. – Оно принадлежит им, – юркие пальцы шкрябнули по черно-белому тузу. – Тьме и свету. И будущее тоже. Ну а нам остается самая малость. Настоящее.

Она вдруг оказалась очень близко, и ткань, прячущая улыбку, упала, открывая молодое смешливое лицо. Тени плясали на стенах все исступленнее, пряные волны били в ноздри все гуще, и лапки паука мягко щекотали ладонь, а шелковые кудри – его щеку.

– Хотите, я покажу вам настоящее? – прошептала она ему в губы, и Алексей задохнулся от жара.

Он привык к пожирающему изнутри пламени, но этот огонь был совсем другим. Паук укусил его – раз, другой. Алексей едва заметил. Он ждал другого укуса и в то же время – превратился в сплетение натянутых цепей.

– Ты слишком привык держать себя в узде. – И это ему уже говорили. – Брось цепляться за свои кандалы и возводить на пьедестал собственных тюремщиков. Ты – дитя ночи. Ты свободен, как буря, и безумен, как огонь преисподней. Ты...

«Темный».

Алексей жадно распахнул пасть и втянул густой терпкий жар. Пленительная лихорадка закружила его в своих объятиях, и он утонул в ней с головой, решительно отказавшись от последних крох разума. Но вместе с жаром пришел и холод. А с ним – бурный поток, несущий его все дальше и дальше от собственного тела, в паутину чужих легенд и трагедий. Он видел цепь ярких огней и тени у их подножия. Он путешествовал среди звезд в вечной черной мерзлоте. Звездная пыль оседала на его руках эхом вековых историй, и чем дальше он шел, тем бледнее становились огни и тем отчетливее – протянутые между ними серебряные нити: десятки, сотни, миллионы. Здесь уже не было теней, только плотная ткань человеческих душ, стремящихся к чему-то, жаждущих и алчущих. Но когда он вскинул голову и увидел громадную фигуру с весами в руках, их чаши были в идеальном равновесии. Свет и тьма. Добро и зло. Пороки страстей и радость добродетелей. Он протянул руку, но понял, что рук у него нет. В этом мире ему не было места. Тогда он развернулся и побежал назад.

Пробежал мимо молодого Германа, с улыбкой слушавшего, как играет на флейте его серебряный принц. Пробежал мимо Генриха Остермана, завороженного кровавым раем, которым правил его сияющий император. Мимо мальчика, прячущего лицо за тысячей масок, и свернувшегося у его ног черного дракона. И наконец – вот он, сверкающий пурпурный замок, гордый и неприступный. Алексей рванулся к нему, но тьма не пускала. Он барахтался в гнилом болоте и никак не мог вспомнить, кого же он искал.

Удар. Удар. Удар.

Молоток вбивал раскаленные гвозди ему в виски.

– Это совершенно необходимая предосторожность, – произнес спокойный голос. – Вашу собственную спальню защищает караул, но ничто не помешает заговорщикам ворваться через спальню вашей супруги.

– Да знаю я! – второй голос сочился едкой досадой. – Впрочем, вам отлично известно, что из моей спальни есть потайной ход.

Он рванулся яростнее, но только глубже ушел в трясину. Из тьмы выплыли оскаленные звериные морды.

– Все готово, – промычал бык. – Ждать больше нельзя.

– Ждать больше нельзя, – согласно проскрипела черепаха. – Мы не были в таком опасном положении с тех пор, как Рибас...

– ...безвременно скончался, – прогоготала лошадь. – Ах, бедный, бедный мальчик. Он так хорошо стрелял... И так любил все блестящее...

– Уж кто бы говорил, – протрещала обезьяна. – Но как же нам действовать, если наше прекрасное солнце не горит желанием восходить на небосвод?

– Осталось недолго, – пообещал, щелкнув жвалами, паук. – Не беспокойтесь, господа. Скоро это лопнет.

В легкие хлынула гнилая вода, но Алексей отказывался тонуть. На утопленников он насмотрелся до конца жизни, не хватало еще в зеркале увидеть одного. Оттолкнувшись носками от илистого дна, он принялся вспарывать воду черными когтями, неистово выцарапывая путь наружу. Снова – раздраженный голос:

– Мне сказали, мое письмо графу не было отправлено. Извольте объясниться.

– Вы ничего не говорили мне об этом письме, ваше величество, – второй голос был полон искреннего удивления. – Я подумал, что здесь какая-то махинация, и велел его придержать.

– Ну так знайте, если оно не будет отправлено сегодня к вечеру, у меня возникнут большие сомнения по поводу того, подходит ли вам ваша должность.

– Разумеется, ваше величество. Я прослежу, чтобы все было сделано в лучшем виде.

Алексей рванулся из последних сил, но верх и низ перемешались и, вынырнув, наконец, из черной мути, он обнаружил себя не у крыльца замка, полного хлопающих дверей и нервно пылающих факелов, а на пороге незнакомого бесконечного коридора.

Он зашагал вперед по скрипучим половицам. Остановился у первой открытой двери, за которой яростно мерил шагами спальню его император. Он бормотал что-то себе под нос, то и дело оглядываясь через плечо, тряс головой, тер щеки.

– Ваше величество!

Не слышал.

Алексей протянул руку, но наткнулся на невидимую преграду. Не в силах смотреть на мучительно скривленное лицо, бросился дальше, к следующей двери.

Эта вела в Овальный кабинет Гатчинского дворца. Император – или цесаревич? – стоял на коленях перед портретом покойного отца и яростно теребил шейный платок.

– Они убьют меня, как его, – метался в воздухе горячечный шепот. – Они...

Он резко обернулся. Стальные глаза обожгли Алексея недовольством.

– Господин комендант! Почему вы не в форме?

– Извините, ваше величество, я...

– Рано еще меня «величеством» величать, – он улыбнулся было, но снова нахмурился. – Марш переодеваться. У меня все равны, я и коменданта на гауптвахту могу отправить.

Алексей побежал дальше.

Человек, которого он увидел за следующим порогом, был гораздо моложе. Он вскинул на Алексея взгляд, настороженный и цепкий.

– Кто вы такой, сударь? Кто вас послал?

– Я... – Алексей растерялся. В самом деле – кто он такой? Странник по земле, как Герман? Скиталец меж звезд, как Остерман? – Я слуга вашего высочества.

– Здесь нет никакого высочества, – вскинул руку цесаревич. – Я – граф Северный.

Однако серые глаза зажглись любопытством.

– Так вы хотите мне служить?

Алексей медленно кивнул. Печальная улыбка исказила губы молодого человека.

– Вы напрасно этого желаете. Бед вам от этого будет больше, чем если бы мы никогда не пересекались. Я стараюсь не привязываться даже к собакам, потому что тогда моя мать и их изведет. Идите, не тратьте время попусту. Есть множество путей проще, чем служить отвергнутому наследнику.

– Мне не нужны пути проще, – возразил Алексей. – Я хочу служить вам.

Грань ледяного надлома во взгляде мелькнула и исчезла. Граф Северный улыбнулся.

– Тогда преклоните колено.

Алексей с готовностью упал ниц, но когда поднял глаза, перед ним была уже другая комната. В ней, уткнув лицо в сложенные на столе руки, отчаянно рыдал сгорбленный юноша. Возле него высилась стопка писем.

Алексей неслышно подошел ближе. Коснулся его плеча.

– Ваше высочество.

Тот вскинулся. Опухшие покрасневшие глаза уставились на Алексея, и тот с удивлением увидел, что они полны жалости не только к себе, но и к нему.

– О господи, – прошептал цесаревич. – Это я сделал?

От ссадины на щеке остался только небольшой белый шрам. Было бы чему ужасаться...

– Мне так жаль, – голос цесаревича дрогнул. – О, прости меня, мне так жаль.

