Глава первая

Шел четвертый месяц, в горах в то время стояла прекрасная весенняя погода. Учитель Цзюнь, пропадавший где-то шесть месяцев, наконец-то вернулся из внешнего мира. А это означало, что швы на моих руках и теле вскоре можно будет снять.

Все эти шесть месяцев мне приходилось оставаться полностью забинтованной. Сначала мне даже было весело: по вечерам я выползала пугать своих соучеников. Но потом все же заметила, что те, кого я напугала один раз, с трудом пугаются во второй. К тому же мне стало тяжело отличать тех, с кем я уже провернула этот трюк, от тех, кто еще не попал под мою «атаку». Это привело к тому, что количество попаданий в цель неуклонно снижалось, а само развлечение довольно быстро мне наскучило.

Спустя два месяца я уже не могла это выносить.

Многие из моих соучеников думали, что я, вся обмотанная бинтами, не выдержу ежедневные процедуры в бочках с лекарственным отваром продолжительностью в два больших часа^[9]. На деле же все обстояло иначе. Такие ванны правда полезны для тела и духа. Настоящее мучение начинается после: приходится снова обматываться насквозь промокшими бинтами и ждать, пока они сами высохнут. Вот в чем заключаются главные страдания, и увеличиваются они обратно пропорционально снижению температуры воздуха.

Позже я подумала, что все выдающиеся герои на пути к своему становлению всегда проходят через какие-то уникальные испытания, которые им посылает наставник. И несомненно, именно под этим предлогом учитель Цзюнь закаляет мою твердость ума и решимость. Стоило мне это понять, как я стала терпеть, стиснув зубы, даже когда за окном стояли лютые морозы и все вокруг сковывал лед. Я никогда так легко не сдавалась и не позволяла себе ни малейшей слабости, пусть даже это и грозило иногда жестокой лихорадкой.

Я продержалась так полгода, несколько раз переболев, и моя сопротивляемость простуде действительно заметно выросла.

Я рассказала об этом своему учителю, и он, немного помолчав, ответил:

– Ах да... Я забыл сказать, что рядом с баней есть печь, на которой можно высушить бинты, ха-ха-ха...

* * *

Учитель Цзюнь был главой школы Цзюньюй, которая получила свое название от горы, расположенной на территории царства Чэнь. Говорят, что основатель школы носил фамилию не Цзюнь, а Ван. Он был из бедной семьи, и родители дали ему имя Ван Сяоэр^[10].

Позже он начал учиться боевым искусствам у выдающегося мастера, а после завершения учебы основал собственную школу на горе Цзюньюй, однако так и не смог привлечь достойных учеников. Немного поспрашивав, он выяснил причину своей неудачи: услышав, что основателем школы является Ван Сяоэр, люди решили, что это курсы подготовки слуг для постоялого двора, после которых выпускников распределяют по заведениям по всей стране прислуживать гостям.

Осознав, что другого выхода у него нет, Ван Сяоэр был вынужден обратиться к школьному учителю, жившему неподалеку, чтобы тот, в свою очередь, помог ему сменить имя. Наставник, внимательно оценив сложившуюся в Новоландии ситуацию, сказал, что такие известные фамилии, как Мужун, Шангуань, Наньгун, Бэйтан, Дунфан, Симэнь, и другие им подобные уже заняты для названий школ. Дунго и Наньго еще свободны, но они слишком несерьезные и затеряются среди других. Это все равно что «Белый гусь» никогда не сможет победить «Белого кролика». В итоге он предложил далеко не ходить и назвать школу «Цзюньюй», в честь горы. А что касается фамилии, то можно просто поменять ее на «Цзюнь» или оставить сложную фамилию из двух иероглифов – Цзюньюй.

Но с учетом того факта, что для присвоения себе составной фамилии необходимо пройти сложную процедуру регистрации у представителей власти, совет оказался не из лучших. Идеальным вариантом было просто оставить себе фамилию Цзюнь. К тому же одно ее звучание навевало мысли о благородном муже^[11]. Выслушав все рекомендации, Ван Сяоэр пришел в восторг, сменил фамилию на Цзюнь и, следуя наставлению учителя, облагородил свое имя, подобрав иероглифы-синонимы в древнем стиле, взяв себе имя Шаошуан^[12]. Так он стал Цзюнь Шаошуаном.

После смены имени он и впрямь смог набрать большую группу хороших учеников. С тех пор его учение начало процветать и развиваться. Мой учитель является потомком основателя школы Цзюнь Шаошуна в седьмом поколении.

Я знаю наставника с детства. В ту пору я еще жила в школе Цинъян при дворе царства Вэй, когда мой прежний учитель, Хуэй И, был жив и полон сил. У него были здоровые зубы и хороший аппетит, он даже мог жевать жареные бобы. Глава Цзюнь жил со своим сыном за стенами монастыря в хижине из соломы, расположенной в двух ли от вершины горы Яньхуэй, и частенько приходил к моему учителю сыграть в сянци.

Когда наставник брал меня с собой на вершину встречать рассвет, мы ночевали в той самой хижине. В их доме была всего одна кровать, и каждый раз, когда мы приходили к ним, я спала на ней, в то время как они втроем располагались прямо на полу. Мне очень нравилось бывать там в гостях, потому что в эти моменты я чувствовала себя по-настоящему избранной.

Позже я поделилась этой мыслью с Цзюнь Вэем, сыном учителя Цзюнь. Он тогда мне сказал:

– Видимо, в душе ты и впрямь принцесса, ведь только они любят быть непохожими на других и так выделяться из толпы.

Но я не могла согласиться с его мнением. Принцессы не то чтобы любят быть непохожими на других, они просто привыкли к этому, и самое главное тут то, что никто не осмелится быть похожим на принцессу. А между привычкой и любовью есть значительная разница. Я в полной мере осознала это только много лет спустя, перед самой смертью.

* * *

Цзюнь Вэй на самом деле был человеком, который досконально разбирался в мелочах всего, что его заинтересовало, – он знал наизусть всех наложниц каждого императора всех династий. Доходило до того, что он знал даже тех, с кем у правителя был роман всего на одну ночь во время путешествий инкогнито, но которых так и не успели взять в жены.

По мнению Цзюнь Вэя, семейные дела влияют на государственные, а дела государственные – это дела всей Новоландии. Семейные же дрязги монарха почти всегда коренятся в его наложницах. По сути, не будь наложниц, не было бы и проблем, но подобное решение слишком безжалостно по отношению к правителю. Так что он, не желая быть жестоким по отношению к себе, решил быть жестоким по отношению ко всему народу.

Ход мыслей у Цзюнь Вэя был таков: достигнув гармонии в императорском гареме, можно достичь ее и во всей Новоландии. С тех пор он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы найти способ установить мир между императорскими наложницами.

В дополнение к этому занятию всей его жизни у Цзюнь Вэя было еще одно увлечение – написание романов. Однако это не устраивало учителя, который хотел, чтобы его сын стал знаменитым мечником, и всякий раз, когда Цзюнь Вэй писал что-то, наставник отбирал у него бумагу с рукописью и к тому же наказывал его, заставляя переписывать учебник по искусству владения мечом. Таким образом, ему пришлось совмещать увлечение литературой и боевые искусства, работая над своими романами в процессе переписывания учебника.

Можно было заметить, как Цзюнь Вэй меняет суть учебника, делая два дела одновременно. К примеру, он писал: «Каждое утро, во время восхода, она своими белоснежными руками снимает с себя запутанные одежды слой за слоем, обнажая под утренним солнцем тело, чистое, словно фарфор. Это было ужасно холодное место. Она сидела на ледяной постели, освещенная холодным светом. Холодно. Очень холодно. Невыносимо холодно. Так она и сидела в медитативной позе, обращенная лицом к северу, а спиной к югу, и совершала полный круг циркуляции энергии ци. Она еще не знала, что в десяти чжанах от нее, за множеством зимних роз, пара темных как смоль глаз ласкает ее кожу цунь за цунем».

Никто бы и подумать не мог, что там и правда были слова из учебника по фехтованию: «Во время рассвета на холоде..., сидя в одиночестве на холодной постели..., обнажив тело, сидеть лицом к северу..., совершить полный круг циркуляции энергии ци...» Позже Цзюнь Вэй стал великим писателем, вместе с этим обладая превосходными навыками владения мечом, или же лучшим мечником, умеющим писать самые интересные романы.

* * *

Я выросла одна среди монахов школы Цинъян, где, по правилам, мужчинам не позволено отращивать волосы. В школе насчитывалось около двух тысяч человек, и все, кроме меня, были представителями мужского пола. Все это привело к тому, что только у одной меня там были длинные волосы.

Когда я осознала свою половую принадлежность, я долго думала, что единственным отличием парней от девушек является наличие шевелюры: парни – лысые, девушки – с длинными косами. Вот почему для меня было само собой разумеющимся, что учитель Цзюнь и Цзюнь Вэй – женщины; ощущая эту внутреннюю связь, я невольно сблизилась с ними.

Естественно, позже я поняла, что и отец, и сын – мужчины, но такой образ мышления глубоко укоренился в моей голове, в результате чего в этой жизни я больше не могла смотреть на Цзюнь Вэя как девушка на парня и всегда воспринимала его как свою «сестру». Эта история могла бы стать рассказом о любви детства, но я превратила ее в историю друзей детства.

В три года я совершенно случайно узнала, что я принцесса царства Вэй, но восприняла это весьма спокойно. В основном такая реакция у меня была из-за того, что я пока еще не знала, что такое «принцесса». Цзюнь Вэй был старше меня на год и понимал уже побольше моего. И он сказал мне:

– Принцесса – это та, у кого больше привилегий.

Я спросила:

– А что такое привилегии?

Он сказал, что, имея их, можно делать все что захочешь и не делать то, чего не хочешь. Выслушав его, в тот день в обед я не помыла посуду, а вечером не постирала свою одежду. В результате чего учитель наказал меня, и я простояла на коленях в зале Предков всю ночь.

С тех пор я и забыла о том, что, вообще-то, являюсь принцессой. В тот же год, заметив, что я уже могу что-то соображать, учитель начал обучать меня игре на цине, в сянци, каллиграфии и живописи. Он считал, что человеку в жизни всегда следует иметь что-то, во что можно вложить душу.

Если бы я хорошо овладела всеми искусствами, это было бы лучшим исходом. Меня можно было бы считать представительницей высшего общества. Если разбираться в чем-то одном, то это тоже неплохо, по крайней мере, буду хорошим специалистом; если же я вообще ничего не смогу, буду знать всего понемногу, то смогу считаться хотя бы разносторонним человеком. Я спросила учителя:

– А что, если я однажды не только ничем не овладею, но еще и начну сомневаться в самом смысле этих занятий?

Он, немного задумавшись, ответил:

– Ну, философ – это тоже в какой-то степени специалист...

Неизвестно почему, но Цзюнь Вэй, хоть и не был учеником моего наставника, все равно ходил на занятия вместе со мной. Наставник объяснил это так: «Наука не знает границ и не делится по школам». А Цзюнь Вэй по секрету шепнул мне, что его отец просто подарил учителю десять тысячелетних женьшеней.

Конечно, у науки действительно нет границ, зато у государственных границ, как оказалось, есть своя цена. Занятия с Цзюнь Вэем письмом, обучение с ним рисованию еще можно пережить, но уроки музыки стали каким-то адом. Как только мы начали учиться игре на цине, то сидели каждый со своим инструментом в разных углах комнаты. Мы играли с ним в паре. Но в итоге задолго до того, как я узнала, что такое мелодия, которая зачаровывает тебя от одного только звука, я уже успела осознать на собственном опыте, что такое звуки, оглушающие тебя, проникающие в кости и разъедающие душу.

Мы оба считали, что другой играет просто до ужаса противно, но решили сделать друг другу еще хуже. Мы стали создавать непостижимые уму звуки, чтобы удвоить страдания. У меня сложилось впечатление, что цинь – это орудие убийства, а не музыкальный инструмент. И именно это стало причиной того, что я научилась с помощью него убивать, а не спасать души. Это все психологическая травма от уроков с Цзюнь Вэем. А когда я наконец научилась убивать музыкой, все, кто надеялся получить помощь от звуков моего циня, погибли.

* * *

Когда мне было десять лет, я подобрала тигренка, только-только открывшего глаза, и он следовал за мной до конца жизни, будучи бесконечно преданным мне. Хотя, вспоминая те годы, мы подобрали его с Цзюнь Вэем, только чтобы съесть. В то время мой учитель убедил отца Цзюнь Вэя стать защитником животных и на собственном примере показать ему, что это значит. Из-за этого Цзюнь Вэй три месяца не ел мясо, а я в школе Цинъян и без того редко это делала, так что вся ситуация стала тем временем, когда мы были готовы на все ради кусочка мяса.

Единственной причиной, по которой мы не съели тигренка позже, была наша алчность: мы рассудили, что если он подрастет еще немного, то сможем приготовить его на пару, сварить, пожарить, и, возможно, еще что-нибудь бы осталось. Когда думаю об этом сейчас, кажется невероятным тот факт, что мы смогли устоять перед желанием зарезать Сяо-Хуана^[13] и приготовить его сразу же. Сяо-Хуан – так мы звали тигренка. Позже мы выяснили, что его вид очень редкий и ценный. Мы с Цзюнь Вэем были так рады этой новости, что думали продать его и мигом разбогатеть, но не нашли способа сделать это, так что отложили дело в долгий ящик.

К тому времени, как была найдена лазейка для осуществления нашего плана, мы уже повзрослели и, что важнее, разжились деньгами... Так что необходимость продавать Сяо-Хуана отпала сама собой. Мы могли лишь тяжело вздохнуть, сокрушаясь о неумолимой закономерности жизни: путь к богатству всегда открывается тогда, когда он уже перестал быть нужен.

Судьба распорядилась так, что всякий раз, сталкиваясь с чем-то серьезным, я остаюсь в полном одиночестве, при этом еще и обязательно получаю какую-то травму. Учитель сказал: «Ты слышала о том, что, когда Небо возлагает на кого-то великую миссию, оно сначала ломает ему кости и рвет сухожилия...»^[14] Я могла себе представить, что самое большое предназначение, уготовленное мне Небом, – это унаследовать учение моего наставника и стать следующей главой школы Цинъян. Но однажды Цзюнь Вэй стащил для меня правила школы, а там было четко написано: «Женщины и представители нечисти не могут занимать пост главы школы». Это разрушило одно из моих самых заветных желаний.

Многие люди быстро сбиваются с пути после того, как их желания разбиваются вдребезги. У подножия горы жил один головорез, но из-за постоянных неудач он решил уединиться от мира и стал убивать свиней. Также был еще один ученый, который провалился на государственном экзамене кэцзюй^[15] и начал писать непристойные романы, а также рисовать эротические картинки. Но я всегда считала, что мечты как женитьба: пока старая жена не уйдет, новая не придет, а она обычно лучше прежней. Не нужно цепляться за старые взгляды. Твоя прежняя мечта разбивается вдребезги только для того, чтобы ее сменила новая. И это стоит того. Так что в такой ситуации надо радоваться и праздновать, а не унывать и опускать руки.

Я рассказала об этом Цзюнь Вэю. Тот немного подумал и согласился с такой точкой зрения. А после обеда он спустился с горы, чтобы утешить плотника, господина Вана, у которого недавно умерла жена. Цзюнь Вэй и сказал ему: «Твоя жена умерла, чтобы ты смог жениться на новой. Она точно будет лучше. Так что это большое счастье, не печалься ты так, а лучше радуйся новой возможности». Ну плотник его и выгнал из дома, подгоняя метлой половину дороги. Цзюнь Вэй не понимал, за что с ним так поступили, поэтому я утешила его:

– Люди привыкли показывать свою отвратительную сторону перед лицом правды, чтобы скрыть застенчивость у себя внутри.

В ту ночь, когда моя мечта стать главой школы пошла прахом, я решила на закате отправиться в лес, чтобы помедитировать и пострелять в голубей, так сказать, сменить свой настрой, отыскать вдохновение, придумать новую мечту и восстановить уверенность в себе. Можете заметить, насколько позитивный я человек.

Кроме того, такой оптимизм был у меня и по отношению к личной жизни. Я ни капли не сомневалась, что, если у меня когда-нибудь будет муж, который, к несчастью, скончается, я уже в ночь его кончины соберу все свои вещи и отправлюсь на поиски нового супруга.

До того самого вечера, под влиянием учителя, я привыкла считать, что моим мужем непременно станет Цзюнь Вэй. Потому, когда я глядела на его резвый и неугомонный нрав, меня постоянно терзала одна мысль: «Боже... Как же я смогу сразу после его кончины отправиться на поиски нового мужа?»

Хорошо, что эта идея с Цзюнь Вээм в роли моего мужа прожила только до одной летней ночи, когда мне исполнилось четырнадцать, и я решилась заново воплотить свою мечту в реальность.

О летней ночи можно сказать много прекрасных слов, но действительность сурова. Говорят, в это время ядовитые змеи особенно свирепствуют – три ученика из нашей школы уже умерли от укусов, выйдя за ворота. Надеюсь, это всем послужит хорошим уроком и заставит стать немного осторожнее.

В детстве я свято верила, что лучше всех, что я особенная и точно не повторю ошибок тех трех несчастных бедолаг. Когда выходила за ворота школы, в этот раз даже реальгар^[16] с собой не взяла. Теперь мне начало казаться, что те ученики точно так же считали себя особенными. Каждый думает, что он уникальный, но в глазах окружающих это не столь заметно, а уж в глазах змеи – и подавно.

По статистике, змеи считают особенными только тех, кто захватил с собой реальгар. В детстве мы всеми силами стремимся выделиться, а взрослея, стремимся быть как все. Хорошо, если бы это было наоборот, тогда, возможно, те три бедолаги сейчас были бы живы, даже если бы стали полностью зависимы от других, находясь в вегетативном состоянии. Но, как и они, я вышла в лес, не взяв с собой абсолютно ничего. Змея не будет церемониться.

Маленькая белогубая куфия^[17] свирепо укусила меня за голень, и яд через кровь разошелся по всему телу. Какое-то время я пошатывалась и в итоге медленно упала. Хотя сознание мое было уже затуманено, я все-таки познала истину, изложенную мной в предыдущем абзаце. Затем попыталась вспомнить, оформила ли я ту картину с монастырем в горах, над которой работала два дня. А после этого подумала, что причин жить уже не осталось и можно спокойно ждать смерти, закрыв глаза. Больше я их не открывала.

Именно в этот момент послышался звук шагов, сминающих опавшие листья и сухие ветки, издалека приближающихся и в конце концов остановившихся возле меня. Чья-то пара рук подняла меня в воздух, а до кончика носа долетел свежий аромат цветов сливы. Можно было представить, будто в эту безмолвную яркую звездную ночь на всей горе и во всей долине распустились февральские сливы.

* * *

Я очнулась и почувствовала, как кровь циркулирует внутри тела и собирается внизу живота. Прижав руку к набедренной повязке, ощутила пульсирующую, теплую боль. Место на лодыжке, за которое укусила змея, онемело, но к нему был прижат какой-то теплый предмет. Колено было согнуто, а голень поддерживалась в воздухе чем-то вроде натянутого кожаного шнура. Общее ощущение было таким странным, что я не удержалась от желания открыть глаза и посмотреть, что вообще происходит. Наклонив голову, я увидела сцену, что только в кошмарах может присниться. Вот какая там была обстановка: я лежала в пещере, на ложе из камня, под белоснежным светом луны, а голень моей правой ноги крепко удерживал какой-то мужчина.

Его пальцы были длинными и белыми, а по позе и физическим ощущениям я разобрала, что он почти прикасался ртом к ране от укуса. С моего угла обзора был виден только его профиль, и бо́льшая часть была загорожена волосами. Так и хотелось смахнуть их. Он не заметил, что я проснулась. С ног до головы мужчина был одет в иссиня-черную одежду и молчаливо сидел на краю ложа, прижавшись губами к моей лодыжке. Широкие рукава его одежды скользили по моим ногам, когда он двигался. Опустив голову, можно было разглядеть сложный монохромный узор на рукавах.

Все вокруг потеряло краски, было тусклым настолько, что разглядеть что-то не было никакой возможности. Его черные как смоль волосы скользили по моим стопам. Можно представить, что если бы не эта сцена, то встреча нежной девушки и грациозного юноши должна была бы быть подобна каллиграфии мастера, живой и свободной, как плывущие облака и текущая вода. Но естественно, приняв это за домогательство, я воспользовалась случаем и пнула его ногой. Удар этот был настолько сильным, что вызвал цепную реакцию, и кровь внезапно потекла из одной части тела, которую трудно описать.

Мы только встретились, я зарядила ему ногой, и у меня началась первая менструация.

Естественно, я до него не дотянулась. Он невозмутимо сделал шаг назад еще до того, как моя правая нога врезалась в него. Можно заметить, что парень был довольно ловким. И я вообще не заметила, как он из положения сидя внезапно пришел в положение стоя: очевидно, что он к тому же очень юркий и быстро реагирует. Я прищурилась, глядя на него: высокий и стройный, он стоял в белом лунном свете, проникавшем через вход в пещеру. Серебряная маска закрывала половину его лица от переносицы. Под ней – холодные, тонкие губы и красиво очерченная линия подбородка.

На мгновение воцарилась полная тишина.

Он вытер оставшиеся на губах пятна крови, а уголки его рта слегка вздернулись.

– Какая сильная девчонка. Я спас тебя, а ты за добро вот так отплатила мне злом.

Но я так испугалась такого сильного кровотечения, что не смогла сказать ничего внятного и только, открыв рот, громко заплакала. Пока рыдала, я так сильно напрягла мышцы живота, что кровь из нижней части тела начала постепенно просачиваться через одежду, и ее становилось все больше. Самым ужасным в этот момент было то, что в тот день я как раз надела белую юбку. Его взгляд постепенно сосредоточился на ней. Юноша замер на мгновение и спросил:

– У тебя началась менструация?

Я ответила, всхлипывая:

– Спасибо, воды не надо^[18]. Все равно скоро умру от заражения крови.

Он еще некоторое время внимательно смотрел на мою юбку и, кашлянув, сказал:

– Ты не умрешь, у тебя просто начались месячные.

Но тут я совсем запуталась:

– А это что?

– О таких вещах тебе должна была рассказать мама. – Он замешкался с ответом.

– Слушай, у меня нет мамы. Расскажи ты.

Кто бы мог подумать, что я узнаю о менструации из уст какого-то неизвестного мне парня. Но еще труднее представить, что было бы, если бы об этом рассказал мне мой учитель: «Так называемая менструация – это регулярное, цикличное кровотечение из матки...» Это было бы нечто. Даже Небеса посчитали, что это слишком трудно для семидесятидевятилетнего старика, и поручили это дело другому.

* * *

Он сказал, что его зовут Му Янь. Конечно, это не может быть его настоящим именем. У него на лице есть маска, значит, он и свое имя должен скрывать, иначе какой в ней смысл.

Я сказала ему, что меня зовут Цзюнь Фугуй, опасаясь, как бы этот человек не оказался врагом моего отца, которого я никогда не видела. Вдруг, узнав, что я его дочь, он убьет меня в порыве гнева, чтобы выместить так свою злобу? В истории не раз встречались такие примеры, когда принцесс убивали из-за их отцов, а в лучшем случае они были вынуждены выйти замуж за кого-то совершенно незнакомого. Их принуждали к браку, ломавшему всю их жизнь.

И вот так мы пробыли в этой пещере около четырех-пяти дней, пили воду из горного источника и ели различную рыбу, которая в нем водилась. Му Янь сказал, что я не могу сразу же пойти домой, так как проблема с укусом змеи еще не решена и это не в его стиле – бросать все на полпути, пытаясь спасти кого-то.

Мне каждый день нужно было принимать лекарство, а потом надрезать ножом запястье, чтобы выпустить полчашки крови. Во время этого действия Му Янь обычно сидел на камне перед моим ложем и играл на цине. Это был цинь со струнами из шелковых нитей, мелодия которого обладает исцеляющим эффектом. Каждый раз, когда Му Янь играл, я вспоминала о Цзюнь Вэе и его уровне игры, из-за которого люди просто не хотят продолжать жить. А еще я жалела, что не могу дать ему послушать эту невероятную музыку, которую создает этот человек прямо передо мной. Это точно заставит Цзюнь Вэя покончить с собой от стыда и позора, чтобы больше никогда не причинять миру вред.

На протяжении этих пяти дней мне очень хотелось сорвать маску с лица Му Яня и посмотреть, как оно, в конце концов, выглядит под ней. Однако мысль о том, что в итоге он может просто зарубить меня, не позволяла относиться к этому желанию так легкомысленно. Это совершенно точно проделки человеческого любопытства. Иногда есть вещи, которые никак к тебе не относятся и о которых ты не должен ничего знать, но все равно туда лезешь. Поистине способ навалить проблем себе на голову.

Во второй половине шестого дня я подумала, что моя рана на ноге уже почти зажила и я даже могу ходить, не шатаясь и не хромая. Му Янь поднял край моей штанины, внимательно осмотрел и сказал:

– Можно больше не пускать кровь. Завтра рано утром я отправлю тебя домой.

Я не ожидала, что мы расстанемся так скоро, и, что особенно важно, не успела снять с него маску, поэтому на мгновение замерла, не в силах воспринять происходящее.

– Не хочешь уходить? – спросил он.

Я покачала головой и сказала:

– Нет, нет, но... Слушай, может, хочешь пойти со мной? Тут не так много вещей, так что не похоже, что ты собираешься тут надолго задерживаться.

Му Янь задумался и в свою очередь ответил:

– Я не уйду, я еще должен остаться здесь.

– И что ты тут будешь делать? – спросила я. – Ты тут в полном одиночестве, не с кем поговорить, никто не послушает твою игру на цине.

Он опустил голову и дотронулся до струн.

– Я жду кое-кого. Боюсь, если я уйду, то те, кого я жду, не смогут меня найти.

Обстановка вокруг вдруг стала очень неловкой. Я подумала, что, если продолжу что-то спрашивать, это, похоже, уже будет касаться чужой личной жизни. Я не знала, как сменить тему, так что просто сказала:

– Это...

Он встал и улыбаясь сказал:

– Стоило только заговорить, а вот и они. Сегодня удача точно на моей стороне.

Я подняла голову и огляделась: в какой-то момент у входа в высокую и широкую пещеру встала группа людей в черном, закрывающих свои лица масками. Как только мой взгляд остановился на них, они один за другим достали свое оружие. Эти синхронные движения и их одежда говорили о том, что это определенно какая-то организованная группа. Оружие их – ослепительные косы – также были одинаковыми.

Конечно, потом я узнала, что хоть эти штуки и выглядят как косы, но у них есть другое научное название – мачете^[19]. Тоже хорошо режет, но немного отличается. Разница в одном лишь иероглифе. К тому же первые предназначены для срезания травы, вторые – для срезания голов.

Так как я редко спускалась с горы и мало что видела в своей жизни, меня очень напугали десять или около того человек с мачете, выстроившихся передо мной шеренгой. Не совладав с эмоциями, я отступила назад.

Не дожидаясь ответной реакции моего компаньона, эта толпа начала припирать нас к стенке. Он оттолкнул меня с дороги и рванул вперед. Его иссиня-черное чанпао^[20] мелькало меж черных одежд и белых клинков. От этого зрелища у меня начало рябить в глазах.

Он двигался так быстро, что я не осмеливалась даже пошевелить ресницами и успевала разобрать лишь одно-два его отдельных движения. Например, как он хватает кого-то сзади за запястье, поворачивается с ним вполоборота, а затем коса в его руке как раз перерезает шею другому, который собирался атаковать его сзади. Кровь брызжет так сильно, но он успевает сделать несколько шагов в сторону, чтобы уклониться от непрошеных брызг.

Му Янь в мгновение ока расправился с этой кучкой людей в черных одеяниях, оставшись наедине лишь с двумя или тремя из них. Последний заметил, что находится в безвыходной ситуации, и его коса полетела прямо в мою сторону.

Мой учитель всю жизнь ненавидел такие потасовки и никогда не учил меня ближнему бою. Видя, как этот мачете летит все быстрее и быстрее по направлению к моему горлу, я так испугалась, что не могла даже пошевелиться. Просто ужасная ситуация. Только представьте, если бы в тот момент от страха у меня все-таки подкосились ноги и я бы упала на землю. В таком случае, когда лезвие пролетело бы над моей макушкой, я избежала бы гибели. Но как нарочно, мое тело было в слишком хорошей форме: даже такой испуг не заставил мои ноги согнуться, и я стала настоящей живой мишенью.

Когда мне уже казалось, что точно сейчас умру, меня вдруг накрыла тень иссиня-черного цвета – как будто дождь закончился, тучи разошлись, и небосвод обрушился на меня. Под этим давлением мои ноги наконец согнулись.

Му Янь схватил меня в объятия, пнул легонько ногой в воздухе, и та самая коса, сделав оборот, вернулась обратно, только еще быстрее и стремительнее. «Ш-ш-ших» – раздался в тишине звук вхождения лезвия в плоть. Человек в черном, что бросил косу, недоверчиво опустил голову и посмотрел на рукоять ножа у себя в животе, а потом медленно опустился на колени. Добро и зло воздаются по заслугам, карма неумолима и рано или поздно всех настигает. Только этот бедняга явно не ожидал, что расплата последует так быстро.

В этой смертельной тишине Му Янь сказал:

– Мне правда интересно, как мой младший брат-неудачник вас учит. Будь я на вашем месте, только зайдя в пещеру, сразу бы убил эту девушку, чтобы внести хаос в стан противника. Хорошо, что вы это наконец поняли, жаль только, что поздно.

Нож все торчал из живота этого человека, и он был еще жив. Зрачки его становились все больше и больше, и, задрожав, он прохрипел:

– Ты...

– Он думает, я правда ничего не знаю? Кажется, он недооценивает своего старшего брата, – равнодушно сказал Му Янь.

Человек в черном ничего больше не сказал, лишь опустил голову и дрожащей рукой потянулся к рукояти мачете, будто хотел вытащить его из живота. Му Янь внезапно закрыл мне глаза рукой – из глубины пещеры раздался невыносимый, непередаваемый вопль боли.

– Что он сейчас сделал? – спросила я.

– В царстве Чэнь есть легенда, в которой говорится, что тот, кто умирает с оружием в руках, в следующей жизни снова станет воином.

– Так он хочет стать ученым?

Му Янь опустил руку и сказал:

– Возможно, он хочет быть обычным человеком из низших слоев.

* * *

Раньше я много лет была твердо убеждена, что человек не может делать что-то без причины и что всегда и во всем нужно объяснение. Например, когда на кухне готовили еду, которая мне не нравилась, я бежала спрашивать соученика, который отвечал за еду, почему все именно так.

«Почему сегодня не приготовил жареную картошку? Почему, почему, почему?» Вот так настойчиво спрашиваешь где-то половину стражи, и на следующий день на столе появляется та самая картошка.

Этот пример говорит о важности стремления к знаниям. В знаниях сила и счастье, в незнании – несчастье. С четырнадцати до семнадцати лет – за эти три года – я не раз возвращалась к вопросу: почему я влюбилась в Му Яня? И каждый раз думала вот о чем: за те семь дней он дважды спас мне жизнь, хотя мы, по факту, были друг другу чужими людьми.

Цзюнь Вэй сказал, что я рассуждаю об этой любви ради веселья, что она неискренняя и что настоящие чувства не требуют объяснений и причин. Я думаю, что причина любить как фундамент дворца: в мире не существует зданий без него, и по такому же принципу не должно быть любви без оснований.

Мои чувства к Му Яню строятся на моих двух спасенных им жизнях, а значит, в этом мире нет ничего чище этих чувств. Цзюнь Вэй не понимал моей логики, потому что у него самого она отсутствовала.

Даже за малейшую помощь следует отплатить сполна, даже за каплю из родника. А за источник доброты отплатить уже невозможно, ведь доброта эта уже слишком велика. По правилам, в наших краях, если тебе нечем отплатить, мы отдаем себя без остатка, выходя замуж или женясь. Если бы я тогда поняла, что впервые в жизни влюбилась – в тот самый момент, когда Му Янь пришел мне на помощь, – я бы точно так и поступила.

– Почему ты меня сейчас спас? – спросила я.

– Ты пока лишь маленькая девочка. Любой мужчина не сможет оставить тебя просто умирать.

– А если бы я была уже взрослой?

Он, повернувшись, втянул меня в пещеру и с улыбкой сказал:

– Тогда я тем более не смог бы оставить тебя на произвол судьбы.

Это был просто прекрасный шанс, но я его упустила. И даже так, потеряв его, я все равно ничего не поняла. Я просто глупо смотрела на его улыбающиеся губы и, помедлив, сказала:

– Братец, мне нечем тебе отплатить. Что, если я подарю тебе картину? Я неплохо рисую. Хочешь, напишу для тебя что-нибудь?

Свет в пещере был под стать моменту, такой же идеальный. Он слегка склонил голову и посмотрел на меня.

– А?

В нем было идеально все: и угол наклона головы, и голос, которым он говорил со мной.

Я точно была им очарована. Мне хотелось написать картину сразу перед ним. Я огляделась, но в пещере не было кисти с тушью. Хотя я могла в качестве кисти использовать уголек из тлеющего костра и за основу взять соломенную бумагу^[21]. Однако несколько дней назад я для удобства разрезала ее на кусочки размером с ладонь. На них с трудом можно было нарисовать яйцо, а что уж говорить про человека.

Му Янь увидел, как я на протяжении уже долгого времени искала что-то по пещере, растерянно держа в руках стопку соломенной бумаги, и, что-то поняв, достал откуда-то палку, протянул ее мне и сказал:

– Используй ее. Если ты правда хочешь написать мне картину в благодарность, просто сделай это на земле, так тоже пойдет.

Я взяла в руки эту палку и какое-то время изучала ее. Дрожащей рукой все же начала рисовать. Но как и несравненные мастерицы, которые пытаются вышить узор на ткани железным прутом, я оказалась в таком же неловком положении, что и они.

Моим первоначальным намерением было изобразить величественную позу Му Яня, который поднялся в воздух и голыми руками сражался с двумя людьми в черном. После того как я закончила, он внимательно рассматривал «творение» битый час и сказал:

– А это ты что нарисовала? Похоже на то, как обезьянка запрыгивает на дерево и пытается сорвать персики. А еще похоже на медведя, который пытается встать прямо, чтобы достать улей...

Вот такое впечатление я произвела тогда на Му Яня – маленькая девчонка, которая говорит, что умеет рисовать, но у которой что обезьяна, срывающая персики, что медведь – на одно лицо.

Теперь же, когда я уже могу рисовать людей палкой на земле так, что они выглядят живыми, мне так и не удалось найти Му Яня, чтобы исправить его впечатление обо мне. Цзюнь Вэй сказал:

– Может, он думает, что у тебя талант рисовать вещи, которые будут похожи на все и сразу.

Одно только наличие таких идей у Цзюнь Вэя говорит о том, что он уже думает как настоящий мечник. Разница между искусством фехтования и живописью в том, что в бою один-единственный удар могут счесть величайшим мастерством, даже если он был случайным. Но написанную картину каждый оценивает по-своему. Такую работу уже не продать.

Судьба распорядилась так, что с Му Янем мы пробыли вместе семь дней. На седьмую ночь после того, как я легла спать, он ушел. Я прождала его в пещере в полном одиночестве еще четыре дня, но он так и не вернулся. Вскоре я была вынуждена уйти, главным образом из-за того, что это была середина лета, а трупы в такую погоду довольно тяжело сохранить. Беспорядочно лежащие поперек входа в пещеру четыре тела одно за другим начинали разлагаться, привлекая тем самым много мух. Обстановка в жилище становилась крайне неприятной.

Если бы я встретила его зимой, в возрасте, когда еще была наивна и ничего не знала об этом мире, я бы точно осталась ждать – просто так, не зная ни зачем, ни для чего. А потом, когда бы поняла, зачем это делаю, у меня бы появился еще более весомый повод продолжать. До тех пор, пока не стало бы понятно: он или придет однажды, или не придет никогда. Но это уже совсем другая история.

На самом деле, я ушла с сожалениями о том, что сделала это слишком рано. Когда возвращалась обратно, пришла к мысли о том, что ждала его тут четыре дня, просто чтобы нормально попрощаться. Очевидно, это было слишком чистое и наивное мнение. Мое сердце уже давно влюбилось в Му Яня, но разум так и не осознал этого. Вот почему я его упустила.

Когда я вышла из этой пещеры и отошла на приличное расстояние, то огляделась и поняла, что она находится прямо на заднем склоне горы Яньхуэй.

* * *

После этого задний склон горы Яньхуэй на два года стал местом, куда я ходила чаще всего. А когда Цзюнь Вэй заставил меня прочитать его последний любовный роман, я наконец поняла, почему время от времени вспоминаю Му Яня и почему ухожу к той пещере ходить кругами от нечего делать. Оказалось, что во мне, как и в героине из книги, зарождалась любовная тоска. Единственное, что нас с ней разделяет, так это то, что до этого она знала своего возлюбленного как свои пять пальцев, а вот у меня только появились такие чувства по отношению к Му Яню, и я совершенно ничего о нем не знаю. Не знаю, где он живет, сколько ему лет, есть ли у них в хозяйстве лошадь, может, он еще выплачивает за нее деньги, есть ли у него родители, живет ли он с ними или отдельно?..

С той поры мне стало ясно: мое сердце теперь принадлежит Му Яню. Я обшарила все уголки, но он будто сквозь землю провалился. Даже с помощью связей моих родителей у меня не получилось его найти.

Сначала я думала, что он из царства Чэнь, но в нашу эпоху, когда сменить национальность проще, чем сменить женщину, возможно, сегодня его домом будет царство Чэнь, а завтра он уже гражданин моего царства Вэй. В любом случае идея найти его таким способом провалилась, но у меня больше нет никаких зацепок. Теперь, оглядываясь на свои юношеские годы – мои прекрасные пятнадцать-шестнадцать лет, – я понимаю, что они прошли в бесконечных, утомительных поисках. И самое главное – все они оказались безрезультатными. Из-за этого даже после смерти невозможно обрести покой.

Клены успели уже два раза окрасить в красный свои листья от осенних заморозков, а мне исполнилось шестнадцать лет. Говорили, что до этого возраста я не могла никаким образом контактировать с семьей правителя царства, иначе мне было предначертано погибнуть. Поэтому правитель, который по совместительству приходится мне отцом, отдал меня на попечение школе Цинъян в надежде, что это злое пророчество обойдет меня стороной. Все были рады, что я смогла дожить до своих шестнадцати, и подумали, что можно больше не беспокоиться. На второй день приехал гонец, чтобы вернуть меня во дворец.

Перед отъездом мы со слезами на глазах попрощались с Цзюнь Вэем, а я наказала ему заботиться о нашем тигренке Сяо-Хуане. Он нуждался в горных лесах, поэтому царство Вэй стало бы для него тюрьмой. В это время по неизвестной причине наставник Цзюнь, покинувший школу Цзюньюй и поселившийся поблизости от школы Цинъян, вместе с Цзюнь Вэем признал свою родословную и вернулся обратно. Цзюнь Вэй также принял на себя руководство школой, став новым главой. Это значит, что он, как молодой наследник главы, теперь был хорошо обеспечен и мог сам оплачивать еду для Сяо-Хуана. Мы договорились, что он будет приводить его ко мне раз в месяц за свой счет.

Мой отец нарек меня принцессой Вэньчан, провозгласив самой образованной девушкой во всем дворце правителя царства Вэй, но мой наставник постоянно жаловался, что после четырнадцати лет обучения я освоила лишь пятую часть его знаний за всю жизнь. Судя по всему, тот факт, что меня можно назвать весьма образованной даже с таким уровнем умений, говорит о том, что все люди в целом необразованны.

До меня еще родились три брата и четырнадцать сестер, и вот что меня интересует: ребенком какой из наложниц является каждый из них? Каждый из трех старших братьев себе на уме. Отцу не дает покоя то, что первый брат много думает о стихах, второй – о женщинах, третьего слишком волнуют странные вещи. Но ни один из них не думает об управлении страной и поддержании мира в Новоландии.

Каждый раз когда отец смотрит на них, то сильно хмурится. Только отправившись в гарем и поразвлекавшись с наложницами, он может на время развеять свои тревоги. Когда я только вернулась во дворец, меня поразило лишь одно: в это смутное время, когда князья ведут нескончаемые войны, а мир раздирают междоусобицы, как такая страна, прогнившая изнутри до самых костей, все еще может спокойно существовать в стороне? Это правда потому, что Небеса слепы.

Если бы я не была человеком царства Вэй, то точно настоятельно порекомендовала бы властям напасть. Нас слишком легко захватить.

* * *

Раньше я совершенно не верила в тот сон отца и придворного монаха, которого он увидел. Если судьба должна определяться чем-то иллюзорным, то оно хотя бы должно быть настолько сильным, чтобы обрести конкретный облик – например, вид веры или власти, а не какого-то сновидения. Но мне было судьбой уготовано умереть, и от этого никак не скрыться.

Я умерла в ту суровую зиму, когда мне исполнилось семнадцать лет.

В тот год в царство Вэй пришла засуха. От самого северного города Ханьхэ до самого южного города Иньцзи повсюду лежали трупы умерших от голода людей. Жизнь народа стала невыносимой, а земля стала похожа на поджаренную лепешку, лежащую на берегу реки Дуань и ждущую, когда сведущие люди наконец придут и разделят ее.

И в один из дней стотысячная армия царства Чэнь в черных как смоль доспехах с ослепительно ярким оружием встала у ворот столицы царства Вэй. Они пришли покорить его, пришли закончить восемьдесят шесть лет правления семьи Е.

За два месяца до этого мой учитель покинул этот мир. Перед смертью он тоже не смог найти способ спасти царство Вэй. Я была его прямым учеником, а это значит, что у нас должен быть один ход мыслей. Если он ничего не смог придумать, то я тем более не смогу.

Когда я только вернулась во дворец, то посчитала своим долгом потратить какое-то время и написать «Наставление князю Вэй», изложив там свою личную точку зрения на существующую систему правления. Единственный отзыв, который я получила, был от моего отца. Он коснулся моей головы и сказал: «У тебя неплохо получается писать», после чего просто держал меня взаперти.

Только потому, что Вэй – царство на краю карты Великой империи Чао, что держалось на расстоянии ото всех, политические ветры весны, дующие из столичного дворца, за восемьдесят шесть лет не смогли дотянуться до окраин, раскинувшихся на миллионы ли. В столице женщины уже могли становиться чиновницами, но женщины нашего царства никогда не могли вмешиваться в политику, к тому же мы были единственным царством с разделением труда по половому признаку. Это привело к тому, что у наших женщин было две функции: вышивать и рожать детей.

В то время, когда страна была на грани распада, отец наконец решил прислушаться к моим советам, но к тому времени у меня не осталось никаких действенных идей, способных нас спасти. Единственным моим предложением было есть побольше вкусной еды и ждать, когда царству придет конец, чтобы вместе пожертвовать собой ради родины. Это был второй раз, когда отец посадил меня под домашний арест.

Он погладил свою бороду и дрожа сказал:

– Да, ты в самом деле с детства жила в лесах и горах. Но ты же принцесса целого царства. Неужели у тебя не осталось и капли чувств и сострадания к нему?

После этой нотации отца моя слава бессердечной и безжалостной принцессы быстро разнеслась по всей царской родне. Братья и сестры только вздыхали:

– Чжэнь-эр^[22], ты читала так много книг, но не уловила главный смысл, который в них заложен. Ты такая холодная и легкомысленная... Отец зря так за тебя переживал.

Это и правда уму непостижимо. Когда они должны были быть серьезными, все вели себя распущенно. Но когда конец уже предрешен и можно перестать открыто притворяться, все вдруг сразу становятся очень порядочными и честными. Если бы они и дальше играли эту роль до конца, можно было бы назвать это достойным поступком. Но они и этого не смогли.

* * *

Седьмой день одиннадцатого лунного месяца. В тот день небо было затянуто бледной тенью облаков.

Не прошло и трех суток с момента, как армия царства Чэнь осадила город, но отец уже предпочел сдаться. Ни одна страна, пожалуй, не погибала так спокойно, как царство Вэй. В записях о падении государств обычно есть такие примеры поведения в соответствующей ситуации: государь сжигает себя заживо, его подчиненные вешаются, принцы и принцессы сбегают. Здесь же не случилось ничего из перечисленного выше. И только среди женщин во дворце возникли временные волнения: потеряв страну, они не смогут больше жить в такой же роскоши, как жили до этого на протяжении всего времени. Сбежать из дворца, воспользовавшись суматохой, – значит либо скитаться в нищете, либо умереть. Но чтобы воспользоваться хаосом для побега, этот хаос для начала нужно было создать, а его не было. Все шло своим привычным чередом, не оставляя никакой надежды скрыться.

После того как в тюрьму просочились последние новости, я надела свой самый роскошный наряд. Ходят слухи, что это платье соткано из пуха с перьев восьмидесяти одной белой цапли. Оно безупречно белое, и единственный недостаток его состоял в том, что оно слишком похоже на траурное. В повседневной жизни редко представляется случай его надеть.

В разгар полуденной жары белый флаг, говорящий о капитуляции, медленно поднялся на городской стене, развеваясь на ветру. С неба шел мелкий дождь.

Засуха долгое время мучила царство Вэй и стала отправной точкой гибели земель, а проливной дождь в момент падения государства решил проводить его в последний путь.

Я поднялась на городскую стену, не встретив абсолютно никаких препятствий на своем пути. Тридцатитысячное войско в городе сняло доспехи и перешло на сторону врага, а цвета их оружия были на несколько оттенков темнее орудий армии Чэнь. Клинки – это продолжение воинского духа. Страна в руинах, люди гибнут, мы не можем идти сражаться, рискуя жизнью, солдаты и офицеры уже ни живы ни мертвы, и их клинки так же умирали. Эта стена такая высокая. Правитель, который приказал ее соорудить, подумал, что такое высокое ограждение подарит жителям чувство несокрушимости. Высота есть сила. Но такая образная сила не смогла устоять перед двумя словами правителя Вэй нынешнего поколения, который сказал: «Мы сдаемся».

Куда ни глянь, не видно конца и края царства Вэй. На линии горизонта клубились черные тучи, моросящий дождь подгонял из стороны в сторону ветер и как шелк падал на лицо, а многочисленная армия царства Чэнь величественно стояла под городской стеной столицы. Я последний раз оглядела землю, раскинувшуюся под ногами, которая должна была стать плодородным полем, где народ великого царства Вэй жил и работал в мире и счастье.

За спиной донесся звук спотыкающихся шагов. Отец, шипя, вопросил:

– Чжэнь-эр, что ты делаешь?

За одну ночь он еще больше постарел. Отец уже достиг преклонного возраста, но за ним хорошо ухаживали, и мы постоянно притворялись, что признаем, что он еще молод. Но сейчас мы достигли той точки, когда притворяться было слишком поздно.

На самом деле мне было нечего сказать, но раз уж так случилось, то не помешало бы ответить хоть что-то. Отец еле стоял – его поддерживал за руку евнух. Какое-то время я собиралась с мыслями и затем спросила:

– Отец, ты еще помнишь главу школы Цинъян, моего учителя?

Он медленно кивнул.

Ветер поднимал полы моего платья. Немного забудешься – и голос пропадает в этом шуме, так что я была вынуждена начать говорить громче. Все войска хранили торжественную тишину. Я укуталась в накидку и серьезно сказала:

– С малых лет учитель рассказывал мне о великих принципах царского рода, предостерегал, что правящий род – есть лицо государства, царская честь – это и есть честь царства, даже по мелочи ее попирать нельзя. Но, отец, когда ты передавал прошение о капитуляции, считал ли ты себя достоинством своих земель? Если бы я была правителем, то не сдалась бы без боя, подвергнув страну такому позору. Отец может сказать, что это делается для того, чтобы спасти народ Вэй от военных бедствий, но сегодня войска царства Чэнь выстроились под нашими стенами, от берега реки Дуань до самой столицы царства, наступая по пути на кости нашего народа, а тридцатитысячное войско в городе сняло свои доспехи. Так как же мы можем быть достойны народа Вэй, погибшего за свои семьи и страну? Сегодня здесь стоят не доблестные сыны Вэй. Все они еще раньше ушли в царство мертвых, похороненные в небытие. И хоть я росла с детства в горах и глухих лесах, во мне течет кровь царской семьи, я и являюсь достоинством этой страны. Отец, ты опозорил наших предков и весь наш род, склонившись перед царством Чэнь, но я ни за что так не сделаю. Будь я простолюдинкой, сегодня бы подчинилась врагу и ничего не сказала. Но я принцесса этих мест.

Раздался громкий раскат грома, и дождь полил как из ведра. Я обернулась и увидела незнамо сколько уже стоявшего под городской стеной молодого человека в роскошной одежде. Мне показалось, что он был похож на Му Яня, но мгновение спустя его силуэт снова исчез за завесой дождя.

Отец взволнованно сказал:

– Да, ты принцесса, ну и что с того? Давай ты сначала слезешь оттуда.

Шел настоящий ливень. Если бы полгода назад прошел такой же дождь, погибло бы царство Вэй так же молниеносно? Видно, на все воля Небес. Я провела рукой по лицу, смахивая капли дождя, и подняла голову, всматриваясь в небесный свод. И вмиг дыхание сперло от чувств в груди, которые можно было высказать одной фразой: «Царство мертво, а значит, погибла и Е Чжэнь. В этом и должна заключаться вера принцессы».

* * *

Я падала с башни городской стены и вспомнила, что учитель всегда боялся воспитать из меня философа. Оказывается, если чего-то боишься, то это точно сбудется. В конце концов я и впрямь стала философом, шагнула в клетку, которую сама же и создала. И итог этого всего – смерть. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что так и не смогла снова увидеть Му Яня. В ту ночь ярко светили звезды, он взял меня на руки, а сквозь его рукава доносился слабый холодный аромат цветов сливы.

Я вспоминаю, как он говорил: «Какая сильная девчонка, я спас тебя, а ты за добро вот так отплатила мне злом...», «Так называемая менструация – это регулярное, цикличное кровотечение из матки...», «Ты пока лишь маленькая девочка. Любой мужчина не сможет оставить тебя просто умирать...», «А это ты что нарисовала? Похоже на то, как обезьянка запрыгивает на дерево и пытается сорвать персики. А еще похоже на медведя, который пытается встать прямо, чтобы достать улей...»

Может быть, он уже давно забыл меня. У него там куча жен и наложниц, родилось несколько десятков детей. Он и не знает, что где-то есть глупая девчонка, которая постоянно искала его и даже перед смертью все еще не может забыть.

Ветер доносил до меня приглушенные рыдания солдат и треск дождевых капель. Я услышала походную песню, которую часто пели солдаты на границе. Спокойная мелодия в этом охваченном горем дожде становилась еще печальнее.

Я лежала на земле и не могла открыть глаза, чувствовала, как моя жизнь ускользает. И вот рядом со мной раздался звук шагов. Чья-то рука успокаивающе погладила меня по щеке. И в нос ударил тот самый свежий аромат цветов сливы. Я уже с трудом могла отличить галлюцинацию от реальности. Борясь из последних сил, я открыла рот и проговорила:

– Бра...тик...

Рука, лежащая на моей щеке, задрожала.

Я так и не смогла вырасти и прожить жизнь, достойную принцессы, но я точно умерла как принцесса.

Я ушла из жизни в седьмой день одиннадцатого лунного месяца под скорбную песню павшего царства Вэй: «Звезды гаснут, луна так светла, дом мой остался вдали. Когда же опадут сливы цветы, чтобы вернуть меня к родным?»

Глава вторая

Говорят, что после моей смерти наследник княжеского дома Чэнь, Су Юй, отдал приказ похоронить меня со всеми почестями, полагающимися принцессе.

Моего отца, мать и наложниц изначально собирались отправить в заточение в столицу царства Чэнь на следующий день, но из-за задержки с моими похоронами это дело отложили еще на день.

Во время похорон всех членов семьи правителя заставили явиться и написать о приобретенных за это время знаниях, чтобы в дальнейшем иметь возможность применить их на практике, так что никто не посмел ослушаться и отсутствовать. Оставшийся в столице народ тоже потихоньку толпился и глазел на прощание с принцессой. И все дошло до того, что в этот день на всем пути к царской усыпальнице случилось столпотворение, какого не видывали уже сто лет. Улицы заполонила такая толпа, что жители не могли даже перебраться в соседнюю лапшичную. И всех охватило одно и то же чувство – полной беспомощности.

Конечно, я не знаю в точности все подробности происходившего в тот день, это потом мне все рассказал наставник Цзюнь. Во время осады царства Вэй он получил последние новости и вместе с Цзюнь Вэем поспешил забрать меня и уехать подальше, но он не ожидал, что я умру за свою страну. Наставник проделал долгий путь от царства Чэнь до столицы Вэй, где встретил меня лишь на моих же похоронах. Тогда я, уже мертвая, лежала в гробу из черного дерева. За крышкой гроба звучали скорбные звуки соны^[23], под хмурым небом разлетались горсти белоснежных ритуальных денег.

Учитель сказал:

– Царству Вэй уже восемьдесят шесть лет, но за все это время я впервые вижу, чтобы принцессе устраивали такие величественные и роскошные похороны.

Но тут я подумала: это же был траур не по принцессе, это был траур по погибшему царству. А если прощаются с целой страной, любая пышность будет оправдана.

Учитель Цзюнь точно был выдающимся человеком. Взять, к примеру, тот факт, что за все время, пока он жил в отшельничестве на горе Яньхуэй, его не съели дикие звери. Только это уже о многом говорит. А ведь то место – общепризнанный природный заповедник диких животных в Великой империи Чао, и там часто обитают невообразимые животные, наносящие вред человеческой жизни.

С тех пор как лично узнала наставника, я считала, что он просто человек с невероятным талантом и способностями. Я и представить не могла, что он может возвращать людей к жизни. Это какой-то коварный прием, так не бывает. Это нарушает все законы природы. Представьте, с каким трудом вы убили врага, но ваш противник вдруг может просто ожить, и вы столкнетесь с ним в схватке не на жизнь, а на смерть еще раз. Как это можно вытерпеть?

* * *

В тот день, когда меня вернули к жизни, я просто думала, что очень долго спала, а потом вдруг в одну туманную зимнюю ночь открыла глаза и проснулась. За окном была видна луна, подвешенная на кончиках веток деревьев. Ее светло-желтое свечение со всех сторон было окружено мертвой тишиной. Лишь изредка можно было услышать звуки пения птиц. Я вспомнила, что до этого падала с городской стены. С очень высокой стены. Подумать только, после этого я еще и в живых осталась. Искусство врачевания сейчас правда поражает. Учитель Цзюнь сидел напротив и листал стопку древних книг. Цзюнь Вэй прилег на стол и дремал. Огни лампы были похожи на фасолины. Никто не обратил на меня внимания.

Подняв глаза, я увидела лежащие на покрывале белые цветы лотоса. Я спросила:

– Я еще жива?

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Наставник резко выпустил из рук книгу, с треском швырнув ее на стол:

– А-Чжэнь^[24], это ты сказала? – Цзюнь Вэй от неожиданности проснулся и поднял руку, чтобы протереть глаза.

Я открыла рот и произнесла лишь:

– Угу.

Цзюнь Вэй так и замер в этой позе с поднятой к лицу рукой. Спустя пару мгновений он спросил, глядя на меня:

– А-Чжэнь?

Я не успела что-то ответить, как учитель за два шага преодолел все расстояние до меня и протянул руку к моему носу, чтобы проверить дыхание, а затем зажал пульс для более точной проверки.

Спустя долгое время он вздохнул:

– Эта слеза русалки, превратившаяся в жемчужину, в самом деле непревзойденное чудо. А-Чжэнь, что-нибудь болит?

– Нет, – сказала я, покачав головой.

На его лице появилась горькая улыбка.

– У тебя были такие тяжелые раны, а ничего не болит. Это я заставил тебя вернуться, но ты все равно уже мертва. Ты больше никогда не почувствуешь боли. Тут я, конечно, самовольничал. Скажи, ты хочешь прийти в себя?

Я смотрела на него, медленно вытянула из себя улыбку, кивнула и сказала:

– Хочу.

* * *

Это не возвращение к жизни. Е Чжэнь уже мертва.

Все случается не просто так. И вот мои причина и следствие.

В Девяти царствах Новоландии существует легенда о том, что после смерти нити сознания человека постепенно рассеиваются и в конце концов улетучиваются. Раньше я думала, что это все просто выдумки, пока сама не умерла.

Спустя три дня после погребения учитель под покровом ночи пробрался в усыпальницу, вытащил меня из гроба и вернул на гору Цзюньюй. В тот момент последние нити моих душ все еще цеплялись за тело, не желая покидать его. Он вшил в мое израненное, едва державшееся вместе тело святыню нашей школы – ярко сияющую жемчужину русалки, чтобы собрать по фрагментам разлетающееся сознание и не дать ему уйти от тела хозяина. По сути, это лишь сменило состояние смерти: помимо способности двигаться и мыслить, между мной и мертвецом больше не было никакой разницы.

Это тело больше не могло расти, дышать, чувствовать запахи и вкусы, мне не надо было есть, чтобы жить, а еще больше нет боли. Вместо горячего, бьющегося раньше сердца в груди теперь лежала сияющая жемчужина, холодная как лед, и эта ледяная пустота пронизывала меня до дрожи. Но я снова могу открыть глаза и посмотреть на этот мир, и этого уже было достаточно.

Я больше не принцесса, на моих плечах больше не лежит груз ответственности. Учитель Цзюнь дал мне новое имя – Цзюнь Фу. Иероглиф «Фу» означает, что моя жизнь легка, как пыль, исчезающая от одного взмаха. Я подумала тогда: какое же это печальное, но в то же время красивое имя с глубоким смыслом.

Пожертвовав собой ради страны, я заплатила огромную цену. Я поплатилась за это своей жизнью. Мой череп проломлен, все внутренние органы сместились, разорваны в клочья и сильно кровоточат. Это значит, что это тело такое слабое, что еле держится на ногах. И хотя боли больше нет, постоянно сплевывать кровь не очень приятно, еще к тому же надо постоянно стирать платок.

Учитель Цзюнь использовал особое тонкое полотно из подводного мира, чтобы исправить мою внешность. После этого я стала выглядеть гораздо лучше. И только трещину в черепе было трудно поправить с помощью этого материала, поэтому там остался длинный шрам от бровей до левого уха. Цзюнь Вэй впервые взглянул на мое лицо, а потом долго не мог вымолвить ни слова. Спустя полдня он произнес:

– Как-то это слишком... слишком соблазнительно и демонически привлекательно. Разве тот невзрачный, чистый облик, что был у тебя раньше, был плох?

– Я тщательно рассмотрела себя: черты лица почти не изменились. Просто стала выглядеть чуть более дерзко и вызывающе. Ничего страшного, просто буду выглядеть так, будто пластическая операция не удалась.

Но этот шрам на лице все же бросался в глаза. Учитель сделал мне маску из серебряной фольги, которая плотно закрывала половину лица. Сначала я предложила сделать маску из кожи, чтобы это выглядело более естественно, но, учитывая ее воздухопроницаемость, которая оставляет желать лучшего, я в конце концов отказалась от этой идеи.

Я думала, что с этого момента смогу жить свободно и счастливо. Но не тут-то было. Просто тогда я еще не поняла, что смерть вовсе не означает освобождение от всех забот, ведь тревоги рождаются в сознании, а раз ум еще жив, как можно быть беспечной? Наставник потратил столько сил, чтобы вернуть меня к жизни, конечно, у него были свои намерения для этого. Он подумывал об одном деле, сложность которого уступала лишь задаче родить ребенка от Цзюнь Вэя.

Он хотел, чтобы я совершила покушение. Покушение на жизнь правителя царства Чэнь.

* * *

Учитель вшил жемчужину русалки в мое сердце и вернул мои души из небытия. В этой жемчужине было запечатано самое таинственное искусство – чарующая мелодия страны грез. Так что вместе с ней эта секретная техника слилась с моим телом.

Если кто-то выпьет моей крови и впитает хотя бы каплю ауры жемчужины, даже от одной капли я тут же смогу увидеть ту единственную мелодию, что подходит ему лучше всего.

Учитель хочет, чтобы я так и убила правителя Чэнь.

С точки зрения личных чувств, даже если царство Чэнь уничтожило Вэй, у меня нет ненависти к их правителю. В эту эпоху, где люди ничтожны, а жизнь изменчива, победителей не судят – это истина, которую невозможно оспорить. Но жизнь правителя Чэнь в обмен на полжизни моей свободы на этом свете я считаю вполне достойной сделкой. Я собираюсь убить его не потому, что я когда-то была принцессой Вэй, а потому, что все еще не хочу покидать мир людей.

Учитель сказал:

– Не торопись с убийством правителя. Мелодия страны грез не так давно в твоем теле, и ты еще не приноровилась ею пользоваться. Тебе нужно какое-то время, чтобы приспособиться.

Я подумала, что мне правда не стоит спешить с этим делом.

Учитель посмотрел на выражение моего лица, приблизительно догадался, о чем я думаю, и добавил:

– Но и не расслабляйся уж слишком сильно. Правитель Чэнь уже совсем плох. Его кончина – дело двух-трех лет. Ты должна беречь каждую кроху своего времени, а то он умрет сам, так и не дождавшись тебя. А вот это уже будет плохо.

– Разве это не хороший исход?

Он посмотрел вдаль на горы, лицо его оставалось непроницаемым.

– Нет. В таком случае моя месть потеряет всякий смысл.

Если честно, я хотела напомнить ему, что на случай если правителя правда так мучит болезнь и ему срочно нужен кто-то, кто одним взмахом ножа избавит его от боли, а я пойду и убью его, то только окажу ему услугу. Так это было бы еще более бессмысленно. Но если подумать, быть полезным – это тоже способ накопить добродетель для учителя, поэтому я сдержалась и промолчала.

Полмесяца спустя наставник вместе с Цзюнь Вэем спустились с горы в поисках лекарства, которое помогло бы мне залечить царапины и шрамы на теле.

Перед уходом Цзюнь Вэй решил утешить меня:

– Возможно, никто теперь не захочет жениться на тебе. Но ничего страшного. Если другие не сделают этого, то я возьму это дело на себя. Ни в коем случае не думай о том, чтобы достать жемчужину и обмануть наши с отцом надежды.

– Если женишься на мне, то ваш род Цзюнь прервется.

– Как это прервется? – недоумевал он. – Взяв тебя в жены, я еще точно возьму себе несколько наложниц, ха-ха-ха.

После того как я его как следует проучила, он все же покинул гору.

В мгновение ока прошло уже полгода, на сухих ветках вновь проклюнулись почки. Я выкопала из-под старого абрикосового дерева в центральном дворе кувшин со сливовым вином, и как раз в этот день вернулись учитель с Цзюнь Вэем. За ними по пятам шел Сяо-Хуан. Как-то раз он случайно отравился, съев кролика, которого учитель специально растил для изготовления ядов. Тот белый кролик, пожалуй, был самым ядовитым кроликом во всей Великой империи Чао – в нем скопились сотни ядов, и даже наставник не знал, как его спасти. В итоге пришлось отослать его к великому лекарю Байли, который потратил полгода, чтобы очистить его тело от всех ядов.

Когда Сяо-Хуан впервые увидел меня после всех этих изменений внешности, он поначалу не признал меня, даже оскалился. Тогда я дала ему кроличье мясо. Но даже после этого он не выказал никакой радости. А даже наоборот, он еще сильнее оскалил свои белоснежные зубы. И вот в итоге Цзюнь Вэй погладил его по ушам и мягким голосом успокоил:

– Это твоя мама. Не мог же ты быть со мной так долго, что не признал свою матушку. Как-никак она носила тебя под сердцем десять месяцев, и потом ты появился на свет.

После этого Сяо-Хуан и правда подошел и нежно потерся о мою руку.

Я сказала:

– Сам ты его родил. Его и всю его семью в придачу.

– А ведь я еще думал взять тебя в жены! – ответил Цзюнь Вэй, нервно показывая на меня пальцем.

– Если сможешь родить мне еще одного тигренка, я подумаю о твоем предложении.

Он будто лишился слов и стоял в оцепенении. Тут он уже решил обратиться от злости к тигренку:

– Сына, кусай ее.

Но Сяо-Хуан с еще большим остервенением начал тереться о мою руку.

* * *

Лекарственные травы, которые принес учитель, в самом деле оказались чудодейственными. Из них мы сделали мазь и нанесли на все тело. Делали это три раза в день. На пятый день шрамы полностью исчезли. Такой результат меня очень порадовал, да так, что я не удержалась и нанесла ее еще и на лоб. Но это все-таки рана в кости, поэтому следы ее все еще остались заметны. Я посмотрела на свое тело в бронзовом зеркале и подумала о гороскопе ба цзы^[25], данном при рождении: «Золото и яшма снаружи, гнилые остатки внутри»^[26]. Кто бы мог подумать, что такое живое и энергичное тело уже разложилось изнутри. Если вынуть жемчужину, тело обратится в прах, не успеет пройти и мгновения. Я представила себе эту сцену и по-настоящему ужаснулась.

Рано утром на шестой день учитель Цзюнь пришел осмотреть меня, а сзади него плелся Сяо-Хуан, постоянно зевая.

Перед входом чудесно росли два персиковых дерева, кончики их ветвей изящно цвели, а на листьях блестели замерзшие капли утренней росы. Учитель отправил Сяо-Хуана ловить бабочек во двор, повернул голову и спросил меня:

– Как у тебя обстоят дела с освоением мелодии страны грез?

– Мне не на ком было тренироваться, так что я далеко не продвинулась, – честно ответила я.

Учитель задумался, а затем произнес:

– А-Чжэнь, ты же знаешь, что жемчужина, опираясь на силы твоего тела, сможет поддерживать в тебе жизнь только три года. Она совершенствуется, впитывая в себя сны людей. Теперь, когда она в твоем теле, если хочешь прожить дольше, все, что тебе остается, – это использовать мелодию страны грез, чтобы создать идеальный мир во сне и заполучить таким образом жизненные силы людей. Ты очень доброе дитя, я боюсь, что не справишься. Но я пытался всеми способами воскресить тебя не для того, чтобы ты прожила потом лишь три года. Понимаешь, о чем я?

Он боится, что я не могу понять это, но я уже давно все осознала. Я не должна прожить всего три года, но и не могу убивать невинных людей, забирая их жизни. Однако в этом мире так много тех, кто сожалеет об ушедшей жизни. Мелодия страны грез способна соткать иллюзорный мир, в котором они могут вернуться назад и исправить ошибки. Если кто-то погрязнет в этом мире и захочет навсегда остаться в этой иллюзии, променяв на нее свою земную жизнь, тогда каждый из нас останется в плюсе и получит желаемое.

– Учитель, поможете мне найти кого-то, кто уже близок к смерти?

– Хорошо, тогда поезжай в царство Цзян, – сказал учитель, кивнув с улыбкой на лице.

* * *

Пять дней спустя, я, с семиструнным цинем в руках и в компании Цзюнь Вэя и Сяо-Хуана, добралась до маленького города на границе с царством Чэнь. На самом деле до границы между Чэнь и Цзян от горы Цзюньюй довольно близко, пешком потребуется всего три дня пути. Но в этот раз мы задержались еще на два дня, так как ехали на лошади. В этом ничего плохого, но нам надо было постоянно быть начеку, чтобы Сяо-Хуан не съел ее, что очень затратно по времени и морально тяжело. В итоге мы приняли решение зажарить и съесть ее, а потом просто идти пешком. Все наелись досыта и сразу же с новыми силами быстро отправились дальше.

На границе между Чэнь и Цзян тянется горная гряда, а поскольку там часто выкапывают кольца из яшмы, ее называют гора Бишань. Мы подумали: раз уж причина в этом, почему бы тогда не назвать ее Юйшань?^[27] Мы решили спросить об этом у жителей городка, в который пришли, и все поголовно предположили, что, вероятно, это потому, что иероглиф «би» в названии горы более сложный по чертам и выглядит культурнее.

Мы очень удачно туда пришли. Зимой вся Бишань покрыта толстым слоем снега и часто сходят снежные лавины. Если вы не старый охотник с большим опытом, то вообще не сможете пройти через нее. И тогда останется только идти в обход реки Ин. Но сейчас все было по-другому. Мы шли по горной тропинке и могли наслаждаться прекрасными видами, которые радуют глаза и душу. Между гор есть журчащий ручей, поэтому я вытащила мешочек с водой, чтобы пополнить запасы, но меня внезапно остановили. Цзюнь Вэй присел на корточки в стороне и умылся. После этого вытер лицо рукавом и приметил, что я хочу сделать. Он странно спросил:

– В чем дело?

Пройдя сквозь кусты диких роз, заслонявших нам путь, я указала вперед и сказала:

– Это ты должен мне сказать. Внимательно смотри, чтобы знать, как люди ухитряются устраивать романтику среди цветов под луной. Наберешься опыта и знаний для своих будущих романов, еще и материал соберешь.

Цзюнь Вэй на мгновение задумался и посмотрел в том направлении, куда я указывала. Там стояла молодая парочка, вероятно до безумия влюбленная друг в друга. Парень был одет в парчовое одеяние, а на девушке была накидка из шелка с узором в виде облаков. Из-за того, что мы были довольно далеко от них, у нас не получилось разглядеть их лица, но уже только по фигурам можно было сказать: он – как яшмовое дерево на ветру, она – как легкая ветвь ивы, обвивающая его. За их спинами раскинулось поле неизвестных нам цветов, а рядом, под старым деревом, стоял на привязи упитанный, ретивый скакун. Я отвлеклась, чтобы взглянуть на Сяо-Хуана, а тот уже с горящими глазами уставился на коня. У него уже слюнки текли от предвкушения. Но Цзюнь Вэй успел схватить его за загривок, так что наш зверь был вынужден держать себя в руках. В это время тот юноша наклонился, сорвал ярко-алую розу и аккуратно закрепил ее в волосах девушки. Девушка же обвила руками его спину, и их тела слились воедино.

Цзюнь Вэй повернул голову и прикрыл мне глаза.

– Долго будешь смотреть – ячмень вылезет.

Пытаясь зацепиться взглядом за происходящее впереди, я одновременно старалась разжать его руку.

– Ну дай мне тоже набраться опыта!

Он даже не пошевелился и ни в какую не хотел идти на мировую, открыв мне взор. В конце концов он разозлил меня и отбросил руки.

Как раз в этот момент впереди что-то случилось. У меня сжалось сердце, а Цзюнь Вэй, обернувшись, вытаращил глаза и раскрыл рот от изумления:

– Этот парень так быстро уже оказался под ней? Ай, да эта девушка такая инициативная. Эй-эй-эй, это как она только поцеловала его и сразу вскочила на коня? Нельзя же так играться с людьми, это бесчеловечно!

– Что еще за «играться с людьми»? Ты разве не видишь, что девушка воткнула нож ему в спину и сбежала?

– А? Разве они только что не обнимались?

* * *

В конце концов это я снова нашла нам проблем на голову. Мы с Цзюнь Вэем могли просто пройти мимо и не вмешиваться не в свое дело, но силуэт падающего мужчины, подобно рушащейся горе Юйшань, внезапно заставил меня вспомнить того, кто до сих пор находится в моем сердце, – Му Яня. После моего пробуждения от вечного сна я уже давно не думала о нем. Не потому, что в моем сердце не осталось к нему чувств, а потому, что, даже если бы мы сейчас снова встретились, это ничего не изменило.

Былая одержимость жила во мне, пока я дышала. Теперь же я мертва. У меня нет дыхания, вкусовых ощущений и боли. Уже то, что он не испугается меня, – невероятная удача. О чем же еще можно мечтать? Возможно, лучше уж пусть все остается так, как есть.

Цзюнь Вэй проверил раны мужчины и сказал, что, хотя кинжал вошел глубоко, он не задел жизненно важные органы. К счастью, мы вовремя поспешили ему на помощь и смогли вернуть к жизни. Я разглядела его внешность: темно-черные брови, прямой нос, холодные от потери крови губы – на редкость симпатичное лицо. Трава под его ногами быстро пропиталась кровью и окрасилась в алый цвет. Цзюнь Вэй помог остановить кровотечение и наконец спросил меня:

– А почему мы вообще его спасаем?

– Смотри, какой он красивый. Как вылечим его, быть может, сможем продать. Как думаешь, за него много дадут?

Цзюнь Вэй проигнорировал меня и просто позвал Сяо-Хуана:

– Сынок, подойди, помоги папе дотащить его на спине.

Тигр отвернул свою морду, а Цзюнь Вэй продолжил подзывать его:

– Дойдем до города, я куплю тебе курочку.

Теперь Сяо-Хуан радостно побежал к нему.

* * *

Этот красивый юноша пролежал у лекаря два дня и только потом постепенно начал приходить в себя. В бреду он только раз пробормотал «Цзыянь», после чего не произнес ни слова. Я предположила, что «Цзыянь» – это женское имя. Не исключено, что это и есть та самая барышня, которая воткнула ему нож в спину. Я долго об этом размышляла и в конце концов только тяжело вздохнула. С древних времен ничего не меняется – даже героям сложно устоять перед чарами красавицы.

Цзюнь Вэй сказал:

– Почему он так себя ведет? Кем бы он ни был, мы спасли его. Но, с тех пор как он очнулся, не сказал ни слова благодарности.

– Красивым людям простительно быть такими своенравными.

Цзюнь Вэй уставился на меня:

– То есть если ты вырос красавчиком, то можно пить лекарства и не платить за них? То есть им можно пользоваться чужой помощью, чувствами и даже «спасибо» не сказать?

– Ага, – кивнула я.

Цзюнь Вэй схватился за грудь, словно сейчас свалится в обморок от возмущения.

Изначально мы хотели спасти этого бедолагу, чтобы получить вознаграждение. Если его семья живет близко, то мы просто по пути отведем его и дальше отправимся в путь. Но как обычно, не все в этом мире идет так, как ты этого захочешь. Кто бы мог подумать, что у такого богато одетого юноши и медяка в карманах не будет. Я в замешательстве сказала:

– Хорошо, будем считать, что спасение тебя на горе Бишань – это мы просто доброе дело сделали. Но ты серьезно ранен, на лечение ушло много хороших лекарств – и все это за наш счет. У нас впереди долгий путь, а еще с нами тигр, расходы большие, а денег на дорогу осталось уже не так много. Может, ты...

Я подумала, что если этот мужчина еще раз мне никак не ответит, то получит затрещину. Но он не дал мне такого шанса. Я еще не закончила говорить, как он перебил меня:

– Дальняя дорога, говорите? – Его красивые брови были слегка приподняты, а на губах играла улыбка.

Этот парень что, спятил от любви? А он тем временем продолжал:

– Раз дорога дальняя и вам еще предстоит пересекать такие высокие горы, значит, путь ваш точно будет полон опасностей. Я не достоин так громко об этом заявлять, но ваш покорный слуга когда-то учился владеть мечом. Так что, если девушка не против, позвольте мне сопровождать вас и защищать на этом пути – это и будет моей благодарностью за спасенную жизнь.

– Но... Как же оплата лекарств?..

Он снял с пальца кольцо из нефрита и передал мне.

– Заложите это кольцо, сможете выручить за него двадцать золотых. Этого хватит не только на лекарства, но и на все расходы во время путешествия.

Я приняла кольцо и посмотрела на него.

– Тебе не нужно защищать меня. Двадцать золотых уже будет более чем достойной платой за твое спасение.

– Моя жизнь еще не настолько дешева, чтобы расплачиваться за нее двадцатью монетами, – спокойно сказал он.

Я внимательно оглядела его с ног до головы:

– Мы уже завтра выдвигаемся в путь. Твое тело выдержит?

Он слегка усмехнулся:

– Завтра в путь? – Он улыбнулся еще шире. – Без проблем.

* * *

Цзюнь Вэй не понимал, почему этот молодой человек в синем должен идти с нами. После долгих размышлений он решил, что этому может быть только одно объяснение: он влюбился в меня. Сначала меня переполняло счастье, но потом я случайно посмотрела в зеркало и обнаружила, что я уже не та, что раньше. Если только он не любитель тяжелых металлов, потому что у меня половина лица закрыта маской из серебра.

Я поделилась своими мыслями с Цзюнь Вэем, он задумался и сказал:

– Если это не так, то тогда в его желании пойти с нами вообще нет никакого смысла.

– В нашей жизни не всегда всему бывает объяснение. Да вот тот же Сяо-Лань^[28]. Внешность такая, что он может с легкостью совратить сотню девушек. А на деле понравилась одна, да вот только воткнула ему нож в спину, и, если бы не мы, он бы так и сгинул там. Выбрал барышню, да так неудачно, что сам чуть не погиб, а ведь если разбирать с точки зрения логики, такого вообще быть не должно.

Цзюнь Вэй подумал и согласился со мной, а потом снова задумался и спросил:

– А кто такой Сяо-Лань?

– Тот парень в синей одежде, которого мы подобрали пару дней назад.

