Name: Сто дней
Author: Михаил Барятинский
ISBN: 978-5-17-189319-4

Михаил Борисович Барятинский
Императрица Мария. Сто дней

В ноябре 1918 года в далеком Омске появился человек, которого так не хватало белому движению, – лидер, вождь, способный поднять на борьбу с большевиками миллионы людей! Думаете, адмирал Колчак? Нет! Императрица Мария Первая! Юная девушка взвалила на свои плечи ответственность, от которой открестились все мужчины дома Романовых. Рядом с ней человек, знающий все наперед, проживший уже одну жизнь и получивший шанс прожить другую. Рядом с ней – спаситель, друг, помощник, наставник и... муж! Он поможет молодой императрице не повторить чужие ошибки, но не застрахует от совершения своих собственных.

* * *

I

День 5 ноября 1918 года в Омске выдался солнечным. Свинцовые тучи, давившие на город накануне, рассеялись. Выкатившееся на небосвод яркое и круглое, как колобок, солнце способствовало выделению серотонина у горожан, что вкупе с легким морозцем формировало хорошее настроение. Да и город стал как-то светлее и чище.

– Добрый знак, – говорили люди друг другу.

С самого утра праздношатающаяся публика, которой в Омске было немало – за последние месяцы население города возросло за счет беженцев из центральной России почти на двести тысяч человек, – стала собираться кучками на Дворцовой улице, у Железного моста, в Лермонтовском саду, а главным образом на горке у Свято-Никольского храма. В храме шла служба, а на улице народ живо обсуждал два события: вчерашнее провозглашение Высочайшего манифеста о восшествии на престол Императрицы Марии I и массовые ночные аресты, прошедшие по всему городу. Арестованных было так много, что ими была забита не только городская тюрьма, но и гауптвахта и казармы в крепости. В том, что эти два события тесно связаны между собой, никто не сомневался. Но если по поводу первого в основном высказывались сдержанно, хотя и несколько растерянно, при этом с ностальгией поглядывая на развевавшийся над генерал-губернаторским дворцом Императорский штандарт, то по поводу второго многие открыто высказывали свое недовольство и непонимание. Если бы гонениям подверглись большевики, а в существовании красного подполья в городе мало кто сомневался, или на худой конец эсеры – известные радикалы, то это еще можно было понять. Но за решеткой оказались и представители всех либерально-демократических партий и движений, да что там говорить, вообще все, кто участвовал в какой-либо политической деятельности.

Это обстоятельство и было причиной обсуждений и споров среди публики поприличнее. Дорогие пальто, офицерские и чиновничьи шинели разделились на два лагеря. Одни утверждали, что это попрание демократических свобод, мол, сейчас не царский режим, ну и традиционно восклицали: «За что боролись?» Оппоненты зло указывали недовольным, что демократические свободы – это анархия и, простите, бардак, особенно в России, что со вчерашнего дня как раз и есть царский режим, ну а за что боролись, на то и напоролись! То-то вас сердешных, борцов с самодержавием, принесло аж из самого Питера в Омск, доборолись на свою и нашу голову.

Публика же попроще не вдавалась в столь высокие материи, а обсуждала совсем другие вещи. На углу Дворцовой и Бухгольца немалая толпа собралась вокруг сухонькой монашки, с воодушевлением повествовавшей о событиях вчерашнего дня, коим она была свидетельницей.

– Вышла она на балкон, голубка, матушка-государыня, краса наша ненаглядная, вся в черном, сиротинушка, тута, значится, и Манифест зачитали. Она ручку подняла и как крикнет: «За веру, за деву Марию, за мной!» И явила чудо! Небеса разверзлись, луч солнечный ударил, и засветилась матушка вся, засияла, аки ангел! Пастырь наш, архиепископ Сильвестр, как увидал, десницы воздел горе и пал на колени. А за ним уж и все православные! А матушка стоит, красавица, а вокруг головы свечение у нее.

– Солнечный зайчик, небось, – снисходительно молвил какой-то молодой человек в студенческой шинели, – оптический обман.

– Какой такой обман? – возмутилась монахиня. – Никакого обману нет! И вот что я вам скажу, люди добрые, это Господь нам послал матушку свою, пресвятую деву Марию, заступницу, в образе государыни нашей, дабы спасла она Русь от антихриста.

Не менее любопытное действо, вызвавшее интерес окружающих своей необычностью для Омска и ощутимо свидетельствовавшее о наступлении новых времен, разворачивалось у гостиницы «Европа». Группа офицеров весьма помятого вида попыталась, как обычно, проникнуть в ресторан, дабы облегчить утренние страдания, но была остановлена метрдотелем.

– Не велено, господа, – объявил он.

– Да что не велено-то? – возмутился кто-то из офицеров.

– Не велено отпускать спиртные напитки до двух часов дня.

– Кем не велено?!!

– Приказ коменданта города, – и, придвинувшись к офицерам, доверительно добавил: – По повелению самой молодой императрицы.

Растерянность офицеров вызвала смех и шуточки со стороны окружающих, а проходивший мимо однорукий поручик бросил:

– Привыкайте, господа, лафа закончилась, хозяйка приехала!

– Да как вы смеете! – рванулся было к нему щеголеватый ротмистр, но другой офицер остановил его:

– Бросьте это, Попов, он из нагана с двадцати шагов из туза пятерку делает.

Ротмистр как-то сразу сник. Да и остальные офицеры, увидев подъехавший казачий разъезд, которых в центре Омска в это утро было необычно много, сочли за лучшее прекратить препираться с метрдотелем и ретироваться.

Ну а в это время виновница всей этой суеты, растрепанная и заспанная, сидела на диване в одном из помещений штаба Сибирской армии, находившегося в генерал-губернаторском дворце, недоуменно разглядывала свои босые ноги и безуспешно пыталась понять, где она находится.

– Кажется, это та комната, куда Болдырев привел нас в день приезда в Омск. Ну да, точно! Бекеша, несомненно, Колина, а шинель чья? Погоны поручика, наверное, Андрея. А почему я без чулок? Вчера Коля принес меня в какую-то ванную комнату, снял туфли, это я помню! Потом мне дали спирта, и больше я ничего не помню! Господи, в каком состоянии платье! Коля! – жалобно позвала Маша.

Дверь распахнулась, вошел Николай, так быстро, как будто ждал ее зова под дверью. И, судя по всему, действительно ждал, и не один. Из-за его спины выглядывали лица Шереметьевского, Попова и еще кого-то. Маша замахала на них руками, и дверь закрылась. Вид ее был настолько комичен и настолько не вязался с ее нынешним высоким статусом, что Николай расхохотался.

– Колька, гад, ну что ты ржешь, как конь? – Маша свирепо посмотрела на него. – Что со мной| было?

– Да ничего особенного, устала, переволновалась, замерзла, вот и отключилась.

– Не ври, ты меня спиртом опоил!

– Ну, да, пятьдесят граммов свалят и быка, – опять засмеялся Николай.

– А кто чулки с меня снял?

– Я!

Маша растерянно уставилась на него.

– Подожди, я помню, была какая-то ванная комната, но там мы были не одни!

– Еще был Андрей, Волков, пара штабных офицеров вроде. Надо было попарить тебе ноги, не в чулках же! Да не переживай, они отвернулись!

– Коля, что ты говоришь! – ахнула Маша. – Они отвернулись наверняка после того, как увидели, что ты лезешь ко мне под платье! Какой ужас!

– Ну, знаешь, мне было не до сантиментов! Ты была в таком состоянии, что нужно было действовать быстро. И приличия тут побоку! И вообще, мы ругаться будем или что-нибудь предпринимать?

– Что предпринимать?

– Здрасьте, Маша! Новый год! Ты себя в порядок собираешься приводить? А завтракать? Я лично есть хочу! Надо в гостиницу перебираться, пока на улице народу еще немного. Скоро весь город соберется посмотреть на штандарт.

– Какой штандарт?

– Обыкновенный, Императорский! С орлом! Только он почему-то желтый.

– А какой должен быть? – удивилась Маша.

– Трехцветный, черно-желто-белый.

– Нет, это старый российский флаг, его папа́ отменил еще в 1896 году. А личный штандарт Императора – желтый. Есть корабельный, а есть дворцовый. Корабельный с морскими картами в лапах у орла, а дворцовый – со скипетром и державой.

Николай покачал головой, удивляясь тому, что кто-то сумел сохранить штандарт. Маша стала приводить себя в порядок.

– Помочь чулочки надеть? – весело поинтересовался Николай.

– Уйди, охальник, – засмеялась Маша, – нет, Коля, серьезно, выйди, пожалуйста. Ты вчера уже сумел, наверное, всех удивить! Вполне достаточно!

До гостиницы добрались быстро, главным образом благодаря Волкову, подогнавшему к дворцу автомобиль в сопровождении полусотни казаков. В гостинице Маше на шею с шумом и визгом бросились Катя и Маруся. А баронесса фон Буксгевден, укоризненно покачав головой, продемонстрировала молодежи образец этикета. Она подошла к Маше, присела в реверансе и со словами «ваше императорское величество» поцеловала ей руку. Молодая императрица, впрочем, тут же поломала торжественность момента, обняв баронессу и расцеловав ее в обе щеки.

– Софья Карловна, душка, вы были фрейлиной мама́, я прошу вас быть моей статс-дамой!

– Мари! О, боже! Дорогая Мари! Я всегда буду с вами! Если бы Александра Федоровна могла видеть это! Если бы могла! – баронесса вытирала слезы.

– Так, теперь вот еще что, – Маша повернулась к Теглевой. – Шурочка, пожалуйста, сделайте два бантика из голубой ленты и две английских булавки приготовьте!

– Я все сделаю, Машенька, но сначала тебе надо привести себя в порядок, принять ванну, причесаться, позавтракать наконец! Ты со вчерашнего утра ничего не ела! – сердито отчитывала Теглева Машу. – Скоро Шанина придет, а ты совсем не готова!

Машу увели в ванную, а Николай с Андреем направились к себе в номер. Следующие полтора часа прошли в режиме «хватай мешки, вокзал отходит». Суетились официанты, таская из ресторана еду на «царицын» этаж, бегали с утюгами горничные, в числе прочего погладившие мундир Андрею, а Николай, позавтракав, сидел и никак не мог взять в толк, что, собственно говоря, происходит. К чему такая суета, вчера и то было как-то спокойней. Он выглянул в коридор и чуть не столкнулся с Шаниной. Купчиха шествовала во главе стайки девушек, тащивших какие-то свертки. За ними шел незнакомый высокий военный. Николай шагнул вперед.

– Извините, но вы, собственно, кто?

– Господин офицер со мной, Николай Петрович, – обернулась Шанина.

– Ротмистр Полонский, честь имею, – представился военный.

Николай хотел было поинтересоваться, что с того, но подошедший Деллинсгаузен успокоил его:

– Николай, все в порядке! Ротмистр идет к государыне! Сергей Гаврилович, – обратился он к офицеру, – позвольте представить вам Мезенцева Николая Петровича. Он спаситель государыни, а ныне ее телохранитель. Отсюда и его повышенный интерес к незнакомому офицеру.

– Понятно, – лицо ротмистра смягчилось, – тогда понятно. Видите ли, я в некотором смысле сослуживец государыни по Казанскому полку. Она тогда была еще великой княжной. Вот-с! Я ей саблю несу.

– Саблю? – изумился Николай. – Зачем?

– Меня попросила Шанина, Мария Александровна. Сослалась на великую княжну, то есть, извините, на государыню. С вашего позволения, сударь, я пойду?

– Да-да, конечно! – кивнул Николай и вернулся в номер.

Вслед за ним зашел Деллинсгаузен. Андрей стоял у окна и с интересом смотрел на улицу.

– Вы посмотрите, что творится, – крикнул он, оборачиваясь.

Николай подошел и опешил. Нет, толпы на Любинской не было, поскольку она была оцеплена казаками. Но народу на ней было много. Внизу, напротив гостиницы стояли несколько автомобилей и полтора десятка экипажей и санок, причем явно не извозчичьих. Дополняли картину два десятка коней у импровизированной коновязи, организованной казаками. Между автомобилями и экипажами мелькали генеральские и офицерские шинели, многие с эполетами, то есть явно парадные. И общее их движение шло в направлении входа в гостиницу.

– Что это? – растерянно спросил Николай.

– В холле уже не протолкнуться, – усмехнулся Деллинсгаузен, глядя через его плечо.

– Да что они все съехались-то?

– Николай, вы действительно не понимаете? – поинтересовался барон.

Ответить Николай не успел – в дверь заглянула Катюха.

– Вы чё? Чё ждете? Государыня счас выйдет уже. Идемте!

В номере императрицы было людно. Помимо постоянных его обитателей, в гостиной в каком-то нетерпеливом ожидании находились Волков со своим адъютантом, фамилию которого Николай никак не мог вспомнить, полковник Кобылинский, давешний ротмистр, поручик Попов и две незнакомые дамы, которые в компании с баронессой фон Буксгевден о чем-то тихо беседовали с архиепископом.

Из Машиной спальни вышла Шанина и ее девушки, за ними – Александра Александровна. А затем...

– Японский городовой!!! – только и мог сказать Николай.

На Маше был военный мундир, точнее – мундирное платье, именно так это называлось в Российской империи. Оно было ему знакомо по фотографии из прежней (или будущей) жизни. Парадный мундир полковника 9-го драгунского Казанского полка. Но сейчас фотография раскрасилась и ожила. Черная кожаная каска с огромным золотым орлом, белый волосяной гребень, темно-зеленый колет (полк когда-то был кирасирским, отсюда и колет) с красными обшлагами и стоячим воротником, белый ремень, белые перчатки, металлические полковничьи эполеты, желтая перевязь с лядункой, синяя юбка в цвет чакчир с тонкими красными вшивками по бокам, имитирующими лампасы. Взгляд Николая зацепился за желтый крестик на груди (точнее под грудью) у Маши – в свое время ему пришлось долго копаться в интернете, чтобы разобраться, что это не награда, а всего лишь полковой знак. Левой рукой Маша придерживала драгунскую саблю. Николай понял, что именно эту саблю и принес ротмистр, при этом он сразу вспомнил, что на фото в руках у Маши была какая-то другая сабля, с другим эфесом.

Пауза затягивалась. То, что молодая императрица показывает себя, было очевидно, как и то, что, собственно говоря, показывает себя она одному человеку. И если для принадлежавших к «ближнему кругу», сложившемуся вокруг нее за последние две недели, это было уже привычно, хотя может быть и не совсем понятно, то для остальных, мягко говоря, весьма удивительно и даже неприлично. Чтобы мужчина так пялился на даму, тем более императрицу... Но, похоже, саму императрицу это нисколько не смущало. Удивительным был и возникший после паузы диалог.

– Нравлюсь?

– Умереть не встать!

– Николай Петрович! Выражаетесь вы! – попыталась включиться в этот диалог Теглева, все понимавшая и пытавшаяся отвлечь окружающих.

– Что-то не так? – спросила Маша, заметив легкое недоумение в глазах Николая.

– На фото у тебя была другая сабля.

– На фото? – Маша наморщила лоб. – А-а! Я поняла! Там был кирасирский палаш. Его подарил мне папа́.

– Но, черт возьми, как? – Николай вновь обвел ее восторженным взглядом. На той фотографии Маше было 14 лет. Это был подарок отца-императора ко дню рождения – свой полк. Девушка-подросток, хотя и выглядевшая старше своих лет, на фотографии была чудно хороша в военной форме. Живая молодая женщина в военном мундире, который удивительно шел ей, была просто сногсшибательна. Лишний раз Николай мог убедиться в том, насколько женщинам идет форма, любая. За этой, в общем-то, банальной мыслью пришла другая, о том, что и снимать с женщины форму гораздо приятнее и интереснее, чем цивильное платье.

– Все просто! – улыбнулась Маша. – Колет и юбку сшили у Марии Александровны, а остальное принес Сергей Гаврилович. Оказывается, Николай Александрович, – она посмотрела на Деллинсгаузена, – был с ним знаком. Сергей Гаврилович командовал 1-м эскадроном в Казанском полку.

От восторга в глазах Николая у Маши даже порозовели щеки. Она хотела еще что-то сказать ему, но возникшая перед ней вконец потерявшая терпение Софья Карловна просто развернула ее в другую сторону – к архиепископу.

– Благословите, отче! – обратилась к нему Маша.

Широко перекрестив ее массивным распятием и дав к нему приложиться, отец Сильвестр сказал:

– Как пастырь, благословляю, а как верноподданный...

Держа в одной руке распятие, а другую положив на Евангелие, он заговорил торжественным речитативом:

– Я, Архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием, в том, что хочу и должен Её Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Марии Николаевне, Самодержице Всероссийской, верно и нелицемерно служить...

«Это же присяга, – сообразил Николай, – только не военная, а гражданская, на верноподданство».

При первых словах архиепископа Маша стала очень серьезной и внимательно его слушала. Закончив читать текст присяги, архиепископ поцеловал распятие и отступил чуть в сторону, как бы уступая место следующему. И действительно, его место занял Волков. Встав по стойке смирно, он положил правую руку на сердце и заговорил:

– Я, Волков Вячеслав сын Иванов, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хочу и должен Её Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Марии Николаевне, Самодержице Всероссийской, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Её Императорскаго Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенныя и вперед узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Её Императорскаго Величества Государства и земель Её врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Её Императорскаго Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Николай одними губами повторял за Волковым текст военной присяги, который совсем недавно, в 1915 году, ему самому, а точнее – деду, приходилось произносить. Только там был император Николай Александрович, а теперь его Маша.

– Об ущербе же Её Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе Государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.

Войсковой старшина поцеловал Евангелие, распятие и склонился к руке императрицы. Маша же поцеловала его в лоб.

Вслед за Волковым присягу приняли остальные православные офицеры, находившиеся в номере. Маша поцеловала в лоб Кобылинского и обняла и расцеловала одну из двух незнакомых Николаю женщин – жену полковника. Она называла ее Клавдией Михайловной. Та расплакалась.

Николай вдруг подумал, что он единственный из присутствующих мужчин не принес присягу. Он подошел к столику, на котором лежало Евангелие, и с ужасом понял, что не знает текста. Тот текст, что говорили офицеры, ему был знаком – это была военная присяга, а вот текста общегражданской присяги он не знал.

– Вам не нужно присягать, Николай Петрович, – спокойно сказала Маша, очень серьезно глядя ему в глаза, – вы уже присягнули... жизнью.

Этих ее слов до конца не понял никто из присутствующих, кроме разве что Андрея Шереметьевского, Катюхи и Теглевой.

– Дамы и господа, – Маша обвела глазами собравшихся в гостиной, – мне необходимо исполнить свой долг и кое-что огласить в вашем присутствии, дабы впоследствии никто не посмел бы поставить под сомнение содеянное мною.

Движением руки она прервала удивленные возгласы и вновь повернулась к Николаю.

– Господин Мезенцев, приблизьтесь. За спасение Нашей Августейшей особы, за верность, преданность и храбрость, – ее голос чуть-чуть дрожал от волнения, – Мы возводим вас в дворянское достоинство и жалуем графским титулом! Отныне вам надлежит именоваться графом Мезенцевым-Исетским!

Маша замолчала. Собственно говоря, она не знала, как происходит эта процедура, и действовала больше по наитию. Тем более не знал, как себя вести, и Николай. Руководствуясь тем же чувством, что и Маша, он встал на одно колено, прижал правую руку к сердцу и произнес что-то вроде краткого оммажа, мол, клянусь, всегда, везде и всюду...

Справедливости ради надо отметить, что никто из свидетелей этой сцены тоже не представлял себе, как должно происходить возведение в графский титул. Титулованные дворяне – барон Деллинсгаузен и баронесса Софья Карловна фон Буксгевден – стали ими много поколений назад, и как это происходило, понятия не имели. Поведение Николая все восприняли с одобрением. Тем временем действо продолжалось.

– Госпожа Мезенцева, приблизьтесь! – сказала Маша.

То, что зовут ее, до Катюхи дошло не сразу. Ее голова была занята осмыслением того факта, что Кольша теперь дворянин и граф. Среагировала она только тогда, когда Маруся, стоявшая рядом, толкнула ее локтем.

– А, чё? – в свойственной ей манере произнесла Катюха, чем вызвала у всех улыбки. Хорошенькую, веселую и добрую девушку уже успели полюбить все, но большинству был неясен ее статус при великой княжне, а теперь уже при императрице.

– Приблизьтесь, – с трудом сдерживая улыбку, приказала Маша, и когда Катя встала перед ней, продолжила: – За спасение Нашей Августейшей особы, за верность, любовь и самоотверженность, Мы возводим вас в дворянское достоинство и жалуем графским титулом. Отныне вам надлежит именоваться графиней Мезенцевой-Исетской.

Несколько секунд Катя стояла, вытаращив глаза на Машу.

– Ты чё? Маш, чё выглуздала-то? Кака графиня? Я девка деревенская! Куда мне? Пошто? Я сызмальства гусей пасла, босая по улке шастала! Кака графиня? Я ж опорфунюсь, как есть опорфунюсь! Смеху-то! Графиня! Ты чё? Я ж шебутная, все знат! Маманя сколь раз меня порола! Шалава я бестолковая! Вон и приседат не умею, и...

– Молчать! – рявкнула Маша.

– Этого, как его, этикету не... – по инерции продолжала Катюха.

И тут до нее вдруг дошло, кому она все это говорит, кому тыкает, да еще и прилюдно. Кровь отхлынула от лица, сердечко провалилось куда-то вниз живота и, холодея от ужаса, Катюха бухнулась перед Машей на колени и, едва ворочая сразу онемевшим языком, забормотала:

– Прости, прости Христа ради, государыня! Я девка глупая, сама не ведаю, что говорю!

Маша шагнула к ней, нависла, как коршун над жертвой. Катюха сжалась, замерла. В гостиной стало так тихо, что слышно было, как одинокая осенняя муха бьется о стекло.

– Молчи, говорю! – Маша взяла ее руками за щеки, запрокинула голову, заглянула в глаза. – Ты раны мои бинтовала, полотно приданое на бинты извела, мыла, кормила с ложечки, дерьмо из-под меня выносила, развлекала как могла! Шебутная? Шалава? Ты мне сестру любимую заменила, Швыбзика моего милого, Настеньку! Ты сережек своих единственных не пожалела! Ты душу, душу мне... Никогда этого не забуду! Никогда!

Она отпустила Катину голову, отступила на шаг.

– Встаньте, графиня!

Катя встала, ее губы дрожали. Маша посмотрела на Теглеву.

– Шурочка, вы сделали то, что я просила?

Александра Александровна молча подала ей два голубых банта и английские булавки. Маша приколола булавкой бант к левому плечу Катиного платья и обняла девушку.

– Теперь ты моя фрейлина. Надеюсь, что скоро я смогу заменить эту булавку алмазным шифром!

Катя подняла голову и встретила взгляд Андрея. Поручик улыбался, но без насмешки, а с нежностью и даже с гордостью. Кровь хлынула к ее лицу, она, как всегда, не очень ловко присела и пробормотала, что-то типа «я и так завсегда... и без этого... помогу... и ваще!» Николай оттащил сестру в сторону, поцеловал в щеку, что-то тихо спросил, но Катя отключилась от внешнего мира, какая-то интересная мысль крутилась у нее в головке, но девушка никак не могла ухватить ее за хвост.

«И чё теперь? – мысль кружила и никак не хотела останавливаться. – Дворянка и чё? Чё с того? И так одеваюсь, и кушаю уже! Маманя не признат, как увидат!» – ее взгляд опять остановился на Андрее, который не сводил с нее глаз. И тут мысль перестала кружиться и встала как вкопанная. «Мама дорогая! Это чё, я теперича ровня Андрею Андреевичу? А стало быть... Мама дорогая!» – От мыслей, последовавших за «стало быть», Кате стало жарко.

Тем временем Маша взяла за руку Марусю и вывела ее на середину гостиной. Пунцовая от смущения девушка не знала, куда деться.

– Вячеслав Иванович! Я знаю, у вас были другие планы, но не рано ли Марусе замуж, ведь ей нет еще и семнадцати лет?

– Да я что, – замялся Волков, – я, да! Это вот супруга моя!

Маша обратилась ко второй неизвестной Николаю даме, оказавшейся женой Волкова:

– Анна Сергеевна! Отдайте мне Марусю! Она мне нужна! Пожалуйста!

Дама присела в реверансе и с улыбкой, сделавшей ее и без того приятное лицо еще более привлекательным, ответила:

– Если на то воля вашего императорского величества, как я могу быть против.

Маша посмотрела на стоявшего рядом с Волковым молодого офицера, Марусиного жениха.

– Александр Александрович, а вы подождите немного, проверьте свои чувства. Никуда Маруся от вас не денется! – Маша приколола голубой бант к плечу взволнованной девушки.

– Софья Карловна, вы как статс-дама, а в прошлом фрейлина, введите девушек в круг их обязанностей. Впрочем, на сегодняшний день ничего нового сверх того, что они уже делают, им делать не придется. Особое внимание уделите Кате, в части манер и соблюдения этикета.

– Я все сделаю, ваше императорское величество, – вздохнула баронесса, – я не имею ничего против Кати и Маруси, но по устоявшимся за двести лет правилам фрейлинами становились только девушки из самых знатных дворянских родов империи.

– И где все эти знатные фрейлины? Кроме вас, разумеется? Кто из них разделил судьбу мама́? Аня Демидова и Настя Гендрикова, пошедшие на смерть, отнюдь не принадлежали к знатным родам. Безземельные бедные дворянки. К тому же Аннушка вообще не была фрейлиной. Для меня важна не знатность, а преданность и верность! Марусе и Кате я доверяю и твердо знаю, что они не будут разносить сплетни и за глаза поливать меня грязью! Того двора, который был раньше, больше не будет! Мне нужны сподвижники, а не толпа заискивающих фарисеев!

Маша повернулась к Шереметьевскому.

– Поручик, я назначаю вас своим флигель-адъютантом! У императриц их не было, но после Екатерины Великой все императрицы в России были лишь супругами императоров. Я – другое дело. Мне придется тесно взаимодействовать с военными и флигель-адъютанты мне необходимы. Право же, не отправлять же мне с поручением к военному министру фрейлину! Но вот аксельбанта у меня нет, хотя... – Маша обвела глазами гостиную, и ее взгляд остановился на шторах. Взяв у Теглевой ножницы, она подошла к окну и отрезала кусок витого портьерного шнура, а затем с помощью все тех же английских булавок закрепила его на мундире поручика.

– Пока так, а потом заменим настоящим аксельбантом. Хорошо?

– Ваше императорское величество, – Андрей в волнении сглотнул комок, вставший у него в горле, – мне этот шнур, прикрепленный вашими руками, дороже всех аксельбантов на свете!

– Благодарю вас, Андрей Андреевич! – Маша обвела всех взглядом. – Ваше преосвященство, пойдемте вниз, нас ждут.

Холл гостиницы был буквально забит генералами и штаб-офицерами. Когда на лестнице раздался стук каблучков по чугунным ступенькам, стало тихо. В общем-то, это было единственным отступлением от формы одежды, которое позволила себе Маша. Сапоги по размеру просто не успели изготовить. Ну а поскольку сегодня ездить верхом она не собиралась, то под юбку надела обычные цивильные ботинки, благо их все равно не было видно. Маша спускалась по лестнице, одной рукой придерживая юбку, а другой – саблю. Находившиеся в холле не сразу разобрались что к чему, из-за недостаточного освещения на лестнице и рассмотрели молодую императрицу, только когда она остановилась на третьей ступеньке, немного возвышаясь над всеми. Они ожидали увидеть что угодно, но только не это. Маша опять поразила их. Розовощекая, синеглазая, она стояла перед ними в парадном мундире драгунского полковника, как бы давая понять – я одна из вас, я тоже имею честь принадлежать к офицерскому корпусу Русской Императорской армии.

