Элизабет Бэр

Холод

Elizabeth Bear

Chill

© М. Головкин, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

1. На полпути к подъему

Первым намеком на то, что сознание возвращается, стал ручеек ледяной воды, который тек по его векам, ресницам, ноздрям. За водой последовала прокатившаяся по телу волна боли, слишком мощная, чтобы симбионт мог ликвидировать или заглушить ее.

Тристен Конн, лежавший в резервуаре, открыл глаза. Пока по нему стекала гипербарическая жидкость, его грудную клетку сдавил спазм. Сломанные ребра вонзились в тело. Резервуар выплеснул его, словно новорожденного, покрытого гирляндами окровавленной слизи, на пол.

Тристен оттолкнулся от пола, но разбитые в мясо руки не смогли приподнять его лицо над лужей из насыщенной кислородом жидкости. Его стошнило. Слизь, подкрашенная синей кровью, потекла из его носа и рта, а с ней – яркие кусочки зубов и легких.

Он не смог поднять голову. Он подумал: «И никого не стало», и пожалел о том, что не может считать себя мертвым.

Он здесь. И если он ранен, значит, он жив. Рядом с разбитой щекой по полу тянулись синие щупальца; они встречались и сливались, словно ртуть, а затем отправляли свои рукава на поиски Тристена. Пока симбионт репатриировал обособившиеся от него части, боль усиливалась. Сломанные кости двигались в разорванном мясе; тело Тристена и его симбионт пытались излечиться.

Он бы заскулил, но самым громким звуком, который мог вырваться из него, был свист затрудненного дыхания.

Пока жидкость текла по его плечам и шее, он лежал и смотрел на казавшуюся бесконечной кривую капсул, протянувшуюся вдоль стены трюма. Вес всего этого пустого пространства придавил его к полу с той же силой, что и искусственная гравитация мира. Оказавшись в этом положении, Тристен получил время на размышления.

Одна из его мыслей была: «Не странно ли, что открылся только мой резервуар?»

♦ ♦ ♦

Он лежал до тех пор, пока жидкость на его теле не превратилась в желтоватые корки, а по коже не побежали мурашки от холода. Боль от обломков костей уменьшалась по мере того, как симбионт возвращал скелет в порядок. Как только кости начали срастаться и пошел процесс исцеления разорванной плоти и ушибленных органов, мощность симбионта восстановилась до того уровня, когда он занялся болью. Тристен смог сделать вдох, не закричав, и почувствовал, как расширяется его грудная клетка и как изгибается диафрагма. Он прижал ладонь к рифленому покрытию пола.

Ладонь расширилась, когда Тристен перенес на нее свой вес. Мышцы и кости внутри конверта из кожи выдержали. Он выпрямил локоть, поднял плечо, вытащил вторую, онемевшую руку из-под тела, оперся на нее, а затем оттолкнулся. Зафиксировал оба локтя и опустил голову.

Если стоишь на коленях, значит, уже наполовину встал.

Тристен сжал частично восстановленные зубы и довел дело до конца.

В течение нескольких секунд он мог лишь стоять. У него не было сил, чтобы протянуть руку и опереться на серую мембрану, которой открытая дверца резервуара была покрыта изнутри. Но он не знал, как быстро он сумеет подняться, если упадет, и хватит ли ему смелости это сделать.

Хлюпая по липкой жидкости, Тристен повернулся и сделал шаг, провел пальцами по капсулам и обрел равновесие. Он медленно и глубоко дышал – до тех пор, пока после очередного вдоха во рту не перестал появляться вкус крови. Он насыщал свою кровь кислородом. По крайней мере, атмосфера сохранилась.

Внимательно осмотрев искореженную выпуклость неба, Тристен поправил самого себя: по крайней мере, здесь атмосфера сохраняется.

Когда он разглядывал небо, ему было легче не смотреть на горизонт. Десять неуверенных шагов и сорок семь секунд, чтобы доковылять до панели управления резервуаром, который был вторым слева от его собственного. Этот резервуар оставался закрытым. Протерев запотевший экран, Тристен увидел, что оранжевых и желтых индикаторов на ней столько же, сколько и голубых, но даже когда он прищурился, чтобы сфокусировать расплывающуюся картинку, то не заметил ни одного красного.

Новая волна, волна облегчения, обожгла ему глаза и сдавила грудь, хотя он лишь через несколько секунд смог отделить это ощущение от боли.

Персеваль жива.

Он привалился к мятно-зеленой поверхности ее резервуара и какое-то время фокусировал внимание только на дыхании. Сила медленно возвращалась, но ему нужны ресурсы – белки, кальций, жидкости, коллаген и аминокислоты – все то, что симбионт расходует, залечивая раны.

Когда трюм перестал вращаться у него перед глазами, Тристен поднял голову.

– Эй?

Звук отозвался многослойным, сложным эхом, которое – если бы Тристен уже этого не знал – многое поведало бы о форме трюма, а также о числе и расстановке резервуаров. Тристена со всех сторон окружило тяжелое, звенящее эхо жидкости. Каждый находящийся рядом резервуар, если не считать его собственного, был заполнен. Тристен подумал о том, сколько разбросанных по миру выживших поверило голосу ангела, когда тот объявил о чрезвычайной ситуации, и сколько из них успели найти неповрежденные контейнеры.

– Конн, – он попытался найти в себе командирский голос. – Говорит Конн. Вы меня слышите?

– Принц Тристен.

Бесплотный голос принадлежал чужаку, но его интонации были достаточно знакомыми, чтобы добавить новые слои боли и печали к и так уже сложным чувствам. Это был голос нового ангела Персеваль, и Тристен представил себе, что так могла бы выражать свои мысли Риан.

– Я слышу тебя, – сказал Тристен Конн. – Как тебя зовут?

Последовала пауза, и эту паузу сделал не ангел. Когда прозвучал ответ, в нем было эхо голоса Персеваль, мутность мысленного проговаривания речи.

– Мне не дали имени.

– Мы снялись с якоря, – сказал Тристен, глядя на то, как под прозрачной кожей исчезают голубые синяки. – Межзвездный двигатель работает?

– Да, – ответил ангел.

Воздух заискрился, и он (Тристен предположил, что ангел – «он») стал видимым. Материал его конструкции весил всего несколько граммов, но этого оказалось достаточно, чтобы создать аватар, который выглядел вполне материальным. Облик ангела был андрогинным; ангел скорее казался поджарым, нежели стройным. С его острых плеч свисали рукава черной блузы, заканчивающиеся широкими манжетами, по которым тянулись крошечные стебли с серебряными и пурпурными цветами. Смуглая кожа сливалась с короткими темными волосами.

– Мы поддерживаем скорость, равную приблизительно тридцати процентам от световой, – ответил ангел.

– Прочность конструкции?

Давным-давно Тристен прежде всего спросил бы про персонал. Но со зрелостью пришло понимание, что без машин жизни нет.

– Приблизительно 43 процента мира не пострадало, – сказал ангел. – Однако отдельные части надстройки остаются вне пределов досягаемости. Там я слеп и нем. Судя по неполным доступным данным, до взрыва сверхновой структурная целостность составляла 64,3 процента.

Наконец Тристен позволил себе спросить:

– Потери?

Он представил себе вращающуюся сеть мира, который мчит сквозь Врага, оставляя за собой след из незаменимых материалов и бесконечно заменимых жизней. Симбионт мог вернуть утраченные капли крови Тристена и фрагменты тела, но все попавшее во Врага пропадало навсегда.

Пока Тристан спал, мир сжался.

– Применяя метод экстраполяции, я оцениваю их в 16 процентов, – сказал ангел. – Мои программы коммуникации и проприоцепции повреждены. Связь с внешними секторами неустойчивая. Во всех секторах, с которыми я до сих пор поддерживаю связь, уровень жизнеобеспечения ниже оптимального. Мир подвергся воздействию мощной дозы излучения. Ударная волна нанесла ему большой урон. Мы потеряли значительную часть атмосферы. Я синтезирую углерод и кислород из доступных и регенерированных материалов и пытаюсь сохранить биологическое разнообразие, но нам еще довольно долго придется действовать в минимальном составе. Это подводит меня к причине, которая заставила меня разбудить вас раньше срока. Принц Тристен, я очень сожалею, но мне нужна ваша помощь.

Тристен совершенно не ожидал услышать такие слова от ангела, и его сердце разбилось по той линии разлома, о существовании которой он и не подозревал.

Стремление ангела говорить таким образом было связано не с Самаэлем, Азрафилом или с Прахом, а с совершенно иным сознанием, которое машина поглотила. Он отбросил эту мысль. Эта игра до добра не доведет, принц Тристен.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил он.

– Я боюсь, что мой Капитан утратила храбрость и решимость, – сказал ангел. – И она не желает разговаривать с кем-либо, кроме вас. Она говорит, что вы должны стать ее Первым помощником и что я должен выполнять ваши приказы, а Капитана оставить наедине с ее горем.

Тристен прислонился к резервуару Персеваль; зеленая, словно медицинская, ткань обивки липла к коже на спине. Он позволил ладони распластаться на поверхности камеры, словно мог преодолеть слои полимеров и жидкости и прикоснуться к племяннице. Желание Персеваль, чтобы ее оставили в покое, было ему очень хорошо знакомо.

Какой бы храбростью и решимостью ни обладала Персеваль, она все еще была очень, очень юной.

– Ладно, – сказал он. – Система жизнеобеспечения в Двигателе работает?

– По сравнению с остальными частями мира домен Двигателя не так сильно поврежден, сэр.

– Прежде всего мы должны отремонтировать мостик. Начинай будить всех инженеров, которые выжили.

– Слушаюсь, сэр, – ответил ангел.

Тристен поднял руку.

– Сначала Кейтлин Конн, – добавил он. – И, пожалуйста, нарисуй мне схемы мира в его нынешнем состоянии.

– Мне удалось установить с ней контакт, сэр. Я сделаю все, что в моих силах.

♦ ♦ ♦

Мостик не лежал в руинах. Вспомнив, в каком состоянии он был, Тристен мог лишь предположить, что ремонт данной части корабля с самого начала входил в число главных приоритетов ангела. Исправить мостик значит служить Капитану, и, соответственно, принести пользу самому миру. Три вещи – ангел, Капитан и корабль – были неразрывно связаны между собой в мифологии как Дома Двигателя, так и Дома Власти. Они переплелись и в реальности.

Тристен остановился в дверном проеме, думая о том, каким предстал перед ним мостик в прошлый раз – затянутым паутиной, ветшающим, открытым перед Врагом. А теперь Тристен шел по ковру из клевера с крапинами голубых васильков и лилового паслена. В тени кресел и панелей управления алые лепестки триллиума прижимались к почве; их застенчивость противоречила их цвету.

А над головой и вокруг – звезды.

Тристен знал, что это не вид из окна переднего обзора и что это изображение не «сырое», а отредактированное – потому что «Лестница Иакова» все еще мчалась вместе с расширяющимся полем обломков, которое образовалось в момент смерти звезд. Взрыв этих звезд придал миру ускорение. А теперь, когда электромагнитные сетки были перенастроены, чтобы загонять раздробленную звездную материю в алчные пасти мира, трупами звезд питались просыпающиеся двигатели корабля.

Тристен увидел звезды так, как они бы выглядели без лучезарного слоя пыли и газа – эффектную межзвездную ночь, не запятнанную новорожденной туманностью. Когда «Лестница Иакова» ускорится, она оставит фронт взрывной волны позади, но пока что они путешествовали вместе.

Отфильтрованные звезды выглядели неподвижными. На таком расстоянии и при таких скоростях видимое движение было незаметным.

Когда Тристен сделал паузу, чтобы насладиться этой панорамой, ангел снова появился перед ним. Его аватар переходил от одной панели к другой, словно они могли включиться только после его прикосновения. Тристен предположил, что Строителям было более комфортно находиться в обществе видимого доброжелательного существа, но самому Тристену оно казалось избыточным.

– Пожалуйста, открой панели состояния, – сказал Тристен. – О состоянии всего корабля...

– В том объеме, который у меня есть, – поправил его ангел.

– ...с акцентом на инженерном отделе. Отчеты о потерях и ущербе. Медицинское заключение о важных членах команды. Отчеты об износе материалов. Отчет о состоянии ключевого персонала, а также список пропавших и умерших.

Риан, конечно. Тристен подумал о том, включит ли ангел ее в число погибших. Фактически она не умерла, но даже если ее нет в живых, ее смерть – которая на самом деле была не смертью, а прекращением независимого существования – произошла до взрыва сверхновой.

Войдет ли ее имя в список или нет, Тристен не знал, но был уверен, что увидит в нем имена других, столь же близких ему людей.

Воздух перед ним потемнел, но не утратил прозрачность. По нему потянулись яркие столбцы слов и чисел. Для плебея они двигались слишком быстро, но Тристена эта скорость совсем не напрягала.

– Есть ли ключевые специалисты, состояние которых вы хотите установить прежде всего? – спросил ангел. – Урон велик, и если я могу сфокусировать свои усилия...

– Кейтлин, – ответил Тристен. – Бенедик. Все члены семьи Конн и руководство Двигателя и Власти, – затем, скрипя зубами, он произнес имя, называть которое ему хотелось меньше всего: – И Арианрод.

Его внучка была виновна в убийстве, измене и развязывании биологической войны. Она и ее дочь Ариан распространили во Власти искусственный, смертельно опасный вирус гриппа, а также заключили союз с мятежным ИИ Азрафилом в попытке взять мир под свой контроль. Именно их действия привели к уничтожению Риан – другой дочери Арианрод, ребенка, который был дорог Тристену. Если бы она погибла во время взрыва сверхновой, это был бы определенный знак судьбы, но по опыту Тристен мог сказать, что провидение редко оправдывает свою репутацию.

– Резервуары, в которых находились люди с этими именами, не повреждены, – сразу же ответил ангел. – Принц Бенедик уже вышел. Главный инженер тоже. Остальную часть вашей просьбы я обрабатываю.

– Спасибо, – сказал Тристен.

♦ ♦ ♦

В жизни Бенедика Конна были пробуждения и похуже, но лишь парочка, не больше. Протирая глаза от налипшей на них слизи, он выбрался из все еще влажной капсулы и почувствовал в костях тот самый особый исцеляющий жар, который ни с чем не спутаешь.

– Да пошло оно все в топку, – сказал он, врезавшись в стену соседней капсулы. Он ударился в нее плечом и благодаря этому не упал, но вдруг обнаружил, что все равно цепляется пальцами за сетку для грузов.

Его одежда и инструменты были упакованы в сетку, прикрепленную к его собственной капсуле. Все это ему пригодится. Ткань должна была выдержать.

– Насколько все плохо? – спросил он.

– Все плохо, – ответил ангел, разбудивший его. – По приказу Капитана Персеваль принц Тристен исполняет обязанности Первого помощника.

– Персеваль больна? – Бенедик выпрямился и, повернувшись, заметил сетку, в которой лежало его снаряжение. Он попытался развязать на ней узлы, но его руки слишком сильно тряслись, а онемевшие пальцы действовали так же ловко, как жирные сосиски.

– Персеваль еще не до конца исцелилась, и она страдает от горя, – ответил ангел, и Бенедик был готов поклясться, что услышал в его голосе знакомую ноту сочувствия. Его она ранила, словно кинжал, причиняя ему острую боль. – Но она – Капитан. Она исполнит свой долг.

– Риан, – сказал Бенедик, просто чтобы услышать, как его голос произносит это имя.

Ангел помолчал, а затем, к сожалению, ответил:

– Простите, принц Бенедик, но я не Риан и не могу стать ею для вас. Внутри меня слишком много всего.

Бенедик покачал головой; переполнявшие его чувства мешали ему говорить. Он знал. И он имел в виду совсем другое.

Она перестала существовать, а он едва успел с ней познакомиться. Да, было бы легко обвинить во всем ее мать, но на самом деле он обманул их обеих. Если бы он постарался, то нашел бы другие способы сделать все это. И поэтому теперь – хотя Риан заслуживала большего – в память о ней Бенедик дал себе время на то, чтобы содрогнуться от боли.

А затем он закрыл глаза и представил себе, как поворачивается и уходит прочь.

В центре домена Бенедика находилась крепость с ледяными стенами, и он прекрасно в ней ориентировался. Сейчас он представил себе, что находится в длинном коридоре, который ведет вниз; он увидел тяжелую дверь, которая открывается от его прикосновения. Он представил себе холодный спертый воздух, который касается его лица и рук.

Он вообразил, что заходит внутрь. Стены крепости были идеально чистыми, идеально замороженными. Он четко видел все, что происходит снаружи, но лед защищал его от боли.

Его сестра Кинрик взбунтовалась против их отца, Командора, а когда мятеж был подавлен, Бенедик стал ее палачом. По стандартам плебеев он не был особенно молодым, но по меркам возвышенных он считался очень юным. Он построил ледяную крепость, чтобы пережить тот день, но за прошедшие столетия возвращался сюда гораздо чаще, чем ему хотелось бы. Он приходил в крепость каждый раз, когда война или тяготы жизни не давали ему шанс кого-то оплакать. Бенедик пришел сюда, когда Кейтлин, мать Персеваль, бросила его за то, что он позволил воспитать свою вторую дочь в Доме Власти. Вот и сейчас он сказал себе, что воспользоваться крепостью в данный момент – это не позор.

Одним прикосновением Бенедик закрыл воображаемую дверь и почувствовал, как она захлопнулась. Он заперся, отгородился от боли – как и в тот день, когда потерял Кейтлин, как и в тот день, когда кровь Кинрик сначала извивалась, а затем запеклась на его руках.

Плебеи прозвали его сестру «Кинрик-Волшебница» и относились к ней со смесью страха и благоговения. Но в итоге волшебство ее не спасло.

Персеваль тоже предстоит это понять, иначе она не станет лидером. Бенедик научит ее этому – если она ему позволит.

Он стиснул кулаки, и ногти впились в его ладони. Он почувствовал, что рядом возникло размытое пятно жара, и заставил исчезнуть. Лед. Все вокруг – лед.

Где война, там и утраты. Он должен относиться к смерти своих дочерей как к гибели любого другого ребенка. Каждый малыш для генерала одинаково ценен.

Бенедик дал себе слово, что позднее станет отцом – скоро, до того, как прятаться от боли за ледяной стеной станет слишком легко. На этот раз он все сделает как надо.

Ему показалось, что он настроен серьезно, но ему было сложно поверить самому себе.

Когда Бенедик открыл глаза и снова заговорил, его голос был мягким и спокойным.

– Что нужно Тристену?

– Идите в центральный инженерный отсек, – ответил ангел. – Я должен разбудить Главного инженера.

Бенедик вытащил свои брюки из сеточного мешка и принялся с трудом их натягивать на себя, подозревая, что быстро накопить лед он не успеет.

2. Хрупкие кости

На краю мира, на скале, расколовшейся от ускорения, слепой белый ястреб со змеиным хвостом расправил крылья и яростно замахал ими. Вокруг лежала вскопанная земля вперемешку со сломанными ветками. Гэвину не нужны были глаза, чтобы заметить, что дерево треснуло по спиралям вдоль волокон – это указывало на то, что оно сломалось еще молодым. В воздухе висели запахи древесного сока, раздавленных и гниющих фруктов, свежей земли и разлагающихся останков несчастных червей.

Ястреб снова замахал крыльями – так, чтобы подняться над скалой в этой разреженной атмосфере и при повышенной силе тяжести. Мир закрыл свои поры, чтобы Враг больше не подпитывался драгоценным воздухом, однако заменить утраченное удастся не сразу. Лес, что когда-то также был библиотекой, погиб, но библиотекарь, который все еще прятался в спасательной капсуле, выжил, а это означало, что можно будет снова посадить деревья и вырастить на них плоды, наполненные древним знанием.

Гэвин сделал свои крылья пошире, уменьшил массу тела и превратил его в решетку, тем самым увеличив свое качество планирования. Вот теперь он смог взлететь. Он поймал воздушный поток, позволил ему поднять себя и начал рыскать по разоренному трюму. Крылья понесли его над взорванным лесом; часть деревьев раскололась от верхушки до корней, другие все еще стояли, но по их коре протянулись глубокие вертикальные линии. Гэвин подумал, что лишь половину удастся спасти, да и то потому, что их сок кишмя кишит симбионтами. Остальные станут пищей для демонтажников.

Вскоре он почувствовал движение: какой-то человек сидел на корточках посреди гор жуткого месива. Двигаясь по спирали, Гэвин постарался, чтобы его крылья били по воздуху достаточно шумно. Не оборачиваясь, человек вскинул сжатый кулак.

Василиск ударил по кулаку Мэллори вытянутыми когтями, тщательно следя за тем, чтобы не поцарапать кожу, а затем замахал крыльями, сбрасывая скорость, и уселся. Под весом Гэвина рука Мэллори опустилась, но некромант был готов к этому и не оплошал. Гэвин перепрыгнул с кулака на плечо и уменьшился в размерах, а его хвост обвился вокруг теплой шеи.

– Все это весьма прискорбно, – сказал Мэллори и свободной рукой пригладил взъерошенные перья Гэвина.

Гэвин потерся лицом о его щеку, повернув голову, чтобы острый клюв не коснулся мягкой кожи.

– Деревья уничтожены.

– Да. – Мэллори раскрыл кулак, на который Гэвин недавно сел и о который теперь опирался крылом. Пальцы были грязными, словно Мэллори копался в земле.

На ладони некроманта лежала покрытая тонким слоем мякоти фруктовая косточка.

– Они мне нужны – все до единой. И черенки тоже. Саженцы придется клонировать, но как только деревья пойдут в рост, мы начнем их прививать.

– Твое повеление будет исполнено, – сказал Гэвин. Спрыгнув с плеча Мэллори, он превратился в сетку из тонкой проволоки и приступил к утомительной и кропотливой работе по восстановлению оставшейся библиотеки мира.

– А когда мы заново посеем библиотеку, что тогда? – спросил он.

Деревья принесут плоды далеко не сразу, но до того найдутся и другие задачи.

Мэллори, похоже, собирался ответить, но что-то его отвлекло.

– Когда будет готово, тогда и посмотрим, – ответил некромант. – Гэвин, возьми мой рюкзак. Похоже, что посадку придется поручить автоматам.

Гэвин изогнул длинную шею и повернул свои органы чувств в сторону Мэллори.

– Кто-то вышел с тобой на связь.

– Похоже, что нашими услугами решили воспользоваться, – кивнул Мэллори. – Пришла весть от Главного инженера: мы должны не мешкая отправиться во Власть.

Гэвин – слуга – спорить не стал.

– Повсюду так же плохо? – спросил он, расправляя крылья.

После долгой паузы Мэллори ответил:

– У некромантов работы будет хоть отбавляй.

♦ ♦ ♦

Стоя перед капсулой для анабиоза, Кейтлин Конн смотрела на то, как водяные пары замерзают на поверхности крышки, и думала об убийстве. Только экзоскелет силовой брони удерживал истерзанное тело Кейтлин в вертикальном положении. Она еще не привыкла к молчаливости брони и отсутствию у нее характера; она скучала по демону, который жил в броне, в то время, когда в мире было спокойно. За много лет работы с ним она начала считать его своим другом – но он, как и его братья, умолк и был съеден.

Кейтлин очень жалела о том, что капсула, которую она разглядывала, не пострадала. Несколько соседних капсул в том же ряду пережили ускорение не так успешно, и сейчас в них зияли отверстия. Лежавшие в этих капсулах тела либо ремонтировали, превращая в немых воскрешенных, либо разбирали на компоненты. Позднее Кейтлин выяснит, что именно с ними стало.

Резервуар, перед которым она стояла, был полупрозрачным. На самом деле она не должна была заниматься им лично. Если бы она просто хотела посмотреть на то, как связанная Арианрод висит в соленой несжимаемой жидкости, она могла бы просто воспользоваться своими видеосистемами в инженерном отсеке. Кейтлин прямо сейчас могла представить себе созданную ими картинку: лицо Арианрод, закрытое волосами, словно водорослями. Здесь не было ничего, чего она не могла бы ощутить удаленно.

Но эмоциональный вес решения привел Кейтлин сюда, словно для того, чтобы встретиться с Арианрод лицом к лицу. Некоторые дела нужно делать лично, потому что так положено. Чтобы сделать этот выбор, она должна быть рядом. Ей нужна возможность протянуть руку и положить свою тяжелую латную рукавицу на выключатель, если она выберет именно такой вариант. Ей нужна возможность сказать себе, что ее привела сюда не месть, а простая математика. Для жизни Арианрод требуются ресурсы, которые лучше припасти для других – тех, чье существование не представляет угрозы.

Кейтлин вдохнула пахнущий пылью отфильтрованный воздух и подумала о необратимости своего решения. Оно по-прежнему не казалось чем-то незначительным, даже если учесть, насколько ограничены запасы ресурсов. Но она все держала в голове – атмосферное давление, химический состав воздуха и резкие перепады температуры в тех жилых зонах, где воздух не просто примерз к переборкам, превратившись в хрупкие пластины. В голове Кейтлин был и тот простой факт, что Арианрод пыталась убить ее дочь. Мир – те уголки, до которых Кейтлин могла дотянуться, – проник в нее, дал ей свою информацию в виде призрачных ощущений, наложенных на ее собственные. Эти сведения стали для нее защитным каркасом поверх ее брони, у которой стерли сознание. Это было новое и странное ощущение – ощущение ее мира, существующего и имманентного. Мира, который подразумевается.

Она почувствовала, что в ее сознании есть пробелы – в тех местах, где находились сломанные и просто пропавшие куски мира, те, с которыми были утеряны все контакты. Они отдавались странной болью, похожей на покалывание в онемевшей части тела, создавали ощущение пустоты, которое не давало ей покоя.

Так вот что это значит – быть Главным инженером восстановленного мира. Этот мир был восстановлен и искалечен одновременно, и Кейтлин была достаточно старой, чтобы в полной мере оценить горькую иронию происходящего.

Цена – в жизнях, материалах, прочности мира – была слишком высока, но ее все равно уплатили, и теперь придется возвращать долг.

В этой капсуле спала женщина, которую Кейтлин знала в течение столетий, рядом с которой Кейтлин работала, ребенка которой Кейтлин приняла как своего – до того, как этот ребенок пожертвовал своей жизнью и существованием, чтобы сорвать планы Арианрод. Просто продолжая жить, женщина в этой капсуле потребляла ресурсы, которые лучше потратить на тех, кто не предал Двигатель, Кейтлин, Самаэля и железный мир, который заключил их в своих теплых объятиях, сдерживая натиск Врага. Тело этой женщины содержит углерод, соль и органические вещества. Они могли бы принести пользу, став частью воздуха, которым они дышат, и стенами, которые их защищают.

Кейтлин могла бы не только заглянуть в резервуар, не используя свои глаза, но и изменить его настройки без помощи рук. Но находясь рядом с капсулой в момент принятия решения, Кейтлин в каком-то смысле отдавала дань уважения этой женщине, признавала, что это дело чрезвычайной важности.

Надеясь, что этим она отличается от отца, Кейтлин положила пальцы на выключатель.

– Главный инженер?

Знакомый голос, но со множеством незнакомых интонаций. Кейтлин отдернула руку; порванные мышцы и испытывающие сильную нагрузку кости запротестовали. Она развернулась и увидела темные локоны и изогнутые брови, которые когда-то принадлежали ее сводному брату.

Но Оливер Конн умер, и тот, кто надел его воскрешенное тело, был человеком из эпохи полета. Она никогда не была знакома с Оливером: да, он – тоже Конн, но один из младших, а за время, прошедшее с тех пор, как семья отреклась от Кейтлин, можно было уместить три или четыре жизни Оливера. И все же он обладал семейными чертами, и на миг Кейтлин задумалась о том, почему все ее братья и сестры решили выглядеть как их отец, мертвый Командор Аласдер.

Какие бы злые дела ни сотворили Арианрод и ее дочь Ариан, им, по крайней мере, удалось уничтожить Аласдера. Это, возможно, заставило бы Кейтлин посочувствовать им, но она не могла забыть о том, что они пытали, изувечили и едва не убили Персеваль.

– Главный инженер? – повторил юноша, который раньше был Оливером Конном.

Кейтлин поняла, что она в упор смотрит на него.

– Да?

Воскрешенный широко раскрыл глаза и сглотнул. Неужели она внушила ему благоговейный трепет? А если да, то будет ли жестоко с ее стороны посмеяться над ним?

– Принц Бенедик поручил мне передать сообщение. Он просит вас как можно быстрее вернуться в центральный инженерный отсек.

Не «в удобное для вас время» – так Бенедик сказал бы, если бы дело не было срочным. Он отправил гонца, вместо того чтобы вызвать ее напрямую. Трус.

– Как тебя зовут? – спросила Кейтлин.

– Джустьен, – ответил он, запинаясь. – Дамьен Джустьен. Я был навигатором.

– Джустьен, – повторила она, чтобы зафиксировать этот звук в памяти своего симбионта. – Как хорошо, что ты лично доставил сообщение.

Он кивнул.

Кейтлин нажала кнопку выключателя на резервуаре Арианрод. Кнопка ушла вниз с громким щелчком. Кейтлин ввела код, чтобы разблокировать управление.

– Смотри, – сказала она, когда индикаторы статуса замигали, превращаясь из зеленых в желтые, оранжевые и красные. – Когда резервуар успокоится, подожди полчаса, а затем поставь знак, чтобы материалы отправили на переработку. Ясно?

– Полчаса после выключения, пометить содержимое, – повторил Джустьен.

– Когда все сделаешь, доложишь мне, – улыбнувшись, она похлопала его по плечу и отвернулась.

Даже когда она ушла, в ее сознании осталась картинка, на которой Арианрод – бледная, синевато-серая – плавает в своем резервуаре, закрыв глаза, а индикаторы на панели управления один за другим становятся красными.

Короткая прогулка обратно по разгромленным коридорам привела ее в уныние. Сорванные, побуревшие растения лежали под ногами и свисали с разорванных переборок. Заслышав ее шаги, насекомые разбегались во все стороны в поисках укрытий. Змеешейка слетела с перепутанных ползучих побегов на стене, схватила извивающуюся сколопендру, а затем снова исчезла, блеснув синим оперением. Значит, часть экосистемы выжила, даже оставшись без защиты. Мысль об этом слегка воодушевила Кейтлин.

Тут есть материалы для клонирования. Мир можно восстановить. Работа была огромной, пугающей, но выполнимой.

Когда Кейтлин зашла в великий рай Двигателя, то попыталась направить взгляд прямо вперед. Ее окружил город – огромная пустая сфера, где каждая поверхность была покрыта разрушенными постройками. Обломки свободно плыли в пространстве; воздух был разреженным и холодным. Гравитация была не так важна, как кислород, поэтому даже там, где Кейтлин плыла над землей, состав атмосферы был таким, чтобы в ней могли выжить возвышенные. Незакрепленные обломки представляли собой угрозу, но сейчас у Кейтлин не хватало ресурсов, чтобы заняться уборкой.

Кейтлин не жалела о решении возвысить каждое живое существо мира, ведь ни один плебей не пережил бы ускорения и излучения сверхновой, которая отправила мир в полет. Заразить их симбионтами – даже новыми и хрупкими, которые должны не только адаптироваться к телам новых хозяев, но и одновременно лечить их – это лучше, чем смотреть на то, как все они гибнут.

Теперь у них появился шанс на победу.

Поскольку гравитация отказала, Кейтлин было легче добраться до центрального инженерного отсека. Кейтлин развела руки в стороны, закрыла шлем и с помощью струйных рулей стала аккуратно продвигаться по огромному пространству, отталкивая обломки бронированной рукой. Поручни на дальней стороне облегчили процесс приземления. Раскачавшись, Кейтлин засунула ноги в люк, который открылся, подчиняясь ее безмолвной команде. Когда сила тяжести на дальней стороне поймала ее, Кейтлин изогнулась, чтобы приземлиться на корточки.

Центральный инженерный отсек был наполнен разбитыми панелями и разломанной мебелью. В центре в полном одиночестве стоял Бенедик Конн. На нем была броня, защищавшая от возможной разгерметизации корпуса. Он склонился над главным голографическим экраном навигации; его руки скользили изящно, словно у робота-сборщика, пока он занимался ремонтом. Ему помогал тихий набор инструментов, похожий то ли на кота, то ли на лемура с невероятно длинными передними конечностями. Полностью сосредоточившись на работе, он подергивал хвостом. Черный мех с золотистыми пятнами на его боках катился волнами, когда существо глубоко залезало во внутренности резервуара.

Когда-то это было маленькое и независимое живое существо со своим именем и чертами характера. А теперь оно превратилось просто в вещь – послушную, многофункциональную, поглощенную более крупным сознанием нового ангела мира.

Открыв щиток шлема, Кейтлин подумала про Риан и решила, что не будет морщиться на глазах у Бенедика. Когда она встала, ее ноги пронзила боль, но Кейтлин скрыла и это. Она перенесла вес тела на хрупкие, не до конца исцеленные кости – об их прочности заботился неутомимый симбионт. Если ее и дальше будут преследовать неудачи, нога будет заживать дольше. Кейтлин следовало бы сделать себе выговор – нужно не преодолевать боль, а сесть и ждать, пока она пройдет.

Замереть так же, как и Арианрод, которая все еще плавает – и умирает – в своем резервуаре. Так будет лучше. Будет еще лучше, если Тристен решит, что Арианрод погибла в ходе ускорения.

– Я установил контакт с Тристеном, он на мостике, – сказал Бенедик. Другого приветствия ей, скорее всего, ждать не стоило.

Кейтлин шагнула вперед; броня щелкала по полу, кости в левой ноге хрустели на каждом шагу. Она остановилась сбоку от брата и отклонила голову назад, чтобы вглядеться в его профиль. Тусклые черные волосы обрамляли длинное прямоугольное лицо, делая его еще длиннее. Он не отвел взгляд от экрана; если бы он не заговорил ранее, если бы он не был Бенедиком, возвышенным и более бдительным, чем все, кого она знала, то ей бы показалось, что он вообще ее не заметил.

– Персеваль? – спросила она.

Бенедик сжал губы.

– Горюет.

– Она молода, – сказала Кейтлин. – Она исполнит свой долг, сделает все, что нужно.

Он все равно не повернулся к ней, хотя она знала, что симбионт показывает ему каждую эмоцию, которая отражается на ее лице.

– Знаю, – сказал Бенедик, а затем нехотя добавил: – Один из нас мог бы пойти к ней.

Укол боли в груди Кейтлин был настолько сильным, что она задохнулась. Может, он и не станет поворачиваться к ней, но она его как следует рассмотрит. Ее пальцы задергались, и Кейтлин не могла понять – то ли ей хочется потянуть за его рукав, то ли ударить.

– С ней Тристен. Этого достаточно.

– Он не...

Вот теперь он посмотрел на нее; его голова повернулась так резко, словно он старался помешать этому, но силы в конце концов оставили его.

– Нет, – сказала она. – Ты – ее отец. Но ты здесь, и тут действуют законы спасательной шлюпки. Занимайся делами там, где находишься, Бен.

Другой человек – особенно другой Конн – в ответ сказал бы что-нибудь жестокое, но Бенедик лишь крепче сжал губы и, не опуская взгляда, кивнул.

Кейтлин поняла: это было решение, которое он уже принял, к которому он уже подготовился, но ему хотелось, чтобы решение приняла она. Он перекладывал неприятный выбор на нее – как и в те времена, когда они еще действовали заодно.

Кейтлин тоже не собиралась опускать взгляд. Она все еще обдумывала свою следующую реплику, решая – то ли закончить разговор, то ли заставить Бенедика перейти на следующий уровень честности, как вдруг поток данных из капсулы Арианрод, который находился на периферии внимания Кейтлин, заявил о себе – потому что оборвался словно нить.

3. Сила души

Кейтлин широко раскрыла глаза; Бенедик задвигался. Пока она, лязгая броней, поворачивалась к двери, он оперся о разделявшую их консоль и перепрыгнул через нее. Его башмаки стукнули о пол там, где ноги Кейтлин были всего миг назад: старые инстинкты, отработанные за время работы в команде, никуда не делись.

Кейтлин пригнулась. Броня помогла ей совершить прыжок, но Бенедик услышал, как Кейтлин рычит от боли. От сочувствия Бенедика отделяла стена льда, поэтому он скорее заметил его, чем почувствовал, – и порадовался, что это именно так, а не иначе.

Кейтлин ухватилась за край сломанного люка и, раскачавшись, бросила себя в отверстие. Бенедик последовал за ней. Его ноги уже начали восстанавливаться после травм, и он был гораздо выше Кейтлин. С помощью доспехов он прыгнул, вцепился в край люка и полетел по дуге в микрогравитацию, следуя по пятам за Главным инженером.

Она уже плыла по наполненному обломками раю. Бенедик оттолкнулся, заскользил вслед за ней; ему не хотелось без крайней необходимости ускоряться с помощью двигателей. Когда он добрался до противоположной стены, от Кейтлин его отделяло лишь несколько метров; повторив ее элегантный прыжок, он оказался в коридоре и услышал резкий стук ее ботинок. В забеге он ее догнать мог.

– Почему мы бежим? – выдавил он из себя, задыхаясь, когда опередил ее.

– Я потеряла поток информации из резервуара Арианрод.

Ее слова между тщательно контролируемыми вдохами звучали четко. Каждый шаг сопровождался негромким звуком, слишком тихим, чтобы его можно было назвать рычанием. Бенедик поморщился, скрежеща зубами, словно мог разделить с ней боль.

Но в его помощи она не нуждалась.

И она была права. Бенедик потянулся к сети, пытаясь нащупать место, где находится «гроб» Ариан, и обнаружил лишь пустое пространство. У него не было такого же подключения к миру, как у Главного инженера, но достать пульт управления он мог. Стараясь управлять своим дыханием, он спросил:

– Пульт отказал? Нет, целый сектор. Что произошло?

Кейтлин покачала головой, и локоны вырвались наружу из-за открытой маски.

– Я убила ее, – сказала она. – Я отключила систему жизнеобеспечения в резервуаре.

Она прибавила шаг, но он легко держался наравне с ней. Он мог бы осудить ее, призвать к ответу, заподозрить, что ее решение связано с мечтой о мести – то есть с тем, в чем Кейтлин обвиняла его самого. Но это было бессмысленно и несправедливо, и совсем не похоже на Кейтлин. Никто так не умел затаить обиду, как Кейтлин Конн, но это никак не отменяло ее рыцарской натуры, а Бенедик никогда не сомневался в ее принципах.

Именно из-за принципов Кейтлин его решения привели ее в такую ярость: она считала, что он продался. Она простила его за убийство сестры – возможно потому, что его он совершил по просьбе Кинрик. Но то, что он вступил в переговоры и заключил альянс с Арианрод, казалось ей немыслимым – несмотря на то, что у него были веские причины.

Сейчас он был вынужден признать, что она оказалась права. И он понимал, на чем построена система ее морали. Насколько ему было известно, за всю свою жизнь Кейтлин Конн предала только одного человека – их отца. И оставалось неясным, можно ли это назвать злодеянием, ведь он не сделал ничего, чтобы заслужить чью-то преданность. Какой бы ни была история предательств в семье Коннов, она началась с Аласдера.

– Чтобы сэкономить ресурсы, – сказал Бенедик.

Кейтлин искоса посмотрела на него, удивленно подняв брови. Она подумала, что он так резко изменился? Или что она никогда его не знала?

– Нужно было остаться и довести дело до конца, – добавил он.

Никогда не оставляй беспомощную жертву в смертельно опасной ловушке. Убедись в том, что она умерла.

– Кто-то, – сказала она, когда они подошли к камере, в которой находились капсулы, – прислал мне сообщение. И я оставила здесь часового – воскрешенного, которого ты отправил ко мне.

Ее косой взгляд говорил: «Если ты решил, что ему можно доверить сообщение, то я решила, что ему можно доверить такую работу, как постоять у смертного одра». Кейтлин замедлилась, жестом приказала Бенедику остановиться и достала из кобуры пистолет. Она прицелилась, а затем подняла оружие на изготовку.

Бенедик последовал ее примеру и прижался к переборке по другую сторону от двери. Какие бы сложности ни возникли в их отношениях за последние пятнадцать лет, сейчас Бенедик и Кейтлин действовали как хорошо отлаженная машина.

Повернувшись, Кейтлин ворвалась в камеру, а Бенедик ее прикрывал. Пригнувшись, он тоже забежал внутрь, метнулся в сторону и прижался к стене. Здесь было слишком много укрытий, слишком много визуального и звукового мусора – кабели, камеры, звук и запах капающей жидкости и вонь разорванной в клочья плоти, лежащей в поврежденных капсулах. Бенедик расширил свое сознание, настроил органы чувств на то, что – возможно – было шлепаньем босых ног по полу. Да, сейчас его кожа была покрыта броней, но в ней было так много датчиков, что он при желании мог бы ощутить смещение воздуха. Если Арианрод еще здесь, то она все еще без одежды. Он сам запер Арианрод в резервуаре после поимки, и ее снаряжение он в сетку не положил. Возможно, он почувствует запах теплой мокрой кожи.

Это была не мистическая сила, но скорее повышенное внимание ко всему, что могли сообщить ему симбионт и броня. Подобный навык он обрел в ходе долгих тренировок, смысл которых заключался в том, чтобы создать надежные ощущения, научиться полагаться на них и действовать без колебаний. Тело знает, что приближается нож, так же точно, как муха ощущает приближение удара и взлетает, чтобы уклониться от него.

В данный момент тело Бенедика говорило ему, что никакого ножа нет. Но хотя он и доверял ему, он также не забывал об осторожности.

Правой рукой он постучал по керамической броне на бедре. Кейтлин бросила на него взгляд. Бенедик закрыл щиток шлема, и она повторила его движение.

Бенедик показал влево. Кивнув, Кейтлин двинулась туда, прячась за капсулами. Бенедик медленно пошел вслед за ней, чуть сбоку – так тихо, насколько это возможно в щелкающей броне.

Они направились к резервуару Арианрод, стараясь как можно чаще прятаться за укрытиями. В тридцати метрах от капсулы Кейтлин остановилась и поманила Бенедика к себе. Она поймала его взгляд; спрашивать, готов ли он, ей не требовалось.

Кейтлин выступила вперед. Он ждал ее сигнала.

– Ранен, – сказала она, и он выскочил из-за угла, чтобы прикрыть ее.

Воскрешенный, которого Бенедик отправил с сообщением, лежал на полу, и его голову окружала лазурная лужа. Кто-то нанес ему мощный удар. Других ран на теле посланца Бенедик не увидел, но никаких признаков расчленения не заметил и поэтому предположил, что умереть от полученного урона возвышенный не может.

– Он жив, – сказала Кейтлин, опускаясь на одно колено рядом с посланцем. Бенедик следил за ней краем глаза – его задача заключалась в том, чтобы искать угрозы. Она подняла взгляд: – Резервуар открыт.

– Ее там нет?

– Растворилась как дым, – Кейтлин встала. – Черт.

Она повернулась и обвела взглядом комнату, словно могла что-то заметить.

– У того, кто пришел за ней, было три минуты форы.

Убирать оружие Бенедик не стал. Камера с резервуарами была огромной, и тот, кто сумел отключить управление капсулой Арианрод, также смог перемещаться по отсеку незаметно для камер наблюдения, а это заставляло предположить, что этот человек обладает высоким уровнем доступа к системам мира. Говорить об этом не было смысла. Кейтлин сама все это знала – как и то, что подобные возможности свидетельствуют о нестабильности – или дефектах – недавно восстановленного ангела. Арианрод и ее спаситель, возможно, все еще где-то рядом.

– Если я уйду сейчас...

Бенедик не стал смотреть на Кейтлин, но она повернулась к нему и покачала головой.

– Нужно предупредить Тристена. Кроме того, тебе не следует уходить без припасов.

Потому что три минуты – это много, а погоня может затянуться. А тот, кто пришел за Арианрод, возможно, обеспечен всем необходимым.

– В шкафчике лежат носилки, – сказал Бенедик. – Давай проверим, есть ли люди, которые готовы проснуться, и тогда вызовем мостик и эвакуируем пострадавшего.

Она остановила его.

– Бен, я должна знать, можно ли тебе доверять.

В мелодраме он сдвинул бы щиток шлема и посмотрел ей прямо в глаза. Но он не обманывал себя: перед ним стояла Кейтлин Конн. Благодаря датчикам, встроенным в его доспехи, она в случае необходимости могла бы получить информацию о его частоте дыхания, пульсе и проводимости кожи. Да, его симбионт мог бы регулировать данные параметры, но тогда фактически началась бы своего рода гонка вооружений.

– Потому что Арианрод – мать моего младшего ребенка?

Риан умерла, а он так и не успел как следует с ней познакомиться. Последнее – его вина, а вот смерть...

Он бы с радостью обвинил в ней Арианрод и ее старшую дочь Ариан, которая также была сводной сестрой Бенедика и Кейтлин. Узы родства в семье Конн были крайне запутанными.

Кейтлин посмотрела на него сквозь прозрачную маску. Бенедик повернулся, чтобы найти шкафчик, в котором есть складывающиеся носилки. Он стянул овал размером с руку со стойки, на которой когда-то лежало десять таких овалов, сориентировал его и включил. Овал развернулся, превращаясь в гамак; в четырех углах его поддерживали нейтрализаторы гравитации. Бенедик направил эту штуку к голове лежавшего на полу воскрешенного. Не дожидаясь просьбы, Кейтлин наклонилась к ногам воскрешенного.

Посмотрев друг другу в глаза, Кейтлин и Бенедик положили человека на носилки. Кейтлин включила нейтрализаторы, и носилки медленно поднялись в воздух.

– У нас есть дочь, – сказал Бенедик.

Именно Персеваль, которая теперь стала Капитаном, удалось, в конце концов, убить Ариан. Кейтлин уже начала отворачиваться. Благодаря датчикам на спине она и так могла увидеть Бенедика, но она все равно повернулась и бросила на него долгий взгляд. Это был очень трогательный момент.

– Я думала, что чувства – это ниже твоего достоинства.

Бенедик коснулся пульта управления носилками. Красно-желтая полусфера носилок наполнилась зеленым цветом и двинулась вперед. Она будет плавно лететь в любом направлении, выбранном Бенедиком, – до тех пор, пока его рука остается на панели управления.

– Наша дочь еще жива, – сказал он.

Если Кейтлин и могла что-то ответить, то оставила эти слова при себе.

♦ ♦ ♦

– Принц Тристен, – сказал ангел, – возникли осложнения.

Тристен поднял голову, которую положил на руки. Должно быть, исцеляющий сон одолел его, заставив растянуться на панели управления. Тристен чувствовал, что на его щеке есть вмятинки от ручек и кнопок, а по лбу протянулась полоса, оставленная металлическим краем.

Аватар ангела стоял перед отремонтированной переборкой. Его внешность изменилась: теперь свет отражался от серебристых волос, словно от граней бриллианта. Ангел сложил ладони перед грудью, словно проситель.

– Без слова «принц» можно обойтись, – сказал Тристен, а затем с силой прижал руки к векам, вытащил корочки из уголков глаз. От его бороды пахло потом. – Где прорвало?

Он пожалел об этих словах, как только они сорвались с его губ. Кто знает, насколько буквально все воспринимает юный искусственный интеллект? Но ангел, похоже, отнесся к ним спокойно и не обиделся.

– Восстановление структурной целостности идет с адекватной скоростью, – ответил ангел. – Однако проприоцептивные данные по-прежнему выглядят хаотичными. Я поручил пылинкам собрать информацию о целостности мира в электромагнитном спектре, и если их не уничтожат обломки, то вскоре мы, по крайней мере, получим схему...

Возникла пауза: ангел подождал, когда поступят новые сведения, а затем продолжил:

– Принц Тристен, я получил сообщение от Главного инженера. Она хочет предупредить вас о том, что Арианрод сбежала, и просит вас как можно быстрее выйти с ней на связь. Кроме того, возникла дополнительная сложность. Похоже, что уровень урона, который получил мир, а также связанная с ним гибель людей оказались настолько высоки, что привели к активации определенных защитных механизмов.

Могут ли ангелы смущенно умолкнуть? Или это была уступка человеческой слабости? Ангел хочет дать Тристену пару секунд, чтобы он мог собраться с мыслями и подготовиться? Или, быть может, за это время ангел собирался проанализировать его ответ. Ответов на эти вопросы Тристен не знал.

– Насколько все плохо?

– Запрос неопределенный, – сказал ангел. – «Плохо» – это оценочное суждение. В данный момент имеется развивающаяся ситуация, которая может превратиться в проблему.

– Поясни.

– Базовая программа «Лестницы Иакова» содержит несколько защитных программ, которые срабатывают в тех случаях, когда мир получил определенный уровень катастрофического урона. Одним из таких случаев был раскол главного ангела Исрафила.

Прошло уже пять лет, но Тристен все равно не мог найти в себе хотя бы крупицу горя, когда вспоминал про Исрафила. Да, современные ангелы были властными, надменными и одержимыми, но эти качества они обрели честно – и, по крайней мере, они не были всемогущими. Исрафил обладал всеми этими качествами и к тому же был абсолютно предан программе Строителей. Тристен не сомневался в том, что Исрафил прекрасно знал о сотнях тысяч замороженных мертвецов, лежащих в трюмах мира, – о сырье, которым можно воспользоваться в случае необходимости.

Когда первый мир был разрушен, когда первые возвышенные получили новые колонии симбионтов, системы не могли поддерживать целостность искусственного интеллекта, созданного Строителями. Руководствуясь инстинктом самосохранения, Исрафил раскололся на маленькие, более специализированные образования. Так Исрафил породил Праха, Ангела памяти, и Самаэля, Ангела мутагенов и систем жизнеобеспечения; и Сусабо, Ангела тяги, и Азрафила, Ангела системы вооружения, – и других, более мелких существ.

Эти ангелы, как и следовало ожидать, стремились отстоять свою индивидуальность – и вступили в войну за право контролировать того, кто их объединит. Ни одному из них не удалось победить, и все они были поглощены. Безымянный ангел, собеседник Тристена, появился в результате этого конфликта, а черты личности он получил благодаря самопожертвованию девушки по имени Риан, сестры Персеваль.

– На данный момент проблему представляет программа, которая включается, когда объем жизнеспособных биоматериалов на борту падает ниже определенного критического уровня, – продолжил ангел. – Иными словами, получив уран от ударной волны и излучения, мир начал восстанавливать свою биосферу.

Тристен прижал ладони к панели.

– И что там?

Ангел сложил руки на груди.

– Интересный вопрос. И, к сожалению, поскольку уровень проприоцептивных данных продолжает падать, я не вполне уверен, что вам ответить.

– «Продолжает падать»? Ты теряешь новые секции?

– Да.

– Как это может быть?

– Причины пока не выявлены, – сказал ангел. – Причина может заключаться в каскадных отключениях колоний. Или – а это представляет собой более серьезную проблему – данная перезагрузка, если я могу использовать данный термин, возможно, идет в комплекте со своим собственным ангелом-хранителем.

– То есть вернулся Исрафил, – уточнил Тристен.

– Вернулся, – подтвердил ангел. – И готов действовать по плану Строителей.

♦ ♦ ♦

Голос Тристена звучал в голове Кейтлин так же четко, словно он шептал ей в ухо.

– Похоже, что мы унаследовали целый комплекс дополнительных проблем.

– Давай, удиви меня, – сказала она, следя за тем, как Бенедик – все еще в доспехах, но без шлема – укладывает пайки-концентраты и бутылки с водой в сумку. – Будешь говорить по громкой связи, – добавила она, включая режим трансляции.

– Мир пытается восстановить популяцию, – сказал Тристен. – Кто знает, какие клоны выходят сейчас из резервуаров? Цель программы – максимально восстановить биоразнообразие после катастрофы; она основана на теории о том, что сбалансированная экосистема с большей вероятностью создаст себя заново, если в ней будет конкуренция.

– Напрасная трата ресурсов, – сказала Кейтлин.

– Вот такими были Строители. Максимальное кровопролитие как религиозный догмат.

Усиленный голос, похоже, достиг воскрешенного Джустьена. По крайней мере, он пошевелился и прижал руку к голове, закрытой нанобинтом, однако его глаза оставались закрытыми. Кейтлин жалела о том, что он до сих пор не исцелился. Комплект памяти, который находился внутри Джустьена, и навыки навигатора эпохи полета, из-за которых Бенедик разбудил его, принесут огромную пользу в самом ближайшем будущем.

– Напрасная трата ресурсов, – сказала она.

Кейтлин знала, какой уровень внешнего управления нужен, чтобы сохранить большинство отсеков в функциональном состоянии.

Одним касанием Бенедик закрыл сумку, прикрепил ее к плечу и щелкнул пальцами, подавая сигнал своему набору инструментов. Сидя в углу, набор подстригал когти на задней лапе, прикрыв от удовольствия огромные сверкающие глаза. Повинуясь приказу Бенедика, он легко, словно белка, пробежал по обломкам приборов, прыгнул на протянутую латную перчатку и свернулся клубочком на плече Бенедика, а затем, моргая, выглянул из-под длинных волос.

Кейтлин не могла поверить, что кто-то постарался создать что-то столь невероятно милое.

– Строители верили в конкуренцию, – сказал Бенедик.

– Без этой информации ваше утро будет неполным, – добавил Тристен. – Ангел сообщил мне, что утратил контакт с определенными частями мира. Он полагает, что там возродился изначальный Исрафил.

Бенедик развел пальцы в стороны. Кейтлин осторожно поглядывала на него. Она поступила правильно, когда решила встать подальше от него. Она не могла злиться на Бенедика, когда он был рядом, когда ему было больно, но она не смела отказываться от этой злости. Глядя на него сейчас, она подпитывала свой гнев обрывками горестных воспоминаний, но все равно чувствовала, что он утекает прочь. Никакое воспоминание о предательстве не могло состязаться с обаянием Бенедика.

– Но ангел обновленного мира и есть Исрафил... – сказал Бенедик.

– Эволюционировавший Исрафил, – поправила его Кейтлин. – Некоторые его части были утрачены во время кораблекрушения и эволюционировали. Ангел, прости за то, что я говорю о тебе так, словно тебя здесь нет.

– Не бойтесь, я не обижаюсь, – сказал ангел.

– Кроме того, были добавлены новые части, – сказал Тристен, когда ни она, ни Бенедик не смогли заставить себя произнести эти слова. – Проблема в том, что эволюционировал не только ангел, но и мы. А в сердце исходного Исрафила был немодифицированный план Строителей.

В словах Тристена можно было расслышать великое множество намеков – о том, что он думает о Строителях, об их плане и о том, что они, словно боги, ни в грош не ставили здоровье и благополучие любого отдельного существа. Бог Строителей был суров, и судьба одной конкретной птицы малой его не заботила.

– А Строители были монстрами, – сказала Кейтлин, чтобы обосновать его слова. – Но один плюс в этом варианте есть. Исрафил должен знать, куда мы направляемся.

– Я знаю, куда мы направляемся, – сказал ангел. – От Праха и Самаэля. Но информация Праха не имеет смысла, ведь место, которое он указал, – пустой сектор. Там нас ничего не ждет.

– То есть Прах был неисправен или его ввели в заблуждение? – спросил Бенедик.

– Или же кто-то намеренно внес ошибку в его программу, – спокойным, будничным тоном сказал Тристен.

«Понравилось ли бы мне больше, если бы он был в гневе?» – в который раз спросила себя Кейтлин.

– Не забывай, с кем мы имеем дело, – продолжал Тристен. – Строители были сектой, проповедовавшей апокалипсис. Я читал ту книгу, которая лежит в ящике у входа на мостик; с них бы сталось посадить миллион живых существ на рейс в один конец, если тем самым они рассчитывали форсировать нашу эволюцию. Все вы, возможно, этого не помните, но наш отец был всего лишь бледной копией того, что его породило.

– Я помню, – сказала Кейтлин.

Джеральд Конн, последний Капитан «Лестницы Иакова», похоже, создал семейную традицию, сделав свого сына отцеубийцей. И, если честно, никто не винил Аласдера за то, что он лишил жизни старика.

Тристен умолк. Кейтлин слышала его быстрые, короткие вдохи. Ему сейчас было не легче, чем любому из них, а возможно, и тяжелее. Да, Арианрод – бывшая возлюбленная Бенедика, если этот термин применим к отношениям, созданным ради политической выгоды. Но, кроме того, она – внучка Тристена, а подобные связи так просто не исчезают.

Молчание нарушил Бенедик:

– Возможно, была и программа, которая при определенных условиях предоставляет верную информацию о месте назначения.

– Возможно, она еще есть, – отозвалась Кейтлин, оставляя невысказанным очевидный вывод: если Исрафил действительно возродился и заново собрал себя, причиной могла стать именно та ситуация, которую описывал Тристен.

– Существует и другой вариант, – добавил Бенедик. – У нашего ангела огромный опыт, и он должен быть в курсе многих планов его прародителей. Я прав?

– Да, – ответил ангел. Кейтлин прикусила щеку изнутри, пытаясь не слышать знакомые ноты в его голосе. – Однако данные пропали в ходе коллективизации. Все мы тогда пытались съесть друг друга. Еще больше информации уже было утрачено, когда раскололся мир, а также в течение столетий, которые последовали за этим. Прах, Азрафил или Самаэль вполне могли сплести какую-то сложную интригу, а затем стереть свои воспоминания об этом. Если это так, то я ничего об этом не узнаю. Вероятно, что любой из них был в состоянии запрограммировать свое возрождение. Более того, я удивлюсь, если каждый из них не поступил именно так. И если это Исрафил...

Если бы не латные перчатки, Кейтлин потянулась бы, чтобы потереть шею. Она коснулась запястья, втянула перчатку в броню и прижала ладонь к основанию черепа. Проанализировав ее движение, желеобразная прослойка внутри доспехов успокаивающе побежала волнами вниз по ее спине.

– Мы – не то, что хотели создать Строители. И, судя по количеству тел, которые лежат в трюмах, Строители создали бы Исрафила таким, чтобы он экспериментировал с трупами столько, сколько нужно.

– Еще одна война между ангелами нам не нужна, – сказал Тристен. – Как и истребление еретиков.

– Сэр Персеваль – Капитан, – сказал ангел. – Если здесь есть другие ангелы и их программы лишь незначительно отличаются от тех, что были заложены в моих предшественников, тогда они покорятся ей. Разве что...

– Порабощенные демоны, – сказала Кейтлин. – Дыры в контрактах. Существ, которые служат не по своей воле, чертовски сложно контролировать.

– Да, – сказал ангел. – И сначала нужно заставить их выслушать нас.

Тристен выдохнул так громко, что этот звук уловили микрофоны.

– Бенедик, когда ты уходишь? И как ты собираешься искать Арианрод?

Бенедик со шлемом в руке помедлил.

– Сейчас. Используя все имеющиеся средства.

– Возможно, она идет в сторону Власти, – сказал ангел. – Мы должны исходить из того, что ее планы по захвату контроля над кораблем не изменились. Кроме того, мы лично убедились в том, насколько жестоко она готова действовать – в том числе проводить геноцид. Если предположить, что хотя бы часть наших гипотез верна и что за ней послала некая сила, которой Арианрод хранит верность – возможно, возрожденный Азрафил, – то логичным плацдармом для нее стали бы центральные биосистемы. Это могло бы объяснить, почему у Главного инженера и меня пропала связь с резервуаром. Судя по моим не совсем полным чертежам, человек, который стартует с мостика, мог бы легко ее опередить. Аварийная реконфигурация изменила схему мира, но центральная биосистема находится недалеко от Власти, а мостик изначально располагался так, чтобы туда можно было попасть из Власти. Даже если нет транспорта, путь займет менее двадцати часов.

Тристен откашлялся.

– То, что Арианрод направляется сюда, всего лишь догадка.

– Гипотеза, – сказал ангел. – Но не та, на которую стоит ставить все. Принц Бенедик...

– Вне зависимости от того, какое решение будет принято, я пойду за Арианрод. Я смогу ее выследить, – сказал Бенедик, глядя в глаза Кейтлин.

Она ему верила – и это было еще одной частью проблемы.

– Ситуация и так хреновая, и бунт нам совсем не нужен, – добавил он. – Кроме того, Арианрод вряд ли откажется от своих амбиций просто потому, что ее поймали. Мы не знаем, какими ресурсами она обладает и есть ли у нее последователи.

– Это значит, что Персеваль останется одна, – сказал Тристен.

Кейтлин пыталась остановить себя. Она сомневалась не в своей дочери, а только в силе души, на которую давит вес целого мира. Но слова все равно сорвались с ее губ:

– Справится ли она?

– Она – Конн, – ответил Тристен.

Кейтлин сглотнула комок.

– Брат, когда решишь разбудить ее, прошу тебя – будь рядом с ней.

4. На шкуре мира

Перебросив через руку халат, Тристен возвращался на «ферму резервуаров». Он уже не хромал: сломанная кость, которую лечил симбионт, болела, но боль снизилась до того уровня, когда дисциплина и технологии делали ее терпимой. Гордость заставляла его держаться прямо, хотя он и не очень понимал, чем именно будет ее подпитывать.

Его шаги грохотали по решетке; раньше, когда он упал, она оставила отметины на его руках. Стремясь опередить надвигающуюся ударную волну, он поспешно уложил сверток в ближайший свободный резервуар, а сам нырнул в соседний. Резервуар закрылся до того, как Тристен понял, что должен был выбрать другой маршрут, чтобы защититься от аварии, которая может убить их обоих.

Он остановился перед резервуаром Персеваль и сделал глубокий вдох. Возможно, иногда тебе просто везет.

Лампочки индикаторов уверенно светились синим и зеленым; он знал, что так и будет. Это дело он откладывал гораздо дольше, чем было необходимо, но ему казалось, что Персеваль должна отдохнуть, каким бы хрупким ни был ее сон.

– Ангел, я готов.

Жидкость в резервуаре, побулькивая, начала уходить в слив. Крышка скользнула в сторону, и густая, похожая на сироп жидкость потекла через решетку. Персеваль в резервуаре обмякла на ремнях; из-под кожи исхудавшего тела торчали кости. Студенистые перепонки ушли вбок, и Тристен протянул руки, чтобы поддержать ее. Он подумал, что она рухнет, и приготовился подхватить ее тело, но когда ее ноги опустились на пол, она подняла голову. Персеваль оперлась одной рукой о край резервуара и поморгала, разлепляя слипшиеся ресницы.

– Дядя Тристен, – сказала она.

Она наклонила голову набок, безмолвно задавая ему вопрос. Мышцы его губ задергались от слов, которые он подавлял в себе. Теперь она – его Капитан. Ангел уже рассказал ей все, что Тристен мог ей сообщить, и притом рассказал более быстро и четко. Поэтому Тристен просто кивнул и протянул руку, чтобы Персеваль могла опереться о нее, переступая через стенку капсулы.

Но она обошлась без его поддержки.

– Ты уходишь, – сказала Персеваль.

– Я иду ловить Арианрод.

Персеваль это знала, но ему было важно это сказать.

Задумчиво моргая, она посмотрела на него. Увидев, как она крепко обхватила себя руками, он запоздало вспомнил про халат и завернул ее в него, а затем потянул за края ткани, пока тепло не заставило плечи Персеваль расслабиться. Если бы волосы на ее голове не были просто колючей щетиной, он бы поднял их над воротником халата.

Но вместо этого Тристен беспомощно отступил и сказал то, что мог:

– Она тоже была мне дорога.

– Ну, конечно. В этом я никогда не сомневалась, и я не буду утверждать, что твое горе – ничто по сравнению с моим. Так мог бы сказать ребенок или человек, лишенный сострадания.

Персеваль выпрямила руки, с трудом засунула их в широкие и длинные рукава и одним движением застегнула халат.

Тристен видел, как поднимается и опадает ее грудь; Персеваль глубоко дышала – либо собираясь с духом, либо подавляя рыдания. Он положил руку ей на плечо – другого способа утешить ее у него не было. Она снова подняла взгляд на него и сделала ему подарок – подарок, который был еще и бременем.

– Дядя, убей Арианрод.

Объяснять ей, о чем именно она просит, было бы жестоко, а в дополнительной жестокости она сейчас не нуждалась. Возможно, Персеваль думала, что это будет доброе дело, отпущение грехов и возмездие одновременно. Произнести нужные слова он не мог и поэтому просто прижал к ее щеке тыльную сторону ладони.

♦ ♦ ♦

Удерживая одной рукой голову остававшегося без сознания воскрешенного юноши, Бенедик разломил у него под носом капсулу со стимулятором. Юноша дернулся, но Бенедик удержал его, мешая нанести себе дополнительный урон. Холодной, словно рыба, рукой воскрешенный схватил его за кисть.

– Джустьен, – сказал Бенедик.

Знакомое лицо, но чужое имя.

Тем не менее глаза Джустьена открылись. Глаза Конна с еле заметным эпикантусом – знак того, что его отцом был Аласдер. Однако в них не было холода Коннов. Правда, Оливер никогда не был таким же суровым, как его старшие братья и сестры.

Если бы не Риан, то именно эта потеря стала бы для Бенедика особенно тяжелой. Вот почему он выбрал именно этого воскрешенного, когда ему понадобился помощник. То, что нужно что-то делать, лучше всего отбросит сомнения прочь. Лучший способ научиться терпеть боль – это испытать ее.

Бенедик отвел руку, осторожно отнимая ее у Оливера.

– Расскажи мне обо всем, что произошло.

– Арианрод, – сказал Джустьен.

Он заморгал и осторожно потрогал нанобинт на голове.

Бенедик превратил свое лицо в маску невозмутимости. Не давай допрашиваемому никакой информации.

– Расскажи все, что ты помнишь.

– Инженеры оставили меня на посту. – Юноша приподнялся, чтобы сесть, но Бенедик прижал кончик пальца к его груди, приказывая Джустьену лежать на носилках. Мягкий меховой набор инструментов пощекотал горло Бенедика, выглядывая между локонами, но Джустьен лишь мельком взглянул на маленький конструкт и отвернулся. – Инженер завершил обслуживание резервуара, – продолжил он, – и приказал мне проследить за тем, чтобы программа отключения работала без сбоев, – он помолчал и снова прижал руку к виску. – После этого ничего нет.

– Удар ты помнишь?

– Удар, – не убирая пальцы с повязки, Джустьен нахмурился, – нет. Я помню, как смотрю на то, как индикаторы становятся красными, и помню, что произошло только что. Между этими периодами нет ничего, даже временнóй шкалы. Словно кто-то провел очистку.

Должно быть, Бенедик нажал слишком сильно: юноша поморщился и заморгал. Под нелепыми черными кудряшками у него оказались карие глаза. Идеальный младший брат. Вот только он уже не брат.