Договорив, я повернулась, чтобы уже пойти на кухню за лекарством. Но потом подняла голову и увидела в дверях Сяо-Ланя, причем уже полностью собранного и готового выдвигаться в дорогу. Он тихонечко стоял, опираясь рукой на дверную раму, и невозмутимо наблюдал за нами. За спиной говорить людям, что правильно, а что неправильно, действительно некультурно, а тут еще обсуждаемое лицо поймало нас с поличным. Я даже не знала, что сказать, только натянуто рассмеялась. Он тоже улыбнулся, но в глазах – ни намека на веселье. Он молча развернулся и ушел во внутренние покои.

Цзюнь Вэй подошел и шепнул мне на ухо:

– Все, теперь я уверен, что он не влюбился в тебя.

– А может, он на самом деле влюбился в тебя?

В этот момент как раз мимо проходил Сяо-Хуан. Цзюнь Вэй скрипнул зубами, указал на меня пальцем и сказал:

– Сынок, кусай ее!

* * *

Десять дней спустя мы, наконец, добрались до столицы царства Цзян – города Юэ. Сяо-Лань говорил, что на нашем пути через горы точно будет множество препятствий и опасностей. Ну мы еще раз подумали и прикинули, что у него больше в этом опыта, чем у меня с Цзюнь Вэем, вместе взятых, поэтому слепо доверились ему, постоянно поджидая неприятности. Но за эти десять дней пути ничего не произошло, дорога была спокойной настолько, что мы даже ни одного разбойника не встретили. Цзюнь Вэй спросил меня:

– Как думаешь, когда на нас уже нападут?

– Не знаю. Ждем.

Ждали мы их так долго, что в какой-то момент уже просто начали злиться.

За день до того, как мы вошли в Юэ, к нашему маленькому отряду присоединилась еще одна девушка. Она назвалась Чжи Су, служанкой и телохранителем Сяо-Ланя. Встретили мы ее случайно, когда покупали лепешки у придорожной лавки. На горизонте пламенел закат, а она была верхом на белоснежном рысаке и мчалась навстречу.

Цзюнь Вэй отвел меня в сторону. Девушка слезла с коня, а серебристо-голубые рукава ее одежды скользнули по моей щеке. Мы еще не поняли, что происходит, как она уже вела себя так, будто никого рядом нет, и со шлепком упала на колени перед Сяо-Ланем, а глаза ее покраснели от слез.

– Молодой господин! Наконец-то я вас нашла.

Чжи Су была красивой девушкой с изящными чертами лица, а на лбу у нее с рождения красовалась красная родинка. На то, что Чжи Су настойчиво решила следовать за нами, Сяо-Лань не сказал ни да ни нет. Цзюнь Вэй же с радостью одобрил ее настрой, потому что девушка и вправду была редкой красавицей, и его сердце быстро наполнилось сочувствием. Но одновременно с этим он был недоволен Сяо-Ланем и шепнул мне на ухо:

– Этот парень и правда развратник. Даже телохранитель у него – девушка.

Я же подумала, что дело не в этом. Ведь, когда мы спускались с горы Цзюньюй, наставник велел Цзюнь Вэю хорошо защищать меня. Следуя логике, выходит, что я тоже весьма ветреная особа.

* * *

Вечером того же дня мы остановились на ночлег на постоялом дворе и проспали полночи, пока Сяо-Хуан не разбудил меня, потянув за рукав. Я рассматривала его мордочку в свете луны и мне показалось, что он как будто зовет меня прогуляться вместе с ним. Мы шли по длинному коридору, тигр и мертвец. Наши шаги были такими легкими, что казалось, мы вот-вот взлетим. Я как раз хотела пойти на задний двор, как услышала голос Чжи Су:

– В той девушке нет ничего особенного. Почему господин не хочет вернуться со мной? Господин наверняка знает, что за дни вашего отсутствия второй господин много чего натворил. Я хорошо понимаю, что Цзыянь причинила вам сильную боль, но вы должны сосредоточиться на общей картине.

Я задумалась: стоит мне продолжать подслушивать или же лучше уйти? В конце концов совесть одержала верх над любопытством, и я решила уйти. Но до того, как я со всех ног бросилась назад, до меня с ночным ветром донесся низкий голос Сяо-Ланя, и было в нем что-то знакомое:

– Вы... нашли Цзыянь?

Я потянула Сяо-Хуана за собой к лунной арке, когда снова услышала голос Чжи Су:

– Господин, вы так сильно привязаны к Цзыянь, но она же шпионка царства Чжао. Она только и думает о том, как бы вас поскорее убить. Она...

Голоса за нашими с Сяо-Хуаном спинами постепенно затихли. Стоя под навесом галереи, я вновь вспомнила то самое, хорошо знакомое чувство. Будто вновь оказалась в той пещере три года назад. Тогда Му Янь сидел напротив меня, его тонкие белоснежные пальцы перебирали шелковые струны циня, а в уголках губ играла едва заметная улыбка. Прошло три года, я уже не помню его голос, и только те мелодии все всплывают время от времени в моем сознании – легкие и нежные, как песня, которую я никогда не смогу спеть.

Луна висела в небе, большая и белая. Я подняла руку и закрыла глаза, так, словно его пальцы вновь накрыли мои веки. Но эти глаза уже мертвые.

И с этим ничего не поделаешь.

Глава третья

Три дня спустя я увиделась с заказчицей, которую нашел для меня учитель Цзюнь, – женой великого полководца Шэнь Аня из уезда Чжэньюань царства Цзян, госпожой Сун Нин, урожденной Сун. Хотя говорить, что она была заказчицей, будет не совсем верно. Еще было не до конца ясно, кто из нас приобретает что-то у другого: она у меня – сновидения, или я у нее – жизнь.

Это случилось в загородном доме. Говорили, что полководец Шэнь Ань и госпожа Сун Нин не ладят. Два года назад она переехала сюда, чтобы набираться сил и отдыхать. С тех пор она так и не возвращалась в особняк к генералу. За эти два года случилось многое: он взял себе наложницу, а госпожа Сун заболела. Чем дольше она «отдыхала» там, тем хуже ей становилось, и вот теперь, наконец, она так отдохнула, что скоро умрет.

Старый слуга, встречая нас, сказал, что госпожа желает поговорить со мной наедине. Цзюнь Вэй, Сяо-Лань и Чжи Су отправились отдыхать во флигель. Сяо-Лань не возражал, а вот Цзюнь Вэй был точно недоволен. Я осознавала, что он переживал за мою безопасность, но не могла понять, чего он так боится: в моем нынешнем состоянии я и так уже просто ходячий труп, о какой опасности еще может идти речь? После долгих препирательств они решили пойти на уступки друг другу и сошлись на том, что со мной пойдет Сяо-Хуан. Цзюнь Вэй потрепал его по голове и сказал:

– Сынок, хорошо защищай маму.

Я тоже потрепала его макушку и, подняв глаза, встретилась взглядом с Сяо-Ланем. Он задумчиво смотрел на меня, а потом слегка улыбнулся:

– Госпожа Цзюнь, возвращайтесь скорее.

Слуга повел меня через два длинных коридора, где росли цветы и декоративные деревья фусу. Я попыталась представить на ходу, откуда они были привезены и какой изумительный тут стоял аромат, который я никак не могла больше учуять. Обойдя озеро с лотосами, мы поднялись в навесной павильон^[29]. Кругом висели занавески, защищающие от ветра. Лежащая на плетеной кровати и читающая книгу женщина подняла голову.

Я смотрела на ее лицо, словно на картину. Несмотря на то что она старалась держаться бодро и быть сильной, все же была бледна и истощена. Даже если я не заберу ее жизнь, вряд ли она проживет еще очень долго. Это не значит, что я умею читать по лицам. Я так думаю лишь потому, что в этом аспекте нет никого, кто мог бы сказать больше, чем я, человек, который уже умер. И могу утверждать, что это точно лицо человека, который вскоре уйдет в мир иной. К тому же я пришла сюда именно затем, чтобы забрать ее жизнь. Если она в ближайшее время не умрет своей смертью, я устрою все так, чтобы она умерла случайной.

* * *

Ветер порывами поднимал занавески, за окном стоял пятый месяц. Супруга генерала отложила книгу, кашлянула и посмотрела на лежащего ничком уже долгое время Сяо-Хуана, мягко сказав:

– Какой послушный тигр. До моего замужества мы держали у меня дома волчонка. – Она показала мне руками. – Вот такой большой.

Ее пальцы, подобно цветам орхидеи, нарисовали в воздухе его очертания, после чего она как будто что-то осознала, покачала головой и с улыбкой взглянула на меня. В уголках ее глаз – непонятное выражение.

– Ты Цзюнь Фу? Цзюнь Фу, которая, по словам учителя Цзюня, может помочь мне исполнить заветную мечту?

– Да.

Когда произносила свой ответ, еще не до конца поняла, кто же такая Цзюнь Фу на самом деле. Это говорит о том, что я не тот человек, который предпочитает новое старому. Я жила семнадцать лет как Е Чжэнь и прониклась чувствами к этому имени. И даже если давно сменила его, забыть его вот так просто не смогу.

Она легко постучала пальцами по краю кровати, а вдумчивое выражение лица постепенно сменилось румянцем – можно было заметить глубокие ямочки на ее щеках. Спустя долгое молчание она улыбнулась:

– Цзюнь Фу, я хочу увидеть один сон. Ты знаешь, какой именно сон я хочу?

Я села на спину Сяо-Хуану и серьезно посмотрела на нее.

– Не знаю, но ты все равно мне его расскажешь. – Немного подумав, я добавила несколько слов к вышесказанному: – Но я пришла не помогать тебе, а ради сделки. Мне не нужны горы золота и серебра, просто обеспечь меня провизией, пока я нахожусь в Юэ эти несколько дней. Я сплету тебе сон. Ты увидишь то, что захочешь. Тогда сможешь сама решить: остаться в этом сне или уйти из него.

– А?

– Если выберешь уйти, я ни медяка с тебя не возьму. Но если выберешь остаться...

Она слегка прищурилась:

– А если я решу остаться, что ты тогда сделаешь, госпожа Цзюнь?

Я посмотрела ей в глаза:

– Если выберешь остаться, то в качестве вознаграждения я заберу твою земную жизнь. Согласна на такое?

Ее красивые брови слегка приподнялись, затем она посмотрела в небо над павильоном у воды, а спустя мгновение тишины внезапно рассмеялась:

– Хорошо.

В тот день у меня не получилось, как того желал Сяо-Лань, вернуться пораньше. Я провела в павильоне почти весь день. Потому что Сун Нин рассказала мне историю о ее внутреннем демоне. Она хотела изменить эту историю, даже если только во сне. Конечно, это самообман. Но именно потому, что она не умела этого делать, она и стремилась ко сну, где возможно все.

Занавеси с четырех сторон были подняты, вдали отражался закат на поверхности озера. Она пила чай с каплями моей крови в нем. Кровь притянула жизненную силу внутри нее, которая превратилась в пульсирующие ноты, выстроившиеся перед моими глазами в ряд. Я запомнила каждую ноту одну за другой. Это была мелодия грез госпожи Сун Нин.

В сиянии озера она медленно погружалась в воспоминания, а я сквозь пульсацию мелодии сцена за сценой видела ее прошлое. Она сказала:

– Госпожа Цзюнь, слышала ли ты о том, что, хоть я и жена генерала из царства Цзян, сама я не отсюда. Семь лет назад, когда мне было семнадцать – как и тебе сейчас, – я вышла здесь замуж, переполненная искренней любовью. Это тот возраст, когда ты распускаешься, словно цветок...

* * *

В те свои самые лучшие годы Сун Нин, младшая сестра генерала Сун Яня из царства Ли, встретила Шэнь Аня на поле битвы между царствами Цзян и Ли. В то время генерал Шэнь Ань был самым молодым полководцем у себя на родине. Был у него суровый взгляд, несравненные навыки и репутация победителя в каждом сражении.

Сун Нин родилась в семье полководцев и с самого детства воспитывалась как мальчик. Она в совершенстве владела копьем, украшенным красной кистью. А в четырнадцать лет вместе со своим старшим братом уже отправилась в военный поход.

В возрасте шестнадцати-семнадцати лет, когда все девушки хлопочут с вышивальными иглами над своим приданым, руки Сун Нин, державшие боевое копье, уже отняли немало человеческих жизней на поле битвы. В царстве Ли с давних времен девочек рождалось меньше, чем парней, потому девушки были настоящими любимицами. Весной семнадцатого года правления Ли Чжуана в каждый дом знатного рода, где была невеста брачного возраста, сватались десятки женихов. Лишь в доме великого главнокомандующего царила тишина: никто из знатных мужей не осмеливался жениться на Сун Нин.

Все боялись, что если женятся на ней и осмелятся взять наложницу, то и сам муж, и наложница вскоре будут забиты Сун Нин насмерть. Ли Чжуан хотел совершить доброе дело и выдать Сун Нин замуж за второго сына первого министра. Но, услышав об этом, юноша так испугался, что свалился с лошади.

Сун Нин узнала об этом на поле битвы. Она долго стояла на берегу горной реки. Сун Янь отыскал ее, подошел и нахмурился:

– Не волнуйся, он просто глупец, который не отличает хорошее от плохого. Брат найдет способ заставить его взять тебя в жены.

Сун Нин, улыбнувшись, мягко ответила:

– Братец, тебе нет нужды гневаться. Они просто зазнавшиеся повесы, что целыми днями убивают время в нежных объятиях женщин и прожигают свою жизнь в столице. Раз я им не нравлюсь, разве я сама считаю их достойными меня? Если уж выходить замуж, то только за настоящего героя.

Казалось бы, изначально она просто сказала это в шутку, главным образом чтобы показать, что ее не мучит отказ второго сына первого министра. Но вскоре она в самом деле встретила уготованного ей судьбою героя. Это случилось зимой того года. Он явился верхом на вороном коне, держа в руках меч весом восемьдесят цзинь. Его звали Шэнь Ань, имя, данное ему по достижении совершеннолетия, – Бо Чжоу.

* * *

Это была суровая зима семнадцатого года правления Ли Чжуана. Даже пустыня была покрыта льдом и снегом. На границе между царствами Ли и Цзян заметили стадо превосходных скакунов, и оба государства хотели присвоить их себе, не уступая другой стороне. Это и стало отправной точкой многолетних обид, которые в конечном счете привели к великой битве. Сун Нин уже давно слышала о великих достижениях и подвигах Шэнь Аня, но юное сердце не желало слепо соглашаться с этим. Ей хотелось при случае сразиться с ним и посмотреть, на что он способен.

И вот настал этот день. Снег валил крупными хлопьями, два войска сошлись в схватке у перевала Юйлан. Это была потрясающая возможность. Прежде весьма сдержанная Сун Нин не приняла во внимание строгий взгляд брата, ударила пятками в бока коня и выехала вперед. Она громко назвала свое имя, бросив соперникам вызов:

– Я, Сун Нин, по прозвищу Алое Копье, пришла испытать доблесть великого генерала Шэнь Аня!

Морозный зимний ветер донес ее надрывный голос до вражеских рядов. Среди развевавшихся знамен выехал всадник в белых доспехах. Лицо – красивое и бесстрастное, а в руке – длинный меч, поблескивающий ледяным светом.

В этом боевом поединке один на один навыки владения копьем Сун Нин были как никогда неуклюжими. Всего через пять выпадов она оказалась сброшена с коня. Это было самое быстрое и безжалостное поражение в ее жизни. А противник даже бровью не повел. Нечаянно сбив мечом шлем с ее головы, он застыл на месте:

– Так ты девушка...

Сун Нин влюбилась в него как раз потому, что он разгромил ее тогда в пух и прах. Именно она стала причиной того, что в будущем все больше набирали популярность турниры для поиска мужей: на свете становилось все больше сильных девушек, и каждая, выбирая мужа, хранила в сердце дух одинокого мечника^[30], мечтавшего о равном сопернике.

Хочешь заполучить ее – сначала победи. Победил – будь добр, возьми в жены. А если победил и отверг, история превратится в полный жестокости роман.

В конечном итоге копье Сун Нин, выбитое мечом Шэнь Аня, отлетело на два чжана в сторону. Он потянулся, забрался на коня, подхватил копье кончиком клинка и метнул обратно, воткнув прямо рядом с ней. Голос его прозвучал ровно:

– Твое копье.

Сильный ветер гнал снежинки, разбушевавшиеся в пустыне. В его глазах было тридцатитысячное войско позади нее. В уголках ее губ играла слабая улыбка, но в глазах был лишь он один.

Шэнь Ань возвышался в сердце Сун Нин как величественная гора. Боевой конь цвета ночи, серебристо-голубые доспехи, меч, который бьет быстро и метко. Он точно ни дня не теряет в женских объятиях. Она поняла, что это тот самый герой, которого она так ждала. Но это был герой вражеского государства...

Но и такие храбрецы знают времена падений. Более того – падения неизбежны. Все великие полководцы, о которых помнит история, либо уже познали горечь поражения, либо были на пути к нему.

Так Шэнь Ань повстречал Сун Нин и вступил на эту кривую дорожку бесконечных провалов. Но это не ее вина, она же не какое-нибудь проклятие, несущее одни лишь неудачи. Его разгром в битве у степи Цанлуе к ней не имеет никакого отношения. Военные теоретики потом долго анализировали эту битву и пытались понять, в чем же заключалась истинная причина неудачи. А причина была в сущих пустяках: согласно гороскопу, в тот день ему попросту не стоило выступать в поход.

* * *

В битве у Цанлуе Шэнь Ань потерпел поражение от главнокомандующего царства Ли, Сун Яня. Пятитысячная армия, состоящая из элитных воинов, была полностью уничтожена. Сам он, получив несколько стрел, чудом уцелел на поле боя. На рассвете кречет Сун Яня пересек оазис в пустыне Гоби и, хлопая крыльями, опустился на руку Сун Нин. Она достала из его лапок бамбуковую капсулу с донесением об обстановке на фронте, но, дрогнув, уронила крошечный лоскут шелка в грязную лужу. Чернила расплылись, оставив лишь смутный, будто печальный, след. Девушка не могла поверить в то, что Шэнь Ань погиб в этом сражении, ведь в ее сердце он был непобедимым героем. Но прошло всего три дня, и, казалось бы, несокрушимый герой был повержен. С точки зрения чувств это было трудно принять.

Сун Нин взяла с собой лекарства, вскочила на коня и во всю прыть поскакала в лагерь. Девушка подумала, что, если он не умер, она во что бы то ни стало спасет его. Если ее герой погиб, она лично найдет его тело и похоронит, не допустив, чтобы он стал безымянным скелетом, затерянным в песках.

Он был первым человеком в жизни, который взволновал ее сердце. Шэнь Ань отличался от всех тех бездельников в столице, которые живут как во хмелю и умрут как во сне. Он был настоящим мужчиной. Хотя, если вдуматься, откуда ей было знать, какой он на самом деле? Все это было лишь плодом ее воображения. Но в своем сознании она все больше влюблялась в него.

Небо хмурилось, а пустынный ветер резал, словно нож. Конь под ней взвивался и ржал, когда поднятые порывами острые камни били ему в бока. Сун Нин, прижавшись к его шее и закрыв глаза белой вуалью, стиснула зубы и двинулась навстречу буре, прижимая к груди драгоценное лекарство. Клокочущий песчаный ураган и сильный ветер раздирали ее руки и лицо. Она коснулась губами раны на ладони, чуть облизнула ее и снова повернула лицо по направлению ветра.

Она верила, что Шэнь Ань ждет ее там, впереди. Эта мысль поддерживала на всем пути, помогая преодолеть самый длинный отрезок за самое короткое время, а также обогнуть идущую обратно в лагерь основную часть войска под командованием брата. Вот только верила в это лишь она одна. На самом деле, только подумайте: как мог Шэнь Ань ждать ее? Он, быть может, даже не помнит ее.

* * *

Впереди наконец показалась степь Цанлуе, и пятна крови по большей части были скрыты песчаной бурей. Казалось, что это поле битвы покинули уже давно, и только лишь сильный запах крови в воздухе давал понять, что здесь совсем недавно еще сражались не на жизнь, а на смерть. Мертвые тела людей царства Цзян были повсюду. Слезая с коня, ты мог случайно наступить на изуродованный труп. Вот насколько их было много.

Сун Нин голыми руками проверила больше двух тысяч трупов. Возможно, только один этот факт уже говорил о том, что им с Шэнь Анем не по пути. Если они предназначены друг другу судьбой, то он должен был быть первым, кого она осмотрела. Но Сун Нин была по-прежнему непоколебима. Казалось, лишь отыскав его, она оправдает свой долгий и тяжелый путь сюда. Должно быть, такое упорство в конечном итоге растрогало Небеса. Когда она дошла до двух тысяч семисот двадцати восьми, она вытерла лицо окровавленного мужчины и увидела те самые красивые глаза и брови. Она крепко обняла его и прошептала:

– Шэнь Ань.

Сун Нин не ошиблась в своих догадках: герои всегда умирают лишь в предначертанное им время. Шэнь Ань был жив. Она прижимала его к себе и, когда случайно задела его рану, услышала стон, непроизвольно вырвавшийся у него из груди. По ее сердцу как будто кувалдой ударили. Слезы заструились по лицу.

– Я знала, я должна быть прийти.

В тот момент они сидели среди горы трупов, а Шэнь Ань был практически без сознания. Сун Нин, которая обычно улыбалась даже на поле боя, сейчас закрыла глаза руками и заплакала навзрыд.

Она спасла Шэнь Аня. В детстве в их семейном имении она училась лекарскому делу, но особого таланта к этому не имела. После обучения могла в лучшем случае вылечить легкую простуду. Ранение же Шэнь Аня было столь тяжким, что даже легендарный лекарь Байли Юэ вряд ли сумел бы помочь. В условиях, где не хватало ни средств, ни знаний, вопреки ожиданиям, она не погубила его, а, наоборот, добилась того, что силы начали к нему потихоньку возвращаться. Можно было сказать лишь одно: ее искренние помыслы вновь тронули Небеса.

Но глаза Шэнь Аня, изрезанные песком, все еще восстанавливались. Он сидел в пещере у подножия снежной горы близ Цанлуе, неторопливо перебирая пальцами клинок, и тихо спросил:

– Позвольте узнать, кто спас меня, – девушка или юноша?

Сун Нин решила унести эту тайну с собой в могилу и не отвечать ему. Армия царства Ли пришла и разгромила все войско первоклассных солдат Шэнь Аня. Девушка теперь думала, что он точно ненавидит всех людей тех земель. Как же могла она признаться, что человек, который его спас, – Сун Нин из царства Ли?

Но воля Небес непостижима. В ту ночь его раны открылись, и началась лихорадка. Шэнь Аня ужасно знобило. И неважно, сколько было жара от углей, этого не хватало. Глядя на него, Сун Нин металась между тревогой и жалостью. После долгих раздумий она вспомнила один метод, описанный в старинных книгах, сняла с себя одежду и прижалась к нему, обняв крепко-крепко.

Повсюду в пещере горели угли. Исходящий от них жар растапливал тонкий снежный налет на стенах, и вода, стекая вниз, ритмично капала. Шэнь Ань пришел в себя и резко оттолкнул ее. Она обхватила его, как коала. Чем сильнее он ее отталкивал, тем крепче она прижималась. Находясь в беспомощном положении, он сказал:

– Девушка не обязана лишаться своей невинности ради меня.

Она едва не рассмеялась и легонько провела пальцем по груди.

– Это всего лишь доброе сердце целителя. Не берите в голову.

На деле же и тени милосердия в ее душе не было. Это был ее герой, человек, которого она любит. Ради его спасения она была готова на все – отдать жизнь за жизнь не составило бы для нее труда, что уж говорить о простой телесной близости.

Шэнь Ань оставил попытки оттолкнуть ее и лишь положил руку ей на плечо.

– Если не гнушаетесь, когда поправлюсь, сам явлюсь к вам с предложением.

После ночи лихорадки ситуация начала резко ухудшаться, он постоянно испытывал сонливость. Лекарства, которые Сун Нин привезла с собой, закончились, и ей пришлось принять решение: взвалить его на спину и пересечь заснеженные горы, чтобы попытаться добраться до городка неподалеку и найти лекаря.

Это было не на шутку опасной затеей. Нужно было думать о том, не замерзнут ли они в пути через заснеженные горы в такое время года, не накроет ли их лавина, не собьются ли они с тропы и не умрут ли от голода. Все это было слишком трудно. Но Сун Нин, взвесив все за и против, поняла, что все же стоит попробовать рискнуть. Оставаться в пещере значило ждать смерти; выйти – также искать свою погибель, но, быть может, в поисках гибели удастся найти луч надежды на спасение. Она даже не думала о том, чтобы оставить Шэнь Аня тут одного и вернуться.

Три дня и три ночи она шла без сна и отдыха, неся его на спине, пока каким-то чудесным образом, миновав горы, не добралась до лекаря в городке за перевалом. Ее руки и ноги к тому моменту уже целиком были покрыты кровавыми волдырями, и, даже опустив его, она еще долго не могла выпрямиться.

Шэнь Ань все еще был без сознания.

Сун Нин уже почти десять дней не возвращалась в лагерь, так что Сун Янь начал серьезно волноваться. Он послал военачальников прочесывать окрестности, и потому, едва ступив в маленький городок, Сун Нин увидела людей брата и поняла: задерживаться здесь нельзя. Она достала свою яшмовую подвеску, разломила ее на две половинки, обмотала одну из них красной шелковой нитью и повесила на шею Шэнь Аню, оставив вторую часть себе на память. Передав Шэнь Аня на попечение старого лекаря и его внучки, она положила на стол пять золотых и тихо сказала:

– Это полководец вашего царства, вылечите его. Я уверена, правитель щедро вас наградит.

Лекарь, услышав это, упал на колени. Немая внучка, находившаяся рядом, подхватила его, одной рукой поддерживая, а другой показывая незнакомые для Сун Нин знаки.

Рука Сун Нин скользнула по ресницам Шэнь Аня, его лицо было бледным, и он крепко спал, не зная, что она уходит.

Женщина рассказывала мне эту историю, а те детали, которые сама она не помнила, я могла отчетливо увидеть.

На третий день после ее ухода, дождливой ночью Шэнь Ань пришел в себя. Глаза его, омытые лекарственным отваром, вновь обрели ясность. Немая внучка старого лекаря сидела у его постели. Он внимательно посмотрел на нее и слегка улыбнулся:

– Так вот как ты выглядишь. Это же ты заботилась обо мне все эти дни? Где мы сейчас?

Утонченное личико девочки в мгновение вспыхнуло красным. Она кусала губы и неловко смотрела на него.

Он осмотрелся:

– Мы в лечебнице? Садись ближе.

Она, все еще краснея, придвинулась.

– Ты не умеешь говорить? – нахмурился Шэнь Ань.

Девочка нерешительно кивнула, а он взял ее за руку:

– Неудивительно, что за все это время я не услышал от тебя ни слова. Оказывается, ты просто не умеешь говорить.

* * *

Она кротко подняла свой взгляд на него, а затем снова, смущаясь, опустила голову, но руку так и не отняла.

Весной на восемнадцатый год правления Ли Чжуана царство Цзян потерпело поражение и уступило два приграничных города для заключения мира, подписанного у стен столицы. Вскоре после этого младшая сестра главнокомандующего, Сун Нин, стала названой дочерью Ли Чжуана, нарекшего ее принцессой Цзинъу. А еще он отправил гонца в Цзян к князю Му с предложением брака между Сун Нин и Шэнь Анем, желая узами родства скрепить союз двух государств.

Раньше Сун Нин не могла позволить Шэнь Аню узнать, кто она такая, ведь между их царствами была вражда. Она боялась, что Шэнь Ань скорее умрет, чем примет помощь от человека из царства Ли, и не позволит ей его спасти. Впрочем, она просто слишком много думала. Ведь не зря говорится: «Для героя неважно происхождение» – когда требуется принять помощь, настоящий воин редко вглядывается в руку, которая ему протягивается.

Но сейчас ей предстояло выйти замуж в царстве Цзян – за героя, что жил в ее сердце. Она помнит, как Шэнь Ань сказал, что собирается взять ее в жены. И независимо от того, любит он ее или нет, она хочет, чтобы он выполнил свое обещание. Именно поэтому мужчины ненавидят обещания, данные женщинам, потому что у тех слишком хорошая память и они всегда найдут способ их исполнить, даже принудительно. Сун Нин написала длинное письмо, вложив в него половинку яшмовой подвески, что некогда разбила, и тайком передала его послу, попросив вручить Шэнь Аню.

До самого дня отъезда свадебного кортежа ответа от него не последовало. Но это было лишь маленьким диссонансом, неспособным омрачить ее радость: ведь Шэнь Ань в конце концов согласился на брак, предложенный Ли Чжуаном. Сун Нин многократно раздумывала обо всем и приходила к выводу: во-первых, он лично предложил ей выйти за него; во-вторых, он дал слово князю Му, что согласен на этот брак. Неважно, добровольно или принудительно, он вел себя вполне последовательно, а значит, все хорошо.

Но не думала она, что в конце концов допустит ошибку. Все же на все воля Небес. Звучит таинственно, но без этого трудно передать все случайные стечения обстоятельств – как у Сун Нин, так и у меня.

* * *

В брачную ночь полная луна висела на верхушках ветвей, плывущие облака расстилались по небосводу, а свадебные свечи отражали причудливые цветочные тени. Она была несравненной красавицей. И хотя золотая молодежь столицы царства Ли не хотела брать в жены Сун Нин, все равно все в один голос признавали факт того, что она невероятно красива. А ведь в таком им нелегко признаться, ведь уровень их оценивания и эстетических идеалов весьма высок. Все как один сходились в этом мнении. А с такой-то внешностью ее улыбка, само собой, способна пленить целый город. Шэнь Ань откинул назад красную фату с вышитыми на ней утками-мандаринками^[31] и, увидев эту неотразимую улыбку, на миг замер.

Сун Нин слегка наклонила голову и взглянула на него, а в глазах ее заискрился свет. Лицо его оставалось бесстрастным – привычным ей. Она подумала, что вот оно – счастье всей ее жизни, прямо перед ней.

Старая служанка в доме учила ее, какие слова надо сказать в первую брачную ночь, чтобы муж относился к тебе еще с большей заботой и нежностью. Например: «Муж мой, я доверяю тебе А-Нин целиком и полностью. Прошу, береги меня...» Она уже собиралась сказать это вслух, но вдруг услышала его холодный голос:

– Знаешь ли ты, кто изначально должен был сидеть на этой кровати сегодня ночью?

Она не поняла и подняла на него глаза.

– М?

В его взгляде блеснул ледяной холод.

– Я слышал, что это твой брат обратился к Ли Чжуану, чтобы нас сосватать. Почему это должен быть я? Потому что я как-то раз победил тебя в поединке? Сун Нин, неужели ты не разузнала о том, что у меня уже есть невеста?

Она тихо пробормотала:

– Но ты сказал, что женишься на мне...

Он ответил с холодной усмешкой:

– В конце концов, я всего лишь подданный. Когда государь взял Цици в заложники, разве мог я ослушаться? Но я не хочу ничего от тебя и прошу, не требуй ничего от меня.

– Я и не хотела ничего требовать от тебя. Просто...

Он резко прервал ее:

– Тогда еще лучше.

Он взмахнул рукавами и покинул комнату новобрачных. Перед кроватью легли осколки лунного света. Она смотрела на его удаляющийся силуэт и думала, что все не должно было быть так.

Она окликнула его по имени:

– Шэнь Ань! – Прямо как тогда у Цанлуе, прижимая его окровавленного к себе, плача и задыхаясь. Но он не остановился. Она не плакала – просто стояла в растерянности.

Она плакала навзрыд только один раз, когда нашла его там, полуживого, на поле, заметив, что он еще жив. Сун Нин сняла свою красную свадебную одежду, аккуратно ее сложила и легла на кровать, глядя, как две свечи в виде дракона и феникса догорают дотла. Лунный свет за окном был холоден и печален.

* * *

На следующий день Сун Нин отправилась к жене старого генерала, чтобы справиться о ее здоровье, и услышала, как служанки сплетничали о том, что прошлой ночью генерал ночевал в павильоне Лотосового Ветра. Там жила Лю Цици. Она подумала, что Цици – красивое и энергичное имя.

Она слышала о том, что на одежде, которую Цици сшила для генерала, все стежки были идеальными, а вышитый на ней бамбук выглядел как настоящий.

Слышала, что лотосовый суп, который Цици сделала для Шэнь Аня, взяв первые семена из пруда, был выдержан так, что сладкий аромат его бил в нос.

Слышала, что, хотя Цици не может говорить, она вечно находит повод развеселить генерала.

Сун Нин рассудила все вот так: Лю Цици изначально должна была стать женой Шэнь Аня. Это она сама вклинилась в их отношения, разрушив их совместную судьбу, так что, по сути, этот поступок можно приравнять к измене. Тут, получается, нечего было и обсуждать. После свадьбы, кроме той единственной встречи в брачную ночь, Шэнь Ань больше не появлялся перед ней, что по факту говорило о нем как о верном своей любви мужчине. Это достойно восхищения. Она любит Шэнь Аня, но, раз уж так все сложилось, оставалось лишь превратить эту любовь в веру. Ведь вера не знает ни обиды, ни желаний.

Сун Нин часто слышала о том, как там Цици и чем она занимается.

Хотя она уже, казалось, все для себя поняла и старалась направить свое чувство в русло «Я люблю тебя, но ты тут ни при чем», на самом деле не хотела видеться с Цици. Но есть некоторые вещи, которые не случаются так, как ты этого хочешь. Даже если император в столице пожелает, чтобы у него родился еще один мальчик, его наложницы во дворце не смогут так быстро и сразу выполнить его приказ. Родится девочка, мальчик или аппетитная булочка с маринованной свининой – все уже предопределено Небесами. Так же предначертано было и то, что Сун Нин, которая никогда не имела привычки гулять после обеда, однажды ни с того ни с сего пошла прогуляться в сад за домом. И вот в тот день, когда были слышны трели соловьев и ласточек, цветы касались ив, склоняющихся к берегу, Сун Нин впервые встретила легендарную Лю Цици.

* * *

У всякой истории есть предыстория. Здесь она заключалась в том, что Сун Нин в саду подняла с земли яшмовую подвеску. Она была инкрустирована золотой фольгой и собрана так, будто бы всегда была целой, но в самом центре виднелась ясная трещина.

Она подняла ее, прищурилась и долго рассматривала на солнце, убеждаясь, что это та самая подвеска, которую она разбила, расставаясь с Шэнь Анем в разгар зимы прошлого года. К ней в спешке подошла девушка и протянула свои похожие на луковые перья пальцы, указывая одной рукой на подвеску, а другой – на себя. Она подняла голову и ясно увидела Сун Нин, и лицо ее резко стало мертвенно-бледным. Сун Нин задумалась, где же она уже видела ее. И в этот момент легкий ветерок донес тонкий запах лекарственных трав. Этот аромат мгновенно вернул ее в то время, когда она пришла к маленькой лечебнице за снежной горой, до которой она несла Шэнь Аня на своей спине. Держа в руках подвеску, Сун Нин улыбнулась и сказала:

– Ты тоже тут? Шэнь Ань правда человек, который не забывает о проявленной доброте. А где твой дедушка?

У девушки задрожали губы, она развернулась, собираясь сбежать. Сун Нин слегка нахмурилась и схватила ее.

– Я такая страшная? Ты меня боишься?

Та изо всех сил пыталась вырываться, пятясь, но за ее спиной вдруг раздался голос Шэнь Аня:

– Цици.

Цици. Сун Нин на миг потеряла бдительность, и Шэнь Ань уже вырвал девушку из ее рук. Он закрыл ее, словно могучее высокое дерево, оберегающее вьющуюся лозу, лицо его смягчилось, и жест этот был полон ласки. Но, подняв глаза на Сун Нин, он снова стал холоден, как лед. Он спросил:

– Что ты делаешь?

Она ответила невпопад, глядя на девушку, что стояла за спиной Шэнь Аня:

– Цици... Это ты Цици?

Девушка так и не осмелилась поднять голову. Затем Шэнь Ань нахмурился, и взор его устремился на вещь, что Сун Нин держала в руках. Спустя небольшую паузу он сказал ледяным голосом:

– Это подвеска Цици. Почему ее держишь ты?

Сун Нин замерла на мгновение и изумленно уставилась на него.

– Ее? С чего это? Как она может быть ее?

Она сделала шаг вперед и положила подвеску перед его лицом.

– Ты читал письмо, что я тебе отправила? Ты забыл, что я отдала тебе половинку подвески на память? Ты забыл, как в снежных горах у Цанлуе мы...

Она хотела продолжить, но Цици внезапно схватила Шэнь Аня за рукав и что есть мочи закачала головой. В его глазах сверкнул холодный свет, и он нетерпеливо прервал ее:

– В битве у Цанлуе пять тысяч воинов Цзян пали под стрелами войск вашего царства Ли. И пусть мы заключили мир, я до самой смерти не забуду великую ненависть, что принесла та война. – Он холодно усмехнулся. – Если бы Цици не спасла меня тогда в снегах у Цанлуе, я бы сейчас был блуждающей душой на поле боя. Разве смог бы я тогда жениться на воительнице Ли, принцессе Цзинъу – Сун Нин?

Лю Цици по-прежнему качала головой, сжимая руку Шэнь Аня; слезы катились по щекам, смывая ее макияж.

Сун Нин не могла поверить своим ушам, и ее голос вырвался откуда-то из груди:

– Как же это так... она спасла тебя? Тебя спасла... очевидно же, что я!..

Она думала: стоит сказать правду, и он все поймет. Но Сун Нин переоценила его умственные способности.

В жизни все иначе: наладить отношения – не все равно что перейти через ров. Иногда ведь туда заранее запускают крокодила, и он терпеливо ждет, чтобы вцепиться в тебя и безжалостно убить, едва ты решишься ступить в воду.

Он посмотрел на нее с усмешкой:

– Что за чушь ты говоришь? Ты спасла меня? Сун Нин, я никогда не слышал о том, что ты обладаешь лекарскими навыками. Та, кто спасла меня с того света, – искусный лекарь, немая. Это была Цици. Думаешь, раз она не может говорить, я поверю в твои наглые выдумки и позволю обвинять невиновного человека?

У Сун Нин не было никаких доказательств своих слов, ведь то спасение было, по сути, лишь милостью Небес. Но ныне, похоже, Небеса изменили свои приоритеты и отвернулись, обратив свой взор на Лю Цици.

Она поняла: он не видел письма, да и в чьи руки оно в итоге попало, ей тоже стало понятно. Пытаться распутать этот клубок было уже бессмысленно, и только ее сердце не могло смириться. Пусть Шэнь Ань и не любит ее, есть вещи, которые он должен узнать. Но все, что она пыталась сказать, оказывалось неверным; какие бы усилия она ни прилагала, Шэнь Ань и шанса ей не давал. Он и в самом деле осторожный и щепетильный мужчина, не оставлявший ни малейшей лазейки, заставляя людей негодовать.

Она перестала пытаться что-либо ему объяснить. Его глаза были ледяными, когда он смотрел на нее и даже не пытался внимательно ее выслушать. Сначала ей было грустно, но она не могла пролить и слезинки. Она часто сидела до рассвета, сжимая одеяло в руках. В долгие ночи она вспоминала, как он однажды положил ладонь ей на плечо и мягко сказал: «Если не гнушаетесь, когда поправлюсь, сам явлюсь к вам с предложением». Это было единственное по-настоящему светлое воспоминание. Она кажется сильной, но, в конце концов, она все же девушка. Чем она сильнее, тем больше ее нужно ценить и беречь. И это был как раз тот случай, когда ее было легко сломить.

Только вот не думала она, что едва минет три месяца со свадьбы, как Шэнь Ань захочет взять наложницу.

На самом деле в наложницах нет ничего плохого. Таков уж обычай Великой империи Чао. Император первым подал пример, а следом за ним повторили и подданные: ты берешь наложницу – и я беру; не взять – стыдно, возьмешь слишком мало – еще и осуждать будут, глядя свысока. Цзюнь Вэй, любитель копаться в домашних делах императорской семьи, провел свое исследование и вот что понял: государь, мол, берет наложниц потому, что императрица, как мать Новоландии, олицетворяет весь народ.

И только представьте: вот государь проводит с ней ночь и видит ее отзывчивое и ласковое лицо – сразу же думает о народе; и даже во время плотских утех в сердце его не утихают государственные заботы. Как тут расслабишься? Вот и приходится искать утешение у наложниц.

Но какие у этого причины на самом деле, мы никогда не узнаем. Быть может, во всем виновата нескончаемая похоть мужчин и именно поэтому они берут не одну наложницу? Вот только наложницу, которую хочет привести в дом Шэнь Ань, он берет ради так называемой любви, и именно это – единственное, что невозможно простить. Прежде всего простить этого не может именно Сун Нин.

Сун Нин сумела предотвратить этот инцидент, воспользовавшись положением Ли Чжуана и национальным авторитетом царства Ли.

Она сидела у павильона у воды: пруд был полон лотосовых листьев, там гулял ветер; на берегу стояло безымянное старое дерево, и в зелени его уже мелькали желтые краски зрелости, оно словно сошло с картины. Перед ней стоял Шэнь Ань. Это была третья их встреча после свадьбы. Он хмурился и смотрел на нее свысока.

– Ты так старательно пытаешься не допустить нашу с Цици свадьбу. Чего ты, в конце концов, добиваешься?

Она отложила книгу и посмотрела на него, подняв голову, – словно вернулась во времена до замужества, когда на поле боя всегда улыбалась. Голос ее был глубокий, но у щек заиграли ямочки.

– Чего я хочу? Потрясающий вопрос, но мне ничего не нужно. Просто есть некоторые вещи, которых Лю Цици недостойна.

Он холодно ответил:

– Ты не можешь терпеть Цици, а знаешь ли ты, что я, в свою очередь, не обязан терпеть тебя?

Ее ямочки стали еще глубже.

– Шэнь Ань, у тебя нет такой возможности. В конце концов, наш брак – гарантия союза царств Цзян и Ли по мирному договору.

По его лицу было видно, как он старался скрыть свою злость.

– В брачную ночь мы уже договорились, что будем как колодезная вода с речной^[32]: не будем мешать друг другу и станем жить отдельной жизнью.

Она посмотрела на свои руки и тихо сказала:

– На самом деле это сущие пустяки. Я просто вечно смотрю на вашу с ней нежную супружескую любовь, а я тут вышла замуж в чужой стране и осталась совершенно одна. Мне, знаешь ли, тут нечему особо радоваться.

Он откинул рукав и холодно усмехнулся:

– Сун Нин, ты еще помнишь, кто первый предложил этот брак?

Его силуэт исчез за углом. Лишь спустя время она опустила голову, снова открыла книгу. Подул ветер, и одинокая слеза со шлепком упала на страницу, да так, что чернила начали размываться. Сун Нин подняла рукав, вытерла глаза от непрошеных слез, а затем как ни в чем не бывало перевернула страницу.

* * *

Вскоре в царстве Ся, до которого от Цзян было рукой подать, скончался правитель, и на трон взошел его сын – Чжуан И. Спустя два месяца новый правитель, обвинив царство Цзян в помощи мятежникам, поднял войска и выступил против них. Князь Му из царства Цзян отдал приказ Шэнь Аню возглавить войско и выйти навстречу врагу.

Это был четвертый месяц, когда цветение деревьев было в самом пике, а пустынная и холодная луна висела на небе. Сун Нин простояла перед окном полночи и смотрела, как лунный свет уходит за горизонт. В конце концов, она не могла позволить ему погибнуть на поле боя. Он оказался не тем мужем, о котором она мечтала, но полгода назад она влюбилась с первого взгляда. В глубине души он все еще был для нее героем. Есть такие люди, у которых нет особого опыта в любви и отношениях, но они наделены романтичной душой: увидела раз – и на всю жизнь. Такой была Сун Нин.

В час Тигра она достала из своего ящика с приданым доспехи, сняла с них зерцало и, таща подол длинного платья по земле, обошла цветочную галерею, направляясь в павильон Тихих Вод, где в уединении жил Шэнь Ань. Молодая служанка, долго увиливая от ответа, наконец сказала:

– Генерал... Генерала тут нет...

– Он в павильоне Лотосового Ветра? – холодно спросила она.

Служанка склонила голову и не решалась отвечать на этот вопрос. Сун Нин передала ей в руки зерцало, завернутое в шелковую ткань.

– Поскольку его сейчас нет в покоях, эту вещь...

Не успела она договорить, как служанка резко вскинула голову и воскликнула:

– Генерал!

Шэнь Ань вошел во двор. Было еще темно. Несколько фонарей в саду отбрасывали мягкий туманно-желтый свет, окутывая его фигуру. Его голос раздался за спиной у Сун Нин, холодный и жесткий:

– Что ты здесь делаешь?

Она обернулась, оглядела его с головы до ног и улыбнулась. Улыбка эта так и не дошла до глаз, на лице осталось ее привычное выражение.

Она протянула ему сверток, который держала в руке.

– Да так, просто я слышала, что ты отправляешься в военный поход. Вот пришла, чтобы отдать тебе это зерцало из бирюзы. Оно намного прочнее обычных. Все это время оно много раз спасало мне жизнь. В конце концов, я больше не вернусь на поле боя. Сделай одолжение, пожалуйста, возьми его с собой на поле боя хотя бы еще раз.

Он чуть наморщил брови, посмотрел на нее и сказал:

– Я слышал, что это зерцало – драгоценный подарок от твоего брата.

Она подняла глаза, уголки которых чуть приподнялись.

– О, ты тоже об этом слышал? Если это «сокровище» не способно защитить жизнь, то оно ничего не стоит. Даю его тебе не для того, чтобы ты был мне чем-то обязан. Ты тогда верно сказал: нам следует жить своей жизнью, не мешая друг другу. Но, в конце концов, у нас есть некоторые обязанности друг перед другом. Если ты погибнешь на войне, мне придется содержать всю вашу большую семью Шэнь, а это требует немалых усилий. У каждого должно быть свое бремя. Верно?

Он внимательно посмотрел на зерцало из бирюзы в ее руках, которое выглядело словно листья лотоса. Она кивнула и уже хотела уйти, но он вдруг схватил ее за руку:

– Ты можешь снова выйти замуж.

Она посмотрела на его руку, сжавшую ее рукав, а взгляд упал на вышитый у воротника его одежды бамбук. Она широко улыбнулась:

– Что?

Он отпустил ее:

– Если я погибну в сражении, ты можешь выйти замуж за другого.

Она склонила голову, словно задумалась, а потом медленно ответила:

– А, точно.

Подняла голову, и ямочки на щеках стали особенно глубокими и яркими.

– Тогда уж лучше погибни и не возвращайся. Никогда не возвращайся.

Служанка, стоявшая сбоку, задрожала от страха, а Сун Нин улыбнулась, вот только в ее глазах блеснул холод. И правда, никогда не знаешь, что творится у девушки в голове. Даже если ты подумал, что понял, на самом деле там все совсем по-другому.

Есть в этом мире такие девушки, что каждое их слово вызывает у тебя в воображении фантазии; и есть девушки иного рода, каждое их слово заставляет тебя непременно задуматься. Первую категорию олицетворяет куртизанка Ли Сяньсянь из публичного дома по соседству, а вторую – Сун Нин.

Она поспешила удалиться, оставив после себя лишь силуэт – стройный, высокий и изящный. Он держал в руках это зерцало из бирюзы, глядя ей вслед, и погрузился в глубокие раздумья.

* * *

Шэнь Аня не было дома уже два месяца. В середине августа, когда благоухал османтус, из павильона Лотосового Ветра пришла весть: госпожа Цици беременна. Старый генерал и его супруга посмотрели друг на друга и не нашли слов. Лю Цици была лишь гостьей в доме Шэнь, и то, что в доме забеременела женщина, да еще и от их сына, само по себе, может, и не стало бы бедой, но случилось это все на глазах у невестки. От этого двум старикам и вовсе нечего было сказать. Лишь когда Сун Нин пришла к свекрови спросить о ее здоровье, та негромко обмолвилась:

– В конце концов, то, что ребенок семьи Шэнь родится на стороне, – весьма непристойно.

Сун Нин с улыбкой кивнула:

– Верно говорите.

В конце месяца цветы османтуса на горе Цюйшань за городом зацвели и заполнили собой все пространство. Сун Нин смотрела вдаль и безразлично сказала своей служанке:

– Пригласи Цици, давай завтра поедем на Цюйшань, чтобы насладиться цветением османтуса.

Служанка доставила приглашение в павильон Лотосового Ветра, и Лю Цици его приняла.

На следующий день Сун Нин была налегке и взяла с собой только служанку – Ши Ча^[33]. Та в одной руке несла коробку с пирожными, в другой – узелок. Лю Цици же, напротив, была собрана как на торжество. Она сидела в паланкине, который несли четыре человека, а за ними следовали еще четыре тетушки из павильона Лотосового Ветра.

Сун Нин усмехнулась:

– Мы всего лишь вышли полюбоваться цветами, а людей-то сколько собралось... Так весь настрой пропадет.

Старшая из тетушек сказала издалека:

– Госпожа, вы, может, не помните, но генерал на днях в письме велел нам как следует присматривать за госпожой Цици. Она теперь в положении, в ней зарождается новая жизнь. Мы не можем допустить ни малейшей оплошности и пренебрегать ею.

Сун Нин постучала по вееру, промолчав. Ши Ча же ответила с насмешкой:

– Вас послушать, так барышней Цици пренебрегать нельзя, а моей госпожой, значит, можно. Грубо говоря, в нашем царстве Ли, если принцесса стоит, ее подчиненные не смеют сидеть. Если же она сидит, а милости не даровала, все должны стоять на коленях. Это у вас тут, в царстве Цзян, все наоборот. Сегодня принцесса поднимается на гору пешком, а ваша госпожа, однако, сидит в паланкине. Такие у вас тут правила приличия?

Старая служанка упала на колени и начала беспрерывно давать себе затрещины.

Занавес в паланкине открылся, и Лю Цици спустилась, чтобы защитить служанку. Ее руки, пахнущие лекарствами, сделали несколько красивых и изящных жестов. Служанка рядом, дрожа, перевела:

– Госпожа говорит, что больше не поедет в паланкине. Признает, что только что повела себя наивно и теперь пойдет вместе, присматривая за вами.

* * *

Гора Цюйшань простиралась вверх до самых облаков. Под силу ли беременной целый день продираться сквозь заросли терновника и срубать колючие кусты?^[34] Ночью, когда они вернулись домой, поползли слухи, будто у Лю Цици не останавливалось кровотечение в нижней части тела. А на следующее утро пронеслась весть: ребенка в утробе спасти не удалось, он погиб.

Ши Ча тревожно сказала:

– Что нам делать, если генерал будет в ярости?

Сун Нин, сидя у окна с книгой, лишь подняла руку, велев принести новый чайник с чаем. В саду извивались нежные ветви османтуса, а его сладкий аромат ударял в нос.

Лю Цици потеряла ребенка. В конечном счете Сун Нин была этому причиной, но и у этого ребенка была дурная слава. Даже если старый генерал и его супруга хотели пожалеть ее, сделать это было не с руки. Оставалось лишь поддержать материально – присылать в павильон Лотосового Ветра что-нибудь подороже: ласточкины гнезда, женьшень, семена снежного лотоса.

Вот только Лю Цици целыми днями только умывалась слезами и не хотела есть. Результат не заставил себя долго ждать: если сама она сохранила стройность, то весь павильон за короткий срок разом пополнел. Под раздачу попали даже два воробья, свивших гнездо у дворцовых ворот. А Сун Нин, сославшись на недомогание, в те дни заперлась в своих покоях, отказалась от визитов, и больше никто ее не видел.

Но все же был один человек, которому она не могла не показаться на глаза. Это была ее злая звезда. Ради него она сняла боевые доспехи, облачилась в алое свадебное платье, вложила в этот брак всю нежность своей жизни и преодолела тысячи ли, чтобы выйти за него. Но он ее не хотел.

В середине сентября звуки торжественного марша заполонили столицу царства Цзян: Шэнь Ань дал победоносный бой и вернулся победителем.

Сун Нин сидела у павильона у воды и кормила рыб. Подумав, она спросила Ши Ча:

– Он вернулся... Скажи, он убьет меня?

Чашка в руках служанки с глухим стуком упала на землю.

Сун Нин рассмеялась:

– Пусть я не так искусна, как он, но ему будет непросто забрать мою жизнь. В крайнем случае мы оба пострадаем. Не беспокойся.

Ши Ча шлепнулась на колени:

– Принцесса, вам здесь тяжело, я же вижу это. Вы очень несчастны. Почему мы просто не вернемся в царство Ли? Госпожа, давайте вернемся домой.

Сун Нин посмотрела на косяк рыб, пытавшихся выловить еду в озере, борясь друг с другом.

– Это династический брак. Думаешь, можно уйти, когда тебе заблагорассудится?

* * *

Все необратимое началось той глубокой ночью. Я сужу так, ибо мне ведома вся картина происходящего целиком. Именно с этого момента жизнь Сун Нин медленно, но неуклонно стала клониться к закату. К краю гибели ее привели собственная любовь и рука Шэнь Аня. Он принесся, словно шторм, в серебристо-голубых боевых доспехах, как и в первую их встречу. Но в глазах его пылала ярость, бешенство, будто у вернувшегося из преисподней асуры^[35].

В конце концов она так и не смогла одолеть его, всего два обмена ударами – и его меч уже был приставлен к ее горлу. Она суетливо схватила клинок рукой – острие замедлилось, но прорезало кожу до кости. Глубокая рана на пяти пальцах тут же залилась кровью, что стекала по клинку. Это определенно было очень больно, но она совершенно не обратила на рану внимания – лишь смотрела на свою руку.

– Ты... и правда хочешь убить меня?

Он холодно сказал:

– Сун Нин, на твоих руках кровь моего сына. Ты вынудила Цици подниматься вместе на гору Цюйшань. Ты не думала, что это может убить ребенка?

Она внезапно подняла голову, но лицо ее расслабилось. Она мягко сказала:

– Это не моя вина. У меня никогда не было детей. Откуда же мне знать, что женщина в положении так слаба, что может потерять ребенка, просто поднявшись в гору? Ты не связан судьбой с этим ребенком, но ты обвиняешь меня, Шэнь Ань. Разве это имеет смысл?

Она произнесла эти слова в порыве гнева, сама не веря в их правду. Сун Нин смотрела на его бледное как смерть лицо, и ей показалось это забавным. Она и впрямь после этого рассмеялась:

– Шэнь Ань, ты же знаешь: кроме меня, тебе никто не сможет родить наследника семьи Шэнь.

Она подумала, что ее любовь умирает. Раньше, глядя на Шэнь Аня, она во всем желала ему счастья, теперь же ей хотелось, чтобы он во всем терпел неудачу. Но и при таком раскладе она не испытывала радости. Это как обоюдоострый меч: ранит и других, и себя.

Ее насмешливый тон лишь сильнее разъярил его. Она увидела бушующие волны гнева в его глазах, вздымающиеся до небес, и решила, что его меч сейчас же пронзит ее горло насквозь. Однако предчувствие обмануло ее. Меч Шэнь Аня не дрогнул, а напротив, он вытащил его из ее ладони, оставив дорожку капель крови. Затем, поднеся к самой груди, одним резким взмахом отсек пуговицу на воротнике.

Ее муж стоял прямо перед ней, поднимая своим окровавленным мечом полы ее одежды. В его взгляде буря сменилась холодной ухмылкой, а в голосе звенела морозная насмешка:

– Сун Нин, я никогда не видел такой злобной женщины, как ты.

Вот и опоздавшая на девять месяцев супружеская жизнь.

Она пыталась сопротивляться из последних сил. Если бы это был культурный, но слабый телом парень, она бы не только смогла выбраться, но даже избить его. Но перед ней был генерал, который владеет всеми видами холодного оружия, и он был мастером в рукопашном бою. У нее не было шансов против него.

На ширме у изголовья кровати были нарисованы дикие утки в студеном пруду, бледная луна и ледяная вода. Она дрожала от холода, цеплялась двумя руками за его спину, и кровь, просачиваясь сквозь пальцы, окрашивала его кожу цвета пшеницы в красный, словно распустившийся в поле цветок ликориса^[36]. Она больше не могла сохранять улыбку на своем лице и притворяться. Слезы стекали ручьем со щек. Ее голос звучал для него как всхлипы маленького зверька.

У Сун Нин с детства не было родителей, она выросла на поле сражений, а у брата не было времени заботиться о ней. Если падала – поднималась сама; если было больно – прикладывала маленькую ладонь к ушибу и терпела. Сун Нин на поле боя всегда улыбалась, так как уже тогда все понимала. Она не хотела заставлять брата беспокоиться. И вот, повзрослев с таким характером, она разучилась плакать.

Сун Нин впервые в жизни так отчаянно плакала. Она была напугана, ей делали больно не только физически, но и морально. Она не могла, как в детстве, приложить руку, чтобы все сразу прошло как по волшебству. Она тяжело дышала, нос покраснел, Сун Нин перестала быть похожа на суровую и жестокую версию себя.

Ей было всего лишь семнадцать лет. Ее голос был на грани срыва:

– Шэнь Ань, ты правда так ненавидишь меня? Так ненавидишь... Опусти, я тебя умоляю.

Но он сказал ей на ухо:

– Твою боль разве можно сравнить с моей от потери сына? Сун Нин, я даю тебе то, что ты хотела. Теперь мы квиты. Понимаешь, что это значит?

В воздухе повсюду стоял запах крови – я не могла его почувствовать, но отчетливо видела.

Ее ногти глубоко вонзались в его спину. Плакать она уже не могла – хриплый голос звенел в пустоте, холодный, как осенний лист:

– Шэнь Ань... Так со мной поступать... У тебя правда нет сердца.

* * *

В ту самую ночь правая рука Сун Нин была сломана. Рука, которой она держала копье. Та самая, что могла исполнить семьдесят семь приемов, столь красивых, что все замирали в восхищении. Эти раны были вырезаны на ее руках и сердце, разрушив все ее надежды и мечты по отношению к Шэнь Аню.

Она проснулась. Шэнь Ань лежал с ней рядом. Красивое, но безразличное выражение лица, крохотная складка меж бровей... Это был образ человека, которого любила Сун Нин. Из целой толпы она с первого взгляда выбрала именно его.

Его меч упал с кровати. Правая рука больше не могла сжать рукоять, поэтому она наклонилась и левой рукой достала черное железо весом в восемьдесят цзиней. Этот шорох разбудил его. Едва он открыл глаза, как она, вцепившись в рукоять, вогнала клинок ему в ребра. Он издал приглушенный стон и увидел, как из уголков ее глаз катились слезы, оставляя на щеке длинный влажный след.

Когда-то она отыскала его среди тысяч бездыханных тел, три дня и три ночи несла его на своей спине к лекарю у заснеженных гор. Но все это осталось в прошлом. А раз так, то и вспоминать не о чем. Она опустила голову, и в ее чертах мелькнула юная наивность; по лицу катилась слеза, но губы тронула улыбка.

– Шэнь Ань, почему ты вернулся? Как ты не умер на поле боя?

Он стиснул ее левую руку, сжимавшую рукоять меча, и внезапно, с неожиданной свирепостью, притянул ее к себе. Лезвие неизбежно вошло еще глубже. Задыхаясь от хлынувшей в горло крови, он прошептал ей на ухо ледяным шепотом:

– Ты этого хотела? Ты хотела, чтобы я умер?

* * *

Сун Нин рассказывала мне о той ночи спустя долгие годы. Однако в ее спокойных, мягких чертах по-прежнему проступала тень боли, словно воспоминание было невыносимым. Она не знала, что я уже видела все собственными глазами – ту ночь, что должна была стать кошмаром, который насылают злые духи. Я не до конца, конечно, понимала, что означают эти слова, но я часто видела их в романах Цзюнь Вэя. Вероятно, это что-то вроде состояния, когда человек околдован демонами или какой-то злой магией.

Последняя картина той сцены выглядела следующим образом: в сумерках моросил осенний дождь, обвивая лавр. Казалось, будто весь двор наполнился холодным ароматом. Шэнь Ань не умер. Ранение от того удара мечом было тяжелым, но, к сожалению или к счастью, оно не задело жизненно важные органы. Лекарь наказал ему хорошо есть, поправляться, и тогда не позднее чем через три месяца он снова встанет на ноги, как раньше.

Но уже спустя два месяца, прощупав пульс Сун Нин, лекари обнаружили, что она беременна. Лю Цици собрала все свои вещи и в глубокой ночи покинула поместье семьи Шэнь. На следующий день новость об этом разнеслась, и Шэнь Ань, волоча свое все еще не оправившееся тело, бросился на ее поиски. Найдя же, он переселил Лю Цици в отдельный дом и сам стал жить там, почти совсем перестав бывать в особняке семьи, больше не считая его своим.

В июне следующего года Сун Нин родила мальчика.

Шэнь Ань протянул руки, чтобы взять младенца, и тихо сказал:

– Ты ненавидишь меня. – Он посмотрел в сторону покрывала. – Я думал, ты не захочешь подарить ему жизнь.

Сун Нин лежала за занавесями, крайне слабая, но тем не менее на одном дыхании, слегка посмеиваясь, сказала:

– А почему бы его не родить? Это наследник семьи Шэнь. Когда ты умрешь, он унаследует все владения семьи.

В его взгляде мгновенно мелькнула холодная тень. Он отдал дитя сидящей рядом нянечке, взмахнул рукавом и встал, чтобы уйти. Ребенок позади начал плакать в голос. Шэнь Ань остановился у выхода и сказал:

– Сун Нин, во всей Новоландии нет женщины, которая бы всем сердцем надеялась на то, что ее муж умрет на поле боя.

Ее едва слышный голос донесся из-за нескольких слоев тончайшего шелка:

– А?

* * *

В одно мгновение пролетели четыре года. Но, пожалуй, не буду вдаваться в подробности о событиях, произошедших в то время. Скажу лишь, что между царствами Ли и Цзян снова зародилась вражда, так что они воевали без конца. Для моего дела это была несущественная информация. Важнее было то, что Лю Цици родила семейству Шэнь второго ребенка – девочку. Это надолго окрасило атмосферу во всем особняке в мрачные тона.

Так как сейчас я была на стороне Сун Нин, это заставляло меня видеть причину тревоги Лю Цици в том, что та родила дочь – неспособную претендовать на большое наследство. Хотя, возможно, она просто сокрушалась, что не смогла родить наследника для Шэнь Аня, которого он так хотел. Но это были лишь мои домыслы.

Старая нянька в доме не раз пыталась вразумить Лю Цици, мол, перед глазами у Сун Нин ей и так повезло родить хотя бы девочку. Она говорила об этом так долго, что та, наконец, пришла к той же мысли. Эта дочь – поистине редкая удача. Это развеяло половину печали, а вторую половину восполнила своевременная отцовская нежность Шэнь Аня к девочке.

И все же я не удержалась и невольно подумала: Лю Цици смогла так быстро сменить грусть на милость лишь потому, что Шэнь Ань тайком пересмотрел завещание и выделил ей значительную сумму из наследства. Будь рядом Цзюнь Вэй, он наверняка упрекнул бы меня в цинизме и черствости. Но, по-моему, сохрани я в такой ситуации все эти качества, точно была бы святой.

Сын Сун Нин был так похож на нее. Звали его Шэнь Ло. На щеках малыша проглядывали неглубокие ямочки. В два-три года он уже мог рассказывать наизусть глубокие фразы из древних литературных трудов. Если ему встречалось сложное место, которое не поддавалось запоминанию, он никому не позволял подсказывать. Мальчик выпрямлял спину, упирал пухлый кулачок в подбородок и погружался в размышления.

Зимой из-за теплой одежды сделать этот жест было уже непросто, но мальчик проявлял невероятное упорство: начатое доводил до конца. Он изо всех сил старался дотянуться кулачком до подбородка, но несколько раз терял равновесие и сваливался с низенькой табуретки. Ударившись, не плакал – вставал и сам растирал ушибленное место. В этом он был очень похож на Сун Нин.

Шэнь Ло был умен и сообразителен, но с трудом признавал своего отца. В основном каждый раз, когда он его видел, звал дядюшкой, а не папой. Все это говорит о том, что виделись они крайне редко, а значит, и его матушка встречалась с Шэнь Анем не чаще. Но, зная о том, что в два года он уже умел правильно прочитать иероглифы слова «истощенный»^[37], я не могла понять, то ли он и правда не узнавал отца, то ли только делал вид. Но это милое дитя умерло слишком рано.

«Слишком рано» – это в его четвертую зиму.

В тот день Шэнь Ань пришел с дочкой к родителям, чтобы проведать их. Девочка ускользнула от слуг и совершенно одна отправилась поиграть в сад, где встретила Шэнь Ло. Они невесть из-за чего начали вздорить, потянули друг друга и оба случайно упали в пруд с лотосами. На берег их вытащили без особых повреждений, но Шэнь Ло уже болел простудой, так что холодная вода усугубила недуг: жар не спадал несколько ночей. На третье утро, еще до рассвета, он сомкнул покрасневшие от жара глаза и больше никогда их не открыл.

Именно эта утрата окончательно сломила Сун Нин.

Я видела, как в свете зимнего солнца, медленно поднимавшегося над городом Юэ, маленькое тело Шэнь Ло покоилось на ее руках. Его щеки заливал румянец, и казалось, будто он лишь ненадолго задремал. Она сидела с ним на пороге гостиной, приподняв бамбуковую штору, чтобы солнечные лучи согревали их своим теплом.

Сун Нин приподняла его голову:

– Сынок, смотри, солнце вышло. Ты же жаловался, что уже полмесяца его не видел, а твое одеяло покрылось плесенью. Сегодня наконец-то солнечный день. Вставай, давай вынесем одеяло просушиться.

Но он больше никогда не сможет проснуться. Слезы стекали по ее лицу, капая на щеки сына, и катились вниз по его закрытым глазам, словно это он плакал, видя, как мать убита горем.

Шэнь Ань вошел в сад вслед за слугами. Сун Нин, уже одетая в голубовато-белое платье и держащая в руках свое оружие – копье с красной кистью, вышла из зала. Лицо ее, вечно озаренное улыбкой, было абсолютно безжизненным и не выражало абсолютно ничего. Она шла, словно окропленный кровью красный лотос, распустившийся среди холода и стужи. Такая это была красивая девушка.

Копье со свистом рассекло воздух, летя по направлению к Шэнь Аню. Она точно рассчитала, куда он попытается скрыться. Этот удар должен был положить конец всем их счетам. Но он стоял неподвижно, не двигаясь и не закрываясь, лишь спокойно наблюдая, как наконечник оружия приближался.

Она вынуждена была увести удар в сторону. Он пошатнулся, прошел два шага, крепко встав на ноги, и схватил ее за руку.

– А-Нин...

Она подняла голову и посмотрела на него так, будто никогда его не знала.

– Почему мой сын умер, а ты и Лю Цици все еще живы?

Еще никогда в своей жизни я не слышала такого отчаянного и надрывного вопроса.

Копье Сун Нин прожгло рукав одежды Шэнь Аня, оставив на ткани алеющую полосу. Она смотрела на эту ничтожную царапину, попыталась вырвать свою руку, но не смогла – и, не в силах сдержаться, выплюнула сгусток темной крови, тут же заливший алым его белоснежные одеяния. Он крепко обнял ее, а она бессильно рухнула в его объятия.

С того дня Сун Нин тяжело заболела.

Все, что случилось потом, уподобилось туманным слухам.

* * *

На этом история ставит точку. Сегодня Сун Нин сидела на плетеной кушетке в павильоне у воды. Лицо ее было отрешенным, словно она уже равнодушна ко всему на этом свете. Она одной фразой подвела итог семи годам своего прошлого:

– Цзюнь Фу, любить человека так же легко, как и ненавидеть его.

Я не могу всецело принять ее точку зрения – равно как и свои чувства к Му Яню. Влюбиться в него было не так просто. Не спаси он мне тогда дважды жизнь, мы бы так и остались незнакомцами в жизнях друг для друга. Уж я-то никогда бы не полюбила его первой! Даже если бы он воспылал ко мне раньше, я бы не оставила ему ни единого шанса.

И раз уж я полюбила его, то не позволю ему в этой жизни причинить мне боль и заставить его ненавидеть. Все это, конечно, было бы возможным при одном условии – если бы я была жива. Но я мертва. Так что все эти чистые мысли могут оставаться лишь мыслями. От нечего делать можно будет хоть думать об этом, утешая себя...

По моему мнению, вся трагедия произошла из-за того, что Шэнь Ань был слишком верен своим чувствам. Если бы он не был так сосредоточен на ком-то одном, все могло бы закончиться хорошо для них троих. Но, к сожалению, все дошло до борьбы не на жизнь, а на смерть. Тут только и остается, что тяжело вздыхать.

Перед тем как распрощаться, уставшая до изнеможения Сун Нин сказала:

– Теперь, когда я вспоминаю обо всем этом, мне начало казаться, что с самого начала и до конца любила лишь созданную в сердце иллюзию.

Я кивнула, согласившись с ней. Сун Нин еле слышно сказала:

– Ты сможешь помочь мне и создать во сне эту идеальную иллюзию из моего сердца?

Закатное солнце клонилось к западу, лучи отражались на поверхности лотосового пруда, заполненного опавшими лепестками цветов.

Я прикинула время и кивнула.

– Даю два дня. Тебе хватит этого, чтобы закончить все свои мирские дела? Тогда через два дня встретимся на этом же месте, в этом павильоне у воды. Я сплету для тебя сладкий сон.

Глава четвертая

Два дня спустя все собрались за завтраком. Стояла ясная погода, и даже комаров практически не было. За едой я заговорила о деле: сегодня я планировала войти в сон Сун Нин, чтобы исправить ее сожаления, и спросила, не хочет ли Сяо-Лань пойти со мной.

Путь до царства Цзян был слишком гладкий, так что у него не было и шанса, чтобы показать свои навыки, а ведь сердце у него рвалось в бой. А следуя за мной в царство грез, неизбежно придется столкнуться с непредвиденными опасностями, и у него точно будет возможность спасти меня из кромешного ада – заодно и выполнит клятву, данную шестнадцать дней и почти один большой час назад.

Как только я закончила это говорить, у всех троих попадали палочки для еды. Сяо-Лань, правда, среагировал быстрее всех: поймал свои в воздухе на половине пути к земле. Цзюнь Вэю и Чжи Су пришлось просить у слуг новый комплект.

Цзюнь Вэй был в шоке оттого, что я пригласила сопроводить меня в мир снов Сяо-Ланя, а не его, ведь именно ему учитель сказал охранять меня.

Но у меня для этого выбора были веские причины. Хотя Цзюнь Вэй и именовался мечником, но все же писатель из него был лучше, чем боец. Часто случалось так, что во время драки на него нисходит вдохновение и тогда он самолично решает бросить все, найти укромный уголок и начать писать, напрочь забыв о товарищах, оставшихся в гуще врагов.

Именно поэтому Сяо-Хуан – тигр, выращенный в неволе, – может быть временами свирепее диких особей. Уже и не вспомнишь, сколько раз его так бросал Цзюнь Вэй под дождем из стрел, пока к нему внезапно приходило вдохновение. Таким образом, если судьба не особенно благосклонна, искать защиты у Цзюнь Вэя слишком рискованно. А то вдохновение столь же неуловимо, как и проблемы... Так что, если есть выбор, даже Сяо-Хуан не выберет Цзюнь Вэя, что уж говорить обо мне, с моим слабым телом и такого же качества навыками.

Вот такие мысли были у меня на сердце, но вслух я решила их не оглашать, чтобы не ранить самолюбие моего спутника. Подумав, я сказала ему:

– Останешься охранять самое важное – мой цинь. Вот представь, если мы все войдем в сон Сун Нин, а кто-нибудь, воспользовавшись случаем, выскочит и украдет мой драгоценный инструмент, что тогда делать?

Услышав это, Цзюнь Вэй замер, подумал немного, кивнул, посчитав это правильным решением, и слово за словом сказал Сяо-Ланю:

– Пусть ваша цель – проникнуть в сон Сун Нин, сотканный А-Фу, там вы все еще будете настоящими. Поранитесь там – рана возникнет и в реальности. Умрете там – умрете по-настоящему и тут. Будьте предельно осторожны. Твоя смерть не имеет значения, главное – защитить А-Фу.

Сяо-Лань ничего не ответил и лишь ловко подцепил палочками последний цзяоцзы^[38] с луком и креветками из бамбуковой пароварки. Я сглотнула, а его палочки зависли в воздухе. Он заметил мой взгляд и с легкой улыбкой на лице сказал:

– Госпоже Цзюнь нравится такое?

Я смотрела на этот цзяоцзы в его палочках и неохотно кивнула.

Палочки повернулись, и цзяоцзы оказался на моей тарелке – нежная зелень бамбука оттеняла прозрачную кожицу. Даже то, как он держал палочки, отражало его выученную аристократическую выправку.

Что до этих цзяоцзы, у меня никогда не было одержимости ими, просто любила их есть при жизни. А сейчас, увидев их, не смогла удержаться от ностальгии по этому чудесному вкусу. Но теперь у меня пропали все вкусовые ощущения. Пусть я бы и попробовала съесть его сейчас, по ощущениям это было бы все равно что жевать воск – так же безвкусно. Так зачем напрасно тратить еду? Я просто положила его обратно к Сяо-Ланю на тарелку.

В момент, когда палочки оказались над тарелкой, Цзюнь Вэй рявкнул:

– Вы что вообще творите? Вы хоть слышали, что я сказал?

Я вздрогнула, и цзяоцзы плюхнулся в суп. Сяо-Лань одним движением одернул меня, и брызги вмиг разлетелись по сторонам.

Цзюнь Вэй возмущенно смотрел на меня, а его белоснежное одеяние было сплошь покрыто супом из зелени.

Сяо-Лань посмотрел на Цзюнь Вэя и серьезно сказал:

– Брат Цзюнь, я все хорошо запомнил. Неважно, если я там умру, главное – во что бы то ни стало защищать госпожу Цзюнь.

Цзюнь Вэй, скрежеща зубами, проговорил:

– Не стоит защищать ее. Можешь хоть сейчас ее прибить!

– Так не пойдет... – возмутилась я.

Сяо-Лань, не то улыбаясь, не то нет, смотрел на меня в раздумьях. Но тут молчавшая до этого Чжи Су вдруг сказала:

– Госпожа владеет секретной техникой плетения снов? На Восточном континенте ее уже много лет...

Не успела она договорить, как разъяренный Цзюнь Вэй ее перебил:

– Она из бедной семьи. Просто подучилась этой иллюзии, чтобы зарабатывать деньги. Зачем поднимать шум по пустякам?

На лице Чжи Су застыло странное выражение. Сяо-Лань с улыбкой посмотрел на меня:

– Из бедной семьи? Чтобы заработать денег?

Я посмотрела на Цзюнь Вэя, уловив его выразительное выражение лица, и, не желая рушить построенную им версию, кивнула.

– Угу.

Чжи Су и Сяо-Лань молча переглянулись между собой.

* * *

Позавтракав, Цзюнь Вэй вернулся в дом, чтобы переодеться. Чжи Су не знала, куда бы ей пойти и чем заняться, и оставила меня с Сяо-Ланем дожидаться всех в гостиной. Я сидела на стуле из сандалового дерева и долго думала над одним вопросом: как же заставить Шэнь Аня из сновидений влюбиться в Сун Нин?

Сновидение, сотканное мелодией царства грез, также зовется просто страной грез и является лишь отражением прошлого. Шэнь Ань, который будет там, никогда не станет реальностью. Мы с Сяо-Ланем войдем в сновидения Сун Нин, чтобы исправить ее прошлое. Мы должны заставить вещи, которые принесли ей только боль и страдания, никогда не произойти, чтобы во сне она была вечно счастлива и ни о чем не тревожилась. Но как все это возможно, если в сердце живет надежда? Она и есть порождение всех мучений.

Я подумала, а может, мы похитим Сун Нин во время войны у Цанлуе, чтобы она не смогла спасти Шэнь Аня? Тогда он погиб бы там, и смерть его была бы ненапрасной. Но этот исход сильно отличается от желаний Сун Нин, так что я снова задумалась. Может, все-таки просто рискнуть?

В момент, когда в сердце моем происходила настоящая борьба, Сяо-Лань прервал мои муки. Он внимательно смотрел на цинь и спустя время сказал:

– Госпожа Цзюнь, вы ведь сейчас говорили, что, если инструмент будет сломан, это повлечет за собой большие беды?

Я рассеянно кивнула:

– Угу.

Он же начал с большим любопытством расспрашивать:

– А каким образом? Что это за неприятности? Если цинь сломают, сотканное мелодией грез пространство исчезнет?

Я застыла, не понимая, откуда в его голове такие ужасные мысли.

– Нет. Если его сломают, мне придется отдать два золотых, чтобы купить новый.

Он молча уставился на меня.

Я тоже пристально смотрела на него.

В воздухе повисла гробовая тишина.