– Здравствуйте, господа! – она вскинула ладонь к козырьку каски.

– Здравия желаем, ваше императорское величество! – не очень стройно гаркнули в ответ несколько десятков мужских глоток.

Столы и стулья в ресторане были сдвинуты в угол и составлены друг на друга. В результате образовалось достаточно обширное свободное пространство, где был оставлен только один стол, накрытый белой скатертью. Архиепископ положил на стол Евангелие и встал рядом. С другой стороны стола стояла императрица.

Православные генералы и офицеры по очереди подходили к столу, читали текст присяги, целовали Евангелие, крест, а затем подходили к Машиной руке. Каждому она что-то говорила, кому-то больше, кому-то меньше, и улыбалась, все время улыбалась. Затем наступила очередь генералов и офицеров лютеран, которых было немало, и к столу подошел пастор омской церкви во имя Святой Екатерины. Текст присяги у лютеран отличался деталями, как, впрочем, и у католиков. Присягу у них принимал ксендз римско-католического костела. И опять юная императрица, улыбаясь, протягивала руку для поцелуя, опять что-то говорила каждому.

Она напомнила Николаю Маргариту из «Мастера и Маргариты» Булгакова во время бала у Воланда. Ей не хватало только повторять: «Я в восхищении!» Ну и кота рядом не было. За время церемонии к Машиной руке подошло несколько десятков человек. Нет, руку они не целовали в прямом смысле слова, целовался воздух над рукой, но поднимать-то ее надо было. И стоять, стоять несколько часов. Последнее, к слову, Маша, привыкшая к многочасовым церковным службам, вынесла довольно спокойно, а вот руку к концу церемонии вообще перестала чувствовать.

В заключение она поблагодарила всех за единодушное проявление верноподданнических чувств, предупредила, что впереди много работы, но на дворе только 1918 год, еще ничего не предопределено, а большевики не так сильны, как это может кому-то казаться. В общем, победа будет за нами!

Затем она попросила Болдырева и Иванова-Ринова подготовить обстоятельный доклад о положении на фронте и в тылу и объявила о назначенном на завтра совещании высшего офицерского состава армии и казачьих войск.

– Я прошу присутствовать также всех генералов и штаб-офицеров армии и флота, формально не входящих в омские штабы, – сказала Маша, выразительно посмотрев на Флуга, Колчака, Будберга и других, – а также обер-офицеров, занимающих должности от командира корпуса и выше.

Когда зал уже опустел, к Маше подошел капитан Пепеляев, один из немногих обер-офицеров, присягавших сегодня.

– Ваше императорское величество! Какова будет судьба моего брата?

– А что с ним? – не поняла императрица.

– Он арестован этой ночью.

– Ах да! – Маша кивнула. – Не волнуйтесь, Анатолий Николаевич, с ним ничего не случится. Уже на днях я начну подбирать себе помощников, надеюсь, он не откажется? Я очень на него рассчитываю. Ну а арест... Согласитесь, если бы он остался на свободе, когда все остальные арестованы, это бы дурно выглядело. Пару дней посидит, это тоже неплохой жизненный опыт. Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Я теперь это очень хорошо знаю.

По возвращении в номер императрицу сразу утащили в гардеробную, а затем в ванную. Она только и успела сказать: «Колю покормите!» Николаю, впрочем, никакого разрешения и не понадобилось, он уже сидел за накрытым столом и работал вилкой. Глядя на него, баронесса фон Буксгевден сердито поморщилась, но ничего не сказала. Вскоре к нему присоединилась Маша, уже переодетая по-домашнему. Она ела быстро, но очень аккуратно, можно даже сказать красиво. Николай невольно залюбовался ею.

Вскоре Софья Карловна ушла к себе. Николай пил чай, а Маша клевала носом.

– Пойдем спать, Машенька, – сказала Александра Александровна, делая знак новоиспеченным фрейлинам.

– А ты домой что же не едешь? – спросила Маша у Маруси Волковой.

– Как можно? – удивилась та. – Мне теперь надо при вас быть, ваше императорское величество.

– Я тебе покажу величество, – вяло пробормотала Маша и, посмотрев на Николая, добавила: – Николай Петрович, помассируйте мне ноги, пожалуйста.

Катя фыркнула. Шурочка закашлялась.

Через несколько минут Николай сидел у Машиных ног. Лиза принесла тазик с горячей водой и ушла. В спальне оставалась еще Александра Александровна.

– Что у тебя с ногами? – спросил Николай.

– Обувь жмет, никак по размеру не подберут. Новую заказали, но сапожник еще не сделал. Вот и мучаюсь.

Машины ножки действительно были не маленькими. Уж никак не 36 или 37-й размер, на взгляд Николая, скорее 39-й, не меньше.

– Да, – задумчиво произнес он, – ножки большие.

– Сейчас как дам по голове, – ласково сказала Маша.

– А я добавлю! – поддержала Теглева.

– Шурочка, вы можете идти отдыхать! – обратилась к ней Маша.

– Ну да! Это все равно, что покинуть место преступления!

– Александра Александровна! – Николай вздохнул. – Вы можете не волноваться, я только помассирую ноги.

– Ага, знаю я, как ты их массируешь! Смотри пальчики не откуси! – фыркнула Теглева и вышла из комнаты.

Николай и Маша посмотрели друг на друга и расхохотались.

II

Утро следующего дня началось с визита Волкова.

«Войсковой старшина ходит в гостиницу, как на работу», – подумал Николай.

Впрочем, причина раннего визита была вполне уважительная. Волкова интересовало, что делать с арестованными.

– Заполнены городская тюрьма и казармы в цитадели, – доложил он, – и их же всех кормить надо. Кроме того, господа возмущаются, суда требуют.

– А что в Красноярске и Иркутске? – поинтересовалась императрица.

– В Иркутск Оглоблин отправил телеграмму еще 3 ноября. На следующий день оттуда пришел ответ. Вполне положительный. Из Красноярска пока сведений нет, но Красильников и доехать туда еще не мог. Полагаю, что там завертится сегодня или завтра. Телеграф мы взяли под контроль, чехов подвинули. Радиостанцию тоже. Могу сказать твердо, что никаких сообщений из Омска вовне не отправлялось. Да и в Омске вся информация идет, как говорится, из уст в уста. Газеты-то не выходят.

– Почему? – удивилась Маша.

– Так мы на всякий случай всех газетчиков тоже арестовали.

Николай замычал, едва не застонал в голос. Маша растерянно посмотрела на него, не понимая, в чем дело.

«А, впрочем, ничего страшного, – подумал Николай, – надо будет потом перед ними расшаркаться, организовать брифинг, они это оценят. А Маше надо завести пресс-секретаря».

– Вячеслав Иванович! – уловив легкий успокаивающий кивок Николая, сказала Маша. – Завтра освободите несколько человек по списку, который я дам вам сегодня вечером. Пусть приведут себя в порядок и ко мне. Ну и газетчиков тоже освободите.

– Завтра, – возразил Волков, – присяга гарнизона на Никольском плацу, а в церквях будет присягать купечество, мещане, чиновники и остальные.

– Тогда в пятницу с утра. Сначала людей из списка, потом газетчиков.

Волков в сомнении почесал лоб.

– Городской голова и предводитель дворянства просили узнать, когда планируется бал?

– Какой бал? – опешила Маша.

– В ознаменование вашего восшествия на престол.

– Они что, белены объелись? – возмутилась молодая императрица. – Какой может быть бал? У нас военное положение, они что, забыли?

– Да они и не знали, – Волков опять почесал лоб, – указа-то не было.

Маша покраснела от стыда – ни этого, ни других указов она действительно еще не написала. Получалось, что писать их надо срочно, прямо сейчас. А делать этого ужасно не хотелось, как в свое время готовить уроки. Она вновь совершенно беспомощно посмотрела на Николая. Но тот сделал выражение лица типа «назвался груздем, полезай в кузов». Маша тяжело вздохнула.

– Сегодня указ будет.

– Последний вопрос, ваше императорское величество!

– Вячеслав Иванович! Я в вас сейчас чем-нибудь запущу!

– Мария Николаевна, еще один вопрос, – улыбнулся Волков, – вы назначили на сегодня совещание. Когда и где?

Маша задумалась.

– Давайте часов в пять вечера. Раньше никак не успеть. А место? Здесь, наверное, в ресторане гостиницы. У вас есть другие предложения?

– Нет, вполне. Полагаю, в ближайшие дни вам будет необходимо сменить место пребывания. Находиться в гостинице невместно для монаршей особы. Полагаю наилучшим местом генерал-губернаторский дворец.

– Но там же штаб!

– Выселим! Тем более, – опять улыбнулся Волков, – вы уже высказывали свое неудовольствие нахождением штаба за восемьсот верст от фронта. Вот и съедут. Вам во дворце будет значительно удобнее!

– Да, пожалуй, нам пора съезжать, а то разорим Грязнова, – сказала Маша.

– Да что вы, – рассмеялся Волков, – он все убытки возместит! Мало того что ваше пребывание в его гостинице для него прекрасная реклама, так, поверьте мне, он еще будет людей водить и показывать этот номер, в котором вы жили. За плату, разумеется!

«Да уж, – подумал Николай, – этот своего не упустит».

– С вашего позволения, – войсковой старшина направился к двери.

– Вячеслав Иванович, постойте! – Маша наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить. – Послушайте, а ведь про Томск-то мы забыли. Никого туда не направили!

– Направили, – улыбнулся Волков, – Красильников людей выделил. В Томске все в порядке.

– А в других местах?

– Невозможно объять необъятное, – сказал Николай, – просто людей не хватит.

Волков быстро взглянул на него и коротко кивнул, соглашаясь.

– Николай Петрович прав, основные центры либералов и всяких там прочих революционеров мы взяли под контроль. С остальными придется разбираться постепенно.

– Допустим, – Маша задумчиво покачала головой. – Так вы говорите, что ни телеграф, ни радио не работают.

– Так точно!

– Сегодня уже шестое ноября, наверное, надо уже отправлять сообщения, – Маша вопросительно посмотрела на Волкова, затем перевела взгляд на Николая.

– Как прикажете, Мария Николаевна! – Волков вытянулся. – Только текст нужен.

– Господи, – вздохнула Маша, – теперь еще текст писать!

– Не надо ничего писать, – возразил Николай, – просто передавать: «Всем, всем, всем!», а потом текст Манифеста.

– Действительно, – согласился Волков, – лучше и не придумать.

– Тогда действуйте, Вячеслав Иванович!

После ухода Волкова сели завтракать. Маша была задумчива и едва не проносила вилку мимо рта. Когда она чуть не опрокинула на себя чашку с чаем, Теглева не выдержала и поинтересовалась, что с ней.

– Ничего, – Маша встала и, решительно тряхнув головой, направилась в свой «кабинет», – Николай Петрович, вы мне нужны, следуйте за мной. Шурочка, Софья Карловна, побеспокойтесь, чтобы нам никто не мешал.

Теглева сделала большие глаза, а баронесса закашлялась чаем.

– В чем дело? – разозлилась Маша. – Что вы кряхтите? Нам надо поговорить! И вообще, почему я должна отчитываться?

Раздраженной фурией Маша еще пару минут металась уже по номеру, служившему кабинетом. Николай молча ждал, когда она успокоится. То, что Маша взволнована и немного растеряна, он понял еще за столом, но причина ее страхов была непонятна. Наконец, прекратив метаться, Маша остановилась перед ним.

– Коля, мы многое с тобой обсуждали, но ты сам говорил, что все предусмотреть невозможно. Мне надо писать указы, а я не знаю, как, – Маша развела в стороны руки.

– Ну, во-первых, не указы, а пока один указ о военном положении. Неплохо было бы заготовить и приказы о назначениях, которые ты произведешь на совещании, там же ты их и подпишешь.

– А как же программа? Программа действий. Мы же говорили.

– Не сегодня, да и не завтра. Тут время пока терпит, немного, но недельку-другую можно подождать. Разберись пока с текущими вопросами, которые нужно решать срочно.

– Я хочу отправить Андрея Андреевича к генералу Келлеру, а по пути пусть он заедет в Крым.

– Хорошее дело, – согласился Николай, – но тогда его надо отправлять не мешкая, чтобы он успел в Киев до середины декабря.

– Почему?

– Генерала Келлера убьют 21 декабря по новому стилю.

– Тогда надо отправлять прямо сегодня?

– Думаю, да, садись пиши письма Келлеру и Марии Федоровне.

– А указ?

– Указ я попробую набросать сам.

Спустя полчаса Николай убедился, что не все так просто. Он собирался соорудить некий микст из Указа Президиума Верховного Совета СССР о военном положении 1941 года и Постановления ГКО об осадном положении в Москве, тексты которых помнил неплохо. Однако гладко было на бумаге. Николаю очень быстро стало понятно, а память деда это только подтвердила, что указы в Российской империи писались как-то совсем иначе. От монарха, за его подписью, в основном исходил только один вид документа – манифест, ну еще Высочайшее повеление. Из памяти деда выплыло определение «по указу Его Императорского Величества». То есть царь дал указ, а кто-то его транслирует. Кто? Николай посмотрел на Машу. Она, хмуря брови и высунув изо рта кончик языка, писала, судя по скомканным бумагам, уже третий вариант письма. Почувствовав его взгляд, Маша подняла голову.

– Что?

– Кто должен подписывать указ, если следовать формулировке «по указу Его Императорского Величества»?

– Я... я не знаю, – Маша растерянно посмотрела на него.

– Это должен быть указ или манифест? А может быть Высочайшее повеление?

– Я не знаю, – прошептала Маша.

Николай понял, что она сейчас заплачет.

«Посоветоваться бы с кем-нибудь», – тоскливо подумал он, и тут же сообразил, с кем:

– Надо высвистать отца Сильвестра!

– Что сделать? – не поняла Маша.

– Ну, пригласить!

– Что он тебе, мальчик что ли? Архиепископ все же! Может быть, позвонить?

– Ага, а потом барышни с телефонной станции разнесут по всему городу, что императрица указы писать не умеет! – усмехнулся Николай. – Сам к нему метнусь! Из гостиницы не выходить, ясно?

– Куда же я пойду? – удивилась Маша.

– Вы с Катюхой найдете куда! С вас станется, искательницы приключений на свои... ягодицы! – произнес Николай уже от двери и едва увернулся от полетевшего в него пресс-бювара.

Отца Сильвестра он нашел там, где и рассчитывал – в Архиерейском доме. Архиепископ внимательно выслушал его, усмехаясь при этом в бороду, а затем спросил:

– Если вы собираетесь строить новую империю, то зачем вам следовать правилам старой?

Николай не нашелся, что ответить, а священник продолжил развивать свою мысль:

– На мой взгляд, все делопроизводство, мало того, что было крайне запутанно и громоздко, так еще и производилось языком, далеким от того, каким говорили люди.

– А молитвы? – возразил Николай.

– То другое. Язык в храме должен отличаться от мирского. Должно быть в нем свое таинство. А в остальном речь письменная должна соответствовать речи разговорной, не так ли?

Николай кивнул.

– Ну вот, а у нас выходило, что люди говорили между собой на одном языке, книги писались на нем же, а документы – указы, постановления разные, манифесты писались на каком-то другом! Вот вчера мы присягали на верность государыне, вы что-нибудь поняли?

– С трудом, – подтвердил Николай.

– И не вы один! Читавшие текст присяги тоже во многом не понимали, что они говорят, таким архаичным старорусским языком она написана. Так что пишите по-новому, по своему разумению. О чем указ-то?

– О военном положении в Сибири и на Дальнем Востоке.

– Военное положение – это военное правление, да?

– Именно!

– А вы вообще-то знаете, что больше половины Сибири и Дальнего Востока – это генерал-губернаторства, где военные и в мирное время у власти?

Николай растерянно молчал.

– Послушайте, Николай, вы сказали, что ваше сознание, сознание человека ХХI века, слилось с сознанием вашего деда, жившего во времени нынешнем. Неужели он вам ничего не подсказывает?

– А что он может подсказать? – вздохнул Николай. – Он от таких вещей был далек. Вот стрелять с двух рук – это да, это его заслуга. Или вы думаете, что сугубо штатский человек из будущего может так стрелять? Да я в жизни и стрелял-то всего пару раз! В той жизни, разумеется!

– Да, беда, – сокрушенно покачал головой архиепископ, – но, увы, тут я вам мало чем могу помочь. На моей памяти военное положение в империи никогда не вводилось. В отдельных местностях, в связи с бунтами или волнениями, да, бывало, а в империи в целом – нет.

Архиепископ помолчал, в задумчивости поглаживая бороду.

– Мне видится только два варианта – либо государыня отдает кому-либо распоряжение подготовить сей документ и тогда он идет под титулом «по указу», либо пишется манифест.

– Манифест? – удивился Николай. – По такому поводу? Не слишком ли много будет манифестов?

– Манифестов не бывает много или мало, – отец Сильвестр назидательно поднял палец вверх, – они либо нужны, либо нет. Если нужны, то их может быть сколь угодно много. Манифест – это форма общения монарха непосредственно с подданными. И появляется он, либо когда это нужно монарху, либо когда его ждет народ, и монарх отмалчиваться не может. Вспомните манифест покойного государя Николая Александровича о даровании свобод или, например, манифест Екатерины II, в котором она пространно объясняла народу, что же произошло с ее супругом, императором Петром III. На нескольких листах, между прочим, объясняла. Так что ступайте и пишите!

Машу Николай застал в слезах. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и тихо плакала.

– Что случилось? – бросился к ней Николай.

– Ничего, Коленька, – Маша, улыбаясь сквозь слезы, погладила его по щеке, – писала письмо бабушке и расплакалась. Нахлынуло как-то все, Крым вспомнила, Ливадию, весну 1914 года, мы тогда были там в последний раз, праздник Белого цветка... Как весело было! Господи, и еще все были живы!

Маша со стоном уткнулась в грудь Николая и затряслась от беззвучных рыданий.

«Сколько же еще будет пролито слез, родная моя, – думал Николай, прижимая к себе любимую, – пока не зарубцуются все твои раны. Да и зарубцуются ли они совсем, вот в чем вопрос? Слишком многое в России будет напоминать тебе о погибшей семье, ежедневно и ежечасно, и через год, и через два, и через десять...»

Манифест они все-таки написали. По мнению Николая, получилось очень даже неплохо. А потом Маша позвала Шереметьевского.

– Андрей Андреевич, у меня для вас поручение, важное и довольно срочное.

– Я весь внимание, Мария Николаевна! – вытянулся поручик.

– Я вручаю вам два письма. Одно вам надлежит доставить в Крым вдовствующей императрице Марии Федоровне, другое – в Киев, генералу Келлеру. Я не знаю, где в Крыму находится Мария Федоровна, тем более ничего не знаю про генерала Келлера. Но точно знаю, что она в Крыму, а он – в Киеве. Все остальное вам придется выяснить на месте. Как туда добираться, попробуйте узнать в штабе Сибирской армии, какие-то контакты с генералом Деникиным они поддерживают. Как поступит бабушка, получив мое письмо, я не знаю, но думаю, что захочет приехать. Возьмите решение этого вопроса в свои руки. Генерала Келлера я призываю к себе. Когда из Киева вернетесь в Крым, дайте о себе знать. И вообще, не стесняйтесь, требуйте доступ к радио, вы мой офицер для особых поручений! Ехать нужно срочно, чтобы успеть в Киев до середины декабря. Не спрашивайте почему, я просто знаю это! И... берегите себя!

– Все будет исполнено, ваше императорское величество! Разрешите выполнять?

– Ступайте, Андрей Андреевич! Господь с вами! – Маша перекрестила поручика, и он быстро вышел из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с Волковым. Войсковой старшина щелкнул каблуками.

– Мария Николаевна, все собрались! Ждут!

– Уже? – ахнула Маша. – Минутку, Вячеслав Иванович, мне надо привести себя в порядок. Я быстро!

Волкову оставалось только развести руками. Быстро, естественно, не получилось – Маша «чистила перышки» где-то полчаса. Волков в нетерпении поглядывал на часы.

– Подождут, Вячеслав Иванович, – улыбнулся Николай и поднял вверх палец. – Государыня не опаздывает, государыня задерживается!

Для совещания командного состава армии опять решили использовать зал ресторана. На этот раз столы не сдвигали, оставили как есть. Генералы и офицеры расселись за ними, развернув стулья к небольшой сцене, где обычно находились музыканты, а теперь висела большая карта с обстановкой. Старались не курить, но это получалось не очень. Когда в зал вошла императрица, все встали. Как старшее должностное лицо в Омске, генерал Болдырев доложил о готовности к совещанию. Маша не стала на этот раз надевать мундир, на ней была синяя юбка и бело-голубая блузка с отложным воротником. На плечи, совсем по-домашнему, был накинут домотканый крестьянский платок – подарок Пелагеи Кузьминичны.

Вслед за ней в зал просочился Николай, устроившись в уголке. Если его появление и удивило кого-то, то немногих – большинство знало о его обязанностях при государыне. Да и сама молодая императрица отнеслась к присутствию своего телохранителя как к должному.

– Господа, – императрица обвела зал глазами, – никто и никогда не учил меня править, и я совсем не разбираюсь в военном деле. Мне, как великой княжне, была уготована совсем другая судьба – замужество, семья, дети. Но Господь распорядился по-своему, и не нам противиться его воле. Теперь мне придется осваивать и науку управления государством и, в определенных пределах, военное дело. Надеюсь в этом на вашу помощь. Я не собираюсь вмешиваться в управление войсками, но понимать, что происходит на фронте в целом, мне необходимо. Я буду задавать вопросы, которые могут показаться вам наивными и глупыми, прошу не судить меня строго!

Ответом на ее последние слова был возмущенный гул голосов. Императрица прервала его движением руки.

– И, наконец, последнее – давайте обойдемся без титулов. Будет вполне достаточно Марии Николаевны, хорошо? – Маша повернулась к Болдыреву, – Василий Георгиевич, вы готовы доложить обстановку?

– Да, Мария Николаевна, готов.

Императрица подошла к карте, висевшей на стене. На взгляд Николая, карта была несколько упрощена, но в целом обстановку на ноябрь 1918 года, как он ее помнил, показывала верно. Линия фронта тянулась с юга на север от Новоузенска через Бугуруслан, Белебей и Бугульму к Сарапулу. При этом Бугуруслан и Бугульма были уже в руках красных, а Белебей еще нет. От Сарапула фронт поворачивал на восток, а где-то между Кунгуром и Красноуфимском – вновь на север.

– Изволите ли видеть, – докладывал тем временем Болдырев, – севернее линии Николаевск – Бузулук – Стерлитамак – Верхнеуральск – Кустанай – Павлодар зона ответственности Западного фронта, южнее – Юго-Западного.

– Кто ими командует? – поинтересовалась императрица.

– Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Дутов.

Отодвинув стул, Дутов встал.

– Войсковой старшина, с вашего позволения, – отрекомендовался он.

– Да, да, конечно, – согласился Болдырев, скосив глаза на свои генерал-майорские погоны.

– А Западным фронтом?

– Генерал Сыровы, – ответил Болдырев.

В зале стало тихо.

– А где он? – императрица вопросительно обвела присутствующих глазами.

– С вашего позволения, начальник штаба Западного фронта генерал-майор Дитерихс, – поднялся со своего места худощавый генерал с щегольскими усиками, одетый в гимнастерку с бело-зеленым шевроном Сибирской армии на рукаве, – готов ответить на все ваши вопросы.

– Хорошо, Михаил Константинович, – императрица в очередной раз блеснула своей памятью, – тогда ответьте, где ваш начальник?

– Не знаю, Мария Николаевна, – вздохнул генерал, – в театре он был, вчера я его тоже видел. Не знаю...

– Насколько мне известно, – вмешался Волков, – генерал Сыровы отправился на вокзал.

Императрица сжала губы.

– Как это на вокзал? Вячеслав Иванович, остановите генерала Сыровы! И доставьте сюда!

– А если...

– Примените силу! – в голосе императрицы зазвенел металл. – Черт возьми, полковник Волков, вы комендант города или нет? Почему я должна все разжевывать?

Войсковой старшина, от которого не укрылось, что только что его назвали полковником, побледнел и стремительно вышел из зала. Императрица, помолчав немного, повернулась к Болдыреву.

– Продолжайте, Василий Георгиевич!

И Болдырев продолжил. Когда из его доклада стало ясно, что имеется еще и третий, Сибирский фронт, под командованием Иванова-Ринова, само собой возник вопрос о его задачах. Внятно ответить никто не смог, в основном все сводилось к борьбе с врагом внутренним, с обеспечением второй волны мобилизации.

– Надо как можно быстрее отменить вторую волну мобилизации, – заявила императрица, – и необходимость в этом фронте отпадет сама собой.

Иванов-Ринов стал возражать, и многие его поддержали, ссылаясь на превосходство красных в численности. Молодая императрица молча слушала, а когда все наконец замолчали спросила:

– Если мы мобилизуем в Сибири всех, мы превзойдем красных в численности?

– Нет, – твердо ответил Болдырев, – мобилизационный ресурс центральной России во много раз больше.

– Тогда о чем разговор? Какова сейчас численность наших войск?

– На 1 октября около 185 тысяч человек.

– Не считая казаков, да?

– Да, с казаками Сибирского, Оренбургского и Уральского войск будет где-то максимум 220 тысяч.

– А призывались все сословия? Или только крестьяне?

– Почему же, Мария Николаевна, – возразил Иванов-Ринов, – призыв проходил по законам империи. С известными льготами, естественно. Получилось много льготников по семейному положению из-за утраты кормильцев.

– То есть? – не поняла сразу императрица.

– Поубивало людей на германской, – пояснил Болдырев, – если один сын в семье призывного возраста, а отца нет, то таких не призывали.

– Наверное, это правильно? – императрица вопросительно посмотрела на Иванова.

– Правильно-то правильно, – согласился с ней полковник, – но тысяч двадцать по Сибири не добрали. А если учесть Забайкалье и далее, то и больше. Ведь еще имущественная отсрочка и по образованию. Студентов-то не брали.

– Каких студентов? Разве в Сибири так много высших учебных заведений? Я знаю только Томский университет.

– Немало, Мария Николаевна, – возразил Болдырев. – В Томск вывезли Казанский и Пермский университеты. В Омске открылись политехнический и сельскохозяйственный институты.

– В Иркутске в конце октября открыли университет, – дополнил его Оглоблин.

– Однако же не думаю, что все предоставившие студенческие документы реально учатся. Неужели мест в учебных заведениях Омска хватит для всех? С учетом беженцев, разумеется. Может быть, предложить им идти в армию на правах вольноопределяющихся? Тогда уклонистов будет меньше? Ну а если не захотят – брать силой! А то кататься все любят, а саночки таскать одни мужики должны?

Последовавшие затем подсчеты показали, что в случае призыва части льготников из городского населения численность войск можно довести до 250 тысяч человек. Однако всем было ясно, что и этого явно недостаточно.

– Прибавьте еще Чехословацкий корпус, – сказала императрица, чем вызвала шум удивления в зале.

– Мария Николаевна! – буквально возопил Болдырев. – Чехи отказываются воевать! Да и корпус растянут от Екатеринбурга до Владивостока! Каким образом? Сыровы даже на совещание не явился, а вы говорите...

– Прибавьте Чехословацкий корпус! – деревянным голосом повторила императрица.

