Анна Зимова

Перчатка-убийца

Как говорится: ищите женщину. Всегда окажется, что это она была виновата. Если бы не Травинкина, Витя не пережил бы... Того, что пережил.

Да, Витя насторожился с самого начала, ещё когда Мирон спросил его после уроков таким невинным и небрежным тоном: «Давай, может, сегодня позовём с собой на площадку Травинкину? А?» (А сам-то волновался, явно волновался, ну как Витя упрётся рогом и не позволит взять с собой девчонку.) Но, видать, насторожился Витя не так сильно, как следовало бы. И дал слабину. И не запретил брать Травинки-ну с собой. Позволил, так сказать, женскому тлетворному влиянию чуть не испортить мужскую дружбу, сказав: «Ну ладно, чё, пусть идёт». А ведь такая просьба от друга, потусоваться вместе с девочкой, должна напрячь. Это значит, что уже не получится быть самими собой. Темы для разговора нужно будет выбирать не те, что обычно. И вообще, вести себя с оглядкой.

Мирон или уже влюбился в Травинкину, или собирался вот-вот это сделать. Иначе как объяснить то, что он тащит её после уроков на прогулку, которая для них с Витей стала чем-то вроде ритуала: пройтись по дороге домой по парку, болтая о том о сём, пиная осенние листья, или кидаясь снежками, или поджигая скопления белоголовых одуванчиков, или... (Ну, вы поняли, что Витя с Мироном прогуливаются уже не первый сезон. Вот в насколько отлаженную схему вклинилась Травинкина.) И сегодня на прогулке их уже не двое, а трое, и ничего уже не исправить.

Зимой, так повелось, Витя с Мироном идут на детскую площадку у них во дворе. Нет, не играть, конечно. Просто в дощатом подножии горки, с которой съезжают малыши, кто-то выдернул пару досок, и получился лаз в отличное помещение. Такая уютная пещерка, вроде как и на виду, но где ты укрыт от посторонних глаз. Они с Мироном затащили туда фанерный ящик, чтобы можно было сидеть и трындеть обо всем на свете. А сегодня, поглядывая на чинно восседающую на ящике Травинкину, Витя с удивлением и досадой обнаружил, что трындеть-то и не о чем. Прошедший учебный день обсудили, а дальше не клеится беседа. Когда они вдвоем с Мироном, всё идёт само собой, темы для разговора искать не надо. А теперь – надо.

Вот пусть Мирон и ищет, раз сам это заварил, выкручивается, может, подумает над своим поведением. Тут, наверное, стоит оставить его пыхтеть и краснеть одного и описать Травинкину, которую ещё освещают через щели между досками последние лучи зимнего солнца. Травинкина, значит. Их с Мироном одноклассница, которая сидит на ящике, сложив руки на коленях и глядя в землю. Какая она? Не то чтобы прямо вот глупая. Не то чтобы сильно вредная. Просто – никакая. Тихая унылая девица с тихим унылым голосом. Это на его, Витин, взгляд. Мирон вот что-то в ней разглядел. Может, его и привлекла эта унылость, которую Травинкина пытается выдавать за таинственность, этакую изюминку. Дело в том, что Травинкина с некоторых пор любит всякую заунывную фигню вроде магии, колдовства, мистики. Ей в этом году кто-то подарил «Справочник юной колдуньи», который придал ей этакой пикантности. Она лопочет периодически о фазах луны, ретроградном Меркурии, свойствах целебных трав, нечистой силе, которая вроде как есть среди нас, и обо всем таком. Но всё это, знаете, как-то противненько, что ли. Поверхностно и напоказ. Типа: «Я вся такая загадочная, я, может, и колдовать умею, да только об этом не говорю». Мирон вот купился.

Что примечательно: рассказывать друг другу страшилки придумала не Травинкина, а Мирон. Но общение стало налаживаться. Дело всё-таки к вечеру, замкнутое тесное пространство, где, стараясь не шуметь, сидят трое, и куда уже не проникают лучи солнца. Антураж для страшилок подходящий.

– И когда кто-нибудь заходил в этот лифт, – говорил Мирон, – то больше его не видели. Лифт всегда приезжал на этаж пустой.

– Куда они все пропадали? – тихо спросила Травинкина.

– А никто не знает. Лифт приезжал на тот этаж, кнопку которого нажимал жилец – а в нём никого... И вскоре в этом доме совсем не осталось жильцов.

– Люди типа о таком знали и всё равно пользовались лифтом? – не выдержал Витя. – Ерунда какая-то.

– Не ерунда. Всё не так просто. Лифт заманивал в себя. Стоит человек возле почтового ящика, перебирает почту, думает: пойду-ка я на свой этаж пешком. И тут лифт начинает с ним говорить электронным голосом: «Зайди внутрь... Зайди... Я отвезу тебя на твой этаж». Человек вроде и помнит, что собирался подняться пешком. Но ноги сами ведут его к лифту. Двери закрываются. И всё. Человека больше никто не видел.

Нет, совсем, ни капли не страшно. Травинкина, кажется, просто вид делает, что взволнована, но Витя готов поклясться: просто перед Мироном интересничает.

– Теперь ты. – Это Мирон сказал Травинкиной.

Может, хоть она со своим ведьминским антуражем расскажет что-то жутенькое? Но Травинкина была себе верна, страшилку рассказала унылую. (Так Вите на тот момент думалось.)

– Это история про перчатку, – монотонно начала Травинкина. – Как вы знаете, зимой все дети носят перчатки и рукавицы. – Она сделала паузу. – Носят-носят. Пока однажды одну не потеряют. И вот тогда может случиться страшное.

– Палец, что ли, можно отморозить? – Витя тоже верен себе, то есть скептичен.

– Хуже. Сразу вас предупрежу. Если вы когда-нибудь потеряете перчатку и не сможете найти, сразу же снимите вторую и тоже выбросьте. И никогда, слышите, никогда не поднимайте чью-то потерянную перчатку или варежку. Им нельзя быть по одной. Перчатка по природе своей – парная вещь. Если она осталась одна, через какое-то время она начинает активно накапливать отрицательную энергию. Сначала перчатка валяется без дела. Потом... Ею овладевают силы зла. Они используют её как орудие убийства. Перчатка перестает быть безобидным предметом гардероба. Был один мальчик. Он потерял одну перчатку. А ту, что осталась, положил на полочку в прихожей. А ночью она ожила. Прокралась к нему в комнату. И задушила мальчика.

– Как одна перчатка может задушить?

– Она была уже во власти тёмных сил. Другие перчатки на полочке ей повиновались. Она нашла себе пару для убийства. Заставила другую перчатку помочь ей сделать её чёрное дело. Они схватили мальчика за горло – и задушили...

А потерянную перчатку принёс к себе домой другой мальчик и тоже положил на полочку. Мальчик спал в комнате, когда тихо открылась дверь. По полу протопали тихие-тихие шаги. Это, перебирая шерстяными пальчиками, шли к кровати перчатки. Они постояли какое-то время у изголовья, прислушиваясь к его мерному дыханию. Наконец, запрыгнули на кровать – и задушили!

Мирон взвизгнул. Это Витя, улучив момент, сунул ему за шиворот немножко снега. Чтобы хоть как-то разнообразить эти нудные посиделки. К счастью, тут Травинкиной позвонила мама и наказала сию же минуту быть дома. Травинкина подхватила (хотелось бы сказать «метлу», но нет, рюкзак) и ретировалась так быстро, что Мирон не успел сориентироваться и пойти её провожать.

Так что остаток прогулки они провели вдвоём, и провели весьма достойно. Сперва Мирон вернул Вите должок, угостив в ответ снежком за воротник, а потом они вылезли из-под горки и носились вокруг площадки, пинались, бодались и делали ещё много прекрасных вещей, которых не могли бы делать при Травинкиной. Когда уже совсем стемнело, они тоже пошли домой. Ну как пошли. Мирон чего-то вдруг замялся, засмущался. Сказал Вите: «Ты иди, а я ещё... погуляю». Чтобы понимать – это несусветная вещь, такого между ними никогда не водилось. Витя грешным делом подумал, не отправится ли тот к Травинкиной под окно петь серенады, но всё оказалось гораздо прозаичнее. Когда он прижал Мирона (прижал и фигурально, и в прямом смысле слова – к горке), тот раскололся:

– Ладно-ладно, скажу. Только, чур, не ржать.

– Замётано.

– Я перчатку потерял.

Разумеется, Витя ржал. До боли в животе. Пока они искали на площадке красную перчатку фирмы «Патагония», он во всех красках расписал Мирону, что может произойти с ним ночью.

– «Протопали тихие-тихие шаги. Это, перебирая шерстяными пальчиками, шли перчатки», – замогильным голосом говорил Витя, пытаясь схватить Мирона за горло.

– Не смешно, – злился Мирон.

– Да смешно, смешно! Ты дверь главное никому не открывай и комнату на ночь не проветривай. Авось она к тебе не проберётся. А лучше вообще спать не ложись.

Перчатку не нашли. Но что эта потеря по сравнению с той, что едва не понёс Витя? Он-то друга чуть не потерял. И из-за кого? Из-за унылой колдуньи доморощенной.

Вечером Витя отправил Мирону сообщение: «Желаю тебе пережить эту ночь, дружище». Потом – вереницу черепов с горящими глазами. Вереницу рукавичек-эмодзи.

Через час ещё написал: «Жив?»

* * *

Утром Витя не мог не заметить, что друг не пришёл в школу.

– Не знаешь, где Мирон? – спросила Травинкина.

– Не знаю, сейчас наберу его.

– Я ему уже звонила. Он не ответил.

Витю слегка задело, что отношения Мирона с Травинкиной, оказывается, зашли так далеко, что они друг другу звонят. Возможно, на его вызов Мирон ответит, продемонстрировав, что дружба важнее всяких там нежных чувств. Но тот не ответил. Витя не захотел доставить радость Травинки-ной историей про потерянную перчатку, про вчерашнее промолчал. Лишь пожал плечами, ну не пришёл, мало ли что. Но потом втайне набрал Мирона ещё пару раз, безрезультатно.

Придя после занятий к себе во двор, Витя по привычке обошёл детскую площадку, которая, когда ты один, совсем неинтересна. Гулять не стал, отправился домой.

Зато сделал полезное дело – нашел перчатку Мирона! Она лежала между скамьей и урной, обмерзлая, с растопыренными пальцами, скорее несчастная с виду, чем похожая на убийцу. Витя опять набрал Мирона, чтобы порадовать хорошими новостями – абонент недоступен. Он и к подъезду Мирона подошёл, набрал код квартиры. Не ответили. Ладно, взял грязную обледенелую перчатку к себе до поры. «Патагония» всё-таки.

Дома было тихо. Родители предупредили, что после работы пойдут на день рождения к папиному племяннику, вся квартира – Витина. Он бросил грязную перчатку – нет, не на полочку, как тот мальчик, а на пол, мало ли кто и как надругался над ней на улице. Протопал на кухню. На плите ждал нелюбимый суп с какими-то мясными катышками и заранее приготовленный мамой отвар – два пакетика бурды, настоянные в кипятке. «Грудной сбор № 2» это называлось и по вкусу было мерзким, горьким, приторным и тошнотным.

Настой Витя выплеснул в раковину. Лечение было успешно проведено, и он сел смотреть «Рика и Морти» на планшете, чтобы набраться хороших впечатлений, перед тем как делать уроки. Думал, «посмотрю часик», а смотрел все четыре.

Из анимационного плена Витю вырвали резко и жёстко – вдруг стало темно. Он и не заметил, что на улице уже вечер. Моргая почаще, чтобы привыкнуть к темноте, Витя протопал в прихожую, подергал электрический рубильник – безрезультатно. Открыл входную дверь, высунулся на лестницу, там тоже темно, света нет во всём доме, похоже. Ладно.

Завистливо глядя на мозаику из светящихся окон соседних домов, Витя сел у окна. Планшет-то он не зарядил. И телефон тоже. Собрался звонить маме, чтобы спросить, где в этой квартире свечи, но тут телефон зазвонил сам. Незнакомый номер. Сначала в трубке что-то щёлкало, раздавались помехи. Потом он услышал голос Мирона:

– Витя?..

Надо сказать, что Мирон никогда не обращается к нему по имени. В смысле, обращается, конечно, но не «Витя» же. «Витёк» там, «Витюн», «Виктор» – это нормально, но «Витя»...

– О, привет! – обрадовался Витя. – Что это за номер?

Мирон молчал.

– Чего ты в школу не пришёл?

– Я не мог... – сказал Мирон.

Голос у него непривычный, хриплый и какой-то приглушённый, далекий.

– Я понял, что не мог. Почему?

– Это трудно объяснить.

– Ну серьёзно, чё там у тебя? Кстати, у вас есть свет?

– Там где я, нет света, – просипел после паузы Мирон. – А не пришёл я, потому что не могу ходить...

– Да харэ прикалываться. Задолбал. Кстати, я нашёл твою перчатку.

– Выбрось её, – сказал Мирон. Да что у него с голосом? – Выбрось её скорей. Пока не поздно.

– В смысле – выбрось? Зачем?

– Затем, что ты ещё можешь спастись.

– Ты нормально будешь говорить?

– Нет, не буду. А знаешь почему?

Витя как-то по-особому остро ощутил темноту вокруг, своё одиночество. По шее вверх прошли на цыпочках муравьи с ледяными лапками, теряясь в волосах. Уже чувствуя, как немеет рука, которая держит телефон, Витя услышал в трубке:

– Потому что перчатка меня всё-таки задушшшила!.. Хрррр...

Витя отшвырнул телефон, даже не поняв, что он делает. Отбросил по инерции. Вскочил и смотрел на мобильник на полу, который ещё говорил «хррр» и «шшш». Потом экран погас. Дрожащей рукой Витя поднял телефон, будто это было опасное насекомое, и проверил последний вызов. Набрать, что ли, этот номер?

Нет уж, ни за что.

Положил телефон на подоконник, сел на ручку кресла и просто сидел, уставившись на аппарат. Боясь, что тот зазвонит. Дурацкая шутка. Мирон получит своё, мало ему не покажется, когда они увидятся. И, главное, как момент подгадал. Света нет, прямо пугай не хочу.

Тут дверь тихонько скрипнула, приоткрылась, протопали тихие-тихие шаги...

– Барсик! Блин!!! – заорал Витя. – Нельзя же так пугать.

Барсику вот темнота нипочём.

– Иди сюда. Кис-кис, – позвал его Витя. – Посидим вместе.

Но Барсик не запрыгнул к нему на кресло, а пялился на него как-то странно. Между тем уже окончательно стемнело. Надо встать, надо найти свечи. Надо прийти в чувство. Маме с папой, в конце концов, позвонить. Когда они вернутся уже?

– Где ты, Барсик? – позвал Витя.

Он взял телефон, включил фонарик и посветил кругом.

И вздрогнул, увидев, что прямо рядом с ним на полу, растопырив пальцы, лежит красная перчатка.

– Барсик, ты зачем её приволок! Фу! Она грязная.

Барсик сидел на полу, невозмутимый, как сфинкс, и неотрывно смотрел на Витю, глаза его в свете фонарика горели жёлтым фосфорным огнем. Умеют коты уставиться так, что станет неуютно.

– Что пялишься? – разозлился Витя. – Это просто перчатка.

От того, что эта красная «Патагония» лежит рядом, да ещё и пальцем на тебя показывает, любой бы занервничал. Ну как может одна-единственная перчатка навести столько шороху?

В общем, Витя встал, взял эту дурацкую перчатку, вышел на балкон – и выбросил её на улицу. Ну нафиг. Закрыл балконную дверь, попутно вдохнув свежего воздуха. Без перчатки действительно стало полегче. Витя набрал маму, и хоть она не взяла трубку, истерить не стал. Он сам найдёт свечи. В компании Барсика он обшарил кухню – ни единой свечечки, блин. Что вообще творится?! Витя, светя себе фонариком на телефоне, пошёл в комнату родителей. Он знает, как решить проблему. Маме на новый год надарили целую кучу подарков из косметических магазинов. Знаете, такие наборы, которые сам себе никогда не купишь – душистое мыло, душистый скраб для тела, душистая соль для ванн. Так вот, посреди этой ерунды есть как минимум десяток мелких свечек. Которые надо класть в ванну, чтобы они вокруг тебя, покачиваясь в пенной воде, источали мягкий свет и параллельно успокаивающий аромат. Подарки на антресолях. Витя подтащил стул и стал на цыпочках шарить по верхним полкам.

Телефон пискнул – заканчивается зарядка. Боясь остаться один на один с этой темнотой, Витя засуетился, стал скидывать с полок всё подряд. Книжки, блин, всякие, свои старые игрушки, тюки одежды, которую уже никто не носит. Сколько же у них дома барахла! Наконец, добрался до них, до подарков. Стал рвать целлофановые шуршащие упаковки и бросать их на пол к удовольствию Барсика. Вниз разноцветным душистым дождём летели баночки, скляночки, коробочки и прочая бесполезная шелупонь. Его интересуют только свечи. Свечки, свечечки, родненькие. Скорее их зажечь! Витя распихал их по карманам и метнулся на кухню на поиски огонька. Слава богу, хоть зажигалка в этом доме имеется. Витя отнёс свечи в гостиную, расставил на столе, зажёг все разом. Ничего что крохотные, в мелких алюминиевых креманочках. Зато их много. Сразу стало теплее, уютнее. Взгляд Барсика уже не кажется в их свете таким устрашающим, квартира – такой мрачной, полной ужасов по тёмным углам. Всё хорошо, всё хорошо. Скоро дадут свет, скоро придут родители.

И вот только Витя подуспокоился настолько, чтобы задуматься об ужине, как в дверь постучали. Витя замер. Есть мгновенно расхотелось. Вообще всего расхотелось. Так бывает. Полное, абсолютное оцепенение. Открывать совсем не хочется. В смысле – это просто физически невозможно сейчас.

Никакие угрозы и увещевания не заставят его распахнуть дверь. Даже спросить: «Кто там?»

«Это просто кто-то из соседей» – внушал себе Витя, уставившись на пламя свечи. Постучали снова. «Никто больше прийти не может. Просто соседям интересно, есть ли у нас свет». Снова стук. Потом ничего, ушли, видимо. Уф.

И тут Вите пришла в голову простая и изящная идея, как справиться со своими страхами. Он же может просто постучаться к соседям по этажу, к тёте Тане и дяде Коле. Он будто бы придет поинтересоваться, знают ли что-нибудь про то, когда дадут свет, а сам напросится на чай. Соседи добрые, они непременно уговорят его остаться у себя до прихода родителей. И он такой типа поломается, но согласится. Господи, как низко он пал. Но как хорошо, что об этом знает только Барсик, который никому не расскажет. Витя взял одну свечу и на цыпочках прошёл в прихожую. Тихо повернул защёлку и выглянул в темноту общего коридора. Когда он поворачивал ручку двери, наклоняя её вниз, с обратной её стороны что-то скользнуло и легко шмякнулось на пол. Что-то, надетое на ручку. Он присел, посветил. Перед дверью лежала красная перчатка. Витя не вскрикнул. Он просто захлопнул дверь и провернул все замки столько раз, сколько они проворачивались. Потом вернулся в комнату. Что он там думал? Что нельзя пасть ещё ниже? Можно, ещё как можно. Пробить, так сказать, дно: Витя позвонил Травинкиной. И рассказал ей о том, что произошло. Что ему звонил с незнакомого номера Мирон и сказал, что его задушила перчатка.

– Ох... – сказала Травинкина ну очень многозначительно.

– Это розыгрыш, конечно, – Витя сам себя успокаивал, – но как-то мне стрёмно. И он звонил с незнакомого номера, и голос у него был очень странный. А потом я выкинул перчатку в окно, но кто-то принёс её обратно и надел на ручку двери. И кот вёл себя с этой перчаткой странно.

– Коты – магические животные, – сказала Травинкина. – Он просто чует дурную энергетику. Ты же не занёс эту перчатку обратно?

– Шутишь? Нет, конечно. Она за дверью.

– Вот и хорошо. Не давай ей проникнуть в дом, чтобы она и тебя...

– Ничего она никому не сделает! Травинкина, блин! Ерунду не говори.

Тихий внутренний голосок ехидно спросил: «А зачем ты, Витя, тогда звонишь Травинкиной, если думаешь, что всё это розыгрыш?»

– Ты можешь позвать кого-нибудь из взрослых? – спросила Травинкина.

– Я ни за что и никому не открою дверь. У родителей есть ключи. Так это... можно что-то сделать? Порчу там снять или ещё как-нибудь?.. На всякий случай.

– У тебя есть дома свечи?

– Уже зажёг.

– Хорошо. Поставь их кругом, сядь в этот круг и сиди. Это будет твоё кольцо-оберег. Ещё обкурить квартиру хорошо бы. У тебя есть магические травы? Надо зажечь, например, бессмертник, чтобы везде им пахло.

– У меня, блин, полный дом бессмертника! Целый склад! – взорвался Витя, но сразу же об этом пожалел.

Травинкина, между прочим, над ним не смеётся, она хочет помочь.

– Тогда просто сиди со свечами. И звони мне постоянно. А я пока ещё в справочнике почитаю, что можно сделать.

– Телефон скоро сядет.

– Если что, помни: свечи – это уже немало, – важно сказала Травинкина, и Витя был ей благодарен за эти слова и тон, которым они были произнесены. Может, и неплохая она девчонка...

– Спасибо! – искренне поблагодарил он и отключился.

Надо продержаться всего каких-то полтора-два часа до прихода родителей. Что они за люди у него такие? Перезвонить не могут сыну???

Сидя в магическом круге под неусыпным и жутким взглядом Барсика, Витя вдруг понял: а бессмертник-то у него дома есть! В составе «Грудного сбора № 2» указано: «цветки бессмертника». Аллилуйя! Витя вернулся со свечкой на кухню, но там его ждало разочарование. Пакетики закончились. Коробка лежит в мусорном ведре. Есть только два размокших пакетика, которые заварила ему мама. Но и с этой проблемой он может справиться. Витя положил их в сковороду, под которой зажёг газ, отрегулировав мощность на минимум. Слава богу, плита у них не электрическая. Пакетики высохнут. А потом их можно будет прекрасно сжечь в пламени свечи!

До прихода предков он продержится. Какой-то там перчатке до него добраться!

Витя смотрел на пламя свечей. Ему перезвонила Травинкина.

– Мирон всё ещё не отвечает, – сказала она. – Я схожу к нему. Но сперва я прочитаю тебе оберегающую мантру, которую нашла в справочнике. – И Травинкина продекламировала какую-то абракадабру.

Свечи оплывали, плакали на пол, но Витю пол мало заботил. Две из десяти уже погасли.

– А теперь нужно произнести... – сказала Травинкина, но что именно нужно, Витя уже не узнал.

Телефон сдох. Всё. Хором потухли ещё две свечи. Потом ещё одна... Вскоре квартира погрузилась в полный мрак...

* * *

Электричество дали за минуту до того, как родители стали открывать дверь! За минуту, блин! Сначала был свет. Он обрушился на Витю отовсюду, яркий, слепящий. И только он встал, потирая глаза, как в замке зашевелился ключ. Явление родителей в прихожей было подобно празднику, они вошли, весело переговариваясь, и были такие родные, такие живые. Папа держал в руках красную перчатку.

Мама вскрикнула:

– Чем пахнет???

Она бросилась на кухню, распахнула дверь, из-за неё повалили кубы дыма.

– Это бессмертник...

Витя как-то про него позабыл. Пакетики успели не только высохнуть на сковороде, но и начали тлеть, источая магический оберегающий дым.

– Ты что тут устроил? – Мама металась по квартире.

Для человека непосвящённого помещение могло выглядеть странно. Расползающийся из кухни дым смешивался с дымом свечей и клубился над развалом из тюков, коробок, пакетов, баночек с морской солью и всяким таким. Одна баночка раскрылась при падении, соль в ней была розовая. Часть её Витя разнёс на подошвах по полу, и сейчас соль потрескивала под мамиными ногами. В центре комнаты красовались расставленные в круг подставочки от свечей, застывшие в пролитом на пол воске.

– Что? Тут? Происходит? – Мама поднимала с пола свои подарки.

Витя сперва поставил телефон на зарядку, а потом сказал:

– Я всё объясню, – и объяснил.

Его не только не пожалели, его обозвали идиотом, кретином, слабоумным. И дали скребок и щётку, велев отколупывать воск с пола до изнеможения. Потом он должен был сложить всё уроненное в шкаф и драить сковороду.

– Перчатка-душительница? – стонала мама. – Ты серьёзно? Нет, ты действительно серьёзно? Это мой сын...

Папа, в отличие от мамы, сконцентрировался на более важных аспектах этой истории, а не на беспорядке. Он был гораздо веселее, чем мама, потому и более добрый. Во-первых, он смеялся, а не ругался. Во-вторых, поняв, что весь сыр-бор из-за перчатки и что Мирона сегодня не было в школе, он нашёл в родительском чате телефон его мамы и сразу позвонил ей. Поговорив с ней пару минут, он предоставил отчёт о произошедшем. Вкратце такой.

Мирон сегодня заболел. Снег за воротник, игры в куртке нараспашку и лепка снежков без перчаток не прошли даром. Так что Мирон не только болеет, но и наказан, у него отобрали телефон. То, что Мирон пугал Витю с телефона своей мамы, папа вычислил, элементарно сравнив номер, с которого звонил Вите «задушенный» Мирон, и номер мамы Мирона. Номера совпали. Голос у Мирона хриплый, ну, потому что он болеет. Почему Мирон решил так жестоко над Витей подшутить? Этот вопрос остался открытым, но папа предположил, что это была месть.

– Да я просто вчера над ним подшутил, а он... – сказал Витя.

– Вот и он – «просто» над тобой подшутил, – отрезала мама.

– Хорошо, – парировал Витя. – А как тогда перчатка вернулась к нам, а? Я же её выкинул.

И эта загадка разрешилась. Как и предположил папа, перчатку вернула соседка снизу. Она вышла на балкон посмотреть, есть ли свет в соседних домах, и в этот момент к ней с балкона сверху прилетела перчатка. Она её принесла Вите, а когда тот не открыл, надела на ручку двери. Как-то так. Витя уже внутренне сдался, но выдал последний аргумент:

– Но Барсик явно чувствовал что-то нехорошее. Плохую энергетику. Почему он смотрел на меня так странно?

– Да потому что ты дебил! – взорвалась мама. – Как на тебя ещё было смотреть? Зубы мне не заговаривай, а начинай-ка прибирать.

Витя пыхтел три часа, особенно трудно было отколупать воск с пола. Причём первый час этой работы он злился только на Мирона. Но когда Витя получил сообщение от Травинкиной: «Ну как ты?» – он стал злиться уже на неё. Мелет, блин, всякую ерунду с умным видом, не думая о последствиях. Витя в сердцах написал ответ: «Не могу говорить, меня перчатка всё-таки задушила». Травинкину саму бы задушить, дуру, причём голыми руками, без перчаток.

Александр Егоров

Красный физрук^[1]

Десятого сентября после уроков Кирилл Михалыч собрал наших парней прямо в спортзале. Выстроил в шеренгу, прошёлся взад-вперед и говорит:

– Ну что, дорогие хулиганы, лентяи, ботаники, слушайте меня внимательно. В эти выходные предлагаю всем отправиться в экспедицию. А именно, в лес. С ночёвкой в палатках.

Тут мы, конечно, обрадовались. Мы давно знали: Лирик Лиахимович сильно хотел в этом году стать нашим классным руководителем. Но ему на педсовете сказали, чтобы он занимался своей физкультурой, это у него лучше всего получается. Поручили только вести внеклассную работу. Вот он и решил её провести прямо сейчас.

