I

Сестрички Трифоновы родились зимой в четыре утра, разойдясь на выходе в несколько минут. Условно старшая, Лиза, оказалась криклива и в целом нормальна. Второй имя дали не сразу, молчаливая картофелина не реагировала никак на внешние раздражители, чем перепугала мать и докторов – те упорно твердили, что девочка либо не жилец, либо идиотка.

В конце концов назвать решили Ниной – в честь бабки по матери, которая к моменту рождения внучек второй год лежала в огороженном занавесками закутке в дальнем углу пятистенной избы. Бабка не вставала: ноги не держали, а изношенный мозг терялся, сбоил, не понимал, куда и зачем идти. Так и лежала на высокой кровати с блестящими набалдашниками, в прелой полутьме и в метре от красного уголка с пластмассовыми цветками вокруг икон.

Отец девочек Николай, всю жизнь шоферивший на тяжелых автомобилях и мало чему удивлявшийся, вроде бы и готовился к событию, а все равно ошалел от пополнения. Молча привез их с супругой Марией домой, они поднесли сонные кульки бабке, показать, как положено. Та, находясь в обычном своем оцепенении, с любопытством взглянула на полузнакомых людей сквозь пелену, которая за последние годы становилась все толще, мягче и непрогляднее. Потом взглянула на младенцев и, кажется, не очень поняла назначение двух живых и сопящих комков плоти. По очереди ткнула в оба пальцем, сначала в начинавшую пробуждаться Лизу, потом в Нину. На тезке задержалась и будто вспомнила что-то – на лбу собрались морщины. Попыталась сказать, но не вязались слова, предложения никак не загустевали. Поразевала рот, да и отвернулась. Потом только через силу выдавила, словно огрызок от мысли:

– Наша...

С младенчества девочек приучали к бабушке не приближаться и не беспокоить ее. Они туда особо и не совались: неинтересно и страшновато.

Не считая разницы в темпераментах и внешней похожести – не близнецы, но двойняшки! – детство девочек ничем примечательным не запомнилось. В два года Лизу укусила в ногу соседская дворняжка. В четыре Нина распорола ступню о гвоздь – заживало долго, а забылось быстро. Сестринская любовь иногда достигала пика – и тогда они упоенно играли с единственной куклой в доме. Когда начинался отлив, доходило и до нехороших слов, и даже до порванного свитера однажды. Но в общем тоже как у всех.

К тому времени как девочкам исполнилось пять, семье дали квартиру, аккурат под Олимпиаду. Не то чтобы в городе, но планы на станцию метро неподалеку уже были. Переезд стал событием гигантским и не для всех приятным. Уже когда перевязали тряпьем в кузове грузовика комод, кровати и всякое по мелочи, когда забрали вазы, открутили полки и начали аккуратно переносить бабушку в стоявшую тут же легковушку – она там, за пеленой, будто почувствовала, как рвутся только ей видимые струнки, и негромко завыла. В своем забытье она прожила куда дольше отведенного докторами срока и теперь откровенно не понимала, почему уклад ее жизни меняется и все, к чему она привыкла, привязано надежно к бортам грузовика.

Трехкомнатная квартира – новая, пахнущая краской, деревом, строительной пылью – убила бабушку Нину за два месяца. От еды она отказалась совсем, а приходившие с уколами доктора, имевшие при себе разве что грушу тонометра да стетоскоп, разводили руками: ну а чего вы хотите? Здесь у нее тоже был закуток, отгороженный новым громоздким шифоньером, и тоже были иконы и окно, в которое она не смотрела. И девочкам, как и в деревне, строго-настрого было запрещено к ней приближаться и беспокоить ее.

Нина, впрочем, смутно помнила, что однажды, когда мать была занята уборкой, а Лизка с отцом отправились в магазин, ей таки пришлось обогнуть несуразный коричневый шкаф и дойти до пахнущего лекарствами угла. Не по своей воле: синий резиновый мячик с тремя белыми полосками на боку, совсем новый, не опробованный еще ни на маминых вазах, ни на кошке, выскользнул из пальцев и неожиданно резво покатился в ту комнату, где жила баба Нина. Девочка побежала за синим виляющим пятном и оказалась там, где находиться было нельзя.

Мячик торчал блестящим боком из-под кровати, а бабушка вроде как спала. Девочка даже не вздрогнула, когда почувствовала узловатые пальцы на своей руке. И кажется, баба Нина ей что-то говорила и не отпускала ее руку. Это было необычно: за пять лет та произнесла слов десять, сплошная абракадабра, ничего не понять. Нина-девочка заплакала, а Нина-бабушка шептала. Запомнилось белое лицо матери, которая прибежала и потащила дочь от кровати, и тут начиналась в воспоминаниях совсем какая-то нелепица: мама была крепкой, сильной, а бабка сухой, маленькой и седой, но разомкнуть пальцы мама Маша сумела не сразу.

Бабушка Нина умерла через день после события с мячиком, и на поминках сидели отчаянно малым составом: из деревни ехать никто не хотел, а в городе знакомых как-то не завелось. Шифоньер встал на законное место у стены, а лекарственный дух из угла третьей, самой большой комнаты постепенно выветрился.

С возрастом девочки начали отличаться друг от друга, словно сбрасывали пухлую детскую, примерно одинаковую, оболочку и являли в характерах новые грани. Лиза становилась прагматичной, Нина витала в облаках. Лиза затерла до дыр энциклопедию, а Нина не выпускала из рук зеленый томик сказок – обложка давно потерялась, и страницы держались меж изорванных листов форзаца.

Само собой разумеется, Нина была куда чувствительнее. Так, например, в шесть лет ее вдруг ударило мыслью, что любой человек может солгать, глядя ей в глаза, – и она двое суток сидела с чувством безотчетной тревоги и страха. Когда она поделилась этим – значимым для нее – открытием с сестрой, та лишь пожала плечами. Нина не понимала, как можно быть уверенным хоть в ком-то из окружавших ее людей. Определенный рейтинг доверия был у Лизки да у мамы с папой – не по их добродетели, а просто: ну куда ж от них денешься? Дальше – чернота, сквозь которую она не видела. К вечеру второго дня, уже уплывая в сон, она почему-то почуяла запах лекарств – и сложилась в голове забавная картинка из падающих сверху разноцветных цветков (они как раз не пахли ничем, хотя, казалось бы, такие красивые...).

С той же поры Нина научилась делить людей на тех, кто мог обидеть, и других, за которых можно – нужно было – вступаться. Неуемная фантазия, щедро сдобренная сказками, выдала ей такой образ: маме, папе и Лизке она выдаст невидимый щит от врагов, как у Ильи Муромца на картинке из книжки. А вот что делать с этими самыми врагами, она так и не поняла, расчерчивая у себя в голове первую детскую систему координат жизни.

– А себе-то щит сделаешь? – усмехнулась насквозь материалистичная Лиза, услышав стратегию сестры, которая с серьезным видом изложила ей свою концепцию взаимодействия с миром.

– Как-нибудь и себе, наверное, сделаю, – задумалась Нина.

Услышав соображения дочери, Мария ненадолго встревожилась и даже побеседовала со знакомой докторшей из интеллигентных, но та ее успокоила, объяснив, что ребенок чувствительный, что из таких и писатели получаются, и музыканты, и еще всякие.

Нина, конечно, позабыла частично эту неделю нервозности, но так и не забросила накрывать воображаемым зонтиком совсем уж убогих, типа глупого Коськи с толстенными окулярами очков, над которым одноклассники как только не измывались.

В восьмом классе с девочками произошло знаменательное событие: их позвали гулять. Обеих сразу. Не будучи круглыми отличницами, они великолепно вписывались в самую широкую социальную страту своего класса и в целом считались «своими девчонками». Компания собиралась за гаражами, мальчики и девочки, у кого-то даже была гитара, а еще кто-то слил у отца из бутыли деревенского самогона. Нине нравилось все: и смеяться над несуразным Толиком, который весь вечер старался извлечь из гитары минимально приемлемый мотив, и попробовать вонючую папиросу, и отбривать шутки Стасика из девятого «А» – с ней Стасик почему-то становился особенным острословом. Лиза иногда морщилась, считая мелкую, как она ее про себя называла, слишком шумной и разбитной, и на сырые от дождя бревна не садилась, но этими посиделками она как бы цементировала свой статус в пищевой цепочке восьмого «В», поэтому уходить тоже не торопилась.

– Чо, малая, давай попробуй. – Стасик протянул Нине мутный стакан, один на всю компанию. В стакане плескалась беловатая жидкость на два пальца, и приложились к сосуду уже почти все. Нина помедлила и с опаской взглянула на сестру. Та, как обычно, морщилась, но явного неодобрения не высказывала. Обе, впрочем, хорошо знали, что, если такое вскроется дома, убьют обеих: отец алкоголь не переносил.

– Да ну тя, Стасик, бормотуху твою пить, – попыталась отскочить Нина. – Вот у нас папка ликер привез недавно, там прям вкусно было... А тут...

Она никогда не пробовала алкоголь, и ликера никакого не было, но ответ должен был быть железобетонным, чтоб Стасик отстал.

– Зассала, что ль? – Методы девятиклассника были отчаянно простыми, но эффективными.

Ситуация начинала выходить из-под контроля, да и резкая смена отношения девочку не радовала. Вырвав из пальцев с заусенцами стакан и шумно выдохнув для смеху, как показывали в телевизионных комедиях (тут тоже засмеялись), Нина зажмурилась и глотнула.

За три месяца до этого дома появился телевизор. Собственный, огромный коричнево-черный ящик, с не всегда четким изображением, он оказывал на Нину поистине волшебный эффект. Смотреть в него она была готова часами, даже если там не происходило ничего интересного. А если начинался концерт или мультфильм, она смотрела в экран как завороженная, не замечая темноты вокруг светящегося экрана и надеясь, что родители не загонят спать. Телевизионная картинка помогала ей заполнять пробелы в понимании того, как работает окружающий мир. Так и не смирившись с тем, что душа другого человека для нее – потемки навсегда, Нина пыталась компенсировать это незнание информацией о том, как там что еще происходит в жизни.

Когда обжигающая и вонючая жидкость ухнула в пищевод, Нина сначала увидела окруженное тьмой белое пятно. Пятно расширялось и наконец превратилось в прямоугольное окно, с рябью, но до рези в глазах яркой картинкой. «Телевизор», – отстраненно подумала девочка. Так же отстраненно подумала, что ее сейчас стошнит, но не открыла ни глаза, ни рот. Стало страшно и интересно. В раскрывшемся окне она видела дорогу и краешком сознания даже узнала ее – дорога вела на ближнюю речку, к лодочной станции, они туда летом ездили с родителями. По дороге мчался черный мотоцикл «Ява», на нем сидели два подростка. В том, который сидел сзади, Нина опознала Стасика и даже хихикнула: «Вашу маму и там и тут показывают». Водителя она не знала, но решила, что это Стасиков старший брат: он им постоянно хвастался.

Мотоцикл, не снижая скорости, вылетел на перекресток – прямо в тяжелую железную морду грузового «Урала». Звука не было, поэтому еле слышный жалкий крик у Нины додумался сам. Брызнули мелкие металлические детали мотоцикла, а два тряпичных, странно переломанных тела покатились по асфальту, оставляя за собой липкие вишневые дорожки. Громада грузовика проехала еще несколько метров, подминая под себя хлипкий остов мотоцикла, и остановилась, одно из колес накрыло запрокинутую руку лежавшего навзничь Стасика, словно скалка – тонкую полоску пельменного теста.

Нина открыла глаза. Телевизора не было, вокруг стояли серые гаражи, в стакане плескался самогон, одноклассники хихикали. Лиза смотрела непонимающе. В голове начинался шум, тринадцатилетний организм без боя сдавался ядреной деревенской сивухе.

– Во-о-о-о-о! – заревел Стасик. – Наш человек!

Чувствуя тошноту и тепло внутри, стремительно пьяневшая Нина стояла, улыбалась, слушала разговоры вокруг. С вялым удивлением отметила, что Лиза тоже пригубила.

Стасик тем временем хвастался:

– Я в воскресенье еще привезу – там настоящий портвейн, все попробуете! Закачаешься!

Нина хихикнула.

– Как же ты привезешь, если ты мертвый будешь?.. – Слова казались такими логичными до того, как она их произнесла.

– Чего? – непонимающе мотнул головой Стасик. – Тришка, ты окосела уже, что ли?

– А ты на лодочной станции портвейн берешь, да? Ты туда не езди. Вас грузовиком сшибет. Кровищи будет!.. – Девочка пьяно вздохнула. – Ты сразу помрешь, брат до больницы доедет.

Гитара замолчала. Лиза смотрела обеспокоенно, парни посмеивались.

– У Трифоновой номер два поехала крыша, – хихикнул Толик-гитарист, потом обернулся к Лизе и с напускной тревогой спросил:

– У вас это не семейное, случайно? Чертей гонять.

– Рот закрой, – огрызнулась Лиза и решительно подхватила сестру под мышку, понимая, что надо срочно вести ее домой. С тоской подумала о том, что скажут родители. Такой хороший вечер был...

– А кровь – она как вишня, – продолжала бормотать Нина, – такие дорожки, как от компота, на дороге, темные. Лизк, а у тебя телевизор не включали? Фу, чем пахнет так...

Сразу после ее вытошнило на новые кеды.

* * *

Проснувшись на следующий день, Нина с удивительной ясностью помнила все. И как Лиза тащила ее домой, и как орал, порываясь взяться за ремень, отец, и как смотрела мать. Еще она помнила телевизор, но при малейшей попытке восстановить перед глазами картинку к горлу подкатывала тошнота. В школу ее, конечно, не отправили, поэтому пришлось лежать и скучать дома. Записка на столе от ушедших на работу родителей строго гласила: «Котлеты в холодильнике! Из дома ни шагу! Вечером разговор!»

Съев, не разогревая, пару котлет и выпив сладкого чая, девочка устроилась на кровати с книжкой, что-то про современных робинзонов, но сосредоточиться не могла и снова уснула. Разбудил ее звонок в дверь. Взглянув на часы и удивившись тому, сколько проспала – было уже двенадцать, – Нина побежала открывать. На пороге стоял Валерчик, сосед сверху. То есть для нее он, конечно, был дядя Валера, это между собой Валерчиком его звали родители и все остальные жители подъезда. Валерчику было под сорок, носил он исключительно домашние трико с пузырями на коленях, а поверх тощих плеч накидывал неопределенного цвета куртку.

У Валерчика был обход: не хватало тридцати копеек. К Трифоновым он стукнулся без особой надежды: знал, что все на работе, а девочки должны быть в школе. Он вообще испытывал боязливое уважение к родителям девочек и просил здесь нечасто. Но его уже начинало потряхивать – верный признак того, что действовать надо быстро.

– Родители на работе, что ль? – разочарованно протянул он, заглядывая в глубь прихожей, словно надеясь разглядеть там взрослых. – А ты чего дома сидишь?

Нина не отвечала. Она в этот момент очень ясно и с легкой грустью поняла, что окончательно сошла с ума. Сквозь засаленную куртку она видела худое, с маленьким брюшком, тело. Не касаясь, чувствовала сухую немытую и грубую кожу. А из-под кожи ей прямо в глаза светило. Серовато-белесое свечение шло от двух пожухлых крылышек легких. Красным бился комок сердца. Синевато-зелеными бугорками пульсировала печень. Желудок был желтый, как лампа светофора, и в нем она видела белое. Отрешенно подумала, что это там, очевидно, рыба и, очевидно, из универсама на углу, маме надо сказать: она давно запечь хотела... Еще была вторая мысль – что все здесь не так и так быть не должно, она видела в учебниках, как все это выглядит, а здесь было лишь разложение и гнилье. Вспомнился запах перемешанных с землей мокрых листьев, которые она месила резиновыми сапогами на похоронах бабушки.

Нина завизжала и захлопнула обитую дерматином дверь. Валерчик, почесавшись, хмыкнул – дурная у интеллигентов девка – и пошел дальше, а она не вылезала из-под одеяла до трех часов, пока не пришла Лизка.

* * *

Через неделю мотоцикл, на котором Стасик и Витя Масловы мчали на лодочную станцию, налетел на грузовик «Урал». Стасику сломало шею сразу, а его брат Витя почти минуту лежал на обочине в сознании, повинуясь сбоящей мозаике синапсов и почему-то удивляясь, какая тут сырая земля, хотя дождя вроде не было. Еще промелькнуло ощущение, что половина черепа куда-то делась и хрен он ее найдет в этих кустах, а затем его укутала белизна комы, и к больнице он уже не дышал.

Валерчик скончался двумя днями позднее: цирроз был уже такой, что лечить бесполезно.

Про алкаша соседа никто и не удивился, а вот после того, как по улице пронесли закрытые, с красной обивкой, гробы с братьями Масловыми, Нину пришлось срочно переводить в другую школу. Родителям она ничего объяснить не смогла: не знала как. Но однажды после школы пришла с огромным кровоподтеком чуть ниже виска: запустили камнем из бывшей компании Стасика, что вечно бурлила у крыльца школы. Не из большой любви к нему даже, а так – интригующее развлечение, ведьма сраная.

Мать отправилась к директору школы, и та тоже ничего не смогла объяснить. Вся история до нее дошла от собственной дочери, которая была тогда за гаражами и видела побелевшую пьяную Трифонову, и теперь у крепкой дамы-хозяйственницы случился внутренний конфликт: в чертовщину она не верила категорически, но и неприятностей в школе ей не надо было. Ласково посоветовала Марии перевести девочек – хотя бы одну! – в другую школу. Ну и следить получше, конечно, куда без этого. Покивали и повздыхали, по-бабьи друг друга поняли: Мария была кротким человеком – и убедить ее было легко в чем угодно. Девочка сложная, вышел конфликт, какой не знаю, но вот ребята больно обозлились... А учится она хорошо, почти отлично, так и чего портить ей жизнь, вам ведь и самой этих проблем не надо. Историю о предсказании директорша при ней ворошить не стала: зачем...

* * *

То, что Нина теперь ездила в новую школу, поначалу девочек сблизило. Дома они пересказывали друг дружке новости прошедшего полудня, под вечер садились делать уроки за один и тот же накрытый куском стекла стол, хотя Нина стала сползать в тройки: слишком часто задумывалась и все меньше внимания уделяла аккуратности и точности выполнения домашнего задания.

Она пока еще не боялась говорить Лизе о новых ощущениях – а они стали накатывать все чаще. На улице она вдруг замечала легкое свечение из-под одежды некоторых людей – а иногда и прямо из голов. Каждый раз оно было разного цвета – то нежно-розоватого, то ядовито-зеленого, то вдруг отдавало пепельным серым. Кроме сестры, об этих биологических бликах не знал никто, а Нине не сразу пришла в голову идея заглянуть в учебник биологии, чтобы сравнить то, что видела она, с грубоватыми типографскими рисунками. Вечер, когда на одной из страниц учебника она увидела ровно такие же, пусть и черно-белые, крылышки легких, печень, желудок, кишечник и мозг, запомнился ей навсегда. До поздней ночи она вглядывалась в страницы и водила пальцем по бесстыдно ободранным человеческим скелетам с намотанной на них плотью.

С того вечера она вглядывалась в окружавших ее людей с любопытством, хоть и брезгливым. И интуитивно начала понимать, что каждый цвет органа что-нибудь да значил. Самые неприятные и отталкивающие цвета обычно были у людей с мрачными непроницаемыми лицами, кожа на которых тоже приобрела неестественный пергаментный оттенок. От них Нина старалась отойти подальше, по-детски пугаясь, а потом еще долго пробовала на вкус новое для нее чувство взрослой грусти, которое, казалось, поселилось внутри навсегда.

Случай, который эту грусть помог если не побороть, то слегка укротить, произошел у магазина, где она ждала задержавшуюся на кассе мать. Внимание ее привлек отчаянно плешивый и шелудивый пес, привязанный к перилам: тоже кого-то ждал. Два почерневших, будто на негативе, камешка почек болтались внутри животного, очевидно причиняя ему сильную боль, от которой собака визгливо поскуливала. Нина почувствовала было привычную волну беспомощной грусти, которая начала подниматься внутри, и инстинктивно дернула рукой, словно отгораживаясь или гладя издалека животное, как вдруг почувствовала пальцами что-то, словно волну плотного воздуха. Пес замолк, прислушиваясь к ощущениям, а Нина вновь увидела новое – белесый, похожий на медузу, неровный купол, который возник над плешивой головой. Почки пса сменили свой цвет с отчаянно-черного на сероватый, сам он немедленно опорожнился на газон едкой смесью и далее сидел мирно, не чувствуя боли, а девочка удивленно смотрела на белое возникшее над собачьей головой свечение – зонтик, – которое никак не рассеивалось и передвигалось с животным, куда бы пес ни двигался.

Придя в себя, Нина почувствовала сильную слабость и холодный пот, выступивший на лбу и висках, а воздуха почему-то не хватало, и пришлось делать глубокие вдохи, от которых сразу закружилась голова. Мама Маша, выйдя из универмага, с тревогой кинулась трогать лоб бледной дочери и причитать о том, что и сама по молодости в обмороки падала. Домой шли медленно, но и тут Нина смогла рассказать все только сестре. Та, как обычно, слушала молча, не особо веря, но и значения никакого не придавая, – списывала на легкую неопасную придурь.

Вторым случаем, который определил дальнейшую судьбу девочки, стало празднование новой должности отца: ему дали весь заводской автопарк. Супруги Трифоновы, хоть и не употребляли совсем, гостей считали своим долгом накормить и напоить, как у людей принято. Знакомых к тому времени у них в городе стало куда больше, и в праздничный ужин стол ломился от дефицитной еды и запотевших бутылок с водкой – какие были с этикетками, а какие и без: старые деревенские связи...

Торжество шумело, и заиграл баян, который отец извлек из потертого чемоданчика, и даже пластинки ставили на проигрывателе, некоторые на иностранных языках. Непонятные сыр и колбаса расплывались по согретым в духоте комнаты тарелкам, а салаты и горячее и вовсе превращались в теплое месиво, и торт с розочками с крепким чаем подоспел к одиннадцати, когда мужчины промахивались уже бычками мимо стоявшей на балконе банки-пепельницы, а вспотевшие щеки всех без исключения дам залоснились под слоями пудры.

Нина и не хотела ничего такого. Вышла из детской до кухни, чтобы глотнуть воды, поморщилась на запах табака, который вперемешку с ледяным воздухом шел с балкона, и, увидев стакан с прозрачной жидкостью, хлебнула. Рядом стояла супруга одного из отцовских сослуживцев – успела схватить ее за руку. Успела подумать о том, что снова, как тогда, за гаражами, сильно обожгло нёбо, уловить нарастающую панику и нехватку воздуха, а закрыв глаза – снова увидела мерцающий во тьме экран.

На экране она наблюдала довольно отвратительное зрелище – лежавшую на странном столе в кафельной комнате женщину (она же ее и держала за руку там, снаружи) с широко раздвинутыми ногами. Нина скривилась: очень все это было неприглядно. Но потом глянула еще разок и уже не могла отвести глаза, видя рождение новой жизни и отчего-то понимая, что присутствует тут какая-то неправильность, может быть из-за таких громких, как из громкоговорителя, мыслей державшей ее за руку тетки: «Лишь бы не догадался».

Вынырнув, начав дышать, Нина открыла глаза и нарочито беззаботно махнула рукой:

– Голова закружилась! А вы, теть Надь, беременная, да?

И удалилась обратно в комнату, не видя побелевшего лица гостьи.

Поздней ночью, уже когда все разошлись и Нина кратко успела рассказать о произошедшем, когда обе сестры лежали в типовых кроватях, Лиза впервые, кажется, спросила, чтобы подыграть в эту странную игру, которую младшая бросать не собиралась:

– Нин... А кто это тебе показывает, как думаешь?

– Не знаю. – Нина не думала об этом, и мысль о том, что оно не само по себе, а кто-то показывает, ее слегка встревожила. – Может, я просто... Такая.

– А почему именно это показывают? Про смерть там всякое такое... Про рождение.

– Не знаю. Самое важное, может. То, что интереснее всего.

– А обязательно, – Лиза поискала слово, – пить?

Нина вздохнула:

– Не знаю... Просто так я разве что болячки вижу... А тут совсем неизвестное показывают.

Лиза подумала перед тем, как сказать следующее:

– Нин, ты только не это... Ну. Не пей больше, наверное, ладно? А то станешь как Валерчик...

Нину передернуло, и она отвернулась к стене.

* * *

Разные школы все же развели девочек. У Лизы к тому же началась новая, странная – личная! – жизнь, и кудри, и платья, и приходила она чуть позже, чем обычно позволяли родители, но не так, чтобы отец устроил скандал, – оставалась прилежной во всем. Из той самой компании, гаражной, смешной Никита стал особенно часто провожать до дома.

Нина новых друзей заводила постепенно и не говорила много про то, почему перевелась. Кратко объясняла: «Драка». В новую школу идти было на двадцать минут дольше, и все это время ее занимала одна мысль: как жить. Способность «лазать» – так они с сестрой называли это занятное упражнение – вызывала у нее, с одной стороны, пугливый восторг, а с другой – тоску непонятного предчувствия. Страх увидеть неприятное, как тогда, за гаражами, или неприглядное, как на застолье.

Выковалась тем не менее новая компания в новой школе – не из приличной верхушки, с этими каши не сваришь, а из серединки, той, где и выпивали, и кожа была чуть грубее, а глаза – взрослее.

Разговоры с сестрой постепенно сходили на нет: успеваемость стала сильно разниться, а общих друзей у них больше не было. Сознание Нины уплывало далеко при попытках объяснить ей любую точную науку и пробуждалось лишь на литературе, где было много неведомого, а для того чтобы взглянуть на мысли людей, не надо было делать ничего необычного или предосудительного – знай себе книги читай. Вторым любимым предметом ее оставалась биология – знания о человеческом теле были малы, ущербны и никак не натягивались на яркие картинки, которые она теперь видела почти постоянно. Впрочем, это не мешало ей накидывать невесомые зонтики-медузы, когда никто не видел, на особенно приятных ей людей. На характерное подергивание руки некоторые успели обратить внимание, а самые громкие – даже пошутить на эту тему, мол, эпилептичка, не из-за этого ли выгнали из предыдущей школы.

Особенно пугающим оставался таинственный телевизор. Нина уже точно знала, что в отдающую дурнотой темноту ее может отправить только алкоголь, – оттого и делалось страшно, пить она и тогда не могла, и позже не научилась. Хоть и знала, что нужно совсем немного. Она подошла однажды к Вовану, независимого вида парню из одиннадцатиклассников, который, по слухам, мог достать почти все, и сделала заказ. Вован, в будущем успешный до пули коммерсант, сработал четко – бутылка появилась у Нины через день, она ее бережно укрыла в портфеле, а дома сложила под кровать, за стопку старых учебников. Очень редко, исключительно когда родители уезжали проведать деревню, куда отца стало тянуть особенно сильно в последний год, она могла достать бутылку с прозрачной жидкостью, капнуть на дно пластиковой яркой кружки и, зажмурившись, глотнуть. Лиза иногда стояла рядом, неодобрительно хмурясь, – она до конца не поверила в сестрин дар и считала все это предвестником какой-то нехорошей болезни или поломанной судьбы: водка у нее прочно ассоциировалась со смрадом подъездов и неухоженных жилищ некоторых из одноклассников.

Темнота опускалась как по щелчку, а потом показывалось неведомое, не всегда про знакомых Нине людей. Уже пару минут спустя, выбираясь обратно в поражавшую своей материальностью жизнь, девочка слабела, оседала на пол, иногда ее тошнило, а однажды даже пошла носом кровь.

– Чего ты туда лазаешь, а? – почти плакала Лиза, проклиная младшую, но та лишь вяло отмахивалась:

– Потому что интересно.

В очередной раз, впрочем, экран показал ей не непонятные осколки жизни других людей, а человека близкого. Почему-то выглядело это как кинохроника, кадры прерывались, путались. Был гроб и толпа людей вокруг него, а еще была плачущая мать, и они сами с Лизой стояли там, и, внезапно поняв, кто там лежит, в обитом красным гробу, она впервые пожалела, что не слышит звука и разговоров людей у гроба, не знает, почему там все так случилось, но, когда отец вернулся наутро из деревни, ее рука дергалась почти весь день: никакой хвори она в нем не видела, но кидала одной лишь ей видимые зонтики-щиты один за другим, не останавливаясь, только чувствуя снова ту глухую тоску, которой стала недавно бояться.

Закончив одиннадцатый класс и пройдя без особого труда на бюджет чего-то необязательного в сельскохозяйственном вузе, Лиза начала приводить домой своего Никиту. Собранный, здравый и справный, он пришелся отцу девочек по душе моментально. Тот ведь и сам был крепкий и несгибаемый, но четко всегда знал, что делать и как, чтобы все накормлены были, одеты и обуты. Что до оттенков и нюансов, чувств всяких – эту часть реальности Николай всегда пропускал мимо себя, не особо туда стремясь и где-то даже брезгливо отворачиваясь. И молодой человек Елизаветы в его понимании был таким – надежным.

Сначала ходил и ужинал, как положено, потом осмелел и начал журить их кота и задерживаться допоздна – в их общей комнате Нина старалась не обращать внимания на шепот и звуки жарких, пахнущих жвачкой поцелуев, лишь иногда подтрунивая неловко: у нее никого не было и она не то чтобы сильно хотела того же, нутром ощущая развивающуюся неприспособленность себя для подобного взаимодействия с противоположным полом.