В зале стало тихо. Три десятка генералов и офицеров растерянно смотрели на девушку, стоящую перед ними. Маша быстро и, как ей показалось незаметно, взглянула на Николая. Их глаза не секунду встретились.

«Давай, моя девочка, дай им жару», – послал он ей невидимый сигнал.

Маша вздохнула и мысленно перекрестилась. «Господи, помоги!» – подумала она и заговорила:

– Это все, господа! Все, на что мы можем рассчитывать! 300 тысяч штыков и не более. Длительной войны мы не выдержим – нет необходимых ресурсов, нет людей. Это очевидно! Одна кампания, одна успешная кампания, господа! Нам необходимо разгромить весной будущего года Восточный фронт красных, разгромить полностью с тем, чтобы в начале мая выйти на Волгу от Саратова до Казани. Тогда мы сможем и войска пополнить и использовать в своих интересах трофеи.

Императрица помолчала немного, как бы собираясь с мыслями, и продолжила:

– Я примерно знаю, что вы можете мне возразить – армия раздета, голодна, плохо вооружена и малочисленна! Но я вижу здесь, в Омске огромное количество праздношатающихся офицеров, так называемых беженцев, сытых и ухоженных. Всех в строй! Не хотят? Заставить силой, сорвать погоны и в строй рядовыми! Дезертиров и уклонистов – расстреливать!

Голос молодой девушки окреп, налился силой, ее глаза потемнели от гнева.

– Многие из вас говорили мне о складах, переполненных продовольствием и амуницией, которые разворовываются, а до войск ничего не доходит. Какое-то второе пришествие Земгора, уже развалившего совсем недавно германский фронт! Воровство – это безжалостный спрут, которому все равно, что происходит с Россией, лишь бы набить свой карман! Господь всемогущий, – она внезапно посмотрела куда-то вверх и перекрестилась, – ты все видишь, ты все знаешь, ты не дашь мне соврать! Я всегда была веселой, доброй и скромной девушкой, и я очень любила своего отца! Так вот, господа, я клянусь памятью моего отца, что буду безжалостно выжигать воровскую гангрену! Мной подписан манифест о военном положении.

Императрица взяла со столика, стоявшего на сцене, лист бумаги и протянула его Болдыреву.

– Василий Георгиевич, прочтите последний пункт.

Генерал быстро пробежал текст глазами и закашлялся. Потом, обведя взглядом присутствующих, громко прочитал: «Разного рода преступников, застигнутых на месте преступления: убийц, грабителей, мародеров и прочих; равно как и лиц, призывающих к нарушению общественного порядка и вооруженному выступлению против власти; равно как и взятых с поличным расхитителей казенного имущества предавать смертной казни на месте, без суда».

Три десятка мужчин в некотором оцепенении смотрели на молодую императрицу, стараясь найти в памяти что-либо подобное в истории государства Российского, и не находили.

– Не слишком ли круто, Мария Николаевна? – спросил, наконец, Иванов-Ринов.

– Круто? – резко повернулась к нему императрица. – Пороть поголовно целые деревни – это не круто, а вешать преступников круто? Опомнитесь, господа! Ваши сомнения были бы уместны, будь мы с вами сейчас в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, а не в ресторане гостиницы «Россия» в Омске! Круто? После того как рухнула Империя, сотрясены основы, убит государь, а вы стали беженцами в собственной стране? И вы говорите мне «слишком круто»? Мало вас убивали в семнадцатом году? Еще хотите? Речь не идет о бессмысленном и беспощадном пролитии крови, как это делают большевики. Иначе чем же мы будем отличаться от них? Но карать преступников необходимо без всякой жалости, невзирая на лица и чины! Воровство и распродажа военного имущества в военное время – это измена Отечеству!

Императрица вновь замолчала, сосредотачиваясь, и опять заговорила, уже более спокойным голосом:

– Поймите же, господа, отменив вторую волну мобилизации и вернув призванных домой, мы успокоим крестьян. Погасим возмущение, не дав ему разгореться в пожар партизанской войны. Невозможно укрепить армию, не обеспечив ее крепким тылом. Это даже мне понятно. Но крепкий тыл невозможен без общественного спокойствия, которое сейчас под угрозой. Поэтому, – она посмотрела на хмурого Иванова-Ринова, – вторую волну мобилизации немедленно прекратить, перед уже призванными извиниться, да, да, извиниться, – ее голос зазвенел, – и распустить по домам.

Если мы начнем, наконец, учитывать интересы сибирского крестьянства, и старожилов, и переселенцев, если мы сумеем их заинтересовать, то они сами, без какого-либо принуждения, начнут снабжать города и армию продовольствием и всем остальным! Когда они поймут, что потеряют в случае прихода большевиков, то, поверьте, у вас от добровольцев отбоя не будет!

Императрица, стискивая руки перед собой, несколько раз прошла по сцене из одной стороны в другую. Потом несколько секунд постояла, обводя глазами сидевших в зале ресторана людей, уже понимавших, что все происходящее выходит за рамки простого военного совещания, что это нечто большее. Момент истины, что ли.

– Нам необходимо сверить позиции, понять, за что мы собираемся воевать, иначе у нас ничего не получится, – голос императрицы стал тихим и каким-то печальным, – события семнадцатого года навсегда разделили нашу жизнь на до и после. Такой, какой она была прежде, она уже никогда не будет. И прежней Российской империи тоже никогда не будет, все попытки воссоздать ее в прежнем виде обречены на провал. Нам не удастся загнать быдло в подвалы, более того, мы уже не сможем относиться к простым людям как к быдлу. Сейчас я могу опереться только на вас, господа, на честных русских офицеров и казаков. Но было бы наивным полагать, что этого достаточно для победы над большевиками. Россия – крестьянская страна, и именно крестьяне определяют ее будущее! Не дворянство, не купечество, а простые русские мужики, нравится нам это или нет. В семнадцатом году эти мужики, одетые в солдатские шинели, распорядились по-своему, и Империи не стало, в три дня не стало, – она горько усмехнулась, – и сейчас опять именно они решают все. Сейчас большинство из них идут за большевиками, польстившись на их лозунги, и нам надо как-то изменить это положение. Я понимаю, что это не ваша задача, но мне очень важна ваша поддержка.

– В чем именно, ваше императорское величество? – подчеркнуто официально спросил Колчак.

Императрица вновь обвела зал глазами. По выражению ее лица, по бледности, залившей его, было понятно, что она должна сказать что-то очень важное и никак не может решиться. И только Николаю было понятно, как ей страшно.

– Я намереваюсь гарантировать крестьянам Центральной России неприкосновенность земли – помещичьей, монастырской, кабинетской и прочей – полученной ими после февраля 1917 года по так называемому «черному переделу». Это справедливо, господа! Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Я понимаю, что это решение встретит неприятие и сопротивление со стороны помещиков. Особенно когда наши войска перейдут Урал. Но поддержка крестьян для меня важнее!

Кроме того, я намереваюсь гарантировать рабочим выполнение всех их требований и решительным образом улучшить условия их труда и жизни. Новое трудовое законодательство должно обеспечить право на труд, оплату труда, отдых, медицинское страхование, охрану труда, запрет детского и ограничение женского труда, наконец, пенсионное обеспечение в старости.

И, наконец, я намереваюсь отменить сословные привилегии, все сословные привилегии, господа, и сделать всех подданных Империи равными в правах. Обеспечить, таким образом, представителям всех сословий доступ к среднему и высшему образованию, а значит и возможность занимать любую должность в Империи.

Она замолчала. В зале с первых же ее слов установилась мертвая тишина.

– Но это же, – растерянно произнес Болдырев, – это же большевистская программа!

– У нас нет выбора, – ответила императрица, – народ не с нами, он против нас, и если мы хотим это изменить, то нам придется выполнить все его требования. Если не можешь предотвратить – возглавь!

Я знаю, вам очень трудно все это принять, у каждого из вас есть свой счет к большевикам. У меня он тоже есть и, наверное, больший, чем у кого-либо из вас. Но это счет к большевикам, а не к народу. Увы, народ всегда прав, – она вдруг улыбнулась, вспомнив присказку Николая, – ну а если народ не прав, то смотрите пункт первый.

Приняв к исполнению, с известными изменениями, конечно, большевистскую программу, мы выбьем из-под господ большевиков стул. Миллионы обманутых ими мужиков задумаются: за что воюем и зачем воюем? Тогда будет потерян смысл братоубийственной войны.

Императрица опять помолчала, собираясь с мыслями.

– Земля – крестьянам, достойные условия труда и жизни – рабочим, равноправие всех сословий – вот три кита, на которых возможно возрождение Российской империи. Да, это будет новая страна с новыми порядками и законами, к которым нам всем еще предстоит привыкнуть. Но это вполне реальный проект, господа, я прошу мне верить, ведь я собираюсь возглавить этот проект!

Она обвела глазами зал:

– Вы со мной, господа?

В зале повисла вязкая тишина. Николай переводил взгляд с одного лица на другое. На этих лицах читались удивление, недоверие, возмущение и растерянность. Но все эти чувства постепенно сменялись чем-то иным, не очень ему понятным. Николай посмотрел на Машу. Она стояла, прижав к груди руки, и тоже обводя глазами лица сидевших в зале. А вот ее лицо, ее взгляд источали страх, сомнение и мольбу. По мере продолжения паузы Машины глаза стали заполняться слезами. Она закусила губу.

«Сейчас заплачет», – подумал Николай.

По-видимому, так подумал не только он.

С грохотом, ударившим по ушам и заставившим Машу вздрогнуть, встал 60-летний генерал-лейтенант Хорват, самый старший из присутствующих. Огладив свою роскошную седую бороду, он густо кашлянул и сказал:

– Как же мы можем не быть с вами, ваше императорское величество, если вчера мы все присягнули вам на верность? Признаюсь, многие из нас несколько по-иному видели будущее России, но вполне возможно, что вы правы и иного пути, кроме предложенного вами, просто нет.

– Наш долг велит повиноваться вам, – рядом с Хорватом встал Флуг, – и действительно верить, что вы знаете, каким путем дальше идти Российской империи.

Один за другим генералы и офицеры начали вставать, демонстрируя свое согласие со сказанным. Николай смотрел на этих людей и думал, что самый младший из них годится Маше в старшие братья, причем в очень старшие. Что двигало ими? То ли отеческие чувства, то ли, действительно, долг офицера, мужчины, требовавший защищать слабого, то ли муки совести перед августейшей сиротой, а может быть и еще что-то, у каждого свое? Но главного Маша добилась – это был кредит, своего рода карт-бланш, который они выдавали ей, не выдержав взгляда больших синих глаз, заполненных умоляющими слезами.

А потом она не стала как-то благодарить всех вместе, а обошла весь зал, и каждый удостоился ее руки, каждому она что-то сказала, благодарно улыбаясь своей чарующей улыбкой («Джоконда просто нервно курит в сторонке», – подумал Николай), а кое-кого и совершенно по-дочернему поцеловала в щеку. У многих при этом, как у того же Хорвата, например, на глазах выступили слезы.

– Давайте продолжим, Василий Георгиевич! – обратилась императрица к Болдыреву.

Докладывать тому оставалось немного, в основном о положении на юге, в Туркестане. Тут генерал откровенно «поплыл». Сплошной линии фронта в Степной Сибири не было, а, стало быть, не было и точной информации. Положение спас молодцеватый офицер, отрекомендовавшийся войсковым атаманом Семиреченского казачьего войска полковником Генерального штаба Ионовым. Он четко и толково обрисовал обстановку как в Семиречье, так и в Туркестане в целом, и в заключение отметил, что семиреченским казакам необходима помощь.

– Свободных войск нет, – ответил на это Болдырев, – обращаю ваше внимание, Мария Николаевна, что наиболее угрожаемое направление на юге – это железнодорожная линия Оренбург – Ташкент. Наступая вдоль нее, красные из Туркестана стремятся соединиться с войсками Восточного фронта большевиков. Тем самым они заставляют Оренбургскую армию вести боевые действия на два фронта. Именно здесь основная угроза, а не в Семиречье.

– Это так, Александр Ильич? – обратилась императрица к Дутову.

– В целом да. Но сплошного фронта нет, за исключением небольшого участка, примыкающего к железной дороге. А вокруг степь, где действуют только небольшие отряды, казаки и киргизы.

– Киргизы? – удивилась императрица.

– Да, киргизы. Ну, сами они именуют себя казахами. Ими провозглашена Алаш Орда – что-то вроде своего государства, – Дутов усмехнулся. – Но тут вам лучше поспрашивать гражданских политиков, они с ними в игры играли. В руководстве этой орды одни эсеры.

– И чего они хотят?

– Независимости, на худой конец автономии. Оружия хотят, обещают сформировать два корпуса.

– То есть они за нас?

– Сейчас за нас, но и с большевиками шашни крутят.

– Понятно, и нашим, и вашим. Два корпуса, говорите? У нас самих оружия не хватает!

– Пока ограничились двумя полками, – развел руками Дутов, – если бы не уральцы, то и в них надобности не было бы.

– А что с уральцами? – удивилась императрица.

– Уральцы не хотят воевать за пределами войсковой земли. Никак от Урал-реки оторваться не могут.

– А кто у них атаман?

– Нет у них атамана, Уральской армией командует генерал-майор Акутин Владимир Иванович, его и пытайте. Но здесь его нет.

– Хорошо, – вздохнула императрица, уже не в первый раз что-то быстро записывая в блокнотик, который брала со стола, – с этим разберемся позже. Павел Павлович, возможно ли оказать помощь семиреченским казакам.

– Уже оказываем, Мария Николаевна, – Иванов-Ринов с неприязнью посмотрел на Ионова, – 5-я Сибирская стрелковая дивизия там, другое дело, что людей в ней мало. Все призванные по мобилизации после обучения в основном отправляются в войска Западного и Юго-Западного фронтов. У Сибирского фронта войск мало, в основном партизанские отряды.

– Партизанские? – изумилась императрица.

– Так исторически сложилось, – пояснил Иванов-Ринов, – начинали они весной, когда в Сибири еще большевики были, потому и партизанские. Это отряды Красильникова, Анненкова и других.

– Понятно. Что же, к Семиречью еще, по-видимому, придется вернуться, – сказала императрица, подводя черту под этим вопросом и вновь поворачиваясь к Болдыреву.

Генерал начал докладывать о структуре Сибирской армии, но императрица прервала его.

– Полно, Василий Георгиевич, это уже слишком специальные вопросы. С ними вы и без моего участия разберетесь. А вот что с моей просьбой оказать помощь Ижевску и Воткинску?

Болдырев развел руками и отрицательно покачал головой.

– Это невозможно, Мария Николаевна! Здесь присутствуют командующий Екатеринбургской группой войск генерал Гайда и командир 1-го Средне-Сибирского корпуса генерал, извините, капитан Пепеляев, они подтвердят мое мнение.

Гайда действительно подтвердил, а Пепеляев неожиданно доложил, что им отдан приказ Штурмовой офицерской бригаде передислоцироваться к Воткинску и оказать максимально возможную помощь восставшим.

– Спасти положение это не поможет, – доложил он, – но хотя бы несколько облегчит проведение эвакуации, которая, как мне известно, уже готовится. Увы, – капитан развел руками, – больше ничем мы помочь восставшим не сможем.

– Спасибо и на этом, Анатолий Николаевич. – Императрица, к зависти многих, одарила капитана улыбкой.

Николай незаметно взглянул на часы – совещание шло уже больше трех часов. Было видно, что Маша устала, сказывалось напряжение, в котором ей постоянно приходилось пребывать.

Распахнулась дверь и в зале появился Волков.

– Ваше... – начал было рапортовать он, но, наткнувшись на колючий взгляд императрицы, поправился: – Мария Николаевна, ваше распоряжение выполнено, генерал Сыровы задержан на вокзале и доставлен обратно в город.

– Вы что, его арестовали?

– Никак нет, такого приказа не было. Задержал, не дал уехать и вежливо препроводил.

– Куда?

– В гостиницу «Европа», и пост оставил, дабы вновь скрыться не смог.

– А сюда его нельзя было привезти?

– Не захотел, не драться же мне с ним! Сказал, что, мол, поздно уже, лучше завтра. Он собирается прибыть к вам вместе с Богданом Павлу.

– Действительно, лучше завтра. Мне нужно обдумать все, что я сегодня услышала. Завтра начнем с Сыровы, а потом продолжим с вами, господа.

III

Поднявшись в свой номер, Маша без сил опустилась на диван и разрыдалась. К ней сразу бросилась встревоженная Теглева.

– Что случилось, Машенька, тебя кто-то обидел?

Николай, больше других понимавший, в каком сейчас состоянии любимая, присел рядом. Маша тут же уткнулась ему лицом в грудь.

– Коля! Коля! – содрогаясь от рыданий, проговорила она. – Я не смогу, не смогу! Боже, как мне было страшно!

Николай, не обращая внимания на присутствовавших, обнял ее правой рукой, как бы отгораживая от всего.

«Господи, – подумала Теглева, – так птица крылом птенцов прикрывает от опасности. Как же он ее любит!»

Николай другой рукой гладил Машину спину и, целуя ее волосы, говорил:

– Сможешь! Ты все сможешь! Ты сильная! Ты даже сама не представляешь, какая ты сильная! Ты сегодня все правильно сделала, даже лучше, чем было возможно! Я горжусь тобой!

– Правда? – Маша подняла к нему мокрое от слез лицо.

– Правда, – улыбнулся он ей, – я никогда не вру! Тем более – тебе!

– Ты думаешь, у меня получится?

– Сегодня ты получила кредит доверия. Если ты его оправдаешь, то они пойдут за тобой хоть на край света!

Маша, улыбаясь, вытирала ладошкой слезы со щек, а потом вдруг сообразив, что они не одни, ойкнула и попыталась отодвинуться от Николая.

– Опомнились, голубки, – вздохнула Теглева, – хорошо, что здесь все свои.

– Надеюсь, свои понимают, что язык нужно держать за зубами, – строго добавила баронесса фон Буксгевден, обведя всех глазами.

Поужинав, Маша уединилась с Николаем в кабинете. Почти до полуночи, пока Теглева чуть ли не силком потащила ее в кровать, они изучали бумаги доклада Болдырева, разбирались с картой, обсуждали каждого из генералов персонально, обдумывали линию поведения на завтра.

Теглева и Катя стояли на страже, никого не пуская в номер. На все вопросы отвечали: «Государыня изволит отдыхать».

«Господи, кто же он? – думала Александра Александровна, прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за двери. – Они же не просто так болтают!»

Судя по отдельным, доносившимся до нее обрывкам фраз, Маша и Николай обсуждали дела важные, государственные.

«Нет, он не обычный человек, что-то тут не так!»

На следующий день для присутствия на присяге гарнизона императрица вновь надела драгунский мундир. Из-за довольно сильного мороза под колет пришлось надеть шерстяную кофту, а каску разместить на голове поверх платка. К дверям гостиницы Волков подвел коня с дамским седлом. Стрельнув глазами в следивших за каждым ее движением казаков конвоя, Маша легко вскочила в седло, а затем подняла коня на дыбы. Развернулась на месте и под одобрительные крики казаков поскакала по Любинскому проспекту к мосту через Омь, быстро переведя коня в галоп. Конвой поспешил за ней, чего нельзя было сказать о Николае. Ему тоже подвели коня, и он довольно успешно на него взгромоздился, но на галоп переходить не рискнул, трясясь позади кавалькады мелким аллюром.

С ним поравнялся Деллинсгаузен.

– Справляетесь? – поинтересовался он.

– Издеваетесь? – в тон ответил Николай.

– Ну что вы, Николай Петрович! Судя по всему, вам немного приходилось ездить верхом?

– Да, в детстве! И без седла!

– Если умели без седла, то с седлом наверняка получится. Вы все делаете правильно, просто нужно больше ездить. Впрочем, с такой прекрасной наездницей, как наша государыня, вы быстро приобретете необходимый опыт.

На Никольскую площадь молодая императрица влетела галопом, вновь эффектно подняв коня на дыбы, под восторженный рев казаков.

Все пространство вокруг Никольской площади – Атамановская, Русиновская, Новая и Артиллерийская улицы, ограничивавшие сквер вокруг Свято-Никольского собора – было заполнено войсками: новобранцами, солдатами Степного корпуса, спешенными сотнями 1-й Сибирской казачьей дивизии. Перед огромным зданием Кадетского корпуса выстроились кадеты. Они, конечно, не принимали присягу, присягали их офицеры-воспитатели. Повсюду были расставлены столы, рядом с которыми стояли священники. Чуть в стороне на Атамановской улице ровным квадратом стояли солдаты британского Мидлэссекского полка, которых привел полковник Уорд. Они, естественно, тоже не присягали, но пришли, дабы выказать уважение.

Перед входом в собор в окружении караула на возвышении находились две реликвии Сибирского казачества – знамя Ермака и знамя Сибирского казачьего войска.

Подъехав к собору, императрица легко соскочила с коня и подошла к знаменам, окруженным казачьими атаманами, старыми казаками, офицерами и генералами. Преклонив колено, государыня поцеловала оба знамени, что было воспринято окружающими с воодушевлением. Вновь по войскам пронеслось «ура!».

Объезжая затем принимавшие присягу части, императрица что-то говорила им, поздравляла, в ответ солдаты и казаки вновь и вновь кричали «ура!». Особенно неистовствовали казаки. Николай испугался, что они сейчас снимут Машу с коня и опять, как это было три дня назад, понесут на руках. Но обошлось. Наконец императрица подъехала к строю кадет и вновь сошла с коня. Печатая шаг, к ней подошел генерал с окладистой черной бородой и, вскинув руку к козырьку фуражки, начал рапортовать. Николай, спешившийся с опозданием, расслышал только последнюю фразу: «Директор 1-й Сибирской гимназии военного ведомства генерал-майор Нарбут».

– Почему гимназии? – удивилась императрица. – Ведь был же корпус?

– Так точно, был! Летом 1917 года Временное правительство преобразовало его в гимназию. Вот и погоны у нас, извольте видеть, с буквами «ОмК», еще образца 1907 года. Выдали из старых запасов. А погоны с вензелем императора Александра I велено было снять.

– Понятно. А корпус укомплектован по полному штату, Владимир Дмитриевич?

– Никак нет! – у генерала Нарбута от неожиданности дрогнул голос. – Примерно на две трети, и воспитанниками, и преподавателями. Многие кадеты не вернулись из летнего отпуска. Кого родители не отпустили, а кто в армию пошел добровольцами. И с преподавателями та же история. Если бы не приток иногородних, и того меньше было бы людей.

– Каких иногородних?

– К началу занятий к нам обратилось до сотни, оказавшихся в Омске воспитанников кадетских корпусов из других городов России. Мы всех приняли.

– Очень хорошо! Это очень хорошо! Владимир Дмитриевич, по всем вопросам обеспечения деятельности корпуса прошу обращаться прямо ко мне!

Императрица подошла к строю воспитанников. Только кадеты старшего класса были вооружены винтовками, остальные стояли без оружия. За их спинами, у стен корпуса толпились штатские, очевидно родители.

– Господа кадеты! – громко произнесла императрица, и строй замер. – С этой минуты вы снова кадеты 1-го Сибирского имени императора Александра I кадетского корпуса. Вы можете вернуть на свои плечи погоны с вензелем императора. Поздравляю вас!

Николай вздрогнул. Мальчишки так заорали «ура», что заглушили все прочие звуки на площади. Ему показалось, что сейчас они сломают строй и бросятся к Маше, но нет, дисциплина победила. А Маша, улыбаясь, пошла вдоль строя, останавливалась, о чем-то спрашивала, что-то говорила. Что именно, Николай не слышал, держась чуть в отдалении, но он видел, каким восторгом сияли лица кадет, а у младших и вовсе глаза были полны слез.

Расставшись с кадетами, императрица подошла к стоявшим поблизости и с интересом наблюдавшим за происходящим представителям иностранных миссий. В основном это были англичане во главе с генералом Ноксом и Чарльзом Эллиотом. Нокс, как старший по званию, представил императрице других британских офицеров, а также верховного комиссара Франции графа Демьена де Мартеля и подполковника Пари. Японцы, штатский и военный, предпочли представиться сами. Французы «расшаркивались», элегантно целовали Машину ручку, затянутую в белую замшевую перчатку, и вообще старались быть чрезвычайно милыми. Впрочем, англичане от них не отставали. Разговор шел то на английском, то на русском языке, которым многие иностранцы владели в совершенстве.

Николай с невозмутимым лицом сделал пару шагов вперед, чтобы быть поближе и лучше слышать, но тут же наткнулся на внимательный колючий взгляд Эллиота. Пришлось делать «морду ящиком» – мол, охраняю государыню и ничегошеньки не понимаю. Но ощущение, что британец заподозрил его в знании английского языка, появилось.

«А Машка-то молодец!» – подумал Николай, услышав, как она, непринужденно проигнорировав англичан с французами, обратилась к японцам с предложением о встрече для обсуждения сотрудничества. Японцы удивились, что, несмотря на традиционно невозмутимое выражение их лиц, все-таки было заметно, и согласились.

Побыв на Никольской площади еще с полчаса, императрица уехала в гостиницу обедать. В холле ее и Николая остановил полковник Волков. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати, в шинели с погонами подпоручика. Форма сидела на нем мешковато, выдавая не кадрового военного.

– Мария Николаевна, – шагнул вперед Волков, – я по поводу радиопередачи. Никаких изменений не будет? Все в силе?

– Да, Вячеслав Иванович, все в силе, начинайте передавать, – она с интересом посмотрела на подпоручика, – а вы заведуете радиостанцией?

– Так точно, – неловко вытянулся офицер, – подпоручик Зворыкин.

– Судя по вашей выправке, вы не кадровый военный, – улыбнулась императрица.

– Так точно, закончил Петербургский практический технологический институт, инженер-физик. В армии занимался радиоделом.

– Вот как, – императрица посмотрела на офицера с нескрываемым уважением, – а как вас по имени-отчеству?

– Владимир Козьмич.

– Козьмич?

– Да, ваше императорское величество, именно Козьмич. Отца Козьмой звали, купец 1-й гильдии, – с гордостью ответил Зворыкин.

– Скажите, Владимир Козьмич, а в Омске мощная радиостанция? Мачты с антеннами я видела, а вот как далеко можно передать сообщение? Кто нас услышит?

– Достаточно мощная, 35 киловатт.

Императрица кивнула, как бы соглашаясь с тем, что это действительно мощная радиостанция. Николай незаметно улыбнулся.

«Бедненькая, – подумал он, – она же не понимает ничего».

Он уже успел убедиться, что радио, телеграф, да и вообще все, что было хоть как-то связано с электричеством, находилось за пределами Машиного понимания.

– Нас услышат Хабаровск, Чита, Екатеринбург, – продолжал Зворыкин, – кроме того, Архангельск.

– А на юге России?

Зворыкин понимающе кивнул.

– Екатеринодар, Новороссийск, еще Севастополь и Таганрог.

– Так там же немцы, – удивилась императрица.

– Вот немцы и услышат, – улыбнулся подпоручик.

– А Москва?

– И Москва услышит, Петроград, Гельсингфорс, Париж, Лондон. Через Читу услышит Владивосток, а там радиостанция мощная, американская, 65 киловатт. Если даже нас кто-то не услышит, то Владивосток услышат все.

– А вы уверены, что они дальше передадут?

– Да кто же в здравом уме не ретранслирует такое сообщение?

– Ретра что? – переспросила императрица.

– Ретранслирует, то есть передаст дальше.

– Мария Николаевна, – вступил в разговор Волков, – кроме того, ведь есть телеграф.

– Телеграф стучит с полуночи, – подтвердил Зворыкин.

