Василий Загорский

Барон Аминин и смерть в маскараде

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

© Загорский В., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

Глава первая. Его Светлость

Зимние дни в Российской империи короткие, особенно на севере, пусть и не дальнем, а где-нибудь в окрестностях Санкт-Петербурга. Только еще разгулялся день, только рассиялся холодным светом на белых полях и на засыпанных снегом верхушках сосен – ан глядь, уже и вечер подкатывает, томительный, темный, а за ним и непроглядная, как колодец, ночь, и ни единой звезды на мутном с бледной поволокою небе.

Но между днем и вечером есть краткий миг неопределенности, именуемый сумерками. Снег вокруг становится тусклым, голубеет, да и сам воздух, не потеряв еще прозрачности, делается синим, колдовским. Мир еще различим взглядом, но все теряет четкие очертания, и перейдена уже зыбкая грань, и выступает на первый план нечто, чему нет названия, и исчезает все, что казалось ясным и устойчивым.

И упаси вас Бог быть застигнутым сумерками в бесконечном обледеневшем поле или под мрачными сводами зимнего леса. Выйдет из своего укрывища хвостатый господин, серый волк, завоет тоскливо, и никто не даст тогда и полушки за жизнь путника, и верный конь не спасет – волк догонит, легколапый, прыгнет, сомкнет зубы на трепещущем теплом горле, перекусит, будет слизывать жаркую красную кровь, толчками выходящую из артерий...

Но волк еще не вышел из логова, а последние лучи зимнего солнца еще плывут в огненно-желтом закате, еще видна с высоты птичьего полета дорога, идущая пообочь поля. По дороге этой, по укатанному снегу несутся, скрипят полозьями крестьянские сани, влекомые бойкой каурой лошаденкой. В санях развалился, дергает за вожжи сорокалетний Савелий Ямщиков – крепостной человек обедневших дворян Измалковых. Продав на ярмарке плетенные женой и невесткой корзины, возвращается он из Санкт-Петербурга в сельцо Тараканьево, Измалково тож, с полной мошной, которая приятно греет ему подбрюшье.

За спиной Савелия маячит сын, восемнадцатилетний Иван, – с лицом приплюснутым, рябым, глуповатым, с глазами круглыми и, как и вся физиономия, тоже не великого ума. К вечеру приморозило, Иван зябко кутается в овчинный нагольный тулуп, прихлопывает рукавицами, натягивает шапку поглубже – аж до соломенных желтых бровей.

Савелию, напротив, жарко – заячья шуба его, хоть и траченная молью, греет хорошо. А и что ж, что молью? Мало ли кого моль поела – что же, всякий раз шубу менять? Он хозяин рачительный, цену копейке знает. А кому денег не жалко, пусть хоть каждый год новую покупает. С таким человеком, пожалуй, и говорить не о чем, только в морду плюнуть погуще, да и то много чести! А его шубейка еще очень даже ничего, греет – а что еще от одежи нужно?

Правду сказать, грела Савелия не так шуба, как мысли, шевелившиеся в голове беспорядочно и жирно, словно тараканы в миске сметаны. Мысли были, прямо скажем, соблазнительные и даже непотребные.

О чем же думалось Савелию под скрип полозьев и посвист ветра в ушах? А думалось ему о невестке его, Дарье, об сына Ивана, стало быть, законной жене. На Покров сыграли свадьбу – и все, и кончилась спокойная жизнь у Савелия. Невестка ему попалась фигуристая, статная, с белым лицом да томным взглядом. Вот взгляд этот самый, которым она то ли скользила по Савелию, а то ли смотрела куда-то вбок, – взгляд этот сильно Савелия волновал.

«Что Ванька-то – дурак, кулёма, – с досадой думал Ямщиков. – Квёлый он, где ему с такой кобылицей справиться? А вот я бы...»

Тут начинались такие мысли, что подирало Савелия по коже. Чувствовал, что грех он задумал, но не знал, как по-ученому такой грех называется. А если по-человечески, как в народе, то и совсем просто – снохачество. Дело не такое чтобы совсем небывалое: раз ему даже название дали, дело, считай, обычное. А коли так, почему бы им и не заняться?

Как-то, улучив минутку, когда остались они в избе одни, Савелий как бы невзначай огладил Дарью по круглому заду. Та – ничего, словно так и надо. Савелий осмелел, да и хвать ее за мяса. Та только голову к нему повернула и поглядела насмешливо: дескать, и только-то, батюшка? Кровь ударила Савелию в голову, прижал он Дарью к стене, притиснул, горячими руками схватился за тугую грудь. А она ничего, не сопротивляется, все смотрит с вызовом прямо в глаза. Тут бы и случиться греху, да в самый неподходящий момент скрипнула дверь, вошел в избу сын – еле успел Савелий руки от Дарьи убрать, прикинулся, как бы и не было ничего.

Другой уж раз подстерег он невестку в хлеву и уверен был, что тут-то оно и сладится, – и снова нет: жена явилась, карга старая, как почуяла чего. Опять еле ноги унес, но только, кажется, старуха все поняла – ревнует к молодке, щерится злобно беззубым ртом. Жена-то старше Савелия на три года, женили его, только пятнадцать стукнуло, а посмотришь на нее – в матери ему годится, а то и в двоюродные бабушки. Оно и понятно: когда помоложе была, год за годом рожала детей, вот и состарилась раньше срока. Но только всё зря – дети все померли во младенчестве, один Ванька выжил, сидит вон за спиной, глазами лупает.

Одним словом, как увидела жена Савелия вместе с Дарьей, так и повадилась за ним повсюду ходить: куда он, туда и она. А куда ей нельзя или неподобно, так сын с ним увязывается – похоже, старуха все ему обсказала, теперь вот вдвоем ревнуют, чтоб веселее. Как говорится, сын да жена – одна сатана.

Вот оттого и горело злобой крестьянское сердце Савелия, оттого и было ему жарко сейчас, как будто черти, зная про его грешки, заранее взялись поджаривать его на горячей сковородке. А еще казалось, что чувствует он затылком ревнивый, ненавидящий взгляд Ваньки.

Савелий невольно поежился: а ну как схватит сынишка лежащий в санях колун да и вдарит отцу родному прямо по темечку, чтобы раскололась голова, будто гнилой арбуз? Ну, на открытом месте, может, и не посмеет Ванька арбузы колоть, а вот въедут они сейчас в ближний лесок – так и непременно.

Сани, действительно, легко въехали в лесок, покатились между соснами. Стало темнее, ночная тень от сосен легла на дорогу, белый снег с трудом разжижал темноту. Савелий почувствовал, как каменеет у него затылок. Кажись, сейчас самое время Ваньке его порешить. И то сказать: раз – схватил колун, два – вдарил по темечку. Потом закопал отца родного в снегу под деревьями – и готово дело, до весны никто не найдет. А весной и в землю перекопать можно, чтоб лежал по-хорошему, по-христиански.

При таких мыслях мороз пошел по коже у Савелия, в глазах сделалось темно. Как быть-то, люди добрые, неужто ни за грош пропадать от собственного сына? Пропадать, пропадать, ничего, видно, не попишешь...

Тут, однако, в голову ему пришла новая мысль. А если не ждать ничего, а самому взять колун да и врезать Ваньке промеж глаз?! А? Взять да и врезать, а потом в снег его, и домой. А коли спросят про Ваньку, сказать, что ушел погулять по Петербургу, а назад не явился. А после при удаче и старуху-жену спихнуть в колодец – вроде как несчастный случай, – а самому зажить мирком да ладком с невесткою. Заживут хорошо, новых детишек настругают, и не таких, как Ванька, а ровных, гладких, как огурчик.

За сладкими мыслями он совершенно забылся и пришел в себя, только когда каурая вдруг встала как вкопанная. Савелий глянул вперед, различил в сумерках поперек дороги разлапистую ветку – видно, ветром сломало, а то ли под снегом на землю обрушилась. Каурая переминалась с ноги на ногу, не могла идти дальше.

– Батюшка, глазенапы, – бормотнул за спиной его Ванька и даже, кажется, икнул со страху.

Савелий поворотился к нему: какие, к матери, глазенапы и откуда им тут взяться?

– Да вон, прям из пня растут, – и сын ткнул пальцем вбок, в чащу, – пень на нас таращится.

Савелий глянул, куда было ткнуто, увидел черную трухлявую пасть широкого пенька, но никаких глаз, конечно, не разглядел.

– Чудится тебе, дураку, – проворчал, – откуда у пня гляделки?

С тем Савелий передал поводья сыну, а сам полез из саней – расчищать путь.

Однако предприятие его не вышло: едва он соскочил на землю, прямо в морду ему уставилось ружье. Держал ружье улыбчивый чернявый мужик с кудреватой бородой. Светлый тулуп, подпоясанный красным кушаком, и крупные, как у коня, белые зубы выдавали в нем цыгана.

– Ну, дядя, распечатывай мошну, – велел чернявый, весело оскалясь во весь рот.

Савелий обомлел. Что же это, люди добрые? Рази ж цыганы грабят, рази ж душегубствуют? Цыганы, одним словом, песни поют, коней уводят, в солдатах служат... А чтобы в живого человека целиться – отродясь у них такого в заводе не было.

– Надысь не было, нонче будет. – И цыган выразительно качнул ружьем.

Савелий, стеная и жалуясь на судьбу, полез к поясу за деньгами. Но тут раздался глухой удар, и супостат без лишних слов повалился на землю. Две темных фигуры – одна повыше, другая пониже – высились в сумерках над поверженным телом.

Ямщиков осенил себя крестным знамением и хотел уже возблагодарить Господа за нежданное спасение, но рука его замерла в воздухе. В сгустившейся тьме спасители его гляделись благородными господами за одним только вычетом – оба голые, как черти.

Ванька за спиной отца сидел в санях истуканом, открывши рот от изумления.

Тем временем черт, который повыше, взглянул на лежавшего без памяти блудного сына индийской земли, хмыкнул и сказал загадочно:

– Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют...

– Ась? – угодливо переспросил Савелий.

Черт обжег его огненным взором.

– Раздевайся, старинушка...

– То ись как? – Голос крестьянина дрогнул. – К-куды?

– Портки сымай, дядя, – вмешался черт пониже, поднимая с земли цыганское ружье. – И шубу тоже. И не разводи философию почем зря, с тобой тут не шутки шутят.

Услышав слово «философия», цыган шевельнулся в снегу, выбранился в беспамятстве и снова затих.

Выйдя из оцепенения, Савелий и сын его стали торопливо разоблачаться. Потрясенные происходящим, они не увидели, как в темноте из широкого пня выбрался леший – бородатый карла размером в полчеловека – и бесшумно исчез в чаще...

Не прошло и часу, а карла уже входил в дом Потемкина на Галерной, где были гостиничные нумера. Никто его не остановил – в Санкт-Петербурге привыкли к карлам, многие знатные семьи имели их у себя для увеселения, да и не по одной еще штуке.

Нумер, куда явился карла, был хорошо обставлен – зеркала в богатых рамах, покойные кресла, мягкие диваны, зеленого сукна стол для игры в карты. Свечи в люстре под мрачным сводчатым потолком играли тенями и отбрасывали трепещущий свет на хозяина жилища – высокого человека с величественными и мягкими чертами лица. Его волосы были белыми, белым было лицо, и даже одет он был во все белое – только глаза голубые, как будто отразились в них новорожденные весенние небеса.

Бородатый карла преданно стоял перед белым человеком, запрокинув сморщенное личико к потолку, – гномья борода его глядела вперед, словно лопата. Хозяин же нумера смотрел на него сверху вниз ласково и чуть тревожно.

– Итак, они прибыли.

– Точно так, ваша свет... – начал карла, но собеседник прервал его.

– Ваша милость, – сказал он, голос у него был глубокий и мягкий, – ваша милость.

– Виноват, ваша милость, – склонил голову карла. – Прибыли.

Лицо его милости сделалось мрачным. Он отошел к окну и стал вглядываться в темноту, чуть разжижаемую желтым светом уличного фонаря. Молчание тянулось тягостно, словно вечность. Наконец белый человек заговорил, не глядя на карлу:

– Точно ли ты уверен, что это они?

– Кому же еще быть? Двое голые среди леса в мороз – не кто иной должно быть, как они.

– И куда же они направились?

– Не могу знать, ваша све... ваша милость. Сели в сани, дернули вожжи – и давай Бог ноги.

Белый человек помолчал еще немного, все так же глядя в дрожащую тьму зимней столицы.

– Ну, ничего, – сказал он, – ничего. Они себя еще покажут. Непременно покажут, вот увидишь.

После этого он отвернулся от окна и подошел к карле. Несколько времени смотрел на него все так же ласково, потом выговорил, словно извиняясь:

– И все ж таки, братец, как оно там дальше сложится – никому не ведомо. Так что ты будь любезен, поди и найди их.

Карла поднял черные глаза, необыкновенно большие на маленьком его сморщенном личике, растерянно развел руками.

– Да где же прикажете искать, ваша милость, – Петербург велик. Хоть целый год ищи тут человека, а коли он сам не захочет, ни за что не доищешься.

– Да уж знаю, братец, нелегко, – его милость сочувственно покачал головой, – а только расстарайся, и не в службу, а в дружбу. Разбейся вдребезги, вывернись наизнанку, но, уж будь любезен, найди.

Что-то такое промелькнуло в его голосе, что карла не стал больше задавать вопросов и в превеликой задумчивости покинул комнату. Хозяин нумера походил по комнате из конца в конец, потом встал, прислушался и вдруг сказал негромко:

– Сударыня, прошу вас.

Ответом была тишина. Подождав секунду, белый человек возвысил голос:

– Сударыня, не заставляйте меня ждать. Соблаговолите войти.

Дверь открылась, и в комнате явилась дама в простом фиалковом платье, темной шляпке, темной же вуали и фиалковых перчатках. Она подошла к хозяину нумера, взяла его руку своими двумя и поднесла к губам для поцелуя.

Белый человек, однако, осторожно отнял у нее руку и сказал с легким упреком:

– Что вы, к чему? Не нужно этого, совсем не нужно.

И, словно желая упредить новые поползновения, быстро надел на руки белые перчатки. Затем снова взглянул на гостью, по губам скользнула легкая улыбка.

– Вы, мадам, разумеется, все слышали.

Лицо дамы под вуалью даже не дрогнуло.

– Вы думаете, ваша светлость, я способна подслушивать?

– Я крайне высокого мнения о ваших способностях, – суховато отвечал его светлость. – Не сомневаюсь, что вы подслушивали бы даже под страхом смерти. Так или иначе, вы наверняка уже все поняли.

– Все, кроме того, кто такие эти они, прибытия которых вы так ждали.

Грустная улыбка тронула губы его светлости.

– Они – это враги, – отвечал он. – Страшные враги, способные уничтожить не только плоды наших трудов, но и нас самих. Больше скажу: их жертвою могут стать мириады ни в чем не повинных душ.

– Неужели они так ужасны?

– Невозможно даже передать, до какой степени. – Хозяин нумера показал рукой на кресло. – Не угодно ли присесть? Впереди у нас долгий разговор, нам нужно разработать план. План, в котором вы, мадам, будете играть главную роль.

* * *

Балы в доме австрийского посла Карла Людвига Фикельмона пользовались необыкновенной популярностью у высшего света, и не в последнюю очередь благодаря жене его, очаровательной Долли – Дарье Федоровне Фикельмон, внучке славного фельдмаршала Кутузова. Еще большей популярностью пользовались балы-маскарады, устраиваемые этим семейством.

Нынешний маскарад не стал исключением.

Сияли под потолком хрустальные люстры в сотню свечей, заливая ярким светом роскошный бальный зал, способный вместить целый полк драгун вместе с их лошадьми. Правда, когда здесь появлялся драгунский или какой другой офицер, он, согласно распорядку, оставлял свою саблю в прихожей у швейцара. Да и мало кто являлся на маскарад в военном мундире: обыкновение требовало от мужчин соблюдать правило бального костюма – фрачная пара любой расцветки, плащ или домино, а также белый жилет, белый галстух, башмаки, но никак не сапоги. Главным отличием маскарада от обычного бала были шляпы и маски-венецианы – в том случае, если мужчина хотел непременно соблюсти инкогнито, точнее сказать, подать себя оригиналом. Среди таковых оригиналов попадались великие затейники: как-то раз некто таинственный приехал на маскарад в наряде схимника. Сжигаемые любопытством драгунские офицеры проследили за ним прямо до дома, и это оказался граф Р. Другой шалун нарядился Амуром, но только не совсем голым, а в телесного цвета сорочке и прозрачных кисейных панталонах, с луком, стрелами, да вдобавок к сему еще и с камергерским ключом.

Дамы на маскарадах обычно выступают в разноцветных масках-баутах и летучих накидках-домино, плотно закрытых спереди, чтобы даже по случайной родинке на плече нельзя было их узнать. Ибо бал и маскарад разнятся по самой сути своей: на обычном балу дамы и барышни стремятся показать себя, а на маскараде, напротив, скрыть. За маской и в домино любая почти женщина кажется загадочной и соблазнительной, и такова на самом деле она и есть – мужчине рядом с ней видны лишь губы или глаза сквозь прорезь маски, и все в ней соблазн, все искушение... О, эти чарующие разговоры, когда двое несутся в туре вальса или между танцами, когда кавалер во что бы то ни стало хочет разгадать свою партнершу, она же не поддается на хитрые уловки, интригуя партнера все больше и больше. Сколько интрижек завязалось на маскарадах, сколько верных мужей были сбиты с пути истинного, сколько юношей потеряли голову!

Ежели, танцуя с таинственной маской, кавалер угадывает, кто она, галантный этикет предписывает не говорить об этом вслух, но лишь начертать на ладони своего предмета первую букву имени. И если он угадал, дама может кивнуть, признаваясь, а может и молча ускользнуть, оставив его в мучительных размышлениях, угадал он все-таки или нет?

Завзятые сердцееды не спешат увлечь в кадриль или мазурку приглянувшуюся маску. Они фланируют по залу, присматриваясь к самым загадочным и изящным домино, чтобы, наконец, сделать верный выбор и спикировать на жертву, словно сокол на ласточку.

На маскарадах иной раз случаются смешные казусы. Нередко какой-нибудь муж вдруг увлечется скрытой под маской чаровницей, а та впоследствии окажется его благоверной, с которой он прожил добрый десяток лет и прижил несколько детей.

Бывают и более курьезные случаи. Как-то на балу у Голицыных одному аристократическому юноше приглянулась маленькая изящная дама в золоченом домино. Он говорил и танцевал с ней полвечера, и в конце концов та разрешила ему провожать ее с маскарада. Трепеща от волнующих предчувствий, он поехал в одной карете с загадочной маской. Но, доехав до места, вдруг понял, что перед ним – его собственный дом, а под маской – его собственная мать.

– Возвращайся на бал, коли хочешь, – сказала та обескураженному сыну.

– Нет уж, я лучше останусь дома, – сердито отвечал молодой человек, – а то, не ровен час, еще бабушку там встречу.

Как ни странно, и такое может случиться. Кроме молодежи и людей средних лет на балы являются и дамы преклонного возраста, великосветские старушки. Впрочем, старушками их зовут хоть и ласково, но исключительно за глаза, поскольку старушки эти обладают в свете нечеловеческой властью и способны ломать судьбы и репутации или, напротив, поднимать людей к вершинам карьеры.

Вот что пишет об этих почтенных дамах друг Пушкина Петр Вяземский:

«Кто не знал этих барынь минувшего столетия, тот не может иметь понятия об обольстительном владычестве, которое присваивали они себе в обществе и на которое общество отвечало сознательным и благодарным покорством».

Поистине так – сила их обаяния, не закрепленная никакими чинами, такова, что к ним с визитом являются даже августейшие особы. И уж конечно всякая выходящая в свет барышня непременно пойдет на поклон к какой-нибудь из этих старушек, а то и к нескольким, чтобы, так сказать, получить билет в высшее общество. То же относится и к гвардейским офицерам, едва надевшим эполеты, – очень важно понравиться аристократической старушке и ни в коем случае не вызвать ее гнев, поскольку она может испортить жизнь не только юному корнету, но и вполне влиятельному вельможе.

Так, высший свет еще помнит Настасью Дмитриевну Офросимову, которая имела чрезвычайно суровый нрав. Говорят, она даже бивала своих немолодых уже дочерей, оправдывая это тем, что у нее, дескать, есть руки, а у них – щеки, самим Богом для ее рук предназначенные. Сурова она была не только в семье, в обществе также не терпела никакой несправедливости и попрания приличий.

Как-то раз, сидя в театре, куда приехал и государь император, она вдруг увидела в соседнем ряду одного могущественного сенатора. Тут старушка Офросимова, недолго думая, засучила рукава, поднялась в рост, погрозила сенатору и громогласно объявила: «Берегись!» Сенатор побледнел, как смерть, и, верно, хотел испариться, но не сумел и так сидел дальше под общими насмешливыми взглядами.

Государь заинтересовался, что означает сия коллизия. Ему объяснили, что сенатора этого подозревают в том, что он взяточник. Развязку угадать нетрудно: вскоре незадачливый вельможа был отставлен со своего поста.

Зная все это, начинаешь понимать ужас грибоедовского Фамусова, когда он восклицает: «Ах! Боже мой! что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» Ведь княгиня Марья Алексевна могла осрамить все фамусовское семейство в глазах высшего света, а то и – бери выше – самого государя.

Итак, аристократические старушки состояли в равных долях из воли, ума и разных чудачеств; одно досталось им от предыдущего столетия, другое было непременной частью их натуры. Так, дочь фельдмаршала графа Разумовского Наталья Кирилловна Загряжская, напуганная волнениями 1825 года, просила у знакомого молодого человека, чтобы он достал ей русского нюхательного табаку.

– Зачем вам, – спросил тот, – вы же изволите нюхать французский?

Загряжская отвечала, что русский табак ей нужен не для нюхания, а для самозащиты. Русский табак-де не в пример крепче французского. По убеждению Натальи Кирилловны, после восстания на Сенатской площади тьма тьмущая разных заговорщиков шаталась по улицам, выискивая, какое бы еще устроить безобразие. Вот на этот случай и был ею назначен табак: увидь Загряжская какое подозрительное лицо – тут же и насыплет этому лицу в бесстыжие его бельма крепкого русского табаку, который, может, не очень-то годен для нюхания, но чрезвычайно хорош для истребления разного рода карбонариев.

Способ этот стал известен среди других аристократических старушек, и, кажется, некоторые думали всерьез им пользоваться, хотя больше было таких, которые смеялись, да и сама Наталья Кирилловна часто смеялась над своими же чудачествами.

Итак, старушки не только производят приемы у себя дома, но появляются и на чужих балах. Одни об это время просто беседуют, другие танцуют, чаще всего – величественный и размеренный полонез. Правда, попадаются и такие, которые до гробовой доски мнят себя владычицами мужских сердец и беспрестанно кокетничают, стараясь привлечь к себе молодых людей. Но, говоря по чести, маскарад – не их епархия, тут торжествует молодежь. И даже если и проникнет сюда под маской старушка вольных нравов, ее мигом изобличат, пригласив на какой-нибудь скачущий вприпрыжку танец, с которым в силу возраста ни одна, даже самая злоехидная, старушка справиться не способна.

Нынешний бал у Фикельмонов был в самом разгаре. Полонез окончился, в ожидании вальса разгоряченные кавалеры увивались возле дам – в первую очередь тех, которые пользовались особенной популярностью. Одни кавалеры перепархивали из группы в группу, иные, напротив, хранили верность избранной маске, надеясь быть вознагражденными за свое рыцарское постоянство.

Вот, наконец, заиграл оркестр, грянула музыка, пары закружились в вальсе. Мгновенно сделалось тесно, и те, кто не танцевал, волей-неволей попятились к стенам, чтобы не попасть под танцующих, как под несущихся лошадей. Дамы в пышных платьях, чьи лица спрятаны были под масками, барышни на выданье, чьи наряды не могли скрыть ни прелестного гибкого стана, ни нежной кожи, кавалеры во фраках и плащах, некоторые тоже в масках, – все неслось, вращалось, устремлялось рекой по огромному залу, распадалось на ручейки и отдельные капли и снова стекалось к центру.

Вдруг в реке этой что-то дрогнуло, и пронзительный крик понесся по залу, отражаясь от стен. Река замерла, утих оркестр, пары распались, танцующие смешались, танцы встали.

Следом за первым криком раздался второй, третий, кто-то охнул. Сделалось тихо, толпа расступилась, образовав круг. Стало видно, что в самом центре круга, неловко подвернув ногу, неподвижно лежит на полу дама в черно-красном платье и маске бабочки. Рядом с ней с безумным видом стоял дрожащий старик лет пятидесяти, в правой руке он держал окровавленный нож.

– Матушка! – Из толпы вышагнул юноша с розовым румянцем во всю щеку, упал на колени, подхватил несчастную, поднялся на ноги, крепко держа ее в объятиях. – Матушка!!

Рука ее бессильно повисла, марая кровью юношу.

Рядом, словно еще одна фигура трагической скульптурной группы, стоял невысокий человек в крылатке, маске, шляпе и черном парике. Объятый дрожью, он молча глядел на убитую, но вдруг опомнился, шагнул назад и смешался с толпой.

Дамы и кавалеры, только что беззаботно кружившиеся в вальсе, окаменели перед лицом страшной трагедии. Дух убийства витал под высокими сводами, наводя на людей ужас и безотчетную тоску, словно кто-то открыл перед ними врата преисподней и стало окончательно ясно, что жизнь человеческая хрупка и ничего не стоит. Перед вратами этими, прямо в страшном пустом круге, стоял молодой человек, держа на руках мать, шагнувшую уже за роковую черту, из-за которой нет возврата. Он прижимал ее к себе, шептал что-то чуть слышно, пытался последним усилием удержать ее на этой грешной, но такой теплой и доброй земле.

Среди гостей тем временем произошло движение, и в круг вступил высокий господин лет тридцати с каштановыми бакенбардами и ямочкой на подбородке. Он взглянул на юношу, губы которого беззвучно вздрагивали, а по щекам катились слезы, и сказал ему мягко, но повелительно:

– Оставьте ее.

Затем, повернувшись к замершей от ужаса публике, прогремел, обращаясь к распорядителю:

– Ничего не трогать, из зала никого не выпускать!

Сквозь толпу уже решительнейшим образом проталкивался усатый обер-полицеймейстер Сергей Александрович Кокошкин, который, как оказалось, тоже явился на маскарад к Фикельмонам – в образе морского пирата.

Глава вторая. Загадочный надворный советник

Скандальное дело об убийстве в доме австрийского посла было поручено следственному приставу Аркадию Утицыну. На следующий же день Аркадий Филимонович явился в участок ровно в девять утра, настроенный раскрыть это ужасное преступление в кратчайшие сроки.

Утицын вполне оправдывал свою фамилию, ибо нос имел уточкой и во всем облике его, несмотря на сравнительную молодость, обнаруживалось что-то утиное. Небольшой животик, жидкий рыжеватый кок на голове, круглые, чуть выпученные глаза, походка вразвалочку – все это наводило на мысли об утке, которая, как знают все петербургские, а паче того московские помещики, особенно хороша с черносливом.

Если бы рядом оказался французский естествоиспытатель Жан Батист Ламарк, ему пришлось бы пересмотреть свою теорию о происхождении человека от обезьяны. Некоторые подданные русского царя, особенно мещанского и крестьянского сословий, возможно, и происходили от разных сортов обезьян, но Аркадий Филимонович очевидным предком своим имел утку, в крайнем случае – гусака.

Сходство это за собой он знал, поскольку уткой его дразнили сызмальства, но не обижался слишком уж сильно, полагая, что, во-первых, утка – зверь полезный и даже летающий, во-вторых, внешнее родство с уткой на деловых качествах человека никак не сказывается. И действительно, кто бы и когда доверил простой утке дело, вызвавшее массу слухов и кривотолков среди аристократической публики?

Так или иначе, убийство следовало раскрыть не только по служебной необходимости, но и по личной. Утицын, на его взгляд, задержался в титулярных советниках и всем сердцем желал повышения. А для повышения, как известно, надобно отличиться в глазах начальства, притом особенным образом. Не то чтобы нашего пристава обходили чинами и наградами, но в последнее время обстоятельства его изрядно переменились. Раньше ему вполне хватало жалованья, однако недавно у сестры Аркадия Филимоновича выяснилась болезнь легких.

– Что же это такое, доктор? – спросил он у старого врача, пришедшего осматривать сестру пристава – некрасивую стареющую барышню с бледным лицом, которая, отвернувшись к стене, тихо кашляла на своей постели, стараясь не обеспокоить как-нибудь беседующих.

– Дела неважные, очевидно чахотка, – отвечал доктор, укладывая в свой саквояж стетоскоп, которым только что исследовал чахлую грудь мадемуазель Утицыной. – Болезнь, как вы, наверное, знаете, плохая и крайне опасная.

– Но, верно, есть же какие-то капли? – спросил Аркадий Филимонович, с надеждой глядя на врача.

Тот поморщился, но все-таки кивнул. Капли, разумеется, есть, он их выпишет барышне, но уповать на них особенно не стоит.

– Не стоит? – Голос Утицына дрогнул. – Но как же тогда быть?

Доктор хмуро постучал пальцами по саквояжу.

– Как быть, говорите? Ну, для начала переехать на природу. Каменные дома и гнилой болотный воздух Петербурга – погибель для больных легких. Есть у вас какое-нибудь поместье?

– Помилуйте, доктор, какое поместье? – растерялся пристав. – Семейство у нас мещанское, средства ограничены...

– Да, я понимаю, – доктор снова поморщился, – ну, так надо, значит, снять дом в деревне, лучше поближе к сосновому лесу. А еще лучше – на теплое море летом хотя бы месяца на три.

Лицо у Аркадия Филимоновича вытянулось. На три месяца на море – сколько же это выйдет? Если брать, скажем, нумер самый скромный, по пятьдесят копеек в сутки, да еще на питание положим, да все это умножить на девяносто...

– Да, питание, – перебил его доктор. – Очень важно, чтобы питание было обильным и хорошим. Мясо, рыба, фрукты, свежая молочная пища – всего должно быть в достатке. Фрутти ди марэ^[1] тоже годятся, в них много полезного.

Утицын иностранных языков не знал и что такое фрутти ди марэ, не понял, а спрашивать не осмелился, с тоскою глядел на доктора. Тот тем временем увлекся и говорил не останавливаясь.

– Важно не забывать про моцион^[2], – тугой ревматический палец доктора отстукивал рекомендации прямо по крышке стола, – свежий воздух, и ни в коем случае не утруждаться сверх меры, напротив того – больше отдыхать.

Он бросил недовольный взгляд на сестру пристава, которая смутилась от этого и, лежа в кровати, робко потянула одеяло вверх, до самого подбородка.

– Четвертое, – продолжил эскулап, – никаких корсетов, чтобы грудь дышала свободно.

– Как же, господин доктор, – робко пытался возразить Утицын, – она ведь барышня, ей хочется быть красивой. Да и жениха надо искать.

– Если так пойдет дальше, вы жениха себе на том свете сыщете, – отрезал доктор. Он снова ожег барышню взглядом и спросил строго: – Романы сентиментальные, стишки чувствительные почитываем?

– Да-с, – чуть слышно прошептала сестра и совсем законфузилась.

– Выбросить к чертовой бабушке, – грозно велел старый гиппократ. – Чтение сентиментальной чепухи производит ипохондрию, а ипохондрия – отец и мать всех болезней, в особенности же – чахотки.

Взяв гонорарий, он откланялся и пошел вон, сопровождаемый огорченным Утицыным. Выйдя из комнаты, доктор остановился, снял с носа и протер пенсне. Стало видно, какой это уже немолодой и усталый человек, которому, пожалуй, самому бы не мешало поехать куда-нибудь на море полечиться.

– И вот еще что, – сказал доктор, вздымая на нос пенсне, – наукой, разумеется, не доказано, но мой собственный опыт говорит, что болезнь эта может быть заразной. Потому остерегайтесь подходить к барышне слишком близко и чаще проветривайте помещение.

С этими словами он покинул дом Утицыных. Пристав вернулся в комнату сестры. Та сидела на постели и утирала глаза платочком, видно плакала – и когда только успела! Утицыну сделалось необыкновенно горько: сестра была единственным близким ему человеком и вот теперь, кажется, судьбы-мойры готовы были произнести над ней свой приговор. Однако нельзя было падать духом, надо было сражаться изо всех сил. И, главное, вести себя так, чтобы сестра ни о чем не догадалась.

– Ну, ничего, ничего, сейчас купим капельки – и все будет в порядке, – нарочито небрежно проговорил Аркадий Филимонович.

Сестра подняла глаза, поглядела на него виновато, прошептала:

– Простите, братец, одни вам от меня беспокойства...

На щеках у нее выступил болезненный румянец, и сердце Утицына сжалось. Он любил сестру, жалел ее, и от слов доктора ему на сердце лег тяжелый камень. Но сетовать на судьбу – дело бессмысленное, судьба любит энергичных и предприимчивых. Следовательно, пора ему, Утицыну, становиться коллежским асессором, тогда уж денег им с сестрой хватит и на море, и на домик в деревне... Значит, главное теперь – побыстрее раскрыть нынешнее убийство.

Так он думал, сидя за столом в своем кабинете и поглядывая на надворного советника Аминина, который с удобством расположился в потертом коричневом кресле, отставленном в дальний угол.

Феликс Васильевич Аминин не был начальником Утицына, как мог подумать случайный посетитель. Это был тот самый высокий господин в бакенбардах и с ямочкой на подбородке, который на маскараде проявил похвальную распорядительность и первым велел ничего не трогать на месте преступления, дабы не лишиться случайным образом улик.

Надворный советник, приехавший из Москвы в Петербург по казенному делу, состоял в службе Московской судебной палаты. Оказавшись в доме Фикельмонов, он неожиданно для себя стал свидетелем преступления и сам выразил желание дать все необходимые по делу показания. Строго говоря, самого убийства он не видел, однако собеседник оказался интересный, с острым взглядом, хорошей памятью и пониманием сути разыскной службы. Как-то так вышло, что Утицын, разговорившись, сам пересказал ему все, известное по делу на тот момент.

Убитая Анна Тимофеевна Измалкова, тридцати семи лет от роду, была женой Афанасия Ивановича Измалкова из старинного, но обедневшего дворянского рода. Старик с обезумевшим взглядом и ножом в руке и был ее муж Измалков, молодой человек с румянцем на лице – их сын Георгий Афанасьевич. Пристав полагал, что убийство случилось из ревности: покойная была неверна мужу.

Предполагаемого убийцу уже допросили, но он был не в себе и сказать ничего не мог – помутнение рассудка. От сына убитой на допросе толку тоже было мало: он то впадал в буйство, то становился мрачен, и выдавить из него слово казалось делом почти невозможным.

– В буйство, вы говорите? – задумчиво переспросил Аминин. – Это странно, не находите?

– Что же странного: нервное расстройство – вот вам и последствия, – пожал плечами Утицын.

Аминин поморщился. Нервное расстройство – дело известное, однако скорее было бы ждать тут печали и уныния, а юноша ведет себя как буйнопомешанный. Утицын обладал хватким умом и сразу понял, куда гнет судейский.

– Вы полагаете, Георгий Афанасьевич помешался и убил свою собственную мать? Но как же нож оказался в руке его отца?

– Я покуда ничего не полагаю, – мягко отвечал Аминин, – пока еще рано что-то полагать. Я лишь обращаю внимание на некоторые странности. А впрочем, может быть, вы и правы, и ничего тут особенного нет. Позвольте полюбопытствовать, какова же ваша картина преступления?

– Я почти убежден, что убийство из ревности, – повторил Утицын осторожно. – Я допросил...

Тут он осекся, сообразив, что гость его, хоть и судейский, и надворный советник, однако же проходит по другому ведомству, пусть и родственному; и это не говоря уже о том, что прибыл из Москвы. Да и, между нами, незачем господину Аминину знать все детали. Тем более что расследование еще не завершено и повернуть может в любую сторону.

– Итак, вы сказали, что допросили. – Аминин глядел на него внимательными серыми глазами. – Так кого же именно вы допросили и что удалось вам узнать?

Аркадий Филимонович смотрел на надворного советника в некотором затруднении. Перед ним сидел человек еще довольно молодой, но, судя по повадке, настоящий русский барин. В голосе его и во всей манере видна была мягкость и благорасположение к собеседнику. Ровный и любезный тон ясно говорил, что перед приставом – человек родовитый, а не какой-нибудь выскочка из числа вчерашних купчишек. Несмотря на мещанское свое происхождение и невысокий чин Утицын не чувствовал себя рядом с Амининым сколько-нибудь принужденным или униженным.

Кроме изысканных манер, Аминин отличался еще и особенной среднерусской красотой: прямой нос, густые темно-каштановые волосы, серые глаза, высокие скулы и ямочка на подбородке. Ах, эта ямочка – верно, многим барышням вскружила она голову! Да еще и одет щегольски: белая горностаевая шуба, и на шубе этой – белоснежный сияющий воротник. Да не просто воротник, а цельной шкуркой горностая, да так еще, что с одной стороны хвост, а с другой – мордочка вместе с глазами. Ну, глаза, ясное дело, не настоящие, бусины вставили, но все равно, так эта шуба на Утицына подействовала, что глядел он на нее не отрываясь. И даже в какой-то миг причудилось, что воротник на шубе взял и подмигнул ему глазом-бусиной с белой мордочки. Ну, уж этого, конечно, вовсе быть не могло, не умеет воротник мигать, это, верно, от переутомления ему померещилось – вчера ведь до утра почти работал не покладая рук.

Ах, если бы ему такую шубу, уж он бы, размечтался Утицын... А впрочем, что бы он тогда? И что бы такая шуба переменила в его жизни? Дворянским достоинством, что ли, пожаловал бы его за шубу государь император? Не-ет, ему бы не шубу, ему бы должность хорошую, чин, а лучше всего этого – денег. Вот тогда без всяких препятствий смог бы он вылечить сестру – и на море бы отвез, и домик в деревне снял, и прочее остальное.

Тут Утицын спохватился и вынырнул из неясных мечтаний. Надворный советник все еще ждал, что он скажет, и, чтобы не вышло грубости, требовалось что-то ему ответить.

– Допросил я... кое-кого, – ловко вывернулся Утицын и, довольный собой, продолжал: – Два свидетеля сообщили, что Измалков ревновал жену, которая была младше его на тринадцать лет.

– Ну, во-первых, от ревности до убийства – дистанция огромного размера, – резонно возразил Аминин. – Ревнивцев у нас – пруд пруди, но убийств из ревности – по пальцам сосчитать можно. Во-вторых, если все-таки решил он убить, почему сделал это на глазах у всех, а не выбрал укромного места?

Этот вопрос пристав задавал и сам себе, так что ответ был у него готов. Возможно, Анна Тимофеевна скрыла от мужа, куда именно едет. Тут и появился некий доброжелатель, сказавший мужу, что жена его поехала в маскарад на встречу с любовником. У Измалкова от ревности вскипела кровь, он пришел в неистовство и бросился в дом Фикельмонов, где и убил свою благоверную...

– И нож с собой из дому захватил? – неожиданно перебил надворный советник.

Сбитый с толку, Аркадий Филимонович умолк и растерянно посмотрел на Аминина.

– Из дому? – повторил он. – Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что если Измалков выбежал из дому, не помня себя, то откуда у него нож? А если он предусмотрительно взял с собой нож из дому, значит, он заранее собирался убить Анну Тимофеевну. Но, когда так, опять встает вопрос: почему он сделал это публично, не проще ли было убить в укромном месте и спрятать концы в воду?

Пристав нахмурился и вынужден был признать, что об этом он не подумал.

– Ну, это узнать легче легкого, – улыбнулся Аминин. – Нож вы наверняка приобщили к уликам, а раз так, можно точно установить, взят ли он из дома Измалковых. И если так, преступление обретает вполне определенный вид. Разве только...

Тут он задумался.

– Что? – с жадностью спросил пристав. – Что «разве только»?

– Разве только нож не принес к Фикельмонам кто-то другой – не Измалков.

Секунду Утицын молчал, обдумывая услышанное, потом поднял глаза на Аминина.

– Вы что же, полагаете, что кто-то третий убил Анну Тимофеевну, а нож потом вложил в руку Измалкову? Кто-то из тех, кто был рядом в момент убийства?

– Может быть, – загадочно проговорил Аминин. – Третий, или даже и вовсе четвертый... Во всяком случае, господин пристав, над этим стоит подумать. А засим позвольте откланяться – дела.

Он встал из кресла, кивнул, прощаясь, улыбнулся и вышел вон из кабинета. Несколько секунд Утицын оторопело глядел ему вслед, потом вскочил со стула и устремился за надворным советником.

– Постойте! – крикнул он, выбегая. – Погодите!

И замер, нос к носу столкнувшись с юрким человечком в потертой енотовой шубе. Правду сказать, не только сам человечек, но и все в нем было юрким – манеры, глаза, губы, даже нос. Все в нем юлило и разнюхивало, все одновременно смотрело в разные стороны, как будто боясь пропустить что-то важное, и весь он был суетливый, как енот-полоскун.

При взгляде на него пристав и сам переменился в лице и даже как будто завибрировал.

– Здрасьте, любезнейший Аркадий Филимонович, – льстиво и одновременно развязно проговорил юркий человечек.

– Что вам угодно, господин Делягин?! – Утицын глядел на собеседника с непонятной ненавистью.

– Мне угодно задать вам пару вопросов, – отвечал тот все в той же нахальной манере.

– Ни двух, ни одного! – рявкнул Утицын, в котором вдруг проснулся Зевс-громовержец. – Извольте покинуть участок, господин писака. И не смейте более здесь появляться, иначе упеку вас в каталажку!

С этими словами, забыв о надворном советнике, он развернулся и ушел в кабинет, а напоследок так хлопнул дверью, что задрожали стены. Собеседник его пожал плечами, ухмыльнулся и, не делая больше попыток проникнуть в кабинет, устремился за вышедшим на улицу Амининым.

Судя по всему, Делягин намеревался догнать надворного советника, но тут прямо на глазах случилась удивительная вещь. Судейский сорвал с плеч белый воротник, сделанный из цельного горностая, и, не глядя, на ходу бросил его за угол. Спустя полминуты Делягин добрался до угла, выглянул, но ничего не обнаружил. Перед глазами его оказался Загибенинов переулок, но никакого воротника не было видно – верно, его уже поднял какой-нибудь прохожий, шедший мимо по своим делам.

Делягин пожал плечами и посмотрел вслед Аминину – тот удалялся прочь довольно скоро. Секунду поразмыслив, Делягин решительно устремился следом, но догнать никак не мог, словно имел дело с каким-то Святогором. В конце концов он вынужден был даже окликнуть надворного советника.

– Милостивый государь! – закричал он в спину Аминину. – Милостивый государь!

Аминин обернулся через плечо и, видя, что за ним бегут, несколько умерил свой богатырский шаг. Делягин наконец смог его догнать.

– Простите, что обеспокоил, – проговорил он, запыхавшись. – Вы ведь были в кабинете у господина пристава?

Аминин поглядел на него с легким удивлением.

– С кем имею удовольствие? – спросил он несколько свысока. Было видно, что юркий вид и нахальное обращение Делягина ему не очень-то понравились.

– Позвольте отрекомендоваться: постоянный корреспондент «Северной пчелы» Сергей Александрович Делягин.

Как бы в доказательство своих слов новый знакомец вытащил визитную карточку и протянул ее Аминину. Тот бросил на нее быстрый взгляд, секунду поколебался, но все-таки взял. Видно, Делягин ожидал, что собеседник его также назовет себя в ответ, но тот лишь спросил:

– Чем могу быть полезен?

Делягина интересовало, знает ли господин... господин...

– Зовите меня просто: ваше высокоблагородие, – перебил его надворный советник.

Делягин посмотрел на него с некоторой обидой. Его высокоблагородие, кажется, брезгует с ним говорить?

– Почему же... Репортер – старинная и почтенная профессия, ничем не хуже проститутки.

Сергей Александрович только головой покачал горько: его высокоблагородию угодно шутить. И все они так, все до единого. А между тем никто не задумывается, откуда почтеннейшей публике брать сведения иначе, как из газет? А в газеты они как попадают? Верно, благодаря репортерам. Так за что же такая ненависть? Господа читатели беззастенчиво пользуются трудом газетчиков, а сами видят в них гиен и шакалов.

Аминин поглядел на собеседника внимательно и неожиданно улыбнулся.

– Не обижайтесь, господин репортер, видит Бог, я не хотел вас задеть, – мягко проговорил он. И, переменяя тему, продолжил: – Однако я москвич и совсем не знаю ваших газет. В юности, кажется, выписывал, потом перестал. Можно ли взглянуть, что такое сейчас эта ваша «Северная пчела»?

– Извольте. – И Делягин, словно фокусник, вытащил из недр шубы последний номер знаменитой столичной газеты, основанной господами Гречем и Булгариным.

Аминин с любопытством углубился в газету. Ни внутренние известия, ни заграничные новости его не заинтересовали, а вот рубрику под названием «Смесь» он быстро пробежал глазами. Особенный интерес его вызвала заметка под названием «Загадочные голые черти». Заметка рассказывала о забавном эпизоде с крестьянином Савелием Ямщиковым, случившемся пару дней назад недалеко от Петербурга. Едучи с сыном с торжища, тот подвергся нападению двух голых чертей. Черти раздели несчастных, облачились в их одежду и были таковы.

Делягин увидел, что именно читает надворный советник, и с гордостью заявил, что заметка принадлежит его перу.

– Вот как? – усмехнулся Аминин. – Разумеется, выдумано все от первого до последнего слова.

– Вовсе нет, – запротестовал обиженный газетчик, – я разговаривал с этим Савелием и сыном его, Иваном, также. Конечно, черти здесь для красоты слога, но в самом деле двое неизвестных остановили крестьян в лесу, под угрозою убийства сняли с них одежду и угнали сани. К счастью, до дома было недалеко, но все же пострадавшие слегка обморозились. В целом – обычное ограбление, когда бы грабители не были голыми.

Аминин только плечами пожал: скорее всего, пьяные выдумки крепостных. Но Делягин не согласился – оба пострадавших отличаются трезвой жизнью. Да и не стали бы они с пьяных глаз жалобу в полицию подавать об украденной одежде, лошади и санях.

– А кроме того, – многозначительно сказал репортер, – той же ночью ограбили скорняжную лавку. Неизвестные украли серебряный нож, шубы и вскрыли кассу.

– И это чудовищное преступление тоже совершили голые черти? – Вид у надворного советника сделался скептический.

Делягин хмыкнул: воров, конечно, никто не видел, но совсем исключать связь между двумя этими происшествиями нельзя.

– Вообще, ситуация чрезвычайно соблазнительная, – заключил газетчик. – Подумайте сами: голые черти раздевают православных! Могу себе представить, что скажут в Святейшем синоде!

И репортер захихикал. По его словам, жалобу Ямщикова все же зарегистрировали, но искать злонамеренных чертей едва ли станут. Дело о пропаже крестьянских порток и десяти рублей медью – не самое животрепещущее.

– Что ж, благодарю, – сказал Аминин, выслушав газетчика. – Я, с вашего позволения, возьму этот нумер – на память о приятном знакомстве.

Делягин закивал: конечно, само собой! Вот только, если не затруднит его высокоблагородие, он бы еще хотел спросить кое о чем.

– Валяйте, спрашивайте, – разрешил надворный советник, ставший вдруг необыкновенно демократичным.

– Вы были у господина следственного пристава в кабинете, – вкрадчиво начал Делягин. – Верно, по какому-то служебному делу...

– Нет, по личному, – перебил его надворный советник.

Делягин разочарованно заморгал глазами, но тут же снова сделал вкрадчивое лицо. А не говорил ли его высокоблагородию господин пристав что-нибудь о вчерашнем убийстве?

– А разве вчера убили кого-то? – искренне удивился Аминин. – Надеюсь, не государя императора? А то в последние годы бунтовщиков развелось – по городу не пройти, непременно в бунтовщика наступишь.

Газетчик кисло улыбнулся, уловив сарказм. Нет, его величество не пострадал, и семья царская тоже благополучна. Однако вчера на балу в доме австрийского посла зарезали помещицу Измалкову. Следствием занимается лично господин Утицын. Так вот, может быть, он что-нибудь говорил об этом деле?

– Увы, ничего, – покачал головой Аминин. – Да если бы даже и говорил, я бы вряд ли запомнил. Нас, провинциалов, столичная жизнь волнует мало. К чему нам мертвые петербургские помещицы, у нас своих, московских, покойниц хватает. А засим, господин журналист, прощайте. Продолжайте свое дело, сейте, как сказал поэт, разумное, доброе, вечное, а я, с вашего позволения, пойду своей дорогой.

– Разумное, доброе, вечное? – вдруг заинтересовался Делягин. – Это кто же такое сказал?

– Ну, уж и не помню, – беспечно отвечал надворный советник. – Батюшков или Жуковский, а то, может, и сам господин Пушкин Александр Сергеевич – мало ли у нас на Руси поэтов.

С этими словами он кивнул репортеру и двинулся прочь. Делягин задумчиво и как-то хмуро смотрел ему вслед.

– Это вы верно заметили, – проговорил он как бы сам себе, – поэтов у нас много, вот разве что толку от них никакого.

Тем временем Аминин взял извозчика, переехал Исакиевский плашкоутный мост и очень скоро был у Александринского театра. Афиша уведомляла, что здесь играется пьеса господина Гоголя «Ревизор».

– Прекрасная, должно быть, пьеса, – раздался за его спиной чей-то голос.

– Должно быть? – переспросил Феликс Васильевич, не поворачивая головы. – Должно быть?! Ты что же, бездельник, даже Гоголя не читал?

Голос за спиной отвечал, что книжек много, все не перечитаешь, а если даже начнешь, так того и гляди голова лопнет. Между нами говоря, если уж захочется почитать книжку, то проще будет самому написать.

На этом сомнительном пассаже голос приблизился и звучал теперь совсем рядом. Аминин покосился влево – там стоял человек в светло-серой бекеше, по виду мещанин. Голова его была покрыта серой же овчинной шапкой, из-под которой выбивались светлые вьющиеся волосы. Лицо неизвестного анфас казалось круглым, в профиль же – вытянутым вперед, с редкими желто-пепельными усишками и с черными, удивительными для блондина раскосыми глазами. Кроме того, когда он улыбался, во рту его становились видны верхние резцы, белые и крупные. В оригинальном этом лице определенно проглядывало что-то азиатское. Человека в бекеше легко можно было счесть бурятом или калмыком, когда бы не пепельно-светлые волосы. Впрочем, любая женщина знает, что волосы можно покрасить, так что совсем исключать незнакомца из калмыцкого рода было, пожалуй, преждевременно.

– Ну, так что скажешь, Терентий? – нетерпеливо спросил Аминин.

Человек, которого надворный советник назвал Терентием, слегка ухмыльнулся.

– О Гоголе желаете знать мое мнение, ваше высокоблагородие, или еще о ком?

– О Гоголе я сам все знаю, – сухо отвечал Феликс Васильевич, – что думаешь о деле Измалковых?

Терентий только головой покачал: мутная история, чрезвычайно мутная.

– Но как тебе предположение, что убил не муж, а кто-то другой? Ведь поступок несчастного Измалкова не укладывается ни в какие рамки.

Терентий скорчил рожу: вот и видно, что господин надворный советник не знает мужей. Да иной ревнивец не то что жену, он и тещу может убить, и свояченицу, и шурина, и все семейство вплоть до троюродных бабушек, он кого угодно убить может, вот какое это чувство – ревность!

– И все же меня не оставляет ощущение, что история не так проста, как кажется. – Похоже, надворный советник не очень-то слушал, что говорит ему собеседник. – Более того, я склоняюсь к тому, что все дело хитро подстроено.

– Кем именно подстроено?

– Ну, скажем, сыном. Мать мертва, отец в кутузке, теперь, скорее всего, пойдет в каторгу. Все наследство, таким образом, достается сыну.

– Ловко придумано, – восхитился Терентий, – жалко, у вас у самого нет богатых родственников – уж мы бы озолотились.

– Так ты, негодяй, полагаешь, что я для твоего удовольствия истребил бы своих родных? – ледяным тоном поинтересовался Аминин.

– Для моего – никогда, для своего – другое дело.

Аминин уже не слушал эту чепуху, он о чем-то думал. Терентий тоже понял, что время пустой болтовни кончилось.

– А коли так, – сказал он осторожно, – не поговорить ли нам с господином Измалковым-младшим?

Надворный советник поглядел на Терентия иронически. А зачем же еще он ехал сюда из другой части города? Полюбоваться афишей Александринского театра?

– Выходит, они где-то рядом живут?

Аминин кивнул: он взял адрес Измалковых у Утицына.

– Хоть какая-то польза от дурака, – проворчал Терентий.

Надворный советник с ним не согласился: пристав вовсе не дурак, у него живой ум, хоть и несколько ограниченный циркулярами. Так или иначе, с Утицыным они расстались друзьями – он наверняка еще им пригодится...

– Зачем это он пригодится – разве что засадить в каталажку какого-нибудь неприятного нам человека, – пробурчал Терентий.

Но Аминин ответить не успел – разговор их прервал средних лет одутловатый господин в видавшем виды сизом пальто. Он явился словно из-под земли и, покачиваясь от избытка благонамеренности, грозно выкрикнул:

– Николай Васильевич Гоголь – гений русского театра!

– В этом не может быть никаких сомнений, – вежливо согласился Аминин.

– Комедия его «Ревизор» по силе своей не уступает Шекспиру и Мольеру, – продолжал человек в пальто, ободренный дружелюбным приемом столь благородных господ.

И это утверждение возражений не вызвало. Обнадеженный незнакомец перешел в решительное наступление.

– Я артист, – воскликнул он с таким пафосом, как будто был по меньшей мере Бог Саваоф, – и фамилия моя Щербачев!

– Не слыхали, – проворчал Терентий.

Однако артист никак не откликнулся на это неуместное замечание и продолжал гнуть свою линию.