– Это ничего, – пробормотал он, но цесаревич продолжал смотреть так, будто один вид Алексея причинял ему нестерпимую боль. – Это совсем ничего.

Он попятился, сам корчась под этим полным муки взглядом. Кое-как переступил порог и, обернувшись, увидел уже знакомого мальчика в красном камзоле. Тот сидел на корточках, пряча лицо в сложенных на коленях руках. Обшитые золотым галуном полы камзола подметали ковер, начищенные туфли скрипуче изогнулись. А с ним-то что...

– Ваше высочество?

– Я с вами не разговариваю, сударь! – последовал резкий ответ. – Прошу вас меня оставить.

Алексей осторожно присел рядом. Он старался говорить мягко, как не говорил даже с младшими братьями.

– Позвольте спросить, почему ваше высочество не желает со мной разговаривать?

Мальчик вскинул голову, и огромные серые глаза со злостью вперились в Алексея.

– Ты мне солгал! – отчеканил звенящий от обиды голос. – Ты обещал, что не будешь лгать, и солгал! Ты предатель, лжец и изменник, и я никогда больше не хочу тебя видеть!

Алексей ждал хотя бы отзвука знакомой слепящей боли, но упреки ребенка, пускай и такие искренние, не раздирали душу на части, как те, другие.

– Ваше высочество, послушайте...

– Я не хочу тебя слушать! Ты...

– ...предатель, лжец и изменник, – Алексей покачал головой. – Но это неправда. Вы знаете, что это неправда. Я совершил несколько ошибок – да. И я очень сожалею, что причинил вам боль. Но я бы никогда – слышите? – никогда бы вам не изменил. Я поклялся служить вам и буду служить до последнего вздоха, даже если вы меня больше никогда и близко к себе не подпустите.

Щеки мальчика раскраснелись. Он был готов разразиться то ли яростными криками, то ли рыданиями.

– Откуда же мне знать, что ты снова не лжешь?

Алексей вздохнул.

– Вам решать, верить мне или нет. Но вы поверили мне однажды, и этого было достаточно, чтобы я всю жизнь хотел служить только вам. Я этого не забыл и никогда не забуду. Я не знаю, кем я был раньше: бесом, или пропащим изгоем, или просто потерянным мальчишкой. Но вы сделали из меня человека.

Губы мальчика дрогнули.

– Тогда почему? Почему ты соврал? Я думал, ты другой, а ты... ты такой же, как все они!

– Потому что вы сделали из меня человека, – повторил Алексей еще тише. – Может быть, вам нужно было вовсе не это. Может быть, вам нужен был оловянный солдатик, или выносливая лошадь, или верный пес. Но вы показали мне свет, и только тогда я увидел все то, что не видел раньше. Если хотите, я буду для вас бесом, или машиной, или чем вам захочется. Но еще... – он тяжело сглотнул, – я буду человеком. Вашим человеком.

Детский кулачок ударил его в грудь. И еще раз. И еще. Целый град слабых колких ударов.

– Я ненавижу тебя! – мальчик отчаянно шмыгал носом. – Ты не должен был мне лгать! Не должен был, слышишь? Это ты во всем виноват! Ты сам меня бросил!

– Я вовсе вас не бросал, – Алексей даже не пытался защититься. Ему приходилось получать и посильнее.

– Ах не бросал? Ну так вернись! Вернись и спаси меня! – мальчик вцепился в ворот рубахи Алексея. Его щеки блестели от слез. – Они хотят меня убить! Все они! Они шепчутся у меня за спиной, плетут свои заговоры! Хотят убить меня, как отца! Если ты такой верный, то приди и спаси меня! Слышишь?

Алексей неверяще улыбнулся.

– Да, ваше величество.

Глава 42

Гонка

Алексей с трудом разлепил веки. Он был в своей постели, и горло пересохло так, будто он вылакал целый пуд раскаленного песка. Несколько минут он разглядывал темный потолок, пытаясь отделить сон от яви. Неужели все – привиделось? Запинающийся мужичок, бурая палатка на заснеженном поле, душистый дурман и животный жар?

Осколки странных видений смешались в пеструю кашу. Пытаясь сложить их в цельную картину, Алексей только пуще путался. Даже когда пытался вспомнить лицо загадочной колдуньи, ее черты оплывали расплавленным воском, напоминая то одну знакомую женщину, то другую, но точно не ту, что он видел.

Алексей сел и потер пульсирующие виски. Он был полностью одет, только плащ висел на стуле да сапоги валялись у кровати. Алексей машинально наклонился и поставил их ровно.

От этого движения что-то выпало из нагрудного кармана. Игральная карта. Алексей поднял ее и перевернул рубашкой вниз. Пиковый валет, но – странное дело: не считая значков по углам, карта была пустой. Что за бред...

Он крикнул заспанную горничную и велел принести воды. Та, явно робея, притащила тяжелый кувшин и, пока Алексей пил, мялась на пороге, не понимая, может ли уйти. Он покосился на нее.

– Какое сегодня число?

– Одиннадцатое уже, барин, – промямлила та.

Алексей чуть не выронил кувшин. Не мог он проваляться больше недели!

Прокашлявшись, Алексей выдохнул:

– И когда же я вернулся?

– Да как уходили, так и вернулись. У вас жар был сильный, но вы лекаря запретили звать и всех от себя гнали...

Час от часу не легче... Алексей уставился в окно, на занимавшуюся голубую зарю. Из растерянного водоворота мыслей его вырвал стук копыт во дворе. А это еще что? Гостей он не ждал, разве что почтовый курьер...

– Сходи посмотри, кто приехал.

Ох, лучше бы курьер. При мысли о том, что сейчас придется спускаться и принимать кого-то, Алексей чуть не застонал. Больше всего на свете хотелось забраться обратно под одеяло и проспать еще неделю.

Спускаться не пришлось – легкие торопливые шаги в коридоре, которые он сперва принял за шаги горничной, завершились оглушительным грохотом распахнутой двери. Алексей вытаращил глаза. На пороге, запыхавшаяся и взъерошенная, стояла Нелидова. Такой растрепанной он ее видел только после сражений: волосы взлохмачены, одежда в беспорядке, щеки в паре мест расцарапаны – очень может быть, одной из тонких веточек, обломками застрявших в том, что и прической уже не назовешь.

– Вы должны ехать в Петербург! – объявила Нелидова.

– Я тоже рад вас видеть, – прохрипел Алексей, хотя «радость» было не самым подходящим словом. Впрочем, он мог порадоваться хотя бы тому, что спал одетым.

– Чего вы сидите?! – прикрикнула на него Нелидова. – Обувайтесь! И велите седлать лошадь, моя чудо если еще не издохла.

– Да объясните хотя бы, что происходит, – Алексей ничего не понимал. – Что-то случилось в Петербурге?

– Я понятия не имею, случилось ли что-то в Петербурге! – голос Нелидовой сочился ядом. – И понятия не имею, что может случиться, если вы сейчас же не натянете свои чертовы сапоги!

Алексей потянулся было к сапогам, но снова замер. А какого, собственно, черта?

– Вы не можете просто врываться в мою спальню посреди ночи, ничего не объясняя! – возмутился он, выпрямляясь. Даже сидя на кровати, он был с Нелидовой почти одного роста. – Не говоря уже о том, что это попросту неприлично.

– Не волнуйтесь, граф, на вашу честь никто не покушается, – Нелидова оскалилась. – Но я клянусь, если вы еще хоть секунду потратите даром, я вас уже не на дуэль вызову, я вас зарежу в этой самой кровати!

Алексей сдался и принялся натягивать сапоги. Почему-то он не был уверен, что Нелидова шутит. Разгоравшийся все ярче голубой рассвет осветил усталые морщины и темные круги под ее глазами. Похоже было, что она уже несколько ночей нормально не спала. Когда Алексей взялся за второй сапог, она призналась:

– Может быть, это и не так срочно. Я не знаю.