– Хорошо, господин инженер, передавайте сообщение, – вздохнула императрица, – пора уже. А вы, господин полковник, проследите, чтобы у Владимира Козьмича не было проблем.

– С вашего позволения, Мария Николаевна, – смущенно проговорил Волков, – но я войсковой старшина, а вы вот уже второй день именуете меня полковником.

– Если именую, значит полковник, – палец Машиной руки коснулся груди казака, – поздравляю вас с полковником, Вячеслав Иванович, со старшинством в чине... А когда вас произвели в полковники, ну... раньше?

– 17 сентября 1918 года, – вытянулся Волков.

– Вот со старшинством в чине с 17 сентября. Извините, что так буднично. Спасибо вам. Все эти дни вы действовали решительно и быстро. Мне бы хотелось, – пальцы императрицы ухватились за ремень портупеи на груди полковника, – чтобы вы и дальше были подле меня. У меня к вам будет просьба, но это потом, ладно? А сейчас мне пора.

Когда Маша в сопровождении Николая поднялась на площадку лестницы и оставшиеся внизу люди уже не могли их слышать, Николай негромко спросил: «Ты поняла, с кем разговаривала?»

Маша недоуменно взглянула на него, хлопнула ресницами и остановилась.

– Погоди, погоди, ты же, кажется, что-то говорил? Зворыкин... Зворыкин... Ну да, он изобрел это... как его, а, вот – телевидение! Да?

Николаю оставалось только еще раз подивиться Машиной памяти. Пару месяцев назад, рассказывая ей о талантливых людях, покинувших Россию в результате революции, он всего один раз упомянул фамилию Зворыкин. А Маша запомнила. А вот о том, что гениальный изобретатель осенью 1918 года занимался радиоделом в Омске, Николай понятия не имел.

Во время обеда за столом были только «свои», и Маша опять заметно скисла. Видимо, предстоявшее продолжение вчерашнего совещания и встреча с генералом Сыровы пугали ее. Поэтому после обеда Николай тихо сказал ей: «Пойдем поговорим», и увел в кабинет.

– Ну что опять случилось? – спросил он, глядя как Маша заметалась по комнате.

– Я боюсь, – ответила она.

– За что я тебя люблю, Машка, так это за честность, – рассмеялся Николай.

– Правда? – совсем по-детски заглядывая ему в глаза, спросила она.

– Правда. А теперь объясни, чего ты опять боишься? Ведь мы вчера вроде бы все обговорили?

– Боюсь перепутать что-нибудь.

– Что ты можешь перепутать? Тебе надо озвучить назначения первых лиц, командиры корпусов, дивизий и ниже – это не твое дело, не барское!

– Но ты же говорил, что надо выдвигать молодежь!

– Надо, но не прямо же сейчас! Сейчас надо утрясти структуру армии, а молодежь можно двинуть чуть позже, в ручном режиме. Сегодня будет достаточным произвести Пепеляева в подполковники.

– А Сыровы?

– Что Сыровы?

– Что делать с ним?

– Вот тут сложнее, – Николай вздохнул. – В твоей власти освободить его от командования фронтом. Как командующий Чехословацким корпусом он подчиняется не тебе, а генералу Жанену. Жанен едет в Омск, с ним, кстати, должен приехать и министр обороны только что провозглашенной Чехословацкой Республики генерал Штефаник. Вот он – крепкий орешек.

– А Сыровы?

– Сыровы, насколько я помню, весьма неглуп, амбициозен, впрочем, как и все выдвиженцы – весной 1918 года он был еще поручиком – самолюбив, даже болезненно самолюбив. Избавиться от него будет трудно.

Маша тяжело вздохнула.

– Но необходимо, – продолжил Николай. – Попробуем разыграть спектакль. Выведи его из себя. Он ведь, судя по всему, тебя ни в грош не ставит. Заставь его взбеситься, оскорбить тебя!

– А дальше?

– Я с офицерами охраны буду за дверью, ворвемся и повяжем генерала. Полагаю, что тогда все упростится. Тем более что будет живой свидетель его безобразного поведения – Богдан Павлу. Он журналист, интеллигент и, по-моему, презирает всех этих выскочек, что Сыровы, что Гайду.

– Вот как? Не знала.

– Но ты сделала ставку на Гайду. Будем его играть, он действительно очень популярен среди чехословаков. А вот как военачальник он ноль. Поэтому начальником штаба к нему – Войцеховского. Кадровый офицер Русской армии, выпускник Николаевской академии.

Маша сморщилась – с Николаевской академией у нее были связаны не слишком хорошие воспоминания.

– Он закончил ее в 1912 году, – уточнил Николай.

– Ладно, – вздохнула Маша, – пора. Ты только вовремя ворвись, а то он меня еще убьет ненароком.

– Я постараюсь, – засмеялся Николай и вышел.

В «приемной» уже находились Сыровы и Павлу, в окружении нескольких русских и чехословацких офицеров.

– Государыня ждет, – провозгласила Александра Александровна.

Сыровы, хмыкнув, прошел вперед, за ним последовал Павлу.

Маша внимательно оглядела гостей. Ян Сыровы, 30-летний мужчина плотного телосложения с рано начавшей лысеть головой, смотрел на нее, сжав губы под небольшими усиками. В его неприятном одутловатом лице было что-то отталкивающее. Взгляд же его единственного глаза (второй был закрыт черной повязкой) выражал презрение и насмешку. В отличие от него, член Чехословацкого Национального совета Богдан Павлу, чуть щурясь сквозь пенсне, вежливо улыбался. Цивильный костюм сидел на нем безукоризненно. Первым нарушил молчание Сыровы, видимо копившееся с предыдущего дня раздражение искало выход.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель, – по-прежнему презрительно кривя тонкие губы, сказал он с сильным акцентом, – я пришел. Слушаю вас!

От этих слов Павлу растерянно дернулся, очевидно неприкрытое хамство коллеги претило ему. Машу же оно просто взбесило, и она пошла вразнос.

Сначала в «приемной» ничего не было слышно. Офицеры переговаривались друг с другом на отвлеченные темы. Теглева сидела за своим столом, перебирая какие-то бумаги. Николай нашел глазами Деллинсгаузена и коротко кивнул ему. Тот понял и, не торопясь, подошел к нему, вопросительно подняв бровь и ожидая разъяснений. Из-за дверей кабинета в это время раздались хорошо слышные громкие голоса. Офицеры удивленно затихли. Раздавшийся внезапно грохот падающего стула и последовавший за ним яростный мужской крик: «Сука! Я убью тебя, тварь!» не оставил Николаю ни секунды на раздумье. Ударом плеча он распахнул дверь и увидел бледную отшатнувшуюся от стола Машу. Сыровы, отшвырнув в сторону свой стул и нечленораздельно рыча от ярости, одной рукой тянулся к ее лицу, а другой пытался расстегнуть кобуру.

Николай прыгнул генералу на спину и молча ударил его рукояткой «кольта» по голове. Тот охнул и упал лицом в стол, а затем завалился на пол. Николай посмотрел на императрицу, на растерянного Павлу, вскочившего со стула и прижавшегося к стене, на заглядывавших в дверь не менее растерянных офицеров, а затем перевел взгляд на Сыровы. То, что он увидел, ему не понравилось, совсем не понравилось. Как-то уж очень мешком лежал на полу генерал. Николай присел возле него на корточки и прижал два пальца к его шее.

– Твою же мать, – выругался он и посмотрел на Машу. Ее глаза расширились от ужаса.

– Твою же мать, – повторил Николай.

Сыровы был мертв, и это вовсе не входило в их хитроумный план.

«И что теперь делать? – Николай вновь посмотрел на Машу. Та была в явном ступоре, что-то требовать от нее сейчас было невозможным. – Придется самому. Есть тело – будем делать дело. Собственно говоря, ничего глобально не меняется, – подумал он, – только не быть тебе, Ян Сыровы, министром обороны Чехословакии! Вот и изменил историю, вселенец хренов».

Он обернулся к двери.

– Никого не впускать! Я прошу вас, Николай Александрович! – Он взглянул в лицо Деллинсгаузену.

Тот, чуть сощурившись, смотрел на него несколько секунд, и что-то, видимо, увидел в глазах телохранителя императрицы, потому что кивнул и захлопнул дверь.

Николай повернулся к Павлу и молча направил ствол пистолета ему в лоб.

– Господин Павлу, на ваших глазах генерал Сыровы оскорбил Ее Императорское Величество словами и пытался оскорбить действием, угрожая при этом убить ее. Вы подтверждаете это?

Павлу, завороженно глядя в черный зрачок пистолетного ствола, закивал головой.

– Я не слышу, – сказал Николай.

– Да, подтверждаю, – сипло проговорил Павлу.

– Господин Павлу, – Николай все еще не опускал пистолет, – считаете ли вы справедливым, что Чехословацкий корпус, одетый, обутый, вооруженный и накормленный на русские деньги, подчиняется иностранному командованию и собирается покинуть Россию. Подумайте, от ответа на этот вопрос зависит, будете ли вы играть с нами в одной команде или вообще не будете ни во что играть.

Павлу думал недолго. Долго думать, когда тебе в лоб смотрит ствол пистолета, вредно для здоровья. Конечно же, он согласился с тем, что это несправедливо, при этом, правда, робко возразив, что это не их, то есть чехов и словаков, война. Последнее замечание Николай пропустил мимо ушей и стал излагать Павлу свое видение дальнейшей судьбы Чехословацкого корпуса и его участия в Русской смуте. Чехословацкий политик согласился с тем, что мировая война закончится со дня на день и переброска корпуса в Европу для его участия в боях с германцами теряет всякий смысл, как и смысл сохранения его под командованием представителей Антанты. Вообще, в устах Николая все выглядело весьма и весьма логично, отчего Павлу с каждой минутой изумлялся все больше и больше. Нет, его уже не шокировал труп генерала Сыровы, по-прежнему валявшийся в ногах у собеседника. За последние годы Павлу и не такое повидал, что уж там какой-то труп. Дело было в другом – ему вдруг стало ясно, что он фактически ведет переговоры о судьбе сорока тысяч своих соотечественников с охранником. Да, не простым охранником, охранником самой императрицы, объем власти которой, однако, по мнению Павлу, был еще весьма и весьма невелик, но тем не менее с охранником, то есть с человеком, с которым он меньше всего ожидал такой беседы. И эту беседу, эти переговоры они вели на равных! Больше того, охранник ни разу не сказал «я», он все время говорил «мы», как бы объединяя этим себя с императрицей.

Когда Павлу понял, что русские фактически хотят нанять корпус, то есть предложить легионерам повоевать за плату, он признал такой вариант возможным, хотя...

– Господи, – Павлу всплеснул руками, – но где вы возьмете столько золота?

– А вот это уже наше дело, – внушительно проговорил Николай.

– Ну, почему же, Николай Петрович, – неожиданно для обоих вступила в разговор императрица, – видимо, господину Павлу нужны гарантии. Что ж, извольте – в хранилище госбанка здесь, в Омске, находится 650 миллионов рублей золотом. Надеюсь, мне на слово вы поверите?

Николай испугался за Павлу, ему показалось, что после этих слов тому стало дурно. Он несколько секунд хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. А потом попытался перевести стрелки, мол, он не военный, он не может принимать такие решения. Вот приедет в Омск генерал Жанен, командующий всеми союзными силами, и генерал Штефаник, военный министр Чехословацкой Республики, вот они и будут решать.

– Мы не можем столько ждать, – неожиданно жестким тоном отрезала императрица, – нам дорога каждая минута. А ваш Жанен тащится по Транссибу с черепашьей скоростью, собирая плюшки на каждой станции. К Рождеству бы успел! Нам надо договариваться здесь и сейчас, господин Павлу!

«Насчет плюшек это она хорошо сказала, – мысленно улыбнулся Николай, – сказка про Карлсона зашла в тему!»

– Решим так, – продолжала императрица, усевшись, наконец, за свой стол, – корпус не может остаться без командира, и этим командиром будет генерал Гайда.

– Но вы не можете назначить Гайду! – воскликнул Павлу.

– Почему? Как раз его могу, в настоящий момент он на русской службе. А чехами командуют и русские офицеры. Гайда популярен среди солдат, они его любят, и он лучше других сможет все им объяснить и убедить их. Далее, корпус переходит в мое непосредственное подчинение и сосредотачивается в месте, которое мы определим.

– Но корпус растянут по всей дороге до Владивостока! Его же невозможно собрать!

– Мы реалисты, – сказал Николай, – из Владивостока мы вряд ли кого-нибудь потащим. Было бы уже неплохо собрать в один кулак все войска корпуса от Байкала до Урала.

Павлу опять посмотрел на Николая с плохо скрываемым удивлением. Решительный и быстрый телохранитель молодой императрицы вел с ним переговоры так, как вел бы их, скажем, первый министр или канцлер. И она не останавливала его! Более того, они практически работали парой, дополняя друг друга.

– Вы не оставляете мне выбора, ваше императорское величество, – Павлу подчеркнуто обратился именно к ней, косясь при этом на пистолет, который Николай по-прежнему держал в руке, правда уже без видимой угрозы.

– Не оставляю, – подтвердила императрица.

«Надо додавить гада, – подумал Николай, – а то ведь сейчас побежит небылицы рассказывать».

Он положил перед Павлу лист бумаги, подвинул чернильницу.

– Вот что, господин Павлу, берите бумагу и пишите.

– Что именно? – удивился тот.

– Опишите подробно все, чему стали свидетелем, я имею в виду инцидент с генералом Сыровы. И не забудьте поставить свою подпись.

IV

В зале ресторана, где собрались высшие военные чины, императрица появилась с опозданием на полчаса, бледная и взволнованная. Поздоровавшись, она обвела зал глазами и произнесла:

– Господа, довожу до вашего сведения, что час назад генерал Сыровы нанес Нам оскорбление и пытался угрожать Нам оружием, – сидевшие в зале отметили, что в отличие от вчерашнего дня императрица, как это и положено монарху, говорит о себе во множественном числе, – защищая Нашу жизнь и честь, Наш телохранитель граф Мезенцев убил генерала.

В зале стало очень тихо. Новость ошеломила всех. Какие-то разборки со своенравным чехословацким генералом ожидались, но вот смертного исхода не предполагал никто. Новость заставила большинство присутствующих совсем по-новому взглянуть на девушку, стоявшую перед ними.

«Шутки-то, похоже, кончились, – подумал Болдырев. – Мезенцев-то наверняка выполнял ее приказ. Не побоялась... Ну да, ну да... Это вам не папа, эта сомневаться не будет. Эта в дедушку пошла, и в бабушку. У этой не забалуешь...»

Выдержав шекспировскую паузу, императрица вновь заговорила:

– Генерал Гайда, – чех вскочил, – с этой минуты вы командир Чехословацкого корпуса. Ваш начальник штаба – полковник Войцеховский. Здесь вам более делать нечего. Вам надлежит немедленно отбыть в Куломзино и взять ситуацию под свой контроль. Обо всем остальном поговорим позже.

Гайда щелкнул каблуками и вышел из зала.

Императрица упомянула Куломзино – выселок на левом берегу Иртыша – не случайно, и это все понимали. Там на станции находилось несколько эшелонов Чехословацкого корпуса. Вот их-то и должен был взять под свой контроль его новоиспеченный командир.

Распоряжение императрицы вызвало в зале негромкий одобрительный гул – молодая девушка продолжала удивлять, отдав точный и наиболее необходимый сейчас приказ. И личность нового командира вызвала одобрение – Гайда обладал куда более покладистым характером, чем склочный и склонный к конфликту Сыровы. И главное, судя по всему, Гайда был предан лично ей, а это много значило в нынешней обстановке. Стали понятны и слова, сказанные императрицей накануне по поводу Чехословацкого корпуса.

Сжав кулачки, императрица несколько раз прошлась по сцене туда-сюда, как бы собираясь с мыслями. Потом остановилась и вновь медленно обвела глазами зал.

– Медлить больше нельзя, господа, надо браться за дело со всей решительностью. Иначе... – она сделала паузу, – иначе сами понимаете, что будет. Очень бы этого не хотелось. Я обдумала все услышанное здесь вчера. Признаться, радостного было мало, но и трагедии пока нет. Надо просто навести порядок.

Итак, все вооруженные силы, армейские и казачьи, в Сибири и на Дальнем Востоке объединяются в Сибирскую Императорскую армию. Верховного Главнокомандующего не будет, в нынешних обстоятельствах он нам не нужен. Как и ставка. Пост военного министра пока остается за вами, Павел Павлович, – обратилась императрица к Иванову-Ринову.

– Пока? – нахмурился полковник.

– Да, Павел Павлович, пока. Надеюсь, в самое ближайшее время приедет Гришин-Алмазов, и вы сдадите ему дела. Павел Павлович, дорогой, согласитесь, не ваше это. Совсем не ваше! Вы не военный чиновник, а боевой офицер. Я найду вам дело, поверьте, по душе. А пока поздравляю вас с генерал-майором.

– Служу Престолу и Отечеству! – гаркнул Иванов-Ринов. Видно было, что потерей в будущем поста военного министра самолюбивый казак не слишком доволен, но императрица сумела подсластить пилюлю.

– Господа, полагаю деление войск, сражающихся с красными в Поволжье и на Урале, на два фронта излишним. Действующая армия малочисленна, а штабов у нас слишком много – фронты, группы, армии. Извините, но такое количество генералов, как в Омске, я видела, пожалуй, только в Могилеве в шестнадцатом году, в ставке папа́. Будем экономить! Войска Западного и Юго-Западного фронтов объединяются в единый Западный фронт. Командующим фронтом... – Императрица сделала небольшую интригующую паузу. – Я бы хотела видеть генерала от инфантерии Василия Егоровича Флуга.

«Первая немая сцена, – подумал Николай. – А Болдырев-то аж сжался весь. Ну как же – сначала из генерал-лейтенантов в генерал-майоры, а потом и из главнокомандующих попросили. Обидно.

Флуг встал, расправил усы и звучно произнес:

– Слушаюсь, ваше императорское величество!

Императрица подошла к нему и встала так, что оказалась между Флугом и сидевшим за соседним столиком Болдыревым.

– Начальником штаба Западного фронта назначается генерал-майор Болдырев Василий Георгиевич.

Болдырев вскочил, а императрица вдруг улыбнулась.

– Я же между двумя Василиями стою! Значит, быть мне счастливой! Правда, господа?

– Так точно, ваше императорское величество! – улыбаясь, ответили оба генерала.

– Василий Георгиевич, – обратилась она к Болдыреву, – не печальтесь о своей прежней должности. Вы сами жаловались на бесцельную болтовню. Полагаю, что практическое дело будет вам больше по душе, а пока поздравляю вас с чином генерал-лейтенанта.

«Умеет же Машка подмазаться, – подумал Николай, – как говорится, мастерство не пропьешь!»

– Надеюсь, господа, что первым вашим шагом станет немедленный перенос штаба из Омска в Екатеринбург. Я уже говорила Василию Георгиевичу, что командование войсками за восемьсот с лишним верст от них выглядит более чем странно. Да и генерал-губернаторский дворец мне освободите, а то Императорский штандарт над ним подняли, а императрицы в нем нет. Сразу по прибытии на место жду от вас подробных докладов о ситуации на фронте, о формировании новых штабов и новых назначениях. Отдаю это на вашу волю. При этом, пожалуйста, постарайтесь свести их штаты к минимуму. А еще я настоятельно рекомендую вам генерал-лейтенанта Будберга Алексея Павловича в качестве начальника службы тыла и генерала от артиллерии Ханжина Михаила Васильевича в качестве начальника артиллерии.

Флуг с интересом посмотрел на императрицу.

– Рекомендуете, ваше императорское величество?

– Рекомендую.

– Что же, ваша рекомендация дорого стоит, – Флуг склонил голову.

Сидевший поблизости генерал Хорват закашлялся. Императрица обернулась к нему.

– Дорогой Дмитрий Леонидович, лучшего управляющего Китайско-Восточной железной дорогой мне не найти. Да я и искать не буду.

Хорват встал и приложился к руке императрицы.

– Что касается южного направления, то ситуацию там мы обсудим чуть позже. Главное – она стабильна. Да и возможностей у красных в Туркестане мало, а если мы отбросим Восточный фронт большевиков за Волгу, то Советская Республика в Туркестане быстро прекратит свое существование.

Наличие же Сибирского фронта полагаю ненужным. Какие-то войска в тылу необходимы, бороться с непримиримыми партизанами, видимо, придется, но обстановку надо разрядить в первую очередь политическими и экономическими методами. Военные же операции следует, по-моему, возложить на командующих военными округами. Впрочем, это уже круг вопросов военного министра.

Императрица посмотрела на казачьих атаманов.

– Прокопий Петрович, – Оглоблин вскочил, – решение казачьего круга я подтверждаю своим указом. Иркутскому казачьему войску быть, а вам быть его атаманом! Прошу вас подготовить докладную записку об увеличении войска. А с вами, Григорий Михайлович, и с вами, Александр Ильич, – она повернулась к Семенову и Дутову, – я хотела бы встретиться отдельно. Так что прошу вас задержаться в Омске на пару дней.

Императрица подошла к Колчаку.

– Вам, Александр Васильевич, я хочу поручить весьма важное дело. В силу ряда обстоятельств, как географических, так и военно-политических, Дальний Восток оказывается несколько оторванным от Сибири. И если в Забайкалье и Приамурье мне есть на кого опереться, – при этих ее словах Семенов покраснел и стал подкручивать усы, – то Приморье остается как-то в стороне. А край это важный. Так что с сегодняшнего дня вы мой полномочный представитель на Дальнем Востоке. Круг ваших задач и обязанностей мы обсудим чуть позже.

– У вас есть вопросы ко мне, господа? – обратилась императрица к присутствующим.

Вопросы были главным образом у тех, чьи имена она не озвучила. Императрица подтвердила, что за исключением названных ею лиц, все остальные пока остаются на своих местах. Иначе просто наступит коллапс управления. Но количество штабов должно сокращаться, а военно-бюрократический аппарат уменьшаться. Поэтому она еще будет встречаться с генерал-губернаторами и командующими военными округами. Потерявшие свое место из-за сокращения штатов генералы и офицеры будут зачисляться в генеральский и офицерский резерв.

– Ситуация, когда в тылу больше офицеров, чем на фронте, недопустима, – заявила императрица.

Болдырев поднял вопрос о взаимодействии между штабом фронта и самой императрицей, ведь ставки как таковой нет и не планируется. Извиняющимся тоном он пояснил, что, несмотря на ясный ум и сообразительность, государыня не сможет самостоятельно разобраться во многих вопросах стратегии и тактики. Для этого предложили учредить должность дежурного генерала при императрице со своим штабом. Это предложение в части штаба вызвало ее неудовольствие.

– Еще один штаб?

Однако ей пояснили, что речь идет о трех-четырех офицерах – помощниках дежурного генерала, не более. Кто-то предложил на эту должность генерал-майора Дитерихса, который до сей минуты был начальником штаба Западного фронта и обстановку знал не понаслышке. Императрица согласилась, разумеется, после передачи последним всех дел.

– Давайте попробуем, – сказала она, – посмотрим, что из этого выйдет.

Затем она подошла к капитану Пепеляеву.

– Анатолий Николаевич, я виновата перед вами.

– В чем же? – удивленно воскликнул капитан.

– Вы потеряли больше других, вернувшись к чинам Императорской армии. Вместе с тем вы, несомненно, являетесь одним из лучших наших молодых военачальников. Помните слова Наполеона о маршальском жезле в солдатском ранце? Это про вас! Неблагодарность никогда не была чертой моего характера, поэтому я поздравляю вас с подполковником. Думаю, что генеральские погоны вы себе вернете очень быстро.

– Служу Престолу и Отечеству!

– А знаете, – императрица задумалась на несколько секунд, – теперь, видимо, надо будет говорить по-другому – «Служу Отечеству и Престолу!». Цари приходят и уходят, господа, а Россия – вечна!

На этом совещание завершилось, но императрица попросила задержаться вице-адмирала Колчака. В опустевшем зале ресторана стало неуютно, и она предложила адмиралу подняться наверх в свой «кабинет». Но когда императрица вошла в него, ее передернуло. Конечно, все уже было убрано, генерала Сыровы давно унесли, но молодой девушке стало как-то не по себе. Постояв у окна, она постепенно успокоилась и, наконец, повернулась к адмиралу.

– Александр Васильевич, вы много общались с нашими союзниками, – произнеся эти слова, императрица иронически усмехнулась, – как вы полагаете, на кого из них можно сделать ставку.

– Ставку? – удивился Колчак.

– Да, да, именно ставку. Мне кажется, что при внешнем единстве, все они преследуют здесь в Сибири, да и в России в целом свои интересы. Ну, может быть, за исключением итальянцев, – императрица вновь усмехнулась.

– Сложный вопрос, – задумался адмирал. – Японцы, скорее всего, хотят под шумок отхватить кусок российской территории. Остальные, даже не знаю... Что, например, нужно американцам? Или англичанам?

– С англичанами-то как раз все ясно, – императрица села за стол, – садитесь, Александр Васильевич. Так вот, с англичанами, да и с французами все понятно. Англичанам не нужна единая и неделимая Россия. Их бы очень устроила независимая Сибирь, независимая Советская Россия, да, да, Александр Васильевич, даже Советская Россия! Ну и плюс какие-то независимые государственные образования на Юге и Севере. Вот тогда они смогли бы считать свою «Большую игру» удачно завершенной. Ну, конечно, оторвав от России заодно и Кавказ со Средней Азией.

– Вы говорите страшные вещи, государыня, я не думаю, что генерал Нокс...

– Я тоже не думаю, что генерал Нокс, – перебила его императрица, – но от Нокса мало что зависит. Решать будет не он.

– Вы думаете, что союзники не будут нам помогать?

– Почему? Будут. Чем дольше мы с большевиками будем убивать друг друга, тем слабее будет Россия. А им это выгодно. Да и нет у России настоящих союзников, и никогда не было.

Императрица вспомнила рассказы Николая о Второй мировой войне, о том, что было потом, о развале уже советской империи, о том, как Россию предали все, кому она помогала, и добавила, вздохнув:

– И никогда не будет.

– Пожалуй, – согласился Колчак и добавил: – Значит, армия и флот?

– Только армия и флот! – подтвердила императрица. – Но сейчас речь не об этом. Вот что, Александр Васильевич, я хочу в первую очередь опереться на японцев.

– Японцев? – Колчак был неприятно удивлен.

– Да, да, именно на японцев! Я помню о вашем предубеждении к ним, но тем не менее у нас очень маленький выбор. Только японцы, ну, может быть, еще и американцы могут предоставить нам помощь достаточно быстро. От всех остальных слишком долго ждать. Конечно, японцы не будут помогать бескорыстно, но с ними, как мне кажется, можно договорится на приемлемых условиях. Да и в дальнейшем они будут заинтересованы в добрососедских отношениях. Я хочу написать письмо японской императрице Садако.

– Императрице?

– Да. Мне кажется, она должна понять меня. А ее влияние на императора Ёсихито очень велико.

Колчак растерянно смотрел на молодую императрицу. Такой ход в политической дипломатии едва ли пришел бы ему в голову. Но женская логика «это что-то особово», как говорят в Одессе.

– Письмо повезете вы, Александр Васильевич, и передадите его японцам во Владивостоке.

– Значит, японцы, – как бы уговаривая себя, произнес Колчак.