– Да, милостивые государи, именно вашего покорного слугу зовут украшением Александринки! Вы меня, конечно, узнали?

– Не узнали, – по-прежнему грубовато отвечал Терентий.

Но суровые слова его не обескуражили Щербачева.

– Разумеется, – загрохотал он, – вы не можете узнавать меня без грима, так сказать «о натюрель»^[3]! Но поверьте, на сцене я вытворял такое, что сам государь рыдал от избытка чувств.

Терентий открыл было рот, чтобы сказать новую гадость, но надворный советник опередил его.

– И каково же ваше амплуа?

– Амплуа? – Артист задумался на миг, но потом осенился и раздвинул руки, словно пытался остановить лошадь. – Широчайшее! Да, господа, подобного амплуа не было ни у Шекспира, ни у Мольера. Герои-любовники, благородные отцы, резонеры, инженю...

– Инженю – барышни, – вставил очередную шпильку Терентий.

Артист поглядел на него тяжелым взглядом, но потом, видно, решил сменить гнев на милость.

– Да, я травести^[4], – сказал он с вызовом, – я играю и женщин тоже. Как вы думаете, господа, почему на мне нет бороды? Потому что дамы с бородой – это дурной вкус. Знаете ли вы княгиню Наталью Петровну Голицыну?

– Что же она? – спросил Аминин, не отвечая на вопрос прямо.

– Славится в обществе своею бородой и усами, – отвечал Щербачев горделиво, как будто это не княгиня, а он сам славился избытком растительности на лице.

– Насколько мне известно, княгиню высоко ценят в свете, – осторожно заметил надворный советник.

– Да, но не за усы и бороду, за это, пожалуй, она претерпевает одни душевные муки. Между своими ее зовут «усатая фея». Один ее родственник на Новый год всякий раз посылает ей пару бритв, намекая, что пора покончить с лишней растительностью на лице.

– Вот негодник. – Аминин не смог удержаться от улыбки.

– Пожалуй, но ведь того же мнения держится весь высший свет, – вдохновенно воскликнул актер. – Дамы борются с бородой, барышни – с усами, а я брею и бороду, и усы!

– Вдохновляющий пример для всего женского сословия, – заметил надворный советник. – Ваш бюст надо бы поставить в Смольном, чтобы институтки знали, к какому идеалу нужно им стремиться.

– Надеюсь на это и уповаю! – воскликнул актер, как будто не поняв шутки. – А пока, господа, находясь, подобно многим благородным людям, в стесненных обстоятельствах, хотел бы обратиться к вам за помощью. Не откажите в любезности одолжить заимообразно десять... нет, лучше пятнадцать рублей.

Терентий нахмурился: для кого лучше?

– Для вас, – отвечал великолепный Щербачев.

– Почему же для нас отдать пятнадцать рублей лучше, чем десять? – удивился надворный советник.

– Потому что, когда я вам их возвращу – а я возвращу, в этом не может быть никаких сомнений, – так вот, когда я возвращу, вы получите не десять, а сразу пятнадцать целковых. Не радость ли это, не восторг ли душевный, не райское ли наслаждение – скажите по чести, господа?!

– Пойдем-ка мы отсюда подобру-поздорову, – хмуро проговорил Терентий, – так-то оно и впрямь будет лучше.

– А как же мои пятнадцать рублей? – в отчаянии возопил Щербачев.

– Получите у смолянок, – огрызнулся Терентий.

Однако надворный советник остановил его.

– Пожалуй, пятнадцати рублей я вам не дам, – сказал он Щербачеву. – Не дам и десяти. Но рубль извольте – и без всякого причем возврата, исключительно из уважения к вашему артистическому дару.

И протянул целковый актеру. Тот возвел очи горе́.

– Боже мой, – прокричал он, – Боже правый! До чего дошло, Щербачев берет милостыню, берет жалкий рубль! Нет, видно, конец света близок, видно, скоро небо падет на землю и пресечет род лукавый и прелюбодейный!

С этими словами он схватил рубль и исчез. Терентий огляделся по сторонам.

– И куда делся? Как будто сквозь землю провалился, актерская морда, – сказал он с недоумением.

– Во-первых, чья бы корова мычала, – усмехнулся Аминин. – Во-вторых, очень может быть, что он действительно проваливается сквозь землю. Верно, среди его ролей были и черти, а тех, известно, хлебом не корми – дай куда-нибудь провалиться.

– Знаю я его роли – козу за сценой изображать, – проворчал Терентий. – Зачем вы дали ему рубль, к чему бросаться деньгами?

– Ты разве не видишь – человек в сложных обстоятельствах, – с легкой укоризною отвечал Аминин. – Возможно, он один, ему некому помочь, он в отчаянии. В таком положении он может либо на себя руки наложить, либо пойти на преступление. Ни то ни другое христианину не пристало... Так что считай, мы отвратили его от страшного греха. Рубль – небольшая плата за такое дело.

Сказав так, он двинулся прочь. За ним, ворча, плелся Терентий. Вскоре они остановились у небольшого трехэтажного дома. Перед тем как войти внутрь, надворный советник обратился к спутнику.

– Перед нами непростая задача, – сказал он значительно. – Мы идем к убитому горем сыну, который, как ни печально, одновременно может быть убийцей. Разумеется, мы проявим всю возможную деликатность, но надо быть готовым к любому повороту событий.

С этими словами он толкнул дверь.

Глава третья. Конфуз непобедимого

Аминин и Терентий поднялись на второй этаж, надворный советник отыскал нужную дверь и постучал в нее.

Спустя полминуты дверь приоткрылась. В щель на них глядел немолодой, похожий на медведя дворецкий, очевидно, крепостного звания – во всяком случае, воспитания в нем не чувствовалось никакого: он даже не подумал поздороваться.

– Господа не принимают, – сказал дворецкий угрюмо, – просят извинить.

– Доложи, что явился его высокоблагородие надворный советник Аминин, – велел Феликс Васильевич.

Дворецкий затоптался – решительный тон незваного гостя произвел на него впечатление. Однако так просто сдаваться ему не хотелось: возможно, он мнил себя кем-то вроде ангела с огненным мечом, охраняющего врата рая, или даже апостола Петра – Бог его, в самом деле, ведает.

– По какому же делу? – спросил он, в глубине души надеясь, что пришельцы как-нибудь расточатся сами собой.

– По срочному, – отвечал Аминин и тем окончательно убил в дворецком всякое сопротивление.

Грубиян дворецкий впустил их только в прихожую, сам же отправился в комнаты – докладывать. Аминин окинул прихожую быстрым взглядом. Некоторая обшарпанность стен и стоявших тут вещей говорила, что хозяева находятся в затруднительных обстоятельствах.

Но как следует осмотреться им не удалось: явился дворецкий и просил зайти. Надворный советник и Терентьев проследовали в гостиную. Диваны, кресла, книжный шкап, ломберный столик – обычная обстановка в доме небогатого помещика.

В залу вошел румяный юноша с заплаканными глазами. Именно его Аминин видел на балу в доме Фикельмонов – это и был Георгий Афанасьевич Измалков. Не скрывая тревоги, он взглянул на надворного советника.

– Чем могу быть п-полезен, господа? – сказал он, несколько заикаясь.

– Надворный советник Феликс Васильевич Аминин, служу в Московской судебной палате, – отрекомендовался Аминин, при этом в голосе его было столько достоинства, как будто был он по меньшей мере великим князем. – А это мой помощник, Терентий Хвостов.

В лице Измалкова отобразилось смятение, но он, пересилив себя, пригласил их сесть на диван. Сам же опустился в кресло и повторил:

– Чем могу служить?

– Георгий Афанасьевич, я знаю ваши обстоятельства и вашу трагедию, – как можно мягче начал Аминин. – Беспокоить вас я решился только затем, чтобы доподлинно узнать положение вещей и, насколько можно, воспрепятствовать судебной ошибке.

На лице молодого человека выступила краска. Он ведь все уже сказал господину приставу, чего же им еще?

Надворный советник хотел лишь уточнить кое-что. Верно ли, что перед смертью Анна Тимофеевна поссорилась с мужем?

– О чем изволите вы г-говорить? – Молодой человек, казалось, весь вибрировал от напряжения. – Какая еще ссора?!

Надворный советник и его помощник переглянулись.

– Два свидетеля показали, что матушка ваша проявляла благосклонность к другому мужчине, – заметил Терентий.

Измалков горько усмехнулся: Боже мой, благосклонность к другому! Да ведь это русское дворянство, это светская жизнь, мало ли кто кому тут строит куры^[5]?

В этот миг в залу вошел дворецкий.

– Его высокоблагородие господин Пушкин с визитом, – объявил он, наклонив голову в медвежьих бакенбардах.

Измалков вздрогнул, бросил затравленный взгляд на надворного советника и, откашлявшись, отвечал:

– Игнатий, скажи п-простить великодушно, не могу принять, пусть зайдет вечером.

Дворецкий поклонился и вышел вон.

– Это какой же Пушкин? Не Александр ли Сергеевич, случаем? – поинтересовался Аминин.

Измалков смешался: Александр Сергеевич? Нет, это другой Пушкин.

– Какой другой? – Терентий сощурил глаз.

Измалков поглядел на него растерянно и вместе с тем раздраженно.

– Ну, д-другой, не тот. Одним словом, это б-брат его, Лев Сергеевич...

Аминин поднял брови. Насколько ему известно, Лев Сергеевич Пушкин сейчас служит в Чечне, он адъютант генерала Раевского. Измалков закусил губу, нахмурился, но тут же и просиял.

– Да, он адъютант, но нынче отлучился в увольнение на несколько дней, приехал в Петербург. – И добавил язвительно: – Есть ли у вас еще вопросы о семействе Пушкиных?

Надворный советник отвечал, что с Пушкиными ему все ясно и он возвращается к господину Измалкову. Итак, что он может сказать об отношениях его матери и отца?

– Вот так вопрос, – нервно усмехнулся Измалков. – Что же вы хотите от меня услышать?

– Правду.

Молодой человек снова вздрогнул, но гости, кажется, не заметили этого.

– Итак, – невозмутимо продолжал Аминин, – возможно ли, что матушка ваша изменяла вашему отцу, и могло ли это стать причиной ее гибели? Или были какие-то другие обстоятельства, о которых мы не знаем, но о которых знаете вы?

Лицо юноши обрело странное выражение. Он переводил взгляд с Аминина на его помощника и обратно.

– Обстоятельства, – повторил он. – К-какие же, по-вашему, могли быть обстоятельства?

Аминин пожал плечами. Измалкова-старшего могли подтолкнуть к убийству. Возможно, он ревновал жену, но ясности у него не было. И вот некто сказал ему, что Анна Тимофеевна поехала вовсе не к подруге, как говорила, а в маскарад – встречаться с любовником.

– Если такой человек действительно был, он, говоря метафорически, сам вложил в руку Афанасия Ивановича нож, которым тот ударил жену. И у меня вопрос: кто мог быть таким человеком? Кто имел близкий доступ к вашему отцу, кто мог знать о сердечных тайнах вашей матушки?

Георгий Афанасьевич неожиданно усмехнулся.

– Да, – сказал он хрипло. – В самом деле, кто? Мне эта мысль в голову не приходила... Но, однако же... Прошу меня простить, господа. Я вынужден отлучиться. Я сейчас же буду назад, одну только минутку.

С этими словами он поднялся с кресла и неверным шагом вышел из залы. Терентий повернулся к хозяину.

– Куда это он?

– Умный не задает вопросов, на которые может ответить сам, – сухо сказал тот.

Терентий легко, словно на пружинах, поднялся с дивана и направился к двери, ведущей вглубь дома. Но, распахнув ее, обнаружил перед собой вовсе не Измалкова, а дворецкого Игнатия. Амининский помощник захотел его обойти, но не сумел – слуга вздымался перед ним, как скала.

– Ну, милейший, где же твой хозяин? – развязно спросил Терентий.

Слуга хмуро отвечал, что хозяин просит простить великодушно, так как вынужден был удалиться по срочному делу.

– А вам, господа, добро пожаловать на выход, – неожиданно добавил он; в голосе его звучала явная угроза.

Терентий оглянулся на Аминина, тот нахмурился и тоже легко поднялся с дивана.

– Послушай, любезный, мы на государевой службе и должны срочно поговорить с твоим господином... – начал было он, но Игнатий его перебил.

– Сказано «прощайте» – так, значит, тому и быть!

Терентий нехорошо ухмыльнулся, и вдруг стали видны два верхних белых резца у него во рту. На миг почудилось, что это и не человек вовсе, а хищный зверь – большой и весьма опасный.

Не вступая более в переговоры, он поднял руку и отстранил дворецкого в сторону. Точнее, хотел отстранить – старый слуга стоял как скала и от усилия Терентия даже не шелохнулся.

Терентий хмыкнул и взял Игнатия за плечи, чтобы отодвинуть с дороги. Но дворецкий не склонен был к пустым разговорам. Без предисловий он двинул амининского помощника волосатым кулаком в нос. Терентий, к счастью, успел уклониться. Кулак дворецкого пробуравил воздух и грянул о стену с такой силой, что закрошилась кирпичная кладка.

Аминин вопросительно поднял бровь.

Терентий молча прыгнул на Игнатия и ударил по лицу его растопыренной, как тигриная лапа, ладонью. Противник сноровисто подставил левую руку, и страшная лапа лишь скользнула вдоль предплечья. В ту же секунду враг так толкнул Терентия, что тот отлетел к стене и буквально впечатался в нее.

Надворный советник сделал шаг к дворецкому, но помощник остановил его.

– Нет, – сказал он, не спуская настороженных глаз с дворецкого, – не надо.

Отлепившись от стены, Терентий рванулся к дворецкому. Тот поднял чугунные кулаки, готовясь к драке. Но в последний миг, когда столкновение казалось неизбежным, Терентий изменил курс. Взбежав по стене, он сделал в воздухе сальто-мортале и со всего маху обрушился на врага сверху.

Игнатий рухнул на четвереньки. Аминин мгновенно скользнул в дверь, вглубь дома, куда ушел Измалков-младший. Дворецкий опомнился и стряхнул с себя Терентия, как медведь – докучную гончую. Резво выпрямившись, он бросился за надворным советником. Но Терентий не дремал: вскочив на ноги, он схватил врага сзади за шиворот. Игнатий, не оглядываясь, отмахнулся, и помощник амининский кубарем отлетел в сторону. Дворецкий переступил порог гостиной и пошел на Аминина. Двигался он неотвратимо, как пожар в лесу: так движется не человек, а стихийное бедствие.

Надворный советник пятился, бросал по сторонам взгляды, ища какое-нибудь оружие. Шаг, шаг, еще шаг – Аминин оказался приперт к стене. Он ждал чего угодно – брани, удара, но тут случилось нечто дикое.

Игнатий повел могучими плечами и вдруг по-звериному оскалил зубы. Из горла его вырвался рык, волосы на затылке взъерошились, он сделался ужасно похож на вставшего на дыбки бурого медведя. Медведь этот стоял, покачиваясь, на задних лапах, изо рта его пахнуло гнилой вонью. За его спиной сгустилась жуткая тень, вокруг встал инфернальный сумрак...

– Секунду, милейший, – несмотря на весь ужас происходящего, надворный советник сохранял хладнокровие, – у меня к вам предложение.

Ответом ему был чудовищный удар, который едва не оторвал Аминину голову. В последний миг, однако, тот уклонился. Кулак дворецкого, просвистев в воздухе, как пушечное ядро, вошел в массивный комод красного дерева. Щепа полетела в разные стороны, но надворный советник уже стоял за спиной врага.

Игнатий развернулся и молча шагнул на Аминина. Феликс Васильевич попытался увернуться, но тот с неожиданным проворством схватил его за горло и поднял на воздух. Аминин вцепился в могучее запястье, чтобы вывернуть врагу руку, но его словно тисками сдавило. Собрав все силы, Аминин пнул дворецкого ногой – с тем же успехом мог он пинать каменную стену.

Игнатий сжал руку сильнее – надворный советник побагровел. В глазах потемнело, в ушах гулко забилось сердце. Он почти услышал, как лопается его собственная трахея, как с хрустом ломается позвоночник...

Но тут железная хватка ослабла – враг выпустил его и завертелся, пытаясь стряхнуть кого-то со спины. Сквозь кровавую пелену в глазах Аминин разглядел, что помощник его, как обезьяна, запрыгнул на плечи Игнатию и пытается открутить тому голову.

– Ы-ы-ы-ы!!! – по-медвежьи взревел дворецкий, беспорядочно размахивая лапищами и пытаясь уязвить ловкого супостата.

– Бегите, – прохрипел Терентий, сидя на плечах врага, – ищите Измалкова! Я справлюсь!

Аминин увернулся от руки дворецкого, которая слепо махнула перед его лицом, и прыгнул в другую комнату. За спиной его раздался чудовищный рев и боевой визг Терентия.

Комнаты в квартире Измалковых шли анфиладой. Пробежав по ним, Аминин никого не обнаружил. Правда, в последней комнате одно окно оказалось распахнуто. Надворный советник выглянул на улицу, увидел водосточную трубу, покачал головой. Вылез из окна, перебрался на трубу и ловко спустился по ней на тротуар. Огляделся по сторонам, но время было упущено – Измалков бесследно исчез.

Тихо выбранившись, Аминин двинулся к парадной. Оттуда уже выходил Терентий с их одеждой в руках.

– Как ты? – Феликс Васильевич глянул на него с тревогой.

– Живой. – Помощник хмуро протянул господину его шубу. – А где же наш безутешный наследник?

– Сбежал. Выпрыгнул в окно.

Аминин набросил на себя шубу. Терентий, кряхтя, тоже стал натягивать свою бекешу.

– Однако помял меня этот медведь изрядно, – заметил он. – Такой силищи я давно не встречал. Он бы меня наверняка убил, не будь я ба...

– Хватит, – прервал его надворный советник. – Я знаю, кто ты такой, а остальным не обязательно.

И пошел прочь. Терентий следовал за господином, продолжая ворчать:

– И откуда такая сила? Не человек, а голем какой-то.

– Это не голем. – Надворный советник даже не обернулся. – Не может тут быть никакого голема. Измалковы – обычная помещичья семья, а не синагога, набитая еврейскими заклинателями. Был бы он так силен, как ты говоришь, ты бы не смог его одолеть.

– А я и не смог.

– Отчего же ты до сих пор жив?

– Оттого, что героически сбежал. – И помощник состроил сокрушенную физиономию.

Аминин хмыкнул.

– Ты – и вдруг сбежал? А кто бесперечь твердил, что он непобедимый боец?!

– Непобедимый потому и непобедим, что при явлении сильнейшего, чем он, бежит с поля боя, – с важностью ответствовал Терентий. – Тем более если перед ним враг с медвежьей силой.

Аминин только плечами пожал: ничего нового, в России всегда хватало удальцов – взять хоть капитана Лукина. Терентий заинтересовался – что за капитан? Оказалось, это был необыкновенный силач, прославившийся еще в восемнадцатом веке.

– Какие же подвиги он совершил?

– Разные и всякие. Как-то раз в Британии с ним заспорил английский моряк. Моряк этот сказал Лукину, что русский никогда не решится на то, на что способен англичанин. Вот, например, Лукин не осмелится отрезать у него нос. «Отрежу, коли захочешь», – спокойно отвечал Лукин. «Режь!» – в азарте закричал англичанин...

Надворный советник умолк и посмотрел на помощника с улыбкой.

– И что же Лукин? – спросил тот с интересом.

– Взял нож со стола, отрезал британцу кончик носа да и положил на тарелку.

Терентий хмыкнул: можно догадаться, что потом отрезали британцы капитану Лукину. Аминин, однако, сказал, что ничего не отрезали. Более того, предание гласит, что обезносевший англичанин стал лучшим другом русского силача.

Терентий только крякнул, услышав такое. Ну, англичане ладно, пусть их, они дураки набитые, оттого и на острове живут. Но какая такая особенная сила потребовалась Лукину, чтобы отрезать английский нос?

– Сила духа, – коротко отвечал надворный советник.

Терентий взглянул на господина внимательно, пытаясь понять, всерьез ли он говорит или смеется, но вид у того было совершенно философический. Терентий махнул рукой: да и Бог с ним, с Лукиным. Носы резать да тарелки ими сервировать – старинная богатырская забава, пусть этим дураки развлекаются. Вопрос: что делать им самим?

– Мы идем к поэту и камер-юнкеру Александру Пушкину – тому самому, который заглядывал к Измалкову-младшему.

– Зачем?

– Судя по всему, господин камер-юнкер имеет прямое отношение к убийству.

Терентий скроил рожу: почему же Феликс Васильевич решил, что это был тот Пушкин? Измалков же говорил, что то был его брат, приехавший с Кавказа.

– А ты слышал, что сказал наш друг дворецкий, который чуть не сломал тебе шею? Он сказал: «Его высокоблагородие господин Пушкин». Теперь понял, в чем тут дело?

– Вам бы все загадками говорить, – пробурчал Терентий.

– Нет тут никакой загадки, надо лишь подумать немного. Брат Пушкина служит в Отдельном Кавказском корпусе в звании штабс-капитана. Это чин девятого класса. Значит, звать его надо не высокоблагородием, а просто благородием. Поэт же Александр Пушкин имеет чин шестого класса, отчего и зовется высокоблагородием.

– И это все? – Помощник глядел скептически. – Во-первых, в быту всех дворян зовут просто благородиями, на физиономии же чин не написан. Во-вторых, дворецкий и перепутать мог.

Аминин хмыкнул.

– Дворецкий, конечно, мог и перепутать, зато я перепутать не мог. А я видел господина Пушкина на балу, причем совсем рядом с убитой. Измалков сбежал от нас, но господина камер-юнкера упускать я не намерен.

На некоторое время они умолкли, слышен был только скрип снега под ногами. Потом Терентий внезапно сказал:

– Интересно бы знать, сколько получает Пушкин за свои стихи?

– Десять рублей за стих, – отвечал надворный советник рассеянно.

Помощник фыркнул – не Бог весть что, стихи ведь и длинные бывают.

– Стихом называется строка, – сурово проговорил Аминин, – учи русский язык, невежда!

– Это сколько же будет за целую книгу? – И Терентий стал загибать пальцы, высчитывая.

От этого увлекательного занятия его оторвал подъехавший извозчик. Они уселись в сани и отправились к дому княгини Волконской. Там, на набережной Мойки, правнук генерал-аншефа Абрама Петровича Ганнибала поэт Пушкин снимал квартиру вместе со своим семейством.

Спустя пятнадцать минут они были на месте. Правда, войти в дом так и не поспели. Едва они отпустили извозчика, из дверей вышла высокая стройная дама в соболиной шубке и со светлой вуалью на лице.

– Однако, – сказал Аминин, провожая даму взглядом, – не госпожа ли это Пушкина собственной персоной? Как говорил знакомый поэт: а что же делает супруга одна, в отсутствие супруга?

Дама села в экипаж, кучер дернул вожжи, и карета покатила прочь.

– Куда это она? – сказал Терентий, провожая глазами экипаж.

– Вот ты и узнаешь, – усмехнулся надворный советник.

Помощник стал озираться в поисках извозчика, но Феликс Васильевич запретил ему преследовать даму на извозчике, сказав, что нужно быть как можно более незаметным.

– Незаметным? – возмутился Терентий. – По-вашему, я буду незаметным, если помчусь по улицам с лошадиной скоростью?

– Ты понял, о чем я говорю, – холодно отвечал надворный советник. И, смягчившись, добавил: – Я полагаю, далеко бежать тебе не придется. Едва ли Наталья Николаевна поедет дальше Зимнего дворца...

Глава четвертая. Чужая жена

Его императорское величество Николай Первый стоял в парадном зале Зимнего дворца и любовался собственным портретом кисти крестьянского художника Александра Полякова. И хотя портрет был писан крепостным человеком, он, как казалось императору, очень точно передавал человеческую и историческую суть самодержца.

Задумчивую мягкость во взоре, доброту, глубину, философичность и вместе с тем готовность выступить из сумрака под сияющие лучи мировой славы, не уступающей, а паче того и превосходящей славу старшего брата его Александра, славного усмирителя корсиканского чудовища Буонапарте, – вот что, по мнению Николая Первого, выражал сей портрет.

Его величество так увлекся лицезрением себя самого, словно совершенно забыл, что за спиной его, потупив очи, стоит Наталья Гончарова. После замужества, конечно, вернее было звать ее Пушкиной. Но императору нравилось думать, что эта ослепительной красоты женщина все еще свободна и никому не принадлежит. У русского царя была слабость – ему хотелось, чтобы все женщины мира принадлежали ему одному. Слабость понятная и простительная. Более того, слабость эта присуща многим мужчинам не августейшей крови и даже вовсе не родовитым.

Не то чтобы Николай Первый не любил свою супругу Фредерику Луизу Шарлотту Вильгельмину, в крещении Александру Федоровну. Нет, само собой, он любил ее, уважал и высоко ценил ее ум. Но, кажется, тот же Пушкин говорил, что, если дома человека каждый день ждет обед, это не значит, что ему теперь и в ресторацию не ходить. Для тех, кто не воспаряет умом до императорских высот, разъясним, что сия аллегория означает следующее: любящая жена – вовсе не препятствие к тому, чтобы обращать благосклонный взор на других женщин.

Увы, один из могущественнейших людей на земле не мог поддаться и такой простительной слабости – приходилось ограничивать себя даже в фаворитках. И это понятно: что сказали бы подданные, когда бы император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский приударял за каждой понравившейся ему женщиной, словно племенной жеребец?

Отступив на шаг от картины, самодержец повернулся к Гончаровой. Взгляд его скользнул по лицу Натальи Николаевны, по длинной шее, безукоризненным фарфоровым плечам, опустился к шелковому светло-персиковому платью, вернулся обратно к лицу. Гончарова все еще не поднимала глаз – и не только от робости перед его величеством, а и потому, что стеснялась: очаровательные глазки ее слегка косили. Впрочем, по мнению многих, это только добавляло ей пикантности. Так же казалось и царю, однако делать комплимент ее глазкам было бы не вполне комильфо^[6]: все же он не уланский офицер, а она не белошвейка. Поэтому комплимент его прозвучал несколько сдержаннее, чем хотелось бы ему самому.

– Сударыня, вам очень идет это платье, – галантно проговорил император. Государь во всем стремился не отстать от своего покойного брата Александра Первого, в том числе и в куртуазности, чем, разумеется, пленял сердца не только дам, но и всех своих подданных, – так, во всяком случае, говорили ему придворные.

– Ваше величество. – Гончарова очаровательно зарделась и присела в глубоком реверансе.

Хороша, ах, как хороша! И ведь это уже не юная барышня, а матрона, мать четырех детей. Правда, некоторые полагают, что женщины по-настоящему расцветают только после родов. Ну, это, верно, зависит от женщины: красавица – всегда красавица, но красавица юная всегда предпочтительнее зрелой женщины. Правда, Пушкина еще достаточно молода, всего двадцать пять лет. Достаточно для чего? – спросите вы. Ах, это бестактный вопрос, и уж никак не следует задавать его русскому царю: в таких случаях надо ухватывать суть самому, без разъяснений.

Гончарова молча ждала, когда заговорит его величество. Она как будто смущена была взором императора, в котором читалось столь явное восхищение, что, окажись тут императрица Александра Федоровна, даже она при всем ее уме и выдержке могла бы возревновать.

Император не отказал себе в удовольствии немного продлить волнующую паузу, затем взгляд его стал озабоченным и, как копье, вонзился в бедную женщину.

– Сударыня, – проговорил он значительно, – выслушайте меня и отнеситесь к тому, что я вам сейчас скажу, со всею серьезностью.

Голубая жилка на лебединой шее Натальи Николаевны дрогнула, и вся она затрепетала, словно птичка в когтях кота.

– Да, ваше величество, – сказала она чуть слышно.

– Сударыня, – продолжал он важно, – смею думать, что вы достаточно меня знаете. Компасом моим всегда служила моя совесть. Я иду прямо своим путем и исповедую простые и благодетельные жизненные правила. В остальном же во всем полагаюсь на Бога и хочу, чтобы так делали и добрые мои подданные.

Сказанные слова чрезвычайно понравились самому самодержцу. Он хотел, чтобы подданные чтили в нем благородную простоту и отнюдь не считали ее фельдфебельской прямолинейностью, как у отца его, светлой памяти Павла Первого, то ли шарфом задушенного, то ли пристукнутого табакеркой, словно случайно забежавшая в дворцовые хранилища мышь.

Нынешний помазанник Божий старался вести себя демократично и даже, отправляясь к императрице, говорил окружавшим его придворным: «Иду к своей бабе». Манеры такие отнюдь не фраппировали общество. Приблизительно так выражались все аристократы, а звать жену супругой считалось моветоном, позволительным лишь малограмотным мещанам.

Гончарова, слушая Николая Первого, стояла неподвижно, потупив взор. Голос императора набрал силу и вместе с тем зазвучал как-то особенно вкрадчиво.

– Позвольте сказать, сударыня, что я всегда любил вас и люблю сейчас...

Наталья Николаевна вздрогнула, как от удара плетью.

– Да, – продолжал император лукаво, – любил и продолжаю любить совершенно искренне, как очень добрую и умную женщину. И нынче я хотел бы поговорить с вами о судьбе мужа вашего, камер-юнкера Пушкина.

Гончарова, удивленная, подняла глаза на самодержца. По губам его величества скользнула самодовольная улыбка.

– Вы удивлены? Но удивляться тут нечему. Я ценю его талант стихотворца и строй мысли доброго христианина, который он усвоил в последние годы. Как все мы знаем, по молодости лет он баловался богохульными стишками, но после совершенно отрекся от них. Именно по этой причине мне особенно больно слышать комеражи^[7], распространяемые в свете относительно вашей красоты и вашей...

Тут он умолк на секунду, затем закончил как будто с некоторым усилием:

– ...вашей ветрености.

Вся краска отхлынула от лица Гончаровой.

– Ваше величество, я верна своему мужу, – пролепетала она.

Государь кивнул. Он знает об этом лучше кого бы то ни было. И, однако же, злые языки позволяют себе сплетничать относительно нее и этого молодого кавалергарда, как его... д’Антеса-Геккерена.

– Он ведь, кажется, недавно женился на вашей сестре, Екатерине Николаевне, – прервал сам себя император.

– Да, ваше величество.

– Но продолжает свои ухаживания за вами, не так ли?

Гончарова молчала. Молчал и царь, не отводя от нее взгляда.

– Скажите, молодой Геккерен действительно в вас влюблен или это просто распущенность молодого офицера, увы, столь часто встречаемая в высшем свете? – наконец выговорил он.

Гончарова опустила глаза, не в силах вынести пронизывающего взора самодержца.

– Прошу вас, сударыня, ответьте на мой вопрос.

Гончарова сделала над собой усилие и чуть слышно пролепетала:

– Он так говорит. Говорил раньше... – тут же поправилась она.

– А что же теперь? Он все еще преследует вас?

Она взглянула на него умоляюще.

– Нет, ваше величество, но он так смотрит...

В некотором раздражении Николай Первый заложил руки за спину и повернулся к окну.

– Он смотрит, – повторил царь, не глядя на Гончарову. – И этого довольно, чтобы внести в вашу душу смятение. Неужели же нет способа остановить преследование? Или, может быть, вы желаете, чтобы я вмешался сам и отправил д’Антеса в Шлиссельбургскую крепость?

– Ах, ваше величество, за что? – заволновалась она.

Император тонко улыбнулся.

– Какая разница? Ну, скажем, как заговорщика против нравственности и семейных устоев.

– Ваше величество изволит шутить, – проговорила она с облегчением.

Император недовольно пожал плечами.

– Разумеется, я этого не сделаю. В России свято блюдутся законы, им подчинен даже самодержец. Однако я в затруднении. Мы оба знаем, что муж ваш, Пушкин, ревнив, как тигр, как обезьяна. Более того, он уже посылал Геккерену вызов прошлой осенью. Тогда друзьям Пушкина стоило немалого труда прекратить все дело. На этом самом месте, где сейчас стоите вы, господин камер-юнкер обещал мне больше не драться ни под каким предлогом. Но мы оба понимаем, что обещание это недорого стоит: терпению вашего мужа есть предел. И судя по тому, что знаю я, предел этот уже наступил. Дело идет к кровавой развязке, которую я намерен не допустить. Это значит, что я должен удалить либо Пушкина, либо этого вашего д’Антеса. Вы можете сами выбрать, кого именно.

Возникла тяжелая пауза. Наконец Гончарова проговорила с дрожью в голосе:

– Ваше величество, позвольте нам со всем семейством уехать из Петербурга в наше подмосковное имение.

– Не позволю, – отрывисто отвечал царь. – Пушкин ко мне уже обращался с этой просьбой, и я отказал ему.

– Но почему, ваше величество?!

– Причин может быть множество. Ну, скажем, хотя бы потому, что мне приятно время от времени видеть ваше лицо.

На этот раз она выдержала его взгляд, и это понравилось императору.

– Ваше величество, д’Антес ни в чем не виноват, – сказала она решительно. – Меня преследует не он, а его отец, голландский посланник Геккерен. Он все время оказывается рядом и шепчет о том, как сын его страдает от любви ко мне, о том, что он может покончить с собой, если я не отвечу на его чувства.

– Это старик Геккерен так говорит? – восхитился император. – Ах, старый развратник! Но, впрочем, если я его отошлю из России, будет дипломатический скандал, а дела это все равно не решит. Коли я начну выгонять всех, кто в вас влюблен, опустеет пол-Петербурга...

Она робко улыбнулась: его величеству угодно льстить ей.

– Вовсе нет, – отвечал он сурово, – мне угодно предостеречь вас. Сударыня, я вам настоятельно советую быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию как для себя самой, так и для вашего мужа, иначе дело кончится плохо. Вас на глазах у всех преследует молодой Геккерен – это никуда не годится. Вы должны решительно разрубить этот гордиев узел.

– Но как, ваше величество, как?!

– Откуда мне знать – как, – отвечал он недовольно. – Вы все-таки женщина, у вас должен быть в арсенале тысяча и один способ. Вот если бы, например, я сказал, что люблю вас, что бы вы ответили?

– Я бы ответила, что вы любите всех своих подданных, я совершенно в этом уверена.

– Да, но некоторых я люблю больше, – усмехнулся царь. – Итак, если бы я признался, что люблю именно вас, что бы вы мне сказали?

– Что нас с Пушкиным сочетал Господь, а что Бог сочетал, то человек да не разделяет, – дрогнувшим голосом отвечала Гончарова.

– Прекрасные слова, – улыбнулся царь. – Почему же вы не скажете этого младшему Геккерену?

– Я говорила.

– Скажите еще раз. И еще. Говорите, пока он не поймет и не оставит вас в покое. В конце концов, оскорбите его прилюдно, пусть лучше он будет вашим врагом, чем вашим воздыхателем.

На минуту установилась полная тишина. Гончарова глядела в пол. Потом, не поднимая глаз, произнесла чуть слышно:

– Хорошо, ваше величество. Я найду способ отказать ему так, чтобы он ко мне больше не приближался.

– Вот и славно, – кивнул император. – Я же со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы муж ваш не ходил под дамокловым мечом публичных сплетен, и придумаю, как уберечь его от очередного дуэля.

Глаза Гончаровой радостно блеснули.

– Ах, ваше величество, вы так добры!

– Я лишь забочусь о своих подданных, как добрый отец заботится о детях, – несколько самодовольно улыбнулся царь. – А засим, сударыня, прощайте. И передайте от меня поклон Пушкину, давненько мы не читали его новых сочинений.

– Непременно, ваше величество.

Присев напоследок в реверансе, Гончарова устремилась к выходу. К концу беседы государь явно пришел в хорошее настроение и, провожая жену Пушкина взглядом, даже стал что-то насвистывать себе под нос. Правда, свистал он недолго: едва Наталья Николаевна вышла, явился камер-лакей и объявил о приходе графа Бенкендорфа.

Войдя в зал, граф склонился в почтительном поклоне.

– От всего сердца приветствую ваше императорское величество!

– Здравствуй, Александр Христофорович, – отвечал царь, становясь серьезным. – Как жена, как дочки, здоров ли сам?

– Благодарю, государь, – вашими молитвами.

После этого Бенкендорф умолк и, судя по всему, не собирался продолжать. Император посмотрел на него несколько удивленно.

– Итак? – сказал он. – Что за дело у тебя?

– Идя к вам, я встретил госпожу Пушкину, – не отвечая на вопрос прямо, проговорил глава Третьего отделения.

– Да, мы с ней беседовали об искусстве, – сухо кивнул император.

– Прекрасная женщина, – елейно сказал Бенкендорф. – Умна, красива, благонравна.

Император пожал плечами: пожалуй, и что же дальше?

– Однако есть у нее один недостаток, – продолжал граф.

– Какой же? – Казалось, царь был несколько удивлен.

– Она замужем, – как-то странно улыбаясь, проговорил Бенкендорф.

Император посмотрел на него так, что улыбка сама собой сползла с лица графа.

– Вот так недостаток, – хмурясь, проговорил самодержец. – Так ты того гляди и в моей бабе начнешь недостатки искать – она ведь тоже замужем.

Под «бабой» его величество разумел императрицу Александру Федоровну, как шутливо звал он ее иногда.

– О, ваше величество, тут все дело в том, какой муж, – загадочно произнес глава Третьего отделения. – Вы, государь, разумеется, вне подозрений, а вот камер-юнкер Пушкин – совсем другая история.

Император, слегка нахмурясь, спросил, чем же так подозрителен графу поэт? Бенкендорф отвечал, что подозрителен он в первую очередь своими знакомствами. Удалось выяснить совершенно точно, что в друзьях у Пушкина числятся опасные заговорщики.

Царь досадливо поморщился.

– Если ты опять о декабрьском бунте, так это, во-первых, дело прошлое, во-вторых, с Пушкиным мы о нем давно уже объяснились.

– Нет, ваше величество, я о другом тайном обществе, в коем господин Пушкин изволит состоять уже не один год и коего целью является свержение не только российского императора, но и всех августейших особ в Европе.

Император поднял брови.

– Что за общество такое?

Бенкендорф помолчал секунду, потом улыбнулся загадочно и сказал:

– Слышали вы что-нибудь про масонскую ложу «Овидий»?

– Не слышал и слышать не желаю, – с раздражением отвечал царь. – Я знаю, батюшка мой благоволил к масонам, однако брат мой разогнал этих плутов и воспретил их деятельность в Российской империи.

Бенкендорф возразил, что тайные общества оттого и зовутся тайными, что действуют скрытно и вопреки всяким законам. Сколько их ни разгоняй, они всё собираются вместе, как тараканы, только вреда от них гораздо больше, чем от любого инсекта.

– При чем же тут Пушкин? – Государь заложил руки за спину, что всегда было признаком его неудовольствия.

Бенкендорф отвечал, что Пушкин, будучи совсем молодым человеком и находясь в Кишиневе, вступил в чрезвычайно опасную масонскую ложу «Овидий».

– Ах, в те годы это была мода, – с раздражением отвечал император. – Кто только куда не вступал. Ты, кстати, как цензор Пушкина, должен помнить его стихи на эту тему.

И государь, улыбнувшись, продекламировал:

Бенкендорф наклонил голову и, выдавив кислую улыбку, ответствовал, что помнит и этот пушкинский перл, и многие другие, где тому угодно было смеяться над почтенными литераторами и даже вельможами. Но в этот раз дело слишком серьезное, чтобы спустить его Пушкину с рук...

– А верно ли, что друзья Булгарина между собой зовут его просто «подлец Фаддейка»? – перебил царь Бенкендорфа и, не ожидая ответа, показал в окно. – Гляди-ка, горностай!

За окном действительно сидел белый как снег пушистый зверек. Глаза его встретились с глазами императора, и горностай, показалось его величеству, подмигнул одним глазом.

Однако граф Бенкендорф не интересовался природой и, мельком глянув за окно, снова взялся за полицейское свое дело.

– Я знаю, что ваше величество по неизмеримой своей доброте верит камер-юнкеру Пушкину, хоть он этого и не заслужил, – продолжал глава Третьего отделения.

Самодержец с неудовольствием отвечал, что верит и будет верить, пока ему не предоставят убедительных доказательств вины поэта перед Россией и государем.

– Я знал, что вы так скажете. – В голосе Бенкендорфа зазвенело торжество. – Но я приготовил вам надежного свидетеля. Если вашему величеству будет угодно, он расскажет вам нечто удивительное и ужасное.

Император задумался. Было видно, что ему не хочется слушать обвинения против Пушкина, хотя его разбирало любопытство. При всем видимом простодушии поэта он был подобен Протею^[8] – невозможно было понять его умонастроений до конца, он все время менялся и ускользал. Хотя сам Пушкин как будто относился к самодержцу с почтением, однако нельзя было быть уверенным, что он не пишет эпиграммы и в адрес его величества.

– Я уверен, что пишет, – мрачно заметил Бенкендорф. – Помнит ли ваше величество тот случай, когда, усадивши двух барышень в двуколку, господин Пушкин уселся на облучок вместо кучера, ехал по Петербургу и горланил во весь голос куплеты «Царь наш немец русский, мундир носит узкий»?

– Прекрасно помню, – отвечал император, – тем более что он тогда выехал прямо на меня.

– Позвольте же узнать, что вы ему ответили?

– Я сказал, что его песенка устарела и я уже давно не ношу узких мундиров.

– Да, государь, – скорбно кивнул граф, – именно так. В любом европейском государстве господин камер-юнкер за такие песенки попал бы под оскорбление величества и был бы заключен под стражу. Вы же по непомерной вашей доброте спустили ему все это с рук. Но, по моему глубочайшему убеждению, порок должен быть наказан, иначе он будет разрастаться и захватит собою все слои общества.

Царь задумался. Разумеется, частушки, которые распевал Пушкин, его никак не трогали. Но слова главы Третьего отделения о тайных обществах взволновали императора: он хорошо помнил кровавые события на Сенатской площади в декабре 1825 года. Если Бенкендорф в своих подозрениях прав хотя бы на треть, столь серьезное вольнодумство допускать решительно нельзя.

– Хорошо, – сказал Николай хмуро, – хорошо. Зови своего надежного свидетеля.

– Это боярин из Валахии, – со значением проговорил Бенкендорф. – Его зовут Влад Десятый Цепеш.

– И что же?

– Вы должны пригласить его сами. Без вашего приглашения он не смеет переступить порог – таковы порядки у них в Валахии.

Его величество пожал плечами и, возвысив голос, проговорил:

– Влад Цепеш, боярин валашский, прошу вас войти!

Спустя несколько мгновений порог зала переступил высокий человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. Император неожиданно ощутил озноб во всем теле и подумал, что нынешняя зима, кажется, холоднее прошлой.

Тем временем неожиданный гость неспешно шел к государю и с каждым шагом словно бы вырастал в размере. Не дойдя до императора десяти шагов, он остановился и опустился на одно колено, глядя в пол, как будто не смел поднять глаза на повелителя.

– Прошу вас, встаньте, – сказал Николай.

Помедлив самую малость, валашский боярин поднялся и устремил взор на императора. Николай тоже смотрел на него не отводя глаз. Внешность у гостя была незаурядная. Черные длинные волосы, длинное лицо, большие застывшие, немного навыкате глаза лимонного цвета, словно у больного желтухой, орлиный нос, вислые молдавские усы под носом, выдающийся подбородок.

– Влад Цепеш, – задумчиво проговорил император. – Что означает ваша фамилия?

– Сажатель на кол, ваше величество, – низким голосом отвечал боярин.

Говорил по-русски он очень чисто, но голос его звучал как погребальный колокол.

Услышав ответ, император против своей воли вздрогнул. Потом улыбнулся принужденно и взглянул на Бенкендорфа.

– Наш гость – потомок валашских господарей, среди них был Влад Третий Цепеш, именуемый также Дракула, или, иначе, Дракон, – пояснил граф. – Это прозвище он унаследовал от своего отца, Влада Второго Дракулы. Тот же, в свою очередь, стал Дракулой, поскольку был рыцарем ордена Дракона, в начале пятнадцатого века учрежденного императором Священной римской империи Сигизмундом Первым.

Царь кивнул. Да, эту историю он помнит, орден был создан для защиты католической веры.

– С тех пор время от времени старшим детям в роду дается имя Влад с приложением прозвища их давнего предка, – закончил Бенкендорф.

– Что ж, – сказал Николай, – это интересно. Однако вы, кажется, хотели рассказать нам нечто особенное об Александре Пушкине и ложе «Овидий»?

Глава пятая. Поэт под подозрением

Вернувшись с рекогносцировки, Терентий застал господина в ближайшем трактире. Сидя за столом, накрытым красной скатертью, тот с аппетитом закусывал. Увидев помощника, кивнул ему на стул рядом. Терентий уселся, не сводя глаз со стоящего на столе бараньего бока, пирогов и квашеных огурцов.

– Угощайся, – сказал надворный советник.

Дважды повторять ему не пришлось. Расторопный половой^[9] в белой рубахе навыпуск принес приборы для помощника, и Терентий вгрызся в бараний бок. Несколько минут он утолял голод, потом отпил квасу из большой деревянной кружки, утер рот салфеткой и откинулся на стуле.

– Итак, – сказал Аминин, откладывая вилку, – что ты видел и что слышал?

– Камер-юнкеру Пушкину конец, – кратко отвечал Терентий.

Надворный советник нахмурился и велел изъясняться подробнее.

– А подробнее вот что. – Лицо у помощника сделалось серьезным. – В Зимнем дворце госпожа Пушкина имела беседу с императором. Его величество выразил недовольство слухами об отношениях Натальи Николаевны с неким Геккереном.

– Это поручик д’Антес, – прервал его господин, – приемный сын голландского посланника Геккерена.

– Именно, – кивнул Терентий и взял с блюда пирожок. Откусил преизрядный кусок, поморщился: кисло.

Надворный советник пожал плечами – пирожок с капустой, он и должен быть кислым.

– Впрочем, Бог с ним, с пирожком, – сказал он, – будь любезен, продолжай.

– Его величество велел госпоже Пушкиной по-умерить кокетство, отогнать от себя д’Антеса и больше думать о семье. Напоследок сказал, что придумает, как обезопасить Пушкина от сплетен и новых дуэлей.

– Что ж, прекрасная новость, – кивнул надворный советник.

– Дослушайте сперва.

И Терентий рассказал о появлении графа Бенкендорфа, а потом и боярина из Валахии Влада Цепеша. При этом имени Аминин поднял брови.

– Как ты сказал?

– Влад Десятый Цепеш, потомок Влада Третьего Цепеша Дракулы.

Надворный советник кивнул: ну разумеется потомок, ничего более.

– Жуткая фигура этот потомок, – пожаловался помощник. – При взгляде на него даже меня в дрожь бросило, притом что я – ба...

– Я знаю, кто ты, – прервал его Феликс Васильевич. – Рассказывай дальше.

А дальше Влад Цепеш поведал императору, что Пушкин входит в тайное общество, которое готовит революции по всему миру, в том числе и в России. Американская революция 1775–1783 годов, французская революция 1789 года, чукисакская революция 1809 года, испанская и португальская 1820-го, греческая революция, а также восстание в Валахии 1821 года, бельгийская и французская революции 1830 года, итальянская 1831-го – вот лишь неполный список того, что натворило это общество. Нынче же ближайшей его целью стала Россия и русский император.

– И его величество поверил Цепешу?

Помощник кивнул: поверил – боярин был очень убедителен.

– Чем же закончился разговор?

– Царь долго молчал, потом сказал: «Делайте, что должно, чтобы спасти Россию, веру и государя». Из чего я заключил, что он лишает Пушкина своего покровительства и защиты.

Аминин помолчал, потом проговорил задумчиво:

– Это ничего не значит. Лишить покровительства – еще не значит убить. А с Пушкиным можно покончить только убийством.

– И как бы вы его убили?

Аминин невесело усмехнулся. Как бы он убил? Да, вероятно, самым простым и безобидным способом – вызвал на дуэль.

Некоторое время они молчали, Аминин думал о чем-то. Потом поморщился и заметил, что вся история крайне неприятная и влечет за собой новые заботы.

– А тут к тому же еще эти голые черти, – проговорил он с огорчением.

– Какие черти? – не понял Терентий.

Надворный советник молча положил перед ним нумер «Северной пчелы» с заметкой Делягина. Помощник быстро пробежал заметку глазами, покачал головой: да уж, только голых чертей им недоставало для полного счастья.

– Не было печали, голые черти накачали, – заключил он сардонически.

Они снова умолкли и молчали так минуту или две. Наконец Терентий встрепенулся и спросил, а как он сам? Был ли Феликс Васильевич в доме у Пушкина, говорил ли с ним?

– В доме был, говорить не говорил, – коротко отвечал надворный советник. – Его свояченица Александрин сказала мне, что Пушкин отправился гулять к Царскому Селу. Это, должно быть, правда: Александр Сергеевич любит длинные прогулки.

– Даже зимой? – не поверил Терентий.

Надворный советник посмотрел на него внимательно.

– Ты прав. Одно дело – прогулка, пусть и дальняя, летом или даже осенью, и совсем другое – в мороз. Но нынче он гуляет несмотря на погоду – разве что в пургу не выходит.

– И что, по-вашему, это значит?

– Возможно, из-за д’Антеса Пушкин находится в постоянном раздражении, и так он охлаждает внутренний огонь. Но возможно и другое объяснение...

– Он прикрывается прогулками, – ухмыльнулся Терентий. – Он куда-то ходит и не хочет, чтобы об этом узнали близкие.

Аминин не отвечал и лишь молча смотрел куда-то в темную глубь трактира. Прошла минута, другая. Терентий поерзал и, не выдержав, спросил:

– И что же мы сделаем? Будем ждать, пока он вернется?

Надворный советник покачал головой.

– Если ждать возвращения, мы так и не узнаем, ходил ли он просто гулять или в какое-то иное, тайное место. Поэтому мы отправимся за ним. И если не встретим Пушкина ни на дороге, ни в Царском Селе, значит, он что-то скрывает.

– А если он как раз будет в Царском, когда мы туда приедем, как мы поймем, что он там?

– Очень просто – спросим у людей. Уверяю тебя, Пушкина в Царском Селе знают все. Он не затеряется там, как иголка в стоге сена.

Спустя пару минут они вышли из трактира. Как назло, извозчиков поблизости не было. Они уже решили идти на площадь искать экипаж, как вдруг на горизонте образовался все-таки один, весьма причудливых очертаний.

– Ты погляди, какая странная кибитка, – заметил Феликс Васильевич. – То ли тарантас, то ли целая карета.

– Выбирать не приходится, – деловито отвечал помощник. – Пойду узнаю цену.

Однако кибитка сама подъехала к ним. На козлах восседал кучер, не менее удивительный, чем сам экипаж. Это был бородатый карла в полчеловека ростом, с черной бородой, сморщенным личиком, но веселым, располагающим к себе взором. На нем была светлая шуба, подпоясанная желтым шерстяным кушаком, а также шапка с желтым верхом и с опушкой из черной овчины.

– Господа! – прокричал он. – Куда желаете ехать? Домчу хоть на другой конец света, хоть куда, хоть в Америку – и по самой притом дешевой цене!

– В Америку не домчишь – это через океан, – буркнул Терентий, которому маленький возница почему-то сразу не понравился.

– Домчу везде, кроме Америки! – не унимался карла и щелкал поводьями. – Эх, тройка, птица-тройка, и кто тебя выдумал?!

Карла разливался соловьем про птицу-тройку, и его совершенно не смущало, что правит он не тройкой, а всего только парой. Коренной в яблоках и каурая пристяжная, впряженные в повозку, бодро переступали ногами по заснеженной мостовой, цокали копытами, и чудилось, что и впрямь они домчат куда угодно, притом за самую низкую цену.

Аминин улыбнулся, глядя на маленького лихача.

– Скажи-ка, любезный, откуда ты взял эту присказку про птицу-тройку? – полюбопытствовал он.

– Папаша мой, царствие ему небесное, всегда так говорил, а до этого и дед его, и прадед, – отвечал карла. – Мы потомственные ямщики, нам без коней никак.

– Врет, собака, – убежденно сказал Терентий надворному советнику. – Как такими ручонками с лошадьми управляться? Кони дернут – он и вывалится.

Аминин отвечал, что как-то же до них он доехал – и не вывалился. Потом снова обратился к карле:

– А много ли у тебя седоков бывает?

– Не так чтобы много, но и не мало, – отвечал карла с достоинством, оглаживая черную свою бороду. – За хорошую цену вожу – самые чистые господа довольны. Вам куда ехать?

– Нам далеко, аж до Царского Села.

Карла на миг задумался: и впрямь далековато, тридцать верст без малого.

– А в Америку не далековато было? – ехидно спросил Терентий.

Извозчик заулыбался во все зубы: и в Америку далековато, и в Царское Село – не ближний свет. Но тут же и махнул рукой – пропадай, головушка, а для такого хорошего барина хоть куда, хоть до самой Москвы.

– И сколько же возьмешь? – поинтересовался Аминин.

– До Москвы или куда?

– До Царского Села.

Карлик стал морщить лоб и загибать пальцы, потом, все сосчитав, заявил, что возьмет всего ничего – два рубля.

– Это за что же два рубля? – заспорил Терентий. – Тут красная цена – рубль.

Карла солидно отвечал, что рубль – это только в одну сторону, а ведь еще обратно ехать. Да и там, поди, сколько-нито ждать придется. Не затем же они в Царское едут, чтобы доехать да и повернуть оглобли назад. Верно, дело какое-нибудь, а дело-то – оно что? Дело, оно времени требует.

Несмотря на карликовы резоны, Терентий не хотел сдаваться слишком легко – извозчик все-таки был ему не по душе.

– Может, мы еще и не поедем назад, – говорил он. – Может, мы там останемся.

– Вы, может, и останетесь, – разумно отвечал карла, – а мне-то как назад порожним тащиться? Это, выходит, в убыток себе работать?

– Ну, не хочешь, так мы другого найдем, – сказал Терентий, делая вид, что хочет идти искать другой экипаж.