– Прямо сейчас, – это он подтверждает, – самое время для экспедиции. Погоды стоят чудесные. Тепло и сухо. Медведей в округе не замечено. Замечены скромные лисички, да и те по большей части – грибы.

– А девчонок возьмём? – спрашивает наш второгодник Козлоев.

– По просьбе завуча девочки в этот раз останутся дома. Сядут у экранчиков, будут во все глаза глядеть: когда же герои вернутся с трофеями...

– Не дождутся, – бормочет Санёк Баралов.

– А палатка у каждого своя? – спрашивает тут кто-то из Уткиных. Они у нас новенькие и к тому же ещё – близнецы. Один Гоша, другой Гриша, чтобы перепутать было легче.

– Вот уж нет, – говорит Михалыч. – Это вам не президентский люкс. Палатки на троих. Если кто храпит – с комфортом ночует один, но снаружи, под звёздным небом... сейчас была шутка. Словом, определяйтесь. Кто не готов, попрошу сразу покинуть помещение.

Мы все были готовы. Да и куда тут денешься? Вы же понимаете: Лирик Лиахимович – мужик хороший, вот только нерешительных очень не любит. Например, таких, кто прыгать в высоту боится и мимо планки пробегает. Но не будем о грустном.

– Отлично, – говорит Михалыч. – В туризме главное – что? Организация.

– Туризм-организм, – шепчет мне Тимур. – А чего, Макс? Это он хорошо придумал. Не так часто мы в реал выходим. Только надо оружки с собой побольше взять. Топор, кирку...

– А вот для особо говорливых, – это Михалыч на него смотрит, – особое поручение: придумать развлекательную программу. Чтобы мы с вами не тупили весь вечер у костра, а проводили время с пользой. Всё понятно?

Мы всё поняли. Он ещё нас немножко проинструктировал про палатки и про билеты, и про то, что сказать родителям. А потом мы разошлись.

– Какая ещё развлекательная программа, – ворчал Тим по дороге домой. – Что там можно придумать? Песни петь у костра под гитару, как всякие мамонты? Так у нас ни у кого слуха нет. Михалыч, когда услышит, сам громче всех взвоет.

– Можно истории рассказывать, – предложил я. – Всякие ужастики.

– Вот это уже хорошо. Хоррор-шоу. У меня уже есть один адский сценарий.

– Про что?

– Про то, как нас в одну палатку с Козлоевым поселят.

– Тогда точно берём оружие, – сказал я. – И ещё парочку противогазов.

Мы немного посмеялись и двинулись дальше. Программу так и не придумали.

* * *

Поход начался, как все походы начинаются: легко и весело. Мы все встретились на вокзале, и никто даже не опоздал. Доехали на электричке до нужной станции, и никто даже не отстал. Добрались до лесного озера, расставили палатки среди сосен, развели костёр и даже лесного пожара не устроили.

Побегали по лесу с деревянными ножами и топорами. Просто вдруг оказалось, что каждый с собой целую кучу оружия прихватил, хотя заранее и не договаривались. Михалыч на это смотрел и тихо угорал. Хотя не знаю. Может, и нет.

Потом как-то быстро стемнело. Все устали. Поели печёной картохи с солью (как в фастфуде, но вкуснее). Расселись у костра и приготовились проводить время с пользой, только никто не знал как. Я уже начал, как говорится, клевать носом.

– Кто-то тут ужастики предлагал рассказывать, – вспомнил Кирилл Михалыч. – А ну? Кто смелый? Объявляется конкурс жутких историй. Кто победит, того зомби съедают последним!

Но никто почему-то не вызвался. Сам я даже поёжился: конечно, у костра сидеть совсем не страшно. Но вокруг-то уже стемнело, и ветер шумел в соснах очень таинственно. Зловеще.

– Не бойтесь, – рассмеялся Михалыч. – Это опять шутка была. Зомби в наших лесах вымерли ещё в эпоху восьмибитных игровых приставок... Ладно. Если желающих нет, то я сам изложу одну историю...

Он нахмурил лоб, будто вспоминал что-то особенно ужасное. Только я отчего-то решил, что он заранее подготовился. Больно уж у него лицо было хитрое.

– Случилось это ровно десять лет назад, – начал он. – Я тогда только что пришёл работать в нашу школу. Сразу после института физкультуры. Молодой был, горячий. По вечерам на турнике солнышко крутил, так, для развлечения... кто-то из коллег-преподавателей, возможно, помнит... ну, скажем, ваша любимая Тамара Борисовна...

Он улыбнулся. Мы с Тимом подумали: а ведь и правда, Арамат Сиробовна тоже когда-то была совсем молодая. Они же с Михалычем – ровесники. Было бы интересно посмотреть, как они оба на школьном дворе солнышко крутят.

Козлоев тоже не утерпел:

– Это чего, уже хоррор начинается?

– Не гони, – сказал ему Михалыч. – Всему своё время. Так вот. Наш тогдашний главный физрук, Игорь Васильевич, суровый такой мужик был. Так вот он как-то раз поймал меня после рабочего дня да и говорит:

«Вот ты, – говорит, – Кирилл, институт физкультуры закончил. В теории силён да и руки-ноги на месте. А вот самой главной нашей физруковской тайны, поди, и не знаешь».

«Какой такой тайны?» – спрашиваю.

«А вот какой».

И поведал он мне удивительную вещь. Целую легенду. Если, – это он говорил, – молодой учитель физкультуры всерьёз работать хочет, надолго в спортзале задерживается, домой не спешит, вот как я, – то рано или поздно встретит привидение – Красного Физрука. Этот Красный Физрук обязательно устроит ему испытание... ну, типа прописки... и тут уж как повезёт. Если новый учитель всё правильно сделает, то привидение от него отстанет и мешать больше не будет. Даже наоборот, начнёт на городских соревнованиях потихоньку подсуживать... Но уж если что-то этому Красному Физруку не понравится – тогда дело дрянь. Начнутся у этого учителя на уроках всякие происшествия. То канат с крюка сорвётся, то брусья опрокинутся, то теннисный мячик кому-нибудь в глаз прилетит. И так каждый день, пока он с позором не уволится. Вот так-то!

Я, честно сказать, на Васильича даже обиделся. Неужели, думаю, это он меня из школы выгнать хочет? Конкуренции не любит? Подумал я так – и не поверил, понятное дело, ни единому слову. Вёл свои уроки как обычно. А после уроков частенько в зале оставался – ну там подкрутить что-нибудь или самому подкачаться. Я же молодой был, семьи нет, детишек нет, по клубам тусить – денег жалко. Вот и зависал в школе.

Однажды вечером захожу в спортзал. Там свет выключен, в окна луна заглядывает, какие-то тени по углам прячутся и как будто шевелятся. Даже гимнастический конь, который у стены припаркован, выглядит о-очень таинственно.

Вдруг он копытом как топнет!

Я, как говорится, чуть не упал. Но не упал. К шведской стенке тихонечко прислонился. Стою, смотрю.

Конь поднял одну ногу. Потом другую. Переступил этими ногами, знаете, как лошади ходят. И на середину зала потихоньку так и вышел. Потихоньку – это не то слово, конечно. Потому что от его копыт грохот стоял изрядный, даже стёкла в окнах зазвенели. Или это у меня в ушах зазвенело?

А из другого угла – козёл вышагивает. Нет-нет, Козлоев, это не в твой огород камушек. Обыкновенный физкультурный козёл, через которого прыгают. И тоже топочет на весь корпус.

Следом за ними – канат по полу ползёт. Извивается, как удав. И помаленьку к моим ногам приближается.

Я уж не говорю про мячи баскетбольные. Этих сразу штук восемь из кладовки своим ходом выкатилось, рыжие такие, и вот они так легонько подпрыгивают, и тоже ко мне стремятся. А кругом – полумрак, так что вроде и не должно быть ничего видно, а только всё видно в подробностях.

Я, как сейчас помню, уже готов был заорать да и бежать оттуда без оглядки. Только ноги словно к паркету приросли. Стою и шагу не могу сделать. Да и кричать что-то не получается.

Тут смотрю, в потолке у самой стены открывается люк. Откуда у нас в потолке взялся люк – даже и не спрашивайте. А только я запомнил точно: такой квадратный люк, а за ним – что-то светится и переливается всеми цветами. Как портал в неизвестно куда.

И вот из этого портала прямо по шведской стенке спускается человек. Крепкий такой чел, подкачанный, в красном «адида-се» с полосками, и в кроссовках таких же. Только на лице – белая маска. Примерно как у этого вашего... как его?

– Анонимуса, – подсказал Тим.

– Именно. Вот он на пол спрыгивает, так пружинисто, профессионально. И ко мне поворачивается в своей маске.

«Ты кто?» – спрашивает.

«Я Кирилл, – говорю. – Новый учитель».

«А я – Красный Физрук. Слыхал про меня?»

«Слышал, – говорю. – Только ведь привидений не бывает. Наверно, это всё мне снится».

Тут конь за его спиной как заржёт! Вот тебе, думаю, и спортивный снаряд! А мячики – те так и вовсе запрыгали от радости.

«Смейтесь, – говорю, – смейтесь. Я сейчас проснусь, и вы все исчезнете».

«Мы – не сон, – говорит тот, красный. – Очень скоро ты в этом убедишься. А пока ответь-ка мне, новый учитель, на несколько вопросов».

Ладно, думаю. Отвечу. От меня не убудет.

«Вопрос первый. Зачем ты в школу работать пришёл? Ты же в футбол играл раньше. Надежды подавал. Ты – неудачник?»

Я разозлился.

«От неудачника и слышу, – говорю. – Я за прошлое-то не сильно переживаю. Надо в будущее смотреть. Вот найду в своей школе нового Аршавина. Научу всему, что сам умею. Потом отведу во взрослую команду. Он меня всю жизнь добром вспоминать будет, да и команда тоже».

Аршавин – это в те времена был такой знаменитый футболист, ваши родители должны помнить.

«Незачёт! – заявляет Красный Физрук. – Правильный ответ такой: физруки в школу приходят, чтобы учеников гнобить по-страшному! Как не за что? Всегда найдётся, за что. Ты со мной не спорь. Отвечай лучше на второй вопрос. Вот, допустим, у тебя в классе сильные есть и слабаки. Сильные – молодчики, это понятно, а вот со слабаками что ты будешь делать?»

«Не бывает слабаков, – говорю. – Чтоб ты знал: каждый в чём-то слаб, а в чём-то силён. Кому-то бокс подойдёт, а кому и шахматы. Ещё неизвестно, что круче. А про киберспорт ты, наверно, вообще не слышал?»

Он только усмехается:

«Какой ещё киберспорт! Если пацан упасть-отжаться не умеет, то он и по жизни слабак! Сажать таких на скамейку и не смотреть в их сторону! Ладно. Третий вопрос. Что ты, молодой, намерен делать, чтоб тебя ученики слушались? Двояки ставить налево-направо? Орать на них? Оплеухи раздавать?»

«Надо, – отвечаю, – не чтобы слушались, а чтобы слушали. Улавливаешь разницу?»

«Конкретнее поясни».

«Я орать на них не буду. Я лучше буду с ними в походы ходить. В лес или в горы. Там сразу все поймут, кто чего стоит».

«Орать, значит, не будешь? – У этого красного от досады даже шея покраснела. – Добреньким хочешь быть? Ну, погоди. Вот тебе последнее испытание».

Тут гимнастический конь как подпрыгнет да как подскочит ко мне боком, и давай лягаться! Козёл от него не отстаёт, одно слово – козёл... никому не в обиду будет сказано... Канат по полу елозит, норовит ноги заплести, и мячики вокруг скачут, и вообще всякая спортивная амуниция со всех углов повылазила – жуть да и только!

Но и я парень не промах. Я на коня мигом запрыгнул и уселся верхом – откуда только сноровка взялась! Он подо мной так и взвился, но я его за кольца-то крепко держу, сижу как влитой. Тогда поскакал он галопом по периметру, брыкается, дрянь такая, сбросить меня хочет. Мячики вокруг вертятся, как заведённые.

А Красный Физрук в центре зала расхаживает, что твой дрессировщик, разве что кнутом не щёлкает.

«Вот так аллюр! – это он над нами глумится. – Вот так скорости! Скачи, коняшка!»

Я тут на него ещё сильнее осерчал.

«Ах ты, дух вонючий, – кричу, – призрак недоделанный! Горилла краснозадая! Ты что тут за балаган устроил? Я тебе не клоун!»

«А ты докажи!» – это он мне в ответ. И конь подо мной опять ржёт, да так обидно, будто издевается. Как у вас говорят: троллит.

Ну, думаю, ладно. Сейчас ты у меня попляшешь.

Собираю, как говорится, всю волю в кулак. И этим кулаком по коню как врежу! Тот аж споткнулся.

«Стой, раз-два! – говорю ему. – Отставить цирк! Ты у нас кто? Спортинвентарь! Вот и веди себя прилично! А то я тебе завтра перед уроками копыта-то подвинчу!»

Конь несколько опешил. Если можно так сказать про коня.

«А ну, – говорю, – слушай мою команду! На месте – шагом марш!»

И вы знаете, послушался. Загарцевал красиво, как на параде. Да и козёл, глядя на него, тоже присмирел. И мячики на пол попадали и по углам от греха раскатились.

«Вот так, – говорю. – Если вы кони, с вами разговор короткий».

Дёрнул за кольцо, поднял лошадку на дыбы, чисто как царь Пётр в образе Медного всадника. И канат точно так же у коня в ногах болтается, как змей растоптанный.

Красный Физрук даже в ладоши захлопал.

«Надо же, – говорит, – справился! Показал, кто в тундре главный! Верно говорят: добро должно быть с кулаками. Теперь настоящий физрук будешь!»

«Уж в этом не сомневайся, красный», – отвечаю.

«А ты не спеши. Я ведь через десять лет приду, проверю. Станешь спустя рукава работать – пеняй на себя!»

Помню, я только поморщился.

«Ладно, – говорю, – забились. До встречи через десять лет».

Слез я с коня. По холке кожаной похлопал. Успокоил. Гляжу снова на этого призрака:

«Масочку-то сними. Или ты что меня боишься?»

Тот усмехается. Берется рукой за край маски, и вот уже он её срывает, а под ней...

А что под ней – не успел я увидеть. Тут, знаете, что-то щёлкнуло, и свет в спортзале резко включился. И вижу я, что весь инвентарь стоит на своих местах. Никакого Красного Физрука нету. И люк в потолке исчез, как не бывало – да его, как вы помните, и сейчас там нет.

Возле выключателя наш школьный охранник стоит.

«Что это вы тут, – спрашивает, – на ночь глядя грохочете? Мебель двигаете?»

«Порядок навожу», – говорю.

Только в голове-то у меня беспорядок полнейший.

Вот так, дорогие мои. Я и сейчас не понимаю, что это было. И было ли вообще.

Все мы на Михалыча смотрим и удивляемся. Никогда мы от него не слышали ничего подобного. А пламя в костре так ярко горит, и не дымит почти, и не щёлкает, будто тоже внимательно слушает.

– Вот уж десять лет прошло с того дня, – говорит Лирик Лиахимович. – Как вы можете заметить, никуда я из школы не делся. И с физкультурой у нас всё в порядке, и в соревнованиях мы побеждаем, и в походы, как видите, ходим... Красный Физрук с тех пор ни разу не появлялся. Да я по нему, если честно, и не скучал никогда.

– Потому что это по-любому вам приснилось, Кирилл Михалыч, – говорит Тимур с уверенностью. – Не могло такого быть. Это просто школьная страшилка какая-то.

– Страшилка? – он переспрашивает. – А вы прислушайтесь получше...

Тут мы действительно слышим страшное: чьи-то тяжёлые шаги. Будто кто-то приближается из темноты к нашему костру. И у кого-то под ногами ветки да шишки хрустят.

И вот он уже стоит рядом с нами. Как Михалыч и рассказывал – мощный, как горилла, в красном спортивном костюме и в белой маске. Тот самый Красный Физрук.

– А вот и я, – говорит он таким пустым голосом, и вправду как призрак. – Явился, как обещал. Ты уж и не верил, что приду?

Лирик Лиахимович вздыхает. Поднимается. Встаёт с ним рядом, и видно, что они одного роста, да и по мускулатуре друг другу не уступают.

Итак, наш Михалыч руки на груди сложил и говорит этому, красному, очень нелюбезно:

– Ближе к делу.

– Легко. Десять лет прошло. Давай, показывай успехи. Вот эти детишки – твой класс?

– Крепкие парни, – говорит Михалыч. – А вырастут – ещё сильнее будут.

– Не все, ох, не все, – это Красный Физрук сомневается. – Ты мне поясни, кто здесь новый Аршавин? А кто – слабак бесполезный?

– Все хорошие, – говорит Кирилл Михалыч.

– Не хочешь выдавать секрет – так я сам отгадаю. Я же всеведущий и всемогущий, хе-хе...

И вот он на нас смотрит. Переводит взгляд с одного на другого. А мы сидим и не можем пошевелиться.

– Вот интересный кадр. Только себе на уме. Тренера слушать не станет, – это он так Тимура оценил. – Пухляшу вес надо сбросить, – это он про Баралова. – А это у нас кто такие одинаковые? – Тут он на Уткиных смотрит. – Близнецы? Клоны? Вот кого надо в синхронное плавание! Родились бы девчонками – цены бы им не было!

Козлоев прямо скис от смеха. Красный на него покосился, нахмурился. Меня вообще как будто не заметил. А потом и говорит:

– Слушай, тренер. Помнится, ты мне когда-то толковал про будущее? Так вот оно, будущее, прямо здесь. У тебя перед носом. Сразу сто вариантов. Только ты ничего про них не знаешь.

– Не понял.

– Сейчас поймёшь.

Вот тут-то он и повернулся ко мне. Очень неожиданно. Ткнул пальцем:

– Как звать?

– Максим, – отвечаю я. – Максим Белкин.

Он прищурился под маской. Смерил меня взглядом – с ног до головы и обратно. И к Кирилл Михалычу обращается:

– Объясню на примере. Ты вот можешь твёрдо сказать, кем этот Макс Белкин станет, когда вырастет?

– Кем захочет, – отвечает Михалыч уверенно. – Он уже сейчас на воротах лучше всех стоит. Классным голкипером будет.

– Вовсе не обязательно. Да это ему и не нужно. Знаешь, о чём он на самом деле мечтает? Он хочет писателем быть. Самым настоящим писателем. И чтоб по его книжкам крутые фильмы снимали. В том числе и ужастики всякие. Как этот... Стикен Винг? Викинг Стинг? Забыл.

– С-стивен Кинг, – говорю. – А откуда вы...

– Ты забыл? Я же всеведущий дух. Бестелесный призрак. Ужас, летящий на крыльях ночи. Уж мне ли не знать.

– Я не хотел, – начинаю я.

Но он не слушает:

– Врёшь. Хотел. И ещё больше захочешь. Здесь твой тренер прав. Чем ближе мечта, тем сильнее желание... но у тебя, как ни странно, всё получится. Твоя судьба будет прекрасной и удивительной. – Этот красный на меня в упор смотрит, и я вижу, как у него глаза блестят. – Ты ещё сам не знаешь, какой удивительной. И своего Михалыча ты будешь всю жизнь благодарить, как тот Аршавин. Знаешь, за что?

– За что?

– За то, что он для тебя всю эту сказочку придумал. Про Красного Физрука. Ты её на всю жизнь запомнишь. Хоть никакого Физрука и не существует, и всё это враньё от начала и до конца. Но для тебя... для тебя это будет правда. Веришь, нет?

Тут он одним рывком снимает идиотскую маску Анонимуса и бросает в костёр. Только его лица я так и не успел увидеть. Пламя как вспыхнет, как разлетится зелёными искрами!

«Ничего себе сказочка», – успел я подумать. И проснулся.

* * *

– Ч-чёрт, – говорю. – Сорри, я что-то пропустил?

Вокруг – тёмная ночь, все сидят у костра и слушают страшные истории. Один Козлоев смотрит на меня недовольно:

– Повторять не буду. Короче, вот эта девочка сидит перед телевизором, а по телевизору и говорят: Чёрная Рука уже поднимается по лестнице...

Тим толкает меня в бок и шепчет:

– Я вот думаю: тогда это должна быть нога, а не рука... это же логично... и, кстати, как она поднимается по ступенькам? Прыжками?

Тут моей собственной ноге становится жарко. Ай! Я отдергиваю кроссовку подальше от огня. Подошва уже начала плавиться, ещё немного – и вообще бы сгорела. Мама меня за это точно не похвалит.

– Меньше спать надо, – комментирует Козлоев.

Я снова протираю глаза. Нет рядом никакого красного привидения. Всё это был сон. Только неясно чей. Мой? Кирилл Михалыча? Или ещё чей-нибудь?

– Мы никогда этого не узнаем, – вполголоса произносит Лирик Лиахимович за моей спиной.

Я оборачиваюсь. Смотрю на него.

– Но я... уже почти поверил, – говорю я. – Поверил в будущее. Размечтался.

Он улыбается:

– Ты всё правильно поверил. Ты можешь стать кем хочешь. Будущее прекрасно и удивительно. Мечтай смелее. Но о футболе всё-таки подумай... пока ещё там станешь Стивеном Кингом, сто лет пройдёт, а чемпионат каждый год проходит... да и мне будет приятно.

Тут он садится поближе к костру и ворошит угли палкой. И говорит, чтоб только я слышал:

– Через десять лет проверю.

* * *

Вы, конечно, хотите знать, чем кончился наш конкурс жутких и ужасных страшилок, который мы устроили ночью у костра? Да ничем он не кончился. Даже победителя не выбрали.

А так бы весело было приз получить. Светящийся череп, или Кошмарного Фредди, или ещё что-нибудь зловещее.

Но кое-что всё же случилось.

Я успел записать на диктофон несколько историй. Одну Козлоев рассказал, другую – Санёк Баралов, а третью – Жорик Уткин вместе со своим братом-близнецом.

Даже не знаю, зачем я их записывал. На Стивена Кинга это не похоже. Будет довольно забавно, если мама их у меня найдёт. Скажет, наверно, что хватит уже этой ерундой маяться.

Может, она и права. Но вы всё равно послушайте. Зря, что ли, я старался?

Это, как вы уже поняли, наш второгодник Козлоев сам сочинил, ну, или искусственный интеллект ему помог, не знаю. Мы сперва посмеялись немножко, а потом их с Бараловым долго разнимали.

Вера Гамаюн

Страшный квест^[2]

Десятого августа Свете исполнялось девять лет.

В это время она жила с дедушкой Олегом Васильевичем на даче. Так уж повелось, что Света звала его «дедушкой» или «Василичем» на «ты», как все соседи. Свету же в школе, а теперь и на даче прозывали Бегемотиной. Она сама сказала дачным ребятам эту кличку, потому что клички, которые дачные ребята придумали сами – а они были сильно старше Светы, – звучали гораздо обиднее. Света даже не всё поняла, а это ещё обиднее. Лучше уж по привычке оставаться Бегемотиной.

Обычно те, у кого день рождения летом, жалеют, что не могут пригласить одноклассников, но в школе Света ни с кем особенно не дружила – и поэтому совсем не жалела. Гостями на её дне рождения, как обычно, должны были стать: дедушка, мама, мамин старший брат дядя Стас, летняя подруга Алина и старшая сестра дедушки баба Лера.

Недели за две до торжества у мамы выдались длинные выходные, и она приехала навестить Свету.

– Как мы будем праздновать? – спросила мама, подразумевая «что мы будем есть».

Продуктовая лавка в садоводстве не радовала даже приличными чипсами. Света бы согласилась и на «паприку», но дедушка не давал денег. Он выступал против химии, за здоровое питание – за настоящую живую картоху, зажаренную в настоящем масле, куски которой крепко спекались в хрустящую тёмно-коричневую корку, со столовой ложкой соли и большой чесночиной.

Света любила дедушкино здоровое питание, но к десятому августа успевала соскучиться по городской еде. Роллы, пицца, пироги, шашлыки, кола, фанта, спрайт, торт, шоколад, пончики и большие брикеты мороженого.

Ещё в день рождения Светы дедушка не курил. В другие дни Света безрезультатно ругала его и зачитывала угрозы с сигаретных пачек, но дедушка только отмахивался. А в день рождения держался. И надевал приличную рубашку вместо застиранной футболки.

В этом году кроме самосвала вредной еды и некурящего нарядного деда Света хотела кое-что ещё.

– Я хочу квест.

Предложение было встречено отказом. Слишком тяжело выезжать всем в город, особенно дедушке, который сидел на даче почти безвылазно. А вызывать квест на дачу слишком дорого. И вообще никто из гостей, кроме именинницы и Алины, не хотел квест – все хотели поесть, поговорить и расслабиться в кругу семьи.

– А квест – это как понять? – спросил дедушка.

Света сама ни разу в квесте не участвовала, только слышала от других.

– Это задание. Какая-нибудь загадка. Что-нибудь найти в комнате. Или выбраться из комнаты. И ещё надо, чтоб было страшно.

– Могу вас в подпол запереть, – предложил дед.

– Из подпола можно выбраться только через люк, это не загадка, – ответила Света. – А в квесте ещё должны быть актеры.

– Там нужен сюжет, – добавила мама. – Это цепочка заданий, которые дают разные актёры, а в конце приз.

– Я понял, – сказал дед. – Будет тебе квест.

– Пап, только давай без жести! – взволновалась мама, но дед отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и тем же вечером встревоженная мама уехала в город.

Несколько следующих дней лето проходило как обычно. Света допоздна спала, потом вставала и ела блины, яичницу либо что-нибудь, что найдёт сама. Дед был уже в огороде, в грядках или в парниках. Потом она занималась дедушкиными поручениями по хозяйству, читала, после – обед. Затем, пока дед храпел перед телевизором под собачьи бои (так он называл политические ток-шоу), – гуляла с Алиной.

Алина была единственной Светиной подругой. В отличие от Светы она родилась красивой. Света – большая и, что уж там, толстая для своего возраста, с круглым, как блин, лицом, курносым носом и сурово сдвинутыми русыми бровями. Алина – миниатюрная, с густыми, почти белыми волосами до талии, пушистыми ресницами, мечтательным взором. Алина была добрая. Ещё она не умела сама придумывать игры, поэтому они всегда играли в Светины, что, конечно же, тоже большой плюс.

Десятого августа день начался со звонка мамы, которая долго рассказывала, какая Света хорошая и как мама её любит, а ещё – что она скоро приедет и привезёт много вкусного. Дедушка пошёл против своих принципов и подарил Свете на завтрак химический «Сникерс». Из гостей первой приехала баба Лера с увесистой книжкой «Энциклопедия для настоящих девочек». Потом прибыл дядя Стас, и они с дедушкой сразу занялись туалетом и провода `ми. В какой-то момент дедушка сказал:

– Принеси-ка мой перочинный ножик. На столе лежит.

Света пошла в комнату, где жил дедушка. Его перочинный ножик действительно лежал на столе, на ярком блокноте с изображением ёлочных игрушек. Света подарила его дедушке на прошлый Новый год, но с тех пор не видела и не замечала, чтобы дедушка блокнотом пользовался. Ей вдруг стало интересно, есть ли там хоть одна запись, и Света заглянула внутрь.

Записи на первой странице гласили:

Похоже, это были адреса. «Пессимист» и «Физик» – такие дурацкие названия носили садоводческие товарищества. Куски, на которые было поделено садоводство. Товарищество, в котором жили они, называлось «Автомобилист». Название указывалось на большом выцветшем плакате на въезде, вместе с картой товарищества. У «Пессимиста» и «Физика» наверняка тоже были плакаты, но Света не знала, где они находятся.