– Не только. Пусть будут еще и американцы. Они сознательно ограничили свое участие Приморьем и Приамурьем. Генерал Гревс обосновался во Владивостоке и в Омск вряд ли выберется. Так что тут вам и карты в руки. Играйте на их противоречиях с японцами, но аккуратно. И потом, будьте проще с американцами, они торгаши, и за деньги сделают все, что нам нужно. Если не официально, то частным порядком.

– Но я не привык общаться с торгашами! – несколько обиженно возразил Колчак. – Я боевой...

– Знаю, – неожиданно резко прервала его императрица, – но мне некому больше поручить это. В вас я уверена. Придется наступить себе на горло, Александр Васильевич. Нам всем сейчас приходится делать то, чему нас не учили, и что нам не очень бы хотелось делать. Если вы полагаете, что я с детства мечтала управлять государством, то ошибаетесь. Я мечтала совсем о другом.

Императрица встала и, махнув рукой адмиралу – сидите, – вновь подошла к окну. Она стояла, задумавшись, обняв плечи руками. Колчак смотрел ей в спину и ему стало невыразимо жалко ее. Жалко потому, что эта молодая девушка взвалила на свои плечи столько, сколько не смог бы унести никто из них.

– Я сделаю все, Мария Николаевна, – глухо произнес адмирал, – можете не сомневаться. Только хватит ли у нас золота? Ведь ни за что другое союзники не согласятся поставлять нам вооружение.

– Японцам можно предложить Северный Сахалин.

– Мария Николаевна! Ваше императорское величество, – Колчак вскочил, – это невозможно! Это же русская земля!

– Южный Сахалин – тоже русская земля.

– Но его отдали после поражения в войне!

– А Северный Сахалин отдадим ради победы. И не насовсем, а в аренду.

– Но как же...

– Да поймите же вы, – она резко повернулась к нему, – если мы проиграем, то японцы его все равно заберут, но уже просто так. А если победим, восстановим Россию, сильную, великую державу, то и Сахалин вернем, причем и тот, и другой!

Разговор с Колчаком затянулся надолго. В завершение его коснулись и морских дел. Императрица поинтересовалась, кого адмирал порекомендовал бы в качестве командующего Амурской флотилией.

– Но ведь корабли флотилии захвачены японцами! – ответил Колчак.

– Это будет еще одной вашей задачей, – улыбнулась императрица. – Добиться от японцев возврата кораблей, хотя бы частичного.

– Тогда... – адмирал задумался, – лучшей кандидатуры, чем капитан 1-го ранга Смирнов Михаил Иванович, не найти.

– А что вы думаете насчет Волжской флотилии?

– Волжской? – удивленно воскликнул Колчак. – Но ведь там уже везде красные.

– Ну, это пока, – усмехнулась молодая императрица. – Меня весьма беспокоит господство сил красных на Волге и Каме. Они перевели по Мариинской системе несколько миноносцев с Балтики и получили серьезный перевес в силах. Сейчас это очень мешает, например, ижевцам и воткинцам, а весной станет мешать и нам. Как вы думаете, Александр Васильевич, за счет чего можно создать новую флотилию на Каме, и кто может ее возглавить?

– Возглавить однозначно Старк Георгий Карлович, капитан первого ранга. Он уже командовал флотилией на Волге летом и весьма неплохо. За счет чего создать? Трудно сказать, все более или менее достойные вооружения пароходы достались красным, да и пушек у нас нет. Разве что заказать у американцев.

– Пароходы или пушки?

– Да нет, катера. Еще во время войны в САСШ были заказаны и получены бронекатера и сторожевые катера типа «Гринпорт». Сейчас они все у красных, но у американцев, наверное, можно заказать еще. Кроме того, у них имеется мореходный сторожевой катер типа SC. Они построили их много – несколько сотен. Предназначались они для борьбы с подводными лодками. Каждый такой кораблик вооружен 75-миллиметровой пушкой, но вполне выдержит еще одну. Вот только длина его около 115 футов. Не знаю, можно ли их перевозить по железной дороге.

Колчак замолчал, глядя на императрицу. Она радостно улыбалась и потирала руки.

– Отлично! Отлично! Это уже кое-что! А с перевозкой разберемся. Скажите, а где сейчас Старк?

– Кажется, в армии КОМУЧа, чем-то командует.

– Ясно, найдем. Так вот, Александр Васильевич, по поводу этих катеров вы во Владивостоке навалитесь на генерала Гревса, а я здесь в Омске буду выедать мозг консулу Грею.

– Выедать? – опешил адмирал. – А как это?

– Очень просто, – совсем как девчонка хихикнула императрица, донельзя довольная использованием еще одного Колиного словечка из XXI века, – чайной ложечкой!

Колчак на секунду представил себе эту картину и расхохотался.

– Ну, Мария Николаевна, вы скажете!

– А вот Сибирская флотилия поступит под вашу руку. Корабли флотилии придется разоружать. Более того, надо будет обратиться к англичанам и американцам, и попросить их снять со своих кораблей некоторое количество орудий в 6 и 8 дюймов.

– Зачем?

– В войсках почти нет тяжелой артиллерии, а такие пушки можно установить на железнодорожные платформы и использовать.

– Но вряд ли союзники согласятся разоружать боевые корабли.

– Все их корабли во Владивостоке устаревшие. Война со дня на день закончится, и они все равно будут от них избавляться за ненадобностью. А мы предложим им деньги. Хотя бы пару десятков тяжелых орудий!

И опять Колчак был удивлен – как ей пришла в голову такая идея? Кто-то подсказал? А если нет, если она сама, то это просто поразительно! Ведь ей всего девятнадцать! Он с уважением смотрел на императрицу и даже не оскорбился, когда речь пошла о личном.

– Александр Васильевич, как я понимаю, капитан первого ранга Тимирев поедет во Владивосток с вами?

– Да, Мария Николаевна.

– Хорошо. Тогда оставьте Анну Васильевну мне.

Колчак помолчал, а потом тихо сказал:

– Они в разводе, Мария Николаевна.

– Я знаю. И тем не менее. Мне нужно от вас обоих дело, а не сердечные терзания или не дай бог трения, которые могут возникнуть из-за присутствия Анны Васильевны. Я не собираюсь читать вам мораль, но вы и сами должны понимать, что... – Императрица не договорила свою мысль, но Колчак ее понял. – Я пристрою ее к делу здесь в Омске, поверьте, так будет лучше. Полагаю, что вы не будете сидеть во Владивостоке безвылазно, так что будете видеться. Свои отношения с супругой вы все равно не сможете урегулировать, пока не кончится гражданская война. Верно?

Колчак был уже готов вспылить. Императрица, как ему показалось зашла слишком далеко. Однако неимоверным усилием воли, понимая, что этого делать нельзя, что перед ним не простая женщина, он взял в себя руки.

– Как вам будет угодно, Мария Николаевна, я подчиняюсь вашей воле.

– Вот и славно, поверьте, так будет лучше, – она протянула ему руку для поцелуя, давая этим понять, что аудиенция завершена. – Письмо я передам вам через пару дней. Раньше следующей недели вы ведь не уедете?

После трудного разговора с Колчаком Маша прошла в свой номер. Отстранив бросившуюся к ней Теглеву, она села на диван и, глядя Николаю в лицо, спросила:

– Коля, зачем ты его убил?

– Это получилось случайно, – несколько опешил Николай.

– Не обманывай меня, пожалуйста, – Машин голос задрожал, – ты заставил меня играть в этом спектакле. Это очень нехорошо с твоей стороны.

– Какой спектакль? – удивился Николай. – И вообще, к чему эта сцена, да еще при посторонних?

– Это не посторонние, позволю себе заметить. Эти люди заменили мне семью, мне нечего от них скрывать!

– Даже так? Тогда слушай, мне тоже нечего от тебя скрывать, у меня не было выбора, Сыровы уже тащил из кобуры пистолет. Хотелось бы обратить твое, нет, прошу прощения, ваше внимание, ваше императорское величество, когда такие люди, как Сыровы, достают оружие, они обычно стреляют из него!

Когда он произносил ее титул, Машина голова дергалась, как от пощечин. Хлопнув дверью, Николай вышел. Маша застонала, схватившись за голову.

– Господи, какая я дура! Ну что я сделала? Зачем я его обидела?

Не дослушав ее, Катюха выскользнула за дверь и остановила брата в коридоре.

– Кольша! Ну ты чё? Совсем уже? Ты погляди на нее, она сама не своя, а ты дверью хлопаш! Чё вы ругаетесь? Любите же друг друга!

Николай задумался. Зло и раздражение куда-то быстро ушло. Он вспомнил слова матери, той из прошлой или будущей своей жизни: «Запомни, Коля, ты мужчина, ты должен уступить». И пошел обратно.

Все «свои» хлопотали вокруг Маши и молча расступились при виде Николая. Он встал перед ней на колени, взял ее за руки и посмотрел в глаза.

– Запомни, я никогда не скажу тебе неправду, потому что слишком люблю тебя.

Он стал целовать ее руки, которые Маша уже сама подставляла ему.

– Коля, – прошептала она, – ты нарушаешь этикет, надо целовать воздух над руками, а не сами руки.

– Вот еще! Это пусть тебе генералы с министрами воздух целуют, а мы Пажеских корпусов не заканчивали, этикету не обучены! Ты лучше скажи, из-за чего этот козел так разозлился и потерял контроль над собой?

– Этот чешский хам...

– Польский.

– Почему польский?

– Потому что он поляк. Так что он сказал?

– Он обратился ко мне «мадемуазель».

– Каков наглец! – возмутилась Теглева.

– Ну а ты? – продолжал допытываться Николай.

– Я сказала ему, что он одноглазый г**дон.

– Что-о-о?

– А еще давленая ман**вошка!

Николай так не смеялся никогда в жизни, причем ни в той, ни в другой своей ипостаси. Он хохотал, уткнувшись лицом в Машины колени, а она била его кулачком по спине.

– Колька, гад, ну хватит ржать! Хоть объясни, кто такой этот г**дон?

– Я тебе объясню! Потом! Если ты сама захочешь! – умирал от смеха Николай.

А Богдану Павлу было не до смеха. Сразу же после убийства генерала Сыровы он поспешил в английскую миссию, благо она располагалась неподалеку от гостиницы «Россия» в здании Русско-Азиатского банка на 2-м взвозе. Здесь чехословацкого политика хорошо знали и сразу проводили к Чарльзу Эллиоту. Верховный комиссар и генеральный консул Великобритании в Сибири коротал время за беседой с генералом Ноксом. Оба англичанина невозмутимо уставились на совершенно разобранного и морально и физически, да и внешне, Богдана Павлу.

– Что случилось, господин Павлу? – саркастически усмехнулся Нокс. – В Омске красные?

– Убит генерал Сыровы!

– Что? – Богдану Павлу все-таки удалось вывести обоих джентльменов из равновесия. Далее последовал сбивчивый рассказ о том, что, собственно, произошло в кабинете молодой русской императрицы.

– В заключение, господа, с меня фактически взяли расписку в том, что Сыровы умер от сердечного приступа! Это возмутительно!

– Возмущаться нужно было раньше, – заметил Эллиот, неторопливо обкусывая кончик сигары, – что же, надо отдать должное русским, они неплохо все обставили.

– Значит, Гайда, – задумчиво проговорил Нокс, – да, этот будет есть у нее с руки. Нанять корпус, надо же, неплохо придумано. И главное – легионеры согласятся.

– Господа, но это не главное, – воскликнул Павлу.

– Вот как, – Эллиот закурил сигару, – если убийство командующего Чехословацким корпусом не главное, то что же тогда главное?

– Понимаете, господа, после того как этот Мезенцев убедился, что генерал мертв, императрица на некоторое время отключилась. Была потрясена происшедшим и потеряла способность общаться. Так вот, пока она молчала, со мной говорил этот Мезенцев. Он велел закрыть дверь, сел напротив меня и стал излагать их предложения. Причем все время повторял «мы», объединяя себя с императрицей. И она не мешала!

– Любопытно! – Эллиот аж подался вперед.

– И вот еще что – по его речи, по тому, как он строил фразы, я готов поклясться, что у него за плечами университетское образование. Причем блестящее! Как это возможно, господа?

На вопрос Павлу ответа у обоих джентльменов не было и, наконец, выговорившись, чех (на самом деле словак, но британцам было все равно) покинул английскую миссию.

– И что вы обо всем этом думаете? – пустив колечко дыма, спросил Нокс.

– Думаю, что за господином Мезенцевым стоит понаблюдать. Помните наш разговор о том, кто стоит за этой девчонкой. Не он ли?

Нокса несколько покоробила фамильярность Эллиота в отношении русской императрицы, но он промолчал.

– Кроме того, помните, во время присяги на площади императрица, – Эллиот заметил недовольство Нокса и решил не раздражать аристократа, – подходила к нам?

– Помню.

– Так вот, мне показалось, что он прислушивается к нашему разговору.

– Вы полагаете, он знает английский? Но тогда кто же он?

– Мы ничего не знаем о том, где была и что делала великая княжна с 17 июля до появления в Омске. Все, что мы знаем, мы знаем с ее слов и со слов господина Мезенцева. А это три месяца!

– Немало, – согласился Нокс.

– Вот именно! Именно в этот период к ней могли подвести этого господина.

– Но кто?

– Не знаю. Но очень хочу узнать. Значит, императрица марионетка! Ну-ну, не сердитесь, Нокс. Хорошо, скажем так, императрица находится под влиянием, с этим, надеюсь, вы согласны?

– Согласен.

– Нужно собрать все возможные сведения об этом господине. Я подключу своих людей, а вы попросите своих офицеров пообщаться с русскими из охраны императрицы. Знаете ли, так, по-братски, по-солдатски. Но аккуратно! Будем клевать по зернышку! Главное – не спугнуть.

Заканчивался день 7 ноября 1918 года по Григорианскому календарю. Годовщина октябрьского переворота в Петрограде и третий день царствования императрицы Марии Первой. В помещении радиостанции на втором этаже здания телеграфа на Дворцовой улице в Омске взволнованный подпоручик Зворыкин напряженно следил за работой радиотелеграфиста, передававшего в эфир сообщение особой важности: точка-тире-тире; три точки; точка; два тире. И снова: точка-тире-тире; три точки; точка; два тире. И еще раз так же. «Всем, всем, всем!»

Морзянка срывалась с медной антенны, растянутой на добрые сто саженей вдоль левого берега Оми, и уносилась куда-то далеко на все четыре стороны света. Каждые пятнадцать минут, на русском и на английском (Зворыкин перевел текст Манифеста сам) искра радиотелеграфа пронизывала пространство. Голосовой радиосвязи еще практически не существовало, только искрой. Точки и тире азбуки Морзе складывались в буквы и слова: «Мы, Божией милостию, Самодержица Всероссийская», «решили вступить на Прародительский Престол Российской Империи», «возлагаем Мы на себя бремя Государственной власти», и, наконец, «на подлинном Собственной Ее Императорского Величества рукою подписано». Морзянка невидимыми нитями опутывала земной шар, обрываясь в Москве и Париже, Архангельске и Берлине, Севастополе и Харбине, Владивостоке и Лондоне. И всюду, вне зависимости от времени суток, после перевода сообщения с точек и тире на обычный алфавит, оно ложилось на столы ответственных лиц, в чьих руках находились нити управления государствами.

А виновница всей этой суеты между тем спокойно спала в номере гостиницы «Россия» в Омске и улыбалась во сне.

V

Свердлов молча смотрел на метавшегося по кабинету Ленина и мучительно боролся с зевотой. Последние два дня были тяжелыми – открытие VI чрезвычайного Съезда Советов, затем торжества в связи с годовщиной Октября – парад, демонстрация, выступления на митингах. Домой он добрался только к полуночи и собирался чуть дольше поспать, тем более что в Большой театр нужно было только к 16 часам. Но звонок Ильича вырвал его из объятий Морфея. Впрочем, не только его. За столом в кабинете Ленина сидели и остальные члены бюро ЦК Троцкий и Сталин, а также, видимо специально приглашенный, Дзержинский. Присутствие последнего раздражало больше всего. В свете вопроса, столь взволновавшего Ильича, Свердлов ожидал резких выпадов со стороны Дзержинского в свой адрес на фоне попыток ВЦИК взять под свой контроль деятельность ВЧК.

Ленин остановился возле стола и несколько секунд постоял молча, покачиваясь с пятки на носок.

– Как такое могло случиться, Феликс Эдмундович! – почти выкрикнул он.

– Владимир Ильич, ВЧК здесь совершенно ни при чем, – Дзержинский заметно волновался.

– Как ни при чем?

– Это были люди товарища Свердлова!

– Ну вот, – вскинулся Свердлов, – с больной головы... Голощекин разве не чекист?

– Бросьте ломать комедию, Яков Михайлович, – спокойно возразил Троцкий, – всем отлично известно, что и ЧК, и исполком, и горком в Екатеринбурге – это ваши люди.

– Екатеринбургская ЧК мне вообще не подотчетна, – нервно дернулся Дзержинский, – они докладывают непосредственно товарищу Свердлову. Я был совершенно не в курсе планировавшейся операции!

– Что-то я не помню, товарищи, – Сталин медленно и аккуратно набивал табаком трубку, – чтобы на каком-либо заседании бюро ЦК, Совнаркома или еще где обсуждалась эта «операция», и тем более утверждалась. Как вы это объясните, товарищ Свердлов?

– Я ничего не собираюсь объяснять, – взвился Свердлов, – что вы прикидываетесь дурачками? Мы неоднократно дискутировали эту тему на бюро ЦК и до, и после! Никакого документа не составляли, да, ну и что с того? Мнение-то было единым и общим! Что сейчас-то обсуждать, спустя три месяца после обнародования казни? Или вы, товарищ Сталин, всерьез собирались судить царя? Может быть, еще и судом присяжных?

– К дьяволу присяжных, – Ленин махнул рукой, как будто отбрасывая что-то от себя, – речь не об этом! Как могло получиться, что кто-то спасся? И этот кто-то – дочь Николашки?

– Я не знаю, – ответил Свердлов, – меня там не было. Отчет о казни я вам, Владимир Ильич, показывал. Там точно сказано – скрытно захоронено 11 тел.

– Так ее что, подменили? – удивился Троцкий.

– Никто никого не подменял! – Свердлов вновь вышел из себя.

– Она материализовалась из воздуха, – усмехнулся Сталин. Он терпеть не мог ни Свердлова, ни Троцкого, но сейчас, объединившись с последним (враг моего врага мой друг), получал физическое удовольствие, измываясь над первым.

– Вы хотите сказать, Яков Михайлович, что этот документ, – Ленин ткнул пальцем в бумагу, лежавшую на столе, – этот подлый манифест, мистификация?

– Мы ничего не знаем достоверно, Владимир Ильич, они там в Омске могли найти какую-нибудь шлюху, внешне похожую на великую княжну, и провозгласить ее императрицей!

– Яков Михайлович, – ласково проговорил Троцкий, – вы сами-то верите в то, что говорите? Шлюху выдать за великую княжну? Вы думаете белые идиоты? Ее же легко опознают люди, сопровождавшие царскую семью в Тобольск и тоже почему-то оставшиеся в живых.

– Я думаю так, товарищи, – Сталин вынул изо рта незажженную трубку, в кабинете Ленина не курили, – мы ничего не решим и ничего не сможем предпринять, пока точно не убедимся, что это не мистификация. Надо поручить товарищу Свердлову и товарищу Дзержинскому разобраться в этом вопросе. Пусть опросят людей, которые... – он неопределенно пошевелил пальцами. – Пусть они подробно все расскажут и объяснят, как могло так получиться, что кто-то из царской семьи выжил. Жаль, что иностранные миссии уехали, а то можно было и через них...

– Может быть, через Либкнехта? – спросил Дзержинский.

– Что могут знать немцы? – хмыкнул Ленин. – К тому же он уже уехал в Берлин. Уж лучше тогда телеграфировать прямо в Лондон, там точно в курсе!

«А ведь Ильич взволнован, – подумал Дзержинский, – эти трое, кажется, не воспринимают ситуацию всерьез, а Ильич явно чего-то опасается».

Он нервно потер лоб своими длинными тонкими пальцами. Очень хотелось курить, и вообще, с той минуты, когда он прочел манифест, в нем что-то сжалось, появилось предчувствие чего-то плохого и неотвратимого. Он пытался выдавить из себя это чувство, рассуждая о том, что в общем-то ничего особенного не произошло – где-то далеко от Москвы издали какой-то манифест о восхождении на несуществующий престол, делов-то! Что может эта девочка, сколько ей там лет, семнадцать, восемнадцать?

– Товарищи, я прошу отнестись к произошедшему со всей серьезностью и вникнуть, товарищи, – как бы подтверждая мысли Дзержинского, произнес Ленин, – все это весьма серьезно!

– Вы думаете, Владимир Ильич? – с сомнением произнес Троцкий.

– Да как вы не понимаете, Лев Давыдович! – Ленин чуть не всплеснул руками. – Это же знамя! До сих пор белогвардейцы действовали крайне разобщенно, что давало нам очевидные преимущества даже в той неразберихе, что царит у нас весь этот год. А теперь у них может появиться объединяющее начало!

– Но далеко не все белогвардейские главари, – возразил Сталин, – ратуют за возрождение монархии, тем более – самодержавия.

– А его не надо возрождать, – Ленин несколько сочувственно посмотрел на Сталина и повторил: – Его не надо возрождать.

Он потянулся к бумаге, взял ее в руку, нашел взглядом нужное ему место и несколько секунд читал, кивая головой как бы в согласии со своими мыслями, и поглаживая другой рукой лысину. Потом положил бумагу на стол, откинулся на спинку кресла и заливисто расхохотался. Как обычно, заразительный смех Ленина вызвал улыбки на лицах присутствующих, которые при этом толком не понимали, над чем Ильич смеется.

– Вы не заметили главного, товарищи! – именно это обстоятельство похоже и веселило Ильича. – А, не понимаете?

– Она обещает народу то же, что и мы, – попробовал угадать Свердлов.

– Это ерунда, – отмахнулся от него Ленин, – главная подлость в другом. Вот, здесь... Она абсолютно права – отречение Николашки юридически ничтожно! Поверьте бывшему помощнику присяжного поверенного! А значит, что, какой вывод вы сделаете? Что? Все последующие акты не имеют силы? Конечно, и Временное правительство юридически ничтожно, и уж тем более мы! А значит, что?

Ленин обвел присутствующих взглядом, в котором сквозило его превосходство над еще не понявшими главного соратниками.

– Мы до сих пор живем в Российской империи! И ей не нужно ничего возрождать! Ей нужно подавить мятеж!

Он откинулся на спинку кресла и привычным жестом заложил пальцы за жилет.

– Право же, эта девочка, или тот, кто там за ней стоит, весьма умны! Экий выверт, а?

На этом, собственно, заседание бюро ЦК РКП(б) завершилось. Так ничего и не решили, и разошлись по своим делам. Нужно было готовиться ко второму заседанию съезда Советов.

А в Лондоне действительно были в курсе, причем больше в курсе, чем кто бы то ни было. Во всяком случае, два пожилых джентльмена, поднимавшиеся вслед за шталмейстером на второй этаж Букингемского дворца, знали об омских делах значительно больше других. И немудрено – ведь один из них был премьер-министром, а другой – министром иностранных дел Соединенного Королевства. Оба обратили внимание на некую необычную суету во дворце и сочли, что она связана с внезапным приездом королевы-матери Александры Датской. С ним же они связали и столь же внезапное приглашение от короля посетить его.

Король Георг V был взбешен, он метался по кабинету, как разъяренный тигр, не находя, на ком выместить свое раздражение. Оба джентльмена подвернулись как нельзя кстати.

– И как это понимать, джентльмены? – палец короля уткнулся в бумагу, лежавшую на его столе. – Почему я узнаю об этом манифесте не от вас, а от своей матери, специально приехавшей в Букингем, чтобы поводить меня носом по столу!

Оба джентльмена промолчали, давая королю спустить пар.

– Она отхлестала меня по щекам! – крикнул король, но тут же пояснил: – В переносном смысле, конечно. Но язвительность королевы-матери вам хорошо известна, как и ее твердость во всем, что касается семьи. Она в весьма жесткой форме поинтересовалась у меня, как я собираюсь реагировать на спасение принцессы Марии и на вступление ее на Российский престол, и не собираюсь ли я предать ее так же, как полтора года назад предал ее отца и своего брата! Что вы молчите, черт возьми! Я смалодушничал тогда, пошел на поводу у парламента! Меня убедили, что так будет лучше, слышите? И что получилось в итоге – все мертвы! А мне теперь с этим жить! Что вы молчите? Скажите что-нибудь, наконец!

Но министры молчали. У них было свое видение произошедшего полтора года назад, не столь благостное для короля, который, вопреки расхожему мнению, не был так уж бесправен. Он мог пойти на принцип, мог пойти против парламента. Да, это был бы большой скандал, но еще не известно, кто в этом противостоянии вышел бы победителем. Юридически прав-то было больше у короля. Но Георг V не воспользовался королевскими прерогативами, а цинично устранился от принятия решения, предоставив все министрам. Убедившись, что король несколько успокоился, премьер-министр Великобритании сэр Дэвид Ллойд Джордж вздохнул и заговорил:

– Ваше величество, мы отслеживаем ситуацию в Омске с момента появления там принцессы Марии. Поверьте, ничего достойного вашего августейшего внимания там не происходило. Этот манифест стал и для нас с сэром Артуром, – он посмотрел на коллегу, – громом среди ясного неба.

– Основным поставщиком информации, – вступил в разговор лорд Бальфур, – является сэр Чарльз Эллиот, наш генеральный консул в Сибири. От него поступали весьма сдержанные сведения в свете занятой им выжидательной позиции. Но начиная с 4 ноября никаких сообщений ни от него, ни от главы военной миссии генерала Нокса не поступало. И вот теперь этот манифест. Признаться, ваше величество, появление принцессы Марии спутало наши планы, отсюда и некоторая растерянность даже у такого опытного дипломата, как сэр Эллиот.

– Какие планы? – поинтересовался король.

– Мы планировали ликвидировать сибирское правительство и установить диктатуру во главе с адмиралом Колчаком. Руками русских, разумеется.

– И что теперь?

– По сообщениям сэра Эллиота, после появления в Омске принцессы Марии адмирал Колчак наотрез отказался от участия в наших планах. Как, впрочем, и все остальные участники заговора. Как сообщает сэр Эллиот, русские как будто сошли с ума и пляшут вокруг принцессы танец с бубнами.

– А это не может быть самозванка?

– Нет, – покачал головой сэр Бальфур, – и Эллиот и Нокс подтверждают ее истинность. Нокс так вообще видел ее раньше. Это действительно принцесса Мария.

– Бедная девочка, – вздохнул король, – можно себе представить, что она пережила.

Оба джентльмена вежливо покачали головами, соглашаясь с мнением короля, хотя и сомневаясь, что оно было искренним.

– Ваше величество, – заговорил Ллойд Джордж, – сочувствуя юной принцессе, мы не можем забывать об интересах Великобритании. В течение многих лет мы стремились развалить Российскую империю, своего главного конкурента в Азии. Именно с этой целью почти два века велась Большая игра. И вот, когда дело пошло на лад, появляется принцесса Мария и ставит все под угрозу. Было бы неплохо если бы она, или те, кто за ней стоит, надеюсь, вы согласны, что столь юная и неопытная в политических интригах девушка не может быть самостоятельной в своих решениях, ограничили свои амбиции Сибирью и Дальним Востоком. В ее императорском титуле есть и титул Царицы Сибири. Вот и правила бы там! Развал России на несколько государств вполне отвечает нашим интересам. Но нет, она объявляет себя самодержицей, а в титуле намеренно указывает, что она еще и Царица Польская и Великая Княгиня Финляндская! А это уже слишком!