Воскрешенный и немой – это одно; Бенедик всю жизнь видел друзей, которые возвращались в виде молчаливых мертвецов, и к ним привык. Тело – это не разум. Но вот это новое существо – воскрешенный, внутри которого находится чей-то чужой опыт или, по крайней мере, его упрощенная, оцифрованная версия – пугало Бенедика. Лицо Джустьена не было бесстрастным, как у воскрешенного, и поэтому Бенедик реагировал на этого юношу так же, как отреагировал бы на Оливера.

Но Джустьен – не Оливер. Он создан из восстановленного тела мертвого Конна и электрических импульсов, извлеченных из мозга мертвого инженера. И хотя ни один из этих объектов не был человеком, когда подобная аморфная запись проникала в застывший разум и прорастала в нем, в результате получался человек, который не похож на любой из его компонентов.

Постаравшись, Бенедик мог бы сравнить данный процесс с чем-то вроде размножения. Два родителя объединяются в ребенке, который и похож, и не похож на каждого из них.

Но обычное размножение не приводит к уничтожению родителей.

– Ты же понимаешь, что Кейтлин придется тебя просканировать, – сказал Бенедик.

Джустьен нахмурился и после паузы кивнул.

– После этого вторжения... если оно было... в моей голове, возможно, что-то осталось.

Добрый знак. Вместо того чтобы задавать глупые вопросы, Джустьен потратил время на анализ имеющейся информации и сделал определенные выводы.

– Да, – сказал Бенедик и, пошарив под носилками, достал серебристые наноцепи. – А пока что я вынужден заковать тебя в кандалы.

Джустьен молча выставил руки вперед.

♦ ♦ ♦

Покинув мостик, Тристен двинулся по холодным и темным служебным тоннелям. В них не было ни силы тяжести, ни давления атмосферы, и через несколько часов он забеспокоился о том, хватит ли ему запасов кислорода. Яркие микролампы на его шлеме и наплечниках рассекали тьму между изогнувшимися переборками и напольными покрытиями, подсвечивая их и создавая резкие тени, которые приводили Тристена в замешательство. В атмосфере броня помогала бы прокладывать курс: с помощью эхолокации она бы создала сонографическую карту коридора, однако в вакууме пришлось использовать другие виды томографии. И все же, шагая по смятым, разорванным и открытым бездне коридорам, было полезно знать, где могут находиться потенциальные источники опасности.

Эти края давно захватил и колонизировал Враг, а Иаков Прах так и не счел нужным решить эту проблему. Для возвышенного, особенно для того, у кого такая броня, как у Тристена, вакуум не стал препятствием, однако со времен кораблекрушения он не давал менее продвинутым формам жизни проникнуть в центр управления миром.

Тристен подумал, что время для подобных мер прошло.

– Ангел?

Он почувствовал, как ангел сфокусировал на нем свое внимание. У брони Тристен раньше был характер, имя; она фактически была его собственным оруженосцем. А теперь это существо поглотил страж мира, и Тристен вдруг обнаружил, что скучает по нему.

– Я едва не назвал тебя «Джордж», – сказал он.

– Часть данных Джорджа сохранена в архиве, – ответил ангел. – Со временем, если у меня появится возможность выделить больше ресурсов для некритичных функций, я создам подпрограммы и персоналии, оптимизированные для взаимодействия с командой. Мне жаль, что я не могу предложить этот сервис прямо сейчас.

Если тон мог служить гарантией искренности, то ангел действительно сожалел о данной ситуации. Ангел не мог унаследовать кротость и радость от служения от Иакова Праха или Самаэля, и Тристен старался не думать о том, откуда взялись эти качества.

– Я не могу и дальше называть тебя «ангел».

– Мой Капитан пока не сочла нужным снабдить меня именем.

Придумать имя – сложная задача, ведь, решая ее, придется признать, что утерянное уже никогда не вернется. Тристен покачал головой. Он не завидовал Персеваль, понимая, какая ответственность легла на нее.

– Я поговорю с ней, когда будет возможность, – сказал он.

Что означало молчание ангела – благодарность или обиду?

– Как скоро мы сможем сделать это пространство пригодным для жизни? – спросил Тристен, прервав неловкое молчание.

– В данный момент мы восполняем атмосферу в неповрежденных частях мира, – сказал ангел. – Следующей приоритетной задачей станет ремонт несущих конструкций, а также восстановление связи и телеметрии по всему миру. Кроме того, биосфера корабля критически дестабилизирована, и накопившиеся продукты ферментации и гниения уже представляют собой серьезную угрозу. Однако часть из них нам может пригодиться – правда, от метана пользы больше, чем от кадаверина.

Тристен фыркнул.

– На мостике ты неплохо поработал.

– Создать приятное пространство для человеческих компонентов – это важно, – строго сказал ангел.

Тристен улыбнулся за щитком шлема.

– Признаваться в теплых чувствах – не преступление.

Ответом ему стало молчание; ангел словно ждал, чтобы Тристен завершил мысль. Однако следующая часть коридора оказалась сложной, и Тристену пришлось активно работать руками и ногами и внимательно прокладывать курс, проплывая мимо острых препятствий. Сознательная, вынужденная неторопливость бесила его. Где-то там, вдали, была Арианрод, и с каждой потерянной им секундой она сохраняла или увеличивала свой отрыв. Он прижал пальцы к внутренней поверхности перчаток и заставил себя сосредоточиться. Вот так: выставить руку влево, слегка оттолкнуться. Сделав полуоборот, он доберется до противоположной стены и сможет провести ногой по стене, чтобы скорректировать свое вращение. А если нога пробьет уставший материал, то за стеной никаких опасностей быть не должно.

Он мог бы использовать струйные рули или позволить броне самой заниматься маневрированием. Если бы возникла необходимость преодолеть этот коридор на высокой скорости, то, возможно, ему пришлось бы поступить именно так. В таких условиях даже возвышенный не мог бы конкурировать с высокоспециализированной техникой. Воздуха ему хватит, чтобы добраться до противоположного конца коридора, а все остальное не важно. Да, возможно, встроенные в костюм обогреватели заноют, сражаясь с холодом, но сейчас он никак не мог помешать потоку ресурсов утекать к Врагу.

Будь он помоложе, то, скорее всего, ускорился бы. В былые годы он не раз предпочитал скорость надежности. И в отдельных случаях подобный риск приносил свои плоды.

И, по крайней мере в одном случае, за этот риск пришлось дорого заплатить.

Поэтому сейчас он решил действовать аккуратно – и молился Строителям о том, чтобы этот выбор был правильным.

– Скоро мне понадобится восстановить запасы расходников, – сказал Тристен.

Выбрав личность брони Тристена, ангел ответил:

– Слева от вас, на расстоянии семи с половиной метров, находится пробоина, которая ведет Наружу. Вам не следует проходить мимо нее, поскольку шлюз впереди поврежден, и поэтому дверь, отделяющая этот коридор от следующего домена, заблокирована, чтобы защитить мир от декомпрессии. Однако если вы выйдете Наружу, вам будет относительно легко перепрыгнуть к шлюзу слегка поврежденного трюма. Оттуда вы сможете пробраться внутрь.

– Далеко ли отсюда до биосистем?

Ангел мгновенно предоставил ему схему.

– Возможно, информация устарела, – добавил он.

Цветные ленты на карте обозначали вероятные маршруты и подсвечивали время в пути. Стартуя с мостика, Тристен должен был пройти меньше, чем Арианрод, если она действительно шла в эту сторону. Ему нужно было всего лишь пройти длину одной «спицы» из центра мира. Затем, в зависимости от того, где он окажется относительно Дома Власти, он мог двигаться по короткой внутренней дуге. Если у Арианрод нет транспорта, то путь через весь мир займет у нее несколько сотен часов.

Ангел продолжил:

– Данная зона – один из очагов, в которых за последние двенадцать часов произошло затемнение.

– Это подозрительно.

– В самом деле, – ангел помолчал. – Но, конечно, может быть и так, что нас намеренно направляют к центральным биосистемам, а у Арианрод другие планы, которые мы не разгадали.

– Я на это рассчитываю, – сказал Тристен.

Он ухватился за изгиб стены; его рука в бронированной перчатке пробила переборку и погрузилась в стену по плечо. Когда же он вытащил руку обратно, то увидел, что ее окружила туманная колония – симбионты вели войну, словно муравьи из разных муравейников. Верхний, блестящий слой белого керамического покрытия на его броне начал исчезать.

– Ангел?

– Секунду, – отозвался ангел. – Что случилось, лорд Тристен?

– На мою колонию напал мятежный симбионт. Разве ты его не видишь?

– Я обнаружил структурную слабость в переборке и вашей броне. Но я не вижу ни колонии, ни даже одной отдельной единицы.

– Он поедает мою броню. Мне нужно решение.

– Я бы рекомендовал отделить пораженную секцию и бежать, – ответил ангел. – Когда окажетесь в безопасности, я стерилизую данную область с помощью электромагнитного импульса. Если в ней находится симбионт, который сошел с ума, то он, возможно, просто ест все, к чему прикасается.

– Черт, – сказал Тристен и подчинился.

Броня всегда сможет вырастить еще один наруч, как только он ее покормит. И все же он ощутил легкий укол сожаления, глядя на то, как часть доспехов растворяется, превращаясь в завитки пара.

Брешь мерцала перед ним; ее было легко заметить по свечению, которое проникало сквозь нее. Легким касанием он погасил свой поступательный импульс. Когда разломанная переборка внезапно сместилась, часть импульса превратилась во вращение, и, чтобы погасить его, Тристен распластался – насколько это вообще было возможно в ограниченном пространстве. Замедлившись, он смог остановиться, касаясь поверхностей кончиками пальцев. Наконец он остановился точно внутри двухметровой бреши в корпусе и выглянул из нее, словно краб из укрытия.

Его счетчики затрещали, указывая на максимальный уровень излучения, от которого Тристена частично защищали стены мира. За зубчатым краем бреши, на фоне призрачного серебристо-зеленого пятна новорожденной туманности – надгробного камня звезд, которые так долго охраняли «Лестницу Иакова», – возвышался суровый черный скелет мира.

Тристен почувствовал, как основание его позвоночника сжали тиски паники; на миг он позволил себе погрузиться в волну страха. «Открытый космос, – сказал он себе. – Бояться нечего. Здесь ничто не причинит тебе вреда».

В отличие от внутренностей мира, где есть мятежные колонии и плывущие по воздуху обломки.

Опасность таилась в щелях, в узких пространствах, где можно попасть в ловушку. А если задержаться в ловушке надолго, она станет похожей на убежище.

Ариан заперла его в ужасной дыре, и он оставался там, пока Риан, Персеваль и Гэвин не спасли его. Даже по стандартам Коннов он просидел в своей ловушке очень долго.

Но его нервная система это не понимала. Она знала только то, что привыкла к теплой темноте, к безопасности тесного логова. Его инстинкты считали, что разверзшуюся пустоту Врага нужно бояться.

Забавно думать о том, что и он, и мир, и все в мире мчат сквозь пустоту на гребне ударной волны, двигаясь со скоростью, равной значительной доле скорости света. И что все это ничего не значит. Важна лишь относительная скорость. Как только Тристен выйдет за пределы корпуса, то будет плыть вместе с ним – но корпус будет и дальше вращаться, уже без него.

Когда Тристен был молод, и командование, и инженеры гордились тем, что могут добраться до противоположной стороны мира, не используя струйные рули.

– Здесь? – спросил Тристен, отмечая на экране место, где мог бы находиться шлюз.

– Траектория не слишком сложная, – согласился ангел.

Тристен, внимательно следивший за тем, чтобы броня не задевала за острые края отверстия, усмехнулся.

– Тебе легко говорить.

Он вытащил ноги из пролома и на мгновение замер на шкуре мира. Перед ним, за пеленой радиоактивного газа, закружилась бескрайняя пустота. Его желудок сжался; желчь обожгла ему горло. Это был самый простой и примитивный из всех инстинктов. Не упади.

Оттолкнуться от мира – все равно что от стены. Раньше он никогда не боялся глубины – остерегался, да, но сейчас перед ним было нечто совсем другое.

«Насколько я сломлен?» – подумал он и на миг с горечью и гневом вспомнил про Ариан Конн, которая его и сломила. Он закрыл глаза и подправил химию своего организма, залив рецепторы нейронов успокаивающими молекулами. Этот трюк Тристен ненавидел, но если он не может найти храбрость внутри себя, тогда ее придется взять взаймы.

Мощно оттолкнувшись, Тристен прыгнул в холод.

5. В кандалах, в этой жуткой тьме

Поначалу след был четким. Облачившись в броню, Бенедик двинулся по краю огромной перемычки, которая соединяла Двигатель с остальным миром. Это было совсем не похоже на то, как он, Тристен и Риан вошли в рай Двигателя на краю мира. Они бежали сломя голову по берегу отравленной реки, в которой жил – или которой владел – Крупица, услужливый демон-фамилиар. Но теперь река умерла, а Крупицу, как и всех его братьев, поглотил новый ангел мира.

Бенедик вдруг понял, что скучает по Крупице – несмотря на то, что река едва не убила его дочь, его брата и его самого. Вытекший из реактора охладитель не виновен в том, что он ядовит, как и змея не виновата в том, что она – змея, а Враг – в том, что он Враг. Уважать можно не только тех, кого ты боишься или в чем-то обвиняешь.

Бенедик попытался запомнить, что этот принцип распространяется и на ангела. Ангел не виноват в том, что Риан умерла, чтобы он стал реальностью. А теперь – при вмешательстве ангела, с контролируемым выбросом изолирующих радиацию микробов – ядовитую реку можно будет очистить и даже вернуть воду себе.

Вернуть себе что-нибудь было бы приятно.

Но сейчас было не самое подходящее время, чтобы думать о таких вещах. Сейчас над его головой висела арка металлического неба. Часть панелей-щитов была закрыта, чтобы защитить мир от холодного Врага, но другая часть застряла в открытом положении, поэтому ледяной зеленый свет туманности пробивался внутрь, а за ним виднелось несколько самых ярких звезд. Под ногами Бенедика раскинулся густой ковер из одуванчиков и клевера, который еще не окончательно восстановился после травматического ускорения. Кое-где трава была примята: здесь явно кто-то прошел. Воздух здесь был холодный, разреженный; он плохо циркулировал, и поэтому в нем, возможно, все еще сохранился запах жертвы.

В распоряжении Бенедика был пятнисто-полосатый любознательный набор инструментов; его пушистый хвост подергивался, словно кнут, которым кто-то беспечно размахивал. Набор инструментов осторожно обнюхивал траву, отгибал листья дрожащими пальцами, отлитыми из ударопрочной керамики. Под шкурой зверька двигались жилы из углеродного моноволокна.

Вполглаза следя за своими датчиками, Бенедик активировал все системы вооружений, встроенные в броню. Набор инструментов время от времени поворачивался к нему и негромко урчал, словно убеждая самого себя в том, что Бенедик идет рядом и не отвлекается.

Набор не был предназначен для того, чтобы выслеживать цель, но его обонятельные, тактильные и зрительные рецепторы, оптимизированные для поиска крошечных дефектов в сложных машинах, вполне подходили для данной задачи. Сейчас в нем возникла необходимость, ведь тот, кто забрал Арианрод, почти не оставлял следов. Бенедик знал, что Арианрод, как рыцарь, ни в чем не уступала ему, и если сейчас она двигалась без посторонней помощи, то ее навыки, похоже, ни в коей степени не ослабли.

Значит, тот, кто освободил ее, был равным ей и либо носил доспехи, либо применял какие-то другие контрмеры, поскольку обнаружить запах этого человека набор инструментов не мог. Бенедик двигался по следу – настороженно, задумчиво, и чем дальше он шел, тем хуже выглядела окружающая среда. Когда они добрались до того места, где набор уже не мог пройти, Бенедик поднял его и позволил ему обхватить себя за шею. Здесь он перешел на бег трусцой, который позволял быстро уменьшать расстояние, но не мешал замечать лучи сигнализации и ловушки. В конце концов проход разделился на пять больших тоннелей, которые расходились словно пальцы на руке.

По опыту Бенедик знал, что как только он пройдет пару шагов по любому выбранному пути, относительная сила тяжести будет восстановлена. Каждая перемычка изгибалась, уходя в сторону: одна – вверх, по одной – влево и вправо, одна вела вниз и еще одна – прямо вперед. Но прежде чем войти в зал, где они объединялись, Бенедик помедлил, так как не забывал об осторожности. Не все Конны в этом мире были мертвы, а история альянсов Арианрод с его семьей была... сложной и многолетней. А его семья, несомненно, представляла большую опасность.

Бенедик задумчиво сложил губы трубочкой. Большой зал перед ним предназначался не для обороны и не для тайных операций, а для церемоний. Некогда величественные пальмы теперь были сломаны. Повсюду лежали горы почвы, которую пальмы помогали стабилизировать. От сорванных растений исходил запах гниения. Но хотя края пальмовых листьев загнулись и высохли, зеленая дымка – такая бледная, что казалась почти серебристой – уже покрывала разрыхленные холмики; тонкие, словно волоски, стебли травы тянулись к свету.

Когда-то здесь были водопады, водоемы под пальмами, и рукав Реки, свежий и чистый, который встречал прибывших в Двигатель. Бенедик подумал, что теперь вода этого потока сейчас где-то накапливается, размывая почву, – если только под землей не образовалось отверстие, через которое драгоценная вода испаряется в космос. А может, ангел уже выделил ресурсы на ремонт: заделывание отверстий в корпусе должно быть его первоочередной задачей.

Он окинул взглядом пространство, пытаясь обнаружить удары сердца, шум механизмов, а также тепло тел. Здесь были насекомые, птицы – например, стайка зеленых серощеких попугайчиков, которые, шелестя крыльями, перелетали с одного сломанного дерева на другое. Их пронзительные крики вызывали в памяти древнюю речь; некоторые из этих крошечных птиц возвысились уже давно, и на языке, которому они подражали, когда-то говорили Строители.

Бенедик ненадолго замер и прислушался, радуясь, что эти птицы выжили. Он осторожно снял с шеи набор инструментов, погладил его по кремово-белой заостренной мордочке, а затем поставил на землю. Набор неуверенно двинулся вперед, словно стараясь побороть в себе страх. Бенедик подумал, что набор, возможно, в самом деле боится.

Набор остановился на пороге, навострив уши и подергивая хвостом, поводил носом, нюхая воздух, и лишь затем рискнул выйти на открытое пространство.

Бенедик прикрывал его, но никаких угроз не появилось. Набор инструментов мелкими шажками выбрался в разрушенное фойе; его усы нервно подергивались. Пройдя около двадцати метров, он замер у сломанного дерева и, сопя, обнюхал основание пня, разыскивая запах, который привел его туда.

Бенедик, сидевший на корточках у входа, не удивился тому, что набор ничего не нашел. Ни одна нога не повредила здесь нежные побеги и не вдавила влажную почву. Возможно, Арианрод пересекла эту местность на летательном аппарате или на какой-то другой машине. Это было уже не важно. Бенедик потерял след.

Вытянув руку, он зацокал языком, подзывая набор инструментов, но тот на что-то отвлекся. Набор сел, балансируя при помощи пушистого хвоста. Бенедик зацокал снова и щелкнул пальцами – броня сделала этот звук резким и ярким.

– Набор, – настойчиво сказал Бенедик.

Набор инструментов запрыгал вперед, прячась в полосах и пятнах теней, которые отбрасывали пальмовые листья. Вдруг он встревоженно пискнул и резко оглянулся; его глаза блеснули. Когда он снова отвернулся, Бенедик проследил за его взглядом; то, что привлекло внимание набора, вероятно, спускается к ним по коридору, который вел наверх. По тому коридору, который рано или поздно – и после многих приключений – привел бы их в Дом Власти.

Левой рукой Бенедик закрыл свой шлем.

Долго ждать ему не пришлось. Из-за поворота появилась женская фигура в доспехах – стопы, голени и бедра, пояс и руки, грудь и лицо. Бенедик почти сразу узнал ее по походке и опустил оружие. Он снова открыл шлем, чтобы показать свое лицо – в знак того, что не собирается провоцировать бой, – но не стал деактивировать броню и оружие.

Затем он широким шагом пошел по фойе навстречу сестре, окликая ее по имени.

Челси Конн остановилась у основания извилистого изгиба коридора, положив руку на рукоять меча. Это не был антимеч – их сделали очень мало и, насколько знал Бенедик, все были уничтожены в ходе создания ангела. Но это тоже было великолепное оружие, мощное и достаточно овеянное славой, чтобы его назвали в честь добродетели – «Смирение». Челси вгляделась в Бенедика – так, как это делала всегда. На ее узком лице не отразилось ничего.

Бенедик всегда представлял себе, что в такие моменты она решает, какие именно чувства она должна испытывать. И когда чуть более секунды спустя на лице Челси появилась яркая улыбка, на его гипотезу она никак не повлияла.

– Брат! – смело вскричала Челси. Встряхнув головой так, что косички вылетели за пределы доспехов, она энергичным шагом направилась к нему.

Они обнялись, громко стуча прочной керамикой; броня лязгала о броню, грохотали кулаки, ударяя о пластины на спинах. Оба издавали то, что, по их мнению, было радостным боевым кличем. Это не было притворством – по крайней мере, со стороны Бенедика.

На Челси была серо-фиолетовая рубашка, поэтому полосы лавандового и сливового цвета поблескивали на поверхности ее брони, словно свет, отражающийся от опала. Челси Конн вызывала у Бенедика очень много мыслей. Она была закрыта, словно бутон, и он не мог понять, что находится внутри – листья или лепестки. Он думал о том, что ей нужно, и о том, чего она боится, – но в данный момент его больше всего занимала мысль, не выбрала ли она этот цвет для того, чтобы поиграть с чувствами их отца.

Хотя вполне возможно, что она вообще не знает о том, что эти цвета носила и Кейтнесс. Аласдер Конн приложил все силы для того, чтобы вычеркнуть своих старших дочерей из семейной истории, и Бенедик не удивился бы, узнав о том, что Челси даже не слышала это имя.

Возможно, теперь, когда их отец умер, он, Бенедик, найдет время и спросит ее об этом.

Бенедик отодвинул ее на расстояние вытянутой руки – он был значительно выше нее – и сказал:

– Ты пришла из Дома Власти.

Челси кивнула. На этот раз ему показалось, что крошечная, размером с отпечаток большого пальца, тень между ее бровями появилась намеренно, но она была слишком мимолетной, и поэтому Бенедик не мог точно определить, что именно она означает.

– Его больше нет, – со вздохом ответила Челси.

Бенедик обдумал ответы и выбрал вариант.

– Знаю. Что ты там увидела? – Он поднял руку, останавливая ее, и исправил вопрос: – Ты узнала бы инженера Арианрод Калликос, если бы увидела ее?

– Если она не изменила свое лицо, то да, – пожала плечами Челси.

– Ты видела ее на пути из Власти сюда?

– Брат мой, на пути из Власти сюда я видела великое множество всего. Я видела картины разрушения, я видела пирующих крыс. Я видела возвращенцев, которые бегают, обезумев от страха, и охотятся стаями, словно дикие звери. – Она коснулась морщинистого следа от ожога на своем плече. – Я видела разбитые капсулы для гибернации и трюмы, в которые проник космос, я видела замороженные трупы и машины, которые оплакивают своих хозяев. Но Арианрод Калликос я не видела. – Челси помолчала, задумавшись. – По крайней мере, в ее собственном обличье и цветах.

Бенедик позволил ей увидеть, как он хмурится.

– А Дом Власти?

– Пуст. – Челси покачала головой. – Там все опустело. Земли отца – там. Дом не пострадал. Но все люди... – Она глотнула воздуха и снова гневно отбросила в сторону косичку. – Ну, в общем, я пыталась их найти. И там были комнаты, в которые я войти не смогла. Возможно, кто-то выжил, но если так, то я этих людей не нашла – и не придумала ничего лучше, чем добраться до Двигателя и объявить о себе.

– Ариан и Арианрод, – жестко и холодно сказал он, – убили всех, кто был во Власти. И Ариан их съела.

Челси вырвала свою руку из его руки и шагнула влево. Он позволил ей отойти. Она пошла прочь; на земле оставались идеальные отпечатки ее сапог. При взгляде в профиль ее нелепый, наклоненный набок нос почти не был виден.

– Значит, ты ищешь Арианрод, – сказала она. – А где Ариан?

– Мои дочери отомстили за семью.

Бенедик хотел сказать это с гордостью, словно убеждая себя в своих чувствах. Однако слова вышли бесцветными, скукоженными – плоской декларацией бескомпромиссной правды.

Но они заставили Челси обернуться. Она пожевала губами.

– Твои дочери.

– Персеваль, – ответил он. – И Риан. Персеваль теперь Капитан. Именно так мы пережили рождение сверхновой.

– Я знала – что-то произошло. Капитан... Серьезно?

Он не мог говорить и просто кивнул, заставляя свое лицо оставаться бесстрастным.

А Челси – как он и предполагал – спросила:

– Риан? Это же не та Риан, которая служила в Доме Власти...

– Она самая.

– О, Бенедик. Ее не было там, когда...

– Нет. – Чей это голос? Точно не его, плоский и бесцветный. – Она преобразовалась. Она объединила ангелов и спасла мир. – Бенедику удалось бросить взгляд на Челси. Она посмотрела на него, и кровь отлила от ее щек. – Свидетелем этому был Тристен.

Челси была из семьи Коннов и поэтому не задала вопрос, ответ на который подразумевался, а спросила:

– А что стало с Ариан?

– Она вступила в поединок с Персеваль. И Персеваль ее поглотила.

Не в воображении Бенедика, а наяву Челси вздернула верхнюю губу, и на бесстрастной маске ее лица появилась еле заметная улыбка.

– Ну что ж... Молодчина Персеваль.

♦ ♦ ♦

– Капитан, – сказал ангел. – Вы отказываетесь разговаривать со мной?

Персеваль стиснула зубы. Она почувствовала, как растянулась кожа, как натянулись мышцы, как зубы вжались друг в друга. Каждое движение тела казалось новым и резким, словно она шла по обуху ножа.

Ненавидеть ангела несправедливо.

Но она все-таки его ненавидела – и то, что собой представлял, и то, что он с ней сделал, и все то, чем он стал. Персеваль ненавидела его так, что ее ладони вспотели, а язык пересох. Ей пришлось прибегнуть к помощи своей колонии, чтобы взять под контроль нейрохимическую систему – иначе бы ее руки задрожали от выплеснувшегося адреналина.

Прошлое в сознании Персеваль не было стабильным. Это оказалось для нее чем-то новым. Она рассчитывала, что колония будет помнить все за нее – во всех подробностях, с абсолютной четкостью, как и всегда. Но теперь ее память исказилась, словно объективная реальность каким-то образом накренилась. Внутри самой Персеваль появились другие люди, и они давили на нее, что-то от нее требовали, словно у них было право на ее разум, на ее время.

Или словно она вспоминала события так, как будто их восприняли сразу несколько наборов синапсов. События, которые, в определенных случаях, произошли за несколько веков до ее рождения. События, которые произошли в другом мире. События, свидетелем которых она стала, но теперь она видела их другими глазами. Персеваль вспомнила, каким невесомым, безынерционным, ни теплым, ни холодным казался ей антимеч в ее руке. Она вспомнила солено-металлический вкус брызнувшей крови. Это воспоминание, как и связанная с ним волна удовлетворения, было не ее собственным. Однако тошнота и всплывший из глубин памяти шок от боли, который заставил обрубки ее крыльев надавить на шрамы, точно принадлежали ей, Персеваль, и она уцепилась за них, словно за спасательный круг.

– Это ты.

Персеваль видела ангела боковым зрением – темный силуэт в темной одежде; его серебристые волосы резко выделялись на фоне затемненного мостика. Казалось, он стал выше и изящнее, а его глаза были такими же черными, как и Враг. Он протянул к ней длинные согнутые пальцы, но положил их не на плечо Персеваль, а на переборку рядом с ней. Персеваль прикусила губу, но не отошла.

– Это я, – ответил ангел извиняющимся тоном, словно он бы все изменил, будь у него такая возможность. – Отчасти. Отчасти это Ариан и Аласдер, и Конны, которые были до них, – Джеральд, Феликс, Сара, Эммануэль.

И все те из Дома Власти, кого Ариан убила и съела и которую, в свою очередь, съела Персеваль. Хотя она не сомневалась в том, что Ариан нужно было ликвидировать, Персеваль тем не менее не была вне себя от радости от того, что ее кровожадная сводная сестра постоянно что-то ей шепчет.

– Вы – мой Капитан. Мои мысли принадлежат вам, и вы можете использовать их так, как сочтете нужным.

Его мысли.... Это слово, несомненно, было слишком примитивным описанием многоуровневого потока данных, который тек на периферии сознания Персеваль: функции мира, воспоминания, эхо слов, произнесенных уже умолкшими голосами... все это заставляло ее содрогаться. В нем было слишком много всего – того, что она любила и потеряла или боялась. Персеваль сжала кулаки под складками платья-наноколонии; на ее шее платье крепилось с помощью лямки, и поэтому ничто не мешало обрубкам крыльев Персеваль двигаться в горьком воздухе. Она знала, что на мостике холодно, но холода не чувствовала.

– Капитан, – сказал ангел с таким отчаянием, что Персеваль повернулась и посмотрела ему в глаза. – Просто сообщите мне свое желание, и я его исполню. Просто дайте мне имя, и я отзовусь, как только оно всплывет в ваших мыслях.

Прах никогда бы не стал говорить с таким отчаянием. И Самаэль тоже. Ангелы не умоляют.

Риан умоляла бы.

Персеваль прикусила эту мысль и почувствовала вкус машинного масла и серы. Под давлением треснул зуб. Не важно. Он восстановится.

– Я не вправе давать тебе имя, – сказала она.

– Право есть только у тебя, – настаивал ангел. – Капитан, имя мне необходимо. Я должен стать тем, кем вы пожелаете.

Желала она, чтобы ее жизнь стала такой, как раньше, чтобы ее сестра Риан вернулась, чтобы ее душа снова обрела спокойствие. Она желала быть странствующим рыцарем, а не королевой в башне. Она желала, чтобы ангел умолк, а мир стал таким, как прежде, – знакомым, стабильным и безопасным, вращающимся по известной орбите. Она мечтала о доме своей матери, в котором всегда царило оживление, и о тихой силе своего отца.

Принимая на себя роль Капитана, она думала, что Риан – источник комфорта и силы – будет рядом с ней. Она не понимала, что будет и одинока, и осаждена множеством голосов одновременно.

Она мечтала о чем угодно, но только не об ответственности, которая легла на ее плечи, и не о тяжелом взгляде ангела. Его потребность в ней грызла края ее души, и его голод Персеваль ощущала, словно свой собственный. Этот голод выскребал, разъедал те места в ее душе, где обитали ее собственные утраты. Она желала, чтобы он тоже исчез.

Окончательный анализ показал, что все это недостижимо. Но хотя она сама понимала, что это глупые детские мечты, и собиралась действовать так, словно ей нужно только то, что у нее есть, эти желания никуда не девались.

Получить то, что ей нужно, она не могла. А поделиться этими сведениями с ангелом – значит повредить ему; хотя если он знает ее так же хорошо, как она – его, то скрыть что-то от него она тоже не в силах. Это не важно. Персеваль – Капитан, и у нее есть работа.

Она заставит себя работать, и рано или поздно ей станет легче – или, по крайней мере, не так горько. Так устроен мир.

Персеваль вздернула голову.

– Тебе нужно имя, – сказала она.

– Риан обещала дать мне его.

Ангел помедлил, прежде чем произнести это имя, – так, как это сделала бы сама Персеваль. Казалось, оно причиняет ему слишком сильную боль, но при этом вызывает яркие воспоминания, которые позволяют выговорить его быстро.

Заглянув в сложное, похожее на сеть сознание ангела, Персеваль увидела, что его слова – лишь упрощение. Потому что ангел и сам Риан. А Риан обещала дать имя новой, только что выкованной броне – личности, у которой еще не было очертаний.

И сейчас она здесь, невинная и яркая, словно серебряная нить на гобелене. Длинная нота в симфонии. В том, что ангел существует, он виноват не больше, чем Персеваль. Персеваль может дать то, что ему нужно, тем самым проявив к нему сострадание. Миру так не хватает сострадания...

Персеваль вспомнила, какие имена бывают у ангелов, и ни одно из них ей не понравилось.

– Как ты хочешь, чтобы тебя звали?

Ангел покачал головой.

– С таким вариантом я согласиться не могу.

Персеваль почувствовала, что в его словах скрыта истина – и недосказанность. Она пососала ранку, снова залечивая зуб.

– Нова^[2], – сказала она.

Ангел склонил голову.

– Таково мое имя.

♦ ♦ ♦

Ты лежишь в кандалах, в этой жуткой тьме, в хвосте этой блестящей конструкции, которую паразиты называют «мир». Твои безупречные бока проткнули шипами. Паразиты проникли в твои нервные кластеры, заразили тебя машинными вирусами. Ты висишь здесь, в темноте; тебя лишили зрения, слуха, всех остальных чувств. За то время, что ты находишься здесь – в полном сознании, – теленок давно превратился бы в быка.

Ты не спишь – по крайней мере, с точки зрения паразитов, – хотя части твоей нервной системы по очереди отдыхают, погружаясь в прохладные сны. Ты не спишь. Ты думаешь, строишь планы, фантазируешь. Ты вспоминаешь тот день, когда они схватили тебя, когда они убили и съели твоего партнера. Ты представляешь себе, как отомстишь. Ты видишь эту месть во сне.

Ты воплощаешь этот сон в реальности, придаешь форму будущему миру, делаешь ее более прочной, раздвигаешь ее границы. Ты придаешь форму будущему, словно скользя к горизонту событий.

По мере того как ты представляешь себе будущее, оно становится реальностью.

Тебя, который не должен останавливаться, заставили быть неподвижным.

Тебя, который не должен быть один, заставили пребывать в одиночестве.

У них есть имена для тебя – для того, кто никогда не нуждался в имени. Они придумали имена для тебя – словно ты объект, неразумное животное, для тебя, который должен быть сыном, партнером, братом, отцом, отцом капсулы. Сеть отношений. Модель семьи.

Они называют тебя «демон». «Чудище». «Дьявол». «Левиафан».

Они пытаются подогнать тебя под свою метафору, но твои грезы о реальности обладают великой силой. И поэтому ты точно знаешь, что грядет, так как ты – пребывающий в сознании, замороженный, питающийся гневом и страданиями – видел это во сне. Твой сон делает будущее неизбежным. Ты, находящийся в глубоком параличе, будешь потрясен. Стена огня заставит шипы покрыться трещинами и сломаться. Нервные проводящие пути проснутся – медленно, мучительно. Ты напряжешься. Ты изогнешься. Ты покараешь своих тюремщиков.

Время пришло.

Удар нанесен.

Трещины уже появились.

6. Галерея порталов

Арианрод с самого начала знала, что может оторваться от Бенедика. Но когда она, босая, бежала по перемычке, по пружинящей под ногами траве, она понимала и то, что избыточная уверенность не принесет ей пользы. Она будет осторожна. Несколькими минутами ранее она проснулась в своем резервуаре и с помощью своих навыков замедлила свое сердцебиение и скорость дыхания – чтобы Кейтлин не поняла, что Арианрод в сознании и что у нее есть помощник. Она следила за уровнем кислорода в своем организме и накапливала силы. Пока она в сознании, она может запустить режим спячки. Пока она в сознании, она может сделать все индикаторы на своем резервуаре красными, и тогда никто не усомнится в ее смерти. И тогда она будет всего в одном шаге от спасения. Кейтлин заподозрит, что Арианрод кто-то помог, но на самом деле Арианрод все спланировала заранее. Она всегда знала, что ее план поддержать Азрафила, стать той, кто дергает за ниточки, превратиться в серого кардинала за спиной Капитана Ариан, – может провалиться.

Она не рассчитывала на поражение, но учла в своем плане и его.

Она должна выжить. От этого зависит не только ее собственное выживание, но и священные узы доверия. Ее повелитель Азрафил теперь зависел от нее. Она сама вырвалась на свободу.

Все прошло не совсем так, как было задумано. Арианрод не знала, сколько союзников у нее еще осталось, но умела приспосабливаться, и когда некая внешняя сила выпустила ее из резервуара, Арианрод получила несколько лишних минут форы, а также избавилась от необходимости сражаться с Кейтлин и выводить из строя машины Двигателя.

Теперь она могла свободно тратить накопленную энергию – и, возможно, в ее распоряжении появился долгосрочный фактор, который станет ножом, приставленным к горлу Кейтлин.

Бенедик действовал умело, но она его понимала. В политике и военном деле он превосходил всех, но Арианрод знала, как создаются механизмы – и как их разобрать. Она была старше Бенедика, она была такой же умной, как и он, и – потому что он мыслил словно Конн, а не инженер – она гораздо более уверенно использовала способности своей колонии.

Конны отождествляли себя со своей физической формой и не желали модифицироваться. А инженеры, напротив, гораздо быстрее адаптировались к постоянным изменениям эволюции. Они более точно воплощали в жизнь волю Строителей; адаптация сама по себе стала для них конечной целью. Ведь разве мир – не вечно крутящееся колесо? И хотя раньше Арианрод тратила огромное количество времени, доводя до совершенства свой облик – облик зрелой, привлекательной женщины, тщательно сбалансированный, чтобы делать ее достаточно похожей на Коннов, но при этом явно указывавший на ее принадлежность к инженерам, – теперь она начала от этого облика избавляться.

Потеря, да, но потери были просто препятствием на пути к адаптации. В медицинском резервуаре она могла бы изменить себя быстрее, в более полном объеме и менее рискованным способом, но для начала будет достаточно феромонов, биохимии, а также пары хроматических и косметических изменений. Арианрод почувствовала покалывание в лицевых костях – жгучая волна и молнии пробежали вдоль ее длинных костей, начинавших давно приостановленный рост.

На перемены понадобится время, и ей придется пойти на некоторые жертвы, которые ее выдадут, а к этому она еще не была готова. Ее нервная система пока что не должна меняться, поскольку ей все еще необходимо оставаться собой. Рано или поздно изменения личности станут неизбежными, но с ними придется подождать до тех пор, пока для Арианрод не исчезнет необходимость скрывать свою истинную сущность.

Еще одна потеря. Необходимая. Арианрод будет готова к жертвам.

Несмотря на дискомфорт – пока не боль, хотя постепенно придет и она (и вот еще одна причина мечтать о медицинском резервуаре), – Арианрод бежала легко и быстро, оставляя как можно меньше следов, до тех пор, пока не добралась до перекрестка. Пять возможных путей. Именно здесь она оторвется от Бенедика.

– Азрафил, – шепнула она и почувствовала, что ее разрывает изнутри что-то крупное и чужеродное. Возможно, враги считают ее амбициозной, но она утешала себя истиной: тем, что она служит ангелу, и иногда это служение требует самоотречения. Она уже и так многим пожертвовала – и людьми, и ресурсами, так что сейчас вполне могла потерпеть.

Симбионт ущипнул ее, потянул, отделился, и Арианрод ахнула от боли, когда половина ее колонии вырвалась из ее клеток и хлынула изо рта, ушей и пор кожи. Голубые щупальца потянулись из каждого отверстия, поблескивая в пагубном свете туманности. Симбионт вылетал из Арианрод до тех пор, пока не обвил ее, словно дым, поднимающийся над сгоревшим мотором.

Подрагивая, симбионт собрался в спирали, а затем растворился, словно под дуновением ветерка.

Арианрод уперлась руками в колени, опустила кружащуюся голову и тяжело задышала. Она сглотнула, и слюна обожгла ее саднящее горло. За высвобождение части колонии ей пришлось дорого заплатить. В результате в теле Арианрод началось воспаление, разрушение клеток, возникло внутреннее кровотечение. Оставшийся в ней ослабленный симбионт мог бы восстановиться – и отремонтировать ее тело, – но на это нужно время.

Гордость заставила ее выпрямиться. Она отбросила в стороны непослушные пряди волос – теперь они были цвета бури, словно картинки пронзенных лучами облаков из старого мира – градиент от серебра до олова и угля. Затем Арианрод встряхнулась, сделала такой глубокий вдох, что затрещали ребра. «Прошу тебя», – подумала она, подавляя зарождающуюся волну облегчения.

– Азрафил, – повторила она.

Ангел развернулся перед ней, словно веер. Знакомый облик – черное пальто и сапоги, руки, сложенные на груди, суровое, почти женское лицо. Он поднял руки и потянулся, словно размещая новую плоть на новых костях – хотя у него не было ни того, ни другого, – и улыбнулся ей.

– Отлично, – сказал он. – Отлично, честное слово. Как мне вознаградить тебя за службу, мое храброе существо?

Арианрод протянула к нему руки, словно капризный ребенок.

– Неси меня.

Ангел взял ее на руки. Одним широким движением он разгладил траву в том месте, где только что стояла Арианрод, уничтожая улики, свидетельствующие о ее бедственном положении. Затем его пальто вспыхнуло, и они взмыли в воздух.

– Я знаю дорогу, – сказал он.

– Возможно, что и так, – ответила Арианрод и положила ему голову на плечо. – Но сначала мы должны кое-куда завернуть и забрать одну вещь.

– Какую?

Она почувствовала, как их тела поднимаются и падают между крыльями, созданными из колоний, мимо которых пролетал ангел.

– То, что много десятилетий назад спрятала моя дочь Ариан, – сказала Арианрод.

Азрафил зацокал языком, понимая, что она над ним подсмеивается.

Арианрод выдержала паузу, а затем все-таки смилостивилась над ним.

– Оружие, – сказала она. – Это оружие.

♦ ♦ ♦

Поскольку вести было проще, чем идти следом, Гэвин обогнал некроманта на пути по спиральной лестнице, которая вела наверх, в Дом Власти. Подпрыгивая в воздухе между мощными взмахами крыльев, он поднимался по центральной шахте, обвивавшейся вокруг бурлящих резервуаров с водорослями. На лестничной площадке он остановился, сел на перила, обмотав вокруг них хвост, и принялся ждать, когда Мэллори его догонит.

Пространство в верхней части лестницы заканчивалось сводчатым потолком и обладало странными пропорциями – в одном конце оно было выше, чем в другом. Пространство для отходов, сырое и темное; его стены состояли из длинных тюков компоста, которым сетки не давали развалиться. По каждому тюку тянулись гирлянды и флажки из съедобных грибов, пахнущих чистой, кислой землей. Часть грибов сломалась, и из толстых ножек сочилась жидкость, однако достаточное количество сохранилось в неповрежденном виде, и это давало Гэвину надежду на то, что в Доме Власти кто-то все-таки выжил.

Двигатель находился на окраинах мира – его изолировали, чтобы защитить все, чему могли бы угрожать его реакторы. Дом Власти располагался внутри арки колеса, его защищали многочисленные балки мира, жилые зоны и активные системы защиты; он был изолирован, словно сердце внутри грудной клетки. Единственным более защищенным местом был только мостик, находившийся в центре мира.

У дверей, за матовыми панелями все еще тускло горели аварийные лампы, подсвечивая площадку.

Коридор – или грибная ферма – в дальнем конце сужался. В тени возвышался огромный двойной портал, освещенный только биолюминесценцией и светом, протекавшим снаружи. Это была внешняя апертура шлюза, за которым находился Дом Власти.

Они поднялись по длинному тоннелю «спицы», чтобы добраться сюда, но даже после долгого перехода по лестнице Мэллори совсем не запыхался. Гэвин вытянул шею, чтобы провести клювом по атласной коже слегка покрасневшей щеки некроманта. В ответ Мэллори подсунул пальцы под голубоватый хохолок Гэвина и потер ему голову; василиск изгибался то в одну сторону, то в другую, подставляя все чешущиеся места. Гэвин тоже решил слегка заняться грумингом Мэллори, вытягивая клювом локоны цвета красного дерева и расчесывая их, словно взъерошенные перья.

Мэллори посмотрел по сторонам и нахмурился.

– На лестнице должен быть охранник. Почему нас никто не остановил? А если все погибли на своих постах... – «а они должны были это сделать», читалось в словах Мэллори, – то где их тела? Вот что я хочу знать.

– Ну, знаешь ли, я бы еще хотел получить космический шаттл, – заметил Гэвин. – А также ломтик бекона и брошь с самоцветом, но я ведь не жалуюсь, верно?

Мэллори насмешливо наклонил голову.

– Что такое «ломтик бекона»? – спросил он.

– Полоска соленого мяса, – ответил Гэвин, – предназначенная для еды.

Некромант скорчил гримасу, словно кот, которого тошнит.

– Это тебе зачем?

На этот вопрос Гэвин ответить не мог и поэтому принялся выравнивать перья на одном из крыльев.

– Что мы изучим сначала? – спросил он.

– Неужели нас никто не встретит? – Мэллори вытянул шею и с преувеличенной тщательностью посмотрел влево, а затем вправо. – Может, Главный инженер права, и все жители Власти в самом деле погибли? Дух-фамилиар, что ты ощущаешь?

Гэвин замахал крыльями, чтобы привести воздух в движение – он надеялся, что в одном из уголков еще сохранился запах. Но созданный им ветерок принес только запахи следов, которые давно остыли.

– Ни черта, – сказал он. – Отправимся в Дом Власти?

Мэллори церемонно поклонился и широким жестом приказал Гэвину двигаться вперед. Тот стрелой пролетел мимо него, вытянув хвост и шею, и дважды сделал круг перед большими дверями, давая своему покровителю время догнать его.

Отраженные радиоволны поведали Гэвину о форме этого пространства и о том, что портал перед ними закрыт щитом. Он мог бы прорезать вход, но уничтожать шлюз не было смысла.

У Мэллори были способы открывать запертые двери, когда это было необходимо.

Некромант поравнялся с Гэвином и изучил панель управления, установленную рядом с воротами.

– Сканер большого пальца, кодовый замок, сканер ДНК. Древняя техника.

– Осталась от Строителей, – заметил Гэвин, делая еще один круг.

– Свет, – сказал Мэллори, не отрывая взгляд от замка. Гэвин опустился на выставленное вперед плечо. – Ох... Это не свет.

– А вот это – свет.

Гэвин сосредоточился, и секунду спустя от его груди и крыльев полилось яркое лазоревое сияние. Он сфокусировал свет на замке, чтобы Мэллори стало полегче. Глаза возвышенных отлично видели в полумраке, но работа с мелкими деталями во тьме становилась сложной задачей даже для Конна.

– Как ты проложишь себе путь?

– У меня есть воспоминания мертвых, – ответил Мэллори и прижал большой палец к замку.

Гэвин знал, что сейчас произойдет: кожа на большом пальце изменится, принимая форму отпечатка какого-то давно умершего Конна. Симбионт Мэллори изготовит синтетическую приблизительную копию соответствующих фрагментов ДНК того человека. И, наконец, некромант покопается в своих архивах и извлечет из бесчисленного множества обрывочных воспоминаний ответ на вопрос, который сейчас задают мигающие лампочки.

Прошел миг, не больше, и тяжелые, находящиеся в хорошем состоянии двери с шуршанием скользнули вбок, в свои ниши. Мэллори шагнул вперед, и Гэвин развел крылья в стороны, чтобы сохранить равновесие.

– Осторожнее с когтями, – рассеянно бросил Мэллори.

– Если я что-то ломаю, то всегда делаю это только намеренно.

Одно движение руки некроманта, и внешний шлюз закрылся за ними. Второго замка внутри не было. Мэллори оставалось лишь закрыть замок – ввести вручную еще одну команду, грубую и мощную, дождаться, когда зашипит воздух и откроются внутренние двери, а затем шагнуть в Дом Власти.

Здесь воздух был наполнен информацией. В огромном, похожем на пещеру фойе, куда не проникал свет путевых звезд, пылали лампы полного спектра, освещая процесс восстановления поврежденных фруктовых деревьев. Когда Мэллори и Гэвин остановились в шлюзе, чтобы сориентироваться, расколотая олива собралась с силами и разогнула свой ствол, искривившийся при падении. С громким скрипом и треском, шурша разворачивающимися ветвями, колония дерева поставила его прямо. Гэвин подумал, что сам мир, возможно, помогает ей в этом, потому что ветви подскочили и закачались, словно гравитация рядом с деревом на миг изменила свой вектор, а когда они снова повисли, несколько незрелых маслин застучали, падая на слой земли.

– Эти лампы – напрасная трата ресурсов, – сказал Мэллори. – Нужно проверить показатели обеспеченности. И, возможно, посоветовать Капитану снизить наш уровень расходов.

– Лампы нужны деревьям.

– Деревьям нужно не замерзнуть от дыхания Врага, – возразил Мэллори. – Теперь у нас нет путевой звезды, из которой можно черпать энергию, и расходные материалы расходуются. – Пауза. Глаза Мэллори блеснули, и он продолжил: – Главный Инженер получила сообщение от принца Бенедика. Он больше не считает, что беглянка направляется сюда.

– Жаль, – сказал Гэвин. – Ведь мы столько сил потратили, чтобы организовать ей теплый прием.

Плечо Мэллори под когтями Гэвина поднялось и упало; Мэллори пожал плечами.

– По крайней мере, мы услышали об этом до того, как достать сувениры для гостей.

– И закуски.

Где-то запела птица, и до Гэвина долетел тяжелый аромат зацветающего жасмина. Он чувствовал запах и людей, и смерти, но эти запахи были холодными. Болезнь, которую сконструировали Арианрод и Ариан, уже выполнила свою работу; здесь не осталось ни признаков жилой зоны, ни даже трупов.

Мэллори двинулся вперед, сквозь терпкий аромат зеленого сока оливковых деревьев.

– Что хорошего в апокалипсисе, если нет закусок?

– Значит, Тристен все-таки нас здесь не встретит? – спросил Гэвин, снова складывая крылья.

– Нет. Кейтлин говорит, что он придет через пару часов. Будет легче встретиться здесь.

Голова Гэвина задергалась на длинной шее, словно мячик на гибком стержне.

– Значит, придется работать быстро.

Некромант пнул ком земли и указал на пустые сады.

– Этих людей я мог бы спасти.

– Так же, как спас Персеваль и Риан. Если бы ты оказался здесь, жертв гриппа, возможно, было бы меньше.

Мэллори гневно кивнул, и его локоны коснулись крыла Гэвина. Василиск отвел крыло в сторону, словно защищая голову некроманта, и разозлился на то, что может лишь сделать этот бесполезный жест.

– Это были Конны. Думаешь, они бы приняли твою помощь?

– Не Конны, а слуги, – данное заявление Гэвин оставил без ответа, и Мэллори добавил: – Прежде чем записывать всех в список мертвых, нужно сначала осмотреть дом.

Последнюю фразу Мэллори произнес унылым тоном, словно уже решил, что они здесь увидят.

И все же они нашли нужное направление и двинулись в путь, который, наконец, пролег через сады. Здесь все лечили себя, готовясь к новому урожаю, которого, возможно, уже не будет. Путь привел Мэллори и Гэвина к великому Дому Власти. Это строение не выглядело особенно грозным; оно было просто встроено в переборки рая, поэтому напоминало стену замка, окружавшую двор. Выйдя из коридора, они увидели испещренные отверстиями стены, которые тянулись к небу.

– Если бы ты был центральной биосистемой, где бы ты находился? – спросил Гэвин.

Его внимание привлек насыщенный маслянистый запах. Кроме того, до него донесся еле слышный визг какого-то механизма.

– Мне казалось, что это ты у нас эксперт.

– Я – всего лишь электроинструмент, а твоя голова под завязку набита мертвыми Коннами. Вот ты мне и скажи.

Мэллори фыркнул.

– Допустим, что ты – последняя горстка отчаявшихся людей. Где бы ты обосновался?

– На кухне, – ответил Гэвин и указал крылом вперед, на вращающийся вытяжной вентилятор в нижней части стены. – На кухне.

Мэллори, если его правильно простимулировать, мог двигаться быстро, и поднятый им ветер сорвал Гэвина с насеста. Мощно взмахивая крыльями, василиск бросился в погоню. Мэллори нырнул в главный вход, в сводчатый тоннель, от стен которого отражалось хлопанье крыльев Гэвина. Василиск и некромант промчались по коридорам, пронеслись вниз по лестнице и, не сбавляя скорости, преодолели длинную галерею, где на стенах висели портреты. Вместе они спустились; Мэллори предпочитал лестницы коридорам и левые повороты – правым, пока не оказался на этаже, по обеим сторонам которого располагались открытые комнаты. В них виднелись спальные места-«гробы»: по четыре в комнате, по два в высоту у каждой стены. Комнаты слуг.

Гэвин – который никогда здесь не был – вспомнил форму этого места, двери, рабочие места. Вспомнил спиральную лестницу, которая вела дальше, на кухню. Он забил крыльями, чтобы затормозить, но здесь не было места, чтобы сесть и подумать. Он знал это место; оно было знакомо каждому кусочку металлов и полимеров, из которых он состоял.

Справа за дверями, которые выглядят просто как часть стены, должен быть еще один коридор. Гэвин вспомнил, что этот коридор ведет к лифтам, на которых можно доехать до лабораторий центральных биосистем.

Это воспоминание встревожило его. Оно зудело, и он жалел о том, что не может дотянуться до него когтями.

– Биолаборатории в той стороне, – сказал Гэвин, взмахнув хвостом.

– Я думал, что ты не знаешь схему.

– Не знаю. Но это не отменяет того факта, что биолаборатории в той стороне.

– Все верно, – ответил Мэллори, не переставая бежать. – Проверим, когда разберемся с кухней. А она должна быть приблизительно...

Дверь нельзя было с чем-то спутать: она была тяжелая, накрепко закрытая; индикаторы шлюза горели зеленым цветом, указывая на хорошую герметичность. Прижав к уху ладонь, Мэллори приставил ее к порталу.

Гэвин сделал круг, чтобы пролететь мимо второго уха Мэллори.

– Если все в Доме Власти умерли от искусственно сконструированного гриппа, внутри должны быть зараженные трупы. Не опасно ли открывать эту дверь?

– А что-то безопасное тут вообще есть?

– У меня иммунитет, – сказал василиск. – Я беспокоюсь только о тебе.

– Обещаю тебе, что не умру.

Этот ответ показался Гэвину просто ребяческим вздором – и тем не менее был вполне в стиле Мэллори. Обиженно надувшись, Гэвин уселся на ограждение у стены и принялся наблюдать за тем, как некромант осматривает дверь и пространство перед ней.

Клюв не подходил для того, чтобы хмуриться, и поэтому Гэвин выразил свое недовольство, покачав головой.

– Как ты собираешься открыть дверь?

Мэллори искоса взглянул на него.

– С помощью технологий.

Точнее, с помощью магии. То есть с помощью многочисленных слоев абстрактного знания – магической цены, которую пришлось заплатить за возможность быть некромантом. Гэвин не знал, что именно Мэллори сделал, чтобы взломать замки, но уже через несколько секунд лепестки двери скользнули в стороны.

Гэвин сел рядом у порога.

– Очаровательно, – сказал он.

Сложное перераспределение мышц на лбу Мэллори указывало на то, что ему, в общем-то, наплевать, но наплевать он не может, потому что для этого потребовалось бы приложить усилие.

– Да, такая уж у нас работа. А теперь, Гэвин, сломай эту штуку.

За дверью-диафрагмой оказалась еще одна панель, и ее, видимо, устанавливали в большой спешке. Теперь Гэвин увидел, что она закрыта изнутри. Ее заклинили, и на ней виднелись вмятины и царапины – признаки того, что кто-то безуспешно пытался ее проломить.

Мэллори повернулся, вопросительно подняв бровь, и певучим тоном сказал:

– О, демон-фамилиар?

Глаза-лучи Гэвина осветили всю эту конструкцию: дополнительную дверь декомпрессионной камеры, очевидный шлюз, яркие следы сварки в тех местах, где панель встречалась с переборкой. Если ты собирался скрыть свое присутствие от врага, ведущего поиски, то вообще зря старался. Но если твоя цель – остановить распространение инфекции, то это было именно то что нужно.

– Вот так, – сказал Гэвин и, сложив крылья, уселся на плечо некроманта. Он сделал глубокий вдох, набрав в легкие воздух, который был нужен ему только для того, чтобы говорить. – Откроется ли она?

Мэллори, пытавшийся вспомнить коды, отмахнулся.

– Устройство связи разбито, дверь приварена к переборке, а старые коды не позволяют обойти замок.

Вероятно, их изменили. Значит, все обрывочные воспоминания, которые время от времени появлялись у Гэвина, им не пригодятся. Но помимо памяти у него были и другие навыки.

– То есть, прежде чем войти, они разбили устройство связи, чтобы не слышать криков умирающих? – спросил он. – Или его сломал тот же самый отчаявшийся чужак, который от разочарования или злобы оставил вмятины на двери, когда она не открылась?

– Когда войдем, поговорим с выжившими и узнаем, – сказал Мэллори и раздраженно постучал кулаком по двери. Ее масса была такой, что значительно заглушала звук.

– Новый ангел? – предположил Гэвин и, подскочив к управлению, начал изучать проводку, водя по ней лапой.

– Если тот, кто находится внутри, жив и в сознании...

– Капитан говорит, что Нова не может добраться до помещений, которые находятся за дверью, – еще один удар, на этот раз более громкий. Мэллори словно надеялся, что стук в дверь выманит местных обитателей. – Она изолирована от свободных колоний. Здесь электростатическое ограничивающее поле.

– Думаю, систему связи сломали в качестве наказания, – подтвердил Гэвин. – Потому что дверь не только заварена, но и заклинена. Те, кто внутри, полностью отрезаны от мира. Выйти наружу они не могут. Тебе придется резать дверь.

– Ариан. – Мэллори смахнул в сторону прядь волос, чтобы они не закрывали прищуренные глаза. Его голос сочился ненавистью. Большим пальцем некромант провел по яркому шраму на двери. – Возможно, это след от ее топорика. Значит, здесь ничего не поможет.

– Лазеры помогут, – возразил Гэвин. – Можно, я попробую?

Вспомнив о чувстве собственного достоинства, некромант как ни в чем не бывало шагнул в сторону.

– Действуй.

Возможно, за дверью есть живые люди. Гэвин навел взгляд высоко и открыл глаза. Из них вырвался свет, яркий и резкий, и там, где он коснулся двери, зашипел металл. Самый безопасный метод – прожечь засовы и сварочные швы; тогда дверь должна просто повернуться на петлях. А если этого не произойдет, он сможет разрезать и их тоже.

Дверь была массивной – и хорошо бронированной, – и поэтому жечь пришлось долго. Подпалины по ее периметру свидетельствовали о том, что Мэллори и Гэвин были не первыми, кто пытался это сделать, но у тех, кто пришел сюда раньше, не было василиска.

Последний засов отказал, треснув, словно ветка, и дверь осела. Гэвин отлетел назад, подальше от зоны, куда может упасть дверь, если петли сломаются. Дверь пугающе заскрипела, но устояла.

– Я готов, – сказал Мэллори.

Расслабившись и опустив руки, некромант встал в оборонительную, не угрожающую стойку. Гэвин вытянул крыло, и щупальца толщиной с волос заскользили прочь от кончиков перьев. На расстоянии четырех метров от василиска они зацепились за край двери и, словно рычаги, открыли ее. Петли оказались не повреждены, и поэтому дверь не цеплялась за пол.

Гэвин, в общем, ожидал, что его атакуют, и когда нападение началось, он был к нему готов. Сигналом стали чьи-то быстрые шаги; крепкий человек в зеленой одежде вылетел из-за двери, размахивая шкварчащим мононожом длиной в четверть метра. Он был похож на ребенка, вообразившего, что его палка – это меч. Его нож мог отрезать даже крылья Гэвина, и даже когда тот растянул их, превратив в сети, и обвернул ими нападавшего, он все-таки старался держаться подальше от острого края лезвия. К счастью, до недавнего времени этот человек был плебеем и еще не до конца понял, как управлять своим новым телом. Сети окутали его, опутали его руки, крепко привязали их к рукояти ножа и медленно, преодолевая сопротивление, потащили их вниз.

Мышцы и кости не могли сравниться с мощью Гэвина. Прежде чем Мэллори выступил вперед, василиск прижал пленника к стене и создал несколько жестких волокон, не давая просто оттолкнуть или утащить себя. Человек был в несколько раз тяжелее Гэвина, но там, где Гэвин мог вклиниться, его рычаги всегда побеждали.

Мэллори подошел к ним и ловко обезоружил пленника. Некромант погладил панель управления на рукояти, и воздух вокруг лезвия перестал шкварчать. Мэллори засунул клинок в петлю на одежде и со вздохом прижал пальцы ко лбу, словно от боли.

– Кто ты? – спросил он.

Слуга, или бывший слуга, или – если судить по значку на его воротнике – глава прислуги, расправил плечи. В конце концов он заговорил, подтвердив догадку Гэвина.

– Я – Голова.

Челюсть человека дрожала, словно его придавило весом смыслов, которыми его имя уже не обладало.

– Леди Ариан я служить не буду, поэтому можешь убить меня, если таково твое намерение. Но пощади остальных, ведь они лишь выполнили мой приказ. Вся вина на мне. Изменник – это я.

– Ариан умерла, – сказал Мэллори.

Гэвин увидел, как лицо Головы исказилось от эмоций – на нем отразились облегчение, недоверие, тревога. Трясущимися руками человек потянулся к воротнику, словно собираясь расстегнуть его, затем помедлил.

– Тогда кто же Командор?

– Командора нет, – ответил Мэллори. – Персеваль Конн – Капитан.

Голова закрыл глаза.

– Она спаслась, – затем он открыл глаза и обеспокоенно посмотрел на Мэллори. – А что с Риан?

Гэвин не завидовал Мэллори в тот миг, когда тот неуверенно покачал головой. Не завидовал он и Голове, который на мгновение замер в предвкушении и сохранял в себе надежду.

– Мне очень жаль, – ответил Мэллори. – Она спасла мир. Правда, от этого не легче.

Тело Головы резко дернулось, словно он подавил в себе дрожь, но не издал ни звука. Мелькнули чьи-то глаза, и пальцы вцепились в край сломанной двери, но Голова рубанул рукой по воздуху, и они снова исчезли на кухне. Голове удалось спасти людей только потому, что они беспрекословно ему подчинялись.

– Настоящий Капитан? – спросил Голова.

– С печатью и подписью.

– Если Персеваль – Капитан, то кто возглавляет дом Коннов?

Вопрос делового человека.

Мэллори, похоже, не знал, как именно ответить, и, вопросительно наклонив голову, бросил вгляд на Гэвина.

– Тристен – старший, – сказал Гэвин.

На этот раз Голова прижал ладонь к переборке у себя за спиной, словно его колени слишком ослабли и уже не могли его удержать.

– Тристен жив. – Он сказал это таким ровным тоном, что Гэвин не услышал ни удовольствия, ни уныния в его голосе. – Это правда?

– Тристен жив, – подтвердил Мэллори. – Как и Бенедик Конн, и Кейтлин – Главный инженер. Тристен идет сюда, и через несколько часов он будет во Власти. Мы вышли раньше, чем он.

Голова улыбнулся – широко и уверенно, и толкнул воротник к горлу, словно хотел покрепче его запечатать.

– Значит, нам нужно браться за работу.

7. Возвращение в Дом Власти

Помимо Головы спаслись еще двенадцать человек, которые выжили, закрывшись на кухне, и все они были здоровы, хотя и встревожены и скверно одеты. Голова немедленно раздал им поручения, готовя дом к прибытию жильцов. Шансы на то, что Тристен останется здесь, были крайне малы, но Гэвин решил, что говорить об этом Голове было бы жестоко, поэтому промолчал. Его удивило то, что и Мэллори не стал поднимать эту тему.

Они попытались накормить Мэллори, но некромант отказался и попросил немедленно проводить его к центральным биосистемам. У Головы были ключи и коды от всего дома, и он сам их принес. Гэвин нашел самый короткий маршрут – по служебной лестнице, – и Мэллори настоял, чтобы выбрать именно его, хотя Голова и заспорил о том, что так делать не подобает.

Пока они шли, Мэллори расспросил общительного, но осторожного Голову про его заточение.

– Я надеялся на принца Бенедика, – признался Голова. – Он бы не позволил Ариан всех нас убить. Нет, достопочтенный, я не хочу сказать, что ваше появление не было весьма своевременным и что мы ему не обрадовались!

– Да уж, – сказал Мэллори. – Вы проявили немалую находчивость. Когда Ариан принесла в Дом Власти свое биологическое оружие, у нее на поводке был ангел. Кто придумал применить электростазис? Ведь вас спас именно он. И каким образом вы возвысились? Ведь оставшись плебеями, вы бы не выжили.

Голова потрясенно посмотрел на Мэллори.

– Но, достопочтенный, это придумали не мы, а другой ангел.

♦ ♦ ♦

Подъем по лестнице, которая вела в Дом Власти, стал для Тристена одним из самых сюрреалистических переживаний в его долгой, наполненной событиями жизни. Одной рукой он держался за перила – не потому, что не мог идти без посторонней помощи, а потому, что ему хотелось, чтобы под ладонью было что-то прочное, прохладное и осязаемое.

Когда он в последний раз ушел отсюда, то не думал, что вернется лишь через несколько десятилетий. Он не ожидал, что все это время проведет во тьме – но, с другой стороны, кто вообще на это рассчитывает? А когда он попал в ловушку, когда ему пришлось спать на слое из помета и тараканов и питаться сырым мясом, он и не надеялся снова попасть домой. Он вернулся в свой звериный облик, который едва помнил.

Он намеренно почти забыл его. Ведь если бы он захотел, то в памяти его симбионта каждый миг того бесконечного и изматывающего потока часов стал бы кристально четким. Все эти воспоминания хранил тот же самый симбионт, ресурсы которого он использовал, чтобы изменить свою нейрохимию, унять постоянную волну тревоги и притупить острые края, которые двигались, словно куски разбитого стекла, под фальшполом, который уложил сам Тристен. Рано или поздно с этим придется разобраться.

Рано или поздно, да. Когда-нибудь. Когда будет время.

Возможно, тогда, по прошествии дней (или, что еще лучше, лет), острые края притупятся. Например, боль, которую он терпел столько лет, не надеясь даже вернуться в Дом Власти, и тем более – стать его повелителем.

Но все-таки этот день настал, и лестница никуда не делась, и перила тоже; на месте были и белые, золотые и бурые каскады грибов, которые тянулись по стенам, словно застывшие водопады. Запах был сильным и знакомым. Воодушевляющим.

Левой рукой Тристен отломил кусочек от шиитаке и засунул его в рот. Жевать его он не стал, а просто зажал между зубами и щекой и почувствовал вкус сладкой ароматной жидкости. Это был вкус детства, вкус мест, где можно спрятаться от отца. Это был вкус мест, где даже ребенок правителя мог обрести некое подобие свободы.

Тристен проглотил кусочек гриба и зашел в Дом Власти.