Важно было другое. По этим адресам находились предметы – маленькая тяпка и пластмассовое ведро. И, похоже, дедушка не просто так отправил Свету за перочинным ножиком. Он хотел, чтобы она нашла блокнот, потому что это квест! Света поначалу не восприняла всерьёз дедушкино обещание и к этому дню вообще забыла о своей просьбе, но, кажется, это в самом деле квест!

Она решительно вырвала заветный листок из блокнота.

Вскоре приехала мама на машине с целым багажником еды. Света с Алиной принялись разбирать пакеты, но тут мама сказала:

– Мы с бабой Лерой накроем, а вы идите погуляйте.

Света поняла: это намёк. Мама знает про квест, и это команда, что можно приступать к разгадке.

– Нам нужна карта садоводства, – объявила Света Алине, когда они вышли на дорогу перед домом. – Надо найти товарищества «Пессимист» и «Физик».

– А что там?

– Тяпка маленькая и ведро пластмассовое, – ответила Света.

– Иногда я тебя не понимаю, – заметила Алина.

Но, как и всегда, она готова была следовать за Светой куда угодно, потому что предоставленная сама себе совершенно не знала, чем ей заняться.

– Это квест, – объяснила Света. – Дедушка придумал квест мне на день рождения. Нам нужно добыть тяпку и ведро вот по этим адресам.

– Ну давай поищем, – пожала плечами Алина и достала свой смартфон.

Света давно мечтала о смартфоне. А сейчас испытала что-то вроде разочарования. Было бы интереснее сначала отыскать бумажную карту садоводства. Или до темноты бродить по разным садоводческим товариществам, читая надписи на плакатах.

Алина вбила первый адрес и показала Свете маршрут.

– Ведёт через карьер, – сказала Света.

Карьер находился минутах в десяти ходьбы от дома. Оттуда вывозили песок для строительства, а потом там образовались две огромные непросыхающие лужи, которые местные жители использовали для купания в жару. Лужи – грязные и отвратительные, с мутной серой водой, стоячей и тухлой, но это было единственное купание в округе.

Света с Алиной тоже залезли в эту воду однажды. Вылезли – и обнаружили на себе много маленьких прозрачных червячков по полсантиметра в длину. Обычно сдержанная Алина орала как резаная, бегала по краю лужи и трясла руками. С тех пор она старалась обходить карьер как можно дальше.

– Я туда не полезу, там глисты! – воскликнула Алина.

– Я читала энциклопедию по биологии, – ответила Света. – Я думаю, это были не глисты, а личинки каких-нибудь насекомых.

– Ещё хуже!

– Согласна. Но мы же просто пройдём мимо.

Пока они просто проходили мимо, Алина с опаской косилась на лужи, словно из мутной воды на неё вот-вот набросятся глисты.

Дальше карта вела за карьер, на улицу, где они раньше никогда не гуляли. Все улицы в садоводстве походили друг на друга – утрамбованные грунтовки одинаковой ширины с чисто выкошенными канавами по бокам. Различались только домами и заборами. Эта же улица казалась давно неезженой, всюду из неё торчали пучки клевера, а из канав – высоченный рогоз и камыши. Она уходила прямо в лес, возвышавшийся стеной впереди.

Справа и слева участки стояли пустые, заросшие травой. На некоторых – недостроенные, давно заброшенные фундаменты и строительный хлам. Товарищество «Пессимист» выглядело очень уныло и оправдывало своё название.

– Нам точно сюда можно? – спросила Алина, с тревогой глядя на дремучие сосны в конце пути.

– Дедушка разрешил, – заверила Света. – Он бы не спрятал здесь тяпку, если бы было опасно.

– Я не уверена, – вздохнула Алина. – Помнишь, как он потерял нас в лесу в прошлом году? А в позапрошлом – в болоте...

Это правда. С дедушкой всегда приходилось думать своим умом, приглядывать и за собой, и за ним. Он вечно норовил вырвать гриб с корнем – ленился вынуть нож, а ещё бросал в лесу окурки, которые Свете приходилось тушить, чтобы не было лесного пожара, и складывать в пакетик, потому что мусорить плохо. Иногда дедушка напоминал ей братьев Градовых, хулиганов из её класса.

– Всё будет хорошо, – уверенно кивнула Света.

Они шли ещё минут пять. Чаща приближалась, и наконец на самой кромке леса они обнаружили спрятанный среди кустов домишко № 63 – кособокий, некрашеный, из старых серых досок. Единственное окно выглядело мутным и безжизненным. Земля густо заросла крапивой, и Света пожалела, что пошла выполнять квест в праздничном платье.

– Это чужой участок, – шепнула Алина. – Нам туда нельзя.

– Мы быстро, – ответила Света. – Мне кажется, тут никто не живёт.

Вместо мостика через канаву кто-то перекинул три тонких трухлявых бревна, скользких от мха. Крапива жгла голые ноги, хотя девочки старались ступать очень осторожно.

– Надо было взять палку, – проворчала Света.

Если бы она знала, что квест будет такой серьёзный – подготовилась бы лучше.

«Тяпка маленькая», которую им предстояло найти, очевидно, была маленькой, и найти её было непросто. Довольно долго девочки бродили по чужому участку, постепенно успокаиваясь и убеждаясь, что он необитаем – во всяком случае сейчас. Ничего похожего на тяпку не находилось. Сплошь крапива и трухлявые деревяшки, но вскоре Света и Алина добрались до крошечного парника. Дверь была открыта, внутри росли укроп и чахлая морковка, а у входа на земле валялась синяя тяпка, словно игрушечная.

Только Света подняла долгожданную находку, как за их спинами раздался визгливый, пронзительный голос.

– Вы чё это тут?!

Прямо к ним, хромая на обе ноги, спешила безобразная старуха. В руке она держала веник, а её длинные седые патлы свисали до плеч. Один глаз ведьмы был заклеен пластырем, другой, выцветший от времени, бешено вращался.

– Чё ты лазаешь?! – визжала старуха, обнажая голые дёсны с единственным гнилым зубом. – Чё те надо там?!

Света кинулась прочь по крапиве, но старуха отбросила веник, настигла их с неожиданной прытью и впилась узловатыми пальцами в руку Алины.

Алина завизжала.

– Ну-ка, стоять! – заверещала ведьма. – Воровки!

Света всем своим весом налетела на старуху. От той разило по `том и чем-то кислым, она вцепилась Свете в плечи и потянулась беззубым ртом к её лицу, будто хотела обглодать. Света зажмурилась и со всей силы пнула старуху ногой.

Ведьма взвыла и разжала пальцы.

– Я вас найду! Бандитки! – доносились вслед девочкам её злобные вопли. – Корова мелкая! Бегемотина!

Это она точно про Свету!

Они бежали по заросшей улице и остановились только у карьера, и то потому, что Света очень запыхалась.

– Ужас! – воскликнула Алина.

– Круто, – тяжело пропыхтела в ответ Света. – Это было круто.

– Нет, ужас, – настаивала Алина.

Очень уж она впечатлительная.

– Это же артистка, – пожала плечами Света. – Дедушка ей заплатил.

Потом они немного посидели на песке, приходя в себя. Погода стояла нежаркая, в карьере – никого, кроме них. Ноги горели от крапивы. Алина посмотрела на то место, за которое её схватила ведьма.

– У меня будет синяк от этой бабки, – пробормотала она.

– Нам теперь туда! – Изучив карту, Света махнула рукой в противоположную от заросшей улицы сторону. – В «Физика», на стройку.

Свету переполняла решимость пройти дедушкин квест до конца. Она не заметила, как затихла Алина, и не сразу увидела собак. Собаки вышли из-за одной из песчаных насыпей – пять штук крупных лохматых дворняг – и уставились на девочек. Даже отсюда было видно, что ошейников на них нет. И людей рядом нет.

– Собакам твой дедушка точно не платил, – дрожащим голосом прошептала Алина.

Девочки медленно поднялись на ноги. Вожак – большой рыжий пёс с жёлтыми глазами – сделал решительный шаг вперёд.

– Бежим, – пискнула Алина.

– Нельзя бежать от собак! – громким шёпотом ответила Света. – Мне дедушка говорил. Пошли медленно.

Взявшись за руки, они медленно, очень медленно, двинулись прочь из карьера. Вожак гавкнул им вслед. Они втянули головы в плечи.

– Они сытые, – прошептала Света. – Точно сытые.

– Откуда ты знаешь? – так же шёпотом произнесла Алина. – Ты ничего не знаешь! И дедушка твой!

– Это чтоб не бояться. Собаки чуют, когда их боятся.

– А. Ладно. Они сытые. Точно сытые. Только что поели.

Пройдя шагов двадцать, Света и Алина решились обернуться. Собаки деловито обнюхивали какой-то мусор. Вожак пил из лужи с глистами. Немного успокоившись, девочки прибавили шагу, и вскоре карьер остался позади.

Большая стройка по адресу Физик, 8-я линия, д. 102 представляла собой пустырь, на котором планировали возвести не то чей-то дворец, не то детский лагерь, не то торговый центр. Там давно ничего не происходило – только загадочно исчезали брошенные без присмотра плиты и кирпичи. Но Света слышала разговор деда с соседкой о том, что недавно на пустыре что-то снова начали строить. И действительно, добравшись до места, девочки обнаружили аккуратно уложенные брёвна и новую бытовку. Хозяева огородили территорию колышками, соединёнными верёвкой.

Оказывается, Света хорошо знала этот адрес. Здесь на пустыре в песок была закопана широкая бетонная труба. Оба её конца оставались на поверхности. В неё часто лазали, когда играли в прятки. Дедушка сказал Свете, что эта труба может резко схлопнуться, и того, кто прячется внутри, расплющит в кашу. Или края трубы вдруг запечатаются, и он умрёт медленной смертью от голода и жажды. Свете не верилось – это же просто кусок бетона, – но прятаться внутри во время игры она всё же перестала.

Напротив через дорогу тоже что-то строили. Там лежали железные листы. Возле них на пеньках сидели четверо рабочих, ели «Доширак» и запивали спрайтом. Света вспомнила, сколько вкусного ждёт их дома.

– Мы быстро, – опять сказала Света, и они перешагнули через оградительную верёвку.

Света осмотрелась. На территории стройки лежали доски и ещё куча мусора. Среди досок ничего интересного не нашлось. В мусоре, на первый взгляд, тоже только трухлявые деревяшки и куски полиэтилена. Наконец, Света заметила что-то ярко-жёлтое.

– Смотри! – воскликнула она.

Жёлтое пластмассовое ведро валялось возле самой бытовки. Когда девочки двинулись в его сторону, дверь бытовки распахнулась – и оттуда вывалился огромный мужик. Полуголый – в одних камуфляжных штанах, – с необъятным пузом, весь покрытый густыми чёрными волосами, даже на спине. В руке он держал молоток.

– Вы чего тут? – спросил мужик.

Света рванула вперёд, схватила ведро и бросилась в обратную сторону.

– Эй, ты чего стащила? – крикнул мужик и бросился в погоню. – Стой!

Алина споткнулась. Света сунула тяпку в ведро, схватила Алину за руку и потащила за собой прямо по песку.

– Эй, ты, стой, я тебе говорю!

Обернувшись, Света увидела, что мужик бежит за ними и размахивает молотком.

Дистанция стремительно сокращалась, оставалось только добраться до края пустыря и мчаться домой, но тут случилось непредвиденное. Увидев, что мужик гонится с молотком за двумя девочками, рабочие с участка напротив побросали контейнеры с лапшой и бросились на помощь.

– Ты чё творишь?! – заорал один из них и разразился на бегу грязными ругательствами.

Мужик остановился как вкопанный.

– Брось молоток! – кричали рабочие, приближаясь. – Брось, кому сказано!

Света с Алиной, которые успели отбежать от стройки метров на двадцать, обернулись. Мужик бросил молоток, как ему велели, поднял руки и отступил.

– Мужики, спокойно! – крикнул он за секунду до того, как получил от рабочего кулаком в нос. И Света не сомневалась: не в последний раз.

– Они его убьют! – воскликнула Света и побежала обратно.

Мужик на ногах, конечно, устоял, но нос ему разбили в кровь.

– Стойте! – закричала Света, размахивая ведром. – Не бейте! Он актёр!

Она бросилась между дерущимися, и её чудом не задели.

– У меня день рождения! – вопила она что есть сил. – Это игра! Вот, я нашла ведро и тяпку!

Света выставила ведро с тяпкой перед собой, словно это волшебный артефакт, который своей силой остановит рассвирепевших рабочих. Те и правда остановились и смотрели на Светины находки, тяжело дыша. Актёр за спиной хлюпал разбитым носом.

– Это квест, – продолжала Света. – Нужно искать предметы. Это мой дедушка придумал. Мы теперь всё нашли и пойдём домой. А вы его не бейте, пожалуйста. Он просто актёр.

Рабочие продолжали смотреть на неё молча и громко дышать, как слоники в зоопарке.

– Извините, – пробормотала Света мужику с молотком, точнее, уже без молотка.

– Эй, а ведро-то верни! – безнадёжно крикнул Свете вслед актёр – такая уж у него была роль, – но на преследование больше не решился.

Виновато опустив глаза, Света дошла до края участка и перешагнула через верёвку ограждения. Там её ждала Алина.

– Ужас, – сказала Алина, запустив пальцы в свои шикарные белые волосы. – Просто ужас. Ужасный.

До дома отсюда было рукой подать. Наверно, уже и вкусности все распаковали и ждут только их.

– Если бы не ты – я бы умерла с этим квестом, – призналась Алина, отряхивая на ходу свои поцарапанные колени.

– Я думала, всё будет не по-настоящему.

– Я знаю, что ты думала, – вздохнула Алина. – Помнишь, как твой дедушка забыл нас в электричке? И мы уехали в Бабоньки, а потом сидели на платформе два часа и говорили с бомжом, пока дедушка нас не забрал. Тогда ты тоже сказала, что это всё не по-настоящему.

Света слушала вполуха. Ей было не по себе. Она тревожилась, что ударила бабушку-актрису ногой и что актёр получил по носу. Оказывается, это опасное дело – быть актёром квеста. Вряд ли дедушка планировал такое, но планы – не дедушкин конёк. Тут уж Алина права.

– Ужасно, – вздыхала Алина всю дорогу. – Бабка, собаки, эти жуткие мужики. Просто жесть, а не квест.

Алина была доброй и сговорчивой, но слишком впечатлительной. Они же со всем справились! Однако Алинины слова и плохое настроение заставили Свету крепко задуматься. Ведь маме, как и Алине, тоже наверняка не понравятся многие моменты квеста.

Света хорошо знала свою маму и хорошо знала, что ей, Свете, делать нельзя (хоть и делала это). Прежде всего, «нельзя» касались незнакомых взрослых людей, а их сегодня было много как никогда. Далее – мама не любила драки (а зря). А уж про драки с незнакомыми взрослыми людьми и говорить нечего!

Во-первых, они ходили далеко от дома, на ту заброшенную улицу, на чужой участок и дрались со страшной бабкой – незнакомой и взрослой. Во-вторых, конечно, карьер и незнакомые взрослые собаки, которые могли их растерзать. Драка незнакомого взрослого актёра с незнакомыми взрослыми рабочими на стройке – тоже маму не обрадует. А это неминуемо означало, что дедушке влетит за его квест. Свете тоже.

– Давай ничего не скажем маме про драки и прочее, – попросила Света. – Просто скажем, что нужно было ведро и тяпку, и мы нашли. И ты можешь, пожалуйста, ничего не говорить своей бабушке? Я думаю, нас будут ругать. Тебя, меня и дедушку.

Алина была хорошей подругой, самой лучшей. И к тому же она тоже знала, что ей нельзя делать и тоже не любила, когда её ругают. Так что, несмотря на плохое настроение, она помолчала – и кивнула.

Скоро они пришли домой – запыхавшиеся, растрёпанные, в грязных платьях, пыльных сандалиях, с ногами, искусанными крапивой, а Алина ещё и с синяками и ссадинами.

– Это было круто! – крикнула Света родне, собравшейся за столом на участке, и подняла над головой ведро с тяпкой. – Классный квест!

– Пап, я же просила – без жести, – с укором произнесла мама. – А что за квест?

Света открыла было рот, чтобы рассказать маме облегченную версию их с Алиной приключений, но поймала недоуменный взгляд дедушки.

– Ну... – неуверенно проговорила она, – тот, где надо было найти тяпку маленькую... и ведро пластмассовое. Который дедушка придумал. Ты же сама сказала: сходите погуляйте...

Все посмотрели на дедушку.

– Понятия не имею, о чем она, – заявил дедушка после непродолжительной гнетущей паузы.

– Я о квесте, который ты для нас придумал, – настойчиво повторила Света.

– Не придумывал я никакого квеста.

– Ну как же! – Света топнула ногой. Она начинала злиться на дедушку. Или это очередная часть квеста? – Ты отправил меня за ножиком, а там был блокнот, а в блокноте – подсказки с адресами. Мы сходили по адресам и нашли предметы, которые были в квесте! Тяпку! И ведро!

Дедушкины брови поползли вверх – только теперь он заметил и как следует рассмотрел добытые Светой артефакты.

В этот же момент у него зазвонил телефон.

– Василич, привет, – проговорил на том конце грустный мужской голос. У дедушки на телефоне громкость была включена на полную, и Света слышала каждое слово. Мужчина на том конце всхлипнул. – Тут такое дело. На участок забежали две засранки какие-то... девчонки мелкие. И сперли ведро, которое ты мне давал, помнишь?

– Да ты что, – ответил дедушка, не сводя глаз со Светы.

– Да, прикинь? Ещё и нос мне чуть не сломали.

– Кто? – уточнил дедушка с каменным лицом. – Засранки?

– Не, не. Мужики с соседской стройки. За то, что погнался за девчонками.

Дедушка немного помолчал.

– Ясно, – сказал он затем.

– Давай я тебе деньгами верну? – спросил мужчина. – Мелочь, конечно, но как-то неловко.

На секунду Свете показалось, что дедушка готов сказать: «Давай!»

– Да плюнь, – с грустью произнёс дедушка затем. – Действительно мелочь.

После того как дедушка повесил трубку, все какое-то время молчали. Первой тишину нарушила Света.

– Вот, – сказала она и вытащила из кармана платья скомканный листок, вырванный из блокнота. – Это были не подсказки?

Она протянула листок дедушке.

– Это я записал, кому из соседей что одолжил по хозяйству, – ответил дедушка и печально пошевелил кустистыми бровями.

После звонка мужчины со стройки скрыть детали квеста стало проблематично, поэтому мама узнала все подробности. Почти все. Про драку с бабушкой из-за тяпки удалось скрыть, хотя Света не знала, надолго ли – вдруг та бабушка сейчас тоже позвонит и нажалуется?

И про собак. Света не сказала маме про собак. Но они-то уж точно звонить не будут.

Алина только глаза закатывала и вздыхала.

День рождения продолжился только после того, как мама прекратила бушевать. Когда это наконец случилось, Свете вручили её подарок – смартфон, о котором она мечтала последние три года. Но Света всё ещё была взволнована квестом, а мама всё ещё злилась – больше всего на дедушку, конечно – поэтому радость оказалась несколько смазанной.

– Там ограничения трафика, – предупредила мама. – Будешь смотреть ютуберов и как психованные дети играют в компьютерные игры – деньги на интернет сразу кончатся. И я больше класть не буду. Будешь сидеть без интернета.

Алине подарили за компанию огромный «Киндер-сюрприз», что немного утешило её после квеста. А ещё были роллы, пицца, пироги, шашлыки, кола, фанта, спрайт, торт, шоколад, пончики и большие брикеты мороженого.

Но всё же, если спросить у Светы, что самое вкусное на свете, она без колебаний ответит, что самое вкусное – собирать вилкой со сковородки поджарку от курочки.

Игорь Родионов

Хроники мутации

Мне кажется, что в прошлой жизни директриса была самкой богомола. Она и сейчас на неё чем-то похожа – худая, высокая и злая. И всё время прикидывает, кому бы голову оторвать. Но самая поганая её способность – это умение появляться в самый неподходящий момент в самом неподходящем месте.

– Рейкин! Волков! Вы что там забыли? Почему не на уроке? – громким шёпотом засвистела директриса, едва мы с Ромычем вышли из туалета для девочек, позвякивая пустыми банками.

А в какой ещё туалет нам эти банки тащить было? Кабинет биологии расположен в тупиковом закуточке на первом этаже. Дальше – только кабинет труда. И женский туалет – единственный поблизости.

Дело в том, что биологичка нам сегодня рассказывала про деление клеток. И даже наглядный эксперимент устроила – налила в банки какой-то ускоритель роста, а потом засунула туда луковицы. В результате уже к середине урока из луковиц начали вылезать тонкие белые корешки.

Мы бы и дальше смотрели, как корешки растут, да только вонища от этого ускорителя пошла такая, что все девчонки стали кривиться и демонстративно носы зажимать. Так что биологичка решила завершить эксперимент досрочно, а нас с Ромычем (вот ведь нашла крайних!) отправила «вылить поскорее этот ужас».

Всё это мы спокойно и обстоятельно разъяснили директрисе:

– Так мы же в раковину... Чего такого-то? – пробубнил я.

– А банки обратно тащим, ещё пригодятся! – подтвердил Ромыч.

Директриса склонила голову набок, с лёгким прищуром разглядывая нас.

– А в сменке ли ты, Волков? – неожиданно поинтересовалась она у Ромыча ледяным голосом.

До конца учебного года осталась пара недель. А у старшеклассников, кстати, ещё меньше. Какой смысл таскать сменку, если на улице стоит отличная сухая погода? В том-то и дело, что нет никакого смысла.

– Конечно, в сменке! – честно вытаращился в ответ Ромыч, крутя в руках пустую банку.

Точнее говоря, не совсем пустую, а с тягучими капельками фиолетового раствора на стенках.

Впрочем, я смотрел не на банку. Я смотрел на плечо директрисы. На маленького паучка, невесть как оказавшегося там.

– А ну-ка, показывай подошву! – приказала директриса.

Ромыч хмуро вытянул ногу, раскорячиваясь по-балерински и демонстрируя подошву своей потрёпанной кеды.

– Ага! Чёрная резина! – грозно зашипела директриса. – Так вот кто полосы на полу оставляет! Ага!!!

– Изольда Аркадьевна... – Я попытался было сообщить директрисе, что любопытный паучок начал манёвры на её кофте.

– Да какие полосы? Да вы что? Нормальная подошва у меня! Это сменка такая! – заартачился Ромыч, выпячивая ногу ещё сильнее. – Вы посмотрите повнимательнее!

– ...по вам паук ползает, – всё-таки договорил я и ткнул пальцем в направлении плеча: – Вон там!

– Волков, это НЕ сменка! Рейкин, тебе разве не говорили, что пальцем... Паук? Где? ГДЕ?! – Директриса перешла на вопль и истерично шлёпала себя повсюду.

И стряхнула паучка прямо в банку к Ромычу. И задела самого Ромыча, который продолжал настырно выпячивать свою несправедливо обвинённую кеду.

Равновесие мой друг удержать сумел. Всё-таки годы катания на скейте даром не проходят. А вот банку выронил, и та грохнулась об пол. Самый большой осколок, на котором в густой фиолетовой капле сидел совершенно ошалевший паучок, уехал куда-то под батарею.

– Волков! Рейкин! – заорала директриса, окончательно выходя из себя. – Вы издеваетесь надо мной, что ли? Все осколки прибрать немедленно! А после уроков возьмёте швабры и все полосы с линолеума ототрёте! Чтобы ни одной не осталось! Понятно?! И сменку завтра я лично проверю!

Едва директриса скрылась за углом, Ромыч сразу полез под батарею, вытягивая телефон из кармана:

– Ого! Ты видел? Вот это отчаянный паучара! Надо сфоткать на память!

– Осторожнее ты! Там мокро же! И осколки! – попытался предупредить я.

– Ничего, у меня телефон влагостойкий! – прогудел Ромыч из-под батареи. – Да куда он делся-то? Вообще не видно!

Про свой мегаударопрочный и супер-долгоживущий влагостойкий телефон, который ему родители подарили на день рождения месяц назад, Ромыч готов напоминать бесконечно. И хвастаться не к месту.

Вот только, на мой взгляд, – это просто-напросто неудобный и тяжеленный кирпич.

* * *

А трудовик в прошлой жизни явно был котом. Матёрым уличным котярой – слегка потрёпанным, спокойным и мудрым. Да он и сейчас такой же – чуток прибитый жизнью, но ещё крепкий. С резкими морщинами и густой щёткой чёрных усов. И с добрыми мешками под глазами.

Трудовику нет никакого дела до сменки. Принцип простой: если насорил – то подмети за собой. Вот и всё. Тем более что веник и совок всегда в углу стоят. Тут всё стоит на своём месте. В том числе огромный токарный станок, который нам категорически запрещается включать. Вот после каникул, когда в восьмой класс перейдём, тогда да, уже можно будет.

Основное пространство занимают парты. Точнее, рабочие столы – изрезанные, исцарапанные и тысячу раз заново покрашенные.

А ещё труд – это единственный урок, на котором не воспрещается поболтать. По крайней мере, у нас, пацанов.

– Степан Степанович, а под электричеством проверять будем? – с опаской спросил Ромыч, на мгновение оторвавшись от лежащей на столе раскуроченной розетки с торчащими в разные стороны проводами.

Последние пару месяцев трудовик учит нас тому, как эти самые провода правильно зачищать, прикручивать и подключать к разным розеткам и выключателям. Причём так, чтобы никого не убило.

– Проверять? Под напряжением? – Трудовик взглянул на Ромыча поверх очков. – Волков, в твоих же интересах, чтобы этого не произошло. Ты пока потренируйся ещё, не спеши. Пятёрку в году я всё равно поставлю всем, кто старался.

– Вот и отлично! – расцвёл Ромыч. – Лайк вам за грамотную учительскую позицию, Степан Степанович!

– Эх, какие же вы ещё балбесы, – вздохнул трудовик, – всё бы вам лайки...

– Ага! Лайки – это сила! – тут же забасил со своей парты Петька-Ужас, включаясь в беседу.

Мелкий и невзрачный Петька обладает феноменальным, пробирающим до костей басом. От него у меня каждый раз кишки в животе трясутся. А ещё Петька – кладезь страшных историй с плохим концом. Оттого и кличку свою получил.

– Лайки – это двигатель соцсетей и причина большинства несчастных случаев, – назидательно поднял Петька свой маленький палец.

И тут же продолжил, пока его не заткнули:

– Вот, например, как-то раз один мальчик захотел побольше лайков собрать, и поэтому поехал в Чернобыль, чтобы по радиоактивным заброшкам полазать. Полазать-то он полазал, конечно. А потом его догнал нервный огурец-мутант. И обслюнявил. И всё!

– Что – «всё»? – вяло спросил кто-то из другой половины класса.

– А то, что мальчик этот вернулся домой и стал овощем! Сначала все даже немножко обрадовались – мол, вон какой большой огурец на диване лежит. По весне рассаду планировали. А он взял и сгнил.

На несколько секунд в кабинете труда воцарилась тишина.

– Сгнил? – опять спросил кто-то.

– Сгнил! – решительно подтвердил Петька.

Все замолчали, обдумывая судьбу пацана. Трудовик тяжело вздохнул, покачал головой и языком поцокал. И поинтересовался:

– Скажи, Мазуров, а ты к психологу ходил?

– Ходил! – охотно подтвердил Петька. – Меня водили, точнее говоря. Мне очень понравилось! Но больше он видеть меня не хочет. Давайте я ещё какую-нибудь историю расскажу?

