Ли Бардуго

Фамильяр

Leigh Bardugo

The Familiar

Печатается с разрешения литературных агентств New Leaf Literary & Media, Inc и Andrew Nurnberg.

Дизайн обложки Екатерины Климовой.

Copyright © 2024 by Leigh Bardugo. All rights reserved.

© Д. Ключарева, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Об авторе

Ли Бардуго – автор романов «Девятый дом» и «Одержимый» (бестселлеров по версии New York Times и Sunday Times) и создательница вселенной гришей, в которую входят трилогия «Тень и кость» (экранизирована Netflix), дилогия «Шестерка воронов», дилогия «Король шрамов» и множество других историй. Рассказы Ли Бардуго были опубликованы в нескольких сборниках, включая «Лучшую американскую научную фантастику и фэнтези». Ли живет в Лос-Анджелесе, она – член-корреспондент Колледжа Поли Мюррей Йельского университета.

Отзывы о романах Ли Бардуго

Глава 1

Если бы хлеб в тот день не пригорел, это была бы совсем другая история. Если бы сын кухарки не вернулся домой за полночь, если бы сама кухарка, прознав, что он ошивается у той дамы-драматурга, не лежала в постели без сна, волнуясь о сыновней бессмертной душе и оплакивая грядущую участь своих еще не рожденных внуков, если бы она не была так измотана и невнимательна, то хлеб не пригорел бы и последующие бедствия обрушились бы на какую-нибудь другую семью, а не на дом Ордоньо, – на семью, чей дом не стоит на улице Лос Сантос.

Если бы тем самым утром дон Мариус наклонился и чмокнул жену в щеку, прежде чем заняться своими делами, эта история сложилась бы куда благоприятнее. Если бы он назвал донью Валентину «моя дражайшая», «моя голубка», «моя красавица», если бы похвалил ее бирюзовые серьги или букет, который она поставила в коридоре, если бы дон Мариус не отнесся к жене с равнодушием, потому что ему не терпелось отправиться в конюшни Эрнана Саравии разглядывать лошадей, которые были ему не по карману, тогда, возможно, у доньи Валентины не нашлось бы повода спуститься в кухню, и все последующие трагедии утекли бы в сточную канаву и по ней сбежали в море. Тогда никого не ждали бы страдания – ну, разве что из-за миски невкусных мидий.

Донью Валентину вырастили черствые, обделенные душевным теплом родители, которые не испытывали к дочери особых чувств, кроме смутного разочарования ее заурядной внешностью и сомнений, что она удачно выйдет замуж. Так оно и случилось. У дона Мариуса Ордоньо во владении имелись тающий капитал, земли с оливковой рощей, которая отказывалась плодоносить, и ладный, однако скромный дом в довольно приличном районе Мадрида. На лучшее Валентина с ее непримечательным приданым и еще менее примечательным лицом и надеяться не могла. Что же до Мариуса, для него этот союз оказался не первым – его прежняя жена, рыжеволосая богатая наследница, всего через пару дней после свадьбы угодила под карету, которая задавила несчастную насмерть, и супругу ее не досталось ни детей, ни гроша из состояния ее родителей.

В день свадьбы донья Валентина надела фату из золотистого кружева и украсила волосы гребнями слоновой кости. Дон Мариус, взглянув на их отражения в мутноватом зеркале у стены в гостиной его дома, испытал неожиданный прилив вожделения, вызвала коий не то надежда в глазах его избранницы, не то собственный вид сеньора Ордоньо в свадебном облачении. Впрочем, скорее всего, дело было в пьяной вишне, которую он ел все утро, набивая рот и медленно пережевывая ягоды в попытках избежать беседы со своим новоявленным тестем. Ночью же, в приступе страсти, дон Мариус навалился на молодую жену и принялся шептать ей на ухо стихи, однако ему удалось совершить всего пару неловких толчков, а потом на него напало головокружение, и он исторг из себя полупережеванную пьяную вишню прямо на брачное ложе – на постельное белье, которое Валентина собственными руками вышивала несколько месяцев кряду.

В последующие годы Валентина вспоминала ту ночь едва ли не с ностальгией, поскольку пылкость Мариуса, подпитанная пьяной вишней, оказалась единственным его проявлением страсти и вообще какого-либо интереса к Валентине за всю их совместную жизнь. И пусть Валентина, по сути, лишь перебралась из одного дома без любви в другой такой же, это вовсе не значило, что она не чувствовала себя обделенной любовью. Донья Валентина не знала, как подобающе описать томление, которое испытывала, и как его умерить, поэтому днями напролет изводила немногочисленную прислугу придирками и жила в состоянии непреходящей неудовлетворенности.

Вот почему в то утро она спустилась в кухню – и не один раз, а два.

Когда выяснилось, что сын кухарки увлечен дамой-драматургом Китерией Эскарсегой, его мать стала сама не своя, поэтому донья Валентина наведывалась вниз каждое утро. В тот день, спускаясь по лестнице, она ощутила жар, уловила запах пригоревшего хлеба, который ни с чем не спутаешь, и чуть ли не затрепетала от радости – нашелся существенный повод поругаться.

Но в кухне никого не было.

Валентина ждала, потея рядом с пышущим очагом, внутри нее закипал гнев, в голове складывалась длинная отповедь о расточительности, небрежности и дурном нраве кухарки. Но сверху донесся стук в дверь, и Валентина подумала, наверное, кто-то пришел к ее мужу поговорить насчет оливок. А может, им принесли приглашение – маловероятно, но одной лишь надежды на это оказалось достаточно, чтобы Валентина сдвинулась с места. Кроме нее встречать гостей в доме Ордоньо было некому. Муж ясно дал понять: денег нанять больше слуг у них нет, пусть скажет спасибо, что есть кухарка и судомойка, которые помогают ей по дому. Валентине оставалось лишь умерить ярость и протопать обратно наверх, утирая рукавом вспотевшее лицо.

Спускаясь в кухню во второй раз с непрочитанным письмом от отца в рукаве, она услышала, как кухарка плачется на что-то нескладной коренастой девчонке-судомойке, которая воняла сыростью и вечно таскалась по дому, не поднимая взгляда от своих неуклюжих ног.

– Агуэда! – рявкнула Валентина, ворвавшись в кухню; ее голос прямо-таки звенел праведным гневом: – Изволь объяснить – по-твоему, допустимо в очередной раз сжигать хлеб, пуская по ветру состояние моего мужа и мое время?

Кухарка тупо посмотрела на нее опухшими от слез красными глазами – ох уж этот сын-дурень, – а затем перевела взгляд на стол посреди кухни, где в черной посудине дожидался хлеб.

Не успела Валентина посмотреть туда же, как ее бросило в жар – вероятность испытать унижение окатила словно внезапно налетевшая гроза. Хлеб – золотистая подушечка на чугунной кровати – был безупречен: пышный, с глянцевитой поджаристой корочкой, ничуть не опавший и не пригоревший.

Донье Валентине захотелось повертеть в руках хлеб, потыкать в него пальцем, объявить фальшивкой. Она уже видела этот самый каравай каких-то пару минут назад – пригоревший и испорченный, с растрескавшейся коркой от того, что его передержали в печи. И Валентина знала, знала, что это тот же самый хлеб, а не какой-то другой, испеченный ему на замену, потому что и чугунная посудина была та же – со слегка погнутым уголком.

Это невозможно. Она же отошла всего на несколько минут. Они разыгрывают меня, подумала Валентина, глупая кухарка и девчонка-идиотка хотят обдурить меня, ждут, когда я раскричусь и выставлю себя посмешищем. Ну уж нет, не дождутся.

– Хлеб у тебя уже пригорал, – небрежно бросила Валентина, – и я уверена, пригорит еще не раз. Будь любезна, подай нам обед без опозданий.

– Дон Мариус явится домой отобедать, сеньора?

Валентине захотелось отвесить пощечину кухарке с ее наглым лицом.

– Сомневаюсь, – весело ответила она. – Но ко мне в гости придут подруги. Что ты приготовишь?

– Свинину, сеньора. Как вы и просили.

– Нет, – поправила кухарку Валентина. – Я просила перепелку. Свинина – это, конечно, на завтра.

Кухарка вновь уставилась на госпожу своими глазами-угольками.

– Хорошо, сеньора.

Валентина прекрасно знала, что просила свинину. Она всегда планировала обеды и ужины на неделю вперед. Но кухарке нужно было напомнить, что это дом Валентины и она не позволит над собой насмехаться.

Донья Валентина ушла, и Лусия принялась ощипывать перепелку, слушая ворчание кухарки, которая, гремя посудой, перекладывала из котелка рагу из свинины. Брюзжала она знатно, хотя рагу прекрасно сохранилось бы и до завтрашнего обеда. Настроение Агуэды, и без того паршивое, еще больше испортили придирки доньи Валентины. Лусию это, скорее, радовало. Терпеть сердитую Агуэду было проще, чем хандрящую.

И все же недовольство доньи Валентины пропитывало все вокруг, и каждый раз, когда та заходила в кухню, Лусия опасалась, что от желчности госпожи скиснет молоко или испортятся овощи. Тетя Лусии давно предостерегала ее от людей, которые носят всюду свои горести словно тучу; как-то даже рассказала ей историю брошенной любовником Марты де Сан-Карлос – та гуляла по пышным садам Алькасара^[1] и плакала, да так долго и горько, что к ней присоединились птицы. С тех пор на протяжении многих лет всякого, кто посещал сады и слышал там птичье пение, охватывала печаль. Так, по крайней мере, сказала тетя Лусии.

Увидев пригоревший хлеб, Лусия не задумываясь провела над ним рукой и пропела слова, которым научила ее тетя: Aboltar kazal, aboltar mazal^[2]. «Что сменит вид, то сменит участь». Пропела очень тихо. Слова эти были не совсем испанские, как и сама Лусия – тоже не совсем испанка. Но донья Валентина ни за что не взяла бы ее работать в этом доме – даже в темной, душной кухне без окон, – заметь она хоть намек на еврейское происхождение.

Лусия знала, что нужно вести себя осмотрительно, но трудно было не пойти легким путем, когда все вокруг сулило одни лишь тяготы. Спала она в погребе на полу, на подстилке, сшитой ею из тряпья, с мешком муки вместо подушки. Поднималась до рассвета и выходила в холодный проулок облегчиться, затем возвращалась в дом и разводила огонь в очаге, после чего отправлялась на площадь Аррабаль принести воды из фонтана, где встречалась с другими судомойками, прачками и домохозяйками, обменивалась с ними приветствиями, а потом, наполнив ведра и пристроив их на плечах, шла обратно на улицу Лос Сантос. Вернувшись, Лусия ставила воду на огонь, выбирала жучков из крупы и замешивала тесто для хлеба, если у Агуэды еще не дошли до того руки.

Ходить на рынок было обязанностью кухарки, но с тех пор, как ее сын пал под чарами блистательной дамы-драматурга, этим занималась Лусия: с мешочком монет в кармане она блуждала между лотками, выискивая баранину, головки чеснока и лесные орехи подешевле. Торговалась она плохо, поэтому иногда по дороге домой, оказавшись на безлюдной улочке, легонько встряхивала корзинку, напевала Onde iras, amigos toparas – «куда ни пойдешь, везде друзей найдешь», – и пять яиц превращались в десяток.

Мать Лусии, когда еще была жива, говаривала, что дочь слишком многого хочет, и объясняла это тем, что родила ее в день смерти третьей жены короля. Узнав, что королева скончалась, придворные бросались на стены дворца, и их рыдания разносились по всему городу. Оплакивать мертвых негоже; считалось, что это препятствует чуду воскресения. Но смерть королевы была иным случаем. Город хотел отгоревать ее кончину, и погребальная процессия королевы могла сравниться в зрелищности разве что с процессией в честь ее пасынка Карлоса, усопшего чуть раньше в том же году. Первые крики новорожденной Лусии смешались с воплями мадридцев, скорбящих по своей королеве. «Это сбило тебя с толку, – говорила Лусии Бланка. – Ты решила, что они взывают к тебе, и стала слишком тщеславной».

Как-то раз, несмотря на предостережения тети, Лусия попробовала напеть тот же мотив про друзей над монетами. Мешочек радостно звякнул, но, когда Лусия сунула в него руку, ее кто-то укусил. Из мешочка выскочили и разбежались в стороны двенадцать медных пауков. Лусии пришлось спеть над сыром, капустой и миндалем, чтобы возместить потерянные деньги, но Агуэда, увидев жалкое содержимое корзинки, все равно назвала ее бесполезной дурой. Вот до чего доводит тщеславие.

Тетя Хуалит лишь посмеялась, когда Лусия рассказала ей о произошедшем. «Если мы могли обогатиться с помощью магии, твоя мать умерла бы во дворце, ломящемся от книг, а мне не пришлось бы отдаваться кому ни попадя, чтобы поселиться в этом красивом доме. Радуйся, что отделалась лишь паучьим укусом», – сказала тогда Хуалит.

Тетя учила ее словам по письмам из дальних заморских стран, но мелодии всегда происходили из разума Лусии. Они просто всплывали у нее в голове, приятно вибрируя нотами на языке, когда сахара требовалось вдвое больше, а денег на него не имелось, когда нужно было разжечь огонь, а все угольки потухли, когда хлеб пригорал так, что становился несъедобным. Эти крошечные уловки помогали избегать мелких оплошностей, делали долгие рабочие дни чуть более сносными.

Лусия никак не могла знать, что донья Валентина уже побывала тем утром в кухне, что она уже видела пригоревший хлеб в той самой посудине. Лусия обладала необычными талантами, но проницательность к ним не относилась. Судомойку не посещали видения, она не впадала в экстазы. Не умела видеть очертания будущего в рассыпанной соли. А если бы умела, то не притронулась бы к тому хлебу – куда легче было бы стерпеть ярость доньи Валентины, чем пожинать опасные плоды стремления за собственной выгодой.

Глава 2

Камеристки у Валентины не было, поэтому помогать ей разоблачаться перед сном приходилось судомойке – а еще тушить свечи, протирать окна и плотно закрывать их на ночь, приносить и ставить под кровати ночные вазы. Обычно Валентине удавалось не замечать девчонку. Работала та сносно, выглядела подобающе невзрачно в своем льняном и шерстяном тряпье – в общем, оказалась не из тех, кто привлекает внимание. Валентина наняла ее отчасти по этой самой причине, но, если уж честно, особого выбора у нее не было. Высокого жалованья она предложить не могла, да и трудиться надлежало засучив рукава – прислуги в доме не хватало.

Но сегодня вечером, когда девчонка распустила ей сзади платье и принялась смахивать с подола пыль, Валентина спросила:

– Как тебя зовут?

Она точно знала имя судомойки, но позабыла, поскольку редко обращалась к девчонке.

– Лусия, сеньора, – не поднимая глаз, ответила та.

– У тебя есть кавалер?

Лусия покачала головой:

– Нет, сеньора.

– Жаль.

Валентина ожидала, что девчонка в ответ пробормочет что-то вроде «да, сеньора». Но Лусия, убрав платье в сундук, сказала:

– В жизни женщины случаются вещи и похуже одиночества.

В родительском доме я была куда счастливее. Эта мысль неожиданно всплыла у Валентины в уме – внезапная, захлестывающая горечь. Но, конечно, нет ничего позорнее, чем незамужняя дочь, – нет ничего бесполезнее, чем женщина, у которой ни супруга, ни детей. Интересно, счастлива ли эта девчонка, подумала Валентина – и вопрос чуть не сорвался у нее с языка. Она стиснула зубы, проглотила слова. Какая разница, счастлива ли прислуга, покуда выполняет свои обязанности?

– Вы с кухаркой вздумали поиздеваться надо мной сегодня, так ведь?

– Нет, сеньора.

– Я знаю, что видела, Лусия.

Вот теперь-то девчонка посмотрела на нее, и Валентина испуганно отметила, что глаза у нее насыщенно-карие, почти черные.

– Что вы видели, сеньора? – спросила судомойка – ее темные зрачки походили на блестящие речные голыши.

Валентине стало не себе при мысли о том, что никого кроме них в этой комнате нет, от тишины в доме, от собственной хрупкости. Ей показалось, будто она открыла шкаф и обнаружила там волка.

– Ничего, – выдавила Валентина, устыдившись собственного дрогнувшего голоса. – Я ничего не видела. – Она встала, прошлась по комнате и, удалившись на некоторое расстояние от судомойки, ощутила, как к ней возвращается самообладание. – Очень дерзко ты смотришь.

– Простите, сеньора, – сказала Лусия и вновь потупилась.

– Иди, – сказала Валентина и махнула девчонке, надеясь, что жест вышел небрежным.

Но после того, как Лусия вышла из комнаты, заперла дверь на засов.

Лусии не спалось всю ночь, и на следующий она день решила не рисковать. Дождалась, пока вода закипит сама, и не пропела ни словечка, чтобы ускорить дело. Натаскала дров для очага, не издав ни звука, дабы облегчить себе ношу. Она вообще едва дышала, пока не вышла на улицу и не заспешила к церкви Сан Хинес. С тех пор как случилась та история с хлебом, донья Валентина не сводила с нее взгляда. О магии она не догадывалась, думала, что Лусия с кухаркой решили над ней подшутить.

Но проследить за Лусией на улице она не могла. Для женщины ее положения было недопустимо выходить из дома без сопровождения мужа, отца или священника. До Лусии долетали слухи о богатых дамах, которые ломали кости, выпадая из окон собственных жилищ, а одна из них даже погибла – высунулась слишком далеко в попытках рассмотреть хоть что-нибудь новое на горизонте. В моменты усталости или когда тянуло спину, Лусия, бывало, развлекалась, вопрошая сама себя: предпочла бы она днями напролет вышивать, сидя на мягкой подушке, но видеть мир лишь в пределах оконной створки? Или лучше еще разок прогуляться к колодцу? С пустыми ведрами выбор был очевиден. С полными – уже нет.

Отходя от дома, Лусия чувствовала затылком взгляд доньи Валентины, наблюдавшей за ней в окно верхнего этажа, но решила не оборачиваться и споро, как могла, зашагала в сторону Сан Хинес – ноги сами несли ее по знакомым пыльным переулкам.

Тетя наставляла Лусию: нужно каждый день показываться в церкви. Однако, заходя в темный неф, Лусия думала о матери, погребенной где-то тут, у нее под ногами. Рядом с Сан Хинес все время кого-то хоронили: вновь и вновь поднимали и перекладывали каменные плиты, все плотнее утрамбовывая покойников.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих, ее труп пронесли по улицам вместе с трупами других бедняков, а приходские служители попутно собирали милостыню на отпевание отошедших в мир иной. Лусии, тогда десятилетней, вспомнились слова матери, истинные молитвы, которые ей надлежало твердить, тайное эхо у нее в голове. В эту игру они с матерью играли вдвоем – говорили одно, а думали другое, и отголоски древнееврейского передавались Лусии по наследству как надтреснутые тарелки. Лусия не знала, слышит ли ее Бог, когда она молится в прохладном сумраке Сан Хинес, и понимает ли Он язык, на котором она говорит. Иногда она тревожилась об этом, но сегодня ей хватало иных забот.

Она вышла из церкви с восточной стороны и оказалась в разбитом рядом саду со статуей кормящей Приснодевы. Может, это Руфь, говорил отец, а может, Эсфирь. Но мать Лусии происходила из рода ученых мужей, и она шептала: эти статуи не для нас. Ноги пронесли Лусию по извилистой улочке, которая вывела ее на площадь у Ла Дескальсас, а потом – к кирпичному дому с вырезанной на двери виноградной лозой. Лусия заглядывала сюда раз в пару недель, но была готова приходить хоть каждый день, имейся у нее такая возможность. Она всегда брала собой корзину со свежим бельем на случай, если у кого-то возникнут к ней вопросы – тогда она притворится, что несет его для служанки Хуалит. Но вопросов ни у кого не возникало. Лусия умела быть незаметной.

Однажды она увидела, как из тетиного дома вышел покровитель Хуалит – Виктор де Паредес. Затянутый в черный бархат, он забрался в еще более черный экипаж и словно растворился в пучине тьмы, в закутке ночи, который отказывался уступать место полуденному солнцу. Не желая навлекать на тетю лишние расспросы, Лусия прошагала мимо двери Хуалит, будто направляясь в какое-то другое место, но не удержалась и заглянула в экипаж. Ей удалось различить только сапоги де Паредеса и вжавшегося в угол напротив него худощавого, болезного вида молодого мужчину с ровной сияющей кожей, белесыми волосами цвета голубиной грудки и глазами, блестящими как перламутр. Встретившись с ним взглядом, Лусия испытала странное чувство, как если бы воспарила, оставив башмаки на земле, поэтому заспешила дальше и вернулась, только когда исполнилась уверенности, что экипаж уехал. В то время еще стояла зима, и Лусия поразилась, увидев, что на миндальных деревьях, выглядывающих из-за ограды дома Хуалит, распустились бутоны – на ветвях подрагивали пышные белые цветы.

Сегодня ни миндального цвета, ни чернильно-черного экипажа перед домом не обнаружилось, тетя Хуалит сама открыла Лусии дверь и с улыбкой пригласила войти.

Черный бархат и крахмальное кружево ныне были в моде, и Хуалит завела привычку носить их на выход с тех пор, как стала Каталиной де Кастро де Оро, содержанкой Виктора де Паредеса. Но в собственном доме с элегантным двориком, где журчал фонтан, она носила цветастые шелковые кафтаны, а ее густые темные волосы волнами ниспадали на плечи, источая аромат мелиссы.

Лусия знала: все это – ради нужного впечатления. Мужчины вроде Виктора де Паредеса любили экзотику, и Хуалит пробуждала в своем покровителе интерес даже поболее мелегетского перца, который прибывал в Испанию в утробах его кораблей. Суда де Паредеса никогда не тонули, как бы ни бушевали моря, и столичные жители шептались: это знак, что ему благоволит сам Бог. Но здесь, в этом дворике, де Паредес ворковал, что его талисман удачи – Каталина де Кастро де Оро, и Лусия нередко задавалась вопросом, не приворожила ли каким-то образом Хуалит своего патрона, ведь ее благополучие напрямую зависело от него.

– Что-то не так, – сказала Хуалит, как только закрыла дверь. Словно железными щипцами, она схватила двумя пальцами Лусию за подбородок и уставилась ей в лицо.

– Если отпустишь меня, раскрою тебе эту тайну.

Хуалит фыркнула.

– Говоришь сердито, но я чую страх.

Она махнула Лусии, приглашая ту расположиться на низкой софе в углу дворика, обложенной богато расшитыми подушками. Узоры были отнюдь не мавританские, но достаточно вычурные, чтобы вызывать у де Паредеса ощущение, словно он вкушает запретный плод. Эта обстановка подходила Хуалит. Все в ней было мягким, роскошным – ее медового оттенка кожа, ее сияющие глаза. Лусия часто жалела, что ей не досталась хоть капелька тетиной привлекательности, но Хуалит только цокала языком и говорила: «Ты недостаточно мудра, чтобы извлекать выгоду из красоты, Лусия. Растратишь ее как гроши».

Ана, служанка Хуалит, поставила на низкий столик вино и тарелку с оливками и финиками и легонько потрепала Лусию по плечу, словно любимого питомца. Ана, дородная женщина с седыми косами, уложенными кольцами на затылке, была единственной тетиной прислужницей. Она любила играть в карты и жевать анисовые зерна, но самое главное – Ана не сплетничала.

– С чего ты взяла, что ей можно доверять? – спросила Лусия, когда служанка ушла.

– У нее были сотни возможностей предать меня, но она не воспользовалась ни одной. Если Ана дожидается удобного случая, то умрет раньше, чем сумеет улучить момент. – Хуалит разлила вино по крошечным нефритовым чашечкам и добавила: – Почему ты только сейчас спрашиваешь? И что тебя взволновало? У тебя такая впадина между бровями, словно тебе в лоб пику воткнули.

– Позволь мне пожить здесь, – сама того не ожидая, попросила Лусия. Осень уже вступила в свои права, и листья виноградной лозы, что оплетала колонны во дворике, сменили цвет на ярко-рыжий, иные уже облетели, обнажив серые завитки ростков и отсутствие ягод, которые давно были собраны и отправлены сушиться. – Я не могу вернуться в тот дом.

Испытывать страх и презрение к донье Валентине было противно, но жалеть ее, наблюдать, как она несет свое одинокое бдение у окна в ожидании мужа, едва замечавшего жену, – попросту невыносимо.

– Твой отец никогда не простит мне твою опороченную невинность.

Лусия скривилась.

– Я покину дом Ордоньо с больной спиной, коленями в мозолях и руками, шершавыми, как наждак, зато моя драгоценная невинность останется при мне.

Хуалит лишь усмехнулась.

– Именно.

Лусия испытала соблазн разбить нефритовую чашечку о каменные плиты. Но слишком уж вкусным было вино и слишком она ценила эти полчаса, которые проводила, поедая финики и слушая рассказы Хуалит о жизни королевского двора. Когда мать Лусии умерла, и их семья, и без того пребывавшая в шатком положении, оказалась на грани краха, Лусия понадеялась, что Хуалит разрешит ей работать у себя в доме, но отец, который в то время мыслил достаточно ясно, запретил даже думать об этом. «Начнешь трудиться у грешницы – попрощаешься с собственным целомудрием. И никогда у тебя не будет ни мужа, ни собственного дома».

Лусия не представляла, каким образом она найдет себе пару, если все время напролет вкалывает у Ордоньо, исполняя прихоти доньи Валентины. На рынке она нередко ловила себя на том, что вглядывается в лица мужчин помоложе – да и постарше. Но слишком уж хорошо Лусия умела быть невидимой. Ни мясники, ни торговцы рыбой, ни крестьяне в упор не замечали ее, когда она проходила мимо. Лусии давно перевалило за двадцать, но у нее никогда не было ухажера, ее даже ни разу не целовали – если не считать пьянчугу, который вцепился в нее на рынке и попытался вжаться своей щетинистой мордой Лусии в лицо; она остановила его, крепко пнув в голень.

Лусия многое слышала и видела: мужчин со спущенными штанами и женщин на коленях с задранными юбками в тесных переулках; красавиц в вуалях, проезжающих в экипажах по бульвару Прадо, благородных дам и шлюх, неразличимых в ночи; похабные разговорчики, доносившиеся из-за лотков на площадях. «Какую женщину можно назвать достойной?» – спросил как-то священник группу актеров, зашедших в ментидеро^[3]. «Ту, которая умеет управляться с иголкой, – сказал молодой актер, играя на публику. – Или ту, что умеет поддерживать беседу, – продолжил он. – Или ту, которая способна сжать член мужчины внутри себя так, что он узрит Бога!» – вскричал наглец, и посетители зашлись хохотом, а священник возопил, что всем им гореть в аду.

Когда отец дона Мариуса занемог, Лусию привели к старику домой, чтобы помыть его. Ее проводили в спальню, и она застыла у закрывшейся позади нее двери с полным воды тазом, мылом и полотенцем в руках, шепча все молитвы, какие знала, поскольку была уверена, что ее оставили наедине с мертвецом. Она вглядывалась в иссохшее тело, пока не убедилась, что узкая грудь старика вздымается и опадает. Но когда Лусия попыталась омыть его, он схватил ее за руку и положил ту на свой член. Казалось, будто в ладони у нее мышь, мягкая на ощупь и пульсирующая. Старик оказался силен, но Лусия зажала другой рукой ему нос и рот, и он ее отпустил. Она не отнимала ладонь от лица старика, пока его слезящиеся глаза не полезли из орбит. «Еще немного, и я закончу вас мыть, дон Эстебан, так что лежите спокойно, иначе оторву ваш унылый сморчок с корнями». Эти слова его усмирили. Казалось, он был почти доволен.

Таков был весь опыт столкновения Лусии с мужским телом.

– Должно же быть в жизни что-то еще, – сказала она, поставив вино на столик и прикрыв глаза. – Зачем учить меня грамоте, если мне суждено прожить жизнь без единой книги в руках? Зачем учить меня латыни, если даже у попугая больше шансов поговорить на этом языке?

– Одному лишь Богу ведомо наше предназначение, – ответила на это Хуалит. – Съешь-ка еще финик. Хорошо помогает от капризного желудка и от жалости к себе.

Глава 3

Как только девчонка-судомойка ушла в церковь, донья Валентина достала свою маленькую серебряную вилку. Она не очень любила платье, которое держала в руках. Но кроме него у Валентины было только два наряда. Модные фасоны были простыми, аскетичными. Подчеркивали узкую талию – коей Валентина по-прежнему обладала, поскольку ни разу не вынашивала ребенка. А еще платья ныне расшивали жемчугом и самоцветами – коих у Валентины не имелось. Двумя зубцами она подцепила нить и дернула – на месте шва образовалась дыра. Починить такую будет легко – если Валентина окажется не права.

Она толком не знала, зачем так поступила, но ей никак не удавалось выбросить из головы тот хлеб, недоуменное лицо кухарки, вид судомойки, отшатнувшейся от стола. Если это и был розыгрыш, служанки не очень-то веселились. Кухарка, как и всегда, выглядела сердитой и недовольной. Но эта девчонка, ее помощница Лусия, казалась напуганной.

До Валентины долетали сплетни об иллюзиях и чудесах, что свершались при дворе. Лукреции де Леон^[4] являлись видения будущего, опальный пророк Пьедрола^[5] утверждал, что беседовал с ангелами, а у семьи Мендоса, по слухам, на жалованьи был мудрец, который мог передвигать предметы силой разума. Разумеется, воочию Валентине ничего подобного видеть не доводилось. Она ни разу не получала приглашения в Ла Касилью, не говоря уже об Алькасаре, и вряд ли когда-нибудь получит. Но что, если...

От этого ее «что, если» разило отчаянием, и, склонившись над платьем и надпарывая шов, как птица, которая клюет червей, Валентина ощутила тошноту от отвращения к самой себе. Этот стыд волочился за ней, постоянно нагонял ее, подталкивал к мерзким поступкам.

Едва Лусия вернулась из церкви, Валентина спустилась в кухню. Накричала на кухарку, заявила, что в рисе завелись жучки, и рассыпала его по полу, чтобы судомойке пришлось на коленях подбирать раскатившуюся во все стороны крупу. Потребовала натаскать воды для купания, хотя только накануне принимала ванну, а когда вода выплеснулась через край – отвесила Лусии такую пощечину, что девушка пошатнулась.

У Валентины перехватило дух, ей стало страшно, как если бы поводья выпали из рук, как если бы она вдруг сошла с ума. В тот момент она была способна на что угодно.

– Принеси мне платье, – сварливо потребовала Валентина. – И не мешкай там.

Она бы не удивилась, прорежься у нее в деснах острые клыки, а на пальцах – когти. Она увлеклась, разглядывая свое бледное луноликое отражение в окне, и чуть не забыла про Лусию – судомойка достала из сундука черное бархатное платье и, обнаружив дыру, помедлила. Валентина наблюдала за девчонкой: та покосилась на госпожу и, убедившись, что Валентина сидит к ней спиной, тихонько, еле слышно что-то пропела.

Лусия встряхнула платье и поднесла его госпоже. Валентина приняла его дрожащими руками.

Дыры в шве больше не было.

Встретившись взглядом с доньей Валентиной, Лусия поняла, что совершила чудовищную ошибку. Весь вечер в глазах госпожи сквозила дикость, в их синеве бушевал шторм.

Лусия и Валентина застыли в безмолвии спальни, обе – вцепившись в черное платье, словно собирались сложить его, спрятать куда-то, забыть навсегда.

– Сегодня ты выйдешь к ужину, – сказала Валентина. И облизнула свои бесцветные губы. – После того как подашь десерт, покажешь чудеса.

– У меня не получится. – Иного ответа Лусии в голову не пришло.

– Получится, – возразила Валентина, и на ее лице проступило подобие улыбки. – Ты обязана.

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Валентина стиснула запястье Лусии.

– Прекрати, – прошипела госпожа. – Ты починила мне платье. Ты вернула свежесть сгоревшему хлебу. Ты сделаешь, как я велю, или я сегодня же выставлю тебя на улицу. Подумай, каково это – быть женщиной без покровителей, работы и всякой защиты. Подумай как следует, прежде чем снова мне отказать.

В тот миг Лусия была не способна ни думать, ни вообще понимать, что происходит. Она не могла выполнить наказ Валентины. Ее магия – простая забава, обман зрения – не имела никакого особого смысла и, исполненная бедной, но праведной христианкой, не представляла никакой угрозы. Но вдруг кто-то присмотрится поближе? Вдруг кто-нибудь заинтересуется происхождением Лусии, спросит, кем были ее родители, бабушки и дедушки? Со стороны отца в роду были португальцы. Возможно, это немного затруднит поиски истины. Но как же сторона ее матери? Все ее родные по материнской линии давно мертвы, сожжены или погребены, но являют собой все ту же опасность, как если бы они стояли посреди улицы и молились вслух. Скажи, что ты просто глупая девчонка, дурочка, которая запомнила пару магических фраз и произносит их лишь ради забавы. Но что сказать, если донья Валентина захочет узнать, где Лусия услышала эти фразы?

Валентина, похоже, поняла, что у Лусии нет выхода, – она выпустила ее запястье и ласково похлопала по руке.

– Перед тем как выйти к нам, надень чистый фартук. И не горбись так, будто только и ждешь, когда тебя опять ударят.

Остаток дня Лусия провела, выполняя свои обязанности словно в трансе. Она помогла кухарке приготовить салаты, раскатать тесто для пирога, тонко нарезать говяжий язык. Наполнила маленькие миски лавандовой водой для того, чтобы гости могли омыть руки. Тетя Хуалит любила рассказывать о пиршествах у богатых подруг, где подавали сотни яств, а во время перемены блюд перед гостями выступали паяцы и танцоры. Семье Ордоньо по карману были только рыбные пироги, говяжий язык да салат. Лусия отнесла пироги наверх и оставила их на массивном столике в углу столовой. Валентина сама раскладывала угощения.

Вниз по лестнице, вверх по лестнице. Блюда сменялись одно за другим быстрее обычного – знак, что застольная беседа не клеится, и ужин сочтут неудачным. Лусия раскладывала по тарелкам язык, разливала соус по соусникам, слушая, как кухарка бормочет «Эскарсега, Эскарсега, Эскарсега», будто имя дамы-драматурга – какое-то ругательство.

Лусия вспомнила замечание Валентины об осанке и выпрямилась, но отделаться от повадок прислуги было трудно – слишком усердно она себя к ним приучала. Хорошо быть невидимкой. Хорошо быть незаметной. Лусии хотелось одного – сбежать к Хуалит, – но тогда придется признать, какую глупость она натворила. Что я наделала? – спрашивала себя Лусия вновь и вновь. Что мне теперь делать?

Ответом, конечно, было «ничего». Ничего у нее не выйдет. Она просто будет стоять у стола как идиотка, может, обольется чем-то. Стерпит это унижение – как и донья Валентина. Может, госпожа незаметно пнет ее, но может, и сжалится – а может, просто не сумеет найти девчонку в столь же бедственном положении, которая согласится работать за те же гроши. Может, гости просто отправятся домой после того, как отведают десерт. Лусия посмотрела на груши в красивом блюде – алые, напитанные вином. Она прислушалась, надеясь различить скрежет стульев, отодвинутых от стола вставшими гостями, скрип, а затем хлопок входной двери после того, как все распрощаются. Но услышала только голос доньи Валентины, тихий зов, сползший по лестнице в кухню, словно завиток дыма. «Лусия».

Кухарка рассмеялась, увидев, как Лусия завязывает на талии чистый фартук.

– Принарядиться решила?

– Слыхала я, что у Китерии Эскарсеги целых два любовника, и она позволяет им брать себя одновременно, – бросила ей в ответ Лусия и испытала краткий прилив злорадства, потому что у кухарки отвисла челюсть. Лусия взяла серебряное блюдо с грушами и вышла.

Пойду к тете Хуалит, думала она, поднимаясь по лестнице. Отправлюсь пешком в Толедо и начну там новую жизнь. Она станет попрошайкой, как отец. Вот только для женщины это куда более опасная участь.

– Лусия подаст десерт, – объявила донья Валентина, когда судомойка внесла груши в столовую.

На буфете, обеденном столе, камине полыхали свечи. В домах дворян это было обычным делом, но Лусия знала, что после таких расходов им предстоит неделю питаться одним хлебом да сардинами. У ссутулившегося во главе стола дона Мариуса вид был хмурый и скучающий.

Лусия медленно обошла застолье, неловко придерживая блюдо с грушами на локте и громоздкую ложку в руке; тишина была почти осязаемой: ни оживленного разговора, ни смеха. Лусия чувствовала на себе назойливый взгляд Валентины, гости же намеренно ее игнорировали – сегодня их было всего двое: дон Густаво и его обвешанная украшениями жена.

Выложив из блюда последнюю грушу, Лусия развернулась и, путаясь в собственных ногах, торопливо направилась к двери.

– Лусия! – резко окликнула Валентина.

Лусия застыла с серебряным блюдом в руках.

– С ней что-то не так? – шепотом спросила гостья; ее жемчуга мерцали словно рябь на большой воде.

– Поставь блюдо и подойди к нам, – велела Валентина звонким жизнерадостным голосом. – Лусия кое-что нам покажет – небольшое развлечение для наших гостей.

Услышав это, жена дона Густаво подалась вперед.

– Она поет? Я так люблю вильянсико^[6]. По утрам эти песни доносятся с рынка.

Дон Мариус поерзал на стуле.

Донья Валентина достала из кармана пригоревшую булочку и положила ее на стол. Казалось, словно кто-то забросил булыжник в окно, и тот приземлился между дорогих хрустальных бокалов и старомодных металлических подносов.

Дон Мариус недобро усмехнулся.

– Ты с ума сошла?

– Это какой-то трюк? – спросил дон Густаво, поглаживая бороду. – В Кордове я видел девчонку, способную уместить во рту целый апельсин.

Услышав такую непристойность, донья Валентина поджала губы – никак иначе проявить недовольство она не могла.

– Лусия, – поторопила она.

В глубине души Лусии безрассудно хотелось дотронуться до булочки, исправить ее, вернуть аппетитный вид, но девушка прижала руки к бокам. Интересно, дождется ли Валентина утра или выкинет ее на улицу прямо в ночь? Если второе, то примет ли ее Хуалит? Не двигайся, сказала себе Лусия. Будь никем. Пожелай она хорошенько, наверняка смогла бы постепенно слиться с одной из каменных стен.

– Ну? – сказал дон Густаво.

– Ну? – повторил дон Мариус.

Донья Валентина дотянулась до Лусии и крепко ущипнула ее за руку. Но Лусия не поддалась.

– Да отправь ты ее обратно на кухню, – сказал дон Мариус. – Уже поздно.

– Вовсе не поздно, – возразила Валентина.

Не поднимая взгляда от стола, от пригоревшей булочки и свечей, Лусия уловила в голосе Валентины тоску. Званый ужин не должен заканчиваться так рано. Подобный провал – вина хозяев дома, и, если об этом прознают, приглашений для них (или от них) станет куда меньше. Валентина так и будет сидеть у окна, и они с доном Мариусом так и будут ужинать вдвоем. Но Лусии это никак не касалось.

Дон Густаво тяжко вздохнул и отодвинулся от стола.

– Пожалуй, пора нам...

– Лусия нам кое-что покажет. – Валентина стояла на своем.

– Да что с тобой не так? – прорычал дон Мариус. – Ты позоришь меня и мой дом.

– Я всего лишь хотела...

– Нет бремени тяжелее, чем глупая жена. Приношу вам извинения, дорогие друзья, дон Густаво.

– Прошу, – взмолилась Валентина, – я... Если бы вы только видели...

– А она все никак не умолкнет.

Дон Густаво рассмеялся.

– Как там говорили поэты? Господь даровал женщинам красоту, чтобы соблазнять мужчин, а дар речи – чтобы лишать их рассудка.

Лусия не собиралась поднимать взгляд. Не желала видеть блеск слез в глазах Валентины, ухмылку женщины в жемчугах, самодовольных краснолицых дона Мариуса и дона Густаво. И мысли не держала взять бокал венецианского стекла – безупречный, прозрачный, как капля дождя, – из набора, подаренного Ордоньо на свадьбу; донья Валентина доставала эти бокалы только по особому поводу.

Лусия разбила бокал об стол.

В комнате воцарилось безмолвие. Гости уставились на нее. Женщина в жемчугах поднесла ладонь ко рту.

Лусия почувствовала себя так, будто взмыла к потолку, миновала крышу и поднялась в ночное небо, будто руки ее потеряли форму, выгнулись и превратились в крылья. Валентина узнала бы чувство, которое наполнило кровь Лусии, эту дикую и жуткую силу, то же безумие, которое вынудило ее саму рассыпать рис и дать Лусии пощечину. Я способна на что угодно.

Лусия захлопала в ладоши – громко и быстро, маскируя слова песенки, которую напевала, ее стремительный, бодрый мотив. Она развела руки над осколками разбитого бокала, те взметнулись, словно лепестки цветов, поднятые неощутимым ветерком, и образовали розетку; едва слышный «дзынь!» – и бокал вновь стал целым.

Гости ахнули. Валентина испустила радостное «Ух!»

– Хвала Господу! – вскричал дон Густаво.

– Чудеса! – произнесла его жена.

Дон Мариус застыл с открытым ртом.

Лусия взглянула на свое отражение в бокале – все том же, но уже другом, одновременно испорченном и безупречном.

Глава 4

Лусии не спалось. Она лежала на земляном полу погреба и разглядывала полки, банки с соленьями, гирлянды чесночных головок, свиные окорока, похожие на отсеченные конечности. Лусия подумала было зажечь свечу и почитать, но из книг у нее было только руководство Алехо де Венегаса по благочестивому умиранию^[7]. Тетя отдала его Лусии в последний визит, и Лусия припрятала книгу за банкой маринованных яиц, к которым никто никогда не притрагивался.

– Можно в следующий раз поэзию? – взмолилась Лусия.

Хуалит только посмеялась.

– Бери что дают и скажи спасибо.

Впрочем, поэзия вряд ли принесла бы ей хоть какое-то утешение. Слезы не шли, пусть поплакать и хотелось. Лусия просто смотрела в темноту, не способная постичь, что натворила. Казалось, будто она стоит у подножия стены и смотрит вверх. И невозможно понять, насколько высока и широка эта стена и какой формы само здание. Дворец это или тюрьма?

Все закончилось, сказала себе Лусия. Дело сделано. Валентина довольствовалась результатом. Наступит утро, и ты проснешься, замесишь хлеб, сходишь на рынок – и на этом все, повторяла Лусия, пока наконец не уснула.

Пришел рассвет, воздух был холоден, на улице ни души – если не считать кошек, крестьян и рыбаков, перекликавшихся друг с другом где-то в районе площади. Лусия, стараясь не думать, подошла к фонтану и наполнила ведра. Рядом с лотками рыботорговцев в своем кресле сидел Лоренцо Ботас. Он проводил там дни напролет: отсчитывал сдачу, заворачивал макрель в бумагу и в конце концов засыпал; тогда сын закидывал его к себе на плечо и уносил домой.

– Дыба, – как-то пояснила ей Агуэда. – Лоренцо подвесили к потолку, а к ногам прикрепили грузы. Потом его сбросили вниз. Уж не знаю, сколько раз. Кости у него больше на место так и не встали.

– За что инквизиторы его арестовали?

– За шутку про Приснодеву. За непристойную шутку. Старик всегда был паскудником. Если бы покаялся чуть раньше, наверное, до сих пор ходил бы на своих двоих.

Шагая домой, Лусия старалась не думать о выбитых из суставов костях старика. Она – не девчонка в чистом фартуке возле стола, движимая жалостью, злостью или еще чем-то, столь же бесполезным. Тот вечер – лишь сон, бокал – не бокал, а мыльный пузырь, рожденный и уничтоженный единым выдохом. Если просто отгонять мысли о случившемся, то, может, выяснится, что ничего и не было.

Лусия оберегала эту пустоту в голове, как тот самый мыльный пузырь, окажись он у нее в руках. Она думала только о муке и воде, о замешивании теста, о жаре, исходящем из очага, о пергаментной шелухе луковиц, выскальзывающих из рук, о пахучем соке, которым истекала их разрезанная плоть. Лусия отметила появление Агуэды в дверях кухни, грохот посуды и черпаков, когда та принялась за свой ежедневный труд. Сегодня ворчание кухарки успокаивало. Лусия не желала замечать, что этим утром донья Валентина так и не спустилась их обругать. Не желала ничего слышать – но тут во входную дверь постучали, и звук эхом разнесся по комнатам этажом выше.

В дом Ордоньо посетители захаживали редко, а уж в такую рань – вообще никогда.

Через двадцать минут стук раздался снова – в дверь внезапно забарабанили, будто на пороге загремели копыта. Лусия зашипела – нож соскользнул с чеснока и вонзился ей в палец.

– Идиотка! – Агуэда ударила Лусию по руке деревянной ложкой. – Хватит заливать кровью овощи.

Лусия замотала палец тряпкой и вернулась к работе. Агуэда принялась напевать, словно кровавое жертвоприношение Лусии подняло ей настроение.

Железный дверной молоточек стучал и стучал. Все утро напролет.

Агуэда поцокала языком.

– Да что там творится-то? Поди, умер кто?

Возможно, подумала Лусия. Возможно.

– Лусия. – Голос Валентины змеей заполз в кухню. Сегодня ее шаги звучали легко, как если бы она спускалась пританцовывая, и щеки у госпожи сияли даже в тускло освещенной кухне. – Пойдем со мной.

Валентина привела судомойку в свою опочивальню на втором этаже. Впервые в жизни она испытывала удовольствие от предвкушения. Ухаживания Мариуса были недолгими и безрадостными, приготовления к свадьбе – сродни деловым хлопотам. Она покинула родительский дом без всякой помпы – будто шкаф передвинули от одной стены к другой. Но сегодня Валентина чувствовала вдохновение, приподнятое настроение. Голова шла кругом – это ощущение было ей внове, и она решила, что такое же, наверное, испытываешь при настоящем опьянении (коего она доселе не знавала).

– Смотри! – сказала Валентина и обвела рукой туалетный столик, заваленный сложенными записочками, как снегом.

Судомойка безмолвно уставилась на дары судьбы, как девчонка, которая в жизни не пробовала сластей и вдруг увидела на пиршестве торт.

– Это приглашения, – пояснила Валентина.

– Я понимаю. Как вы прокормите столько гостей?

Валентине захотелось ударить девчонку. Наверное, стоило бы. Но она огорченно осознала, что в нынешней ситуации это будет глупо. Я не боюсь, сказала себе Валентина. Просто нужно проявить осторожность, какую проявляешь в обращении с дорогим кружевом или брошью искусной выделки.

По крайней мере, можно прогнать ее с глаз долой.

– Ладно. Ступай обратно на кухню и сиди там себе у вертела.

Лусия ушла, будто ничего иного и не хотела. Валентина подивилась, зачем вообще привела сюда тупоголовую девчонку. Не знавшая доселе такого возбуждения, она не поняла, откуда взялся этот порыв одарить кого-то тем же восторгом, это невольное желание приумножить собственную радость, поделиться ею, как напитком. Валентина принялась собирать приглашения – они ложились ей в руки, как маленькие белые голубки. Их сердечки пульсировали перспективами. Муньос. Агилар. Лоранс. Ольмеда. Достойные фамилии – если не сказать превосходные. Всяко лучше, чем у нее. Эти люди пригласили Валентину в гости лишь потому, что знали: она обязана ответить им тем же, позвать к себе домой, где они смогут узреть чудо. У Валентины не было ни увесистых серебряных подсвечников, ни приличных музыкантов для услаждения гостей. Она не могла попотчевать их фазаном или персиками в шафране. У нее была только Лусия – упрямая и смурная.

Упрямая и смурная, пропахшая сыростью и одетая так плохо, что это неизбежно испортит впечатление об их доме. Валентина бросилась к сундуку. Благородная дама отдала бы Лусии одно из своих старых платьев. Но у Валентины не было лишних нарядов. Печальная истина заключалась в том, что Лусия все сказала верно. Валентина понятия не имела, как прокормит всех этих людей, решись она на ответное гостеприимство. А если она не может принять их у себя, значит, и приглашения от них тоже принимать нельзя. Все ее драгоценные голубки разлетятся прочь.

– Я возьму в долг. – На пороге опочивальни стоял Мариус. Валентина так испугалась, что нечаянно выпустила крышку сундука и ушибла пальцы – и еле сдержала возглас боли. Она спрятала руки за спину и поняла, что не помнит, когда в последний раз видела мужа в дверях собственных покоев. – Мы подадим гостям мясо, – добавил Мариус.

Валентина коротко присела в реверансе.

– Хорошо, что все так вышло, – сказал муж.

Валентина разрывалась между радостью от его похвалы и острым желанием закричать, что «все» не просто «так вышло». То была не божественная длань, что передвигает звезды и проливает на город дождь. То была она, Валентина; это она не ошиблась в своих подозрениях, это она вынудила девчонку проявить свой дар и, возможно, переменить их судьбы. Богохульственны ли подобные мысли? Грех гордыни был незнаком Валентине, как и возбуждение.

– Она не отличается умом, – сказала Валентина.

– Как и красотой, – согласился Мариус. – Но, возможно, ей это ни к чему.

Валентина еле сдержала порыв взглянуть в зеркало – на свое заурядное лицо. Она надеялась, что Мариус прав, что в жизни главное не красота, а сила воли.

В последующие недели Лусия бесконечно задавалась вопросом, как дону Мариусу удалось расплатиться за свечи, прибывавшие со связанными фитилями и похожие на снопы пшеницы, за баранину, свинину и рыбу для пятничных пиршеств, за сладкие вина и бумажные свертки с пряностями. Лусия ходила вверх и вниз по лестнице, дивясь тому, как быстро разлетелись слухи, радуясь вечерам, когда донья Валентина и дон Мариус ужинали у друзей, а не дома.

Шепотки идальго донеслись и до слуг, и вскоре заговорили в прачечных и на рынках. Донья Валентина держит у себя под кровом служанку, которая творит чудеса. А что за чудеса-то – настоящие прям? Ну, сложно сказать. Может, просто фокусы – но фокусы годные. Ради того, чтобы увидеть эдакое зрелище, можно вечерок потерпеть дона Мариуса, который выпьет все ваше вино, и унылую беседу с доньей Валентиной, правда? Гости приходили в дон Ордоньо и ели то, что подавала им Валентина, – любое пресное рагу из мясных обрезков. Они стоически сносили едва теплую похлебку и едва теплящиеся разговоры, а потом донья Валентина, извинившись, уходила за судомойкой, и их муки заканчивались.

Каждый подобный вечер Лусия выносила фрукты на десерт, а затем одной из гостий Валентины передавали вытянутый бокал радужного стекла, мерцающий в сиянии свечей. Гостья с озорным видом принимала его, а затем, иногда с нервной бравадой из-за некоторого кощунства, иногда с уверенностью игрока, открывающего козырь, разбивала бокал об пол. Остальные взвизгивали и вздрагивали будто бы от испуга. Но откуда столько удивления, если расколотый бокал был неотъемлемой частью представления? Лусия задавалась этим вопросом, но вслух его не произносила. Каждый подобный вечер она хлопала в ладоши или топала, чтобы скрыть слова, которые бормотала. Мотив слетал с ее губ, как искры, подхваченные сквозняком. Осколки стекла кружились и соединялись друг с другом, и бокал вновь становился целым.

Каждый подобный вечер гости ахали и восторженно голосили.

– Как это происходит? – вопрошали они. – В чем здесь фокус?

– Ну-ну, – говорил дон Мариус, одаривал Лусию ослепительной улыбкой, словно любящий отец, и барабанил пальцами по столу, будто отбивая ритм для мелодии. – Ее секрет принадлежит только ей.

– Она немая? – как-то раз спросила гостья. Жемчужины у нее в серьгах были величиной с перепелиное яйцо.

– Служанка, лишенная дара речи? – поддакнул ее муж. – Господи, всем бы нам так везло.

– Ты немая, Лусия? – спросил дон Мариус ласковым тоном, словно щедрый мужчина, всегда готовый одарить подопечную. Впервые он обратился к ней с чем-то, отличным от приказа, и впервые же назвал ее по имени.

Лусия не подняла глаз, но представила, как Валентина нервно теребит салфетку, лежащую на коленях, выкручивает ткань, будто руки Лусии – дабы заставить ее заговорить, дабы уберечь себя от позора, дабы задобрить дона Мариуса – что вообще-то казалось невозможным.

– Нет, сеньор, – ответила Лусия. – Мне просто нечего рассказать.

Рассказать она могла много чего. О постном рагу, о тех жемчужных серьгах, о цене соли и о неприятном открытии: даже магия может стать в тягость. Но ничего подобного от нее не ждали.

– А вот меня это не останавливает! – пробасил гость, и все вокруг взревели от смеха.

Умей я совершать настоящие чудеса, вы бы так беззаботно не смеялись, подумала Лусия.

Позже вечером она разобрала прическу госпожи – косы были такие тугие, что лицо Валентины словно обвисло, когда Лусия их распустила. Она принялась расчесывать прядь за прядью; волосы у хозяйки были невыразительного оттенка – нечто среднее между русыми и темными, вяло текущая река волос.

– Так не может продолжаться, – сказала Лусия, не нарушая ритма расчесывания, удивляясь и радуясь тому, как основательно прозвучали эти слова.

Валентина схватила Лусию за запястье. У состоятельных дам таких рук не бывало. Слишком много всего Валентине приходилось делать по дому, и мягкостью ее ладони не отличались.

– Может – или я выкину тебя на улицу.

Но хватка у Валентины была как у женщины, которая цепляется за влажную веревку, боясь выпустить ту из рук и пропасть в море. Которая смотрит, как набитый гостями корабль – светящийся галеон, полный сплетен и удовольствий, – уплывает вдаль.

Лусия встретилась с Валентиной взглядом в зеркале.

– Что-то я сомневаюсь.

– Чего ты хочешь?

– Денег.

– У меня нет денег.

– Тогда у меня нет чудес.

Валентина вынула из левой мочки серьгу с круглой жемчужиной. Та даже отдаленно не походила на желтоватые глянцевитые капли, что висели в ушах у ее гостьи. Однако это была единственная жемчужина, которую Лусия вообще держала в руках.

Конечно, толку от жемчужины было мало. Попытайся Лусия продать украшение, ее обвинят в воровстве. И все же, засыпая на полу в погребе, она сжимала серьгу – свое личное сокровище – в руке, словно луну, которую достала с неба, пусть даже такое и невозможно.

Глава 5

Лишь через десять дней Лусии позволили сходить на мессу.

Донья Валентина изобретала сотни неотложных поручений, которые препятствовали выходу Лусии из дома.

– Можешь сходить в церковь в следующее воскресенье, – недовольно заявила госпожа. – Этого всяко достаточно.

Лусия уставилась на только что ощипанную дичь, которую предстояло зажарить к сегодняшнему званому ужину. Было нечто укоризненное в наготе этих бледных пупырчатых телец. Пальцы все еще ныли от выдергивания перьев.

– На кону моя душа, – сказала Лусия, понизив голос, словно подслушать их мог сам дьявол. – Этого явно достаточно.

Лусия знала, что ради места за нужным столом Валентина не моргнув глазом обречет ее на вечные муки, но для Лусии было опасно не появляться в церкви, не причащаться и не исповедоваться. Она наблюдала за Валентиной в тусклом свете кухни, за тем, как госпожа пытается нащупать тонкую грань между мелкими чудесами и преступным ведьмовством.

– Агуэда... – начала было Валентина.

– Я хожу на мессу в церковь Сан Себастьян, – сказала кухарка.

– Но...

Валентина осеклась – тесак Агуэды, которым та решительными ударами отрубала головы дичи, четко передавал сообщение: я кухарка, а не дуэнья.

– Что ж, ладно, – сказала Валентина. – Но давай без проволочек. Буду ждать тебя обратно через час. Не понимаю, как можно столько времени исповедоваться, если тебе и покаяться-то не в чем.

Меня занимают убийственные мысли, хотела сказать Лусия, но все же сдержалась. За час она никак не успеет дойти до Хуалит и вернуться, но в церковь точно нужно наведаться. Хоть ноги отдохнут, пока она будет молиться на коленях.

Гадая, почему Валентина так твердо настроена не выпускать ее из дома, Лусия свернула на улицу, что вела к церкви Сан Хинес, и перед ней возник мужчина в бархате и мехах.

– Сеньорита?

– Приберегите монеты, сеньор. Я добродетельная женщина, – громко возмутилась Лусия, порадовавшись тому, что вокруг достаточно прохожих. Состоятельный мужчина обращается к служанке только с одной целью.

– Сеньорита Котадо, я служу в доме Ольмеда, и госпожа поручила мне узнать, не захотите ли вы сменить нанимателя. Она готова предложить вам лучшее жалованье и жилье.

Лусия замедлила шаг.

– Вы предлагаете мне работу?

– Моя госпожа предлагает.

– Это уважаемый дом?

– Весьма уважаемый.

– Я подумаю, – сказала Лусия, и прозвучало это странно, потому что ей хотелось прокричать «согласна!».

На соседней улице она увидела телегу – ту загружали вещами и мебелью. Все остальное просто выкидывали на обочину. Лусия подивилась, не умер ли кто, но затем поняла, что дом опустошают люди альгвасила инквизиции^[8]. Они разрубили топором крышку сундука, запертого на замок; прохожие, опустив головы, спешили мимо, не желая попадаться трибуналу на глаза.

– Книги и документы, – сказал один из орудовавших в доме, и сундук с возможными уликами для суда погрузили в телегу.

Будь благодарна, твердила себе Лусия, сначала сидя, потом стоя на коленях в узком ряду церкви Сан Хинес. Подумай о доме Ольмеда. О новой работе в семье побогаче, о жалованье повыше. Она нащупала в кармане жемчужину. Может быть, Господь направляет ее на этот путь.

Лусия подумала о книгах, которые люди альгвасила погрузили в телегу. Как с ними поступят? И как поступят с человеком, который собирал их, бережно укладывал в сундук, – с тем, кто, возможно, больше никогда не вернется домой? Будут пытать, приговорят к каторге или тюремному заключению, отправят в ссылку, монастырь или на смерть. Все это страшно. Все это вероятно. Но встретить в Мадриде печальную участь можно было сотней разных способов, и далеко не все из них имели отношение к инквизиции.

Бланка Котадо умерла в лазарете для нищих до того, как Лусия и ее отец сумели разыскать и забрать ее. Лусии не хотелось сейчас думать о матери, гадать, кто омывал ее тело и протестовал ли ее дух против молитв, что читали над покойницей. Левеят хамейт^[9], шептал отец, бредя за своей любимой, когда ее, обернутую в льняной саван, будто муху, спеленатую пауком, несли вместе с остальными нищими из лазарета в церковь.

Левеят хамейт. Мицва. Мицва. Отец рвал на себе рубашку, его голос становился все громче, пока напуганная Лусия не оттянула его в сторону. Молчи, умоляла, упрекала она его, не в силах сдержать слез. Молчи, иначе заберут и тебя. Лусия была слишком юна и не понимала, что происходит. Знала лишь, что тело матери забрали священники и что, если отец не прекратит причитать, кто-нибудь его услышит; пойдут слухи, наговоры, которые в конце концов достигнут ушей инквизиторов.

Лусия отмахнулась от этого воспоминания. Тяжко было не столько от горя, сколько от стыда, который она ощутила, вспомнив, как отец съежился у стены, как блестели его глаза, как губы бормотали запретные фразы. Я так свою жизнь не закончу. Ни подобно матери, погребенной где-то под камнями возле церкви, ни подобно отцу, брошенному в безымянную могилу. Лусия нащупала в душе нить надежды, которая всего пару минут назад так ее манила.

– Дом Ольмеда, – шептала она себе, шагая к выходу из церкви.

Чья-то рука сомкнулась у нее на запястье, словно клещи.

– Надеюсь, ты довольна собой, milagrera^[10].

– Хуалит?

Тетя угрожающе зашипела и затащила Лусию в часовню, которая обычно была заперта на железный замок. Над алтарем возвышалось огромное распятие, слева – Приснодева, справа – Иоанн Креститель, оба – в окружении святых и мучеников. Хуалит была в одеянии Каталины де Кастро де Оро – закутана в длинную черную накидку из бархата. На фоне белой горгеры – пышного оборчатого воротника – ее лицо с острым подбородком казалось мерцающей жемчужиной, а буйные кудри каким-то образом были уложены в аккуратную прическу.

– Все идальго и кабальеро Мадрида только о тебе и судачат, – свирепо зашептала Хуалит. – Что за безумие тобой овладело, раз ты решилась на эту игру?

Лусия выдернула руку из тетиной хватки.

– Я пытаюсь немного подзаработать, как-то улучшить свое положение. Вот и все. Госпожа из дома Ольмеда предлагает мне перейти к ней на службу.

Хуалит прыснула от смеха.

– Та хмурая карга? Ты способна найти себе госпожу получше, чем Витория Ольмеда.

– Ночевать не на земляном полу всяко лучше, разве нет?

– Если в твоих чудесах есть хоть намек на кощунство, инквизиторы схватят тебя и отправят в Толедо на суд.

– А как еще мне пробиться в этом мире? Ты и сама не раз говорила, что я далеко не красавица. Талантов мне не досталось, но это небольшое...

Хуалит воспользовалась заминкой Лусии.

– Ну и как ты это называешь, Лусия? Думаешь притвориться, будто ангелы говорят с тобой, полукровкой? В Риме уже ратуют за то, чтобы положить конец изучению астрологии и волхованию. – Тетя покосилась на алтарь, словно подозревала, что подслушивать могут даже святые. – Чудесами владеет церковь. Не судомойки и не уличные пророки. Ты не блаженная, которая творит добрые дела.

Лусия ощутила отчаянную злость, комком засевшую в горле, – боль, которая, если не сдержаться, превратится в горькие слезы и выставит ее ребенком. Лусия сделала глубокий вдох, стараясь заглотить кислую смесь паники, ярости и чего-то безымянного, похожего на птичку, что заблудилась между балками крыши, выискивая путь наружу из здания.

– Я не могу больше работать как раньше, – выдавила Лусия. – Спина и так болит оттого, что я ношу воду, стираю и перетаскиваю полные корзины яблок. Я состарюсь до того, как успею побыть молодой.

– Для нас, женщин, есть участи и похуже.

Для нас, женщин. Можно подумать, у них есть что-то общее. Дело не только в положении и удобствах. Хуалит и Лусия – неухоженная болонка с шелковистой шерстью и бродячая псина, что откапывает себе еду в груде мусора. Они даже к одному виду существ не принадлежали. Лусия жила как крыса, и выбор для нее выглядел так: прятаться и дальше – или пойти на риск смерти. Сколько раз она жаловалась Хуалит на тяжесть своего положения? Но ничего не менялось; ей не предлагали ни жемчуга, ни работу у благородных дам, пока Лусия не решилась выползти из кухни и показаться людям.

– По-твоему, есть участи и похуже, тетя. А по-моему, быстрая смерть лучше медленной.

Хуалит закатила глаза.

– От грубой работы не помрешь. Думаешь, ты все знаешь о тяготах, но у мужчин есть дар бесконечно находить новые способы приносить женщинам страдания. Если тебе не вменят ведьмовство, то заклеймят жидовкой. Ты сама ведешь себя на костер, насвистывая по пути песенку.

– Конверсо^[11] – не то же самое, что жидовка.

Вот теперь лицо Хуалит напряглось.

– Местные разницы не знают. Никогда об этом не забывай. Думаешь, если нас окунули в воду и священник прошептал нужные слова, мы теперь в их глаза истинные христианки? Мы для них – яд. Тот, который им пришлось заглотить и который теперь ест их изнутри. Ты показала свои маленькие фокусы. На этом и закончим.

– Ты за меня переживаешь или за себя?

– В моем сердце достаточно места для нас обеих.

– Никто не знает, что я твоя племянница.

– Сколько вопросов успеют задать инквизиторы, прежде чем ты сообщишь им, кто я и где живу? Прежде чем они узнают, что твоя кровь замарана еврейскими корнями? Ты не понимаешь, к чему все идет? Ты совсем растеряла страх, Лусия?

Страх был на месте, живее всех живых, он будил Лусию по ночам, словно пищащий младенец. Разумеется, она боялась. Но ни о чем не жалела. Особенно теперь, когда ей открылась возможность выгадать что-то по-настоящему ценное. Отец и мать исчезли с лица земли, как если бы та их проглотила, как если бы они и не существовали на этом свете, никем не замеченные, никем не воспетые, оплаканные лишь Лусией и Хуалит. Уж лучше жить в страхе, чем в гложущем недовольстве. Лучше набраться отваги и пойти этим новым путем, чем и дальше уныло брести по дороге, которую выбрали за нее. Хоть ландшафт немного сменится.

Лусия достала из кармана жемчужину Валентины и показала ее тете.

– Сможешь ее продать?

Хуалит взяла серьгу и поднесла ее к свету.

– Ну надо же, ты и впрямь работаешь на бедняков. Это дешевка.

– То есть не сможешь?

– Это дешевка, но все-таки жемчуг. Ты ведь не украла ее? Краденое я продавать не буду. Даже у моих друзей есть принципы.

– Это подарок.

– Кажется, ты хотела сказать «взятка».

– Зависит от того, у кого спрашиваешь, – парировала Лусия.

– И как ты поступишь с деньгами?

– Пока не знаю.

– Разумеется, не знаешь.

– Куплю берет со страусиными перьями.

– С тем же успехом можешь сразу деньги в реку выбросить.

– Тогда довольны будут и рыбы, и я.

– Но недолго.

– А кому из нас отмерено долго?

– Какую рассудительность придала тебе новообретенная слава. – Хуалит убрала серьгу в карман. – Ради тебя я продам ее – и за хорошие деньги, но никаких больше чудес.

Лусия промолчала. Она не станет лгать на глазах у Приснодевы и прочих святых.

Хуалит тяжко вздохнула.

– Обними меня, Лусия. Быстрее, пока никто не видит. И не хмурься так. Это состарит тебя куда быстрее любых невзгод.

Лусия покорно приникла к тете. Волосы Хуалит пахли миндалем, и, отстранившись, Лусия ожидала увидеть улыбку на тетином лице. Но выражение у той было странное, непонятное. Хуалит чуть прищурилась, как если бы тревожилась из-за расходов на хозяйство или сердилась из-за неудачного покроя платья.

– Никаких больше чудес, – повторила тетя.

Еще парочку – и все, безмолвно возразила ей Лусия. Чтобы хватило на вторую жемчужину, на шанс устроиться в дом к Витории Ольмеде. Желать для себя лучшей участи не запрещено. Даже если и так, Лусия все равно нашла бы способ добиться своего.

Много позже Лусия осознает: когда речь заходит о владении чем-то ценным, нет предела мечтам о чем-то лучшем. И, вспомнив путь, который лежал тогда перед ней, она поймет, как же ошибалась в своих представлениях о том, куда он ее заведет.

Но сегодня Лусия лишь улыбнулась тете и сказала:

– Рано или поздно мои фокусы им надоедят, и я вернусь к унылой жизни прислуги.

– Если тебе повезет, – сказала Хуалит. И легонько подтолкнула Лусию к выходу. – А наша семья везением никогда не отличалась.

Глава 6

Вернувшись домой, Лусия помогла Агуэде выбрать свинцовую дробь из дичи. Затолкала зубчики чеснока птице под кожу, начинила мягкое нутро смородиной и обрезками свинины, перевязала ноги и насадила ее на железный вертел – такой тяжелый, что им с Агуэдой пришлось поднимать его вдвоем. Затем Агуэда принялась процеживать вязкий гранатовый сироп для соуса, а Лусия – медленно крутить вертел, установленный достаточно высоко, чтобы дичь пропеклась, но не пригорела. Лицо у Лусии раскраснелось и блестело от жара очага. Вскоре дичь предстоит обмазать медом и вином, чтобы корочка подрумянилась и угощение обрело аппетитный вид.

Птице было все равно, приготовят ее или оставят сырой, в мягком холодном теле или золотистом, брызжущем соками. Птицу уже не волновало, что огонь может ей навредить. Лусия слышала о еретиках и ведьмах, сжигаемых вместе с евреями и мусульманами, которых подозревали в справлении обрядов собственной веры даже после крещения. Подобным образом обошлись и с твоим прадедом, рассказывал отец. Таких людей тоже преображал огонь, а их сожжение преображало зрителей – зевак, что собрались помолиться и очистить собственные души, изгнав из своих рядов темные силы. Лусии не хотелось жалкого конца, но глядя на свой перепачканный сажей подол и ступни, огрубевшие почти как копыта, она не могла не признать: и пепел, и горести ей хорошо знакомы.

Ты слишком тщеславна, предостерегала мать, рассказывая Лусии о том, как она родилась и как город оплакивал королеву. Слишком много хочешь. Лусия и правда хотела многого – мягкую постель, красивую одежду, полный живот, возможность отдохнуть и еще что-то, чему не могла подобрать описания. Рядом с Хуалит Лусия ощущала себя иначе – в душе словно прорывало дамбу, и болото повседневности уступало путь бурному потоку воды, все прояснялось и оживало, язык принимался болтать опасные вздорности, не боясь навлечь серьезную опасность. Так Лусии хотелось жить всегда.

После того как на стол подали птицу на перине из розмарина, обложенную дольками гранатов, после того как груши, вымоченные в вине, были опробованы гостями, Лусия поднялась по лестнице, и на ее глазах в подсвеченной свечами комнате разбился бокал. Восторженные возгласы были для нее словно мед, золотивший дичь в тепле очага.

Может, эта радость и не продлится долго. Может, тетины предостережения отнюдь не напрасны. Чего она на самом деле достигла? Забралась отнюдь не на гору, а на низенький холм – но это не помешает ей наслаждаться открывшимся видом. И если уж путь ее лежит в костер, то почему бы не проделать его с решительностью?

Лусия подняла лицо – все гости смотрели на нее.

– Вы должны похлопать.

– Но ты еще ничего не показала, – нахмурившись, возразил дон Мариус.

– Чтобы получить молоко, нужно сначала покормить козу, – ответила Лусия.

– Какая грубость! – восторженно взвизгнула гостья, сидевшая рядом. И, чуть не опрокинув собственный бокал, захлопала в ладоши, и остальные присоединились к ней. Сегодня смех казался искренним – возможно, потому что пошутила сама Лусия.

Не обращая внимания на встревоженное лицо Валентины, Лусия под хлопанье гостей пропела свой мотив чуть громче обычного, и магия отозвалась, подыграла ей. Отбиваемый ладонями ритм явно пришелся ей по вкусу. «Что сменит вид, то сменит участь».

Осколки воссоединились с мелодичным «динь!», словно кто-то осторожно стукнул вилкой по бокалу. Звук наполнил комнату, а затем утонул в шуме аплодисментов. Но когда овации стихли, мужчина, сидевший в углу справа от дона Мариуса, подался вперед.

– А еще? – Эти слова повисли в воздухе, будто шипение свечи, затушенной пальцем.

Валентина нервно хохотнула.

У мужчины была короткая бородка, окрашенная в ржаво-рыжий цвет. Казалось, он испачкался в крови. Веки тяжело нависали над глазами, словно от заурядности сегодняшнего представления его раньше времени стало клонить ко сну.

– Все мы слышали про твой фокус с бокалом, – протянул мужчина. – Что еще ты умеешь?

Было чувство, что это Хуалит подослала рыжебородого, дабы возвратить Лусию на праведный путь. Вот она, возможность принять наказание, съехать с невысокого холма и в очередной раз затеряться у его подножия.

Возможно, родись Лусия в иной день или час, не услышь она плач по королеве, так бы она и поступила. Но предать саму себя Лусия не могла.

В тот вечер, когда она впервые починила бокал, спасая Валентину от презрения мужа, спасая себя от мучительного бремени унижения, Лусии показалось, будто она воспарила в ночи. Будто увидела Мадрид сверху, его извилистые улочки, темное пятно Прадо. Что она увидит, если воспарит еще выше? Старую квартиру, где мать вложила ей в руку перо, трущобы, среди которых отец когда-то торговал тряпьем, проклятый мост, где он погиб? Дороги, уходящие в предместья города, в отдалении – освещенные факелами стены Эскориала^[12], луга, поля и сельские угодья, и совсем далеко – черную безбрежность моря, тусклое мерцание огонька во тьме, фонарь надежды, раскачивающийся на мачте корабля? Насколько больше станет мир?

Или можно остаться здесь, в этой комнате, в этом доме. Можно опять уйти в погреб с земляным полом и пустить там корни, как какая-нибудь репка. Можно пошаркать ногами и прикинуться дурочкой. Валентина ее побьет. Мариус поможет жене. Зато все они смогут отринуть разные заблуждения и возвратиться к прежней жизни. Все станет как раньше, и бокал, снова целый, пережив свой момент славы, отправится обратно на полку собирать пыль.

– Ну? – поторопил рыжебородый. – Поглядите, как она стоит – чисто чурка. И вы хотите, чтобы я поверил, будто Господь вложил истинную силу в руки подобного существа?

– Господь или дьявол, – пробормотала женщина, которая так заливисто смеялась над шуткой Лусии.

Рыжебородый усмехнулся.

– В качестве орудия соблазнения дьявол явно выбрал бы кого-то посимпатичнее.

– Похлопайте, – сказала Лусия, поразившись твердости в собственном голосе. Ее слова прозвучали как щелчок хлыста по спине лошади.

Смех рыжебородого оборвался. С какой стати челядь отдает приказы человеку его положения? Однако здесь и сейчас он попросил ее показать фокус, поэтому дерзость сойдет ей с рук. Столь же недолговечной властью обладали певцы, актеры, шуты.

– Похлопайте, – повторила Лусия, и гости повиновались.

Лусия ощутила песню на языке – та обжигала, словно перечные зерна. Шум скрыл ее мелодию, знакомый мотив, к которому она обращалась, когда затухали угольки в очаге. Ken vende el sol, merka la kandela. Предупреждение. Укор. «Торгуешь светом – покупай свечи». Лусия так и видела, как Хуалит грозит ей пальцем, но слова у нее во рту натурально вспыхнули огнем.

Свечи на столе и буфете успели истечь воском, выгорели почти до конца. Но тут их пламя взметнулось ввысь – столбы желтого света почти достигли потолка.

Дон Мариус вскрикнул – огнем занялся его рукав. Он принялся бить локтем по столу, пытаясь затушить горение. Валентина толкнула к нему кувшин с водой.

Все резко отодвинули стулья. И разом заговорили.

Лусия знала, что перегнула палку, но останавливаться не желала.

En lo eskuro es todo uno^[13].

Мотив сложился сам собой, словно дожидался ее; Лусию пробрал холодок, будто облако заволокло солнце.

Поднимать руку нужды не было, но Лусия все же воздела ее, требуя от зрителей тишины. С шипением все свечи погасли, и комната погрузилась в темноту.

Все принялись суетиться и вопить.

– Я сейчас упаду без чувств! – взвыла гостья.

Валентина зажгла канделябр. Руки у нее дрожали, и она выронила лучину, когда та обожгла ей пальцы, но глаза ее светились счастливым изумлением. Раскрасневшиеся от удовольствия гости смеялись и обмахивались веерами. В комнате вновь стало светло, Лусия вновь стала простой служанкой, которая развлекает гостей как может. Упоительная иллюзия опасности рассеялась, и все радостно запричитали над обгорелым рукавом дона Мариуса.

Все, кроме рыжебородого мужчины. Только он молча сидел на своем месте. Сонным он больше не выглядел. Равно как и довольным. Он сидел и пристально смотрел на Лусию, неподвижный, будто кот, который выслеживает добычу.

Глава 7

Съежившись на полу погреба той ночью, Лусия жгла свечу, хоть и знала, что до следующей недели новую не получит. Она слушала, как мыши копошатся в своих ходах, и думала о том, как же быстро вышло время, когда ей удалось побыть птицей, пусть не летающей. Кем бы она ни была сейчас – крысой или репкой, ей повезет, если она сможет прожить жизнь, никем не замеченной.

Той ночью она не спала. Вместо того чтобы устроиться на сон, Лусия собрала корзинку: горбушка от большого сырного кругляша, приготовленные ими с Агуэдой алые палки сыровяленой корейки, которая уже несколько месяцев сушилась в погребе у нее над головой. Горсть сушеного инжира, огрызок черствого хлеба, смена белья и несколько монет, которые Лусии удалось выгадать. Больше у нее ничего не было. Хотелось верить, что Хуалит ссудит ей немного денег за жемчужину Валентины, которую продаст позже.

У Лусии не имелось ни теплой одежды, ни крепких ботинок для дальней дороги – придется обойтись тем, что есть. Наверное, стоило бы радоваться: нести на себе ей почти нечего, но Лусия ощутила укол злости – как же мало места она занимала в этом мире, сколько усилий ей требовалось прилагать, чтобы ветер не подхватил ее и не унес, словно пыль, сметенную с крыльца.

Слишком поздно Лусия поняла, что рыжебородый вовсе не очередной скучающий дворянин, а доносчик. Он отправится к инквизиторам. Наверняка его подослали выяснить, что за демонические проделки творятся под крышей дома Ордоньо. Лусию бросят в тюрьму, как Лукрецию де Леон, вот только у нее нет богатых друзей, которые могли бы за нее вступиться. Ее отходят плетками и будут пытать, а потом сожгут как еретичку или ведьму или, может, решат, что она одержима дьяволом. Хуалит предупреждала: чудеса – дело церкви, и творят их святые, а не судомойки с мутной родословной. Взвалить вину на упрямую натуру матери, отцовское безумие или еще какого-нибудь предка с дурной стороны семьи не выйдет. Может, в ней и впрямь поселился демон. Тот, что жаждал спать на перинах, обедать яствами и слушать, как ему рукоплещут.

Лусия хотела уйти еще до восхода солнца, но боялась передвигаться по улицам ночью одна, и важно было, чтобы ее уход не выглядел побегом. Так что она ждала.

На рассвете Лусия закуталась в шаль и вышла из дома с корзинкой в руках, вроде как направляясь на рынок. Затем свернула и зашагала в сторону Сан Хинес. Пожалуй, стоило бы зайти на утреннюю мессу или исповедаться, но Лусия побоялась останавливаться. Да и какой от этого толк?

Прадедушку матери выволокли из собственного дома в Севилье и поставили перед выбором – смерть или крещение, у него на глазах сожгли Талмуд и помочились на пепел, разграбили дома его соседей, вынеся весь шелк и серебро. Как-то раз отец сводил Лусию в ту часть Мадрида, где она никогда прежде не бывала. Он показал ей ряд из шести окон под крышей одного из домов. Осторожно, сказал он, а его глаза сияли от восторга, постарайся не глазеть. Когда-то здесь была синагога. Запомни это место. Ты должна научиться узнавать наши тайны, и тогда твое имя впишут в книгу.

Тогда это прозвучало как околесица. После смерти матери отец начал всюду видеть знаки и тайны. Лусия пришла с вопросами к Хуалит, и та просто взвилась от гнева. Отвесила Афонсо пощечину и осыпала его проклятиями. Но именно Хуалит научила Лусию тем драгоценным, опасным крохам языка, той смеси иврита, испанского, турецкого и греческого, на которой были написаны письма, доставлявшиеся по морю и суше.

– В чем разница? – спросила у тети Лусия – она все еще была ребенком. – Отец учит меня ивриту. Ты учишь меня... этим напевам. И то и другое нужно хранить в тайне.

– В иврите твоего отца столько же прорех, сколько у него самого в голове. Если кто и был образованным человеком, так это твоя мать. И разница, моя дорогая, в том, что мои тайны могут принести тебе кое-какую пользу. – Хуалит улыбнулась и провела рукой над увядшими ирисами на обеденном столе. – Ken no rizika, no rozika.

Бессмысленная фраза, простенький мотив. Но сморщенные лепестки ирисов вдруг набухли и расправились, словно разглаженные невидимой рукой, вновь стали шелковистыми и насыщенно-фиолетовыми, как если бы бутоны только что распустились.

– Попробуй и ты, Лусия.

От тех слов у Лусии защекотало язык, они толклись у нее во рту, будто хотели прозвучать.

«Кто не смеется, тот не цветет». Слова выплеснулись напевом, и на стеблях ирисов проклюнулись новые бутоны – раскинули лепестки, разинули желтые ротики, как хор, что вот-вот сольется в песне.

Хуалит взяла Лусию за подбородок и с изумлением посмотрела на племянницу, но Лусия увидела во взгляде тети страх.

– Где ты услышала эту мелодию? – требовательно спросила Хуалит.

Лусия не нашлась с ответом.

– Cuidado^[14], дорогая моя, – сказала тогда тетя. – Будь осмотрительна.

Лусии не хотелось идти к Хуалит, не хотелось признаваться в собственной глупости и марать тетин порог своей дурной кровью. Но у Лусии не было покровителя – ни отца, ни мужа, и, если она все еще надеется выбраться из Мадрида, без помощи ей не обойтись. Лусии стало смешно при мысли о том, как она отмахнулась от предостережений Хуалит. Неужто думала, что жить в страхе интереснее? Впрочем, и страха она доселе не знавала, верно? Попробовала пряности на язычок и сочла, что они ей по вкусу. А теперь пришло время разжевать перец и прочие зерна.

Лусия не сомневалась, что в любой момент наткнется на рыжебородого или какого-нибудь инквизитора, на священника или законника в черном одеянии с белым крестом на груди. Возможно, соберется толпа зевак. Может, она умрет как ее прапрадед, пусть и без оскверненного Талмуда рядом. Может, и суда она не дождется – ее просто протащат по улицам и забьют насмерть.

Но неужто к этому страху примешалась тень предвкушения? Было ведь некое удовольствие в том, чтобы взволнованно нашептывать самой себе: В последний раз я иду по улице Лос Сантос. В последний раз я вышла из черного хода и отправилась дорогой, которая приведет меня к тетиному дому. Я дойду до Памплоны. Увижу новый город. Выживу благодаря своей смекалке. Старея и теряя остатки рассудка как овощи из дырявой корзины, отец рассказывал Лусии только печальные и жуткие истории. А ведь когда-то это были басни о девочках, которые одерживали верх над королями, и сиротках, что хитростью заманивали джиннов в невыгодные сделки. Эти басни грели Лусию изнутри. Это они помогут ей выжить, а вовсе не страх, который крался за ней по пятам.

Не успела Лусия дважды постучать в дверь, как тетя открыла ей и затащила внутрь. Глаза у нее были дикие, белки едва ли не светились в сумраке.

– Молчи и держись как подобает, – прошептала Хуалит, крепко сжав локоть Лусии. – Крепко ты нас подвела, дорогуша.

Из дворика доносились мужские голоса и стук тяжелых ботинок по каменным плитам.

Нужно было зайти в Сан Хинес помолиться, подумала Лусия, и страх сковал ее целиком. Они уже здесь.

Глава 8

Но во дворике под облачным осенним небом стояли вовсе не солдаты. Лусия увидела уже знакомую ей фигуру – мужчину, с ног до головы облаченного в темно-синий бархат: в прорезях рукавов проглядывал шелк сливочного цвета, на плечах лежала подбитая мехом накидка. Это был Виктор де Паредес – любовник Хуалит, человек, купивший для нее дом и всю одежду, которую носила тетя. Короткие темные волосы, высокий бледный лоб, холодный влажный взгляд зеленых глаз, похожих на заросшие мхом булыжники.

Говорили, что Виктор де Паредес – самый везучий человек в Мадриде, а то и во всей Испании. Его корабли выходили невредимыми из любого шторма. Его люди, отправленные на поиски золота и серебра, всегда возвращались с добычей. На его угодья никогда не нападал мор, его крыша никогда не протекала – разве только когда де Паредеса мучила жажда. Никто не понимал, как он сумел стать кабальеро – дворянином, вхожим в высшие круги общества, несмотря на то что продолжал заниматься торговлей. На скуле у него красовался шрам в форме полумесяца – след дроби, задевшей его во время охоты на дичь, доказательство везучести. Иного бедолагу такая дробинка из свинца и железа лишила бы глаза. Произнося имя де Паредеса, люди дотрагивались до скулы, словно этот жест мог притянуть удачу и к ним. Однако Лусия невольно задавалась вопросом: если он такой счастливчик, почему та дробинка вовсе не пролетела мимо?

У де Паредеса была аккуратная бородка и коротко подстриженные усы. Все в нем казалось тщательно выверенным, и он держался так, словно позировал для портрета. Лусия отметила, что головного убора на нем нет. Значит, он уже провел здесь некоторое время в ожидании.

– Не медли, – сказала Хуалит. – Сделай реверанс.

Лусия старательно присела, пытаясь сохранять подобающий прислуге почтительный вид и не пялиться на дона Виктора. Однако он казался ей каким-то ненастоящим. Лусия навещала тетю с детских лет и видела Виктора де Паредеса лишь дважды: впервые – тогда на улице, второй раз – когда он как-то приехал раньше обещанного, и Хуалит загнала Лусию в кухню к Ане, а та даже глаз не подняла от чугунка, в котором что-то мешала. Лусия дождалась момента, когда тетя и ее покровитель ушли из дворика, и прошмыгнула в переулок, стараясь не обращать внимания на вздохи и смех Хуалит.

Теперь же де Паредес виделся ей ряженым, актером из пьесы, но Лусия понятия не имела, какую роль он пришел сюда сыграть. Интересно, куда подевалась Ана? Хуалит отослала ее или служанка прячется где-то здесь, в доме? Явился ли Виктор де Паредес предупредить их о расследовании? Или – Лусия знала, что надежд на это питать не стоит, – пришел сюда предложить ей некий путь к спасению? Если уж вспоминать все те истории об отважных сиротах и хитроумных королевах – разве не выручали их из бед отзывчивые наставники? Или милосердные короли?