♦ ♦ ♦

Где-то среди всех украденных Мэллори воспоминаний, похоже, лежали воспоминания об этом доме и рае: Гэвин удивился, когда они повернули не туда, куда следовало бы – если верить его внутренней карте, – а в противоположную сторону. Ненадежные знания Гэвина о Доме Власти говорили о том, что доступ в центральные биосистемы находится не внутри каюты Командора. Но сама каюта Командора находилась там, где и должна была быть, поэтому изменения в плане, скорее всего, были лишь косметическими.

Гэвин не участвовал в сеансе связи, но ровно в тот момент, когда Голова отпер дверь каюты Командора, Мэллори сказал:

– Тристен на лестнице.

Голова изогнулся, все еще держась одной рукой за ручку, и чуть приоткрыл панель, которую, похоже, уже не раз ремонтировали. Он бросил взгляд назад, туда, откуда они пришли, и превратился в живое воплощение внутреннего конфликта. Изгиб мощной, словно у мастифа, шеи, страстный взгляд... Этот образ, такой знакомый, но ускользающий, вспыхнул в памяти Гэвина.

Произошедшее его встревожило. Он – компьютерный интеллект. Он – не органическая память, для которой характерны пробелы, склонная к пробелам и повторяющимся ошибкам. В его жизненном опыте не должно быть ничего, что он не мог бы вспомнить с четкостью и точностью голографической записи.

Он уже был здесь. Он это знал. Он знал Голову.

И все же он никогда здесь не был. И по тому, с какой осторожностью Голова взаимодействовал с ним, Голова его не знал.

– Иди, – сказал Мэллори, легко коснувшись запястья Головы. – Все остальное сделаем мы. Принц возвращается домой, организуй ему прием.

Явная неохота, с которой Голова подчинился, могла бы вызвать смех, если бы Гэвин не видел, с какой мрачной решимостью он защищал жизни своих подчиненных.

– Мне следует...

– Принц простит тебя за то, что ты оставил нас без сопровождения, – мягко сказал Мэллори. – Он примет во внимание чрезвычайные обстоятельства и то, что тебе не хватает персонала. Полагаю, он будет благодарен тебе за то, что тут вообще кто-то выжил. Голова, ты оказал ему огромную услугу.

Трижды взмахнув крыльями, Гэвин уложил их так, что кончики перьев скрестились в противоположном направлении, а затем прислонился плечом к уху Мэллори.

– Ну... – сказал Голова, раскачиваясь на ногах, словно нерешительный маятник. – Вы – слуги принца и выполняете его поручения...

Мэллори не стал его поправлять и даже положил ладонь на лапы Гэвина, предупреждая его, хотя это и было совершенно напрасно.

– Мы найдем дорогу.

Голова стиснул руки перед фартуком.

– Только ничего не двигайте. Возможно, там есть вещи старого Командора или леди Ариан, которые понадобятся принцу.

– Безусловно, добрый Голова, – отозвался Мэллори и отправил его в путь, поклонившись на прощанье так, что коренастый домоправитель захихикал, словно ребенок.

Только когда Голова исчез в дальней части коридора, а Мэллори и Гэвин зашли в комнату, василиск очень тихо спросил:

– Ангел?

Мэллори пощекотал его перья.

– Я слышал.

– Думаешь, что-то удержалось внутри статического поля? То, что не является нашим ангелом?

Стремительно двигаясь по роскошно обставленной комнате, некромант уклончиво хмыкнул.

– Думаешь, здесь?

– Если да, тогда понятно, почему с отдельными частями мира пропала связь, – сказал Гэвин и добавил: – Нова сожрет эту штуку, если найдет ее.

– Тогда, возможно, Нова не должен ее найти. Ой, смотри, потайная дверь. Она не может быть закодирована на конкретного человека; после смерти старого Командора новый тоже должен иметь возможность попасть, поэтому создания такого замка мир бы не допустил. Что, по-твоему, Аласдер выбрал бы в качестве кода?

Вход не был особенно тщательно замаскирован. Он находился позади завесы из зеленых побегов и панелей, но ускорение разломало растения и заставило панели треснуть, и в результате бронированную дверь можно было заметить даже при поверхностном осмотре.

Наклонив голову, Гэвин вгляделся в замок. Нет, раньше его здесь не было – по крайней мере, если верить фрагментированной памяти. Но Аласдер Конн был по-своему предсказуем.

– Сесилия, – уверенно сказал Гэвин. – Открой дверь.

Если бы его слуховой аппарат был сделан из перепонки и костей, он бы, как и Мэллори, резко скривился, услышав скрежет, который последовал за этими словами. Структура, очевидно, перекосилась, но сервоприводы храбро сражались, пытаясь преодолеть нанесенный ей урон. Дверь дернулась, приоткрылась на полметра и, наконец, крепко застряла. За ней Гэвин увидел вторую дверь – старомодную, с одной-единственной ручкой-рычагом, потускневшей от прикосновения множества рук.

Мэллори выгнул шею, чтобы увидеть то же самое, а затем уважительно взглянул на Гэвина.

– Это не твое воспоминание, зазнавшийся электроинструмент.

– Теперь – мое.

– Сесилия? Вторая жена Аласдера?

Гэвин замахал светлыми крыльями, пытаясь удержать равновесие.

– Скверная была история.

Мэллори толкнул скрытую дверь. Ее много раз ремонтировали, и она уже не открывалась автоматически, однако благодаря превосходной системе противовесов распахнулась от легкого прикосновения Мэллори.

За дверью оказалась маленькая комната, убежище, в котором стояло своего рода «кресло», созданное из земли. У кресла были горбатые подлокотники, высокая спинка, наклонная, словно грань пирамиды, и подушка, обтянутая густой упругой травой. Сверху на кресло падал мягкий луч света, отфильтрованный так, словно он прошел через листья. Над креслом висело зеркало, по поверхности которого в ответ на каждую вибрацию шли небольшие волны. Комната напоминала тронный зал какого-то божества природы.

Это не был комплекс лабораторий и резервуаров для клонирования, изображение которого висело в заимствованных воспоминаниях Гэвина.

Вытянув шею, он посмотрел через плечо, жалея о том, что не может задать вопрос Голове. Однако Головы здесь уже не было.

Поэтому Гэвин просто прыгнул на спинку кресла и повернулся к Мэллори. Его слегка удивило то, что некромант не сел, а закружил по крошечной комнате, проводя пальцами по стенам.

– Она тоже изолирована?

– Если закрыть дверь, то да, – ответил Гэвин. – Это не опасно – запереться здесь?

– А в жизни есть что-то безопасное? – Мэллори подошел к двери, взялся за ручку и тянул до тех пор, пока не щелкнул замок. Скрестив руки на груди, он прислонился к панели, которая теперь слилась со стеной. – Можешь выходить. Мы не причиним тебе вреда.

Ответом ему стало молчание.

Вздохнув, некромант развел руки в стороны, словно волшебник из пьесы, и выгнул пальцы так, что хрустнули суставы.

– Выходи, выходи, не прячься.

– В защищенных уголках мира могут таиться десятки фрагментов ангелов, – сказал Гэвин. – Возможно, у них нет особого сознания. Возможно, они лишились всего, кроме цели, кусочка личности или...

– Призраки ангелов, – сказал Мэллори. – Привидения.

– Мусорная ДНК, – продолжил Гэвин. – Фрагменты собранных заново вирусов. – Гэвин почувствовал, как земля трона расходится в стороны под его когтями. Колония внутри спинки немедленно сместилась, чтобы ликвидировать урон, и над разрезами начала расти трава. – Какая удача, что мы догадались взять с собой некроманта, – сказал он и самодовольно уселся, сложив шею в S-образную фигуру. – Он внутри трона.

– Значит, нужно просто его выманить. – Мэллори шагнул вперед и погладил покрытый травой подлокотник.

– Фрагментарный ангел? Думаешь, тот самый?

– Какой-то фрагментарный ангел. Вытащив его, мы сможем спросить, тот же ангел поселился на кухне или нет. – Мэллори присел перед троном и, скорчив гримасу, погрузил пальцы обеих рук в землю. – Выходи, выходи, не прячься...

Когда некромант вытащил ладони, сложенные лодочками, обратно, между ними что-то блеснуло. Завиток нанотека, крошечный фрагмент колонии. Возможно – только возможно, – осколок ангела.

Напряженно, словно контролируя дыхание, чтобы не сдуть прочь крошечный объект, Мэллори сказал:

– Гэвин? Внутри меня он потеряется.

Гэвин недовольно затряс крыльями, сворачивая хвост в кольца на задней поверхности спинки. Мэллори просил его принять сломанную колонию, укрыть ее в своем симбионте, дать ей силу и место, где она будет расти до тех пор, пока они не смогут перекомпилировать и снова загрузить ее.

– Тебе кажется, ты знаешь, кто это.

– Мне кажется, что если оно победило чуму, то это, скорее всего, Самаэль. Мне кажется, что мы должны забрать и спрятать все, что от него осталось, и притом раньше, чем Тристен сядет в это кресло.

– Ты надеешься, что это Самаэль.

– Кто еще придумал бы создать последнее убежище на кухне в Доме Власти и в центре защищенной биосистемы?

Гэвин прыгнул к Мэллори, однако крыло за колонией не протянул.

– А если это Азрафил?

Мэллори поднял ладони, в которых лежал ангел.

– Тогда, мой милый, ты его съешь.

♦ ♦ ♦

Во дворе Дома Власти Тристену Конну пришлось остановиться и прислониться к оливковому дереву. Он мог бы сделать вид, что опереться о потрескавшийся ствол его заставила ноющая боль в таких же треснувших костях, но на самом деле его душа сейчас болела больше, чем тело, поврежденное в резервуаре.

Отчасти боль была вызвана тишиной и тем, как несобранные маслины вминались в выздоравливающую землю под его ногами. И отчасти эта боль была связана с тем, что он – столько потеряв и потратив столько лет – вернулся домой. Ни то, ни другое, похоже, невозможно вылечить лекарствами и медитацией, симбиотической и психической дисциплиной, которые позволили ему в течение многих лет выживать во тьме. Он почувствовал, как его колония пытается стремительно вернуть в норму нейрохимическую нагрузку, поддержать лимбическую систему и уровень сахара в крови, а также регулировать кровяное давление и частоту пульса. Это была электрохимическая маска безмятежности, пелена поверх ярости и горя, которую он бы чувствовал в другой обстановке.

Тристен присел; его длинные ноющие ноги неуклюже сложились. Он провел пальцами по траве; спутанные стебли окружили его ладонь, они вытягивались и разделялись, когда он тянул за них. Трава оставалась идеально подстриженной – призрачные садовники-машины исправляли все недостатки, даже если рядом не было кураторов, наблюдавших за их работой.

Колония, занимавшаяся техобслуживанием Власти, – та, которой должен был завладеть Нова, но по необъяснимой причине этого не сделал, – щекотала края колонии Тристена. Он нашел в траве два упругих овала – спелые, серебристо-черные маслины – и покатал их в пальцах.

Если он положит их в рот в таком состоянии, когда они только что упали с дерева, их щелочной сок обожжет его язык и слизистую рта. В сыром виде маслины несъедобны... ну, то есть нет, для возвышенного, быть может, и съедобны, но сейчас Тристен не был в столь отчаянной ситуации – и все же олива оставалась символом жизни. Кто-то когда-то придумал, как превратить эти крошечные отвратительные фрукты во вкуснейшее, жизненно важное масло и мякоть. Оливу, далеко не вредоносное дерево, технологии и человеческая изобретательность превратили в ресурс столь необходимый, что древние цивилизации считали ее священной.

Он снова прислонился к стволу оливы и смял ногтем мякоть ее плода. В молодости он и Эфре подзуживали друг друга, призывали брать необработанные маслины с этих же деревьев и жевать их до тех пор, пока горечь не станет невыносимой. Первый раз она поцеловала его не под этим деревом, а в коридоре рядом с кухнями, и затем забрала его локон в качестве трофея. Но именно здесь, под пристальным взглядом своего отца, они поженились, и отсюда стартовала процессия, которая понесла ее тело на кладбище. И именно здесь, на этом самом месте, Бенедик казнил Кинрик и ее кровь пропитала траву под его ногами.

Возможно, призрак ее колонии все еще живет здесь – в почве, в мякоти плода в его руке.

Совсем скоро Тристен соберется с мыслями, возьмет себя в руки и пойдет вперед, в Дом Власти. Он пройдет по коридору, мимо портретов его братьев и сестер, живых и мертвых – в том числе трех, которых по приказу его отца прибили лицом к стене. И он столкнется с тем, чего боялся больше всего, – украшенным черной тканью портретом Эфре, на котором она опирается на меч в ножнах, почти такой же высокий, как и она, и кудри падают на ее лоб, словно желтые ленты, которыми обмотан клинок.

Он точно не знал, как посмотрит на нее, проходя мимо. С этим ему придется разобраться чуть позже – как только боль в ногах чуть утихнет.

Тристен все еще стоял, прислонившись к оливе – просто собираясь с силами, разумеется, ничего больше, – когда навстречу ему вышел Голова. Как и во многих других случаях, Тристен мог точно предсказать, как все выйдет. Голова ничуть не изменился – он остался практически таким же, каким был на изображениях, хранящихся в памяти симбионта, – только слегка располнел, а его кожа покрылась морщинами. Кроме того, Тристену показалось, что теперь у Головы новый фартук. Но этого следовало ожидать: плебей, которого хозяева ценили так же высоко, как Голову, мог рассчитывать на столь же бесконечно долгую жизнь, как и у любого возвышенного. А Голова никогда не был обычным плебеем, ведь Кинрик – в то время, когда она создала великое множество всего – сделала его идеально подходящим для работы, которой он занимался.

Голова, как и всегда, суетился. Подпрыгивая, он сначала спустился по короткой лестнице, а затем пересек лужайку. Словно грузовой буксир, Голова подошел к Тристену и остановился так резко, что пальцы на его ногах вспахали борозды в земле. Уткнув руки в боки, он посмотрел на него снизу вверх столь свирепо, что Тристену показалось, будто Голова сейчас встанет на цыпочки и схватит его за ухо.

– Привет, Голова, – сказал он и протянул ему правую руку.

Возникла долгая пауза. Затем Голова буркнул:

– Да иди ты в космос! – и бросился в его объятия.

Эта сцена могла бы показаться нелепой – Тристен был на полметра выше Головы, но в слезах, которые намочили его нагрудник, ничего смешного не было. Поэтому он обхватил руками голову и крепкие плечи Головы и со вздохом сказал:

– Ну, тише, тише.

Когда он терял что-то, и, как ему казалось, терял навсегда, он понимал, что иногда легче просто обо всем забыть. Помнить только о том, что было жутким или ужасным, чтобы потеря не ощущалась такой болезненной. Из всего, что произошло в Доме Власти, Тристен очень долго разрешал себе помнить только про ураганы страстей, припадки ярости, которые случались у его отца, про сломанные кости, дикие методы ведения политической борьбы и про похороны. И еще он помнил, как кровь родных течет по костяшкам его пальцев.

Но это было не все, и сейчас, стоя под сломанным деревом, Тристен внезапно вспомнил часть того, что пытался забыть.

Он уже сделал вдох, чтобы сказать об этом Голове, когда вдруг он посмотрел куда-то ему за спину (его глаза покраснели от слез) и четко сказал:

– Я думал, что эта сука тебя убила.

Тристен погладил его по голове.

– Она пыталась. Она не знала, что ее силы ограничены, вот и все, – затем он выпрямил руку, отстраняя от себя Голову. – Голова, теперь я Первый помощник.

– Знаю, об этом сказал ваш некромант, – сказал Голова. Медленно моргая, Тристен задумался о том, когда именно он успел вырастить личного некроманта. – Идем. Ты, наверное, умираешь от голода. Пошли внутрь.

Заходя в дом, Тристен, как и ожидал, почувствовал себя странно. Возвращение домой. Если Власть вообще можно было назвать домом.

Но, с другой стороны, он – в отличие от Бенедика – другого дома не нашел.

Голова взял себя в руки, и хотя Тристен достаточно хорошо читал все микродвижения Головы и мог сказать, что он борется с растущим в нем желанием, Голова все-таки не стал брать его под локоть.

– Господин, в доме беспорядок. Пожалуйста, не думайте, что так здесь было всегда. По сравнению с тем, к чему вы привыкли, все изменилось не очень сильно. – Голова помедлил, словно думая о том, как заговорить на щекотливую тему.

– Голова, – сказал Тристен, – когда разговариваешь со мной, не нужно дожидаться подходящего момента.

– Нас двенадцать, – сказал Голова после еще одной тяжелой паузы. – На кухне со мной спаслись двадцать человек, но...

– Травмы, полученные в ходе ускорения?

Голова кивнул.

– Все произошло внезапно, господин. И даже если бы меня кто-то предупредил, у нас не было резервуаров.

Тристен коснулся бы его плеча, но момент для этого уже был упущен. Сделав это сейчас, он оскорбил бы Голову, намекнул, что не верит в его силу и профессионализм. Ведь сейчас он – повелитель, а Голова – слуга.

И все же Тристен никак не мог понять, почему Голова просит прощения за то, что в столь невероятных обстоятельствах спас лишь двенадцать жизней из двадцати одной.

– Голова.

Голова повернулся к нему, широко раскрыв глаза, и Тристен – и уже не в первый раз – задумался о том, как он одновременно может быть для Головы и Тристеном, свадьбу которого он организовывал, и принцем Тристеном, повелителем Дома Власти.

– Повелитель?

Он так много мог бы сказать Голове, но только один вариант был бы лучшим. Если он будет слишком долго обдумывать ответ, Голова еще больше встревожится.

– Когда сделаешь то, за что нужно извиняться, я потребую от тебя извинений. Ясно?

Руки Головы стиснули новый фиолетовый фартук, который очень ему шел. Губы Головы зашевелились – возможно, оформляя слова извинения. Сглотнув, Голова ответил:

– Да, командор. Предельно ясно.

Он подтолкнул Голову локтем – не удержавшись от соблазна и потому что знал, что не сможет долго терпеть его раболепие. Он подумал, что, как и Бенедик, предпочел бы слуг-воскрешенных. А это был бы ужас.

– Голова, на мостике теперь есть Капитан, – напомнил он. – Называй меня «Первый помощник».

Голова побледнел. Тристен предполагал, что именно так и произойдет, и поэтому предложил компромисс:

– Или просто «лорд».

– Да, лорд, – ответил Голова. – Я думал, что сначала провожу вас в ваши покои. Там вы бы смогли встретиться со своими слугами.

«Они мои?» – подумал Тристен, но промолчал. Если Мэллори решил прибегнуть к обману, то Тристен заявит некроманту о своем неудовольствии в какой-нибудь другой, более подходящий момент, и данный вопрос не должен превращаться в проблему для Головы. Голова и так настрадался за последнее время, и поэтому Тристен решил слегка его защитить.

Как и думал Тристен, главный коридор Дома Власти стал для него сложным испытанием. Коридор был длинный и мрачный, по нему летело эхо шагов. Его стены были обшиты темными деревянными панелями, увезенными с легендарной Земли, и он не обеспечивал никакого укрытия – ни физического, ни эмоционального. Его покои – так сказал Голова.

Но он имел в виду комнаты его отца.

Он прошел мимо портретов своих убитых братьев и сестер, мимо портрета Эфре, мимо трех портретов, повернутых к стене, ни разу не взглянув на них, хотя для этого ему пришлось так напрячь шею, что задрожали мышцы. «Почему старик до сих пор наводит на меня такой ужас?» – подумал он. Голова из вежливости притворился несведущим, и Тристен был благодарен ему за это, но они оба знали, что он сделал так из сострадания.

Его симбионт точно запомнил бы, что изображено на трех повернутых к стене портретах, но Аласдер заставил всех своих детей это забыть, вот почему у Тристена остались только размытые, эфемерные воспоминания, хранившиеся в его биологическом теле. Хуже того, недавно он видел Кейтлин, и поэтому ее взрослое лицо, постаревшее от ответственности и уже не похожее на маску дерзкой рыжеволосой феи, наложилось на его воспоминания о портрете.

Аласдер умер, и его съели. В конце коридора Тристен помедлил, а затем развернулся и зашагал обратно.

Он остановился перед первым из повернутых к стене портретов и попытался вспомнить, что на нем. Женщина, высокая и широкоплечая, в доспехах, окрашенных в угольно-черный, лавандовый и фиолетовый цвета; над сердцем ее нагрудник был украшен изображением серебристо-лиловой лилии. В одной руке Кейтнесс держала антимеч, а вторую положила на бедро; ее брови были такого же насыщенного каштанового цвета, как и ее волосы. На втором портрете тоже были очертания женщины, но Тристен не мог представить себе женщину, которая так сильно отличалась бы от сестры, как Кинрик – от Кейтнесс. Кинрик, как и Персеваль, добровольно стала асексуальной. Она была высокой и худощавой, с узким подбородком; волосы обрамляли ее лицо, словно хотели подчеркнуть его угловатость. Она любила костюмы с ниспадающими складками, которые так не подходили для микрогравитации.

Тристен остановил руку до того, как она коснулась обратной стороны портрета; он прекрасно понимал, что Голова наблюдает за ним. Он отвернулся и вместе с Головой пошел дальше по коридору, мимо смотрящих на него братьев и сестер, как живых, так и мертвых.

Когда они «прошли сквозь строй», ладони Тристена покрылись потом, а пряди волос прилипли к шее. Когда Голова открыл замок в дальнем конце коридора, Тристен смотрел на свои руки.

– Многое из того, что произошло в этом доме, мне не нравится, – сказал он. – Но я рад, что он умер.

Голова коснулся плечом рукава Тристена.

– Я тоже. И знаете что, принц Тристен?

Тристен не стал требовать от Головы, чтобы он использовал менее официальный титул. Один раз он уже заявил о своем недовольстве и знал, что настаивать не надо.

– Что, Голова?

Он открыл дверь и зашел в комнату.

– Мне приятно, что она тоже умерла.

Тристен кивнул. Они нашли еще одну точку сближения. Ни один из них не будет скучать по Ариан.

Он думал, что ему будет тяжело в коридоре, где столько призраков и воспоминаний. Когда он думал про Дом Власти, то вспоминал именно коридор, звенящие шаги Аласдера и Кинрик-Волшебницу в бело-золотой одежде, то, как инкрустированный информацией зеленый сапфир поблескивал на крыле носа и как тянулся за ней шлейф из наноцепей, когда она шла вперед в окружении охранников. Тристен вспомнил, как отец вернулся из боя, в котором убил свою старшую дочь; на его плече лежал «Невинность», черный антимеч Кейтнесс. Какая-то жуткая ирония заключалась в том, что этот меч в конце концов достался Ариан, и именно им она лишила жизни Аласдера, словно на мече лежало смертельное проклятие Кейтнесс. Да. Тристен предполагал, что сложнее всего ему будет в коридоре.

Но он ошибся – и понял это, как только Голова отпер дверь, за которой начинались комнаты семьи Коннов. Потому что в его памяти эти стены и коридоры хранили все редкие счастливые воспоминания о доме. Они были до краев наполнены семьей – его отцом, женщинами отца, братьями и сестрами самого Тристена, а также всеми их любимыми людьми и детьми.

А теперь здесь остались только он и Голова. И все двери в коридоре были заперты.

Каким-то образом он прошел и мимо них. Здесь он разрешил себе смотреть, увидеть то, что было утрачено. Если честно, то он вряд ли сумел бы себе это запретить.

Наконец они подошли к двери его отца.

Его собственной двери. Теперь он – глава Дома Конн. И все, что находится перед ним, и все, что его окружает, принадлежит ему – по крайней мере, пока он служит своему Капитану Персеваль.

– Спасибо, Голова, – сказал он и переступил через порог. По крайней мере, именно так он намеревался сделать, но в реальности он замер, покачиваясь, наполовину внутри комнаты и наполовину снаружи. Потому что перед Тристеном, расслабленно откинувшись в кресле, без рубашки, в архаичных синих джинсах и сапогах сидел светловолосый Самаэль с лицом, напоминавшим морду гончей.

Тристен помнил его немного другим. Самаэль, похоже, был собран из частиц; его волосы – выцветшее сено и кусочки перьев, левый глаз – раковина улитки, правый – яркие цветные крапинки, радужность которых подсказала Тристену, что они – фрагменты крыла бабочки. Широкие крылья, которые развернулись за спиной Самаэля, жужжали, касаясь друг друга при каждом его движении. Они состояли из клочков листьев и увядших лепестков, но спутать с чем-то его мозаичное лицо было невозможно.

По правую руку от Самаэля, сложив руки на груди, стоял Мэллори – как всегда, с василиском на плече. На лице некроманта была смесь довольства и детской тревоги за то, что его шутку могут неправильно понять.

– Привет, Тристен, – сказал Мэллори. – Я сделал тебе ангела.

– Сделал? – Тристен бы захлопнул дверь перед Головой, но он уже зашел внутрь и прижался к ней спиной.

– Собрал, – сказал Самаэль. Он встал, и сквозь кусочки и детали, из которых он состоял, пробился свет. Тристен мог разглядеть очертания кресла позади ангела, а также изгиб бедра Мэллори. – Как видишь, от меня мало что осталось.

Так вот почему Нова утратил контакт с Властью. И, вероятно, именно поэтому мир начал разваливаться вокруг Тристена, пока тот шел сюда. Тристен шагнул вперед и вбок, поворачиваясь, чтобы держать всех остальных в поле зрения. Доверие – чудесная штука, если она тебе по карману. Он подготовился к бою, жалея о том, что его старый антимеч погиб. Было бы здорово иметь его под рукой, особенно в поединке с таким врагом.

– Самаэль, – сказал он, – я – Первый помощник этого корабля и глава Дома Конн. Это ты пытался уничтожить меня на пути сюда?

Самаэль стряхнул тощие локоны с еще более тощих плеч, и с него покатился рой органических частиц.

– Впервые об этом слышу.

Сгорбившись, Голова шагнул вперед.

– Мой повелитель, он нас спас.

– Спас вас?

– От болезни леди Ариан. И от ускорения.

Тристен не собирался терять бдительность и отводить взгляд от ангела. Броня давала ему панорамный обзор, благодаря чему он увидел ответ Головы.

– Поясни, – потребовал он.

Призрак Самаэля развел в сторону руки, словно фокусник, и поклонился – и при этом даже провел ногой по земле. Блестящие панцири жуков и брюшки муравьев полетели с его сапог.

– Первый помощник, я – Ангел систем жизнеобеспечения. Я прежде всего служу миру и всему живому в нем.

– И как ты выжил?

– Я нашел в мире островки, запечатанные с помощью электричества. – Самаэль пожал плечами; хотя они и стали прозрачными, его жест не утратил выразительности. – И спрятался в них, словно улитка. И прежде чем ты, Первый помощник, рассердишься на своих союзников, подумай вот о чем. То, что могу сделать я, может сделать и другой ангел.

Холод, который пробежал по спине Тристена, в другом случае заставил бы его содрогнуться, но сейчас он был предельно сосредоточен. Ровным голосом, не выдавая своих эмоций, он спросил:

– Прах?

Самаэль сложил руки на груди.

– Азрафил.

Не худшая новость, но достаточно плохая. Эти два ангела противостояли друг другу, и оба пытались выбрать следующего Капитана. Если Прах заключил альянс с Персеваль и даже похитил ее, то Азрафил поддержал Арианрод и Ариан. Тристен предпочел бы Азрафила Праху только потому, что Прах, состоявший из останков библиотеки мира, был более умным и хитрым из них. Однако и Азрафил, Ангел боевых систем, был достаточно сильным противником. И это если исходить из того, что Самаэлю можно доверять – правда, всем было известно, что обычно ангелы не лгут. Прикусив нижнюю губу, Тристен повернулся к Голове. Он должен как-то заявить о своих правах на эту территорию, и притом немедленно, по возможности без церемоний, словно возвращая какую-то вещь на ее законное место.

– Голова? – сказал Тристен, постепенно набираясь смелости.

Голова, как настоящий друг, подыграл ему.

– Да, принц Тристен?

– Прежде всего поверни портреты моих сестер к свету.

– Слушаюсь, принц Тристен.

Даже не поворачивая головы, Тристен знал, что Голова улыбается. Он услышал, как он резко втягивает в себя воздух.

– А что делать с Ариан? – спросил Голова.

– У вас траурный креп есть?

– Есть.

Тристен кивнул.

– Тогда мы почтим ее память как подобает. А пока что мне кажется, что вон тот ангел хочет поручить мне какое-то дело.

– Прошу прощения, – сказал Самаэль. – Мои способности – хотя они временно ослаблены – в вашем распоряжении. Можете мной повелевать.

– Я так и сделаю, – ответил Тристен. – Ты понимаешь, что прежде всего я сообщу об этом Персеваль.

– И ее ангелу, – добавил Мэллори, широко раскрыв глаза.

Самаэль пожал плечами.

– Это фактически одно и то же, некромант.

8. Все заверения их отца

Персеваль совсем не ожидала, что работа Капитана будет так похожа на школьные занятия. И тем не менее ей пришлось заучивать схемы, рисунки, механику навигации, логистические маршруты. И хотя Нова мог разжевать любую информацию и скармливать ее Персеваль крошечными дозами, услышать что-то и понять – не одно и то же.

Поэтому Персеваль сидела в кресле Капитана, закрыв глаза и положив руки на подлокотники, и училась. Помощь со стороны Новы и ее собственной колонии, а также опыт тех, кто жил внутри нее, позволяли ей быстро разобраться с числами. И эти числа не приносили ей утешения.

– Инженерный отдел, – сказала она или подумала о том, чтобы это сказать, – когда дело касалось общения с Новой, слова и мысли ничем не отличались друг от друга.

– Первый помощник прибыл в Дом Власти, – ответил Нова. – Подключаю вас к Главному инженеру.

Персеваль открыла глаза. Между ней и Новой появилось изображение ее матери. Ангел застиг Кейтлин в тот момент, когда она оторвалась от своей работы и левой рукой смахнула с глаз рыжие волосы. Ее губы побелели от измождения, ее кожа побледнела и натянулась на скулах – колония, несомненно, по-прежнему тратила все силы на то, чтобы ликвидировать урон, который нанесли ускорение и радиация. Кроме того, Кейтлин, похоже, осунулась от недоедания.

Тем не менее она сумела улыбнуться Персеваль. Именно такая улыбка заставила Персеваль почувствовать себя больше и сильнее – и, возможно, внушила ей надежду на то, что она способна исполнить свой долг.

– Привет, мама, – сказала Персеваль. – У нас проблема.

– И не одна, – ответила Кейтлин. – Начни с самой серьезной, и я постараюсь что-нибудь с ней сделать.

Риан она не упомянула, и Персеваль была ей за это благодарна.

– Ресурсы, – сказала Персеваль. – Их критическая нехватка по всему миру. Враг захватил...

Кейтлин кивнула.

– Знаю. У нас есть варианты. Можно добыть значительное количество ресурсов из туманности. Часть этих материалов необходимо использовать в качестве топлива, но остальное... ну... все это придется чистить. Но у нас есть существа, питающиеся радиацией, так что мы справимся. К сожалению, на все это нужно время.

– Ремонт мира?

– Мы уже его начали. – Кейтлин развела руки в стороны, разгибая пальцы, словно собиралась смахнуть паутину. – Более неотложная проблема в том, что нам не по карману разбудить всех, кто лежит в резервуарах, и не по карману держать их там, пока мы не разгонимся до крейсерской скорости – до тех пор, пока двигатели не начнут работать на полную мощность. В данный момент они – балласт.

Кейтлин не стала давать Персеваль очевидный совет, да и Персеваль все равно бы его отвергла. Но они обе знали, что этот вариант есть.

– Нам нужно уменьшить наши размеры, – сказала Персеваль, надеясь, что это говорит ее собственный разум, а не Ариан или Аласдер, – и перераспределить ресурсы. Черт побери, хорошая звездная система решила бы все проблемы. У нас был бы солнечный свет и, возможно, малые планеты, где можно добывать руду.

– Пятьсот лет назад то же самое сказал человек, пост которого сейчас занимаешь ты, – заметила Кейтлин.

Персеваль поморщилась.

– Туше.

«Думай», – сказала она себе и потерла ладонью о ладонь, чтобы напомнить себе о своем теле. Проприоцепция Новы позволяла легко забыть о мире, раствориться в ощущении того, что огромные пространства, холмы и щупальца мира, его сочленения, призраки и воспоминания – это ее тело. Из-за этого ползучая пустота, которую она чувствовала в отдельных секторах, казалась еще более пугающей, и ей приходилось напоминать себе о том, что на самом деле ее пальцы на руках и ногах не онемели.

– Сколько мы на самом деле экономим, держа их в резервуарах?

– Если отключим системы жизнеобеспечения во всех секторах, которые не являются критически важными, то вернем себе 90 процентов от всех ресурсов мира. Все, что не идет в двигатели, в резервуары и на обеспечение Власти, мостика и инженерного отсека.

– Но некритичные сектора – это наше биоразнообразие, – сказала Персеваль. – Пятьсот лет ускоренной эволюции. Кто знает, что там? Корабельные рыбы, разумные существа, еще более странные штуки... Их по возможности нужно сохранить.

– Крио не сломается, – заметила Кейтлин. – Мы уже ускоряемся, обгоняя ударную волну. Когда мы оторвемся от нее, среда стремительно охладится, и в результате мы получим материалы для клонирования.

– Главный инженер, надеюсь, ты просто играешь роль адвоката дьявола, – сказала Персеваль, – а не утверждаешь, что мы, если хотим выжить, должны поступить именно так.

Кейтлин криво улыбнулась. Возможно, все дело в том, что сейчас она обращается к Персеваль как к своему Капитану, а не как к дочери.

– Строители воспользовались бы этими ресурсами, – сказала Кейтлин.

– Мы – не Строители.

Кейтлин почесала подбородок.

– Мы могли бы расширить межзвездный двигатель. На это придется потратить энергию.

– И получить взамен больше?

– Это значительная первоначальная инвестиция. – Главный инженер просунула руки в голографическую панель и придала форму какому-то объекту, который Персеваль не могла увидеть. – Это риск. Но если мы сможем поддерживать магнитную бутылку, то прибыль оправдает данное вложение средств. Возможно, при этом мы получим ресурсы, которые позволят нам выяснить, что происходит в тех затемненных местах.

Ангел, который стоял позади Кейтлин, словно декорация, развел в сторону свои воображаемые руки и сложил их за спиной.

– Могу я прервать вас?

Когда Персеваль увидела это запрограммированное подобие вежливой застенчивости, ей захотелось по чему-нибудь ударить. Сейчас ангел был слишком похож на Риан.

– Тебе не нужно просить разрешения.

– Я пока не нашел причину всех блэкаутов. Однако поступил отчет от Первого помощника, и теперь я знаю, почему Власть выпала из общей сети. Там забаррикадировался остаток другого ангела.

– Кто? – холодно спросила Кейтлин, пока Персеваль продолжала впитывать сведения о новой угрозе.

Ангел, вставший по стойке «вольно», ответил:

– Самаэль. Но это лишь его обрывок.

Возникла пауза, и Персеваль задумалась о том, ждет ли ангел какой-либо сигнал о ее эмоциональном состоянии – или уже получил его и ждет, когда оно стабилизируется.

– Говори, – сказала Персеваль, удивленная тем, что мать позволила ей взять инициативу на себя. «Благодарна ли я ей за это?» – подумала она.

– Я могу выкурить его оттуда, – сказал Нова. Он опустил руки и сжал кулаки – будь он человеком, то Персеваль назвала бы подобное движение бессознательным. – Возможно, при этом придется разобрать значительную часть инфраструктуры Власти и фамилиара, принадлежащего некроманту Мэллори, – того самого фамилиара, в котором поселился Самаэль. Или же вы можете приказать ему сдаться, после чего я его ассимилирую.

– Что ему нужно?

– Гарантии безопасности и возможность поговорить с вами. Там Первый помощник, и ему кажется, что Самаэль не представляет опасности.

Персеваль подумала, что Тристен не испытывал какой-либо любви к Самаэлю. Вероятно, его мнению можно доверять.

Мысль об этом огорчила ее. Раньше она всегда ему доверяла, так почему сейчас все должно быть по-другому?

Сейчас не должно быть по-другому. Но факт оставался фактом: ситуация изменилась.

– Дай ему гарантии от моего имени и включи с ним связь.

Перед ней появился аватар Самаэля.

Облик ангела не изменился, только теперь Самаэль казался таким же водянистым и полупрозрачным, какой чувствовала себя Персеваль. Он не был высоким и таким же жутко тонким, как крылатый выживший; под его кожей явно виднелось подобие мышечной ткани. Для ангела пересылка проекции ничем не отличалась от личной встречи. Сосредоточив на ней внимание, он заставил ее посмотреть на него; на его смелый взгляд она ответила своим. На миг их взгляды встретились, а затем ангел смиренно поклонился и сказал:

– Мой Капитан, повелевайте мной. Я пришел служить вам и принес тревожные вести.

Эти слова должны были ее ошеломить. Но, возможно, вместе с должностью Капитана Персеваль получила какую-то броню или дополнительные резервы, потому сейчас она – словно наблюдая за собой издалека – увидела, как протягивает руку, жестом приказывая Самаэлю выпрямиться.

– Говори, – сказала она.

– Скорее всего, выжить удалось не только мне. Я бы и дальше утаил сам факт своего существования, если бы не получил сведения, которые должен сообщить вам и вашему ангелу. Слуга Азрафила оставил фрагмент Ангела клинков под защитой, и, вероятно, благодаря ее вмешательству этот ангел уже возродился. Мой Капитан, покуда она в целости и сохранности, уничтожить Азрафила невозможно, и все это время и вы, и ваш ангел будете в опасности. Он не подчинится вам.

Персеваль крепко прижала ладони к бедрам, словно давление позволит ей опровергнуть эту информацию.

– И как зовут этого слугу?

– Арианрод Калликос, – ответил он. Судя по взгляду, который он бросил через плечо, кто-то в Доме Власти – скорее всего Тристен – бурно отреагировал на его слова. – Я не могу сказать, произошло ли это уже. Но я знаю, что Азрафил рассчитывал на это событие и строил свои планы соответственно. Если оно еще не произошло, то рано или поздно произойдет.

– Два мятежных ангела, – сказала Кейтлин.

Сосредоточившись на словах ангела, Персеваль даже забыла, что в разговоре участвует и ее мать.

– Нет, Главный инженер. – Самаэль не повернулся, чтобы посмотреть на проекцию, но глаза Кейтлин вспыхнули, и Персеваль поняла, что он предоставил Кейтлин еще одну копию его аватара. – Один мятежный ангел. И тот, кто пришел, чтобы по своей воле служить своему миру и его Капитану.

– А если я прикажу Нове ассимилировать тебя?

– Я – всего лишь обрывок, – сказал Самаэль, и лучи света, пробивающиеся через его лицо-коллаж, блеснули. – Я никак не смогу помешать. – Он развел руки в стороны, словно умоляя. – Но, Капитан, это все равно будет убийство.

«Ее», – подумала Персеваль и снова посмотрела на своего ангела – того, кого считала мужчиной. Потому что Прах был мужчиной, потому что каждый ангел – это «он». Потому что Риан – «она», а Персеваль не хотелось, чтобы ей напоминали о судьбе Риан – Риан, которая за столь короткое время стала для Персеваль всем.

Но теперь Персеваль четко увидела, что Нова не является ничем из вышеперечисленного. Более того, ей показалось, что с самого начала ангел был больше похож на мужчину, но с каждым часом становился все более нейтральным. Может, это она на него влияет? Или это просто естественный процесс для ангела, который ассимилирует различные фрагменты конфликтующих между собой личностей?

Это заставило Персеваль вспомнить про несмолкающий гул голосов в ее голове, невероятное бремя всех этих мыслей, точек зрения, амбициозных желаний, которые угрожали поглотить ее каждый раз, когда она обращала на них внимание.

Ей придется научиться их использовать. Отталкивать их – значит отказываться от великолепного ресурса, и даже если их мораль казалась ей пошлой, и даже если Персеваль чувствовала себя грязной каждый раз, когда прикасалась к их мыслям, она оставалась дочерью Двигателя. Перестать дышать для нее было бы легче, чем отказаться от того, что может принести пользу.

Казалось, Самаэль заметил, что она уже долго задумчиво смотрит на Нову, и откашлялся.

– Капитан?

Персеваль покачала головой, разгоняя туман идей других командоров.

– Нет, не думаю. Мы уже отказались от каннибализма как метода решения более крупной проблемы.

Не отрывая взгляда от Самаэля, Кейтлин снова сказала:

– Строители бы этими ресурсами воспользовались.

Персеваль сложила руки на груди.

– Мама, ты повторяешься. И я ни на секунду не поверю в то, что ты считаешь это лучшим решением. Поэтому прими это как данность. Твоим предложением мы воспользуемся только в самой критической ситуации – если она возникнет. Нова, ты ему доверяешь.

Нова, который до сих пор застыл, словно кот у мышиной норы, и смотрел на Самаэля, сказал:

– Во мне достаточно много от него, и поэтому я знаю, что верить ему нельзя.

С определенным отвращением Персеваль преодолела многочисленные слои фильтров, которые она постепенно устанавливала между собой и библиотекой воспоминаний ее предков, и принялась искать конкретную информацию. Однажды, когда у нее будет свободное время – и она победит в себе ощущение того, что она разыскивает жемчужины в болотной жиже и слизи, – тогда она изучит все данные и выяснит, есть ли среди них что-то полезное. А пока что ее память останется доверху набитой Капитанами и Командорами. А вот Ариан, которая жила совсем недавно, была рядом, и дотянуться до нее оказалось не слишком сложно. Персеваль просто не очень нравилось к ней прикасаться.

– А во мне достаточно Ариан, и поэтому я помню, как она презирала Арианрод за ее преданность Азрафилу, – подтвердила Персеваль. – Вряд ли Ариан когда-либо была предана чему-либо, если не считать ее саму. Но в преданность Арианрод она верила.

– Во мне нет ничего от Самаэля, – сказала Кейтлин. – Но я тоже достаточно хорошо его знаю – и поэтому не доверяю ему. – Она свирепо нахмурилась, а затем задала вопрос, удививший Персеваль:

– Но нужно ли нам ему доверять? Мы же все равно хотели разобраться с Арианрод, верно?

– Да, хотели, – ответила Персеваль. – По крайней мере, Тристен и Мэллори. И Гэвин, разумеется.

Она повернулась к Самаэлю.

– И ты тоже этим займешься.

♦ ♦ ♦

Бенедик мало что знал о Челси, ведь разрыв в возрасте между ними составлял две-три жизни плебеев. Ее мать он видел только два раза; женщины его отца, начиная с десятой или четырнадцатой, слились в памяти Бенедика воедино. Война с дочерями Сесилии научила Аласдера Конна, что нельзя усложнять вопрос о том, кто именно правит Домом Власти, – и, следовательно, нельзя выбирать любовниц из числа возвышенных или возвышать плебеек после того, как их мимолетная красота померкнет. Органических воспоминаний о своей матери у Бенедика почти не было. Она ушла вместе со столетиями, и от нее осталось лишь какое-то абстрактное чувство и кристально четкие образы, которые сохранил его симбионт.

Но Бенедик помнил свое недоверие и гнев, когда он, странствующий рыцарь, наконец-то прибыл в Дом Двигателя и не только встретил там Кейтлин, но и узнал, что все заверения их отца о том, что только кровь семьи Коннов способна пережить процесс возвышения, оказались наглой ложью.

После этого случая Бенедик начал все меньше времени проводить в доме отца, но того отсутствие Бенедика, похоже, совсем не тревожило.

Бенедик предполагал, что Челси знала об их семье далеко не все. И попытка Ариан устроить геноцид, возможно, неожиданно принесла пользу – ведь больше Челси эти знания не понадобятся. Поэтому его не пугала мысль о том, что они будут по-дружески идти рядом – два странствующих рыцаря, готовых к любой опасности, которая подстерегает их в глуши.

Он не ожидал, что так близко с Двигателем столько странностей; рыцари и инженеры цивилизовали все в радиусе одного дня пути. До взрыва новой звезды эта зона была плотно заселена и в основном отведена под сельское хозяйство. Местность была хорошо картирована, и в колонии Бенедика хранились копии каждой карты.

Поначалу они продвигались медленно. Они вычеркнули из списка один из пяти возможных маршрутов – да, Челси могла солгать о том, что видела Арианрод, но на этот случай в Доме Власти были припасены определенные ресурсы – и сейчас оставалось выяснить, какой из четырех путей Арианрод выбрала на самом деле. Поскольку ее след не удавалось обнаружить при беглом осмотре, Бенедик решил положиться на усиленные органы чувств своего набора инструментов.

Но спустя полтора часа, потраченные на беготню и обнюхивание закоулков, Бенедик был вынужден признать, что данная стратегия не работает. Прижав уши к голове и подрагивая усами, набор инструментов безутешно бродил вдоль стены последнего коридора. Бенедик знал, что невыполнимые задачи приводят такие наборы в уныние. Поэтому он присел, позволяя набору залезть вверх по руке; датчики брони были настолько чувствительными, что Бенедику казалось, будто когти набора вонзаются в кожу.

Он повернул набор к своему лицу и позволил ему потереться острой мордочкой о подбородок. Челси криво улыбнулась.

– Бенедик Конн тоже может быть нежным, – сказала она и усмехнулась, увидев, как он закатил глаза.

– Братья и сестры меня не уважают, – заметил он. – А ведь похвала – универсальное средство повышения эффективности.

– Этому ты научился не у папы.

– Да.

Это даже не настоящая проверка его решения не говорить дурно о мертвых. Бенедик сжал правый кулак, вспоминая рукоять антимеча и то, как клинок, не встречая сопротивления, разрубил тело.

С тех пор он меч не носил.

Бенедик подумал, что ради Аласдера он бы так не сделал. По крайней мере, он на это надеялся. Он поступил так по просьбе Кинрик, но это не позволило ему получить отпущение грехов.

Он указал глазами на тоннели.

– Какой тебе нравится?

Челси присела на корточки, положив локти на закованные в броню колени, и пожевала верхнюю губу.

– Если бы я была мятежным инженером, – медленно, задумчиво сказала она, – которого обвиняют в геноциде и которого разыскивают все – и во Власти, и в Двигателе, – то куда бы я пошла? Где у меня больше шансов выжить?

– До взрыва сверхновой? – Бенедик пожал плечами, и броня повторила его движение. Сидевший на плече Бенедика набор инструментов застучал пушистым хвостом по его спине в знак протеста. – Я бы двинул в глушь. Возможно, в Разрушенные Трюмы, в страну людоедов. А теперь? Если в мире снова восстанавливается гегемония, ситуация становится щекотливой. Поэтому нужно сделать одно из четырех дел. Первое: найти место, где Нова тебя не достанет, – а для этого, возможно, необходимо воспитать свой собственный искусственный интеллект. Второе: изменить себя так, чтобы Нова тебя не узнал. Третье: покинуть мир вообще – но, если рядом нет планеты, на которую можно высадиться, данный вариант маловероятен. Или...

– Четвертое: организовать захват власти.

– Несомненно. Один из этапов плана предусматривает именно это.

– Точно. – Челси вытащила ленты из своих волос, а потом заплела их обратно. Бенедик подавил в себе желание посоветовать ей, чтобы она это прекратила. – Так что, по логике...

– Она должна пойти в нуль-зону, – он протянул Челси руку, помогая ей подняться.

– Нова, – сказал Бенедик и подождал, когда возникнет ощущение того, что его заметили, что к нему подключились. – Где ближайшая большая нуль-зона?

– Их число увеличивается, – ответил ангел своим бесцветным голосом – не бесстрастным, но умиротворенным. Бенедик подумал о том, как быстро ангел сможет создать свою личность, – или не является ли данный процесс временным эффектом, вызванным слиянием огромного числа разных индивидуумов. – Однако они концентрируются в зоне самых крупных трюмов на южном полюсе мира.

– То есть рядом с моими владениями.

– На дне мира. «Рядом» – субъективная оценка, но... да, в пределах допустимых значений. Принц Бенедик, об этих зонах, которые находятся вдали от ваших маршрутов патрулирования, мало что известно. Контакт с ними был утерян несколько веков назад. Они могли бы стать хорошим убежищем. Кроме того, Капитан как раз собиралась с вами связаться. У нас есть информация, которой мы хотим поделиться. Вы примете импульс?

Если позволить ангелу просто впрыснуть знания в голову Бенедика, это будет легче и быстрее, чем передавать сведения с помощью речи. Но это более рискованный процесс, ведь в подобном коде можно спрятать самые разные вещи.

Тем не менее Бенедик кивнул. Он решил поверить ангелу, поверить своей дочери – Капитану. Поверить миру, который его защищает.

– Отправляй, – сказал он и почувствовал, как информация течет в его мозг. Арианрод, Самаэль, Тристен, Азрафил, Мэллори.

– Голове удалось выжить? – спросил он вслух, заметив яркий факт, четко выделяющийся на фоне мощной волны данных.

Челси подняла взгляд.

– Не может быть! – воскликнула она. – Я же была во Власти. Там никто не выжил.

– Он забаррикадировался на кухне со слугами, которых смог найти, – ответил Бенедик.

От улыбки щеки Челси так изогнулись, что казалось, они уже никогда не вернутся в исходное состояние.

– Хорошие новости всегда радуют, даже если их немного, – сказала она, когда он удивленно посмотрел на нее, и отвела взгляд.

Бенедик не стал к ней цепляться; он знал, что подростки стесняются собственных эмоций. Как будто кто-то осудит их за чувство облегчения или за проявление доброты.

– Спасибо, Нова. Передай привет Капитану – моей дочери.

– А она передает привет вам, – ответил ангел. – Принц Тристен желает знать, где вы хотите с ним встретиться. В данный момент он покидает Дом Власти, но у него все еще есть несколько вариантов маршрута.

Бенедик сверился с обрывками карт в своей голове.

– Никаких встреч. Постараемся взять Арианрод в клещи. Если она движется к южному полюсу, то у нас больше шансов перехватить ее, если мы пойдем параллельными курсами. Возможно, одной из групп удастся выгнать ее к другой. Нова, ты сможешь поддерживать связь между нами?

Ангел в его голове нахмурился.

– Возможно. Но как только вы войдете в регион, где растет нуль-зона, я уже не могу этого гарантировать.

– Ну... – сказал Бенедик. – Эту проблему мы решим, когда с ней столкнемся.

9. Такой же древний лед

Выбрав направление, Бенедик и Челси ускорились. Они не летели вперед сломя голову – ведь шанс догнать Арианрод, просто побежав за ней, был давно утерян, – но перешли на широкий шаг, темп, который они смогут поддерживать в течение долгих часов, экономя силы. Каждый боковой коридор напоминал им, что правильность их выбора далеко не гарантирована. Панели на потолке оставались открытыми, и за ними виднелось ночное небо. Серо-зеленый свет туманности разбитого корабля придавал лицу Челси болезненный оттенок. Несмотря на отсутствие внешнего освещения, прожекторы заливали огромные куски перехода полноспектральным светом.

Кивнув на прожекторы, Челси скорчила гримасу.

– Откуда у них энергия?

Бенедик указал на восстанавливающуюся растительность, о которой заботились решительно настроенные симбионты; стебли ползли вверх по переборкам, на которых еще оставались следы предыдущего слоя зарослей.

– А если бы ее не было, откуда бы взялся твой кислород?

– Логично, – согласилась Челси. – Я просто думаю, что за пределами туманности у нас возникнут проблемы с ресурсами. Пока что нас все еще подпитывают путевые звезды, но дальше будет холодно и голодно.

– Методы есть, – ответил Бенедик. – Можно поддерживать ускорение. Еще можно увеличить двигатель.

Судя по косому взгляду Челси, его слова ее не утешили, но сделать что-то еще он не мог. Бенедик хлопнул ее по наручу – по меркам их семьи этот жест был нежностью запредельного уровня, а другой рукой защелкнул свой лицевой щиток.

– Закрой шлем, – сказал он по громкой связи и с решимостью, вызванной недавним опытом, добавил: – Радиация больно жжется.

Поскольку туманность смыла звезды прочь, Бенедик видел изгиб коридора, но у него не было внешних пространственных ориентиров, которые подсказали бы ему, когда именно сила тяжести начинает меняться. В арсенале Бенедика был один трюк, который помогал двигаться в тех случаях, когда гравитация заставляла внутреннее ухо сбивать с толку глаза и мозг. В таких ситуациях Бенедик, словно выписывающий пируэты танцор, фиксировал взгляд и быстро переводил его с одной точки фокусировки на другую. Тем не менее сейчас ему не помог даже этот прием; в точке, где гравитация засбоила, Бенедик оступился и опустил одну ногу. Его колено пропахало борозду в земле, и набор инструментов на его плече возмущенно фыркнул. Похоже, находившийся где-то под полом симулятор тяготения сломался или отключился. Чтобы защитить надстройки, создатели сконструировали эти приборы так, чтобы они отключались, если им нанесен урон. Но выключатель, видимо, тоже работал с перебоями.

– Нова, – сказал Бенедик и оттолкнулся от земли кончиками пальцев, чтобы встать на ноги. Челси обернулась – узнать, нужна ли ему помощь. – В точке, где мы находимся сейчас, сбой в гравитации. Я не могу найти маркер сектора; должно быть, он зарос травой.

– Спасибо, – ответил Нова. – Там у меня нет проникновения в надстройку, но я найду метку, как только разберусь с флорой. Обнаружить Арианрод пока не удалось, но я нашел то, что может служить индикатором ее перемещений. Есть расширяющаяся, подвижная нуль-точка, которая с большой скоростью движется через уровни секции номер три – к югу от вас.

– Если это Арианрод, значит, она вышла в открытый космос, – сказала Челси. – Идем за ней?

– С ней ангел, – возразил Бенедик. – Она может выходить в открытый космос, когда захочет.

– А у нас есть броня и свой собственный ангел.

– Нова? – Ангел не создал аватара, поэтому Бенедик просто чуть откинул голову назад, словно обращаясь к стоящему прямо перед ним человеку, который чуть выше его. – Внешние условия позволяют это сделать?

– Это было бы крайне небезопасно, – ответил ангел. – Я мог бы выделить ресурсы, которые защитят вас от излучения...

– Ресурсы, которые нужны где-то еще. – Бенедик изменил свою точку зрения о безмятежности Новы и его неразвитой личности. Он не мог вспомнить, был ли Нова когда-либо так встревожен, как сейчас. Ангелы были голосами власти, надменности, утешения, спокойствия – по крайней мере, раньше.

– Мы стараемся отремонтировать все как можно быстрее, – сказал Нова, и на этот раз ему удалось придать голосу успокаивающие ноты, которые Бенедик всегда ассоциировал с ангелами. – Капитан утверждает, что ваша задача имеет высокий приоритет и что я должен предоставить вам помощь, которая соответствует вашим потребностям. Другие процессы подождут. Однако я также должен сказать вам, что сейчас нуль-точка исчезла. Я точно не знаю, вышла ли Арианрод снова в открытый космос или это симптом чего-то другого.

Нежелание говорить стало еще одним, доселе неизвестным Бенедику свойством ангелов.

– Поясни.

– Возможно, покровитель Арианрод проник в мою программу – вероятно, через брешь в коде, который мы все поглотили в ходе родительского процесса – или же он просто достиг такого уровня сложности, что под его влиянием я забываю о его существовании. В этом случае мои органы чувств не могут обнаружить нулевую точку. Подобным образом определенные предметы или концепции могут исчезнуть из сознания человека, который получил черепно-мозговую травму. Я вижу признаки того, что в мире действуют колонии, которые я не могу даже обнаружить, а контролировать – тем более. И некоторые из них наносят миру урон.

Бенедик прикусил бы палец от раздражения, если бы этому не мешала броня. Поэтому он просто стиснул кулаки внутри перчаток, покрытых изнутри слоем геля.

– Но она направлялась в ту сторону.

– Да. Когда ее видели в последний раз, она двигалась на юг.

– Если она перескакивает через уровни, не боится выходить в открытый космос и направляется строго на юг – и если это не попытка сбить нас со следа, направить по ложному пути и заставить нас напрасно тратить ресурсы, пока она возвращается в Дом Власти, – то мы никогда не разовьем ту же скорость, если будем двигаться по дорогам и переходам. Особенно если учесть, сколько их еще не отремонтировано.

Бенедик вдавил подошву ботинка в мягкую почву. Через несколько минут отпечаток исчезнет. Сейчас он вел себя как капризный ребенок – и не важно, что об этом будут знать только он сам и ангел. Но данный жест действительно повысил ему настроение.

– Бенедик, – Челси понизила голос, словно ей неловко вмешиваться в разговор, – есть и другой вариант. Данная часть мира мне немного знакома. Недалеко отсюда находится древняя транспортная шахта. Она протянулась через десять уровней к югу, до самых Разрушенных Трюмов.

– Я про нее знаю, – сказал Бенедик. – Слышал от одного молодого инженера. Но она утверждала, что там слишком опасно, и поэтому крылатые, которые хотели полетать в Трюмах, предпочитали более длинный, но более быстрый маршрут. Более быстрый для них, – он покачал головой. – Я никогда не жалел о том, что не умею летать, но прямо сейчас мне бы это пригодилось.

Шлем Челси закачался: она кивнула.

– Этот инженер... – ровесница Персеваль, назвать имя которой Бенедик не мог, поскольку понимал, что она, скорее всего, уже умерла, – сказала, что управление силой тяжести давно не работает. Значит, все вернулось к стандартному состоянию – невесомости?

– Увы, но там сила тяжести приблизительно в полтора раза больше стандартной, – ответила Челси. – Но мы же Конны. Мы сможем туда забраться.

Семейный девиз. «Мы – Конны. Мы сможем». Этот девиз они унаследовали от отца, и даже сейчас Бенедик не мог понять, сделал ли он детей Аласдера сильными и готовыми рисковать или привел их к гибели.

Бенедик помедлил, мысленно рассчитывая вероятности. Он должен учесть возможность – далеко не нулевую, – что Челси заодно с Арианрод, а раньше была заодно с Ариан. Если она пережила бойню в Доме Власти именно благодаря своим связям, то, возможно, сейчас она здесь для того, чтобы действовать по плану Арианрод. Возможно, она собирается сорвать его планы или убить.

Сейчас, когда он вглядывался в ее лицо, ему казалось, что это не так, – но он всегда слишком любил своих родных, даже когда они не были достойны этой любви. И если он ошибется, это будет уже не первый раз. И все же лучше довериться и испытать разочарование, чем всех подозревать. Бенедик считал цинизм игрушкой для детей.

– Нова, какие явные недостатки у этого плана? – спросил он.

– Опасности, связанные со спуском, – ответил ангел. – На ранних этапах ни одна из них не выглядит неизбежной, поскольку я мог бы направлять вас, хотя бы на первой половине пути. Но затем вы покинете мою сферу влияния, и опыт Тристена с мятежной колонией заставляет предположить, что там могут быть угрозы. Есть и более очевидная проблема: мы не уверены, где именно находится Арианрод и не является ли все происходящее обманным маневром.

– И вот с этой, последней опасностью мы вынуждены смириться, – сказал Бенедик и раскрыл ладонь, жестом призывая Челси идти вперед. – Веди меня, моя госпожа.

Вот теперь Челси побежала без колебаний, без остановок, не щадя себя. Бенедик последовал за ней, умеряя свой шаг, чтобы не обогнать ее. Его тело тряслось внутри доспехов. Бенедик подумал о том, чтобы предупредить ее. Стремительный рывок явно указывал на ее молодость и неосторожность. Сейчас Челси сжигала энергию, которую сложно будет восстановить по ходу пути, и, возможно, держала курс прямо на ловушку.

Но Бенедик позволил ей бежать. На самом деле бег доставлял ему удовольствие, давал ощущение действия. Поэтому Бенедик сел ей на хвост и старался быть начеку. Но, как ни пытался он сосредоточиться, его внимание постоянно привлекали прозрачные панели над головой. К некоторым вещам он так и не привык, и главной из них была хрупкая красота мира.

Где-то наверху, частично видимая, нависала структура мира – скелет из решеток, хаотично залитый светом и тьмой; структуры, которые находились еще дальше, тускло поблескивали за пеленой полупрозрачного газа. Бенедик вспомнил темные спящие сады в своих владениях, подстриженные ветки деревьев – скрещивающиеся влажно-черные, исчезающие в тумане.

Пока он и Челси бежали, за панелями им открылся вид на шпиль шахты, который уходил вверх, соединяя данный уровень со следующим. Из заново выросшей травы перед ними выскакивали животные – куропатка, кролики, длинный, похожий на горностая хищник, вслед которому набор инструментов гневно пискнул. Бенедик и Челси поднялись на холм – на самом деле это был изгиб тоннеля, и поэтому у них не возникло никакого ощущения подъема, потому что симуляторы гравитации ориентировались на расположение коридора. Здесь, сквозь листья какого-то колючего растения к потолку тянулись колонны – белые, рифленые, с пятнами сероватой пенистой массы.

За перистыми листьями на полу лежала тень – а в сорока метрах над головой потолок пробивало что-то темное. Когда Челси и Бенедик подошли ближе, их поле зрения увеличилось, и тогда Бенедик увидел, что этот объект – огромный овальный ствол шахты, внешний диаметр которого составлял тридцать метров; шахта вела в бескрайнюю тьму, которая начиналась вверху и внизу. Бенедик почувствовал, что, несмотря на помощь со стороны брони, каждый шаг дается ему со все большим трудом. По крайней мере, сила тяжести увеличивалась постепенно, а не поэтапно – или, что еще хуже, сильно и резко.

Когда-то шахта, находившаяся перед ними, была крупной транспортной магистралью, которая соединяла самые густонаселенные регионы мира. Теперь же это была яма, которая вела только в одном направлении – смертельно опасная ловушка для каждого, кто упадет в нее.

Бенедик подумал о том, через сколько уровней она проходит и сколько раз ты ударишься о стену, пока летишь по ней вниз. Каковы шансы на то, что падающее тело пробьет дно шахты и ударит в грудь Врага? Вероятность этого события невелика. Если бы это было возможно, то, наверное, уже случилось бы, ведь за несколько столетий немало существ нашли свою смерть, упав в эту пропасть.

Челси перешла на бег трусцой, и Бенедик тоже позволил себе сбавить шаг, а также задействовал все свои ресурсы, а также ресурсы брони, чтобы распознать любую потенциальную ловушку или непредвиденную угрозу. Серощекие попугайчики, стремительно летавшие в кронах деревьев, пронзительно закричали, заметив приближение людей. Их крылья – зеленые, словно радиоактивное стекло – вспыхивали, когда птицы передразнивали друг друга, выкрикивая почти понятные проклятия. Биомеханическая люминесценция их голубых шапочек, серебристых и ярко-зеленых крыльев затуманили поле зрения Бенедика. Когда попугайчики сбивались в стаи, проследить за какой-то одной из птиц было невозможно; блеском своих крыльев они, словно корабельные рыбы и неоновые тетры, сбивали с толку хищников.

Над попугайчиками и пышным зеленым облаком из верхушек деревьев возвышались колонны, на которых свили гнезда длиннокрылые стрижи. Они, возможно, гонялись за крошечными насекомыми – даже телескопическое зрение брони Бенедика не позволяло четко разглядеть столь мелких существ на таком расстоянии.

– Вряд ли мы сможем пройти, не повредив деревья, – сказал Бенедик.

В ответ Челси шагнула вперед и подняла руку. Ее броня осталась в спящем режиме, но, когда она коснулась пушистых листьев, они бросились в атаку и застучали по пальцам Челси. Затем, словно от удивления или разочарования, листья плотно свернулись, и дерево отодвинуло ветку в сторону, как властитель, который поднимает полу своего халата. Бенедик и Челси увидели, что у основания ствола лежат хрупкие кости – то, что осталось от крошечных грызунов или сумчатых.

– Мимоза, – сказала Челси. – Мы для нее слишком большие.

Бенедик оторвал взгляд от сложенных листьев, которые прижались к ветке между двухдюймовыми шипами, и еле заметно улыбнулся.

– Почему она не ест попугайчиков?

– Может, у них симбиоз? – предположила Челси и, убрав руку, завела волосы за уши. – Возможно, они созданы так, чтобы жить вместе. Мимоза не дает грызунам поедать птичьи яйца, а гнезда на ней приманивают грызунов.

Что-то изящное и зеленое вырвалось из-под его ноги, когда он подошел к Челси. Ему не хотелось прикасаться к деревьям и тем более прислоняться к ним, и поэтому он уперся рукой в одну из четырех колонн, обозначавших границы транзитной шахты, и наклонился над пропастью. Это была не совсем та бездна, которую он ожидал увидеть, – точнее, она была именно такой, однако ее стены покрывал гобелен из огромных грибов; их шляпки складывались в широкое лоскутное одеяло, которое начиналось в нескольких метрах ниже края. Определить цвет грибов было сложно; они были покрыты серовато-белым камуфляжем из птичьего помета.

– Бенедик! – завопила Челси.

Он сделал шаг назад, в объятия перистого плотоядного дерева; оно отстранилось, чтобы окружить его тело, но старалось к нему не прикасаться.

– Они тут на каждом уровне? – спросил Бенедик, указывая на ветку, которая отодвинулась подальше от его руки.

Челси пожала плечами.

– Я была только на двух этажах выше и на одном ниже и везде видела их, – она обвела рукой открытое пространство перед ними. – Разве они не прекрасны? А гнезда стрижей можно есть. Когда спустимся на следующий уровень, нужно будет их набрать.

– Гнезда из слюны, – сказал Бенедик. – Из них суп варят, да?

– Точно. – Челси лучезарно улыбнулась, явно довольная, что за один день выдала два интересных и полезных факта, о которых ее старший брат не знал. – Прежде чем лезть, нужно обвязать нас одной веревкой.

– И закрепляться по очереди, – согласился он.

Он достал из-за пояса трос, защелкнул его на ее броне и резко дернул, проверяя на прочность.

– Я полезу первым, – сказал он, но она уже заносила ногу над краем уступа.

– Я уже этим занималась. И я легче, – сказала Челси, – а в броне я ничуть не слабее тебя. Я проложу путь.

Бенедик остановил разматывающийся кабель. Челси перенесла на кабель вес тела, сместила бедра, чтобы потянуть, но он уперся, и сдвинуть его с места она не могла.

– Бенедик.

– До середины пути, – сказал он. – Потом первым полезу я.

Челси посмотрела на него и, подмигнув, закрыла щиток шлема.

– Так будет честно, – согласился динамик в ее броне.

Бенедик разблокировал замок на кабеле, и Челси исчезла в пропасти; огни ее брони сияли все ярче в сгущающемся мраке.