– Пожалуй, на сегодня хватит, – отрезал трудовик, а потом обратился ко всем: – Вы думаете, что Чернобыльская зона – это вроде компьютерной игры? Побегать там, полазать? Да, сейчас это мёртвая земля. Но раньше-то она была живой. И город там был, Припять называется. И жили там обычные люди, вот как вы. Детсад, школа... Но всё рухнуло в одну секунду. Всё разделилось на «до» и «после», когда ночью взорвался ядерный реактор.

Мы притихли.

– Кстати, Мазуров, ты бы там пригодился. Мог бы поработать сиреной гражданского оповещения, – усмехнувшись, закончил свою речь трудовик.

– Не-а, Петьке надо на телевидение устроиться, чтобы диктором новостей стать, – посоветовал я, чтобы хоть что-то сказать в этом разговоре.

– А что, я смогу!

Петька, польщённый всеобщим вниманием к своей мелкой персоне, даже зарделся. Порылся в телефоне, солидно откашлялся и начал зачитывать первую попавшуюся новость, подражая интонации советских телеведущих:

– Кхм-кхм!.. Перейдём к новостям гимназии. Стало известно, что последний звонок в этом году посетят участники Форума молодёжных инициатив, который будет проходить в нашем городе в конце мая. Среди гостей...

Получилось очень похоже. Мы даже заржали, но Петька продолжил, легко перекрывая возникший было шум:

– ...среди гостей – Дмитрий Грязенко, член комитета Совета Федерации по науке, образованию и культуре, а также Мария Перкериярви, основатель Фонда помощи детям-сиротам...

На слове «Перкериярви» Петька слегка запнулся, но всё-таки смог выговорить правильно и без ошибок.

– Мощно, Петька! Убедительно! – засмеялся Ромыч. – Тебе тоже лайк! Когда устроишься на телевидение, разгони их там всех и читай одни лишь хорошие новости!

Все ещё немножко пошумели, а потом затихли, вернувшись к раскурочиванию розеток.

А вот трудовик о чём-то задумался. Поднялся из-за стола. У Степановича что-то там с коленями, поэтому он разгибает их медленно и осторожно. Распрямился. Прошёлся туда-сюда между рядами.

– Хм... Последний звонок, почётные гости... Откуда вы всё это берёте? – наконец спросил он слегка дрогнувшим голосом.

– Так это же новости из паблика нашей гимназии! – сразу отозвался Ромыч. – Вы что, не подписаны? Так подпишитесь!

– Какой ещё «Павлик»? – опешил трудовик. – А где подписываться? На почте?

Когда мы наконец проржались, Ромыч всё продемонстрировал на своём телефоне-кирпиче:

– Вот тут захóдите, вот тут регистрируетесь, потом код придёт, – азартно объяснял Ромыч. – Потом в поиске наберёте... А ещё в друзья добавляться сможете!

Трудовик повертел телефон в руках. Осторожно ткнул в экран намозоленным пальцем, которым можно гайки откручивать без ключа. И за одно нажатие умудрился запустить сразу половину всех приложений.

Заиграла музыка, сработала фотокамера, включился «Майнкрафт», калькулятор и ещё что-то...

– Нет, мне с кнопочными привычнее, пожалуй. – Он вернул телефон Ромычу. – А ты можешь мне сейчас новости открыть, чтобы я почитал, пока чай пить буду?

– Легко! Сейчас открою! Вот, держите!

И трудовик удалился в свою каморку чаёвничать. Там, в этой каморке, он ещё переодевается, а также хранит инструменты для всего на свете. Я знаю, я туда заглядывал.

Ещё там есть маленький столик, накрытый газетой. И разляпистая напольная вешалка, отдалённо напоминающая Эйфелеву башню с приделанными рогульками. На ней висит куртка Степановича. А в угол задвинута сложенная раскладушка. И даже древний кассетный магнитофон на подоконнике лежит. Мне ужасно хочется понажимать на нём кнопки, так что когда-нибудь я точно не удержусь.

– Рейкин! Волков! – Дверь с грохотом распахнулась, и в класс влетела разъярённая директриса. – Я вам что сказала? Я сказала – «убрать осколки»! Убрать – это выбросить! ВЫБРОСИТЬ, а не сложить стопочкой! Марш за мной! Я снимаю вас с урока!

А что ей мешало сразу всё разъяснить? Или она специально невнятно сформулировала задание, чтобы найти повод для ярости?

Схватив портфели, мы c Ромычем выскочили из класса. И почти десять минут, пока не прозвенел звонок, слушали демотивирующие речи про наше вызывающее поведение и несоответствующие умственные способности.

– Тоже мне, мымра какая, – бухтел потом Ромыч, со злостью орудуя шваброй. – Докопалась до нормальных кед. Оскорбила недоверием. Унизила публично. Что ещё я забыл?

– Нехорошими словами обзывалась! – подхватил я, смахивая пот со лба. – И детский труд эксплуатирует. Ведь скажет потом небось, что сама весь пол отмыла! Хвастаться станет!

Помолчали. Поскрипели швабрами.

– Я вот думаю, – сменил я тему, – а что с паучком стало? Если от радиации огурцы нервными становятся, то не может ли он тоже мутировать? Он ведь целиком в ускорителе роста перемазан был...

– Думаешь, он тоже слюнявиться станет? – уточил Ромыч.

– Или кусаться. Или, может, отрастит крючья на лапах и будет всех протыкать ими. Или в паутину всю гимназию заплетёт.

– Вот это хорошо бы, – рассеянно согласился Ромыч, осторожно прислушиваясь к каким-то своим ощущениям.

Я бы ещё поболтал, но дальше мой друг начал отвечать скупо и односложно, а движения его стали дёргаными и суетливыми. А потом в животе у него забурлило настолько громко, что по коридору эхо раскатилось.

Кое-как дотерев пол, Ромыч нервно сообщил, что дома его ждут чрезвычайно неотложные дела, и с сосредоточенным лицом умчался прочь.

Даже не попрощался толком.

* * *

Этой ночью я ужасно плохо спал. То ли шваберной хлорки нанюхался, то ли психику не смог восстановить после криков директрисы. Я потел, ворочался под перекрученным одеялом, а когда засыпал, то словно вдруг забывал дышать. И оттого вздрагивал и просыпался.

Лишь под утро смог ненадолго в сон погрузиться. И снился мне маленький паучок, весь измазанный фиолетовым ускорителем роста. Паучок этот ехал куда-то на стеклянном осколке и голосом Степановича напевал песенку Моргенштерна. И увеличивался с каждой секундой. А за ним полз гнилой огурец, пытаясь дотянуться и обслюнявить.

Вряд ли такой сон можно назвать отдыхом. Да ещё и руки, непривычные к маханию шваброй, противно ныли, как у слабака.

По пути в школу я встретил Ромыча, ещё более хмурого и помятого.

– Я телефон где-то посеял, – мрачно сообщил он мне.

Вот так денёк начинается.

– А позвонить?

– Сто раз пробовал. Он на беззвучном стоит.

А на школьном крыльце нас уже поджидала в край осатаневшая директриса:

– Рейкин! Волков!!! Вы издеваетесь надо мной, что ли?

Честно сказать, от такой наглости мы даже опешили. Получается, начищенный линолеум – это тоже плохо? Вообще, что ли, спятила?

Но нет. Не спятила, к сожалению. На отдраенном полу тут и там виднелись чёрные полосы и свежие царапины. Которых вчера АБСОЛЮТНО ТОЧНО не было.

Следы начинались от батареи и тянулись по всему тупиковому закуточку, туда и обратно.

– Надурить меня вздумали? Думали, я не проверю? А я вот проверила! – разорялась директриса. – Я всегда самая первая в школу прихожу, между прочим! Лентяи! Сегодня же родителей...

– Изольда Аркадьевна, да вы сами посмотрите, – возразил я, пока директриса в запале гнева не наговорила лишнего, – весь пол чистый, а царапины и полоски – свежие. Мы же не могли всё вымыть, а их – селективно^[3] оставить!

Директриса осеклась на полуслове. Не знаю, как это работает, но иногда мой мозг умудряется ловко ввернуть услышанный краем уха термин абсолютно вовремя и в нужном месте. Жаль, что это происходит очень редко.

– Селективно? Ну да, селективно, конечно же, – похлопала она глазами. – Некогда мне с вами ерундой заниматься!

И гордо удалилась по коридору в поисках новых жертв.

– Ну что? – спросил я у Ромыча. – Какие теперь сомнения насчёт паучка?

Присев на корточки рядом с батареей, мой друг осторожно разглядывал свежие царапины на мягком линолеуме.

– Это ведь та самая батарея, да? – спросил он глухо.

– Угу. Получается, он мутировал и всю ночь гонял по коридору, наращивая мышцы! И теперь где-то поджидает нас, чтобы свалиться на голову!

– Да нет, вряд ли, – возразил Ромыч, быстро взглянув на потолок. – Зачем ему на тебя падать? Или тем более на меня? Мы же ему ничего плохого не делали.

– Кроме того, что ускорителем роста измазали!

Впрочем, паука нигде не было видно. Зато коридор постепенно заполнялся народом. Кто-то толкался, кто-то ржал во весь голос. Шла привычная школьная жизнь. И никто не догадывался о нависшей опасности.

– Народ, внимание! Тут прячется паук-мутант! Он может вас обслюнявить! – неожиданно для самого себя выкрикнул я, размахивая руками.

К сожалению, в этот раз мозг принял не очень правильное решение. Да ещё и голос ужасно некстати сорвался, переключившись на писклявую интонацию. Несколько человек загоготали и радостно полезли за телефонами, чтобы выложить меня на YouTube.

Нет уж, спасибо. Густо покраснев, я рванул с места, проталкиваясь сквозь толпу. Вслед за мной бежал Ромыч, не менее пунцовый.

Что же делать?

* * *

– Борька, я вспомнил, где телефон! Он в кабинете труда остался! – пихнул меня Ромыч в бок на литературе – последнем уроке в этот день.

Ну да, точно! Степанович ведь взял его, чтобы новости почитать!

Кое-как досидев до звонка, мы помчались к трудовику. Осторожно, на цыпочках, проскочили опасный участок коридора, стараясь держаться подальше от чёрных полосок на линолеуме. Дёрнули дверь...

Странно. Она же всегда открыта. Степанович никогда не запирается, если на работе. А на работе он почти всегда, ведь семьи у него нет. Никогда не запирался, а теперь вот заперся.

– Тс-с! – поднёс я палец к губам.

Изнутри доносились лёгкие шорохи и поскрипывания. И, кажется, ещё какое-то бормотание.

– Степан Степанович, это мы! – осипшим голосом крикнул Ромыч. Шёпотом крикнул почему-то. Тихонько так.

А у меня вообще язык к горлу присох. Ничего сказать не смог. Потому что я абсолютно точно почувствовал, что там, за дверью, скрывается какая-то опасность. Какое-то невообразимое, невиданное ЗЛО.

Я дёрнул Ромыча за локоть:

– Что-то здесь не так. Похоже, паук укусил Степановича, и теперь они мутируют вместе! Погнали отсюда!

И мы погнали. Снова на цыпочках.

* * *

На следующий день полосок и царапин стало больше. А на следующий – ещё больше.

Судя по всему, паук вырос до размера бойцовской собаки. Где же он прячется? В кабинете труда? А что с самим трудовиком? Куда он пропал?

– Степан Степанович несколько дней назад взял больничный, – сказала нам какая-то тётка в учительской. – Но все годовые отметки он выставил, так что не переживайте, ребята.

Ничего себе, «не переживайте»! Если он на больничном, то кто тогда в кабинете шуршит?

* * *

– Я всё понял! – вдруг сказал Ромыч.

Родители забеспокоились, чего это мы с ним такие дёрганые и бледные стали последнее время. И сразу после обеда выгнали нас гулять, потому что погода стоит отличная. Конец мая всё-таки. Всё цветёт и зеленеет. И мы зеленеем тоже, потому что нам постоянно ужасно страшно. И рассказать некому.

В тяжких раздумьях мы до самого вечера проболтались по улицам. И вот наконец Ромыч всё понял.

– А что, если отметины – это технический брак линолеума, который проявился после нашей промывки? А кабинет труда... Чего мы тормозим-то? Он ведь на первом этаже! Надо просто в окно заглянуть! И сразу увидим, что там шуршит! – бодро отчеканил мой друг, возгордившийся от красоты и простоты предложенной идеи. – Скорее всего, это сквозняк пустой пакет туда-сюда гоняет, вот и всё!

– А ты раньше не мог додуматься? Столько нервов истратили зря! Погнали скорее!

Я даже облегчение испытал. Наконец-то сейчас всё выяснится! Как раз успеем, пока ещё не до конца стемнело.

– Смотри, как надо! – выкрикнул Ромыч, чувствуя себя героем сегодняшнего вечера. – Показываю!

Подбежав к окну, он подпрыгнул, зацепился руками за водоотлив и рывком подтянулся, упершись ногами в кирпичную стену. И приник к стеклу, пытаясь разглядеть, что там внутри. Я повис рядом.

В тёмном кабинете было пусто. Пусто и тихо. И никаких пакетов не шуршало. А вот из-под двери в каморку пробивался узкий луч света...

– Как это? Почему? – опешил я.

– Может, Степанович забыл лампу выключить? – озадаченно прошептал Ромыч. – Проверим?

Спрыгнули вниз. Перебежали к соседнему окну. Вновь подпрыгнули, подтянулись, прижались лицами к стеклу. И замерли, изучая обстановку. Маленький столик, застеленный газетой. Тёплый жёлтый свет настольной лампы. Весь пол завален какими-то гладкими обломками.

– Это что, кости? – прошептал Ромыч в ужасе.

Внезапно из полумрака к нам стремительно приблизилось НЕЧТО, почти прижавшись к стеклу изнутри. Низкая, широкая и плоская фигура, едва достающая до подоконника. Одетая в тёмно-синий рабочий халат. Не то человек, не то мутант.

Передо мной возникло искажённое от боли, осунувшееся лицо Степановича с покрасневшими глазами. Изо рта у него стекала кровь. А из спины торчали гигантские паучьи лапы.

Я плохо помню, что было дальше... Кажется, мы рухнули на землю. Кажется, что-то беззвучно кричали, но в лёгких не хватало воздуха. И бежали, бежали, бежали...

Лишь только забившись в свою комнату, я начал постепенно приходить в себя. Сердце колотилось так, что грозило пробить грудную клетку. Голова раскалывалась. Мысли слиплись в один большой комок. Что делать? Что делать?!

В первую очередь надо всё сказать родителям. Кстати, а где они?

Шатаясь, я бродил по пустой квартире. За окном – темнота. Подошёл к входной двери, ещё раз проверил все замки.

– Мама? Папа?

В абсолютной тишине голос прозвучал как-то особенно беззащитно. Где телефон? Ага, вот. На экране – сообщение от мамы: «Боренька, мы уехали на дачу к Латыповым. Там, скорее всего, нет связи. Приедем завтра вечером. Холодильник забит едой. Целуем!»

Я медленно сполз по стене и уселся на корточки. Надо куда-то бежать, нужно что-то делать, но страшно даже пошевелиться.

А что, если Петьке позвонить? Точно! Он-то сразу поверит!

Руки дрожат. Один гудок, второй... Третий... Предусмотрительно заранее скинув громкость динамика до минимума, я ждал ответа.

Наконец раздался знакомый бас:

– Борька, говори быстрее, а то батарейка на нуле!

Голос у него был запыхавшийся.

– Петька, тут такое дело... – начал я, лихорадочно пытаясь придумать, как описать происходящее в двух словах. – Я по поводу трудовика...

– Да-да, Степанович мне уже позвонил. Я сейчас к нему и бегу. Странно, конечно, что ещё за школьное задание в такую-то поздноту.

– Что?! Нет! Нет, ни в коем... – заорал я в трубку, но связь прервалась.

Попробовал снова позвонить, но «аппарат выключен». Надо бежать! Я попытался подняться, но ноги сделались мягкими и подкосились. И перестали слушаться.

Сжавшись в комок, я лежал на полу и плакал. Меня трясло. Никогда в жизни мне не было так страшно.

А потом мой измученный мозг просто выключил сознание, чтобы дать необходимый отдых моему не менее измученному телу.

* * *

Утром я обнаружил себя лежащим на циновке в прихожей. И сразу всё вспомнил. Внутри снова задрожало, как в лихорадке, но теперь я готов был действовать.

За окном – яркое солнце. Весёлые детские крики. Играет музыка. Цветёт сирень. А где-то там, в чёрном классе, человекопаучий мутант пожирает моего одноклассника, раскидывая обломки костей. Так быть не должно!

Действовать! Отыскав на балконе две банки дихлофоса, я кинул их в рюкзак, выскочил на улицу и едва не столкнулся с Ромычем. Он как раз спешил ко мне. Бледный и решительный.

И мы помчались к школе.

– Дихлофос просрочен, но так даже лучше. Забористее получится. Разбиваем стёкла, зажимаем распылитель и бросаем внутрь! – командовал я на бегу. – Дальше действуем по обстоятельствам.

И, что удивительно, Ромыч даже не спорил. Только бледнел всё сильнее и сильнее.

А к главному крыльцу школы со всех сторон стекались празднично одетые люди. Что они там забыли? Сегодня же суббота. Впрочем, какая разница! Наш друг погиб лютой смертью в паучьих лапах – вот что главное! За Петьку! В бой!

Преисполненные решимости, мы подбежали к окнам кабинета труда и остановились в недоумении. Большая створка была раскрыта, словно при проветривании. Яркое солнце просвечивало весь класс насквозь. Внутри было абсолютно пусто.

А на подоконнике... А на подоконнике лежал тёмно-синий рабочий халат.

– Либо он убежал размножаться, либо подавился Петькой и помер, – выдвинул Ромыч гипотезу.

Мне она показалась достойной доверия.

На всякий случай мы попшикали дихлофосом внутрь, но никаких мутантских воплей в ответ не раздалось.

– Нет там никого! Зуб даю! – Ромыч решительно подтянулся и перевалился через подоконник.

Вслед за ним – и я.

И завертел головой по сторонам.

Чистый, аккуратно прибранный класс. Никаких костей. Пахнет деревянной стружкой, краской и... одеколоном.

– Моя прелесть!!! Нашёлся! – раздался счастливый вопль Ромыча.

Радостно прижимая к груди свой телефон-кирпич, мой друг появился из каморки.

– Представляешь? Так и лежал на полочке, среди магнитофонных кассет!

У меня закружилась голова. Что происходит? Почему тут нет паука с человеческой головой? Куда делись кости? Почему мы стоим с дихлофосом наизготовку?

– Может, мы сошли с ума? – тоскливо спросил я у Ромыча.

– Не знаю. А как проверить? – озадаченно ответил тот.

Я задумался. И не придумал. Действительно, как?

Затем я обратил внимание, что на столе Степановича, непривычно пустом без раскиданных инструментов, лежит потрёпанная тетрадка в зелёной обложке. Подошёл ближе, взял в руки.

Полистал пожелтевшие страницы. Какая-то математика. «Классная работа», «домашняя работа». Исписана примерно половина. Последняя дата – 25 апреля 1986 года.

И всё, дальше – пусто.

Неожиданно из тетради выпал мятый листочек. Видно, когда-то его много-много раз складывали, а потом бережно разгладили и долго хранили. На листе два разных почерка вели переписку:

– Машка-ромашка, по тебе ползёт букашка!

^– Гаврилов, ты поразительно остроумен. На уровне детсада примерно.

– Я многогранен. Что решила по поводу выпускного?

^– Какой выпускной, Гаврилов? Экзамены на носу!

– Разве существует экзамен, который ты не сдашь?

^– После поговорим. Не отвлекай.

Я повертел бумажку в руках и вложил обратно в тетрадь. Ничего не понятно. Зачем старьё всякое хранить? И что за «ПСШ № 5»? Какая-то средняя школа? Простоквашинская, что ли?

– Ого! В телефоне вся память забита! – раздался голос Ромыча. – Видео какое-то. Ну-ка, ну-ка, посмотрим...

Я подошёл ближе, заглянул через плечо.

На первых кадрах Степанович напряжённо всматривается в камеру.

– Видимо, когда он понажимал всё подряд, то случайно включил видеозапись, – пробормотал Ромыч, – и потом сидел, читал новости на экране, а фронтальная камера записывала происходящее!

– Тихо ты! – шикнул я на него. – Давай посмотрим, когда мутация началась! Перематывай вперёд!

На следующих кадрах Степанович занимался чем-то странным. Схватив разляпистую напольную вешалку, он начал неловко кружиться с ней по каморке.

– И раз-два-три! И раз-два-три...

Иногда останавливался, морщился, с силой разминал колено и продолжал. Споткнулся, выругался. А потом уволок вешалку куда-то из поля зрения. И сам пропал.

– Он что, танцевать учится? Причём, судя по таймингу, ночью? – удивлённо пробормотал Ромыч.

И тут до меня дошло. Не знаю, зачем, но Степанович танцевал с железной вешалкой. И делал это в коридоре, оставляя царапины и чиркая полосы на свеженамытом линолеуме. Но зачем? Свихнулся, что ли?

– Дальше мотай!

Дальше Степанович, напялив на голову древние наушники, уселся за верстак и принялся что-то вырезать из дерева, тихо напевая. Но вот резак сорвался, заготовка треснула, и трудовик в раздражении отшвырнул её прочь. И снова, и снова. Получается, это деревянные калабашки были на полу раскиданы, а я-то их в темноте за обглоданные кости принял!

Судя по видео, Степанович работал несколько дней подряд, делая лишь короткий перерыв на отдых ночью. Спал здесь же, на раскладушке.

И вот на верстаке появилось настоящее чудо – вырезанный из дерева фантастической красоты цветок. Тонкая, хрупкая, изящная ромашка. Невообразимо сложная работа. Я даже представить не мог, что такое возможно.

Осторожно, чуть дыша, с помощью тонкой кисточки Степанович покрыл её края золотой и серебряной краской, отчего ромашка стала ещё прекраснее.

– Ещё мотай!

А вот Степанович начал наводить порядок. Ходит по каморке со шваброй, подметает пол. Заметил упавший резак. Наклонился поднять и напоролся пальцем на остриё, присыпанное стружкой. Дёрнулся. И вдруг охнул, схватившись за поясницу. Спину заклинило, что ли?

Сунув окровавленный палец в рот, Степанович замер на месте, пытаясь медленно разогнуться. А за ним высилась разляпистая напольная вешалка, эффектно подсвеченная светом настольной лампы.

Именно в этот момент в кадр попали наши с Ромычем бледные рожи, перекошенные от страха. Мелькнули и исчезли.

Наконец Степанович разогнулся. Потихоньку расходился. Затем взял в руки свой старый телефон, потыкал кнопки:

– Петя? Мазуров? Извини, что так поздно. Дело есть. Завтра в школе будет мероприятие – последний звонок. Ты не мог бы помочь в одном деле?

На этом моменте запись оборвалась. Память в телефоне закончилась. Но, надо отдать должное аппарату, – хоть и кирпич, но столько дней проработал без подзарядки! И этим помог спасти мой разум.

С облегчением я выбросил дихлофос в мусорное ведро и только потом сообразил. Последний звонок – это ведь прямо СЕЙЧАС.

– Погнали, Ромыч! А то всё пропустим!

Выпрыгнув в окно, мы помчались к школьному крыльцу.

* * *

Но опоздали.

Почти все уже разошлись. Опустевшую школу покидали последние гости. Лишь по дорожкам вокруг ещё гуляли нарядные выпускники, которые делали селфи в обнимку с красивыми выпускницами. Их мамы украдкой промокали глаза платочками. А отцы общались о чём-то своём, отцовском.

Красивая стройная женщина лет пятидесяти медленно шла к припаркованной в стороне машине. Строгий брючный костюм. Длинные тёмные волосы забраны в хвост. И очень добрые, умные голубые глаза с застывшей где-то глубоко-глубоко капелькой грусти.

Неожиданно раздался громкий рокочущий бас, искусно подражающий дикторам советского телевидения:

– А теперь на сцену крыльца приглашается Маша Перкериярви, выпускница десятого класса Припятской средней школы номер пять! Мы ждём тебя, Маша! Смелее!

Вздрогнув, женщина остановилась. Медленно развернулась. Удивлённо поморгала. Неуверенно шагнула обратно. Народ вокруг закрутил головами, пытаясь понять, что происходит.

Женщина поднялась на крыльцо. Замерла в нерешительности.

А из школы твёрдой походкой вышел статный мужчина, одетый в парадную тёмно-синюю форму. Ровная щётка чёрных усов. Крепко сжатые челюсти, так что аж желваки напряглись. В руке он нёс сверкающую ромашку.

– В прошлый раз я не успел подарить. Теперь исправляюсь.

– Гаврилов?! – От неожиданности женщина сделала шаг назад, а затем бросилась навстречу и крепко обняла трудовика. Губы её задрожали.

Трудовика? В костюме ветерана МЧС? С тремя медалями на груди? Что я пропустил в этой жизни? Или всё-таки сошёл с ума? И откуда они знают друг друга?

– Ты обещала станцевать со мной на выпускном, помнишь? А обещания надо выполнять!

– Дурачок, ничего я не обещала! Неужели это правда ты? Но откуда? Как?

И вдруг заиграла музыка. Из-за двери выглянул улыбающийся Петька-Ужас. В руках он держал bluetooth-колонку, которая надрывалась древнейшим шлягером:

Из глаз у женщины текли слёзы, но она всё равно оставалась очень красивой. Рассмеявшись, на мгновение она прижала искрящуюся ромашку к губам, не отрывая счастливого взгляда от Степановича. А тот легко приобнял её за талию, и они закружились в танце. И продолжали расспрашивать друг друга. И продолжали смотреть друг другу в глаза.

Музыка играла громко, заглушая всё вокруг. Лишь изредка до нас долетали короткие реплики:

– Я ведь после катастрофы пытался тебя найти. Везде искал, но...

– А меня в Минск сначала эвакуировали, а потом... Такой хаос был... Наша школа уже совсем разрушена. Она сильнее всех в Припяти пострадала...

– Так всю жизнь на вертолёте и проработал. Всякое было. Сейчас тут с детьми занимаюсь. Так боялся, что ты тогда радиации хватанула!

– И я тоже всю жизнь одна. Какой же ты дурак, Гаврилов!..

– Машка-ромашка! По тебе ползёт букашка!

Любовь {Leo} Паршина

Дежурство у Бабы-яги

– А что Катя Орлова нам расскажет? – радостно спросила Наталья Николаевна, отпуская на место отличницу Курочкину. – Катенька, давай, выходи. Как у тебя прошли каникулы?

Катя поднялась из-за парты, переступила через подножку, подставленную ей хулиганом Барковым, и, пройдя по проходу, встала у доски – под растяжкой «В 5-й класс!», украшенной шариками.

– Я рассказать могу, только вы не поверите.

– Опять выдумывает! – наморщилась Курочкина.

Её соседка по парте, подпевала Родиченко, тоже скривилась:

– Воображает!

– Девочки! – напомнила учительница. – Вас Катя не перебивала. Пусть рассказывает, мы послушаем. А вдруг поверим? Или попробуем угадать, где правда, а где – нет. Рассказывай, Орлова. Барков, уймись, сядь ровно! Извини, Катенька, начинай.

Катя поправила складки на школьной юбке, потёрла шов паркета чумазым носком кеды. И стала рассказывать.

– Я каждое лето езжу к бабушке в посёлок. Сначала на электричке, потом на автобусе – посёлок этот далеко, за лесом. Лес дремучий, там сплошные ёлки, такие большие и старые, что нижние ветки висят до самой земли, и на них растут мох и лишайник.