Карла, видя, что клиенты готовы ускользнуть, всполошился.

– Стойте, барин, стойте, – закричал он вслед Терентию. – Бог уж с вами, согласен. Извольте полтора рублика заплатить, а уж меньше никак нельзя. Меньше – это будет государственное преступление!

Помощник посмотрел на Аминина: что делать будем? Тот улыбнулся: дадим, что просит, нехорошо человека в убыток вводить. Да и государственное преступление совершать не хочется.

– Но ведь дорого! – не унимался помощник.

– Да ведь другие еще больше захотят, – резонно отвечал надворный советник.

Но помощник не сдавался.

– Так ведь это наши последние деньги! – Он заворчал, как пес, так ему было жалко этих денег.

Господин только плечами пожал: как сказано в Писании, птицы не сеют, не жнут, а Отец наш небесный их питает. Одним словом, будет день – будут деньги.

Терентий, все еще ворча, подчинился господину, и они залезли в кибитку, внутри оказавшуюся достаточно удобной, с потертыми, но мягкими сиденьями.

Кибитка тронулась и покатила по городу. Терентий, однако, никак не мог успокоиться, все выглядывал из окна и глядел недружелюбно в спину карлику, словно раздумывая, не свернуть ли ему шею, чтобы сэкономить полтора рубля.

– Странный какой извозчик, – бурчал он, – чего он зимой в кибитке ездит, чего не в санях?

– Потому что в санях седоку холодно, – отвечал ему Аминин.

– А медвежья полость на что? Укрылся – да и грейся сколько влезет. А еще проще – возок. В нем тепло да просторно, даже лечь можно.

– Возок тяжел, велик, неповоротлив, ему на городских улицах разворачиваться неудобно, – отвечал надворный советник. – И вообще, друг любезный, уймись, наконец, – мне надо поразмыслить...

Терентий замолк и ничего уж больше не говорил. Чтобы не выглядывать поминутно из кибитки в ожидании Пушкина, они описали наружность поэта карле и велели, едва только увидит он идущего по дороге господина с похожей внешностью, тут же остановиться и сказать им.

– Пожалуйте гривенник, – немедленно отозвался возница.

– Это еще почему? – раздувая от гнева ноздри, осведомился Терентий.

– А за беспокойство, – находчиво отвечал карла.

– Какое тебе беспокойство, все равно же едешь да вперед смотришь?!

Но извозчик все стоял на своем: гривенник да гривенник.

– Ладно, – кивнул надворный советник, – будет тебе гривенник, только езжай живее.

Теперь они ехали молча, только посвистывал за окном холодный ветер, да неслись мимо дома. Вскоре дома сменились соснами – они выехали за город. Навстречу вместо городских экипажей все чаще стали попадаться сани и возки. С саней глядели на них крепостные; некоторые, видя благородных господ, кланялись и даже крестились почему-то, верно путая их с ангелами или другими высокими небесными чинами.

Не находя за окном особенных развлечений, кроме снега, сосен да полосатых верстовых столбов, Терентий задремал. Снилась ему Япония – женщины в длинных кимоно нежной расцветки, розовой и голубой, свирепые самураи с пучком на голове, торжественный выезд императора микадо...

Проснулся он от того, что неожиданно и резко клюнул носом. Открыв глаза, Терентий увидел перед собой озабоченную физиономию господина.

– Что-то странное творится, – сказал тот. – Очевидно, лошади понесли...

Словно в подтверждение его слов, кибитка вильнула влево, потом вправо, потом закачалась на ходу, как бы готовясь перевернуться. В последний миг экипаж все же выровнялся и помчался дальше с устрашающей скоростью, а пассажиры тряслись и подпрыгивали внутри, словно грибы в туеске.

– Куда, черт возьми, смотрит этот бездельник? – разозлился Терентий и высунулся в окно, чтобы всыпать извозчику-карле по первое число.

Однако там ему открылось ужасающее зрелище. Никакого карлы не было и в помине, козлы были пусты. Лошади с отпущенными поводьями мчались, как безумные, кибитка тряслась и подскакивала на укатанной дороге, мимо неслись засыпанные снегом сосны.

– Где этот негодяй?! – прорычал Терентий.

– Похоже, уснул и свалился в снег, – на удивление спокойно отвечал надворный советник.

Помощник взбесился: вот олух царя небесного! Что же, прикажете погибать из-за этого дурака?

– Надо добраться до вожжей. – Господин сохранял всегдашнее свое хладнокровие.

– Попробую вылезти, перебраться на козлы и взять вожжи, – решил помощник. – Иначе того и гляди перевернемся и свалимся в канаву.

Надворный советник возражать не стал, только попросил быть осторожным. Он распахнул дверцу, Терентий, держась за стенку кибитки, примерился прыгнуть на козлы. Секунда, другая, третья. Кибитка на короткий миг выровнялась, пошла мягче... Пора!

Но тут лошади вдруг рванули, пол ушел из-под ног Терентия, и он провалился в белую пропасть – туда, где мелькала и бесилась под ветром слепая снежная крупа. В последний миг Аминин успел схватить помощника за руку, и тот повис, ударяясь о стенку кибитки и волоча ноги по снегу. Он сморщился от боли, закричал Аминину:

– Бросайте, руку оторвет!

– А брошу – голову, – невозмутимо отвечал надворный советник.

И стал втягивать помощника обратно в экипаж. Сделать это оказалось непросто: кибитку неимоверно трясло – чудилось, что она вот-вот перевернется и похоронит под собою обоих пассажиров.

Наконец Аминин все-таки вытянул помощника назад, в кибитку, и тот, отдуваясь, упал на сиденье. Лицо его было залеплено снегом, брови и ресницы сделались белыми, по раскрасневшимся щекам текла вода. Впрочем, долго отдыхать не приходилось – кибитка неслась прямо навстречу гибели.

– Попробую еще раз, – сказал Терентий, пытаясь подняться с сиденья.

– Нет уж, – решительно отвечал надворный советник, – теперь пробовать буду я.

Помощник замотал головой. Никак невозможно – а если его высокоблагородие сорвется и упадет?

– Ты будешь стеречь меня и подхватишь, как я тебя подхватил, – отвечал Феликс Васильевич.

Помощник снова замотал головой. Если что случится с господином, все пойдет прахом. Этого допустить нельзя.

– В таком случае остается только ждать, пока мы перевернемся и погибнем оба, – пожал плечами надворный советник.

Терентий нахмурился и закусил губу. Не ожидая больше ответа, господин поднялся с места и распахнул дверцу. Кибитка слепо неслась вперед, ее трясло и качало – рука надворного советника, которой держался он за стенку, побелела от усилия. Аминин упруго присел, готовясь к головокружительному прыжку. Еще мгновение – и ноги его оторвутся от пола, а там уже как судьба приговорит...

– Стойте! – вдруг крикнул помощник.

Аминин покачнулся от неожиданности и едва не вылетел из кареты, но все-таки сумел удержаться.

– Что такое?!

Помощник, улыбнувшись в усишки, поднял палец.

– Мы останавливаемся!

И действительно, экипаж явственно замедлял ход. Терентий выглянул в левое окошко. Какой-то человек в бобровой шубе повис на поводьях у коренника, и тот волей-неволей стал укорачивать шаг, пока наконец кибитка не встала как вкопанная.

Аминин с помощником, не сговариваясь, выпрыгнули на дорогу так резво, будто боялись, что лошади опять пустятся вскачь. Основания для страха у них имелись: коренник, стоя на месте, бурно всхрапывал, топтался и вскидывал морду, словно пытаясь избавиться от удил. Кожа на спине у жеребца нервически вздрагивала. Пристяжная при этом стояла смирно и лишь тяжело дышала. Лицо у надворного советника стало озабоченным. Исчезновение ямщика, лошади, несущие своих ездоков прямо на смерть, – дело выглядело крайне странным.

Аминин окинул лошадей быстрым взглядом, шагнул к кореннику и зачем-то задрал ему хвост. Стало видно, что под хвостом у жеребца воткнут рукотворный репей – клубок из острых железных нитей. Именно он язвил коренника и не давал ему успокоиться.

Надворный советник решительно выдернул клубок. Конь фыркнул и так мотнул головой, что повисший на поводьях человек в бобровой шубе отлетел на пару шагов, сумев, однако, устоять на ногах. Тут наконец стало видно его лицо, и Терентий ахнул – на него смотрели знакомые всему Петербургу бакенбарды, вострый нос, негритянские губы и веселые глаза.

Оказалось, кибитку их на полном ходу остановил не кто иной, как сам Александр Сергеевич Пушкин. Даже всегда спокойный Аминин был несколько обескуражен.

– На ловца и зверь бежит, – шепнул ему Терентий.

– Позвольте заметить, господа, что вы большие оригиналы, – проговорил Пушкин, отряхивая от снега шубу. Голос у него был необыкновенно выразительный, словно самой природой созданный для чтения стихов вслух. – Где же ваш возница?

Надворный советник развел руками и продекламировал:

– «Хоть убей, следа не видно; сбились мы. Что делать нам? В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам».

Пушкин засмеялся: кажется, его узнали и ему нет нужды представляться?

– Кто же не знает камер-юнкера Пушкина! – влез Терентий.

Какое-то облачко пробежало по лицу поэта при этих словах. Надворный советник незаметно, но сильно наступил на ногу помощнику, веля ему молчать.

– Вам, разумеется, нет нужды представляться, – продолжал Аминин, – но мы, с вашего позволения, хотели бы назвать себя. Я – надворный советник Феликс Васильевич Аминин, это – мой помощник Терентий Хвостов.

Пушкин глянул с интересом: Хвостов? Не родственник ли он знаменитому стихотворцу сардинскому графу Хвостову?

– Не имею удовольствия, – несколько напыщенно отвечал Терентий, – поскольку происхожу из мещанского сословия, а помянутый вами Хвостов, как уже ясно из одного его звания графа, очевидный аристократ.

– Очевидный и безоговорочный, – усмехнулся Пушкин, потом снова взглянул на Феликса Васильевича и наморщил лоб, вспоминая. – Кажется мне, я вас где-то видел, но не упомню где...

– Вы видели меня в маскараде у Фикельмонов, где была убита несчастная Анна Тимофеевна Измалкова. – Лицо у Аминина, обычно приветливое, сделалось холодным, серые глаза казались кусочками льда.

Услышав его слова, Пушкин вздрогнул и отступил на шаг. По лицу его пробежала судорога, но в следующий миг он овладел собой.

– В маскараде? Отчего же вы думаете, что я там был?

Надворный советник открыл было рот, но Пушкин не дал ему докончить.

– Понимаю, понимаю, – сказал он, язвительно улыбаясь. – Ведь это маскарад, там, верно, кто-то вырядился арапом. И вы, конечно, решили, что изобразить арапа мог только природный арап, то есть ваш покорный слуга. Вынужден вас разочаровать – меня в маскараде не было.

Аминин секунду смотрел на него, не меняя выражения лица, потом сказал:

– Поистине, нарядиться арапом – блестящая идея. Кто бы догадался, что под негритянской маской скрывается физиономия самого Пушкина? Ведь это все равно, что тигра одеть в полосатый халат, а на обезьяну напялить личину мартышки.

– Милостивый государь! – Пушкин наклонил голову, губы его задрожали, глаза налились кровью. – Вы, кажется, изволите сомневаться в моих словах?

– Я не сомневаюсь. – Аминин даже бровью не повел. – Более того, я уверен, что все вами сказанное – ложь от первого до последнего слова.

На лице Пушкина выступила краска ярости, оно из желтоватого стало темным. Казалось, сейчас поэт ударит надворного советника, но в последний миг он все же сумел себя обуздать.

– Вы, милостивый государь, пожалеете о ваших словах, – проговорил Пушкин негромко.

Легкая улыбка скользнула по губам Феликса Васильевича.

– Может быть, – сказал он, – и все же дослушайте. Вы действительно нашли очень удачную маскировку. К несчастью, во время бала вы имели неосторожность снять перчатку. И я узнал вас по руке.

– Что? – удивился Пушкин. – По руке?

– Именно так. Во-первых, ваши руки отличаются смуглостью и желтизной – дает себя знать эфиопская кровь вашего прадедушки Ганнибала.

Пушкин пожал плечами: Боже мой, смуглостью, желтизной! Да у половины танцующих с рук еще не сошел осенний загар, а офицеры приехали в маскарад прямо с Кавказа, где яркое солнце и загорать можно круглый год.

– Можно, – согласился Аминин. – Но в нашем случае был еще один признак, которого не было и быть не могло ни у кого больше. Этот признак...

Он умолк и глядел теперь Пушкину прямо в лицо. Тот молчал и не отводил глаз.

– Этот признак... – медленно повторил надворный советник и вдруг словно нож воткнул, – ваши ногти!

Пушкин быстро спрятал руки за спину, словно боялся, что его заставят снять перчатки. Он сжал зубы и сделался почти серым. Негритянские губы его дрожали, редкие снежинки ложились на лицо и медленно таяли, превращаясь в капли: казалось, по щекам его текут слезы.

– Вы не спорите, и правильно делаете, – холодно продолжал Аминин. – Ни у кого в Петербурге нет больше таких длинных ногтей. Странно говорить такое о поэте, но ваши ногти – это вызов свету. Это ведь вы писали: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Такова ваша декларация, ваше обращение урби эт орби^[10].

– Что вам угодно? – спросил Пушкин глухо.

– Мне угодно услышать правду. – Взгляд у Аминина стал безжалостным. – Я расследую это дело и хочу знать все, что знаете о нем вы.

Несколько мгновений Пушкин стоял, опустив взгляд в снег, потом поднял голову. Он совершенно овладел собою, был спокоен и холоден.

– Спрашивайте, – сказал он.

Секунду надворный советник глядел на него, потом проговорил неожиданно мягко:

– Может быть, нам лучше вернуться в город? Или, по крайности, сесть в нашу кибитку, там не так ветрено.

– Спрашивайте, – повторил Пушкин, на лице его возникло злое и упрямое выражение.

Аминин кивнул. Итак, с кем пришел в маскарад Александр Сергеевич?

– Я пришел один.

Второй вопрос: ради кого он пришел в маскарад?

– В маскарад я пришел ради маскарада, – отвечал Пушкин, пожимая плечами, – мне хотелось развеяться, отвлечься от текущих дел.

Надворный советник кивнул: да, дел у господина стихотворца хватает, чего стоит одна только история с молодым Геккереном и его женой!

– Милостивый государь, – певуче и страшно выговорил Александр Сергеевич, – если вам угодно задавать вопросы, задавайте, но прошу вас обойтись без комментариев. В противном случае...

Он умолк, но глаза его сверкнули так, что едва ли под зимними небесами Санкт-Петербурга нашелся бы человек, рискнувший узнать, что будет в противном случае.

Аминин кивнул: пусть так. Он хотел бы знать, с кем Пушкин танцевал в маскараде?

Пушкин посмотрел на него с недоумением: он танцевал с масками, откуда же ему знать, кто они?

– И вы не угадали ни одной из них?

Пушкин заколебался.

– Возможно, – проговорил он, – возможно...

– Вы танцевали с Измалковой, – решительно закончил Аминин. – И вы танцевали с ней, как раз когда был нанесен роковой удар.

Пушкин вздрогнул, но ничего не сказал; он глядел куда-то в сторону.

– Вы были знакомы с Измалковой?

Пушкин молчал.

– Я повторяю свой вопрос: вы были знакомы с Анной Тимофеевной?

Пушкин поморщился и кивнул.

– Вы были с ней близки?

Пушкин вспыхнул.

– Какого черта, милостивый государь?! Мои отношения с ней никого не касаются.

Надворный советник нахмурился.

– Александр Сергеевич, я представляю тут официальное расследование судебной палаты и хочу слышать правду... Вы были близки с Анной Тимофеевной?

– Бог знает, что такое, – сказал Пушкин с раздражением, – на какие вопросы еще мне придется отвечать?

И он с вызовом поглядел на Аминина.

– Речь идет об убийстве, – надворный советник оставался совершенно бесстрастным, – и, боюсь, вам придется ответить на все мои вопросы.

Пушкин в задумчивости покусывал свои негритянские губы.

– Ну, хорошо, – выговорил он наконец. – Мы были близки с Анной. Но это было давно, еще в юности, и с тех пор между нами ничего не было.

– Так-таки ничего? – прищурился Аминин.

– Ничего, – твердо повторил Пушкин.

Надворный советник несколько секунд смотрел на него прищурив глаза, потом заговорил медленно и раздельно.

– А я полагаю иначе...

Легкая улыбка тронула губы поэта: любопытно было бы узнать. Похоже, он все еще не доверял проницательности надворного советника.

– «Так ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума», – задумчиво проговорил Аминин. – Мне, милостивый государь, понятен ваш скепсис. Однако поверьте, что мной руководит не интуиция и не ложная мудрость, а лишь знание и логические умозаключения.

– У нас лучшие во всем свете умозаключения, – не вытерпел Терентий, – уж если его высокоблагородие что сказал, так, значит, оно и есть на самом деле.

– И что же диктуют вам ваши умозаключения? – Пушкин успокоился и глядел теперь на собеседника с любопытством.

– Вы действительно знали Анну Тимофеевну в юности, – начал надворный советник, – вернее всего, познакомились в Москве. Потом судьба развела вас. И вот примерно полгода назад семейство Измалковых переехало в Петербург. Здесь судьба свела вас опять, прежнее чувство вспыхнуло с новой силой.

Пушкин насмешливо поднял брови. Аминин, внимательно следивший за ним, поправился.

– Точнее будет сказать, что чувство вспыхнуло в Измалковой. Вы лишь не противились ему. Вы сошлись. Некоторое время эта связь развлекала вас, но потом стала тяготить. Анна Тимофеевна все еще оставалась красивой женщиной, хотя и не могла, разумеется, соперничать с вашей законной женой. Вы полагали, что вам легко будет порвать с Измалковой, как только вы захотите. Однако поздняя страсть захватила бедную женщину с головой. Она не желала расставаться с вами, начала вас преследовать. Это ставило вас в двойственное положение. С одной стороны, за вашей женой ухаживал молодой Геккерен, с другой – вы сами наставляли ей рога. Попытки поговорить с Измалковой с глазу на глаз ни к чему не привели: влюбленная женщина внемлет только своему сердцу, но уж никак не голосу разума.

– Да уж, – самодовольно кивнул Терентий, – о разуме тут и речи нет. Всякий, кто знал влюбленную женщину, может сказать...

Аминин не дал ему договорить.

– Не зная, как поступить, вы решили поставить в известность о вашей связи мужа Измалковой, – продолжал он. – Но к тому времени стало понятно, что она способна публично порвать с мужем. Требовалось кардинальное средство. И вы разработали хитроумный план. Вы вызвали Измалкову на маскарад у Фикельмонов, а мужу ее отправили анонимное письмо, где сообщили, что жена ему изменяет и нынче встречается у Фикельмонов со своим любовником.

– Вы с ума сошли!

– Дослушайте. – Аминин глядел на поэта с каким-то даже сочувствием. – Получив письмо, обезумевший от ревности муж отправился к Фикельмонам. Не сразу он нашел свою жену среди множества масок, но, когда нашел, тут же бросился к ней.

– Это просто сказка тысячи и одной ночи, – усмехнулся Пушкин. – Я бы даже поаплодировал вашей фантазии, когда бы не смерть несчастной Анны.

Аминин отвечал, что аплодировать надо не ему, а Пушкину, который разработал столь хитрый план. Одного только он не учел.

– Чего же? – спросил Пушкин, не сводя с него глаз.

– Что муж захочет убить не жену, а ее любовника. Вы поняли это слишком поздно, оказавшись на волосок от гибели. Однако вы как раз танцевали вальс – танец быстрый, полный перемещений. Вы использовали свое мастерство танцора и в последний миг развернули Измалкову навстречу бьющему ножу. Вы спросите, из чего это следует? Это следует из того, что удар пришелся не в спину ей, а в живот...

Пушкин не дал ему договорить. Оскалив зубы, словно тигр, он бросился на Аминина и вцепился рукой ему в горло. Однако надворный советник был начеку. Он перехватил запястье поэта и так сжал его, что захрустели суставы. Пушкин попытался ударить его в лицо левой рукой, но ее, в свою очередь, перехватил Терентий. Поэт оказался беспомощным против двух противников, не уступавших ему в силе и ловкости.

– Я знаю, вы ходите с тяжелой тростью, чтобы тренировать крепость руки, – сказал надворный советник, глядя в налитые кровью глаза камер-юнкера. – Но, как видите, моя рука не слабее вашей.

– Отпустите, – негромко сказал Пушкин и скрежетнул зубами. – Отпустите, или я перегрызу вам горло.

На чело надворного советника легла озабоченная складка. Он быстро переглянулся с помощником, тот отрицательно покачал головой.

– Вы обещаете не делать глупостей? – спросил Аминин.

– Отпустите, – повторил Пушкин.

Еще секунду надворный советник смотрел на него, потом кивнул Терентию – отпусти.

– Но... – начал было помощник.

– Отпусти!

Тот пожал плечами и выпустил левую руку поэта. Вслед за тем Аминин отпустил и его правую руку. Пушкин, морщась, стал растирать запястье, потом взглянул в лицо надворному советнику.

– Все, что вы тут наговорили, – ложь от первого до последнего слова, – сказал он с ненавистью. – Все, кроме того, что я действительно танцевал на балу с Измалковой.

Надворный советник пожал плечами. Если так, почему же господин Пушкин убежал с маскарада сразу после убийства несчастной Анны Тимофеевны? И почему он не захотел показать себя, когда давеча пришел к сыну Измалковой? Может быть, потому, что они с Измалковым-младшим в сговоре?

Секунду Пушкин смотрел на него без всякого выражения, потом сказал:

– Вы, милостивый государь, не говорите, а извергаете помои. Все это ложь и клевета, причем клевета злонамеренная. Думаю, господин Аминин, вы ждете от меня картеля^[11]. И вы его дождетесь.

Мимолетная улыбка вспыхнула на губах надворного советника и тут же погасла. Пушкин глядел на него с удивлением.

– Не понимаю, чему вы радуетесь... Клянусь Богом, я убью вас! Я опытный стрелок, так что приведите дела в порядок и позаботьтесь о завещании.

Тут он осекся. Какая-то мысль пришла ему в голову и омрачила высокое чело. Он с сомнением взглянул на Аминина.

– Надеюсь, вы дворянин? – сказал он. – Или ваша наглость вызвана тем, что я не могу требовать удовлетворения у человека подлого сословия?

– Я надворный советник, а следовательно, дворянин, – сухо отвечал Аминин. – Это вы могли бы понять без моих слов.

Пушкин поморщился. Он говорит не о выслуженном дворянстве, а о подлинном, потомственном, старом – таком, как у него самого.

Аминин неожиданно улыбнулся.

– Я знаю, что по отцовской линии у вас в роду даже бояре имелись, – отвечал он. – Но поверьте, я не уступаю вам в родовитости.

Пушкин задумался ненадолго, потом сказал, что не помнит дворянского рода Амининых, но лишь Аминовых, которые, как и Пушкины, происходят от полулегендарного Радши.

– Аминины как раз идут от младшей ветви рода Аминовых, – отвечал надворный советник.

Пушкин заметил, что, насколько ему известно, род Аминовых пресекся еще в прошлом веке.

– Это ветвь российских Аминовых, – сказал Феликс Васильевич. – А мы – от шведских Аминовых. В дворянстве моем вы можете не сомневаться, от своего отца я унаследовал титул барона.

– В таком случае все в порядке, – с некоторым облегчением объявил Пушкин. – Я пришлю вам секунданта. Скажите только, где вас искать?

Аминин назвал ему адрес, по которому они с Терентием жили в Петербурге, – это оказалось напротив дома, который Пушкин снимал на Мойке. Пушкин, кажется, удивился такому близкому соседству, однако лишь кивнул в ответ и собрался идти своей дорогой. Аминин поднял глаза: небо над ними заволокло тяжелыми снеговыми тучами.

– Однако погода портится, – заметил надворный советник. – Того и гляди начнется метель. Могу ли я предложить вам нашу кибитку, чтобы добраться до города?

Пушкин слегка улыбнулся и покачал головой.

– Благодарю, – отвечал он, – я привык во всем полагаться только на себя.

Они раскланялись, и Пушкин пошел своей дорогой, а Аминин с помощником направились к кибитке.

– Прекрасно мы отплатили господину камер-юнкеру, – хмуро заметил Терентий. – Он нам жизнь спас, а мы теперь убьем его на дуэли.

Аминин отвечал, что это еще бабушка надвое сказала – кто кого убьет.

– Еще того не лучше, – не унимался помощник. – Выходит, сначала он жизнь нам спас, а теперь своими же руками прикончит.

Надворный советник поморщился: довольно уже ныть, прикончить его не так-то просто. Терентий поднял бровь – неужто Феликс Васильевич способен пули заговаривать? Тот отвечал, что пули заговаривать ему ни к чему, он стреляться не собирается.

– Что же это вы – осрамиться решили? – не поверил помощник. – Вызова не примете? Какой же вы после этого барон? Вы после такого не барон будете, а небылица.

Надворный советник отвечал, что если и есть тут небылица, так это он сам, Терентий Хвостов. Прежде чем делать далекие выводы, следовало бы мозгами пораскинуть. А то некоторым, похоже, только затем голова дадена, чтобы есть в нее, и низачем больше.

– Вызов мне отправляет Александр Сергеевич, следственно выбор оружия за мной, – продолжал Аминин. – Или ты думаешь, что я способен взять и подставить лоб под пулю, выбрав пистолеты? Нет, разумеется. Я выберу сабли...

– В таком случае я спокоен, – кивнул помощник. – На саблях вы роту улан в колбасу изрубите.

Аминин только усмехнулся невесело: в отличие от Терентия он знал, что Пушкин был прекрасным фехтовальщиком, одним из лучших в Петербурге. Тем не менее в бою на саблях случайность сводилась к минимуму.

– А правда ли, что Пушкин писал про себя: «потомок негров безобразный»? – неожиданно спросил помощник.

Аминин кивнул – было такое. Терентий хмыкнул.

– Напраслину на себя возводит господин поэт. Он ведь вполне симпатичный человек. «Потомок негров симпатичный» – вот как надо про него писать.

Феликс Васильевич улыбнулся.

– В другой раз предложи ему свое улучшение, может он тебя и послушает...

Убедившись, что кони совершенно успокоились, надворный советник вместе с Терентием забрались на козлы осиротевшей кибитки.

– А ну как они снова понесут? – спросил помощник, с некоторой опаской берясь за вожжи.

– Не понесут. – И надворный советник показал железный репей, найденный под хвостом у коренника.

Терентий присвистнул. Вон оно что! Выходит, возница их не просто так с козел свалился, а сбежал, да еще и устроил так, чтобы лошади понесли. Проклятый карла ему сразу не понравился. Однако зачем ему это?

– Полагаю, кто-то хочет отправить нас к праотцам, – хладнокровно отвечал Феликс Васильевич. – Вот тебе и ответ, почему у извозчика были не сани, а кибитка на колесах. Ей легче перевернуться, да и последствия от этого будут страшнее, чем от саней.

– И кому мы нужны? – с трогательным простодушием вопросил Терентий. – Мы ведь добрые люди, никого не трогаем.

Аминин усмехнулся: а он не заметил, что добрые люди на тот свет обычно отправляются раньше прочих?

Помощник покачал головой, свистнул и дернул левую вожжу – кибитка их развернулась и, набирая ход, резво двинулась в Петербург.

Глава шестая. Диплом рогоносца

Чтобы не пропустить секунданта от Пушкина, остаток дня они провели в своем нумере. Ближе к ночи Терентий сходил в трактир и принес ужин.

– Не перепутал ли ты нас с Гаргантюа и Пантагрюэлем^[12]? – усмехнулся надворный советник, озирая стол, заставленный закусками.

– Человек умственного труда должен хорошо есть, – с важностью отвечал помощник, закладывая за ворот салфетку.

Когда они утолили первый голод, Терентий осведомился, откуда взялся этот д’Антес-Геккерен, о котором говорят все – от императора до самого Аминина. Надворный советник с некоторым раздражением пожал плечами.

– Французский мальчишка, – сказал он хмуро. – Сначала, разумеется, не был он никаким Геккереном, был просто Жорж Шарль д’Антес. Начинал службу в Пруссии, там добился всего только звания унтера. Перебрался в Россию, поскольку отчизна наша – мать родная для любого иностранца, здесь им выслужиться гораздо легче. Говоря короче, д’Антес попал в случай^[13], понравился императрице, был зачислен в Кавалергардский полк. Спустя два года сделался поручиком. Смазлив, любезен, умеет нравиться дамам, умеет интриговать...

– Мало ли в России поручиков, – перебил Терентий, – как он оказался в высшем свете?

Феликс Васильевич отвечал, что тут-то и начинается самое странное. Молодого офицера приметил голландский посланник Луи Теодор ван Геккерен и решил усыновить, сделав бароном Геккереном.

– К чему же усыновлять д’Антеса – или он был сирота? – удивился помощник.

– Сирота казанская – вот как это зовется у добрых людей, – припечатал надворный советник. – Все эти разговоры про сиротство – крокодиловы слезы и ничего более. Не знаю, кто из них больший крокодил – старший Геккерен или младший, но, кажется, оба стоят друг друга. Пытаясь объяснить этот странный союз, в свете пустили слух, что д’Антес – незаконнорожденный сын короля Нидерландов, а Геккерен таким образом покрывает грешки его величества.

– А что на самом деле?

– Бог его знает, что на самом деле, – пожал плечами Аминин, – разные слухи ходят. Так или иначе, благодаря посланнику молодой человек был принят в свете. Но дело не в этом. Дело в том, что пару лет назад Жоржу нашему д’Антесу вдруг приглянулась жена Пушкина, Наталья Николаевна Гончарова. И господин поручик стал ухлестывать за ней, причем публично, у всех на глазах. Это, разумеется, заметил Пушкин и пришел в ярость.

– А в зубы? – полюбопытствовал помощник.

– Ты о Пушкине?

– Конечно! Почему бы не дать д’Антесу в зубы?

Аминин пожал плечами: во-первых, это не принято в обществе.

– А волочиться за чужими женами принято?

– К сожалению – да. Слишком большое влияние на нас оказали французы. Легкий, ни к чему не обязывающий флирт даже считается чем-то пикантным.

– Но где кончается флирт и начинается измена?

Надворный советник невесело улыбнулся.

– Вопрос любопытный, и разные люди дают на него разные ответы. Есть такие, которые и измену за измену не считают. Вот, например, небезызвестный господин Борх. Его жена, урожденная Голынская, открыто наставляет ему рога, а тому хоть бы хны.

– Но ведь Пушкин не такой?

– Разумеется, нет. И коли уж речь о зубах, он вполне бы мог ударить д’Антеса в зубы. В молодости, случалось, он своих противников и сапогом по физиономии бивал. Но сейчас это невозможно.

– Почему? – удивился помощник.

– Хотя бы потому, что и жена его, и сам Пушкин, и д’Антес приняты при дворе. Представляешь себе драку между Пушкиным и д’Антесом в присутствии их императорских величеств?

– Очень даже представляю. – Терентий даже облизнулся при этой мысли.

Надворный советник только головой покачал: вот и видно, что Терентий не бывал в высшем свете. К слову, даже и формального повода для драки у Пушкина нет. Нравы в свете вольные. И даже когда жена на глазах у мужа целуется в губы с другим, ничего в этом такого не видят, подобный поцелуй почему-то называется материнским.

– Может, и хорошо, что я в свете не бывал, – задумчиво проговорил помощник. – Не по душе мне это ваше высшее общество, совсем не по душе.

Аминин ничего не ответил на это нахальное заявление и продолжал свой рассказ. Итак, д’Антес волочился, Пушкин бесился, а Гончарова потупляла глазки. Мужа своего, судя по всему, она любит, но и внимание блестящего кавалергарда ей льстит. Так могло продолжаться невесть сколько, но в прошлом ноябре Пушкину пришло анонимное письмо, в котором содержался диплом на звание рогоносца.

– Диплом?!

– Не перебивай. Итак, Пушкину пришел самодельный диплом, в котором было сказано...

Надворный советник откинулся в кресле, прикрыл глаза, вспоминая, и начал по памяти воспроизводить написанное в дипломе.

– «Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, в великом капитуле под председательством почтенного великого магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Феликс Васильевич открыл глаза и устремил загадочный взгляд на Терентия.

– Что за чушь? – пробормотал тот ошеломленно.

Аминин покачал головой: это далеко не чушь. Это, разумеется, пасквиль, но он исполнен совершенно ясного смысла. Жена Борха, о котором надворный советник уже говорил, была распутницей и наставляла рога Борху с кем только можно. А вот жена Нарышкина Мария Антоновна была ни много ни мало любовницей императора Александра Первого. В дипломе рогоносца анонимные негодяи назначили Пушкина коадъютором, то есть заместителем, Нарышкина. Это был явный намек на то, что жена изменяет ему с Николаем Первым.

– Но как такое возможно? – изумился помощник.

– На примере других мы видим, что очень даже возможно, – сурово отвечал надворный советник. – Хотя лично я полагаю, что Наталья Николаевна чиста перед мужем...

Он задумался ненадолго, потом продолжал с легким огорчением:

– Так или иначе, нет дыма без огня. Все знают, что Николай заигрывает с женой Пушкина. Пушкин сам говорил, что царь, как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Но чего бы ни хотел царь, определять Пушкина в рогоносцы пока рано. И все же, как известно, злые языки страшнее пистолета. Слухи ранят Пушкина, тем более что тут же за его женой увивается д’Антес.

Поначалу к диплому рогоносца Пушкин отнесся спокойно и даже сказал графу Соллогубу: «Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое». Но вскоре настроение его переменилось. Копии дипломов, где Пушкин значится рогоносцем, получили еще несколько его знакомых. Содержание письма стало известно в свете, и Пушкин зажегся яростью такой бешеной, что послал вызов д’Антесу.

– Почему д’Антесу? – удивился Терентий. – Разве автором письма был д’Антес?

– Пушкин подозревал его и барона Геккерена. Вообще, это на него похоже. Старый барон известен своим распутством. Он окружает себя молодыми людьми наглого разврата и охотниками до любовных сплетен. Однако барон – старик и дипломат, поэтому вызов был послан его приемному сыну, который своим ухаживанием за Гончаровой доводил Пушкина до умоисступления.

– И что же д’Антес?

– Д’Антес вызов принял, но его названый отец Геккерен выпросил у Пушкина две недели отсрочки.

– Он трус, я так и знал, – торжествующе заявил Терентий и опрокинул в себя целую кружку пива.

Надворный советник посмотрел на него внимательно и сказал, что если он будет так пить, то очень скоро превратится в бочку. Что же касается Жоржа Шарля д’Антеса, то он, конечно, не трус. Но Геккерен-старший понимал, что, если д’Антес примет вызов и дуэль состоится, ничем хорошим это не кончится. Пушкин – поэт, любимец муз и русской аристократии. Да, он умеет портить отношения с людьми, и многие его на дух не переносят, но многие искренне любят. Ему покровительствует сам император. Если д’Антес убьет Пушкина, французу не поздоровится, на него обрушится державный гнев Николая Первого. Да и приемный отец его, Геккерен, тоже пострадает – по меньшей мере потеряет должность. Если же Пушкин убьет д’Антеса – что ж, тут и подавно говорить не о чем. Именно поэтому Геккерен попросил отсрочку. За это время он надеялся придумать нечто такое, что отменит дуэль.

– И он придумал?

– Придумал. Надо признать, идея была в своем роде блестящая, хоть и безнравственная. Чтобы вывести себя из-под удара, д’Антес сделал предложение родной сестре Натальи Николаевны, Катрин Гончаровой.

– Не понимаю, – признался Терентий, одним глазом поглядывая на кувшин с пивом, который он еще не успел осушить до конца.

– Да, ты не понимаешь, – согласился надворный советник. – А все потому, что говоришь прежде, чем думаешь. Идея Геккеренов была очень проста. Главная причина ярости Пушкина – беспрестанные ухаживания д’Антеса за его женой. Но если д’Антес делает предложение ее сестре, тогда все выглядит совсем иначе. Получается, что он добивался внимания вовсе не Натальи Николаевны, а сестры ее, Екатерины Николаевны. И в таком случае никто уже не будет глядеть на Пушкина косо и никто не станет подозревать его в том, что он милостью д’Антеса сделался рогоносцем.

– Хитро, – кивнул помощник и неожиданно почесал себя за ухом.

К делу примирения привлекли друзей поэта и даже самого императора. В конце концов Пушкин немного успокоился, и вызов на дуэль решено было считать яко небывшим. Д’Антес очень скоро женился на Катрин...

– И воцарилась тишь, гладь да Божья благодать? – полуутвердительно заметил помощник.

Аминин покачал головой: ничего похожего. Горбатого, как известно, могила исправит. В роли горбатого выступил на сей раз д’Антес в союзе с папашей Геккереном. Жениться на Катрин он женился, но ухаживать за Пушкиной не перестал. Самое горькое во всей истории, что многие в свете проявили симпатию не к Пушкину, а к молодому кавалергарду. Его жалеют, называют рыцарем, который пожертвовал собой, чтобы отвести удар от Натальи Николаевны, которую он безумно любит и готов ради нее на все.

– Так, может быть, д’Антес действительно рыцарь и охвачен любовью? – спросил Терентий, выкусывая изрядный кусок из печеной утки.

– Этот рыцарь охвачен не любовью, а сифилисом. – Надворный советник смотрел на помощника сурово. – Так, во всяком случае, считает Пушкин.

– Откуда вы знаете?

– Он говорил об этом в письмах.

Терентий поглядел на господина с упреком.

– Вы читали письма Пушкина? Это противу закона.

– Напоминаю тебе, что я судейский, а нам законы не писаны, – усмехнулся Аминин.

Некоторое время они молчали. Терентий потихоньку подъедал утку, собирая подливу кусочком хлеба...

В этот вечер секундант от Пушкина так и не явился. Не явился он и на следующее утро. С каждым часом надворный советник становился все мрачнее. Он поминутно вытаскивал из кармана часы, глядел на них, снова прятал, снова вытаскивал. Наконец часовая стрелка дошла до двенадцати часов пополудни.

– Плохо дело, – мрачно сказал Аминин, – похоже, Пушкин передумал со мной драться. Очевидно, у него возникли иные планы.

– И что это значит? – осведомился помощник.

Господин поглядел на него иронически.

– Это значит, что его убью не я, а кто-то другой.

Терентий на миг задумался, потом посмотрел на надворного советника.

– Но ведь мы ревнивы и не можем этого допустить.

Аминин кивнул. Да, они не могут, но вовсе не потому, что ревнивы.

– А почему? – спросил Терентий.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Поговорка не убедила Терентия. Он считал, что тут причина перепутана со следствием: люди старятся не оттого, что много знают. Если бы так, то чиновники были бы вечно молодыми, поскольку не знают ни черта, кроме как воровать. Это во-первых.

– А во-вторых?

Во-вторых, отвечал помощник, несправедливо, что он не знает подлинной цели их миссии. Господин знает, а он вынужден тыкаться носом в пустоту, как слепой котенок.

– И в чем, по-твоему, может состоять наша миссия? – рассеянно спросил Аминин, поглядывая в окно.

Терентий приосанился. Их миссия как служителей закона должна состоять в торжестве справедливости...

– Справедливость никогда не торжествует, запомни это, – перебил его надворный советник. – Если что-то восторжествовало – это уже не справедливость. Справедливость не торжествует, она пребывает. Если кому-то удалось убить подлеца, никакая это не справедливость – на его место придет семь еще худших, как бесы в Евангелии.

– Так чем же мы заняты в таком случае?

Ответа на свой вопрос Терентий так и не услышал. Глядя в окно, господин поднял ладонь, призывая помощника ко вниманию.

– Судя по тому, что вижу я из нашего окна, госпожа Пушкина собирается нанести кому-то визит, – проговорил он негромко. – Скорее всего, она хочет увидеться с господином д’Антесом.

– Зачем ей это?

– Затем, что она обещала его величеству отказать д’Антесу так, чтобы тот больше к ней не приближался. Впрочем, сердце женщины податливо, и я от этого разговора не жду ничего хорошего.

– Что же делать?

– Следовать за ней, – коротко отвечал Аминин, быстро надевая перчатки, шубу и цилиндр.

И вышел из нумера, совершенно не заботясь, поспеет ли за ним Терентий. Помощник вздохнул, огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли в нумере кого посторонних, после чего немедленно растворился в воздухе.

Глава седьмая. Неравная схватка

Дом полковника-кавалергарда Михаила Ивановича Полетики был обставлен не только богато, но и с замечательным вкусом и изяществом. Здесь не много уделялось внимания новомодным золотым обоям и хрустальным люстрам, зато на стенах гостиной висели картины старых европейских мастеров, с которыми чередовались изящные статуэтки, в том числе и редкие японские нэцке, выполненные из слоновой кости и изображавшие по преимуществу зверей и рыб, а равно и японских и вообще буддийских богов, среди которых главным был улыбчивый пузатый Хотей. Человек, чуждый искусству, прошел бы равнодушно мимо сих восхитительных безделушек, но утонченные ценители, попадая в этот дом, всякий раз испытывали неподдельное восхищение.

Главная заслуга в обустройстве семейного гнездышка принадлежала не самому Михаилу Ивановичу, человеку простому, хотя и добрейшей души, но жене его, Идалии Григорьевне – женщине, во всех отношениях искушенной. Следует сказать, что статуэтки стояли даже в будуаре ее, но статуэтки эти были куда мрачнее, и уже не языческих богов изображали, а прямых чертей с рогами, когтями и хвостами. Тем, кому посчастливилось увидеть эти устрашающие фигуры, разъяснялось, что черти сии в самом деле некогда были злыми духами, однако давным уже давно индийский царевич Будда Шакьямуни обратил их на путь благочестия и сделал защитниками буддийской веры. Очень может быть, что именно так оно и было, – не будучи знакомым с индийскими царевичами, утверждать на сей счет что-то определенное трудно. И тем не менее в женской половине дома не было почему-то ни одной православной иконы – вероятно, их с успехом замещали бывшие черти.

В оценке внешности Идалии Григорьевны единства в обществе не наблюдалось. Одни считали ее интересной, другие, напротив, дурнушкой, третьи затруднялись определиться в ту или иную сторону. Но все почти признавали за ней особенное очарование, способное увлекать мужчин не менее, чем явная красота. Свойство такое, верно, не слишком-то радовало мужа ее, Михаила Ивановича Полетику, но не слишком и огорчало: большую часть времени проводил он в казармах Кавалергардского полка, находя некоторое утешение в военной службе.

Разумеется, в ожидании мужа Полетика, дама яркая и энергическая, не скучала без дела и вела разнообразную светскую жизнь. Она ездила на балы, наносила визиты и, в свою очередь, устраивала у себя утренние приемы, возродив таким образом угасшую моду времен Екатерины Великой.

На приемах этих обычно появлялось несколько светских кавалеров, своего рода чичисбеев^[14], правда без непременных двусмысленных обязанностей последних. Полетика принимала их в постели, одетая в один только пеньюар, с томным видом положив поверх одеяла соблазнительную оголенную ручку, к которой кавалеры подходили приложиться и которую затем пожирали страстными взглядами. Гости сообщали ей последние новости, за что были награждаемы поощрительными улыбками, а временами, возможно, и чем-то большим. Впрочем, Полетика способна была и на некоторое постоянство: по слухам, в непременных любовниках у нее значился флигель-адъютант императорской свиты Петр Петрович Ланской, все еще ходивший в холостяках, хотя подбирался уже к сорока годам.

Сейчас в доме Полетики было почти пусто, если не считать самой хозяйки и жены Пушкина, Натальи Гончаровой. Обе дамы сидели в гостиной на небольшом уютном диване рука к руке. Жена Пушкина трепетала, Полетика смотрела на нее с сочувствием.

– Ну где же он? – наконец воскликнула Наталья Николаевна. – Почему не идет? Точно ли он обещал прийти, правильно ли понял время?

– Думаю, его задержали в полку, – отвечала Полетика спокойно. – Он явится, не беспокойся.

– А если нет? – Гончарова глядела на нее со страхом. – Если его не пустила Катрин? Ах, зачем только я сделала все тайно, надо было поделиться с ней. Все же мы сестры, она поняла бы меня...

– Если бы ты сказала Катрин, что хочешь отвадить от вашего дома ее мужа, ты нанесла бы ей смертельную обиду, – холодно проговорила Идалия Григорьевна. – Сама подумай, д’Антес пренебрегает ей ради тебя, а ты, в свою очередь, хочешь пренебречь д’Антесом. Это вдвойне обидно для бедной Екатерины Николаевны. Нет, мы все сделали правильно. Нынче же ты встретишься с ним и скажешь все, что хочешь.

– Боже мой, да если бы я знала, чего хочу!

Гончарова вскочила с дивана и заходила туда и сюда по комнате, заламывая свои прекрасные белые руки. Полетика глядела на нее с жалостью.

– Ты волнуешься, душа моя? Ты все еще любишь его?

Гончарова встала как вкопанная и посмотрела на подругу расширенными глазами.

– Нет, – пролепетала она, – не смей так говорить. Я люблю только одного мужчину – Пушкина!

– Ах, ма шери^[15], твой Пушкин – дикарь, хоть и поэт, – вздохнула Идалия Григорьевна. – Un nègre sauvage^[16], и более ничего.

– Как ты можешь?! Пушкин – мой муж, он отец моих детей!

– Нашла чем хвастаться! Если хочешь держать мужчину в руках, сделай так, чтобы он немного сомневался.

Гончарова обмерла.

– В чем сомневался?

– В том, что он отец твоих детей. – И хозяйка дома ослепительно улыбнулась.

Наталья Николаевна вспыхнула.

– Боже мой, что ты такое говоришь! И зачем только я тебе доверилась?!

– Не бойся, я не выдам тебя, – отвечала Полетика с усмешкой. – Что до меня, я бы предпочла, чтобы ты бросила Пушкина и вышла замуж за д’Антеса.

Растерянная Наталья Николаевна отвечала, что это совершенно невозможно. Она замужем за Пушкиным, д’Антес женат на Катрин...

– Ну и что? – пожала плечами Полетика. – Заявление в Святейший синод, небольшое разбирательство – и оба ваши брака расторгнуты. В конце концов, все это такая условность. Между прочим, дед Пушкина Осип Абрамович Аннибал исхитрился жениться на второй жене, представив фальшивое свидетельство о смерти первой. Правда, с Пушкиным такой номер не пройдет. Его трудно будет выдать за покойника – слишком он суетлив и всем мозолит глаза. Впрочем, это ничего, какой-нибудь способ все равно найдется.

– Но я не хочу замуж за д’Антеса! – воскликнула Гончарова.

Полетика тонко улыбнулась.

– Ты современная женщина и хочешь беззаконных развлечений? Прекрасно тебя понимаю...

Раздались тяжелые шаги, обе дамы насторожились. Спустя мгновение в гостиную вошел дворецкий. Выдержав короткую паузу, он торжественно возгласил:

– Его благородие барон Георг Карл де Геккерен!

Идалия Григорьевна лукаво посмотрела на подругу: так что же, дать ему от ворот поворот? Наталья Николаевна закусила губу, глядела умоляюще. Полетика улыбнулась и обратилась к дворецкому.

– Проси.

Дворецкий склонил голову и вышел вон. Спустя полминуты в гостиную зашел д’Антес. Это был высокий статный красавец в офицерском мундире, с лицом мужественным и одновременно чувственным. Он обвел гостиную выразительными голубыми глазами и остановил их на дамах.

– Bonjour, mesdames^[17], – проговорил он. Потом подошел к дивану и склонился к руке хозяйки: – Bonjour, madame Poletika^[18].

Повторил тот же несложный трюк и с Гончаровой.

– Bonjour, madame Pouchkine^[19].

Он выпрямился и, не сводя глаз с Натальи Николаевны, сказал по-французски:

– Мне передали, что вы хотели меня видеть.

– Да, я хотела... – начала Наталья Николаевна, но тут решительность оставила ее, и вся краска бросилась ей в лицо.

Д’Антес стоял молча, не сводя с нее глаз.

Полетика, видя их замешательство, очаровательно улыбнулась и поднялась с дивана.

– Прошу простить меня, но я вынуждена вас оставить. Я обещала визит княгине Голицыной.

Гончарова затрепетала.

– Не уходи, – прошептала она чуть слышно, – не оставляй меня одну.

– Ма шери, не будь дурой, – негромко отвечала Полетика и, улыбнувшись напоследок кавалергарду, вышла из комнаты.

– Благодарю вас, мадам, – вслед ей по-французски сказал д’Антес.

Он снова взглянул на Гончарову, в глазах его стояла печаль. Наталья Николаевна не глядела на него и все никак не решалась начать разговор.

– Знаете, сударыня, о чем я жалею больше всего? – внезапно сказал д’Антес.

– О чем же? – спросила она чуть слышно.

– О том, что не могу говорить с вами по-русски.

Она взглянула на него с любопытством: в чем же разница?

– Разница огромная, – воскликнул он с небывалым одушевлением. – Мне кажется, если бы я говорил с вами на вашем родном языке, вы сразу ощутили бы всю силу моего чувства к вам. Это чувство огромно, как море, оно высоко, как небеса, оно объемлет все – но я не могу передать его вам, поскольку не знаю русского.

– Ах, Жорж, опять вы за свое, – сказала Гончарова с досадой, к которой странным образом примешивалось некоторое удовольствие.

Удовольствие это немедленно ощутил д’Антес и ловко опустился рядом с ней на диван, произнеся:

– Позвольте мне встать перед вами на колени. Только это положение приличествует мужчине рядом с такой красотой.

– Ваша любезность не обманет меня, – с напускной суровостью сказала Наталья Николаевна. – Я знаю, вы любите делать дамам комплименты.

Говоря так, она не глядела на офицера, и лишь теребила обручальное кольцо, словно это была соломинка, за которую она пыталась удержаться на краю пропасти, разверзшейся сейчас перед ней.

– Моя любезность – лишь отблеск того великого чувства, которое живет в моем сердце, – отвечал д’Антес, взяв Натали за руку и прижимая эту нежную и белую руку к своей груди.

Гончарова собрала все душевные силы и вырвала свою руку у д’Антеса. Ей даже хватило решимости подняться с дивана и отступить к окну. Молодой человек немедленно последовал за ней.

– Судьба жестоко посмеялась над нами, – жарко заговорил он, склоняясь с высоты своего роста к Гончаровой и обжигая ее своим дыханием, – судьба дала нам в супруги других людей. Но я знаю, что вы грезите о том же, о чем и я.

Она хотела что-то ответить, но не успела – за окном яростно залаяли собаки. Наталья Николаевна торопливо отвернулась и выглянула в окно.

– Что там происходит? – спросила она с внезапным любопытством, может быть притворным, лишь бы отвлечь д’Антеса от темы, соблазнительной для нее и одновременно пугающей.

– Просто лают псы, ничего особенного, – отвечал он, становясь за ее спиной так близко, что губами почти касался ее волос.

Но молодой кавалергард ошибся – собаки лаяли не просто так. За секунду до этого возле ограды возник надворный советник Аминин, как всегда, в белоснежной своей горностаевой шубе, но почему-то без воротника. Точнее, какой-то воротник на ней был, но не тот, что обычно, – в виде шкурки крупного горностая, – а что-то ординарное, приплюснутое.

Увидев надворного советника, два огромных черных пса, бегавших по двору, встали и зарычали, глядя на него. Аминин совершенно не смутился и даже взялся рукой за калитку, намереваясь ее открыть. Рычание усилилось, псы показали зубы.

Надворный советник укоризненно развел руками: помилуйте, господа, какой недружелюбный прием! Ему, видите ли, непременно надо попасть в дом к госпоже Полетике, а тут такая неприятность. И как назло, из дворни никто носа наружу не высунет, и некому окоротить свирепых зверюг.

– Что же мне с вами делать, друзья? – задумчиво проговорил Феликс Васильевич, разглядывая псов. – Не стрелять же, в самом деле, в вас из пистолета...

Словно поняв, что он говорит, псы зашлись в диком лае и подбежали совсем близко к калитке, готовые броситься на надворного советника.

– Нет, так не пойдет, – сказал Аминин решительно, – так вы того гляди мне панталоны разорвете. А ходить с голым задом по такому морозу – слуга покорный.

Он огляделся по сторонам, как будто ждал чьей-то помощи, взгляд его сделался нетерпеливым. Но, вопреки ожиданиям, рядом с ним никто не появился.

Впрочем, нет, не совсем так. Рядом не появилось ни одного человека, однако откуда ни возьмись возле ограды возник белый горностай. Зверек ловко проскочил между чугунными прутьями и устремился к дому. Псы, рыча, бросились на новую добычу, которая, недолго думая, взбежала на сосну, росшую прямо посреди двора, и теперь глядела на них оттуда с чувством великого превосходства. Собаки, зверея от беспомощности, поливали наглого горностая неистовым лаем, бегали вокруг дерева и подпрыгивали чрезвычайно высоко, надеясь стащить супостата на землю.

Воспользовавшись неразберихой, Аминин толкнул калитку и устремился к дому.

Псы тут же поняли свою оплошность, оставили горностая и ринулись на Аминина. Надворный советник замер. Бежать назад было поздно, вперед – бессмысленно. На него неслись два зубастых черных чудища. Еще две секунды, еще одна – и звери бросятся, собьют с ног, вцепятся в руки, начнут валять по снегу, встряхивая, чтобы ранить, сделать беспомощным, а там и вовсе разорвать, – и никакая шуба не спасет...

Лицо надворного советника стало каменным: похоже, он решил дорого продать свою жизнь. Но тут случилось непредвиденное. Второй пес, бежавший сзади, вдруг завизжал и стал крутиться на месте, передней лапой царапая загривок, на котором распласталось длинное белое пятно. При ближайшем рассмотрении пятно оказалось не пятном вовсе, а белым горностаем, который только что прыгал по сосне. Зверек впился зубами в холку неприятеля, очевидно причиняя тому нестерпимую боль, – пес кружился и жалобно скулил.