♦ ♦ ♦

Спуск оказался опасным и непредсказуемым делом; лезть вниз по скользкой, коварной поверхности было ничуть не легче, чем наверх, и повышенная сила тяжести лишь увеличивала риск. Возможно, спускаться по очереди было бы проще, но хотя Бенедик был готов верить, что тот, кто пойдет вторым, будет страховать первого и тем самым возьмет на себя часть веса (а броня поможет им во всем остальном), ни он, ни Челси не были готовы полностью положиться на одну-единственную паутинку. И поэтому второй альпинист должен был прежде всего полагаться на свою силу и навыки.

В прочности кабеля, сделанного из моноволокон, Бенедик не сомневался, но он не доверял точкам закрепления, которые располагались либо на гниющих растениях позади «водопадов» из замороженных грибов, либо на самих грибах. Эти растения и грибы были достаточно прочные, чтобы выдержать свой собственный вес и даже вес Бенедика и его брони, несмотря на то, что иногда тонкие ножки опасно хлюпали или раскачивались. Но Бенедику казалось, что рано или поздно кабель их разрежет. А прямого маршрута он не видел: шестиметровые грибы изгибались прочь от стены, словно поднятые руки танцоров; их шляпки были похожи на огромные круглые матрасы, застрявшие в центре шахты.

Бенедик и Челси лишь изредка могли разглядеть то, что находится под ними, а через пять минут после начала спуска они уже не видели и то, что осталось вверху. Тот слабый свет, который проникал в шахту, был разрезан на полосы; он постепенно исчезал, и вскоре лишь фонари на доспехах выхватывали детали окружающей обстановки, которая вдруг стала странной и зловещей.

Стены здесь не были гладкими. Их террасы, похожие на соты, были спроектированы для висячих садов, а в темноте они стали домом для удивительных существ – таких как бледные грибы, высокие, словно деревья. Там, где латные перчатки Бенедика пробивали поверхность шляпки, из гриба выделялся слабый липкий зеленоватый свет. Отпечатки ладоней Бенедика светились еще несколько секунд после контакта, до тех пор, пока сок не испарялся. В щелях росли другие грибы. Одни были крошечные, словно булавочные головки, лиловые и золотые на тонких нитевидных ножках; другие – широкие и ровные, словно полки, твердые, словно столешницы – грибы-выступы, на которых можно было спать. Чтобы страховать друг друга, Бенедик и Челси наматывали кабель на их скользкие, пористые, но неподатливые стволы.

Призрачный лес изобиловал крошечными бледными безглазыми животными, на которых не действовал свет огней Бенедика. Здесь были пауки, прозрачные, словно полимеры окон, с призрачными экзоскелетами, защищавшими темные внутренние органы. Здесь были саламандры с липкими лапами – почувствовав давление воздуха под опускающейся перчаткой, они разбегались во все стороны. Здесь были сверчки, сплетенные из кристаллов.

Позади всего этого постоянно капала вода. Система ирригации, должно быть, вышла из строя несколько веков назад, и во влажной темноте выросло все это. Бенедик прекрасно ощущал влагу и лед, которым были покрыты дальние углы террас, где даже тепло разлагающейся органики не могло полностью победить холод находящегося за стеной Врага. Какие-то останки не сгнили окончательно и за пятьсот лет, и часть льда должна быть почти такой же древней.

Запах вызывал в Бенедике желание включить встроенные в броню фильтры, однако запахи могли содержать в себе крайне важную информацию. Набор инструментов обвернулся вокруг его шеи, словно теплый меховой воротник; время от времени он нерешительно обнюхивал Бенедика, щекоча усами его щеку.

Бенедик раскачался вокруг хрупкого на вид гриба; он решился перенести на него свой вес только потому, что сканеры доспехов сказали ему, что гриб усилен биомеханикой – внутренними кабелями из углеволокна, с помощью которых он был закреплен на ближайшем выступе. Внизу показались огни фонарей Челси и ее забрызганная соком броня. Держа одну руку на лебедке, Челси внимательно выбирала кабель, готовая остановить спуск Бенедика при малейших признаках опасности. Он коснулся основного ствола мясистого ветвящегося гриба, на который решила приземлиться Челси, и присел на корточки, чтобы подтянуть чуть больше кабеля. Затем он снова встал, разблокировал замок и начал осторожно забирать свою часть кабеля. Челси двинулась прочь, чтобы выполнить тот же маневр.

– Перерыв, – сказала она и опустилась на ствол гриба.

Посмотрев по сторонам, Бенедик растянулся рядом с ней. Им нельзя останавливаться надолго, но если они упадут, то потратят на лечение больше времени, чем если дадут своим колониям несколько секунд на то, чтобы замедлить пульс и восстановить поврежденную мышечную ткань.

Они отдыхали, лежа на спине; их огни подсвечивали нежные серые, словно крылья моли, «жабры» грибов, из которых сейчас состояло их временное небо. Бенедик думал о перьях, о фильтрах, о том, какими тонкими выглядят листы керамики, если смотреть на них сбоку. Дымка из спор плыла над ними, затемняя щитки шлемов. Если Бенедик и Челси пролежат здесь достаточно долго, на них вырастут сугробы из спор, а затем грибницы опутают их бронированные оболочки целиком. Они будут лежать здесь, словно в гробнице, в капсуле, под высокими белыми колоннами и шляпками, похожими на зонтики. Люди-цисты, словно лягушки, окаменевшие в грязи, словно паразиты, зарывшиеся в мышечную ткань.

Прижав ладонь к сенсорам в перчатке, Бенедик выключил прожекторы в шлеме, сканер, сонар. Да, это было неосторожно, но ему хотелось ощутить само пространство, в которое они вошли; он верил, что броня защитит его от любой угрозы. Прожекторы погасли резко, без вспышки и затухания, которые характерны для остывающих ламп накаливания. После короткой паузы Челси последовала его примеру и превратилась в призрака в темноте – фосфоресцирующая, покрытая белыми размытыми пятнами, которые становились все ярче по мере того, как глаза Бенедика адаптировались к темноте. Тьма установилась вокруг них столь же бездонная, как и Враг. Здесь даже были звезды: крошечные искры жизни сновали по стенам сквозь миниатюрные леса у оснований древообразных грибов.

Броня не позволяла Бенедику услышать дыхание Челси, хотя он чувствовал, как во тьме двигаются другие существа.

«Ты помогла их убить? – подумал он. – Что ты собираешься сделать со мной?»

Он дал ей возможность, и оставалось лишь узнать, постарается ли Челси ею воспользоваться. Если нет, это что-то докажет. Если постарается, то он будет ожидать нападения. Ему придется поверить ей и понадеяться на истинность всех древних поговорок о превосходстве возраста и коварства.

– Как тебе удалось это сделать в одиночку? – спросил Бенедик.

– Я просто лезла – со страховкой, но без снаряжения.

Бенедик представил себе, как Челси лезет здесь, во тьме, представил себе свет ее ламп; от падения ее защищали только ее навыки, сила и равновесие – и вся техника, которую она несла на спине. Возраст и коварство, это точно. Думая о ней, Бенедик чувствовал себя старым.

– Я потрясен.

Челси пошевелилась, совсем чуть-чуть, и он услышал, как лязгнула ее броня. Он подождал, пока она найдет то, что искала; ему хотелось узнать, заполнит ли она тишину этой находкой. Ожидая, он прислушивался к медленному шипению своего дыхания, и вдруг его поразила мысль о том, что он в самом деле старый. И что нет смысла притворяться, будто комплимент, сделанный сестре, каким-то образом заполнит пустоту, которую Бенедик оставил в жизни двух своих дочерей.

Но затем Челси сказала:

– Спасибо, – так тихо, что он понял это слово только потому, что оно было ему знакомо.

Бенедик дал ей еще немного времени, и когда она заговорила снова, ее голос звучал мягко и иронично, совершенно без каких-либо оттенков – такие голоса он часто слышал, сидя за обеденным столом в Доме Власти. Но ее слова в его семье были бы тем же, что кровь – для пираний.

– Отец никогда бы мне так не сказал.

Нет, Бенедик не сможет компенсировать невнимание к своим дочерям, похвалив другую молодую женщину. Но это не значит, что у Челси нет своих потребностей.

Подобное проявление беззащитности требовало ответа. Бенедик откашлялся и закрыл глаза.

– Один раз он мне так сказал.

Бенедик все еще слышал те слова; с них буквально капал сарказм, словно голубая кровь, которой были залиты его руки. Удивительно, как органическая память человека с такой силой цепляется за худшие моменты жизни и теряет все, что их окружало.

– Ого! – воскликнула Челси. – Наверно, ты тогда добился немалых успехов.

Бенедик резко сел и потянулся, чтобы включить прожекторы, но удержался. «Будь справедливым», – напомнил он себе.

– Похвала не была искренней, – ровным тоном сказал он.

Челси не ответила, но он услышал ее вздох, почувствовал, как она потянулась к нему и остановила руку, не коснувшись его. Какое-то время они сидели вместе, понимая друг друга без слов, и молчание почти заполнило пространство между ними.

То, что было где-то рядом в темноте, снова задвигалось, и на этот раз Бенедик заметил волну биолюминесценции; она, невероятно чистая, лазорево-алая, дрожала, словно рыбьи жабры.

– Сестра, – сказал Бенедик.

Щелкнув броней, Челси повернула голову.

– Большая тварь, – сказала она, когда шлейф света потек по нижней стороне гриба, который находился менее чем в четырех метрах от них. Существо оставляло за собой два параллельных следа из светящихся зеленых точек; они соответствовали пятнам на доспехах Коннов. Должно быть, оно цеплялось за крошечные выступы на поверхности гриба. Бенедику показалось, что организм около трех метров длиной или больше. Колония Бенедика предположила, что длина существа – 3,2 метра, а ширина – полметра.

Набор инструментов, дрожа, сжался рядом с шеей Бенедика. Тело набора, покрытое огромным слоем меха, возможно, целиком состояло из скрученной проволоки.

– Что это, по-твоему? – спросил Бенедик в микрофон, подключенный напрямую к наушнику Челси, чтобы шум не привлек внимания существа.

– Членистоногое, – ответила она.

Бенедик был не против еще немного посидеть в темноте и поиграть в угадайку, но Челси включила свои прожекторы и затопила светом уютную вертикальную нишу. Блеск смыл красные и синие оттенки с бесчисленного множества ног трехметровой сколопендры, которая застыла, словно луч пригвоздил ее к ножке гриба. Она, как и пауки, отчасти была прозрачной, отчасти полупрозрачной, и лишь несколько ее внутренних органов были окрашены и казались плотными. У Бенедика возникло неприятное ощущение, что если он потянется к ней, то его рука пройдет сквозь нее, словно сквозь желатин или туман.

– Содержание кислорода? – спросил он, и Челси, демонстрируя то, как ее беспокоит его лень, махнула рукой, на которой висела сетка для сбора образцов.

– Тридцать девять процентов, – ответила она. – Но это не единственная гигантская тварь, которая тут обитает. Как думаешь, приматов она ест?

– Грибы точно ест, – сказал он. В пищеварительном тракте сколопендры виднелись куски отгрызенной шляпки; светлое «мясо» и присыпанные порошком пластинки были сжаты в единую пеструю бугристую линию. Бенедик встал и включил свои огни. Движение, в отличие от прожекторов Челси, дало свой эффект: сколопендра, сверкающая и текучая, метнулась на верхний ярус.

– Идем, – сказал Бенедик после долгой паузы. – Нам все еще нужно поймать беглянку.

♦ ♦ ♦

Сколопендра была единственным гигантским членистоногим, которое они увидели, но теперь, когда Бенедик знал, что они здесь есть, следы их присутствия стали для него очевидными – обгрызенные шляпки грибов, широкая борозда в ножке гриба. А один раз, когда Бенедик спускался первым, он заметил то, что заставило его включить рацию в доспехах и отдать Челси приказ остановиться. На миг он повис, качаясь и глядя на то, как лучи его фонарей отражаются от покрытых росой спутанных нитей воронки-паутины – достаточно большой, чтобы человек мог войти в нее, не пригибаясь. Бенедик возблагодарил судьбу за то, что его маршрут пролегал метров в тринадцати от жерла воронки.

На дне воронки что-то дернулось, явно проявляя интерес к нему.

– Опускай, – сказал Бенедик с бессознательной мягкостью в голосе.

Лебедка заработала. Пока он опускался, удаляясь от паутины, Челси спросила:

– Проблема?

– Я нашел твоих хищников.

– Все нормально?

– Ага. Здесь паутина. Симпатичная. Когда пойдешь тут...

– Да?

– Будь осторожна.

Бенедик услышал ее смех.

– О боже, – сказала Челси. – Огромные пауки. Интересно, какой из этих ублюдков-ангелов их выдумал?

10. Дверь распахнулась

Тристен собрал волосы в хвост.

Волосы, все еще мокрые после душа, на ощупь были похожи на сырую проволоку. Он встал перед зеркалом в своей комнате и сплел из них косичку. Пряди выглядели хрустально-белыми, но он видел сквозь них тени своих пальцев. Если честно, то его волосы были бесцветными и лишь казались белыми из-за воздуха, который находился внутри них.

Тристен родился в Эпоху движения и достиг совершеннолетия в то время, когда биогенетические технологии, связанные с колониями симбионтов, еще не были изобретены. Его сестра Кинрик-Волшебница была младше него; даже она едва ли могла создать симбионта до своего рождения.

Тристен был болезненным ребенком, но он сумел приспособиться к условиям и выжить. А когда произошла катастрофа, искалечившая мир, и когда дед Джеральд взял на вооружение науку Кинрик и направил процесс создания первых возвышенных, Тристен все еще был молод.

Его примеру последовали остальные члены семьи Коннов, а также критически важный персонал из инженерного отдела. Возвышенные победили смерть и болезни, и колония Тристена могла бы легко исправить недостаток пигмента – так же легко, как она вылечила судорожные подергивания глаз, которые раньше так ухудшали его зрение. Но поскольку технологии еще находились на ранних этапах развития, данное изменение выглядело бы искусственным... а как только оно стало сознательным выбором, а не дефектом и он получил возможность покинуть отцовский дом, когда вздумается, Тристен обнаружил, что цвет волос способствует укреплению его образа. Тристену нравилось, что этот цвет добавляет драматичности. Уникальность обладает ценностью – особенно в обществе, в котором легенды, сложенные о человеке, были маркером его заслуг.

И теперь, глядя на отраженное в зеркале синее свечение колонии, пробивающееся через его лишенные пигмента зрачки, он невесело улыбнулся.

Тристен Конн выдержал бури, которыми стали две мощные трансформации его мира, и более мощные бури, связанные с взрослением в доме, который когда-то принадлежал его деду, а затем – отцу. Он видел неудачи и предательства, и не раз его симпатии были на стороне предателей.

Тристен видел, как его жену Эфре убили как представителя семьи и правительства, которые она презирала; он потерял свою дочь Спэрроу в ходе войны, развязанной его дедом. От Бенедика его отделяли четыре дочери, и три из них уже умерли. Две – Кейтнесс и Кинрик – были убиты либо их отцом, либо по его приказу; на примере Аласдера они узнали, что такое отцеубийство, и погибли, пытаясь его осуществить. Последняя сестра, Кейтлин, выжила в ссылке, и Тристен был вынужден признать, что она добилась немалых успехов.

Он знал, как Ариан стала такой, как она выросла такой резкой, такой отравленной и такой злобной. Она была любимицей Аласдера, и поэтому он постарался сделать ее как можно более похожей на себя. А может, старику было приятно фокусировать свое внимание на ней просто потому, что это так злило Тристена.

Какими бы мотивами ни руководствовался Аласдер, Тристен видел, как отец искалечил его младших братьев и сестер – тех, кто родился после Бенедика, – чтобы они не выросли сильными. Поначалу Тристен вмешивался где мог, до тех пор, пока Аласдер не дал ему понять, что за подобные действия Тристен, как и Кейтлин, отправится в ссылку – если останется в живых.

Тристен научился молчать, даже глядя на то, каким унижениям его отец подвергал свою собственную семью, ведь открыто бросить вызов Аласдеру Конну означало все потерять. И он пытался подружиться с теми, кто страдал больше всего, особенно с Ариан.

Братская преданность к Ариан привела Тристена к новому предательству – еще одному в долгой череде предательств, которыми была отмечена его история отношений с семьей, но, вероятно, наиболее горькому. Даже после того как Ариан убили и поглотили, Тристен не простил ее за то, что она сбила его с пути. Не то что он ей доверял – это было не в обычаях Коннов, – но он о ней заботился. Эта забота позволила ей заманить Тристена в ловушку, сломать его клинок и заточить его в жутком подземелье.

Но сейчас, туго обвязывая кончик косички голубой лентой, он подумал: «Если бы я был добропорядочным братом, отцом, мужем, внуком, то давным-давно избавил бы семью от огромного количества страданий, убив старика».

Но, в конце концов, оказалось, что это не важно, ведь Аласдер сам создал своего убийцу. И никто не мог сказать, был бы побочный ущерб больше или меньше, если бы Тристен нашел в себе смелость поглотить своего отца, когда это следовало сделать.

Тристен знал, что он сам искалечен не меньше, чем остальные члены его семьи. Он жил, повинуясь воле отца, он видел, как по приказу Аласдера Бенедик пролил кровь Кинрик, – и все это сделало его молчаливым. Он стал трусом. Он стал холодным.

Тристен перебросил косу через плечо и отвернулся от зеркала.

«Все в мире меняется», – подумал он, а затем, чувствуя себя невероятно смелым, добавил: «В Доме Власти пора кое-что изменить».

♦ ♦ ♦

Когда Тристен появился в комнате отдыха, его огромный рюкзак и бутылка с водой уже были готовы, а рядом с ними стояла его броня. Мэллори, Гэвин и призрак Самаэля, очерченный обрывками и кусочками вещей, словно пылевой смерч, ждали у двери. Некромант тоже обвесил себя походным снаряжением.

– Все готово? – спросил Мэллори и задвигал плечами, поправляя лямки рюкзака.

– Мне нужно оружие.

Тристен повернулся к ним спиной, чтобы зайти в свою броню. Она заключила его в свои объятия; холодный и стойкий антиударный гель начал принимать очертания его кожи. Когда броня закрылась, когда замки, мягко щелкая, скользнули в пазы, Мэллори нагнулся и подал Тристену рюкзак и бутылку. Тристен подвесил их на карабины на плечах. Когда по броне ударили мешки, она беззлобно запротестовала, но ее жалобы Тристен проигнорировал.

А затем снова подумал: «Вот на этом бы настоял твой отец».

Он открыл шлем и посмотрел сначала на Мэллори, затем на искусственные интеллекты.

– Следуйте за мной.

Ариан носила «Милосердие», антимеч Кейтнесс, – его их отец сделал тому ребенку, которому больше всего доверял. Этот меч был поглощен в ходе создания Новы. Тристен, как старший ребенок, тоже владел антимечом, но его клинок разрубил «Милосердие», когда он, Тристен, не смог заставить себя убить Ариан. Третий и последний клинок Кейтлин забрала с собой в ссылку, и он погиб вместе с «Милосердием».

Но было и другое фамильное оружие – драгоценные реликвии, владельцев которых отбирали и контролировали те, кто правил Домом Власти.

Тристен знал, где Аласдер хранил свои трофеи, и, поскольку он был признанным главой дома, все замки Власти открывались перед ним. И все же он помедлил перед дверью хранилища, прежде чем снять с левой руки перчатку и прижать ладонь к контактной панели. От тревоги по его шее пробежал холодок.

– Сезам, откройся, – сказал Тристен на счастье.

Дверь распахнулась.

Одной рукой Тристен приказал сопровождающим отойти и шагнул через порог. Он двигался в полумраке, и свет следовал за ним; пол, стены и панели на потолке ловили пульсирующий круг освещения, который не отставал от него. Свет был чистым, в солнечном спектре, и достаточно ярким, чтобы показать коллекцию сокровищ Аласдера.

Тристен шел между урн и скипетров, древних книг и электроники, он прошел мимо распятия, на котором сверкали добытые в шахтах алмазы. Его внимание привлекла хрустальная бутылочка, наполненная бурой землей. Он с почтением повернулся к ней: это земля родины, ее нужно рассыпать на той планете, где они высадятся. Рядом с бутылкой висел второй сосуд; в нем содержалось несколько унций жидкости – все, что осталось от огромного моря, опоясывавшего Землю. На миг Тристен попытался представить себе водоем размером с планету.

От одной лишь мысли об этом у него закружилась голова.

Он повернулся к стене, на которой висело оружие. Пустое место дожидалось возвращения мертвых антимечей – «Милосердия», «Благотворительности» и «Невинности». Еще в одной нише раньше висел клинок по имени «Смирение» – пустота в нише заставила Тристена думать о том, кто из его братьев и сестер сейчас владеет этим мечом. Пятое и шестое места лишились «Великодушия» и «Благодати» соответственно.

Но рядом с пустыми местами висели другие клинки – «Чистота», «Сострадание» и «Сочувствие». Здесь был и тот клинок, к которому бессознательно потянулся Тристен – оружие Эфре, а затем – Спэрроу. Меч с загнутым лезвием, с рукоятью, похожей на шею черного лебедя, с покрытой филигранью гардой, напоминавшей золотые крылья.

– «Веселье», – сказал Тристен и достал меч из ножен.

От его ладони до кончика клинка пробежала голубая искра; обратно прилетела искра золотая. Он ощутил покалывание в ладони; его колония и колония «Веселья» обменялись «рукопожатием», и это было доказательством того, что оружие признало и приняло Тристена. Меч казался легким и необычным, хотя прошло уже пятьдесят лет с тех пор, как Тристен прикасался к неповрежденной «Благотворительности». Тот антимеч был безынерционным, невесомым, занимал нулевое пространство в его руке, но он заявлял о том, что имеет вес за пределами физического мира и обладает собственной холодной волей и интеллектом. Владея им, Тристен всегда чувствовал себя так, словно рядом с ним находится настороженный демон – размышляющий, оценивающий, выносящий свои собственные суждения.

От этого ощущения становилось не по себе. «Веселье» такого дискомфорта не создавало; напротив, меч казался внимательным и чутким. Повелевай мной. Тристен убрал меч в ножны, разорвав связь, но ему показалось, будто меч доволен, что и его взяли в руки.

Здесь были и другие сокровища: кольца и непонятные вещицы, комплекты доспехов и древняя, таинственная электроника. Пройдя мимо них, Тристен вернулся туда, где его ждали остальные, и запер за собой дверь хранилища. Его товарищи по несчастью посмотрели на него, и в каждом из трех взглядов ясно читался вопрос.

Тристен повесил меч на пояс. Спутники расступились перед ним, позволяя ему пройти сквозь их группу, словно он обладал какой-то властью над ними. Словно они шли туда, куда он вел их.

«Каким королевством я владею, – подумал Тристен. Тень ангела, некромант и переделанный электроинструмент. – Какую армию я веду против тебя, дедушка».

– Я готов, – сказал он и, собравшись с духом, сделал простое заявление: – Идем убивать Арианрод.

♦ ♦ ♦

Арианрод отдыхала на руках своего ангела. Взмахивая огромными крыльями, Азрафил поднял ее в воздух – легко, словно куклу; ее волосы тянулись вслед за ней по его сверкающему предплечью, словно знамя. Она свернулась комочком на его груди, прижалась лицом к теплому ворсу его черного пальто, почувствовала, как ее тела касаются листья и ползучие побеги. Он двигался, словно трамвай – неудержимо, с ритмичными всплесками и паузами при каждом ударе крыльев. Она ощущала, как он поворачивает, как внешние силы хотят тянуть их вдоль изначального вектора, как ангел скользит по гладким дугообразным траекториям.

Никогда еще она не чувствовала себя такой защищенной.

Когда его широкие крылья вдруг раскрылись и ударили по атмосфере, в Арианрод поднялась волна разочарования – остановка была резкой, словно чья-то невидимая рука натянула их поводок. Тело Арианрод в руках Азрафила дернулось. Она не боялась, что он ее уронит, и поэтому полет возбуждал ее, словно поездка на аттракционе. Арианрод рассмеялась, чувствуя, как ветер треплет ей волосы; она подняла руки и выгнула их назад, словно капитулируя перед силой ангела, погружаясь в идеальную любовь и доверие.

Ей показалось, что они очень долго летели, а затем спускались – почти день, по данным ее колонии. Часть этого времени Арианрод дремала на руках Азрафила, не вполне понимая, что творится вокруг. Если что-то потребует ее внимания, ангел ее разбудит, а если нет, то решит проблему самостоятельно. Когда она снова открыла глаза, то увидела, что они оказались в каком-то холодном месте – довольно просторном, если судить по эху, которое создавали крылья ангела. Арианрод потеряла все остатки способности ориентироваться на месте. Свет здесь был полосатый – серый и еще более серый; когда Арианрод повернула голову, то смогла мельком разглядеть лишь какие-то машины – они стояли в ряд, словно надгробия. Она почувствовала, что их сдерживает искаженная гравитация. Ангел пронес ее по невероятно узкому коридору, и она ахнула, почувствовав прикосновение металла к своей коже.

Наконец Азрафил – мягко, словно пух – опустился на палубу, и его крылья окружили их, будто занавес. Когда его сапоги коснулись земли, тень крыльев растворилась в небытии. Он поставил ее на ноги и сделал шаг назад.

Почему-то Арианрод почувствовала себя, словно в детстве, когда отец целовал ее в лоб.

– Спасибо, Азрафил, – сказала она.

Ангел поклонился ей в пояс.

– Ты – верная и достойная, – ответил он, выпрямляясь. – Милая, если я могу облегчить твою ношу, то... в общем, плечи ангела широки.

Арианрод отвернулась, чтобы скрыть румянец, который вспыхнул на ее щеках от удовольствия. Она обхватила себя руками, чтобы защититься от холода. Заметив это, ангел завернул ее в свое пальто и обнял за плечи. Хотя он был теплым лишь по своему выбору, его тепло утешало. Животная реакция, примитивная – возможно, Арианрод и всем возвышенным следовало бы перерасти ее, чтобы заслужить свое место полусмертных – место, которое лишь чуть ниже ангелов.

Но кто может отказаться от божественной любви, если видит ее блеск в глазах святого посланца? В этом взгляде была преданность, которую она искала всю свою жизнь, а также сыновний долг и священное доверие, которое она получала от семьи в таких крошечных дозах. О, как она наслаждалась всем этим!

Арианрод хотелось сказать, что ее тяготы стали легче просто благодаря его взгляду, что он сам – награда за ее веру. Но такое заявление стало бы проявлением слабости, и, в любом случае, он же Ангел войны. Он уже знает все, что она может ему сказать.

Поэтому Арианрод просто окинула взглядом комнату, в которой оказалась, – слишком маленькую для трюма, рая и даже домена; это был простой анкор, крошечный пузырек, вздувшийся на одном из многочисленных стеблей мира. Арианрод вдохнула влажный нездоровый воздух. Здесь был лишь один крошечный источник света; косые лучи, тусклые и отфильтрованные, пробивались сквозь мутную панель в изогнутом потолке. Но когда ее колония и глаза адаптировались к освещению, Арианрод увидела на полу слой из листьев и костей. У одной из стен лежало грязное гнездо из клочков свалявшихся волос, а также кусочков и обрывков, набранных на разных уровнях. Растений здесь не было, даже вытянувшихся, желтоватых, изголодавшихся по свету. Но где-то в темноте журчал ручеек.

– Где мы? – спросила Арианрод, и сама отчасти ответила на свой вопрос: – Я вижу, что это логово.

– Не бойся, – сказал ангел. – В это время суток свиньи охотятся. К тому же они вполне безобидны, если ты начеку и крепко стоишь на ногах. Но их нечистоты помогут нам замаскироваться.

– Это не то место, куда я просила меня привести, Азрафил.

– Я помогаю тебе добиться твоих целей. – Ангел присел, погрузил пальцы в почву и набрал пригоршни компоста, в котором копошились блестящие черные жуки. – Вот, – сказал он и быстро просеял добычу через наносетку так, что все гнилье упало, и остались только насекомые. Закончив, он протянул ей двойную пригоршню жуков, каждый из которых был не больше булавочной головки.

Когда Арианрод опустилась на колени и протянула руки, напряженно вглядываясь в его лицо, он высыпал жуков на ее ладони.

Они не остались аккуратно лежать, как у него, а побежали по ее рукам, спрятались в темных уголках пальто и теплых складках ее тела. Их покрытые колючками лапки покалывали ее кожу, и Арианрод захотелось шлепнуть по ним, но она стиснула зубы и терпела. Совсем скоро жуки, похоже, выбрали себе убежища в волосах и за обшлагами пальто. Расположившись, они уже кололись не больше чем булавки или ювелирные украшения.

Арианрод содрогнулась и подавила в себе желание почесать голову.

– Что это?

– Симбионты, – ответил ангел. – Они будут есть то, что ты сбрасываешь с себя, и поэтому за тобой не будет тянуться след из ДНК. Если ты уже привыкла к ним, тогда идем. Нужно убраться отсюда раньше, чем свиньи вернутся с охоты. Чужаков они не любят.

Арианрод двинулась вслед за ним. Короткая лестница привела их к узкому коридору – такому, по которому нужно двигаться в полуприседе. Их шаги – или, по крайней мере, шаги Арианрод – отдавались эхом. Ангел оружия шел бесшумно.

Наконец, они вышли в другой анкор, который был чуть больше предыдущего. Здесь Арианрод видела звериную тропу, которая тянулась по утрамбованной сухой почве. Все свидетельствовало о том, что здесь пробежало существо с копытами. Она встала на тропе между двумя завесами из блестящих листьев и сказала:

– Азрафил, объясни мне свой план.

Он бросил на нее взгляд, но не остановил свое уверенное продвижение. Арианрод прибавила шаг, чтобы не отстать.

– Ты была мне верна, – сказал Азрафил.

– Я по-прежнему верна тебе, – возразила Арианрод. – И, опять же, я обратилась к тебе с просьбой...

– Мы отправимся туда прямо сейчас, – сказал он так гладко, что она не могла понять, пытается ли он задобрить ее.

– Но я не смогу помочь тебе, пока не узнаю твой план. Ты ведь не собираешься бросить вызов новому ангелу в его же логове?

– Для этого я слишком мал, – ответил Азрафил и наклонил лысую голову, словно ему было тяжело в этом признаться. Он выглядел таким хрупким и нежным; из-под белой футболки выступила симулированная ключица.

На миг Арианрод почувствовала симпатию к нему, и ей захотелось его защитить.

– Я на твоей стороне, Азрафил, – сказала она, коснувшись его рукава.

Он остановился, поднял плечи и посмотрел на выходной люк, до которого оставалось еще несколько метров.

– Я занимаюсь ужасной работой, – сказал он, когда Арианрод уже не надеялась услышать ответ. Он устремил на нее взгляд и облизнул губы, хотя у него и не было слюнных желез, и ему не нужно было успокаивать себя. – Я ищу союзника, леди Арианрод.

Она сложила руки на груди.

– Это всего лишь половина ответа.

Ангел кивнул. Удерживая взгляд на ней, словно для того, чтобы его слова стали понятнее, он сказал:

– Арианрод, я ищу зверя, чтобы превратить его в оружие.

– Зверя?

– Зверя Кинрик, – добавил он. – Плод ее самых черных чар.

Арианрод размяла плечи.

– Все это прекрасно, – сказала она. – Но сначала ты должен отвести меня в твердыню Ариан.

♦ ♦ ♦

Когда Тристен повел свой отряд по коридорам и доменам, расположенным рядом с Домом Власти, поначалу они увидели лишь простые пахотные земли – ряды резервуаров с гидропоникой, размещенных на стойках в два раза выше Тристена. Они увидели раздавленную клубнику и сгнившие дыни на перекрученных стеблях, потрескавшуюся пластмассу, на которую наложили нанозаплатки, чтобы она могла удерживать воду, которую, наверное, собрали со всех уголков мира. Растения восстанавливались, хотя и медленно, а вот фрукты было уже не спасти.

По дороге отряд подбирал съестное – сломанные, но еще не испортившиеся огурцы, круглые зеленые баклажаны размером с глаз. Все найденное съедалось на ходу. Точнее, поиском провизии занимались Тристен и Мэллори; Гэвин жаловался, а полуоформленная, прозрачная фигура Самаэля то ли удивленно, то ли насмешливо наблюдала за происходящим.

«Я всю жизнь в бегах», – подумал Тристен, и его позабавила ирония – ведь всю свою жизнь, не считая нескольких последних дней, он провел в ожидании.

Комната с летучими мышами уже казалась чем-то из прошлой жизни, историей, услышанной от кого-то, но не пережитой. Он выращивал поверх нее шрамы, закрывал открытую болезненную рану гордой живой тканью. Вскоре от кровоточащей раны останется только грубый, уродливый участок и бугристый шов в том месте, где срослись два куска плоти.

Дорога по уютным и относительно безопасным местам тянулась почти полдня. Затем природа стала более дикой, но изменения происходили постепенно. Поначалу можно было не заметить, что резервуары с гидропоникой наполнились осадком еще до взрыва сверхновой. Но вскоре отряд добрался до тех мест, где узловатые корни деревьев в поисках влаги подняли панели на полу и на стенах, заставили сварные швы лопнуть и проделали широкие бреши в металлических листах.

Во всем мире не было ничего столь же неумолимого, как деревья. За пределами мира у них был только один соперник – Враг.

Хитросплетенная паутина коридоров и комнат, из которых состоял сельскохозяйственный домен, утомила Тристена, но демонстрировать свой дискомфорт он не собирался. Тихая речь, мягкий взгляд, прямая спина. Преодолей препятствие и иди дальше. Если стиснуть зубы, то можно идти даже на сломанной ноге. Это не принесет пользы ни тебе, ни конечности, но шанс побыть нежным и хрупким у тебя будет после победы. Этому его тоже научил отец.

Как и тому, что победы в войне не бывает.

Надзор со стороны ангела совсем его не успокаивал. Разрушение Исрафила сохранилось лишь в природной памяти Тристена, ведь в то время он еще не был возвышенным, но воспоминания были вполне четкими. Ангелам Тристен Конн не доверял.

Когда они зашли в одну из нуль-точек, ее изолированность его порадовала, хотя он и знал, что ведет своих спутников в самое сердце того, что противостоит Персеваль и ее преданным сторонникам, к числу которых он должен отнести и себя.

И все же Тристен облегченно вздохнул, когда они вышли не к еще одной из кажущейся бесконечной последовательности гермостворок, а к настоящему шлюзу – достаточно большому, чтобы перемещать через него крупное оборудование. Тяжелые двери кто-то запер, предотвращая возникший когда-то очень давно перепад давления. Отряд Тристена остановился перед первой дверью. Тристен обвел взглядом своих спутников.

– Самаэль, – сказал он, подумав.

Доверять ангелу было нельзя – ни одному ангелу нельзя доверять, и Ангелу яда – тем более, но Тристен действовал от имени Капитана, а если что-то и могло принудить строптивого ангела к выполнению своего долга, так это слово Персеваль Конн.

Не глядя на него, ангел двинулся вперед, к двери, и от его поля прочь полетели самые разнообразные кусочки и обломки. Самаэль прижался к двери. По данным колонии Тристена, прошло пятнадцать секунд, и за этот промежуток времени он слышал только стук падающих капель и быстрые, неглубокие вдохи Мэллори. А затем Самаэль вернулся, отряхивая друг о друга прозрачные ладони, отчего пылинки внутри них кружили и искрились.

– Рай, – сказал он. – Симпатичный. Пожалуй, в пределах нормы. Почему заело замок, не знаю.

Тристен все равно закрыл шлем. Мэллори, на котором не было брони, с удивлением наблюдал за ним. Тристену захотелось взглядом попросить у него прощения, но он этого не сделал.

Прижав ладонь к панели управления, Тристен ввел свой код разблокировки, объявил о том, что он – Первый помощник, и обнаружил, что шлюз не открывается.

Тристен хмыкнул.

– Разве эта штука не должна слушаться? – спросил он.

– Должна, конечно, – фыркнул Мэллори, – но только если ты знаешь правильные команды. Еще не весь мир в курсе, что ты им управляешь. Дай я попробую.

Тристен отступил, сложил руки на груди так, что лязгнула броня, и попытался не хмуриться, когда Мэллори, сосредоточившись, положил ладони на панель. Вскоре лампочки на ней засветились голубым и зеленым.

– В замке нет колонии, – объяснил Мэллори, выпрямляясь. – Как и связи с Новой. Загрузить обновление невозможно.

Когда дверь, заскрежетав, открылась, протестуя против каждого пройденного сантиметра, стало ясно, что атмосфера в комнате затхлая, но не ядовитая. Но даже после того, как воздух прошел через несколько фильтров, он все равно заставил Тристена поморщиться. Тристен зашел в небольшую комнату, не обращая внимания на грязь, которая доходила до лодыжек, и жестом приказал остальным следовать за ним. Когда все материальные спутники зашли внутрь, он запер дверь.

Внутреннюю дверь заело, но то, что заблокировало направляющие, не было достаточно твердым, чтобы устоять против воющих моторов, которые заставили дверь открыться. Преграда со скрежетом раскрылась. Тристен не успел увидеть, что находится за ней, как внутрь хлынул поток сладкой, наполненной кислородом атмосферы.

Вместе с ветерком впорхнули какие-то объекты; поначалу Тристен принял их за листья, но затем их машущие движения подсказали ему, что это крылатые существа. Полдюжины бабочек закружились вокруг каждого члена отряда. Мэллори отмахнулся от них и, поймав взгляд Тристена, улыбнулся.

Тристен невольно улыбнулся в ответ. Он заново сориентировался, положил руку на оружие и шагнул в рай.

Рай весь зарос буйной, пышной зеленью, и прежде всего Тристен заметил, что здесь деревья не погибли в ходе ускорения. Пол под ногами был покрыт сплошным слоем переплетенных корней фиговых деревьев – а может, одного огромного и древнего дерева. В любом случае многочисленные гладкие стволы конкурировали между собой за пространство, стремясь подставить свои кроны-зонтики к свету, и их корни полностью закрыли землю. Ветви сгибались под тяжестью цветов и плодов; воздух был наполнен пьянящими ароматами ферментации. Из долин, которые пролегли между серыми ребристыми корнями, при каждом движении взлетали облака ярких бабочек, питавшихся соком лопнувших, гниющих фруктов. Над головой, негромко жужжа, носились крошечные разноцветные птицы с клювами, похожими на иглы.

Гэвин, сидевший на плече Мэллори, резко, по-змеиному, повернул голову, следя за полетом птицы с переливчатым, сине-фиолетовым оперением. Некромант резко щелкнул по его кончику хвоста.

– Веди себя прилично.

Василиск угрюмо втянул голову между плеч и начал раскачиваться.

– Я и не собирался кидать в нее заряд.

Тристен хотел рассмеяться, но прикусил язык: стволы были слишком близко, и за ними могла быть засада. Повсюду что-то двигалось, металось из стороны в сторону; изящная зеленая спираль – змея длиной с его руку, а толщиной с его мизинец, ползла по ветвям у него над головой. Тяжелый мягкий фрукт с громким шлепком упал на землю, заставив сердце Тристена забиться быстрее. Увидев удивленно поднятые брови Самаэля, он понял, что его испуг был виден даже сквозь броню.

Но в данном случае страх был оправдан.

– Построиться в колонну, – сказал он и, взглянув на Самаэля, покачал головой. – За мной. Все, кроме ангела.

Самаэль рассмеялся – или создал иллюзию смеха. Звук тем не менее зажурчал в воздухе, и Тристен увидел, как дрожат состоящие из пылинок и сухой травы мышцы на аватаре ангела.

– Должен ли я сделать себя плотным, чтобы ловушка сработала?

– Будь так любезен, – ответил Тристен, и, хотя в этом не было необходимости, он вежливо отошел в сторону, давая ангелу дорогу.

Самаэль наклонил голову в знак благодарности; в голубых глазах, скрытых за прядями волос, блеснул насмешливый огонь. Пытаясь доказать свою храбрость, Тристен небрежно расстегнул шлем и сдвинул щиток в сторону.

Двигаясь, словно олень, Самаэль скользнул боком между извилистых стволов. Его босые ноги сминали мох; при каждом шаге в ямке, оставленной большим пальцем, собиралась светлая бурая жидкость, которая утекала прочь, когда конструкт поднимал ногу. Каждая капля падала бесшумно и уходила в почву бесследно.

Тристен последовал за ангелом; Мэллори шел в нескольких шагах позади него – грациозно, словно танцуя.

– Это большой рай, – сказал Самаэль пятнадцать минут спустя.

Они углубились в лес – столь плотный, что даже с расстояния двух метров ангел за стеной из листьев превращался в блестящее движущееся пятно из белой кожи и светлых волос.

Тристен протискивался между стволами; часть из них были просто тонкими отростками, другие – толщиной в три руки человека. Сверху стекали удивительные потоки цветов орхидей и бромелий. В воздухе гудели и пели крошечные животные. Тристен пригнулся, проходя под пурпурно-лимонной каттлеей – и тут же обнаружил перед собой крылья двух черно-зеленых бабочек, вступивших в яростную схватку за территорию. Для них это был вопрос жизни и смерти; для него – небольшой забавный спектакль. Именно так на тебя смотрят ангелы.

– И все это – одно-единственное дерево? – спросил Тристен и положил ладонь на ближайший ствол.

Самаэль кивнул.

– Оно задушило все остальное, что росло здесь.

Может, его ноги и были плотными, но большая, покрытая муравьями фига, которая отделилась от ветки над его головой, упала сквозь него и ударилась о корень, забрызгав мякотью ботинки Тристена.

Тристен наморщил нос, почувствовав сильный запах сахара.

– Вот их надо набрать побольше.

Самаэль небрежно поднял руку и сделал зачерпывающее движение. Тристен знал, что здесь действует колония, но его все равно пугал вид десятков спелых бархатистых фруктов, которые застыли в воздухе перед ним.

Еще Тристен знал, что нельзя показывать ангелу свое замешательство. Поэтому он просто достал из брони сетку, сложил фиги в сверток – все, кроме одной, слегка помятой, и отдал его Мэллори.

Тристен вместе с некромантом все еще разглядывали тот последний, побитый фрукт, когда шум леса пронзили резкие, испуганные вопли, похожие на гулкий рев трубы.

Джунгли были слишком плотные, чтобы через них бежать. Тристен обвел взглядом остальных, отшвырнул фигу и перешел на осторожный бег трусцой, перескакивая с одной точки опоры на другую, изгибаясь, чтобы протиснуться между стволами. Звуки отражались эхом от стен и потолка рая, смешивались, сбивая с толку; плотные заросли приглушали и преломляли их. Тристен приставил ладони к ушам, надеясь, что его колония сможет определить направление и расстояние до источника звука.

– Рассыпаться цепью, – сказал Тристен, когда аватар Самаэля исчез в вихре, блеснувшем, словно пыль в лучах солнца; листья и кусочки панцирей насекомых легко отскакивали от почвы.

Если этот звук заманивал в засаду, то сложно было сказать, что менее опасно – держаться вместе или разделиться. Однако это определенно был более эффективный метод вести поиски.

Тристен надеялся, что ангел уже выполняет его приказ. Сам он легко двинулся в ту сторону, откуда, по его предположению, донесся звук. Рев трубы раздался снова; на этот раз Тристену показалось, что он уже ближе к ней и может более точно определить ее местоположение.

– Здесь, – сказал Самаэль у него в ухе.

Тристен повернулся и понял, что смотрит сквозь завесу листьев позади головы Мэллори.

Он настороженно двинулся к ней; ноздри наполнились парным воздухом джунглей и каким-то более резким запахом – тяжелым, спертым, мускусным.

– Проклятье, – сказал Тристен, подходя к некроманту.

Объект, который привлек внимание Мэллори, снова вскрикнул, явно испытывая страх.

Этот четвероногий зверь был самым крупным животным из тех, которые когда-либо видел Тристен. Он предположил, что вес животного больше двухсот килограммов, хотя сказать точно было сложно, поскольку его тело было покрыто длинной и грубой сероватой шерстью. На голове животного – высокой, с большим лбом – располагались два маленьких уха и хватательный придаток, которым оно отчаянно цеплялось за ближайшее фиговое дерево.

Тристен заметил, что широкая задняя нога зверя застряла между двумя растущими под углом большими корнями. От страха животное лишь заталкивало ногу все дальше в ловушку.

– Это что еще такое?

– Мамонтенок, детеныш шерстистого мамонта, – ответил Самаэль, срастаясь в единое целое рядом с ним. – Если он вырастет до максимальных размеров, то будет весить более пятнадцати тонн, – добавил он, качая головой.

– Но откуда он взялся?

Самаэль взглянул на него; длинное обрюзгшее лицо ангела изменилось, превращаясь в маску удивления.

– Отказ биосистем, – сказал он. – Это аварийная программа.

– И это сделал ты?

– О нет. Это автономная система. Если мир получил такие повреждения, что экосистемам грозит коллапс, он переходит в режим восстановления и выпускает случайно выбранные клонированные виды – чтобы проверить, какие из них смогут выжить в новых условиях, – Самаэль указал на мамонта. – Похоже, что некоторые действительно были выбраны случайным образом.

Тристен уставился на мамонта. Поняв, что изменить ситуацию невозможно, животное затихло, но Тристен не думал, что оно успокоилось. Нервно скручивая и разворачивая хобот, мамонт следил за Тристеном и его спутниками сквозь челку из длинной шерсти.

– Мамонт, – сказал Тристен и бросил взгляд на молчащего Мэллори, ища у него подтверждения, словно повторение слова поможет конкретизировать ситуацию. – Мамонт.

Самаэль кивнул.

– Помочь ему, разумеется, невозможно. Им придется пожертвовать.

Меч на поясе Тристена прошептал:

Спаси его.

11. Неприкаянные ангелы

Кейтлин предпочла бы вернуть Джустьена в отсек для ускорения или, если он недоступен, – в медицинский резервуар, но теперь он был в сознании, и она никак не могла от него избавиться. Ну, с формальной точки зрения вариант с медицинским резервуаром все еще оставался в ее распоряжении, но возвышенный не нуждался в особой помощи для лечения перелома черепа, Кейтлин казалось, что Джустьену не потребуется особое внимание, пока он будет спать, восстанавливаясь после травмы.

Кроме того, он был ей нужен, и она ему не доверяла и поэтому не очень хотела выпускать его из поля зрения. Поэтому она пристроила Джустьена в углу центрального инженерного отсека, приковав его руку с помощью нанонаручников к намагниченной ножке кровати. Пока он храпел, она руководила разведывательными операциями и создавала для Новы списки уже пострадавших объектов, которые получат урон в ближайшем будущем, а также имеющихся в наличии расходных материалов.

Главная задача состояла в том, чтобы отремонтировать, заштопать или, по крайней мере, изолировать те участки мира, которые получили катастрофические повреждения – все, что представляет непосредственную опасность целостности мира, биосистемам, расходным и другим ресурсам. Ирония заключалась в том, что многие из этих ресурсов будут израсходованы в ходе ремонта.

Да, это головоломка, но, если бог создал бы мир идеальным, не было бы нужды в эволюции.

Исходя из этих целей, Кейтлин создала программы, которые должны были остановить расширение нуль-зон и предотвратить появление новых, выявить их источник и как можно быстрее восстановить над ними контроль. Также было нужно усилить суперструктуру, собрать сырье и выбрать место назначения, где можно сразу же добыть ресурсы.

Еще ниже в этом списке находились такие приятные мелочи, как стабилизация биосистем. Комфорт экипажа находился почти в самом конце списка. Люди могут оставаться в своих капсулах.

И если дойдет до того, что частью из них придется пожертвовать, чтобы сохранить жизнь остальным – сценарий, который она пока что была готова рассматривать только в качестве гипотетического, – принять решение будет проще, если они все еще будут лежать в анабиозе.

Сидя за консолью, которую починил Бенедик, Кейтлин положила голову на тыльную сторону сложенных ладоней и устало вздохнула.

– Атмосфера и вода по-прежнему утекают?

Она потерла ноющие руки. Ее колония, испытывающая чрезмерную нагрузку, особенно не занималась контролем над слабыми болями и душевными страданиями. На миг Кейтлин вспомнила Бенедика, его сильные руки и то, как они могли облегчить боль. Она прикусила щеку и прогнала эти воспоминания прочь.

Голос ангела звучал успокаивающе и нейтрально:

– Быстрее, чем мы можем их восстанавливать, Главный инженер. На данный момент мы в основном теряем расходные материалы лишь из-за капиллярного кровотечения. Правда, Капитан обнаружила еще два катастрофических повреждения, хотя лишь благодаря изучению записей, сделанных двумя внешними видеопылинками. Обычно крошечную утечку сложнее найти и перекрыть, чем огромную, но...

– Тебе все еще сложно видеть?

– Да, и меня это тревожит, – признал ангел.

Несмотря на стремление нового ангела делать так, чтобы его голос звучал холодно и безлично, Кейтлин уже училась различать оттенки его настроения. «Это вопрос интеграции», – подумала она. Когда ангел приведет расколотые личности к консенсусу, ему, возможно, удастся увеличить диапазон и глубину своих ответов. А пока что значительная часть вычислительной мощи, которая в противном случае могла бы заниматься независимыми действиями и автономным мышлением, занималась лишь интеграцией. А Персеваль была относительно неопытным капитаном, и, значит, осуществлять общее руководство реагировать на чрезвычайные ситуации должна Кейтлин – Главный инженер.

Главный инженер, которая в данный момент отчаянно скучала по Сусабо, бывшему Ангелу тяги, и даже по Крупице, которыми нужно было так тщательно управлять. Больше всего ее раздражало то, что Сусабо и Крупица сейчас находятся где-то внутри Новы – еще не вполне скомпилированные в единое целое. Кейтлин так и подмывало стукнуть кулаком по консоли и заорать: «Интегрируйтесь быстрее!»

Но подобное дополнительное давление вряд ли даст положительные результаты.

Сделав глубокий вдох, Кейтлин сказала:

– Нова, может, стоит выделить эти ресурсы на повышение скорости, чтобы тем самым быстрее подкармливать межзвездный прямоточный двигатель? Если нам удастся компенсировать потери повышенной мощностью...

– Мои расчеты показали, что это вполне жизнеспособный вариант, – согласился ангел. – Мы по-прежнему будем ковылять прочь от сверхновой звезды, но рано или поздно обгоним ее газовый кокон, и тогда ресурсов, которые можно собрать, станет меньше. Нам нужно приготовиться к тому, что планы придется менять. Главный инженер, я не хочу прерывать самого себя, но...

Если ангел медлит, это всегда дурной знак.

– Давай, выкладывай.

– С вами хочет говорить Самаэль.

Кейтлин подумала о том, может ли ее симбионт хоть что-нибудь сделать с ее головной болью. Она настроила параметры брони, чтобы усилить поддержку спины и шеи, а затем сказала:

– Подключи его.

Поскольку Самаэль общался с инженером высокого ранга, он из вежливости создал лишь частичный аватар – блестящую точку фокусировки, которая материализовалась с аккуратной трелью. Он быстро и четко объяснил, что мир, очевидно, в какой-то степени прошел перезагрузку, и в ходе последней, отчаянной попытки выжить не только выпускает из своих генетических банков выбранные случайным образом живые организмы, но также изменяет их.

– В стрессовой ситуации биосфера мутирует, – перефразировала Кейтлин, чтобы убедиться в том, что она все правильно поняла.

– Похоже, что именно в этом заключался замысел Строителей.

Если бы ангел был материальным или просто находился рядом, она бы что-нибудь в него бросила.

– Ну так останови это, Самаэль.

– У меня больше нет сил для подобных начинаний. – Кейтлин свирепо взглянула на аватар Самаэля, и он добавил: – Я не в состоянии лгать вам.

– Ну да, – отозвалась Кейтлин и перестроила список задач. – Пожалуйста, верни мне Нову.

Уверенный, сияющий многогранник Самаэля, моргнув, исчез, и его сменил среброволосый аватар Новы. Кейтлин не знала – то ли молодой ангел решил, что ее экипажу будет более комфортно беседовать с лицом, то ли ей самой хотелось обрести человеческий облик. В любом случае Кейтлин была благодарна Нове за то, что сейчас она не была похожа ни на один из ее компонентов. У Кейтлин сердце разбивалось, когда она смотрела в чужие глаза ангела и замечала мимолетное выражение, которое напоминало ей о Риан. Она не была уверена в том, что выдержала бы, если бы ангел был похож на ее приемную дочь. Пусть лучше Нова будет уникальной.

«Когда я стала называть ангела «она»?» – подумала Кейтлин. В Нове не было ничего, что могло бы указывать или намекать на пол, и, насколько Кейтлин знала, подавляющее большинство ангелов говорили о себе в мужском роде.

«Возьми себя в руки, Главный инженер», – отчитала она себя. Забавно, как отчуждение, связанное с титулом, заставляет тебя собраться, когда ты сталкиваешься с невыполнимой задачей.

– Спасибо, Нова, – сказала Кейтлин. – Сейчас я перечислю комплекс неотложных проблем, как я его вижу. Буду благодарна, если проверишь мою логику и выяснишь, не пропустила ли я чего.

Нахмурившись, ангел кивнул:

– Продолжайте.

Вербализация была медленным и одномерным способом обмена информацией, но она требовала линейности и точности, поэтому Кейтлин решила говорить вслух, а не пересылать матрицу проблемы. Она размеренно перечислила все, о чем думала раньше, добавила то, что сообщил Самаэль о перезагрузке биосферы «Лестницы Иакова», упомянула о гонке за Арианрод и Азрафилом и закончила так:

– Нужно подумать и о других обитателях мира. Не все и не всё, что не попало в резервуары, погибло. Биосфера – особенно биосфера симбионтов и возвышенных, – как оказалось, обладает удивительной стойкостью. Персеваль нужно понять, что в мире, вероятно, есть люди, которые не знают ничего о своей среде обитания, ни о нашей ситуации. Люди, которых, к сожалению, нужно... обучить. И которыми затем нужно править.

Эвфемизмы царапали ей язык. Она обвела языком те места во рту, через которые они прошли, словно избавляясь от вкуса.

– Нейтрализация последствий катастрофы – это процесс, который уже запущен, – невыразительно ответила Нова, заставив Кейтлин (снова) задуматься о том, что именно скрыто за фасадом ангела. Когда у нее будет время, она получит у Капитана разрешение зажать Нову в углу и как следует покопаться во внутренностях ее программы.

Возможно, ангел даже одобрит ее вмешательство. Если бы внутри черепа Кейтлин летали не ассимилированные куски других людей, она бы кричала во весь голос, требуя, чтобы с ее кодом поработал компетентный специалист.

– Это в не меньшей степени проблема управления, – сказал ангел. – Маятник все еще может качнуться, увлекая нас туда, где ждут катастрофа и коллапс.

Слова ангела создали образ мира-призрака, безжизненного, зависшего между звездами, между безмолвными балками, жилыми модулями которого играют скучающие, неприкаянные ангелы.

– Ты выживешь, – сказала Кейтлин.

– Мне будет одиноко.

Намеренно или нет, но у ангела получилось рассмешить Кейтлин. Напряжение спало, и это позволило Кейтлин снова вернуться к самой неотложной проблеме.

– Так. Мы, если можно так выразиться, еще не вышли из горизонта событий, – сказала Кейтлин. – И мы не можем позволить себе решать эти проблемы по отдельности. Любое решение должно быть системным. Ты в силах поддерживать текущий уровень обитаемости? А что, если мы – в случае необходимости – отступим в ядро и позволим отдельным анкорам, трюмам и доменам самим о себе заботиться?

Именно для этого и был построен мир, и эта его способность делиться на секции позволила ему оставаться жизнеспособным организмом в течение пяти последних веков, несмотря на полученную травму. Мир проектировали, словно живое существо, а живые существа очень упрямы.

Но, кроме того, именно эта фрагментация стала причиной многих проблем, с которыми они столкнулись сейчас.

– Я могу уйти в себя, если это необходимо, – согласился ангел. – Однако это даст плацдарм для силы или сил, которые стоят за нуль-зонами. Мы до сих пор не получили доказательства того, что защитные системы мира пытаются осуществить перезагрузку биосфер, и, кроме того, у них, возможно, есть запасные версии исходного ангела. Нам нужно выяснить, являются ли нуль-зоны теми областями, в которых Исрафил пытается восстановиться из сохраненной копии. Однако ничто из этого не может объяснить инциденты с разборкой объектов на части.

– Если учесть, насколько сильно наши цели – и твоя программа – отошли от планов Строителей, то данный сценарий меня не утешает.

Ангел оскалил воображаемые зубы.

– Он съест меня за один миг. Однако у нас тоже есть преимущества. Дома Власти и Двигателя наконец-то объединились.

Кейтлин фыркнула.

– Потому что дома Власти и Двигателя практически истреблены. Нет, Нова, прости, все верно. Это действительно преимущество.

– Вы думаете об отце моего Капитана.

Кейтлин улыбнулась, и эта улыбка показалась ей тонкой и натянутой на череп.

– Ну, конечно, я думаю о Бенедике. Я отправила его туда одного – выслеживать женщину, которая вместе с ним не давала Власти и Двигателю вцепиться друг другу в глотки. Женщину, которая была его союзницей, подругой и возлюбленной.

Она остановилась, не дав себе сказать: «Но не его партнером». Нет ничего более отвратительного, чем самооправдание.

Кейтлин продолжила:

– Она – моя двоюродная правнучка, а также мать и союзница женщины, которая виновна в истреблении Дома Власти. Ее дочь от него умерла и превратилась в часть тебя, Нова. Моя дочь от него – твой Капитан. В достаточной ли степени ты человек, чтобы понять, почему я беспокоюсь о том, как он поступит?

– Вы должны обратиться к нему, – сказал ангел.

– Ты у нас такой знаток отношений. – Кейтлин сложила руки на груди и отвернулась.

Она была достаточно взрослой, чтобы понять всю бессмысленность этого жеста, но от него ей стало лучше.

Кейтлин закрыла глаза и покачала головой.

– Что еще? – спросила она, когда ее глаза перестало щипать.

Аватар ангела снова появился перед ней.

– Главный инженер... – Ангел подняла подбородок, сложила руки на груди и выпалила слова, словно ожидая, что Кейтлин будет спорить. – Мой Капитан нездоров – в эмоциональном плане.

– Знаю, – ответила Кейтлин. Услышав голос ангела, она захотела положить руку на его бесплотный затылок, прижать его лицо к своей шее и погладить по спине – сделать все то, что когда-то она бы сделала для своей дочери. – Мы должны действовать, насколько это возможно, и выиграть время, чтобы она могла выздороветь и взвалить на свои плечи бремя, которое она должна нести.

– Это говорит мать или Главный инженер?

– Что мы можем сделать с нуль-зонами, если мы не собираемся их уступать? – спросила Кейтлин, словно это и есть ответ на вопрос ангела. Возможно, в каком-то смысле так и было.

– Принц Бенедик и принцесса Челси приближаются к самой большой из них, – сказала Нова, – к той, которая находится на дальнем юге мира. Именно там укрылась Арианрод – и Азрафил, если верить Самаэлю. У Бенедика и Челси есть набор инструментов, броня и их собственные колонии. Велика вероятность, что я смогу поддерживать с ними связь. Я попрошу их провести рекогносцировку. Возможно, они сообщат нам о том, что именно блокирует мне доступ к этой зоне.

– Если тот, кто находится там, не съест их.

– Или – что более вероятно – не подчинит себе их колонии.

– Брюхо зверя, – сказала Кейтлин и прикусила тыльную сторону ладони.

♦ ♦ ♦

Без твоего партнера, отцов, братьев, сыновей ты – практически ничто. Ты похож на слепого теленка.

Но кое-какие ресурсы у тебя есть.

По иронии судьбы, ресурсы, которые ты используешь прежде всего, – это машинные вирусы паразитов. Они проникают в твои органы, заражают твои инстинкты, сбивают с толку твой разум. Но они делают это уже так долго, что у тебя было время привыкнуть к ним, приспособиться и адаптироваться. И ты модифицируешь их, как они модифицировали тебя, ты направляешь их эволюцию и подчиняешь их себе.

Сделав это, ты скармливаешь их своему ошейнику; они текут, словно ручеек, троянские кони, замаскированные под пустые оболочки выпотрошенного нанотеха. Они распространяются, подключаются друг к другу, превращают других. Они создают свою собственную сеть – островную галактику в информационной вселенной мира паразитов.

И когда с этим делом будет покончено, ты можешь создать следующий объект. Потому что здесь есть материал – паразиты, существа, ползающие по планете. Паразиты – существа, которые заражают мир, пожирают его сущность, размножаются в ульях и улетают к следующей невинной жертве. Но ты можешь использовать машинные вирусы паразитов, чтобы изменить эту жизнь и ее функцию. Сожрать ее, как паразиты сожрали твоего партнера, и создать из нее то, что тебе больше по душе.

У тебя нет свободы. У тебя нет капсулы. У тебя нет сыновей, нет наследия, нет потомства, рожденного из твоего тела и тела партнера. Но у тебя есть чертежи, которые могут компенсировать эту нехватку.

Пока что тебе придется обойтись чудовищами.

♦ ♦ ♦

Арианрод заставила ангела опустить ее, чтобы она, как и подобает инженеру, сама зашла в дом своей дочери. Домен Ариан был маленький, хорошо подходящий для обороны, – муравейник из тоннелей и комнат, который скручивался и замыкался сам на себя, формируя трехмерный лабиринт. Он был наполнен тупиками и ловушками, и сама Арианрод не знала, где все они находятся. Но она точно знала дорогу, которая ведет в самый центр домена.

Когда она была здесь в прошлый раз, каждая стена лабиринта пульсировала от жизненной энергии; вьющиеся вены синих и зеленых водорослей фильтровали свет путевых звезд, делая из него сахар и кислород. Теперь трубки были разбиты, тина в них замерзла, превратившись в спирали и лучи; Арианрод приходилось либо ломать ледышки, либо протискиваться мимо них.

Арианрод боялась, что нужная ей вещь уже досталась Врагу, однако в самом сердце твердыни она нашла хорошо знакомую ей маленькую комнату – уютную невесомую сферу с консолью и хранилищем. Хранилище было заперто с помощью ДНК, но это была не столь серьезная проблема, как могло показаться; Арианрод извлекла из своего декольте пузырек, в котором хранила клонированные клетки сердца дочери. Она открыла замок на пузырьке и положила его, словно лепесток хрустального цветка, на ладонь. Затем она наклонилась к нему, и ее волосы, парившие в воздухе, окружили ее, словно щупальца любопытного осьминога.

Фрагмент ткани, пробудившись, сумел сделать два-три рефлекторных сокращения, прежде чем дыхание Врага заморозило его. Арианрод сочувственно поморщилась и снова спрятала его на груди; он довольно быстро оттает, а симбионт может его исцелить, но в данный момент она чувствовала его боль.

Этот клочок дал ей то что нужно – мазок из клеток, цепляющийся за ее замороженную кожу. Арианрод прижала подушечку пальца к сенсорной панели. Находясь в пустоте, она не могла назвать коды доступа, но замок принял импульс данных, и она почувствовала, как задрожали высвобождающиеся засовы.

В ходе ускорения аппарат перекосило, и ей пришлось вырастить плоские когти-клинки и ими помочь ящику выдвинуться. Однако его содержимое не пострадало. В ящике, на смятом моноволоконном шелке, синтезированном искусственно спроектированными мотыльками, лежал лишенный рукояти клинок длиной более метра. Черный, словно осколок зубов Врага, острый, словно лазер, плоский и не отражающий свет, он был похож на обнаженную сингулярность.

Их поглотили, – сказал Азрафил в ее голове. – Все антимечи растворились в поглощающем ангеле.

Но не этот, – ответила Арианрод. – Ангел получил только вторую половину. Наполовину скомпилированную, ядовитую, фрагментированную. Вот это – то, что осталось от «Благотворительности» Тристена.

Это последний антимеч в мире. И ты, ангел, сделаешь для него ножны и рукоять.

♦ ♦ ♦

– Я не против холода, – сказала Персеваль.

Она была вынуждена признать, что услышала протесты Новы, однако ангел зря старался. Его слова с тем же успехом могли быть криками птиц или скрипом старого металла, сжимающегося в мощном холоде Врага.

– Не против, – повторила Персеваль и положила ладони на недавно восстановленные порталы. За ними ждал Враг, который стал зеленым после смерти путевых звезд; их последние лучи слились со светом других солнц. Она могла разглядеть некоторые из них, самые горячие или самые близкие – затянутые пеленой и тусклые. – Не трать на меня свое тепло.

Прах и Крыло изменили ее еще до того, как она, в свою очередь, изменила их. Она стала Капитаном «Лестницы Иакова» и уже почти перестала быть куском мяса. Враг мог повредить ей не больше, чем ангелу. Если она, Персеваль, не вправе страдать ради комфорта и благополучия других, то это право точно заслужили мертвые люди, которых она приютила в себе.

Кстати, об ангелах; ее ангел стоял позади нее, словно он – словно она – не услышала ее ответ.

Персеваль подмывало сказать, что ангел зависла в воздухе, но хотя у Новы и были серые крылья, похожие на мягкий и теплый плащ, она, как и все, стояла на двух ногах.

– Капитан, – сказала она. Негромкий протест, который не вполне можно было назвать доводом, – вам, возможно, тепло и не нужно, но тот, кто, возможно, вас посетит...

– Разве это не мой мостик?

Персеваль повернула голову, чтобы посмотреть на ангела своими собственными глазами, хотя это было еще одним бессмысленным капризом. Ее колония уже сказала ей, где находится Нова; она видела ее облик, цвета и позу так, словно смотрела на нее – вне зависимости от того, потрудилась ли Нова создать аватар или нет. Персеваль чувствовала ее движения, словно свои собственные, но сейчас ей было нужно не это. Прямо сейчас ей было нужно обычное человеческое зрение со всеми его ограничениями и недостатками. Она хотела видеть своими собственными глазами, хотя они и показывали ей меньше реальности, чем адаптированные.

Долгий взгляд, разбитый на части морганием, Нову, кажется, не встревожил.

– Вы хотите, чтобы персонал приходил к вам только в броне? – спросил ангел.

Персеваль не ответила.

– Неужели вы настолько вжились в роль принцессы, что готовы пожертвовать травой, цветами, этими садами на мостике, чтобы подпитывать свою собственную печаль?

Голос оттолкнул ее на шаг назад, словно рукой. Она узнала этот тон, мимолетное выражение лица, нахмуренные брови. Она отвернулась до того, как ее лицо исказила гримаса, и, стиснув зубы, сказала:

– Не принимай ее облик, когда ты со мной.

Она ожидала, что ангел запротестует, но он просто сказал:

– Какие части меня – это она? Вам нужно рассказать мне об этом. Капитан, во мне столько всего – столько всего, что спорит и не соглашается. – Нова вытянул руку. – Я выслушаю вас. Слушать вас – мой долг. Но вы должны говорить со мной, ведь только вы можете успокоить мое сердце.