Спустя мгновение на его красивом лице вдруг появилась ослепительная улыбка, и он сказал:

– Сейчас ты так похожа на одну девочку, которую я когда-то знал.

* * *

Эта фраза все же заставила меня немного расстроиться. Я вспомнила одну ситуацию со времен моей жизни в школе Цинъян. Я слышала, что кузнец Лю, что жил у подножья горы, в попытке развеселить жену похвалил ее красоту, сказав, что она не уступает знаменитой актрисе Чжан Байчжи. В результате она схватила железную лопату и гналась за ним семь улиц. Чжан Байчжи была красавицей, способной своим очарованием погубить целое царство, а жена кузнеца, госпожа Лю, была женщиной ростом шесть чи и весом в двести двадцать цзинь.

Все женщины в мире правда думают одинаково: они не хотят своей красотой захватывать города, а лишь хотят быть единственными и неповторимыми. Я подумала, что, если мой будущий муж скажет то, что сказал сегодня Сяо-Лань, я точно заставлю его стоять на коленях на доске для стирки. Потом все же подумала, что такие мысли излишни. Если у меня и будет в будущем муж, то им окажется Цзюнь Вэй. А он, простояв на коленях, никогда и не поймет, что сделал не так, и не извлечет никакого урока.

* * *

К исходу часа Дракона четыре человека и один тигр вместе прибыли к установленному ранее месту – павильону у воды.

Сун Нин стала выглядеть гораздо лучше, чем два дня до этого. Высокий пучок, искусственные цветы и ленты из тончайшего шелка плотно прилегали к вискам; посередине серебряной подвески на лбу мерцал изумруд в форме полумесяца. Как будто бы я уже ее где-то видела в таком же облике... Долго думая, наконец вспомнила, что два дня назад с помощью мелодии страны грез видела, что она была одета точно так же в ее первую брачную ночь. Она нарядилась идентично, лишь с той разницей, что тогда на ней было алое свадебное платье, а сегодня это простая, без всяких украшений, белая одежда.

– Это...

– Нужно ведь выглядеть как следует, чтобы встретиться с ним, – сказала она улыбаясь.

Я поняла, что Сун Нин говорит про любовь всей своей жизни – про Шэнь Аня. На семнадцатый год правления Ли Чжуана, в ту снежную зиму у перевала Юйлан он пятью выпадами сбил ее с коня, а в заснеженных горах у Цанлуе сказал ей: «Если не гнушаетесь, когда поправлюсь, сам явлюсь к вам с предложением».

Самая большая ошибка в жизни Сун Нин была в том, что она знала только одного мужчину – Шэнь Аня. Поэтому, потеряв его, потеряла все. Она до самой смерти не могла почувствовать себя спокойно. А ведь будь у нее несколько мужчин, утрата одного, быть может, лишь облегчила ее личную жизнь... Я все же смогла вовремя остановиться в своих раздумьях и перестать разгонять мысли об этом. Если бы я продолжила в том же духе и дальше, история превратилась бы в женский роман.

Сун Нин сказала, обращаясь ко мне:

– Цзюнь Фу, если я все еще надеюсь о встрече с моим сыном Шэнь Ло, не будет ли это чересчур жадно с моей стороны? Если бы он был жив, в следующем месяце ему бы исполнилось шесть лет. Я не знаю, как бы он сейчас выглядел, но уже даже тогда он был очень милым ребенком.

Я достала завернутый в ткань цинь и шепотом утешила ее:

– Я пришла сюда именно для того, чтобы выполнить твои пожелания. Я помогу вам встретиться. Сначала выйдем наружу. Ложись и спокойно засыпай, а потом я приду и сотку для тебя сон.

Сун Нин легла в постель прямо в одежде. Ее слова наконец подкрепили мою уверенность. Я подумала, что все же надо попробовать рискнуть.

* * *

У лотосового пруда, усыпанного листьями изумрудного цвета, среди которых пестрели несколько только что распустившихся цветков, слуги установили платформу для циня. Я решила проверить звук и увидела, как Цзюнь Вэй зажал руками свои уши. Но он не знал, что я уже не та, что раньше, и навыки мои тоже.

Раньше мне не нравилось учиться играть на цине, ведь я не знала, для кого могу сыграть. Престарелый наставник, едва прослушав мою игру четверть большого часа, неизменно начинал клевать носом. Цзюнь Вэй же, увидев, что я беру инструмент в руки, тоже садился играть, а я, каждый раз глядя, как его пальцы перебирают струны, помимо своей воли хотела со всей силы запустить цинь ему в голову.

А потом появился Му Янь. Пусть я и не знаю, как он выглядит, не помню его голос, но его силуэт, склоненный к циню под лунным светом, я никогда не забуду, как и протяжную и нежную мелодию, что он тогда играл. Есть еще одна фраза из стихотворения, которую я хорошо помню: «Я хочу вложить все свои мысли в цинь и использовать его звучание, чтобы выразить все свои чувства»^[39]. Так что потом я изо всех сил пыталась научиться хорошо играть, чтобы однажды самой суметь сыграть что-нибудь Му Яню.

Прошло два больших часа. Солнце начало прорываться сквозь облака, золотым сиянием залив землю. Я начала играть мелодию страны грез для Сун Нин. Сначала я думала, что с ее твердым характером после трех лет постоянных походов эта мелодия будет наполнена военными делами, металлическими копьями и железными скакунами. Думала, что это будет звонкая, ритмичная и мрачная мелодия. Но из струн текли звуки такие скорбные и пронзительные, что сердце рвалось на части.

Мелодия страны грез рождается в сердце человека и пишется его жизнью. Не могу даже представить, как сильно было изранено сердце Сун Нин с такой мелодией, из которой сочились кровь и слезы. Какой бы сильной и смелой она ни была, она все еще оставалась хрупкой девушкой.

Как только была сыграна последняя нота, над прудом постепенно начал подниматься туман, а в мягком свете мерцали очертания, доступные взору лишь обладателя жемчужины русалки.

Сяо-Лань пристально всматривался в декоративный садик вдалеке и о чем-то думал. Я встала из-за циня и, в два шага приблизившись к нему, схватила за руку. Он удивленно уставился на меня.

Я только хотела все объяснить, как Цзюнь Вэй во все горло заорал:

– Мужчине и женщине недозволительно прикасаться друг к другу!..

– Да что ты говоришь? А как мне войти с ним в сон Сун Нин, не держа его за руку?

Сяо-Лань не издал ни звука. А я так и продолжала стоять, схватив его за руку.

Я ведь уже не из мира живых, разница между мужчинами и женщинами для меня теперь не имеет никакого смысла. Но после слов Цзюнь Вэя пришлось задуматься о том, как этот жест восприняли Сяо-Лань и его телохранительница Чжи Су. Только вот другого способа провести его в страну грез Сун Нин все равно не было.

Чжи Су выглядела удивленной. Она было открыла рот, но тут же плотно его сомкнула. По сравнению с ней Сяо-Лань никак не отреагировал на мои действия. Я подумала, что все же надо спросить его мнение напрямую. Взвесив все за и против, я осторожно сказала:

– Я подержу тебя за руку какое-то время, ты не возражаешь?

Он спокойно поднял голову и, приподняв брови, ровно ответил:

– А если я скажу, что против?

Я ответила столь же спокойно:

– Тогда уж дождись нашего возвращения из сна Сун Нин, возьми меч и отруби себе руку.

Цзюнь Вэй воскликнул:

– Вот хорошо! Настоящий мужик!

– «Настоящий мужик»... Когда ты уже успокоишься?

Сяо-Лань слегка приподнял уголки губ:

– Я шучу. Госпожа Цзюнь, я не возражаю. Как я могу быть против?

Эта его улыбка неожиданно заставила меня растеряться. Но сейчас было не время для посторонних мыслей. Крепко держа его за руку, я одним рывком вместе с ним прыгнула в сияние в лотосовом пруду. Если кто сейчас пройдет рядом и увидит эту сцену, то подумает, что мы двое влюбленных, которые решили умереть, держась за руки, из-за невозможности быть вместе. Так еще и Цзюнь Вэй, Чжи Су и Сяо-Хуан, стоящие рядом, помахали нам на прощание, будто все родные провожают нас в последний путь. Даже не знаю, о чем начнут болтать люди, увидев это зрелище.

* * *

Окунувшись в это сияние, мы наконец оказались в стране грез Сун Нин. Перед нашими глазами оказался шумный и оживленный городок. Вдали можно было увидеть растянувшиеся на горизонте заснеженные горы. Белизна их переливалась под безоблачным темно-синим небосводом, словно сплошное молочное море.

Жемчужина сама по себе по своей природе несет холод, но мне и без того было ужасно холодно: едва пронзающий ледяной ветер ударил в лицо, я чихнула несколько раз подряд. Я все подготовила для нашей миссии, но в одном все же просчиталась. Когда мы уходили, на улице стояло начало лета, но в царстве грез сейчас был самый разгар зимы. Так что я, дрожа от холода, спросила:

– У тебя есть с собой деньги? Давай сначала сходим купим одежду и... – Не успела я договорить, как перед лицом возникло две шубы на лисьем меху.

Красную он положил мне в руки, а сам надел белую. Увидев мое ошарашенное от удивления лицо, он сказал:

– Во время завтрака я услышал, как госпожа Цзюнь говорила о том, что госпожа Шэнь спасла Шэнь Аня в холодную зимнюю пору. Так что попросил Чжи Су подготовить два теплых комплекта одежды. Не думал, что они правда пригодятся.

Я прижала к себе шубу и, надевая ее, с искренним восхищением сказала:

– Сяо-Лань, ты такой заботливый.

Он стоял сбоку и спокойно смерил меня взглядом.

– Это само собой разумеющееся.

Немного спустя все же добавил:

– Ты надела ее наизнанку.

– А!..

* * *

Одевшись, я рассказала Сяо-Ланю о своей идее. Мы прибыли в тот момент, когда Сун Нин уже в скором времени должна была найти тело Шэнь Аня среди горы трупов и отнести его к пещере у Цанлуе.

На самом деле все произошло из-за того, что Шэнь Ань обознался. Конечно, нет никакой гарантии, что если Шэнь Ань после пробуждения первой увидит именно Сун Нин, а не Лю Цици, то влюбится в нее так же сильно. Но может, все-таки стоит рискнуть? Я провела кое-какой анализ, сопоставив все причинно-следственные связи, и вот к чему пришла. Во-первых, надо как-то заставить людей, отправленных Сун Янем на поиски сестры, покинуть город – только тогда Сун Нин сможет спокойно остаться рядом с Шэнь Анем, чтобы ухаживать за ним и прийти на осмотр к лекарю. Во-вторых, необходимо с самого начала исключить возможность встречи Шэнь Аня с немой девушкой из лечебницы, Лю Цици, – лишь так можно на корню пресечь любой намек на их флирт и любовь.

Сяо-Лань счел все это сущими пустяками и просто предложил убить и отправленных братом людей, и Лю Цици. Так и дело с концом. Он предлагал этот коварный и жестокий план, а его лицо не выражало абсолютно ничего, словно убить людей для него так же легко, как раздавить пару муравьев.

Но если честно, я тоже как-то думала, что это все же был бы самый короткий путь к достижению нашей цели. Но все-таки это мир грез, сотканный жемчужиной русалки. Она питается фантазиями, чтобы насытиться и накопить силы. Конечно, для этого сны должны быть искусно направляемы, но, если в процессе самовольно сеять кровопролитие, это совсем не пойдет жемчужине на пользу. Другими словами, если мы убьем в стране грез Лю Цици и других людей, то жизнь Сун Нин, которой я завладею, продлит мою собственную всего на полтора года. Если же этого не делать, я получу больше трех лет жизни. Так что я подумала, что без надобности лучше воздержаться от массовых убийств.

Вероятно, ради обещания, данного Сун Нин, в этом мире мне все же придется однажды убить кого-то. Но это будет плата за сделку – то самое «крайнее средство».

Я сказала Сяо-Ланю:

– Давай все-таки не будем выбирать такой жестокий план и прибегать к крайним мерам. Если проблему можно решить словами, зачем делать это с помощью холодного оружия? Это ведь невежественно.

Сяо-Лань, немного поколебавшись, спросил:

– Вам не кажется, что решать вопрос таким образом будет слишком медленно?

– А кто тут называл меня девушкой с добрым сердцем?

Сяо-Лань никак не отреагировал. Вместо этого просто пошел в ближайший трактир. Я спросила прохожего, и оказалось, что он был самым большим во всем городе.

* * *

Мы поднялись на второй этаж, и единственным пустующим местом был столик у окна, за который мы и сели.

Я всегда питала слабость к таким местам в трактирах, потому что в легендах там постоянно сидят какие-то удивительные люди. Если это легенда о любви, то сидящий у окна – император или правитель. Если это история про благородного мечника, то там сидит глава союза или тайный предводитель. Они своими длинными пальцами поднимают чашу с вином, показывая всем лишь свой профиль, и уже становятся прекрасной легендой.

Я огляделась и спросила Сяо-Ланя:

– Трактир такой большой, тогда почему только это место пустует?

Он разливал чай, слегка кивнув в сторону окна.

Я не поняла, о чем это он, и, ломая голову от догадок, спросила:

– Неужели на этом легендарном месте могут сидеть только такие же великие люди? Все просто думают, что они не подходят, поэтому просто оставили его пустовать? Ха, все и правда все хорошо понимают! – Тут я чихнула.

Сяо-Лань, освободившись, указал рукой в сторону окна:

– С окном проблемы. Оно не закрывается.

Я, все еще ничего не понимая, посмотрела на него:

– А? – И снова чихнула.

Он передал мне чашку, наполненную горячим чаем, и не спеша повторил:

– Ветер снаружи такой сильный. Если бы были еще свободные места, помимо этого, я бы тоже сюда не сел.

– Это... – И в этот момент снова чихнула.

Вскоре пришел слуга, чтобы записать наш заказ. Сяо-Лань попросил принести еще один кувшин вина и какое-то блюдо, я не запомнила. Только вполуха услышала про цзяоцзы с луком и креветками. В задумчивости заметила:

– Мы же утром ели их, давай закажем что-то другое?

– Ты же вроде их очень любишь?

– Мне все равно, – ответила я. – Главное, что сейчас нравится тебе.

Все равно, что бы я сейчас ни съела, будет безвкусно. Сяо-Лань взглянул на меня, а слуга поспешил льстиво сказать:

– Госпожа такая заботливая и чуткая.

Я как бы согласилась с ним, пробормотав «угу», и продолжила думать о своем. Так вот, меня не покидали думы о том, как бы, не задействуя оружие, выпроводить отправленных Сун Янем солдат из города. А для этого нужно сперва их найти среди десятков других людей.

Благодаря мелодии страны грез я хоть и видела смутно их фигуры, но они были слишком далеко. Все, что могла распознать, так это то, что они были здоровенными детинами с крепким телосложением. Но таких людей было полно. Я же не могу подходить к каждому и говорить: «Братец, ты, случайно, не из армии войска царства Цзян? Тут тебя мама зовет домой кушать». Это нам точно никак не поможет.

Вино принесли очень быстро. Я уже тянулась за чашкой, но Сяо Лань не отпускал ее. Я попробовала потянуть – он удержал, глядя в упор своими глубокими темными глазами.

– Я всего лишь показал девушке дорогу. На что вы злитесь?

Я растерялась и так и застыла:

– А?

Он нахмурил брови и холодно сказал:

– Снова притворяетесь, что ничего не понимаете? Терпеть не могу, когда вы так делаете.

– Ты это со мной? Про какую ты девушку? Я...

Он прервал меня на полуслове:

– Высокая девушка в лиловом. Она держала в руках копье. Я лишь похвалил ее оружие, а вы сразу стали так холодны со мной. Еще и отрицаете, что злитесь на меня. В чем проблема?

Я все еще не понимала, что происходит.

– Злюсь? Я не злюсь на тебя.

Несколько мужчин, сидящих неподалеку от нас, вдруг разразились смехом:

– Тут кто-то кувшин с уксусом опрокинул?^[40] Брат, да твоя подружка ревнует. Кто же прямо перед лицом хвалит других девушек? Ха-ха-ха!

Я по-прежнему не понимала, в какой ситуации сейчас оказалась, но от их галдежа половина посетителей трактира начала вдруг смотреть на нас. И я спросила:

– Девушка в лиловом? Высокая? Еще и с копьем?

Он, не обращая на мои слова внимания, вдруг схватил меня за руки, и во взгляде его, который только что был холоден как лед, вдруг мелькнула мягкая улыбка.

– И правда ревнуешь?

Не подавая вида, я выдернула одну руку и сказала:

– Вовсе нет.

Сяо-Лань отпустил меня, не настаивая. Рядом с нашим столом вдруг непонятно откуда выросла целая толпа, и при всех, конечно, он не мог так принуждать меня.

Все эти люди были одеты в одежду царства Цзян. Но акцент у них был, точно они приехали из царства Ли. По одной их фразе можно было догадаться, что они просто маскируются. Самый старший из них слегка поклонился Сяо-Ланю и сказал:

– Дорогой друг, ты только что говорил, что видел высокую девушку с копьем в фиолетовых одеждах. Ты еще ей дорогу указал. Позволь спросить: куда же она пошла?

На самом деле, когда вокруг нас возникла эта толпа, я сразу разгадала план Сяо-Ланя. Мне стало понятно, о какой девушке в фиолетовом он тут говорил. Его описание было слишком очевидным. Кто хоть раз видел Сун Нин, не мог ее не узнать.

Он просто выдумал девушку, подходившую под приметы Сун Нин, и разыграл весь спектакль, чтобы ловко увести погоню по ложному следу. Осознав это и снова глядя на игру Сяо-Ланя, я не могла не сидеть в изумлении. На его лице застыла настороженность, а взгляд холодно скользнул по присутствующим.

– А какое вы отношение имеете к той девушке в фиолетовом? Что вы собираетесь сделать?

Он будто и вправду случайно встретил эту незнакомку с копьем. Его восхищение ею было столь убедительным, что казалось, будто он и впрямь опасается, что эти люди окажутся ее врагами, так что невольно хочет ее защитить.

Люди в толпе растерянно уставились друг на друга. Их представитель оказался в затруднительном положении.

– Друг, положа руку на сердце, хочу тебе сказать, что та, кого ты встретил, скорее всего, барышня, что сбежала из дома. Молодой господин очень переживает за нее и отправил нас найти ее. Брат, прошу тебя, скажи честно: куда она направилась?

В глубине души я думала: «Назови любое место, чтобы они уже ушли ее искать». Но Сяо-Лань просто продолжил подозрительно на них смотреть.

Обдумав все еще раз, я сразу поняла, он тоже уже очень хотел найти подходящие слова, чтобы отправить их из города. Но чтобы избежать подозрений, специально сдерживался. Он пытался усыпить их бдительность, чтобы они точно ему поверили. По опыту могу сказать, что чем правдивее выглядит твоя искренность, тем больше шанс подловить человека.

Так и вышло. Они повелись на нашу уловку.

– Мы приехали сюда только для того, чтобы отыскать нашу госпожу. Брат, можешь быть абсолютно спокоен. Если та девушка в фиолетовом не наша барышня, мы ни в коем случае не обидим ее. Разрази нас гром, если мы нарушим эту клятву!

Сяо-Лань внимательно всмотрелся в лицо предводителя и наконец сказал:

– Раз так, то мешать вам в поисках было бы грешно... Мы встретили ее час назад у подножия горы Шимэньшань. Она расспрашивала про мечника по фамилии Цзин с горы Таншань, говорила, что хочет повидаться с ним, и спрашивала, как туда добраться.

Всего в одну фразу он смог вложить весь спектр эмоций: метание между «сказать» и «промолчать», растерянность от собственной откровенности и страх перед последствиями от произнесенных слов. Такая отточенная актерская игра достойна лучшей сцены в театре.

Сяо-Лань только закончил говорить, как их старший произнес:

– Это точно в стиле нашей госпожи.

После этого, поклонившись и забрав с собой всех своих людей, он стремительно исчез на лестничной площадке второго этажа таверны.

Сяо-Лань еще долго смотрел на их удаляющиеся силуэты с чувством выполненного долга, сохраняя на лице растерянно-тоскливое выражение, пока через незакрывающееся окно не убедился, что они скрылись вдали за горизонтом. Я повернулась и смотрела на то, как он вернул себе привычное спокойствие, налил вина и неторопливо сделал глоток.

У меня было много вопросов. Передо мной сейчас как будто сидел совершенно незнакомый мне человек. Это был не тот слабый юноша, которого ранила девушка и он пролежал в кровати два дня. Его перемены – словно посадить косточку винограда, а в итоге вырастить грейпфрут. Все гармонично строилось на уже имеющемся основании, не породив вместо этого винограда ни дуриана, ни питахайи. Даже если это вызывало изумление, все же в этом не было ничего неподобающего.

Я села напротив него и как будто бы мимоходом, словно не испытывая никакого интереса, сказала:

– Шимэньшань, Таншань... А ты неплохо знаком с окружающей местностью.

Слуга принес приготовленные на пару куриные сухожилия в имбирном соусе. Сяо-Лань, разглядывая цвет соуса, сказал:

– Я краем уха слышал о битве у Цанлуе семь лет назад. В свободное время немного изучал, заодно и окрестности узнал.

– Тогда ты знал и о том, что люди Сун Яня будут в этом трактире?

Он поднял чашу и не спеша сказал:

– Это служебная поездка. Их расходы на проживание и питание оплачиваются из государственной казны. Сейчас обеденное время, конечно, они придут в самое дорогое место в городе. Ты когда-нибудь видела, чтобы рабочий люд экономил деньги из казны?

Я задумалась и поняла, что это действительно было похоже на правду.

Когда я еще была принцессой царства Вэй, отец даровал мне титул принцессы Вэньчан, благодаря чему в легендах я стала самым умным и образованным человеком во всем царстве. И пусть легенды чаще всего далеки от истины, но, сравнивая себя с людьми во дворце, я действительно могла считать себя умной и быть уверенной в своих способностях. Однако теперь в сравнении с Сяо-Ланем я явно проигрывала, и мне вдруг пришло в голову: может быть, причина гибели царства Вэй крылась вовсе не в засухе или несчастьях, а в том, что наша династия в целом отличалась недостатком ума?

Сяо-Лань сказал:

– Твое выражение лица... О чем думаешь?

– Я вот о чем думаю... Все эти мифы по факту не такие уж и легендарные. Это всего лишь истории, многократно пересказанные другими людьми. Эти истории происходят либо в прошлом, либо в будущем, но только не в настоящем, поэтому, в сущности, не имеют смысла. Это лишь заблуждение об их ценности: чем больше ошибочная оценка, тем больше она кажется, и оттого ее реальная ценность тоже возрастает. Это все правда не имеет никакого смысла.

Лицо Сяо-Ланя отражало его полное непонимание того, что я сейчас сказала.

– Я хотела сказать, что...

– Сначала доешь цзяоцзы, – прервал он меня, – а потом уже поговорим.

Поэтому мы продолжили есть. Но потом я уже и забыла, что хотела ему сказать.

Глава пятая

Зимний ветер вмиг сменился проливным дождем. Небо и земля словно стали одним целым, а вдали можно было разглядеть только заснеженные горы. Хоть мы с Сяо-Ланем так и не поняли, отчего зимой вдруг началась гроза с дождем, но, кроме того как прикупить себе два зонтика, у нас не было других способов справиться с этой ситуацией.

Час назад во время разговора с тетушкой, которая жарила на улице лепешки, мы и разузнали, где сейчас находилась Лю Цици. В это время она как раз собирала лекарственное растение в горах – снежный лотос. По рассказам тетушки, она была единственной внучкой великого целителя Лю Шии. Девушка характером покладистая, всегда охотно приходит на помощь, во врачевании весьма способная, да и к тому же красивая, вот только единственный у нее был недостаток – она не могла говорить. Однако ни я, ни Сяо-Лань никогда не слышали об этом великом лекаре. Зато слышали про одного заграничного актера театра, имя которого было очень схоже – Лю Шиюань.

Дорога в заснеженные горы у местных жителей была только одна. Тетушка на улице любезно нам ее показала. В качестве благодарности я попросила Сяо-Ланя купить у нее десять лепешек, чтобы взять их в дорогу на случай, если мы вдруг проголодаемся. Но дорога была такой близкой, что даже не нашлось момента, чтобы полакомиться ими. Однако выбрасывать их все равно было жалко, так что я не спеша грызла их, идя сзади Сяо-Ланя, чтобы уменьшить тяжесть нашей ноши.

На полпути дождь превратился в легкую морось, и я спросила Сяо-Ланя:

– Почему не интересуешься, что я буду делать дальше после того, как найду Лю Цици?

– А разве это не очевидно? – Он даже не повернулся. – Сначала надо связать ее, а потом, когда супруги Шэнь покинут эти места, развязать и отпустить.

Я кивнула:

– Сначала я в самом деле так и думала сделать. Но судьба – такая интересная и непредсказуемая штука. Я начала беспокоиться: а что, если все же наступит день, когда Лю Цици встретит Шэнь Аня и влюбится в него? Тогда хлопот и проблем станет гораздо больше, чем сейчас. И что нам тогда делать? Разве тогда не окажутся напрасны все мои планы?

– И что тогда? – Его спокойный голос донесся до моих ушей.

Я в два шага нагнала темп Сяо-Ланя, и мы пошли дальше плечом к плечу.

– Ты только подумай. Если Лю Цици до встречи с Шэнь Анем успеет найти себе кого-то другого и влюбится в него без всяких сожалений, да так глубоко и трепетно, что, даже увидев Шэнь Аня потом, не почувствует ничего особенного. И вне зависимости от того, как у наших героев все сложится, мечта Сун Нин уже будет наполовину исполнена, а моя сделка – наполовину завершена.

Он наконец остановился, повернулся и слегка приподнял бумажный зонтик. Не то улыбаясь, не то нет, спросил:

– Значит?..

В этот самый момент дождь словно наполнился свежим ароматом цветов сливы, вкрался в меха, в рукава одежды. Это было воспоминание, забыть которое уже невозможно.

В тот самый день было так же дождливо, и с неба будто бы падали жемчужины, разбиваясь о землю. Когда моя жизнь уже утекала сквозь пальцы, я увидела мужчину с бумажным зонтом в шестьдесят четыре спицы, идущего ко мне сквозь дождь, ливший над царством Вэй. Он слегка приподнял зонт, но кровь застилала мне глаза так, что я не могла уже ясно разглядеть его лицо. Я часто думала о том, что это предсмертный мираж, и не понимала, было это все-таки реально или мне все привиделось. Я серьезно сказала:

– Сяо-Лань, я придумала надежный план, как заставить Лю Цици влюбиться в тебя. Ты согласен мне помочь? Это все добровольно. Если не хочешь, то просто забудь.

– О... Просто забыть...

Моросящий дождь в небе смешался с хлопьями снега, и падали они на землю с какой-то особенной поэтичностью.

– Это ведь дождь со снегом, да? Странная погода... Кстати, у тебя же неплохие навыки? Значит, и без меня сможешь разобраться, как выйти из этой страны грез? Впрочем, даже если не выйдем – ничего страшного. Взгляни, место-то приятное. Ах да, что ты там сейчас хотел сказать?

Он долго смотрел на меня, пока я невозмутимо схватила еще одну лепешку и начала ее грызть. Он так же спокойно ответил:

– Я хотел сказать, что это дело – сущий пустяк. Если госпожа Цзюнь уже придумала отличный план, то давайте следовать ему.

– Хорошо, – кивнула я.

– Вот только...

– Только что?

– Мне-то без разницы, – сказал он, посмеиваясь. – Лю Цици для меня не более чем просто мираж. Вот только, даже если она влюбится в меня, кто поручится, что, встретив Шэнь Аня, она не изменит своих чувств?

Я дала ему в руки зеркало:

– Держи. Будь чуть больше уверен в собственной внешности.

– Э?..

* * *

Мы вошли в район снежных гор, и ветер с дождем стихли. Сидели в засаде на пути, по которому должна была пройти Лю Цици. Через какое-то время увидели, как вдалеке возник силуэт человека, который шел, постоянно спотыкаясь. Я сразу сказала: «Действуем по плану». А потом первая выскочила из-за сугроба, подбегая к этой тени впереди.

Рассмотрев ее облик, я невольно застыла от удивления. Волосы девушки были в полном беспорядке, одежда ее – легкая и потрепанная. На спине она несла высокого мужчину, закутанного в меховую накидку. От тяжести она шла сгорбившись и опираясь лишь на свое длинное копье в руке. Она едва держалась, чтобы не рухнуть прямо в снег.

Я узнала ее. Это была Сун Нин семь лет назад. Невзирая на ее невиданной красоты лицо, сейчас она была вся покрыта грязью, пылью и снегом. От былой красоты не осталось и следа. Встретиться здесь – тоже своего рода судьба. Но она была не той, кого я сейчас ищу. Подавив нахлынувшее удивление, я притворилась простым заплутавшим путником и как ни в чем не бывало прошла мимо нее.

Она еще сильнее сжала копье. Если посмотреть на нее сбоку, можно заметить побелевшие пальцы. Глухой и неприятный голос неожиданно раздался в необъятном, покрытом снегом поле:

– Девушка, пожалуйста, погодите. Вы, должно быть, живете в этих снежных горах? Прошу, скажите, как выбраться отсюда и найти лекарский дом? Мой супруг сейчас на грани жизни и смерти. Если я тут задержусь еще на какое-то время, боюсь...

Я огляделась и перебила ее:

– Там сзади идет мужчина в белой лисьей шубе. Поспрашивайте у него. К сожалению, я не знакома с этими местами.

Сказав это, я быстро проскочила мимо и в несколько мгновений оказалась уже в десятке чжан от нее. Не то чтобы я не хотела ей помочь, просто-напросто уже успела забыть дорогу сюда. В том, что я так быстро убежала от нее, тоже есть своя причина. Человек, которого я искала, наконец появился в поле моего зрения. Я увидела Лю Цици.

Когда Сун Нин говорила о том, в каком состоянии сейчас находится ее супруг, Лю Цици как раз сошла с узкой тропы и свернула на другую. По ее силуэту было заметно, что она одета в теплую зимнюю одежду, а за спиной у нее была корзинка, в которую она как раз и собирала лекарственные травы. Я гналась за ней и попутно размышляла вот о чем. На самом деле именно Сун Нин находилась ближе к выходу из снежных гор. И то, что семь лет назад она с Шэнь Анем на спине попала в дом лекаря уже после того, как Лю Цици вернулась домой, случилось, скорее всего, лишь потому, что, выйдя почти к самому выходу, она по неосторожности сбилась с пути.

Когда до Цици оставалось добежать пару шагов, я подумала и решила, что момент настал. С глухим щелчком достала из-за пояса маленький кинжал и громко закричала:

– Это я нашла эту гору! Я посадила это дерево! Если хочешь пройти, гони деньги!

И тут я кинулась на хрупкую и беззащитную Лю Цици. Изначально мы договорились с Сяо-Ланем о том, что в этот момент он выскакивает и как настоящий герой спасает красавицу. Он должен был объявиться как гром среди ясного неба, когда я кинусь на нее, одной ладонью отшвырнуть меня в сторону, другой – поднять рухнувшую в испуге девушку и мягко улыбнуться: «Девушка, вы не испугались?»

Так Лю Цици посмотрит на него совершенно другими глазами. Как и я так же влюбилась когда-то в Му Яня. Мы все просчитали заранее: и начало, и ход событий, и даже множество возможных исходов и концовок. Вот только мы совсем не подумали о том, что эта тропа шла прямо вдоль обрыва и из-за снега стала невероятно скользкой. В момент, когда я побежала, одна лепешка случайно выпала из кармана. И вот, прыгая вперед, я наступила на нее, проскользила по снегу не меньше чем два чжаня и с глухим ударом столкнула Лю Цици прямиком вниз с обрыва...

* * *

Я в глубокой растерянности лежала на краю обрыва и всматривалась вниз. Не знаю, когда успел прийти Сяо-Лань, но он тоже присел на корточки, составив мне компанию в пристальном наблюдении. Но под обрывом раскинулась огромная территория, и сегодня на Лю Цици снова были надеты элегантная белая юбка и шубка, которые сливались со снегом.

Я находилась на грани от того, чтобы не расплакаться:

– Почему ты не пришел раньше? Видишь, как просто я расправилась с Лю Цици? Этого не было в нашем плане, она не должна была умереть. Бедняжка, она даже пискнуть не успела, перед тем как упасть...

Сяо-Лань поднял меня на ноги и спокойно сказал:

– Разве это не прекрасно? Теперь даже делать ничего не придется. Можем вернуться домой и пойти спать.

– Так не пойдет! Я так и не услышала «бац». Может, Лю Цици зацепилась за ветку и не умерла? Не загораживай мне дорогу. Я должна снова посмотреть. – И снова бросилась к краю.

Я совсем не ожидала, что Сяо-Лань отпустит руки. Я думала, он во что бы то ни стало будет пытаться удержать меня. Но он в итоге освободил меня в момент, когда я ожидала этого меньше всего. А точнее, не ожидала вовсе. Но так тоже нельзя сказать, иначе фраза окажется двусмысленной. Просто в тот момент я еще не собралась. Но он всегда оказывается на шаг впереди меня.

В результате моей «неподготовленности» я вложила слишком много сил в это движение. Поэтому, когда он меня отпустил, уже не могла себя остановить – и полетела следом за Лю Цици прямо вниз с обрыва. Только и успела услышать сзади крик «А-Фу!», а сама уже, легко и проворно, как ласточка, сорвалась с обрыва на землю. Я вспомнила наставление учителя, которое он говорил нам с Цзюнь Вэем еще при жизни. А суть его была в том, что, если железный шарик весом 5 килограммов и шарик весом полкилограмма сбросить с одной высоты, они упадут в одно время.

Я взглянула на спрыгнувшего вслед за мной Сяо-Ланя, и в душе стало так тоскливо и грустно. По правилу железных шариков, как же он сможет поспеть и схватить меня?

Фактически, если жемчужина русалки в моем теле не разобьется, я не смогу умереть. Точнее, не смогла бы умереть снова. Так что, упав с обрыва, я ничуть не испугалась. А вот Сяо-Лань был обычным человеком со смертной плотью. Что за безумие заставило его прыгнуть с края такой пропасти? Откуда в нем столько смелости? На это действительно способен только больной на голову человек. Разве это не попытка самоубийства?

Только я подумала об этом, как в месте, где была жемчужина, что-то дрогнуло, и меня моментально охватила паника. Я открыла рот, чтобы крикнуть хоть что-то, но мое горло словно крепко сжали тисками так, что я даже звука выдавить не могла. Перед глазами была лишь сплошная белизна, которая проникла даже в сердце. Как вдруг мое тело оказалось в чьих-то надежных объятиях.

Мягкий меч скользнул по льду, издавая пронзительный скрип. Сяо-Лань крепко схватился правой рукой за рукоять меча, вбитого в ледяную стену, а левой крепко обнял меня и прижался щекой к моему лбу.

Так мы и повисли в воздухе, какое-то время совершенно не двигаясь. Наконец его ленивый голос раздался над ухом:

– Госпожа Цзюнь такая смелая. В момент, когда ваша жизнь висит на волоске, сохраняете такое спокойствие. Разве обычная девушка уже бы не тряслась от страха?

– Так я тоже дрожу. Только внутри, в глубине души.

Чтобы увеличить правдоподобность моих слов, я крепко обхватила двумя руками его шею.

Это было непростое движение. Я услышала, как меч со скрежетом скользнул по льду, а Сяо-Лань уперся ногой в стену и, словно ястреб, взмыл вверх вместе со мной. Трижды он отталкивался ото льда, ветер свистел в ушах, а его рукава развевались, как облака на чистом небе.

Я не успела даже никак отреагировать, как мы уже снова оказались на земле. У меня от его прыжков так закружилась голова, что я присела у края, массируя голову. А он, словно сейчас ничего не произошло, оттащил меня подальше от пропасти. Я не знала, о чем он думает, но, приложив руку ко лбу, Сяо-Лань сказал:

– Вы же знаете, что это все иллюзия. Убили фантом в иллюзии, а сами едва не принесли в жертву настоящую жизнь. Даже не знаю, глупая вы или чересчур честная?

Я подумала, что это все просто глупое недоразумение, но не хотела при этом ничего объяснять. О свойствах жемчужины не следует распространяться перед посторонними людьми. Но раз уж так вышло, пусть это прекрасное недоразумение так и останется просто прекрасным недоразумением.

Я по-прежнему сидела на корточках и массировала виски. Он присел рядом:

– Что случилось?

Мне было неловко говорить, что от всех его рывков меня слегка укачало, поэтому сказала только:

– Ничего. Просто... от страха немного проголодалась.

– Лепешки еще остались? Перекусите ими.

Я вдруг вспомнила важнейший вопрос и спешно схватила его за руку.

– Постой! А как ты нарушил правило шариков и догнал меня, пока я падала?

– Вы о чем?

– Это в двух словах не объяснишь. Просто...

– Сначала доешьте лепешки, – прервал он меня, – а потом уже поговорим.

Поэтому мы продолжили есть. Но потом я уже и забыла, что хотела ему сказать.

* * *

В горах мы пробыли два дня, потому что Сяо-Лань считал, что это уникальная возможность: обычно редко когда удается просто погулять по границе между двух царств Ли и Цзян. А раз уж мы тут, надо хотя бы как следует изучить окружающую обстановку, чтобы это путешествие прошло не зря. Так мыслит военный.

Если бы я была тут с Цзюнь Вэем, он бы потребовал спуститься с гор сразу же и найти комнату на постоялом дворе на два дня, чтобы ему было удобно писать свои новые романы. Так мыслит писатель.

Я бродила с Сяо-Ланем по тропам, изучая местность, и от этих запутанных дорог у меня кружилась голова, сколько бы раз мы там ни прошли, а он сразу четко мог нарисовать карту этих земель. Вот смотрела я на него и думала: нет в мире чего-то такого, что он не сможет сделать. Но спустя мгновение сама же опровергла эту мысль: я вдруг вспомнила, что рожать детей он все же не может.

Спустя два дня ясное небо снова сменил проливной дождь. Как раз к тому часу, когда семь лет назад Шэнь Ань пришел в себя, мы с Сяо-Ланем не спеша, под одним зонтом добрались до лечебницы. Пошли мы сюда только ради того, чтобы посмотреть на реакцию Шэнь Аня, когда он увидит Сун Нин, только-только открыв глаза.

В глубине души меня мучила тревога: кто знает, выиграю ли я спор с самой собой, поставив все на профессиональную интуицию, или все же проиграю? Их судьбы разделены враждой между двумя их родными царствами. Я не знала, способен ли Шэнь Ань, как и я, отделять личные чувства от национальной ненависти.

В ночной тишине я тихонечко приблизилась к резным окнам у домика лекаря, осторожно отогнула тонкую бумагу и заглянула внутрь. Сяо-Лань рывком оттащил меня в сторону в тихое место.

– Вы подглядывать за ними собрались?

– Ну что значит подглядывать? – вырвалась я из его рук. – Не говори обо мне так гадко. Мы всего лишь просто тихонечко понаблюдаем.

Сяо-Лань засунул руки в рукава, чтобы согреться, и посмотрел на меня. Я потерла нос:

– Ты разве не хочешь тоже взглянуть? Одной глазеть скучно, вдвоем все же веселее. Давай вместе?

Сяо-Лань потер виски от бессилия:

– Давайте как-нибудь сами. Но будьте осторожны. В доме два лучших мастера. Если заметят, вам точно не поздоровится.

После этого я радостно побежала подглядывать за этой парочкой.

* * *

Сквозь оконную бумагу в комнате был виден одинокий тусклый огонек лампы, напоминавший бобовое зернышко. Прошлое как будто повторялось. Вот только Лю Цици, которая до поры до времени была главным женским персонажем, я недавно столкнула со скалы по неосторожности. Девушкой, которая теперь сидела перед кроватью Шэнь Аня, была Сун Нин.

Она сосредоточенно всматривалась в его спящее крепким сном лицо. Да так она была от него близко, что ее высокий нос почти касался его плотно сжатых губ. Я подумала, что, будь я там, на ее месте, точно бы поцеловала его. Едва эта мысль возникла в моей голове, как Сун Нин, истинная дочь военного, наклонилась – и действительно поцеловала его. Так как я стояла сбоку, у меня был потрясающий угол обзора. Я видела все абсолютно четко: ее сомкнутые глаза, дрожащие ресницы, румянец, который вспыхивал на ее красивом, словно тонкий фарфор, лице. И именно в этот момент Шэнь Ань наконец открыл глаза.

За окном в ночи моросил дождь. Он поднял руки и крепко обнял ее за спину. Она испугалась от неожиданности и что есть мочи попыталась вырваться, чтобы встать на ноги, но он не хотел ее отпускать. Шэнь Ань внимательно смотрел на нее, его взгляд скользил по ее растрепанным темным волосам, по бровям, по глазам. Спустя долгое молчание на его бледном, но по-прежнему красивом лице появилось загадочное выражение с легкой улыбкой, и он произнес:

– Я узнал тебя, Сун Нин.

В ее глазах промелькнула паника, но она тотчас же успокоилась и взяла себя в руки. Сун Нин спокойно подняла голову, ничего не говоря в ответ и желая лишь увеличить дистанцию между ними, чтобы показать свою сдержанность и скромность. Я понимаю ее. Она одновременно надеялась, чтобы Шэнь Ань знал, кто она, и в то же время боялась этого. Сун Нин была не просто Сун Нин, она была младшей сестрой главнокомандующего Сун Яня.

Шэнь Ань крепко схватил ее за руку:

– Сун Нин, почему ты спасла меня? – В его голосе не было радости. В нем уже не было той мягкости и великодушия, что когда-то излучал он при первой встрече с Лю Цици.

На ее ладонях проступил холодный пот. Я и в самом деле проиграла. Судьба предрешена: Шэнь Ань не полюбит Сун Нин даже в этой стране грез.

Сун Нин яростно вырвалась из его оков:

– Не думай, что я так сильно хотела тебя спасти! Просто однажды ты победил меня, а я не смогла смириться. Пока я тебя не одолею, ты не можешь умереть. Я тебе не позволю. Не в моих принципах отступать.

Я больше не могла на это смотреть. Проанализировав характер Шэнь Аня, уже можно было догадаться о дальнейшем развитии событий. Только я хотела уйти, чтобы обсудить все с Сяо-Ланем, как вдруг огонек лампы дрогнул. Когда он перестал трепыхаться, я увидела такую картину: Сун Нин лежала под ним на постели, а Шэнь Ань нависал сверху. Я попыталась подпереть подбородок, чтобы не дать ему упасть от увиденного. Мужчина крепко прижал девушку, и в его облике не чувствовалось и следа болезни. Шэнь Ань в замешательстве сказал:

– Тогда что ты сейчас делала, Сун Нин? Комара с моего лица губами пыталась отогнать?

Лицо ее стало уже пунцовым. Она не могла найти слов. Шэнь Ань убрал рукой с ее лица выбившиеся пряди, мягко коснулся виска и тихо сказал:

– Я все гадал, как же выглядит девушка, что спасла меня? Оказывается, это была ты. Почему постоянно молчала? Почему не сказала, что ты – та самая Сун Нин, с которой я сразился у перевала Юйлан?

На глаза Сун Нин навернулись слезы, она обняла его и громко заплакала:

– Почему я должна была сказать тебе об этом? Ты бы точно не захотел, чтобы я тебя спасала. Ты точно ненавидишь меня и даже не хочешь приближаться ко мне. Но ты очнулся, и этого уже для меня достаточно. Я вернусь обратно в царство Ли. Еще ты говорил, что хочешь жениться на мне. Сделаем вид, что это было просто шуткой. В любом случае я не восприняла это всерьез.

Он не знал, плакать ему или смеяться, так что просто смотрел на нее, тихо похлопывая по спине.

– Думаешь, спасти меня так легко? По-твоему, так легко тронуть мое сердце?

Она еще сильнее заплакала:

– Ты врешь! Ты же узнал меня, как только увидел!

Он коснулся губами ее глаз, мешая ей плакать.

– Ты права. Я только сейчас увидел тебя и сразу же понял, кто ты. Но я уже успел полюбить девушку, что спасла меня, даже не зная, как она выглядит.

* * *

Сун Нин, которую я встретила семь лет спустя после этих событий, казалось, каждый день жила одними лишь эмоциями. Раньше я думала, что это у нее характер такой, но сегодня поняла: все потому, что тот, кому она хотела бы показать и радость, и слезы, никогда не обращал на нее внимания.

Ведь у нее тоже бывают такие моменты, когда она умеет радоваться до безумия или плакать от отчаяния. Просто эти чувства она всегда оставляла лишь для своего любимого человека. И это и есть самая настоящая и искренняя Сун Нин.

Я отошла от окна. Сяо-Лань стоял во дворе с зонтом, любуясь темными цветами цикламена. Такие растения не должны расти в снежных горах, а тут они не только выжили, но и зацвели. Это точно было благословение Небес.

Я тихонько обошла его, обошла изгородь. Он не спеша подошел ко мне и раскрыл зонт над нашими головами:

– Эти двое... Как они там?

– Победа за мной, – улыбнулась я.

Дождь барабанил по зонту, издавая мелодичный стук. Сяо-Лань искоса бросил на меня взгляд:

– По вам и не скажешь, что вы рады.

– Это не совсем так. Просто, увидев все происходящее сегодня ночью в мире грез, вдруг поняла: если бы не то недоразумение семь лет назад, Сун Нин и Шэнь Ань вполне могли бы жить счастливо и все не дошло бы до той беды, которая случилась в их реальной жизни. Вот отчего мне грустно. Знаешь, это похоже на ситуацию, когда идешь ты в публичный дом, выбираешь девушку, а она не соглашается прислуживать тебе и проводить с тобой время. И вот ты начинаешь думать: дело во мне, я плохо выгляжу, я ей не по нраву. А годы спустя выясняется, что все было вовсе не так. А девушке этой ты на самом деле приглянулся, был хорошо сложен и красив, да и она была бы не против, но тебе просто не повезло. Как назло, именно в тот день у нее начались месячные, так что обстановка совсем не располагала к удобству.

Он посмотрел на меня с натянутой улыбкой и сказал:

– Госпожа Цзюнь...

– Ты ведь хочешь сказать, что я мелю всякую чушь как ребенок, не задумываясь о словах? – прервала его я. – На самом деле я очень сдержанная и консервативная. Я так сейчас обо всем этом говорю просто потому, что семнадцать лет до этого жила слишком осторожно и всего остерегалась. А теперь я совершенно одна, и у меня нет причин лишать себя права говорить то, что взбредет в голову.

Он какое-то время молчал и все же сказал:

– Госпожа Цзюнь сегодня все же какая-то странная.

Я посмотрела вдаль на небо, черное как смоль, и спросила:

– Сяо-Лань, скажи: что есть правда, а что есть ложь в этом мире? В этой иллюзии все кажется идеальным, но ведь за ее пределами – жестокая реальность. Я думаю, все в твоем сердце. Если тебе кажется, что это не мираж, то он и не будет им являться. В мире, что я сплела для них, они реальны, грусть и слезы, улыбки и смех, все чувства и переживания, предательства и измены тоже реальны. Мир страны грез, рождающийся из человеческого сердца, хоть и стремится к лучшему и прекрасному, по своей сути уродлив. Без крепкого сердца ни в реальности, ни в иллюзии невозможно обрести вечное счастье. А если сердце твое твердо и стойко, то и в настоящем мире можно жить достойно – зачем же тогда прятаться в иллюзии?

Это была потрясающая и хорошо сложенная речь. В ней были и скрытый смысл, и логика. Но, оглядываясь потом назад, я вообще не понимала, что только что сказала.

Сяо-Лань какое-то время был в раздумьях, а затем спросил:

– То есть главное, о чем вы хотите сказать, – это...

– Я не хочу продолжать эту сделку, – сказала я. – Сун Нин и Шэнь Ань не вместе вовсе не из-за судьбы. У нее еще есть шанс побороться. Умереть в этом сне было бы слишком глупо.

На самом деле какое-то время я боролась сама с собой. Ведь, если помочь Сун Нин увидеть ее внутренних демонов^[41] и уничтожить их, преодолеть страхи и выйти из иллюзии, мое путешествие сюда окажется напрасным. Но потом подумала: у меня еще много времени, целых три года жизни, пока мои силы поддерживает жемчужина. Три года – это тысяча с лишним дней. Кто знает, может, мне выпадет сделка получше.

Сяо Лань долго молчал, а потом тихо переспросил:

– Так что вы собираетесь делать?

В глубине души я уже приняла решение. Так что, подняв голову, сказала:

– Я дождусь большого сражения. Чтобы земля была усыпана костями, а кровь текла рекой.

Он задумчиво смотрел на меня. И тут мне в голову взбрела мысль, о которой я думала уже давно.

– Кстати! Забыла тебе сегодня об этом сказать. Посмотри, вот тут на одежде. Я просто не могу дотянуться. Вот тут, на плече. Там дырка. Ты ведь все умеешь. Уверена, рукоделие тоже тебе подвластно. Сможешь зашить?

Он посмотрел, потрогал ткань и спокойно сказал:

– Я хоть и всесильный, но шить не умею. Ничем помочь не могу.

* * *

Я ведь не шутила, когда говорила Сяо-Ланю о том, что жду большого сражения. Я уже знала, что должна сделать. Мир чарующей мелодии страны грез есть лишь пустота, а каждая нота соответствует определенному моменту в ней. Когда хозяин жемчужины находится в этой стране, сыграв определенную мелодию, он может переместиться в любую точку времени. Место, где он окажется, будет тем, что соответствует последней ноте сыгранного мотива.

Мелодия эта может двигаться только вперед. Если шагнул в будущее, дороги в прошлое уже не будет. Поэтому я долго размышляла. Мне предстояло совершить последнее дело, чтобы не посрамить свою совесть. Но я не знала, куда в конце концов мне стоит шагнуть – на год вперед или на три года? Так что я спросила у Сяо-Ланя:

– Вот по твоему опыту, сколько времени надо возлюбленным, чтобы стать друг для друга самыми близкими людьми, разделить друг с другом кучу прекрасных моментов? Сколько примерно понадобится времени, чтобы прийти к этому?

К этому моменту дождь перестал идти, так что он сложил зонтик и не задумываясь сказал:

– Полгода.

* * *

На следующий день мы раздобыли семиструнный цинь в городском павильоне, где учили музыке. Зазвучали струны, и все вокруг пришло в движение – время закружилось и понеслось вперед.

С кончиков пальцев слетела последняя нота. Ветер постепенно стал мягче, облака рассеялись, а листья на деревьях стали багряными. У реки Чиду белые перья камыша колыхались на ветру. Мы перенеслись на полгода вперед – в начало осени восемнадцатого года правления Ли Чжуана, на границу царств Цзян и Ся.

Война уже закончилась. Впереди простиралось раздольное поле, где армия Цзян готовилась свернуть лагерь и возвращаться в столицу с победой. Это была та самая война, которая разразилась семь лет назад, начавшаяся в девятый месяц после свадьбы Шэнь Аня и Сун Нин, когда новый правитель Ся выступил против Цзян. Именно тогда она подарила своему мужу зерцало из бирюзы.

Я в одиночку шагнула в заросли камыша и достала из рукава припрятанную маску из человеческой кожи. Сняла серебряную фольгу с переносицы и, сидя сбоку от маленького прудика на корточках, начала наклеивать маску на лицо, тщательно выравнивая каждый участок. Учитель Цзюнь был лучшим мастером во всей Великой империи Чао, который делал маски из кожи. Так что все навыки я переняла у него. Но сегодня, глядя на свое отражение в воде, из которого на меня смотрело лицо почти в точности как у Сун Нин, настолько живое и правдоподобное, я почувствовала, будто уже превзошла своего учителя...

Голос Сяо-Ланя плавно донесся до меня:

– Госпожа Цзюнь, скажите, вы там еще живы?

Я раздвинула камыши и помахала рукой.

– Здесь я.

Он оглядел меня сквозь перья камыша с ног до головы:

– Вы так тут уже принарядились... Что собираетесь в таком виде делать?

– Пойду к Шэнь Аню. Есть одно дело, которое надо закончить. Подожди меня здесь. Как закончу, вернусь обратно на это место.

– Будьте предельно осторожны, – сказал он спустя какое-то время.

* * *

Теплое осеннее солнце светило сквозь облака, гонимые ветром. Я прикрыла платком лицо, потому что не могла позволить проходящим мимо людям узнать, что здесь появилась Сун Нин. Рядовой у ворот военного лагеря принял мое письмо, которое я попросила отдать Шэнь Аню. Я полностью скопировала почерк Сун Нин, чтобы это выглядело правдоподобно. Там я назначала встречу на высоком холме за рекой Чиду, где в это время цвели мальвы.

Он точно придет.

Холм был покрыт цветами мальвы всех оттенков и размеров. Мягкие лепестки их трепетали от порывов осеннего ветра, раскачиваясь волнами. За прошедшие семнадцать лет моей жизни я ни разу не была в этих местах, но слышала о них много разных легенд. Самая известная гласила, что со времен прежней династии тут хоронили героев и людей долга. Кровь павших оросила землю, и из нее повсюду выросли эти цветы. Говорили даже, что, если вырвать цветок с корнем и вдохнуть аромат, ты почуешь запах их костей. Я подумала, что выбрала для Шэнь Аня хорошее место.

Сзади послышался слабый шорох опавших листьев, и звук шагов постепенно начал приближаться. Я развернулась и с широкой улыбкой на лице посмотрела на него – на ту иллюзию, которую Сун Нин любила всей душой всю свою жизнь, но так и не смогла отпустить даже перед смертью. Черные сапоги его переступали нежные лепестки мальв. Он крепко обнял меня, его низкий голос, похожий на вздох, раздался в моих ушах:

– А-Нин, я так скучал.

Все сильнее в воздухе чувствовался запах крови. Я вытащила кинжал, который пронзил его сердце, и нежно сказала на ухо:

– Я тоже скучала по тебе.

* * *

Это было осенью в восемнадцатый год правления Ли Чжуана, в четырнадцатый день девятого лунного месяца. И хотя армия царства Цзян вернулась с победой, в столице не были слышны ликующие фанфары, возвещающие о празднике, ведь их генерал погиб в результате покушения.

В резиденции главнокомандующего раздавался стук барабанов, все были заняты подготовкой к похоронам. Траурные звуки соны под белыми знаменами звучали громко и скорбно. Я вместе с Сяо-Ланем затесалась в толпу скорбящих. На возвышении в погребальном зале стоял поминальный стол с табличкой и курильницей, а также хрустальные вазы, полные неизвестных мне цветов.

В свете пламени белых свечей гроб из черного дерева, стоявший перед залом, казался одинокой тенью на земле. Сун Нин прислонилась к краю гроба, а в ее черных глазах была видна лишь пустота и настойчивость. Она пристально смотрела на человека в гробу. Время от времени гости подходили к ней, чтобы утешить, но она никак на них не реагировала.

– Это и есть тот самый «сладкий сон», что вы обещали сплести для нее? – спросил меня Сяо-Лань.

– Думаешь, это хороший сон? – Я не совсем его поняла. – Да это же настоящий кошмар!

Я разорвала в клочья ее мечты, чтобы позволить взглянуть реальности в глаза. В этом мире существует красота, что способна убивать. Многие при этом первым делом думают о том, что в этом виноваты женщины. Вот только почему они так считают? Но на сей раз речь не о них – эта губительная красота была заключена в стране грез.

Вот что я хотела объяснить Сяо-Ланю, но он спешно перевел тему разговора:

– В тот день вы совершенно случайно убили Лю Цици и еще долго сокрушались об этом. Так что я бы никогда не подумал, что у вас хватит смелости убить человека, да еще и собственноручно.

– Я меняюсь. Посмотри на этот вопрос с такой точки зрения.

* * *

С наступлением ночи все гости разошлись по домам. На небе светила одинокая луна, озябшие вороны переговаривались между собой. Пришло время выбирать. В таком большом зале для поклонения предкам остались лишь два человека: муж и жена. Один был мертв, а другая жива. Они были далеки друг от друга как небо и земля. Бледное лицо Сун Нин плотно прижималось к гробу. Ее тихий голос растворялся в пролетавшем сквозь зал ночном ветре и в дрожащем пламени свечей:

– Наконец-то мы остались с тобой только вдвоем.

Ее длинные изящные пальцы поглаживали гроб из черного дерева, словно шептали тайные слова в супружеской опочивальне.

– Я изначально думала рассказать тебе хорошую новость лично, когда ты вернешься домой с победой. Они хотели написать письмо, но я их остановила. Хотела своими глазами увидеть, как ты будешь рад. Ты не знаешь, как долго я ждала этого дня, как сильно хотела тебя увидеть, как безмерно скучала.

Птицы, гнездившиеся на старом дереве снаружи зала, внезапно закричали, а пламя свечи в зале задрожало. Она прикрыла глаза руками, и ее спокойный голос задыхался от всхлипываний:

– Шэнь Ань, у нас будет ребенок.

Но она так и не заплакала. Эти мягкие и нежные слова, сказанные в траурном зале, прозвучали как тихое признание в любви. Она сказала ему эти слова, но услышать их он уже не мог.

В момент, когда она договорила, я зашла в погребальный зал. Белое знамя всколыхнулось от внезапного дуновения ветра. Она вдруг подняла голову:

– Шэнь Ань?

Я вышла из-за белых флагов навстречу свету свечи, позволив ей разглядеть мой силуэт.

Ее глаза, прозрачные и чистые, как осенние воды, отразили алый цвет моей одежды. На миг в них вспыхнул свет, но тут же угас, оставив лишь пустоту и тьму.

Порыв ветра коснулся подола моего платья. Я посмотрела на нее:

– Сун Нин, я не Шэнь Ань. Я пришла, чтобы вывести тебя из этой страны грез.

На ее лице появилось ничего не понимающее выражение.

– Страна грез?

Но ее непонимание продолжалось лишь пару мгновений. Потом она быстро отскочила назад и предельно четко проговорила:

– Я помню вас. Мы встретились в снежных горах у Цанлуе. Вы...

Я подошла к ней немного ближе и улыбнулась:

– Но впервые ты встретила меня вовсе не там. Сун Нин, все, что ты сейчас видишь, лишь иллюзия, что я соткала для тебя.

Незаметно рядом со мной оказался Сяо-Лань, равнодушно оглядывающий траурное убранство зала.

Я подошла еще немного ближе:

– В мире грез твой муж умер, а ты устраиваешь ему такие роскошные похороны. Но в настоящем мире он все еще жив и с ним все хорошо. Там он предал тебя, женился на другой, и у них родился сын. Ты заключила со мной сделку, цена которой – твоя жизнь. Я обещала сплести тебе мир, где вы любили бы друг друга до самой старости. Взгляни, в этой версии жизни он действительно тебя полюбил. Но это все лишь твой внутренний демон. На самом деле все ложь.

Пока я говорила это, ее безжизненное лицо постепенно мрачнело, а в глазах отчетливо читался страх. Это была уже не та Сун Нин, которую я встретила и узнала семь лет спустя. Она шаг за шагом отходила назад, немного спотыкаясь, задела позади себя фарфоровую вазу, и та с треском разбилась. Сама она следом рухнула на пол, а осколки изрезали ее тонкие пальцы. Я сказала:

– Сун Нин, ты мне не веришь?

Время вдруг застыло, и я рассказала ей все как есть. Ее сердце разрывалось от тоски из-за смерти Шэнь Аня, и она не захочет больше оставаться в этой безнадежной иллюзии. Нет ничего страшнее смерти любимого человека. После такой боли равнодушие Шэнь Аня в реальности уже не покажется чем-то невыносимым. Болезнь Сун Нин – это болезнь сердца. Стоит ей только перестать принимать все всерьез и покинуть этот сон, и она непременно быстро поправится.

Она стала суетливо поднимать цветы, упавшие на землю. Я хотела присесть, чтобы ей помочь, но Сяо-Лань схватил меня за руку. Вдруг Сун Нин замерла на полпути, опустила взгляд на охапку бледных осенних цветов и тихо сказала:

– Знаешь, мне постоянно снится один и тот же сон. Страшный сон. Каждый раз, проснувшись, я дрожу от страха. А теперь выходит, что тот сон, все это, – она очень медленно подняла голову, – все это было правдой.

Две слезинки соскользнули с уголков ее глаз. Она спросила меня:

– То, о чем вы умолчали про мою жизнь в реальности... там ведь еще есть и мой ребенок? У меня был ребенок, его звали Шэнь Ло. Он умер... от простуды?

Я ничего не ответила, а она пристально смотрела на меня. В затуманенных слезами глазах проступила легкая улыбка.

– Я хочу остаться здесь, – сказала она. У меня в груди что-то болезненно екнуло.

Она опустила голову, и слезы скатились по щекам ей на ладони. Сун Нин долго молчала, потом отвела взгляд и посмотрела на табличку с именем Шэнь Аня.

– Вы сказали, что сплели этот мир грез специально для меня, что это все ложь. А то, что я вижу во снах, и есть моя настоящая жизнь. Но эта реальность разве не слишком мучительна? Вот скажите, что мучительнее: реальность или этот сон? Там, в том сне, я лишь наблюдала, но все равно дрожала от страха, что уж говорить о том, чтобы пережить это наяву. Я бы точно не вынесла. Если и вправду были те семь лет, как же я их пережила? Я думаю об этом и понимаю: даже здесь, в этом мире, где Шэнь Ань покинул меня, боль от потери не будет такой невыносимой. Во всяком случае у нас остались хорошие воспоминания о времени, проведенном вместе, и у меня еще родится ребенок. Я все-таки смогу жить дальше. Да, я точно смогу жить дальше. И он бы тоже хотел, чтобы я жила. А если вернуться вместе с вами в ту так называемую реальность, в то ужасное место, где даже Шэнь Ань не хочет, чтобы я жила, то зачем же мне там оставаться?

Мне было нечего возразить. Я только лишь слышала, как снаружи зала для погребения ночной ветер становился все сильнее и листья на деревьях шуршали все громче. Я хотела спасти ее, но не смогла.

Она встала, опираясь на гроб, и поставила цветы уже в другую вазу. Так как она стояла ко мне спиной, я не видела выражения ее лица, когда она начала говорить, так что услышала лишь слабый голос:

– Вы говорили, что я обменяла у вас свою жизнь на этот мир грез. Скажите, в том реальном мире меня уже нет в живых? Если это так, прошу вас... сожгите мое тело. А затем заберите мой прах и отвезите в царство Ли, отдайте его там моему брату.

Я открыла рот и лишь спустя время смогла произнести одно-единственное слово:

– Хорошо.

* * *

Через пять дней мы с Сяо-Ланем покинули страну грез Сун Нин, а по дороге пошли в заснеженные горы у Цанлуе, чтобы еще раз хорошенько все осмотреть. Сяо-Лань заприметил там два места, которые он еще не исследовал. Там мы случайно узнали, что Лю Цици все же не разбилась насмерть. Падая, она повисла на ветке кедра, растущего там. Ее спас один охотник, за которого она впоследствии вышла замуж в знак своей бесконечной благодарности за спасение жизни.

Даже для Лю Цици нашлось неплохое местечко и новая судьба.

Я сказала Сяо-Ланю:

– На самом деле все-таки не стоило убивать Шэнь Аня. Я просто не ожидала, что даже так она не захочет покидать этот мир. Я хотела ее спасти, убив Шэнь Аня, а в итоге только принесла ей одни страдания.

Сяо-Лань долго смотрел на меня, а потом спокойно сказал:

– Так это и есть ее настоящий сладкий сон. Госпожа Шэнь всю жизнь желала только одного – чтобы ее муж любил ее вечно и никогда не изменял. Генерал Шэнь умер в тот момент, когда сильнее всего любил свою жену. Она вынашивает ребенка от человека, который всю жизнь был ей верен. Теперь она будет жить, сохраняя его вечную, непреложную любовь. Стоит ей лишь перетерпеть это время боли и траура, и дальше она будет жить именно той безмятежной жизнью, о которой всегда мечтала. Если бы вы не убили Шэнь Аня, в будущем могло произойти все что угодно. Вы бы смогли ручаться за то, что он никогда бы не изменил ей?

Я удивилась:

– Так ты, оказывается, способен говорить такие длинные речи? Разве мужчины не выносят рассуждений о всяких любовных делах и чувствах?

– Да? – Он бросил на меня взгляд. – Если бы это правда было так, все публичные дома в Великой империи Чао позакрывались.

Я задумалась и поняла: ответ его и вправду попал в точку.

Я крепко схватила Сяо-Ланя за руку, чтобы выйти из страны грез Сун Нин. Он сделал то же самое и спокойно сказал:

– Иллюзия – это просто иллюзия. Не стоит воспринимать всерьез все, что здесь происходит.

И в тот миг высоко в небе пролетела пара диких гусей.

* * *

В стране грез прошло целых полгода, но в реальности пролетел лишь один день.

Как только иллюзия рассеялась, в грудь, в место, где хранилась жемчужина русалки, внезапно хлынул поток тепла, кровь забурлила по всему телу. Это так жемчужина впитала в себя жизнь Сун Нин. Девушка умерла. В этих безмолвных сумерках об этом еще никто не знал.

Слуги снаружи павильона по-прежнему находились там и ждали новостей. Цзюнь Вэй вместе с Сяо-Хуаном задремали на помосте рядом с цинем. Солнечные лучики лениво просачивались сквозь облака и падали на моих спутников. Всюду царила атмосфера спокойствия и безмятежности, будто бы ничего и не произошло. Чжи Су увидела Сяо-Ланя и восторженно воскликнула:

– Молодой господин!

Резко разбуженные Цзюнь Вэй и Сяо-Хуан, один человек и один тигр, немедленно подскочили ко мне и начали разглядывать в попытках понять, не поранилась ли я где-то. В этот миг из павильона, где я только что была, вдруг вырвался язычок пламени, мгновенно разросшийся в пожар в человеческий рост.

Цзюнь Вэй опешил:

– Сун Нин еще же там?

Он был готов рвануть в то же мгновение ей на помощь, но я быстро его остановила. Сяо-Лань шепотом сказал мне:

– Похоже, она словно в воду глядела и предвидела финал.

Я рассказала Цзюнь Вэю о том, что с нами произошло за это время от начала и до конца. Смотря, как висящие занавеси вокруг павильона в пламени скручиваются в невообразимые формы, я вдруг вспомнила, что в иллюзии она просила меня сжечь ее тело.

Это и впрямь было так в стиле Сун Нин: мне не пришлось и рукой пошевелить, ведь она перед тем, как войти в страну грез, уже заранее все подготовила к погребению. На другой стороне лотосового пруда испуганные крики и плач слились воедино. Несколько верных слуг, наспех смочив в пруду ватные одеяла, бросились тушить пожар, но большой пылающий огонь преградил им дорогу и отбросил обратно. Сун Нин всегда все делала тщательно и аккуратно – наверняка каждый уголок павильона был готов принять огонь. Она хотела сжечь себя, чтобы ее прах положили в красивый фарфоровый сосуд и вернули в царство Ли после долгой разлуки длиной в семь лет.

Пламя, раздуваемое ветром, разрасталось все выше, озарив небо алым светом. Балки павильона начали падать в пруд, поднимая густые клубы дыма. Все четыре опоры с грохотом рухнули, а сквозь огонь виднелась плетеная кровать и Сун Нин, спокойно спавшая там, скрытая ото всех в бушующем пламени.

В народных легендах в такие моменты начинает идти дождь, заставляя пожар потухнуть, но здесь небесный владыка не расщедрился даже на одну каплю. Павильон понемногу сгорал дотла. Лишь вечерний ветер и кроваво-красное солнце сопровождали эту картину. Алые лучи солнца отражались от руин в пруду с лотосами, и слуги просто опустились на колени перед сгоревшим павильоном. Никто не осмеливался подойти к телу Сун Нин. Я сказала Сяо-Ланю:

– Пойдем. Соберем ее прах.

Он посмотрел куда-то за моей спиной и сказал:

– В этом больше нет нужды, мы тут не понадобимся. Человек, который сделает это, уже пришел.

Я с большим любопытством повернула голову и увидела под сенью старых ив у каменной дорожки человека, который пришел забрать тело Сун Нин. Человека, который и обрек ее на смерть.

Это был Шэнь Ань. Ее муж.

Он был одет в белоснежное парчовое одеяние, а на вороте и рукавах виднелись темные узоры. Это роскошное, словно траурное, одеяние выглядело как нельзя уместно для этого момента. Он подошел к нам: белая одежда оттеняла его бледное лицо, знакомые холодные черты оставались невозмутимыми, но голос дрожал:

– Где она?

Я указала на развалины у пруда.

– Ты услышал, что она умерла, и пришел собрать ее останки? Она сказала мне, что хочет, чтобы ее прах собрали в большой фарфоровый сосуд – белый, с синими узорами. Ты принес такой?

Он открыл рот, но ничего не сказал, повернулся и поспешил к руинам, на которые я указала, но пошатнулся и чуть не упал. Слуги, стоявшие на коленях перед павильоном, суетливо расступались, освобождая дорогу господину. Я, держа цинь в руках, сделала несколько шагов вслед за ним и увидела, как он отчаянно раскачивается, стоя на коленях в этих развалинах и отбрасывая за собой длинную тень.

Через его плечо виднелись останки Сун Нин, распростертые на земле. Еще только сегодня утром на ее голове был высокий пучок, а на щеках красовался румянец. Поистине яркое и сияющее очарование, которое невозможно описать одними лишь словами.

А к вечеру эта красота превратилась в высохшие кости.

Время словно застыло. А я смотрела на Шэнь Аня, что неподвижно стоял на коленях в этой звенящей тишине.

Часть обугленной балки со шлепком отломилась, а он, будто внезапно проснулся, крепко обнял то, что осталось от его жены. Движения эти были такими яростными, что кончики пальцев побелели, но голос его был еле слышен:

– Разве ты не говорила, что, даже умирая, хочешь смотреть, как я испущу дух раньше тебя? Ты же говорила, что я виноват перед тобой и что хочешь увидеть, как небесный владыка покарает меня? Ты так ненавидела меня... Я все еще жив, как же ты могла умереть первой?

Но никто ему не ответил.

Он еще крепче сжал ее в объятиях, так нежно и осторожно, словно держал в руках самое редкое сокровище во всем мире. Его мертвенно-бледное лицо прижалось к ее ледяному черепу, а голос звучал как тихий шепот влюбленного:

– А-Нин, скажи что-нибудь.

В сумерках руины были наполнены обжигающим воздухом, словно их насквозь выжгло огнем, а земля все еще была горячей.

Я смотрела на все это, а в душе внезапно почувствовала пустоту и бессильно спросила его:

– Хочешь, чтобы она что-нибудь тебе сказала? Сейчас она уже и слова вымолвить не сможет, как бы ты этого ни желал. Она больше не сможет это сделать. Впрочем, есть одна фраза, о которой она мне поведала. В вашу первую брачную ночь она хотела сказать тебе одну сладкую фразу. Она тогда только приехала в царство Цзян, чтобы выйти за тебя. Все ей здесь было незнакомо: люди, места, обычаи. В ее глазах, в ее сердце был лишь ты один. У нее не было родителей, не было сестер. Не было никого, кто помог бы и рассказал, как снискать расположения своего мужа. Но в ту ночь она со всей искренностью хотела сказать тебе одну фразу: «Муж мой, я доверяю тебе А-Нин, целиком и полностью. Прошу, береги меня». Но, к сожалению, ты не дал ей даже рот раскрыть.

Он вдруг поднял голову. Я присела на корточки и посмотрела ему в глаза.

– Ты сказал, что Сун Нин ненавидела тебя. Но на самом деле она никогда не относилась к тебе так, как ты это себе надумал. Во всем мире, возможно, не было девушки, которая любила бы тебя так же, как она.

Он уставился на меня, будто слова мои поразили его прямо в сердце. С бледного лица ушла последняя краска, и лишь спустя время у него вырвался скрипящий смех. Слово за словом, стиснув зубы, он процедил:

– Она любила меня? Как ты смеешь такое говорить? Она никогда не любила меня. Она только и мечтала, чтобы я пал на поле боя.

Я нашла кусочек земли, куда можно было присесть, и положила на коленки семиструнный цинь.

– Это были лицемерные слова. Она не хотела так говорить. – Я подняла голову и посмотрела на него. – Шэнь Ань, говорят, ты два года не видел Сун Нин. Ты еще помнишь, как она выглядела? Хочешь, я покажу тебе, какой она была в тот год?

И, не дожидаясь его ответа, я провела по струнам, сыграв последние ноты. Чарующая мелодия страны грез: для Сун Нин я когда-то сплела иллюзорный сон, а теперь он проявился прямо в этом мире. Мне не нужен был его ответ. Неважно, чего он там хочет, ведь есть вещи, которые он обязан узнать.

В этих мрачных сумерках над руинами в воздухе мелькали сцены прошлого, отражаясь в мутной воде пруда.

Перед нашим взором раскинулась пустыня, снежинки беспорядочно летали в воздухе. Сун Нин крепко прижалась к спине коня и пересекала песчаную и каменистую пустыню Гоби. Руки ее были расцарапаны острыми камнями, поднимающимися от ветра. Она лишь облизнула царапины языком и, еще крепче прижимаясь к шее коня, подгоняла уже вымотанную до изнеможения скотину:

– Беги скорее. Умоляю тебя. Еще немного быстрее. Шэнь Ань больше не может ждать.

Теперь перед глазами было поле битвы у Цанлуе. Сун Нин слетела с коня, спотыкалась и падала в груды мертвых тел. Ее лицо обжигал кровавый ветер, с головы до пят она была в грязи и пятнах крови. Сжав губы, она по одному переворачивала холодные трупы – с рассвета до глубокой ночи, пока наконец не нашла того, кого искала. Рукавами одежды она мало-помалу очистила лицо Шэнь Аня от крови и крепко обняла его.

– Шэнь Ань. Я знала, я должна быть прийти.

Даже не закончив говорить, она закрыла глаза обеими руками и горько заплакала.

Теперь это была пещера в заснеженных горах. Он был укрыт ее теплой одеждой, защищающей от холода. Она капала ему на губы жидкость, заставляя глотать одну каплю за другой. На небе не было ни звезды. Снаружи пещеры завывал холодный ветер. Она, дрожа, легла ему на грудь.

– Когда же ты проснешься? Или ты больше никогда не сможешь открыть глаза? Шэнь Ань, мне страшно.

Она прижималась к нему, сжимаясь в маленький комочек, тихо повторяя:

– Шэнь Ань, мне страшно...

Это были три дня в горах. Она несла его на спине и, случайно оступившись, рухнула с заснеженного склона. Внизу торчали острые колья – она из последних сил заслонила его собой, пытаясь уберечь. Кол прошел мимо, оцарапав ей бок. Она стерпела боль и выдохнула с облегчением:

– К счастью...

Она коснулась губами его глаз, попыталась сесть и, бережно обхватив двумя руками его лицо, сказала:

– Я спасу тебя. Даже если сама умру, все равно спасу тебя.

* * *

Мелодия страны грез внезапно закончилась, и я спросила Шэнь Аня:

– Ты когда-нибудь видел такую Сун Нин?

Не успела я договорить то, что собиралась, как он резко перебил меня:

– Это неправда! Я не верю.

Шэнь Ань судорожно прижимал ладонь к груди, все еще стоя передо мной. Холодный пот проступил на висках, тело его сильно трясло, но он все же слог за слогом выдавил из себя решительные слова:

– Я не верю тому, что ты мне показала. Это неправда. Я не верю тебе.

Мне стало смешно, и я действительно рассмеялась:

– Шэнь Ань, правда это или нет, ты сам все лучше знаешь в глубине своей души. Она всегда просто хотела, чтобы ты ее выслушал. Но ты не давал ей и шанса что-то сказать. Шэнь Ань, знаешь, как умерла Сун Нин? От одной иллюзии. Она погрузилась в страну грез, оставив мне взамен свою жизнь. В том мире ты наконец-то полюбил ее, и вы поклялись прожить вместе до самой старости. Она погрузилась в этот сон, но в этом нет ничего страшного. Хотеть того, что не можешь получить в реальности, – вполне нормальное желание. Потом ты погиб в сражении. И даже с таким исходом она не захотела покидать иллюзию. Она вспомнила всю боль, что ты причинил ей в реальности. Но по сравнению с ней она пожелала перенести боль от твоей утраты в мире грез. Она велела сжечь свое тело дотла, не оставив тебе ничего. А ведь она любила тебя, любила целых семь лет.

Когда я договорила, то увидела, как его дрожащие пальцы коснулись нефритового браслета на ее костяной руке. Он сжал его так крепко, что костяшки побелели. Внезапно его тело согнулось, и он выплюнул кровь. Темно-красная, она брызнула на ребра Сун Нин, и от этого зрелище стало пугающе-завораживающим. Он выкрикнул ее имя, словно уже утратил над собой контроль. Его губы беззвучно размыкались несколько раз, прежде чем смогли издать хриплый звук:

– А-Нин...

Но она больше не могла ему ответить.