– Ну и что вы предлагаете? – раздраженно поинтересовался король.

– Проявить сдержанность.

– Как в семнадцатом, да?

– Ваше величество, но ведь никто же не предполагал, что так все закончится!

– Да, конечно, – король встал и прошелся по кабинету, а потом вновь подошел к столу и, оперевшись на него сжатыми кулаками, глядя сверху вниз на обоих министров, продолжил: – Только я прошу вас, настоятельно прошу при этом не забывать, что сейчас не семнадцатый год, а эта девочка – моя племянница, дочь моего двоюродного брата, безжалостно убитого большевиками. Кроме того, она племянница короля Дании, внучатая племянница моей матери королевы Александры, которая приходится родной сестрой ее бабушке, и наконец, – король ударил кулаком по столу так, что подскочило пресс-папье, – она правнучка королевы Виктории!

«Как все плохо-то, – подумал Ллойд Джордж, – пол-Европы родственников. И совсем не плебс. Насколько проще было бы с адмиралом – до него королю с его внезапно проснувшейся совестью не было бы никакого дела. А тут...»

Понимая, что с мнением короля придется считаться – все-таки не последний человек в государстве, он спросил:

– Что вы предлагаете, ваше величество?

– Я не предлагаю, я сделаю, – ответил Георг V, – я отправлю ей мои поздравления и наилучшие пожелания.

– Но это же равносильно признанию, – воскликнул Ллойд Джордж.

– Ей не нужно признание. Я не знаю, кто ознакомил мою мать с этим манифестом, но она не только внимательно прочла его, но и показала юристам. Там есть один абзац, – король показал какой, а лорд Бальфур кивнул, соглашаясь.

– Видите ли, Дэвид, в манифесте говорится о юридической несостоятельности отречения царя Николая, и это действительно так, ибо мы знаем, как проходило это отречение.

– Вот именно, – подтвердил король, – законным может быть только добровольное отречение.

– Ну а если отречение юридически ничтожно, то ничтожны и все последовавшие за ним события, заявления, выборы, словом, все.

Ллойд Джордж растерянно переводил взгляд с короля на главу Форин-офиса.

– То есть вы хотите сказать...

– Да, Дэвид, да, как это ни парадоксально, но Российская империя до сих пор существует, а поэтому принцессе Марии, простите, императрице Марии, не нужны ничьи признания. Она просто заняла пустовавший трон. Полагаю, будет правильным, – продолжал лорд Бальфур, – если парламент со своей стороны тоже поздравит юную императрицу и пообещает ей всю возможную помощь в борьбе с большевиками.

– Я бы желал, чтобы помощь была не только обещана, но и оказана.

– Безусловно, ваше величество, я немедленно отправлю соответствующие распоряжения сэру Эллиоту. Было бы неплохо, если бы и военный министр со своей стороны сделал то же в отношении генерала Нокса.

Король с подозрением посмотрел на обоих министров. «Что-то быстро они со всем согласились», – подумал он, но вслух сказал:

– Благодарю вас, джентльмены, за понимание.

После того как министры покинули Букингемский дворец Ллойд Джордж пригласил Бальфура в свой автомобиль.

– Что вы обо всем этом думаете, сэр Артур?

– Король раздражен, но это понятно, ему досталось. У королевы-матери трепетное отношение к родственникам, а свою сестру, вдовствующую русскую императрицу, она очень любит. Она ведь так и не простила его за то решение.

– Я не об этом. Что нам делать с Омском?

– Для начала нужно больше информации. Следует понять, кто там дергает за ниточки, и только тогда что-то предпринимать. Но помочь русским надо – будет ошибкой допускать большевиков за Урал.

– Пожалуй, – Ллойд Джордж задумчиво потер лоб.

– А впрочем, кое-что можно попробовать сделать уже сейчас, – оживился Бальфур.

– Что именно?

– Надо попробовать взять эту девочку под контроль!

– Но, черт возьми, как?

– Сладкая ловушка!

– Сладкая ловушка? Вы хотите подсунуть ей какого-нибудь альфонса?

Бальфур вздохнул – простонародное происхождение иногда просто перло из премьер-министра. Альфонса августейшей особе? Надо же до такого додуматься!

– Нет, подсовывать правнучке королевы Виктории альфонса не стоит, – ответил он, – а вот возможного жениха, да. Тем более, что русские сами поднимут вопрос о замужестве принцессы, ведь империи нужен наследник. А она молода, хороша собой, так что это вполне возможный ход.

– Но это же должен быть наш человек.

– Конечно, причем благородного происхождения.

– Мне кажется, сэр Артур, что вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Да! Кажется, молодой лорд Маунтбеттен был влюблен в нее. Он очень сильно переживал при известии о гибели царской семьи. Об этом судачил весь Лондон. Говорят, что в его спальне висит фотография принцессы Марии.

– Даже так?

– Почему бы не посоветовать ему отправиться в Сибирь и не завоевать по-настоящему ее сердце.

– Но ведь, насколько я помню, их матери – родные сестры.

– Да, и это, пожалуй, единственное препятствие. Русская церковь не даст согласия на брак между кузеном и кузиной. Но это, в конце концов и не нужно, достаточно будет, если Мария попадет под его влияние, а он будет следовать нашим указаниям.

– Влюбленные плохо поддаются контролю, сэр Артур. Молодой лорд может оскорбиться.

– Я думаю, что сэру Эллиоту хватит ума действовать так, чтобы молодой лорд даже не понял, что им манипулируют.

– Что же, давайте попробуем. В любом случае мы ничего не теряем. Надо найти его и сообщить, что принцесса Мария жива. Я думаю, что он сам предпримет нужные нам шаги. Ну а мы поможем ему.

Оставшиеся пару минут до Кинг-Чарльз-стрит оба министра больше не разговаривали, пребывая в задумчивости и поглядывая из автомобиля на утренний Лондон.

В Омске же давно миновал полдень. С утра Маша отстояла утреню в Воскресенском соборе, чем была очень довольна. После завтрака она пообщалась с полковником Волковым, явившимся в гостиницу за распоряжениями, а затем закрылась в своем кабинете с Николаем, предусмотрительно выставив у дверей пост в лице Александры Александровны Теглевой. Та могла поклясться, что Маша и Николай не занимаются каким-нибудь непотребством, а что-то обсуждают – из-за двери слышались голоса. О чем идет речь, она разобрать не могла, но отдельные слова типа «кабинет министров» и «политическая программа» не оставляли сомнений о теме разговора. И вновь Теглева убеждалась в том, что Николай не тот человек, за которого себя выдает. От осознания этого факта у Александры Александровны разболелась голова, так как это входило в полное противоречие с тем, что Николай был безусловно братом Кати. Няне царских детей, проведшей 17 лет при императорском дворе, не составило большого труда «расколоть» деревенскую простушку от макушки до пяток и выведать у нее все о брате, включая и сведения о том, что Николай, например, никогда раньше не играл на гитаре. Лишь в одном случае Катя замыкалась, когда речь заходила о взаимоотношениях Маши и Николая. На все вопросы о возможном венчании (Александра Александровна не допускала даже мысли о том, что ее Маша может состоять в интимных отношениях с мужчиной вне брака) Катя отвечала неизменное: «Спросите у Марии Николаевны». Впрочем, ее молчание только подтверждало тот факт, что венчание все-таки было. И это только добавляло моральных мучений Александре Александровне, искренне не понимавшей, как царская дочь, внучка императоров и королей, сделала своим избранником простого мужика. Тот факт, что задолго до нее точно так же поступила дочь Петра Первого, да и сам Петр Первый, не постеснявшийся сделать русской императрицей чухонскую девку, взятую из-под солдатской телеги, мало ее утешал. Ну а очевидное раздвоение личности Николая вообще лишало ее сна. Раздавшиеся совсем рядом за дверью голоса вывели Александру Александровну из тяжких раздумий.

– Ну все, Коля, пусти, хватит!

– Нет, я еще за ушком поцелую!

– Да пусти же охальник, я... – фраза прервалась.

Потом последовали пара минут тишины, а затем вновь послышался Машин голос.

– Хватит, Коленька, ну пожалуйста, а то мы так никогда не остановимся...

«Да что он, лапает ее там, что ли? – возмутилась Теглева. – Мужлан, как есть мужлан!

Дверь распахнулась, выпуская довольного Николая, которого Александра Александровна встретила сердито-презрительным взглядом, и не менее довольную Машу, которая тут же чмокнула Теглеву в щеку со словами:

– Вы, Шурочка, наш ангел-хранитель!

Теглева возмущенно дернула плечами, но ничего не сказала.

Тем временем в городе в районе крепости начиналась суета. Досужий наблюдатель отметил скопление множества транспортных средств – от экипажей, на которых еще можно было передвигаться по не слишком заснеженным улицам, до различных повозок и извозчичьих санок. Собралась и довольно большая толпа народа, причем в основном женщины из благородных. Из тюрьмы выпускали арестованных в ночь на 4 ноября. Слышались радостные возгласы и женский плач.

Анатолий Пепеляев радостно вскрикнул, увидев в группе освобожденных своего брата. Они обнялись.

– Плохо выглядишь, – вздохнул Анатолий.

– Тюрьма не курорт, даже на четыре дня. Что произошло? Надзиратели отмалчивались, мы там сидели в полном неведении. Свершилось?

– Да, Витя, сегодня четвертый день царствования императрицы Марии Первой. Вот, манифест, – Анатолий протянул брату газету.

Виктор жадно схватил газету и быстро пробежал глазами текст манифеста.

– Сильно, – он помотал головой, – значит, мы все это время продолжали жить в Российской империи?

– То есть? – не понял Анатолий.

– Да вот же то место, где говорится о юридической ничтожности отречения Николая Второго. Если так, то юридически несостоятельно и все то, что было потом – все постановления, решения, законы, выборы. Все. Юридический вакуум, начиная с февраля семнадцатого и до сего дня. Зачем понадобилось нас арестовывать?

– Она боялась эксцессов, в первую очередь со стороны эсеров. Ну и решила загрести всех общим бреднем.

– Эсеров не освобождают!

– У нее на них почему-то очень большой зуб, даже больше, чем на большевиков. Что странно, но факт.

– Ого, – воскликнул Виктор, – ты уже подполковник! Только сейчас заметил. Она?

– Она. Вчера была присяга гарнизона, а затем совещание с военными, на котором и поздравила с подполковником, намекнув, что маршальский жезл я ношу в своем ранце.

– Я рад за тебя, а что... – Виктор Пепеляев не договорил, рядом с ним остановился полковник Волков.

– Господин Пепеляев, по указу государыни сегодня в пять часов пополудни вам надлежит быть в гостинице «Россия».

Третий день зал ресторана в гостинице использовался не по назначению. Как, впрочем, и сама гостиница. Грязнов подсчитывал убытки, но терпел, понимая, что все возместит сторицей.

К пяти часам вечера в ресторане собрались практически все министры так называемого Всероссийского правительства. Вернее говоря, бывшие министры бывшего правительства. Кроме них присутствовало несколько представителей омского политического бомонда. Бросалось в глаза полное отсутствие представителей партии эсеров, практически все находившиеся в зале были кадетами или областниками. Проведя четыре дня и четыре ночи в тюрьме, вернее в наскоро приспособленной для содержания арестованных казарме в крепости, все они были выбиты из своей привычной колеи. За несколько часов, прошедших после освобождения, они успели привести себя в порядок, поесть и, главное, узнать подробности происшедшего в Омске за эти четыре дня. Но обсудить эти события, а уж тем более выработать общую линию поведения в общении с императрицей не успели. За дверью раздался стук каблучков и в зал вошла Она.

На Маше была «матроска»: синяя юбка и блузка в морском стиле – обновка от Шаниной, которая всерьез взялась за пополнение гардероба царицы. Морской костюм удивительно шел Маше, великолепно сочетаясь с ее синими глазами, и делал ее еще моложе. Кроме того, он навевал воспоминания о детстве и отрочестве, о счастливых днях, проведенных на «Штандарте». Одеваясь, она покрутилась перед зеркалом, раскраснелась от удовольствия и так и предстала перед министрами – румяная и довольная, удивительно чарующе красивая.

Императрица села за стол напротив бывших министров и внимательно обвела их взглядом.

– Как дальше жить будем, господа?

Молчание было ей ответом.

– Неужто обиделись? Посидели под арестом несколько дней и обиделись? Я вот больше года под арестом просидела, а потом меня еще и расстреляли, и ничего.

– Мы вовсе не в обиде на вас, ваше императорское величество, – возразил Пепеляев, – мы просто не знаем, чего вы от нас хотите.

Императрица помолчала, тихонько барабаня ногтями по столешнице.

– Мне нужен кабинет министров.

– Правительство? – переспросил Вологодский.

– Кабинет министров, – повторила императрица ледяным тоном.

– И вы предлагаете нам войти в его состав? – спросил моложавый усатый мужчина плотного телосложения с буквально сократовским лбом.

– А вы против, Иван Иннокетьевич?

Николай не удивился. Он отлично знал, что Маша уже изучила почти всех министров в лицо. Тем более что этот, кажется, Серебренников, представлялся ей после литургии в Успенском соборе. А вот для самого Серебренникова то, что императрица запомнила его имя и отчество, явно было неожиданным.

– У вас есть какое-то внутреннее сопротивление по этому вопросу? Я знаю, что в прошлом вы член РСДРП, ныне областник, но вполне правых взглядов, не так?

– Так. Просто мне, и не только мне, кажется, что вы не с того начали.

– То есть?

– Вы начали с арестов, и многие наши коллеги, хоть и принадлежащие к другим партиям, по-прежнему в тюрьме. Нужны ли были эти ночные облавы? Неужели вы полагаете, что кто-то из нас стал бы вам мешать?

– Из вас – нет. А вот господа эсеры вполне могли. К вашему сведению, боёвка, то есть вооруженная боевая организация, есть только у них. А опыт террора весьма богатый. Вы же наверняка в курсе послания ЦК партии эсеров с фактическим призывом вооружаться и формировать боевые отряды, причем по партийному принципу. Более никто с такой инициативой не выступил, только эсеры.

Императрица опять помолчала, а затем заговорила вновь, но уже более жестким тоном.

– Да поймите же вы все, наконец, идет гражданская война, самая жестокая и самая кровавая из всех вариантов войн. Русские убивают русских. А вы размазываете интеллигентские сопли по щекам! Взрослые ведь люди. Или вы надеетесь, что большевики вас пощадят? Ну-ну, надейтесь. Посмотрите на меня! Они стреляли в голову моему 14-летнему брату, они кололи штыками меня и моих сестер! А вы все рассуждаете о демократии, о народоправстве, что можно делать, а что нельзя! Дорассуждаетесь, поставят вас к стенке и будет вам демократия с народоправством!

– Но ваше... – начал было Вологодский, но императрица оборвала его:

– Оставьте, Петр Васильевич! Мы не на приеме в Царском Селе, Мария Николаевна!

– Как вам будет угодно. Мария Николаевна, вы нам предлагаете действовать большевистскими методами, но тогда чем же мы будем отличаться от них?

– С чего вы взяли? – удивилась императрица. – Закон должен соблюдаться, причем для всех – от простого мужика до министра. Большевистские методы, упаси, боже! Впрочем, в идеологии, да! А вот в остальном – нет. Так что, господа, пусть последним беззаконием станут аресты 4 ноября. Возьму этот грех на душу. А сейчас – в Сибири военное положение, надеюсь, Манифест вы успели прочитать?

– И все-таки наши товарищи, Авксентьев, Аргунов, Старынкевич и другие сейчас в тюрьме, – обратился к императрице пожилой мужчина с бородкой и тщательно расчесанными усами.

– Будут сидеть! – Императрица хлопнула ладонью по столу. – Эсеры и большевики будут сидеть!

Стало тихо.

– Однако же условия содержания, – сказал Вологодский, прокашлявшись, – тюремный замок переполнен, камеры набиты людьми, ужасная антисанитария.

Императрица обернулась к Николаю, спокойно сидевшему на своем месте.

– Николай Петрович, будьте любезны, посмотрите, полковник Волков здесь?

Через минуту Волков стоял перед императрицей.

– Вячеслав Иванович, что там в тюрьме происходит? Почему она по-прежнему переполнена? Сколько арестованных освободили?

– Мария Николаевна, освободили примерно половину арестованных, что дало возможность очистить казармы в крепости. Теперь все арестованные в тюремном замке, но помимо арестованных 4 ноября, там большевики сидят и уголовники. Там ведь не только омские, и из других мест везут. Вот и переполнена тюрьма. Куда их девать?

– Расстрелять, – буркнул Николай.

– Что? – повернулась императрица. – Что вы предлагаете? Подойдите сюда!

Николай подошел.

– Я предлагаю перестрелять всех уголовников.

– Что вы такое говорите, Николай Петрович? – удивилась императрица. – Как это перестрелять?

– Молча, – ответил Николай, стараясь говорить по-простому. – Я чегой-то не понимаю. Манифест о военном положении есть? Так? Чего там сказано про всю энту шушеру? Правильно, к стенке без суда! Развел их Керенский, проходу нет! Значит, тех, кого на улице схватят, можно кончать, а тех, кто на нарах сидит, будем кормить за казенный счет, так?

– Все равно как-то это неправильно, – императрица передернула плечами. Министры ошарашенно молчали, Волков же даже повеселел от предложенной перспективы.

– Эх, Мария Николаевна, Мария Николаевна, – Николай развел руками, – ничему-то вас, господ благородных, жизнь не учит. Вы уж извиняйте, но вспомните внутреннюю охрану в Екатеринбурге! Сволота уголовная! Мало вам и сестрицам вашим, Царствие им небесное, от них доставалось?

Николай видел, как Маша сжалась вся. Неожиданное напоминание придавило ее. Ему было ее жалко, но сказать он был должен. Вот так при всех.

– Вспомните товарищей Ермакова и Леметина, якобы страдальцев от царского режима. Один за грабеж сидел, другой за изнасилование, гниды уголовные! А вы стесняетесь! Ведь с темнотой на улицу выйти нельзя. Пальба по всему городу! Да вам пострадавшие от этих тварей только спасибо скажут. Это же высшая мера социальной защиты! Защиты, понимаете? Только для большевиков уголовники социально близкие, а нам-то совсем наоборот!

– Я поддерживаю предложение Николая Петровича, – заявил Волков, – сразу полтюрьмы освободится!

– Хорошо, Вячеслав Иванович, – тихо вздохнула императрица, – не отмолить мне грехов...

Пройдя полдороги до двери, Волков остановился.

– А хоронить-то их где?

Императрица вновь с интересом посмотрела на Николая.

– Действительно, хоронить-то где, Николай Петрович?

– А чего их хоронить, – хмыкнул Николай, – в Иртыш и вся недолга! По весне сом жирнее будет!

Кто-то из министров охнул, кто-то закашлялся. Императрица обвела их взглядом.

– Что, не нравится? А давайте обсудим, господа, проголосуем! Какую-нибудь комиссию создадим, резолюцию примем...

– Ага, – перебил ее Николай, – а большевики нам на эту резолюцию печать поставят.

– Ну а теперь, господа, вам нужно определиться, со мной вы или нет. Кто не желает, может покинуть сей зал совершенно безбоязненно.

Один из министров, тот самый с бородкой и усами, встал.

– Позвольте откланяться.

– Странно, Александр Николаевич, – удивилась императрица, – не ожидала. Как-то это не вяжется с вашими энергичными действия в Томске.

– И тем не менее, с вашего позволения, я пойду.

– Воля ваша.

Тем временем поднялся еще один, очень интеллигентного вида, тоже с бородкой и усами. Лицо его показалось Николаю знакомым, и тут же он узнал его – Сапожников.

– Ну, это уже слишком! – возмутилась императрица и встала. – Ну ладно Готтенбергер, но вы, Василий Васильевич? Немедленно сядьте!

Растерявшийся Сапожников сел.

– Все решили меня бросить? – как-то совершенно по-детски спросила императрица. – Это нечестно, господа. Мне всего 19 лет, я одна не справлюсь!

– Ну что вы, Мария Николаевна, – поднялся Пепеляев, – мы с вами!

– Конечно, с вами, – поддержал его Михайлов.

– Тогда так, господа, вы все пока останетесь на своих постах. Во всяком случае, на ближайшее время. Вы, Петр Васильевич, примете дела у Готтенбергера.

– Я? – изумился Вологодский. – Министерство внутренних дел?

– Что вас пугает, вы же юрист!

– Но это же репрессивный аппарат! Мои принципы...

– Оставьте, Петр Васильевич! В вашем ведении будет уголовный сыск и обеспечение общественного спокойствия. Сажать в тюрьму своих коллег вам не придется. Во всяком случае, по политическим причинам. Господа, – императрица обратилась ко всем, – я жду от вас докладные записки по своим направлениям с описанием ситуации на сегодняшний день и вашими предложениями. Срок – к завтрашнему вечеру. Вечером вы, Виктор Николаевич, – палец императрицы уткнулся в Пепеляева, – принесете их мне.

– Почему я? – удивился тот.

– Потому что с этой минуты вы товарищ председателя кабинета министров.

– А кто же будет председателем? – поинтересовался Вологодский.

– Я! – спокойно ответила ему императрица.

После возникшей небольшой паузы, которая понадобилась министрам на осмысление этого факта, один из них поднялся. Его Николай не знал, впрочем, он не знал почти никого. Единственное определение, какое он мог найти – с усами и бородкой. Но оно мало что давало, поскольку так выглядели почти все.

– Прошу прощения, ваше... хм, Мария Николаевна! С вашего позволения, Шумиловский Леонид Иванович, министр труда. Вы позволите вопрос?

– Конечно!

– Насколько радикальными могут быть наши предложения? Как вы, например, относитесь к восьмичасовому рабочему дню?

– Я положительно отношусь к восьмичасовому рабочему дню, а также к ограничению женского и полному запрету детского труда. Более того, вам, уважаемый Леонид Иванович, в ближайшее время предстоит озаботиться разработкой Кодекса законов о труде, в который вы можете включить самые радикальные предложения. Моя поддержка будет вам обеспечена, поскольку я планирую превратить Россию в социальное государство.

Шумиловский так и замер с открытым ртом, впрочем, его коллеги выглядели не лучше.

– Я что-то не то сказала? – поинтересовалась императрица. – Что вы все замерли, как в немой сцене из «Ревизора»?

– У всех на уме один вопрос, Мария Николаевна, – насмешливо заговорил помалкивавший до сей минуты Михайлов, – только все боятся спросить.

– И какой же?

– Вы красная?

Императрица засмеялась, а потом, став серьезной, ответила:

– Когда-то обер-прокурор Синода Победоносцев говорил про мою тетю Ольгу, великую княгиню Ольгу Александровну, что она с краснинкой, по той лишь причине, что она легко и с удовольствием общалась с простыми людьми. На ее фоне я действительно красная, я бы даже сказала багрово-красная. Что же делать, если русский народ из всех цветов предпочитает красный. В таком случае и императрица должна быть красная. А то ведь опять расстреляют в каком-нибудь подвале.

– Это не смешно, Мария Николаевна, – тихо сказал Пепеляев.

– Не смешно, – согласилась императрица, – но что делать. Есть такой принцип – не можешь предотвратить, возглавь. Именно этим мы и должны руководствоваться. Однако же полагаю, что у нас еще будет время, чтобы обсудить все это.

VI

После встречи с императрицей министры разошлись не сразу. Пару минут все молчали, а потом опять подал голос Михайлов:

– Ну что, господа, как вам?

– Вы так ведете себя, Иван Андрианович, как будто знаете что-то такое, чего не знаем мы, – сердито глядя на него, произнес Вологодский.

– Я-то с ней пообщался раньше, и уже успел составить свое мнение, которое сейчас только подтвердилось.

– И в чем же оно заключается? – иронически заметил Вологодский. – Помнится, вы что-то говорили про великое царствование.

– Я не откажусь от этих слов, – улыбка слетела с лица Михайлова, оно стало серьезным, – и вот что я вам скажу, господа. Всем известна истина, что природа отдыхает на детях. Так вот, природа отдохнула на ее отце, а с ней все в порядке. Статью она пошла в деда, а умом и в деда, и в бабушку.

– Мне ясно одно, – задумчиво сказал Пепеляев, – время разглагольствования кончилось. Судя по всему, государыня намерена править жестко, и нам, господа, придется попотеть. Ее поддерживают армия и казачество, что весьма немало для начала. Отменив вторую волну мобилизации, она станет популярной среди крестьян и собьет протестную волну.

– Она хочет отменить мобилизацию? – удивился Устругов.

– Уже отменила, Леонид Александрович. Об этом мне сказал мой брат и подтвердил Иванов-Ринов, с которым я успел поговорить по телефону.

– Кстати, почему его не было сегодня с нами? – спросил кто-то.

– Он был с военными, а кроме того, свой пост он занимает временно, – заметил Михайлов.

– Почему временно?

– Императрица дала телеграмму вслед Гришину-Алмазову с просьбой вернуться.

– Это было бы очень неплохо!

– Не то слово! Гришин как министр даст сто очков вперед Иванову-Ринову.

– Что характерно, господа, – усмехнулся Михайлов, – телеграмму императрица дала на второй день своего пребывания в Омске. Понимаете, она за один день сумела разобраться в ситуации. Это, к слову, о великом царствовании...

– Хорошо, Иван Андрианович, убедили, – Сапожников обвел всех взглядом, – не будем больше дискутировать. Давайте исходить из того, что эта молодая девушка, волей Господа ставшая нашей императрицей, знает, что делает. Опыта управления у нее нет, но по большому счету его нет и у большинства из нас. Мы все дилетанты. Значит, учиться будем вместе. У нас впереди трудный день. Предстоит многое обдумать и внятно изложить.

– Вот именно, – вздохнул Пепеляев, – давайте расходиться, господа. Время действительно не терпит.

– Но все же с уголовниками как-то не то, неправильно это, – произнес, поднимаясь, Тельберг, – без суда.

– Да бросьте вы! – взорвался Михайлов. – То вы кричите: «Когда порядок наведут? По городу ходить небезопасно!» А теперь вам жалко их стало! Вы это моим знакомым расскажите, у которых чуть ли не среди белого дня дочку-гимназистку в какой-то двор затащили и там надругались! Девочке шестнадцати еще не было! Она повесилась потом, а мать ее умом двинулась! Судить их? Правильно сказал господин Мезенцев – высшая мера социальной защиты! Ликвидация преступности путем физического устранения преступников! Или одумайся, или к стенке! Гражданская война, господа, тут не до сантиментов!

– Хорошо бы было, если бы государыня так же жестко с ворами-интендантами разобралась, – оставил за собой последнее слово Тельберг.

И как накаркал...

Наутро, когда Николай заглянул в гостиную Машиного номера, он обнаружил там разложенные на диване защитные меховые куртки импортного покроя – парки. Довольная Шанина объясняла женщинам и нескольким офицерам во главе с Деллинсгаузеном преимущества этого вида одежды.

– По теплу, как бекеша, но легче и свободней. Много карманов, капюшон. Вещь универсальная – подойдет и мужчине, и даме. Вот Марии Николаевне, например, для прогулок верхом – легко и тепло, капюшончик накинула и головка в тепле.

Николай примерил парку – действительно свободно, движения не стеснены. И для скрытного ношения оружия подходит значительно лучше бекеши.

Из своей спальни в сопровождении Катюхи и Лизы вышла Маша.

– Какое чудо, – воскликнула она, примеряя парку, – откуда это?

– Три вагона из Владивостока пришли с парками этими, – поведала Шанина.

– Куда пришли? – продолжая вертеться около зеркала, поинтересовалась Маша.