– Не сомневаюсь, – процедил Алексей. – Вам просто нравится мною помыкать.

Она оставила его ремарку без ответа.

– Я написала Павлу Петровичу, как мы и условились. На следующий же день.

– И?

– И во второй раз, когда стало ясно, что ответа на первое письмо не будет. Больше того, я написала Марии Федоровне и даже Константину Павловичу. Уж этот, если бы не хотел затевать переписку, прямо сказал бы катиться к черту.

– Так, – сказал Алексей, уже чувствуя тревожную тяжесть в желудке. – И какой вывод вы из этого делаете?

– Самый очевидный! Или мои письма бросают в огонь, не читая, – потому что я не верю, что Павел Петрович мог прочесть то, что я ему написала, и не ответить, – или они попросту не доходят.

Что-то забрезжило на краю сознания – что-то из лихорадочного калейдоскопа снов. Алексей отчаянно потер лицо, пытаясь привести мысли в порядок.

– Мои письма цесаревичу в прошлом месяце доходили, – заметил он дрогнувшим голосом. – Или ваши письма в самом деле летят в камин, или...

– ...или у меня есть очень много вопросов к графу Палену, – процедила Нелидова.

Вот тут Алексею стало действительно не по себе.

– Но это еще...

– ...ничего не значит, – подхватила Нелидова. – Вот именно. Так что, ради бога, не торопитесь первым делом отрывать ему голову. У недошедших писем может быть сколько угодно объяснений. А все-таки я здорово забеспокоилась. Поэтому решила поехать к вам.

– Но почему не сразу в Петербург? До Грузино лишних два дня пути.

– Да потому, что если мои письма в самом деле не пропускают, то и на заставе меня развернут. Я, к сожалению, не способна в одиночку расправиться с целым отрядом солдат.

«Зато я способен...»

– Так что поехала к вам, и вот здесь началось самое странное. Я решила ехать верхом, одна, и делать ночные стоянки как можно короче. Но каждый раз, когда я пыталась ехать в темное время суток... – Нелидова тряхнула головой. – Это было немногим лучше нашего последнего боя – повезло, разве что разломов поблизости не было. Но ко мне слетались бесы со всей округи. Я в самом буквальном смысле не могла ехать вечером и ночью, тьма сгущалась так, что дорогу было не различить. Только эту последнюю ночь я прорывалась со шпагой в руке и совсем загнала бедную лошадь. Честно говоря, уже не верила, что доеду. Казалось, сама тьма вознамерилась меня остановить. Можете вы себе такое представить?

– Очень легко, – буркнул Алексей, едва замечая, что до боли вдавил ногти в ладонь. – Вы просто не знаете, что творилось в Петербурге последний год.

В горле стало суше прежнего. Крохотный росток тревоги стремительно разрастался в шипастый терновый куст. Голос сорвался на шепот:

– Так теперь вы думаете, что заговор существует, и в нем участвует...

– Я не знаю! – Нелидова раздраженно заломила руки. – Но чем дольше я об этом думаю, тем больше мне все это не нравится. Город переполнен недовольными отставниками, на всех ключевых постах – люди, которые уже хотя бы раз побывали в опале. Да и про ваши осенние ужасы я слышала. Для меня это все выглядит как пороховая бочка.

«Город переполнен недовольными отставниками, – мысленно согласился Алексей. – Помиловать которых предложил Пален».

На всех ключевых постах те, кто вышел из опалы, – и тоже по ходатайству или Палена, или Кутайсова. А ведь эти двое сговаривались о чем-то еще прошлой зимой...

Но что-то не сходилось.

– Эта ситуация в Петербурге не первый месяц. Чего они все ждут?

– Да прекратите же задавать мне вопросы, на которые у меня нет и не может быть ответа! – Нелидова сорвала со стула плащ и швырнула ему. – Чем быстрее доедете до Петербурга, тем быстрее узнаете.

– Мне запрещено там появляться.

– Вас это остановит?

Алексей покачал головой:

– Нет. Не остановит.

– Вот и отлично, – она схватила его за руку. – Вы должны ехать немедленно.

Их сапоги застучали по деревянной лестнице.

– А как же вы?

– Вам придется ехать ночью.

Алексей криво улыбнулся.

– Боитесь, я потрачу драгоценное время, защищая вас?

– Нет, – ответная улыбка была такой же кривой. – Но мне будет немного обидно, когда вы бросите меня на растерзание восставшей тьме и помчитесь дальше спасать Павла Петровича.

– Можно подумать, вы поступили бы иначе.

– Нет. Но у меня, знаете ли, есть небольшое женское тщеславие.

Они не успели выйти – в дом просунулся управляющий.

– Барин, к вам приехали...

– Знаю, – Алексей кивнул за плечо. – Госпожа Нелидова просто...

– Нет-нет, – затряс головой управляющий. – Из столицы приехали, гонец. Говорит, срочно. Вот письмо.

Алексей переглянулся с Нелидовой. Ничего не успел сказать – та выхватила письмо у ошарашенного управляющего, разломала императорскую печать и разорвала конверт с короткой надписью «графу Аракчееву». Алексей перегнулся через ее плечо. Он сразу узнал летящий почерк императора, но впервые получал от него такую короткую записку. Никакой бахромы обращений и дат, только два слова:

«Приезжайте немедленно».

И – императорский вензель: римская единица под буквой «П».

По жилам пронесся ледяной огонь. Алексей вскинул голову.

– Велите седлать мне лошадь! Живо!

Управляющий бросился исполнять приказ.

Алексей вырвал записку из рук Нелидовой и сунул в нагрудный карман, на место выпавшей игральной карты. Это было легко – ее пальцы дрожали так, что того гляди сама бы выронила. До этого Алексея еще терзали сомнения – вдруг он явится в столицу только для того, чтобы его снова осыпали несправедливыми упреками и вытолкали взашей? Но теперь перед ним словно разверзлась бездна, и эта бездна была чудовищной. Если заговор существует... Если в нем участвуют все те, у кого есть причины таить на императора злобу... И – самое страшное, – если во главе заговора стоит всесильный губернатор, контролирующий въезд и выезд из города, всю почту, да еще пользующийся неограниченным доверием его величества...

– Но это же не имеет никакого смысла, – пробормотал Алексей, судорожно натягивая плащ.

Ладно, Зубовы, для которых честь и благодарность – пустые звуки. Ладно, Кутайсов, который по глупости может позволить вертеть собой кому угодно, наивно уверенный, что это он всем верховодит. Но у Палена и так есть все, о чем только можно мечтать: высокое положение, уважение и почет, доверие его величества... С какой стати ему быть чем-то недовольным, когда у него даже врагов нет? Все считают его честным, порядочным человеком. Все. Здесь должна быть какая-то ошибка...

– Потом об этом подумаете, – одернула его Нелидова.

Они выскочили во двор, сгрызаемые изнутри лихорадочным осознанием того, как неумолимо тают секунды. Нелидова замерла, зябко ежась. Алексей яростно топтал снег, исхаживая одни и те же несколько футов. Ну почему так долго?!

Нелидова, не выдержав, поймала его за руку и сжала до боли. Ее лицо было белее снега.

– Вы должны его спасти, слышите? Должны!

«Ну так вернись! Вернись и спаси меня!» – прозвенело в голове отчаянное эхо. Алексей содрогнулся.

Он не ответил, только молча сжал руку Нелидовой в ответ. Тело пронзали огненные иглы нетерпения. Он весь превратился в тугой узел напряжения. Ну почему, почему он не задумался раньше? Почему позволил себя отослать? Нужно было снова кинуться его величеству в ноги, молить отчаяннее, убеждать яростнее! Почему все эти месяцы он просто сидел, вместо того чтобы строчить одно за другим прошения о помиловании?