Дальше разговор стал заходить о свадьбе, тут отец напрягся было, вроде только из школы, но потом ему напомнили про недолгий добрачный период знакомства с Марией – и он согласился.

Последовало знакомство с родителями жениха.

Пришли чуть бледноватый сухощавый отец с тонкогубым ртом и мать, полная его противоположность, лучившаяся телесной живостью пышка, неловко хохотавшая каждые пять минут.

Нине было откровенно скучно и грустно, она знала точно, что теряет своего единственного конфидента, а раскрыться кому-то еще для нее в восемнадцать лет не представлялось возможным. Круг ее общения составляли тоже люди насквозь материалистичные, она в институт не целилась и по молчаливому договору с родителями вошла в среду попроще, местное ПТУ.

По рассеянности, уже когда все освоились, после салата и непременной курицы, она взяла в руки бокал, наполненный нерешительно-бодрым отцом: «Сегодня можно».

Отхлебнув, она увидела, во‐первых, что деловитость Никиты произрастает из постоянной необходимости контролировать сильнейший психоз, а во‐вторых – что жить Лизе оставалось месяцев шесть.

Там, в хронике, Никита не изменился, а вот Лиза потяжелела внизу и осунулась в лице. Лежала безвольно на снегу, у дачного домика (родители мальчика упомянули про шесть соток в направлении Сходни), с гигантским животом под шерстяным колючим свитером, который совсем пропитался кровью. Звука традиционно не было, но Никита что-то старательно и зло выговаривал, то ли себе, то ли неспособной услышать его мертвой жене, и хватался за лопату. Вторым умом, который включался каждый раз в процессе просмотра, Нина вспомнила: как-то он с тем же выражением на лице объяснял Лизе, что им никак нельзя опаздывать в гости.

Очнувшись, она сначала увидела глаза сестры. Злые, сощуренные. Лиза точно знала, что произошло и что сейчас начнется. Словно ища спасения, она ухватилась за локоть жениха.

Остальные за столом озабоченно спрашивали, что не так с Ниной, а та говорила медленно, монотонно, без пауз:

– ...бить будет сильно, несколько ударов, ты упадешь, там снега много, ты беременная, насмерть, ты лежишь без движения, на боку, живот большой, очень много крови, он, видимо, сумасшедший какой-то, не выходи, Лиз, не надо, он страшный и больной совсем, он не виноват, конечно, но тебе не надо, не выходи, Лиза...

Монотонная речь уже почти перешла в неконтролируемые рыдания, но тут побагровевшая мать жениха рявкнула: «Это что за цирк!» Обвела тяжелым взглядом всех сидевших за столом, остановилась на сыне:

– Ты зачем им про таблетки рассказал, идиот?!

Никита, бледный и взволнованный, с бешено колотящимся сердцем, ответил:

– Я... ничего не говорил.

– На таблетках он, – с вызовом продолжила женщина, – но там ничего такого, и доктора все сказали! Понятно?! А она у вас психованная какая-то!

Здесь вдруг заработала реакция Трифонова-старшего, скоростью ума и реакции в семье не отличавшегося, но на работе безошибочно вычислявшего грядущие неприятности при кадровых перестановках.

– Давайте-ка в следующий раз, – мягко пробасил он, а жестом руки дал понять, что спорить сейчас не надо, пусть младшая успокоится. Впрочем, таблеточный Никита ему резко, в секунды, разонравился – и вся мысль со свадьбой почему-то казалась еще более дикой, чем поведение Нины за столом.

– Ты... – внезапно зашипела Лиза, губы которой затряслись. – Ты спятила совсем. Ты допилась с бомжами своими! И мне жизнь портишь, сука!

Грязное, отвратительное слово, из тех, за которые в глубоком детстве обеим девочкам уже давали по губам, заставило Нину съежиться. Ее очень сильно мутило, а комната вертелась перед глазами, словно одна из отцовских пластинок.

– К бутыльку-то своему приложилась небось! У нее под кроватью лежит! Она пьет, а потом глюки ловит, – визжала Лиза, хватая ртом воздух в редкие паузы. – Сама больная и мне решила подгадить!

Визг проникал куда-то, Нина почувствовала, что ноги стали совсем ватными, а скатерть оказалась вдруг перед лицом, и она осела в темноту, в которой ничего не показывали.

Тот вечер почти полностью состоял из шепота родителей и тихого плача Лизы.

Вердикт отца – никакой свадьбы – едва не начал новую истерику, но обошлось. Нина тихо спала, пока родители доставали всегдашнюю бутылку из-под ее кровати, переглядывались, потом совещались на кухне, кому-то звонили.

На следующий день ее, тихую и безучастную, посадили в рабочую «летучку» отца и отвезли в грязный домик на северо-западе, где слегка удивленный нарколог вписал ее в палату на троих и немедленно поставил капельницу, пообещав, что все с девочкой будет хорошо. Отец вышел на него через сослуживца, которого сам же едва не уволил годом раньше за пьянку. Сослуживец тот больше не пил, а врача горячо рекомендовал в ответ на невнятную просьбу «помочь родственнице». Николай испытывал странную смесь стыда и страха, поскольку его довольно простые жизненные настройки подобный случай не предусматривали и никак не регламентировали. Рассказать кому-то было немыслимо, но и сидеть, ничего не делая, – тоже.

Врач настоял на двух неделях, не меньше. Нина особо не протестовала, она слабо понимала, что, кажется, большая беда миновала, – и осознания этого ей было вполне достаточно. Огорчало немного, что Лиза так ругалась, но это было не основное.

Про обязательные для отца «зонтики» девочка вспомнила лишь к вечеру второго дня, когда от препаратов и больничной столовой слегка кружилась голова и постоянно хотелось прилечь, но понадеялась на лучшее.

Без Нины в доме пневмония сожрала Николая быстро, как описывал один из врачей, «словно саранча налетела». Он скончался ранним утром под обезболивающим и снотворным, без вентиляции легких, не предусмотренной ни временем, ни местом действия. Это случилось, пока Нина лежала под капельницами и беседовала со странноватыми врачами, стараясь обходить фантастические элементы своей истории, чтобы не попасть уже в другую больницу, и читая затертые книги с дурно нарисованными бутылками и стаканами.

Для Лизы, которой к тому времени Никита начал по телефону говорить неприятное и у которой желание непременно выйти за него замуж почти окончательно рассыпалось, эти события – полный перезапуск любовной жизни и звонок из стационара в пять утра – навсегда сплелись в одну цепочку, и кроме обиды, недоумения и вязкого отвращения она к младшей сестре не испытывала совершенно ничего.

* * *

Нина была в странном месте. Похоже очень было на их микрорайон, только часть многоэтажек не достроена. А готовые дома были очень высокими, гораздо выше тех, что она успела за свою жизнь увидеть. Ярко светило солнце, а вокруг было много нарядно одетых людей – слишком много людей и слишком нарядных для стройки. Показалось, что некоторых она знает, но удивляла старомодность одежды на окружающих. Все они куда-то шли или беседовали друг с другом, улыбаясь. Где-то недалеко пели песни. Снова показалось: в праздничном великолепии словно мелькнул на мгновение на ком-то виденный давно выцветший спортивный костюм... Валерчик такой носил.

А потом на углу одного из домов, рядом с большой урной для мусора, она увидела трех мужчин. Примерно одинаковых, все в рубашках с короткими рукавами, заправленными в брюки бежевого цвета. Они курили и тоже смеялись. Один из них повернулся к ней, нахмурился, чуть опустив усы.

– Ты чего здесь? – спросил он, глядя поверх солнцезащитных очков.

Нина почему-то подумала, что солнце в этом месте вовсе не греет, а то, что она этого человека вот так запросто на улице видит, – ненормально даже по ее меркам.

– Мама плачет, – неуверенно сказала она. – Почти постоянно.

Он нахмурился еще сильнее, с досадой отбросил окурок.

– Скажи, чтобы не ревела! Нечего! Дальше надо жить! А у меня тут все хорошо, так и передай.

Нина почувствовала, что плачет, а еще – что очень скоро, вот практически сейчас уже, все это закончится и она больше его никогда не увидит.

– Ты пока сюда не суйся особо, – хмуро продолжал тот. – Давай-давай, нечего тебе тут. – И поднял руку, словно закрывая перед ней дверь.

А солнце тут же превратилось в настольную лампу, которая ярко светила в глаза: письменный стол был с кроватью впритык, а время было уже позднее. Во рту было сухо, а на губах – солено. Голова в такт ударам сердца болезненно пульсировала, и стакан, в который она налила граммов триста, валялся около кровати. Нина опустила глаза и увидела, что весь верх блузки был вишневым. Пошатываясь, подошла к зеркалу – на носу и губах уже все запеклось, и через нос дышалось с трудом.

Мария – тихая и почти всегда теперь плачущая – ахнула, увидев дочь, выходившую из ванной: та пыталась отмыться, но блузку теперь можно было разве только на половые тряпки пустить.

– Я папу видела, – тихо сказала Нина, когда в причитаниях возникла пауза. – Сказал, чтобы не ревела. Сказал, что все хорошо.

Она не сразу поняла, почему вдруг обожгло ее правое ухо, потому что смотрела в другую сторону. Напугал ее скорее материн вой, резкий, громкий, а сам удар она не поняла.

– Пошла вон отсюда! Вон пошла!

Как обнять, как успокоить истерику – она не знала, не принято было, не целовались и не обнимались, и страшного раньше не было ничего. Испугалась только, и боком попятилась в свою комнату, и поняла минуты две спустя, уже забравшись с ногами на свою школьную кровать, что больше это не ее дом.

* * *

Общага оказалась нормальной. Тараканов почти не было, мыши, правда, попадались. Одну она сквозь дрему засекла ночью: та забралась на одеяло и теперь бегала по нему, пытаясь найти спасение. Не завизжала, аккуратно стряхнула и спала дальше: смена в гостинице начиналась в шесть утра.

Отъезд из дома произошел буднично и логично для всех, кто оставался в квартире. Все, в общем, успокоились через несколько недель, но ни Лиза, ни мать прямо на Нину не смотрели и не говорили тоже. Она же пошла к руководству ПТУ, в котором училась, и попросила общежитие. Формально квартира, где она была прописана, находилась за городом, и после пары дней бюрократии справку ей выдали: по какому-то странному стечению обстоятельств иногородних нынче было мало, койкоместа пустовали – и для кого-то это тоже была плохая статистика.

Нашлась и подружка – ну как подружка, знакомая со старшего курса Светка, которая позвала напарницей на уборку номеров в гостиницу – жутко престижное место, а работа простая.

Нина работала уже третий месяц, стараясь не просыпать утренние смены и терпеть до конца вечерних, чтобы не выпить. Не из-за внутреннего телевизора – он как раз был не нужен. Ей теперь хотелось. Все становилось мягким и теплым, даже пьяные вопли семейных из соседних комнат не так угнетали. Пила она стараясь не прерываться, чтобы отключиться гарантированно, пока сознание не уплыло в темную комнату с телевизором – там на нее начинали валиться картинки из чужих жизней: что было и что будет. И многие она видеть не хотела и не могла: становилось страшно. Туда, где она видела отца, Нина тоже боялась возвращаться, да и не знала как.

Проснувшись однажды, увидела рядом несвежего спящего одногруппника, потом глянула вниз, отрешенно отметила, мол, интересные дела, и в тот же день сходила в женскую консультацию, где пыталась спрятать трясущиеся руки. Объяснила как могла: ничего ж не помнила. Пытаясь не выказать презрения, врачиха в возрасте направила на анализы, прикрикнула про презервативы и трезвость, дала пару таблеток за небогатую наличность в вытертом Нинином кошельке и попросила освободить помещение.

Недельки через две та же врачиха сообщила ей, что детей Нина иметь не может и никогда не сможет, так что «раздолье тебе в общаге». Вместо грусти пришло странное согласие с логикой природы: ну да, мне это зачем и куда?.. Хотя росток грусти, который с годами оформится в выедающую изнутри по ночам тоску, пустил корешок.

Гостиница – бетон снаружи и стекляшка с деревом внутри, один из провинциальных памятников советскому брутализму – принимала в основном командировочных. Иногда захаживали молчаливые парочки – после этих в номерах оставался стойкий запах того несвежего одногруппника, дорогие бутылки и много разных пятен в самых неожиданных местах. Нине работа, на удивление, нравилась: из развалов и бардака она словно вытачивала заново строгие и торжественные комнаты, туго заправляя одеяла и до последнего оттирая зеркала в залитых тусклым светом санузлах. Бывали и деньги сверх зарплаты: кому-то из постоянных хотелось особой чистоты.

О том, что в гостиницу приезжает Прима, Нине сообщила та же подружка, что ее сюда устроила, торопливо затягиваясь сигаретой и едва не визжа от восторга.

– Сама, Нин! Сама приезжает! У нее концерты в городе, а в «Чайке» отопление прорвало!

В «Чайку» обычно селили контингент чуть породистее командировочных инженеров, и вот теперь главную певицу региона принять не могли, вместо промерзшего насквозь величественного здания напротив дворца культуры отправили сюда.

– Автограф! Ее же на десятый поселят, точно! После концерта, в нашу смену, я узнавала! Я с Виталиком с кухни договорилась – если будет чего заказывать, то мы потащим!

Нина к музыке была в общем равнодушна, но звездность постоялицы шибала наотмашь, такое не вписывалось в повседневную жизнь с продавленной сеткой общажной кровати. Женщина с хриплым голосом и рыжими волосами должна была быть на голубом экране, а они тут, и эти два мира пересечься никак не могли. Поддакнула довольной подруге и решила, что надо открахмалить передник еще раз.

В вечернюю смену она пришла слегка напряженная и тем себя удивившая. У гостиницы столпился народ и стоял у крыльца неестественно-красный в сибирской ночи «Икарус». Пробилась через толпу, показала паспорт очень крупным незнакомым мужчинам, которые теперь отчего-то стояли у стойки регистрации вместо дежурной. По плану они должны были со Светкой работать как работали, пока их не свистнет Виталик с кухни: тому Светка крепко нравилась – и у них все уже было, но как только девушка узнала, что есть шанс увидеть живую знаменитость, то сделала несвойственную для себя, в общем-то, вещь – сказала Виталику, что, если хочет продолжения, пусть организует.

Он позвонил прямо в триста пятый, где они как раз заканчивали мыть полы, и велел махом бежать на кухню за тележкой. Кое-как побросали принадлежности к горничной по этажу и побежали. Тележка с едой слепила великолепием, ни одна из девушек такого раньше не видела. Часть посуды и провианта по распоряжению организаторов концерта подвезли из опустевшей «Чайки» – блестящую круглую крышку с чем-то горячим под ней, серебро, две бутылки водки и бутылку вина. Аккуратно повезли к лифту, на пороге запнулись и лязгнули колесами (Светка побелела и прошипела матерное), но оказались наконец на этаже.

Охранник на входе провел по бокам обеих руками и махнул, мол, проходите. Светка выдала нервный стук и фальцетом крикнула «Ужин!» перед тем, как открыть дверь.

Номер утопал в цветах. Они стояли везде: на подоконнике, в прихожей, в ванной, у кровати.

Прима уже, очевидно, выпила и теперь курила, глядя в открытое морозное окно.

– Ну вот и пожрать приехало, – чуть заплетающимся языком пробасила певица и довольно точным для своего состояния движением свинтила пробку с винной бутылки. – Будете, девочки?

– Нет, что вы, – резко замотала головой Светка, – а вот нам бы автограф...

Прима поморщилась:

– Давай, чего там у тебя... – размашисто подписалась на глянцевом плакате. – Все? Так, а ты, голубушка, тоже из трезвенников? Посиди-ка со мной. – Взгляд упал на Нину, и барская воля дала неожиданный виток.

Светка попыталась было щебетнуть:

– Что вы, нам нельзя, мы пойдем... – Но была остановлена тяжелым взглядом резко протрезвевшей звезды и ее же рыком:

– Вот ты и иди. Писульку получила?

Нина посмотрела на Светку затравленно, но та уже пятилась к двери, пожимая плечами. Когда дверь за ней закрылась, Прима перевернула второй стакан, тяжелый, непривычно низкий и широкий, и начала лить туда вино.

– Сядь, я ж вижу, ручки трясутся. Сядь, не зли меня.

Потом усмехнулась, приобняла Нину и заговорщицки подмигнула:

– Ну когда ты еще в такой компании выпьешь?

«А и впрямь», – подумала Нина и глотнула вина.

Это была странная ночь. Женщина с рыжими волосами рассказывала истории, которых в обыденной жизни быть не могло, а Нина, спустя годы все еще слабая к спирту, то улавливала их суть, то, закрыв глаза, вглядывалась жадно в рябивший телевизор. Она все больше помалкивала, лишь кивала и глупо хихикала, пробуя сигарету и кашляя в холодную январскую ночь. Очень хотелось спросить певицу про то немногое, что она про нее знала, – например про молодого мужа-болгарина, которому та дала вольную не так давно. Мол, отчего и почему, пара ведь была такая красивая. Но стеснялась поначалу, а спустя несколько минут сама все увидела, в телевизоре, – да увидела в таких деталях, что по щекам разлился горячий румянец.

– Маленький ведь?! – изумленно пробормотала она и отхлебнула еще.

Прима замолкла, глядя на странноватую девчушку в белом фартуке, словно находившуюся в трансе.

– Ты чего это?

Нина беззаботно махнула рукой, ей стало беспричинно весело. Она еще пару раз ныряла в темную комнату, оборудованную на задворках сознания, но краски и звуки мешались – и запомнить что-либо не получалось, хотя она продолжала бормотать вслух то, что видела, не обращая внимания ни на пьяно-внимательное лицо Примы, ни на застенчиво стучавшую в дверь Светку, заходившую иногда узнать, не надо ли чего.

Утром, когда она ушла в мороз, закутавшись в полушубок, а затем улеглась отсыпаться, морщась от головной боли, звездная и похмельная постоялица погрузилась в такси на аэропорт, но перед этим настоятельно рекомендовала трясущемуся от непонимания и испуга директору гостиницы странную и развязную девку уволить.

Больше она в гостинице не появилась.

* * *

На постоянную работу устроиться не получалось, там и сям случались досадные происшествия, связанные часто с запахом, который шел от нее иногда уже после обеда. Старела и худилась одежда, и из общажной каморки она выходила все реже, благо минимум на прожитие как-то получалось доставать. Пару раз она звонила Лизе, но та говорила таким далеким и испуганным голосом, что говорить больше не очень хотелось. Правда, в последнем их разговоре Нина нахмурилась и спросила:

– Ты беременная, что ли? – И почуяла в момент, как та отпрянула от трубки. Лиза была замужем, за положительным совершенно человеком, и оберегала этот свой мир от непонятной сестры как могла. И сейчас не знала что ответить. А Нина, поняв, переспрашивать не стала.

Светка, та, гостиничная подружка, не смогла не растрепать в общаге о том, что видела в номере певицы, и однажды в дверь робко постучали.

На пороге стояла женщина с третьего, кажется, этажа, и такой взгляд Нина видела уже у бродячих собак – настороженный и просящий.

– Нина, мне тут сказали вы... гадаете? – За неимением лучшего слова та выбрала самое бытовое и привычное. – Поможете мне, а? Я б заплатила...

Нина стояла ошеломленная, не понимая, как ей, в нестиранной давно кофте, могут предлагать деньги за то постыдное, что она плохонько, но скрывала с детства.

Замотав головой, она закрыла дверь и запоздало выкрикнула сквозь нее:

– Нет-нет, врут все, нормальная я!

Потом уже покраснела, представив, как эти слова прозвучали, но размышляла все равно долго. Особенно крепко стала размышлять, когда через стенку появились новые соседи. Впервые она видела таких разных мужа и жену – от нее у Нины разливалось везде тепло, улыбка на белокожем лице и блестящие огромные глаза словно расталкивали тараканью духоту общаги и местного быта, и не было ей ничего страшно, все было нипочем. Нина любила наблюдать из окна, как в убогом дворе с гнутыми качелями новая соседка – молодая совсем, лет двадцать – играла с дочерью, жгуче-рыжей четырехлеткой с эталонными конопушками и такими же огромными, как у матери, глазами. Муж девицы был другой. Сумрачный, спокойный и вежливый, он почему-то сразу напомнил Нине и о мотоцикле «Ява», на котором убился Стасик со своим братом, и о неудачном женихе Лизы, от которого тоже несло неясной гнилью – ее, как всегда, чувствовала только она. Он был ей непонятен, но при каждой встрече с ним она почему-то вспоминала в своем чрезмерно богатом воображении о трамвае, который несется без тормозов на толпу людей, и что-то еще вспоминала из школьной программы про разлитое масло. И будто ожидание чего-то тягостного случалось каждый раз при взгляде на его бледноватое лицо.

Дар ее, к слову, с годами стал прожорливый, и требовалось довольно много разной жидкости, чтобы телевизор включили, и все чаще она прижимала кисть к боку, размышляя о том, печень это или что-то еще. Впрочем, для «зонтиков» пить было не надо, тут ноги просто становились ватными, на лбу выступала испарина – играючи, движением пальцев уберечь проходящего мимо человека от беды уже не получалось.

Тогда же примерно Нина выяснила, что умеет она отправлять не только «зонтики». Выяснилось странно, в очереди на кассу магазина, где громко кричал из-за неторопливости кассирши стоявший перед ней человек. Руки кассирши тряслись, глаза смотрели куда-то мимо скандалиста, нижняя губа дрожала, а мужик этот, опрятный и грузный, не переставал визжать неестественно высоким голосом. И Нине показалось, что она могла бы, наверное, – нет, совершенно точно могла! – сделать так, чтобы он замолчал. И молчал бы долго. Ощущение сопровождалось дурнотой и острым желанием сделать это, заткнуть урода, заставить его пропасть, чтобы скорчился и согнулся прямо здесь, на грязном полу, у кассы. Еле-еле она успела одернуть себя, потому что вместе с вязким и таким сладким желанием сделать этому незнакомому человеку больно пришла твердая уверенность в том, что ей за это не включат ее телевизор. Возможно, больше никогда. Так и ушла, забыв даже пробить скудные кефир и буханку ржаного.

С новой семьей по соседству меж тем ее жизнь видоизменялась. Как-то само собой стало привычным смотреть за маленькой рыжей девочкой, пока мать работала, – если у самой Нины не образовалось на это время какого-нибудь временного заработка. Матери – большеглазой Наташе – было в общем плевать на слухи о странноватых способностях Нины: когда речь шла о дополнительной смене на заводе, она больше думала о том, куда пристроить подвернувшиеся деньги и улучшить, пусть немного, их простой быт.

И снова случилось открытие: с ребенком абсолютно все каналы, по которым к Нине приходила информация об окружавших ее людях, молчали. Точнее, дар ее работал как надо, но она не испытывала этого мучительного неудобства от разницы между внешним видом человека, его словами и тем, что его наполняло (в прямом и переносном смысле). Девочка Соня не могла – и еще долго, как большинство людей, не сможет – говорить неправду. Оттого Нина с удовольствием наблюдала за ее нехитрыми играми, кормила теми продуктами, что оставляла Наташа, и с некоторой печалью отпускала вечером в свою комнату, когда родители приходили домой, не укалываясь постоянно о те ощущения, которые сопровождали ее всю жизнь и недоступны были другим людям.

Так было до майской субботы, когда Нина выпила крепко, не планируя оставаться с ребенком и не планируя идти на местный рынок, где иногда стояла за знакомых продавцов. Она давно уже не «лазала», боясь боли, усталости и отвратительных открытий, которые ждали ее в темной комнате с телевизором, а тут – то ли близость соседа-мужа сыграла роль, то ли количество портвейна. Переход во тьму, обычно плавный, в этот раз больше походил на толчок, и торопливо включился экран – на, смотри. Ее начало трясти, и она захотела вырваться из этой комнаты прямо сейчас, чтобы не видеть то, что сделает с большеглазой Натальей ее внешне спокойный муж-наркоман на глазах у отключившейся от реальности, как это у детей бывает, Сони, а случится это буквально через день-два, оно и раньше случалось, но под одеждой синяков не видно, а по лицу он не бьет, и тут у него будет ломка, он не рассчитает силу ударов, а потом еще будет нож и кровь, кровь везде, на кровати, на полу, на рыжеватых обоях в полоску.

Кровь лилась и из носа сидевшей за столом своей комнаты Нины, пропитывая ее байковый халат, а потом она закатила глаза и упала на дощатый пол и лежала в обмороке долго, потому что к ней уже давно никто, кроме Натальи, не заходил.

Очнувшись, она ощутила привычную пульсирующую боль в голове и тупую – в печени, та давно уже ощущалась как инородное тело в боку. Да локоть саднило, на который пришлось падение. Решила умыться и выпрямилась, постанывая. Сперва надо было прийти в себя, а потом уже думать, что делать с увиденным. Дурнота понемногу отходила, а боль – нет. Нина прошаркала к двери, навалилась на нее, открывая, – и столкнулась в коридоре с ним. Он выходил как раз с кастрюлей на общую кухню и автоматически, не глядя на нее, поздоровался. Картинка несущегося по рельсам трамвая, остановить который может только она, снова вернулась, и тут же из носа закапало, а пол и потолок стали почему-то уходить куда-то в сторону. Она, не в силах совладать с собственным рассудком, рисовавшим перед ней то летящую под откос лязгающую металлическую громадину, то паука, стоявшего у двери соседней комнаты почему-то с кастрюлей, почувствовала вдруг примесь того, магазинного ощущения.

Нина поняла, что если щелкнет пальцами, то до кухни он не дойдет. И все прекратится, а видение будет стерто и забыто. Но тут же она поняла, что и телевидение ее тоже перестанет работать в ту же секунду и никогда больше не покажет ни одной картинки, более того – кто-то очень строгий и безмолвный, словно стоявший за ее спиной, даже не пустит ее в ту оглушающую темноту.

Он дежурно осведомился, все ли у нее хорошо, увидев, конечно же, пятна крови, потное лицо и безумный взгляд, но, не услышав вразумительного ответа, отвернулся медленно и пошел своей дорогой. Нина дергала пальцами и пыталась было поднять руку и сделать что могла, но каждый раз рука опускалась, а изо рта вырывался едва слышный беспомощный шепот.

Уже когда она возвращалась медленным шагом из кубовой, где среди бело-грязных умывальников яростно терла лицо, руки и халат, который вряд ли удастся спасти, ей пришло в голову: «А вдруг обойдется?» Соваться было нельзя – не так, как ей хотелось. А на попытки убедить Наталью разговорами можно было не надеяться. От паука редко кто уходит. Щелчок же пальцами сулил какие-то кары, суть которых Нина не очень понимала, но что-то там еще будет кроме потери дара, точно отнимут что-то. Хотя она не могла взять в толк, чего у нее еще было ценного.

Вернувшись в комнату, она взяла бутылку и налила себе еще.

II

Владислав Емельянович Иртеньев, главврач психиатрического диспансера, обладая громоздким и неудобным именем, всю жизнь старался стать удобным для окружавших его людей во всем остальном. Будучи психиатром, выглядел он комично и по-киношному: роста маленького, с вьющимися светлыми волосками по краям великой лысины, большим лбом и воинственной щеткой усиков под круглым носом, на котором держались толстые бифокальные линзы. Сын Артем в возрасте семи лет сказал, что отец сильно похож на профессора Фортрана – персонажа детской книжки про компьютеры.

Сам Иртеньев в свои семь лет после первого удара по означенному круглому носу за тот самый малый рост, довольно ясно понял, как надо жить: надо приспосабливаться. Он слушал и смотрел, вникал и запоминал. Не было вокруг людей, о проблемах которых он не знал. Пришлось, конечно, со временем пригасить огонек эмпатии, который в нем разгорался, когда ему – отличному слушателю – вываливали свои беды новые знакомцы, но привычка сопереживать вполсилы не ушла. А способность убеждать и располагать к себе людей – окрепла.

Он помнил поименно всех пациентов своего заведения, знал о семейных проблемах каждого сотрудника и начинал каждое утро с непременного обхода тех, кто требовал особого внимания.

Сегодняшний день ничем не отличался от других: насыпав в кружку растворимого кофе и пустив туда пару ложек сахара, Владислав Емельянович внимательно слушал доклад старшей медсестры, сидя в холодном (отопление еще не дали) кабинете, кивал, щурился и глядел за окно, привыкая к ежегодной октябрьской тоске по солнцу.

Старшая медсестра жаловалась на сына – бездельника и, кажется, начинающего бандита, а Владислав Емельянович не мог ей сказать, конечно, что ни один из вариантов жизненного пути для мальчика не представлялся для него оптимальным сейчас, в конце девяностых, но и без успокаивающего финала отпустить ее он не мог.

– Образуется, Людмила Санна, образуется. – Тут главное было широко улыбнуться, покивать зачем-то и отодвинуть кружку, что означало: рабочий день начинается.

Людмила Александровна, впрочем, не уходила.

– Владислав Емельянович... Сегодня ведь двадцатое? – нерешительно начала она.

Врач поднял бровь:

– Так?

– Так ведь вроде... Любимица ваша. Сегодня на выписку, я правильно же помню?

Она помнила правильно, Владислав Емельянович замер, потрясенный тем, что совершенно забыл об этом событии на короткое время. Любимица – так Людмила Санна называла Трифонову, давнишнюю его пациентку, которая сегодня – надо же – выписывалась.