– Да на склады интендантские, – ответила Шанина и осеклась.

– Что? – Императрица обернулась и, перестав улыбаться, уставилась на купчиху быстро начавшими темнеть глазами.

В гостиной стало тихо. Шанина, покрываясь холодным потом под взглядом императрицы, мягко повалилась ей в ноги.

– Государыня, простите Христа ради!

– Говорите! – Императрица смотрела на нее, как удав на мышь.

Шанина была умной женщиной (глупая не стала бы самой богатой купчихой и предпринимательницей Омска), а поэтому без всякого зазрения совести сдала всех интендантов военного ведомства, с которыми имела дело. Рассказала все, что знала о распродаже обмундирования, амуниции и продовольствия.

– А ведь верно, – вклинилась в ее рассказ Катюха, – на базаре и шинелями новыми торгуют, и обувкой и этими... как их, во – касервами.

– Консервами, – поправил сестру Николай.

– Ну я и говорю...

– Мария Александровна, – императрица говорила тихо, но от этого Шаниной стало еще страшнее, – только то, что вы поддерживали меня с момента моего появления в Омске, удерживает меня от расправы. Мое отношение к вам не изменится, но это в первый и последний раз. Делайте выводы.

– Да, да, государыня, я все поняла, бес, бес попутал!

– Знаю я, что это за бес! – усмехнулась императрица.

Шанина и сопровождавшая ее девушка из магазина, полумертвая от страха, стали собирать парки.

– Одну оставьте, – вновь усмехнулась императрица, – для Николая Петровича.

После завтрака она вызвала Волкова.

– Я хочу объехать склады военного ведомства, – заявила императрица.

– Дело хорошее, но в бухгалтерии ихней мы вряд ли разберемся. Если приглашать кого-то из интендантского управления военного министерства, то о вашем визите сразу будут знать на всех складах.

– А если поймать на горячем? – поинтересовалась императрица.

– Разве что. Поехали!

Императрице подогнали санки, в которые кроме нее загрузились Николай и еще два офицера охраны. Сопровождала выезд казачья полусотня во главе с Волковым.

Снега на улицах было уже довольно много и санки бежали быстро. Мелькнул Железный мост через Омь, Дворцовая улица, справа потянулось длинное здание Кадетского корпуса, слева – Никольская площадь. На Атамановской улице и народу и разного рода повозок было побольше.

– Посторонись, – кричали казаки, скакавшие впереди царских санок.

Кони ржали, люди шарахались, не понимая, в чем дело. Совсем не так должен был в их разумении выглядеть царский выезд. А тут не поймешь, кто и едет.

Николай, сидевший рядом с Машей, чувствовал ногой ее горячее бедро. Он скосил глаза, и до тоски ему захотелось расцеловать порозовевшие от мороза щечки любимой, накрыть поцелуем сочные губы. Он тяжело вздохнул. Неожиданно почти в унисон ему вздохнула и Маша, видимо, подумавшая о чем-то подобном.

Санки проскочили огромную площадь перед зданием Управления Омской железной дороги и свернули с Московской прямо в какие-то ворота.

«Да это же склады Минбороны на Карла Маркса», – подумал Николай, удивленный отсутствием охраны.

Склады выглядели весьма внушительно – больше десятка кирпичных добротных пакгаузов занимали огромную территорию. Возница натянул вожжи.

– Куда дальше-то, государыня?

Императрица указала рукой на пакгауз, возле которого несколько мужиков, совершенно не похожих на солдат, грузили ящиками пару саней.

– Что грузим? – спросила она, когда санки остановились возле грузчиков.

– А вы, барышня, с какой целью интересуетесь? – ответил грузный красноносый мужик, одетый получше других и в работе не участвовавший.

– Барышня! – Волков наехал на мужика конем. – Шапку долой перед государыней!

Но мужик уже сам понял, что тут что-то не то – обычные барышни в сопровождении казачьих полусотен не разъезжают.

– Да мы чё? Мы завсегда! – воскликнул он, становясь на колени. За ним, срывая с голов треухи, последовали остальные.

– Что грузим?

Николай соскочил с санок и быстро вскрыл финкой крайний ящик с четко видными надписями на английском языке.

– Консервы, государыня! – он подкинул рукой увесистую жестяную банку.

– Куда вез? – Николай пнул ногой мужика.

Как и в случае с Шаниной, мужик, оказавшийся мелким купчиком, не заставил себя просить дважды и облегчил душу. Схема в общем-то была простой – товар с военных складов тупо везли на базары в Омске и окрестностях. Сбиваясь в обоз из двух десятков саней, добирались и дальше – до Акмолинска и Павлодара. С реализованного товара платили интендантам немалый процент.

– Жадные оне, – стонал купец.

Вытащенный из пакгауза «жадный» – весьма упитанный земгоровский поручик, выбрал явно неправильную тактику поведения. Ему бы повиниться, повалиться матушке-государыне в ножки, может и пронесло бы. А он, дурак, начал довольно заносчиво все отрицать, чем и вывел императрицу из себя. Николай только и успел заметить, как у Маши задергалась щека, но среагировать не успел. Она вырвала из руки Волкова нагайку и, рыча что-то нечленораздельное, из которого понятными были только слова «м*дак», «бл**ий сын» и «сука», стала не разбирая хлестать поручика нагайкой. Когда Николай, стряхнув с себя оцепенение, бросился к ней и, перехватив руки, прижал их к телу, Маша, извернувшись, еще дважды ударила стоявшего на четвереньках земгусара ногой в печень.

Оттолкнув Николая, она подошла к бледному Волкову.

– Генерала Будберга сюда!

– Он-то при чем? – удивился полковник.

– Тыл фронта – это верст сто, не более, – сказал Николай.

– Тогда Иванова!

– Мария Николаевна, – Волков вытер лоб, – полагаю, склады в подчинении командующего Западно-Сибирским военным округом генерал-майора Менде.

– Обоих сюда! – в Машиных глазах плескалось бешенство. – И быстро!

– Может, лучше в гостиницу, – предложил Николай, – там теплее.

– Сюда! – Маша посмотрела на него черными от гнева глазами и тихо добавила: – Не зли меня, Коля.

– Понял, не дурак, – Николай отошел в сторону.

Ждать пришлось недолго – через полчаса оба офицера стояли перед императрицей.

– Как вы все это объясните, Павел Павлович? – она с трудом сдерживала гнев.

– А что я? – включил дурку Иванов-Ринов. – Это епархия генерал-майора Менде.

– А вы что, не военный министр? Не рано ли полномочия сложили? – Императрица сорвалась на крик. – У вас под носом воруют! Почему не отправляете грузы на фронт? Вам что, погоны надоели? Что вы все крайнего ищете? Что молчите? Сказать нечего?

Иванов покраснел, как вареный рак. Так на него уже давно никто не кричал. Ладони рук сделались потными, лицо наливалось гневом. Но ответить дерзостью не посмел, видел, что казаки на стороне государыни – на фронте натерпелись от интендантов.

– Никак нет, ваше императорское величество, погоны мне не надоели!

– Тогда разберитесь лично, слышите, полковник, лично! Виновных найти и наказать! Потом доложите!

– А вы что же, господин генерал-майор, – императрица повернулась к Менде, – вы начальник военного округа?

– Так точно! – У Менде при виде глаз императрицы засосало под ложечкой.

– А кто у вас в штабе отвечает за снабжение?

– Я! Я начальник снабжения Сибирской армии.

– Браво! – Императрица пару раз хлопнула в ладоши. – На ловца и зверь бежит. Жду вас через час у себя в гостинице с подробным докладом о положении дел.

Проводив глазами санки с государыней, Иванов зло сплюнул на снег.

– Облагодетельствовала!

От пережитого унижения у него судорожно сжимались кулаки. Наедине сам с собой Иванов-Ринов старался быть честным – ну не хватал он звезд с неба, недостаточным было образование и быстротой ума похвастать не мог. Если бы не революция, то его потолком была бы должность командира полка. Но на людях включалось болезненное самолюбие, завышенные амбиции. Отсюда и постоянно нахмуренные брови и неулыбчивое лицо. Его побаивались даже старшие в чине, побаивались и не решались связываться, а эта...

Он гнал, гнал прочь крамольные мысли, кусая губы, сдерживал готовые сорваться с них ругательства, и уговаривал себя:

– Ей можно! Только ей! Другого зарубил бы на месте! А ей можно! Ей все можно!

Но гнев, душивший его, должен был найти выход. Прибывшая дежурная сотня частым гребнем прочесала склады, сгоняя к нему интендантов. Тех, кто, почуяв беду, успел скрыться, искали по домам. Доставили и начальника складов. Подъехали и присланные уехавшим Менде два офицера из управления снабжения. Пошли по пакгаузам, изымали документы, проверяли, считали. От масштабов воровства у Иванова волосы встали дыбом. В ином состоянии он, может быть, поступил бы иначе. Но после утренней выволочки... Семь интендантов повесили прямо на арке ворот со стороны Московской улицы, еще пятнадцать человек Иванов велел высечь. А потом его понесло. Опечатав пакгаузы и выставив караул, он поехал через весь город на пороховые склады. Там выявилось хищение оружия – интенданты продавали винтовки мужикам. Старые, конечно, «Бердана № 2», но ведь винтовки! И тут казаки, войдя во вкус (интендантов действительно не любил никто), по его приказу повесили еще двоих и пятерых высекли. Гнев ушел, а пока он ехал к гостинице «Россия», наступила даже какая-то апатия.

У входа в гостиницу, в распахнутой шинели на морозе, стоял Менде, вопреки негласным правилам, запрещавшим офицерам курить на улице, пытаясь зажечь папиросу. У него не получалось – дрожали руки. Иванов щелкнул зажигалкой.

– Как дела, Михаил Константинович?

И осекся – на Менде лица не было.

– Стыдно, ох как стыдно, – каким-то не своим голосом простонал генерал.

– Да что такое? Она что, оскорбила вас? Кричала?

– Ни в коем случае! Что вы? – генерал жадно затянулся. – Наоборот, разговаривала тихо, и даже с грустью какой-то. И от этого было еще хуже! Понимаете, Павел Павлович, мы как-то слишком успокоились, что ли. Прогнали большевиков из Сибири и успокоились. Фронт где-то далеко, в Омске глубокий тыл, ну и все такое... Спокойная жизнь. Рестораны, театры, варьете всякие, кокотки на улицах... А ведь еще ничего не закончилось! И крови еще прольется ого-го! Она это понимает! Казалось бы, после того ада, из которого она вырвалась, гуляй – не хочу! Возможности ведь есть – рестораны, театры, синема! Не Петербург, конечно, но... Никто бы и слова не сказал! А она себя взнуздала, сейчас сидит, работает, бумагами весь стол завален, и глаза красные, спит, видно, мало. Ей помогать надо, а мы... Эх! Стыдно, Павел Павлович! Она сказала: «Министерство здесь, штаб округа, как же так, у вас под носом воруют, а вы? А если бы я не поехала на склады, так бы и продолжали воровать? А вы штаны просиживать?»

Генерал отшвырнул папиросу, застегнул шинель.

– Идите, голубчик, не буду вас задерживать, доложитесь. А я в штаб – кончилась спокойная жизнь. Не позволит она нам жирком обрастать. Хозяйка!

Выслушав доклад Иванова-Ринова, императрица ошалело уставилась на него.

– Как это повесили?

– Обыкновенно, на воротах!

Императрица круглыми от изумления глазами смотрела на военного министра.

– Но я не приказывала!

– А мне и не нужно вашего приказа. Я действовал на основании Манифеста о военном положении. Там черным по белому написано: «Взятых с поличным расхитителей казенного имущества предавать смертной казни на месте, без суда». Вот я и предал! Манифест ведь вы издали, ваше императорское величество?

– Да...

– Ну так в чем я тогда провинился?

– Но сечь офицеров?

– Высек я земгусаров, с них не убудет! Зато теперь воровать побоятся! Только кого на место казненных? Где взять честных интендантов? – усмехнулся Иванов.

– Надо привлечь к этой работе офицеров-фронтовиков, не годных к службе из-за ранений. Увечных, инвалидов...

– Думаете, справятся?

– А почему нет? Вон поручик Попов, без руки служит в моей охране, а здесь интендантство. Справятся, не бог весть какой ребус. Зато воровать не будут и другим не дадут.

Проводив Иванова, Маша, откинувшись на спинку кресла, несколько минут сидела с закрытыми глазами, приходя в себя от его доклада. Скрипнула дверь.

– Э-гм, Мария Николаевна, – кашлянул Волков, – будут какие-либо распоряжения?

– Вот видите, Вячеслав Иванович, – она грустно улыбнулась, – еще девять душ на моей совести.

– Да будет вам! Если бы я стал считать, сколько я душ загубил...

– Но вы убивали врагов! – перебила его императрица.

– Так эти хуже врагов! Они у своих воровали!

Он внимательно посмотрел на ее красные, как у кролика, глаза.

– Мало вы отдыхаете, Мария Николаевна! Нельзя так!

– Некогда отдыхать. Вы же видите, сколько самой приходится делать. Потом выспимся, когда-нибудь, – императрица вздохнула, – а вот в баньку я бы сходила.

– Так в чем же дело? У меня банька хоть куда, да и протоплена уже – суббота ведь. Бросайте дела, сейчас возок подгоним и айда!

– Действительно? – Императрица вскочила. – Тогда надо позвать Николая Петровича, Катю, ну и Марусю вашу, конечно! Пусть хоть с матерью повидается, а то с понедельника при мне!

До особняка Волкова на Фабричной улице доехали быстро. Баня находилась во внутреннем дворике, и Маша с Катей направились прямо туда. Маруся побежала в дом распорядиться насчет полотенец, халатов и прочего необходимого для бани. Волков отпустил казаков и, отвечая на вопросительный взгляд Николая, сказал:

– У меня в доме всегда дежурит десяток, не беспокойтесь.

Поднявшись на второй этаж, они оказались в довольно большой гостиной. Николай от неожиданности остановился. За накрытым столом расположилась мужская компания, в которой выделялись флотские – адмирал Колчак, капитан 1-го ранга Тимирев и еще какой-то каперанг, незнакомый Николаю. Остальные были казаками – Оглоблин, Дутов и Семенов. Судя по лицам, все они уже отдали должное волковской баньке и сейчас отдыхали за самоваром. И не только... На диване располагались единственные женщины в компании – супруга Волкова Анна Сергеевна и баронесса фон Буксгевден.

– Слава, – поднялась навстречу мужу Анна Сергеевна, – я ничего не поняла, прибежала Маруся, носилась тут как смерч, что-то говорила про государыню! Что случилось?

– Ничего, Аннушка, – улыбнулся Волков, – государыня в нашей бане.

– Как в бане? – удивилась Анна Сергеевна. – У нее в «России» разве ванны нет? Такой роскошный номер.

– Так она не мыться, она париться приехала!

– Париться? – изумилась Волкова. – Императрица?

– Ты так удивляешься, как будто императрица не человек. Да, париться! Ей, оказывается, нравится!

– Это ее Катюха втянула, – усмехнулся Николай.

– Да, господа, – спохватился Волков, – кто-то не знаком с господином Мезенцевым?

– Капитан 1-го ранга Смирнов Михаил Иванович, – поднялся незнакомый каперанг, протягивая Николаю руку, – наслышан о вас. Весьма приятно познакомиться.

– Пожалуйте к столу, граф, – пригласила Волкова.

Николай поморщился.

– Анна Сергеевна, право же не стоит называть меня графом. Ей-Богу, как-то не по себе.

– Но государыня ведь возвела вас в графское достоинство?

– Возвела, да. Но какой из меня граф, если крестьянское происхождение из ушей лезет.

– Не переживайте, тут половина присутствующих не может похвастать знатностью, – рассмеялся Дутов.

Распахнулась дверь и в гостиную влетела Маруся, растрепанная и вся в слезах.

– Господи, Маруся, что случилось? – ахнула Анна Сергеевна.

– Мама, мама! Я разревелась, и они меня прогнали! Это ужасно! Я не могу! – рыдала девушка. – На ней же живого места нет! Она вся изранена! Боже, боже мой! Такой ужасный шрам на боку!

– О, господи! Ну успокойся же, девочка моя! У кого шрам?

– У Маши! – Маруся даже не обратила внимание, что при посторонних назвала императрицу по имени. Но остальные обратили, а Волков, покраснев, стал дергать себя за ус.

За столом повисло молчание.

– Действительно все так плохо, Николай Петрович? – негромко спросил Колчак.

– Маруся немного преувеличивает, живого места там достаточно, – Николай умолк, увидев гневный взгляд Софьи Карловны.

– Не забывайтесь, Николай Петрович, вы говорите об императрице! – Баронесса поджала губы. Ох, не нравился ей этот плебей и уж тем более его близкие отношения с Мари.

– Постараюсь, – Николай выдержал сердитый взгляд баронессы и неожиданно разозлился. – Софья Карловна, я понимаю, что вам не по себе от мысли, что именно я тот единственный мужчина, который видел самодержицу Всероссийскую абсолютно голой, но что поделать? Не только видел, но и держал в руках, а потом уже на заимке, когда она была в беспамятстве, обтирал влажной тряпицей и, уж простите великодушно, утку из-под нее выносил.

Баронессу передернуло.

– Ну, это вы слишком, – вздохнула Волкова, – к чему такие подробности?

– Конечно, ни к чему, – согласился Николай, – просто не надо искать в моих словах что-то оскорбительное для Марии Николаевны. Поверьте, когда я вытащил ее из шахты, я как-то совсем не думал, что передо мной царская дочь. Я видел истекающую кровью несчастную девушку, которой угрожала смертельная опасность. И кровь у нее была красная, как у всех. И не до политесов тут было. Да и Пажеский корпус я не заканчивал, знаете ли. Церковно-приходская школа, ремеслуха при заводе и запасной батальон – вот и все мои университеты.

Николай помолчал.

– А что касается ран Марии Николаевны, – он перевел взгляд на адмирала, – две огнестрельных раны, колотая и скальпированная от удара прикладом по голове.

– Какой кошмар! – Волкова схватилась за щеки.

– Как же ты донес-то ее, Николай Петрович? – поинтересовался Волков.

– Как-то донес. Хотя надежды, честно говоря, было мало. Нательную рубаху разорвал, кое-как раны забинтовал, чтоб меньше кровили, завернул в какое-то тряпье, на плечо взвалил и понес. Прямиком через болото. Я там сызмальства все тропки знаю. Но пару раз все равно сбивался, несколько раз падал. Тут главным было голову ее кверху подымать, чтоб не захлебнулась. Так и ввалились на двор – чудище, в жиже болотной перемазанное, на одном плече такая же грязная девушка, да еще и в крови вся, на другом – винтовка. Во дворе сестренка Настенька двенадцати лет, увидала – глаза круглые сделались, да как заорет. – Николай усмехнулся. – Да что сестренка, батя у повети сидел, хомут чинил, меня увидал, да так и замер с открытым ртом.

– Представляю себе, – рассмеялся Волков.

– Только мама и узнала сразу и сразу все поняла. Знала ведь, где служу, ну и сложила два и два.

Волкова поставила перед ним стакан с чаем, пододвинула тарелку с выпечкой.

– Кушайте, у нас все по-простому. Может быть, выпить хотите.

Николай отказался. Он надеялся и сам попариться в баньке, а потому от алкоголя воздержался. За чаепитием беседа продолжилась.

Девушки появились спустя час. Не разобравшись, они ввалились в гостиную в чем были – в халатах и тюрбанах из полотенец. Обе ахнули. Видно было, что такого обилия гостей они не ожидали. Мадам Волкова, замахав руками, бросилась им навстречу.

– Не сюда, не сюда! Маруся, ну что же ты? – она потащила обеих девушек куда-то вглубь дома.

– Я-то могу попариться? – поинтересовался Николай у Волкова.

– Конечно! Пошли, я тоже сегодня еще в баньке не был!

Вскоре императрица вновь появилась в гостиной уже в платье и причесанная. Общий вздох вырвался у мужчин – Маша просто светилась изнутри, розовая кожа щек казалась прозрачной, глаза сияли.

– Здравствуйте, господа! – Она подала всем руку для поцелуя. Колчак представил ей Смирнова.

Императрица быстро и внимательно посмотрела не него.

– Александр Васильевич рекомендовал мне вас на должность командующего Амурской флотилией.

– Да, – ответил Смирнов, – он уже поставил меня в известность.

– Вы не против?

– Как я могу быть против? – удивился офицер. – Мой долг повиноваться. Приказывайте, ваше императорское величество!

– Давайте без этикета, господа, мы в домашней обстановке и все в гостях у любезного Вячеслава Ивановича и Анны Сергеевны. Банька у вас Анна Сергеевна – чудесная. Я раньше была не большой охотницей. Это вот Катя меня пристрастила.

Она повела носом и с виноватой улыбкой осмотрела стол.

– Очень кушать хочется!

Началась суета, горничная вместе с Анной Сергеевной и Марусей обновляли закуски, но Машу это мало интересовало – не обращая ни на кого внимания, она загрузила свою тарелку и начала с аппетитом поглощать еду. Катя не отставала от нее. Выглядело все это довольно комично и вызвало улыбки окружающих, кроме, пожалуй, Софьи Карловны, сердито взиравшей, как девушки уплетают за обе щеки, мало соблюдая приличия.

Утолив голод, императрица откинулась на спинку стула.

– Господа, завтра после молебна я надеюсь встретиться со всеми вами, разве что кроме Александра Васильевича. Обсудим все вопросы, а в понедельник вам пора разъезжаться. Ни дела, ни время не терпит.

– Так мы только и ждем встречи с вами, – ответил Дутов, – получим напутствия, указания и поедем.

Остальные согласно закивали головами.

Маше хотелось спать. Она осоловела после бани и еды, и сейчас с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть.

– Мария Николаевна, – обратилась к ней Волкова, все видевшая и понимавшая, – я думаю вам не стоит ехать в гостиницу, поздно уже, темно совсем, да и холодно. У нас места предостаточно, оставайтесь у нас.

– Но завтра же молебен, – попыталась возразить Маша.

– Ну и что? Отсюда и поедете. Если вдруг надо будет заглянуть в гостиницу, так это по дороге.

Следующий день, воскресенье 10 ноября по вновь введенному указом императрицы григорианскому календарю начался с молебна. Точнее говоря, в Успенском соборе Омска были отслужены литургия и молебен о ниспослании Божией помощи в трудах Ее Императорскому Величеству Марии Николаевне. В богослужении участвовали архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр, архиепископ Симбирский Вениамин, епископ Самарский Михаил, епископ Семипалатинский Киприан и отцы-настоятели городских церквей. Перед началом молебна архиепископ Сильвестр сказал слово о значении единоличной власти, как в государстве, так и в церкви.

В соборе яблоку негде было упасть. В основном присутствовали военные с чадами и домочадцами, но много было и чиновников, представителей купечества и просто лучших граждан города. Отдельную кучку образовали пока еще официально не назначенные министры и политические деятели.

Впереди всех, уже на своем законном месте стояла императрица в скромном суконном пальто с беличьей горжеткой (всего-то!) и, о ужас, в крестьянском домотканом платке. Большинству присутствовавших в соборе дам, одетых не в пример богаче, стало как-то неуютно.

В центре внимания были и сопровождавшие государыню лица. И если ее телохранитель был уже знаком многим, то величественную и строгую баронессу фон Буксгевден большинство видело впервые. Рядом с ней за спиной императрицы стояли две девушки, в одной из которых многие узнавали Марусю Волкову.

По завершении молебна императрица подошла к архиепископу за благословлением.

– Грешна я, отче!

– Все мы не без греха! А в чем же ты грешна, дочь моя?

– Отец Сильвестр, я в храм божий хожу редко. Мне это непривычно! Раньше я и к обедне ходила, и к всеношной, каждый день!

– Раньше – это когда?

– Как когда? – Маша растерялась. – Раньше, отче, до революции, в Царском Селе.

Отец Сильвестр внимательно посмотрел на нее.

– А что ты еще делала раньше? Из чего складывался твой день, например, в шестнадцатом году?

– Ну, я не знаю... Ходили в церковь, завтракали или сначала были уроки, а потом ходили в церковь, ездили в лазарет.

– Каждый день?

– Нет, не каждый, Ольга с Татьяной – каждый, они работали сестрами милосердия, а нам с Анастасией не разрешили. Мы посещали раненых, разговаривали с ними, старались развлечь. Но не каждый день.

– Если не ездили в лазарет, что делали?

– Катались на тройке или моторе, гуляли, делали уроки, ужинали, слушали музыку, бывали в концертах, – Маша пожала плечами, – все, наверное.

– Понятно, – отец Сильвестр кивнул головой, – ты вела, в общем-то, праздную жизнь, жизнь, не обремененную заботами о ближнем, о хлебе насущном. В том нет твоей вины, по-другому и быть не могло у царской дочери. Но сейчас все изменилось – ты взвалила на плечи такую ношу, что не каждому мужчине по плечу. Вот и нет у тебя времени. Чем ты собираешься заниматься сегодня, в воскресенье?

– Мне надо встретиться с казачьими атаманами, потом с министрами. Они подали мне записки по своим министерствам, вот и надо будет все это обсудить с каждым.

– С каждым, понятно. А сколько их?

– Кажется, десять или двенадцать.

– А атаманов?

– Четверо.

– И сколько ты планируешь потратить на каждого?

– Не знаю. Час, наверное...

– Бог мой, – ахнул отец Сильвестр, – и ты переживаешь, что у тебя не хватает времени на посещение храма Божьего! Ты хоть спишь?

Маша потупилась.

– Послушай меня, дочь моя, церковь у нас теперь от государства отделена, Государь уже не является главой церкви, у нас теперь Патриарх. А стало быть, и императорский указ об обязательном посещении церкви не действует более. Неразумный, надо сказать, указ.

– Почему?

– Сама посуди, если человек работает, когда ему на службу ходить? Ему в присутствие надо, если чиновник, мастеровому на завод. А крестьянину летом в страду, когда каждый день, каждый час дорог, когда в церковь-то ходить? Главное-то в другом, ты молитву Божию не забываешь?

– С нее начинаю день, ей и заканчиваю! Как же можно без молитвы?

– Вот и хорошо! Значит, Господь тебя слышит! А в церковь что же, будет время – придешь, а в иные дни я за тебя помолюсь. Не печалься о том, нет тут греха!

– А в том, что я людей приказала убить?

– Каких людей?

– Ну, заключенных, и вчера интендантов повесили.

– Так, давай разбираться. Интендантов вешал Павел Павлович, он мне еще вчера все рассказал. Это его решение, тут твоего греха нет. Да и то сказать – воры ведь! Люди стыд потеряли и совесть! Может, Иванов и перегнул палку, но время нынче такое – по-другому нельзя!

– Но ведь все думают, что это я!

– Пусть думают! Бояться будут, царицу должны бояться! Уважать должны, любить и бояться! А иначе... Сама видишь, что иначе.

– А заключенные? Я думала, Николай и Волков не всерьез, а они...

– Ты кого жалеешь? Ты хоть знаешь, кто там сидел? Каторжники, убивцы, отродья рода человеческого! Их мерзавец Керенский освободил, даже с бессрочной каторги! Кандальников! Ты что думаешь, они встали на путь исправления? Нет, они снова пошли убивать и грабить!

– Но ведь Божьи души...

– Где ты там души нашла? Нет их там – звери в человечьем обличье! Но если ты сие благое дело за грех почитаешь, то я тот грех тебе с чистой душой отпускаю! Время сейчас такое, суровое, жестокое время. И решения тебе порой придется принимать жестокие, и смертные приговоры подписывать. Тут главное, умом все это понимать и делать, но душой не черстветь, не ожесточаться. Впрочем, зачем я это тебе говорю, если ты даже после... – отец Сильвестр запнулся, – словом, после всего, что пережила, не ожесточилась.