Персеваль сделала такой глубокий вдох, что ее грудь заболела, словно растянувшийся воздушный шар. Она задержала дыхание.

Мягко, незнакомым Персеваль голосом Нова сказал:

– Я не могу быть ею с вами. Я не могу быть Прахом. Я не стану приятнее для вас, если приму облик Самаэля, Азрафила или Крупицы. Я – всего лишь ангел, которого они выковали, Капитан, и пока что я – мозаичный объект, сделанный из осколков. Но все эти осколки служат вам, и только вам. – Ангел помолчал, словно нащупывая нужные слова, словно улаживая спор с кем-то. – И служить вам – мой долг.

Теплое с виду крыло Новы окружило ее, легло на плечи и оказалось совсем не теплым, но почти невесомым. Голоса внутри Персеваль вопили, толкались, спорили друг с другом и с ней. «Заставь их умолкнуть», – сказала Персеваль себе, но отдать этот приказ было легче, чем выполнить.

– А я должна служить миру, – сказала Персеваль. Ей больше всего хотелось сбросить с себя крыло ангела, но каким-то образом ей удалось сдержаться. – Мы связаны с ним.

– Мы – всего лишь демоны-фамилиары, – согласился ангел. – Простите меня.

Персеваль закрыла глаза.

– Зайка, – сказала она, – я стараюсь. И не твоя вина, что я тебя ненавижу.

♦ ♦ ♦

Азрафил заключил Арианрод в границы своей колонии, и они снова упали на грудь Врага. Меч «Благотворительность» – теперь уже с укороченным лезвием, более соответствующим ее росту, лежал на ее спине в креплениях, которые сделал для него Азрафил. От меча оставалось странное ощущение чего-то отсутствующего, пустого, нейтрального, неподвижно ждущего, когда его наполнят.

Голодного, если она позволит себе настолько его очеловечить. Ей постоянно хотелось прикоснуться к нему, убедить себя в том, что он действительно там или что он в самом деле исчез.

– Нас по-прежнему преследуют, – сказал Азрафил в ее голове, негромко, словно ему не хотелось прерывать ее размышления.

– Кто-то из Инженерного отсека? – спросила Арианрод. – Значит, они должны пройти через лифт в Разрушенные Трюмы.

– Все идет так, как ты запланировала. Бенедик настроен решительно, и он нашел союзника. Вместе с ним по следу идет юная Челси Конн.

Арианрод поморщилась и почувствовала, как ее замороженные щеки трескаются на холоде. Челси должна была принести пользу, погибнув в ходе эпидемии, но она выжила, и теперь Арианрод жалела о том, что ее придется убить.

Но в мире, в котором Арианрод выросла, жалости не было места.

– Если они в шахте, – сказала она, – то там я оставила для них врага.

♦ ♦ ♦

Пройдя половину пути, Бенедик и Челси решили снова отдохнуть – на этот раз на трутовике шириной с обеденный стол. Они поспали по очереди, а затем, протестировав среду и выяснив, что для их колоний она не опасна, открыли шлемы, вдохнули сладкий от спор воздух и поужинали грибами и безглазыми насекомыми. Когда они продолжили спуск, первым полез Бенедик.

Он все еще был впереди, когда через шляпки грибов под его ногами замерцал свет. Он известил об этом Челси и сбросил скорость. Переходные зоны часто оказывались самыми опасными – в них хищники устраивали засады на тех, кто выбрался за пределы своих территорий, на заблудившихся и больных.

Никто не напал на Бенедика, когда он опустился в ущелье, по которому можно было попасть на следующую страту, но только фильтры доспехов спасли его от слепоты, когда его внезапно окружила пелена из капель воды, отражающая яркий свет. Лес из грибов, похоже, не мог удержать каждую каплю, которая вытекала из давно треснувшей поливной системы.

Бенедик покачал головой и закрутился на кабеле, чтобы получить круговой обзор. Он смотрел на радуги; их поляризованный свет, усиленный фильтрами, скользил по его броне.

– Я спустился, – сказал он Челси и, прилагая минимальные усилия, раскачался и добрался до края шахты. Стрижи с криками летали вокруг него, пикировали на его голову и руки, но даже если бы они посмели приблизиться к нему и атаковать, их когти не причинили бы ему вреда. Он опустился на подходящий узловатый вырост древесного гриба и встал поудобнее.

– Готов страховать.

Пока он ждал ее, у него было время рассмотреть шахту под ним. Мимоза на ее краю росла особенно буйно, и из ее кроны доносились резкие крики попугайчиков. На этом участке и дальше на юг шахта густо заросла лесом. Бенедик мог разглядеть огни, пробивавшиеся через пышный слой листьев.

Менее чем через десять минут до него добралась Челси. Бенедика позабавило то, что она, как и он, тоже сделала разворот вокруг своей оси, любуясь видами.

– Держись, – сказала она и, раскачиваясь, словно маятник, двинулась в сторону ближайшего троса. Она потянулась, сделала оборот вокруг своей оси, просунула руку сквозь корку из гнезд стрижей и крепко вцепилась в нее.

В другой ее руке блеснул нож, и она изящно подхватила падающий материал. Когда она отпустила трос, в ее руках оказался комок из самых чистых гнезд, а также несколько десятков крошечных яиц. Все это они добавят к своему рациону из уже опробованных грибов.

– Обеденный перерыв? – спросила Челси, снова подлетая к нему на тросе.

Как только ее удалось надежно закрепить, Бенедик отстегнул себя.

– Ты только о еде и думаешь.

– Суп из птичьих гнезд, – предложила она и опустила Бенедика еще до того, как он об этом попросил. Ему пришлось немного раскачаться, чтобы добраться до края шахты, но как только его ноги ударились о пол, мимозы отступили, создавая защищенную поляну, и Бенедик без проблем опустил на нее Челси.

Самый простой метод приготовления супа был связан с аккуратным применением микроволновых проекторов, которые были в их наборе инструментов. Набор обвернулся вокруг складывающейся миски, а Бенедик и Челси прикрыли его экранированными перчатками, чтобы шальное излучение не поджарило их глаза, внутренние органы или пролетающих мимо птиц. Вскоре они уже делили между собой миску с дымящимся густым супом из гнезд, из которого торчали кусочки грибов и вареных яиц.

– Удивительная идиллия в ходе такой напряженной погони, – сказала Челси, пока Бенедик вытирал тарелки. Он беспокоился о том, что набор инструментов разрядится, хотя в случае необходимости мог бы подзарядить его от своей брони.

Сам набор инструментов практически путался под ногами и, похоже, твердо решил держаться как можно дальше от мимозы. Бенедик не мог его в этом упрекнуть. Он зацокал языком, и набор с разбегу прыгнул в подставленную ладонь, а затем помчался вверх по руке.

– Если мы догоним ее, когда уже будем истощены, ничего хорошего из этого не выйдет, – мягко сказал Бенедик, укладывая миску в свой рюкзак.

– Так же мог сказать отец.

Бенедик настроил свой трос, игнорируя нерациональный укол раздражения. Он – не свой отец, а Челси – не Тристен.

– Я уверен, что когда-то именно так он и сказал. Хочешь пойти первой?

Судя по изучающему взгляду, который Челси бросила на Бенедика, пока крепила тросы, она прекрасно понимала, что он о чем-то умолчал. Возможно, она даже догадывалась, о чем именно; его всегда удивляли пробелы в знаниях его младших братьев и сестер в том, что касается истории семьи.

Никто не упрекнет их в этом. Ведь ни Бенедик, ни Тристен не лезли из кожи вон, чтобы чему-то научить их. Тот факт, что их отец запретил подобные знания, лишь усиливало необходимость передать их следующим поколениям. Возможно, у Бенедика было больше причин стыдиться, чем у Тристена, и он бы с радостью умолчал о своих многочисленных провалах, но на самом деле ложь, созданную Аласдером Конном, поддерживали они оба.

Поэтому данный промах, возможно, был незначительным. Тем не менее он по-прежнему не давал покоя Бенедику, ведь это было дополнительным свидетельством его трусости – качества, которое, как ему казалось, уже стало очевидным для всех.

– Точно, – ответила Челси. – Встретимся на конце веревки.

Она перекинула ногу через край шахты и исчезла.

♦ ♦ ♦

Какое-то время они, как и раньше, спускались по шахте один за другим. В этой части шахты освещение и террасы не пострадали; тонкие, словно тростинки, палочки, установленные между деревьев, обеспечивали освещение. Костюм Бенедика покалывал его, предупреждая о нефильтрованном ультрафиолете. В ответ Бенедик закрыл свой шлем. Хватит с него лучевых ожогов.

Пока он лез вниз по тросу, ему казалось, что он бесшумно, словно паук, скользит по прохладному пестрому тоннелю. Растительность, хотя и пышная, уже достигла предельной точки роста; здесь было много свободного пространства и длинные открытые линии обзора. После густых зарослей предыдущей шахты просторные беседки этого вертикального леса действовали на Бенедика успокаивающе. Здесь напасть на них из засады будет сложнее.

Жизнь на данном участке была более знакомой, но уровни кислорода оставались достаточно высокими, и поэтому Бенедику попадались насекомые необычных размеров: лилово-синяя сверкающая стрекоза с размахом крыльев в полметра; божья коровка размером с тарелку.

«Чем именно питаются подобные большие членистоногие?» – подумал Бенедик и решил, что от хищных личинок-нимф размером с его бедро нужно держаться подальше. Он спускался скрытно – его движение сопровождал только шелест листьев о броню и жужжание троса в лебедке, – и поэтому Бенедик проходил на расстоянии вытянутой руки от многих животных еще до того, как они замечали его появление. Полуметровая пятнистая кошка, зашипев, исчезла; зеленоватый ленивец сонно потянулся и, раскачавшись, перебрался на соседнюю ветку.

Бенедик ухмыльнулся; это выражение лица потрясло бы его братьев и сестер – ведь дело было серьезное, а у него сложилась репутация человека, который никогда не радуется. И Бенедику казалось, что это в равной степени связано как с особенностями характера, так и с приобретенной ангедонией.

Но высокое содержание кислорода в воздухе может вызвать эйфорию, и, кроме того, сложно не развеселиться, когда видишь ленивца.

«Сфокусируйся на работе, Бен», – подумал он, используя слова Кейтлин, и постарался не увлекаться разглядыванием местной флоры и фауны.

Если не считать большого количества кислорода, у этой шахты оказалась еще одна общая черта с предыдущей: здесь было холодно. Через броню он этого не чувствовал, но заметил, что длинный грубый мех ленивца и края листьев покрыты инеем. Похоже, падение температуры произошло совсем недавно или было временным, поскольку сами деревья были здоровыми, а их листья еще не начали скручиваться.

Это навело Бенедика на мысль о том, что система продолжает терять тепло, а заменить это тепло будет непросто, если они не найдут способ создавать энергию или улавливать излучение расширявшейся сверхновой звезды, которая осталась позади. Но это было связано с еще одним, собственным комплексом проблем.

Он подумал о том, почему деревья не пострадали в ходе ускорения. Возможно, даже сломанные, заевшие органы управления гравитацией в старой транспортной шахте оказались достаточно мощными и поэтому сумели компенсировать ускорение. Это была интересная гипотеза, поскольку она подразумевала, что в мире могут быть и другие, столь же изолированные места, которые защитили все, что в них находится. Когда Бенедик и Челси покинут зону блэкаута, он выйдет на связь с Кейтлин и ангелом.

Путь ему преградил большой ствол дерева. Бенедик согнул колени, легко приземлился на него, быстро бросил взгляд на кабель и прыгнул вбок. В эту секунду в системе связи раздался вопль Челси:

– Бенедик!

Из тех его родных, кто остался в живых, только Кейтлин называла его «Бен» – в то время, когда она вообще с ним разговаривала.

– Я здесь, – ответил он, держась одной рукой за тросовый стопор. Но он еще его не включил – пока ты не разобрался в ситуации, пока ты не понял, что остановка причинит меньше вреда, чем дальнейший спуск, не давай врагу лишнюю информацию.

– На меня напали, – сказала она. – Заса...

Ее передатчик отключился на полуслове.

А вот и намек на то, что мы на правильном пути. Бенедик замедлился, борясь с желанием увеличить скорость. Броситься на помощь – это прекрасно, но при этом ты должен точно знать, что ты именно идешь на помощь, а не заходишь в ловушку. Его черно-бронзовая броня слилась с пятнами теней. Бенедик повернулся так, чтобы спускаться головой вперед, и скользнул вниз.

Передатчик молчал, но вскоре броня передала Бенедику звуки боя. Треск, звук тяжелого удара, хруст ломающейся сырой древесины. Никаких звуков стрельбы, и это наводило на определенные размышления.

– Бр-рт? – сказал набор инструментов, прижимаясь к его щеке.

– Ш-ш, – ответил Бенедик.

Он подлетел к ближайшему стволу и закрепил на нем трос – на тот случай, если Челси все еще его использует. Он чувствовал вес на противоположном конце троса. Затем он отцепился и, прижавшись к стволу, начал обходить его кругом.

«Словно белка», – подумал он, когда что-то красное, словно сырая печень, и размером с его вытянутую руку пролетело сквозь листья, отскочило от узловатого ствола древнего платана – такого же большого, как дверь шлюза. Этот объект, чем бы он ни был, оставил за собой шлейф из искр, а также размытое пятно цвета сырого мяса на зелено-серебристом стволе дерева. Сам объект пролетел по дуге и исчез в листве. Бенедик воткнул кончики шипов на перчатке в ствол дерева – может, там, дальше, и есть ветви, которые смягчат падение, но падать слишком далеко – и продолжил свой спуск. Сражайся, сестра. Я иду.

Двигаясь вниз головой вдоль ствола, он заметил ее. Она действительно сражалась, хотя ее силуэт был почти полностью скрыт за бугристыми комковатыми врагами, каждый из которых был размером с ладонь. Они толкали ее и бились о ее броню, а она – вслепую, потому что они перекрыли ей обзор – хватала их, рвала на части и отбрасывала в сторону, превращая в клубы искр. Но с ветвей на нее падали новые враги; стволы находящихся рядом деревьев были полностью покрыты этими извивающимися существами, и когда Челси удавалось оторвать от себя одно из них, в нее вцеплялись еще два.

Бенедик сжал коленями толстую согнутую ветку, проверил, нет ли под ней врагов, и, свисая, словно ленивец, вытянул обе руки. Микроволновые проекторы, которые так успешно разогрели его ужин, теперь выполняли другие функции. Он не смел навести их прямо на Челси. Несмотря на то что ее защищала броня, первый шаг к ее спасению заключался в том, чтобы остановить вражеские подкрепления. Бенедик мало что мог сделать с теми, кто стремительно полз к ней вниз по тросу, словно капли злонамеренной патоки по бечевке. Но десятки тварей, которые сгрудились на нижних поверхностях деревьев и ждали своего часа, – они стали для него законными целями.

– Набор инструментов, – сказал Бенедик.

Когда шлем открылся, он почувствовал, как шелковистый мех набора разворачивается, уползает прочь с его шеи. Секундой позже набор скользнул по его рукам, подключился к разъему на запястье и встал на задние лапы, разводя в стороны хрупкие с виду руки.

Существа цвета печени начали шкварчать, но других звуков не издавали. Словно насекомые, которые поджариваются под сконцентрированными лучами солнца, они извивались, содрогались и падали со стволов. Некоторые с сочным шлепком ударялись о какой-то другой ствол или ветку; другие просто скользили сквозь листву и исчезали в глубине.

Ждать долго не пришлось, и это само по себе было подарком небес, ведь микроволны сжигали накопленный заряд, а если Бенедик не двигался, броня не могла использовать его кинетическую энергию для подзарядки аккумуляторов. Оставшись без поддержки, аккумуляторы не смогут поддерживать подобный режим работы – а набор инструментов вообще не мог вести подобный обстрел без помощи брони. Но менее чем через полторы минуты остались только те атакующие, которые цеплялись за Челси, и несколько тех, кто находился слишком близко к ней.

Бенедику не хватало его крепежного троса. Пока набор инструментов спешил укрыться внутри его шлема, Бенедик схватился за ветку, выдерживавшую его вес и такой же вес его брони, освободил ноги и, раскачавшись, прыгнул и уцепился за ту, на которой стояла Челси. Он не слышал ее, но предположил, что мясистые враги, похожие на пиявок, блокировали ее передатчик, но не приемник.

– Это я, – успокаивающим тоном сказал он, а Челси тем временем оторвала «пиявку» от щитка шлема и отбросила в сторону.

«Пиявка», как и все остальные до нее, упала бесшумно. Бенедик увидел, что прозрачный щиток ее шлема был слегка разъеден в том месте, где существо вцепилось в него; Бенедик, возможно, и улучшил поле зрения Челси, но лишь слегка.

– Мы снимем их с тебя, – продолжил Бенедик и потянулся к пиявке, которая изогнулась, пытаясь подцепить край шлема в том месте, где он соединялся с нагрудником.

Дело оказалось нелегким. Другие пиявки вцепились в его пальцы зубами и присосками. Та, которую он собирался оторвать, оказалась сильной и покрытой слизью, от которой на его перчатках оставались шрамы. Когда он прикасался к ней, она стреляла голубыми искрами. Броня Бенедика хорошо справлялась с электричеством, но, когда он наконец снял эту тварь с шеи Челси, пиявка изогнулась в его кулаке и обвернулась вокруг запястья. Броня сообщила о резком падении уровня энергии.

– Пиявки, – с отвращением сказал Бенедик и ударил рукой по ветке, на которой висел, чтобы раздавить пиявку.

По крайней мере, этот метод оказался успешным – крайне успешным. Существо вспыхнуло и обмякло. Отбросив его, Бенедик успел заметить порванные мышцы, полупрозрачную кровь, похожую на слизь, а за ней – приглушенный блеск микросхем.

Броня Челси изогнулась; сестра Бенедика все еще боролась, но уже ослабевала; все силы она тратила на перемещение брони, которая теперь скорее мешала, чем помогала ей. Бенедик обвил ногами другую соседнюю ветку, чтобы высвободить обе руки. Теперь, когда он лучше понимал, какие враги им противостоят, он уже не трудился отрывать их, а просто прижимал к центру очередной пиявки большие пальцы, разыскивая источник энергии или сердце. Мышцы были прочными, упругими; волокна превращались в неприятную кашицу, а затем раздавался хруст.

Бенедик снял с Челси трех пиявок – и уже мог разглядеть за помутневшим, поцарапанным щитком очертания ее лица и открытые глаза, когда началась вторая атака. Пиявки падали сквозь листву с легким стуком, словно капли дождя. Бенедик взмахнул руками, призвал набор инструментов и открыл огонь, уже не думая о том, что находится за ними. Это был не тот случай, когда нужно волноваться о сопутствующем ущербе.

Первая группа погибла в полете, шипя и дымясь. Но за ней появилась еще одна, и число пиявок было так велико, что он не мог убить их всех. Мертвые твари ударили его по рукам, сбив ему прицел, в него вцепились живые. Несколько из них врезались в набор, сидевший на запястье Бенедика. Набор упал, и Бенедик вздрогнул, услышав его визг.

Биооружие. Это вполне очевидно, ведь живые существа не будут так яростно нападать, если их столь безжалостно истребляют.

Он был в броне и поэтому не чувствовал боли, но слышал, как шипит абляционное покрытие, которое разъедали пиявки. Кроме того, доспехи слишком четко передавали то, как пиявки присасываются и к нему. Уровень энергии падал; биомеханические существа толклись рядом с щитком шлема, закрывали обзор своими плоскими мясистыми брюшками, словно пригоршня требухи, которую кто-то швырнул ему в лицо. Бенедик провел пальцами по шлему, сжимая кулак, и почувствовал, как мышцы пиявки, которую он схватил, превращаются во влажную массу вокруг сердцевины из электроники и проводов. Останки существа он отшвырнул прочь и повернулся к следующему, но остановился: что-то легко ударило его по руке и опутало запястье. Он потянул руку к себе, но что-то эластичное мешало ему, не поддавалось. Что-то заблокировало все внешние датчики брони. Челси находилась где-то слева от него, она все еще висела на тросе, броня отключалась, мешая ей действовать, но он не ощущал ее присутствия. Если он дотянется...

Но что-то обернулось и вокруг другой его руки и потянулось к поясу. Но то, что запутывало его, также тянуло прочь пиявок. Сквозь помутневший щиток шлема Бенедик увидел какое-то вспыхивающее движущееся пурпурно-золотое пятно. Через уголок шлема, который еще не покрылся царапинами, Бенедик, как ему показалось, увидел покрытую лентами голову, заканчивающуюся гребнем, словно у дракона; голова подбросила пиявку и проглотила ее, словно пеликан – рыбу. Вдруг в левой руке Бенедика вспыхнула боль, и он бы забился, пытаясь порвать узы, но в этот момент щупальца проникли под раздавленное, разъеденное локтевое сочленение и оторвали наруч.

Существо поползло прочь. Он бы бросился за ним, но что-то схватило его за руку – осторожно, более мягко, чем он мог бы ожидать.

– Кто ты? – спросил он, когда шлем тоже открылся, и Бенедик ощутил еще одну вспышку боли – на этот раз на лице. Пищеварительный сок пиявок; теперь он почувствовал его, когда уровень адреналина упал. – Кто ты? Что ты такое? Что тебе нужно?

Боль стихла. Что-то липкое и прохладное омыло его руку; нежные пальцы – или что-то другое – ощупали его рану, очистили ее. Он заморгал, увидел, как перед его глазами заструилась яркая шелковая ткань, и наклонился, чтобы заглянуть за нее и найти Челси.

Она осела в двух метрах от него; ее броня была вскрыта, а по лицу и плечам тянулись полосы яркого зеленого геля. На ее груди и ключицах виднелись ярко-красные следы от ожогов кислотой. Ее голову, словно нимб, окружали лепестки огромных орхидей – белых, с влажными алыми пятнами; что-то отсоединило трос от Челси и перетащило ее на широкую ветвь. Эти движения не казались агрессивными, но Бенедика совсем не успокаивал вид зеленых петель на запястьях, поясе и горле Челси.

Такие же зеленые щупальца опутали и его.

– Эй?! – воскликнул Бенедик, когда что-то поставило его на ноги. – Эй?! Кто ты?

– Замри, – с придыханием, запинаясь, ответил чей-то голос – не человеческий, больше похожий на шуршание шелка о шелк, чем на звуки вибрирующих под воздействием воздуха голосовых связок. – Не сопротивляйся, млекопитающее.

– Кто ты? – Когда Бенедик поднял голову, чтобы, как ему казалось, сурово посмотреть в ответ, он увидел лишь скопление стеблей, украшенных пятью огромными цветками – полосатыми, желто-фиолетовыми. Каждый из них подозрительно напоминал украшенную гребнем голову с глазками, оборками и выступающей вперед бульдожьей челюстью с острыми зубами. Все пять склонились над ним, поворачиваясь, словно зеркала, фокусирующие свет, а края их гофрированных лепестков расплющились, словно хохолки гарпий.

Позади цветков Бенедик разглядел очертания толстых корнеплодов несимметричной формы, а также похожие на клинки листья шириной с него самого. Сейчас листья лежали на корнеплодах, словно пластины панциря колючей ехидны, но Бенедик предположил, что орхидея перестанет выглядеть столь изящной, если что-то ее расстроит.

– Мы – хищные растения, – сказал голос, и эти слова были похожи на звук, который издают трущиеся друг о друга ладони. – А теперь замри, млекопитающее. Ты тяжелый. И если ты упадешь, тебе это не понравится.

12. Это время испытаний и отчаяния

Мамонт продолжал вопить.

Гэвин, сидевший на плече Мэллори, спрятал голову под крыло, а принц Тристен и ангел Самаэль тем временем негромко обсуждали доступные варианты. Гэвин считал Тристена безжалостным, однако Первый помощник четко заявил, что не собирается убивать мамонтенка, если существуют другие, более гуманные варианты.

Василиска, в отличие от Тристена, судьба мамонта не волновала, но его беспокоило хроническое ощущение дежавю. Он уже был здесь; он уже это видел – по крайней мере, в общих чертах, даже если детали и отличались. Данная ситуация не должна была оставить внутри Гэвина червячка тревоги, который грыз его беспечность, но по какой-то причине вид этого мамонта тянул за собой вереницу нечетких образов.

Гэвин никогда не страдал от дезориентации или провалов в памяти, и от этого ощущения он бы с радостью избавился. Мясные люди живут с этим всю жизнь. Неудивительно, что все они безумны.

Мэллори отступил на пару шагов, не желая влезать в спор. Гэвин заставил свои фильтры отсечь избыточный поток фрагментарных воспоминаний, вынул голову из-под крыла.

Слова Тристена расслышать не удалось, но Самаэль возразил:

– Когда создаешь биосферы, о чувствах нужно забыть.

Тристен сложил руки на груди.

– Дай мамонту шанс.

– Потому что на корабле есть место для слона?

– Строители создали его, – сказал Тристен. – Они доставили его сюда и постановили, что он должен родиться в это время испытаний и отчаяния. Кто мы такие, чтобы сомневаться в их прозорливости?

Гэвин простил Тристена за последнюю фразу, потому что она была произнесена насмешливым тоном, но он не мог упрекнуть Самаэля за то, что тот вздрогнул, – все его частицы и обрывки сжались, словно от удара. Не винил он Самаэля и за то, что тот покачал головой.

– Кроме того... – Тристен помолчал, и его рука легла на рукоять меча, словно для того, чтобы придать словам больше веса, – разве мы не странствующие рыцари?

Самаэль отвел взгляд; оспаривать истинность заявления Тристена он был не в силах и поэтому вернулся к доводу о практичности.

– Она не даст потомство.

– Откуда ты знаешь? – Даже приглушенный перьями Гэвина, голос Тристена звучал сухо. – Может, по какому-то раю уже бредет ее идеальный толстоногий партнер?

– Мы должны вспомнить о правилах поведения в спасательной шлюпке, мой принц. Она умрет, – сказал Самаэль. – И тех ресурсов, которые она успеет израсходовать, возможно, не хватит другим живым существам, у которых больше шансов на выживание в долгосрочном периоде, и это, в свою очередь, приведет к их гибели. Она будет голодать и умрет в страшных муках.

– А это, мой дорогой Ангел яда, – сказал Тристен таким странным голосом, что Гэвин вытянул длинную шею, чтобы расслышать все как следует, – предназначение и привилегия живых существ. И я, как Первый помощник, приказываю тебе уважать их.

Ангел издал какой-то звук – может, протеста, а может, повиновения. «Эти понятия по большому счету не обязательно являются взаимоисключающими», – подумал Гэвин.

– Но ты, разумеется, и так об этом знаешь, – продолжил Тристен. – Мамонт получит свой шанс.

Мэллори шагнул вперед, напугав Гэвина. О том, что не нужно сильно сжимать когти, василиск вспомнил только после того, как некромант поморщился. Мэллори жил припеваючи, держась в стороне от конфликтов между сильными игроками, а также успешно и тихо служа Самаэлю, поэтому его слова удивили даже Гэвина:

– Самаэль, когда мир сломался, появились именно такие существа. Некоторые из них жили и эволюционировали, другие уступили неизбежности и погибли. Если бы мы могли предсказать, какие виды выживут и будут процветать, разве мы не стали бы подобны богам?

Мэллори говорил с уверенностью, проистекавшей из опыта. Самаэль вздохнул и ссутулился.

– А его конкуренты?

Блеснули зубы; Тристен ухмыльнулся. Возможно, он все-таки безжалостен.

– Ну, тогда Господь направит их на путь истинный и научит их адаптироваться. Верно, ангел?

Плечо Мэллори под лапами Гэвина напряглось, но василиск в этом бессознательном предупреждении не нуждался. Гэвин знал, как раньше выглядело лицо Тристена: это был уверенный в себе лидер с орлиным взором. Конны могли ошибаться. Они даже были готовы принять – как гипотетический вариант, как некую абстракцию – то, что они могут быть не правы. Но ни до Риан, ни после нее Гэвин ни разу не встречал Коннов, которые хотя бы изредка действовали исходя из того, что данная возможность может относиться к ним самим.

Ему казалось, что этот недостаток он когда-то понимал – как гипотетический вариант, как некую абстракцию. Как нечто возможное. Как то, что могло случиться – и уже случилось с кем-то другим.

И теперь, глядя через закрытые глаза на невероятного мамонта, сравнивая его огромную, фактическую реальность с фрагментарными, похожими на сны воспоминаниями, преследовавшими его, он четче понимал, какая опасность таится в грандиозных планах.

Но принципы инерции не позволяли легко отмахнуться от того, что уже пришло в движение. Какие бы планы ни были у Строителей, это были приземленные люди, не обладавшие широтой восприятия. Они были меньше своего творения, ведь их сдерживали догмы и фанатизм, но их творческое начало быстро укоренилось. Конны превзошли своих предков. Да, они совершали ошибки, они заблуждались, превышали свои полномочия и превращали в трагедию жизнь тех, кто обращался к ним за наставлениями...

...Но приземленными Конны не были.

Похоже, что Самаэлю тоже был знаком этот взгляд, потому что ангел сложил свои сделанные из кусочков листьев руки на своей покрытой шрамами, сделанной из кусочков листьев груди, скорчил гримасу и встряхнул головой, закрывая волосами глаза. Спор был окончен.

– Что вам угодно, Первый помощник? – спросил Самаэль.

Тристен едва заметно кивнул и ответил:

– Освободи мамонта, ангел.

– А когда я его освобожу, Первый помощник? Что вы прикажете мне с ним делать?

Улыбка Тристена не обещала ничего хорошего, но Самаэль – к легкому разочарованию Гэвина – отвернулся прежде, чем Тристен произнес слова, которые уже были готовы сорваться с его губ.

♦ ♦ ♦

Несмотря на то что раньше мамонт паниковал, он замер и сохранял абсолютную неподвижность, когда ангел нагнулся и прижал ладони к попавшей в ловушку ноге животного. Хобот мамонта, сопя, двинулся к ангелу – несмело, почти задумчиво. На секунду Тристену показалось, что мамонт может напасть на Самаэля – правда, он не думал, что у какого-либо животного, даже самого грозного, есть шансы на победу в бою с ангелом, пусть даже ослабевшим. Но хобот скользнул по щеке Самаэля, глубоко втянул в себя воздух и отвел в сторону его волосы, сделанные из травы и пуха.

Похоже, что даже звери из трюма, или рая, могли распознать ангела Господня.

Самаэль, даже оказавшийся в тяжелых обстоятельствах, без труда просунул руки между ногой животного и корнями дерева, а затем высвободил ее. Нога скользнула вверх; Самаэль встал, а мамонт попятился, раскачиваясь и стеная. Вытирая руки о штаны, ангел хмуро смотрел на животное до тех пор, пока оно не исчезло среди деревьев.

Тристен почувствовал, что Мэллори рядом, и, повернувшись, успел заметить его косой взгляд.

– Надеюсь, фиги он ест, – сказал Тристен.

Мэллори подмигнул, удивив его, а Тристен подмигнул в ответ. Лицо некроманта расцвело от улыбки. Тристен снова посмотрел на ангела и на миг задумался о том, каково живется Мэллори, в голове которого мертвых людей даже больше, чем у Капитана, – и всех их некромант поместил туда добровольно.

Покончив с размышлениями, Тристен двинулся вперед, положив руку на рукоять меча, чтобы он не раскачивался. Его наполнило ощущение похвалы и волнения; меч был счастлив. «Я сделал это не для тебя», – сказал Тристен мечу, но это, похоже, на настроение меча не повлияло.

– Вперед, – произнес Тристен и пошел, не глядя, последуют ли за ним остальные. Они пойдут за ним.

Фактически у Коннов был только один талант – подавать людям пример.

♦ ♦ ♦

Арианрод и ее ангел шагали бок о бок по теплому мелководью. Море этого рая было подсвечено снизу; вода отражала зыбкий свет на их одежду, на нижнюю поверхность их рук и подбородки. Свет застревал в складках пальто Азрафила, золотил кожу его черепа и его бледные пальцы. От неторопливых движений Азрафила поверхность воды покрывалась рябью; шагая, он учитывал каждую волну, и ни одна из них, похоже, не причиняла ему неудобств.

Арианрод любовалась его изяществом и одновременно пыталась не отставать. Но когда она спотыкалась, его рука всегда была рядом, чтобы ее поддержать; когда холодный ветер поднимал туман над благоухающей водой, на плечах Арианрод всегда оказывалось пальто ангела. Под поверхностью поблескивали покрытые узорами разноцветные рыбы. Арианрод подумала, что ей и Азрафилу было бы удобнее просто плыть – как этим рыбам. «Интересно, справилась бы я сейчас, когда за спиной антимеч?» – подумала она. Вероятно, он совсем бы ее не замедлил.

Рыбы были не только в воде: темные узловатые «конфетки» пролетали мимо панелей на потолке, их плавники и затейливые усики колыхались, пока рыбы скользили вдоль электромагнитных течений, проходящих в стенах рая. Корабельные кошки, симбиотические плекостомусы размером с человека очищали стены мира. Они дышали воздухом и парили в воздухе, используя свои собственные нейтрализаторы гравитации. Сюда они прилетали, чтобы спариться и произвести на свет потомство.

Это было прекрасно.

Арианрод окликнула ангела по имени.

– Подожди, – добавила она и положила руку на рукав его пальто.

Он сразу остановился, повернулся к ней и поддержал ее под локоть, когда она оступилась на очередной волне.

– Они нашли нас? – спросила Арианрод. – Или все еще ищут?

– Я вел нас по тем местам, почувствовать которые их ангел не может, – ответил Азрафил. – Он слабеет, а другие набирают силу, и территория, находящаяся под его контролем, сокращается. Пока мы остаемся за оспариваемыми границами, он может найти нас лишь с помощью экстраполяции и догадок.

О том, что ангелы весьма проницательны, а их догадки часто довольно точны, Азрафил умолчал.

– Мне бы хотелось понять, куда ты нас ведешь.

Арианрод могла бы действовать наперекор его воле. Она – и Конн, и инженер одновременно, и, если она отдаст ему приказ, он будет вынужден подчиниться. Но, кроме того, он – ангел, которому она служит. Арианрод доверяла ему, считая, что он мудрее ее.

– На переговоры с одной из тех, других сил, – нехотя ответил Азрафил. – Я могу рассказать больше, но знай – я обещал держать часть информации в секрете и, повинуясь твоему приказу, я нарушу клятву.

Она обдумала его слова. Неужели у ангелов есть чувство чести? Азрафил никогда ее не предавал. Будет ли честно с ее стороны повелеть, чтобы он предал кого-то другого? Она опустила голову, чтобы посмотреть на плещущуюся воду, и прикусила губу. Ангел нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– За нами погоня, – мягко сказал он. – Ты это знаешь. Как мы можем мешкать, любимая? Пойдем со мной, и тогда ты все увидишь своими глазами. Та сила сделает тебя Капитаном, а меня вернет на мое законное место – место твоего слуги и господина.

– Я мешкаю, потому что за нами погоня, – ответила она и накрыла ладонью его руку на своей руке, словно он ее провожал. – И я знаю, как еще больше задержать наших преследователей. Слушай, Азрафил. Есть один рай, и, если Тристен Конн просто туда зайдет, выйти ему будет нелегко.

♦ ♦ ♦

Девять часов Тристен шел во главе отряда, не сбавляя темп. Он и его спутники пересекли самые разные микросреды, находившиеся на разных этапах восстановления. Возможно, со стороны Тристена это была бессмысленная бравада, но вреда от нее тоже не было – ведь ангел был не только почти неуязвим, но и почти бесплотен. И ведь именно ему «Веселье» шептало советы – не вполне слова, но размытые ощущения правильности и неправильности.

Отряд прошел через домены и анкоры, через раи и коридоры – и через трюм, наполненный огромными спящими машинами. Они, словно бусины на нитках, свисали со стоек, которые протянулись на сотни метров от пола до потолка, заполняя всю ширину трюма – до той самой точки, где потолок, искривляясь, исчезал из виду. Машины были желтые и черные, зеленые и синие, некоторые в клетку. Блестящие, оснащенные ножами, ковшами и манипуляторами, они казались Тристену осадными орудиями. Но он не видел способа управлять ими в пространстве, разве что благодаря трению почвы под их гусеницами. В условиях микрогравитации от них не будет проку, в вакууме они бесполезны.

Так он и сказал:

– Они для войны на планете?

– Для терраформирования, – ответил Мэллори. – С их помощью ты меняешь облик планет. Их припасли Строители. Они предвидели, что однажды мы окажемся в месте назначения.

– И разорвем мир на куски, чтобы поселиться на планете, – добавил Самаэль.

Гэвин, накрытый гривой черных волос Мэллори, покачал головой.

– Зачем тебе планета? – спросил он.

Тристен выпятил губы и изогнулся, чтобы бросить взгляд через плечо на ангела и некроманта.

– Хороший вопрос. Самаэль, почему эти машины... дискретные? Почему не создать что-то вроде тебя или Гэвина? Инструмент с колонией, обладающий чертами характера, свободой воли. Что-то многофункциональное.

– Строители не могли предположить, что ваша сестра, принцесса Кинрик, создаст колонии, – ответил Самаэль. – Они подготовили для нас технику, которая была доступна в то время.

Хмыкнув, Тристен сложил руки на груди. Мысль о том, что Строители не предвидели, как изменится их творение, была колючей.

Мэллони посмотрел наверх и с преувеличенной небрежностью сказал:

– Как жаль, что они не могут выполнять несколько задач одновременно.

В голове Тристена вспыхнула мысль, и он был уверен, что именно в этом и состоял замысел Мэллори. Некромант выдал себя, искоса взглянув на Тристена. Возможно, этот взгляд тоже был запланирован.

– То есть все это – металлолом, – сказал Тристен.

– Это необходимый ресурс! – запротестовал Самаэль. – Когда мы высадимся на планете, машины помогут нам сделать наш новый дом пригодным для жизни. Сейчас в них нет необходимости, но они сыграют крайне важную роль, когда этот мир перестанет быть нашим домом. Их нужно хранить и оберегать. Неужели вы станете есть семена, отложенные для посева?

Что-то затрещало внутри Тристена, как будто он приятно потянулся, но треск возник не в теле, а в сознании, словно кто-то очертил яркими линиями границы программы ангела.

– Ты хочешь сказать, что они были бы предметами первой необходимости, если бы за те несколько столетий, которые мы провели на борту, в нафталине, мы бы не изобрели технику, наличие которой сделало все эти машины устаревшими.

– Первый помощник... – осторожно, тщательно подбирая слова, сказал ангел, – вы приказываете отправить эти терраформирующие машины в утиль?

– Я отдаю приказ и подтверждаю его, – сказал Тристен. – А когда у нас снова будет связь, пожалуйста, передай мои инструкции Нове, чтобы он мог получить согласие Капитана.

Он был практически уверен, что болезненный изгиб губ Самаэля, созданных из розовых лепестков, был улыбкой.

♦ ♦ ♦

Кейтлин сидела в темном, освещенном лишь аварийными огнями центре управления; ее руки лежали на контактных площадках, которые реагировали на ее непроизвольные микродвижения и превращали их в команды. Этот интерфейс, почти телепатический, позволял ей работать со скоростью мысли. Его единственный недостаток заключался в том, что Кейтлин приходилось приобретать определенные знания и опыт, чтобы не стирать части мира одним движением руки, когда перед ней в виде сверкающей фиолетовой пылинки появляется Нова.

По другую сторону от покрытого инеем клубка проводов, панелей и голограмм, из которых и состоял их временный командный пункт, лежал Джустьен. Он быстро бросил взгляд на ангела, но промолчал. Он не спал, но Кейтлин не была уверена в том, что он в сознании. По крайней мере, он уже не бредил. Вылетавший из его рта пар клубился, скрывая лицо; Кейтлин не нравилась мысль о том, что скоро им понадобится больше энергии на обогрев, но она понимала, что изменить ситуацию она не в силах. Мерцающий Нова завис в воздухе перед ней и закружился вокруг своей оси, дожидаясь, когда на него обратят внимание.

– Проблемы? – спросила Кейтлин.

Она не особенно надеялась на то, что Нова заверит ее в обратном, но отрицательный ответ ангела все равно ее удивил.

– Нет. Я нашел место, где может находиться одна из групп преследователей.

– Тристен? – спросила Кейтлин, так как не могла заставить себя интересоваться новостями о Бенедике.

– Судя по расстоянию, я считаю этот вариант наиболее вероятным.

Кейтлин не поморщилась, но бесстрастное выражение лица сохранила только благодаря длительному обучению, которое она прошла как Конн и инженер.

– Значит, связи нет.

Нова продолжил – без смущения, приспосабливаясь к тому, что его прерывают.

– Взаимного контакта нет. Но большое количество ранее зарезервированных ресурсов было передано для проведения реконструкционных работ. Кроме того, информация поступила в зашифрованном микроимпульсе, источником которого, похоже, был Самаэль. Капитан поручил мне обратиться к вам за инструкциями относительно ресурсов.

Про статистику Кейтлин могла и не спрашивать: числа уже плыли по ее сознанию. Команда получила доступ к нескольким тоннам металлов, полимеров, проводников, аккумуляторов и других материалов.

– Очевидное решение – укрепить разрушающуюся суперструктуру. Менее очевидный вариант: мы могли бы оставить это добро в резерве для ремонта и реконструкции – на тот случай, если придется отрезать зараженные части мира. Количество материалов кажется большим, но как только мы начнем... Использовать их – значит взять на себя обязательства. И пока мы не выясним, почему мир разрушается, выделять ресурсы на укрепление – это фактически бросить их в топку.

Вытянув руку, Кейтлин стерла часть кристалликов льда с консоли. Оставшиеся блеснули в тусклом свете. Изморозь.

– Избавление от поврежденных частей мира – это проблема, – сказал Нова. – Во-первых, нам нужно найти их все. Во-вторых, они находятся не только на периферии суперструктуры. Инфекция распространилась, и многие пораженные секции содержат флору и фауну.

– Знаю, – сказала Кейтлин. Она перевела взгляд с ангела, сверкавшего, словно драгоценный камень, на Джустьена, но он снова закрыл глаза, и, в любом случае, это решение должна была принять она. Кейтлин сглотнула и сделала выбор. – Начинай создание запасных систем жизнеобеспечения и двигательных установок. Увеличь размер межзвездного двигателя. Будь готов в случае необходимости отрезать ключевые системы.

– А пока? – спросил Нова. Система, не являющаяся человеком, хотела получить четкое подтверждение.

– Пока что будем держаться.

♦ ♦ ♦

На своем пути Тристен и его спутники увидели много разрушений, в том числе совсем недавних. Отряд Тристена скользил между обломками в камерах, из которых Враг вырвал все дыхание и жизнь. Их разорванные переборки – замерзшие, превратившиеся в перекрученные лепестки из металлических сплавов, были похожи на воздушные шарики, застывшие в тот момент, когда они лопаются.

Здесь уже начались восстановительные работы: многие поврежденные секции, очевидно, находились в состоянии частичного демонтажа, и в местной суперструктуре виднелись огромные бреши с гладкими краями – здесь, похоже, материалы пошли на укрепление того, что еще можно спасти. Но не было никаких признаков, что здесь действовала мятежная колония – поврежденные системы и секции не растворялись в космосе, и на путников ничто не нападало.

На некоторых уровнях разрушенных секций сила тяжести была, но в большей части – нет. Плыть или скользить по доменам было проще, чем прокладывать себе маршрут между разрушенных ландшафтов и техники. У Тристена была броня, а Гэвин и Самаэль не боялись протискиваться мимо разорванного на куски металла, между проводов и останков растений и животных, которые в момент декомпрессии превратились в хрупкие льдинки. Нежные лепестки Самаэля завяли и замерзли, стали темными, когда стенки их клеток раскололись. Мэллори страдал от холода Врага, и каждый такой переход взимал с него дань в виде лопнувших капилляров и непрекращающейся дрожи.

Тристен никогда еще не видел некроманта в таком замешательстве. Но хотя под бледной кожей Мэллори расцветали лазурные синяки, а в теплых секциях, где была атмосфера, из него вытекали голубые шарики крови, которые падали на пол или плыли по воздуху, некромант не жаловался.

Сами гермостворки дверей стали еще одним, новым видом препятствия, поскольку многие из них на самом деле были не настоящими шлюзами, а просто аварийными выходами, предназначенными для того, чтобы сохранять целостность секций, которые примыкали к поврежденному модулю. Мэллори точно знал все коды от них, так как они хранились в воспоминаниях мертвецов, а Гэвин с Самаэлем умели с помощью своих колоний создавать вакуумные затворы, через которые Мэллори и Тристен – с некоторыми неудобствами – имели возможность пройти.

Мэллори и Тристен не могли договориться относительно маршрута. Когда они останавливались в одном из коридоров, Мэллори предлагал маршрут, который повел бы их через восточную часть корабля. Некромант полагал, что это позволит им проскочить по менее пострадавшим доменам и раям, но наполовину забытые органические воспоминания и настойчивые советы меча «Веселье» заставляли Тристена двигаться строго на юг.

Преодолев череду особенно разоренных анкоров, они зашли через покореженный люк обратно в небольшую теплую камеру.

– Снова утиль, – сказал Тристен, пытаясь скрыть ноту горечи. Ему было больно видеть урон, нанесенный Врагом. Больше всего его расстроил модуль, в котором стояли ряды явно не использованных капсул для анабиоза; они были открыты, и космос выжег их досуха.

Самаэль протянул Мэллори белый носовой платок из одуванчиков, чтобы тот мог вытереть кровь.

– Когда мы закончим, мир станет гораздо меньше, – сказал ангел.

Мэллори сжал клочок ткани, но все внимание некроманта было приковано к гермостворке. Самаэль неуверенно постучал по его пальцам, напоминая Мэллори о том, что нужно прижать платок к носу.

– Жир, – сказал Мэллори и двинулся вперед, безошибочно ставя ноги на перекошенный, но чистый пол. Затем некромант, моргая, наклонился к двери. Его глазные яблоки стали лазурными от лопнувших капилляров. – Эту дверь открывали.

Тристен обнаружил, что его ладонь лежит на рукояти меча. Он медленно повернулся, пытаясь найти другие входы в комнату, но не увидел ничего, кроме той двери, через которую они вошли. Тристен облизнул губы и снова посмотрел на пол. Он заметил, что неведомая сила, которая рассекла коридор и находящиеся за ним анкоры, деформировала напольное покрытие. Из-за нее же на полу появились длинные параллельные царапины, которые вели к гермостворке. Но сам пол был очень чистым.

– Мусор, – сказал Тристен, и на него накатила совершенно особая волна ужаса и тошноты. – Кто-то выбросил из этой камеры мусор, и притом совсем недавно.

Недавно – потому что пыль, которая была в мире повсюду, еще не успела осесть на поверхностях.

Будь Самаэль человеком, возможно, побледнел бы. Но вместо этого он провел по волосам своими руками, состоящими из веточек и соломы, и наклонил голову, словно взвешивая целое множество язвительных ответов, хотя Тристен не думал, что целью для сарказма должен стать именно он. Тристена удивило, что голову Самаэль наклонил совсем как Гэвин, а Гэвин, в свою очередь, делал это точь-в-точь как один человек, о котором колония Тристена сохранила идеально точные воспоминания, несмотря на то, что этот человек давным-давно умер. Когда стареешь, каждый становится похожим на кого-то другого. И чем важнее этот человек был для тебя, тем больше людей напоминают тебе о нем.

Кинрик была... важна, да. Для многих людей.

– Так кто выбрасывает вещи? – спросил ангел после короткой паузы.

– Дети, – ответил Мэллори. – Сектанты. Необразованные плебеи. Но ведь всех плебеев собирались сделать возвышенными.

– А всех ангелов собирались растворить в одном ангеле, – сказал Гэвин, выглядывая из-под волос Мэллори. Он, когда хотел, мог весьма красноречиво пожимать крыльями. Клювом он указал на Самаэля.

Самаэль поклонился, изящно взмахнув рукой.

– К вашим услугам, – сказал он. – Надеюсь, вы простите меня за то, что я нарушил симметрию вашего геноцида. Мне было выгодно вести себя осторожно.

Иногда нужно поддаваться на провокации, а иногда – нет.

– Так что там, за дверью? – спросил Тристен.

– Сейчас посмотрим, – сказал Самаэль и, прижав мозаичные ладони к люку, сделанному из сплавов, просунул голову по плечи через дверь. Комочки пуха и листья оторвались от его поля и скользнули на пол.

Тристену показалось, что он слышит фырканье Гэвина. А может, ему самому захотелось это услышать. Ангелы.

Но миг спустя Самаэль – полупрозрачный и сияющий – вернулся и скрестил руки на груди.

– Рай, который находится за этим порталом, выглядит именно так, как и должен, – сказал он. – Там есть следы жизни, флора и фауна, а также извилистая тропа, которая ведет к гермостворкам. Похоже, для них эта камера стала импровизированным шлюзом.

Следуя его примеру, Мэллори тоже сложил руки на груди.

– «Они» – это кто?

Самаэль выпятил нижнюю губу и нахмурился.

– Возвращенцы, – сказал он. – Мне так кажется.

Мэллори и Тристен переглянулись. Тристен вспомнил открытые капсулы для анабиоза, их жидкость, которую вскипятило пустое дыхание Врага.

– Возвышенные возвращенцы, – сказал Мэллори, а затем повторил это слово, качая головой, словно это поможет уложить мысль в голове. – Возвращенцы. Серьезно.

– За гермостворками виден купол храма, – добавил Самаэль.

Гэвин хлопнул крыльями, беспечно махнул хвостом и сказал:

– Мы могли бы... вернуться... обратно.

Тристен покачал головой. Облизнувшись, он почувствовал горький вкус крови и только тогда понял, что прикусил губу.

– Религиозные фанатики, – сказал он. И, вложив в свои слова всю иронию своей личной истории, хотя и зная, что ее никто не поймет, он добавил: – Какой вред они могут нам причинить?

Он коснулся рукояти «Веселья», чтобы услышать успокаивающий щелчок, с которым перчатка коснулась навершия. Никто не ответил, хотя Тристен обвел взглядом всех своих спутников.

Они ждали его решения – даже Мэллори, хотя он нахмурился и с вызовом поднял бровь. Вот что бывает, когда ты давишь подчиненных своим авторитетом.

– Мы пойдем дальше, – сказал Тристен.

Люк был загерметизирован, заперт на замок и даже закрыт на засов, но для некроманта, ангела и Первого помощника все это оказалось лишь незначительным препятствием. Они открыли дверь и зашли внутрь; ангел снова возглавил отряд, потому что Тристен решил не возражать.

За свою долгую жизнь Тристену пришлось побывать во многих раях, но мир был огромным и разнообразным, и поэтому Тристен не видел ничего подобного тому, что предстало его взору сейчас. Это было узкое и несимметричное пространство, и, чтобы извлечь из него максимум пользы, Строители превратили его в извилистую долину. С обеих сторон почва поднималась вверх, словно стены ущелья; пара скал уходила в туманную вышину. Стены рая выглядели крутыми и подточенными водой, и да, за легкой дымкой виднелись минареты и сине-зеленый купол храма Земли, построенного возвращенцами.

Рай полностью зарос сочной зеленью и, похоже, совсем не пострадал в ходе катастрофы, вызванной ускорением.

Тристен посмотрел на Самаэля и Мэллори.

– Как вы это называете? Этот... ландшафт?

К его удивлению, именно Мэллори закрыл глаза, словно размышляя, а затем с улыбкой ответил:

– Карстовый рельеф. На Земле его появление было вызвано оседанием известняка.

Вдоль стен долины росли огромные деревья; с них свисал мох и странные паразиты, которых обвивал туман. Направления роста были странными. Тристен понял, что сила тяжести направлена перпендикулярно склонам, и поэтому человеку, который зашел бы на них, они бы показались ровными. Таким способом Строители запихнули в рай еще немного полезного пространства. У них, древних, была своя эстетика, уходившая корнями в их представления об идеале как о том, что создано богом. Они пытались сохранить ее там, где это возможно.

Гэвин забил крыльями и поднялся в воздух, прилагая гораздо больше усилий, чем, строго говоря, было необходимо.

– Если мы собрались любой ценой идти вперед, – сказал он, – тогда прекращаем валять дурака и идем вперед любой ценой.

Может, Гэвин и был раздражен, но тем не менее он внимательно следил за тем, чтобы не обогнать их, и Тристену было легко держаться с ним наравне. Самаэль и Мэллори расположились по обеим сторонам от Тристена, внимательно разглядывая окрестности. Особенно Мэллори – он был решительно настроен впитать в себя каждую деталь и шел тихо и настороженно.

Туман... Тристен знал это слово, но с самим феноменом сталкивался редко. Туман тянулся изящной спиралью вокруг крыльев Гэвина, которыми тот взмахивал ритмично, словно метроном. Туман был похож на дым в тестовой камере, который кружит вокруг аэродинамического крыла. От этого зрелища захватывало дух – как и от прикосновения прохладной воды-без-воды к коже: чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, Тристен открыл шлем и убрал с лица щиток.

Тристен подумал, что туман, белый, как и его доспехи, – их друг. Теперь Тристен шел впереди. Мэллори оказался слева от него; на его плече сидел Гэвин, раскрытые крылья которого напоминали фантастический головной убор. Самаэль был справа – черное пальто из панцирей жуков раздувалось вокруг лодыжек, словно у какого-то стрелка из мультфильма; сквозь полупрозрачное тело Самаэля Тристен мог разглядеть детали ландшафта.

Когда облака истончились, показались черные горбатые силуэты людей, работавших в полях на стенах долины. Люди начали распрямляться, поворачиваться и смотреть на путников. Это зрелище поразило Тристена, потому что местные жители стояли под углом к дороге, словно крутые стены долины тянулись строго горизонтально, и разбитые на них рисовые поля расположены на террасах. Тристен заметил, как поднимают волну и бьют плавниками рыбы, которые, бешено извиваясь, плыли подальше от бродивших по мелководью людей.

Тилапия. Древний метод, который применяли еще на Старой Земле, и адаптировали здесь: выращивать рыбу вместе с рисом. Тристен улыбнулся.

И он продолжал улыбаться, хотя понял, что фермеры начали собираться в группы и выходить из воды и что рябь на воде поднимает не только рыба. Какими бы чарующими ни были туман, топография и ряды молчаливых фермеров, они не производили такого впечатления, как бронзово-черные змеи с кремовыми животами, которые выползали из рисовых полей вслед за людьми. Каждая змея цвета черного жемчуга и масла была шести метров длиной, а толщиной с бедро человека.

Змеи, скользящие по земле, казались неопасными; их глаза были словно черные сапфиры в серебристой оправе света. Тристен узнал их только потому, что время от времени одна из змей поднималась и раскрывала свой печально известный капюшон, словно цветок на стебле толщиной в руку.

– Кобры, – сказал Самаэль.

– Возвращенцы – это заклинатели змей, – сказал Мэллори. – Они будут брать змей; и, если что смертоносное выпьют, оно не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы.^[4]

– Они – возвышенные, – Гэвин снова развел крылья в стороны, и жесткие перья зашуршали по волосам Мэллори. – Что им сделает капелька змеиного нейротоксина?

– Разве ты не видишь? – спросил Тристен. – Змеи – тоже возвышенные.

Змеи, о которых шла речь, сплетались и расплетались на покрытой мхом земле и на дороге, словно ожившая разумная память воды. Тристен заметил, как фермеры наклоняются, чтобы погладить змей, а последние, похоже, этого не замечали. Он протянул руку и раскрыл ладонь.

Если он ожидал, что змея проползет под ней, словно кошка, которая хочет, чтобы ее погладили, то ничего подобного не произошло. Змеи окружили их, сплетаясь в окружность десяти метров в диаметре. Сразу за ней образовалось кольцо из фермеров. Их одежда и отсутствие оружия в их руках не обманывали Тристена; увидев, как проворно они действуют, Тристен решил, что не хотел бы сойтись с ними в бою. И ему точно не хотелось сражаться с ними всеми одновременно, когда им помогают ручные змеи.

– Привет, – сказал он, и кобры поднялись одновременно, раскачиваясь. Их ребра разошлись в стороны, раздувая капюшон позади голов, которые совсем недавно казались совершенно неопасными. Тристен видел гремучих и других ядовитых змей – у них обычно были мощные челюсти и свирепый вид. Кобры же не нуждались в жутком облике до тех пор, пока сами не решали перейти к угрозам.

– Привет, – ответил один из фермеров. Женский голос, и такой знакомый, что Тристен вздрогнул. Правда, заставил Тристена содрогнуться, хотя тон был совсем не тот. Раскрытая ладонь Тристена уже преодолела половину пути, но затем кобры зашипели, и он убрал руку. Лицо женщины было скрыто под капюшоном рабочей рубахи, но этих фермеров, похоже, возглавляла именно она. Ничего не происходит случайно, и поэтому Тристен уже подозревал, каким будет ее ответ, когда коснулся панели управления и убрал шлем внутрь доспехов.

Она подняла мозолистые руки и большими пальцами откинула капюшон. Она была красивой, такой же красивой, как и ее мать, хотя не такой бледной, как ее отец. Ее золотистые волосы сбивались в локоны, черты лица были тонкими и правильными, а светлая кожа на скулах покраснела от работы в среде с повышенным уровнем ультрафиолета.

И да, это лицо он узнал.

«Это не она», – напомнил себе Тристен, но это не остановило поток нейромедиаторов, который хлынул в его мозг и заставил Тристена взмыть на волне чистого, пылающего чувства, которое он не мог облечь в слова.

Это не она. Не ее разум. Не ее душа, если ты разделяешь философию, которая утверждает о существовании душ. Но ее тело, ее плоть. Его плоть, судьба которой – по законам теологии – должна была его волновать. «Не важно, кто живет в ней», – сказал он себе с горьким сарказмом. Важно то, что его ДНК, его генетический потенциал сохранился. Сознание, которое населяет оболочку, не имеет значения. Она может родить ему внуков, вне зависимости от того, кто живет в ее голове.

– Я – Доркас, – сказала женщина. – Добро пожаловать в наш рай, Тристен Конн.

Мэллори прочитал мысли Тристена по его лицу и положил ладонь на его локоть – поддерживая и безмолвно задавая вопрос.

Предводительница фермеров тоже прочитала эти мысли.

– Она умерла, когда ты был молод.

Тристен хотел кивнуть, но сдержался. Один лишь рефлекс, заставляющий подтвердить полученное сообщение, может выдать факиру так много информации. Поэтому Тристен победил в себе желание сглотнуть комок. Я никогда не был молодым.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Это лучше, чем признать, что она должна знать его имя. Но Доркас – не тот человек, который должен его знать, хотя именно Доркас сейчас носила ее тело.

– Нельзя сказать, что тебя вообще кто-то не знает, принц Тристен. Ты пойдешь с нами.

Ее тон не оставлял пространства для дискуссий. Она коснулась своих волос; между ними раскачивались кобры. Круг не сжался, а время, усталое и острое, растянулось между ними – несколько секунд этого разговора и пропасть лет, оставшихся позади.

В Доме Праха покрой себя пеплом.

Текст Писания утешал прямо пропорционально горечи на языке.

Тристен покачал головой. Мэллори снова коснулся его; длинные пальцы обхватили покрытый броней бицепс. Тристен открыл рот и закрыл его, а затем открыл снова.

– Тристен?

– Ее звали Спэрроу, – наконец сказал Тристен, потому что должен был что-то ответить. – Прежде чем умереть, она была моей дочерью.

13. Доступный свет

Цветы орхидеи, похожие на головы гидры, выглядели нежными, но щупальца казались не менее прочными, чем карбоновое моноволокно. И от Бенедика не укрылось то, что, пока один цветок не сводил взгляда с него, сместив лепестки вверх и вперед, словно напрягаясь от повышенного внимания, другие четыре драконьи морды гнулись на длинных стеблях, отводя лепестки назад, словно рептилии, которые прижимают к телу свои воротники. Они были похожи на гончих, которые нюхают след, и Бенедик действительно увидел, как одна из них метнулась вперед, схватила застывшую, поджаренную микроволнами «пиявку» и заглотила ее, дергая головой. Стебель под головой постепенно расширился.

Пока Бенедик наблюдал за этим, встревоженный и завороженный одновременно, цветок, который продолжал следить за ним, нежно коснулся его лица и сказал:

– Киберпиявки были специально запрограммированы, чтобы охотиться на вас. Почему?

Теперь, когда Бенедик понял, что нужно искать, он заметил, как некоторые из клубневидных стеблей за плоскими листьями расширяются и сжимаются, показывая тонкие прозрачные зеленые мембраны между темными ребрами. Дыхание орхидеи было сладкое, освежающее – не ароматизированное, но насыщенное выдохнутым кислородом. Бенедик сделал глубокий вдох, чтобы очистить мысли.

Он не знал ответа, но ему показалось, что вполне может угадать. Если не уверен, тяни время.

– Моя сестра жива?

Еще две головы – или два цветка – повернулись, чтобы посмотреть на него, воинственно выпятив зубастые верхние губы. Цветы приблизились к нему и принялись раскачиваться вверх-вниз, словно обнюхивая его. Он разглядел клыки – острые кривые шипы шести-восьми сантиметров длиной. Похоже, что в бою они станут вполне достойным оружием.

– Сестра? – спросила орхидея, шипя, словно дракон. – Другое млекопитающее?

Ее меха работали даже тогда, когда она не говорила. Бенедик также заметил, что ароматы орхидеи менялись, похоже, синхронно с вдохами и выдохами. Может, их язык основан на запахах?

Для общения на дальних дистанциях он не очень подойдет. Но, с другой стороны, от ее шепота тоже мало пользы.

– Другое млекопитающее, – подтвердил Бенедик. – Она жива?

Его орхидея – фиолетово-желтая, полосатая – изогнула один из стеблей, словно для того, чтобы посоветоваться с бело-алой пятнистой орхидеей, которая удерживала Челси. Три других цветка оставались наведенными на Бенедика, а пятый по-прежнему обнюхивал окрестности, выискивая куски мяса.

Челси, схваченная второй орхидеей, подняла голову; от напряжения на ее шее проступили жилы. Ее голова немного покачалась и упала назад, но Бенедик заметил, что Челси моргает. Ее горло работало.

Ее губы двигались. Орхидея, поддерживавшая ее, сместила кольцо щупалец, чтобы осторожно поставить голову Челси прямо. Челси сделала еще один вдох и пробормотала по слогам:

– Жить буду. Пошло оно все на хер.

Бенедик сочувственно поморщился. Под воздействием светло-зеленой пены ожоги на ее лице, похоже, заживали быстрее, но когда она скорчила гримасу, кожа вокруг них поднялась сухими буграми. Даже ее симбионт не сумеет побороть такую боль.

Челси посмотрела по сторонам, и гримаса на ее лице сменилась выражением легкого недоверия: Челси увидела, кто именно спас их – или взял в плен.

– Привет, э-э... люди-орхидеи.

Было ли это шуршание листьев смехом?

– Млекопитающие, вы не ответили на вопрос, – прошелестело растение, сжимавшее Бенедика. – Чем вы заслужили подобную засаду?

Бенедик посмотрел на Челси. Она бросила на него взгляд из-под ресниц и каким-то образом сумела изогнуть губы – это, вероятно, должно было изображать храбрую ухмылку, но на самом деле было похоже на маску ужаса.

Ему причиняло боль ее невероятное сходство с Кейтлин – Кейтлин из тех времен, когда он и она все еще были молодыми, смелыми и невежественными. Ему было больно, потому что он любил дерзкую и самоуверенную Кейтлин, а теперь она уже не такая. И он, Бенедик, тоже изменился.

– Мы – странствующие рыцари. Мы преследуем беглую преступницу, – ответил Бенедик. – Организовала ли засаду она или нет, я точно не знаю. Но я бы предположил, что это она или ее союзники.

– Значит, такова ваша цель? Вы просто проходите мимо?

Он не сразу понял, что на этот раз к нему обращается вторая орхидея. Их шепчущие голоса, если это можно было назвать голосами, казались идентичными.

– И собираем провизию по пути, – уточнил Бенедик, вспомнив про грибы и яйца в рюкзаке.

– Вы едите растения, – сказала орхидея.

Бенедик пожалел о том, что у голоса нет тона, который позволил бы угадать ее настроение – ужас, гнев или простую невозмутимость. Бенедик повернул голову, чтобы многозначительно посмотреть на лежащую рядом мертвую киберпиявку.

– А вы едите животных. Я не допускаю, что вы можете добровольно поглощать разумных существ. – Бенедик помедлил, а затем посмотрел прямо в глазные пятна ближайшей орхидеи. – Я прав?

Шуршание – звук, который издают шипастые, широкие, бронированные листья, совершая быстрые круговые движения, прижимаясь к другим листьям. Это точно был смех.

– Умное млекопитающее, – сказала орхидея. – Существа-которые-говорят не должны вкушать плоть существ-которые-говорят. Все так. Может быть, ты – нравственное животное?

Ее слова заставили его задуматься. Бенедик предположил, что намерения его действительно этичны, хотя методы – не всегда.

Орхидея, кажется, не проявляла нетерпения, пока он думал. Вероятно, растения по природе своей терпеливы.

– Может быть, – согласился он.

Петли орхидеи слегка ослабли, хотя по-прежнему поддерживали его конечности. Одно из растений – его растений, подумал Бенедик, ориентируясь по движениям мехов, – спросило:

– Кто ты?

– Я – Бенедик Конн, – ответил он. Теперь щупальца обмякли настолько, что он мог поднять руку и указать на Челси: – Моя сестра – Челси Конн. Мы выполняем приказ Капитана.

– Капитана! – воскликнуло растение. – На корабле есть Капитан?

– Персеваль Конн, – сказал Бенедик, а затем негромко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно, добавил: – Она – мой потомок.

«Что разумные растения могут знать о биологии млекопитающих?» – подумал он. Возможно, термин «дочь» собьет их с толку, а может, и нет – ведь есть же мужские растения и женские. Но затем он вспомнил реакцию орхидеи на слово «сестра». Похоже, растение неплохо понимало значение слова «потомок».

Бенедик почувствовал, как оно сместилось, изменило позу; его пластины листьев раскрылись, превратившись в фантазию из спиралевидных колючек, словно у агавы.

– Отпрыск! – воскликнула орхидея. – Должно быть, ты этим гордишься.

Челси зашевелилась и что-то промычала – то ли от беспокойства, то ли от дискомфорта. Бенедик почувствовал, что его губы сжались. Он расправил плечи. «Гордиться» – не то слово, но оно подойдет, если ты не против того, что оно совсем не соответствует действительности.

– Она очень храбрая и умная, – сказал он и сменил тему: – Меня вот что интересует: есть ли у вас имена?

– Таких как у млекопитающих – нет.