Второй зверь, однако, даже не оглянулся и продолжал набегать на Аминина. Но в двух шагах от него пес вдруг встал и оскалил зубы, молча глядя на надворного советника кровавыми от злобы глазами.

Из рукава амининской шубы выскользнул острый нож и удобно лег ему в руку.

– Ну, дружок, что ты скажешь на это?

Пес, видно, был умен: при виде ножа он попятился. Но лишь затем, чтобы с маху кинуться на грудь врагу. Аминин ловко подкатился под мохнатого противника и спустя миг стоял уже у него в тылу. Тот мгновенно развернулся и оскалил клыки.

– Э, брат, да ты не уймешься, – нахмурился Аминин – во время своего маневра он уронил в снег цилиндр и стоял теперь простоволосым. – Ты мне просто выбора не оставля...

Закончить он не успел: пес прыгнул и ударил надворного советника в грудь. Вздыбилась и тут же осела снежная пыль. Стало видно, что клинок амининский отлетел в сторону, а сам Феликс Васильевич лежит в снегу на спине. Черный пес, стоя над ним, рычал, кипящая пена капала с острых клыков.

В следующий миг зверь сделал мгновенный выпад, чтобы цапнуть врага за лицо. Аминин выбросил вперед правую руку и впился псу в горло. Тот свирепо замотал головой, захрипел, пытаясь вырваться, – и вырвался-таки.

Он снова навис над Амининым, но теперь вел себя умнее и целился не в лицо, а в живот. Феликс Васильевич поджал ноги и, распрямив, как пружину, ударил ими врага. Пес отлетел в сторону и упал набок, но тут же вскочил и, рыча, забежал с другой стороны.

Краем глаза надворный советник увидел, что второй пес ухватил-таки ловкого горностая за бок и свирепо треплет его, не давая вырваться и бежать.

Как нарочно, людей вокруг не было и помощи ждать было неоткуда. Надворный советник слепо шарил по снегу рукой, надеясь схватить палку, камень, острый кусок льда – хоть что-нибудь, пригодное для защиты, но все было тщетно. В последний миг он увидел, как в глазах у пса задымилась чернота – и тот, оскалив клыки, бросился на него.

«Вот дьявол, шубу жалко», – еще успел подумать Феликс Васильевич, выставляя перед собой руки...

Но ужасные зубы так и не сомкнулись на горле Аминина. Пес вдруг застыл как вкопанный, перестал рычать и даже заскулил. Потом лег на живот и так, лежа, стал отползать в сторону. Аминин с удивлением взглянул вверх. Над ним, ослепительно улыбаясь, стояла Идалия Григорьевна Полетика.

– Добрый день, господин надворный советник. – Голос ее звучал серебряным колокольчиком. – Какой приятный сюрприз. Признаться, я не ждала вас сегодня с визитом...

Глава восьмая. Поклонница бессмертных лам

Спустя десять минут Феликс Васильевич и Полетика уже сидели в будуаре и пили душистый чай из белых фарфоровых чашек, которые на серебряном подносе принесла сама Идалия Григорьевна. Надворный советник заметил, что она в перчатках. Перехватив его взгляд, хозяйка дома очаровательно улыбнулась: она случайно обожгла руки и доктор велел беречь их.

– Впрочем, все это не важно, – сказала она. – Гораздо интереснее, что привело вас в мой дом?

Аминин улыбнулся не менее очаровательно и отвечал, что желал бы кое-что узнать у госпожи Полетики относительно убийства в доме австрийского посла.

– Но прежде скажите, откуда вы знаете, кто я такой?

Идалия Григорьевна засмеялась. Ах, Боже мой, это же секрет Полишинеля! Последние пару дней в свете только и разговоров, что о загадочном надворном советнике из Москвы. Говорят, им заинтересовалась даже государыня императрица.

– Что же во мне такого загадочного? – холодновато осведомился Аминин.

Ну, как же! О нем ведь ничего не известно, кроме звания и фамилии. Кто он, зачем приехал в Санкт-Петербург, почему занимается расследованием – только об этом и судачат столичные кумушки разных сословий. Слухов множество, распространяются они с нечеловеческой скоростью. Говорят даже, что надворный советник – это камуфляж, а на самом деле он европейский принц, путешествующий инкогнито. Может быть, это действительно так?

И Полетика, чуть склонив голову, посмотрела на него испытующим взором.

– Сударыня, вынужден вас разочаровать, – развел руками надворный советник. – Никакой я не принц, но лишь простой судейский чиновник, приехавший в столицу по казенным делам.

– Вот как, – усмехнулась Полетика, – это любопытно. Но если вы не из Петербурга, почему же взялись расследовать смерть несчастной Анны Тимофеевны?

Аминин вежливо улыбнулся: вопрос попал не в бровь, а в глаз. Он мог бы, конечно, не отвечать, но он ждет откровенности от Идалии Григорьевны, а значит, сам должен быть откровенным. Дело в том, что Измалкова – его дальняя родственница, так что в расследовании есть у него и личный интерес. Впрочем, это не так важно. Гораздо важнее уточнить некоторые его соображения по делу. Именно поэтому он и явился к госпоже Полетике в дом, где его встретили, надо признать, довольно сурово.

– Ах, не вините моих собачек, – усмехнулась Полетика. – Это добрейшей души волкодавы, но они не любят внезапных визитов. Нынче в доме почти никого нет: вся дворня ушла к обедне, и некому было следить за песиками. К тому же вы сами виноваты – зачем, видя собак, вы все-таки попытались войти в дом?

– А вы сами, выходит, к обедне не пошли? – Аминин выбрал лучший способ не отвечать на вопрос – задать свой собственный. Хоть это и почитается дурным тоном, но судейским, известно, законы не писаны, в том числе и законы хорошего тона. – Вы что же, из лютеран?

Прямолинейная манера его могла показаться оскорбительной, но Идалия Григорьевна не обиделась и даже засмеялась. Как уже, верно, понял господин надворный советник по антуражу в ее доме, она не относится к числу добрых христиан. Ее взгляды другие.

– Какие же?

Взгляды хозяйки дома вполне можно было назвать экзотическими. Когда-то в молодости Идалия Григорьевна ездила к бурятам и там познакомилась с местными ламами. Те показались ей существами поистине удивительными.

– Представьте, они способны днями и даже неделями сидеть в медитации, совершенно не двигаясь. Хотя медитацией у них называется не то, что у нас. У нас медитация – это размышление, у них – созерцание.

– Что же именно созерцают эти достойные люди?

– Ах, много чего, – с какой-то ребяческой увлеченностью отвечала Полетика. – Богов, духов, природные явления. Но дело не в этом. Дело в том, что учение бурятских лам позволяет человеку достигнуть бессмертия. Вы слышали о перерождениях души?

Вид у Аминина сделался скучающим. Разумеется, он слышал, у древних греков это называется метемпсихоз. Кажется, они заимствовали идею у индийских гимнософистов^[20]. Но ведь это лишь слепая вера, и нет ей никаких научных подтверждений...

Идалия Григорьевна, однако, отвечала, что есть: она сама, своими глазами видела в бурятском дацане бессмертного старца.

– Что значит – бессмертного? – вдруг заинтересовался надворный советник. – Как прикажете понимать ваши слова?

– Буквально. Он много лет сидит на месте, как мертвый, но с виду совершенно живой.

Надворный советник кивнул. Верно, речь о нетленных мощах – дело известное даже в их родной православной церкви. Но хозяйка дома возразила: нет, это совсем не мощи, это именно живой мертвый человек, сохраняющий свое тело от тления благодаря бессмертному вечно живому духу.

– Пусть так, – согласился Аминин, – но в чем же смысл такого полумертвого существования? Человек не слышит, не видит, ничего не чувствует и даже, очевидно, мыслить не может. Чего ради тогда он существует?

Полетика посмотрела на него с сожалением, как на полоумного, не разбирающего очевидных вещей.

– Неужели вы не видите, что это доказательство?

– Доказательство чего? – все еще не понимал надворный советник.

– Доказательство бессмертия. Раз есть такие формы загробной жизни, то возможны и другие. В конце концов, неважно, живо ли мое тело или обратилось в прах. Ведь дух, а с ним и личность неуничтожимы, и после смерти старого тела можно вселиться в другое, новое. От этого можно получить большую пользу – нужно только знать, как управлять перерождениями.

Аминин холодновато улыбнулся. Он полагает, что госпожа Полетика и примкнувшие к ней бурятские ламы совершенно правы. Но ведь наука до сих пор не доказала эту теорию. Раз так, какой в ней прок? Вот если бы ламы научили саму Идалию Григорьевну, как стать бессмертной...

– А они научили, – внезапно сказала Полетика.

Феликс Васильевич внимательно поглядел на хозяйку дома. Черные зрачки ее были как-то странно расширены, но, кажется, она не лгала. Может быть, она просто не в своем уме? Все эти черти вместо икон, все эти японские божки...

– Научили, как стать бессмертной? – осторожно уточнил Аминин.

Она засмеялась: нет, кое-чему другому, но тоже чрезвычайно интересному. Очень, очень интересному.

– Чему же? – Казалось, надворный советник всерьез заинтригован.

Секунду Полетика смотрела на него с улыбкой, потом улыбка ее погасла.

– Может быть, я отвечу на ваш вопрос чуть позже.

Аминин слегка поклонился: как будет угодно уважаемой Идалии Григорьевне. Ламы – это, конечно, чрезвычайно интересно, но он здесь за другим. Ведь госпожа Полетика была на маскараде у Фикельмонов?

Та кивнула: да, была.

– Вы знаете покойную Измалкову и мужа ее?

Полетика снова кивнула – это семейство ей в самом деле знакомо.

– Более того, вы были в дружбе с Анной Тимофеевной.

Идалия Григорьевна вздрогнула и прищурясь поглядела на Аминина. Почему он так решил? Собеседник любезно улыбнулся в ответ, но серые глаза его были холодны.

– Это мое предположение, но проверить его будет легко: в свете нет тайн, которые не сделались бы известны. В конце концов, можно спросить об этом у Измалкова-младшего, уверяю вас, он запираться не станет.

Полетика усмехнулась: так почему же он не спросил?

– Во-первых, руки не дошли, во-вторых, хотел услышать это от вас. Понимаю ваше смятение: от всей этой истории с убийством вы хотите стоять подальше. И все же поверьте, никакой угрозы для вас тут нет, я лишь устанавливаю истину.

Несколько секунд Идалия Григорьевна молчала, устремив взгляд своих чудесных глаз куда-то в сторону, потом все же заговорила.

– Истину, – сказала она горько. – Ах, если бы это было так легко! Да, я знала Анну, и мы тесно сошлись с ней в последнее время. Уверяю вас, для меня ее смерть стала не меньшим ударом, чем для ее родных...

– А что послужило к вашему сближению? – неожиданно спросил Феликс Васильевич.

Полетика подняла брови: что за вопрос такой, к чему он?

– Вы относитесь к аристократии, – объяснил Аминин, – вращаетесь в высшем свете, а Измалкова принадлежала к роду захудалому и обедневшему. Что свело вас вместе, что дало начало вашей дружбе?

Идалия Григорьевна пожала плечами. Что может свести двух женщин? Общие интересы, любовь к ничего не значащей болтовне... Тут она умолкла и теперь глядела на надворного советника с простодушной улыбкой, как бы говоря, что у нее нет и не может быть никаких тайн от государственного чиновника.

– Любезная Идалия Григорьевна, – мягко заговорил Аминин, – вы утверждаете, что любили покойную, а сами морочите мне голову. Сознаете ли вы, что это вызывает подозрения? Вы, блестящая дама из высшего света, внезапно становитесь подругой женщины, которая стоит значительно ниже вас на сословной лестнице. Спустя несколько месяцев после начала вашей дружбы женщина эта умирает при трагических обстоятельствах, а вы при этом пытаетесь скрыть вашу с ней связь. Вы не видите здесь ничего странного? Я – вижу. И если вы не будете со мной откровенны, следствие может быть открыто и против вас тоже.

Полетика закусила губу, лицо ее стало жалобным и даже почти отчаянным.

– Вы правы, – губы ее дрожали, – я не хотела говорить. Не хотела, потому что тут скрыта стыдная тайна, в которой замешаны сразу несколько близких мне людей...

Она умолкла на миг, как будто ждала, что надворный советник станет ее уговаривать. Но тот молчал, не сводя с нее своих чарующих серых глаз. Идалия Григорьевна вздохнула и продолжила.

Все дело в том, что она близка семье поэта Пушкина, точнее сказать, жене поэта. Через графиню Загряжскую Полетика – родственница Наталье Гончаровой, что-то вроде троюродной сестры. Они с Гончаровой всегда были близки, как настоящие сестры. Но некоторое время назад вышла ужасная драма. Пушкин стал изменять жене, и, кажется, Гончарова это почувствовала. Разумеется, она об этом не говорила, но Идалии Григорьевне было необыкновенно жаль сестру. Она решила выяснить, с кем именно сошелся Александр Сергеевич. К счастью, сделать это было нетрудно: новой пассией Пушкина оказалась некая Анна Измалкова, его юношеская любовь.

– Не знаю, что он в ней нашел, – перебила Полетика сама себя, – но, впрочем, она довольно красива. Может быть, они случайно встретились где-то, проснулись давние воспоминания – и он увидел себя в ее объятиях.

Идалии Григорьевне нестерпимо было глядеть на то, как страдает Натали, и она решила познакомиться с Измалковой поближе, чтобы при случае расстроить ее связь с Пушкиным.

Ей легко удалось заманить в свои сети наивную провинциалку, которой по сути своей была Измалкова, и обворожить ее. Измалкова долго не признавалась в связи с Пушкиным, но однажды он явился в дом, когда Полетика сидела у нее в гостях. Александр Сергеевич смутился, стал говорить, что зашел к мужу Измалковой, Афанасию Ивановичу, чтобы составить партию в штос. Но, поскольку Измалкова в тот момент не было в доме, очень быстро откланялся. После этого Анна Тимофеевна все-таки призналась Полетике, что Пушкин приходил не к мужу, а именно к ней.

– Ах, как я была зла, – воскликнула Идалия Григорьевна, – и на несчастную Анну, и, конечно, на Пушкина! Но сильнее всего болело мое сердце за Натали: ведь она и вовсе тут ни при чем. Я так разозлилась, что у меня даже появился план развести Пушкина с женой.

– И для этого вы пригласили к себе господина Геккерена? – внезапно спросил Аминин.

Полетика сверкнула глазами, но тут же овладела собой и очаровательно улыбнулась.

– Я вижу, вы знаете гораздо больше, чем говорите. Нет, я не затем пригласила д’Антеса. Об этом меня попросила сама Натали. Она хотела поговорить с ним.

– О чем же?

Полетика лишь пожала плечами: откуда ей знать? Скорее всего, Натали поняла, что Пушкин – это ошибка, и решила, наконец, отдаться д’Антесу.

Несколько секунд Феликс Васильевич молча глядел на хозяйку дома, потом покачал головой.

– Простите, сударыня, я кое-что видел на своем веку, но ваше бесстыдство меня поражает...

Та улыбнулась еще более очаровательно. Ах, это вовсе не бесстыдство, просто она обогнала свое время. Пройдет сто или двести лет – и все женщины сделаются такими. Они перестанут быть игрушкой в руках мужчин, не будут больше покорно исполнять их прихоти. Женщины станут хозяйками жизни, они будут приходить и брать все, что им захочется, а мужчины будут пресмыкаться у их ног.

– Впрочем, нет, – лукаво улыбнулась она, – пресмыкаться у ног женщин – удел мужчин ничтожных, слабых. Но есть совсем другие, такие, как вы, – им женщины готовы отдать не только тело свое, но и душу...

Она поднялась с дивана, он тоже встал. Приблизившись к Аминину, Полетика положила руку ему на плечо. Ее пальчики скользнули ниже, остановились на его груди. Очаровательные глаза ее вспыхнули, губы чуть приоткрылись, она глядела на него, не отрываясь.

– Не только тело, но и душу? – Надворный советник слегка поднял брови. – Сударыня, я не коллекционирую человеческих душ, это занятие больше подходит дьяволу.

– А вы и есть дьявол. – Полетика лукаво улыбнулась. – Или вы думали, я вас не распознала за внешностью судейского?

Секунду она молчала, с восхищением глядя на него снизу вверх.

– Боже мой, какой же вы огромный! – проговорила она чуть слышно.

– Сударыня, вы, кажется, пытаетесь меня соблазнить... – начал было он, но закончить не успел.

Полетика приподнялась на цыпочках и жарко припала к его губам. Надворный советник поднял было руку, чтобы отстранить ее, но рука его так и застыла в воздухе. Это было, конечно, безумие. Женщина, целовавшая его, была подобна гремучей змее, но от нее исходило такое очарование, такой магнетизм, что сопротивляться он не мог. Может быть, ее действительно чему-то научили бессмертные ламы?

Их поцелуй, казалось, длился бесконечно, Аминин словно растворился в солнечном сиянии. Прошла одна вечность, другая, началась третья – и вдруг из глубин дома донесся отчаянный вопль.

– Нет! – кричал женский голос. – Нет, я вас умоляю!

Аминин вздрогнул, очнувшись, отступил на шаг, повернулся и огромными шагами бросился вон из комнаты – туда, откуда раздавался крик. Полетика устремилась за ним, восклицая с досадой:

– Постойте! Вы не понимаете... Судьба должна свершиться! Не надо мешать ей!

Но Аминин не слушал ее и несся вперед. Внезапно под сводами дома грохнул выстрел. Надворный советник и Идалия Григорьевна встали как вкопанные.

– О Господи! – Поклонница бурятских лам осенила себя крестным знамением. – Боже мой, что это?

Не отвечая, надворный советник ринулся дальше. За считаные мгновения он пробежал половину дома, ворвался в гостиную и замер на пороге.

Гончарова стояла в самом центре комнаты, ломая руки, нежное лицо ее было залито слезами, она повторяла срывающимся голосом:

– Не надо! Прошу вас, умоляю – не надо!

Надворный советник перевел взор – возле окна высилась фигура Жоржа д’Антеса, он держал в руке длинный пистолет, который, видно, успел уже перезарядить. Дуло пистолета глядело кавалергарду прямо в висок.

– Сударыня, – проговорил он по-французски, – если вы не любите меня, так, значит, мне и жить незачем. Прощайте, сударыня, попросите прощения за меня у моего отца, барона Геккерена...

Лицо его исказилось, стало ясно, что сейчас грянет выстрел. Наталья Николаевна пронзительно закричала. Заглушая этот крик, под сводами дома загремел звучный голос Аминина:

– Барон, остановитесь!

Д’Антес моргнул и перевел взгляд на Аминина. Взгляд этот был безумен и горяч, как жерло вулкана. Надворный советник, однако, не смутился.

– Барон, – продолжал он по-французски, – вы не можете убить себя. Во-первых, это будет негостеприимно по отношению к хозяйке, госпоже Полетике. Во-вторых, это будет жестоко по отношению к мадам Пушкиной...

Заговаривая зубы д’Антесу, он делал чуть заметные движения рукой, обращенные к Идалии Григорьевне. Та хоть и не сразу, но все-таки поняла его. Лицо ее озарилось догадкой, она сделала шаг к Гончаровой.

Д’Антес, однако, уловил этот шаг, вздрогнул и перевел пистолет на Полетику.

– Стойте, – сказал он, – не приближайтесь к ней!

Полетика замерла рядом с Натали, которая застыла в центре гостиной, словно памятник отчаянию.

– Я стою. – Голос у Полетики дрожал, но она старалась держать себя в руках. – Я стою, барон...

– Никто не приблизится к ней, – ровным голосом продолжал кавалергард, держа ее на мушке. – Я убью вас. Я убью всякого, кто покусится на Натали.

Идалия Григорьевна в ужасе скосила глаза на Аминина.

«Он сошел с ума! – кричал ее взгляд. – Помогите! Сделайте хоть что-нибудь!»

Уголок рта у надворного советника дрогнул.

«Спокойно, – говорили его глаза. – Я с вами. Ничего не бойтесь».

Он перевел взгляд с Полетики обратно на д’Антеса.

– Барон, – проговорил он медленно. – Вы, конечно, вольны убить себя во имя вашего чувства. Но это будет бесчестно по отношению к женщине, которую вы так любите.

– Я не собираюсь убивать себя. – Губы офицера искривились в какой-то дикой усмешке. – Я убью эту ведьму. Это она разлучила нас с Натали. Это она отдала ее этому подлому Пушкину. Она заслуживает смерти.

Из центра гостиной, где камнем замерла Полетика, донесся странный звук, как будто заскулила собака. Лицо хозяйки исказилось от ужаса, она пыталась держать себя в руках, но страх перед смертью одолел все – и воспитание, и гордость.

– Замолчите вы, грязная тварь, – велел д’Антес. – Я знаю все ваши интриги, знаю о вас всё. Вы не разжалобите меня, сейчас вы отправитесь в ад, к своим бурятским демонам!

– Нет. – Надворный советник сделал шаг вперед и встал между пистолетом и бледной как полотно Полетикой. – Вы не убьете ее.

Теперь пистолет глядел прямо ему в грудь. Д’Антес поморщился.

– Я не знаю вас, сударь, и ничего против вас не имею, – проговорил он. – Не становитесь у меня на дороге, я не хочу вас убивать.

– Ценю ваше расположение. – Аминин не терял присутствия духа. – Но прежде чем вы убьете госпожу Полетику, вам придется застрелить меня.

Д’Антес нахмурился. На миг он опустил глаза, казалось, в голову ему пришла какая-то новая мысль. Воспользовавшись этим, Полетика схватила за руку Гончарову, и они обе, зашелестев платьями, словно две бабочки вылетели вон.

Д’Антес поднял глаза и проводил их безразличным взглядом. Потом снова посмотрел на Аминина.

– Что ж, – сказал он как-то отстраненно, – вы сами выбрали свой жребий. Вы разлучили меня с моей любовью – вы умрете.

– Барон, в вас говорит безумие... – начал было надворный советник, но д’Антес, не слушая уже, молча и страшно навел пистолет ему в лоб.

Не дожидаясь выстрела, Аминин прыгнул в ноги д’Антесу, кувыркнувшись в воздухе, чтобы ногой выбить у него оружие. Однако тот неожиданно ловко увернулся. Оказавшись за спиной сидящего на полу Аминина, он взял его левой рукой за горло и приставил пистолет к его затылку.

– Все напрасно, – сказал д’Антес пустым голосом, – все зря. Смерть, вот твое жало. Ад, вот твоя победа.

Аминин закусил губу в ожидании выстрела. Можно было рвануться, перекинуть д’Антеса через спину. Но когда в затылок тебе уперт пистолет, любое резкое движение означает неизбежную смерть. Может быть, барон еще передумает, возможно, в последний миг безумие оставит его...

Прошло мгновение, другое, третье. Секунды тикали одна за другой, а выстрела все не было. Внезапно за спиной надворного советника раздались странные звуки. Он ощутил, что дуло пистолета уже не давит ему в затылок, а горло его не сжимает рука противника.

Очень медленно и осторожно он обернулся. Д’Антес сидел на полу, бессильно уронив руки и свесив голову. Рядом лежал пистолет. И только тут Феликс Васильевич понял, что за звуки раздавались у него за спиной, и не поверил своим глазам. Барон Георг Карл де Геккерен, светский лев, покоритель сердец, поручик Кавалергардского полка, плакал, как ребенок.

– Барон, – Аминин поднялся и осторожно взял в руку пистолет, – барон, что с вами?

– Господи, я так несчастен, – прошептал д’Антес, и рот его покривился детской обидой. – Я люблю ее больше жизни, а она любит этого мерзкого Пушкина.

Надворный советник стоял над плачущим кавалергардом, глядя на него сверху вниз. В руке у него был заряженный, но так и не выстреливший пистолет барона. Прошло несколько томительных секунд. Д’Антес перестал всхлипывать, поднял голову и посмотрел на Аминина снизу вверх. Тот поднял револьвер и направил его на д’Антеса.

– Вы ведь убьете меня? – спросил тот безнадежно.

Аминин молчал, не сводя с него пистолета.

– Да, вы убьете, – кивнул д’Антес. – В этом не может быть сомнений. Что ж, мне все равно нечего терять...

– Вот черт, – внезапно проговорил надворный советник. – Черт меня побери совсем!

Аминин с усилием провел левой рукой по лицу, которое уже не казалось таким красивым, а как-то поплыло и потеряло свои ясные очертания.

– Я не хочу, – голос его дрогнул, – клянусь честью. Но я должен, барон. Я должен, иначе случится страшная беда.

Д’Антес слабо улыбнулся.

– Я верю вам, – сказал он, – вы благородный человек. Но у меня к вам будет одна просьба. Я не хочу продырявленного черепа и разлетевшихся по комнате мозгов. Я хочу, чтобы все было красиво. Прошу вас, стреляйте мне прямо в сердце.

Аминин молча кусал губы. Секунды тянулись чудовищно медленно.

– Это будет смертельно больно, – сказал наконец надворный советник. – Если я выстрелю в сердце, пуля не убьет вас сразу. Вы будете умирать некоторое время, и все это время будете испытывать чудовищную боль.

Д’Антес горько улыбнулся. Ничего, он потерпит. Он мужчина и офицер, он умеет терпеть. А к боли барона давно приучила его несчастная любовь – Натали Гончарова. Так что пусть господин Аминин стреляет прямо в сердце.

– Хорошо, – сказал Феликс Васильевич. – Я сделаю все как вы сказали.

Он опустился на одно колено и приставил пистолет к груди кавалергарда. На глазах у того блеснула слеза.

– Спасибо вам, – сказал он по-русски. – Спасибо, мой друг...

Глава девятая. Бегство покойницы

Когда Терентий вернулся в нумер, Аминин сидел за столом и молча смотрел в стену. Перед ним на столе стояла рюмка и почти пустая бутылка темного французского коньяка «Готье». Бекеша Терентия была измята, окровавленная правая рука болталась, как сломанная.

Помощник с трудом освободился от одежды, прохромал к столу и почти упал на стул. Он осторожно взял свою правую руку левой и положил ее на стол, стараясь не задеть как-нибудь неосторожно.

– Хочешь коньяку? – не глядя на него, спросил надворный советник.

– Я не люблю коньяк, – хрипло отвечал помощник, лицо его исказилось от боли.

Господин молча налил Терентию рюмку, поставил к нему поближе.

– Пей, – сказал он. – Это приглушит боль.

Терентий посмотрел на рюмку, взял ее левой рукой и с отвращением опрокинул коньяк в рот. Скрежетнул зубами.

– Проклятый оборотень. Едва не превратил меня в драную шкурку.

Надворный советник покосился на него и вздохнул. Все-таки это был оборотень?

– Два оборотня, – уточнил Хвостов. – Оба пса – оборотни.

– Я так и подумал, – рассеянно кивнул господин. – Уж больно они сильные и быстрые... И хитрые. Слишком хитрые для простых собак.

Терентий оскалился. Он готов биться об заклад, что и дворецкий в доме Измалковых – тоже оборотень. Только не показал своей звериной хари.

– Кругом оборотни, – сказал он жалобно. – Как жить на свете?

Господин неожиданно хмыкнул.

– Смешно слышать это от тебя.

Помощник посмотрел на него с обидой.

– Я не оборотень, я честный бакэнуки. А эти злобные морды – век их не забуду.

Аминин покачал головой: однако откуда их столько?

– Ад изрыгнул, – сказал Терентий убежденно. – Интересно, госпожа Полетика знает, что ее дом охраняют оборотни?

– А ты сам-то как думаешь?

Помощник нахмурился. Может быть, что и не знает. Оборотни – хитрые твари, иной раз они очень ловко прикидываются домашними животными. У него была знакомая домовая мышь. С виду мышь как мышь, а на самом деле – тысячелетняя лиса...

– Полетика все знает, – перебил его надворный советник. – Во-первых, псы слушаются ее. Во-вторых, в ее доме полно амулетов. И наконец, она рассказывала мне про бессмертных бурятских лам.

Терентий заявил, что бессмертных бурятских лам не существует.

– Многие считают, что и оборотней не существует, – парировал Аминин. – Но дело, как ты понимаешь, не в оборотнях. Дело в том, кто и почему за нами охотится.

Терентий пошевелил бровями и глубокомысленно отвечал, что, возможно, кто-то узнал об их миссии. Узнал и решил встать им поперек дороги.

– Кстати, о миссии, – перебил сам себя Терентий. – Вы убили д’Антеса?

Надворный советник ничего не ответил, только налил себе остатки коньяка в рюмку и немедленно выпил.

– Так убили или нет?

Аминин взял бутылку, посмотрел на просвет, словно желал убедиться, точно ли она пуста, потом отставил. Взглянул на Терентия.

– Почти, – сказал он отчетливо.

Тот удивился: что значит – почти? Почти убил – это ранил?

– Почти, – повторил надворный советник.

Терентий хмыкнул. Но если господин не убил и не ранил д’Антеса, это значит, что оставшийся в живых д’Антес убьет Пушкина.

– Если бы Пушкин прислал нам картель, – сказал он убежденно, – мы бы его слегка порубали на колбасу и он не смог бы драться с д’Антесом. Во всяком случае, в ближайшее время. Но он не прислал. А это значит, Пушкин в страшной опасности.

Господин отвечал, что, пока они рядом, солнцу русской поэзии ничего не грозит. Терентий не согласился: как же не грозит, когда он дикий, как обезьяна, и либо сам кого вызовет на дуэль, либо его кто-то вызовет.

– Не вызовет, – отрезал Аминин. – Я знаю, как обезопасить Александра Сергеевича.

– И как же?

– Мы посадим его в тюрьму, – бесстрастно сообщил Аминин.

Терентий изумился: с какой стати?

– Как убийцу Измалковой, – отвечал господин. – Твои раны уже зажили?

Терентий закатал рукав сорочки и кивнул – на руке не осталось даже царапин.

– В таком случае поужинаем и спать. А завтра с утра едем к Утицыну.

– Куда? – не понял помощник.

– К следственному приставу, – сказал надворный советник, поднимаясь из-за стола.

– К чему нам пристав?

Но господин не пожелал отвечать на этот вопрос. Он велел заказать в трактире ужин и сервировать стол, а сам исчез куда-то до самого вечера. Вернувшись, наскоро поужинал и, хотя помощник сгорал от любопытства, не сказав ни единого слова, лег спать.

Поднявшись наутро, они позавтракали в полном молчании и стали одеваться.

– Так зачем нам Утицын? – спросил помощник так, словно речь о приставе шла минуту назад.

Господин отвечал, что сам Утицын ему не нужен. Он лишь хочет проверить кое-какие предположения. Убийство Измалковой при всей внешней простоте все еще кажется ему странным. Разумеется, он ни секунды не думает, что Пушкин убил Анну Тимофеевну, – ну, разве что по неосторожности. Но его не оставляет ощущение, что внезапному безумию Измалкова-старшего предшествовали некие экстраординарные обстоятельства.

– Ведь он буквально взбесился, – заметил Аминин, выходя из нумера. – Да, весть об измене может разозлить человека, но пойти и убить – это все-таки слишком. Что еще мог узнать Измалков прежде, чем броситься на жену?

Терентий, который шел за ним по гостиничному коридору, остановился и хлопнул себя по лбу.

– Как я не подумал! Измалкова могла забеременеть от Пушкина!

Надворный советник хмуро кивнул: именно так. И здесь возможны два варианта. Первый – Измалков знал о беременности жены, но думал, что это его ребенок. И тут ему предоставляют доказательства, что ребенок у жены – от другого. Второй вариант – Измалков стар, его и Анну Тимофеевну не связывала физическая близость, и вдруг он узнает, что жена беременна.

– Уж и не знаю, какой вариант хуже. – Терентий озабоченно почесал подбородок.

– Уверяю тебя, для нормального мужчины оба случая непереносимы, ибо ставят под сомнение его мужскую состоятельность.

Они вышли из гостиницы и шли теперь по тротуару, припорошенному свежим снежком. Ветер с залива сдул обычные для Петербурга гнилые миазмы, дышалось на удивление легко. Пешеходов было немного, и острый глаз Аминина издалека различил идущую навстречу фигуру в енотовой шубе.

Похоже, встреча с сомнительной фигурой не входила в планы надворного советника. Он быстро опустил голову и попытался скрыться за помощником. И все же енот разглядел его и с выражением необыкновенной радости на гибкой физиономии направился навстречу.

– Господин надворный советник! – воскликнул Делягин (а это был, разумеется, он). – Какое удовольствие, какое счастье видеть вас!

И пронырливый писака, бросившись к Аминину, с необыкновенным одушевлением стал трясти ему руку.

– Это удовольствие взаимно, – сдержанно отвечал Феликс Васильевич.

– И вы, господин... – Взгляд Делягина остановился на Терентии.

Видя, что деваться некуда, Аминин представил помощника и репортера друг другу:

– Мой помощник Терентий Иванович Хвостов. Журналист Сергей Александрович Делягин из «Северной пчелы».

– Рад, рад, душевно рад, – воскликнул Делягин, хватая Терентия и неистово тряся теперь уже его руку.

– А я еще душевнее, – проворчал помощник, которому, кажется, журналист не понравился с первого же взгляда.

– Ну так что же, нет ли у вас каких известий по делу несчастной Измалковой? – осведомился Делягин, пристраиваясь к Аминину сбоку и стараясь идти с ним в ногу.

Надворный советник развел руками – какие же у него могут быть известия, если он в первый раз об этом деле услышал от самого господина Делягина? Журналист тут же скроил лукавую физиономию и погрозил ему пальцем: всем уже известно, что господин надворный советник занимается этим делом.

Видя, что деваться некуда, Феликс Васильевич решил повиниться.

– Занимаюсь, – сказал он сокрушенно, – но без особенного пока успеха.

Делягин радостно засмеялся: а вот он кое-что узнал! Да-с, газетные репортеры – это такие люди, которые могут дать сто очков форы даже господам судейским, не говоря уже о простых смертных. Так вот, новости у него есть, и это настоящий сенсасьон^[21]!

Сказавши так, Делягин таинственно умолк, только носик его живо шевелился вверх и вниз, словно продолжал разнюхивать всякие удивительные известия, которые еще только формировались в невидимых небесных, а равно и преисподних сферах.

Аминин посмотрел на репортера с интересом: так что за новости у него?

– Бьюсь об заклад, ничего подобного вы и ждать не могли, – с энтузиазмом проговорил репортер. Затем оглянулся по сторонам и, понизив голос, объявил: – Анна Тимофеевна Измалкова сбежала!

При этих словах Терентий вздрогнул, а надворный советник нахмурился. Что значит – сбежала? По нынешнему ее состоянию Измалкова совершенно не приспособлена куда бы то ни было бежать, она, если можно так выразиться, усопшая, неживой труп.

– И однако ж вот, – настаивал Сергей Александрович. – Сбежала из морга при часовне, из компании, так сказать, себе подобных. Возможно, общество покойников не показалось ей достаточно изысканным, может быть, имелись иные причины, но нет ее, пропала невесть куда.

И он слегка хихикнул, как бы призывая Аминина оценить его остроумие. Но надворный советник не пожелал разделить столь фривольных настроений.

– Это сведения достоверные или просто газетная утка? – осведомился Феликс Васильевич.

Делягин даже обиделся. Стал бы он морочить голову господину Аминину всякими там утками и тому подобными летающими животными! Если надворный советник не верит самому правдивому в России человеку, то может добраться до морга и все выяснить на месте. Лично он только что оттуда – и в морге тела нет. Куда-то подевался и сторож, так что, может быть, об исчезновении Измалковой не знает пока даже господин Утицын. Он, Делягин, и сам бы с удовольствием составил компанию господам судейским, но срочные дела требуют его немедленного присутствия в газете.

И Делягин, шаркнув ножкой, растворился в снежном воздухе Санкт-Петербурга.

Вскорости Аминин с помощником уже входили в кабинет Утицына.

Следственный пристав, явно не ожидавший их появления, несколько растерянно поднялся им навстречу из-за широкого, как плита, канцелярского стола. Представив Утицыну своего помощника, надворный советник осведомился, как идет следствие по делу Измалковых?

Слегка обескураженный пристав отвечал, что следствие идет – не так, может быть, скоро, как хотелось бы, но, вне всяких сомнений, продвигается вперед. А чему, собственно, он обязан визитом господ судейских?

– Я хотел узнать, не установил ли судебный врач беременности у покойной Анны Тимофеевны, – с необыкновенной прямотой отвечал Аминин.

Аркадий Филимонович сначала удивился, потом, кажется, догадался, о чем идет речь, и поглядел на Аминина с интересом – он полагает...

– Полагаю, – кивнул надворный советник. – Так что установил врач: была ли Измалкова брюхата?

Утицын замешкался на секунду, затем покачал головой – нет, ни о чем подобном ему не докладывали.

– Жаль, – задумчиво сказал Аминин, – это могло бы сильно продвинуть следствие.

– Вот как? – оживился Утицын. – Что ж, когда так, мы могли бы осмотреть труп и сами, без врача.

Терентий кивнул и с присущим ему нахальством заявил, что никакой врач им не нужен, их знаний хватит, чтобы отличить брюхатую покойницу от порожней.

– Решено, – сказал пристав, надевая свою теплую шинель, – идем осматривать тело.

– Да как же его осмотришь, – как бы между делом заметил надворный советник, – оно ведь, кажется, пропало из морга.

Утицын в изумлении уставился на Аминина: его высокоблагородию угодно шутить? Куда это и как именно могло пропасть мертвое тело?

– А разве не могло? – спросил Терентий.

Пристав только руками развел – разумеется, не могло, оно и сейчас на месте, нынче же господа судейские убедятся в этом сами.

Однако, явившись в морг, они обнаружили именно то, о чем говорил Делягин: тело Анны Тимофеевны бесследно пропало.

Вызвали сторожа. Тот с ужасом глядел на холодную, словно гроб, пустую скамью, где должна была лежать Измалкова, но умственных способностей его хватало, только чтобы восклицать «ахти! вот незадача!» и божиться, что и ночью, и днем все в покойницкой было тихо.

Осознав, что все случившееся – не шутка, следственный пристав сначала покраснел, потом побледнел, потом схватился за голову и вынужден был даже опуститься на табурет, услужливо подставленный проштрафившимся сторожем.

– Вы, господин пристав, напрасно уселись, – заметил ему Терентий, – отопления тут нет, холод собачий, запросто можно отморозить себе все внутренности.

Но Аркадий Филимонович проигнорировал дружеский совет. Ему было явно не до холода, его сжигал огонь досады и испуга. Словно наяву представилось ему высокое начальство, изрыгающее громы и молнии, обещающее низринуть Аркадия Филимоновича и разжаловать его в нижние чины. И вставало перед ним бледное, виноватое лицо сестры его, изнемогающей от чахотки, сестры, которой теперь уже никак не видать не то что теплого моря, но даже и простой избушки в сосновом лесу.

– Но ведь этого просто не может быть! – снова и снова восклицал пристав. – Кому и зачем нужно мертвое тело? Оно ведь не могло само подняться и выйти из морга?! Или могло?

И он с надеждой поглядел на Аминина, как будто ждал, что тот каким-то нечеловеческим образом развеет его сомнения. На лице его выразилось такое отчаяние, такой испуг, что надворный советник пожалел незадачливого служаку, тем более что никакой его вины тут не было.

– Не волнуйтесь, господин пристав, – как можно более ласково сказал Феликс Васильевич. – Тело, очевидно, похищено, а раз так, должны остаться следы.

– Боже мой, да какие там следы, – в отчаянии воскликнул Утицын, – все утро шел снег, все следы засыпало!

Надворный советник улыбнулся. Пусть господин Утицын ни о чем не беспокоится. Такая мелочь, как отсутствие видимых следов, его не остановит. Надо лишь довериться его опыту, им с Терентием приходилось распутывать и куда более сложные случаи.

– Да уж, – самодовольно кивнул помощник, – распутывали, и не раз. Распутаем и это, главное – не мешаться у нас под ногами.

Утицын развел руками, как бы говоря, что готов на все ради успеха дела, но вдруг заморгал глазами. Какая-то мысль озарила его мозг, и в лице его выразилось странное подозрение. Некоторое время он переводил взгляд с надворного советника на Терентия и обратно. Чуткий Аминин сразу заметил в приставе какую-то новую странность.

– Аркадий Филимонович, что случилось?

– Хотел бы я знать, – лицо пристава исказилось какой-то мучительной мыслью, – очень бы хотел я знать, что случилось. Но не могу найти происходящему никакого объяснения. Может быть, вы разрешите мои сомнения?

Терентий, не ожидая ответа Аминина, немедленно выразил готовность разрешить все и всяческие сомнения господина Утицына.

– Вот что мне непонятно, господа, – медленно заговорил пристав, – мне вот что непонятно и на что я надеюсь немедленно получить удовлетворительный ответ. Объясните, каким это образом узнали вы о пропаже тела Анны Тимофеевны еще до того, как об этом узнал я?

– Да уж, мы узнали, – заносчиво отвечал Терентий, который совершенно забыл о субординации и слова не давал вставить надворному советнику, – мы узнали, не сомневайтесь.

Утицын прищурился и повторил: каким же именно образом? Терентий преисполнился возмущения: кажется, их допрашивают? Не думает ли господин пристав, что это они украли тело?

Хозяин наступил ему на ногу, чтобы тот, наконец, замолчал. Утицын отвечал, что ничего он не думает, но лишь задает естественные в таких обстоятельствах вопросы.

– Не беспокойтесь, господин пристав, – по-прежнему мягко заговорил Аминин. – Наша осведомленность и в самом деле может показаться удивительной. Обещаю, что все объясню вам после того, как мы отыщем тело.

Некоторое время Утицын глядел на него недоверчиво, потом, однако, лицо его прояснилось. Что ж, он готов довериться его высокоблагородию и господину Хвостову. И... может ли он сам быть чем-то полезен в розысках?

– Можете, – отвечал надворный советник. – Немедленно отправляйтесь на свое место, запритесь в кабинете и ждите от нас известий.

В голосе его прозвучала такая сила, что пристав не посмел возражать и тихонько вышел вон из морга. Напуганный сторож все еще стоял рядом и глядел на важных бар, словно сова, – нахохлившись и вертя головой мало что не по кругу. Видно было, что он готов к любому исходу и не поднимет голоса против, даже если вдруг решат его четвертовать.

До таких крайностей, к счастью, дело не дошло.

– Ты вот что, любезный, – строго сказал ему надворный советник, – ты прямо сейчас иди к себе и немедленно выпей чаю. Все ли тебе ясно в моем приказе?

– Так точно, вашество. – И сторож, перекрестившись, мелкой радостной рысцой затрусил прочь.

Аминин наклонился над осиротелым каменным ложем, где недавно покоилось тело Измалковой, и внимательнейшим образом его осмотрел. Правда, ничего не нашел, за вычетом клочка савана, примороженного к скамье.

– Те, кто похитил тело, действовали довольно грубо, – сказал Аминин, – даже разорвали саван.

– Если только она не сама поднялась, – проворчал Терентий. Его била мелкая дрожь – то ли от холода, то ли от возбуждения.

Надворный советник поморщился и заметил, что попытки объяснять непонятные явления посредством мистики – это ультима рацио^[22]. Прежде чем обращаться к сверхъестественному, следует перебрать все, что не противоречит природе.

– Тут рисуется одна естественная причина – некромант, – заявил помощник. – Какой-то мерзавец вдохнул мертвый дух в покойницу и заставил ее покинуть морг.

– Для чего?

– Найдем – узнаем. Тело наверняка где-то поблизости, далеко оно так не уйдет.

Аминин только плечами пожал. Что ж, раз так, он передает дело в руки Терентия.

Помощник словно только того и ждал. Он быстро завертел головой по сторонам, будто желая убедиться, что никто их не потревожит. Но их с господином уединение сейчас нарушали только окоченелые трупы, от которых, вероятно, не следовало ждать каких-то особенных бесчинств, хотя один из них только что сбежал невесть куда.

Окончательно убедившись, что вокруг нет ни одной живой души, Терентий подпрыгнул на месте, как гончая, взявшая след, и тут же рухнул на хладный каменный пол. Спустя мгновение по покойницкой туда и сюда заметался белый горностай.

Надворный советник следил за зверем чрезвычайно внимательно. Вдруг горностай замер и завертелся на одном месте – совсем рядом со скамьей, где прежде лежало тело Измалковой. Аминин подошел и наклонился пониже, вглядываясь в пол. Несмотря на свое орлиное зрение, он ничего не разглядел, но это его не обескуражило.

– Ты взял след? – спросил он у помощника.

Горностай кивнул.

– Тогда вперед.

Если бы кто сейчас оказался возле часовни, расположенной рядом с полицейской частью, он бы стал свидетелем весьма оригинального зрелища. Из часовни выбежал белоснежный горностай с острой мордочкой, за ним вышел высокий человек в белой горностаевой же шубе. Горностай скакал и прыгал по снегу, бегал туда и сюда и что-то нюхал, человек же уверенно шел за ним, как следует охотник за своей собакой. Вскорости оба исчезли в ближайшем леске.

Как и предрекал Терентий, поиски пропавшего тела не затянулись. Измалкова лежала в засыпанных снегом кустах, причем лежала небрежно, как будто ее туда сбросили за ненадобностью и тут же о ней забыли. Застывшие глаза несчастной мученически смотрели в зимние небеса, но те были глухи и слепы – так же, как в тот день, когда поразил ее предательский нож.

Глядя на покойную, Аминин нахмурился, в глазах его отразилась жалость.

– Кто бы это ни был, люди или некроманты, но совести у них ни на грош, – сказал он угрюмо. – Нет ничего ужаснее, чем издеваться над детьми, животными и мертвецами, – они не могут дать сдачи и постоять за себя.

Горностай тем временем обнюхал Измалкову, запрыгнул ей на живот, затем соскочил обратно и забегал вокруг хозяина.

– Да-да, я вижу, – кивнул надворный советник. – Мы ошибались, и ни о какой беременности речи не идет. Так или иначе, нужно вернуть бедную Анну Тимофеевну на положенное место.

Немедленно вслед за его словами снег вокруг горностая вздыбился фонтаном и на месте зверька возник Терентий. Господин взял окоченевшее тело за плечи, помощник – за ноги, и они понесли его к часовне.

Вернув Измалкову в морг, они велели ошарашенному сторожу лучше приглядывать за мертвецами, дабы не остаться ему с пустой покойницкой, а сами отправились к Утицыну. Тот сидел у себя в кабинете совершенно обрушенный.

– Хорошие новости, господин пристав, – сказал Аминин, входя и стряхивая налипший на шубу снег. – Мы нашли тело Анны Тимофеевны и вернули его в часовню.

– Благодарю, господа, – с каким-то отчаянием в голосе отвечал следственный пристав, – однако, пока вас не было, образовались новые неприятности.

– Сбежал еще один труп? – осведомился Терентий.

Пристав бросил на него быстрый взгляд, желая знать, не издеваются ли над ним господа судейские, но и надворный советник, и помощник его глядели чрезвычайно серьезно. Нет, больше никто не сбежал, но муж Измалковой, которого подозревают в убийстве жены, ночью удавился в камере.

Аминин и Терентий быстро переглянулись.

– Как именно удавился? – спросил Аминин.

Судя по всему – шнурком, который нашли на нем, когда тело было обнаружено. Несчастный висел на решетке окна, а вокруг шеи его обвивался тот самый шнурок.

– Но как же так, Аркадий Филимонович? – не выдержал надворный советник. – Почему вы оставили ему шнурок, почему не забрали при водворении в камеру?

Утицын хмуро отвечал, что, разумеется, Измалкова обыскали тщательнейшим образом и не оставили ничего, что противоречило бы правилам содержания опасного преступника. И конечно, при обыске никакого шнурка у него не нашли. Впрочем, нельзя исключать, что тюремщики дали маху и он каким-то образом пронес с собой шнурок в камеру.

– Он или его жена, – заметил Терентий.

Утицын в крайнем недоумении воззрился на Терентия.

– Как прикажете вас понимать? Как могла покойная Анна Тимофеевна пронести шнурок в камеру?

– Именно за этим она ночью и сбегала из часовни – чтобы отомстить за себя, – кивнул амининский помощник. – Сбежала и удавила.

Пристав перевел ошеломленный взгляд на надворного советника и открыл уже рот, чтобы что-то спросить, но Аминин его перебил:

– Дражайший Аркадий Филимонович, не будете ли вы столь любезны оставить нас с моим помощником наедине?

– Прошу прощения, – растерялся пристав. – Как то есть наедине?

– Это ненадолго, буквально на пару минут. – И надворный советник лучезарно улыбнулся.

Онемевший от изумления Утицын покорно вышел из собственного кабинета. Аминин устремил на помощника суровый взгляд.

– Что за глупости ты болтаешь, тем более – при посторонних?

Терентий возразил, что это вовсе не глупости, а глубоко научный подход. Или господин тоже считает, что Измалков покончил жизнь самоубийством? Надворный советник пожал плечами: разумеется, нет. Афанасия Иваныча, конечно же, убили, вот только его жена-покойница тут вовсе ни при чем.

– А кто при чем?

Аминин задумался на секунду. Вернее всего, к делу причастен тюремный охранник – никак иначе в запертую камеру не попасть. Охранника, скорее всего, подкупили и вошли с ним в сговор. Правда, в одном Терентий прав: смерть Измалкова и исчезновение тела его жены связаны между собой.

– И знаешь ли как? – спросил надворный советник лукаво.

– Да говорите уже, – не выдержал помощник, – вечно вы со своими загадками!

По мнению Феликса Васильевича, и то и другое было не более чем попыткой замести следы. Тут стоит заметить, что удар, от которого погибла Анна Тимофеевна, был нанесен справа, а Измалков левша. Аминин отлично помнит, что, когда его взяли на месте преступления, незадачливый убийца держал нож в левой руке. Судя по всему, при первичном осмотре Утицын не учел этой детали или вовсе не знал о ней: дело-то было совершенно ясное. Но при более тщательном расследовании эта несообразность наверняка бы обнаружилась. В таком случае Измалкова оставили бы в покое и начали искать истинного убийцу. И тогда, чтобы замести следы, решили Афанасия Ивановича убить, а тело его жены украсть прямо из морга.

Терентий поморщился: на его взгляд, слишком много суеты. Довольно было чего-то одного – например, только украсть тело или только убить Измалкова.

– Нет, не довольно, – возразил Аминин. – Если только убить Измалкова, его леворукость могла всплыть при допросе родственников или знакомых. А если только украсть тело, то Измалков со временем мог вернуться в разум и вспомнить, как именно обстояло дело. К тому же в полицейском рапорте наверняка есть сведения, что удар нанесли справа. Поэтому и тело украли, и Измалкова убили. И сделал это тот, кто достаточно близко знал несчастного.

– Например, сын Измалковых, – подхватил Терентий. – Этот Георгий Афанасьевич – крайне подозрительная фигура.

– Ты полагаешь? – улыбнулся надворный советник, которого, кажется, забавляли рассуждения его помощника.

– Убежден, – отвечал тот. – Во-первых, он зачем-то сбежал от нас, во-вторых, вы говорили, что на балу у него рукав был испачкан кровью. В-третьих, мы уже поняли, что у него есть прямой интерес остаться единственным наследником.

Аминин кивнул задумчиво: интерес-то, конечно, есть, но есть ли возможность? Все дело в том, что у Измалковых, кроме сына, еще и дочь имеется.

– Дочь? – изумился помощник. – Откуда же взялась дочь? Я имею в виду – откуда вы узнали о ней?

Феликс Васильевич усмехнулся. То, что у Измалковых есть еще и дочь или племянница, он понял, побывав в их доме, – там были явные признаки присутствия юной барышни. Впрочем, судя по всему, барышня эта сейчас там не живет. Возможно, съехала по своей воле, возможно, ее прячут. Вчера он уточнил кое-что, и оказалось, что он прав, – у Измалковых в самом деле есть дочь, барышня восемнадцати лет, притом необыкновенной красоты.

– Признаться, поначалу я думал, что у Пушкина действительно случился роман с Анной Тимофеевной, – заметил Аминин. – Но сейчас, когда стало ясно, что Анна Тимофеевна не была беременна, мне пришла в голову другая мысль. Что, если у Пушкина был роман вовсе не с Измалковой, а с ее дочерью? Если барышня такая красавица, как говорят, она могла заинтересовать Пушкина гораздо более, чем ее мать. И тогда вся история будет выглядеть совсем иначе.

– Как, например?

– Например, Пушкин, известный своим донжуанством, сходится с дочерью Измалковых. Мать узнает об этом, решает воспрепятствовать их отношениям – из ревности или потому, что Пушкин уже женат, а связь с ним может опорочить невинную барышню. Дочери это не нравится, и она...

Аминин умолк.

– Что – она? – переспросил Терентий. – Ей не нравится, и она просит Пушкина разыграть интригу, из-за которой Анна Тимофеевна гибнет?

Надворный советник покачал головой. Конечно, в теории это вполне возможно. Но только в теории. Все, что они знают о Пушкине, этой версии противоречит. Он ловелас, картежник, бешено ревнив, но он честный человек и уж никак не холодный и расчетливый убийца...

– Однако может быть и иначе, – перебил его помощник.

– Как именно?

– Очень просто. Может быть такое, что мы чего-то не знаем о Пушкине. И тогда возможен любой ход событий.

И он с торжеством поглядел на господина. Аминин только головой покачал.

– Как бы то ни было, первым делом надо нам осмотреть тело Измалкова, а затем взяться за того, кто сторожил бедного Афанасия Ивановича...

Внезапно Аминин умолк. Из-за двери доносился какой-то шум и неясные причитания. На лбу надворного советника обозначилась вертикальная складка.

– Знакомый голос, – сказал он озабоченно.

Терентий, недолго думая, открыл дверь. Глазам их предстала удивительная картина: в прихожей перед Утицыным отбивал поклоны Савелий Ямщиков – тот самый, которого недавно ограбили голые черти.

– Не погубите, вашество, не погубите, отец родной, – ныл Савелий. – Ведь что такое хрестьянин без лошади – недоразумение одно, и больше ничего. Отыщите этих мазуриков, милостивец, а уж мы-то за благодарностью не постоим!