Ещё там есть болото. Мы с бабушкой туда ходим за ягодами. Бабушка мне всегда велит идти только за ней и очень ругает, когда отстаю или ухожу в сторону, даже если за ягодами. Чтобы я не отходила, бабушка меня пугала, что на болотах Баба-яга живёт. Я думала – что же она меня, совсем маленькой считает, раз пугает Бабой-ягой? Только всё правдой оказалось.

Пошли мы снова за ягодами. Рано-рано, ещё в посёлке все спали. И вот собираем мы клюкву, морошку... И вдруг вижу – на кочке чуть в стороне необычная, очень красивая ягодка растёт. Как морошка, но золотая. И светится изнутри. Я вначале подумала, что от рассветного солнышка, но утро туманное стояло. А ягодка светится. Я отошла за этой ягодкой. Подумала, что за неё бабушка точно ругать не станет. Сорвала её и тут же вижу – на соседней кочке ещё одна, и дальше ещё одна, и ещё... Так ягод целую горсть собрала и поняла, что ни бабушки, ни тропинки не вижу. Стою с лукошком и чувствую, что ноги в болоте тонут. Уже по щиколотку увязли! А сапоги резиновые, тяжёлые. Я кричу: «Бабушка! Бабушка, помоги!» И тут мне из тумана отвечают: «Кто тут бабушку звал?» Только это не моей бабушки голос был. Чужой, скрипучий, хриплый.

И вот я стою, с места сойти не могу, и на меня из тумана – летит! Она летит! В ступе. И я думаю – так вот для чего ей ступа, чтоб по болоту не ходить. Сидит в своей ступе... Знаете, Баба-яга высокая оказалась, выше моего папы, наверное. Тощая, серая, волосы седые, так и вьются в тумане. Нос как клюв, брови косматые, под ними – глаза огнём горят. Сарафан серый, латаный-перелатаный, а платок то ли из паутины, то ли из перьев, то ли просто такой рваный и старый, что клочьями на плечах повис.

Замерла ступа надо мной, Баба-яга наклонилась и своей длинной костлявой рукой меня за ворот куртки из болота вытащила. И из сапог – они так и остались стоять в болоте. И мы тут же полетели.

Я в воздухе болтаюсь, лукошко сжимаю. Спрашиваю: «Баба-яга, вы меня съесть хотите?»

А она отвечает: «Нужна ты мне, такая тощая. Немного откормлю, а пока поработаешь у меня дома да на дворе. И попробуй только убежать, тебя крокодил съест!»

Я ей: «В наших широтах крокодилы не водятся!»

А она: «А у меня есть, на цепи сидит. Я его Гришей зову, он холода не боится».

И правда, когда к её домику подлетали, увидела я, что в болоте крокодил плавает, большой такой, как доисторический.

«А лохнесского чудовища у вас тут нет?» – спросила я. А Баба-яга ответила, что это всё сказки.

Домик у неё, кстати, не на курьих ножках, а просто на столбах стоит. Столбы резные, с узорами, со страшными рожами. Я потом на мобильник сняла, кому интересно, могу прислать. Двор деревом весь устлан, частоколом окружён. На кольях – черепа, и огонь у них из глазниц по территории болота и двора так и скользит. Следят.

Я тут же в туалет попросилась, стала папе СМС писать: «Я в плену у Бабы-яги».

Но сеть в той глуши совсем не ловила.

А потом Баба-яга мне выдала передник, метлу и велела двор подмести. Сама ушла в домик вздремнуть.

Я стала мести, как велели, а сама двор осматриваю. Попыталась там, где частокол пониже и колья потупее, перелезть, так тут же черепа на меня уставились, пасти разинули и заверещали. Противно так, громко!

Баба-яга из домика: «Что там? Ты чего удумала?»

«Ничего, Баба-яга! – отвечаю. – Это я случайно выглянула. Я прибираюсь, прибираюсь!»

Двор такой пыльный был. Я когда смела пыль в кучку, решила смахнуть её в болото – через единственное окошко в частоколе, узкое такое, у самой воды.

Откуда же я знала, что оно для кормёжки крокодила? Он услышал, что к окошку со двора подошли, сам подплыл и нос сунул... Вся пыль ему в морду и полетела. Он стал чихать, как кот, часто-часто. Так и слышу – плывёт и чихает, а вокруг лягушки квакают. Я, пока хозяйка не заметила, побежала в другой конец двора, там стала мести, будто ни при чём. Немножко помела, потом метлу на плечо закинула – как в кино делают, когда работать заканчивают, – и к дому развернулась...

И тут слышу – крик за спиной. Истошный, противный.

Это я метлой череп с частокола смахнула!

Он, вопя, и улетел в болото. Остальные за ним повернулись, поглядели, потом – обратно на меня. И глазами так злобно сверкают, зубами пощёлкивают.

Тут Баба-яга выбежала из домика, за голову схватилась.

«Злыдня! – кричит. – Это же Аркадий был, мой любимчик! Полезай теперь за ним, лови его!»

«А как же крокодил? – спрашиваю. – Вы же сами сказали, что, если я вылезу, меня крокодил съест!»

Крокодил как услышал, сразу подплыл. Так и слышу, как он плывёт и всё чихает, чихает...

Баба-яга опять на меня: «А с Гришей что?!»

Я подумала – она и так злая, из-за черепа сердится, а за крокодила, наверное, тут же живьём скушает. Говорю:

«Почём мне знать? Вы говорите, что он к холоду привычен, но родина у него всё-таки в тропиках. Может, у него сезонная аллергия? Вот у нашей собаки...»

Замахала Баба-яга на меня руками.

«Иди в дом! – говорит. – Сейчас буду думать, как Аркадия выудить, а ты присматривай, как зелье в печи томится».

Я пошла в дом. А там темно – я фонарик на телефоне и включила.

Что тут началось! Под потолком, оказывается, летучие мыши дремали, штуки три. Всполошились, запищали, заметались из угла в угол. Одна в сени вылетела, другая о слюдяное окно стала биться. Я от них постаралась свет отвести и осветила какого-то сморщенного крохотного очень страшного деда, который, как сушёный гриб, висел над печкой. Крохотный сморщенный дед застонал: «Ну куда?», тут же сморщился ещё сильнее и рассыпался.

А тем временем летучие мыши все склянки и плошки переколошматили.

Вбежала Баба-яга в дом, увидела это всё...

Я на старославянском не говорю, поэтому, наверное, не всё поняла, что она мне сказала. Назвала бестолочью безрукой и безголовой, ну это понятно. И сказала, что есть меня не станет, а то вдруг такое заразно. И крокодилу меня не скормит, а то у него, похоже, на меня аллергия.

Отобрала передник, снова схватила за шиворот, вскочила в ступу и понесла меня обратно. Кажется, все радовались, меня провожая. Крокодил вилял хвостом, черепа что-то весёлое пели на кольях.

Принесла она меня на то же место, прямо в сапоги поставила.

«А лукошко?» – опомнилась я.

Оно, наверное, на дне ступы так и лежало, потому что Баба-яга, уже улетая, им в меня кинула.

Я время на телефоне посмотрела – и так вышло, что и не прошло его нисколько. Я бы подумала, что мне привиделось – от болотных газов или ещё от чего-то, – но тут моя эсэмэска папе ушла! Про то, что я в плену у Бабы-яги! И тут же ответ приходит: «Нашлась шутница. Не смей так говорить о бабушке!»

А бабушка меня скоро нашла и очень сильно отругала. А я её обняла и сказала, что теперь всегда-всегда буду слушаться. И бабушка больше не сердилась.

Вот так всё и было. А в остальном обычное лето оказалось.

Катя закончила свой рассказ и развела руками.

Курочкина и Родиченко снова презрительно наморщили физиономии, Барков крутил пальцем у виска. Остальные ребята ждали, что на это скажет учительница. Кто-то, кажется, даже испугался истории про Бабу-ягу.

Наталья Николаевна, немного подумав, сказала:

– А ведь история, которую нам рассказала Катя, очень поучительная. Кто скажет, чем именно?

Курочкина выпрямилась на стуле:

– Мы должны слушаться старших?

– Не только. Катеньке повезло, что Баба-яга не знала, что такое телефон. А если Катя или кто-то из вас попадёт к Бабе-яге, которая знает, что такое мобильный телефон, то надо спрятать его, сделать так, чтобы Баба-яга не увидела, и обязательно позвонить или написать маме и папе, сообщив, где вы и что с вами. Вы поняли, дети?

– Да! – хором ответил класс.

Баба-яга им теперь казалась не такой страшной.

– Молодцы, – кивнула им Наталья Николаевна. – А ты, Катенька, садись.

И когда Катя проходила мимо её стола, учительница шёпотом добавила:

– Я тебе верю, Катюша, потому что знаю, как ты дежуришь по классу.

Любовь {Leo} Паршина

Как вызвать ханъё-горё и что потом делать

Алёшка пытался сказаться больным, но не вышло – Ванька пристал, будто клещ. По древнему восточному календарю сегодня самый удачный день для задуманного: предки со старшим братом Пашкой уезжают на дачу, квартира свободна. Правда, и квартира, и предки – Алёшкины.

– А почему я должен буду всё делать?

– Ну ты чего! По условиям игры всё делать должен тот, чей дом пустует. А я до пенсии не дождусь, пока у меня из дома все свалят.

– Поэтому просто будешь за мной наблюдать?

– Вот! У тебя очень удобно – квартира на первом этаже, фонарь с улицы светит так, что видно всю гостиную...

Тут трудно было спорить – фонарь всегда особо раздражал маму, она и блэкауты именно от него на окна поставила, а не от солнца. Да и с детской площадки гостиная как на ладони – особенно если на верх шведской стенки или деревянной ракеты залезть. Только вот ночная пустая гостиная в холодном свете фонаря всегда пугала Алёшку. И это в обычную ночь, а теперь...

Ванька, качаясь в своём геймерском кресле, будто почуял, о чём подумал Алёшка. Прищурился.

– Боишься? Один в темноте посидеть боишься. Ну да, потому тебя нам и сдали.

– И вовсе не боюсь.

– Боишься. Вон, трясёшься.

– Это меня знобит. От Пашки, наверное, заразился.

– Врёшь. Ты же сам сказал, что он прикидывается. И моя мама тебе температуру мерила. Тридцать шесть и шесть, ровно.

– Да не вру я. И не боюсь.

– Так что тогда?

– Хорошо, пошли. Только что мы твоей маме скажем?

* * *

У Ваньки, конечно, был план. Он наплёл, что Паша, Алёшкин брат, на дачу с родителями не поехал, а остался дома и пообещал по доброте душевной дать поиграть какой-то редкий диск, который недавно раздобыл для плейстейшен. Плейстейшена у Алёшки не было, Пашка «рубился» в свои игрушки на старом ноутбуке и никому его не давал даже под страхом смерти. Но Алёшка стоял, улыбался и кивал.

Ванина мама ненадолго призадумалась, а потом сказала:

– Ах, ну да! Ладно. Только идите прямо домой. Ни в какие магазины, ни к кому-то ещё в гости.

На дорожку Ванина мама дала им три пирога – она как раз напекла с грибами. Она всегда пекла такие – большие, с папину ладонь.

– Сами покушаете и Пашу угостите! Позвоните, как дойдёте.

Алёшка принял пакет с ещё тёплыми пирогами, и стало очень стыдно. Не хотелось врать, не хотелось уходить из гостей, не хотелось идти домой, звать какого-то «ханъё-горё»...

Про это нечто и игру с ним Ванька узнал у своей троюродной сестры, только что вернувшейся из Японии – её папа провёл там по работе несколько месяцев, и сестра со своей мамой были с ним. И вот, когда Ванька сел ей на уши со своей жаждой узнать о какой-нибудь особенной крипоте, сестра рассказала про игру с ханъё-горё...

Игра эта мало отличалась от того, что Алёшка видел в группах с крипипастой, но Ванька по-умному заявил, что «дьявол в мелочах» и главное – у них, благодаря сеструхе, есть настоящая йена!

Для ритуала вызова ханъё-горё надо прийти ночью в собственный пустой дом, не зажигать свет, ничего не говорить. В самой большой комнате насыпать на ковёр рис с солью – четыре горки по углам и пятую у порога. Эту, пятую, сделать побольше, прикопать в неё монетку, сверху положить угощение. Потом сесть в середине комнаты, произнести единственные разрешённые слова: «Петух убежал, крыса ещё не приходила. Ханъё-горё, давай поиграем!» – бросить через порог любую игрушку и ждать до полуночи.

Если ханъё-горё не придёт, значит, либо просто не захотел, либо ритуал проведён неверно. А может прийти и наказать за то, что что-то сделали неправильно – положили мало риса, дали не то угощение, забыли про игрушку...

– В смысле «наказать»? – допытывался Алёшка. – Как?

– Думай сам... – многозначительно отвечал Ванька. – По-всякому, говорят, бывало. Кого-то так и не нашли. А кого-то лучше бы и не находили...

– Ну шут его знает. А не накажет ли он... оно нас за то, что мы его по-русски будем звать? Тебе сестра текст в оригинале, хоть транслитом, не дала?

– Что ты душный, как классуха? Это люди общаются друг с другом на формальном языке. А в астрале важно передать смысл. Сосредоточился, выдал верный посыл – и ждёшь ответ.

– А зачем нам его вообще звать?

– Боишься?

– Вот ещё!

Как-то так Алёшка и согласился. Ещё в четверг. Теперь отступать было поздно.

* * *

В коробке-кладовке между прихожей и лестничной клеткой Ванька прихватил запасённый пакет с рисом и солью. Пряник в целлофане кинул обратно на полку.

– Пирог ему больше понравится!

Алёшка только кивнул, втихаря поёжившись от мысли, как «он» или «оно» будет хомячить пирог.

Добежали они до дома за пару минут.

Машины родителей не было. И окна квартиры тёмные. Все уехали вместе с Пашкой. Не поверил папа Пашкиной утренней симуляции страшного гриппа.

– Супер! – возликовал Ванька и сунул Алёшке пакет. – Давай! А я полез.

И убежал на детскую площадку.

А Алёшка пошёл домой. Тоскливее ему было идти домой только после первой двойки. Да, пожалуй, по сравнению с первой двойкой даже игра с этим ханъё-горё – неплохая идея.

Войдя в прихожую, Алёшка с трудом удержался от того, чтобы по привычке зажечь свет. Разуваться и снимать курточку не стал – смысл разуваться, если собираешься играть с ханъё-горё? Да на улице и не слякотно, сухая тёплая осень.

Алёшка постоял, слушая тиканье часов на кухне, и пошёл в гостиную.

В свете уличного фонаря она была особенно большая и чужая.

Алёшка выложил свой пирог на подоконник, поглядел на площадку – там, на вершине ракеты из дерева и пластика, восседал Ванька, нацелив на окно его гостиной свой смартфон.

«Соловей-разбойник!» – сердито подумал Алёшка и всё-таки принялся за дело.

Рассыпал из пачек аккуратными горками соль и рис, в горку у порога сунул монетку, положил ещё немного тёплый пирог.

Со дна пакета взял игрушку – красный резиновый мячик, сам пакет кинул на диван.

Сел на ковёр.

– Петух убежал, крыса ещё не приходила. Ханъё-горё, давай поиграем!

И кинул мячик через порог в коридор.

Мячик стукнулся о стену и откатился в темноту, в сторону их с Пашкой комнаты.

И стало тихо.

Вернее, Алёшка не слышал ничего, так стучала кровь в ушах. От вглядывания в темноту перед глазами замелькали неоновые мошки.

Но прошло, наверное, несколько минут, и ничего не происходило.

Глаза уже потихоньку привыкали к темноте, Алёшка узнавал собственную квартиру.

И тут на диване зашуршал пакет.

Не от сквозняка – ведь и сквозняка-то не было!

Алёшка почувствовал, как волосы на затылке зашевелились...

Пакет немного пошуршал, вздыбился, упал на ковёр, а следом за ним приземлилось нечто лохматое, тяжёлое и округлое.

«Буся!» – Алёшка чуть не рассмеялся в голос.

Старая персидская кошка подковыляла к нему на своих кривых артритных лапках и ткнулась в руку плоской мордой. Алёшка погладил её по лохматой голове.

В правилах ведь сказано: не говорить и не зажигать свет. А про «не гладить кошек» – ни слова.

Таки оставили Бусю дома – решили не нервировать старушку поездкой на одни выходные. Оставили ей побольше корма и воды. Всё равно она спит двадцать три часа в сутки.

Буся немного помурлыкала и пошла осматривать комнату. Тут уже Алёшка и икал, и кусал кулак, только чтобы не шикнуть, не вскочить и не схватить её. Буся деловито совала нос в горки риса, подкапывала их лапкой, а пирожок и вовсе принялась лизать. Но тут же перестала, хватив соли.

Фыркнула, пошла в коридор. Села за порогом и внимательно посмотрела на Алёшку.

В кошачьем взгляде так и читался вопрос: «Ну серьёзно?»

Она принялась было умываться, но тут же замерла... Замерла, глядя в темноту в коридоре – туда, куда укатился мячик.

Смотрела она мучительно долго и пристально. Опустила лапу, поднялась, выгнула спину, распушаясь на глазах.

Из темноты раздался скрип двери и... шлёп... шлёп...

Кто-то приближался! Кажется, полз. Кто-то большой и тяжёлый!

Кошка вовсе выгнулась дугой, чего с ней не бывало уже лет пять, и так, горбунком, отступила к кухне. Следом за ней по коридору, на мгновение попав в свет уличного фонаря, прокатился красный мячик.

Алёшка сам не заметил, как поднялся на ноги, встал в полный рост.

Шлёп... шлёп...

Шкряб... шурх...

Шлёп... раздавалось всё ближе и ближе к двери.

Стало слышно влажное дыхание – тяжёлое, сопящее, хлюпающее.

Осознав, что ещё секунда – и «шлёп» шлёпнет уже у порога, Алёшка рванул. Кажется, перепрыгнул с места прямо в коридор. Едва успел заметить в темноте что-то бесформенное, лохматое, жмущееся к стенке.

Повернув к двери, Алёшка споткнулся... Не споткнулся! Его схватило оно! За ногу! Оно, лохматое, в темноте...

Но не удержало! Алёшка с криком вырвался.

Как хорошо, что он забыл запереть за собой дверь!

Он пролетел всю парадную и опомнился только на детской площадке, возле ракеты, с которой слезал раздосадованный Ванька.

– Ну ты чего?

– Оно... – Алёшка никак не мог отдышаться. – Явилось... Из темноты... Мяч катало!

Глаза Ваньки загорелись.

– Ну!

– Что «ну»?

– А чего ты убежал-то?

– Иди сам посмотри!

– Я не могу, это твой дом. И вообще всё не по правилам. Тебе нельзя было убегать!

– Ага... – Алёшка ещё не знал, что именно хочет сказать Ваньке, но тут зазвонил мобильный.

Алёшка замер, осторожно вынул смартфон из кармана.

На экране горело «Пашка».

Алёшка снял трубку и поднес смартфон к уху.

– Чего там? – севшим голосом спросил Ванька.

А Алёшка, с трудом удерживая серьёзное выражение на лице, спокойно выслушал, как Пашка, хриплый и сопливый, сказал:

– Иди домой, придурок! Ты кошатину до инфаркта довёл!

Алёшка убрал телефон в карман и произнёс:

– Это он.

– Кто?..

– Ханъё-горё. Ему очень понравился пирог, и он хочет ещё. И идёт за ним прямо сейчас. К тебе домой.

Ванька отшатнулся, разинув рот.

Алёшка продолжил:

– А мне велел возвращаться и ждать его.

Сделав стеклянные глаза, не моргая, он развернулся и, шагая, как автомат, пошёл обратно к дому. Только услышал, как Ванька побежал прочь – настоящего дал стрекача.

Тут Алёшка загнулся со смеху.

В окне кухни зажёгся свет.

* * *

Когда Алёшка вернулся, запер дверь и разулся, чайник уже закипал.

Кошка нервно лопала сухой корм.

А Пашка, больной и сопливый Пашка, завёрнутый в старый шарф и дедушкину кофту, сидел за столом и резал пирожок напополам. Рядом на столе стояли две чашки с чайными пакетиками и открытая банка сливового варенья.

– Ну что, профессор криповедения... – начал Пашка, заливая пакетики кипятком. – Бери давай. Только близко не садись, а то заразу подхватишь.

– А папа думал, что ты симулируешь, – сказал Алёшка и, взяв чашку, устроился на табуретке у холодильника.

Горячий чай пах апельсином.

– Это он с утра так думал. А когда вечером приехал с работы, решил, что сложит парники сам, что такой работник ему не нужен. Сказал: «Отдыхай, лечись». Ну я и отдыхал. Пока ты тут сеанс чёрной магии не устроил. Пришлось выползти, не мог же я остаться в стороне. Кого ты там звал?

– Ханъё-горё.

– Это что за фигня такая?

– Да я и не знаю толком. Какой-то японский барабашка.

– Ванька подбил?

– Ага.

– Вот ты дурило. А ему сеструха, наверное, рассказала?

– Да.

– Ну, она известная приколистка. Так вам и надо.

Пашка вздохнул, хлюпнул носом и продекламировал:

– Ну как?

– Так себе. В японский союз писателей тебя бы не взяли.

– Больно надо. Короче... Я пошёл дальше отдыхать и лечиться. А ты можешь продолжить вызывать своего барабашку, обещаю его не пугать.

– Не сработает уже по-любому.

– Жалко. Вызов барабашки был твоим последним шансом не пылесосить ковёр в гостиной самому.

Наталья Дзе

Проверка на смелость

Дело было летом в деревне. Мы с моим другом Мишкой поспорили, кто из нас храбрее. Начали соревноваться: и с высокого сарая прыгали, и мимо злобного уличного пса Полкана близко-близко проходили, и в речку с обрыва сигали!

– Всё не то! – говорит однажды Мишка, грызя соломинку.

– Что не то?

– Да всё скучно!

– А как не скучно? – спросил я.

– Вот бы на кладбище затемно сходить! И на могилках всю ночь просидеть! Слабо́?

– Мне? Да что я, девчонка, что ли?! Да я на раз-два! – выкрикнул я, хотя, конечно, было страшно. Кладбищ я боюсь, но разве можно признаться в этом Мишке?

– Тогда завтра ночью и пойдём!

– Вместе?

– Вместе!

– Ме-е-е! – раздалось с улицы.

Это мимо калитки проходила маленькая козочка Люська с бабой Варей. В саду бабы Вари росли самые вкусные яблоки, и мы с Мишкой частенько туда тайком наведывались.

– Вме-е-есте, ме-е-е, бе-е-е, вме-е-есте! – покатились мы со смеху.

– Хватит животное дразнить! – прикрикнула баба Варя и махнула на нас хворостиной. – А то я вам задам!

Назавтра я отпросился с ночёвкой к Мишке, а Мишка уговорил своих деда с бабушкой отпустить нас ночевать во двор, в сарае с лодками. Мол, в спальных мешках будем тренироваться на выносливость.

Мишкина бабушка накормила нас блинами, напоила горячим чаем с мёдом, дала тёплые одеяла и только потом отпустила во двор. Мишкин дед принес в сарай две резиновые подушки-самонадувайки.

Как только стемнело и в доме выключили свет, мы выскользнули за ворота и направились к кладбищу, навстречу своему страху.

На кладбище стояла тишина. Только тонкое жужжание комаров слышалось вокруг.

И всё.

Мы с Мишкой шли по узким тропинкам, стараясь не смотреть на надгробия.

Хотя они притягивали, хотелось разглядывать фотографии и читать надписи – кто этот умерший, сколько прожил?

– Слушай, Колька, – остановился вдруг Мишка, – а на какой могилке ночевать будем?

– Давай на одной из тех, что у леса! Если что, можно в лес убежать, – ответил я.

– Если что – это что? От покойников, да? – хмыкнул Мишка. – Там разрыв сердца сразу – хрясь, и всё! Не выдержит сердечная мышца!

И он со значением похлопал себя по груди.

– Да ну тебя! Ещё чертей вспомни! – отмахнулся я.

Мы дошли до края кладбища. Дальше начинался лес.

– Можно здесь! – предложил Мишка.

Мы расположились рядом с могилой, опершись спинами на оградку. Чтобы было не так жутко, начали рассказывать друг другу разное из школьной жизни: Мишка учился в седьмом классе, а я в шестом.

Темнота всё сгущалась и сгущалась.

Школьные истории у нас быстро закончились, зато проснулись ночные звуки: то тут, то там слышался скрип деревянных крестов, уханье совы, какие-то шорохи. Комары кружили вокруг и нещадно нас грызли.

К полуночи на небе засияла круглая луна. Где-то в деревне завыла собака.

– Полнолуние! – прошептал Мишка. – Cамое любимое покойницкое время!

Я шикнул на него, но какой-то колючий ком встал где-то в горле и мешал дышать.

– Слушай, Мишка, – сказал я как можно небрежнее, – мы и так тут уже часа два, может, пора домой? Да и комары зажрали!

Мишка как будто даже обрадовался:

– Да! Айда потихоньку, а то начнут искать, а нас в сарае нет!

Мы поднялись. За спиной скрипнула на прощание оградка, каркнул ворон, прошелестел листьями ветерок. Борясь с желанием бежать со всех ног, мы не спеша пошли через кладбище к выходу.

Пробираясь между крестами, опять услышали вдалеке собачий вой. Теперь он был похож на стон и всё повторялся и повторялся. По моей спине поползли мурашки, Мишкины зубы застучали.

Воздух стал сырым, мы вдобавок ещё и продрогли.

– А давай петь? – предложил Мишка. – И согреемся, и... ну и вообще?!

– А что петь-то?

– Что-нибудь для смелых!

– Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна!.. – затянул я.

– Как сын грустит о матери, как сын грустит о матери... – подхватил Мишка.

Наши нестройные голоса раздавались в кромешной темноте над могилами, а эхо «И снится нам не рокот космодрома-а-а» уходило куда-то наверх и рассыпалось между звёздами.

– Помогите, ребятушки! – послышалось где-то впереди.

Мы замерли, захлебнувшись песней. Тела наши одеревенели.

– Что это? – прошептал я, ладони мои вспотели.

– Кто здесь? – сипло спросил Мишка, и даже в темноте было видно, как он побелел.

– Это я! Я упала! Помогите, пожалуйста!!!

Женский голос раздавался откуда-то снизу.

Еле передвигая ноги, мы пошли на голос, который показался нам знакомым.

– Нароют могил, окаянные, и не прикрывают! А я в сумерках не увидела! – продолжались причитания.

Мы переглянулись, сделали ещё несколько неуверенных шагов и оказались на краю довольно глубокой ямы.

Из-за темноты не было видно, кто там.

– Я за ней пошла, да и провалилась, хорошо, ногу только ушибла, а не переломала! – раздалось снизу. – Ребятушки, помогите! Я вам сейчас подам, а вы хватайте!

– Вроде женщина какая-то! – насторожённо сказал мне Мишка. – Не бросать же!

Мы с опаской наклонились над ямой и потянули вниз руки. И вдруг...

Мои пальцы наткнулись сначала на что-то шерстяное, а потом на твёрдое и острое. Рога!!!

– Чёрт!!!

Рядом взвизгнул Мишка и повернул ко мне искажённое от ужаса лицо. И тут... Над ямой появилась лохматая рогатая голова.

– Бежим!!!

Мы вскочили и с криками «Чёрт! Чёрт!» помчались в сторону деревни.

В ушах свистел ветер, дорожная пыль летела веером из-под кроссовок. Луна катилась по небу, освещая наш путь серебристым холодным светом.