Он махнул рукой:

– После обеда. После обеда я с ней побеседую и соберем.

Рука полезла в карман халата – весь персонал знал, что Иртеньев курил в окно кабинета, когда думал, что никто не видит, вот и сейчас медсестра, чтобы не создавать неудобств добрейшему начальнику, закивала и двинулась спиной к двери. Обронила, правда, напоследок:

– А она готовая ли? Вроде как была, так и осталась...

– Готовая, – пробормотал Владислав, цепляя сигарету в мягкой пачке на ощупь. – Как была, так и осталась.

Он открыл окно, закурил, дождавшись щелчка замка, сделал глубокую затяжку, выдохнул. Не выпуская сигарету изо рта, прошел к стеллажу с картами, открыл карту Трифоновой и пролистал до посещений. Ни одного, за девять лет. Потом перевел взгляд на фотографию, что стояла у него на столе, – кодаковская пленка, глаза у всех красные от вспышки, дата – примерно тогда же, девять лет назад. Совсем еще маленький Артем, жена с другим цветом волос и он сам – лысина уже просматривается, но пока еще стыдливо прикрыта волосяными дорожками.

В тот день, при первом осмотре, привычка слушать и расспрашивать людей даже самых никчемных заставила Владислава Емельяновича дружески улыбнуться и просящим почти тоном сказать:

– Нина Николаевна, милая моя. А показать вы можете?

Ее только привезли на экспертизу, и она, вся потемневшая, испуганная, с покрасневшими глазами и носом, с похмелья и в целом с признаками постоянного пьянства на все лицо, недоуменно на него смотрела:

– Чего показать?

– Ну как штука эта ваша работает у вас.

Она задумалась, потом сказала нерешительно:

– Кое-чего так вижу. Камень выйдет скоро, вон он, светится, зараза. И простужаться вам не стоит.

Владислав Емельянович замер было, потом тряхнул головой и усмехнулся:

– Несерьезно, Нина Николаевна. Мне бы повесомее, понимаете. А то я разницы не вижу между вами и вот одной тут – к ней демоны приходят. Тоже под алкоголем, между прочим. Соседка ваша будущая, судя по всему.

Тут уже она улыбнулась, словно извиняясь:

– Просто так не получится... – Он понимающе кивнул, формулируя в голове диагноз. Задал пару вопросов, заполняя карту и кивая Людмиле Александровне, стоявшей рядом, на ключевых моментах: какие препараты, где койка.

Трифонова, не отошедшая еще окончательно от вчерашнего, пропахшая к тому же гарью и вонью жженого пластика и резины, сидела с любопытным выражением на лице, будто все ей было интересно и она не совсем понимала, куда попала. До этого она провела около десяти часов в обезьяннике, райотдел милиции все никак не мог понять, куда ее направлять. Владислав Емельянович отметил про себя, что под ранними морщинами у нее улыбчивое и приветливое лицо, на всякий случай спросил:

– Вы понимаете, да, Нина Николаевна, где вы?

Она серьезно закивала:

– В дурдоме, а где же? Вы меня, наверное, лечить тут будете.

Иртеньев тоже кивнул.

– Наверное, будем. То есть вы понимаете, что вас надо лечить?

Женщина задумалась. Потом тихо, словно рассуждая, произнесла:

– Ну по-другому же, наверное, никак. Дар я вам показать не могу, вы ж мне спирта не дадите.

Старшая медсестра хихикнула:

– Это ты верно поняла, голубушка.

Иртеньев устало потер лицо. Пора было с этим заканчивать, хотя что-то тут было странное – то ли ее спокойствие, почти радость, то ли испуганная улыбка.

– Это мы еще ваши анализы не смотрели, вам, судя по заключению медиков, и пить-то нельзя. Так что у нас бесы отменяются.

Улыбка с ее лица исчезла, выражение стало строгим.

– Бесов у меня нет, я не умалишенная. – Но они ее уже не слушали.

Трифонова смотрела на фотографию на столе у врача, а потом глянула на металлический медицинский шкаф со стоявшими там склянками. Ни Иртеньев, ни Людмила Александровна этого не заметили: он уже переключился и инструктировал грузную женщину касательно какой-то прибывающей из Москвы комиссии, подготовкой к которой надлежало заняться сразу после того, как закончится тихий час. Шкаф стоял в метре от Трифоновой, и она начала вставать, как бы готовясь проследовать за старшей медсестрой из кабинета...

* * *

В дверь постучали трижды.

– Войдите! – крикнул врач.

В кабинет вошла женщина трудно определяемого возраста. Чуть полная – на больничных харчах хоть и не толстели обычно, но лежание на койке и пристрастие пациентки к чтению сделали свое дело. Волосы заколоты в пучок, тут и там пробивалась седина, хотя – Иртеньев точно это знал – сорока ей еще не было. Она была одета в простое синее платье, на ногах тупоносые туфли.

– Привет, Владислав Емельяныч, – улыбнулась она.

– Садись. – Иртеньев не улыбался.

Нина глянула на шкаф – он стоял в том же месте, что и тот, который она рванула на себя девять лет назад, но не металлический, а из ДСП и без склянок внутри, присела. Иртеньев проследил за ее взглядом, усмехнулся:

– Вспоминаешь?

– Руку тогда посекло сильно, осколками. А Людмила Санна мне другую выкрутила, когда добралась. Силы в ней...

– Силы – да... – задумчиво пробормотал Иртеньев, – силы там немерено. Ну чего? Прощаться будем?

Нина Трифонова беззаботно, по-девчачьи, пожала плечами:

– А давай. Нальешь, что ли?

Оба заулыбались.

– Кстати, Нина. – Врач сдвинул брови, показывая, что хочет поговорить о чем-то серьезном. – Ты помнишь, что я насчет этого дела говорил?

– Какого дела? – Она вопросительно глянула на него.

– Алкоголь. Про печень твою. И про почки тоже.

– А-а-а, – закивала головой женщина, – ну вроде как нельзя мне? Совсем?

– Совсем, – с нажимом повторил врач. – С рюмки тебя уже не откачают. В очередь я тебя постараюсь поставить, заявку дал, может, знакомые помогут, но сама понимаешь. – Он мотнул головой в сторону окна, за которым шел девяносто девятый год. – Вряд ли что-то получится. У тебя по анализам там чернота. Одна сплошная чернота. Ты сама-то... не наблюдала?

Трифонова смущенно развела руками:

– Не, Емельяныч. Себя не вижу. Без зонтика хожу, – улыбнулась она.

– Да и без этого дела слабеет все, давно уже мало вижу. Людмиле Санне только передай потом щитовидку проверить. Она у нее давно нехорошая.

– Передам, – буркнул Иртеньев и подумал, что потом, когда она уйдет, он обязательно выпьет.

Врач знал ее историю полностью, до мелочей, столько раз они это обсуждали на обходах, на прогулках по больничному двору, на личных приемах, когда выдавалась свободная минутка.

Она раскрылась, конечно, не сразу, но постепенно, кусочек за кусочком, он сложил всю хронологию событий и понял даже, как ему казалось, почему она жила как жила, вплоть до дней в общаге ПТУ.

После видений о пауке-соседе Нина пила два дня остервенело, чтобы забыться без телевизора и предвидений, а проснулась на третий от стука в дверь, милиция искала понятых. Огромные Наташины глаза были закрыты, паука уводили в уазик, а рыжая Соня сидела у стены, теребила куклу и почему-то не плакала.

– Что с ней стало, не знаешь? – спросил Иртеньев, когда они добрались в своих обсуждениях до этого и были уже на «ты».

Нина не знала. Но кажется, девочку забрала бабка по матери – она мало что слышала в последующие дни, не давая себе протрезветь, плача и сторонясь комнаты с телевизором, когда при легком опьянении туда начинало затаскивать.

Могла помочь.

Эти два слова она думала теперь каждый раз, когда сознание возвращалось к ней по недосмотру внутреннего алкоголика.

Могла помочь.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы начать ходить куда-то дальше ближайшего ларька и той единственной лавки с никчемной мелочью на рынке, где ее пускали еще «постоять».

И в одну из первых же прогулок она наткнулась на школу. Обычная средняя школа, с кучей детей во дворе – большая перемена только началась. Она стояла, смотрела на визгливую и потную массу детей и улыбалась. Странное ощущение спокойствия накатывало на нее, как тогда, с рыжей Сонечкой, когда внутренний и внешний человек совпадали, будто меч входил в тщательно подогнанные ножны. Дети не умели еще толком врать, и в них не было никакой черноты, и если вдруг что – уж тут она не убоится снова, тут она...

Она устроилась туда уборщицей. Директор не обратил внимания на новое лицо, в учительской по учительской привычке скривили рты, но завхоз ведро со шваброй выдал – и даже выделили каморку в пристрое для отдыха. Некоторым, конечно, казалось, что от уборщицы попахивает порой с самого утра, но за эти деньги никого лучше найти было нельзя, а поведение ее характеризовалось всеми как исключительно положительное. Утро в школе Нина, к слову, любила – пусть даже хмурые детские лица становились еще злее, когда она заставляла их совать носки сапогов в грязную воду корыта и начисто – насколько это было возможно – вытирать их о серо-коричневую тряпку. Теплая волна окатывала ее по мере наполнения здания маленькими людьми, и даже конфликты их были простыми, понятными и на виду.

«Если что» произошло через полгода ее пребывания в школе. Экскурсий детям местных образовательных учреждений давно никто не устраивал: не было ни транспорта, ни подходящей культурной программы. Но тут директор расстарался и договорился с местным бумажным комбинатом о потрепанном автобусе с водителем. За какой-то строительный пустяк договорился. И теперь единственный выпускной класс съездит-таки на балет в соседний город, за сорок километров.

Автобус подъехал к школе, скрипя колодками и кренясь на поворотах, шумно вздохнул, встал у залитой солнцем стены и заглох. В путь им предстояло отправиться на следующий день – шофер спрыгнул с водительского кресла, хлопнул дверцей, забыл повозить в ней ключом и ушел отсыпаться.

Нина домывала второй этаж и размышляла о том, что, кажется, одна из учительниц началки что-то унюхала «из утреннего»: больно подозрительно та сузила глаза и поджала губы. Нина огорчалась каждый раз, стыдясь этого невидимого клейма, но пересилить себя не могла, хотя бок болел иногда совершенно нестерпимо. Выглянула в окно, подставляя лицо под весеннее солнце, прикрыла глаза – и согнулась от дурноты и боли.

Колесо отрывалось от пазика почти сразу после железнодорожного переезда на границе города. Шофер успевал разогнаться до шестидесяти, а потом еще секунду успевал подивиться тому, как чернеющий на залитой солнечным светом дороге кругляш скачет перед квадратной мордой пазика. На третьем ряду сидений двое мальчишек делились друг с другом безумно дорогой пачкой чипсов, а их одноклассница доставала из кармана позаимствованную у матери помаду «руби роуз»: мало ли кого в том театре встретишь. Эти трое умирали первыми, при первом кувырке автобуса они, не пристегнутые, – не было у тех автобусов ремней и быть не могло – ломали шеи, и это избавляло их от участи, которая ждала остальных, – тут Нина застонала вслух. Бензин лился, и вокруг кричали, все загорелось очень быстро, но картинка не заканчивалась, и они продолжали кричать – хотя раньше она всегда видела все без звука.

Доковыляв до выхода из школы, она снова встала передохнуть на крыльце и снова подставила лицо солнцу. Думать она не собиралась: перед глазами стояла лежавшая неестественно Наташа и белые пальцы четырехлетней Сони на тушке маленького плюшевого кролика.

Она была почти спокойна, когда вернулась в общагу, заварила себе чаю, прибралась немного и легла спать. И она была абсолютно спокойна, когда в четыре часа утра проснулась, оделась и пошла обратно – в ту самую каморку при школе, которую ей выделили для отдыха. Там, помимо продавленного кресла, размещались забрызганная краской стремянка, какие-то провода, давно уже издохшая аудиоаппаратура для актового зала и банка керосина.

Взяв банку, Нина достала шкалик и для храбрости – тут нервы слегка сдали – опустошила его. Жидкость обожгла противным знакомым привкусом, но – странное дело – телевизор не включился. Словно кто-то ждал, что она сделает дальше.

Она положила банку с керосином в безразмерный карман синего рабочего халата, взяла спички и прошла на задний двор школы, где, не освещенный пока взбирающимся наверх солнцем, стоял бежевый пазик. Кругляшки фар равнодушно – как глаза паука – смотрели на нее, медленно подходившую к автобусу. Она поняла, что понятия не имеет, как действовать дальше, но вспомнила давешнего шофера – и подошла к двери водителя. Та открылась легко, хотя лезть на высоту водительского кресла Нине было страшновато. В салоне пахло пылью и бензином. Она достала банку и, сорвав эластичную крышку, начала поливать протертый плед, который здесь, как и на тысячах других автобусов, покрывал моторный отсек. Затем она извернулась и плеснула в салон – пришлось даже привстать на водительском кресле, чтобы дорожка пахучей жидкости не прерывалась. Капли с донышка Нина вылила на водительское кресло уже после того, как спрыгнула на землю. Аккуратно поставила банку на землю и с третьего раза (спички гасли в полете) попала в темные керосиновые пятна внутри. И успела отшатнуться.

Она не подозревала, конечно, что схватится все и сразу. Автобус начал странно реветь, а языки пламени заскакали по обивке сидений, по окнам и по бежевым бортам уже через несколько секунд. Повалил из щелей черный дым, а потом лопнуло одно из окон. Нина стояла в стороне и чувствовала, как кружится голова, а еще чувствовала абсолютное, никогда раньше не испытанное спокойствие. И в уголке сознания даже поселилась мысль: а может быть, и не поймают, если сейчас уйду?..

Поймали быстро – она так и не забрала оставленную на асфальте рядом с автобусом банку.

Ну что ж, думала Нина, сидя в уазике и глядя на перекошенные лица школьных начальников, стоявших снаружи, ну, значит, так вот. И заснула на жесткой лавке обезьянника, пустовавшего в этот весенний вторник. Она даже обрадовалась, когда ее направили на освидетельствование после первого рассказа о том, почему она уничтожила собственность завода. Может быть, ей там и правда чем-то помогут, может быть, будет даже с кем поговорить...

Только сначала надо было понять, почему так тоскливо тянуло внутри при взгляде на семейную фотографию хорошего доктора, который с ней беседовал и улыбался ей. А для этого надо было устроить безобразие в последний раз и добраться до треклятого медицинского шкафа...

* * *

– Артемка ваш как? – Нина собиралась уходить и все не решалась, не понимала, когда будет вежливо, а когда не очень.

– Жив-здоров. Баскетбол, сплошной баскетбол. И девчонки. – Иртеньев ухмыльнулся, потом посерьезнел и добавил: – Если б не ты...

Нина замахала руками:

– Что вы, что вы... – Она то и дело перескакивала с ним на «вы». – Неудобно так было. Устроила кавардак, будто и впрямь алкоголичка какая... Ну то есть я, конечно... – Она запуталась, как часто бывало, и замолкла смущенно. – Спасибо, Владислав Емельянович.

– Куда идти есть? – спросил он, чтобы разбавить неловкую тишину.

– Найду, найду, – закивала мелко женщина.

Они неловко обнялись, и врач проводил ее до ворот.

III

Елизавета Николаевна проснулась в семь утра, привыкнув за долгие годы работы на госслужбе к ранним подъемам. Ощущая некоторую разбитость в грузном теле, она поднялась, поправила ночнушку и, обогнув крепко спавшего мужа, направилась к ванной. Спальня была полна запахами чрезмерного увлечения закусками и вином накануне, поэтому на полпути она решила вернуться и открыть окно.

В квартире было складировано по углам все, что они забрали со свадьбы дочери после отъезда самых неуемных гостей. После того как заполнился холодильник, закуски в кастрюлях, плошках, пластиковых тарелках и контейнерах пришлось расставлять по комнатам – там, где, казалось, было попрохладнее, хотя августовская жара едва ли оставляла провизии какие-либо шансы. У дивана в большой комнате приткнулись цветы, стопки открыток, в углах под потолком сгрудились воздушные шары.

Елизавета Николаевна не ожидала молодых из гостиницы раньше десяти утра, а потому после ванной решила навести порядок и свести дебет с кредитом – то есть вскрыть аккуратно коробку с деньгами и посмотреть, отбилось ли мероприятие. Страсть к подсчетам и планированию набухла в ней еще в молодости, а с появлением совершенно безалаберных финансово мужа и дочери прорвалась наружу, захватила ее и помогала держать на плаву их суматошный быт.

Выписывая столбцы цифр в блокноте и отхлебывая черный кофе без сахара, она вдруг замерла и вспомнила, что на празднике была Нина. Сестра, которую видела крайне редко и долго сомневалась, звать или не звать, но тут дочь Юлька проявила несвойственную ей твердость и заявила, что видеть хочет всех. Даже тетку, которая довольно долго просидела в дурдоме, а прославилась тем, что была семейной алкоголичкой и, кажется, умела гадать – так с годами это стала называть Елизавета Николаевна, морщась. В последний раз до Юлькиной свадьбы они виделись полгода назад – Нина что-то им передавала, из ненужного связанного, никто это ни разу и не надел, но именно тогда Елизавета Николаевна поинтересовалась, не хочет ли сестра ликера за встречу, а та отшатнулась странно и, словно извиняясь, сказала, мол, нельзя. Внутренние ее органы были невообразимо изношены – гораздо сильнее, чем можно ожидать даже от активно пьющей относительно нестарой женщины, и с одной рюмки, как она чуть позже призналась со смешком, она отправится прямиком на кладбище.

Вот и вчера, в столовой, Нина сидела и тянула минералку, расхваливала горячее и торт и даже робко вступала в разговоры, если к ней обращались. Она была вся какая-то осунувшаяся, но очень торжественная, в темной кофте, с туго стянутым на затылке пучком волос и блестящими от присутствия на свадьбе племянницы глазами. Похожая на торжественную дружелюбную сидящую на проводе птицу из смешного компьютерного мультика, который Юлька скидывала в Ватсап когда-то. Елизавета Николаевна пару раз мазнула по ней взглядом, но потом окунулась в свадебный процесс с неугомонным тамадой, тостами, подарками и танцами, и даже, кажется, толком не попрощались, когда разъезжались по домам. Надо ей позвонить, подумала Елизавета и сама себе удивилась: раньше позывов звонить сестре у нее не бывало.

Сначала, впрочем, она наведет порядок в квартире и избавится от пропавшей еды. Процесс этот занял добрых два часа, с пятнашками посудой в крупном, вообще-то, холодильнике и соскабливанием соусов с днищ контейнеров. Муж по-прежнему спал, и она плавно перешла к стирке и думам о том, когда сдадут квартиру Юльке и Илье: ипотеку оформили давно, на нее, Елизавету Николаевну, под небольшой процент через подругу в банке, и ждали ключи со дня на день. Все должно было сложиться хорошо – так уж у нее всегда все складывалось.

Молодежь ввалилась в квартиру неожиданно рано: не было еще и десяти. Елизавета Николаевна как раз встала у раковины, совершенно игнорируя посудомоечную машинку: ей нравилось держать руки в горячей воде.

В руках у дочери и зятя были пакеты со вчерашней одеждой (отпарить, убрать, сохранить), на лицах растерянные от нового статуса улыбки – особенно у Ильи, который, как и все новоиспеченные двадцатилетние мужья, был похож на радостного и туповатого широколобого щенка, с которым наконец-то захотели поиграть в мячик. Хороший, в очередной раз оценила Елизавета Николаевна.

Они, естественно, начали сразу оба орать, как им понравилось в гостинице, и про шампанское, и про фрукты, и про завтрак, и все это с непременным хихиканьем.

– Вас не кормить, я правильно поняла? – нарочито грубовато поинтересовалась Елизавета Николаевна, но молодые на то и были молодые: метаболизм отработал – и они хищно смотрели в сторону аккуратно расставленных на кухонном столе вчерашних закусок.

Обсуждали гостей, подарки. Какой-то совершенно роскошный фен от коллег отца, внезапный и порадовавший Илью плейстейшн – тут Елизавета Николаевна поджала губы. И деньги, само собой. Самолет на Бали был через два дня – Юлька моментально начала придумывать, как именно они потратят собранные с гостей купюры на острове. Елизавета Николаевна завела было речь о том, чтобы отложить в кубышку, но дочь эти резоны отмела. В очередной раз к матери пришла сердитая мысль о неприспособленности ребенка к жизни, но сегодня она решила ее не развивать.

– Теть Нина какая довольная была! – уминая холодную пиццу, заметила Юлька. – В люди позвали. Я даже фейс-контроль прошла.

– Это как? – заинтересовалась мать.

– Обняла меня перед отъездом, сказала, что я «своя».

– В смысле? – недопоняла Елизавета Николаевна, включая воду и становясь перед раковиной, чтобы закончить с посудой.

– Ну так и сказала. – Юлька наконец проглотила совершенно по-детски огромный кусок пиццы. Господи, ну какая она жена! – Мол, такие дела, наша ты девочка. И отчалила. Эффектно, чо. Кстати, так и не скажешь, что бухала всю жизнь. Клевая.

– Ну, может, общаться будете... – дежурно пробормотала Елизавета Николаевна, приступая к засохшему пятну кетчупа на блюде.

– Ты – ладно. – Илья не отставал от супруги в уничтожении остатков и говорил сквозь полный рот салата. – А меня тоже одобрили. С объятьями и лобызаньями.

– Фига! – Юлька заржала. – Прям с лобызаньями! Тетя Нина? Она скромная, она так не умеет.

– Ага, щас. Подошла, обняла, глаза прикрыла, сказала, что хороший. – Он поднял вверх два больших пальца и изобразил улыбку идиота. – Так что во такой муж у тебя.

– А я где была? Что-то я этого не видела. – Юлька приступила к куриной ноге.

– С девчонками прощалась, под конец дело было. Я уже еле на ногах стоял от усталости. Ну а она взбодрилась, видимо, и подошла.

– Взбодрилась? – недопоняла сленг Елизавета Николаевна. Корка кетчупа никак не сходила с фарфора, и она ковырнула ее пальцем.

– Ну стакан хлопнула и подошла. Глаза еще так прикрыла, за плечи взяла. Как лошадь выбирала! – хихикнул парень. – Сказала, не могла не проверить, все серьезно.

– Блин, значит, не удержалась все-таки. – Юлька отвлеклась на телефон. – Илюш, пошли бабло считать. Ма, мы в комнату, спасибо за завтрак! – клюнула ее в щеку, и они вывалились из кухни.

Зажужжал на столешнице телефон. Незнакомый городской номер. Лиза никогда не брала его мокрыми руками, перезвонят. К тому же с городских часто звонили мошенники.

После большой тарелки, из которой кто-то так неаккуратно ел курицу, она взялась за блюдца, лежавшие на дне раковины, – четыре или пять, не видно, в глазах щипало и расплывалось мокрым по горящим щекам.

Почему-то показалось, что пахнет каким-то лекарством, всего на мгновение.

На блюдца уйдет минут десять, но потом надо бы протереть их сухим полотенцем – это еще минут пять. Времени хватит, сейчас только еще воду погорячее сделать, до нестерпимого жжения.

Главное – все протереть для порядка и чистоты. Главное – чтобы плечи не вздрагивали. Стоять спиной к коридору. Муж встать не должен, а ребятам не до нее.

А потом она обязательно ответит на звонок.

1. Новость. Утренник. Конфуз

– Суки обосранные!

Громко получилось, и Марина быстро втянула голову в плечи, надеясь, что остальные мамочки ее не услышали. К счастью, Орлова, самоназначенный председатель родительского чата, была занята разглаживанием складок на платье снежинки, которое скрипело на ее Катюхе-толстухе. Машке было строго-настрого запрещено называть так одногруппницу, но иногда проскальзывало у обеих, чего уж там.

Марина перевела взгляд вниз – и застонала внутри, Машка улыбалась ей ясно и радостно, давая понять, что она-то мать расслышала и совершенно точно применит услышанное в ближайшем будущем. Вероятно, при Орловой-младшей, которая потом ляпнет смешные слова уже при Орловой-старшей.

На экране телефона плакали эмодзи от Витали, с которым Марина делила кабинет на заводе.

«Точно увольняют, сейчас подтвердили» – и три плачущих желтых блина.

Ну все к этому шло, в общем, но знакомая волна паники все равно ударила куда-то в желудок, в позвоночник, в загривок. Резко скрутило живот, а во рту появился металлический привкус.

– Маш, давай в круг. – Марина подтолкнула дочь к группе пахнущих кашей товарищей и сжала зубы, сказав себе и кишечнику «не сейчас». Снова оценивающе посмотрела на платье. Старая рыжая занавеска – вполне себе лисья шкура, с хорошим запасом, бант – бесконечный мамин тюль, хвост из узких полосок той же занавески, туфли и колготки пока держатся.

Марина честно записала полторы минуты хоровода, нажимая «увеличить» на Машке каждый раз, когда та гордо приближалась в своей самодельной лисе, а затем покинула здание: было время подумать и, возможно, даже покурить (если Орлова-старшая не привяжется).

Достала телефон и сигареты.

Витале быстро оттарабанила «Ок, хуйня, прорвемся», подумала, добавила скобочку. Затянулась, открыла онлайн-банк.

24 713 рублей на карте.

Кредит на сто двадцать примерно тысяч, следующий платеж через неделю, около семи тысяч. Коммуналка – ну в сумме пять.

Кредитка, на которой минус полтинник, но льготный период закончится только через полтора месяца – жить можно.

Резюме надо как-то, наверное, обновить... Точнее, написать: не было у нее никогда резюме, пять лет на заводе, аккурат устроилась, как Машка родилась. Немного порезать планы, Геленджик, видимо, отменяется. Новый забор вокруг избы, который планировала с премии, тоже отменяется, хотя Вагит заряжен и клянется, что дешевле материала и рабочих не найти.

Затянулась глубоко, почувствовала вдруг, как вспотели в кедах ноги и ноет напряженная спина.

– Марина... – послышалось сзади.

Блядь.

Орлова-старшая была незлая баба. Но у Орловой-старшей никогда не было проблем. В соцсетках у нее были куличи и коучи, а на себе – жемчужная улыбка и совершенно офигенная задница, которую она возила по району на столь же милом, как вся она остальная, «ниссане-джуке». Она организовывала, договаривалась, башляла кому надо и укоризненно смотрела на тех матерей, которые не поддерживали ее идеи по досугу подготовительной группы. «Это же наши дети», – мягко говорила она, и Марина, проклиная деятельную блондинку, снова расковыривала затянувшуюся было рану минуса на кредитке – чтобы Машка тоже имела право на аниматоров в костюмах супергероев.

– Стресс, Вика, стресс. – Марина вдавила бычок в белую кирпичную стену и выразила смиренную готовность к воспитательным карам.

– Проблемы? – неожиданно мягко спросила Орлова, почуяв, видимо, что этот тощий снаряд может рвануть.

– Как всегда, как без них.

Про увольнение рассказывать было нельзя: Машка тут же станет кандидатом на вылет и звание неблагополучной девочки. Могут турнуть. Впрочем, мы здесь всегда на карандаше были, с нашим-то папашей. Кстати, и развод случился после того, как он, удристанный и пьяный, пытался забрать Машку из сада и в угаре родительского долга врезал по морде заведующей. Ни хулиганку, ни административку не завели, но договориться со всеми у Марины тогда получилось только за деньги, а две жирные тетки из соцопеки с тех пор снились в кошмарах. Машка в конце этих снов всегда уходила с ними, а простыню поутру можно было выжимать.

– Помочь, может? Денежное что-то? – Орлова не умела предлагать помощь.

– Да нет, нормально, ничего критичного.

В холодильнике есть вскрытая пачка сосисок, круп тоже должно хватить до конца недели.

– Мариш, ну ты все-таки давай не здесь, ну. И вообще, бросай, я тебе говорю, давай к нам на марафон, там тренер – закачаешься, и тонус там, и вообще.

«Хренафон», – чуть не рявкнула Марина. На личную жизнь намекает, а тренера этого с их же поселка, местного, рябцевского, Марина знала отлично, и личная жизнь лично с ним у нее случилась сразу после одиннадцатого класса, и был он тупой как пробка, но локально знаменитый: вся женская часть их пригорода жопы качала именно у него, в отремонтированном сетевом фитнесе.

– Обязательно брошу, Вик. Слушай. Бабки за майский утренник когда отдавать?

– Все-таки проблемы? – Орлова уже откровенно сверлила взглядом.

Небрежнее, Марина, небрежнее.

– Да не, просто раскидать хочу траты, на море слетать хотим, забор еще ставим.

– Ого-о, – потянула Орлова, – жизнь бьет ключом. Мы на следующей неделе собираем. Только ты видела, я писала в чате, уже не пять тысяч, а семь.

Не видела.

– Видела, да. Жестокий рынок детской анимации. Вчера маленькие, но по три, сегодня большие, но по пять.

Орлова захихикала:

– Вот умеешь, Мариш, сформулировать, прикольно! Тебе в блогеры надо! Кстати, могла бы вести блог нашей группы.

Блог группы детского сада. Марину передернуло.

– Пойдем внутрь, Вик. Они доплясались вроде, сейчас сладкое будут давать, да буду свою выдергивать, у нас электричка скоро, на Рябцево сейчас одна всего вечерняя.