Разогнувшись после очередного поклона, он случайно встретился взглядом с надворным советником и так и замер, открыв рот. Секунду он стоял как истукан, потом протянул дрожащий палец в сторону Аминина.

– Они, – проговорил он срывающимся голосом. – Они...

Утицын, раздраженный настырным просителем, недовольно повернул голову, куда указывал крестьянский перст.

– Чего? – сказал он грубовато. – Какие-такие «они»?

– Они, – повторил крестьянин. – Черти!

Глава десятая. Природа женщины

В доме Потемкина на Галерной, в гостиничном нумере, где располагался известный уже нам белый человек, именуемый то милостью, то светлостью, было холодно. Нарочно ли тут не топили или по неосторожности открыли окно, сказать было нельзя, но зимний ветер выстудил комнату до ледяного почти состояния. Явись сюда датский писатель Ганс Христиан Андерсен, он бы наверняка решил, что в покоях этих побывала Снежная королева, о которой спустя несколько лет напишет он страшную сказку.

Но никакой, разумеется, Снежной королевы тут не было и быть не могло. В комнате сейчас находились лишь сам белый человек да подведомственный ему карла с черной бородой.

– Ну, и что же наш друг? – спросил хозяин нумера с некоторым нетерпением в голосе.

– Арестован приставом, – отрапортовал карла. – Теперь сколько-то времени неспособен будет нам вредить.

– Что арестован – это хорошо, и все-таки недостаточно. Будь добр, любезный мой Лисун, отправляйся к нему в камеру и устрой так, чтобы впредь господину надворному советнику неповадно было становиться у нас на пути.

Лицо у карлы сделалось озадаченным, однако спорить он не посмел.

– И еще одно, – продолжал его милость. – Ты привел юношу?

– Точно так, ждет за дверьми, – отвечал Лисун.

– Что же он? Все упорствует?

Карла только руками развел.

Его милость улыбнулся: глупый человечишко, да разве можно ему идти против рожна? Но ничего, у него есть средство убедить болвана.

– Вели зайти, – приказал он карле после некоторого размышления.

Лисун кивнул, с неожиданной для карлика ловкостью выскользнул из комнаты и вернулся уже с Измалковым-младшим. Тот казался мрачнее обычного, но вид у него был упрямый и решительный. Белый человек кивком отпустил карлу и повернулся к юноше. Несколько секунд он холодно разглядывал его, потом сказал своим мягким голосом:

– Здравствуйте, господин недоросль.

Георгий Афанасьевич покраснел от досады и, слегка заикаясь, попросил звать его по имени-отчеству, поскольку фраза «господин недоросль» кажется ему обидной.

– Отчего же? – удивился хозяин нумера. – Вы нигде не служите. Согласно российским законам дворянин, который не проходит ни по военному ведомству, ни по статскому, в официальных бумагах именуется именно так – недоросль. Так подписываются и вполне взрослые люди, например князь Голицын. А вы, простите великодушно, не только не князь, но и вовсе никакого титула не имеете.

– Вы, господин герцог, призвали меня к себе, чтобы п-посмеяться? – Тон молодого человека сделался неприязненным и дерзким.

Человек, которого Измалков назвал герцогом, пожал плечами: ни о чем таком он даже не думал, да ведь против правды не пойдешь. Тем не менее, если Георгий Афанасьевич желает, его будут именовать исключительно по имени-отчеству.

– Буду вам крайне п-признателен, – наклонил голову Измалков.

Не тратя более времени на церемонии, герцог взял быка за рога.

– Итак, к делу, – сказал он. – Где вы прячете вашу сестру?

Несколько мгновений юноша молчал, потом ответил, что сестра его Анастасия находится в надежном месте.

– А именно? – нахмурился властительный его собеседник.

– Это никого не касается, – сказал Измалков задушенно.

Услышав столь неучтивый ответ, его светлость пронзил молодого человека взглядом своих синих глаз, которые показались тому совсем белыми. Глядя в эти глаза, Георгий Афанасьевич почему-то вспомнил про белоглазую чудь. Но не ту чудь, которой называют балтийские народы вроде карелов и эстов, а ту чудь, которая прячется под землей, может делаться невидимой, оставляет после себя следы птичьих лап и подменяет человеческих детей своими, страшными и прожорливыми, словно кукушата. Вспомнилась Георгию Афанасьевичу даже детская считалка:

Но эти белые глаза, которые глядели на него сейчас, были страшнее любой чуди, даже самой белоглазой. Так, во всяком случае, показалось Измалкову. Однако он преодолел страх и ответил герцогу взглядом смелым и даже отчаянным.

Герцог о чем-то задумался на миг. Лицо у него при этом стало таким, как будто собеседник его исчез, притом насовсем, и не только из комнаты, а прямо из жизни. Потом он покачал головой.

– Ах, Георгий Афанасьевич, Георгий Афанасьевич, – сказал он с укоризною. – Вы, видно, забыли, чем нам обязаны. Кабы не мы, вы уже сидели бы в полиции и давали показания о причастности к убийству вашей матушки, да и отца заодно.

– Как – отца? – Лицо у Измалкова сделалось серым. – Что значит – отца?

Его светлость поднял брови. А разве он не знает? Нынче утром Афанасия Ивановича нашли в тюремной камере повесившимся...

– Повесившимся?!

– Ну, или повешенным – как вам будет угодно. – Герцог пожал плечами.

Измалков-младший секунду стоял, задохнувшись, потом закрыл лицо руками.

– И знаете, что тому виной? – безжалостно продолжал его светлость. – Только и исключительно ваше упрямство. Вы сбежали от господина Аминина – это похвально. Но вы сбежали и от нас, а это уже весьма прискорбно. Мы приставили к вам охранника-дворецкого – вы и от него сбежали тоже. Вы скрыли вашу сестру от посторонних – очень хорошо, но вы прячете ее и от нас. А ведь мы единственные, кто может обеспечить ваше спокойствие и безопасность. Неужели вы нам не верите?

Юноша отнял руки от лица.

– Господи, – проговорил он, – Пресвятая Дева! Что же это такое происходит?!

– Происходят страшные дела вселенского масштаба, – грозно отвечал собеседник. – И рядом с этими делами и вы, и ваши родные – лишь игрушка судеб. Вы можете рухнуть в бездну и сгинуть без следа, а можете принять нашу помощь. Почему вы нам не верите?

С полминуты Георгий Афанасьевич молчал, опустив глаза в пол, потом сказал с мукою в голосе:

– Простите, ваша светлость... Мне надо идти.

Герцог изумленно поднял брови, потом нахмурился.

– Итак, вы отказываетесь? – сказал он голосом чрезвычайно неприятным.

– Мне надо идти, – хрипло повторил юноша.

Его светлость развел руками: на нет и суда нет. Но прежде чем господин Измалков его покинет, он хотел бы представить ему одного поистине замечательного человека.

Герцог повернулся к двери, которая вела в другую комнату нумера, и громко произнес:

– Милостивый государь мой Влад Цепеш, прошу вас войти и чувствовать себя как дома!

Несколько мгновений все было тихо, потом дверь дрогнула и мягко, медленно, без всякого скрипа открылась. На пороге высился человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. У него были черные длинные волосы, вытянутое лицо, застывшие, немного навыкате желтые глаза, орлиный нос, вислые молдавские усы под носом, выдающийся вперед подбородок. Всем существом Измалков ощутил ледяной ветер, исходящий от странного пришельца, – теперь наконец стало ясно, почему в нумере так холодно.

– Господа, позвольте представить вас друг другу, – как-то необыкновенно торжественно произнес его светлость. – Георгий Афанасьевич Измалков – боярин Влад Цепеш.

Губы Цепеша слегка растянулись в стороны в жутковатой улыбке, и стали видны два верхних клыка, таких острых, словно не человек был их обладателем, а зверь или какая-то преисподняя тварь.

– Прощайте, я ухожу, – слабеющим голосом сказал Измалков.

Герцог удивился: неужели он так и уйдет, не сказав пары слов со своим новым знакомым?

– У меня нет дела к га-асподину Цепешу, – отвечал юноша, преодолевая судорожную дрожь, которая охватила его с головы до ног.

– Да, но у него есть до вас дело, – возразил его светлость.

Спустя мгновение боярин оказался лицом к лицу с Измалковым – так близко, словно хотел его поцеловать. Два желтых глаза заглянули юноше прямо в душу, в них закачалась и опрокинулась черная бездна...

Последнее, что увидел Измалков, был неестественно широко открытый рот и белые острые зубы в нем, залитые алым земляничным соком.

* * *

Дом на Мойке, который снимала семья Пушкиных, был сейчас почти пуст. Наталья Николаевна увезла трех старших детей в гости к престарелой тетушке княгине Загряжской, дворня разошлась по делам. Оставались только нянюшка с младенцем Ташей, старый пушкинский слуга Никита, сам Пушкин да свояченица его, Александра Николаевна Гончарова.

Часы на стене показывали начало второго – время, когда Пушкин уходил в свой кабинет, и начинал работать, и работал по меньшей мере до трех часов пополудни. Об это время к Пушкину часто приходили гости, и это ему не мешало. И все же семья и домочадцы в часы работы старались его не беспокоить. И если бы сейчас в кабинет заглянуло какое-нибудь постороннее, но близкое Пушкину лицо, например граф Виельгорский, Данзас или кто-то еще в том же роде, лицо это, вероятно, сильно бы удивилось. Вопреки обыкновению, Пушкин не работал и, что еще более удивительно, был не один. Одиночество его разделяла родная сестра его жены, Александра Гончарова, или, как звали ее в семье, Александрин.

Александрин была средней из трех сестер Гончаровых – средней по возрасту, но никак не по значению. По общему мнению, она была не так хороша собой, как младшая сестра, хотя и довольно на нее похожа. У нее, как и у Натальи Николаевны, было небольшое косоглазие. Из-за фамильного этого косоглазия Пушкин даже звал свою жену «моя косая мадонна». Косоглазие шло Наталье Николаевне, но, увы, мало служило к украшению ее сестры. Александра Николаевна, впрочем, брала не красотой, а очарованием. Из трех сестер она была самая веселая, озорная и музыкально одаренная, к тому же была очень умна и непринужденно чувствовала себя в любом, самом чопорном обществе.

Александрин знала наизусть многие стихи Пушкина еще до того, как с ним познакомилась, и даже была в него заочно влюблена. Пушкин это знал, знала и она, что он это знает. После свадьбы Наталья Николаевна забрала сестер к себе в Петербург, чтобы устроить их судьбу. Решение это было и счастливым, и драматическим одновременно. Счастливым – потому, что Александрин очень украшала дом своим веселым нравом, помогала сестре воспитывать детей и, не имея особенных денег, все же ссужала Пушкина в трудные моменты. Драма же состояла в том, что Пушкин ответил на чувства Александрин и даже, кажется, всерьез ей увлекся.

Догадывалась ли об этом Наталья Николаевна, неизвестно. Впрочем, довольно, что об этом догадывались некоторые близкие семье люди. Это делало положение Александрин двусмысленным и неустойчивым, однако она несла свое бремя с удивительным мужеством. Сегодня был один из немногих дней, когда им удалось остаться с Пушкиным наедине и поговорить по душам.

Поэт сидел за письменным столом и задумчиво глядел куда-то в пустоту перед собой. Александрин устроилась на небольшом диване возле книжного шкапа и не отводила взгляда от Пушкина. Он сейчас был виден ей в профиль – ракурс, с которого чаще всего глядят потомки на великого человека.

– Со мной на днях случилась странная история, – медленно заговорил Пушкин, поворачивая наконец лицо к свояченице. Глаза их встретились, и Александрин вдруг зарделась, словно девочка-подросток. Пушкин, кажется, этого даже не заметил, он продолжал говорить. – Если помнишь, пару дней назад отправился я на прогулку к Царскому Селу. Шел я, как обычно, довольно быстро, как вдруг меня настигло чувство близкого несчастья. Я обернулся и увидел, что меня нагоняет запряженная парой кибитка. Кучера на козлах не было, и лошади понесли. Я хотел было уйти с дороги, как вдруг увидел, что из кибитки выглядывает человек. Стало ясно, что экипаж вот-вот перевернется и человек этот непременно погибнет.

– Боже мой! – Александрин побледнела. – Но ты-то сам успел отойти?!

Пушкин невесело улыбнулся. Нет, он не успел. Он бросился к кибитке и повис на поводьях у коренника. Лошади протащили его по снегу с десяток саженей, но все-таки вынуждены были остановиться.

Александрин поглядела на него с упреком: разве можно так собой рисковать? А если бы он погиб?

Пушкин беспечно махнул рукой: он бы не погиб, он хороший гимнаст и руки у него сильные. А впрочем, даже бы и погиб – не велика потеря. Многие в свете только порадовались бы его смерти. Иные глядят на него как на дракона, который заточил у себя в замке сказочную принцессу, а д’Антеса полагают рыцарем без страха и упрека, который пришел ее освободить. По справедливости, следовало бы отрубить дракону негритянскую его голову, а еще лучше – подох бы он от несварения желудка.

Говоря это все, Пушкин не раздражился, как можно было ожидать, но лишь погрустнел. Тень печали легла на его лицо, той самой печали, которая в глазах женщины придает мужчине дополнительное очарование. Чуткое женское сердце отзывчиво на душевные терзания, оно всегда стремится утешить бедного страдальца. Верно, он потому так грустен, что у него случилась душевная драма и сердце его разбито, думает прелестница. А женщина склонна верить, что сможет утешить несчастного, сделать жизнь его легкой и прекрасной и даже одарить райским блаженством. Интересен грустный юноша, но вдвойне интересен грустный мужчина. Это значит, он – человек чувствительный и не причинит боли своей избраннице. Так, во всяком случае, думают женщины, хотя мысли эти имеют мало отношения к действительности. Другое дело, что Пушкин в таких сильных средствах не нуждался, женщины любили его за другое.

– Так что же было дальше? – быстро спросила Александрин, желая сбить его с мрачного настроения.

А дальше из кибитки вышли два человека: некий надворный советник Аминин и помощник его, Терентий Хвостов...

– Я знаю Аминина, – вдруг сказала Александра Николаевна, – об нем слух идет по всему Петербургу.

– И что же говорят?

– Ах, разное, – отмахнулась свояченица, но Пушкин все еще смотрел на нее, и она продолжила, хоть и не совсем уверенно: – Говорят, что он красив, что умен, что интригует.

Поэт усмехнулся. Ну да, само собой. Ему, Пушкину, чтобы о нем говорили, надо новую поэму написать, или повздорить с царем, или откинуть еще какое-нибудь коленце в том же роде. А какому-то надворному советнику довольно внешней красоты – вот уже он и умен, и интригует, и вокруг него, словно от брошенного в воду камня, расходятся слухи.

– Впрочем, – перебил он сам себя, – пожалуй, что в этот раз слухи не врут. Он действительно умен, этот ваш Аминин, и господин с характером к тому же. Он ухитрился меня оскорбить, и я почти что вызвал его на дуэль.

– Ты загораешься, как порох, – Александрин смотрела на него с упреком, – это не доведет до добра.

– Ты права, порох сгорает быстро, быстрее, чем жизнь человеческая, – улыбнулся Пушкин. – Но, как видишь, я тут, никому картелей не отправлял, а следственно, еще могу собой владеть.

– Что же такого сказал тебе этот Аминин, что ты хотел его вызвать?

Пушкин потемнел. Этот негодяй обвинил его, Пушкина, в смерти Измалковой! Выстроил целую теорию о том, как он сначала увлек ее, как потом она ему наскучила, как он не мог от нее отвязаться и вот придумал дать знать мужу Анны Тимофеевны, что та ему изменяет. Измалков пришел в неистовство и заколол жену прямо на бале-маскараде у Фикельмонов...

– Но ведь это ложь, – слабым голосом сказала Александрин.

– Конечно ложь, – нахмурился Пушкин. Потом взглянул на свояченицу, в глазах его мелькнула жалость. – Прости, прости, не надо было тебе этого говорить. Клянусь тебе, у меня с Анной Тимофеевной ничего не было...

– Что ты оправдываешься, я тебе не жена, – сказала она с горечью.

Пушкин печально усмехнулся: это верно, но, может быть, в этом и беда. Александрин, по крайней мере, не стала бы кокетничать с кавалергардами, она не давала бы поводов для слухов, она уважала бы свою честь и честь своего мужа.

Александра Николаевна посмотрела на него прямым взглядом: он осуждает Натали? Пушкин пожал плечами – нет, он не осуждает, он знает, что жена его чиста перед ним, что она его любит.

– Чиста – да, – перебила Александрин, – но любит ли?

Пушкин перевел на нее глаза. Взор его потемнел.

– Ты хочешь сказать... – начал он.

– Что я бы не хотела быть твоей женой, – закончила Александра Николаевна.

– Почему же? – внезапно улыбнулся он. – Я слишком некрасив, слишком беден, слишком завишу от царских милостей?

– Нет, конечно, – отвечала та. – Просто... Не обижайся, Саша, но в тебе нет главного качества мужчины – постоянства.

Пушкин усмехнулся, откинулся на спинку стула. Ну конечно, он изменник, он сластолюбец, он чудовище. Александрин покачала головой. Не в этом дело. Натали не потому смотрит по сторонам, не потому принимает ухаживания д’Антеса, что Пушкин не верен ей. Просто ей не хватает его любви. И нехватка эта истощила ее собственную любовь.

– Истощила? – Пушкин поднял брови.

Да, истощила. Если любовь женщины находит себе отклик в сердце мужчины, она укрепляется и способна сокрушить все преграды. Если женщина любит мужчину и он отвечает ей тем же, она не посмотрит больше ни на кого, даже для простого развлечения. Всю свою нежность отдаст она единственному человеку, для прочих же будет холодна и неприступна, как ледяная стена. Натали ведет себя не так. Следовательно, любовь ее к Пушкину истощена.

– Но я люблю Натали! – не выдержал Пушкин. – И мой интерес к другим женщинам вовсе не оттого, что я ее разлюбил.

– А отчего? – спросила Александрин безжалостно. – Оттого, что сладостное внимание женщин – почти единственная цель твоих усилий? Как видишь, я хорошо читала твои книги, даже те, которые пока еще не изданы.

– Я давал тебе мои рукописи в надежде на твой ум, на то, что ты поймешь меня лучше кого бы то ни было, – проговорил Пушкин задумчиво. – Но ты приняла их как оружие, которое хочешь против меня же и повернуть.

– Но, скажи, как иначе объяснить твои метания между разными женщинами? – Александрин была по-прежнему сурова.

– Именно так, как сказано в моей рукописи: сладостным вниманием женщин. Только глупцы и люди душевно неразвитые вступают в связь с женщиной исключительно ради телесных утех.

– Но ты не глуп и развит душевно. Что же влечет к другим женщинам тебя?

Пушкин нахмурился и молчал некоторое время. На лице его выразилось сомнение, как если бы он не знал, говорить ли, но все же заговорил – медленно, сосредоточенно.

Природа женщины – нежная, чудесная, и внешняя красота – лишь часть этого чуда. Мужчина желает этого чуда, и всякий раз, как видит он женщину, он влечется к ней. По мнению Пушкина, душа женская производит некие флюиды, к которым устремляется мужчина. Конечно, первое, на что он смотрит, – это красота телесная. Но потом, сказав уже несколько слов с женщиной, проведя рядом с ней несколько минут, он начинает чувствовать сияние ее души. И если сияние это родственно ему, он устремляется к этой душе – в первую очередь именно к душе, не к телу. Тут, однако, есть трудность: люди часто не понимают, как относиться к влечению, возникшему между мужчиной и женщиной. Если ощутили они нечто родственное, чувство их должно найти закономерное завершение в постели – так думают не только мужчины, но и многие женщины. Если мужчина проявляет к женщине интерес, она как будто должна быть интересна ему и в постели. Но это заблуждение – иногда довольно одного лишь разговора, приятного общения, радости обмена флюидами. Мужчина чувствует очарование женщины: кокетство, робость, влечение ее к нему – и получает от этого необыкновенное удовольствие. В этом случае он страдает только оттого, что нельзя ему быть рядом одновременно с разными женщинами. Запутавшись, он бросается от одной к другой, но у нас нельзя быть сразу со многими, ибо даже развращенным нашим обществом такие связи принимаются дурно.

Александрин задумалась ненадолго, потом сказала:

– Ты говоришь как поэт. Но вряд ли многие мужчины думают так же. Многие не испытывают даже простой симпатии к своему предмету, только чувственное влечение.

Пушкин пожал плечами: какое ему дело до многих – он говорит лишь о себе. И раз уж его попрекнули непостоянством, он хотел только объяснить, в чем состоит его прегрешение и чем он руководствуется, когда идет противу правил.

– Ну, хорошо, – сказала Александрин, – а разве одно лишь кокетство или расточаемые любезности не позволяют мужчине насладиться этими флюидами?

Пушкин покачал головой: по его разумению – нет, не позволяют. Или позволяют, но не в достаточной степени. Ибо влюбленная женщина – это благоухающий цветок на поляне жизни, а кокетка – всего лишь бумажный сухоцвет. В нем те же краски, но нет естественного аромата и естественной радости цветка живого...

Александрин порывисто поднялась с дивана и подошла к Пушкину. Обошла его со спины, положила руки на плечи, сказала, волнуясь:

– А я? Кто я для тебя? Цветок живой или искусственный?

Пушкин открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверь постучали.

– Кто там? – с досадою спросил Пушкин.

Из-за двери донесся голос старого слуги Пушкина, Никиты Козлова. Таких, как Никита, в русских дворянских семьях зовут дядьками: они и воспитывают недорослей, и сопровождают их, насколько хватит их собственной жизни.

Услышав голос Никиты, Александрин отступила к окну. Спустя мгновение и сам дядька вошел в кабинет.

– Его благородие Георгий Афанасьевич Измалков с визитом, – возгласил он.

Пушкин, волнуясь, поднялся со стула.

– Зови, – сказал он коротко.

По губам Александрин скользнула горькая усмешка. Никита исчез, и спустя полминуты в кабинет вошел молодой человек. В отличие от прежних времен лицо у него было не румяным, а бледным – видимо, он изрядно замерз.

– Александр Сергеевич, – сказал он, делая шаг навстречу Пушкину, но, увидя Александру Николаевну, стушевался и замер на месте.

– Я, пожалуй, оставлю вас, – проговорила Гончарова, – пойду посмотрю, чем занята Таша.

Она вышла из кабинета, молодой человек проводил ее почтительным поклоном.

– Ну? – сказал Пушкин с нетерпением, приступая к Измалкову-младшему.

– Анастасия просит вас прийти.

– Когда?

– Прямо сейчас. Если, разумеется, это возможно.

Пушкин вперил в него пытливый взор.

– Что-то случилось?

– Да, – несколько неуверенно отвечал тот.

– Что именно?

– Не могу сказать. Но дело требует вашего непременного присутствия.

И, видя, что Пушкин как-то колеблется, добавил:

– Объясню все по дороге.

– По дороге, – эхом повторил Пушкин. – Что ж, я готов. Вот только оденусь.

И крикнул зычно:

– Никита!

Немедленно явился дядька с одеждой в руках. Спустя пять минут Пушкин и Измалков уже выходили на улицу.

– Она дома? – спросил поэт.

Молодой человек покачал головой – сестра его спрятана в тайном месте.

– На чем поедем? – сказал Пушкин, распахивая шубу, от волнения ему сделалось жарко. – Возьмем извозчика или...

Измалков отвечал, что он уже нанял экипаж, и указал Пушкину на карету, где на козлах сидел возчик в светлой бекеше и низко надвинутой на глаза барашковой шапке. Пушкин легко взлетел на ступеньку и пропал в недрах кареты, за ним последовал Измалков. Спустя полминуты он высунулся из окна, сказал с нетерпением:

– Что стоишь, езжай!

– Куда прикажете? – спросил возчик, чуть встряхивая вожжами.

– Я же говорил: на Галерную, к дому Потемкина.

– К дому Потемкина, – повторил возчик, по-прежнему не трогаясь с места.

– Ты что, дурак, не слышал меня? – прикрикнул Измалков.

– Так точно, – сказал возчик. – Не слышал. А то ли слышал, но не понял.

Он потянул с головы шапку и медленно повернулся прямо к Измалкову. На того глянула разбойная физиономия: пепельно-серые усишки, раскосые глаза, крупные зубы.

– Дьявол! – в ужасе вскричал Измалков, выпадая из кареты.

Он упал прямо на мостовую, тут же подхватился, поднялся, сделал шаг, поскользнулся, снова упал, вскочил и с необыкновенной какой-то скоростью побежал вперед по заснеженному тротуару, расталкивая праздную публику.

– Что же это ты, от лошади пешком убежать думаешь? – с укоризной вслед ему проговорил возница, понукая лошадей и неторопливо разворачивая карету. Но, пока он разворачивался, Измалков куда-то исчез. Сколько ни крутил головой возчик, сколько ни прицокивал на лошадей – Георгий Афанасьевич так и не появился.

Из кареты тем временем выглянул изнемогающий от нетерпения Пушкин.

– Так что, едем ли мы? – спросил он у возчика.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – отвечал тот молодцевато.

– А где же Измалков?

– А пес его знает, – неожиданно развязно отвечал возница. – Опять сбежал, собачий сын!

При этих словах Пушкин пригляделся к нему повнимательнее и нахмурился.

– Господин Хвостов, если мне память не изменяет. Не ожидал вас здесь встретить!

– И я не ожидал, – несколько сварливо отвечал Терентий. – Я, признаться, думал, что мы раньше увидимся. Вы же хотели господину Аминину вызов отправить.

Пушкин кивнул: да, он хотел.

– Чего же не отправили?

– Недосуг было, – отвечал поэт сухо. – Дел много.

Терентий покачал головой.

– Эх, Александр Сергеевич, какие там у вас дела? Сиди да перышком корябай. Читал я тут ваши вирши. «Я люблю в Венере грудь, губки, ножку особливо, но любовное огниво – цель желанья моего...» Вы уж себе что хотите, а я ничего такого не нахожу.

– Потому что ты дурак, – отвечал поэт, пряча улыбку.

Помощник амининский развел руками: что ж, не без того, надо думать. Однако что же такое есть дурак, если присмотреться как следует? Дурак это и есть обычный человек, хоть благородного, хоть простого звания. Без дурака свет не стоит. Коли бы все вокруг были умными, только бы и знали, что стишки писать да на арфах бренчать. А между тем вокруг далеко не райский сад, кто-то ведь и работать должен. А работа, известно, дурака любит. Вот и выходит, что без дурака как без воды: и ни туды, и ни сюды.

– Я с тобой, болваном, спорить не буду, – усмехнулся Пушкин, – а если хочешь понять смысл поэзии, спроси хоть у своего хозяина.

– Да я бы спросил, вот только нельзя никак.

– Что случилось? – удивился Пушкин. – Умер он, что ли?

– Не так чтобы совсем умер, но недалеко от этого.

– Довольно загадки загадывать, – сердито сказал Пушкин, – что еще у вас там стряслось?

Терентий понизил голос и проговорил, глядя Пушкину прямо в глаза:

– Так что, ваше высокоблагородие, изволите видеть, хозяин мой нынче загремел на съезжую.

– За что же это его? – удивился Пушкин. – Он же, кажется, сам из судейских.

– Да вот как раз за это и взяли. За преданность закону и человеколюбие – и ни за что более, – заключил Терентий с необыкновенной убежденностью.

Глава одиннадцатая. В компании шаромыжников

Тем временем преданный закону человеколюбец Аминин действительно сидел на съезжей, то есть в камере предварительного заключения при полицейской части. Сюда отправил его суровый Утицын после того, как Савелий Ямщиков опознал в нем злокозненного черта, который несколько дней назад обобрал его буквально до нитки.

Все амининские попытки убедить Аркадия Филимоновича в своей невиновности ни к чему не привели. Пристав начал смотреть на надворного советника косо, еще когда тот сказал, что из морга пропало тело Анны Тимофеевны. А уж когда явился Ямщиков со своими обвинениями, подозрения пристава только укрепились. Не остановил его даже пиетет, который с самого начала испытывал он к надворному советнику Аминину.

Конечно, можно было сказать, что глупый крестьянин ошибся, что не может судейский развлекаться, грабя крепостных, – да, собственно, так Феликс Васильевич и заявил. Но тут вылезла одна неприятная закавыка: Аминин не смог представить документов, подтверждающих его службу в Московской судебной палате. Более того, он и вовсе не смог представить никаких документов, подтверждающих его личность, – как, кстати, и помощник его Терентий Хвостов.

По счастью, едва только началась неразбериха и выяснение личности, Терентий, прикрытый могучей фигурой надворного советника, благополучно скрылся от карающей длани правосудия, каковой неожиданно для себя сделался следственный пристав Утицын, в другое время человек тихий и покладистый.

– Пригляди за Пушкиным, – шепнул Аминин Терентию напоследок, и помощник растворился в воздухе.

Самого же Аминина взяли под белые его аристократические руки и препроводили в камеру.

Место это оказалось чрезвычайно неприятным: большая, сырая и дурно пахнущая комната с лавками для сна, в углу рядом с дверью – ведро для естественных надобностей. Впрочем, это все было бы еще полбеды, но в той же камере сидело человек пять разного рода мазуриков и шаромыжников. Публика это была опасная и лихая, и, в отличие от надворного советника, разряженная в самые живописные лохмотья. Появление в камере хорошо одетого господина в горностаевой шубе и явно из дворян произвело впечатление артиллерийского ядра, случайно упавшего в болото, – все обитатели камеры немедленно расползлись по углам и затихли, исподтишка поглядывая на вновь прибывшего.

Надворный же советник тем временем как ни в чем не бывало уселся на свободную лавку и стал меланхолически глядеть на улицу сквозь грязное зарешеченное окно. Оставалось только благодарить судьбу, что у него не отобрали шубу: хотя в убогом этом узилище и должны были топить, но холод тут стоял преизрядный. Причиною было нечеловеческое изобилие в камере дыр и щелей – через них снаружи не только проникал холодный воздух, но даже и крысы с усами такими длинными, словно не от штатских грызунов они произошли, а прямо от гусар или уланов.

Если бы сокамерники надворного советника отложили в сторону привычные тюремные дела и прислушались, они бы услышали, как тот чуть слышно напевает себе под нос необыкновенно грустную песню:

– Заинька-горностаинька... некуда заиньке выскочить. Кругом всё заборы высокие, а у заиньки ножки коротенькие...

И так пел снова и снова, не двигаясь дальше, как будто этими несколькими словами вся песня и исчерпывалась. Если бы тут вдруг каким-то чудом оказался покойный Кирша Данилов, Михаил Чулков или другой какой собиратель русского фольклора, он непременно бы напомнил Аминину, что у песенки этой есть еще и бодрое продолжение:

Впрочем, может быть, Аминин и знал продолжение, но по какой-то причине не хотел его петь.

– Заинька, – меланхолично напевал он, – горностаинька... Некуда заиньке выскочить...

Тихая тюремная медитация продолжалась с четверть часа, пока, наконец, самый храбрый из шаромыжников, верзила по кличке Вареный со стесанным наискось лбом и звериной харей, не подошел поближе к Феликсу Васильевичу и не спросил от имени всей камеры, слегка пресмыкаясь перед вышестоящим:

– Ты, вашбродь, по какому делу сюда будешь? По политическому али как?

– По ошибке, – кратко отвечал Аминин.

Ответ этот, однако, не удовлетворил благородное собрание мазуриков и шаромыжников.

– Тута все по ошибке, – солидно заметил беглый крестьянин Захар Матвеев, чей патриархальный облик гармонично завершали зипун и начавшая седеть борода. – Антиресно бы знать, по какому именно делу ошибка: политическому али как?

– По ошибке, – спокойно повторил надворный советник.

Его товарищи по несчастью решили, что такой ответ должен означать именно «али как». Это было понятно: политический себя скрывать не станет, да и зачем ему скрываться от добрых людей? Он, напротив, станет говорить пламенные речи о самодержавии, клеймить сатрапов и лично его императорское величество Николая Первого. А вот тот, другой который, – он как раз болтать языком просто так не будет. У них, которые другие, совсем иная замашка: их главная идея в том, что деньги любят тишину. Верно, посаженный к ним добрый человек сделал что-то, для государства чувствительное, – то ли казну опустошил, то ли барашка в бумажке взял, а с начальством не поделился. Надо думать, именно за это и пострадал их новый сотоварищ, ну или, может, еще за что-нибудь из того же рода – да мало ли дел, по которым его благородие может в тюрьму сесть!

Поняв, что новый сокамерник им не опасен, ибо склонен к задумчивости и меланхолии, мазурики и шаромыжники успокоились и занялись своими делами: одни играли в карты, другие рассказывали байки, третьи просто сидели смирно и потихоньку портили воздух.

Однако покой этот и в человецех благоволение длились не слишком долго. После ужина, представлявшего собой необыкновенно жидкую кашу и стакан теплой коричневой воды, больше похожей не на чай, а на жидкие производные человеческого организма, двери камеры снова открылись, и туда был водворен знакомый уже нам бородатый карла, которого герцог звал загадочным именем Лисун. Испуганный карла, встреченный восторженным гоготанием всей камеры, быстро забрался под лавку и глядел оттуда бешеным взором, вызывая необыкновенное веселье всех мазуриков.

– Гляньте, экая мышь бородатая, – проговорил цыган Сенька Босачёнок и для общего увеселения взялся вытягивать карлу из-под лавки. Но все было тщетно – бородатая мышь держалась крепко и выходить из своего укрытия никак не желала.

Неизвестно, какие бы меры предприняли шаромыжники, чтобы изъять Лисуна из его убежища, и до какого бы глумления дошли, но, к счастью, карлу разглядел надворный советник.

– Ага, – сказал он весело, – так мы с тобой знакомы, братец! Ведь ты извозчик, который взялся доставить нас в Царское Село. Куда же это ты, любезный, запропал в тот раз – ведь мы по твоей милости мало вдребезги не разбились!

Услышав такие слова, карла отчего-то воодушевился, вылез из-под лавки и обратился к насельникам камеры с прочувствованной речью.

– Братцы, – взволнованно заговорил он, прижимая пухлые свои ручки к груди, – братцы, помилосердуйте! Я бедный человек, извозчик, своим трудом на хлеб зарабатываю, не каждый день сыт бываю. А вот этот ферт в шубе отнял у меня лошадей с телегою да меня самого на полном ходу сбросил на дорогу – чуть все кости я себе не переломал.

Надворный советник поглядел на карлу изумленно.

– Что же это ты, братец, врешь... – начал было он, но его прервали негодующие выкрики товарищей по камере.

Шаромыжники и мазурики, услышав жалобные речи карлы, пришли в возмущение и вознамерились поучить его благородие христианскому смирению и любви к ближнему. Может, они искренне хотели отомстить за поругание бедняги, а может, просто скучали и нашли себе отличный повод развлечься – с точностью сказать сложно. Так или иначе, мазурики вышли из своих мрачных углов, окружили Аминина и стали медленно наступать, выкрикивая такие слова, которые, пожалуй, не всякая дама захочет услышать, не говоря уже о надворном советнике.

– Ну-ну, братцы, угомонитесь, ведь это все вранье, – не теряя хладнокровия, говорил Аминин, понемногу отходя в дальний угол и зорко следя за наступающими. – Кому вы поверили – карле, шуту? Он соврет – недорого возьмет, это работа его такая, врать да развлекать. Вы лучше меня послушайте, я вам расскажу все, как было на самом деле.

Увы, голос разума потонул в неприязненных криках сокамерников. Больше всех неистовствовал сам Лисун, извергавший из уст своих ужасную брань. Он кричал, дрожал от ярости, а борода его тряслась, как у бешеного, каковых сам Господь Бог велел помещать в смирительную рубашку и уж ни в коем случае не давать им в руки вилку или другой острый предмет, очень болезненный при тыкании в глаз.

Первым на Аминина, однако, кинулся вовсе не карла, а верзила Вареный и, не мудрствуя лукаво, залепил надворному советнику кулаком в лоб. Правда, немного промахнулся: там, где только что была голова Аминина, оказалось пустое место. Феликс Васильевич увернулся, и кулак ударил в стену с такой силой, что, казалось, должен был пробить ее насквозь. Однако, вопреки ожиданиям, ничего не пробил, но лишь отвратительно хрустнул.

Секунду Вареный изумленно глядел на свою повисшую кисть, потом взвыл и прижал ее к груди.

– Разве можно драться так опрометчиво, – укорил его надворный советник. – Следует прежде оценить силу и возможности соперника, и только после этого идти в атаку...

Закончить душеспасительную речь ему не дали – на него, молотя воздух кулаками, бросились сразу несколько шаромыжников. Разумеется, враги должны были растоптать его в одно мгновение, однако вышло по-иному. Оказалось, что надворный советник обладает каким-то волшебным мастерством. Все попытки супостатов уязвить его кулаком ли, ногой ли, или просто схватить за грудки оканчивались позорнейшей неудачей. Он ловко уклонялся, закрывался одним противником от другого, наносил короткие, но болезненные удары, от которых враги начинали подвывать и отступать назад и совершенно уже не думали ни о каком нападении. Появись тут знаменитый капитан Лукин, хорошо знакомый с заморской жизнью, он непременно узнал бы в экзотическом танце Аминина приемы английского бокса. Но противники надворного советника никогда не бывали в Англии, и оттого были легко побиты всего одним бойцом.

Очень скоро драка прекратилась сама собой – шаромыжники расползались по углам, ворча, потирая ушибленные места и с вполне понятным страхом поглядывая на обидчика, сумевшего так ловко одолеть пятерых человек, не считая карлу, который сам в драку не бросался, а только бегал вокруг и подзуживал.

– Никак невозможно христианской душе с его благородием драться, – с чувством провозгласил беглый крестьянин Захар Матвеев. – Ведь это же истинный дьявол, а не человек!

Услышав такое, Аминин только усмехнулся, а карла от ярости завертелся юлой.

– Какой он дьявол?! Никакой он не дьявол! Просто вдарить надо покрепче, а то машете руками, как кисейные барышни, – заверещал Лисун.

Но бойкость его совершенно не понравилась сокамерникам. Услышав Лисуна, Захар Матвеев поглядел на него чрезвычайно недобрым взглядом.

– Кто это тут барышни? – спросил он хмуро. – Кого ты, коротыш, барышнями назвал?

Тут все до одного мазурики повернулись и поглядели на карлу еще более недобро – даже громила Вареный, который тетешкал сломанную руку и которому, казалось, было уже не до философических разговоров.

– Братцы, это ж он виноват! – раздался чей-то фальцет, которого Аминин не распознал, поскольку не со всеми сокамерниками успел еще познакомиться, отчего некоторых бил так, вприглядку, не зная даже имени-отчества. – Это из-за него нам по сусалам надавали!

– Бей его, паскуду! – мстительно сказал Захар. – Лупцуй сквернавца до кровянки!

Карла, соображавший очень быстро, не стал тратить время на мольбы и увещевания, но ловко, словно крыса, забрался под тюремную лавку. Оттуда, впрочем, он был немедленно извлечен могучей дланью Вареного и повис в воздухе вверх ногами, попискивая и раскачиваясь, как какой-нибудь диковинный овощ.

– Ты держи его, обезьяна такого, а мы по очереди будем подходить и ум в него вколачивать, – велел Захар.

Мазурики кровожадно засмеялись, карла обреченно закрыл глаза. Сморщенное личико его выражало лишь кроткую покорность судьбе. Первым подошел Захар, сжал крепкий свой кулак и размахнулся уже, чтобы вдарить посильней. Но тут в экзекуцию вмешался надворный советник.

– Ну-ну, – произнес Феликс Васильевич примирительно, – не стоит заходить слишком далеко. Мне кажется, наш друг уже довольно наказан страхом и перспективою быть избитым до полусмерти.

Захар Матвеев покачал головой: нет, надо бы для ума хоть раз ему вдарить – и покрепче. А умрет он от этого или жив останется – это уж как Господь Бог расположит.

– А я говорю: довольно. – В голосе надворного советника лязгнула сталь. – Отпустите несчастного.

Ворча и переглядываясь, карлика все же отпустили – никто не посмел перечить Аминину, так велик был его авторитет после недавней славной виктории.

– Что же с ним делать таперя? – с недоумением вопросил Вареный. – Ни бить, ни убить не позволено, а терпеть никак нельзя.

Надворный советник открыл было рот, чтобы прояснить этот сложный вопрос, как вдруг карлик, лежавший на полу как мертвый, вскочил на четвереньки и, порскнув к двери, загрохотал в нее что было сил.

Очень скоро загремел засов, дверь открылась и явился заспанный нижний чин.

– Ну, чего тебе, – сказал он недовольно, – чего беспокоишь почем зря?

– Передай господину приставу: желаю сознаться в преступлении, – быстро заговорил карла, поглядывая на Аминина.

– В каком еще преступлении? – Тюремщик зевнул – видно было, что ему очень неохота куда-то тащиться.

– В наистрашнейшем, – быстро отвечал карла, – в самом ужаснейшем.

Тюремщик вздохнул, покумекал немного, решил, что, раз преступление такое страшное, дважды, наверное, ходить туда и сюда не стоит, и вывел карлу вон. Перед тем как выйти, карла бросил на Аминина странный взгляд, которому надворный советник затруднился дать отчетливое толкование.

– Ишь, какой ушлый, – неодобрительно проговорил Захар Матвеев. – Во все дыры пролезет, нигде не пропадет.

– Да, – задумчиво кивнул Феликс Васильевич, – это не человек, а какой-то Черномор.

Воспоминание Аминина о пушкинском колдуне, однако, оставило всю компанию совершенно равнодушной. Мазурики, исключая Вареного, который все еще носил свою побитую руку на весу, как младенца, собрались в дальнем углу и стали о чем-то шепотом совещаться. Аминин, которому такая замашка показалась подозрительной, навострил уши. Мазурики говорили тихо, и разобрать ничего было нельзя, но вид у надворного советника сделался озабоченным.

Стихийное собрание тем временем закончилось, и все стали расходиться по своим лавкам.

– Ну, время позднее, пора и на боковую, – сказал Захар Матвеев, делано зевая.

Вся компания шаромыжников взялась ему поддакивать: да, пора бы уже и храповицкого задать, утро вечера мудренее.

Идея эта, вполне разумная, почему-то не нашла у Аминина сочувствия. Более того, он заявил, что спать ему не хочется, а вот в картишки он бы перекинулся с превеликим удовольствием.

– На что играть будешь, твое благородие? – спросил Сенька Босачёнок, и глаза его цыганские, черные, загорелись жадным огнем. – На шубу, может?

Надворный советник усмехнулся: нет, на шубу он играть не станет. И добавил непонятное:

– Шуба дорога мне как память. А вот по гривеннику, пожалуй, в штос, бостон или в дурака сыграл бы.

– Чего по гривеннику, давай сразу пятиалтынный, – алчно сказал Босачёнок.

Аминин спорить не стал – можно и пятиалтынный.

– В подкидного дурака играем, – объявил Босачёнок и уселся на лавку Аминина – тасовать карты.

– Какой еще тебе дурак? – хмуро пробурчал Захар Матвеев. – Ты сам дурак набитый, бросай карты и айда на боковую.

Но Сеньку было уже не остановить, он почуял легкую добычу. Тем более что, выиграв у надворного советника все деньги, можно было раззадорить его, чтобы поставил на кон и шубу тоже.

Что такое азарт, знают в России и простые люди, и аристократы старинного рода. Чем, в конце концов, рискует в игре простой человек? Лишиться рубля-другого, которые имеет он при себе, и в крайнем случае худой своей одежонки. А вот аристократы за один вечер, бывало, проигрывали и все состояние свое, и родовые имения, в один миг из богатых людей становясь титулованной голью...

Говоря по правде, чтобы проиграть много, дворянину и не требовалось быть особенным богачом. Знакомый Аминину поэт Пушкин, хотя и относился к роду не слишком богатому, как-то проиграл за ночь тридцать тысяч рублей. Учитывая, что одна крепостная душа шла, в зависимости от обстоятельств, в триста – четыреста рублей, выходило, что он запросто спустил деревеньку в сто человек. Это было больше, чем в родовом имении матери его, сельце Михайловском, где жило не более девяноста крепостных мужеска пола.

Когда так играли дворяне из захудалых родов, можно себе представить, что проигрывали люди по-настоящему богатые. Так, фаворит государыни императрицы Екатерины Второй граф Потемкин как-то проиграл все свои бриллианты. Однако это его не остановило. Он взялся играть дальше и проиграл дворец, а также земли Кричевского графства с верфями, заводами и мануфактурами купно.

Жертвами карточных страстей становились и люди вполне положительные, например будущий поэт и царедворец, будущий тайный советник и министр юстиции Гаврила Романович Державин. Тот в молодости доигрался до того, что проиграл имение, которое еще даже не успел купить.

Притчей во языцех стал случай одного тамбовского казначея. Человек он был немолодой, но, как бывает с обеспеченными людьми, в женах имел юную красавицу. Как-то раз означенный казначей затеял игру с одним уланским офицером. Казначей, говорят, «играл наверняка», то есть передергивал. Но тут коса нашла на камень – улан оказался игроком еще более ушлым. Казначей сначала спустил все деньги, потом имение и достукался до того, что уже нечего было ему ставить. И тогда офицер, которому приглянулась красавица жена казначея, предложил ему поставить на кон супругу – против всего проигранного имущества.

Азарт делает с людьми страшные вещи, и пуще того – лишает их человеческого облика. Ничтоже сумняшеся казначей проиграл жену, о чем ей и было объявлено в соответствующих случаю выражениях.

Разумеется, игра такая была беззаконной, и никакими средствами нельзя было заставить отдать заезжему офицеру жену – пусть даже и трижды проигранную. Правда, тут и заставлять не потребовалось. Супруга дурака-казначея, узнав, что ее проиграли в карты, словно лошадь или крепостную крестьянку, швырнула в лицо мужу обручальное кольцо и бежала с тем самым уланом, который ее выиграл, и к тому же был и молод, и хорош собой. Казначей же, как и следовало ожидать, остался на бобах, то есть без денег, имения и жены.

Вот такие страсти разгорались вокруг ничтожного, в общем, занятия – карточной игры. При этом не отдать карточный долг было нельзя: он назывался долгом чести. Если бы спросить у самих игроков, какое отношение к чести имеет игра в карты, выдуманная, как и прочие азартные игры, самим нечистым, они бы затруднились с ответом. Тем не менее проигравший должен был разбиться вдребезги, но долг свой покрыть. В противном случае он считался бесчестным человеком и извергался из хорошего общества. Вот потому-то опытные и разумные отцы наставляли взрослеющих детей своих не играть в карты, а если уж играть, то по маленькой.

Все это прекрасно знал Аминин, но почему-то решил манкировать советами предков и пустился во все тяжкие, притом в тюремной камере, где, надо думать, всегда имелся какой-нибудь мастер игры наверняка, или, проще говоря, шулер.

Как уже говорилось, играть надворный советник сел с Сенькой Босачёнком – более никто не выразил желания испытать судьбу. Играли по пятнадцати копеек – деньги ничтожные для дворянина, но для шаромыжника существенные. Поначалу сокамерники расселись вокруг игроков, желая поразвлечься, но вскорости стали клевать носом. Игра выходила скучная: Аминин то выигрывал пятиалтынный, то снова его проигрывал. Видя, что ничего будоражащего кровь не происходит, мазурики скисли и разошлись по углам. Вскорости камера наполнилась храпом и свистом.

И вот тут-то Аминину и пошла карта. Он выиграл раз, другой, третий – и потом уже выигрывал без передышки.

– Вот чёртушка, – с восхищением говорил Босачёнок, ероша волосы, – да как же он так играет?

В конце концов надворный советник выиграл у противника не только все деньги, но даже и последнюю одёжу. Тот теперь сидел в одних подштанниках и с нательным крестом на голой закопченной груди.

– Ну, что же, – сказал Аминин, – ставлю все выигранное против твоих подштанников.

Тот поглядел на надворного советника с изумлением – не шутит ли? Но Феликс Васильевич был совершенно серьезен. Босачёнок думал недолго и махнул рукой – где наша не пропадала, кто не рискует, тот не пьет шампанское! Трудно сказать, пробовал ли Сенька шампанское хоть раз за всю свою цыганскую жизнь, но рисковал он явно не впервые. Однако сегодня судьба окончательно отвернулась от цыгана, и он не только шампанского не выпил, но и последние подштанники проиграл.

– Продулся до без штанов, – проговорил он, скалясь неуверенной белозубой улыбкой и, видимо, надеясь все-таки, что уж нижнее белье с него Аминин снимать не станет. Но тот имел на это дело свой взгляд.

– Продулся – так разоблачайся, – велел надворный советник холодно.

Босачёнок схватился за голову.

– Смилуйся, твое благородие, – зашептал он в отчаянии, – как же это я голый буду перед всем христианским людом сидеть?

– Не хочешь, значит, голым сидеть? – спросил его надворный советник все тем же ледяным тоном. – А зачем, скажи на милость, играть садился?

Босачёнок повесил голову: бес попутал. Это он его под руку толкал, нечистый.

– И на что еще толкал тебя бес? – полюбопытствовал Аминин и вдруг, не торопясь, но очень уверенно взял цыгана за горло. – О чем вы там все вместе в углу говорили? Не обо мне ли, случаем?

Цыган выкатил глаза, покраснел от удушья.

– Не убивай, твое благородие, – захрипел он. – Не убивай! А убьешь – тебе же хуже. Не посмотрят, что ты чистая публика, в каторгу сошлют.

– В каторгу, говоришь? – сощурился надворный советник. – Может, и в каторгу. Но уж лучше самому убить, чем быть убитым, верно я говорю, цыган?

В лице Босачёнка отобразился настоящий ужас. Стало ясно, что чистый господин не такой уж чистый и ему человека убить – что мышь камнем пристукнуть.

– Христом Богом молю, – заныл он, – пощади, не погуби!

Секунду глядел на него Аминин, потом кивнул, внезапно смягчаясь, и убрал руку.

– Ладно, не стану я тебя убивать. Только скажи, чего ради захотели вы меня прикончить?

– Да ведь нельзя тебя не кончить, коли ты такой могучий боец, – отвечал цыган необыкновенно искренне. – Ведь если тебя не убить, ты же рано или поздно сам всех порешишь.

– Так, значит, ты полагаешь? – невесело усмехнулся Аминин.

– Всенепременно, – убежденно отвечал Босачёнок.

– Ну, и как же вы хотели всё дело обстряпать?

Босачёнок отвечал, что он должен был дождаться, пока Аминин уснет, потом шумнуть остальным, и они бы его, сонного, забили до смерти. У них и камень есть для таких случаев, в дальнем углу припрятан.

– Что же, прямо так камнем и забить? – удивился Аминин. – А того, что вздернут вас, не боитесь? Всё же дворянина убьете, голубую кровь.

Цыган только усмехнулся в ответ. Голубая там, не голубая – кому какая разница, все равно каторга, а то и виселица. Но это только в том случае, если узнают.

– Как же не узнают, если камнем голова пробита? – хмыкнул надворный советник.

Босачёнок кивнул: прав его благородие, камнем – это так, на крайний случай. А по-настоящему, конечно, они его удавят – снурком. И обставят дело так, словно он сам повесился.

– Шнурком, значит, – задумчиво проговорил Аминин. – Шнурком – это интересно. И кто же это у вас такой ловкий?

– Есть тут один, Козюля, грабежом промышляет, природный душегуб. Ему что человека, что мышь удавить – разницы никакой.

– Брешет твой Козюля, – недоверчиво заметил надворный советник. – Одно дело – на воле человека порешить, и совсем другое – в четырех стенах. Здесь и свидетели, и охрана тюремная.

Цыган усмехнулся: а что свидетели – свидетели все спят. А с охраной и договориться можно. Вот, например, прошлой ночью...

Тут Босачёнок испуганно умолк, поняв, что сболтнул лишнего.

– Так и что прошлой ночью? – подбодрил его надворный советник.

Босачёнок глядел на него исподлобья – а ничего!

– Ясно, – хмыкнул Аминин, – выходит, это Козюля ваш придушил Измалкова...

Босачёнок пробурчал, что ни про какого Измалкова слыхом не слыхивал и вообще ничего не знает. Надворный советник кивнул задумчиво – это как раз понятно. Непонятно другое: как Козюля оказался в камере Измалкова, где того держали отдельно от всех прочих? Правду сказать, не видит он никакого другого средства, кроме как договориться с охраной. Но кто же этот охранник?

Аминин внимательно смотрел на цыгана.

– Знать не знаю, – отвечал тот сердито. – Хоть режь ты меня, хоть ешь. И вообще, ничего я тебе, твое благородие, не говорил, это ты сам все и выдумал. В общем, говори что хочешь, а все равно не докажешь.

Надворный советник кивнул – действительно, доказать будет трудновато. Вот разве что сами сознаются. Босачёнок усмехнулся: кто сознается – Козюля? Или из тюремщиков кто? Да ни в жизнь, пусть даже и не мечтает его благородие.

Феликс Васильевич подумал еще немного и сказал:

– И все же придется тебе мне помочь.

Цыган засмеялся невесело: кому и как он поможет? Тут только рот открой, так сразу и окочуришься, свои же товарищи дорогу на тот свет укажут. Аминин отвечал, что рот открывать Босачёнку не понадобится. Надо будет просто сделать все, как он собирался, но с небольшой поправкой.

– Нет уж, твое благородие, никаких поправок, – решительно отказался Босачёнок.

– Да ты дослушай, – поморщился Аминин. – Дело того стоит. Я ведь не просто так говорю, я тебе выгодную сделку предлагаю.

Цыган поглядел на него хмуро: какую такую сделку?

– Сделка такая – я тебе возвращаю деньги и одежду, а ты делаешь все по-моему.

Босачёнок покачал головой отрицательно.

– Я уж лучше голым похожу...

– А еще, – добавил Аминин, – не скажу твоим товарищам, как ты их тут с головой выдал. И до начальства тюремного вся эта история не дойдет. Ну как, согласен?