Дон Виктор обвел ее взглядом. Промеж бровей возник залом, и его вытянутое лицо утратило величавое выражение. Вид у него стал как у младенца, который тужится пустить ветра.

– Когда ты описывала ее... – Недовольство дона Виктора было очевидно; он будто заказал нечто дорогостоящее и испытал разочарование, увидев доставленный товар.

– Она умна и послушна, – сказала Хуалит. – Для девушки это куда более ценные качества.

– Но для того, что мы задумали...

– Это некоторое осложнение, – признала Хуалит.

– Еще какое.

Это было уж слишком.

– Желаете сказать, что я невзрачнее, чем ожидалось, – прошу лишь об одном: бросьте это оскорбление мне в лицо, а не так, будто я какой-нибудь подсвечник.

Да Паредес уставился на Лусию так, словно она и впрямь была подсвечником, вдруг обретшим дар речи.

Хуалит рассмеялась, но все-таки ущипнула Лусию за локоть.

– Видали? Немного дерзости – это то, что нам надо.

«Для чего?» – хотелось спросить Лусии, но ногти Хуалит даже сквозь рукав впивались ей в кожу, требуя хранить молчание.

– Она образованна? – осведомился дон Виктор.

– Ловит все на лету, – сказала Хуалит.

Даже Лусия понимала, что это не ответ.

– Расскажите ей, чего хотите. – Незнакомый голос возник словно из ниоткуда, будто река, у которой нет истока. Звучал он безжизненно, как шорох давно потухших углей.

– Терпение, Сантанхель, – мельком обернувшись, бросил дон Виктор.

Лусия почувствовала, как рядом содрогнулась тетя.

Лусия вгляделась в тенистый альков, где они с Хуалит обычно попивали вино. В углу, плотно завернувшись в черный плащ (хотя было довольно тепло), сидел мужчина. Его светлые волосы казались почти белыми, глаза блестели в тени серебристым перламутром. Этот человек больше походил на статую, на икону, сложенную из ракушек и камешков, на грустный лик святого, втиснутый в нишу какой-то забытой богом церквушки.

– У меня-то терпения хватит до конца времен, – произнесло создание в углу – тот, кого дон Виктор назвал Сантанхелем. – Но наблюдать за вами – все равно что смотреть на кошку, которая играет со своим ужином. Отпустите мышь на волю или расскажите, что вы собираетесь с ней сделать.

Дон Виктор не сводил глаз с Лусии.

– Я хочу увидеть тот фокус, который ты вчера исполнила для шпиона Переса. Твое маленькое чудо.

Значит, Лусия не ошиблась. Рыжебородый – действительно доносчик. Стало быть, Перес – инквизитор? Священник или какой-нибудь кардинал? И что ей теперь делать? Солгать? Сказать, что это был просто глупый трюк и обман зрения? Лусия даже взглянуть на Хуалит боялась.

– Давай же, – поторопил ее, окаменевшую, дон Виктор. – Представь, что у нас тут очередной унылый ужин доньи Валентины. Покажи мне свой фокус.

– Здесь нет свечей, – дрожащим от страха голосом произнесла Лусия.

– Покажи что-нибудь другое.

– Я ничего больше не умею, – прошептала Лусия.

– Необразованна, но врать научилась.

– Не будь грубияном, Виктор, – холодно отчитала его Хуалит. – Лусия – простая девушка.

Простая, глупая, некрасивая. Вот качества, которые она должна собой воплощать. Глупая – несомненно, если уж оказалась в такой передряге. Развилка осталась позади, все шансы сделать благоразумный выбор закончились. Хуалит предупреждала, но Лусия не прислушалась к тете. Слишком уж ей нравилось ощущать на языке напевы, музыку, принадлежавшую только ей одной, эту малополезную мелочь, которой она владела. Возможно, ее магия все-таки была демонического толка. Иногда Лусия гадала: кто отвечает ей, когда она мурлычет свои мотивчики? А вдруг ее молитвы, произнесенные шепотом, долетали до дьявола?

– Она напугана, – сказал Сантанхель. – И бестолкова. Разве не видите – ей это не по силам?

Он встал под аркой, не выходя из тени иссохшей лозы, что вилась по колоннам, – чисто летучая мышь выбралась из своей пещеры. Сантанхель был необычайно высок, кожа плотно обтягивала его костистое лицо. Он выглядел привлекательно и в то же время походил на умирающего – казалось, невероятно красивого покойника накрыли простыней. Фигура у Сантанхеля была сухощавой – Лусия задалась вопросом, не священник ли он или, может, какой-нибудь монах, который постится, чтобы стать ближе к Христу.

Глаза у него странно отливали серебром, поблескивая как монеты, и только встретившись с ним взглядом, Лусия осознала, что уже видела его – в тот день возле тетиного дома, когда цвели миндальные деревья. Сантанхель сидел в карете Виктора де Паредеса, и сейчас Лусия испытала то же ощущение, что тогда на улице, – словно воспарила к небу, забыв башмаки на земле. Она крепче сжала руку Хуалит, на секунду уверившись, что вот-вот либо улетит, либо опозорится, извергнув рвоту на каменный пол дворика.

– Может быть, немного выпьем? – предложила Хуалит и изящно повела рукой. – Без вина хорошее решение вряд ли примешь.

Жест Хуалит, как всегда, был грациозен, голос – уверен и исполнен теплоты, которая напомнила Лусии о бокале светлого хереса. Вот только Лусия слишком хорошо знала тетю. Та нервничала. Ее выдавали натянутая улыбка, напряженный наклон головы. Хуалит боялась – но не дона Виктора. Она боялась бледного незнакомца в алькове, завернувшегося в плащ, как в саван. Тетя боялась Сантанхеля.

– Я пришел сюда не беседы за вином вести, – сказал дон Виктор с заметным раздражением в голосе.

Хуалит коротко кивнула и снова стиснула руку Лусии.

– Покажи ему.

Она что, хочет, чтобы Лусия притворилась, будто у нее не выходит? Чтобы устроила убедительное представление? Это довольно легко. Дон Виктор и его приятель и так уже готовы списать Лусию со счетов, поверить, что она шарлатанка. Де Паредес рассердится на Хуалит за то, что она зря потратила его время, но тетя несомненно сумеет его умаслить.

Или Хуалит просит ее всерьез? Лусия невольно вспомнила оценивающее выражение на тетином лице, когда они виделись в прошлый раз. Почему вообще дон Виктор оказался здесь, в этом дворике? Откуда он узнал о том, что Лусия и Хуалит знакомы, – если только тетя не сама рассказала ему? Расчет – неотъемлемая часть сущности женщины, которая ведет двойную жизнь, и, оглядев дворик, Лусия спросила себя: уж не Хуалит ли все это подстроила?

Что ж, если чему Лусия и научилась у тети, так это ценить могущественных друзей. Хуалит могла насмехаться над Виторией Ольмедой, пытавшейся заманить Лусию к себе в услужение, но ерничать над Виктором де Паредесом, ее собственным покровителем, она бы не стала. Даже слуги у дона Виктора были одеты лучше дона Мариуса. Лусия может попасть на костер. А может и расправить крылья – роскошные бархатные крылья, отделанные жемчугом.

Лусия отступила от тети и высвободилась из ее хватки. Прикрыла рот ладонью и нагнулась к виноградной лозе, словно нашептывая той какие-то сплетни. То был первый мотив, который она спела в жизни, первая крупица магии, которую она переняла у тети. Ken no rizika, no rozika, уговаривала лозу Лусия словами, оставленными в письме рукой изгнанника. Она вырастит для дона Виктора великолепную гроздь винограда, и он позовет ее служить у себя в доме. Она сможет работать на кухне или даже выучиться на горничную. В ее карманах зазвенят монеты, у нее будет не одно платье, а несколько, и она заплатит за мессу, которая поможет душам родителей вырваться из чистилища.

Лоза расправилась, словно ей не терпелось услышать больше о таком прекрасном будущем; среди усохших серых плетей пробился зеленый росток и, извиваясь и скручиваясь, пополз вверх в поисках опоры; появились листья, а среди них – крепкие зеленые грозди, которые наливались на глазах: тугая кожица ягод зарумянилась, а затем потемнела, стала насыщенно-красной, как гранатовые зерна; прелестные округлые виноградины так и просились к кому-нибудь в рот. Лусия отважилась взглянуть на Хуалит – та стояла скрестив руки на груди и обхватив ладонями локти, – на де Паредеса – он наклонился ближе, рот его приоткрылся – и на болезного Сантанхеля, взгляд у которого был скучающий, а глаза, похожие на опалы, переливались серым, зеленым и золотым. Лусии вновь показалось, что она поднимается к небу.

Лоза все разрасталась; она обогнула колонну, раскинулась над двориком живым ковром вьющихся усиков и бархатистых листьев. Увесистые грозди винограда появлялись одна за другой, нависали над бортиком фонтана, заполняли его чашу. Ростки ползли по стенам, карабкались вверх, взбирались на крышу. Хуалит отскочила. Де Паредес пошатнулся, когда усики обхватили его башмаки и обвились вокруг щиколоток.

Лусия хлопнула себя по рту, заглушая песню. Всего несколько нот, жалкое маленькое чудо, обрывок мотива, с помощью которого она как-то раз вырастила травы в горшке зимой, в другой день – белую розу в Прадо (довольно безрассудно), просто чтобы поднять себе настроение, а однажды – ветвь сладко пахнущего жасмина к свадьбе дочери Агуэды, когда та рыдала, что пойдет под венец без цветов. Это были крошечные толики магии, ничтожные, едва заметные.

Но что же произошло? Почему сейчас они стояли в тени разросшейся балдахином лозы, почти закрывшей небо, слушая скрип виноградных плетей и плеск воды в фонтане, которая текла по горе ягод и переливалась через край чаши в форме звезды? Почему Лусия чувствовала в груди эхо того тихого мотива, той песни, что по-прежнему рвалась наружу, хотела стать громче, распирала ей ребра, мечтая обрести свободу?

Глаза у Виктора де Паредеса горели, щеки раскраснелись. Он выглядел как человек, который вошел в сокровищницу и растерялся, не зная, за что хвататься первым делом. Лусия чувствовала, что Сантанхель наблюдает за ней из своего темного угла, но смотреть на него сама побаивалась.

Наконец дон Виктор поднял руку и оторвал от лозы набухшую соком гроздь. Закинул ягоду в рот, закрыл глаза, прожевал, проглотил; во дворе не раздавалось ни звука, кроме его чавканья да поскрипывания плетей.

Наконец он открыл глаза – в них все еще светилась алчность, но раздражение ушло. Он расправил плащ на плечах и надел шляпу. С видом человека, знающего, как вершатся дела.

– Твоей госпоже придет приглашение, и вы его примете, – сообщил дон Виктор Лусии. И жестом приказал Сантанхелю следовать за собой, а затем прошагал к двери, давя черными кожаными башмаками виноград. – Постарайся придать ей достаточно приличный вид, – бросил он Хуалит и вышел на улицу.

Сантанхель в плотно облегающем худые плечи плаще вышел за Виктором. Лусия заметила в его взгляде необъяснимую жалость, а потом он поднял капюшон, скрывая лицо и свои странные мерцающие глаза.

Глава 9

– Достаточно приличный для чего? – возмущенно спросила Лусия, как только за Сантанхелем закрылась дверь.

Хуалит поникла, словно все ее кости вдруг стали мягкими, и направилась к столику, уставленному нефритовыми чашечками и блюдами с сыром и финиками, к которым никто так и не притронулся. Тетя налила себе вина, выпила его одним махом, налила еще и протянула чашечку Лусии.

Лусия отмахнулась.

– Что я здесь делаю? Чего твой покровитель от меня хочет?

Хуалит опустошила вторую чашечку.

– Никогда не отказывайся от вина, Лусия. Как знать, когда тебе его предложат снова?

– Тот человек – кто он? Тот, что с белыми волосами?

На сей Хуалит попыталась скрыть охватившую ее дрожь нарочитым пожатием плеч.

– Гильен Сантанхель. Он... служит у де Паредеса уже очень, очень давно.

Объяснение было так себе, но у Лусии имелись и другие вопросы.

– Зачем ты так поступила? Зачем привела меня сюда?

– Этого требовала твоя репутация. Если бы я не привела тебя к Виктору, привел бы кто-нибудь еще.

– Он знает, что я твоя племянница?

– Совершенно точно – нет. Я сказала ему, что ты сирота – и это правда, – и позволила додумать остальное.

– То есть он считает меня нагульным ребенком, выращенным в воспитательном доме?

– Ты не оставила мне выбора. – Хуалит откинулась на подушку и подлила себе вина. Она была самой красивой женщиной из всех, виденных Лусией, но в тот миг казалась постаревшей и усталой. – Теперь тебе нужны союзники. Нам обеим нужны. Мужчина, с которым ты познакомилась вчера, служит Антонио Пересу.

Антонио Перес.

– Не он ли...

– Он бывший секретарь короля, Лусия. Самый подлый, самый опасный человек в Испании, и ты привлекла его внимание. Вот чего ты добилась своими чудесами. Думаешь, Мариус Ордоньо сможет защитить тебя от Антонио Переса? Думаешь, король просто посмотрит, как ты кланяешься и тупо киваешь, и позволит тебе вернуться к выливанию ночных ваз?

– Король? – Голос у Лусии дрогнул, сорвался на этом слове. – Но с какой...

– Король желает чудес, и Перес пообещал добыть их для него. Он устраивает в Ла Касилье турнир, чтобы выявить наилучшего праведного чудотворца.

Лусия плюхнулась рядом с Хуалит.

– Пожалуй, я все-таки выпью вина.

Хуалит налила.

– Что ж, – сказала Лусия, опустошив две чашечки подряд. – Видимо, я обречена.

– Не будь дурой. Тебе выпала редкая возможность, и я помогу тебе ею воспользоваться. Ради нас обеих.

– Жертва в акульей пасти – это «редкая возможность»?

– Для акулы – да.

Лусия знала, почем нынче рыба и как выбирать самые сладкие апельсины. Знала, как выводить пятна с постельного белья и натирать бокалы до блеска. Но ничего не знала ни о политике, ни о влиятельности.

– Эти воды слишком глубоки, Хуалит.

– Привыкай называть меня Каталина. Или даже сеньора де Кастро де Оро.

Лусия нарочито поклонилась.

– Прошу прощения, сеньора. Но перемена имени не меняет твоего положения. Евреев с нашего рода, как фрукты с веток, не стряхнешь.

– С этим я разберусь.

В глазах тети опять мелькнул расчет, и до Лусии наконец дошло.

– Так ты знала, – сказала она. – Знала, что дон Виктор мной заинтересуется. Ты велела мне завязывать с чудесами, поскольку была уверена, что я ослушаюсь. Ты знала, что шпион Антонио Переса заявится в дом Ордоньо?

Хуалит пожала плечами.

– Ты сама решила, какую из бед на себя навлечь.

Лусия встала и почувствовала, как вино ударило в голову. Это Хуалит устроила ловушку. Подзадорила Лусию, а та положилась на свою упрямую гордость, на уверенность, что ее дар чего-то да стоит.

– Ты же знаешь все эти напевы, – сказала Лусия. – Это ты же меня им обучила. Почему ты сама не отправишься к Пересу и королю?

– У тебя нет таланта к политике. А у меня нет таланта к магии.

Хуалит произнесла это с беспечностью в голосе, но Лусии в ее словах послышалась и горечь. Как она до сих пор не догадалась? Хуалит не умела обращаться с напевами так, как Лусия. Она не слышала в них мелодии – иначе с радостью сама бы воспользовалась этой возможностью.

– Подумай, Лусия. Оцени то, что предлагает тебе Виктор. Как, по-твоему, я превратила себя в Каталину де Кастро де Оро? Представь, чего стоило создать себе образ вдовы, достойной чего-то большего, чем час похотливой возни с мужчиной вроде Виктора де Паредеса. Ты понятия не имеешь, какими извращениями мне пришлось заниматься, чтобы создать новое имя и прошлое и отсечь себя от нашего семейного древа.

Во дворике воцарилась тишина, будто что-то могущественное прислушивалось к ним. Судьба, Бог или – что опаснее всего – любопытная соседка. Виноград, сотворенный Лусией, тяжелыми гроздями свисал сверху и теперь казался ей чем-то странным, будто не она, а кто-то другой велел ему набухнуть и созреть. Лусию посетила неприятная фантазия: если схватить какую-нибудь виноградину, то ягода задрожит в руке, будто яйцо, из которого кто-то хочет пробиться наружу. Что оттуда появится? Что станет с ней самой? Сумеет ли Виктор де Паредес с той же легкостью переписать и ее историю?

– Он сможет дать мне новое имя?

Настоящее имя. Традиционное христианское имя, не вызывающее сомнений, презрения или подозрений. Лусия сможет найти работу в доме побогаче. Сможет без страха выйти замуж и завести детей. Сможет говорить, читать, перестать быть невидимкой.

– Ему придется. Если он намерен представить тебя Пересу.

Невозможно. Опасно. Даже допускать подобное – безумие.

– Честолюбие затмило тебе здравый смысл, – сказала Лусия, злясь на собственную ненасытность, на живущие внутри нее томление и жадность, из-за которых она не могла отвернуться от этого шанса. – Эти игры не для меня.

– С играми я разберусь, – сказала Хуалит. – В них мне равных нет.

Невдалеке от того тихого дворика экипаж Виктора де Паредеса грохотал по брусчатке свежевымощенных столичных улиц, и Сантанхель смотрел, как в окне мимо проплывает город: кирпичные и глинобитные стены вперемешку, изредка – каменный фасад, все теснятся друг на друге. Он думал об извилистых улочках Толедо, о холмах Гранады. Мадрид нагонял на него тоску. Все здесь ему опостылело.

– Ты меня слушаешь, Сантанхель?

Он кивнул, хоть и не слушал.

– Напрашиваться в Ла Касилью уже поздновато, – продолжил свою мысль Виктор. – До состязания, задуманного Пересом, всего несколько недель, но я найду способ заполучить приглашение.

– Не сомневаюсь, – сказал Сантанхель. Для Виктора де Паредеса не было ничего невозможного. Его влияние и устремления не знали преград. Как, разумеется, и его удача. – Но другие претенденты Переса готовились месяцами. Эта девчонка в ужасно невыгодном положении.

– Она справится, – пожал плечами Виктор. – Или нет.

Его беспечный тон не провел Сантанхеля. Виктор и прежде питал надежды собрать собственный casa de fieras – зверинец. Все его прошлые попытки не увенчались успехом, и затея предъявить Антонио Пересу неграмотную судомойку выглядела еще более рискованной. Если бы Виктор мог извлекать выгоду из своей фамилии, полируя ее до блеска каждую ночь, он бы так и делал. И если уж он вознамерился оказать поддержку этой девчонке на весьма людном мероприятии, у нее не было шанса не преуспеть.

– Вы настолько уверены, что Перес ее допустит? – спросил Сантанхель. – Он ведь вас недолюбливает.

Давать взятки не имело смысла. Перес был единственным в Мадриде человеком, чье состояние превосходило состояние Виктора де Паредеса.

– Допустит. Он отчаянно жаждет вернуть расположение короля и потому не откажется дать ей шанс проявить себя.

– И что он получит, дав ей этот шанс?

Виктор вздохнул.

– Хотелось бы, конечно, чтобы она была попривлекательнее. Но ты же сам видел, на что она способна.

– На каплю бытовой магии.

– Знаю-знаю. Ты повидал достаточно чудес. Но постарайся не забывать, что придворные не так привычны к дивным явлениям, как ты.

– Вы тоже постарайтесь. То, что сотворило это унылое, невзрачное подобие девчонки, не имеет никакого отношения ни к Богу, ни к его ангелам.

– Меня это не волнует.

– А зря. Неужели титул так много для вас значит, что ради него вы готовы рискнуть собственной жизнью и нажитым состоянием?

Виктор посмотрел на Сантанхеля как на безумца.

– Конечно. И когда я разберусь с этой девчонкой, это так называемое подобие воссияет столь праведным светом, что самому папе римскому придется щуриться, глядя на нее.

Сантанхель с трудом сдержал смех. До чего человечным, расслабленным сейчас казался Виктор, лучащийся уверенностью в себе и юмором, произносящий вслух кощунственные вещи, словно они с Сантанхелем давние друзья. Может, так оно и есть. Господа по-настоящему не знают своих слуг. А вот слуга обязан хорошо знать своего господина, и понять Виктора де Паредеса было несложно. Он так же честолюбив, как и его отец, и его дед. Виктор – кабальеро, который захотел подняться выше и для этого нуждался в доступе к королю, чего не мог обеспечить ему даже Сантанхель. После потери армады Филипп стал еще большим затворником и теперь скрывался в Эскориале, словно уязвленный ухажер, чей дар – кровавую войну – отвергла еретичка, королева Англии.

В уныние впал не только король. Весь Мадрид, вся Кастилия разделяли его мрачный настрой. Их великий флот разбит. Их молитвам не внемлют. Английские пираты осаждают берега. Все пророчества Пьедролы и дурные предсказания той глупой девчонки Лукреции де Леон сбылись. Грязные улицы столицы полнились народным недовольством, как мусором и мочой. С какой стати этот австриец растрачивает их налоги и сыновей на своих бесконечных войнах? Что, если Бог отвернулся от Испании и ее владений? До Филиппа долетали эти шепотки. Вот почему он натравил инквизицию на Лукрецию и ее последователей.

– Я бы на твоем месте не спешил вверять свою судьбу в руки Переса, – предостерег Сантанхель, задаваясь вопросом, зачем вообще тратит на это силы. Видимо, даже спустя столько лет он по-прежнему хотел спасти свою проклятую жизнь, ибо та была неразрывно связана с Виктором и его родом. – Король больше не питает к нему любви.

– Король передумает, когда Перес преподнесет ему чемпиона.

– Вашего чемпиона.

– Именно.

– Судомойку.

– Голод не тетка, и я готов хватать те крохи, что падают с господского стола. К тому же претендент от маркизы Де Ардалес – сын крестьянина, выращивающего оливки.

На лице Виктора проступила слабая улыбка, шрам на скуле чуть сморщился. Жаль, тот кусочек металла не пронзил его глаз и не застрял в черепе. Сантанхель сотни раз представлял себе этот момент. У Виктора не было сыновей. Если бы он погиб тогда на охоте, обрел бы Сантанхель свободу? Или был бы обречен дожидаться, пока отыщется какой-нибудь наследник де Паредеса, который станет его новым господином?

– Она удивила тебя, – сказал Виктор. – Признайся.

Сантанхель никогда бы в этом не сознался. По крайней мере Виктору. Но самому себе... Допустим, он и правда ожидал увидеть очередную шарлатанку. За свою долгую жизнь он повидал множество так называемых мистиков и святых. Монахов, утверждавших, что они способны возноситься над землей, провидиц, чьи ладони кровоточили, когда им являлись видения, откровения и наваждения. Но отрицать, что от сотворенного той девчонкой у Сантанхеля забурлила кровь, было нельзя. Не самое желанное ощущение. Он столько лет провел во сне. Ему не хотелось вставать, раздвигать шторы и щуриться от солнечного света. И вот теперь явилась эта унылая служанка, которая извлекает магию из воздуха и вынуждает его пробудиться. Сутулая, с потупленным взглядом, ни достоинства, ни красоты, ни огонька – ну и ну. Жалкий сосуд для такого могущества.

У Сантанхеля заурчало в животе. Впервые за много лет он испытал голод.

– Какой-никакой талант у нее есть, – ворчливо согласился Сантанхель. – Но его недостаточно. Думаете, эта напуганная простушка уцелеет среди стервятников Переса? Если хотите разрушить свою репутацию и навлечь на семью беду – тогда, конечно, тащите судомойку в Ла Касилью, и, когда она с треском провалится, я с удовольствием понаблюдаю за вашим унижением.

Вот тут он не соврал.

– Она не провалится, – возразил Виктор. – И ты об этом позаботишься. Ты же видел, сколько в ней силы.

Видел? Сантанхель ощутил эту силу всеми костьми.

– Я видел нечто стихийное. Непредсказуемое. Ребенок, который разобрался, как добывать огонь, – тоже могущественное создание.

– Ее можно обучить.

– Сколько в вас уверенности! А если что-то пойдет не так? И всю вашу семью уволокут в Толедо на суд? Вы богаты, и я не сомневаюсь, что церковь и корона будут только рады завладеть вашим состоянием.

– Ты убережешь мою семью от беды – как и всегда. – Виктор легонько поскреб бороду. – Ты обучишь эту девчонку. Ты позаботишься о том, чтобы она прошла все испытания, подготовленные Пересом, и победила в этом турнире. Перес вернет себе расположение короля и вновь станет его секретарем. Чемпионка короля поможет ему одолеть английскую королеву-шлюху. А я стану графом. Или герцогом. А со временем – и грандом.

– И все будут счастливы.

– Даже ты, Сантанхель.

– Вот это уж действительно будет чудо.

– Разумеется, ты будешь счастлив, – сказал Виктор. – Ведь ты обретешь свободу.

Сантанхель перестал постукивать затянутой в перчатку рукой по колену. Всмотрелся в лицо Виктора. О свободе тот никогда не шутил – и вообще не заговаривал о ней. Еще в детстве Виктор дал Сантанхелю обещание, что не будет жесток, как его отец и дед, заверил, что ему не нужен раб. Все на свете меняется, и позже Виктор передумал. Сантанхель хранил молчание и ждал.

– Обучи ее как следует, – сказал Виктор. – Обеспечь ей успех у короля, и тогда я освобожу тебя от службы.

Он не мог говорить о подобном всерьез. Однако... если эта девчонка сумеет победить, если сможет заработать себе местечко подле короля, она станет куда более ценной шпионкой и помощницей Виктора де Паредеса, чем Гильен Сантанхель.

Свобода. После сотен лет. Сначала голод, теперь страх. И все за один день. Впрочем, не так уж эти чувства отличались друг от друга. Сантанхель давным-давно заставил себя поверить, что ему никогда не видать свободы, и возжелать ее снова было страшно.

Возможно ли вообще обучить магии судомойку? Сантанхель представил ту девчонку, стоящую во дворе, в белом чепчике набекрень, с обветренными щеками, с грубыми красными руками, которые она сжала в кулаки, когда магия взяла над ней верх.

– Добром это не кончится, Виктор.

Виктор де Паредес улыбнулся.

– Для кого-то – наверняка. Но точно не для меня.

Глава 10

Развития событий Лусии долго ждать не пришлось. Когда следующим же утром она вернулась с рынка и едва успела прикрыть за собой дверь, в кухню ворвалась Валентина, потрясая письмом, словно колокольчиком.

– Ла Касилья! – заверещала она, будто накладывала заклинание, но ее слова, пожалуй, и правда имели отношение к магии. – Нас пригласили в Ла Касилью!

То самое приглашение, которое посулил де Паредес. Хорошо это или плохо? Деяние Бога или дьявола?

– Дворец разврата, – шмыгнув носом, буркнула Агуэда.

– Роскошный дворец разврата? – уточнила Лусия, ставя корзинку на пол и снимая с плеч шаль. Она заметила сломанную печать на письме – на оттиске была изображена лошадь в лабиринте.

– Двадцать две комнаты, расписанные великими итальянскими художниками. Говорят, что Перес... – Валентина захихикала над собственной нескромностью. – Он заказал себе точно такую же кровать как у короля!

Кухарка с усилием воткнула пробку в бутыль с уксусом.

– Воображает о себе невесть что.

– Какое диво – получить приглашение в такое место, – осторожно заметила Лусия. – Наверняка там все дамы очень богато одеты. Какие же у них должны быть чудесные украшения!

Донья Валентина стиснула записку, восторг моментально схлынул с ее лица. Она огляделась, провела рукой по лифу платья, словно только сейчас осознала, что влечет за собой подобное приглашение, каково будет заявиться в бальную залу в старом потертом бархате, с тусклым желтоватым жемчугом на шее, хранимым ею со времен свадьбы. Как добраться туда без личной кареты и лошадей?

– Ла Касилья, – натянуто улыбаясь, повторила Валентина, как птица, которую научили лишь паре слов. А затем развернулась и медленно зашагала вверх по лестнице.

Лусия смотрела, как ее фигура растворяется в полутьме, словно погасшая искра. Донья Валентина редко чему-то радовалась, и Лусия лишила ее этой радости. Но лучше уж убить надежду в зародыше, пока та не разбухла и не приняла четкие очертания.

Мечты, претворенные в жизнь, редко оказывались благодатью, которой некогда виделись. Ни одна глупая курица, верившая в обратное, явно не дослушала басню до конца. Виктор де Паредес мог подарить Лусии новую жизнь, дочиста отмыть ее прошлое – и превратить в свою собственность, как превратил Хуалит. Ее сильную, красивую тетю с легким нравом, никогда не сомневавшуюся в своей правоте, умевшую получать удовольствие от чего угодно и поступать, как велит настроение. Она всегда представлялась Лусии некоей колдуньей, способной приворожить могущественного вельможу и держать его в узде. Но та сцена во дворике убедила Лусию в обратном. Хуалит могла сколько угодно утверждать, что умеет играть в игры, но приказы отдавал дон Виктор, и все послушно плясали под его дудку, даже этот странный Сантанхель, наводивший страх на Хуалит.

Капризы дона Виктора не особенно волновали Лусию. Она уже успела натерпеться – ее жизнь зависела от припадков ярости Валентины. Но прошлой ночью Лусии пришлось задуматься, каких усилий может потребовать ее желание добиться чего-то большего. Как она будет произносить свои напевы на глазах у Переса или короля – не говоря уже о том, чтобы участвовать в турнире? Потопать и похлопать? С такими людьми эта жалкая ширма не поможет. Как собиралась решить эту проблему Хуалит? И как Лусия объяснит человеку вроде Виктора де Паредеса, что она не сумеет выполнить его приказ? Возможно, ее спасет нищета семьи Ордоньо. Не важно, от кого пришло приглашение, – у них не было денег, чтобы подготовиться к визиту в Ла Касилью.

Радуйся, сказала себе Лусия. Радуйся, что тебе не придется идти этим путем. Но сложно было праздновать победу, думая о том, что до конца своих дней ей придется нарезать капусту и чувствовать, как жизнь утекает в земляной пол погреба. Эти крохи магии, эта малая толика могущества явно дарована ей не просто так.

И не такая уж малая, пришла к выводу Лусия, раскатывая тесто для Агуэды. Среди созревших виноградных гроздей ее магия отнюдь не казалась ничтожной. Она наполнила Лусию, словно колодец, которому больше не грозило иссякнуть. Магия чуть не возобладала над ней. Давным-давно Лусия ездила на лошади с отцом, когда тот все еще торговал на окраинах города. Лошадь была крестьянская – старая, заеденная блохами, но Лусии нравилось сидеть высоко, и, пока кляча брела по иссохшим холмам за городскими стенами, Лусия воображала себя кем-то вроде принцессы или знатной дамы из свиты короля. Когда они приблизились к большой канаве, отец сказал «держись, Лусия» и ударил пятками в лошадиные бока.

Кобыла под ними ожила, будто обратившись в совершенно иного зверя, будто из ее ребер проклюнулись крылья. Она перемахнула через вымоину, ее мышцы задвигались как речные воды. Лошадь скакала галопом меньше минуты, но сердце Лусии скакало вместе с животным, и девочка ликовала от мимолетного открытия: иная жизнь существует – и для клячи, и для нее. Чем-то схожим была и магия, которую Лусия сотворила во дворике у Хуалит, когда пробудила к жизни лозу, – мощной, едва сдерживаемой силой, рвущейся вперед и своевольной, способной перенести ее куда угодно. Или взбрыкнуть и сбросить Лусию, оставить ее безвольным мешком поломанных костей на берегу реки.

Хуалит говорила, что напевы это мелочь, маленький секрет, крошечное утешение для тех, кто живет скромной жизнью. Почему Лусия так легко ей поверила?

Наверху постучали во входную дверь.

– Лусия. – Ее имя слетело вниз по лестнице. Видимо, птичка знала и другие слова. – Поднимись.

Лусия вытерла руки и, протопав вверх по лестнице, обнаружила, что Валентина с бледным, как воск, лицом дожидается ее и нервно поглаживает волосы. Госпожа все же решила наказать Лусию за то, что она лишила ее пустых надежд?

– Пойдем, – сказала Валентина. Но направилась вовсе не к лестнице.

Лусия проследовала за ней в гостиную – самую большую комнату в доме, где, впрочем, смотреть было не на что – ни видов из окна, ни приличной живописи на стенах. В очаге горел огонь, и Лусия сразу поняла, что растопили его углем, а не оливковыми косточками, которые были заметно дешевле. У нее чуть не подкосились ноги, когда она увидела мужчину, который стоял у окна, сцепив руки за спиной. Вот для чего Ордоньо пускали пыль в глаза гостям. Виктор де Паредес. Он не стал терять времени даром.

Столь же сильно поразило Лусию и присутствие в гостиной дона Мариуса. Он редко обедал и большую часть времени проводил, запершись у себя в кабинете. Видеть его при свете дня было непривычно, и Лусия изумилась, как молодо он выглядел. А все потому, что он улыбается, вдруг осознала она. Вид у Мариуса был не кисло-хмурый, а довольный – ведь к нему пришел с визитом такой важный и богатый человек.

– Я вас оставлю, – сказала Валентина и быстро присела в реверансе.

Лусии хотелось попросить ее остаться. Словно хозяйка могла защитить ее от грядущего.

– Дон Виктор, это Лусия Котадо, – представил ее Мариус.

Если уж видеть господина в солнечном свете было странно, то услышать, как он произносит ее имя, и вовсе оказалось дико. Лусия постаралась не глазеть на гостя и исполнить лучший реверанс, на какой способна, – правда, вышел он так же плохо, как и вчера. Она многое успела вообразить – но только не дона Виктора сейчас, в этой самой комнате.

Мариус весь раздулся.

– Дон Виктор услышал о твоих талантах и изъявил желание стать твоим покровителем.

Покровитель. В любой другой ситуации это подразумевало бы непристойное предложение. Хуалит рассказала Лусии о том, как познакомилась с Виктором де Паредесом: он увидел ее коляску в садах Прадо и обратился к ней, а она сказала ему, что зовут ее Каталина де Кастро де Оро, а не Хуалит Кана, и что она вдова – и тем самым дала понять: он может овладеть ею, не тревожась о ее целомудрии или риске разгневать какого-нибудь гордого отца. И названное ею имя, и покойный муж были выдумкой, но история вышла складная и открыла тете новые перспективы. Буквально через пару дней дон Виктор прибыл к «Каталине» домой с изумрудом размером с грецкий орех и предложил стать ее покровителем. Так рассказывала об этом сама Хуалит. Впервые Лусия задумалась, правдива ли эта история. В жизни редко что-то дается с подобной легкостью – даже такой красавице, как Хуалит.

Лусия не понимала, чего от нее ждут – удивления, восторга или страха, поэтому тупо уставилась на свои башмаки. Пусть лучше считают ее куском податливой глины.

– Покровителем, сеньор? – пробормотала она.

– Он позаботится о твоем обучении и нарядах, подобающих для аудиенции Антонио Переса.

Лусия ничего на это не ответила, и Мариус кашлянул.

– Скажи, что признательна и благодаришь Господа за щедрость дона Виктора.

Лусия знала, что достаточно будет просто повторить за Мариусом, но слова почему-то слиплись у нее во рту, и вышло иначе.

– Я благодарю Господа за щедрость бескорыстных людей.

– Замечательно, – с облегчением произнес Мариус, явно радуясь, что его не опозорили. – Ты сегодня же приступишь к занятиям.

– Пройдемся, дорогая Лусия, – сказал дон Виктор.

И предложил ей локоть, но когда они вышли в коридор – схватил за запястье.

– С этой минуты начни думать, прежде чем что-либо сказать, preciosa^[15], – прошептал дон Виктор. – Я далеко не так глуп, как дон Мариус, а ты – отнюдь не тупица, которой притворяешься. Давай не будем об этом забывать.

Он крепко стиснул запястье Лусии, и она почувствовала, как сдавило косточки в кисти. Лусия натужно втянула воздух, но не закричала. Она слышала, как позади перешептываются Мариус и Валентина, следовавшие за ними, будто свита.

Лусия молча кивнула, и дон Виктор принялся щебетать о том, как много комнат в Ла Касилье, до чего красивы земли поместья и сколько нарядов им понадобится для посещения всевозможных трапез и мероприятий. Рука Лусии пульсировала от боли, но она не придавала этому значения. Нет, она не забудет. Она станет вести себя осмотрительнее. Она ведь мечтала о милосердном короле, и, если уж Виктор де Паредес вызвался исполнить эту роль, Лусия с радостью сыграет спасенную им простолюдинку. Прикусит язык, научится делать сносные реверансы и отыщет способ преуспеть в этой затее. Вырвет добычу из пасти акулы, если только придумает как.

Лусия оглянулась – дон Мариус сиял. У Валентины, шедшей в двух шагах позади мужа, был несколько встревоженный вид.

Лусия чувствовала себя агнцем, которого ведут на заклание, но оказалось, что направлялись они всего лишь в комнатку на втором этаже, где хранили постельное и столовое белье. Изначально здесь собирались устроить детскую, но детей так и не появилось. Стопки одеял и портьер исчезли, а узкая кровать, на которой они прежде лежали, была заправлена. Интересно кем, подумала Лусия. Неужто Валентина выбила матрас? И проветрила простыни? И разгладила покрывало?

– Дон Виктор попросил показать ему твою комнату, – сказал дон Мариус, многозначительно уставившись на Лусию. – Он очень печется о твоем удобстве.

То есть Ордоньо решили скрыть от сего достойного мужа, что его чудотворица спит в погребе.

– Возможно, ее лучше разместить в отдельном крыле моего дома, – предложил дон Виктор. – Там достаточно места, и Лусия сможет обучаться, не отвлекаясь на неудобства.

Лусии эта идея не понравилась. Еще вчера она бы сразу ухватилась за шанс устроиться служанкой в дом к такому человеку и жить в окружении богатства и изобилия. Но сейчас запястье ныло, и ей не хотелось представлять, что может статься с ней под крышей у дона Виктора.

– Мы не осмелимся злоупотреблять вашим гостеприимством, – процедил Мариус.

Валентина взяла Лусию под руку – Лусия едва не вздрогнула.

– Дон Виктор, вы очень добры, но все это крайне непривычно для Лусии, кроме того, она служит у нас уже несколько лет. Будет лучше, если она останется в привычной обстановке, среди людей, которых знает.

Лицо Мариуса приобрело потрясенный вид – его жена взяла и осадила дона Виктора. Лусия тоже невольно впечатлилась. Если страх лишиться меня способен взбодрить даже разум Валентины, должно быть, я и правда весьма ценна, подумала она.

Лусия застыла в ожидании, словно куриная дужка, которую с двух сторон тянули дон Виктор и Валентина. Ордоньо отнюдь не горели желанием ее отпускать. Лусия была их служанкой, их неожиданным сокровищем, трофеем из чужеземного края. Но если Виктор де Паредес так твердо настроен поселить ее у себя дома, то он, несомненно, найдет способ этого добиться. Например, взять и предложить ей жалованье повыше, и тогда она просто уйдет отсюда вместе с ним. Деньги – чудесный эликсир от страха.

Однако дон Виктор улыбнулся и едва заметно кивнул, великодушно принимая поражение. У Лусии возникло чувство, что он вовсе не проиграл. Де Паредес хотел, чтобы она осталась здесь, у Ордоньо, а не переселилась к нему. Очередная загадка, для которой предстоит найти ответ.

– Давайте же все обсудим, – обратился дон Виктор к Мариусу. – Мы с вами в начале великого приключения, мой друг.

Мариус и дон Виктор ушли, и Валентина сказала:

– Все это – огромная удача.

Ее слова прозвучали не как вопрос, но Валентина, похоже, ждала какого-то ответа, поэтому Лусия просто буркнула «да».

– Я видела дворец дона Виктора. Выстроенный неподалеку от садов Алькасара. Здание расположено так, что почти из каждого окна открываются виды на парки и луга. Можно вообще забыть, что ты в городе. Так мне рассказывали.

– Значит, он очень богат.

– О да. И далеко не в первом колене. Семья де Паредесов известна своей удачливостью. – Валентина дотронулась до скулы, напоминая о той дробинке, которая не нанесла дону Виктору заметного увечья. – Но на сей раз к нужному берегу причалил наш корабль.

Глаза Валентины горели огнем – пылкостью, которой Лусия в ней прежде не замечала. Дон Виктор оплатит наряды для них обеих и, возможно, купит Ордоньо экипаж. Валентина, как и Лусия, знала, что у всего есть своя цена. Но ни одна из них не догадывалась, насколько та окажется высока.

– Прошу, – сказала Валентина и обвела рукой пустую комнату. А затем, словно опомнившись, добавила: – Имей в виду: твое положение никак не изменилось. И не важно, где ты спишь по ночам.

Лусия не удостоила госпожу ответом. Они обе знали, что это не так.

Глава 11

Валентина ушла, и Лусия отважилась подойти к кровати. Опасливо присела на край, не решаясь расположиться на ней всем своим весом. Лусия редко заходила в эту комнату – исключительно за покрывалами и полотенцами, когда требовалось, или протереть пыль, когда об этом напоминала Валентина. Дважды в год они доставали из сундуков тяжелые одеяла и плащи и в переулке выбивали их них пауков и прочих паразитов. Как-то раз, подняв крышку, они обнаружили в сундуке огромную крысу с выводком копошащихся сосунков. Валентина завизжала. Агуэда молча собрала их в простыню, отнесла трепещущий сверток на кухню и утопила всю семейку в ведре. Лусии стало жалко крысят и еще жальче себя, потому что после этого ей пришлось второй раз за день сходить к фонтану и принести еще две полных бадьи воды.

А теперь это ее кровать. Лусия выглянула в окно. Внизу на улице дон Виктор разговаривал с доном Мариусом. Рядом с блестящей каретой де Паредеса стоял рослый лакей в ливрее горчичного цвета.

Лусия перевела взгляд на дом через дорогу и в комнате с синими портьерами на втором этаже заметила женщину рядом с арфой. Та, будто примериваясь, дотронулась до деревянной рамы инструмента, и Лусия понадеялась, что сейчас услышит музыку. Но женщина подняла лицо, мельком покосилась на Лусию и занялась чем-то другим. Да и на что тут было смотреть, что разглядывать? Лусия – просто служанка, которая пришла прибраться в комнате.

Теперь это моя комната, хотелось прокричать Лусии. Теперь у нее над головой только крыша дома, а не целое здание. Есть окно, которое можно открыть в любой момент и услышать стук лошадиных копыт, грохот колес экипажей, птичье пение – если повезет. И это не предел, сказал ее голодный внутренний голос, далеко не предел. Ты сможешь любоваться видами из окон дворца. Познакомишься с королем.

Лусия подошла к тазу. Кувшин для воды оказался пуст. В зеркале отразилось ее землистое лицо, чепчик, натянутый на сплетенные в пучок волосы. Что-то шевельнулось позади Лусии, и она вздрогнула.

От угла комнаты отделилась тень, и Лусия еле сдержала крик – из сумрака выступил Сантанхель. На нем были все те же темные одежды, светлые волосы блестели как ограненный самоцвет.

– И давно вы там стоите? – спросила Лусия, стараясь говорить ровным голосом. Мужчина не должен заходить к ней в комнату, но, с другой стороны, Гильен Сантанхель – не совсем мужчина. – Вам нельзя быть здесь. Со мной. Наедине. В моей спальне.

Прозвучало так, будто она – дитя с заиканием.

– Это не твоя спальня.

– Разумеется, моя, сеньор.

Сантанхель открыл шкаф.

– Ни одного платья.

– У меня только одно платье, сеньор.

– Ни чистого белья.

– Вы что же, и в сундук мой заглянули?

– Да тут и заглядывать некуда. – Он вскинул светлую бровь. – Ни единого признака, что здесь кто-то живет. Ни иконки святого-покровителя, ни свечи, ни засушенного цветка, ни сувенира.

– Я ведь служанка, сеньор. Мне такие вещи ни к чему.

– Даже служанке дозволено иметь душу, сеньорита Котадо.

– Я могу вам чем-то помочь? – У Лусии порозовели щеки. Она не собиралась произносить эти слова вульгарным тоном, но почему-то вышло как вышло.

Сантанхель смерил ее взглядом сверкающих глаз.

– Очень сомневаюсь, – наконец ответил он. Его взор прошелся по всей ее фигуре, от макушки в чепчике до истертых башмаков. – У тебя руки судомойки.

– Потому что я и есть судомойка, сеньор.

– И шея у тебя грязная.

– Потому что я сплю на земляном полу.

– Значит, это не твоя спальня.

– Не моя, – признала Лусия. Почему ее так заботит, что о ней подумает Сантанхель? Зачем она защищает Валентину и Мариуса? – Я сплю на полу в погребе. Как простая свинья в загоне. Если вас не устраивает, что я выгляжу как свинья, позаботьтесь о том, чтобы у меня были горячая вода и кусок мыла. Тогда, возможно, я стану выглядеть как более ухоженная свинья.

Прикусить язык не вышло.

Сантанхель нахмурился.

– Тебе нельзя так себя вести, если ты надеешься уцелеть.

– И все же вот она я.

Стоило бы вести себя осторожнее рядом с этим созданием, что способно растворяться в тенях и наводить ужас на ее тетю. Но держать рот на замке оказалось куда сложнее, чем представлялось Лусии. Возможно, прежде это удавалось ей с легкостью, потому что никто не удосуживался завести с ней беседу.

– И сорняк цветет, пока его не вырвут с корнем, – сказал Сантанхель, мрачный, как священник. – Torneo Secreto^[16] – не просто игра. И не светский прием, где было бы достаточно твоих заурядных трюков. Перес убежден, что сможет вернуть расположение короля, если преподнесет ему на блюде святого чудотворца. На кону его жизнь и состояние.

– А у некоторых из нас и гроша нет за душой.

– А как же твоя жизнь? Неужели ты так низко ее ценишь?

Лусии показалось, что на самом деле Сантанхель спрашивает о чем-то другом, что, вслушайся она, смогла бы распознать истинный смысл вопроса. Сантанхель сделал шаг к ней навстречу, и Лусия не отшатнулась только благодаря усилию воли.

– Знаешь, почему тебя допустят до участия в турнире?

– Потому что Перес в отчаянии?

Сантанхель умолк, и Лусия поняла, что не ошиблась.

– Один из участников погиб, – сказал он. – Ладно. Вижу, ты заинтересовалась. То был юный монах из Уэски.

– Его... это дон Виктор?..

Сантанхель прищурил свои странные глаза. Но не воскликнул: «Конечно же, нет! Как ты могла такое вообразить?» Вместо этого он сказал:

– Нет, тот монах утонул неделю назад. Задолго до того, как дон Виктор прослышал о твоих талантах.

– Стало быть, несчастный случай?

– Сколько в тебе наивной надежды. Иногда люди падают с мостов. Или прыгают. Или их сталкивают.

– Если это не дон Виктор... – Лусия села. – В турнире есть еще участники?

– Трое.

– Значит, монаха убил один из претендентов?

– Скорее всего, кто-то из их патронов – но да. А может быть, монах перепил бренди и перегнулся через ограду, чтобы полюбоваться на свое отражение.

– Мне пора суп проверить.

– Суп, – безучастно повторил Сантанхель.

– Агуэда забывается, и суп выкипает. Становится пересоленным и несъедобным.

Ничего иного Лусии в голову не пришло. Ей нужно было подумать. Ее влекли деньги и шанс прожить жизнь, которая не закончится в лазарете для нищих или на улице, где через ее труп будут просто переступать, пока кому-нибудь не достанет любезности оттащить тело в сторону. Но перспектива утонуть в реке или умереть от яда, подброшенного соперником, выглядела не лучше.

Сантанхель вынул из кармана бархатный мешочек и бросил его на письменный стол под окном. Кошель приземлился с гулким стуком.

– Бобы? – спросила Лусия. – Хотите, чтобы я добавила их в суп?

– Хочу, чтобы ты показала свой дар, как тогда во дворике.

Лусия не могла этого сделать. Не в тишине этой комнаты. Не без чего-то, что поможет ей скрыть напев.

– Значит, запугивать меня больше не будете?

– Если бы я хотел запугать тебя, то так бы и сделал. Я хочу, чтобы ты сознавала, с какой опасностью тебе предстоит столкнуться.

– Хорошо, сеньор. Я осознала. Скорее всего, меня убьют во сне.

– Возможно. А может быть, ты справишься с испытаниями и победишь.

– И вы в это верите?

– Я прожил довольно долгую жизнь и знаю, что возможно все.

Старым Сантанхель не выглядел. Больным и тем, кому уготована преждевременная смерть, – да, но не старым.

– Возможно, – согласилась Лусия. – Но шансов мало.

– Очень, – признал Сантанхель. – Моя задача – подготовить тебя и позаботиться о том, чтобы твои чудеса не навлекли на тебя беду.

– Вы убережете меня от вечных мук?

– Как минимум приложу все силы, чтобы они не настигли тебя в этом мире.

– Меня – или дона Виктора.

– Верно. Есть границы, которые твои чудеса переходить не должны. Воскрешение, преображение. Только Господь Всемогущий может превращать одну сущность в другую.

– Например, воду – в вино.

– Именно.

– Но разве алхимики не пытаются превратить свинец в золото?

– Это наука, а не чудеса.

– Глупости какие-то, – возмутилась Лусия, хоть и велела себе не спорить. Вести себя скромно. Проявлять благодарность.

– Обсуди это с инквизицией. Морок – происки дьявола. Чудеса – дела Господни.

– А мои маленькие деяния?

– Так Господь изрекает свою волю твоими устами. По крайней мере, так тебе надлежит отвечать, если спросят.

– С чего бы Господу пользоваться моими устами?

– С того, что Господь благоволит убогим, – рявкнул Сантанхель. – Я уже и без того ответил на кучу твоих вопросов, так что теперь моя очередь: ты знаешь, кто такая Лукреция де Леон?

– Девушка, которой являлись видения.

– Провидческие сны. Сотни подобных снов. Она предрекла поражение королевской армады.

– Значит, она не лгунья.

– Может, и нет, но теперь она смотрит сны в Толедо, в заключении у инквизиции. Ее будут судить и объявят виновной в мошенничестве и ереси, возможно, в колдовстве и еще чем-то.

– Ее сожгут? – Лусия старалась не выдать свой страх.

– Вполне вероятно. Если повезет, ей даруют прощение, отправят на порку, а потом в изгнание. Вопрос вот в чем: она предсказала поражение армады или каким-то образом навлекла его? Грань между святой и ведьмой весьма тонка, и я не уверен, готова ли ты по ней пройти.

– Разве у меня есть выбор?

Сантанхель ненадолго задумался.

– Ты можешь отказаться от участия в турнире. Это избавит всех нас от позорного провала.

Вот оно, очередное предложение: прислушайся к разуму, не к гордыне.

– А если я хочу попробовать? – все же не выдержала и спросила Лусия.

– Тогда я помогу тебе, и мы постараемся извлечь максимум пользы из всех наших неверных решений. Это значит, что придется много тренироваться, а не коротать дни, помешивая суп. Приказы Виктора де Паредеса должны исполняться.

Может, и так. Но на сегодня с реверансами покончено. Рисковать в присутствии чужака не стоило.

Лусия пожала плечами и, внутренне ликуя, повернулась к Сантанхелю спиной.

– И все-таки суп перемешать мне нужно.

Глава 12

Она что, действительно отвернулась от него? Эта неуклюжая служанка, которая ковыляет по дому как болезный осел, но разговаривает так, будто поддразнивает кого-то в ментидеро? Она не глупа – это стало понятно по тому, как она уловила безжалостность Виктора, но нет, его господин не отдавал приказа сбросить монаха с моста – хоть и мог бы.

– Почему ты не хочешь показать мне свои способности? – спросил Сантанхель. – Ты пользуешься каким-то варварским талисманом? Боишься, что я узнаю язык, на котором ты произносишь заклинания? Я заметил, как вчера во время своей пантомимы ты прикрыла рот.

Шаркающие шаги судомойки затихли, и она воззрилась на него. Напугать ее оказалось непросто – еще одно любопытное качество, но сейчас страх в ее глазах был очевиден. Если только так можно привлечь ее внимание – что ж, пускай.

– Какой язык ты используешь? – не отступался Сантанхель. – Не бойся меня. По крайней мере, в этом деле.

Служанка молчала. Она оказалась не так юна, как он ожидал, и давно миновала расцвет – если тот вообще с ней случился. Нищая, незамужняя, неграмотная. Впрочем, нищета означает, что девчонка в отчаянном положении. А если она не умеет читать, значит, не умеет и писать, а потому не представляет собой особого риска. Нет ничего опаснее женщины с пером.

– Арабский? – спросил Сантанхель. – Санскрит? Иврит? – Такое чувство, словно он обращается к кукле со стеклянными глазами. – Как бы там ни было, на турнире такое не скроешь. Но я могу тебе с этим помочь.

Служанка все равно стояла потупившись и ссутулившись, но Гильен понял, что она задумалась, что ее любопытство пробудилось.

– Правда можете?

– Да. Сила не в говорении. Можно приучить себя проговаривать слова мысленно, как будто ты только собираешься их произнести. Это несложно.

– Пропевать, – пробормотала служанка. – Я напеваю слова.

Уже неплохо.

– Полагаю, ты неграмотна? Было бы проще, если бы ты умела читать.

– И еще проще – если бы умела говорить по-французски и танцевать павану?

Опять едкие замечания – остроумие, которое никак не вязалось с этой нескладной девицей.

– Ладно, если не можешь представить слова на странице книги, попробуй мысленно услышать их. Как будто кто-то произносит их вслух. Напевает в темноте.

Сантанхель взял ее за руку, и служанка вздрогнула. Ладони у нее были мозолистые, под ногтями – грязь.

– У вас горячие руки, – пробормотала она.

– Понимаешь ли, я только выгляжу как труп.

Девица вскинула брови и сжала губы, словно пыталась сдержать смех.

– Закрой глаза, – велел Сантанхель. Служанка нахмурилась. – Я не претендую на твое целомудрие.

Вид у нее стал едва ли не свирепый. Значит, в ней есть тщеславие. Удобный рычаг.

– Это не сработает, – проворчала девица. Но сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Черные ресницы контрастировали с бледными скулами, усыпанными веснушками от солнца.

– Ради твоего благополучия будем надеяться, что сработает. Сомневаюсь, что ты сможешь провести Антонио Переса хлопаньем и шепотками. – В комнате повисла тишина. Рука служанки безвольно лежала у Сантанхеля в ладони. – Ты думаешь: как же странно находиться сейчас в этой комнате, стоять вот так рядом со мной. Забудь обо мне, об этой улице, обо всем Мадриде. Думай только о безмолвии, о неподвижности. Вокруг пустота, какая была прежде – до того, как Господь приступил к делу, до того, как произнесли первое слово. А теперь позволь тому слову обрести очертания, нарушить безмолвие. Услышь его в голове – песню, что поется только для тебя.

– Мелодию...

– Промурлыкай эту мелодию или напой ее. Но слова не произноси.

Судомойка набрала в грудь воздух, запрокинула голову, прикоснулась языком к губам, а затем тихо замурлыкала странный мотив, перескакивающий с одной ноты на другую. Он навел Сантанхеля на мысль о гостях, которые один за другим прибывают на званый вечер, о гомоне людской толпы, что становится все громче.

Рука девушки в ладони Сантанхеля напряглась.

Фасолина на столе подскочила, будто ее бросили на раскаленную сковороду. Потом фасолин стало две, три, четыре. Целая гора. Фасоль начала падать со стола, разбегаться по полу.

Служанка распахнула глаза и выдернула руку из хватки Сантанхеля.

– Вот это другое дело. Не нужно упрямиться. Дон Виктор будет доволен.

– Неужто король такой любитель фасоли?

Этот вопрос вызвал у Сантанхеля усмешку – он гулко хохотнул, но изданный им звук можно было бы спутать с воплем. Давненько он не смеялся.

– Как вы догадались, что я смогу обойтись без слов? – спросила девица. – Откуда вы это знаете?

Сантанхель вспомнил Гейдельберг, Аль-Азхар, Ханбалык, Гранаду. Ночи при свечах, проведенные за чтением на арабском и арамейском, причудливые иероглифы, гравюры на бронзовых пластинах – целый мир, открывшийся ему.

– Расскажу, если ответишь: на каком языке ты поешь?

– На испанском, – соврала служанка.

– На кастильском пристойного чуда не сотворишь.

– Почему это?

– Потому что это язык, сила которого направлена на приказы и завоевания. Но ты ошиблась, сказав, что можешь обойтись без слов. Ты нуждаешься в них. Так же как нуждался Господь, когда затеял создание этого убогого мира. Язык открывает возможности. В одних случаях – когда на нем говорят. В иных – когда его держат в тайне. До завтра, Лусия Котадо.

– И что мне теперь делать со всей этой фасолью?

– Добавь ее в суп, – сказал Сантанхель и потешил свое самолюбие, первым повернувшись к выходу.

Глава 13

На улице наконец-то похолодало, и прогуляться по городу оказалось приятно. Сантанхель пережил немало страданий на своем веку, но лето в душном Мадриде было отдельным видом пытки. Он пошел на юг, в сторону захудалых районов города. Разобраться с поручением он сможет без всяких проблем, но если уйти далеко за городские стены, нить, связывающая его с де Паредесом, точно даст о себе знать и потянет обратно. Сантанхель умел не обращать на нее внимания, но если не хочется последствий – затягивать дело не стоит.

Последствий он не хотел. Потому что был трусом. Страх смерти пересиливал в нем презрение к этой нескончаемой жизни.

Первое занятие с судомойкой принесло Сантанхелю два открытия: соображала девица быстро – и изо всех сил пыталась это скрыть. Беспроигрышная стратегия для прислуги, хотя сам он утруждаться подобным давно перестал. Ни Виктору, ни Антонио Пересу не нужна чемпионка себе на уме. Лусия упряма, задириста, скрытна. Но она готова учиться, и у нее есть способности. Этого Сантанхелю для работы достаточно.

Возможно, она из марранов или морисков^[17]. В Испании магия уцелела в основном в Морвердре, Сарагосе и Епесе. Но как знать, надолго ли ее еще хватит – магия таяла из-за изгнаний и инквизиции, вытекала из трупов евреев и мусульман, поэзию которых заглушали, а знания закапывали у подножий синагог, превращенных в церкви, у арок мудехарских дворцов. Терпимость к мистическим трудам вроде «Пикатрикса»^[18] вот-вот искоренит папа римский, и король Филипп последует его примеру.

Сантанхель сразу ощутил эффект времени, проведенного с Лусией. Его шаг стал увереннее, дышалось свободнее. Было приятно разделить с кем-то магию – и опасность. Ее магия взбодрила его ум и дух. Наполнила мир возможностями.

Сантанхель свернул в извилистый переулок, не доходя до Аваписа^[19], и торопливо зашагал к мастерской Гаравито и псарням. Эта часть города называлась Эль Растро – вокруг одни дубильни, угольщики да бондари; домишки жались друг к другу, улицы захлебывались от грязи, дерьма и крови, вытекающей из скотобойни. Никто не замечал Сантанхеля – он прошел сквозь поток телег и повозок, в которые мужчины складывали груз и товары. Его умение не привлекать внимания было Виктору весьма на руку, давалось оно ему легко, но иногда Сантанхель гадал: вдруг мир больше не замечает его, потому что и сам он утерял интерес к миру?

Гаравито ютился на первом этаже здания с вечно сырыми алебастровыми стенами, ограждавшими внутренний дворик, где домовладелец разрешал ему держать клетки. Гаравито был родом из семьи звероловов и когда-то пытался выучиться на скорняка, но таланта к этому делу у него не хватало. Бросовую пушнину на утепление одеял он продавал селянам и торговцам, но вот куницы и генеты^[20], чьи писки и вой раздавались из тесных деревянных клеток во дворе, отправлялись к тем, у кого был дар превращать живых существ в модные пальто с меховым подбоем, теплые шляпы и перчатки с отдушкой.

Сантанхель мог бы без особых усилий проникнуть в дом, однако решил постучать в дверь. Открыл ему юноша – он прятал от прохожих лицо.

– Здравствуй, Мануэль, – сказал Сантанхель. – Твой отец дома?

Парнишка кивнул и отошел в сторону, не глядя на Сантанхеля. Когда Мануэлю было восемь лет, он нечаянно выпустил лисицу из отцовской клетки. Гаравито схватил молоток, которым прибивал к распоркам шкурки, когда растягивал их, и ударил Мануэля по голове с левой стороны. Мальчишке грозила смерть, но он выжил; глаз навсегда остался прищурен, а кожа над пробоиной в черепе срослась. Его мать давно исчезла, и слухи об этом разнились: то ли сбежала как-то ночью, то ли ее убил Гаравито.

Сантанхель поставил на потертый стол стопку серебряных реалов.

– Уходи отсюда. Найди своих дядьев. Или заживи собственной жизнью.

Парнишка не сводил глаз с Сантанхеля, словно опасался розыгрыша.

– Вы его убьете?

Сантанхель не стал отвечать; он ждал. Когда-то чувство справедливости или нетерпимость могли бы вызвать в нем желание прикончить тварь вроде Гаравито, но сейчас это было просто задание, которое нужно выполнить.

Мануэль сгреб со стола монеты и прижал кулак с ними к груди.

– Уходи, – повторил Сантанхель.

Шагая по внутреннему дворику, он видел сквозь щели в клетках блеск исполненных паники глаз и выпущенные когти. Он ненавидел это место и был рад, что сегодняшний визит сюда станет последним.

Гаравито сидел на скамье, склонившись над окровавленной беличьей тушкой, и ножом грубо отделял безжизненное тельце зверушки от шкурки.

– Гаравито, – негромко произнес Сантанхель.

Громила вздрогнул и тут же вскочил с места, опрокинув скамью. У Гаравито была крупная чернявая голова и сплющенный нос – слишком уж часто его ломали.

– Черт, – буркнул он, узнав Сантанхеля. Гаравито выпрямился с изувеченной белкой в одной руке и ножом в другой и неловко поклонился. – Сеньор, – сказал он, – я вас не ждал.

Сантанхель не ответил, и во дворике установилась тишина – если не считать поскуливания и шипения, доносившихся из клеток.

– У меня... нет новых сведений, – сказал Гаравито. – Когда появится, пришлю вам весточку, не сомневайтесь.

Братья Гаравито охотились и расставляли силки на животных в глубинке и общались с другими охотниками. Прежде эти связи обеспечивали Виктора важнейшими сведениями и слухами обо всем необычном, что творилось в сельских краях.

Так и не получив ответа, Гаравито беспокойно переступил с ноги на ногу, а затем бросил тушку белки на перевернутую скамью. И отер нож о бриджи. Руки у него были в крови.

– Ну? – процедил громила. – Чего хотели-то? Мне работать надо.

– Я решил просто послушать – ты ведь так любишь молоть языком.

Глаза у Гаравито забегали.

– Дон Виктор знает, что мне можно доверять.

– Ты слишком поздно сообщил нам о парнишке с оливкового хозяйства.

– Я же объяснял. О нем только слухи ходили, и все.

– Слухи о чудотворце. О чудотворце, который теперь под покровительством Беатрис Ортолано.

Гаравито сплюнул.

– Если у дона Виктора проблемы с...

– Я бы на твоем месте перестал повторять это имя. Ты и так слишком небрежно им разбрасываешься. Дон Виктор простил тебе упущенную выгоду в лице Донадея, но быть предметом сплетен не желает. Ты разболтал, что я проявляю интерес к трудяге из оливковой рощи и нашему общему знакомому в Толедо. Упомянул в разговоре имя нашего господина. Поэтому нет – он тебе не доверяет, и для тебя это очень плохо.

Гаравито сделал выпад. Сантанхель именно этого и ждал. Он заметил, как громила изменил позу, покрепче сжал нож. Сантанхель шагнул в сторону, и Гаравито промахнулся.

Скорняк развернулся и снова взмахнул своим орудием. Сантанхель мог бы уклониться от удара, но, похоже, утренний урок с судомойкой раззадорил его. Он поддался.

Нож угодил ему в живот – грязная рукоять торчала из туловища Сантанхеля как загадочный нарост.

Гаравито издал удивленный смешок, будто сам не верил своей удаче.

– Похоже, скорпион дона Виктора только пугает, но не жалит!

В его словах было столько гордости, столько триумфа. Сантанхель даже испытал подобие чувства вины. Но, выдернув нож из брюшины, все равно ощутил удовольствие, когда торжествующий вид Гаравито сменился оторопью.

Сантанхель милостиво протянул громиле его орудие рукоятью вперед.

– Хочешь еще разок попробовать?

Гаравито уставился на нож в руке Сантанхеля с тем же неверием, что и его сын – на стопку монет. А затем схватился за рукоять и нанес еще один удар, другой, третий, вынуждая Сантанхеля отступить к стене.

Сантанхель не оборонялся. Он знал, что ведет себя глупо, театрально. Надо было просто тихонько проникнуть в дом и перерезать Гаравито глотку. Но теперь он истекает кровью и ночью наверняка помучается жаром. А все потому, что Гаравито, который называл сына полумесяцем и любил сдирать шкуру со зверушек живьем, не заслуживал быстрой смерти. А может, Сантанхелю просто было скучно. В голове уже роились мысли о дороге домой и теме завтрашнего урока с судомойкой.

Он в очередной раз выдернул нож из собственного живота.

– Дьявол, – выдохнул Гаравито и отшатнулся. Он перекрестился, глазея на кровь, пропитавшую дублет Сантанхеля. – Господи, спаси. Иисусе, помоги.

– Мне больно, – сказал Сантанхель. – Если тебе немного легче от этого знания.

Пора было заканчивать это представление. Он направил нож на Гаравито: несколько быстрых ударов в живот – подобие тех, что достались ему самому, опять театральность! – один за другим, и его противник наконец-то согнулся, после чего Сантанхель подрезал ему жилы на ногах, чтобы скорняк больше не встал.

Сантанхель открыл клетки и выпустил на волю кроликов, генет, ласок, горностаев, еще не успевших сменить бурые шубки на белые зимние, и лисицу. Часть животных разбежалась сразу. Некоторые, почуяв запах крови и осмелев от голода, поднялись на задние лапы.

Звери осторожно подкрались к Гаравито – тот лежал на земле и стонал, пытаясь зажать руками манившие животных раны. Может быть, соседи услышат крики и придут ему на помощь. А может, вспомнят, как он толкнул их на улице или отвесил затрещину, и закроют ставни, чтобы не слышать воплей.

Выходя из грязного жилища скорняка, Сантанхель заметил, что Мануэль все еще здесь. Парнишка прятался у окна, поглядывая на умирающего отца.

– Я должен был убедиться, – объяснил Мануэль. – Прошу, не убивайте меня.

– Уйди отсюда до того, как прибудут законники, – ответил на это Сантанхель и выскользнул на улицу. Виктор велел бы избавиться и от мальчишки – но Виктора здесь не было.

На обратную дорогу сквозь город у него ушло меньше получаса; замотавшись потуже в плащ, чтобы скрыть перепачканную кровью одежду, Сантанхель шел мимо домов, выстроенных на месте старой крепости; улицы были запружены людьми, и это хорошо отвлекало. Он не солгал Гаравито. Раны болели, но сама по себе боль его не волновала. Сантанхель знал, что она пройдет. Знал, что смерть не наступит. Когда нет страха, боль сносить куда проще. Он вымоет руки, переоденется и забудет имя Гаравито, как уже забыл множество других имен.

Довольно скоро он увидел Дом ученых, женщин, что перекликались среди торговых лавок на площади Аррабаль, акробатов, выступавших в сквере, на который выходили окна Алькасара, и новый дворец Виктора – квадратный символ успеха. Это был уже третий по счету дворец де Паредесов, в котором успел пожить Сантанхель. Он помнил и съемные комнаты, и скромные домишки, и солидные особняки – когда состояние семьи выросло. Этот дворец был выстроен в итальянском стиле, из камня, а не кирпича, что подтверждало богатство де Паредеса. Новейшее из множества владений Виктора, которое возвели, когда поползли слухи, что Филипп собирается перевезти двор в Мадрид.

Рослый личный охранник Виктора нес караул у входа в библиотеку. El Peñaco^[21] – так его прозвали – был борцом и воякой откуда-то из-под Сигуэнсы. Виктор всегда держал его поблизости, когда Сантанхель уходил по делам.

– Гаравито? – спросил Виктор, заметив в дверях Сантанхеля.

– Больше сплетничать не будет.

– А судомойка? Безнадежна?

– Абсолютно.

– Какая трагедия для тебя, – бросил Виктор, продолжая что-то писать.

Сантанхель давно забыл, каково это – что-то чувствовать. Он не нуждался в балансе флегмы и желчи, не испытывал ни гнева, ни страсти. И все же, наблюдая за Виктором, подписывающим свою корреспонденцию, он ощутил, как внутри просыпается давняя ярость. Когда-то он жаждал возмездия так же сильно, как и свободы. Эта жажда помогала терпеть монотонность дней и придавала смысл его жизни. Но со временем потухла даже ярость, и виной тому были неизбежность его проклятия и неумолимый бег времени. До чего же странно оказалось вновь обнаружить ее в себе – этот подземный источник, способный подпитать целую реку.

Глава 14

На двери новой комнаты Лусии не было замка, но даже если бы и был, она вряд ли решилась бы им воспользоваться. Однако, сама толком не понимая зачем, все же подперла дверь единственным имевшимся здесь стулом. Она сомневалась, что Валентина заявится посреди ночи с тростиной для порки, и не опасалась авансов со стороны дона Мариуса. Господин не раз бил Лусию, чаще всего – по просьбе жены, когда той недоставало решимости собственноручно отлупить судомойку. Но Лусия никогда не боялась, что Мариус зажмет ее где-нибудь в темном углу. Единственной страстью этого мужчины были дорогие лошади. Кроме того, Лусия хорошо знала этот дом. Знала, как пахнет в ее новообретенной комнате, знала постельное белье, которое сама стирала в холодной воде. Каково было бы ночевать под крышей дома де Паредеса? Или в Ла Касилье? Чем вообще пахнет во дворце? Интересно, есть ли у Гильена Сантанхеля собственная опочивальня или его отсылают спать на чердак, как летучую мышь?

Он был холоден и язвителен, но знал немало – этого Лусия не отрицала. Она с радостью стерпит все его презрительные замечания, если он поможет ей выиграть турнир и не попасться при этом на глаза инквизиции. По велению Сантанхеля Лусия сумела представить, как слова звучат у нее в голове, и даже увидела их – письмена во тьме, будто начертанные золотыми чернилами, танцующие под ее напев. Судомойкам читать и писать не полагалось, и Лусия не хотела, чтобы ее прошлое вызвало еще больше вопросов. Она могла творить чудеса, не выдавая фраз из тетиных писем. Вот он, шанс, о котором она молила Бога.

Лусия вдруг вспомнила об окороках и связках чесночных головок, подвешенных к потолку в погребе, как праздничные гирлянды. Она слышала о солдатах, которые, вернувшись из долгих осад, спали на жестком полу, потому что больше не выносили роскошь в виде мягких матрасов. Наверное Лусия была скроена не по-солдатски или просто все темные комнаты походили друга на друга, потому что она моментально провалилась в сон, и снились ей ряды апельсиновых деревьев, тропинки между ними, усыпанные белой галькой, и синее безоблачное небо над головой. Она слышала плеск воды в фонтане, звучавшую невдалеке музыку – знакомую ей мелодию, которую кто-то извлекал из струн невиданного инструмента. Она шла с кем-то рука об руку, но с кем именно, сказать не могла.

Лусия проснулась от голода и принялась медленно одеваться, все еще пребывая в приятном мареве дремы. Нега, которую она испытывала во сне, разлилась по телу, и каждое движение казалось элементом танца, который она разучивает. Корсет, чулки, юбки. Натягивая эти вещи, Лусия напевала мелодию из сна, и ее разум тщился понять, где она ее слышала.

Она спустилась в кухню разжечь очаг и замесить хлеб. Где бы Лусия ни ночевала, работа по-прежнему ждала ее – в этом Валентина была права. На рынке Лусия отважилась купить себе эмпанадилью со свининой и изюмом. Агуэда пекла похожие, но с айвой, и у нее выходило вкуснее, но Лусия все равно с наслаждением ела свой пирожок, сидя на солнце и воскрешая в памяти чувства, которые испытывала в апельсиновой роще, – умиротворение и радость, когда идешь с кем-то за руку. Как-то раз ей довелось помогать Хуалит с выбором шелка для платьев, и ткань приятно струилась по ладони как прохладная вода. Ощущение во сне было схожим. Лусия снова попыталась напеть ту мелодию, и языку стало щекотно. Тот мотив хотел, чтобы его спели – жаль только, слова на ум никак не шли.

Вернувшись в дом Ордоньо, Лусия повязала чистый фартук и спрятала волосы под тугой чепчик. Всмотрелась в свое отражение в пухлом боку оловянного кувшина. Постаралась стереть грязь с шеи, но со всем остальным было ничего не поделать – ни с потным лбом, ни с раскрасневшимися от близости к очагу щеками, ни с веснушками, как цветочная пыльца обсыпавшими ее лицо.

Агуэда прыснула.

– Благородная леди готовится принимать посетителей? Можешь любоваться собой, сколько влезет – красивее все равно не станешь.

Лусия поставила кувшин, гулко стукнув им по столу.

– Наверное, надо завести привычку купаться нагишом при луне. Китерия Эскарсега говорит, это дивно улучшает цвет лица.

Агуэда лишь фыркнула.

– Вряд ли тебе этого хватит, tonta^[22].

– Да выпадет у тебя каждый второй зуб, – процедила Лусия.

– Кого ты надеешься впечатлить? Дон Виктор опять собрался почтить нас своим присутствием? Наверняка и свою проклятую тварь притащит.

На миг Лусия представила Виктора де Паредеса с птицей на плече или пантерой на украшенном самоцветами поводке. Она поняла, кого Агуэда имела в виду, но все равно уточнила.

– Тварь?

– El Alacrán^[23]. – Кухарка перекрестилась и сплюнула через плечо. – Слуга дона Виктора – хотя как знать, чем он на самом деле занимается в том доме.

El Alacrán. Скорпион. Они опаснее змей, рассказывала Лусии мать, выгоняй – не выгоняй, все равно вернутся. Скорпионы выходят из укрытий, только когда готовы атаковать.

– Почему его так называют? – спросила Лусия.

– Он сам себя так зовет.

– Он одевается как благородный господин и ведет себя так же.

– Не обманывайся его хорошими манерами. И никогда не смотри на него в упор. Так он крадет души. – Агуэда понизила голос. – Он заключил сделку с дьяволом в обмен на вечную жизнь.

Лусия не сдержалась и закатила глаза.

– Паршивенькая сделка вышла. Он выглядит так, будто стоит на пороге смерти.

– Но не переступает его, согласись? – Агуэда схватила веточку розмарина, провела пальцами по стеблю, снимая ароматные листики. – Будь осмотрительна, Лусия Котадо. Люди, что переходят дорогу этому человеку, хорошо не заканчивают. Ты не думай, до меня дошли слухи о твоих мелких фокусах. Все это происки дьявола, клянусь.

Лусия сдернула с Агуэды чепец и бросила его в огонь.

– С ума сошла! – завопила кухарка.

Может, и сошла. Но поминать дьявола было опасно. Такие слова могут пустить корни и обратиться в дерево, что принесет плоды.

– Мои мелкие фокусы – это чудеса. Дары Господни.

– Сколько спеси...

– Дары Господни.

Нож Агуэды лежал на столе, дожидаясь, когда им начнут разделывать рыбу, которую Лусия принесла с рынка. Лусия нож не взяла, но постучала пальцами по рукояти.

– Повтори, – велела она кухарке.

– Да что с тобой не так? Я...

– Повтори.

– Дела Господни, – выдавила Агуэда.

– Когда в следующий раз тебе в голову придет упомянуть в этом доме дьявола, сначала задумайся, стоит ли враждовать с той, кто с ним, возможно, на короткой ноге. – Лусия сделала шаг назад. – Уймись, Агуэда. Пораскинь мозгами – представь, как набожная женщина могла бы помочь тебе, обращайся ты с ней по-доброму.

Услышав это, кухарка заморгала – негодование и страх уступили место расчетливости; она словно впервые начала перебирать в голове всевозможные напасти, которые можно было бы наслать на даму-драматурга.

– Другое дело, – сказала Лусия. – Ждать от жизни чудес не стоит, но ничто не мешает надеяться, что они случатся.

Она ожидала обнаружить в своей комнате Сантанхеля, но встала как вкопанная, когда увидела Хуалит, сидящую за письменным столом, и Валентину, мнущуюся возле окна. Что ж, повод для замешательства у Лусии точно был.

– Наконец-то, – произнесла Хуалит и грациозно поднялась со стула – казалось, она попросту воспарила. Тетя была в облике Каталины де Кастро де Оро – черное бархатное платье, пышные рукава с прорезями, в которых проглядывал атлас сливочного цвета. Корсет сдавливал ей грудь как доспехи, и формой торс Хуалит напоминал большой колокол, но ей это шло. – Мне не терпелось с тобой познакомиться. О тебе говорит весь Мадрид.

Почти то же самое Лусия уже слышала от Хуалит в часовне церкви Сан Хинес, и у нее возникло странное чувство раздвоения. Они – Лусия и Хуалит, племянница и тетя. Они – две незнакомые друг другу женщины, судомойка и вдова.

Валентина всплеснула руками, затем сцепила их на поясе.

– Сеньора де Кастро де Оро вызвалась помочь тебе с приготовлениями к визиту в Ла Касилью.

– Очень любезно с вашей стороны, сеньора, – сказала Лусия и присела в реверансе.

Хуалит вскинула брови. Накануне вечером у себя в комнате Лусия потренировалась делать реверансы, отводя одну ступню назад. Это оказалось не так уж трудно – особенно если ноги и спина у тебя окрепли за годы работы в услужении.

– Вот уж правда, скажите? – буркнула Хуалит себе под нос. Она медленно обошла Лусию и произнесла: – Что ж, задача предстоит нелегкая. Она низкоросла и не производит грозного впечатления, кожу, конечно, тоже хотелось бы посветлее. Но Перес должен увидеть в ней оружие, которое можно начистить. Кроме того, среди претендентов есть Грасия де Валера, и любая попытка выдать эту девушку за ровню ей будет выглядеть глупо.

– Это имя мне не знакомо, – сказала Валентина.

– Нет? Она часто бывает при дворе.

Едкое замечание Хуалит могло бы вызвать у Лусии злорадство, но в тот момент она невольно подумала, что с Валентиной, такой же невзрачной птичкой, не улетающей далеко от своего гнезда, у нее куда больше общего, чем с собственной теткой.

Хуалит хлопнула в ладоши и направилась к двери.

– Идемте же. У нас много дел.

– Вы уходите? – спросила Валентина.

– Мы уходим. Наименее хлопотный план – нанести визит на склад Перучо.

– Вы не можете отправиться туда с ней!

Хуалит замерла и медленно повернулась вокруг своей оси – нарочито, почти смехотворно.

– Вы же понимаете, что мы отправимся туда все вместе?

– Все вместе?

– Разумеется. Вам тоже нужны новые платья. Или я ошибаюсь?

Лусия явственно ощутила, какой униженной себя чувствует Валентина и как ей сейчас тоскливо.

– Нам же нельзя... – У Валентины осип голос. – Нельзя выходить без провожатых.

Вдовы могли вести себя куда свободнее, чем большинство женщин. У состоятельных вдов ограничений в жизни было и того меньше. Но какие-то все же имелись.

– С нами поедет мой исповедник, – сказала Хуалит так, словно это было чем-то само собой разумеющимся. – Он ждет в экипаже.

– У вас свой экипаж?

Хуалит поджала губы. У Валентины все-таки есть хребет.

– Экипаж принадлежит дону Виктору, но он позволил нам им воспользоваться.

Лусия видела, что Валентина колеблется. Что до конца не понимает, какие правила может нарушить и где перегнуть с вольностью. Ей понадобится разрешение дона Мариуса, чтобы выйти из дома. Интересно, что предпримет Хуалит, если Валентина откажется, если запретит ехать и Лусии? Наверное, так ей и следовало поступить. И тем самым поставить Хуалит на место – Лусия хорошо знала тетю: подобное проявление характера впечатлило бы ее. Но в то же время Лусии не хотелось, чтобы Валентина упустила такую возможность. Внутри хозяйки жили тщеславие, мечты о бархате и мехах.

– Пойду надену плащ, – сказала Валентина.

Хуалит улыбнулась, и Лусия тоже не сдержала улыбки.

Валентина купила два своих домашних платья на рынке, а третье, то, которое надела на собственную свадьбу, сшила сама. Гордиться тут было нечем. Она знала, что у богатых женщин есть портные, которые привозят им ткани или даже вечерние платья из Италии и Франции.

Исповедник Валентины, который был куда старше, суровее и значительно усатее, чем юноша, что ехал рядом со вдовой, говорил ей, что женщинам свойственно увлекаться суетным и что именно так дьявол соблазнил Еву в райском саду. Исповедник рассказал Валентине историю о юной графине, которая столь яростно мечтала о рубиновой броши, что однажды проснулась с раздвоенным языком.

Пока экипаж грохотал по брусчатке, Валентина думала о том, что ее душа и язык в опасности, но все же не могла отделаться от шальных, корыстных мыслей. Как бы ни старалась она приглушить свой неподобающий, безнравственный восторг, он сочился из ее пор, тонкой пленкой покрывал кожу. Его источником был не только посул новых нарядов. Но и сама возможность проехаться в экипаже по улицам, увидеть мир во всем его разноцветье. Валентина с радостью объездила бы так весь город, тщетно пытаясь узнать улицы и памятники, разглядывая фонтаны, витрины и стайки голубей с бледными грудками. Она поднесла к носу запястье с приколотой к манжете подушечкой с розмарином и шалфеем и глубоко вдохнула. Такие подушечки были призваны оберегать свою владелицу от дурных запахов, но в тот миг ничто не казалось ей дурным. Городская вонь, даже лужи помоев и экскрементов, сегодня были прекрасны.

В экипаже Мариус явно чувствовал себя не в своей тарелке, но отпускать жену разъезжать по улицам в компании Каталины де Кастро де Оро – хоть со священником, хоть без – не пожелал. Пусть она и вдова, почитаемая за ум и красоту и вхожая в высшие круги. Однако предана Каталина де Кастро де Оро была дону Виктору, и оставлять Лусию с ней наедине дон Мариус тоже не захотел.

Мариус ни о чем не спрашивал, но Валентина подумала, что волнуется он не зря. Лусия и вдова на удивление спокойно отнеслись друг к другу. Возможно, «спокойно» не совсем правильное слово. Казалось, будто каждое слово, которым они обменивались, имело двойной смысл.

Когда компания вышла из экипажа, Валентина испытала еще один прилив радости. Уехали они недалеко, всего лишь в район Пуэрта де Гвадалахара, но казалось, будто от дома Ордоньо их теперь отделяет целый океан. Как правильно называлось здание, в которое они вошли, Валентина не знала: наполовину склад, наполовину торговая лавка. Это место не походило на лавку мясника или книготорговца – скорее на некое хранилище роскоши: два этажа полок и стеллажей, соединенных проходами и лестницами, стопки сложенной ткани и мотки парчи, нависавшие над тремя раскройными столами, гурьба манекенов, задрапированных в плотные шелка и обмотанных кружевом. От входа тянулись два ряда деревянных голов в расшитых самоцветами чепцах и вуалях. В свете, падающем из окон, поблескивал стеллаж, полный плюмажа, увитого золотой и серебряной проволокой, полосатых фазаньих перьев, а также перьев попугаев – синих и красных, переливчатых и желто-зеленых.

– Ты глазеешь, – ущипнув Валентину за локоть, сказал Мариус и потащил ее вперед.

– И почему бы мне не глазеть? – не подумав, огрызнулась она. – Любой слепец глазел бы на мир, обрети он зрение.

Теперь уже Мариус воззрился на жену, и Валентина задалась вопросом, не ударит ли он ее или... она не знала, что на что он способен. Никогда прежде она не вызывала у Мариуса ни интереса, ни раздражения.

Но в этот самый миг ее под руку взяла вдова.

– Так мало удовольствий доступно женщинам в этом мире. Неудивительно, что мы вожделеем любой отрез шелка.

– Это грех, – сказала Валентина, сердясь на собственную чопорность и придирчивость.

Вдова лишь подмигнула.

– Ходить нагишом – куда больший грех.

– Вот почему портные в ад не попадают, – заметил невысокий мужчина одетый в многослойный парчовый наряд сливового цвета.

Исповедник вдовы мяукнул что-то неодобрительное, и Валентина пришла в замешательство – то ли рассмеяться, то ли покаяться в общении с такими людьми.

Портной поклонился гостьям, вежливо пригласил их внутрь и представился как Перучо – назвался он таким тоном, словно его имя должен знать каждый. У него были длинные волосы с прямым пробором и тщательно умасленные усы. Валентина ощутила отвращение, исходящее от Мариуса. Портной говорил без малейшего акцента, однако от него явственно отдавало чужеземцем.

– Вы отметили работу нашего мастера по перьям, – сказал Перучо и обвел рукой стеллаж. – Лучше него только тот, что служит у короля. Цапля, страус, попугай, даже кваква. Обратите внимание на цвета. И никаких квасцов. Для окраски мы используем куркуму и ягоды из Персии, что дают фиолетовый цвет насыщеннее, чем у синяка. – Портной повел рукой в сторону одного из столов. – Идемте. Я только что вернулся из торговой поездки по морям и долам, и каких только у меня для вас нет диковин!

Произнося эту речь, он украдкой кивнул посетителям, стоявшим в дальнем углу лавки – отцу и дочери.