Стоя в пропахшем кашей, пластилином и плохим ремонтом зале подготовительной группы, Марина снова критически осмотрела порхавшую там и тут Машку и подумала спокойно, что, наверное, с завода погнали справедливо. Отчет не сдан. Пропусков без уважительных причин до черта. Сегодня отгул не брала: не дали бы. А пропустить мероприятие не могла никак, после недавних Машкиных слов, что к остальным всегда приходят мамы и даже иногда папы, а она в последний раз была на Новом году.

И ушли бы они мирно на электричку, если бы не дурацкий квест, где надо было угадать нарисованных диковинных животных и аниматор подавал какие-то смешные, заведомо неправильные варианты, а дети хохотали. А потом была картинка с двумя, кажется, кротами – и Машка решила, что это ее звездный час, и звонко, как она могла, крикнула:

– Суки обосранные!

2. Огонь. Коробка. Жилец

Запах гари почувствовали еще в вагоне, за минуту до того, как электричка встала у платформы.

– Мам, чем пахнет? – Машка с любопытством выглянула в окно.

У Марины снова дернулось внутри, проводка в доме очень старая, но потом успокоила себя мыслью о том, что кто-нибудь обязательно позвонил бы. Торопливо выволокла Машку на платформу. Из-под джинсовки у нее волочился лисий хвост, который она наотрез отказывалась снимать. В толпе дачников, лавируя между котомками и корзинами, скатились с платформы, отшагали двести метров до Солнечной.

Сгорела, конечно же, не их изба, но Марина все равно охнула и закрыла рот рукой, когда увидела. Сгорел пряничный домик – самый красивый в поселке дом, стоявший в самом начале улицы с конца пятидесятых кажется. Поражавший всех детей (и взрослых, которые находили минутку задуматься об этом) нездешней красочностью наличников, скатов крыши, крыльца. Дом, сколько помнила Марина, – а сами они жили в трехстах метрах дальше по улице – никогда не ремонтировался, но краска не выцветала и не облетала. Владельцем и единственным жильцом дома был художник Сергей Палыч – затворник и странный, в общем, дядька, но невредный. В поселке его не видели ни разу, гостей у него не бывало, лишь в последние годы стали все чаще приезжать курьерские автомобили, привозившие художнику пропитание, чтобы ему не пришлось выходить. По пальцам одной руки можно было пересчитать разы, когда Марина видела его худое лицо с блестящими стеклами очков за ровным, салатового цвета забором. И еще одно воспоминание – совсем из детства, мать велела ей посидеть у соседа, пока она доедет до соседней станции, что-то там из продуктов дефицитных выкинули. И Марина целый час сидела и боялась пошевелиться, глядя на суровые лица на огромных, как ей показалось, картинах. Похожее ощущение она испытала позже, попав единственный раз в жизни в Третьяковку с классом. Еще помнила вкус чая, который Палыч ей подал с очень сладкими конфетами.

Вместо двухэтажного и крепкого разноцветного дома на пригорке чернели три столба и половина стены с проемом окна. Неподалеку стояли трое соседей – значит, закончилось давно, а это, видимо, самые стойкие, из тех, кому взаимный обмен впечатлениями еще не наскучил. Так и есть: Веруся (с параллельной поселковой линии), ее сын-подросток, не вылезавший из телефона, да алкаш Сёма, покинувший вечный пост у входа в местную «Пятерочку».

Говорить с ними не хотелось, но Марина все-таки бессильно махнула рукой на дом и вопрошающе посмотрела.

– Занялось после обеда сразу, – растягивая слова, проинформировал Сёма. – И шустро, вон и соседей лизнуло, пока пожарка ехала.

Белый бок соседского дома и впрямь почернел.

Марина заметила, что у Веруси влажные глаза, и предположила:

– И хозяин?!

Та мелко закивала.

– Прикинь. Ни криков, ничего. Пожарка сама знаешь сколько едет. Ну я видела, как они его... выносили. Чернота сплошная. То ли сердце, то ли спал и угорел. Из-за чего, пока не сказали.

– Мам, – Машка дернула за джинсы, глядя снизу едва понимающе, – а котик тоже сгорел?

Марина зашипела, как от боли.

Огромный черный кот часто сидел на изгороди, но почти никогда не покидал территорию двора. Видно его нигде не было, но Марина искренне надеялась, что хотя бы он сумел выбраться из огня. Она подошла к чернеющим в траве колышкам, оставшимся от зеленого дощатого забора, и, не вполне понимая зачем, потрогала одну носком кроссовки. Запах гари забивался в ноздри, в волокна одежды – захотелось увести отсюда Машку с ее светлыми локонами и волочащимся по земле лисьим хвостом, чтобы ни в коем случае не пропахла.

– Убежал он, Маняш, – успокоила Марина дочь и себя, – все с ним хорошо.

– Царствие небесное, – неловко сказала она первое религиозное, что пришло в голову, – а родственники знают?

Веруся пожала плечами:

– А есть они? Кто ж знает, Палыч всю жизнь затворником, ему и еду вон в последнее время только яндексы привозили.

Марина взяла Машку за руку и развернулась по направлению к своему дому.

– Ладно, пойдем мы.

Только отойдя на сотню метров от пепелища, она поняла, как же там было тепло, слишком тепло. В горящее лицо ударил вечерний ветер, и она ускорила шаг: дома нужно было привести себя и Машку в порядок и обдумать все случившееся за день.

Дома первым делом загнала Машку в душ, сама стащила пропахшие потом и табачным дымом портки и толстовку, на минутку вытянулась на диване, поставила чайник и разогрела в микроволновке еду. Повалившийся полгода назад забор отлично просматривался изо всех трех окон дома, обе комнаты давно уже были как на ладони, особенно при зажженном свете, поэтому долго без штанов не ходила.

Резюме, вспомнила она полузнакомое слово из другого мира и посмотрела на старый ноутбук – включится ли? Ладно, это завтра. Еще документы с завода забрать. Шеф, тварь, даже не позвонил. Думают, что она еще не знает, известят по прибытии.

После душа, накинув куртку и усадив Марию за мультики (и вспомнив укоризненную интонацию, которой Орлова пользовалась, когда говорила о вреде телевидения), вышла покурить на крыльцо.

Запах со стороны художникового дома был не сильный, но чувствовался даже здесь.

А котик

– Да твою мать, – выругалась Марина и потушила бычок о дощатую стену, на которой уже чернело пепельное пятно от бессчетных бычков. Заглянула через окно в дом – новая серия «Барбоскиных» затянула Машку на ближайшие минут двадцать. Почему бы не сходить и не проверить?

Дорога до пепелища заняла минуту. Народу тут уже не было никого: девятый час, все садятся ужинать или уже лежат на диванах. Марина растерянно встала перед чернеющими останками стены с тремя оконными проемами, пытаясь прикинуть, где было что. Хорошо было видно массивные балки крыши и саму ее, провалившуюся в центр довольно внушительного куба здания. Кое-где из-под пепла просматривались еще резные наличники ярких желтого и красного цветов.

Марина осторожно наступила на выглядевшую целой половицу, присела, попытавшись пролезть под рухнувшей балкой, естественно, оставила на толстовке жирную сажевую полосу и снова оглянулась.

– Ну какой, на хер, котик? – пробормотала она. Любовь к зверью была их с Машкой общей бедой и радостью. Короткие передержки, постоянное подкармливание бездомных котов и псов у местного магазина (хотя те ошивались больше у заднего входа и благодаря сердобольным продавщицам в целом не особо голодали), частые позывы взять кого-то в дом на постоянку – но это было невозможно, никогда не хватало денег даже на себя, да и кто будет присматривать за животным в их отсутствие?

Она замерла, услышав, как ей показалось, легкий скрип, который шел откуда-то снизу. Но внизу, под грязными подошвами кед, были только довольно крепкие половицы, которые огонь лизнул, но не уничтожил совсем.

Не хватает только, чтобы соседи объявились и решили, что я тут мародерствую, подумала Марина, быстро, как у нее обычно бывало, разозлилась и развернулась, чтобы уйти.

Второй мяв был отчетливее и совершенно точно ей не показался. Шел он все оттуда же – снизу. Злость как рукой сняло, в сердце заползла тихая паника: как его оттуда достать? Все вокруг было завалено тяжелыми остатками некогда крепких брусьев и балок. Рукой Марина провела по половице, пытаясь нащупать отверстие, какую-нибудь щель, хоть что-то. Вспотевшая, мокрая, в саже, шарила она так минуты две и еще несколько раз слышала слабое мяуканье, заставляя себя водить рукой в полутьме все активнее.

Пальцы нашли что-то похожее на металлическое кольцо, и без особой надежды она за него потянула, только секунду спустя подумав, что может так и остаться здесь, если еще какая-нибудь перекладина, или как их там называют, рухнет. А Машка сидит в доме, и у нее «Барбоскины». А мать будет лежать тут с раскроенной башкой.

Ничего не рухнуло, но кольцо оказалось ручкой двери, будто подпольной, створка приподнялась. Марина быстро сунула руку в карман, достала телефон и включила фонарик. Белый сноп неестественного света высветил яму, бетонную, примерно метр на метр. Точно не погреб. В центре ямы, в углублении, лежал, не в силах подняться, тот самый безымянный черный кот, которого вся деревня имела счастье лицезреть на заборе Палыча каждое утро и каждый вечер. Лежал он на ящике, похожем на домашнюю аптечку, что когда-то висела у Марининой бабушки при входе на кухню, – металлическом, сером, с небольшим современным замочком, будто от модного туристического чемодана.

– Живой то есть, – пропыхтела Марина, подняла с усилием створку этого импровизированного погреба повыше и дернула на себя ящик и кота. Животное уже почти не шевелилось. Удивительно было, как он вообще издавал звуки, надышавшись таким количеством дыма и просидев под полом несколько часов. Как он вообще туда попал? Ладно, потом.

Аккуратно, стараясь сохранить остатки толстовки, джинсов и кроссовок, Марина задом вперед, не разворачиваясь, выползла из остатков сгоревшего дома, везя за собой по половицам ящик, на котором, слегка покачиваясь от движений, лежал без сознания кот.

Уже оказавшись в метре от конструкции, на траве, быстро взяла кота в одну руку, а ящик – он оказался очень легким – под мышку, быстро пошла, почти побежала домой.

Машкины глаза округлились, когда она увидела лохматую, вспотевшую, грязную мать, к груди которой был прижат не подающий признаков жизни кот.

– Мам, это художника, да? Мам, он живой? Он с нами жить будет, мам?

– Маш, погоди, плохо ему. – Марина аккуратно уложила животное на пол и быстро пошла в сторону кухни. Ну воды налью, ну погуглю, как там им массаж надо делать, а если не выживет? Руки немного тряслись от напряжения, когда в плоское блюдце она наливала из чайника кипяченую воду.

– Маш, присмотри там за ним! Сейчас я... Водичку...

На выходе из кухни замерла и встала как вкопанная.

– Мам, да он вроде это, – неуверенно протянула Маша, а Марина уже видела, что именно «это».

Кот, полминуты назад лежавший бездыханной тряпкой на коврике у входа, сидел на их старом трельяже и деловито вылизывался, никакого дискомфорта не демонстрируя.

Марина прислонилась к стене, медленно поставила блюдечко с водой на пол – животное сразу же подошло и начало с жадностью ее пить.

– Ну минус жизнь точно, – пробормотала Марина, глядя на стремительно пришедшее в себя животное.

– Мам, он у нас останется? А погладить можно?

Кот замер, посмотрел на нее.

– Насчет погладить – у него и спрашивай. Насчет останется – я подумаю.

Подумала, сама протянула руку и ощутила пальцами гладкую шерсть с крупной ушастой головой под ней. Приятно. Кот пить не перестал, лишь геометрию ушей перестроил, словно проверяя, с какой целью к нему полезли.

Идиотский день кончился по-идиотски, на полу комнаты, с котом, чей хозяин умер несколько часов назад. А самой Марине снова надо было в душ.

3. Забор. Странное. Гниль

Конечно, легли не сразу. Машка не могла отстать от кота, который странным образом не показывал ни неприязни к новому окружению, ни в целом стресса от произошедшего.

Марина прыгнула в душевую второй раз, запустила стирку, собралась было положить в рюкзак контейнер с обычным своим обедом – сосиской с гречкой и половинкой моркови для диетического флера, а потом махнула рукой и решила, что никто из них завтра в школу не пойдет. А останутся они дома, и пусть увольнение идет своим ходом, а она все-таки попытается оживить ноутбук и написать это чертово резюме. Страх скрылся за усталостью, и в этой усталости, уложив Машку и почитав ей с телефона что-то, доползла до своего дивана. И моментально уснула.

Открыв глаза поутру, Марина отработанным движением достала телефон из-под подушки. Не ставила будильник, но проснулась ровно в семь, минута в минуту. Настороженно прислушалась к своему организму. Спать не хотелось, спину не ломило, ноги не крутило – обычные симптомы по утрам последние лет пять, в условиях ограниченного сна, недоедания, постоянного курения и иногда (не чаще двух раз в неделю) бутылки белого.

– Стоит только уволиться, – усмехнулась она, и страх снова поскребся внутри, как... ой!

Марина подскочила и энергично шагнула в Машкину комнату.

– Ну допустим, – неуверенно прокомментировала молодая женщина картину, открывшуюся ей. Естественно, простыня, одеяло и подушка были измазаны сажей с лап кота, который лежал тут же, огромный, едва ли не такой же, как сама Машка, девочка, в общем, не самая мелкая в своей возрастной группе. Животное и ребенок спали глубоко, Машка – еле слышно посвистывая через приоткрытый рот, кот – слегка суча во сне передними лапами.

Картина эта Марину привела в необыкновенно радостное состояние, и она отправилась на кухню варить кофе – пара ложек наскреблась в жестяной чайной коробке, которая еще от мамы осталась. Думала покурить, но небесная синева в прорези между занавесками занималась такая, что решила дождаться пузыря в потемневшей от времени турке, чтобы кофе немного сбежал и зашипел на старой плите, а она дежурным жестом протерла пятна губкой, процедила гущу в огромную желтую кружку со слоном и сколом на ручке и, сунув в халат сигареты и телефон, вышла на крыльцо.

Дерганой Марину считали абсолютно все, кое-кто и вовсе неадекватной. К двадцати пяти годам здоровая и добротная психика истончилась, словно огнеупорные плитки скололись, и иногда прорывало – срывалась и на воспитательниц и на коллег. Но ни разу на ее собственной памяти она не всплескивала руками и не ахала киношно, как недоедающие дамочки в старых фильмах, и в обмороки тоже не падала.

Рука с кружкой кофе просто опустилась, горячая жидкость лизнула худую ногу, и Марина зашипела, матерясь и выплевывая только что вставленную в рот сигарету. Слабость окатила сразу все тело, и она так и застыла неловко в полуприседе на неотремонтированном крыльце, глядя на то, чего никак не могло быть.

Вокруг ее дома не было больше повалившейся изгороди из полусгнивших реек с облетевшей много лет назад краской. Вместо нее стоял высокий, под два метра, кирпичный забор. Аккуратный, новенький, из желтого кирпича. С коваными завитушками по верху и с кованой же калиткой под аккуратной полоской настила.

Марина медленно подошла к конструкции и неуверенно ткнула в нее пальцем. Потом положила на кирпичную стену ладонь и ощутила шершавую прохладу. А затем, поставив пустую чашку прямо на землю, она выудила из кармана халата телефон и быстро сделала пару кадров, с калиткой и кирпичом. Открыла галерею, увидела снимки. Все на месте.

– Забор... – недоверчиво подтвердила она для самой себя увиденное в телефоне.

Так, ну и какие варианты? Я сошла с ума, и забора нет. Хотя телефон его вроде тоже видит. Хотя снимки тоже могут быть моими глюками. Провалы в памяти? Ведь собиралась ставить, до увольнения точно собиралась, понимая, что залезет в еще один кредит, но в любом случае не кирпичный, без ковки, без настила этого пижонского... Выглядела конструкция, пожалуй, не хуже, чем у Вересовых – поселковых богатеев, дача которых стояла на соседней улице.

– Здорóво, Мариш!

Она вздрогнула на голос, идущий из-за калитки.

Сёма, давешний алкаш с пожарища.

Удивительным образом он просыпался раньше всех и считал своим долгом обойти если не весь поселок, то хотя бы собственную улицу и прилегающий к ней переулок да спросить, не надо ли будет чего подсобить по хозяйству до обеда, а за это полагалось если не налить, так дать сотню-другую, а там и добрать остаток на входе в «Пятерочку» несложно – и уже можно купить приличный напиток, который скрасил бы вторую половину дня. Дрянь Сёма не пил, поэтому впрягался в работу яростно – зарабатывал репутацию и гонорар пожирнее.

– Доброе утро, Семён, – отстраненно поприветствовала его Марина.

– Ты чего какая? И на работу не идешь? Выходной, что ли?

Он не удивляется огромному кирпичному забору, которого еще вчера тут не было, констатировала факт та часть Марининого сознания, которая отвечала за логику.

– Приболели мы. – Марина мотнула неопределенно головой в сторону дома и лучшей своей отмазки, которая спасала ее от множества проблем и расспросов уже пять лет, а сейчас обнимала во сне кота-погорельца.

– Слушай, Сёма. – У Марины появилась идея. – Я что-то в днях запуталась, подсчитать кое-чего хочу. Мы забор этот когда поставили?

Сёма осклабился, обрадованный разговором (не все в поселке были расположены поутру к светским беседам), и вроде бы что-то начал высчитывать.

– Так как же в днях? Считай... Месяцев шесть стоит. Я ж поучаствовал. Как Еленсанну, царствие ей, схоронили, вы ж так же на деньги с книжки и поставили его. Вагит же ставил! Я разгружать помогал, помнишь же!

Голова у Марины закружилась.

– Ага, ага, спасибо, Сём. Пойду, знобит.

Он что-то пытался ей еще сказать через прутья калитки, но она быстро просеменила в сени, а уже закрыв входную дверь, опустилась на доски пола, обхватив колени и часто дыша.

Что за бред?

Мама и впрямь умерла шесть месяцев назад – и об этом Марина старалась не вспоминать совсем, отгоревать не получилось, и боялась она горя, которое сожгло и примяло бы ее к кровати надолго, а этого себе позволить было нельзя, не сейчас.

И деньги с книжки действительно были, но деньги те сразу ушли, по мелочам каким-то ушли, да и было их там совсем немного, уж точно не на эту дорогущую громадину.

Мысли пытались уцепиться одна за другую, но что-то не стыковалось и соскальзывало постоянно, а она все сидела в темных сенях, пока вдруг изнутри, из комнаты, не раздался удивленный крик:

– Мама!

Машка стояла у окна, заспанным лицом выражая крайнее недоумение.

– Мам, а как это?.. – Пятилетняя девочка никак не могла внятно сформулировать вопрос, но и она понимала, что заборы за ночь не строят, да и Марина ей рассказывала, что скоро их участок обнесут красивой (сетка-рабица) оградой, но работы будут вестись несколько дней, и нагонят много техники, и будет шумно.

Марина замерла. Ничего пока не понимая, она вдруг осознала, что если для Машки забор тоже непривычен, то, значит она, возможно, не сошла еще с ума окончательно.

– Что такое, Маш? – осторожно спросила она, подойдя к дочери.

– А разве... Нам ночью ограду поставили?

– А ты помнишь, да, Маня, что его вчера не было? – уточнила Марина.

– Вчера не было. – Машка подтверждающе мотнула головой. – Вчера старый был. А новый крутой! Котик не убежит!

Кстати, котик.

Марина, пытаясь разгрузить голову, поискала животное взглядом. Кот уже лежал на подоконнике, безмятежно глядя на майское утро за окном. Хвост вяло двигался из стороны в сторону.

Марина вздрогнула, услышав трель телефона из халата, достала аппарат и скривилась: Виталик. Вчерашнее увольнение снова возникло в сознании, мягко отодвинув невесть откуда взявшийся за ночь забор.

– Виталь, я подъеду, как смогу, – скороговоркой выплюнула она, – им же без разницы теперь, наверное. Заберу документы, и ага.

Трубка молчала.

– А... зачем ты подъедешь? – медленно и как-то слишком деликатно спросил Виталя.

– Ну документы же забрать надо. Заявление по собственному написать. Я надеюсь, они меня хотя бы не по статье?

У Витали явно что-то было не так: он опять замолчал. Исторически парень думал не очень споро, но Марина за пять лет совместной работы привыкла и сейчас терпеливо пережидала подгрузку.

– Марин, я не понимаю, о чем ты, – признался он. – Я насчет премии звоню. Сказали: сегодня капнет, всему отделу. И тебе тоже. Не позднее обеда, бухгалтера там расстараться обещали.

Марина переложила трубку к другому уху и снова потянулась за зажигалкой, забыв о том, что находится в доме.

– Какой премии? Ты про выходное, что ли? Отпускные недогулянные? Или что?

Виталя на том конце помолчал еще две секунды, потом сказал «э-э-э-э-э» и решил, видимо, что лучше задать новую – понятную – систему координат в диалоге и действовать в ней, нежели ловить мячи, поймать которые ему было не суждено.

– Я не знаю, Марина, про какое увольнение ты говоришь, а звоню я, чтобы сообщить, что премию нам дадут все-таки на этой неделе, а не на той, как планировали изначально. Так что жди, на карту капнет. Ну и, – тут он помялся, – вчера же сказано было, что сегодня ездить не надо... У меня просто планы уже, я и не собирался. Ты поедешь, что ли? – В голосе его звучало страшное разочарование.

Зажигалка скользила в руке, Марина широкими шагами прошла в прихожую, затем короткий темный предбанник и снова оказалась на крыльце. Зараза, тут опять забор.

Не отрывая взгляда от желтого кирпича, она вставила в рот сигарету, подпалила ее и тупо спросила:

– За что премия и что по увольнению?

– Премия за выполненный прежде срока план, Мариша: мы вчера с тобой вместе чертежи сдавали утром, вот они их проверили, безопасники сильно там чему-то порадовались, я не вникал. А кого уволили – я не знаю.

– Меня, – с нажимом сказала Марина, чувствуя горечь табака и кофе на нёбе. – Ты мне об этом сообщение написал.

Нет, – дружелюбно опроверг Виталя, – не писал.

Не стоит всем сразу давать понять, что ты сошла с ума, мать.

Марина потерла нос и решительно сказала:

– Ну и замечательно. Спасибо, что позвонил, Виталь. На связи.

– А ты... – начал было что-то спрашивать он, но она уже прервала звонок.

Открыла Ватсап, открыла вчерашнюю беседу. Не было ни хмурых смайлов, ни сообщения об увольнении.

Телефон снова завибрировал – СМС от банка.

«Зачисление зарплаты 142 057 р. Баланс 166 770 р.».

Зарплата – та, старая, из жизни до сумасшествия – была раза в три меньше.

«Сходить с ума – легко и приятно», – тоскливо подумала Марина и огляделась. Она примерно понимала, что крышей не поехала и всему этому имеется логичное объяснение, все вокруг было до чертиков реально: забор, старый телефон в руке, сигарета, шебуршащаяся в комнате Машка и выживший на пожаре кот. Но объяснение пока не проступало, и это ее бесило, как всегда, когда нужно было быстро найти решение, а решение ускользало, не давалось.

– Маняш! Зубы, одеваться – и едем в город! – решительно крикнула Марина и направилась в дом.

И конечно, они обожрались бургерами и десертами в торговом центре в городе, а перед этим долго собирались, пропустив одну электричку и ожидая следующую. Машка крутилась, не понимая, откуда свалился потребительский праздник, и непременно нужно было собрать все игрушки в рюкзак, без которого из дома она не выходила, а кот сел на пороге и мешался под ногами, словно не желая выпускать, – и Марина сделала ментальную зарубку насчет корма, лотка и почикать его у знакомого ветеринара. Заперли дверь и проверили все окна, чтобы животное не убежало. А потом, уже в торговом центре, проверяла на всякий случай онлайн-банк раз семь и каждый раз убеждалась в том, что деньги на месте, и они шли за водой – потому что после десертов и мороженого захотелось пить, и еще наменяли жетонов для игр на дешевых автоматах у кинотеатра, и домой возвращались ближе к пяти часам, когда палило еще жарой, но и близость вечерней прохлады ощущалась, особенно в полупустом вагоне электрички.

И все это время Марина старалась не думать о том, что увидит странный забор, когда они приедут, а еще о том, что произошла ошибка, и сейчас деньги с карты исчезнут, и они будут в таком минусе, в каком не были уже давно.

Перед самым Рябцевом уже телефон провибрировал – снова СМС вроде как от банка.

«Зачисление баланс наруш». Марина перечитала сообщение дважды. Ну вот и началось, печально подумала она и убрала телефон в карман. Подумаем об этом завтра.

Машка сидела довольная и разыгрывала на обитой дерматином скамейке вагона драму с участием основательно пожеванного зайца, куклы Мальвины без одной руки и пластмассового медведя. Что-то там было у них неладно, то ли медведь завидовал прическе куклы, то ли что.

Вывалились под шипение раздвижных дверей на залитый солнцем перрон, и Марина оглянулась привычно, чтобы увидеть, что сегодня они покинули поезд в одиночестве: дачники на дачах, с работы не ехал никто. И только в самом конце перрона плавились в солнечных лучах две фигуры – издалека казалось, что это двое очень тучных людей, которые одеты не по майской погоде, в какие-то пальто или плащи.

– Пойдем, Маш, котик небось заждался.

Телефон в джинсах снова завибрировал:

«Баланс наруш».

Марина взяла Машку за руку и потащила за собой, в дом, до которого рукой подать – так близко, что раньше Маша, у которой еще не было телевизора, развлекалась, глядя на проходящие электрички и толпу, которая то вливалась в прямоугольные дыры вагонных дверей, то выливалась из них, подобно муравьям. Подумалось о том, что с закатом солнца май все равно холодный, хоть от размякшего гудрона и шло тепло.

Марина не очень понимала, зачем они шли так быстро. Когда до лестницы было метров десять, телефон снова завибрировал:

«Баланс».

Она поморщилась и убрала аппарат в карман, а потом оглянулась.

Те двое тучных были рядом.

Они ковыляли в паре метров от Марины с Машей, и первое, что бросилось ей в глаза, – одеты они были действительно не по погоде.

Полные, тучные... толстые? Мужчина и, наверное, женщина.

Два старых, слишком тесных болоньевых плаща были накинуты небрежно, а пуговицы застегнуты через одну, и все это шуршало при ходьбе, потому что короткие руки, и его, и ее, терлись о сильно выступающие бока. Два слишком широких лица, со складками, темных и смятых, и очень неровные мазки помады вокруг рта женщины – Марина, в общем, только поэтому и решила, что это женщина. Одинакового роста, с паклей на голове вместо волос – как у старой Машкиной куклы. Марина удивилась в долю секунды сама себе, потому что умудрилась зафиксировать грязные ногти на руках и отсутствие ботинка на кривой ноге мужчины.

А секунду спустя ее накрыла ледяная волна паники, потому что они были гротескными копиями тех, которые приходили за Машкой пару лет назад, из соцопеки. Только у этих были полуприкрыты глаза и шли они словно через силу, не успевая за Мариной и Машкой.

– Мам, – пискнула девочка, потому что Марина слишком сильно сжала ее запястье, но разжать пальцы она уже не могла.

– Ба... – свистяще послышалось рядом, – ланс.

– Минимальные условия, – ровно добавил уродливо накрашенный рот с гнилыми, кажется, зубами.

– На хуй идите, – выдохнула Марина, схватила дочь на руки и побежала.

Калитка захлопнулась у нее за спиной, и только тогда они разжала руки, понимая, что Маша что-то кричит недовольно, а сами руки сводит от боли – и легкие, истерзанные табачным дымом, горят. На пробежку ушло минуты полторы, она не оглядывалась и вперед не смотрела, помнила каждый поворот с детства. Достала на всякий случай телефон, судорожно вспоминая, кто может помочь, если что.

Открыла входную дверь и протолкнула туда Машку, которая так и не поняла, чем была вызвана их пробежка. И только после этого оглянулась.

Они точно стояли рядом, за забором, в проем калитки их видно не было, но две жирные тени на примятой обочинной траве замерли, и еще было слышно шуршание этой ужасной ткани, из которой были сделаны их плащи.

– Я полицию сейчас вызову! – чуть повысив голос, четко проговорила Марина.

Ей никто не отвечал, лишь телефон продолжал вибрировать. Она нашарила его в кармане, не сводя глаз с теней, и перевела взгляд на экран.

Сообщения шли одно за другим. Пустые, без текста, они сыпались из верхней части экрана в нижнюю белыми прямоугольниками.

Марина всхлипнула, не понимая.

Фигуры за забором зашевелились, и их стало видно. Они стояли в паре метров от калитки, уродливые, с глубокими тенями справа и пересвеченные желтизной солнца слева. Две заготовки с натянутой на них одеждой, неровной тканью, гниловатой местами кожей и полуприкрытыми набрякшими веками. Он без ботинка, она с пигментными пятнами по стекающему на воротник лицу.

Вибрирование телефона изменилось – теперь он звонил. Номер указан не был.

Марина приняла вызов и прижала его к уху.

Одновременно огромная серая женщина в уродливом плаще приложила потемневшие пальцы к своему уху, под прядь немытых волос, и карикатурно скривила губы, словно пытаясь говорить. Один ее глаз смотрел на Марину, второй – вниз.