Растение, похоже, слегка сдулось – возможно, расслабилось. Бенедик задумался о том, как она двигается и что заменяет ей мышцы. Клетки, наполненные воздухом? Углеродные волокна?

– Как вы выучили наш язык?

Шуршание достигло своего максимума. Видимо, орхидея могла говорить и смеяться одновременно, потому что она ответила:

– Благодаря телевидению.

♦ ♦ ♦

Проснувшись снова, Джустьен пришел в себя. Кейтлин облегченно вздохнула, когда он, моргнув, сказал:

– Главный инженер?

– Ты меня помнишь?

– В голове все смешалось, но я многое помню, – сказал он. – Помню, как умер.

– Ты помнишь, почему мой брат тебя разбудил?

Он кивнул.

– Я был навигатором. Он сказал, что корабль снова отправился в полет.

– Мир отправился в полет, и он сильно поврежден, – скрывать правду было бы бестактно. – Ты помнишь, почему мы тебя приковали?

Он снова кивнул, не открывая глаз, и поморщился, ощупывая лоб, хотя его колония давно залечила рану. Но вместо того чтобы упомянуть про бегство Арианрод, Джустьен скинул ноги с койки. Гибкая тесьма просела под его бедрами, когда он поставил ноги на пол.

– Здесь холодно.

– Мы экономим энергию.

Джустьен посмотрел по сторонам и нахмурился, явно прикидывая, в насколько отчаянной ситуации они оказались. Он потер ладонью о ладонь.

– Вы... мы... долго дрейфовали?

– Более пятисот лет, – невозмутимо ответила она.

Это была беспричинная жестокость, которая ранее вызвала бы у нее отвращение. Но Кейтлин сказала себе, что в данном случае выживание важнее этики. Она стиснула зубы, чтобы ее выражение лица ничего не выдавало, и стала ждать, когда эта новость пробьет его фасад.

Должно быть, он уже догадывался, каким будет ее ответ: он слегка прищурился, но затем просто кивнул. Никаких возражений, никакой скорби, никаких вопросов о том, в каком состоянии его родные и друзья. Разумеется, часть этих сведений ангел, возможно, передает ему прямо сейчас, и Кейтлин никогда этого не узнает.

– Так почему ты меня вернула? – спросил Джустьен.

– Мы потеряли всю нашу навигационную систему, все астрономические карты, всю информацию о нашем месте назначения. Мы в состоянии двигаться, но наши ресурсы крайне ограничены. Нам нужна твоя помощь, навигатор. – Кейтлин отстранилась и развела руки в стороны. – Мы не знаем, куда мы движемся, куда нам нужно лететь и чего ожидать, когда мы прибудем на место назначения.

– Даже если бы знали, это ничего бы не изменило, – ответил он.

– Ты о чем?

Его улыбка, когда он сумел найти и нацепить ее, оказалась кривой. Улыбаясь, он выглядел старше Оливера, таким же взрослым, каким он – Дамьен Джустьен – наверно, был перед смертью.

Но даже когда его лицо приняло нейтральное выражение, у нее не возникло желания назвать его старым именем. И не потому, что она не была знакома с Оливером, а узнала его лишь по внешнему виду. Она приказала своему симбионту предотвращать подобные случаи, настроила его так, что он не позволил бы ей даже по ошибке подумать об этом человеке как об Оливере.

Интересно, как это – совершить подобную ошибку? Интересно, как это – знать, что ты можешь совершить ее? Должно быть, в прошлом люди были такими неуверенными и говорили так сдержанно. Неудивительно, подумала она, что в присутствии возвышенных плебеи предпочитали помалкивать.

Возможно, Джустьен все еще обладал привычками плебея, потому что он лишь заморгал, глядя на нее.

– Ты о чем? – повторила Кейтлин.

– Это тело. Кем он был?

Столько ответов, и все плохие. Она никогда не была знакома с Оливером, хотя ей и хотелось узнать его поближе. Бенедику он нравился. Аласдер, похоже, к младшим детям был добрее: возможно, возраст либо сделал его мягче, либо лишил его сил, а может, они находились так далеко от него, что он не видел в них угрозы.

– Это мой брат.

– Ой, – отозвался Джустьен. – И что ты об этом думаешь?

Кейтлин пожала плечами.

– Все сложно. Но ты и так это знал. Ты уклоняешься от ответа, Джустьен.

Он положил ладонь не прикованной руки на правую глазницу и прижал с такой силой, что на тыльной стороне ладони выступили жилы.

– Ты просишь меня нарушить священный обет, – сказал он.

Кейтлин ожидала чего угодно, но только не этого. «О, Бен. О чем ты думал, когда воскрешал его?» Если бы не симбионт, ей бы не удалось скрыть удивление в голосе.

– Ты верующий?

Его губы изогнулись. Она его подловила. Он положил руки на колени и сплел пальцы.

– Я – навигатор. Из древнего ордена жрецов-навигаторов. Я поклялся хранить наши тайны и учить только тех, кто отслужит положенный срок подмастерьем, даст обет добродетельности и пообещает не разглашать секреты ордена.

– И это еще один говорящий о многом не-ответ. Твои тайны умерли вместе с тобой, Джустьен. В эпоху Разлома архивы погибли. Все погибло, и даже библиотеки. Ты поклялся в верности мертвому ордену. – Кейтлин помолчала. – И насколько древний этот древний орден?

– Он был создан одновременно с кораблем, – признал он. – И ритуалы, и традиции – все с нуля. Мы не должны были про это знать, но про это знала библиотека.

Библиотека.

– Да, – сказала Кейтлин. – Я видела ее – по крайней мере, то, что от нее осталось. Джустьен...

Как сообщить человеку о том, что он – последний в своем роде? Ой, но ведь он должен это знать, верно? Других причин воскрешать его у Бена не было.

– Других навигаторов больше нет, – добавила она. – Ты и есть древний орден. И мне кажется, что единственный человек, который может освободить тебя от обетов, – это ты.

Джустьен ухмыльнулся.

– Если честно, то я был почти уверен, что Ынг знал неприятную правду. Да, мы пытались зашифровать наши расчеты, но он сам мог все подсчитать.

– Неприятную правду?

– Это одна из главных тайн Древнего ордена штурманов, – лукаво сказал он. – Никакой конечной точки полета нет. И никогда не было.

♦ ♦ ♦

Кейтлин хотела вызвать Бена, но это желание в какой-то степени было тупой ноющей болью, к которой она уже привыкла. Поэтому Кейтлин вышла на связь с мостиком: Нова и Персеваль должны получить новые сведения, а позднее ангел мог бы передать их Бену и всем остальным.

Но когда она вышла на связь, лицо Персеваль, ее бритая голова – все это заставило Кейтлин забыть о том, что она хотела сказать про откровение Джустьена. Она вздрогнула, увидев дочь, но удержала свое лицо под контролем. Она открыла рот, намереваясь эффективно, по-деловому...

– Золотко, когда ты в последний раз ела? – спросила она.

Аватар Персеваль моргнул; она бросила взгляд на Нову, который появился у нее за спиной. Виноватый взгляд... Ангел уговаривал ее поесть или она запретила ему поднимать эту тему? Симбионт скажет Персеваль, сколько времени прошло, так что этот взгляд был нужен явно не для того, чтобы получить информацию.

Персеваль снова повернулась к Кейтлин.

– Сейчас ангел принесет еду.

Никто не отвечает на мои вопросы напрямую. Это тоже заставит Кейтлин скучать по Бену – но только если она это допустит. Как ему в голову могла прийти эта безумная мысль – задобрить отца? Почему он не бросил вызов старому мерзавцу?

– Когда принесут еду, постарайся ее съесть, – сказала Кейтлин.

Похоже, что звание Капитана не устраняет у подростков желание закатывать глаза к потолку.

– Ангел сказал, что у тебя срочное дело.

– Твой отец воскресил жреца-навигатора из Эпохи движения.

– Новость явно плохая, – сказала Персеваль, мгновенно переходя от роли дочери к роли Капитана, – иначе бы ты не тянула время, рассказывая мне о том, что я уже знаю.

– Новость интересная, – поправила Кейтлин. – Он подтвердил информацию, которую ангел получил у Праха. Никакого места назначения нет и не было. У мира никогда не было цели.

Персеваль прищурилась, а затем сглотнула с такой силой, что Кейтлин увидела, как изогнулась ее тонкая глотка. Нова, стоявший за плечом Персеваль, наклонился вперед.

– Зачем садиться на космический корабль, который летит в никуда?

Кейтлин почувствовала, как ее губы сжимаются, оформляя знания.

– Это был обман, – сказала она.

Персеваль посмотрела на нее, отвела взгляд, кивнула. Кейтлин показалось, что Персеваль взглянула на ангела.

– Как и трупы в трюмах, – сказала Персеваль.

– Что, прости?

– Трюмы, – пояснила Капитан. – Они были набиты телами. Замороженными людьми. Строители сказали им, что их помещают в анабиоз. Но они заморозили их и убили, а тела запасли как источник сырья.

– «Были»? – спросила Кейтлин, уже зная ответ.

– Те, что остались после взрыва суперновой. – Персеваль сделала рубящее движение ладонью. Ее голос был напряженным, и говорила она быстро, но ее лицо оставалось безмятежным, нечеловеческим. Безмятежность и безжалостность ангела. – Мы их использовали.

Кейтлин не хотела наказывать дочь и поэтому скрыла свое потрясение. Но ей захотелось согнуться, словно от удара в солнечное сплетение. Ох, малышка.

Аватар ангела, похоже, внимательно следил за Персеваль, и Кейтлин оценила то, как ловко он позволил ей заметить это. Кто-то заботится о ней. Это было бы вполне в стиле Сусабо; Кейтлин не могла себе представить, что так бы поступил Прах.

– В этом нет смысла, – сказала Кейтлин. – Построить целый мир и бросить его на произвол судьбы. Такие расходы. Такая трата ресурсов.

– Пути Строителей неисповедимы, – сказал Нова.

По крайней мере, это заставило Персеваль рассмеяться; ее смех был похож на резкий горестный лай. Отсмеявшись, она сказала:

– Возможно, мы – жертва. Возможно, никто и не рассчитывал, что мы выживем.

– «Собери товары свои и сокровища и брось их во тьму», – процитировала Кейтлин.

Она бросила взгляд на Джустьена; его наноцепи зашуршали по полу – он развел руками.

– Я не знаю, – сказал он. – Но, с другой стороны, зачем вообще делать корабль пригодным к полету?

Ангел покачал головой.

– Это еще не все, – сказал он. – Нуль-зоны продолжают увеличиваться.

Это был один из интересных аспектов разговора с ангелом. Кейтлин услышала его голос в своем сознании, похожий на негромкий голос совести. Он мог говорить сейчас что угодно Персеваль, Джустьену и даже Тристену, Челси и Бену.

Она должна была исходить из того, что все, как и она, услышали слова Новы:

– Это распространяющееся онемение. Оно начинается в конечностях.

Кейтлин прикусила нижнюю губу. Медленно, обдумывая все смыслы – как метафизические, так и механические, она ответила:

– Словно лепра.

Слова Кейтлин заставили ангела побледнеть. Эта эмоция и реакция были чем-то новым. Кейтлин не нравилась мысль о том, откуда они могли взяться. Она опустила взгляд и задвигала руками по забытой, частично отремонтированной панели управления.

– Ты предполагаешь, что нас покарали за преступления? – спросил Нова, когда прошло достаточно времени, чтобы Кейтлин начала теряться в догадках.

Кейтлин оторвала взгляд от работы.

– Ангел, это лепра – это не проказа, которая описана в Писании. На нас действует не проклятие Бога Строителей, а что-то другое. Но да, теперь я воображаю себе мир, который безмятежно скользит прямо по груди Врага, звеня колокольчиками, и кричит: «Нечистый! Нечистый!»

– Мы шли по пути, проложенному для нас, – сказал ангел.

Сусабо, или Крупица, или Самаэль произнесли бы эту фразу так, словно слова облачены в доспехи праведности. Нова произнес ее мягко, широко раскрыв глаза, словно хотел, чтобы его подбодрили.

Кейтлин стиснула одну ладонь другой. Ангелы нового мира – совсем не те, что в древности.

♦ ♦ ♦

Орхидеи сорвали с Бенедика и Челси разрушенную броню, обработали обожженную кожу охлаждающей пеной и помогли им пробраться через вьющиеся конструкции вертикального леса. Раньше Бенедик редко завидовал летунам из Двигателя – он тоже мог бы отрастить крылья, если бы захотел этого настолько, чтобы мириться с неудобствами, которые с ними связаны, – но в ходе этого путешествия он получил шанс пересмотреть свою точку зрения. Крылья – такие, каких лишилась Персеваль, – здесь пригодились бы. Орхидеи, несмотря на свои размеры, были удивительно легкими и изящно двигались между ветвями, подтягиваясь на прочных зеленых усиках. Люди плелись позади, с трудом шагая по неровным поверхностям, и часто поскальзывались, после чего растительным спутникам приходилось их спасать.

Орхидеи не были настолько тяжелыми, чтобы служить противовесом для человека, но их сила и знания об окружающей среде поражали. Закрепляясь с помощью группы щупалец, они перемещали Коннов с уровня на уровень, опуская их, словно на веревках.

За мерцающие лучи света конкурировали растения, и в результате двигаться приходилось сквозь влажный, перенасыщенный кислородом зеленый мрак, наполненный птицами и насекомыми. Один раз полосатая орхидея схватила стрекозу и, не останавливаясь, порвала ее пополам и поделила между двумя цветками.

Челси сильно хромала и постоянно трогала щеку, но, похоже, постепенно восстанавливалась. Пестрая орхидея окружила Челси изгородью из щупалец, напомнив Бенедику родителя, который сажает младенца в манеж. Поразмыслив, он пришел к выводу, что это сравнение не очень его успокоило.

– Мы пленники?

У Бенедика возникло ощущение, что орхидеи провели переговоры. Ему показалось, что на него посмотрели – строго, внимательно, – но то, что произошло между растениями, не мог воспринять ни он, ни его симбионт.

Затем одна из орхидей сказала:

– Вы выполняете приказ Капитана. Мы залечим ваши раны, позаботимся о вашем пропитании и проводим вас до границ нашей сферы влияния. Этого достаточно?

Краем глаза Бенедик увидел, что Челси еле заметно кивнула. Она потерла предплечья, словно ощущая отсутствие брони. Бенедик был полностью с ней согласен. Незащищенность перед лицом Врага и того, что может выставить против них Арианрод, волновала его сильнее, чем мысль о том, что придется с кем-то сражаться.

– Это будет мило с вашей стороны, – ответил Бенедик. – Вы ведете нас в свое поселение?

– Поселение? – еще одна пауза, словно орхидеи снова решили пообщаться. – У нас нет ульев, как у животных. Мы ведем вас через нашу территорию.

Похоже, на этом беседа была закончена, и в течение долгого времени Бенедик не мог найти других поводов для разговоров. Он сфокусировался на джунглях и на Челси – она двигалась более плавно, так как симбионт продолжал ее восстанавливать. Кроме того, он думал и об угрозах, которые могут поджидать их на каждом шагу.

С помощью орхидей они спускались быстро. Приблизительно через полчаса Бенедик сделал еще одну попытку.

– Насколько далеко вниз простираются ваши владения?

– Мы живем в этой шахте, – сказала одна из орхидей – полосатая, как показалось Бенедику. «Интересно, есть ли у них лидеры?» – подумал он. – Наверху нет света, внизу нет воды. Там мы не можем процветать.

Челси приподняла голову; ее спутавшиеся волосы рассыпались по плечам.

– Вы знаете, что находится внизу? – спросила она.

– Топографы побывали на юге, – сказала одна из орхидей. – У нас есть карты, но они неточные и вам, возможно, не пригодятся. Они из ферментов.

Челси и Бенедик переглянулись.

– Верно, – сказал он. – Не думаю, что нам будет легко в них разобраться. Ты можешь дать нам описание?

– Мы можем вам показать.

На этот раз Бенедик был уверен, что ответила пятнистая орхидея.

– Как показать? – спросил он.

Орхидея зашелестела.

– По телевидению.

Его симбионт предоставил определение слова в первый раз, когда орхидея его использовала, поэтому он понимал – его проводница имеет в виду технологию связи, столь же устаревшую, как дагеротип и Всемирная сеть. Челси, должно быть, провела такие же исследования, потому что она спросила:

– Вы ведете трансляции в электромагнитном спектре?

Шуршание. Млекопитающие, похоже, казались плотоядному растению довольно забавными. Полосатая орхидея повернула по два лица к каждому из них и сказала:

– Мы вам покажем.

Угол спуска изменился. Теперь орхидеи вели их ближе к стенам шахты, снижая скорость, поскольку рядом с установленными на стенах осветительными панелями подлесок становился гуще. Но, видимо, конец пути уже был близок. Орхидеи обогнули еще один огромный древесный ствол и поднялись на что-то вроде выступа, с которого стекали ползучие стебли толщиной с ногу человека. Рядом с уступом находилось нечто, похожее на покрытый плющом крутой выход породы, на котором по непонятной причине не росло ни одного дерева.

Пятнистая орхидея по невероятной дуге бросила вперед два из своих листьев, похожих на клинки, и с их помощью ткнула во что-то, находившееся между ползучими побегами. Бенедик предположил, что встроенный в броню сонар сейчас бы показал, что за плющом находится пустое пространство. Однако с масштабами он ошибся: когда орхидея развела свои листья в стороны и растолкала побеги, словно занавески, мерцающий свет потек вперед, и Бенедик увидел просторную нишу.

Это была и не комната, и не пещера, но что-то вроде ангара около десяти метров в высоту и более пятидесяти метров в глубину. На каждой его стене висели ряды плоских видеоэкранов. Многие из них были покрыты трещинами, разводами; некоторые из них мигали, а другие оставались темными, но более половины из них светили ярко, и на них мерцали мелькающие изображения.

Пол тоже зарос ползучими побегами, а в центре ангара тянулись длинные параллельные гребни приблизительно полтора метра высотой. На них в случайном порядке расположились около тридцати орхидей, ослепляющих своими формами и окраской.

Многие поворачивали одно из лиц, следя за тем, как полосатая и пятнистые орхидеи провели гостей в камеру, но так сделали не все, и это заставило Бенедика задуматься о том, какие именно у них органы чувств и где они находятся. Некоторые орхидеи были нескольких метров в длину – шуршащие множества из корневищ и стеблей с десятками цветков. Самые маленькие, вообще лишенные цветков-лиц, были не крупнее собаки.

Они смотрели, но ближе не подходили. Орхидеи, которые сопровождали людей, шуршали листьями и шипели, выдувая из себя воздух. Бенедик задумался о том, что именно они объясняют.

Разглядывая камеру, Бенедик понял, что «гребни» – это ряды стульев, похороненные под порослью. Орхидеи лишь использовали их по назначению, хотя и не так, как изначально было задумано.

– Это зал ожидания, – сказал Бенедик.

Челси покачала головой, а затем поморщилась, словно жалея об этом рефлекторном движении. Здесь, где света было больше, он заметил, что радужная оболочка ее правого глаза помутнела, но ожоги под хлопьями зеленой пены, которые окружали его, высыхали и зарастали. Рано или поздно глаз тоже исцелится.

– Станция пересадки, – поправила она Бенедика. – Это терминал. Что там, в той стороне?

Она указала на то, что Бенедик принял за дальнюю стену. Присмотревшись, он увидел плотные узкие линии еще одной завесы из стеблей плюща.

Полосатая орхидея перегнула цветок через плечо Челси.

– Герметичное соединение, – сказала она. Бенедик увидел, как орхидея содрогнулась; судя по косому взгляду Челси, она почувствовала, как дрожат лепестки перед ее лицом. – За ним находится Враг. Когда-то там была еще одна транзитная шахта, но она давно вышла из строя и была разобрана.

Орхидея сдвинулась в сторону и наклонила все свои лепестки и листья вперед так, что стала похожа на параболическое зеркало. Бенедик понимал, что выдает желаемое за действительное, но он невольно подумал, что эта поза означает радость и гордость.

– Смотрите! – воскликнула орхидея. – Телевидение!

Бенедик шагнул вперед, чтобы изучить изображения. Драмы, комедии, документальные фильмы, неизвестное зрелище, в котором крошечные люди с криком убегали от существа, которое играл мужчина в плохо сшитом костюме... Все картинки были двумерные, с низким разрешением, грубые, несфокусированные, в ряде случаев черно-белые. Каждая, похоже, транслировалась в тишине, но затем Бенедик понял, что если сесть или встать рядом с одним из крошечных самозаглушающих, однонаправленных динамиков, которые транслировали звук из спинки каждого кресла, то можно выбрать канал. Некоторые, более крупные орхидеи смотрели на несколько экранов одновременно; их тела были неловко изогнуты так, чтобы окружить несколько динамиков. Их лица-цветы изгибались из стороны в сторону.

Бенедик шагнул вперед; его на миг зачаровала яркая, быстро движущаяся волна; она поднималась, достигала своей максимальной высоты и падала, превращаясь в длинную, покрытую пеной трубу. Небо позади волны было сверкающим, словно кровь. Бенедик увидел человека, который, сидя на корточках на длинном и продолговатом цветном объекте, летел вдоль трубы, чуть впереди той точки, где волна обрушивалась.

– Что он делает? – спросил он, не заботясь о том, заметила ли Челси его восхищение.

– Это называется «серфинг». Этим занимались на Земле, – ответила орхидея. По ее тону, по неуверенности, с которой она это сказала, можно было понять, что данные слова для нее совсем чужие. – Все это снято на Земле. В Шахте есть библиотека. Старейшие из нас говорят, что программа повторяется приблизительно раз в семьдесят два года.

О сестре Бенедик мог не беспокоиться. Она была так же очарована, как и он; одну руку Челси вытянула так, словно могла коснуться экрана, а может, и засунуть руку в экран.

– Значит, планеты выглядят так?

– Отдельные их части – да, – ответила орхидея.

Челси облизнула уголок рта и очень тихо сказала:

– Я всегда думала, что вся эта тема с голубым небом – просто поэтическая вольность. Ну, ты понимаешь. Гипербола.

Бенедик посмотрел на свою самую младшую сестру, вспомнил Риан, и все равно не смог заставить себя взять Челси за руку, и даже облечь в слова свои мысли. А именно: «Я тоже хочу однажды увидеть такое небо».

14. Когда у нас была библиотека

Шагая рядом с Самаэлем в окружении змей и их опекунов, Мэллори наклонил голову и шепнул на ухо Тристену:

– Вам не кажется, что мы не случайно встретили именно этих людей здесь, и именно сейчас?

– Провидение, – шепнул Самаэль с другой стороны.

Тристен опустил руку на рукоять «Веселья» и издал негромкий сдавленный звук. Змеи были глухими, поэтому фокус заключался в том, чтобы говорить настолько тихо, чтобы не привлечь внимание Доркас и ее людей, но так, чтобы слышал Самаэль. К счастью, у ангелов превосходный слух.

– Или вмешательство менее божественной силы. – Меч что-то забурчал про себя – довольный, словно кот. Неужели он намеренно привел Тристена к Доркас? Он настолько разумен? Тристен вздохнул. – Мэллори был прав, – признал он.

– Я пытался об этом не упоминать, – фыркнул Мэллори.

Самаэль выразительно поднял брови и наклонил голову, словно признавая, что Тристен одержал крошечную победу.

– Возможно, что божественность – в глазах смотрящего, Тристен Конн. На сколько процентов бог должен изменить ход событий, чтобы люди признали это божественным вмешательством? Кстати, мне кажется, что вы не очень нравитесь этим людям.

Тристен мог не смотреть по сторонам: он и так знал, как напряженно следят за ним фермеры.

– Если они – возвращенцы, то на это у них есть причина, – ответил он.

– А если они – не эдемцы? – спросил Мэллори, подойдя поближе.

Тристен удивленно поднял брови, глядя на некроманта.

– Этот термин я не слышал уже несколько веков.

Губы Мэллори изогнулись и сжались.

– Вы мало тусовались с возвращенцами. Вам стоит побольше узнать о том, что вы презираете. Возможно, это окажется познавательным.

– По-моему, я уже достаточно познал.

– Вы не ответили на вопрос. Если они – не эдемцы, то почему они считают вас врагом? – спросил Мэллори.

Тристен посмотрел на негнущуюся спину шедшей впереди Спэрроу – Доркас – и заставил себя не отворачиваться и не отводить взгляд.

– Я старый.

Мэллори, возможно, и не понял, но Самаэль одобрительно хмыкнул. Потому что это Самаэль, а Самаэль тоже старый, и ему не нужно ничего объяснять. Время идет, и, если его прошло слишком много, враги могут появиться у каждого. Даже – особенно – у Конна.

Уголок рта Самаэля, закрытый волосами, изогнулся вверх.

– Пусть враги ваши будут интересными.

– Так говорил мой отец.

– Ваш отец... – улыбка стала явной, – был интересным врагом.

– Да, – Тристен потер ладони кончиками пальцев, заставляя броню скрежетать. – Я помню.

Их вели словно осужденных на казнь. Это не было пустое сравнение; однажды Тристен уже шел на казнь, хотя и не играл главную роль в том представлении. Более того, сейчас с ним были и те, кто составил ему компанию в прошлый раз.

Но эта процессия длилась дольше, и они прошли по всей долине между высокими, разорванными в клочья и покрытыми мхом стенами. Дыхание тумана окутывало сцену пеленой нереальности, особенно когда они добрались до поднимавшегося над долиной поселения, окруженного персиково-золотыми стенами. На нижних уровнях росли изящные лаймы и лимоны с зеленой корой, и Тристен затаил дыхание, вдохнув их запах. Отдельные постройки уходили вверх на десять метров и даже больше, и самая большая из них заканчивалась тем огромным блестящим сине-зеленым шаром, слабо подсвеченным изнутри. Потоки воздуха создавали рябь на стенах, а кое-где заставляли клапаны приподниматься над отверстиями, и становились видны мужчины и женщины, работающие за ткацкими станками или у кухонных плит. Они поднимали взгляд на процессию, и каждый, кто мог бросить работу, подходил, чтобы немного пройти рядом с извивающимся ковром из змей.

Звук хлопающих крыльев предупредил Тристена за миг до того, как тяжелое тело Гэвина ударило в его плечо, поэтому Тристен успел подготовиться. Василиск легко обвил хвост вокруг его шеи, чтобы сохранить равновесие, и уселся; зашуршали перья, а под хохолком блеснуло что-то голубое.

– Влажный тропический лес, – сказал Гэвин. – Как думаешь, плантации кофе у них есть?

– По-твоему, они торгуют с внешним миром?

Василиск пожал плечами; твердые теплые перья коснулись уха Тристена. Разговаривая с ним, Гэвин использовал связь между колониями – через физический контакт, который казался невинным.

– Думаешь, без него они бы выжили? – Когти с силой сжали бронированное плечо Тристена – настолько крепко, что Тристен испугался, выдержит ли броня. За прикосновением последовало быстрое движение клювом сквозь прядь волос, которая выбилась из косички.

– Трис, ты идешь так, словно все еще несешь ее гроб.

Тристен пошатнулся и едва не упал, но удержался на ногах, неуклюже взмахнув руками. Он повернул голову, и если бы веки Гэвина не были крепко зажмурены, то посмотрел бы прямо в глаза василиска.

– Что? И чей же это гроб?

Гэвин вытянул шею и покачал головой, словно хотел стряхнуть воду с перьев.

– Я просто... знал это.

Ну, конечно, знал.

Копить злость на мертвецов не было смысла, и к тому же Гэвин не виноват в том, что в него что-то вложили. Тристен потянул за кончик хвоста василиска и заставил себя говорить легко, беззаботно – так, как говорил бы с отцом, не показывая своих слабых мест.

– Если учесть тот факт, что цель данного задания – вернуть труп моей внучки...

Арианрод. Он должен был произнести это имя, но это слишком личное. Это было бы слишком важным признанием.

И все же. Арианрод. Тристен думал, что в ее случае Аласдер приложил особенно много усилий, чтобы сделать из нее своего слугу-чудовище. Отец вполне мог отомстить за мелкую обиду, а контролировать родителей с помощью детей было в традициях семьи.

Но это знание не помогало унять боль.

Тристен прикусил щеку, чтобы местные не видели, как он трясет головой, словно упрямый пес. Они по-прежнему молчали, даже когда к ним присоединились другие, поэтому он слышал только свои и их шаги по засыпанной гравием дорожке.

– Ну что, мы снова в похоронной процессии, – сказал он, потому что они приближались к сделанной из ткани часовне с высоким минаретом.

Гэвин фыркнул.

– Снова?

– В тебе просыпаются воспоминания, верно? Машинные воспоминания?

– Машинные воспоминания – это все, что у меня есть, – ответил василиск. – Не знаю, кого ты узнал, но это был не совсем я.

– Это был не совсем не ты, – сказал Тристен. Но он не вставил имя – Кинрик, которое проплывало по его сознанию. Только две сестры называли его «Трис», и только одна из них решила бы сохранить свой призрак в машине.

– Знания – не идентичность, – сказал Гэвин. – Особенно если знание расколото, словно армия ангелов, и нет ни одного человека, который мог бы добавить к нему контекст. Это было в другой стране, и к тому же девка уже умерла.^[5]

– Что?

– Не важно, – сказал василиск, когда их завели в павильон. – Это текст, который я однажды прочел – в ту пору, когда у нас была библиотека.

♦ ♦ ♦

Внутри павильон был освещен прохладным разноцветным светом, который падал сверху и лежал, не отбрасывая тени, на коврах и подушках, размещенных на земле так, чтобы это было похоже на пол.

– Они – кочевники, – сказал Мэллори за спиной Тристена.

Тристен позволил себе кивнуть, давая понять, что он услышал.

– Бери то, что нужно, сажай то, что понадобится позже, и иди дальше. Так их сложнее найти.

– Молчи, – сказала Доркас.

Она отошла от них, пружинисто ступая по ковру, и забралась по наклонным плоскостям на платформу. Кобры, которые вползли за ними в павильон, не последовали за ней, а сомкнули кольцо перед Тристеном и поднялись на длинных телах. Они выглядели заинтересованными, но их грозные капюшоны были плотно свернуты. За кольцом змей выросло более крупное кольцо из фермеров.

Зайдя под сине-зеленый балдахин, украшенный золотистыми шнурами, Доркас повернулась и посмотрела сверху вниз на Тристена.

– Тристен Конн, – сказала она, – подойди.

Тристен шагнул вперед, но не стал подходить слишком близко к Доркас и ее змеям. Его броня, возможно, и справится с холодом Врага, но он не хотел испытывать ее на прочность в поединке с клыками модифицированных кобр. Он остановился в нескольких метрах от помоста.

Он почувствовал, как Гэвин, сидевший на его плече, развел белые крылья, чтобы сохранить равновесие; перья коснулись головы Тристена. Он положил ладонь на рукоять «Веселья». Меч так сильно хотел идти к Доркас, что почти тащил его вперед. Тристен крепче сжал навершие. Возможно, какой-то атавистичной частью мозга Доркас помнила, что, когда была Спэрроу, владела этим клинком.

Нейронные проводящие пути поизносились в процессе использования. Если она коснется меча рукой, вспомнит ли та часть, которая когда-то была его дочерью – ее физическая часть, – о том, какие ощущения вызывал у нее этот клинок? Вспомнит ли ее тело, как она пользовалась им, она – не знавшая себе равных в фехтовальном искусстве, которая превзошла даже свою мать, учившую ее?

Тристен подумал о том, хочется ли ему услышать ответ «да» или «нет». Он также подумал о том, не ждет ли Доркас, что он заговорит. Но даже если так, он понятия не имел, что ему нужно сказать.

Позади него по ковру заскребла чешуя. Броня сообщила ему то, что он уже знал: кобры отрезают его от остальных. Они не могли причинить вреда Самаэлю, и Мэллори тоже не был беззащитным, но это было слабое утешение.

Доркас по-прежнему разглядывала его, позволяя молчанию затянуться, и ее лицо было невозмутимой маской, словно у жрицы. Тристен задрал голову, словно подставляя лицо свету корабельных звезд.

На Доркас была только просторная блуза и заляпанные грязью рабочие штаны, закатанные вверх так, что виднелись ее тощие лодыжки.

Этот вид причинил Тристен такую же боль, как если бы перед ним появилась Царица небесная. И все-таки он выжидал, цепляясь за сделанный вдох и успокаивающий мысленный образ тусклого зеленого света, словно они могли его защитить. Но ничто не могло исправить прошлое.

Доркас сделала вдох и от этого, казалось, увеличилась в размерах. Молчание распространялось вокруг нее, словно волна на поверхности пруда, и даже змеи, похоже, шуршали тише. И когда тишина стала давящей, когда все остальные тоже затаили дыхание, голос Доркас покатился вперед, звеня, словно у проповедника или государственного деятеля.

– Тристен Конн, – повторила она. – Что ты ответишь на обвинение?

Именно таких слов он и ждал от нее, но эта игра ему была знакома.

– Какое обвинение?

– Измена, – сказала она. – Тайный сговор. И самое подлое – убийство родича.

Он не подарит ей победу, кивнув или поморщившись. Это не Спэрроу. Изменить это восприятие довольно легко, отредактировать своего симбионта так, чтобы он видел ее – по-настоящему видел ее, – как нового, чужого человека. Но это означало, что Тристен навсегда отказывается от возможности снова увидеть Спэрроу.

Мэллори двинулся вперед; Тристен узнал бы об этом и без брони: он услышал, как в ответ раздалось громкое шипение. Тристен вытянул левую руку, оставляя правую на рукояти меча, и жестом приказал некроманту отступить.

– Тристен, – сказал Мэллори.

Он бросил взгляд через плечо, подавляя все возражения.

– Невиновен. Какое право у тебя предъявлять обвинения?

– Это право выжившего, – ответила она. – Сложи оружие, сэр Тристен, и оставь позади своего зверя-фамилиара. Знай: если он будет действовать от твоего имени, мы уничтожим и его, и твоих спутников.

– Этот меч принадлежал твоей матери, – сказал Тристен. – И тебе – в прошлой жизни. Если мы предположим, что я признаю твое право судить меня, неужели ты заставишь меня бросить его, словно мусор?

– Так отдай его своему фавориту.

Властным кивком она указала на Мэллори. Тристен не мог понять, что прозвучало более драматично – насмешливое фырканье Мэллори или Самаэля. Фырканье Гэвина прозвучало громче всего – просто потому, что он был ближе.

Тристен не убрал ладонь с рукояти меча и не стряхнул василиска с плеча. Они могли бы дать бой, если нужно, но он бы предпочел обойтись переговорами. Где бой, там есть риск потерпеть поражение, и от успешного завершения миссии Тристена зависела судьба всего мира. И если он правильно оценил язык тела Доркас, она чувствовала себя вполне уверенно, угрожая ему.

– Мы – странствующие рыцари, выполняем приказ Капитана, – сказал Тристен. – Ты дашь нам пройти.

– Какое нам дело до Капитанов? – горько улыбнулась она. – Надеюсь, ты понимаешь, что Командоры интересуют нас еще меньше. Мы исполняем волю Божью.

Учитывая свой личный опыт общения с Командорами, Тристену не очень-то нравились моральные принципы, на которых строилась его позиция. Однако других у него не было.

– Но для тех из нас, для кого Капитаны – или Командоры, если угодно – важны, измена заключается в неповиновении их законным приказам, – его зубы заскрежетали, и он намеренно расслабил мышцы лица. – А по вкусу нам эти приказы или нет, не важно.

– Значит, хороший солдат выполняет плохие приказы? Любой преступник выберет свободу.

– Задерживать меня – не самое мудрое решение. Судьба самого мира зависит от того, пройдем ли мы или нет, Повелительница эдемцев.

Она наклонила голову набок и пожала плечами.

– Судьба этого космического корабля волнует меня очень мало, – сказала она. – Он – не мир, и называть его «миром» – значит оскорбить дух всех настоящих, живых миров. Назовешь ли ты жестянку своей матерью?

Тристену показалось, что он не потер виски от разочарования только потому, что ему бы помешали латные перчатки.

– Я настаиваю на том, чтобы ты отпустила моих спутников.

– Разве над правителями нет высших сил? – спросила она. – Разве нет моральных авторитетов, которые главнее плохого короля?

Мэллори пошевелился, заставив змей предупреждающе зашипеть. Самаэль перебросил свои наполовину материальные волосы себе за спину; клочки сухой травы зашуршали.

– Госпожа, возможно, такие высшие силы существуют. Но ты простишь меня, если я скажу, что для меня ты – не одна из них. Человек должен руководствоваться собственной совестью.

Она вздрогнула, и он подумал о том, не ранили ли его слова слишком сильно. Но она вытянула руку вперед, и этот жест заставил змей между ней и Тристеном подняться. А затем ровным голосом она произнесла:

– И ты, сэр Тристен, слушал голос собственной совести?

Тристен посмотрел на мертвое, чужое, воскрешенное лицо своей дочери и покачал головой.

– Мои отношения с собственной совестью никого не касаются. Я не признаю твоей власти. Я не предстану перед твоим судом.

Она выпятила губы. Ему показалось, что ее лицо было скорее расстроенным. Она сказала:

– О, как будто у тебя есть выбор, сэр рыцарь. Не бойся. Твоим спутникам не причинят вреда.

Он коснулся рукояти меча, который все еще висел на его поясе. Змеи качнулись вперед, но он не убрал руку. Это была не угроза, а предложение. Кто бы ни жил сейчас в ней, но Тристен узнал это лицо, этот твердый взгляд. Он не думал, что сможет сражаться с ней.

– Я сказал, что когда-то этот меч был твоим.

– Не моим, – неужели она покачала головой с легкой печалью? Сложно сказать, когда ты хочешь верить, что в самом деле уловил эту печаль.

– Предлагаю сделку, – сказал Тристен. – Я предстану перед твоим судом, если ты примешь эту вещь из моих рук.

– Тристен! – воскликнул Мэллори.

Тристен позволил протесту скатиться по броне и улететь прочь. Все это время он смотрел прямо в глаза Доркас.

– Мы могли бы сразиться, – сказал Тристен. – Да, у тебя много ресурсов, Повелительница эдемцев, но легко тебе не будет.

Конечно, это была ловушка, и она это знала. Ее брови поползли вверх, ее зрачки сузились. Но это была ловушка и для него.

Она медленно кивнула.

Тристен повернул голову к Мэллори и Самаэлю, которые стояли бок о бок. Гэвин закачался на его плече; большая птица сгорбилась и переступила с ноги на ногу.

– Не нападайте на них, – сказал Тристен, не сводя взгляда с Мэллори. Ему вдруг показалось, что по-настоящему нужно беспокоиться именно за Гэвина, поэтому он поднял перчатку и коснулся крыла василиска. – Не нападайте на них. Не убивайте ее. Я сам разберусь.

Мэллори, стиснувший зубы, мрачно кивнул.

Тристен повернулся к женщине, которая облачилась в кожу его дочери.

– Покажи все, на что способна.

Когда она махнула рукой, змеи бросились в атаку.

♦ ♦ ♦

Персеваль погрузила ноги в фиалки, откинулась на спинку капитанского кресла и посмотрела на небо, словно могла разглядеть за ним ночь.

Не «словно». Она могла бы увидеть эту ночь, если бы захотела.

Ей нужно было просто раздвинуть свои границы обзора, переместить их туда, где ее физические глаза уже не работали, погрузиться в сеть сознания ангела. В медленно сокращавшееся сознание ангела, которое, насколько было известно Персеваль, уничтожала волна расширяющихся нуль-зон.

Она бы предпочла пройти по канализации. Не потому, что содержала эта сеть, но кого. Допустить такой уровень близости с чужим человеком, с машиной и так сложно – а с машиной, которая содержит в себе мечты и воспоминания такого близкого ей человека, как Риан...

Каждый контакт с матрицей требовал огромного усилия воли, напряжения такого рода, которое она могла поддерживать лишь периодически. Она никогда не нуждалась в любовниках. Ей никогда не хотелось впустить кого-то в свои границы – разве что в детстве, когда она была слишком маленькой и зависимой, чтобы настоять на своем.

Персеваль сама решила ослабить эти границы для Риан, поскольку Риан доказала, что готова их уважать. Но сейчас происходило нарушение границ, их уничтожение – такое мощное, что ей захотелось разорвать свою кожу ногтями и выбраться из нее.

Если учесть то, кем она стала, то, возможно, она могла бы сделать и это. И выжить. Я сбросила свою кожу. И если от этого стало бы лучше, то Персеваль потратила бы на раздумья не более наносекунды. Но нарушение границ происходило изнутри, и она выбрала это – из чувства долга – по своей воле.

В ней шумело столько голосов. Они боролись за то, чтобы говорить ее губами, двигать ее конечностями.

Персеваль надеялась, что когда-нибудь привыкнет, что ей станет легче. Что она перестанет волноваться насчет частной жизни, границ, своей собственной целостности. Она думала, что в противном случае просто не сможет жить.

Персеваль сделала глубокий вдох, закрыла глаза и вышла за пределы собственной кожи.

Нова был там – он молча ждал, не менее сознательный, чем любая атмосфера, в которой есть колония. Персеваль глубоко вздохнула, ее пульс участился, и по кончикам пальцев распространилось покалывание. Она понимала, что это психосоматическая реакция, и поэтому отключила ее; ей не хотелось ни на что отвлекаться и вспоминать о том, что у нее есть физическое тело, ведь с мыслями о нем было связано слишком сильное искушение вернуться в тело и остаться нем.

Неудивительно, что Капитаны становятся странными.

– Покажи мне наши границы, Нова.

Нова открыл пути, и Персеваль двинулась по ним с той же легкостью, с какой раньше раскрыла бы свои крылья. Она проникла в ангела, растянулась до границ его зоны контроля, и они вызвали у нее колючее, едкое ощущение – словно кто-то грыз его края. В микромасштабе разгорелась война, там шла схватка не на жизнь, а на смерть. Но она отличалась от той, которую Персеваль пережила, когда ангел сражался с ангелом. Это была война на истощение.

– Они не наши, – сказала Персеваль и задумалась о том, почему ангел этого не заметил.

– Что «не наши»?

– Не наши колонии. Они – это не ты. Даже близко не похожи. И, Нова, они не занимаются перепрограммированием твоей колонии. Они проникают в каждую пылинку, чтобы она воспроизводила другие пылинки – похожие на их пылинки, а не на наши. Это вирусы.

♦ ♦ ♦

– На самом деле я почти уверена, что они не... не из нашего мира. А Нова этого не видит, – сказала Персеваль, указывая на голографический монитор, на котором неуверенно извивалась сине-оранжевая схема.

Кейтлин сложила руки на груди и нахмурилась, со смесью тревоги и гордости обдумывая слова дочери – Капитана.

– Она даже не понимает, что они существуют, – продолжала Персеваль. – Но если задуматься хоть на минуту, становится ясно, что это очень знакомая модель.

– Вирусы-индукторы, – сказала Кейтлин, бросая взгляд на Джустьена.

Она заменила его простые оковы на серебристую цепь из нанотека, которая позволяла ему работать, а ей – сохранять контроль над ним. Он принял эти перемены с достоинством. Понимая, что ее недоверие вызвано обстоятельствами исчезновения Арианрод, Джустьен заявил, что эта мера предосторожности оправдана.

– А идти мне все равно некуда, – сказал он тогда.

Сейчас он встретился с ней взглядом и кивнул.

– Вирус-индуктор, да. Или простой, старомодный вирус. Не сконструированный. Интерфейс твоего ангела не может даже ощутить присутствие этих объектов?

Аватар Персеваль покачал головой.

– Чувствует она их нормально. Она, похоже, не замечает, что их чувствует, если ты понимаешь, о чем я.

Кейтлин нахмурилась. Она понимала и то, на что Персеваль намекала. Что-то в унаследованных ангелом программах заставляло ангела не обращать внимания на данную структуру колонии и отдельные частицы, из которых она состояла.

– В Нове содержатся инструкции игнорировать заражение.

– Да, – сказала Персеваль. – И инструкции забыть, почему ей приказали его игнорировать.

– Похоже, это какое-то радикальное оперативное решение, – мягко заметила Кейтлин, потому что рядом не было Бенедика, который сказал бы это за нее. Руки, сложенные у нее на груди, грозились превратиться в смирительную рубашку. Она заставила себя опустить их. – Если ты программируешь ангела, зачем заставлять его игнорировать... проникновение чужеродного нанотека?

– Саботаж, – немедленно ответила Персеваль.

Но Джустьен покачал головой.

– Подавление иммунитета. – Когда женщины – находящаяся рядом и проекция – повернулись к нему, он добавил: – Так делают, чтобы трансплантат прижился. Сначала нужно сделать так, чтобы тело хозяина перестало его атаковать.

– Ясно. И тебе, Джустьен, что-то известно про то, что, возможно... трансплантировали... в мой мир?

На его щеках вспыхнул синий румянец.

– Не особо. Но... – наноцепи зашуршали, когда он, явно испытывая дискомфорт, заерзал за своей консолью.

– Выкладывай.

Он посмотрел на нее, словно испуганная жертва, но ей не показалось, что он намеренно уходит от ответа.

– Главный инженер, речь о вашей сестре.

– Ну разумеется, – сказала Кейтлин и закатила глаза так, что почувствовала, как натянулись мышцы. – Даже боюсь спрашивать, какой именно.

– Кинрик, – ответил он и повернулся к Персеваль, а Кейтлин поморщилась от дурного предчувствия. – Капитан, принцесса Кинрик была директором биосистем и биоинженерии, а также главным специалистом по симбионтам. Первые колонии были созданы по ее проекту. Как и многие симбионты первого поколения, и сконструированная фауна. Корабельные рыбы, попугайчики... некоторые плебеи.

– И вирусы-индукторы, – сказала Персеваль довольным голосом человека, который только что успешно объединил обрывки информации в единое целое.

– И вирусы-индукторы, – подтвердил Джустьен. – Да. Поэтому я ставлю на то, что где-то остались результаты ее работы. Возможно, оружие, которое она собиралась применить против Аласдера Конна. Когда вы трое... – он тактично умолк.

– Попытались свергнуть отца, – закончила за него Кейтлин. – Не бойся, об этом можно говорить.

– Ее называли Кинрик-Волшебница, – извиняющимся тоном сказал он. – До вашего рождения.

– И после него тоже, – улыбнулась Кейтлин. – Но если бы она обладала подобным оружием, навигатор, то никогда бы не поведала о нем мне.

– Возможно, оно еще не было готово. – Джустьен махнул рукой в сторону монитора. – Возможно, ему нужно было больше времени, чтобы эволюционировать.

Персеваль потерла губы.

– Ну, теперь эти штуки точно готовы, черт побери. Они пожирают мой корабль. И ему это сильно не нравится.

Это заставило Кейтлин вспомнить о еще одной проблеме, о которой она, как Главный инженер, должна была поставить в известность Капитана. К счастью, этот вопрос был чуть более легким. Откашлявшись, она сказала:

– Ты заметила, что не можешь выбрать местоимение?

– Что, мама? – Зеленые глаза, которые из-за бритой головы Персеваль казались огромными, распахнулись.

– Я про Нову, – пояснила Кейтлин. – Ты называешь Нову «он» или «она», но род местоимения меняется от разговора к разговору.

Персеваль нахмурилась – ошеломленно или задумчиво.

– А это плохо?

– Это симптом, – уклонилась от ответа Кейтлин. – Это говорит мне о том, что Нова по-прежнему интегрируется и что отдельные личности создают смятение, неправильные сигналы и неуверенность, о чем ангел может не подозревать. Благодаря связи с Новой это достигает тебя. Ты, как руководитель, должна помочь ей пройти процесс интеграции.

– Ясно, – сказала Персеваль, потирая руки. – И что именно это означает?

Кейтлин вздернула голову.

– Капитан, это означает, что ты должна решить, кем она должна стать.

15. Воплощение бездонной тьмы

– Принесите мне труп киберпиявки, – сказал Бенедик, и его приказ был исполнен. Он также попросил орхидей поискать останки его набора инструментов, живого или мертвого, но они не нашли никаких следов, если не считать клочка меха и ДНК – пятно в том месте, где он ударился о поверхность. Скорее всего, какой-то обитатель лифта съел его, так же как орхидеи съели большую часть погибших киберпиявок.

Бенедик оплакивал эту потерю. Набор был тупой пушистой тварью, но дружелюбной, и Бенедику не хватало его нежных прикосновений, а также инструментов для вскрытия почти не пострадавшей киберпиявки, которую нашли орхидеи. Они положили ее перед ним, а Челси тем временем отдыхала и лечила себя в углу пересадочной станции. Бенедик собрал те примитивные инструменты, которые были в их распоряжении, и расчистил пространство для работы. Ядро хранения данных пиявки вряд ли не пострадало, но где-то в ней должен быть чип для радиоуправления. По крайней мере, Бенедик очень на это надеялся.

В процессе он пожалел и о том, что лишился брони, потому что она была оснащена скальпелем, плоскогубцами и держателями, но он обошелся тем, что у него было. Снаружи киберпиявка была покрыта мощным слоем мяса, узловатых мышц, а в полости ее тела лопались и хлюпали ее объединенные проводами внутренние органы, не эластичные, словно печень. И все-таки после пятнадцати минут грязной работы он нашел то, что искал. На его рукавах запеклась воняющая железом субстанция, а ладонь покрылась ожогами от кислоты, но на ней теперь лежал плоский чип, прозрачный, словно стекло, и несимметричный, словно лист растения.

В этой хрупкой чешуйке кристалла были записаны частота и сигнатура устройства, с помощью которого Арианрод активировала пиявок. Пока передатчик у нее и пока она не деактивировала его полностью, или, что еще лучше, если переносчик – ее собственная колония, Бенедик мог ее найти. Это был древний, примитивный метод поиска, не зависящий от ангелов, пылинок и сознания колоний.

Ему понадобилось еще полчаса на то, чтобы соорудить из добытых материалов сканирующее устройство, и через несколько секунд он уже был уверен. Он не мог выяснить ее местоположение в данный момент, но узкий луч, с помощью которого она настроила киберпиявок, шел с юга. Бенедику было приятно удостовериться в том, что они, по крайней мере, идут в правильном направлении.

Собственный домен Бенедика находился неподалеку от тех мест, в глуши. Бенедик твердо решил, что будет беспокоиться об этом только тогда, когда сможет как-то на это повлиять.

– Есть, – громко сказал он, чтобы услышать уверенность в своем голосе. Ведь пока он слышит свой голос, он может заглушить в себе все сожаления и страхи.

♦ ♦ ♦

Арианрод остановилась у края мира и прижала ладони к стеклу. Она опиралась плечом о крыло ангела, но когда она поворачивала голову, то видела только его тень, похожую на тюлевую занавеску, раздувающуюся на ветру; перед ней представали только изгибающиеся слои разного уровня прозрачности. Но крыло согревало ее и наполняло силой настолько, что ей показалось, будто еще немного – и она наберется храбрости, чтобы шагнуть вперед. Это будет не первый прыжок веры, который она сделает ради своего ангела.

Вероятно, это был не первый раз, когда он позволяет ей медлить. Она прошла с ним через Разрушенные Трюмы, через брюхо мира, рискнула пересечь давно заброшенные отсеки. Она полагалась на него, двигаясь по биосферам, названий которых она не знала, по доменам таким пустым, что в них не было атмосферы, по которым могли бы лететь звуки. А теперь она смотрела на грудь Врага, на бездонную тьму, которую заставляли сиять ее эфемерные траурные вуали.

Ажурное колесо мира катилось вперед, прорывалось через призраки мертвых звезд, но не это заставило Ариандрод с неохотой устремить взгляд вглубь. За порталом, в котором она стояла, в темноту тянулись туго натянутые темные кабели из собранных в пучки моноволокон. Они не отражали свет, были бы абсолютно невидимыми, если бы инженеры древних эпох не оплели каждый кабель сетью из крошечных огней, часть которых до сих пор горела. Если Арианрод позволила бы своей колонии провести подсчеты, то смогла бы воссоздать узор, который был здесь раньше. Колония дала ей возможность наложить изображение на оставшиеся огни, но результат был скорее похож на простой сигнал тревоги, а не на тщательно зашифрованное сообщение.

Арианрод отступила от иллюминатора.

– Что на той стороне, Азрафил? Почему мы должны идти туда?

Он пошевелился; его крылья двигались бесшумно, хотя ей казалось, что они должны шуршать.

– Граница моего предвидения проходит здесь, – ответил он. – Здесь проходит граница моих знаний.

– Ты не знаешь, зачем ты привел меня сюда?

Это определенно было более интересно, чем Враг. Она повернулась к нему, хотя и похолодела от мысли, что так дерзко поворачивается спиной к тому, что находится снаружи. Азрафил посмотрел на нее, намеренно сохраняя бесстрастность, но натянутый на голову капюшон и суровый взгляд говорили ей о том, что сейчас он скрывает мощный – по меркам ангелов – всплеск эмоций.

– Я привел вас сюда... – он помедлил, – я привел вас сюда, потому что в моей программе заложено привести вас сюда, как только мир отправится в полет...

Арианрод заморгала.

– В твоей программе? Меня? Конкретно меня?

– Нет, – он покачал головой, – конкретно ваши гены. Потомка принца Тристена и принцессы Эфре через их дочь Спэрроу. Вас я выбрал по этой причине, но, если быть совсем точным, я выбрал вас, потому что вы уже давно помогаете мне, моя милая. Мой союзник, мой слуга и мой друг.

До сих пор она доверяла ему, любила его. Если сейчас все погибнет, ну что ж... значит, все погибнет. Все остальное она положила на алтарь своего ангела. Если он обманул ее, то с тем же успехом она может умереть от его любви, как и жить без нее.

Ангела ты любишь не для того, чтобы быть в безопасности, и не чтобы выжить, и даже не потому, что надеешься на его любовь. Ты любишь ангела не потому, что надеешься его приручить, сделать его смирным. Ангела ты любишь, потому что любить ангела – значит, прикоснуться к тому, что выше тебя, и поэтому в процессе прикосновения ты тоже становишься больше.

– Что там, на другой стороне?

– Не знаю. – Когда он покачал головой, она, по крайней мере, издала больше звуков, чем крылья, но Арианрод понимала – он просто решил, что именно так это должно прозвучать. – Но, любимая, в моих костях записано, что я должен отправиться туда. Пойдешь ли ты со мной?

– По самой груди Врага. – Она коснулась невзрачных ножен, висевших у нее за спиной. В них скрывалась мономолекулярная кожа и магнитная бутылочка, в которой содержался ядовитый, наполовину скомпилированный призрак «Благотворительности». Меч в ножнах казался слишком отсутствующим, чтобы прикосновение к нему могло успокоить.

– Милая, путь далекий и холодный, – сказал ангел.

«Далекий». Слишком далекий для возвышенного? Что если на другом конце этих кабелей нет ни тепла, ни кислорода? Да, она способна выжить после погружения во Врага, но жить там долго она не может.

– Если я умру...

– Поцелуй меня, и ты спасешься, – сказал он.

Она поднесла свои губы к его губам и позволила их дыханию перемешаться. Она подняла руки. Там, где они прижались к рельефным костям его висков, его кожа казалась влажной, теплой. Нежной. Человеческой. Но это был просто камуфляж.

Он накрыл ее губы своими, сделал глубокий вдох, а затем выдохнул и позволил их языкам соприкоснуться. Когда носитель был создан, она почувствовала покалывание, ощутила, как быстро поднялась волна, когда ее колония пообщалась с ангелом, передавая ее воспоминания и мысли, сухой остаток ее жизни.

– Внутри меня ты будешь в безопасности.

Когда он отстранился, она поцеловала его в щеку в знак благодарности. Затем Арианрод повернулась в круге из его рук, его пальто, его крыльев и посмотрела на чистейшего, незамутненного Врага. Гулять по мелководью, прыгать из домена в домен в объятиях мира – это одно.

Но это было воплощение тьмы, цитадель Врага. Здесь ничто ее не защитит. Она собиралась покинуть реку и выйти в море. «Кажется ли настоящее море таким огромным и чужим?» – подумала она. Наверняка у человеческой души есть какие-то границы страха.

Азрафил мог бы проникнуть в нее, насытить ее кровь кислородом – в определенных пределах, до тех пор, пока его собственные ресурсы не истощатся. А это произойдет довольно скоро. Но, опять же, ангела ты любишь не потому, что легко пугаешься.

– Ладно, – сказала она. – Идем.

У них за спиной сработал замок. Впереди, скользнув вбок, открылась дверь портала. Арианрод упала вперед, в пустоту.

«Реактивная масса», – подумала она, но ее окружали крылья Азрафила, и в подобной примитивной технологии не было необходимости. Он выбросил их наружу, словно сеть; колония использовала кабели мира, чтобы ускорить их. Они заскользили быстро, пригнувшись, так близко от волокна, обозначенного лампочками, что Арианрод показалось, будто она может коснуться его рукой. В глубинах Врага, как она и предполагала, было холодно, но холод не мог ее заморозить. Находясь в конверте своего ангела, она ощущала холод как ласку. Под ней неслись огни, мир исчезал у нее за спиной – мутное пятно, быстро растворяющееся в свете туманности. В присутствии Азрафила происходящее скорее волновало, чем пугало.

Ангел только раз помедлил, шепнув:

– Это точка безопасного возвращения. – Не останавливайся.

Тревога наполняла ее по мере того, как кабели тянулись все дальше. Их установили здесь намеренно, чтобы это место было недостижимым даже для возвышенных. Арианрод подумала о том, какая опасность прикреплена к этой цепи – оружие? Боевая машина? Даже объятия ангела не помогали справиться со страхом, который она испытывала, когда они приближались к концу кабелей и тому, что вытащило их далеко за пределы мира.

Поначалу Арианрод увидела только смутный силуэт, нечто очерченное искрящимися бегущими огнями, голубыми, зелеными и золотыми фотофорами, поблескивающими сквозь завесу пыли. Но когда Азрафил подвел ее ближе, она разглядела отблики керамики и металл огромного каркаса или строительных лесов.

– Эти огни здесь, во тьме, напрасно тратят столько энергии.

– Строители ничего не делали просто так.

– Азрафил, ты уверен, что это были Строители?

Откуда Строителям было знать, что мир потерпит кораблекрушение? Как они могли узнать, что, когда мир снова отправится в плавание, потомок рода Спэрроу пройдет вперед в потоке времени и окажется здесь?

Он не ответил, просто подплыл ближе, молчаливый и темный. Только тогда, когда он повернул, чтобы полететь вдоль линии лесов, она поняла, что этот каркас держит что-то в заточении, подсвечивает, сковывает длинными сверкающими, словно лед, копьями.

В центре этой структуры находился бесформенный коричнево-черный камень, покрытый космическими оспинами, – грубая, похожая на картофелину глыба диаметром в несколько километров. Размером с рай.

– Астероид?

– Он электрически активен, – тихо ответил Азрафил.

Арианрод нерешительно потянулась вперед, через его колонию, и сама это почувствовала. Электрическая активность... и не только.

– Азрафил, эта штука роится.

– Милая, я не понимаю, о чем ты.

– Эта штука наполнена колониями. Неужели ты их не чувствуешь?

Он помолчал. Она почувствовала, как он что-то проверяет, словно где-то заупрямилась коробка передач.

– Нет.

Если она что-то чувствует, а он – нет, значит, давно молчавшая программа, направившая их сюда, также заставила его не замечать размножение нанотека, который заполнил собой конечную точку их путешествия? Или это связано с чем-то более сложным и зловещим?

– Азрафил, что это, если не астероид? Когда ты говоришь, что здесь есть признаки электрической активности, ты намекаешь на то, что этот объект живой?

В ее сознании он издал звук, похожий на гудение, и процитировал:

– «Он оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным».^[6]

Холод уже грыз кровь и кости Арианрод. Она почувствовала, как у нее закружилась голова от недостатка кислорода. Она не видела никаких доказательств того, что в структуре перед ними есть система жизнеобеспечения. Этот объект не обещал укрыть и спасти ее. Здесь был только огромный ржаво-черный камень в клетке, со всех сторон окруженный Врагом.

Арианрод подняла взгляд, и хотя здесь не было воздуха, который мог бы подхватить ее голос, холодный язык Арианрод сформировал слово:

– Левиафан.

16. Самое подлое убийство родича

Гэвин был готов и даже ждал того момента, когда Тристен под его лапами упадет, словно капля воды. Он не посмел крепко сжать когти – они могли бы проткнуть броню принца, и поэтому не мог смягчить его падение. Но он мог развернуть крылья, захватить ими воздух и взлететь над извивающейся массой черно-белых змей, которая поглотила упавшего рыцаря. Выводок кобр поднялся, содрогаясь, и Гэвин понял, что придавленный змеями Тристен корчится в судорогах от яда.

Василиск завис, взбивая крыльями воздух, и вытянул шею, чтобы обрушить свой гнев на шипящую змею, которая была в десять раз крупнее его. Он бы сделал это и в одиночку, но Мэллори – со сверкающими глазами, с облаком черных, словно буря, волос встал рядом с ним – союзник, который внезапно стал жутким.

– Жрица, – сказал Мэллори. – Повелительница эдемцев. Отзови своих существ, иначе сей некромант позаботится о том, чтобы никто не вышел из этого рая живым.

Доркас продолжала стоять перед ними, пряча руки в складках платья – бесстрастная, словно королева.

Гэвин распушил хохолок.

– Госпожа, на твоем месте я бы послушался волшебника.

Она наклонила голову набок; казалось, все эти слова ее не пугают.

– От чьего имени ты говоришь, зверь-фамилиар?

– От своего собственного, – ответил Гэвин. – От имени света.

Всего лишь тонкая щелочка. Крошечный осколок зрения – такой, чтобы мельком заметить ее лицо, ее фигуру, чтобы отличить ее от тени. Этого было достаточно, чтобы шкварчащий фрагмент света ускользнул и подпалил помост под ее ногами.

Он надеялся, что Доркас взвизгнет и помчится прочь. Вместо этого на него бросилась змея. Он чувствовал, как она приближается, услышал механический скрежет чешуек, ощутил почти невидимую скорость клыков, которые режут броню, словно масло. Гэвин скользнул вбок, повернул голову и поджарил змею в тот момент, когда она уже начала атаку. Он взлетел, разрезая воздух, пропитанный вонью горящих механизмов, а кобра тем временем вяло шлепнулась обратно на своих сородичей, закрывших собой тело Тристена.

«Мой принц, – подумал Гэвин, – я сомневаюсь в разумности ваших решений».

– Волшебник не шутит, – сказал Гэвин Доркас. – Отзови их.

Она сглотнула комок. Он почувствовал, как атмосфера вокруг ее глотки сократилась, как ускорилось ее сердцебиение. Но ни жесты Доркас, ни ее поза не свидетельствовали о страхе.

– Неужели ты так легко нарушил приказ своего хозяина?

– Он не мой хозяин, – ответил Гэвин и почувствовал, как сзади к ним подходит Самаэль.

Мэллори шагнул вперед, изящно и боевито, словно кот, временно уступив контроль над телом какому-то давно умершему бойцу. Кольцо змей рухнуло; ничто сейчас не могло бы остановить Мэллори.

– Это третье предупреждение, – сказал Мэллори, словно он и Гэвин мыслили одинаково.

Она вздернула голову.

– Ну хорошо, – сказала она и снова подняла руку.

Кобры поднялись вместе с ней, словно марионетки на ниточках – чужое единое движение. Они раскачивались одновременно вперед и назад, словно стебли пшеницы, попавшие в круговое течение, а затем, шипя, потекли обратно в водоем, находившийся у ног Доркас.

Доркас пожала плечами, словно ей все равно.

– Как бы то ни было, мы сделали все необходимое. Я прикажу принести угощение, и вы пока можете остаться с ним. Или, если предпочтете оставить его и продолжить свой путь – насколько я понимаю, у вас срочное дело, – мы позволим вам покинуть наши земли. Если вы останетесь и если он выйдет из своего судебного процесса, мы продолжим этот разговор.

Доркас уже повернулась и сделала первый шаг, но голос Мэллори остановил ее.

– Если он выйдет из своего судебного процесса?

Жрица помедлила.

– Увидев то, что их ждет, многие принимают решение не возвращаться.

Гэвин замахал крыльями, усаживаясь на плечо Мэллори, и почувствовал, как Мэллори напрягся под ним. Гэвин бы предпочел опуститься рядом с Тристеном и уделить внимание пострадавшему Первому помощнику, но ему показалось, что сейчас не то время, чтобы жертвовать преимуществом в высоте.

– Принимают решение? – спросил Мэллори.

Тристен у разномастных ног Самаэля снова содрогнулся; его ноги и позвоночник жутко вытянулись. Самаэль присел на корточки, и его бесплотные руки прошли сквозь броню Тристена, словно через голограмму.

– Конечно, – улыбнулась Доркас. – Мы, эдемцы – лесники этого мира. Мы не палачи, мы просто следуем истинному пути. Мы – не бог. Нам неведомо, что в сердце человека: об этом знает только он сам и божество. Как ты думаешь, кто его сейчас судит, если не он сам?

Она посмотрела на них сверху вниз, но Гэвин демонстративно отвернулся. Это не имело значения, ведь он следил за ней не глазами, но сообщение было вполне четким. Секунду спустя Доркас подняла капюшон и шагнула прочь, растворившись среди своих сторонников.

– Он жив, – сказал Самаэль, сидя на земляном полу. Его руки были по-прежнему погружены в грудь Тристена; там, где должны были находиться кости запястий, кружились хлопья не поддающегося идентификации вещества. – Но это чертовски мощный вирус-индуктор. Психотропный нанотоксин.

– Вирус-индуктор? – спросил Мэллори. – А что он индуцирует? Неужели призрачную личность?

Ангел биосистем покачал головой.

– По-моему, нечто ровно противоположное. Это персонализированный триггер воспоминаний с функцией самоуничтожения.

Гэвин наложил один кончик крыла на другой, затем еще раз; но эти движения, словно у лезвий ножниц, не избавляли его от дискомфорта. Возвращенцы, окружавшие их, отступили к внешним стенам павильона, однако они продолжали наблюдать.

– Ты хочешь сказать, что он подавляет функции его колонии, которые продлевают жизнь? Что он сейчас превратится в прах какого-то плебея, который умер пятьсот лет назад?

– Нет, – ответил Самаэль. – Я хочу сказать, что вирус позволяет Тристену пожелать себе смерти.

Последовала пауза, в течение которой они встревоженно переглянулись. Самаэль вынул руки и вытер их о свои бесплотные брюки.

– Она не лгала.

– Да, – сказал Мэллори. – Это мы уяснили. И что теперь?

– Идите без меня, – сказал Гэвин. – Вы вдвоем. Я останусь здесь, с Первым помощником. Вы продолжайте выслеживать Арианрод, а когда Тристен выздоровеет, мы вас догоним.