«Дурак!» – снег яростно хрустел под сапогами. «Какой я дурак!»

Заржала оседланная, наконец, лошадь, и Алексей метнулся к ней, не чуя ног. Вскочил в седло. Успел заметить бледное лицо Нелидовой, подумал, что надо сказать что-то еще, но уже ударил пятками по лоснящимся бокам, и лошадь пустилась вскачь.

Скорее, скорее, скорее!

«Я должен успеть».

Солнце только поднималось над заснеженными полями, но, даже мчась во весь опор, раньше ночи он в Петербург не приедет. Лошадь неслась по дороге, вздымая копытами клубы белой пыли. Быстрая, но нестись ей приходилось наперегонки со временем.

Алексей вспомнил картинку из старой итальянской книги: человеческую фигуру, распахнувшую черные крылья. Они с Германом тогда только посмеялись, но сегодня, когда все зависело от скорости...

«Я должен был узнать больше. Должен был найти другие книги. Должен был разобраться в своих силах».

На какую же ерунду он тратил время! Инспекции, безумные пророки, осколки прошлого. Мелкие заботы, выверенная рутина, бюрократия. Приказы и шаги по краю, за которым разверзалась бездна императорского неудовольствия. Да ведь это все ерунда, чушь, бессмыслица! Ну почему он решил, что того, что он знает о своих силах, достаточно? Его величество был прав – он должен был доискаться до истины, узнать все, стать вторым Бонапартом!

Бесполезные мысли бессильного человека. Какой прок быть Темным, если не можешь вовремя преодолеть сто восемьдесят верст? С шести лет он терпел тьму, стал ее вечным спутником, слугой, вместилищем, жертвой. Терпел кровожадный шепот в голове, сбивал в кровь костяшки, давая волю ее гневу. Всю жизнь за его спиной лежала глубокая тень. Всю жизнь он был другим. Чужим. Опасным. Это чувствовали даже те, кто ничего о нем не знали. Дитя ночи. Избранник тьмы. И только один человек принял его тьму без колебаний. Принял и разогнал. Одного этого достаточно, чтобы бросить к ногам такого человека весь мир.

Низкие ветви деревьев хлестали по плечам. Лошадь задыхалась, выжимая все силы. Перекатывающиеся под шкурой бугры мышц дрожали от напряжения. И все, что мог Алексей, – до побелевших костяшек сжимать в руках поводья. И молиться.

«Я должен успеть. Я должен успеть. Я должен...»

Даже если бы он мог вырастить крылья, неоткуда было черпать силы. Тьмы в нем не было, а солнце катилось по небу издевательски медленно. В лицо бил промозглый мартовский ветер. Лошадь хрипела. Мысли мешались.

Воспоминания, сны – все сливалось в пеструю ленту. Гостиная Жеребцовой, перепуганные офицеры, лорд Уитворт в библиотеке... Английское шампанское, английские деньги, звенящий мешок, фигуры в плащах, женщина с крупными передними зубами, ночь, погоня, кошачья грация беглеца... Смеющаяся Ольга Жеребцова, дыры от пуль в портрете Генриха Наваррского, непрозвучавший выстрел, когда император ехал из Михайловского замка, «нет в этом больше смысла, нет», «бедный мальчик, он так хорошо стрелял»... Неужели все было связано? Неужели все было мозаикой, чтобы собрать которую, нужно было вставить в середину одну-единственную недостающую деталь – Палена? Он был дружен с Зубовыми, он наводнил город отставниками, он не отходил от Рибаса, когда тот умирал от внезапной лихорадки, отказавшись снова в чем-то участвовать, он обыскивал дом Кутайсова, когда пропала Шевалье. Может, нашел? Может, тогда и сговорился с Кутайсовым, обменял свое молчание на письмо, которое так удобно прорезало еще одну трещину между императором и его семьей? Письма, письма – вскрытое им по собственному почину письмо Алексея к Нелидовой, ее недошедшие послания, тот разговор в бреду... И еще его люди, которые были рядом с арсеналом, но не починили разбитый фонарь, будто нарочно стремились облегчить работу виновнику такой удобной кражи...

Алексей не знал, где правда, а где бред. В висках колотилась кровь. Лошадь отчаянно громила копытами наледь. Сердце рвалось из груди.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Паук в центре сплетенной паутины. Паук на игральной карте. «О многом начинаешь думать по-другому, когда живешь под девизом «memento mori»...»

Он затряс головой. Подстегнул лошадь. Ну скорее же!

Когда солнце стояло уже высоко, показался, наконец, постоялый двор, торчащий среди пятен снега и промерзлой земли.

– Ну давай! – прошипел Алексей, понукая дрожащую от изнеможения лошадь. – Давай!

Последний рывок. Лошадь выдержала.

На грохот копыт из дверей высунулся хозяин.

– Чем могу...

– Свежую лошадь! – рявкнул Алексей. – Быстро!

Вывели новую лошадь. Он швырнул хозяину деньги, вскочил в седло, дыша так же тяжело, как оставленное позади животное.

Новый рывок.

Быстрее, быстрее, быстрее!

В любую минуту могло стать слишком поздно. В любую минуту он мог очнуться от лихорадочного бреда и оказаться в нескончаемом кошмаре. Весеннее небо переливалось от золотистого к розовому, но он не различал цвета. По бокам дороги деревья назидательно грозили ему костлявыми пальцами: «Вот поэтому ты ни на что не годен. Вот поэтому ты проклят. Тебе следовало сидеть в своем захолустье и не высовывать нос. Куда ты полез, глупый мальчишка? Почему решил, что тебе найдется место у трона? Почему решил, что хоть кого-то сможешь спасти?»

Алексей стиснул зубы, отгоняя предательские мысли. Он больше не ребенок. Не испуганный, злой на весь мир мальчишка с искусанными губами и сбитыми костяшками. Он Темный, да, но он служит свету, потому что свет его принял. Он служил, он будет служить, он обязательно успеет, надо только поднажать! Лошадиные копыта колотились о землю, сердце – о ребра. В горле першило от летевшей в лицо пыли. На западе догорал закат.

Они появились из темноты, вынырнули, как рыбки к поверхности пруда. Брызги чернил. Капли густой смолы. Сначала маленькие, потом все больше, больше... Бесы увивались за ним, как стайка фрейлин за императрицей. Его гнев и бессилие были для них что мед для пчел. И сегодня он ждал их, как самый ревностный пасечник.

«Иди к нам. Ты наш. Ты наш», – зазвучал затертый до дыр призыв.

«Сюда! Сюда! Сюда! – приказал он. – Ко мне! Я жду вас!»

Они хлынули в него черным потоком. Большие и маленькие, круглые и когтистые, суетливые и вальяжные. Лошадь неслась вперед, и с обочин дороги срывались все новые черные стрелы. Входили в него, не причиняя вреда, – снедающий его беспокойный жар мало чем отличался от знакомого чувства тьмы в венах.

Жалобное ржание. Лошадь что-то чувствовала, но ничего не могла поделать, еще бессильнее, чем он сам.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Облако скрыло луну, погрузив дорогу во мрак еще гуще прежнего. Покрывший шкуру лошади белый налет он скорее ощущал, чем видел. Когда в тебе так много тьмы, ты чувствуешь приближение смерти.

Алексей сжал зубы и снова подстегнул лошадь, заставляя мчаться еще быстрее, хрипеть еще надсаднее. Хороших лошадей не загоняют, но что такое жизнь пары лошадей, когда на другой чаше весов – император? Что такое – его собственная?

Быстрее, быстрее, быстрее!