Девочка была похожа на куколку, она звонко и мило смеялась, ее рыжевато-золотистые волосы были убраны наверх двумя гребнями с каменьями.

– А-а, – протянула вдова, в ее глазах сверкнул интерес. – Теода Алькон. Надеюсь, ты не потратил свои лучшие ткани на эту мелкую гадюку?

– Она же дитя! – возмутилась Валентина.

Выходя с отцом из лавки, Теода повернулась, окинула взглядом всю их компанию и, увидев Лусию, изогнула губы в улыбке.

– Это не просто какая-то там девчонка, – пояснила вдова, когда отец с дочерью оказались за дверью. – Это Святое чадо.

Исповедник перекрестился.

– Которому даровано провидение.

– Она – одна из твоих соперниц, – сказала вдова Лусии. – Имей в виду.

– Маленькая девочка? – удивилась Валентина.

Вдова кивнула.

– Эта маленькая девочка общается с ангелами. Ее пророчества поразительно точны.

– Чистая душа, – заметил исповедник. – Воплощение невинности.

– Это мы еще посмотрим, – бросила вдова.

– Что купил ей отец? – спросил дон Мариус.

– Всякую мишуру, – фыркнул портной. – Подарки для своей кровиночки. Он часто бывает по делам в Германии и Нидерландах, поэтому в моих услугах не нуждается. – Перучо переглянулся со вдовой, но что это значило, Валентина не поняла. – Итак, Лусия, позвольте на вас взглянуть. Я наслышан о ваших чудесах. Мне достанет такта не просить вас о представлении, но, быть может, когда я создам для вас новый образ, сей покорный творец заслужит приглашение на ужин к вашим благодетелям.

Мариус напрягся, и Валентине стало грустно. Ее муж ни за что не примет у себя в доме такого человека, но какие красивые наряды достались бы ей, согласись он пригласить портного!

Перучо отошел на шаг назад и оглядел Лусию.

– Как судомойке произвести впечатление на короля? Она и творит чудеса, и прислуживает – как показать ее с лучшей стороны?

– Она должна быть одета не хуже других участников турнира, – ворчливо сказал Мариус.

Портной опять усмехнулся.

– Это было бы чудовищной ошибкой. До принца нам нет дела...

– Принц? – пискнула Валентина. – Лусия будет состязаться с принцем?

Перучо же продолжал:

– Святое чадо будет в светлом одеянии, которое сочетается с цветом ее глаз и волос. А сеньорита Грасия де Валера... Что ж. У нее есть собственный портной, итальянец и, как бы обидно ни было признавать, гений. Но это... – Он махнул в сторону Лусии. – Задача не из легких. У нее есть талия. Уже что-то. К сожалению, грудь подчеркнуть мы не можем. Жаль, что она так смугла. Как орешек.

– Я знаю, какое мне нужно платье.

Все уставились на Лусию, и Валентина вдруг поняла: она забыла, что у девчонки есть дар речи.

– Неужели? – произнесла вдова.

– В красоте я соперничать не могу. У меня нет миловидности ребенка. Поэтому дайте мне доспехи. Сделайте так, чтобы казалось, будто я выбрала путь кротости.

– Любопытно, – протянул Перучо.

– Я вся внимание, – сказала вдова.

Лусия мрачно посмотрела в глаза Каталине де Кастро де Оро и присела в очередном удивительно грациозном реверансе. Валентина недоумевала, что происходит: то ли у нее на глазах образовался союз, то ли эти женщины все равно что два солдата, которые готовятся встретиться в битве. Как бы там ни было, ей самой достанутся три новых платья и, возможно, чепец, если распорядиться выделенной суммой с умом.

Глава 15

Лусия узнала, как подобает вести себя за пиршественным столом, как правильно обращаться к соседям, как сидеть в новом корсете и как быть с обручами и валиками вердугадо^[24], чтобы не опрокинуть ночную вазу и не испачкать новые туфли, когда понадобится справить нужду, – впрочем, если положение не отчаянное, Лусии строго-настрого велели дождаться горничную, которая с этим поможет. Туфли были кожаные, но от толстой пробковой подошвы, которую поначалу к ним приделали, пришлось избавиться. Предполагалось, что деревянные подложки под пяткой сделают Лусию повыше, но у нее не было времени научиться ходить в такой обуви. Во время второй примерки она сделала два неуверенных шага, и Перучо, всплеснув руками, заявил: «Не каждому эксперименту суждено увенчаться успехом».

Никто не ждал, что Лусия научится танцевать, играть на каком-нибудь инструменте, обсуждать географию или происходящее в мире. Ей вообще не надлежало вести беседы. Улыбнись и подними бокал, если все вокруг делают то же. Смотри либо в свою тарелку, либо на свои туфли. Правильные ответы на вопросы о политике или чьи-то авансы звучали одинаково: «Я веду скромную жизнь, сеньор» или «Не знаю, что и думать». Не так уж много отличий от работы судомойкой.

Однажды утром в кухне обнаружилась рыжеволосая незнакомка; корзинка, полная продуктов с рынка, уже стояла на столе, а сама девица мыла горох для Агуэды, намочив рукава до локтя. Лусия нерешительно застыла у подножия лестницы, не понимая, что ей делать, и кухарка осведомилась:

– Сеньорита что-то желает?

Лусия аж рот открыла – но тут же захлопнула.

– Нет, – выдавила она.

Агуэда издала нечто среднее между рыком и усмешкой и сдула волосы с потного лица.

– Мотай на ус, Хуана: выучишь пару фокусов и начнешь шею мыть – может, тоже станешь благородной дамой.

В тоне кухарки не было злости, с которой она когда-то била Лусию по рукам деревянной ложкой. Зато слышалась нервозность, словно Агуэда до конца не понимала, что ныне собой представляет или кем может стать Лусия. Впрочем, и сама Лусия этого не знала.

Куда больше Лусию взволновало то, как Хуана уставилась на нее из-за пакетов с ячменем и миндалем. Лусии приходилось безвылазно торчать в доме Ордоньо, отдавая все свое внимание занятиям, ломая голову над тем, как еще можно использовать слова из писем Хуалит. «Что случится, если я сейчас отправлюсь на рынок?» – гадала она. Будут ли на нее оборачиваться, раздадутся ли за спиной шепотки? Эта мысль вызвала у Лусии постыдную дрожь удовольствия.

Несмотря ни на что, она приревновала свой земляной пол, свечку, спрятанную в погребе, к Хуане и еле сдержалась, чтобы не зашипеть на бедняжку. Лусия медленно зашагала вверх по лестнице. Она лишилась рабочего места, но что там было оплакивать? Откуда этот внезапный прилив страха? Наверное, дело в том, что до сего момента все казалось ненастоящим. Новая спальня, новая одежда, занятия. Лусия не верила, что все это случится взаправду. Она будто репетировала пьесу, которую никогда не увидят зрители.

Сантанхель ждал ее возле комнаты для очередного урока. Он был так высок, что у Лусии затекла бы шея, вздумай она как следует рассмотреть черты его лица – и сегодня он выглядел иначе. По-прежнему бледный и худой, он больше не производил впечатления человека, который не ровен час помрет.

– Тебя что-то заботит, – сказал он и вошел вслед за Лусией в комнату, как всегда оставив дверь открытой.

– Меня заботит, к чему все это приведет.

– Разумеется, к победе.

– Лжец из вас так себе. – В доме через дорогу портьеры в музыкальной комнате были задернуты, ставни закрыты. Лусия попыталась вспомнить, слышала ли она вообще хоть раз, как играют на арфе. – Мы с вами оба знаем, что мне не победить.

– Если бы я так считал, то не стал бы утруждаться.

– Вы делаете, что велит вам дон Виктор.

Сантанхель скрестил руки на груди.

– Ну давай, расскажи мне, что еще я делаю.

Лусии хватило ума промолчать, но почему-то во время этих уроков, когда никого кроме Сантанхеля рядом не было, у нее редко получалось сдерживаться.

– Ходят слухи, будто вы убиваете по приказу.

– Ты же сама сказала: я делаю то, что мне велено.

– И если господин велит вам совершить убийство?

Сантанхель равнодушно кивнул.

– Господин привил мне разные навыки, и они сопряжены с кровопролитием. Мы поступаем, как приказано. Разве у слуг есть выбор?

– Если и есть, то я с ним не встречалась, – признала Лусия. Неужели этому скорпиону совсем нет дела до жизней, которые он отнял? Стоит ли бояться его сильнее по этой самой причине?

– Почему ты сомневаешься, что способна победить? – спросил Сантанхель.

– Я вижу это по вашему взгляду, слышу в вашем голосе. Я не обладаю ни хорошими манерами, ни статью. Во мне есть лишь крупица силы, и ваш господин заблуждается на мой счет.

– В тебе далеко не крупица силы, – ворчливо сказал Сантанхель.

Лусия это знала, но встреча с рыжеволосой Хуаной в кухне подпортила ей настроение.

– И ее хватит для победы? – упорствовала она. – Хватит, чтобы прожить жизнь королевской чемпионки?

Сантанхель не нашелся с ответом. Растущие на глазах способности судомойки приводили его в восторг и в то же время тревожили. Какая бы сила ни жила в Лусии Котадо, она жаждала вырваться на волю. Эта сила достанется Виктору. И Сантанхель обретет свободу. Вот так все просто. Неужели судомойка не станет счастливее? Ведь это всяко лучше, чем спать на земле? Для Сантанхеля дворец Виктора – проклятие, но для необразованной девицы без будущего это место – огромный скачок в уровне жизни.

Если только она выиграет. Лусия способна наполнить комнату фасолью. Может заставить розы расцвести буйным цветом.

– Но никакого таланта к предсказаниям? – как-то вечером спросил Виктор. Он был привередлив, раздражителен, постоянно требовал отчетов о том, как продвигается обучение судомойки. Чем меньше времени оставалось до турнира, тем сварливее он становился.

– У короля для предсказаний есть астрологи.

– Святому чаду являются видения – и весьма правдивые.

– Вы привели ко мне девчонку с определенным даром, – сказал Сантанхель. – Я не могу взять и преобразить его в тот, который вам больше по нраву.

– Какой толк королю от роз и фасоли?

Сантанхель невольно поразился тому, насколько слабое у Виктора воображение. Мечтает о провидице, а сам видит не дальше собственного носа.

– Что, если это не фасоль, а корабли? – подсказал Сантанхель. – Что, если она сможет создать для него новую армаду? Или превратить один мушкет в сотни?

– А она сможет?

С помощью Сантанхеля – да. С помощью его удачи. А без него?

– Пока не знаю.

Она не способна без последствий приумножать золото и драгоценные камни. Сантанхель убедился в этом на собственном печальном опыте, когда настоял, чтобы Лусия превратила один кусочек серебра в несколько. Вместо серебра получились крошечные шершни, и Сантанхель до сих пор ходил в волдырях. Зато с книгами получилось прекрасно – судомойка превратила томик его любимого Петрарки в стопку идентичных экземпляров, и все до единого слова были на своих местах, пусть даже читать девчонка не умела.

Стоило бы дать Виктору совет. Опасно вверять свою судьбу в руки человека с непонятным талантом. Одно дело – титул, но вверять себя королевским капризам глупо. Будь Сантанхель настоящим другом или советником Виктора, наверняка предостерег бы его. Впрочем, он заложник, а у заложников все мысли только о свободе.

– Произвести впечатление она сумеет, – пообещал Сантанхель Виктору. – Сумеет, даже если мне придется собственноручно выдавить из нее магию.

И вот теперь он наблюдал за Лусией – она подошла к письменному столу, села. Положила руки на колени и закрыла глаза.

– Что ты делаешь?

– Сижу.

– И?

– Возможность посидеть без дела – величайшая радость для прислуги.

– Донья Валентина должна была нанять новую судомойку.

– Хуана – ваш дар?

– Моего господина. Он хочет, чтобы ты уделяла все свое время и силы упражнениям и молитвам.

Лусия распахнула глаза – большие, темные, обрамленные густыми ресницами. Сантанхель понял, почему она скрывает этот свой взгляд, всегда стоит потупившись, смотрит на руки, землю или собственные неуклюжие ноги. Слишком мудрым, слишком бдительным был ее взор, который сообщил Сантанхелю: Лусия знала, что он лжет.

Это Сантанхель предложил подыскать для Ордоньо новую судомойку, когда Виктор пожаловался, что от Лусии воняет кухней:

– Какой прок наряжать ее в бархат, если от нее несет луком и свиным салом?

Сантанхель еле сдержался, чтобы не поправить господина. Он уже не раз оказывался достаточно близко к Лусии и знал, что от нее пахнет апельсиновым цветом, даже подумывал сделать ей замечание: женщины из приличных семейств не пользуются духами. Откуда вообще у нее деньги на такую блажь? Может, у нее есть любовник? Эта мысль покоробила Сантанхеля, но лишь потому, что Лусии не подобало проявлять нескромность.

– Ну так вытащите ее из кухни, – ответил он Виктору, вторя словам Лусии. – Оплатите им судомойку. Так у вас появится еще одна пара ушей в этом доме.

– Как щедро ты распоряжаешься моими деньгами, – пробурчал Виктор.

– Лишь потому, что знаю: денег у вас предостаточно.

Сантанхель внимательно посмотрел Лусии в глаза.

– Ты не рада, что теперь есть кому делать твою работу?

– Она совсем юна, – ответила Лусия, – и похожа на тростинку, а нам тут нужна крепкая метла.

– Теперь это не твоя забота. У тебя есть цель – победить. Или выступить настолько хорошо, что король выберет не одного, а двух чемпионов.

– Такое возможно?

Сантанхель выглянул в окно – Скала стоял, прислонившись к карете Виктора, и ждал указаний. Зачем королю один-единственный солдат-чудотворец, если можно завести целую армию?

– Если король поверит в ангельское происхождение твоей силы, вполне возможно, что он захочет собрать коллекцию чудес – подобно уже имеющейся у него коллекции реликвий. Но Филипп ненавидит свой двор. Больше всего на свете он любит корпеть над книгами или работой, которой королю заниматься негоже. Если он выберет несколько чемпионов, то лишь подготовит почву для еще более грандиозного соперничества. Это может обернуться гибелью для всех.

– Как мне понять... – Лусия осеклась, покосилась на тяжелое распятие, висевшее над дверью. – Как мне понять, ангельского ли происхождения моя сила?

Сантанхель сел на кровать напротив девушки.

– Это вопрос несет в себе опасность. Опасность куда большую, чем визит обращенной еврейки ко двору короля.

Лусия вздрогнула, и Сантанхель понял, что угадал. С конверсо началась история инквизиции – со страха, что евреи, крестившиеся ради спасения собственных жизней и домов, ради возможности остаться жить в Испании, на самом деле не правоверные христиане, а мошенники, которые втайне придерживаются собственной религии и способны отравить саму душу этой страны. Священники и их прихвостни потрудились на славу, и скрывающихся иудеев, на которых можно было бы охотиться, осталось совсем мало, поэтому ныне главным предметом интереса инквизиции являлись еретики, прелюбодеи и богохульники. Но даже капля еврейской крови в роду, не важно, в каком колене, лишала человека всякой надежды занять более высокое положение в обществе, вступить в духовно-рыцарский орден или попасть в университет, а уж творить чудеса при дворе – и подавно.

Если Лусия окажется на службе у короля, всю ее жизнь переберут по крупицам. Выяснят, когда ее крестили, как часто она посещает мессы, причащается или нет, поминает ли святых и постится ли, не отказывается ли от блюд со свининой. Ей велят принести клятву веры в Святую Троицу – что будет несложно. Но могут попросить и объяснить, кто есть кто – а это не всегда по силам даже старикам. Победа в Тайном турнире – всего лишь начало.

– Виктор де Паредес не совершает ходов, не зная правил игры, в которую играет, – сказал Сантанхель. – Он уже нанес визит мастеру по родословным и договорился, чтобы тот засвидетельствовал чистоту твоей крови и создал для тебя безупречную семейную историю.

– Меня как перед свадьбой проверяют.

– Как перед свадьбой с состоятельным и уважаемым человеком – да.

– Судомойке такое не светит.

– Нет. Никто и не взглянет на женщину в отрепье.

– А стоило бы, – сказала Лусия. – Есть ли в доме кто-то могущественнее женщины, которая перемешивает суп, печет хлеб и моет пол, которая наполняет грелку для ног горячим углем, наводит порядок в документах и нянчит детей?

Гнев исходил от нее как жар от камня, давно лежащего на солнце. Разумеется, она права. У женщин был доступ к хозяйскому телу – через кухню, через детскую, через заправленные постели, одежду, прически. В подобной близости таится опасность, и благоразумный мужчина с уважением относится к женщинам, которые заботятся о его доме и наследниках.

– Неужели вам не интересно, откуда берется эта сила? – требовательно спросила Лусия. – Она вас совсем не страшит?

– В «Цели мудреца» магия считается естественным производным благочестивой жизни, меткой истинной мудрости. Довольно долго и корона, и церковь разделяли это мнение. По приказу короля этот труд даже перевели на кастильский.

Лусия рассмеялась.

– Но я ведь не прожила благочестивую жизнь.

– Я видел разную силу, – сказал Сантанхель. – Божественную и извращенную. Мне так и не удалось нащупать границы между наукой, верой и магией – впрочем, меня это и не тревожит.

– И вы не боитесь... дьявола? Или его приспешников?

– Бойся мужчин, Лусия, – сказал Сантанхель. – Бойся их честолюбия и преступлений, которые совершаются во имя него. Но не бойся магии и того, чего можешь достичь с ее помощью.

Сказанное им было довольно близко к правде.

Глава 16

Ей не было страшно рядом с ним. Рядом со скорпионом, который знал ее тайны, рядом с убийцей, который вызывал у Хуалит дрожь, а у кухарки – желание перекреститься. Возможно, Сантанхель не боялся дьявола, потому что и сам был демоном. Те, что переходят дорогу этому человеку, хорошо не заканчивают. Вероятно. Но в этой комнате, в утренней и послеполуденной тишине существовали только упражнения в магии и удовольствие от возможности придавать ей осязаемые черты, чувствовать, как она ширится и обретает силу. Вот почему Лусия с такой легкостью забывалась рядом с Сантанхелем, вот почему не держала язык за зубами и не остерегалась расправить плечи.

Ничего подобного сказать Сантанхелю она не могла, поэтому попросила о другом:

– Расскажите мне об испытаниях.

– Сначала поупражняйся. Мы и так слишком долго философствовали.

Сантанхель встал и подошел к письменному столу, куда положил кожаную сумку, с которой часто сюда являлся. Иногда там обнаруживались бобы, угольки и книги. А сегодня он достал из сумки маленький шелковый мешочек и вытряхнул содержимое себе на ладонь.

– Семена?

Крошечные, серовато-белые, местами – в розовых пятнах. Похожие на молочные зубы.

– Начнем с простого упражнения. С чуда, которое ты сотворила с лозой, когда заставила ее расцвести.

Он переложил себе на другую ладонь одно-единственное зернышко.

Это легко. Слова возникли у Лусии в голове, золотые чернила побежали по странице. Она плохо знала языки, и те сливались для нее воедино – испанский, турецкий, греческий, непонятно, где какой. Но у нее возникло чувство, будто они набирают мощь, разлетаются из Испании в страны, где Лусии никогда не побывать, а потом возвращаются к ней.

Она провела рукой над ладонью Сантанхеля, и из семечка проклюнулся тоненький зеленый росток, полезли хрупкие корни, которым не за что было зацепиться. Еще один пасс – и росток окреп, выпустил листочки, а ствол разбух так, что Сантанхелю пришлось переложить его на стол рядом с сумкой. Лусию окатило жаром, как если бы магия отразилась от стола и снова вошла в нее.

– Гранатовое дерево, – восхищенно ахнула Лусия.

– Плодоносить они начинают только на четвертый год, – сказал Сантанхель. Его взгляд напоминал тучи, летящие над водной гладью. – Но для тебя это отнюдь не препятствие.

Он зажал побег двумя пальцами и надломил его. Стебель лопнул, зеленая крона уныло повисла над краем стола, и Лусия ощутила укол тоски по собственному творению.

– Одно дело – починить предмет например, что-то стеклянное, – сказал Сантанхель. – Но можешь ли ты исцелить нечто живое?

Сначала чудо с лозой, теперь чудо с бокалом. Должно получиться.

Лусия закрыла глаза и призвала тот простенький мотив, к помощи которого уже столько раз прибегала: «что сменит вид, то сменит участь». На сей раз у нее возникло необъяснимое чувство, будто мелодию тянет в разные стороны, будто она жаждет воплотиться в новых нотах, в новом звучании. Буквы подрагивали во тьме. Лусия открыла глаза и посмотрела на Сантанхеля – тот пристально за ней наблюдал. До чего странный у него был взгляд, однако Лусия не могла отрицать: ей нравилось притягивать его внимание. Она ощущала его присутствие в комнате, словно он был паузой в музыке, тяжелым, неподвижным валуном на пути у прилива. Лусия вернула мелодию в привычное русло, и та зазвучала с новой силой.

Стебелек вздрогнул, встряхнул листьями, а затем резко выпрямился, словно человек, который пробудился от глубокого сна и тут же сел в постели. Из возвращенного к жизни побега – теперь уже ствола, крепкого и серого, – проклюнулись новые ветви. Корни свесились со стола, ища, за что зацепиться; на ветвях распустились ярко-оранжевые цветы. Губы Сантанхеля изогнулись в улыбке.

– Ни почвы. Ни дождя. И все же дерево растет. Как знать, на что ты способна, Лусия Котадо?

Лусия ошарашенно захлопала глазами: слова Сантанхеля были эхом ее собственных мыслей, за которые она корила себя с тех самых пор, как однажды вечером испытала чувство, будто воспарила над Мадридом, – когда выступила перед гостями Валентины, когда сделала первый неосмотрительный шаг по тропе, по-прежнему окутанной сумраком. Вера Сантанхеля в нее была все равно что вино, выпитое на пустой желудок, и от этого кружилась голова.

Тишину нарушил низкий голос Виктора де Паредеса.

– До чего ничтожные чудеса.

Уголки его губ смотрели вниз. На высоком бледном лбу – ни морщинки удивления. Вид у де Паредеса был недовольный, как у человека, съевшего протухшую устрицу.

– Мы делаем подвижки, – сказал Сантанхель. – Вернуть к жизни то, что жизни лишилось, – заметное достижение.

– Тогда давай проверим, сможет ли она залатать настоящие раны. Альваро, поди-ка сюда.

Лусия узнала громилу-охранника, которого некоторые называли Скалой, тот сопровождал дона Виктора в дни, когда Сантанхель был занят с ней. Альваро пришлось пригнуться, чтобы войти в комнату. Глаза у него были голубые, светлые волосы, убранные за уши, напоминали солому. На широком лице разливался румянец, словно Скала только что принял горячую ванну.

– Итак, – сказал дон Виктор. – Я хочу знать, на что трачу все эти деньги. Хочу увидеть великую чудотворицу, для которой покупаю платья и на которую возлагает надежды вся моя семья.

Лусия не поднимала взгляда от собственных сцепленных рук. Она никогда не видела Виктора де Паредеса в подобном настроении, но вид у него был знакомый. Такой же бывал у Мариуса. И у Валентины. Даже у Агуэды. Вид обиженного ребенка, которому очень хочется кого-нибудь стукнуть.

– Тебе нравятся занятия?

– Да, сеньор.

– И учитель нравится?

– Я благодарна и ему, и вам, сеньор.

– Вижу, Каталине удалось навести на тебя некоторый лоск. Думаешь, ты готова впечатлить Переса? Думаешь, твои трюки достаточно хороши для короля?

– Я могу лишь молиться об этом, сеньор.

Дон Виктор схватил ее за подбородок и вынудил встретиться с ним взглядом.

– Мне нет дела до молитв никчемной судомойки.

– Виктор. – Ледяной голос Сантанхеля прозвучал как эхо из глубокой пещеры. – Довольно.

– Не смей использовать это слово, когда обращаешься ко мне. Тебе запрещено говорить «довольно».

– Оставьте девчонку в покое. Выпустите свой гнев в другом месте.

– Я вовсе не гневаюсь на нее. – Виктор тряхнул Лусию за подбородок, его перчатки впились ей в кожу. – Я просто устал от ее бесталанности. – Он повернулся к Сантанхелю. – Мой гнев обращен на тебя.

– Ну так избейте меня. Ударьте, если уверены, что я не найду способ ответить вам тем же.

Лусия не понимала, о чем идет речь, но ей не хотелось, чтобы ее били, и не хотелось, чтобы били Сантанхеля.

– Он пытался учить меня, – сказала она, надеясь умилостивить дона Виктора. – Из меня плохая ученица.

Но де Паредеса это не тронуло.

– До чего любезно с твоей стороны вызваться, Сантанхель. Я, как и всегда, благодарен тебе за службу. – Дон Виктор повернулся к охраннику. – Альваро, сломай ему пальцы. Раз уж наша ученица делает такие успехи, она должна суметь исцелить его.

– Прошу вас, – взмолилась Лусия.

Но Альваро медлить не стал. Он схватил Сантанхеля за руку и выгнул его указательный палец в сторону. Раздался щелчок – будто лучину разломили.

– Не надо! – вскричала Лусия.

– Давай, – сказал дон Виктор. – Исцели его, как исцелила росток. Если можешь.

Сантанхель не издал ни звука. Он не отбивался, не уклонялся и не кричал. Его взгляд застыл на Викторе, но в глазах не было ни лучика света, одна лишь долгая холодная ночь.

– Еще один, – скомандовал дон Виктор.

– Погодите! – всхлипнула Лусия. – Дайте мне подумать.

– Она теперь еще и думает. Кто тебе позволил такому ее учить?

Щелк. Альваро выгнул еще один палец Сантанхеля – будто ветка сломалась на морозе или зверь клацнул зубами. Скала заулыбался. Он не в себе? Неужели это приносит ему удовольствие?

Лусия лихорадочно искала слова, которые так легко шли на ум каких-то несколько мгновений назад. Aboltar kazal, aboltar mazal. У нее не получалось нащупать мелодию. В ушах стоял только звук ломающихся пальцев Сантанхеля.

– Альваро будет продолжать, пока ты не покажешь мне, на что способна.

Как знать, на что ты способна?

Лусия закрыла глаза, отстранилась от комнаты, от предвкушения во взгляде Альваро, от хмурой отрешенности на лице Сантанхеля. И услышала мелодию, увидела буквы, всплывающие одна за другой, но вновь ощутила ту тягу, то чувство, будто мотив ускользает от нее, ищет иную форму.

– Еще один, Альваро, – приказал дон Виктор.

Собственная комната, терпеливость Сантанхеля, бархатные платья, уроки хороших манер – все это усыпило бдительность Лусии. Она ненавидела этот дом и всех в нем. Ненавидела этот город. Где угодно, только не здесь, подумала она. Я бы хотела оказаться где угодно, только не здесь. Лусия с трудом отыскала в себе мелодию, пошла на ее зов, и внутри загудело, будто в груди проснулся целый улей, и рой пчел запел вместе с ней, и слова обрели форму, полетели над морем, сквозь время, слова об изгнании, о новой жизни, о долготерпении.

Aboltar kazal, aboltar mazal.

Песня вырвалась наружу, и Лусия закричала – ее пронзила острая боль.

Глава 17

Сантанхель всматривался в довольное лицо Альваро, слушая, как ломаются кости в его собственных пальцах, – и вдруг громила пропал. Лусия рухнула на колени, изо рта у нее хлынула кровь.

Гранатовое дерево рядом с ним ожило: ствол уперся в потолок, на ветвях повисли тяжелые плоды.

Глубоко потрясенный Виктор вжался в стену – таким Сантанхель его еще не видел.

Забыв про боль в пальцах, он бросился к Лусии, но запнулся обо что-то на полу. Глаза у Лусии были дикие, вытаращенные, из горла доносился странный, животный звук – нечто среднее между поскуливанием и рычанием. Ее подбородок, шея, все платье были в крови. Кровь залила ей руки и ковер.

– Лусия, – позвал Сантанхель, стараясь сохранять спокойствие в голосе. – Лусия, твой язык разделился надвое, и ты должна спеть, чтобы исцелиться.

Ее затрясло. Еще чуть-чуть, и Лусия потеряет слишком много крови, и спасти ее уже будет нельзя. Сам Сантанхель магией не владел, и в этой комнате произошло нечто настолько мощное, что защита, которую давало его присутствие, разрушилась.

Раздался чей-то жалобный лепет, и Сантанхель понял, что исходит он от Виктора. В коридоре закричала Валентина.

– Лусия, – снова позвал Сантанхель, повторил ее имя как заклинание. – Лусия, слушай только мой голос. Нащупай свою мелодию. Ты – пригоревший хлеб. Ты – разбитый бокал. Я не в силах вернуть тебя прежнюю, но ты – можешь.

Лусия замотала головой – Сантанхель не разобрал, отказывается она его слушать или просто слишком напугана и не понимает, что ей говорят.

Сантанхель взял ее за руку.

– Я был неправ, когда сказал, что тебе следует бояться мужчин и их честолюбия, – забормотал он ей на ухо. – Никого не бойся, Лусия Котадо, и ты превзойдешь их всех. А теперь спой для меня.

Лусия сжала его руку, и он чуть не взвизгнул от радости.

С рассеченным надвое языком она не могла произносить слова. Но все же сумела отыскать в себе мотив, и тот зазвучал откуда-то из ее груди, поначалу отрывистый и неверный. Затем пришла мелодия – куда более внятная. Сантанхель знал эту песню, он слышал ее когда-то давным-давно. В саду. Его ноздри наполнились ароматом цветущей апельсиновой рощи.

Мелодия вздымалась и опадала – вновь и вновь, и наконец Лусию перестало колотить. Сантанхель бережно вытер кровь с ее лица.

– Открой рот, я взгляну. – Ее розовый язык был цел. – Все еще болит?

Лусия кивнула.

Сантанхель поднял лицо – Виктор так и стоял, вжавшись в стену, Валентина рыдала в объятиях дона Мариуса.

– Принесите мне льда, если он у вас есть, если нет – то холодного молока. И воды – ей нужно умыться. И хватит лить слезы. Все хорошо.

На него смотрели так, будто он говорил на каком-то неведомом языке.

И только в этот момент до Сантанхеля дошло, обо что он споткнулся. На полу, в луже крови, среди разбившихся на куски гранатов лежал Альваро – Скала. Но не весь. А только одно плечо, часть ноги в горчичной ливрее дома де Паредесов и половина головы с открытым глазом – казалось, будто охранник прилег вздремнуть на боку и попросту провалился сквозь половицы.

– Где?.. Где другие его останки? – выдохнул Виктор.

– У меня в кабинете, – прохрипел дон Мариус из коридора, где стоял, обнимая всхлипывающую жену. – Я просматривал счета на нашу собственность, и... останки... упали с потолка. – Мариус зажал себе рот, и Сантанхель догадался, что вторую половину Альваро они найдут в луже рвоты.

Теперь он понял, что пошло не так, что натворила Лусия, но пускаться в объяснения было не время.

Сантанхель поднялся с Лусией на руках; боль в сломанных пальцах простреливала до самых плеч.

– Отведите меня в вашу спальню, – велел он Валентине. – Позовите сюда Хуану с кухни и отправьте кухарку домой пораньше. Скажите ей, что кто-то занемог. Виктор, отправьте экипаж домой и велите вознице вернуться сюда с Гонзало и Сельсо. Они помогут нам навести здесь порядок. Вы меня поняли?

Виктор захлопнул рот и выдавил из себя «угу».

– Хорошо, – сказал Сантанхель. – И сможет ли мой господин любезно послать за кем-то, кто вправит мне сломанные кости, чтобы они верно срослись?

Он дождался, пока Виктор встретится с ним взглядом.

– Да, – хрипло ответил тот.

С судомойкой на руках Сантанхель прошагал мимо самого везучего человека в Мадриде.

Глава 18

Лусия спала в опочивальне своей госпожи, превратившись в безмолвное тело, вокруг которого домочадцы вращались по новым орбитам.

Прибыл личный лекарь Виктора – он вправил Сантанхелю пальцы и предложил болеутоляющее, от которого тот отказался. Нужно было сохранять трезвость ума для грядущего, и его тело уже принялось исцелять самое себя. Всегда сохранялся риск, что самоисцеление произойдет слишком быстро, до того как вправят кости – в таком случае пришлось бы ломать их снова.

Экипаж Виктора вернулся с двумя его людьми, которые принялись отскребать Альваро от пола в комнате Лусии и собирать прочие его останки в кабинете дома Мариуса. Казалось, будто перевернулась тележка мясника: бедро и пах все еще в бархатной ливрее нашлись рядом с массивным письменным столом, солидная часть туловища и безжизненная рука свисали с ручки расшитого кресла, обнаружилась и вторая половина головы охранника – ровно рассеченный череп с блестящей серой массой мозга, напоминавшей заварной крем на блюде.

Слуги Виктора и бровью не повели. Они уволокли гранатовое дерево, которое без почвы и воды или хотя бы магии Лусии уже начало увядать. Останки Альваро им предстояло вывезти за пределы города и захоронить в землях одного из многочисленных владений Виктора – или скормить свиньям. Сантанхеля эти заботы не касались.

Валентина то и дело заходилась рыданиями, поэтому присматривать за Лусией явилась вдова. С кухни позвали Хуану, чтобы та оттерла с пола россыпь кровавых пятен, оставшихся от Альваро. С потолком в кабинете Мариуса ситуация была посложнее – до него почти невозможно было достать, зато декоративные квадратные углубления неплохо скрывали следы печального происшествия.

В конце дня, когда с кошмарными хлопотами было покончено, а Хуану отослали обратно на кухню с парой лишних монет в кармане фартука и приказом «прислуживать и молчать», все собрались в гостиной. На столе стояло блюдо с сыром и изюмом, из которого господа ели вяло, а вот Сантанхель с удивлением обнаружил, что проголодался. Он и не догадывался, сколько сил ему потребовалось, чтобы поднять Лусию с пола, пока не опустил ее в кровать Валентины. К нему возвращалось здоровье – вместе с аппетитом. И все это из-за нее.

Вид у вдовы был усталый, бледный. Валентина тихо всхлипывала в платочек. Лицо дона Мариуса сохраняло землистый оттенок, он то и дело опасливо прикладывался к бокалу с хересом. Виктор, отсутствовавший, пока остальные хлопотали, вернулся. Мрачный настрой его так и не покинул, но надменность, которой он временно лишился при виде собственного рассеченного надвое охранника, снова проступила в чертах де Паредеса. Он походил по комнате, на минуту присел, затем снова принялся расхаживать.

И наконец сказал:

– Если нечто подобное произойдет во время состязания, всем нам конец.

– Она же чуть не погибла, – пробормотала вдова.

– Я на ней ран не видел.

– Наверное, потому что крови было слишком много? – живо предположила Каталина. Виктор гневно воззрился на нее, и она опустила глаза.

– Вы не видели ран, потому что она сумела исцелить себя, – сказал Сантанхель. – Мы сможем продолжить занятия, после того как Лусия отдохнет пару дней.

– По-вашему, это разумно? – спросила вдова.

Дон Мариус опустил на стол свой бокал и заморгал, словно корысть пробудила его.

– Она должна продолжить занятия.

– Да, – согласилась Валентина, промокнув нос.

Если Лусия перестанет заниматься, больше не видать Валентине ни денег, ни платьев, ни Ла Касильи. Но Сантанхель был ничуть не лучше. Даже хуже. Он должен доставить Лусию на турнир и добьется своей цели.

Виктор вновь принялся расхаживать.

– И как же быть, если она зальет кровью всю бальную залу? Если она рассечет надвое какого-нибудь стража, гостя или самого Переса?

– Что сегодня пошло не так? – спросила вдова. – Что вообще случилось в той комнате?

Виктор бросил на Сантанхеля предостерегающий взгляд. Каталина де Кастро де Оро явно знала, кто он такой, но если Виктор намерен сохранить секретность, так тому и бывать.

– Не знаю, – солгал Сантанхель. – Я был с ней резок. Возможно, ее страх исказил чудо.

– Такое бывает? – сердито осведомился Виктор.

Бывало что угодно, но это – первый за очень долгое время раз, когда Сантанхель отважился – или утрудился – сообщить Виктору ложь. Когда был предыдущий? Наверное, в тот день, когда Виктор спросил его, чувствует ли он боль. Господин был гораздо моложе, но уже тогда Сантанхель видел, в кого превращается Виктор де Паредес, отцовскую алчность, пропитавшую его до костей.

«Не так остро, как вы», – тогда ответил ему Сантанхель. Хотелось бы, чтобы это было правдой. Сантанхель, в отличие от многих, знал, что боль преходяща, что вытерпеть можно очень многое. Но в то же время он слишком хорошо помнил мучения, которые испытывал, когда обрел бессмертие. Ему не хотелось, чтобы Виктор проверял его на прочность, и сегодняшнее поведение де Паредеса стало очередным подтверждением, что Сантанхель не зря проявлял осторожность.

Однако Сантанхель был готов устроить к Виктору на службу неграмотную беззащитную судомойку. Виктор безжалостен, вдова тщеславна, Мариус и Валентина корыстны. Но единственное чудовище в этой комнате – Сантанхель. Уж лучше такая жизнь, чем те гроши, которые Лусия зарабатывает у Ордоньо, сказал он себе. Нужно довести дело до конца. Если уж быть ему бестией, то бестией свободной.

Сантанхель, понизив голос, обратился к одному лишь Виктору:

– Настроение Лусии может влиять на то, как проявляется ее дар. Вы же знаете, каковы женщины. Она была напугана и не владела собой.

– И почему мы не отыскали претендента-мужчину? – проворчал Виктор.

– Я не раз вопрошал судьбу, но ни единожды она мне не ответила.

– Ты должен найти способ управлять девчонкой. Мы вот-вот посадим ее в корзину со змеями. Ей нельзя подскакивать всякий раз, когда ее кто-нибудь укусит.

– Мы отыщем способ, уверяю вас.

– Твое будущее на кону, Сантанхель, равно как и мое.

– О таком не забудешь.

Виктор, похоже, довольствовался его ответом и, повернувшись к чете Ордоньо и вдове, заговорил о будущем, а Сантанхель остался наедине с мыслями о том, почему на самом деле раздвоился язык Лусии и до чего дурна его собственная натура.

Лусия проснулась, когда солнце уже пошло к закату. Пару мгновений она не понимала, где находится, но затем узнала покои Валентины. Сумерки окрасили опочивальню в оттенки синего, казалось, будто Лусия смотрит на комнату сквозь толщу воды. Язык все пульсировал, боль чуть притупилась, во рту ощущалось тепло. Лусия села в кровати, налила себе воды из кувшина, стоявшего рядом, осторожно отпила – прохладный свежий ручеек побежал по горлу. Вода была подслащена медом.

Лусии вспомнился вкус крови, и она едва сдержала рвотный позыв. Сколько крови она проглотила?

Лусия встала, но тут же схватилась за столбик балдахина – закружилась голова. Она по-прежнему была в окровавленном платье. Такие пятна ни за что не отстирать – Лусии захотелось плакать. Никто не позволит тебе выйти на люди в запачканной одежде, напомнила она себе. Это позор для семьи. Но ее могут заставить оплатить новое платье, вычесть деньги из жалованья. Мысли расплывались.

Лусия медленно вставила ноги в туфли и поплелась по коридору к собственной комнатушке. С первого этажа доносились голоса.

В спальне Лусии не осталось ни следа от жуткого происшествия. Пол был чист, в воздухе едко пахло уксусом. Лусия подошла к окну. В музыкальной комнате дома через дорогу было темно, едва различимый силуэт арфы напоминал нос корабля.

Намочив тряпочку в тазу, Лусия стерла с шеи засохшую кровь, затем зажгла свечу и подошла близко к зеркалу. Открыв рот, принялась разглядывать в отражении свой язык. Тот оказался чуть краснее обычного, но никакого ужасного шрама, никаких отметин не было.

Лусия дотронулась пальцем до влажной розовой плоти, надавила на нее. Вот оно. Вот где больно. Доказательство случившейся беды. Но почему эта беда вообще случилась? Неужели Лусия убила в этой комнате человека?

Письменный стол заменили, то тут, то там на полу виднелись царапины. Подле стены лежала сумка Сантанхеля – та, из которой он достал зерна граната. Лусия закрыла дверь в комнату и опустилась на колени, повела над сумкой рукой, словно благословляя ее. Это его личные вещи. Но представится ли Лусии другой такой шанс?

Она расстегнула замок сумки и заглянула внутрь. Книга на французском, которого Лусия не знала, несколько писем, часть из них с его личной печатью – скорпионом: хвост поднят и готов ужалить – послания явно дожидались, когда какой-нибудь слуга вывезет их из Мадрида. Кому писал Сантанхель? Принцам? Политикам? Шпионам? Или где-то есть женщина, которая ждет весточку от любимого? Одно письмо, адресованное ученому из университета Севильи, было на кастильском, другое – на латыни. Лусия проглядела строки. Повода обращаться к латинскому, которому ее научила мать, у Лусии не возникало, но язык она не забыла: помогали в этом трактаты и учебники, что она иногда одалживала у Хуалит. Лусия зацепилась взглядом за имя Перес.

Она замерла, вслушалась в гул голосов, долетавших из гостиной, затем продолжила читать, стараясь разобрать как можно больше фраз. Речь, похоже, шла об астрологии – о знаке, под которым родился Перес, и о том, какой смысл он извлекал из своего гороскопа; затем следовал длинный рассказ о гороскопе короля, а также упоминался тот факт, что когда Филипп был юным принцем, гороскоп для него составил сам Джон Ди^[25].

Джон Ди. Ворожей королевы-протестантки. Поговаривали, что он общается с ангелами, подобно Святому чаду. Но если чтил он не католического Бога, то чей голос слышал? Может быть, голос того самого дьявола, который изъявил свою волю сегодня в этой комнате? Того же, что вселился в Лусию и разорвал человека надвое?

Услышав шаги, Лусия торопливо убрала письма обратно в сумку, затянула завязки и легла на кровать.

– Ты проснулась, – тихо промолвила Хуалит и, зайдя в комнату, прикрыла за собой дверь. – Могла и в комнате у Валентины остаться.

Тетя села и убрала волосы с лица у Лусии. В вечернем сумраке Хуалит была похожа на ее мать. Или на те ее черты, которые еще не стерлись из памяти Лусии. Она вдруг вспомнила, как Бланка Котадо рассказывала, что масло скорпиона может исцелить любые раны. Но сначала нужно поймать и зажарить его, дорогая моя. Стоит так рисковать?

Да, мама, сказала тогда Лусия. Ради действенного средства можно потерпеть боль. Бланка рассмеялась и назвала дочь отважной девочкой.

– Я принесла руту, – сказала Хуалит. – И розмарин. Для защиты. Болит?

– Не сильно. – Слова еле выскользнули у Лусии изо рта, как если бы они разбухли вместе с языком. – У меня только одно платье, и оно все в крови.

А еще она убила человека.

– Я отдам тебе свое.

– Буду с радостью спотыкаться о длинный подол.

Улыбка тронула губы Хуалит.

– Можешь рассказать мне, что случилось?

– Ты для себя спрашиваешь или для своего патрона?

– Для твоего патрона.

– Он чудовище, Хуалит.

Тетя оглянулась, будто опасалась увидеть в дверях дона Виктора или самого дьявола.

– Не упоминай это имя. Не в этом доме.

– Он переломал пальцы Сантанхелю. Ну, или велел Альваро переломать их.

– Ты поэтому убила Альваро?

– Нет! – выкрикнула Лусия. – Я... Я так не думаю. Я не знаю, как это вышло. – Если ей и хотелось кого-то убить, так это Виктора де Паредеса. – Он мучил тебя? Причинял тебе боль?

– Он мужчина, поэтому ответ может быть только «да».

– Хоть разок ответь нормально.

– И что ты сделаешь, если я скажу «да»? – Хуалит вздохнула. – Лусия, он никогда не давал мне пощечин, не бил меня. Его интересует другое. Благодаря ему мне живется лучше, querida^[26], равно как и тебе.

Лусия отвернулась, но Хуалит схватила ее за подбородок, точно как дон Виктор.

– Послушай, Лусия. Знаешь, где я взяла деньги на коляску, в которой каталась по вечерам в Прадо, поджидая Виктора? На платья, которые помогли его соблазнить? На личного мастера по родословным, который превратил меня в примерную вдову-христианку, достойную чего-то большего, чем хрен дворянина? Я разрешила мужчине облить мне волосы мочой, потому что это доставило ему наслаждение. Я нарядилась дояркой и позволила альгвасилу отыметь меня в поле, а сама притворилась, будто плачу. И это были самые безобидные унижения, которые мне довелось испытать. Необходимость научиться делать реверансы, выступить перед королем – это ничто. Ты обязана выслужиться перед доном Виктором и Пересом, иначе мы обе жестоко поплатимся.

Лусия оттолкнула тетину руку. Она села, подтянула к себе колени, обвила их руками.

– Ты знаешь о напевах не меньше моего. Как они работают? Почему они не работают? Я ничего не понимаю.

– Это вполне могла быть... порча. Колдовство. Кто-то из участников турнира пытается опорочить твой дар. Я напишу Мари. Она знает все – и про шедим^[27], и как вести себя со злыми духами. Los ke vienen i van.

«С теми, что приходят и уходят».

Лусии не хотелось верить, что ее преследует какой-то мстительный дух или что ей уже грозит опасность, исходящая от соперников, которых она в глаза не видела.

Хуалит долго молчала.

– Я напишу и Генто Иссерлису, только нужно будет аккуратно подобрать выражения. Он всегда начеку и не выносит идолопоклонства.

– Он священник?

– Раввин.

– Ты переписываешься... с раввином?

Тетя закрыла глаза.

– Он руководит конгрегацией в Салониках. Я посылаю им деньги на масло для ламп в синагоге. Там так много синагог. Представляешь?

Лусия не могла взять в толк, о чем говорит ее тетка.

Хуалит погрустнела.

– Неужели ты и правда не понимаешь, кто я? Почему я угощаю тебя оливками и инжиром, но никогда – ветчиной? Почему меня причащает мой личный исповедник, у которого есть собственные тайны?

– Но ведь ты говорила... что мой отец... Ты говорила, что он глупец. Что...

– Потому что он и есть глупец. Защитить нас может только умение хранить секреты.

– Ты же крещеная!

– Не по собственному желанию. Когда король Мануэль потребовал, чтобы португальские евреи отреклись от своих детей, многие матери предпочли перерезать глотки собственным чадам, лишь бы только тех не крестили. Возможно, и матери моей матери следовало сделать то же. Анусим – так называли тех, кто предпочел смерти крещение. «Принужденные». Но кто тогда мы, их потомки, которые молятся не веруя и стоят на коленях в церквях тех, кто убивал наш народ?

Христиане. Они христиане, разве нет? Но вот перед Лусией сидит ее тетя, которую, казалось бы, заботят только дорогие шелка и вино, – иудейка, воплощение всего, что клеймит инквизиция.

– Лусия, даже если бы я вела себя как самая праведная и набожная христианка на свете, этого все равно было бы мало. Согласно их религии, можно превратить хлеб в плоть, а вино в кровь. Но при этом они не верят, что святая вода и молитвы способны превратить иудея в христианина.

– Ана знает?

Экономка каждый день посещала церковь вместе с Хуалит.

– Конечно. Мы молимся вместе и соблюдаем Шабат, когда есть возможность.

Две иудейки под одной крышей. Лусия откинулась к стене.

– Почему ты сейчас мне об этом рассказываешь? Зачем обременяешь меня своей тайной?

– Думаешь, это жестоко? – протянула Хуалит. – Возможно. Твой отец хотел, чтобы у тебя было португальское имя, которое сочеталось бы с его фамилией. Но моя мать дала мне имя, исполненное могущества. Это не мужское и не женское имя. Не еврейское. Не испанское. Не арабское. Оно воплощает в себе сразу все. Как те напевы, с помощью которых ты творишь чудеса. Нам не обязательно знать, откуда происходит сила, достаточно понимать, что она в нашем распоряжении.

– Как ты можешь так говорить? Сегодня я убила человека. Он умер в этой комнате. А если бы на месте убитого оказался дон Виктор? Что тогда?

– Не думай, что он не задается тем же вопросом, Лусия. Возможно, оно и к лучшему, если теперь он тебя побаивается. Докажи ему, что готова подчиняться. Покори Переса, затем покори короля. Заставь их осыпать тебя драгоценностями и реалами.

– И что потом?

– Мы сбежим отсюда с карманами, набитыми золотом и серебром. Отправимся к ребе Генто в Салоники. Возьмем с собой Ану. В его конгрегации полно насильно обращенных. Они с радостью примут нас обратно. Научат нас правильно молиться. Летом мы будем есть шелковицу, а зимой – сносить ледяные ветра. Будем соблюдать священный Шабат и бояться одной лишь старости. Но пока тот день не наступил, всю нашу защиту составляет лишь иллюзия добропорядочности, и нам нужно, чтобы дон Виктор ее поддерживал. Выясни, что сегодня пошло не так, и позаботься, чтобы такого не повторилось.

Глава 19

Лусии позволили отдохнуть один день, и большую часть его она провела, укорачивая старое платье Хуалит. Валентина лучше управлялась с иголкой, но с нее забот о служанке к этому времени уже хватило.

Платье было из коричневого бархата, не подходящее для хлопот по хозяйству и вообще для работы. В талии и груди оно сидело туговато, рукава оказались слишком длинны – Лусия никогда прежде не носила такую дорогую вещь. Скажи спасибо, укорила она себя, что не приходится носить замаранные кровью одежды, дожидаясь, пока прибудут сундуки от Перучо. Но испытывала Лусия только отвращение. Прошлым вечером тетя словно превратилась в другую женщину, хрупкую мечтательницу. Неужели она и вправду намерена покинуть Испанию? И взять Лусию с собой? У Лусии никак не получалось принять мысль, что это та же женщина, которая преподнесла ее на блюдечке Виктору де Паредесу и ни разу в жизни не поделилась с ней лишним грошом или ненужным платьем.

Прибыл Сантанхель – Лусия, умытая и одетая, ждала его, сидя за письменным столом. Она не знала, когда он решит забрать свою сумку, но убедила себя: заметь Сантанхель, что кто-то доставал письма, обвинит в этом кого угодно, только не ее. С момента происшествия в этой комнате побывало немало людей, да и какой интерес может вызвать его переписка у неграмотной служанки?

Но Сантанхель не стал предъявлять ей подозрений или обвинений. Он остановился в дверях комнаты и сказал:

– Платье плохо сидит. Я принес тебе гранат.

– Это вместо «доброго утра»?

Сантанхель положил сумку на стол и достал из нее полотняную салфетку, маленький кинжал в кожаных ножнах и гранат.

– Это один из моих? – спросила Лусия.

Сантанхель кивнул.

Лусия отвела взгляд. Ей невольно вспомнилось, как гранат гулко стукнулся об пол рядом с головой Альваро.

– Что мне с ним делать? – спросила она. Сантанхель расстелил салфетку на столе и положил на нее фрукт. Темно-красная кожица была тонкой, как пергамент, – явный знак, что гранат созрел. – Вырастить из него еще одно дерево?

– Это слишком просто.

– Заставить его изменить цвет?

– Оригинально.

– Изменить вкус?

– Нет, это совсем ни к чему.

Непринужденно перебрасываться фразами было приятно, и Лусия осознала: ее страшило, что случившееся в этой комнате, то, что она сделала с Альваро, повлияет на их отношения. Не то чтобы Лусия доверяла Сантанхелю, но ей нравились их занятия. Нравилось, как он сосредоточивает на ней все свое внимание, как радуется, когда ей что-то удается. А еще Лусии нравилось на него смотреть. Пусть и странноватый, Сантанхель вызывал у нее интерес и был куда красивее дона Мариуса, крестьян и мясников с рынка. Он был созданием тонкой выделки, чем-то вроде морской раковины – серебристый глянец устрицы, тугой, четкий завиток наутилуса.

Сантанхель надрезал кожуру плода – провел кинжалом вокруг короны и убрал макушку.

– У вас пальцы зажили, – отметила Лусия.

– Верно.

– Я думала, вы попросите меня спеть, чтобы исцелить их.

– Это ни к чему.

Как он стерпел такую боль и не издал ни звука? Как он так ловко управляется этими длинными пальцами, которые были сломаны и бесполезны всего дня назад?

Сантанхель погрузил пальцы в плод и разломил его, обнажив кроваво-красные семена граната – сок закапал на салфетку.

– Ешь, Лусия.

Лусия сложила руки на груди, хоть рот и ее наполнился слюной. С тех пор как Альваро погиб здесь, аппетита у нее не было. Она убила человека – хуже того, убила ненамеренно. Лусия точно не знала, что именно ее гложет – вина или страх, но почему-то была уверена, что, съев этот фрукт, только отяготит свой грех.

– Похоже на какую-то уловку, – сказала она. Из тех, которыми пользуется дьявол.

– Как и большинство удовольствий. – Сантанхель достал из сумки еще одну чистую салфетку и протянул ее Лусии. – Занятия скоро закончатся, и начнется турнир.

– Дон Виктор по-прежнему думает, что мне стоит участвовать? Даже после...

Сантанхель коротко кивнул.

– Поверь мне на слово: Альваро – небольшая потеря для этого мира.

– Но заслуживал ли он смерти?

– Смерть редко приходит за теми, кто ее заслуживает. Уж это я знаю точно.

Подобные банальности ничуть не ослабляли чувство вины Лусии.

– Вы с вашим господином превратили меня в убийцу.

– Если ты станешь чемпионкой короля и создашь для него новую армаду, то будешь повинна во множестве смертей.

В Лусии всколыхнулась злость.

– До этого еще далеко. Что произошло в этой комнате, Сантанхель?

– Это ты должна мне сказать, Лусия.

– Я спела тот же мотив, что и всегда, – для того же чуда. «Что сменит вид, то сменит участь». Но мелодия у меня в голове исказилась.

– Как?

– Не знаю, – огрызнулась Лусия, неспособная сдерживать досаду. – Я не... У меня не получалось осмыслить то, что я видела – звук... ваши пальцы. Как можно так поступить? Как можно отдать такой жестокий приказ? Что за человек подчинится такому приказу?

– Ты же знаешь ответ. Слуги. Рабы. Мы делаем, что нам велят.

– Знаю, – бессильно сказала Лусия. – Знаю. Мне просто хотелось, чтобы все это закончилось, хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте.

– Ага, – кивнул Сантанхель.

– «Ага»?

Он взял дольку граната и откусил от нее как от яблока.

– В жизни не видела, чтобы кто-то так ел гранаты.

Лусию раздражало, с какой аккуратностью он ел – ни капли сока, ни зернышка мимо.

– Так же удобнее его есть. Никакой пачкотни. – Сантанхель вытер салфеткой руку. – Твоя магия захотела вырасти. Она предлагала тебе сбежать, перенести тебя подальше отсюда.

– Такое невозможно.

– Да, – подтвердил Сантанхель. – Абсолютно. В некоторых греческих папирусах и книге «Сефер ха-разим»^[28] есть истории о мужах, которые были способны исчезнуть в одном месте и объявиться в другом, в милях оттуда – на горе, на рыночной площади. Но как знать, правда ли это? И еще они всегда использовали... – Сантанхель помедлил, подбирая слова. – Тейвиду. Лапиллус. В древнеегипетском есть целая фраза: aner khesbed wer. Но и она не совсем точна. Это значит «камень», «талисман». Подобные предметы были редкостью, они усиливали способности ворожеев. Тогда заклинания обретали такую силу, что с помощью них можно было расколоть валун с первой попытки.

– И они правда работали?

– Вижу, твой шустрый ум готов ринуться в бой, но подумай о том, как твои золотые монеты превратились в пауков. Это то же самое. У невозможного есть границы. На каждую историю о человеке, который умудрился перенестись в далекий город или на вершину холма, приходятся сотни историй о тех, кто застрял глубоко в земле, утонул в океане или оказался разрублен пополам прямо на месте.

Рука Лусии взлетела к губам, и взгляд Сантанхеля за ней проследовал.

– Тебе повезло, что задело только язык, – сказал он.

– А вот Альваро не повезло.

– Уж лучше без него, чем без тебя.

Сегодня Сантанхель проявлял к Лусии мягкость, едва ли не доброту, но и суровость его никуда не девалась.

Лусия взяла кусочек граната и залюбовалась блестящими зернами, которые так и просились в рот.

– Я тоже так подумала, – прошептала она.

– Стыдиться тут нечего.

– Я провела достаточно времени в церквях и знаю, что это неправда.

И если уж быть честной, она действительно чувствовала зов той мощной магии. Жадное, алчущее сердце Лусии мечтало о ней. Не только потому, что ей хотелось вырваться из этого города и этой жизни. Правда оказалась такова: Лусии понравилось наводить страх. Никогда прежде ей не приходило в голову, каково это, когда тебя боится человек вроде Виктора де Паредеса. До чего же усохла ее душа, если подобное приносит ей удовольствие? Мужчины были жестоки к тому, чего страшились.

– Я принес тебе гранат, потому что каждый наделяет его своим значением, – сказал Сантанхель. – Покорив Гранаду, Фердинанд и Изабелла добавили гранат на свой герб. Он до сих пор присутствует на геральдике Филиппа. Но не принадлежит королям. В Коране сказано, что гранат – дар Аллаха. В Библии говорится, что змей соблазнил Еву именно гранатом. Две сотни гранатов вытесаны в стенах храма царя Соломона. Святой Иоанн Божий выбрал гранат символом исцеления. Тысячи историй. Тысячи значений. Но, как ни крути, этот гранат не принадлежит никому – только женщине, которая держит его в руке. Можешь съесть – или не съесть. Можешь участвовать в турнире – или отказаться. Выбор за тобой.

Существовали и другие истории – о девушках, похищенных с лугов, у которых была возможность сбежать, но голод одержал над ними верх. Неграмотные служанки таких историй знать не должны. Но Лусия устала скрывать свою суть, устала от жизни жалкого корнеплода. Она не собиралась отказываться от участия. Не планировала бежать на корабле вместе с тетей.

Лусия всю жизнь была лгуньей, а теперь она еще и убийца. Нужно продолжать этот путь, чтобы все это оказалось оправданно. Нужно отыскать способ победить. Она добьется желаемого и заживет в изобилии. Заставит свой мир расцвести, как гранатовое дерево, и Сантанхель ей в этом поможет. Даже если придется оросить почву кровью.

– У меня есть три желания.

Сантанхель вскинул брови.

– Всего три?

– Пока – три, – уточнила Лусия. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне об испытаниях на турнире – мы подготовимся к ним вместе.

– Это желание я могу исполнить, – с явным облегчением сказал Сантанхель.

– Я хочу съесть этот гранат.

– Для этого я его и принес.

– И я хочу, чтобы вы отвернулись – тогда я смогу насладиться им как положено, не волнуясь о том, как выгляжу, когда с подбородка капает сок.

– Это тоже выполнимо, Лусия Котадо.

И Сантанхель повернулся к ней спиной во второй раз.

Глава 20

Платья доставили в четверг, в сундуках, помеченных инициалами Валентины. Наряды были завернуты в муслин и проложены пучками лаванды и розмарина.

Валентина выложила обновки на кровать. Три платья. Одно – из роскошного черного бархата, отделанное мехом горностая и жемчугом, расшитое жесткой серебряной нитью. Второе – темно-зеленое, горгера и рукава окаймлены кружевом и блестящим бисером. Третье – бархатное, сливочного цвета, с вышивкой в виде птиц, улиток и фиалок, выполненной охряной, умбровой и черной нитью. Вместе с платьями приехали новые нижние юбки, перчатки с беличьим подбоем и бархатные туфельки. Прислали и новый корсет из мягкого простеганного шелка. Валентину окатило жаром, горячей волной удовольствия, от которой захотелось сжать бедра.

«Какова истинная цена всего этого? – подивилась Валентина. – Придется ли заплатить ее дьяволу?» Но лишь крепче прижала к себе корсет.

Приличных драгоценностей у нее нет, но имеет ли это значение? Валентина с трудом отбросила эти мысли.

Она огляделась, испытывая смешанные чувства. Хотелось разделить с кем-то свою радость, но беспокоить Мариуса Валентина не отважилась. Он завел привычку работать в гостиной, а не в кабинете, и винить его в этом было сложно. Валентина крестилась всякий раз, когда проходила мимо двери, и гадала, не застряла ли какая-нибудь часть охранника Виктора де Паредеса между половицами у нее под ногами или над головой, превратившись в пищу для жуков-древоточцев.

Нужно вести себя практично. Нужно проверить, привезли ли платья для Лусии.

Валентина обнаружила судомойку в отведенной ей комнате – Лусия глазела на лакированный сундук так, словно тот был полон змей. Валентина тихо вошла в комнату, обходя застеленное ковром место убийства, пусть даже видимых пятен на полу не осталось.

В безмолвном согласии они с Лусией вместе подняли крышку сундука и достали из него свертки, аккуратно разложили их на кровати и осторожно развернули муслин.

Лусии тоже прислали три платья. Одно повседневное из шелка цвета ржавчины с золотым кружевом, другое – из черного бархата, а третье – из черной шерсти. Для выступления.

Лусия провела рукой по грубой шерсти и тяжко вздохнула:

– Я думала, что сделала мудрый выбор.

Валентина нахмурила брови. И порадовалась, что не упустила свой, возможно, единственный шанс завладеть роскошными нарядами, а не практичными.

– Может быть, на тебе оно будет смотреться лучше?

– Приступим же, – заявила Каталина де Кастро де Оро, ворвавшись в комнату. – Мы поможем тебе одеться.

Когда прибыла вдова? Кто ее впустил – Хуана? Почему никто не постучал? В какой момент Валентина позволила незнакомке вот так разгуливать по своему дому? Вслух Валентина ничего не сказала. Только закрыла дверь, и они с вдовой принялись сначала раздевать Лусию, а затем наряжать ее в новое платье. Работа шла беззвучно – это были хлопоты женщин, которые прожили жизнь, не имея привычки полагаться на прислугу, которые сами занимались хозяйством, когда в доме не имелось лишней пары рук или денег на жалованье служанкам. Для Валентины все это было не внове, но почему вдова, эта элегантно одетая женщина, источающая уверенность в себе, так ловко управлялась с застежками и шнуровкой?

– Многие прибудут в Ла Касилью со слугами, – сказала вдова. – Виктор нанял для нас помощницу, но придется делить ее на троих. В первую очередь она будет заниматься Лусией.

Затем – вдовой, а Валентине придется ждать своей очереди и опаздывать на пиршества. Такова была суть этого негласного уговора.

– Я возьму собственную горничную, которая будет помогать мне с прическами и нарядами, – добавила вдова, но Валентине это утешения не принесло.

Когда они закончили, лица у них раскраснелись, заблестели от пота. Валентина открыла окно, а Каталина – дверь, чтобы создать сквозняк. Дамы отошли от Лусии, оценивая приложенные усилия.

Лусия стояла в лучах утреннего солнца. Черное шерстяное платье выглядело аскетично: тесные рукава – ни буфов, ни расклешенных манжет, плотная материя цвета сажи без всякого блеска. Портной вшил корсет, который утягивал и уплощал, что следовало, но обручи подъюбника были у́же и скромнее, чем те, что носили Валентина и вдова. Белая горгера – без всяких излишеств, просто складки, невесомое облачко воротника. Эффект был невероятный. Лусия не походила на монашку, но и обычной женщиной тоже не выглядела. Она будто превратилась в маленькую фигурку, вырезанную из обсидиана, в крошечного языческого идола, каких находят в пещерах.

Каталина склонила голову набок и постучала пальцем по губам.

– Осмелюсь сказать: тебе идет.

Валентина заметила, что Лусия сразу же немного расслабилась, будто выдохнула с облегчением. Почему ее так заботит мнение вдовы? Впрочем, не искала ли ее одобрения сама Валентина? Разве в глубине души ей не хотелось сказать Каталине: «Смотрите, что ваш портной сшил для меня»?

Вдова медленно обошла Лусию.

– Впечатляющая идея. Расклад турнира будет совсем иным, если она предстанет в образе той, что не стремится вызвать желание, а, наоборот, противится ему. Целомудренная, набожная, недосягаемая.

У Валентины были сомнения.

– Разве... разве не должно быть хоть капельки искушения?

– Чтобы впечатлить мужчину, нужно убедить его, что вы считаете его восхитительным.

– А если это не так? – У Валентины вспыхнуло лицо, и она торопливо добавила: – А вдруг вы не считаете его восхитительным?

– В таком случае вспомните, что действительно считаете восхитительным, и подумайте об этом, когда окажетесь рядом с мужчиной. Взять, к примеру, лед из фруктового сока. Спелый инжир. Теплый солнечный день.

– Свежевыстиранное сложенное белье?

– Именно.

– Белье, которое сложил за вас кто-то другой, – процедила Лусия.

– Тихо, – цыкнула вдова. – Я думаю. Платье очень, очень хорошее. Подходящий наряд. Как доспехи. La Hermanita^[29] и ее маленькие чудеса. Прелестный занавес. Над остальным... следует поработать. Сними чепец.

Лусия стояла, теребя ткань нового платья.

– Мне можно обойтись без чепца?

– Нет, нельзя, – буркнула Валентина, поразившись собственной резкости. – Ты будешь выглядеть как дура.

– Тогда, может, вуаль или...

– Королю нет дела до вуалей, – сказала вдова. – Он считает, что вуали помогают шлюхам прикидываться добродетельными женщинами. Разве ты не добродетельная женщина?

У Лусии сверкнули глаза, и Валентина вспомнила вечер, когда завела с ней разговор о подгоревшем хлебе. То ощущение, будто в шкуре девушки, стоявшей перед ней, скрывался волк.

– Так же добродетельна, как вы, сеньора, – ответила вдове Лусия, и на секунду их взгляды схлестнулись.

Интересно, даст ли вдова ей пощечину, подумала Валентина. Или, может, Лусия даст пощечину вдове. Но Лусия лишь принялась вынимать шпильки из чепца.

– Я могу помочь, – предложила Хуалит.

– Я прекрасно справлюсь сама, – огрызнулась Лусия. – Как справлялась всю жизнь.

Хуалит лишь рассмеялась и шепнула:

– Ты первая начала. Посмотрим, как закончишь.

Лусия не понимала, в чем причина переменчивости тетиного настроения. Куда подевалась женщина, которая дежурила возле ее постели каких-то два дня назад? Та, что погладила ее по голове и пообещала сбежать вместе?

Хуалит сдернула чепец с головы Лусии и отошла, постукивая пальцем по губе, будто напоминала собственному языку не болтать лишнего, – этим жестом она пользовалась только в образе вдовы.

Каждое утро Лусия заплетала волосы в тугую косу и сворачивала ее в кольцо на затылке. Она прекрасно знала, как выглядит, когда снимает чепец: распушившиеся от влажности и тепла пряди обрамляют лицо буйным гало. Выглядело этого довольно смехотворно – Хуалит при виде него и даже сама Лусия не раз заходились хохотом.

Лусия выхватила чепец из рук Хуалит, однако сподвигло ее на это вовсе не тщеславие. Воспоминаний о матери у нее осталось немного, но Лусия по-прежнему помнила, как та бережно втирала масло ей в волосы, пока они были влажными и послушными; этот ритуал – единственный способ укротить ее пышные черные кудри – вселял в Лусию умиротворение.

Волосы пустыни – так их называла мать. В то время Лусия еще не понимала почему, но ей нравилось это название, было в нем что-то особенное.

Даже сейчас, уже зная, откуда оно происходит, Лусия иногда вынимала все шпильки из волос и взвешивала свою копну в ладонях. После мытья волосы долго оставались влажными, завитки хранили в себе аромат миндаля. Эти волосы пережили разрушение храма, римские легионы, долгий путь в Марокко, завоевания и крещения – и все для того, чтобы их прятали под маленький белый чепец. Волосы из края песков, нагретых солнцем камней, горизонта, который Лусии никогда не узреть. Волосы пустыни.

– Там еще что-то сзади есть? – спросила донья Валентина. – Она похожа на только что вылупившегося цыпленка.

Лусия встретилась взглядом с Хуалит и не отвела глаз, сама до конца не понимая, что за вызов бросает, а затем вынула шпильки из косы и побросала их на пол. Глупый жест. Поднимать все равно ей.

Хуалит шагнула ей за спину, и Лусия ощутила, как ее потянули за волосы – тетя распустила косу, и вот теперь на глаза Лусии навернулись слезы – очень уж давно никто не видел ее волос и не прикасался к ним хоть с какой-то целью. Мир словно опять раздвоился, и Лусия вновь стала ребенком, а Хуалит – матерью, чьего лица Лусия не помнила. Отец не сошел с ума от горя. Он продавал товары из кожи и оловянные безделушки, и они были бедны, но жили в доме, где на окне стояли свечи. Отец шепотом произносил над хлебом биркат а-мазон – благословение, подобное путеводной нити, за которую никому из них нельзя было схватиться, но она висела там, над кухонным столом. «Что это значит?» – спрашивала отца Лусия.

«Не помню, – признавался отец. – И не уверен, помнил ли даже мой отец».

Но мать знала смысл слов, а не только их эхо. Благословен Ты, Господь Бог наш... Лусии не запоминался иврит. Латынь тогда казалась чем-то более важным.

В то время Лусия не знала настоящего страха. Верила, что у нее самой когда-нибудь будет такая же жизнь. Что она выйдет замуж, что будет готовить на собственном очаге, что муж будет целовать ее в щеку перед сном и называть любимой. Поэтому она решила помочь Валентине? Потому что знала, каково это – жить без любви? Каково верить, что никогда ее не обретешь, и потому цепляться за все, что хоть отдаленно ее напоминает, – за приглашения, обрывки разговоров, вино в маленькой нефритовой чашечке?

– Покажи ей, – сказала Хуалит.

Лусия повернулась. И увидела Сантанхеля – тот стоял в тени за порогом, глаза его блестели – искры, которые не обжигают, холодный огонь. Лусию не смутило его присутствие. Может быть, ей даже хотелось, чтобы он увидел в ней нечто помимо грязной шеи и дурных манер.

– Как много волос! – воскликнула Валентина. – И какие густые.

– Можем их обрезать, – сказала Хуалит и вцепилась в плечи Лусии. – Или сбрить, чтобы она могла ходить в парике.

Лусия резко обернулась к Хуалит – та лениво накручивала на палец ее локон. Почему Лусию так волновало, что сделают с ее волосами? Потому что они напоминали волосы матери? Потому что тщеславие твердило Лусии, мол, это единственная ее черта, которую можно счесть пусть и не модной, но красивой? Или потому что она не хотела, чтобы с ней обращались и разговаривали подобным образом, распоряжались ею как куклой? Лусия точно знала одно: если они только попробуют приблизиться к ней с бритвой, она закричит – и кричать будет долго. Заполнит этот дом гранатовыми деревьями. Порубит всех пополам. Лусия ощутила зов той магии – сильной, опасной, невозможной. Она предлагала тебе сбежать, перенести тебя подальше отсюда. Хотелось бы ей поддаться.

– Проще всего будет с париком, – сказала донья Валентина. – Но...

– Нет, – отрезал Сантанхель. Его голос был как внезапное похолодание, знак, что грядет непогода.

И Валентина, и Хуалит вздрогнули.

– Вам нельзя здесь находиться, – сказала Валентина. – Это неприлично.

– Я каждый день занимаюсь с ней в этой самой комнате.

– Это другое. Мужчинам...

Хуалит наигранно усмехнулась.

– Сантанхель – не мужчина. Его не волнуют ни девушки, ни юноши – одни только книги.

Сантанхель и бровью не повел.

– Иногда книги разочаровывают, зато избавляться от них гораздо проще.

– Остроумен как всегда, – жизнерадостным тоном произнесла Хуалит, но Лусия отметила, что тетя напряжена. Хуалит боялась Сантанхеля и понимала: она почти перешла черту. Дело в том, что он находился на особом счету у ее патрона? Или Хуалит разделяла опасения кухарки Агуэды? Или она сказала, что Сантанхель не мужчина, поскольку он – существо совершенно иного вида?

– Что ж, Сантанхель, – протянула Хуалит, – раз уж вы так хорошо разбираетесь в моде, скажите нам – что делать с ее волосами? Если она должна выглядеть набожной, мы не можем оставить их в таком буйном состоянии, я не имею представления, как укротить такую гриву. Король бросит на нее один лишь взгляд и тут же либо отправит ее под суд, либо умыкнет к себе в спальню.

Валентина ахнула.

Хуалит и не думала останавливаться.

– Впрочем, мужчина, который хочет совокупляться, весьма полезен в деле.

Лусия топнула.

– Сеньора, прошу вас.

– Не надо ни о чем ее просить, – сказал Сантанхель. Он так и стоял на том же месте в тени, однако Лусия прекрасно видела его, он будто светился. – Никто не прикоснется к ее волосам, иначе дело будете иметь со мной.

– Это мой дом, – процедила Валентина. – Лусия живет под моей крышей...

Сантанхель сделал шаг вперед, и Лусия почувствовала, что в комнате стало зябко – не как от простого сквозняка, а как от надвигающейся бури. Валентина отступила на шаг, Хуалит окаменела, так и не выпустив локон Лусии. Они тоже это почувствовали.

– Никто не прикоснется к ее волосам, – повторил Сантанхель.

Валентина коротко кивнула.

Хуалит выпустила прядь Лусии и вытерла руку об юбку, словно хотела забыть ощущение от завитка на пальце.

– Ни единого волоска ее не лишать.

Сказав это, Сантанхель беззвучно растворился в коридоре.

– Какая наглость! – возмутилась Валентина, когда он ушел, но голос ее прозвучал пискляво.

– Что это было? – спросила Лусия, потирая локти, чтобы согреться.

Хуалит, похоже, стряхнула с себя морок, приковавший ее к полу.

– Делай, как велено, – сказала она, не глядя на Лусию. – Мы найдем для тебя бархатный чепец и попросим шляпника Перучо соорудить что-нибудь из перьев и каменьев. Давайте разберемся с остальными платьями. Не хочу устраивать еще одну примерку.

Возможно, им и правда стоило тогда обрезать волосы Лусии. Если бы Валентина принесла бритву, а Хуалит ножницы, если бы Лусия покорилась их воле, – и кто знает, может быть, тогда выжить, вернуться в обшарпанный дом на улице Лос Сантос и рассказать эту историю смогла бы не только одна из троих.

Глава 21

Валентина думала, что ее сердце запоет, когда они подъедут к воротам Ла Касильи, увидят живую изгородь, похожую на зеленых солдат, выстроившихся перед боем, розовые кусты, мелкий белый гравий на подъездной дорожке. Дворец оказался даже грандиознее, чем она представляла, – безупречно гармоничный, с окнами, блестящими как драгоценные камни в горной породе.

Но вместо восторга Валентину замутило, и она пожалела, что рядом нет вина успокоить нервы. Мариус развалился на сиденье напротив нее: горгера с серебристой отделкой – такая же, как у самой Валентины, на бедре – меч в узорчатых ножнах. Он выглядел как откормленная гончая. Хоть и происходил из более знатной семьи. Когда-то его род положением был даже выше мелкопоместного дворянства, и пусть сейчас в их владениях царило пыльное запустение, фамилия Ордоньо по сей день вызывала уважение. Мариус унаследовал стать, которой Валентина могла лишь подражать. Рядом с ним сидела вдова в безупречно подогнанном шелковом платье оловянного цвета, отделанном черным и желтым шнуром, – она умудрялась выглядеть одновременно благообразной и загадочной.

Только Лусия рядом с Валентиной имела столь же жалкий вид. Она была в своем жестком черном платье из шерсти с белоснежной горгерой и, все еще не привыкшая к правильно затянутому корсету, мелко и часто дышала. Даже под слоем свинцовых белил и фиалкового масла, с помощью которых Валентина и вдова попытались замаскировать ужасающее количество ее веснушек, лицо Лусии казалось зеленоватым.

– Смотри, не лишись там чувств, – предупредила Валентина.

Лусия покосилась на нее с таким презрением, что Валентина бросила взгляд на Мариуса – проверить, заметил ли он. Но тот увлеченно глазел в окно на окруживших экипаж конюхов и лакеев в сливочного цвета ливреях. Дверь распахнулась. Мариус вышел первым, Валентина попыталась было встать, но вдова грациозно преградила ей путь.

– Вы забываетесь, – прошипела Валентина, осмелев от страха и тревоги. – Это я должна выйти следом за мужем, а не...

Каталина де Кастро де Оро сумела развернуться в тесной карете и с игривой улыбкой взглянула на Валентину.

– А не кто?

Валентине показалось, что язык у нее во рту разбух, но она все же заставила себя ответить:

– Все мы знаем, что вы – шлюха дона Виктора.

Вдова не поморщилась и не отвесила ей пощечину. Ее улыбка лишь расползлась шире, она посмотрела на Валентину так, словно та была ребенком, который только учится читать.

– Уверена, что в обмен на хорошего скакуна ваш муж и сам не отказался бы взять у дона Виктора в рот. – Вдова наклонилась ближе. – А я бы с удовольствием за этим понаблюдала. Однако давайте же помнить, что мы в месте, где даже намек на скандал может обречь нас на смерть, и что нам следует постараться хорошо провести время, пусть даже под дамокловым мечом.

Вдова выплыла из экипажа – беззвучно спустилась на тропинку, вся сияя благодушием.

– Прикройте рот, сеньора, – опасливо сказала Лусия, подобрав юбки. – А то выглядит так, будто вы ждете, пока кто-нибудь засунет вам туда кусок торта.

Валентину окатило горячей волной стыда.

– Ты похожа на гоблина, – злобно буркнула она и с силой толкнула Лусию обратно на сиденье. А затем вышла из кареты и взяла Мариуса под руку.

– Тебе нехорошо? – тихо спросил ее муж. – Дышишь неровно.

– Просто взбудоражена, – солгала Валентина.

– Как и все мы. – Мариус умолк. – Тебе очень идет это новое платье. Цвет весьма к лицу.

Мариус впервые отпустил комплимент ее облику, но Валентина не порадовалась. Зеленый шелк на это платье выбрала вдова.

Валентина сделала глубокий вдох, кашлянула. Они были всего в миле от дома, но воздух здесь был свеж и чист, лишен городской вони. Ей показалось, будто она вошла в холодную воду – это бодрило и в то же время пугало.

В тени Ла Касильи Валентина будто стала меньше, словно этот великолепный дом с таким скромным прозвищем^[30] резко увеличился в размерах. Огромные двойные двери с золотыми ручками раскрылись как звериная пасть, и Валентина, вцепившись в локоть Мариуса, неловко переступила порог. Ковер – это язык, подумала она. Если я наступлю на него, он схватит меня за щиколотку, опрокинет и заглотит целиком.

Стены были увешаны полотнами, окна обрамляли тяжелые серебристые портьеры.

– Какое роскошество, – прошептала Валентина.

Мариус усмехнулся.

– Готов поспорить, у него и лошади гадят золотом.

Грубые шуточки мужа обычно вызывали у Валентины отвращение – но не сегодня. Антонио Перес – всего лишь человек, напомнила она себе, пусть даже влиятельнее него только король – Перес все равно просто человек. Человек, который, утеряв расположение властителя, стал едва ли не узником в собственном доме.

Экипаж дона Виктора ехал сразу за экипажем Ордоньо, и чете пришлось дожидаться де Паредеса. Наконец он вошел в дом, в сопровождении своего ужасного Сантанхеля. Дон Виктор не удосужился поприветствовать ни Валентину, ни Мариуса, но что-то шепнул вдове и махнул остальным следовать за ним.

– Нам что, не позволят освежиться после дороги? – спросила Валентина.

– Нам отведут покои только после первого испытания, – ответила вдова. Что-то подпортило ее благодушное настроение, но она взяла Лусию под руку и поспешила за доном Виктором.

Валентине и Мариусу оставалось лишь пристроиться к ним в хвост.

– Мы столько сундуков привезли, столько новой одежды... и все напрасно? – спросила Валентина. В глубине души она и правда на это надеялась. Почему ей вдруг так захотелось вернуться в свой постылый невзрачный дом, пронизанный сквозняками?

– Думаю... – начал было Мариус. – Что ж, – сказал он и накрыл ладонь жены своей ладонью. – Думаю, теперь все зависит от Лусии.

Глава 22

Зала, в которую они вошли, была больше собора, на потолках красовались фрески, в огромных люстрах пылали сотни свечей. Лусия невольно прикинула, как же дорого, должно быть, обходилось такое количество свечей и сколько времени требовалось на то, чтобы зажигать их, опускать и поднимать обручи с зубцами, на которых эти свечи сидели, и протирать пыль с хрусталя. Где-то в глубине толпы играли музыканты – на флейте, ударных и еще каких-то инструментах, которых Лусия не знала.

– Будь внимательна, – сказал Сантанхель. – Ты выходишь на арену и вот-вот познакомишься с остальными гладиаторами.

– Я думала, что выступать буду только вечером. Почему никто не предупредил меня, что первое испытание состоится сразу же после нашего прибытия?

– Никто об этом не знал.

– Перес дает нам понять, – сказал дон Виктор, – что в этой игре играют по его правилам.

– Подумай об этом так, – предложила Хуалит. – Если уж тебя ждет неминуемый провал, то лучше отделаться поскорее.

– Но как же бокалы? – воспротивилась Лусия. – Мне нужны...

– Для сегодняшнего выступления все уже приготовлено на сцене, – сказала Хуалит и повела рукой в сторону приподнятой платформы с золотистым занавесом. Над сценой висел большой серебряный медальон с оттиском в виде кентавра, стоящего посреди лабиринта. Лусия вспомнила, что тот же символ был на сломанной восковой печати с приглашения в Ла Касилью.

Сантанхель рассказал ей, что испытаний будет три: подтверждение дара, подтверждение божественности дара и подтверждение благородного происхождения силы.

– Только одно испытание будет легким – самое первое, – предупредил Сантанхель. – Мы используем твой фокус с бокалами, но сделаем его более зрелищным. На этом этапе ты обязана заслужить право участвовать в турнире. Провал станет унижением, и Виктор его не стерпит. О прочих испытаниях я почти ничего не знаю – кроме того, что на втором будет присутствовать Хуан Баптиста Нерони, который засвидетельствует, что твои чудеса – дар божий.

Главный архиепископ Мадрида. Наверное, стоило бы радоваться, что не придется выступать перед самим Великим инквизитором.

– А третье испытание? – спросила Лусия, вспомнив о подкупленном мастере по родословным, о письмах Хуалит к раввину из Салоников.

– Оставшиеся участники предстанут перед королем в Эскориале.

Эскориал – наполовину мавзолей, наполовину монастырь. Король в своем дворце. Лев в своей берлоге. И кухонная крыса, которую выпустили из погреба и нарядили в благородную даму. Но Лусия больше не чувствовала себя крысой. Помогли и дорогие платья, и первая горячая ванна в ее жизни, но больше всего гранат – подарок Сантанхеля, сотворенный самой Лусией. Тогда в комнате она жадно съела этот плод, не сводя глаз со спины Сантанхеля в черном бархатном плаще. Она едва узнавала себя – салфетка в руках пропиталась красным соком, живот наполнился. Лусия решила принять участие в турнире несмотря на риски, и что бы там на нее ни повлияло – это решение или лакомство, – она стала другим человеком. Лусия перевела взгляд на сцену и задумалась, готова ли она – будь то прежняя или новая ее сущность – к такому вызову.

– Ну и что, покажешь свое чудо на пару часов раньше задуманного, – шепнула ей на ухо Хуалит. – Господь поймет. – Тетя запустила пальцы в рукав. – У меня есть для тебя подарок.

Из-под серой шелковой манжеты она вытянула четки. Крупные резные бусины были нанизаны на плетеный шнур, красные чередовались с белыми и перемежались серебристыми колечками. Настоящая слоновая кость и гранат? Или, может, просто крашеный самшит и коровья кость? Заканчивался шнур кисточкой и морской раковиной, на которой был вырезан крест.

– Постой, – сказала Хуалит. – Я закреплю их у тебя на талии.

Лусия в очередной раз задалась вопросом, что за человек ее тетя. Если гранаты и слоновая кость настоящие, то этот подарок может оказаться гарантией спасения. Деньгами, на которые можно купить дом, оплатить дорогу или еще что-то полезное за пределами этих позолоченных стен в случае, если Лусию ждет провал. Но намек в целом был ясен: веди себя осмотрительно и убедительно сыграй свою роль, чего бы это тебе ни стоило. Лусия в напоминаниях не нуждалась. Она – служанка. Она – Хуана, оттирающая кровь с пола. Ей велено прислуживать и молчать. Пока что.

Дон Виктор внимательно наблюдал за ними.

– Ну и как нашей маленькой судомойке Ла Касилья?

Лусия в жизни не видела столько золота и серебра сразу, столько блестящих, обрамленных бархатом окон, столько слуг в одинаковой ливрее. Она ничего не понимала в искусстве, но всюду, куда ни брось взгляд, висели огромные полотна – сражающиеся друг с другом мужчины, прелюбодействующие боги. Это было великолепно, завораживающе, умопомрачительно. Если ты не король, притворяться таковым опасно, подумала Лусия. Но сказала другое:

– У меня нет ни вкуса, ни знаний, чтобы судить о тех, кто значительно образованнее меня.

Дону Виктору ответ понравился.

– Наконец-то научилась следить за языком. – Де Паредес едва заметно кивнул Хуалит. – Пойдем, меня представят остальным патронам, и ты должна быть рядом.

Дон Виктор и Хуалит отошли вместе, шагая на заметном расстоянии друг от друга. Они приехали в разных экипажах, и на публике де Паредес не предлагал тете руки. Отношения как у них редкостью не были, но выставлять их напоказ не приветствовалось.