Вот и калитка! В одно мгновение мы оказались на крыльце и влетели в сени, где на узком диванчике спал Мишкин дед.

– Дед!! Вставай! Там чёрт! – крикнул Мишка.

– Какой ещё черт, где? – проснулся дед.

– На кладбище! В могиле! – задыхаясь, проговорил я.

Дед сел, свесил ноги и недоумённо посмотрел на нас:

– А вы разве не в сарае ночевали?

Перебивая друг друга, мы всё рассказали.

– Так, вы ложитесь, а я сейчас разберусь, что там за чёрт! – Дед быстро оделся, прихватил фонарь и вышел за дверь.

Мы прилипли к окну, проводили деда взглядом.

– Не будем спать! – сказал Мишка.

– Ага! – кивнул я.

Мы сели на дедовский диван, укутались одним одеялом, и нас тут же сморил сон.

– Доброе утро, смельчаки! – разбудил нас Мишкин дед, когда солнце было уже высоко.

Мы вскочили, поняв, что проспали самое интересное.

Дед присел, посмеиваясь:

– Да, бабка Варя, конечно, учудила!

– Баб Варя?! А чёрт?!

Мишкин дед усмехнулся и неторопливо продолжил:

– Пошла она вечером за своей Люсь-кой, туда, к выпасу, где кладбище. Люська-то коза молодая, шустрая, убежала, да и провалилась в вырытую могилку, а за ней сослепу и Варя. А яма глубокая, не выбраться. Сидела полночи, ждала помощи. Тут слышит, люди идут, песни поют, вы, значит. Она и позвала. А когда вы руки-то ей протянули, она Люську, козу, первую и подала. А вы в крик: «Чёрт! Чёрт!» – и давай драпать! Храбрецы, тоже мне! – Дед хмыкнул и закончил: – В общем, я сходил за подмогой, мы вытащили и бабку Варю, и Люську. Хорошо, хоть обе целы! Варя дома отдыхает, а чёрт ваш, который Люська, вон, на лужайке за домом бекает-мекает!

Мы с Мишкой насупились.

– Это ты, Колька, первый крикнул «Чёрт», – буркнул Мишка. – Мог бы вспомнить, что у бабки Вари есть коза!

– Ага, когда я рукой шерсть и рога нащупал, ночью, в могиле, меньше всего вспомнилось про козу, – буркнул я в ответ. – А кто первый крикнул «Бежим!» и побежал?

– Я на копыта рукой наткнулся, – вздохнул Мишка. – А тут ещё ты орёшь! И голова эта рогатая! Вот и побежал!

Долго мы потом ещё с Мишкой обходили кладбище стороной.

И яблоки в саду у бабы Вари не таскали.

А козу Люську при случае кормили морковкой и больше никогда-никогда не дразнили.

Елена Пальванова

Воронцовское привидение

В августе маме дали отпуск, и мы на целую неделю отправились в Сочи. С нами поехала моя двоюродная сестра Катька, которая, как сетовала бабушка, все каникулы проторчала в городе и совсем не дышала воздухом. Хотя такого, конечно, быть не может: человек без воздуха не то что три месяца, а даже десяти минут не протянет!

В первый же день выяснилось, что Катьке солнце противопоказано: с утра она была белой-белой – вылитая Снегурочка! – а к обеду стала краснокожей, как индеец.

Это значит, что она не загорела, как я, а сразу обгорела. Из-за Катьки назавтра мама быстро увела нас с пляжа и, чтобы мы не скучали, повезла на экскурсию в Воронцовские пещеры.

Когда мы прибыли на место, там уже собрались несколько туристов. Подоспевший экскурсовод вручил нам каски и повёл всю группу к пещере. У входа в неё возвышалась громадная каменная голова с длинными волосами. Глаза были закрыты, а прямо изо лба струился родник.

– Что это? – удивилась Катька. – Голова великана? Как в «Руслане и Людмиле»?

– По одной из версий это статуя древнегреческой богини Деметры, – пустился в объяснения экскурсовод. – Давным-давно властитель подземного царства, бог Аид, похитил дочь Деметры, Персефону, и женился на ней. Но другие боги обязали его каждый год отпускать Персефону погостить на земле. И сейчас Деметра ждёт, когда её дочь оттуда, – он указал на пещеру, – выйдет в мир живых.

– В мир живых? – оторопела я. – А там тогда... что?

– По легенде именно здесь, в этой пещере, располагается проход в царство Аида. Оно же царство мёртвых, – не моргнув глазом сообщил экскурсовод. – А сейчас прошу за мной.

И все с энтузиазмом двинулись в пещеру. Прямиком в царство мёртвых!

Я остановилась как вкопанная и схватила маму за руку.

– Ма-ам! Давай не пойдём!

– Алёнка, не пугайся, – улыбнулась мама. – Это всего лишь легенда, выдумка. Бери пример с Кати. Видишь, она идёт и ничего не боится!

Гордо приосанившись, Катька дрожащим голосом поддакнула:

– Ага! Я вообще очень храбрая.

Пришлось стиснуть зубы и топать за экскурсоводом.

По длинной лестнице мы спустились в пещеру. Несмотря на развешанные по неровным каменистым стенам фонари, здесь было темно и жутковато.

Сверху свисали какие-то штуковины, напоминающие сосульки. Такие же сосульки, только вверх тормашками, торчали и снизу. Казалось, нам навстречу вот-вот вылетит стая летучих мышей или выскочит какое-нибудь чудище.

– А здесь привидения водятся? – нервно озираясь по сторонам, выдохнула Катька.

– Я пока не встречал, – усмехнулся экскурсовод. – Привидения очень пугливые. Как услышат, что люди пришли, прячутся по углам и дожидаются, пока все уйдут. Не переживай, девочка. – И стал рассказывать: – Вот эти образования наверху в виде сосулек, – он включил фонарик и посветил на потолок, – называются «сталактиты». А те, что снизу, – экскурсовод перенаправил луч, – «сталагмиты». Они вырастают из известняка...

Ничего себе! Разве можно спокойно обсуждать какие-то сталактиты, когда рядом притаились сбежавшие из царства мёртвых привидения!

Я поглядела на Катьку и заметила, что её лицо стало совсем бледным. Даже белее, чем вчера, до того как она обгорела.

– А всё-таки ты боишься. Сразу видно! – шепнула я.

Катька опять покраснела – прямо не девочка, а хамелеон какой-то! – и обвиняюще зашипела:

– А ты вообще от страха вся трясёшься.

– Ничего не от страха! – запротестовала я. – Просто холодно.

Мама всполошилась:

– И правда, холодно. Алёна, почему же ты молчишь, что замёрзла?

А я, между прочим, действительно замёрзла. Это на улице тепло, а здесь – настоящий холодильник. Маме с Катькой хоть бы хны: они, чтобы на солнце не обгорать, ветровки надели. А мне и в майке было хорошо, пока мы сюда не спустились.

– Только умоляю, постарайся не испачкать, – попросила мама, отдавая мне свою белоснежную ветровку.

Я её надела и чуть в ней не утонула. Ветровка повисла на мне, как балахон на пугале, а рукава оказались такими длинными, как будто это не куртка, а смирительная рубашка.

– Если сталактит и сталагмит срастаются, то возникает известковая колонна: сталагнат, – гнул своё экскурсовод.

Мама и остальные туристы столпились вокруг него, ловя каждое слово, как будто завтра же должны были по этой теме писать контрольную. А я вдруг заметила впереди небольшое ответвление. От туристического маршрута уводил в сторону тоннель, такой узкий, что передвигаться по нему можно было разве что ползком. Катька тоже обратила на него внимание. Остановившись, она с опаской заглянула внутрь и прошептала:

– Как ты думаешь, они там?

Это она о привидениях.

Я тоже посмотрела в тоннель, но ничего не увидела. В проходе было темно, как в могиле. Самое то для привидений.

– Наверное, там.

– А слабо ` туда забраться? – помолчав, спросила Катя.

– Я бы забралась, только там же грязно, а мама просила не пачкать ветровку, – выкрутилась я.

– Значит, слабо `! – подытожила Катька.

– А тебе не слабо `?

Катя замялась.

– Ага! – восторжествовала я. – А ещё хвасталась, что очень храбрая!

Катька опять помолчала, покосилась на маму, стоящую в отдалении... И вдруг, резко выдохнув, как перед прыжком в ледяную воду, объявила:

– Да, храбрая!

И – можете себе представить – полезла-таки в проход! Вот ненормальная! Но не бросать же её. Пришлось тащиться следом.

Я опустилась на четвереньки и тоже заползла в тоннель. В нос ударил запах сырости. В поглотившем нас мраке мы наощупь двинулись вперёд.

Ползти было неудобно. Рукава маминой ветровки волочились по узкому жёлобу, а от острых, царапающих камней саднили колени.

Катька сначала чесала довольно шустро, но потом, видимо, решимости у неё поубавилось. Она замедлила ход, и я врезалась в неё сзади.

В темноте раздался отчаянный, душераздирающий вопль. От неожиданности я дёрнулась и стукнулась головой о каменный свод. Хорошо ещё, что на мне была каска!

– А-а-а! – опровергая миф о своём бесстрашии, сиреной выла Катя.

– Ты чего орёшь? – еле оправившись от испуга, зашипела я.

– Алёна, это ты? – прекратив кричать, насторожённо уточнила Катька. – А я думала, привидение!

– Да ты своим визгом всех привидений распугала!

– Жалко, – с притворным разочарованием протянула Катя. – Тогда давай возвращаться.

Вздохнув с облегчением, я попыталась развернуться, наступила коленом на рукав и чуть не грохнулась носом вниз.

– Ты чего там возишься? – поторопила меня Катька.

– В рукавах запуталась, – пропыхтела я.

– Сейчас распутаю. Давай руку!

Я постаралась высвободить рукав, но в этот момент почувствовала, как чьи-то холодные пальцы коснулись моего лица.

Тут уж настал мой черёд верещать! Инстинктивно я, так и не успев развернуться, метнулась вперёд и налетела на Катьку. Та ойкнула и тоже во всю прыть понеслась по проходу.

Через несколько метров тоннель свернул в сторону и расширился. Впереди показался просвет. Мы остановились, чтобы отдышаться.

– Что это было? – заикаясь, прохныкала Катя.

– Меня кто-то за нос цапнул!

– Не кто-то, а я, – смутилась Катька. – Сама же просила тебе с рукавами помочь. Я хотела их нащупать. Ну, промахнулась чуть-чуть...

– Ладно, пошли отсюда, – буркнула я. – Нет тут никаких привидений.

В это время из маячившего впереди проёма донёсся знакомый, прямо-таки родной, успокаивающе-монотонный голос:

– По подсчётам учёных, Воронцовские пещеры образовались более семидесяти миллионов лет назад. Примерно в то же время, когда на земле появились тираннозавры...

– Наши! – хором возликовали мы с Катькой и рванули на звук.

Выбравшись из тоннеля, я постаралась оценить обстановку. Мы стояли у стены, не так уж далеко от группы. Но путь нам преграждал частокол из сталагмитов, так что добежать отсюда до туристической тропинки было непросто.

– А сейчас обратите внимание на этот сталагнат, – провозгласил экскурсовод... и прямо в глаза мне ударил ослепляющий луч фонарика.

Я вскинула руки, защищаясь от яркого света. Рукава взметнулись и начали болтаться в воздухе.

На секунду воцарилась мёртвая тишина. А потом раздался чей-то истошный вопль:

– Привидение!!!

Поднялся гвалт.

Я испуганно завертела головой. Где? Где привидение?! Катька сориентировалась быстрее.

– Бежим! – взвизгнула она, дёргая меня за руку.

Мы снова нырнули в тоннель и помчались назад. Обратный путь оказался гораздо короче. Дорога заняла, наверное, всего несколько секунд. Вполне возможно, мы поставили мировой рекорд в гонках на карачках. Выскочив из тоннеля, мы кинулись догонять группу.

Туристы почему-то встретили нас дружным смехом, а экскурсовод провозгласил:

– Вот и наше привидение!

Мы с Катькой испуганно подскочили, но по всеобщему хохоту поняли, что это была шутка. Заметьте, совсем не смешная!

Надувшись, мы подошли к маме.

– И куда вас понесло? – с напускной строгостью спросила она. – Вы же могли заблудиться! Это опасно!

Наверное, вспомнила о проходе в царство Аида.

Оставшаяся часть экскурсии обошлась без приключений. Уже в автобусе я спросила:

– Мам, а ты видела привидение?

– А как же, – кивнула мама. – Сначала оно завывало где-то в недрах пещеры, и все сошлись на том, что это точно какой-то призрак. А уж когда само появилось, экскурсанты чуть в обморок не попадали.

– Жалко, что мы его прозевали, – вздохнула я. – Можно было бы сделать фото и выложить в соцсети.

– А я успела снять привидение на телефон, – обрадовала нас мама и показала фотографию.

В мрачном подземелье, среди скопления угрюмых, причудливых сталагмитов, в воздухе завис белеющий силуэт. Жуткое зрелище! Правда, увеличив масштаб, мы разглядели, что наш таинственный призрак – обычная девочка в длинной белой куртке и каске, загораживающая лицо руками. Загорелые ноги сливались с тёмным фоном, потому и казалось, что фигура парит над землёй.

Хорошая получилась фотография, памятная. Только выкладывать её в соцсети мы не стали. А то вдруг по нашей милости родится современная легенда о Воронцовском привидении...

Анастасия Безлюдная

Привидение из лифта

В Серёжином подъезде привидение в лифте завелось.

Точнее, сначала в подъезде завёлся сам Серёжа – переехал с родителями в новый дом. Хотя дом-то был вовсе не новый, а старый – с облезлыми стенами, отбитыми ступенями и скрипучим лифтом. В прежнем доме лифт был светлый и просторный, а этот – тесный, со стёртыми кнопками и тусклой лампочкой на потолке... Но всё это ерунда! Теперь у Серёжи была своя комната – можно было приглашать друзей рубиться в приставку. Мальчик был счастлив! Вот только все его планы разрушило привидение...

Первый раз Серёжа с ним встретился в пятницу, тринадцатого. День с самого утра не задался – в школу проспал, позавтракать не успел, да что там позавтракать, даже умыться не успел! Быстро оделся, рюкзак схватил и бегом. В лифт заскочил, а там ОНО! Привидение! Белое, бесформенное, на кусок тумана похожее! В углу повисло, кашляет и бубнит что-то себе под нос. Серёжа от страха даже задыхаться начал. Пока с десятого до первого этажа доехал, чуть не умер! Пулей вылетел из лифта и побежал не оглядываясь! Так мчался, что даже на урок не опоздал. Плюхнулся за парту, кое-как отдышался и говорит:

– Прикиньте, я сейчас привидение видел! В лифте!

– Ха-ха, так мы тебе и поверили! – хихикнула соседка по парте, Дианка. – Сегодня же пятница, тринадцатое, вот и выдумываешь всякие страшилки.

В общем, никто Серёже не поверил. Вот только пойти поиграть к нему домой в приставку желающих не нашлось – у всех сразу какие-то дела важные появились: домашка, тренировки...

Домой Серёжа по лестнице поднимался, да всё оглядывался – не преследует ли его привидение. А на седьмом этаже увидел чёрную-чёрную дверь, а на двери гигантские царапины.

«Похоже, в этом доме не только привидения, но и зомбаки обитают», – подумал Серёжа, а перед глазами возникла картинка из компьютерной игры с уродливыми зомби.

Вдруг за дверью кто-то жутко завыл. Серёжа от ужаса на свой десятый этаж за секунду взлетел.

В воскресенье Серёжа в бассейн пошел, на плаванье. Плаванье он любил, вот только вставать рано приходилось. А на выходных так поспать хочется! И опять Серёжа проспал! Схватил спортивную сумку с полотенцем и тапочками, вылетел из квартиры и в лифт. Про привидение забыл – до начала тренировки десять минут оставалось! А в лифте опять ОНО! Серёжа сбежать было хотел, но дверцы со скрипом закрылись и лифт меееедленно пополз вниз. А привидение вдруг раз и спросило у Серёжи грубым голосом:

– Спортсмен, что ли?

– Ага, – еле слышно прошептал Серёжа. И на всякий случай приврал: – Боксом занимаюсь!

Это чтобы привидение сто раз подумало, прежде чем на Серёжу нападать!

И опять Серёже никто не поверил.

В понедельник Серёжа снова проспал и опять привидение в лифте встретил. Но в этот раз Серёжа уже не так боялся. Все-таки привидение его не трогает. Висит себе в углу, кряхтит, спортом интересуется. Серёжа его получше рассмотрел. Привидение было одето в мужские брюки и грязные ботинки.

«В подвале, видать, живёт, – подумал мальчик. – Где уж тут ботинкам чистыми быть...»

– А вы давно тут живёте? – осмелел Серёжа.

Привидение закашлялось и пробубнило:

– С пятьдесят девятого года.

«Это ж ему тыща с лишним лет получается!»

В классе Серёже опять никто не поверил. Самое обидное, что больше всех над ним смеялся Никита – Серёжин лучший друг.

– Ну раз ты такой смелый, – рассердился Серёжа, – пойдем после школы ко мне, сам увидишь!

Кое-как он дождался, пока уроки закончатся. Никита всю дорогу Серёжу подкалывал, а как в подъезд вошёл, сразу замолчал.

Лифт ждать не пришлось – он на первом этаже стоял. Серёжа кнопку вызова нажал, двери со скрипом разъехались, а внутри никого! К Никите сразу голос вернулся – опять начал над Серёжей смеяться. Тут он про чёрную дверь вспомнил.

– Давай я тебе зомбаков покажу, может, там и привидение встретим!

Поднялись на лифте на седьмой этаж. Страшно стало Никите, когда он чёрную дверь увидел. И тут за дверью жуткий вой раздался, дверь распахнулась, а оттуда тётка вышла с огромным догом на поводке.

– А вы тут что ошиваетесь, – гаркнула на них тётка. – А ну быстро по домам!

Вот тебе и зомби!

– Пошли лучше в приставку рубиться, – рассмеялся Никита. – Там этих зомбаков завались, только успевай мочить.

После этого случая Серёже в классе кличку придумали – Охотник за привидениями. Тогда Серёжа решил с привидением селфи сделать. С селфи все ему поверят, а если на ютуб выложить, то вообще миллион лайков наберёт, суперпопулярным станет! Только привидение задобрить нужно. Он положил в карман яблоко, шоколадку с орехами и пряник.

Но привидение всё не появлялось. Серёжа не встречал его неделю. Он успел съесть и шоколадку, и яблоко, и даже зачерствевший пряник.

«Все равно у привидения зубов нет, – успокаивал себя мальчик. – Я его лучше потом газировкой угощу. А может, оно заболело? Или вообще УМЕРЛО!»

И Серёжа решил прокрасться в подвал.

«Больное привидение ничего мне сделать не сможет, вот я его и сфотаю! А если умерло, в музей сдам, где мумий показывают. Там как раз привидений не хватает!»

Но только он в лифт вошёл, а там... ПРИВИДЕНИЕ! Живое!

Не успел Серёжа в себя прийти, как лифт на седьмом этаже остановился. Влетела тётка с догом и как гаркнет:

– Василий Петрович! Опять куришь! Задохнуться можно! Ребёнка вон напугал! Надымил как паровоз, лица не видно! Кашляешь как старый дед! Бледный как привидение! Помрёшь скоро от своих сигарет!

Наринэ Абгарян

Манюня – снайпер^[5]

ПРОЛОГ

У папы появилось двуствольное ружьё ИЖ-27, настоящее, с которым можно ходить на кабана. Автор дуб дубом в охотничьих делах, так что знающим людям не возбраняется покрутить пальцем у виска, но, насколько помнится автору, с ИЖ-27 всё-таки ходили на кабана. Или на какого-нибудь другого среднерогатого скота. Кажется.

Ружьё отцу презентовал благодарный третий секретарь нашего райкома за исключительной красоты искусственную челюсть червонного золота.

Папа честно пытался отговорить этого безумного человека от затеи вырвать себе здоровые зубы и украсить рот переливающимся золотом, но тот стоял на своем.

– Ты понимаешь, доктор, – объяснял он отцу, – я недавно из Москвы вернулся, был на очередном пленуме ЦК, там большая часть делегатов союзных республик щеголяли с золотыми зубами!!! А я чем хуже, у меня что, золота мало???

Видимо, золота у третьего секретаря райкома было действительно немало, потому что папа сделал золотые коронки не только ему, но ещё и его жене, тёще, матери и дяде. В благодарность за проделанную работу сановный пациент преподнес папе ИЖ-27.

Папа трясся над ружьём как скупой рыцарь над своими сундуками. Вел с ним долгие душещипательные беседы.

– Когда-нибудь, – говорил он своему новому другу, – у меня родится сын, и мы с ним вдвоём пойдём на кабана!

Но пока сыном и не пахло, поэтому отец выезжал на охоту с друзьями. Возвращался он домой, как ни странно, в целости и сохранности, с ружьём наперевес и пустой охотничьей сумкой за плечом. За всю свою охотничью карьеру отец убил одну мелкогабаритную ворону, и то потому, что она зловеще каркала над нашими горе-охотниками, когда те пытались культурно отдохнуть после трёхчасового безрезультатного прочёсывания леса.

– Она каркала и каркала, ну я и выстрелил наугад, чтобы попугать её, – рассказывал потом отец, – а ворона возьми и свались нам на голову!

При возвращении с охоты папа первым делом тщательно прятал ружьё. Заходил он домой на цыпочках, в надежде, что дети его не услышат, но куда там! Мы сразу выбегали ему навстречу и вешались гроздьями ему на шею. «Хватит, хватит», – нарочито хмурился папа. Ружьё предательски выглядывало из-за его плеча.

Конспиративно ссутулившись, отец пятился в сторону своей спальни, нашаривал дверную ручку, при этом смотрел на нас грозно выпучимшись, заползал задом в комнату и тщательно запирал дверь. Папа пребывал в счастливой уверенности, что никто, кроме него, не знает, где он прячет ружьё.

Хех, папа плохо знал своих дочерей!

Как только за ним закрывалась дверь, мы сбивались в стайку и, затаив дыхание, подслушивали. Далее раздавался один и тот же, наработанный годами, звукоряд.

Бум!

– Это он поставил стул под антресоли, – волновались ряды преданных слушателей.

Хрясь!

– Ага, встал на стул и ударился головой о выступ.

Шур-шур-шур!

– Заворачивает ружьё в газеты и прячет за одеяла, – констатировали мы.

Бах! Бах! – захлопнул дверцы антресолей.

Плюх, – спрыгнул со стула (умильный вздох).

К моменту, когда папа, переодетый, выходил из спальни, наш след уже давно простывал.

Когда родители куда-то уезжали, мы часто забавлялись тем, что доставали папино ружьё и по очереди перезаряжали его. При этом одна из девочек всегда стояла на стрёме, чтобы сообщить о внезапном появлении родителей.

ЗАВЯЗКА

Напротив нашего дома, через улицу Ленина, на счастливом расстоянии в триста метров (почему счастливом, поймёте по ходу действия), окна в окна с нашей квартирой проживал мой классный руководитель и по совместительству физрук Мартын Сергеич. Мартын Сергеич был известным на весь город стукачом. Люди за спиной пренебрежительно называли его кагэбэшной шестёркой. В течение рабочей недели МС вёл наблюдение за учителями и старшеклассниками и делал заметки в блокноте, а потом бежал куда надо с подробным докладом. «Аж пыль столбом стояла, когда он мчался в КОНТОРУ», – презрительно кривила мама губы, рассказывая отцу об очередном кроссе Мартына Сергеича.

Я ненавидела его всей своей неокрепшей одиннадцатилетней душой. Мартын Сергеич имел обыкновение на уроке физкультуры поглаживать девочек по спине и нашёптывать на ухо разные замечания типа: «Тебе, Алиханян, неплохо уже лифчик купить, а то грудь выросла и трясется при беге» или «Тебе, Шаапуни, надо бы шортики свободного кроя, а то эти практически обтягивают ягодицы».

Манюня, хотя и училась в другой школе, из дружеской солидарности ненавидела физрука не меньше, чем я. Когда она оставалась у нас с ночёвкой, вечером неизменно подходила к окну, щурилась и презрительно цедила сквозь зубы:

– У этого козла в окнах уже горит свет!

Когда жена Мартына Сергеича вывешивала стирку на просушку, мы зорко выискивали бельё МС и злорадно его высмеивали.

– Смотрите, – покатывались мы со смеху, – Мартынто, оказывается, носит огроменные семейники, они уж точно не обтягивают ему ягодицы!!!

КУЛЬМИНАЦИЯ

Как-то в праздники мама с папой и младшими сестрами поехали в гости к папиному коллеге. Дома остались я, Манюня и моя сестра Каринка, та ещё штучка. С Каринкой можно было спокойно идти в бой, она любого дворового мальчика могла искалечить шипящим куском карбида или довести до слёз издевками. К Каринке мы испытывали смешанное чувство любви, гордости и страха.

Остаться дома одним было для нас неимоверным счастьем. Какое-то время мы забавлялись тем, что ковырялись в маминой шкатулке с бижутерией. Потом перемерили все её наряды и туфли, перемазались её косметикой и надушились всеми духами. Для пущего аромата Манька сбрызнула нас освежителем воздуха «Лесная ягода». Амбре, которое мы источали, могло скопытить вполне боеспособную роту пехотинцев.

Когда зубодробительный марафет был наведён, мы решили сообразить светский раут на троих. Сварили кофе, притащили сигареты, долго искали индийские курительные палочки, но мама их куда-то упрятала. Ничтоже сумняшеся подпалили сухие колоски камыша в маминой икебане.

Сели пить кофе. С первой же затяжки мы закашлялись, с первого же глотка нас чуть не вывернуло. Раут не оправдал наших ожиданий. Мы вылили кофе, спустили недокуренные сигареты в унитаз, проветрили кухню.

Вышли на балкон явить миру нашу неземную красоту.

Но покрасоваться нам не удалось. Напротив, на своем балконе, сидел Мартын Сергеич и читал газету. У нас сразу испортилось настроение.

– Давайте мы сконцентрируем всю ненависть в наших глазах и высверлим в его голове дырку, – предложила Манюня.

Мы принялись сверлить Мартына Сергеича взглядом, полным ненависти, но долгожданная дырка никак не высверливалась. Физрук потянулся, сладко зевнул и почесал себя в живот. Мы разочарованно вздохнули.

Тогда Каринка внесла новое рацпредложение: а давайте, говорит, мы в него выстрелим из папиного ружья!

– А давайте, – всколыхнулись мы с Манькой и бросились наперегонки за ружьём. Вытащили с антресолей и притащили на балкон. Каринка уже заняла огневую позицию на полу за решёткой. Мы подползли к ней на брюхе и передали ружьё.

– Зарядили? – грозно прошипела Каринка.

– Издеваешься! – возмутились мы.

Каринка заграбастала под себя ружьё, долго прицеливалась и наконец выстрелила.

Раздался негромкий хлопок, мы выглянули из-за балконной решетки.

Мартын Сергеич сидел не шелохнувшись.

– Дай мне! – Манюня вырвала ружьё из рук Каринки. – У меня глаз меткий, я его вмиг свалю!

Манька с минуту елозила пузом по полу, выбирая единственно правильную огневую позицию. Боевой чубчик ирокезом топорщился над ее лбом. Затаив дыхание, она долго прицеливалась, потом зачем-то зажмурилась, отвернулась и выстрелила.

Мы прождали несколько секунд и воровато выглянули из-за перил.

Балкон напротив был пуст!!!