Тучи разошлись. Следующее торчащее здание. Снова: постоялый двор, брошенная лошадь, яростный стук в дверь.

Скорее, скорее, скорее!

В лужице талого снега у порога он увидел свое отражение: смертельно бледный человек со страшным лицом. Черный плащ, черные волосы, вспухшие черные вены, черные, как ночь, глаза. Дыхание со свистом рвалось из груди. В боку кололо. Тело горело.

Третья лошадь. Чуть-чуть, совсем чуть-чуть, уже недалеко! Он должен успеть. Пожалуйста. Ну пожалуйста...

Бесы на дороге теперь не тянулись к нему, а разлетались из-под лошадиных копыт, как брызги из лужи. Он был до того полон тьмы, что, наверное, казался им грозным сородичем, разломной тварью, которая сожрет их и не поморщится.

Мало. Нужно больше. Если он хочет бросить вызов судьбе, отвести занесенный клинок, встать на пути ревущего шторма – нужно больше.

Он зарычал, и бесы рванулись к нему, истошно шипя, будто притянутые магнитом. В груди полыхало пламя, в легких бурлила ночь. И он мог – он должен – он успеет.

Скорее, скорее, скорее!

Не позволять страху взять верх. Не думать о страшных картинах, рисуемых воспаленным разумом. Не задыхаться при мысли, что злые и несправедливые упреки могут стать последними словами, которые он услышит от своего императора.

Алексей вспомнил, как увидел его впервые: сотканного из света, осколок Бога в человеческом обличье. Вспомнил вечер в церкви – запах воска и мягкое «но ты вовсе его не лишился».

Всю надежду. Всю веру. Весь свет.

Скорее, скорее, скорее!

Он должен успеть.

Прохладная ладонь на лбу.

Он должен успеть.

Сияющий луч в руке.

Он должен успеть.

«Все эти годы ты служил мне именно так, как должен служить рыцарь своему сеньору».

Он должен успеть.

Он успеет.

Скорее, скорее, скорее!

Лошадь снова хрипела и задыхалась, но он понукал ее только отчаяннее. Копыта барабанили по земле яростным градом. Он уже видел очертания домов, свет на заставе. Если бы только он смог промчаться сквозь это проклятое укрепление, протаранить, смести со своего пути, как ветхую рухлядь... Но нет, это не под силу даже ему.

Алексей натянул поводья, и лошадь, истошно заржав, взвилась на дыбы. Он вцепился в ее гриву, чтобы не вылететь из седла, и, когда копыта снова бухнули о землю, соскочил и бросился вперед. Заорал:

– Открывайте! Именем его императорского величества!

Тяжелые створки дверей караульного помещения, точно подчиняясь его голосу, поползли в стороны. Алексей бросился было вперед, но замер, увидев черные силуэты. Солдаты.

– Кто едет? – спросил вышедший вперед капитан.

– Граф Аракчеев, – выплюнул Алексей, подавшись вперед. – Пропустите меня!

Лицо капитана вытянулось. В глазах мелькнула тень.

– Будьте добры проследовать за мной.

Алексей яростно мотнул головой.

– Мне нужно в город!

– Вы должны пройти со мной, – в голосе капитана зазвенело железо. – У меня на ваш счет особые распоряжения.

Алексей замер. Особые распоряжения? Чьи? Его величества?

– Пойдемте. Это не займет много времени, – капитан подхватил его под локоть. Господи, ну не убивать же его и всех этих солдат...

Алексей, с трудом удержавшись, чтобы не стряхнуть чужую руку, позволил себя увлечь. Его провели в одну из комнат караульного помещения: с низким потолком, едва освещенную немногочисленными свечами. Сердце в груди бешено колотилось. Рядом с маленькими омутами оранжевого света на полу лежали бледные отблески заглянувшей в узкие окна луны.

– Ну? – спросил Алексей резко, обернувшись к капитану. – Объяснитесь, наконец!

Солдаты тоже вошли в комнату, один за другим. Алексей насчитал десятерых. По спине пробежал тревожный холодок. С каких пор на заставе столько караульных?

– Вам нужно подождать здесь, – сказал капитан.

– Подождать чего?

– Подождать. – Капитан кивнул на стул: – Присаживайтесь, посидите. Вы, должно быть, проделали долгий путь.

Алексей не двинулся с места.

– Чьи распоряжения вы выполняете?

Капитан моргнул.

– Вышестоящих лиц.

– Чьи? – Челюсти свело от едва сдерживаемой ярости. Нет времени! У него нет на все это времени! Он нужен своему императору, он нужен...

Капитан поджал губы. Шумно выдохнув, бросил:

– Господина губернатора.

Алексей развернулся к двери, но дорогу ему преградили двое солдат со штыками наголо. Прорычал:

– Прочь с дороги.

Те не шелохнулись. Алексей обернулся на капитана:

– Прикажите пропустить меня.

Тот не ответил. Алексей стиснул зубы.

– Я уверен, что вы все – честные люди и просто выполняете свой долг. Но если вы не пропустите меня сейчас, я не ручаюсь за то, что вы переживете эту ночь.

Капитан поднял брови.

– Вы собрались в одиночку одолеть десятерых? Сядьте, граф. У нас нет приказа вас убить, только задержать до дальнейших распоряжений.

Секунду Алексея еще волновала какая-то ерунда: воспоминания о бьющейся под его рукой императрице, о своем нежелании обнажать шпагу, когда на него набросилась обезумевшая толпа... Потом – он отпустил себя. Тьма, только этого и ждавшая, рванулась вперед, захватывая все его существо. Ночь закипела в венах, заплескалась в глазах, рванулась наружу яростным обжигающим ревом. Он бросился вперед, сбил с ног одного солдата и выбил оружие из руки другого, прежде чем те вообще поняли, что происходит.

Остальные накинулись на него. Сталь блеснула в неровном свете затрепетавших свеч. Освященная или нет? Он отпрыгнул, уходя от удара в сердце, сместился вбок, поймал атаковавшего его солдата за запястье и ударил по шее ребром ладони. Отбросил обмякшее тело как раз вовремя, чтобы пригнуться и не дать полоснуть себя по глазам. Кто-то напрыгнул на него сзади, сильная мясистая рука обвилась вокруг шеи. Капитан. Алексей забился, чувствуя, как натянулось в шее каждое сухожилие. Вцепился в душащее его предплечье почерневшими пальцами – и – вытолкнул из них тьму. Черный огонь вгрызся в руку капитана, расползся по коже угольными разводами. Тот завопил. Оковы раскрылись. Алексей пролетел два шага вперед. Полыхнула боль – солдатский штык пронзил плечо. Миг он ждал, в шаге от ледяной паники. Но знакомое жжение не пришло.

Чуть не расхохотавшись от облегчения, Алексей отшатнулся, вырвав оружие из руки бледного как смерть юноши. Зарычав, вытянул клинок из плеча и швырнул под ноги. Тьма уже клубилась в ране, сращивая разошедшуюся плоть. Не зря, не зря он от всех скрывал, какую опасность для него представляет освященная сталь! Догадайся Пален вооружить караульных бесогонским оружием...

Алексей шагнул вперед и с нечеловеческой силой толкнул одного солдата на другого, сбив с ног обоих. Краем глаза заметил блеск – новый выпад. От этого он ушел, перехватил клинок черной как смоль ладонью. Сталь звонко треснула.

– С дороги! – рявкнул Алексей шестерым солдатам, еще державшимся на ногах. – Дорога вам жизнь или нет?!

Но они не побежали – выполняли приказ. Верность и исполнительность. То, что он всегда так уважал.

Будь проклят Пален, будь прокляты заговорщики с их тошнотворными интригами. Умирают за них всегда те, кто этого не заслужил.