– Гадаешь, счастлива ли она? – спросил Сантанхель – они с Лусией направились к сцене.

– Разве это имеет значение? Она такая же прислуга, как и мы.

Лусия сама от себя такого не ожидала. Никогда прежде она не воспринимала Хуалит как ровню. Возможно, Лусия прозрела, оказавшись во дворце, нарядившись в кружево, заведя привычку спать в кровати каждую ночь.

– Что ты на самом деле думаешь об этом месте?

Лусия негромко прыснула.

– Что думает жучок о ботинке, который на него наступает? Замечательный ботинок с весьма впечатляющей подметкой, сшитый из отличной кожи.

Губы Сантанхеля чуть изогнулись в улыбке, и Лусия этому порадовалась.

– Неужели тебя ничуть не волнует вся эта роскошь?

– Разумеется, волнует. Когда вы в последний раз принимали ванну?

– Я... Мои слова тебя как-то обидели?

Лусия рассмеялась.

– Сегодня – нет. Но до сего дня я ни разу не принимала горячую ванну. – Она закрыла глаза. – Вы не представляете, какое это удовольствие.

– Обсуждать подобное с мужчиной не следует.

Лусия распахнула глаза. Ее удивило, что Сантанхель нахмурился.

– Удовольствие от купания в подогретой воде?

Сантанхель отвел взгляд.

– Это неприлично.

– Что ж, я простолюдинка. Не многим отличаюсь от зверя в поле. – Лусия подначивала Сантанхеля, но останавливаться не желала. Она вряд ли могла назвать его другом, но какое бы преображение ни случилось с Лусией, когда она съела гранат, оно как-то изменило и их с Сантанхелем отношения. – Ни моральных принципов, ни хороших манер. И если вы хотите знать, что я обо всем этом думаю... Я думаю, что выглядит это празднество удручающе. Все в черном. Унылая музыка, никто не танцует. Видимо, богачи могут позволить себе что угодно, кроме веселья.

– Что бы ты делала, будь у тебя предостаточно золота?

Лусия задумалась. Ни о чем из того, что пришло ей в голову, вслух сказать она не могла. Я бы заказала мраморное надгробие для матери с выбитым на нем именем. Я бы нашла могилу отца. Я бы купила себе множество книг и дом, чтобы было где их читать, а вокруг дома воздвигла бы высокую стену, чтобы никто мне не мешал. Наняла бы армию стеречь эту стену и оберегать меня от королей, инквизиторов и мужчин, которые приказывают другим мужчинам ломать чужие пальцы. И все же язык у Лусии никак не поворачивался дать тот ответ, какой следовало бы дать служанке: я бы хотела уютный дом и чтобы денег достало на подаяние нищим и заупокойную мессу, когда я умру. Рядом с Сантанхелем разум Лусии рвался на свободу, становился игривым, сбрасывал с себя узду скромности, благодаря которой Лусия была в какой-никакой безопасности.

Вот почему ответила она вздорно.

– Я бы построила огромный замок.

– Больше, чем этот дворец?

– О да. Вдвое просторнее и вдвое ниже. А внутри я разместила бы огромную кровать. – Сантанхель опять вскинул брови, и прежде, чем он успел укорить ее за разговоры на постельную тему, Лусия торопливо добавила: – Я бы проводила там все время – ну разве что иногда принимала бы пышущие паром горячие ванны.

– И выходила поесть?

– Нет, моя кухарка приносила бы мне торты и ставила их на подушку.

– Так ты станешь очень тучной.

– Очень на это надеюсь.

Сантанхель рассмеялся – издал странный каркающий звук, но тут же осекся, опасаясь привлечь внимание.

– Надо же, как ты разошлась, – сказал он.

– Чего не сделаешь, чтобы пережить этот день?

– Давай-ка подойдем поближе к сцене, раз уж ты потеряла всякий страх. Хочу, чтобы ты взглянула на соперников.

Сантанхель что, намеренно ее отвлекает? Лусия вошла сюда, испытывая потрясение от роскоши и ужас перед грядущим испытанием, но Сантанхель закружил ее разум в танце беседы. До чего же досадно, что это сработало. До чего обидно, что он – ее учитель, а не тот, с кем можно действительно станцевать.

– Что означает существо в лабиринте? – спросила Лусия.

– Это геральдический герб Переса. Тот же, который использовал его отец, когда служил секретарем короля.

Лусии хотелось уточнить, почему посреди лабиринта кентавр, а не минотавр, но судомойка задать такой вопрос явно не могла.

Сантанхель заговорил тише:

– Говорят, Перес заказал себе новый герб, когда лишился расположения короля. С кентавром, который стоит среди обломков разрушенного лабиринта. Смотри... – вдруг перевел он тему, отвлекшись. – Вон Святое чадо – Теода Алькон.

– Девочка, что говорит с ангелами.

– С одним из ангелов, как мне сказали.

– С ней родители?

– Это ее отец и нянька. Они богаты, поэтому Святое чадо в покровителе не нуждается.

– А где же мать?

– Говорят, смерть матери – это первое, что предсказала девочка.

Тут уже не до шуток, подумала Лусия. Интересно, сама бы она переживала потерю матери не так остро, если бы заранее узнала, как та умрет? Или, наоборот, – гораздо тяжелее? И тогда смерть растянулась бы на недели или даже месяцы, а знание о ней зажило бы отдельной жизнью, подпитываясь силами самой Лусии? Задавалась бы она вопросом, не навлекла ли эту смерть собственными снами, как Лукреция – крушение армады Филиппа?

– Дар предвидения был бы для нее большим преимуществом в этом состязании, – сказала Лусия.

– Если этот дар существует. Она явная фаворитка на фоне остальных, прямое опровержение снов Лукреции об Испании в руинах и Филиппе, которого склюют хищные птицы. А теперь повернись влево. Помедленнее, пожалуйста, давай все же не будем столь откровенно глазеть. Остальные оценивают тебя точно так же, как ты оцениваешь их. Юноша с пышной шевелюрой – это Форту́н Донадей, Принц оливок. Он родом из Хаэна, крестьянский сын.

Принц. Значит, Лусии не придется состязаться с особами королевской крови. Этот титул – просто насмешка. Юноша был худощав, его голову венчала копна густых темных кудрей.

– Вид у него очень грустный.

Да и напуганный – Донадей с открытым ртом разглядывал великолепную залу. Наверное, у меня был такой же вид, внезапно устыдившись, подумала Лусия. Неуклюжая простолюдинка, которая не умеет носить дорогие наряды и изумленно таращится по сторонам.

– Что довольно странно. У Донадея богатая покровительница, которая, по слухам, без памяти в него влюблена. Легенда гласит, что она встретила его, когда парень работал в оливковой роще: он присел отдохнуть в тени дерева и заиграл на флейте.

– То есть его сила тоже в мелодии?

– Да. Он может играть на любом инструменте и, говорят, однажды посреди оливковых деревьев сотворил миниатюрного пони, какой был у маркизы в детстве.

– Я не смогу сотворить нечто из ничего.

– Никто не сможет, – сказал Сантанхель. – Даже сам Господь Бог.

– Думаете, он мошенник?

– Фортун Донадей или Бог?

Лусия не сумела скрыть потрясение.

– Вы корите меня за дерзость слов, – прошептала она, – но вас ведь могут отправить на пытки за такое богохульство!

– Я бы сказал, это сборище – вполне себе пытка. Но ты права. Я буду осторожнее.

– Вы вообще не боитесь инквизиции?

– Почему я должен ее бояться?

Потому что ты – чудно́е существо. Потому что ты знаешь то, чего праведный христианин знать не должен. Потому что всего неделю назад тебе сломали три пальца, но по ним этого не скажешь. Странные глаза Сантанхеля с интересом изучали Лусию, будто подзадоривая ее произнести хоть что-то подобное вслух.

В этот миг в зале внезапно воцарилась тишина, словно все вокруг одновременно сделали вдох. Присутствующие повернули лица в одну сторону, как цветы в поле, которые тянутся к солнцу. Лусия сама не знала, на что смотрит, но поняла, что вторит остальным.

В бальную залу вошла женщина. Волосы у нее были гладкие, черные, едва ли не отливающие синевой. Ее молочно-белая кожа, казалось, притягивала сияние свечей; женщина словно светилась изнутри, как пойманная звезда. Черное бархатное платье сдержанного фасона скрывало все что можно; обильно расшитое алмазами и металлической нитью, оно выглядело не черным, а ртутным и переливалось в свете люстр.

– Кто это? – спросила Лусия.

– Это Грасия де Валера. Красавица.

– Она явно не просто красавица.

– По слухам, она сама творит чудеса, и мне говорили, что она способна общаться с душами покойных. Она вызвалась выступить первой.

Лусия наблюдала за Грасией – та плыла сквозь толпу, словно цветочный лепесток, несомый бризом. Никогда прежде Лусия не чувствовала себя такой грузной и приземленной, жалким угольком в этом строгом платье и с пучком из кос, украшенных скромными жемчужинами и ракушками.

– Боюсь, после такой грезы все мы вызовем одно лишь разочарование.

Однако Сантанхель не сводил глаз с Лусии, словно ему не было дела до перемещений Грасии де Валеры.

– Красивых женщин в Испании предостаточно, но королю не нужна услада для глаз. Просто сделай то, в чем мы с тобой упражнялись, и никто с тобой не сравнится.

Дитя. Крестьянин. Судомойка. И молодая женщина, которая выглядела как Приснодева, сошедшая с одного из многочисленных полотен Переса. Лусия будто снова вкусила тот гранат и ощутила прилив честолюбия, аппетит к чему-то большему. Она перевела взгляд на золотой занавес над сценой и поняла: Сантанхель прав. Хватит с нее жизни впроголодь.

Глава 23

Антонио Перес вошел в залу, и Сантанхель это почувствовал. Ощущение было как если бы вы стояли в море, и вдруг наступил отлив: вода забурлила вокруг щиколоток, песок убежал с волной – океан вздохнул. Все поворачивались к Пересу, пока тот совершал обход залы – одних приветствовал, других намеренно не замечал.

Виктор рядом с Сантанхелем застыл как камень – Перес прошел мимо и даже не кивнул. Такое неуважение позабавило Сантанхеля и в то же время озадачило. Он до сих пор до конца не понимал, где находятся границы его собственного влияния. Но точно знал, что Перес мог лишь надеяться вновь обрести расположение короля. И что подобное оскорбление Виктор забудет нескоро.

Даже в опале Перес никоим образом не выказывал ни сомнений, ни тревоги. Он был аккуратно сложенным невысоким мужчиной – и в одежде, столь же роскошной, как и его дом, безупречной до последней складочки, напоминал марионетку тонкой работы. Он наслаждался вниманием окружающих так, как способны только бесстрашные люди.

Перес поднял бокал, и зала притихла.

– Нет на свете другой столь великой империи и столь же великого короля. Испания призвана сберечь душу мира, и это тяжкое бремя лежит на плечах нашего благословенного правителя, избранного самим Господом Богом. Как дон Хуан^[31] победил варваров в Лепанто, так и мы должны вооружиться мушкетами и распятиями и одолеть предателей-фламандцев и ведьму-еретичку Елизавету. Если для этого нашему достославному королю потребуются чудотворцы, я их для него сыщу. Нет на свете столь же святого человека, нет столь же священной страны, нет столь же праведного дела.

Музыканты исполнили драматический аккорд, словно все происходило в театре, и кто-то собирался запеть.

– Как дерзко с его стороны приплетать сюда дона Хуана, – пробормотал Виктор.

– Почему? – шепотом спросила Лусия.

Сантанхель наклонился к ней, и его окутал аромат апельсинового цвета. У Лусии и правда есть любовник? И почему эта мысль вызывает в Сантанхеле желание отыскать этого загадочного ухажера и воткнуть кинжал ему в сердце?

– Дерзко, потому что герой Лепанто отнюдь не ровня нидерландцам, – шепнул Сантанхель Лусии. – Ему нанесли сокрушительное поражение, и он был вынужден отступить. А Перес приказал убить его секретаря. Потому-то он и лишился расположения короля. Прекрати пользоваться духами, если уж решила изображать Послушницу. Монахини не носят духов, привезенных из Парижа.

Лусия нахмурилась.

– Я не пользуюсь духами.

Сантанхель с ней спорить не собирался.

– Иди займи свое место за кулисами. Ты выступаешь после Красавицы.

Лусия с решительным видом кивнула. Казалось, она вот-вот засучит рукава, чтобы разделаться с упрямым пятном.

– Почему она так топает? – проворчал Виктор. – Куда подевалось все усвоенное на занятиях?

– В этом есть свое очарование, – возразила вдова. – Может быть, решимость и выделит ее на фоне остальных.

Перес расположился в самом центре залы, где стояло несколько стульев. Он не нуждался ни в троне, ни в помосте. Толпа расступилась, чтобы не закрывать ему обзор.

Грасия де Валера поднялась по лестнице и вышла на сцену; ее расшитое узорами платье мерцало, как звездное небо.

– Сама элегантность, – угрюмо сказал Виктор. – Мы ошиблись с выбором?

– Платье здесь не главное.

И такая декоративность не подошла бы Лусии. Ее сила воссияет ярче любой мишуры и самоцветов. Впрочем, Сантанхель начал свыкаться с мыслью, что главный дар Лусии – ее воля. Она была непреклонна, как крепко сложенная стена, напориста, как горная лавина.

Интересно, почему Красавица решила взойти на сцену, а не появиться из-за занавеса. Она сделала глубокий реверанс, как если бы оказалась перед королем – неторопливый, выверенный присед, – а затем воздела изящную руку. Занавес открылся, явив зрителям башню из стеклянных бокалов.

Башню из бокалов Лусии.

Виктор зарычал, будто его ударили. Вдова прикрыла ладонью рот. Мариус просто обрел озадаченный вид, а Валентина принялась вертеть головой – вверх-вниз, влево-вправо, словно, узри она ситуацию под верным углом, уберегла бы их всех от провала.

Теперь-то Сантанхель понял, почему Грасия де Валера вызвалась выступить первой.

Он поискал глазами Лусию, но та уже скрылась из вида. Наблюдает ли она за происходящим из-за кулис? Как она поступит? Можно было бы послать за свечами, но Сантанхелю не нравилась идея фокуса с огнем. Сейчас для такого не время – им следовало избегать даже отдаленных ассоциаций с дьявольщиной. Тогда, может, виноград? Сантанхель огляделся, но ни одного цветочного букета не увидел. С растущим внутри страхом он смотрел, как Грасия разбивает бокалы. Ее жесты были сдержанны, изящны – она плыла вдоль стола и, вытянув тонкий палец, по очереди сбивала бокалы, не забывая скромно улыбаться зрителям.

– Ох, ну хороша, – сказала вдова.

Красавица и правда была хороша. Взгляд ее был кротким и то же время озорным, походка – грациозной, но с виду не отрепетированной. Когда все бокалы превратились в груду сверкающих осколков, Грасия де Валера встала позади стола, перекрестилась и раскинула руки в стороны. Вышивка на ее рукавах оказалась продуманной – они напоминали крылья ангела. Красавица запрокинула голову, и свет подчеркнул безупречные черты ее лица.

– Она узрела видение? – спросила женщина рядом.

– Или, может, призрака? – уточнила ее компаньонка.

– Что-то она явно узрела, – пробормотала вдова, и тут Грасия издала стон.

Красавица воздела руки к небу, словно подала знак невидимому оркестру. Залу наполнил звук, похожий на пение хора, – высокие, невероятно чистые голоса, казавшиеся неземными. У туфель Грасии собралось облако – оно расширилось и вскоре поглотило и ее саму, и всю сцену.

Толпа ахнула. Дымка рассеялась.

Грасия де Валера стояла, склонив голову, будто для молитвы.

Целехонькие бокалы выстроились перед ней в ряд.

– Вот это представление, – восхитился дон Мариус.

– Чушь собачья, – бросил Сантанхель, и донья Валентина задохнулась от возмущения.

Все представление было фальшивкой. Очень убедительной фальшивкой, несомненно, претворенной в жизнь с помощью лучших бутафоров и ловкачей из театра Корраль де Ла Крус. Но все-таки иллюзией.

Если Грасия де Валера и владела хоть какой-то магией, сегодня она решила ею не пользоваться.

Что ж, стало ясно, что как минимум одна из участниц – мошенница. Но это, возможно, не имеет никакого значения. Если Лусия опозорится, положение будет не спасти. Сантанхель не сумеет уберечь ее от гнева Виктора.

Занавес упал, и толпа загалдела, восторгаясь красотой Грасии, ее статью, великолепием ее платья. Сама Грасия спустилась к аплодирующим зрителям, где ее богатый патрон дон Эдуардо Барриль приветствовал свою подопечную поклоном.

Музыканты вновь сыграли тот аккорд. Занавес поднялся еще раз. Башня из бокалов была на месте, впереди стояла Лусия – Послушница, миниатюрная, серьезная и неподвижная, с мелкими ракушками в туго скрученных косах и единственным украшением – четками, подаренными Виктором и вдовой.

Сантанхель не понимал, что у нее на уме. Лусия оглядела залу, а Сантанхель гадал, какой из фокусов она выбирает: расколоть стол, спев мелодию, которая помогала ей расщеплять дрова для очага, или вырастить целое дерево из нарезанного инжира, лежавшего в тарелках на столиках с угощениями. Губы у Лусии были недовольно поджаты.

Она окинула взглядом бокалы и подошла к столу – ничего общего с непосредственной грацией Красавицы. Лусия напоминала рассерженного командира войска, который смотрит на свою непокорную армию и обдумывает наказание. Она взяла бокал и дерзко швырнула его на пол. Затем еще один. И еще. Зрители тревожно зашептались. Кто-то тихо усмехнулся. Антонио Перес откинулся на спинку стула, презрительно скривился.

Она же не настолько глупа, чтобы исполнить тот же самый фокус? Сантанхель ощутил прилив разочарования – не потому, что Лусию засмеют или Виктор от нее отречется, а потому, что он сам был лучшего мнения о ней, о ее остроумии, живом языке, который взбрыкивал, как норовистый пони, бьющий копытами, ничуть не похожий на медлительное существо, представшее перед Сантанхелем тогда во дворике у вдовы, на простушку-служанку, которая была отнюдь не той, кем казалась.

Лусия словно услышала его мысли – и посмотрела на Сантанхеля в упор, чуть выгнув бровь, с озорством во взгляде. Что ж. Улыбайся, пока можешь. Если Лусия унизит Виктора своим провалом, тот позаботится, чтобы ноги ее больше в Мадриде не было. Сантанхелю следовало бы радоваться, что его господину грозит стать посмешищем, но он вспомнил панику, написанную на лице Лусии, когда та застыла возле гранатового дерева, силясь подобрать мелодию, чтобы его спасти. Держись, держись. Они оба хорошо знали тот напев.

Лусия закрыла глаза. Наверное, представила, что слышит слова, которые восстановят целостность бокалов. Топнула ногой – раз, еще раз. Казалось, она сердится, и вместо туфельки на ноге у нее башмак, которым она готова растоптать всех зрителей. Лусия топнула в третий раз, издала тонкий, потусторонний вопль, и осколки бокалов поднялись с пола и закружились сверкающим вихрем в сиянии свечей.

Толпа притихла – Лусия завладела ее вниманием. По крайней мере, это хоть как-то отличалось от дымки и искусственности выступления Грасии.

Лусия медленно воздела руки, и облако битого стекла повисло сначала над ней самой, а затем переместилось к зрителям. Осколки – одни покрупнее, другие помельче – парили в воздухе и медленно поворачивались вокруг своей оси.

Перес нахмурился. Вид у него был озадаченный, но не довольный.

Облако разделилось: осколки собрались в линии, соединяющие яркие точки. Сантанхель понял, что это, за секунду до того, как сообразили зрители. Все вокруг ахнули. У Переса отвисла челюсть.

Осколки превратились в небесный свод: над головой Антонио Переса мерцало созвездие узнаваемой формы – казалось, будто в зале возник фрагмент какой-то далекой вселенной. Плеяды. Знак, под которым родился секретарь короля, гороскоп, который привел его в такой восторг, посул, что судьба его крепко связана с королями и королевами.

Неграмотная простолюдинка прочла письмо. Письмо, в котором говорилось о чванливости Переса, о том, как он озабочен собственным величием. Письмо, написанное на латыни.

Толпа разразилась громоподобными аплодисментами, все сгрудились вокруг Переса, пытаясь дотянуться до стеклянного созвездия. Перес и сам поднялся со стула, его глаза сияли, он не сводил взгляда с Лусии.

Судомойка блистательно обыграла Грасию де Валеру. Оскорбительное ловкачество Красавицы показательно обратила в свою пользу. Виктор сжал плечо Сантанхеля.

– Гениально! – воскликнул он. – Да что с тобой не так? Почему у тебя вид, будто ты убить кого-то замыслил?

Сантанхель выдавил улыбку.

– Я лишь задумался о следующем испытании и о том, как нам с ним справиться.

Если Лусия Котадо доживет до утра.

Глава 24

Продолжая напевать, Лусия вернула стеклянное облако к сцене и позволила ему тихо осыпаться в аккуратную горку на стол. Стоило бы так все и оставить, но, увидев Грасию де Валеру, которая смотрела на нее, сжав свои прелестные губы в тонкую линию, подобную только что заглаженной складке, Лусия провела над осколками рукой – жест вышел небрежный, словно она смахнула крошки со стола. Стекло послушно собралось в бокалы. Какая мелочность. Бокалы вышли не такие безупречные, какими стали бы, приложи Лусия чуть больше усилий, но она проделала это в качестве вызова, а не ради идеального результата. Дала Грасии понять, что без борьбы не сдастся.

Лусия спустилась со сцены, и толпа растеклась в стороны – вперед вышел Антонио Перес. Он был невысок, даже миниатюрен, и излучал необычайно лощеную элегантность – казалось, его отполировали до небывалого блеска. От Переса пахло сливами и пудрой. Дон Виктор и дон Мариус подошли следом, настолько близко, насколько сумели – Переса плотно окружили придворные. Хуалит и Валентину поглотила толпа, Сантанхеля Лусия тоже не видела. Перес махнул рукой, и один из придворных сделал шаг вперед – рыжебородый мужчина с припухлыми глазами.

– Лусия Кальдерон Котадо. Из дома Ордоньо и дома де Паредес.

Кальдерон. Это чужая фамилия. Ее звали Лусия Кана Котадо. Лусия знала, что евреи иногда давали больным детям новые имена. Чем же таким она была больна, раз пришлось подобрать ей новое имя? Мастер по родословным избавился от фамилии матери – избавился от Бланки Каны, дочери ученых, отсек эту ветвь от семейного древа Лусии.

Лусия присела в реверансе, чувствуя на себе взоры окружающих и радуясь, что ее упражнения не прошли даром.

– Откуда простолюдинка знает, как выглядят созвездия? – осведомился Перес. – Или, может, твой патрон заранее спланировал этот маленький сюрприз?

Дон Виктор все же сумел подобраться поближе.

– Уверяю вас, дон Антонио, это не так.

– Тогда откуда у тебя такие познания?

Лусия ответила, не поднимая глаз.

– Мне неведомо откуда, – тихо произнесла она тоном скромной судомойки, который шлифовала годами. – И я не стану притворяться, что знаю ответ. Господь направляет меня, и я поступаю, как он велит.

– Кроткая набожная женщина, – сказал Перес, но прозвучали его слова так, будто он оценивал дыню на рынке. – Покажи-ка мне свои руки.

Лусия почувствовала укол страха. За таким приказом обычно следовал удар розгами или тростью, но если приказ отдает король или даже тот, кто считается королем лишь в собственном поместье, ослушаться никак нельзя.

Она протянула руки. Перес потрогал ее ладони, его перстни блеснули на свету. Кожа у Переса была нежная, гладкая, как клецки, только что выловленные из супа.

Он рассмеялся.

– Крепкие и шершавые, как свиная шкура. Мне говорили, что ты судомойка, но я до конца в это не верил.

– Я честная женщина, сеньор. Это правда.

Перес сжал ее руки, затем выпустил из своей хватки.

– В этом я ни чуточки не сомневаюсь. – Он впервые покосился на дона Виктора. – Эта монашка произвела сильное впечатление.

Дон Виктор рассмеялся.

– Уверен, ни по чьему приказу она не действовала.

Но Перес уже ушел.

Хуалит заключила Лусию в объятия.

– Молодец, querida, – шепнула она Лусии на ухо. – Показала той суке, чего стоят ее модные платья.

– Но откуда ты на самом деле знаешь, как выглядят Плеяды? – спросил дон Виктор.

Лусия недоумевающе посмотрела на него.

– Прошу прощения, сеньор?

– Будь осторожна, – сказала Хуалит. – Красавица затаила на тебя обиду. Держи ухо востро.

Перес вернулся на свое место посреди залы, и музыканты опять сыграли свой аккорд – сигнал, что сейчас выступит следующий претендент.

– Давайте же выясним, что сможем, – сказал дон Виктор, не сводя, однако, глаз с Лусии.

Она принялась озираться, высматривая в толпе Сантанхеля. Теперь-то он точно знал, что она ему солгала. И что прочла его личную переписку. Лусии вспомнилось, как он руками разломил гранат – подношение после того кошмара, который она сотворила с Альваро, возможность для нее вновь обрести веру в себя и разделить эту веру с Сантанхелем. Но когда Лусия стояла на той сцене, слушала, как рукоплещут Красавице, и чувствовала, как горячий колкий стыд окутывает ее, словно жар, мысли ее были вовсе не о Сантанхеле и не о будущем, а лишь о том, что через минуту она окажется перед зрителями и выставит себя на посмешище. Лусия слышала зов той магии, что рассекла язык ей надвое, – словно какая-то дверь умоляла открыть ее, словно свобода ждала Лусию по ту сторону двери.

А затем, глядя на вновь выстроившиеся в ровный рядок бокалы, Лусия услышала внутри себя напев, произносимый голосом тети, вспомнила, как Хуалит сидела у себя во дворике, откинувшись на подушки, и смеялась, читая какое-то письмо. El ombre es mas sano del fierro, mas nezik del vidro. Лусия поняла не все слова, и они с Хуалит перевели их вместе. «Мужчины крепче железа, но не прочнее стекла». В тот день Лусия усомнилась, пригодятся ли ей когда-нибудь эти фразы, но стоя здесь, на сцене, без всякой надежды на успех, Лусия смешала злость с воспоминаниями, и та мелодия сама слетела с языка. Те самые слова выручили ее.

Впрочем, они вряд ли защитят ее от гнева Сантанхеля.

Наблюдая за выступлениями Святого чада и Принца оливок, Лусия только еще больше разволновалась. В глубине души она надеялась, что остальные соперники тоже окажутся шарлатанами. Но даже если таковыми они и были, то явно превосходили в своем мастерстве Грасию де Валеру.

Теода Алькон вышла на сцену, но затем спустилась к зрителям, остановилась возле Переса и взяла его за руку – ее безмятежное лицо буквально светилось. Теода пересказала сон, который видела накануне ночью, – в нем фигурировали яблоневая роща, белая лошадь, женщина, что купается при луне. Затем девочка поманила Переса ближе и, когда он к ней наклонился, прошептала ему что-то на ухо.

Перес вновь поднялся – но на сей раз покачнулся и слегка побледнел. Он медленно моргнул, а затем тихим хриплым голосом произнес:

– Это секрет, который поведал мне отец на смертном одре. – Перес закрыл глаза. – Поразительно.

– И он так вами гордится, – добавила Теода своим высоким милым голоском. Она повернулась к зрителям. – А вас я должна предупредить: грядет буря.

– Но ведь на небе с утра ни облачка! – выкрикнул кто-то из толпы.

Эхо его слов заглушил раскат грома и внезапно застучавший в окна бальной залы дождь.

Зрители разразились восторженными аплодисментами.

– Вот чего больше всего жаждет король, – проворчал Виктор. – Того, кто способен проникать в людские умы и сердца, в само будущее.

– Вы только не забывайте, – возразила Хуалит, – что Лукрецию де Леон за то же самое король вовсе не похвалил.

Музыканты в очередной раз взяли драматический аккорд, и Лусия порадовалась, что этот разговор можно не продолжать.

На сцену вышел Фортун Донадей; он сел и пристроил на коленях изогнутую деревянную виуэлу^[32]. Его оливково-зеленый бархатный дублет украшала изысканная вышивка, воротник и манжеты – золотистое поблескивающее кружево; чулки и бриджи были того же оттенка, что и дублет. На шее висел большой золотой крест, инкрустированный крупными самоцветами. Донадей защипнул пару струн – нерешительный намек на мелодию, – а затем взял смычок и, склонив голову, занес его над инструментом.

Песня была бодрая, Донадей притоптывал ногой в такт – такую мелодию, отнюдь не торжественную, можно услышать на рынке или в таверне. Однако слышалась в ней некая грусть, печаль, которую, казалось, высекал из инструмента смычок, словно сама виуэла истомилась и страдала и с каждым прикосновением к струнам испускала жалостливый вопль. Принц оливок больше не выглядел здесь кем-то неуместным – особенно с инструментом в руках.

Сотворил ли эту грусть сам Донадей? В золотистом освещении сцены он был прекрасен: темные кудри, обласканная солнцем бронзовая кожа почти того же оттенка, что и корпус виуэлы, словно выточила их из дерева и отполировала одна рука. Это глубокое чувство, нечто среднее между радостью и горечью – оно ли завлекло его патронессу в ту оливковую рощу? Эта печаль несла в себе удовольствие. Вызывала ощущение, будто вы вспоминаете момент великого счастья, которому не суждено повториться; будто вы испытываете первый прилив страсти, утолить которую никак нельзя, но вы все равно невольно лелеете на это надежду; будто вы отчаянно тоскуете по возлюбленному, пусть даже и знаете, что любовь ваша безответна.

Краем глаза Лусия заметила движение под потолком – в бальную залу каким-то образом залетела птица. Две птицы, вдруг поняла Лусия, – два маленьких черных создания щебетали и кружили вокруг люстр. Они спорхнули вниз к сцене, и птиц стало больше – еще одна, еще две. Теперь под музыку Донадея танцевала целая стая; скопление птиц принимало разные формы, бесконечно меняя их с каждым движением крыльев. Лусия вдруг поняла, что смотрит на это зрелище не дыша – как и все остальные гости. Вместе с последним томным вздохом виуэлы птицы вылетели из залы, и песня Донадея закончилась. Толпа облегченно вздохнула, а затем взорвалась такими овациями, каких не досталось даже Святому чаду.

Принц оливок, по-прежнему печальный, встал, скромно улыбнулся и поклонился – сначала зрителям, затем, чуть ниже, Пересу.

– Что ж, – сказала Хуалит, когда Донадей спустился со сцены к своей покровительнице, чей зелено-золотистый наряд вторил расцветке его костюма. – Кажется, все в этой зале только что немного влюбились в Фортуна Донадея.

– Но лишь одна женщина заплатила ему за ответную любовь, – добавил дон Виктор.

Пускай влюбляются, сказала себе Лусия. Чудеса – вот что по-настоящему важно.

Глава 25

Лусия надеялась, что у нее появится время отдохнуть и побыть одной после первого испытания, но гостей провели в другую роскошную залу, почти такую же большую, как предыдущая, – только в этой стояли длинные столы, уставленные горящими свечами.

Последующее пиршество больше напоминало еще одно представление, а не трапезу: блюда бесконечно сменялись одно за другим, чередуясь с выносом маленьких мисочек с лавандовой водой, в которой надлежало ополаскивать руки. Куропатки, томленые в молоке; голуби, фаршированные беконом и молотым миндалем; перепелки, натертые корицей и гвоздикой, а также мусс из их печени; кабан под соусом из горьких апельсинов и поджаренный хлеб, пропитанный бульоном; пироги с шафрановой корочкой, начиненные маринованными овощами и кусками говядины, тушеной в гранатовом соке и меде. Во время перемены блюд играли музыканты, иногда вместе с ними выступали жонглеры и танцоры в ало-золотых костюмах, а на деревянной сцене, которую возили из одного конца залы в другой, разыгрывались короткие интермедии.

Лусия старательно ела все блюда со свининой, но едва прикасалась к остальным. Ей хотелось вина, но пила она воду с фенхелем. Лусия сидела между доном Виктором и Хуалит, хранила молчание, как и подобало в таком строгом наряде, и прислушивалась к разговорам о пьесах, о которых никогда не слышала, и людях, которых не знала. Даже если Сантанхель был где-то здесь, она его не видела, впрочем, скорее всего, слуг ужинать вместе с господами не пригласили – если только они не участвовали в турнире, как сама Лусия или Принц оливок.

Фортун Донадей сидел рядом со своей патронессой, изо всех сил улыбался и старался выглядеть беспечно, но Лусия заметила, что он тоже почти ничего не ел.

Наконец вынесли фруктовый лед и торты с томлеными фруктами, и дамам позволили удалиться. Лакеи проводили чету Ордоньо, а затем и Хуалит с Лусией в отведенные им комнаты.

– Мы с тобой в одном крыле, – сказала Хуалит, – на отдалении от дона Виктора и его домочадцев, как и подобает. Ордоньо – чуть дальше по коридору. Теода Алькон еще мала, и ее поселили вместе с родными в комнатах рядом с твоей, Красавица со свитой тоже неподалеку, так что будь бдительна.

Лусия думала, что устала, но, когда лакей открыл перед ней дверь в покои, она возликовала. Лусия в жизни не видела столь белоснежного постельного белья, а покрывало оказалось расшито узором в виде лабиринта Переса и подбито рыжеватым мехом. За серебряной решеткой пылали угли, тяжелые портьеры на окнах были задернуты. Перед кроватью стояли бархатные домашние тапочки, а на туалетном столике ждали подобранные для Лусии Валентиной и Хуалит всевозможные кремы и пудры, а также увесистые серебряные кисти и гребни.

В комнате ждала горничная – она присела, когда Лусия и Хуалит вошли.

– Это Кончита, ее нанял дон Виктор – а он платит хорошо, – пояснила Хуалит, – поэтому рядом с ней можешь ничего не опасаться. Она убережет твои тайны.

– От всех, кроме дона Виктора.

– Именно, – сказала Хуалит. – Давай-ка поможем тебе разоблачиться.

Хуалит и горничная быстро справились с лифом, юбками, корсетом и чулками Лусии. Когда Кончита потянула за льняную сорочку, Лусия напряглась.

– Горничная отнесет ее прачкам, – успокоила ее Хуалит. – У тебя теперь есть сменное белье.

Лусию охватило удовольствие и в то же время отвращение, когда с нее сняли сорочку, а затем надели новую, тонкого белого льна.

Туфли сменили на тапочки, достали отороченный мехом халат из персикового бархата, сшитый в мастерской Перучо.

– Теперь ты знаешь, каково это, – ласково произнесла Хуалит, вынимая шпильки с ракушками из прически Лусии и кладя их на туалетный столик. – Обратно тебе нельзя. У тебя есть только один путь, который ведет либо во дворец...

– Либо на костер, – закончила за нее Лусия. – По крайней мере, я буду прилично одета, когда меня бросят в камеру в Толедо.

– Вот и хорошо, – с улыбкой сказала Хуалит и, поцеловав Лусию в макушку, удалилась.

После того как она ушла, горничная щипцами достала из-под покрывала раскаленную глиняную плитку, которую положила туда заранее, чтобы нагреть постель. Плитка была в форме круглого медальона, что висел над сценой, и на ней был оттиск все того же лабиринта.

– Он все здесь своим гербом заклеймил? – поинтересовалась Лусия.

– У него над кроватью есть знак, – хихикнув, сказала Кончита. – Свиток, который держат отлитые из серебра ангелы. Говорят, там написано «здесь спит Антонио Перес».

– Это на случай, если ему память отшибет?

Конча рассмеялась и тут же вздрогнула – в дверь тихо постучали.

Лусия думала, что это вернулась Хуалит, но на пороге стоял Сантанхель.

– Уйди, – приказал он миниатюрной горничной, и та, что-то пискнув, тут же испарилась.

– Вам нельзя здесь находиться, – свирепо прошептала Лусия. – Наедине. Со мной.

– Никто не видел, как я сюда пришел, и никто не увидит, как я уйду.

– Откуда вам знать? Даже намек на нескромное поведение...

– Знать – моя работа, – сказал Сантанхель и закрыл дверь за Кончитой. – И все же я здорово ошибся на твой счет. Почему ты мне лгала? И не надо выдумывать всяких историй о том, что тебя просветил Бог. Я помню, что за письма принес с собой в тот день, когда ты чуть не прикончила нас обоих.

– Как-то я сомневаюсь, чтобы вам грозила смерть. Это мой язык рассекло надвое.

– А мне сломали пальцы.

– Они на удивление быстро срослись, милорд.

– Отвечай на вопрос, – огрызнулся Сантанхель.

– Я никогда не говорила вам, что не умею читать.

– Ты позволила мне в это поверить.

– Человек имеет право заблуждаться, – сказала Лусия, не зная, куда деваться от ощущения, что она одета неподобающим образом. – Никто не насаждал вам убеждение, что служанка непременно должна быть глупа.

– Я никогда не считал тебя глупой.

– Вижу, вы тоже хороший лжец. – Лусия сложила руки на груди, словно пыталась усмирить пробудившийся внутри гнев, обхватив себя покрепче. Давайте, расскажите, что подумали иначе в тот день во дворе, когда увидели перед собой тот жалкий огарок свечи, – ни обаяния, ни красоты, ни, разумеется, остроты ума. Только женщина, которая выглядит как Каталина де Кастро де Оро или Грасия де Валера, достойна того, чтобы ее выслушали.

– Не прибедняйся, Лусия, – парировал Сантанхель. – В тот день, когда ты, спотыкаясь, вошла в тот двор и исполнила убогий реверанс, ты прекрасно справилась с задачей притвориться невежей, куском пыльного воска. Актрисы такого таланта – большая редкость. Можешь ли ты винить меня за то, что я поверил в твою игру?

Возможно, этого Лусия и хотела. Разгляди меня. Пойми, что я – нечто большее, чем эта жалкая бубнящая нескладеха.

– Можете принимать позы и распускать свои белые перья, сколько хотите, – ответила она. – Но вы ничем не отличаетесь от остальных мужчин, что только и мечтают о хорошо сложенных, добрых и набожных женщинах, которым достает мудрости не говорить лишнего.

Сантанхель горько усмехнулся – прозвучало это так, будто треснула сухая ветка.

– Почему ты уже не сознаешься себе, Лусия? Согласись, твоя игра достигла таких высот, что ты и сама начала в нее верить.

– Я знаю, кто я.

– Правда? Мне ведомо, каково это – принижать себя, не поднимать глаз, избегать внимания. Превращаться в ничто опасно. Ты надеешься, что никто на тебя не взглянет, и однажды, когда наконец решишься разобраться, кто ты есть, обнаружишь лишь прах истинной себя, которой так долго пренебрегала.

Сантанхель был прав, и осознание этого рассердило Лусию. В юности она была бесстрашна – пока не умерла мать, пока не умер отец, пока сама Лусия не поняла, что в мире нет места конверсо, которая умеет читать и писать, любит вести беседы и спорить из-за ерунды, хочет увидеть мир, чтобы составить о нем собственное мнение. Она научилась скрываться от всех, даже от Сантанхеля.

– Я знаю, кто я, – повторила Лусия, и на сей раз в ее голосе звенела уверенность. Она – женщина, которая съела гранат и сегодня выступила лучше остальных. Завладела вниманием всех вельмож в зале.

– Какие еще тайны ты хранишь, Лусия Котадо?

Она села на стул возле туалетного столика. Женщина в мутном зеркале казалась незнакомкой – буйные кудри распущены, в глазах горит огонь. Лусия никогда прежде не видела себя в гневе.

– Будем секретами делиться? – поинтересовалась она.

– У меня нет секретов.

– Очередная ложь.

– Задай вопрос, и я отвечу честно.

– Кто вы? Почему люди вас боятся? Вы заключили сделку с самим дьяволом?

Сантанхель принялся загибать пальцы, отмечая вопросы, на которые отвечал.

– В иной жизни, в ином мире меня бы называли фамильяром. Мой дар мне не принадлежит. Он существует только для служения другим. Люди боятся меня, потому что я так хочу, потому что их страх упрощает мне жизнь.

– А что насчет сделки с дьяволом?

– Зависит от того, как ты относишься к Виктору де Паредесу – в этом обвинении может быть доля правды. Теперь твоя очередь отвечать. Какова природа твоей магии?

– Я не знаю, что на это ответить.

– Где ты ей научилась?

– Этого я сказать не могу.

– Думаешь, отец Нерони не задаст тебе этот вопрос? Думаешь, ты пробубнишь что-нибудь, пожмешь плечами, и он этим удовольствуется?

Лусия взяла со столика серебряную щетку для волос.

– Я скажу ему, что это дар Господа.

– И Бог явился к тебе в видении? Пронзил твое сердце лучом света? Тебе стоит заранее продумать ответ. Расскажи мне правду, и я смогу тебя защитить. Смогу помочь тебе. Какие труды ты читала? На каком языке произносишь слова?

Лусия не знала правильного ответа. Ее напевы состояли из испанского и иврита, турецкого и греческого – и в то же время не принадлежали ни одному из этих языков. Они менялись в зависимости от того, из какой части света пришло письмо. Слова изгнанников рассеялись по всему миру, а затем возвратились к ней, но люди, некогда произносившие их, вернуться уже не могли.

– Не на каком-то одном языке, – досадливо буркнула Лусия. – На всех языках сразу.

Лусия стукнула серебряной щеткой по столику и зашипела – из-за бледной щетины выскочила черная фигурка.

– Замри, – сказал Сантанхель.

Скорпион застыл перед Лусией всего лишь в пяди от ее руки и выгнул блестящее черное тельце, как палец.

Лусия вспомнила символ на гербовой печати Сантанхеля. Такова его месть? Он с самого начала собирался ее убить? Знал ли он, что Красавица сорвет выступление Лусии, послал ли ее туда на верный провал в качестве насмешки, но неожиданно все обернулось иначе? Лусия не видела его во время пиршества. Возможно, он был здесь, в ее комнате, подстраивал ловушку.

Сантанхель медленно приближался. Лусия боялась отвести взгляд от скорпиона, но чувствовала, что фамильяр уже рядом. Он говорил, ему доводилось убивать. Так почему она его не боится?

– Не надо, – прошептала Лусия, стыдясь мольбы, прозвучавшей в ее словах.

Ее разум пытался подобрать напев для защиты, что-нибудь способное остановить чудовище. Кто опаснее – скорпион или Сантанхель?

– Лусия, не шевелись.

Сантанхель стоял у нее за спиной. Лусия видела его в отражении: белая кожа, белые волосы – ледяное изваяние.

Она закричит. Убежит прочь.

– Nen chu mem senuwak, – ласково произнес Сантанхель. – Здравствуй, дружок.

Он опустил ладонь с длинными пальцами на столик, и скорпион взобрался на нее. Сантанхель поднял руку и отошел.

– Посадить его в щетку – умный ход, – сказал он. – Если скорпион ужалит где-то рядом с головой или сердцем, исход может быть смертельный. Во всяком случае, тебя бы устранили как соперницу.

Лусия смотрела на скорпиона, сидевшего на ладони Сантанхеля и напоминавшего подвеску на четках, а сердце в груди отбивало рваный ритм. Если Сантанхель подстроил эту ловушку, то почему не дал ей захлопнуться? Почему не дал Лусии умереть? И разве за прошедшие недели не было у него сотен возможностей ей навредить? Он мог бы просто позволить Лусии истечь кровью, когда у нее раздвоился язык.

– Как? – выдавила она. – Чьих это рук дело?

– Это может быть любой из претендентов. Ринуться в бой так рано – смелый шаг. Ты должна быть польщена тем, насколько опасной тебя сочли.

– Мечта любой женщины. – Лусия задумалась. Она все еще не пришла в себя от потрясения. – Почему он вас не жалит?

– Мы друг друга понимаем. – Сантанхель показал на баночку с пудрой, предназначенной для отбеливания зубов. – Вытряхни содержимое.

Лусия высыпала на стол мелкую пудру из кораллов и алунита, и Сантанхель свободной рукой забрал у нее баночку. Он посадил скорпиона внутрь и закрыл крышку. Лусия старалась не выдать своего облегчения.

– Это ведь ваш символ, ваша печать, – сказала она. – El Alacrán.

Отнюдь не безобидный желтый скорпион, а смертоносная разновидность этого существа.

– Полагаю, ты заметила ее, когда читала мою личную переписку. Ладно хоть у тебя хватило такта притвориться, что тебе стыдно.

Лусии и правда было стыдно. Немного.

– Почему вы выбрали себе такую печать?

– Я ее не выбирал. Меня такой наделили. Шуточка де Паредеса – и предупреждение остальным о моей истинной натуре. – Сантанхель занес баночку над свечой, горевшей на туалетном столике, и сквозь мутное стекло Лусия увидела, как скорпион мечется, стараясь избежать жара от пламени. – Но я к ней привык. Скорпионы живут долго. И сами решают, когда ужалить. Дожидаются подходящего момента.

Лусию все еще волновало, как близко она подошла к смерти.

– Вина легла бы на вас. Если бы скорпиона нашли.

– Да.

Сантанхель направился к выходу.

– Вы... вы уходите?

– Мне нужно поговорить с доном Виктором. Мы выставим охрану и предупредим Переса. Ему следует знать, что кто-то замышляет убийство под крышей этого дома. Кто-то помимо него самого. – Перешагнув порог и оказавшись во тьме, Сантанхель обернулся – только банка блеснула у него в руке. – Вот теперь мы с тобой по-настоящему знакомы. Посмотрим, чего мы сумеем достичь, когда нам больше не мешает ложь.

Глава 26

Наутро в особняке установилась странная тишина. Накануне вечером Лусия с Кончитой проверили каждый ящик в комодах, перетряхнули все белье, выбили все платья и перевернули все туфли, тапочки, коробки и бутылки. Никаких чудовищ, поджидающих в засаде, они не обнаружили и выкатили из-под кровати Лусии низенькую кушетку для слуг, чтобы Кончита переночевала рядом с ней. Рано утром Кончита ушла выливать ночные вазы и греть воду для умывания, а Лусия устроилась у окна и довольно долго просидела там, наблюдая, как обрывки дымки плывут над живой изгородью и дорожками, словно призрачные гости на празднике. Садовники занимались своими делами, конюхи вели лошадей в конюшню, расположенную в отдалении.

Лусия не понимала, чем занять себя, – можно ли ей самой отправиться на поиски Валентины, Хуалит или Сантанхеля? Или предполагается, что она должна сидеть у себя в комнате, пока кто-нибудь за ней не пришлет? Ла Касилья была отдельным государством со своими обычаями и языком, и никто не утрудился объяснить Лусии, как здесь все работает.

Так странно было просто сидеть. Лусия привыкла к работе с детства: она прибирала дом вместе с матерью, чистила котелки, чугунки и жестянки отца, ходила вместе с ним по улицам и помогала чинить тележку. Она любила время, которое проводила с отцом, не меньше времени, что проводила с матерью за разглядыванием писем и карт или изучением сложения и вычитания на примере домашних трат. В ее жизни не было ни одной свободной минуты – обязательно ждало еще какое-нибудь поручение. Починить платье, собрать уголь, замесить хлеб. Ее руки, ноги, спина всегда были при деле. Занять нечем было только ум. И уже довольно давно. Труды и уроки матери исчезли из памяти, словно упокоились вместе с ней.

Устроившись к Ордоньо, Лусия приучила себя мысленно быть в двух местах сразу: ходить по улицам и выполнять свои обязанности, но думать о чем-то другом. Грезить о дальних краях, о мягких постелях и, если уж быть честной, о красивых мужчинах. В детстве таковыми ей казались стройные, гладкощекие герои на конях, принцы и поэты. Но детство давно закончилось, и те грезы приглушило время, и желание захлестывало ее внезапными, постыдными волнами. Мускулы на плечах мясника, когда тот заносил свой тесак, изящный профиль, рука с длинными пальцами, опускающая скорпиона в банку. Она желала других и сама хотела быть желанной. И вот теперь ее работящая и грезящая стороны встретились в тишине этой комнаты, и оказалось, что у них нет ничего общего.

Поэтому Лусия так и сидела, дожидаясь знака, приказа. Сидела у собственного окна и смотрела, как солнце поднимается над розовыми кустами, подстриженными в шары, и над длинными рядами живой изгороди. Ее душа устремилась к давним фантазиям о королях-пиратах и принцах-ухажерах, об удивительных видах и дальних городах. Но Лусия уже пустилась в свое личное приключение. Если она выиграет турнир, то станет солдатом в войне, о которой ничего не знает. Лусия не питала иллюзий: победа не подразумевала, что соперничеству придет конец и ей больше не будет грозить опасность. Поступить на службу к королю значит войти в мир политики и конкуренции, бесконечных интриг и гонки за титулами. Спокойной жизни ей не видать.

Ну и хорошо. Ее разум будет начеку, чутье обострится. Возможно, она не выживет, но по крайней мере, узнает, на что способна. «Куда подевался твой страх, Лусия?» – как-то спросила ее Хуалит. Лусия не знала ответа. Наверное, проглотила его вместе с гранатом.

Она неторопливо перебирала четки. Накануне вечером Лусия рассмотрела бусины – с одной стороны на них были вырезаны благодушные человеческие лица, с другой – черепа, напоминание о неизбежности смерти. Настоящий гранат. Настоящая слоновая кость. Бусины приятно холодили кожу. Женщине, которой она притворялась, надлежало молиться, но Лусия знала, что ей уготован путь в ад, поскольку все ее мысли были о том, что каждая из этих бусин стоит небольшое состояние.

В покоях чуть дальше по коридору дон Мариус встал пораньше, чтобы прогуляться до конюшен, а вернувшись, обнаружил, что для гостей готовят горячий шоколад. Он никогда прежде не пробовал этот напиток, но лекарь предупреждал, что тот может вызывать меланхолию. Мариус смотрел, как в шоколад добавляют сахар, черный перец и корицу, и взял чашку, дабы его не сочли деревенщиной, но затем засомневался, стоит ли это пить.

Так и не притронувшись к шоколаду, он вернулся с чашкой в покои, которые выделили им с Валентиной, – просторные комнаты, откуда, вытянув шею, можно было увидеть крыши конюшен. Валентина уже не спала, но все еще сидела в кровати, когда он вошел. Ее темные волосы разметались по плечам.

– Какие здесь конюшни? – спросила она.

– Превосходные. Лошадям Переса живется лучше, чем нам. – Мариус опустил взгляд на чашку, которую держал. – Я принес шоколад.

К его удивлению, Валентина заинтересованно выпрямилась.

– Правда? Каков он на вкус?

– Я... Я еще не пробовал, – признался Мариус. – Хочешь попробовать первой?

Лицо Валентины неожиданно осветилось улыбкой.

– Да!

Мариус присел на край кровати и вложил чашку в ее протянутые руки. Валентина поднесла чашку ко рту и пригубила напиток. Издала короткий смешок.

– Странный вкус, – сказала она, закрыв глаза. – Горький. Но... думаю, мне нравится.

Валентина протянула чашку Мариусу, и он отпил шоколад. Вкус и правда оказался странный. Мариус почувствовал корицу, перец и, кажется, анис. Но описать вкус самого шоколада он бы не смог и не был до конца уверен, что ему понравилось.

– Хочешь еще? – предложил он.

– Не хочу жадничать.

– Но я для тебя его принес, – солгал Мариус.

– Правда?

Что-то в сомневающемся тоне Валентины заставило Мариуса устыдиться.

– Решил, что моей жене понравится.

Валентина улыбнулась вновь, и он раздулся от гордости. Никогда прежде Мариусу не приходило в голову, что жена способна испытывать счастье, что осчастливить ее может он сам или что подобный поступок принесет счастье и ему. Вероятно, лекарь ошибся, и нечто в этом шоколадном напитке все-таки было.

В другом крыле здания Китерия Эскарсега тоже пригубила шоколад из чашки, которую принес ей молодой любовник Луис Лопес Венегас, но и напиток, и мужчина наводили на нее скуку. Она надеялась, что турнир пробудит в ней вдохновение, но, несмотря на все чудесные представления и пиршества, слова не шли, и она с трудом заставляла себя написать сначала строку, затем полстраницы и в конце концов понимала, что утро было потрачено зря и что использовать написанное решительно невозможно. Китерия покосилась на полураздетого Луиса, который лелеял надежду на ее внимание, и вздохнула. Если ей не писалось, это почти всегда означало одно: роман подошел к завершению, и вскоре ее ждут слезы, обвинения и множество дурно спетых баллад. Закончить историю с Луисом можно и после Ла Касильи, а пока что следует извлечь из нее все, что получится. Эскарсега представила себе театральную сцену, обставленную под кухню, в центре – повариха и судомойка, и все это – сатира на пустую жизнь, которую ведут их богатые наниматели.

– Любовь моя, – сказала она, и Луис навострил уши, как собака, готовая подбежать по первому зову. – Поведай-ка мне еще какой-нибудь рецепт твоей матушки.

– Обед или десерт, моя сладкая? – спросил юноша, довольный собой.

Китерия снова вздохнула.

– Десерт, – ответила она и занесла перо над бумагой.

К северу от Мадрида в огромном монастыре, который также был мавзолеем, библиотекой и дворцом, испанский король, как обычно, проснулся в ранний час и сел писать письмо своему послу в Кельне. Пальцы рук и ступни болели – они отекли от подагры, что наполняла его жилы огнем. Но королю важно было поддерживать подобную переписку самому, и он хотел, чтобы подробности о проделанной работе поступали напрямую к нему. Его людям удалось завладеть реликвиями, которые хранились у кальвинистской шайки, грабившей церкви в Германии. Зубы, кости и волосы – горсть святых мощей была спасена от осквернения. Среди останков нашлась даже бедренная кость, принадлежавшая самому Святому Лаврентию, и поговаривали, будто она издала горестный крик, когда какой-то еретик попытался ее растоптать. Король вернет эти реликвии домой, в Испанию, обеспечит им безопасность. Он добавит их в свою коллекцию, и монахи под его надзором займутся изготовлением ковчегов.

Король знал, что вскоре ему придется обратить взор к Пересу. Шпионы донесли, что на турнире творятся великие чудеса, но королю хотелось послушать, что об этом скажет архиепископ. Закрывать врата, отворенные Господом, он не собирался.

К Лусии постучали. Вошла Кончита.

– Ваш... Сеньор Сантанхель желает побеседовать, – пробормотала она, бледная и дрожащая.

– Неужели он наводит на тебя такой страх?

– Нет, сеньорита.

– На что, по-твоему, он способен?

Глаза девушки расширились, и в них промелькнул не столько ужас, сколько восхищение.

– На все что угодно.

Горничная помогла Лусии облачиться в шелковое платье цвета ржавчины, поскольку в образе Послушницы сегодня выступать не было нужно. Лиф с высоким воротом венчала золотистая горгера, в прорезях на рукавах виднелась розовая шелковая подкладка. Кончита заплела Лусии тугие косы, скрепила их шпильками и украсила прическу двумя эмалевыми гребнями, расписанными цветами.

– У вас не имеется драгоценностей, сеньорита? Ваш патрон богат, разве нет?

– Я сторонница простоты, – соврала Лусия.

Тетя убедила дона Виктора одарить ее гранатами и слоновой костью, но Лусии не досталось ни жемчуга, ни бриллиантов – ничего такого, чем она могла бы с легкостью воспользоваться для побега.

Вошла Хуалит – Кончита в этот момент прилаживала на плечах у Лусии коричневую бархатную накидку с меховым подбоем и изящной атласной лентой-завязкой. На тетином лице не было и следа игривой беспечности, к которой так привыкла Лусия.

– Я хочу прогуляться с тобой по саду.

– Меня ждет Сантанхель.

– Сейчас же, Лусия, – скомандовала Хуалит.

Она взяла племянницу под руку и споро зашагала по коридору; двое лакеев последовали за ними.

– Я рада, что ты дожила до утра. Да, Виктор рассказал мне о случившемся. – Хуалит оглянулась. – Перес утверждает, что это досадная случайность, однако он приставил охрану ко всем участникам.

– Сомневаюсь, что для тебя это неожиданность, – пробормотала Лусия. – Я заняла место участника, который...

– Тише. – Хуалит резко остановилась. – Стойте здесь, – приказала она лакеям. – Мне надо перемолвиться словечком с сеньоритой Котадо наедине. – Тетя подвела Лусию к огромному окну, выходящему на усыпанную гравием подъездную дорожку. – Послушай меня, Лусия. С каждым днем положение Антонио Переса становится все более шатким. Ходят слухи, что король велит арестовать его, если только Перес в ближайшее время не придумает, как переубедить государя. Будь осторожна. Здесь никому нельзя доверять.

– Даже тебе?

– Ты прекрасно знаешь, о ком я.

– Сантанхель спас мне жизнь.

Дважды.

– Правда? А может, он все подстроил, чтобы именно так тебе и показалось?

– Я в это не верю.

– Сегодня утром одного из охранников Грасии де Валеры нашли мертвым в саду. Он задохнулся из-за распухшего языка.

– Какое отношение к этому имеет Гильен Сантанхель?

– Говорите прямо, сеньора.

Там, где секунду назад дожидались лакеи, теперь стоял Сантанхель. На нем были сапоги и охотничий костюм, и только сейчас, увидев его без длинного плаща, Лусия поняла, как сильно он изменился. В мужчине, что стоял перед ней, невозможно было признать то болезное создание, которое она встретила во дворе тетиного дома всего несколько недель назад. Сантанхель по-прежнему был строен, имел точеные черты лица, но сейчас он выглядел сильным и здоровым, спину держал прямо, плечи – расправленными. Лусия с раздражением осознала, что он привлекателен. У них было больше общего, когда казалось, что он вот-вот рухнет без сил.

– Добропорядочная вдова считает, что кто-то вложил скорпиона тому бедолаге в рот.

Хуалит поморщилась, но самообладания не потеряла.

– Ничего подобного я не говорила.

– Значит, я ошибся. Такое предположение оказалось бы глупостью. Допустим лишь, что тот охранник был трусом, который любил подкарауливать девушек, а не марать собственные руки кровью, – и свой конец он заслужил. Возможно, пойдут шепотки: строить козни Лусии Кальдерон Котадо – все равно что играть со смертью. Будем считать эту трагедию удачной случайностью.

– Ну надо же, какое везение.

– Вы можете идти, сеньора.

– Я вам не служанка, которую можно отослать.

– Не стоит заставлять дона Виктора ждать.

Лусия видела, как Хуалит обдумывает следующий ход: настоять на своем и рискнуть разгневать покровителя – или уступить и уйти с уязвленной гордостью.

– Помни, что я сказала, querida, – шепнула Лусии тетя, присела в грациозном реверансе и протопала мимо Сантанхеля.

Сантанхель же подкрался к Лусии – нет, поправила себя Лусия, он не крался, он – мужчина, который подошел к ней с определенной целью. Тетино предостережение задело ее за живое.

Язык же, как обычно, сболтнул чушь.

– Вы и моих охранников убили? – спросила она.

– Да, придушил и спрятал у тебя под кроватью. Кончиту ждет веселенькая ночь.

– Почти уверена, что вы шутите. – Лусия сцепила руки, которыми встревоженно теребила платье. – Вы одеты для охоты.

– Я поеду с господами. Охотиться не буду. Я знаю, каково это, когда тебя сбивают в полете.

Ему хотя бы представилась возможность опробовать свои крылья. Возможно, Лусии следовало бы прекратить расспросы о смерти и кровопролитии, но Сантанхель ведь сам позволил ей спрашивать о чем угодно.

– Вы убили того человека? Охранника Грасии де Валеры?

– Он пожертвовал своей жизнью, когда попытался забрать твою.

Лусия не знала, какой ответ хотела услышать, но понимала, что сказанное Сантанхелем не должно ее радовать. Она хуже, чем Кончита с ее ахами и смешками.

– Потому что я собственность Виктора де Паредеса, – добавила Лусия.

Сантанхель помолчал.

– Полагаю, можно и так на это посмотреть. – Он подошел к ней и встал у окна, поглядывая то в коридор, то на сады внизу. – Перес приказал всем претендентам явиться на восточную террасу, где сделают наброски для ваших портретов.

– Зачем?

– Этого я не знаю.

– Может быть, художник сумеет запечатлеть тот миг, когда Грасия попытается меня зарезать.

– Тогда у нас будет хоть какое-то доказательство, – ответил ей Сантанхель. – Иди, познакомься с остальными претендентами.

– И что мне дальше с ними делать?

– Изучи их. Определи их сильные и слабые стороны.

Лусия потеребила четки на поясе.

– Они будут заняты тем же.

– Да, но у тебя есть преимущество. Мы, слуги, привычны наблюдать за господами, оставаясь при этом невидимками. Постарайся выяснить побольше о своих соперниках и втором испытании.

– Когда оно состоится?

– Завтра вечером. Мне почти ничего не удалось узнать, но мы с тобой поработаем над твоим репертуаром чудес.

– Почему испытание решили устроить позже? Почему не сегодня?

– Тебе не терпится в бой?

– Да, – призналась Лусия, гадая, укорит ли Сантанхель ее за гордыню. – Мне понравилось выступать на сцене.

Сантанхель вгляделся в ее лицо. На свету, проникавшем из окна, его глаза казались полупрозрачными осколками серого стекла.

– Ты хорошо там смотрелась.

Что-то новое зародилось между ними, нечто с очертаниями, которых Лусия пока не могла различить. Смерть Альваро, гранат, теперь скорпион – в каждом из этих моментов была своя алхимия. Но Лусия менялась – или менялся Сантанхель?

– Я хочу знать, что будет дальше, – сказала Лусия, до конца не понимая, что конкретно имеет в виду – турнир, мир в целом или только этот коридор. – Это предвкушение... Боюсь, оно доведет меня до изнеможения.

– Предвкушение, – повторил Сантанхель. Он сжал ладонь, будто взвешивая это слово. – Не страх?

– И страх. Чем дольше все это продолжается, тем выше вероятность, что меня отравят или я загадочным образом оступлюсь на лестнице. И, как вы уже сказали, следующее испытание – это проверка силы на божественное происхождение. Неудивительно, что аудиенция архиепископа Мадрида наводит на меня ужас.

– Он будет высматривать признаки ереси и богоотступничества. Ты не выкажешь ни того, ни другого.

– Он будет высматривать эти признаки у нас или у Переса?

– Быстро ты усваиваешь правила игры. Думаю, у всех сразу.

– Вдова говорит, у Переса шаткое положение.

– Помнишь секретаря дона Хуана? – спросил Сантанхель. – Которого убили на улицах Мадрида? Вдова Эскобедо сходила к духовнику, который прочел по звездам, что ее мужа убил его лучший друг.

– То есть Перес?

– Это не точно. Точно одно: Перес замешан в этом убийстве. – Сантанхель понизил голос и добавил: – Перес приказал убить Эскобедо. Возможно, приказ сверху отдал сам король, который теперь опасается, что этот факт выплывет наружу. Дон Хуан воспротивился стратегии Филиппа в Нидерландах, и Перес нашептал королю, что великий герой войны, похоже, вознамерился захватить власть, а Эскобедо ему в этом помогает. – Сантанхель покачал головой. – Все вышло очень некрасиво. Перес много раз переходил границы дозволенного, слишком часто ошибался. И знает он слишком много. Девизом его отца были слова in silentio^[33], но, заказывая себе новый герб, Перес сменил эту фразу на usque adhuc.

Лусия дотронулась кончиком языка до неба, затем позволила себе произнести перевод этих слов. Скрывать свои знания больше не было нужды. По крайней мере, эти знания.

– «До сей поры». Это предостережение, да?

– Да, – подтвердил Сантанхель. – Предостережение королю, что Перес знает все его тайны.

Странные глаза Сантанхеля все меньше казались таковыми, они обрели однородный цвет.

Вот теперь мы с тобой по-настоящему знакомы. Что означает это «по-настоящему»?

– Перес верит, что сумеет прекратить этот раздор? – спросила Лусия.

– Он сын политика. И уже давно плавает в этих водах. Давай же, ступай. И постарайся не попасться никому на зубок.

Глава 27

На восточной террасе было прохладно – Лусия порадовалась, что на ней плащ и шерстяные чулки. Грасия де Валера сидела в позолоченном кресле, ее сияющее лицо скрывалось в тени балдахина с бахромой, который держали двое слуг. На Грасии было платье из кораллового бархата: на лифе вышивка в виде крошечных бутонов и цветов, рукава и горгера густо украшены мелким жемчугом. Большие голубые глаза Красавицы покосились на Лусию, но тут же вернулись к созерцанию миража славы где-то в отдалении.

У мольберта трудился художник, его пальцы были испачканы углем, на столике рядом лежала стопка эскизов. Работал он торопливо, казалось, его руки не успевали запечатлевать безупречные черты Грасии.

Еще один длинный стол был уставлен блюдами с фруктами и хлебом, выпеченным в форме птиц. Теода Алькон сидела на высокой подушке под яблоней, в ее рыжеватых волосах красовались ленты, платье ниспадало каскадом белых рюш. Две дамы, сопровождавшие девочку, шептались о чем-то неподалеку.

Лусия задумалась, стоит ли ей опасаться яда, но решила, что вряд ли кто-то отважится убить сразу всех претендентов, и положила себе на тарелку булочки и фрукты.

Изучи их, сказал Сантанхель. Хорошо. Если Лусия намерена уцелеть при дворе Филиппа, следует и самой превратиться в шпионку.

Она подошла к Теоде, села на соседнюю подушку и принялась расправлять складки юбок.

– Нас не представили друг другу вчера вечером, – сказала девочка своим высоким милым голоском.

– Нет. Но я уже как-то вас видела. В мастерской Перучо, где вы были вместе с отцом.

– Перучо – один из лучших портных. Я надеялась, что он сошьет мне что-нибудь поинтереснее, но отец сказал – король предпочитает платья традиционных фасонов. – Девочка отпила из маленькой белой чашки.

– Это шоколад?

– Да, и очень вкусный. Вы когда-нибудь его пробовали?

– Лишь однажды, – призналась Лусия.

Как-то раз Хуалит угостила ее шоколадом у себя дома. Это был подарок Виктора. Лусия с отцом пришли к ней в гости и смотрели, как Ана помешивает варево в ковше, до них доносились ароматы корицы, гвоздики и тот странный, горький, восхитительный запах. Это был один из последних дней, когда отец еще мыслил ясно. Он прочел им с Хуалит шуточные стишки и рассказал, как познакомился с матерью Лусии. Такой жизнью можно было бы довольствоваться, подумала тогда Лусия.

Теода подала знак одной из дам.

– Принесите Послушнице чашку шоколада.

– Я бы предпочла, чтобы меня звали Лусией.

– Лусия, стало быть. – Теода кивнула в сторону художника. – Отец заказал миниатюру для меня на мой шестой день рождения. Здесь, похоже, все гораздо серьезнее. Мне поведали, что только победителя напишут маслом. Художник – итальянец, его выписали из Венеции за большие деньги. Он уже больше часа работает над эскизами для Грасии.

– Сложно его в этом винить.

– Она и в самом деле весьма красива. Как дама из баллады. Пускай наслаждается вниманием, пока может.

– Думаете, она не сумеет выиграть? – осторожно спросила Лусия.

Теода встретилась с Лусией взглядом, не отнимая чашки от губ.

– Чудеса – это ваше амплуа. – Прикрыв глаза от солнца, девочка покосилась в сторону дворца. – Крестьянин прибыл, вот и хорошо.

На осеннюю лужайку, поправляя кружевную горгеру, вышел Фортун Донадей, на груди у него висел золотой крест. Увидев Лусию и Теоду, юноша опасливо улыбнулся и помахал им как селянин в поле, но, одумавшись, уронил руку. У него за спиной висел инструмент.

– А как вы оцениваете его перспективы?

Святое чадо хмыкнуло.

– Что ж, над манерами ему следует поработать, но он явно не мошенник. Тут нам повезло. Нет, у него настоящий талант, но это, пожалуй, не самый ценный его дар. – Теода склонила голову набок. – Он очень красив. Такие белые зубы, роскошные кудри. И покровительствует ему донья Беатрис Ортолано, которая с радостью убила бы вас в вашей постели, взгляни вы в его сторону хоть с малейшим интересом.

Слышать подобные слова из уст ребенка было странно, но Лусия понимала, что Теода Алькон – незаурядное дитя. Она видела прошлое и будущее, умела заглядывать в умы и сердца людей. Одна из ее дуэний подошла с чашечкой шоколада на изящном блюдце.

Лусия приняла угощение и поблагодарила даму, но потом застыла.

– Вы не пьете, – отметила Теода.

– Очень горячо.

Девочка широко улыбнулась – на щеках у нее появились ямочки.

– Вот, – сказала она и протянула Лусии свою надпитую чашку. – Возьмите мою, а я выпью из вашей.

– Я чувствую себя глупо.

– Не стоит. Я слышала, кто-то запустил скорпиона вам под подушку. Вы не зря проявляете бдительность.

Лусия пожала плечами, и они обменялись чашками. Отсалютовали друг другу и отпили. Лусия не ожидала, что Святое чадо ее очарует, но так оно и случилось.

Подошел Фортун и поклонился им.

– Сеньориты, позволите к вам присоединиться?

– Почтем за честь, – сказала Теода. Она жестом пригласила Донадея сесть, и тот занял место на почтительном расстоянии от них с Лусией. – Сыграете для нас?

– Если пожелаете, – ответил юноша, пристроив виуэлу у себя в ногах. – С инструментом в руках мне проще. Для крестьянского сына беседа куда страшнее музыки.

– Мы говорили о Грасии де Валере.

– Ее вчерашнее выступление было весьма впечатляющим.

Теода вновь показала ямочки.

– Правда?

Донадей потупился и пробормотал,

– Воз... Возможно, менее впечатляющим, чем надеялся ее патрон.

– Очень дипломатично.

Фортун дотронулся до грифа виуэлы, но передумал.

– Я... Можно задать вам вопрос, сеньорита Алькон?

Девочка весело захихикала, что удивило Лусию.

– Я думала, вы сразу спросите, – сказала Теода. – Лусия так и не отважилась. Обычно люди хотят знать, обретут ли они истинную любовь или сколотят ли состояние, но, кажется, я догадываюсь, о чем вы хотите спросить. Вы хотите знать, кто из нас выиграет турнир?

Бронзовые щеки Донадея зарделись.

– Я повел себя как глупец, да?

– Нет, но ответить вам предсказанием я не могу. Мой ангел хранит молчание, когда вопрос тесно связан с моей собственной участью.

– Полагаю, это к лучшему, – сказал юноша, оглядывая сад и великолепный фасад дворца. – Все мы можем еще немного помечтать.

На этих словах улыбка Теоды угасла.

– Что-то случилось? – спросила Лусия.

Девочка подняла и уронила плечики. Взгляд у нее был отстраненный.

– Дело в этом доме. Здесь мне снятся тревожные сны. Слишком много серебра, слишком много золота. Все оно награбленное. Отовсюду разит смертью. По ночам стены кровоточат.

Фортун накрыл ладонью золотой крест на груди, будто опасался, что чадо попытается его отнять.

– Эти сокровища принадлежат Испании по праву – так распорядился сам Бог.

Теода словно стряхнула с себя мрачное настроение.

– Разумеется, – сказала она и ослепительно улыбнулась. – Так распорядились Бог и наш великий король. Что-то я устала ждать.

Теода жестом подозвала одну из своих дуэний, и та помогла ей встать. До этого момента Лусия не задумывалась, как же трудно подниматься в платье, и внезапно пожалела, что не надела свой строгий наряд для выступлений, вердугадо у которого был куда скромнее.

– Синьор Росси, – окликнула художника Теода, – лишь Господь способен создать совершенство. Утверждать, что может быть иначе, – кощунство.

Художник выглянул из-за мольберта – он густо покраснел, его лоб блестел от пота.

Грасия поднялась – чисто бутон, позолоченный утренним солнцем, – и подошла к дамам из своей свиты, одна из них протянула ей чепец с широкими полями, отделанный бледно-зелеными лентами. В сопровождении двух лакеев Переса Красавица удалилась в глубь садов. Можно подумать, это она здесь нуждалась в защите.

– Не знаю, что и думать о сеньорите Алькон, – сказал Фортун, глядя на девочку, занявшую место Грасии в золотом кресле – ее ноги не доставали до земли. – Это было... Довольно пугающе.

Может, таков и был ее план – напугать их. Но Лусия в этом сомневалась.

– Полагаю, самой ей здесь куда страшнее.

– Я об этом не подумал, – протянул Донадей. – Предполагается, что она займет место изменницы Лукреции де Леон. Не понимаю, как нам состязаться с таким талантом.

– Вы верите, что к Святому чаду приходят видения?

– Не имеет значения, во что верю я. Если ей поверят Перес и король... Что ж. – Юноша вновь потянулся к виуэле и на сей раз переложил ее к себе на колени. – Если позволите, ваше выступление вчера вечером было невероятным. Однако...

Лусия ждала продолжения.

Фортун покосился на тропинку, по которой ушла Грасия.

– Меня занимает вопрос: прошло ли ваше выступление так, как изначально и задумывалось?

Пусть Грасия и заслужила свои обвинения, Фортун, возможно, просто выискивал сплетни, чтобы распустить их дальше.

– Удачный шанс – он как каша. Нужно есть, пока горячо.

– И вы вправду судомойка?

– Не вижу смысла притворяться.

– Будучи сыном простого крестьянина, я вас понимаю. И рад, что вы здесь. – На лице Лусии, должно быть, отразилось удивление, потому что Донадей поспешно добавил: – Я сказал что-то не то? Я... Такое чувство, будто все здесь говорят на том же языке, на каком я говорю с детства, однако я не понимаю ни слова.

Это чувство было хорошо знакомо Лусии. Вот только она была уверена, что никто прежде не сообщал ей, как рад ее видеть. В лучшем случае Агуэда, когда кричала: «Наконец-то! Сходи-ка принеси еще воды».

– Ничего ужасного вы не сказали. Мне здесь нравится.

Донадей улыбнулся, белые зубы сверкнули на фоне подрумяненной солнцем кожи.

– До чего приятно, когда есть несколько часов на отдых. У меня ощущение, что мы дети, оставленные без материнского присмотра.

– За нами присматривают, – возразила Лусия и многозначительно покосилась на охранников, стоявших у каждого выхода.

– Полагаю, вы правы. Я слышал о вашем столкновении со смертью вчера вечером.

– Все было не так страшно, уверяю вас. – Лусия осторожно подбирала слова. – Ваша патронесса – донья Беатрис?

– Да.

Фортун вновь прикоснулся к золотому распятию, украшенному крупными овальными нефритами и массивным изумрудом в середине – темно-зеленым, наводящим на мысли о прохладном тенистом лесе. Рядом с такой роскошью четки Лусии выглядели невзрачно, но она решила, что четки куда меньшее бремя, чем крест Донадея.

– Какой щедрый подарок, – отважилась она.

Фортун смущенно хохотнул и уронил руку.

– Да. Она весьма щедра и весьма добра.

– Для нее важно, чтобы вы победили?

Глаза Донадея сверкнули яростью.

– Это важно для меня.

Юноша опустил голову, и Лусия подумала, что он сейчас опять начнет извиняться. Однако он наклонился ближе к ней.

– Вы действительно настоящая судомойка?

– Мне что, показать вам руки, как Пересу?

– Возможно, мозоли на них – тоже ваше творение.

– Могу рассказать вам, как получить щелок из винного осадка или как отгладить горгеру, чтобы на ней не было острых складок, если вас это как-то утешит.

Фортун потер пальцами лоб.

– Простите меня... Все это...

– Понимаю.

Все это ошеломляет, сбивает с толку и ни капли не похоже на их прежнее существование.

– Я сын крестьянина. Мои дни были отмерены восходами и закатами, ливнями и страхом неурожая. Донья Беатрис нашла меня и подарила мне музыку, живопись, лучшую еду, какую я пробовал в жизни. Мне следовало бы сказать вам, что я люблю простую жизнь, что тоскую по дому, но... – Прежняя ослепительная улыбка вновь озарила его лицо, но на сей раз будто бы украдкой. – Но это не так! Я не хочу жить так, как отец. Не хочу работать, пока не надорву спину. Не хочу выкапывать камни из земли, собирать фрукты и давить из них сок. Мне по вкусу эта легкая жизнь.

Лусия невольно улыбнулась в ответ.

– Думаете, жизнь при дворе будет легкой?

– По-вашему, я полный болван?

– По-моему, вы – тот, кто предпочел бы мягкую постель жесткой. Существуют грехи и похуже.

– Грехи, – повторил Донадей. Он извлек пару нот, ущипнув струны на грифе виуэлы. – Вы должны понять: я принадлежу ей. Во всех смыслах. Де Паредес не... Он вас не?..

Лусия знала, что стоило бы оскорбиться, но предположение было настолько абсурдным, что ничем ее не уязвило.

– Виктор де Паредес скорее продаст собственную бороду, чем окажется у меня в кровати.

– А-а. – Вид у Фортуна был почти разочарованный.

– Я польщена вашим предположением, что богатый мужчина может на меня соблазниться.

– Почему бы и нет?

– Сеньор Донадей, если хотите со мной подружиться, не льстите мне. Вы выставляете себя на посмешище, и я чувствую себя тем же.

– Вы не похожи на городских краль, знаю. Но... – Он пожал плечами. – Вы похожи на девушек из моего городка.

Он что, заигрывает? Лусия не была в этом уверена, но Святое чадо не ошиблось – Донадей умел очаровывать.

Фортун опять перебрал струны – высокая нота, низкая.

– Мое положение не кажется вам скандальным?

Лусия поняла, что совершила оплошность. Ей стоило бы счесть скандальной, чудовищной попытку мужчины завести с ней разговор на такую тему и вообще идею того, что женщина может попрать брачные клятвы и взять в любовники юного музыканта. Инквизиция довольно часто судила мужчин и женщин за прелюбодеяния и распутство. Но время, проведенное рядом с Хуалит, научило ее закрывать глаза на пороки.

– Боюсь, я разоблачила себя, – сказала Лусия как можно беспечнее. – Я не благонравная юная селянка. Я выросла в городе и видела и слышала много того, чего не стоило бы. – Это была единственная отговорка, которая пришла Лусии на ум, и ложью ее назвать было нельзя. – Вы любите ее? Донью Беатрис?

– Я ее ненавижу. – Эти слова булькнули у Донадея в горле, как кипящее варево в котелке. – Вот почему я должен выиграть. Если король выберет меня чемпионом, у меня будут деньги, шелка и хорошая еда, и ради всего этого мне больше не придется ее ублажать. Возможно, тогда я перестану так себя презирать.

Вот теперь Лусии точно следовало удалиться, громко выразив отвращение. Добропорядочная женщина не потерпела бы таких речей. Но никто их и не слышал. Никто, кроме нее.

– Вам стоит быть осторожнее, – тихо сказала она Донадею.

– Что?

– Я могла бы предать вас и рассказать донье Беатрис, что вы тут наговорили. И тем самым без особых усилий лишить вас шанса на победу и улучшить собственное положение.

Фортун уставился на нее, в его карих глазах сквозил испуг.

– Но вы этого не сделаете.

– Вы меня не знаете.

– Из всех здесь только мы с вами знаем, каково это – трудиться, пока не закровоточат руки. Я понял вас, как только увидел, и я знаю, что вы ничего никому не расскажете, потому что вы – не прелестная змея вроде Грасии де Валеры.

Наверное, рассказать все же стоило. Умный соперник воспользовался бы такой возможностью.

– Не расскажу, – уступила Лусия, опустив из фразы слова «пока что». – Но здесь не сельская местность. Вам не следует... Вам нельзя так откровенничать.

– Можно. – Жизнерадостная улыбка вернулась на лицо Донадея, белый парус надулся. – Если с умом выбирать друзей.

– Тогда расскажите мне что-нибудь полезное. Вы знаете, каким будет следующее испытание?

– Нас проверят на праведность. Говорят, мы будем противостоять Сатане на глазах у архиепископа, но я не понимаю, что это значит.

Лусия постаралась не обращать внимания на холодок, который пробежал по спине. Наверное, и сам дьявол не откажется от визита в Ла Касилью, если его пригласят.

– Что-то не хочется гадать.

– Лусия! – позвала ее Теода, сидевшая в золотом кресле. – Ваша очередь позировать синьору Росси.

Лусия вздохнула.

– Может быть, я похожа на девушек из его города.

Она попыталась подняться и с благодарностью ухватилась за руку, протянутую ей Фортуном, пусть даже это выходило за рамки приличий.

– Вы предупредили меня, сеньорита Котадо, – сказал он. – Отвечу вам тем же: будьте осторожны.

– Сомневаюсь, что отсутствие привычки откровенничать навлечет на меня опасность.

– Сегодня утром я видел, как слуга дона Виктора выехал на охоту. El Alacrán.

– Сантанхель?

Фортун кивнул.

– Он не тот, кем кажется.

Лусия отпрянула, и Донадей вынужденно отпустил ее руку.

– Что вы хотите сказать?

– Лишь то, что сказал. Будьте осторожны.

Фортун улыбнулся и помахал ей на прощание, словно всего лишь предупредил о надвигающемся дожде.

Глава 28

Охота вышла утомительная, и Сантанхель был рад, что ему удалось избежать последовавшего за ней пиршества. К нему вернулся интерес к еде, но не к помпезным трапезам и сопутствующим им унылым беседам. Вместо обеда он отправился гулять по дворцу и окрестностям, вслушиваясь в досужие разговоры охранников и прислуги, надеясь разведать что-нибудь о завтрашнем испытании. Сантанхеля не слышали и не видели. Именно так он выяснил, кто подложил скорпиона в комнату Лусии. Тот охранник признался, что патрон Грасии де Валеры дал ему это смертельное поручение, после чего убийца умолк навсегда.

Что же до скорпиона, Сантанхель отделился от процессии, нашел для него теплое местечко на скалистом утесе и произнес те же слова, какими подчинил это маленькое создание накануне: «Ты не там, где должен быть». Скорпион сполз с его ладони, обретя свободу до той поры, пока его не настигла смерть.

Лусия спросила, кто он, и проще всего назваться было фамильяром. Сантанхель мог бы ответить «слуга и заложник». Мог бы сказать: «Я то, в чем нуждаются». Скорпионом его окрестил Исидро де Паредес – предполагалось, что это постыдное прозвище. Но Сантанхель был существом, не ведавшим стыда.

Вернувшись в Ла Касилью, он пошел искать Лусию. Он убеждал себя, что хочет выяснить, какие подробности она выведала у других претендентов, но понимал, что это не единственный повод. Очень много лет у него не было ни друзей, ни компаньонов. Слуги в доме де Паредесов появлялись и исчезали, рождались и умирали. Ученые и философы, с которыми Сантанхель переписывался, своими посланиями привносили разнообразие в его жизнь, приглашали нанести визит в их библиотеки и лаборатории, места, увидеть которые ему было не суждено. Он перестал различать дни и годы. Очередная сделка, покупка очередных владений, очередной де Паредес, честолюбию которого нужно потакать. Иногда Сантанхель смотрел на Виктора и не понимал, кого перед собой видит. Отца Виктора? Его деда? Кого-то из множества тех, что были до них? Все де Паредесы гнались за властью, словно участвовали в некоей великой охоте, словно была в этой погоне какая-то новизна. Их энтузиазм и запал, бесконечные стремления навести лоск на фамилию, герб, владения никогда не утихали и не меняли форму. Они всегда говорили с Сантанхелем так, словно их цели были его целями, словно он разделял их безграничную алчную страсть. А он все это время не хотел ровным счетом ничего.

До того дня во дворе у вдовы. Теперь его сердце билось, живот урчал, член набухал. Сантанхель вновь стал мужчиной, и он не понимал, как ему быть – то ли возненавидеть Лусию Котадо за непрошеное пробуждение, то ли пасть к ее ногам с благодарностями. Ощущалось это как безумие, но то, которое можно излечить. Когда он обретет свободу и сможет увидеть мир, он вспомнит, как это – быть человеком, и забудет судомойку, которую обрек на печальную участь.

Дверь в комнату Лусии открыла Кончита и тут же, не дожидаясь приказа, скрылась из вида.

– Наконец-то! – сказала Лусия, когда Сантанхель вошел в покои. – Я уж думала, вы совсем пропали.

– Если бы это было так просто.

Лусия в бархатном халате сидела за столиком с пудрами и мазями и стирала ту ужасную свинцовую краску с лица. Сантанхель с сожалением отметил, что ее замечательные волосы по-прежнему заплетены в тугие косы, впрочем, оно было к лучшему. Их запутанные отношения сбивали его с толку, и началось это с момента гибели Альваро, а может, и того раньше. Новые соблазны ему ни к чему.

– Расскажи, что ты сегодня узнала.

– С Грасией де Валерой мне пообщаться не удалось, но и Святое чадо, и Принц оливок считают ее мошенницей.

– Потому что они не глупы.

– Если это правда, то на что она рассчитывает в этом турнире?

– Это не наша забота. Что еще?

– Теода не отозвалась об империи ни единым добрым словом. Говорила только о крови и грабежах.

Сантанхель прислонился к стене у окна.

– Перескажи мне ее слова. Как можно точнее.

Лусия повиновалась, и Сантанхель задумался.

– Значит, она не просто слышит голоса. Она чувствительна и к предметам. Возможно, «ангел» – это выдумка, попытка связать ее силу с церковью.

– Фортуну это не понравилось.

– Он-то, конечно, повторит все слово в слово. Это опасно. Теода очень осмотрительно не спешила нахваливать короля в своих предсказаниях. Если золото и серебро должны хлынуть сюда из Нового света, значит, должна хлынуть и кровь. Так уж устроена конкиста. Но Испанская империя слаба.