Цыган задрожал.

– Жестокий ты человек, барин, – сказал он с упреком, – сильно жестокий.

– Какой бы ни был, а другого нет, – сурово отвечал Аминин. – Ну так что, согласен сделать по-моему?

– Убьют нас, твое благородие, – вздохнул цыган обреченно. – И тебя убьют, и меня убьют.

– Ничего, авось, – беспечно отвечал Аминин. – Давай-ка, братец, одевайся и иди будить своего Козюлю. А я пока уснуть попробую.

Через минуту ровное посапывание надворного советника присоединилось к храпу сокамерников. Еще минуту спустя Сенька Босачёнок осторожно потряс за плечо Козюлю – длинного жилистого мужика со спутанными русыми волосами. Тот беззвучно открыл глаза.

– Пора, – прошептал цыган. – Уморился, спит, болезный.

Душегуб сел на постели, размашисто перекрестился, вытащил из кармана длинный шнурок. Бесшумно поднялся с места, ступая мягко, словно кошка, направился к лавке Аминина. Тот лежал на боку, прикрывшись теплой своею шубой, мирно посапывал.

Шуба, однако, мешала Козюле набросить на Аминина смертельный шнурок. Чуть подумав, он показал глазами стоявшему тут же цыгану, чтобы тот сдернул шубу. Секунду поколебавшись, тот кивнул и дернул – шуба съехала к ногам. В ту же секунду Козюля зашел со спины, набросил на горло Аминину шнурок и затянул его что было силы.

Глаза надворного советника немедленно открылись – в них не было и намека на сон. Он скрипнул зубами, попытался вывернуться и схватить убийцу за руки. Но не тут-то было. Козюля был опытный душегуб и ловко уворачивался от амининских объятий, продолжая все сильнее стягивать на его шее удавку. В борьбе душитель перевернул надворного советника лицом в лавку и встал коленом ему на спину. Аминин сделался совершенно беспомощен и только судорожными рывками пытался сбросить с себя врага, который так затянул шнурок, что, казалось, вот-вот перережет надворному советнику шею.

Схватка шла в полной тишине, Аминин, борясь, не издавал ни звука, душитель только дышал тяжело, пытаясь удержать жертву под собой. Секунда, другая, третья – руки Аминина ослабли и уперлись в лавку, ногти его в предсмертной судороге стали царапать дерево.

– Со святыми упоко-ой... – шепотом запел душитель.

И в этот миг тяжелый удар настиг Козюлю – это стоявший за ним Босачёнок от всей души въехал ему в ухо. Удар не свалил Козюлю с ног, но тот покачнулся и ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Аминин вывернулся, лег на спину и страшно ударил Козюлю ногой прямо в подбородок.

Тот молча повалился в руки стоявшего за его спиной цыгана.

Очнувшись спустя пару минут, Козюля обнаружил себя на лавке возле двери. Увидел над собой суровое лицо Феликса Васильевича, но не сделал даже попытки подняться, только затрясся от ужаса.

– Не убивай, вашбродь, – бормотал он чуть слышно, – Христом Богом прошу – не убивай!

– А ты когда Измалкова душил, он тебя тоже просил Христом Богом не убивать? – спросил Аминин почти ласково, но ласковость эта была страшнее любой ярости. – Почему же ты его не послушал? И почему я должен слушать тебя?

Козюля молчал, только трясся да глядел на надворного советника очумевшим взором.

– Ну вот что, – сказал Аминин, потирая шею, на которой вспух рубец от шнурка душегуба, – договоримся с тобою так. Я тебя, так и быть, не трону и даже начальству тюремному не выдам. Но при одном условии: ответишь, почему и как ты убил несчастного Афанасия Иваныча.

– Согласный я, – закивал душитель, – только не троньте. У меня старушка-мать, без меня ей не жить...

– Про старушку-мать ты апостолу Петру^[23] расскажешь, – весьма невежливо перебил его Феликс Васильевич, – а сейчас садись да говори про Измалкова.

Рассказ у Козюли вышел недолгим. Измалкова раньше он не знал и никаких дел с ним не имел. Придушить его попросили добрые люди...

– Что еще за добрые люди? – брезгливо спросил надворный советник. – Ты мне тут не выкаблучивай и дурака не валяй. Имена у добрых людей имеются?

Добрым человеком оказался тюремный надзиратель по фамилии Балясный. Именно он попросил убить Измалкова, и даже денег обещал – червонец.

– Недорого у нас ценится жизнь человеческая, – хмыкнул Аминин. – И что же ты – торговаться не стал?

Вид у Козюли сделался оскорбленным.

– Зачем торговаться? Я же вижу – человек душевный, ну и мы со всей душой. Десять рублей – цена хорошая, бывало и за меньшее приходилось скоромиться.

Балясный втайне от всех перевел Козюлю ненадолго в камеру к Измалкову, а когда дело было сделано, вернул обратно, в общую камеру. Разумеется, о деле своем душитель никому не говорил. Однако, когда на следующий день стало известно о гибели Измалкова, все, кто хотел, могли догадаться. И, видно, догадались.

Тут душегуб со злобой поглядел в сторону цыгана, который только насмешливо улыбался, чувствуя себя под защитой Аминина как за каменной стеной.

С минуту, наверное, надворный советник о чем-то думал.

– Что ж, – сказал он наконец, – иди пока спать. Утро вечера мудренее, а завтра побеседуем с твоим Балясным.

Взгляд у Козюли сделался тревожным.

– Вы только вот чего, вашбродь, вы только Балясному не говорите, что я вам про него рассказал.

– Это само собой, – усмехнулся надворный советник. – Скажу, что сам до всего дошел.

Не понявший сарказма Козюля отправился спать, а Аминин посмотрел на Босачёнка.

– Ну что, братец, видишь, как все хорошо закончилось. А ты всё – убьют, убьют.

– Закончилось, да не закончилось, – покачал головой цыган. – Козюлю мы разозлили не на шутку, мстить теперь будет.

– Не будет, – отвечал Феликс Васильевич загадочно. – Он в вашей камере надолго не задержится.

– А куда ж его?

– Куда? – задумался надворный советник. – Ну, послом в Париж не обещаю – скорее всего, под суд да на каторгу.

Цыган потянулся: хорошо бы. Уж больно не любит он всех этих убийц да душегубов. Он-то сам здесь по безобидному делу – обвинили, что коней крал.

– А ты не крал? – поддел его Аминин.

– Зачем не крал, – обиделся Босачёнок, – ясное дело, крал. Цыгану не красть коней нельзя, иначе какой он после этого цыган? Но все равно, в тюрьму сажать цыгана – хуже, чем смерти предать. Цыган – вольная душа, цыган свободу любит, степь, ветер, а его – в каталажку. Лучше бы убили, право слово.

– Не зарекайся, – посоветовал ему Аминин. – И вообще, для цыгана ты уж больно неповоротлив. Козюля твой едва не придушил меня, а ты все стоишь, глазами лупаешь.

– Так не было у нас уговора, чтобы я за вас заступался, – хитро сказал Босачёнок. – Это я сам решил помочь, а мог бы, промежду прочим, и не делать ничего.

– Почему же ты все-таки решил меня спасти? – с интересом спросил надворный советник.

Несколько секунд цыган молча смотрел на него, поблескивая черным своим, лошадиным глазом. Потом оскалился весело.

– Не люблю, – сказал, – когда людей убивают.

И с чистой совестью отправился спать.

Глава двенадцатая. Один безе

Следственный пристав Аркадий Филимонович Утицын, сидя в служебном кабинете, терзался сомнениями. Причиною этих сомнений был надворный советник Аминин. Вчера Утицын сгоряча арестовал Аминина и отправил его в камеру, но сегодня по некотором размышлении стал как-то колебаться: верное ли решение он принял?

Для колебаний этих имелись веские причины. Поэтому прежде чем отправиться с докладом к начальству, пристав решил кое-что уточнить. В самом деле, если вдруг он по ошибке арестовал важного человека, простой головомойкой дело не ограничится, могут и в должности понизить. А понижение в должности, для служивого человека и вообще неприятное, в случае Утицына было смерти подобно. Учитывая болезнь сестры, ему и нынешнего жалованья было мало, а с понижением он и вовсе провалился бы в финансовую пропасть.

Нет, до того как отправляться к начальству, следовало самому во всем убедиться. Конечно, кое-кто решил бы, что, арестовав Аминина, Аркадий Филимонович уже сжег за собою мосты. Но так мог думать только человек, в чиновничьих делах неискушенный. Пока что в задержании надворного советника не было особенной дерзости: на случай претензий у пристава имелось достаточно оправданий. Во-первых, заявление крестьянина Ямщикова, опознавшего в московском госте голого, прости Господи, черта, который его ограбил. Во-вторых, Аминин не имел никаких бумаг, подтверждающих его личность. Это все годилось для оправданий перед вышестоящим начальством, пока дело не было оформлено документально. Но вот если бы он, Утицын, дал бы делу законный ход, вот тут он рисковал по-настоящему.

Итак, до того как двигаться дальше, следовало прояснить положение. Рядовой следователь, верно, попытался бы поговорить с Амининым, что называется, по душам – то есть так, как это обычно делают в полицейской части. Но применять к надворному советнику меры устрашения Утицын не мог, а разговор обычный, партикулярный, ни к чему бы не привел, в этом пристав был уверен. Ему известна была манера надворного советника, и он понимал, что ни перехитрить, ни убедить того не получится. Нет, может быть, в глубинах российского Министерства внутренних дел имелись такие доки, которые не только Аминина, но и покойного императора Наполеона могли бы разговорить, но он, Утицын, к таковым никак не принадлежал.

Следственно, сведения об Аминине приходилось добывать косвенным путем, или, как говорил сам Утицын, наискосяк. Конечно, самым очевидным был бы запрос в Московскую судебную палату, но тут имелись свои подводные камни. Во-первых, на то, чтобы послать запрос и получить ответ, потребовалась бы по меньшей мере неделя. Держать столько времени в заключении московского чиновника, не предъявляя ему обвинения, было немыслимо. Предъявление же обвинения давало делу законный ход и отсекало пути назад. Во-вторых, даже полученным из Москвы сведениям нельзя было доверять в полной мере. Что если в Московской судебной палате и впрямь служит какой-то Аминин? Утицын отпустит его, а позже окажется, что это не тот Аминин, а фальшивый, только лишь называемый Амининым, в то время как настоящий Аминин лежит себе где-нибудь в озере, подо льдом, чтобы, как принято у всех честных утопленников, всплыть по наступлении весны.

Нет, действовать надо было тоньше. Вернее всего бы, конечно, расспросить господ из высшего света, всех этих графов и князей – уж они-то наверняка знают, кто таков Аминин и существует ли он на самом деле. К сожалению, Утицын такой возможности не имел: положение его было слишком незаметным, чтобы действовать частным образом, а давать делу законный ход он не хотел по известным уже причинам.

Что же оставалось в подобных обстоятельствах? Как безопасно пройти между Сциллой следственной ошибки и Харибдой служебной необходимости? Сидя в кабинете, Утицын перебирал разные хитрые способы, как вдруг взгляд его упал на вчерашний нумер «Северной пчелы», забытый на столе. Словно луч солнца озарил Аркадия Филимоновича: Делягин – вот кто его выручит! Журналист всюду бывает, всех знает, у него везде связи, и если уж он не выяснит, кто таков Аминин, то и никто.

Конечно, сам Утицын терпеть не мог Делягина, как, впрочем, и всю репортерскую братию. На его вкус, это всё были люди бесстыжие, подлые, которым лишь бы отыскать чего жареного для почтеннейшей публики, а там хоть трава не расти. С другой стороны, в интересах дела можно ведь и забыть о личной неприязни. В том, что сам Делягин с радостью поможет приставу в обмен на небольшие, но вполне законные услуги, Аркадий Филимонович не сомневался. Несмотря на крайне натянутые отношения между ними, журналист при всяком удобном случае мозолил приставу глаза, надеясь выжать из него хоть что-нибудь интересное. Что ж, нынче ему есть что предложить Делягину – при условии, конечно, что тот сам ему поможет. Осталось только послать за репортером нижнего чина...

– Надворный советник Аминин? – переспросил Делягин, развалясь в кресле перед Утицыным (пристав нахмурился, но ничего не сказал: потерпим нахала, лишь бы толк от него был). – Как же, прекрасно знаю! Между нами, большой любитель всяческих хитростей. Он даже меня хотел ввести в заблуждение. Говорил, что ничего не знает о деле Измалковой, а сам этим делом как раз и занимался. Вы, верно, не знаете, а при нем есть еще помощник, Терентий Хвостов, чрезвычайно хитрая, я вам скажу, протобестия...

– Я знаю Хвостова, – перебил его следственный пристав. Ему неприятно было слышать имя амининского помощника, которого он упустил, когда арестовывал его хозяина. И в самом деле протобестия: только что был – и вот уже нет, как корова языком слизнула. – Я знаю Хвостова, но он меня не интересует. Я вот о чем хотел вас спросить: можете ли вы быстро выяснить, действительно ли надворный советник Аминин – то самое лицо, за которое он себя выдает?

При этих словах глазки репортера хитро сощурились, а носик задергался туда и сюда, словно вынюхивая что-то. Он по-свойски погрозил Утицыну пальцем.

– Ага, – молвил он, – и у вас тоже сомнение?! Скажу по чести, он мне сразу не понравился. Боже мой, надворный советник, шуба из горностая – что за глупости?! Шубу любой прохвост может надеть – это не сделает его порядочным человеком.

Тут журналист внезапно понизил голос:

– Так вот что я вам скажу – тут определенно дело нечисто.

– А именно?

Делягин оглянулся на дверь и проговорил драматическим шепотом:

– Он не Аминин!

Пристав слегка нахмурился.

– Та-ак, – протянул он, – и откуда же вам это известно?

Делягин отвечал, что есть у него один знакомый барон из общества, Орест Федорович фон Герздорф. Так вот, означенный барон утверждает, что никаких таких Амининых в природе не существует. Нет их в Общем гербовнике Российской империи, да и вообще нигде. Есть только Аминовы, но род этот пресекся еще в восемнадцатом веке.

– Но, может быть, у него выслуженное дворянство, – предположил Утицын, – а сам он из разночинцев?

– Для чего же, в таком случае, он ведет себя как столбовой дворянин? – поднял брови Делягин. – Нет, уж поверьте старой репортерской ищейке, этот Аминин – не Аминин никакой, и вообще никто. А коли не верите, вызовите на допрос барона Герздорфа, он все вам расскажет как на духу.

Пристав с тоской подумал, что только ему не хватало баронов вызывать. Да и на каком основании он его вызовет – в качестве, что ли, свидетеля по делу? Но на балу Герздорф, кажется, не был, а даже если и был – при чем тут надворный советник Аминин? Нет, нужно что-то иное, более, что ли, обтекаемое...

И тут в голову ему пришла блестящая идея. Ради такой идеи пришлось сменить даже выражение лица и общий тон разговора, который, будем откровенны, велся Аркадием Филимоновичем все-таки несколько свысока.

– Сергей Александрович, – Утицын слегка прокашлялся, – Сергей Александрович, у меня к вам будет такой вопрос. Не могли бы вы, используя ваши связи в обществе, узнать наверное – кто-нибудь видел этого Аминина до того, как он появился у нас в столице? Ведь в высшем свете много господ, которые живут на оба города – и в Москве, и в Санкт-Петербурге. И уж конечно должны быть такие, кто знает, точно ли надворный советник Аминин тот, за кого себя выдает.

– А вы отчего сами не спросите? – прищурился репортер. – Он ведь со вчерашнего дня сидит у вас на съезжей.

Утицын был ошеломлен: а это-то откуда известно господину журналисту?

Делягин усмехнулся снисходительно и развалился в кресле уже совершенно по-хозяйски. Откуда известно? Да ведь это ремесло его такое – всё про всех знать. Вот он и знает всё или по крайней мере многое.

Аркадий Филимонович мысленно чертыхнулся, но досады своей не показал.

– А кто еще знает, что он в камере?

Делягин задумался на секунду.

– Кроме меня? Да пожалуй, что и никто, – отвечал он. – Во всяком случае, ни братия наша репортерская, ни уж подавно в свете никому не известно.

– Ну, так я прошу вас держать это дело в тайне – во всяком случае, пока мы не разберемся, – сказал Утицын голосом почти искательным, как будто это он был репортер, а Делягин – пристав.

Сергей Александрович всплеснул руками. Ну разумеется, какой может быть разговор. Он будет нем как рыба, слово чести!

Пристав тут подумал, что у любой, даже самой мелкой, рыбы чести побольше, чем у господина журналиста, но говорить этого, конечно, не стал.

– Раз так, я убедительно прошу вас разузнать поточнее о том, кто таков этот Аминин и с какой целью явился в столицу, – сказал он самым дружеским тоном.

Репортер заулыбался, польщенный доверием пристава.

– Разумеется, – воскликнул он, – само собой. Как я могу вам отказать, ведь мы же с вами друзья! Я сегодня же все узнаю и доложу наиточнейшие сведения о господине надворном советнике, даже если это будет переодетый голландский король.

Аркадий Филимонович улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла не слишком уж кислой, и под предлогом срочных дел выпроводил Делягина из кабинета.

Что ж, подождать придется совсем немного. Утицын не сомневался, что журналист все узнает и доложит ему нынче же – в крайнем случае завтра с утра.

Однако едва Делягин покинул полицейский участок, как события стали разворачиваться с небывалой скоростью и, увы, совсем не в том направлении, которого ждал пристав.

Спустя пару минут после того, как дверь кабинета закрылась за репортером, в нее постучали. Не успел Утицын ответить, как дверь распахнулась, и на пороге возник одутловатый человек в поношенной шубе и порыжевшем цилиндре «дорсей».

– А! Вот он! – закричал незнакомец, бросая на стол свой цилиндр и раскрывая объятия. – Вот он, негодник, скрылся от всего света и сидит, как столпник и анахорет! Постой же, я тебе прочищу мозги! Будешь знать, как прятаться от лучших друзей!

– С кем имею че... – начал было ошеломленный Аркадий Филимонович, но незваный гость не дал ему докончить, сгреб за грудки и поднял со стула.

– Один безе! – закричал он и, действительно, влепил в щеку Утицыну поцелуй. – Мало тебе? Так вот же еще, получай!

Губы незнакомца с маху впились в другую щеку пристава. И хотя тот захотел увернуться, но незнакомец держал его чрезвычайно крепко. Вследствие этого Утицын был награжден еще одним поцелуем – мокрым и, на его взгляд, весьма противным.

– Ну что, довольно с тебя?! – закричал человек. – Узнал, наконец, канцелярская ты крыса, узнал наперсника детских лет, лучшего друга, да что друга – брата, любящего тебя больше жизни Михаила Щербачева?!

– Какой еще Щербачев? – взревел пристав. – Что здесь, черт побери, творится такое?!

В этот миг в кабинет легкой стопой в своей неизменной бекеше и овчинной шапке вошел амининский помощник Терентий Хвостов. Светлые усики его боевито топорщились, калмыцкие глаза смотрели хитро.

– Вот, господин пристав, – сказал он, – изволите видеть, привез вам паспорт его высокоблагородия господина Аминина.

Одутловатый человек с изумлением поглядел сначала на Хвостова, а потом и на Утицына.

– Господин пристав? Вы, верно, шутите! Разве это не товарищ моих детских забав князь Бигилдеев? Ты ли это, дорогой Абусалих?! Не держи меня в сомнениях, признайся, что это ты!

– Это не я, – отвечал Утицын, с отвращением отклеивая от себя руки господина Щербачева. – И будьте любезны, объясните, что вы тут делаете?

Незваный гость немедленно переменился в лице и вид приобрел чрезвычайно внушительный.

– Позвольте представиться, – приосанившись и с необыкновенным достоинством заявил он, – помещик Михаил Андреев сын Щербачев к вашим услугам. Теперь я ясно вижу, что вы не князь Бигилдеев: разрез глаз совсем не тот, да и постановка голоса иная. Князь говорил высоким тенором, вы же скорее склонны к баритону. Впрочем, я могу ошибаться. Вот если бы вы спели какую-нибудь арию, или хотя бы народную песню, я бы уж мог сказать наверняка, что вы точно не Бигилдеев, а что-то совершенно иное.

И тут, к ужасу пристава, помещик Щербачев, откашлявшись, голосом, не лишенным приятности, сам запел, призывно глядя ему в глаза:

Здесь он прервался и посмотрел на пристава вопросительно.

– Ну, что же вы, милостивый государь? Почему не поете? Подхватывайте, давайте вместе!

И снова заголосил:

Тут он неожиданно прервался.

– Однако я вижу, вы сегодня не в голосе или просто манкируете моим благорасположением, – сказал он с обидой. – Что ж, когда так, не будем мучить друг друга и расстанемся. Засим, как говорят в Париже, орэвуар и адью^[24]!

Поклонившись и сделав ножкою изящный пируэт, помещик Щербачев напялил свой цилиндр и направился к выходу. Но здесь его остановил Терентий.

– А паспорта? – сказал он многозначительно.

– Ах да, паспорта! – воскликнул Щербачев. – Совсем забыл!

Он сунул руку в шубу и, извлекши два паспорта, протянул их Терентию. Потом повернулся к приставу, сказал доверительно:

– Веришь ли, дружище Абусалих, память стала как решето. Ничего не держится в голове, все валится наружу. В такой голове хорошо макароны откидывать.

И весело засмеялся собственной шутке.

– Я уже имел удовольствие сообщить вам, что никакой я не Абусалих и не Бигилдеев, – с трудом сдерживаясь, отвечал Аркадий Филимонович, потом перевел взгляд на Терентия. – Милостивый государь, не соизволите ли вы объяснить, что тут происходит?

– Соизволю, – отвечал Терентий со своей всегдашней развязностью. – Я, как вы, конечно, помните, не кто иной, как помощник надворного советника Аминина Терентий Хвостов. Вы требовали от нас с моим хозяином документы, удостоверяющие личность. Однако документов мы вам представить не могли, из-за чего вы сунули Феликса Васильевича на съезжую. Вы, верно, спросите, почему мы вам не дали паспорта сразу, не так ли?

Утицын, сдерживаясь, хмуро глядел на Хвостова.

– Загадка разрешается просто – мы забыли их у здешнего помещика Щербачева, у которого имели удовольствие гостить.

– Подтверждаю все вышесказанное, – неожиданно влез Щербачев.

– Мы их выложили из карманов, – продолжал Терентий, – а когда покидали гостеприимный дом Михаила Андреевича, забыли взять с собой.

– Зачем же вы их выкладывали? – с подозрением спросил Утицын.

– Они попали в снег, и надо было их просушить, – отвечал Терентий.

– Подтверждаю безоговорочно, – снова громогласно заявил Щербачев.

Утицын взял паспорта Аминина и Хвостова, стал их просматривать. Они, действительно, были еще сыроваты, вероятно так до конца и не высохли. Но что-то его все-таки смущало...

– Нет! – вдруг страшным голосом закричал Щербачев. – Нет, нет и нет!

Пристав вздрогнул от неожиданного крика и поднял на него глаза.

– Что – нет? – хмуро переспросил он.

– Нет, я все-таки не могу поверить, что вы не князь Бигилдеев! У вас совершенно та же форма носа, и кисти рук безусловно бигилдеевские. Если даже вы не сам Абусалих, вы наверняка его близкий родственник – двоюродный брат или дядюшка. А коли так, вы мне ближе родной матери. Позвольте же заключить вас в родственные объятия, вы просто не представляете, как много для меня значит все ваше семейство!

С этими словами он бросился на Аркадия Филимоновича и после небольшой борьбы заключил-таки его в объятия.

– Погляди же на него, Терентий, – воскликнул он, – ведь это истинный Абусалих! Одно лицо, слово чести, одно лицо!

И напечатлел прямо на носу пристава новый жаркий поцелуй.

Оттолкнув наконец от себя Щербачева, пришедший в неистовство Утицын бросил паспорта на стол и закричал, указывая пальцем на дверь:

– Вон отсюда! Вон!

– А как же господин Аминин? – вкрадчиво спросил Терентий.

– Забирайте вашего Аминина и отправляйтесь ко всем чертям! – отвечал пристав, нервы которого были ужасно расшатаны последними событиями.

Спустя пятнадцать минут надворный советник вышел из своего узилища на улицу. Тут он увидел Терентия, который мерил шагами узкую заснеженную тропинку, и господина Щербачева, в своей шубе и цилиндре стоявшего совершенно неподвижно, словно памятник Петру Первому.

– А, господин артист, – приветливо сказал Феликс Васильевич, – рад вас видеть!

Щербачев вежливо приподнял цилиндр и сказал, что он, со своей стороны, счастлив узнать, что господин Аминин в добром здравии. К великому сожалению, он не может насладиться вполне его обществом, поскольку его, Щербачева, ждут срочные дела. Тем не менее он приглашает и самого надворного советника, и его помощника посетить Александринский театр, чтобы посмотреть комедию господина Гоголя «Ревизор», где он, Щербачев, исполняет небольшую, но чрезвычайно важную роль трактирного слуги.

– Засим имею честь кланяться вашему высокоблагородию, – сказал он и, обменявшись с Амининым сердечным рукопожатием, отбыл в неизвестном направлении.

– Зачем ты приволок актера? – спросил Феликс Васильевич с некоторым недоумением.

– Он был нашим свидетелем, – отвечал Терентий и в двух словах объяснил господину комбинацию, благодаря которой надворный советник вышел на свободу.

– Ловко, – одобрил Аминин, но тут же и добавил с легким упреком: – Однако ты не слишком торопился меня выручать.

– Фальшивые документы в одночасье не делаются, – резонно заметил помощник. – Да и господина Щербачева я отыскал не сразу. Некоторого труда стоило также заставить его изобразить помещика, у которого мы якобы забыли свои документы.

– Сколько ты ему заплатил? – осведомился Аминин.

– Пятьдесят рублей.

– Неслыханная щедрость, – усмехнулся надворный советник, который хорошо знал некоторую скаредность своего помощника.

– Вообще-то, я предложил ему рубль, на мой взгляд – вполне пристойное вознаграждение, – заявил Терентий. – Но он не оценил моей щедрости и потребовал сто, упирая на то, что подвергает свою жизнь немыслимой опасности. В конце концов сошлись на пятидесяти.

– Откуда же ты взял столько денег?

– Вскрыл одну ювелирную лавку, – небрежно отвечал помощник.

Аминин покачал головой: неужели Терентий не знает, что красть нехорошо? Терентий отвечал, что все он знает, но воровство в их обстоятельствах – единственный честный способ раздобыть денег на жизнь.

Разговаривая так, они неторопливо шли по улице. Со стороны казалось, что они просто гуляют, как будто бы не имея определенной цели. Ветер веял над головой, вздымая в воздух тучи снежинок, которые опускались на шубу надворного советника, несколько потускневшую от пережитых невзгод.

– Куда мы идем? – наконец не выдержал Терентий.

Феликс Васильевич отвечал, что идут они не куда, а откуда – точнее сказать, стараются отойти подальше от съезжей, пока Утицын не опомнился и не послал за ними погоню. Поддельные паспорта наверняка должны были вызвать у него некоторые сомнения.

– Они и вызвали, – отвечал Терентий. – Я этого ждал и именно на этот случай взял с собой Щербачева. Он так заморочил голову господину следственному приставу и в такое вверг его неистовство, что тот уже и не помышлял ни о чем, кроме как побыстрее избавиться от нашего скромного общества.

– Хитро, – кивнул Аминин. – Правду сказать, я тоже не сидел в тюрьме сложа руки. Меня там пытались убить, так что пришлось раскрыть целый заговор.

– Заговор – это прекрасно, люблю заговоры! – воскликнул Терентий и от удовольствия потер руки. – Так что же вы узнали?

– Я узнал, кто и по чьему приказу удушил несчастного Измалкова. Разумеется, жена его, покойная Анна Тимофеевна, здесь вовсе ни при чем.

– А кто при чем?

– Убийца – некий Козюля, который захотел уничтожить и меня, но тут ему повезло меньше, чем с Измалковым. Я взял его в оборот, и он заявил, что руководил им тюремщик по фамилии Балясный. Сегодня утром я имел разговор с господином Балясным. Тот так был напуган тем, что я все расскажу начальству о его грязных делишках, что немедленно признался во всем, а именно, что его самого наняли некие благородные господа.

Терентий нахмурился: что за господа? Аминин пожал плечами – этого он сказать не может. Этого не знает и сам Балясный, он говорил только, что главным у них какой-то альбинос, имени которого ему не сказали, но который просил звать себя его милостью.

К слову, в камере надворный советник встретил того самого бородатого карлу, который взялся везти их с Терентием в Царское Село, а потом загадочно пропал посреди дороги. Поговорить по душам, увы, не удалось: карла решил натравить на Аминина сокамерников, а когда дело не выгорело, умолил тюремщика забрать его из камеры.

– И тот забрал? – недоверчиво спросил помощник.

Надворный советник кивнул: забрал. Вернее всего, карла принадлежит к той же компании, что и его милость, таинственный заговорщик-альбинос. Скорее всего, сюда же нужно отнести и псов-оборотней госпожи Полетики, и медведя-дворецкого Измалковых, да и, чем черт не шутит, самого Измалкова-младшего.

– Не шутит, – перебил его Терентий. – Черт никогда не шутит, а в нашем случае и подавно. Полагаю, к этому дикому товариществу можно смело присовокупить и Георгия Афанасьевича.

И он рассказал, как спугнул молодого человека, когда тот хотел увезти невесть куда Пушкина.

– Пушкина? – нахмурился Аминин. – Это странно. Зачем бы им Пушкин?

– А мы им зачем? – резонно вопросил Терентий.

Надворный советник хмыкнул и некоторое время молчал, идя по тротуару, по которому ветер гнал снежную крупу. Глаза его были устремлены куда-то вперед, в пустоту. Наконец он взглянул на Терентия.

– Ты-то сам что думаешь обо всей этой истории?

– То же самое, что и вы.

Феликс Васильевич усмехнулся.

– Ну, хорошо, а что думаю я?

По губам помощника скользнула самодовольная улыбка. Как говорил один знакомый математик, тут вам не бином Ньютона. Если приглядеться к суете их врагов, становится ясно, что все это разбойное товарищество интригует не только против них, но и против Пушкина. Случайно ли это совпадение? Едва ли...

– Да, неслучайно, – перебил его Аминин. – Я полагаю, враги уже знают о нашей с тобой тайной миссии.

– Нет, это совершенно невозможно, – решительно заявил помощник.

Господин поглядел на него иронически. Кое-кто считает, что и они с Терентием невозможны. Однако сведения об их миссии все же могли каким-то образом добраться до Петербурга и...

– И что? – перебил его Терентий. – Тут организовался отряд нечисти, которая ставит нам палки в колеса?

Феликс Васильевич улыбнулся: как ни дико, но, похоже, именно так и обстоит дело. И если это действительно так, то задание их серьезно усложняется. Возможно, придется даже предпринять некоторые срочные шаги.

– Какие еще шаги? – Терентий глядел на господина настороженно. – Какие такие шаги нужно нам предпринять?

Во-первых, надо сменить место жительства. Во-вторых, они больше не могут действовать открыто, то есть придется сменить и внешность. И наконец, необходимо куда-то увезти Пушкина.

– Увезти Пушкина? – изумился помощник. – Куда же его увезешь? Взрослый человек, камер-юнкер, знаменитый поэт. Как его увезти, если он сам не захочет?

Надворный советник пожал плечами: надо, чтобы захотел. Нужно убедить его, а иначе Пушкина увезут другие, и уж точно против его воли. Один раз Терентий спугнул Измалкова, но тот, конечно, явится снова – тем более, Александр Сергеевич ему доверяет...

– Легок на помине, – перебил его помощник.

Надворный советник поднял брови: о чем это он?

– Об Измалкове, – уточнил Терентий. – Вон из-за угла смотрит.

И действительно, из-за ближайшего дома выглядывала напуганная физиономия Георгия Афанасьевича. Только была она в этот раз не румяная, как обычно, а пасмурная и почти сливалась с серым каменным фасадом.

– Шпионит за нами? – предположил Терентий.

Однако Измалков, увидев, что его заметили, не попытался скрыться, а, напротив, стал делать руками какие-то знаки и корчить отчаянные рожи.

– Похоже, хочет поговорить, но боится, – заметил помощник. – Может быть, за нами следят, и он это знает?

– Тогда идем к нему сами, но не торопясь, словно прогуливаемся, – решил надворный советник.

И они непринужденно двинулись в сторону Георгия Афанасьевича. Но, дойдя до угла, увидели, что Измалкова там уже нет, – тот маячил у арки саженях в двадцати. Делать было нечего, и они двинулись дальше.

Поняв, что надворный советник с помощником следуют за ним, молодой человек нырнул прямо в арку, как щука в прорубь.

– Не заманивает ли он нас? – насторожился Терентий.

– Если так, он делает это весьма неловко. Впрочем, что бы там ни было, будь начеку. Я зайду в арку, а ты смотри по сторонам. И если со мной что случится, придешь на помощь.

Терентий кивнул, усики его встопорщились, и все лицо приняло непреклонный и решительный вид.

Секунду помедлив, Аминин шагнул в арку. Она оказалась длинной, глубокой, свет снаружи сюда почти не достигал, и после белой заснеженной улицы могло почудиться, что здесь совсем темно. Надворный советник оглянулся, ища Измалкова, но темнота вдруг вздрогнула и затрепетала. Чья-то рука легла на плечо Аминина, а другая крепко зажала ему рот.

– Тс-с-с, – прошелестел тихий голос, – ни слова.

Надворный советник кивнул, показывая, что все понял. Глаза постепенно привыкали к темноте. Он различил в тяжелом полумраке таинственную фигуру, стоявшую совсем рядом. Лица было не разглядеть, лишь поблескивали желтоватым блеском глаза. Постояв несколько секунд, словно прислушивался к чему-то, человек убрал руку от Аминина.

– Я – Георгий Измалков, – сказал он так же тихо, – сын Анны Тимофеевны и Афанасия Ивановича.

Аминин снова кивнул, давая понять, что узнал молодого человека.

– В прошлый раз я ушел, не прощаясь. Прошу извинить, но это не от моей прихоти зависело.

– От чьей же? – с неожиданным любопытством спросил Феликс Васильевич. – От чьей прихоти это зависело?

Измалков блеснул в темноте золотыми, как у больного печенью, глазами.

– Там, снаружи, – ваш помощник?

– Да, – кивнул Аминин.

– Вы ему полностью доверяете?

– Как самому себе.

– В таком случае пусть подойдет к нам. Стоя на улице, он привлекает внимание.

Как ни удивительно, в этот раз Георгий Афанасьевич совершенно не заикался. Надворный советник негромко свистнул, и спустя несколько секунд в подворотню занырнул Терентий.

– А, – сказал он деловито, – Георгий Афанасьевич. Позвольте полюбопытствовать, что у вас с шеей?

Своим острым глазом он разглядел в полутьме что-то такое, чего не видел Аминин. Молодой человек вздрогнул и непроизвольно потер горло с левой стороны.

– Так, ничего, – проговорил он торопливо, – порезался, когда брился.

– Это всегда так бывает, когда бреешься сам, – назидательно заметил Терентий. – Поэтому лучше довериться цирюльнику. Если вас поцарапает цирюльник, можно, во-первых, поколотить его, во-вторых, сделать у него же модную прическу, причем совершенно бесплатно.

– Итак, – перебил помощника Аминин, – что вы хотели нам сказать?

В полутьме было видно, что Измалков покусывает губы, как бы не решаясь продолжать дальше. Мало-помалу он все-таки собрался с силами и поднял глаза на Аминина – даже в полутьме можно было разглядеть царившее в них отчаяние.

– Известно ли вам, господа, что мертва не только моя матушка, но и мой отец?

Аминин и Терентий обменялись быстрыми как молния взглядами.

– Как это случилось? – спросил надворный советник, не отвечая на вопрос прямо.

Измалков отвечал, что пристав полагает, будто отец его сам повесился в камере в приступе безумия. Но по его мнению, отец не кончал жизнь самоубийством, а, скорее всего, был убит в тюрьме.

– Убит? Но для чего?

– Думаю, чтобы замести следы истинных убийц моей матери, – отвечал тот, помедлив самую малость.

– Так вы полагаете, что это не он убил Анну Тимофеевну?

Измалков обреченно покачал головой – он не может знать точно. Скорее всего, ножом матушку ударил именно отец. Однако убийство он совершил в явном помрачении ума и, наверное, был чьим-то орудием. Более того, по мнению Измалкова-младшего, отец хотел убить кого-то другого, но попал в Анну Тимофеевну.

– И кого же другого хотел он убить? – В полутьме под низкими сводами Аминин похож был на каменную статую Командора.

Георгий Афанасьевич зябко передернул плечами.

– Я не знаю, – сказал он обреченно.

На миг какая-то тень заслонила выход из арки, но тут же пропала. Надворный советник несколько секунд глядел на молодого человека молча, потом произнес медленно и страшно:

– Нет, вы все знаете. Вы должны знать.

Измалков-младший задрожал, это было видно даже в полутьме.

– Прошу вас, – сказал он с мольбой, – не мучайте меня, не заставляйте...

Голос его прервался. Несколько секунд стояло ледяное молчание. Феликс Васильевич физически почувствовал, как шевелится тьма в подворотне, словно кто-то страшный возник рядом с ними.

– Мы вот как поступим, – сказал он неожиданно мягко. – Разговор нам предстоит долгий, а здесь довольно зябко. Вы ведь наверняка знаете, где мы живем?

Георгий Афанасьевич стыдливо кивнул: в нумерах возле дома Пушкина на Мойке.

– Я так и думал, что он шпионит, – торжествующе заявил Терентий.

– Это неважно, – перебил помощника Аминин. – По всей видимости, Георгий Афанасьевич подозревает, что за нами следят?

Измалков покачал головой: он не просто подозревает, он уверен.

Надворный советник кивнул – очень хорошо. Сейчас он даст господину Измалкову ключ от их нумера, и тот пойдет в гостиницу. Затем зайдет в их комнату и запрется изнутри...

– Вы позволяете мне войти в ваш нумер? – перебил его Измалков.

Аминин посмотрел на него с легким удивлением: разумеется, ведь он дает ему ключ.

– Я просто хотел, чтобы вы это сказали, – проговорил сконфуженный юноша.

Надворный советник только плечами пожал. Итак, господин Измалков войдет в их с Терентием нумер. Они же тем временем сделают круг по городу, чтобы отвлечь шпионов, аще таковые на самом деле имеются. Чуть позже они тоже вернутся в нумера, и он, Аминин, постучит условным стуком, вот так: надворный советник прохлопал ладонями несложный сигнал. После этого Георгий Афанасьевич откроет им дверь и впустит внутрь. И уж тогда они поговорят, ни на что не отвлекаясь.

Глава тринадцатая. Масонский антихрист

Когда спустя полчаса Аминин с помощником постучались в свой нумер, дверь открылась мгновенно, словно все это время Измалков стоял за ней. Впрочем, судя по его тревожному виду, возможно, что так оно и было на самом деле.

– Вы, верно, голодны? – спросил Аминин, проходя к столу, стоявшему прямо посреди комнаты.

Измалков вздрогнул и отвечал, что есть ему не хочется. Надворный советник развел руками: а ему вот хочется, потому что в... Тут он осекся, увидев предостерегающий жест помощника. Ну, словом, там, где он провел последние сутки, кормят прескверно.

Феликс Васильевич велел Терентию принести из трактира обед, и тот очень скоро воротился, неся телячьи котлеты, жареный картофель, черный хлеб и бочажку пива. Все это было немедленно расставлено на столе, и хозяева принялись уписывать еду за обе щеки. Измалков глядел на них с каким-то тайным страхом и снова отказался есть, когда его опять пригласили к трапезе.

Обед проходил в полном молчании. Молодой человек уставился в пол, Аминин с помощником тоже не пытались завязать разговор. Слышно было только редкое постукиванье вилок и ножей по тарелке. Наконец трапеза завершилась, и Георгий Афанасьевич вздохнул с облегчением.

– Итак, милостивый государь, о чем вы хотели нам рассказать? – Надворный советник отложил вилку и откинулся на стуле.

Гость их прикусил губу и ничего не ответил. Аминин, выждав с минуту из вежливости, улыбнулся и продолжил:

– Совершенно очевидно, что вы, господин Измалков, боитесь говорить об этом деле. В таком случае о нем скажу я. Тем более что восстановить картину преступления не так уж и сложно.

Несколько секунд он глядел на бледную физиономию молодого человека, которую, казалось, навсегда оставил юношеский румянец. Теперь было ясно видно, что на горле его с левой стороны осталось несколько небольших отметин, словно туда ударили острыми гвоздями. Поймав на себе взгляд надворного советника, Измалков поежился и закутал горло шарфом.

– Холодно у вас, – сказал он жалобно.

– Бывает и холоднее, – как-то зловеще проговорил Терентий.

Аминин, не делая больше пауз, начал свое повествование. Вот как, на его взгляд, выглядела вся история.

На каком-то светском рауте или, может быть, на балу сестра Георгия Афанасьевича Анастасия увидела Пушкина и влюбилась в него без памяти. Точнее сказать, влюбилась она в него еще ранее, заочно, только прочитав его стихи. И уже потом встретилась с ним и в свете, так сказать а-ля натюрель. Весь вечер Пушкин ловил на себе восторженные взоры юной девы и, поскольку природа его – это природа дамского угодника, не удержался от того, чтобы не ухлестнуть за барышней. Тем более, та оказалась не только красива, но и умна, и с веселым нравом. Именно таких женщин более всего любят мужчины, и Пушкин в этом смысле не был исключением.

Между Пушкиным и Анастасией Измалковой завязалась любовная интрижка. Дальше – больше, и в скором времени она переросла в прочную связь. Матушка Анастасии, скорее всего, знала об этом или по крайней мере догадывалась, но с дочерью поделать ничего не могла – характер у той оказался кремень. Пытаться сломать такой характер – все равно, что бить по кремню: результата не добьешься, а только высечешь искры, которые раздуют пожар и сожгут все вокруг.

Положение было, конечно, неприятное, но еще не драматическое. В высшем свете легко относятся к внебрачным связям, хотя совсем юных девушек все же стараются до такого не допускать. Но, как известно, против рожна не пойдешь. Как писал тот же Пушкин:

Анна Тимофеевна, которая сама когда-то была влюблена в Пушкина, знала об этом лучше кого бы то ни было. Единственное, о чем беспокоилась она сейчас, – чтобы связь эта не стала известной мужу ее, Афанасию Ивановичу, опасаясь, что он с его пламенным нравом натворит бед.

К несчастью, влюбленные были недостаточно осторожны, и скоро Настенька сделалась брюхата. Мать хотела отправить ее подальше от Петербурга, но та воспротивилась. Может быть, она, как свойственно юной барышне, верила, что поэт рано или поздно оставит Гончарову и женится на ней. Конечно, развод в Российской империи – дело нелегкое, но Пушкин, которому покровительствует сам император, наверняка способен преодолеть сопротивление Святейшего синода и добиться расторжения брака. Так, во всяком случае, думала Анастасия.

К несчастью, Пушкин ничего такого не думал, разводиться с женой не спешил и наверняка ничего подобного Настеньке не обещал. Однако влюбленные барышни склонны витать в облаках и предаваться самым фантастическим грезам.

Тем временем Измалков-старший узнал о связи Пушкина и дочери. Поскольку единственное, что есть у обедневших дворянских родов, это честь, он пришел в ярость и потребовал у Настеньки отчета. Та призналась, что не только любит Пушкина, но и ждет от него ребенка. Измалков, вспыльчивый, как порох, решил, что поэт хочет посмеяться над бедным семейством. Он посчитал обесчещенной не только дочь свою, но и весь род Измалковых, совершенно потерял голову и тут же отправился требовать у Пушкина удовлетворения.

Пушкина дома не было, его домочадцы не пустили взбешенного родителя даже на порог, доведя его состояние до полубезумного. Узнав, что Пушкин на маскараде у Фикельмонов, Измалков отправился прямо туда. Голова его пылала от двойного оскорбления, он думал только о том, как бы уничтожить врага. Афанасий Иванович действовал как сомнамбула, ничего не осознавая вокруг, охваченный одной только мыслью о мести.

Придя к Фикельмонам, он взял в обеденной зале нож и отправился туда, где танцевали гости. Некоторое время он разыскивал Пушкина и наконец увидел танцующего кавалера, одетого арапом. Сердце подсказало ему, что это и есть его обидчик. Измалков-старший бросился к нему и ударил ножом. К несчастью, Пушкин был не один, он танцевал с Анной Тимофеевной. Увидев мужа с ножом, та пыталась вмешаться, но так неудачно, что удар пришелся прямо в нее. Увидев, что он натворил, Измалков прямо там, на балу, и помешался.

– Так ли обстояло дело? – спросил надворный советник, во время своей речи не спускавший глаз с бледного лица Георгия Афанасьевича.

Тот прикусил губу и стал, кажется, еще бледнее.

– И так, и не так, – наконец вымолвил он. – Я не думаю, что все это случайность. Отец не просто так взял нож, его подтолкнули к убийству.

– Вот как? – нахмурился Аминин. – Что же, кто-то хотел, чтобы он убил вашу мать?

– Нет. Кто-то хотел, чтобы он убил Пушкина. – И, помедлив, добавил: – И Настеньку тоже.

Надворный советник и помощник его вновь переглянулись.

– И кто же этот изувер?

Вместо ответа Измалков закрыл лицо руками и молчал, наверное, с полминуты.

– Вы боитесь отвечать? – спросил Аминин как можно мягче.

– Да, я боюсь, – кивнул Георгий Афанасьевич. – Боюсь, но должен. Чтобы спасти себя, Настю и ее ребенка. И еще Пушкина.

– В таком случае говорите, – велел Феликс Васильевич. – Говорите без страха: ни единое слово, сказанное вами, не выйдет за пределы этих стен.

Измалков лишь слабо улыбнулся. Да, он знает, что господин Аминин – благородный человек и не будет играть жизнями ни в чем не повинных людей...

– Ну же? – перебил его Аминин.

Побуждаемый надворным советником, Измалков рассказал очень странную историю. По его словам выходило, что есть некие страшные люди, тайная организация, в которую Пушкин вступил, живя в Кишиневе во время своей южной ссылки. Называется эта организация масонской ложей «Овидий». Она, помимо прочего, планировала свержение государя императора, в те годы – Александра Первого. Потом, однако, Пушкин порвал с масонами. Он не считал их чем-то серьезным и даже со смехом рассказывал об их тайнах во время дружеских пирушек. За то, что поэт выдал секреты масонов, те обозлились на него и решили сжить со свету.

– Прошу прощения, – перебил его Аминин, – вы это серьезно говорите?

– Совершенно серьезно.

– А вам не кажется, что это какая-то водевильная история? Насколько я знаю, масоны давно не оказывают никакого влияния на русскую жизнь.

Георгий Афанасьевич только головой покачал. Нет-нет, за недолгое правление Павла Первого, который сам себя назначил великим магистром Мальтийского ордена, масоны взяли в России небывалую власть. Масонскими нитями оказалось проникнуто все русское общество. Ложа «Овидий», куда вступил когда-то Пушкин, подчинена Великой ложе «Астрея», которая объединяет десятки российских лож. Сама же ложа «Астрея» не подчинена никому, кроме великого капитула Феникса. Капитул этот учрежден в Санкт-Петербурге при участии иностранных гроссмейстеров разных масонских орденов.

– Насколько мне известно, ложа «Астрея» прекратила свое существование еще в 1822 году, то есть пятнадцать лет назад, – заметил надворный советник.

– Ложа – может быть, но не капитул, – возразил Измалков. – Капитул скрыт от всех, он воплощает собой самую тайную, высшую масонскую власть. Кроме того, от капитула Феникса нити ведут еще дальше, говорят, прямо на самый верх.

Тут, словно испугавшись, Георгий Афанасьевич умолк и со страхом глядел теперь на Аминина.

– Не хотите ли вы сказать, что государь император Николай Павлович... – начал было Аминин, но Георгий судорожно прервал его, заявив, что ничего такого сказать он не хочет.

– И напрасно, – заметил Терентий, – вы же сами говорили, что батюшка нынешнего государя был заправским масоном.

– Да, но старший брат Николая, Александр Благословенный, всякие тайные общества в России запретил, – возразил Аминин.

– Тем хуже они стали, – парировал Терентий. – Всем известно, что восставшие на Сенатской площади были масоны из самых злых.

– Тогда с чего бы его величеству привечать масонов? – пожал плечами Аминин.

Впрочем, он тут же осекся, потому что в голову ему пришла новая мысль.

Конечно, масон из Николая Первого никуда не годный, но не может ли быть такого, чтобы он сам или, скорее, его приближенные желали смерти Пушкину? Известно, что самодержец благоволит жене Пушкина Гончаровой: говорят, ее портрет хранится в медальоне, который носит на груди его величество. Можно представить, как бешеный и ревнивый нрав Пушкина досаждает императору. Так, может быть, приближенные решили освободить царя от такой докуки, как ревнивый муж? Не говоря уже о том, что Пушкин своим свободолюбием давно раздражает главу Третьего отделения Бенкендорфа, который мечтает, чтобы поэт бесследно растворился в нетях. Так можно было бы убить сразу двух зайцев: пресечь источник вольнодумства и угодить царю.

– Как страшно то, что вы говорите. – Георгий Афанасьевич глядел на Аминина с ужасом. – Не верится, что русский человек может говорить такое об императоре. Однако...

Аминин внимательно смотрел на молодого человека: что – однако?

– Однако может быть, что вы правы, – чуть слышно вымолвил Измалков.

Некоторое время надворный советник молчал, в задумчивости барабаня пальцами по столу. Что касается ложи «Астрея» – вся эта история ему кажется сказкой, пусть даже масоны и продолжают скрытно безобразничать в России. А вот если на Пушкина в самом деле открыла охоту тайная полиция, ему несдобровать.

Но если все так, при чем же тут убитая Измалкова и ее дочь?

– При том, – глаза Георгия Афанасьевича вспыхнули, – Настенька при том, что она ждет ребенка от Пушкина. А масоны считают Пушкина пророком, от которого родится...

Тут он умолк, не в силах продолжать, и несколько мгновений только дергал кадыком от волнения.

– Родится кто? – подбодрил его Терентий.

– Родится Антихрист, – тихо закончил Измалков.

Он, верно, ждал бурной реакции от своих визави – изумления, непонимания, даже насмешки, но ничего не случилось. Аминин сидел молча, глядя как будто внутрь себя, а Терентий не отрывал глаз от надворного советника. Измалкову вдруг почудилось, что во взгляде этом есть что-то от собаки или от кошки, для которой весь мир сошелся в любимом хозяине. Зная саркастический и даже нахальный нрав амининского помощника, видеть такую преданность казалось удивительным.

– Антихрист, значит, – наконец задумчиво повторил Феликс Васильевич.

– Да, Антихрист, – кивнул молодой человек. – Настоящий Антихрист, зверь из бездны. Через него начнется Армагеддон, и мир будет уничтожен. Так, во всяком случае, говорят масоны.

Кажется, он все еще ждал проявления хоть каких-то чувств, но оба по-прежнему молчали.

– Ну, хорошо, – вздохнул наконец Аминин, – а что же ваша сестра?

По лицу юноши внезапно скользнула самодовольная улыбка. О, Настенька надежно спрятана, злодеи не доберутся до нее.

Аминин в ответ только плечами пожал.

– Надежно спрятана, вы говорите? Дайте-ка угадаю, что это значит...

Георгий Афанасьевич поглядел на него со страхом, но надворный советник, по видимости, не собирался его щадить и продолжал почти без паузы:

– Настасья Афанасьевна спрятана в вашем имении, в сельце под Петербургом. Но не в хозяйском доме, разумеется, где ее найдет любой и всякий, а в какой-нибудь избе на отшибе.

Лицо Измалкова растерянно дрогнуло: как он догадался?

– Коли я догадался об этом, еще скорее догадаются ваши враги, – хмуро отвечал Аминин. – Если только уже не догадались... Давно ли вы видели сестру?

– Нынче утром, – чуть поколебавшись, отвечал Георгий.

– В таком случае едем. – И надворный советник решительно поднялся со стула. – Во-первых, надобно с ней поговорить. Во-вторых, спрятать ее в другое, более надежное место. Неважно, кто взялся за вашу семью – масоны, Третье отделение или кто-то еще, – но вы сейчас в большой опасности...

Не теряя времени, они взяли извозчика и все втроем отправились в имение Измалковых. Ехать оказалось не так далеко, всю дорогу Аминин хмурился.

Проезжая через небольшой лесок, попавшийся им по дороге, Феликс Васильевич бросил взгляд на сосны, засыпанные свежевыпавшим снегом, и хмыкнул: знакомый пейзаж, узнаешь, Терентий?

– Само собой, – отвечал тот. – Пальцы тогда обморозили знатно, до сих пор болят.

Измалков не понимал, о чем это они, но выяснить не пытался. Он сидел нахохлившись, как воробей, и через плечо возницы угрюмо смотрел вперед, на укатанную санями дорогу.

Наконец они подъехали к бревенчатой избушке на окраине соснового бора. Аминин велел извозчику подождать, и, возглавляемые Георгием Афанасьевичем, они все трое направились к дому.

Молодой человек первым взошел на крыльцо и повернулся к своим спутникам, попросив их оставаться на месте.

– Мы договорились, что сестра никому не отпирает, кроме меня, – объяснил он. – У нас есть условный стук.

И он стал выстукивать в дверь незамысловатую дробь. Затем Измалков застыл, ожидая ответа. Но все было тихо: даже спустя минуту в доме не обозначилось никакого движения. Недоумение отразилось в лице молодого человека.

– Странно, – сказал он, – почему сестра не открывает? Может быть, не слышит?

И повторил стук, на этот раз громче и отчетливее. В доме по-прежнему царила мертвая тишина.

Обеспокоенный Георгий Афанасьевич застучал еще сильнее, просто забарабанил в дверь. Наконец нервы его не выдержали, и он закричал:

– Анастасия, открой! Это я, Георгий!