Солдаты окружили его. Двоих из них Алексей больше не видел, но чувствовал, как сужается круг. Сколько головой ни верти, за всеми не уследишь.

Они набросились на него, все одновременно. Он припал к полу. Над головой просвистели клинки, столкнулись с яростным звоном. Внутри клокотал гнев, и на миг он смог забыть о душащей тревоге – не за себя, за человека, ждущего его в Михайловском замке. За человека, который, может быть, сейчас цеплялся за свою жизнь так же отчаянно, как он – за свою.

«И если будешь служить мне так же, как служишь теперь...»

Он зарычал, низко и утробно, как зверь. Тьма рванула наружу, взвилась черным вихрем, отводя направленные в сердце клинки, вгрызаясь в плоть нападавших. Крики. Стоны. Алексей выпрямился, покачиваясь, задыхаясь от бурлящей в нем силы. Сквозь черные завихрения он едва видел повалившихся на пол солдат, похожих на сломанных кукол. Так вот что значит дать волю тьме? Это необъятное могущество? Эта кипящая мощь? Так чувствует себя Наполеон Бонапарт, взмахом руки повелевающий ордами бесов?

Нет времени. У него нет времени.

Алексей шагнул к двери. Ноги слушались плохо, будто он шел по колено в воде, но в то же время ему казалось, что он одним ударом может прошибить толстую кирпичную стену.

В коридоре его ждали новые враги. Сразу два отряда приближались к нему с обеих сторон. Их лица были искажены ужасом, но они шли вперед, крепко сжимая оголенные штыки. Неужели Пален сюда целый полк загнал?

Алексей не стал ждать.

Он бросился вперед. Волосы и одежда трепетали во вьющемся вокруг него вихре смерти. Люди падали, один за другим. Еще прежде, чем успевали ударить. Еще прежде, чем он протягивал черные крючья, чтобы сомкнуть их на чужой шее.

– Бес! – крикнул кто-то. – Дьявол!

«Служи верно – служба императору никогда не утомляет».

– Бес! – гремело в ушах. – Бес!

Может, он и бес. Может, сама тьма. Но как тогда назвать тех, кто осмелился поднять руку на своего императора? Кто тогда все эти изменники и предатели, все эти Зубовы и Палены?

Клинок полоснул его по вытянутой руке, но из ладони брызнула не кровь, а тьма – черная и густая. Она облепила лицо солдата, и то сморщилось, выгоревшее и мертвое.

– Монстр! – простонал кто-то. – Убейте его! Да убейте же!

Но он и был смертью.

«У меня только и есть, что Бог да вы».

Может быть, Богу не было до него дела. Может быть, Всевышний поставил на нем крест еще в детстве, когда его пальцев впервые коснулась тьма. Он никогда не сможет стать чистым. Он никогда не попадет в Рай.

Но его император все равно его принял.

Он шел вперед по изувеченным телам, запинаясь о вывернутые конечности. Он шел вперед, хотя изнутри его рвали когти выпущенного на свободу чудища. Падающие, как осенние листья, солдаты в свои последние мгновения чувствовали лишь малую часть той агонии, что сжигала изнутри его.

«Дождитесь меня. Пожалуйста. Пожалуйста».

Он успеет. Он не может опоздать. Он бы почувствовал, если бы с его величеством что-то случилось, так же, как сейчас чувствовал нависшую над ним смертельную угрозу.

Кто-то выстрелил. Пуля прошла насквозь. Красная полоска боли, почти незаметная в горящем аду. Алексей не глядя выпустил сгусток тьмы туда, откуда пришел удар. По ушам резанул крик.

Он обязательно успеет. Даже если идти – тяжелее, чем если бы в лицо бил настоящий ураган. Даже если каждая кость ноет и вопит от боли. Даже если трещат суставы и жарко пульсируют десна и глаза.

Никогда прежде он не держал в себе столько тьмы, не жег ее в таком безумном количестве, не выпускал под таким напором. Может, он и сам сломается, разорвется, как истерзанный штормом парус. Но прежде – он дойдет. Дойдет и спасет, даже если придется в одиночку перебить всех, кто встанет у него на пути. Пускай это будет весь петербургский гарнизон, пускай весь город, пусть даже весь мир обернется против. Он останется тем единственным, кто сохранит верность до конца.

«У меня только и есть, что Бог да вы».

Он уже видел распахнутые двери и сочащийся сквозь них лунный свет. Только бы добраться, а оттуда – он побежит на крыльях тьмы, так быстро, как никакой лошади не снилось. Ничто его не остановит, ничто, никакие солдаты, никакие чары Михайловского замка. Ничто.

Последний заслон солдат вдруг расступился. Испугались его бешеных глаз? Объявшего его черного вихря? Трещин и дыр в теле, из которых лилась не кровь, но тьма?

Нет. Они расступились не перед ним. В дверях стояла другая фигура – не такая уж высокая, не такая уж широкая в плечах. Но в груди вдруг затрепетал не пойми откуда взявшийся страх.

Обозлившись на себя, он зашагал вперед еще упрямей. Кто бы это ни был, если не уберется с дороги – пусть пеняет на себя.

Ближе. Ближе. Еще немного, и жадное дыхание смерча вышибет из незнакомца жизнь. Еще немного, и он наконец-то сможет...

Вихрь сорвал капюшон с головы человека, и Алексей замер, оглушенный и растерянный.

– Хватит, – прозвучал тихий голос. – Перестань.

Лунный свет серебрился на мягких льняных кудрях. Голубые глаза смотрели спокойно, совсем не испуганно, как будто перед ним стояло не безобразное исчадие тьмы, а лишь еще один подданный.

Как? Почему?

– Посмотри на себя. Еще немного, и тьма завладеет тобой целиком. Ты себя едва не погубил.

– Ваше высочество, – прошептал Алексей.

Александр улыбнулся одной из своих бледных печальных улыбок.

– Я помогу тебе, – пообещал он. – Разве могу я позволить погибнуть своему дорогому другу? Иди сюда.

– Нет, – пробормотал Алексей. – Вы не понимаете. Его величество...

Но Александр уже шагнул вперед. Тьма, струившаяся по полу маленькими ручейками, испарялась возле его сапог. Вихрь разошелся, пропуская его, и Алексей уставился в его неподвижное лицо. Даже здесь, в этом темном, заваленном телами коридоре, Александр выглядел таким светлым, таким чистым... Как будто бледный месяц спустился на землю и обрел человеческую форму.

– Вы мне обещали, – прошептал Алексей, едва шевеля губами. – Помните? Вы обещали мне, что...

– Не бойся, – прошептал Александр. – Я спасу тебя. Я всех нас спасу.

– Нет, – снова прохрипел Алексей. – Александр Павлович, послушайте...

Но Александр не слушал. Его ладонь раздвинула спавшие на лицо черные лохмы, прижалась к пылающему лбу. Легкая. И такая холодная.

Алексей попытался отшатнуться – и не смог. Свет полился в него, заполняя до самой макушки, изничтожая всю тьму, затаившуюся по укромным углам.

«Нет...»

Свет. Благословенный, бесценный свет, которому невозможно было противиться. Ночь уступает место дню, страдание – покою. Царский огонь выжег тьму подчистую, и, окутанный этим мягким сиянием, Алексей почувствовал, как подкашиваются колени.

Силы покинули его, осталась только густая нега, похожая на материнские объятия. Он падал, все ниже и ниже, пока не почувствовал под щекой холодные камни.

– Пусть останется здесь, – обратился Александр – к кому? Ах да, ведь кто-то еще жив... – Позаботьтесь о нем, проследите, чтобы был в безопасности.

Нечеловеческим усилием воли Алексей задрал голову. Увидел обтянутые сапогами ноги. Александр уже поворачивался. Первый шаг эхом разнесся по погрязшему в тяжелом молчании коридоре.