– Теперь ваша очередь критиковать короля? – прошептала Лусия, вероятно опасаясь, что Кончита подслушивает под дверью. Но девчонка уже ушла сплетничать с другими горничными.

– Для нищих и покоренных все империи на одно лицо. Но не все империи одинаковы. Нидерландцы и англичане строят рынки, чтобы продавать свои товары, колонии, чтобы собирать налоги, новые торговые пути. Они веками занимаются кровопролитием. Испания же ничего не строит, только тратит награбленные сокровища на войны, которым нет конца. Если стены в Ла Касилье кровоточат, значит, то же происходит и в королевском монастыре, и в церквях по всему Мадриду, и в каждом благородном доме. Виктор утонул бы в собственном особняке.

– А что, если я не хочу помогать Филиппу или еще кому-то проливать чужую кровь?

Сантанхель не знал, как на это ответить. Какую бы власть или положение Лусия ни обрела, ей не видать твердой почвы под ногами. Даже королевы остерегаются своих мужей, и Виктор де Паредес будет господствовать над Лусией, как он господствовал над Сантанхелем. Целую вечность.

Словно прочитав его мысли, Лусия встретилась с ним взглядами в отражении.

– Фортун Донадей сказал, что вы не тот, кем кажетесь.

– Кем я кажусь?

– Хотите потешить свое тщеславие?

– Я мужчина, поэтому ответ – разумеется, да.

– А это так?

Вопрос застал его врасплох.

– Мужчина ли я? Ты сомневаешься?

Лусия зарделась и отвела глаза.

– Я не о деталях. Но вы не похожи на других мужчин.

– Нет, – признал Сантанхель.

– Вы – El Alacrán. Вы не спите. И не едите.

– Я ем. В последнее время – довольно много.

– Раньше не ели.

– Жизнь не вызывала аппетита.

Явно раздосадованная, Лусия повернулась к нему и всплеснула руками.

– Почему вы так говорите? Вы же здесь расцвели. Я вижу это своими глазами. Неужто дон Виктор сажает вас в подземелье?

Сантанхель не собирался отвечать уклончиво, но за долгие годы растерял навык говорить без обиняков.

– Довольно редко.

– Стало быть, готовят в Ла Касилье гораздо лучше?

– Виктор хорошо кормит. Мы что, правда будем обсуждать мой аппетит?

– Если ответите мне честно, обсуждать будет нечего.

– То есть Фортун Донадей успешно вселил в тебя страх передо мной?

– Вас боится весь Мадрид.

– Не весь Мадрид, – поправил он Лусию с некоторым задором. – Вся Испания.

Лусия сцепила руки, и Сантанхель заметил, что ее костяшки побелели.

– Мне сказали, что во втором испытании нас ждет встреча с дьяволом.

– Это метафора, не более того.

– Вы уверены?

– Если падре Хуан Баптиста Нерони действительно способен призвать дьявола, то у нас проблемы посерьезнее турнира. Но я постараюсь разузнать что-нибудь еще.

У Лусии имелся повод бояться, и Сантанхель приложит все силы, чтобы избавить ее от страха. Он скрестил руки на груди.

– Ты рассказала мне, что узнала о своих соперниках, но не поделилась мнением о них.

– Мне понравилась Теода Алькон. Она странноватая, но таковы, пожалуй, все мы.

– Даже Грасия де Валера?

– Нет. Она – гнойник, который притворяется цветком.

Над этим сравнением Сантанхель посмеялся.

– Метко. А крестьянский сын?

Лусия отвернулась к зеркалу.

– Понятно, – сказал Сантанхель. – Принц оливок втерся к тебе в друзья.

– Я бы не назвала его другом. Он не создан для этого места – так же, как и я. Но очень хочет победить.

– Уверен, его история вызвала у тебя немалое сочувствие.

– Он в безнадежном положении.

– В более безнадежном, чем ты?

Лусии хватило ума промолчать.

– Его... патронесса... Она...

– Она заявила права на его тело и душу? – Зачем Принц оливок поделился такими секретами с Лусией? Сантанхель прикинул, какие из сплетен Гаравито могли достичь ушей Донадея и о чем еще сын крестьянина откровенничал с Лусией, стараясь завоевать ее доверие. – Фортун Донадей – не простодушный сельский парень. Он преследовал несчастную, лишенную любви донью Беатрис. Много дней подряд приходил со своей гитарой к ее дворцу и играл там музыку, стремясь привлечь ее внимание.

– Может, внимания ему досталось больше, чем он хотел?

– А может, он просто пытается приглушить твою жажду победы, ослабить твою решимость. У тебя на кону не меньше, чем у него.

У Сантанхеля – так точно.

– Возможно.

Сантанхель оттолкнулся от стены, не понимая, почему так раздражен. Он будто вновь стал зеленым юнцом, снедаемым ревностью и страстью. Такие осложнения ему ни к чему. Да, он проникся уважением к этой женщине, даже симпатией, было объяснимым, пусть и нежелательным бременем, учитывая то, что ему предстояло сделать. Но желать ее, чувствовать, как мысли превращаются в сумбур, когда она рассказывает, как приятно принимать горячую ванну? Это было недопустимо. Даже утром, когда Лусия сказала, что предвкушение доведет ее до изнеможения, Сантанхелем завладела навязчивая идея – накрутить ее локон на палец, отпустить и посмотреть, как он свернется обратно в завиток. Изнеможение. Одно лишь это слово сводило его с ума. Оно вонзилось в разум Сантанхеля как заноза, вызвало у него лихорадку – эта мысль о доведении Лусии Котадо до изнеможения.

Сантанхель повернулся к окну, но в темноте не было видно ничего, за исключением нескольких факелов, расставленных вдоль дорожек. Нужно чем-то заняться. Убраться отсюда подальше. Если отвлечься и дать себе время, этот недуг его отпустит.

– Стало быть, вы со мной закончили? – спросила Лусия, когда Сантанхель направился к двери.

Я еще даже не начал. Пора идти. Во имя блага обоих.

– Поупражняемся завтра, – сказал Сантанхель. – А ты пока отдохни и помечтай, как разделаешься с бедным крестьянским сыном.

Лусия скривилась.

– А вы что будете делать?

– Я постараюсь выяснить как можно больше, чтобы помочь тебе одолеть дьявола.

Уж это ему по силам.

Глава 29

Второе испытание должно было состояться вечером, поэтому Валентина надела черное бархатное платье. В темноте отсутствие драгоценностей не будет бросаться в глаза. Когда она помогала Кончите закреплять полукруглые ракушки на косах Лусии, на пороге комнаты возник Мариус. Он тоже облачился в черное; казалось, пансерон^[34] ему маловат. Парад яств и вина в Ла Касилье не прекращался ни на минуту. Впрочем, изобилие ему к лицу, подумала Валентина. Мариусу нравилось охотиться и выезжать, и цвет лица у него значительно улучшился. Черные волосы и борода блестели, глаза сверкали.

Раньше Мариус словно оберегал от жены все, что приносило ему удовольствие, воспринимал любые вопросы о своих занятиях и интересах как посягательство на его мир. Но здесь он с готовностью делился с Валентиной, чем мог, во время трапезы предлагал ей попробовать интересные блюда, возвращался с охоты исполненным впечатлений и даже спрашивал, как прошел ее день.

Накануне вечером он рассказал, как мужчину сбросила лошадь, и тот чуть не разбился насмерть.

– Что ж, – не задумываясь, ответила Валентина, – а я провела день в компании сеньоры Гальвес. Большая удача, что я не скончалась от скуки.

Мариус расхохотался, а Валентина от удивления чуть не свалилась со стула. Она что, впервые сумела рассмешить мужа?

– Это ведь ее сын пишет поэзию? – спросил он.

– Да. Она прочла нам несколько его стихов.

– Прошу, скажи, что ты их запомнила.

– Только худшие строки, – призналась Валентина.

Они с Мариусом провели остаток вечера, сочиняя дурацкие стишки и напиваясь вином, и, когда вечер перетек в ночь, от разговоров перешли к поцелуям, но продолжали заходиться смехом, когда прерывались на отдых. Валентина и не догадывалась, что так вести себя можно и допустимо, и пусть наутро она проснулась с головной болью, это открытие того стоило.

– Пойдем познакомимся с архиепископом? – спросил Мариус и предложил ей локоть.

Лусия вместе с ними вышла в сад, погруженный в голубые сумерки. Валентина знала, что сегодняшнее событие – религиозного толка, проверка претендентов на чистоту веры, еще одна демонстрация их даров. И что следует хранить серьезный вид в присутствии архиепископа и прочих церковников, которые сидели на высокой платформе под напоминавшим небеса голубым навесом с россыпью золотых звезд. Но сады были расцвечены фонарями и факелами, откуда-то из-за деревьев доносилась музыка. Валентине было сложно отделаться от мысли, что она очутилась на очередном празднестве – самом прекрасном празднестве, какое ей доводилось посещать.

На лужайке были расставлены стулья, перед ними – воздвигнута небольшая миленькая сцена, украшенная красными и белыми лентами, ее занавес отливал золотом.

– Это кукольный театр?

– Да, – сказала Каталина де Кастро де Оро, подойдя к ним с бокалом в руке. – Перес выписал кукольников из самой Умбрии.

– Итальянские художники, итальянские кукольники, – пробурчал Мариус. – Испанские для него уже не годятся?

Вдова лишь пожала плечом.

– Такова мода.

– Это вино? – спросила Валентина.

– Вино с лимонадом. Смесь из Леона, которую там пьют в Страстную неделю. Там ее называют matar judíos^[35].

– Остроумно, – тихо сказала Лусия. – Надо и мне попробовать.

Вдова отсалютовала ей бокалом, но улыбка у нее вышла кислая. Вскоре стало понятно почему.

Виктор де Паредес уже сидел в зрительной «зале». Рядом с женой.

Валентине ужасно хотелось как следует ее рассмотреть. Говорили, что женитьба на ней, женщине, обладающей и красотой, и состоянием одной из старейших семей в Испании – величайшее достижение дона Виктора, доказательство его удачливости. Вдова так расстроена, потому что любит его? Или потому что ее место заняла другая? И почему дон Виктор решил, что присматривать за Лусией должна его любовница, а не жена? Забота о судомойке ниже ее достоинства, но не ниже достоинства Валентины?

– Все светила Мадрида сегодня здесь, – сказала вдова. – Поэты и певцы. Даже та дама-драматург.

– Китерия Эскарсега? – спросила Валентина.

– Вы знакомы с ее творчеством?

Валентина переглянулась с Лусией – впервые они оказались осведомлены в чем-то лучше Каталины.

– Я о ней наслышана.

– Что ж, вон она – в весьма занятном дублете.

Дублет и правда был странный, сшитый из ярко-алого бархата и отделанный жемчужной каймой. Из-за него платье дамы-драматурга напоминало военную форму. Волосы у нее были темно-каштановые, глаза цвета шоколада, который Валентина с такой жадностью выпила утром.

– Эта женщина как чума, – проворчал Мариус. – Говорят, у нее есть дом в Толедо, куда днями и ночами один за другим приходят мужчины.

– И женщины, – добавила вдова.

Словно почуяв интерес к себе, Эскарсега обернулась, встретилась взглядами с Валентиной и подняла бокал – дерзкий жест, который выглядел так, будто она воздела меч перед дуэлью. Валентине внезапно стало жарко.

– Ты готова? – спросила она Лусию, стараясь отвлечься от всяких там мыслей.

Лусия кивнула, но лицо у нее блестело от пота.

– Может, выпьешь что-нибудь? – предложил Мариус. – Откуда такой мандраж? Сантанхель плохо тебя подготовил?

Лусия не знала, что на это ответить. Они с Сантанхелем встретились утром и отправились упражняться в сады, подальше от любопытных глаз. Он сумел разузнать, что ожидается кукольное представление, и они с Лусией прикинули, к чему ей следует быть готовой. Однако Лусия видела, что ему не терпелось покинуть ее. Но ведь только прошлым вечером Сантанхель говорил с ней наедине в ее комнате так, словно они были любовниками, – высокий и бледный, как призрак, Сантанхель, который, казалось, с каждым днем становился все сильнее и прекраснее. Он посмотрел на нее в зеркале, и Лусия вновь испытала чувство, будто вылетела из собственного тела. Ей вспомнился сон об апельсиновой роще, и Лусия поняла, что, потеряй она нить, связывающую ее с миром, и улети в ночное небо, Сантанхель нашел бы ее и там. В этом Лусия была уверена.

А потом он огрызнулся и ушел, как если бы возня с ней была лишь очередным поручением его господина.

Но ведь так оно и есть? Взаимодоверие, которое они выстроили с Сантанхелем, – временное, просто пакт, заключенный по приказу дона Виктора, – и ничто иное. Но Лусии хотелось спросить: что будет дальше, если она все-таки сумеет победить? Продолжатся ли их занятия? Распространится ли его удачливость и на нее? И какие из ее тайн Сантанхель уже поведал Виктору де Паредесу?

Имелись у Лусии и другие страхи, о которых она до прошлой ночи даже не задумывалась. Она мечтала занять высокое положение при дворе, обрести защиту и даже влиятельность, чтобы ее ценили, уважали. Но она ведь станет не просто советницей или придворной дамой – король превратит ее в собственное оружие. Одно дело – использовать свою силу против англичан или нидерландцев. Но придется ли ей подавлять восстания, убивать еретиков, индейцев, евреев и прочих врагов филиппова Бога? Замарает ли она себя кровью, которую Теода Алькон видела во снах?

Словно привлеченный тревогами Лусии, рядом возник Сантанхель и сказал:

– Ты должна явиться к архиепископу. Дон Мариус, донья Валентина, вы представите ее.

– Ясно, – сказал дон Мариус, покосившись в ту сторону, где сидел Виктор де Паредес.

Сантанхель с понимающим видом кивнул.

– Я отведу Лусию к дону Виктору, после того как она получит благословение.

Лусия послушно отправилась за провожатыми к помосту. Гости все прибывали – в плащах и накидках, готовые к зябкому вечеру. Лусия знала, что ей следует сосредоточиться на состязании, на сидевших в ряд на высокой платформе трех церковниках, облаченных в безупречные черно-бело-красные сутаны и шляпы. Но она не могла отделаться от мысли, что все это похоже на аутодафе в миниатюре. Участников турнира подводили к сановникам, словно кающихся грешников, только на них были дорогие одежды, а не санбенито^[36].

Осеннее солнце давно село, и все же Лусия потела в своем чопорном платье. Кончита начистила и накрахмалила воротник и манжеты так, что они сияли белизной, и Лусия порадовалась, что сегодня лицо ей малевать не стали – из опасений, что искусственно наведенная красота оскорбит чувства архиепископа сильнее, чем веснушчатая смуглая кожа.

Я крещеная, напомнила себе Лусия. Она исправно посещала мессы. Знала «Отче наш», «Аве Марию» и «Славься, Царица», псалмы и заповеди. Была готова есть свинину и чинить одежду после заката в Шабат. И все же магия ощущалась Лусией как проклятая нить, связывающая ее с прошлым, со всеми евреями во всех синагогах, которые до сих пор склоняли головы в молитвах. Хуалит ушла от опасности. Она могла, подмигивая, угощаться напитком под названием «смерть евреям», но ни за что не предстала бы перед самим архиепископом Мадрида.

Глава 30

Соперники Лусии уже собрались и теперь ждали, когда их представят архиепископу. На Красавице было бархатное платье сливочного цвета, расшитое жемчугом, бриллиантами и серебряной нитью, поэтому Грасия вся мерцала, словно первая изморозь. Фортун Донадей вновь нарядился в зелень и золото, а на красном платье Теоды Алькон блестела вышивка в виде серебряного креста – девочка походила на маленькую воительницу.

– Послушница прибыла, – сказала Теода с улыбкой. – Как вам это веселенькое сборище?

– До чего странно, правда? – тихо произнесла Лусия. – Не пойму, как нам следует себя вести: как на званом вечере или как в церкви.

Теода лукаво улыбнулась и прошептала:

– Зависит от церкви – иногда разница почти неощутима. – А затем уже в полный голос добавила: – Грасия, не уверена, представили ли вас Лусии, но чудеса ее вам, кажется, уже хорошо знакомы.

Если Грасию и задела подколка, она ничем этого не выдала. Лишь присела в реверансе.

– Очень приятно.

– Взаимно, – откликнулась Лусия.

– А вот и Педро ди Валле, – сказал Фортун, кивнув в сторону мужчины, сидевшего справа от архиепископа. – Это он вынес предупреждение Лукреции де Леон и велел ей прекратить изменническую деятельность.

– Перед тем, как ее увезли в Толедо? – спросила Лусия.

Теоду передернуло.

– Он заключил ее лицо в ладони и сказал: «Этими руками я уничтожил множество пророков».

– Но она ведь не прекратила? – заметила Грасия. – К чему навлекать на себя такую беду?

– Возможно, того требовали ее грезы, – тихо промолвила Теода.

Лусия устала от ожидания. Ей хотелось поскорее пройти испытания и понять, какое будущее ее ждет. Впрочем, она догадывалась, что еще пожалеет, когда все это закончится. Ей редко выпадала возможность с кем-нибудь подружиться, и пусть все здесь были ее соперниками, их объединяли одни и те же страхи и желания. Лусии нравились Теода и Фортун, и, если бы Грасия не попыталась от нее избавиться, возможно, понравилась бы и она.

– Кто сидит слева от архиепископа? – спросила Лусия.

– Фра Диего де Чавес, – ответил Фортун, крепко сжав свой золотой крест. – Королевский исповедник.

Рыжебородый придворный Переса жестом подозвал претендентов и подвел их к покровителям, чтобы те могли представить своих подопечных. После того как все сделали реверансы или поклонились и их имена зачитали вслух, Перес поднялся на помост и низко поклонился церковникам.

– Да порадует сегодняшнее представление вас и Господа, – произнес он смиренным тоном.

Фра Диего даже не взглянул на Переса и, подавшись вперед, обратился к стоявшим перед ним претендентам. Лицо у него было вытянутое, с обвислыми брылями, из-за которых казалось еще более продолговатым; фра вцепился в подлокотники кресла с такой силой, словно едва сдерживался, чтобы не выскочить на сцену.

– Ваш друг Перес был бы рад, если бы Кирога благословил вас одним махом и заверил короля, что все здесь идет как надо. Но вместо этого вам предстоит пройти нашу строгую проверку. Истинным чадам Божиим нечего бояться. Но знайте: колдовство может подражать Божьей силе, а диавол не погнушается пойти на любые уловки, дабы убедить малодушных в том, что они изрекают пророчества и творят чудеса. Но наши взоры не затуманить.

Взгляд темных глаз фра по очереди перешел с одного претендента на другого, и у Лусии возникло ощущение, что сановник способен увидеть все запретные слова, какие она когда-либо произносила, словно те были написаны у нее на лбу. Лусия почувствовала, как что-то коснулось ее руки. Это явно была Теода – она стояла рядом, хоть и не смотрела на Лусию.

– Мы выясним, что за силы пойдут сегодня в ход, – продолжал фра Диего, – будь они божественного или демонического толка, и потому сейчас даем вам шанс: если вы заключили сделку со злом, если вы вершили колдовство или ересь – сознайтесь. Преклоните колени пред всемогущим и вековечным Господом Богом и молите его о пощаде. Исповедуйтесь и будете прощены.

Тишина окутала помост словно саван. Смех зрителей и звон бокалов, казалось, звучали где-то вдалеке.

Это те самые люди, которые осудили на вечные муки Лукрецию де Леон и предали анафеме Пьедролу. К ним прислушивался король и, возможно, сам Бог. Что они видят? О чем уже знают?

Никого не бойся. Вот что прошептал Лусии Сантанхель, когда пытался вернуть ее с порога смерти. Никого не бойся, Лусия Котадо, и ты превзойдешь их всех.

Они всего лишь мужчины, напомнила себе Лусия и прикусила язык.

Прошла минута, еще одна. Церковники собираются ждать, пока кто-нибудь не сознается? Пока не явится знак божественного одобрения или пока у кого-нибудь не проклюнутся рога?

Наконец, фра Диего откинулся на спинку своего кресла.

– Хорошо. Поступайте как знаете, и да помилует вас Бог, ибо мы не помилуем.

Перес с улыбкой поклонился, словно фра пожелал им всем приятного аппетита.

– Благодарю вас и нашего короля за эту щедрость.

После этого претендентов отослали, и они смешались с толпой гостей, обсуждавших зрительные места и попивавших вино с лимонадом.

– Вот и все, – сказал Сантанхель и, взяв Лусию под руку, повел ее к дону Виктору. – Худшее уже позади.

– Это пока нас не загнали на испытание. Вы меня бросили.

– Я поступил, как велено.

– Потому что дон Виктор не хотел, чтобы нас видели вместе. Особенно архиепископ и королевский исповедник.

Лусия была права. Виктор де Паредес никогда и не собирался селить ее у себя под крышей. Дон Мариус и донья Валентина послужат для него щитом, если Лусия провалит испытания или привлечет внимание инквизиции.

– Поэтому он и оставил меня в доме Ордоньо. На случай, если все пойдет не так, – добавила Лусия.

– Да.

Да. Вот и весь ответ. Лусии захотелось пнуть Сантанхеля.

– Ты ждала от Виктора де Паредеса порядочности? – спросил он.

– Разумнее было бы ждать, что медведь напишет поэму.

– Тогда перестань дуться и сосредоточь мысли на грядущем испытании.

Дон Виктор ждал у края толпы. Он встал, когда подошли Сантанхель с Лусией, и протянул руку сидящей рядом женщине, помогая ей подняться.

– Подите сюда, – сказал он, – моей жене не терпится познакомиться со знаменитой чудотворицей. Донья Мария, это Лусия Котадо – Послушница.

Лусия поразилась тому, как прелестна оказалась жена дона Виктора. Она выглядела полной противоположностью Хуалит: кожа – как блюдце свежего молока, густые золотистые волосы блестели как новенькие монеты. На ней было платье синего шелка с узором в виде крошечных золотых ибисов. Она походила на корабль, готовый отплыть в море. Воплощала собой зажиточность.

Лусия почему-то была убеждена, что супруга дона Виктора окажется простушкой или скромницей, раз он соблазнился на красоту и лоск Хуалит. Но, возможно, таким людям, как Дон Виктор, не приходится думать о том, что им нужно, – только о том, чего они желают.

Лусия низко присела, и донья Мария с улыбкой заключила ее ладонь в свои.

– Весьма польщена знакомством с такой женщиной.

На миг Лусия решила, что это издевка, но глаза доньи Марии лучились добротой.

– Я лишь скромная судомойка, сеньора, – ответила Лусия.

Донья Мария крепче сжала ее руку.

– Вы – орудие Господа, ниспосланное им в помощь нашему королю и стране. Я попросила нашего духовника молиться за вашу безопасность и успех в этой миссии.

– Благодарю вас, сеньора.

– Не благодарите меня. – Донья Мария прикоснулась губами к костяшкам Лусии. Ее глаза блестели. – Я рада служить вам, как служу Господу.

– Идем, любовь моя, – сказал дон Виктор и потянул жену обратно к стульям. Лусии надо подготовиться. – Он переглянулся с Сантанхелем, и тот развернул Лусию к остальным претендентам, которые уже собрались возле сцены кукольников.

– Я боялась, что меня раскроют, – прошептала Лусия. – Злилась, что нужно кем-то притворяться. Но сейчас впервые за все время я устыдилась нашей лжи.

– Донья Мария добра и мягка – а еще снедаема тоской. Астролог составил ей карту судьбы и сообщил, что она не зачнет, пока нидерландцы не вернутся под сень католической церкви.

– Поэтому она так истово молится?

– Нет, она всегда была набожной. Но тот шарлатан вселил в нее отчаяние. Я пытался переубедить ее, но она ничего не желает слышать. Думает, что Господь счел ее веру не безоговорочной.

– Но вы ведь не можете обеспечить ей дитя.

– Конечно, могу. Поэтому Виктор все так же ей предан. Он знает, что дитя появится в момент, который лучше всего отвечает его интересам.

– Вы так уверены в своем влиянии?

– У всех де Паредесов были дети, и все их сыновья пережили и роды, и детство, и испытания юности, и каждый из них превращает мою жизнь в муку, пока мирно не отходит на тот свет в собственной постели. Моя уверенность вполне оправдана.

– О чем вы говорите? И почему огрызаетесь на меня так, будто я пыталась обчистить ваши карманы?

– Я не огрызался.

– Разве что зубы не оскалили.

Сантанхель схватил Лусию за локоть и оттащил в темный угол за сценой.

– Я пытаюсь защитить нас, Лусия. Защитить тебя.

Она присела в реверансе.

– Благодарю вас, сеньор. Ваша грубость – хорошая ширма для намерений.

– Ты спрашивала, почему я снова начал есть, спать, выезжать верхом, почему ко мне вернулось здоровье. – Сантанхель оглянулся на толпу и понизил голос до едва слышного шепота. – Неужели ты сама не догадываешься? Аппетит мне возвратила вовсе не местная стряпня. Это чудо – очередная твоя заслуга.

Лусия еле сдержала смех.

– Я не возвращала вам жизнь. Я этого не умею!

– Всякий раз, когда ты используешь свой дар, когда принимаешь мою помощь, ты отдаешь мне частичку своего могущества. Я делаю сильнее тебя, и ты отвечаешь мне тем же. Заставляешь мою кровь вновь бежать по венам. Напоминаешь моему сердцу, что надо биться.

– Сердце не способно о таком забыть, – фыркнула Лусия.

Лицо Сантанхеля исказилось.

– Со временем можно забыть что угодно. Довольно жаловаться – направь свой ум на грядущее испытание.

Сантанхель стремительно ушел прочь, и Лусия с трудом удержалась от соблазна промурлыкать короткий напев, чтобы негодяй запнулся о древесный корень. Ее ждала битва, которую нужно выиграть – с Сантанхелем или без него. Противники уже собрались у сцены.

Глава 31

Сантанхелю удалось выяснить, что покажут некую пьесу о жизни Христа, вероятно, о том, как Сатана пытается искусить его. Во время представления каждого из участников подзовут к архиепископу и церковникам, и в этот момент нужно будет показать свои силы: Лусии придется молиться вслух, мысленно произнося при этом магические фразы. Лусия не волновалась. Этот навык она усвоила у матери и практиковала его всю жизнь. Она всегда была человеком двух вер, ни одной из них не отдаваясь всей душой.

Лусия заготовила пару разных напевов: один – чтобы озарить Спасителя божественным сиянием, второй – тот, что она использовала для чуда с лозой. Благо, никто из претендентов не знал, в каком порядке их будут вызывать, поэтому Лусия не тревожилась, что Грасия еще как-нибудь ей напакостит.

– Вы когда-нибудь видели подобные спектакли? – спросил Фортун, когда Лусия присоединилась к остальным. – К нам в Хаэн как-то заезжал кукольник. Представление было потрясающее!

– Нет, – сказала Теода. – Но не ждите от этого спектакля многого. Федериго Коммандино предстал перед судом инквизиции по обвинению в колдовстве, потому что его маленькие деревянные человечки выглядели не по-христиански впечатляюще.

– Я слыхал, что Гаспар дель Агила сваял статую Приснодевы о двух головах, – заявил Фортун. – Одна счастливая и улыбается, другая – для более серьезных поводов.

– Отец рассказывал мне, что у изваяния Христа в Бургосе были настоящие волосы и ресницы, – сказала Грасия. – У него даже имелся потайной приемник для крови. Но его давно уничтожили.

Теода выгнула светлую бровь.

– Удивительно – чего только не добьешься при помощи изобретательности!

Лусии нечего было добавить. Когда получалось, она жила в книгах, но все остальное время – в беспросветности кухни. Лусия ни разу не посещала ни театра, ни церкви крупнее Сан Хинес. Она знала Мадрид с его извилистыми улочками и многодневной летней духотой. Он в безнадежном положении, сказала она Сантанхелю, преисполнившись сочувствия к Фортуну Донадею и его великолепным кудрям. Пускай он ненавидит любовницу, однако он все-таки мужчина и волен искать свою судьбу, ходить на кукольные спектакли и играть себе песенки, сидя на солнышке.

К счастью, барабанщики, выстроившиеся вдоль сцены, наконец-то взяли ритм. Следующими запели флейты, затем жизнерадостный рожок, и занавес поднялся.

Декорации – звездная ночь, на отдалении – хлев – удивили Лусию. На холме возникли силуэты трех марионеток-волхвов; они спускались с дарами к Спасителю. Наступил рассвет: искусственные холмы и фигурки Марии, Иосифа и Иисуса осветились золотистым сиянием. Появились животные: заревел осел, замычал теленок, даже крошечные цыплята, казалось, скакали по хлеву и клевали крошки. Лусия ожидала увидеть что-то пугающее, даже жуткое, а вовсе не эту миленькую сценку.

И тут появился новый персонаж – одетый в оливково-зеленый дублет, с миниатюрной виуэлой в руках. Зрители покатились со смеху и захлопали.

– Фортун, – с улыбкой сказала Грасия, – вы смотритесь просто восхитительно.

– Это же я! – воскликнул Донадей.

С помоста протрубил фра Диего:

– Фортун Донадей, как ты поприветствуешь Агнца Господня?

Фортун, стоявший рядом с Лусией, перехватил поудобнее настоящую виуэлу. Он взял долгий аккорд, затем не спеша, без всякой веселости принялся перебирать струны – эта мелодия ничуть не походила на ту, что он сыграл во время первого испытания. Казалось, у него в руках другой инструмент – звучный и чудодейный, существующий исключительно для того, чтобы воздавать хвалу Господу. Фортун дотронулся до золотого креста на груди и обратил свое привлекательное лицо к небу. В темных зарослях позади сцены зашуршали листья. А затем из-за деревьев вышел маленький сияющий ягненок.

Зрители ахнули. Кто-то завопил от потрясения. Ягненок не издал ни звука. Его копытца едва касались земли. Ягненок коротко поклонился церковникам на помосте и снова исчез в зарослях. Лишь тогда зрители разразились овациями.

– Смотрите! – вдруг воскликнул кто-то из мужчин.

Из-за горы на сцене появилась новая фигурка – огромный дракон, чье рычание передавали рог и барабаны; жуткая голова на длинной шее раскачивалась взад и вперед.

– A tarasca^[37]! – воскликнула Грасия.

Лусия знала это слово – чудовище, побежденное святым. Она видела такие фигуры на шествиях в честь праздника Тела Христова, иногда верхом на них ехала женщина – отец говорил, что она символизирует порок.

Дракон запрокинул голову, и из его пасти вырвались языки пламени – длинные шелковые шнуры, оранжевые и красные.

На холме возникла прелестная девушка в мерцающем белом платье. Красавица.

– Грасия де Валера, – прогремел фра Диего, – как ты защитишь младенца Христа?

Грасия вышла вперед и воздела руки к небесам, будто моля их о помощи. Ее лицо осветилось, словно она – та самая звезда, что вела волхвов по пустыне. Как можно отказать такой молельщице? Задул холодный ветер, и на фоне темных деревьев закружились поблескивающие белые снежинки; внезапно похолодало и стало сыро, а факелы у края сцены погасли.

Зрители взревели от восторга, и дракон рухнул плашмя.

– Такое делается с помощью волшебного фонаря, – закатив глаза, прошептала Теода. – Немного льда, кузнечные мехи.

– Откуда вы знаете? – спросила Лусия.

– Потому что мы тоже заготовили волшебный фонарь! Со специальными стеклами, привезенными из Швеции. У меня нет таланта к чудесам и иллюзиям, только дар предвидения. – Теода подмигнула. – Но благодаря нему я прекрасно умею планировать.

Дракон снова встал на дыбы, и на сей раз у него на спине сидела женщина. Обнаженная, выточенная из светлого дерева, с крошечными руками и ногами, которые присоединялись к телу с помощью колышков. У нее были ярко-рыжие волосы и миниатюрная корона на голове.

Елизавета. Королева Англии.

Рядом, у ног чудовища, возникла фигура в черном с длинной белой бородой. Видимо, это был Джон Ди, ворожей Елизаветы.

На вершине холма появилась марионетка-Лусия – вся в черном, крепкая мрачная кукла.

– Лусия Кальдерон Котадо, как ты защитишь нашего Господа?

Пока Лусия наблюдала за соперниками, ее разум лихорадочно работал; она быстро приняла решение и выбрала второй напев из тех, что подготовили они с Сантанхелем, обратилась к старым надежным фразам, которые сейчас казались самыми подходящими; в голове у нее распустилось слово rozika.

Лусия не стала вскидывать руки и повышать голос. Вместо этого она упала на колени, сжимая в руках четки. Ave, Maria, gratia plena, Dominus tecum.

Benedicta tu in mulieribus, et benedíctus fructus ventris tui, Iesus^[38]. Она произносила молитву механически, как и подобало простолюдинке, от которой ожидалось, что она запомнит слова на слух – ведь знать латынь ей не надлежало. Но в голове, в ушах у Лусии звучал иной язык, новая мелодия. Так уж ли различались эти мольбы? Услышь меня. Спаси меня. Утоли мои печали. Позволь очутиться в объятиях матери еще хоть раз.

По стенам сцены поползи плети роз – белоснежных, призванных из сада и быстро расцветавших, как та лоза во дворике, как давным-давно – тот ирис Хуалит. Розы обратили свои великолепные бутоны к яслям. И отгородили младенца от королевы-еретички и ее чудовища, сомкнув стебли в длинную стену, полную грозных шипов.

Аплодисменты прозвучали как благословение. Лусия пережила еще одно испытание – мало того, на глазах у убийцы пророков.

– Поразительно! – выкрикнул кто-то.

– Ну и диво!

Но указывали зрители вовсе не на Лусию или кого-то из ее противников. Они тыкали пальцами в сцену, где ворожей, королева и дракон съежились при виде шипов. А вот их тени – нет.

Марионетка-королева показала крошечный кулак марионеткам-претендентам. Тень королевы уперла руки в обнаженные бока и высунула язык.

Марионетка – Джон Ди досадливо дернула себя за бороду. Тень Джона Ди повернулась к архиепископу спиной и задрала рубаху, продемонстрировав голые ягодицы.

Среди зрителей раздались нервные смешки, и Лусии стало интересно, какого мнения королевский исповедник и архиепископ Мадрида о таких грязных шуточках.

– Как это делается? – спросила она у Теоды. – Что это за вид сценического мастерства?

Теода покачала головой. И попятилась от сцены.

– Это не иллюзия. Что-то не так.

– Это часть испытания? – спросила Грасия.

Тени марионеток все удлинялись, их силуэты приобретали новые черты. Голова королевы стала вытянутой, руки – слишком тонкими. На пальцах появились когти. Тень замахнулась на марионетку-Елизавету. Кукольное тельце распоролось, и из-за черного задника сцены раздался крик – кукольник выронил крест, к которому крепились нити марионетки.

Тень за спиной Джона Ди стала мохнатой и горбатой, из ее темной головы выскочили два рога, сзади хлестал хвост, между ног набух огромный фаллос. Чудище запрыгнуло на плечи марионетки – Джона Ди и принялось ее душить, а толпа зрителей завизжала и, вскочив со стульев, бросилась прочь от сцены.

– Это проверка! – закричал Фортун. – Это должна быть проверка!

Тень королевы опустилась на колени, и тень дракона взяла ее сзади. Архиепископ и церковники, сидевшие на помосте, встали как один, но не схватились за распятия и не принялись молиться, а помчались вниз по лестнице и в глубь садов.

– Дьявол здесь! – завопила Грасия.

– Бежим, – схватив ее за локоть, сказала Лусия.

Но тень демона теперь была размером с кота, стоящего на задних лапах; она спрыгнула со сцены. Грасия закричала – тень бросилась на нее и полезла вверх по юбке.

Недолго думая Лусия схватила тень. Но когда ее руки соприкоснулись с телом демона, она зашипела от отвращения. Хвататься было особо не за что, и все же Лусия преисполнилась омерзения. Она заставила себя повторить попытку и на сей раз удержала корчащееся тельце. Волосатое и визжащее, оно извивалось в руках у Лусии, и она забросила его как можно дальше – ей не терпелось избавиться от этой липкой ползучей гадости.

Лусия отбежала от сцены, надеясь, что кто-то придет ей на помощь, однако мир вокруг нее превратился в кошмар. Ни Фортуна, ни Теоды, ни Сантанхеля не было видно. Люди вопили, роняли стулья, убегали по тропинкам или в сторону дворца. Факелы попадали, и помост с навесом занялся огнем. Лусия услышала стук копыт и увидела, что в сад ворвались стражники на конях.

– Все по-настоящему, – всхлипнула Грасия; по ее лицу струились слезы. Глаза у нее были как две луны, она тряслась всем телом. – Все по-настоящему.

Лусия отерла руки о юбку и помогла Грасии встать.

– Беги, Грасия! Давай же, прелестная дубина, я не утащу тебя на себе!

Они заковыляли к дворцу. Там явно было безопаснее. Свет. Порядок. Здравый смысл. Всюду, куда ни смотрела Лусия, что-то горело и дымилось, люди кричали от ужаса.

– Почему никто меня не предупредил? – рыдала Грасия.

– Ты решила, мы все притворяемся? – Лусия не верила своим ушам. – Ты думала, все мы шарлатаны?

– Конечно!

– Но как ты рассчитывала победить?

– Да не рассчитывала я! – возопила Грасия. – Я мужа найти хотела!

Если бы Лусии не было так страшно, она бы расхохоталась.

– Туда!

Она потащила Грасию к дверям, что вели в бальную залу. Кто-то оставил их открытыми.

Лусия споткнулась, запутавшись в собственных юбках. Грасия обернулась, чтобы помочь ей, но тут же закричала, ее лицо исказилось от паники. Лусия почувствовала, как что-то карабкается по ее спине.

Она выгнула руку назад, и ее чуть не вывернуло – она нащупала нечто мерзкое и дрожащее. Но ухватить это нечто не смогла. Оно запустило когти ей в волосы, вонзило их в кожу головы.

Лусия рухнула наземь, и нечто, сидевшее на ней верхом, ткнуло ее лицом в пыль. Лусия почувствовала невероятную тяжесть, ей сдавило шею и ребра, кости едва не ломались.

Ад явился за ней, и разум Лусии был так переполнен страхом, что в нем не осталось места для спасительных слов. В голове крутилась только «Аве Мария». Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

Что-то дернуло Лусию наверх: она увидела небо и ветви, а затем – только землю, что заколыхалась внизу. Бедро больно уперлось в край седла – Лусия застонала.

– Держись, – сказал Сантанхель, и они галопом поскакали через сад.

Лусия надеялась, что они просто будут ехать и ехать вперед, прочь от живой изгороди, прочь от ворот, прочь от Мадрида.

Но тут Сантанхель развернул лошадь.

– Ты должна остановить их, иначе они так и продолжат расти и становиться сильнее. Они проникнут во дворец.

– Да я же не знаю как! – закричала Лусия.

– Знаешь. Все ты знаешь. Что помогает теням расти?

Свет. Тот самый свет, на который она побежала как дура.

Лошадь Сантанхеля прискакала к сцене, и в свете пламени упавших факелов Лусия увидела тени королевы, ее дракона и демона, бывшего Джона Ди. Они заметно выросли, стали выше людей и теперь нависали над стражниками, которые пытались проткнуть их пиками.

Лусии не хотелось произносить слова. Она знала, что за этим последует.

– Ты обязана, – сказал Сантанхель.

Лусия не стала утруждаться, рисуя слова в уме или пытаясь скрыть их за жестами. Она набрала в грудь воздух и выпустила слова на волю. En lo eskuro, es todo uno.

Все огни – пламя, фонари, светящиеся окна дворца погасли, будто их захлестнуло огромной волной. Воцарилась непроглядная ночь.

Слова эхом отдались у Лусии в ушах. Во тьме все есть одно.

Глава 32

На миг установилась тишина, словно мир задули как свечку. А затем Лусия услышала, как люди окликают друг друга, зовут на помощь. Одно из окон дворца осветилось – зажгли свечи. Стражники принялись зажигать факелы.

Лусия соскользнула с лошади, радуясь, что снова стоит на твердой земле. Платье намокло от травы, у Лусии шла кровь. Сердце сильно колотилось, она держалась за лошадиный бок, чтобы не упасть, и так и ждала, когда еще что-нибудь выскочит из трепещущих теней и нападет на нее.

– Колдовство рассеялось, – сказал Сантанхель.

Сидя на огромной черной лошади, он выглядел как злой дух, восставший из глубин ада. Наверное, все сказки ошибались – только дьявол мог одолеть собственных демонов. Вот только выпустила их Лусия.

– Говорили, нам придется противостоять самому Сатане, – сказала она. – Та часть испытания – неужели это и было оно?

– Нет. Это кто-то воспользовался моментом.

– Эй вы! – окликнул Лусию и Сантанхеля стражник с высоко поднятым факелом. – Возвращайтесь во дворец. Претендентов велено заключить в их покои.

– Тебе пора, – сказал Сантанхель.

– Останьтесь, – испуганно прошептала Лусия, стыдясь собственного страха.

– Сейчас я не могу пойти с тобой. Мне нужно выяснить как можно больше, пока кто-нибудь не состряпал убедительную ложь о случившемся. Если кто-то попытается тебе навредить, создай стену из шипов. Они защитят тебя не хуже, чем защитили деревянного Христа.

– Шипы могут кого-нибудь убить.

– Ну и хорошо. Я приду тебе на помощь.

– Поклянитесь.

Сантанхель посмотрел на Лусию сверху вниз, его глаза сверкнули как монетки.

– Это обещание я сдержу.

Лусия кивнула, и Сантанхель пришпорил лошадь.

Стражники расчистили дорожку, ведущую к дверям возле восточной террасы. Над останками сцены все еще поднимался дым; платформа, на которой прежде сидели церковники, полностью развалилась, некоторые ее части – просто в щепки. Неподалеку на боку лежала лошадь; ее тело было неподвижно, живот вспорот, а кровавые борозды на нем, вероятно, оставлены когтями. На террасе сидел мужчина в сливочной ливрее Ла Касильи – ноги раскинуты в стороны, ошарашенный застывший взгляд. Одной из туфель не хватало, левый рукав был оторван почти целиком. На лбу виднелось пятно крови. Откуда-то издалека до Лусии доносились крики.

Стражник резко дернул Лусию за локоть, чтобы не останавливалась, и она почувствовала, как на кончике языка вертится напев, но заставила себя подавить страх. Вина за сегодняшнюю трагедию должна была на кого-то лечь, и у Лусии не имелось ни малейшего желания привлекать к себе еще больше внимания. Она не сопротивлялась, когда стражник завел ее во дворец и потащил вверх по лестнице. Паника немного отступила, и Лусии стало зябко; разум пытался осмыслить увиденное. Она вспомнила, какой на ощупь оказалась тень, как противно было к ней прикасаться, охватившие ее в тот момент ужас и отвращение.

– Не покидайте свою комнату, – сказал стражник и втолкнул Лусию в ее покои.

– До каких пор?

– Это уж как дон Антонио решит. Даже не думайте подвергать его приказ сомнению, иначе будете наслаждаться гостеприимством в темнице. В коридорах расставят караульных.

Лусия застыла, глядя на дверь и жалея, что на той нет запора, а у самой нее – только жалкие ошметки силы, что выражаются в словах и мелодиях. Хотелось бы иметь при себе нож и еще какое-нибудь оружие. Да, она убила охранника Виктора с помощью магии, но понятия не имела, как воспользоваться ею вновь, – и кто в этом виноват? У невозможного есть границы, предупреждал ее Сантанхель. Но для чего они нужны?

– Кончита? – негромко позвала Лусия, боясь повысить голос. Впрочем, она знала, что горничной здесь нет. В комнате было слишком пусто, слишком тихо.

Кто создал те жуткие тени? Кто ими управлял? Смогли бы они проскользнуть в двери? Пройти сквозь стены? Что, если дьявол действительно явился в Ла Касилью, но не для сражения с претендентами, а для того, чтобы клеймить их всех как свою собственность?

Лусию колотило от холода, платье было мокрым, корсет натирал бока. Юбки перепачкались и местами порвались. Лусии хотелось переодеться, вновь оказаться в сухости и тепле, но выбраться из этого наряда без посторонней помощи она не могла. Может, пойти поискать Валентину? Или Хуалит? Куда они запропастились? Куда подевались остальные участники турнира? Сотни вопросов, но самый главный из них – что будет дальше?

Лусия шепнула пару слов уголькам в очаге, и те запылали. Она могла заставить огонь взметнуться. Могла расколоть камень. Приумножить золото или рубины – нет, зато фасоль, ботинки и мушкеты – да.

Но Лусии всегда хотелось большего. Она подумала о рассеченном надвое Альваро и о том, как здорово было бы тогда иметь при себе талисман, о котором упоминал Сантанхель, и перенестись из этой комнаты на какой-нибудь корабль или вершину горы – да хоть куда. Что сменит вид, то сменит участь. Лусия чуть не погибла в тот день и все равно мечтала о большем.

Дверь в комнату открылась, Лусия еле сдержала крик. Это оказался Сантанхель.

Лусия не стала уточнять, как он пробрался мимо караульных. Это был один из его талантов.

– Где горничная? – спросил он.

– Не знаю. Может, с ней что-то случилось?

– Многие из прислуги вышли на улицу посмотреть представление. Некоторые укрылись в конюшнях и сараях, но большинство разбежалось.

Лусия потерла руки, держа их над очагом.

– Сложно их в этом винить. Если бы я могла сбежать – так бы и поступила.

Сантанхель подошел к окну, но Лусия знала, что смотреть сейчас не на что – владения были погружены во тьму.

– Святое чадо и Принц оливок вернулись в свои покои вместе с покровителями и прислугой. Грасия де Валера попросила разрешения покинуть турнир.

Мудрое решение. Состязание, осложненное кровопролитием и демонами, – неподходящее место для поисков мужа.

– Что я сегодня узрела? – спросила Лусия. – Кто владеет такой силой? Фортун сказал, что нас ждет встреча с самим Сатаной, но...

Сантанхель покачал головой.

– Это черная магия. Я такое уже видел. Может быть, это и правда проделки дьявола, но ему явно помогал кто-то из смертных.

– Грасия едва не погибла.

– Полагаю, так и было задумано. Не сомневаюсь, что обвинили бы в этом тебя.

Едва услышав эти слова, Лусия поняла, что Сантанхель прав. Грасия попыталась сорвать первое выступление Лусии. Охранник Грасии пытался убить Лусию – или хотя бы заставить ее выбыть из состязания. У Лусии набралось достаточно поводов, чтобы желать Грасии вреда.

– С моей стороны было бы глупо напасть на нее прилюдно, – возразила Лусия. – Да еще и на глазах у инквизитора!

– Помни, они все еще считают тебя судомойкой.

– Тупоголовой простолюдинкой, не способной строить козни. – Лусия горько усмехнулась. – Подумать только – и это стало причиной моего краха.

– Еще не стало. Тот, кто сумел призвать эту черную магию, обладает большим могуществом, но пользоваться и управлять им не умеет. Сомневаюсь, что у этого человека были планы на именно такой исход.

Лусия пододвинула стул, стоявший у туалетного столика, поближе к очагу и села. Ноги больше ее не держали. Она устала, замерзла и перепугалась до смерти.

Не отводя глаз от угольков, Лусия сказала:

– Когда мы ехали на вашей лошади, я мечтала, чтобы вы не останавливались. Чтобы вы выехали за ворота и помчались по дороге прочь. Мне не хотелось сюда возвращаться.

Довольно долго Сантанхель молчал, и Лусия решила, что он не ответит.

Когда он наконец заговорил, голос его звучал тихо, словно он исповедовался.

– Я мечтал о том же, – сказал он. – Интересно, насколько далеко мы смогли бы уйти.

Глава 33

Говорить такого не следовало, но у Сантанхеля не было никакого желания забирать свои слова.

– Почему вы так и не поступили? – спросила Лусия. – Почему не ускакали прочь?

– Это было бы все равно что признать вину в случившемся.

– И поэтому вы остановили лошадь?

– Нет, – признал Сантанхель. – Я вынужден служить Де Паредесам.

– Не может ведь услужливость быть безграничной?

Он услышал в голосе Лусии надежду на то, что их растущее взаимодоверие или его инстинкт самосохранения сподвигнут Сантанхеля разорвать отношения с господином. Он не обязан был ей отвечать. Мог просто покачать головой. Мог уйти.

Но решил рассказать правду.

– Я связан с Виктором де Паредесом, как был связан с его отцом и отцом его отца. Я служу этой семье со времен, когда нынешних государств еще не существовало, а местные земли не носили христианских имен.

Лусия не сказала «это невозможно». Сантанхель ничего подобного от нее и не ждал. Она уже поняла, что возможно очень многое из того, о чем она раньше даже не задумывалась. Судомойки могут становиться солдатами. Маленькие девочки могут заглядывать в будущее. Тени могут оживать и иногда – показывать зубы.

Лусия сказала кое-что другое:

– Я замерзла и устала, и мне нужна ваша помощь, чтобы выбраться из этих одежд.

– Я позову служанку или вдову.

– Я их не хочу.

Эти слова заполнили комнату – казалось, пробил колокол, отзвук прошел сквозь их тела, сквозь стены и вылетел в ночь.

Сантанхелю следовало упрекнуть ее, что так говорить негоже. Сказать, что ему пора.

– Лусия, если меня обнаружат здесь, тебя уже ничто не спасет. Я легко отделаюсь, а вот ты – нет.

– Если вы думаете, что я позволю вам бросить меня в очередной раз, вы заблуждаетесь. Если вас здесь обнаружат, я обречена в любом случае – не важно, одета я или нет. И если уж мой путь лежит в ад, я бы предпочла проделать его с удобством.

Откажись, велел себе Сантанхель. Еще не поздно уберечь ее от этого предательства. Над раскаленными угольками взлетали искры. За дверью один караульный окликнул другого.

Сантанхель протянул Лусии руку.

– Иди сюда.

Лусия встала и подошла к нему. Она развернулась к Сантанхелю спиной, и ему вспомнился тот день, когда она попыталась избежать упражнений, заявив, что ей нужно пойти помешать суп. Сантанхель потянулся к шнуровке платья, и, когда его пальцы коснулись шеи Лусии, он почувствовал, как она содрогнулась. Словно это она была колоколом, в который ударили, который загудел с тем отзвуком. Сантанхелю захотелось услышать, как она звенит во всю громкость.

Его руки быстро справились с задачей.

– Вы явно не впервые это проделали, – отметила Лусия с вялой усмешкой.

– Я давно живу на этом свете.

Его юность была исполнена случек на многочисленных кроватях, на полу, в садах, как-то раз – между рядами виноградника. Иногда справляться с мыслью о собственном бессмертии ему удавалось, только совокупляясь до изнеможения, на краткий миг утолить жажду жизни, пока доставляешь удовольствие другому.

– К сожалению, платье испорчено.

– Вы слишком долго прожили в окружении богачей. Его можно перекроить и сшить из уцелевших остатков новое.

Сантанхель отвернулся, чтобы не смущать Лусию, и услышал глухой стук упавшего на пол платья, за которым последовал корсет, а потом раздался шорох влажной сорочки, снимаемой с тела.

– Я приму ванну, – сказала Лусия.

– Вода давно остыла.

– Я ее нагрею.

Разумеется, нагреет. Страсть превратила ум Сантанхеля в желе.

– Хотелось бы вина, – попросила Лусия.

– Тогда я пойду его поищу.

Лусия шагнула за ширму, заграждавшую ванну, и Сантанхель уловил, как она нашептывает что-то воде.

Он выскользнул из покоев и быстро зашагал по коридору. До него доносились приглушенные голоса, кто-то всхлипывал. Сантанхель понимал, что возвращаться к Лусии не стоит, но знал, что именно так и поступит.

Когда он вернулся с бутылкой вина, Лусия уже сидела в ванне. Комната затуманилась от горячей воды, окна запотели.

– Сантанхель? – боязливо позвала Лусия.

– Я здесь.

Он налил вина в бокал и поставил его на столик за ширмой, откуда Лусия могла его взять.

– Вы останетесь? – спросила она.

– Я не уйду, пока ты меня не прогонишь.

Или пока желание не сведет меня с ума.

Сантанхель снял плащ и пристроился у стены рядом с ширмой.

– Поговорите со мной? – попросила Лусия.

Сантанхель услышал плеск, представил блестящие от влаги плечи Лусии, ее голые коленки над поверхностью воды.

– О чем ты хочешь поговорить?

– Я не хочу обсуждать ни турниры, ни дьяволов, ни королей. Расскажите мне, что за недугом вы страдали, когда мы познакомились.

– Виновата в моем недомогании была сама жизнь. Она изнуряет меня, нагоняет тоску, но я все равно цепляюсь за нее, как дитя за руку матери. После стольких горестных лет я по-прежнему хочу жить.

– Вы не можете умереть?

– Могу, – признался Сантанхель. – Но я ужасный трус. Больше тут рассказывать нечего.

– Просто говорите. Говорите со мной. Словно мы друзья. Словно будущее существует.

– Я уже позабыл, каково это – иметь друга, с которым можно спокойно и открыто говорить.

– Вся жизнь – одни лишь козни.

– Вся жизнь – одни интриги.

– Почему вы не уйдете от Виктора? – спросила Лусия.

Как на это ответишь? Он много лет скрывал свои тайны, и избавиться от этой привычки было трудно.

– Я расскажу тебе одну историю. Выдуманную – иных уступок от меня не жди.

– Я согласна, – великодушно согласилась Лусия, и Сантанхель невольно улыбнулся – вопреки истории, которую собирался поведать.

Он задумался, с чего лучше начать.

– Давным-давно жил на свете один богатый юноша.

– Принц?

– Допустим, что да. Так история выйдет более складной.

– Хорошо. Он был привлекателен?

– По мнению некоторых – да. Он был богат. Хорошо образован. Любим. Он был вторым сыном в семье и отцовским любимчиком, потому что схватывал все на лету – а отец ценил этот талант выше золота. Принц ни в чем не нуждался. Он путешествовал в дальние края, встречался с учеными и привозил редкие манускрипты – пополнял коллекцию отца. Каждый день он проводил за увлеченными спорами о философии, науке и движении звезд. Каждую ночь – гнался за удовольствиями. Совокуплялся, когда хотел, и пил, сколько ему было угодно. И удачливость свою воспринимал как все удачливые люди.

– То есть не сознавал ее.

– Абсолютно, – согласился Сантанхель. – Куда бы он ни пришел, везде ему были рады. Стоило принцу зайти на праздник, как тот становился веселее. Стоило уйти – люди впадали в отчаяние. Он думал, что его жизнь всегда будет легка.

– Если бы так оно и было, я бы сейчас не слушала эту историю.

– Верно. За время странствий принц повидал множество диковин. Почти всеми забытые тайны старого мира. Чудеса, если хочешь. Принц выучился читать и писать на нескольких языках в надежде, что это откроет ему новые возможности. И все это время у него был только один настоящий друг – юноша по имени Тэлло, у которого не имелось ни фамилии, ни собственного дома.

– Слуга?

– Поначалу – да. Но Тэлло был вдвое сообразительнее и добрее принца, и тот быстро проникся к нему доверием. Они вместе напивались, вместе соблазняли женщин, вместе просиживали ночи над книгами, и, когда отец принца умер, именно Тэлло не дал принцу утопиться в море. Они возвратились на родину, и принц стал молиться за спасение отцовской души. Провел много дней в компании священника, думая, что это его утешит. Но всякий раз, когда принц подходил к отцовской могиле, ему казалось, будто он слышит зов смерти. Он попытался вернуться к привычной жизни, вновь отправиться в странствия и углубиться в трактаты, но смерть словно поселилась у него внутри. Принц чувствовал, как она терпелива, как выжидает момент, зная о собственной неотвратимости. Ничто на свете его больше не радовало, потому что он знал: однажды все это закончится.

– Какой избалованный был принц.

– Весьма. Он стал одержим идеей отыскать способ жить вечно. Они с Тэлло встречались с мудрецами, целителями и провидцами, с алхимиками и астрологами. Ездили в места, которых еще не было на картах. Но сколько бы денег они ни тратили, сколько бы миль не преодолевали, им доставались лишь дурно пахнущие эликсиры, бесполезные амулеты и мозоли на ногах.

Сантанхель услышал громкий плеск воды, затем почувствовал аромат сладкого миндаля. Лусия моет голову? Хотелось задать ей этот вопрос, но он опасался, что не сумеет облечь его в слова.

– Надо было принцу остаться дома оплакивать отца, – сказала Лусия.

– Может быть, – согласился Сантанхель. – Если бы он пережил горе как достойный человек, то, возможно, не так боялся бы повстречаться со смертью.

– Я до сих пор встречаю горе в странных местах, когда меньше всего этого жду. Знакомая песня. Запах из кухни. И оно тут как тут. Враг, которого не одолеть.

– Кого из близких ты потеряла?

– Мать – быстро. Отца – медленно. Не знаю, что хуже. Но рассказывайте дальше про принца и его друга.

– Должен предупредить: это история без счастливого конца.

– Не помню, чтобы просила о чем-то подобном.

Сантанхель кивнул, пусть даже Лусия его и не видела. Ему хотелось закончить рассказ, несмотря на то что исход ему был прекрасно известен.

– Что ж, тогда продолжим, ибо в этот самый момент в истории появляется незнакомец. В одном из южных городков он подошел к принцу и Тэлло, когда те посреди рынка спорили, куда отправиться дальше. Тэлло хотел ехать на север, домой. Но до принца долетели слухи, что у одного вельможи есть трактат, который дарует вечную жизнь тому, кто сможет прочесть его от начала до конца. Тот незнакомец угостил юношей выпивкой и сказал, что услышал их беседу. И предложил принцу сделку.

Лусия вздохнула.

– Да, знаю, – согласился Сантанхель. – Но молодые и удачливые верят, что всегда таковыми и будут. На первый взгляд та сделка показалась принцу не такой уж и плохой. Незнакомец попросил заплатить ему...

– Ну конечно.

– Конечно. Впрочем, сумма была невелика. Незнакомец объяснил подробности обряда, который исполнит: будут произнесены определенные слова, придется выпить вина, пролить немного крови. Все как обычно. А потом он сказал: «Вы лишитесь того, что цените меньше всего, но есть один нюанс».

– Ну конечно.

– Конечно. Незнакомец повернулся к Тэлло. «Ваш слуга лишится того, что ценит превыше всего». Принц да и, пожалуй, сам незнакомец ожидали, что Тэлло откажется. Но они не понимали, насколько беден был Тэлло. Ни семьи, ни состояния, ни дома. Он не особенно дорожил жизнью, поэтому одержимость принца бессмертием вызывала у него недоумение. Тэлло согласился на сделку. Принц не сомневался, что незнакомец лишь заберет их деньги, и ничего более, но все равно воспротивился. «Это может стоить тебе жизни», – сказал он Тэлло. И тот согласился с принцем – да, возможно. «Тогда зачем ты хочешь пойти на эту сделку?» – спросил его принц. «Потому что люблю тебя больше всего на свете, – ответил Тэлло. – И если эта сделка положит конец беспрерывным странствиям и мы сможем отправиться домой, я согласен на все». И так они заключили эту сделку.

Из-за ширмы послышался плеск воды, перелившейся через край, – Лусия сменила положение в ванне.

– Подите сюда, расчешите мне волосы, – попросила она.

– Лусия...

– Идите сюда и расчешите мне волосы. Я хочу убедиться, что мои желания для кого-то важны.

Вода помутнела от мыла, и видны были лишь очертания груди и коленок Лусии. Она положила голову на край ванны, свесив влажные волосы вниз, и вода капала с них на подстеленную на пол простыню. Сантанхель опустился на колени позади Лусии, глядя сверху вниз на ее обращенное к потолку лицо, порозовевшие щеки, приоткрытые губы, бесчисленные веснушки, похожие на пески пустыни. Как до него раньше не дошло, насколько она красива? Лусия распахнула глаза и посмотрела на него.

– Ну же, – сказала она. – Вы не причините мне вреда.

– Напротив, – произнес Сантанхель. – Ты же видела, каков я. Ты знаешь мою суть.

– Ну же, – повторила Лусия.

У Сантанхеля возникло чувство, что мир сдвинулся с места, что, выйди он сейчас на улицу, окажется, что все созвездия приняли новые формы. Он взял гребень и провел им по умасленным кудрям Лусии. Она закрыла глаза, и ее вздох удовольствия впервые за многие годы вынудил Сантанхеля задуматься: а вдруг Бог существует и сейчас проверяет его на прочность?

– И на этом история закончилась? – спросила Лусия.

Сантанхель медленно набрал в грудь воздух и сказал:

– Тем же вечером незнакомец вывел их за пределы города и провел свой обряд. Ветра не взвыли, молнии не засверкали, и принц испытал разочарование. Но все же заплатил незнакомцу, а затем они с Тэлло вернулись домой. На следующее утро принц проснулся поздно. Никаких изменений он не чувствовал. Но выйдя на улицу, понял, что люди больше не улыбаются ему, как улыбались раньше. Мясник не предложил ему превосходный кусок вырезки. Хозяин дома потребовал оплату. Как ты думаешь, чего он лишился?

– Того, что ценил меньше всего, – ответила Лусия. – Своей удачливости.

– Прежде принц и не знал, что было в нем нечто воистину особенное. Не догадывался, что удача, которая не давала ему погибнуть в кораблекрушении, при землетрясении или от укуса паука, – это магия, о которой он не подозревал и потому не ценил, как следовало бы. Взволнованный, принц пошел искать Тэлло, опасаясь, что его друг мог той ночью погибнуть. Но Тэлло оказался жив и здоров – он обедал в компании путешественников. «Дружище! – вскричал Тэлло. – Какую новость я узнал! Мой дядя решил сделать меня своим наследником, и мне нужно немедленно отправляться в его края». Вскоре стало ясно, что во время обряда, совершенного за пределами того города, принц не лишился своей удачи – он отдал ее Тэлло. Случаются вещи и похуже, чем добрые вести для друзей, сказал себе принц. Но он никак не мог понять, чего же лишился Тэлло, и это тревожило его.

– Это и был нюанс.

– Ты явно мудрее того принца. Со временем он понял, что заклятие действительно сработало, что оно не только лишило его чего-то, но и одарило кое-чем взамен. Когда принц ошпаривал руку, та заживала почти мгновенно. Если ломал кость – нужно было лишь вправить ее и хорошенько выспаться. Они с Тэлло исследовали эту новообретенную силу – поначалу с опаской. Порез тут, порез там. Капля яда в чашке принца, затем – чуть больше. Иногда ему становилось плохо, но здоровье всегда возвращалось. Шли годы, и друзья поняли, что Тэлло стареет, а принц – нет. Он был все так же молод и силен, как в тот день, когда они повстречали на рынке того незнакомца.

Они отправились в земли дяди Тэлло, и вскоре дядя почил, а Тэлло унаследовал его владения. Животные в его стадах плодились, урожаи были обильными. Тэлло собрал небольшую армию и предложил ее услуги королю. Он купил себе дворянское звание и новые земли. Женился на юной аристократке, и та родила ему сына. Тэлло становился все богаче и счастливее, а принц потерял покой – ему хотелось путешествовать и снова углубиться в науку. Ему была дарована вечная жизнь, и он собирался ею воспользоваться.

Тэлло умолял его остаться, но принц отказался. Он больше не мог сидеть на месте. Собрав вещи, он двинулся в путь. Целый день он провел в дороге, настроение у него было прекрасным. Он заночевал в приятном постоялом дворе. Но проснувшись, испытал странное ощущение. Свет восходящего солнца пролился в окно, и, когда лучи коснулись руки принца, тот увидел, как его пальцы рассыпаются в прах. – Сантанхель ненадолго умолк.

Лусия нахмурилась.

– Он оказался проклят?

Сантанхель положил палец на влажную морщинку между бровями Лусии и подождал, пока та разгладится, затем снова принялся расчесывать ее волосы.

– Так ему показалось. Он вскочил на лошадь и помчался обратно в земли Тэлло, и, пока он ехал, его плоть восстановилась, а силы вернулись. «Ты вернулся ко мне, мой друг! – воскликнул Тэлло. – Давай же не будем больше разлучаться». «Ты знал», – сказал принц, ибо Тэлло ничуть не удивился. «Мы связаны друг с другом. И покуда ты состоишь у меня на службе, твоя удача принадлежит мне, а тебе принадлежит вечная жизнь. Ах, друг мой, я с ужасом ждал этого дня и того, как ты воспримешь правду. И я рад, что этот день не наступил раньше». И тогда до принца дошло, что того незнакомца на рынке нанял Тэлло. И он наконец-то понял, от чего отказался сам Тэлло: от доверия принца, от любви человека, который был ему дороже всех. Больше ничего ценного в жизни Тэлло тогда не имелось.

Сантанхель отложил гребень в сторону. Пришло время рассказать ей все остальное.

– С того самого дня я связан с Тэлло де Паредесом и всеми его потомками. Моя удача – их удача. Я живу, не старею, но я навсегда привязан к этой семье. И если я проведу хоть ночь вдали от них, то обращусь в прах с восходом солнца.

– Вы не можете умереть? – спросила Лусия.

Она уже задавала ему этот вопрос. Но теперь ее голос был лишен дерзости – из-за истины о его проклятии и того, что оно значило для них обоих.

– Могу. По крайней мере, я так думаю. Если мне отрубят голову или сожгут на костре.

– Откуда вы знаете?

– Потому что все остальное со мной уже проделывали. Сын Тэлло был жесток и хотел исследовать границы моего бессмертия. Меня забивали камнями, вспарывали мне живот, ломали ноги, но я исцелялся. Меня топили в реке – вновь и вновь, но всякий раз я выбирался на берег. Я умолял Тэлло разорвать нашу связь, не отдавать меня на растерзание его сыну. Тэлло рыдал на смертном одре, просил у меня прощения, но свободы мне так и не даровал. С каждым новым представителем его рода я надеялся, что меня освободят от службы. Что в сундуках будет достаточно золота, а во владениях – земель. В молодости Виктор пообещал, что однажды отпустит меня. Но передумал – все на свете меняется. Только не я.

В комнате повисла тишина. От воды поднимался пар. Пальцы Сантанхеля были в миндальном масле.

Лусия вздохнула.

– Значит, мы с вами здесь в плену. Несмотря на все наши дары. – Она повернулась к нему. – Теперь-то ты поцелуешь меня, Сантанхель?

Он мог бы отказать ей. Стоило бы встать и уйти, излить свое желание в ладонь. Именно так и следовало бы поступить ради сохранности собственного сердца и жизни Лусии. Но сколько бы жизней Сантанхель ни прожил, он по-прежнему был всего лишь мужчиной.

Он наклонился к ней. Губы Лусии оказались мягкими, уста – сладкими, и, когда он ощутил напористость ее языка, понял, что сопротивляться больше не может. Он помог ей подняться, намочил рукава до локтей и совершенно этого не заметил. Осторожно обтер ее полотенцем и перенес на кровать.

– Разденься у меня на глазах, – попросила Лусия. – Единственный мужчина, которого я видела нагим, был сморщенным, как грецкий орех.

– Хорошо – если это доставит тебе удовольствие.

Казалось, вместе со страстью она пробудила в нем тщеславие. Сантанхелю нравилось, как она смотрит на него, пока он раздевается; как часто вздымаются и опадают ее груди, как щеки заливает румянец, как ее тело плавно движется, будто песчаная дюна.

Когда она насмотрелась вдоволь, он лег рядом, и Лусия повернулась к нему лицом.

– Еще не поздно, – сказал он. – Если попросишь – я уйду.

– Ты сам этого хочешь?

– За все эти бесчисленные годы я ничего на свете не хотел меньше.

Лусия заключила лицо Сантанхеля в ладони, провела пальцами по его подбородку, шее, грудным мышцам. Когда ее рука достигла живота и двинулась ниже, у Сантанхеля перехватило дыхание, а когда ее пальцы сомкнулись вокруг его естества – вся выдержка испарилась.

– Поцелуй же меня еще раз, Сантанхель, – сказала Лусия. – Поздно было еще до того, как мы узнали друг друга.

Той ночью Валентина проснулась в поту, голова кружилась от странного красивого сна. В воздухе пахло апельсинами, и она гуляла с Китерией Эскарсегой, которая одолжила ей свой алый бархатный дублет. А теперь в покоях было слишком тихо, и в лунном свете Валентине показалось, что тени удлиняются, что за ее злобной скупой душой пришли демоны с длинными когтями. Она решила спать дальше и выпила немного вина, чтобы успокоить нервы и прекратить выдумывать глупости. Однако Валентине по-прежнему было тревожно и не по себе, словно под кожей что-то воспламенилось.

Она не столько поднялась из собственной постели, сколько ее оттуда вытолкнуло волнение. До конца не сознавая, что делает, Валентина постучала в дверь, соединявшую ее опочивальню с опочивальней Мариуса. Она не ожидала, что он ответит, и удивилась, услышав его тихие слова «мне тоже не спится». Еще больше Валентина удивилась, когда открыла дверь и обнаружила, что муж идет ей навстречу. И совершенно поразилась, когда Мариус заключил ее в объятия и увлек на кровать.

– Я видел во сне апельсиновую рощу, – сказал он и зарылся лицом ей в шею.

Валентина успела подумать: «Как странно, что ему приснилось то же самое», – а затем ее охватило такое замешательство и прочие безымянные чувства, что мысли и вовсе покинули ее разум.

В саду один из стражников Переса повернулся к тому, с кем вместе нес караул последние два года, и сказал:

– Как думаешь, может, хватит нам уже притворяться?

Они ускользнули под сень живой изгороди, где их шепот и вздохи слышала лишь холодная земля, а наутро садовник обнаружил на том месте загадочный кустик белых цветов.

В подвальной кухне кухарка с мужем занялись любовью на столе, рядом с поднимающимся хлебом. У выпеченных утром булочек был аромат сладких апельсинов.

Лежа под свитком, что держали в руках серебряные ангелы, Антонио Перес оплакивал свое одиночество, а перед глазами у него почему-то стояли апельсиновые деревья. Он встал и попытался вернуться к корреспонденции, но из-под пера выходила только любовная поэзия.

Если бы хоть кто-то из них прислушался, то уловил бы, как птицы шуршат среди ветвей, а любвеобильные мыши попискивают в стенах. Но слух людей полнился лишь шепотом страсти.

Наступил рассвет, и Лусия впервые испытала радость от пробуждения в объятиях любовника – а также прилив отчаянной надежды.

– Должен быть какой-то способ разорвать это проклятие, – сказала она. – И мы вместе его найдем.

Сантанхелю хотелось рассказать ей, что Виктор де Паредес уже предложил ему один способ. Но он лишь притянул Лусию к себе и промолчал.

Глава 34

Лусия проснулась от чьих-то криков, Сантанхель тряс ее за плечо.

– Вставай, – приказал он. – Я помогу тебе одеться.

– Кто кричит?

– Не знаю, – ответил он, натягивая собственную одежду. – Альгвасил инквизиции здесь со своими людьми. Они пришли арестовать кого-то.

Лусия все еще пребывала в счастливой неге минувшей ночи, но после этих слов мгновенно вынырнула из грез. Пристав трибунала здесь.

Лусия кое-как втиснулась в корсет и юбки, испытывая перед Сантанхелем такую неловкость, какой доселе не испытывала, и смущенно вспоминая его прикосновения к своему телу. Ей следовало бы устыдиться, устрашиться. Но она ни о чем не жалела. Если ей суждено умереть, она умрет с дорогими для себя воспоминаниями.

Сантанхель помог Лусии зашнуровать платье, затем усадил перед зеркалом и уложил ей волосы в тугую косу.

– Где ты научился делать женские прически? – спросила Лусия, наблюдая за его сосредоточенным бледным лицом в отражении зеркала.

– Не помню, – ответил Сантанхель. – Но рад, что этот навык у меня есть. Я готов хоть всю жизнь заплетать и расплетать тебе косы.

Любовный бред. Но Лусия была готова растолстеть, каждый день объедаясь этим бредом. Она лишь жалела, что больше не может надеть свое простое монашеское платье – можно подумать, эта оболочка из черной шерсти могла как-то ее защитить. Придется обойтись бархатом.

В дверь торопливо застучали, и на пороге возникла Валентина – лицо как восковая маска, руки дрожат.

– Я как раз собирался привести Лусию к вам, – солгал Сантанхель.

Валентина обвела взглядом комнату – смятая постель, платье на полу, мокрый после принятой ванны пол. Но ничего не сказала, только протянула Лусии руку.

– Идем, – поторопила она. – Я не знаю, где дон Виктор. Мариус хочет уехать, но у нас нет экипажа.

– Альгвасил не позволит вам уехать, – сказал Сантанхель. – Его люди обыскивают дворец, ищут кого-то.

Снизу донеслись крики солдат, башмаки загрохотали по лестнице.

– Зря я сюда пришла, – выдохнула Валентина, будто только догадавшись, что ищут, вероятно, Лусию.

Ну вот и все, подумала Лусия, глядя, как солдаты заполняют коридор. Никакого больше притворства, никаких испытаний, ее судьба решена. Она набрала в грудь воздух, словно собиралась нырнуть. Но люди альгвасила, гремя мечами, тяжело протопали мимо нее – аж пол под ногами задрожал.

Где-то в конце коридора раздался новый голос – тонкий, молящий о пощаде вопль.

Валентина прижала к груди кулак.

– Что там происходит?

Ответ последовал незамедлительно. Кричащую няньку Теоды Алькон выволокли из покоев.

– Встань как надо! – скомандовал квадрильеро^[39] и попытался поставить служанку на ноги. Но та лишь отчаянно рыдала.

– Я невиновна! Я ничего не знала! – Слова выплескивались из нее между горестными всхлипами, налетавшими как порывы ветра. – Я ничего не знала!

Квадрильеро схватил няньку за волосы и потащил по коридору. Она не сопротивлялась, только вцепилась в его ноги как налипшие водоросли.

– Богородица, помоги, я невиновна!

Следом вывели отца Теоды – он шел размеренным шагом, повесив голову, словно участвовал в траурной процессии; рука квадрильеро покоилась у него на плече. На отце Теоды была длинная льняная рубаха и халат, на ногах – кожаные туфли, из-под подола виднелись чулки, которые казались чужим предметом одежды.

Подобающе одето оказалось только само Святое чадо – Теода будто знала, что этот миг наступит, что участь ее предопределена. Возможно, ангел нашептал ей об этом на ухо. Или так проявлялось чувство вины. По лицу Теоды струились слезы, но она сохраняла спокойствие и громко молилась, однако слова ее молитв Лусии были незнакомы.

– Я отвергаю ваших священников и принимаю только слово Господне, – произнесла Теода с исполненным решимости личиком. – Я отвергаю ваших святых и верую только в Иисуса.

– Заткнись, или я заставлю тебя умолкнуть, – рявкнул квадрильеро и повел девочку прочь по коридору. Он был худощавым и круглощеким – казалось, сам едва вышел из детства.

– Ни вам, ни вашему папе не лишить истину голоса. Я видела смерть вашего короля – он умрет медленно, захлебываясь в собственных нечистотах.

– Замолчи, – прорычал квадрильеро и отвесил Теоде крутую пощечину.

Девочка потеряла равновесие и рухнула подле стены. Она подняла взгляд на обидчика, сплюнула кровь.

– Твою смерть я тоже видела, и ты умрешь в муках.

Солдат отшатнулся, но его напарник пнул Теоду в бок.

– Мы найдем кляп для тебя, демон. – Он подхватил ее одной рукой и понес под мышкой, как теленка, а другой ладонью накрыл ей рот. Маленькие ноги Теоды молотили воздух.

Когда Теоду пронесли мимо, на миг Лусия встретилась с ней взглядом – в глазах девочки не было страха, одна лишь ярость.

– Что тут происходит? – вскричала Валентина.

– Вернитесь в свои покои, сеньора, – сказал юный солдат, содрогнувшийся от предсказания Теоды. – Теперь все хорошо.

Но Лусия заметила, что руки у него все еще трясутся.

Остаток дня они провели в покоях Ордоньо. Ни Хуалит, ни дон Виктор так и не появились.

Сантанхель уходил и возвращался – то с миндальным пирогом, то с кувшином вина, то с обрывками новостей: владения обыскали и оцепили, кукольник получил ожог ноги, но ему уже легче и он на пути домой, покои Святого чада перевернули вверх дном и среди вещей отца нашли труды кальвинистов. Лусия вспомнила, как стояла перед сановниками и вслух спросила, как себя вести: будто она церкви или на званом вечере. Зависит от церкви – иногда разница почти неощутима. Неужели Теода с самого начала задумывала воспользоваться выступлением, чтобы напасть на людей архиепископа? И если это она создала тех чудовищ, то какова же тогда природа ее предсказаний? Кто нашептывал ей на ухо, притворяясь ангелом? Или ангел тоже был выдумкой – еще одним фальшивым чудом?

Разум Лусии не находил покоя. Он устремлялся к одной мысли или чувству, затем перепрыгивал к чему-то еще – ровно пташка, скачущая с ветки на ветку. Стоило ей встретиться взглядами с Сантанхелем, как разум наводняли воспоминания: его светлая голова у нее между ног, его резкий вздох, когда он вошел в нее, прикосновения его пальцев, усиливающие страсть, его крепкие ладони, обхватившие ее ягодицы. Она была марионеткой – набором конечностей, которые невидимыми нитями соединялись с горлом, сердцем, легкими и лобком, и от одного лишь взгляда на призрачные руки, управлявшие ночью теми нитями, у Лусии перехватывало дух, хотелось покрепче стиснуть бедра.

А потом вслед за этим безумным, упоительным чувством нахлынул страх – словно ледяная ладонь зажала ей рот, а сердце ушло в пятки. Лусия увидела свирепый взгляд Теоды, поникшую голову ее отца, напуганного солдата, шедшего за теми, кто уводил Святое чадо. Лусия вспомнила, как тени цеплялись за ее юбки, как их когти пронзали ее плоть. Она представила камеру, куда бросят Теоду, пытки, которые ее, возможно, ждут. Инквизиторам не дозволялось проливать кровь, но они могли вывихнуть Теоде все суставы, связать ее маленькие ручки и ножки и стягивать путы, пока она не закричит и не сознается. Поговаривали и о пытках похуже – о шипах, на которые сажали прелюбодеев, о железной вилке, которая упиралась в подбородок жертвы и вынуждала ее сидеть прямо. Инквизиция обращалась со всеми еретиками одинаково и ребенка-грешника считала не меньшей угрозой для души Испании, чем взрослого.

Валентина поставила перед Лусией тарелку с сыром и оливками – Лусия изрядно удивилась.

– Тебе надо поесть, – сказала Валентина.

– Я не голодна.

– Даже если и так, – настаивала госпожа. – Поешь хоть немного.

Лусия заставила себя съесть кусочек сыра и выпить глоток вина.

– Так-то получше, – сказала Валентина. Сегодня на ней было платье сливочного бархата – она провела пальцем по узору, вышитому темно-коричневой нитью. – Непрактичное платье. Такой бархат очень сложно чистить.

Лусия подумала, что теперь это заботы Хуаны или какой-то другой служанки. Вернуться к спокойной, хоть и изматывающей жизни в погребе ей уже не грозит.

– Вы знаете, куда подевалась Кончита?

Валентина помотала головой. Она все водила пальцем по вышитым листьям, словно пыталась запомнить узор на ощупь. – Ходят слухи о том, как ты повела себя вчера вечером. Остальные сбежали, но ты... Мне сказали, что ты проявила отвагу.

– Я в жизни так не боялась.

Валентина покосилась на Лусию.

– Но ты не сбежала.

– Но хотела.

– Но все же не сбежала.

– Нет.

Валентина кивнула.

– Съешь еще сыра.

Глава 35

Ближе к вечеру Лусия услышала, как кто-то тихонько скребется в дверь. Мариус и Валентина встали. Лусия шагнула вперед, чтобы открыть, но Сантанхель преградил ей дорогу. Зачем? На случай, если за дверью чудовища? Или альгвасил? Кого она боится сильнее – демонов или инквизиции?

В коридоре стоял Антонио Перес, позади него – рыжебородый тип и несколько стражников в ливрее.

– Я пришел повидаться с моей судомойкой, – сказал Перес и, тепло улыбнувшись, заглянул в комнату.

Он шагнул внутрь и закрыл дверь, оставив свиту дожидаться в коридоре. Перес был одет в наряд из темно-фиолетового бархата, обильно расшитый серебряной нитью, на воротнике и плечах поблескивали аметисты.

Лусия знала, что она выглядит неподобающе. Платье измято, веснушки на щеках не замазаны. Волосы не заколоты и уложены в одну лишь влажную косу. Поэтому она лишь присела в реверансе и потупилась, старательно изображая кротость и спокойствие.

– Вчерашний вечер вышел пугающим, не правда ли?

Лусия кивнула.

Перес взглянул на чету Ордоньо.

– Меня вы, кажется, тоже побаиваетесь.

– Нет, сеньор, конечно же, нет, – возразил Мариус.

– Мы благодарны вам за гостеприимство, – сказала Валентина.

– А ты, Лусия? – спросил Перес.

Лусия понимала, что лгать сейчас не следует.

– Конечно, я боюсь вас, сеньор.

– Лусия! – воскликнула Валентина.

– Скажи-ка почему? – попросил Перес.

Лусия недоумевала, почему он обращается напрямую к ней, а не адресует вопросы Ордоньо. Может, Мариус с Валентиной ей и не покровители, но они ее наниматели и по положению куда выше.

– Простите, сеньор, но тут нет никакой загадки. Вы – человек с могуществом и влиянием. Я – прислуга, у которой ни того ни другого. Разве я могу ответить иначе?

– Да наша судомойка просто дипломат! И говорит она верно. Меня бы опечалило, если бы люди в моем присутствии хоть немного не побаивались. Прошу. – Перес обвел жестом комнату. – Давайте расположимся с удобством, покуда нам это доступно. Хотите, прикажу подать напитки? Ах, нет, вижу, у вас уже все есть. Хорошо. – Перес произносил слова так, будто ему нравилось исторгать их из себя: чем больше слов, тем больше удовольствия.

Мариус занял ближайшее к Пересу место, Валентина с Лусией устроились на небольшой мягкой скамье. Лусия нашла глазами Сантанхеля, и до нее вдруг дошло, что никто не смотрит на него и не заговаривает с ним. Казалось, все забыли, что он тоже здесь, но для Лусии в этой тусклой комнате он выглядел светящейся фигурой. Так, значит, ему удается проскальзывать мимо караульных и патрулей? Ему подвластно искусство быть невидимкой, которое не постичь даже Лусии?

Перес поудобнее уселся в кресле.

– Я только что общался с Фортуном Донадеем и его патронессой, доньей Беатрис. Проявив мудрость и отвагу – и, осмелюсь сказать, дальновидность, – они согласились со мной, что турнир следует продолжить.

Мариус старательно закивал.

– Вы считаете, что так будет лучше всего?

– Я считаю, что иначе быть и не может, мой друг. Король требует, чтобы третье испытание состоялось, а то, чего желает король, должно быть исполнено.

Валентина многозначительно воззрилась на Мариуса, и тот кашлянул.

– Несмотря на ужасность произошедшего?

– Было жутко, согласен. Но все это – дело рук Теоды Алькон и ее семейки еретиков. Какое коварство, какая нечестивость. И эти люди проникли в мой дом под видом святой невинности. Они – последователи кальвинистов, и второе испытание сорвала именно Теода.

Лусия пыталась сохранить бесстрастный вид. Она вспомнила, как в мастерской Перучо Хуалит и портной переглянулись, когда тот упомянул, что отец Теоды бывает в Германии и Нидерландах. Неужели слухи о ереси Альконов ходили уже тогда? Лусия стояла рядом с Теодой, когда на сцене появились тени. Возможно, девочка умела изображать страх и изумление, но создать таких чудищ ей было не под силу. Она, как и Грасия, заготовила волшебный фонарь, чтобы пройти второе испытание. У меня нет таланта к чудесам и иллюзиям. Может, и это было ложью.

– Что с ней станет? – спросила Лусия.

– Лусия, – укорила ее Валентина, – негоже задавать такие вопросы.

Но Перес лишь откинулся на спинку кресла и сказал:

– После такой ночки мы можем пренебречь протоколом. Ее везут в Толедо, где она предстанет перед трибуналом. Соседи по камере у нее будут весьма интересные.

Наверное, он имел в виду Лукрецию де Леон. Девушка, которой являлись видения, и девочка, что говорила с ангелами, – обе под стражей, обеим грозят пытки.

– Что же касается Грасии де Валеры, – продолжил Перес, – она многое о тебе поведала.

Мариус вздрогнул, как если бы кто-то ткнул в него иголкой.

– О Лусии?

– Она утверждает, что ты спасла ей жизнь, – пояснил Перес.

Лусия изо всех сил старалась не смотреть на Сантанхеля. Возможно, это уловка. Но вдруг Грасия сказала, что Лусия спасла ее, обратившись к неким странным или демоническим силам?

– Возможно, – предположила Лусия.

– Грасия выбыла из турнира и вернется в Севилью. Она заявила, что будет молиться за тебя и подавать милостыню от твоего имени каждый день до конца своей жизни. И довольно долго распиналась в том же духе.

Лусия уставилась на Переса.

– Я буду делать то же самое для нее, – пробормотала она.

– Все мы будем, – добавил Мариус.

– Итак, Лусия с руками судомойки, спасительница прекрасных дев, готова ли ты к третьему испытанию?

– Разве это кого-то волнует? – Эти слова вырвались сами – всю сдержанность Лусии как ветром сдуло после сладостной ночи, проведенной без сна, и утра, проведенного в страхе.

Перес лишь рассмеялся.

– Отнюдь, дитя мое. Это всего лишь вежливость.