Я подняла цинь и сказала:

– Она попросила меня доставить ее останки в царство Ли. Отныне вас больше ничего не связывает друг с другом. Генерал Шэнь, через три дня я вернусь, чтобы забрать ее прах.

Он ничего мне не ответил. Пошатываясь, Шэнь Ань поднял ее останки на руки и шаг за шагом уходил все дальше от разрушенного павильона, будто в любой момент сам готовый рухнуть.

Слуги, припав к земле, тихо всхлипывали.

Я обомлела, но все же сказала:

– Так тоже сгодится. Тогда осмелюсь попросить тебя, генерал Шэнь, исполнить ее последнее желание: сложи ее прах в бело-голубую фарфоровую урну и собственными руками отдай ее старшему брату.

Тишина была подобна извивающемуся обнаженному лезвию. И сквозь глухие звуки рыданий до меня донесся его глухой голос:

– Она хотела что-нибудь сказать мне перед смертью?

Я посмотрела на его силуэт:

– Нет. Ни единого слова. Она от тебя уже ничего не хотела.

* * *

Вскоре после этого я услышала, что царства Цзян и Ли снова начали войну. В царстве Ли главнокомандующим войсками назначили великого полководца Сун Яня, а в царстве Цзян выступил в поход полководец из уезда Чжэньюань – Шэнь Ань. В то время мы как раз наслаждались красотами природы на границе царства Цзян.

Дождливой ночью седьмого числа пятого лунного месяца Сяо-Лань принес новость о том, что Шэнь Ань погиб в сражении у Цанлуе. Сначала он получил преимущество и должен был одержать блестящую победу, но по какой-то причине потерпел поражение и погиб. Говорят, перед смертью он велел командирам своих подразделений похоронить его прямо в диком поле равнины Цанлуе. Когда его опускали в могилу, то заметили, что при нем был маленький фарфоровый сосуд с бело-синей росписью, наполненный каким-то белым порошком неизвестного происхождения.

Когда его наложница узнала о его гибели в бою, в ту же ночь повесилась в саду на белой ленте.

Сяо-Лань спросил меня, что я об этом думаю. А я, улыбнувшись, ответила:

– Если бы принцесса Цзинъу, Сун Нин, все еще была жива, возможно, Шэнь Ань бы не погиб. Во всем мире был лишь один человек, готовый, не жалея жизни, любить его и спасать несмотря ни на что. Жаль только, что она умерла слишком рано.

Он какое-то время молчал, а затем сказал:

– Может быть, он погиб именно потому, что Сун Нин мертва?

– Правда?

Он ничего не ответил.

Я смотрела на капающий за окном дождь в ночи и тихо сказала:

– Я в это не верю... – Затем склонила голову и спросила у Сяо-Хуана: – А ты веришь?

Сяо-Хуан спокойно грыз половину жареной курицы. Услышав, что я его зову, он поднял голову, какое-то время непонимающим взглядом смотрел на меня, а затем продолжил грызть уже себя.

Мы сидели с Сяо-Ланем друг против друга в абсолютной тишине уже довольно долгое время. Потом я спросила:

– Почему ты в последнее время не носишь синих одежд?

– А почему я должен носить синюю одежду? – рассмеялся он.

– Потому что тебя зовут Сяо-Лань.

Он приподнял свои красивые брови:

– А я еще удивляюсь, почему вы никогда не спрашиваете, как меня зовут. Разве не вы сами дали мне это...

Он выглядел так, словно задумался и подбирал подходящее слово. Свет потрескивал, и он спокойно посмотрел на меня:

– Разве не вы сами дали мне это прозвище?

Я мысленно перебрала все произошедшие за последнее время события и поняла, что действительно так и было. Наливая себе чай, я сказала:

– Точно! У тебя же изначально было свое имя. Просто я привыкла звать тебя Сяо-Лань, вот и забыла спросить, как же тебя зовут на самом деле. Так как же тебя зовут?

Он шепотом сказал:

– Му Янь. «Му» как в иероглифе «думать с уважением и любовью». «Янь» как в иероглифе «нечего сказать в ответ». Вот мое имя.

Моя рука соскользнула, и чашка с треском разбилась о землю.

Глава первая

Погода в тот день стояла потрясающая. Мы покинули царство Цзян и, выбрав путь через гору Цанланьшань, подошли к границе царства Чжэн.

На следующий день Му Янь решил уехать, так как дома ждало еще одно неотложное дело, что заставило его вернуться пораньше. Он надеялся отплатить мне за услугу, которую задолжал, в ближайшее время.

На самом деле он ничего мне не должен. Если бы он только помнил, то сразу бы понял, что счет этот ведется немного иначе: сперва я стала его должницей, когда он дважды спас мне жизнь, а теперь, выручив его, я лишь вернула один из долгов. Так что по-прежнему остаюсь должна ему за одно спасение. Это я в долгу перед ним, а не он передо мной. Но он ничего из этого не помнит. Но это так, пустяки. Девушки невероятно меняются, когда взрослеют: нынешняя я и я три года назад – это два совершенно разных человека. К тому же на моем лице в любое время дня и ночи красуется маска, так что то, что он меня не узнал, вполне естественно. Не стоит так расстраиваться из-за такого пустяка.

Я думала, что была влюблена в него в течение последних трех лет, и никогда не подозревала, что нам выпадет шанс еще раз встретиться в этой жизни. Небо снова позволило нам увидеться, но это действительно просто жестокая насмешка – быть с ним в этот раз уже по разные стороны жизни и смерти. Но это нормально. Для него ничего не произошло и ничего не закончилось. Для меня же все уже случилось и давно кончилось. Скрытые сейчас в моем сердце чувства – не более чем одержимость давно умершей души. Все это уже не принадлежащие живому миру вещи. Цепляться за него не имеет никакого смысла.

Но я никогда не смогу этого забыть. Стоит мне закрыть глаза, как в голове сразу появляется эта картина: его фигура, склоняющаяся над цинем в пещере горы Яньхуэй, его серебряная маска, иссиня-черное чанпао. Его пальцы перебирают шелковые струны, и под лунным светом музыка течет, словно дальний ручей, прозрачный и бесконечный. Я подумала, что должна попросить его оставить мне хоть что-нибудь. Все что угодно меня порадует, мне нужно просто что-то на память.

* * *

Летом дни долго тянутся и ночь наступает поздно. Держа в руке кувшин вина, я робко подошла к нему. Я пыталась притвориться, что у меня совсем нет никаких других мыслей, кроме как найти себе собутыльника и любоваться с кем-то луной, и выбор пал на него лишь потому, что сегодня так распорядилась судьба.

Он сидел на веранде постоялого двора и наслаждался летней прохладой. На каменном столике стояло несколько чаш для вина, он пил и наливал себе в одиночку. Я доковыляла до него и поставила рядом с ним кувшин, что принесла с собой. Попыталась намекнуть ему взглядом:

– Пить в гордом одиночестве так тоскливо.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Ты пришла составить мне компанию?

Я уставилась на кубок из белого фарфора в его руках:

– Му Янь, перед тем как уйти, сыграй мне на цине.

Он очень удивился и одним глазком взглянул на меня, а затем опустил чашу на стол.

– Какую мелодию ты хочешь послушать?

Я подумала и сказала:

– Ничего особенного не приходит на ум.

Он сделал знак Чжи Су, стоящей неподалеку, потом повернулся ко мне:

– Тогда...

Я присела рядом с ним и перебила его на полуслове:

– Тогда сыграй мне все, что только умеешь.

* * *

Чжи Су очень быстро принесла цинь и положила его в беседку постоялого двора. Вокруг этого местечка для отдыха хозяин повсюду посадил тысячи лаватер^[42]. Обширные цветочные поля купались в лунном свете, от белого к алому расползались, словно облака, окутанные дымкой. Я опустила голову и посмотрела на Му Яня, который сидел среди этих облачных красок. Его лицо без маски было на редкость красивым. Длинные пальцы лежали на цине, он немного приподнял голову и, улыбаясь, посмотрел на меня.

– Если сыграть тебе все мелодии, которые я знаю, боюсь, ты сегодня точно не сможешь уснуть.

Я ничего не ответила, но в душе невольно подумала о том, что совсем не против слушать его игру хоть всю жизнь.

Раздались звуки циня, и это была та самая мелодия, которую я все так же никогда не слышала. Я оперлась на треножный столик, стоящий неподалеку, и, подперев щеку, спросила:

– Му Янь, у тебя еще нет жены?

Мелодия не останавливалась. Он немного наклонил голову и нечленораздельно пробормотал:

– М-м?

– Ты бы согласился взять в жены мертвую девушку?

Его пальцы замерли на струнах. Лунный свет озарил лицо, и от этой картины невозможно было оторвать взгляд.

Я набралась духа и, жестикулируя, сказала:

– Эта девушка довольно красива, характер у нее тоже приемлемый. Старшие ее очень любят, так что проблем со свекровью точно не будет. К тому же она неплохо разбирается в таких искусствах, как игра на цине, сянци, каллиграфия и живопись. Она точно не опозорит тебя перед другими людьми. К тому же, хоть она и не так прекрасно готовит, все же что-то сможет сделать. Вот только... она уже мертва.

Я всячески пыталась расхвалить саму же себя, да так, что в какой-то момент самой стало неловко: чем дальше, тем труднее продолжать. Он же, подперев щеку рукой, терпеливо выслушал мою речь. Спустя мгновение он, недоумевая, сказал:

– Ты говоришь про посмертный брак?^[43]

Я не знала, можно ли назвать наш условно возможный брак таким термином, но лучше объяснения этому я не нашла и поэтому лишь робко кивнула.

Он долгое время просто терпеливо смотрел на меня, а затем опустил руки и снова начал перебирать струны, извлекая мелодию. Затем он покачал головой и сказал:

– Совсем не понимаю, о чем ты думаешь. Неужели ты хочешь сосватать за меня какую-то умершую сестрицу?

Я уставилась на него взглядом, полным настойчивости и напора.

– Угу.

Шелковые струны издали дрожащую мелодию, и он сказал со смехом в голосе:

– И в самом деле, это так в твоем духе. Но наш род Му не может иметь наследников. Спасибо за твое доброе намерение.

Я снова легла на треножный столик и закрыла глаза. Ветер ночью был мягким и теплым, но по телу почему-то пробегал холод. Хоть я и понимала, что у мертвых и живых совершенно разные пути, но иногда все же надеялась на возможную случайность. Вдруг все же стоит рискнуть и попробовать? Вдруг будет иной исход? Но в итоге это заставляет только больше разочароваться.

Мне так хотелось сказать ему: «Девушка, стоящая перед тобой сейчас в маске, – это та самая маленькая девочка, которая едва не умерла от укуса змеи тогда на горе Яньхуэй». Хочется сказать, что она уже выросла и все это время мечтала стать его женой, искала его повсюду – на земле и под небом – искала целых три года. Но как такое скажешь, если эта девушка в маске на самом деле уже мертва.

В ту ночь я лежала, опершись на треножный столик, и как-то сама не заметила, как уснула под звуки его игры на цине. Цзюнь Вэй потом рассказывал, что к четвертой страже Му Янь отнес меня в комнату, но, когда я проснулась, он уже уехал. Прямо как в ту ночь на горе Яньхуэй три года назад, когда наши пути так же незаметно разошлись. И все же от этого уже не было какой-то особой боли, и только внутри, в том месте, где я хранила жемчужину, словно образовалась пустота.

* * *

Мы держали путь в город Сыфан^[44], столицу царства Чжэн.

На первый взгляд название города наводит на мысль, будто он построен по каким-то особым законам геометрии. На самом деле это лишь заблуждение: город называется Сыфан лишь потому, что местные жители особенно любили играть в маджонг^[45]. Я, Цзюнь Вэй и Сяо-Хуан поспешно отправились туда втроем, ведь учитель Цзюнь прислал весть голубиной почтой: в городе нас ждет заказ, да еще и от весьма необычного заказчика – знатной дамы из самого дворца правителя Чжэн.

Так как на границе царства встречалось множество гор и рек, это означало, что единственным возможным средством нашего передвижения были лодки. Но из-за того, что с нами был Сяо-Хуан, количество лодочников, которые осмелились бы взять нас на борт, заметно уменьшилось. Редкие извозчики соглашались рисковать жизнью, а если и соглашались, то требовали плату значительно выше. Учитывая тот факт, что мы не могли зажарить и съесть Сяо-Хуана, как когда-то провернули это дело с лошадью, у нас не осталось других вариантов, кроме как терпеть это вымогательство.

Но так наши деньги на дорожные расходы с каждым днем таяли на глазах. Если так будет продолжаться и дальше, то мы точно не сможем добраться до нашей цели и места назначения. Вот так вынужденно Цзюнь Вэю пришлось прибегнуть к угрозам: «Денег ведь может быть много, но жизнь у нас одна. Если не возьмешь нас с собой, то я спущу тигра, чтобы он тебя загрыз». Мы и подумать не могли, что этот метод окажется таким действенным. Так мы уже беспрепятственно добрались до столицы. Вот только, когда мы приблизились к городу, на нас кто-то донес, и мы из-за этого лишились значительной суммы денег, выплачивая штраф. Это были наши последние деньги.

На тот момент до города Сыфан оставалось еще пятьдесят ли – это три дня пути. Но у нас уже не осталось ни одной монеты. Тогда Цзюнь Вэй предложил такой выход: он как раз сочинил по дороге новый роман с сюжетом популярных нынче любовных страданий. Он должен был пользоваться спросом, так что мы решили попробовать его продать, чтобы выручить денег. Мы с Сяо-Хуаном так обрадовались. Это был словно свет в конце тоннеля. В приподнятом настроении мы разложили романы рядом с трактом, надеясь на лучшее.

Но в итоге ни один покупатель так и не пришел.

Позже, проанализировав ситуацию, мы пришли к выводу, что все так получилось лишь потому, что в этом романе не было эротических картинок. Но в тот момент мы этого не понимали и просто думали, что зашли в тупик. Мы долго размышляли и в итоге пришли к одному-единственному возможному решению... Нам надо было заставить бедного Сяо-Хуана поступиться своим существом и притвориться на какое-то время вегетарианцем: пощипать траву в качестве представления для народа.

И вот именно в процессе, когда мы вынуждали Сяо-Хуана изображать из себя «бродячего фокусника» на потеху публике, нам повстречался Байли Цзинь, спускавшийся с гор после сбора лекарственных трав. Это был чрезвычайно важный человек, и даже спустя время мы не были в курсе того, что он родился и вырос в семье великого лекаря. Он был единственным племянником непревзойденного лекаря – Байли Юэ. Правда, вина за такое недопонимание лежала и на нем самом: появление его было недостойно известности его фамилии. У него не было ни складного веера в руках, ни меча за поясом. Лишь грубое белое одеяние, испачканное в грязи и пыли до неузнаваемости, которое плотно облегало его, не развеваясь при ходьбе. Единственное, что у него было при себе, – это сломанная корзина из бамбука на спине. Весь этот образ никогда бы не заставил человека подумать в восхищении: «Вау, перед нами правда выдающийся человек!» или же «Вау! Это точно потомок великого человека!»

* * *

Сцена происходящих дальше событий была такая живописная: закатное солнце клонилось к западу, птицы возвращались в гнезда. Мы соорудили местечко для нашего циркового представления, вывалили рядом накопанные кое-где коренья и дикие растения, а Сяо-Хуана для вида привязали и усадили возле этой зелени.

Работающие неподалеку на полях крестьяне возвращались домой, таща на спине сельскохозяйственные орудия. Увидев такое зрелище по пути, один за другим останавливались, обступали со всех сторон – и вскоре вокруг нас уже собрался большой круг зевак.

Под всеобщим вниманием Сяо-Хуану приходилось сквозь муки и боль хрустеть морковкой, а крестьяне цокали языком от удивления.

И вот тогда Байли Цзинь с большим трудом протиснулся сквозь толпу, присел на корточки и совершенно естественно выбрал среди кучи растений и кореньев большую белую редиску. Он поднял голову и спросил Цзюнь Вэя:

– За сколько продаете эту редиску?

– Что?..

Байли Цзинь еще немного поизучал ассортимент, потом о чем-то серьезно задумался и снова наклонился, что-то долго выбирая. Затем он поднял еще и морковку:

– Эй, если я возьму у тебя два белых редиса, отдашь просто так маленькую морковку?

Я стала невольным зрителем того, как у Цзюнь Вэя дернулись брови, а потом он с каменным лицом поднял руку и указал на жующего морковку тигра в стороне. Сделал он это, чтобы дать понять, что мы только показываем цирковое представление, а не продаем корнеплоды. Байли Цзинь же присмотрелся и подпрыгнул от испуга:

– Да ну! Если купишь редиску, тигра отдадите даром?

Я увидела, как у Цзюнь Вэя снова взлетели от недоумения брови, а уголок рта непроизвольно подергивался.

– Тигра мы в подарок не даем.

Байли Цзинь понимающе кивнул, поднял морковку правой рукой и сказал:

– Ну ладно, тигра не отдаешь, так хоть морковку добавь.

Уголки рта Цзюнь Вэя продолжили подниматься.

– Морковку тоже не отдаем просто так.

Байли Цзинь удивленно поднял редиску в левой руке и сказал:

– Так я же не прошу отдать ее бесплатно. Я за все заплачу. Беру много – всего лишь хочу, чтобы ты еще маленький корешок добавил...

Я предположила, что всякое терпение Цзюнь Вэя уже лопнуло. Едва успела подумать об этом, как серовато-белая тень взвилась в воздухе и по дуге вылетела из толпы. Цзюнь Вэй, приложив ладонь козырьком к бровям, глядел вдаль на шлепнувшегося за людьми Байли Цзиня, улетевшего по его вине. В сумрачных закатных лучах его лицо оставалось непроницаемо-суровым; он хлопнул в ладоши, а затем, словно между делом, вытер ладони о мой рукав.

Вот такой была наша первая встреча с молодым поколением легендарной семьи Байли и первый раз, когда Цзюнь Вэй показал всем свою мужественную черту.

* * *

Два дня спустя мы наконец заработали достаточно денег, чтобы добраться до города Сыфан и чтобы еще хоть как-то хватило на расходы на еду и ночлег на постоялом дворе. Я думала так: сейчас главное – подзаработать хотя бы немного. Нельзя слишком изматывать Сяо-Хуана и заставлять отдуваться за всех нас. Доберемся до города, а там уж возможностей заработать хоть отбавляй. Например, можно и Цзюнь Вэя пустить в дело, скажем, продать его в услужение... Но в итоге на нас снова донесли властям.

Чиновники все внимательно изучили. Но все наши действия соответствовали законам, мы ничего не нарушили, так что даже придраться было не к чему. Но они не хотели возвращаться с пустыми руками, так что в конце концов обвинили нас в использовании тигра для уличного представления и в жестоком обращении с животным. Нам пришлось снова выплатить штраф, но он уже был более человеческим: у нас осталась еще пара медяков на ночлег.

Цзюнь Вэй сказал:

– Это точно все из-за того женоподобного парня. – Это он говорил про Байли Цзиня. Но мне кажется, это не имело к нему никакого отношения. Но я все же немного засомневалась. Похоже, тот вообще не мог сообразить, питается тигр мясом или все-таки травой. Кто знает, может, он искренне считал, что тигры с рождения питаются морковкой.

Я думала, что наша встреча с Байли Цзинем – всего лишь случайное пересечение путей в бескрайнем море людей. Мы с Цзюнь Вэем даже не придали этому особого значения. Но кто бы мог подумать, что вечером четвертого дня нашего пребывания там наши пути снова пересекутся в одном месте на окраине города Сыфан – на маленьком постоялом дворике. И в дополнение ко всему этому самое невероятное – Цзюнь Вэю пришлось спать с ним на одной кровати.

Такова была судьба, ничего с этим не поделаешь. Из-за того, что постоялый двор был слишком маленьким, к нашему приезду там осталась лишь одна свободная комната. Ясное дело, чтобы не запятнать мою репутацию, Цзюнь Вэй не мог разделить ее со мной. Но если так, то единственным оставшимся вариантом для него было пойти постелить себе в помещении для дров либо под листвой раскидистой ивы, что росла рядом. Это было бы слишком жестоко по отношению к нему.

А поскольку в случае моей запятнанной чести учитель Цзюнь забил бы Цзюнь Вэя до смерти, ему только и оставалось, что собрать свои постельные принадлежности и пойти в сарай, несмотря на все неудобства. Мы с Сяо-Хуаном смотрели на него с такой скорбью и сочувствием. Но едва он свернул циновку и проходил мимо лестницы, как из тени выскочила белая тень вся в пыли:

– Эй? Ты ведь тот парень, что на днях редьку продавал? Что у вас случилось?

Мы пригляделись: перед нами правда снова стоял Байли Цзинь. Хозяин постоялого двора, настороженно поглядывая на тигра, что-то ему объяснял. Тот выслушал, оглядел нас и, обойдя Цзюнь Вэя, подошел ко мне.

– Так это из-за того, что вам комнаты не хватило? У меня она как раз большая и просторная. Может, поживем тогда какое-то время вместе? А плату за постой поделим пополам, хе-хе-хе.

Я не успела и слова вымолвить, как Цзюнь Вэй, воспользовавшись каким-то неизвестным мне приемом, молчаливо оказался прямо между нами. Он отзывчиво улыбнулся Байли Цзиню, который все еще хихикал.

– Отлично. Будем жить вместе.

Хихиканье Байли Цзиня сменилось хныканьем.

Поужинав вместе, мы немного познакомились и получше узнали друг друга.

А после ужина все разошлись по комнатам спать.

* * *

Перед сном у меня сильно дергались веки. Такое всегда бывает, когда грядет какая-то неприятность. С самого детства я обладала неплохой интуицией, и мое чутье меня редко подводило: если мне кажется, что произойдет что-то плохое, значит, что бы ни случилось, это действительно произойдет и стоит ждать беды.

В глубине души я не находила себе места. Я так и не смогла спокойно уснуть, поэтому просто встретила рассвет грядущего дня с открытыми глазами. Однако ночь, несмотря на мои опасения, была спокойной, и не произошло ничего особенного. Только когда мы с Сяо-Хуаном спускались на завтрак, я увидела сидевших рядом с окном Цзюнь Вэя и Байли Цзиня. Поведение их было какое-то странное. Братец Байли то ел кашу, то поднимал глаза и глухо смеялся, и так снова и снова. А на лице Цзюнь Вэя, кроме хмурого настроения, не было заметно ни одной эмоции.

Сяо-Хуан помахал хвостом и лег клубочком у моих ног. Завидев перед собой миску с кашей, он застыл и спустя мгновение уставился на Цзюнь Вэя своим жалобным и полным несчастья взглядом.

Цзюнь Вэй не выдержал:

– Сегодня у тебя не будет жареной курочки. У нас почти не осталось денег.

Сяо-Хуан не мог в это поверить и просто отвернулся. Байли Цзинь, немного посмеиваясь, подошел ко мне поближе:

– Ты, случайно, не знаешь, кто такая А-Чжэнь?

В этот момент Цзюнь Вэй сжал палочки, которыми только что ел соленья. Спустя небольшую паузу он указал сначала на Байли Цзиня, а потом кивнул подбородком Сяо-Хуану:

– Сынок, ты хотел поесть мяса. Вот оно стоит, свеженькое.

Сяо-Хуан в самом деле встал, облизываясь, а Байли Цзинь с воплем вскочил на скамью и, дрожащим пальцем указывая на Цзюнь Вэя, воскликнул:

– Муж и жена благословлены на сто дней привязанности за одну ночь!^[46] Цзюнь Вэй, ты совсем позабыл о моем добре и отплатил мне черной неблагодарностью!

Я прыснула кашей во все стороны, а палочки в руках Цзюнь Вэя хрустнули, ломаясь пополам.

– Вы двое... – выдохнула я.

Цзюнь Вэй собрал разломанные на две части палочки и пристально посмотрел в глаза Байли Цзиня, оскалился и сказал:

– Неважно. Не слушай его, он говорит чепуху.

Байли Цзинь лишь укоризненно цокнул языком, покачал головой из стороны в сторону, уселся на корточки на скамье и с неоднозначным выражением лица приблизился ко мне. Я в приподнятом настроении наклонилась ближе.

Он сказал мне прямо на ухо:

– Ты даже не знаешь, что этот человек вчера ночью во сне... – начал он, но не успел договорить: Цзюнь Вэй свирепо заткнул ему рот паровой булочкой с овощами.

У меня от такого сердце екнуло, и я безотлагательно посмотрела на Цзюнь Вэя.

– Вы с братцем Байли... Неужели ты, увидев его всего такого... да еще в такую темную ветреную ночь... по неосторожности... – Не успела я договорить, как мой рот заткнули все той же паровой булочкой. Цзюнь Вэй, уже вне себя от злости, скомандовал Сяо-Хуану:

– Сынок, вот эти два недоразумения – теперь твой завтрак.

Едва у меня внутри разгорелось внутреннее противоречие, как с соседнего столика до нас донесся презрительный смешок. Неизвестно к кому он был обращен, но вслед за этим прозвучали слова:

– Тот добродетельный молодой господин, о котором вы говорите, разве ж не наследник царского дома Чэнь, Су Юй, который после падения царства Вэй разгромил остатки правящего рода и вырезал последних преданных министров? Или его зовут Су Цзыкэ?

Услыхав в его речи о царстве Вэй, мы вдвоем с Цзюнь Вэем непроизвольно обернулись и увидели, что за столиком по соседству сидела группа людей, обсуждающих какие-то государственные дела. А те слова произнес случайно проходивший мимо ученый средних лет.

Этот образованный человек хотел было продолжить, но его остановил молодой человек в белых одеждах:

– Братец, тут ты ошибаешься. Казни в царстве Вэй – дело не рук наследника рода Юй. После падения царства он, по велению князя царства Чэнь, был назначен временным правителем в государстве Вэй. Но, к несчастью, вскоре заболел и был вынужден вернуться в город Хао, чтобы восстанавливаться и набираться сил. В связи с этим первый министр Инь Цилин выдвинул кандидатуру судебного чиновника Гунъян Хэ на пост начальника округа, поручив ему временное исполнение надзорных обязанностей. Гунъян Хэ по натуре своей человек очень жестокий и ради того, чтобы как можно скорее выслужиться перед князем царства Чэнь, сразу по прибытии в государство Вэй казнил нескольких последних старых министров, еще способных оказать сопротивление. Наказав их на глазах у других им в назидание, он внушил им страх, продемонстрировав свою мощь и силу. Затем он выбрал города Ли и Янь, находившиеся по соседству со столицей царства Вэй, и переселил туда весь народ, из-за чего местные жители этих городов попросту лишились крова и вынуждены были скитаться по белу свету в поисках пристанища. После этого он развернул масштабное строительство, возводя, в частности, резиденцию начальника округа. Наследный принц в это время тяжело болел, так что обо всех этих событиях не был осведомлен. Полностью выздоровев, он снова занялся государственными делами и так быстро, как только мог, прибыл в царство Вэй, чтобы собственноручно обезглавить Гунъяна Хэ. Он прибыл к моменту, когда Гунъян Хэ еще не успел отстроить собственную резиденцию. Су Юй повесил его голову на крепостную стену столицы, чтобы хоть так принести извинения простому народу. Пусть не прошло еще и полгода с момента гибели страны, но народ царства Вэй с распростертой душой признал власть царства Чэнь. Скажи теперь, разве он недостоин звания благонравного?

Ученый муж ответил на это с усмешкой:

– Так он всего лишь сделал всю грязную работу чужими руками. Сначала он с помощью Гунъян Хэ совершил все дела, которые хотел, но не мог сам, а потом немного погодя просто убил его. И вот весь народ восхваляет его добродетель. Вот уж подлинно мудрый и добродетельный наследник!

Приятели юноши в белом стукнули по столу и встали от переполнявшего их возмущения.

– Ты...

Хозяин заведения, оценив обстановку, немедля подошел, чтобы разнять их:

– Господа, попрошу не обсуждать тут государственные дела!

Цзюнь Вэй тем временем положил в мою миску немного соленых овощей:

– Скажи, что думаешь?

Я подумала и пришла к выводу, что у меня и нет никаких мыслей на этот счет. Просто слово «преданный» по отношению к правящему дому Вэй очень меня удивило.

Цзюнь Вэй посмотрел сначала на Байли Цзиня, присевшего на скамью, потом на меня. Открыл было рот, но потом подумал, что о некоторых вещах лучше не говорить при посторонних, опустил голову и молча стал дальше есть кашу. Я догадывалась, о чем он переживал: он боялся, что я, вспомнив, что являлась принцессой Вэй, захочу видеть в Су Юе врага и поехать мстить за родину.

Но по факту я вообще о таком даже не думала. Чтобы немного успокоить его, я аккуратно выбрала из овощей на тарелке редьку и сказала:

– Будь я на месте Су Юя, поступила бы точно так же. В такое беспокойное время мудрейший правитель нуждается в свирепости льва и хитрости лисы. Добродетель – это лишь представление для народа. К чему истинная добродетель? Вполне достаточно и ее видимости.

Байли Цзинь незаметно опустил ногу и сел на стул, выпрямив спину.

– По-твоему, выходит, Су Юй все это затеял лишь ради того, чтобы создать себе образ великодушного и добродетельного господина?

Я покачала головой и сказала:

– Если бы это правда было так, то это не добродетель, а просто невыносимое безделье. Гунъян Хэ разве не убил всех чиновников царства Вэй? С тех пор у государства не осталось никаких надежд на возрождение, так что тут ему радоваться надо. Гунъян Хэ же еще переселил народ царства Чэнь в города Ли и Янь? Все эти люди в обычное мирное время будут обрабатывать землю, а если царство Вэй взбунтуется, они еще и сформируют отряды, чтобы помочь утихомирить тех буйных. Так и не придется держать там крупный гарнизон из царства Чэнь, да и военные расходы сократятся...

Байли Цзинь сидел с ничего не понимающим выражением лица. Я подумала, что нужно обязательно привести еще какой-нибудь пример, чтобы подкрепить мои слова и чтобы понять сказанное было легче. Долго думая, я сказала:

– Ну вот, допустим, вы хотите открыть публичный дом за границей и привезли туда кучу девушек. Но законы этой страны гласят, что работа борделей может осуществляться только на Новый год и в другие праздники. Тогда содержать этих девушек в остальное время, согласись, будет очень непросто. Но если дать им немного земли и позволить в мирное время посвятить себя сельскому хозяйству, самим себя обеспечивать всем необходимым? Разве вам тогда не станет гораздо легче?

Байли Цзинь почесал голову и сказал:

– Если в этой стране публичные дома могут работать только во время празднования Нового года и других праздников, то зачем нам ехать за тысячу верст от дома, чтобы открыть его именно там?

Я действительно не могу с ним больше общаться.

В то время хозяин таверны, похоже, уговорил ученого мужа средних лет перейти в другое место. А из-за столика по соседству до нас внезапно донеслись вздохи негодования. Мы не поняли, с чего начиналась эта фраза, но конец у нее был такой: «Внезапная гибель царства Вэй все еще кажется глупой шуткой, но все-таки как же жалко принцессу Вэньчан, которая отдала свою жизнь за свою страну. Говорят, она с самого детства училась у величайшего мудреца своего времени – господина Хуэй И, была его единственной последовательницей. Она была талантлива и красива. Обладала внешностью, которая затмевает луну и посрамляет цветы. Была великомудрой девушкой: еще в шестнадцать лет от роду множество княжеских сыновей приходили свататься к ней...»

Другой человек за столом добавил:

– А я слышал, что на двадцать второй день рождения наследника Юй он получил портрет с изображением принцессы Вэньчан. Посмотрел на него и сказал одну странную вещь: «М-м, это Е-Чжэнь? Она стала уже совсем взрослой девушкой». Это был придворный слух во дворце, так что я не знаю, заслуживает ли он доверия. Но по легендам, принцесса Вэньчан не только была девушкой ослепительной красоты, но еще и в игре на цине, в сянци, в каллиграфии и в живописи искусна, словом, наследник...

Цзюнь Вэй спросил меня:

– Ты чего дрожишь?

Я взяла миску и вздрогнула.

– Я не знаю, почему у меня мурашки бегут по всему телу... Все в порядке, кушай дальше.

Цзюнь Вэй знаком велел мне молчать:

– С разговорами о любовных делах покончили, теперь переходим к междоусобицам князей и смуте в империи. Тише, я еще немного послушаю.

– Что?..

– Как там говорится... Ах да: «Когда во Вселенной нарушен порядок, на каждом человеке лежит ответственность за это»^[47].

Я удивленно посмотрела на него:

– Да ведь не ты же привел мир в хаос, какое к тебе-то это имеет отношение? Какой бы ни был в мире беспорядок, это касается только императора и князей: один изо всех сил старается, чтобы не было смуты, другой – чтобы ее учинить. Ах да, еще же есть духовенство, которое, кажется, и само не понимает, чего хочет, но панику сеет исправно. Впрочем, это уже сфера религии, это все таинственные материи, так что не стоит даже и внимания обращать.

Цзюнь Вэй какое-то время хранил молчание, а потом произнес:

– Я всего лишь немного заинтересовался политикой...

– Честному человеку не место в политике. – Я похлопала его по плечам. – Этот путь не для тебя. Тебе больше подходят темы Вселенной, мироздания и написания романов. Давай кушай.

Байли Цзинь наклонился поближе:

– Почему искренним и честным людям лучше не лезть в политику?

– Вот смотри: в эту смутную эпоху сама политика до того развращена, что если ты не прогибаешься под нее, то уже не ты ей занимаешься, а она тобой.

Байли Цзиня будто резко осенило:

– То есть если человек не умеет прогибаться, то он не может заниматься политикой?

– Не совсем так. Тут и слишком перегибать не надо. Нужно быть и «кривым», и «прямым» одновременно. Где надо – быть честным, а где не надо – можно и приврать немного. – Подумав, я добавила: – Вот, например, Су Юй...

Байли Цзинь долго задумчиво смотрел на меня, потом серьезно сказал:

– Тебе никто не говорил, что жаль, что ты родилась девушкой?

Цзюнь Вэй спокойно сказал:

– Тут не о чем жалеть. У нее просто учитель хороший был.

Я показала на Цзюнь Вэя и сказала Байли Цзиню:

– Заметно, что у нас с ним был один учитель? Так не скажешь же, правда? Разница между нами двумя сейчас не имеет ничего общего с усилиями, которые мы приложили, а полностью обусловлена нашими врожденными способностями и талантами.

Цзюнь Вэй смотрел на меня с таким напряженным и злым лицом, будто изо всех сил старался совершить невозможное.

Я удивилась:

– Ты что делаешь?

Он, в свою очередь, тоже был удивлен:

– Я со всей силы под столом пытаюсь наступить тебе на ногу, ты этого не чувствуешь?

Тут я удивилась еще больше:

– А? Я ничего не чувствую.

И тут Байли Цзинь вдруг вскочил, схватившись за ногу:

– А-а-а-а-а! Больно-больно-больно-больно-больно-больно.

* * *

Все хорошее когда-нибудь кончается, так что, когда солнце уже было высоко, мы выпили утреннего чая, поковырялись в зубах и, собрав все свои вещи, простились с Байли Цзинем. Неподалеку располагался столичный город царства Чжэн, а его возвышающиеся крепостные стены переливались под лучами восходящего солнца. Я подумала, что, будь это золотые слитки, как было бы хорошо: мы бы просто стащили несколько кирпичиков и вмиг разбогатели. А главное в этом во всем то, что не пришлось бы вынуждать Цзюнь Вэя продать свое тело, чтобы заработать деньги на дорогу и пропитание.

Не отойдя и пяти шагов от постоялого двора, Цзюнь Вэй уже неоднократно поворачивал голову. Я смотрела на стоящего перед входом Байли Цзиня с маленькой корзинкой на спине и в попытках разузнать спросила:

– Байли-младший хорош собой, не так ли?

Цзюнь Вэй же только бросил на меня косой взгляд. А я продолжила прощупывать его:

– Вы с Байли Цзинем вчера вечером правда...

Он ничего не ответил и лишь снова искоса посмотрел на меня, а потом снова повернул голову, устремив свой взор вдаль.

От такой его реакции у меня екнуло сердце, и я, прикрыв рот, шепнула:

– Он тебе правда так приглянулся? Тяжело с ним расставаться?

– Что? – не расслышал он.

– Ты правда положил на него глаз? – сказала я немного громче. – Тяжело с ним расставаться?

Он все равно не услышал:

– Ветер слишком сильный. Говори громче.

Мне только и оставалось, что во весь голос закричать:

– Ты правда положил глаз на Байли Цзиня? Ты уже не первый раз поворачиваешь голову в ту сторону, чтобы посмотреть на него. Неужто тебе так тяжело с ним расстаться?

А потом с тем же уровнем громкости голоса решила ему напомнить:

– Если займешься мужеложеством, наставник точно тебя убьет.

Вокруг мгновенно повисла тишина. Прохожие путники все как один уставились на нас. Лицо Цзюнь Вэя от злости становилось то красным, то белым. Спустя время он, скрежеща зубами, отчеканил каждое слово:

– Цзюнь Фу, ты сейчас на драку нарываешься?

Я рефлекторно отпрыгнула на шаг назад.

И тут Байли Цзинь радостно подскочил, улыбаясь во весь рот Цзюнь Вэю и мне:

– Вы так не хотите со мной расставаться? Ничего страшного, ничего страшного! Мы сейчас живем прямо в переулке Циньшуй, что находится в городе Сыфан. У нас там самый большой двор. Как уладите все свои дела, обязательно заходите к нам в гости!

Я приветливо сказала:

– Обязательно, обязательно.

Цзюнь Вэй только хмурился, растирал рукой лоб и молчал.

Когда любезности со мной закончились, Байли Цзинь развернулся и с тоской в глазах посмотрел на Цзюнь Вэя. Мял подол своей одежды, топтался и, наконец, с сомнением выдавил:

– Ты же не влюбился в меня? Ведь совершенно ясно, что в твоем сне...

Цзюнь Вэй, стиснув зубы, сказал:

– Замолчи. Я ни в коем случае в тебя не влюблялся.

Байли Цзинь был весьма удивлен:

– Тогда зачем постоянно оборачивался, чтобы посмотреть на меня?

Вена на лбу Цзюнь Вэя уже начала пульсировать.

– Я оборачивался не для того, чтобы посмотреть на тебя. Я высматривал сына – Сяо-Хуана. Он убежал на кухню стащить жареную курицу и все еще не вернулся.

Байли Цзинь очень странно на него посмотрел:

– Разве Сяо-Хуан сейчас сидит не у ног барышни Цзюнь?

Цзюнь Вэй обернулся и встретился взглядом с огромными сверкающими глазами Сяо-Хуана. Под яростным и пристальным взглядом Цзюнь Вэя Сяо-Хуан, только что дочиста обглодавший курицу, трусливо отодвинул за себя лапку, припрятавшую косточку. А потом он так же трусливо бросил искоса взгляд на своего хозяина и внезапно обнаружил, что тот все еще пристально смотрит на него, так что тигр принялся отползать назад с еще большим трепетом.

Цзюнь Вэй же, увидев Сяо-Хуана, на миг потерял дар речи, а затем спросил меня:

– Когда он вернулся?

Сначала я хотела сказать, что это все недоразумение, но потом решила сказать ему, что Сяо-Хуан только-только выскочил на дорогу из-за кустов. Байли Цзинь, стоявший рядом, тихо сказал:

– Если ищешь оправдание, придумай что-нибудь получше. Не надо ничего объяснять и прикрываться. Ты и в самом деле положил на меня глаз...

Цзюнь Вэй промолчал, а потом без слов уставился на меня. Я подумала, что этот его взгляд – просто просьба о помощи, и сразу сказала:

– Кхм-кхм, братец Байли, мы с тобой это еще не обсуждали, так что у меня к тебе есть один вопрос.

На самом деле я совершенно не знала, что у него спросить, но нам точно надо было сменить тему разговора. Я долго думала, но так и не придумала какой-то вопрос из нашей общей жизни. Пришлось упомянуть о сделке в Сыфан, что нашел для меня наставник:

– Ну... в общем... поскольку ты человек из царства Цзян, слышал ли ты про жену правителя, про госпожу Ши Саньюэ?

Спокойный до сих пор Байли Цзинь вдруг поднял голову, нахмурил брови и, хорошо подумав, сказал:

– Ты говоришь о госпоже Юэ? – Еще раз поразмыслив, добавил: – Но ведь госпожа Юэ уже давно скончалась.

Я опешила:

– Не может быть. У меня наставник совсем недавно получил письмо от нее...

Байли Цзинь задумался и спустя время сказал:

– О! Так вы о госпоже Юэ, супруге правителя Жун Сюня! А я-то уже подумал было... – Но тут же резко изменился в лице. – Постойте! Вы же сейчас сказали: «Ши Саньюэ»?

И, подняв глаза, посмотрел прямо на меня.

– Та госпожа Юэ, о которой ты говоришь, вовсе не Ши Саньюэ. Эта женщина и ее муж – воры. А настоящая Ши Саньюэ... – Он сделал паузу и холодно закончил: – Уже давно мертва.

Глава вторая

Семь дней пролетели в один миг. Ночью пятого месяца двадцать пятого числа, когда луна была ярка, а звезды редки, Я, Цзюнь Вэй и Сяо-Хуан – два человека и один тигр – покинули город Сыфан, скрываясь бегством.

До настоящего времени я завершила всего две сделки, так что еще слишком рано подводить итоги. Но уже сейчас мне не терпится сделать небольшой вывод: в моей будущей карьере торговли снов вряд ли найдется дело проще, чем это задание в царстве Чжэн. Нужно было всего лишь сыграть на цине и доставить письмо – все само собой разрешилось, да еще и вторая жизнь досталась в придачу. Впрочем, это лишь одна сторона медали.

Неприятная же сторона заключалась в том, что госпожа Юэ, наш заказчик, из-за своих религиозных убеждений долгие годы придерживалась вегетарианства. Но это еще ничего, главная проблема в этом во всем была в том, что она не только сама придерживалась этой идеи, но и вовлекала в это еще и всех остальных. Став ее гостями, мы не смогли избежать этой участи и не имели права отказаться. В итоге Цзюнь Вэй и Сяо-Хуан были буквально измучены этим «постом».

Они вдвоем не раз порывались ускользнуть из дворца, чтобы как следует полакомиться мясом в городском трактире. Но у такого правительственного органа, как царский дворец, нет особенных различий с любым борделем или игорным домом. Они работают по одному правилу: зашел – плати, а захочешь выйти – плати еще больше. Хоть мы совсем недавно были людьми состоятельными и при деньгах, но после череды государственных штрафов оказались в буквальном смысле без гроша. Впрочем, это беда не только наша – почти всех зажиточных людей Великой империи Чао.

Так что, когда под покровом ночи мы наконец-то смогли улизнуть и выйти за пределы дворца правителя царства Чжэн, все были ужасно рады, особенно изголодавшийся до мяса Сяо-Хуан. Чтобы выразить весь свой восторг, он радостно покатался по земле – да так усердно, что еще долго не мог подняться. Я похлопала Цзюнь Вэя по плечу:

– Иди поднимай своего сына.

– Кто родил, пусть тот и поднимает, – с яростью сказал он.

– Разве это не ваш ребенок с Байли Цзинем?

Цзюнь Вэй повернул голову и очень внимательно на меня посмотрел.

– Да иди ты!

* * *

Когда луна уже взошла и была в своем пике, мы с Цзюнь Вэем договорились разделиться и разойтись. Он взял с собой Сяо-Хуана, и они скрылись в восточном направлении. Я же пошла на запад. А встретиться мы в итоге решили на севере.

Получается, нам надо было выстроить свой маршрут в форме треугольника с одинаковыми сторонами и в итоге встретиться в середине его основания. Но, зная о том, как плохо у Цзюнь Вэя с математикой, я уже понимала наверняка, что этот план полностью провалится. Я уже успела себе это представить: в конце концов этот бедняга собьется с пути и торговец людьми продаст его в публичный дом. Потом он будет всю свою жизнь прислуживать другим. А если ему повезет, глава этого уезда выкупит его и сделает своим наложником. В голову лезли и другие варианты развития событий. Подумав об этом, я невольно поежилась от холода и в который раз почувствовала: решение поручить Сяо-Хуана именно ему было, в сущности, мудрым.

Если на пути его встретятся неприятности, по крайней мере у него есть Сяо-Хуан, который сможет, приложив все свои силы, защитить его, иначе за него и вправду нельзя было бы не волноваться. Хотя изначально идея такого маршрута бегства возникла лишь потому, что Сяо-Хуан слишком привлекал к себе внимание и при преследовании правитель царства Чжэн наверняка станет ориентироваться на него – тому, кто будет идти с ним рядом, явно не поздоровится...

Мы рассуждали так: Жун Сюнь обязательно бросится за нами в погоню. Нашим основанием так рассуждать послужило то, что всего полчаса назад мы избавились от одной из его самых любимых женщин во дворце – легендарной Ши Саньюэ, госпожи Юэ. А что еще хуже, перед тем как сбежать, мы стащили целый комплект золотых украшений, которыми она закалывала волосы.

В прошлом я читала одну книжку, в которой рассказывалось о девушке, жившей за счет предсказаний судьбы и гаданий, а еще владевшей особенной магией: сколько бы людей ее ни видели, никто не мог потом вспомнить черты ее лица. Встретив в царском дворце госпожу Юэ – Ши Саньюэ, я сразу подумала, что она словно сошла со страниц той книги. Стоило только от нее отвернуться – и воспоминание о ее облике стерлось подчистую.

Мы даже обстоятельно изучали этот феномен с профессиональной точки зрения и пришли к выводу: она точно не могла практиковать какое-то тайное искусство, причина должна крыться в ее внешности. Это вовсе не значит, что она была некрасива или же что ее облик резал глаза. Просто черты ее лица были такими мягкими и бледными: словно несколько легких штрихов тушью на картине, не оставлявших сильного впечатления.

Ши Саньюэ была странной девушкой. Она выпила моей крови и заставила сыграть мелодию страны грез, но так и не сказала сама, чего от меня хочет. Она лишь вложила в мою руку письмо и шепотом произнесла:

– Учитель Цзюнь сказал, что ты можешь воссоздать для меня мир грез с моим прошлым и способна исполнить мою мечту. Но в том прошлом я уже не смогу вспомнить происходящее в реальности. Тогда потрудись, госпожа Цзюнь, соткать для меня то, что было, и передай это письмо той прежней мне.

Даже ее слова были такими же блеклыми, как и ее внешность.

Я повертела в руках легкий конверт и спросила:

– Может, тебе еще надо чем-нибудь помочь? Ты ведь понимаешь, какую цену должна заплатить за подобную сделку?

Она подняла на меня свой взгляд:

– Ту цену... я лишь и жду, чтобы заплатить.

* * *

Все случилось так, как она пожелала. Через три дня я сыграла для нее чарующую мелодию страны грез и передала тщательно запечатанное письмо в руки Ши Саньюэ из мира иллюзий. Из-за того, что я никогда не слышала ее историю, при входе в иллюзию мне было очень тяжело сообразить, какое было число и какой сейчас был год. Я только видела, как она по-прежнему хмурила брови, и поняла: эта всплывшая передо мной сцена из прошлого на самом деле не так уж ему и принадлежала.

Эта сделка, с какой стороны ни посмотри, выглядела очень странной, вдобавок к этому главная заказчица еще как будто намеренно придавала ей еще больше таинственности. Все это легко зародило во мне зерно любопытства. Поэтому, передав письмо, я не спешила сразу же уходить, а напротив, забралась на балки в комнате Ши Саньюэ и ждала развязки событий. Мне очень хотелось понять, какой именно сон она собирается довести до конца.

Положительная сторона этого поступка заключалась в том, что, даже будучи мертвой, я все еще проявляла любознательность и стремление к чему-то новому и интересному, а это значит, что я не столь уж безразлична ко всему. Отрицательная же сторона была в том, что в данный момент я выглядела как извращенка.

Пролежав на этих балках два дня, я наконец-то дождалась захватывающей дух сцены.

И вот в комнату проникли лучи восходящего солнца, а за окном снегопад ронял белые лепестки груш и устилал ими тонким слоем двор. В покои Ши Саньюэ вошел темноволосый мужчина в пурпурном одеянии, принеся с собой ощущение холода зимнего утра. У него было красивое и благородное лицо.

Я затаила дыхание и смертельно боялась того, что меня могут обнаружить. Сидела я так, не дыша, какое-то время, а потом вспомнила, что мне и дышать-то не нужно. К тому же я была одета во все черное и легко сливалась с балкой – с этой мертвой деревянной опорой. Опасаться было нечего.

И пока я об этом думала, мужчина уже успел сесть перед бронзовым зеркалом. Оно отражало его черные как смоль волосы и ровные черты лица, смягченные улыбкой.

– Только что во дворе по неосторожности зацепился лентой за ветку груши. Юэ, подойди, помоги мне перевязать волосы.

Ши Саньюэ медленно подошла к нему. С моего ракурса можно было заметить, как в руках она держала немаленький кинжал, выражение лица ее было разбитое, и сама она вся дрожала. Мужчина упустил это из виду и, так же сидя напротив зеркала, занимался своими делами: сам снял темную, в цвет одеяния, ленту для волос.

Но даже если он и вовсе не насторожился, в моем представлении с ее неуверенностью покушение все равно с трудом стало бы успешным: скорее уж нож задрожал бы в ее руке и выдал замысел. Тогда он бы схватил ее за руку и спросил: «Ты хочешь убить меня?» Ши Саньюэ кивнула бы, и слезы, размером с горошину, покатились бы из ее глаз. А потом они бы горько рыдали уже вдвоем. В какой-то момент я уже потерялась в своей фантазии, как вдруг услышала тихие стоны, исходящие от мужчины. Присмотревшись повнимательнее, я увидела, как нож уже вошел в его тело, пронзив сердце насквозь – точно и беспощадно.

Я смогла предугадать финал, но не начало. Ши Саньюэ и впрямь проливала слезы, но вместе с этим лишь глубже вонзала кинжал.

Мужчина опустил глаза на лезвие, пронзившее его грудь, затем медленно поднял голову. В зеркале отразился его бесстрастный профиль; темно-красная струйка крови стекала из уголка его губ. Он чуть склонил голову и спросил:

– Почему?

С этого ракурса невозможно было рассмотреть ее глаза, полные влаги. Она же бессильно сползла с высокого стула из сандалового дерева, словно в этом ударе истратила все силы. Уткнувшись лицом в руку, она разрыдалась:

– Моя сестра умерла. Это твоя вина. Нет, мы оба в этом виноваты. Мы вместе свели ее в могилу. Я должна тебя ненавидеть, но почему... почему...

Она крепко схватилась за его рукав, словно за последнюю соломинку надежды.

– Жун Сюнь, зачем ты позволил мне влюбиться в тебя?

Я так испугалась, что чуть не свалилась с балки. Жун Сюнь – правитель царства Чжэн. И лишь тогда я вспомнила: все в движениях незнакомца явно выдавало человека из царской семьи.

Порыв холодного ветра ворвался в оконный переплет, полностью украшенный различными орнаментами, подняв несколько разложенных на столе листов бумаги. Жун Сюнь, не в состоянии больше терпеть, тяжестью всего своего тела оперся о большое и мягкое кресло. Закрыв глаза, он едва слышно позвал:

– Цзиньцюэ...

Худощавые плечи Ши Саньюэ задрожали, и она вдруг разразилась плачем:

– Жун Сюнь, мы виноваты перед ней, мы виноваты перед Ши Саньюэ... – сказав это, дрожащей рукой она вытащила кинжал из груди Жун Сюня и вонзила его в собственное сердце. По ее бледному лицу стекали слезы, а плотно сжатые губы расслабились, издав еле слышный стон.

Алая кровь полностью окрасила белую одежду. Я закрыла глаза. Совершенно не ожидала, что сон, который так желала заполучить Ши Саньюэ, окажется таким.

Не видев письма, что она вручила мне, я уже могла себе представить его содержание. Она все понимала – написала в письме все, что знала, и попросила передать его своей еще ничего не знающей версии из страны грез. Это письмо стало для нее приказом о собственной казни.

Это показывает, что изначально она хотела покончить с собой, но не хотела уходить просто так – перед смертью ей захотелось прихватить с собой «попутчика». Однако по-настоящему губить его она не стремилась, потому и нашла меня за тысячу верст, чтобы в воображаемой реальности увлечь за собой Жун Сюня и совершить двойное самоубийство из-за невозможности быть вместе.

В конце концов, она любила его. Она хотела убить его, но не в силах была сделать это в реальности, а потому лишь в фантазии утолила эту страсть.

Подобный поступок и впрямь уму непостижим.

Даже выйдя из мира грез Ши Саньюэ, я по-прежнему размышляла насчет того, по какой причине она выбрала такой способ уйти из этого мира. Я долго думала и пришла к трем возможным основаниям так поступить.

Первая: возможно, ее старшая сестра была влюблена в Жун Сюня, но она и сама тоже была от него без ума. Ее сестра подумала, что не может конкурировать с ней, и решила покончить с собой. Она чувствовала вину перед своим родным человеком и собралась умереть вместе с причиной их раздора – с Жун Сюнем.

Вторая: сестра на деле любила ее саму – как самую родную на свете, но та отдала сердце Жун Сюню. Сестра, полагая, что не может тягаться с ним, свела счеты с жизнью, а она, вновь ощущая вину, поступила как и в предыдущем случае.

Третья: в детстве мать учила ее, что женщина должна быть к себе добра, но она по ошибке расслышала, что женщина должна быть к себе жестока, и вот в итоге она воплотила этот принцип в жизнь и стала к себе крайне безжалостна.

Я рассказала о своих выводах Цзюнь Вэю. Он сказал, что прогресс в моей способности к логическим умозаключениям налицо, но не совсем понятно, почему в каждой версии Жун Сюнь предстает как совершенно невинный ни в чем человек.

У меня уже не было сил что-то отвечать ему. В историях о дворцовых интригах главными действующими лицами всегда являются женщины, мужчины же в них – всего лишь что-то вроде декораций. Так что не будем уделять им так много внимания.

* * *

Как раз после этого мы и сбежали.

Когда Цзюнь Вэй с Сяо-Хуаном ушли в другую сторону, идти стало немного одиноко.

Но это не главная проблема. Главная же заключалась в том, что перед тем, как разойтись, Цзюнь Вэй забыл поделиться со мной половиной прихваченных золотых украшений, оставив меня без гроша за душой. Единственной ценной вещью при мне оказалось нефритовое кольцо для стрельбы из лука^[48], оставленное Му Янем в залог. Я обвязала его красной нитью и повесила ближе к груди. Возможно, я больше не смогу увидеть его в этой жизни, так что это единственное, что он мне подарил. Я должна бережно хранить эту вещь. Даже если кто-то решит взять нож и расчленить мое тело, я все равно не заложу это кольцо ради денег.

Я скучаю по нему.

Но что поделаешь...

Луна ослепительно ярко светила на небосводе. Я осторожно убрала свое сокровище под воротник, похлопала по нему и стала думать дальше, что же делать. Десять дней я бежала по запланированному маршруту, выдерживая схему равнобедренного треугольника, пока не достигла окраин царства Чэнь.

После того как меня укусила змея, когда мне было четырнадцать лет, учитель однажды терпеливо и только с лучшими намерениями научил меня правилам выживания в дикой природе. Одно из них гласило: ни в коем случае не выходить на улицу поздно вечером...

Так как у меня не было денег, чтобы остаться на постоялом дворе, я не могла не выходить куда-то по ночам. Все эти десять дней после побега я каждый раз искала какое-нибудь высокое дерево и устраивалась там, что позволяло хоть как-то укрыться от глаз опасных хищников.

Но этой ночью я решила отклониться от привычного ритуала и отправиться в путь. Я хотела снова посмотреть на то море цветов на горе Бишань, где мы встретились с Му Янем. На самом деле это могло подождать и до завтра, но как только у меня возникла эта навязчивая идея, я уже не могла успокоиться, словно шла на свидание с ним самим. А потом подумала: а вдруг он и правда ждет там меня? Эта мысль заставила меня обрадоваться. А потом возникла и другая мысль: а что, если он там ждет другую? Тогда мне вмиг стало грустно. Я уже не знала, лучше бы он ждал там или нет.

Всю дорогу я терзалась этими мыслями. То радуясь, то тревожась, я совсем не замечала опасностей окружающего мира. Когда же за спиной раздался рев какого-то животного, я вздрогнула от неожиданности. Только собралась обернуться посмотреть, в чем же дело, как какая-то сила рванула меня назад. Я подумала: «Ну вот, опять придется стирать это белое платье». Но в тот же миг чья-то рука уверенно обвила мою талию.

Спиной я наткнулась на что-то твердое. Температуру ощутить было невозможно, но я знала – это была широкая грудь.

Я оцепенела, а мое горло сжалось от напряжения.

Над моей головой вдруг раздался так хорошо знакомый мне насмешливый голос:

– Разве не надо быть немного осторожнее, когда идешь по горной тропе поздно ночью?

Я несколько раз открывала рот, но так и не смогла сказать ни слова. Му Янь – это имя тысячи раз повторялось в моем сердце. Я так нервничала, что мне хотелось расплакаться. Впервые в жизни я ощутила горечь невозможности выразить то, что так желаешь. Я хотела сказать что-то красивое, чтобы произвести на него хорошее впечатление, но даже его имя не смогла вымолвить.

Он опустил руку, которой держал меня за талию, поставил на ноги и с головы до ног окинул взглядом. В глазах его мерцала улыбка.

– Мы не виделись всего месяц, госпожа Цзюнь уже меня не узнает?

Улыбка его была такой светлой, что ранила мои глаза. Я была так счастлива и хотела сохранить это чувство так долго, как только могу, но не находила слов. Долго думала и наконец сказала:

– Двадцать пять дней. – А потом добавила: – А-Фу.

Под лунным светом черты его лица оставались прежними. Он был одет все в ту же иссиня-черную одежду и держал в руках свой гибкий меч с парой алых капель на острие. Нефритовая подвеска на поясе излучала мягкий голубой свет.

Я смотрела на него – этого прекрасного юношу с изящными манерами. Он был моим возлюбленным.

Мгновение назад я думала о том, как хочу его встретить, и вот мгновение спустя он на самом деле стоит передо мной. Я была так рада, но, опустив взгляд на выпачканные в грязи вышитые туфли и покрытое пылью платье, тут же захотела притвориться незнакомкой.

Он поднял свои брови:

– Двадцать пять дней? А-Фу?

Я спрятала ноги под платьем и ответила:

– Я хотела сказать, что мы уже достаточно близки и тебе не надо каждый раз говорить «госпожа». Просто зови меня А-Фу. И мы не месяц не виделись, а всего двадцать пять дней.

Повисло молчание, никто мне не ответил. Я незаметно подняла голову и бросила на него косой взгляд, но на его лице не было никаких особенных эмоций. Вероятно, он мне не поверил. Подумав, я принялась считать на пальцах:

– Ты ушел десятого числа пятого месяца, а сегодня пятое число шестого месяца. Вот видишь, действительно двадцать пять дней...

Он перебил меня:

– А-Фу.

– Что?

– Разве не ты позволила мне так тебя звать? – сказал он, смеясь.

В горах будто все звуки замолкли, и воцарилась тишина. Слышен был лишь его голос. Время от времени доносилось стрекотание летних насекомых, но я не обращала на него внимание. Я чувствовала, что мое лицо начинает краснеть. Но, к счастью, на мне была маска, закрывающая его. Но затем передумала: не будь она на мне, он, возможно, угадал бы мои чувства. Хотя нам не суждено быть вместе, но, если бы он узнал об этом, возможно, это было бы к лучшему.

Он опустил голову и смотрел на меня, словно ждал моего ответа. Я кашлянула, неловко оглянулась назад и уже собралась произнести: «Угу», но этот один взгляд назад чуть не заставил меня рухнуть на землю.

Бескрайняя горная тропа утопала во тьме. Позади меня на боку лежал труп волка – его зеленые тусклые глаза, широко раскрытые, уже утратили блеск, а из шеи обильно сочилась свежая алая кровь.

Посмотрев на выражение моего лица, Му Янь с натянутой улыбкой сказал:

– Неужели ты правда не заметила, как за тобой по пятам шел волк?

Я кивнула, подтверждая, что действительно не заметила. Мои ноги начали подкашиваться от страха, не позволяя сдвинуться с места без посторонней помощи. Он увел меня подальше от трупа.

– То есть ты также не услышала, как он завыл у тебя за спиной, когда я пронзил его мечом?

Я представила, как этот волк истекал слюной, пока следовал за мной все это время. Если бы здесь не оказался Му Янь, я бы уже была сейчас в желудке у этого зверя. Все рухнуло в одно мгновение, мои глаза покраснели, и я запоздало начала содрогаться от ужаса.

– Конечно, я услышала такой громкий звук. Я хотела обернуться и посмотреть, кто это кричит...

Он легонько похлопал меня по спине:

– Не бойся. Разве я его уже не убил? Чего же ты боишься? – Затем его брови сдвинулись. – Лучше скажи: где Цзюнь Вэй и тот тигр, о котором вы так заботились? Почему они не с тобой и заставляют юную девушку бродить так поздно в горах?

Я вытерла глаза и сказала:

– Они вместе сбежали.

– А?..

* * *

Так я и встретилась снова с Му Янем. Хотя сердце трепетало от романтических чувств, я понимала: его появление в столь неподходящий момент в таком неожиданном месте вряд ли можно было объяснить такой прекрасной фразой, как «если суждено, то мы встретимся и за тысячу ли».

У меня было много вопросов, которые я хотела ему задать. Когда Му Янь наклонился, чтобы осмотреть труп волка, я уже придумала, что скажу. Но только я собралась начать говорить, как вдруг из леса впереди вспорхнули две или три ночные птицы.

Семь человек в черном внезапно появились перед нашими глазами, словно из-под земли выросли. Я подумала, что это выглядит как повторение истории: похоже, это снова те люди, что охотились тогда за Му Янем в пещере. Я как раз уже понемногу пыталась отступать назад. Шаг, еще шаг назад и еще один. Не успела я зайти за спину Му Яню, люди в черных одеждах, что стояли перед нами, все как один бросили мечи на землю, преклонили колено и сказали:

– Подчиненные опоздали...

Их голоса слились воедино, словно эта реплика была отрепетирована уже много раз, а на лицах застыло выражение смертельного стыда.

Справившись со своим удивлением, я повернула голову и взглянула на Му Яня. Он уже убрал на место свой меч, и на его лице не было ни единой эмоции. Проигнорировав этих людей, он спросил меня:

– Идти можешь?

Я недоуменно уставилась на него.

В уголках его губ вдруг возникла улыбка.

– Разве у тебя не подкашиваются ноги от страха?

– Ничего у меня не подкашивается! – сразу же возразила я.

– Врешь и не краснеешь. – Он возразил мне, качая головой.

– Я... Ничего я не вру.

Сохраняя спокойствие и хладнокровие, он сказал:

– Тогда пробегись немного, я на тебя посмотрю.

– Э-э?..

На самом деле Му Янь был прав, я врала не стесняясь.

* * *

Признаться, ноги у меня и вправду подкосились от страха – те несколько шагов, что я сделала спиной по направлению к Му Яню в критический момент, были лишь проявлением чего-то совершенно удивительного. У каждого есть своя ахиллесова пята. Моим таким слабым местом были волки и змеи. Но услышать такое от Му Яня так открыто было все-таки обидно и неприятно.

Так что я сочла слабостью признаться ему в этом так прямолинейно и не хотела, чтобы он презирал или недооценивал меня. Если бы об этом у меня спросил Цзюнь Вэй, я бы обязательно со всей злостью ему ответила: «Да, у старухи ноги подкосились, и что ты с этим сделаешь?!»

Но Му Янь был другим. Я хотела показать ему только свою лучшую сторону. Это чувство можно сравнить с нежеланием позволять своему возлюбленному знать, что ты, вообще-то, тоже хочешь посетить отхожее место. Впрочем, с другой стороны, у меня действительно больше не было нужды его посещать.

Пока я погрузилась в эту пучину грусти и разочарования, над ухом услышала «Прошу прощения», и мое тело внезапно легко взмыло в воздух: Му Янь подхватил меня на руки. Кто-то ахнул, и в воцарившейся тишине этот звук прозвучал особенно отчетливо. Я подняла глаза и увидела лишь ясный лунный свет. Несмотря на то что он нес меня на руках, шел Му Янь так, словно просто прогуливался. В его облике не было ни капли обременения. Лишь проходя мимо стоявших в ряд на коленях людей в черных одеждах, он слегка замедлил свой шаг.

Они один за другим склонили головы, а невесомый голос Му Яня раздался в этой горной тишине:

– Вы знаете значение слова «стража»? Ваши мечи должны обнажаться перед моим лицом раньше, чем я достану свое оружие. Только такие люди достойны быть в моей страже.

Его голос звучал совершенно спокойно, но и от этого склоненные в поклоне головы прижались к земле еще ниже. То была властная аура, взращенная долгими годами жизни в аристократическом кругу. Поэтому я даже не удивилась этому, так как уже сталкивалась с подобным во дворце правителя царства Вэй и жила в такой атмосфере. Таким был мой отец. Хоть он и управлял страной из рук вон плохо, но, когда требовалось напугать и приструнить своих наложниц, он умел явить ту же мощь и величие.

Пока я сосредоточенно обо всем этом размышляла, случайно подняв взгляд, заметила, как один из тех людей, стоявший в центре, внезапно поднялся и начал тянуть себя за висок, стаскивая кожу с лица. Я никак на это не отреагировала, совершенно не понимая, что происходит. Спустя мгновение я спросила Му Яня:

– Что он делает?

Он взглянул на меня мельком:

– А ты как думаешь?

Я самостоятельно ответила на собственный вопрос:

– Выглядит так, будто он снимает со своего лица маску из человеческой кожи.

Пока мы говорили, этот человек в черном и вправду стянул с лица тонкую маску из кожи, тяжело вздохнув:

– Чуть не задохнулась.

Я тщательно пригляделась и обнаружила, что под этой маской скрывалось лицо девушки. Красивое лицо с утонченными чертами.

Брови Му Яня то и дело взлетали вверх, и он спокойно произнес:

– А я-то думал, почему они в последнее время становятся все никчемнее и никчемнее – даже подкрадываясь, спугнули птиц. Оказывается, это ты их подвела.

Девушка совершенно не приняла всерьез его слова и с блаженной улыбкой на лице подошла к нам.

– Вообще-то, их и винить-то не в чем. Если хочешь, чтобы только способные воины обнажали свои мечи раньше твоего, братик, то в мире едва ли найдутся достойные стать твоими стражами! Ой! Дай-ка взглянуть на ту девушку, что ты держишь в объятиях. Я думала, ты все еще слепо любишь Цинь Цзыянь. Это моя будущая невестка? Ты наконец-то отпустил и забыл Цзыянь? Эй, невестка! Ты моя невестка? Я Му И! А тебя как зовут?..

Я вздрогнула, сжав губы. Му Янь опустил голову и перебил ее:

– А-Фу еще совсем юная девушка.

Му И смущенно сказала:

– Тогда к Цзыянь ты еще...

Я слушала их разговор и на сердце вдруг ощутила такую тяжесть... Но, прижимаясь к Му Яню, я не заметила у него никакой особой реакции, когда речь зашла о Цзыянь. Хотя, возможно, он как-то и отреагировал, просто я этого не уловила. Ведь большая часть моих ощущений уже исчезла, а те, что остались, уже слишком притупились.

Му Янь ничего ей не ответил, лишь холодно окинул взором по-прежнему стоящих на коленях людей в черном и сказал:

– Сначала вернемся в лагерь.

Он нес меня на руках и шел впереди, остальные же следовали за нами по пятам. Казалось бы, я должна радоваться такой возможности, словно выиграла джекпот, но вместо этого не могла перестать грустить. Я все еще помню эту Цзыянь. В голове была лишь одна мысль: «Почему я не нашла его раньше?»

Лунный свет просачивался сквозь листву деревьев, рассыпаясь по земле причудливыми узорами, словно их аккуратно вырезали ножом. Я долго сдерживалась, чувствуя, как начинают краснеть мои веки, и наконец выдохнула едва слышно, подобно комариному писку:

– Та девушка плохая. Она хотела убить тебя. Ты не должен любить ее.

– Что? – Му Янь слегка наклонил голову.

Я шмыгнула носом, но уже утратила ту смелость, чтобы сказать эти слова снова, так что просто подняла голову, посмотрела на небо и ответила:

– Ничего. Смотри, сегодня вечером звезды такие круглые.

После небольшой паузы Му Янь сказал:

– Возможно... ты имела в виду луну...

* * *

Птицы возвращались в свои гнезда. Ночь была холодна, как вода, и все живые существа исчезли из виду. Идти по извилистым горным тропам было особенно одиноко и тихо. После нашей с Му Янем разлуки на нашем пути не происходило ничего примечательного, о чем можно было бы рассказать. Поразмыслив, я решила, что лишь история Ши Саньюэ была достаточно загадочной и запутанной, чтобы послужить свежей новостью для неторопливого повествования в этой долгой дороге. Честно говоря, я до сих пор не разобралась, почему она решила покончить с собой. Чем больше об этом думала, тем меньше я понимала причины такого поступка. Поэтому мой рассказ о конце истории и получился таким невнятным и торопливым. Но Му Янь, очевидно, сосредоточился не на финале.

– Ты говоришь, что, стоит им выбрать остаться в сотканном тобой мире грез, независимо от того, живы они или мертвы в этой иллюзии, в реальности их участь – неизбежный уход в мир иной? – спросил он, слегка склонив голову. Из-за яркого лунного света я не смогла разглядеть выражение его лица в этот момент, и лишь его черные как смоль волосы касались моей щеки, вызывая легкий зуд, словно от пуха ивы.

Лагерь, о котором рассказал Му Янь, находился в просторном горном ущелье. Мы проделали долгий путь, чтобы достичь его, но я все равно была раздосадована тем, что он показался слишком коротким. А это еще раз доказывает тот факт, что теория относительности – это не какая-нибудь чушь. Если представить, что на месте Му Яня был бы Цзюнь Вэй, я бы точно говорила о том, какая долгая дорога, и половину дороги бы просто проспала.

Этой ночью я спала в одном шатре с Му И. Сначала мне надо было дождаться, пока она уснет, и тогда уже я сама осмелюсь это сделать. Я боялась, что она обнаружит, что рядом с ней лежит мертвое тело. Но Му И ни в какую не понимала моих тревог и опасений и лишь воодушевленно стояла со мной рядом у палатки и смотрела на звезды.

Из ее уст я узнала, что сегодняшняя случайная встреча с Му Янем отнюдь не была предопределена самой судьбой – просто он, завершив некоторые семейные дела, возвращался через гору Бишань в свою резиденцию, что стояла за десять тысяч ли от родного дома. Услышав об этом, я немного обрадовалась: он живет отдельно от родителей, а значит, если выйду за него замуж, не придется прислуживать и помогать свекрови и свекру. Но потом я подумала, что слишком забегаю вперед и слишком многого хочу.

Колеблясь, я взглянула на восторженную Му И, стоявшую под лунным светом, и задала ей вопрос, который давно хотела задать, но мне не у кого было спросить:

– Твоему старшему брату... Сколько ему исполняется в этом году? Он... он уже женат?

Му И обомлела от неожиданности, поднесла к губам чашку с чаем и, весело улыбаясь, посмотрела на меня.

– А это...

Я чувствовала себя так, словно жемчужина, находившаяся у меня в груди, подступила к горлу. Сделав еще один глоток чая, она продолжила радостно смотреть на меня:

– А это...

Уже хотелось придушить ее.

В это время она сделала еще два глотка, смакуя, затем еще два и наконец медленно произнесла:

– Еще нет.

Я изо всех сил сдерживала себя, чтобы не протянуть к ней свои когти, но та сама оживленно приблизилась.

– А для чего ты это спрашиваешь?

Я кашлянула пару раз и отошла немного назад.

– Да так, у меня просто есть сестра, хочу сосватать ее твоему братцу.

Ее глаза засияли.

Я прикрыла рот, снова кашлянув:

– Правда.

Она подперла рукой голову и с улыбкой до ушей смотрела на меня.

– Брат восхищен тобой. Если бы все привлекательные девицы нашего царства Чэнь, обожающие его красоту, взялись за руки и встали в цепь, то смогли бы опоясать все царство, но он ни разу даже не удостоил их взглядом. Сегодня, когда у тебя подкосились ноги, он сам вдруг предложил помочь. Узнай об этом те поклонницы, они бы прибили тебя.

Я, не признавая себя хуже других, невозмутимо сказала:

– Раньше и за мной ходили толпы парней – очередь выстраивалась от начала улицы и до ее конца у моего дома.

Конечно, половина этих людей желали таким образом заполучить побольше денег, а другие хотели власти, но об этом не было необходимости упоминать.

Му И заморгала:

– Вау. Тогда вы так подходите друг другу!

Услышав ее слова, я, честно говоря, в душе очень обрадовалась, но, все еще не подавая виду, сказала:

– Не говори чепухи. Разве у твоего брата уже нет любимого человека? Та барышня Цзыянь...

Но она прервала меня взмахом руки:

– С ней все кончено. Раз посмела напасть на брата и попытаться его убить, значит, лишилась счастья стать моей невесткой.

Я с недоумением спросила:

– Неужели остается только завести тайную связь?

Му И фыркнула:

– Ты такая забавная. Я тебе вот что скажу: после того, что случилось, отец ни в коем случае не позволит брату вступить в брак с Цзыянь. Да и к тому же брат – такой человек, что когда вопрос касается любовных дел...

Так и не закончив предложение, она будто внезапно что-то вспомнила:

– Кстати, А-Фу, если тебе правда нравится мой брат, помимо Цзыянь, есть еще одна девушка, о которой тебе надо знать.

Она перестала улыбаться и сказала:

– Это единственная девушка во всем мире, которую мой брат искренне уважает. Ты наверняка о ней слышала – младшая дочь бывшего правителя Вэй, которая отдала свою жизнь за родину. Она также известна как принцесса Вэньчан Е Чжэнь.

Му И говорила о событиях, которые произошли всего полгода назад, но казалось, с тех пор прошла целая вечность. При мягком лунном свете она хмурилась, предаваясь воспоминаниям с белой фарфоровой чашкой в руках:

– Я не была тому свидетельницей, но, по слухам, в разгар затяжной засухи в царстве Вэй, едва Е Чжэнь принесла себя в жертву, хлынул ливень. В народе говорили, что это Небеса скорбят по принцессе Вэньчан и проливают слезы. Говорили, будто она без тени сомнения бросилась со стены высотой в сто чжан – даже воины царства Чэнь были потрясены такой решимостью. Брат называл ее непревзойденной девушкой, говорил, что за все долгие годы смут в Великой империи Чао лишь одна принцесса погибла ради государства. Не будь она девушкой и если бы возрастом была чуть постарше, точно вершила бы великие дела. Мне тоже очень ее жаль. По слухам, она была очень красивой и высокообразованной. Она могла бы остаться в истории благодаря своим талантам, но ушла так рано. Это настоящее проклятье – родиться в царской семье, ох уж эта царская семья...

– Ты сказала так много... А что ты хотела сказать-то на самом деле...

Она поставила чашку и почесала затылок.

– Точно! Что же я сейчас хотела сказать...

Я легонько похлопывала себя по груди, не ощущая биения сердца, а затем сказала:

– Родиться в царской семье – значит с самого детства пользоваться множеством привилегий и неизбежно нести на своих плечах такую же большую ответственность. Е Чжэнь погибла не напрасно. Находясь на своем месте, должно заниматься делами, следовать своему пути и выполнять свои обязанности. Если же, пользуясь всеми благами своего положения, ты ропщешь на судьбу, лишь когда приходит время платить по счетам, – вот что поистине отвратительно.

Закончив свою речь, я вдруг осознала, что наш разговор зашел слишком далеко, и спешно одумалась, пока еще не стало слишком поздно. Я сказала:

– На чем мы остановились?

Напротив меня Му И застыла в оцепенении:

– Я тоже не помню...

* * *

На самом деле я могла обойтись и без сна, так же как могла бы обойтись и без приемов пищи, питья воды, могла не посещать уборную и не носить одежду... Хотя одежду все же стоит носить. Достигнув моего уровня существования, воспринимаешь все эти занятия просто как увлечение: есть настроение – можно найти что-нибудь перекусить или просто поспать, сходить в туалет, хоть и знаешь заранее, что ничего из тебя не выйдет...

Главное, пока во мне была жемчужина русалки, все очищается само собой – включая зарождавшуюся сонливость и тот кисловатый на вид помидор, который я из вежливости к Му И проглотила полчаса назад. Можно сказать, что не было никаких неудобств, только сплошные преимущества.

Мы обменивались растерянными взглядами и еще долго сидели. В конце концов я победила Му И: подавив зевок, она откинула вход в шатер и ушла спать. Я прижала руку к груди, по-прежнему не ощущая сердцебиения, но на душе все же было сладко.