– Баланс... – свистело в трубке, – нарушен. Уважаемый абонент. На вашем счету... Нет прав для изменения баланса. Бедная. Должна умереть от болезней. От слизи. От кашля. Ребенок. Должен умереть от бедности. Отдайте сбежавшего. Предъявите. Нарушаем, гражданин. Предъявите. Нельзя быть счастливой. Отдайте. Нельзя быть богатой. Нельзя быть здоровой. Дорогие телезрители, подписывайтесь на наш канал. Порвать беглеца. Порвать абонента. Нарушаем.

Марина убрала телефон от уха, не чувствуя бегущих по щекам слез.

Две фигуры продолжали шевелить губами – теперь обе, но подходить не собирались, стоя там и шевеля чем-то под своими плащами, будто буграми на уродливых телах, щупальцами, скрытыми отростками и невидимыми подкожными шишками.

Затем словно по команде они замолчали и чуть повернули головы в сторону крыльца. Марина проследила за их взглядом и увидела кота. Он сидел абсолютно спокойно, словно окаменевший, темный силуэт на нагретом дощатом настиле. Он тоже не сводил с них внимательного взгляда. Мужчина – Марина решила, что будет различать их так – протянул пальцы-сосиски к прутьям калитки, и в тот же момент его кисть разлетелась на кровавые ошметки, а рукав плаща повис вдоль тела.

Он не крикнул – закричала Марина – и не упал, он не схватился за изувеченную руку.

Он вообще никак не среагировал. Но пару секунд спустя они развернулись и исчезли из поля видимости.

Марине показалось, что она стоит на крыльце уже довольно долго, но она не могла заставить себя повернуться к калитке спиной и войти в дом. Все, что она смогла, почувствовав, как одеревенели ноги, – опуститься на ступеньки и положить руку на кота. Он перевел на нее взгляд и заурчал. Только сейчас она заметила на могучей мохнатой шее кулон из синеватого дымчатого стекла, размером с ноготь. Приподняла кулон на ладони и почувствовала, как замерло животное.

– Это за тобой, что ли? Ты беглец?

Кот логичным образом молчал, а солнце окончательно садилось, и из Машкиной комнаты доносилась мелодия, которая играла всегда, когда она запускала на старом планшете свою любимую игру.

Марина встала, впустила животное в дом и заперла дверь.

4. Уроки истории. Перемены

Вечер Марина не помнила – кажется, они сидели перед телевизором и смотрели что-то из Машкиного любимого, то ли «Трех котов», то ли «Щенячий патруль». Марина убрала телефон и не приближалась к нему. Уже ближе к десяти вечера она подумала, что должен прийти страх, но он не приходил: дома было как-то особенно уютно, не было ни духоты, ни холода – и Машка снова сопела с котом, который, кажется, решил, что ее подушка станет его местом для сна по умолчанию. Сама она отключилась быстро и только в семь утра дернулась, вспомнив привычно, что сегодня не на работу, но и разлеживаться нечего. Полежала немного под волной воспоминаний, почувствовала, как свело живот от воспоминаний о двух серых фигурах.

Встала, проверила Марию – и задержала взгляд на коте.

Чуть поразмышляла и вытащила из-под банкетки спасенный из пожарища ящик. Никаких надписей или опознавательных знаков – только замочек по центру, точно чемоданный. Пришлось дойти до кухни и вытащить из буфета молоток, который с незапамятных времен поселился среди потемневших предметов маминого сервиза.

Замок отлетел с первого удара, и Марина подняла крышку.

В ящике лежала кипа старых пожелтевших фотографий – настолько старых, что надписи на обратной стороне были с незнакомыми буквами, а лица людей – одинаково круглыми и незапоминающимися.

На одной из фотографий была изображена, очевидно, семья: мужчина с усами и бакенбардами в форме, дама в приталенном белом платье и двое детей – пухлый пацан лет семи и девочка лет четырех. На обороте красивым почерком была выведена одна лишь дата: 1894.

На следующей фотографии сидели деревенского вида женщины, все в платках, с суровыми лицами, пожилые. Хотя, одернула себя Марина, вряд ли уж пожилые. Тяжелая работа и отсутствие нормальной медицины – и вот они, морщинки, и вот она, ранняя смертность. Дата: 1932.

Следующая фотография была датирована совсем недалеким относительно предыдущих тысяча девятьсот семьдесят шестым. Тоже черно-белая, но...

Марина пригляделась. Мальчик-подросток, замотанный в блестящую гирлянду и стоявший у елки, радостно улыбался и держал в руках игрушечный грузовик. Рядом с датой размашисто было написано «Новый год, Сереже двенадцать лет, праздновали у Самсоновых». Марина поднесла фотографию ближе и тихо прошептала: «Ух ты». Художник Сергей Палыч тоже когда-то был ребенком.

Потом вновь глянула на фото с семьей из века девятнадцатого – и вынуждена была признать, что, даже несмотря на художественные особенности фотосъемки того периода, мужчина на фотографии тоже на покойного художника был похож.

– О! – Марина вдруг закашлялась, разглядев на старой фотографии то, чего раньше не видела.

Рядом с упитанным дореволюционным пацаном, на фоне черной то ли простыни, то ли занавески – потому и не видно было сначала – сидел черный и столь же упитанный кот.

Она улыбнулась – и улыбка застыла на лице.

На шее кота висел небольшой, с ноготь, кулон.

– Да ну на фиг... – отмахнулась Марина – и снова застыла.

На фото с парнем из семидесятых тоже сидел кот, прямо на ковре. И тоже с кулоном.

Он был на большинстве фотографий, последней Марине попался полароидный квадратик с парой крепких парней в олимпийках, девушкой-блондинкой с плохо прокрашенными корнями и художником – тут Марина его узнала, ему тут было лет сорок, – который, судя по пунцовому лицу и скошенному взгляду, был пьян. Все они на этом фото были с красными глазами, а стол, перед которым они сидели, ломился от салатов в хрустальных блюдах и бутылок водки с забытыми названиями.

Под фотографиями обнаружилось несколько листов бумаги – тоже слежавшихся и пожелтевших, с едва различимым рукописным текстом. Вроде это был один документ, с каким-то даже заголовком, но даже на просвет текст не читался, только на последнем листе и в самом конце через тире шли пункты, которые Марина смогла прочитать:

«– не отпускать – не снимать»

«– не уходить с территории»

«– смириться»

Марина вздрогнула, увидев, что кот сидит рядом и тоже в своей спокойной манере смотрит за ее манипуляциями. Она протянула нерешительно руку, чтобы его погладить, и ощутила кончиками пальцев вибрацию – животное шло на контакт и от него, хоть убей, не веяло ничем... таким. Она почесала ему шею, снова ощутив прохладу кулона, слегка сжала его и отпустила.

– Жизнь у тебя была – мое почтение, – сообщила она коту и встала.

Выйдя на крыльцо, Марина закурила и начала думать.

Она не сошла с ума – это совершенно точно.

Чертовщина, в которую она никогда не верила, существует. Это тоже совершенно точно.

Ей не привиделись ни забор, ни неожиданные деньги, ни гнилые – так она звала вчерашних визитеров. Кот ко всему этому имел какое-то отношение. И что-то такое изменилось в мире, а она была этому виной. Марина вспомнила, как математичка сказала ей в девятом классе, что из-за таких, как она, страна катится к чертям и ни на что она не способна, кроме как залететь еще в школе и плодить нищету. И она бы следовала этому прогнозу – она знала, что пару раз в жизни оказывалась в шаге от бытового алкоголизма и в паре шагов – от микрокредитов, но – была Машка. Идеальная. Умная. Красивая. С веснушками. Такие дети не рождаются у таких, как она. А она родилась. От мудака, которого Марина не хотела видеть больше никогда – и никакого другого тоже, но и это уже не имело значения.

И сейчас первым делом нужно было подумать о ней.

После чистки зубов Машка изъявила желание порисовать, и Марина сидела рядом, подправляя линии и подавая карандаши, а иногда проверяя знание тех или иных букв или цифр, что попадались ей на глаза в смартфоне, который она уже не боялась взять в руки.

Кот решил, что он в процессе тоже некоторым образом поучаствует, и уселся напротив, внимательно наблюдая за движениями разноцветных фломастеров и карандашей.

Марина, вспомнив, сказала вслух:

– Кстати, надо бы с ним к ветеринару метнуться.

Маша замерла:

– Зачем? Он разве болеет?

Объяснять не хотелось, поэтому Марина кратко объяснила:

– Наоборот, чтобы не болел. Операцию одну сделать – и будет всегда здоровый.

Едва она произнесла последнее слово, на улице прогремел гром и упал стеной за окнами серый непроглядный ливень.

Марина посмотрела наверх, почесала фломастером за ухом, наткнулась на свирепый взгляд кота и покладисто продолжила:

– Хотя, может, и не надо. Ни к чему это...

Ливень закончился через пять минут, но Марина решительно не могла придумать, чем им заняться. Она почти не удивилась, обнаружив, что с экрана ноутбука исчезла старая трещина и что на счету не уменьшилось количество денег, хотя потратились они вчера с Машкой порядочно. Они почитали и поиграли в прятки; пытались привлечь к процессу кота, но тот их мягко проигнорировал и лежал, глядя в экран работающего телевизора. Затем они проголодались и Марина стала узнавать, кто может доставить еду на дом – роскошь, которую она раньше позволяла себе очень редко. Сервисов за последний год стало куда больше, и вот они уже сидели и искали детское меню в местной псевдояпонской доставке: себе она хотела роллы.

Чуть царапнуло вчерашнее происшествие, всплыв из памяти в момент, когда она встречала курьера у калитки, открыв ее, но не решаясь выйти на улицу. Марина оглядела улицу и увидела лишь постоянный атрибут их улицы – Семёна, махнувшего рукой. Время было послеобеденное, потому Семён пошатывался.

Макая ролл в соевый соус, Марина вдруг поняла, что не может расслабиться и просто бездельничать, не беспокоиться, не думать о том, что и как случится в ближайшие полчаса, день, неделю. С другой стороны, ощущение достатка и безопасности обволакивало и раскрывало понемногу воображаемую холодную ладонь тревоги, которая плотно обхватила шею едва ли не с самого детства.

– Мам, может, погуляем? – Машка ощутимо осоловела от второго дня безделья, и видно было, что еще чуть-чуть – и начнутся беспочвенные истерики.

Марина заерзала, тревога снова вернулась, а за забор выходить не хотелось. Как назло, кот тоже поднял голову и внимательно на них смотрел. Пока она пыталась придумать причину, по которой им нельзя было выходить из дома, завибрировал телефон.

– Вот это ничего себе, – радостно пробормотала освобожденная от объяснений Марина, глядя на экран. Звонила Орлова. Приложила палец к губам, показав Машке, мол, подожди, и приняла вызов.

– Марин, ты дома? – Орлова не поздоровалась, что само по себе пугало. И голос... голос ее был подобен перетянутой гитарной струне.

– Д-да, что такое? Скидываться на утренник? Я сейчас перешлю.

– Не-не... Слушай, я заеду? Минут через двадцать. Мне уехать надо.

– Ничего не поняла, – растерялась Марина, – уехать или к нам заехать?

– Марин, я заеду, – уклонилась от вопросов Орлова и повесила трубку.

– Ничего не поняла, – повторила Марина, глядя в экран. – Маша, сейчас тетя Вика заедет.

– С Катюхой? – поинтересовалась Маня. Орлова-младшая ей не особо нравилась, но от скуки она согласна была терпеть даже ее.

– Не знаю, – пожала плечами Марина.

Малиновый «ниссан» встал ровно перед калиткой уже через десять минут – и Марина сразу поняла, что дело плохо. Машина была замызгана грязью по крышу, а в заднем левом крыле красовалась внушительная вмятина. Катюхи в детском кресле не наблюдалось, вместо нее там были навалены какие-то чемоданы и коробки. Переезжают, что ли, подумала Марина, часто с завистью посматривавшая на их роскошный двухэтажный домик в соцсети. А зачем переезжать, недоуменно спросила она сама себя. Тряхнула головой и пошла навстречу, дернув, правда, головой по сторонам в поисках чего-нибудь.

Орлова выбралась из водительского кресла медленно, неровно. У Марины сама собой ушла вниз челюсть. На той был надет замызганный спортивный костюм, а на ногах – резиновые полусапоги, вроде тех, что носил Семён, когда его запрягали поработать в поселковых дворах. Волосы были немыты и завязаны в небрежный хвост. А под правым глазом растекался огромный бланш.

– Ахм-м. – Марина отчаянно пыталась найти членораздельные варианты коммуникации, но не получалось. Орлова не могла так выглядеть, она была идеальной матерью, идеальной женой, главой родительского комитета и чата.

– У тебя есть сигареты? – спросила Орлова, и Марине подумалось, что явление двух гнилых нелюдей к ее порогу – не самое странное происшествие за последние два дня. Молча достала пачку и зажигалку.

Орлова неумело закурила, потом начала говорить.

– Марин, сил объяснять нет никаких, не знаю, что произошло. Нашел какую-то мою переписку старую в телефоне, взбесился. Катюха у бабушки, я потом ее заберу, наверное. Он меня убить грозится, я его за пятнадцать лет ни разу таким не видела. Думала, протрезвеет – успокоится. Нет, продолжает, либо молчит, либо орет. У меня же и не было ничего никогда ни с кем, там так уж, ни о чем, с тренером этим сраным. – Ее плечи начали трястись. – Как так, как все поехать может вот так, все будто хрустнуло и посыпалось, он мне такие вещи говорит, после них не живут вместе, Марин.

Она сделала паузу, отдышалась, затянулась, утерла слезы.

– Тебе переночевать, что ли, надо? – осторожно спросила Марина. – Ради бога, места куча, проходи давай.

Орлова мелко затрясла головой.

– Да не-е-ет, какое переночевать. Ты вообще извини, мы же не особо общались раньше, просто мне показалось... Показалось, что можно у тебя спросить, ну что... У тебя опыт житейских ситуаций...

«Потому что я выгляжу как великовозрастная шалава, дети которой продают траву на вокзале, и я-то уже точно должна знать, как справиться с мужем, который тебя отпиздил», – мысленно закончила за нее Марина и покивала.

– Короче, я к родственникам не хочу... А деньги всегда у него были. Можно я у тебя стрельну немного, на пару дней сниму квартиру. Я отдам, ты же понимаешь.

Марина кивнула: это она как раз отлично понимала. На всякий случай уточнила:

– Точно не хочешь остаться?

Орлова снова утвердительно кивнула.

– Мне так легче. Такие вещи со мной происходить не должны, мне сейчас не очень... комфортно с людьми общаться.

«И обратилась ты поэтому ко мне, а не к своим подругам», – снова додумала Марина и улыбнулась.

– Конечно. Двадцатки хватит?

Орлова кивнула, а в глазах ее на секунду промелькнуло будто бы удивление, что Марина такими деньгами вообще располагала.

Марина перевела деньги, и Орлова начала отходить, не поворачиваясь, в сторону машины.

– Спасибо, Марин. Я как чувствовала, что поймешь, спасибо еще раз.

– Ты звони, если что, – на всякий случай ободряюще сказала Марина, не будучи вполне уверенной в том, что ее услышали.

Мигнув габаритами, джук пропахал левыми колесами колею в мокром от дождя грунте и, слегка вихляя носом, двинулся к трассе.

Не убилась бы, подумала Марина и пошла в сторону дома. Перед тем как запереть калитку, она на всякий случай снова огляделась, но на улице не было ни одной живой души.

– Мам, – Машка сидела у окна, – а чего она теперь такая некрасивая?

– У всех бывают плохие дни, дочь, – пожала плечами Марина. Потом задумчиво глянула на свое отражение в висящем в прихожей зеркале. Ничего вроде бы не изменилось, но... как будто круглее и миловиднее стало скуластое лицо. Сутулость вечная не так бросалась в глаза. А еще она вдруг подумала о том, что уже вторые сутки не чувствует вообще никаких недомоганий. Ни хриплого кашля курильщика по утрам, ни одышки при быстрой ходьбе, ни болей в желудке (всегдашний гастрит).

Марина пошлепала себя по щекам, улыбнулась и пошла к дочери, окончательно приняв решение никуда сегодня из дома не выходить.

5. Вход и выход

Дождь снова пошел ближе к ночи, когда одуревшие от мультфильмов и игр Марина с Машкой уже просто лежали на диване и смотрели в экран телевизора, а кот спал третий час кряду непосредственно у Машки на животе. Так, не особо приходя в сознание, и отправились спать. Марина почитала было дочери из «Гарри Поттера», но та отключилась на удивление быстро, поэтому пришлось тихо встать и двинуться в сторону своей комнаты. Еще два дня назад она обязательно выкурила бы перед сном сигарету на крыльце, но сейчас и речи быть не могло о том, чтобы выйти в мокрую темноту.

А что я, собственно, буду с этим делать, думала Марина, лежа под одеялом и глядя на тени ветвей старого вяза на потолке. Страха не было – скорее, незнакомое ей ощущение тупика, из которого непонятно как выбираться. Почему-то сильнее всего беспокоила побитая Орлова – до чувства легкой вины, которое непонятно откуда взялось. У Орловой было все, а теперь как бы вроде и не стало ничего. А у самой Марины... было все в пределах дома.

Еще немного беспокоил кот, который существовал очевидным образом сам по себе, но все происходящее имело к нему какое-то отношение. То, что животное не отходило от Машки, то, что он был непонятным долгожителем и какие-то потусторонние мудилы хотели его забрать.

Мысли снова вернулись к Орловой, и, уже засыпая, Марина подумала, что баланс в некотором роде действительно сместился. Или нарушился.

На протяжении последних семи месяцев – с тех пор как умерла мама – Марина просыпалась около пяти утра, за час до будильника, чтобы немного полежать, унять дрожь и убедить себя, что никаких звонков больше не будет, потому что умирать больше просто некому. Засыпала с трудом, к шести, потом чувствовала себя отвратительно разбитой и шла на работу.

Сегодня она спала крепко и, вполне вероятно, не услышала бы будильник, но слишком громко хлопнула наружная дверь, которая вела из сухих темных сеней в полумрак крыльца.

Снова шел дождь, он колотил по стеклам и двускатной крыше, но – удивительное дело – не капало из двух щелей на кухне, которые никак не доходили руки заклеить. Щели эти совсем исчезли, как поняла чуть раньше Марина – и почти не удивилась.

Она вскочила от хлопка двери и первым делом прыгнула в большую комнату, где спала Машка. Кровать была пуста. Кота тоже не было видно.

Скрутило везде и сразу, она сжала зубы по давнишней привычке и бросилась в сени, к хлестающей под дождем двери, едва не поскользнулась, крикнула в никуда:

– Маша!

Они стояли за калиткой, эти двое, под струями утреннего ливня еще более материальные и отвратительные, с распухшими лицами и руками и измазанными в грязи штанами и полами плащей. Серые волосы на голове мужчины прилипли к бугристому черепу, а у женщины – Марина, впрочем, не уверена была, что ее можно было так назвать – красная краска, заменявшая помаду, стекла на подбородок.

Между ними стояла промокшая насквозь Машка, с закрытыми глазами, слегка покачивающаяся и будто спящая. Майка и шорты прилипли к ее тельцу.

– Мам, я игрушку забыла. И нашла, – сказала девочка, показывая пустую руку, и Марина кинулась вперед, судорожно отпирая непонятно кем и как закрытый засов на калитке.

– Отдайте, – бормотала она, – не смейте, твари. – Засов не поддавался.

– Незаслуженное, – сказал мужчина хрипяще.

– Несбалансированно, – добавила женщина, покачиваясь. – Беглец пойман, предъявите документики. Пройдемте. У вас товар, у нас купец.

Калитка отошла в сторону. Они стояли не шевелясь, а Марина протянула руку, чтобы притянуть Машку к себе.

Вместо худого плеча девочки пальцы почувствовали неживую резину.

Такую же, какая была вместо лица матери, когда Марина поцеловала ее в последний раз, в гробу.

Она отдернула руку и закричала.

– Что надо? Что вам надо, суки?! Что вы с ней сделали?

Маша не реагировала на крик и обтекала холодной дождевой водой.

– Беглец в доме, – сказала первая тварь.

– Утка в зайце, – проквакала вторая.

– Дом окружен, сдавайтесь, – голосом из телесериала снова сказала первая.

Марина заметила, что рукав пальто твари мужского вида почти оторван и под ним что-то копошится. Пригляделась – словно куски плоти наезжали друг на друга.

– Пригласите даму танцевать, – певуче сказала тварь женская.

Марина открыла рот, удивившись своей способности удивляться.

– Вы не можете войти... Вас... Нужно пригласить, – догадалась она.

Она умела отключать ненужные мысли всегда, с самого детства, главное – результат, а не способы его достижения. И сейчас она отвела руку за спину, приоткрывая дверь калитки, и сквозь зубы сказала:

– Забирайте.

Маша открыла глаза в ту же секунду, и ее тело начала бить крупная дрожь. Марина опустилась на колени и прижала ее к себе, снова стараясь не думать о том, что справа и слева от нее прошуршали два куска гнилой плоти, задрапированные в непонятно где найденные старомодные плащи. Еще она пыталась не думать, кто они такие, эти сгустки воли мироздания, напитавшие два трупа ровно тем количеством силы, которая требовалась для исправления небольшой ошибки. И о том, что будет с существом, которое ожидало их в доме.

– Мама... Кто это?.. – пропыхтела Машка из подмышки.

– Сейчас они уйдут, Маша, сейчас.

Она совсем не была уверена, что они уйдут.

Мать взяла дочь на руки и быстро зашла в дом.

Пять секунд заняла эта прогулка, и Марина почувствовала, что заболели колени, и голова, и спина. И снова становилось нечем дышать, и вернулся отвратительный утренний привкус во рту. И из щелей на кухне снова лило, и на тело наваливалась страшная усталость: от недосыпа, от образа жизни, от стресса и постоянного страха. Их защита была приостановлена, а защитник, видимо, бросил их.

Гнилые стояли посреди большой комнаты, не шевелясь. Кота видно не было. Слышно было только дождь и тиканье старых родительских часов – настенные, в виде гигантских золотых наручных, они висели над телевизором, и почему-то Марине ни разу не пришла в голову мысль избавиться от них.

С речевым аппаратом у гнилых становилось все хуже, потому что лишь несколько секунд спустя Марина поняла, что один из них что-то говорит, сквозь свист и хрип.

– Ловись, рыбка, большая и маленькая. – Голос за пеленой бульканья ужасающе был похож на голос чтеца сказок из аудиокниг для Машки.

– На ловца и зверь бежит, – шептал второй кусок плоти, а по подбородку его стекала темная жижа.

– Болевая точка! – гаркнула первая тварь.

– На живца! – прохрипела вторая, а затем один из визитеров неожиданно резво обернулся, схватил Машку за шею и приподнял ее.

– Ма... – Визг девочки увяз в хрипе.

Марина ударила по рыхлому телу и руке твари – но те словно тоже были сделаны из очень твердой резины и не поддавались.

– Пусти ее, сука! Ловите его сами! – орала она, колотя тушу в плаще. Машка взвизгнула и обмякла в кулаке гнилого, а Марина уже не понимала, куда она бьет, и продолжала отчаянно драться, пока второе существо не ударило ее по голове – и она сползла вниз, наблюдая как-то отрешенно, как выключается вокруг мир.

Вообще, конечно, пол стоило поменять уже давно, даже раньше забора. Доски местами совсем сгнили, и в последнее время жить с ребенком в таких условиях становилось опасно. Об этом Марина подумала, когда сознание к ней вернулось. Щека упиралась в ножку дивана, во рту было солоно и саднило, щеку царапал осколок выбитого зуба, а в голове словно образовалось гигантское отверстие, через которое вот прямо сейчас улетали нужные мысли. Еще нестерпимо болел левый бок – видимо, ударилась об угол стола, когда падала.

Она отключилась всего на две секунды, потому что шея маленькой Маши также была зажата рукой одной из тварей, а ноги вяло дергались. Марина попробовала пошевелиться и встать – тело слушалось очень плохо, лишь рука описала полукруг – и наткнулась на что-то мягкое.

– О, – заторможенно прошептала она.

Кот сидел под диваном в полуметре от ее лица. Спокойный и, как всегда, смотревший очень внимательно.

«Он тут, – хотела крикнуть Марина, – перестаньте мучить единственное, что у меня есть! Он тут!»

Но язык тоже ее не слушался.

А рука продолжала гладить кота, и сам он подвинулся ближе к ней, подставив толстую мохнатую шею, и посмотрел на нее внимательно опять.

«Не отпускать», – было написано в дневнике покойного художника, и только сейчас Марина поняла, что теперь она хозяйка этого удивительного и жестокого существа. И отпустить его тоже может только она.

Пальцы сжали маленький – с ноготок – кулон и надавили на него.

Стекло хрустнуло очень легко, словно сухая бумага, мелкой крошкой просыпавшись на грязный пол.

Звенящая тишина пронзила дом полностью, и исчезли шум дождя, и визг маленькой дочери испуганной избитой женщины, и тиканье старых часов.

Дом не принадлежал более им, матери и дочери, в самой большой его комнате расправляло щупальца и раскрывало крылья могучее древнее существо, столетиями дарившее блага тем, кто следил за его земной оболочкой.

Первое щупальце оторвало голову одному из гнилых – и та покатилась по полу прямо на Марину, глядя в разные стороны выпученными глазами. Коготь на конце второго щупальца распорол стоявшую рядом тушу, как набитый гречкой платок, – и оболочка рухнула, а маленькая девочка отползла в сторону от смрадного могильного зловония. Даже без головы тварь, которая пыталась казаться женщиной, продолжала двигаться и перехватила один из скользких отростков, сжав его холодными руками, на что вырвавшийся – кто? – ответил ревом, дернул всеми конечностями сразу и пробил дыру в стене между большой комнатой и спальней Марины.

Щупальце обвилось вокруг туши и надавило, пульсируя яростью.

«Гнилая она баба», – вяло подумала близкая к сумасшествию Марина, наблюдая, как между витками жилистого отростка течет темная свернувшаяся кровь, лезут кости, лоскуты кожи и жирные белые черви.

Она вдруг почувствовала тепло и поняла, что Маша присела рядом с ней, не сводя взгляда со сцены расправы. Девочка гладила ее по голове и что-то говорила, за грохотом разрушений, которые учинил бывший кот, Марина ее почти не слышала.

– Мамочка, сейчас все будет хорошо, ведь будет же, ведь у нас все стало хорошо, сейчас все закончится, мамочка.

И все действительно закончилось.

6. Баланс

Марина смотрела на дыру в стене, трещины на экране телевизора и разломанный стол и не ощущала никаких мыслей абсолютно.

Маша сидела рядом молча и была на удивление спокойна. Она понимала, что мама чувствует себя, в общем, не очень хорошо – кровь на лице и белоснежной майке подтверждали это, – но по-детски не могла заставить себя сидеть дольше, поэтому начала нетерпеливо ерзать.

И не было вокруг ни щупалец, ни останков странных полутрупов, что приходили забрать непонятно откуда сбежавшего когда-то кота. Были только полуразрушенный дом и искалеченная Марина да Машка с темными следами пальцев на шее.

Марина нашла в себе силы повернуть голову и увидела, что кот сидит там же, где и был, – под диваном. Он сидел, намывался, и никакого кулона на шее у него не было.

– Ты, вообще-то, теперь свободен, – прохрипела она. – И не обязан тут...

Кот замер, посмотрел на нее. Потом подошел к Машке и потерся головой о ее мокрый бок.

Маша начала его наглаживать и приговаривать в том смысле, что котику переживать не надо и никто его не тронет, потому что она его защитит. Детская психика творила чудеса в считаные секунды.

Впрочем, не только она. Марина всего на пару секунд отвела взгляд от видимых разрушений – а не было уже ни дыры в стене, ни поломанного стола, ни разбитого экрана телевизора, ни осколков посуды на полу. В комнате царил полный порядок, а за окном закончился дождь.

Боль в боку утихала, как после укола мощнейшего обезболивающего. Марина подтянулась и села наконец нормально, опершись спиной о диван. Потом подумала и снова повернулась к коту:

– Как тебя звать? Ты небось и по-человечьи умеешь?

Кот наклонил голову набок и пошевелил ушами.

Щелкнул, зашипел и включился телевизор – Нэшнл Джиографик.

– Федор Конюхов планирует новое путешествие, которое займет у него...

Марина подняла бровь:

– Федя? Ну в целом... Ладно, допустим. А чего нам это будет стоить? Баланс-то ведь того... Мы ж должны быть бедные и больные. Всю свою жизнь. А теперь как?

Каналы со щелчками начали меняться один на другой, предлагая нарезки последних новостей.

Напряженность в мире.

Напряженность везде.

Все готовы стрелять.

Приведены в готовность войска. Мы решительно ответим. Они посягнули.

Но не здесь. Здесь все будет спокойно. Баланс впервые в жизни сместился в их пользу – и плохо теперь будет всем остальным.

Марина устало кивнула – поняла. Потом попросила:

– А если бы не ты? Кем Машка стала бы?

Снова нарезка кадров – на сей раз оперативная съемка. Заблеванный подъезд и лежащая на тюфяке потасканного вида девчонка. Пропитое лицо, грязные волосы, редкие зубы. Смена кадра – деревянный крест без таблички.

– Мам, а ты с кем разговариваешь? – Ребенок недоуменно смотрел на нее, отвлекшись от кота, который тоже изучал экран телевизора.