– Дон Антонио, – сказала Валентина – голос у нее был бесцветный, как туман. – Простите меня. Я... Боюсь спросить: даже если еретичка заключена под стражу, можем ли мы быть уверены, что следующее испытание пройдет без неприятностей?

– Нет, – признал Перес. – Но король настаивает на продолжении и для защиты готов предоставить собственную стражу. Видите ли, я всего лишь часовщик; время нам диктует король.

– Значит, мы отправимся в Эскориал?

Впервые за все это время Перес смутился.

– Хороший вопрос. Да и кто бы не пожелал увидеть роскошь королевского замка? Увы, я пока не знаю, где будет проведено третье испытание. Это решит король.

Лусия понимала, что Филипп ни за что не приедет в Ла Касилью. Даже соблазн узреть святого чемпиона, который поможет ему подавить восстания нидерландцев и устрашить английскую королеву, не заманит его на порог этого дома. Мир сам является пред королем, и оказать подобную честь Пересу было бы слишком. Однако Лусия все же думала – по крайней мере, надеялась, – что сможет посетить Алькасар или Эскориал. Но король их туда не позвал – что это значит?

Мариус нарушил тишину.

– Без Теоды и Грасии у короля будет небольшой выбор.

– Скажем так, ему не на что будет отвлекаться. – Перес повернулся к Лусии и подался вперед. – Ты должна показать королю все, на что способна, юная монашка. А потом он решит, кто станет его чемпионом – ты или Донадей. Или никто.

Вот теперь до Лусии дошло. Если король отвергнет и ее, и Принца оливок, он отвергнет и самого Переса. И тогда Перес не вернет себе расположение правителя и должность его секретаря. Вот почему он здесь, разговаривает с Лусией так, будто она – важная персона. Его судьба зависит от судомойки и крестьянского сына.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещала Лусия, – и буду молить Бога о помощи со всем остальным.

– О большем мы и не просим.

– Сеньор... – Лусия рискнула прощупать почву. – Можете ли вы что-нибудь рассказать мне о третьем испытании?

– Смотря что захочет король. В этом отношении я в таких же потемках, как и ты.

Лусия в этом сомневалась, но сказать было больше нечего.

Перес встал, и все проследовали за ним к выходу. Прежде чем выскользнуть за дверь, Перес спросил:

– Дон Мариус, прошу, скажите мне: где дон Виктор и его супруга?

Ответ на этот вопрос наверняка знал Сантанхель, но никому и в голову не пришло обратиться к нему. Никто даже не взглянул в его сторону.

– Мы не видели их с тех пор, как началось второе испытание, – ответил Мариус.

– Должен сказать, я не удивлен, – протянул Перес. – Дон Виктор как кот. Гуляет на виду у всех, но только когда сам того хочет.

Когда знает, что ему ничего не грозит. Когда уверен в исходе турнира. Виктор де Паредес увеличивал расстояние между собой и Лусией, создавал себе путь к отходу на случай, если все пойдет не так.

Но это будет не важно, если Лусия сумеет показать королю истинное чудо, если сможет заставить Филиппа поверить в нее. Удержать его благосклонность, вероятно, будет сложнее, но Лусия подберет решение к этой задаче, когда оно потребуется. Пока что достаточно и надежды.

Доверие можно завоевать. Проклятие можно разрушить.

Глава 36

Сантанхель не знал, вернется ли Виктор в Ла Касилью, но почувствовал, когда его господин снова ступил на земли поместья, – поводок натянулся, дернул к ноге. Сантанхель нашел Виктора в большой гостиной с видом на сады. Тот подгадал свое возвращение так, чтобы избежать встречи с Пересом и приехать в Ла Касилью уже после того, как псы инквизиции уберутся восвояси. Виктор как-никак был очень везучим человеком.

– Оказывается, Теода Алькон – еретичка, – сказал Виктор, когда Сантанхель вошел в комнату. – Что у нее за план был, как думаешь?

Виктор уже успел скинуть туфли и теперь попивал херес, положив ноги в чулках на низкий столик.

– Где донья Мария?

– Вернулась в город. Она пережила сильное потрясение.

– А вы?

Виктор поболтал янтарной жидкостью в стакане.

– Я знал, что ни мне, ни тем, кто со мной, не грозит опасность.

– Мне подвластно далеко не все, Виктор.

– Однако ни я, ни моя жена не пострадали – равно как и моя чемпионка.

– Для меня удивительно слышать, что вы ее так называете. – Сантанхелю не хотелось, чтобы Виктор вообще заговаривал о Лусии.

– Я не теряю надежды, что все в итоге сложится для нас лучшим образом. Судомойка вчера выступила хорошо, проблемы короля так никуда и не делись. Только не говори, что отчаялся. Неужели ты так страшишься свободы?

Рука Сантанхеля безотчетно легла на кинжал. Впрочем, гнев ему не помощник. Сколько человек погубил Сантанхель, будучи на службе у этой семьи, – тихо, без особых усилий, словно он – длань самой Смерти? Однако любая попытка навредить самим де Паредесам оканчивалась плохо. Как-то раз Сантанхель подлил яд в кубок Хорхе де Паредеса. Тот занемог, но в итоге оправился и стал сильнее – отрава будто только подпитала его. С Исидро де Паредесом Сантанхель выбрал менее изощренный путь и попросту ударил того кинжалом в сердце. Но кинжал почему-то не вонзился в плоть, а соскользнул в сторону. И последствия оказались печальными.

Исидро заточил его в ящик, похоронил заживо, оставил гнить под землей. Сантанхель не знал, сколько времени там провел. Казалось бы, он должен был разозлиться, исполниться желанием мести. Но, наоборот, сломался – каждый из де Паредесов уверял его, что однажды это произойдет. Для Сантанхеля это было не столько наказание, сколько понимание, что деваться ему некуда – он попал в настоящую ловушку, – разве только лишить себя жизни. И все же после того случая Исидро прозвал его Скорпионом, пусть даже его жало не попало в цель.

Все последующие бунты Сантанхеля оказались столь же тщетными. Он пытался срывать торговые сделки – специально выбирал партнеров, которые, как он думал, вероятнее всего предадут его господ. Воры превращались в честных людей, сами не зная почему. Сантанхель втягивал семью в безумные авантюры безо всякой надежды на успех. Но те заканчивались приумножением золота и серебра в казне де Паредесов. Сантанхель был не в силах одолеть собственную удачливость.

Какой подход избрать сейчас? С его стороны было бы мудро сообщить Виктору о третьем испытании, и ни о чем больше. Но он не мог позволить Лусии шагнуть в ловушку – пусть даже подстроенную им самим.

Сантанхель сел напротив Виктора.

– Я не думаю, что Теода Алькон ответственна за то, что случилось вчера вечером.

Виктор вскинул брови.

– Это ведь она называла папу Григория Антихристом. У ее отца есть связи с Кельном и даже с анабаптистами в Польше.

– Я не отрицаю, что она еретичка. Но к чему было устраивать такое представление во время второго испытания? Почему бы не дождаться аудиенции короля? Или не устроиться к нему на службу?

Виктор пожал плечами.

– Возможно, она и не планировала заходить так далеко. Может, надеялась, что вина ляжет на кого-то другого. На Лусию или еще кого из соперников.

– Если все так и обстоит, как обнаружилось, что она еретичка? Кто ее предал?

– Какое это имеет отношение к нам и нашим планам?

– Тот, кто указал на Теоду, может с легкостью указать и на Лусию.

– И тебя это очень тревожит, правда?

Сантанхель на наживку не клюнул.

– Теода Алькон слишком хорошо подходит на роль злодейки. Фортун Донадей так же честолюбив, как и вы, и донос инквизиции – отличный способ избавиться от соперницы, причем не важно, в каком деле – открываете вы лавку с пряностями или творите чудеса.

– Если бы твои шпионы сработали на совесть, Донадей стал бы моим чемпионом, и нам не о чем было бы беспокоиться.

При мысли о том, что он мог бы не встретить Лусию, под Сантанхелем будто разверзлась земля. Избери судьба этот курс, именно Донадей оказался бы той жертвой, благодаря которой связь с Виктором будет разорвана. Прекрасный выбор, едва ли предательство. Сантанхель не терзался бы из-за сумасшедшей страсти и в то же время готовности обречь Лусию на муки. Она бы спокойно работала у Ордоньо или участвовала в турнире, представляя какого-нибудь другого аристократа. Увидь Сантанхель ее впервые в Ла Касилье, разглядел бы он в ней ум, талант, красоту? Удосужился бы присмотреться и понять, какова она? Или Лусия стала бы очередным препятствием, от которого потребовалось бы избавиться, чтобы Виктор обрел славу и достиг своих целей? Мог ли Сантанхель позволить себе считать ее чем-то большим?

– Лусия куда могущественнее – крестьянину такая сила и не снилась.

– Очень на это надеюсь, – сказал дон Виктор. – Ты действительно подозреваешь Донадея или он тебе просто не нравится?

– Одно другому не мешает. Слишком уж белозубая у него улыбка.

Было ясно, что, несмотря на свое обаяние, Донадей мог выгадать из произошедшего больше всего пользы. Теода и Грасия выбыли из турнира, Лусия чуть не погибла. А какая трагедия постигла Принца оливок? Опалил кудри?

Сантанхель наполнил бокал Виктора, зная, что тот любит подобные жесты.

– Перес утверждает, что король настаивает на продолжении турнира.

Вот теперь Виктор нахмурился.

– Но если это правда... то почему не позвать претендентов в Эскориал? Возможно, это ничего не значит. Филипп не из тех, кто принимает решения походя. Он уже давно держит Переса на длинном поводке.

– Что-то здесь не так, – сказал Сантанхель. – Прошлой ночью Ла Касилья чуть не сгорела дотла. Кто-нибудь мог погибнуть.

– Думаешь, Перес ведет двойную игру? – Виктор запрокинул голову, словно изучая расписанный фресками потолок. – На улицах и в гостиных австрияка ругают все громче. Проблемы в Нидерландах, налеты в наших собственных портах.

Австрияк. Пока Испания была сильна, народ с радостью называл Филиппа своим. Но стоило ему пролить кровь и истощить казну, как он вновь стал австрияком, вторженцем из рода Габсбургов, которому нет места на испанской земле, и неважно, на каком языке он говорит с рождения и сколько дворцов успел выстроить.

– Перес не выступит против Филиппа, – сказал Сантанхель. – Особенно напрямую.

– Может, и нет. Но ведь этот турнир – некое предостережение, согласись? Король не готов отказаться от возможностей, которые могут представиться во время испытаний, пусть даже репутация Переса будет подпорчена. Но как знать, не открыт ли Перес и другим предложениям? Если Филипп не захочет воспользоваться могуществом, которым обладают наши святые чемпионы, возможно, им решит воспользоваться тот, кто не против свергнуть короля.

На это надеялся Перес? На настоящий бунт, который вознесет его на новую, доселе не достигнутую высоту? Король болен подагрой. С каждым днем его здоровье слабеет. Его сын не создан для роли правителя. Но слабый король – по-прежнему король. Комунерос попытались восстать против отца Филиппа и потерпели поражение^[40]. И воспоминания об этом все еще были свежи.

– Мы могли бы отказаться от участия, – сказал Сантанхель.

Виктор уставился на него так, словно пытался рассмотреть что-то сквозь запотевшее окно.

– Я затрудняюсь поверить собственным ушам.

Сантанхель сам себе не верил. Но он должен был произнести эту идею вслух, хотя бы предложить такую возможность.

– Это мудрое решение. Отступить, дать Лусии отточить свои навыки вдали от любопытных глаз, убедиться, что король достаточно здоров и силен, чтобы дать отпор Пересу и всяким обличителям.

– Звучит разумно. Ты правда этого хочешь?

Сантанхель больше не знал, чего хочет. Сотни лет службы с ярмом на шее, на котором выбито имя де Паредесов. Он бесконечно переживал жестокое обращение, их причуды и невыносимую скуку. Готов ли он обречь на это Лусию? Ей придется самой принять это решение, как когда-то Сантанхелю, но, если Виктор придумает, как заставить Лусию сделать выбор в его пользу, удачливость слуги поможет господину.

Возможно, Виктор прав, и Сантанхель действительно боится свободы. Он снова станет смертным – а ведь он все тот же глупец, который бежал от смерти столько лет назад. У Сантанхеля в распоряжении будет всего одна жизнь, которую он сможет наполнить собственными ошибками. И наипервейшая из них – бросить Лусию.

Словно прочтя его мысли, Виктор сказал:

– Со временем ты ее забудешь. Мир велик и полон женщин. Турнир продолжится, и Лусия в нем победит. Ее сила перейдет ко мне, а ты заживешь своей жизнью, встретишь смерть и забудешь всех нас.

А Лусия все будет жить и жить.

Глава 37

Ла Касилья казалась пустой, безмолвие витало в воздухе словно пыль. Большинство гостей Переса разъехалось. Не было больше ни охоты, ни пиршеств, ни всполохов оживленных бесед в коридорах, ни жемчужной россыпи смеха в саду.

Мариус и Валентина провели большую часть вечера, обсуждая третье испытание, и в конце концов Лусия, устав слушать их домыслы, попросила разрешения вернуться в свои покои.

– Это не опасно? – осведомилась Валентина.

– Вы что, сможете меня защитить, если альгвасил вернется?

– Пускай ступает, куда хочет, – махнул рукой Мариус. – Если уж она не справится с опасностью, то мы и подавно.

Лусия надеялась, что Сантанхель придет к ней, когда она избавится от компании Ордоньо, но никто так и не почтил ее визитом, а Кончита, видимо, вернулась в дом де Паредесов или, насмотревшись здесь ужасов, сбежала куда подальше.

Лусия легла на кровать и заставила себя думать о напевах и как они могут ей пригодиться, а не о кровати, не о том, как она скрипела прошлой ночью, не о звуках, которые Сантанхель вынуждал ее исторгать, и не о лихорадочной страсти, которая, казалось, превратила ее тело в охапку угрей, что рвутся сбежать из чугунка.

Friete en la azeite, i no demandes de la djente. Эти слова она напевала, когда оживляла угольки или разжигала очаг, и они всегда ее радовали. «Сначала зажгите масло, потом молитесь».

А вот слова, благодаря которым выводились пятна и дозревали зеленоватые фрукты. No mi mires la kolor, mirame la savor. «Судите меня по вкусу, не по цвету».

Или вот – фразы, к коим Лусия прибегала, когда нужно было открыть ящик, ключ от которого потерялся, – «доброе слово и железные ворота откроет». Boka dulse avre puertas de fierro.

Или напев, что облегчал тяжесть вязанки дров или полных ведер воды, – el mal viene a kintales, se va a metikales. «Беда приходит бочками, а уходит по капле».

Все эти заклинания казались Лусии жалкими. Где та магия, которая подарит ей крылья? Которая перенесет ее на вершину горы? Которая обратит ее в львицу? Где магия, которая поможет ей справиться с этим томлением?

В какой-то миг Лусия поняла, что больше не может сидеть на месте. Она взяла плащ и спустилась в сад. На улице тянуло прохладой, терраса была безлюдна. Лусия решила, что далеко забредать не следует, но можно дойти хотя бы до роз. Их уже обрезали на зиму, и бутоны, которые Лусия сотворила прошлым вечером, тоже исчезли – от них избавились вместе с обломками сцены и помоста. В траве виднелись борозды, опаленные участки в тех местах, где упали факелы и загорелись опоры сцены. Что же здесь на самом деле произошло?

– Лусия.

Услышав собственное имя, она чуть не подпрыгнула. На краю розовой лужайки стояла экономка Хуалит, закутанная в шаль, с кольцами кос на затылке.

– Ана?

– Прошу, пойдемте со мной, сеньорита.

Лусия знала, что Хуалит доверяла Ане, но на всякий случай призвала слова, с помощью которых вчера вырастила стену из шипов. Двух ее соперниц уже устранили. Пускай шипы будут наготове, если вдруг понадобятся.

Лусия проследовала за Аной к живой изгороди, где на каменной скамье дожидалась тетя, затянутая в черный бархат, с синим бантом на шее и яркими сапфировыми серьгами в ушах.

– Наконец-то, – сказала Хуалит, встала и раскрыла объятия. – Мы с Аной полдня прождали, пока ты выйдешь.

Лусия позволила тете себя обнять – на нее нахлынул сладкий аромат мелиссы.

– Где ты была? – спросила она у Хуалит после того, как они сели на скамью. – Почему не вернулась в Ла Касилью?

– Я вернулась в город.

– Меня чуть не убили, а ты испарилась.

– Потому что Виктор меня об этом попросил. – Можно подумать, такого ответа достаточно. – Ему нужно было позаботиться о жене.

– Если он не запретил тебе здесь появляться, почему тогда ты прячешься в садах?

– Слишком многое ты подмечаешь, Лусия. Это не женственно.

Лусия ждала.

Наконец Хуалит вздохнула.

– Он опасается, что меня могут допросить.

– О чем?

– О тебе. О Пересе. О том, чем он здесь занимается.

– Ты же говорила, что знаешь, как играть в эти игры.

– Что ж, злорадствуй, ибо я ошиблась. Виктор по-прежнему считает, что мы можем извлечь из турнира выгоду и что Перес способен вернуть себе расположение короля, но предпочитает соблюдать осторожность. Если ошибается Виктор, то, оказавшись слишком близко к Пересу, можем пострадать мы все.

– Но только не Виктор де Паредес.

Хуалит внимательно посмотрела на Лусию.

– Ты хорошо понимаешь, как действует сила его фамильяра?

– Могу задать тот же вопрос.

– Не особенно, – призналась тетя. – Виктор в рассказы не вдается, а вот прислуга поговаривает. Ты спишь с Сантанхелем?

Лусия встала и отошла к яблоням, чтобы Хуалит не заметила румянец, заливший щеки.

– Это имеет какое-то значение?

– Только если ты сама придаешь этому значение. Только если ты вообразила, что сможешь его спасти.

– А если я могу?

– Думай о собственном будущем, Лусия.

– Я думаю, – сказала Лусия. В ней вспыхнула злость – этот огонь всегда так легко разгорался. – Только о будущем я и думаю. Я пытаюсь научиться плавать, пока все вы машете мне с берега.

– Ты же сама спрыгнула в воду...

Лусия воздела ладонь.

– Да, это я решила, что буду и дальше выступать с чудесами, и это я решила показать твоему патрону свою силу, когда ты устроила мне засаду в собственном доме. Поэтому, скажем так, я спрыгнула, но столкнула меня ты. Знаешь, что я собиралась сделать в тот день? У меня была полная корзинка еды, и я думала, что за мной по пятам идет инквизиция. Я хотела сбежать.

– Возможно, так тебе и следовало поступить.

– Я не жалею, что осталась. И что захотела от жизни чего-то большего, чем драить полы и лебезить перед Валентиной Ордоньо. Я ни о чем не жалею. – Лусии стоило бы закончить этот разговор, но кое-что не давало ей покоя. – У тебя были сотни возможностей помочь мне, подарить мне кроху надежды, толику утешения, но ты никогда ничего подобного не делала. Почему? Неужели ты бы обеднела?

– Мне нужно было беречь собственные тайны.

– И ты думала, что я на тебя донесу? – Неужто Хуалит действительно опасалась, что Лусия обвинит ее в исполнении еврейских обрядов и прелюбодействе?

– Ненамеренно. Ты была юна. Твоя сила... Ты не умела ею управлять, а я не знала, как тебя этому научить.

– И поэтому ты позволила мне спать на земляном полу?

– И правильно сделала, – огрызнулась Хуалит. – Ты выдала себя. Попалась в убогие силки Валентины Ордоньо, едва та их расставила. Я не могла так рисковать.

Лусии вспомнился день, когда они с тетей впервые прочли слова из письма, и она ощутила, как язык меняется и принимает новую форму, как ложится на мелодию у нее в голове. Ей вспомнилось, как ирис раскрыл свой голодный желтый зев. Если бы в тот день Лусия оплошала, если бы у нее не обнаружилось дара творить чудеса, приютила бы ее тогда Хуалит?

Возможно. Но что дальше? Лусия бы так осталась бы служанкой. У нее появилась бы собственная кровать, но Лусия зависела бы от тети точно так же, как зависела от Ордоньо.

– Ты выбрала себя, – сказала Лусия. – Я не могу тебя в этом винить.

И все-таки она винила. Малодушно с ее стороны, но как же одиноко ей тогда было. Мать умерла, отец сошел с ума. Лусия – совсем ребенок. В каком-то смысле она так и не вышла из детства. Женщина, которой не представилось шанса познать жизнь.

Хуалит протянула ей руку, призывая Лусию обратно на скамью, желая восстановить мир.

– Прошу тебя, сядь. Выслушай меня. Не все было тщетно. Я не такая себялюбивая паршивка, какой ты меня считаешь. И я не ссориться сюда пришла.

Лусия заставила себя сделать шаг обратно и сесть рядом с тетей.

Хуалит взяла ее за руки.

– Жизнь, о которой я мечтаю, будущее, которое я строю, – они не только для меня. Виктор предложил мне уехать в Венецию до той поры, пока король и Перес не завершат свой танец.

Танец, который закончится новообретенным доверием короля – или тюремной камерой для Переса.

– В Венецию?

– Я поеду. Туда, куда он и предложил. Но это место не будет конечной точкой моего путешествия. Я пересяду на другой корабль, который отвезет меня в Салоники. И ты отправишься со мной.

– Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? Дон Виктор меня так просто не отпустит.

– Он об этом не узнает. У меня есть деньги, чтобы вывезти тебя из Мадрида. Мы встретимся в Валенсии. Но отправляться надо завтра вечером.

Завтра. До третьего испытания.

– Я могу победить, – сказала Лусия. – Я могу, точно знаю.

– Лусия... Что, по-твоему, случится, если ты и правда победишь? Ты умна и решительна, но у тебя нет обаяния Фортуна Донадея. Нет его привлекательности. Он создан плести интриги при дворе. А ты...

Лусия отняла руки у тети.

– А я для чего создана? Чтобы поехать с тобой в Турцию и там опять устроиться судомойкой?

– Ты могла бы...

– Или твоей горничной? Стирать твои платья, полировать твои драгоценности и ждать, когда ты найдешь мне мужа?

– Разве это худшее, что может быть?

– И тот раввин примет женщину, способную творить чудеса?

Хуалит отвела глаза.

– Там есть целительницы. Просветленные женщины. Prekaduras^[41].

Салоники. Место, где завывают морские ветра, превращаясь в музыку переулков, место, куда не доберется инквизиция. Раньше это прозвучало бы как прекрасная сказка, в которую Лусия с радостью нырнула бы с головой. Но сейчас она сомневалась. В синагогах Салоников женщины молились на балконах отдельно от мужчин. Не изучали Тору. Не творили модные чудеса. В городе, языка и обычаев которого Лусия не знает, ей будет тоскливо, с одной лишь Хуалит в качестве заступницы – а положиться на тетю Лусия могла только до тех пор, пока это самое заступничество не мешало собственным интересам Хуалит. Тетя всегда будет ставить себя на первое место. Лусия могла бы постараться не вменять ей это в вину, но пришло время и ей самой научиться следовать этому правилу.

Лусия не хотела становиться тетиной служанкой. Не хотела проживать жизнь в безмолвии и подчинении. Она хотела аудиенции короля. Хотела есть досыта.

И да, призналась себе Лусия, ей не хотелось покидать Сантанхеля, который не мог выехать вместе с ней за пределы Мадрида без Виктора де Паредеса.

– Я доведу это дело до конца, – сказала она. – Я одержу победу. А ты научишься говорить по-турецки и начнешь соблюдать Шабат. Я буду скучать по тебе, Хуалит. Но у тебя на поводу больше не пойду.

Хуалит замотала головой, ее лицо было исполнено не то изумления, не то волнения, не то попросту недоверия.

– Ты все еще дитя, которое полагает, что город взывает к ней. Тщеславие погубит тебя, Лусия.

– Возможно, – согласилась Лусия. – Но пускай уж мою участь решит тщеславие, а не страх.

Хуалит погладила Лусию по щеке и вздохнула.

– Даже если ты победишь, одолеть Виктора де Паредеса тебе будет не под силу.

– Под силу, если я заручусь поддержкой короля.

– Виктор всегда одерживает верх. Всегда.

Благодаря Сантанхелю. Но если Лусия завоюет расположение короля, если сумеет стать для него незаменимой помощницей, она сможет надавить и вынудить дона Виктора разорвать связь с Сантанхелем. И тот снова обретет свою удачу. Обретет свободу. Сможет уехать. Сможет остаться с Лусией, если сам того захочет. Виктор де Паредес привык получать желаемое, а значит, успел забыть, каково это – находиться в отчаянии.

– Подумай об этом, querida, – сказала Хуалит. – Ты еще успеешь решиться. Тебе лишь нужно дойти до конюшен и попросить лошадь. Я заплатила конюху. Он тебе поможет. Просто подумай. Я не раз тебя подводила. Позволь мне вернуть все в правильное русло.

– Сейчас это по силам только мне.

Хуалит снова вздохнула и поднялась.

– Я не владею магией. Я не святая и не ведьма, я даже не порядочная женщина. Но сегодня я буду молиться, чтобы ты отправилась со мной. А если ты не передумаешь, если выберешь этот опасный путь, тогда я буду молиться за тебя в Салониках. Буду молиться на иврите, да так громко, что королю и его священникам придется заткнуть уши даже в Мадриде. Я буду молиться, чтобы море поглотило наши страдания.

Солнце садилось, в подступающих сумерках сад окрасился голубым. Лусия обняла тетю, попрощалась с Аной и зашагала обратно на свет Ла Касильи.

Она боялась, что придется провести ночь, тоскуя по Сантанхелю, но он уже ждал ее в покоях.

– Здравствуй, – сказала Лусия. – Я гуляла по саду.

– Знаю, – ответил Сантанхель. – А я тебя дожидаюсь.

А потом дверь закрылась, и он прижал Лусию к этой самой двери, его губы нашли ее губы, его тело накрыло ее словно туча. Лусия слишком долго жила без дождя.

У нее были сотни вопросов о турнире, короле, Салониках. Но вместо этого она спросила:

– А можно этим заниматься возле двери?

Из горла Сантанхеля вырвался хрип:

– Можно.

– Прошу, покажи мне как, – отважилась Лусия. А потом Сантанхель вскинул ей юбки, и с разговорами было покончено.

Глава 38

Оставаться у Лусии было опасно – как и вообще приходить сюда, – но сдерживаться Сантанхель больше не мог.

Их совокупление вышло быстрым и торопливым: тела зажаты в углу у двери, его лицо уткнулось ей в шею, ее острые зубы – она укусила его за плечо, ее сдавленные стоны. Сантанхель был рад, что за прожитые века научился владеть собой.

После этого ему стоило бы уйти, но он не хотел. Вернее, не мог. Сантанхель так долго мечтал о свободе, что позабыл обо всех остальных желаниях. Об удовольствии от прикосновения к теплой коже, от разговоров, от проблесков единодушия: поначалу – едва заметных, позже – ярких и уверенных, как огни встречного судна в темном бескрайнем море.

– Что значит быть фамильяром? – спросила Лусия. Они лежали на кровати поверх покрывала, ее колено – у Сантанхеля на бедре, ее голова – у него на груди.

– Это значит служить.

– Отдавать Виктору свою удачливость, а мне – свою силу?

– Это одно и то же. Если ты победишь, преуспеет и Виктор.

– Но почему тогда ты становишься крепче только благодаря одному из нас?

– Потому что сам Виктор магией не владеет. Никто из де Паредесов никогда ею не владел. Ему нечего мне отдать.

– А у меня – есть.

Сантанхель осторожно оттянул один из завитков Лусии, и тот, извиваясь как живое существо, проскользнул у него между пальцев и вернулся в прежнюю форму.

– В изобилии.

– Ты когда-нибудь напивался?

Сантанхель рассмеялся.

– Конечно. А ты нет?

– Кажется, нет, – ответила Лусия. – Только голова немного кружилась. Примерно как сейчас.

– Когда я был молод...

– Много, много лет назад.

Пришла его очередь вонзить зубы ей в плоть.

– Когда я был молод, – снова начал Сантанхель, – я ни в чем не знал меры. Бывали ночи, когда я пил, хохотал и распевал песни, но в какой-то момент меня накрывало печалью. Я озирался – друзья кутили, а мне было одиноко и даже завидно, что они способны испытывать счастье и веселиться, покуда я тону в тоске.

– А по-другому бывало?

– В иные ночи отстраняться от здравого смысла было так приятно, что я просто не хотел трезветь и все пил и пил, стараясь сохранить это ощущение, чувство полета над землей.

Лусия шевельнулась, и член Сантанхеля, касавшийся ее ноги, тоже вздрогнул.

– Агуэда как-то сказала мне, что лучший способ излечиться от пьянства – это напиться до тошноты так, чтобы возненавидеть сам вкус вина.

– А что, если ты его так и не возненавидишь? – спросил Сантанхель, когда Лусия перелегла. – Как быть, если, опустошив одну бутылку, только и мечтаешь о следующей?

– А такое вино существует?

– Да, но встречается очень редко, – ответил Сантанхель. – Положи колено сюда.

– Сесть на тебя верхом? – со скепсисом уточнила Лусия.

– Вот так, – выдохнул Сантанхель, почувствовав влажное прикосновение ее плоти, щекотку кудрей, и подивился, куда подевалась вся его вековой закалки выдержка.

– Редкое вино, – произнесла Лусия со стоном, направив его мужество в себя.

– Попробовать которое доводится очень немногим.

Сантанхель прижал ладони к сильным бедрам Лусии, помогая ей найти равновесие, поймать ритм.

– Только самым удачливым, – сказала она. Ее слова перешли в стоны, и Сантанхель будто вновь вознесся над землей.

Сантанхель ушел еще до рассвета, чтобы никто его тут не застал. Лусия улыбнулась, когда он поцеловал ее в щеки, губы, веки.

– Вижу, ты рада моему уходу, – сказал он.

– Я пытаюсь понять, каково это – когда некуда спешить.

Сантанхель не пообещал ей никакого «когда-нибудь», только поцеловал еще раз и ушел. Лусия опять уснула и проспала допоздна. Делать ей было нечего, разве что нервничать из-за третьего испытания и предложения Хуалит.

Она посмотрела на себя в зеркало – раскрасневшиеся щеки, потная кожа. Сантанхель не оставил на ней ни кровоподтеков, ни отметин зубов. Он был неглуп. Но Лусия видела его следы по всему своему телу. Волосы превратились в один большой колтун, распутать который не смогла бы ни одна щетка, поэтому Лусия принялась вручную разделять завитки, один за другим, сначала с помощью воды, затем с помощью масла, и, наконец, в ход пошел серебряный гребень.

– Я могу помочь, – предложила Валентина, когда пришла, и принялась молча укладывать косы Лусии в розетку.

Лусию вдруг осенило: с тех пор, как Кончита сбежала, Валентина вынуждена обходиться без горничной. Неужели Мариус помогает ей одеваться и разоблачаться? Лусия с трудом могла себе такое представить – да ей и не хотелось, особенно теперь, когда перед глазами все еще стояли счастливые мгновения вечера.

Лусия понимала, что глупо позволять своему счастью рисовать картины будущего. Ей следовало сосредоточиться на турнире и на том, что за ним последует – или нет. Сантанхель мог сколько угодно рассуждать о том, как веками заплетал бы ей волосы, но какое это имело значение, если он обречен сидеть на привязи у де Паредесов, а сама Лусия того и гляди попадет в услужение к королю?

Если она найдет способ заставить дона Виктора разрушить проклятие, то Сантанхель освободится и сможет уехать, и Лусия ни за что не откажет ему в жизни, о которой он так долго мечтал. Она знала, каково это – быть приколотой к одному месту, словно засушенный мотылек в чьей-то коллекции. Отважится ли она отправиться вместе с ним? Она бы путешествовала по миру, навестила Хуалит в Салониках. Лусия и Сантанхель спали бы под крышей собственного дома в каком-нибудь чужеземном городке. Захочет ли этого Сантанхель? Хочет ли этого она сама?

– Давай прогуляемся по саду, – предложила Валентина. – Как знать, много ли дней с хорошей погодой нам еще осталось?

Лусия удивилась этому предложению, но занять время все равно было нечем. Завтра они узнают, что им уготовано. Узнают, что их ждет: мир дворцов и влияния или куда менее предсказуемая участь. Если король не назовет Лусию своей чемпионкой, выбирать ей будет не из чего.

Лусия с Валентиной дошли до террасы. Лусия чувствовала, что Валентина хочет о чем-то поговорить, но госпожа молчала, только теребила кружево на манжетах.

По саду прогуливался Принц оливок в компании доньи Беатрис, наряженной в шелковое платье баклажанового цвета с зеленой и золотой вышивкой – то были оттенки оливковой рощи, залитой вечерним светом. В волосах покровительницы Донадея проглядывала седина, брови были сильно выщипаны. Она могла бы приходиться ему матерью.

Валентина завистливо вздохнула.

– Всякий раз, когда я ее вижу, она в новом платье.

Заметив Лусию, Фортун приветственно помахал. Он поклонился своей патронессе и поцеловал ей руку, и донья Беатрис расцвела – глаза вспыхнули радостью от проявленного к ней внимания. Лусия понимала, что в этой сцене кроется урок – опасно превращать другого человека в залог собственного счастья, – но она была не в настроении учиться морали.

– Так вот как все произошло? – спросила Валентина.

Лусия не сразу поняла, о чем идет речь. Она проследила за взглядом Валентины – тот был устремлен на эскиз, закрепленный на мольберте, который стоял в тени яблони. Лусия подошла поближе, чтобы разглядеть набросок.

Синьор Росси забросил работу над сдержанными портретами участников турнира и направил все силы на драматическое изображение кошмарных событий позавчерашнего вечера – тяжелые расплывчатые облака, резкие линии угля. Грасия в прелестной позе – согбенная, руки сложены в мольбе; Лусия и Фортун Донадей воспарили рядом; несомые божественным ветром, дующим откуда-то справа, они грозно смотрели на огромную мрачную тучу, которая, если приглядеться, имела довольно зловещую форму.

– Выглядит не так страшно, как то, с чем нам пришлось иметь дело, – подойдя к мольберту, заметил Фортун.

Донья Валентина взяла под руку донью Беатрис. Так было задумано? Неужто Валентина позвала Лусию прогуляться ради подстроенной встречи с Принцем оливок?

– Не помню, чтобы стояла рядом с вами, когда началось недоброе, – сказала Лусия, усталая и встревоженная и оттого не способная на притворную обходительность. – Я спасла Грасию. И себя. И весь этот проклятый дом.

– Я обеспечивал безопасность для доньи Беатрис, – возмутился Фортун.

– И для себя?

– Я за это извиняться не буду.

– Я вас и не просила. Но это... – Лусия указала на картину. – Это вымысел.

Лусию изобразили в ее монашеском платье, с аккуратно уложенными вокруг головы косами – сияние, которое расходилось в стороны. Росси не облагородил ее черты, ничего не приукрасил, но Лусия была словно свет и тень, в глазах – решимость, губы сурово сомкнуты в тонкую линию. Именно так она представляла себя, превращая магические фразы в мелодию, – женщиной, что парит над землей, одежды полощут в воздухе.

Фортун на эскизе выглядел прелестнее, чем в жизни, со своим золотым, украшенном каменьями крестом, направленным на зло, что напало на них. Наспех отрисованные самоцветы напоминали глаза.

В толпе виднелось смазанное пятно, и Лусия поняла, что там прежде была Теода Алькон – Росси попросту стер ее пальцем.

– По-моему, он хорошо вас запечатлел, – сказал Фортун, – и это вовсе не выдумка. Все так, как и должно быть. Мы с вами сражаемся бок о бок – два простолюдина низкого происхождения, которых приняли и отметили при королевском дворе.

– Вы видите в этой картине то, чего там нет. Грасия едва не погибла, и кто-то в этом повинен.

– Святое чадо.

– Неужели вы правда в это верите? – Лусия всмотрелась в лицо Донадея. Переложить вину за случившееся на Теоду было бы весьма ему на руку. Или, может, это Лусия совершает глупость, пытаясь оправдать Теоду, которая все равно что призналась в преступлении.

– Нет, – признался Фортун.

Наконец-то хоть капля честности.

– Тогда что, по-вашему, тут произошло? Кто виноват?

– Этого я сказать не могу.

– А кто может? – Лусия оглянулась, но подслушать их было некому. – Вы утверждаете, что мы с вами солдаты, святые прислужники короля, но не хотите называть имя того, кто, возможно, желает нам смерти?

– Не нам обоим, – отрезал Донадей. Лусия догадывалась, что за имя он произнесет, и все же оно прозвучало как резкий удар по пустому сосуду. – Сантанхель.

Лусия развернулась и зашагала к Валентине. Фортун догнал ее и преградил ей путь.

– Вдумайтесь, Лусия... сеньорита Котадо, кто и что от этого приобретает.

– Та тень... Я едва не погибла.

– Но вы уцелели. Те демоны запугали Грасию настолько, что она выбыла. Затем устранили Теоду. Сантанхель убил охранника Грасии. Думаете, он не избавился бы от меня, если бы мог сделать это с той же легкостью?

– Вы разбрасываетесь опасными обвинениями.

– Но вы ведь со мной не спорите. Потому что знаете, каков он на самом деле. Он проклят.

Лусия застыла. Откуда Фортуну известно о проклятии? А может, он пытается выманить из нее секреты Сантанхеля?

– Что значит «проклят»?

– Нам уже явно нет смысла ходить вокруг да около. Он использовал магию, чтобы обрести бессмертие, и отдал взамен собственную душу. Так говорит моя госпожа.

– У нее есть доказательства?

– Доказательство – его долгая жизнь. Его демонические глаза.

Лусия заставила себя усмехнуться.

– То есть доказательств нет.

– Не думал, что вы такое дитя. Подобному существу нельзя доверять.

– А вам можно?

– Все проклятия требуют жертвы. И когда их накладывают, и когда разрушают. Вы никогда не задумывались, какую роль во всем этом играете? Вы ведь не первая чудотворица, на которую он и его господин положили глаз.

Он твой соперник, напомнила себе Лусия. Он следует своему плану.

– Говорите напрямую. Вы действительно что-то знаете или просто пересказываете слухи, чтобы запугать меня?

– Во всех городах и селах у них есть шпионы, которые выслеживают провидцев и чудотворцев. Зачем я, по-вашему, помчался к донье Беатрис?

– К донье Беатрис, которую вы ненавидите?

– Да, – без колебаний ответил Донадей. – Я соблазнил ее, потому что до меня дошли слухи о доне Викторе и его существе. Тем, кто привлекает их внимание, не свойственна удачливость дона Виктора.

Агуэда предостерегала ее о чем-то подобном на кухне в доме Ордоньо, но тогда Лусия восприняла ее слова как слухи, предрассудки. Люди, что переходят дорогу этому человеку, хорошо не заканчивают.

И сейчас ей стало понятно, что нужно соблюдать осторожность. Любое слово Лусии против дона Виктора Донадей может обратить против нее.

– Все это только слухи.

– Сантанхель имел дело с Изабель де ла Крус – той, из что алюмбрадос^[42]. Что с ней стало? Оказалась в тюрьме инквизиции. Пьедролу ждала та же участь. Сантанхель навещал Лукрецию де Леон в те дни, когда дон Алонсо де Мендоса начал записывать ее сны, и вы знаете, чем это закончилось.

Лусия заставила себя сосредоточиться на аккуратных рядах живой изгороди, на ветвях яблони, лишенных плодов. Я могла бы велеть им вырасти, подумала она. Я могла бы вырастить целый фруктовый сад.

– Вы так и не привели доказательств.

– Какие доказательства я могу привести вам помимо тех, которыми шепотом обмениваются чудотворцы? Каталине Муньос хватило ума скрыться от дона Виктора и Сантанхеля. Дочь Масламы аль-Маджрити вообще стерли из истории. – Донадей покосился на Донью Беатрис – та все еще беседовала с Валентиной. – Мне рассказывали о существовании секретного трактата Хуана Диаконо, в котором тот пишет не только чудесах, что творил крестьянин по имени Исидро, но и о демоне, пришедшем искусить его, когда тот пахал землю. О демоне с белыми волосами и серебряными глазами.

– Ясно, – сказала Лусия. Что еще ей было ответить? Чему верить? Казалось, небо нависло над ней – слишком близкое, слишком тяжелое, как чужая ладонь, накрывшая лицо.

– Я лишь говорю: есть вопросы, которыми вам следовало бы задаться.

– Или вы пытаетесь подорвать мою решимость и внести разлад в мои отношения с могущественным союзником.

– Господь желает успеха нам обоим, Лусия. Я это чувствую.

– Вам теперь тоже видения являются?

– Мне не нужны видения, чтобы представить, какое будущее мы можем выстроить вместе.

– Я подумаю о том, что вы сказали. – Голос Лусии прозвучал ровно, хотя сердце отбивало лихорадочный ритм.

Донадей заговорил тише:

– Наверное, мне стоило бы стыдиться, что я соблазнил донью Беатрис, но я не стыжусь. Пусть она богата и влиятельна, любовь подчинила ее моей воле. Думаю, вы меня понимаете.

Кровь прилила к лицу, и Лусия ничего не смогла с этим поделать. Неужели они с Сантанхелем были так неосторожны?

– Очень хорошо понимаю, – резко ответила она. – Вы знаете, что можете одержать победу. – Не стоило ей этого говорить. Сантанхель сказал бы, что дерзость – не лучшая стратегия. – Вы пользуетесь популярностью среди друзей Переса, и ваш дар столь же примечателен, сколь и мой.

– Но вместе мы станем еще сильнее.

Фортун коснулся руки Лусии, и она вздрогнула.

– Не смейте, – свирепо прошептала она. – Ваша госпожа увидит. И моя.

Донадей пристыженно отступил.

– Я не... Я не понимаю, как здесь принято общаться. И никогда не понимал. Знаю только, что не хочу нести бремя королевских ожиданий в одиночку. То, что сегодня случилось с Теодой, могло случиться и с нами.

– Она же еретичка, – сказала Лусия – потому что так следовало сказать.

– Если копнуть поглубже, поскрести посильнее, инквизиция найдет, к чему придраться. Я не хочу жить в страхе.

Лусия перевела взгляд на эскиз, установленный на мольберте. Неужели произошедшее так легко переписать? Изменить, казалось бы, знакомую ей историю? Ребенка стереть. Судомойку превратить в святую воительницу. Двух противников сделать союзниками.

– Я не хочу проходить через это в одиночку, Лусия. Сомневаюсь, что мне это по силам.

– Но ведь каждый из нас – одиночка, – сказала Лусия и отвернулась от Донадея. – И так всю жизнь.

Предупреждение для Принца оливок. Напоминание самой себе.

Глава 39

Остаток дня Лусия провела у себя в покоях: наблюдала за движением солнца, жалела, что нечего почитать, надеялась, что Сантанхель придет к ней, опасалась ответов на вопросы, которые задаст ему, если он все же явится. Жертва. Она научилась мысленно рисовать слова, слышать суть напевов и находить им новое применение. Но как быть со словом «жертва»? Лусия не доверяла Фортуну Донадею, но это не означало, что его предостережениями следует пренебречь.

Она задумалась о Плеядах – созвездии, которое столь многое воплощало для Переса. Мать рассказывала ей истории о звездах: о двух ангелах, которые так сильно полюбили смертных женщин, что выдали им свои тайны, об Орионе-охотнике, который гнался за дочерьми Атланта по всему небу, и о скорпионе, который гнался за самим Орионом.

«Плеяды, – сказала Лусии мать. – Кимеа^[43]».

«Как у одного созвездия может быть два имени?» – спросила тогда Лусия.

«Не два, а гораздо больше, – ответила мать. – Ничто на свете не есть лишь нечто одно».

Отец Лусии тоже любил истории, но он так и не научился читать, и ни книги, ни астрономия его не интересовали.

«Зачем давать звездам имена? – спросил он тогда с усмешкой и усадил Лусию к себе на плечи. – Пускай просто светят, и все».

Когда Сантанхель рассказал ей историю о принце, проклятии и предательстве со стороны Тэлло, Лусия поняла: он вынес ей собственное предостережение. Может, она и не сознавала, как именно связаны их судьбы и от чего ей пришлось бы отказаться в подобной сделке, но опасность почуяла. И все же не могла увязать одно с другим. Она не бессмертная, ее дары не могут передаваться от поколения к поколению. И если Сантанхель превыше всего ценит свободу, то как можно выторговать ее и разрушить проклятие?

Еще не поздно было вернуться в Мадрид, отыскать тетин дом, сбежать. Лусия представила, как пересекает сад, приходит в конюшню и просит лошадь, на которой едва способна удержаться. На дорогах в одиночку небезопасно, но далеко ехать и не придется. Можно даже попросить конюха сопроводить ее, предложить ему несколько бусин с четок. Лусия не понимала, как Хуалит собиралась добраться до Валенсии без ведома Виктора, но тетя всегда отличалась сметливостью. Она найдет способ выбраться. Лусия увидит океан, взойдет на корабль, улизнет из Испании, от трибунала, от короля. Окажется в безопасности.

– Уж лучше быть могущественной, – прошептала она в пустоту.

Чуть позже донья Валентина пришла помочь ей раздеться, и Лусия спросила ее:

– Вы привели меня в сад поговорить с Фортуном Донадеем?

Руки Валентины, расшнуровывавшие платье, на миг замерли, но затем продолжили работу.

– Да.

– Это дон Виктор предложил?

– Ко мне обратилась донья Беатрис. Она подала мысль, что ваш союз может принести пользу всем нам.

Неужели донья Беатрис не верит в талант своего чемпиона? А Валентина – в талант Лусии?

– Вы боитесь, что меня ждет провал.

– Вовсе нет, – удивленно возразила Валентина. – Похоже, провалы тебе не свойственны.

Лусия невольно усмехнулась.

– Это мы еще посмотрим.

Они перешли к туалетному столику – Валентине нужно было разобрать прическу Лусии. Та поразилась, что теперь госпожа заботится о ней – и как быстро они привыкли к этому новому распорядку.

Валентина принялась вынимать шпильки из волос Лусии.

– Я думала... Я подумала, тебе будет приятно с ним побеседовать.

Мысль, что Валентина решила заняться сводничеством, почему-то не приходила Лусии в голову.

– Сомневаюсь, что донья Беатрис такое одобрила бы.

– Их связь не из тех, что длятся долго. Ни ей, ни ему нет пользы от этой авантюры, и донья Беатрис рано или поздно станет посмешищем.

– Как я – с Сантанхелем?

Валентина недовольно хмыкнула.

– Обязательно его упоминать?

– Почему нет?

– Он – неестественной природы.

– Может, и так. Может, я такая же.

Валентина резко дернула ее за волосы – Лусия зашипела.

– Не вздумай так говорить. Даже в шутку. Запятнаешь себя – запятнаешь всех нас.

Лусия встретилась взглядами с Валентиной в отражении.

– Отпустите. Сейчас же.

– Если у вас будут дети, они родятся с хвостами, – едко процедила Валентина.

– У меня хотя бы будут дети.

Едва произнеся эти слова, Лусия тут же пожалела о сказанном. Хватка Валентины ослабла, ее лицо приобрело потерянный вид, как у женщины, что ищет в толпе дочь, которую ей найти не суждено. Лусия повернулась к госпоже и взяла ее за руки.

– Не стоило мне так говорить. Вышло как-то... Зря я так сказала.

Валентина слегка пошатнулась, словно лист на ветке, который только и ждет, когда ветер сдернет его с места.

Не глядя на Лусию, она сказала:

– Это ты... ты помешала мне родить детей? Потому что я была к тебе жестока?

– Вы и правда были жестоки, сеньора. Но мне такое не под силу.

Валентина медленно кивнула. То ли согласилась со сказанным, то ли просто решила поверить, что бесплодной ее сделала не Лусия.

– Значит, и помочь мне с этим ты не можешь? – спросила Валентина.

Сколько же времени она носила этот вопрос в себе, набираясь отваги выпустить его на свободу?

– Простите, – сказала Лусия с искренним сожалением. – Я даже не представляю, с чего начать.

Валентина, поджав губы, кивнула еще раз, словно переваривая разочарование. Лусия думала, что Валентина уйдет, но та лишь попятилась, движимая невидимым приливом, пока не уперлась задом в кровать. Валентина присела на край постели.

– Иногда у меня такое чувство, будто я всю жизнь провела в ожидании, – сказала она.

– У меня тоже.

Валентина вздрогнула – ну надо же, Лусия умеет мечтать.

– Чего ты хотела?

– Денег, – ответила Лусия – и испытала облегчение, потому что Валентина рассмеялась. – Порой я мечтала обо всяких мелочах. О дне, когда не нужно будет натирать полы, выбивать шторы или ощипывать кур. О муже, который меня полюбит.

– Это не мелочь.

– Нет, – согласилась Лусия. – Но этим я ограничиться не могла. Я жаждала красоты, власти и множества людей вокруг, оживленных бесед и путешествий в неведомые края. Я хотела привлекать внимание и вызывать восхищение.

– Тщеславие.

– Тщеславие, леность и чревоугодие. Сплошь грехи. Я всегда этого хотела. И до сих пор хочу.

– Я думала, что жажду роскоши и изобилия. Носить дорогие платья, знакомиться с родовитыми людьми. Но сейчас мне лишь хочется домой, поесть приготовленного Агуэдой косидо^[44] и перестать бояться. Где-то в глубине души я ненавижу тебя за то, что мы здесь оказались.

Лусия выгнула бровь.

– Несомненно, себя вы ненавидите куда сильнее.

– Возможно. Честолюбие – ужасный порок. Мои родители так радовались, когда я вышла замуж за Мариуса. Я в жизни их такими довольными не видела. Но, думаю, Мариус подспудно всегда будет испытывать отвращение ко мне, к этому браку, к моей убогой фамилии.

– У вас хорошая фамилия. Ромеро. С хорошим значением.

– «Пилигрим»? – фыркнула Валентина. – Ничего хорошего.

– Но ведь так еще называют и розмарин, – возразила Лусия, и слово ruda^[45] нарисовалось у нее в голове, зазвучала мелодия. Розмарин, рута, иссоп, немного сахара. – Розмарин – для защиты.

Валентина со скепсисом посмотрела на нее, жестом приказала повернуться. И вновь принялась разбирать ее прическу. На сей раз руки госпожи бережно расплетали и разглаживали волосы Лусии.

Закончив, Валентина сказала:

– Дон Мариус, дон Виктор, Перес, может, и сам король... все они на самом деле одинаковы. Вращаются на своих орбитах, а нам остается лишь гадать, куда их занесет. Будь осторожна с... с Сантанхелем.

Казалось, все сегодня решили предостеречь Лусию.

– Потому что он заключил сделку с дьяволом?

Валентина поморщилась. И покачала головой.

– Потому что он мужчина, Лусия.

Той ночью Лусия долго не гасила прикроватную лампу – надеялась, что Сантанхель все же придет к ней, вспоминала имена, которые упоминал Донадей, приводя свои доказательства. Не все были ей знакомы. Она слышала о чудесах Исидро, о предсказаниях Пьедролы, о мистицизме Изабель де ла Крус, о Лукреции и ее снах. Все проклятия требуют жертвы.

Неужели дон Виктор действительно хотел стать покровителем Донадея? Какую роль во всем этом сыграл Сантанхель? Что за роль он играет сейчас?

Во дворце царило странное настроение, которое словно просачивалось сквозь стены, – ощущение заброшенности, будто всю мебель затянули покрывалами, картины унесли в подвал, окна заколотили. Лусия представила, как приходит на конюшню. Как едет на белой лошади по залитой лунным светом дороге. Насколько глупо с ее стороны будет остаться, сделать ставку на собственный дар и проклятого принца?

Как отличить любовь от вожделения? Это все равно что посадить шалфей рядом с наперстянкой, а потом мучиться, пытаясь отличить одни молодые листья от других. Оба растения – целебные, знать бы только, какое где. Сантанхель опасен – но опасен ли он для Лусии? Он разделил с ней эту кровать. Он шептал ее имя. Убийца, который рассказывал о скорпионах и появлялся там, где не следовало. Для Лусии он был небосклоном с незнакомыми ей звездами. Зачем соблазнять лишенную красоты и познаний девушку, если не для того, чтобы повелевать ею? Зачем привязываться к простолюдинке, если это не несет никакой выгоды?

Должен же найтись какой-то способ продраться сквозь эту чащобу – если уж не преодолеть ее, то хотя бы выжить. И если Лусия настолько скудоумна со всеми своими мечтами о чем-то большем и грезит о любви вместо того, чтобы строить планы, лучше отбросить все эти надежды. Крысе не стоит бредить океаном, когда надо думать о том, как бы обхитрить кошку.

К ней постучали – Лусия чуть ли не бегом бросилась к двери.

В темном коридоре стоял дон Виктор – его черный плащ сливался с тенями, отчего казалось, что вытянутое лицо де Паредеса парит во тьме.

Прекрасно понимая, насколько тонкая у нее сорочка и о чем говорит отсутствие на ней иной одежды, Лусия съежилась, отступила за дверь, чтобы видно было только ее лицо.

– Я ждала донью Валентину, – солгала она.

Дон Виктор холодно посмотрел на нее.

– Я отослал Сантанхеля с поручением. Я решил, что тебе лучше сосредоточиться на предстоящем испытании.

Стало быть, он знал – как знал и Донадей. Неужели Сантанхель открылся своему господину? Или это сам господин приказал ему соблазнить Лусию? Эта мысль впилась ей в разум, как крюк, подцепивший за ребро. Казалось, она должна бы впасть в отчаяние, но ощутила только злость.

– Будь готова к отъезду рано утром, – приказал де Паредес.

– Вам сообщили, где пройдет третье испытание?

Дон Виктор пропустил ее вопрос мимо ушей.

– У Переса положение еще более шаткое, чем я думал. Но все наши усилия потрачены не зря. Завтра ты выступишь шедеврально – шедеврально настолько, что королю будет все равно, кто нашел это сокровище, когда он поймет, что ты – золотая жила, которую надо немедля разработать. Перес для нас не препятствие.

– Вы забыли о Фортуне Донадее, сеньор? Его дар столь же велик, сколь и мой, возможно, он даже сильнее.

– Божья милость – вот что важно.

Но де Паредес имел в виду вовсе не Бога. Он имел в виду Сантанхеля и удачу, которая верно ему служила.

– Буду стараться изо всех сил.

– Ты понимаешь, что над головой у тебя занесен меч? И у тебя, и у твоей тети.

Лусия постаралась не выдать изумления. Дон Виктор с самого начала знал, что они с Хуалит родственницы?

– Я могу лишить ее положения в обществе, – продолжил де Паредес. – Могу отнять все, что она заработала своей хитрой щелкой. Вот на что способны мои деньги и мое влияние.

Он пытался запугать Лусию. Но она не собиралась выдавать ему свою тайну – что тетя уже на пути в Венецию. Вскоре Хуалит взойдет на борт корабля до Салоников, и Виктор де Паредес не сумеет до нее добраться.

– Я понимаю, сеньор, – ответила Лусия, не глядя на него.

Тишина, повисшая между ними, начала расползаться по коридору.

– Сантанхель привязался к тебе, – наконец сказал дон Виктор. – Он всегда питал симпатии к слабым и сломленным.

– Думаю, вы еще поймете, что я довольно крепка. Большинству слуг приходится быть таковыми, дабы не сгинуть.

– Крепка, как чугунок для каши. Видимо, есть некая экзотика в случках с теми, кто настолько ниже тебя положением, но меня такие извращения никогда не привлекали.

– Как же вы его, должно быть, ненавидите. – Слова сами соскользнули с языка, и это оказалось так приятно, что Лусия добавила: – Он ведь лишил вас шанса узнать, что за человеком вы стали бы без его влияния.

Де Паредес отвесил Лусии пощечину, да такую сильную, что Лусия пошатнулась и выпустила ручку двери. Ее ладонь взлетела к лицу.

– Действительно, крепка, – отметил дон Виктор. – Надеюсь, твоего дара хватит, чтобы скрыть синяк или ссадину. Весьма удобно.

Я могла бы убить его, подумала Лусия. Могла бы проткнуть его розовыми шипами насквозь.

Но вместо этого она лишь присела в реверансе – ее больше не тревожили ни прозрачная сорочка, ни осведомленность дона Виктора о том, что она ждала прихода Сантанхеля.

– Да, сеньор, – тихо и покорно произнесла Лусия и, подняв глаза, увидела смущение на лице де Паредеса. Он думал, что она рассвирепеет? Или что сожмется в комок? Рухнет без чувств от одного лишь удара? Слугам приходилось свыкаться со многим, чтобы уцелеть. Лусия провела много лет, выжидая и подсчитывая нанесенные ей обиды. Сейчас было неясно, насколько сильно ее подвели, но она не прочь дождаться, пока появятся могущественные союзники, способные ее защитить; дождаться правильного момента, чтобы разъяснить дону Виктору, какого врага он себе нажил в этот вечер.

– Соберись с мыслями перед завтрашним днем, – сказал он. – Я жду от тебя чудес.

Лусия улыбнулась. Она знала, что рот у нее весь в крови.

– Что ж, надеюсь, Господь ответит и на мои, и на ваши молитвы.

Глава 40

Валентина пришла рано утром помочь Лусии облачиться в черное бархатное платье. Накануне вечером Лусия сама отгладила воротник, а затем долго лежала без сна, глядя в темноту. С каждым часом возможность сбежать, предложенная Хуалит, становилась все призрачнее, и, когда наконец наступил рассвет, она окончательно рассеялась.

– Я сегодня едва глаза сомкнула, – пожаловалась Валентина, закрепив в косах Лусии последнюю шпильку с ракушкой. – Все думала о встрече с королем.

Как бы она ни тосковала по стряпне Агуэды, мысль о короле по-прежнему приводила ее в восторг. Сегодня Валентина надела зеленое шелковое платье с расшитыми серебряной нитью рукавами и выглядела на удивление прелестно – щеки румяные, глаза горят.

– Вы такая красивая, сеньора, – сказала Лусия и задумалась, не отвесят ли ей еще одну пощечину за дерзость.

Но Валентина просияла и зарделась еще сильнее.

Выйдя из дворца, они с Лусией спустились по лестнице и увидели, что внизу ждут экипажи, но кое-кто решил отправиться верхом. Донадей, одетый в зелень и золото, в бархатной шляпе с пером поверх кудрей, уже был на коне. Донья Беатрис сидела на стройной кобыле цвета корицы. Дотянувшись до Фортуна, она поправила у него на груди золотой крест. Это был жест, исполненный любви, однако Лусия задумалась: не намек ли это – как рука всадника, дернувшая поводья и напомнившая животному, что скорость задает хозяин. Но если любовь доньи Беатрис искренна, а любовь Донадея – нет, то кто в этой паре на самом деле держит поводья?

И куда подевался Сантанхель?

Мариус ждал Валентину и Лусию возле экипажа де Паредеса. Он помог им забраться внутрь.

– Дон Виктор с нами не поедет? – с заметным волнением в голосе спросила Валентина.

– Похоже, что нет, – ответил Мариус.

Ради собственной безопасности дон Виктор держался в отдалении от Ордоньо, и теперь они убедились в этом воочию. Де Паредес сидел на крупном сером мерине, его туника в цветах филиппова герба была украшена золотым шнуром. Отнюдь не скромно – впрочем, королю вряд ли было дело до чьей-то скромности.

Лусия в последний раз обвела взглядом сборище, а затем нехотя устроилась на сиденье экипажа. Возможно, дон Виктор не желает, чтобы они с Сантанхелем встречались, но ему вряд ли удастся помешать своему фамильяру посетить третье испытание.

– Вы знаете, куда мы едем? – спросила Лусия, когда экипаж тронулся с места.

– Знает только главный возничий, – ответил Мариус.

Лусия смотрела, как мимо проплывают сады, затем ворота Ла Касильи, а потом они покатили быстрее – вокруг была сельская местность, лошадиные копыта стучали по немощеным дорогам. Они ехали на запад, удаляясь от города, мимо иссушенных холмов и пастбищ. Лусия велела себе радоваться: ей выдалась возможность повидать мир за пределами крошечного уголка Мадрида и границ Ла Касильи. Прежде она и не догадывалась, что такой грандиозный дворец может оказаться чем-то незначительным.

Лусия пожалела, что нельзя открыть окна. Она смотрела, как выдыхаемый ею воздух затуманивает стекло, и мысленно перебирала свои напевы.

Довольно скоро процессия свернула на узкую дорогу, и лошадям пришлось замедлить бег. С обеих сторон их окружала роща – стройные деревья с белой корой; их листва только начала желтеть, зелень уступала место всполохам золотого и оранжевого.

Мариус постучал по окну.

– Это Лас Мулас. Старые охотничьи угодья.

– Они что, заставят ее охотиться? – спросила Валентина. – Или... сражаться с бестиями?

Лусии хотелось упрекнуть Валентину за подобные глупости, но она понятия не имела, что в действительности ее ждет и какую форму примут королевские причуды. Она найдет способ обеспечить короля тем, в чем он нуждается. Обязана найти. Что бы ни предчувствовал Сантанхель, что бы ни задумал дон Виктор, это ничего не меняло.

– Глядите! – воскликнула Валентина.

Им открылся вид на бескрайнюю гладь воды, в которой отражалось безоблачное осеннее небо, сплошная синева. Озеро казалось плоским и мирным, и Лусия представила, что можно дотянуться и снять его с поверхности земли, как кожуру с апельсина. У берега стояло нечто вроде лодочного сарая, на лугу впереди овцы щипали траву. Вдали виднелись останки старого пирса – прогнившие доски в зарослях тростника.

– Может, король решил устроить морское сражение? – предположила Валентина.

Лусия в этом сомневалась. Филиппу в подобных делах не везло.

Выйдя из экипажа, Лусия увидела огромный помост. Доски были отполированы до блеска, навес сшит из красного и золотистого шелка, мягкие кресла обиты бархатом. Эта конструкция выглядела куда прочнее половины мадридских домов – и вдвое роскошнее.

На небольшом отдалении стояли длинные скамьи, вдоль берега прогуливались группки гостей в роскошных нарядах. Некоторых Лусия уже видела в Ла Касилье – например, Китерию Эскарсегу; она была в очередном изысканном дублете, правда, юноша, прежде сопровождавший ее, отсутствовал. Появились и новые лица. Может, друзья короля, а может, Антонио Переса.

Сам Перес стоял в окружении слуг и придворных. Встретившись с Лусией взглядами, он едва заметно кивнул, улыбка тронула его губы. Вид у Переса был уверенный и непринужденный – впрочем, так же он, наверное, выглядел бы и в полной крокодилов комнате, подумала Лусия.

– Лусия.

Из рощи вышел Сантанхель – он вел на поводу ту же черную лошадь, которую оседлал в ночь проклятых марионеток. Волосы у него были взъерошены, его кобыла недовольно фыркала, била копытами землю.

Лусия покосилась на Мариуса с Валентиной, но те уже отвлеклись на беседу с кем-то из гостей.

Сантанхель положил ладонь на лошадиный бок, успокаивая животное.

– Когда я понял, что ваш экипаж уже уехал, я поскакал на опережение.

– Где ты был?

– Отсыпался после выпитого яда. Такой у Виктора способ не давать мне вмешиваться в его личные дела.

Лусия не понимала, верить ли Сантанхелю.

– Дон Виктор не хотел, чтобы твоя сила помогла мне в последнем испытании?

– Он не хотел, чтобы мы с тобой виделись, и понадеялся, что моего влияния хватит для твоей победы. Лусия...

– Вчера вечером он приходил ко мне.

Сантанхель застыл. Как и Лусия, он был одет в черный бархат, однако решил отдать дань важности третьего испытания: через грудь шел плетеный серебристый шнур, закрепленный на плече увесистой брошью – гербом де Паредеса, отлитым в серебре.

– С какой целью?

– Предостеречь меня от провала.

– Лусия...

Проигнорировав приветствия Мариуса и Валентины, к Лусии и Сантанхелю стремительной походкой приблизился дон Виктор.

– Довольно любовных бесед, – сказал он. – Судомойку ждут на берегу.

Сантанхель угрюмо кивнул.

– Я провожу ее.

– Ты останешься со мной. Она сама справится.

– Для этого вам следовало подсыпать мне больше яда.

– Все хо... – вмешалась Валентина. – Все хорошо?

– Изволите нас представить?

Из толпы гостей выступила дама-драматург – ее головной убор из полосатых перьев был лихо заломлен набок. Она выглядела как персонаж собственной пьесы.

Дон Виктор небрежно махнул рукой.

– С судомойкой можно так не церемониться, сеньорита.

– Я давно мечтала познакомиться с этой юной монашкой.

Слова Эскарсеги были адресованы Лусии, но сама дама-драматург не сводила глаз с Валентины.

– Для меня это большая честь, – сказала Лусия и сделала реверанс. Ее голова была переполнена угрозами дона Виктора, предостережениями Донадея, опасениями Валентины. – Ваши работы нередко обсуждают в нашем скромном доме.

– Вы видели мои пьесы?

– Я никогда не бывала в театре.

– Возмутительно! – заявила Китерия. – А вы, донья Валентина?

– Мы с женой как-то посещали Корраль Дель Принсипе, – ответил Мариус.

Китерия покосилась на него как на рыбину, от которой начало пованивать.

– Неужели? До чего традиционно. Если вам захочется увидеть по-настоящему захватывающее зрелище, пожалуйте в один из моих салонов.

Эскарсега улыбнулась Валентине, кивнула и ушла.

– Какая необычная женщина, – сказала Валентина. Глаза у нее блестели, как тем утром, когда они получили приглашение в Ла Касилью.

– Нахальная, – фыркнул Мариус. – Даже нечестивая. Ходят слухи, что она наметила себе новую цель. Хочет растлить очередную невинную душу. Камилу Пиментель отослали в Севилью и выдали замуж за торговца шерстью, чтобы избежать позора.

– Если она так ужасна, то почему ее тогда не отправляют под трибунал? – спросила Валентина.

– Как знать? Ее отец очень дружен с фра Диего. Может, у него есть схрон реликвий, которые он посулил королю.

Лусию совершенно не занимали сплетни Мариуса и дама-драматург. Нужно было понять, как озеро могут задействовать в испытании. Следовало поговорить с Сантанхелем.

Из рощи донесся громкий стук копыт, и толпа обернулась, задвигалась и быстро выстроилась в ряды, готовясь к появлению короля.

На поляну высыпали солдаты, за ними вышли слуги, которые несли стяги с королевским гербом. Во всем этом был размах, но не такой, какого ожидала Лусия, и через миг до нее дошло почему. Она знала, что король хрупок и нездоров, но человек, вышедший из кареты, имел массивное сложение и двигался как решительный бык, вспахивающий поле.

– Священник? – спросила Лусия. Ее и Принца оливок опять будут оценивать церковники?

– Матео Васкес де Лека, – растерянно произнес дон Виктор. – Секретарь короля. Тот, что сменил Антонио Переса.

Лусия отважилась украдкой взглянуть на Переса. Тот держался все так же беспечно, а вот в толпе вокруг него возникло напряжение.

– Но ведь... – возмутилась Валентина, всматриваясь в дорогу, что шла через рощу. Она не теряла надежды. – Значит, король...

– Король не приедет, – сказал дон Виктор. Его спокойствие поразило Лусию. Этот человек очень не любил, когда кто-то расстраивал его планы, однако сейчас он вел себя так, будто просто проиграл кон в карты. – Вместо себя король прислал соперника Переса. Того, кто изгнал принцессу Эболи и намерен изгнать дона Антонио – или повесить его как изменника.

Зрители заволновались – Васкес де Лека поднялся на помост. Тихо крякнув, он опустился в предназначенное для короля огромное кресло, вокруг которого толпились придворные и советники. Де Лека лениво развалился на сиденье и по-хозяйски махнул Пересу, словно тот – слуга, которому велели принести вина.

– Испытание все равно состоится? – спросила Лусия.

– Для тебя ничего не изменилось, – огрызнулся дон Виктор. – Победи Донадея. Разбей его в пух и прах. Ты выступишь – и выступишь настолько впечатляюще, что Васкесу ничего не останется, кроме как представить тебя королю; ты покажешь такое гениальное представление, что де Лека страстно захочет вывести тебя, убогую судомойку, в люди и потребовать, чтобы ты стала святой чемпионкой этой страны. Вот насколько хороша ты должна быть. Твоя жизнь, жизнь твоей тети, будущее твоего любовника висят на волоске. Так что прояви себя наилучшим образом – или я проявлю себя наихудшим.

Валентина ахнула, и даже дон Мариус, казалось, был поражен.

– Вы закончили с запугиванием? – уточнил Сантанхель.

– Не знаю, – прорычал дон Виктор. – Ты достаточно напугана, монашка?

Лусия кивнула.

– Тогда иди. – Он повернулся к Сантанхелю. – Если она подведет меня, утопи ее в этом озере.

Дон Виктор отбросил всю свою напускную любезность, и Лусия занервничала – не потому, что знакомство с его сутью стало для нее неожиданностью, но потому, что нечто переменилось. В чем тут дело – в оскорблении со стороны короля? В завершении турнира? Или возникла какая-то новая опасность, о которой Лусия еще не знает?

Сантанхель отвел ее в сторону.

– Скажи, что он говорил тебе прошлым вечером.

Лусия сдержала порыв прильнуть к его уютному черному плащу. Сейчас было не время проявлять слабость.

– Он предостерег меня от общения с тобой. И не только он.

– Принц оливок возобновил свою кампанию против меня?

– Да. Как и Валентина. Она сказала, что наши дети родятся с хвостами.

– Я не способен прижить детей.

– Правда?

– Лусия, не глупи. Если бы я мог наделить тебя ребенком, я бы ни за что не провел ночь в твоей постели.

Лусия не знала, что на это ответить. Порадоваться? Поблагодарить?

– Почему у тебя такой вид, словно я тебя оскорбил? – спросил Сантанхель. – Я бы не стал подвергать твою репутацию такому риску.

Лусия отвлеклась от того, что было важно. Она не знала, сколько времени осталось до начала испытания, и не хотела больше думать о детях и будущем, которого никогда не случится.

– Дон Виктор надеялся, что Донадей станет его чемпионом? – спросила она.

Сантанхель покосился на Лусию, выражение лица у него было непроницаемое.

– Когда-то Виктор хотел собрать свой зверинец – коллекцию людей вроде нас. Этот турнир лишь распалил его интерес.

– Сколько из тех людей оказались в тюрьмах инквизиции?

– Слишком много.

– По твоей вине?

Сантанхель остановился и повернулся к Лусии.

– Что, по-твоему, я сделал?

– Точно не знаю. Знаю только, что для себя подобной участи не хочу.

– Некоторые из них оказались шарлатанами. У иных имелась сила, но им не доставало ума. Еретические толки, которые распускали они сами, привлекли внимание инквизиции. Виктор распознал твой огромный потенциал намного раньше, чем я. Он поверил, что ты способна победить в этом турнире и проложить ему дорогу к титулу.

Лусия заметила, что возле разрушенного старого пирса стоят Донадей и донья Беатрис. Но пока что думать о союзе с ними ей не хотелось.

– Ты так и не рассказал, чем закончилась та история, – напомнила она Сантанхелю. – Расскажи сейчас. Чем все на самом деле закончилось для проклятого принца?

Сантанхель пристально посмотрел на Лусию своими странными глазами.

– Для того чтобы он обрел свободу, нужно заключить новую сделку.

– Так вот почему ты мне льстил и переспал со мной? Чтобы я тебя полюбила? Чтобы заняла твое место и стала служить дону Виктору?

Сантанхель тихо и горько усмехнулся.

– Ничего подобного я не планировал. Я и знать тебя не хотел.

– Но был готов преподнести меня ему на блюде.

– Такова цена свободы.

– Скажи, что ни разу не думал об этом всерьез. – Это была мольба – и довольно жалкая. Солги мне, позволь чуть дольше верить в тебя.

Но Сантанхель как-то пообещал, что всегда будет честен с ней, и не поступился этим обещанием даже сейчас.

– Думал. Каждый день и каждую ночь.

Ни сожалений. Ни отвращения к собственной корысти. Но даже в этой боли было некоторое удовлетворение. Они никогда не стыдились своих желаний и не скрывали этого друг от друга. И никогда не будут.

– Мне следовало рассказать тебе обо всем, – продолжил Сантанхель. – Завести этот разговор раньше. Я не понимал, какую ловушку подстроила судьба, пока не стало слишком поздно.

– Виктор одурачил тебя, Сантанхель. Он никогда не пошел бы на такую сделку. Я не бессмертна. Я не смогу служить его детям и детям его детей.

– Но что есть смерть для женщины, которая способна залечить любую рану? – мягко спросил Сантанхель. – Для женщины, которая может исцелить любой недуг? Что для нее есть время?

Лусии показалось, будто из нее разом вышел весь воздух – словно захлопнулась дверь. Утро стояло прохладное, солнце светило ярко. Она увидела себя со стороны – женщину в черном возле осенней рощи, рядом ее любовник и зеркальная гладь озера. Помост, зрители в бархате и перьях, Васкез хмурится под шелковым навесом.

Вчера вечером Виктор пришел поддразнить ее. Он сказал, что ее дара хватит залечить синяк или ссадину. Весьма удобно.

Теперь-то до Лусии дошло, почему на лице Сантанхеля было написано сочувствие. То, которое она заметила еще во дворе в тот день, когда заставила лозу распуститься, когда впервые ощутила, как Сантанхель влияет на нее, когда только начала осознавать, какая в ней кроется мощь. Каково это будет – жить вечно? Как это представить, если она и жизни-то толком не знает?

– Я не соглашусь, – наконец сказала Лусия. – Я не пойду на такую сделку. Ни ради тебя, ни ради кого-либо еще.

– Я не посмел бы просить тебя о подобном. Но у Виктора есть дар – ставить людей перед невозможным выбором. Он будет хитрить и плутовать, пока не станет твоим единственным защитником, пока твоя жизнь не окажется у него в руках.

Так вот почему де Паредес отослал Хуалит? Чтобы отрезать Лусии все пути к отходу?

– Я все еще могу отказать ему.

– Не можешь. Мы с тобой слишком похожи. Какие бы муки ни ждали тебя в этом мире, ты его не оставишь. И чтобы уцелеть, ты заключишь ту же сделку, что и я. Поступишься тем, что ценишь превыше всего.

Но что это может быть? Магия, которая так легко давалась Лусии без всяких страданий над латынью и арифметикой? Свобода, которой она никогда не знала?

– А ты? – требовательно осведомилась Лусия. – Ты ведь тоже должен отказаться от самого дорогого, чтобы разрушить проклятие. Как это должно сработать, если превыше всего ты ценишь свободу?

– Когда-то ценил, Лусия. Очень, очень долго. Но проклятия жестоки.

У Лусии возникло чувство, как если бы она сбросилась с утеса. На миг ее охватило ощущение полета. Слова Сантанхеля были ее крыльями, а их смысл – восторг от того, что она желанна, – нес Лусию над землей. Это она была тем, чем так дорожил Сантанхель. Это ее он ценил превыше всего.

Но в действительности крыльев не существовало. Никуда она не летела. А падала с высоты. Сантанхель планировал выменять на нее у Виктора де Паредеса собственную свободу, предать Лусию, как однажды Тэлло предал его самого. Неужели она не заслуживает даже посула любви? Почему такое случается с женщинами в балладах, поэмах и пьесах, но только не с ней?

– А что, если я убью его? – пробормотала Лусия. – Что, если я покончу со всеми этими разговорами и проклятиях и сделках, воткнув в сердце Виктора нож?

– Даже если бы тебе хватило решимости на такую кровопролитную затею, она не увенчалась бы успехом. Я множество раз наблюдал, как враги пытались сразить дона Виктора. Никто из них не добился желаемого. Навредив мне, они добились бы куда большего. Но если не видишь цель, то и прицелиться не выйдет.

– Значит, мне следует убить тебя?

– Моя смерть могла бы положить всему конец. Если ты на это решишься. Лусия... есть и другой путь.

– Говори.

– Проиграй. Потерпи неудачу – сокрушительный, позорный провал. Осрамись так сильно, что Виктор не захочет больше иметь с тобой дела.

– Таков твой ответ? Хочешь, чтобы меня постигло унижение?

– Хочу, чтобы ты была свободна.

На берегу затрубили фанфары, и Лусия увидела, что Принц оливок целует руку доньи Беатрис. Рыжебородый прислужник Переса лихорадочно замахал Лусии, подзывая ее занять место у воды.

На помосте Васкес нехотя поднялся на ноги, чтобы обратиться к участникам турнира.

– Иди, – сказал Сантанхель. – Победи или проиграй. И сделай для этого все, на что способна.

– Ты еще не знаешь, на что я способна, – бросила Лусия и зашагала к берегу.

Глава 41

Речь Васкеса оказалась лишена помпезности, коей было исполнено обращение Переса в первый вечер в Ла Касилье, и угроз, которыми сыпал фра Диего перед вторым испытанием. Де Лека оглядел толпу, словно не понимая, зачем все эти люди здесь собрались.

– Королю обещаны чудеса, – сказал он и тяжело вздохнул. – Так давайте же узнаем, как вы можете послужить своему правителю и его империи.

И это – все напутствие, которое они заслужили? Ярость Лусии разгорелась с новой силой. Разговор с Сантанхелем был не закончен, и ее злость по отношению к нему, к Виктору и ко всей несправедливости происходящего не нашла выхода.

Потерпи неудачу, сказал Сантанхель. Сокрушительный провал. Лусию превратили в Послушницу – чудотворицу в глухом черном платье. Можно снова стать безмозглой судомойкой – настолько бесполезной, что Виктор де Паредес отвернется от нее. Можно скопить монет, продать шелка, бархат и четки, которые висят у пояса, отыскать в Салониках Хуалит.

А может, Виктор так рассвирепеет, что прикажет убить ее сегодня же ночью. Он злопамятный, жестокий человек, и он дал понять: Лусия поплатится, если подведет его. Он может донести на нее инквизиции, отправить королевского охотника на еретиков по следу Хуалит. Почему Лусия не дошла до конюшни прошлой ночью? И почему все пути, лежащие перед ней, ведут в услужение?

Возможно, Сантанхель любит Лусию сильнее, чем жаждет свободы. Возможно, он и не собирался ее предавать. Но суровая правда заключалась в том, что ни любовь, ни ее отсутствие не имели никакого значения. Служанка стирает, разводит огонь в очаге, намывает полы, носит воду на верхние этажи. Ее чувства при этом никого не волнуют. Сейчас перед Лусией стояла одна задача, и единственный путь вперед подразумевал то же, что и всегда: справиться с этой самой задачей.

Но как? Васкес не ждал от участников никаких откровений – значит, Лусии нужно сотворить нечто зрелищное, чтобы сбить с него презрительный вид. Можно заставить воду вскипеть, как в огромном кухонном котле, но такое способно натолкнуть на мысли об аде. Можно заполнить озеро цветущими лилиями или обвалить деревья, растущие вдоль берега.

– Я не понимаю, – шепнул Донадей Лусии, когда она заняла свое место рядом с ним. – Где король? Почему он нанес нам такое оскорбление? Мы ведь сделали все, что от нас требовали.

В голосе Фортуна слышалось отчаяние. Шанс избавиться от доньи Беатрис выскальзывал из рук у него на глазах. Интересно, подумала Лусия, что хуже: быть любимым с таким остервенением, что только король может даровать тебе свободу от этой любви? Или знать, что мужчина, который желает тебя больше всех, планировал обречь тебя на вечные муки?

– Донадей, – сказала Лусия, – ваше предложение о союзе все еще в силе?

Принц оливок встрепенулся.

– Вы всерьез?

– Подумываю об этом.

Фортун стиснул руку Лусии.

– Так объединитесь со мной. Мы оба знаем, каково это – когда вас используют. Вместе мы могли бы достигнуть большего величия, чем любой благородный муж или дворянин.

Стать могущественнее Виктора де Паредеса или доньи Беатрис. Получить защиту и уважение короля. Возможно, все это будет зря. Возможно, их усилий не хватит, чтобы обойти все уловки и подлости дона Виктора.

– Прошу, Лусия, – взмолился Донадей. – В этом блестящем будущем явно достаточно места для нас обоих.

– Тогда предъявим им нечто прекрасное, – сказала ему Лусия. – Нечто настолько чудесное, что ни король, ни Васкес не смогут отказать ни одному из нас.

– Говорите же.

– Он священник, – сказала Лусия. – Так давайте же создадим для него крест. Крест, что заставит его уверовать в чудеса.

На лице у Донадея расцвела торжествующая улыбка.

– Вместе?

– Вместе, – подтвердила Лусия. – Давайте же поклонимся.

Она присела в реверансе перед Васкесом, но для Переса этого делать не стала. Игра изменила ход, и Лусия была готова следовать новым правилам.

– Во имя Господа и величия нашего короля! – провозгласила она, удивившись мощи собственного голоса, когда тот разнесся над толпой, – казалось, будто злость подставила ему опоры.

Лусия повернулась к воде и тихо замурлыкала мотив, обращаясь к хорошо знакомому исцеляющему напеву. Доски причала прогнили, поэтому для начала их нужно было исправить, восстановить – подобно разбитому кубку или рассеченному надвое языку. Затем Лусия позволила мелодии смениться. Нарисовала в уме новые слова – напев, который использовала по дороге домой с рынка, чтобы приумножать в корзинке яйца и лук: «куда ни пойдешь, везде друзей найдешь».

Если бы все было так просто. Лусия запела громче, молясь, чтобы тетя нашла путь в новое будущее, молясь о собственной участи. Сейчас Лусия нуждалась в друзьях, и, если доски причала смогут стать ей надежной подмогой, она примет и их.

Лусия принялась хлопать в ладоши, и, к ее облегчению, зрители к ней присоединились. Ступив на причал, Лусия поймала взгляд Донадея, приглашая его следовать за ней, и тот, с виуэлой в руках, послушался. Фортун взял аккорд, играя на виуэле как на гитаре. В такт музыке из воды начала выпрыгивать рыба, выписывая в воздухе дуги.

Лусия продолжала множить доски, создавая дорогу, что разворачивалась перед ней как ковер – одна планка за другой, – пока они с Донадеем не оказались посреди озера.

Но как сложить крест? В голове у Лусии, словно рыбы, заскакали слова. El Dio es tadrozo ma no es olvidoza. «Бог не тороплив, но и не забывчив».

Она мысленно представила эти фразы. Они сложились в храм, в полумесяц над куполом, в ладонь, выставленную против сглаза, в крест. Досок вокруг стало еще больше, они заполнили озеро, а затем начали складываться друг на друга в том же ритме, в каком зрители хлопали в ладоши.

– Больше! – воскликнул Донадей, пощипывая струны виуэлы. Над ним и Лусией с щебетаньем летали черные птахи. – Пусть будет больше, чтобы его видели из самого Мадрида!

Крест рос, возвышаясь над ними, с мокрых досок капала вода, у основания прыгала рыба, птицы с песнями кружили над конструкцией, словно нимб.

Толпа на берегу озера разразилась бурными овациями. Васкес вскочил, подбежал к краю помоста.

– У нас получилось! – вскричала Лусия.

– Спасибо, – сказал Донадей. – Я знал, что вы сможете привлечь их внимание. – Затем он повернулся к зрителям на берегу. – Королю нужны символы? Или ему нужны корабли?

Он ударил рукой по струнам виуэлы, выбив из инструмента нестройный аккорд, и тот повис в воздухе. Принц оливок дотронулся до своего золотого креста и поднял его. Пташки в небе ответили чириканьем на его призыв, их крылья начали удлиняться, тела из мелких воробьиных увеличились до туловищ морских птиц с длинными ногами и острыми клювами.

– Что вы делаете? – перекрикнула Лусия птичий щебет.

– То, что должен. – Пальцы Донадея перебирали струны на грифе виуэлы. Стая увеличилась – теперь уже армия птиц носилась вокруг большого креста. Они вцеплялись когтями в доски, выдирали их и создавали новую конструкцию. – Мой дар – управлять живыми существами, а не играться с предметами и безделушками, как вы.

Птицы замелькали быстрее, они взмывали и ныряли, лихорадочно суетились, и, лишь когда они немного рассеялись по небу, принявшись описывать более широкие дуги в воздухе и поднимаясь все выше, Лусия увидела, что сотворили птахи.

Высокий крест стал галеоном. На мачтах надулись паруса из черных перьев, из извивающихся угрей сложилась черная пушка. Крепкий величественный крест Лусии обратили в нечто завораживающее и жуткое. В нечто полезное.

В улыбке Донадея сквозило лукавство. Он стоял, прижимая руку к золотому кресту на груди, как если бы сам Господь вещал музыкой струн его виуэлы.

– Это ведь все-таки состязание.

– Malparido^[46], – процедила Лусия. Этот ублюдок подставил ее. Распалил в ней сомнения насчет Сантанхеля и, что куда хуже, заставил усомниться в собственном таланте. Притворился, будто так же напуган и уязвим, как она. Вынудил ее напрасно потратить свой единственный шанс.

Лусия беспомощно стояла на деревянном причале, который выстроила, сознавая, как выглядит со своими жалкими досками в тени великолепного боевого корабля Донадея.

Она все-таки проиграла.

Подумал ли Сантанхель, что таков и был ее план? Или понял, что Донадей выставил ее идиоткой?

Валентина наверняка разочарована.

А дон Виктор в ярости.

Как и сама Лусия.

Однако было нечто узнаваемое в движении тех угрей, перьев, длинноногих птиц.

– Это вы тогда оживили тени. Это вы напали нас с Грасией во время кукольного представления.

Но как? Он ведь не играл на инструменте, не пел песен. Лусия бы услышала. Она вдруг поняла, до чего глупа. Донадей воспользовался той же уловкой, к какой прибегала она сама. Музыка была только ширмой, каретой для слов, что звучали у него в голове.