Надворный советник быстро взял его за плечо и приложил палец к губам.

– Тише, – сказал он. – Дверь не заперта.

И действительно, от стука дверь чуть приоткрылась. Измалков хотел войти внутрь, но Аминин остановил его.

– Секунду, – проговорил он негромко. – Мы не знаем, что там внутри. Вы побудьте снаружи, а мы с Терентием войдем в дом.

– Вы думаете, там враги? – Молодой человек, и без того бледный, побледнел еще больше.

– Мы не знаем, что там, – повторил Аминин, лицо его было очень серьезно.

Георгий Афанасьевич в ужасе отступил на шаг. Надворный советник кивнул помощнику и слегка толкнул дверь рукою. Та подалась, и Терентий мгновенно исчез внутри. Измалков увидел, как из рукава шубы в ладонь надворному советнику, как змея, скользнул клинок.

– Оставайтесь тут, – повторил Аминин и решительно шагнул в дом.

Спустя секунду он был уже в сенях, а затем проник в горницу. Там было тихо. Стол, узкая кровать, платяной шкап, сундук, остывающая печка, в красном углу – божница с иконами. Терентий, стоя к господину спиной, изучал ближнюю к нему стену.

– Пусто? – спросил надворный советник чуть слышно.

Терентий кивнул: они опоздали. Судя по всему, барышню увезли силой.

– Почему ты так думаешь? – спросил Феликс Васильевич.

– Во-первых, она ото всех скрывалась, кроме брата, и по своей воле ни с кем бы не уехала. Во-вторых...

Терентий молча кивнул на стену – на бревне остались царапины. Видно, несчастная Настасья Афанасьевна, сопротивляясь, цеплялась ногтями за все, что попало ей под руку.

– Да, – согласился Аминин, – увезли силой, причем совсем недавно. Огонь в печи уже угас, но угли еще красные.

Дверь, ведущая в горницу, скрипнула. В руке Аминина сверкнул клинок, но тут же пропал в рукаве – на пороге стоял Измалков-младший, глядел растерянно.

– Сестра? – проговорил он чуть слышно, ступая в комнату.

– Мужайтесь, мы найдем ее... – начал надворный советник, но тут же умолк – в горницу быстро вошли несколько человек в черных масках и с пистолетами. Встали за спиной окаменевшего Измалкова, молча и страшно наставили пистолеты на Аминина и Терентия.

– Добрый день, господа. – Надворный советник, как обычно, не терял присутствия духа. – Чем могу служить?

Разбойники по-прежнему молчали, стоя неподвижно, как истуканы.

– Понимаю, – кивнул Аминин, – вы не уполномочены говорить. Ждете вашего предводителя. Точнее сказать, предводительницу.

Словно услышав его, в горницу стремительно вошла женщина в черной бархатной амазонке и голубоватой песцовой шубке поверх платья. На лице у нее также была черная маска.

– А вот и госпожа Полетика, – улыбнулся надворный советник. – А я все гадал, почему же вы так долго не появляетесь? Очевидно, вас задержали ваши бурятские ламы.

Женщина зло засмеялась. С чего это он взял, что она – Полетика?

– Потому что вы ведете себя как она, двигаетесь как она, и даже голос у вас звучит как у нее, – отвечал Аминин. – И если по первым пунктам еще могли быть некоторые сомнения, то по последнему – никаких.

Полетика с досадой сорвала с лица черную маску, ожгла Феликса Васильевича свирепым взглядом. В ярости она казалась прекрасной как никогда.

– Ваша догадливость, господин надворный советник, выйдет вам боком. Я не собиралась вас убивать, но теперь, должно быть, придется.

Аминин пожал плечами: если бы она знала, сколько раз его пытались убить в последнее время! А впрочем, неважно. Гораздо интереснее понять, чем ей так досадил Пушкин, что она открыла на него настоящую охоту?

Глаза Полетики полыхнули ненавистью:

– Он оскорбил меня. Он посмеялся над моими чувствами.

Аминин усмехнулся: над ее чувствами нельзя посмеяться, их у нее просто нет. Но кое в чем Идалия Григорьевна права. У Пушкина и правда беспощадный ум, немало дам было ранено его остротами. Чего стоит хотя бы эпиграмма Аглае Давыдовой – «Иной имел мою Аглаю за свой мундир и черный ус...» Или знаменитое посвящение Анне Вульф:

– На что вы намекаете, господин надворный советник? – прищурилась Полетика.

– Я намекаю на то, что даже самой злой эпиграммы недостаточно, чтобы подло, исподтишка убить человека, – отвечал Аминин. – А именно это вы хотели сделать с Пушкиным у Фикельмонов.

– Вы, видно, полагаете себя всеведущим, – процедила Полетика сквозь зубы. – Откуда вам знать, чего именно я хотела?

Аминин отвечал, что нет ничего проще. Ведь именно госпожа Полетика науськала Измалкова-старшего на Пушкина, сказав, что тот на маскараде у Фикельмонов. Правда, Идалия Григорьевна не была уверена, что Афанасий Иваныч доведет дело до конца, поэтому под шумок сама ударила Пушкина ножом. Дело было во время вальса, когда танцевальные фигуры меняются мгновенно, и вместо Пушкина под нож попала Анна Тимофеевна. Полетика быстро сунула окровавленный нож ошеломленному Измалкову, стоявшему рядом. К несчастью, рука ее была запачкана кровью Анны Тимофеевны. С ладоней кровь оттереть еще удалось, а вот из-под ногтей она сходит гораздо медленнее. Именно поэтому несколько дней госпожа Полетика везде, даже дома, ходила в перчатках – в том числе и в тот памятный день, когда он, Аминин, был у нее в гостях.

Слушая надворного советника, Идалия Григорьевна сузила прекрасные свои глаза, а под конец даже топнула ножкой в пол.

– Вы весьма наблюдательны, – свирепо проговорила она. – Однако вам это никак не поможет.

Аминин пожал плечами.

– Оставим в покое мою скромную персону. Скажите лучше, куда вы увезли Настасью Афанасьевну?

– Она в надежном месте и никому больше не причинит вреда, – отвечала Полетика. – Не так ли, господин Измалков?

И она с улыбкой перевела взгляд на Георгия Афанасьевича, который все это время стоял словно окаменелый. Неожиданно тот улыбнулся в ответ – восторженно и несколько искательно.

Надворный советник тоже взглянул на Измалкова-младшего, и лицо его потемнело.

– Ах вот в чем дело, – сказал он хмуро. – Признаться, были у меня на ваш счет кое-какие сомнения, но я и подумать не мог, что вы так просто отдадите свою сестру этим мерзавцам!

Глухая ненависть исказила лицо молодого человека.

– Она не сестра, она блудница, – проговорил он гневно. – Если ее не убить, сын ее и Пушкина станет Антихристом.

– Ну разумеется, – поморщился Аминин. – Ведь именно так утверждают ваши полоумные масоны.

Измалков-младший засмеялся смехом тяжелым и скрежещущим, словно мимо проволокли мешок с булыжниками.

– Масоны тут ни при чем, – отвечал он. И добавил торжественно: – Так сказали волхвы!

И посмотрел на Полетику. Та поощрительно улыбнулась ему. Аминин пожал плечами: что за глупости, какие еще волхвы, что они вообще могут знать о будущем?

– Волхвы знают все. – Полетика поджала губы. – Они знают даже, откуда явились вы с вашим помощником и зачем именно вы здесь.

– И зачем же? – с неожиданным любопытством спросил Аминин.

Полетика перевела взгляд на Георгия. Она, пожалуй, скажет... Да, она скажет, вот только молодому человеку эту тайну знать не обязательно.

– Велите мне выйти? – с готовностью спросил Георгий.

– Не нужно, – улыбнулась Полетика, подняла пистолет и навела его прямо в лоб Измалкову. Тот поменялся в лице, открыл было рот, но грянул выстрел, и молодой человек замертво рухнул на пол. – Мавр сделал свое дело, мавр может умереть.

Аминин взглянул на убитого, потом поднял глаза на Полетику. В глазах его плескалась тьма. Но Идалию Григорьевну это не смутило.

– Связать их, – велела она своим приспешникам.

Лицо Терентия дрогнуло, но Аминин чуть заметно покачал головой. Держа надворного советника и его помощника под дулами пистолетов, разбойники быстро опутали их веревками и посадили на лавку, привалив спинами к бревенчатой стене.

– Однако, сударыня, позвольте один вопрос. – Несмотря на весь ужас происходящего, Аминин не терял самообладания. – Что с вами случилось? Что заставляет вас убивать невинных людей? Или ваши волхвы так заморочили вам голову, что вы тоже поверили в эти сказки про Антихриста?

– Это не сказки. – Полетика улыбнулась и неожиданно присела на край стола, совсем рядом с надворным советником. Черный бархат ее амазонки почти коснулся его лица. – Волхвы прозревают грядущее. И вы, как мне сказали, тоже не чужды этому знанию. А значит, вам тоже должно быть известно, что последний сын Пушкина станет родоначальником демонической ветви, а дальний его потомок уничтожит этот мир. Что скажете, Феликс Васильевич?

И, наклонившись к Аминину, она буквально уперлась в него взглядом. Тот даже бровью не повел.

– Скажу, что все верно, – медленно проговорил надворный советник. – Все так и будет, за одним только уточнением. Потомку Пушкина, рожденному от последнего его сына, действительно предназначена особая миссия. Вот только он не уничтожит мир, а спасет его.

Идалия Григорьевна вскочила со стола и топнула ножкой:

– Вы лжете! Все будет именно так, как говорю я, – волхвы не могут ошибаться.

Аминин только головой покачал.

– Ваши так называемые волхвы – мошенники и пустомели. Хуже того – они опасные убийцы, вдвойне опасные оттого, что имеют нечеловеческие знания. Опомнитесь, Идалия Григорьевна, опомнитесь и освободите нас, иначе они убьют вас, как вы убили несчастного мальчишку.

Бархатный голос его звучал сейчас особенно убедительно, и на миг Полетика даже поддалась ему. Несколько секунд она смотрела Аминину в глаза не отрываясь, потом вздрогнула, словно проснувшись.

– Не-ет, – протянула она, – нет. Вы искусный лгун, и я вам не верю. Тем более, спорить уже поздно. Настенька уже у меня дома, вскоре она умрет, а последний сын Пушкина так и не придет в этот мир.

Несколько секунд Аминин смотрел на нее без всякого выражения, потом вдруг улыбнулся.

– Вы, конечно, можете уничтожить Настеньку, но это будет самое глупое и бессмысленное убийство. Почему вы решили, что ее дитя – это последний сын Пушкина? У Александра Сергеевича есть законная жена, и у него с Натальей Николаевной могут родиться еще дети.

Губы у Полетики задрожали и разъехались в злорадную улыбку.

– У Пушкина больше никто не родится. Через два часа у него дуэль с д’Антесом – на Черной речке, близ Комендантской дачи. И вы прекрасно знаете, что это значит.

Надворный советник нахмурился: через два часа? Насколько ему известно, дуэль должна состояться только спустя два дня.

– Волхвы решили немного поторопить события. – На Полетику было страшно смотреть, такая мстительная радость отображалась в ее лице. – Так надежнее...

Аминин неожиданно спокойно покачал головой.

– Нет, – безмятежно сказал он, – этого не может быть.

– Почему же?

– Д’Антес не мог согласиться на дуэль с Пушкиным. Он дал мне слово не стреляться с ним, слово дворянина.

Полетика снисходительно пожала плечами.

– Если речь не о карточном долге, дворяне обманывают, как простые мещане. Особенно мужчины – они ведь так непостоянны! Ах, сударь, вам не стоило верить обещаниям, надо было убить д’Антеса в тот раз, у меня дома.

– Не все убивают людей так легко, как вы, сударыня, – хмуро сказал надворный советник.

– Надо было убить его! – медленно и страшно повторила Идалия Григорьевна. – Но вы повели себя как романтический чистоплюй – и вот вам награда. Пушкина застрелят на дуэли, Настенька тоже умрет, и Антихрист так и не придет на эту скорбную землю.

Аминин бросил на Терентия мгновенный взгляд. Взгляд этот был мимолетен, быстр как молния, но Полетика перехватила его.

– Ну-ну, – она подняла свой пистолет, – без шуток, господа. Волхвы говорили мне, что вы очень опасны. Однако убивать вас позволили только в крайнем случае. Они сказали, что ваша смерть может вызвать какие-то хаотические флуктуации. Я не знаю, что это значит, но я повинуюсь волхвам. Тем не менее обездвижить вас необходимо.

– Обездвижить? – удивился Аминин. – Да мы и так связаны по рукам и ногам, мы и так ничего не можем.

– И все же, – улыбнулась Полетика, – не будем рисковать. Как гласит старая пословица, береженого и Бог бережет.

Она подняла пистолет и прицелилась прямо в лоб надворному советнику. Увидев это, Терентий выпрямился на скамье, оскалил зубы и стал похож на большое страшное животное. Тело его сотрясла судорога, он затрепетал, как перед приступом падучей.

– Нет, – громко сказал ему Феликс Васильевич, – не вздумай!

Потом взглянул на Полетику, чуть прищурился.

– Мне казалось, при первой встрече вы отнеслись ко мне с некоторой симпатией...

Она засмеялась.

– Боже мой, мужчины – просто самовлюбленные нарциссы! На свете нет ни симпатии, ни обожания, ни любви – все это лишь оружие женщин против мужчин, которые почему-то мнят себя хозяевами жизни. Однако, господин Аминин, вам пора привыкать к новому порядку вещей...

С этими словами Полетика чуть наклонила ствол. Грянул выстрел. Лицо у Аминина побледнело от боли, Терентий взвыл волчьим воем.

– Запрещаю, – морщась, проговорил надворный советник, – не противься. Это всего лишь рана. Мы потерпим.

Правая штанина его панталон быстро темнела от крови – пуля Полетики пробила бедро.

– Конечно, вы потерпите, – кивнула фурия, – куда же вам деваться?

Она отдала свой пистолет ближайшему подручному, взяла у него заряженный, навела на Терентия. Тот лишь презрительно ухмыльнулся.

– Не промахнитесь, – посоветовал он. – Стреляйте прямо в лоб, чего уж там.

– Позвольте заметить, – обескровленное лицо Аминина сделалось почти мраморным, – позвольте заметить вам, сударыня, что вы совершаете страшную ошибку.

Она только усмехнулась в ответ. Что же делать, вся жизнь состоит из ошибок. Еще древние говорили, что человеку свойственно ошибаться, а она ведь тоже человек, хоть и не все в это верят. Полетика еще не закончила говорить, а палец ее уже надавил на спусковой крючок. Под низким потолком выстрел грохнул особенно страшно. Раненный в ногу амининский помощник даже не дрогнул, он глядел на мучительницу все так же презрительно и скалил белые свои зубы.

Полюбовавшись на дело рук своих, Полетика улыбнулась приятной улыбкой и заговорила почти ласково:

– У вас, господа, прострелены ноги и связаны руки. Если вы действительно так сильны, как говорят волхвы, попробуйте что-нибудь предпринять. Что же до меня, то я вынуждена вас оставить – отправляюсь смотреть спектакль «Смерть поэта». А вы ждите тут, чуть позже вами займется лично его светлость.

– Один вопрос, – быстро сказал надворный советник. – Кто таков на самом деле его светлость?

– Об этом вы узнаете в свое время, – отвечала Идалия Григорьевна.

Весело засмеявшись, она вышла вон, подручные в масках молча следовали за ней.

Взгляд Аминина упал на Измалкова, который лежал на полу с дырой во лбу, устремив невидящие глаза в потолок. Терентий скрипнул зубами: надо было перегрызть этой твари горло, зачем только господин его остановил!

– Если бы ты бросился на нее, она вогнала бы пулю тебе прямо в лоб, как несчастному Георгию Афанасьевичу, – отвечал Аминин. Очевидно, рана доставляла ему сильную боль: на побледневшем челе его выступил пот, лицо мучительно исказилось.

Помощник поглядел на него с тревогой.

– Как вы себя чувствуете?

– Ничего, – отвечал тот с некоторым сомнением. – Пуля, кажется, прошла насквозь, бедренная артерия не задета. Однако надо бы перевязать ногу. Иначе можно и кровью истечь – на радость госпоже Полетике и нашим друзьям волхвам. Пора выпутываться, друг Терентий, а то они и впрямь убьют Пушкина и бедную Настасью Афанасьевну.

Помощник кивнул: он сейчас. Одно только мгновение. Перекинется – и веревки спадут в один миг.

Терентий встряхнулся, по телу его пробежала дрожь, но ничего не изменилось. Он попробовал еще раз, и еще – все было тщетно, он так и сидел на лавке, связанный по рукам и ногам.

– Не понимаю, – проговорил он растерянно. – Не понимаю...

– Что случилось? – Надворный советник поднял бровь.

– Не могу. – Кажется, впервые в голосе Терентия зазвучал страх. – Не могу перекинуться, что-то мешает.

В глазах его отразилась паника.

– Ничего, – Аминин был спокоен, – не волнуйся. Для всего на свете есть причина. Возможно, дом заклят, тут есть какие-то амулеты, руны или что-то в этом роде, ограничивающее твои способности.

Помощник покачал головой: он ничего не чувствует. Хотя нет... Он склонил голову, прислушиваясь к себе, – спустя мгновение глаза его расширились.

– Рана, – проговорил он, – жжет нестерпимо. Я чую серебро, пуля из серебра.

– Серебро? – удивился Аминин. – Полетика стреляла в нас серебряными пулями? За кого нас тут держат, хотел бы я знать?

– Очевидно, за какую-то нечисть, – хмуро отвечал Терентий.

Аминин только головой покачал.

– Можешь ты вытащить пулю?

– Попробую...

Терентий закрыл глаза, напрягся. На шее его вздулись вены, лицо побагровело от натуги, казалось, еще чуть-чуть – и он лопнет. Надворный советник с тревогой наблюдал за ним. Спустя минуту Терентий выдохнул и посмотрел на господина. Зрачки его расширились, наполнили чернотой весь глаз.

– Нет, – проговорил он в отчаянии, – не выходит.

– Ничего, – повторил Аминин, – ничего. Отдохни чуть-чуть и попробуй снова.

Терентий скрипнул зубами: пока он будет пробовать, господин истечет кровью.

– Это не твоя забота, – сказал Аминин свирепо, – делай, что должно.

Помощник снова закрыл глаза, снова на шее его вздулись жилы. В этот раз усилие было еще мощнее – светлые усики дрожали, по лицу тек пот, даже на лбу проступили вены, как проступает сквозь камень золотая руда.

Надворный советник увидел, как из простреленной ноги Терентия вместе со сгустком крови сам собой выходит мятый кусочек серебра. Звякнув, он упал на пол. Феликс Васильевич вздохнул с облегчением. Вот так-то оно лучше...

– Сатанинский трюк!

Феликс Васильевич и Терентий подняли головы. На пороге горницы стоял разбойник в черной маске. Он держал наготове сразу два пистолета: один смотрел на Аминина, другой – на его помощника.

– Однако, – проговорил надворный советник, и путы дрогнули у него на руках.

Башибузук заворчал, как пес.

– Ни с места, демон, застрелю!

Аминин нахмурился, взглянул на разбойника грозно.

– Ты разве не слышал, что сказала госпожа Полетика? Нас нельзя убивать.

– Тебя нельзя, – после небольшой паузы отвечал тот, – а вот его – можно.

И хладнокровно навел пистолет на амининского помощника.

– Терентий... – негромко проговорил надворный советник.

– Я пытаюсь, – прохрипел Терентий. Лицо помощника дергалось и вздрагивало, но тело не слушалось его.

– Давай же! – повысил голос Феликс Васильевич. – Ну!

– Не могу, – проговорил помощник, кусая губы. – Серебро бродит в крови. Мне бы еще хоть полминуты...

Аминин взглянул на разбойника, сквозь черную маску видны были только застывшие глаза.

– Послушай, любезный, мы ведь с тобой оба православные люди... – начал было Феликс Васильевич, но разбойник оборвал его.

– Нишкни, – буркнул он, – госпожа Полетика не велела с вами лясы точить. Сперва убью вон ту тварь, а после и поговорим.

Щелкнул взводимый курок, палец на спусковом крючке дрогнул... Терентий зажмурился, но выстрела почему-то все не было. Зато раздался глухой удар и звук падающего тела.

Терентий открыл глаза. Разбойник лежал на полу, рядом валялись пистолеты. На пороге горницы стоял их давний знакомец – бородатый карла-извозчик. В руке нежданный избавитель держал длинное полено и молча смотрел на надворного советника. Тот так же молча глядел на него.

– Ага, – сказал Аминин, – опять ты!

Интонацию его определить было сложно, но помощнику показалось, что он улыбается.

– Лисун меня звать, ваше благородие, – отвечал карла чрезвычайно степенно.

Надворный советник хмыкнул.

– И что же ты, Лисун, намерен делать дальше?

– Сперва освободить вас хочу, а там уж видно будет.

И карла решительнейшим образом приступил к Аминину. Осмотрев Феликса Васильевича, он взялся руками за спутавшие его веревки, подергал, определяя прочность.

– У меня нож в рукаве, – сказал ему надворный советник, – с ним сподручнее будет.

Он повел плечом – клинок выпал из рукава, звякнул, ударившись об пол. При виде ножа Лисун попятился и зашипел, словно кот.

– Неладно выходит, вашбродь, – пробурчал он недовольно, – это ж серебро.

– Ты что же, серебра боишься? – спросил Аминин заплетающимся языком. Кровь из раны шла уже не так сильно, однако с каждой минутой он слабел все больше и больше.

– Бояться не боюсь, а так, недолюбливаю, – солидно отвечал карла.

– Да живей ты, анчутка, довольно языком молоть! – не выдержал Терентий. – Меня сперва освободи! Его благородие кровью истекает, его спасать надо!

Карла, так и не взяв нож, нерешительно двинулся к помощнику. Но тот уже, видно, исчерпал запасы данного ему Богом терпения. По телу его пробежала дрожь, воздух вокруг замутился. Спустя секунду на пол упали веревки – рядом стоял белый как снег горностай. Он прыгнул на ногу Аминину, открыл рот, выпустил белый дымок, который обволок рану. Спустя несколько мгновений кровь остановилась.

– Спасибо, – с трудом выговорил Аминин, – так легче.

Горностай вздрогнул, пространство вокруг него затрепетало – рядом с Амининым снова стоял человек. Осторожно, стараясь не коснуться лезвия, он подхватил лежащий на полу нож, в пару взмахов распорол путы. Помог надворному советнику подняться, подставил ему плечо.

– Ничего, – сказал Феликс Васильевич, отстраняясь, – уже лучше.

Потом взглянул на карлу и спросил:

– А ты, Лисун, почему нам помогаешь? Ты ведь тоже с волхвами должен быть.

Карла нахмурился, поглядел на Аминина снизу вверх.

– Не по душе они мне, – сказал сердито, – чужие они. Мягко стелют, да жестко спать. Снаружи, понимаешь, добрые, внутри, понимаешь, лютые, как звери.

– А мы, выходит, добрые и внутри и снаружи? – усмехнулся Аминин.

Карла кивнул. У его благородия сердце мягкое, он это еще в тюрьме понял, когда тот спас его от шаромыжников. Если бы не его благородие, убили бы бедного Лисуна до смерти.

– Вот, значит, как? – задумчиво проговорил Аминин. – Убили до смерти... А мне почему-то кажется, что убить тебя не так-то просто.

Карла снова кивнул. Убить – оно, конечно, непросто, зато можно подчинить, в раба превратить. Злые дела заставить делать, живую душу тиранить, людей со свету сживать. Они, волхвы, на все на это очень горазды, в особенности же – его светлость.

Аминин сдвинул брови озабоченно.

– А скажи-ка мне, брат Лисун, что это за светлость такая, откуда взялась и что вообще собой представляет?

Но тут уже не выдержал верный Терентий.

– Феликс Васильевич, – взмолился он, – не до разговоров нам, дуэль на носу! И Настасью Афанасьевну Полетика убить обещала. Если не поспешим, так и все, амба.

– Ты прав, – спохватился Аминин, – тысячу раз прав. Сначала дело, вопросы – потом...

Тут он внезапно умолк, и стало слышно, что в тихую избушку лезет откуда-то странный и страшный звук. Звук этот полз вдоль пола, словно змея, извивался, шелестел. Похоже было, что человек хочет прокашляться, но никак не может, а из груди его вместо дыхания исходит тихий сиплый скрип.

Карла, Аминин и Терентий – все трое повернулись к двери. Страшный звук издавал Измалков-младший – точнее, то, что от него осталось. Тело его, мертвое бездыханное тело, уже не лежало на полу в луже крови, как прежде, а стояло, покачиваясь, на пороге.

Поверить в это было трудно, почти невозможно. Перед ними высился синеющий труп во всей его загробной красе, труп с оскаленными зубами и зияющей дыркой во лбу, сквозь которую мутно проступало мозговое вещество. Лицо Измалкова было не белым уже, как при жизни, но синим, меж зубов ходил фиолетовый язык. Он страшно водил пустыми бельмами по сторонам – не мог понять, что происходит. Наконец остановился на Аминине, по-старчески зажевал челюстями. От непомерного усилия заскрипели, крошась, зубы, вылезли из-под голубой губы острые белые клыки.

– Где я? – прохрипел мертвец. – Кто я?

И, вытянув руки перед собой, сделал твердый деревянный шаг в сторону Аминина. Казалось, это не человек, а какой-то предмет получил дар передвигаться – дерево или фонарный столб – и вот движется, медленно и неотвратимо, сминая на пути все живое.

– Проклятье, – вырвалось у надворного советника, – это что еще такое?!

Кадавр снова шагнул вперед. Аминин и Терентий, не сговариваясь, попятились и тут же уткнулись спиной в стену – дальше отступать было некуда.

На миг в глазах мертвеца зажглись остатки человеческой мысли.

– Бегите, – сказал он хрипло. – Бегите, не совладаю я с собой...

И издал тоскливый вой. Глаза его снова погасли, стали белыми и глядели на Аминина неподвижно. Однако в них зарождалась какая-то страшная мертвая жизнь. Казалось, не глаза это были, а крошечные болотца, в стоячей воде которых извиваются опарыши, могильные черви и прочая гниющая мелочь, вечный спутник разложения и смерти.

Аминин выхватил у помощника серебряный клинок, выставил перед собой, не давая мертвецу приблизиться. Тот лишь тупо поглядел на лезвие и сделал еще один шаг – в этот раз гораздо быстрее и ловчее, чем прежде. Терентий затрепетал, готовясь перекинуться, но тут между ними и кадавром отважно встал бородатый карла.

– Тпру, – сказал он мертвецу, словно перед ним была лошадь, – не балуй, мазурик!

– Что с ним? – Надворный советник глядел на Измалкова с ужасом.

– Упырь укусил, – деловито отвечал карла. – А те, кого упырь укусил, с того света могут вернуться. Вот только не люди они уже.

Страшный труп покачнулся, словно собрался шагнуть вперед. Аминин инстинктивно выбросил нож перед собой.

– Ножичек, вашбродь, тут не спасет – умертвия серебра не боятся, – сообщил Лисун.

– А что же делать прикажешь? – спросил Терентий, у которого от ужаса волосы встали дыбом. – Из пистолета в него, что ли, палить?

– И пистолет не поможет, – покачал головой Лисун, – тем более, до пистолетов пойди еще доберись. Ежели он в силу войдет, его ничем почти не удержишь. Так что вы, господа, бочком, бочком его обойдите, пока он не в себе, да и езжайте по своим делам. А я тут сам управлюсь – чай, не впервой.

Аминин с помощником последовали доброму совету: ловко обошли кадавра с двух сторон и сиганули вон из избы. За спиной у них хлопнула дверь, спустя мгновение раздался ужасный рев мертвеца и пронзительный вой карлы.

– Сожрет он его, – заколебался Аминин, – как пить дать, сожрет!

– Не сожрет, – ожесточенно проговорил помощник, – этот лешак сам сожрет кого угодно. Где у нас Пушкин с д’Антесом стреляются?

Надворный советник коснулся рукой ноющего виска, пытаясь сосредоточиться. Дуэль... дуэль должна случиться на Черной речке, близ Комендантской дачи.

Терентий схватился за голову.

– Это с десяток верст отсюда, а у нас времени часа полтора от силы.

– Тогда в сани, живо!

Однако, ссыпавшись с крыльца, они в растерянности остановились – никаких саней рядом с домом не было и в помине.

– Ну, конечно, – саркастически заметил Аминин, – с чего бы Полетика оставила нам сани? Небось погнала извозчика поганой метлой, как только явилась.

– Что же делать будем? – заволновался Терентий. – Вы ранены, пешком мы не поспеем.

– Не поспеем, – мрачно согласился надворный советник.

Но тут помощник оживился.

– Мы вот как поступим, – сказал он. – Я перекинусь и вмиг горностаем до Черной речки добегу, а вы со своей ногой бредите, как можете.

Но Аминин только головой покачал. Не годится такой план. Пока Терентий побежит к Пушкину, Полетика убьет Настасью Афанасьевну. А в два места сразу он не успеет.

– Так что же делать? – Помощник явно приуныл.

Феликс Васильевич поднял палец, прислушиваясь. Откуда-то издалека раздалось конское ржание. Лицо Аминина просветлело.

– Есть у меня одна идея, – сказал он. – Авось поспеем и туда, и сюда.

Глава четырнадцатая. Затворница и горностай

Крепостной человек Измалковых Савелий Ямщиков в этот раз возвращался из города один, без сына, – берег жеребца Сивку, не нагружал сверх меры. Сивку этого он не купил, всякий раз коней покупать – денег на наямишься. Сивку за хорошую мзду одолжил ему богатый сосед Илья Канавин и строго-настрого велел коня не запалить, потому как он, Илья, хозяин крепкий и за собственную лошадь из любого душу вынет.

Савелий знал, что угроза эта не пустая. Канавин мог не только душу, но и все кишки из человека вынуть. Такой уж у него был характер – не то что злой, но железный, непреклонный. Вот потому и не нахлестывал Савелий бойкого Сивку, а лишь подергивал поводья, но не всерьез, самую малость.

Развалившись в санях, думал он о том, что сейчас приедет домой, а там все семейство: жена-старуха, сын-олух и красавица невестка. И пусть она Ваньке-дураку отдана, а рано или поздно все равно его, Савелия, будет.

Так он замечтался, что за всеми этими мыслями почти уснул в санях. Тем более, за лошадь можно было не беспокоиться: Сивка знал дорогу хорошо и к сельцу мог добежать сам, без всяких вожжей. Вот он и бежал – ровно да тягло, а сани словно бы летели над укатанным снегом.

Очнулся Савелий от того, что сани встали на дороге как вкопанные.

– Но, холера, – лениво проговорил он, встряхивая вожжи, – не балуй!

Однако Сивка-холера не торопился снова пускаться вперед, только тихонько призывно ржал. Почуяв недоброе, екнуло у Савелия сердце, забилось сильнее. Крестьянин разлепил заиндевевшие ресницы, поправил сползшую на лоб шапку – и обомлел. На пути перед санями стояли те самые черти, которые обобрали его намедни, – один высокий, в бакенбардах, второй пониже. Правда, в этот раз оба черта были одеты, вот только штаны на них заскорузли от чего-то темного, влажного.

Не веря глазам, Савелий осенил себя крестным знамением. Хотел сотворить молитву, но, как назло, все из головы повылетали, только одна крутилась – молитва Честному Кресту, вполне, впрочем, подходящая к случаю.

– Да воскреснет Бог, – завел он дрожащим козлетоном, – да расточатся врази Его... Тако да погибнут беси...

Увы, молитва не помогла. Бесы не расточились, а только молча и как-то осуждающе глядели на крестьянина. Видя, что делать нечего и Господь ему нынче не помощник, Савелий стал расстегивать полушубок. Пальцы тряслись, не слушались, попадали мимо.

– Не нужно, – морщась, как от боли, сказал высокий черт. – Вылезай...

Спустя минуту сани скрылись за поворотом, увозя обоих чертей. Онемевший от ужаса Ямщиков, крестясь, смотрел им вслед.

По счастью, всей этой картины не видел Илья Канавин: он, верно, был бы сильно уязвлен жестоким и несправедливым обращением с его Сивкой. Помощник амининский так хлестал ни в чем не повинную животину кнутом, словно конскую отбивную хотел из нее сделать.

– Ты уж прости нас, дружок, – уговаривал жеребца Аминин, – придется тебе немножко поднатужиться.

Словно поняв его, Сивка закусил удила и мчался вперед с такой скоростью, будто был не обычной крестьянской лошадью, а призовым рысаком.

Скоро доехали до развилки. Терентий передал вожжи надворному советнику.

– Дальше вы сами, – сказал, – а я к Полетике. Как нога ваша, справитесь?

– Ничего, – улыбнулся Аминин, – уже почти не болит.

– Ну, с Богом!

Терентий спрыгнул с саней, ударился оземь, обернулся горностаем и резво заскакал по белому, как и сам он, снегу. Аминин дернул вожжи.

– Ну, братец, выручай!

Езда по дороге вышла бешеная, мимо неслись поля и перелески. Наконец, когда Аминин подъезжал уже к Черной речке, впереди показались сани, едущие резво, но не так, чтобы нельзя было их обогнать. Кто правил санями, издалека не разглядеть, но сердце Аминина затрепетало, он ударил кнутом и без того изнемогающего Сивку и в короткое время догнал сани. Предчувствие его не обмануло – лошадьми правил Пушкин, и он был в санях один.

– Эй, Александр Сергеевич, – зычно крикнул надворный советник, когда сани его поравнялись с пушкинскими, – благоволите остановиться, мне нужно сказать вам пару слов!

Пушкин покосился на него и улыбнулся белозубой улыбкой, которая так роднила поэта с его предками-эфиопами.

– Не могу, милостивый государь, спешу по делам, – отвечал он и хлестнул лошадей, обходя амининские сани.

Но надворный советник не собирался сдаваться так просто и встряхнул вожжами, бодря Сивку.

– Какие же это у вас дела, – крикнул он, догоняя Пушкина, – не дуэль ли с господином Геккереном?

Пушкин от неожиданности потянул на себя вожжи, кони его замотали головами.

– А вы почему знаете о дуэли? – спросил он с удивлением.

– Я много чего знаю, – отвечал Аминин, ловко направляя свои сани перед пушкинскими. Теперь он ехал по дороге впереди, а Пушкин – следом. – Например, знаю, что гадалка вам предсказала, будто убьет вас белая лошадь или белый человек. А господин Геккерен, как вы могли заметить, хоть и не совсем лошадь, но безусловный блондин.

– Не поминайте при мне этого мерзавца, – с раздражением сказал Пушкин, пытаясь объехать сани надворного советника, – довольно, что его весь высший свет поминает.

Аминин ловко вильнул санями и не дал себя обогнать.

– Вы, кажется, позабыли, что я вас оскорбил и вы задолжали мне дуэль, – продолжал он, постепенно замедляя бег Сивки, так что и сани Пушкина вынуждены были ехать медленнее.

– Ничего я не забыл, – отвечал поэт, – однако я простил вашу наглость и вызова вам не посылал. Неужели вы думаете, что мне весело стреляться? Да что делать? Я имею несчастье быть публичным человеком, а это хуже, чем быть публичной женщиной.

Аминин нахмурился.

– В таком случае я сам посылаю вам вызов, – сказал он.

С этими словами надворный советник сорвал с руки перчатку и, повернувшись назад, ловко швырнул ее в Пушкина.

Александр Сергеевич не менее ловко уклонился, так что перчатка амининская пролетела над ним и без явных последствий упала на заснеженную дорогу.

– Не ловчите, милостивый государь, – крикнул Феликс Васильевич, – вызов был брошен, надобно отвечать.

Пушкин нахмурился, лицо его неприятно исказилось.

– Коли так, я отвечу, – крикнул он с раздражением, – но только после дуэли с д’Антесом! А сейчас с дороги, сударь, вы мне мешаете!

Аминин даже бровью не повел, а Сивка его с легкой рыси и вовсе перешел на шаг.

– Какая же дуэль, Александр Сергеевич, если с вами нет секунданта вашего, Данзаса?

Пушкин хмуро отвечал, что Данзас поехал к Черной речке чуть раньше, чтобы вместе с секундантом д’Антеса подготовить все к поединку. Но откуда все же Аминин узнал про дуэль и про Данзаса? О дуэли должны знать только четверо непосредственных участников: Пушкин, д’Антес да два секунданта.

– А про Геккерена-старшего вы забыли? Ведь это вы ему написали письмо, а не д’Антесу.

– Ах, вот оно что! – Пушкин потемнел. – Значит, это старый мерзавец все вам рассказал?!

– Вовсе нет. Просто я знаю о вас гораздо больше, чем вы сами о себе можете знать. – Аминин потянул за вожжи, останавливая Сивку, следом за ним встали и пушкинские лошади.

Пушкин разъярился, взгляд его потемнел, негритянские губы задрожали.

– Милостивый государь, с дороги! – воскликнул он. – Не искушайте судьбу. При мне заряженные пистолеты, и, если понадобится, я пущу их в ход.

Аминин покачал головой и, убедившись, что его сани надежно перекрыли путь пушкинским, спрыгнул на дорогу. Поскрипывая снегом под ногою, подошел к Пушкину, который бросил вожжи и поднялся в санях во весь рост. Посмотрел на него снизу вверх, сказал невесело:

– Ах, Александр Сергеевич, милый! Если хотите знать вашу судьбу, вам надо не к гадалке обращаться, а к знающим людям.

– Уж не вы ли знающий человек? – спросил Пушкин несколько свысока.

Надворный советник кивнул: именно так, он.

– И что же открыли вам небеса, или карты, или, может быть, астрологические таблицы? – Пушкин немного поостыл и глядел теперь на Аминина не так с гневом, как с интересом.

– Небеса открыли мне, что вы сегодня на дуэли будете смертельно ранены, несколько дней проведете в чудовищных муках и умрете бесславно, оставив жену и детей одних, без поддержки и утешения. А враги ваши скажут о вас, насмехаясь: «Великий был человек, а пропал как заяц».

Пушкин изменился в лице, спрыгнул с саней, шагнул к Аминину.

– Лжете, милостивый государь, – сказал он, – лжете бесстыдно и нагло!

Надворный советник грустно улыбнулся. Нет, он не лжет, и господин Пушкин чувствует это. Впрочем, к чему глубины психологии, у него ведь есть прямые доказательства его правоты. И, не отрывая взора от Пушкина, он начал декламировать:

– Откуда? – прервал Аминина Пушкин, снисходительность во взгляде его сменилась изумлением. – Я не публиковал нигде этих виршей. Откуда они вам известны?

Феликс Васильевич кивнул – все верно. При жизни поэта это стихотворение не выходило, но будет опубликовано после его смерти. Отсюда оно и сделалось известно господину надворному советнику. Ему ведомо и многое из того, о чем не знают даже самые близкие Пушкину люди. Например, он знает о замысле пьесы о Ромуле и Реме, о Беральде Савойском, об Иисусе Христе, точнее сказать, о Понтии Пилате, и много еще о том, чему не сбыться, если Александр Сергеевич не послушает его сейчас и не свернет с гибельного своего пути.

Пушкин слушал его, изумленно открыв глаза. Все же как вышло, что господин надворный советник знает не только дела его, но и планы, и даже мысли?

– Я расскажу вам, – пообещал Аминин, – расскажу все без утайки, но только если вы повернете сани назад и не поедете стреляться с д’Антесом.

Пушкин лишь горько усмехнулся в ответ. Увы, это невозможно. Дуэль – дело чести, он не может не явиться. Правда, если все так, как говорит надворный советник, может быть, попробовать завершить дело миром? И он с какой-то детской надеждой взглянул на Аминина.

Но тот лишь головой покачал. Нет, о примирении и речи быть не может. Те, кто устроил эту дуэль, хотят убить Пушкина, д’Антес – лишь послушное орудие в их руках.

– Ну, так, значит, я пойду и приму свою судьбу, – беспечно сказал Пушкин. – Я дворянин, честь мне дороже жизни, а уклониться от дуэли значит утратить честь навсегда...

Он не успел закончить патетическую свою речь, как надворный советник внезапно и сильно пнул его ногою в колено. Пушкин с криком упал прямо на дорогу.

– Проклятье, – процедил он со стоном, – что вы делаете?!

– Спасаю вам жизнь, – сухо отвечал Аминин. – Со сломанной ногой вы не сможете участвовать в дуэли, придется подождать, пока все заживет. И честь ваша не пострадает, в крайнем случае валите все на меня.

Пушкин поморщился от боли.

– Однако вы изобретательный негодяй, – с каким-то даже восхищением сказал он, с трудом садясь на снегу.

– Изобретательный – да, негодяй – нет, – не моргнув глазом, отвечал надворный советник. – Вы еще скажете мне спасибо. А сейчас давайте-ка помогу вам забраться в сани, и поедем отсюда прочь.

Так они и сделали. Устроив Пушкина в санях поудобнее, Феликс Васильевич взялся за вожжи, и они не торопясь поехали в обратную сторону, прямо в столицу.

– Куда вы меня везете? – спросил Пушкин спустя несколько минут.

– В надежное место, – отвечал Аминин. – Туда, где вас никто не достанет.

– Что за место такое? – осведомился Пушкин.

– Это гостиница рядом с вашим домом, – отвечал надворный советник. – Мы живем там с моим помощником Терентием Хвостовым.

* * *

Тем временем Терентий, о котором вспомнил надворный советник, оказался в куда более сложном положении, чем его господин. Добежав горностаем до дома Полетики, он увидел, что черные оборотни, с которыми он схватился в прошлый раз, не бегают по двору. Это стало для него большим облегчением – ввязываться в новый бой с кровожадными чудовищами он вовсе не горел.

Белый горностай проворно взбежал на сосну, росшую посреди двора, и попытался через окна увидеть, что происходит в доме. Однако двойные шторы повсюду были опущены. Это значило, что придется идти в дом вслепую, без разведки. И сделать это нужно как можно скорее, ведь Полетика в любой миг может убить несчастную Настасью Афанасьевну. Чего, разумеется, никак нельзя допустить – и не только из гуманизма, но и потому, что Измалкова-младшая беременна последним сыном Пушкина.

Горностай скатился с сосны, но не встал на дорожку, где его мог увидеть любой и всякий, а, виляя среди свежих сугробов, незамеченным пробежал к входным дверям. Обнюхал их, чуть поскребся, толкнул лапкой, проверяя на прочность. Двери были тяжелые, из мореного дуба, и к тому же закрыты изнутри. Можно было, конечно, попробовать выбить их, но тогда поднялся бы шум, и Терентия, войди он в дом, встретили бы уже во всеоружии. Может быть, даже натравили на него черных псов-оборотней, а этого ему сейчас хотелось меньше всего.

Еще глупее было бы перекинуться в человека и просто постучать в дверь – его тут знали в лицо и сама хозяйка, и ее прислужники. Скорее всего, встретили бы его не хлебом-солью, а прямым выстрелом в лоб, как с бедным Измалковым. Как это там сказала Полетика: «Мавр сделал свое дело, мавр может умереть?» Ужас какой – Терентий даже поежился. Сам он совершенно не готов был умирать, то есть категорически. Конечно, убить его нелегко, и от ран он восстанавливается очень быстро, но все же, воля ваша, прямой выстрел в голову – это чересчур для бедного горностая. А раз так, то что ему остается? Верно, поискать другой путь в дом, не такой заметный для его обитателей.

По зимнему времени все окна были заперты, значит, искать требовалось дальше и выше. Горностай снова забрался на заснеженную сосну, на самую почти верхушку. Верхние ветви свисали над крышей, не доходя до нее сажени три. Конечно, такое расстояние не смог бы одолеть человек – но не горностай. Не задумавшись ни на секунду, он лихо перемахнул с ветки на крышу. Ветка закачалась, роняя на землю белые хлопья, а он, оглянувшись по сторонам, затрусил к дымоходу.

Спустя пару мгновений Терентий ловко, словно змея, нырнул в трубу и через полминуты был уже в доме. Вылезши из камина, он быстро пробежался по первому этажу – не так надеясь найти барышню, как для очистки совести. Интуиция подсказывала ему, что Настасью Афанасьевну держат на втором этаже, – оттуда и сбежать труднее, и спрятать человека от посторонних глаз там легче.

Так оно и вышло. Обследовав первый этаж, горностай, чья шубка немного запачкалась в золе от пробега по дымоходу, вскарабкался по лестнице на второй. И здесь поиски его увенчались успехом. По счастью, двери в комнаты не запирались, и вторая по счету оказалась той самой, которую он искал.

Горностай осторожно толкнул дверь лапкой. Образовалась небольшая щель, через нее видно было, что происходит внутри. Там сидела незнакомая ему барышня в сиреневом платье, с лицом очень похожим на лицо младшего Измалкова, но только гораздо более нежным и, что греха таить, гораздо более красивым.

Впрочем, барышней называть ее было уже не совсем верно: даже просторное платье не могло скрыть большого живота. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что перед ним – не кто иной, как Настенька Измалкова. Сейчас она сидела в уютном кресле и читала французский роман.

Горностай проскользнул в комнату и, пользуясь тем, что хозяйка ее погружена в чтение, огляделся. Обстановка тут была почти спартанская: уже упомянутое кресло, коричневый кожаный диван, секретер красного дерева, рабочий столик, книжный шкап, зеркало – словом, спрятаться честному человеку негде. Но что сложно для человека, легко для горностая. Терентий безошибочно выбрал секретер и схоронился за ним.

Пока Терентий бежал через комнату, он успел разглядеть название книги, которую читала Настасья Афанасьевна, – «Юлия, или Новая Элоиза». Что-то знакомое, но о чем речь, сходу не припомнишь. И то сказать, не был Терентий знатоком литературы, во всяком случае литературы французской.

Хотя роман, по видимости, был интересный, лицо Измалковой казалось печальным. Она часто поднимала глаза от книги – видно, все отвлекалась на какие-то мысли. Горностай высунулся из-за секретера, пошевелил усиками, понюхал воздух. Верно, скоро тут появится Полетика, так что медлить нельзя и пора обнаружить свое присутствие.

Впрочем, появляться с бухты-барахты будет нехорошо. Увидев перед собой незнакомого зверя, Настенька может испугаться. Женщины, известно, боятся крыс, а заодно с крысами – и прочих остромордых, смешивая их всех в одну неаппетитную кучу. Особенно пугливы дамы, когда они ждут ребенка, – так уж устроена их натура. Именно поэтому Терентий решил не появляться сразу, а прежде предупредить Настеньку, что в комнате она не одна.

Но как же предупредить человека, если не можешь говорить на его языке? Горностай выбрал самый простой способ – начал царапать коготками пол. В этом занятии, конечно, было что-то крысиное, однако нужный эффект оно возымело. Настенька подняла голову от книжки и посмотрела в его сторону. Терентий немедленно высунул мордочку из-за секретера.

– Ой, – сказала Настенька, – кто ты?

Она была удивлена, но как будто совершенно не напугана. Терентий немедленно вылез из-за угла, обмахнулся пушистым белым хвостом и сел, стараясь показать себя с лучшей стороны.

– Горностай! – восхитилась Настенька. – Заинька-горностаинька!

Терентия всегда смешила эта привычка смешивать горностаев с зайцами – ничего ведь общего, кроме созвучия. Но сейчас было не до зоологических деталей. Главное, что пока все шло прекрасно, теперь надо, не спугнув Настасью Афанасьевну, наладить с ней добрые отношения.

Горностай подбежал к барышне и, словно котик, потерся о ее ногу.

– Ах ты, лапушка! – Она протянула руку, чтобы почесать его за ушком.

Это, по мнению Терентия, было уже лишним – все же он не кот и не собака, но чего не вытерпишь в интересах дела. Героически выдержав почесывание, Терентий перешел к следующему этапу своего плана. Осторожно, стараясь не напугать барышню, он взял острыми зубами край сиреневого платья и потянул на себя.

– Что ты? – удивилась Настенька. – Или зовешь меня куда?

Терентий ужасно обрадовался такой понятливости и энергично кивнул.

– Ты понимаешь, что я говорю? – В глазах барышни зажегся настоящий восторг.

Горностай снова кивнул.

– Это какое-то чудо! – воскликнула Настенька. – А можно тебя кое о чем спросить?

Но горностай помотал головой: некогда спрашивать, пора бежать. И он снова схватил ее за край платья и потянул за собой.

– Хочешь, чтобы я вышла из комнаты? – догадалась барышня.

Терентий снова закивал. Настенька покачала головой.

– Увы, мне нельзя. – Она понизила голос. – Я затворница, наружу мне не разрешают. Я должна сидеть в комнате, а коли что понадобится, позвать дворецкого.

Терентий нетерпеливо переминался на месте, махал белым хвостом: ну что за глупости, какой дворецкий, им же надо бежать – сейчас, немедленно. Уж он-то найдет способ отпереть замки, так что пускай Настенька немедленно отправляется за ним, иначе ее ждет неминуемая гибель.

Все это горностай хотел сказать барышне, но в зверином своем облике, увы, не мог. А перекидываться опасно. Правда, если другого выхода не будет...

На стене пробили часы. Терентий вздрогнул – времени не было совсем, того и гляди явится змеюка Полетика. Что ж, придется, видно, нарушить правила безопасности, перекинуться хотя бы на минутку. В человеческом облике он все объяснит барышне, а там уж можно и назад, в горностая. Полетика наверняка думает, что они с господином лежат при смерти в старой избушке в измалковском лесу, так что опасаться ей нечего. Пока он бегал по дому, никого не видел, кроме горничной и пары лакеев: не было тут ни башибузуков в черных масках, ни даже псов-оборотней во дворе. Значит, меры предосторожности не соблюдаются тут слишком уж строго. А бежать между тем надо, и как можно быстрее. Ведь чтобы убить Настеньку, не нужно оборотней, достаточно одной Полетики с заряженным пистолетом.

Настенька увидела, как горностай задрожал мелкой дрожью. В следующий миг в глазах у нее мигнуло и помутилось. Когда картина мира восстановилась, перед ней уже стоял мужчина среднего роста в бекеше и со светлыми усиками на монгольском лице.

Барышня вздрогнула, вжалась в кресло.

– Кто вы? Как сюда попали?!

– Я – Терентий Хвостов, помощник надворного советника Аминина. – Терентий говорил быстро и негромко, чтобы, не дай Бог, кто их не услышал. – Пришел, чтобы вывести вас отсюда.

– Про Аминина я знаю, мне брат про него рассказывал, – несколько растерянно проговорила девушка.

– Вот и прекрасно, – закивал Терентий, – идемте со мной, а не то вас тут убьют.

– Кто убьет, почему? – испугалась Настенька.

– Нет времени объяснять. – Помощник амининский от нетерпения притоптывал ногою. – Бежим скорее!

Но Настенька замотала головой: нет, никуда она не побежит. Она господина Хвостова в первый раз видит, куда же ей с ним бежать, зачем?

– Не куда, а от кого. – Терентий даже охрип от волнения. – Мы сбежим от Полетики, чтобы она вас не убила.

Барышня посмотрела на него в ужасе: как то есть – не убила? Идалия Григорьевна – добрая женщина, она подруга покойной матушки, она ее защищает, спрятала здесь от врагов...

– Да не спрятала, а похитила! – Терентий готов был лопнуть от злости – как же медленно некоторые соображают. – Похитила, чтобы убить!

Настенька улыбнулась недоверчиво. Никто ее не похищал, сама приехала по доброй воле, ее брат сюда привез еще вчера, чтобы защитить от злых людей.

Терентий от ярости завертелся на месте. Брат привез? Вчера еще? Ах, предатель, вот негодяй! Постойте... а кто же тогда оставил царапины на стене лесной избушки? Впрочем, выяснять это некогда: надо не мытьем, так катаньем уговорить барышню бежать. А как уговорить, если она Полетику считает защитницей и доброй женщиной?

– Слушайте, – снова заговорил Терентий, – слушайте меня, Настасья Афанасьевна. Ваша Полетика – интриганка, предательница. Она... она стреляла в вашего брата, прямо у меня на глазах.

Глаза барышни расширились от ужаса. Как – стреляла?

– Из пистолета, пулей, – отвечал Терентий и, не надеясь на сообразительность барышни, изобразил пальцем пистолет. – Бах!

Лицо Настеньки окаменело: не веря услышанному, она глядела на амининского помощника во все глаза. Нет, не может быть... Не может этого быть!

– Говорю вам – правда!

– Но... где же он сейчас?

– Он там, – отвечал Терентий и добавил, запнувшись: – Он... в избушке вашей.

Ах, в каком же дурацком положении он оказался, пытаясь вызволить Настеньку! Не надо было говорить, что в Измалкова стреляли. Но как иначе вытащить ее отсюда? И что сказать, если она спросит, жив ли брат? Признаться ли, что умер уже, что превратился в вурдалака? Нет, этого нельзя, да она и не поверит. А если и поверит, тут же лишится чувств. Погодите, а это идея! Стукнуть барышню по голове, чтобы сознание потеряла, схватить в охапку – и давай Бог ноги... Блестящий план, как он раньше ему в голову не пришел!

Терентий уже шагнул к ней, чтобы привести блестящий план в исполнение, как Настенька вдруг сама сказала:

– Едемте! Туда, к брату, скорее. Он ранен, ему, наверное, нужна помощь.

– Да, да, – пряча глаза, закивал амининский помощник. Ах, будь он проклят со своим обманом, но ведь иначе она не пойдет, придется бить ее, а так не хочется. Она ведь беременна, от удара может пострадать дитя. – Едем скорее!

Он схватил ее за руку, потянул за собой, прикидывая дорогу через дом так, чтобы не встретиться ни с кем из слуг. А если даже встретятся, не велика беда: один удар – и путь свободен.

Но выйти из комнаты они не успели – громче пушечного выстрела, страшнее грома небесного прозвучал от двери знакомый серебряный голосок:

– Куда же это вы, господин Хвостов?