– Стойте, – прохрипел Алексей.

Он успел поднять руку, успел мазнуть пальцами по щиколотке Александра. Тот замер – только на миг.

– Извини, – прошептал он. – Мне правда нужно идти.

И – выскользнул из пальцев, как туман. Алексей с отчаянием потянулся следом, но Александр шагал прочь, твердо и неумолимо.

«Нет, – подумал Алексей с отчаянием. – Вернись. Вернись, я...»

Но свет уже исчез.

Глава 43

За порогом

– Просыпайся! – голос продрался сквозь слой густой ваты, впился в уши резкими колючками. – Слышишь меня? Просыпайся!

Лениво бьющееся сердце застучало быстрее, нервно. Время заступать в караул? Не мог он проспать. Но этот голос... Почему...

– Просыпайся! – уже прямо над ухом.

С прерывистым вздохом Алексей распахнул глаза.

Молочный туман вокруг. Перистая белизна под ногами. Всюду, куда доставал взгляд, – светлая дымка.

Перед ним стоял император, раздраженно задрав голову со своим обычным недовольным выражением – всего пара неверных фраз до взрыва.

– Ваше величество, – пробормотал Алексей тупо.

Язык и губы двигались медленно и неповоротливо. Мысли – так же.

– Долго ты собрался прохлаждаться? – острый палец ткнул его в грудь. – У тебя нет дел? Обязанностей? Долга перед своим императором?

Алексей вздрогнул. Соображалось все еще с трудом, будто получил по голове чем-то тяжелым. Долг...

– Что вашему величеству угодно?

– Чтобы ты проснулся, – повторил император раздраженно. – Ты оглох или отупел?

В памяти темными птицами закружили обрывки воспоминаний, но – ни в какую не давались в руки. Алексей потянулся к ним раз, другой, но все, чего добился, – ржавого привкуса во рту.

– Я не сплю, ваше величество.

– Не спишь? – вскинул брови император. – Что же ты тогда? Умер?

Алексей опустил взгляд на свою грудь, куда все еще упирался его палец. Рубаха висела грязными обрывками. Кожу покрывали черные и красные разводы. Из-под грязи выпирали бледные выпуклости новых шрамов.

Дорога. Загнанные лошади. Ночь. Ночь. Ночь.

Перехватило дыхание. Алексей ничего не понимал. Проснуться...

Ночь. Ночь. Ночь.

Тьма.

– Ваше величество, вы... я...

– Возьми себя в руки! – прикрикнул император. – Знаешь, сколько еще незаконченных дел? Кто за ними всеми проследит?

Дел?..

– Вы меня отослали, – снова жалоба обиженного ребенка.

Император сузил глаза.

– Отослал. И призвал снова. Потому что я – твой император, а ты – самый верный мой подданный. Молодец, что приехал.

Тьма. Тьма. Тьма.

– Поздно, – прошептал Алексей. – Я приехал слишком поздно.

– Ты приехал вовремя. Не твоя вина, что людям под силу закупорить измену, как вино в бутылке, – император тряхнул головой. – Для тебя это ничего не меняет. Помнишь, каков твой долг?

– Служить императору, – выдавил Алексей слабо.

– Ну так служи.

– Но вы ведь...

– «Но я ведь», – передразнил император. – Свято место пусто не бывает. Кому-то придется сделать то, что я не успел.

Он смотрел куда-то Алексею за спину. Тот обернулся. Увидел далекую, бледную тень, затерянную в тумане. Знакомую до боли, до дрожи, до впившихся в ладонь ногтей.

– Но ведь он...

– Он мой сын, – отрезал император. – И твой новый император. Ты знаешь, что должен делать.

Его голос стал глуше, дальше. Алексей в панике обернулся.

– Подождите! Вы не можете уйти!

– Не могу? – император скорее изумился, чем разозлился. Он выцветал, медленно, от краев к центру.

С каждым ударом сердца ужас захлестывал Алексея все больше. Он шагнул вперед, сорвался на бег. Но, взрывая подошвами белые клочья, не приблизился к тающей фигуре ни на пядь.

– Не уходите! – взмолился он. – Позвольте мне пойти с вами! Я не могу... Ваше величество, не оставляйте меня здесь!

Насмешливое веселье на лице императора потускнело, уступило усталости.

– Есть места, куда даже ты не можешь за мной последовать, – сказал он тихо. – Но... Я благодарю тебя. Ты служил мне верно и остался предан до конца. Кто еще может таким похвастаться?

Горло смяла такая судорога, что Алексей едва не задохнулся. Император покачал головой.

– Мне проще уйти, зная, что хоть кто-то здесь будет делать то, что должен.

Силуэт стал еще бледнее. Всегда изящный и невысокий, теперь император казался таким же зыбким, как предрассветная дрема.

– Не забывай же. Шторм все еще идет. Не дай утонуть в нем ни себе, ни ему, ни миру. Кто-то должен спасти тех, кто не может спасти себя сам.

Алексей протянул руку в отчаянной попытке поймать хоть полу мундира, хоть на секунду, хоть на один крошечный миг. Но император лишь улыбнулся, все такой же недостижимый.

– Ты чист перед Богом и передо мной, – произнес он еще тише. На его виске открылась зияющая рана, по щеке заструились густые алые капли. – А теперь иди. Однажды и ты обретешь покой.

Мир расплылся, а когда прояснился, остался лишь холодный бледный туман. Алексей развернулся, отчаянно смаргивая мутную пелену, и побрел туда, где вдалеке все так же вырисовывалась бледная тень.

Он стоял там, посреди белизны, полный цвета и жизни: Александр, с его улыбкой ангела и голубой бездной в глазах. В руках у него горел пожар крупных алых бутонов. Шипастые стебли вились меж его пальцев, жадно лакая бегущую по ладоням кровь.

Завидев его, Александр улыбнулся и протянул к нему руки. Алексей уставился в соцветие пышных бутонов. Им под ноги летели, растворяясь в белой мгле, бархатные лепестки.

– Гляди, какие прекрасные цветы, – сказал Александр. – Если бы только они были белыми...

Глава 44

Шторм идет

Он проснулся в чужой комнате и чужой постели. Небо за окном хмурилось так низко, что того гляди накроет землю. День. Уже день.

Преодолев тошнотворную слабость, Алексей встал и оделся. Столкнулся в дверях с лекарем, низеньким мужчиной с подносом в руках. От испуга тот не удержал свою ношу, и на пол с треском полетели стакан воды и какие-то пузырьки.

– Зачем же вы встали, сударь? – пролепетал лекарь, виновато косясь вниз. – У вас такой жар был, я уж думал, вы вовсе не жилец. Вам нужен постельный режим, хорошее питание и...

Алексей молча оттеснил его плечом. Зашагал по коридору. В висках стучало, перекрывая летевшее вслед бессмысленное лопотание. За поворотом он столкнулся с караульным. Лица не помнил – может, той ночью его здесь и не было. Но по промелькнувшему в глазах ужасу Алексей понял: все знает.

– А, вы очнулись, – караульный мужался, стараясь говорить ровно. – Я должен передать вам, что его величество хочет видеть вас в Зимнем дворце, как только вы встанете на ноги.

В Зимнем дворце. Не в Михайловском замке.

Алексей не стал спрашивать.

Улицы окутывал влажный туман. Прохожие встречались редко, будто чувствовали – плохое время, чтобы шататься по городу. Свет в окнах Зимнего дворца горел сквозь белесую дымку, как маяк. Или – как пламя свечи, притягивающее бестолковых мотыльков.

Никто не остановил его – ни на входе, ни на лестнице, ни в коридорах. Все знакомые отворачивались или отводили взгляд, торопились по неожиданно возникшим делам. У гвардейца, замершего у лестницы, Алексей спросил, где может найти императора. Тот посмотрел на него со странным выражением, но ответил: в кабинете.