Му И сказала, что ее брат очень уважает меня. Подобное я очень часто слышала и раньше, однако всегда считала, что те, кто восхищаются моим прыжком с башни, либо сумасшедшие, либо их вынудили так сказать. Ведь я думала, что истинного восхищения и почтения достойны герои, что в смутные времена с мечом в руках творят историю. Победители становятся правителями, а проигравшие – разбойниками. Я же всего лишь тот самый разбойник, что бесславно погиб за страну. Очень жаль, что я не могла обладать силами небожительницы и предотвратить беду. В конце концов, при всем своем желании у меня не было сил все исправить. Конечно, мои братья и сестры, которые живут сейчас припеваючи и не стали поступать как я, и того бесполезнее. Но ведь это словно воины, что отступили на 50 шагов и насмехаются над отступившими на 100 шагов – все одинаково ничтожны, так что и смеяться друг над другом тут нечего.

Под бескрайним небом среди величественных гор я решила встать, чтобы размяться и сделать зарядку. Я повернула голову и вдруг заметила вдали Му Яня: он сидел у другой палатки и что-то мастерил перед небольшим костром. Вокруг была необъятная темнота. Его стройный силуэт отражался в дрожащем пламени – казалось, он тоже не хотел спать.

Я подумала, что вот он – идеальный момент для уединения двух человек, но стоит ли мне к нему подходить или все же нет? Пока я размышляла об этом, ноги сами понесли меня вперед, преодолевая три шага за два.

Эти действия совсем не говорили о скромности. Цзюнь Вэй рассказывал мне множество подобных историй, где знатные незамужние девицы при встрече с возлюбленными «замирали, не в силах сдержать смущения» – способность делать так казалась мне очень милой. Но я так и не смогла постичь, что значит эта фраза, и всякий раз при встрече с Му Янем мои конечности опережали разум. Так я и подошла к нему.

– Чем занимаешься?

Резец в его руках начал двигаться медленнее.

– Вырезаю одну безделушку, чтобы скоротать время. – Договорив, он поднял свой взгляд на меня и нахмурил брови. – Еще не спишь? Уже так поздно.

Я изначально не хотела спать, а увидев его, и подавно, но не могла сказать этого так прямо, так что невнятно пробормотала что-то и присела рядом с ним, наблюдая, как его длинные пальцы водят резцом по нефриту.

Через некоторое время Му Янь неожиданно произнес:

– Кстати, мое нефритовое кольцо еще у тебя?

Я покачала головой:

– Я его заложила.

На мгновение он прекратил делать что-либо.

– Заложила?

Я опустила голову, делая вид, что рассматриваю, что он там вырезает, и прошептала так тихо, словно комар пропищал:

– Угу.

Он ничего не сказал, лишь вновь сосредоточился на резце и обретающем форму нефрите. Вскоре в его руках ожила маленькая тигрица.

Я в самом деле пришла в восторг:

– Как красиво!

Он держал фигурку в руках и вертел ее в разные стороны:

– Правда? А ведь я хотел обменять это на то нефритовое кольцо.

Я какое-то время обдумывала его слова и затем молча вытащила из-под воротника кольцо, обмотанное красной нитью, и положила ему в руки. Так же тихо я забрала у него только что появившуюся на свет тигрицу, вырезанную из нефрита.

Он замер от неожиданности.

– Сразу видно, что тигр будет дороже. Я возьму ее! – сказала я.

На самом деле это было вовсе не так. Просто я подумала: перстень – бездушная вещь, а эта тигрица вырезана руками Му Яня. Хотя он это сделал и не специально для меня, но во всей Великой империи Чао такой больше ни у кого нет. Я буду воспринимать ее как подарок, сделанный им лично для меня, – в будущем, когда вспомню об этом, на сердце будет становиться теплее. Но все же мне было немного досадно, и я застенчиво еще приблизилась к нему:

– А ты мог бы немного изменить ее?

Он внимательно смотрел на фигурку, которую я у него отобрала.

– Хм, что именно ты хочешь, чтобы я поменял? Глаза или все же уши?

Я выпрямилась, сидя перед ним, и сказала:

– Сможешь сделать ее похожей на меня?

Вот так его золотые руки могут не только прекрасно играть на цине, но и вырезать такие маленькие безделушки. Вокруг цвел портулак^[49]. Сверкающие всеми красками лепестки алели в свете костра. Его взгляд скользнул по мне, и, когда он смотрел на меня, казалось, будто весь мир замирает, а по склонам гор и долин расцветают сливы, вот только я больше не могла ощутить их аромат.

Он сказал, посмеиваясь:

– Если хочешь, чтобы я сделал ее похожей, придется потревожить тебя с просьбой снять маску, а то как мне понять, что вырезал твою копию?

Мое сердце сжалось, а дыхание перехватило. Я покачала головой, отказываясь от этой затеи. Он тихонько произнес:

– Почему?

Я дотронулась до маски на моем лице и отпрянула назад.

– Потому что... Потому что я уродливая девушка.

Когда я только встретила его, мне было четырнадцать лет и у меня все еще были эти пухлые щечки, свойственные всем детям. А в семнадцать – самый прекрасный возраст – я не смогла показаться ему в последний раз. Сейчас у меня на лбу был длинный шрам, и я ни за что не могу позволить ему узнать об этом. Я посмотрела на свои пальцы и впервые была так расстроена из-за своего обезображенного лица. Я хотела показать ему только лучшую версию себя, но самая красивая версия меня уже давно мертва. Из-под моей маски скатилась слеза. Я опустила голову и шмыгнула носом – к счастью, он ничего не заметил.

* * *

Этой ночью я спала очень хорошо, держа в руках маленькую фигурку из нефрита, которую вырезал для меня Му Янь. Но посреди ночи меня кто-то разбудил. Я открыла все еще немного затуманенные от сна глаза, протирая их через маску снова и снова.

Средь цветов под убывающей луной тот, кто подарил мне статуэтку, мягко улыбнулся:

– Хватит тереть.

Он протянул руку, чтобы поднять меня, и широкие рукава его одежды упали рядом со мной.

– Давай, нам нужно беречь каждую крупицу времени и скорее уходить.

Я прищурилась и посмотрела на него, словно на внезапно явившееся божество, впитывая каждую деталь – даже мимолетную улыбку в его взгляде.

– Уходить куда?

Он скользнул взглядом по Му И, лежащей рядом, и спокойно произнес:

– Разве ты не говорила, что до сих пор озадачена историей госпожи Юэ из царства Чжэн? Мы отправимся туда, чтобы разгадать эту тайну. Кто знает, может, по пути еще встретим брата Цзюня и Сяо-Хуана. – Сделав паузу, он добавил: – Не волнуйся, мои стражи еще не скоро проснутся. Если они пойдут с нами, все равно станут только обузой. Уйдем ночью, оставим их позади, и дальше путь будет легче.

Я подала ему руку. Немного подумав, все же сказала:

– В конце концов, нам надо оставить хотя бы какую-то записку, чтобы они не волновались.

Он с легкостью поднял меня:

– Да не стоит, я часто еще с двенадцати лет в полном одиночестве сбегал из дома. Они уже привыкли.

Я расправила платье и все еще с некоторой тревогой спросила:

– Но... Но если я так с тобой уйду, не будет ли это выглядеть как побег влюбленной парочки?

Глава третья

Мы пересекли горы Бишань и углубились в самое сердце царства Чэнь.

Мы бросили идею пройти через царство Цзян, так что вместо этого обогнули восточную часть царства Чэнь, направляясь в государство Чжэн через владения Чжао, чтобы уже точно окончательно оторваться от Му И и отряда стражи в черном. В конце концов нам все же это удалось.

Такой бешеный темп нашего пути должен был ужасно вымотать, но, шагая рядом с Му Янем, я не чувствовала ни капли усталости. В глубине души мне даже хотелось двигаться еще медленнее, чтобы продлить это путешествие. Однако с нами не было Сяо-Хуана, который вечно нас задерживал, а значит, у этих надежд не было шансов. Я уже и так, как только могла, тянула время, но мы все равно быстро достигли границы между царствами Чжао и Чжэн.

Под полной луной блики на воде кружились в своем собственном танце. Мы тем временем нашли постоялый двор, и каждый пошел спать в свою комнату. Лежа в кровати, я пыталась прикинуть маршрут до города Сыфан и в то же время так скучала по Сяо-Хуану. В душе поднималось негодование: почему в тот единственный момент, когда он был так нужен, его не оказалось рядом? Какой же нехороший тигр!

На следующее утро я встала, прополоскала рот, умылась и спустилась вниз на завтрак. Му Янь уже ждал меня в гостиной. Он сменил одежду на парчовое одеяние цвета аквамарина. В лучах восходящего солнца его силуэт казался окутанным сиянием и легкой синей дымкой. Я остановилась и подумала, что и впрямь на этом свете нет ни одного человека, которому бы так же сильно был к лицу синий цвет. Любой, кто осмелится надеть синее в его присутствии, лишь опозорится на всю жизнь.

Затем я снова подумала уже немного о другом. В следующий раз, увидев Цзюнь Вэя, обязательно надо предостеречь его и переубедить: посоветую ему придерживаться образа «юного мечника в белом» и не начинать носить синюю одежду только лишь потому, что ее сложнее запачкать. После образа Му Яня в синем и наблюдения за его манерами поведение Цзюнь Вэя вряд ли вызовет эстетическое удовольствие у людей.

Закончив размышлять об этом, я продолжила спускаться, на ходу поправляя юбку. Подняв глаза, я увидела, что Му Янь, прежде смотревший в окно, теперь неизвестно когда решил повернуться лицом ко мне. Наши взгляды встретились, и он слегка улыбнулся, а непосредственным результатом данного действия стало то, что я с грохотом полетела кубарем с лестницы...

Даже несмотря на то, что Му Янь очень ловкий и хорошо владеет телом, в этот раз он не успел меня поймать. В конце концов, это было падение не с седьмого этажа, а всего лишь с седьмой по счету ступеньки. Вертикальное расстояние было слишком мало, горизонтальное расстояние до него – слишком велико, не говоря уже о том, что между нами на пути были такие препятствия, как столы и скамьи.

Это весьма прискорбно, но в мгновение, когда моя спина ударилась об пол, я подумала вовсе не о том, что юбка испачкалась, а наоборот, подумала, что произошедшее со мной – невероятная удача и как же хорошо, что я упала. Теперь у меня есть неплохая причина притвориться больной и задержаться в этом маленьком приграничном городке. И я могла... могла провести с ним больше времени.

Остается только сожалеть о том, что раньше мне не пришло в голову обойтись собственными силами и помочь себе и я полагалась на Сяо-Хуана, который был неизвестно где за тысячи ли отсюда. Но притвориться тяжелораненой было невероятно сложно. Я приложила все силы, чтобы вспомнить, как ощущается физическая боль, но прежде, чем мне это удалось, Му Янь подхватил меня с пола:

– Спускаясь по лестнице, еще умудрилась упасть? Сколько тебе лет?

Я притворилась, будто тяжело вздыхаю от того, как мне больно.

Он нахмурился, немного изменил положение, в котором держал меня, и спросил:

– Где болит?

Я, нахмурив брови и сделав страдальческое выражение лица, ответила:

– Везде.

Он сделал паузу.

– Сначала отнесу тебя к лекарю.

Я вздрогнула, подумав, что эта шутка зашла слишком далеко, вырвалась из его объятий и с неестественной улыбкой сказала:

– Ничего не болит. Я не пойду к лекарю. Я просто пошутила.

Му Янь смотрел на меня в упор.

Я вытерла пот со лба, выдавив из себя сухой смешок:

– Идти к лекарю слишком хлопотно. Не стоит. Смотри, я в порядке, я просто над тобой пошутила. В детстве я часто падала, так что уже привыкла.

– Правда? – сказал он, нахмурив брови.

Я настойчиво закивала:

– Угу, правда.

Он по-прежнему хмурил брови:

– В детстве, когда организм еще растет, если кости сместятся, потом не оберешься проблем.

– Мне семнадцать.

Му Янь уклонился от ответа и улыбнулся. А затем и вовсе сменил тему разговора:

– Раз уж все в порядке, тогда сначала позавтракаем. – Он прошел два шага, обернулся и снова спросил меня: – А-Фу, что хочешь поесть?

* * *

В конце концов Му Янь все же не повел меня на осмотр, но я все еще немного побаивалась и оставалась настороже, изо всех сил изображая бодрость – даже начала идти вприпрыжку. Ведь, если не будет заметно, что я преисполнена жизненной энергии, меня все же отправят в лечебницу, где обнаружится, что я живой мертвец, и меня передадут в какое-нибудь учреждение по изучению необъяснимых явлений.

Видимо, прыгала я все-таки слишком энергично, словно в каком-то временном просветлении у умирающего, что слегка озадачило Му Яня и еще больше укрепило его в мысли, что мне нужно отдохнуть как следует. Поэтому он решил задержаться в этом торговом городке еще на одну ночь.

Рынок при пограничной заставе между царствами Чжао и Чжэн процветал. Тут можно было найти и купить вообще все, что тебе нужно: узлы на удачу, сплетенные из волос юных девушек расы крылатых, головные платки, якобы принадлежавшие распрощавшимся с миром много лет назад парням-красавцам. Там можно было найти даже засушенных белых червей, которых привозили из царства Чжао. По слухам, если размочить их в воде и употребить, они могут излечить от любовной тоски.

Я очень заинтересовалась этим товаром, подумала, что, если они и правда обладают таким чудодейственным эффектом, можно было бы размолоть их в порошок и добавить в еду Му Яня, чтобы он съел это и забыл Цинь Цзыянь, тем самым начав все сначала.

Но, посоветовавшись с помощником в трактире, я выяснила, что это можно только заваривать и пить. Ведь нельзя же взять настой из этих белых червячков, вылить его в миску с рисом Му Яня и сказать: «На, вот тебе добавка к обеду. Смотришь – вроде похоже на червяка... Ну, на самом деле это действительно червяк, но ведь не обычный...» Он бы даже не дал мне договорить и выбросил всю еду. Это было бы настоящее расточительство.

Жители этих приграничных земель по праву занимали первое место в изготовлении алкоголя. На обед подали блюда вроде снежного десерта с молочным вкусом, вина из цветков сливы с ледяной пенкой и рисовые клецки в рисовом вине. Как всегда, платил за все Му Янь. После этого он повел меня в изящный чайный домик у городского рынка слушать сказителя. Так мы и перестали бродить по улицам и делать покупки.

Забытый мной уже давным-давно Цзюнь Вэй придерживался одной точки зрения. Он считал, что ни одному мужчине не нравится ходить за покупками вместе с девушкой, потому что, если ей что-то приглянется, он обязательно должен будет за это заплатить. В таком случае мужчина является только ее кошельком, что задевает его самолюбие. А если девушке ничего не приглянется... такого не может случиться по определению. Такое ограниченное мнение, конечно же, нельзя применить в отношении меня и Му Яня. Мы пошли в чайную слушать сказителя только потому, что яркое июньское солнце, падающее нам на макушки, было обжигающе горячим.

Когда мы зашли в чайную, все места уже были заняты, так что нам только и оставалось, что разделить с незнакомцами стол рядом с лестницей. Му Янь достал из своего рукава складной веер и развернул его. Это был бумажный веер на двенадцати спицах без какой-либо росписи. Когда он начал обмахиваться, холодный ветерок подул в лицо. Старый господин, рассказывавший сказ, сидел прямо и чинно и как раз дошел до напряженного момента:

– Это случилось лунной ночью на пятнадцатый день пятого месяца. Тогда второй сын семьи Су, Су Се, услышал от евнуха тайное донесение: «Правитель Чэнь, слегший с затяжной болезнью, только что в этот самый час испустил последний вздох. В миг кончины у его ложа находился лишь первый министр Инь Цы, сопровождавший его до самого конца. Полчаса назад он уже послал доверенного человека с донесением, спеша во весь опор, чтобы позвать наследника, господина Су Юя, вернуться в страну и принять титул. Если же второй господин решит поднять мятеж, то эта ночь будет наилучшим временем. Если вы допустите возвращение наследника домой, дороги назад уже не будет». Су Се на протяжении многих лет все тщательно планировал. Он ждал именно этого дня, именно этого часа, когда его отец уйдет из жизни, а старший брат все так же будет скитаться где-то в дальних краях из-за любовных проблем. Это была прекрасная возможность. В ту ночь Су Се поднял восстание, чтобы свергнуть правителя. Он сметал все на своем пути и вскоре ворвался в царский дворец. Начальник дворцовой стражи переметнулся в другой лагерь накануне сражения. Огни пожаров озарили крепостные стены на семьдесят ли вокруг, и весь столичный город наполнился запахом крови и жженой смолы. В этом дворцовом перевороте, когда наследник отсутствовал, все были уверены, что окончательный исход уже предрешен и следующим правителем царства Чэнь несомненно станет Су Се. Но жизнь полна сюрпризов: прежде чем Су Се успел вложить окровавленный меч обратно в ножны, плотно закрытые ворота дворца вдруг скрипнули и медленно распахнулись...

– Должно быть, эти ворота давно не ремонтировали. – Я оставила свой комментарий.

Произнеся это, я с ужасом осознала, что рассказчик обессилел и пил воду, чтобы перевести дух и продолжить историю, а посетители чайной, все еще погруженные в мрачную атмосферу событий дворцового переворота, пока не пришли в себя. На втором этаже воцарилась тишина, подобная ночной, и мое восклицание прозвучало особенно четко...

Му Янь помахивал веером, в глазах его искрилась усмешка, но он молчал. Я высунула язык и, положив голову на стол, смиренно приняла всеобщее презрение.

За окном солнце было уже в зените, листья плакучей ивы загибались от жары, а цикады в густой тени листвы трещали изо всех сил. Тем временем сказитель, закончивший пить воду, продолжил:

– Ходили слухи, что наследник Су Юй создал три сотни теневых воинов. Растворяясь, они превращались в триста острых мечей, а соединившись воедино, становились всесокрушающей кавалерией. До этой ночи истории о теневых стражах царства Чэнь по большей части были лишь легендами, но, когда Су Се поднял мятеж и исход его всем казался уже предопределенным, за распахнутыми настежь дворцовыми воротами впервые показались триста теневых воинов верхом на благородных скакунах с железными подковами, прокладывая себе путь. Железные копыта теневых стражей прочистили за дворцовыми воротами мрачный, залитый кровью проход. Из-за главных ворот, потемневших и тяжелых, медленно вышел вороной конь, ступающий по снегу. На его спине – живой и невредимый Су Юй, который должен был находиться за тысячи ли отсюда. В руке он держал окровавленную голову начальника дворцовой стражи Син Уцзе. Ситуация моментально приняла неожиданный оборот. Ведь половина заместителей начальника дворцовой стражи когда-то была выдвинута на должности скрытно или явно самим Су Юем. И теперь, даже если Су Се был подобен тигру с крыльями, в таких обстоятельствах он уже не мог что-то противопоставить...

Я чувствовала, что еще немного – и точно усну. Голос сказителя начал превращаться в отдаленное эхо. Я изо всех сил пыталась удержать руками голову и шепотом сказала:

– Какая же длинная история.

Му Янь сделал глоток чая и сказал:

– Хочешь услышать сразу концовку? Она оказалась очень простой. Правитель Чэнь на самом деле не умер, а лишь пробыл день без сознания. Придя в себя и увидев, как его нерадивый сын все-таки воспользовался его тяжелой болезнью с целью поднять мятеж, он немедленно приказал казнить его. Не прошло и нескольких дней, как второго господина Су Се приговорили к смерти. На соседнее от Чэнь царство Тан напало царство Цзинь. Посланники из царства Тан приехали просить о помощи. Правитель царства Чэнь, с одной стороны, был еще потрясен недавними событиями, с другой – он рассчитывал, что, заняв позицию стороннего наблюдателя в войне между царствами Тан и Цзинь, он сможет извлечь выгоду, и не желал отправлять войска. Су Юй же приложил все силы к тому, чтобы убедить отца послать войска на помощь Тан. Он потратил на переговоры немало дней, и в конце концов армия, объединенная из войск двух стран, разгромила войско царства Цзинь. – Он приподнял веки и взглянул на меня. – Тебе, девочке, наверняка неинтересны эти военные истории.

Я смотрела на него и чуть не заплакала:

– Я просто подумала, что эта история немного длинная, но я не говорила, что не хочу ее слушать! Зачем ты рассказал мне развязку истории, да еще и так подробно? Я ненавижу тебя!

* * *

Чайник уже вот-вот должен был опустеть. История сказителя подходила к событиям войны царств Тан и Цзинь и тоже близилась к своему завершению. За окном по-прежнему светило солнце, его лучи мягко пробивались сквозь свисающие ветви старой ивы, оставляя на стене причудливых солнечных зайчиков. После того как Му Янь рассказал мне всю суть истории, сон как рукой сняло. Пока лежала на столе, я уже не знала, куда себя деть, и наблюдала за людьми вокруг.

Как вдруг Му Янь сказал:

– Сказитель хорошо разбирается в своем деле. Хоть он и преувеличивает во многих местах, слушать его истории все равно весьма интересно.

В этот момент какой-то пылкий юноша воскликнул:

– В поступке Су Юя тоже нет ничего особенного! На его месте я бы не полез в эту драку между царствами Тан и Цзинь. Не правильнее ли было бы подождать, пока две страны понесут потери и причинят друг другу вред, а тебе потом достанется все практически даром?

Вокруг раздались одобрительные голоса.

Я покачала головой из стороны в сторону в знак несогласия с его словами и с легким пренебрежением потянулась за чайником, чтобы подлить чаю.

Му Янь беззаботно убрал веер:

– Ты хочешь мне что-то сказать?

Я тут же взглянула на него и, запинаясь, пробормотала:

– Неважно, забудь.

Он помог мне долить воды в чайник и сказал:

– Почему?

– Потому что в двух словах об этом не расскажешь, а ты опять заставишь меня есть лепешки, цзяоцзы или еще что-нибудь. А как доем, опять забуду, о чем хотела сказать.

Рука, которой он подливал воду, дрогнула, и он рассмеялся:

– На этот раз я не буду заставлять тебя есть. Говори что хотела.

– М-м... да тут ничего особенного. Просто задумалась: жизнь человека ведь похожа на маятник. Кажется, будто есть бесконечное множество возможностей, но на самом деле их только две – влево или вправо. Можно сказать, что во время колебаний маятник будто простирается во множество направлений, но это нельзя назвать возможностями, это лишь пути к ним. В конечном счете он качается либо влево, либо вправо. Все возможно, но «всё» – это в любом случае два варианта: влево и вправо. Оставаться посередине невозможно, если только маятник не сломан, что будет означать конец жизни.

Закончив свою речь, я облизнула губы и спросила:

– Понимаешь, о чем я?

Его ответ был отрицательным.

Я долго думала, что же делать. Немало времени на это убила, но все же придумала один пример, который должен был упростить и объяснить мои слова:

– В общем, этот мир устроен примерно так же: у нас есть либо женщины, либо мужчины. Конечно, мужчины, приобретающие черты женщины, тоже существуют, но если занять такую промежуточную позицию, то неизбежно столкнешься с презрением общества и, кроме того, будет очень трудно найти себе пару.

Я еще раз облизнула губы:

– Теперь понял?

Но он снова ответил отрицательно.

Я будто бы ждала от человека слишком многого и с досадой произнесла уже в третий раз:

– Ну вот самое простое объяснение. Я хочу сказать, что это как ситуация с Су Юем. Если бы он стремился придерживаться нейтральной позиции, не вмешиваться и наблюдать за всем со стороны, в будущем ему было бы очень тяжело отыскать союзников среди других правителей. Эти люди мыслят слишком поверхностно. Большинству невдомек, что смутные времена похожи на жизнь человека: либо так, либо иначе, третьего не дано. Если государство недостаточно могучее и сильное, у него нет права занять нейтральную позицию. В это смутное время мудрый государь обязан ясно обозначить свою позицию. Разумеется, если этот мудрый правитель уже стал властителем целого региона, тогда и говорить не о чем.

Я, уже скрежеща зубами, снова спросила:

– Теперь-то понял?

В его глазах была заметна тень улыбки, но он с серьезным видом посмотрел на меня и произнес:

– А может, пойдем чем-нибудь перекусим? А как поедим, так и продолжим.

* * *

Позже, думая о произошедшем, я поняла, что уже во второй раз слышу в подобном общественном месте истории про Су Юя.

Полгода назад этот человек во главе стотысячной армии в железных доспехах с улыбкой на устах разгромил царство Вэй. Его непринужденная и хитроумная военная тактика заставила императорскую столицу вновь повысить уровень сложности экзаменов для отбора чиновников, где любили привязывать задания к текущим событиям. Все проходящие отбор кандидаты, провалившиеся из-за этих заданий, целиком и полностью возненавидели его, да так, что он удостоился звания самого не любимого интеллектуалами политического деятеля года.

Это давало основания думать о том, что Су Юй непременно станет великим человеком и еще многого добьется. Дело не в том, что он в свои молодые годы уже занял высокое положение или искусно командовал войсками. Дело в том, что он был единственным человеком, способным еще при жизни повлиять на изменение вопросов в государственном экзамене для чиновников. Остальные такие великие деятели были уже мертвы. Так что он был единственным таким живым примером, на который можно было взглянуть своими глазами здесь и сейчас. А также тот факт, что его презирает и ненавидит такое большое количество людей, тоже своего рода доказательство. Доказательство того, что ты особенно прекрасен и крут, у тебя есть куча денег или же множество способностей и невероятная сила. А если же всего этого у тебя нет, то, по крайней мере, это доказывает, что ты невероятно значим...

Так или иначе, день выдался насыщенным.

Небесный свод стал черным, как бездна, а ночной ветер ласкал душу и чувства. Я сидела перед лампой и писала о результатах этого дня. Затем привела себя в порядок, убралась и уже собиралась ложиться спать. Но только пламя свечи потухло, как в двух шагах от меня окно издало короткий щелчок: кто-то приземлился на пол. Пол из камфорного дерева слегка дрогнул, и я холодно спросила:

– Кто тут?

Холодный металл мгновенно прижался к моей шее, а мои руки как раз искали в складках одежды огниво. Впоследствии, бесчисленное количество раз вспоминая этот момент, я поняла, что была тогда невероятно хладнокровна и спокойна, будто настоящий герой. Но на деле просто не понимала, что именно прижалось к моей шее. Затем все же прозвучал хлопок, и огниво зажглось. Я с особой осторожностью попыталась опустить голову и все-таки взглянуть на этот загадочный предмет. Им оказался сверкающий кинжал.

Тусклый свет едва мог осветить даже угол комнаты. На полу – пара вышитых туфель с белой окантовкой, выше – подол фиолетовой юбки. Женщина, приставившая к моей шее клинок, тихо рассмеялась в темноте:

– Клинок слеп, де́вица. Дернешься – и я перережу тебе глотку.

Ее смех раздался совсем рядом. Я искоса взглянула на нее, пытаясь понять, кто же это, в конце концов. Наши взгляды встретились, и меня объял ужас. Я уже видела это лицо во дворце правителя Чжэн. Словно сошедшее с традиционной картины, точь-в-точь такое же лицо. Это была Ши Саньюэ.

Но чарующая мелодия страны грез не могла ошибиться и дать осечку – в отличие от ядов, созданных наставником. Эти его зелья главным образом никого не могли отравить насмерть: казалось, жертва умерла, но во время похорон вдруг воскресала.

Я абсолютно точно хорошо запомнила, как полмесяца назад ночью двадцать пятого числа пятого месяца в саду Юйцзинь дворца правителя Чжэн, среди буйства цветов, я собственноручно оборвала жизнь Ши Саньюэ с помощью мелодии страны грез. Сейчас она уже должна была быть истлевающими останками глубоко под землей. И пусть даже Жун Сюнь воспользовался каким-то особым способом, который помог сохранить ее тело в виде, максимально приближенном к его первоначальному состоянию, она должна была быть хотя бы бледной и источать смерть, прямо как и я. Конечно, смертный дух трудноразличим для обычных людей; заметив его, они сочли бы это просто каким-то выдающимся и удивительным качеством... Но румянец на щеках Ши Саньюэ и ее черты, куда более яркие, чем в прошлый раз, никак не были похожи на черты умершего человека, подобного мне.

Я посмотрела на нее и сказала:

– Я тебя не знаю. Кто ты?

Она приблизилась, нахмурила брови, а уголки ее губ медленно приподнялись, создавая улыбку.

– Простая путница. Прячусь в твоей комнате от врагов, чтобы перевязать раны.

Кинжал начал двигаться туда-сюда по моей шее. Должно быть, так она пыталась запугать меня, но мои чувства были притуплены, так что я не могла должным образом среагировать. Ее улыбка стала шире:

– Какая храбрая девушка. – Она издала восхищенный вздох, похожий на дуновение ночного ветра из окна.

В следующее мгновение она резко прижала меня к двери, вогнав клинок в дерево у самого виска. Улыбка в ее глазах не исчезла – искренняя ли, притворная ли, – но слова ее, однако, прозвучали мягко:

– Что скажешь на мое предложение, девица? Согласна или нет?

Я немедленно закивала:

– Согласна. Я согласна.

В итоге маленькая пилюля внезапно проникла в мое горло, стоило мне только открыть рот, и спустя мгновение та оказалась у меня в желудке. Я молча пыталась рассуждать вот о какой проблеме: «Может ли жемчужина русалки нейтрализовать яд или нет?»

* * *

Эта девушка в фиолетовом представилась как Ингэ, но я, само собой, ей не поверила. Значение имен мы уже тщательно обсуждали в предыдущих главах и пришли к такому выводу: разве может странствующий бродячий артист обойтись без нескольких сценических имен?

Забросив в меня яд, Ингэ невозмутимо села на дощатую кровать постоялого двора, где мы остановились, и начала командовать мной:

– Принеси мне лекарства, бинты, чистую воду, нож и зажженную свечу.

При этом она, хмурясь, приспустила одежду, обнажив раненое плечо. Кожа на плечах и спине, годами не видевшая солнца, в пламени свечи сияла белизной, но плотно обмотанный бинт был пропитан темно-красным цветом от пятен крови. Похоже это было на роскошный пион, который расцвел на белоснежном плече.

Все то, что она попросила принести, у меня было уже практически под рукой. Подавая ей кровоостанавливающее средство, я увидела под бинтами зияющую до кости рану и, облизнув губы, пробормотала:

– Должно быть, это больно.

Она наклонила голову и посмотрела на меня. Ее губы были искусаны до красноты, а в глазах заиграла улыбка. Однако все еще было непонятно, настоящая она или нет.

– Угадай, чем я зарабатывала на жизнь до замужества?

Я покачала головой, давая понять, что не знала ничего ни о ее замужестве, ни о прежнем роде деятельности.

Она прокалила лезвие ножа над пламенем свечи, ни с того ни с сего закрыла глаза и резанула ножом по ране, ловко и аккуратно отрезав омертвевшую кожу. В комнате повисла тишина, и спустя мгновение из глубины ее горла вырвался хриплый шепот:

– В то время я была убийцей. Каждый день проживала опасную жизнь, полную насилия. Я убивала, но и меня пытались убить. Я была перед вратами на тот свет бесчисленное количество раз. Какую только боль я за это время не испытывала... – Она коротко рассмеялась, что прозвучало жутко отчетливо в ночной тишине. – Не думала, что после нескольких лет покоя теперь даже такая боль станет невыносимой.

Закончив говорить, она какое-то время пыталась прийти в себя, а потом снова принялась насыпать целебный порошок на рану. Лоб ее покрылся испариной, но уголки губ вздернулись.

– Барышня, ты, должно быть, испугалась? Я побеспокою тебя только этой ночью. Завтра с утра я тебя покину и уеду. Я очень благодарна за твою заботу обо мне в такой час.

Мне показалось, что бояться в этой ситуации было нечего, и я не поняла ее вопрос. К тому же кому и нужно чего-то тут пугаться, так это ей. Только подумайте – провести целую ночь в одной комнате с трупом. Так еще и это мертвое тело общается с тобой и говорит о каких-то чувствах. Поставив себя на ее место, я осознала, что это и вправду жутковато.

Перебрав в уме эти пустяки, я внезапно уловила нечто важное и спросила:

– Ингэ – это твое настоящее имя?

Она прилегла на изголовье кровати. Лицо ее было все еще смертельно бледным, а между бровей по-прежнему можно было заметить капельки пота, брови ее поднялись – уму непостижимо, как с такой болью она могла делать столь сложные телодвижения. Голос ее все еще хрипел от перенесенных страданий, но в нем уже чувствовалась какая-никакая сила:

– Настоящее имя, вымышленное имя... Все равно начиная с одиннадцати лет никто меня так не называл. Ингэ... Ингэ... Скажи, разве это имя не прекрасно звучит? Хм, не смотри на меня так изучающе. В происхождении этого имени нет какой-то глубокой и великой истории. Я родилась в бедной семье. Когда на свет появились мы, две сестры, отец отнес полгоршка солений деревенскому школьному учителю, чтобы тот дал нам изящные имена, которые помогут прожить долгую и счастливую жизнь. По сравнению с сестрой я больше плакала и кричала, поэтому первый иероглиф моего имени – «Ин», что значит «иволга». Но эта желтая птичка – очень благородное и очаровательное животное. Как девочка из бедной семьи могла потянуть такое имя? Учитель подумал еще немного и решил добавить в имя иероглиф «гэ», что значит старший брат. Он решил, что это поможет успокоить небесных владык и заставит их думать, что перед ними мальчик. Тогда они позволят оставить первую часть имени – «Ин».

Я пристально посмотрела на нее, делая вид, что очень удивлена:

– Это правда интересно. – И как бы между прочим спросила: – Ты же сказала, что у тебя еще есть младшая сестра. Тогда какое же у нее имя?

Ее затуманенный взгляд скользнул по мне с ног до головы, и она неуверенно улыбнулась:

– Забыла.

* * *

В этом мире не может быть двух вещей, которые бы ни с того ни с сего выглядели совершенно одинаково. Даже у каждого яйца, снесенного одной курицей, есть свои уникальные отличительные черты, некоторая грациозность, что уж говорить о людях.

Я думала о разных версиях: допустим, что Ши Саньюэ и Ингэ – на самом деле это один человек. Но нет, эту версию я быстро отвергла. Другой вариант: Ингэ скопировала внешность умершей Ши Саньюэ. Но тогда возникает новый вопрос: зачем ей понадобилось становиться похожей на Саньюэ? Однако была еще одна возможность: допустим, что старшая сестра, о которой Ши Саньюэ говорила в иллюзии в стране грез, на самом деле не умерла. Не могла ли этой сестрой, чье предательство довело Ши Саньюэ до самоубийства, оказаться Ингэ?

В целебной мази содержались болеутоляющие и успокоительные компоненты, поэтому Ингэ быстро заснула после перевязки раны. Что похвально, вопреки ожиданиям, она не забыла перед сном связать куском ткани мои ноги и руки.

Я лежала на краю кровати и смотрела на ее плотно сомкнутые глаза и слегка нахмуренные брови. В голове моей возникали вот какие мысли: мы с Му Янем всю дорогу метались из стороны в сторону, а ответ, который так искали, находится прямо перед нашими глазами, но, подобно ореху, его пока невозможно расколоть и понять хоть что-то.

Меня охватило беспокойство, и я не могла уснуть. Примерно через час в комнату проник лунный свет, а до моих ушей донесся чей-то писк. Это мышь взобралась на светильник, чтобы украсть масло. Я широко раскрыла глаза и, пока внимательно наблюдала за ней, за спиной раздались всхлипы. Мышка от испуга шмыгнула под стол, а я скатилась с кровати.

С трудом поднявшись с пола, я приметила, что Ингэ не проснулась. Ее бледное лицо, обрамленное темными волосами, было залито слезами, и капли все еще скатывались из плотно закрытых глаз на фарфоровую подушку^[50], образуя прозрачные лужицы. Я встала на колени у кровати и пригляделась внимательнее: должно быть, ей снился сон, но какой именно?

Этот орех тайны наконец дал трещину. Сейчас был самый подходящий момент, чтобы расколоть его. Но это был уже вопрос морали: стоит ли использовать силу жемчужины русалки, чтобы выведать сон другого человека? Согласно легендам, на протяжении сотен и тысяч лет владелец этой секретной техники постоянно сталкивался с такого рода трудными решениями. В одну из эпох эта дилемма наряду с вопросом «может ли незамужняя девушка сделать аборт» стала одной из двух главных этических проблем, волновавших общественность. Потом в итоге пришли к решению бросать таких девушек в клетки для транспортировки свиней, а затем кидать в воду.

В сущности, под давлением насилия все проблемы перестают быть таковыми, так как насилие само по себе становится главной проблемой. Так или иначе, в нерешительности мне помог сделать выбор внезапный приступ борьбы Ингэ во сне – признак того, что ее охватил кошмар. Я нашла себе оправдание: я войду в ее сон, чтобы вывести ее оттуда и избавить от мучений.

Я крепко схватила Ингэ за руку и собрала все свои силы, сосредоточившись на ее сознании, чтобы проникнуть в кошмар. Хоть я впервые использовала жемчужину для таких целей, но это не показалось мне чем-то сложным. Возможно, это потому, что я мертва и, в отличие от предшественников, изучавших мелодию страны грез еще в живом теле, лишена жажды жизни.

Передо мной из ниоткуда возникла темная древняя тропа. Стучали деревянные барабанчики: у реки Саньту^[51] раскинулся Мост Сновидений – видимо, именно он вел в сон Ингэ. Я сделала глубокий вдох и собиралась уже одной ногой ступить туда, как мою руку кто-то внезапно схватил, а в ушах раздался чей-то низкий голос:

– А-Фу.

Я застыла и все же попыталась высвободиться, но было слишком поздно: звуки барабанчиков в ночной мгле сошли на нет, и мы мгновенно перенеслись в сон Ингэ.

Мы оказались в совершенно незнакомом нам месте. Мой взгляд остановился на по-прежнему крепко державшем меня за правую руку Му Яне.

– А ты как здесь оказался?

Он слегка приподнял брови и посмотрел вперед – прямо на какую-то глухую улочку. По обеим сторонам выстроились дома с черными стенами и синей черепицей, на карнизах лежал тонкий слой снега. В небе сияла холодная луна, а кругом царила тишина. Он отвел взгляд:

– Услышал шум в твоей комнате и пошел проверить. Не ожидал, что... – Он сделал паузу, а затем продолжил: – Где это мы? И кто эта девушка, что была в твоей комнате?

Уже дрожа от холода, я рассказала Му Яню вкратце ход событий и что вообще происходит. Как же это каждый раз мучительно – перемещаться куда-то, даже не выяснив погодных условий в пункте назначения. Му Янь все еще держал меня за руку и долго не отпускал, наконец спросив:

– Почему твоя рука такая холодная?

Я подумала, что это глупый вопрос – у мертвых руки не могут быть теплыми, но невольно вздрогнула и попыталась отдернуть руку. Он бросил на меня взгляд, и я пробормотала:

– Возможно, это просто... потому что кожа – изо льда, а кости – из яшмы...^[52]

Я молча уставилась на него.

* * *

Из переулка, что был перед нами, донесся стук лошадиных копыт, сопровождаемый глухим звуком колес, катящихся по каменной мостовой. Я прошла два шага вперед, затем еще два и вдали увидела съежившуюся, сгорбленную маленькую попрошайку. Му Янь потянул меня за руку, но я, обернувшись, объяснила:

– Она нас не видит. – Потом, немного подумав, добавила: – Все иллюзии в этом сне не могут нас увидеть.

Из глубины переулка на огромной скорости выскочила повозка с черным навесом и чуть было не задавила маленькую нищенку. Извозчик вовремя спохватился, занервничал и что есть мочи потянул поводья на себя, а вороная лошадь, тянувшая карету, поднялась на дыбы и яростно заржала. Из повозки раздался отчетливый голос:

– Что случилось?

Извозчик, все еще пытаясь усмирить лошадь, ответил:

– Нищенка преградила путь.

Навес отодвинулся, обнажив фиолетовый рукав. Возница^[53] спешился, успокоил лошадь и оттащил маленькую нищенку в сторону. Холодный голос в повозке произнес из-за навеса:

– Отвези ее домой.

Возница удивленно сказал:

– Ваше величество, это же...

Голос за занавеской усмехнулся:

– Кто знает, возможно, она именно та, о ком говорил шаман, – ниспосланная Небесами... лучшая убийца в мире.

Стук копыт затих в конце переулка, и все перед глазами мгновенно растаяло, будто ничего и не было. Мы оказались в просторной комнате, где мерцали свечи, а из каменной курильницы, что стояла на столе, поднимался тонкий аромат благовоний. На кровати лежала маленькая девочка. Мы сделали вывод, что это, должно быть, была та самая маленькая попрошайка, что в недавнем видении сидела на улице. Девочку уже привели в порядок, но лицо ее невозможно было разглядеть. У кровати стоял юноша в легком фиолетовом меховом одеянии, с нефритовым украшением в собранных волосах, стройный и статный. Он склонил голову:

– Как тебя зовут? У тебя есть еще кто-нибудь из родных дома?

Девочка использовала все свои силы, чтобы подняться, но служанка, стоявшая рядом, остановила ее. Из-под стопки парчовых одеял показалось личико размером с ладошку, смертельно бледное, но бесстрашное.

– Ингэ. Слугу зовут Ингэ. Два года назад в моих родных краях случилось наводнение. Мои родители погибли, осталась только бабушка и младшая сестричка.

Я подошла к ним немного ближе. На лице девочки действительно угадывались черты Ингэ. Так вот какой была в детстве та самая женщина в фиолетовом, всегда улыбающаяся, то ли насмешливо, то ли искренне. Посмотрев в ее темные глаза, я наконец испытала чувство, совсем не похожее на простое наблюдение со стороны. Жемчужина русалки в мгновение ока соединила наши сознания воедино. Из хороших новостей: я могла напрямую читать мысли Ингэ. Из плохих: это не приносило никакой пользы.

Я хотела объективно увидеть полную картину со стороны простого наблюдателя, но человеческие мысли и чувства – лишь множество предубеждений.

– Ингэ? – улыбнулся мальчик. – Тогда, может, твою младшую сестру зовут Яньу?^[54]

Она широко раскрыла темные глаза и смотрела на него, не понимая, о чем это он. Юноша холодно взглянул на ее бледное лицо и, повернувшись к тусклому лунному свету в окне, равнодушно произнес:

– Имя Ингэ слишком изящное. Сегодня как раз тринадцатое число последнего лунного месяца, а на небе – полная луна. Давай тебя будут звать Ши Саньюэ^[55] – тринадцатая луна. Раз я тебя нашел и приютил, отныне ты останешься со мной.

При свете свечей я разглядела правильные черты его лица, еще сохранявшие юношескую мягкость, подчеркнутую нефритовым поясом и фиолетовыми одеждами. Он улыбался, но выражение лица его было холодным, словно тающий снег. Это был... юный Пин-хоу^[56] – Жун Сюнь.

Я посмотрела на свои руки. Оказывается, та Ши Саньюэ, которую я убила собственными руками полмесяца назад, была подменой?

* * *

После того как тени от огня свечи во флигеле рассеялись, картины перед глазами начали непрерывно сменять друг друга. Всевозможные цвета проносились словно водные потоки, в голове рождались разного рода непонятные мысли. Единственное, что можно было понять абсолютно точно, – хорошо, что меня не укачивает.

Спустя время картинка наконец-то устаканилась и перед глазами появилась тихая бамбуковая роща. В небе далеко-далеко висели предрассветные звезды, среди рощи горел неяркий костер. Пара сапог из мягкой бычьей кожи прошлась по пожелтевшим листьям и остановилась у костра. Если поднять взгляд выше, то без всяких сомнений можно было сказать: это был Жун Сюнь.

Он огляделся вокруг, и его холодные глаза тронула легкая улыбка, но он не подал виду и притворно наклонился, чтобы проверить костер на земле. В этот момент сверху внезапно послышался шелест листьев, словно на них подул ветер, и фиолетовая тень стремительно упала с высоты вниз. Он уклонился немного вправо, и острый короткий клинок, пролетев рядом с его головным убором, глубоко вонзился в бамбук толщиной с чашу позади него. Но он и не думал отступать, спокойно наблюдая, как фиолетовая тень свалилась с неба и подбиралась все ближе и ближе.

Затем все произошло слишком стремительно. Несколько толчков и захватов в тот миг, когда они сошлись лицом к лицу, словно завершились в одно мгновение. Еще до того, как я смогла все разглядеть и понять, что происходит, молодая девушка в фиолетовом уже крепко прижала Жун Сюня к земле. Этой девушкой оказалась Ингэ, только чуть моложе, чем она была сейчас.

Потрескивал костер, слабый свет огня отражал тусклые лунные блики. Грациозный молодой господин невозмутимо лежал на пожелтевшей и уже давно опавшей листве, а вокруг изгибались изящные стебли бамбука. Девушка в лиловом, стоя на коленях, оседлала его грудь; черные как смоль волосы спадали как струя шелка. Левой рукой она крепко прижимала его за ворот, а в правой сверкающий клинок уже наполовину вонзился в землю.

Ее щеки покраснели, однако она долгое время не решалась сделать что-то еще. Левая рука сжалась еще сильнее, сжимая ворот все жестче. Лежа под ней, он издал неразборчивый стон. Она раскрыла свои темно-черные глаза и уставилась на него.

– Мой клинок сегодня двигается быстрее, чем вчера?

Он положил руки под голову и с улыбкой посмотрел на нее.

– Госпожа Юэ, ты неплохо справилась, но можешь еще лучше.

По лицу девушки было видно, как она довольна этими словами. Рука, которой Ингэ сдерживала его, слегка ослабила хватку. В глазах Жун Сюня мелькнул холодный блеск, и в мгновение ока он схватил ее левую руку, ловким движением перевернув ситуацию и прижав девушку к земле. Теперь уже она была полностью под его контролем, и на лице ее проступил гнев. Он пристально уставился на нее, а во взгляде только и была видна яркая улыбка.

– Я тебе говорил об этом уже столько раз: если хочешь стать хорошей убийцей, нельзя расслабляться и относиться легкомысленно ни к одному этапу: ни к засаде, ни к убийству, ни к завершению своей миссии.

Она крепко закусила губу, на лице – позор, с которым она не собиралась мириться, руки все еще беспомощно сопротивлялись. Он высвободил одну руку, провел пальцами по ее губам и рассмеялся:

– Чего так сильно кусаешь? Уже утратила власть над собой и не можешь сдержаться?

Ее лицо вспыхнуло красным пуще прежнего, но она еще свирепее уставилась на него своим взглядом.

Стоявший рядом со мной Му Янь внезапно сказал:

– Судя по небу, скоро пойдет дождь.

Только он это сказал, как небо озарила вспышка молнии и прозвучал раскат грома, доносившийся словно из-под земли. Ингэ, которая еще мгновение назад не хотела мириться с поражением и сопротивлялась изо всех сил, внезапно вытянулась в струнку, а в следующий момент уже крепко прижалась к груди Жун Сюня. Он легонько похлопывал ее по спине, словно успокаивал маленького ребенка.

– Все еще пугаешься грома? Так ты точно не станешь убийцей.

Обняв его за шею, она стиснула зубы с решительным выражением на лице, но слова совершенно не соответствовали ее виду:

– Я побоюсь еще только этот раз.

Он приподнялся, не отрывая взгляда от ее лица, и успокаивающе погладил Ингэ по макушке.

– Что же мне с тобой делать?

* * *

Бамбуковый лес беспрестанно покачивался в предрассветной темноте, и вот-вот ураган с дождевыми тучами должен был обрушиться на землю. В мгновение, когда падающая капля дождя коснулась моего рукава, пейзаж перед глазами снова переменился. Это было правда удивительно: только я разглядела падение капли и вместе с ней мгновенно перенеслась в следующий эпизод.

«В этой стране грез действительно все лишено какой-либо логики», – подумала я, сожалея, что с неба падают не золотые монеты или серебряные банкноты. Когда мои мысли вернулись в нужное русло, я заметила, как Му Янь держит меня за руку. Теперь мы стояли в районе красных фонарей, где было множество борделей, окруженных цветами и куртизанками.

Я не знала, как это поняла. Возможно, это происходит из-за связи сознаний, словно кто-то вывел эту информацию в моей голове: это был день, когда Ингэ исполнилось шестнадцать лет. Полмесяца назад она хитростью продала себя и теперь скрывалась среди этих прекрасных девушек, чтобы сегодня убить того, кому суждено было умереть от ее рук. Так она официально закончит свой обряд становления наемной убийцей семьи Жун.

Я вспомнила свой обряд совершеннолетия, когда, связав руки и ноги Цзюнь Вэя, заставила его весь день слушать мою игру на цине. Я была счастлива, но, кажется, это было немного жестоко по отношению к Цзюнь Вэю. Но обряд Ингэ был жесток для всех.

Му Янь, стоя сзади меня, постучал своим сложенным веером по моему плечу и сказал:

– Ты все высматриваешь по сторонам, кого ищешь?

Я отстранила его веер:

– Жун Сюня.

– О... Ты уверена, что он придет? – сказал он заинтересованно.

– Может, да, а может, и нет... – ответила я неуверенно, но потом, немного подумав, спросила Му Яня: – Будь ты на его месте, пришел бы?

Он сложил свой веер и сказал:

– Если бы убийцей в моем подчинении была ты, я бы пришел.

Я растерялась и в замешательстве уставилась на него. Он бросил на меня косой взгляд и не спеша сказал:

– Ты же такая неуклюжая. Если бы я не пришел и ты убила не того, кто был твоей целью, как тогда быть?

– Я бы не ошиблась! – гневно воскликнула я. – Иногда... Иногда я могу прийти в небольшое замешательство, но в решающий момент я бы не оплошала!

Он усмехнулся:

– В решающий момент? В прошлый раз, когда ты ночью повстречала волка, если бы я не подоспел вовремя, что бы с тобой случилось?

– ...Хорошо, сделаем вид, что этого диалога сегодня вечером никогда не было.

Но он не унимался:

– А вот еще в позапрошлый раз, еще в стране грез госпожи Шэнь, Сун Нин, когда ты свалилась с горы. Если бы я не был рядом с тобой, что бы ты делала?

Я отодвинулась от него:

– Прошлое тем и прекрасно, что осталось где-то позади, став еще одной историей. Давай позволим былым делам развеяться как туман и сосредоточимся на анализе более важных дел – на настоящем.

Он лениво помахивал веером, молча глядя на меня с легкой улыбкой. Я же сказала:

– Смотри, что касается дела Ши Саньюэ... Та, что умерла во дворце царства Чжэн, постоянно говорила, как виновата перед своей старшей сестрой. Ингэ, что сейчас жива и находится в полном здравии, удивительно похожа на изначальную Ши Саньюэ. У нее есть младшая сестра, но имя ее она забыла. Жун Сюнь, кажется, испытывал чувства к той Ши Саньюэ, что жила во дворце, но он ведь знал, кто настоящая Ши Саньюэ, и, кроме того, не похоже, что он равнодушен к Ингэ.

Изначально я хотела только перевести разговор на какую-то другую тему, но невольно увлеклась собственными же размышлениями. Так и не придумав ничего путного за долгое время, я только и смогла, что тяжело вздохнуть.

Я поделилась своими мыслями с Му Янем:

– Этого Жун Сюня не поймешь. Кто знает, может, если пообщаться с ним побольше, все-таки можно что-то понять и разобраться в сложившейся ситуации. Но и это не факт. Есть одно хорошее выражение: «Со стороны виднее». Суть его в том, что нет смысла с головой уходить в проблему и надо сохранять трезвость перед лицом сложностей. Но есть и еще одна фраза: «Не проведя свое расследование, не имеешь права говорить о деле». Эх, я правда в замешательстве.

Му Янь развел руками:

– Я тоже в замешательстве. Но ты уклонилась от темы. Я уже ничего не понимаю.

* * *

В павильоне на возвышении, где танцовщицы демонстрировали свое искусство, росло дерево, что простиралось до небес. Среди листьев таяла ласковая весенняя погода, под деревом не умолкали песни и не прекращался танец, словно в мире воцарилось великое процветание и времена всегда были спокойными.

Но все это было лишь обманом зрения. Достойно сожаления, что императоры, когда выезжают куда-то из дворца инкогнито, всегда с радостью наносят визит в публичный дом. Здесь они якобы могут услышать голос народа и заполучить какие-то знания, но в конечном счете растет только их уровень флирта с куртизанками.

Я потянула Му Яня в беседку за алой вуалью позади возвышения. Мы беспрепятственно прошли через открытую крепкую деревянную дверь и как раз увидели, как легко одетая Ингэ плавно и изящно впрыгнула в комнату из окна напротив. Женщина, охотно ожидавшая у стола своего любимого гостя, ничего не заметила и в следующий миг была ловко оглушена ударом ребра ладони. Ее затащили под кровать и затем надежно спрятали. Время еще не пришло, и шестнадцатилетняя Ингэ взяла с туалетного столика шелковый веер с вышитым на нем изображением пышных осенних пионов, закрыла двери, окна и в полном одиночестве выпила чашу вина.

Из-за того, что наши сознания с Ингэ были связаны, я, конечно же, знала, что она будет здесь. Му Янь уже все это понимал, но все равно был покорен причудливостью сновидения. Вскоре снаружи дома раздался звук шагов. Деревянная дверь, скрипя, открылась от толчка. Вошедший в комнату человек был одет в черное чанпао, и лицо у него было самое заурядное. Похоже, мужчина выпил уже довольно много, так как шел он, сильно при этом шатаясь.

Лениво прислонившаяся к краю кровати Ингэ отодвинула веер. Черные, как ночь, глаза слегка приподнялись вслед за движением уголков глаз и мельком взглянули вверх. Только одним этим движением она явила сразу тысячу оттенков соблазна, словно девушка, искушенная в делах любви и воспитанная в публичном доме.

Мужчина прищурился, его ухоженные руки с сомнительным намерением потянулись к ее тонкой белой шее.

– Говорят, ты из царства Лоу. У девушек из тех мест от рождения такая гладкая кожа. Сегодня я на это взгляну... – Он сорвал с нее легкую накидку, прикрывавшую лиф, и грубо вцепился в ее белоснежные плечи. – Взгляну, такая ли у тебя гладкая кожа.

Его поцелуи медленно поднимались все выше – от плеча к шее, готовые вот-вот коснуться ее лица, но внезапно он замер.

Я в восторге уставилась на кинжал, вонзившийся в спину мужчины, и спросила Му Яня:

– Ты разглядел, как Ингэ вытащила клинок? Какая скорость!

Так этот мужчина и умер у нее на руках, но она не спешила сразу доставать свое оружие. Ее взгляд растерянно блуждал по балдахину. Не осталось и следа от той решимости, с которой она только что убивала человека. Спустя мгновение она вдруг словно очнулась и поспешно принялась прибираться. Закончив, огляделась и выпрыгнула в окно, сбежав все тем же путем.

Му Янь, не говоря ни слова, потащил меня за собой. Оказалось, она вовсе не убежала, а всего лишь спрыгнула в комнату, что была этажом ниже.

Му Янь рассмеялся рядом с моим ухом:

– Уверена, что Жун Сюнь там внутри?

Подумав, я кивнула и сказала:

– Да. Кто посмеет заподозрить девушку, сопровождающую господина рода Жун, в убийстве? Даже если кто-то станет подозревать ее, Жун Сюнь непременно поможет ей и подтвердит ее невиновность: она все это время любовалась с ним цветами и луной, беседовала за вином о поэзии. Когда же у нее было время совершать преступление?

Му Янь обнял меня за талию и спрыгнул в комнату, где очутилась Ингэ мгновение до этого, при этом заметив:

– Не сказать, что это прекрасный план, но благодаря статусу Жун Сюня он точно беспроигрышный. Для своего первого убийства Ингэ справилась действительно хорошо.

* * *

Как и предполагал Му Янь, Жун Сюнь в самом деле оказался в комнате. На круглом столе из сандала с мраморной инкрустацией стояли две тарелки с пирожными. В руке он держал изящный серебряный кубок, в котором не было и капли вина. Пламя свечи отбрасывало его удлиненную тень на шестистворчатую ширму позади, расписанную лунными пейзажами и осенними лотосами. За окном внезапно поднялся ураганный ветер, задувая пламя свечи, и так готовое в любой момент потухнуть. После порыва ветра раздался оглушительный раскат грома, грохочущий, словно божества на краю Небес начали бить в большой гонг.

Мне стало немного холодно, и я прижалась теснее к Му Яню. Он, взглянув на меня, притянул к себе еще ближе.

В учащающихся вспышках молний и раскатах грома Жун Сюнь не спеша опустил серебряный кубок, взял подсвечник и, обойдя ширму, подошел к кровати. Тусклый свет свечи осветил съежившуюся на постели Ингэ. Ее тело трясло, глаза были широко открыты, брови сильно сведены, а на губах виднелись следы от собственных укусов.

Он отставил подсвечник в сторону и протянул к девушке свои тонкие руки, словно хотел стереть несуществующие слезы в уголках ее глаз. Она смотрела на него в полной растерянности:

– Я убила его. – Ингэ подняла свою белоснежную руку и положила на его склоненное плечо. – Вот этой рукой.

Вдруг раздался оглушительный удар грома, капли дождя тяжело захлестали по карнизам и крыше. Ее съежившееся тело все так же сильно дрожало. Он слегка нахмурил брови и, крепко сжимая ее руки, лег напротив. Фарфоровая подушка была не такой большой, чтобы на ней спокойно могли лежать два человека, так что он почти вплотную прижался к ней, распрямил ее скрюченное тело и обхватил обеими руками. Оба в фиолетовых одеждах они были похожи на двух лиловых бабочек, что крепко сплелись в объятиях. Его губы прикоснулись к ее подобным шелку волосам.

– Ты хорошо справилась.

Она покачала головой из стороны в сторону, не соглашаясь с его словами, подняла свой взгляд на него и не моргнув произнесла:

– Я использовала короткий клинок. Вонзила ему в самое сердце. Даже в момент своей смерти он не поверил в реальность происходящего и свирепо уставился на меня. Его кровь хлынула фонтаном и попала мне на грудь. Я никогда не забуду выражение его лица. Человеческая жизнь так ничтожна. Мне страшно. Я боюсь становиться убийцей. Мне страшно убивать людей.

Она произносила эти бесхребетные и слабые слова, а на лице ее не было совершенно никаких эмоций. Она лишь широко открыла глаза.

Свеча догорела до лужицы воска и начала капать с подсвечника. Остался лишь кусочек фитиля, который был также на последнем издыхании, но все же излучал слабый свет. Жун Сюнь протянул руку, чтобы погладить ее волосы, и после паузы тихо рассмеялся:

– В тот год, когда я только нашел и подобрал тебя, ты была еще такой маленькой. Я спросил: «Хочешь ли ты пойти со мной?» Ты смотрела на меня такими большими глазами, точно отличающими добро от зла, и энергично кивала. Ты правда выглядела так мило. Я сразу подумал, что ты станешь моим самым лучшим творением.

Он легонько поцеловал ее в лоб, лишь сильнее прижался к ее телу и прошептал на ухо:

– Госпожа Юэ, стань ради меня лучшей убийцей семьи Жун.

За окном накрапывал ледяной дождь, попадая на февральский бамбук, капля за каплей все глубже проникая в мое сердце.

* * *

Потом страна сновидений начала постоянно хаотично меняться со стремительной скоростью.

В мире убийц нет места для снисходительности и теплых чувств. Значение здесь имеют только лишь свист клинков, кровавые следы и смертельная схватка за жизнь. Я видела, как Ингэ все дальше шла по этому пути, держа в руках свой кинжал, похожая на цветы мака, что мало-помалу начинают распускаться. Лепестки его были тенью быстрого клинка, а ее выразительные черты лица холодели шаг за шагом в расцветающих бликах стали.

Эти непрерывные сцены сменяли друг друга, словно осколки разбитого зеркала проносились перед моим лицом, и со всех сторон доносились различные голоса:

– Кто эта девушка в фиолетовом, что всегда крутится рядом с главным судьей? Какого она происхождения? Еще и с таким красивым личиком.

– Эге, лицо-то у нее красивое, но говорят, что она убивает не моргнув и глазом. Она лучшая из лучших профессионалов в резиденции верховного судьи.

Образы разбитого зеркала постепенно исчезали вместе с удаляющимися голосами, сменяясь высокой театральной сценой. Обворожительная актриса в красивой одежде с невероятным макияжем изгибалась всем телом, словно орхидея. Уголки ее глаз немного приподнимались, вид ее отражал волнующее разнообразие любовных переживаний. Своим нежным голосом она распевала любовные арии, и каждый намек на соблазнение в выражении ее лица был обращен к Жун Сюню, лениво прислонившемуся к перилам на возвышении. Расстояние между этими двумя людьми было не то чтобы небольшим, но и немаленьким. Когда их взгляды встретились, Жун Сюнь загадочно улыбнулся.

В мгновение ока девушка в зеленом одеянии, что подавала чай, внезапно достала из своего рукава ослепительно яркий кинжал. В то же время короткий клинок Ингэ уже стремительно приблизился к лицу девушки – удар, что начинался со лба и заканчивался переносицей, быстрый, как ускользающий луч света, рассек прекрасное лицо служанки на две залитые кровью половины. Брызги попали на белоснежные щеки Ингэ, но она и глазом не моргнула. На сцене уже поднялись истошные вопли, она же, словно ничего не слыша, вытерла клинок о фиолетовый рукав и, подняв глаза, спокойно улыбнулась задумчивому Жун Сюню:

– Все в порядке?

Он взглянул на ужасного вида девушку с широко раскрытыми глазами, что лежала теперь на полу, и нахмурился:

– Этот удар... такой беспощадный.

Она присела на корточки и серьезно оглядела порез на теле девушки.

– Это и в самом деле не выглядит красиво и приятно. В будущем буду сразу перерезать им глотки.

Он дал ей свою руку, помогая подняться на ноги, и тихо сказал:

– Помню, как ты дрожала у меня в объятиях всю ночь после своего первого убийства.

Она поджала губы:

– В конце концов, мне надо было повзрослеть. – Она облокотилась на перила и серьезно посмотрела на него. – Я стану лучшей убийцей семьи Жун.

На лице ее вспыхнул румянец, оттеняя белизну кожи ослепительной красотой.

Он не смотрел на нее, взор его был обращен к окну, где высокие деревья колыхал весенний ветер. На дорогах буйно распускались цветы, и стая белых цапель с криками взмывала в далекую синеву неба.

* * *

Ингэ не могла стать лучшей убийцей, так же как и Цзюнь Вэй не был способен стать великим писателем, так как оба они скрывали в своих сердцах слишком много чувств. Лучший писатель должен вложить всю душу в свое произведение и сосредоточить все свои мысли только на нем. Но Цзюнь Вэй, помимо написания романов, пытался стать хорошим мечником, чтобы утешить своего отца. И аналогично превосходный убийца должен быть всецело поглощен мыслью об убийстве. Но голова Ингэ, помимо убийств, была заполнена желанием встречаться с Жун Сюнем. Убийца ни в коем случае не должен знать любви, ибо, если у него появится возлюбленный, его легко подвергнуть опасности и подставить, допустив такую ситуацию:

– Не подходи. Подойдешь – и я убью его.

– Хорошо, я стою на месте. Не убивай его.

– Положи свое оружие. Положи руки за голову и сядь на корточки туда.

– Вот, опускаю. Ай! Как ты... как ты мог бросить в меня нож, когда я была полностью обезоружена?!

Таким образом и закончится твоя карьера убийцы.

Ради Жун Сюня Ингэ ожесточила свое сердце, но именно потому, что она убивала ради него, ее сердце никогда не сможет стать таким черствым, каким должно быть у настоящего убийцы.

В начале лета, когда Ингэ исполнилось девятнадцать лет, ее престарелая бабушка покинула этот мир из-за болезни. Так как девушка выполняла задание, она не смогла проститься с ней лично и увидеть ее в последний раз. Когда она вернулась домой, Жун Сюнь уже принял ее младшую сестру к себе, ведь ей больше не на кого было положиться.

Это было холодное лето. Во дворе резиденции судьи цвели пурпурные гортензии. Младшая сестра Ингэ, в ослепительно-белых траурных одеждах, с лицом – точной копией ее, – стояла среди белых цветов, с глазами, полными слез, прижимая к груди огромную фарфоровую урну с прахом.

Ингэ так спешила вернуться назад, что ее по-прежнему великолепная фиолетовая одежда была покрыта кровавыми следами. Ветер пронесся, и можно было вообразить, как аромат румян все еще смешивался с убийственным запахом крови. Ее младшая сестра, поджав губы – выражение лица было точь-в-точь как у нее в пятнадцать, одновременно слабое и упрямое, – бросилась к ней и, задыхаясь от слез, произнесла:

– Бабушка хотела тебя видеть, сказала обязательно дождаться встречи с тобой перед похоронами.

Ингэ протянула руку к белой фарфоровой урне, ладонь ее слегка дрожала, но на лице не было ни единой эмоции. Спустя мгновение она промолвила:

– Пусть бабушка теперь обретет покой.

Жун Сюнь, не торопясь, медленно подошел к ним. Глядя на обнявшую сестру Ингэ, тихо произнес:

– Ты устала, иди к себе и сначала отдохни.

Она замерла и отпустила сестру. Дрожащие пальцы все еще касались урны. Он внимательно посмотрел на нее:

– Мне сказали, ты не спала трое суток. Я займусь похоронами твоей бабушки.

Закончив говорить, он безразлично повернул голову и взглянул на ее младшую сестру, а затем снова повернулся к ней:

– Я постоянно думал, что ее зовут Яньу. Не ожидал, что имя ее Цзиньцюэ^[57].

Цзиньцюэ со следами слез на лице подняла голову и свирепо посмотрела на него. Между гортензиями пролетели две белые бабочки. Он заметил, что она пристально смотрит на него, и опешил.

Две резвящиеся под ногами бабочки в один миг обратились в клуб дыма. В моем сердце образовалась пустота, и появилось нехорошее предчувствие. Быть может, это тот самый кошмар, который тревожил Ингэ, а для меня наконец настал самый опасный момент.

В сотканной мной стране грез, там, где кончается радость, начинается печаль; там, где надежде уже нет места, воцаряется отчаяние – все подчинено логике, как и в реальности. Но в мире сновидений живых людей спящие склонны прибегать к крайностям, чтобы противостоять несправедливости, что тревожит их в реальной жизни.

Вот, к примеру, моя ситуация с Му Янем. Я полюбила его, но не могу заполучить, потому хочу убить его и разделить с ним жемчужину русалки, чтобы мы во веки веков были с ним вместе. Но это безумная мысль, в которой никак не учитываются последствия. Пока я сохраняю рассудок, никогда так не поступлю.

Но если я каждый день буду так думать, это и в самом деле неизбежно воплотится во сне, вот тогда я стану там убийцей. Это и есть так называемый крайний способ сопротивления реальности. Если я буду еще безжалостнее и решу, что судьба поистине жестока, а небо и земля, все горы и реки должны умереть вместе с нами, тогда в моем сне непременно появятся удивительные картины разрушения гор, иссушения морей и крушения скал. Это и есть еще более изощренный способ сопротивления реальности... Это также причина, по которой учитель Цзюнь учил меня не входить в чужие сны без нужды, если мне просто вздумается. Ведь возможна такая ситуация, когда я окажусь в чьем-то сне, а там как раз разыграется землетрясение невероятной силы с исчезновением гор и слиянием неба и земли. И тут вдруг с горы свалится камень, который нечаянно раздавит меня и заодно разобьет жемчужину русалки в груди. Тогда мне точно конец.

Сны живых для них самих – всего лишь сны, прошли – и ладно, но для меня они смертельно опасны. Если я умру в их сне, это будет настоящий конец. В этом сне Ингэ желает уничтожить все вокруг. И я не понимаю, каковы сейчас ее надежды и отчаяние. Я лишь знаю, что она тоже выбрала способ разрушения мира через путь крушения гор и иссушения морей, чтобы положить конец этому сну, так что я должна увести ее отсюда до того, как она окончательно вспылит.

Но, очевидно, было уже слишком поздно что-то предпринимать. В миг, когда я отпустила руку Му Яня и сломя голову бросилась к Ингэ, мир внезапно опустел. Безграничная пустота в один момент поглотила белые соцветия гортензий, и чернильные тучи поползли с горизонта, цунь за цунем окрашивая сероватый туман. Вот таков сон: мгновение назад стоял ясный день без одного облачка, люди спокойно вели свое существование, а потом за мгновение наступила кромешная тьма.

Тень Ингэ исчезла из поля зрения в этой подобной чернилам темноте. Я растерялась от внезапности происходящего и не знала, в какую сторону мне следует бежать. Я остановилась, но тело что-то потащило назад. Пара рук, что была облачена в синее, обхватила мою шею. Дыхание Му Яня прозвучало рядом с моими ушами, тяжелое, с явным оттенком гнева.

– Ты так быстро бежала. Не понимаешь, что это опасно?

Я схватила его за рукава и из кожи вон лезла, чтобы указать ему пальцем на то, что было перед нами.

– Эй! Как удивительно. Смотри, что это там?

Он сделал небольшую паузу и, обнимая меня, повел вперед – к белому сиянию, внезапно проступившему сквозь густой туман. Шаг за шагом. В этой пустынной темноте только и можно было услышать разве что наши с ним шаги, словно мы шли по воде, издавая звенящий звук.

Черный как смоль туман, окружавший нас, начал понемногу рассеиваться. На небе показалась серебристо-белая полная луна. В ее холодном свете огромное дерево вишни раскачивалось на ветру, красные лепестки разлетались по воздуху, подобно алым хлопьям снега.

Все еще одетая в фиолетовое, Ингэ, держа в руках кувшин вина, без особого энтузиазма сидела под деревом, прислонившись к стволу. Слегка запрокинув голову, она смотрела на сурового мужчину в белом, стоявшего перед ней. Му Янь был невероятно красив, но этот мужчина ни в чем ему не уступал. Он был окутан серебристым сиянием холодной луны, что придавало его лицу особенно равнодушный вид.

Прохладный ветер принес аромат вишни в третьем месяце и голос Ингэ:

– Если клинок вашего величества быстрее, чем мой, то не только этот раздражающий придворный этикет, но даже дела супружеского ложа – ничему я впредь не стану перечить и не ослушаюсь...

Она еще не закончила свою мысль, как тень длинного узкого меча промелькнула в воздухе, описала дугу и плавно вернулась в ножны. Поза молодого человека так и не изменилась: он продолжил стоять перед ней, а лента, которой она собирала волосы, была рассечена. Волосы, что были словно черный шелк, рассыпались по плечам, а разрезанные надвое лепестки вишни не спеша парили в воздухе и медленно опускались на ее грудь.

Она долго смотрела на него, находясь в полной растерянности, а затем фыркнула:

– Так тот меч, что висит у тебя на поясе, ты носишь не только для видимости?

Его темные зрачки отразили ее невероятное очарование, но все еще оставались невозмутимыми. Мужчина сделал два шага навстречу ей, немного склонился и подал руку.

– Супруга только что заключила со мной сделку. И я победил.

Она протянула ему свою руку, сделав вид, что собирается принять его помощь, но внезапно ухватилась за его плечо и одним движением сняла с его волос шпильку и ленту. Она слегка улыбнулась и хлопнула в ладоши.

– Вот так будет честно.

В вихре падающих лепестков вишни, она, все еще держа в руках кувшин с вином, пошатываясь пошла вперед. Улыбка на ее лица была то ли притворной, то ли искренней. Мужчина шел позади нее, лицо его было по-прежнему холодное. Он смотрел на то, как она вот-вот упадет, но не протягивал руки, чтобы поймать в случае чего. Густые облака рассеялись, и из-за них донесся протяжный напев:

* * *

Му Янь спросил меня:

– Будем и дальше за ними идти?

Я покачала головой. Этот сон был уже безопасен. После того как появился этот мужчина в белом, все начало становиться только лучше.

– Ты понял, кто этот мужчина? – спросила я Му Яня.

– Прежний правитель царства Чжэн – Цзин-хоу Жун Юань, это дядя Пин-хоу Жун Сюня, что был с ним одного возраста.

Мы еще не увели с собой Ингэ, как ее сон уже спокойно шел к своему завершению. Принудительное изгнание из чужого сна – на самом деле занятие не из приятных, что в принципе можно было заключить по нахмуренному лицу Му Яня. Лично я ничего не почувствовала, но, чтобы не вызвать подозрений, мне только и оставалось, что изобразить всем своим видом такие же мучения.

Ингэ окончательно проснулась и пришла в себя только после того, как я проводила в комнату Му Яня. Смутно глядя на меня, она произнесла:

– Ты неплохо умеешь развязывать узлы.

Я и впрямь подумала, что неплоха в этом деле. В детстве мы часто играли в такие игры с Цзюнь Вэем. Даже если связать мне руки за спиной, я легко могу высвободиться. Что уж говорить про связывание рук и ног прямо передо мной.

Я придвинула светильник поближе и спросила ее:

– Что тебе снилось?

Она нахмурилась, делая вид, словно задумалась, потом улыбнулась и произнесла:

– Мой муж. – После долгой паузы она продолжила: – Они говорят, что он мертв. Но я им не верю.

Это была прекрасная ночь: на небе светила яркая луна и дул приятный ветерок. Она села на кровати, прислонив голову к согнутой правой ноге, и вновь появилась та самая ее не то искренняя, не то притворная улыбка.

– Мне снились многие события из прошлого. Во сне я вдруг вспомнила, как они говорят о смерти моего супруга. Я подумала, что если и тут мой муж меня покинул, то зачем тогда мне такой сон? Уж лучше прервать его... – Она посмотрела мне в глаза и сказала: – Скажи, я ведь права?

Я кивнула в знак согласия и ответила:

– Да.

В душе я думала точно так же. Если однажды Му Янь покинет меня и уйдет, и если бы у меня была сила, способная уничтожить этот мир, я бы несомненно стерла его до основания. К счастью, в конечном счете не он первым покинет меня, а я его.

Это был первый раз, когда я была рада тому, что уже мертва.

Глава четвертая

На следующий день поднялся южный ветер. Дул он по направлению из царства Чжао к царству Чжэн, точно предопределяя наш дальнейший маршрут. Если выбрать в качестве транспорта корабль, скорость наших передвижений увеличится в два раза. Мы с Му Янем сошлись во мнении: вместо того чтобы следовать изначальному плану по расследованию дела Ши Саньюэ, лучше незаметно как можно скорее последовать за ушедшей от нас рано поутру Ингэ. Кто знает, возможно, это поможет нам быстрее прийти к разгадке.

Однако маршрут Ингэ лежал против ветра по водному пути из царства Чжэн в царство Чжао. Вот уж точно: «Когда-нибудь придет время поднять парус и, рассекая волны, достичь желанного берега, только эта печаль – вечна, она не знает конца». Еще большую трудность создает тот факт, что в настоящий момент есть только один корабль, который направляется в царство Чжао. А это значит, что нашу слежку определенно обнаружат.

К счастью, Му Янь был достаточно ловок и искусен, так что мы не упустили ее из виду. Подняв глаза, я увидела: когда нас отделяла уже половина залива, Ингэ стояла, лениво прислонившись к мачте. На ее голове – легкая шляпа с накинутой в несколько слоев полупрозрачной вуалью бледно-лилового оттенка; она ниспадала до колен, скрывая ее грациозную осанку и невероятной красоты лицо. Из-под ткани лишь смутно можно было увидеть серебристо-пурпурный край платья и пряди черных волос длиной до щиколоток.

Я была несколько удивлена. Прошлой ночью при тусклом свете светильника я не заметила, что ее волосы настолько длинные. А сейчас в своем изящном наряде она выглядела так величаво, словно знатная барышня из строгой семьи отправилась в путешествие – вероятно, чтобы укрыться от врагов. Если бы мы не шли за ней следом всю дорогу, то я бы никогда не признала в ней ту убийцу в фиолетовых одеждах, что ночью до этого приставляла кинжал к моему горлу.

Перед тем как сесть на корабль, Му Янь оставил меня одну и велел подождать его, сославшись на какое-то срочное дело. К тому времени, как мы уже скоро должны были отплывать, он вернулся, держа в руках клетку для птиц. Клетка была сделана из черного дерева, на единственной стойке рельефной резьбой были изображены пышные цветы – по-настоящему искусная работа. В ней сидела черная птичка. На первый взгляд, она была похожа на ворону, но клюв у нее был багрового цвета. Нет, все-таки не ворона.

Поднявшись на палубу, чтобы не привлекать внимания Ингэ и не казаться подозрительными, мы выбрали безлюдный укромный уголок. Мне стало скучно, и я присела на корточки, чтобы изучить черную птицу, что находилась в клетке. Рассмотрев ее, я спросила Му Яня:

– Ты только что уходил, чтобы купить это? С какой целью ты совершил данную покупку?

Он посмотрел на меня, свесив голову, и безразлично сказал:

– Купил, чтобы тебя развлечь. Нравится?

У меня екнуло сердце. Сжав в рукаве нефритовую тигрицу, я вспомнила, как он в прошлый раз обменял ее на свой перстень. Я долго не решалась что-то ответить, но все же робко спросила:

– Ты хочешь обменять эту дрянную птицу на мою тигрицу?