Завибрировал телефон. Первое сообщение – очередное зачисление денег на счет. Невесть откуда, невесть от кого. Второе сообщение – в родительском чате.

«!!! Ужасное известие!!! На 21-м километре московского шоссе въехал в столб автомобиль Виктории Орловой, нашей подруги, чудесной матери и просто хорошего чело...»

Марина убрала телефон и шумно выдохнула воздух.

– С котом разговариваю, Маняша. – Она поискала сигареты, увидела смятую пачку и сунула одну в рот, выдув половину табака. Боли в теле не было, и пустоты на месте выбитого зуба – тоже. По телу разливалось здоровое тепло, а гостиную разрезали первые лучи восходящего солнца.

– Я так думаю, с ветеринаром мы маленько подождем, – сказала она и встала, чтобы приготовить завтрак.

1

Наташка снова умерла.

Игорь обнаружил тело супруги на пороге кухни, когда шел в ванную. Видимо, Наташка готовила кофе: коричневая лужа расползалась рядом с телом, на которое был накинут короткий шелковый халатик – специальный утренний, для кофе и яичницы.

Спросонья он не сразу понял, как среагировать, почесал бок, неуверенно ткнул ее пальцем и пошел чистить зубы. Настроение не ухудшилось, хотя дел на сегодня стало больше: вот уж никак он не ожидал, что действие жэ-вэ закончится так быстро, и запасов в доме не было ни капли. Оживит – ору будет... Раньше ампулы хватало на неделю. А тут с последнего приема прошло от силы трое суток. С другой стороны, если дежурство будет спокойное – эти же незапланированные дела будут самыми простыми. Дочистив зубы, Игорь отмотал пару метров бумажного полотенца и протер пол вокруг тела супруги. Наталья лежала с закрытыми глазами, на виске темнел кровоподтек – признаки первой смерти проявлялись моментально. Он поднял ее и переложил на диван. На всякий случай прикрыл ее любимым цветастым пледом и пошел заново ставить кофе и жарить яйца.

Через пятнадцать минут, соскребывая с тарелки желток, он открыл ноутбук и посмотрел свободные записи в МФЦ. Сначала окно окрасилось красным – для обычных граждан на ближайшие два дня все было занято. Игорь ввел в поле в самом низу страницы номер удостоверения, окно обновилось, и запись на сегодня появилась. Как раз с дежурства смотается.

Записавшись, он отгладил форменную рубашку (обычно этим занималась Наташка), оделся и повесил на плечо кобуру. Подошел к ключнице в прихожей, привычно снял с крючка моток амулетов, довольно толстую цепь и маленький фонарик. Все сложил в борсетку, хоть это было и не по уставу: амулеты должны были быть на запястьях, цепь на шее, а фонарик – во втором отделении кобуры, под маленьким откидным ремешком. Взглядов со стороны хватало и так, особенно летом, когда на нем не было пуховика и шарфа. Не стоило дразнить гусей и соседей. Игорь кинул последний взгляд на мертвую жену и вышел из квартиры.

– О-о-о-ой, здравствуйте, – расплылась в улыбке соседка – тихая, морщинистая не по возрасту Ольга, в это же самое время каждое утро отводившая сына Тимура в сад. – Тимур, поздоровайся с дядей Игорем.

Тимур не по погоде был замотан в яркую одежду с ног до головы и на призыв матери никак не среагировал. Стоял, уставившись в одну точку своими по-киношному синими глазами. Игорь изобразил улыбку:

– Здорово, боец! – Соседей он не очень любил. Полагал, что у них есть секрет. Не то чтобы они давали повод, но профессиональная чуйка тихо пищала Игорю, что семья сомнительная.

Втроем затолкались в лифт.

– Наталья как? Что-то не видно ее – опять улетела в командировку?

– Ага, – кивнул Игорь, – вовсю гоняют. – Он подумал о том, что с Наташки надо было снять халат и протереть холодное тело почившей перед тем, как класть его на диван: кофейные пятна наверняка уничтожат велюр, а это перетяжка...

Неловко промолчав до первого этажа, вытолкались в подъезд и разошлись в разные стороны. Отделение было в паре кварталов, а конец апреля радовал теплой погодой, поэтому автобусом он решил пренебречь. Шел и щурился, чувствуя, как это всегда у него бывало, подъем настроения. Люди вокруг казались доброжелательными, и девушки – все красивые как одна. И нечисти в мире не было, которую он ненавидел, потому что так учили его в школе.

Настроение чуть упало, когда он прошел мимо автобусной остановки, буквально в ста метрах от отделения. Там, на этой остановке, никого не было, только одинокая клетчатая котомка – вроде тех, с которыми катаются по городу бабушки. Котомка стояла под углом, под которым стоять никак не могла, – чуть наклонившись, как если бы ее кто-то держал за тонкую горизонтальную ручку, и слегка двигалась.

Поморщившись, Игорь решил не доставать фонарик: батарейки и так едва держали – мало ли что на дежурстве случится? Только перестал насвистывать и на невысокое крыльцо поднялся уже не в хорошем настроении, а в самом обычном.

Внутри от дежурки шли два коридора, один – в обычный участок, второй – к бригаде. Обычные полицейские в синих формах туда особо не заходили, встречались все либо в курилке, либо здесь, на железном вертаке пропускного пункта.

– Тепляков! – гаркнул Игорь, открывая дверь в гнездо выездной парабригады. – Ты маршруты автобусные проверял?

Тепляков, молодой и веснушчатый, с идиотским чубом на яйцеобразной голове, вздрогнул и поднялся с дивана, пытаясь продемонстрировать рвение.

– Так точно, товарищ капитан! По нашему району за последние двое суток никаких жалоб!

– М-м-м... угу... – Игорь строил фразу. – И амулеты развесил? На автобусах и остановках?

Тепляков почувствовал подвох и показное рвение во взгляде умерил.

– Так т-точно... Развесил.

– Ну в таком случае, – Игорь подставил стаканчик под носик кофеварки, – у нас завелась какая-то особо упертая бабка. Которая продолжает возить свою сраную рассаду в загробной жизни даже несмотря на твои, Тепляков, амулеты. Убер-бабка.

Лейтенант сник.

– И огорчает меня в этом, дружище Тепляков, – продолжал Игорь, вкусно отхлебывая из стаканчика, – не гипотетическая способность этой бабки класть свой загробный болт на средства защиты от потусторонних явлений и сущностей, поверенные и едва распакованные мной лично три дня назад. А то, мой маленький охотник за привидениями, что ты мне бессовестно врешь. Вот это, – Игорь поднял палец вверх, – меня огорчает.

– Виноват, – промычал Тепляков. Шестым чувством он понял, что небесных кар не предвидится, но смотрел потупившись, вниз.

– До конца дежурства не избавишь маршрут от сущностей – будет рапорт.

– Все сделаю, товарищ капитан! Но они ж это...

– Чего? – Игорь даже заинтересовался возражением.

– Ну безвредные. Бестелесные, считай. Я понимаю там, трупак когда кидается...

Игорь вздохнул.

– Тепляков, я думал, ты зассал. А ты затупил. У меня, видишь, тоже неверная оценка ситуации случилась. А что будет, если такое бестелесное на дороге нарисуется в самый неподходящий момент? Перед груженой, например, фурой? Или за окном у другой бабули – которая еще живая? Будет плюс одна мертвая старушка. Ты Раскольников, Тепляков.

– Так точно, – понуро повторил Тепляков, – развешу.

– Да, изволь. Мишин был? Происшествия были?

– Никак нет, все тихо.

– Ни хрена не тихо. – Мишин вошел в дежурку, как всегда – не здороваясь и стремительно. Учитывая наличие у него необъятного живота, стремительность оперативника Мишина всегда казалась Игорю несколько травмоопасной, но соображения эти он держал при себе: помимо необъятного пуза, у Мишина из плеч вместо рук, полное впечатление, росли две огромные колотухи.

Игорь выжидательно глянул на пришедшего коллегу, но тот, как и он сам, прямой наводкой двинулся к кофеварке. Представление это было отчасти намеренным: Мишину нравилось держать на нерве и Игоря, и совсем молодого Теплякова. Пришлось ждать.

– Ну? – не выдержал Игорь, когда после первого глотка Мишин задумчиво уставился в стену.

– Гну, – приветливо отозвался тот. – У вас всё бабки, а тут дед.

– Бестелесный? – зачем-то наивно уточнил Тепляков. Мишин посмотрел на него с жалостью и переключил внимание на Игоря.

– Вчера похоронили деда. На Ломоносовском. Никакого криминала, отъехал по сердечку. А ночью вернулся.

Игорь поморщился и понял, что настроение уже не тянет даже на обычное. Оно ухудшалось, настроение.

– Вылез из могилы, дошел до квартиры и скребся в дверь полночи. Вразумительного ничего не выдал, но с рассветом сдристнул. – Мишин не считал нужным смягчать лексику в присутствии коллег мужского пола.

– Зар-р-р-р-раза. – Игорь одним глотком прикончил свой кофе и расстроенно запулил стаканчиком в переполненную корзину.

– Угу, – кивнул Мишин. – Придется ехать. Придется ловить. А главное – придется узнавать.

Тепляков, окончивший училище на тройки (Игорь проверял!), непонимающе переводил взгляд с одного на другого.

– А что?.. – начал было он, но Игорь, слегка повысив голос, перебил его, объясняя.

– Специально для тебя, троечник Тепляков. Ушел – значит, не зомби. Значит, не пожрать встал. Значит, незавершенное дело и ходить ему на квартиру, из которой его увезли на кладбище, еще две ночи. А вот после третьей уйдет совсем, но с... Мишин, там кто на квартире-то?

– Внук с бабой. Лет по двадцать обоим. Ждут бригаду, нас то есть. Синие, от ужаса обосрались. Фигурально, конечно. Хотя кто их знает, – зачем-то пояснил Мишин.

– Ну я их где-то понимаю. – Игорь задумчиво потер нос. – Они дедушку закопали, а он вернулся, и если не разобраться, то вот с кем-то из них и уйдет.

– В смысле – убьет? Или прям утащит? – Тепляков был все-таки совсем зеленый.

– Сами помрут. От естественных причин, как показал бы рапорт наших коллег из-за стенки. – Игорь кивнул на стену, отделяющую их от отделения регулярной полиции.

– Ладно, братцы кролики, давайте паковаться – и в адрес.

Не было уже давно никаких насмешек и настороженности со стороны обычных ментов, и курили вместе, и пили, и даже дела обсуждали. Но в голове Игоря каждый раз, когда бригада шла к служебной машине, звучала торжественная мелодия, вроде той из «Что, где, когда?» или какой-то другой передачи, вот точно будто космонавты к ракете шагают. Героические борцы с неведомым – хотя какое оно, к черту, неведомое, давно все разведали, забюрократизировали, составили протоколы и отправили идиотов навроде Теплякова истреблять призраки бабушек по маршруткам. Тем не менее – служебный автомобиль каждой районной бригаде полагался... ну, скажем, необычный.

Экранированный от чар и от воздействия пламени массивными матовыми пластинами из непонятного камня, радикального черного цвета кроссовер с эмблемой в виде расправленных крыльев на блестящем капоте унижал стоящую рядом потрепанную «Камри» регулярной полиции одним своим видом. А уж когда он выезжал, хищно порыкивая...

– Цацки? Фонари? Стволы? – вполголоса проводил проверку Мишин по пути к авто. Игорь вместо ответа поднял полу ветровки. Тепляков суматошно проверил карманы – амулеты исправно звякнули. Расселись – Игорь привычно прыгнул за руль. И, включив радио, неторопливо вырулили.

Пару минут ехали молча, а потом Тепляков не выдержал.

– Товарищ капитан, – робко начал он с заднего сиденья, обращаясь к Игорю, который казался ему добрее Мишина, – а что он днем делает? Дед, в смысле. Который мертвый.

Игорь с неудовольствием пропустил пешехода, юркнувшего перед машиной в неположенном месте, нажал на газ и полез искать сигареты.

– Понятия не имею. Вероятнее всего, возвращается на точку захоронения. А потом снова к точке смерти. И так трое суток.

– Вероятно? – недоуменно спросил стажер.

Мишин слегка повернул мясистую шею и неожиданно спокойно пояснил:

– Пытались исследовать. Камеры сгорают, машины не едут, труп из вида исчезает. Но к полуночи снова как штык у двери. У меня таких случаев два было. Игорек, а у тебя?

– В детстве, – нехотя пробормотал Игорь. – Я там в качестве, гм, потерпевшего был. В девяностых еще. У нас училка вернулась. Прям в класс.

Мишин заржал:

– Нормально!

Игорь не стал ничего отвечать, а перед глазами снова встала плохо вымытая школьная доска с надписью «Классная работа», запах вымытого линолеума, зимняя синева за окном и скрип открывающейся двери. И Тамара Санна, вся серая, с прикрытыми глазами и комьями грязи и снега, ковыляющая к учительскому столу ленивой, непривычно для нее расхлябанной походкой. Сторожиха на первом этаже не знала, что завуча сутки как похоронили, а больше ожившему мертвецу никто не попался. Игорь тогда впервые столкнулся с нечистью, до этого слышал о ней исключительно шепотки родителей и уклончивые репортажи по телевизору. И теперь сидел за первой партой, чувствуя, как в штанах становится слишком тепло, и слыша визг девочек и матюки мальчиков, рванувших назад, к дальней стенке класса.

– И чего хотела? – не унимался Мишин. – Оценки проставить?

– Типа того, – криво усмехнулся Игорь, сбросив морок воспоминаний и сосредоточившись на дороге, – покорябала что-то на доске и упала. Инстинкт пригнал, мы в тот день должны были контрольную писать...

Тепляков молчал: он был значительно моложе их и рос, когда города нечистью заполнились уже сверх всякой меры – так, что понадобилось отдельное подразделение полиции. Призраки бабок на маршрутах его не пугали, а упырей в пунктах выдачи крови при аптеках он аккуратно обходил стороной. И кажется, не понимал, что так быть не должно.

Вдруг стажер спросил:

– А если такого жэ-вэ полить?

– А кто тебе ее даст? На каждого бытового ходуна не напасешься, – отрезал Игорь, все еще погруженный в воспоминания о том февральском дне в школе. Штаны тогда опростал не он один, но было все равно мучительно стыдно.

«А еще она нужна мне. Льгота за скотскую работу», – угрюмо подумал он. Без живой Наташки утро получилось скомканное, да и привык он к ее сообщениям в телефоне.

– Приехали. – Мишин хлопнул по приборной панели и показал, куда вставать.

Дом-сталинка, шестиэтажный, желтовато-грязный.

– Квартиры тут ничего себе. Деда точно не грохнули? – разглядывая фасад, поинтересовался Игорь.

Мишин вздохнул:

– Все, что знаю из звонка дежурному. Сейчас и выясним.

Взяв снаряжение, трое двинулись к дому.

2

Внук Игорю не понравился сразу. Тонкий, звонкий, патлатый, с ублюдскими усиками, в домашних попугайских шароварах, огромных очках и безразмерном свитере крупной вязки. Серьга еще эта в ухе... Модник, короче. Даже странно, что девчонка у него есть. Внука, естественно, звали Серафим.

Девчонка была у него совершенно неподходящая: фигуристая, красивая обычной, совершенно не усложненной красотой, улыбчивая, – и тут Игорь слегка растерялся, не поняв, что она забыла с этим ущербным. Валя, так ее звали, ставила чайник, кутаясь в халат, и сдержанно молчала, пока Серафим, задрав колени под подбородок, отвечал на их вопросы и пытался курить, не всегда попадая сигаретой в рот.

– Похоронили позавчера... Народу немного было, на Северном. Он как-то быстро, знаете... Сердце, нам сказали.

– А раньше проблемы с сердцем были? – воткнул быстрый вопрос Игорь, искренне пытаясь скрыть брезгливость.

– Да, он иногда жаловался... Ему таблетки еще прописали, ну... Сладкие, рассасывать.

– Валидол, – подал голос Тепляков и записал слово в блокнот.

– Ага. – Внук кивнул. – Н-ну и вот, экспертиза, все дела, вскрытие, потом похороны...

– Мы все как надо сделали. – Валя смотрела устало. – Я заказала все, оплатили. Все как положено. Сёма этого не понимает, но Пал Егорычу было бы приятно, что все как у людей.

– Я за крематорий был, – торопливо уточнил Сёма, а Игорь с легким раздражением кивнул: ну конечно же, ты был за крематорий.

– Дальше, – скучным голосом проскрипел Мишин, – и рекомендую побыстрее. И деталей побольше. Время важно. И детали важны. Давай, Сёма.

– Так нет их! – повысил голос Серафим с усиками. – Похоронили. Приехали домой, вчера хотели комнатой его заняться, но что-то... Знаете, не по себе было. Не занялись.

Игорь отчетливо чуял волну перегара, исходящую от парня, и тут понимающе кивнул. Ну не занялись так не занялись. О дедушке горевал. Бывает.

– Родственники другие есть? – снова вставил Мишин.

– Нет, я единственный внук, – потряс головой тот. – И завещание на меня оформлено было.

– Предусмотрительно. А что по завещанию кроме квартиры?

– А ничего. Только она, – растерянно сказал Сёма и запалил новую сигарету.

«Собственно, „только она“ тянет миллионов на тридцать пять в этом районе», – сделал себе мысленную пометку Игорь и едва заметно переглянулся с Мишиным.

– Недоделанные дела? Старые любови? Одноклассники? Ссорились в последнее время? Как он себя чувствовал?

– Да он особо ни с кем не общался. В «Одноклассниках» кого-то там нашел, а с кровати – максимум до кресла ходил. Тяжело ему было последние пару месяцев, – протараторил Серафим.

– В «Одноклассниках»? – моментально прилепился Мишин. – Компьютеру обученный, что ли?

– Я ему телефон купил. – На мгновение страх на лице усатенького Серафима сменила грусть. – Он довольно быстро освоил.

Игорь заозирался:

– И где мобила?

– Мы не искали, – развела руками Валя. Но где-то тут должна быть.

– Тепляков, проверь. – Игорь мотнул в сторону комнаты деда. – А вы мне, пожалуйста, завещаньице покажите.

Серафим кивнул и, затушив бычок, пошел нетвердой походкой к стенке, где за стеклом лежали чеки, квитанции, старые книги, стопка буклетов из почтового ящика, почему-то школьная грамота – Игорь не успел рассмотреть чья – и, в полиэтиленовом файле, бумага с водяными знаками и одним-единственным длинным абзацем текста.

– В здравом уме... нижеподписавшийся... внуку... Серафиму Викторовичу... Вроде все окей. – Игорь честно постарался дочитать юридический текст до конца, но был уверен, что номер дохлый: завещание оформлено как надо. – Слушай, а кто тебя назвал так?

Серафим заморгал:

– Мама... И папа.

Игорь вздохнул:

– Ну хоть мама и папа. Ладно. Они-то живы?

– Они не здесь живут. Уехали за границу, когда нечисть появилась.

– А-а-а-а, – Игорь понимающе кивнул, – несогласные. «От нас скрывают, нас изводят». Погоди... А ты чего не уехал?

Серафим пожал плечами:

– Мне тут лучше. Мне тут интереснее.

Игорь посмотрел за окно. В первый раз за весь разговор щуплый и дерганый парень в нелепой одежде показался ему не до конца пустяшным. Он взглянул на завещание еще раз. Мишин развлекал Валентину какой-то байкой в соседней комнате, Тепляков разбирал завалы книг и вещей возле тахты, на которой обитал последние месяцы старик.

– А с Валентиной-то вы как познакомились? – неожиданно спросил Игорь. – Давно вместе?

– Пять месяцев. – Сёма разулыбался. – Сначала подумал, что ничего не выйдет, долго за ней бегал. А потом шанс дала. – Его глаза заблестели.

«А ведь он понимает свою ущербность», – осознал вдруг Игорь. И гордится тем, что она его выбрала. Парня захотелось подбодрить, поэтому Игорь хлопнул его по плечу и улыбнулся:

– Не ссы, Сёма, с дедом порешаем. О, Тепляков вон что-то нашел.

Стажер принес телефон, полностью разряженный. Китай, но дорогой – Игорь немного понимал в электронике.

– Ставь на зарядку, – велел он Теплякову. – Мишин, на пару слов!

Тот тяжело, словно крейсер, остановленный на полном ходу, развернулся и протопал с Игорем на кухню. Обменялись парой слов, кивнули друг другу, и Мишин пошел на лестничную площадку звонить.

Телефон звякнул, возвещая о своем воскрешении.

– Гм, – процедил Игорь, заметив, что тот заблокирован. – Ладно, «Одноклассники» подождут. Так, молодежь, вот что. Сегодня ждем деда в районе двенадцати ночи. Мы остаемся здесь. Не бздим, ничего страшного не случится. Но – дверь ему мы сегодня откроем.

Зрачки в красивых Валиных глазах увеличились, и показалось на секунду, что они совсем черные от страха.

– Валюша, – загудел уютно вернувшийся с площадки Мишин, – вы тоже не бойтесь, защитим и вас и рыцаря вашего. И расколем, чего Пал Егорыч тут не доделал.

– А я пока отскочу по делам. – Игорь перед уходом вопросительно смотрел на Мишина, мол, как позвонил. Тот нагнулся, шепнул ему в ухо: «Все в цвет». – Машину возьму. Вернусь через часок.

3

Очереди в МФЦ не было, в середине рабочего вторника народ не спешил реализовывать священное право на услуги от государства.

– Талончик... – начала было девочка за стойкой, но Игорь достал удостоверение, и та торопливо вбила его фамилию в какую-то форму на компьютере. – Проходите, пожалуйста. Коричневая дверь, синяя табличка.

На табличке было написано: «Спецуслуги».

В кабинете – маленьком, два на два метра – едва вмещался стол, тучная дама за ним и небольшой холодильник в углу, похожий на винный.

– Здравствуйте, я за жэ-вэ, – дежурно махнул ксивой Игорь.

– Здра-а-авствуйте, здра-а-авствуйте, – протянула дама с короткими кудрями на брыластой голове и как будто даже немного улыбнулась, – показывайте вашу справочку.

Он выудил из нагрудного кармана справку и подал ее даме. Та, сдвинув на нос толстые очки, начала читать, шевеля губами, – привычка, которая Игоря странным образом всегда раздражала.

– Иждивенец – один. Проживает с заявителем... А. Так это супруга ваша.

– Да. – Игорю стало любопытно, как она сидит целый день в этой каморке. – Годовой запас кончился как раз.

– Сейчас выдадим, – с готовностью кивнула дама, откладывая справку и удостоверение. Щелкнула дверца холодильника, и она достала оттуда коробку с ампулами.

– А там сколько? – спросил Игорь. Коробка выглядела меньше той, что ему дали в прошлом году.

– Двенадцать штучек, – недоуменно ответила тетка. – А что такое?

– Так ведь... – Игорь помялся. – Ее теперь хватает на неделю от силы... То ли разбавляют, то ли чего. И раньше тридцать давали.

– Тут ничем не могу помочь. Это в вашем ведомстве надо узнавать, почему льготу урезали. Такой вот запас на ваше имя пришел.

– Нет, ну... – Игорь мялся, понимая, что с ней он ничего не решит, но и уйти не мог.

– Молодой человек, – включила женщина усталый дежурный режим, – ну я-то чем могу помочь? Сколько прислали, расписывайтесь.

На пути обратно к Ломоносовскому Игорь так и не придумал, что он скажет Наташке, но решил, что надо будет поговорить с соседом: тот спьяну хвастался, что берет жэ-вэ на черном рынке и платит совсем недорого.

В квартире некоторым образом царили мир и дружелюбие. Серафим с Валей сидели на диване, каждый в своем телефоне. Мишин что-то втолковывал Теплякову, а тот завороженно слушал. Рассказывать Мишин умел.

– ...она же не просто так пришла сюда. Так быть не должно, так не было и не будет. Мертвые живым мешать не должны. Если, конечно, живые этого не заслуживают. А живые, Тепляков, уже очень долго стараются заслужить. О, Игорян. Все сделал?

– Угу, – мрачно кивнул Игорь, порадовавшись, что сообразил положить коробку с ампулами во внутренний карман куртки. А то начнется: а для кого это товарищ капитан их получает да по какому праву? – Что у нас?

– Сёма накатил. Я ему разрешил. Правда, болтливый становится от спирта, но это меньшее из зол. Все рассказывал, как прекрасная Валентина ему на новогодней пьянке ответила благосклонностью. Любит ее Сёма, – задумчиво доложил Мишин.

– Дала, в смысле? – неприязненно уточнил Игорь.

– Ты некорректен, – укоризненно пробурчал Мишин, словно и не выражался он обычно еще резче, – там любовь. И под Новый год... Романтика же!

Играет, понял Игорь. Тоже уже все понял, бульдог старый.

4

До ночи они успели перепробовать все возможные комбинации к телефону скончавшегося Павла Егоровича, но ни одна из них не подошла. Не открывали аппарат ни год рождения старика, ни год рождения Серафима, ни бабки покойной, ни Сёминых родителей. Заряженный телефон лежал на столе в гостиной, а Тепляков торопливо объяснял, что в участке спецы его, конечно, откроют, но потом, если понадобится, если не получится с дедом решить прямо сегодня.

На этом его рассказе и толкнулась глухо входная обитая дерматином дверь.

Мишин посмотрел на Игоря с улыбкой и кивнул, мол, командуй.

– Тепляков, к стене. Достань амулетик, зафиксируешь Егорыча, ежели что. Молодежь, на диван. Сидеть, взгляда не отводить, как бы страшно ни было. Неприятно, понимаю, но плохого он вам не сделает – не в нашем присутствии. Мишин, страхуй.

Тепляков звенел цепью с амулетом в углу у двери и пытался успокоиться и куда-нибудь деть руки.

– У меня сейчас паническая атака начнется. – Сёма глотал ртом воздух, садясь прямо на диване и сжимая бледной тонкой рукой кисть Валентины. У той лицо исказилось и стало не таким красивым, каким сначала показалось Игорю.

– Серафим, не бздеть, я кому сказал! – Игорь повысил голос и пошел открывать дверь, сжав зубы. Двумя быстрыми оборотами отперев замок, он плавно отпятился обратно в гостиную, сжав фонарик в правой руке. Посетовал на себя, что не поменял батарейки.

Павел Егорович при жизни был высоким человеком. Старость чуть согнула его, притоптала, но несуразные плечи все еще были на уровне макушки Игоря, а голову он сильно нагибал, сутулясь и шаркая по прихожей. От костюма, старой серой тройки, отваливались куски мокрой грязи – странно, дождя за последние сутки не было, – одного ботинка не было, и нога без него волочилась в грязно-белом носке по паркету. Его лицо распухло, а глаза были полуприкрыты, и вся эта тяжелая лишняя кожа свисала вниз, как у деформированного пса. И запах (Игорь снова вспомнил зимний школьный урок) – смесь удушающе сладких, гнилостных ароматов, которая шибанула, как только входная дверь распахнулась. Как в погребе с гнилой картошкой и крысами.

Мертвец прошагал медленно в центр гостиной, и Серафим начал подвывать: тот встал в метре от него и Валентины. Она что-то беззвучно приговаривала, распахнув глаза и побледнев. Порывалась креститься, но путала движения.

– Ждем. Ждем. – Игорь главным образом адресовал эти слова молодым. Впрочем, Тепляков тоже дышал шумно, стоя за спиной мертвеца у стены. Вот Мишин – тот смотрел с откровенным любопытством, без толики трепета.

Старик делал в воздухе странные прерывистые движения правой рукой. Словно пытался ухватить что-то видимое одному ему. Мутные, не вытекшие еще глаза были обращены на Серафима и Валю. Те жались друг к другу, Сёма не мог остановить исходящий из груди крик, который на выходе превращался в писклявый вой.

– Ну пора, я так думаю, – объявил Игорь.

Быстрым движением он сграбастал телефон со стола и поднес его к переносице мертвеца. Тот застыл. Телефон щелкнул, сообщая о разблокировке по лицу, – и сразу стало как-то очень тихо. Перестал двигаться мертвый старик, затих Серафим. Перестал громко дышать Тепляков.

– Ешьте давайте, Павел Егорович.

– Тяжко... Уйди. С каш этих твоих. Уйди, ради бога.

– Ешьте, я кому сказала? Сёму не расстраивайте.

– Ну что, покушаем? Как вы сегодня, Пал Егорыч?

– Отстань, кому сказал? Не могу я жрать это.

– Ну другого-то нет. А это в больнице доктор прописал.

– Сердце побаливает. Не могу. Помоги перевернуться.

– Доктор сказал, что болеть может – это процесс выздоровления такой.

– Какой процесс?! Как оно болеть может?!

Кашель.

– Убиваешь ведь меня, да?

– Пал Егорыч, ну вы чего? Ну давайте ложечку, ну хотя бы. Ну за что вы так со мной?

– Убери... Убери. Не могу. Сёма! Сёма! За квартиру! Она же за квартиру!

– Дед, ты чего? Ну мы ж как лучше.

– Сёма, дай воды.

– Дед, ну ты блин. Ну она же старается...

Видео были однообразные, около двадцати штук. Камера постоянно смотрела в белый крашеный потолок, и лиц говорящих было не видно. Только шуршала о динамик простыня.