На пороге стояла Полетика, улыбалась во все зубы, смеялась глазами, сквозь Терентия глядела прямо на Настеньку.

– Куда вы, моя милая?

Помощник амининский зарычал звериным рыком, закрывая собой барышню.

– Прочь с дороги!

Он оскалил зубы, лицо его исказилось, казалось, он вырос в два раза и едва ли не под потолок головою поднялся сейчас.

– Прочь, ведьма!

Но Полетика почему-то не испугалась, все так же улыбалась, глядя на них. Ах, сказала, какой же вы грубый, господин Хвостов! Не то что ваш господин, он – совсем другое дело, он умеет найти подход к даме.

Терентий не дослушал серебряный колокольчик, рявкнул по-звериному и шагнул к Полетике, готовый разорвать ее на части. Но хозяйка дома резво отступила в сторону, и на пороге возникли два черных пса с оскаленными мордами и багровыми, как преисподняя, глазами. Они дрожали в боевом задоре, изо ртов их раздалось такое рычание, словно в аду взвыла сразу тысяча бесов.

Терентий, однако, не отступил, но лишь кровожадно улыбнулся.

– Ага, – сказал он, – в прошлый раз мы ведь не договорили. Что ж, господа, продолжим беседу.

И, пробежав по комнате, в фантастическом броске взмыл высоко в воздух...

Глава пятнадцатая. Зов небытия

Коридорный Антип служил при гостинице на Мойке уже по меньшей мере лет десять и разные видывал виды. Однако нынешний день выдался каким-то особенно нелегким. И постояльцы капризничали вдвое против обычного, и хозяин гонял его почем зря, так что ближе к вечеру Антип упарился совершенно.

Улучив секунду, коридорный высунулся на улицу, чтобы охладиться немного, и увидел удивительную картину. Скрипя полозьями, подъехали к гостинице сани, запряженные парой. Правил санями высокий господин в белой горностаевой шубе. Сойдя на мостовую, высокий помог выбраться из саней своему спутнику, который оказался не кем иным, как знаменитым поэтом земли русской, арапом в четвертом колене Александром Сергеевичем Пушкиным.

Не заботясь более о санях, господин в шубе подставил поэту плечо, чтобы тот оперся на него, и так повел в гостиницу. Антип едва успел отмахнуть поклон, забежал даже немного вперед – не понадобится ли чего-нибудь почтенным господам?

– Шампанского две бутылки, – коротко велел Аминин (а это был, конечно, он) и, не тратя больше слов, повел прихрамывающего Пушкина в их с Терентием нумер.

Слуга мгновенно растворился в пространстве, а надворный советник с поэтом благополучно дохромали до нужной двери.

– Приют убогого чухонца, – иронически заметил Феликс Васильевич, входя в комнату, – а впрочем, ничего, жить можно.

– Можно, – согласился Пушкин, – но к чему нам шампанское?

– Будем праздновать ваше второе рождение, – сказал Аминин, осторожно усаживая гостя на кровать. – Как нога?

– Болит, но меньше, чем можно было ожидать, – отвечал поэт.

Помогши Пушкину закатать штанину, надворный советник внимательнейшим образом исследовал правую ногу. Колено от удара опухло и отливало в синеву, однако нога сгибалась и разгибалась, хоть и не без труда.

– Что скажете, любезный эскулап? – не без ехидства спросил Пушкин. – Сильно ли вы покалечили мне ногу и смогу ли я теперь ходить?

– Покалечил, но меньше, чем можно было ожидать, – чуть улыбнувшись, отвечал Аминин. – Сильный ушиб, растяжение коленной связки, но перелома, кажется, нет.

– Что ж, – засмеялся Пушкин, – за это действительно стоит выпить.

Аминин, извинившись, переменил окровавленные панталоны. Тут как раз подоспел и коридорный с двумя бутылками шампанского. Аминин отослал слугу, сам ловко откупорил бутылку, разлил шампанское, взял бокал, посмотрел на поэта.

– Ваше здоровье, – сказал, поднимая пенящийся еще бокал.

Тот тоже взял бокал, поднял его, но осекся, видя, что надворный советник улыбается. Пушкин вопросительно поднял бровь: что-то не так, милостивый государь?

– Что же вы, будете пить шампанское в перчатках? – осведомился Феликс Васильевич.

Пушкин усмехнулся – за всеми заботами он и правда забыл о простейших вещах. Поэт стянул одну перчатку, вторую, поднял бокал с золотистым содержимым.

Надворный советник звучным голосом произнес:

Пушкин засмеялся, они чокнулись и выпили шампанское залпом. Потом поэт уже без улыбки поглядел на Аминина. Итак, Феликс Васильевич обещал рассказать, как ему стала известна дальнейшая судьба поэта.

– Ах, дорогой Александр Сергеевич, – вздохнул надворный советник, – что такое, в самом деле, судьба? Один знакомый мне поэт писал: «Снова тучи надо мною собралися в тишине; рок завистливый бедою угрожает снова мне... Сохраню ль к судьбе презренье? Понесу ль навстречу ей непреклонность и терпенье гордой юности моей?» Если переводить это на язык народа, звучит еще энергичнее: судьба – индейка, жизнь – копейка.

– Иными словами, вы не верите ни в судьбу, ни в предназначенье? – Пушкин глядел на Аминина крайне внимательно.

Надворный советник вздохнул: он верит, и более того, он знает, что предназначение существует, хотя и не у всякого. Предназначение появляется, когда, услышав веление небес, ты делаешь все, чтобы воплотить его в жизнь. Но судьба, а точнее, жестокий рок способен уничтожить любое предназначение. Вот, например, он, Аминин, искренне верил, что его предназначение в том, чтобы спасти великого русского поэта Пушкина... Однако судьба распорядилась иначе.

– Почему же иначе? – Пушкин глядел на него с удивлением. – Вы и спасли меня. Я должен был лежать в снегу, убитый д’Антесом, а я сижу тут с вами и пью шампанское!

Аминин невесело улыбнулся.

– Возможно, – сказал он, – очень может быть, что вас я спас. Вас, но, увы, не Пушкина.

Поэт нахмурился.

– Что это значит, сударь? Кто же я, по-вашему, если не Пушкин?

Аминин развел руками: точно сказать он не может. Хотя предполагает, что перед ним человек, которого один знакомый карла зовет его светлостью. Услышав это, Пушкин вздрогнул и поднялся, но тут же и опустился обратно – Аминин уже стоял у него за спиной, приставив к горлу нож.

– Не двигаться, – велел он, – клинок серебряный и истребит любую нечисть.

– Не понимаю. – Пушкин не терял хладнокровия. – О какой нечисти ведете вы речь?

– О вас, ваша светлость, только и исключительно о вас.

– Милостивый государь... – начал Пушкин, но тут же был перебит надворным советником:

– Не трудитесь, ваша светлость, и не пытайтесь меня уговорить. Я совершенно уверен в том, что вы вовсе не Пушкин.

Несколько секунд поэт молчал растерянно, потом сказал:

– Любопытно бы узнать, из чего вы это вывели...

– Извольте. Но для начала положите руки на стол.

Пушкин медлил. Аминин прижал нож к его горлу чуть сильнее, и на лезвии вскипела капелька крови. Пушкин пожал плечами и положил обе руки на стол.

– Ладонями вниз, – велел надворный советник.

Пушкин перевернул руки. Теперь на Аминина смотрела темно-желтая кожа, короткие серебристые ногти.

– Вот именно, – кивнул Феликс Васильевич. – У настоящего Пушкина ногти длинные, это деталь, по которой можно его отличить, даже не глядя ему в лицо.

– Бог ты мой, – засмеялся Пушкин, – и только-то? Да я просто состриг их – и более ничего.

– Наглая, бесстыдная ложь, – отвечал надворный советник холодно. – Много лет Пушкин не стрижет ногтей, только слегка подстригает. Вы прекрасно замаскировались: мать родная не отличит вас от настоящего Пушкина. Однако вы не учли одного – многолетней пушкинской привычки растить длинные ногти.

Пушкин молчал – удивленно и чуть презрительно.

– Тем не менее позвольте вас поздравить, – продолжал Аминин. – Не знаю, к какому классу существ нужно вас отнести – скорее всего, к оборотням. Так или иначе, вам удалось меня провести, и я не успел к дуэли. Вероятно, Пушкин уже стрелялся с д’Антесом, получил свою пулю и его везут домой, где он и умрет в ближайшие пару дней. Как вы, наверное, догадываетесь, для меня это серьезный удар. Посему, если не хотите отправиться на тот свет впереди Пушкина, придется вам ответить на некоторые вопросы. Итак, кто вы такой, откуда взялись и почему лезете в мои дела?

Странная улыбка блуждала на лице поэта, он сонно смотрел в пустоту, как будто прислушивался к чему-то внутри себя.

– Отвечайте, – велел Аминин, – отвечайте, или я не дам за вашу жизнь ломаного гроша!

Пушкин – или кто он там был на самом деле – поднял на надворного советника серо-голубые свои глаза.

– Мне жаль, – медленно заговорил он, – мне очень жаль, что вы – мой враг. Такого талантливого человека я желал бы иметь в друзьях. Вместе мы могли бы изменить мир. Я знаю, господин барон, откуда пришли вы. Хотите знать, откуда явился я? Извольте. Госпожа Полетика зовет нас волхвами. Можно сказать и так. Но нужно сделать одно уточнение – мы не просто волхвы. Мы – волхвы Великой бездны.

– Что это значит?

– Пока это вам знать не нужно, удовольствуйтесь сказанным, – отвечал странный человек с ножом у горла. – Впрочем, вы можете звать меня герцогом или вашей светлостью – для простоты. Сейчас это звание наиболее точно определяет мое положение.

– Что же вам надо от меня, от Пушкина, от Настасьи Афанасьевны? – спросил Аминин. Разговор как будто принял мирный оборот, но он не торопился убирать свой серебряный клинок. – Чего ради вы, ваша светлость, явились сюда из вашей бездны, зачем убиваете ни в чем не повинных людей? Что вы сделали с Анной Тимофеевной, с Афанасием Ивановичем, с Измалковым-младшим, наконец, и зачем вам его сестра?

Герцог улыбнулся – не слишком ли много вопросов сразу?

– В самый раз.

Его светлость кивнул: пусть так.

– Пока могу сказать вам только одно, – начал он после небольшой паузы. – Вам, как и мне, известно кое-что о будущем. Вы, как и я, здесь затем, чтобы на будущее повлиять. И тут мы расходимся. Вас вполне устраивает естественный порядок вещей, и вы хотите Пушкина спасти. А нас этот порядок не устраивает, и мы хотим исключить из имеющегося у нас уравнения не только господина поэта, но и все его потомство.

– Выходит, вы хотите Армагеддона? – спросил Аминин. – Вы хотите гибели целой планеты?

– Мы, волхвы, не такие, как вы, люди, – отвечал его странный собеседник. – Нам нужны другие условия. Нам нужен Армагеддон, нам нужна война, которая истребит человечество, чтобы хозяевами Земли стали мы – волхвы Великой бездны.

Аминин закусил губу, обычное хладнокровие начало ему изменять. Было видно, что он борется с желанием полоснуть герцога по шее ножом и закончить этот дикий разговор. Однако он справился с собой и как ни в чем не бывало продолжал расспросы. Если верить его светлости, то люди и волхвы – принципиальные антагонисты. Но откуда взялся этот антагонизм, какова природа волхвов?

– Вам это знать не обязательно, – усмехнулся герцог. – Довольно того, что мы поставили себе на службу разных тварей, в существование которых люди даже не верят. Скажу больше: мы, волхвы, – основатели земной магии. И то, что вы считаете сказками, – не сказки, но лишь преображенные народным сознанием физические и биологические феномены.

Несмотря на чрезвычайную мрачность материй, о которых шла речь, Аминин усмехнулся, вспомнив Полетику. Может быть, и бессмертных бурятских лам тоже придумали волхвы?

– Полетика – просто экзальтированная дура, – пожал плечами его светлость. – Но все же она была нам очень полезна.

Аминин поднял брови. Была? Что значит – была? Или они хотят ее убить?

– Я полагаю, – певуче заговорил герцог, – я имею веские основания полагать, что нам придется убить всех нежелательных свидетелей. Не исключая, разумеется, и вас.

И он улыбнулся неожиданно весело. Аминин лишь пожал плечами в ответ. Кажется, его светлость не осознает всей серьезности положения. Пока что он сам в руках у надворного советника...

– Пока что, – перебил его герцог. – Пока. Но длиться это будет недолго, уверяю вас. Совсем недолго.

Аминин нахмурился.

– Я вижу, что угрозы вашей светлости следует воспринимать всерьез. И раз откровенничать вы больше не желаете, самым правильным, я думаю, будет вас убить. Это затем, чтобы впредь вы сами никого не убивали и оставили нас в покое. На сем я вынужден с вами попрощаться, у меня есть еще дела в Петербурге.

– Какие же у вас тут еще дела? – с неожиданным интересом спросил герцог.

– Этого я вам не скажу, – отвечал надворный советник. – Это было бы слишком опрометчиво. Как знать, может быть, вы находитесь в телепатической связи с вашими сообщниками и они сейчас слышат каждое мое слово.

– Браво. – Герцог хлопнул в ладоши и даже засмеялся от удовольствия. – Вы совершенно правы, вот только догадались об этом слишком поздно...

С пушечным звуком грохнулась на пол выбитая дверь. На пороге нумера в дымящемся облаке известки стоял дворецкий Измалковых Игнатий. Монументальная фигура его казалась высеченной из камня, он поводил по сторонам тяжелыми, мутными глазами, словно вий, ищущий врага.

– Так это и есть ваш сообщник? – Легкая улыбка коснулась губ Аминина.

– О нет, – отвечал герцог, – сообщникам тут делать нечего. С вами, милостивый государь, вполне справятся мои слуги.

Сказавши так, он ловко вывернулся из-под руки Аминина и спустя миг стоял уже у дальней стены, скрестив руки на груди. Он не перешел к стене, а именно переместился в мгновение ока. Надворный советник упустил момент, когда его светлость трансформировался, – теперь это был уже не Пушкин, это был высокий человек с белыми волосами и величественными чертами лица. Голубые глаза его с каким-то странным сожалением глядели на Аминина.

Тем временем дворецкий шагнул к надворному советнику – застонал, плющась под тяжелой стопой, резной паркет. Феликс Васильевич рванул на себя обеденный стол, загораживаясь им от врага. Его правая рука с ножом вытянулась вперед, нащупывая слабое место неприятеля. Надворный советник уже сталкивался с дворецким Измалковых и знал, как он силен. Ясно было, что биться с таким врагом стоит только в самом крайнем случае. Надо было попытаться выиграть эту битву словами.

– Значит, вы, ваша светлость, решили натравить на меня оборотня, – сказал он герцогу, не спуская глаз с дворецкого. – А вы не опасаетесь нежелательных флуктуаций, если меня убьют?

Его светлость усмехнулся: еще как опасается. Но гораздо больше любых флуктуаций опасается он самого Аминина. Тот со своим помощником способен сорвать самые мудрые и далеко идущие планы. А это категорически противоречит его, герцога, намерениям. Впрочем, они, кажется, слегка заболтались...

– Игнатий, взять! – скомандовал герцог дворецкому.

Дворецкий, который в виду серебряного клинка несколько нерешительно топтался на месте, рявкнул и пошел на Аминина. На миг тому показалось, будто на него идет настоящий медведь – могучий, со спутанной бурой шерстью, маленькими злобными глазками и одуряющей вонью из клыкастой пасти.

Легко, словно щепку, медведь снес тяжелый стол и цапнул огромной лапищей надворного советника. Но Аминин ловко увернулся, и когти врага даже не задели его. Отступая назад и в сторону, движением легким, почти незаметным, Феликс Васильевич полоснул дворецкого по шее своим серебряным клинком. Тот взвыл, схватился за горло, попятился. Из-под пальцев его закапала неестественно алая кровь, лицо скривилось от ярости. Теперь это снова был человек, хоть и самого чудовищного вида.

– Как видите, взять меня не так-то просто, – сказал Аминин герцогу. – Предлагаю, ваша светлость, временное перемирие: попробуем решить все вопросы переговорами...

Его светлость улыбнулся неприятной улыбкой.

– Попробуйте предложить переговоры ему. – И он указал на дверной проем, где явился новый враг.

Надворный советник взглянул – и мир поплыл перед ним, распадаясь на части. Он никак не мог рассмотреть, кто стоит всего в трех саженях, но на него пахнуло смертельным холодом, бесконечной пропастью могилы. Сердце его оледенело, глаза ослепли, уши перестали слышать. Понимая, что, оглохший, ослепший, он неминуемо погибнет, Аминин собрал всю свою волю и вонзил клинок себе же в ладонь. Боль отрезвила его, в глазах прояснилось.

Из дверного проема, смутно мерцая, глядел человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. Черные длинные волосы, застывшие глаза лимонного цвета, орлиный нос, вислые усы, выдающийся подбородок... Где-то Аминин уже видел и этот нос, и эти глаза. Впрочем, это были ничего не значащие детали, маска, камуфляж. Куда страшнее оказалось безнадежное чувство, которое стеснило сейчас грудь надворного советника, не давало сердцу биться, а легким – дышать. Перед надворным советником разверзлась бездонная жаркая могила. Он стоял на самом ее краю и вот-вот должен был рухнуть туда и сгинуть навеки...

– А вот и наш валашский гость. – Голос герцога звучал гулко, словно колокол. – Уверен, вы слышали про Влада Цепеша.

Аминин и моргнуть не успел, а Цепеш уже стоял рядом с ним, буквально лицом к лицу. Надворный советник хотел поднять руку, полоснуть врага ножом, но не мог шевельнуться, даже вдохнуть: его парализовала чужая, враждебная и бесконечно злая воля, злая не от ненависти, а от безразличия ко всему живому.

Чуть помедлив, чудовищный Влад Цепеш распахнул рот, который оказался непомерно большим – и к тому же не ртом, а пастью с длинными клыками. В пасть эту со свистом стало всасываться само пространство, разлохмачиваясь о клыки и кровоточа. Остро запахло железом, и Аминин увидел, как по зубам вампира потекло что-то багровое, темное. В следующий миг окровавленная пасть приблизилась к нему вплотную, и он почувствовал необоримый зов небытия. В ушах его загремел голос Пушкина: «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья...» Не в силах сопротивляться, Аминин закрыл глаза. Сердце его охватила мертвая темнота и мертвая тишина – и небытие поглотило его.

Небытие, казалось, длилось вечность, как вдруг его распорол боевой клич. Ослепший, оглохший, почти исчезнувший в межпланетной могиле между Нептуном и Плутоном, Аминин ощутил, как сердце его радостно забилось, – он узнал голос Терентия. В ту же секунду могучая злая воля, державшая его в своих тисках, дрогнула и стала растворяться.

Надворный советник открыл глаза и увидел, что Терентий, как колибри вокруг цветка, порхает вокруг Цепеша, нанося ему множество мгновенных и, видимо, болезненных ударов. Вампир скалился, шипел, как дикий кот, глаза его полыхали желтым огнем, но добраться до амининского помощника он не мог – тот то бросался ему в ноги, то взмывал в высоком прыжке, кувыркаясь в воздухе и уязвляя врага из самых немыслимых положений.

– Терентий, как Настенька? – крикнул Аминин через всю комнату.

– Мертва, – отвечал помощник, ни на секунду не прекращая своего смертоносного танца.

– Ты не успел?!

– Он успел, – неожиданно вмешался его светлость. – Ваш помощник был молодцом и почти увел Анастасию Афанасьевну из дома. Однако Полетика сказала барышне, что и брат ее, и Пушкин убиты. А женщины, вы знаете, так чувствительны при беременности, так впечатлительны. Бедное дитя не выдержало трагической вести и покончило с собой – у нее, как и у вас, был припрятан клинок...

Сердце надворного советника закипело от гнева. Не говоря ни слова, он поднял свой нож и метнул прямо в голову герцогу. Серебряное жало мелькнуло в воздухе, но, стукнувшись о невидимую преграду, с жалобным звяканьем упало на пол.

– Недурной бросок. – Герцог одобрительно похлопал в ладоши. – Однако, как видите, у нас тоже есть козыри в рукаве. Как ни грустно, господин Аминин, вы всего лишь человек, и с нами вам не тягаться.

– Это мы еще посмотрим. – Феликс Васильевич, опершись руками о стол, с силой выбросил ноги вперед, метя в Цепеша, который заслонял ему дорогу к герцогу.

Ноги его ударили в несокрушимую стену – перед ним высился медведь-дворецкий, могучий Игнатий. Заныла потревоженная рана в ноге, но Аминин лишь стиснул зубы.

– С дороги! – взревел он.

Подхватил тяжелый дубовый стул, замахнулся на дворецкого, все еще зажимавшего ладонью кипящую рану на шее. Игнатий быстро отпрыгнул, и стул амининский впустую расколол воздух. Дворецкий рявкнул, как будто собираясь атаковать Аминина, но это был лишь отвлекающий ход. В последний миг оборотень развернулся и нанес сокрушительный удар прямо по Терентию. От удара того отшвырнуло на пару саженей, он со всего маху влепился в стену и без памяти сполз по ней на пол.

Освобожденный от докучных атак Терентия, Цепеш поворотился к надворному советнику и снова взял его в гипнотический плен. Желтые его очи засияли адским огнем и пригвоздили Аминина к месту. Мир снова замерцал в глазах надворного советника и стал медленно гаснуть. Чтобы не потерять сознания, надворный советник прикусил себе губу. Соленый вкус крови привел его в себя, он увидел перед собой темнеющее, безжизненное лицо Влада Цепеша. За спиной вампира, прижав к полу, плющил Терентия огромными кулаками дворецкий Игнатий.

Помощник амининский изнемогал под чудовищной тушей врага, но не сдавался – он огрызался, кусался, царапал противнику морду. Потом, улучив момент, дрогнул и обернулся горностаем. Извернувшись, рванулся прочь, но его держал уже не человек, его держал косматый медведь. Медведь зарычал ужасным рыком, обдав горностая мерзким запахом из пасти. Тот забился, завертелся, впился острыми зубами в мохнатую шерсть, но все попусту: лапы медведя держали его, как демоны держат грешников, как смерть держит человека, – намертво, безнадежно. Горностай дернулся в последний раз – сквозь звон в ушах надворный советник различил, как захрустел его гибкий позвоночник.

– Н-н-н-не-ет, – заскрипел зубами Аминин, – н-не-ет...

Он встряхнулся и, преодолевая нечеловеческую злобную волю, сделал шаг навстречу Цепешу, который не сводил с него желтых своих глаз. Один шаг... потом еще один, и еще. На миг лицо вампира дрогнуло и осыпалось, но в следующее мгновение глаза его полыхнули золотым адским огнем. Кровь в жилах надворного советника вскипела, и он ясно ощутил, что умирает.

Словно сквозь вату услышал он голос герцога:

– Убить обоих!

Лицо вампира вновь оказалось совсем рядом с ним, снова раскрылась ужасная пасть, снова на острейшие зубы пала кровавая тень. Сквозь предсмертную пелену услышал Аминин знакомый голос: «Ни с места, господа!» – и провалился во тьму.

Глава шестнадцатая. Последнее слово

Очнулся надворный советник от того, что мучительно болела шея. Вокруг было темно, хоть глаз коли. На рай не похоже, вяло подумал Аминин, в раю, надо думать, шея ни у кого не болит. В таком случае, это должен быть ад. Но для ада, пожалуй, терзаний маловато. Где раскаленные сковородки, где трезубцы, пробивающие грешнику печень и прочие жизненные органы, где реки огнедышащей лавы? Ничего этого не было, а раз так, никакой это не ад.

С другой стороны, есть ведь и такая версия, что ад – это мучения исключительно интеллектуальные, осложняемые толикой моральных страданий. Человек понимает, что жизнь свою он прожил зря и даже, может быть, прожил ее дурно, но исправить уже ничего нельзя, и так теперь он и будет парить в беззвездной пустоте оставшийся кусок вечности, мучимый раскаянием и пустыми сожалениями о том, что минуло безвозвратно.

А господину надворному советнику было в чем раскаяться и было о чем пожалеть. Главным сожалением, пожалуй, стал его последний при жизни промах, когда не смог он спасти Пушкина и не смог спасти его сына, не смог встать на пути у чудовищных волхвов.

Пока Аминин думал об этом, он почувствовал, что к боли в шее прибавилась еще одна – в глазах. На них как будто положили могильные камни, так что поднять веки было совершенно невозможно.

«Вот, похоже, начались настоящие адские муки», – смиренно подумал надворный советник и стиснул зубы, чтобы сподручнее было страдать...

– Ваше высокоблагородие! – Голос следственного пристава Утицына донесся, кажется, прямо из космической пустоты. – Господин надворный советник! Как вы себя чувствуете?

Черт побери, он все-таки жив. Куда бы его ни отправили после смерти – в ад или в рай, – крайне мало шансов, что туда же и в то же самое время отправят и Аркадия Филимоновича. Однако о чем же спрашивает пристав – кажется, как он себя чувствует?

– Прескверно я себя чувствую, – выговорил Аминин непослушными губами, все еще не открывая глаз. – По мне как будто битюг проехал.

Следственный пристав отвечал на это, что никаких битюгов, насколько ему известно, в номере его высокоблагородия не было и, следовательно, проехать по нему они никак не могли.

Надворный советник про себя усмехнулся столь буквальному толкованию его слов и наконец решил, что пора бы уже открыть глаза. Медленно, с большим трудом он разомкнул веки. Над ним склонились две физиономии – помятая Терентия и озабоченная Утицына.

– Живой, – с облегчением выдохнул помощник, – жив, курилка...

И хотя звучало это не совсем вежливо по отношению к вышестоящему и шло вразрез со всеми табелями и иерархиями, Феликс Васильевич даже и не подумал обижаться.

Как стало теперь ясно, похоронил он себя рано. Никакого ада вокруг не наблюдалось. Более того, Аминин лежал на своей же нерасстеленной кровати, как был – в панталонах и сюртуке, только сапоги с него сняли. Причиною же страшной боли в шее оказалась шапка Терентия, которую он заботливо подложил хозяину под голову.

– Что тут случилось? – спросил Феликс Васильевич, не обращаясь ни к кому определенно, но как бы вообще, в воздух.

– Именно это я бы и хотел у вас узнать, – мягко, но настойчиво заметил Утицын.

– Аркадий Филимонович, рад вас видеть. – Похоже, судейский даже и не собирался отвечать на законные вопросы следственного пристава. – Однако как вы здесь оказались?

Утицын вздохнул: ему знакома была эта уклончивая и вместе непреклонная манера надворного советника. Пришлось объяснять, что виной всему был их общий знакомец Сергей Александрович Делягин. Желая добыть точные сведения об Аминине, господин репортер задумал проследить за ним и его помощником. Поскольку неизвестно было, куда именно отправился Аминин с Терентием, Делягин подкарауливал их возле гостиницы. Ему повезло: после некоторого ожидания он увидел, как Феликс Васильевич заводит в гостиницу раненого, по всей видимости, Пушкина. Делягин догадался, что Аминин собирается убить поэта, и немедленно бросился к приставу. Аркадию Филимоновичу грядущее злодейство надворного советника он расписал в таких ярких красках, что тот взял с собой квартального и несколько нижних чинов, вооруженных не только шашками и тесаками, но и пистолетами.

Явились они, судя по всему, очень вовремя – как раз когда злоумышленники собирались навсегда прекратить героическую биографию надворного советника и его верного помощника.

– И вы вступили с ними в бой? – недоверчиво осведомился Феликс Васильевич.

Утицын покачал головой: нет, этого не потребовалось. Увидев тесаки и пистолеты полиции, бандиты немедленно ретировались. Они выбежали из нумера и словно растворились, а все попытки их обнаружить так ни к чему и не привели.

– А теперь, – вид у следственного пристава сделался самый решительный, – теперь расскажите мне, милостивый государь, кто эти загадочные разбойники и как они оказались в вашем нумере?

Надворный советник бросил на помощника мгновенный взгляд и улыбнулся Утицыну растерянной улыбкой.

– Я бы с удовольствием, – сказал он, – однако, поверите ли, совсем ничего не помню.

– Зато я помню, – ввязался Терентий. – Это были грабители, они собирались нас ограбить.

– Это мы уже слышали, – не слишком вежливо отвечал Аркадий Филимонович, – мне хотелось бы узнать, что скажет его высокоблагородие.

Аминин возвел очи горе́. Увы, его высокоблагородие ничего не помнит, ровным счетом ничего. Должно быть, во время схватки его ударили по голове, и вот теперь он все забыл.

– Я думаю, у меня ретроградная амнезия, – доверительно сообщил Феликс Васильевич.

– Ретро... что? – с недоумением переспросил пристав.

– Выпадение памяти, – перевел Терентий. – Английский оборот. Видите ли, господина надворного советника сильно ударили по голове, а в таких случаях человек всегда переходит на английский язык. Помните, в «Северной пчеле» был описан случай с одной барышней-смолянкой: она шла по улице, и на нее со второго этажа упал горшок с цветами. Барышня лишилась чувств, а когда пришла в себя, немедленно заговорила по-английски. Узнав об этом случае, министр просвещения господин Уваров решил ввести падение цветочных горшков в программу обучения в Смольном институте, но его отговорили, объясняя это тем, что французский язык для институток важнее английского.

– Очень странная история, – проговорил Утицын с величайшим сомнением.

Помощник амининский кивнул: господин следственный пристав совершенно прав, и приведенные резоны звучат неубедительно. Вполне можно было бы изучать английский язык при помощи цветочных горшков, а французский – обычным порядком. Из всей истории ясно следует, что министр не проявил достаточной твердости характера, а пошел на поводу у смутьянов и либералов, которым французский язык дороже английского.

– Ну, хорошо, – с некоторым раздражением заметил Аркадий Филимонович, – Бог с ними, с языками. Я хотел бы знать, куда делся господин Пушкин?

Аминин поглядел на Терентия.

– Какой Пушкин? – удивился тот.

– Камер-юнкер Пушкин, – отвечал Утицын. – Тот самый, которого видел Делягин. И не говорите, что его тут не было, – кроме господина журналиста его видел здешний коридорный Антип.

Терентий взглянул на господина пристава с необыкновенным укором. Неужели его благородию могла прийти в голову мысль, что они захотят его обмануть? Нет, конечно, и Пушкин тут в самом деле был, но потом быстро ушел, потому что очень торопился. Дело в том, что у него была назначена дуэль...

– Как – дуэль? – удивился Утицын. – Откуда вдруг дуэль?

Терентий закивал головой, ну да, дуэль, что же тут удивительного? Пушкин известный дуэлянт, он в свое время даже хотел стреляться с графом Федором Ивановичем Толстым, которого просвещенное человечество знает под именем Толстой-Американец. Но стреляться с ним было бы смерти подобно, потому что граф Толстой – известный всему обществу бретер и стрелок, каких свет не видывал. Жене своей, цыганской плясунье Авдотье Максимовне Тугаевой, он простреливает каблуки на сапожках и при этом ни разу не отстрелил ей ни одной ноги. Так вот, Толстой этот самый получил звание Американца после того, как отправился в кругосветное путешествие на шлюпе «Надежда» под командованием Ивана Федоровича Крузенштерна. Однако вместо приличного плавания Толстой предался на шлюпе разгулу и разврату, от которого дохли даже корабельные крысы. Наконец Крузенштерн не выдержал и высадил дебошира, по одним сведениям, на Камчатке, по другим – на необитаемом острове, где, кроме Толстого, жила одна только обезьяна породы орангутан. Обезьяна эта влюбилась в Толстого, он жил с ней как с женщиной, а потом, когда она ему наскучила, он ее убил и съел.

– Господи, что за дикая история! – воскликнул Утицын с негодованием. – Откуда только берутся такие сказки?

– Это рассказывал сам Толстой, – парировал амининский помощник. – Хотя вы правы, она совершенно неправдоподобна, в особенности же конец. На самом деле граф не убил обезьяну, а привез с собой в Россию и сочетался с ней законным браком, чтобы не жить во грехе. Впрочем, и это неправда. В действительности это не Толстой убил обезьяну, а обезьяна убила его. Убила, надела его сюртук и теперь ходит по салонам, выдавая себя за графа Толстого и рассказывая о нем разные небылицы.

Следственный пристав поглядел на Терентия чрезвычайно хмуро и спросил, к чему тут Толстой и разные обезьяны, если речь шла о Пушкине. Амининский помощник отвечал, что Утицын спрашивал, как это Пушкин мог отправиться на дуэль, и вся история про обезьяну была рассказана в объяснение этого удивительного факта, чтобы сразу стало ясно, что такой человек, как граф Толстой, не только на обезьяне способен жениться, но и стреляться с обезьяной... пардон, с Пушкиным. Чего, по счастью, не произошло, потому что Пушкин и Толстой помирились, и до такой степени притом, что Толстой держал над головой Пушкина венец, когда тот сочетался браком с Натальей Гончаровой. Увы, даже примирившись с Толстым, Пушкин своим привычкам не изменил и продолжал вызывать всех на дуэли налево и направо, и вот дошло, наконец, и до господина д’Антеса.

– Зачем же Пушкин перед дуэлью приходил к господину надворному советнику? – еще более мрачно спросил следственный пристав, который, похоже, начал опасаться, что его держат за дурака.

– Точно сказать не могу, – отвечал Терентий, – а Феликс Васильевич, как видим, ничего не помнит. Можно предположить, что Пушкин приезжал взять у господина надворного советника консультацию, поскольку тот нечеловечески метко стреляет из пистолета – ничем не хуже графа Толстого, вот только каблуков женских не портит да обезьян не ест.

– Что ж, милостивый государь, – сказал Утицын, поднимаясь, – учитывая ваше болезненное состояние, не буду более терзать вас расспросами. Но когда вы почувствуете себя лучше, прошу навестить меня для обстоятельной беседы.

Феликс Васильевич очаровательно улыбнулся в ответ и заявил, что явится всенепременно, после чего пристав откланялся довольно сухо и исчез.

После ухода Утицына Аминин лежал на кровати не более минуты, потом решительно поднялся.

– Идем к Пушкину, – сказал он самым категорическим тоном.

Помощник поглядел на господина внимательно: похоже, его высокоблагородие чувствует себя гораздо лучше?

– Я говорю: идем к Пушкину, – повторил надворный советник, – у нас к нему разговор.

На лице Терентия выразилось сомнение. Судя по всему, Пушкин уже должен лежать на смертном одре, до разговоров ли ему?

– Это слишком важный разговор, – отвечал Аминин, – это дело жизни и смерти не одного Пушкина, а многих и многих людей.

Он взглянул на часы, висевшие на стене.

– Полседьмого, – сказал он. – Александра Сергеевича как раз должны привезти домой после дуэли. С ним еще можно говорить, но, думаю, очень скоро положение осложнится. Хорошо, что он совсем рядом.

С этими словами Аминин вышел вон из нумера, как был, в сюртуке, не надевая даже своей белой шубы. Терентий набросил на себя бекешу, секунду стоял в нерешительности, глядя на выбитую дверь, которая так и лежала на полу, потом махнул рукой и устремился за надворным советником.

* * *

Аминин был прав. Незадолго до их появления карета с Пушкиным и секундантом его Данзасом подъехала к дому князя Волконского. Данзас хотел было взять Пушкина на руки, чтобы нести в дом, но тот остановил его.

– Постой, – сказал он, – не так скоро. Вели послать за людьми, они перенесут меня в дом. Сам же иди посмотри, дома ли жена. Если дома, скажи, что я ранен, но рана не опасна, пусть не беспокоится.

Данзас сделал все, что велел поэт. Сбежались дворовые люди Пушкина, вынесли его из кареты. Явился старый слуга Пушкина Никита Козлов, взял его на руки, как дитя, понес в дом.

– Что, Никита, грустно тебе нести меня? – спросил Пушкин.

По лицу дядьки побежали слезы...

В передней их встречала Наталья Николаевна. Несмотря на предуведомления Данзаса, увидя Пушкина в столь беспомощном положении, она ужаснулась и упала без чувств. Спустя минуту пришла в себя и бросилась в кабинет, где положили Пушкина, однако тот крикнул по-французски:

– Не входи!

Поэт был ранен и весь в крови, он не хотел пугать жену. Он лишь попросил подать себе чистое белье и сам оделся. И тут в дверь постучали.

– Кто там? – спросил Пушкин.

Снаружи никто не ответил. Куда-то пропали все слуги, исчез и Данзас, ушедший успокаивать Наталью Николаевну. Почему-то Пушкину вдруг стало очень холодно в натопленном кабинете. Он снова хотел спросить, кто там, но дверь открылась без предупреждения.

– А, – сказал Пушкин, немного успокаиваясь, – это вы...

В комнату молча вошел Аминин, за ним – Терентий. Лица у обоих были чрезвычайно серьезные, даже мрачные. Силы оставили поэта, и он откинулся на подушки. Лицо его побледнело от боли, он с трудом удерживался, чтобы не застонать.

– Вот, господа, – сказал он, мучительно улыбаясь, – неожиданная картина: поэт не на Парнасе, а на смертном одре.

Тут он пресекся, отвернул голову в сторону и закусил губу – так сильна была боль в животе, куда попала пуля. Надворный советник повернулся к Терентию.

– Ты можешь что-нибудь сделать?

Помощник только руками развел: рана слишком тяжелая. Впрочем, он может остановить кровь, которая все еще сочится, и ненадолго облегчить страдания Александра Сергеевича.

– Пусть так, – разрешил Аминин, – но прежде...

Он умолк и подошел к Пушкину совсем близко. Наклонился над ним, посмотрел прямо в глаза. Зрачки у поэта были расширены, он тяжело дышал.

– Мы постараемся вам помочь, – проговорил Аминин, – но вы должны дать клятву, что никогда и никому не скажете о нашем дальнейшем разговоре.

Превозмогая боль, Пушкин улыбнулся. Кому и что он скажет? Он, может быть, и до ночи не доживет.

– До ночи вы доживете, – отвечал надворный советник, – доживете и до утра. Однако не буду вас попусту обнадеживать. Вероятнее всего, времени у вас совсем немного, от силы пара суток. Итак, вы клянетесь, что забудете о нашем разговоре?

– Клянусь, – слабо проговорил Пушкин, закрывая глаза, на челе его крупными каплями выступил холодный пот. Видно было, что ему не до разговоров, он с трудом удерживает стоны, рвущиеся из груди. – Ах, какая тоска... Сердце изнывает.

Надворный советник взглянул на Терентия, кивнул. По телу помощника прошел трепет, воздух вокруг него задрожал, мерцая. Спустя секунду рядом с диваном явился белый горностай. Он быстро и бесшумно вспрыгнул на диван, потом на грудь Пушкина, склонился над повязкой, выдохнул белое облачко, потом еще одно, и еще. Спрыгнул с дивана, забежал под стол, сделался незаметен.

Очень скоро после чудесных манипуляций горностая Пушкин порозовел и открыл глаза.

– Легче вам? – спросил Аминин, глядя прямо ему в лицо.

– Да, – с удивлением сказал Пушкин, – и боль почти ушла. Видно, рана моя не так тяжела, как я думал.

Аминин ничего на это не ответил, взял стул, поставил рядом с диваном, где лежал Пушкин, сел, не сводя глаз с поэта.

– Александр Сергеевич, – сказал он чрезвычайно внушительно, – я сейчас задам вам один вопрос, и прошу вас ответить на него совершенно искренне. Должен предупредить, что речь пойдет о деликатных материях – таких, в которых ответа с вас может требовать один только Всевышний да, может быть, еще ваша собственная совесть. До Господа Бога мне, пожалуй, далеко, так что можете считать, будто в лице моем воплотилась ваша совесть, и отвечайте честно, как самому себе, или даже еще честнее.

Он умолк, по-прежнему неотрывно глядя на Пушкина. Тот кивнул: спрашивайте.

– Я знаю, что Настенька Измалкова ждала от вас ребенка, – медленно проговорил надворный советник. – Прошу сказать мне, не было ли у вас в последний год связи с другими женщинами, кроме Настеньки и вашей жены?

Пушкин вспыхнул, забыв о ране, глаза его засверкали.

– Милостивый государь, – сказал он, едва сдерживая себя, – как вы можете спрашивать о подобных вещах?! Неужели вы могли хоть на секунду вообразить, что я вам отвечу?

Аминин слегка поморщился.

– Ах, Александр Сергеевич, – сказал он с досадой, – я ведь вас предупреждал о характере моего вопроса...

– Но я и подумать не мог, что дойдет до такого! – Пушкин все еще горел возмущением. – Да я, пожалуй, и на исповеди о таком говорить не стал бы, а уж вам – и подавно. А теперь прошу вас лишь об одном – уйти и дать мне умереть спокойно.

С этими словами он отвернулся к стене, явно не желая не только говорить, но даже и видеть надворного советника. Аминин озабоченно взглянул на горностая, сидевшего под столом, тот сморщил мордочку, как бы говоря: плохо дело.

– Да, плохо дело, – негромко произнес Аминин, – никуда не годится.

– Вы все еще тут, – хмуро сказал Пушкин, не глядя на него, – я разве не ясно выразился?

Аминин молчал, размышляя о чем-то, и никак не ответил поэту.

– Мне позвать слугу, чтобы он указал вам выход? – Было видно, что Пушкину стало намного легче, – им вновь овладела былая раздражительность.

Феликс Васильевич покачал головой: не нужно слугу, он и сам уйдет. Но прежде он хотел спросить, есть ли на свете вещь, которая заставит Александра Сергеевича ответить на его вопрос?

– Нет такой вещи, – решительно отвечал Пушкин. – И уж подавно нет вещи, которая заставит меня и дальше терпеть ваше присутствие.

– Я понимаю, присутствие мое вам неприятно, – кивнул надворный советник, – однако же позвольте напомнить, что вы задолжали мне дуэль.

– Я пришлю вам секундантов, как только встану на ноги, – нахмурился Пушкин. – А коли вам ждать невмоготу, так извольте, стреляйте прямо сейчас.

Аминин улыбнулся невесело: теперь он понимает, почему у господина камер-юнкера при всех его талантах врагов больше, чем друзей. Впрочем, это не имеет отношения к делу. Но что бы сказал Александр Сергеевич, если бы знал, что от правдивого ответа его зависит будущее всей России и более того – всего мира?

– Уж не в мессии ли вы хотите меня записать? – усмехнулся Пушкин.

Нет, не в мессии, отвечал Аминин, да это и ни к чему – он и без того фигура титаническая. Более того, в ближайшем будущем Александра Сергеевича назовут солнцем русской поэзии, про него станут говорить: «Пушкин – наше всё» – и многое другое, не менее лестное.

– Да вам-то откуда знать, что скажут обо мне в будущем? – Досада не отпускала поэта.

– Да потому что я... – Аминин замешкался на секунду, как бы не решаясь сделать последний шаг, но потом махнул рукой и все-таки продолжил, как в холодную воду шагнул: – Потому что будущее ведомо мне в мельчайших деталях.

– В мельчайших деталях? Как прикажете вас понимать? – Поэт глядел на него с неожиданным интересом.

Феликс Васильевич отвечал, что понимать его следует буквально – он знает о будущем нечто такое, чего не знает вообще никто.

– Каким же образом получили вы это знание?

– К сожалению, не могу вам этого сказать. Считайте, что знание это получено чудесным образом.

Пушкин пожал плечами. Пока что господин надворный советник выглядит просто как не слишком опасный сумасшедший. И он, Пушкин, поостерегся бы давать ему в руки острые предметы. Впрочем, если его высокоблагородие действительно все знает о будущем, он должен представить какие-нибудь доказательства своего чудесного знания.

– Доказательства, вы говорите? Что ж, попробуем. – И Аминин перевел взгляд на горностая.

Надворный советник ничего не сказал, но горностай отлично его понял. Он выбежал из-под стола, встал на четыре лапы и поднял хвост – так, чтобы Пушкин смог его рассмотреть во всех подробностях. Затем по нему прошла длинная дрожь, воздух вокруг замерцал – и спустя мгновение на месте зверька стоял Терентий в своей видавшей виды бекеше.

Несколько секунд поэт, потеряв дар речи, лишь молча созерцал амининского помощника, который еще и картинно подбоченился, как будто хотел усилить эффект от своей трансформации. Прошло с полминуты, пока Пушкин наконец все-таки пришел в себя.

– Но ведь это, – сказал он ошеломленно, – ведь это нечто совершенно невозможное...

– Ну, так что же, убедили мы вас? – Аминин был явно доволен произведенным эффектом.

После недолгого размышления поэт покачал головой.

– Нет, – сказал он, – я полагаю, что это просто фокус, иллюзия вроде той, какую внушают публике на своих сеансах магнетизеры. Но даже если все, что я видел, правда, это говорит лишь о наличии оборотней, о которых писали братья Гримм и в которых до сих пор верят в русских деревнях. Прошу простить меня, господа, но это никак не доказывает, что вы относитесь к почтенному сословию пророков и пифий.

– То есть в оборотней вы поверить готовы, а в пророков и пифий – нет? – нахмурился Аминин.

Пушкин отвечал, что он не поверит ни в то, ни в другое, покуда ему не предъявят вещественных доказательств. Только что он видел, как горностай превратился в служащего судебной палаты, но это, по его мнению, лишь оптический обман, иллюзия. Возможно, это следствие охватившей его после ранения горячки. А может быть, господин Аминин – это какой-нибудь граф Сен-Жермен или Калиостро, которому ничего не стоит отвести глаза простому смертному вроде него, Пушкина.

– Признаю, что логика в ваших словах есть, – согласился надворный советник. – Но увы, предоставить вам существенные доказательства моего тайного знания почти невозможно. Будь вы математиком, я бы познакомил вас с доказательством теоремы Ферма, которое будет открыто гораздо позже нынешнего времени. Но вы его все равно не поймете: вам нужно другое доказательство, такое, которое убедит лично вас...

Он задумался, на лбу его прорезалась вертикальная морщина. Спустя несколько секунд лицо надворного советника озарилось, и он заговорил самым решительным образом:

– Вот что, Александр Сергеевич, вы ведь наверняка знаете всех более или менее значительных поэтов прошлого и настоящего, начиная с Древней Греции?

Пушкин молча кивнул.

– А что бы вы сказали, если бы я прочитал вам стихи поэтов будущего – стихи, которых вы никогда не читали, но которые очевидно гениальны? Ведь в этой области равных вам нет, вас нельзя обмануть, вы всегда увидите меру дарования поэта.

– Пожалуй, – сказал Пушкин, с интересом взглянув на Аминина.

– Ну, а раз так, тогда слушайте.

Надворный советник прикрыл глаза, как бы припоминая, потом заговорил, медленно и певуче, словно камлающий шаман:

Он умолк. Пушкин несколько секунд глядел на него, пораженный.

– Кто это? – спросил он наконец.

– Это русский поэт Осип Мандельштам, – отвечал Аминин. – Эти стихи будут написаны им в тысяча девятьсот – слышите, Александр Сергеевич? – девятьсот тридцать первом году.

– Еще, – только и сказал Пушкин.

Аминин снова прикрыл глаза, и снова начал читать по памяти:

Пушкин слушал, потрясенный, шевелил губами, повторяя. Потом взглянул на Аминина, как бы не веря своим ушам. Еще, просили его глаза, еще, еще! И надворный советник читал и читал, не останавливаясь. Пушкин слушал, закаменев и неотрывно глядя на него.

Когда Аминин затих, с минуту оба молчали. Потом надворный советник посмотрел на Пушкина. Что ж, теперь Александр Сергеевич верит, что его не обманули, что он действительно знает грядущее?

– Да, – сказал Пушкин, – да. Это удивительно, невозможно. Мне внятно тут каждое слово, но это действительно поэзия будущего, мы так еще не умеем.

Он умолк и покачал головой, думая о чем-то своем. Потом поднял голову, взглянул на Аминина.

– Расскажите, что ждет нас в будущем... Верно, там царит подлинный рай, когда там такие поэты и такие стихи?

Надворный советник грустно улыбнулся. Увы, будущее слишком зависит от нынешнего дня. Именно поэтому они с его помощником Терентием явились к Александру Сергеевичу. Явились, чтобы изменить нынешнее время, а с ним – и будущее. Вот потому-то он и спрашивает: не ждет ли какая-то женщина ребенка от Александра Сергеевича? Потому что им стало доподлинно известно, что именно далекий потомок Пушкина способен спасти мир от уничтожения...

Пушкин, слушавший речь Аминина с необыкновенным волнением, с готовностью кивнул. Почему же они сразу все ему не сказали? Если бы он знал, в чем тут дело, он бы ни секунды не сомневался.

– Итак? – перебил его Аминин: казалось, каждое слово поэта сейчас жгло его, словно расплавленное железо.

Итак, за последний год у Пушкина были только три женщины: его законная жена, его свояченица Александрин и юная Настенька Измалкова. Ни жена его, ни Александрин не брюхаты от него, но Настенька в самом деле ждет ребенка. Возможно, именно он – тот, кто им нужен?

И Пушкин с надеждой взглянул на надворного советника.

– Возможно, – кивнул тот, с трудом скрывая разочарование, – очень может быть...

Не тратя более времени, Аминин решительно поднялся со стула.

– Позвольте попрощаться с вами, Александр Сергеевич, – сказал он, – нас ждут срочные дела.

– Да, конечно, – сказал поэт, – прощайте, господа.

Недолгое время они смотрели друг на друга, не отрываясь.

– Я в самом деле умру сейчас, – внезапно спросил Пушкин, глядя на Аминина с каким-то детским упованием, – или все-таки есть надежда?

Надворный советник отвел глаза.

– Не могу сказать точно, – отвечал он дрогнувшим голосом. – Мы заглядывали в будущее человечества, но не можем знать судьбы каждого человека. Да и будущее не постоянно, оно меняется, как море под ветром. Может быть, то, что мы просто поговорили с вами, уже хоть немного, но изменило и вашу собственную судьбу. Со всей определенностью могу сказать только одно: приведите в порядок свои дела и будьте готовы ко всему. Прощайте, Александр Сергеевич!

Он наклонился к Пушкину и поцеловал его в горячий лоб, затем выпрямился и, ни слова не говоря, двинулся к двери. Терентий закусил губу и низко поклонился Пушкину, затем устремился за господином.

– Постойте, – вслед им чуть слышно сказал Пушкин, – погодите.

Они остановились, стояли, склонив головы, слушали.

– Я вот что хотел сказать, господа. – Голос поэта неожиданно окреп, в нем проявилась сила. – Жизнь и смерть одного человека – все это, поверьте, не так уж и важно. Главное, чтобы продолжилось дыхание бессмертного человеческого духа, жизнь благословенного человеческого разума.

Голос его пресекся, им, кажется, снова овладела боль. Аминин поднял голову, заговорил, слова его лились, словно река, волновались, как море под ветром:

Дверь за удивительным гостями медленно затворилась словно бы сама собой, Пушкин откинулся на подушки и закрыл глаза...

– Куда мы теперь? – спросил Терентий, когда они покинули дом Пушкина.

– Назад, – с грустью отвечал надворный советник. – Увы, нам здесь больше делать нечего, пора возвращаться домой.

* * *

Спустя два дня Пушкин умер. Это горестное для русской литературы да и для всей России событие как будто воздвигло какую-то невидимую стену между прошлым и настоящим, и многое казалось теперь призрачным и очень быстро истиралось из памяти. Загадочный надворный советник Аминин и удивительный его помощник исчезли из Петербурга, как будто бы их и не было никогда. Самое странное, что не объявились они ни в Москве, ни в Нижнем и ни в каком другом городе необъятной Российской империи, и как-то очень быстро о них забыли все, кто их видел. Сведений о них не сохранилось ни в документах Московской судебной палаты, где должен был служить Аминин, ни в газетных статьях, ни в мемуарах, ни даже в частной переписке.

Только свояченица Пушкина Александра Гончарова, находясь на смертном одре, вспоминала, что за день до смерти Пушкин что-то говорил в бреду о некоем бароне Аминине и каком-то горностае, но что это был за горностай и что за Аминин, парализованная старушка вспомнить уже не смогла – и неудивительно, ибо к тому моменту со смерти Пушкина прошло уже более шестидесяти лет.

Об Аминине, впрочем, вспоминал и еще один человек – следственный пристав Утицын. Надо сказать, что в должности его все-таки повысили, он сумел арендовать домик в предместьях Санкт-Петербурга и даже свозил свою больную сестру на море. Следствием всех этих мер стало существенное укрепление здоровья его сестры, которая вскорости даже вышла замуж и родила двух здоровеньких мальчишек, которых назвали Феликсом и Терентием. Сам Утицын немного недоумевал, откуда у его племянников такие оригинальные имена, но сестра сказала ему, что это в честь Аминина и его помощника, о которых он сам так много ей рассказывал и без которых, пожалуй, никак было не раскрыть сложное дело об убийстве Анны Измалковой.

Утицын долго чесал в затылке, но в конце концов все-таки вспомнил обоих – да так ясно, что никак не мог понять, как это он вообще про них забыл. Две этих фигуры теперь стояли перед ним так ярко, что даже снились ему по ночам, что, конечно, не могло его не беспокоить. Старый доктор, лечивший его сестру, посоветовал ему новейший метод избавления от подобных фантомов сознания. Метод заключался в том, чтобы взять беспокоящую тебя персону, описать ее самым подробным образом и поместить в фантастические обстоятельства, сделав героем книги.

Утицын решил так и поступить с Амининым и Терентием. В один холодный зимний вечер, придя после службы домой, он решительно сел за стол, очинил гусиное перо, положил перед собой стопку писчей бумаги, окунул перо в чернильницу, склонился над столом, вздохнул – и по белому листу волной побежали быстрые разборчивые буквы.

«Зимние дни в Российской империи короткие, особенно на севере, пусть и не дальнем, а где-нибудь в окрестностях Санкт-Петербурга. Только еще разгулялся день, только рассиялся холодным светом на белых полях и на засыпанных снегом верхушках сосен – ан глядь, уже и вечер подкатывает, томительный, темный, а за ним и непроглядная, как колодец, ночь, и ни единой звезды на мутном с бледной поволокою небе...»