Та самая дрянная птица в клетке широко раскрыла глаза и каркнула. Му Янь замер, встретился со мной взглядом и рассмеялся.

Я пристально посмотрела на него, сидя на корточках и не поворачивая головы.

– Эта глупая птица ничего не стоит.

Только слова вылетели из моего рта, перья на голове птицы встали дыбом, и она снова каркнула на меня. Я с презрением оттолкнула клетку, лишь крепче сжимая тигрицу, не понимая, что он задумал. На самом деле тигрицу я заполучила тоже не совсем честным путем, так что, даже если он силой захочет забрать ее назад, я ничего не смогу этому противопоставить. И у него были все основания забрать такую ценную вещь. Но я все же широко открыла глаза и сказала:

– Я точно не буду с тобой меняться. Мне совсем не нравится эта глупая птица.

Эта дурная птица взволнованно начала прыгать на дне клетки, захлопала крыльями и громко закаркала. Пассажиры на борту один за другим повернулись и теперь смотрели в нашу сторону. Му Янь поднял меня на ноги и не знал, смеяться ему или плакать.

– Только начал думать, что ты стала похожа на барышню, но не прошло и полдня, как детские капризы вернулись.

Я подумала, что это было не своенравное поведение ребенка, а просто настойчивость. Монахи называют это искушением и считают дурным качеством. Но мой соблазн так ничтожен: единственное существо, чьи чувства я ранила, – эта черная птица. Так что это не может считаться чем-то плохим.

* * *

Когда в конце концов мы расстанемся с Му Янем, чувства к этой нефритовой фигурке маленькой тигрицы так и останутся моими чувствами к нему. С точки зрения литературы можно назвать это явление проекцией своих чувств на чем-то другом. Возможно, никто в этой жизни не поймет моих эмоций и мыслей, но мне самой знать об этом уже достаточно.

Я смотрела на Му Яня. Я не знала, какие девушки ему нравятся. Я всегда хотела показать ему только лучшую версию себя, только свои лучшие качества. Но желания мои совершенно не совпадали с реальностью. Так что теперь он считает меня просто капризным ребенком. Хотя я уже мертва и сердце мое больше не бьется, мне все равно было грустно. Я не знала, как быть.

На горизонте сливались в синеве вода и небо. Он не отрывал от меня взгляда. Я грустно шмыгнула носом, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки. Уже хотела перевести разговор на другую тему, как совершенно внезапно он прижал меня к себе. Моя щека плотно прижалась к его груди. Он обнял меня так крепко, что даже повернуть голову стало технически сложным действием.

Мое сердце пропустило удар. Сначала я подумала, что он как-то узнал о моих чувствах. Не успела я подумать о чем-то еще, как его голос раздался сверху:

– Не вертись. – Затем прозвучал очень низкий смех. – А-Фу, человек, от которого ты скрываешься, тоже на этом корабле.

Уткнувшись в его грудь, я расстроенно подумала, что слишком много воображаю, и одновременно пыталась сообразить, кого же я в последнее время избегала. Не удержавшись, я спросила:

– О ком ты?

– Пин-хоу – Жун Сюнь, – не спеша ответил он.

Я поспешила зарыться лицом в его грудь еще глубже.

По деревянной палубе начали раздаваться плавные вибрации – такой эффект могла создать лишь слаженная поступь четырех и более человек. Шаги раздались позади и затихли. Спустя мгновение Му Янь отпустил меня: свита Жун Сюня уже поднялась в покои на корабле.

Я инстинктивно взглянула на палубу, где стояла Ингэ, опираясь на мачту. Мне казалось, что встреча старых знакомых высечет искры. Но она по-прежнему оставалась безучастной, почти не изменив позы.

Удивительно, что взор Му Яня тоже был устремлен на Ингэ, но лишь мельком. Потом он повернул голову и тихо сказал:

– Хватит смотреть. Жун Сюнь ушел в другую сторону и не встретился с госпожой Ингэ. – Помолчав, он добавил: – Перед посадкой услышал занятную дворцовую тайну. Хочешь послушать?

Я изъявила большой интерес.

* * *

На берегу реки дул прохладный ветерок. Му Янь начал рассказывать ту самую «занятную дворцовую тайну». Но она была не такой уж секретной и не такой уж интересной, но выигрывала за счет давности лет и запутанной истории, поэтому я все равно слушала его с большим удовольствием.

Эта история восходила к временам двух поколений назад – к отцу Цзин-хоу Жун Юаня, который также был дедушкой Пин-хоу Жун Сюня.

Согласно правилам Великой империи Чао, изначально наследником престола царства Чжэн был назначен старший сын, то есть отец Жун Сюня. Но поскольку старый правитель оказался настоящим долгожителем, через тридцать лет после назначения наследника он вовсе не собирался отходить в мир иной, что заставило отца Жун Сюня понервничать. Он долго все планировал и в конце концов выбрал ночь, когда луна скрылась за тучами и завывал ветер, чтобы поднять мятеж и штурмовать дворец с целью заставить правителя отречься от престола. В результате его, разумеется, казнили, а всю оставшуюся семью сослали в дикие земли на северо-запад. Этой участи не избежал и его сын Жун Сюнь – уже тогда известный в столице своим непревзойденным талантом во всех делах.

Старый правитель царства Чжэн всю свою жизнь был развратником и оставил после себя много потомства, но большинство из них было дочерьми. Сыновей было всего четверо, двое из них умерли в детстве, остались лишь старший и младший. К счастью, хоть старшего сына он и казнил, у него все еще оставался младший Жун Юань, который с виду обладал способностями в управлении государством побольше, чем его непутевый брат. На следующий год старик объявил всей столице о том, что его младший сын – Жун Юань – становится наследником престола и что после его смерти тот унаследует место правителя царства Чжэн.

В том году пятнадцатилетний Жун Юань, уже прославившийся как первый красавец царства Чжэн, стал также лучшим мечником страны. Бунт старшего сына слишком взволновал старого правителя. Эти события потрясли его, став причиной сердечной болезни, вызванной тревогами. Не прошло и двух лет, как правитель царства Чжэн все же скончался, и семнадцатилетний Жун Юань взошел на престол под титулом Цзин-хоу.

После восшествия на престол Цзин-хоу, восхищаясь разносторонними способностями Жун Сюня, в рамках политики поиска талантов вернул его вместе с семьей обратно в столицу – с одной стороны, чтобы держать их под контролем и не позволить превзойти себя, а с другой – чтобы использовать их способности. Жун Сюнь и в самом деле не обманул ожидания своего дяди, превосходно справляясь с обязанностями верховного судьи. Отношения дяди и племянника были весьма гармоничными и дружественными. За шесть лет до этого Жун Сюнь даже подарил дяде одну из своих прекрасных жен в качестве наложницы.

Народ говорит, что неизменно холодный Жун Юань с необыкновенной нежностью и заботой относился к врученной его племянником девушке. На празднике любования хризантемами^[58] в инее та, беспечно подхватив строку стиха, произнесла: «Бескрайни дворцовые стены Жун, лунный свет плавно струится». После этого Жун Юань поменял название для ее покоев на «Дворец Струящейся Луны».

Согласно историческим записям царства Чжэн, госпожа Юэ, что жила там, провела в гареме не больше чем два года, прежде чем была возвышена до главной жены, и ей был пожалован титул госпожи Цзыюэ^[59]. Она стала образцом материнства для всех девушек царства Чжэн. Казалось, все выглядело как захватывающая романтическая история во дворце, но, к сожалению, все хорошее когда-нибудь заканчивается. Не прошло и полгода, как фаворитка правителя, госпожа Цзыюэ, скончалась из-за болезни.

После того как госпожа покинула мир живых, Цзин-хоу не смог справиться со своим горем. К концу года он стал совсем плох, заболел и отрекся от престола. Так как у него не было детей, свой титул он передал по наследству своему племяннику Жун Сюню. На следующий год Жун Юань скончался в месте, где отдыхал от мирской суеты. Ему было всего лишь двадцать семь лет.

В ту ночь, когда Цзин-хоу скончался от болезни, в загородной резиденции правителя, что находилась на горе Дуншань, вспыхнул сильный пожар. Огонь застилал все небо. Он не только полностью уничтожил дворец, но и погубил красные деревья вишни, что цвели на середине склона горы. Что еще загадочнее в этой ситуации, с тех пор вишни, посаженные на горе Дуншань, больше никогда не окрашивались в алый цвет.

* * *

Я вспомнила ту Ингэ, что видела прошлой ночью в ее сне, – ослепительно красивая, с пылающими щеками, говорившая Жун Сюню: «Я стану лучшей убийцей семьи Жун».

Вспомнила ее покачивающийся силуэт в вихре алых лепестков вишни и спросила Му Яня:

– Та девушка, которую Жун Сюнь подарил Жун Юаню и которую впоследствии провозгласили госпожой Цзыюэ, – это и есть Ингэ?

Он встряхнул веер и кивнул мне:

– Очевидно, да.

– Тогда что же случилось с госпожой Цзыюэ, если говорят, что она умерла? – Я была в полной растерянности.

Му Янь подумал немного и сказал:

– Согласно официальному объявлению, Цзин-хоу передал престол из-за своей болезни. Но еще ходят слухи о том, что он отрекся от престола, потому что Пин-хоу его вынудил, подняв мятеж. И причиной этому была одна девушка.

Он прикусил губу и слегка улыбнулся. Мне в самом деле нравились такие его маленькие проделки.

– Этой девушкой и была госпожа Цзыюэ. Это забавные слухи, не знаю, правдивы ли они, но говорят, что в тот день Пин-хоу приставил меч, что носил у себя на поясе, к шее Цзин-хоу. А потом он задал ему всего лишь один вопрос: «Я вручил ее тебе в целости и сохранности, почему же ты сломил ее?» Раньше все полагали, что речь идет о какой-то вещи, и только сейчас все узнали, что он это говорил про прекрасную девушку.

Я ахнула:

– Но в конце концов это же он отправил свою жену Цзин-хоу. Так кого во всем стоит винить? Я правда этого не понимаю. Если бы мне пришлось отдать возлюбленного, я бы ни за что не сделала этого.

Му Янь бросил на меня косой взгляд и сказал:

– О? Кого бы ты не смогла отдать?

«Я бы ни за что не отдала тебя» – эти восемь слов словно застряли в моем горле. Я пробормотала что-то, не в силах поднять голову под его пристальным взглядом, и наконец выдавила:

– Сяо-Хуана...

Он сложил веер и стукнул меня им по голове.

– Опять говоришь какие-то глупости.

Вдалеке тянулись вершины гор, окутанные облаками и туманом. Деревья в этой пелене напоминали нефритовые яшмы с цветами. Му Янь тихо сказал:

– Человеческое сердце есть стремления. Их бесконечное множество, но того, что ты можешь осуществить в реальности, ничтожно мало. Так что надо разделять самое желанное, то, что ты просто хочешь, и то незначительное, что ты хочешь в наименьшей степени.

– То есть ты имеешь в виду, что достаточно получить лишь самое желанное?

– Нет, – улыбнулся он. – Стоит заполучить и то, что безумно желаешь, и то, что хочешь, но уже чуть меньше. Кто знает, вдруг настанет день, когда менее желанное станет самым желанным, а самое желанное, наоборот, утратит свою важность. Вот, к примеру, как Пин-хоу подарил Ингэ. Возможно, тогда он еще думал, что она для него не так уж и важна.

Я посмотрела на него:

– Хочешь сказать, если бы ты был на месте Жун Сюня, ты бы не отдал кому-то так просто Ингэ, но она все равно не была бы для тебя самым важным?

Он обмахивался веером, не то улыбаясь, не то нет, и смотрел на меня.

– Кто сказал, что самая важная вещь может быть только одна?

Звучало это вроде понятно, но я все равно не распознала смысла его слов. Но после этого он больше ничего не сказал.

* * *

Я снова взглянула на мачту, но Ингэ уже и след простыл. Мы достигли середины реки, порывы ветра становились сильнее. Я нашла каюту, где не было ни души, достала маску из человеческой кожи, что носила при себе, и надела на лицо. Му Янь долго всматривался в меня и сказал:

– Это твоя настоящая внешность?

Я подумала, что, если бы у меня на лбу не было этого уродливого шрама, мое настоящее лицо выглядело бы намного красивее этого. Но не было смысла долго останавливаться на этой мысли – лучше вовсе забыть былое великолепие, чтобы не терзать себя. Так что я просто покачала головой из стороны в сторону:

– Нет. Я уродлива. Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня такой.

На самом деле я лишь не хотела, чтобы такой меня увидел он.

Поднявшись на второй этаж, я увидела Жун Сюня в фиолетовых одеждах, прислонившегося к резным перилам и наливающего себе вино. Это действительно был правитель царства Чжэн. На самом деле сложно понять факт того, что он как-то вдруг появился сейчас на борту гражданского судна на границе между царствами Чжао и Чжэн. Поистине удивительные вещи. Цзиньцюэ, Ингэ, Жун Сюнь – эти люди друг за другом появлялись перед нашими глазами, словно подготовленная пьеса, словно нераспустившийся осенний цветок. Что-то вот-вот явно должно было произойти. Я следила за всем как завороженная, но не могла все логически сложить в одну картинку.

Черты лица Жун Сюня оставались столь же благородными и строгими, как во сне Ингэ. Движения его длинных пальцев, поднимавших чашу из лунцюаньского фарфора^[60], были изящны, словно строфы поэзии.

Я еще не нашла место, чтобы присесть, как вдруг услышала этажом ниже звуки драки. Я подняла глаза и увидела, как за бортом вздымались мутные волны высотой в чжан, а пассажиры в панике разбегались. Из воды выпрыгнули замаскированные убийцы в черном. Их клинки устремились к высокой фигуре девушки в фиолетовом на палубе.

Я уже видела, как Ингэ убивает людей, причем неоднократно, но я впервые вижу, чтобы она делала это, пользуясь длинным клинком. Узкая тень ее оружия взметалась и опускалась, стойка почти не менялась, но каждый удар был смертелен – это были те самые приемы, что использовал Жун Юань под цветущей вишней.

Синий нефрит на рукояти меча мерцал зеленым огнем в брызгах волн, что были похожи на распустившиеся белые цветы, контрастируя с алой кровью на шеях убитых людей, – поистине зловещая красота. Ингэ в своем фиолетовом одеянии спокойно стояла на носу судна, словно легкая вуаль, развевающаяся по ветру у борта. Кончик длинного клинка в ее руках опирался о палубу. Она убила шестерых, но на острие меча остался лишь незначительный след крови ее врагов. Сразу было видно: это хороший клинок.

Повсюду были лужи крови, но одежда ее оставалась идеально чиста, на ней не было и следа от прошедшего сражения. Вот так аккуратно и ловко она расправлялась с людьми. Поразительная техника.

К этому моменту обе стороны сделали паузу и заняли выжидательную позицию, заставляя трястись от страха бедных пассажиров судна, что находились этажом ниже. Ветер принес несколько прохладных капель дождя, мир вокруг затих. В этой необъятной тишине внезапно раздалась холодная усмешка Ингэ:

– Мой муж учил меня, что убийство людей – это настоящее искусство, требующее изящества. На этот раз ваш господин послал такую толпу, чтобы убить слабую нежную девушку. При всем уважении, тут уже и речи не идет о красоте убийства.

В этот миг прозвучал звонкий хлопок. Я подняла голову и увидела, как Жун Сюнь по-прежнему стоял все в той же позе, словно держа что-то, но в руках у него ничего не оказалось. На полу валялись осколки от светло-синей чаши. Его взгляд был прикован к Ингэ, стоявшей с мечом напротив нескольких убийц в черном. На его холодном лице застыло выражение полнейшего потрясения.

Ингэ уже взмыла в воздух, тень клинка стремительно рассекала брызги воды. Ее образ был изящен, словно фиолетовая бабочка, выпорхнувшая из кокона в горах по весне. Я приблизилась к Му Яню и с тревогой сказала:

– Она ранена.

Это беспокойство было недолгим: все разрешилось, когда Жун Сюнь и несколько его стражей в ничем не примечательной одежде спрыгнули вниз, чтобы присоединиться к битве. Я внимательно смотрела на Ингэ: пусть даже она собственными глазами наблюдала за тем, как Жун Сюнь присоединился к этой схватке, лезвие ее клинка ни на мгновение не дрогнуло и не замедлилось. Она была настоящим профессионалом своего дела.

Когда последний человек в черном был повержен и от клинка разлетались во все стороны брызги воды, Жун Сюнь внезапно повернул меч к ее шляпе. Казалось, промахнуться было невозможно, но она проворно увернулась, встав на край судна. Лица под вуалью разглядеть было невозможно, но я отчетливо представила, как она в этот миг смотрела на мужчину перед собой, совершенно не моргая. Дул сильный ветер, развевая ее вуаль. Она была похожа на пурпурную дымку на горизонте во время заката.

Ингэ приставила свой длинный клинок к его горлу. Жун Сюнь сделал один шаг вперед – лезвие скользнуло по его шее, оставив темно-красную полоску крови. Сквозь дымку тумана он чуть наморщил брови и, тяжело вздохнув, окликнул ее:

– Это ты, госпожа Юэ?

Она внезапно отдернула свой меч, ничего ему не ответила и, развернувшись, прыгнула за борт в мутную воду. Он протянул руку, чтобы попытаться успеть схватить ее, но смог ухватить лишь кусочек ее вуали. Раздался еще один всплеск, и стражи, что окружали их, быстро среагировали:

– Спасайте господина! Он не умеет плавать!

Я стояла неподвижно уже долгое время, только и могла, что выразить свои мысли в трех словах:

– Это было потрясающе... – А затем все же спохватилась. – Мы только что упустили Ингэ?

Му Янь же присел, выпрямив спину, и, добавляя горячую воду в чайник, с серьезным видом сказал:

– Хотя госпожа Ингэ – первоклассная убийца, но, по идее, моих навыков должно хватить, чтобы позволить выследить ее. Это не будет проблемой. Вот только с тобой наша эффективность снижается...

Я поставила чашку на стол и развернулась, чтобы спуститься вниз.

– Зеленые холмы не изменятся, глубокие реки будут течь вечно. Распрощавшись сегодня, мы больше с тобой не встретимся.

Он меня остановил и вернул обратно.

– Я не собирался следовать за ней по пятам. Такие убийцы легко ускользают, если почувствуют и заметят, что за ними следят. Чтобы все наши усилия не пошли прахом, я и купил эту ворону. Возможно, ты когда-нибудь слышала о слежке с помощью порошка, изготовленного из цветов хлопчатника, который может выследить птица? Его наносят на цель, и, пусть даже она окажется на краю света, ворона сможет ее найти.

– Никогда не слышала о такой технике, – ответила я, покачав головой.

– Конечно ты не слышала, – кивнул он мне. – Это тайная техника слежки, которая передается в нашей семье из поколения в поколение.

Я молча уставилась на него.

* * *

Судно уже прибывало в место назначения, а мы так больше и не увидели Ингэ, Жун Сюня и его стражу.

Местом, в которое мы прибыли, был город на границе царства Чжао – город Суйюань. Мы уже успели разместиться и теперь дожидались прибытия Ингэ. По словам Му Яня, если бы она оказалась в городе, ворон непременно как-нибудь отреагировал бы на это. Но когда поблизости оказалась самка, самец в клетке тоже проявил реакцию, да еще какую! Так что у нас не было никакого представления о ситуации.

Я подумала, что, раз уже этому ворону предстоит еще долго находиться рядом с нами, надо дать ему имя. Я долго думала и спросила Му Яня:

– Что думаешь насчет того, чтобы дать ему кличку Сяо-Хэй?^[61]

– Ну рискни.

И тут я вспомнила, что в прошлом тоже дала ему имя. Я звала его Сяо-Лань...

Не успели мы как следует обосноваться в городе, как уже получили голубиную почту от Цзюнь Вэя. Му Янь был глубоко шокирован тем, что я могу получать так письма, при этом находясь в бегах. Но механизм работы такого доставления писем был схож с работой его черного ворона, так что это изумление быстро улетучилось.

Развернув письмо, я увидела размашистый небрежный почерк, из-за которого с трудом могла понять начало: «Моя дорогая сестра А-Фу, с момента нашей разлуки прошло несколько дней, и брат твой больше не в силах сдержать тоски по тебе. Скучаешь ли ты по мне? По ночам я часто вспоминаю во снах наше детство, когда я добирался до столицы, чтобы навестить тебя. В левой руке держал желтую гончую, а в правой – ястреба-тетеревятника^[62]. Мы смотрели друг на друга и не находили слов, только лишь проливали реки слез. Печально ли было это? Ох как печально! На днях, во время полуденного отдыха, брат сходил с ума от тоски по своей сестренке. Тоска эта исчезает из-под слегка нахмуренных бровей и тут же устремляется в сердце, выражая мою бесконечную и томительную печаль^[63]. Горы и реки даже не смогут вынести вес таких страданий. Так что по неосторожности я потерял бдительность, и мои деньги на дорожные расходы были похищены злодеями... Я очень много думал и размышлял о сложившейся ситуации. Так как причиной всего происходящего была ты, все должно и закончиться на тебе...»

Му Янь спросил меня:

– Что он написал?

Я обобщила все написанное и ответила:

– Он решил вздремнуть после обеда, и в этот момент из-за его неосторожности воры украли все его деньги на дорогу и прочие расходы. После этого Сяо-Хуан не согласился давать уличные представления, так что Цзюнь Вэй заложил его в местный зверинец. Теперь просит, чтобы я отправила с голубем немного денег.

Му Янь уже было потянулся за деньгами, но я вовремя остановила его:

– Не стоит.

Я вытащила бумагу и кисть, чтобы написать Цзюнь Вэю ответное письмо: «Если за десять дней ты не выкупишь Сяо-Хуана, сестрица продаст тебя в публичный дом. Так что, будь добр, разберись как-нибудь с этим сам». Просушив письмо, я свернула его, вложила в бамбуковую трубочку и отпустила голубя. Это дело было улажено.

В Суйюане мы обосновались на пять дней. К вечеру пятого дня черная птица в клетке пришла в неистовое возбуждение. Быть может, поблизости опять появилась самочка, а может, это Ингэ добралась до города. Я уже не могла различить эти две реакции.

Му Янь бегло окинул взглядом вечерние сумерки, раскрыл клетку, и ворон тут же расправил крылья и вылетел наружу, а мы поспешили за ним. В душе я как-то непонятно из-за чего беспокоилась и, не выдержав, спросила:

– Как думаешь, он так возбужден не из-за тяги к какой-то очередной самочке?

– Да быть того не может. – Он даже не обернулся.

Я уже запыхалась, но все равно пыталась не отставать.

– А вдруг все же да?

– Тогда зарежем его и сделаем тебе рагу.

Ворон в воздухе с дрожью в голосе каркнул.

Спустя половину стражи мы заметили Ингэ на берегу реки у защитного рва. Она лежала без сознания в воде в зарослях травы, вся промокшая до костей. Неизвестно, что произошло с ней за эти пять дней.

Я вдруг вспомнила о ране на ее плече. Ослабив прилипшую повязку, я увидела, что место ранения выглядело просто ужасно – грязная речная вода вымочила его добела.

* * *

Эту ночь мы провели в лечебнице в северной части города.

Пожилой лекарь осмотрел больную, вытащил лучшие лекарства из своих запасов и сварил из них целебный отвар с женьшенем, продлевающим жизнь. Ложка за ложкой он понемногу вливал отвар в рот Ингэ. Но после того, как в ее организме оказалось уже больше половины лекарства, она так и не очнулась. У нее по-прежнему держалась высокая температура, и она бормотала неразборчивый бред, словно провалилась в очередной кошмар.

Лекарь сказал нам, что, если эта девушка к рассвету так и не очнется, нам следует выйти через черный вход и повернуть направо. По соседству как раз есть лавка, в которой можно приобрести все для похорон. Они не только продают гробы, но и предоставляют все похоронные услуги.

Такая человечная клиентоориентированность, безусловно, грела душу, но Ингэ никак не могла умереть в этом месте. Если она отойдет в мир иной, нам придется покупать гроб, найти место на кладбище, потом нанимать людей, которые сделают все по всем правилам, раскопают могилу, опустят туда гроб и закопают, засыпав землей... И за все надо будет отдать кучу денег, так что куда ни глянь от этого одни беды. Единственным возможным выходом из ситуации, который я видела, было взяться за старое и воспользоваться Мостом Сновидений, чтобы снова войти в кошмар Ингэ, выведя ее назад до рассвета.

В глубине души мне казалось, что если ты любишь человека, то должен им безумно дорожить. Так что, руководствуясь этим правилом, я не могла подвергнуть Му Яня опасности. Но я вновь повела его в опасный сон. Это пугало меня: я понимала, что подсознательно желала его смерти, просто не думала, что рассудок так быстро уступит подсознанию.

Иными словами, человеческий разум и вовсе не способен противостоять подсознанию. Те же, кто одолел его, ушли в монахи императорского дворца.

Под звуки деревянного барабанчика мы переступили Мост Сновидений и стали наблюдать за происходящим издалека. В отличие от прошлого раза, когда все распадалось на части, этот сон был связным и подробным.

Так как нам следовало найти суть проблемы и развязать узел на сердце Ингэ, чтобы успешно вывести ее отсюда, мы были вынуждены потратить время на просмотр всей истории целиком. На сердце у меня было множество сомнений. Многие загадки разрешились одна за одной, но мы все никак не могли понять, что именно держало Ингэ в западне: каждая веха этой истории могла стать причиной этого кошмара. Такая незавидная судьба наемной убийцы говорит нам о том, что такой профессии нельзя посвятить всю свою жизнь.

Эта история начинается с седьмого года правления Цзин-хоу.

* * *

Наступил седьмой год правления Цзин-хоу. Лепестки цветов украшали изумрудную зелень, весна была в самом разгаре.

Двадцатилетняя Ингэ уже стала лучшей убийцей в поместье верховного судьи. Начиная с того, как в шестнадцать лет она убила первого в своей жизни человека, прошло четыре года. Длинные и короткие клинки в ее руках успели совершить бесчисленное количество злодеяний.

Лучшие годы, самый их расцвет она провела по локоть в крови. Жестокость преобразила ее выразительные черты лица, делая их день ото дня ярче и привлекательнее, а ежедневное соприкосновение с оружием истончило остатки мягкости в ее сердце, из-за того, что она каждый миг сталкивалась с ситуациями, в которых была на грани жизни и смерти. Улыбка ее излучала ледяную остроту клинка, и в каждой ухмылке был холод, подобный лезвию.

Все слуги в поместье Жун боялись Ингэ. Обычно они просто сторонились ее и не осмеливались разговаривать рядом. Дошло до того, что частенько она оказывалась в полном одиночестве на сто шагов вокруг, вынужденная обходиться собственными силами. Впрочем, были и некоторые преимущества: по крайней мере, никто не смел мешать ей читать романы.

Ярким контрастом выступала Цзиньцюэ, которую после смерти бабушки приняли в дом Жун. При полном внешнем сходстве с сестрой она обладала даром очаровывать всех с первого взгляда и мгновенно располагать к себе. В отличие от Ингэ, ей неведомы были проблемы с непопулярностью.

Обобщая все факторы, причин этому было несколько: во-первых, Цзиньцюэ любила улыбаться, встречая улыбкой собеседника еще до того, как он что-нибудь скажет, подобно подсолнуху, буйно цветущему и в дождь, и в солнце, – прекрасному и чистому; во-вторых, она охотно приходила всем на помощь: часто помогала садовникам ухаживать за цветами, кухаркам – варить супы, занималась стиркой, совершенно бесплатно учила служанок самым новым и модным техникам вышивки.

Цзиньцюэ была легкой в общении. Она обладала всеми хорошими и не очень качествами, которые должна иметь девушка в свои семнадцать лет. Сравнивая Ингэ с ее сестрой, можно сказать, что фактически она была не так многогранна и у нее не было столько талантов. Единственное, что она умела прекрасно, – это убивать людей. Но и это не то чтобы можно было назвать каким-то особым умением и талантом. Если бы она росла и воспитывалась как обычная девушка, подобно ее младшей сестре, то с содержанием от такой старшей сестры и готовка, и вышивка были бы и ей по силам.

Но она не обращала на это внимания. Девять лет назад Жун Сюнь подобрал и привез ее сюда. Он был ее спасителем. Какой бы он ни хотел ее видеть, она стремилась стать именно такой и приложила все свои силы для этого. К примеру, ее тошнило от вида крови, но она стала первоклассной убийцей. Она боялась грома, но могла с полным хладнокровием на лице убивать цель под раскаты грома и сверкание молний.

* * *

Семнадцатое апреля – двадцать четвертый день рождения Жун Сюня.

Дождь в конце весны лил без конца. Ингэ пострадала во время своего очередного задания в царстве Чжао. На руке от локтя до запястья осталась страшная рана от удара острым мечом. Ей надо было замедлиться, отдохнуть и поправить свое здоровье. Но, постоянно держа в памяти день рождения Жун Сюня, она семь дней спала и ела под открытым небом, безостановочно мчалась без отдыха и, наконец, шестнадцатого апреля вернулась в город Сыфан.

В царстве Чжао в изобилии производили изделия из белого фарфора. Она хотела своими руками сделать что-нибудь и привезти в царство Чжэн в качестве подарка на день рождения Жун Сюню. Но, к сожалению, хоть клинок Ингэ держала уверенно, в ремесленничестве она не превосходила по навыкам и трехлетнего ребенка. Девушка несколько дней брала уроки у мастера керамики, но ей с трудом удалось сделать даже чашку причудливой формы. Для распития вина она была слишком большой, но для того, чтобы пить чай, оказалась слишком маленькой. Было непонятно, для чего же ее все-таки можно использовать.

Но белая глазурь на чашке была просто превосходна – прозрачная и глянцевая, с первого взгляда было заметно, что она явно дорогая. Ингэ завернула ее в несколько слоев шелковой ткани и провела вместе с ней в пути в Сыфан семь дней. Едва она переступила порог, как уже рвалась в комнату Жун Сюня показать свой подарок.

Все говорили, что Ингэ – холодная и бесчувственная ледышка. Но когда столь серьезные люди время от времени показывают такую свою ребяческую сторону, это в самом деле очень мило.

Дождь лил как из ведра. Деревья фирмианы^[64], что стояли во дворе, заслоняли собой небо и солнце. Весенняя гроза гремела за густой листвой, а цветы дрожали от капель дождя. Маленький слуга у главных ворот подал ей зонт. Она сняла с себя дождевой плащ, прижала завернутую в шелк и еще в несколько слоев промасленной бумаги чашку. Уголки рта приподнялись в улыбке, и, раскрыв зонт, она шагнула в дождь.

Отказавшись от доклада служанки о ее прибытии, она не могла перестать думать о том, как сильно хотела сделать ему сюрприз, представляла, как он отреагирует: как нахмурит брови, как расслабит их потом в полуулыбке. Она продумала все вплоть до того, что даже представила его первые слова: «Как ты так быстро вернулась? Все прошло успешно?»

На обратном пути к дому она постоянно подгоняла лошадь. Девушка неслась так быстро, что целиком забрызгала свой плащ грязью. Ингэ сняла его и отдала вместе с зонтом девочке-служанке, что стояла за дверьми. В руках ее осталась только чашка. Девушка аккуратно проскользнула в приоткрытую дверь. На небе сверкнула очередная молния, словно серебряное копье божественного воина, разрезавшего необъятный сумрак.

Кроме Жун Сюня, в кабинете, куда не могли войти посторонние люди, сидела в сторонке, подперев щеку, ее младшая сестра Цзиньцюэ.

Во внутренних покоях царила полная тишина, так что даже можно было услышать эхо от касания кисти по бумаге лучшего сорта. Жун Сюнь с головой погрузился в процесс и долго что-то писал. Затем он поднял взгляд на Цзиньцюэ, и в глазах его мелькнула легкая улыбка.

– Вот эти два иероглифа – Цзиньцюэ, твое имя.

Первоначально сидевшая в стороне, Цзиньцюэ вдруг встала от любопытства рядом со столом и внимательно рассмотрела написанные на бумаге иероглифы.

– А иероглифы в этой строке что...

Конец фразы утонул во внезапно раздавшемся повсюду раскате грома, превратившись в испуганный крик. Она крепко зажала уши и присела на корточки.

Жун Сюнь, растиравший в это время чернильный камень, замер, затем протянул руку, помогая ей подняться.

– Ты уже такая большая и все еще боишься грома?

Не успел он договорить все, что хотел, как следом раздался еще один раскат грома. Только что поднятая на ноги Цзиньцюэ снова зажала уши, сделала шаг назад и запнулась о стол. Он спешно обхватил ее за талию, спасая от удара об угол, и нахмурился:

– Вот же неосторожная.

Он долго не отпускал ее. Она обеими руками по-прежнему плотно закрывала свои уши.

Некоторые вещи чем сильнее пытаешься удержать, тем быстрее они ускользают – совсем как любовь Ингэ и как фарфоровая чашка в ее руках. За дверью раздался глухой звук. Цзиньцюэ широко раскрыла глаза, взгляд ее устремился на полоску фиолетовой юбки у порога.

Медный светильник с единственной свечой озарял сумрак комнаты тусклым светом. В полумраке раздался спокойный голос Жун Сюня:

– Кто там?

Краешек фиолетовой юбки сдвинулся с места. Шорок шелка напомнил танец листьев фирмианы в саду в ясную погоду. Ингэ в своем фиолетовом одеянии стояла у входа в покои. Волосы на висках, долго пробывшие под плащом, растрепались и намокли, прилипли к щекам и лбу. На лице ее отражался холод, словно ледяной апрельский дождь.

Снова прозвучал раскат грома, как будто кто-то ударил молотом с небес. Цзиньцюэ, стоя в объятиях Жун Сюня, сильно вздрогнула, оттолкнула его, сама чуть не упав. Он схватил ее за руку. Тусклый свет озарил серебристо-фиолетовый рукав с вышитыми на нем орхидеями.

Помогая Цзиньцюэ твердо стоять на полу, он повернул голову и обратил свой взгляд на стоявшую в дверях Ингэ, словно только заметив ее присутствие.

– Как ты так быстро вернулась? Все прошло успешно?

Она предвидела все его слова, не ошибившись ни в одном.

Ингэ смотрела на него, и на равнодушном лице появилась выдавленная улыбка. Эта улыбка постепенно зародилась в уголках ее глаз, словно на засохшем дереве распускались красные цветы. Внезапно проявившееся на ее лице очарование и соблазнение заставило бы опытных куртизанок покончить с собой от зависти.

Эта бесконечно очаровательная улыбка скрылась под длинными и пышными, как крылья бабочки, ресницами, так и не достигнув глаз.

– Быстро разобралась с этим делом, вот и вернулась пораньше.

В комнате стояла тишина. Жун Сюнь поднял голову и окинул ее взглядом. Снова взяв в руки кисть, он сказал:

– Тогда скорее иди отдыхать. – Взгляд его упал на черный сверток на полу у ее ног. – А это что?

Она развернулась с намерением уйти, но, услышав его слова, подняла упавший сверток и после паузы ответила:

– Да так, ничего. Неважно.

* * *

Задание в царстве Чжао было выполнено безупречно. За это Жун Сюнь подарил в награду Ингэ павильон Цинчи – обитель Хрустальных Вод. На самом деле это была очень щедрая награда. Вы ведь знаете, что испокон веков все вещи в мире призрачны и непостоянны. И только лишь жилье безостановочно растет в цене.

Этот павильон в резиденции семьи Жун уступал лишь обители Светлых Отражений, в которой жил сам Жун Сюнь. Иначе говоря, два этих места были весьма большие по своим размерам, но для соблюдения архитектурной симметрии и эстетического восприятия их расположили по двум разным сторонам: на востоке и западе, чтобы жильцам во всем сопутствовали удача и успех. Так что их никак не получилось построить рядом друг с другом. Ингэ переехала из павильона Собранных Мелодий, примыкавшего к покоям Жун Сюня, в павильон Хрустальных Вод, что находился слишком далеко.

Она прожила в павильоне Собранных Мелодий шесть лет – с четырнадцати до двадцати. И в итоге съехала оттуда, уступив место своей младшей сестре Цзиньцюэ. Теперь там будет жить она.

Мгновенно по усадьбе Жун поползли разного рода слухи. Кто-то утверждал, что Ингэ окончательно потеряла расположение господина, но другие возражали: будь это так, Жун Сюнь не пожаловал бы ей такой прекрасный дом. Позже возникла версия, что павильон этот был компенсацией после их расставания.

Были также слухи о том, что Жун Сюнь влюбился в Цзиньцюэ. С другой стороны, кто-то говорил, что мужчина может специально бросить девушку ради другой только по двум причинам: его новая пассия была при деньгах или очень красивая.

Но с учетом того, что Ингэ и Цзиньцюэ были на одно лицо и выглядели одинаково, выбор Жун Сюня отказаться от Ингэ в пользу Цзиньцюэ казался бессмысленным самоистязанием.

Затем пришли к выводу, что чувства сами по себе и есть страдания, а чувства мужчин – это вообще словно другая вселенная, совершенно недосягаемая для нас. Если ты не парень, ты никогда их не поймешь. Но если следовать этой логике, гармония между мужчиной и женщиной и рядом не стояла с гармонией между двумя парнями, ибо лишь они вдвоем могут легко понять друг друга и им проще обрести взаимопонимание. Развившись до этой неловкой и пугающей точки, слухи прекратились.

Пока в резиденции Жун кипели страсти из-за сплетен, что обсуждались за спинами самих жильцов, из трех человек, замешанных в этом, двое оставались совершенно беспристрастны. Жун Сюнь занимал высокую позицию при дворе, так что уже давно привык сохранять спокойствие в таких ситуациях. Спокойствие Ингэ, напротив, было немного непонятно. Кажется, я никогда не видела ее растерянной или униженной – даже в ту ночь, когда она проникла в мою комнату. Проливая слезы во сне, она не плакала навзрыд, как это сделал бы обычный человек. Единственной, кто не мог сохранять рассудок в спокойствии, была Цзиньцюэ.

В день, когда Ингэ съезжала из павильона Собранных Мелодий, Цзиньцюэ перехватила ее у садика с декоративными каменными горками по пути в обитель Хрустальных Вод. Ее лицо было изможденным, а в вечно улыбающихся глазах совсем не было энергии, но она твердо посмотрела на сестру:

– Почему ты меня не ругаешь? Почему не обращаешь на меня внимания? Сестра, ты... ты что же, ненавидишь...

Не успела она договорить, как слезы уже покатились из уголков ее глаз, капая на одежду, так как она не успевала их смахивать. Над их головами цвела дикая яблоня, осыпаясь беспорядочными огненными лепестками. Цзиньцюэ внезапно бросилась к Ингэ, крепко прижала ее к горке и обвила шею руками – совсем как в детстве, – и слезы капнули на ее щеки.

Ингэ, находясь в крепких объятиях своей сестры, в конце концов опустила голову и посмотрела на нее. В темных зрачках отразился образ сестры, неотличимый от свисающих веток яблони. Цзиньцюэ, задыхаясь от слез, прошептала ей на ухо:

– Сестра, давай уедем отсюда. Жун Сюнь не подходит на роль твоего возлюбленного.

Прислонившись к искусственной горке в своем фиолетовом парчовом платье с вышитыми бабочками и цветами – этим символом спокойной весенней гармонии, – Ингэ выглядела абсолютно безучастной. Цзиньцюэ крепко прижалась к ней и уже беззвучно плакала. Старшая сестра оперлась головой на углубление в скале, слегка приподняла подбородок, глядя на высокое небо, и тихо рассмеялась:

– Знаешь ли ты, что ждет убийцу, покинувшего своего хозяина, который воспитал его и научил всему? За пять лет я нажила слишком много врагов, убивая ради семьи Жун.

Ее младшая сестра, что крепко прижималась к ней всем телом, вдруг подняла голову:

– Это все отговорки. Ты не хочешь уходить, потому что влюблена в Жун Сюня? Да?

В глазах ее проступил холод. Цзиньцюэ обняла ее, зубы стучали.

– Я докажу тебе, что он не твоя судьба.

Ингэ опустила руку, которую собиралась положить ей на плечо. Все так же слегка запрокинув голову, с отражением огненных цветущих вишен в глазах, она произнесла без эмоций:

– Цзиньцюэ, все эти годы, что меня не было рядом, тебе было одиноко?

* * *

Доказательства, о которых говорила Цзиньцюэ, проявились очень скоро. Так же быстро, как и движения клинка в руках ее старшей сестры. Если бы она была столь эффективна и в других делах, давно бы уже стала образцом самостоятельной девушки.

Впрочем, подосланные наемные убийцы в ночь на шестнадцатое число пятого месяца тоже были ее рук делом и некой предпосылкой для ее слов. Но если думать таким образом, будет казаться, что я вижу сердца людей слишком зловещими и коварными. Быть может, все это было лишь волей Небес, а Цзиньцюэ не более чем только воспользовалась ею.

Эта так называемая воля Небес или же просто судьба позволила цветущей лишь мгновение магнолии распуститься той ночью в саду поместья Жун Сюня. Она же вынудила его внезапно пойти прогуляться туда вместе с Цзиньцюэ, чтобы полюбоваться луной. Эта же судьба привела Ингэ, которую мучила бессонница глубокой ночью, к пруду в этом самом саду, чтобы вымыть и наточить свой короткий клинок. Небеса заставили наемного убийцу внезапно появиться в поле зрения этих троих, неожиданно пересекшихся взглядами.

Стоит упомянуть о том, что Жун Сюнь занимал должность главного судьи и назначал наказания всем преступникам царства Чжэн. Так что все в его поместье уже давно привыкли к внезапным визитам наемных убийц, и тут не было ничего удивительного, из-за чего стоило поднимать шум. Вот только в этот раз целью убийцы на первый взгляд был не Жун Сюнь. В лунном свете клинок извивался, словно змея, направляясь прямо к Ингэ, которая стояла на коленях у пруда.

Удар был настолько стремительным, что простой человек не успел бы хоть как-то отреагировать. Если бы Ингэ не была убийцей с многолетним опытом, не исключено, что она бы погибла на месте. К счастью, ежедневно изучая, как убивать и как выживать у самого лезвия твоего врага, она, опираясь на свои приобретенные инстинкты, прижалась к земле, едва избежав смерти.

Для убийцы самый важный момент в деле – первый удар. Если ты упустил это преимущество, забрать жизнь цели становится практически нереально. Когда Ингэ подняла клинок для защиты, тень уже другого меча устремилась в спину Жун Сюня.

До меня только начало доходить, что эти наемники работали в паре: первый из них должен был отвлекать Ингэ, а для второго предназначалось дело посерьезнее. Но они, наверное, еще даже не догадывались, что способности Жун Сюня на голову превосходили навыки Ингэ.

Убийца в черном не смог поверить в происходящее и с недоверием смотрел на пронзивший его грудь клинок. Кажется, он абсолютно не понимал, как главный судья, только что стоявший спиной к нему и беззаботно обнимавший девушку в красном, мгновенно лишил его жизни. Но в глазах наемника мелькнули последние капли жестокости: сделав выпад, он изо всех сил бросил свой меч в Ингэ, сражавшуюся с другим убийцей.

– Сестра! – Крик пронзил сад.

Цзиньцюэ бросилась под летящий клинок. Лезвие прошло сквозь нижнюю часть ее живота с глухим звуком. В это же время короткий кинжал Ингэ безжалостно распорол горло убийцы, а его длинный меч пронзил ее лопатку, застряв у рукояти. Кровь рекой стекала на ее одежду, окрасив в красный все от груди до подола. К счастью, на ее фиолетовой юбке тяжело было разглядеть хоть что-то. Она подняла взгляд в сторону, откуда ранее раздался крик, и увидела, как Жун Сюнь дрожащими руками держит истекающую кровью Цзиньцюэ.

Она никогда не видела его таким: потерявшим контроль над собой. По правде, рана на животе выглядела ужасающе серьезно, но на деле была не такой опасной. В восемнадцать лет Ингэ тоже получила такое ранение и поправилась, пролежав в кровати полмесяца, хоть и мучилась от боли.

Цзиньцюэ лежала на руках Жун Сюня, словно маленький котенок, и стонала от боли:

– Больно... Мне больно...

Жун Сюнь прижался щекой к ее лбу и хриплым голосом сказал:

– Не бойся, я здесь. Сейчас найдем лекаря. Потерпи еще немного.

Он с особой осторожностью поднялся, держа ее на руках. Она же тихонько плакала:

– Сестра... Сестра...

Нахмурив брови, Жун Сюнь наконец-то обернулся и взглянул на Ингэ. Лицо ее было невероятно бледным, но она из последних сил попыталась улыбнуться, подойдя к ним ближе:

– Я здесь. – Потом немного подумав, добавила: – Я в порядке.

Цзиньцюэ, наконец успокоившись, потеряла сознание. Жун Сюнь вздрогнул, а в глазах его появилась паника, будто он потерял самое дорогое, что есть у него на свете.

Ингэ замерла, холодно глядя на него:

– Ее рана не такая тяжелая. Она просто падает в обморок при виде крови.

Но он не услышал ее слов, не взглянул больше, а лишь развернулся и в спешке ушел, неся на руках Цзиньцюэ.

Ингэ смотрела ему вслед. Последние силы оставили ее, и она рухнула на землю у пруда там же, где и стояла. Подол платья погрузился в воду, словно фиолетовый лист лотоса. Клинок, вонзившийся в ее лопатку, под давлением земли выскользнул наружу, вновь резанув по кости. Наконец девушка издала приглушенный стон, раскрыла глаза и, глядя на бескрайнее ночное небо, усыпанное звездами, вспомнила слова Жун Сюня в ее шестнадцатый день рождения:

– Госпожа Юэ, стань ради меня лучшей убийцей семьи Жун.

Она лишь рассмеялась:

– В конце концов, я тебе не нужна.

Но никто ей так и не ответил, и лишь насекомые время от времени стрекотали. Она перестала смеяться и подняла перед собой руки, рассматривая кровавые следы, что остались между ее пальцами.

– На самом деле я правда... правда ненавижу убивать людей.

Под звездами внезапно распустились цветы магнолии. Лунный свет отражался в пруду, и белые тычинки цветов напоминали заснеженные осенние цветы, вобравшие в себя свет небесных светил. Ингэ медленно закрыла глаза и прикрыла их рукой. Спустя мгновение на пальцах показались следы слез, но глаза ее были ясны, без единой эмоции.

В этом и заключается слабость убийцы: даже ее уязвимости скрыты там, где их не разглядеть, – порой даже от нее самой.

* * *

Рана Цзиньцюэ и в самом деле оказалась не такой уж серьезной. Но из-за того, что она не могла похвастаться таким же крепким здоровьем, как у своей старшей сестры, она пролежала в кровати в попытках поправиться чуть больше месяца. После этих событий Жун Сюнь стал очень редко вызывать к себе Ингэ, как будто бы этого человека и вовсе никогда не существовало в поместье семьи Жун.

Ходили слухи, что были и другие убийцы, которые хотели поработать с Ингэ на задании в качестве напарников. Они предложили свою инициативу Жун Сюню, а он с полнейшим равнодушием на лице им отвечал:

– В поместье Жун нет стражей, которые не могли бы защитить своего господина, и тем более нет убийц, которые могут выжить, выполняя задание, прикрываясь другими людьми как мишенями.

Вот так просто он отказался от нее, даже не потрудившись сообщить об этом лично.

Жун Сюнь был хозяином, а Ингэ его слугой. Начиная с той ночи, когда он ее спас, она отдала ему свою жизнь. Он же воспринимал ее лишь как безделушку в своих руках – вещь, принадлежащую ему, которую можно взять, когда хочется, и выбросить, когда надоест. Он не понимал, что это было единственное в мире искреннее сердце, которое всецело любит его.

В сентябре, когда ястребы и орлы парили в небе, состоялась царская охота. Цзиньцюэ наконец полностью оправилась от ранения. Жун Сюнь, беспокоясь, что она слишком много времени провела в четырех стенах, взял ее с собой, чтобы немного развеяться. Видно, год у них все же выдался неудачным: едва они выехали – тут же возникли первые проблемы. Но что и следовало ожидать. Во всем виновата неосторожность Жун Сюня, не знавшего, что не только богатством, но и талантами хвалиться не стоит, особенно такими разносторонними, как у Цзиньцюэ.

Во время охоты детеныш снежного барса Жун Юаня был по неосторожности ранен неизвестно откуда взявшейся стрелой и затем спасен заблудившейся глупышкой Цзиньцюэ. Это выглядело как обычный поступок хорошего человека. Однако на следующий день маленького барса с надежно перевязанной передней лапкой в поместье семьи Жун принес евнух прямиком из дворца.

Знакомство отца Жун Юаня с его будущей супругой, госпожой Сямо, произошло благодаря снежному барсу – эта романтическая история была хорошо известна при дворе царства Чжэн. Маленький барс, что теперь сопровождал Жун Юаня, являлся потомком того самого зверя. Такой подарок, отправленный в усадьбу Жун, стал прозрачным намеком: Жун Юань положил глаз на Цзиньцюэ и предлагал Жун Сюню направить девушку ко двору.

В ту ночь Ингэ получила секретное письмо от Жун Сюня с особым поручением, которое ей предстояло выполнить. Это было первое ее задание за последние три месяца. Клинки разной длины, что висели на стене, давно не вкушавшие человеческой крови, лишились своей былой жестокости. На лице ее не было совершенно никаких эмоций, но вдруг глаза оживились, излучая стеклянный блеск. Конверт, в котором лежало письмо, долго дрожал в ее руках, прежде чем она медленно вскрыла его. Тусклое пламя свечи отражало черные иероглифы на белом полотне бумаге. Румяное лицо Ингэ, обычно невозмутимое, внезапно побледнело, а блеск в глазах мгновенно погас. Опираясь на стол, она чуть не упала, но спустя мгновение тихо рассмеялась. В ее зрачках отчетливо отразилась размашистая, энергичная строка: «Замени Цзиньцюэ во дворце».

Ингэ долго смотрела на это письмо, держа его в руках, а потом поднесла к свече. Пламя лизнуло бумагу, обратив ее в пепел.

* * *

Едва на город опустилась тьма, луна уже плыла высоко в небе, а звезды мерцали словно небесная пыль, настолько их было много. Обитель Светлых Отражений Жун Сюня вновь посетили головорезы – что и следовало ожидать от самого часто подвергавшегося покушениям сановника царства Чжэн, а также напоминало о высоких рисках профессии верховного судьи. Лунные блики колыхали листья фирмианы, их отдаленный шелест был похож на песню. Жун Сюнь молчаливо стоял перед своим столом и держал в руках чернильный камень. Клинок, двигаясь молниеносно, создал ветер и погасил свечу. От фитиля медленно поднимались две струйки дыма. Клинок Ингэ уверенно прижался к его шее.

Он поднял на нее глаза:

– Не думал я, что настанет время, когда твой клинок окажется у моей шеи.

Она улыбнулась:

– Я тоже не думала, что это когда-то произойдет.

Ветер громыхал оконной рамой. Ингэ слегка склонила голову с выражением полной озадаченности:

– Ты не боишься, потому что думаешь, что я не убью тебя? Ты веришь, что я не убью тебя, да?

Он лишь смотрел на нее.

Ингэ прижалась к нему настолько близко, насколько это было возможно, почти положив голову на его правое плечо. Если не обращать внимания на все еще прижатый к шее клинок, поза напоминала крепкие объятия. Ее шепот прозвучал у его уха:

– Я тоже в это не верю.

Речь ее звучала так нежно, а действия ее были так жестоки... В мгновение ока она вложила рукоять кинжала в руку Жун Сюня, обхватила его правую руку и направила острие в свою грудь. Кончик лезвия опасно остановился в цуне от места, где было сердце. Кровь потекла из левой руки Жун Сюня, сжавшей лезвие. Он нахмурился, низкий голос скрывал в себе настоящий гнев:

– Ты с ума сошла?

Она смотрела на него и, кажется, не понимала, почему он произнес эти слова. Спустя мгновение ее словно осенило:

– Я не выжила из ума. Я ясно соображаю. Смотри, даже знаю, куда надо целиться, чтобы нанести смертельный удар.

Ее голос, тихий и ласковый, прозвенел в ночной мгле:

– Жун Сюнь, я не могу убить тебя. Ты спас меня, спас нашу семью. Я никогда не забуду такую великую милость с твоей стороны. Все, что я для тебя уже сделала, я должна была сделать. Это было моей благодарностью, моей платой за спасение жизни, любовь и заботу обо мне в детстве. Но ты приказываешь мне заменить Цзиньцюэ во дворце, выйти замуж за твоего дядю лишь потому, что тебе не хочется с ней расставаться.

Она замолчала, переводя дух. Уголки ее губ тронула улыбка – столь же чистая и безупречная, как и в ее пятнадцать лет, – но продлилась она всего мгновение. Затем улыбка появилась и в глазах, став запутанной, словно прочные сети паутины, и уже невозможно было понять, искренняя ли она. Ингэ смотрела на Жун Сюня, затем медленно закрыла глаза, крепко сжала его руки и направила их на свое сердце.

– Убей меня. Тогда я смогу обрести свободу.

Лунный свет стал пестреть, разорванный колышущимися за окном ветвями фирмианы. Она жаждала смерти, но он крепко сжимал лезвие и не отпускал его. Между пальцев его текла кровь, соединяясь в алый ручеек, капая на пол. Его голос раздался у ее уха:

– Мне не нужна твоя жизнь. Замени Цзиньцюэ во дворце. Сделав это, ты снова будешь свободна.

Она вдруг распахнула глаза, встретив перед собой его трудноразличимый взгляд. Девушка словно не верила в происходящее, и слезы хлынули ручьем из ее глаз.

Характер Ингэ нельзя было назвать спокойным. Она терпела так долго лишь потому, что не могла позволить себе пораниться или расстроиться хоть чем-то. Даже в одиночестве она плакала беззвучно, пряча все свои чувства в глубине души, и лишь слезы, словно капли воды, скатывались по ее щекам. Кинжал с грохотом упал вниз. Она смотрела на ту лужу крови, что растекалась по полу, и с трудом смогла поднять глаза на Жун Сюня.

– Жун Сюнь, ты правда думаешь, что у убийц нет сердца?

Он ничего ей не ответил.

Она медленно опустилась на корточки, словно утратила последние остатки сил. Все ее прошлое величие и строгость в одно мгновение исчезли без остатка, оставив после себя лишь руины. Она сидела, съежившись, как маленький ребенок, и вся дрожала.

– Как у нас может не быть сердца? Я оставила его тебе. Жун Сюнь, куда же ты его выбросил? – Она словно спрашивала сама себя: – Куда же ты его подевал?

Он замер на мгновение, а затем подал нераненную руку ей:

– Поднимись для начала.

Она растерялась и посмотрела на него заплаканными глазами. Больше не плача, девушка слегка нахмурилась:

– Я всегда хотела спросить: кем я была для тебя все эти годы?

Прошло какое-то время, и он наконец ответил:

– Госпожа Юэ, ты всегда потрясающе справлялась с заданиями. Ты лучший клинок семьи Жун.

Ингэ очень медленно подняла голову, так же не спеша встала на ноги. От ее слабости, что она показала ему совсем недавно, не осталось и следа, словно та жалобная мольба была галлюцинацией. Фиолетовые рукава ее одежды смахнули оставшиеся слезы с глаз, и перед ним снова оказалась прежняя хладнокровная Ингэ. Она посмотрела на него так, будто знала его всю свою жизнь, и в то же время так, будто видела впервые. Мгновение спустя в ее глазах появлялась холодная улыбка.

– Я сделаю это для тебя в последний раз. После этого я тебе больше ничего не должна.

Она широкими шагами дошла до двери и остановилась там на мгновение.

– Жун Сюнь, если вдруг настанет день, когда ты разлюбишь Цзиньцюэ, пожалуйста, хотя бы хорошо обращайся с ней. Не так, как ты это делал со мной. Она не такая, как я, она не убийца.

Эта ситуация показывает, что доверие – это нечто невероятно ценное, и его нельзя дарить человеку просто так. Как это и случилось с Ингэ, которая слепо верила, что она самый особенный человек для Жун Сюня, потому что она стала лучшей убийцей для его семьи.

Девушка слишком переоценила себя и недооценила Жун Сюня. К сожалению, у нее ушло целых девять лет жизни, начиная с ее одиннадцати и заканчивая ее двадцатью годами, чтобы понять эту истину.

Глава пятая

С тех пор на протяжении целого месяца множество лекарей тайно приходили в обитель Хрустальных Вод. Всех этих престарелых медиков приводили в поместье Ингэ с завязанными глазами одного за другим, а через какое-то время их так же уводили оттуда. В воде в садовом канале оставались следы лекарственных отваров. Коричневые отходы от их приготовления множились день ото дня. Вся обитель погрузилась в безмолвие, словно умерла, и покой этот нарушало лишь журчание воды. За этот месяц мертвой тишины шрамы от старых ранений на теле Ингэ чудесным образом исчезли, что говорило о высоком уровне мастерства чжэнских лекарей в пластических операциях.

Вероятно, Жун Сюнь хотел, чтобы Ингэ была абсолютно во всем похожа на Цзиньцюэ. Но так как стать ею внутренне было просто невозможно, он стремился хотя бы к внешнему сходству – на ней не должно было остаться ни единого шрама. Даже если что-то все же сохранится, они должны были выглядеть так, словно она порезалась по неосторожности ножом для чистки фруктов, а не получила ранение от меча. Лишь таким образом она бы стала похожа на благородную и безупречную во всех смыслах девушку, достойную любви Жун Юаня с первого взгляда.

Властвование Жун Юаня было до крайней степени мирным и спокойным, какие-то масштабные и важные события были весьма редки. Прибытие Ингэ во дворец стало главным событием года в царстве Чжэн. Придворные летописцы были ужасно этому рады. Только представьте: если бы не появление этой девушки во дворце, они бы не знали, о каких событиях за год им писать.

Мы с Му Янем смогли войти в сон Ингэ через Мост Сновидений благодаря жемчужине русалки, которая в определенной степени связала наши с ней сознания. Но даже так мы не могли догадаться, о чем она думала в первую ночь во дворце, сидя в западном павильоне Сияющего Спокойствия.

На дворе стояла уже холодная осенняя погода, шел десятый месяц. Но в руках Ингэ по-прежнему держала веер из бамбука, что обычно используют только летом. Ее от природы холодные черты лица выглядели мягкими и кроткими, ничто не выдавало в ней бывшую некогда убийцу. Когда она подняла свой складной веер и слегка стукнула им по макушке детеныша снежного барса, который сидел у нее в ногах, надеясь отогнать его от себя подальше, мы поняли истинное предназначение этого предмета. Не успели мы подойти поближе и изучить обстановку, как у входа во внутренние покои появился Жун Юань.

Честно говоря, с нашего с Му Янем ракурса было трудно сразу заметить его местонахождение – мы лишь ощутили его властную ауру, подняли взгляд и увидели высокую и стройную фигуру, заслонившую половину луны, правителя царства Чжэн у входа, до которого было рукой подать.

Это подтверждало тот факт, что становление Жун Юаня правителем было предопределено с рождения. Человек со столь могущественной аурой, которую просто невозможно скрыть, не мог стать никем иным, кроме как главой государства. Ингэ замерла на мгновение с занесенным над барсенком веером, затем живо сменила жест на ласковое поглаживание. Для нее эти пушистые существа делились на тех, которых можно съесть, и на тех, из которых суп не сваришь. Но сейчас Ингэ была под носом у Жун Юаня, а в его глазах она все еще являлась Цзиньцюэ, спасшей маленького барса, – той Цзиньцюэ, которая была ласкова даже к муравью. Хоть она и не была ею, хоть и ненавидела больше всех на свете этих пушистых питомцев, никого на этом свете данный факт не заботил. Лишь она одна знала о том, что является заменой своей сестры.

Свет падал на него сзади, создавая сияющий ореол вокруг, и, хотя он стоял всего в шаге от нас, разглядеть выражение его лица было невозможно. Лишь блики на голубовато-белом одеянии мерцали, словно серебряные звезды. При каждом его движении ткань колыхалась, будто рябь на воде в отсветах свечей.

Ингэ насильно обняла изо всех сил сопротивляющегося маленького бедного снежного барса и села на край кровати, слегка опустив голову, пытаясь принять застенчивый вид. Хоть она и хотела сперва показаться смущенной и просидела так какое-то время, на щеках ее так и не проступил румянец – напротив, лицо начало бледнеть. Жун Юань встал перед ней. Его темные, как бездна, глаза скользнули по все еще сопротивляющемуся барсу в ее руках, а затем по ней.

– Где все служанки?

Барс в конце концов сумел вырваться и энергично спрыгнул вниз с ее колен. Она же замешкалась:

– От такого количества мельтешащих перед лицом людей у меня кружится голова, так что я отпустила их отдыхать.

Он коротко кивнул, махнул рукой в сторону полога, задернутого перед ширмой. Свет свечи высвечивал на ярко-желтый занавес две фигуры, стоящие очень близко друг к другу. Его низкий голос прозвучал над ее макушкой:

– Тогда сегодня вечером раздеться мне поможешь ты.

* * *

При тусклом свете дворцовых фонарей тонкие пальцы Ингэ медленно коснулись пояса одеяния Жун Юаня, зазвенели нефритовые подвески.

Он внезапно схватил ее за руку. Девушка подняла на него удивленный взгляд – и его губы коснулись ее щеки.

На пологе отражались тени двух сплетенных друг с другом тел на ложе. Одеяние Жун Юаня по-прежнему надежно сидело на нем, а вот ее длинное фиолетовое атласное платье уже сползло с плеч, опережая его действия и обнажая изящные ключицы и белоснежную кожу.

Они целовались со всей страстью, но глаза у них были широко открыты: оба сохраняли ясность рассудка. Они прижимались друг к другу так близко, но все еще не позволяли себе лишнего, оставаясь невозмутимыми, что, должно быть, было смертельным ударом друг для друга. Они решили на мгновение оторваться и передохнуть, Ингэ слегка запыхалась. Ее изначально бледные губы, казалось, сейчас были словно накрашены румянами, придававшими им темно-красный оттенок, а уголки глаз стали влажными. Рука Жун Юаня коснулась ее виска, и он спросил у нее шепотом:

– Ты плачешь?

Ингэ уставилась на него, но не произнесла в ответ ни слова. Он оперся своей длинной рукой на фарфоровую подушку, слегка нахмурясь.

– Боишься? – Не дожидаясь ее ответа, он перевернулся на другой бок, а затем лег на спину, устроившись головой на другой подушке. – Если боишься, давай просто ляжем спать.

В душе я тяжело вздохнула от разочарования – и не успела выдохнуть, как все же увидела, что полураздетая Ингэ вдруг перевернулась, усевшись на его бедрах:

– Если ваше величество позволит мне сделать все самой, мне не будет страшно.

Уголки ее глаз покраснели, губы были плотно сжаты, выражение лица было непоколебимым, полным решимости... Не похоже, что она шутит...

Хотя Ингэ согласилась с Жун Юнем, признав, что ей в самом деле страшно, но я понимала, что она ни капли не боялась и плакала совсем не из-за этого. Она постоянно находилась на грани жизни и смерти, так что также может игнорировать свое целомудрие и другие подобные вещи. Тем более Жун Юань был весьма красивым мужчиной.

Наша время от времени то соединяющаяся, то разрывающаяся связь позволила мне понять, о чем она тогда думала: она внезапно вспомнила о Жун Сюне, и эта мысль очень расстроила ее. Но ее печалило вовсе не то, что он полюбил Цзиньцюэ, а то, что он, зная, что произойдет этой ночью и во время множества ночей после этого, все равно отправил ее во дворец Жун Юаня. Вот какой была причина ее слез.

Черные как смоль глаза Жун Юаня, казалось, были бездонными. Он молча смотрел на нее. Она уткнулась головой в его плечо, волосы скользнули по спине, словно обрушившийся вниз ливень. Спустя мгновение она рассмеялась:

– Ваше величество, это все равно произойдет рано или поздно. Тогда лучше уж раньше, чем позже, не так ли?

Договорив это, она решительно подняла голову и стала стаскивать с Жун Юаня его одежду без единой складочки. Руки, привыкшие всегда держать лишь короткий клинок, слегка дрожали, но она все равно не останавливалась.

Выражение его лица скрылось в тени, когда она склонилась над ним. Спустя время он спросил:

– А ты умеешь?

* * *

Что касается моего отношения ко всему происходящему, я бы хотела и дальше продолжать смотреть на эту сцену. Для освоения искусства мелодии страны грез необходимо не бояться множества вещей: крови, насилия, любовных утех, а также любовных утех, совмещенных с кровью и насилием.

Думаю, вы знаете, что детали решают исход событий: удача это будет или поражение. И многие подробности их желаний как раз скрываются в таких моментах через мелодию страны грез. Нужно иметь проницательный взгляд, чтобы различать такие тонкости. Если же, к несчастью, вы, как и я, лишены сообразительности, придется быть вдвое внимательнее. Но в этот раз со мной рядом был Му Янь. Он наверняка думает, что подглядывать за ними и дальше будет просто неприлично. С момента, когда Жун Юань поцеловал Ингэ в щеку, я ждала, что он оттащит меня из павильона Сияющего Спокойствия.

Я даже придумала, как буду вести себя с ним в таком случае. Он скажет: «Ты же девушка. Как ты можешь подглядывать за супружескими утехами других людей? Иди за мной». А я ему сразу отвечу: «Добрый видит добро, мудрый – мудрость. Каждый смотрит на ситуацию по-разному. Этой ночью они в комнате для новобрачных, а ты смотришь только на их утехи? Прости, но мы с тобой обращаем внимание на разные вещи. Я вижу, что именно поймало ее в ловушку и привело к тому, что она лежит сейчас без сознания и не может проснуться. Я вижу тысячи узлов в ее сердце». Ему определенно точно станет стыдно после такого, и он спросит у меня: «И что же заставило ее так страдать?» А я бы снова ответила: «Э, я еще не до конца разобралась с этим. Давай досмотрим и потом снова поговорим».

В мгновение, когда Ингэ склонилась, обвивая шею Жун Юаня, Му Янь наконец заговорил. Вот только сказанные им слова не имели ничего общего с тем, что я уже представила себе в голове. Лениво помахивая веером, он равнодушно поинтересовался:

– Занимательно?

Мне было неловко с этим соглашаться, поэтому я пробормотала:

– С-совсем нет!

Он лишь продолжил размахивать своим веером:

– Раз уж тебе неинтересно, нам еще нужно продолжать смотреть?

– Все же стоит немного...

– М? Что ты сказала? Говоришь, что это очень занимательно?..

– Н-нет! Совсем нет! Это совершенно неподходящее зрелище для такой юной девушки, как я.

– Тогда пойдем, – кивнул он.

Он сделал несколько шагов к выходу из павильона, затем обернулся, не то улыбаясь, не то нет, и произнес:

– Почему не идешь?

Я бросила последний взгляд на ярко-желтый полог у ложа и, питая в душе своей злобу, засеменила за ним.

– Угу. Иду...

* * *

В тот год, когда Жун Юань только встретился с Ингэ, по номинальному возрасту^[65] ему исполнилось двадцать пять лет. В его царском гареме было восемь наложниц. За год до этого одна из них скончалась от болезни, так что их осталось всего семь. Брак с Ингэ как раз заполнил свободное пространство для двух столов с игрой в маджонг, вернув гарему царского дворца атмосферу радости и гармонии... Все это, конечно, лишь мои выдумки и полная нелепица. Ингэ не играла в маджонг, да и семь других наложниц Жун Юаня тоже.

Если просто представить, что, если бы у Цзюнь Вэя в его двадцать пять было восемь наложниц, мы бы все точно подумали, что он настоящий мерзавец и вообще отброс общества. Но когда та же самая ситуация происходит с Жун Юанем, весь народ думает о том, что правитель царства Чжэн в самом деле соблюдает свою моральную чистоту и укрощает порочные желания. Можно заметить, какие низкие требования у народа к своему правителю.

Впрочем, возвращаясь к сказанному: хоть в гареме и было всего восемь красавиц, борьба за внимание все равно разгоралась нешуточная. Все они были постоянно заняты: каждый день им надо было причесываться, делать макияж, затем поправлять макияж и снова причесываться, да и в принципе ухаживать за своим телом. Даже во сне они не могли расслабиться и притупить бдительность. Каждая наложница жаждала предстать перед государем в лучшем виде. Даже когда он являлся глубокой ночью, она должна была показать все лучшее, что у нее есть. Даже если правитель являлся в момент, когда наложница справляла нужду.

Спустя время они стали девушками, которые быстрее всех во всем царстве Чжэн наносят макияж и ходят в туалет.

Так все и продолжалось вплоть до кончины госпожи Циньлю, родившей принцессу Сихэ.

Госпожа Циньлю скончалась от болезни и оставила пятилетнюю принцессу Сихэ. Она была единственным потомком Жун Юаня.

С одной стороны – равнодушный, воздержанный государь, нахождение рядом с которым было так же непредсказуемо, как и дружба с тигром. Никто не мог постичь замыслы, что скрывались в его сердце. С другой стороны – малолетняя принцесса, потерявшая мать и не представляющая никакой угрозы. Заполучив право опеки над ней, можно было навсегда обеспечить себе место в дворцовом гареме. Столкнувшись лицом к лицу с такой ситуацией, обладающие малейшей способностью к суждению люди выбрали бы последний вариант.

Все это привело к тому, что оставшиеся семь наложниц начали действовать окольными путями, отказавшись от прошлого образа жизни и погрузившись в борьбу за опеку над принцессой. Но все их усилия были обречены на провал. Порой борьба заключается в отказе от сражения, а иногда прекращение сопротивления становится высшей формой соперничества. Результатом такого ожесточенного противостояния во дворце стало решение Жун Юаня напрямую передать принцессу Сихэ в руки Ингэ, только что занявшей западный павильон Сияющего Спокойствия.

Маленькая принцесса беспокойно стояла перед Ингэ, обнимая только что раненного кролика.

– Мой отец сказал, что госпожа сможет перевязать рану крольчонку. Вот здесь, здесь и еще вот здесь. Плохой слуга нанес кролику раз, два, три – о, три раны! Госпожа, скорее перевяжи его.

Перед павильоном Сияющего Спокойствия два старых дерева вишни уже полностью сбросили листву. Ингэ подняла глаза и встретилась со взглядом Жун Юаня за спиной Сихэ. Высокий и статный, он стоял под тощими вишнями, а его темные, как древний омут, глаза были спокойны и загадочны.

Еще не став мамой, она была вынуждена стать мачехой. Поистине мучительное занятие. Это все равно что думать, что взял в жены юную красавицу, а под алой фатой обнаружить ее матушку. Такое разочарование не каждый сможет пережить.

К счастью, Ингэ отличалась от большинства знатных барышень, плохо осознававших реальность такой, какая она есть на самом деле, и не питала немыслимых романтических иллюзий о супружеской жизни. С самого начала, как только ее нога ступила в гарем Жун Юаня, она постоянно ждала, когда подвернется подходящий момент, который позволил бы ей, словно страусу, спрятав голову в песок, благополучно сбежать.

Первую половину своей жизни она была убийцей. Ингэ жила ради Жун Сюня, но он бросил ее в запущенных покоях дворца правителя царства Чжэн – просто и без малейших колебаний.

Лишь тогда девушка поняла: все эти долгие годы своей жизни она была всего лишь инструментом. Инструменту достаточно лишь выполнить свое предназначение. Требовать от хозяина быть ответственным за тебя всю жизнь – явно не то отношение, которое испытываешь к орудию. Хороший инструмент не должен просить ничего взамен и обязан лишь всем сердцем жаждать исполнить волю хозяина, а перед смертью подумать о том, как стать удобрением, чтобы питать цветы. Ингэ посчитала, что с нее уже достаточно такой жизни. Она оказалась в гигантской клетке, и никто не придет, чтобы спасти ее. Она должна справиться с этим сама. Если никто не будет к ней добр, хотя бы она сама будет добра к себе.

Нежась под зимним солнцем в павильоне Сияющего Спокойствия, она придумала неплохое решение: только она покинет город Сыфан, сразу отправится на поиски какой-нибудь деревеньки рядом с живописными пейзажами, высокими горами и водной гладью. Там она купит себе несколько участков необработанной земли, выучится ткачеству и другим занятиям, присущим обычным девушкам. Так ей не придется убивать людей, чтобы заработать на жизнь.

Момент для исполнения ее плана вскоре представился.

Двенадцатого числа зимнего месяца, в годовщину смерти родной матери Сихэ, госпожи Циньлю, Ингэ сопровождала принцессу на гору Линшань для обряда поклонения предкам. Жун Юань приставил к ним личную охрану. На полпути к вершине горы на карету напали неизвестно откуда взявшиеся наемники. Несмотря на тщательную защиту гвардии из личных покоев правителя, при всей их осмотрительности внезапно возник промах. Из-за сложного рельефа Ингэ и Сихэ сорвались с обрыва.

По правде говоря, согласно изначальному плану Ингэ, она не хотела тащить за собой обузу в лице Сихэ. Но ничего не поделаешь. Все произошло слишком быстро: не успев выбрать момент для «случайного» падения, она увидела, как дрожащая Сихэ с кроликом в обнимку уже летит вниз. Если бы она не спасла ее, пятилетняя принцесса точно бы умерла. Ингэ была ей мачехой на протяжении двух месяцев, так что уже не могла не сжалиться над малышкой.

При падении с большой высоты с ребенком на руках даже мастеру трудно было замедлить падение, цепляясь клинком и используя для этого всю свою силу. К счастью, хоть обрыв и был высоким, высота эта не переходила все мыслимые и немыслимые границы. Падая, Ингэ зацепилась поясом за торчащую ветку и смягчила падение, а приземлившись, сломала лишь ногу. Маленькая принцесса уже надежно упала на тело мачехи, все еще крепко сжимая спасенного два месяца назад белого кролика. Она нигде не поранилась, но от страха и испытанного шока упала в обморок.

В таких случаях обычно следует оставаться на месте и ждать, пока тебя кто-нибудь не спасет. Но Ингэ хотела воспользоваться этим шансом, чтобы сбежать, так что ей нельзя было тут надолго оставаться, но и взять с собой Сихэ она тоже не могла. Ее исчезновение еще можно было бы объяснить простой пропажей без вести, но ее исчезновение вместе с принцессой стало бы настоящим похищением, и ее бы точно преследовали тысячи ли, чтобы поймать.

В сгущающихся сумерках она поднялась, оттащила Сихэ в пещеру, что была неподалеку, и развела костер. Затем она освежевала ослабевшего в объятиях девочки кролика, поджарила его на ветке до хрустящей корочки, тщательно отделила кости, уничтожила следы в виде шкурки и все тех же костей, а мясо завернула и положила рядом с Сихэ, которая все еще была без сознания.

В этих глухих зимних горах, среди кружащих вокруг ворон и высохших деревьев, большинство живых существ уже впало в спячку. И это еще не говоря о том, что сейчас Ингэ была хромой. Даже с полностью здоровыми конечностями ей было бы трудно найти пропитание в таких суровых условиях. Но к счастью, падая со скалы, Сихэ ухватилась за кролика, так что, даже если сама Ингэ уйдет, а охрана Жун Юаня не сможет отыскать ее за короткий срок, принцесса не умрет с голоду или от лап неуснувших тварей. По крайней мере, безопасность будет ей обеспечена.

* * *

Волоча за собой раненую ногу, Ингэ, давно не улыбавшаяся искренне, вышла из пещеры и оперлась на только что срезанную палку. В глазах ее мелькнула легкая, едва заметная улыбка.

Но не прошла она и двух шагов, как улыбка медленно начала сползать с ее лица.

У покрытого туманом холодного озера впереди, словно с неба свалившись, мелькнула белая парча, и появилась фигура Жун Юаня, который должен был в это время находиться во дворце и разбирать документы. Несколько усталых птиц возвращались в свои гнезда, издавая протяжные крики. Луна в горах разрывала облака на части, холодный свет лился вокруг, падая на их лица. Ей негде было укрыться. Она сжала палку, которая служила ей опорой. В глазах потемнело, и она замерла, ожидая, пока он, при свете звезд и луны, спешно приблизится. Мягкие сапоги его наступали на сухие ветки, издавая хруст. Жун Юань остановился в двух шагах перед ней, рукава и полы его одежды были в траве и пыли. Вид у него был немного подавленный и потрепанный, но на этом красивом лице не было и капли недовольства. Его глубокие, как омут, глаза скользнули по палке в ее руках, по ее правой ноге.

– Что произошло?

Она подняла на него глаза, но взгляд ее все еще был устремлен на озеро вдали.

– С Сихэ все в порядке. Она только сильно испугалась и все еще спит. Я вышла... набрать ей воды.

Он молча смотрел на нее.

Ингэ замешкалась, выдавила улыбку:

– Нога... тоже в порядке...

В его темных глазах вспыхнула ярость. Одним резким движением он притянул ее за локоть и прижал к скале. Сломанная нога дернулась с неожиданной силой – можно представить, насколько это было больно. Ингэ была все той же Ингэ: даже когда клинок некогда пронзил лопатку, она издала сдавленный стон. Сейчас она лишь рефлекторно нахмурилась.