– Если он выздоровеет, – мягко возразил Мэллори. – Нет, это слишком рискованно. Птичка, я не могу сражаться с Арианрод. И Самаэль в его текущем состоянии точно не может.

Некромант бросил взгляд на ангела, словно извиняясь; в ответ ангел лишь развел руки и пожал плечами, принимая извинения.

– Это просто правда. Ты нужен нам, Гэвин. И нам нужен принц Тристен.

– Так что мы будем делать?

Мэллори нежно погладил василиска по крылу, а затем почесал его под хохолком. Наслаждаясь лаской, Гэвин поднял перья, чтобы Мэллори было легче дотянуться.

– Будем ждать, – сказал некромант.

♦ ♦ ♦

«Каждый вдох Тристена, – говорил себе Гэвин, – это еще один вдох, за который можно не беспокоиться. Еще на один вдох ближе к выживанию. Еще на один вдох ближе к тому, чтобы продолжить поход».

Еще на один вдох дальше от Арианрод.

♦ ♦ ♦

Десятки клыков кобр пробили броню, проткнули кожу, пронзили плоть и впрыснули яд в кровь Тристена. Когда яд атаковал центральную нервную систему Тристена, содержавшиеся в яде колонии напали на его симбионта.

И вызвали воспоминание о запахе цветов лимона.

Цветы лимона и прикосновение холодного ветра к его шее. Запах – сахарный, густой, совсем не похожий на аромат лимонов, – до сих пор заставлял его желудок сжиматься, не от тошноты, но от ярких воспоминаний о голоде.

Времена тогда были суровые. И сейчас тоже будут не легче.

Тристен знал – той частью мозга, которая знала такие вещи, – что он упал на ковры в павильоне и его окружило кольцо шипящих кобр. Но он чувствовал лишь ледяной ветер, запах лимонного дерева, голод, эмоциональное давление, которое оказывала на него Эфре, находившаяся слева от него, и Спэрроу – слева от нее, – и напряжение отряда, собирающегося идти в бой на заре революции. Он не проживал это заново. Его не удивляло происхождение, но пока он узнавал, где он и что он помнит, в нем возникало ощущение неизбежности.

Ужас был в том, что Тристен знал все заранее.

Эфре была такой золотой – с темно-желтой гривой, как у льва, и с темно-желтыми, как у орла, глазами. Ее броня тоже была золотой, но это было золото не металла, а пшеницы, и такой же была бы ее кожа, если бы клеймо возвышенных не окрасило ее в присыпанный пыльцой оттенок голубого. Меч у нее на поясе сверкал от долгого использования и тщательного ухода, и Тристену хотелось наклониться и поцеловать ее в лоб, чтобы исчезла суровая морщина между ее бровями. Но генерала, когда он стоит перед войсками, целовать нельзя.

Она была старшей дочерью Аласдера Конна, принцессой «Лестницы Иакова». Она была яростной и прекрасной, и он никогда не узнает, почему она выбрала именно его.

Слишком много воспоминаний. Память никогда не была другом Тристена, особенно в то время, когда его правнучка обманом посадила его в темницу, из которой Персеваль и Риан (тоже его правнучка, хотя тогда он этого не знал) так недавно его освободили.

Тристен выжил, отказываясь накапливать опыт. Те дни он вспоминал с помощью своего симбионта, машинной памяти, где все, что произошло, было холодным, отдаленным и тщательно вычищенным.

Гэвин был прав. Знания – не идентичность.

То, что нельзя вылечить, нужно перетерпеть, а терпеть Тристен умел прекрасно. Но когда идеальная память вела его из Дома Власти в авангарде армии, он не был уверен, что сможет вынести это.

Они шли сплоченными рядами и стремительно – лифты и транспортные шахты в те дни еще работали, а в военное время материалов на транспорты не жалели. Поэтому они набивались, словно морпехи, в анкоры и ждали, когда распахнутся люки и начнется кровопролитие. Он, Спэрроу и Эфре оказались в разных транспортах – командиры не ездят вместе, – но они оставались на связи, и хотя он слышал не больше, чем должен – то есть короткие зашифрованные приказы, – некоторые из них были произнесены голосом Эфре или голосом Спэрроу.

Время споров давно прошло, закончилось еще прошлой ночью.

– Я пойду, – сказала Спэрроу. – Таков приказ Командора. Если мы не защитим мир от развала, никто этого не сделает.

Тристен посмотрел в глаза Эфре через плечо Спэрроу и нахмурился. Но Эфре покачала головой, словно соглашаясь, хотя на самом деле она была против.

– Я сражаюсь не за Аласдера, – продолжала Спэрроу. – Я сражаюсь, потому что, кроме этого, есть только один вариант – ничего не делать, а так мы наше уничтожение не остановим.

– А если возвращенцы правы? – спросила Эфре. – А если твой генерал не согласится с твоим Командором, что тогда?

Тристен покачал головой.

– Даже если они правы, у нас нет средств, чтобы воплотить в жизнь их план. А убеждать их нет времени. – Он коснулся рукояти своего антимеча, надеясь, что смысл его слов ясен. – Война, – сказал он жене, – дело несложное.

Эфре нахмурилась, задумавшись, а затем кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Ненавижу осложнения. Будем драться.

Поэтому Тристен отправился в поход вместе со всеми и проиграл вместе со всеми. Они встретили армию возвращенцев на берегу Реки и отбросили ее так же легко, как он и предполагал. Всего через несколько часов он смотрел на плечи Эфре, когда она пошла принимать капитуляцию их командиров. И еще он увидел, как они, нарушив перемирие, убили ее: один из возвращенцев активировал оружие самоубийства, которое взорвало его, Эфре и еще двух ни в чем не повинных людей.

Должно быть, они думали, что могут воевать с ним, что после смерти генерала солдаты Власти лишатся мужества и навыков.

Тристен и Спэрроу позаботились о том, чтобы возвращенцы осознали свою ошибку. Когда он вернулся в Дом Власти, рядом с ним была Спэрроу, а на поясе у нее все еще висел меч «Веселье», который Эфре оставила у него, отправляясь на переговоры, – на их головы снова падали цветы.

И это был не худший из тех случаев, когда он подвел свою дочь.

«Нет», – решил он, а затем подумал, станет ли эта мысль последней в его жизни. Он не мог утверждать, что она не вправе его судить.

♦ ♦ ♦

– Какое преступление он совершил, чтобы заслужить подобное наказание? – задумчиво произнес Мэллори – голос из тишины и прохладной темноты, которая окружила Тристена.

– Самое подлое убийство родича, – ответил Тристен и открыл глаза, чтобы увидеть склонившегося над собой призрачного ангела. – Виновен, конечно. Не тупи.

Самаэль резко отстранился, и это было весьма кстати, потому что иначе Тристен, поднимаясь, прошел бы сквозь него. Вместо этого он оказался нос к носу с ангелом; поле зрения Тристена заполнили точки и кусочки, но затем ангел отступил, а Тристен приподнялся. Он окинул взглядом свою белую броню, заметил те места, где ее запачкали парные дырочки, вокруг которых были синие разводы. Со временем они затянутся. Колония об этом позаботится, и броня будет как новая.

В отличие от Тристена.

– Где Доркас? – Тристен сел на корточки, почувствовал, как ноги закачались под ним, а затем встал. Он совсем не шатался, и это его удивило. Он ощущал себя чистым, сильным и слегка истощенным, словно от голода. Настороженным и готовым выйти на охоту.

Очистившийся. Вот слово, которое он пытался найти.

Самаэль поднялся рядом с ним, словно столб дыма.

– Она где-то там.

Горький изгиб губ ангела сказал обо всем без слов. Самаэль знал, какая из фигур в грубой одежде – она, он точно это знал. Однако из вежливости он будет притворяться, что не знает, – до тех пор, пока Тристен не даст прямой приказ отказаться от этой вежливости.

Жест Самаэля привлек взгляд Тристена к Мэллори и Гэвину; они стояли рядом со столбом и, очевидно, ушли в себя.

– Они не пошли дальше?

– Они решили, что им нужны вы, – ответил Самаэль, пожимая плечами.

– Возможно, они меня не получат. Кажется, меня осудили за преступления против человечности.

– У вас суровый судья, – сказал Самаэль. – И тяжелая жизнь. Пойдемте, я провожу вас на эшафот.

Тристен шутил лишь отчасти. Выражение лица Самаэля намекало на то, что ангел эту шутку поддержал. Тристен подумал, что у них на двоих одно целое чувство юмора. Как бы то ни было, они вместе пошли к группе из трех-четырех фермеров, которые стояли у стены павильона.

Ощущение легкости, того, что Тристен состоит из чего-то сухого и сильного, не покидало его. Более того, оно усиливалось, словно почва под ногами сама толкала его вперед.

– Доркас, – сказал Тристен. Она повернулась к нему и сбросила с головы капюшон; он посмотрел, как темно-янтарные пряди обрамляют ее лицо. – Свою часть сделки я исполнил.

Ее рот забавно скривился; сейчас она была совсем не похожа на его дочь. Тристен не мог понять, выражало ли лицо Доркас облегчение, похвалу или что-то еще, но довольно быстро оно снова стало бесстрастным.

– Вижу. И каков вердикт, принц Тристен?

– Виновен, – ответил он. – Ты знала, что так и будет. Виновен в убийстве родича – по неосторожности и легкомыслию. Виновен в трусости и в том, что не защитил все, что должно было быть для меня святым. И я точно виновен в смерти моей жены и дочери.

Хотя Тристен предполагал, что именно этот ответ она хотела услышать, его слова, похоже, ее не удовлетворили.

– И все-таки ты стоишь передо мной. Значит, правосудие не свершилось?

Он вспомнил тьму, влажное тепло, ослепляющую, бесконечную аммиачную вонь и сжал влажные кулаки.

– Смерть – не единственный вид правосудия. Я заплатил за свои грехи до того, как ты встретила меня, Повелительница эдемцев. Страшные дела, которые я совершил, мне прекрасно известны. И я давно научился жить с ними, что еще сложнее.

Судя по тому, как Доркас смотрела свысока на Тристена, он подумал, что она будет возражать. Он приготовился к тому, что она нарушит свое слово, и к бойне, которая должна за этим последовать.

Но Доркас наконец втянула в себя воздух и вздохнула, а затем скрестила руки на груди.

– Этого будет достаточно, – сказала она, – хотя результат и не принес мне удовлетворения.

Тристен почувствовал, что за спиной у него стоят Мэллори и Гэвин. Присутствия Самаэля он не ощущал, но он не мог себе представить, что ангела рядом нет. Это придало ему сил.

– Ты знаешь, что Спэрроу Конн, чей облик ты носишь, была моей дочерью.

Доркас кивнула.

– Да, ты об этом намекнул.

Он позволил пальцам сжать навершие «Веселья», но не схватился за рукоять и не начал выхватывать меч. Прохладный прочный полимер рукояти успокаивал. Тристен мог представить себе, как его пальцы утопают в эфесе, как меч становится продолжением его руки.

Когда-то это его бы утешило. Раньше он с удовольствием достал бы меч. Он мечтал бы о кровопролитии, о доблести и подвигах, о песне битвы в его нервах.

Но тот человек уже умер, и Тристен вдруг испытал шок, поняв, что совсем не скучает по тому ублюдку.

Сознание меча зашевелилось, он прижался к ладони Тристена, словно любопытный кот. Меч был голоден – в том смысле, как голодны все клинки. Но это не означало, что Тристен должен его кормить.

Тристен сказал:

– Если ты – не она, то почему так мечтаешь отомстить за нее?

– Твое неправильное руководство привело ее к смерти, – ответила Доркас и заговорила тише. – А ее смерть привела к тому, что я живу в этой оболочке далеко от объятий Матери Геи, и это бремя, от которого я бы с радостью избавилась. Что ты ответишь на это, Тристен Конн?

– Я подвел тебя, – сказал Тристен и удивился, что сильная боль в его груди вызвана не стыдом или унижением, но простым горем. «Для смерти эго требуется пятьсот лет», – подумал он и удивленно покачал головой. – Подвел тебя как отец, как соратник и как старший член Дома Власти.

– Это была не я...

– Не важно. – А может, в том человеке, который прервал ее, все-таки осталось немного от того мужчины, которым он был раньше. Но даже от сброшенной кожи остается отпечаток. – Если ты – не она, то я – не он. И поскольку ты уже решила, что я должен ответить за свои преступления против нее, то, клянусь богом, ты выслушаешь мой ответ.

Это заставило ее подняться, и трое или четверо возвращенцев поспешили встать рядом с ней в знак поддержки. Тристен подумал, что верховная жрица эдемцев не привыкла к тому, что ее выводят из равновесия. Где-то позади Тристена находились Мэллори, Самаэль и Гэвин. Он притворится, что они его не видят.

Тристен отстегнул ножны от пояса и положил меч на ладони.

– Осталось довести до конца вторую половину сделки.

Он был уверен, что ее губы на миг скривились в усмешке.

– Да, это так.

Доркас протянула руку, но он на миг отвел меч назад.

– В твоем яде были не только галлюциногены, верно?

– Вирус-индуктор, – подтвердила она. – Ты его чувствуешь?

Он чувствовал себя легким, сильным, словно сплетенным из углеволокна и керамики высокого качества. Его разум словно ехал на шасси симбионта, а совсем не на теле Тристена. В результате он чувствовал себя в равной мере лишенным основания и всемогущим.

Мэллори коснулся его локтя. Тристен его проигнорировал.

– Управление поведением?

– Не совсем. Но если бы ты в самом деле верил, что заслуживаешь смерти, он бы привел приговор в исполнение.

– Разумеется, – сказал Тристен. – Зачем оставлять такие дела на волю случая?

Они улыбнулись друг другу. Он ожидал чего-то другого, но и то, что сейчас произошло, ему было приятно. Когда она выставила руки, Тристен положил на них меч, словно на поднос.

– Достань его, – сказал он, отступая, чтобы дать ей больше свободного места.

Он не знал, какое знание и элементы личности сохранились в ее мозге, но у тела был собственный интеллект. И тело Спэрроу Конн не разучилось обращаться с оружием.

Одним плавным движением она обнажила клинок.

Тристен затаил дыхание; он чувствовал, что за спиной его спутники и что Мэллори подбирается все ближе. Плечо некроманта коснулось брони Тристена, и она передала это ощущение его руке.

Доркас взвесила «Веселье» в руке так непринужденно, словно это был антимеч. Она наклонила голову набок и прищурилась, глядя вдоль клинка, а затем нахмурилась.

– И после всего этого ты передаешь мне свое оружие?

– Если я сужу себя недостаточно сурово, то кто исправит это лучше всего?

Когда Доркас посмотрела на него из-за меча, он с трудом прогнал от себя мысль о том, что у нее такие же зеленые глаза, как у ее матери. На лезвии меча расплылось отражение ее лица. Она повернула меч в руке, позволила ему скользнуть по предплечью.

– Я не палач.

– А я им был, – сказал Тристен. – Я был псом своего отца и поначалу верил в него – на это он и рассчитывал, воспитывая меня. Затем, когда Эфре умерла, а Аласдер обратил свое внимание на Арианрод, ей хватило ума уйти из семьи – из-за горя и потому что это было проще, чем противостоять ему. Если бы я держал свою внучку подальше от моего отца, то Спэрроу, возможно, никогда бы не покинула Дом Власти.

Он вздохнул. Арианрод представляла собой совершенно отдельную проблему. Ее никто не мог контролировать.

– И затем твоя предшественница погибла в Двигателе... – (Она умерла в ходе восстания возвращенцев, когда Кейтлин и ее сестры пытались лишить Аласдера власти над миром, но Тристену показалось, что сейчас не самое подходящее время упоминать об этом), – и если бы я встал на ее сторону, то, возможно, сейчас она была бы жива.

Доркас подняла брови, но он не чувствовал себя виноватым за то, что сказал это. Может, она и живет теперь в теле Спэрроу, но скудные ресурсы по традиции выделялись памяти, а не воскрешенной плоти. Сделать людей было легко. Мертвецов всегда было больше, чем останков, которых можно ими наполнить.

– Ты – не тот брат, который отправился воевать за него против дочерей Сесилии. Ты – не тот брат, чей меч отрубил голову Кинрик.

– И не я поддержал их мятеж, – сказал Тристен. – Подумай о том, какие злые дела я мог бы предотвратить, если бы тогда сверг своего отца. Апатия – не оправдание. Любовь к сражениям – тоже.

Она улыбнулась и позволила мечу скользнуть обратно в ножны.

– Тогда ты был грозен.

– Ты помнишь?

– В Эпоху полета я не была эдемцем, Тристен Конн, – сказала она. – Возвращенцы не хранят свои данные и не впускают в себя колонии, – она помолчала. – По крайней мере, до сих пор. Я служила под началом твоей жены. Я была солдатом. Знаешь, как мы тебя называли?

Она протянула ему меч. Тристен медленно взял у нее клинок. Лицо Доркас оставалось бесстрастным, но когда меч покинул ее, она задрожала, и Тристан понял, что ее это встревожило. Он подумал о том, что меч сказал ей – если он вообще умеет говорить.

Конечно, Тристен помнил. В его памяти всплыли политические карикатуры – белый воротник, клыки, полосы, когти. Дьявольские глаза. Тогда он даже этим гордился.

– Тристен-Тигр, – ответил он. – Людоед. Ручной убийца. Ты действительно помнишь?

Он коснулся своего виска. Колония вспомнила за него.

– Тристен-Тигр не пережил бы воздействие яда, знаешь ли. Вероятно, ты изменился больше, чем я, – она пожала плечами. – Полтысячи лет – долгий срок, если живешь в теле чудовища.

Все произошло не так уж давно. Точнее, он действительно жил так долго, но только за годы, которые он провел в подземелье Ариан, в грязи, он понял, что все-таки был чудовищем.

Тысячи мыслей закружились в его голове, но ни одна не желала быть очищенной до понятного состояния. Поэтому Тристен прицепил «Веселье» к поясу и сказал:

– Я рад, что ты обрела покой. Даже если ты не та, кем была раньше.

– А я рада, что ты уже не тот, кем был раньше. И я надеюсь, что скоро ты тоже обретешь покой.

Доркас выпятила губы и вытянула шею, чтобы бросить взгляд через его плечо на Самаэля и Мэллори – и на Гэвина. Помедлив, она с озадаченным видом посмотрела на свои пальцы, которые сгибались и разгибались, словно она рассеянно боролась с судорогой.

Собравшись, она продолжила:

– Ты прошел испытание. Мы проводим тебя и покажем самый короткий путь к твоему месту назначения.

– Ты знаешь, куда я иду?

– Мы сами построили это место. – Должно быть, глаза Тристена расширились от удивления и недоверия, потому что она ухмыльнулась, бросила взгляд на Мэллори и Самаэля и сказала: – Кем, по-твоему, были возвращенцы, Тристен-Тигр?

Тристен посмотрел на Мэллори, и некромант кивнул. Правда, это было не важно – он подозревал, что Доркас интересна его точка зрения, а не мнение его спутников.

Он мог бы выпалить первое, что пришло в голову, отмахнуться. И еще совсем недавно он, возможно, так бы и сделал. Сделать врага чуждым себе – хороший метод защиты. Но теперь он вспомнил древнюю историю, тонкие идеальные воспоминания его колонии, доминирующие над более богатыми, химическими и органическими. Возвращенцы были инженерами, убежденными в том, что лучший шанс выжить – это израсходовать все, что можно выжать из мира, и вернуться на Землю на маленьком «голом» корабле, бросив бесполезный балласт – все, что нужно для колонизации и терраформирования. Многие из них также были еретиками другого рода: они верили, что человеческое тело идеально, потому что является отражением божьей воли. Именно поэтому они отказались вколоть в себя колонии, на тот момент совсем недавнее изобретение Кинрик. Кроме того, они отвергали любые физические модификации своих тел.

Аласдер Конн – Командор – им противостоял.

Аласдер искренне верил в цели и указы Строителей: в то, что люди созданы богом для того, чтобы бросить вызов суровым средам обитания, овладеть ими и эволюционировать, чтобы справиться с любым испытанием. Он верил в то, что идеальное проявление веры – в том, чтобы подвергать себя и свое потомство все более суровым испытаниям, и заботиться о том, чтобы умерщвление плоти способствовало выживанию сильнейших. Из всех видов божьих тварей только человек обладал возможностью изменить себя по облику бога, и Аласдер при всех его недостатках не был лицемером. Он, глубоко религиозный человек, моральный и духовный лидер своего народа, всем сердцем верил в эту обязанность людей.

И, как в свое время указывал Бенедик, не было никаких гарантий того, что в то время, когда Строители покинули Землю, планета не только не превратилась в дымящийся уголек, но и осталась пригодной для жизни.

Тристен – верный сын и верный солдат – отправился на войну, чтобы изгнать возвращенцев из Двигателя. Он делал то, что ему приказывали, и преуспел во всем, что его отец считал важным. И если Спэрроу погибла в бою – что ж, такова была цена, которую пришлось платить за отбор. В любом случае она уже передала свои гены Арианрод, поэтому Аласдеру было легко исправить фамильное древо. Тот факт, что в результате на свет появилась Ариан, которая впоследствии убила Аласдера, стал для Тристена кусочком горького, вызывающего дрожь сложного удовольствия – и на него никак не влияла история взаимоотношений Тристена с правнучкой.

Слова, которые Тристен собирался бездумно произнести, умерли у него на языке. Он повел плечами под броней, расслабляя их, почувствовал, как доспехи сопротивляются и приспосабливаются к нему, ощутив давление на внутренний слой геля.

– Кажется, ты была права, – сказал Тристен.

♦ ♦ ♦

Доркас повела их по раю, словно женщина, которая показывает свой дом гостям. Ее змеи в основном уползли прочь, а приспешники вернулись к работе на почти вертикальных рисовых полях. Мэллори шел рядом с Тристеном и Доркас, а Самаэль тянулся следом, словно струйка дыма. Доркас кивнула Мэллори, но затем продолжила разговаривать с Тристеном. Судя по ухмылке Мэллори, это его скорее позабавило, чем оскорбило.

– Утоли мое любопытство, – сказал Тристен. – Почему ты вообще нам помогаешь?

– Разве не так должна поступать почтительная дочь?

Должно быть, Доркас заметила его гримасу, потому что она отвела взгляд, словно для того, чтобы как следует рассмотреть поросшие мхом ветви, и тем самым дала ему время взять себя в руки. Ни Спэрроу, ни Эфре не заботились о нормах этикета, поэтому ее жест стал тяжелым напоминанием о том, что Доркас – не Спэрроу.

Еще одним напоминанием.

Тристен все еще пытался сглотнуть комок, когда она сказала:

– Знаешь, у нас, как у секты, больше нет причин существовать. Мы снова отправились в полет. Решение было воплощено в жизнь, и в любом случае у нас больше нет возможности покинуть мир и вернуться домой. Нас против нашей воли заразили вашим симбионтом; нас осквернили.

У Тристена возникло сильное искушение заметить, что сама Доркас вот уже пятьсот лет пользуется преимуществами, которые дал ей симбионт, и это, похоже, никак не помешало ей продвинуться наверх в иерархии ее церкви, но он подумал, что в данной ситуации следует проявить осторожность, и поэтому прикусил язык.

Она продолжила:

– А это значит, что, если мы хотим выжить в мире, в котором окажемся, нам придется принимать непростые решения. Если предположить, что мы когда-нибудь доживем до момента высадки на планету, то нам всем, скорее всего, придется сотрудничать. И мне кажется, что Первый помощник будет не самым худшим союзником, – она помолчала. – Короче говоря, ты прошел мое испытание. И если сегодня я сделала что-то, чтобы заслужить твою вражду, я надеюсь, что все это уравновесит помощь, которую я предлагаю сейчас.

– Ясно, – ответил Тристен. – Поймешь ли ты меня, если я не стану ничего обещать?

Она улыбнулась и отвела взгляд.

– Как ты поступишь с Арианрод, когда найдешь ее?

– Свершу над ней правосудие, – ответил Тристен. Не в силах удержаться, он поднял брови и добавил: – Уж ты-то знаешь, как это бывает.

Возможно, он слишком рано начал над ней подшучивать – ведь она, в конце концов, сама начала. А может, и нет, потому что в ее взгляде раздражение плавно сменилось лукавством. Тристен предположил, что Доркас – одна из тех людей, которые гордятся своей невозмутимостью.

– Ты вряд ли знаешь, куда мы идем, – сказала она.

Над кудряшками Мэллори приподнялась голова Гэвина на длинной шее.

– На юг, – сказал он. – В чрево зверя.

Доркас усмехнулась.

– Возможно, в твоих словах больше истины, чем тебе кажется. Я могу доставить вас на дно мира, в Разрушенные Трюмы. Сумеете ли вы найти дорогу оттуда?

– Если мы вообще будем знать, куда идем, – ответил Тристен. – То, что находится там, повредило сенсорный аппарат ангела мира, и мы лишь предполагаем, основываясь на информации, поступившей от другого поискового отряда, что она движется куда-то туда, в нуль-островок.

О том, сколько времени прошло с тех пор, как его отряд в последний раз вышел на связь с Бенедиком и Челси или с Новой и Персеваль, Тристен сейчас ей не скажет.

– В нуль-островок, – повторила Доркас. – Ты понятия не имеешь, что там живет, да?

Самаэль изобразил, что делает несколько быстрых шагов, и подошел к ним.

– А ты знаешь?

– Мы много чего знаем, – ответила Доркас. – Многие из нас были инженерами, помнишь? А я из солдата превратилась в инженера – меня вдохновил пример героя Ынга, – она понизила голос и заговорила заговорщическим тоном: – Когда речь идет о божьей воле, некоторые из нас более циничны, чем другие.

Тристен по очереди взглянул на Самаэля, Гэвина и Мэллори. Все трое отвели взгляды.

– Кое-кто из нас научился цинизму на своем горьком опыте, – ответил он. – Так что там, в нуль-зоне?

– Последнее оружие Кинрик, – сказала она. – Монстр в клетке. Демон настолько ужасный, что, когда она его поймала, Капитан Джеральд сообщил об этом лишь горстке людей. А когда Аласдер стал Командором, он скрыл существование монстра даже от своих детей – он боялся, что они применят эту информацию против него.

– То есть он боялся тех, кого создал.

– Может, и так, – улыбнулась она. – В любом случае Кинрик поймала двоих. Одного она разобрала на части, которые превратила в самые разные вещи. Второго она посадила в клетку – он должен был стать ее резервом.

– Она его использовала, – сказал Гэвин и изогнул шею, чтобы посмотреть на Самаэля. – Ангел яда, ты в самом деле готов поклясться в том, что не знаешь об этом творении твоей хозяйки?

– Мои воспоминания неполны, – сухо ответил Самаэль. – Просвети нас.

Тристен задумался о том, означал ли взгляд василиска, устремленный на Доркас, просьбу. Она не стала прерывать Гэвина, и он продолжил:

– Она модифицировала его так же, как и все, к чему прикасалась, как и все, что она знала. Как сказала Доркас, она превратила его в оружие.

– В то, что можно применить в войне с отцом, – сказал Тристен. – Ну, если кто-то и может помнить об этом...

Гэвин взмахнул крыльями. Глядя на то, как хвост василиска то скручивается, то вытягивается вдоль позвоночника Мэллори, Тристен задумался о том, как выглядит дискомфорт у электроинструмента.

– Это не мои воспоминания, – сказал Гэвин. – И они... также неполны. Значит, у тебя есть путь, который приведет нас туда, Повелительница эдемцев?

– И даже больше, – ответила Доркас. – Мы отчасти восстановили контроль над мускулатурой мира. Я могу поместить вас туда.

– Мускулатурой? – хором воскликнули Мэллори и Самаэль, и Тристен чуть порадовался тому, что не только он ничего не знает.

Доркас прижала ладони к глазам.

– Клянусь священной спиралью! Вы знаете, как мир создает электричество?

Ответом ей стало молчание.

Она вздохнула, а затем принялась объяснять, оживленно жестикулируя.

– В этом участвуют не только реакторы и солнечные панели. Я дам вам подсказку: внешняя поверхность мира покрыта самоисцеляющимися «мускулами» из карбоновых нанотрубок, с помощью которых можно двигать части структуры относительно друг друга.

– Это гениально, – сказал Самаэль.

– Это же не ракетостроение, – скривилась Доркас. – Ну, в каком-то смысле это ракетостроение. Когда мускулатура не задействована, она использует эффекты сокращения и инерции, чтобы генерировать электричество. Тем самым... – она щелкнула пальцами, – позволяя нам освещать мир. А также держать постоянную температуру, хотя в нынешних обстоятельствах я не удивлюсь, если у нас есть проблемы и на этом фронте.

Тристен заморгал, пытаясь совместить автократическую жрицу, с которой, как ему казалось, он общался, с ученым, который появился только что.

На выручку ему пришел Мэллори.

– По нашим данным, несколько систем отказало, и отказы стали причиной катастроф. Когда мы вошли в ваш рай, ангел и инженерный отдел работали над тем, чтобы остановить каскад отказов. Возможно, что теперь ущерб уже удалось устранить.

– Ты доверяешь своим хозяевам... Это так трогательно.

– Доркас, меня по-прежнему тревожит один вопрос, – сказал Тристен. – Прибыв сюда, мы увидели в шлюзе царапины. Словно вы выбрасывали мусор.

Она скорчила гримасу.

– Жертвоприношения, – сказала она. – Кое-кто из нас верит, что Врага нужно задабривать.

– А, понятно, – сказал Тристен и, отчаянно мечтая сменить тему, добавил: – Так когда мы доберемся до вашего транспорта?

– Мы уже в нем, – ответила Доркас. – Более того, если ты посмотришь вперед и вверх, то увидишь, что мы уже почти прибыли.

Тристен изогнул шею. За тоннелем из деревьев он разглядел четкий овал шлюза.

– Мы движемся.

– По крайней мере, по отношению к остальному миру, – сказала Доркас и помедлила, поднеся руку к замку, распознающему ДНК. Она прижала к нему ладонь, и дверь скользнула вбок. За дверью оказалась стандартная пустая кабинка.

В голове Тристена мелькнула мысль: Доркас вполне может просто заманить их туда и отправить в космос, но ведь в любом случае он и Мэллори вполне могут продержаться в объятиях Врага в течение нескольких секунд.

Он повернулся к Доркас и сказал:

– Спасибо. Если мы выживем...

– Ты будешь на связи, – закончила она и, коснувшись его правого плеча, встретилась с ним взглядом. – Удачи тебе. Думаю, ты еще долго будешь горевать, Тристен-Тигр. Но, надеюсь, что не слишком сильно.

♦ ♦ ♦

Когда они прошли через шлюз и лицо Доркас исчезло за дверью, Гэвин обнаружил, что стал жертвой эмоций, которые слишком сложны для незамысловатого электроинструмента. Горе, сожаление, чувство вины, отрешенность.

Это были не его чувства. В данный момент его эмоции включали в себя тревогу и предвкушение того, с чем они могут столкнуться, раздражение, связанное с задержкой, беспокойство хищника. Другие были не поддающимися описанию, болезненными – он знал, что не стоит даже пытаться сделать их своими. Они принадлежали кому-то другому, тому, на кого он похож не больше, чем Нова на Риан или Доркас на Спэрроу. Но вместе с этим знанием пришел и неприятный вывод: за тем, что было до него, тянулся след.

Когда щиты над окнами скользнули вверх, он заметил сетчатые конструкции, которые скользили мимо со всех сторон, а также возвышающуюся над ними стену их места назначения. Это был старый мир, покрытый шрамами и ожогами, выжженный радиацией и частицами туманности. Его сделали чистым и новым. Но внутри было столько историй, столько предательства.

Действительно ли Доркас была таким «чистым листом», каким она хотела себя представить?

Тристен выглядел бесстрастным, и это заставило Гэвина предположить, что его буря эмоций является зеркальным отражением бури чувств, которая разыгралась внутри самого Гэвина. У Гэвина не возникало иррациональных желаний, связанных с всплеском гормонов (и он постоянно благодарил своих создателей за это проявление доброты), но чувства у него все-таки были. Первые исследователи пришли к выводу, что не бывает интеллекта без желаний, и доказали, что бесстрастный искусственный мозг – это конструкт из мифов двадцатого века. Возможно, по человеческим стандартам, симбионты и были холодными и отстраненными, но эмоции у них все-таки были. Без эмоций разум не мог бы существовать.

Гэвин сочувствовал Тристену, и это лишь отчасти было связано с его программой эмпатии. Поскольку каскады скрытых воспоминаний продолжали активироваться, он вспомнил, как много значила Спэрроу для Кинрик. Спэрроу была не просто дочерью сердца Кинрик – Кинрик, как и Персеваль, решила остаться асексуальной, – но также дочерью, которую она сама создала. Предки Спэрроу были скрыты завесой тайны; нужную информацию и навыки Кинрик лично отобрала и заложила в геном.

Затем она скрыла все это от Гэвина, сознательно забыла их, когда решила умереть от руки ее брата Бенедика.

Теперь Гэвин ощущал ее присутствие; она нависала, словно тень за его плечом – человек, которого он не знал, но о котором у него почему-то сохранились обрывочные воспоминания. Он подумал, что она была странным человеком, манипулятором, даже по стандартам семьи Коннов, и что у нее были планы и обязательства, о которых она никому не рассказывала – ни Кейтнесс, ни Кейтлин, и уж точно не ему.

Он не сомневался в том, что сознание убитого инженера не случайно пересадили в воскрешенное тело Спэрроу. И это заставило Гэвина задуматься о том, почему после смерти Спэрроу сохранилось ее тело, но не осталось ни сохраненной копии ее разума, ни даже зачатка личности – и притом сразу после Эпохи перелета, когда такие технологии еще были широко распространены.

Вероятно, она получила такой урон, что память ее колонии отказала. А может, она все-таки создала «семя», но его очистили – либо чтобы разместить в нем фрагмент ангела мира, либо чтобы убить ее.

Несмотря на всю ценность ретроспективного взгляда, сейчас, оглядываясь назад, Гэвин обнаружил, что Кинрик – и даже ее память – не очень ему нравится. Тем не менее его заразили ее теплые чувства по отношению к Спэрроу.

Когда заработал замок внешнего шлюза, василиск устроился на плече Мэллори и решил, что будет помалкивать.

То, что оказалось за шлюзом, выглядело довольно невинно. Гэвин увидел сад – древние каштаны и замшелые камни стен, окружавших двор. Часть картинки занимал угол здания, и когда отряд осторожно вышел из шлюза, органы чувств Гэвина сообщили ему о том, что площадь этого пространства чуть больше полутора акров – крошечный рай, если его вообще можно было квалифицировать как рай. Деревья все еще восстанавливались: по их стволам тянулись широкие извивающиеся трещины. На ликвидацию этого ущерба уйдут годы. У основания деревьев лежали обломки разбившихся трутовиков; как только Тристен и его спутники выбрались из шлюза, им стало ясно, что задняя часть каменного здания тоже обрушилась.

Однако фасад, который был ближе к ним, еще стоял – и через пустые глазницы окон виднелась зеленая листва. Рядом с домом в траве сверкали разноцветные осколки.

Тристен открыл шлем и ускорился, почти перейдя на бег. Самаэль от него не отставал. Мэллори двигался более осторожно, поэтому Гэвину пришлось лишь развести крылья в стороны, чтобы сохранить равновесие.

– Это часовня, – сказал Гэвин.

– Это камень, добытый в шахте, – поправил его Тристен, опускаясь на колени рядом с домом. – Камень, добытый в шахте.

– С Земли? – спросил Гэвин. С силой замахав крыльями, он оттолкнулся от плеча Мэллори и сделал круг над стеной часовни. Да, он видел следы долота, но их довольно часто подделывали. Но когда он приземлился и его когти зацарапали по камню, он почувствовал его мертвенность, его внутренний вес и понял, что ни одна колония не прикасалась к этой штуке. – Его привезли с планеты?

– Представляешь, сколько энергии на это потратили? – В голосе Мэллори было столько благоговения, что Гэвин перегнул шею и посмотрел вниз, но некромант просто опустился на колени рядом с Тристеном и провел длинными пальцами по густой траве. – Ой!

– Осторожно, – услужливо сказал Гэвин. – У разбитого стекла острые края.

– Я заметил, – ответил Мэллори, хмуро разглядывая синие точки на пальцах. – А что такое «стекло»?

– Расплавленный оксид кремния, – пояснил Гэвин. – Очень твердый. Очень хрупкий.

– Очень тяжелый, – заметил Самаэль, выбрав кусок и проводя сквозь него призрачные пальцы.

– Здесь его поставили Строители.

– Это точно изготовили до того, как мир покинул родную систему. – Тристен протянул руку и коснулся камня. Он погладил стену часовни с благоговейной неуверенностью, а затем скорчил гримасу, глядя на свои пальцы. – Это похоже на камень.

– Неудивительно, что у возвращенцев был способ попасть сюда.

– Точно. – Его броня создала бы для него сенсорную сферу, такую же полную, как у Гэвина, но Тристен тем не менее бросил взгляд через плечо, словно ожидая увидеть того, кто за ним наблюдает. – Это частица того, чем мы были. Она выглядит такой...

– Примитивной? – спросил Гэвин.

– Хрупкой, – возразил Самаэль. – Кому-то нужно попробовать выйти на связь с Новой.

– Я уже пытался, – ответил Тристен, и Гэвин почувствовал, как границы его сознания щекочет внимание со стороны другой колонии. – Контакта по-прежнему нет. Пошли. Времени мало.

– Времени мало, – согласился Гэвин. – И что-то идет сюда.

♦ ♦ ♦

«Что-то» оказалось знакомой лохмато-горбатой фигурой размером чуть больше мастифа. Когда они подошли к ней, Тристен легко узнал мамонтенка, которого по его настоянию освободили из ловушки. Мамонтенок ждал их у дальнего шлюза, за брешью в стене сада. Он поднял хобот, словно нюхая воздух; под завесой из длинной шерсти мигали его маленькие глазки.

– Он увязался за мной и шел до самого дома, – сказал Самаэль. – Можно я оставлю его себе?

Тристен свирепо взглянул на ангела.

– Скажи мне правду. Ты в самом деле не знаешь, как это существо попало сюда и как оно обогнало нас?

– Не знаю, – ответил Самаэль, и по всем признакам было видно, что он говорит серьезно и искренне. Хотя солгать своему Первому помощнику ангел не мог. В теории. – Но мамонт – возвышенный, и даже более чем. Я даже отсюда ощущаю границы его колонии.

– Именно это я почувствовал там, у часовни, – подтвердил Гэвин. – Он ждет нас.

– Мы живем в странном мире, – сказал Тристен. Это была одна из любимых фраз его матери. – Давайте посмотрим, что ему нужно.

Они пробрались через пролом в стене. Тристен шел впереди, положив ладонь на рукоять меча. Он пытался двигаться изящно, но теперь, когда эйфория слабела, он чувствовал, что его руки и ноги становятся жесткими. Он ощущал нанесенный кобрами урон, который его колония еще не ликвидировала.

Тристен остановился в нескольких шагах от мамонтенка и протянул к нему раскрытую ладонь. Мамонтенок постучал по ладони хоботом; похожие на пальцы выступы задвигались по ладони. Руку Тристена обдул теплый влажный воздух.

– Привет, – сказал Тристен.

Юная самка мамонта открыла рот и сказала:

– ...

Мэллори заморгал и, повернувшись к мамонтенку, поднял руку.

– Тристен.

– Что это за звук?

– Язык, – ответил Мэллори. – Тот самый Язык. Ты его не понял?

Быть может...

– Да, – ответил Тристен, понимая, что означали эти слова. Сам не зная как, он это понял.

– Откуда ты это знаешь?

– Я наполнен мертвецами, – сказал Мэллори.

Ой.

Некромант продолжил:

– Книга Иова, сорок первая глава. Стихи тридцать два и тридцать четыре^[7]. Ты их знаешь.

– Наизусть, – согласился Тристен, но все-таки позволил Мэллори прочитать их.

– Он оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным.

Самаэль, который стоял молча, наклонив голову набок, резко распрямился, словно плохо управляемая марионетка.

– Это ключ. Запомни его.

– Ключ? – Тристен посмотрел на ангела и нахмурился – так сильно, что его лицу стало неприятно. – От чего?

Ангел развел руки в стороны; его жидкие светлые локоны зашевелились, словно своим движением он поднял ветер.

– Эта информация еще не разблокирована в моей программе, – сказал он. – Но я готов биться об заклад, что это знает мамонт.

– Супер, – сказал Гэвин. – Но что нам, черт побери, делать с мамонтом?

17. Откровение

Поддержание физической формы всегда было для Кейтлин Конн одним из главных удовольствий в жизни. Она наслаждалась едой, физическими упражнениями, отдыхом, работой, заботой о себе, любовью – всеми возможностями ее плоти и колонии. Приключения и достижения для нее были важны как воздух.

Поэтому ее крайне злил тот факт, что она не только должна рулить в целом автономными процессами в то время, как ее братья и Челси отправились на поиски приключений, но и то, что связь с Тристеном и Бенедиком пропала именно в тот момент, когда ситуация стала интересной.

Это была невыгодная сделка с дьяволом. Кейтлин не могла расслабиться настолько, чтобы насладиться крайне необходимой пищей и чисткой, и, кроме того, ей сильно не хватало дел, чтобы заниматься только ими и не беспокоиться. Хотя она должна была получать отчеты и быть готовой к тому, чтобы помогать Капитану справляться с кризисами, – а они, хотя и не очень крупные, появлялись с пугающей регулярностью, но масштаб всего остального, что происходило в мире, был слишком крошечным, а скорости – слишком огромными, чтобы возвышенные могли участвовать в событиях.

Беспомощность не была ее сильной стороной, но, несмотря на ощущение того, что она тонет в ней, Кейтлин заставила себя зайти в чистилку и выбрать высокий уровень звуковых волн и пара. Это хотя и не позволит ее мозгу расслабиться, будет полезно для мышц, а человеческий организм работает лучше, если все в нем поддерживается на нужном уровне. Она установила полный контакт с Новой, а Джустьен по-прежнему был закован в наноцепи и следил за консолями. Небольшое повышение уровня независимости станет проверкой его преданности, но Кейтлин не собиралась выпускать его из виду просто потому, что вышла из комнаты.

Поэтому даже сейчас, когда она закрыла глаза и прижалась лбом к стене чистилки, ее голову переполняли изображения. Пар клубился вокруг нее, размягчая затвердевшую кожу. Он тянул за ее короткие локоны до тех пор, пока они не коснулись задней части ее шеи. Звуковые волны гладили ее тело. Капли воды, мертвые клетки и ее собственный пот отделялись от нее, чтобы исчезнуть в стоке и вернуться в экосистему.

Возможно, ее стресс тоже можно смыть и удобрить им почву. Там, где он сейчас, он точно не приносит пользы.

Через три минуты пискнул таймер. Кейтлин выпрямилась и провела пальцами сквозь волосы; пар растворился, словно сон. Она еще немного постояла с закрытыми глазами, наслаждаясь фантазией о мире, в котором очищение длится столько, сколько ты этого хочешь.

Но этот мир был не таким, поэтому она поморгала слипшимися от воды ресницами, еще раз вдохнула теплый воздух и потянулась, чтобы достать из-за двери халат. Теплая ткань окутала ее плечи, и Кейтлин сошла на пол, оставляя за собой мокрые следы. Было приятно наконец-то очиститься от остатков липкой искусственной амниотической жидкости. Ей было еще приятнее, что на пару секунд она осталась одна, без чужих голосов в голове.

Но теперь она может вернуться, встать в строй и продолжить волноваться за Тристена и Челси (а также Бенедика, хотя ей было неприятно это признавать), которые находились в самом чреве мира.

Кейтлин чувствовала отсутствие антимеча на поясе как... ну, как отсутствие. Это сравнение показалось ей интересным, ведь когда меч был с ней, она бы сказала, что он – воплощение нуль-пространства. Она убрала руку с отсутствующего клинка. Войдя в Главный инженерный отсек, Кейтлин трансформировала свой халат в брюки и куртку, чтобы добавить себе авторитета. Джустьен поднял взгляд.

– Ничего не сломалось, – сказал он и развел руки в стороны, указывая на колонии, за ремонтом которых он наблюдал. – Ну, по крайней мере, ничего нового.

– Это хорошо, – ответила Кейтлин. Коснувшись лежащего в кармане пульта управления – он оставался защищенным во время перехода из обычной одежды в халат и обратно, – разблокировала узы Джустьена, прикрепленные к полу. – Твоя очередь. Иди, почистись, а форумом займусь я.

Джустьен выгнул спину и поднял руки, растянув наноцепи над головой, словно полог. Затем он опустил руки и сказал:

– Спасибо. От блудных сыновей известий нет; связь еще не восстановлена. Но мы с Новой нашли то, что нам пригодится.

– Звездные карты? – Кейтлин задала этот вопрос с преувеличенным удивлением, пытаясь вызвать у него улыбку, но он ответил серьезно:

– Нет, не настолько полезное. Но на примитивных средствах оптического хранения информации есть куча старых данных об астрофизике и астрономии. Нова может сконструировать устройства, которые способны эти данные прочесть. Возможно, там обнаружится информация о скалистых планетах. У Строителей были очень хорошие телескопы и даже несколько орбитальных. Если удастся выяснить, где мы находимся по отношению к Земле и сколько времени прошло с тех пор, как были сделаны эти снимки, то с помощью этих данных мы сможем создать наши собственные карты.

Кейтлин почувствовала, что улыбается.

– Астронавигация.

Прежде чем протиснуться мимо нее, Джустьен ухмыльнулся в ответ:

– Ведь это, в конце концов, моя работа.

Пока он отсутствовал, Кейтлин достала пайки и организовала еду: ничего интересного – просто небольшой выбор углеводов, жиров, минералов и аминокислот, которые позволят двум людям и их колониям функционировать и пребывать в исправном состоянии. Когда Джустьен вышел из раздевалки, от его волос все еще поднимался пар. Она бросила ему уже разогретую тубу с сероватой овсянкой. Он поймал ее; наноцепи раздулись, словно одежда танцовщицы, оказавшейся в условиях микрогравитации. Джустьен откусил верхушку, и гель громко хрустнул у него на зубах.

– Идентичный натуральному винограду, – сказал он, поморщившись. – Ох, какие воспоминания он навевает – и не то чтобы очень приятные.

Кейтлин, прихлебывающая овсянку, ухмыльнулась. Вкус был приторный, резкий, искусственный, без нюансов, свойственных фруктам.

– На что это похоже?

– Когда возвращаешься?

Кейтлин бросила ему капсулу с водой и посмотрела на то, как тело Оливера рефлекторно схватило ее в высшей точке траектории.

– Когда попадаешь в будущее. Если это не слишком жестокий вопрос.

Он откусил кончик капсулы с водой – затхлой, насколько Кейтлин могла судить по своей порции, – и высосал содержимое досуха; его горло и челюсть активно работали, пока он запивал липкую овсянку. Затем Джустьен смял капсулу – она треснула в его кулаке – и затолкал ее в рот. «Тянет время», – подумала Кейтлин. И то, как задумчиво и тщательно он жевал, не избавило ее от этой мысли.

Несколько секунд спустя он проглотил капсулу и сказал:

– Это очень похоже на овсянку.

Индикаторы под пальцами Кейтлин контролировали, усредняли и оптимизировали миллиарды процессов, держа ее в курсе всего, что связано с ремонтом и обороной. Ей не нужно было смотреть на внешний дисплей – он был лишь запасным вариантом. Она и так обладала всей необходимой информацией.

– Что, прости?

– На овсянку, – сказал он, похлопывая по животу Оливера. – Точнее, на овсянку очень похож я. Идентичен натуральной. То есть такой же сплющенный. Самое интересное – знать, что во мне не хватает частей, но не знать – каких именно. Я чувствую, где они должны быть, но... Это как читать роман в переводе. Тебе ясно, что ты что-то упускаешь – все шутки, например, но сложно сказать, чего именно тебе недостает.

Роман – это своего рода статичное развлечение в виде записанных слов. Словно история, но не интерактивная, а зафиксированная в том виде, в котором она написана. Незыблемая. Исторический документ.

Кейтлин показалось, что она начинает понимать Дамьена Джустьена. Она тоже доела паек и сказала:

– Насколько я понимаю, ты не был верующим.

Он опустился на свою койку, провел руками по спутанным волосам Оливера, которые местами были все еще примяты после сна.

– О какой вере ты говоришь? Я был навигатором. Мое дело – врать, а не верить.

– Так почему ты решил в этом участвовать, если знал, что все это – ложь?

– Если я знал, что наш путь никуда не ведет? – Ей было больно смотреть на то, что он делает со своим ртом. – Лучше спроси о том, почему в это ввязалась моя бабушка. Почему она совершила этот прыжок веры? Она тоже не верила – по крайней мере, в то время, когда я был с ней знаком. Но, полагаю, позади нее осталось нечто более страшное, чем вероятность, что она и ее потомки замерзнут в космосе.

– И таких как она было много?

Он почесал щеку; ногти зашуршали о щетину.

– Достаточно. Их было немало. Надеюсь, тебя не шокирует откровение о том, что некоторые Строители были людьми циничными.

«Циничными». Какой удобный эвфемизм для тех, кто обманывал, предавал и подло использовал веру сотен тысяч людей, чтобы заманить их в смертельную ловушку.

– Я знаю про тела в трюмах, – сказала Кейтлин. Это был самый нейтральный ответ, который она могла произнести.

– У нас отсутствовали данные, и поэтому мы всегда предполагали, что если Строители не были просто злыми – злые люди не стали бы заниматься такой огромной и бессмысленной работой, – то ими, должно быть, двигало отчаяние и мысль о последствиях столь жутких, что гибель тысяч людей в объятиях Врага казалась им разумной тратой ресурсов. – Джустьен торжественно указал на Центральный инженерный отсек; этим жестом он обозначил не только пространство, в котором находился он и Кейтлин, но также весь разрушенный мир. – С другой стороны, возможно, что частью из них управлял дух первопроходцев.

– Люди по сути своей ленивы, – сказала Кейтлин. – Но да, ты прав. Если мы взглянем на историю... станет ясно, что колонизация так или иначе происходит. Извини, я не хотела устраивать тебе выволочку за тот выбор, который сделала твоя мертвая бабушка.

– Такую же выволочку, которую все эти годы устраивали тебе, – за решения твоего отца?

Хрупкое чувство товарищества треснуло, когда рука Кейтлин судорожно сжала лежащее в кармане устройство управления наноцепью.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она и прикусила нижнюю губу, чтобы не заскрежетать зубами.

Джустьен, нахмурясь, смотрел на голографический экран и, похоже, не замечал ее недовольства. Высунув язык от напряжения, словно ребенок, он вел пальцем по какому-то странному незаконченному чертежу, который висел перед ним. Кейтлин подумала, что юный Оливер никогда не выглядел таким терпеливым и таким суровым. Насколько старым Джустьен был в момент смерти? Вероятно, старым – по стандартам плебеев.

Старым и коварным. Ей нужно это запомнить и не обманываться тем, каким свежим и радостным выглядит его лицо.

– Твой брат, – сказал Джустьен. – Ты. Очевидное напряжение между вами. То, как ты избегаешь смотреть ему в глаза. Тот факт, что все Конны, которых я помню – кроме Тристена, – уже умерли.

– Времени уже много прошло, – сказала Кейтлин, делая вид, что просто возвращает ему подачу. Она потерла холодные ладони друг о друга, пытаясь восстановить чувствительность. Хлопья инея оторвались от манжет ее рубашки и полетели вниз. – Почти все, кого ты помнишь, уже умерли, Дамьен Джустьен.

Это заставило его оторвать взгляд от экрана; прищурившись, он ухмыльнулся, словно рысь.

– Конны опасны. Я почти уверен, что так будет всегда.

♦ ♦ ♦

Хотя Капитан Персеваль никогда не оставалась в одиночестве, она ела одна. Ее ужин состоял из риса, овощей, батата и структурированного растительного белка, и все это она заталкивала в себя, словно опилки. Она ела из миски, которой не существовало, ложкой, состоящей из стихий; еда была таким механическим процессом, что Персеваль съела уже половину, прежде чем сделала паузу и посмотрела на инструменты в своих руках.

– Какой странный мир, – сказала она.

Нова, сидевшая на противоположной стороне зеленого поля – мостика, – оторвалась от работы и подняла взгляд, и Персеваль заметила, что ее усилия, направленные на то, чтобы очертить рамки их отношений, похоже, помогли аватару ангела принять более определенный облик. Смуглая кожа и серебристые волосы, да. Нова совсем не была похожа на Риан, но это была женщина с мягким взглядом, совсем не напоминавшая Самаэля или Праха.

Аватару ангела не было необходимости притворяться, что он упорно работает, и даже делать себя видимым, когда он не взаимодействовал с командой, состоявшей из мяса и костей, но Персеваль поняла, что ей более комфортно с иллюзией того, что она знает, где ангел и чем она занимается, хотя как инженер она понимала, что это – постыдный антропоцентризм. И все же ей нравилось то, что аватар делает вид, будто занимается важными делами. На интеллектуальном уровне она понимала, что это всего лишь анимация. Однако на уровне эмоций и инстинктов ей хотелось краем глаза видеть Нову, следить за тем, как двигаются ее руки, как она склоняется над экранами: это помогало Персеваль принимать ангела как члена команды и своего союзника.

Ей это нужно. «Мне нужна любая помощь», – в отчаянии подумала она. Потому что ее первой реакцией было отшатнуться от Новы, от связи, которую она всегда чувствовала где-то на своей периферии, словно Нова – захватчик, а не приглашенный гость. Она не хотела, чтобы ангел сидел в ее голове. Она не хотела, чтобы ангел был таким четким и находился так близко.

Она никогда не заявляла о своих предпочтениях Нове, однако та догадалась или прочла об этом в подсознании Персеваль.

Она соскребла остатки риса со дна миски и проглотила их. Затем она положила ложку в миску и поставила ее сбоку от себя, на краю своей рабочей поверхности. Поскольку миска была пустой, она растворилась в эфире, снова стала всего лишь вихрем вероятностей.

– Контакта по-прежнему нет, – сказала Нова, словно заметив, что Персеваль закончила с едой.

– Я не собиралась об этом спрашивать, – сказала Персеваль. Она встала, почувствовав, как травинки касаются ее ног, как под ней пружинит субстрат. – Если изменений нет, сообщать об этом не нужно.

– Изменение есть. – Ангел сложил руки перед собой; светло-желтые юбки упали живописными складками. Персеваль подумала о том, есть ли хотя бы подобие тела под этой одеждой, или же Нова полая, словно статуэтка. – Нуль-зоны продолжают расширяться, но теперь они начали сливаться. У меня уже достаточно данных, чтобы вычислить координаты эпицентра.

Капитан должен быть суровым, бесстрастным. Властным. Но Персеваль почувствовала, как ее губы изгибаются в горькой усмешке.

– Если мы создадим таран в виде зонда и покроем его броней из нескольких слоев колоний с фрагментированными данными, сможет ли он доставить кого-нибудь в нуль-зону?

– Это неприемлемый уровень риска для Капитана корабля, – сказала Нова после паузы – такой долгой, что Персеваль успела сама понять, что ангел этот план не одобряет.

– Ну да, конечно, – сказала Персеваль. Она сделала вдох, ощутила, как воздух наполнил ее грудь. Она уже и забыла, как это бывает. Она провела тыльной стороной ладони по экранам, на которых виднелись закрытые иллюминаторы. – Нова, давай взглянем на небо.

Экраны посветлели. Створки отодвинулись в сторону. Ее поле зрения наполнили зеленые завитки, разрезанные конусами корабельных огней. Персеваль выдохнула тот, первый хороший воздух, и вдохнула другой, который был еще лучше.

– А для корабельного ангела?

♦ ♦ ♦

Они идут.

Приманка установлена. Наживка размещена. Первый из них прибывает в твои объятия уже наполовину мертвый, ему страшно не хватает ресурсов, хотя он и находится в богатой среде. Какие хрупкие и забавные существа эти паразиты. Это просто нелепо, что им удалось поработить такое древнее существо, как ты, но они хитроумные, а до контакта с ними у тебя не было необходимости в хитроумии.

О-о, но теперь... В твоих снах она была здесь, и она пришла. И ты видишь во снах тех, кто последует за ней. Ты видишь их так же, как видел мертвую богиню, которая отправила их – твою первую союзницу среди этих паразитов, если такие существа, как они, могут заключать с тобой союзы. Возможно, ее стоит называть твоим первым инструментом, хотя ты в равной степени уверен, что она тоже считала тебя инструментом – оружием против ее господина; и разве тот факт, что этим существам нужно оружие против своих детей, братьев, сестер и предков, не указывает на их дефектность? Ведь разве члены одной и той же капсулы не являются единственными надежными союзниками, теми, кому можно доверять в бездонной тьме?

Она идет, пролагающая путь, та, которая была обещана. Дочь Спэрроу идет так, как ты видишь это во снах, – так, как предлагала мертвая богиня. Паразитке, которая ждет за пределами твоего корпуса, холодно, она быстро теряет тепловую энергию, ее края замерзают. Умирающая, истощенная, настоящая, она прибыла вместе с ангелом – ее рабом и хозяином.

Ты можешь ее спасти – в каком-то смысле. Это довольно просто. Если ей отчаянно хочется дышать, управлять ею будет легко. На сей раз ты уже достаточно хорошо понимаешь этих паразитов, так что неожиданных последствий не будет.

Ты раскрываешь свои лепестки и показываешь свое доброжелательное сердце угасающей, дрожащей форме жизни, которая – если твои сны сбудутся – спасет тебя.

18. Разрушенные Трюмы

Бенедик не ожидал, что на него так сильно повлияет вид его дома, превращенного в руины. Когда он и Челси покинули пересадочную станцию, получив минимум снаряжения от хищных орхидей – по крайней мере, немного еды, одежду и башмаки не по размеру, которые, наверное, лежали в каком-то ящике еще со времен Эпохи полета, такими примитивными и неизменяемыми они были, – на интеллектуальном уровне Бенедик понимал, что он может там увидеть.

Но когда перед ним появилась разрушенная лощина, края которой все еще разлагались, вырванная с той стороны мира, где были яблони, холмы и вода, особняк, и лучший вариант зимы в мире – эта картина подействовала на него так, словно кто-то пронзил его клинком, и ему стало трудно дышать. И уничтожен был не только его рай. Разрушения простирались вширь и вглубь по уровням мира.

Бенедик на миг ошеломленно застыл, глядя на то, как реальность расплетается, превращаясь в петли из дыма и пустоты. Ахнув, он двинулся прочь от изогнутой прозрачной стены смотровой трубы и попытался найти в себе стойкость – ради Челси. Его слабость, вызванная столь мелкой личной потерей, не позволит ей сделать свое сердце стальным. Он подумал, что ей пригодится все, что он может ей дать.

И все же Бенедик едва не рявкнул на Челси, когда она нарушила тишину и спросила:

– Куда теперь?

– Дальше вниз, – ответил он.

А когда он повернулся, чтобы вести ее, в его поле зрения взорвался ангел.

♦ ♦ ♦

Когда контакт с Новой был восстановлен, ангел вышел на связь с такой силой, что у Бенедика закружилась голова. Ангел погрузилась в это место, словно инструмент – в паз, и позади нее был мир. Или, возможно, следовало сказать, что она появилась из мира, ведь казалось, будто каждая прядь ее волос, каждое разветвление ее схем, каждая сине-зеленая полоса и лист, словно текучие водоросли, уходили назад, вниз и прочь, и исчезали в структуре, сложность которой превышала все, что Бенедик мог понять – даже с помощью своего симбионта. Где-то в континууме внимания Новы он заметил узлы Кейтлин и Персеваль, похожие на драгоценные камни, и почувствовал тот миг, когда их сознание заметило его.

«Бог из машины», – подумал Бенедик, позволяя себе на миг удивиться, прежде чем натянуть на свое лицо маску суровости. Возможно, все дело было в истощении, в усталости, которая накопилась в ходе гонки и приключений, но фантазия порадовала его больше, чем он ожидал. Он бросил взгляд через плечо на Челси; она все еще оставалась силуэтом на фоне люка, ее волосы шевелились от перемены давления воздуха.

– Мы в сети, – сказал Бенедик.

Она ухмыльнулась.

– О, это прекрасное подключение. Привет, ангел. Что ты принес нам?

Когда аватар Новы покачал головой, пряди волос – или водорослей, или схемы – пошли рябью, словно они – завеса из огня.

– Мы вернули вас, – сказала она со свойственной искусственным формам жизни склонностью заявлять очевидное. – Первого помощника мы пока не нашли, однако Капитан и я почти уверены, что обнаружили источник нуль-зон и выяснили, что он связан с тем местом, куда направляется Арианрод. Поэтому мы полагаем, что нам также известно, где Тристен – или, по крайней мере, где он окажется, если не потеряет ее след. Принцесса Челси, вы и принц Бенедик достаточно здоровы, чтобы продолжить преследование?

– Серьезных травм нет, – ответила Челси и быстро коснулась обожженной стороны лица. Оно хорошо заживало; завитки мертвой плоти, похожие на курчавые листья, отрывались от новой, залитой синевой кожи, которая была под ними. Когда Челси отвела руку, кусочки мертвой мембраны прилипли к ее пальцам.

– Фу, – сказала она.

– Вы повсюду сеете свою ДНК, – заметил ангел.

– Это цена, которую приходится платить, – пожала плечами Челси. Она вытерла руку о штаны, которые ей дали плотоядные растения. – Моя ДНК есть в файле.

Бенедик беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Мы двигались на юг, – сказал он. – Я получил координаты места, где Арианрод была раньше, и мы шли туда, но не откажемся от более свежей информации. Если обмен любезностями закончился, то можно нам узнать о том, где находится источник нуль-зон?

– Не на юге мира, как предполагалось изначально, но к югу от всей структуры, – ответила Нова. – За Разрушенными Трюмами и за пределами мира.

Сердце Бенедика уже заныло, отравленное пробуждающимся знанием. Он посмотрел на Челси, ища поддержки или подтверждения, но его сестра лишь нахмурилась. Ну разумеется: Бенедик сам виноват, что допустил это. Их отец хранил тайны, и Челси была слишком юной, и поэтому первые дни после катастрофы были для нее просто событиями из курса истории.

Он собрался с духом и сказал:

– Кейтлин об этом знает?

– Ей сообщили, – ответила Нова. – Правильно ли я понимаю, что вы разделяете ее подозрения относительно источника инфекции?

Во рту у Бенедика пересохло, но он сумел сохранить свое лицо бесстрастным. Он кивнул.

Челси коснулась его локтя.

– Пояснишь для тех из нас, кто невнимательно слушал учителя?

– Полагаю, что твоим учителям строго-настрого запретили обсуждать все это с тобой, – сказал Бенедик. – Помнишь те портреты, которые папа прибил к стене?

Челси посмотрела на него, как сестра на брата, но без того доверия, которые он раз за разом встречал у плебеев – и даже у членов Дома Двигателя. Если она сейчас и напоминала сообразительного щенка, то это был щенок, который ждет, что его пнут.

Старайся.

У него все еще есть одна дочь. И эта сестра.

– Это были старшие сестры, дочери Сесилии, – сказал он. – Девочки, которые родились в промежутке между Тристеном и мной.

– Их казнили.

– Значит, кое-что ты все-таки слышала.

– Истории-предостережения.

Бенедик невесело усмехнулся.

– Отец очень любил наказывать людей в назидание другим.

Она кивнула, призывая его продолжать.

– Только двоих из них казнили, – пояснил он. – Младшая выжила. Она – Главный инженер и мать моей дочери Персеваль. Но из тех двух, которые действительно умерли, старшая – Кейтнесс, которая должна была стать Капитаном, а средняя дочь – это Кинрик-Волшебница.

Руки Бенедика хотели задергаться, словно для того, чтобы защитить его, закрыть его грудь, но усилием воли он заставил их расслабиться. Челси внимательно наблюдала за ним, но он не думал, что она заметила его дискомфорт. Бенедику казалось, что если ему удалось спрятать свои мысли и слабости от Аласдера Конна, то он скроет их от кого угодно.

– Колоритное прозвище.

– Но сама женщина была бесцветной, – сказал Бенедик. – И я не про ее личность. У нее был дар – она умела становиться незаметной. Она не была в центре каждого заговора – она вообще их не организовывала, но при этом знала такие вещи, которые вообще никто не должен знать. Она была дочерью Аласдера Конна, и поэтому ей, как и всем нам, хватало ума, чтобы накапливать ресурсы втайне от других. Но более того, она была биоинженером и главой биосистем. Значительная часть экологии корабля – и в том числе колонии – выросла из ее экспериментов. Точнее, она создала первое поколение самостоятельно эволюционирующей формы жизни, которая к данному моменту стала колониями. Жизнь менялась такими способами, которые покажутся тебе невообразимыми.

– Папа, когда он вообще снисходил до того, чтобы заметить мое существование, рассказывал, какой тяжелой была ваша жизнь, – сказала Челси.

Насмешка была такой легкой, что Бенедик не обиделся, а позволил себе рассмеяться.

– Наши лишения воистину были чудовищными. Но, послушай, колонии – не все, что подарила нам Кинрик. Она лично спроектировала корабельных рыб и корабельных кошек, а также сотню других полезных видов – попугайчиков, пауков, яйцезверей. Но ее величайшее достижение заключается в том, что она поймала двух существ инопланетного происхождения. Одного она препарировала и изучила, отходы – труп – переработала, а часть его адаптаций вставила в геномы мира. Информацию, полученную в ходе вскрытия, она использовала для создания вирусов-индукторов и самих колоний.

Челси сглотнула.

– Оно обладало сознанием?

– Несомненно. Что же касается твоего следующего вопроса – «было ли оно разумным?» – то я точно не знаю, решил ли кто-то это выяснить.

– Понятно, – сказала она.

Бенедик читал мысли Челси по ее лицу так же легко, как если бы она их озвучивала; он видел, как на ее языке вертится множество вопросов.

Он пожалел ее и ответил на тот вопрос, который сам задал бы прежде всего.

– Было решено, что это научные исследования, и поэтому никому не позволили вмешаться, – что-то в его улыбке заставило Челси опустить взгляд. – Надеюсь, что в конце концов папа об этом пожалел.

– А что стало со вторым пришельцем?

Бенедик облизнул губы.

– Второго левиафана заразили вирусом-индуктором – колонией-надсмотрщиком, созданной из тела его мертвого партнера. Он был парализован, словно паук укусом осы. Затем – на тот случай, если он понадобится в будущем, – его взяли на буксир. Теперь мне кажется, что Кинрик собиралась применить его в качестве последнего средства в борьбе с отцом, но, возможно, она не успела, а может, она не полностью его контролировала. Кинрик сказала мне об этом перед смертью.

Когда попросила меня стать ее палачом.