Игорь заблокировал телефон и рефлекторно отошел от стоящего неподвижно мертвеца. Направил на него фонарик и включил. В едва видимом слабом свете разряженного фонаря ничего необычного видно не было: оно, черное, смрадное и страшное, ушло секунду назад, как только дед рассказал свой секрет, рассказал как мог.

– Что это? – прошептал Серафим. – Чего он хотел?

– Валюш, ты собирайся там, что ли, пока, – лениво протянул Мишин, закуривая, кажется не потому, что хотел курить, а чтобы изгнать, забить всепроникающий запах мертвечины.

Резкое падение трупа заставило даже его слегка подпрыгнуть. Павел Егорович лежал на ковре гостиной, теперь уже совершенно точно и бесповоротно мертвый.

– В смысле, – расширила глаза Валя, – куда?

– Ну как куда? В тюрьму поедешь, кобыла, – печально объяснил Мишин, затягиваясь в своем кресле.

– Да за что?! – взвился Серафим. – Вы что себе позволяете?

Игорь устало опустился на стул, стараясь не дышать носом, и прокомментировал вопросительно:

– Ты еще не понял, Сёма, что это твоя благоверная дедушку убила?

– Да как, да вы чо, вы какое право имеете?! – Спокойствие с Вали слетело в секунду. Красивой она тоже уже почему-то не становилась.

– Мой любимый момент, – довольно вставил Мишин, – объяснение трюка почтенной публике.

– Встречаться вы начали в январе, в начале. – Сил на эмоции не было, Игорь читал отчет, который уже составил у себя в голове. – Как ты там сказал, пять месяцев тому назад? Сразу после первого сношения, которое случилось у вас под бой курантов. А случилось оно, потому что ты, Сёма, много болтаешь. И подозреваю, не мог не поделиться с друзьями, что за пару недель до этого любящий дед оформил завещание на тебя. Вон оно, с датой, в стенке лежит. Могло бы, наверное, быть совпадение... Но вот коллега мой, – Игорь кивнул на Мишина, – успел навести справки по Валентине. Отца нет, мать умерла. Знаете, отчего? От инфаркта.

– Тоже, наверное, совпадение, – пробормотал Мишин, глядя на свой ботинок и чему-то хмурясь, – только я еще уточнил, кем Валентина работает. И что за чеки там, в стенке, лежат. Точнее, один чек. Остальные прибрала, этот не заметила. Неаккуратно, Валя. Ну ладно, скрыть, что ты провизор, ты не могла. Но чек-то. На физраствор, на глицерин. Адреналина и эм-вэ там нет, зато есть освидетельствование Павла Егоровича после его смерти. И есть факт того, что квартира матушки твоей покойной, как оказалось после ее смерти, не на нее была оформлена. А на сожителя. Ты и не знала, да, Валюш? Обидно было, наверное. А тут Сёма вон. Пьяненький, ручки к титькам тянет. Ну дальше дело техники, знай в кашку старику прыскай растворчик: доктор же прописал здоровое и нетяжелое питание. Доза неконцентрированная, за пару месяцев уморила.

Валя сидела молча. Серафим, хоть и сидел рядом, но руку ее уже не сжимал.

– Валь, как... – Парень не смог закончить фразу.

– Отвянь, мудак. – Та повела плечом. – Ну дед, ну и чо. Хата была бы зато.

– Какая трансформация! – Игорь шумно выдохнул и добавил, скорее для себя: – Занятно, что Сёма, как выяснилось, деда и впрямь любил. Дорогой телефон, походы по платным врачам. А тебя, Валюш, мы накажем. Из-за таких, как ты, они, – он указал на труп старика в комнате, – и возвращаются.

5

Перед отъездом домой, уже после того как они сдали Валентину коллегам по отделению, Игорь обратил внимание на то, что Тепляков молчит. Молчал от самой квартиры на Ломоносовском, словно что-то обдумывал. На квартире помог кладбищенской бригаде упаковать тело Павла Егоровича – тоже молча – и пожал руку осунувшемуся и напоминающему состарившегося попугая Серафиму.

– Ты чего, стажер? – окликнул его Игорь.

– Мразотная девка, – ответил Леша Тепляков, – переварить не могу. Если бы не нечисть, ее б не взяли. А если б не она, то и дед бы не встал. Мы причина. И мы следствие, получается.

– Как я и сказал, – прогудел появившийся из темноты двора Мишин, – потому что по правилам все должно быть. По-человечески. Правда, Игорек? Ты все дела на сегодня сделал? По льготам там все окей?

Игорь замер. Мишин знал, точно знал. Не просто же так этого добродушного толстячка определили к ним. Надзирать за духом бригады. Следить, чтобы все у всех было хорошо.

– Все нормально, Серёжа. У меня все хорошо.

– Ну раз хорошо, то и хорошо, – улыбнулся Мишин. – У всех, кроме тебя, Тепляков. Тебе амулеты на маршруте развешивать. Бабушкам знаешь как тошно у нас, в этой грязи. Дай им отдохнуть.

Стажер кивнул и, не прощаясь, ушел в летнюю темноту.

На лестничной площадке Игорь остановился и сначала позвонил в дверь к соседям.

За долгой тишиной ему послышалась какая-то тихая беготня, и только через минуту открылся замок. Ольга глядела испуганно, глаза бегали.

– Игорь, п-привет... А ты чего?

– На. – Игорь дал ей ампулу из упаковки. – Оставь только пока. Может, на Новый год дашь. А по улице его выгуливать не надо, Оль. Ему это точно на хер не надо, а инциденты могут быть. Ты знаешь, кем я работаю, я знаю, как вы живете. Одно происшествие – я звоню своим. Усекла?

Лицо Ольги сразу сделалось усталым, проступила сетка морщин, она тихо шепнула «спасибо» и закрыла дверь.

Открыв дверь к себе, Игорь машинально принюхался. Понимал, что запаха быть не может, но теперь казалось, что он въелся в одежду. Прошел в большую комнату и сразу, не раздеваясь, взял Наташку на руки. Один он сегодня совершенно точно быть не мог. Отнес ее в ванную: Наташка как-то пожаловалась, что хотела бы проходить через процесс в одиночестве и без его глаз. Положил ее на белую эмаль и пустил теплую воду. Кожа на виске сильно потемнела, ямка стала глубже – тело стремилось к той форме, которая была у него сразу после происшествия, когда бампер ударил ее и она кувыркнулась пару раз в воздухе, а потом упала на асфальт. Еще через сутки у нее сломались бы кости и выступили многочисленные гематомы. А пока жэ-вэ ее не отпускала.

Мужчина достал ампулу из упаковки. Прочитал наклейку:

«Вода жив., 0,10 г».

Сломал кончик и аккуратно влил содержимое Наташке в рот, меж синеватых губ. Посидел немного, удивляясь, как и всегда, тому, как начинает розоветь кожа, как исчезает вмятина на виске и приобретают нормальный цвет ногти и волосы.

Затем он вышел в комнату, поставил чайник и включил телевизор. Хмыкнул над номером камеди, быстро переключил на новости, потом обратно. Нашел «Семнадцать мгновений весны», прибавил громкость и успел посмотреть половину серии прежде, чем дверь из ванной распахнулась.

«Будто голову мыла», – отрешенно подумал Игорь. Спина под рубашкой у него была мокрая. Ну ведь совершенно обычная баба. Привычке их новый уклад жизни не поддавался.

– Я утром, что ль, брякнулась? – Наташка вытирала мокрые волосы и потянула на себя дверцу шкафчика, где стояла ее любимая кружка. – Что за фигня, кололи же пять дней назад!

– Бодяжат, зай. – Игорь с улыбкой посмотрел на нее и подумал, что надо переодеть рубашку, пропахшую этим днем и его страхом перед собственной ожившей женой.

– Нормально, блин. А новую коробку дали? Там вообще как, хватит?

– Дали-дали, садись давай. – Он почувствовал, как ее теплое гибкое тело сворачивается под мышкой. – Мало дали, крутиться будем. Ну как-нибудь.

– Ты не задолбался? – спросила она его. – Холодильник, что ли, специальный брать? А на Новый год размораживать меня. Как курицу гриль. – Наташка хихикнула.

– Не знаю, – сказал Игорь и поцеловал ее в мокрую макушку, – не знаю. Чаю будешь?

1

Прошли уже Воронеж и оставляли справа Липецк, когда Борис понял, что больше не может. Невыносимо ломило спину и колено. В старом «кашкае» пахло кислым, человеческим, и бензином немного. Из Крыма автомобиль тащился третьи сутки, а устал давно, года три назад, когда перестал набирать больше сотни, и Боря, будучи человеком дисциплинированным и осторожным, ни в коем случае никого не пытался обгонять, а бесил и задерживал весь поток, продавив педаль газа вполовину: на шестидесяти километрах ему было комфортно, а на сервис денег не было.

Ольга отрешенно смотрела в окно который час, дежурно кивая и сидя в своем телефоне. За двадцать лет они сказали друг другу столько всего, что знаменитый совет разговаривать в машине на долгих перегонах казался неуместным и даже немного неприличным. Оба прокляли желание съездить в отпуск на своем авто и терпели сейчас последние часы вынужденного сосуществования, мечтая о душе, о широкой кровати, на которой необязательно касаться чужого потного тела, и о прогулке по району, даже по офису, который через два дня ждал – каждого свой – в разных концах Москвы.

– Может, заночуем? – Осторожной интонацией Боря выдавил великую усталость. – Не вижу уже ни черта. А с утра быстро ускачем, до обеда дома будем.

Оля вздохнула и открыла телефон:

– Ну давай... Но не ручаюсь, конечно, что приличное найдем. Тут для дальнобоев в основном всякое. Да и домой хочется. – Последняя реплика была чем-то вроде средства последней надежды, но Боря умело ее проигнорировал, будто не услышал совсем.

Впрочем, секунд двадцать спустя она оживилась.

– А денег потратим? – Боря по голосу понял, что в телефоне она увидела то, что ей очень понравилось, и от него требуется лишь формальное согласие, потому что деньги будут ее и лучше дать ей возможность расстаться с ними, раз уж что-то такое удачное она нашла.

Быстро сунула ему под нос телефон, зная, как муж раздражается, если его отвлекаешь от дороги, но так, чтобы успел заметить: современная классика, с колоннами на балконах, подсветкой интересной, и все такое зефирно-пастельное. Отель казался дорогим.

– Богато. – Борис сощурился, рассматривая знаки на вечереющей трассе, и замедлился еще больше, что вызвало бурю недовольства сзади – сразу же на встречку рядом вылетела сердитая «приора» и вильнула за фуру перед ними. – Ну надо брать, чего. Бронируешь?

– Джакузи там. – Жена рассматривала номера, листая быстро фото на экране. – О, пишут, винный внизу, даже ресторан есть. Блин, красота какая! Кровать огромная.

Боря недоверчиво взглянул на жену. Вино, кровать, джакузи – не намекают ли ему на близость, коей у них не было уже полгода вроде бы, и не было на то особых причин, а просто не хотелось никому. Ей как будто не особо и приятно, а ему – скучно, да и лишний вес с одышкой.

– Откуда здесь только роскошь такая? – вслух подумал он. Они оба любили гостиницы. Плохие и хорошие, дорогие и те, в которых скрипели кровати-полуторки, а на завтрак давали дешевую колбасу и кусок кислого белого хлеба. Двадцать лет назад молодой выпускник средней школы Борис решил подработать на ресепшене открывшегося у него в поселке отеля, а Ольга заехала туда на древней и зеленой, пропахшей маслом и бензином «восьмерке», что выдали ей на первой в жизни работе. Там они и познакомились.

– Взяла. – Олин телефон провибрировал, подтверждая транзакцию. – Еще пара километров, у Затишья – направо, и еще три километра до города.

– У чего направо? – не понял Боря.

– Ну город, наверное, или деревня, бог его знает. Не пропустишь, короче.

И снова замолчали.

Паркуясь у отеля в маленьком аккуратном полугородке – ряд частных коттеджей да несколько высоток, не более пяти этажей, – Борис спросил, оглядывая здание:

– А название?

На строгом, непонятно как проникшем в область неоклассическом здании вывесок не было, лишь чернели стильные французские окна да белели те самые столбики колонн на узких символических балконах.

Оля заглянула в телефон.

– Отель «Отель», – неловко хихикнула.

– «У погибшего дальнобоя», – криво улыбнулся Борис и со стоном вылез из замолчавшей машины. Подумал, что аллюзию она не поняла, книжку точно не читала, а жаль, иногда хотелось, чтобы понимала. Сказала, как всегда: «Да ну тебя».

Вход – две высокие стеклянные двери, даже ар-деко сюда прокрался – был закрыт, и он нажал на кнопку звонка. Через пару секунд раздалось жужжание и их пустили в маленький предбанник, из которого наверх уходила лесенка ступеней в восемь.

Ощущая, как в резиновых пляжных тапках ноют мозоли и как врезается в плечо спортивная сумка с «ночным» – основное барахло из машины забирать не стали, – поднялись и оказались в пастельных цветов небольшом холле. Маленький стол, пара кожаных кресел с высокими спинками, живые георгины в вазе на декоративном комоде и стойка ресепшена с мраморной столешницей, отдающей перламутром. И ни души.

Оля заглянула за стойку и в темнеющий коридор слева от нее. Ковролин гасил все звуки, и внутри здания стояла абсолютная тишина. Протянула руку к золотистому звонку – показалось, что звон раздался на весь этаж.

Подождали секунд пятнадцать, дальше Борис пробурчал «Ну чего такое-то, а?» и увидел наконец: на стойке лежали в мини-конвертах две ключ-карты.

«Добро пожаловать в наш отель», – было написано на каждом конверте от руки.

– Вышли покурить, – понимающе кивнул Боря, взяв оба конверта. Взгляд его зацепился за кресло, что спряталось здесь же, за стойкой, меж древним монитором, ящиками с номерами в стене и кнопочным гостиничным телефоном. Почему-то висящий на спинке кресла пиджак показался ему ужасно не к месту, ярко-красный, совершенно не подходящий по стилю этому зданию и этому холлу, будто из нулевых со своей деревенской расцветкой прибывший, немного похожий на форму аэрофлотовских стюардесс.

– Ну заселяемся тогда, наверное, – неуверенно протянула Ольга и вдавила кнопку лифта, увидев на ключ-карте номер «412». Они оба очень многое и очень давно произносили неуверенно, ожидая подтверждения друг от друга, даже в мелочах.

– Угу, пошли. Все тело зудит. А они джакузи обещали. – Боря подхватил сумку и вошел в просторную кабину лифта. Пожалуй, что и приключением это можно назвать, ведь ничего, ровно ничего не происходило с ним и с ней двадцать лет подряд, отчасти потому, что сам он сократил вероятность всего, что могло произойти, до нуля.

2

– Ну это бомба, – только и смог выдавить Боря, стоя посреди огромного номера, затем недовольно спросил: – Ты кредитку, что ли, расчехлила?

– Нет, пять с чем-то всего, с отпускных оставалось. – Оля проверила телефон. – Ну да. Вменяемый ценник.

Такие номера Боря видел в «Фор сизонс», лет пятнадцать назад, когда ему посчастливилось по своей логистической работе оказаться на ненужном съезде людей, которые приехали в Москву выпить и отдохнуть. Ковролин хотелось трогать, штофом на туалетном столике – звенеть, а на огромной, кажется кинг-сайз, кровати... Боря ухмыльнулся. Телевизионная панель занимала половину мягкой стены, а из-за окон лился мягкий свет ночной улицы.

– Чур, я ванную смотрю! – Он сбросил сумку и прыгнул в сторону стеклянной двери.

Санузел сиял. Черные, в стильной большой плитке, стены, огромная полукруглая белая ванна с гидромассажем, что по привычке из тех времен именовали «джакузи», бесконечные одноразовые тюбики у двух раковин и два строгих плоских халата на вешалке у двери.

– Чистенько, – выдавил Борис и покрутил кран – с шипением и сразу на фаянс хлынула горячая вода.

И еще минут пять охали и качали головами, переключая работающие стриминговые сервисы на телевизоре и осознав, что бутылка вина на мини-баре – она бесплатная, в отличие от алкоголя в самом баре, но сошлись на том, что на ночь все же закупятся в магазине, что видели неподалеку.

Ольга начала выкладывать свое: белье, косметику – все на кровать по постоянной привычке, и все свое казалось каким-то бедным и недостойным этого места, и она, кажется, тоже это поняла. Завернулась сразу в вафельный халатик, выпрыгнув из майки и джинсов. Пару раз Боря ловил ее взгляд, какой-то чуть более пристальный чем обычно, не отрешенный, как всегда, а будто с целью какой-то она на него смотрела, и за этим крылось, возможно, приятное обещание.

Кстати. Боря принюхался к себе и решительно направился к обласканному санузлу.

– Дорогу буду смывать, – пояснил он, уже закрывая дверь, – а потом уже и в ванной полежим, с пузырьками и ягодами, – с намеком продолжил, ловя ее ответ, и получил в ответ улыбку. Настроение сразу повысилось.

Постоял напротив огромного зеркала, оглядывая живот, обгоревшее лицо с близорукими глазами, слишком худые ноги и идиотские шорты, которые ненавидел, но как еще перемещаться летом, кроме как в них, он не понимал, потому что потел моментально и везде. Наклонился над раковиной, исследуя многочисленные тюбики и флаконы, и услышал сзади шипение.

Долю секунды еще думал, что ну не бывает же идеально, вот и сантехника тут небось самая дешевая, для понта, – а потом увидел змею.

Змея лежала на дне ванны, толстая, огромная. Блестела в свете ярких ламп и казалась такой же черной, как плитка на стене, только если присмотреться, заметен был узор из ромбов. Она свернулась в три кольца, лишь голова приподнялась на полметра и язык меленько-меленько шевелился, вылезая.

– С-с-сука. – Боря понял, что выдохнул из себя весь воздух, но сообразил не бежать, а медленно протянуть руку, открыть дверь – и вот тогда уже вывалился в номер с громким «Хах!», захлопнув ее за собой.

– Борь, ты чего? – Оля стояла с открытой бутылкой воды и телефоном в руке – фотографировала интерьер для подруг.

– Там пиздец, – шепнул он. – Там змея.

– Какая змея? – Она поставила воду на стол под телевизором и подошла ближе.

Боря понял, что лоб у него мокрый от испарины, а руки слегка дрожат.

– Не знаю какая. Черная, здоровая. Лежит в ванне.

На глаза ему попался телефон, что стоял на тумбочке у кровати, он неловко опустился на кровать и посмотрел в рекламном буклете – «Для вызова на ресепшен нажмите 1».

– Не ходи туда! – крикнул Оле, заметив, что та с любопытством нагнулась у двери с прозрачным стеклом. Та отпрянула.

– Я дура, что ли? – раздраженно ответила она.

Ресепшен ответил долгими гудками, и Боря раздраженно бросил трубку.

– Что за дичь? – пробормотал он и в непонимании уставился в сторону ванной.

– Ну ты сказал, она в ванне лежит? Не агрессивная?

Борис закатил глаза:

– Да я хер его знает, агрессивная она или нет. Сейчас сами аккуратно посмотрим, не отвечает никто. Что за сервис-то, я не понимаю. – При мысли о том, что надо будет возвращаться в машину и ехать ночь до Москвы, внутри все крутило.

Он непонятно почему на цыпочках подошел к стеклянной двери, знаком попросил Олю встать подальше и приоткрыл дверь.

Комната сияла, как и прежде, залитая холодным белым светом фигурных плафонов. Рассмотреть дно ванны отсюда не получалось, и он, глянув вниз и по сторонам, приоткрыл дверь пошире и сделал один шаг.

Ванна была пуста и словно встречала путников усталой обыденной роскошью. И периферийное зрение Бори, сперва подчинившееся панической мысли «Уползла в угол!», выхватывало очевидное: не было тут таких углов – и дыр не было нигде, ни в стенах, ни в полу, ни в потолке. В ванной комнате было абсолютно пусто.

– Ну чего там? – Оля стояла по-прежнему в коридоре.

– Ничего, – удивленно произнес Борис, – вообще ни черта. Ему быстро стало стыдно.

Оля осмотрела комнату, придирчиво ощупала зачем-то халаты и повернулась к мужу.

– Борь... Переутомился, может? Что за змея-то?

Он снова вспомнил ромбовидный узор на блестящей коже, и его передернуло.

– Помнишь, в тот раз... Кошмары тебе снились. Сильные, мерещилось всякое.

Борис скривился, потому что не любил, когда она ему напоминала о тех временах, когда она хотела детей, а он нет, и при беременности – уже второй – он второй раз настоял на том, что без детей как-то пока спокойнее, надо подождать, что уляжется экономика, и нестабильно у них все, ведь он только работу собрался менять. И они тогда снова – уже второй раз – остались без детей, он говорил, что это абсолютно правильно, но просыпался несколько ночей потный и плачущий, а она кошмаров не видела, но именно тогда перестала особо участвовать в разговорах и делах, будто решила, что в ней иссякло что-то, что она могла привнести в их жизнь.

– Реально змея, говорю, – хмуро бросил он, снова оглянулся, – не может же так глючить.

Ольга пожала плечами, вышла в комнату и, не зная, что делать, взяла телефон в руки.

– Съедем, может? Фиг с ними, с деньгами, – с готовностью спросила она.

Боря потряс головой, включил воду, сунул голову под струю, постоял так немного, потом встал и уткнулся взглядом в вензель «Отель» на бутылочке с шампунем. А может, и впрямь померещилось. Двое суток в пути все-таки, а отпуск последний у него был полтора года назад.

– Ладно, – успокаивающе махнул рукой мужчина, – пойду помоюсь. И бахнуть надо, устал я.

Оля тревожным взглядом проводила закрывающуюся дверь, не вполне удовлетворенная ответом, и продолжила разбирать косметику и вещи, готовясь к собственному походу в душ.

3

Борис проснулся и не сразу вспомнил, где он. Шторы были плотно задвинуты.

После душа он быстро влез в махровый халат с нескрываемым удовольствием, хоть и поглядывая быстро по сторонам, не вполне оправившись от морока – так он решил называть этот случай. К неврологу, все к неврологу. Нервная система ни к черту. После него в душ скользнула Ольга, а он, зная, что это на полчаса точно, вытянулся в кровати и начал щелкать меню в телевизоре, посматривая на бесплатную бутылку дешевого вина, что стояла на мини-баре, у кофе-машины. За окном уже опустилась совершенно законная летняя ночь, девять вечера – стемнело, но магазины должны работать, успеют сходить за ужином и нормальным вином.

Так, засмотревшись на отсветы фонарей и фар, Боря и уснул.

И сейчас не понимал совершенно, сколько проспал, потому что голова была тяжелая, в глаза словно насыпали песка, но тело перестало ныть после долгой дороги, и ощущение было, словно уже раннее утро.

Только вода в душе продолжала течь.

Он взял в руку телефон и проморгался, присматриваясь к цифрам.

23:41.

– Чего? – недоуменно спросил он в пространство и отбросил одеяло. Тревога влилась в тело в секунды, будто укол сделали.

Поскользнулась и упала? Обморок?

В два прыжка оказался у двери ванной и дернул ее на себя.

Пар в санузле стоял плотный, горячий, и пришлось сначала вырубить воду в душевой кабине, потом уже пытаться осмотреться и нащупать что-либо напоминавшее хотя бы отдаленно голое женское тело. И минуты только две спустя, когда открытая дверь и холодный воздух сделали свое дело, Боря понял, что кроме него в ванной нет никого. Осмотрелся – шампуни стояли как раньше. Полотенца лежали теми же стопками на своих местах, и второй халат висел на том же месте, у входа, на вешалке, что цеплялась за полотенцесушитель.

– Оль? – крикнул он неуверенно в пространство.

Мягкий номер проглотил звук беспомощного голоса, телевизор продолжал что-то журчать, а ванная стремительно сохла – и в ней тоже стояла мертвая тишина.

Борис сделал круг по номеру, выглянул в окно – стоянка перед гостиницей была пуста, лишь их старый «ниссан» скромно занимал угол. На дороге и тротуаре вдоль нее не было никого.

Достал телефон, быстро выбрал контакт «Супруга» и стал ждать.

Гудки не пошли ни через две секунды, ни со второго дозвона. Телефон молчал, и только сейчас Боря глянул на уровень сигнала – его не было.

– Да что за херня-то, – сказал он, как говорят в фильмах, но голос опять был слабым в зеленовато-пастельном гостиничном номере, слишком для него роскошном.

И только сейчас он заметил, чего еще не хватало в комнате.

Олиных вещей, косметики, сумки, грязной одежды – ничего этого не было. Не было ее кроссовок и ее микрочемоданчика у двери. Словно в номер он заселялся один.

Боря мрачно попытался прекратить ход странных мыслей, оделся в те же шорты и ту же майку, почувствовав запах подсохшего пота, вытащил ключ-карту из замка – телевизор и светильники над кроватью сразу выключились – и вышел в коридор.

Однажды он сильно ударился головой о лед, еще в детстве, на хоккейной площадке, и навсегда запомнил гулкость и звуки, которые прорывались сквозь вату, которую кто-то запихал ему в уши. Сейчас ощущения был схожие: тишина в коридоре, освещенном тусклыми светильниками, казалось, заползала в ушные раковины и липла к ним изнутри.

Лифт то ли стоял на этаже с самого их приезда, то ли сюда заселился еще кто-то – но в это почему-то сложно было поверить. Выйдя на первом этаже, Боря подошел к стойке ресепшена.

По-прежнему ни одного человека, но обстановка немного поменялась. Теперь вместо крупных плафонов на потолке в маленьком уютном лобби светила аккуратная ночная настольная лампа. Красного пиджака на кресле за стойкой не было. И играло радио, которое Боря не заметил при въезде. Колонка стояла у самого края стойки, ему не разобрать было, что там была за радиостанция, как будто бы успокаивающее урчание «Монте-Карло» – ну или «Семь на семи». Он огляделся, разозлился и начал бить в звонок на стойке. В первый раз почти промахнулся и больно ушиб ладонь, зато во второй попал мякотью по пипке – звонок крякнул и сделал негромкий «дзынь».

– Да сука, да что такое-то, а! – заорал Боря. – Да что происходит, але, у меня жена пропала!

– ...Оля из Красногорска передает пламенный привет Борису.

Он застыл, не поняв, откуда идет звук. Потом осознал, рванулся к колонке и выкрутил громкость неудобной крошечной кнопкой.

Ведущий был очень молодым и жизнерадостным.

– Оля, а Борис тебе кто?

Боря окаменел, услышав ее голос.

– Жених! – смущенно произнесла жена из радио, каким-то очень юным голосом, от которого он давно отвык.

– О как! Жени-и-их! И любит тебя сильно? – продолжал нагнетать натужное веселье в эфир ведущий.

– Говорит, что да, – хихикнула из колонки эта незнакомая Оля, – говорит, что все сделает для меня.

– Верите ему? – почему-то Боре показалось, что ведущий перестал улыбаться.

– Верю, – тихо произнес женский голос.

– Что ж, желаем вам счастья, и ставим заказанную вами, Оля, песню!

Точно, любила она эту песню, и сколько времени ему пришлось потратить на то, чтобы отучить ее от колхозного музыкального вкуса, чуть не до скандалов доходило временами.

Боря тер лицо, тер уши, щеки, шлепал себя по ним, отходя от стойки, потом присел в кресло и затих. Достал телефон – сигнала по-прежнему не было. Он быстро поднялся и побежал по короткой лестнице вниз, к высоким стеклянным дверям на входе.

Они были заперты. Двери не реагировали на нажатие кнопки справа на стене, он дергал их долго, приметив теперь, что стекло изнутри было надежно защищено кованой решеткой, очень красивой, из стеблей, лепестков и бутонов роз. Когда заходили, они эту решетку не увидели. Боря погладил темный лепесток и медленно пошел обратно, в уют холла и лифтовой.

Ненадолго встал перед лифтом, оглянулся и, решив, что терять нечего, спросил:

– Оль, это ты? Это прикол какой-то? Или что это? Что за дела, Олечка, пожалуйста... – Дыхание кончилось, и он почувствовал, что не может сейчас так с ней говорить, где бы она ни была, поскольку был на нее сильно рассержен.

Лифт, впрочем, не реагировал на нажатие кнопки – видимо, предстояло возвращаться на четвертый этаж пешком. Боря ругнулся, на всякий случай еще раз проверил телефон и пошел к дверям, над которыми было написано «Лестница».

Тело словно и впрямь помолодело: два пролета он одолел в несколько прыжков – и замер, услышав детский крик.

Идиот. Это все-таки гостиница. Тут есть другие люди, вот и лифт на нашем этаже стоял – за эту мысль он хватался отчаянно, хоть она и казалась нерабочей, несвежей, ускользала, и резво выскочил на втором этаже, на звук крика. Не то чтобы младенческого, но явственно детского – да не одиночного, а словно в унисон орали двое.

Коридор, как и на их этаже, был освещен тусклыми светильниками, и все двери были насуплены и закрыты, не желая принимать чужака, но в конце его светился яркий прямоугольник на сером мягком полу – там дверь была открыта настежь, и Боря почувствовал резкую радость, словно подтолкнули его в спину в том направлении. Сейчас, сейчас он найдет людей и все наладится.

Они лежали на кровати – такой же большой, как у него, прямо по центру, на белых простынях, два пропитанных кровью комка, завернутые в пеленки. Младенцы или что-то на них похожее, не до конца человеческое.