Он заключил ее в объятия и спросил:

– Больно?

Она прикусила губу, но так и не ответила. Сквозь зубы все же вырвался едва слышный стон. Взгляд его помрачнел пуще прежнего, свободной рукой он снял со своих волос нефритовую заколку и вложил ей в рот. Рассыпавшиеся волосы скрыли его лицо, когда он наклонился к ее ноге и крепко сжал.

– Если будет больно, просто кричи.

Кость хрустнула. На лбу ее проступили большие капли холодного пота. Боль от вправления костей сравнима разве что со скоблением кости стальным ножом. Но Ингэ по-прежнему не издала ни одного звука. В его глазах возникло еще большее негодование. Он прижался к ней уже почти вплотную, старательно пытаясь не задеть только что вправленную ногу.

– Кто тебя научил этому? Кто научил тебя молчать даже со сломанной ногой, изо всех сил пытаясь вытерпеть эту боль?

Она стояла в растерянности и смотрела на него.

Он хмурился, позволяя ей рассмотреть себя, а пальцы коснулись уголков ее глаз. Выражение его лица начало понемногу смягчаться, возвращаясь к тому прежнему бесстрастному Жун Юаню. Она моргнула, и в глазах ее начала накапливаться влага, так что она спешно запрокинула голову.

Он удержал ее голову, не позволяя двигаться, прямо глядя в ее наполненные слезами глаза. Одна капля все же скатилась по ее щеке. Он прижался лбом к ее лбу и тихо прошептал на ухо:

– Цзиньцюэ, просто плачь.

Плач – это такое дело, что если начнешь, то уже не сможешь остановиться. Тихие всхлипывания со временем превратились в звучные рыдания в голос. Кажется, Ингэ сама не понимала, почему сейчас плачет. Но, по крайней мере, это дало нам понять, что нет на свете женщин, от рождения неспособных лить слезы.

Он крепко обнял ее у холодного озера под бесплодной луной и произнес своим глубоким голосом:

– Все хорошо, я здесь.

Ингэ уже обессилела от рыданий. Я думаю, одной из причин стало то, что ей было так нелегко найти подходящий момент для побега, а в итоге все пошло под откос из-за Жун Юаня. Ей нужно было выплеснуть свои эмоции. Когда я рассказала об этих мыслях Му Яню, он дал им такую оценку:

– А-Фу, ты такая практичная девушка.

* * *

В конце концов, я всего лишь просто занимаюсь бизнесом. Хоть я считаю себя меланхоличной и сентиментальной, но, когда наши мысли не сливались воедино, в основном я не понимала, о чем думает Ингэ. Это самая закрытая девушка из всех, что я когда-либо встречала.

Так как это был сон, который она придумала сама, а не тот, что я сплела для нее, мне оставалось лишь наблюдать за событиями, словно рассматривать книжку с картинками: сцены одна за другой постоянно сменяли друг друга. К тому же у меня не было возможности что-нибудь там изменить. Трудно сказать, произошел ли какой-то сдвиг в отношениях Жун Юаня и Ингэ после того падения с обрыва. Тут сложно было судить: с виду все, что могло и не могло произойти между ними, уже давно произошло. Однако в ту ночь после возвращения во дворец правителя царства Чжэн Ингэ провели не в западный павильон Сияющего Спокойствия, а в личные покои Жун Юаня – дворец Чистой Прохлады.

Обстановка в нем соответствовала названию и отличалась холодной простотой: лишь в стеклянном сосуде у лампы стояли две сухие ветви белой вишни, которые среди суровой зимы придавали покоям оттенок пустоты и безмолвного уединения. Рану на ноге Ингэ заботливо перевязали дворцовые лекари, не встретив с ее стороны никакого сопротивления. Но после всех этих долгих хлопот и манипуляций с ее ногой она еще до наступления ночи с усталым видом легла на кровать. Прислуга поправила фитиль лампы, а Жун Юань, у которого, вероятно, сна не было ни в одном глазу, взял в руки свиток и, прислонившись к изголовью, стал читать. Они оба молчали.

Осознав, что смотреть там больше не на что, я собиралась потащить за собой Му Яня полюбоваться какое-то время на деревья и мириады звезд. Я еще не успела схватить его за рукав, как мой взгляд зацепился за Жун Юаня, который и переворачивал страницы, и приподнимал веки. Когда его взгляд снова опустился на книгу, раздался его холодный голос:

– Ложись ближе.

Му Янь взглянул на меня, и я застыла, не сделав ни шага. Пока мы безмолвно с ним общались, Ингэ, не открывая глаз, перевернулась. Одеяло немного приподнялось, создавая видимость сокращения расстояния между ними, но, по сути, она лишь поменяла позу для сна. Жун Юань оторвался от книги, поднял голову, нахмурился, немного понаблюдал за ней, а затем вновь погрузился в чтение.

– Мне холодно. Подвинься еще ближе.

На этот раз Ингэ даже не шевельнулась, притворясь спящей. Но факт остается фактом: они лежали на одной кровати, так что уже было неважно, притворяется она или в самом деле уснула. И правда, когда свет погас и настало время сна, Жун Юань притянул лежавшую к нему спиной Ингэ поближе к себе. Она слегка заерзала, лежа у его груди, – это можно было определить лишь по шороху ткани и последующим словам Жун Юаня.

Непроглядная тьма, словно черная тушь, опоясала мир сновидений. Спокойный голос Жун Юаня прозвучал в этом безбрежном сне:

– Ну что ты такая непослушная? Я же тебе говорю, мне холодно.

Ингэ равнодушно ответила ему:

– Прикажи тогда принести грелку.

Спустя мгновение прозвучали два холодных, как иней, слова: шутливые, но в то же время серьезные, будто это был приказ:

– Не хочу.

Желание мужчины спать вместе с женщиной – это одно дело, а вот лечь с ней под одним одеялом и просто разговаривать – это совсем другое. Так что тут мы можем заметить, что Жун Юань – мудрый государь. Конечно, если кто-то скажет, что отсюда можно сделать вывод, что у него проблемы с исполнением супружеского долга, тут мне уже нечего будет добавить. Но мой вам дружеский совет: вы можете назвать парня жестоким и бесчеловечным, но ни в коем случае не говорите ему в лицо о том, что у него проблемы с мужской силой. Пока он остается мужчиной и все еще дышит, он доползет, чтобы уничтожить вас.

Когда Ингэ проснулась на следующий день, теплое солнце уже освещало покои. За окном изредка щебетали зимние птицы, которые не боялись мороза. Солнечный свет проникал через резные ставни, ложась на шелковое одеяло легким сиянием. Ингэ, у которой не было никакой надобности куда-то идти, еще долго сидела, застыв в этих лучах. Лицо ее оставалось совершенно пустым, без единой эмоции.

После таких крупных происшествий, как покушение и падение с обрыва, ответственный муж не должен был отпускать жену из дворца в ближайшее время. Но мышление лучших нельзя оценивать обычными мерками – будь то лучший в чистке яблок или в щелканье семечек, не говоря уж о Жун Юане, первом фехтовальщике царства Чжэн.

С тех событий прошло полмесяца, и следы ранения Ингэ полностью исчезли. Как-то ночью Жун Юань пришел навестить павильон Сияющего Спокойствия, и его взгляд зацепился за ее поврежденную ногу под фиолетовой юбкой.

– Ты находишься во дворце уже три месяца. Должно быть, тебе тут стало немного скучно. Завтра пойдем с тобой прогуляемся.

Вероятно, она думала, что прогулка эта пройдет в пределах территории дворца. Но, оказавшись на самом деле на улицах города Сыфан, даже всегда спокойная Ингэ была ошеломлена. Мы же с Му Янем заметили, что великолепие древней столицы не изменилось.

Уже на улице правитель с безразличным лицом спросил свою молодую жену:

– Куда хочешь пойти?

Ингэ была закутана в толстую стеганку и фиолетовый плащ с воротником из лисьего меха. Из-под капюшона виднелись лишь выразительные глаза.

– Поскольку ваше величество позволил мне выбрать... – Подумав, она сказала: – Тогда в Нефритовую башню лотоса.

Жун Юань слегка приподнял брови, в глазах его мелькнуло удивление, мгновенно исчезнув. Он лишь смахнул с ее капюшона упавшие с дерева листья.

Жун Юань был так удивлен, потому что, хоть название башни Бифу^[66] звучало весьма культурно и изящно, словно местечко, где можно купить лотосы, в действительности же таковым не являлось. Это был большой игорный дом, известный во всем городе.

Сюда постоянно издалека съезжались иностранцы, чтобы встретиться за столом для азартных игр. Изначально это занятие было противозаконным, но визиты международных друзей невольно стимулировали развитие туризма в регионе, создавая тем самым дилемму для высших властей.

Смотря на величавую фигуру, медленно движущуюся впереди, я не выдержала и сказала Му Яню:

– Жун Юань же хорошо знает тело Ингэ и все равно закутал ее как цзунцзы^[67]. Если появятся наемные убийцы, как тут использовать нож? Ждать, пока она, кругленькая, покатится и раздавит убийцу насмерть?

Му Янь остановился и, к моему удивлению, не стал сразу же со мной спорить и препираться, а, наоборот, серьезно задумался.

– Мужчины в большинстве своем именно такие. Какую бы сильную девушку они ни полюбили, она все равно остается девушкой. Так что парни всегда будут надеяться уберечь ее от тревог и невзгод, будут хотеть собственными глазами убедиться, что их девушка живет в достатке, ни в чем не нуждается, что она счастлива и беззаботна. Только тогда парни могут быть спокойны.

В груди что-то екнуло, и я отвела взгляд в сторону:

– Раз ты так думаешь, то девушке, что выйдет за тебя в будущем, очень повезет.

Жаль только, что мне было не суждено стать той самой счастливой девушкой.

Он неожиданно серьезно кивнул, и взгляд его скользнул по мне. Он с намеком на улыбку произнес:

– Это правда, выйти за меня – сплошные преимущества.

После этого на сердце стало в сто раз тяжелее. Я не могла стать той, кого он возьмет в жены, и не хотела, чтобы этим человеком стал кто-то другой. Все дошло до того, что в голове даже мелькнула злобная мысль: раз этот человек не может полюбить меня, пусть уж лучше не отдает свое сердце никому или полюбит какое-нибудь чудовище...

На улице Сюаньу башня Бифу с взмывающими ввысь карнизами и загнутыми углами крыши выглядела внушительно и неповторимо. Вся планировка здания была сделана по образцу правительственных учреждений, затмевая самый большой трактир в городе слева и такой же большой публичный дом справа.

Войдя внутрь, можно было сразу увидеть петушиные бои и собачьи бега^[68], как кто-то играет в маджонг, вэйци^[69], любо^[70], цуцзюй^[71] и еще во множество всего, словно все азартные игры мира собрались здесь. Неудивительно, что заядлые игроки бежали сюда при первой же возможности.

Однако ходили слухи о том, что в павильоне Бифу вы не встретите заядлых азартников, тут бывали только обычные гости, которым нравится время от времени поиграть в игры. И все потому, что всякого, чье название заканчивается на «-ик», нельзя считать хорошим человеком – взять, к примеру, разбойника. А где это слыхано, чтобы разбойники были гостями в приличных заведениях? Такого уж точно не бывает.

Обычно такими азартными игроками становились дети из зажиточных семей, которые разбрасывались деньгами, ничего не жалея. Они ставили на кон сотни золотых, выигрыши и проигрыши исчислялись тысячами. Видимо, сегодня у Ингэ не было шансов сесть за игорный стол – разве только какой-нибудь псих специально ради игры потащит с собой банкноты на тысячи золотых. Больше всего людей толпилось вокруг столов с игрой в любо. Ингэ медленно подошла и тоже встала там, Жун Юань последовал за ней.

С первого взгляда одетый в белое господин позади Ингэ казался скромным и ничем не примечательным, но деньги у него определенно водились. Слуга радостно подбежал, почтительно склонил голову и начал уговаривать Жун Юаня, объясняя, что тот богато одетый господин в зале – настоящий мастер игры в любо, который уже три года играет в башне Бифу без единой ошибки. Если Жун Юань проявит интерес, слуга может устроить между ними поединок.

Он говорил долго, но, видя, что Жун Юань никак на него не реагирует – руководствуясь неясными мотивами, – вдруг принялся восторженно расхваливать того знатного молодого господина в парчовом одеянии. Парень начал говорить о том, какой тот загадочный, что никто не знает ни его имени, ни его происхождения. Известно лишь, что родом он из района Синьлян царства Лоу. Так как он круглый год играл исключительно только в любо, люди стали называть его с уважительной и в то же время дружеской ноткой – «Синьлянский игрок в любо».

Слуга снова очень долго об этом рассказывал, но Жун Юань по-прежнему даже не шевельнулся. Но, к счастью, эта история взволновала стоящую рядом Ингэ. Ее темные, как омут, зрачки легким движением скользнули в его сторону.

– Звучит весьма интересно. Госу... муж тоже искусен в этой игре. Почему бы тебе не попробовать? Может, и правда получится одержать над ним победу?

Жун Юань опустил голову и взглянул на нее.

– Может быть? – Он сделал паузу. – Я не брал деньги.

У слуги пропал дар речи.

Тем временем за игорным столом Синьлянский игрок в любо ловким ходом снял с доски три черные фишки соперника – исход партии был предопределен. Окружившая их глазеющая публика лишь сдержанно ахнула, оставшись без какой-либо интриги. Жун Юань, только что заявивший об отсутствии денег, невозмутимо занял место проигравшего, когда тот поднялся. Сидевший напротив игрок опешил:

– Сегодня пятнадцатое число. По этим дням я играю только три партии. Сегодня они все уже были разыграны. Прошу прощения, но я не смогу с вами сыграть.

Жун Юань, развлекаясь с белой шашкой в руках, бесстрастно ответил:

– Говорят, ты три года подряд никому не проигрывал. Я могу победить тебя, но моя супруга не может в это поверить. Прими этот вызов сегодня, и я готов поставить любую сумму, какую только назовешь.

На лице юноши, которого люди по-дружески, но не без должного уважения величали Синлянским игроком в любо, застыло удивление. Его взгляд скользнул за спину Жун Юаня, и он хихикнул:

– Вы так уверены в себе. Если уж хотите, чтобы я нарушил свое правило, тогда давайте сыграем по-крупному. Я поставлю на кон свою жену, а вы свою, что стоит сейчас за вами. Ну как? Согласны?

Изначально румяное и свежее лицо Ингэ вмиг стало бледным как смерть. И я знала, почему это случилось. Молчание, начавшееся у стола для игры в любо, широкими волнами расползлось по залу. На мгновение в здании воцарилась абсолютная тишина. Белая шашка, которую Жун Юань крутил все это время между пальцев, со стуком упала на доску для игры из палисандра. Его голос прозвучал ровно, без эмоций:

– Поменяй ставку.

Юноша принял задумчивый вид.

– Разве вы только что не утверждали категорически, что можете выиграть у меня эту партию? Раз уж это правда так, то что вам мешает всего только на эту игру задеть чувства вашей супруги?

Фишка в руке Жун Юаня беззвучно раскололась на четыре части. Он с каменным лицом раскрыл ладонь, и две четкие трещины, словно от удара лезвием, пересекали фигуру.

– Некоторое время назад я собирался бережно хранить эту фигурку, но спустя мгновение все же разломал ее на части. Это доказывает, что в мире нет ничего абсолютного. И поскольку это так, подвергать опасности своего любимого человека, – он сделал паузу, – было бы безрассудством.

Еще не оправившаяся от шока и испуга Ингэ вдруг подняла голову, но тут же поймала на лету брошенный ей Жун Юанем длинный меч. Рукоятка его была инкрустирована большими камнями синего нефрита. Его прозрачная текстура и переливающийся блеск заставляли задуматься, сколько гор пришлось перевернуть, чтобы добыть такой камень. Их взгляды встретились всего на мгновение, а Жун Юань уже повернулся к противнику.

– Отнеси этот меч хозяину и обменяй его на сто тысяч.

Первые слова его были обращены к Ингэ, а вот следующие – уже к юноше напротив:

– Если ты все еще хочешь поставить на кон свою жену, делай как знаешь. Но я не хочу, чтобы ты оказался в невыгодном положении. На эту партию я поставлю сто тысяч.

Только Жун Юань закончил говорить, даже мгновения не прошло, как вся башня Бифу погрузилась в хаос. Столкнувшись лицом к лицу с самой крупной ставкой за всю историю существования этого заведения, никто не хотел упустить шанс стать свидетелем этого зрелища.

Те, кто стояли к ним ближе всего, сначала собирались не спеша пройтись до места, где будет проходить игра, но на полпути вдруг почувствовали, что рядом поднялся настоящий ураган. Присмотревшись, они заметили, что это парень из-за соседнего стола, что играл в маджонг, во всю прыть несся посмотреть на игру. Стойкое чувство опасности мгновенно охватило их, они ругнулись и тоже бросились бежать. Стол для игры в любо, за которым сидели Жун Юань с Синьлянским игроком, был окружен плотными кольцами зрителей, внутри и снаружи. Так в башне Бифу воцарился полнейший беспорядок.

«Нет лучше прикрытия, чем хаотичная толпа», – подумала я. Это был идеальный момент для побега. Возможно, Жун Юань намеренно дал Ингэ шанс сбежать. Это было почти наверняка так. Он мог просто сразу положить меч на стол против его соперника, но все же попросил ее пойти и обменять его на деньги. Либо он сделал это намеренно, либо у него с головой проблемы и он уже перестал соображать, что к чему. Других разумных объяснений такому поступку я не нашла.

Ингэ решила ухватиться за такую возможность во что бы то ни стало.

В такое смутное время найти спутника – дело редкой удачи. Это то, чего нельзя добиться лишь по собственному желанию. Быть может, Жун Юань наконец заметил, что Ингэ не тот человек, который ему подходит. Хватит с нее такой жизни в золотой клетке. Она всегда думала о побеге. Всегда.

На втором этаже павильона было попросторнее. Му Янь нашел место, откуда как раз можно было наблюдать за игрой Жун Юаня и его соперника. Вскоре хозяин заведения, дрожа и сжимая в руках пачку серебряных банкнот, пробился сквозь стену из зрителей к игорному столу и, согнувшись в почтительном поклоне, преподнес вырученные деньги Жун Юаню, словно святыню.

Рука Жун Юаня, в которой лежали игральные кости, замерла в воздухе.

– А где моя жена?

Хозяин пытался вытереть холодный пот со лба и не мог вымолвить ни слова. Спустя мгновение Жун Юань без всякого предупреждения опустил кости:

– Я проиграл.

Борьба между белыми и черными фигурами на доске была в самом разгаре. Сидевший напротив Синьлянский игрок не мог поверить своим ушам и сидел с широко открытыми глазами. Спустя какое-то время, скрежеща зубами, он вымолвил:

– Это... Что все это значит?

Хозяин, стоявший рядом, подпрыгнул от удивления и тут же бросился сглаживать ситуацию в поисках компромисса:

– Раз уж этот господин не желает больше играть, то не надо. Вы же выигрываете сто тысяч серебряных банкнот просто так! К тому же вы ведь тоже наш постоянный клиент, мы давно знакомы, не ставьте старика в неловкое положение.

Мне кажется, Жун Юань говорил не только про эту партию в любо. Он дал Ингэ шанс сбежать, но все равно надеялся, что она этого не сделает. Мне это хорошо знакомо. Чем дольше я следую за Му Янем и нахожусь рядом с ним, тем тяжелее мне будет с ним расстаться. Заблудшая душа, позволяя себе все глубже увязнуть в земных привязанностях, знает лишь сама, как невыносимо больно будет в час расставания. Это похоже на безнадежную партию азартной игры – таково и было настроение Жун Юаня в этот миг.

Толпа зрителей рассеялась, все разбежались кто куда. Судя по выражениям их лиц, они, конечно, были немного расстроены, но, вероятно, уже догадались, что Жун Юань – какой-то высокопоставленный чиновник. Тут только и оставалось, что смириться. Все думали, что игра будет такой же впечатляющей, как и ставка в ней. Но никто не думал, что все закончится именно так.

Молодой государь молчаливо сидел перед столом для игры. Белая фигура замерла между его пальцев, а в следующее мгновение рассыпалась, превратившись в белоснежный порошок, медленно высыпавшись из ладони. Прошло много времени, и он наконец поднялся. Его лицо было таким спокойным, будто ничего и не произошло. Словно сегодня он с самого начала пришел сюда один: по внезапной прихоти пришел в это место, так же по прихоти сыграл полпартии и теперь, довольный, один вернется во дворец.

Перед башней Бифу простиралась оживленная улица. Он постоял на крыльце, глубоко задумавшись. Его одинокая фигура выглядела так же отстраненно, как и всегда, и даже на фоне тысяч проходящих мимо людей не возникало ощущения дисгармонии.

Прямо перед ним прошел продавец с танхулу^[72]. Жун Юань остановил его, уже вытащил деньги, но вдруг, словно что-то вспомнив, снова убрал их.

– Все же не возьму.

За спиной вдруг раздался нежный женский смех:

– Почему не будешь покупать? Я бы хотела это съесть.

Жун Юань застыл на месте. Он надолго замер в этой позе, убирая деньги в рукав. Я тоже какое-то время никак не реагировала. Му Янь сложил веер и, склонившись, посмотрел на меня.

– Жун Юань, увлекшись своими эмоциями, не заметил, что госпожа Ингэ все это время была на втором этаже. Но это еще ладно. Только не говори, что ты тоже этого не заметила. Она же стояла... прямо рядом с тобой.

На самом деле я правда этого не заметила. Му Янь, посмеиваясь надо мной, раскрыл веер:

– И в самом деле.

Его насмешливый вид вывел меня из себя:

– Я... я тоже увлеклась чувствами!

Я действительно говорила правду, но он не хотел мне верить, думал, что я просто оправдываюсь. Смотря на Жун Юаня, я будто смотрела на саму себя. Му Янь никогда не поймет моих чувств, но ему этого и не надо делать. Я пыталась успокоить себя: «А-Чжэнь, не печалься так. Хорошо, что он не понимает. В этом мире есть незыблемые правила: у живых свой мир, у мертвых – свой. Возможность лишний раз взглянуть на него уже прекрасна. Желать большего – нехорошо».

* * *

В атласном плаще пурпурного цвета, Ингэ стояла в пяти шагах за спиной Жун Юаня – достаточное расстояние для того, чтобы увидеть ее, всего лишь обернувшись. Но он как будто тянул время и не спешил оглядываться. Словно это место внезапно раскололось прямо посреди оживленного торгового квартала, а проходящие мимо люди стали всего лишь фоном и само время затаило дыхание.

Но юноша, продающий фрукты на палочке, все же первым нарушил эту тишину. Посмотрел сначала на Ингэ, потом на Жун Юаня и сказал:

– Так господин все-таки будет брать или нет?

Ингэ сделала два шага вперед и вытащила из связки палочку с самыми большими фруктами.

– Будет. Конечно будет.

Братец почесал затылок:

– Тогда кто заплатит?

Черные как смоль зрачки пошли рябью, и ее сверкающий взгляд, словно блики на воде, упал на Жун Юаня, стоявшего слегка поодаль.

– Ты чего застыл? Дай ему денег.

В ее глазах сверкали тысячи огней, словно она снова вернулась в свои пятнадцать-шестнадцать лет – лучшие годы, когда на ее руках еще не было крови и она была самой красивой девушкой. Особенно эти глаза, будь то нахмуренное или радостное лицо, были полны очарования.

Мальчишка получил деньги и вприпрыжку убежал, скрываясь от наших взоров. Холодный ветер начал постепенно подниматься. Жун Юань наконец обернулся. Его красивое лицо оставалось бесстрастным: на нем не было видно ни единой эмоции. Он поднял руку, чтобы поправить две непослушные пряди у ее виска. Он отнесся к этому действию со всей ответственностью, оставаясь совершенно спокойным.

– Где ты пропадала?

И тут я подумала, что этот парень и в самом деле профессионал в притворстве.

Во взгляде Ингэ была заметна теплая улыбка.

– Людей было слишком много. Мне не хотелось идти туда и протискиваться сквозь всю толпу, так что я наблюдала за игрой со второго этажа. Почему ты решил сдаться на полпути и признать поражение? Проиграл так много денег. Лучше бы мне их тогда отдал.

Кончики ушей Жун Юаня начали краснеть, но он по-прежнему стоял с каменным лицом.

– Просто не захотел дальше играть, вот и все. А тебе на что так много денег? Ежемесячного жалования из дворца уже не хватает?

Она взглянула на него и направилась в безлюдный переулок справа. Редкие для нее нотки раздражения прозвучали в голосе:

– Так получается, ваше величество тоже понимает, что сегодняшний проигрыш – это огромные деньги. В обычных семьях, если муж проигрывает деньги, это вполне нормально для жены – сказать ему по поводу этого пару слов. – Она повернула голову и пристально уставилась на него, продолжив: – Тем более что проиграл ты сегодня правда очень много.

Уши Жун Юаня начали краснеть еще сильнее, а лицо становилось все безучастнее.

– Так ты хотела, чтобы я выиграл и привел жену этого человека во дворец, чтоб вы сестрами назывались?

Я молча провела рукой по лбу. Неужели этот парень может казаться еще более невозмутимым? Он ведь явно был так взволнован, что даже уши покраснели. К тому же можно было заметить, как в волнении он начинал говорить полную ерунду. Эти слова были явно сказаны не к месту.

Лицо Ингэ в мгновение остыло, и она тихо сказала:

– Если его величество этого желает, то этой женщине выпадет невероятная удача...

Она еще не закончила свою мысль, как Жун Юань перебил ее и прижал к стене. Солнечный свет разливался по земле, и ветер разносил его в клочья. Мужчина нахмурился и приподнял ее подборок.

– А ты? Когда ты пришла ко мне, чувствовала ли, что это настоящее счастье?

Она смотрела на него, пытаясь выдавить из уголков глаз улыбку, как делала всегда, – наполовину искреннюю, наполовину притворную, словно она совершенно неуязвима. Однако его губы вовремя коснулись ее глаз, готовых улыбнуться.

– Знаешь ли ты, что такое любовь правителя?

Она ни мгновения не колебалась:

– Такая же благодатная, как дождь и роса, которые нисходят на всех и приносят пользу всем людям в мире в равной степени.

Он отвел взгляд от ее глаз, посмотрел на ее вроде бы бледное лицо, но с раскрасневшимися щеками и погладил рукой ее волосы у виска.

– Я не такой, как они.

Я не знаю, влюбилась ли в самом деле Ингэ в Жун Юаня. Но я знаю лишь то, что этот прекрасный шанс сбежать – шанс, молча данный Жун Юанем, – она отвергла сама.

* * *

Это был ясный зимний день, ветер налетал порывами. Город Сыфан, словно огромный зверь, впал в зимнюю спячку на самой плодородной земле царства Чжэн.

В конце года как раз выпало несколько дней, благоприятных для свадеб. Уже пожилой первый министр выдал замуж свою дочь, генерал Хубэнь женился во второй раз, чиновник шаофу^[73] принимал в дом девятую наложницу – множество радостных событий произошло тогда в одно время. К тому же еще и верховный судья женился. В этом не было никаких сомнений: когда Жун Сюнь женился, естественно, он брал в жены Цзиньцюэ, ради спасения которой приложил столько усилий.

Конечно, сейчас Цзиньцюэ прикидывалась Ингэ, госпожой Ши Саньюэ. Тогда ее статус не дотягивал до того, чтобы стать главной женой Жун Сюня, но все люди, что находились у власти, знали, что у Ши Саньюэ есть младшая сестра, которая незадолго до этого вошла во дворец царства Чжэн и стала женой правителя.

Весь город Сыфан ликовал от привалившей радости. В эту эпоху, когда лучше быть проституткой, чем жить в бедности, пока люди были одного социального статуса, все остальные проблемы словно переставали существовать. По крайней мере, кроме меня, кажется, никто не задумывался о том, что Жун Юань и Жун Сюнь были родными дядей и племянником, а Ингэ с Цзиньцюэ – родными сестрами. И я все думала о том, как же они все потом будут общаться при встречах.

На свадьбу младшей сестры, пусть даже это по факту был просто переезд из павильона Хрустальных Вод в обитель Светлых Отражений верховного судьи, старшей сестре следовало прийти и присутствовать на торжественной церемонии. Поскольку это был союз, еще теснее скрепляющий родственные узы, пришла не только Ингэ, но и Жун Юань вместе с ней.

Главный зал был высоким и просторным. Повсюду висели ярко-красные иероглифы, обозначающие двойное счастье. Жун Сюнь уже был в свадебном наряде, молодой, почтительный, с изящными бровями и глазами такими же острыми, как у феникса. Он стоял рядом с почетным местом, ожидая, когда Жун Юань займет его.

Придворные чиновники преклонили колени по обеим сторонам прохода. Жун Юань в ярко-синем парадном одеянии ненадолго задержал взгляд на лице Жун Сюня и, держа за руку Ингэ, занял место, которое долго ждало их. Садясь, он спокойно сказал:

– После свадьбы позволь Ши Саньюэ приходить во дворец поболтать с Цзиньцюэ. Она там почти всегда одна, наверняка скучает.

Жун Сюнь поднял голову, его взор упал на безупречный макияж Ингэ. Он на мгновение застыл, и трудно было понять, о чем он думал или переживал в этот момент, а может, я просто себе это все придумала и в его голове не было никаких мыслей. Он словно вновь столкнулся с когда-то выброшенной кошкой или собакой. Так состоялась их первая встреча после того, как Ингэ вошла во дворец, – в этом месте и в это время.

Своими тонкими и нежными пальцами она приняла у служанки чайную чашку. На слегка раскрытых ладонях больше не было видно ни одной мозоли от рукояти меча. Она склонила голову, сдувая чайную пенку на поверхности воды, и мягким голосом произнесла:

– Сихэ целыми днями носится вокруг меня. Как же тут заскучаешь?

– Ты кривишь душой. На сердце у тебя одно, а говоришь совсем другое, – сказал он, слегка повернувшись.

Ее щеки, наполовину скрытые чашей, покрылись румянцем от раздражения. Она скосила на него взгляд и сердито уставилась.

В узких зрачках находящегося от них в двух шагах Жун Сюня промелькнула трудноразличимая эмоция, но в следующий момент он уже слегка опустил голову. Не знаю, что именно это было за выражение, но за исключением меня, рассматривающей все в деталях, этого никто больше не заметил.

Ни один человек из присутствующих не счел это поведение неподобающим, а возможно, они просто не обратили на это внимания. Нельзя же требовать от всех, чтобы они, как и я, пялились во все глаза на происходящее и внимательно изучали выражения лица Жун Сюня. Хотя, наверное, большинство девушек и хотели бы этого, но немногие действительно могли бы такое сделать. Жун Сюнь как будто с рождения питал слабость к фиолетовому цвету, но на самом деле ему куда больше шел этот ярко-красный, что был ярче крови.

Цзиньцюэ еще не успела переступить порог дома Жун, а этот человек уже вел себя как полноправный член семьи. Когда он вновь поднял голову, выражение его лица вернулось к прежнему – внешне сосредоточенное, но с оттенком скрытого равнодушия и отчужденности. Он посмотрел на Ингэ и неспешно произнес:

– Несколько месяцев назад госпожа Юэ серьезно заболела, поэтому она не смогла навестить вашу супругу во дворце. До благоприятного момента еще есть немного времени. Если у госпожи сейчас нет дел, она может прийти в павильон Хрустальных Вод и поговорить с Юэ по душам.

Ингэ неторопливо опустила чашку с чаем, и ее взгляд скользнул по его красному свадебному наряду. Затем девушка улыбнулась – она была уже не той, кого раньше несколькими словами можно было ранить до глубины души.

– Его величество сегодня немного приболел. Посторонние люди не смогут ничего сделать хорошо, так что я буду спокойна, только если сама останусь с ним рядом. Через несколько дней на праздничном ужине в канун Нового года обязательно будет время, чтобы поговорить с сестрой по душам.

В глазах Жун Сюня блеснула холодная искра, но в уголках губ заиграла искренняя улыбка.

– Хорошо.

Сидящий рядом с ней Жун Юань слегка нахмурил брови и отодвинул чашу к Ингэ.

– Пусть заменят, слишком горячо.

* * *

Быть правителем – непростая задача. Сложность заключается в том, что нельзя позволять своим подчиненным не иметь собственного мнения и каких-то мыслей, но и нельзя позволять им думать слишком много. Первое – удел бездарного правителя, второе – глупого. В конце концов оба рискуют быть свергнутыми.

Кроме того, любой правитель с хотя бы малейшим интеллектом вынужден терпеть то, как подданные анализируют каждый его шаг. Даже то, с какой девушкой он переспит этой ночью, станет предметом многодневных обсуждений среди его приближенных и приближенных его приближенных. И это тоже сильно раздражает.

Раньше я не зря упомянула, что день свадьбы Жун Сюня был очень благоприятным и удачным: генерал Хубэнь женился во второй раз, чиновник шаофу тоже взял в дом новую наложницу. Чтобы не дать подчиненным лишний повод для сплетен и слухов, Жун Юань, уже оказав поддержку и уважение Жун Сюню, не мог не сделать того же для генерала и чиновника. Ингэ все же не пришлось никуда идти. Она осталась в поместье верховного судьи, чтобы поддерживать порядок и следить за общей обстановкой. И даже если бы она хотела уйти пораньше, у нее бы это не вышло. Этот поступок уже перешел из обычного социального поведения во что-то политическое. Малейшая неосторожность могла привести к проблемам, и благоразумнее всего было просто терпеть.

Все прямо как в тот год, когда мне было шестнадцать лет и второй господин царства Тан приехал просить моей руки. Никто не ожидал, что он окажется извращенцем. Вид того, как он смотрел на мои портреты и пускал слюни, вызывал во мне желание наступить на него пару раз и хорошенько придавить, растерев в пыль. Но, принимая в расчет дипломатические отношения, я просто молча терпела все это.

Зная вспыльчивый характер Цзиньцюэ, которая частенько не считалась с окружающими, я ожидала, что в середине церемонии возникнут сложности. Допустим, в зале, где все будет проходить, она внезапно сорвет со своей головы фату, бросится к ногам Ингэ и начнет рыдать, обнимая ее. Но, вопреки всем ожиданиям, ничего из этого не произошло.

Благодаря такому благоприятному дню все прошло гладко. Жених был красив и элегантен, невеста – кротка и спокойна. Пара новобрачных крепко взяла друг друга за руки, встала перед Ингэ и совершила все поклоны под звуки соны: первый – небу и земле, второй – предкам, а третий – друг другу.

Сидящая на почетном месте жена правителя царства Чжэн прятала улыбку в глубине глаз, лишь изредка позволяя ей время от времени проявиться в ответ на поздравления сановников. Она была словно подсолнух зимой, вобравший в себя достаточно солнца. Ты никогда не сможешь угадать, правда ли он расцвел, или это лишь обманчивая иллюзия. Такой же навык обрела она с одиннадцати лет в мире лезвий клинков и кровавых дождей – смесь искренности и притворства. Взор Жун Сюня прочно был прикован к этому безупречному лицу, словно он пытался разглядеть там что-то. Я проследила за его взглядом, но не увидела там ничего, что отличалось бы от того, что видели остальные.

Пока она не покинула поместье верховного судьи, найти возможность уединиться не составляло особого труда. Вдали тяжелые тучи роняли на землю мелкий снег. Снежинки приземлялись на сухие деревья и древние лозы, издавая легкий шелест. В лесу цвели белые сливы, гроздьями теснясь на кончиках ветвей и дрожа на холодном ветру.

Ингэ изящно стояла под этими деревьями, одетая во все фиолетовое. Ее черные, как тушь, длинные волосы ниспадали до земли. Нефрит в украшении на ее лбу припорошил снег. Слегка сжав губы, она обернулась, и даже я, привыкшая уже видеть людей невероятной красоты, была не в силах устоять и торопливо посмотрела на Му Яня. Я смотрела на него несколько долгих мгновений, пытаясь разглядеть признаки увлечения ею, но было трудно судить. В пустынной сливовой роще медленно раздался голос Ингэ:

– Господин пригласил Цзиньцюэ сюда. Ума не приложу, по какой же причине.

Звук шагов прекратился. Мужчина в ярко-красном свадебном наряде с простым бумажным зонтом неподвижно стоял под падающим снегом.

– Ингэ...

Девушка в фиолетовом одеянии озадаченно сдвинула брови, недоумевая:

– Господин, вы, должно быть, обознались?

На губах ее расцвела улыбка. Ингэ упорно продолжала гнуть свою линию:

– Я Цзиньцюэ. Иероглиф «цзинь» как в выражении «прекрасное предзнаменование», а «цюэ» от «символа воздаяния за добро». Я девятая наложница правителя царства Чжэн. Ингэ, о которой говорит господин, умерла четыре месяца назад и заново родилась в тот же день. Я не Ингэ. Так зовут девушку, которую господин сегодня взял в жены.

Горные вершины вдали были безмолвны, мелкий снег густым покровом ложился на землю. Он стоял в пяти шагах перед ней, губы его дрожали, но сам он не сказал ни слова. Спустя какое-то время он достал из кармана фарфоровую чашку причудливой формы. Белая глазурь на ней была блестящей и прозрачной, но по стенке пошли несколько трещин. Она выглядела так, словно ее разбили, а затем снова склеили.

Он смотрел на нее, и взгляд его был строгим, а глаза темными, как нерастворимые чернила.

– Я увидел это в павильоне Хрустальных Вод. Говорят, это подарок, который ты хотела мне вручить?

Она протянула руку и взяла чашку.

– О? Дайте посмотрю.

Рука ее разжалась, и чаша с глухим стуком упала на землю, прямо на камень у ее ног, разбившись вдребезги.

– Ты ненавидишь меня, – смотрел он на нее.

Она, пренебрегая благородным видом жены государя, присела на корточки, рассматривая осколки. Спустя время Ингэ внезапно рассмеялась:

– Эту чашку я везла из царства Чжао, что находится за сто ли отсюда. Я так спешила, хотела скорее привезти ее и подарить тебе. Я боялась, что не успею добраться до наступления твоего дня рождения. Я поранила руку. Лекарь говорил сначала как следует подлечиться, а только потом возвращаться – все равно успею. Но как я могла успеть? Тогда я, правда, была так глупа. Думала, у тебя же только один день рождения в году. Не ожидала я, что, вернувшись так рано, я все равно уже опоздаю. Я вознесла тебя слишком высоко – так высоко, что считала нужным хранить и лелеять с величайшей бережностью. На самом же деле ты ни в чем этом не нуждался. Тебе не нужны были моя забота и любовь. В твоих глазах я была всего лишь инструментом.

Она подняла руку, чтобы пригладить влажные волосы у виска, и на лице ее появилась лукавая улыбка.

– Я остаюсь верна своим словам. Я выполнила для тебя это последнее задание, чтобы сегодня ты смог взять в жены Цзиньцюэ. Я больше ничего тебе не должна. Такая навязчивая идея может сделать тебя слишком уязвимым. Скажи, разве это не так?

Однотонный бумажный зонтик слегка дрожал. В этой безмолвной сливовой роще можно было услышать, только как снег ударялся о зонт, словно кто-то голыми ногами наступал на упавшую осеннюю листву. Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но она встала сама. Его голос тихо прозвучал под зонтом:

– Это я тебя подвел.

Она кивнула:

– Это ты подвел меня. Вы с Цзиньцюэ – вы оба подвели меня.

Бумажный зонтик выскользнул из его рук и упал на землю. Он не спешил нагнуться, чтобы поднять его. В его глазах появились нежные чувства. Мне кажется, я не могла ошибиться и увидеть что-то не то. Хорошо бы, если это правда было так. Выражение его лица было точь-в-точь как в тот рассвет, когда ей было пятнадцать и они практиковались в бамбуковой роще. Тогда он составлял ей компанию, пока она тренировалась с мечом. В то время она была еще ребенком, боялась грома, падала в обморок при виде крови. Он часто смотрел на нее с улыбкой, и на его лице была искренняя нежность.

– Это я все испортил. Просто презирай меня.

* * *

Некоторые женщины мечтают выйти замуж за наемного убийцу. Их наивные фантазии полны романтики: им кажется, что убийцы крутые, а быть их женой – это еще круче. Только после заключения брака они понимают, что это жестокая участь.

Убить наемника не так сложно, но взволновать его сердце уже непосильно трудно. Их жизнь подобна хождению по канату над пропастью, где нет места чувству безопасности, лишь вечное ощущение угрозы и надвигающейся опасности. Их отношение к внешнему миру – постоянное сопротивление, а иногда и полное избегание общества.

Я знаю, как покорить сердце любого убийцы: отдайте ему свою жизнь. Такое умозаключение имеет надежное логическое основание. Только подумайте, эти люди уже так привыкли к бесконечной череде жизней и смертей. Они лучше всех понимают, насколько эгоистичной и трусливой может быть человеческая природа перед лицом смерти. Пока ты жив, все остальное абсолютно неважно. Даже невероятно скупой скряга, если спросить его: «Деньги или жизнь?» – ответит: «А можно все сразу?» И уж точно он не скажет: «Мне нужны только деньги. Только они. Убей меня вот этим ножом». Именно потому, что они понимают всю суть, они так ценят жизнь.

Чтобы вести дела, надо уметь угождать другой стороне. Если ты можешь отдать ей свою жизнь, не то что убийца или простой головорез, даже сашими мгновенно растает от умиления. Не знаю, понимал ли это Жун Юань, но вне зависимости от его осознания данного факта в ту ночь накануне Нового года во дворце, когда огромный взрослый снежный барс взбесился и в ярости бросился на Ингэ, вместо того чтобы первым отскочить в сторону, он повернулся лицом к животному и утянул к себе за спину Ингэ, которая уже собиралась среагировать. Он хотел защитить свою любимую жену.

В искусстве фехтования Жун Юань не уступал никому в царстве Чжэн и был первым мастером. В народе говорили, что меч Цзин-хоу мчался вихрем и был молниеносно быстр. Разглядеть его движения было невозможно – ты видишь лишь вспышку холода, и вот клинок уже вернулся в ножны, а разрубленный человек понимает, что его разрубили, только когда Жун Юань уже развернулся и ушел... И по идее, имея столь стремительную технику владения мечом, убить одного снежного барса не должно было составить никакого труда. Но загвоздка была в том, что это был семейный праздничный ужин в канун Нового года и Жун Юань был без меча. Как бы ни были быстры рефлексы тела, но с человеком за спиной скорость уклонений сильно снижается.

Движения снежного барса на охоте и так были невероятно стремительны, но после того, как он пришел в неистовство, зверь достиг крайней степени своей скорости. Замахнувшись острыми когтями, он безжалостно прочертил по незащищенному левому плечу Жун Юаня. Присутствующие там семь жен в один голос завизжали. В то же время, воспользовавшись моментом, когда лапы снежного барса были прижаты к земле, подбежавшие стражи наконец вонзили клинок в спину твари. Барс взревел от боли и набросился на этого стражника, откусив тому половину руки. К счастью, его сослуживцы неплохо отреагировали и в мгновение ока плотной шеренгой встали за раненым Жун Юанем. Но кто же знал, что после удара зверь взбесится пуще прежнего? Бросившиеся вперед стражи либо умирали, либо падали от нанесенных ранений один за другим.

Лицо Ингэ стало белым. Быстрым взмахом руки она выхватила меч из рук стоящего неподалеку стражника. Жун Юань еще сильнее нахмурился, развернулся и ловко завладел только что доставшимся ей длинным мечом, а потом толкнул Ингэ прямо в объятия подоспевшего на помощь Жун Сюня.

Десять ли дворцовых фонарей, тысячи цветов – редкая для зимы красота. Но все же в одно мгновение свет фонарей окрасился холодным блеском клинка, а цветы пропитались запахом крови. Молодой правитель царства Чжэн непринужденно держал в руках клинок под серебристым светом холодной луны. Его тело двигалось так же быстро, как падающая звезда. Там, где проносился блеск клинка, текли реки крови. Яростно боровшийся изо всех сил снежный барс с грохотом рухнул на землю. Его голова, словно оторвавшееся от стебля соцветие гортензии, покатилась по земле.

На мгновение в саду воцарилась полная тишина. Губы Ингэ задрожали. Она оттолкнула Жун Сюня и в громоздких длинных одеждах со всех ног, временами спотыкаясь, поспешила к Жун Юаню, держащему в руках меч. Она протянула руку, чтобы коснуться его раненого плеча, но была ужасно напугана увиденной картиной. Темная кровь заливала его серебристо-голубые одежды. Выражение лица у него было таким же, как всегда, он лишь слегка нахмурился, глядя на нее, и недовольно произнес:

– Зачем ты так быстро выхватила меч? – После небольшой паузы он продолжил: – В такие моменты ты должна стоять за моей спиной. Этого будет достаточно.

Она не могла сказать ни слова. Лицо ее все больше бледнело, а губы все сильнее дрожали. Она крепко вцепилась в его руку, словно вся его стойкость была лишь видимостью и в следующее мгновение он рухнет, покинув ее.

– Яд... в когтях барса... был яд.

Факты говорят сами за себя. Жун Юань и правда лишь создавал видимость того, что с ним все в порядке. Вел он так себя до самого конца, пока пожилой лекарь не прибыл в спешке. Вот тогда его обман и раскрылся – в момент, когда он потерял сознание, пальцы Ингэ крепко сцепились с его, а длинный меч упал на землю. Она поддерживала его соскальзывающее тело, опустившись на колени в алый снег, и растерянно смотрела на его плечо, с каждым мгновением все больше покрывающееся пятнами крови, на его плотно закрытые глаза и постепенно становящееся сине-серым лицо. Уже ставшие фиолетово-белыми губы дрожали, приблизившись к его ушам, которые вечно краснели от волнения. Она тихо прошептала:

– Если ты умрешь, я последую за тобой.

Стоявший поблизости Жун Сюнь вдруг вскинул голову, и его взгляд встретился со взглядом Ингэ, крепко обнимавшей Жун Юаня. С его ракурса в миндалевидных глазах девушки в пурпурном одеянии была лишь кромешная тьма, и лунный свет тонул, проникая в них, не оставляя ни намека на свет.

* * *

Жун Юань и правда был отравлен. Хотя я не сомневалась, что многие жаждали его немедленной кончины, яд, к счастью, не был мгновенного действия. Несмотря на то что он все же был куда сильнее крысиного, однако, при своевременной помощи, не мог оказать большего эффекта, чем убийство грызуна.

Ингэ трое суток без сна и отдыха присматривала за мужем в павильоне Чистой Прохлады, и вот, наконец, Жун Юань пришел в себя. Лицо его все еще было бледным от истощения, но черные глаза сияли необычным светом. Он набросил на плечи накидку и, опираясь на край кровати, пристально смотрел на Ингэ с лечебным отваром в руках.

– Что ты тогда сказала?

Она опустила голову, подняла пиалу с лекарством и осторожно сделала глоток, затем поднесла ложку к его губам.

– Сначала выпей лекарство, оно уже не горячее.

Он опустил взгляд:

– Не буду.

На ее лице возникло мимолетное раздражение. Она не знала, то ли ей продолжать пытаться уговорить его выпить отвар, то ли нет. Ингэ молча смотрела на него какое-то время, а затем и вовсе медленно достала из рукава игральную кость:

– Вот, возьми.

Жун Юань взглянул на нее и поднес кость под свет лампы, чтобы рассмотреть ее внимательнее.

– Искусная игральная кость с красной фасолинкой внутри...^[74] – Спустя мгновение он убрал ее, и в его всегда холодных глазах промелькнула улыбка. – Зачем ты даришь мне игральную кость?

Она подняла голову и свирепо посмотрела на него:

– Ты не знаешь?

Он непринужденно покачал головой из стороны в сторону:

– Не знаю.

Ингэ бросилась к нему и ущипнула за щеку, кончики их носов почти соприкоснулись.

– Не знаешь?

Он взял ее за руку и посмотрел в глаза.

– Со мной еще никто не смел так обращаться. Это сокрытие правды от правителя. Подожди, пока я поправлюсь, и...

Она наклонила голову и улыбаясь смотрела на него. На щеках выступил румянец, словно тысячи увядших весенних цветов вновь вернулись на ветви.

– Дождаться, пока ты поправишься, и тогда что?

Он ничего не ответил и лишь спокойно смотрел на нее.

Ингэ соскользнула вниз и прильнула к его коленям. Вздохнув с облегчением, она сказала:

– Я буду ждать, когда тебе станет лучше. Поправляйся скорее.

* * *

А дальше было все, как и рассказывал мне Му Янь. Ингэ с Жун Юанем прожили вместе три года, любя и оберегая друг друга. Девушка всем нравилась в чжэнском дворце, а весной на второй год их жизни вместе она стала главной женой правителя. Не знаю, есть ли на этом свете настоящая вечная любовь. Вполне возможно, как и говорил Му Янь, чувства можно сделать вечными, лишь разрушив их в самый прекрасный момент, как это вышло с Шэнь Анем и Сун Нин.

Это страница истории царства Чжэн, которая никогда не была записана в летописях, та самая тайна, покрывшаяся мраком и пылью в стенах дворца. Жун Юань объявил во всеуслышание о том, что его жена Цзыюэ скончалась от болезни. С самого начала, когда мы узнали, кем была Ингэ на самом деле, нам стало ясно: за этой историей скрывается какая-то тайна. Однако никто не предполагал, что ею окажется всего лишь уязвленное самолюбие правителя.

На десятый год правления Цзин-хоу вскрылась подмена, связанная с попаданием Ингэ во дворец. Жун Юань пришел в ярость, и в наказание девушку сослали на гору Тинхуашань на десять лет – для осмысления своих ошибок. Целых десять лет ей запрещалось даже ступить с горной тропы.

Гора Тинхуашань находилась очень близко к границе царств Чжэн и Чжао среди густых лесов и других неприступных гор. Это была священная гора царства Чжэн. По легенде, она являлась воплощением богини, которой поклонялся царский дворец, поэтому мужчинам нельзя было туда забираться. И даже если это хотела сделать девушка, ей нужно было получить разрешение от дворца. Отступивших от этого правила ждала казнь всего рода.

В тот год Ингэ исполнилось двадцать три года. Она обманывала мужа на протяжении трех лет, а он решил похоронить всю оставшуюся у нее молодость – все десять лет – на этой отрезанной от всего мира глухой горе. Стражи выволокли ее из дворца Струящейся Луны. Ингэ даже не смогла увидеться с ним в последний раз.

Первые два месяца заточения на горе Тинхуашань она каждый день продумывала план, как бы ей прорваться через стражу и спуститься обратно. В итоге на ее теле не осталось ни одного живого места, но она все же пробилась сквозь лесные чащи. Днем и ночью Ингэ спешила во дворец, но услышала там лишь весть о собственной смерти от болезни и о том, что шестая наложница Хунчжу беременна.

Все тело Ингэ было изранено, что сильно замедлило ее продвижение. Не успев преодолеть и половины дороги, она была настигнута стражей, преградившей ей путь. Торговые кварталы города были пустынны, на небе висел растущий серп луны и несколько одиноких звезд. Жун Юань, который сейчас должен был быть за тысячи ли от этого места, поднял руку и откинул занавеску паланкина. Лунный свет падал вниз, освещая лицо, которое, казалось, таило в себе зарождающуюся снежную бурю.

Кончик ее ножа коснулся земли. Она приближалась к нему медленными шагами, словно опавший лепесток, гонимый ветром, оставляя за собой длинный кровавый след. Подняв на него глаза, затуманенные влажной дымкой, она хрипло прошептала:

– Тогда ты сказал мне, что ты не такой, как они. Ты уже забыл об этом?

Он отстранил ее руку, и Ингэ лихорадочно ухватилась за его рукав:

– И еще та игральная кость, что я тебе подарила. Ты ведь всегда носил ее с собой, ты...

Он оборвал ее речь на полуслове и вытащил ее подарок, вырезанный из слоновой кости. Он надавил на кость подушечками пальцев, и белоснежный порошок, словно песок, посыпался вниз.

– Ты об этом говоришь?

Она смотрела на него, совершенно не веря в реальность происходящего. Глаза еще больше заволокла дымка, но она заставила себя сдержать слезы, прежде чем они, словно жемчужины, скатились по ее лицу. Ее губы дрожали, но она спустя время все же смогла сказать ему хоть что-то:

– На самом деле ты же уже давно знаешь о том, что я не Цзиньцюэ, не так ли? Ты просто использовал эту причину, чтобы сослать меня подальше от себя и держать в заточении. – Она вдруг рассмеялась и продолжила: – Я просто тебе надоела, да?

Она подняла руки, закрыв глаза, как будто ей уже было совершенно все равно. По щекам катились слезы.

– Как я могла поверить тебе? Откуда таким представителям знати, как ты, знать о ценности человеческого сердца?

Вокруг воцарилась звенящая тишина. Ингэ медленно опустила руки, даже кончик носа ее уже покраснел, уголки глаз были влажными, но сами глаза упрямо оставались широко открытыми.

– Слышала, что Хунчжу в положении. Поздравляю.

Мелкий порошок, что остался от раскрошенной игральной кости, поднял ветер, соткав в глубокой ночи легкую вуаль. Рука Жун Юаня замерла, и он поднял на Ингэ взгляд. Его глаза, глубокие, как древняя бездна, были холодны и бездонны, словно звезды в час весеннего заката.

* * *

В то время, когда чувства этих двух людей были теплыми, Жун Юань часто учил Ингэ управляться с мечом. Когда-то ее старшая сестра была личной убийцей в доме Жун Сюня, так что не было ничего странного в искусной технике владения оружием у ее младшей сестры. Однако обучение обучением, но они никогда так и не сразились с Ингэ по-настоящему. Единственный серьезный поединок у них все же состоялся после разрыва той глубокой ночью. Тысячи лепестков вишни осыпались под холодным блеском его клинка, кружась на ветру. Он скрутил ее руки сзади и передал девушку стражам.

– Если не доставите мою супругу в целости и сохранности, придете ко мне со своими головами в руках.

Это был последний раз, когда они виделись.

Гора Тинхуашань круглый год была погружена в безмолвие. Даже когда весь мир полыхал в огне войн, лишь это место оставалось забытым всеми людьми. Весной здесь пели иволги, летом зеленые кроны деревьев дарили тень, осенью алели листья, опадая на землю, а зимой не переставая шел мелкий снег. Ингэ больше не вспоминала по своей воле про Жун Юаня и не пыталась сбежать из заточения. За три года в царстве Чжэн слишком многое изменилось, но ни одна новость не долетала до них.

Спустя три года пожилая служанка, что присматривала за Ингэ, тяжело заболела и была на пороге смерти. На смертном одре она крепко сжала руку девушки, и из ее мутных глаз покатились два ручейка слез.

– Его величество приказал старой служанке бережно ухаживать за вами на протяжении десяти лет. Но теперь я подведу правителя, ослушавшись. Госпожа сетует на его величество, но два года назад он уже скончался от болезни и вознесся на Небеса. А как можно ненавидеть почивших людей? Все должно обратиться в прах. Его величество... Он желал, чтобы госпожа жила счастливо. Эти слова мне следовало передать вам только спустя десять лет, но судьба ко мне неблагосклонна, я не смогу быть рядом с госпожой так долго. Вы размышляли о своих поступках уже три года, но, по сути, вины вашей ни в чем нет. За эти три года, больше тысячи дней, госпоже, наверное, пора бы уже все отпустить?

Ночной ветер влетел в комнату, задув фитиль свечи. Спустя время раздался безжизненный голос Ингэ, растворившись в ветре:

– Что ты сейчас сказала? Что случилось с Жун Юанем?

Последующие события доказали, что Ингэ вовсе не отпустила всю эту ситуацию и людей к ней причастных. Если бы это правда было так, она бы сидела тут на горе Тинхуашань с лампадкой до конца своих дней, а не прикладывала все свои силы, стремясь во что бы то ни стало докопаться до истины тех событий. Эта пожилая служанка, видно, совсем не понимала ее. Вся ее жизнь была предельно ясна: она привыкла к ней и не осознавала, что счастье в неведении, что не стоит бороться с самой собой.

Но и покинуть гору без денег не представлялось возможным. Кто-нибудь слыхал, чтобы на покаяние для обдумывания своих ошибок брали с собой сундуки с золотом и драгоценностями? Даже те роскошные наряды, нефритовые украшения и золотые шпильки, что подарил Жун Юань, нельзя было просто так взять и заложить. Так что ей оставалось только снова вернуться к своему старому ремеслу. Так она убивала людей за деньги на дорожные расходы и пыталась при этом найти Жун Юаня.

В этом мире много людей, у которых есть желание убивать, но нет для этого необходимых навыков. Зато денег у них всегда предостаточно. Когда я впервые встретилась с Ингэ, она сказала, что не верит в смерть Жун Юаня. Похоже, она правда так думает.

Таков был ее сон. Дойдя до этого момента, все начало повторяться вновь – и так по кругу, снова и снова перематывая все прошлые события. Погрузившись в эту иллюзию, она все никак не могла отсюда выбраться. В конце концов я поняла, чего хочет Ингэ. Ей нужен Жун Юань. Даже если он заточил ее в глухих горах, она все равно желала лишь его.

Если бы он не умер, для нее этот мужчина так бы и остался человеком, разбившим ей сердце. Но прошло бы три года, пять лет, семь, и настал бы день, когда она сможет обо всем забыть. Но все как один твердили, что он умер, оставив после себя лишь густой туман, сотканный из загадок. После новости о гибели Жун Юаня их последняя ссора стала казаться миражом. Даже те жестокие слова, намеренно сказанные друг другу в обиде, утратили яд и наполнились печалью. Словно думая о срубленном дереве, вспоминаешь лишь ослепительную красоту его осенней листвы, отказываясь думать об увядшем и погибшем виде зимой.

Но чем больше страха, тем меньше ты ему поддаешься, ведь позади больше нет человека, который мог бы крепко держать тебя за руку. Она сказала, что не верит, что он мертв, и слова ее были тверды как сталь, но в сердце Ингэ ужасно боялась и сопротивлялась изо всех сил. Ночью человек склонен видеть во снах то, о чем постоянно думает днем. Сны – это воплощение людских желаний. В моменты слабости труднее всего противостоять именно им. Ингэ долго не могла прийти в себя и проснуться, потому что ее врагом был не кто иной, как она сама.

Му Янь лениво постукивал сложенным веером:

– Придумала, как вытащить ее отсюда?

Он задал вопрос как раз вовремя. Я только хотела рассказать ему свои мысли на этот счет, как в воздухе внезапно донесся клокочущий раскат грома, словно высоко в небесах разливался Млечный Путь. Не успели мы и глазом моргнуть, как пошел сильный ливень. Вода, разыскав промежутки между раскатами грома, разорвала плотные тучи и обрушилась вниз. Небесные потоки водяной завесой окутали ночной город Сыфан.

Издалека донесся зловещий рев. Наглухо закрытые городские ворота распахнулись настежь – и гигантская волна, вздымавшаяся выше стен, обрушилась на них, словно ненасытный зверь, разинув свою хищную пасть. А я ведь еще думала, что на этот раз сон будет спокойным. Не ожидала, что опасный момент настигнет нас так скоро. Наводнение не представляло для меня никакой угрозы – мне не нужно было дышать, чтобы выжить. Главное, чтобы жемчужина в моей груди оставалась невредима, а все остальное не имело значения. Но Му Янь был иным, живым человеком. В голове была полнейшая пустота, а поток воды наступал все стремительнее и жестче. Нам не дали никакого времени на реакцию, и вот уже пенные волны обрушились на наши головы.

Зачем я привела его с собой в мир снов Ингэ? Что, если он правда умрет... Мутные волны разом накрыли нас с головой. Я попыталась схватить и прижать к себе Му Яня, но в этой воде ничего не видела. Тело мое утягивало назад, и в горло хлынула вода. Жемчужина в груди бешено забилась, словно настоящее, живое сердце. Я подумала, что это точно должен быть Му Янь. Тут не должно быть никого, кроме него. Я протянула руки, чтобы схватить его, но кто-то опередил меня и сам схватил мою руку. Щекой я прикоснулась к чему-то теплому и мягкому. Свободной рукой я успокаивала его и нащупала в воде его высокий нос и мягкие губы. Это определенно был он. Он был рядом.

Му Янь умел плавать. И, даже удерживая обузу в лице меня, он плыл все еще очень хорошо. Но волны накатывали без перерыва – такие, с которыми не справился бы даже лучший пловец, что уж говорить про любителя, коим он как раз и являлся.

В этом безмолвном мире я мало-помалу приспосабливалась к происходящему и с трудом могла различать очертания предметов. Такая долгая нехватка воздуха, несомненно, стала огромной нагрузкой для Му Яня. Я протянула руки и крепко обхватила его лицо своими ладонями. Даже сквозь водную завесу можно было увидеть это удивленное выражение лица. Я смотрела на брови и глаза, которые всегда хотела изобразить на картине, и губы, которые всегда хотела поцеловать.

Не знаю, какое у него было лицо, когда я коснулась его губ. Разве можно что-то разглядеть, находясь так близко? Я попыталась поделиться с ним воздухом под водой, но не понимала, как разомкнуть его челюсти. Наставник не учил меня таким вещам. Да и в книжках Цзюнь Вэя об этом не было ни строчки. В такой ситуации можно было использовать только язык, но требовалось одновременно прижиматься губами к его губам, чтобы не пропустить речную воду, и языком раздвигать зубы – задача не из самых простых.

Так мы и замерли в этом положении, слившись в поцелуе. Нас покачивало на волнах, погружая в забытье. Му Янь обхватил меня одной рукой за талию и притянул еще ближе к себе, слегка разомкнув зубы. Это была хорошая возможность что-то сделать. Я крепко ухватилась за его плечи, прижалась губами еще сильнее, и жизненная энергия из моей груди устремилась в его тело. Глаза Му Яня вдруг широко распахнулись. Этого количества жизненной энергии должно было быть достаточно, но мне не хотелось от него отрываться: другого такого шанса могло и не быть.

Нахождение в воде тоже имеет свои преимущества: тут все затаивают дыхание, мы так близко, целуемся, и он не заметит, что я мертва. Пусть это и не был настоящий поцелуй, но мне хотелось думать о нем именно так.

Человек, в которого я влюблена, невероятно силен, но даже ему в такие мгновения требуется моя защита. Я уберегу его от малейшего вреда, хоть сама и стала причиной этой беды...

Когда сила течения постепенно начала сходить на нет, мы смогли ухватиться за какую-то корягу. Му Янь помог мне забраться на нее. Оглядевшись по сторонам, я увидела настоящую водную долину во сне. Но это не решало проблему – Ингэ нигде не было видно. Даже если бы я придумала, как вытащить ее из ее же сна, мы не смогли бы это осуществить.

Но, обдумав все хорошенько еще раз, я поняла, что это ее сон, а во сне все создано ее подсознанием. Она – все в этом сне, подобно созданной мною стране грез. Хотя ее нигде не было видно, ее сознание должно было быть повсюду... Кажется, я наконец все поняла. Опустила голову, глядя на воды великого потопа под корягой, и произнесла то, что должна была сказать уже давно:

– Жун Юань не умер, он ждет тебя. Я знаю, где он. Хочешь пойти вместе со мной?

Дождь, ливший как из ведра, в мгновение прекратился. Я указала на всплеск света впереди. Это был выход из сна – Мост Сновидений. И медленно произнесла:

– Выходи отсюда, и тогда ты найдешь его.

* * *

В лечебнице Ингэ наконец пришла в себя, но все еще была немного отстраненной. Взглянув в наши глаза, она ни слова не произнесла. Она не может помнить то, что произошло во сне. Так как мы с Му Янем все еще с ног до головы были мокрыми, нам надо было вернуться в комнату и сменить одежду, поэтому нам пришлось разбудить пожилого лекаря и попросить присмотреть за ней.

На востоке появлялись первые проблески рассвета. За низким забором, окружавшим двор, виднелись бескрайние рисовые поля. Му Янь усмехнулся:

– Что еще за «Выходи отсюда, и тогда ты найдешь его»? Я уж думал, ты никогда никого не обманываешь.

Я начала шепотом препираться с ним:

– Это не обман. Если бы она осталась во сне, то потратила бы всю жизнь, но так и не нашла бы его. В реальности же неважно, жив он еще или уже мертв, однажды она сможет докопаться до правды и все понять. Она живет с умной головой на плечах, ясным умом, не умеет обманывать себя и не позволит ничему другому себя обмануть, даже если это всего лишь сон.

– А ты? – Му Янь прервал меня.

Я покачала головой и пошла вперед.

– Я никогда не вижу сны.

Мертвые не видят сны. Мне даже спать не нужно, так о каких снах может идти речь?

Он замолчал, решив не продолжать развивать эту тему разговора. Но он задал другой, еще более губительный вопрос:

– А что ты сейчас сделала в воде?

Кровь в моих жилах мгновенно застыла от страха. Я обернулась и, сохраняя спокойствие, взглянула на него.

– Пыталась помочь тебе и передать немного воздуха. Только подумай, раз уж я владею чарующей мелодией страны грез, у меня должны быть в арсенале и некоторые другие необычайные способности...

Он с улыбкой посмотрел на меня, но не сказал больше ничего, лишь кивнул:

– Иди переодевайся.

Глава шестая

Ингэ ушла не попрощавшись. И пусть пожилой лекарь в лечебнице очень этому удивился, но, как по мне, этого и стоило ожидать. Два дня назад, едва оказавшись в состоянии встать с постели, она уже спешила уйти, но тело ее было еще слишком слабым и истощенным. Не успела она дойти до ворот, как дуновение ветра повалило девушку с ног.

Наблюдая за тем, как Ингэ спотыкается и постоянно падает, я подумала, что она будет отдыхать и восстанавливать силы ровно до тех пор, пока их не хватит, чтобы переступить порог лечебницы. Она не хотела оставаться тут ни на день дольше. Ингэ всей душой жаждала найти волнующие ее ответы, так что не могла больше ждать. Вот так не прошло и двух дней, и она оставила плату за лечение и в полном одиночестве отправилась в путь.

Я не была уверена, стоит ли нам и дальше следовать за ней, так как дело о настоящей госпоже Юэ мы практически распутали. Кроме вопроса о том, умер Жун Юань на самом деле или нет, других сомнений в происходящем практически не оставалось. Но завершение этого дела означало, что время моей разлуки с Му Янем неумолимо приближается.

Я не знала, каким образом это изменить, но мне все равно очень хотелось побыть с ним еще чуть-чуть подольше. Возможно, он будет волноваться, что я, такая беззащитная девушка, отправлюсь в дорогу совсем одна, и хотя бы составит мне компанию до тех пор, пока мы не найдем Цзюнь Вэя и Сяо-Хуана? Если Му Янь и правда на это согласится, то, может, стоит написать Цзюнь Вэю письмо, чтобы он скрылся как можно дальше и мы никогда его не нашли?

Так или иначе, я решила сначала разведать намерения Му Яня.

Пробираясь сквозь цветы и плакучие ивы, я обнаружила, что его сейчас нет в комнате, и тут же вспомнила, что полчаса назад видела белоснежного почтового голубя, который приземлился на его окно. Я предположила, что он вышел, чтобы встретить каких-то гостей. Я шла и не могла перестать думать о деле Ши Саньюэ. Если Жун Юань действительно умер, какова вероятность того, что он, как говорят слухи, скончался именно от болезни?

В истории существует множество подобных легенд, словно в этом прекрасном мире есть только одна возможная причина смерти. Но в царском дворце, где находятся самые лучшие лекари, естественная смерть от болезни – дело чрезвычайно редкое. Если все так, как сказал Му Янь, и Пин-хоу Жун Сюнь взошел на престол, заставив прежнего правителя отречься, а не получив этот трон по доброй воле Цзин-хоу, то вполне возможно, что смерть Жун Юаня от болезни полгода спустя тоже не так проста, как это кажется на первый взгляд.

Я вспомнила, что при предыдущей династии правящий род тоже был слаб, правление нестабильно, государство не процветало, а князья на местах восставали друг против друга. Сян Иму, наследник царства Цзиньси, убил старшего брата и отца, чтобы унаследовать титул, но был разоблачен правителем царства Ци, который собрал всех князей империи, чтобы пойти войной против него. Не прошло и двух месяцев, как бунтовщик проиграл, а территория царства распалась на множество частей. Самая большая часть вошла в состав царства Ци.

Обладая даром мелодии страны грез, что открывает чужие тайны, и будь я рождена мужчиной в ту пору, когда царство Вэй еще не было уничтожено, быть может, мне удалось бы на просторах этой земли учинить расправу, подобную той, что присуждают Цзиньси. И кто знает, устояло бы тогда царство Вэй, продлив свое существование хотя бы на несколько лет.

Когда-то я хотела предотвратить беду, но время было не то. Эта навязчивая мысль повергла меня в смятение. В итоге я поняла, почему все мои предшественники, что, еще будучи живыми, обучились технике мелодии страны грез, закончили не очень хорошо. Эта секретная техника делает из тебя жадного и алчного человека и сильнее всего сбивает с толку. С самого начала в сердце зарождается семя цветка страстного желания, и, если не научиться сдерживать себя, однажды тебя поглотит огромный цветок, распустившийся в душе.

И даже я, будучи мертвецом, не смогла удержаться от фантазий о том, что я могла бы обрести, обладая этой техникой. Но в конечном счете, оглядываясь сейчас на тот дворцовый переворот в царстве Чжэн, я подумала, что правда не имеет ко мне никакого отношения, за исключением того, что она ценна для остальных государств, которые все еще существуют на этом неспокойном континенте.

* * *

Выйдя из лечебницы, я увидела вдали гряду горных вершин. По правде говоря, я не знала, куда идти искать Му Яня. И вот так, растерявшись, я решила пройтись вдоль улицы. Без Сяо-Хуана рядом было немного одиноко. Впрочем, будь он рядом, то наверняка помешал бы мне побыть наедине с Му Янем. Придя к такому умозаключению, я решила отказаться от прошлой мысли.

На горизонте вечерние облака сливались воедино, закат был похож на расплавленное золото. Ветер доносил «Песнь рыбака в ночи»^[76], а маленький город был полон покоя. Я все шла и шла, временами где-нибудь останавливаясь, и забрела в антикварную лавку. Следует сказать, что я никогда не питала особой любви ко всем таким старинным вещам, канувшим в прошлое. Но тут мой взгляд скользнул в сторону, и ноги больше не могли сдвинуться с места. Я смотрела на совершенную ажурную шпильку из белого нефрита, всю сияющую, словно излучающую свет в слабом вечернем сумраке.

Так долго стоя у прилавка и неподвижно разглядывая вещицу, я решила, что этого будет недостаточно. Разбудив задремавшего старого хозяина, попросила достать шпильку, положила ее на ладонь и снова долго смотрела.

Хозяин лавки сказал улыбаясь:

– Этой шпильке уже двести лет. Превосходный нефрит, и такая же невероятная работа мастера. Только вчера доставили. Раз девушке с первого взгляда она пришлась по вкусу, это точно судьба. Если вам правда нравится, старик продаст ее за три сотни золотых.

Я аж ахнула от изумления, да так, что еще полдня не могла прийти в себя. Что тут говорить про триста золотых, даже если бы он сказал, что продаст за один медяк, мне бы все равно это было не по карману. Но эта шпилька так подходила Му Яню, что мне не хотелось с ней расставаться.

Разлука с Му Янем давно уже была предопределена, а вот время новой встречи никто не может знать. Прошлые двадцать лет своей жизни он встречал множество девушек, но я просто не успела попасть в их число. Следующие двадцать лет и еще двадцать лет спустя скольких девушек он еще встретит? Одна мысль об этом уже была невыносима. Я просто одна из многих представительниц прекрасного пола, которых он встречал. Придет день, когда он забудет меня и уже никогда не вспомнит по собственной воле.

Я опустила голову в ладони, затем спустя мгновение подняла ее и спросила старого хозяина, смотрящего на меня с беспокойством:

– Могу я обменять что-нибудь на эту шпильку?

Он озадаченно посмотрел на меня и ответил что-то невпопад:

– Эта шпилька как-то связана с вами?

Я помотала головой:

– Нет, я просто хочу ее, чтобы подарить одному... одному моему другу. Но у меня нет денег. Думаю, может, ему тоже приглянется эта шпилька и он будет всю жизнь... – сказав это, я замерла и подумала, что Му Янь наверняка не будет носить ее всю свою жизнь. Так что неохотно оговорилась: – В общем, когда он будет ее носить, он, наверное, будет вспоминать обо мне.

Хозяин лавки долго разглядывал меня, а затем произнес:

– Тогда что девушка хочет предложить в обмен на эту шпильку?

Я подумала-подумала и ответила:

– Вы тут принимаете тигров? Четыре лапы, живой...

– Э?..

* * *

В конце концов я купила эту шпильку из белого нефрита за одну картину. Хозяин лавки еще даже дал мне сто золотых на сдачу. Забирая мое художество, он смеясь сказал:

– Если бы не знал, что это невозможно, точно бы поверил, что ваша картина – подлинное произведение искусства, вышедшее из-под кисти принцессы Вэньчан.

Я обомлела:

– Вы действительно эрудированны. А вот если бы это был подлинник, как вы думаете, сколько бы он стоил?

Хозяин, поглаживая бороду, все так же улыбался:

– Не меньше десяти тысяч золотых.

Я еле сдержала порыв рвануть к полке с антиквариатом и прихватить еще парочку древних вещичек. Но, еще поразмыслив, рассудила: на всей земле, кроме меня, кто еще знает, что изображенный на картине пейзаж Суйюаня стоит десять тысяч золотых? И если бы я действительно была жива, разве могла бы картина стоить так дорого? Е Чжэнь мертва, и мастерство ее тоже. Даже если я продолжу рисовать, картины все еще будут не более чем подделкой.

Когда я вышла из антикварной лавки, в домах по всему городу уже зажглись огни. Я неожиданно наткнулась на старого лекаря, который вышел, чтобы купить себе вина. Так я и узнала от него, что Му Янь ушел в павильон Чжэсянь, павильон Низвергнутого Бессмертного. Я подумала, что это один из трактиров, а тут как раз дело шло к ужину. С радостью на душе, убрав шпильку, я пошла спрашивать дорогу до этого места. И, только дойдя до входа, поняла, что это публичный дом.

Я и сама не знала, о чем думать в тот миг. Пусть мне и в голову не приходило, что Му Янь посещает такие места, я изо всех сил старалась сохранять самообладание. Подкупив определенных людей, пробралась в беседку на возвышении, где увидела изящную девушку, сидящую за семиструнным цинем, а Му Янь с совершенно беззаботным видом возился с посудой и приборами для чаепития, сделанными из камня муюйши^[77].

В центре беседки стояла маленькая, искусно сделанная печь из красной глины. Угли в ней горели синеватым пламенем – должно быть, горело оливковое дерево. В голову мне пришло лишь одно имя, и лицо мое с каждым мгновением становилось все бледнее. Цинь Цзыянь. При одной этой мысли первоначальный гнев и желание устроить разборки мгновенно развеялись как дым. Если эта девушка и впрямь Цинь Цзыянь, что я смогу вообще сделать, когда подойду? Я представила, как подхожу, а Му Янь непременно настаивает на том, чтобы представить мне ее: «Это Цзыянь, в следующем году мы поженимся. Как придет время, приглашаю тебя на церемонию». Самая сдержанная реакция, которую я могла себе придумать в ответ на это, – броситься к нему, задушить и умереть вместе с ним. Только я подняла ногу, чтобы повернуться и уйти восвояси, как обнаружила, что взгляды обоих в беседке прикованы ко мне. Это возвышение было единственным на заднем дворе павильона Низвергнутого Бессмертного. Другими словами, вокруг не было ни одного укрытия.

Я подняла голову и пристально посмотрела на Му Яня, но все же решилась уйти. Только я сделала два шага, как услышала за спиной плавный голос:

– Я только что вскипятил свежий чай, подготовленный барышней Ляньсин. Раз уж пришла, выпей одну чашечку и потом иди.

Я не знала, стоит ли мне подходить. Спустя мгновение все же нерешительно направилась к ним, нашла самое отдаленное место и села туда. Му Янь бросил на меня взгляд и опустил голову, продолжая возиться с приборами. Что бы он ни делал, у него все выходило на высшем уровне.

Сумерки уже начали сгущаться. Под загнутыми карнизами павильона на всех четырех углах раскачивались фонари, из павильона Низвергнутого Бессмертного доносились фривольные песни. Где струится настоящее золото и серебро, там текут и подлинные наслаждения – это, пожалуй, самое простое правило в мире. Но передо мной все еще стоял один неразрешенный вопрос. Я наклонила голову и спросила у девушки, сидевшей за цинем:

– Тебя правда зовут Ляньсин?

Она даже не успела и рта раскрыть, как за нее это сделал Му Янь:

– Барышня Ляньсин прибыла в Суйюань из столицы царства Чжао – города Цянь – позавчера и останется здесь на два месяца, чтобы обучаться танцам у самой популярной куртизанки Ли Юнь.