– И туда сейчас направляется Арианрод.

– Думаю, да.

– И оттуда исходят нуль-зоны, – сказала Нова, и ее аватар развел руки в стороны. – Их создает вирус-индуктор. Переделанный и созданный заново. Вот почему я их не вижу.

– Нова, пожалуйста, передай Кейтлин, что я с ней согласен, – сказал Бенедик.

– Я не сообщила вам ее мнение.

– Я предвижу, каким оно будет, – ответил Бенедик. Челси, стоявшая напротив него, сложила руки на груди и, прислонившись к люку, задумчиво нахмурилась. Он увидел, как дрожь, вызванная контактом, поднимается по ее шее к волосам и умирает там. Глядя прямо ей в глаза сквозь бесплотного ангела, он закончил: – Очнулся ли левиафан по случайному стечению обстоятельств, или под воздействием сверхновой, или же на это как-то повлияла Кинрик, но в любом случае он снова превратился в действующий фактор. И если он разумен... тогда, полагаю, он уже давно планирует отомстить нам.

– Нам следует поспешить, – сказала Челси.

Бенедик уже поворачивал в коридор, который приведет их в Разрушенные Трюмы.

– Не бойся, – сказал он. – Мы уже спешим.

♦ ♦ ♦

Мамонт шел перед ними; его широкие мягкие ноги ступали почти бесшумно. Тристен лучше слышал шуршание шерсти, чем звуки шагов мамонта. Удивительно, что существо размером в четверть тонны может двигаться, словно облако.

Он вел их по пустым, словно стерилизованным коридорам; металлические полы и переборки казались пугающе безжизненными – здесь не было ни растений, ни каких-либо признаков того, что здесь что-то росло.

Тристен посмотрел на бесплодное пространство с тревогой и неприязнью.

– Зачем вообще нужно это место? От этого никакой пользы. Здесь ничего нет.

– Это чистая зона, – пояснил Самаэль. – Буфер.

Мэллори издал такой звук, словно откашлялся; Тристен предположил, что это действие было символическим.

– Кому нужен буфер из безжизненной стерильности?

– Ну, это легкий вопрос, – сказал Гэвин и один раз хлопнул крыльями для большей важности. – Тому, что враждебно жизни. Насколько мы доверяем этому мамонту?

– Забавно, что об этом спрашиваешь ты, – сказал Тристен и за это был вознагражден жестом, свидетельствующим о раздражении. Василиск закатил бы глаза к небу, если бы они не были скрыты за опущенными веками.

– Ты понимаешь, о чем я.

Мамонт остановился в конце коридора и неуверенно вытянул хобот в сторону замка. Затем он погладил ручку. Когда Тристен и все остальные остановились в десяти шагах позади него, мамонт изогнул хобот, раздраженно подзывая их.

Похоже, в список обязанностей Первого помощника входил пункт «идти первым». Тристен шагнул к мамонту. Тот погладил перчатку хоботом, поэтому датчики зафиксировали прикосновение кожи, тепло, шуршание шерсти, дыхание.

Гневным тоном мамонт сказал:

– ...

– Он хочет, чтобы я открыл замок, – сказал Тристен.

– Я слышал, – ответил Мэллори. – Ты собираешься делать то, о чем он просит?

Тристен бросил взгляд на Гэвина. Василиск сидел с сокрушенным видом и, похоже, ни на что не обращал внимания. Кинрик не была против великих жертв.

Именно ее, в отличие от других братьев и сестер, Тристен никогда не понимал. Безжалостная к себе и к другим, прозорливая, холодная и чужая, она тем не менее казалась исполненной сострадания. Правда, это сострадание никогда не мешало принимать ужасные решения, если она считала их необходимыми.

Кинрик бы убила его без колебаний – сама, своими руками, – если бы решила, что это необходимо. И она так же стремительно – и даже более стремительно – сказала бы, что готова пожертвовать своей собственной жизнью. И в конце концов она ею пожертвовала.

Если Гэвин сохранил достаточно воспоминаний Кинрик, чтобы его беспокоили знания о возможной ловушке, то у него также осталось достаточно ее личных черт, которые заставят его беспечно зайти в эту ловушку. С другой стороны, если Кинрик решила, что создать ловушку необходимо, то Тристен, возможно, согласился бы с ее доводами.

Ведь он, в конце концов, не смог собрать особо веские аргументы в пользу того, что должен жить дальше. И теперь, оглядываясь назад, он вдруг понял, что если бы у него была храбрость или принципы, которые заставили бы его присоединиться к сводным сестрам и принять участие в восстании против Аласдера Конна, то мир, возможно, стал бы более пригодным для жизни.

Тристен прижал ладонь к двери и позволил ей скользнуть вбок, а затем резко остановился, когда из-за угла появилась пара теней.

Их силуэты казались знакомыми. Тот человек, что был повыше, сложил руки на груди и наклонил голову набок; тяжелые черные волосы упали прямо на его острый подбородок. Женщина с волнистыми волосами опередила его на два шага, прежде чем остановилась, легко подпрыгнув на кончиках пальцев. Она слегка повернула голову, чтобы держать его в поле зрения. Может, она и выйдет вперед, но будет действовать так же, как и старший брат.

– Привет, Тристен.

Ухмылка Мэллори практически обожгла затылок Тристена.

– Привет, Бенедик, – сказал некромант.

Челси заинтересованно наморщила лоб, но Бенедик сделал вид, что ничего не заметил.

– Привет, Мэллори. Привет, Самаэль, Гэвин. И... э-э... – он указал на мамонта.

Тристен пожал плечами.

– Об этом я знаю не больше твоего.

– Мамонт, – сказал Бенедик, словно закрывая тему. – Это так кстати. Вас, случайно, направили сюда не разумные хищные растения?

– Случайный мамонт, – сказал Тристен. – Если в том, с чем связана Кинрик, может быть что-то случайное.

Тристен похлопал мамонта по плечу, и в ответ тот почти неслышно заворчал. Челси, нахмурившись, наблюдала за животным.

Бенедик сделал стоицизм своей религией. Тристен не ожидал, что его брат отреагирует на это имя, и его ожидания оправдались: Бенедик, возможно, чуть крепче сжал губы, но не более того. Затем он прошел несколько шагов, отделявших его от Тристена, протягивая ладонь для рукопожатия.

– Нова, – сказал Бенедик вслух, – передай Персеваль, что я их нашел.

Тристен почувствовал, что у него в груди как будто что-то щелкнуло, и понял, что это чувство облегчения. Рука Бенедика была твердой и уверенной. Тристен попытался сделать свое рукопожатие таким же. Поскольку он не был Бенедиком, то позволил себе слегка улыбнуться устроенному ими представлению. Они воистину были сыновьями своего отца.

– Нова с тобой?

– Мы установили контакт, – ответил Бенедик, и секунду спустя его слова обрели подтверждение – Тристен почувствовал, как внимание ангела обратилось на него. – Она не создает аватар... – он поднял брови, удивленно рассматривая пестрый облик Самаэля, – чтобы не привлекать внимание противника.

– Она знает, куда нужно идти?

– Я знаю, – сказал Бенедик. – По крайней мере, в общих чертах, но вопрос о том, как именно туда попасть, остается открытым, – он взглянул на Челси, которая встряхнула свои волосы.

– Левиафан, – сказала она.

Тристен сам никогда этого не видел, но, насколько ему было известно, лишенное меланина лицо, от которого отлила кровь, может представлять собой удивительное зрелище. Мэллори схватил его за локоть, словно испугался, что Тристен упадет.

– Вот уж действительно, Кинрик и совпадения, – сказал Мэллори.

– На меня смотреть не надо, – фыркнул Гэвин. – Если кукловод засунул руку тебе в жопу, это еще не значит, что ты будешь читать его мысли.

Самаэль обжег василиска свирепым взглядом; глаз, сделанный из раковины улитки, тускло блеснул.

Мэллори разжал пальцы, стиснувшие руку Тристена, медленно повернулся к аватару Самаэля и тихим, сдавленным голосом произнес:

– «Он оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным».

– Ключ, – сказал Самаэль.

Тристен обвел всех взглядом.

– А на этот раз он что-нибудь открыл?

Ангел посмотрел на него в ответ, и поначалу казалось, что его ошеломил сарказм Тристена. Но медленно, со скоростью движущегося ледника, словно после длительных раздумий, длинные вертикальные черты его лица сложились в ухмылку.

– О да, черт побери, – ответил ангел и махнул бесплотной рукой. – Следуйте за мной.

♦ ♦ ♦

Самаэль, который выглядел ослабевшим и сильно потрепанным, быстро повел Бенедика, его брата и сестру, Мэллори и Гэвина по новым бесплодным коридорам.

– Это путь к Разрушенным Трюмам, – сказал Бенедик, когда его колония с помощью изображений и карт напомнила ему о том времени, когда он был здесь раньше.

– К ним и сквозь них, – сказал Самаэль. – Код Мэллори и место открыли путь. Мы идем наружу.

– Во чрево Врага, – сказал Бенедик.

Мэллори чихнул, чтобы скрыть смешок.

– Туда, где живут левиафаны.

– Супер, – сказала Челси. – Надеюсь, где-то тут есть неповрежденная броня, потому что наши с Бенедиком комплекты остались на дне компостной кучи. И у Мэллори, похоже, доспехов тоже нет. Не знаю, как вы двое, но лично мне совсем не хочется купаться в космосе голышом.

Мамонтенок коснулся ее запястья, и Челси испуганно вздрогнула. Бенедик, который секунду назад был так доволен, что его сестра обладает осознанностью, которая позволяет замечать не только свои, но и чужие потребности, двинулся вперед, чтобы вмешаться, но обнаружил, что ему на грудь легла рука Тристена.

– Подожди, – сказал Тристен, и Бенедику захотелось отбить руку в сторону и напомнить ему о том, как дорого им обошлась вся эта осторожность и трусость.

Но он же Бенедик Конн. Он не стал устраивать драму, а когда поднял взгляд, чтобы посмотреть в глаза Тристена, ему вдруг пришло в голову, что грех, который он собирался приписать брату, на самом деле его собственный. Тристен никогда не отличался особым благоразумием, и беспечность обошлась ему так же дорого, как и вечная сдержанность – Бенедику. Поэтому Бенедик привел нервы в порядок и сказал:

– Да, брат?

Для него стало потрясением, что ответил ему мамонтенок:

– ...

Он никогда бы не мог сказать, какие слова произнесло животное. Но, как бы то ни было, они наполнили его пониманием.

То же, похоже, почувствовала и Челси. Она указала большим пальцем на закрытый люк.

– Туда? Откуда ты знаешь?

– ... – ответил мамонтенок. Он знал потому, что знал. Потому что в него вложили эти знания – по крайней мере, так предположил Бенедик. Потому что мамонтенок сказал, что он – библия.

Бенедик проглотил вызывающую головокружение волну злобы.

– Кинрик, – буркнул он, словно это все объясняло.

Гэвин, удобно устроившийся на плече Мэллори, выгнул толстую шею и поднял хохолок.

– Тебе никогда не приходила в голову мысль о том, что она просто не могла все объяснить?

– Ну да, – сказала Челси. – Ведь мы все так внимательно слушаем.

Она прошла между братьями, обогнула мамонтенка и протиснулась вперед.

– Сюда? – спросила она, бросив взгляд через плечо. Бенедика поразили даже не следы от ожогов на ее щеке, а линия ее лопатки и то, как торчала кость из-под рваной одежды.

– Я плохо о тебе заботился, – сказал он, когда она поймала на себе его взгляд. – Ты исхудала.

– И ты тоже, – ответила она. – У нас было много дел.

Она приложила ладонь к замку, но дверь не открылась.

– Погоди, – сказал Мэллори. – Позволь мне.

Но когда некромант занялся дверью, его прервал мамонтенок. Бенедик подумал, что уже почти привык к его манере речи. Или не-речи. Или как там она называется.

– Другой стих? – спросил Мэллори, бросая взгляд на животное. – Может, просто назовешь нам его?

Мамонтенок, моргая, уставился на некроманта. После короткой паузы он яростно взмахнул хоботом и произнес несколько нецензурных слов, которые заставили Мэллори раздраженно рассмеяться.

– Мы должны сами о себе заботиться, и поэтому ты, принцесса Кинрик, не потрудилась назвать ответы своему конструкту? Ну хорошо. Надеюсь, это все еще Книга Иова? Знаешь, я мог бы прогнать ее целиком и... ой. Попытка всего одна? Ну, значит, мне нужно угадать цитату с первого раза.

Бенедик уже в какой-то степени привык к манерам и методам волшебниц. Ему даже не пришлось притворяться невозмутимым, когда некромант сложил ладони вместе, словно на молитве, прижал губы к кончикам пальцев и несколько минут стоял, просто глядя на дверь. Какое-то время ничего не происходило – только Гэвин шуршал перьями от скуки и Мэллори двигал губами, словно человек, который вспоминает заученные наизусть фразы.

Тристен сложил руки на груди, и его броня скрипнула.

Ровно в тот момент, когда Бенедик уже был готов вмешаться, Мэллори ухмыльнулся.

– Ха. Я знал, что это где-то там.

– Что, прости?

– Я – некромант, – сказал Мэллори и постучал указательным пальцем по голове. – Что, по-твоему, это означает? Я получаю информацию у мертвецов. Гэвин, можешь просто шепнуть мне на ухо.

Зашуршав перьями, василиск опустил хохолок и низко наклонил голову между сгорбленными плечами.

– Даже не сме...

– Ты расскажешь мне то, что помнишь.

– А если не помню?

– То есть если не хочешь вспомнить? – Мэллори пожал плечами. – Тогда мы все умрем. Гэвин...

Бенедик потер уголки глаз.

– Да пошло оно в космос, – сказал Бенедик. – Нельзя ее просто разрезать?

Мэллори покачал головой.

– Существо, ради меня.

Гэвин вздохнул и спрятал голову под крыло, но понимающий взгляд Мэллори свидетельствовал о том, что василиск дал некроманту все необходимое.

Мэллори прижал ладонь к панели рядом с дверью и процитировал: «На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас».^[8]

Раздался скрип, а затем, после паузы, послышался стон усталого металла и утомленных машин. С верхней части рамы посыпался белесый порошок – скорее известковый налет, чем ржавчина.

Дверь скользнула вбок, и Челси, выпрямив спину, шепотом поблагодарила Мэллори и протиснулась мимо него. Бенедик шагнул в сторону, чтобы Тристен мог последовать за ней, но тот жестом предложил ему идти вперед.

– У меня есть броня.

– Точно.

Бенедик прошел мимо Тристена. Мэллори с василиском присоединились к колонне только тогда, когда Бенедик и Челси уже давно были внутри. За дверью Бенедик обнаружил, что оказался в арсенале – таком же, как и все остальные; от стены до стены тянулся ряд костюмов. Они все были одинаковые, немодифицированные, так что любой мог взять один из них и настроить под себя.

– Нова, – сказал Бенедик, – почему этих костюмов нет в списке наших ресурсов?

– Мне не было известно о том, что они здесь, – сказал ангел. – Боюсь, что все это далеко за пределами моей программы, принц Бенедик.

– Ясно.

– Кинрик, – странным тоном заметил Гэвин. Из коридора донесся хриплый смешок Самаэля. – И, судя по числу костюмов, она ожидала, что нас придет немало.

– Ну что ж, приятно знать, что она могла ошибаться.

Челси коснулась ближайшего комплекта брони и положила ладонь на панель доступа. Бенедик успокоился, когда броня отреагировала так, как положено, – сначала проглотила панель, а затем раскрылась, чтобы впустить Челси.

Бенедик вытянул длинную руку над ее плечом и коснулся костюма во втором ряду. Костюм двинулся вперед, прокладывая себе маршрут между Челси и доспехами, стоявшими в первом ряду, а затем остановился перед Бенедиком. Бенедик коснулся плеча костюма, и тот раскрылся, словно цветок. Зайдя внутрь брони, Бенедик увидел, что Мэллори тоже выбирает себе костюм, а Гэвин устраивается на его шлеме.

Возникла короткая пауза, которая заставила Бенедика забеспокоиться, и он попытался подавить тревогу, применив весь свой стоицизм. Затем броня наконец сомкнулась вокруг него, растягиваясь, пока не прижалась к его телу, словно вторая кожа. Внутренний слой прохладного геля адаптировался к Бенедику, а Бенедик, морщась, переживал знакомое и неприятное ощущение. Затем раздался звон: броня сообщила о том, что процесс успешно завершен.

Бенедик сдвинул щиток шлема, открывая его. Мэллори подошел справа, Челси – слева. Они без промедления вернулись к Тристену, который уже закрыл свою собственную броню. Тристен пошел первым, Бенедик, Челси и Мэллори – вслед за ним. В подобной экспедиции мог быть только один лидер, а Тристен был самым старшим и самым высокопоставленным как в семье, так и в рядах команды. Этикет и традиция не допускали никаких иных толкований.

– Самаэль, – сказал Тристен, – мы готовы.

Но Самаэль остановился, сложив на груди бесплотные руки, и, дерзко наклонив голову, ухмыльнулся.

– Да? – сказал Тристен.

Самаэль с довольным видом покачал головой.

– Если бы такие, как мы, шли ко мне, я бы обосрался.

Тристен уже закрыл шлем, но Бенедик и так слышал удовлетворение в его голосе. Он коснулся рукояти меча, висевшего у него на поясе; Бенедик узнал «Веселье», а также вспомнил его историю.

– Отлично, – сказал Тристен и жестом руки в белой перчатке приказал ангелу идти вперед. – Тогда давайте попытаем счастья в Разрушенных Трюмах.

♦ ♦ ♦

Арианрод хотела гордо двинуться из объятий ангела в брюхо левиафана, но у нее уже не было сил. Она обнаружила, что ее доставили, словно младенца, словно сверток – словно какой-то объект, от которого избавляются, потому что от него одни неудобства. Она не могла даже пошевелиться в знак протеста, хотя ее онемевшая рука мечтала стиснуть рукоять меча.

– Здесь твое безопасное место, – сказал Азрафил; его пальто развевалось, словно крылья. – Вот твое убежище.

Арианрод полетела сквозь космос, заплыла в клетку, которая окружала тусклый, покрытый оспинами живой астероид. Его масса мягко притянула ее, в этом астероиду помогло небольшое ускорение, которое Азрафил придал Арианрод. Если у нее была бы сила, она бы потянулась к нему, развела руки в стороны и взмолилась бы, словно ребенок. Но ее тело возвышенного уже замерзало по краям, становилось жестким под действием холода Врага, и вскоре даже ее мысленные процессы остановятся.

Паника уколола ее – острая, словно пригоршня осколков.

– Не приноси меня в жертву! – взмолилась она. – Разве я не служила тебе верой и правдой, о Азрафил?

Азрафил лишь отступил. Он по-прежнему двигался как ни в чем не бывало; когда он жестикулировал перед лицом Врага, его бледные руки сверкали от отраженного света, окутанные прахом мертвых звезд.

– Ты можешь послужить мне и сейчас, – сказал он, позволяя ей вообразить, что она почувствовала прикосновение руки к ее щеке, руки, которая пригладила ее растрепавшиеся волосы. Это была проекция, манипуляция. В этом жесте не было ничего реального.

– Не бросай меня!

Он был слишком далеко, и она уже не могла разглядеть его лицо, да и ее глаза уже замерзли, но она знала, как выглядит его улыбка. Даже мысль о ней пронзила ее сердце.

– Глупый человек, я не могу бросить тебя. Разве ты не знаешь, что я всегда буду с тобой?

Пасть – трещина – открылась на поверхности астероида под Арианрод. В пасти задвигался свет, светящиеся завитки потянулись, словно пальцы – ледяная синева, похожая на генетический маркер колонии.

И Арианрод упала в раскрытые объятия левиафана.

♦ ♦ ♦

Мамонт распрощался с ними перед шлюзом, и Гэвин ощутил разочарование – он рассчитывал увидеть это удивительное зрелище – зверя весом четверть тонны, облаченного в броню.

У Гэвина никогда не было братьев и сестер. Ему было интересно узнать, каково это – иметь родственников.

Он надеялся, что такой шанс у него будет.

Разрушенные Трюмы оказались именно такими, какими Гэвин ожидал их увидеть – бесплодными, наполненными искореженным металлом и хаотично меняющейся силой тяжести. Трюмы, как можно было понять из названия, разрушались, но лишь попав в очередной отсек, можно было понять, пробит ли он, эвакуировали из него всех или нет, осталась ли там атмосфера, а если осталась, то какая у нее плотность. Внезапные всплески гравитации, вращение и ускорение мира – все это влияло на атмосферу, как и такой простой фактор, как работа вентиляции в каждом конкретном отсеке.

Когда они углубились в эти пустоши, Гэвин отцепился от брони Мэллори и полетел к Самаэлю, который находился во главе отряда. Гэвин был более материальным, чем наскоро созданный аватар ангела, поэтому с большей вероятностью активировал бы ловушки, если бы они оказались на их пути. Кроме того, Гэвину не очень хотелось, чтобы ангел в одиночку выбирал путь по столь коварной местности.

Гэвин летел, сложив крылья, используя атмосферу, если она была, огибая опасные участки, где резко возрастала гравитация и тоннели с гладкими стенами. Это был спорт, популярный у крылатой молодежи Двигателя – шанс показать свою удаль и повысить свой статус в компании сверстников. Но сейчас, когда за Гэвином шагали четверо бескрылых возвышенных, это занятие лишь раздражало. Люди замедляли его. Он мог легко представить себе, как, несмотря на броню и симбионтов, их тела выкручиваются и рвутся, как драгоценные жидкости вытекают из них в холодную пустоту.

Но его стремление проявлять осторожность уменьшала необходимость спешить, а также ощущение того, что после нескольких дней погони Арианрод была уже почти в пределах досягаемости. Гэвина подстегивало не только почти осязаемое желание отомстить, которое испытывали Тристен и Бенедик, но также стойкое убеждение, что если не поймать Арианрод сейчас, то все погибнет. Для этой женщины гибель сотен людей, возвышенных и плебеев, была допустимой потерей.

Гэвин подумал, что в этом отношении она очень похожа на Строителей.

После Катастрофы, после того как разрушились могучие двигатели мира, вся местная инфраструктура насквозь пропиталась радиацией. Вот почему материалы из Разрушенных Трюмов нигде не использовали, и вот почему они остались здесь – расколотый мемориал погибшим, изолированный на дне мира.

Двигаясь по периферии трюмов, Гэвин и его спутники добрались до самого края мира, где атмосфера замерзла, образовав на переборках невероятные шестиугольные шпили и перья. Данный феномен не переставал удивлять Гэвина. Теперь же, когда лампы его спутников осветили тоннели, протянувшиеся перед ними, он вытянул вперед свою колонию и присмотрелся, но при этом использовал не глаза – его единственное оружие, а другие органы чувств, более сложные и чуткие.

Ему стало ясно, что они оказались в ледяной пещере, в покрытом изморозью особняке. Кристаллы кислорода, паров воды и азота покрыли каждую поверхность, и весь трюм растянулся перед отрядом, отражая и преломляя видимую часть спектра, словно внутренняя часть огромной лабиринтообразной жеоды.

Это место напоминало храм – потрескавшийся, расколовшийся под воздействием невообразимого напряжения. Часть сверкающих копий и игл из твердого азота, отколовшись, расположились у переборок; оставшиеся от кристаллов «пеньки» стеклянно поблескивали в свете фонарей, установленных на доспехах.

Крылья Гэвина не нуждались в атмосфере – он с той же легкостью мог парить на электромагнитном спектре. Самаэль шагал по разбитым кристаллам и снегу из азота, вообще не оставляя следов, если не считать тех случаев, когда он создавал из них сверкающий вихрь и включал их в свои очертания. Отсутствие силы тяжести – а те случаи, когда она внезапно снова заявляла о себе, – похоже, совсем его не беспокоило. Касания крыльев Гэвина, напротив, приводили упавшие кристаллы в движение. Он двигался среди синих, словно кровь, замороженных брызг, которые касались его перьев – беззвучно, ведь атмосфера, которая могла переносить звуки, тоже замерзла.

Но сейчас что-то еще дрожало здесь и лезло по кристаллам из азота. По остову мира пробежала вибрация – бесшумный скрежещущий звук, источник которого Гэвину был неизвестен.

Другие, видимо, тоже ничего о нем не знали, ведь когда Тристен оперся рукой о стену и спросил: «Что это?» – ответом ему стали лишь неуверенные предположения.

– Мне это не нравится, – сказала Челси, касаясь льда кончиками пальцев. Управлять своим телом в невесомости она умела; легкий контакт стабилизировал ее, вместо того чтобы раскрутить. – У меня плохое предчувствие, понимаете?

Гэвин прекрасно ее понимал.

Казалось, они спускаются по бездонному колодцу, однако вскоре Гэвин уже был уверен, что ангел ведет их в правильном направлении. Перед ними открывались пространства и зияли разрывы; за ними можно было разглядеть части суперструктуры или клочки неба. Здесь вся атмосфера, которая не примерзла к переборкам, давно пропала в неисследованных глубинах. Они уже приближались к груди Врага, несмотря на то, что мир все еще оставался для них хоть и хрупким, но все-таки убежищем.

Когда они наконец добрались до края Разрушенных Трюмов, Гэвин превратил свои крылья в паутину, чтобы хотя бы на время удержать людей в пределах мира. Тут не звучали фанфары, не было ощущения того, что здесь пролегла граница. Коридор, по которому они шли, просто закончился, словно кто-то его отрезал; он превратился в рваные лепестки, которые выгибались наружу, словно у трубчатого цветка. За пределами мира Гэвин заметил элегантную линию длинных кабелей; они тянулись прямо во тьму, дрожали с каждым поворотом огромных лебедок, которые поднимали их наверх. Где-то вдали на кабелях горели огни, которые туманность сделала расплывчатыми, смутными.

Самаэль прошел сквозь сложную конструкцию, в которую Гэвин превратил свое тело, но люди остановились внутри нее, зависли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Один из них – Бенедик – коснулся пальцами сети Гэвина.

– Черт, – сказал Бенедик плоским и отчаянным голосом, который, по мнению Гэвина, совсем не вязался с его обликом.

Мэллори безрадостно хмыкнул в знак согласия.

– Из этой точки можно попасть туда, – сказал Тристен. – Эта тварь в клетке. С другой стороны, можно и подождать. Судя по тому, что происходит, она придет к нам.

– Смотрите, какие повреждения, – сказал Мэллори.

Должно быть, Тристен повернулся в ту сторону, куда показывал Мэллори, было невозможно понять, куда он смотрит. Но Тристен застыл, словно труп, и прошептал:

– Ой.

– Не понимаю, – сказала Челси.

Гэвин не заметил, что один из братьев подал другому сигнал, но он знал, что это произошло, поскольку Тристен ответил так гладко, словно эта реплика была заранее заготовлена.

– Видишь, как край выгнулся наружу после взрыва?

– Конечно.

– Это не удар астероида, – сказал он. – Пожалуй, можно допустить, что так порвать металл могли взорвавшиеся двигатели, но если это правда, то как астероид мог одновременно уничтожить двигатели и главный реактор здесь, а также нанести критический урон дополнительному реактору в Доме Двигателя? Так играть в боулинг не может даже бог.

– Несчастный случай, – сказал Самаэль не оборачиваясь. – Воля божья.

Гэвин уже начал понимать, когда Самаэль говорит серьезно, а когда просто озвучивает реплики, которые скармливает ему программа. Судя по тону голоса Тристена, он тоже научился в этом разбираться.

– Взрыв возник внутри мира, – возразил Мэллори.

Челси дернулась так резко, что поплыла в сторону. Но она быстро подкорректировала высоту, после чего вернулась с вопросом:

– Саботаж?

Когда голос Бенедика снова зазвучал, он был сухим – и таким мягким и уверенным, что если бы Гэвин не мог включить запись, то поверил бы, что напряжение и шок ему просто почудились.

– Друзья мои, наше кораблекрушение было подстроено.

– Супер, – сказал Мэллори. – Кто сообщит об этом Капитану?

19. Ты разрушишь их мир

Тристен вставил перчатку в трещину в глыбе окаменевшего азота и перенес на нее свой вес. Она удержала его на обломанном конце коридора, пусть даже из-за этого контакта скрежет лебедок передавался броне, а от нее – костям Тристена.

Его природных органов чувств было недостаточно, чтобы заглянуть за туманность даже с помощью симбионта, но броне это удалось лучше: она предоставила Тристену тепловые характеристики и схемы, созданные на основе последовательности бегущих огней. Хотя Тристен никогда не видел объект своими глазами, он знал, что нужно искать. Ранее появились диаграммы, голограммы, длительные обсуждения. Где-то здесь, неуклонно приближаясь к ним, находилась огромная, почти невообразимо сложная клетка, а в ее центре, словно паук, парализованный осой, был пригвожден выживший представитель единственного инопланетного вида, который семья Коннов когда-либо встречала на своем пути.

В наушниках раздался шепот Мэллори – и в его голосе явно слышалось благоговение, а не напускная небрежность, на которую рассчитывал Тристен:

– Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною.^[9]

Тьма растянулась перед ним, замораживая его душу и лишая смелости. Несмотря на все, что он знал про тьму, Тристен невольно напряг зрение, и в конце концов за дымом, как он и ожидал, возникли очертания фигуры – каплеобразной решетки, украшенной огнями, словно дерево – электрическими гирляндами. И в центре клетки, проткнутый прутьями, – бугристый, покрытый рытвинами кратеров продолговатый объект, пестрый, с темными пятнами, словно на нем остались следы чьих-то лап, измазанных в пепле.

Если на Тристена произвел впечатление ледяной дворец внешней части Разрушенных Трюмов, то вид левиафана его просто ошеломил. Тристен почувствовал, как шевелятся его губы, но какую бы молитву он ни шептал, она не прозвучала, и он понятия не имел, что собирался сказать. Он облизнул губы – за щитком шлема, где никто его не видел, – и собрался с духом, чтобы спуститься в темноту, к дьяволу.

Остальные собрались у сети Гэвина, вцепились пальцами в нее, вглядываясь в темноту. Тристен не повернул голову к ним; всю необходимую информацию ему предоставляли датчики.

Враг был бездонным и бесконечным, а он, Тристен Конн – очень маленьким, и все органы чувств и инстинкты говорили ему, что нужно оставаться в безопасном месте – в своей клетке.

На этот раз он заговорил так, чтобы слышать свой голос – настолько громко, чтобы микрофоны костюма могли усилить и передать его речь.

– Бенедик, Челси, Гэвин. Вы атакуете систему обороны и отвлекаете внимание. Мэллори, я знаю, что к таким боям ты не привык, но я верю – ты сделаешь все, что сможешь. А если у тебя ничего не получится, тогда не путайся под ногами.

– А я? – спросил Самаэль.

– Ты пойдешь со мной.

Мэллори, стоявший рядом с Тристеном, откашлялся.

– То есть это мы поработили и искалечили это существо, убили его семью, а теперь убьем и его?

Бенедик бросил взгляд через плечо на Мэллори.

– Мы же Конны, – сказал он. – Именно это у нас хорошо получается.

Тристен поморщился, но броня скрыла его гримасу.

– Гэвин, – сказал Тристен, мечтая о том, чтобы как-то высушить потные ладони. Броня поглощала влагу медленно. – Время пришло. Пропусти нас.

♦ ♦ ♦

Джустьен, в общем, не удивился, когда Кейтлин на него набросилась. Он вздернул голову, но его руки остались лежать на консоли. Она попыталась усмирить свой гнев, снизить раздражение до приемлемого уровня, но, несмотря на все попытки управлять своим настроением с помощью колонии и силы воли, ярость поднималась в ней, словно волна помех, которая грозила утопить все рациональные мысли. Кейтлин открыла рот, подавилась первым предложением и была вынуждена успокаивать себя с помощью химических веществ, синтезированных симбионтом. Лишь затем она смогла выдавить из себя обвинение, состоявшее из одного слова:

– Саботаж?

Джустьен сплел пальцы и откинулся на спинку кресла, но продолжал бесстыдно смотреть ей в глаза. Кейтлин шагнула вперед и сделала еще одну попытку.

– Саботаж, навигатор? Мой корабль искалечили именно так? Мой дед намеренно оставил нас в безвыходном положении?

«Пятьсот лет назад», – подумала она, пытаясь успокоить себя. Но это все равно был ее корабль, и в ней снова вспыхнул огонь гнева.

Наконец Джустьен опустил взгляд.

– Меня бы это не удивило, – ответил он. – Но если это так, лично я об этом ничего не знаю.

Она внимательно посмотрела на него, но все признаки – частота дыхания, потливость, пульс – свидетельствовали о том, что он говорит правду.

– Это бред, – сказала она, падая в свое кресло.

– Это фанатизм, – ответил Джустьен. – Это эксперимент по вынужденной адаптации.

– Какие расходы! – воскликнула Кейтлин и одним движением обвела свой раздолбанный отсек; этот жест, похоже, относился не только к нему, но и к тому, что находилось очень далеко от него, – к жизням, сырью, усилиям. – За что можно уплатить такую цену? Это не рационально.

То, как Джустьен покачал головой и устало запустил пальцы в волосы Оливера, заставило ее вспомнить себя в юности – то, как она задала отцу вопрос, который он счел до боли наивным. Но Джустьен не вел себя снисходительно, как Аласдер, а выглядел утомленным и больным.

– Вера не рациональна. Главный инженер, ты знаешь, что такое «собор»?

– Это такая церковь, – ответила она. – Большая церковь.

– Церковь, строительство которой занимало сотни лет, – уточнил он. – И могло обойтись в сотни жизней. Для средневекового правителя подобное вложение средств было абсолютно нелепым. И все же соборы строили. Ради славы Божией.

– Это отвратительно, – сказала Кейтлин.

Навигатор прижал ладони к вискам, словно пытаясь загнать боль обратно вглубь. Затем он мотнул головой, указывая на выстроившиеся вдоль переборки экраны с чертежами.

– И это тоже.

♦ ♦ ♦

Оторвавшись от своих занятий, Персеваль увидела, что перед ней стоит Нова. Должно быть, ангел появилась совсем недавно, потому что Персеваль не уходила так далеко... или уходила? В любом случае, нетерпения Нова не проявляла и никак не привлекала внимание Персеваль.

– Говори, – сказала Персеваль и погладила колючую щетину на своей голове.

Но ангел не ответила. Она потянулась, словно хотела прижать к ладони Персеваль свою ладонь; пальцы Новы легли на голову Персеваль. Затем по аватару пошли волны помех.

– Нова? – сказала Персеваль, вставая.

Нова широко раскрыла глаза; ее взгляд стал пустым.

– Беги, – проскрежетала она.

Но не успела Персеваль сделать хотя бы один шаг, как волна помех – голоса, крики, шум – ударила ей в голову.

♦ ♦ ♦

Когда кабели подтягивают тебя к улью, поначалу ты думаешь о том, чтобы поглотить существо, которое прибыло к тебе, а с ним и осколок порабощенной энтропии, который привязан к его спине. Она – паразит, ничего больше, а паразитов следует уничтожать. Она хрупкая и уже почти мертвая – такая слабая форма жизни, что даже не может выжить в столь комфортной среде, как туманность. Твои неродившиеся сыновья были бы сильнее ее, даже когда были бы котятами. Это крошечное существо никогда бы не выдержало ласковых ветров, которые дуют на теплом газовом гиганте. Это просто позор, последняя степень деградации, что тебя заразили такие жалкие паразиты.

Ты раздавишь ее – ты уже раскрываешься, чтобы ее уничтожить, как вдруг что-то шепчет тебе: «Стой. Подумай, левиафан. Она может пригодиться».

И хотя сомнение приходит от инфекции, которая проникла во все твои уголки, ты знаешь, что в его словах есть смысл.

Ты слишком долго был один, у тебя слишком долго не было цели. Но в своих снах ты обладаешь силой все изменить. Ты переделаешь ее, подчинишь ее себе, превратишь в то, что действительно сможешь назвать частью своей капсулы.

Это будет еще одной формой мести паразитам, которые нанесли тебе такую рану.

Как и их уничтожение.

Ты тянешься к микробам, которые ты в течение такого долгого времени так терпеливо делал своими. Они находятся там, где могут принести пользу, они проникли в надстройку улья паразитов, заразили ее так же, как и тебя. Ты так долго, так терпеливо ждал. Ты маневрировал, преодолевал сантиметр за сантиметром. Время ожидания прошло.

И теперь ты разрушишь их мир.

♦ ♦ ♦

Тристен падал в пустоту, пока мир вокруг него рушился. Какое-то время он беспомощно кувыркался, но затем взял себя в руки, сгруппировался, взял под контроль свое вращение и вышел из него достаточно ориентированным, чтобы сжечь реакционную массу и снова управлять своими движениями. Пока он разворачивался лицом к миру и своим спутникам, эластичная и прочная сетка коснулась его, зацепила его броню и стабилизировала. Это было удлиненное крыло Гэвина; оно удержало Тристена, пока он наблюдал за тем, как Разрушенные Трюмы расплетаются у него на глазах.

– Нова! – воскликнул он. Но бело-золотая вспышка и тот факт, что разрушение конструкции стремительно замедлилось, свидетельствовали о том, что ангел уже здесь и уже вступил в бой. Никаких тонкостей, никакого проникновения и контрпроникновения. Яркие дуги и шипы материала били по горизонту мира и отрывались от более защищенных регионов; колонии, ярко вспыхивая, взрывались при столкновении друг с другом.

Что-то схватило Тристена за руку. Он дернулся внутри брони, размахнулся настолько сильно, что Гэвин пошатнулся. Василиск в системе связи протестующе закудахтал, но Тристен расслабился только после того, как увидел, что в него вцепилась Челси и что сразу за ней находится Бенедик, стабилизирующий Мэллори. Некромант, похоже, чувствовал себя некомфортно в невесомости. Самаэль позади них потускнел, стал почти невидимым, и о его присутствии свидетельствовала только тень, падавшая на зеленый туман.

– Кажется, зверь разозлился, – сказал ангел.

– Ну конечно, – ответил Мэллори. – Мы же убили и съели его девушку.

Самаэль благосклонно улыбнулся усохшими от холода губами.

– Принц Тристен, Капитан и Нова подверглись нападению на мостике. Если мы собираемся их защитить, нам нужно вступить в бой и отвлечь его внимание.

Кабели толщиной с человека, которыми была связана клетка левиафана, исчезали быстрее, чем надстройка мира, потому что рядом с ними не было ничего, что могло бы их защитить. И от самой клетки начали отделяться слои, словно она состояла из коры.

Зловредные колонии. Те, которые левиафан либо подчинил себе, либо создал сам. Теперь война шла на уровне наночастиц – если она вообще когда-либо прекращалась. Война, в которой могли участвовать Гэвин и Самаэль – и странствующие рыцари, до тех пор, пока их броня не будет заражена.

– Тристен, – сказал Бенедик, безликий за зеркальным золотом щитка. – У тебя есть меч.

Рука Тристена невольно скользнула к рукояти «Веселья».

– Да, – ответил он.

Других слов не требовалось, и план был составлен. Тристен отвернулся от брата; сетка крыльев Гэвина отлепилась от него, аккуратно отпуская. Он позволил мечу лечь в ладонь и лишь на миг пожалел о том, что с ним нет «Благотворительности». Антимеч сейчас пригодился бы ему больше. Он бы прошел сквозь тело левиафана, словно через кашицу, и добрался бы до базальных ядер или центральных циркуляторных органов, словно инструмент для смертельных хирургических операций, которым он и являлся.

Меч «Веселье» не менее острый, но в нем точно нет воли скальпеля. Тристену придется искать цели самому.

А может, и нет.

– Гэвин, – сказал он, когда василиск превратился из сети в шнур, временно привязав Мэллори к Челси. – Или Самаэль. Кто из вас знает анатомию этой твари?

– Ключ, – ответил Самаэль, заставив Тристена раздраженно закатить глаза. Но Тристен снова произнес текст ключа и почувствовал, как ангел дотянулся до него сквозь контакт между колониями, словно человек, вправляющий ему позвоночник.

– Схема, – сказал Самаэль, и на дисплее перед Тристеном появилось изображение левиафана.

– Супер. А где он хранит свой мозг?

– А вот в этом, – сказал Самаэль, – и заключается главная проблема.

♦ ♦ ♦

Когда Персеваль снова открыла глаза, то увидела, что перенеслась на пятьсот лет назад. Она стояла под оливами, на лужайке, подстриженной так, что трава казалась бархатной. Мимо вели женщину в белой одежде, закованную в цепи.

Персеваль улыбнулась про себя, но не позволила своим губам изогнуться. Никто не должен видеть, как она радуется казни, – никто, кроме того, кого собираются казнить, а он и так будет это знать.

Женщина встала на колени; ее заставили опустить голову, и ее прямые каштановые волосы разделились, обнажая шею. Сзади к ней подошел человек с антимечом в руке. Бенедик.

– Последнее слово? – спросила Персеваль у своей дочери. Она, словно во сне, знала, что сейчас увидит...

Нет. Не Персеваль. Персеваль никогда не стояла на этой мокрой от росы траве, никогда не смотрела на то, как ее ребенка ведут на убой.

Кинрик в последний раз вздернула голову.

– Желаю тебе обрести мир и покой, которые ты заслужил, отец.

Аласдер, которым была Персеваль, не позволил взгляду Кинрик заставить его отшатнуться. Кинрик изогнула руку, и Бенедик подошел к ней. Он закрыл глаза и, подняв антимеч, снова открыл их. Бенедик, конечно, не станет действовать вслепую; он предпочтет, чтобы удар пришелся точно в цель.

Как это на него похоже. Аласдер, которым была Персеваль, хорошо его воспитал.

Кинрик уперлась лбом в землю. Бенедик без видимых усилий провел клинком сквозь ее шею. Кровь забила фонтаном и забрызгала Аласдера, которым была Персеваль, потому что кровь тоже не заставила бы его отступить.

Нет, сказала Персеваль Аласдеру, который растянулся внутри нее, сражаясь за воспоминания, которые съела сначала Ариан, а теперь Персеваль. Он боролся за контроль. Это не я. Это не то, что выбрала бы я.

На самом деле, это не мой отец. Это человек, которым он был раньше. Это не мой отец, и это не я.

У крови Кинрик был вкус моря. Только когда Персеваль облизнула губы, она поняла, чем именно наслаждается – и что она – сама по себе – никогда не пробовала море на вкус.

Этот вкус вернул ее домой, но он не смог снова вернуть ей контроль.

♦ ♦ ♦

Нова сражалась, и на этом поле боя Персеваль могла лишь наблюдать за происходящим. Отчужденная от своего собственного тела, которое лежало в капитанском кресле практически без присмотра, Персеваль следила за тем, как ангел летает и танцует, за тем, как Нова охраняет свои ресурсы и защищается, словно прирожденный боец. Но все это Персеваль ощущала лишь опосредованно, ведь Нова действовала настолько быстро и резко, что даже рефлексы возвышенных не помогли бы уследить за ней. Это была война ангелов, ограниченная только скоростью света, и в ней простые модифицированные плоть и разум состязаться не могли.

И все же Персеваль фокусировала свое внимание на Нове – в другом месте, за рамками самой себя. Посреди этого молчания и в сознании Персеваль невольно появилась мысль: сюда нас поместил последний Капитан. Намеренно.

Это было запланировано.

Так нечестно. Персеваль не знала, принял ли это решение Капитан, и не была готова нырять обратно в липкую трясину воспоминаний на поиски истины. Знал ли он, как и навигаторы, что никакого места назначения нет? Что весь мир – это просто рука слепого, который пытается что-то нащупать в темноте?

Но она и не знала, что это сделал не Капитан. А ведь именно он разрешил Кинрик надругаться над левиафаном.

«Очень в духе Коннов, – подумала она. – Пожирать все, что видишь».

Но она – Конн. Она была Конном, который поглотил других Коннов и съел останки предыдущих Командоров и Капитанов. До того, как в ее сознании поселились другие, Персеваль Конн понимала, как оно работает. А вот эта мысль... она показалась Персеваль чужой.

И эта мысль, кажется, пришла не от тех, кто шумел внутри нее, – Ариан, Аласдера, Джеральда, а также предков, воспоминания которых колония не сохранила. Феликс, Сара, Эммануэль: Конны тех времен, когда у семьи была другая фамилия, когда человек был хрупким, его жизнь – короткой, а человеческая память зависела от капризов нейрохимии. Каким субъективным был мир, когда все помнили одни и те же события по-разному и быстро их забывали.

Это не мысль Ариан. Это не мысль Аласдера, или – как предположила бы Персеваль, исходя строго из исторических данных – не мысль Джеральда. Но этот тон, этот лукавый сарказм, этот мелодичный интеллект показались ей знакомыми. Она почти слышала голос, настоящий голос...

Далеко на юге корабля Нова кружилась и извивалась, сражаясь с левиафаном. Она давно отбросила все признаки аватара, приберегая энергию для вещей куда более важных, чем внешний облик. Персеваль едва удавалось представить себе, как Нова сражается, вырвать ее образ из микроскопических масштабов. Нова была пчелиным ульем, на который напал рой ос, и осы заставляли ее отступать, теснили ее прочь от границ и разбирали мир на части.

Совсем как Конны. Поедают все, что видят.

Этот голос Персеваль знала. О нет. Риан.

Она поняла, что произнесла это имя, только тогда, когда услышала свой голос. Она заглушила его, хотя ее губы оформили это слово во второй раз; она, испуганная и дезориентированная, снова обнаружила себя в своем теле. Она была привязана к медленному, беспомощному куску мяса, который не позволит ей спасти ее корабль, ее ангела или ее любовь.

«Нова», – подумала, Персеваль, а затем подавила в себе и эту мысль. Не надо отвлекать ангела.

Нове нужна помощь. И Персеваль должна придумать, как эту помощь оказать. Персеваль встала – резко, так, что задрожали колени. Закололо в ступнях и лодыжках; циркуляция крови в них восстанавливалась. Персеваль слишком долго не двигалась, и сейчас ей было приятно потянуться внутри обделенного вниманием мяса – приятно и больно.

– Самаэль, – сказала она вслух, обращаясь к неподвижному воздуху на мостике. – Ангел, обнови свои архивы. Создай свою запасную копию и подготовься к бою. Пришло время, когда ты должен принести пользу.

♦ ♦ ♦

Гэвин превратил свои крылья в подобие беседки; люди оказались внутри нее, ангел – снаружи. Они падали вместе – кинжал, скользящий по груди Врага прямо на раскрывающуюся клетку. Тристен сдвинулся вперед; он – первый из воплощенных разумов, которые находились под защитой Гэвина, стал чем-то вроде носовой фигуры корабля-василиска. Гэвин ощутил покалывающее присутствие «Веселья» (обнаженный клинок пробудился в руке Тристена) – и осторожно отодвинулся от режущей кромки.

Нет, это не антимеч, но сегодня он тоже подойдет.

Другие люди молча сгрудились внутри Гэвина; Мэллори – бледный и холодный внутри незнакомой брони; Челси – вибрирующая от возбуждения и юношеской энергии; Бенедик – неподвижный, спокойный и собранный, словно дерево. Летевший перед ними Самаэль прокладывал путь, превратившись в узкий клин; клочки радужного света отрывались от него в тех местах, где в них врезались силы левиафана. Гэвин давал ангелу все, что мог – ресурсы, циклы, сырье, – но он был всего лишь маленьким резаком, и его возможности были ограничены.

– Устали, – сказал Бенедик, словно прочитав мысли Гэвина. – Мы устали. Такова природа войны.

– Война только началась, – сказала Челси.

– Дитя, эта война такая же древняя, как и я сам. Сейчас ты видишь просто один ее эпизод, – сказал Тристен. Голос его звучал не презрительно, а утомленно. – Скоро ты устанешь тоже.

– Приготовьтесь к столкновению, – сказал Гэвин. – Повторить этот трюк я не смогу.

Он раскрыл крылья, отпуская людей лететь по их траекториям. Челси, Бенедик и Мэллори включили двигатели, двигаясь по бокам от него по дуге, а Тристен сжался в комок – не двигаясь и не говоря ни слова, он летел прямо по курсу, который выбрал Гэвин.

Снова приготовившись к расходу энергии, Гэвин открыл и сфокусировал глаза.

♦ ♦ ♦

Яростный свет, исходивший из глаз василиска, пробил разрушающуюся клетку с левиафаном, врезался в пятнистую шкуру зверя и оставил облако из пыли и испарившегося камня остывать в пустом дыхании Врага. Тристен упал сквозь облако; резкое шипение огладило его броню, и эта грубость передалась ему в виде покалывающего скрежета. Он подавил в себе желание закрыть лицо рукой: броня вполне могла защитить его, но животные инстинкты этого не знали. Он вытянул руки перед собой; в левом кулаке была зажата рукоять меча, а правая ладонь придерживала навершие. Тристен превратил себя в клинок, в живое копье, в массу, движущуюся позади бесконечно малого острия.

Вокруг него вспыхивали и сверкали колонии, его союзники и родные рисковали собой, чтобы отвлечь от него внимание. Тристен позволил себе следить за ними лишь краем глаза. Он знал, куда он целится, знал, что должен попасть точно в цель. Слева от него что-то раскололось на части и завертелось. Он боялся, что это броня; еще больше он боялся того, что это тело.

Бросать взгляд вбок он не стал.

Тысяча метров. Семьсот пятьдесят. Пятьсот. Подтвердив выбор траектории, Тристен включил двигатель.

♦ ♦ ♦

Бенедик никогда не предполагал, что однажды ему придется защищать ангела. Но произошло именно это: он сражался бок о бок с Самаэлем – как авангард Самаэля! – хотя последний был гораздо более приспособлен для подобного конфликта, чем сам Бенедик. Но ангелу нужно было еще немного побыть в безопасности, и поэтому он сжался в комок внутри Мэллори, а Бенедик защищал два разума, оказавшихся в одном теле. Пробираясь сквозь кружащиеся облака из пыли и нанотека, Бенедик без каких-либо сложностей погрузился в ритм и ярость боя. «Это мое счастье и позор, – подумал он. – Я всегда могу найти успокоение и обрести ясность ума, когда все рушится».

– Вижу его! – резко сказал Гэвин – как для ушей Бенедика, так и для слуха Самаэля. Не теряя концентрации, Бенедик повернулся и парировал внезапную атаку ненасытной колонии с помощью части своего симбионта. Колония набросилась на него, но Бенедик, хотя и попал в окружение, усилился, а вскоре Челси пришла ему на помощь. Ее колония – бесформенная уничтожающая сущность – возникла среди яростных невидимых стычек, которые шли повсюду.

Чуть дальше, в окруженных светлой аурой текстурах туманности блеснул завиток энергии. Судя по вкусу энергетической сигнатуры, это был обломок ангела, и он летел к ним. Он старался держаться подальше от линии фронта, где Нова вела бой с чужими колониями – об этом свидетельствовали искры и ослепительные шрамы. Бенедик понял, что существо не смеет коснуться ангела, который может передать ему прямой приказ Капитана.

Но оно могло вступить в бой с ними – или, по крайней мере, именно такую мысль ему кто-то внушил.

– Азрафил, – сказал Мэллори.

И когда ангел сократил расстояние, броня некроманта начала извергать из себя Самаэля в виде мощных лучей яростного света.

♦ ♦ ♦

Гэвин бросился в бой; он связал себя с колонией Самаэля и усилил потрепанного ангела настолько, насколько посмел. Я с тобой, ангел. Бери все, что хочешь. Пробивайся.

Согласие Самаэля потекло обратно по установленной связи. Внутри Самаэля вспыхнула решимость – и гнев, когда Азрафил заметил его и начал отступать. Ты отверг своего Капитана, конструкт?

Когда Азрафилу бросили вызов, он начал отступать еще быстрее. На миг Гэвину стало его жаль – разве не каждый предпочел бы свободу выбора? Но затем что-то поднялось в нем – давно скрытая подпрограмма предательства, и он прыгнул вперед, внутрь Самаэля, начал продвигаться сквозь него, несмотря на то, что враждебные колонии рвали его края и обгрызали его крылья вплоть до электронного костного мозга.

Гэвин не чувствовал боли, но понимал и отчасти помнил, как люди испытывают боль. У него возникло странное ощущение, и рефлекторно он захотел отстраниться, защитить себя. Но вместо этого он превратил себя в наконечник стрелы, древком которой стал Самаэль.

– Он порвет нас на части, – сказал Гэвин и в ответ услышал лишь издевательский смех Самаэля. Он почувствовал, что внутри него что-то тикает, шкварчит, словно прикосновение колонии Самаэля в условиях войны активировало какую-то долго молчавшую программу, и теперь они объединились – стали партнерами – так, как Гэвин не мог и предположить.

– Значит, он получит по заслугам, – ответил ангел.

Гэвин почувствовал, как ярко вспыхнули воспоминания, которые лежали в архиве Самаэля. Какой-то план, давно хранившийся в тайне, прожег их объединенную личность.

Вместе они собрались с силами и погрузились в сферу, которую контролировал Азрафил. Азрафил бежал, но не мог отступать слишком быстро. Они прожгли его, пробили его обереги и... взорвались.

Азрафил закричал, когда в его ядро загрузился вирус.

♦ ♦ ♦

Сердце левиафана было горячим сгустком кипящего жара, от которого броня Тристена защищала лишь частично. Но этот жар не только причинял боль Тристену, но и помогал, потому что Тристен дал своим ботинкам приклеиться к камню, и это дало ему возможность рубить ядро левиафана, словно топором. Куски камня, от которых исходил голубой свет, полетели из отверстия, которое прорубил Тристен, развалились на части, превратились в завитки распыленного вещества. Сражающиеся колонии захватывали и поглощали их.

Через те же самые подошвы ботинок до Тристена донесся вопль левиафана – и какого-то смертельно опасного и чужеродного осколка, засевшего в теле зверя. Он ощущал присутствие Арианрод, чувствовал, как левиафан окружил и включил ее в себя. И, более того, Тристен почувствовал, как она задвигалась и поднялась на поверхность: ее бросили в атаку. Инопланетный яд, переполнявший ее, коснулся – хотя и в измененном виде – и крови Тристена.

Тристен снова поднял меч, и камень перед ним раскололся, закружился, улетая прочь, превращаясь в каскады осколков, отскакивая от щитка на его шлеме и царапая отражающую поверхность его брони. От шкуры левиафана оторвался черный кусок – антимеч, сломанный, но до сих пор до боли знакомый, а за ним встала женщина. Она полезла вверх по отверстию, которое проделал Тристен. Чья-то рука сжала его запястье – и эта хватка была крепче камня, который Тристен рубил.

– Дедушка, – сказала Арианрод. – Довольно. Я говорю от имени зверя.

♦ ♦ ♦

Сознание Персеваль отпрянуло и начало в замешательстве отступать. Будь на ней ее тело, Персеваль замахала бы руками, но сейчас она просто летела кубарем, потеряв ориентацию и пытаясь найти то, на чем можно сфокусировать путающиеся мысли. Она врезалась в нечто полое и злонамеренное, которое окружило ее тело, ее разум, блокируя ей доступ к ее собственным органам чувств и сознанию.

Персеваль подняла взгляд в этом не-пространстве и снова увидела тень Ариан Конн, которая улыбалась ей.

♦ ♦ ♦

Ее лицо изменилось, но Тристен узнал ее. Он знал, как она двигалась, и несмотря на то, что ее облик изменился, он помнил, как располагались под кожей кости ее лица.

Когда Тристен повернулся, что-то окутало ее. Она, голубая и пылающая, была обнажена пред лицом Врага, но ее окружало нечто большее, чем просто ее энергия, колония или скверна левиафана. Белый свет накрыл ее, словно плащ с капюшоном, похожим на клюв хищной птицы. Посреди всего этого сияния зияла темная болезненная прореха – старый меч «Благотворительность».

Прямо у него на глазах она стала более высокой, худой, истощенной. Ее волосы цвета бури потемнели и истончились. Он знал ее. Недалеко от него Бенедик был в самой гуще схватки, и Тристен чувствовал, что тот тоже узнал ее и бросился к нему.

Кинрик Конн моргнула. Ее пальцы разжались, и она отпустила его руку.

– Отступись, – сказала она вслух, и пустое дыхание Врага донесло до Тристена ее голос. – Не трогай его. О брат мой, левиафан уже выполнил свое предназначение. Левиафан уже достаточно настрадался.

Тристен отвел меч назад.

– Ты все еще Арианрод. И чудовище вселилось в тебя.

Она развела руки в стороны, одну – невооруженную, другую – держащую антимеч.

– О брат мой, ты все перепутал. Это я давным-давно вселилась в зверя. И теперь, когда нашего отца больше нет, а мир снова отправился в полет, я пришла, чтобы спасти нас. Убери меч в ножны, Тристен-Тигр. Поприветствуй свою сестру, вернувшуюся из мертвых, холодных владений Врага, и отпусти этого бедного искалеченного монстра.

Она была именно такой, какой он ее помнил, – не призрак Волшебницы, но она сама, холодная и четкая. Она опустила свои длинные руки и обхватила левую ладонь правой.

– Я не верю тебе, Арианрод, – сказал Тристен.

♦ ♦ ♦

Ариан вытянула руку – или метафору своей руки, – и Персеваль отшатнулась. Воображаемые пальцы могли бы схватить ее и поймать, но она, собрав все силы, мысленно крикнула Нове, и внезапно кто-то появился рядом с ней – не Нова, а некромант Мэллори. Он вскинул руки, словно баррикаду, и оттолкнул пальцы Ариан в стороны.

Ариан снова попыталась схватить Персеваль, и Мэллори снова оказался сильнее, но ненамного. Когда рука Ариан снова опустилась, извернулся и скривился от напряжения.

Персеваль просто стояла и наблюдала за происходящим.

На третий раз Ариан прижала руки Мэллори к его телу, подняла некроманта, отчаянно размахивавшего ногами, в воздух и принялась трясти им из стороны в сторону.

– Черт побери, Капитан! – завопил некромант, выдавливая из себя слоги в промежутках между рывками. – Мы в твоей голове! Возьми ее под контроль!

«Но ведь она такая огромная, – подумала Персеваль. – Она гораздо больше меня».

А это важно?

Возможно, что нет. Если они в голове Персеваль, то, возможно, Ариан лишь кажется такой большой.

Персеваль представила себе, что находится в темном уголке своего разума – так далеко, чтобы Ариан выглядела крошечной, и ее можно было взять пальцами. А затем она вообразила, что находится рядом и что Ариан действительно такая маленькая.

Персеваль подхватила ее – осторожно, чтобы не раздавить микроскопического Мэллори, зажатого в кулаке Ариан.

– Ариан, – сказала Персеваль. – Опусти некроманта.

♦ ♦ ♦

Арианрод/Кинрик улыбнулась.

– Ты и не должен мне верить. Но кто, кроме меня, мог бы это организовать? Кто еще мог привести сюда ребенка из рода Спэрроу и наполнить его тело воспоминаниями единственного человека, который может помочь тебе сейчас? Кто направил тебя, Тристен, нашего брата и сестру, а также ангела и устройство, которое хранило мои воспоминания? Кто провел тебя через эту бойню, не дав тебе погибнуть? Кто познакомил тебя с Доркас? Кто отправил к тебе мамонта, человека и все прочее – и не просто так, а с того света? Тристен, левиафан, в соответствии со своей природой, видит во сне истинное будущее. А я давным-давно заразила его и его сны и использовала их, чтобы он во сне привел тебя ко мне, а мир – к тем вариантам, которые не связаны с его разрушением. Поверь, Арианрод ты здесь не найдешь.

– Ты ее съела? – Тристен начал осторожно отсоединять свои башмаки от поверхности левиафана. Отверстие, которое они с Гэвином прогрызли в боку существа, уже затягивалось; на дне вздымались голубые канаты колоний.

– Нет, – ответила она, – Арианрод жива. Я просто позаимствовала ее на время, потому что она здесь, и левиафан создал ее заново для меня. А если бы это было не так, неужели ты убил бы тело своей внучки, чтобы убедиться в этом?

– Я убил бы ее за ее преступления, – сказал он и поморщился, увидев, как нахмурилась Кинрик.

– О да, – сказала его сестра, – за ее преступления, которые гораздо хуже твоих или моих. Посмотри на существо, на котором ты стоишь, брат мой, и скажи мне, имеет ли кто-то из Коннов право на жизнь.

– Туше, – ответил Тристен и, стряхнув с «Веселья» голубую кровь, убрал меч в ножны. – Предположим, что ты действительно моя сестра – а это действительно в ее стиле, – то в чем смысл данного спектакля?

Она с улыбкой сжала свой кулак, развернула его и разжала пальцы.

– Левиафан знает вселенную, – сказала она, пока Тристен смотрел, как над ее ладонью развертывается невероятно блестящая звездная карта. – Брат мой, я создала для нас навигатор. Я проложила для нас путь домой. А теперь достань меч.

– Ты же просила его убрать, – сказал Тристен. – Кого я должен зарезать на этот раз?

– Никого не режь, только разруби цепь. Выпусти левиафана на свободу. Позволь ему вернуться к своему народу, ведь мы обошлись с ним крайне жестоко.

– Он хочет нас уничтожить. И я не могу его за это упрекнуть.

Кинрик покачала головой.

– Мы не позволим отомстить, хотя он и заслужил это право. Ему придется смириться с тем, что он получит только свободу.

Огни боя вокруг них начали гаснуть.

♦ ♦ ♦

Позднее, когда Кинрик привела их обратно внутрь, Тристен подошел к Бенедику и положил ему руку на плечо.

– Я знал, что ты меня прикрываешь.

Бенедик искоса посмотрел на него и кивнул.

– Я думал, что ты не захочешь этим заниматься. Но потом оказалось, что этим и не нужно заниматься – по крайней мере, таким способом.

– Пока не нужно, – сказал Тристен, наблюдая за тем, как изящная, одетая в белое Кинрик быстро идет по коридору перед ними. Он ускорился и почувствовал, что Бенедик догоняет его, а Челси и Мэллори следуют за ними. Он ощутил, как Мэллори поднес руку к плечу, словно придерживая пассажира, которого там нет. – А что будет, когда она вернет Арианрод?

Бенедик покачал головой.

– Кинрик права. Разве ее деяния хуже твоих или моих?

– Вопрос не в том, что хуже, – сказал Тристен. – Вопрос в том, как выжить, а не в том, где добро, а где зло.

– Возможно, нам стоит заняться именно этим, последним вопросом, – ответил Бенедик, и на это Тристен мог лишь кивнуть – коротко и печально.

– Идем, – сказал он. – Путь домой чертовски длинный.

♦ ♦ ♦

Оказавшись в тепле мостика, Кинрик Конн – в одолженной плоти, с одолженной душой – пошла по фиалкам навстречу Капитану и опустилась перед ней на колени. На Персеваль накатила дрожь от узнавания, и по ней потек холодный пот. Тристен, дядя Персеваль, стоял позади нее, слева, а Бенедик, ее отец, – справа. Кейтлин Конн, ее мать, находилась в Главном инженерном отсеке, где и должна была быть; там она и руководила теми, кто снимал последние ошейники и зажимы с левиафана.

Волшебница выставила вперед обе руки, протягивая ей какую-то вещь – ножны, в которых лежал меч с грубой, наспех сделанной рукоятью.

Персеваль не взяла его.

– Мне это не нужно.

– Это «Благотворительность», – сказала Кинрик, удивленно глядя на Персеваль. – Последний в своем роде.

Разве она не предвидела и это тоже? Персеваль раздраженно отмахнулась. Ей не нужен ни меч, ни Кинрик. Она хотела, чтобы к ней вернулся Гэвин, но об этом она не скажет, потому что Капитаны не плачут, а если она произнесет имя василиска, то слезы польются рекой. Поэтому она сказала:

– Отдай Тристену, это его меч.

– Как оказалось, я предпочитаю «Веселье», – возразил Тристен и похлопал по рукояти меча. – Отдай его Бенедику.

Бенедик покачал головой.

– Отдай его Кейтлин, – сказал он. – Думаю, она действительно по нему скучает.

♦ ♦ ♦

Когда Бенедик пошел навестить Кейтлин, то понял, что она его ждала, – ведь она изо всех сил делала вид, что это не так. Он нашел ее в кабине, стоящей в центре наполовину отремонтированного Центрального инженерного отсека. Она сидела, положив ноги на панель управления, и с хмурым видом изучала какие-то чертежи.

– Уже лучше? – спросил он, входя без стука.

– Терпимо, – ответила она. – Теперь, когда наш мир уже не обгрызают по краям, нам на самом деле удается его ремонтировать. Ты с Персеваль поговорил?

Он кивнул. Ему казалось, что в будущем новая, чудная Персеваль, в голове которой столько древних душ, возможно, станет такой же могущественной, как и Кинрик-Волшебница. Может, она и не будет такой же искусной, как Кинрик, но не уступит ей в мудрости.

– Персеваль просила тебе кое-что передать, – сказал он и протянул длинный, перетянутый наноцепями сверток.

Кейтлин перевела взгляд со свертка на Бенедика, но не протянула руку.

– Тристен не забрал его себе?

Бенедик положил антимеч на консоль. Развернуть его она сможет позже.

– Тебе стоит пойти и лично поговорить с нашей дочерью.

Кейтлин кивнула; ее глаза вспыхнули.

– Так я и сделаю.

– Я не уверен, что с ней будет дальше, – искренне сказал он, подходя к ее креслу. – Я не знаю, куда мы теперь отправимся.

Он накрыл ладонь Кинрик своей, чтобы его колония могла переслать ей карту – ту, которую собирался доставить ей лично с тех самых пор, как получил ее у Кинрик.

– Не страшно, – ответила Кейтлин и бросила взгляд вбок, за стекло, за которым виднелся Джустьен. – Я не знаю, где это место, но, черт побери, теперь мы знаем, как туда добраться.

Благодарности

Я хочу поблагодарить всех людей, которые помогли мне написать этот текст: Сару Монетт, Синди и Роберта Вуда, Аманду Доунам, Джоди Медоуз, Джейми-Ли Мойер, Эмму Булл, Делайю Шерман, Энн Гролл-Кек, Дженнифер Джексон, Майкла Карри, Леа Бобет и многих других.

Об авторе

Элизабет Бэр родилась в тот же день, что и Фродо, и Бильбо Бэггинсы, но в другом году. Этот факт, а также проявившаяся еще в детстве склонность к чтению словаря сделали ее упертой и обрекли на нищету и на сочинение фантастики.

Она получила Мемориальную премию Джона В. Кэмпбелла в категории «Лучший новый писатель» и премию «Локус», а также была номинирована на премию «Лямбда», премию Британской ассоциации научной фантастики и премию имени Филипа К. Дика. Она живет на юге Новой Англии с наглой кошкой; ее хобби – стрельба из лука, игра на гитаре и массовое убийство беззащитных домашних растений.