Лусия не знала, с помощью какого языка Фортун творит свои чудеса, но видела, что его магия эфемерна – птицы пели, но не могли дышать, теневые создания исчезали, как только пропадал свет. Так вот почему он нуждался в Лусии. Она даровала Донадею материалы, которые ему требовались, – достаточно древесины, чтобы выстроить галеон.

Ей захотелось разорвать Принца оливок пополам, как спелый гранат, но на глазах у всей толпы она этого сделать не могла.

– Мне жаль, что нам не бывать друзьями, – с улыбкой сказал Фортун. Его птицы все кричали и метались в небе, а паруса боевого корабля полоскал невидимый ветер. – Ты и правда похожа на девиц из моего городка. Загорелая и крепкая, как хлебный каравай.

Лусия улыбнулась ему в ответ.

– Не дразни меня, Фортун.

А затем произнесла слова, которые родились в испанских краях и преобразились под чужеземным солнцем, слова, что воплотились в чернилах и перенеслись через моря в нетерпеливые тетины руки:

– Onde iras, amigos toparas.

«Куда ни пойдешь, везде друзей найдешь».

Эта магия годилась для досок, фасоли, яиц и чеснока, но превращала медяки в пауков, а серебро – в шершней. Потому что магия – непростая штука; потому что еда – это еда, но монеты без людской алчности – ничто.

Драгоценные камни на четырех концах фортунова золотого креста выскочили из пазов. На спинках у них проклюнулись крылья, и толстенькие скарабеи взлетели и принялись с жужжанием летать вокруг кудрявой головы Донадея. Рубины у него на плечах отрастили длинные ножки, и огромные рыжие муравьи поползли к шее Фортуна, стали взбираться на воротник.

Донадей завизжал, выпустил крест из рук, и тот рассыпался горстью золотых пауков. Принц оливок принялся лупить по насекомым – он бил себя по груди и стряхивал их с волос, пытался избавиться от ползучих тварей – и забыл про мелодию виуэлы. Ужас изгнал из его разума все магические слова.

Птицы, угри и рыбы вокруг испарились. Корабль начал разваливаться.

– Нет! – заверещал Донадей, вновь схватился за виуэлу и попытался извлечь из нее мелодию и тайные слова.

До Лусии донеслись крики и вопли толпы.

Донадей повернулся к ней.

– Ах ты, тупая сука.

Лусия рассмеялась.

– Достаточно умная, чтобы запомнить твое имя, Фортун. Как думаешь, Васкес вспоминает сейчас, как английская королева разгромила армаду Филиппа? Скажет он мне спасибо за напоминание о том, как выглядит испанский корабль, идущий ко дну?

Донадей зарычал и толкнул Лусию. Она потеряла равновесие. Ее руки описали в воздухе круги, и она чуть не рухнула в мутную воду. Принц оливок снова замахнулся на нее, и Лусия призвала доски, с трудом удерживая в уме напев, – паника росла, а песня рвалась наружу.

Нет, сегодня она не позволит себе лишиться языка или жизни. Лусия подманивала доски одну за другой, собирала для себя тропу, ведущую обратно к берегу. Позади нее куски донадеева корабля громко шлепнулись в озеро, мачты опрокинулись, паруса из перьев рассеялись в пыль.

Лусия бросилась вперед, и, как только ее нога коснулась первой планки мостика, она отсекла новый причал от старого, чтобы Донадей не смог за ней последовать. Он остался стоять посреди озера. Пускай рыбы помогут ему добраться до берега.

Так Лусия победила? Или победил Донадей? Проклянет ли Васкес их обоих за эти жалкие игры? Думать об этом было некогда.

Но впереди на берегу творилась какая-то суматоха. Толпа отдалилась от озера, некоторые убегали в сторону рощи, нагоняемые королевской стражей. Васкес что-то выкрикивал с помоста.

Лусия споткнулась и упала в мелководье.

И тут перед ней возник Сантанхель – он помог ей подняться на ноги.

– Ты видел? – выдохнула Лусия. – Ты видел, что сделал Донадей?

– Это уже не важно, – сказал Сантанхель, выводя ее на берег, где дожидалась его лошадь. – Антонио Перес сбежал. Воспользовался испытанием в качестве отвлекающего маневра. Люди короля хватают всех, кого могут. Верхом ездить умеешь?

Лусия не могла понять, о чем он толкует. Куда подевался Перес? Чего от них хотят люди короля?

– Не очень хорошо.

Сантанхель помог ей взобраться на лошадь, сам устроился сзади, и они поскакали прочь, как и мечтала Лусия – прочь от королей, ползучих тварей и проклятий.

Глава 42

– Куда мы едем? – спросила Лусия, когда они углубились в рощу.

– В Мадрид. К вдове. Сегодня она отплывает в Валенсию. Я могу подкупить людей Виктора, чтобы они тебя отвезли. – Сантанхель сомневался, что ему это удастся. Он уже пытался действовать наперекор Виктору, и это никогда не срабатывало. Но, возможно, для благосостояния господина будет лучше, если Лусию не поймают и она избежит допросов. Если все получится, Сантанхель сумеет помочь ей – что следовало сделать раньше. – Я придумаю, как доставить тебя в Валенсию.

Нужно было верить, что он справится. Сантанхель настроился на стоящую перед ним задачу, принялся планировать и перебирать в уме все свои связи и шпионов – кого придется подкупить, кому – пообещать ответную услугу. Ему не хотелось размышлять о том, как сильно он сплоховал. Прежде он полагал, что у него будет время принять решение, разобраться во всей этой путанице. Рассказал бы он Лусии правду? Или оставался бы все тем же Сантанхелем – эгоистичным, лишенным всякой надежды, ослепленным страстью, – пока они с Лусией не попались бы в ловушку?

Антонио Перес превратил их всех в участников собственного фарса, но Сантанхель, словно зеленый юнец, был слишком поглощен своей влюбленностью и не понял, к чему все идет. Стоило бы догадаться, когда Перес заявил, что король требует провести третье испытание. Именно Перес настоял на том, чтобы его провели, и вымолил у правителя последний шанс оправдаться. Он знал, что король не примет его в Эскориале и никогда не ступит на порог Ла Касильи – дома, который, по сути, был для Переса тюрьмой с тех пор, как он утратил доверие Филиппа. Где именно прошло бы третье испытание, не имело значения – главное, чтобы Перес смог оттуда наконец-то сбежать.

Неужели Перес все еще надеялся, что король его простит, что сам он сумеет вернуть себе прежнее величие? Умерла ли эта надежда, когда из кареты вышел его соперник? Или Перес уже знал, что побег – его единственный шанс?

– Пригнись, – велел Сантанхель Лусии и погнал лошадь во весь опор, уклоняясь от веток и уповая, что животное не подвернет ногу. Лусия хрупка, напомнил он себе. И, несмотря на все свои таланты, смертна. У нее в запасе нет тысячи жизней, которыми можно размениваться.

Выступление Лусии и Донадея оказалось прекрасным отвлекающим маневром и позволило Пересу уйти лесами. Это было не просто состязание, а битва, зрелище, призванное захватить внимание Васкеса и его стражей. И обвинить в этом могли Лусию.

Сантанхель нуждался в плане, который принес бы выгоду Виктору, раз уж Виктор его за это накажет. Если бы не проклятие, Сантанхель отправился бы прямиком в Валенсию и сам посадил Лусию на корабль. Но порт был в нескольких днях пути. С наступлением утра Сантанхель обратится в пепел, и тогда Лусия останется совсем одна – без союзников и защиты. Нужно отыскать того, кому можно вверить заботу о ней, того, кто поможет ей выбраться из страны.

– Впереди! – закричала Лусия.

Из леса показались двое солдат на лошадях – они преградили Лусии и Сантанхелю путь.

– Держись крепче, – скомандовал Сантанхель и приготовился было пришпорить кобылу, но вдруг уловил шепот Лусии, и тут же деревья сгустились вокруг солдат плотной стеной, отрезав тех от остального леса.

Сантанхель потянул за поводья, направляя лошадь на запад, в сторону прогалины, прочь от утреннего солнца. Им следовало держаться подальше от дороги и вернуться в город, где-то спрятаться до наступления ночи.

Сантанхель почуял приближение еще одного отряда солдат до того, как их увидел. Его дар оставаться незамеченным, понимание, как угрозы перемещаются по миру, сослужили Виктору добрую службу. Сантанхелю стало ясно: вдвоем им с Лусией из леса не выбраться и Мадрида не достичь. Но он сумеет отвлечь погоню.

– Тебе придется ехать без меня, – сказал он Лусии и развернул лошадь так, чтобы сквозь деревья видеть подступающих солдат. – Ты должна добраться до города. Отправляйся в церковь Сан Себастьян. У меня там есть друзья. Я уведу солдат...

Договорить он не успел – в них полетели стрелы. Сантанхель закрыл Лусию своим телом, чувствуя, как стальные наконечники пронзают ему спину, словно огненные молнии. Лошадь заржала от страха и вскинулась – стрела попала и в нее. Если она упадет, то раздавит их обоих.

Сантанхель, игнорируя боль в спине, спрыгнул с кобылы, увлекая за собой Лусию. Он повалился наземь вместе с Лусией, надеясь оградить ее от внезапного удара копытом, но лошадь взвилась на дыбы и умчалась в чащу.

Дышать было трудно. Одна из стрел пронзила ему правое легкое, и любая попытка втянуть воздух звучала как заикание. Вскоре его легкие наполнятся кровью. Нужно избавиться от стрел, пока тело не начало исцеляться с ними внутри.

– Лусия, загради прогалину, – выдавил Сантанхель. Каждое слово давалось ему с мукой.

Он слышал ее шепот, слышал, как перекрикиваются солдаты, отрезанные от них густыми зарослями. Перед глазами все расплывалось.

Сантанхель тряхнул головой. Нужно оставаться в сознании.

– Ты цела? – только и сумел произнести он.

– Цела, – ответила Лусия, хотя лицо ее было исполнено страха. – Позволь мне исцелить тебя.

– Нет времени. Тебе нужно уходить. Беги сквозь лес и закрывай деревьями свой путь.

– Я тебя не брошу.

– Мне смерть не грозит, а вот тебе – очень даже. Отправляйся в Сан Себастьян. Я тебя найду. Прошу, ступай, если дорожишь своей жизнью, как дорожу тобой я. Верь мне – мы еще встретимся. Верь в меня – я выживу. А я буду так же верить в тебя.

– Сантанхель...

– Я ни о чем и никогда не молил в своей жизни, но сейчас я молю тебя, Лусия. Уходи.

Лусия прижалась губами к его губам и убежала.

Валентина не могла взять в толк, что происходит. Только что она смотрела, как Принц оливок создает корабль, и корила себя за то, что надоумила Лусию подружиться с ним. А миг спустя Васкес закричал, и солдаты короля отрезали путь, что вел прочь от озера.

– Где этот червь Перес? – взвыл Васкес, стремительно спускаясь с помоста.

Валентина не видела в толпе ни дона Антонио, ни его рыжебородого помощника, ни ливрейной охраны.

– Что здесь творится? – удивился Мариус. – Где он?

– Он сбежал, – процедил дон Виктор, – и все мы ему в этом помогли.

У Валентины на языке вертелись сотни вопросов. Почему Перес решил сбежать именно сейчас? Он с самого начала планировал этот побег? Насколько далеко он сумеет уйти, если влияние короля распространяется и на Кастилию, и на Валенсию, и на Португалию? У Филиппа всюду имелись войска.

– Куда он мог сбежать? Зачем было совершать такой необдуманный поступок?

– Он отправится в Арагон, – ответил дон Виктор, – туда, где влияние Филиппа слабее всего. Где, черт подери, мой фамильяр?

Он имеет в виду Сантанхеля? А где Лусия? Принц оливок брел по мелководью, а донья Беатрис стояла на берегу и молила солдат помочь ему выбраться из озера. Поверхность воды была усеяна обломками досок – ни от креста Лусии, ни от галеона Донадея ничего не осталось.

Все теперь выглядело странно; вокруг суетились и толкались люди, некоторые убегали в лес, иные пытались заговорить с Васкесом или спорили с его солдатами, настаивая на том, чтобы им позволили уйти.

– Что же нам делать? – спросила Валентина. – Нас арестуют?

Но дон Виктор уже шагал к своему экипажу.

– Вы что, не подвезете нас до Мадрида? – негодующе осведомился Мариус.

– Сами дорогу найдете, – бросил дон Виктор. – С нашей договоренностью покончено.

– Пускай горит в аду. – Глаза Мариуса вспыхнули при виде коричневой кобылы доньи Беатрис. – Идем.

– Не можем же мы...

– Идем.

– Мы станем ворами!

– Мы станем свободны. Смотри. – Мариус повернул голову жены в сторону леса, куда, придерживая Лусию в седле, только что въехал Сантанхель. – Он точно знает безопасный путь.

Мариус потащил Валентину к конюху доньи Беатрис, что приглядывал за ее лошадью.

– Донья Беатрис возвращается в город в карете Виктора де Паредеса, – заявил Мариус. – Мы забираем ее лошадь.

– Я не уверен...

Мариус перехватил поводья.

– Я не нуждаюсь в вашей уверенности.

Не успел конюх запротестовать, как Мариус одним ловким движением вскочил в седло и протянул руку Валентине. Несмотря на все его разговоры о лошадях, ей никогда не доводилось ездить верхом вместе с ним, и Валентина даже не подозревала, что ее муж – искусный наездник.

– Помоги ей, – потребовал Мариус, и конюх подсадил Валентину, пристроив ее перед Мариусом словно мешок проса.

Валентина едва перевела дух, и они поскакали сквозь рощу.

– Мы ведь покровители Лусии, – сказала Валентина, пытаясь сменить положение – корсет впивался в бока. – Если нас захотят допросить, ничто не помешает им это сделать.

– Тогда пускай придут к нам домой и допрашивают нас там. Я не собираюсь отправляться в тюрьму, пока Виктор де Паредес отсиживается в своем уютном дворце.

Мариус подстегнул лошадь, чтобы бежала рысью, и направил ее по следу Лусии и Сантанхеля. Но Валентина услышала стук других копыт – впереди перекрикивались мужские голоса.

– За ними погоня, – выдохнула она, ее голос дрожал. – Там в лесу солдаты.

Раздалось лошадиное ржание, а затем тропа перед ними исчезла – кустарники и ветки сложились плотной стеной.

Мариус дернул поводья, и кобыла вскинулась, отшатнулась назад. Но Мариус быстро ее усмирил. Он соскользнул с лошади и прижал палец к губам. Валентина кивнула.

Мариус медленно повел их вокруг прогалины, следуя вдоль стены из деревьев.

– Вон там, – прошептала Валентина.

Они достигли противоположной стороны прогалины, и сквозь ветки Валентина увидела, что Сантанхель опирается на локоть, а из спины у него торчат стрелы. Лусия стояла на коленях, по ее лицу струились слезы, платье было перепачкано кровью.

– Он ранен! – вскричала Валентина. Но Мариус рассек ладонью воздух, требуя тишины.

Валентина слышала, как натужно дышит Сантанхель.

– Ступай, – сказал фамильяр Лусии. – Если дорожишь своей жизнью, как дорожу тобой я.

Валентина слезла с лошади и с трудом удержалась на ногах.

– Помоги им, – свирепо зашептала она мужу. – У Лусии нет шансов добраться до города пешком. Отдай ей лошадь.

– Ты с ума сошла?

Может, и сошла – но она видела в глазах Сантанхеля любовь и страх. Он боялся не за себя, а за женщину, которую любил. Пускай он и демон, но он пытался ее спасти.

– Я тебя не брошу, – всхлипнула Лусия – ее голос был звонким, воспаленным, как свежий ожог.

Валентине стало наплевать, что она прожила жизнь без любви. Ей лишь хотелось знать, что такая любовь существует в мире, и ее можно спасти.

– Помоги им, Мариус. Прошу тебя. Если тебе есть хоть какое-то дело до меня, помоги им.

Мариус открыл рот, но тут же захлопнул.

– Не проси меня о подобном.

– О чем я тебя вообще когда-либо просила?

Валентина слышала, как солдаты зовут друг друга, как продираются сквозь заросли. Лусия заковыляла по тропинке, которую прокладывала себе среди деревьев. Глаза у нее были бешеные, из волос торчали листья, на щеках алели царапины от острых ветвей.

– Отдай ей лошадь, Мариус, – взмолилась Валентина. Она уже не понимала, о чем молит мужа. О спасении Лусии? О спасении для себя? Или она молилась о том, чтобы у Мариуса за душой оказалось что-то помимо приязни к дорогим кобылам и вкусной еде? И доброты – когда в жизни все дается легко?

Лусия посмотрела на Валентину, затем на Мариуса.

– Мариус, – взывала к мужу Валентина.

Он упрямо помотал головой.

Лусия повернулась к ним спиной и нырнула в лесную чащу, а позади нее сомкнулись ветки.

Возможно, ей удастся сбежать. Возможно, она обойдется без лошади. Возможно, ее дар окажется сильнее солдат короля и трусости Мариуса.

Они безмолвно стояли посреди леса, и Валентина все цеплялась за эту надежду, даже когда услышала злобные крики преследователей, даже когда закричала Лусия.

Глава 43

Экипаж, нанятый Виктором де Паредесом, с грохотом ехал по темной дороге, внутри, уютно устроившись, сидела Хуалит. Сопровождали карету Гонзало и Сельсо – Виктор отправил их с ней, потому что за городом было опаснее, особенно по ночам. Но возможности выбрать другое время для путешествия не оказалось. В глубине души Хуалит жалела, что не сможет прогуляться по Венеции. Прибыв туда, она найдет способ скрыться от тех, у кого решил поселить ее Виктор. У нее имелись связи в Италии, и она уже договорилась о месте на корабле до Салоников.

Платье Хуалит было тяжелым от вшитых ею в подкладку драгоценных камней и монет – довеска к деньгам на расходы, которые выделил ей Виктор. Должно хватить на необходимые взятки. Бриллианты, рубины и позолоченные безделушки – подарки былых любовников – добавляли Хуалит веса, но ее это не печалило.

От страха она чувствовала некое подобие опьянения – так бывало всегда. Хуалит нравилось не столько рисковать, сколько испытывать острые ощущения, делая ставку на саму себя. Она лишь жалела, что рядом нет Лусии или Аны – хотелось с кем-то поболтать. Хуалит всю жизнь отличалась общительностью. Это был ее дар – куда более важный, чем красота или железная решимость добиться для себя достойного будущего.

Ее сестра вышла замуж за нищего лоточника и из-за этого рано умерла. Возможно, перекладывать вину за смерть Бланки на Афонсо несправедливо, но Хуалит не заботила справедливость. Бланка была чистой и доброй, а Хуалит – жадной и дерзкой. Она влюблялась сотни раз и еще чаще теряла любовь. Пока сестра изучала латынь, Хуалит познавала науку страсти, исследуя язык мужских нужд и подобающих ответов на эти нужды. С помощью таланта к этому языку она добилась для себя лучшей жизни, чем та, что была уготована ей судьбой, – жизни, исполненной удобств и удовольствий.

Но теперь ей предстоит оказаться среди незнакомцев. Разобраться, кем нужно стать на сей раз. Или, может, прекратить притворяться и угождать. Она назовется собственным именем. Присоединится к женщинам на балконе синагоги. Может, даже найдет себе мужа – такого, который будет действительно ей симпатичен. Салоники. Оправдайте мои надежды, взмолилась она. Хуалит испытала достаточно разочарований и прекрасно знала: опасно жаждать чего-то, месяцами и годами напролет рисовать это у себя в уме, а потом застрять всего в паре шагов от цели.

Она будет скучать по своему солнечному дому, по дворику с виноградной лозой. По Виктору скучать не станет – но ей было любопытно, станет ли он скучать по ней. Потребность быть желанной тем, кого она не любит, – это извращение? Впрочем, Виктор из тех, кто всегда жаждет чего-то большего. Он найдет другую женщину для развлечений. Подберет себе свеженькую любовницу или вновь обратит внимание на любимую жену.

Он не хотел отпускать Хуалит, но она в конце концов своего добилась. После времени, проведенного с милой набожной Марией, Виктор всегда был любвеобилен, и Хуалит приложила все силы, чтобы удовлетворить его желания сполна, и только после этого заговорила об отъезде. Она сказала, что случившееся в разгар кукольного представления перепугало ее, что она боится допросов – не лучше ли избежать любого намека на скандал, если планы Виктора насчет Переса сорвутся?

Хуалит взглянула на сиденье напротив и испытала тягостное ощущение, что ошиблась. Ана уехала первой вместе со всем багажом, но это путешествие с Хуалит должна была разделить Лусия. Хуалит никогда не хотелось детей; одна лишь мысль о них пугала ее. Выкраивать для себя хорошую жизнь нелегко и без беспомощного создания под боком. Лусия же была для Хуалит бременем, которое она на себя взвалить не могла. Да, ее магия угрожала безопасности Хуалит. Но куда сильнее ее пугало томление Лусии, ее потребность в любви, ее одиночество. Хуалит не могла заменить ей мать. И не хотела этого. Не ее вина, что Бланка по ошибке родила ребенка, а затем умерла от нищеты в лазарете для бедняков.

Но прояви Хуалит чуть больше доброты, была бы Лусия сейчас рядом? Возможно, она больше никогда не увидит племянницу – единственного на свете родного человека. Эта ниточка отрезана. Хуалит хотелось верить, что Лусия добьется славы. Но она знала, что такое королевский двор. Хуалит вращалась в лучших кругах Мадрида, и шансов, что Лусия уцелеет среди этих людей, абсолютно не было. Король слаб. Перес опасен. И вот в чем еще правда: даже если бы Хуалит удалось выманить Лусию из Мадрида, Виктор нашел бы способ вернуть свою судомойку.

Нужно было подождать чуть дольше, подумала она. Нужно было настоять на своем. Но страх сильнее любви. Такова правда.

Экипаж замедлил ход, затем и вовсе остановился. Кто-то приближается? Хуалит нечего бояться. Гонзало и Сельсо способны дать отпор любому бандиту и разбойнику.

Открылась дверь, в лунном свете показался Сельсо. Хуалит услышала плеск реки. Тахо? Или они уже доехали до Хукара?

– Какие-то проблемы на мосту? – спросила Хуалит.

Слуга протянул ей руку.

– Сеньора?

Позади него виднелись синеватые очертания холмов и Гонзало, который всматривался в дорогу.

– Почему мы остановились?

Сельсо не отвечал, только стоял с протянутой к Хуалит рукой в перчатке и ждал, будто приглашал ее на танец.

В своем роде так оно и было. Вот только музыку Хуалит услышала слишком поздно. Эта песня играла уже некоторое время, но Хуалит была увлечена любованием собственной сметливостью.

– Ана? – спросила она.

Сельсо покачал головой.

Значит, не бывать поездке в Венецию, никто ее там не ждет. Ей никогда не ступить на борт корабля до Салоников. Мари так и не встретит ее в гавани. Виктор не сдался и не клюнул на ее хитрости. Он поимел Хуалит в последний раз, насмехаясь над ее уловками, вошел в нее, зная, что она уже приговорена к смерти.

По наивности, еще сохранившейся где-то в глубине ее души, Хуалит хотелось спросить, зачем все это, – можно подумать, Сельсо знал ответ на этот вопрос, а если и знал, то ответил бы. Неужели Виктор заподозрил, что она собирается сбежать от него, и вознамерился ее наказать? Нет, все было куда проще. Виктор де Паредес решил: Хуалит умрет в пути, потому что для него так лучше. Ему не придется опасаться ее показаний или вмешательства. Не нужно будет покупать ей очередное украшение. Очень чисто сработано – не признать этого нельзя. В ее смерти обвинят бандитов. Все-таки на местных дорогах опасно.

– Что ж, ладно, – сказала Хуалит, подала руку Сельсо и вышла из кареты. – Если вы не против, я бы хотела размять ноги.

– Вам не сбежать.

– Это уж ясно. Да и куда я денусь?

Хуалит подумала о своем уютном домике, об удобной кровати, о фонтане, журчащем во дворе. Все это принадлежало Виктору. Поселит ли он свою следующую любовницу там же? Хуалит надеялась, что его новая женщина полюбит этот дом так же, как любила она сама, что эта дама будет сидеть во дворе, слушать щебетание птиц на крыше, есть виноград прямо с лозы. Жена печатника, который жил в соседнем доме, пела по утрам, занимаясь домашними делами. Слух у нее был так себе, но Хуалит успела привыкнуть к этим звукам.

Иногда ей бывало там одиноко. И она гадала, что еще уготовила ей жизнь. Но такого исхода представить не могла.

– Могу предложить вам драгоценности, – сказала Хуалит и подошла к краю моста, вслушиваясь в шум воды внизу. Будь она смелой, прыгнула бы сама. – Или деньги.

Гонзало рассмеялся.

– Мы вам не по карману, сеньора.

– Можете быстро со всем покончить? – спросила она.

– Это я могу пообещать, – ответил Сельсо. В его голосе звучало сожаление, но рука уже легла на кинжал на бедре.

– Можете предложить нам еще что-нибудь, – сказал Гонзало.

Теперь рассмеялась уже Хуалит.

– Чтобы вы меня поимели, а потом перерезали мне глотку и бросили в кустах?

– Приготовьтесь, – сказал Сельсо.

Хуалит протянула ему руку.

– Помолитесь вместе со мной.

– Это неправильно, – сказал Сельсо, обращаясь к Гонзало. – Ей же некому исповедаться.

– Она шлюха, – бросил Гонзало. В его руке сверкнул нож.

– Я с вами бороться не стану, – сказала Хуалит и ласково улыбнулась.

Она надеялась, что за нее помолятся в Салониках. Шема Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад.

Гонзало схватил ее за плечо.

– Знаете что, – сказала Хуалит и, вцепившись в его дублет, прижалась спиной к перилам. – Отправимся-ка на тот свет вместе.

Гонзало был сильнее, но он не ожидал, до чего тяжелой окажется Хуалит с карманами, полными реалов, и камнями, вшитыми в подол и рукава.

Они полетели с моста вниз, Гонзало закричал.

Приятно было забрать с собой хоть одного из них.

Хуалит свернула шею, едва коснувшись поверхности воды. Она умерла быстро, как и надеялась, как и обещал Сельсо. Гонзало сломал хребет, но еще долго барахтался, борясь с течением, пока наконец, всхлипывая, не исчез под водой.

Несколько месяцев спустя женщина пришла домой с рынка, вспорола брюхо купленной рыбине и обнаружила там изумруд размером с ноготь большого пальца. Она поблагодарила рыбу, сунула камень в карман и навсегда покинула свой дом. Ее муж, пьянчуга с тяжелой рукой, нашел на кухне лишь рыбину, которую ему пришлось самостоятельно приготовить на ужин. Он подавился костью, и его похоронили на кладбище для бедняков.

Его жена добралась до Парижа, где открыла магазин духов и счастливо прожила много лет, лакомясь ягнятиной и улитками, но никогда больше – рыбой, ибо та уже достаточно для нее сделала.

Глава 44

Лусия очнулась в погребе. Было холодно и темно, и пахло как-то неправильно – железом, мочой и сыростью. Мне приснился сон, подумала Лусия. Я была в бархатном платье и повстречала ангела. Чудеса вертелись у меня на языке.

Действительность захлестнула ее ледяной волной воспоминаний. Боевой корабль Донадея, изумруды с его креста, что превратились в скарабеев, крепкие объятия Сантанхеля, погоня в лесу, его кровь у нее на руках. Лусия попыталась сесть.

– Не спешите, – произнес знакомый голос. – У вас большая рана на голове.

Лусия дотронулась пальцами до виска. Кто-то ее ударил. Она вспомнила, как солдаты окружили ее в лесу, как голова чуть не раскололась от боли.

Камера была тесной, потолок – низким. Свет шел от одной-единственной свечи на каменном полу. По обе стороны камеры стояли низкие деревянные лавки – что-то вроде кушеток; пространства между ними едва хватало, чтобы разойтись. На одной из лавок, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой короткие ножки, сидела маленькая девочка.

– Теода?

– Увы, я.

Куча тряпья рядом со Святым чадом пошевелилась, и Лусия поняла, что в камере есть кто-то еще – старуха с сухим лицом и туго стянутыми на затылке седыми волосами.

– Это Нева. Она здесь уже почти два года.

– Два года? По обвинению в чем?

– В самом обычном прелюбодействе, – ответила Нева с улыбкой, явившей Лусии небогатый набор зубов.

– Мы в Толедо, – догадалась Лусия. Это было утверждение, не вопрос. Как и предостерегал Фортун Донадей. Лусия стала пленницей инквизиции, как когда-то Изабель де ла Крус, Пьедрола и Лукреция де Леон. Лусии вспомнились обрывки дороги сюда – грохот телеги, рев реки. Должно быть, они проехали сквозь горящие долины и въехали в город через ворота Бисагра.

– В Толедо, – со вздохом подтвердила Теода.

– Мне... мне нужно облегчиться.

– Ночная ваза в углу, – сказала Теода. – Все это весьма отвратительно, но для вас, возможно, не так и ужасно.

– Потому что я из прислуги и привыкла задирать юбки на глазах у других?

– Простите, – со смешком произнесла Теода. – Мы с Невой отвернемся, и я напомню себе, что скромность свойственна не только дамам из состоятельных семей.

Сказать по правде, скромность была роскошью, и Лусии доводилось мочиться в переулках и за лотками на рынках. Но сейчас она была изнурена, напугана и у нее болела голова.

– Обвинений нам ждать долго не придется, – сказала Теода, пока Лусия справляла нужду. – Аутодафе назначили на День всех святых. Тогда же нас и приговорят. Если бы вас не привезли сюда в телеге для пленников, вы бы увидели сцену и помост, которые строят на площади Сокодовер.

Праздник всех святых. Быть такого не может. Суды длятся месяцами, если не годами.

– Это же всего через пару недель.

Теода пожала плечами.

– Я уже созналась в ереси. Инквизиции нет смысла затягивать мое пребывание здесь. К тому же король захочет устроить мне показательную казнь.

– То есть... вас сожгут?

– Разумеется. Если я покаюсь, палач проявит милосердие и сначала задушит меня. Но я каяться не собираюсь.

– Она не такая смелая, какой кажется, – вставила Нева. – Как и я. Ты еще услышишь, как мы плачем по ночам.

Теода то ли фыркнула, то ли опять усмехнулась.

– Мы любезно делаем вид, что ничего не замечаем. Здесь ни у кого нет секретов. И вам следует знать, что инквизиторы спят всего в паре шагов отсюда и слышат наши разговоры, если только мы не шепчемся. Впрочем, даже если мы будем шептаться, Нева может донести на нас, дабы суд над ней провели пораньше.

Лусия потянулась, подошла к двери – в той имелось крошечное отверстие, сквозь которое был виден только тускло освещенный коридор. За единственным окном густела тьма, щели были заложены тряпками, чтобы холод не проникал внутрь. Воздух казался тяжелым, от сырости чесалась кожа. Лусия пожалела, что провела путь сюда без сознания. Она совсем не понимала, где находится. Может, они в миле под землей – проверить, так ли это, было нельзя.

– Постарайтесь дышать, – сказала Теода, и до Лусии дошло, что она хватает ртом воздух, прижав руку к груди. – Или хотя бы сядьте, чтобы не пораниться, если рухнете без чувств.

– Не понимаю, почему я здесь.

– Никто не понимает, – буркнула Нева.

– Я вот понимаю, – сказала Теода.

Лусия опустилась на деревянную лавку напротив девочки.

– Государственной изменой занимается светский суд, разве нет? Почему я узница трибунала?

– Считай, тебе повезло, – сказала Нева. – Городские тюрьмы настолько переполнены, что мужчин и женщин сажают вместе. Они мрут там, и никто неделями этого не замечает.

Теода многозначительно посмотрела на Неву.

– Споете для нас?

Нева принялась бить кулаком себе в бедро и запела о трех фонтанах в деревне, из которых летом бежала холодная вода, а зимой – горячая.

– Так безопаснее, – объяснила Теода. – Вы здесь из-за Переса. Он сбежал в Арагон, где король не пользуется популярностью. Поэтому Филипп послал за своим старым другом инквизицию. Только трибунал имеет власть во всех областях Испании.

– Откуда вам это известно?

– Нам здесь не дозволяется получать письма, но мой брат нашел способ передавать сюда весточки снаружи. И слухов здесь тоже предостаточно. Стражники – такие же любители трепать языком, как и мы.

– Вам... Вам известно что-нибудь о Викторе де Паредесе и его домочадцах?

– Я лишь знаю, что никого из них здесь нет.

Сантанхель заверил Лусию, что не может умереть. Но вдруг он ошибся? Он уже лгал ей раньше и, возможно, собирался ее предать, однако, когда пришла беда, он собственным телом заградил Лусию от солдат короля. Что, если его дар – это просто заблуждение, и Лусия бросила его, беспомощного и беззащитного, истекать кровью до смерти на той прогалине?

Нет, дон Виктор не отказался бы от своего приза так легко. Может, прежде он и собирался заменить Сантанхеля Лусией, но теперь она была запятнана обвинением в ереси, ведьмовстве или еще каком-нибудь преступлении.

– А что с Донадеем?

Теода нервно рассмеялась – странно было слышать такое от ребенка.

– Я ничего о нем не слышала. Знаю только, что он не тюрьме. Где бы он ни был, он на свободе.

– Я не понимаю, за что инквизиции преследовать Переса. Разве он совершил какое-то злодеяние против церкви?

– Утверждается, что он потворствовал ереси. Обвинение ненадежное, но наша казнь придаст веса заявлениям инквизиции и напомнит всем о влиятельности короля. – Теода заговорила громче: – Ведь нашу дорогую Лукрецию он умертвить не может, не так ли?

– Заткнись, демон, – раздался голос из другой камеры. – Я пытаюсь поспать. Нева, прошу тебя, может, хватит уже завывать?

Теода закатила глаза.

– Крепко не засыпай, а то еще что-нибудь во сне увидишь!

Так значит, это правда. Лукреция де Леон – спящая провидица, девушка, которая предсказала поражение армады, – здесь.

– Ее что же, не будут судить вместе с нами?

– Она на сносях, – с веселостью в голосе сообщила Теода. – Влюбилась в одного из своих писцов. Весьма увлекательная история.

– В одного из писцов?

Сантанхель утверждал, что не может иметь детей, но, возможно, это тоже была ложь.

– Диего де Виторес. Говорят, очень приятный юноша. Они переписываются, хотя это вроде как запрещено.

Ну хоть о чем-то Лусии можно было не тревожиться.

– Король не отправит ее на казнь, – сказала Теода. – По крайней мере, в ближайшее время. Она правоверная католичка, и всем это известно.

– И ее предсказания точны, – заметила Лусия. – Это им тоже не на руку.

Теперь уже скисла Теода.

– Ее заставили признаться в том, что она выдумала свои сны, но на следующий день она отреклась от этих признаний.

– Зачем тогда было сознаваться? – удивилась Лусия. Но Теода так мрачно посмотрела на нее, что ответ стал очевиден. – Ее пытали?

Теода кивнула.

– Вас они тоже допрашивали? – спросила Лусия.

– Нет. – Теода потеребила рукав. Платье на ней отличалось от того, в котором она была в день второго испытания, и Лусии стало интересно, где Теода взяла чистую одежду. – Меня завели в комнату, где проводят пытки. Инквизиторы заставляют угадывать, в чем вас обвиняют.

В ереси и ведьмовстве – да и прелюбодеянии, наверное. Может быть, дон Виктор заявит, что его обманули при помощи поддельной родословной, которую составил шарлатан, и Лусию обвинят еще и в иудействе.

– Вы здесь с того дня второго испытания? Со дня, когда прошло кукольное представление?

– Да. Мой брат состоятелен, и у него есть связи, он уже подает апелляции. В судебных делах он тоже разбирается. Но это все неважно. Мою няньку тоже забрали на допрос. Она пытается отрицать свою осведомленность о том, что мы – еретики. Думает, что это спасет ей жизнь. Возможно, она права. Если ей повезет, ее прилюдно выпорют и отправят в ссылку.

– Неужели в вас совсем нет страха?

– Во мне есть Бог. Я знаю, кто я. Я боюсь пыток, но не боюсь смерти. Поэтому я готова сознаться в любой ереси, потому что это не ересь, а правда. Понимаете? Им и пытать меня не нужно.

Лусия знала, что это не так. Если инквизиция захочет узнать имена других кальвинистов и еретиков, Теоде придется их назвать. Но если мысль о том, что пыток можно избежать, помогает девочке переносить весь этот ужас, Лусия не станет ее разубеждать.

– Вы встанете перед тем же выбором, – сказало Святое чадо. – Вас спросят, состоите ли вы в сговоре с дьяволом.

– В таком случае у меня было бы куда больше влиятельных друзей.

Теода жизнерадостно рассмеялась.

– Знала ведь, что не зря вы мне понравились.

Нева все пела свою песню.

Глава 45

Она не могла его простить.

Лошадь им все равно не пригодилась. Валентина и Мариус не сумели найти выход из леса. Они часами бесцельно блуждали по чаще кругами, пытаясь отыскать дорогу. В конце концов их обнаружили люди короля, и Валентина почти была этому рада.

Их с Мариусом отвезли в Мадрид, где Валентину посадили в женскую камеру городской тюрьмы. Там воняло потом, испражнениями и чем-то еще – духом несчастья, который пропитал ее волосы и одежду. И там было шумно – те стоны до сих пор эхом отдавались у нее в ушах. Как и в Ла Касилье, у Валентины возникло чувство, что она уменьшилась ростом. И что ее вот-вот поглотят, но на сей раз это будет влажный беззубый рот. И она сгниет там в темноте, посереет как испорченный фрукт, станет мягкой и бесформенной как истлевшее дерево.

Она уперлась рукой в сырую стену, и ее вырвало; Валентину трясло так сильно, что она боялась, как бы кости не разлетелись в стороны. Когда стражники вывели ее на улицу, стояла ночь. В небе виднелись звезды, воздух был прохладен, и, к своему великому стыду, Валентина расплакалась.

И только когда оказалась в кабинете архиепископа, она поняла, зачем ее бросили в тюрьму: чтобы напугать.

Архиепископ предложил ей маленький бокал вина и удобное кресло. Сказал, что она должна отвечать на его вопросы честно, иначе он будет вынужден отправить ее под трибунал в Толедо. Все еще дрожа, Валентина кивнула, готовая сказать что угодно, лишь бы никогда больше не возвращаться в ту камеру.

Архиепископ задал ей множество вопросов об Антонио Пересе: что тот говорил о короле, когда приходил и уходил из Ла Касильи, сколько времени проводил с Теодой Алькон, что за книги стоят у него в библиотеке. Валентина пыталась вспомнить, упоминал ли при них Перес о третьем испытании и оказывал ли он особые знаки внимания Святому чаду, но сообщить архиепископу ей было почти нечего. Она прозябала на отшибе светского общества Мадрида, и в Ла Касилье эта ситуация не изменилась. Отвечать на вопросы о Лусии было проще, но куда страшнее. Да, она регулярно ходит на службы. Да, она причащается. Нет, Валентина не помнит, чтобы Лусия Котадо богохульствовала или делала какие-либо еретические заявления. Нет, в присутствии Валентины она никогда подвергала сомнению существование Святой Троицы.

– Она... она же судомойка, сеньор. Мы никогда не вели с ней подобных разговоров. Она скромная девушка.

– Скрытная.

– Тихая. Кроткая. Возможно, глуповатая.

Ни одно из этих качеств не имело ничего общего с Лусией, но Валентине было не сложно оказать ей небольшую услугу.

– Столь покорного человека легко сбить с пути истинного, – заметил архиепископ.

Валентина ожидала, что он начнет спрашивать ее о Викторе де Паредесе, о Гильене Сантанхеле, людях могущественных и влиятельных. Но архиепископ принялся задавать ей вопросы о Мариусе. Переписывался ли он с кем-нибудь в Германии? А во Фландрии? Выражал ли вслух сомнения о церкви? Поспособствовал ли он найму Лусии? Общался ли с последователями Пьедролы? Отзывался ли о короле с презрением?

Валентина думала, что после этой беседы ее отпустят домой.

– Пока нет, сеньора, – сказал архиепископ, и Валентину отвели в монастырь, где позволили исповедоваться, а затем проводили в комнатушку, которая запиралась снаружи. Валентина не жаловалась. Она уже знала, какова была альтернатива.

Каждый день ее вели сквозь тюрьму к архиепископу, и каждый день она отвечала на одни и те же вопросы, пересказывала одни и те же сцены и разговоры. Если что-то в ее сказанном ею менялось, секретарь архиепископа перечитывал ее прежние показания, и они часами обсуждали расхождения в словах Валентины.

Так продолжалось шесть дней, пока Валентина не начала сомневаться в собственных воспоминаниях о Пересе, Лусии и Мариусе.

– Вы выглядите усталой, сеньора, – заметил архиепископ, когда Валентина однажды помедлила с ответом. – Хотите, подыщем для вас камеру, где вы сможете отдохнуть?

– Нет, – сказала Валентина. – Я лишь пытаюсь вспомнить все в точности.

– Вы рассказывали нам, с кем ваш муж любит охотиться.

– Мой муж не может позволить себе выезжать на охоту. Это случается редко.

– А когда все же случается?

Валентина не могла вспомнить. В ее разуме царило опустошение из-за всех этих беспрестанных бесед, страха, тупого осознания собственной незначительности. Красивые наряды и дорогие яства затмили ей здравомыслие. Она была никем, и чудеса Лусии не могли этого изменить. Валентина засомневалась, что вообще хочет это менять. Слова ее покинули. В голове у нее звучала только одна низкая долгая нота, словно по жильной струне водили смычком – взад-вперед, взад-вперед, ни мелодии, ни нарастания звука, ни затихания.

– Мой муж – трус, – заявила Валентина, поразившись сказанному. Поправляться у нее не было сил. – Его не волнует политика. Ему нет дела до Антонио Переса. Он предан королю, потому что быть верным королю несложно, а Мариус во всем ищет легких путей. Вот почему он женился на мне. Не за кем было ухаживать, некого впечатлять. От него не требовалось никаких усилий. Его заботят только хорошее вино и быстрые лошади. Для интриг ему не хватит честолюбия.

Тем же вечером ей позволили вернуться домой. Один из братьев проводил ее до улицы Лос Сантос.

– Надеюсь, вы понимаете, что Господь вас помиловал. В дальнейшем будьте осмотрительнее, выбирая себе компанию.

Валентина кивнула.

– Не хотите спросить, где ваш муж?

– Нет, – ответила Валентина. – Не хочу.

Ордоньо продолжали платить Агуэде, пока гостили в Ла Касилье, но у Валентины не было времени отправить кухарке весточку о своем возвращении, поэтому дома оказалось пусто. Валентина не знала, где сейчас Лусия и вернется ли Хуана. Возможно, следовало спросить об участи Мариуса, но она вдруг поняла, что ей нравится быть дома одной. Валентина спустилась в безмолвную кухню, размочила кусок хлеба в миске с вином, заставила себя съесть немного ветчины и пару маринованных слив.

Воды для умывания у нее не было, и помочь ей раздеться никто не мог, поэтому Валентина уснула в грязной одежде прямо на покрывале.

На следующий день она послала за Агуэдой и попросила ее привести кого-нибудь, кто поможет прибраться в доме. Кухарка явилась с корзинкой, полной продуктов с рынка, и десятилетней племянницей, которая натаскала воды с площади и помогла Валентине помыться и одеться.

Валентина ждала, но сама не понимала чего. То ли когда солдаты короля или люди альгвасила застучат к ней в дверь. То ли известия, что ее вот-вот арестуют или отправят в ссылку. То ли приказа о выселении, хотя ей сложно было представить, кому могут понадобиться обшарпанный дом и бесплодные оливковые поля.

Она пообедала в кухне и, поднявшись наверх, с удивлением обнаружила в коридоре Мариуса.

Он похудел, одежда на нем болталась. Валентина знала, что и сама выглядит столь же изможденной. Возможно ли, что Мариус казался ей более привлекательным, когда был в теле? Или что-то прежде затмевало ей зрение – какая-то иллюзия вроде тех, что создавала Лусия?

Мариус сгреб ее в объятия.

– Все закончилось, – сказал он.

Валентина дождалась, пока он ее отпустит.

– Где Лусия?

Мариус заморгал, словно услышал незнакомое имя.

– В Толедо. Ее передали инквизиции.

– Тогда нам следует поехать туда. Нужно, чтобы кто-то за нее заступился и убедился, что с ней там хорошо обращаются.

– Лучшее, что мы можем сделать, – это держаться от нее подальше. Чудо, что мы вообще на свободе.

Валентина медленно покачала головой. Как же она устала.

– Я втянула ее в эту беду. Меньшее, что я могу сделать, это позаботиться, чтобы она там не голодала.

– Ты с ума сошла? – Мариус нервно оглянулся и свирепо зашептал, будто за стенами их подслушивали инквизиторы: – Если ей повезет, она отделается ссылкой, но это вряд ли.

– Нужно было отдать ей ту лошадь.

– Это ничего бы не изменило!

– Изменило бы, – сказала Валентина. – Могло бы изменить.

Она не могла объяснить, что именно. Знала лишь, что не в силах отделаться от воспоминания о Мариусе, который стоял там с поводьями в руке и сжимал их так, будто опасался, что лошадь даст деру. И был не в состоянии посмотреть жене в глаза.

– Ты никак не сможешь ей помочь, – сказал Мариус.

Вероятно, он не ошибается. Как одна бесправная женщина может помочь другой?

– Я позабочусь о том, чтобы она не умерла в одиночестве.

Мариус уставился на Валентину так, словно у нее на лбу вырос рог.

– Тебе ни к чему привлекать внимание инквизиции, Валентина. Лучшее, чтобы ты можешь сделать, – это умыть руки. Поступив иначе, ты навлечешь на себя опасность, но ты слишком глупа и сентиментальна, чтобы это понять.

– Я умею чуять опасность, – сказала Валентина. – И уж лучше я буду глупа, чем труслива.

Мариус отшатнулся, будто его ударили.

– Довольно. Ты позабыла, что значит быть женой.

Наверное, она никогда этого и не знала.

– Я иду спать.

– Сейчас же полдень.

– И все же я устала.

Мариус встал перед Валентиной, преградив ей путь к лестнице.

– Ты не можешь ее спасти, – взмолился он. – Ты ведь и сама это понимаешь! Чего ты надеешься добиться?

– Не знаю.

Лусия ей даже не нравилась. Но Валентина была уверена, что, окажись она сама в камере трибунала, Мариус все равно отсиживался бы здесь.

– Это ты впустила ее в наш дом! Это ты заставила ее творить чудеса, из-за которых мы чуть не лишились всего. Ты навлекла на нас это несчастье, но считаешь, что виноват в нем я?

– Уйди, Мариус.

– Уйти... Куда мне, по-твоему, уйти?

Валентина вздохнула. Ей хотелось одного – забраться в кровать.

– Ты прав. Я глупа и сентиментальна. Когда мы поженились, я была наивной девушкой, которая надеялась, что полюбит тебя. Я выросла в наивную женщину, которая надеялась, что сможет угодить тебе. И сейчас я, видимо, все еще наивная женщина с одной-единственной надеждой – избавиться от тебя. Уйди, Мариус. – Валентина отвернулась от мужа и зашагала обратно в сторону кухни. – Уйди и будь благодарен, что я не рассказала архиепископу, что ты спишь в обнимку с портретом Мартина Лютера.

Валентина спустилась по лестнице в кухню. Уснуть она бы не смогла. Пока что. Ей нужно было поговорить с Агуэдой.

Глава 46

Лусия дремала, ходила по камере, разговаривала с Теодой и иногда с Невой. Им разрешалось выходить во двор, чтобы вылить ночную вазу и наполнить кувшин холодной водой, которую они нагревали для умывания на маленькой угольной печке. Когда приходило время трапезы, женщин вели в конец коридора, где главный по провизии выдавал им хлеб, воду и иногда вяленую рыбу. Как-то раз ноздри Лусии наполнил густой, аппетитный запах еды.

– Косидо, – пояснила Нева. – Некоторых узников кормят лучше, если их родные за это платят.

– Вкусно, Лукреция? – громко спросила Теода. – Ее семья бедна, но последователи по-прежнему верят в нее.

– Это ненадолго, – проворчала Нева.

Однако открылась дверь почему-то в их камеру.

– Лусия Котадо, – сказал стражник и поставил на пол дымящуюся миску. Его звали Рудольфо, и он всегда либо ковырял в носу, либо жаловался на дела сердечные.

– От кого это? – спросила Лусия.

Рудольфо высморкался в собственный рукав.

– У кого есть деньги, у того есть и еда.

Они ели, передавая ложку по кругу, и, проглотив первый же кусочек похлебки, Лусия едва не заплакала.

– Это от дамы-драматурга, – пояснила Лукреция через стену. – Она устроила сбор средств для тебя в своем театре.

Лусия съела еще одну ложку, затем еще. Все это казалось невозможным. Что, если она умерла в лесу? Или до сих пор спит в Ла Касилье? Почему Китерия Эскарсега собирает деньги в поддержку Лусии?

– Передайте мне миску, иначе я обглодаю вашу голень, когда вы уснете, – сказала Теода, и Лусия повиновалась.

Ничего вкуснее она в жизни не пробовала – но даже невозможное способно приесться.

Загадка похлебки усложнилась на следующее утро, когда Лусия и ее соседки вышли во двор вылить ночную вазу и набрать в кувшины чистой воды. Рудольфо вручил Лусии стопку одежды – платье и свежую сорочку.

– Отдайте мне ваше грязное платье, и его отправят к вам домой на стирку.

Домой? Лусия пришла в замешательство. В Толедо у нее не было ни друзей, ни родных. Да и вообще в Испании – с тех пор, как уплыла Хуалит.

– Новые дары от одиозного драматурга? – поинтересовалась Теода.

Они вернулись в камеру, и Нева шепнула Лусии:

– Прощупай швы. Там может быть записка или послание.

Лусия провела пальцами вдоль швов, и, когда она дотронулась до манжеты, из рукава на пол выпала маленькая зеленая веточка.

Розмарин. Ромеро. Для защиты.

Это Валентина прислала ей косидо и чистую одежду. Лусия потерла веточку и вдохнула аромат. Внутри расцвела надежда, которую пришлось подавить. У Валентины и Мариуса не имелось ни денег, ни влияния, чтобы помочь ей. Но Хуалит была где-то за морем, а Сантанхель – либо мертв, либо сам попал в плен. Возможно, это была вовсе не надежда, а утешительная мысль, что по ту сторону стены есть тот, кто помнит ее имя и молится за нее, даже если это уже давно не имеет никакого значения.

Иногда Лусия действительно плакала по ночам, иногда – беззвучно кричала в кулак, потому что ярости, скопившейся в ней, было слишком тесно в этой людной клетушке. Все ее устремления, латынь в голове, напевы, которые Лусия подчиняла своим желаниям, победа над Грасией в первом испытании, победа над страшными тенями во втором и над Донадеем в третьем – все это ничего не стоило. Лусия сделала все, что от нее просили, и даже больше. Она пробила себе путь наверх из погреба и умудрялась побеждать вновь и вновь, несмотря на оскорбления, предательства и покушение на ее жизнь. И вот теперь она здесь – бессильная и еще более жалкая, чем до всех этих событий.

Единственной микстурой от страха и ярости для Лусии были сведения. Если уж ее ждали пытки, нужно было подготовиться, поэтому, когда на Теоду нападало настроение поболтать, Лусия навостряла уши. Обычно это случалось днем, после визита к главному по провизии, когда камеры гудели разговорами, и было меньше риска, что их подслушивают.

– Вас заводят в комнату и снимают с вас одежду...

– Всю?

– Они хотят, чтобы вы устыдились, – объяснила Теода. – В комнате холодно, но худшее в ней – это орудия пыток. Дыба. Конь. Я не знаю названий для всего, что там видела. Инквизиторы находятся в той же комнате – один из представителей епископа и тот, кто записывает все, что говорится и делается. Брат рассказал, они ведут очень подробные записи.

– Вам было страшно?

Теода помедлила с ответом.

– Да. Страшно как никогда в жизни. Впрочем, мне повезло. Я знала, в чем меня обвиняют. Обычно вам не сообщают обвинения, только требуют, чтобы вы сознались.

– Загвоздка в том, что ты не знаешь, что именно они хотят услышать, – добавила Нева. – Я переспала с половиной Кастилии-Ла-Манчи. Откуда мне знать, кто на меня донес? Я говорила и говорила, но все не то, что они хотели услышать. Поэтому меня связали и стали растягивать путы. Я кричала и молила о пощаде, но им было все равно. – Нева задрала рукав и показала шрамы на запястьях и локтях – отметины цвета испорченного мяса, которые полностью обхватывали ее руки, словно она все еще была привязана к столу. – Когда все закончилось, ко мне прислали лекаря.

– Ты пугаешь ее, – тихо укорила Теода Неву.

– Да мне и без того страшно, – сказала Лусия.

Но было трудно не думать о тех отметинах, о том, каково это – кричать и не быть услышанной, а еще знать, что никакого толка от этих криков нет, потому что ее все равно умертвят. Не будет ни помилования, ни мягкого наказания.

Лусия подумала о бедном Лоренцо Ботасе, который сидел возле рыбного лотка, то и дело засыпал, а вечером отправлялся домой на руках у сына. Кто будет так же носить ее на руках? Напевы помогут ей исцелиться. Она сможет залечить свое тело, как залечила язык, но этот вопрос все вертелся внутри и не давал Лусии покоя: кто будет носить меня на руках?

«Никто» – так должен звучать ответ на этот вопрос, сейчас и всегда.

Хуалит здесь больше нет, а кто еще это мог бы быть? Неужели она все еще верит, что Сантанхель снова придет ей на помощь? Посадит к себе на лошадь и увезет прочь от этого места? Иногда ночами Лусии не удавалось уснуть, и она лежала во тьме, не сомневаясь, что Сантанхель мертв, представляя, как его кровь затопила весь лес. В другие ночи ее терзали опасения, что дон Виктор держит его в плену в наказание за попытку помочь Лусии сбежать. Впрочем, Лусия знала: она – бездушная женщина, потому что худшими ночами были не те, когда она размышляла о смерти своего любовника или его страданиях, а те, когда она представляла, что Сантанхель отнюдь не мучился и что он не пришел за ней, потому что она больше не стоит его времени и хлопот.

Позор. Трагедия. Случайная жертва. Возможно, Сантанхель жалел ее или даже оплакивал, но он – создание, которое за свой долгий век пережило множество потерь. Что в сравнении с ними может значить одна глупая влюбленная девица? Лусия знакома с ним всего несколько недель. Целуя ее в губы, расчесывая ей волосы, обнимая ее, доверчивую, в постели, он обдумывал, не принести ли ее в жертву своему господину. Лусию ведь не раз предупреждали, что нужно держаться от Сантанхеля подальше.

Лусии хотелось спросить о нем Лукрецию де Леон. Навещал ли он ее? Обхаживал ли по указке хозяина? Говорил ли, что она отважна, могущественна и неповторима? Однако Лусия не собиралась называть имена Виктора де Паредеса или его фамильяра, перекрикиваясь через стену, и она ни разу не видела Лукрецию вне ее камеры. Девушке, которой являлись видения, не приходилось носить себе воду, и ей дозволялось одной выходить во двор, когда она желала размяться.

Но разве мог ответ Лукреции – каким бы он ни был – принести Лусии хоть какое-то облегчение? Сантанхель использовал ее. Сантанхель заботился о ней. И то и другое могло быть правдой и все равно ничего не значить. В конце концов, из-за Лусии не стоило рисковать, привлекая внимание инквизиции или вызывая гнев дона Виктора. Жестокий расчет – единственное лезвие, которым Лусия резала себя каждую ночь. Ты не достойна спасения, Лусия Котадо, Лусия Кана, Лусия Кальдерон. Лусия, чье имя рассеется с пеплом.

Глава 47

По утрам Лусии проще давалось быть смелой. Она вспоминала слова Сантанхеля о том, что из слуг выходят лучшие шпионы. И думала: возможно, годы побоев и унижений дадут ей какое-никакое преимущество. Но в основном Лусия размышляла, как напевы могут послужить ей, когда ее заберут на допрос к инквизиторам.

Нева и Теода предупредили Лусию, что суда по всем правилам можно не ждать, и она была готова ко встрече с трибуналом – тремя мужчинами, которые могут оказаться кем угодно: священниками из Сан Хинес, пекарями или крестьянами, что держат лотки на рынке. Теода сообщила Лусии их имена: дон Педро, дон Гаспар, дон Франсиско. Девочка не знала, кто из них кто, но это, похоже, было и не важно. Секретарь начал писать, а эти трое принялись расспрашивать Лусию о ее семье, о жизни с четой Ордоньо, о ее отношениях с Виктором де Паредесом, его женой, его любовницей Каталиной де Кастро де Оро, Теодой Алькон, Антонио Пересом. Лусия придерживалась версии фальшивого семейного древа, которую сочинил мастер по родословным, и надеялась, что дон Виктор не выдал ее секреты. Она ни разу не обмолвилась о Сантанхеле и не назвала истинного имени тети. Не рассказала, что умеет читать. Лусия старалась говорить правду, но лжи было столько, что у нее возникло чувство, словно она перескакивает с камня на камень, с каждым прыжком рискуя потерять равновесие.

Трижды ее призывали усовеститься и покаяться, но Лусия не понимала, в каком преступлении следует сознаться. Она даже о вере Теоды знала слишком мало, чтобы притвориться, будто та ее привлекает.

Наконец Лусию повели вниз по лестнице, и она принялась перебирать в голове все напевы, все слова, что заготовила еще в камере, – свою броню, выкованную в заключении.

Если ее растянут на дыбе, как Неву, можно будет попытаться исцелять себя, пока над ней зверствуют.

Если ее подвесят на том гадком орудии, из-за которого колени и лодыжки Лоренцо Ботаса выскочили из суставов, – можно будет уменьшить тяжесть грузов, что привяжут к ее ногам, с помощью слов, коими Лусия облегчала себе ношу, когда таскала дрова. Она станет убедительно кричать и дергаться, и инквизиторы подумают, что пытки работают.

– Они могут пытать вас только один раз, – предупредила Лусию Теода. – Таков закон.

– И на этом все?

Нева гоготнула.

– О нет, amiguita^[47]. Пытки не прекратятся. Просто ненадолго прервутся. Только инквизиторы решают, когда пыткам придет конец.

Лусию раздели догола – снимая с нее одежду, каждый предмет описывали секретарю. Было холодно, как и предупреждала Теода, и Лусия впервые оказалась нагой перед мужчинами – если не считать Сантанхеля. Ей не хотелось думать о нем в этой комнате, в этом месте, полном гадких, нелепых устройств.

Думай о магии, велела себе Лусия, думай, как она может тебе послужить, вспомни тайную мелодию – громкую, опасную, неуправляемую, – тот мотив, который не следовало напевать, который завладел ею, когда дон Виктор мучил Сантанхеля, который разорвал человека пополам. Тогда эта мелодия чуть не убила Лусию, и сегодня, если боль станет нестерпимой, Лусия позволит песне уничтожить себя и, может, навредить еще кому-нибудь. Эта мысль – что можно выбрать собственную смерть, самой решить, когда наступит ее конец, – придала Лусии стойкость. А зря. Как знать, какие пытки ждут ее в чистилище? И все-таки Лусию утешало существование тех слов – кровопролитной мелодии, что была больше этой комнаты и мужчин, которые притворялись, будто не видят, как Лусия пытается прикрыть срам; мелодии, что могла подарить ей некое отмщение.

– Твой грех привел тебя сюда, и только полное признание может уберечь тебя от всего этого. Говори же.

– Прошу, сеньор...

– Ложись на стол, – велел инквизитор. Это дон Гаспар или кто-то другой?

Лусия легла на спину, и ее руки и ноги, а затем и бедра, и грудь стянули веревками.

– Да станешь ты невестой, – сказал мужчина, чьего имени Лусия не знала, и накрыл ей лицо куском мягкой материи. – Ты сама навлекла это на себя, – повторил он, – и только признание позволит этому закончиться.

Лусия видела лишь силуэты людей, тени в комнате. Не паникуй, приказала она себе. Если понадобится, если боль от чего бы то ни было станет нестерпимой, она сможет песней освободить себя от пут. Нужно лишь сохранять самообладание, как во время испытаний, помнить слова напева и терпеть.

– Расскажи, как ты творишь свои иллюзии, – произнес чей-то голос.

– Я пою и...

Договорить Лусии не удалось. Ее рот, нос, горло заполнились водой. Она кашляла, но вода все лилась. Лусия тонула. Это были не конь и не дыба – и вообще не орудие пыток, созданное человеком. Это была смерть, что растекалась по ее груди, по легким. Лусия не могла петь, не могла говорить, не могла думать. Слова перестали существовать. Их вообще никогда не было. Осталась одна лишь смерть, холодная и темная.

Лусия тонула в ведре, как новорожденный розовый крысеныш, что извивался, глядя в лицо Агуэды. Над ней стояла тетя, ее руки сдавливали Лусии горло, медленно душили ее – а потом вдруг тетя оказалась внизу, на дне реки. У нее не было ни глаз, ни губ. Все съели рыбы. Рот Хуалит, лишенный губ, открылся. Я буду молиться, чтобы море поглотило наши страдания.

Лусия сильно закашлялась. Ее вырвало водой на собственное лицо и шею. Тряпку с лица убрали. Комната вновь обрела очертания. Лусия дернулась – она все еще была привязана к столу. Мужчины разговаривали.

– Ты перестарался.

– Я знаю, что делаю.

– Еще ведро?

Лусия не могла издать ни звука. Она знала, что плачет, и ненавидела инквизиторов за то, что они выжали из нее слезы. Стоило бы раскроить их надвое. Сжечь эту комнату дотла – нужно только вспомнить слова. Но слов не было. Все слова утонули, их унес прилив. Лусия мертва, и ее слова тоже мертвы. «Где моя мать? – хотелось вскричать ей. – Где Господь?»

– Как ты творишь свои иллюзии?

– Я не знаю... – начала было Лусия.

Лицо вновь накрыли материей – ее свадебной вуалью.

– Волшебный фонарь! – закричала Лусия. – Особое зеркало!

– Откуда судомойке знать о таких вещах?

– Дьявол нашептал мне, как их сделать!

– Продолжай, – сказал инквизитор, и Лусия всхлипнула от облегчения.

После того как все закончилось, Лусия забыла, что наговорила. Что-то о кузнечных мехах, занавесах, дыме и уловках со специальными линзами, привезенными из Швеции. Лусия сказала, что она ведьма и что дьявол каждый день встречался с ней на рынке. Что он называл ее своей невестой и засовывал язык ей в рот. Что у него было лицо змея-искусителя, Мартина Лютера, Антонио Переса.

Лишь вернувшись в свою камеру в мокрой сорочке, замерзшая и дрожащая Лусия поняла, что у нее идет кровь. Веревки рассекли ей запястья, лодыжки и бедра, когда она извивалась на столе.

– Лусия? – окликнула ее Теода, но Лусии общаться не хотелось. Она утратила дар речи.

Посреди ночи Лусия очнулась, не зная, сколько проспала. Теода принесла ей с очага нагретой воды.

– Вдова мертва, да? Каталина де Кастро де Оро?

– Ваша тетя Хуалит, – сказала Теода. – Мой ангел сообщил мне ее имя.

– Она утонула, да?

– Да, – признала Теода. – Мой ангел видел ее смерть.

Лусия уже знала, что это правда, что тетину жизнь отняло вовсе не кораблекрушение или какой-то несчастный случай. Виктор стер Хуалит с лица земли, словно ее здесь никогда и не было. Сантанхель называл ее вдовой. Возможно, он не знал правды.

Важно ли, кто стоит у власти? Будь то Перес, король, Виктор де Паредес или мужчина, который засунул воронку тебе в рот? Есть ли разница, если человек у власти – не ты?

Лусия вновь окунулась в темные воды, где ждала Хуалит, где ее рот без губ шептал что-то в холодной ночи. Море огромно и способно вынести что угодно, сказала тетя. Ее ладони были полны драгоценных камней.

Лусия проснулась, не понимая, какой ныне час и вообще день.

Нева, похрапывая, спала на своей подстилке. Лусия жестом подозвала Теоду.

– Вы голодны?

– Нет, – прохрипела Лусия. Горло болело. Она покосилась на храпящую Неву. – Нам надо отсюда выбраться.

– Вы хотите попытаться сбежать?

– Должна же моя сила на что-то сгодиться. Я умею вскрывать замки. Если понадобится, могу убить стражника. Но у меня нет ни денег, ни друзей на свободе.

– А Валентина...

– У меня нет надежного человека, который помог бы нам сбежать. Вы об этом не думали? Вы ведь знаете, на что способны мои чудеса.

– Конечно, думала, но смысла в этом нет.

– И вы готовы умереть за своего Бога?

Теода поколебалась, но все же ответила шепотом:

– Я спрашивала у ангела. Он сказал, что я умру здесь. Что все мы умрем.

– Я думала, ангел не рассказывает вам о вашем будущем.

– Верно. Но он не видит нашей судьбы за пределами Толедо. Ни вашей, ни моей. И о причине несложно догадаться. Наша история закончится здесь, Лусия. Я видела вас на костре.

– Что ж, тогда я умру на костре – но пытать себя больше не дам.

– Инквизиторы не добились от вас признания?

– Я не знаю, что они хотят от меня услышать. Я созналась во всем, что пришло мне в голову, но этого оказалось недостаточно.

Теода потеребила грязное кружево на рукаве.

– Это я виновата, что мы здесь. Я сболтнула лишнего.

– Я виню в этом короля. И Переса. Виню квакающих жаб, что привязали меня к столу. Но не вас.

– Вы не понимаете. Я... Донадей был так красив, так очарователен. Я стала легкой добычей. Он говорил, что испытывает муки, что не желает служить продажной церкви.

Лусия всмотрелась в лицо Теоды, омытое сиянием свечи.

– Добычей, – повторила она. – Теода, вы не хотите сказать... Вы же дитя...

Теода негромко усмехнулась.

– Неужели вы не догадались, Лусия?

– Боюсь, я не способна пройти вашу проверку на догадливость.

– Я не дитя. Мне тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет я провела в этом детском теле.

Лусия знала, как глупо, должно быть, выглядит, – она уставилась на Теоду, вспоминая все услышанные от нее мудрые и остроумные фразы. Какую же заносчивость демонстрировала Лусия, гордясь своим умением наблюдать и понимать тех, кто выше нее положением. Она помотала головой, неспособная принять правду, которую выложили у нее перед носом.

– Я просто дура, – ошарашенно произнесла Лусия. – Я убедила себя, что видения сделали вас прозорливой не по годам.

– Все так думают, – сказала Теода. – Голос усиливает впечатление.

Лусия чуть не подпрыгнула. Тонкий высокий голосок Теоды исчез. Ее истинный голос звучал молодо, но эффект оказался поразительный; всего пара слов – и восприятие изменилось: теперь перед Лусией была миниатюрная женщина, а не ребенок.

– Донадей знал?

– Он догадался. Наверное, почуял, что у меня к нему отнюдь не детский интерес. А может, увидел, как я жажду внимания, которого никогда не получала. Он притворился, будто нас волнует одно и то же, пожаловался на донью Беатрис. – Теода ненадолго умолкла. – Меня никогда прежде так не целовали – как мужчина целует женщину. Это я здесь дура. И поэтому и меня, и моего брата ждет смерть.

– Так он вам не отец, – сказала Лусия, постепенно понимая, что к чему.

– Нет. Он защищает меня с тех пор, как умерли наши родители. Я обзавелась метрикой ребенка, что умер в нашем приходе, и мы переезжали с места на место, скрывая мой истинный возраст. – Теода покосилась на Неву, которая все храпела. – Я рассказываю вам все это, поскольку больше нет смысла секретничать. Поскольку своей глупостью я обрекла на смерть нас обеих.

Лусия вспомнила о комплиментах, которые отвешивал ей Донадей, о том, что он говорил о донье Беатрис и своей жажде свободы. Позволила бы она Принцу оливок соблазнить себя, если бы не была уже очарована Сантанхелем и его тайной? Поведала бы Донадею все свои секреты? Тот, кто голодал всю жизнь, готов есть с руки любого чужака. Лусия жадно глотала бы такую пищу и не распознала бы вкус яда.

– Если уж вы дура, то прочие и подавно, – сказала Лусия. – Донадей, несомненно, рассказал все, что мог, о нас обеих, если за это ему посулили свободу. Но я не желаю умирать за него. За кого бы то ни было. У вашей семьи есть средства, друзья за пределами Испании. У меня есть чудеса. Что нам терять?

– Это не сработает.

– Наш выбор – смерть или смерть в муках, Теода. Пускай меня лучше проткнет пикой стражник, чем заживо сожгут на костре.

– Или задушат. Если покаетесь, вас просто задушат.

– В таком случае давайте, конечно, останемся здесь.

Теода гоготнула.

– Что ж, хорошо. Инквизиторы явно свели вас с ума, но я спрошу, сможет ли Рудольфо передать весточку моему брату. У него куда больше свободы, чем у меня. Ему даже иногда дают бумагу. Но Лусия... мои сны – не выдумка. Я видела, как вас сжигают.

– Судьбу можно изменить, – сказала Лусия. – А проклятие – разрушить.

Нужно верить в эти слова, иначе она просто утонет в волнах.

Глава 48

Времени на раздумья не было. Лусия боялась, что в любой момент ее заберут на очередной допрос. Ей больше не хотелось тонуть. Несмотря на гнев и страх, прежде она в глубине души верила, что Сантанхель придет за ней, что он найдет способ ее спасти, – но теперь ей стало не до надежд. Никто не вынесет ее отсюда на руках – придется самой отыскать путь наружу. И если ангел Теоды прав и им суждено умереть здесь, так тому и быть. Лучше сгинуть во время погони, чем добровольно подставить горло под нож. Лусия умрет как волчица.

Теоде удалось переправить записку ее брату Овидио, но только после того, как она убедила Рудольфо, что Лусия умеет делать любовный приворот. Стражник был без ума от прелестной дочери торговца шерстью, которую звали Марипоса Бальдера.

– Но я же ничего подобного не умею, – возмутилась Лусия.

– Вы готовы убить стражника, но солгать ему не сможете?

– И что же нам делать, когда он поймет, что его облапошили?

– К тому времени мы уже сбежим отсюда, – сказала Теода. – Или будем мертвы.

Рудольфо принес ответную весточку от Овидио и спросил у Лусии, что ей понадобится для наведения чар.

– Для начала вам нужно подготовиться, – сказала Лусия и обвела стражника взглядом с ног до головы. – Мой... приворот не сработает, если вы не будете чисты душой и сердцем.

Рудольфо кивнул, словно все прекрасно понял, и пообещал тщательно мыться каждое утро, носить только чистую одежду, стряхивать крошки с усов и чистить зубы.

Теода с Лусией заспорили, стоит ли рассказать все Неве и не выдаст ли она их планы, но ответ на эти вопросы пришел сам собой, когда как-то ночью Нева вдруг перестала храпеть и сказала:

– Я и так уже знаю о ваших планах и участвовать в них не собираюсь. Я стара, и все мои дети здесь. Я хочу домой.

Лусия надеялась, что Нева доберется до дома прежде, чем ее убьет тюремная жизнь.

Теода терзалась, что нужно дождаться, пока Овидио добудет документы для Лусии. Но Лусия вспомнила о воде, о том, как та заполнила ей горло, как в легких случился потоп, и замотала головой.

– Нет. Отправимся при первой же возможности.

Они решились бежать всего через четыре дня после того, как Лусию пытали водой.

Ночь наступала медленно, словно опасалась задуманного Теодой и Лусией. Им нужно было выглядеть как можно приличнее, поэтому они отмыли лица и руки, и Нева заплела Лусии волосы. Теперь оставалось только ждать. Они отмеряли время по бою церковных колоколов. Лусия не знала, что это за приход. В Мадриде она различала их по звуку.

– Это церковь Сан Винсенте, – сказала Теода. – Говорят, Святой Викентий обратил в веру своего тюремщика.

Лусия вспомнила историю святого и воронов, что присматривали за его мощами^[48].

Они с Теодой считали удары колоколов, прислушивались к засыпающей тюрьме, к угасающим разговорам, к звукам, что доносились из инквизиторских палат, к хлопанью дверей и телесным шорохам.

– Какой у вас был план? – тихо спросила Лусия у Теоды, надеясь убить время за беседой. – Если бы вы выиграли турнир и король поселил вас у себя при дворе?

– Я бы выяснила все, что смогла, и поделилась бы сведениями с врагами Испании. Заставила бы короля усомниться в его дражайших святых и самом себе. Стала бы самой прославленной шпионкой на свете. – На лице у Теоды проступили ямочки. – И самой маленькой.

За окном цокот лошадиных копыт и грохот колес экипажей сменился криками ночных птиц и тихим уханьем сов, доносившимися из лесов и с лугов за пределами городских стен. Вскоре крошечная свеча догорела, и камера погрузилась в непроглядную тьму.

Наконец-то раздался короткий «динь» – глухой звон, похожий не на бой церковных колоколов, а на звук колокольчика отставшей от своего стада коровы.

Рука Теоды нащупала руку Лусии и крепко стиснула. Они ждали. И тут снова раздался звон.

Теода сжала руку Лусии, и они поднялись – тихо, как только могли.

Лусия положила ладонь на дверь и призвала из памяти напев. Она почувствовала ту тайную песнь, ту мощную магию, которая просилась наружу все чаще с тех пор, как Лусия повстречалась с инквизиторами, – но Лусия загнала ее обратно в себя. Сантанхель был прав. Ей хотелось выжить.

Boka dulse avre puertas de fierro. Слова, с помощью которых она вскрывала запертые сундуки и ящики, когда не хотела отправляться на поиски ключа. «Доброе слово и железные ворота откроет». Помоги мне, взмолилась Лусия к безымянной хозяйке этих слов, которая спала у себя в кровати за морем, кормила дитя или рожала где-то при свечах. Помоги мне найти путь.

Замок щелкнул, и дверь, будто вздохнув, открылась. Женщины прислушались, но не услышали ни звуков тревоги, ни стремительно приближающегося к ним топота. Они выскользнули в темный коридор.

Зажечь свечу было бы рискованно, поэтому они медленно крались по проходу. Теода шла первой, едва слышно шурша подметками туфель, рука Лусии покоилась у нее на плече.

Лусия пыталась представить карту, которую нарисовал для них Овидио, и считала шаги. Но вскоре начала сомневаться в себе. Она уже досчитала до пятидесяти? Не слишком ли длинный у нее шаг? Не слишком ли короткий? И тут Теода шумно выдохнула и застыла. Лусия еле удержалась на ногах и выставила вперед руку. Они стояли у двери, что отделяла камеры от входа в тюрьму. Кто ждал их по ту сторону? Два стражника? Десять?

После того, что случится дальше, вернуться назад уже будет нельзя. Они с Теодой прижались к стене, и Лусия шепотом запела, позволяя новой мелодии и новым словам обрести форму. Kada gayo kanta en su gayinero. «Каждый петух поет в своем курятнике».

Но представила Лусия вовсе не важно расхаживающего петуха, а исполинскую вопящую женщину с толстой шеей и налитым кровью лицом, потным лбом и крепко сжатыми кулаками. Великаншу, титаниду.

Звук, что раздался из камер позади них, был грохотом волн, разбившейся дамбой, а затем он сменился оглушительным, пробирающим до костей ревом. Рядом с Лусией испуганно ахнула Теода. Но сама Лусия даже не поморщилась. Она все взывала к песне, и рев из камер становился все громче. Пол и стены дрожали от этого звука. Казалось, будто инквизиторы растянули на дыбе демона, и его крики заполнили все здание. Лусия надеялась, что этот рев будет являться к братьям во снах.

Она отвернулась – и вовремя. Входная дверь распахнулась внутрь, задела ухо и щеку Лусии. Она быстро нащупала ручку, и едва ее пальцы успели сомкнуться, как проход залил свет фонаря и в помещение вбежали стражники – в руках мечи, башмаки грохочут по каменному полу.

Лусия исторгла из себя последнюю долгую ноту, и они с Теодой выскользнули за дверь, которую больше никто не караулил. Лусия мало что помнила об этом месте, но знала, что, скорее всего, видела его изнутри, когда ее привезли в тюрьму.

– Теода, – прошептал кто-то.

Лусия чуть не вскрикнула от неожиданности, но это был лишь Овидио. Он выглядел изможденно, совсем не так элегантно, как в Ла Касилье, и Лусии показалось, что в волосах у него прибавилось седины.

– Следуйте за мной, – велел он.

Овидио выглянул в маленькое окошко с выдвижной дощечкой, сквозь которое стражники опознавали прибывающих узников и посетителей, а затем открыл дверь и поманил женщин наружу. Во дворе стояла тишина. Даже если судьи, писцы и слуги проснулись от шума, исходящего из тюрьмы, вылезти из кроватей и разобраться, в чем дело, они так и не решились. Возможно, местные просто привыкли к воплям.

Больше не было смысла медлить. Овидио подхватил Теоду, и они побежали, держась близко к зданию на случай, если кто-то выглянет из окна во двор.

Они достигли выбитой в камне ниши, занавешенной стягом с зеленым крестом инквизиции. Овидио сунул руку в нишу и достал оттуда нечто похожее на свернутое в рулон одеяло.

В свертке обнаружилась униформа для Овидио, плащ для Теоды и чистое платье для Лусии. «И куда вся моя скромность подевалась?» – думала Лусия, раздеваясь до сорочки прямо при Овидио. Он помог ей зашнуровать корсет. «Наверное, ее смыло в комнате пыток».

Вот теперь вид у троицы был почти приличный.

Овидио затолкал грязную тюремную одежду за стяг, и они торопливо зашагали к воротам, за которыми начинался собственно город.

– Вы готовы? – шепотом спросил Овидио.

Ответ мог быть только один. Они свернули направо и вошли в арку у входа. И оказались перед воротами, которые караулили двое стражников.

– Стоять! – гаркнул один из них. – Куда следуем?

– Этих леди нужно сопроводить до кареты, – ответил Овидио.

– Говори по делу. – Стражник не выхватил меч, но его ладонь легла на рукоять. – Что вы здесь делаете посреди ночи? Кто эти узницы?

– И кто тут не по делу говорит? Они навещали... не могу сообщить кого. Но, скажем так, он давно не видел дочь и жену.

Стражники переглянулись. Ни для кого не было секретом, что у некоторых священников имелись тайные любовницы и даже семьи.

– Почему они здесь так поздно?

– Этого я сказать не могу, – хитрым тоном произнес Овидио.

Стражники воззрились на женщин, и Лусия материнским жестом приобняла Теоду за плечо, будто защищая свое дитя. За воротами виднелись улицы, что вели за городские стены, и экипаж, запряженный шестеркой лошадей. Двое всадников и возничий дожидались их в лунном свете.

– Я хотела увидеть папу, – сказала Теода тонким милым голоском, которым разговаривала во время турнира.

– Знаешь, а они ведь могут быть шлюхами, – задумчиво произнес другой стражник.

– Сеньор! – воскликнула Лусия со всем праведным гневом, какой была способна изобразить.

– Где твой меч? – спросил стражник у Овидио.

– Не смеши Бога, друг. Я не думал, что он мне понадобится, когда фра... Когда меня выдернули из постели в этот срамной час. Можете просто нас пропустить, чтобы я успел вернуться в кровать, пока никто не проснулся и не начал задавать вопросы, на которые никто из нас не захочет отвечать?

Стражники снова переглянулись.

Первый выразительно посмотрел на Овидио.

– Если у тебя карманы потяжелели, то и нашим бы не помешало.

Лусии хотелось завопить от радости. К вымогательствам они были готовы.

– Хорошо-хорошо, – проворчал Овидио. – Мне, значит, не дали поспать. Приказали играть в няньку. Но, конечно, давайте разделим мои с таким трудом заработанные деньги.

Он бросил по серебряному реалу каждому из стражников.

– И все? – возмутился один из них. – Не жадничай.

Овидио скривился.

– Ладно, но больше не просите.

Стражник широко улыбнулся и кивнул. А затем отпер ворота и отошел в сторону.

Теода захлопала в ладоши и поскакала вперед, Лусия зашагала следом. Стражник предложил ей руку, помогая переступить через порог, и Лусия не задумавшись приняла ее.

– Погоди-ка, – буркнул он и сжал ее ладонь.

– Она не для тебя сюда приглашена, – сказал Овидио. – Тебе уже заплатили серебром, так что не лезь и в ее кошель.

– Заткни пасть, – огрызнулся стражник, а его напарник вытащил меч и наставил его на Овидио.

Солдат подвел Лусию к горящему факелу и, дернув за руку, поднес ее ладонь к свету.

– Мозоли, – сказал он. – Но одета как дворянка. Как и дитя.

Овидио встретился взглядом с Лусией.

– Бегите, – прорычал он. А затем вонзил кинжал в горло задержавшего ее стражника.

– К оружию! – завопил второй солдат.

Лусия попятилась прочь от окровавленного стражника, который все еще цеплялся за нее, оседая наземь.

Овидио выхватил у него меч.

– Бегите! – крикнул он. – Защити ее!

Лусия бросилась за Теодой, которая была уже на полпути к экипажу. Всадники спрыгнули с лошадей и, обнажив мечи, ринулись им на помощь, но опоздали. Стражники быстро заполняли двор и выбегали из арки.

Теода закричала – Лусия оглянулась. Овидио стоял на коленях, из его груди торчал меч. Он взмахнул руками, словно пытался ухватиться за воздух и встать, а затем рухнул на спину.

Мой ангел сказал, что я умру здесь. Что все мы умрем.

– Не все, – прошептала Лусия. – Беги, Теода!

Лусия не стала долго думать. Она сосредоточила внимание на брусчатке, и мелодия вырвалась из нее, слова вспыхивали в уме как молнии, ослепляли. Onde iras, amigos toparas. Друзей найдешь. Друзей найдешь. Друзей найдешь. Камни поднялись волной, тяжелым приливом, который нахлынул на солдат, что преследовали Теоду и преграждали Лусии путь к экипажу.

Один из всадников подхватил Теоду и побежал к карете.

– Лусия! – закричала карлица, когда ее втолкнули внутрь.

Лусия направила волну из камней в обратную сторону, пытаясь выиграть для экипажа немного времени, отрезать к нему путь. Но она чувствовала, как песня ускользает от нее, как страх тянет ее прочь, призывает оказаться где угодно, только не здесь. Если она не сможет управлять мелодией, то разорвет себя надвое. Что ж, пускай. Так она хотя бы сама выберет свою смерть.

Кто-то нанес ей удар сзади. Лусия повалилась вперед, и на нее налетели толпой, принялись пинать и бить кулаками. Она ударилась головой о камни. Песня ускользнула.

Ну хоть одна из нас обрела свободу, подумала Лусия, и вокруг нее сомкнулась тьма. Один раз судьба уже ошиблась; может, ошибется еще.

Глава 49

Под домом Виктора де Паредеса в земле была вырыта комнатка. Слишком тесная, чтобы сидеть, слишком мелкая, чтобы стоять. Стены обложены гладким камнем, попасть в нее можно было только через железный люк, который открывался наружу. Такие комнаты существовали в каждом доме де Паредесов на протяжении четырех сотен лет. Назывались они логовом скорпиона.

Люди Виктора нашли Сантанхеля на земле в лесу, где солдаты короля бросили его умирать. Стрелы все еще торчали в его груди. Сантанхель испытал невероятные муки, когда из него вытаскивали наконечники, а потом его швырнули в логово – исцеляться.

Казалось бы, ничего страшного. Ему доводилось оправляться от ран и похуже. Он давным-давно смирился с тщетностью своего положения. Он ничем не отличался от других людей – попадал в жернова мира, которому нет до него дела, был брошен на милость Бога, который в нем не нуждался.

Но в этот раз собственная беспомощность сводила Сантанхеля с ума. Он кричал от ярости. Бился в стены комнатушки. Клялся, что месть будет кровавой. И все без толку. Никто не приходил. Никто не приносил ни еды, ни воды. Они знали, что он не умрет. Что он зачахнет и угаснет, превратится в живой труп, но на тот свет не отправится.

Сантанхель прожил всего одну жизнь, и она оказалась долгой и поразительно скучной. Юные годы, состоявшие из путешествий и пьянства, ученых изысканий и погони за плотскими удовольствиями, воспринимались как чужой сон. Он забыл, что такое страх, что такое гнев. Осталось лишь научное любопытство к устройству мира, слабая надежда, что однажды в какой-нибудь из множества книг он обнаружит суть дурной сделки, которую заключил с Тэлло де Паредесом, и придумает, как ее разорвать.

Ничто не удивляло Сантанхеля. Каждый встречный напоминал ему кого-то из прошлого, каждый миг – некогда прожитый момент. Сантанхель думал, что этот беспрестанный парад одинаковости будет продолжаться до тех пор, пока он не найдет способ вернуть себе свободу – или не отважится умереть.

А потом в его жизнь вошла Лусия – персонаж пьесы, которому надлежало произнести пару реплик и исчезнуть. Но вместо этого она заполнила собой весь сюжет. Столь хорошо знакомая история вдруг привела Сантанхеля в замешательство, и его собственная сюжетная линия, огибая Лусию, изменила ход. Но трагедия не может стать комедией. В итоге Лусия пала жертвой его проклятия, как и сам Сантанхель. История вернулась на круги своя, и его трагедия распространилась и на нее.