Я искоса посмотрела на него:

– Вы знали друг друга до этого дня?

Он как раз поднимал чайник, чтобы первым настоем ополоснуть чайную утварь, поочередно поливая гайвань^[78], чайный столик, чахай^[79] и чашки. Его движения были изящны, словно плывущие облака и текущая вода.

– Нет, а что?

Я напрягла мышцы лица:

– Врешь!

* * *

Он в конце концов поднял голову и сказал:

– М-м? И в чем же я соврал?

Я уставилась на его лицо, думая, что оно же такое красивое, как оно вообще может лгать?

– Ты сказал, что она здесь всего два дня, да и ты впервые в Суйюане. Так как же вы оказались тут вместе?

Ляньсин, сидящая рядом, начала говорить с натянутой улыбкой:

– Я никогда раньше не встречала господина Му. Возможность побеседовать с ним сегодня не что иное, как проделки судьбы. Мы с господином, – она бросила взгляд на Му Яня, – просто нашли общий язык и сошлись характерами.

Му Янь же, соглашаясь с ее словами, кивнул:

– Все так.

И все так же продолжал возиться с чайным набором. А потом вдруг, словно вспомнив, спросил:

– Ты ужинала?

Пять слов могли отлично описать мое выражение лица и эмоции в тот момент: я просто умирала от злости.

Он улыбнулся, обернулся и дал указание Ляньсин:

– Вынеси что-нибудь поесть. Похоже, она проголодалась.

Скрипя зубами, я поднялась и пошла к выходу.

– Это ты тут проголодался. Сами вы тут все голодные.

В итоге я вскочила слишком резко, случайно наступила на подол платья и чуть не упала на глиняную печь, но он смог удержать меня:

– А сейчас ты что пытаешься сделать?

Я сжала губы, сдерживая слезы:

– Иду гулять!

– Поужинаешь – потом иди, – сказал он, поставив меня на ноги в устойчивое положение.

– Не стоит. Я привыкла сперва гулять перед ужином. – И оттолкнула его в сторону.

Он только нахмурился:

– Это с каких пор у тебя появилась такая привычка? Почему я об этом не знал?

– Вот как раз с сегодняшнего дня... – высказала я ему, стиснув зубы.

Отойдя от них уже на довольно большое расстояние, я услышала, как за спиной раздался смех Ляньсин.

– Девчонка, кажется, вне себя от злости.

Это все из-за того, что у меня теперь слишком острый слух, но в то же время мне очень хотелось услышать реакцию Му Яня на ее слова. Я навострила уши, но услышала лишь одно простое слово:

– Пускай.

Слезы тут же потекли из глаз. Я подумала: «Черт, этот человек слишком невыносим».

* * *

На ночном небе загорелись мириады звезд, словно цветы, что расцвели на черном небосводе. Я сидела без дела на соломенном навесе за лечебницей и размышляла о некоторых жизненных вопросах. Ветер приносил с озера легкий бриз, так что мне стало немного прохладно и я спрятала руки в рукава.

Как говорится, «знать легко, а вот довести дело до конца сложно». Вот он, неизменный на протяжении уже многих лет принцип. Как, например, я всегда хотела относиться ко всему проще и постоянно внушала себе, что уже давно пришла к этому. Но вот только все доходит до дела, как понимаешь, что все решает одно мгновение, а оно крайне изменчиво. Я подняла голову на бескрайнее звездное небо и как будто бы даже могла увидеть плывущие облака. Не удержавшись, я тяжело вздохнула.

Повздыхав, услышала за спиной приближающийся звук шагов. Не нужно было даже поворачивать голову, чтобы понять, что это был Му Янь. Я сразу же закрыла рот на замок и притворилась, что совсем не заметила его и совершенно не собиралась обращать на него внимание и разговаривать с ним. Он улыбнулся и, ни на что не обращая внимания, сел рядом со мной.

– Только что разузнал одну очень увлекательную новость. Хочешь послушать?

Я повернула голову в другую сторону и ответила:

– Нет.

Он поставил короб с едой на землю.

– А я думал, тебе будет интересно. – Выждал паузу, а затем добавил: – Это касается Цзин-хоу Жун Юаня.

Я снова повернула голову к нему:

– А? Тогда послушаю.

Я думала, что наконец услышу что-то про местонахождение Жун Юаня, но лишь с удивлением узнала, что после того, как Жун Юань из-за болезни отрекся от престола, рядом с ним тайком находился легендарный лекарь Байли Юэ. Му Янь, играя веером, с интересом произнес:

– Байли Юэ был последним человеком, который находился рядом с Цзин-хоу. Жив Жун Юань или мертв, что произошло с пожаром в резиденции правителя на горе Дуншань – стоит только спросить его, и все сразу станет понятно.

В голове вдруг промелькнула кое-какая догадка, и меня словно осенило.

– Неужели Ингэ приехала в Суйюань, чтобы отыскать Байли Юэ? Он здесь?

Хоть я и знала, что легендарный лекарь и мой наставник были хорошими друзьями, всегда слышала о том, что у него нет какого-то постоянного места обитания и он вечно неуловим. Байли Юэ умел находить хорошие места для уединенной жизни.

Му Янь кивнул с улыбкой на лице:

– Верно мыслишь, но это еще не все. Пин-хоу Жун Сюнь появился на том корабле, на котором мы сюда приплыли, вероятно, тоже чтобы найти Байли Юэ.

Я была несколько удивлена:

– А ему для чего искать лекаря? Неужели Цзин-хоу правда еще жив? Или даже правитель не знает о том, где тот сейчас находится?

Му Янь многозначительно посмотрел на меня:

– Об этом я не слышал. Опираясь на сведения, что я узнал, та самая любимая его жена, госпожа Юэ, в которой он души не чаял, внезапно скончалась во дворце Пин-хоу. Во время похоронных обрядов правитель поверил в слова шамана о том, что отпущенный госпоже срок жизни еще не истек и ее можно спасти. Для этого он начал повсюду разыскивать искусных лекарей, а десять дней назад выяснил, что Байли Юэ скрывается в городе Суйюань.

Я не сдержалась, и на лице моем возникла холодная усмешка.

– Так у него все же есть сердце. С его гордостью правителя, он лично отправился в путь, чтобы разыскать лекаря. Его любовь к Цзиньцюэ переполняет все до краев.

Только слова сорвались с моих уст, я внезапно осознала, что сейчас совершенно спокойно веду с Му Янем задушевные беседы, так что тут же поджала губы. Я ведь все еще злюсь, о каких теплых разговорах может идти речь? Что бы он ни сказал дальше, впредь не произнесу ни слова.

Он нахмурился:

– Только что все было хорошо, что снова случилось?

Но я все так же игнорировала его.

Спустя время он глубоко вздохнул и заговорил:

– Ты голодна и поэтому так капризничаешь? Ты ужинала?

Так он с самого начала и до сих пор думал о том, что я так себя веду из-за того, что давно ничего не ела? Я сделала глубокий вдох и повернулась к нему, озлобленно посмотрев прямо в глаза.

– Я не голодна! Не буду ничего есть!

Его рука, открывавшая в этот момент короб с едой, замерла.

– Что?

Я уже собиралась грозно повторить свои слова еще раз, как вдруг в рот мне запихнули огромный цзяоцзы. Он прищурился:

– Что ты сейчас сказала? Повтори.

Я подавилась от неожиданности, и хотелось что-то предпринять, но у меня не было сил, так что лишь беспомощно заерзала в попытках выплюнуть еду. Он холодно сказал:

– Только попробуй выплюнуть.

Я сначала и в самом деле хотела попробовать это осуществить, но вдруг сзади каркнула какая-то птица, я испугалась и проглотила половину цзяоцзы.

Только я хотела что-то сказать, как у моего рта оказался еще один цзяоцзы с тонким тестом и щедрой начинкой.

– Купил тебе в городе цзяоцзы с луком и креветками. Вот, съешь еще один.

Хоть я сейчас и опозорилась, но отступать уже ни в коем случае было нельзя. Я злобно вскинула голову в сторону:

– Не буду! Сказала не буду – значит, не буду. Ты меня уже достал!

Палочки зависли в воздухе. Он убрал их, а его голос стал равнодушным:

– Хорошо, я отдам еду другим.

И тут я задумалась, не была ли последняя сказанная мной фраза слишком грубой? Но, услышав его ответ, я снова вышла из себя. Сначала хотела просто сдержаться, но все же не смогла и почувствовала, как глаза краснеют и наворачиваются слезы. Хотела притвориться равнодушной, но мне недоставало актерского мастерства. Так что все, что я могла, – это лишь с трудом сдерживать свои всхлипывания.

– Отдай другим. Отдай той Ляньсин, пусть поест. Она наверняка будет тронута таким поступком. А как доест – сыграет тебе красивую песню. В конце концов, я все равно ничего не умею, если и попытаюсь сыграть на цине, то только заберу чью-нибудь жизнь.

Я больше не могла так продолжать, и у меня не получалось больше и слова вымолвить. В рукаве у меня лежала шпилька, которую я купила специально для него, потратив для этого так много сил. Но он строил глазки под луной и любовался цветами с другой девушкой. Еще и думает, что я злюсь из-за того, что голодна. Он не знал, что я никогда больше в этой жизни не испытаю чувства голода.

Му Янь пристально смотрел на меня. Его взгляд был необычным, задумчивым, словно лунный свет упал в глубокий пруд. Спустя мгновение он тихо произнес:

– А-Фу, ты...

Я перебила его:

– Я некрасивая, вечно создаю одни проблемы. Да и к тому же с делом Ши Саньюэ покончено. Уезжай завтра, иди к той Ляньсин и больше не ходи за мной.

Собственные слова напугали меня, я даже невольно вздрогнула. Как я могла хотеть его прогнать? Да и проблем, если честно, особо не создавала. Слова вырвались сами, ранили мое сердце, печень, селезенку, легкие – все болело, будто и ему тоже было плохо, хотя я не должна была чувствовать никакой боли.

Но он, напротив, только рассмеялся и не спеша раскрыл веер.

– Раз уж так скоро прогоняешь меня, расплатись сначала за мою работу.

И тут я совсем запуталась:

– Это когда я тебе задолжала?

Он подпер голову рукой:

– После того как мы с тобой снова встретились на горе Бишань, я почти десять дней был твоим телохранителем, неужели так быстро забыла?

Я уже не могла сдерживать гнев:

– Я не нанимала тебя! Ты сам за мной пошел!

Он ничего не ответил и только помахал веером.

Мне было ужасно обидно, а главное, я не ожидала, что он может быть таким раздражающим. Я вспомнила, что после обмена картины на шпильку и взятки для хозяйки публичного дома у меня осталось чуть больше девяноста золотых монет. Так что я, продолжая злиться, полезла в рукав за кошельком. Не успела я это сделать, как он сложил веер и холодно сказал:

– Каждый день – сто золотых. Допустим, посчитаем за полмесяца. Итого выходит полторы тысячи золотых. Отдашь деньги – я завтра же уберусь с глаз долой и не буду тебе надоедать.

Моя рука с кошельком замерла в рукаве, я с недоумением смотрела на него:

– Почему так дорого?

Он спокойно посмотрел на меня, так же сдержанно снова помахал веером и лениво произнес:

– Я, по сравнению с обычными телохранителями, не имею каких-то других особенностей, кроме одной – дорого обхожусь.

Мне казалось, я сейчас расплачусь от злости.

Этот вечер закончился тем, что я швырнула кошелек в голову Му Яня.

* * *

На следующий день я все же осознала, что мне стоит пойти и извиниться перед ним. Когда я оглядываюсь назад, то понимаю: было вполне нормально, что он считал меня неразумной и нелогичной. Он же не знает, что нравится мне. Это похоже на то, как если бы кто-то из официальных лиц поехал с начальником выполнять служебное поручение и в то время, когда нужно идти пешком, он вдруг захотел ехать верхом, да еще и на одной и той же лошади, при этом что-то бессвязно бормоча. Начальник не подумал бы ничего, кроме того, что этот человек, должно быть, с ума сошел и у него не все в порядке с головой.

Прежде я молила лишь об одном – чтобы Му Янь обернулся и взглянул на меня. Я жила с этой жалкой надеждой, забывая о скоротечности времени. Но вот наконец он становился все ближе ко мне, все ближе и ближе, но этого было уже недостаточно. Я хотела большего.

Я всегда отгоняла от себя эти мысли, но теперь, успокоившись и немного поразмыслив, с ужасом осознала всю их тяжесть. Мои чувства к Му Яню на самом деле не так чисты, как я себе представляла. Если же так будет продолжаться и дальше, все точно закончится плохо. Возможно, действительно стоит принять решение... Я запрокинула голову и закрыла глаза. Впервые всерьез задумалась о том, чтобы стать той, кто уйдет первой.

Не успела я до конца собраться с мыслями, как дверь в комнату распахнулась. Я замерла как статуя и смотрела на каменное лицо Му Яня, стоявшего в дверном проеме. Я начала рефлекторно:

– Добр...

Не закончив привычное приветствие, то ли от сильного волнения, то ли еще отчего-то, я прикусила язык...

В моих воспоминаниях образ Му Яня всегда представал элегантным и спокойным, я редко видела его с таким серьезным выражением лица, да еще и совершающим такие невежливые поступки, как вход в комнату без разрешения. Свиток с картиной лежал развернутым на его столе. Я вытянула шею, чтобы подсмотреть, и снова прикусила язык. Это была та самая картина, которую я нарисовала вчера для хозяина антикварной лавки.

Подняв взор, я посмотрела в окно: обвивая бамбуковую изгородь, распустилась прекрасными цветами ипомея^[80] вместе с кленовыми листьями. Му Янь сел за стол, его рука небрежно лежала на краю, взгляд был загадочным, а когда он посмотрел на меня, я прочла в его взгляде некоторое замешательство. Спустя мгновение он тихо рассмеялся, опустил глаза на пейзаж на столе и мягко произнес:

– Неплохо нарисовано, но впредь не пиши больше картины.

Мне стало любопытно.

– Как ты достал ее?

Му Янь решил уклониться от ответа:

– Ты, однако, неплохо заработала на ней. Суйюань не такой уж большой город, откуда у тебя вдруг взялось столько денег? Стоит немного поспрашивать, и всегда можно выяснить нужную тебе информацию.

Я не нашлась что ответить, вспомнив, что все еще сержусь на него. Подумала, что нужно изменить выражение лица, но затем осознала, что лишь мгновение назад собиралась извиниться. В итоге я так и застыла в нерешительности, не зная, как поступить.

Он был словно чем-то встревожен и стучал пальцем по краю стола, сказав мне затем с серьезным видом:

– А-Фу, запомни: тебе больше нельзя рисовать.

– Почему? – Я совершенно не понимала, о чем он.

Он снова не ответил на мой вопрос и, переведя разговор на другую тему, продолжил разглядывать пейзаж:

– Хозяин лавки сказал, что эта картина стоила четыреста золотых. Посчитаем это за залог. Так что теперь тебе остается отдать всего тысячу. Хм, тебе нужно продолжать стараться.

Я прямо-таки лишилась дара речи.

– Ты не можешь быть таким несправедливым!

Улыбка сверкнула в уголках его губ, и, словно насмехаясь, он сказал:

– О какой справедливости по отношению к ребенку может идти речь? Разве ты не вела себя так все время? – Не дожидаясь моего ответа, он уже опустил кисть в тушь. – Это хорошая картина. Только жалко, что у нее нет никакого эпиграфа. Какой ты бы хотела?

Косые солнечные лучи проникли в комнату. Я смотрела на него, сидящего в ореоле света, и вдруг вспомнила ту ночь, когда сотни звезд застилали все небо; когда меня укусила ядовитая змея, а я не знала, как себе помочь, была в растерянности, а он поднял меня на руки; когда от его одежды веяло ароматом сливы, а ночь казалась бесконечно долгой.

Он тихо поторопил меня:

– А-Фу?

– Вином упиваюсь, гляжу на цветы. Опавшие лепестки сливы приносят мне лишь грусть. И у беседки прощаний в родных краях лишь воды безмятежно текут.

* * *

Поначалу я думала, что таким образом мы и примирились, и такой способ восстановления отношений был вполне неплох. Но как только Му Янь закончил надпись на картине, появился старый лекарь, а за ним – молодая девушка, которая представилась служанкой, прислуживающей барышне Ляньсин из павильона Низвергнутого Бессмертного. Та передала, что ее госпожа просит его зайти для беседы.

Му Янь свернул картину и последовал за ней на выход. Дойдя до двери, он обернулся:

– Я скоро вернусь.

Я изо всех сил пыталась сдержаться, но снова не смогла себя остановить и сказала:

– Иди и можешь не возвращаться.

Служанка, стоявшая неподалеку, начала посмеиваться, прикрывая рукой рот. А он будто столкнулся с чем-то забавным:

– Снова капризничаешь и показываешь свой характер? Я же по делу ухожу. Раньше ты была такой... – Он подумал и выбрал слово «послушной». – Что с тобой последние дни, почему чуть что – сразу вспыхиваешь?

Я подумала, что, кажется, он уже начал меня презирать. Быть может, мысль покинуть его первой все же правильная. Но на душе было невыносимо обидно. Я удрученно отвернулась в сторону.

Он еще на какое-то время задержался в дверном проеме, но так ничего и не сказал, решительно зашагав вслед за служанкой. Человек, в которого я по уши влюбилась, относится ко мне совершенно безразлично. Раньше я думала, что могу просто всегда оставаться рядом с ним. Мне будет достаточно просто смотреть на него, от одного этого факта я уже буду счастлива. Все так и было, потому что он не любил меня, но и не любил других на моих глазах. А сейчас... сейчас... я смотрела на свои руки, и это было совершенно невыносимо.

Я немного посидела, склонившись над столом, чувствуя, что мне правда было ужасно грустно. Изо всех сил пыталась вспомнить что-нибудь радостное, чтобы стало легче. Спустя полчаса мне стало немного лучше.

У Му Яня своя жизнь, у меня своя. Его жизнь в другом месте, моя же рядом с Цзюнь Вэем. Подумав об этом, я посчитала, что мне стоит уже пойти и найти его и Сяо-Хуана. Но, подняв глаза, я здорово перепугалась, схватившись за грудь. Мне потребовалось много времени, чтобы в конце концов нормально поздороваться с вошедшим человеком:

– Госпожа Ингэ. Рада видеть вас в добром здравии.

После того как она сбежала, я и подумать не могла, что мы встретимся вновь. Сложно было предположить, с какой целью она решила разыскать меня. Ингэ уже выглядела не как та девушка в фиолетовом, что я повстречала в первый раз. В то время в глазах ее был виден свет, сейчас же там не было абсолютно ничего.

Она смотрела на меня, словно не слыша, и спустя мгновение медленно произнесла:

– Я слышала, что мудрецы никогда не врут. Я повстречала одного из них. Он рассказал мне о некоторых вещах, но я все еще не могу поверить, что это правда. Он сказал, что ты единственный человек, который может мне помочь. С помощью твоего искусства иллюзий можно увидеть то, что недоступно обычным людям. Ты можешь показать мне то, что я хочу. Он отправил меня к тебе.

В окно пробивались лучи солнечного света. Я подумала кое о чем, но не знала, попросит ли она меня именно об этом. Выждав немного, я подперла голову руками и спросила:

– О чем ты хочешь узнать?

Ее губы дрожали.

– Я хочу узнать о своем муже.

Ингэ еще не успела договорить, как начала задыхаться от слез, но быстро взяла себя в руки:

– Я хочу знать, почему он оставил меня и где сейчас.

Помимо создания иллюзий страны грез, чарующая мелодия действительно обладала такой способностью: показывать некоторые моменты прошлого человека в его отсутствие. Но для этого нужна была особая вещь, которую этот человек особенно сильно любил, чтобы стать проводником. Моя кровь будет как направляющая сила, чтобы создать специальный цинь. Мелодия не имела значения.

Но, даже учитывая все эти хлопоты по приготовлениям, можно было увидеть лишь те моменты прошлого, когда мысли человека были связаны с этим проводником. Это все равно что если бы я хотела увидеть прошлое Му Яня и выбрала бы для этого его цинь в качестве проводника, пропитала его своей кровью на два часа и в закрытом пространстве сыграла бы на этом инструменте что-нибудь. Тогда в пространстве бы возникли сцены его первой встречи с цинем, его подробного изучения, путешествий с этим инструментом... но больше ничего узнать бы не получилось.

К тому же это занятие невероятно истощает дух. В отличие от страны грез, которая помогает совершенствовать жемчужину русалки, это будет исключительно бесполезная трата ее магической силы. Одна такая сделка растратит... в перерасчете на мою продолжительность жизни примерно полтора-два года. Время от времени слухи могут подпитать твой дух, но жертвовать ради сплетен своей жизнью – это уже психическое расстройство. В конце концов, я не святой человек и не могу понять всю боль в ее сердце, лишь чувствую, что все в этом мире по-своему страдают, и я не исключение. В этом деле мне будет трудно помочь, так что я решила ее запугать, чтобы она передумала и отступила. Немного подумав о словах, что хочу ей донести, я сказала:

– Ты хочешь, чтобы я использовала технику иллюзий и помогла тебе. Но даже не знаю, можно ли это назвать помощью. Мне подвластно такое волшебство, вот только тебе придется за это пожертвовать для меня своим телом и жизнью. Я заберу твои кости, сделаю из них цинь и исполню на нем мелодию, которая покажет отрывки из прошлого твоего мужа. Как тебе уже известно, в этих сценах я смогу увидеть все, но ты это сделать уже не сможешь. Если твой муж еще жив на этом свете, я подарю ему цинь из твоих костей. Если же его уже нет в живых, я похороню вас вместе в одной могиле. Если ты согласна на все это, я помогу тебе.

Еще с самого начала лицо ее было белым, но сейчас оно потеряло вообще все цвета и стало безжизненным. В темных глазах не осталось и проблеска каких-то эмоций. А кто захочет обменять свою жизнь на результат, о котором ты даже не сможешь узнать? Я поднялась с места:

– Тогда не буду провожать, я...

Не успела я договорить, как она тихонько меня перебила:

– Я согласна.

– Что ты сказала? – Я задрала голову от неожиданности.

Ингэ провела рукой по лбу. Ее голос прозвучал холодно – она пыталась говорить ровно, но в нем проскальзывала еле сдерживаемая дрожь:

– В последнее время все чаще думаю о том, что я словно дерево, что изо всех сил пытается вырваться из земли, чтобы найти другое дерево, но никак не может это сделать и при этом не знает, как снова укорениться. Ты будто чувствуешь, как корни дерева начали увядать, медленно высыхая до самых листьев. Возможно, они вот-вот погибнут. Ты не знаешь, каково это – медленно умирать. Раньше и я не знала. – Она сделала небольшую паузу, немного успокоилась и продолжила: – Если ты правда сможешь сделать цинь, это будет здорово. Это будет всяко лучше, чем вот таким образом усыхать и погибать. Так я смогу побыть с ним вместе еще какое-то время, и не придется вот так... вот так искать его по всему свету, ни о чем не зная.

Это был первый раз, когда я услышала такую длинную речь от Ингэ, более спокойную и в то же время тяжелую, в отличие от всего, что она говорила до этого. Я молча смотрела на нее, а затем попыталась успокоить:

– Я пошутила. У тебя очень красивые длинные волосы. Мне не нужны твои кости. Отдай только волосы, этого будет достаточно. Я смогу сделать из них струны и создать нужный мне цинь.

Я решила сделать это не из-за сострадания к ней. Просто подумала: а если мы с Му Янем однажды разъедемся кто куда и мне перед смертью захочется в последний раз увидеть его? Совершая сегодня доброе дело, надеюсь, что в будущем кто-то так же поможет и мне. Думая об этом, я напрочь забыла, что еще мгновение назад страдала из-за его безразличия.

* * *

Нам потребовалось всего четыре компонента: одна глухая комната, где нас никто не потревожит, цинь без струн, один таз и нож.

Спустя два часа я вытащила позаимствованные у Ингэ волосы из небольшого таза, наполовину наполненного моей кровью, словно доставала лапшу из чашки. Затем разложила их на ладони, и выглядели они точно красный шелк, из которого шьют свадебные наряды.

Капли крови будто прилипли к волосам. Независимо от того, как я их сжимала и терла, она все никак не хотела стекать. Я довольно легко скрутила из них семь струн и установила на деревянный корпус циня, сделанного из древесины клена. Красные струны под светом лампы отливали холодным блеском. Я не чувствовала запахи, но могла себе представить, что вся эта комната, затянутая черной тканью, должна была быть наполнена запахом крови.

Но что собой представляет глухая комната? Это ведь не просто крепко закрыть двери и окна да завесить их черной тканью – такое помещение можно будет назвать не более чем просто чуланом. Я обсудила это с Ингэ и пришла к выводу, что так не пойдет, ведь главная причина необходимости этой комнаты – чтобы мне не мешали. Если в процессе меня кто-нибудь отвлечет и прервет, все наши усилия пойдут прахом. Легко сказать о том, что можно просто начать все сначала. Я-то смогу заново подготовить все необходимые приспособления, но вся проблема в том, что, пусть даже я сразу же наполню таз кровью, Ингэ все равно потребуется какое-то время, чтобы снова отрастить волосы.

Да и к тому же это не то же самое, что сыграть мелодию страны грез. В этот раз не получится создать иллюзию, полностью оторванную от реальности. Любой, кто войдет в комнату, сможет увидеть сцены, которые я вызываю игрой.

Представьте себе вот такой вечер: из заброшенной комнаты лечебницы, что находится в центре города, вдруг доносятся странные звуки циня. Вот ты толкнул и открыл дверь, а там видишь, как посреди комнаты идет снег, еще в воздухе сидит или стоит множество людей, обсуждающих погоду сегодня или то, выдаст ли дворец правителя в конце года двойное жалование... Но это еще куда ни шло, ведь по соседству тут еще и гробы продают. Очень трудно не напугать людей до смерти такой обстановкой.

Мы как раз ломали голову над тем, что же делать дальше, как вдруг в дверь легонько постучались два раза. По тому, каким был звук, можно было сразу понять, кто это. Я все же замешкалась, но в конце концов направилась к двери. На полпути меня осенило: вот же решение нашей проблемы! Я ускорила шаг и резко отодвинула засов. Му Янь стоял в дверях. Он бросил взгляд через мое плечо, быстрым движением глаз оценил обстановку в комнате и вновь перевел взгляд на меня.

– А что вы тут делаете?

Я бросила на него взгляд, прикусила уголок губ и отвернулась.

– Хочешь получить возможность искупить вину?

Он невозмутимо покачал головой:

– Не хочу.

Я опешила и взволнованно посмотрела на него.

– Я тут первая предлагаю тебе помириться, а ты не хочешь? Ты должен!

– Ладно. Я хочу загладить свою вину.

Пока Му Янь сторожит за дверями этой комнаты, маленький чулан перестал быть маленьким чуланом и вырос до глухой комнаты. Теперь я могу быть спокойна.

В момент, как коснулась струн, я увидела, как Ингэ немного вздрогнула. Струны, сделанные из ее волос, передавали большую часть мыслей Жун Юаня о ней. Она не только могла видеть прошлое, но и знать, о чем он думал. Конечно, я, воссоздающая эти сцены, тоже могла все это знать.

В пространстве начала появляться та самая первая брачная ночь во дворце правителя царства Чжэн в западном павильоне Сияющего Спокойствия. Лепестки цветущих груш кружились за окнами, словно снежинки, а за ними были видны силуэты тонких вишен. До сих пор мы видели лишь одну сторону истории, даже не подозревая о существовании другой. Но сейчас вторая ее грань начала проявляться, постепенно обретая ясные очертания. История Жун Юаня, открывшаяся нашему взору, началась в тот самый миг, когда он впервые увидел Ингэ.

Увидев ее в первый раз, он еще не догадывался, что девушка в фиолетовом, склонившаяся у брачного ложа над снежным барсом, – не та, на которой он хотел жениться. На самом деле в этом нет ничего удивительного, ведь его впечатление о Цзиньцюэ было довольно смутным. На охоте он тоже не разглядывал девушку внимательно, помнил только, что ее руки дрожали, когда она передавала ему раненого детеныша снежного барса. Длинные тонкие белые руки без огрубевших мозолей от меча не могли быть руками наемного убийцы, который давно замышлял какой-то заговор.

Что уж говорить о том, что Ингэ и Цзиньцюэ были похожи как две капли воды. Но даже будь их внешность совершенно разной, он все равно вряд ли сумел бы их различить. Причина, по которой Жун Юань хотел жениться на Цзиньцюэ, состояла лишь в том, что удалившаяся от дел вдовствующая императрица поверила советам шаманки. Та считала, что в день охоты он встретит девушку, с которой ему судьбой предначертано быть вместе.

И только в эту брачную ночь, смотря через половину западного зала павильона Сияющего Спокойствия, он впервые внимательно разглядел женщину, которая должна была стать его женой. У нее были тонкие и длинные брови, черные глаза цвета непроглядной тьмы. Под светом свечей ее выразительный взгляд ласково трепетал, но в нем скрывался холод, подобно тому замороженному десерту из ледяной крошки в виде горы на вечернем банкете: политый сверху теплым сливовым сиропом с ароматом османтуса^[81]. Казалось, что снаружи он пышет жаром, но внутри него словно слой льда в три чи.

Он сжал ее руку и увидел мелькнувшую в глазах тревогу. Подумал, что в душе она, вероятно, напугана, но упорно старается делать вид полного спокойствия. Ее застывшее тело словно кричало о сопротивлении, но в руках не было и капли борьбы. Она изо всех сил притворялась нежной и покладистой, не зная, что истинная покорность – не невозмутимое принятие, а проявление всех своих тревог и страхов перед человеком.

Будучи правителем государства, он повстречал уже немало девушек, но еще ни разу не видел той, в ком сочетались бы столь противоречивые черты – от внешности до самой сути. Когда он поцеловал ее в губы, глаза Ингэ были по-прежнему широко распахнуты. Эти прекрасные глаза, особенно темные, когда пристально смотрят, начали медленно наполняться влагой, пока их совсем не заволокла пелена. Он отпрянул, но пальцы сами потянулись к ее векам и ощутили слезы. Она плакала.

Она плакала. Это был хороший знак. Он на мгновение подумал, что ему нравится видеть ее такой. Словно лицо актера, лишенное грима, скрывавшего его подлинные эмоции горя и радости. Теперь и он мог увидеть ее настоящую.

Уголки глаз Ингэ сильно покраснели, будто от какой-то великой обиды. Лицо ее было напряжено, но она упорно притворялась спокойной. Выглядело это все очень жалко. Он решил отпустить ее. Но только Жун Юань обронил слова об освобождении от супружеского долга этой ночью, она, уже наполовину раздетая, опустилась на колени и залезла на него.

В такого рода делах он никогда не находился в невыгодном положении. Инстинктивно он захотел взять инициативу в свои руки. Помня о том, что на нем сейчас сидела хрупкая девушка, он применил меньше силы, но даже этого хватило бы, чтобы перевернуть ее и оказаться сверху. Однако подняться у него так и не вышло – вместо этого он почувствовал, как прижавшееся к нему тело начало дрожать. Жун Юань подумал, что, наверное, она очень нервничает, да так, что сама не замечает, какая огромная сила скрывается в ней, в этой, казалось бы, слабой женщине.

Ее волосы были очень длинными, на руках ни одной мозоли от пользования ножом или чем-то еще. Даже все его семь наложниц из царского гарема, будучи представительницами знатных родов аристократии, не могли с ней сравниться. Кто еще, кроме новорожденных младенцев, мог иметь такие безупречные руки? Тем более он слышал, как ей нравилось заниматься домашними делами в поместье Жун Сюня.

Ее волосы слегка щекотали его уши, и он услышал, как она прошептала:

– Ваше величество, это все равно произойдет рано или поздно. Тогда лучше уж раньше, чем позже, не так ли?

Тогда он подумал, что эта девушка и впрямь очень хрупка, но в то же время в ней заключена огромная сила. Она постоянно терпит и бывает иногда груба.

* * *

Шпионов во дворце кормили не просто так. В конце концов о настоящей личности Ингэ все стало известно слишком быстро. Результат был ожидаемым: оказывается, Цзиньцюэ была ненастоящей, под ее именем скрывалась Ингэ – убийца по имени Ши Саньюэ. Он вспомнил своего племянника, всегда действовавшего предельно осмотрительно и обстоятельно, – как тот мог не понимать, что шила в мешке не утаишь?

Он пошел на преступление, скрывая правду от правителя, тем самым его оскорбив, лишь бы не отдавать настоящую Цзиньцюэ. Должно быть, она была его самой большой любовью. Еще с давних времен мудрейшие правители больше всего остерегались соревноваться с подданными за две вещи: богатство и женщин. Жун Юань беззаботно поднял голову, оторвавшись от свитка, и окинул взором стоявшего перед ним охранника, преклонившего колено.

– Сегодня я ничего не слышал.

Молодой стражник покорно опустил голову:

– Его величество правы, сегодня подчиненный ничего не докладывал.

Он кивнул, давая ему знак удалиться, но, когда стражник уже отступил к двери, снова окликнул его:

– Ты только что сказал, что Жун Сюнь удалил шрамы, оставшиеся на ее теле со времен работы убийцей. Как он это сделал?

Стражник замешкался, на его лице читалось сочувствие.

– Сменил кожу.

Чай в руке правителя нечаянно пролился на свиток. Он опустил взгляд и увидел, как вода размывает его красные пометки. Жун Юань подумал, что тогда ей наверняка было очень больно.

Этой ночью он закончил разбирать накопившиеся документы и бумаги, когда время уже близилось к третьей страже. Он совсем не хотел спать, так что решил прогуляться вдоль сада Юйцзинь и как-то незаметно для самого себя добрался до павильона Сияющего Спокойствия. Огромный восточный зал был безлюден и выглядел так, словно его забросили. У западного зала росли два дерева вишни, и один евнух задремал под ними, притаившись.

Внутри павильона горел свет. Он медленно пошел туда и остановился за пять шагов до своей цели. Внезапно пробудившийся ото сна евнух торопливо собрался объявить о прибытии правителя, но его остановили одним движением руки. С этого угла обзора через незакрытое окно с резными ставнями уже можно было разглядеть происходящее внутри. Женщина в фиолетовых одеждах сидела на корточках под небольшим светильником из бамбука, в руках она держала волан, украшенный павлиньими перьями, вращала его и с любопытством разглядывала на свету.

У какой девочки в юности не было такого волана? Даже если к нему не были привязаны павлиньи перья, игра оставалась все той же, ничего особенного. Но она держала его так, словно это был самый редкий и драгоценный предмет в ее жизни. Ингэ долго молчаливо смотрела на него и внезапно высоко подбросила. Рукав платья в мгновение задул пламя светильника. К моменту, когда волан начал падать, она уже встала, подобрав доходящее до пола платье, и слегка подняла ногу. Сверкающие всеми красками павлиньи перья описали дугу снизу вверх и уверенно взмыли к самой балке. На ее обычно безэмоциональном лице внезапно возникла улыбка, которая на первый взгляд показалась даже наивной.

Волан с перьями не спеша приземлился на ее колено, она мягко подбросила его ногой, и он снова взлетел в воздух. Ингэ повернулась спиной, намереваясь поймать его пяткой, но падающий волан с легким хлопком приземлился мимо. Он видел, как она удивленно повернула голову и с широко раскрытыми глазами уставилась на пол. Выражение лица ее в этот момент было таким суровым, что это могло заставить людей не то смеяться, не то плакать. Она какое-то время так и смотрела пристально на волан, а затем ее губы задвигались, вызывая служанку. У Жун Юаня был отличный слух, так что, даже скрываясь в тени деревьев вишни, он хорошо мог услышать, как холодно она отдала свой приказ:

– Выбросите эту вещь.

Служанка стояла будто в оцепенении:

– Госпоже это больше не нужно?

Ингэ развернулась и шагнула во внутренние покои:

– Выбрасывай. Вещь, которой я не нравлюсь, мне тоже не придется по вкусу.

Светильник из бамбука в покоях очень скоро погас. В ушах всплыло услышанное днем прошлое Ингэ: как ее растили, как учили убивать людей, как она дожила до двадцати лет, постоянно ступая по лезвию ножа, как получила раны на своем теле, как ее бросил Жун Сюнь и как ей пришлось отправиться во дворец в качестве замены своей младшей сестры.

Он не очень хорошо разбирался в женской красоте, но подумал, что Ингэ, порхающая при слабом свете, словно пурпурная бабочка, была ослепительно красива. Бегло отдав поручения евнуху, он развернулся и возвратился к себе по тому же маршруту, что и пришел. На всем его пути дул холодный ветер, цветение вишен уже подошло к концу. Он подумал, что Жун Сюнь, вот так бросивший ее, такой глупец. Но то, что он отказался от нее и отправил во дворец, помогло самому Жун Юаню. Это действительно судьба.

Он не влюбился в нее с первого взгляда. От чувства жалости до полной любви ему потребовалось три дня. Три дня, чтобы влюбиться. Возможно, кто-то подумает, что три дня – это слишком короткий срок. Но лишь тот, кто познал суть вещей, поймет: для судьбоносной встречи и одного взгляда бывает слишком много, что уж говорить о трех днях, наполненных такими взглядами. Он правда сильно полюбил ее.

* * *

Все последующие события были подобны тем, что мы уже видели во снах Ингэ. Жун Юань спросил ее: знает ли она, что такое любовь правителя? Она ответила, что это безграничная любовь, такая же благодатная, как дождь и роса, которые нисходят на всех и приносят пользу всем людям в мире в равной степени. Но он не мог с этим согласиться, полагая, что это нельзя назвать любовью. Это всего лишь долг, который правитель по природе своей должен исполнять перед народом.

Он отличался от тех правителей, что понимали лишь так называемую безграничную любовь. На вершине одиночество ощущается острее всего. Увидев ее, он понял: ему нужен человек, который останется рядом с ним. На той высоте троим было бы слишком тесно, а одному – одиноко. Ему нужен был один-единственный человек. Та, что была хрупкой и в то же время сильной, сдержанной и безрассудной, некогда убийцей, но по ошибке ставшей его женой.

Он знал, что Ингэ хочет уйти. Жун Юань всеми способами пытался ее удержать. Он мог дать ей все, что она только захочет, кроме разве что свободы. Он также знал, что сердце ее покрылось слоем льда. Но, даже даровав ей свободу, он не смог бы сделать ее счастливой. Из-за сурового и запутанного прошлого она забыла, каково это – уметь искренне плакать и смеяться.

Он хотел сберечь ее ото всех бед. Она должна была радоваться и ни о чем не беспокоиться, как наивная девочка, не ведающая о мирских заботах, чтобы он мог держать ее на ладони, сомкнуть пальцы и с особой осторожностью оберегать.

Он просчитал абсолютно все, только не взял в расчет судьбу. В его планах они должны были быть вместе еще долгое время в полной любви и гармонии, он бы защищал ее, как каждый цунь земли у своих ног в смутное время. Через сто лет их бы положили в один гроб, так что даже в темной усыпальнице они бы не знали одиночества.

Однако в тот день явилась судьба и показала ему, что жизнь его на самом деле не такая длинная, как он себе представлял. О каких ста годах вместе может идти речь? Все это оказалось лишь несбыточными мечтами.

Жун Юань родился недоношенным. В детстве он постоянно болел. Старый Чжэн-хоу пригласил во дворец всех известных лекарей того времени. Большинство предрекало: если усердно лечить юного господина и тщательно ухаживать за ним, он, возможно, доживет до восемнадцати лет. Если же правитель желал, чтобы сын прожил дольше, оставалось лишь молить Небеса о даровании его чаду долгих лет жизни.

У Чжэн-хоу не было другого выбора. Он не хотел сдаваться до последнего и решил, что хвататься надо за любую соломинку, так что отдал Жун Юаня обучаться владению мечом в тщетной попытке укрепить его тело. По счастливому стечению обстоятельств, у наставника по искусству владения мечом он встретил вечно неуловимого легендарного лекаря Байли Юэ, который неизвестно каким способом излечил корень болезни мальчика, преследовавшей его с детства. С той поры весь правящий дом Жун возвел Байли Юэ в ранг почетного гостя, чтимого всем родом.

После того как старый Чжэн-хоу скончался, Жун Юань не виделся с этим легендарным лекарем восемь лет. Они снова встретились в конце года, когда Ингэ был пожалован титул госпожи Цзыюэ. После проводов старого года близкие уже столько лет друзья наконец встретились. Это было первое, что Байли Юэ с серьезным выражением лица сказал ему:

– Ваше величество, за последний год доводилось ли вам подвергаться воздействию какого-нибудь яда?

Только тогда он узнал, что яд, полученный при усмирении обезумевшего снежного барса в прошлый канун Нового года, пусть и не был сильно ядовитым, но именно для него он оказался смертельным. В тот год, чтобы справиться с болезнью Жун Юаня, Байли Юэ использовал порядочное количество ядовитых трав для приготовления лекарств. Все существа в этом мире сочетаются и противостоят друг другу, и, приняв те лекарства, он на всю жизнь приобрел абсолютную непереносимость трех вещей: облачного цветка мальвы, хризантемы инея и сумерек и травы зимнего соблазна. Согласно слухам, трава зимнего соблазна давно исчезла со всего континента. Жители Новоландии уже даже не знают, как она выглядит и какими свойствами обладает. Однако в яде на когтях снежного барса в ту ночь был как раз этот смертельный для Жун Юаня ингредиент, причем в большом количестве.

В саду Юйцзинь становилось все холоднее, сквозь оголенные деревья были видны загнутые углы крыши дворца Струящейся Луны. Жун Юань смотрел в том направлении, затем медленно спросил стоящего перед ним Байли Юэ:

– Сколько мне еще осталось жить?

– Примерно через три месяца его величество начнет рвать кровью, а спустя год...

– А через год?

– Скончаетесь от кровотечения...

Лицо его побледнело, но голос по-прежнему оставался таким же спокойным:

– Неужели даже вы, учитель, не знаете никакого решения?

* * *

Байли Юэ был легендарным лекарем, но не богом. Трава зимнего соблазна находилась в теле Жун Юаня почти год, нейтрализовать и вывести ее уже не было никакой возможности. Впервые он пытался обмануть себя и поверить в собственную ложь. Он надеялся, что Байли Юэ, который никогда не ошибался, именно в этот раз оплошал, а сам он не отравлен никаким ядом и это всего лишь ложная тревога.

Но только спустя три месяца, когда во время чтения документов без малейших на то признаков его вырвало кровью, он наконец убедился в своей участи, о которой ему поведал лекарь. Характер у него был холодный, еще с детства невозможно было понять: злится он или рад чему-то, но в ту ночь в нем проснулся спавший доселе зверь, и он разгромил кабинет до основания. Но раз уж так вышло, отступать было некуда, придется заново продумывать каждый свой следующий шаг.

Десять дней спустя под предлогом оскорбления его величества из-за сокрытия правды он заточил Ингэ на горе Тинхуашань, чтобы она обдумала свои собственные ошибки, а на следующий день составил некролог, объявив, что госпожа Цзыюэ скончалась от болезни. Байли Юэ, играя с ним партию в шахматы, взял белую фишку и сказал:

– Когда наступит ваш последний день, ваше величество вспомнит сегодняшние события и непременно пожалеет.

Но он просто не придумал способа лучше. Жун Юань думал, что после его возвращения у нее было бы только два пути: последовать за ним в могилу или жить в одиночестве во внутренних покоях дворца. Если позволить ей выбирать, зная при этом ее характер, она точно перережет себе горло прямо у его кровати. Она только выглядит очень сложной натурой, на самом же деле если Ингэ влюбится в человека, то пойдет с ним на смерть. Что, если бы в ту ночь, когда он увидел ее, в нем не возникло заблудших чувств? Могла бы она прожить жизнь получше этой?

Он заточил ее на десять лет. После полной изоляции от мира на горе Тинхуашань она забудет его. И пусть даже ее молодость уже никто не сможет вернуть, она хотя бы сможет свободно жить той жизнью, о которой мечтала прежде. А кому следует передать трон царства Чжэн и как это сделать, он решит сам.

Не прошло и пары дней, как по дворцу разлетелись слухи о беременности госпожи Хунчжу. Якобы мудрейший лекарь Байли Юэ сам по пульсу определил, что новорожденный будет мальчиком.

Хунчжу правда была в положении, но ребенок был не от Жун Юаня. Правитель уже больше двух лет не виделся с ней. Этот ребенок получился от ее тайных отношений с одним из стражников. То, что Байли Юэ прощупал ее пульс, тоже было правдой: Жун Юань лично привел легендарного лекаря в сад Фанчжу. Хунчжу стояла, преклонив колени, и дрожала от страха, а того стражника заживо казнили у нее на глазах.

Эти две фразы из слухов на самом деле были правдой. Но предсказание того, что будет мальчик, было чистейшей ложью. Пусть даже искусство врачевания Байли Юэ по своему уровню достигало Небес, но даже так он никак бы не смог определить, какого же пола будет дитя. Но, поскольку это были слова авторитетного лекаря, всем только и оставалось, что верить ему безо всяких сомнений. И этого было достаточно. Жун Юаню нужно было, только чтобы все, от чиновников до обычных граждан, узнали, что у него вскоре родится наследник и после его смерти следующим правителем царства Чжэн станет не Жун Сюнь. В особенности надо было сделать так, чтобы об этом узнал и сам Жун Сюнь.

Байли Юэ попытался поразмышлять по этому поводу:

– Это дело царства Чжэн, и оно не имеет ничего общего со мной, но, раз уж вы давно планировали передать трон Жун Сюню, зачем устраиваете этот спектакль, вынуждая его узурпировать трон?

Жун Юань поднял чайную чашу с каменного стола и спокойно произнес:

– Если бы я смог прожить долгую жизнь и если бы Цзыюэ смогла родить мне наследника, как думаешь, сколько бы смог терпеть Жун Сюнь, прежде чем взбунтоваться против меня? У него есть способности к управлению страной, но он слишком жадный до власти и славы. Держать его при себе – словно растить тигра. Я думал, у меня будет достаточно времени, чтобы сточить его клыки, но теперь, – он слегка нахмурился от недовольства жарой и снова поставил чашу на каменный стол, – разве, передавая ему трон, я должен вернуть ему еще и Цзыюэ?

Он пошел на хитрость. Жун Юань знал о том, что у Жун Сюня еще остались чувства к Ингэ. Он не сможет увидеть того, что случится через десять лет, но знал, что если сегодня Жун Сюнь восстанет против него и заставит отречься от престола, то с Ингэ у него больше не будет никаких шансов.

Байли Юэ выглядел удивленным:

– Если вы не хотите, чтобы Цзыюэ последовала за вами в могилу, если хотите, чтобы она счастливо жила дальше, вы должны были подумать о том, что однажды она может выйти замуж за другого.

Жун Юань равнодушно посмотрел в сторону:

– Ее мужем может стать любой человек, но только не Жун Сюнь.

* * *

В последний раз он увидел Ингэ звездной ночью в безлюдных торговых кварталах города. От вестей о том, что она с боем сбежала с горы Тинхуашань, его сердце сжалось от тревоги. Он не знал, ранена она или нет, так что под предлогом болезни отменил несколько утренних аудиенций. Взяв с собой несколько стражников, он в спешке выехал из дворца. Неизвестно, как долго он скакал, но наконец увидел ее – эту девушку, стоящую перед ним, всю покрытую шрамами и ссадинами, с мечом в руке, бледным лицом, с подолом платья, пропитанным кровью.

Жун Юань думал, что должен, несмотря ни на что, прижать ее к груди, но... как он мог? Она с разбитым сердцем и в полном отчаянии спрашивала его:

– Как я могла поверить тебе? Откуда таким представителям знати, как ты, знать о ценности человеческого сердца?

Он смотрел на беспорядочно выбившиеся волосы у нее на висках, на слезы, струящиеся из-под прикрывающей глаза руки, крупными каплями скатывающиеся по щекам, на то, как сильно она прикусила зубами губы. Он хотел уже сказать ей пару слов, как вдруг в горле что-то забулькало, и он почувствовал привкус крови, заполнившей половину его рта. Ее печаль была самым острым оружием против него. Но он все же отослал Ингэ обратно.

Смотря на ее силуэт в свете луны, все дальше удаляющийся от него, он хотел окликнуть ее, позвать по имени: «Ингэ». Это имя тысячи раз повторялось в его сердце, но ни разу он не смог произнести его перед ней.

– Ингэ...

Но она уже ушла слишком далеко, чтобы его услышать.

Прошло совсем немного времени, и Жун Сюнь в самом деле поднял бунт и вынудил правителя отречься от престола в его пользу. Этот дворцовый переворот прошел слишком быстро и тихо, ведь Жун Юань с самого начала не хотел оказывать ему никакого сопротивления. Как и говорили слухи, Жун Сюнь, сдерживая гнев, приставил меч, что носил у себя на поясе, к шее Цзин-хоу, а потом задал ему всего лишь один вопрос:

– Я вручил ее тебе в целости и сохранности, почему же ты сломил ее?

Жун Юань лишь поднял голову и спокойно сказал:

– Пусть так, но Цзыюэ разбилась в моих объятиях.

Меч Жун Сюня дрогнул, оставив на шее правителя тонкую кровавую полоску, но он не придал этому значения.

– За все эти годы ты сделал для меня самые благожелательные вещи: первую – два года назад, когда подарил мне Цзыюэ, вторую – сегодня, подняв против меня мятеж.

В его опустевших глазах появилась тень насмешки.

– Но я знаю, что единственное, о чем ты сожалеешь в своей жизни больше всего, – это о том, что приказал Цзыюэ отправиться ко мне во дворец.

Жун Сюнь смотрел на него и через мгновение словно поник. Спустя время горько произнес:

– Когда она уходила, как она выглядела? Какую боль ей пришлось вытерпеть?

Он равнодушно ответил:

– Даже если бы и пришлось, что в этой жизни она не смогла бы вынести?

После этого Жун Юань отрекся от престола, передав свое место Жун Сюню, а потом и вовсе переехал в свою загородную резиденцию на горе Дуншань, чтобы пытаться поправить здоровье. Это как раз был пятый месяц, и цветы вишни медленно увядали. Все это было занесено в летописи. Таким образом эра Цзин-хоу царства Чжэн и подошла к своему концу, оставив потомкам лишь несколько страниц.

На следующий год, когда вишни зацвели по всей горе Дуншань, наступил тот самый последний день, о котором некогда ему говорил Байли Юэ. Я знала это, потому что с движением моих пальцев с кровавых струн капала кровь, а это означало, что воспроизводимая сцена подходила к своему логическому завершению.

Перед глазами стоял изумрудный горячий источник, за которым росла роща вишен. Трава зимнего соблазна, похоже, не так сильно мучила Жун Юаня и доставляла ему неудобства. Во всяком случае он выглядел хорошо, только разве что похудел. Но я быстро отбросила эту мысль – это был последний день, и необычное сияние на его лице, должно быть, было лишь временным улучшением перед смертью.

Отблески заката растянули на горизонте золотисто-алый шелк, окутав вишневую рощу за источником, сделав ее яркой и сверкающей, как красный снег. Он спокойно отдал распоряжение стоявшему позади мальчику-слуге:

– Сегодня мне намного лучше. Принеси пару книг, я хочу немного понежиться в источнике.

Мальчик, топая, побежал по направлению к библиотеке. Жун Юань же не раздеваясь зашел в воду. Опираясь на стенку резервуара, он вытащил из рукава одну искусно сделанную игральную кость. Это была та самая кость, которую подарила ему Ингэ. Она думала, что та раскрошилась, развеявшись по ветру той ночью в безлюдных кварталах, однако в тот момент кость спокойно лежала у него на ладони.

Он внимательно посмотрел на кость, и в этот момент его темные, точно тьма, зрачки были подобны весенним водам реки: такие же неразрывные и нежные. Спустя долгое время он сжал ее, закрыл глаза и улыбнулся. Поблизости раздался жалобный вопль какой-то неизвестной птицы. В роще, что росла за источниками, внезапно вспыхнул пожар. Огонь, словно свирепый тигр, быстро распространялся, в мгновение ока заполнив все небо. Деревья трещали, словно журчащее масло на сковородке. Красные вишневые лепестки танцевали в огне, похожие на красных мотыльков. Отблески пламени делали лицо Жун Юаня особенно красивым, но в этом палящем жару его глаза больше не открывались.

Когда Ингэ собралась броситься вперед, тело Жун Юаня уже медленно сползало по стенке источника, погружаясь в воду. Все ее тело начало дрожать. Она хотела крепко обнять его, не позволив упасть в воду с головой. Вот только она забыла, что эта гора, огонь, эти цветы вишни и вода, в которой лежал Жун Юань, были лишь иллюзией, что я создала с помощью игры на цине.

Пламя пожара позади уже не на шутку разбушевалось, будто бы желая обратить в пепел половину вишен, растущих на этой горе. Ее руки раз за разом проходили сквозь его тело. Какими бы нежными ни были ее движения, она не могла даже обнять его, но все равно не сдавалась, снова и снова пытаясь обхватить, тщетно наблюдая, как он медленно скользит в воду.

Его плотно закрытые глаза, высокий нос, тонкие губы – все эти черты лица постепенно скрылись под водой. Вода в источнике успокоилась, и остался лишь беспредельный лесной пожар. А она молча смотрела на гладь воды перед собой, затем, содрогаясь, словно одинокий зверек, горько разрыдалась.

Видение бесследно исчезло. Жун Юань и правда умер.

* * *

Вот и вся история. Ингэ в той или иной степени уже догадывалась об этом, но до последнего не хотела верить.

Оглядываясь на эту любовную историю, я могу сказать, что она похожа на увядшие цветы. Жизнь Жун Юаня была слишком короткой, и он упрямо защищал свою любимую жену своим способом. Это и была та самая любовь правителя, о которой он когда-то ей говорил.

В это беспокойное время, вдоволь насмотревшись на бездарных сановников и глупых правителей, я знала, сколько есть дворцов на землях континента и сколько юных красавиц похоронило в них свою молодость, обратившись в прах. Но я увидела и такие чувства, которые проросли из темноты дворцовых зданий, словно единственный цветок, распустившийся в бескрайних потемках. Пусть их безжалостно топтали копыта судьбы, они упрямо пускали свои корни и побеги.

После того как сцены прошлого Жун Юаня исчезли, Ингэ упала в обморок. Му Янь уложил ее на низкую кровать, что стояла поблизости. Затем он повернулся и посмотрел на меня сверху вниз.

Со струн по-прежнему скатывались капли крови, окрашивая цинь из клена в ярко-красный цвет. Я перевернула свою руку и посмотрела на пальцы, только тогда заметив пятна крови на кончиках. Как и в тот день, когда бросилась с городской стены, я чувствовала, как моя жизнь утекает сквозь пальцы. Я хотела подняться, но у меня просто не хватило на это сил. Это был первый раз, когда я отчетливо поняла, что без жизни, что дарит мне жемчужина русалки, тело мое было всего лишь разбитым трупом.

Голос Му Яня раздался у меня над макушкой, но я не смогла уловить его настроение.

– Откуда взялась эта лужа крови?

Смотреть на него снизу вверх было слишком утомительно, я зашевелила губами, давая ему знак присесть на корточки.

Он сел на колени, оказавшись со мной на одном уровне. Теперь он смотрел прямо на меня. Му Янь коснулся пальцем капельки крови, что еще осталась на цине, поднес к кончику носа и понюхал. Выражение его лица в тот же момент стало мрачным.

– Это твоя кровь или Ингэ?

Я покачала головой из стороны в сторону и серьезным тоном сказала:

– Это куриная. – Увидев, что он никак не отреагировал на это, все же добавила пару слов: – Чтобы провести этот ритуал, надо было принести жертву Небесам, так что нам пришлось убить для этого дела одну курицу.

Он же нахмурил брови и поднялся.

– Не говори ерунды. Скажи мне правду. Или хочешь, чтобы я вас обеих отвел к лекарю?

Напрягая свои последние силы, я все равно продолжала настаивать:

– Ну правда кровь курицы...

Он только пристально смотрел на меня:

– У вас дома у куриц тоже кровь пахнет как человеческая?

– Все потому, что это необычная курица... – все так же серьезно сказала я. Но не успела я закончить свою мысль, как он схватил меня за запястье, закатал рукав, и туго забинтованная повязка на руке предстала перед ним при дневном свете. Я подняла голову и, сохраняя спокойствие, посмотрела на него. – На самом деле это так называемый метод похудения. Нужно плотно обмотать место, в котором хочешь скинуть вес. Таким образом ты стимулируешь акупунктурные точки и...

Он сразу перебил меня:

– Только попробуй и дальше нести этот бред.

Я опустила голову и промямлила:

– Просто видела, что ты, кажется, волнуешься, и хотела сказать, что не стоит, это ерунда, у меня много крови, да и рана не болит. Я не хочу идти к лекарю, я и сама неплохо перевязала.

Он смотрел на меня, держась за лоб, а затем вздохнул:

– Ты просто... У меня от злости уже голова разболелась.

Мое тело уже могло кое-как двигаться, так что я попыталась нормально усесться и шепотом возразила:

– Разве может у кого-то так легко разболеться голова? Словно ты никогда раньше не злился.

Он притворно улыбнулся:

– Я в самом деле никогда не злился, только лишь иногда немного выходил из себя. Те немногие, кто вызывал мой гнев, обычно плохо кончали. Хочешь попробовать разозлить меня?

Я осторожно бросила на него взгляд и вытянула две руки, чтобы приложить их к его вискам.

– Что ты делаешь? – опешил он.

– Не злись. Будешь злиться – быстрее состаришься. Давай, я помассирую. Еще болит?

* * *

Мы не знали, какой путь выберет Ингэ и что она станет делать. Но что бы она ни решила, это уже не имело к нам никакого отношения, и мы не сможем никак на это повлиять. От воспоминаний о ее утерявшем всякий блеск отчаянном взгляде и тех решительных словах, с которыми она пришла ко мне, на душе стало тяжело. Как раз именно в это время маленький серый голубь влетел в только что открытую деревянную створку окна и приземлился прямо мне на ладонь.

Это был почтовый голубь наставника. Я замерла. Даже не думала, что новый заказ появится так скоро.

Открыв белую бумажку и прочитав ее содержимое, я не удержалась и показала ее Му Яню.

– Ты говорил, что Жун Сюнь ищет по всему свету лучшего лекаря, способного спасти Цзиньцюэ, и оказался прав. На этот раз он даже нашел моего наставника.

Му Янь как раз в этот момент приводил в порядок окровавленный цинь и, услышав мои слова, поднял голову.

– Да? Неужели твоя мелодия страны грез обладает такой силой – воскрешать мертвых?

– Ну это, конечно, громко сказано, – замялась я. – Просто... с помощью нее можно обменивать жизни. – А потом, подумав, добавила: – Других людей оживить не выйдет, только тех, кто умер в реальности, выбрав отдать свою жизнь мне за создание их желанного миража. Еще одним условием является добровольное желание обменяться жизнями кровного родственника этого человека.

Он призадумался:

– То есть твой наставник отправил тебе письмо, чтобы попросить обменять жизнь Ингэ на воскрешение Цзиньцюэ?

Я убрала письмо и покачала головой.

– Наставник вообще не знает, что у Цзиньцюэ есть старшая сестра, которая еще жива на этом свете. Он просто просит меня съездить туда для вида. Говорит, что правитель царства Чжэн уже обратился к нему лично и отказать будет очень неловко.

Затем я нашла кисть и тушь, сказав Му Яню:

– Надо написать ему ответное письмо. Завтра придется выдвигаться в путь на поиски Цзюнь Вэя и Сяо-Хуана. Как тут еще какое-то время найти? Цзиньцюэ сама захотела умереть, какой же смысл ее спасать? Раз принуждение и уговоры бесполезны, с какой стати надо так мучиться и стараться? И та, кого спасут, едва ли будет благодарна.

Как раз в этот момент я подошла к кровати и, проходя мимо Ингэ, внезапно почувствовала, как она сжимает мою руку. Я удивленно опустила голову:

– Ты проснулась?

Она не открывала глаза, но и не переставала держать меня за руку. Спустя время все же сказала:

– Если госпожа Цзюнь может спасти мою младшую сестру, прошу, приложите для этого все силы.

Я взглянула на нее:

– Ты что, с ума сошла? Кроме как обменять твою жизнь на ее, нет другого способа спасти твою сестру. Если ты и впрямь так просто хочешь расстаться со своей жизнью, лучше отдай ее мне. Я сплету для тебя прекрасный сон, где вы будете с Жун Юанем вместе навсегда.

Она наконец-то открыла глаза. Ее зрачки были темными, без единого проблеска – это, наверное, подтверждение того, что нет большего горя, чем потеря надежды. На первый взгляд она казалась еще мертвее, чем я.

Прошло какое-то время, и она, кажется, наконец осознала мои слова, повернула голову и пустым взглядом уставилась на меня.

– А какой в этом смысл? Все там будет ненастоящее.

Я только вспомнила, что она ко всему относится слишком серьезно. Она предпочтет страдать, чем быть счастливой в полном забытье. Во всей этой истории именно она сохраняла трезвость ума.

Мне нечего было сказать ей в ответ.

Она снова повернулась к балке, ее голос был ровным и безжизненным:

– В этом году мне исполняется двадцать шесть лет. Я неплохо прожила эту жизнь. Долго жила, и мне не о чем грустить и не о чем жалеть. – Сделав паузу, она добавила: – После моей смерти, прошу вас, похороните меня вместе с моим мужем.

Стоял седьмой месяц. Алели цветы горца^[82], поутру распускался гибискус.

Сделав круг, мы вернулись в царство Чжэн.

* * *

Местом для проведения ритуала была выбрана земляная платформа для жертвоприношений, построенная в восточной части города Сыфан. Я подумала, что, скорее всего, Ингэ не захочет видеть Жун Сюня, так что под предлогом того, что во время проведения этого секретного обряда никто из живых людей не должен мне мешать, я расчистила пять ли вокруг места от всех посторонних и оставила у подножия Му Яня, который пил там чай.

Гроб с телом Цзиньцюэ подняли на жертвенную платформу к часу Петуха. Прошел уже почти месяц с момента ее смерти. Тело, которое в обычных условиях должно было уже начать гнить, не показало и признаков разложения, только лицо ее было немного бледным – было видно, что Жун Сюнь действительно приложил немалые усилия.

К часу Собаки на место пришла Ингэ. Когда она сняла свой головной убор с вуалью, я увидела волосы, что снова доходили до пояса, и ее совершенно бесстрастное лицо. Я протянула ей чай с каплей моей крови:

– Сейчас ты все еще можешь передумать.

Но она за один глоток осушила всю чашку. Я посмотрела на пустую чашу и все еще хотела попытаться переубедить ее:

– Я совершенно не уверена в результате.

Я указала ей на два циня, лежавших на столе:

– Мне придется одновременно играть две мелодии страны грез для вас обеих, не пропустив ни одной ноты, и еще направлять силу жемчужины русалки, чтобы соединить нити твоего сознания...

Она перебила меня:

– Госпожа Цзюнь, если все пойдет не так и ритуал провалится, будет ли какой-то отрицательный эффект для вас?

– Нет. – Я покачала головой. – Но с большей вероятностью ты тогда не выживешь, и спасти твою младшую сестру тоже не получится.

Она окинула взглядом лежащую в гробу Цзиньцюэ, ее взгляд был спокойным.

– Тогда все в порядке. Госпожа Цзюнь, можете начинать.

Я встала на возвышении, и все двенадцать улиц города Сыфан со всех сторон света стали видны как на ладони. Заходящее солнце скрылось за горизонтом. Выстроенные ровными рядами дома казались покрытыми золотом, кое-где поднимался дымок от очагов – и в обычном мире тоже было обычное счастье.

Звуки циня лились как журчание ручья, на платформе внезапно поднялся сильный ветер. Лежащая на каменном алтаре Ингэ медленно закрыла глаза. Пурпурная вуаль на ее длинной юбке развевалась на ветру, словно невероятной красоты дерево, становясь все больше и больше, постепенно окутывая ее. Прощай, Ши Саньюэ.

Я закрыла глаза и уже хотела сосредоточить все свое внимание на активации силу жемчужины русалки, как вдруг в воздухе послышался свист. Раскрыв глаза, я увидела, как старинный меч крепко вонзился в семиструнный цинь прямо передо мной. Струны порвались, а ветер стих. Я растерялась от страха и подняла глаза на алтарь впереди, увидев там мужчину в фиолетовых одеждах. Ивовый пух кружился в воздухе, неторопливо опускаясь на землю, словно измельченные гусиные перья. Я, держа в руках сломанный цинь, за несколько шагов подошла к нему. Мужчина наклонился, чтобы приоткрыть вуаль на лице Ингэ. Его длинные пальцы, дрожа, погладили ее брови. Голос был низкий и спокойный:

– Она спит?

Я поклонилась в знак приличия, соблюдая этикет, и вновь накрыла ее лицо пурпурной вуалью, тщательно заправила уголки, затем опустила рукава, чтобы прикрыть ее холодные руки.

– Из двух девушек в живых может остаться только одна. Если ваше величество хочет спасти госпожу Юэ, я нашла еще живую Цзыюэ, чтобы обменять ее жизнь. Если Цзыюэ не умрет, госпожа Юэ не сможет ожить. Кого из них двоих вы хотите спасти? Ваше величество может подумать еще немного.

Я долго ждала его ответа, но так и не дождалась: едва я закончила говорить, легкая вуаль колыхнулась – Ингэ постепенно пришла в себя. Я думала, она пробудет без сознания еще какое-то время, но, к моему удивлению, ее миндалевидные глаза медленно открылись. Прошло какое-то время, и в ее черных глазах словно вспыхнули тысячи разных красок. Она смотрела на мужчину в фиолетовом с прямой спиной, что стоял перед ней, и внезапно бросилась к нему в объятия. Голос ее был чистый и наивный, как у маленькой девочки:

– Наконец-то мы можем быть вместе!

Он на мгновение застыл, затем поднял руки и крепко ее обнял. Ингэ еще сильнее прижалась к его груди.

– Наконец-то мы можем быть вместе, Жун Юань.

Его лицо мгновенно побледнело. Он слегка отстранил ее, но взгляд его оставался спокойным и все так же был устремлен в глаза напротив.

– Кто... Я?

Уголки ее глаз начали краснеть, наполняясь влагой. Ингэ, не отрывая пристального взгляда от его лица, вдруг протянула руки, обвила его шею, прижалась головой к плечу и, всхлипывая, прошептала:

– Они все говорили, что ты умер. Я им не верила. Если бы ты правда погиб, что бы я делала?

Руки Жун Сюня одеревенели, повиснув вдоль тела. Спустя долгое время он хрипло произнес:

– Госпожа Юэ...

Я тихо сказала ему:

– Не обращай внимания. Она, должно быть, сошла с ума. В процессе обмена жизнями лучше никого не тревожить, так что, вероятно, именно поэтому... Если ваше величество все еще хочет спасти госпожу Юэ, то даже в таком состоянии Цзыюэ не станет помехой. Вот только придется затруднить ваше величество с просьбой подарить мне еще один семиструнный цинь.

Он совсем не обращал внимания на то, что я сейчас говорила. Спустя мгновение на его бледном лице мелькнула горькая улыбка.

– Пусть даже у нее помутился рассудок. Но в конце концов я смог ее заполучить.

– Если же она придет в себя, боюсь, первым делом она последует за Цзин-хоу в могилу из-за того, что они больше не могут быть вместе на этом свете.

Ивовый пух застилал собой все небо, словно на место для проведения ритуала ложился легкий и мягкий снег, которому не было конца. Жун Сюнь взял Ингэ на руки и пошел вниз по каменным ступеням.

– Тогда пусть она никогда не приходит в себя.

Вуаль Ингэ упала на землю, а ветер подхватил ее, словно бабочку с оторванными крыльями.

* * *

Простояв на земляной платформе еще долгое время, я пребывала в смятении, не зная, что было бы в этой ситуации правильным. Сейчас, казалось, тоже все сложилось неплохо: каждый получил то, что желал.

Жун Юань хотел, чтобы Ингэ продолжала жить – она осталась жива. Жун Сюнь хотел быть вместе с Ингэ – теперь они вместе. Ингэ хотела найти Жун Юаня – в своем подсознании она действительно обрела его. Все это было похоже на страну грез, созданную чарующей мелодией. Это была красивая ложь, но каждый нашел в ней свое место.

Спустившись вниз, я увидела, как Му Янь с безмятежным видом заваривает свой чай. Я с раздражением спросила:

– Ты почему только что не остановил Жун Сюня?

Он спокойно и без суматохи посмотрел на меня:

– Я сам его и позвал. Зачем же мне его останавливать?

У меня от такого аж глаза на лоб полезли.

Он передал мне только что заваренный чай:

– У каждого должна быть возможность выбора, ведь так? Ты согласна, А-Фу?

Я не знала, так ли это или нет. Знала лишь, сколько людей заблудились в этой вымышленной стране грез, считая, что познали красоту любви, и стремились ухватиться за нее, боясь упустить. На самом деле все они просто слабы.

Что самое ценное, что есть у человека? Это не любовь, а смелость жить ради нее. Но среди всех людей, что я встречала, ни один этого не понимал.

Спустя несколько дней мы покинули Сыфан. Согласно слухам, Цзиньцюэ похоронили со всеми почестями. А в один из благоприятных дней в этом месяце Ингэ должна была выйти замуж за Жун Сюня. Узнав эту новость, я не испытала каких-то особых чувств. Но утром девятого дня разнеслись вести о том, что в ночь бракосочетания Ингэ просто пропала, не оставив после себя никаких следов. Жун Сюнь перевернул вверх дном весь город Сыфан, но так и не нашел ее. Му Янь спросил меня:

– Как думаешь, куда она ушла?

В этот момент я как раз писала письмо Цзюнь Вэю, пытаясь узнать его точное местоположение, чтобы поскорее найти его и Сяо-Хуана. На вопрос Му Яня я ответила что-то невпопад, потому что делала в это время сразу несколько дел:

– Возможно, она наконец пришла в себя и отправилась исполнять свое последнее желание.

«После моей смерти, прошу вас, похороните меня вместе с моим мужем». Я вспомнила, как она тогда сказала это мне. Это и было ее последнее желание. Му Янь помолчал, затем подошел и помог мне растирать тушь.

Той ночью Му Янь, всегда представавший передо мной как культурный и элегантный молодой человек, с редким для него уставшим видом появился в моей комнате. Ночной ветер со свистом раскачивал оконные пролеты. Я протянула руку, чтобы закрыть окно, и попутно изумленно спросила его:

– Куда это ты ходил, что вернулся в таком состоянии?

Он достал из рукава кусочек фиолетовой вуали, усмехнулся и небрежно произнес:

– Нашел в усыпальнице Жун Юаня.

Я так и замерла с водой для него в руках:

– Ингэ в усыпальнице Жун Юаня?

Он взял из моих рук чайник и сам налил себе чашку.

– Точнее будет сказать, что она с ним в одном гробу.

Я обомлела от услышанного и спустя время сказала:

– Неудивительно, что они не смогли найти ее.

Он улыбнулся:

– Никто не осмелится пробраться в усыпальницу Цзин-хоу. Они никогда не найдут ее. – Выждав небольшую паузу, он легко добавил: – Никто, кроме меня.

Я одобрительно закивала головой:

– Да, никто, кроме тебя – И указала на его рукав: – Но кажется, тебя ранили.

Он, сохраняя полное хладнокровие, отдернул руку.

– Ничего подобного.

Я схватила его за руку, закатала рукав и стала наносить мазь, заметив, как он на мгновение застыл. Я взглянула на него с легким смущением:

– Я ведь иногда бываю... слишком капризной и своевольной?

Он, подперев лоб рукой, с улыбкой в уголках губ посмотрел на меня:

– Нет, вот так в самый раз.

Измерение времени в Древнем Китае

Один древнекитайский час равен двум современным часам. Сутки делились на 12 часов – «стражей», каждая из которых называлась в честь животного восточного гороскопа.

1-я стража: Час Собаки – между 19:00 и 21:00

2-я стража: Час Свиньи – между 21:00 и 23:00

3-я стража: Час Крысы – между 23:00 и 01:00

4-я стража: Час Быка – между 01:00 и 03:00

5-я стража: Час Тигра – между 03:00 и 05:00

6-я стража: Час Кролика – между 05:00 и 07:00

7-я стража: Час Дракона – между 07:00 и 09:00

8-я стража: Час Змеи – между 09:00 и 11:00

9-я стража: Час Лошади – между 11:00 и 13:00

10-я стража: Час Козы – между 13:00 и 15:00

11-я стража: Час Обезьяны – между 15:00 и 17:00

12-я стража: Час Петуха – между 17:00 и 19:00

Также использовались следующие способы измерения времени:

1 чашка чая – по «Правилам служителя Будды» чашка чая длится зимой – 10 минут, летом – 14,4 минуты. Считалось, что этого времени достаточно, чтобы подать чашку, дождаться, пока она остынет, и медленно, распробовав вкус, выпить до дна. Со временем это стало устоявшимся выражением, обозначающим «около 15 минут».

1 курительная палочка – горение одной курительной палочки (благовония) составляет около получаса. Завязано на традиции медитации, изложенной в каноне «Правила служителя Будды»: каждая медитация длилась 30 минут, столько же времени горела стандартная палочка благовоний.

Измерения длины и веса в Древнем Китае

ДАНЬ (кит. 担) – мера веса и объема, исторически ее использовали для измерения зерна и других сыпучих материалов. 1 дань равен 50 кг.

ЛИ (кит. 里) – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Равна примерно 500 м.

ЛЯН (кит. 两) – мера веса, равная примерно 50 г.

МУ (кит. 亩) – мера площади, равная примерно 666,66 м².

ЦЗИНЬ (кит. 斤) – мера веса, равная 500 г.

ЦУНЬ (кит. 寸) – мера длины, равная примерно 3,33 см.

ЦЯНЬ (кит. 钱) – мера веса, равная 1/10 ляна.

ЧЖАН (кит. 丈) – мера длины, равная 3,33 м.

ЧИ (кит. 尺) – мера длины, равная примерно 33,33 см.

Термины

ВНУТРЕННИЙ ДЕМОН (кит. 心魔) – духовные, ментальные или психологические проблемы человека; в цигуне внутренние демоны относятся к иллюзиям и являются воплощением идеалистических мыслей; это негативные эмоции и ментальные барьеры, мешающие совершенствоваться или заниматься боевыми искусствами. Внутренние демоны способны атаковать изнутри, и в случае неудачной защиты человек может столкнуться с отклонением ци.

ВРЕДОНОСНАЯ ЦИ (кит. 邪气) – традиционное понятие китайской классической медицины и мифологии, обозначающее энергию, способную нарушить естественный баланс праведной ци. Ее связывают с болезнями, воздействием злых духов и демонов. Основным источником вредоносной ци является преисподняя.

ИЗНАЧАЛЬНЫЙ ДУХ (кит. 元神) – в даосской традиции энергетическое «тело», которое играет главенствующую роль в жизнедеятельности человека, является основой психической деятельности мозга и содержит частицы сознания и памяти.

ИСТИННАЯ ЦИ (кит. 真气) – «дыхание природы», истинная жизненная энергия в теле человека.

ИСТИННОЕ ТЕЛО (кит. 真身) – феномен нетленного тела святых монахов в даосизме и буддизме; в фэнтези обычно это истинное обличие духов.

СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ (кит. 修仙) – духовные практики, целью которых является достижение бессмертия.

ПАРНОЕ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ (кит. 双修) – даосская сексуальная практика. Считалось, что половой акт можно использовать для обмена и усиления жизненных энергий, в результате чего получается уникальная, «двойная» форма совершенствования, т. е. результат удваивается.

ТРИ ДУШИ-ХУНЬ И ШЕСТЬ ДУШ-ПО (кит. 三魂六魄) – древние китайцы считали, что души человека многочисленны и делятся на эфирные (хунь) и животные (по). Человек наделен тремя душами-хунь и семью душами-по, но в устойчивом выражении зафиксировалось шесть, а не семь. Души-хунь отвечают за эмоции и мыслительные процессы. После смерти человека возносятся на небеса Тридцати трех богов. В число душ-хунь входят: базовая энергетическая субстанция и жизненное начало как таковое (земная), эфирная субстанция сферы чувств (небесная), вместилище человеческого сознания (судьба). Души-по отвечают за физиологические процессы и двигательные функции. После смерти человека уходят в землю. В их число входят: небесная, духовная, ци, сила, центр, сущность и героизм.

ЦИ (кит. 气) – жизненная сила в китайской философии и медицине. Выражает идею фундаментальной, пространственно-временной и духовно-материальной субстанции, которая лежит в основе устроения Вселенной, где все существует благодаря ее видоизменениям и движению.

ЭНЕРГИЯ ИНЬ (кит. 阴气) – в китайской философии и медицине – женская, темная энергия. Считалось, что наиболее сильна по ночам.

ЭНЕРГИЯ ЯН (кит. 阳气) – в китайской философии и медицине – мужская, светлая энергия. Считалось, что наиболее сильна днем.