– Я его убила, – выпучилась Манюня, – я его убила!

Мы по очереди отползли задом в дом и закрыли балконную дверь. Щёлкнули затвором, ружьё выплюнуло горячие гильзы. Мы выкинули их в мусорное ведро. Потом изорвали в клочья новый номер «Литературной газеты» и прикрыли гильзы.

Боевой запал не иссякал. Содеянное смертоубийство сплотило нас в грозный триумвират. Мы походили какое-то время по квартире с ружьём наперевес.

Мне было обидно, что Манюня с Каринкой стреляли, а я – нет.

– Это нечестно, я тоже хочу выстрелить, – надулась я.

Девочки переглянулись. Требование мое показалось им справедливым.

– Сейчас найдём тебе цель. – Каринка зарядила ружьё и сунула его мне в руки. – Сейчаааааас найдеооооооом.

Мы долго кружили по квартире. Сначала приценивались к хрустальной люстре, потом – к маминой любимой китайской вазе. Вовремя сообразили, что мама с нами сделает, если мы разнесем вазу или люстру, и отказались от мысли стрелять во что-то ценное. Итого наш выбор пал на мусорное ведро. Сестра поставила его посреди кухни, и я, зажмурившись, выстрелила внутрь.

Потом мы убрали ведро под мойку и аккуратно спрятали папино ружьё.

– Наверное, жена Мартына Сергеича уже выплакала себе все глаза от горя, – сказала Манька, когда мы захлопнули дверцы антресолей и спрыгнули со стула на пол.

– Наверное. – Нам внезапно стало жалко длинную, жилистую и некрасивую жену Мартына Сергеича. Она преподавала в старших классах историю и имела кличку Скелетина.

– А давайте мы позвоним им, – предложила я, – заодно, когда поднимут трубку, послушаем, что там творится.

Я вытащила телефонную книгу. Найти номер физрука не составило большого труда. Манька важно поднесла к уху трубку, набрала номер, послушала гудки, потом почему-то резко закашлялась и покраснела.

– Аллё, здрассьти, а можно Анну? Не туда попала? Извините. – Она шмякнула трубку на аппарат и обескуражено уставилась на нас.

– Ну что? – хором спросили мы с сестрой.

– Он сам подошел к трубке! Ни черта мы его не убили! Хорошо, что я не растерялась и спросила про Анну!

Нашему разочарованию не было предела. Пули, видимо, не преодолели расстояние в триста метров и шмякнулись где-то на полпути между нашими балконами.

Мы в глубоком унынии поплелись в ванную, смывать с лица боевую раскраску. Остальной день провели в нехарактерной для нас тишине, играли сначала в шашки, потом – в подкидного дурака.

РАЗВЯЗКА

Когда родители вернулись из гостей, они застали в квартире идиллическую картину: три девочки, высунув языки, вырезали из журнала «Весёлые картинки» платьица и шапочки для бумажной девочки Тани.

Мама погладила нас по голове, назвала умницами. Потом принюхалась, закашлялась.

– Не душитесь всякой дрянью, – сказала. Мы заулыбались ей в ответ. Вечер обещал быть прекрасным и тихим.

– Это что такое?

Мамин голос раздался над нами как гром среди ясного неба. Мы обернулись. Она стояла на пороге детской и в удивлении изучала ровную маленькую дырку на дне мусорного ведра. Мама посмотрела на нас долгим колючим взглядом и протянула гильзы. – Что это такое, я вас спрашиваю, и откуда в мусоре стреляные гильзы?

Мы виновато переглянулись.

– Это не мы, – пискнула Каринка.

– А кто?! – Мамин голос не предвещал ничего хорошего.

– Ладно, это мы, – вздохнула я, – сначала мы хотели убить Мартына Сергеича, стреляли в него два раза с нашего балкона, но ты не волнуйся, он живой и невредимый, мы уже позвонили к нему домой, он сам подошёл к трубке. А потом я ещё выстрелила в мусорное ведро.

Мама какое-то время переводила взгляд с нас на гильзы и обратно. Наконец по выражению ее лица стало ясно, что до неё дошёл весь ужас содеянного нами. И до нас, кстати, он тоже дошёл. Мы взвизгнули и бросились врассыпную.

Наказывала мама нас весьма своеобразно – в процессе нашего бега. Она хватала улепётывающего ребенка за шиворот или предплечье, отрывала с пола, награждала на весу шлепком и отправляла дальше по траектории его бега. Если она огревала нас достаточно больно, то остальную часть спасительной дороги мы преодолевали с перекошенными от боли лицами, а если нет – тут главное было убедительно сыграть эту перекошенность на лице, чтобы у мамы не возникло желания повторить свой фирменный шлепок.

Когда бежать стало некуда, мы попытались юркнуть мимо мамы в коридор. Первой на штурм ринулась Каринка, но мама схватила её за шиворот, дёрнула вверх, пребольно ударила несколько раз по попе и отправила дальше. Каринка взвизгнула и, не останавливаясь, шмыгнула за угол. Через секунду из-за угла показалось её сморщенное от боли лицо.

Пока мама отвлеклась на сестру, я попыталась проскользнуть мимо. К одиннадцати годам я успела вымахать в такую каланчу, что меня сложно было оторвать за шиворот от пола. Улепётывала я как комар-долгоножка, ловко переставляя длинными тонкими ногами. Поэтому мне достаточно легко удалось нырнуть под мамину руку и прорваться в спасительный коридор. Но я недооценила силу её гнева.

Увидев, что жертва уходит безнаказанной, мама запустила в неё первым, что попалось. А под руку ей попалось пластмассовое мусорное ведро. Выпущенное маминой меткой рукой, оно нарисовало косую бумерангову дугу и, настигнув меня уже за углом, красиво вписалось в мое левое ухо. Мир, благодаря брызнувшим из моих глаз искрам, засиял доселе невиданными красками. Ухо моментально запульсировало и увеличилось в размерах раза в три. Я взвыла.

Но убежать далеко мы позволить себе не могли, потому что в плену у мамы остался драгоценный трофей – Манюня. Поэтому мы с Каринкой выглядывали, потирая ушибленные места, из-за угла и горестно подвывали друг другу.

У Маньки надо лбом росла непокорная прядь волос, которую, чтобы кое-как пригладить и уложить в прическу, надо было обильно намочить водой и пришпилить заколкой. В минуты крайнего волнения эта прядь развевалась над Маней грозным ирокезом. Вот и сейчас боевой чубчик восстал над моей подругой, как большое соцветие зонтичного растения. Манька поскуливала и затравленно озиралась на нас.

И тут мама явила миру всё коварство одной отдельно взятой взъерепененной женщины. Она не тронула Маню и пальцем. Она выговорила ровным, холодным голосом:

– А с тобой, Мария, разговаривать будет Ба!

Лучше бы мама мелко нашинковала Маню и скормила собакам! Лучше бы она выстрелила в нее из папиного ружья! Потому что разговаривать Ба не умела, Ба умела пройтись по телу так, что потом на реабилитационный период уходило дня два.

– Тетьнадь, – залилась горючими слезами Манюня, – не надо ничего рассказывать Ба, ты ударь меня по голове ведром, а лучше несколько раз ударь! Пожалуйстааааааа!

Мы зарыдали в голос, мама обернулась на нас, потом посмотрела на Маню и разом упала лицом.

– Вы хоть понимаете, девочки, чем это могло закончиться? Вы хоть понимаете???

ЭПИЛОГ

В тот же вечер папа отвёз ружьё своему неженатому коллеге, и они потом долго рыскали по его квартире в поисках укромного уголка.

Поздно ночью к нам заехал дядя Миша, и мама со слезами на глазах рассказала ему, что мы вытворили. Дядя Миша сначала молча выслушал маму, потом так же молча прошел в детскую спальню, поднял сонную Маньку с постели и отвесил ей могучий подзатыльник. Затем уложил её обратно в постель и подоткнул со всех сторон одеяло.

– А потом знаете, что он сказал вашим родителям? – докладывала нам на следующее утро Манька. – Он им сказал – это правильно, что вы ничего не стали рассказывать Ба. Иначе мало никому бы не показалось. В том числе и вам. И мне.

Манька вздохнула и пригладила рукой складочки на юбке.

– Ба бы нас всех тогда побила, – взволнованно проговорила она и потрогала моё зудящее ухо: – Ого, ещё горяченькое!

Мара Гааг

Октябрьский гость

Старый дом на перекрёстке был жутким местом.

Костику нравилось, как это звучит. Поэтому он говорил так каждый раз, когда проезжал мимо на велосипеде. В голове сразу играла тревожная музыка, как в кино, а кожу приятно щекотали мурашки.

Школьным друзьям Костик тоже так говорил и обязательно добавлял какую-нибудь зловещую деталь: про тёмный силуэт в окне или загадочный скрежет за забором. Друзья не то чтобы пугались, но к дому на перекрёстке относились с опаской. А Ваня Соломкин из параллельного седьмого «Б» даже рассказал, что слышал из дома пение, как в церкви, тоненьким голосом. Никто не поверил, и Костик тоже, но Ваню сразу зауважал за причастность к теме.

Репутация у дома и правда была не очень. Уже три с лишним года его никто не покупал. То ли из-за расположения – сразу с двух сторон окна выходили на дорогу. То ли из-за характера хозяйки – мрачного вида старушенция приезжала на лето и всякий раз выскакивала с веником в руках, если кто-то из детей тянулся к зреющим в палисаднике грушам. Угоститься грушей не удалось никому, а вот получить колючим веником пониже спины успели многие. В том числе и сам Костик.

Потом старушенция приезжать перестала. Раз в месяц наведывался риелтор с покупателями, но дом никому не нравился. В отсутствие хозяйки быстро подряхлел, и даже груши под окнами решили больше не плодоносить. А шиповник у забора за одно лето мутировал, отрастив такие колючки, что страшно было проходить мимо.

Зимой дом тоже выглядел негостеприимно: сугробы нависали с крыши, как нахмуренные брови, сосульки на карнизе щетинились острыми зубами. Как-то раз со старой кровли съехала ледяная глыба и угодила прямо на капот проезжающей мимо машины. Вмятина получилась знатная. Тогда администрация установила у дома предупреждающие знаки, а родители строго-настрого запретили детям подходить близко.

В общем, дом твёрдо решил стать необитаемым. И Костик надеялся, что своими рассказами о тенях и скрежетах ему помогает. Потому что должно же быть хоть что-то таинственное в скучном коттеджном посёлке! Особенно сейчас, в конце октября, когда душа просит приключений вместо уроков, а холодный ветер по ночам стучит в окна и нашёптывает истории о призраках. Такие истории Костик любил, и как раз затормозил у дома на перекрёстке, чтобы заглянуть в тёмные окна и придумать очередную байку для приятелей.

Но вместо вдохновения Костика ждало разочарование. Калитка во двор была приоткрыта, за ней кто-то ходил и громко разговаривал.

«Наверное, очередные покупатели приехали», – решил Костик. Подкрался ближе, чтобы подслушать. И вздрогнул от неожиданности, когда девчачий голос громко сказал:

– Заходи, не стесняйся!

Костик замер. Калитка скрипнула, открылась шире, и в проёме показалась девочка. Волосы у неё были чёрные, как у цыганки, заплетённые в две косички, а платье белое, с рукавами-фонариками и рюшами по подолу. А ещё на ней не было ни куртки, ни свитера, хотя день выдался прохладный.

– Велосипед тут оставь, никто не возьмёт.

Костик на всякий случай огляделся по сторонам. Девочка хихикнула и поманила его пальцем.

– Привет, – поздоровался Костик. – А ты откуда?

– Я тут живу.

– Всё-таки купили дом, значит? – расстроился Костик и тут же спохватился: – Ой, то есть здорово, конечно, с новосельем!

– А ты чего у забора стоял? Потерял кого?

– Мы с ребятами тут три года приведений высматриваем. – Костик прислонил велосипед к забору. – Больше не будем, конечно, раз вы сюда переехали.

Девочка кивнула и жестом пригласила зайти. Из кустов выпрыгнула большая белая кошка, скользнула мимо Костика и зашагала рядом с девочкой. Костик хотел спросить, как зовут кошку, но внезапно на дорожке появилась ещё одна такая же. Бросила на него пронзительный взгляд и поспешила к девочке. А когда с дерева на тропинку спрыгнула третья, очень похожая на предыдущих, Костик от удивления разинул рот.

Девочка опустилась на скамейку и похлопала по ней ладонью. А кошки тут же уселись у её ног и одновременно посмотрели на гостя – что, мол, не садишься? Скамейка была старая и склизкая от плесени, а платье белее снега, но девочку это ничуть не беспокоило.

– Хм! – только и смог сказать Костик.

Присел рядом, но на самый краешек, чтобы не запачкать джинсы.

– Посидим немного? – предложила девочка. – Тут такой чудесный воздух. Осенью листья пахнут пряностями, не замечал? Как булочки с корицей, ромовый пунш и яблоки в карамели.

Булочки с корицей Костик пробовал, а про остальное даже не слышал, поэтому перевёл разговор на другую тему:

– А не замёрзнешь? Октябрь, а ты в одном платье.

– Что ещё носить в октябре, если не платья? – удивилась девочка.

Костик в ответ пожал плечами: странные существа девчонки, загадочные, поди пойми.

– Эва! – рявкнул кто-то над головой, и Костик от неожиданности чуть не свалился со скамейки. Кошки возмущённо зашипели и сбились в одно пушистое белое облако. – Эва, ещё рано ужинать!

– Я и не собиралась, – отозвалась девочка.

Перед детьми возник огромного роста человек с лысой бугристой головой и уставился на Костика колючими голубыми глазами:

– А это что? – спросил он, облизнувшись.

И плотоядно улыбнулся, как будто оскалился.

Костик заёрзал на месте. Захотелось убежать, но Эва взяла его за руку и крепко сжала холодными пальцами.

– Это мой октябрьский гость, папа, – сказала она спокойно.

– Вот как! – прогрохотал папа, и хищная улыбка пропала с его лица. Казалось, он немного расстроен. – Ну что ж, твоё право. Но жаль, очень жаль! Пахнет преаппетитно. И по размеру подходит. Отличный экземпляр. Пусть в следующий раз заглядывает без приглашения.

Он подмигнул Костику, развернулся и, тяжело топая, скрылся в саду.

– Я, наверное, пойду, – пробормотал Костик.

Стало не по себе, потому что папа Эвы показался ему похожим на бандита.

– Он просто шутит! – Эва замотала головой, и её косички затрепыхались, как змейки. – Пожалуйста, не уходи! В следующий раз у меня гость будет только через год, и то если повезёт.

– Тебе можно приглашать гостей раз в год? – поразился Костик и, если честно, не поверил. – Почему?

– Такие в доме правила. Если гости будут приходить слишком часто, опять придётся переехать. Но что поделать, семью не выбирают. – Эва вздохнула, соскользнула со скамьи и расправила рюши на платье. – Прогуляемся? Покажу тебе свой секрет.

Кошки с готовностью запрыгали по тропинке. Костик тоже встал, брезгливо отряхнул всё-таки прилипшую на задний карман джинсов плесень. Искоса глянул на платье Эвы: по-прежнему белоснежное, ни пятнышка.

– Тайны я люблю. А вы откуда приехали? – рискнул спросить он, а сам подумал: «Наверное, из-за границы. И имя чудно е`, и порядки, и шуточки. А вдруг от полиции скрываются, вот и купили никому не нужный дом? Эх, не стоило спрашивать!»

Эва молча улыбнулась. Снова взяла Костика за руку и повела к дому.

Там, на маленькой грядке под окном, торчали в разные стороны растопыренные листья. А на земле, среди скрученных в спирали побегов, лежали оранжевые тыковки.

Костик разочарованно хмыкнул. По его мнению, огород никак не тянул на секрет.

– Смотри! – Эва присела на корточки и потрогала тыкву пальцем.

Та в ответ протяжно взвизгнула, а на оранжевой кожице проступило сердитое лицо. Костик от неожиданности сказал: «Ух!» Тыква казалась похожей на отрубленную голову.

– Это для фонарей, – с гордостью сказала Эва. – Мой эксперимент. Недостаток один: визжат громко. Но, надеюсь, к следующему октябрю я что-нибудь придумаю.

– Офигеть! А можно мне? – Костик зачарованно протянул руку к грядке.

«Вот это фокус! Аниматроника, что ли? Как в парках развлечений. Точно, они хозяева передвижного цирка! Поэтому и кошки дрессированные».

– Конечно! – Эва отодвинулась, а Костик осторожно ткнул пальцем понравившуюся тыкву.

Овощ заверещал так, что в ушах зазвенело, а рожица проявилась злобная, с оскаленным ртом.

– Эва, можно потише? Мешаете вести урок! – раздалось со стороны дома.

Костик обернулся. Увидел на крыльце высокую женщину в длинном чёрном платье и вуали, скрывающей лицо.

– Прости, мамочка! – покорно отозвалась Эва. – Мы больше не будем шуметь.

– А это у нас кто? – Женщина будто пролетела по воздуху.

Аккуратно взяла Костика за руку и уколола в палец острым ногтём. А потом задумчиво слизнула выступившую капельку крови.

– Ай! – только и смог сказать Костик, испугавшись.

– Мама! – Эва укоризненно покачала головой. – Ему ещё рано.

– Да, – согласилась женщина. – Но проверить стоило. Приходи лет через восемьдесят, мальчик. С удовольствием буду тебя учить.

И она бесшумно, как привидение, скользнула обратно к крыльцу.

– Мама очень серьёзно относиться к преподаванию, – извиняющимся тоном сказала Эва Костику.

– Твоя мама кто-то вроде репетитора? – с сомнением спросил Костик, разглядывая уколотый палец, но на нём не было ни царапинки. – А чему она учит?

– Как быть мёртвым, – с готовностью отозвалась Эва. – В основном детям, им сложнее без подготовки, но и взрослым тоже иногда даёт уроки.

– И много у неё учеников? – Костик всё ждал, когда Эва скажет что-то вроде «ха-ха, я пошутила, моя мама преподает математику», но она оставалась серьёзной.

– Сейчас, кажется, пятеро. Хочешь посмотреть?

Костик мотнул головой, но Эва уже тащила его за руку к двери. Белые кошки, перепрыгивая друг друга, скакали впереди. Кажется, они, как и Эва, радовались гостю.

Внутри дом выглядел куда больше, чем снаружи. Высокий потолок расчерчивали широкие балки, посредине висела хрустальная люстра, а на второй этаж, которого (Костик знал точно) у дома на перекрёстке не было, вела деревянная лестница.

– Сюда. – Эва потянула Костика за собой.

Они оказались в комнате, где в большой железной ванне сидело мохнатое существо с волчьей головой. Оно намыливалось шампунем и громко фыркало, пуская мыльные пузыри.

– Ой, не сюда. Извините!

В следующей комнате толстый старичок в шляпе из гигантского мухомора пил чай с печеньем, подозрительно похожим на сушёные человеческие пальцы. В его бороде копошились мыши, собирали падающие крошки и противно пищали.

– Да что такое! – расстроилась Эва. – Мама! Ты опять без предупреждения поменяла планировку! – И сказала старичку: – Извините, мы ищем классную комнату.

– Я бы лучше домой... – сказал Костик, заикаясь.

Он никак не мог отделаться от ощущения, что заснул и надо срочно просыпаться, а голова у него закружилась. Для аттракциона всё здесь казалось слишком настоящим.

– Кажется, твой гость уже испугался, дорогая. – Женщина в вуали возникла из воздуха, склонилась над Костиком и ласково погладила по волосам. – Хватит с него.

– Ну мам! – Эва поджала губы. – Я ещё столько всего не показала!

Белые кошки тоже обиженно замяукали и стали тереться пушистыми боками о джинсы Костика, как будто не хотели отпускать. Но мама Эвы взяла его за руку и вывела из дома прямо к калитке. А потом исчезла.

– Придёшь в следующем году? – с надеждой спросила Эва. Кошки жались к её ногам и смотрели на Костика вопросительно. – Только никому не рассказывай про нас, это секрет.

– Приду! – выпалил Костик, потому что понял: только что с ним случилось что-то жуткое, интересное и даже немного опасное.

Он схватился за велосипед, по-прежнему стоящий у забора, и крепко стиснул руль. Голова сразу перестала кружиться.

– Тогда до будущего октября! – Эва захлопнула калитку, и стало тихо.

Костик потряс головой, ущипнул себя за руку. А потом посмотрел в щель между досками забора.

Ни девочки в белом платье, ни трёх одинаковых кошек. Тропинки между деревьями были засыпаны палой листвой. А на видневшейся между яблонями входной двери висел большой и ржавый амбарный замок.

Трель велосипедного звонка за спиной заставила Костика подпрыгнуть от неожиданности.

– Что-нибудь высмотрел? – спросил Ваня Соломкин, тормозя на обочине.

Костик протёр глаза и посмотрел в щель ещё раз. Дом и сад выглядели совершенно заброшенными.

– Да так, – неуверенно сказал он.

– Может, там склад контрабандистов? – предположил Ваня.

Он недавно прочёл книгу про секретных агентов, и ему везде мерещились тайные базы.

– Может, – согласился Костик, а сам подумал: «Или, например, секретный аттракцион ужасов. Или настоящая семейка вампиров и оборотней».

– Спорим, дом так никто и не купит?

– А чего спорить? И так понятно, кому он с привидениями нужен.

– Вот и я говорю, – кивнул Ваня. – Поехали? Наперегонки?

– Ага. – Костик взобрался на велосипед и бросил украдкой взгляд на тёмные окна дома.

Показалось, мелькнул за стеклом белый кошачий хвост, потом появилась Эва и помахала рукой. Костик моргнул, всё исчезло.

Ваня с воодушевлением закрутил педали. А Костик не спешил его обгонять, сочиняя для друзей байку пострашнее. Ведь старому дому на перекрёстке лучше оставаться необитаемым. Хотя бы до следующего октября.

Оксана Иванова-Неверова

Без мозгов^[6]

УПАЛО И... РАЗБИЛОСЬ

Всё началось с самой обычной драки. Юрик Огурцов написал на доске «Старый конь – прид...» Закончить он не успел, но вряд ли это было слово «придёт». Миха Староконь сразу это понял и рванул навалять Огурцу, устилая путь сброшенными с парт учебниками.

Чтобы вы понимали, Конь – жуткий человек, и Огурец был обречён. Миха просто впечатал Юрика в доску так, что за стеной, в учительской подсобке, она же лаборатория, что-то упало. И разбилось, судя по звуку. Это был очень зловещий звук, потому что на днях привезли новые экспонаты для кабинета биологии. Рассказывали про разные штуки в формалине, но что конкретно украсит наши полки, никто не знал. Все ждали «лёгкие курильщика» или «печень алкоголика», как на выставках «Мир тела», или ещё лучше – уродцев, как в Кунсткамере.

Возможно, одного такого уродца Миха Староконь уже укокошил, и Миху это остудило. Рина Викторовна, биологичка, жуткий человек, похлеще Коня. Поговаривали, что она заставила одного пацана выпить какой-то раствор, и он – пацан этот – забыл своё имя, и вообще в школу больше не ходил. Ни в нашу, ни в какую, потому что его в зоопарк сдали.

Рина – наша классная. В целом человек она хороший. Но во всём, что касается дисциплины – беспощадный. С Конём, правда, большинство учителей не особо хотят связываться, но к Рине это не относится. Она связывается со всеми.

Если кому реально светит зоопарк, так это Коню. Он же агрессивный, ему и так постоянно про спецшколу намекают, но до сих пор почему-то не перевели. Конь вообще неоднозначный персонаж, если присмотреться. Я не понимаю, как он к нам попал. Нас же в шестой класс гимназии из разных школ города собирали, экзамены, все дела, программа экспериментальная. Поэтому нас всяко психологически тестировали. Мы не дураки, конечно, заполнили всё, как надо. Так что повышенная мотивация к учёбе из нас прямо-таки пёрла. Но Миха... Трудно поверить, что никто из учителей вовремя не заметил, как из него прёт неадекват.

Я подозревал, что у Коня влиятельные родители. Во-первых, о них никто никогда не говорил. Причём все как-то быстро поняли, что прессовать на эту тему Коня бессмысленно. Во-вторых, Миха влился в образовательный процесс в середине учебного года, что для гимназии со вступительными испытаниями... Скажем так, не вполне привычно. В-третьих, именно Михе отчего-то чаще остальных напоминают о важности хорошего образования. И сам Конь, кажется, не против его получать. Иногда я вижу, как во время урока он подаётся вперёд, и смотрит, и слушает... Словно ему не про климатические пояса рассказывают, а про топовый игровой ноутбук.

Эти приступы познавательной активности, впрочем, не мешают Михе пугать собой всех подряд. Коняшка действует на опережение: малейший раздражитель и н-на тебе, копытом в лобешник. Должно быть, у него серьёзные проблемы с самоконтролем. Как у щенка: и затормозить вовремя не может, и силу укуса рассчитывать не научился. Из смелых в нашем классе остался только Юрик Огурцов. Который сказал, что конскую придурь он из принципа терпеть не станет. Но это Юрик, у него принципов, как у Коня силы. Остальные Миху за версту обходят.

Я ещё и потому обхожу, что уверен: Конь сложнее, чем кажется на первый взгляд. Никогда не знаешь, что он выкинет. Есть в нём что-то умное за видимой агрессией. И это умное из него время от времени вылезает как-то пугающе. Ощущение такое, что сам Миха не вполне понимает, откуда у него что в голове берётся. Вот он считается хулиганом. А Юрик, например, считается хорошим учеником. Но я заметил, что Миха, несмотря на отрицательный имидж, четверть закончил без троек. А Юрик – с тройками, хотя и старался ради матери. И ещё я заметил, что никто с конячьими странностями не борется. Потому что вокруг Коня плотным туманом стоит аховая репутация. Он её нарочно генерирует. Не хочет, чтобы кто-то совался в его жизнь. И никто не суётся. Но я вижу, что Миша Староконь полон сюрпризов, о которых мы, если и узнаем, то вряд ли обрадуемся.

Я, кстати, сделался таким внимательным после того, как стал лузером. А до шестого класса я был в топе. Симпатичным я был пацаном, сам себе нравился. Чуб волной, костюм с иголочки, кроссы белые на липучках. И отличник, да. Все ученики, поступившие в шестой гимназический, в своих школах были, так сказать, интеллектуальной элитой.

Из моей сильной школы многие попали в гимназию. Но больше, чем на две трети, нас разбавили разными другими умниками. И вот тут... когда нас собрали в одну выдающуюся кучу, оказалось, что не все одинаково выдаются – среди отличников тоже есть иерархия. И не помогают без внутреннего наполнения ни чуб, ни прикид. Такой я извлёк жестокий урок в юном возрасте.

Вот Лидочка Рубанова из нашего бывшего класса и в гимназии почти ни в чём не просела. Маринка Дёмина, тоже наша, Лидочке не уступает. Юрик перешёл в разряд троечников, а я... ни рыба ни мясо. По важным для меня предметам я всё ещё отличник, но из-за них остальные не тяну. В общем рейтинге я попадаю аккурат в серединку. Я – посредственность.

Есть у нас такой Пётр Брынцалов. Семиклассник из совета школы. Его нам первого сентября в кураторы назначили, как будто мы без него в новом здании заблудимся. Про этого Петра я вообще не понимаю, зачем он в гимназию ходит. Собирал бы манатки и отчаливал в институт уже. На других отличных отличников я как бывший отличник не злюсь. А на Брынцалова злюсь – не спрашивайте. Я об этом никому не рассказываю, подумают ещё, что завидую.