Он вспомнил боль от стрел, пронзивших ему легкое и бок. Потеряй Лусия сознание, она не сумеет исцелить себя и запросто погибнет. Если ей удалось выбраться из леса, достигла ли она Мадрида? Где она сейчас – скрывается или попала в плен? Иногда Сантанхель тешил себя фантазией, что король передумал, что Лусия цела и невредима, что ее поселили в Алькасаре, каком-нибудь монастыре или вообще вернули домой на улицу Лос Сантос. Иногда он представлял, что Лусия в доме прямо над ним. Виктору бы такое понравилось.

Если она жива, значит, надежда есть, правда? Или эта его беспомощность – некое наказание за себялюбие в юности, за кровопролитное прошлое? Если Лусия прячется, ей нужно выбраться из Испании. Сантанхель мог бы добыть для нее денег. Мог бы даже обеспечить ее документами для безопасного путешествия. Но как понять, не пресечет ли его собственное влияние любую попытку помочь Лусии? Если ее побег грозит благосостоянию его господина, Сантанхелю никогда не преуспеть. Он придумывал доводы, с помощью которых можно было бы убедить Виктора помочь Лусии. Он готов был молить о спасении ее жизни, как никогда не молил о спасении собственной.

А вдруг господин не согласится? Есть способ лишить Виктора де Паредеса удачливости. Сантанхелю требуется всего лишь уехать подальше. Можно отправиться ночью в путь навстречу горизонту, который станет последним, что Сантанхель увидит в своей жизни. Он обратится в пепел, и смерть разорвет нить, что связывает его с этой семьей. Везение Виктора пойдет прахом вместе с ним. У Лусии появится шанс выжить.

В какой-то момент он, видимо, потерял сознание, потому что совершенно не помнил, как Сельсо по приказу Виктора вынес его из подвала. Сантанхель очнулся в столовой от ароматов тушеного мяса и вина с пряностями. Много дней он провел голодая, но аппетит не пришел, и все-таки Сантанхель заставил себя поесть. Чтобы думать, чтобы строить планы, ему нужны были силы.

Виктор наблюдал за ним и, дождавшись, когда Сантанхель отодвинет тарелку, спросил:

– Ты насладился едой?

– Вы насладились своей вспышкой ярости? – Ему не хотелось пикироваться с Виктором, играть в эти игры, но нужно было сделать вид, что между ними все по-прежнему.

– Надеюсь, тебе хватило времени подумать. Не отвлекаясь ни на что.

Сантанхель промолчал.

– Ты не хочешь узнать, где сейчас судомойка?

– Вы сами мне скажете, когда сочтете нужным.

– Вижу, к тебе вернулось хладнокровие. Я с трудом узнал влюбленного идиота, которого нашел истекающим кровью на земле в лесу. – Виктор побарабанил пальцами по подлокотнику. – Твое место – здесь, со мной, Сантанхель. И твоя попытка помочь Лусии Котадо избежать ареста рассердила Васкеса.

– Но моя удачливость уберегла вас от неприятных последствий, не так ли?

Виктор подтвердил его слова кивком.

– Твоя подружка продолжает баламутить воду.

На лице Сантанхеля, должно быть, отразилось огромное облегчение, потому что Виктор улыбнулся.

– Да, Гильен, она жива. Она в Толедо. Она узница инквизиции.

Только терпеливость, отшлифованная за пять веков жизни, удержала Сантанхеля на месте. Ему захотелось вскочить и придушить Виктора с его самодовольной улыбочкой. Выкрасть лошадь и всю ночь ехать к Лусии.

– При чем здесь инквизиция? – все-таки сумел произнести Сантанхель, радуясь, что голос не дрогнул.

– На нее донесли.

– Вы?

– Нет. Я сказал, что купился на ее иллюзии, но ничего не знаю ни о ереси, ни о заговорах против короля.

И ему поверили. Виктору верят всегда. Покуда жив Сантанхель.

Сантанхель знал, что нужно прикусить язык, не выдавать себя, но сумасшествие, настигшее его в логове скорпиона, вновь нахлынуло и лишило здравого смысла.

– Ее пытали?

Виктор пожал плечами, и Сантанхель подумал: я позабочусь, чтобы ты умер в муках. Я сотру эту ухмылку с твоего лица, пусть даже на это уйдет тысяча лет.

– Так работает трибунал, – сказал Виктор. – Но вчера она попыталась сбежать вместе с еретичкой Теодой Алькон. Отец девчонки погиб, но сама Теода на свободе.

– А Лусия?

– Вернулась в свою камеру. Она во всем созналась, и в День всех святых ей вынесут приговор.

Меньше недели. Времени предпринять что-либо почти не осталось.

– Трибунал утверждает, что ей помогли стражники, – продолжил Виктор. – Но мои источники сообщают, что она сумела выбраться из запертой камеры и учинила беспорядки на улицах вокруг тюрьмы инквизиции. Она куда могущественнее, чем я думал, и куда более отчаянная.

– Вы не потеряли надежду завладеть ее дарами.

Разумеется, не потерял. Виктор желал то, что видел, а то, что желал, – присваивал. Ему было неведомо, каково это – получать отказ.

– Она упряма, но ее, как и любого человека, можно сломать – со временем. Последняя аудиенция трибунала состоится через три дня. Лусии объявят приговор.

– То есть ее казнят?

До аутодафе приговор объявляли только осужденным на смерть.

Виктор кивнул.

– Но у нас еще есть время.

– В каком смысле? – Как легко это прозвучало, как беззаботно.

– Я могу воспользоваться нашим с тобой влиянием и спасти ее от костра.

– У всего есть свой предел. Иначе вы бы никогда не начали весь этот фарс с получением титула.

– Но мне же его даровали. Ты разговариваешь с герцогом, Сантанхель.

– Тогда, пожалуй, приосанюсь. – Сантанхель внимательно посмотрел на Виктора. – Вы предложили свои услуги королю.

– Мне даже не пришлось этого делать. Король сам явился ко мне. Через день после кукольного представления.

В тот самый день, когда верность Сантанхеля Виктору затрещала по швам, когда он сдался перед напором собственной страсти к Лусии. Когда позволил себе влюбиться в нее и начал обдумывать, как добыть свободу для них обоих. Да, Сантанхель мог подарить верность и даже свое бесполезное сердце Лусии, но его удачливость по-прежнему принадлежала Виктору. Даже когда Сантанхель попытался лишить де Паредеса удачной возможности, звезды сошлись и предоставили Виктору новую. Сантанхель почувствовал, что мир сдвинулся с места, но не понял, в какую сторону.

– Я укрепил связи с Филиппом и советом Верховной инквизиции, – заявил новоявленный герцог. – Я смогу убедить их, что наша судомойка – всего лишь пешка в махинациях Переса. Что он сговорился с Ордоньо, дабы воспользоваться ею для собственной выгоды. Лусия уже призналась, что ее чудеса – это просто иллюзии.

Сантанхель явственно представил, как Виктор распишет все это перед трибуналом: тупоумная девчонка поверила, будто обладает великой силой, нарядилась и выступила перед господами, стала жертвой алчных идальго, жаждущих денег и успеха в обществе. Она сама в этом призналась. Лусия покается, примет прилюдное наказание на аутодафе, а потом ее вернут Виктору де Паредесу. Даже тайных сделок заключать не придется. Тем, кого инквизиция судила за ересь, но помиловала, вторых шансов не давали. Если Лусия сбежит или Виктор заявит, что она опять практикует кощунственные ритуалы, ее бросят в тюрьму и казнят без суда.

– Но я не знаю, какую еще глупость она может выкинуть, – продолжил Виктор. – Если она наломает дров, то навлечет на себя беду, из которой ее не выручу даже я.

– Вы хотите завладеть нами обоими?

– Почему бы и нет? Представь, чего я достигну с помощью чудотворицы и фамильяра! И разве это не счастливый исход? Вечность, которую вы проведете вместе?

– Она никогда на это не согласится. Она уже поняла, кто вы.

Виктор рассмеялся.

– Гильен, неужели ты думаешь, что она дорожит своей жизнью меньше, чем ты? У нее есть выбор: или костер, или... – Он обвел рукой уютную комнату с пылающими в очаге углями, кубками, полными вина, каменными стенами и мехами. Жизнь в достатке.

– Чего вы хотите от меня, Виктор?

– Ты любишь ее? Не думал, что ты на такое способен.

– Чего вы хотите? – повторил Сантанхель.

– Ты отправишься со мной в Толедо. Мы будем присутствовать при вынесении ей приговора, которое состоится до суда трибунала. И если Лусии вдруг взбредет в голову стать мученицей или героически умереть свободной женщиной, ты убедишь ее, что жизнь под этой крышей – жизнь с тобой – куда предпочтительнее.

Сантанхель усомнился, что такой аргумент заставит Лусию передумать.

– Широкую публику на вынесение приговора не пускают. Узников инквизиции запрещено навещать.

Виктор только отмахнулся.

– Я не широкая публика. К тому же Лукреция де Леон посещала званые ужины у верховного надзирателя. Овидио Алькону дозволялось переписываться с деловыми партнерами, чтобы организовать передачу его состояния. Все возможно, когда есть деньги и желание.

– Лусия станет вашей уязвимой стороной, Виктор. Навсегда. Люди будут судачить, что у вас в доме живет еретичка, и подобные слухи запятнают и вас.

– Ты недооцениваешь собственный дар. К тому же Перес не сможет бегать от короля вечно. Когда его схватят, Филипп утеряет интерес к судомойке. Мы проследим, чтобы Лусия ходила на мессу так же часто, как помочиться, и превратим ее в доказательство победы истинной веры. Если понадобится, я своими руками приволоку ее в Рим на причастие. – Виктор откинулся на спинку кресла. – Но, возможно, я неправильно понял твои чувства к ней. Ты предпочел бы, чтобы она умерла, но не стала моей?

Я бы не позволил ей похоронить себя заживо в будущем рабстве. Но без Виктора спасти Лусию не выйдет. Что бы ни предпринял Сантанхель, это обернется лишь новой выгодой для де Паредеса. Любой его шаг лишь затянет путы вокруг Лусии. Прежде он считал, что способен заплатить ее жизнью за собственную свободу, но теперь им обоим грозил плен. Лусия возненавидит его – и не зря. Быть может, ей стоит выбрать костер.

– Моей удачливости вам мало? – спросил Сантанхель.

– Твоя удачливость привела ко мне Лусию Котадо. Если король не желает видеть в ней орудие, коим она и должна быть, то Лусией воспользуюсь я.

Вот она, истина, от которой Сантанхель задыхался еще в логове скорпиона. Он обрек Лусию на муки еще до того, как они познакомились.

Глава 50

Без Теоды и без надежды в камере было тоскливо. Нева спала больше всех на памяти Лусии, и та завистливо вслушивалась в старухин храп. Ей бы тоже хотелось проспать все эти нескончаемые дни.

Рудольфо теперь дежурил возле их двери всю ночь напролет, и его это не радовало, но дурное настроение смягчало предвкушение обещанного ему любовного приворота.

– Еще не время, – сказала стражнику Лусия. – Мне нужно узнать больше о твоей возлюбленной.

– Она красивая, – сообщил Рудольфо. – Гладкая кожа, глаза как...

– Сапфиры. Да, ты мне уже рассказывал. Но что ее интересует? Откуда она родом?

Рудольфо замялся.

– Хочешь, чтобы магия сработала неправильно? – упрекнула его Лусия. – Хочешь, чтобы она влюбилась в другого парня по имени Рудольфо?

– Нет! – воскликнул стражник.

– Всем известно, что Марипоса Бальдера красива. Ты должен понять, что ей нравится, а что нет, выяснить, кто ее родные, узнать о ней все, что сможешь.

– И как мне это сделать?

– Заговори с ней.

– Я не отважусь.

Лусия вздохнула.

– Ну тогда я бессильна.

– Ты поможешь мне, или я не пущу тебя за провизией! Ты сдохнешь от голода!

– Поступай как знаешь, – сказала Лусия. – Это тебя ждет жизнь без любви.

На следующий день Рудольфо вернулся со сведениями.

– Марипоса из Саламанки. У нее есть брат, который поступил в университет. Она любит жареную рыбу и лилии.

– Тогда принеси ей лилии.

– Сейчас же ноябрь!

– Принеси мне луковицу.

– Мне такое не по карману.

– Тогда выкопай одну в саду при монастыре.

– Это же преступление!

– Тут уж либо порядочность, либо любовь, Рудольфо.

И он еще сомневается?

Стражник все-таки принес луковицу, Лусия пошептала над ней, и у Рудольфо появились лилии, с которыми он отправился к своей возлюбленной.

– Можешь сделать меня богатым? – спросил он на следующий день. – За ней ухаживает богатый тип.

– Она его любит?

– Я не знаю.

– Ты ее спрашивал?

Теода пообещала Рудольфо магию в обмен на пару услуг, и Лусия старательно поддерживала эту шараду, надеясь избежать расплаты, когда стражник поймет, что любовный приворот – это чушь. Но Рудольфо, похоже, нашел подход к своей даме сердца, и Лусия была этому рада. От него больше не пахло потом, зубы стали чище, и он, наконец, отважился поговорить с Марипосой, а не просто пялиться на нее как олух; возможно, у этих двоих появился шанс. К тому же других развлечений у Лусии здесь не имелось.

– Ты уверена, что он ее заслуживает? – спросила Нева после того, как сияющий Рудольфо поведал им, что сумел урвать поцелуй.

– Мужчина, который готов добиваться ее любви, лучше того, что купился на ее красоту, ведь однажды красота увянет. Рудольфо разговаривает с ней. Относится к ней по-доброму.

– Это ненадолго, – фыркнула Нева и перекатилась на другой бок, устраиваясь на сон. – Люди забывают, что вино не появляется само собой. Выпивают чашку, а потом удивляются, что та опустела.

Справедливо. Но Лусия была не в силах предложить большего. Если ей не суждено обрести счастье и пережить эту неделю, так пускай хоть кому-то достанется радость, которую Лусия удержать не смогла.

На следующий день Рудольфо явился с кувшином воды для Лусии.

– Умойся, – сказал он.

– День приговора, – сказала Нева. – Я не видела сына два года, но, похоже, надо быть прославленной святой, у которой деньги из задницы сыпятся, чтобы добиться хоть какого-то ответа от трибунала.

– Молчи, – буркнул Рудольфо. Больше ему сказать было нечего.

Лусия приняла у него кувшин с водой. На ее поверхности она увидела отражение своего лица – уже почти призрачного. Только осужденным на смерть приговор объявляли до помпезной церемонии аутодафе.

Лусия нагрела воду на печке, умылась в тазу на ножках, как смогла. Ей было все равно, что судьи подумают о ее внешнем виде, но она не знала, представится ли еще когда-нибудь шанс ополоснуться.

Лусию провели вниз, в большой пустой двор, а затем в золотую комнату – потолок был расчерчен позолоченными балками, под ногами извилистыми узорами шла плитка. Лусия вспомнила, как захлебывалась водой, как та заполняла горло, как темнота наступала со всех сторон, лицо Хуалит без глаз и губ. Здесь не место красоте, подумала она. Не место для лжи посетителям и сановникам. Не место для отрады тех, кто меня связывал.

Из двух больших окон открывался вид на двор и стены тюрьмы. Почему она не знает напева, чтобы взлететь? Или это еще одна неукротимая разновидность магии, очередное заклинание, которое рассечет ее надвое? Возможно, истинные чудеса и правда творят лишь святые. Лусия подумала об ангеле Теоды. Интересно, теперь он видит ее будущее? Присматривает ли за ребенком, который вовсе не ребенок? На худой конец у Лусии есть хоть одно доказательство, что она не сдалась. Если Теода выжила, значит, есть кому помнить о Лусии.

Три инквизитора сидели в креслах за столом, сбоку от них устроился писец, что вел протокол слушания. Сегодня пыток не ожидалось, и боль научила Лусию не так сильно бояться смерти. Ей хотели внушить страх перед костром и сожжением заживо, но Лусия бы такого и не допустила. Она бы покаялась, чтобы палач ее придушил. Или, возможно, дождалась бы, пока разведут огонь, и стала исцелять свою кожу и легкие, пока не устала бы и не дала огню поглотить себя целиком. Что подумают инквизиторы, если пламя не опалит ее кожу? Если ее волосы сгорят, но тело не обратится в пепел? Набросятся на нее с ножами? Разорвут на части? Или решат, что сотворили новую великомученицу? Наверное, можно будет отдаться той дикой магии, которая рассечет ее пополам. А вдруг получится прихватить с собой и кого-то из зевак? И если король придет посмотреть на казнь, можно попробовать перед смертью рассечь надвое и его. Пускай в Испании начнется хаос. Наказать ее за это все равно уже не сумеют.

Но увидев, что в зале трибунала не только судьи, Лусия оступилась. Перед рядом стульев справа от судейского стола в расслабленной позе стоял Виктор де Паредес. На нем был черный шелковый дублет, отделанный бархатным шнуром и плетеной серебристой тесьмой, ладонь покоилась на украшенной каменьями рукояти меча, висевшего на бедре. Позади Виктора, облепленный тенью как паутиной, ждал Сантанхель.

Живой, без видимых признаков ранения, которое для иного стало бы смертельным. Лусия знала, что, даже расстегни она его дублет и задери тунику, увидит лишь гладкую кожу без единого шрама или царапины. Выглядел Сантанхель не таким крепким, как в Ла Касилье, но от него по-прежнему исходило сияние.

Кто он, этот человек, которого Лусия знала ближе всех на свете? Ей хотелось думать, что Сантанхель не пришел за ней, потому Виктор удерживал его силой, однако верилось в это слабо. Сантанхель не сводил с нее взгляда, но Лусия не понимала, что это значит. Он явился сюда, чтобы вступиться за нее? Или чтобы обвинить в грехах? Сколько времени они с Виктором уже провели здесь, беседуя с трибуналом?

Дон Педро – или, по крайней мере, тот, кого Лусия считала доном Педро, потому что не различала инквизиторов, – обратился к присутствующим.

– Обвиняемая Лусия Кальдерон Котадо предстала перед вами, потому что дон Виктор де Паредес, благопристойный и многомудрый друг Церкви, изъявил желание выступить в ее защиту. Если она ответит по совести и воле Божьей истинным и честным признанием, приговор будет вынесен сиим Советом по вере, и покаяние будет принесено, а наказание – приведено в исполнение завтра на глазах у всего народа Испании на площади Сокодовер.

Значит, Виктор все-таки пришел заявить на нее права. Несмотря на сорванный турнир и призрак инквизиции, Лусия не потеряла своей ценности. Но как дорого придется заплатить за его покровительство?

Дон Педро повернулся к Лусии.

– Лусия Кальдерон Котадо, вы обвиняетесь в ереси и попытках сотрудничества с другими еретиками с целью извратить учения Церкви и поглумиться над самим Господом. Если вы сообщите нам, кто ввел вас в заблуждение, то, возможно, не спасете свою жизнь, но спасете душу.

Лусия не понимала, что за игру здесь затеяли. Ей по-прежнему грозила казнь. Какой ответ может уберечь ее от костра, пусть даже она окажется в вечном долгу у Виктора де Паредеса? Кого ей следует обвинить? И, ответь она неверно, произнеси неправильное заклинание, потащат ли ее обратно вниз по лестнице и будут ли топить?

Лусия кашлянула и проглотила страх.

– Овидио Алькон, – рискнула она. Трибунал уже ничего не сможет сделать ни ему, ни его сестре. – Он ознакомил меня с новым странным учением. Сказал, что родители и священники вводили меня в заблуждение.

Дон Педро недовольно крякнул.

– Мы прекрасно знаем о коварстве Альконов и вашей связи с ними. Овидио Алькона будем судить не мы, но Господь, и, когда его дочь схватят, она понесет заслуженную кару.

Значит, Теода жива и свободна. Лусия надеялась, что карлица уже далеко от границ Испании и по ночам не видит снов.

Мужчина справа от дона Педро заерзал в кресле. Его имя Лусия знала: это был дон Франсиско, тот, кто с такой любовью накрыл ее лицо вуалью невесты.

– Если узнице больше нечего сказать, то мы никак не можем ей помочь. Очевидно, она не готова полностью облегчить душу.

От Лусии хотели новых имен, имен будущих узников, которых можно бросить в камеры. Но кого же ей обречь?

– Сеньоры, – вмешался Виктор – он не сводил влажных зеленых глаз с Лусии. – Разве не предупреждал я вас, что она тупоумна? Она нуждается в подсказке.

Дон Педро хрустнул пальцами.

– Расскажите нам, что творилось под крышей дома Ордоньо.

– Я уже рассказывала, – ответила Лусия.

– Вы рассказывали, что посещали мессу и постились, но как насчет ваших господ?

Стало быть, от нее ждали доноса на Мариуса и Валентину. Вот кого дон Виктор собирался принести в жертву. Лусия вспомнила аромат косидо, руки Валентины, расплетающие ей косы, веточку розмарина, вложенную в рукав, – мизерную попытку проявить о ней заботу, мизерную толику доброты после многих лет пощечин и презрения.

– Они молились, как подобает всем порядочным людям, – сказала Лусия.

– Они встречались с Антонио Пересом, – подсказал Виктор.

Лусия стыдливо хихикнула.

– О нет, сеньор. Они с такими людьми не водятся. В модных кругах не бывают.

Дон Виктор стиснул инкрустированную рукоять своего меча. И махнул в сторону Сантанхеля.

– Вот мой слуга. Он помогал ей готовиться к турниру и может подтвердить, что она глупа и ее легко обмануть. Он может побудить ее сказать правду.

Судьи трибунала заморгали. Писец нахмурился и принялся листать протокол, на лице его отразилось замешательство. Лусия знала, что инквизиторы ничего не скажут, но все они явно гадали, как умудрились не заметить в своих рядах чужака.

– Назовите свое имя, дабы его внесли в протокол, – сказал дон Педро.

– Гильен Барсело Виллалбас де Каналес и Сантанхель.

– И какую же роль вы играли в доме Ордоньо?

– Выступал в роли наставника сеньориты Котадо.

– Стало быть, вы проводили время и с доном Мариусом, и с доньей Валентиной.

– Нет.

Виктор поджал губы.

– Тогда какой прок от вас сему трибуналу? – спросил дон Педро.

– На протяжении долгих лет, что я служил своему господину, я всеми силами защищал его доброе имя. Я видел множество людей, которые пытались навредить ему и опорочить его, и уяснил, что самые опасные удары – не те, что наносятся в лоб. Цель находят стрелы, прилетевшие с фланга или со спины.

– Я не понимаю, что... – начал было дон Педро.

Но Сантанхель смотрел не на дона Педро. Он уставился своими опаловыми глазами на Лусию и сказал:

– Иногда критики моего господина избирали целью меня, чтобы навредить ему.

Лусия вспомнила, как стояла на берегу озера перед третьим испытанием, переполненная яростью и любовью, и грозилась убить Виктора де Паредеса. Я множество раз наблюдал, как враги пытались сразить дона Виктора, сказал ей тогда Сантанхель. Навредив мне, они добились бы куда большего. Но если не видишь цель, то и прицелиться не выйдет.

Лусия поняла, что он имеет в виду. Она всегда его понимала. И сейчас Сантанхель просил ее опорочить его самого – но зачем? Каков его план?

– Прекрасно, но какое отношение все это имеет к узнице? – спросил дон Педро.

– Я хочу дать показания, – подала голос Лусия. Оставалось лишь молиться, что Сантанхель знает, что делает.

– Человек по имени Сантанхель был свидетелем моей жизни с четой Ордоньо. Он навещал меня почти каждый день. Я не понимала, чего от меня хотят. Мне говорили, что у меня будут деньги, еда и красивые платья. Много красивых платьев. – Если уж инквизиторы поверят ей, пускай думают, что она идиотка. – Меня искушали отдалиться от Церкви и перейти на сторону дьявола. Меня искушал Гильен Сантанхель.

Виктор удивленно крякнул.

– У девчонки совсем с головой плохо, – попытался исправить положение де Паредес.

– Спросите мою горничную из Ла Касильи, – добавила Лусия. – Она служит у дона Виктора. Спросите ее, кто ночами приходил ко мне в покои. Целомудрия меня лишил и призывал подружиться с дьяволом вовсе не Мариус Ордоньо. Сантанхель признался мне, что он и сам демон.

Виктор неубедительно рассмеялся.

– Девчонка не в себе, все даже хуже, чем я думал.

– Он говорил, что Христос всего лишь волшебник, – продолжила Лусия, смакуя злость в глазах Виктора. Сантанхель указал ей путь, и, даже если она не понимала, куда тот приведет, перед ней теперь лежала хоть какая-то дорога. – Он сказал, что воскрешение – это фокус, который может освоить каждый. Нанесите ему рану, и вы увидите, как он исцеляется. Пронзите его в сердце, и он восстанет вновь, живой и невредимый.

Сантанхель улыбался. Их путь был избран. Развилка осталась далеко позади.

Судьи не выглядели возмущенными, разве что озадаченными. Инквизиция считала колдовство бредом. Дьявол существовал, но в кухни Мадрида не захаживал. Дон Педро покачал головой, дон Франсиско тяжко вздохнул.

– Она явно сошла с ума, – сказал дон Виктор, – и решила отплатить жестокостью за мою доброту. Пора заканчивать это жалкое представление.

– Вы правы, – медленно, словно обкатывая слова во рту, произнес Сантанхель. Он шагнул вперед, и судьи отшатнулись. Писец тихонько захныкал. Казалось, будто они впервые увидели Сантанхеля по-настоящему – фигуру из света и тени, его белоснежные волосы, мерцающие глаза. – Пора покончить с обманом. Судомойка говорит правду. Я слуга самого дьявола.

Глава 51

Сантанхель почувствовал, как комната вздрогнула, как планеты переменили ход, как что-то изменилось. То же ощущение он испытал в свою первую ночь с Лусией. Словно на небосклоне установился новый порядок, и ночь явила невиданные созвездия – в форме граната и тропы, ведущей сквозь апельсиновую рощу.

Лусия была кинжалом в руке Сантанхеля. Она выбрала единственную возможную цель – репутацию самого Сантанхеля, а не его господина. Превратила Сантанхеля в помеху. Но достаточно ли он опорочен? Достаточно ли запятнан обвинением в черной магии? Опасен ли для Виктора настолько, чтобы ради сохранения своего состояния тому пришлось отречься от Сантанхеля?

– Думаешь, так ты ее спасешь? – свирепо прошептал Виктор.

– Все еще хотите предъявить на меня права? – спросил Сантанхель, не способный сдержать улыбку. – Я умру на костре, а Лусия обретет свободу. Возможно, ее выпорют или отправят в ссылку, но она останется жива. Если с нее снимут обвинения в ереси, то ей не будут нужны ни ваши деньги, ни ваше влияние.

– Я найду ее и привяжу к себе. Она станет подарком, который я преподнесу своим сыновьям и внукам.

– Она достаточно сильна, чтобы дать вам отпор, и знает о сделке, которую я заключил с Тэлло. Ловушка не сработает. Давайте, сообщите им, что я тоже сошел с ума. Назовите меня лжецом. Вы же знаете, что я могу им показать. Знаете, что случится, если они вздумают меня пытать.

– Вы хотите покаяться? – спросил дон Педро. – Вы понимаете, что каждое ваше слово будет записано, что вы признаетесь в одержимости дьяволом и колдовстве? Такое преступление невозможно искупить наказанием. Нельзя отречься от такого признания. Вас передадут светскому суду и казнят.

– Понимаю. – Что насчет Ордоньо? И Виктора де Паредеса? Они знали, что за отродье впустили в свои дома?

Сантанхелю хотелось бы, чтобы Виктора бросили за решетку, но так рисковать он не мог. Если он донесет на Виктора и подставит его под удар, судьи явно ему не поверят. Либо объявят его душевнобольным, либо обвинение попросту отскочит от него к Лусии, чтобы не навредить репутации Виктора. Удачливость Сантанхеля надежно защищала де Паредеса от любых страданий и унижения.

– Нет, – сказал Сантанхель. – Уверяю вас, Ордоньо – просто олухи, а Виктор де Паредес никогда бы не потерпел богомерзости под собственной крышей.

Дон Франсиско подал знак главному надзирателю.

– Вас заключат под стражу. Надзиратель найдет для вас камеру и... Мы выберем день для суда.

Сантанхель занервничал: приговора можно было ждать годами. За это время Виктор придумает, как вернуть его домой. Но, разумеется, если Виктор покинет Толедо, на следующее же утро Сантанхель обратится в пепел.

– Ты все еще связан со мной, – шепнул Виктор. – Ты не можешь на меня донести.

– Нужно было давно это сделать.

– Сеньоры, – сказал Виктор, – я прошу вас не спешить с выводами...

Дон Педро перебил его:

– Мне сложно понять, как человек вашего ума и осведомленности о мире мог держать у себя в услужении двоих людей...

– Лусия Котадо в моем доме не служила.

– Но вы покровительствуете ей, не так ли? И собираетесь взять ее к себе на службу после того, как ее прилюдно осудят и накажут?

Сантанхель выжидал, гадая, в какую сторону подует ветер.

– Верно, – ответил Виктор, впрочем, голос у него был нерешительный.

– На вас ляжет ответственность за ее духовное благосостояние и образование. Нельзя допустить, чтобы она снова пала жертвой подобных заблуждений.

– Я понимаю.

Судьи склонились друг к другу и принялись совещаться шепотом, но Сантанхелю не удалось разобрать, о чем они говорили. Его вот-вот бросят в темную клетку дожидаться смерти неизвестно сколько времени, однако такой свободы, как сейчас, он не чувствовал уже сотни лет. Потому что Лусия будет жить. Потому что Виктор, может, и не лишится своих богатств и счастья, но всегда будет помнить, что отнял у него Сантанхель.

Он посмотрел на Лусию – она стала бледнее, лицо в веснушках приобрело землистый цвет. Платье на ней было чистым, но болталось в поясе; Лусия тоже с тревогой наблюдала за Сантанхелем. Она явно ждала, когда он предъявит какой-то козырь, способный купить свободу для них обоих. Но козырей у него не осталось. Сантанхель умрет, а Лусия выживет. Трагическая сделка, но честная. Лусия рассердится на него и, наверное, будет оплакивать, но после его смерти найдет способ отделаться от Виктора де Паредеса. К тому времени он уже лишится удачливости Сантанхеля. И у Лусии появится шанс.

Хотелось бы рассказать все это Лусии, но они лишь стояли в безмолвии.

Надзиратель скрылся за дверью справа – Сантанхель решил, что тот вернется с кандалами или стражниками, которые отведут его в камеру. Однако вернулся надзиратель с Принцем оливок. Следом за ними, крепко сцепив руки перед собой, шагала донья Беатрис в платье, отделанном золотым кружевом.

На лице Донадея было написано почтительное смирение, но выглядел он, как и всегда, крепким и загорелым – дублет из бархата, кудри блестят. Только крест на нем был новый. Посередине все еще красовался огромный изумруд, но вместо прежде окружавших его нефритов мерцали камни, похожие на бриллианты.

Донадей поклонился судьям.

– Фортун Донадей, мы вызвали вас сегодня сюда, потому что вы истинный и верный слуга Церкви и потому что вы присутствовали на турнире. Вы были свидетелем всех тех странных событий. Видели иллюзии, которые создавала шарлатанка Лусия Котадо. Видели ли вы ее когда-нибудь в сопровождении этого человека – Сантанхеля?

Глаза Донадея заметались по комнате. Он пытался определить, в чем дело, отыскать какой-то намек на то, что хочет услышать от него трибунал.

– Они прелюбодействовали. Это я точно знаю.

– Откуда?

– Они не скрывались. Я видел, как они совокуплялись в саду.

С какой легкостью он лгал. Сантанхелю стало интересно, что будет дальше.

– Кто еще знал об этой связи? – спросил дон Педро.

Донадей снова помедлил с ответом – было видно, как он взвешивает шансы.

– Чета Ордоньо. Валентина Ордоньо предлагала сеньориту Котадо даже мне. Она хотела, чтобы мы вступили в связь. Полагаю, она хотела обратить итоги турнира в свою пользу.

– Тот проклятый турнир нас не интересует, – сказал дон Педро. – Отвечайте честно и по совести.

Донадей молчал.

– Кто еще? – поторопила его с ответом донья Беатрис и выразительно покосилась на Виктора.

Не успел Донадей произнести и слова, как Сантанхель вновь ощутил сдвиг – чувство, будто удача перехватила поводья.

– Никто. Почти никто об этом не знал. Я не распускал слухов. – Донадей ненадолго умолк, а затем добавил: – Мне известно, что дон Виктор считал свою чемпионку абсолютно праведной и честной. Он часто отзывался о ней как о порядочной и набожной женщине. Боюсь, что это существо Сантанхель и Лусия Котадо обманом ввергли его в заблуждение.

Вот оно. Донадей предложил себя новому покровителю в надежде, что тот освободит его от доньи Беатрис. А ведь когда-то он всеми силами сторонился Виктора де Паредеса. Но Донадей был слишком высокомерен, поэтому проклятий не страшился, и теперь, когда служба у короля ему больше не светила, честолюбие затмило любые опасения. Сила Сантанхеля передвинула фигуры на доске так, чтобы спасти репутацию Виктора и поместить под его крышу сразу двух чудотворцев – Лусию и Принца оливок. Везунчик Виктор де Паредес, самый удачливый человек в Мадриде.

Дон Педро подался вперед.

– Хотите сказать, что Лусия Котадо участвовала в этих интригах?

Вот теперь Сантанхель напрягся. Не может его план развалиться так скоро. Донадей должен ответить «нет».

Принц оливок перевел взгляд с Лусии на Виктора де Паредеса. Что двигало им – кроме алчности? Как повлияла на него та сила, что оберегала благосостояние Виктора?

Наконец Донадей заговорил:

– Она груба и распущенна, но далеко не столь невежественна, каковой кажется. Я не раз видел, как она шепталась с Антонио Пересом и еретичкой Теодой Алькон.

И вот так легко звезды сложились в новую фигуру.

Отрицай его слова, безмолвно взмолился к Лусии Сантанхель. Расскажи суду, что Донадей предлагал тебе объединиться против Переса, что он оскорбительно отзывался в твоем присутствии о донье Беатрис, об Иисусе и его апостолах.

Но Лусия лишь пожала плечами.

– Все сказанное им – правда. Лгать для меня все равно что дышать. Дьявол шепчет мне на ухо, и я отзываюсь. Будь моя воля, я бы подвесила папу римского за лодыжки, а рядом распяла короля Филиппа.

Судьи за столом ахнули. Донья Беатрис перекрестилась. Сантанхель чуть не взревел от досады. Что она делает? Почему так легко сдается? Зачем себя порочит? Разве может так проявляться сила его проклятия? Неужели все было зря?

Стражники обступили Лусию, а надзиратель тюрьмы направился к Сантанхелю.

– Я приду посмотреть, как вы с этой бесполезной шлюхой горите на костре, – процедил Виктор.

Вот и все. Сантанхель лишь обрек на смерть обоих – и себя, и Лусию.

– Постараюсь умирать помедленнее, чтобы вы насладились зрелищем, – ответил на это Сантанхель. А когда надзиратель повел его к выходу, тихо, так, чтобы услышал его только господин, добавил: – Удачи вам, Виктор.

Глава 52

Вернувшись в камеру, где Нева бормотала во сне, Лусия принялась размышлять, какой путь избрали они с Сантанхелем. Она понимала: Сантанхель надеялся, что Лусия обретет свободу, если он очернит себя, – и почти позволила ему это сделать. Интересно, догадывается ли Принц оливок, насколько жесток его новый господин?

В зале суда Донадей подошел к Лусии, когда та дожидалась, пока ее отведут в камеру.

– Я буду молиться за вашу душу, – громко сказал он, а затем шепотом добавил: – Видишь, монашка? Я все-таки выиграл.

– Уверен?

– Мои чудеса принесут господину много пользы, и ради крыши над головой мне не придется по ночам слушать, как он стонет подо мной.

– А как же те слухи о чудотворцах и твоем страхе перед Виктором де Паредесом? Стоило бы прислушаться к собственным предостережениям.

– Неужто ты и вправду приняла меня за честного деревенского простака? Дон Виктор в милости у короля, и скоро я тоже окажусь при дворе. Я еще стану чемпионом Филиппа.

– Честолюбие тебя погубит.

– Давай же, посоветуй мне еще что-нибудь, пока кандалы на руки не накинули.

– Можешь называть это победой, Фортун. Победой надо мной. Над Теодой. Над Пересом. Я прошу лишь одного: не приходи смотреть, как меня унижают. Не посещай аутодафе и то, что случится после него. Молю тебя, сделай мне такое одолжение.

Донадей улыбнулся до ушей.

– Ты даже молить как следует не умеешь. Я приду и буду наблюдать, как вы с любовничком горите на костре. А потом у дона Виктора останется только один чудотворец, и мне откроется путь во дворец. – Принц оливок поклонился и в полный голос заявил: – Да смилостивится над вами Господь, Лусия Котадо.

Жаль, что его внешность не отражает уродливость души, подумала Лусия. Но так бывает только в сказках и пьесах, и этому, возможно, стоило радоваться. Будь Лусия героиней из детской сказки, у нее бы выросли рога и клыки из-за того, чтобы она намеревалась устроить.

– Ты там правду говорила? – спросил Рудольфо, встав на ночное дежурство у двери в камеру Лусии. – Ты спала с тем приспешником дьявола?

– Я могу заставить Марипосу Бальдера полюбить тебя – уверен, что хочешь знать, насколько я порочна?

Рудольфо замялся.

– Нет. Но она и так уже ко мне расположена.

– Расположена. Это хорошо. Хорошо, что ее расположения тебе достаточно.

Рудольфо прижался лицом к решетке двери.

– Недостаточно!

– Тогда сделай, что я скажу, ибо завтра меня казнят.

Лусия сообщила Рудольфо свои требования, и он воскликнул:

– Невозможно! Нет, я не смогу.

– Что ж, она к тебе хотя бы расположена.

– Я хочу, чтоб она полюбила меня всей душой, – взмолился стражник. – Безумно. Беспричинно.

Надо же придумать такое проклятие для человека.

– И что случится, когда ты получишь свой приз? Когда ты от нее устанешь?

– Я никогда от нее не устану, – с жаром заявил Рудольфо.

Его слова прозвучали искренне, и, возможно, у них с Марипосой и правда могло все сложиться. Но Лусию не печалило, что она не умеет совершать настоящий приворот, – она надеялась, что Марипоса сделает выбор с умом.

– Я могу рассказать тебе, как собрать талисман, – сказал Лусия, – и где его спрятать. И тогда все получится – но сначала ты должен выполнить мою просьбу.

Рудольфо отказывался. Спорил. Чуть не расплакался. Но потом, конечно, уступил. Ибо поверил, что до любви рукой подать. Есть ли на свете существо опаснее исполненного надежды мужчины?

Когда колокола пробили десять, Рудольфо отвел Лусию в камеру Сантанхеля.

– У вас есть час, – прошептал стражник. – Постарайтесь не... шуметь.

Сантанхель встал. В тускло освещенном пространстве от него исходило сияние, словно от неожиданно найденного сокровища.

– Зачем? – спросил он. – Зачем ты обрекла себя на смерть?

– Хочешь ругаться или, может, поцелуешь меня?

Сантанхель пересек камеру за два шага и заключил Лусию в объятия.

– Я умею справляться с двумя делами сразу, уверяю тебя.

Зачем она потратила столько времени, сомневаясь в Сантанхеле? Да, он убийца. И лжец. И нехороший человек. Но, возможно, хороший ей и не нужен.

– Я пытался спасти тебя, – сказал он и взял ее лицо в ладони, провел пальцами по изгибам ее шеи.

– Знаю, – ответила Лусия. – Это было очень благородно с твоей стороны. Очень романтично.

– Но в итоге завтра умрем мы оба. Почему ты не позволила мне сохранить тебе жизнь?

– Ты сотни лет провел в услужении у дона Виктора. Неужели ты хочешь обречь меня на такую участь?

– Тебя не коснулось бы мое проклятие! Тебе хватило бы ума не заключать с ним сделок.

– Несмотря на его способность ставить людей перед суровым выбором?

– Ты бы придумала способ обойти его уловки – в отличие от меня.

– Ты правда так считаешь?

– Уверен в этом.

– Тогда поверь мне сейчас, Сантанхель. Однажды ты сам попросил меня о том же. Мы умрем не напрасно. Во всяком случае, я сумею сделать нашу смерть безболезненной. – Лусия прильнула к Сантанхелю, радуясь исходящему от него теплу, возможности обнять его, своего возлюбленного, потому что больше такого могло и не случиться. – Я видела тебя еще до того, как мы повстречались в том дворике. Ты сидел в карете Виктора. Когда я посмотрела на тебя, у меня возникло чувство, словно я взмыла в небо.

– Знаю, – пробормотал Сантанхель ей в макушку. – Тогда была еще не весна, но миндальные деревья уже расцвели, и я в тот момент гадал, что упускаю.

– Так это была я?

– Это твоя сила почуяла мою. Мне не хотелось выходить из забытья и снова становиться частью этого мира. Но ты меня вынудила.

– Жалеешь об этом?

– Позволь мне расплести тебе волосы, и я позабуду все сожаления.

Лусия рассмеялась – в мрачной сырой камере это прозвучало неуместно.

– Ты не боишься смерти?

– А что, если боюсь, – ты разочаруешься во мне?

– Нет. Я сама в ужасе.

– Мне жаль, что я не смогу умереть свободным человеком, не привязанным к столбу. Но я свое место на костре заслужил. А вот ты лишь пыталась выжить.

– Не списывай со счетов мою жажду к излишествам. Я приложила немало усилий, чтобы оказаться в тюрьме.

До чего странно было понимать, что Лусия исчезнет с лица земли – как и мать, как и отец. Наверное, такова была ее участь с самого начала.

Отец отличался непредсказуемым нравом, то рвал и метал, то впадал в безудержное веселье. Мать умела сносить эти перемены настроения и в ответ на очередную бурю лишь пожимала плечами. Лусия старалась следовать ее примеру. Научилась терпеливо ждать, когда отца накрывало глубокой печалью, и он хотел только спать и пребывать в тишине и одиночестве. Лусия даже мирилась со вспышками гнева, которые случались без видимого повода. Но выдерживать его внезапные приливы живости, восторженную болтовню становилось все сложнее. Лусия улыбалась и кивала ему, чувствуя, что внутри себя сжимается, как кулак. Кому-то следовало сохранять трезвость ума, практичность. Приготовиться к часу, когда все рухнет.

Когда отца заносило слишком далеко то в одну, то в другую сторону, мать Лусии крепкой рукой подхватывала его и помогала найти равновесие. Но Бланка умерла, и он лишился опоры. Отца бросало из жара в холод, из одного настроения в другое, и каждый день осознание потери нагоняло его. Иногда он работал и приходил домой поесть, но чаще всего лишь бродил своим привычным маршрутом или просто стоял на улице, говорил сам с собой или плакал, всматривался в облака в поисках какого-то неведомого Лусии знака.

Как-то вечером сосед привел его домой и прошептал: «Я увидел его возле церкви Сан Хинес, он говорил на иврите. Не знаю, слышал ли кто еще, но ему стоит вести себя осторожнее».

Лусия не находила себе места – она была уверена, что кто-то недобрый услышал отца и донес на него и что инквизиция вот-вот придет за ними обоими.

«Если бы ему только выдался шанс омыть мамино тело, – посетовала однажды Лусия в беседе с Хуалит. – Если бы только он мог помолиться за нее, как следует оплакать...»

Но Хуалит подобных разговоров не выносила. «Даже если бы у него была возможность прокричать молитву о том, чтобы твоя мать обрела менуха нехона^[49], это ничего не изменило бы. – Хуалит постучала пальцем по виску. – Он рассудок потерял».

Как бы мне вернуть ему рассудок, гадала Лусия. Ей было двенадцать лет, она тосковала по матери и не понимала, как жить с человеком, который плачет, рвет на себе одежду, а потом исчезает на несколько дней и возвращается с горящими глазами, исполненный планов и надежд.

Как-то утром Лусия обнаружила, что ночью отец вернулся домой – но без своей тележки. Лусия отправилась блуждать по улицам, высматривая ее, как потерявшуюся собаку, молясь, чтобы тележка нашлась за следующим углом, чтобы какой-нибудь добрый порядочный человек сказал: «О, не волнуйтесь. Я сразу понял, что телеге не следует стоять посреди улицы, где кто угодно может ее украсть». Лусия бродила по городу, пока не сбила ноги в кровь, и ей пришлось вернуться домой. Отец сидел за столом и, насвистывая, что-то писал на бумаге, в которую они заворачивали хлеб. Тележка нам ни к чему, сообщил он Лусии. Мы откроем лавку.

В конце концов он перестал приходить домой. Они лишились жилья. Лусия устроилась на работу к Ордоньо. Отец иногда появлялся возле дома Хуалит или в переулке рядом с улицей Лос Сантос. Лусия пыталась накормить его, убеждала задержаться и поговорить. Отец брал только подгорелый хлеб и овощи – если те были подгнившими. Деньги, которые выносила ему Лусия, он раздавал как милостыню.

«Он думает, что так искупает свою вину, – объяснила Хуалит. – Не может простить себя за то, что не похоронил твою мать подобающим образом».

Одной зимой Лусия купила для него на свое жалованье новое пальто и башмаки. Несколько месяцев она копила деньги на одежду, которая поможет ему хотя бы не мерзнуть, пока он бродит по городу. Довольный отец облачился в пальто, весь сияя от гордости. Исполнил танец радости в новых башмаках и заявил, что иметь дочь – это благословение.

Два дня спустя Лусия шла мимо Прадо и заметила кучку людей, собравшихся у моста. Квадрильеро пытались выловить из реки чей-то труп.

Лусия уговаривала себя не подходить к толпе, шагать домой, не совать нос не в свое дело. Но ноги сами несли ее к мосту. Отец стоял на коленях у воды – руки сложены, воодушевленное лицо обращено к небу. Босой и одетый в лохмотья. Ночью он замерз насмерть.

Хуалит велела Лусии никому не сообщать, что они родственники. Да, он был нищим попрошайкой, но, по слухам, еще и жидом.

– Риск слишком велик, querida, – сказала тетя. – Ты уже ничем ему не поможешь. Все мы однажды там окажемся.

– Это я его убила, – прошептала Лусия. Новое пальто и башмаки – для него это было слишком. Разумеется, он их кому-то отдал. Вынеси ему Лусия просто старые истертые одежды и башмаки, он бы замерз, но остался жив.

Хуалит вздохнула.

– Ну, хоть умер он счастливым. Не всякий из нас может надеяться на такой конец.

А сейчас мертва и Хуалит.

Спустя несколько дней после смерти отца Лусия пришла к тому мосту. Произнесла молитву «Эль мале рахамим»^[50] – все, что смогла из нее вспомнить. Помолилась, чтобы пальто уберегло кого-то от холода. Чтобы смерть не застала на коленях ее саму.

Все проклятия требуют жертвы, однажды предупредил Лусию Донадей. Как же эти слова, все эти мысли о жертве изъели ей душу – но ведь потеря близкого ничего не дарует. Лусия убила отца своей любовью, своими добрыми намерениями. И теперь ее любовь убьет и Сантанхеля. Уничтожит и его, и саму Лусию. Такое вот подношение смерти.

Лусия опустила голову на грудь Сантанхелю.

– Тебе ведомо что-нибудь из настоящей магии? Из великой магии? Как в сказках?

Сантанхель взял Лусию за руку, поцеловал ее костяшки, а затем положил ее ладонь себе на сердце и накрыл своей.

– Только это, – сказал он. Утро приближалось. – Только это.

Глава 53

В день аутодафе Мариус Ордоньо решил остаться в постели. Встать и пойти на мессу в церковный праздник все равно придется. И Мариус предпочел поспать еще чуть-чуть. Он знал: если встанет и попросит завтрак, Агуэда что-нибудь для него приготовит – но сделает это нехотя. Мясо будет жестким. Суп – недосоленным. Мариус не мог отделаться от мысли, что кухарка осуждает его за уход Валентины. Ко всему прочему, до кухни было далеко идти, а утро стояло зябкое.

Встав облегчиться, Мариус услышал, как кто-то играет на струнном инструменте, и прямо в ночной рубашке принялся блуждать по дому, разыскивая источник звука. Оказалось, что в пустой детской кто-то оставил открытым окно. В доме через дорогу возле арфы сидела женщина, ее пальцы медленно перебирали струны. Мариус сел и прислушался и через некоторое время заплакал.

Женщина в доме через дорогу все играла, сама не понимая, почему вдруг решила вернуться к арфе именно этим утром, ведь музыка уже так давно не приносила ей удовольствия. Она не знала, для кого играет и почему выбрала такое печальное произведение. Ей не было дела до жителей дома Ордоньо и до дамы, которая покинула этот дом. Она играла и играла, не думая ни о том, как пальцы бегают по струнам, ни о судомойке, которая когда-то смотрела в окно и мечтала услышать музыку, но так ее и не услышала.

Внизу в кухне Агуэда с племянницей играли в карты, поскольку заняться больше было нечем. Сын кухарки сидел за столом, теребил ложку и печалился. С утра пораньше Агуэда сходила на мессу и помолилась за душу Лусии. Судомойке, конечно, досталось по заслугам, но Агуэда не погнушалась проявить милосердие. Она вознесла и молитвы благодарности – за то, что Ордоньо не бросили в тюрьму, а их дом не отняли, за то, что у нее все еще имелась работа, и она могла платить за жилье, ведь муж давно умер, а сын был способен только страдать по Китерии Эскарсеге, уехавшей в Толедо. Еще один дар Божий. Агуэда поставила перед сыном миску сладкой каши с корицей и медом и велела ему есть, а сама вновь взмолилась Богу – чтобы сын перестал так вздыхать.

Король прибыл в Толедо накануне вечером. Поездка вышла неприятная – его изводила подагра, а также новость о том, что Перес в очередной раз сбежал. По слухам, этот изменник уплыл в Англию – искать покупателя для государственных тайн. Король проклинал себя за нерешительность, за то, что позволил Пересу устроить этот его турнир, за безумные домыслы и кривотолки, которые тот наплодил. Нужно все вернуть на круги своя, и сегодня он сделает первый шаг в этом направлении. Помолится вместе со своим народом. Напомнит людям, какова расплата за ересь и что можно сбежать из Испании, но не от Господа Бога. И когда изменника поймают, а Ла Касилью захватят, Филипп превратит дворец Переса в место служения Богу. Велит церковникам распродать полотна из коллекции изменника и горы расшитых серебром одежд. Прикажет уничтожить все до единого гербы с лабиринтом.

Оказавшись в квартале инквизиции, Филипп увидел замысловато выстроенные мостки и амфитеатр, который возвели за месяц, после того как объявили день аутодафе. Король заметил, что помост для Великого инквизитора располагается выше, чем балкон сбоку, отведенный для правителя и его чад. Возможно, это встревожило его, а может, и порадовало, ибо Филипп был набожным человеком. Впрочем, как знать, что за мысли занимают короля?

Китерия Эскарсега проснулась на рассвете, съела вареное яйцо, присыпанное рубленым тимьяном, и принялась ожесточенно строчить, чем занималась на протяжении последующих двух часов. Она удивилась, получив письмо от Валентины с просьбой о помощи и разрешении остановиться у нее в Толедо. И до конца не поверила, что эта женщина действительно объявится у нее на пороге. Но однажды в дверь постучали, и это оказалась Валентина – в неожиданно модном кобальтово-синем дорожном плаще, с одним-единственным жалким сундуком одежды.

Они с Валентиной собрали по друзьям Китерии денег для Лусии, отправили главному надзирателю письмо и запрос о предоставлении узнице провизии, посоветовались со священниками и астрологами, можно ли сделать еще хоть что-то. У Китерии не было экономки, и она думала, что Валентина этому возмутится, но та лишь взялась за работу – принялась стирать одежду, намывать полы, складывать бумаги Китерии ровными стопками, неизменно путая порядок страниц. Похоже, Валентине нужно было чем-то себя занять, а Китерия не возражала против помощи по дому. Готовить ни та, ни другая не умели, поэтому они перебивались горелым хлебом и сардинами и питались по большей части оливками и сыром, запивая их вином.

Однажды вечером за бокалом хереса Валентина повернулась к Китерии и спросила:

– Я настолько непривлекательна, что не вызываю у вас ни капли желания?

Впервые увидев Валентину в Ла Касилье, Китерия почувствовала, что за фасадом из кислого выражения лица и жалких украшений скрывается женщина, которой очень хочется ощутить вкус жизни. С первого же поцелуя стало ясно, что она не ошиблась. У Валентины было ненасытное сердце, и слишком долго ему доставались одни лишь объедки. Китерия была потрясена до глубины души, что после стольких лет распутства и погони за всевозможными удовольствиями наконец-то нашла себе любовницу со схожим темпераментом.

И сейчас Китерия взялась перечитывать написанное, старательно складывая листы в нужном порядке, чтобы услужливая Валентина не смогла навести в них путаницу. Новая пьеса оказалась куда более сложной и серьезной, чем любая из прежних работ Китерии. Она до сих пор не решила, каким должен быть финал. Удовлетворившись сценой, посвященной одному из персонажей – безнадежно влюбленному тюремному стражнику, – Китерия отправилась на поиски Валентины.

Валентина проснулась еще в тот момент, когда Китерия ушла писать. Она не спеша заварила себе чашку шоколада, надеясь, что та вернет ей силы после бессонной ночи и облегчит чувство вины за испытываемое ею счастье, пусть даже Лусия вот-вот умрет. Валентину удивляло, что этот день все-таки наступил. Она не знала, на что именно уповала прежде, только сомневалась, что подобное действительно может случиться.

Валентина понимала: Лусии больше не понадобятся чистые платья и белье, но все равно устроила стирку и тщательно отгладила манжеты и воротнички. А потом они с Китерией отправились к площади Сокодовер. Улицы были запружены людьми, церкви – забиты желающими покаяться. Этим утром все молились особенно рьяно, радуясь, что им не грозит ни кара инквизиции, ни – по крайней мере, в ближайшее время – чистилище и прочие наказания.

Процессия, что змеилась от тюрьмы к площади, шла мимо церкви Сан Винсенте и начиналась с плотников и каменщиков, построивших амфитеатр, мостки и балконы. Среди них затесались и доставщики угля, и дровосеки, которые привезли хворост для костров, что в полночь воспылают за стенами города. Идальго прибывали верхом, члены городского совета, послы и прочие известные персоны – в золоченых каретах.

– Сюда, – сказала Китерия, когда они с Валентиной подошли к площади. – Я найду нам хорошие места. Инквизиторы так и жаждут, чтобы мы узрели их мощь.

На самом деле аутодафе началось еще накануне вечером, когда фра, священники и капелланы собрались вместе спеть и возрадоваться. Наутро они отслужили мессу, и всех, кто участвовал в церемонии, даже осужденных на смерть, накормили завтраком. Валентина гадала, смогла ли Лусия хоть что-нибудь съесть или была слишком напугана.

На балкон над ними вышел король с принцем Филиппом и принцессой Изабеллой, и Валентина испытала странное чувство разочарования. Она потратила столько сил и надежд, и вот он здесь со своими детьми, куда более хилый, чем представлялось Валентине.

– Он просто человек, – сказала она.

– А ты кого ожидала увидеть? – спросила Китерия.

Валентина не знала. Король не был ни святым, ни священником. Но почему-то раньше ей казалось, что если она побывает с ним рядом, если он скользнет по ней взглядом, ее жизнь изменится, обретет смысл, а сама она превратится из заурядного куска свинца в нечто драгоценное.

Китерия заранее предупредила Валентину, что день будет долгим. Началось все с ужасной процессии – зеваки кричали и тыкали пальцами в босоногих кающихся, одетых в санбенито и бумажные колпаки. Осужденные держали в руках свечи или четки, а на шеях у них висели веревки – количество узлов указывало, сколько ударов плетьми получит каждый грешник. На большинстве были желтые накидки с красной тесьмой, но те, кого осудили на смерть, шли в черных санбенито, расписанных драконами и огнями. Таких в процессии оказалось лишь трое. Рассмотреть их лица издали было трудно, но Валентина все же узнала Сантанхеля – по его высокому росту – и Лусию – по ее приземистости. Какой же крошечной она выглядела на том помосте, окруженная вопящей и плюющейся в нее толпой.

Валентина сжала спрятанный в рукаве мешочек с розмарином. Для защиты.

Я здесь, мечтала выкрикнуть она. Прости. Мне всего лишь хотелось немного тепла. Я не знала, что это приведет к пожару.

Последовала еще одна месса, а затем проповедь, которую произнесли с помоста. И только затем начали зачитывать обвинения и наказания за менее серьезные преступления вроде прелюбодеяния или богохульства. Когда началась порка, Валентина отвернулась.

Церемонию прервали на обед; инквизиторы и король удалились, а фра и прочие церковники сели трапезничать за длинные столы.

Валентина и Китерия купили у лоточника по пирогу. Валентина думала, что у нее не будет аппетита, но холод и скука вызывали желание чем-то утешиться. Она не могла сопоставить этот религиозный спектакль, это изгнание грехов с Испанией, которую знала. Даже за время жизни, проведенной в четырех стенах, Валентина видела достаточно пьянства, кощунства, прелюбодеяний и развращенности, чтобы уяснить: жизнь суть грех. Грехи творились всюду, люди жили в бесконечном океане прегрешений.

Возможно, когда-то Валентина была поистине праведной женщиной, но сейчас – точно нет. Отправляясь в Толедо, она сама не понимала, к чему стремится, знала лишь, что больше не вынесет и дня в компании Мариуса; ее переполняли злость, стыд и такое одиночество, какого она доселе не испытывала.

– Ты когда-нибудь хотела детей? – спросила она Китерию.

– У меня есть сын. Он живет с моим мужем в Калаорре.

– У тебя есть муж? – воскликнула Валентина. Что за мужчина готов терпеть такую женщину?

– Так было нужно. Он добрый человек. Прекрасно ладит с сыном и не вмешивается в мои дела, покуда я раз в пару лет возвращаюсь домой и заверяю, что люблю его. Думаю, во мне никогда не было того, что делает женщину хорошей матерью.

– Мне бы хотелось иметь детей, – сказала Валентина. По крайней мере, так она раньше думала. Теперь же, узнав, как быстро меняется мир, как жесток он бывает, Валентина сомневалась, стоит ли оно того.

– Еще не поздно.

– Я бесплодна.

– Мариус – единственный мужчина, с которым ты спала?

– Конечно!

– Тогда заведи любовника. И поскорее – и если ты зачнешь, скажешь мужу, что ребенок от него.

Валентина расхохоталась, но затем умолкла. Несмотря на гвалт вокруг, смеяться, есть, думать о будущем в тени трибунала казалось неуместным.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– С этим я помогу, – сказала Китерия, и Валентина отвернулась, чтобы скрыть заливший щеки румянец.

Неужели она и правда сможет родить ребенка? Дитя привяжет ее к Мариусу, и Валентина сильно сомневалась, что захочет вновь оказаться в домашних оковах. При мысли о возвращении в Мадрид она испытала одну лишь досаду.

Чего добилась инквизиция, если спустя сотни лет в мире по-прежнему было так много грешников? Можно выкорчевать евреев, мусульман, эразмистов^[51] и алюмбрадос, но что тогда останется? Этот механизм настроен поглощать еретиков и нечестивых – значит, он просто станет выискивать ересь и греховность, чтобы ему было чем насытиться? Душа Валентины так и не обрела спасения. Угрозы архиепископа не наставили ее на путь истинный, только вселили страх – и вовсе не перед чистилищем. Столько позорищ, столько страданий – но Валентину куда сильнее пугала перспектива оказаться взаперти дома с мужем, чем очутиться в аду.

– Сейчас все продолжится, – сказала Китерия. – Зачитают приговоры остальным осужденным.

Приговоры зачитывали даже тем узникам, что сумели вырваться из когтей инквизиции или умерли в заточении. Маленькие картонные фигурки выносили на сцену и помещали в клетки, а дети швыряли в них камни. Рядом с фигурками ставили сундуки, расписанные огнями и демонами, – они были полны костей тех, кого осудили уже после смерти и выкопали из могил. В полночь их тоже сожгут.

– Раньше было хуже, – сказала Китерия. – Когда-то осужденных гнали плетьми по городу. Не люблю смотреть на страдания.

Страдания страданиям рознь, подумала Валентина. Есть те, что наваливаются на вас без предупреждения, а иные живут с вами так долго, что вы перестаете их замечать.

День клонился к закату, приговор звучал за приговором, людей пороли, отсылали на галеры, в тюрьму или монастырь. Осужденные сознавались, осужденные каялись. Некоторых отправляли в изгнание или ссылку. В основном это были еретики и тайно практиковавшие свою веру мусульмане и евреи. Дневной свет постепенно иссяк, словно солнце, как и зрители, устало и предпочло этому печальному зрелищу иные, более отрадные развлечения.

– Мир полон одиночества, – сказала Валентина.

– Я всегда считала, что мир полон радости, – ответила на это Китерия. – Но в такие дни в это верится с трудом.

Потому что ты красивая, очаровательная и талантливая, подумала Валентина.

Возможно, именно поэтому она приехала сюда, поэтому стирала белье Лусии, поэтому продала книги Мариуса и на вырученные деньги оплачивала тюремную провизию, поэтому собиралась присоединиться к толпе за городскими стенами, когда все закончится, – и поэтому она не отвернется, когда разожгут костры. Ей потребовались годы и странные злоключения, чтобы осознать: они с Лусией одиноки так, как бывают одиноки лишь те, кого незаслуженно обошли вниманием.

Валентина раскаивалась в том, что заставила Лусию показывать чудеса. Раскаивалась в том, что била ее и называла дурой. Но больше всего ее тяготило, что, когда наступит полночь, разожгут костры и Лусия умрет, в мире станет еще больше одиночества.

Глава 54

Много лет Сантанхель отказывался умирать и был уверен, что, когда наступит момент встречи со смертью, его обуяет страх. Но сейчас ему не хотелось ни тихо всхлипывать, ни громко рыдать. Он повидал мир. И без Лусии рядом больше жить в нем не желал.

С унижениями – поркой и оглашением обвинений – было покончено. Обычно осужденных мужчин и женщин держали отдельно друг от друга, но костер ждал немногих: Лусию с Сантанхелем и старого фламандского пирата, которому заткнули рот кляпом, чтобы не выкрикивал анабаптистских наветов, да несколько сундуков с костями и пару бумажных чучел, которые надлежало сжечь вместо грешников, умерших в тюрьме или улизнувших в страны, куда не дотягивалась длань трибунала.

У осужденных на смерть забрали свечи, сняли с шеи веревки, а с головы – дурацкие колпаки. Трибуналу не дозволялось проливать кровь и устраивать казни на святой земле, поэтому для сожжения их должны были передать городским властям. Сантанхель ожидал, что их заставят ехать верхом на ослах – это был еще один способ унизить пленных, к которому любила прибегать инквизиция. Но его, Лусию и пирата босиком провели под воротами Бисагра за городские стены и заставили подняться на кемадеро^[52]. Большинство зевак проследовали за ними. Одни шли молча. Иные молились. Некоторые, успевшие напиться, гоготали и сыпали оскорблениями.

Когда прошлой ночью Лусия пришла к Сантанхелю в камеру, он сказал ей, что ему не обидно расставаться с жизнью. Он бы с радостью прожил еще сотню-другую лет, но его печалило, что Лусии досталось гораздо меньше.

– Мне жаль, что ты столько всего не увидишь, – добавил он тогда.

Лусия рассмеялась.

– Мне жаль всех тех людей, которым не доведется меня узнать.

– Как ты можешь глумиться?

– Я ничего не обещаю, Сантанхель. Знаю лишь, что, когда мы стояли в том зале перед трибуналом, я узрела иной путь. Не понимаю, куда он ведет – в рай или ад, но есть только один способ это проверить.

– Что ты вознамерилась сделать?

– Если уж мне суждено умереть, я хочу на прощание оставить в мире дыру.

Дикая магия. Настоящая магия. Та, что однажды чуть ее не убила. Чего ей теперь бояться?

– Еще не поздно сбежать, – пробормотал Сантанхель, когда они поднимались на кемадеро. Лусия могла бы песней сбросить путы с рук, окружить их покровом темноты.

– Куда бы я ни последовала, меня настигнут. А у меня еще есть здесь дела. Молись за меня, – попросила она. – Молись за нас обоих.

Сантанхель не был уверен, что вспомнит хоть одну молитву.

И на самой платформе, и под ней лежали хворост и уголь. С осужденных сняли санбенито – их вывесят в церкви в качестве напоминания прихожанам о могуществе инквизиции. Сантанхель заставил себя смотреть, как Лусию привязывают к столбу. Один из людей альгвасила засунул ей в рот кляп.

– Что вы делаете? – возмутился Сантанхель.

Квадрильеро проигнорировал его. Это Виктор подкинул идею? Из опасений, что в последние мгновения жизни Лусия может сотворить еще какое-нибудь чудо? Сантанхель видел страх в глазах Лусии, но не знал, как ее подбодрить.

Следующим к столбу привязали его самого.

Время утекало слишком быстро, казалось, словно мир на глазах выскальзывал из его рук. Столько лет, столько мгновений жизни он прожил на этом свете, но оплакать его будет некому.

Сантанхель различил в толпе Виктора, а рядом с ним – Фортуна Донадея. Доньи Беатрис видно не было. Возможно, она вернулась к мужу. Станет ли Виктор горевать по Сантанхелю? Не сразу. Не станет – пока дела не пойдут под откос, пока он не наступит на ржавый гвоздь. Пока не ощутит нехватку того, что считал само собой разумеющимся.

Валентина Ордоньо тоже была здесь, но без мужа. Она стояла рядом с дамой-драматургом в алом бархатном дублете. В свете факелов казалось, что она плачет.

Палач посветил факелом перед лицом у каждого осужденного.

– Какую смерть ты предпочтешь? – спрашивал он, предлагая им шанс покаяться и умереть быстрой смертью от удушения. Но Лусия предупредила Сантанхеля, что откажется, и попросила его поступить так же. И теперь его ждала та же смерть, что и ее.

Палач с помощью факела разжег хворост в четырех углах платформы. Никаких больше величественных церемоний. С проповедями было покончено. Остался один лишь огонь.

Сантанхель слышал треск пламени, чувствовал, как дым ест глаза. Он повернул голову и увидел на костре обнаженную Лусию с вздернутым подбородком. Она встретилась с ним взглядом, и у Сантанхеля возникло странное чувство, будто он взмывает в небо, прочь от огня. Дым заполнил его легкие, но он мог поклясться, что почувствовал аромат апельсинового цвета.

Лусия знала, что Сантанхелю страшно. Она тоже боялась. Но вскоре все закончится, и в любом случае ее ждет смерть. Не останется ни могилы, ни какого-то знака, что она прежде ходила по этой земле, – только санбенито в церкви Сан Хинес и еще одно имя в списке жертв инквизиции.

Лусия обвела взглядом толпу, и ее сердце екнуло, когда она увидела Валентину. Лусия стиснула сухую веточку розмарина. Она носила ее с собой весь этот долгий ужасный день.

Лусия могла бы затушить огонь, вздымавшийся вокруг. Могла бы исцелить и себя, и Сантанхеля. Могла бы повалить окружающие это проклятое место деревья или раздавить толпу, собравшуюся поглазеть, как умирают узники.

Обнаружился среди зевак и Виктор де Паредес, убивший Хуалит, державший Сантанхеля на привязи, как животное, и собиравшийся проделать то же самое с Лусией.

А рядом с ним, как и обещал, стоял Фортун Донадей, а золотой крест у него на груди сиял, точно святой маяк.

Лусия не сомневалась, что Донадей не удержится перед соблазном прийти сюда, покрасоваться в свете собственной победы и ее поражения. Она рассчитывала, что Фортуну крепко достанется, что она одарит его на прощание, переходя из одного мира в другой. Он был не худшим из присутствовавших здесь людей, хотя, вероятно, пострадает сильнее остальных. Впрочем, жизнь не отличалась справедливостью – как и сама Лусия.

Может быть, ничего не произойдет. А может, прольется кровь. Или, может, случится чудо, которое не увидит никто.

Треск пламени напоминал шепот. Дым пах сладко, как очаг, на котором готовят еду.

Дышите глубоко, когда-то посоветовала Лусии Теода. Если вдохнете достаточно дыма, возможно, умрете раньше, чем огонь до вас доберется. Лусия надеялась, что Теода цела и невредима. Что она обрела счастье, и что ангел теперь сообщает ей только добрые вести. Что однажды она еще сможет повидаться с подругой.

Лусия повернула голову и посмотрела на Сантанхеля сквозь клубы дыма. Он неотрывно наблюдал за ней своими странными глазами. Жар был почти невыносимым. Лусия чувствовала, как капли пота сбегают по бедрам и между грудей. Стоило бы подождать еще немного, но страх внутри рос, и ей нужны были силы, чтобы справиться с задачей.

Она нащупала слова, с которых началось это приключение: Aboltar kazal, aboltar mazal. Сперва они исправили подгорелый хлеб, затем платье, затем бокалы. Которые были уничтожены, но после обрели новую жизнь.

Лусия чувствовала, как ужас раздирает на части мотив, звучащий у нее внутри, пытается изменить его форму. Сила просилась наружу. Пришло время дать ей волю. Если эта сила хочет быть опасной и неуправляемой, хочет вырасти и стать страшнее, чем она есть, то кто такая Лусия, чтобы преграждать путь ее тщеславию?

Лусия посмотрела на Донадея, вгляделась в его самодовольное лицо, в большой зеленый изумруд в центре золотого креста на его груди – креста, который Фортун накрывал ладонью всякий раз, когда обращался к серьезной магии. Только этот камень остался неподвластен силе ее напевов во время третьего испытания, не превратился в скарабея, паука или еще какую ползучую тварь. Когда Донадей явился в зал трибунала очернить Лусию, когда она увидела, что этот изумруд все так же крупен и безупречен, как и тогда у озера, в голове у нее зазвучал голос Сантанхеля. Это значит «камень», «талисман». Подобные предметы были редкостью, они усиливали способности ворожеев. Тогда заклинания обретали такую силу, что с помощью них можно было расколоть валун с первой попытки.

Вспомнились Лусии и слова матери, перечисляющей созвездия. Ничто на свете не есть лишь нечто одно.

Аромат апельсинового цвета заполнил ноздри. Лусия ощущала силу Сантанхеля, ту, что почуяла ее силу тогда на улице у тетиного дома, – а еще его влияние, удачливость, которая, вероятно, защитит сейчас Виктора де Паредеса и, возможно, спасет их самих.

Виктор нахмурился, раздраженно поджал губы. Лусия не сомневалась, что кляп ей в рот вставили по его указке. А может, идею подал Донадей. Им следовало бы догадаться, что Лусия не нуждалась в голосе – только в словах, что подарила ей Хуалит, в испанских словах, которые изгнание перековало в иной язык. Когда-то Лусия сумела спеть даже с рассеченным надвое языком, и сейчас она тоже пела, рисуя золотые слова в темноте, как научил ее Сантанхель.

Aboltar kazal, aboltar mazal.

Этот мотив вырвался из нее в последний раз, разрывая, меняя мир и выворачивая его наизнанку.

Что сменит вид, то сменит участь.

Глава 55

Той ночью в тени ворот Бисагра, невдалеке от реки Тахо, изменники Гильен Сантанхель и Лусия Котадо, а также фламандский пират, известный под именем Плиний, были казнены по приказу инквизиции. Их поглотило земное пламя, и они отправились на вечные муки – вновь и вновь сгорать в кострах ада.

По крайней мере, так сказал королю его исповедник фра Диего. Если и поползли шепотки, что на пепелище не нашли останков, то было лишь очередное подтверждение: эти люди – бессмертные творения дьявола, иллюзии в греховной человеческой оболочке.

Шепотки так и не достигли короля – он лежал на смертном одре в Эскориале, пожираемый пламенем подагры. И не мог найти себе удобного положения.

Филипп слышал, что предсказывала та горгулья Теода Алькон, но был уверен, что умрет мирной смертью. Он не собирался молить Господа или страдать в голос. Он хотел показать миру, как великий муж отходит в рай. Филипп вызвал исповедника и братьев и приказал принести его драгоценные реликвии, затем прижался губами к останкам почитаемых им святых. Он искал утешения – и в какой-то мере обрел его, хотя короля удивило, что от святых мощей исходит аромат апельсинового цвета. Это явно что-то значит, сказал он себе, оплакивая Испанию и испытывая тоску, источника которой назвать не мог.

После казни донья Валентина вернулась в Мадрид, но Мариуса к себе в постель больше не пустила. Вместо этого она пригласила погостить Китерию Эскарсегу с ее громкими друзьями-артистами. Кухарка уволилась, но Валентине было все равно. Она наняла новенькую девчонку из приюта, которую Китерия обучила грамоте и у которой обнаружился огромный талант к соусам. Валентина и Китерия провели обряд в старой комнате Лусии, где погиб телохранитель. Омыли пол сладкой водой и выпили отвар руты. Заявили, что духи довольны и что в этом доме будет твориться великое искусство. И постоянно смеялись над шутками, которых Мариус не понимал.

Когда терпеть все это ему стало совсем невыносимо, он уехал в сельскую местность, где мог ездить верхом и сетовать на жалкие оливковые деревья, которые не приносили плодов. Валентина так и не родила ребенка, но у нее было множество дочерей, которые съезжались со всей Испании в дом на улице Лос Сантос в поисках убежища.

Фортун Донадей плохо спал в ночь после казни – и во все последующие ночи. Похоже, его магические силы иссякли. Он по-прежнему красиво пел и был способен извлекать из виуэлы горестные и радостные мелодии. Мог сотворить иллюзию-другую для развлечения. Но создавать галеоны, певчих птиц или подвластные ему тени – нет. Новый патрон Донадея потребовал объяснений, но ответить Фортуну было нечего.

– Почему ты больше не носишь золотой крест, Фортун? – спросил его Виктор. – Утратил веру в Бога?

– Я отдал его обездоленным, – соврал Донадей.

Он не мог рассказать Виктору, что большой изумруд посередине креста дал трещину и почему для него это так губительно. Тот камень, который впитывал и приумножал его силы, который даровал ему возможность творить чудеса, раскололся от жара костра. Донадей не знал, как это объяснить, но был убежден, что виновата в его беде Лусия Котадо.

Поэтому он сказал патрону, что страдает от недуга, но уверен – его способности вернутся. Дон Виктор заверил Донадея, что знает одного мудреца, который может помочь Фортуну восстановить его дар и наделит его силой и могуществом, каких Принц оливок себе даже не представляет. Нужно лишь отправиться в дальнее путешествие, и в конце него, за воротами южного города, они заключат сделку.

Виктор сообщил своему бесполезному чудотворцу, что им нужно совершить путешествие. У него имелась карта и инструкции, начертанные самим Тэлло де Паредесом и передававшиеся в его семье от поколения к поколению на протяжении почти пяти сотен лет. Виктор сказал Донадею, что до отправления осталось совсем немного, считаные дни. Однако каждое утро находил причину для отсрочки.

Ему было страшно оставить жену.

Страшно отправиться в путь.

Страшно получать письма с вестями.

Когда его жена понесла, он испытал такой ужас, что оказался неспособен с ним справиться. Страх – это острое, беспредельное чувство – был для Виктора внове.

Все изменится, когда мое дитя придет на свет, убеждал себя де Паредес. Но увидев в колыбели новорожденного сына, он испытал еще больший страх. Мог думать лишь об опасностях этого мира, грозивших малым и беспомощным. Виктор стал бояться сквозняков. Стал бояться жары. Стал обращаться к лекарям и астрологам. Его состояние сошло на нет, потому что Виктор боялся принимать решения – а вдруг они окажутся неверными?

В конце концов, жена ушла от него.

– Отыщи меня, когда опомнишься. Я буду ждать, – пообещала она и отправилась к своим богатым родителям с младенцем на руках.

Я приеду за ней, поклялся Виктор. Завтра.

Мы отправимся в тот южный город, и я верну себе вкус к жизни, заявил он Донадею. Завтра.

Так он и умер – один, в собственной постели, страшась выйти из дома, страшась никогда из дома не выйти, страшась прошептать что-нибудь кроме «завтра».

Ранним утром в дешевой комнате обшарпанной гостиницы в сомнительном районе Валенсии молодая пара дожидалась восхода солнца.

Примерно в полночь неподалеку от гавани возникли трое людей – обнаженные и перепачканные сажей. Один из них, фламандский пират, которому почему-то вновь даровали жизнь, не стал сомневаться в своей удаче. Он вытащил кляп из рта и молча умчался в ночь.

Двое других выкупались в соленой воде и облачились в одежду, что сушилась на улице, – женщина шепнула пару слов, и количество вещей на веревке удвоилось. У них не было денег, но у мужчины со льдисто-белыми волосами имелись связи среди преступников и воров в каждом портовом городе.

И сейчас, запершись у себя в комнате, они лежали на покрывале лбом ко лбу и держались за руки.

– Даже если ты станешь последним, что я увижу перед смертью, – прошептал он, – все это того стоило.

Возможно, стоило сказать еще что-то, но, как только первые лучи солнца проникли в окно, он обратился в пепел. Лусия знала, что ее любовь уничтожит Сантанхеля.

Она закрыла глаза и принялась молиться на кастильском, на латыни, на обрывках иврита, которые помнила. А затем заговорила на языке, который был всеми этими языками и ни одним из них, произнесла слова, которые использовала, чтобы даровать им свободу. Воззвала к единственной настоящей магии, какую знала.

Лусия вдохнула и выдохнула, а пепел подле нее взметнулся, и рядом вновь растянулось бледное тело Сантанхеля, обретшее целостность, как разбитый бокал, собравшийся воедино.

– Идеально, – прошептала Лусия, глядя на любимого в мягком свете зари.

Никто за ними не гнался. Никто не знал, что они живы. Лусия ждала до последнего, а затем бросила слова в огонь. Им стоило умереть, чтобы на них больше никогда не объявляли охоту.

Сантанхель договорился о местечке для них на корабле до Голландии.

Они не старились. И не менялись. Они тысячу раз объехали мир. И возможно, странствуют до сих пор.

Любой город для них внове, любой край для них открытие. Так бывает, когда проходит достаточно много времени – такой уж у него эффект. Однажды они откроют ворота в сад в незнакомой деревне. Рука об руку пройдут по апельсиновой роще. Значит, это место действительно существует, подумают они, не догадываясь, что оба видели сей момент во снах.

Каждую ночь она плотно закрывает окна, чтобы не допустить сквозняка, и каждое утро он умирает и возрождается рядом с ней. Много лет она вновь и вновь напоминает его сердцу, как биться. Он целует ее пальцы, расчесывает ей волосы и дорожит ею, как способен только тот, кто однажды лишился своей удачи, а затем обрел ее вновь.

От автора

Напевы, или поговорки, – неотъемлемая часть ладино и один из важнейших инструментов сохранения языка. Трудно точно сказать, где и когда возникли подобные напевы, но вероятность того, что они существовали именно в такой форме именно в ту эпоху, невелика. Эти слова пересекают океаны и мили и находят Лусию, и я сочла, что могу позволить им пересечь и время.

Ради драматического эффекта я изменила даты и некоторые подробности заключения Лукреции де Леон в тюрьме инквизиции и краха Антонио Переса и его последующего бегства из Испании. Он действительно неоднократно ускользал из плена и верил, что это было предсказано звездами. В конце концов Перес осел в Англии, где, как считается, стал прообразом для персонажа (карикатурного) дона Адриано де Армадо в комедии Шекспира «Бесплодные усилия любви». Имущество Переса было конфисковано испанской короной, а Ла Касилья стала монастырем.

Благодарности

В издательствах Flatiron Books и Macmillan: большое спасибо моему редактору Меган Линч, которая провела меня по новой территории с добротой и пониманием. Спасибо также Бобу Миллеру за то, что дал этой книге дом, Кукуве Ашун, Киту Хейсу, Келли Гейтсман, Кэтрин Турро, Марисе Тасака, Эрин Гордон, Нэнси Трипук, Кэт Кенни, Марлене Биттнер, Эмили Уолтерс, Моргану Митчеллу, Винсенту Стэнли, Питеру Ричардсону, Донне Ноетцель, Элизабет Хаббард, Малати Чавали, Луис Грилли, Миган Лихи, Патриции Доэрти, Брэду Уоду, Дженн Гонсалес и всем нашим невероятным сотрудникам отдела продаж, которые так много сделали для моих книг и меня. Как всегда, спасибо Джону Ягеду за настоящую магию для этого проекта.

В Великобритании: огромная благодарность моей команде в издательстве Viking-PRH, а также Харриет Бартон и Викки Мойнес за то, что рискнули вместе со мной.

В New Leaf: я глубоко признательна Линдси Ховард, Кайферу Людвигу, Трейси Уильямс, Дженниа Картер, Годдез Фигероа, Хилари Печеоне, Эйлин Лалли, Джо Волпе, Алайне Мауро, Ким Роджерс, Донне Йи, Габби Бенджамин, суровой и любезной Джордан Хилл за то, что много раз удерживала меня от излишеств, и Джоанне Волпе – моей руте и розмарину, отгоняющему сглаз. Спасибо вам за веру.

Многие люди помогали мне создавать мир Лусии и Сантанхеля. Я бы хотела поблагодарить моего ассистента-исследователя Робин Келло, которая с терпением и изобретательностью выполняла множество необычных запросов; Хавьера Кастро-Ибасету, который любезно прочел сырой вариант рукописи; Робин Вассерман, которая помогла мне разобраться в том, как во времена Ренессанса воспринимали магию и науку; Дэвида Питерсона, который помог мне со среднеегипетским языком; Центру еврейских исследований Струма при университете Вашингтона и их цифровой коллекции сефардских исследований; профессора Ханан Болель за то, что перевела посвящения этой книги на ладино, а также множество людей, которые стараются сохранить ладино и его напевы, включая Лилу Абраванель, группу Ladino Uprising/Living in Ladino, Sefardiweb, eSefarad.com и Майкла Кастро.

Книги и статьи, которые больше всего помогли мне в исследованиях: «От Мадрида до Чистилища: искусство смерти в Испании XVI века» Карлоса М. Н. Эйре; «Власть и гендер в Испании эпохи Возрождения: восемь женщин из семьи Мендоса, 1490–1650», под редакцией Хелен Надер; «Испанские евреи: история сефардов» под редакцией Джейн С. Гербер; «Испанская инквизиция: поправки в истории» Генри Камена; «Тайные Евреи: сложная идентичность криптоевреев и криптоиудаизма» Хуана Маркоса Бехарано Гутьерреса; «Воплощать собой чудеса: создание иллюзий в Испании раннего Нового времени» Эстер Фернандес; «К слову об Испании: эволюция расы и нации в испаноязычном мире» Антонио Фероса; «Неосмотрительный король: новая жизнь Филиппа II» Джеффри Паркера; «Повседневная жизнь в Испании в Золотом веке» Марселин Дефурно; «Повседневная жизнь во времена Испанской инквизиции» Джеймса М. Андерсона; «Инквизиция и общество в Королевстве Валенсия, 1478–1834» Стивена Халицера; «Испанские тюрьмы: инквизиция дома и за границей» Артура Гриффитса; «За первым столом: еда и социальная идентичность в Испании раннего Нового времени» Джоди Кэмпбелл; «Пикатрикс: средневековый трактат об астральной магии», перевод и предисловие Дэна Эттрелла и Дэвида Поррека; «Сокровище сефардов: фольклор языковой семьи джудио» Беки Бардавид и Фанти Эндер; «Ритуальные медицинские традиции сефардских женщин: умаслить духов, исцелить больных» Айзека Джека Леви и Розмари Леви-Зумвальт; «Разговор на поговорках: иудейско-испанские напевы в контексте» Исаака Джека Леви и Розмари Леви Зумвальт, опубликовано в журнале New Horizons in Sephardic Studies; «Сны Лукреции: политика и пророчества в Испании шестнадцатого века» Ричарда Л. Кагана; «Сновидица Лукреция: пророчества, когнитивная наука и испанская инквизиция» Келли Балкли; «Суд инквизиции над Херонимо де Рохасом, мориском из Толедо (1601–1603 гг.)» Мерседес Гарсия-Ареналь и Рафаэля Бенитеса Санчеса-Бланко, опубликовано в Heterodoxia Iberica; «Лелио Орси, Антонио Перес и “Минотавр у разбитого лабиринта”» Роды Эйтель-Портер, опубликовано в Print Quarterly; «Коллекция Антонио Переса, служащего секретаря Филиппа II» Анжелы Делафорс, опубликовано в журнале The Burlington Magazine.

В Лос-Анджелесе: спасибо Морган Фейхи (которая помогла мне найти Робин Келло), Джеймсу Фриману, Эдриенн Эриксон, Гретхен Макнил, Мишель Чихара, Саре Месле, Кристен Киттшер, Робин Бенуэй, Рэйчел Мартин, Робин Бэкон и Зигги, который однажды расскажет свои чудесные истории. Огромное спасибо Кристине, Сэму, Эмили и Райану Аламеддину за то, что они самые лучшие, и за помощь с арабским языком. Любовь и благодарность моей маме, которая больше всех была рада рождению этой истории; Фредди – за то, что дремал рядом со мной, пока я работала, и Э., который всегда знает, как привести меня в чувство.

Всюду: спасибо Зорайде Кордове, Сьюзен Деннард, Алексу Брэкену, Рэйнбоу Роуэлл, Гамин Гильотт, Майклу Фернандесу и Людовико Эйнауди, чья музыка сопровождает каждый мой черновик. Бесконечная благодарность Келли Линк, Холли Блэк и Саре Рис Бреннан за чтение самых первых набросков этой книги.

Часть моих предков бежала из Испании во время гонений 1492 года. Некоторые на время задержались, но в итоге были вынуждены покинуть страну. Моя последняя благодарность – призракам, которые составляли мне компанию на протяжении всей работы над этой книгой.