Роскошь Зимнего дворца сегодня выглядела особенно нелепо. Пробираясь сквозь сплетение коридоров, Алексей боролся с тошнотой. Он шел дорогой, по которой ходил тысячу раз. Замер в приемной, где провел, казалось, половину своей жизни. Медленно подошел к закрытой двери. Поднял свинцовую руку. Постучал.

Донеслось:

– Входите.

Он вошел.

Свечи не горели, и пасмурный день едва освещал сумрачный кабинет. Александр сидел за письменным столом своего отца, сцепив пальцы в замок. Его золотистый лоск поблек, затененный усталостью. Бессонные ночи темными пятнами лежали на веках, глаза застыли двумя ледяными омутами. Но, завидев его, Александр просветлел.

– Ты пришел, – выдохнул он с облегчением. – Хорошо. Отлично.

Александр встал. Обойдя стол, приблизился. Окинул Алексея взглядом с ног до головы, задержался на изорванной рубашке.

– Нет, в этом ты не пойдешь. Наденешь мою.

– Не пойду куда?

Пять ударов сердца. И потом – пять слогов:

– На похороны.

Они застыли в вязком болоте молчания. Александр стоял так близко, что Алексей мог разглядеть тонкие пурпурные сосуды, иссекающие его веки, каждый золотистый волос в тугих локонах. Даже едва различимые следы от вдавленных зубов на приоткрытых губах.

– На похороны, – повторил Алексей глухо.

– Моего отца. – Александр смотрел куда-то сквозь него. – У него был удар.

Снова – ржавое железо во рту, резкое и колючее.

– Удар чем?

Александр вздрогнул. Нахмурился.

– Апоплексический удар.

«Я мог бы убить его», – подумал Алексей.

Они здесь вдвоем. Разве не это бы сделал по-настоящему верный человек? Ведь Александр знал. Даже если не сам занес руку для удара, даже если не сам отдал приказ – он все равно знал достаточно, чтобы появиться в тот вечер на заставе. Все произошло с его согласия, молчаливого или нет.

В венах не было тьмы. Вся черная ярость принадлежала Алексею.

– Мы одни здесь, – процедил он. – Так зачем ты лжешь?

Он был готов к пощечине. Может, готов был даже перехватить руку и вывернуть с хрустом запястье. Но Александр только посмотрел на него, глазами, такими же туманными, как день за окном.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

– А ты так и не понял, почему я не спросил тебя ни о чем в тот день, когда умерла моя бабушка?

Алексей до боли стиснул кулаки.

– Я ответил бы тебе. Ты сам не спросил. А я тебя – спрашиваю.

– Дай лучше мне спросить. – Глаза Александра снова блеснули холодом. – Зачем, по-твоему, люди лгут?

Алексей ответил ему таким же ледяным взглядом.

– Потому что не хватает смелости сказать правду.

Губы Александра дрогнули.

– Это ответ честного человека. Но лжец скажет тебе – потому что ложь чище правды.

Чище? Еще бы. Алексей ведь этим и был ослеплен все эти годы. Чистотой. Искренностью. Последним кусочком потерянного детства.

И все – ложь.

Он знал Александра столько лет. Столько раз гулял с ним по тенистым дорожкам гатчинского парка, столько раз беседовал с ним при свете истекающих воском свечей. Столько раз спасал ему жизнь. Столько раз смотрел издали, как тот подбадривает своих подчиненных или смеется с друзьями, для каждого находит мягкое слово, утешение, улыбку. За каждого, кто в этом нуждался, вступается – как в ту ночь, у столба. Такой отзывчивый. Такой благородный. Совершенный царевич, сошедший со страниц доброй сказки.

Да только Александр не был сказочным царевичем. Он был сказочником.

Александр побледнел, уставился на него немигающим взглядом.

– Ты смотришь на меня так, будто я чудовище.

«Так прикажи меня ослепить».

– Почему ты молчишь?

«Прикажи вырвать язык».

Он ведь теперь – император. Император... Хотелось одновременно засмеяться и завыть.

Александр отступил на шаг, обхватил себя руками. Снова вскинул голову.

– Неужели ты не понимаешь? – его глаза яростно сверкали. – Это нужно было сделать, нужно! Он слишком долго балансировал на грани безумия. Царский огонь или нет, но что-то свело его с ума. Он всех бы нас увлек в бездну, он... он отдал бы меня ему. Да ты же сам все знаешь! Ты видел, каким он стал. Он в каждом видел изменника, в каждом подозревал...

– И был неправ?

Александр дернулся. Уставился на Алексея так, будто тот его ударил. Потом медленно провел рукой по лицу. Голос его сделался совсем ржавым:

– Когда всех вокруг клеймишь предателями, что же удивительного в том, что рано или поздно кто-то в самом деле решит тебя предать? Ведь он уже совсем никому не верил, даже тебе. Кто в здравом уме отослал бы от себя самого верного человека? А я? У него был подписанный указ о моем аресте. Моем, и матушки, и... – Александр потряс головой. – Нет. Нет, это был единственный выход.

Он снова смотрел на Алексея. Его глаза блестели, но Алексей, как ни старался, не мог понять, каким чувством они горят. Александр заговорил снова, еще ржавее, еще глуше:

– Так что ты, думаешь, я чудовище? Думаешь, я желал его смерти? Желал всего, – он взмахнул рукой, обводя полутемный кабинет, – этого? Надеть на себя окровавленную корону? Стать императором? Думаешь, я об этом мечтал?

Никогда прежде он не был так мало похож на сошедшего с церковной росписи ангела. А на кого был? На человека? Да, но на человека ли, которого Алексей знал? И знал ли он хоть кого-то?

Он смотрел на Александра очень долго. Пытался найти хоть какой-то ответ в его полыхающих глазах, в мертвенно-бледном лице, в подрагивающем подбородке и сжатых кулаках. В сотне воспоминаний, светлых и страшных, добрых и дурных. Был ли жив мальчишка, которого он учил стрелять из пушки? Юноша, с которым они убегали из горящего театра? Мужчина, которого он на своих плечах вытащил из Петропавловской крепости? Существовали ли они вообще? Хоть один из них?

«Разве теперь это важно? – подумал он сквозь стук крови в ушах. – Ведь все равно у меня, кроме него, больше никого не осталось. Никого, кто остался бы со мной. Никого, кто мог бы пообещать смысл».

Чудовищная бездна, разверзшаяся под ногами, предлагала лишь два пути. Убить Александра или...

– Я не думаю, что вы чудовище, – произнес Алексей тихо, чувствуя, как наливается тяжестью переносица. – Вы – мой император.

Из Александра вырвался свистящий выдох. Он тяжело сглотнул, облизнул губы.

– Так ты останешься?

Алексей вспомнил мутное видение, пятно цвета в царстве тумана. Слова. Что в этом – правда, а что – бред лихорадочного сознания? Верит ли он хоть чему-то? Хотя бы себе?

– Шторм идет, – произнес Алексей глухо. – Кто-то должен его остановить.

– Да, – Александр снова подался вперед. – Да, должен. Я это сделаю. Я принял свою судьбу. Я – остановлю тьму.

Алексей молчал, глядя, как струится за плечами Александра призрачный туман. И где же она, эта тьма? Где – на самом деле?

В просвет меж туч неуверенно выглянуло солнце, прореживая белесую дымку за окном. Александр стоял перед ним, светлый и царственный, но на его свет Алексей смотреть не хотел.

– Служи мне, – прошептал Александр. – И будь мне другом – до самого конца.

Медленно, будто атлант, согнувшийся, наконец, под тяжестью небес, Алексей опустился на колени.

– Да, ваше величество.