Я читал, что когда вот так собираются все умные, и выясняется, что половина из них дураки, люди из разряда «дураков» уходят в депрессию. Я в депрессию не собирался, поэтому начал вырабатывать в себе созерцательно-философское отношение к жизни, как мудрый орёл на вершине скалы. Словно бы вся школьная суета – это игра в 3D, а я – в ознакомительном фрагменте: немного включён в процесс и надежно защищён очками от суровой реальности.

Так вот, на этой неделе игра развернулась особенно интересная. И началась она с обычной драки, которой, в общем, и не случилось. Потому что два барана банку расколошматили раньше, чем успели сцепиться рогами.

Когда зазвенело стекло, Конь замер, как обезьянка, которая набедокурила. И прищурился, словно великую мысль поймал. Тут бы Юрик мог дать ему промеж глаз, уж больно подходящий момент. Но Юрик по факту никому промеж глаз дать не может, все его драки – прыжки с маханием руками. Так что он немного помахал кулаком перед конским носом и успокоился. Тем более, что Миха интерес к драке потерял и капитально ушёл в себя. То ли оправдания измысливал, то ли на самом деле струхнул.

Суд да дело, Огурец с Конём сели за парты, как культурные, и биология тихо прошла. Рина Викторовна появилась перед звонком, в подсобку ей некогда было заглядывать. А после урока её вызвали к директору, и мы по-быстрому разбежались, как тараканы. Миха отчего-то до конца учебного дня ходил на автопилоте. Я всё гадал, что его тревожит. Учитывая разрушительный потенциал Коня, разбитая банка вообще не должна была его беспокоить. А вот Огурцова, с его принципами и мамой-воспитательницей, ещё как.

Накрыло Юрика к вечеру. Врать он не умеет, так что я разумно предположил, что прямым вопросом Рина его расколет. А мать добавит. Не подумайте, у Юрика хорошая мать. Просто она одна его воспитывает, так что на ней ответственность. Она и голос-то редко повышает, но вздыхает так, что лучше бы орала. За банку она Юрика точно ругать не будет. А вот за то, что сразу не сознался, навздыхает.

В общем, Юрик прислал мне голосовое сообщение: «Слышь, Севка! Не спишь ещё?

Слышь, не спи! Может, в школу завтра не ходить? Рина, слышь, одной девчонке башку чем-то набрызгала, и девчонка стала лысой и тупой!»

Я вздохнул. Скорее всего, девчонка была тупой изначально. А чтобы оставить кого-то без волос, надо сначала понять, кого. Кроме Юрика и меня, звон слышал только Конь, а он будет молчать. Правда, на месте Юрика я бы и так биологии боялся, он мушку дрозДофилой называет. Юрик говорит, это потому, что он сын мегаполиса. Но я знаю подлинных сынов мегаполиса – они коров только на картинке видели, а у Юрика бабушка в деревне. Химия начнётся – Огурцу точно хана придёт. Выкинут из гимназии, как птенца из гнезда. И останусь я среди придурочных Коней и заумных Брынцаловых одинокой унылой рыбой-каплей.

«Может, не пропускать школу из-за какой-то банки?» – осторожно написал я Юрику, понимая, что выгляжу занудой.

«Не-не, я отсижусь, – пиликнул Юрик. – Прикинусь больным, а ты держи руку на пульсе».

«Ок», – дежурно маякнул я, уже засыпая.

Про часы я, конечно, не подумал, поэтому утром случилось то, что случилось.

КТО РАНО ВСТАЁТ, ТОМУ ЖИЗНЬ НАПОДДАЁТ

У меня телефон старый, допотопная модель, каких уже не выпускают. И в этом я сам виноват. Мой новый водостойкий смартфон неожиданно и подло оказался не водостойким. Ну и всё. Отец сказал, раз мы с Юриком такие дятлы, то могли бы головами постучаться – черепа же крепкие. Банально, в общем, но сказал он верно, – череп я бы вряд ли расшиб, а с телефоном... скорее новый айфон дважды выпустят, чем моё барахло удастся заменить.

Так вот, оказалось, что в старом телефоне программка какая-то стояла для перевода часов. Помните, в мезозое время переводили, чтобы увеличить световой день? Осенью – на час назад, весной – на час вперёд. Короче, на следующий день у всех было семь утра, а у меня в телефоне – восемь. На учёбу я добираюсь сам, гимназия рядом. Бывает, к нулевому уроку назначают прийти, или мы просто пораньше стусовы-ваемся, если кому надо домашку списать. В общем, дома никто не удивился, что я рано отчалил.

И припёрся я в школу раньше всех на целый час. Я это только на входе понял, когда охранник забубнил. Ходят, мол, всякие, прокрадываются в здание, пока нет никого. Хамят ещё. А потом звонки ломаются, эвакуации объявляются...

Я и сам был не рад. У нас, малолетних геймеров, и так хронический недосып, а тут ещё час самого сладкого утреннего сна украли. И потом, разве я хамил? С вахтёршами и охранниками я всегда молчу в тряпочку, с ними пререкаться себе дороже. Так что я втащился безмолвно на второй этаж и лёг на подоконник. Даже в телефон не хотелось тупить. Я лежал в полутемной рекреации и представлял, каким лохом буду выглядеть, когда подтянутся одноклассники.

И тут я услышал стон, а вслед за ним знакомый звук. С таким звуком наша кошка однажды на даче исторгла съеденную мышь. Я выкатил глаза, как камбала на охоте, а потом... встал и пошёл, точно зачарованный.

Я смотрел много ужастиков, и всегда думал, какие там все идиоты. Глупо лезть на чердак, если там воют. Или спускаться в подвал, если там хрипят. Или открывать окно на стук в ночи. И уж тем более – выходить на крыльцо и спрашивать: «кто здесь?».

В общем, я знал технику безопасности, но всё равно шёл. Я уже увидел, что дверь кабинета биологии приоткрыта. Сразу я этого не заметил, потому что свет не горел! Кому ещё понадобилось заявиться в такую рань?!

Я подкрался к двери и заглянул в щёлку. В темноте что-то сипело и булькало. Не словно кого-то ели, а будто кто-то тонул и пытался позвать на помощь. Но захлёбывался.

Из лаборатории – той самой подсобки за доской – вдруг пробилась полоска света. Мягкого, чуть сиреневого, как от ультрафиолетовой лампы. Полоска становилась шире, и я догадался, что утопленник выйдет сейчас из комнаты и...

Я отскочил от двери и вжался в угол за огромной кадкой с лимонным деревом.

Я слышал, как в кабинете задели парту и уронили стул. Потом щёлкнул выключатель, и в коридор вышла Рина Викторовна. Она шла очень прямо, как заведённая, и булькала горлом. И она шла... ко мне! То есть к дереву, за которым сама ухаживала и плодами которого обещала угостить нас – отличников-биологов.

Она смотрела прямо на меня, только... похоже, не видела вообще ничего. Рина топала, не сворачивая и, наверное, врезалась бы в кадку, но... её окликнули. Так мне, во всяком случае, показалось. Показалось, что из кабинета прошелестели: «Сестричка!». Может, кому-то было плохо, и звали медсестру. Может, кто-нибудь по ошибке выпил реактив, а у Рины случился шок. Я хотел было вылезти, – нелепо прикрываться лимоном, когда каждая секунда на счету, но... Я одеревенел, как комодский варан на холоде, и жил только глазами. В любом случае Рина Викторовна вернулась. Как бы нехотя, словно её на верёвке подтягивали. Она даже попыталась ухватиться за косяк, но веревку дёрнули посильнее. Рина качнулась, неловко переступила порог и... почему-то заперлась изнутри.

А я просидел за кадкой до начала движухи в коридоре. Больше из кабинета биологии никто не выходил. Посторонних звуков не доносилось, значит, так или иначе, Рина всё уладила. Или... не уладила?

Когда пришла Лидочка Рубанова и толкнула дверь, та открылась. Я подождал, как положено в ужастиках, не всадят ли в Лидочку копьё, но она была живее всех живых, так что я просочился следом.

Рина сидела за учительским столом целая и невредимая. Даже слишком, я бы сказал, невредимая – успела выдуть две чашки чая, пока мы раскладывались. Правда, пила она торопливо, прихлёбывая и вытягивая губы, как лось, пытающийся ухватить кусочек сахара. Мне стало неловко, как бывает, когда видишь взрослого уважаемого человека в неприглядном положении. Если Рине Викторовне утром было плохо, едва ли она обрадуется тому, что я стал свидетелем её недомогания. Так что я спокойно разложил тетради и решил не афишировать своё раннее появление в школе.

Пока в класс не набежала толпа, можно потрещать с учителем за жизнь, или даже узнать оценки, которые ещё не оглашали. Я уже было спросил про чай с лимонами с дерева в кадушке – когда же? – но тут пискнула Лидочка. Я бы тоже пискнул, потому что сам не понял, как Коню удалось бесшумно прокрасться в кабинет. Шагов мы не слышали, совершенно точно. Однако Конь был здесь – стоял около Лидочки и молча издевательски улыбался. Лидочкин рот уже округлился, чтобы произнести обидное «болван», но она вовремя вспомнила про нашу малочисленность и прикусила язык.

Весь урок Рина как-то странно нас рассматривала. Временами она задумывалась, замолкала на полуслове и грустным бассет-хаундом вглядывалась в кого-нибудь из учеников. Я-то понимал, что она давит на психику по поводу кокнутой банки. И ещё понимал, что мы с Конём выдаём себя. Потому что в какой-то момент Рина перестала блуждать взглядом и сосредоточилась исключительно на нас. Я сообразил, что сокрытие преступления делает меня сообщником, и ещё больше занервничал. Миха так вообще шёл пятнами, чесал уши и елозил ручкой с таким напором, что, наверное, прорвал тетрадь. К концу урока Рина стала смотреть на него с особенным подозрением.

Когда я понял, что становлюсь похож на Миху, то поднапрягся и стал думать о баскетболе, чтобы переключиться. Дело в том, что биология мне нравилась. И Рина Викторовна, получается, тоже. Я уже знал, что поговорю с Юриком, а потом мы вместе расскажем ей про банку. Объясним, что не нарочно внесли разруху. Или Юрик сам объяснит, если решится, а я в коридоре подожду для поддержки. Юрик дико совестливый, он скрывать всё равно не сможет. А Рина поймёт, я уверен. Ей и правда можно многое рассказать, и многие рассказывают. Но прямо сейчас я был не готов. Без Юрика это выглядело бы стукачеством.

Чтобы принять безучастный вид, я начал сравнивать лыжную секцию, которую бросил, с баскетбольной, в которую влился, и в конце концов отвлёкся. Тогда я ещё не знал, что это спасло мне жизнь.

Рина выбрала Коня.

ДРУЗЬЯ ОСТАЮТСЯ В БЕДЕ

Набрав домашнее задание в электронный дневник, Рина Викторовна уставилась на Миху:

– Миша Староконь, останься, пожалуйста.

По ходу Юрик всё правильно просёк, накостыляют сейчас Коню и в хвост и в гриву. Рина как-то неприятно воодушевилась, даже синие глаза приобрели фиолетовый отлив. Мне со второй парты от окна это было хорошо видно.

Внутренне я Михе очень сопереживал, а внешне – торопился на следующий урок, как примерный ученик. Перемена дана для повторения пройденного. А не для того, чтобы банки с печенью курильщиков колошматить.

На математику Миха запоздал, тихо сел на последнюю парту и отмалчивался. Я чуть голову не свернул, всё искал у него признаки облысения. Волосы у Коня торчали, как обычно, рыжим ёжиком. Но сам он был какой-то удручённый: не жевал шарики из бумаги, не пулял их через ручку в Рубанову, подушку-пердушку – и ту ни разу не достал. Только облизывал всё время губы, как муравьед. И вообще, складывалось впечатление, что он очень устал.

– Миша, ты не заболел? – спросила математичка.

– Можно выйти? – бахнул Конь.

И, не дождавшись разрешения, вывалился в коридор.

– Ему на биологии влетело, – объяснила Маринка Дёмина. – Он экспонаты разбил.

Математичка кивнула, словно не сомневалась в способностях Коня, а я дёрнул Маринку за рукав, мы с ней вместе сидим:

– Откуда ты знаешь?! Про экспонаты?

– Я видела, как Конь дубасил Огурца. А потом осколки в Рининой мусорке. Слушай, ну Миху каждый вычислит, он один у нас цунами-землетрясение.

– А что разбилось-то? Ну, что в мусорке было? Лёгкие? Печень?

Маринка задумалась, убрала за ухо чёлку со лба, почесала бровь:

– Знаешь, кроме осколков, ничего не было. Разве такое в ведро выбрасывают?

– А ты...

Математичка на нас зыркнула, но промолчала. Потому что Маринка – всеобщая любимица. Не какая-то особенная красавица, а просто девчонка: обычные волосы до плеч, глаза обычные – карие, рот... ну тоже, рот как рот, внизу зубик один кривой. А общее впечатление... как от девочки с открытки в стиле хюгге, на которых она, кстати, помешана. Странное дело, учителям Дёмина нравится, но и одноклассники при этом не злятся. Мы замолчали на время, но вопрос я не закрыл. Маринка помогала убирать подсобку и могла знать про содержимое банок.

По горячим следам я подловил Дёмину в столовке. Мог бы и на уроке каком-нибудь, но на второй парте не больно-то разговоришься. Поэтому я дождался, когда её подружки отчалят с остатками макарон, и подсел как бы случайно доедать около Дёминой свою котлету.

Не подумайте, что я её подружек стесняюсь, просто так принято – на переменах девчонки с девчонками, мальчишки с мальчишками. Маринке, правда, плевать, она сама, когда захочет, подходит, не соблюдает школьный этикет. Так что она не удивилась, а спокойно мне свой компот подвинула и сразу догадалась, что меня мучает нехватка информации.

– Не получилось нормально посмотреть. – Она даже вздохнула. – Там Конь всё время ошивался. Пытался помочь, но только мешал. Всё выхватывал прямо из рук, сам психованный. Я и не разглядела толком. По-моему, там были медузы.

– И всё?

– Почему сразу «всё»?! Красивые! Похожие на... ядерный взрыв. Меня это напугало немного, но всё равно красиво. Такая шапка на ножке, а вокруг неё щупальца ленточками... Как будто из парафина сделаны, трудно поверить, что настоящее. Я и подумала, может, фейк. Ну, знаешь, как грибы пластмассовые в начальной школе. А зачем тебе?

Я и сам не знал зачем. Затем, наверное, что друг у меня всего один, и тот в гимназию не пришёл. Значит, мне остаётся внимательнее, чем обычно, смотреть и слушать. Так я себя развлекаю – типа смотрю стрим про образовательный процесс. Вы бы удивились, сколько чужих секретов хранит моя голова.

Я, например, вижу, что Лидочка Рубанова перестала в математику втыкать. И все самостоятельные потихоньку списывает у соседки – Ольки Кусковой. И Олька эта очкастая в последнее время начала Рубанову мало-помалу шантажировать. Сначала всё некритично было: булочку купи, шоколадкой угости, лайкни-подпишись. А вчера Рубанова калькулятор Ольке принесла. Плоская панелька в форме собачки, на пузе – кнопочки. Тут я понял, что Кускова взяла разбег. А Рубанова по-крупному влипла, сама бы она собачку не отдала – она на всех этих зверюшках крепко сдвинута.

Хотя это их дело. Я к тому только, что, если смотреть в оба, люди всегда себя выдают: жестами, позами, выражением лица, положением в пространстве... И когда что-то выпадает из привычного узора, ты немедленно это улавливаешь.

Экспонаты тоже не вписались в обыденность. Странно, что Рина Викторовна до сих пор на стенд ничего не выставила. Разве трудно донести до шкафа пару банок? Но она про них словно забыла. К тому же я чувствовал себя уязвлённым: Рина всегда поддерживала меня с биологией. Доступ дала к одному учительскому ресурсу, и видосики иногда присылала, и книжки разные приносила... А экспонаты – зажала.

На этой грустной ноте к нам подошёл Миха-Конь, и мы с Маринкой переглянулись. Конь в жизни к девчонкам не подходил, атаковал всегда издалека. Маринка нахмурилась, а я на всякий случай прикинул, много ли будет ора, если залепить в Коня остатком котлеты. Вилкой я боялся обороняться, вилкой мне один раз Юрик четыре дырки сделал во лбу, хотя и не со зла.

Но Миха на нас даже не посмотрел. Он взял Маринкин компот – почти уже мой – и опрокинул его в свою конскую глотку, словно в воронку.

Маринка взяла меня за руку и осторожно потянула к выходу. Я немного растерялся: не каждый день девчонки меня за руку берут. Так что я пошёл, но в дверях оглянулся. Конь стоял у мойки, куда уносят грязную посуду, и вливал в себя остатки компота из чужих стаканов.

А Юрик заболел по-настоящему. Заразился ветрянкой от трёхлетней соседки. Я ветрянкой уже болел, мне плевать, так что я после тренировки сразу дёрнул к Юрику. Мне надо было обсудить с ним все эти странные вещи: Рину с пустыми глазами и бесповоротно одичавшего Коня.

– Он меня навещал, – сообщил Юрик, стоявший у окна.

– Че-е-его?!

– А что такого? – спросил Юрик. – Разве Миха плохой друг? Он сразу пришёл. А ты, наверное, только после баскетбола вспомнил.

– Юрик, ты... обалдел?! В субботу же игра с седьмыми классами. Они нас порвут, если облажаемся.

Я не стал добавлять, что их капитан – Петька Брынцалов. Который меня раздражает без видимой причины. Если залезть в мою голову поглубже, то причины, конечно, найдутся. Но я предпочитаю думать, что Петька бесит меня просто так.

Юрик смотрел с укоризной. Мне стало с одной стороны неловко, а с другой – обидно. Миха ему теперь друг, пусти коня в огород...

– Ну и как там Миха? – Я изо всех сил изображал безразличие. – Небось, и паролем от игрового аккаунта поделился?

Юрик вздохнул, как взрослый: снисходительно и противно.

– Юрик, – сказал я. – Ну ты же не умираешь. Если бы ты правда умирал, я бы к тебе сразу прибежал.

– А, – сказал Юрик, – понятно.

Из этого «понятно» выходило, что я какой-то ненадёжный товарищ и вообще так себе человек. В ванной шумела вода: кто-то собирался мыться. Юрик стоял у окна, сложив руки на груди, подпирая подоконник.

– У меня припадок был, – сообщил Юрик как бы между прочим.

– Серьёзно?! Юр... – Я оглядывал его, стараясь понять, каково это, упасть и валяться, а потом прийти в себя. – Больно было? А мама что? Тебя в больницу теперь?

В детстве у Юрика случалось что-то вроде полуобмороков – внезапные головокружения, а пару раз он реально терял сознание. Его даже со школы снимали, на обследование.

– Мама не знает, – спокойно сказал Юрик. – Мы с Конём решили не рассказывать. Тем более, я быстро пришёл в себя. Это возрастное.

Ну... наверное. Юрик в последнее время резко вымахал. Я слышал, как его мама говорила моей, что из-за этого снова может наступить обморочный период. Так бывает, пока давление не наладится. Я выучил наизусть, что нужно делать, если Юрик вдруг упадёт. Только он никогда при мне не падал. А при Михе завалился.

– А сейчас?.. – Я заглянул Юрику в глаза, и они показались мне какими-то поблёкшими, не таким карими, как обычно. – Ты... нормально себя чувствуешь? Точно?

Он поморщился, как будто не верил в мою искренность. Как будто я заволновался, только когда узнал, что ему было плохо. А до этого я как будто плевать на него хотел.

– Лучше некуда. – Юрик втянул щёки, прислушался к шуму воды и скривился мне в ответ. – Как видишь, не умираю.

Мы оба помолчали, разговор не клеился.

– Я пойду, наверное. – Я пожал плечами.

– Иди, – согласился Юрик, не сдвинувшись с места.

Я понял, что пальто и шляпу мне не подадут, и пошёл. А должен был остаться. Окопаться в комнате, как чешуйчатый панголин. Найти какие-то слова, не знаю, хлопнуть Юрика по плечу, пошутить в конце концов. Но я был не в себе. С переходом в гимназию я как будто начал всё потихоньку терять. От лыж отказался, в оценках скатился, моральное равновесие пошатнулось, и дружба... неужели и дружба дала трещину?!

Я стоял на площадке возле лифта, никак не решаясь нажать на кнопку. Там, в квартире, когда прощались, мне показалось, что Юрик смотрел на меня выжидающе. Как будто хотел, чтобы я побыстрее ушёл. И я вдруг подумал: может, он ждал чего-то другого. Может, хлопка по плечу как раз. Мы бы засмеялись, зарубились в какую-нибудь игру, и всё стало бы по-прежнему: легко и понятно.

Я развернулся и позвонил в дверь. Нашим дружбанским сигналом позвонил – два отрывистых. Только... никто не открыл.

КОМУ МОЗГОВ?

Всю ночь что-то не давало мне покоя. Что-то вертелось на задворках сознания. Что-то было не так. Это из-за Юрика, решил я и задумался.

Ветрянка меня не беспокоила. Ну, почешется немного, великое дело. А потом сиди дома да радуйся, пока корочки не отвалятся.

Обморок? Обморок беспокоил, но... тоже не слишком. Юрик вроде как даже красовался им, нарочно упомянул, чтобы меня уесть. Не сходилось что-то другое, что-то неочевидное.

Я понимал, что должен был выразить больше сочувствия, но и Юрик хорош. Он ведь тоже понимал про игру. И главное, знал, что она важна не только для школьной команды. Меня в играющий состав взяли на испытательный срок. И я поклялся не просто закрепиться, а добиться славы.

Да, я хотел, чтобы моя фотка хоть раз попала в топ новостей на сайте гимназии. И все бы спрашивали, правда ли, что шестые седьмых в баскетбол уделали? И неужели этот пацан, ну, Орлов, то есть я, вытащил всю игру? И что, Брынцалов не сумел сравнять? А, трёхочковые... Да, Орёл – сила, куда там Брынцалову...

А вы бы не хотели так?! Все бы хотели, да не все признаются. А я признался. Друг-то у меня один, проверенный временем. И Юрик сказал: бомби. Ты же не с улицы в баскетбол пришел, а после лыжной секции. Жги, сказал мой единственный друг Юрик Огурцов. Который со вчерашнего дня пропал из всех мессенджеров.

В общем, в школу я приплёлся разбитый и одинокий. Юрик, судя по всему, разобиделся окончательно и не проявился даже в групповом чате. Списался, наверное, с новым товарищем в личке, иго-го, чего изволите.

Я так злился, что не смотрел толком, куда иду, и мой бездумный маршрут закончился в кабинете биологии. Ринина строгость никогда меня не пугала. Я же хочу поступать в медицинский. Только не решил ещё, животных буду лечить или всех остальных.

– Сева? – Рина Викторовна удивилась, но не слишком. Как будто знала, что я приду. – У вас же русский сейчас. Ты кабинет перепутал?

Но я видел: она вовсе не считает, что я перепутал кабинет. Она сидела, наклонив голову, и рассматривала меня как-то... оценивающе. Как кобра перед броском. Я вспомнил взгляд Юрика. Сговорились они все, что ли? Мне нужно было срочно проверить, исчерпал я кредит доверия или ещё нет.

– Рина Викторовна, – решился я. – А покажите медуз.

– Каких медуз, Сева?

– В банках. Экспонаты.

– О. – Она кивнула. – Пойдём.

Мы прошли в подсобку.

Рина Викторовна прикрыла дверь, как обычно делала, когда кто-то из учеников приходил к ней посоветоваться. И указала рукой на стол.

– У меня нет медуз, Сева. Это мозги. Обыкновенные мозги. Многим из вас пригодились бы.

На столе, в банке с формалином, действительно плавал мозг. С натяжкой он и в самом деле походил на облачный гриб. То, что Маринка назвала ножкой, оказалось приспособлением, закрепляющим экспонат. И ленточки наподобие щупалец тоже имелись.

– Это зачем? – Я ткнул в ленточки.

– Указывают разные отделы. Нравится? – Рина Викторовна знала, что я хочу быть врачом.

Конечно, мне нравилось. Я потянулся к банке, но Рина как-то ловко её перехватила, так что я и каркнуть не успел.

– Оставить их я не могу, Сева. По ошибке прислали. Медколледж заказывал, а привезли почему-то нам.

Я по-прежнему протягивал руки, не понимая, как так вышло, что Рина сцапала мозги быстрее меня. Моя растерянность её разжалобила.

– Если хочешь, приходи после уроков – разрешила она. – Посмотришь остальное, пока не забрали.

Я возликовал, потерял бдительность и брякнул:

– А за разбитую банку... не влетит вам?

– За какую банку? – Рина обвела взглядом кабинет, налила себе воды из графина.

– Ну, которую Конь, то есть Миха, то есть... – Я дёрнул себя за ворот водолазки и умолк.

Конь не в одиночку разбил то, что разбил. И банка ли это была? Могла, конечно, колба какая-нибудь хлопнуться, но я точно знал, что лабораторных в тот день ни у кого не проводили. А графин и оба стакана на подносе, как я только что убедился, остались целы. Рина заметила моё внимание к пустому графину и, мне показалось, что-то её напрягло. Она сморщилась, странно булькнула горлом и потёрла переносицу.

– Мигрень. – Рина подошла к окну и опустила рулонные шторы.

В кабинете резко потемнело. Я замер, чтобы не вписаться в ещё какой-нибудь пресловутый экспонат. Сама-то она налим, что ли – светочувствительных элементов в сетчатке глаза нажила?!

– Голова из-за вас лопается, – вздохнула Рина. – Даже глаза от света болят. Где-то у меня аптечка была.

Ринин тёмный силуэт зачем-то потянулся к шкафу. Видимо, головная боль и правда мешала Рине сосредоточиться. Потому что аптечка всегда висела возле выключателя, и все об этом знали. Я попятился к двери, чтобы впустить хоть немного света.

Рина между тем занырнула в шкаф чуть ли не до стены. Между раскрытых дверок я видел едва белеющие в темноте подошвы холщовых туфель, которые она носила на сменку. Звякнул пузырёк, запахло чем-то резким, тяжёлым, сладко-вонючим. Я даже задумался на секунду: что, если лысизм и тупизм – не выдумки старшеклассников?

Я скорее нащупал, чем разглядел сумку с красным крестом.

– Вот. – Я протянул сумку на вытянутых руках, словно отпихиваясь, и одновременно толкнул дверь ногой.

Хотел немного приоткрыть, но не рассчитал силы. Дверь шандарахнула в стену, свет затопил каморку. Бедная Рина Викторовна чуть не застонала. Она вынырнула из шкафа со страдальческим выражением на лице, машинально приложила ко лбу какую-то тряпку и уставилась на меня так, будто я паук-птицеед в процессе пожирания добычи.

Я поскорее шлепнул аптечку на стол. Звякнули пузырьки, одновременно пиликнул мой телефон, и я понял, что опаздываю на русский. На русский опаздывать было нельзя, зла не оберёшься. Поэтому на большой перемене я всегда ставил будильник, чтобы успеть добежать из столовки или со двора.

Ждать я больше не мог, зачем-то поклонился Рине, как болван, пообещал прийти после уроков и умчался. На ходу я решил, что она лазила в шкаф за нашатырём. Как пахнет нашатырный спирт, я не знал. Знал только, что им приводят человека в чувство и делать это надо осторожно, чтобы не вызвать остановку дыхания. Наверное, Рина благоразумно убрала его поглубже. Она всегда была очень вменяемой. Поэтому я старался найти разумное объяснение её поведению, хотя и выглядело оно слегка пугающим.

Так, благодаря русскому, я спас себя во второй раз.

Рина просто не успела.