Он побелел. К горлу подкатила тошнота, и он резко согнулся, успев перед этим рассмотреть, как неловко двигаются их конечности. Они услышали звук и притихли сами, повернув покрытые красным головы и невидящими своими глазами уставившись на зашедшего в комнату мужчину – разве младенцы так могут? Влажные чмокающие звуки и хрипы заполнили тишину, а Боря, опустошив желудок, тихо ныл в пространство:

– Тут есть... кто-то? Кто-то тут есть?

Пришла на секунду мысль, что не стоит, наверное, видеться с тем, кто такое сделал с детьми, и он побежал в коридор, к лифтовой, ведь только там освещение было ярче и не слышно было дикого двойного крика.

Захныкал он уже у лифта, опустившись на холодный пол и закрыв мокрую от слез и пота голову руками. В бессмысленном порыве подскочил, дернул рамку высокого окна, через которое в здание проникал уличный свет, – та не сдвинулась ни на миллиметр.

Боря не очень понимал, зачем ему возвращаться в номер, но теперь в коридорах «Отеля» находиться совершенно точно не хотелось и надо было срочно кому-то рассказать о том, что он видел в пустом номере...

...и о том, что у тебя жена пропала...

...и о том, что Ольга куда-то делась, тоже. Он истерично хихикнул, вспомнив, что послезавтра им обоим на работу, а если не появятся – случатся изрядные проблемы, ведь он в свои сорок два так и не дослужился до большого поста, а ее работа была необязательной, той, с которой легко увольняют. Про которую он ей как-то сказал, что с такой работой она справится, а большего им и не надо, а вот ипотеку выплачивать надо. У нее тогда выбор был, заняться ли серьезной карьерой – но для этого нужно было с годик отпахать почти бесплатно и на серьезных задачах, а он настоял на чем-то простом, ведь непонятно, как сложится, а дома должен быть уют, и пахать за двоих еще и дома он готов не был.

– Простите...

Борис подскочил, хватая ртом воздух, бешено вращая глазами и размахивая руками, по стенке выпрямился, готовый бежать, так необычно было слышать голос и членораздельную речь.

На лестнице, едва освещенная, стояла женская – кажется – фигура. Чуть сгорбленная, вся какая-то неуклюжая, но совершенно точно женская – недвусмысленно выпирали странного вида огромная грудь и бедра.

– Простите, пожалуйста... – Фигура обладала писклявым голосом, она двинулась к нему, вверх по ступенькам, и тут он разглядел лицо. Размалеванное косметикой, как принято у некоторых, которых он сильно не любил, людей без вкуса, с выпирающим слишком массивным лбом, одетая в странный костюм из ярко-желтых брюк и болотного цвета пиджака, едва сходящихся на огромных грудях. Как те смешные шмотки, что они вместе видели в отпуске на рынке, и Оля «ради шутки» прикладывала их к себе, наблюдая, как Борис хмурится.

– Вы... живете здесь? – Боря инстинктивно сделал шаг назад.

– Я не-е-ет. – Ее лицо противно искривилось, словно она собирается заплакать. – Я не зде-е-есь. Мне выйти надо.

– И мне надо. – Очевидно было, что дама не вполне в себе, и вежливость Боря отключил, сил на нее все равно не оставалось.

– Выведите меня? – спросила она, приближаясь. – Я сама не могу. Никак не могу.

– Я жену ищу, – тихо ответил Боря, размышляя, что делать.

– А меня выведете? Я же сама никак не могу. – Она, кажется, умела только просить.

– Я не знаю как отсюда выйти, – сквозь зубы ответил Боря.

Лицо тетки снова исказила беспомощная некрасивая гримаса:

– А как же мне выйти отсюда? Вы помогите мне, наверное. Я сама не могу. – Это он уже слышал.

– Отстань, – буркнул он и развернулся к лестнице, ведущей наверх.

– Я сама не смогу-у-у-у-у-у-у, – донесся сзади вой. – Ты же сам не хотел, чтобы сама могла-а-а-а! – Он рванулся наверх, успев, правда, ощутить, как она мазнула своими сключенными пальцами по бедру. «Ебанутая», – прошипел он свое всегдашнее. Снова стало противно и страшно, и он, тяжело дыша, перепрыгнул несколько ступенек, оглянулся, чтобы удостовериться, что она не рядом, – и никого не увидел.

Не орали младенцы, не было странной фигуры на лестнице. Моргал плафон над дверью лифта. Он был один.

4

Он стоял между лестничными пролетами минут десять, отупев и даже наслаждаясь тишиной, без слюнявой непонятной бабы снизу, без кровавых младенцев на простынях стерильного номера и без необходимости, как Боря вдруг понял, что-то делать.

Телефон по-прежнему показывал полное отсутствие сигнала, и, перед тем как подняться выше, Борис бездумно открыл игру и сложил несколько шариков в ряд. Заканчивая раунд, он ткнул себя самого в абсурдность своих действий, стыдливо спрятал телефон и поднялся еще на этаж – третий.

Открывая дверь с лестничной площадки на этаж, Боря зажмурился на секунду: все равно же никто не видит. Коридор был освещен так же тускло – и так же, как на втором этаже, светился проем единственной открытой двери. Удивительно, но страха все еще не появилось как такового, только противно было, когда вспоминал те два комка и странную недоразвитую тетку снизу. «Я сама не смогу», – так она говорила? Или «Я без тебя не смогу»? Или так говорила Ольга?

Удар по лицу был резким, не очень болезненным, но крайне неожиданным и словно обидным, что ли. Едва он пересек порог комнаты – обрушилось что-то темное и быстрое на левую скулу, и Боря, зашипев и заскулив, рухнул на пол.

Проморгался и вытаращился наверх, на застывшую над ним фигуру.

– Да вставай ты, а, будто сильно прям сильно стукнул, – как о чем-то пустяшном говорила фигура неприятным бабским фальцетом, но это совершенно точно был мужчина, хоть лица на фоне яркого плафона Боря разглядеть и не мог.

– Что за?.. – Он неловко вскарабкался вверх и ощутил запах коньяка – вон он, кстати, стоит на мини-баре, нежно любимый им самим «Мартель». Сощурил глаза, пытаясь рассмотреть лицо обидчика, который то ли сожалел о содеянном, то ли был пьян – и вдруг острая боль пронзила район печени: тяжелый кулак снова ударил.

Боря закашлялся, вновь почувствовав подступившую рвоту, склонился багровым лицом над ковром, капая слюной и кровью из разбитого носа на идеально серое покрытие.

– Прекра... тите... – хрипел он, но третий удар – самый неловкий и странный – подошвой ботинка, видимо, пришелся ему под копчик, и он пролетел вперед, пытаясь зацепиться за что-нибудь, да так и не сумев. Голову словно разорвало, зубы клацнули: макушкой Борис приложился о деревянный край кровати, чуть прикрытый толстым одеялом. Темнота почти его проглотила, но до потери сознания все-таки не дошло, и словно сквозь вату он слышал рассуждения:

– Ну чо за фигня такая, я тебя спрашиваю. Нормально же спрашиваю. Ну не скули, чего ты, давай поговорим нормально. Я же не сильно бью. Я же просто хочу, чтобы ты услышал.

– Что... – простонал Борис. – Что услышал?!

Он не ощущал, что уже почти плачет. Понял только, что интонации эти слышал и голос этот – господи, какой отвратительный, оказывается, голос! – слышал тоже, всю свою жизнь. И слабый удар в щеку – когда вроде и бьешь, но ни драться не умеешь, ни в себе не уверен, поскольку она же слабее – как тут силу рассчитаешь? И подлый – по печени, как пацаны учили когда-то во дворе.

– На, – презрительно сплюнула расплывавшаяся сквозь слезы фигура и швырнула ему пульт от телевизора. Пульт упал Боре на грудь, и он неловко прижал его скрюченными руками. Он закрыл глаза, а когда открыл – в номере уже никого не было.

В голове было пусто, и все болело внутри от обиды, непонимания...

...и понимания...

...и он обреченно, не смея ослушаться, нажал на самую большую кнопку.

На экране была Ольга, в их, кажется, номере. Все это было похоже на милый комедийный сериал без закадрового смеха. Она выглядела по-другому, подтянутой, с короткой прической, в платье, от которых давно отказалась в этой жизни, с ним. Рядом с ней на кровати играли двое детей, лет трех-четырех, и вокруг было множество ярких несуразных игрушек, а еще там же ходил по номеру неизвестный Борису человек. Не красавец совершенно, но как-то странно он выглядел рядом с Олей, смотрел на нее так, что Боре опять стало плохо внутри, не физически, а будто у него украли что-то. Они говорили про ранний отъезд и будто вяло ссорились, но не как с Борей ссорились – мрачно и тягуче, с обидами, которые оба подтягивали из прошлого, – а вслух говорили всякое, не таясь, а потом тот, странный мужик рядом с ней сел, и они почему-то засмеялись, и ребенок один тоже с ними засмеялся, как у детей бывает – на всякий случай, за компанию с родителями. А потом они стали выходить из номера, и Боря понял, что это они, наверное, на четвертом.

Он бежал по коридору и по лестнице, чувствуя саднящее тепло в боку и онемение в лице и ругая себя за это, ведь не бывает так, чтобы герой отвлекался на такие мелочи в погоне за главным.

В номере никого не было. Из него только что ушли – те, другие, возможные Ольга с непонятным Боре человеком, остались следы присутствия их и детей: запах влажных салфеток, недопитая бутылка воды и использованные полотенца.

Боря потрогал это полотенце, почувствовал запах ее крема для тела и покивал, убаюкивая самого себя: понял, я все понял, конечно. Им тут очень хорошо было бы, и вот так все и было бы, как на экране показали. А я все понял теперь, хоть и пришлось посмотреть на все, во что мы друг друга превратили.

На кровати лежала одна-единственная детская игрушка – маленькая зеленая машина, в его детстве такие называли «модельками». Эта была с инерционным моторчиком – нужно было ее оттянуть и отпустить.

Борис взял бутылку дешевого вина с минибара, свинтил с нее пробку и сделал хороший глоток. Сощурился, прислушиваясь к кисловатому привкусу, почувствовал, как сильно он устал. Потом он поставил машинку на стол, подтянул ее к себе и отпустил.

5

– Понравилось вам у нас? – Мальчик в красном форменном пиджаке за стойкой улыбался не навязчиво и не дежурно – Ольге это не было неприятно. Симпатичный, высокий, кудрявый, откровенно заигрывавший с ней с прошлой ночи, когда она приехала взмыленная с проверки своих торговых точек. Ей надо было отоспаться и утром успеть в город, в универ, к экзамену. Непритязательная ночлежка для дальнобоев на трассе – вероятно, не самое приятное место для девушки, но вырубило ее моментально, и теперь дело оставалось за малым. И в дороге еще набрать подругу Лельку, спросить у нее, не жестят ли на экзамене и не ждать ли худого.

За спиной у парня-администратора она увидела большой календарь на 2006 год с крупной надписью «Все получится». Оля решила считать это хорошим знаком.

– Да, спасибо, то, что надо, – улыбнулась она, – клевое место.

– Да ладно, – отмахнулся парень и подмигнул. – Место так себе. Но подработка неплохая. И постояльцы приятные бывают.

– Ой ли, ой ли. – Ох, не до тебя сейчас, дружище. Работа была первая и довольно хорошо оплачиваемая, сессия – тяжелая, но план у Оли был выработан твердый: полгода работы, дальше съехать из общаги на свою квартиру, дальше стать главой дивизиона и копить на свое жилье. Дальше развилок было множество, но она пока над ними не думала и не загадывала. Просто знала, что могла все.

– Телефончик дадите? Меня Боря зовут, – парень пошел ва-банк и, несмотря на всю легкость общения, замер немного в ключевой момент.

Хрен с тобой.

– А давайте так. Вы свой напишите? А я подумаю и позвоню. – И взгляд такой сделала, многообещающий. Змейка из бисера на ее черной майке словно призывно мигнула парню.

Он замешкался немного, схватил гостиничный банк и долго расписывал ручку. Потом написал быстро номер, слово «Борис» и не удержался – пошлейшее сердечко пририсовал.

Оля бережно свернула бумажку и положила ее в карман.

– Ну все, Борис, спасибо за ночлег! – не удержалась, послала ему воздушный поцелуй и открыла дверь с колокольчиком наружу.

Боря долго смотрел ей вслед, погрузившись в картины того, как поведет ее на первое свидание. Классная. Деловая такая, симпатичная. Не дура вроде.

Оля, подойдя к машине, отперла дверь, кинула внутрь дорожную сумку, закурила и завела машину. В поисках рабочей «нокии» сунула руку в карман и нащупала свернутый лист бумаги. Поразмышляла секундочку, вызвала в памяти лицо парня и покачала головой: нет, не сейчас, не время. Уже делая круг по стоянке и переключаясь на вторую, она смяла листок и выбросила его в окно.

1

– Ну чтобы успешным был. Но таким, знаете, нормальным.

– Нормальным?

– Ну чтобы успех как бы не сам собой, а я как бы превозмогал и к нему пришел. Чтобы трудности были, но я с ними справился и стал круче всех.

– Круче всех где?

– Везде.

– В каких областях? Спортсмен? Певец? Бизнесмен?

– Ну вот писателем хорошо, но богатым чтобы. Хотя сейчас книги никто не читает... И писать мне лень... Но красивым и спортивным. Популярным. Светские хроники там, ну знаете.

– И чтобы женщины, наверное?

– Обязательно. Ну можно одну. Но чтобы она была лучшая.

– Для вас лучшая?

– Не-не, объективно лучшая. Чтобы для всех она была самой красивой и самой умной. И доброй. И с чувством юмора – это обязательно.

– Дети?

– Я подумаю. У нас же будет созвон раз в месяц? Мне объясняли...

– Да, раз в месяц контроль. Вы все вспоминаете, но буквально на пару минут. Если есть коррективы – вносите. Потом забываете, а реальность корректируется согласно вашим пожеланиям.

Толик кивал уже шестой час. Сначала ему делали анализы, подключали к лысоватой голове провода, сканировали странными приборами и заставляли проходить тесты – математические, на логику и, кажется, на измерение IQ. Иные были совсем простые – вроде как малых детей заставляют совать треугольные предметы в треугольные отверстия, а некоторые – очень сложные, там и уравнения были, и даже короткие сочинения. Голова немного побаливала, в выросшем за последние годы животе бурлило, и росла тревога: он не хотел больше покидать белый параллелепипед этого здания, он шел сюда с твердым намерением поменять свою жизнь и приложил немало усилий к тому, чтобы мечта его осуществилась.

На обследовании его сопровождала худая и бесстрастная девушка Елена – «куратор», объяснила она, таких закрепляли за всеми, кто хотел перейти в другой мир. Она выясняла детали биографии, про бывшую жену, про кредиты, про работу и здоровье. А потом начала спрашивать про мечты – и вот он уже рассказывал, как танцевал в шестом классе, а в десятом пел, и как его отсеяли на кастинге телепередачи, и как он стал младшим инвестиционным консультантом, очень несчастным – тоже рассказал. Плохим консультантом, чего уж там. Но зато работал в Сити и квартира была, ну в Балашихе конечно. Все Елена вызнала.

Она закрыла папку, кивнула двум медикам, снова что-то разглядывающим на мониторах, где был показан его, Толиков, мозг, и глубоко вздохнула, а он понял, что пришел момент истины и сейчас ему скажут, все ли получится.

– Итак. – Голос у нее был совсем тихий, невыразительный совсем для такой серьезной должности и девушки, но Толика всегда внешность обманывала, он людей не очень хорошо понимал, и он подумал, что вдруг там внутри какая-то сила есть, которую она всем не показывает.

– Итак, – повторила она, – результаты тестов показывают, что проблем с переносом вашего сознания в «Лучший мир» быть не должно. Процедура занимает около часа. Вы засыпаете, просыпаетесь там. Мы связываемся с вами – обычно по телефону, это самый привычный для психики современного человека способ. Ну, правда, есть клиенты с экстравагантными мирами... Одному пришлось писать послания из облаков на небе. А у второго в его мире не было людей. Он очень удивился, когда с ним заговорил его пес. Но у вас плюс-минус стандартный сеттинг, современная Москва. Так что будем звонить. Желаемые условия вы описали – мощностей на это хватает, да и пакет у вас премиальный, то есть высокая детализация, реализм, и даже какие-то фантастические элементы будут очень аккуратно вплетаться в нарратив вашей жизни.

Толик рефлекторно поежился на «премиальном пакете». Сутками ранее он вывел деньги с одного из счетов фонда на счет-прокладку своего старого приятеля, о котором в его офисе никто не знал. Приятель получил долю, Толик снял деньги – и ранним утром направился в диагностический центр «Лучшего мира», чтобы никогда больше из него не возвращаться.

– Елена, – он помедлил, – у меня два вопроса. Вопрос первый: а с телом что делается?

Кажется, в ее инструкции было сказано преподносить такую информацию мягко, но сама она мягко не умела, поэтому вывалила кратко и просто:

– Кремация.

Толик посмотрел на свои руки и ноги. Представил, как они превращаются в пепел.

– А второй вопрос... Вот люди, которые в моем мире будут жить. Это ваши программы? Я не очень понял из рекламы.

Елена оживилась: ей, очевидно, было интереснее говорить про нейрофизиологию.

– Не совсем. Они в вашем сознании уже есть. А наши мощности просто придают им «веса», детализации. Враги, друзья, любовь – все так, как вы себе представляете. Вы как бы сами генерируете постоянно собственный мир, и ваш мозг пользуется помощью наших серверов, обосновывая все, что в нем происходит. По сути, вы впервые будете жить в ментальном жилище, которое обставили только вы и никто больше.

Толик снова закивал.

– А назад – никак?

Ее лицо сморщилось.

– Тела же не будет. Технологий нет для его хранения. Да и переноса обратно пока не освоено, честно говоря. Поэтому такие длинные проверки, уточнение юридических нюансов, получение полного и безоговорочного согласия.

Толик постарался замаскировать облегченный вздох. Значит, не достанут и не привлекут. Адьос, сучары.

Часом позже, лежа голым в странной пластиковой неглубокой ванне, облепленный датчиками и истыканный иглами, он попробовал прислушаться к себе: нет ли паники, нет ли желания остаться? Нет, констатировал через секунду. Все говорят – надо меняться. Все говорят – будет лучше. Вот и у меня будет лучше.

2

– Анатолий! Анатолий! А я вас жду!

Ковров поморщился и обернулся. Перед ним стояла девушка с блокнотом и ручкой, какая-то очень классическая потеряшка, даже без телефона и диктофона. Журналисты ловили его в самые неподходящие моменты – вот и она нарисовалась на выходе из спортзала, когда он доставал уже ключи от машины.

– А зачем вы меня ждете? – мягко спросил он.

– Интервью, Анатолий. Мы договаривались о встрече...

– А-а-а-а, издательство.

Ковров задумался. Это было совершенно не ко времени, дневная усталость давала о себе знать, и хотел он лишь вытянуться дома на кровати и смотреть в окно, на блики неоновых вывесок. И было еще одно обстоятельство – черный, с тонированными стеклами, автомобиль в дальнем конце парковки. Двигатель автомобиля работал, но фары были потушены – и чего-то он ждал. Следят, с удовольствием заключил Ковров. Или на движения решились?

– Вас как зовут? – строго спросил он.

– Ан... Анна, – растерялась девушка.

– Так, Ананна, садитесь в машину. По пути поговорим. А там такси вам возьму, не переживайте.

С удовольствием отметил, что она принюхалась к запаху нового «лендровера» в премиальной комплектации и стрельнула пару раз глазками по панели.

«Жалкий ты, Ковров», – укорил он сам себя за такие мысли, но сразу забыл. Глянул в зеркало – у черного автомобиля зажглись фары и чуть высунулась из проезда морда. Сунул руку под сиденье и нащупал рукоятку «беретты», что по дружбе достал приятель из органов когда-то. Разряд по стрельбе все еще был при нем, о чем многочисленные недруги не знали.

– Ананна, у нас примерно двадцать минут. Вопросы хорошие? – Он ободряюще улыбнулся, выезжая на шоссе.

– Я не сама их готовила... Сложно сказать. – Девушка задумалась. – Но у меня и свой есть.

– Давайте сначала свой.

– Вы писатель. С премиями, причем международными, а не местечковым «Золотым козлом». Вы владелец самого крупного мультимедийного холдинга. Вы спортсмен, с медалями. Вы меценат. Я, кстати, была в детском доме, который вы восстановили. Вы актер, и общественное мнение таково, что вроде как не самый плохой. Вы холостяк, но грязных историй про вас нет...

– Плохо искали, – усмехнулся Ковров, выжимая газ. Фары сзади чуть отдалились. – Вопрос-то будет?

– Разве так бывает?

По крыше забарабанил дождь, и вывески за бортом начали сливаться в чуть размытые красно-фиолетовые полосы.

– Упорная работа и уверенность в себе. Это все, что требуется. Я так понимаю, вы какого-то секрета хотите. Его нет.

Ковров, ты банален.

– Еще и без охраны ездите... Какой-то вы очень демократичный. – Анна явно начала осваиваться в салоне малознакомого мужчины.

– А что со мной может случиться? – Ковров улыбнулся и снова опустил левую руку под сиденье: черная машина сзади стала догонять.

– У вашего холдинга множество конкурентов – неужели не боитесь за себя? – О, да мы начали кокетничать. Ковров успел подумать, что можно и закинуть крючок насчет того, что он еще варит отменный кофе, ведь одиннадцать вечера – самое время, чтобы...

По дверям и стеклу ударила автоматная очередь.

– Сука! – ругнулся мужчина и пригнулся. Страха не было, как и всегда у него в стрессовый момент. Осколки, конечно, ударили в скулу. Сбросил газ, крутанул руль, зажал голову девушки ладонью и заставил ее сползти под приборку. Лендровер встал задом к шоссе, рядом тут же оказался экипаж атакующих.

– Замри и сиди тихо, – сквозь зубы скомандовал Ковров, снимая предохранитель с «беретты». Наклонил голову себе на грудь и замер, перестав даже дышать. Ствол пистолета был направлен на дверь.

Их было двое, и они были уверены, что отстрелялись на отлично, потому бдительности не было никакой. Первый распахнул водительскую дверь и тут же получил две пули подряд – одну в грудь, вторую в живот.

Ковров змеей сполз на землю, рядом с грязным человеком, изо рта которого шла густая, черная в свете ночных огней кровь, и посмотрел под машину. Ноги второго были видны как раз на уровне передней двери, со стороны Анны. Нападающий начал было отскакивать, но время замедлилось – так бывало в голове у Коврова каждый раз, когда надо было драться, – и поэтому он успел вскинуть ствол и прострелить незадачливому убийце лодыжку. Помесь визга и воя улетала в небо.

Ковров быстро обежал машину.

– Кто? – ткнул он теплым еще стволом в шею бородача. Из глаз у того текли слезы, а рот открывался, показывая плохие зубы.

– Не надо, пожалуйста, не надо, я все скажу, не надо, – лепетал тот, а Ковров снова прорычал:

– Кто?!

– Василий, Василий заказал, сказал, проблем не будет, сказал, где искать... – Голос бандита слабел.

Ковров отшвырнул его на землю и услышал вдали сирены. За себя он совершенно точно не беспокоился: разрешение на «беретту» у него было.

Василий. Архидружочек детский. С этой его ехидной улыбочкой и идиотскими вопросиками. Никогда Василий не понимал, как так у Коврова получалось все, и на все у него комментарий был. И компания у него была, только пожиже да помельче, но рекламу он хотел на своих каналах не меньше Коврова и, видимо, решил в конце концов устранить мешающего надоедливого приятеля.

Если бы Василия не было – его надо было бы выдумать, как оживший комплекс, что убивает в итоге каждого человека и жажду в нем к чему-либо. Ну в нашей истории не убивает, мрачно заключил Ковров и пошел проведать Анну, выдернув из потных ладоней боевика автомат, которым тот толком и пользоваться не умел.

Девушка сидела на заваленном осколками сиденье и смотрела в одну точку. Бедняга. Надо бы ее как-то...

Ковров спрятал на всякий случай стволы за спину и нерешительно спросил:

– Кофе хочешь?

...и в три ночи, когда она уже крепко спала, а он сидел за ноутбуком и проверял сводки по выручке с подразделений и зачем-то еще читал комментарии на свою последнюю книгу – был у него такой грешок, – раздался телефонный звонок. Со стационарного, что стоял на рабочем столе в кабинете. У Коврова случилась блажь, и он зачем-то поставил туда черный бакелитовый телефон с трескучим звонком.

– Слушаю? – устало осведомился Толик, подняв трубку.

Холодная волна прошла от макушки до пальцев ног. Он стоит в гигантской квартире, на тридцатом этаже. Сегодня в него стреляли, и он тоже стрелял. Он богат и известен.

– Анатолий, как ваши дела? – Голос Елены в трубке был, как всегда, чуть суховат.

– Да... В общем... Отлично все, спасибо. – Толик почувствовал, что вспотел.

– Интенсивность событий, детализация... Все устраивает? Уровень жизни?

Толик посмотрел на початую бутылку виски на столе. Уровень жизни был что надо.

– Все хорошо, спасибо, только...

– Что такое? – спросила собеседница.

– Не люблю имя Анна. Я так понимаю, это мое собственное желание... Но можно как-то поменять? Странно, вылезло что-то из подсознания.

– Как скажете, Анатолий. Перенастроим. – Ему показалось, что она улыбается.

3

– Welcome, mister Kovrov!

Вышколенный метрдотель стоял в полупоклоне, живое олицетворение услужливости и готовности решить любые проблемы постояльца.

– И тебе не хворать. Полина, давайте с детьми в номер, я сразу на встречу, дельце короткое, потом к вам. И после на море. – Мужчина ободряюще улыбнулся.

Удивительно, но после шестичасового перелета Поля и дети держались молодцом. Частный джет – это вам, конечно, не эконом убогой «Люфтганзы», но лично у Коврова после любого перелета голова была ватная.

– Пап, а газировку можно заказать? – спросил десятилетний Федька.

– А в Диснейленд поедем? – тут же осведомилась семилетняя Лида.

– Все будет, бандиты. Пока заселяйтесь. Ты как? – Ковров повернулся к Полине. Та улыбнулась и махнула рукой, мол, нормально.

– Отдохнем чуток. Не задерживайся.

Ковров, чуть потяжелевший с годами, но вырастивший в спортзале медведеобразную внешность, успокоился и пошел в лобби-бар, сверкавший стеклом и мрамором.

Устроился за стойкой, показал бармену на виски, потом два пальца, сделал глоток из тяжелого тамблера – и понял, что не помнит, зачем он здесь.

Встреча. С кем встреча?

Он же на отдыхе. С семьей... Они давно хотели сюда прилететь, но все как-то не было времени, а тут решили...

Бармен поставил перед ним старомодный телефон.

– It’s for you, sir.

Привычная холодная волна осознания. Ах вот оно что, сегодня ведь контрольный... Каждый раз неожиданность и легкий страх, что закончится все это: и тяжесть бокала в руке, и частный самолет, и невыносимо идеальная Поля с детьми.

В трубке заговорил голос – не Елены, мужской. Откровенно казенный и скучающий.

– Анатолий Александрович Ковров?

– Да? – замер Толик. Бармен перед ним медленно натирал бокал полотенцем, процесс завораживал и помогал унять стучащее в груди сердце. – А где Елена?

– Ваше дело передано в юридический отдел. Вы хорошо меня слышите?

– Ка... кое дело?.. – каркнул Толик.

– К нам поступила информация о том, что оплата вашего перехода поступила из средств, которые вы, так сказать, незаконным образом присвоили, воспользовавшись доступом к счетам своей компании.

Не достанете. Не достанете. Назад не возвращают.

– И что теперь? – Толику почему-то показалось, что самое время отхлебнуть еще виски. Он сделал глоток – и во рту оказалась вода, без какого-либо вкуса.

– Поскольку переход обратно не предусмотрен, привлечение к ответственности произойдет в том формате, в котором вы, так сказать, пребываете. В вашем случае – возврат средств. Следовательно – понижение условий проживания и общественные работы.

– Что за общественные работы?

– По образованию. Бухгалтером.

Толик замер, все еще пытаясь ощутить вкус напитка во рту.

– А почему вы просто меня не сотрете? – упавшим писклявым голосом выдавил он.

– Юридически это смертная казнь, а ее у нас нет. Анатолий Александрович, с решением вы ознакомлены, контроль, как и раньше, – раз в месяц. Всего хорошего.

– Толик, ну ты охуел? – Анька стояла перед ним в накинутом на облезшие плечи полотенце и заслоняла солнце. – Мы тут ждем, вообще-то, а он уже бухает.

– Ну отпуск же. – Толик сделал глоток «домашнего вина», которое продал ему на пляже мутный загорелый тип, и почесал живот. – Хотя какой там отпуск...

– А ты поплавай маленько, а не напивайся. Будет тебе отпуск. – Господи, как же она ему надоела!

– Мне работать надо. Плавать не хочу. Отчеты кто будет делать? Ипотеку с кредитами кто будет платить? Вы ж только жрете и срете. – Толик потянулся за ноутбуком, водрузил его на раздавшийся живот и демонстративно спустил на глаза пластиковые солнцезащитные очки, которые очень любил.

– Козлина, – бессильно выдохнула жена и пошла прочь, но он успел услышать, как она жалуется в пространство: – Всю жизнь так... Всю жизнь.