Он притянул императрицу к себе за плечи и поцеловал в лоб. Размашисто перекрестил.

– С тобой Бог и Царица Небесная! Помни об этом!

– Спасибо, отче! – Маша поцеловала руку архиепископу и пошла к выходу из собора.

VII

Начало ноября в Крыму выдалось по-летнему теплым. Осень, казалось, не торопилась вступать в свои права, радуя мягкой солнечной погодой обитателей ялтинских дач и вилл, уставших от летней жары и измученных страхами и неопределенностью последних месяцев. В полной мере эти настроения разделяли люди, собравшиеся воскресным вечером 27 октября (если считать по тому календарю, по которому они привыкли жить и которым продолжали пользоваться) в гостиной дворца Харакс в Гаспре.

Сюда, навестить свою болевшую в последнее время мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну и младшую сестру Ольгу, приехала из Ай-Тодора великая княгиня Ксения Александровна с мужем – великим князем Александром Михайловичем, сыновьями и невесткой. По этому случаю из Сосновой Рощи выбралась и ее единственная дочь Ирина с мужем – князем Феликсом Юсуповым.

Надо сказать, что с момента оккупации Крыма германскими войсками условия жизни членов императорской фамилии существенно улучшились. Никто уже не принуждал их сидеть взаперти в Дюльбере без возможности сношения с внешним миром. Но главное – пропал страх за свою жизнь и жизнь близких. Немцы никак не ограничивали свободу передвижения августейших особ и, более того, старались обеспечивать их безопасность. Правда, в связи с начинавшимся выводом германских войск из Крыма возникло некоторое чувство беспокойства. Тем более что сразу за уходом немцев ожидался приход к власти большевиков. Во всяком случае, так полагали не слишком хорошо осведомленные о политической обстановке в Крыму царственные дачники. Прибытие в Крым из Добровольческой армии группы гвардейских офицеров, целью которых как раз и была защита августейших обитателей ялтинского побережья, а в случае необходимости и их эвакуация, несколько сгладило это беспокойство. Офицеры быстро взяли под охрану все виллы, на которых находились члены императорской фамилии – Дюльбер, Чаир, Ай-Тодор, Харакс и Кичкинэ. Немцы им в этом не препятствовали, скорее наоборот.

Начавшийся вывод германских войск и завершение войны были основной темой разговора у мужчин. Осунувшаяся и постаревшая за последние месяцы Мария Федоровна сидела в кресле, с ногами, укутанными пледом, в ее руке дымилась папироса, вставленная в длинный янтарный мундштук. Она прислушивалась и к мужскому разговору, и уделяла внимание женской компании, сюсюкавшейся с маленьким Тишкой, сыном великой княгини Ольги Александровны, и трехлетней Ириной, дочкой Ирины Александровны Юсуповой.

Только лишь наблюдение за малышней доставляло радость вдовствующей императрице, как-то скрашивало нудную действительность. Окружающие ее раздражали. Необходимость делить кров с дочерью и ее мужем, этим мелким дворянчиком, отхватившем в жены царскую дочь, была невыносима. Она согласилась на этот брак от полной безысходности – первый брак дочери оказался неудачным, Ольга безумно хотела детей, а война не оставляла свободы выбора. Да и найти претендентов на руку 35-летней великой княгини было непросто. Пришлось согласиться на то, чтобы ее продолжительный роман с полковником Куликовским пришел к логическому завершению. Но согласиться – не значит смириться! Зять раздражал Марию Федоровну одним своим видом. Но приличия, воспитание не давали показать ему это. Все доставалось Ольге.

В глубине души Мария Федоровна понимала, что в свое время она настояла на браке дочери с герцогом Ольденбургским, исходя из чисто эгоистических побуждений. Заведомо неудачный брак (а каким еще может быть брак нормальной женщины с педерастом?) и не сложившаяся семейная жизнь должны были сблизить дочь с матерью, оставить Ольгу при ней. Ну вот, она добилась своего – дочь при ней, но с довеском в виде второго мужа и ее собственной счастливой семьи. Именно нежелание признать как свою вину в нелегкой судьбе дочери, так и свое поражение в борьбе за нее, и бесило старую женщину, заставляло изливать желчь в общении с Ольгой.

Не меньше раздражала Марию Федоровну и старшая дочь, глупая курица, с ее ахами, слезами и бессмысленными надеждами на сохранение отношений с мужем. В семье Сандро удерживали только дети. Конечно, когда-то, когда Ксения была хороша, как куколка, отношение великого князя к жене было иным, но те времена уже давно канули в Лету. Да и о каких отношениях можно говорить, когда оба уже основательно изменяли друг другу? Впрочем, раздражал вдовствующую императрицу и Сандро – великий князь Александр Михайлович. В последнее время он замкнулся в себе, в каких-то своих мыслях, стал мрачен и все больше стал поговаривать об отъезде за границу, что для Марии Федоровны было совершенно неприемлемо.

– Как можно покинуть Россию, когда Ники и Мишкин здесь?

Она не верила в смерть сыновей, не желала верить, несмотря на вполне определенные известия, во всяком случае касательно старшего сына. Младший же просто исчез. Ни слуху, ни духу.

«Они живы», – уговаривала себя старая женщина, но сама с трудом верила в это, но хотела верить. Мысль о том, что она пережила всех своих сыновей, приводила ее в ужас. Она молилась денно и нощно, прося у Господа за сыновей, за их семьи. Нелюбимая прежде невестка теперь была для нее почти святой. Она бы простила ей все, только была бы жива, и Ники, и девочки, и Алеша...

Даже ненавистная жена Мишкина, которую прежде иначе, чем «эта», она не называла, теперь не вызывала у нее подобных чувств. Ведь она мать ее внука! Где они сейчас, что с ними?

Деятельная натура Марии Федоровны не могла смириться с нудными, однообразными крымскими буднями. Надо что-то делать, как-то действовать! Но как? Она смотрела на окружающих и не видела в них понимания, все смирились со своей участью, все ждут чего-то, но чего? Даже молодежь держится за материнскую юбку! Она неприязненно посмотрела на в общем-то любимого внука Андрея, корнета Кавалергардского полка, не отходившего от своей молодой жены.

«Молодой, как же, – подумала Мария Федоровна, – на десять лет старше и тоже разведенная. Господи, ну что их всех на разведенных баб-то тянет? И Мишкина, и этого... Всех достоинств-то, что герцогиня неаполитанская! И уже брюхата! Вот когда успели?»

Мысль о том, что дурацкое дело, в общем-то, нехитрое, не успела в ответ на этот вопрос прийти в голову императрице, как на улице раздался какой-то шум, послышались голоса. Мария Федоровна вопросительно посмотрела на князя Вяземского, выполнявшего при ней обязанности гофмаршала. Князь коротко кивнул и вышел из гостиной. Однако отсутствовал он недолго.

– Мария Федоровна, к вам гости! – торжественно объявил он, открывая двери.

У вдовствующей императрицы удивленно поднялись брови – никаких гостей она не ждала, да и давно никого не принимала. Впрочем, удивление и негодование быстро сменились радостью при виде статной, немного дородной пожилой женщины с волевым, но вместе с тем очень добрым лицом, вошедшей вслед за Вяземским в гостиную.

– Нади́н! – ахнула Мария Федоровна. – Нади́н, дорогая, как давно я тебя не видела! Наконец-то ты решила покинуть свой Сельбиляр и навестить старую подругу!

Она поднялась с кресла и, не дав вошедшей присесть в книксене, заключила ее в объятия. Со стороны это выглядело несколько комично, уж больно миниатюрно смотрелась вдовствующая императрица на фоне княгини Надежды Александровны Барятинской, в прошлом статс-дамы двора императора Александра Третьего.

– Минни, ты меня задушишь, – засмеялась княгиня, одновременно раскланиваясь с остальными, – к тому же я не одна.

– Добрый вечер, Мария Федоровна. – Миловидная женщина средних лет присела перед императрицей.

– Ирочка! И ты здесь! Ты с возрастом все хорошеешь! Как супруг, как дети?

Если княгиня Надежда Александровна Барятинская изредка появлялась в Хараксе, то ее дочь Ирина Владимировна, фрейлина императрицы Александры Федоровны, была редким гостем. Ольга и Ксения усадили ее на диван между собой и совместно с графиней Менгден уже начали забрасывать вопросами. Появление новых людей вносило здоровое оживление в их жизнь.

– А у меня еще один сюрприз, – улыбалась Надежда Александровна.

– Какой?

– Да вот же он, – княгиня указала рукой на дверь, возле которой стоял высокий мужчина в штатском костюме, плохо скрывавшем отменную военную выправку.

– Толи́! – вскрикнула Ксения Александровна.

– Анатоль, – радостно воскликнул Сандро, раскрывая для объятий руки.

Да, это действительно был он, Толи́, Анатоль или Толя Б., как называл в письмах своего друга детства император Николай Второй, – генерал-майор Свиты Его Императорского Величества князь Анатолий Владимирович Барятинский. Один из четырех человек в Российской империи, к которым государь обращался по имени.

Восторг был полным – Толи́ любили все. Это был друг семьи, с искренней любовью относившийся не только к Николаю, но и к остальным. Вот и сейчас, трепетно поцеловав Марии Федоровне руку, он совершенно по-братски обнял и расцеловал Ксению и Ольгу, пожал руку Куликовскому, стиснул в объятиях Сандро. Вопросы посыпались градом: «Откуда? Как? Что с семьей?»

Князь поднял руки.

– Не все сразу! Я из Киева, не стал дожидаться ухода немцев и падения Скоропадского, поскольку ничего хорошего после этого не ожидалось. Петлюра был, как говорится, не за горами! Ну и «товарищи» уже на подходе, а второго пришествия большевиков я не переживу. Мария с дочерью остались в Киеве – будут выбираться самостоятельно. Без меня им безопаснее – все-таки под защитой Красного Креста. Буду ждать их здесь.

– А потом? – поинтересовался Сандро.

– За границу!

– Вот, – Сандро поднял вверх палец, – трезвая мысль, нечего тут делать. Все это всерьез и надолго.

– Как вы можете так говорить, – возмутилась Мария Федоровна, – надо бороться!

– Был бы шанс, я, пожалуй, и поборолся бы, – доставая сигару, произнес князь Барятинский, – но я не вижу перспективы. Нет вождя, а без вождя любое дело будет проиграно.

– Как нет вождя? – удивилась вдовствующая императрица. – А генерал Деникин?

– Это не то! Антон Иванович хороший командарм, неплохой вояка, но не политик, как, впрочем, и мы все. А вождь прежде всего должен быть политиком. Вот Ленин у большевиков – вождь, а у нас такого нет. Нет человека, способного поднять массы, повести их за собой.

– А Олаша? Олаша смог бы? – Мария Федоровна в упор смотрела на князя. Его мнение значило для нее немало.

– Николай Николаевич? – переспросил Барятинский. – Не думаю. Да, он был весьма популярен в армии и сейчас, наверное, смог бы сплотить вокруг себя офицерство. Но он тоже не политик. Нужна политическая программа, привлекательная для народа. Не для нас с вами, и не для нескольких десятков тысяч офицеров, а для ста миллионов мужиков и баб, для которых имя Николая Николаевича пустой звук. Если уж говорить о членах императорской фамилии, то это должен быть кристально чистый и честный человек, не замешанный ни в чем, ни на йоту. Есть такой?

– Нет, – вздохнул Сандро.

– Поэтому-то я и не вижу перспективы. Ну, побарахтаемся мы на юге, на севере, в Сибири, наконец, и все. Самые многолюдные и промышленно развитые губернии у большевиков. Недостатка в кадрах они тоже не испытывают – немало офицеров воюет на их стороне.

– Негодяи! – гневно воскликнула Ксения Александровна.

– Да полно тебе, Ксения. Дворян в офицерском корпусе осталось раз-два и обчелся. Уже едва ли не половина младших офицеров из унтеров. Они на стороне своих, что же тут поделать.

– А генералы?

– Причины могут быть разными, – князь неторопливо, смакуя сигару, пустил колечко дыма, – например, сказали бы мне, или иди служить, или мы убьем твою семью, и пошел бы, куда бы я делся. Не судите, да не судимы будете!

– Толи́, – обратилась к князю императрица, – ты не имеешь никаких новостей о Ники?

Все сразу замолчали, а князь только развел руками.

– Увы, если есть новости, то безрадостные. От офицеров в окружении Скоропадского я знаю, что все очень плохо. Это подтверждают и немцы. А у них сведения от большевистского руководства в Москве. Там было официально объявлено о смерти Ники.

Мария Федоровна стиснула подлокотники кресла.

– Ты считаешь, что это не может быть провокацией?

Князь Барятинский повернул голову, прислушиваясь. На улице был явственно слышен шум от подъехавшего автомобиля.

– Кто это еще приехал? – задал риторический вопрос князь Вяземский, направляясь к двери. Разговор как-то сам по себе перескочил на новую тему: и хозяева, и гости гадали, кто бы это мог быть.

Через несколько минут в гостиной появился взволнованный князь Вяземский и капитан Булыгин, возглавлявший группу офицеров, охранявших усадьбу Харакс.

– Ваше императорское величество, – неожиданно официально обратился Вяземский к Марии Федоровне, – приехал какой-то немецкий полковник и просит вас принять его.

– Вы же знаете, Николай Александрович, что я не общаюсь с немцами, – раздраженно ответила императрица.

– Он утверждает, что у него совершенно чрезвычайные новости, ваше императорское величество, – вступил в разговор Булыгин.

Мария Федоровна растерянно обвела присутствующих взглядом.

– Неужели какие-то новости о Ники?

– Не думаю, – вздохнул Сандро, – скорее, о завершении войны.

– Выслушай его, мама́, – обратилась к матери Ольга Александровна, – а вдруг это действительно очень важно!

– Ну, хорошо! – Мария Федоровна сжала губы. – Просите его.

В гостиную вошел подтянутый германский офицер. Демонстрируя отменную военную выправку, он щелкнул каблуками сапог и заговорил по-русски, причем с едва заметным акцентом.

– Имею честь представиться – полковник Мориц фон унд цу Эглоффштайн, офицер штаба Крымской группы германских войск.

Полковнику предложили сесть. Положив на колени тонкую коричневую папку, он вздохнул и продолжил, обращаясь к Марии Федоровне:

– Ваше императорское величество, я знаю, как вы относитесь к немцам, но тем не менее прошу выслушать меня, ибо сведения, которые я хочу вам сообщить, стоят того.

Мария Федоровна молча кивнула.

– Во-первых, я могу сообщить вам, что вчера, 9 ноября по григорианскому календарю, кайзер Германии Вильгельм Второй отрекся от престола и покинул страну. Германия объявлена Республикой.

– Оно размножается, – иронически хмыкнул князь Барятинский.

– Увы! – согласился с ним немец. – Завтра, 11 ноября, представители германского командования подпишут акт капитуляции. Война, столь дорого обошедшаяся и немцам, и русским, закончится.

– Вы ставите нас на одну ступеньку? – возмущенно воскликнула Ксения Александровна.

– Да, ваше императорское высочество, – продемонстрировал полковник отменное знание особ императорской фамилии, – ведь наши страны оказались в числе проигравших.

– Но почему Россия?

– А что она выиграла? Революцию? Сомнительное достижение. Проиграли все – Германия, Австро-Венгрия, Россия, на очереди – Турция. Даже Франция в известном смысле проиграла, поскольку все немецкие деньги, которые она получит по репарациям, ей придется отдать британцам и американцам. Выиграли только англосаксы, чего, собственно, они и добивались.

– Вы хорошо говорите по-русски, – заметил великий князь Александр Михайлович.

– Я достаточно долго жил в России, ваше императорское высочество, и смею вас заверить, как офицер и патриот Германии был против этой войны. Но, увы, кайзер не внял предупреждению Бисмарка и позволил себя втянуть в войну со страной, у которой не было с Германией практически никаких противоречий, страной, третьей в мире после самой Германии и Австро-Венгрии по числу проживающих в ней немцев. В итоге и вы, и мы у разбитого корыта. Надеюсь, что будущие поколения немцев сделают надлежащие выводы из всего этого кошмара.

– Надеюсь, полковник, – сказал князь Барятинский, – вы посетили нас не только затем, чтобы ознакомить со своим взглядом на русско-германские отношения? Впрочем, я готов подписаться под каждым вашим словом – ни России, ни Германии эта война действительно была не нужна. В итоге проиграли обе наших державы.

– Увы нам! – вздохнул полковник. – Но вы правы, я действительно пришел не за этим. Полагаю, что второе мое известие заинтересует всех вас гораздо сильнее. Как офицер и дворянин, как человек всегда с предельным уважением относившийся к монархии и представителям августейших семейств, о какой бы стране ни шла речь... – полковник запнулся.

«Да он волнуется, – подумал Сандро, – в чем же дело? Ведь, судя по всему, он кадровый разведчик».

– Словом, 7 ноября нашей радиостанцией в Симферополе получено радиотелеграфное сообщение из Омска.

При упоминании Омска Мария Федоровна едва заметно напряглась и подалась вперед, не сводя взгляда с полковника.

– Это сообщение передавалось в течение суток каждые 15 минут на русском и английском языках. Как только в мои руки попал текст сообщения, я вознамерился прибыть сюда к вам в Ялту, но дела в штабе не позволили мне это сделать быстро. Получилось только сегодня.

Полковник достал из папки, лежавшей у него на коленях, лист бумаги и протянул его Александру Михайловичу.

– Лучше будет зачитать это вам, ваше императорское высочество!

Великий князь развернул бумагу и пробежал глазами по первым строчкам. Его лицо внезапно залила бледность, оно выражало крайнее изумление.

– Читай же, Сандро! – воскликнула Ольга Александровна.

– Читай, Сандро! – нарушила свое молчание Мария Федоровна.

– Всем, всем, всем! – прочитал Александр Михайлович и поднял глаза. – Высочайший манифест.

– Что-о? – князь Барятинский аж подскочил в кресле.

Справившись с волнением, великий князь продолжал читать далее уже окрепшим голосом, даже прибавив в него торжественности.

– Божией милостию Мы, Мария Первая...

– Господи, какая Мария? – ахнула Ольга Александровна.

– Да что это такое, в конце концов? – Ксения Александровна даже вскочила с дивана.

Великий князь медленно, отчеканивая каждое слово, читал императорский титул, потом первые строки манифеста. Когда в гостиной прозвучали слова: «Богу Всемогущему угодно было в неисповедимых путях Своих прервать драгоценную жизнь горячо любимого Родителя Нашего Государя Императора Николая Александровича. Он пал от святотатственной руки убийц в Екатеринбурге нынешнего 1918 года июля месяца 17 дня. Вместе с ним мученическую смерть приняла Августейшая Семья Наша: любезнейшая Нашему сердцу Родительница Наша Государыня Императрица Александра Федоровна, любезный Брат Наш Его Императорское Высочество Цесаревич Великий князь Алексей, и любезные сестры Наши Их Императорские Высочества Великие княжны Ольга, Татьяна и Анастасия». Вдовствующая императрица, судорожно сжимая руками подлокотники кресла, застонала и мелко-мелко затрясла головой. Великая княгиня Ксения заплакала.

Тем временем Александр Михайлович уже зачитал слова о юридической ничтожности отречения государя, а затем неожиданно задрожавшим от волнения голосом провозгласил: «В последствие сего Мы, единственная прямая наследница последнего Императора Всероссийского, следуя положениям Свода Законов Российской Империи о порядке наследия с сердцем, исполненным благоговения и покорности к неисповедимым судьбам Промысла, Нас ведущего, решили вступить на Прародительский Престол Российской Империи и нераздельных с нею Царства Польского и Великого Княжества Финляндского».

После этих слов княгиня Надежда Александровна Барятинская размашисто перекрестилась. Великий же князь наконец добрался до последних строчек и в абсолютной тишине в гостиной дворца Харакс прозвучало:

– На подлинном собственною Ее Императорского Величества рукою подписано: Мария.

В гостиной повисла тишина. Только сейчас обитатели дворца Харакс и их гости заметили, что они не одни – в затененных углах притихла прислуга, у дверей толпились несколько офицеров во главе с капитаном Булыгиным, здесь же находились и оба камер-казака вдовствующей императрицы.

Александр Михайлович, продолжая сжимать в руках только что прочитанную бумагу, без сил опустился в кресло.

Немецкий полковник нарушил молчание:

– Предваряя ваши вопросы, должен сказать, что никакой дополнительной информацией по этому поводу германское командование не располагает.

– Как вы думаете, полковник, – обратилась к нему Ольга Александровна, – это не может быть какой-то мистификацией, чьей-то глупой выходкой?

– Ваше императорское высочество, я вполне могу допустить, что какой-нибудь радиотелеграфист в Омске сошел с ума, написал этот текст и вышел с ним в эфир. Но я никак не могу допустить, что за сутки никто не удосужился сломать дверь в аппаратную и скрутить его. Ну а кроме того, есть еще вот это, – он протянул великому князю еще одну бумагу.

Александр Михайлович жадно схватил ее и зачитал вслух Высочайший манифест о введении в Сибири военного положения. Жесткий язык манифеста поверг присутствующих в смятение.

– Как же так, – ахнула графиня Менгден, – казнить без суда?

– Только так! – князь Барятинский стукнул себя кулаком по колену. – Только так!

– Согласен с вами, ваше сиятельство, – кивнул головой полковник, – если у великой княжны, а теперь уже у императрицы Марии Николаевны хватит решимости ставить господ революционеров к стенке, то она, пожалуй, сможет вытащить Россию из той пропасти, в которую она падает.

Полковник встал.

– Ваше императорское величество, ваши императорские высочества, дамы и господа, ознакомление вас с этими манифестами было для меня делом чести. Благодарю вас, что вы приняли меня. Желаю здравствовать!

Полковник коротко поклонился, щелкнул каблуками и быстро вышел из гостиной.

– Неужели это действительно Мари? – провожая его глазами, воскликнула Ольга Александровна.

– Это Ники! – убежденно произнесла Мария Федоровна. – Я уверена, что за всем этим стоит Ники.

Великий князь Александр Михайлович только тяжело вздохнул и развел руками. Вдовствующая императрица, несмотря ни на что, продолжала сохранять какую-то слепую веру в то, что ее старший сын жив. Веру, которую никто уже не разделял.

– Толи́, – обратилась Мария Федоровна к князю Барятинскому, – ты разумный человек с аналитическим складом ума. Что ты думаешь обо всем этом?

Князь Барятинский молча обрезал очередную сигару, щелкнул зажигалкой и, выпустив колечко дыма, задумчиво произнес:

– Что ж, давайте попробуем порассуждать, – он встал и стал прохаживаться по гостиной.

– Это может быть самозванка! – высказал предположение Александр Михайлович.

– Не думаю, слишком мало прошло времени с... – князь оборвал фразу, посмотрел на Марию Федоровну. – Словом, самозванку нужно готовить. Тут одного внешнего сходства мало. К тому же в Сибири наверняка немало людей, знающих Мари. Кто-то из сопровождавших семью государя в Тобольск, гвардейские офицеры, еще кто-то.

– Но как это может быть Мари? – взволнованно воскликнула Ксения Александровна. – Мари на троне? Наша толстушка Мари, добрая и застенчивая? Это представить себе невозможно!

– Что мы знаем, Ксения, – вздохнул князь Барятинский, – что мы знаем о ней сейчас? Что она пережила? Как спаслась? Ты знаешь, люди очень сильно меняются, проходя через такие испытания. Еще больше они меняются, уж поверь мне, когда их расстреливают. И когда переживают расстрел. Боюсь, когда, дай Бог, мы увидим Мари, мы не узнаем ее!

– Однако, – заметил Сандро, – могут найтись желающие оспорить ее право на престол. И не без оснований! Закон о престолонаследии она все-таки нарушила!

– Кто помешает? Ты?

– Я? Нет!

– Тогда кто? Ник Ник?

– Да он скорее удавится, чем согласится надеть корону в нынешних обстоятельствах! – рассмеялся Сандро.

– Кто еще остается? Владимировичи? Кирилл, Борис и Андрей? Где они сейчас?

– Борис и Андрей вместе с тетушкой Михень, вероятнее всего, в Кисловодске или где-нибудь еще на Северном Кавказе, – заметила Ксения Александровна. – А Кирилл? Бог знает, где Кирилл.

– У Кирилла как раз никаких шансов нет, никто не простит ему его брака и поведения в феврале семнадцатого года! – усмехнулся Александр Михайлович.

– М-да, великий князь с красным бантом – это уж слишком, – согласился с ним князь Барятинский.

– Когда тетка Михень узнает про этот манифест! О, хотела бы я посмотреть на это! – Ольга Александровна даже руками всплеснула.

– Вот-вот, и я про это, как раз она и будет оспаривать его, не для себя, конечно, а для Бориса или Андрея. И позиция у нее довольно сильная. А с ее-то характером... – Александр Михайлович махнул рукой, – выстоять будет непросто.

– Да, – согласился с ним князь Барятинский, – Мария Павловна бой-баба.

– Анатоль, – возмутилась Надежда Александровна, – следи за своей речью, ты все-таки говоришь об августейшей особе.

Анатолий Владимирович коротко поклонился матери, как бы соглашаясь с ее замечанием.

– И тем не менее ни у кого, поверьте мне, ни у кого нет ни единого шанса поколебать позицию Мари. Это Верден, это бастионы Севастополя, Великая китайская стена, наконец.

– Но почему?

– Потому что будет очень трудно, почти невозможно отнять у дочери трон, залитый кровью ее отца! Хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится! И это шанс, о котором я говорил, – князь повернулся к Александру Михайловичу, – так что, Сандро, я пока подожду покидать Россию.

– Ты думаешь, это все серьезно?

– Пока не знаю. Но меня воодушевляет, что 19-летняя девочка, которая когда-то малышкой играла у меня на коленях, осмелилась ввести в империи военное положение. Впервые в русской истории, между прочим! Если так пойдет дальше, то вместо заграницы я, пожалуй, отправлюсь в Сибирь.

Князь помолчал, пару минут сосредоточенно выпуская колечки дыма изо рта.

– В одном ты прав, Сандро, – продолжил он, – информации пока очень мало, но она появится. И из Екатеринодара, ведь есть же у штаба генерала Деникина какая-то связь с Омском, и от англичан, которые придут после ухода немцев. Да и гонца следует ждать.

– Какого гонца? – удивился Александр Михайлович.

– Обыкновенного, – улыбнулся князь Барятинский, – ведь мы все хорошо знаем Мари, неужели кто-то сомневается, что она напишет письмо бабушке? А поскольку по почте его отправить невозможно, приедет гонец, доверенное лицо. Тогда-то у нас и пропадут последние сомнения в том, Мари это или нет. Надеюсь, почерк у нее не изменился.

– Почерк можно подделать, – впервые вступил в разговор полковник Куликовский.

– Согласен, но у гонца обязательно будет пароль!

– Какой пароль? – удивилась Мария Федоровна.

– Обыкновенный, – князь присел на корточки перед ее креслом и заглянул в глаза вдовствующей императрице, – что-то сокровенное, известное только вам или узкому кругу членов семьи. Прозвище, совершенный когда-то поступок, какой-то эпизод из детства, не известный никому больше и по которому вы поймете, что это ваша внучка.

– Дай Бог, дай Бог, – Мария Федоровна перекрестилась.

– Ну что же, – Александр Михайлович обвел всех взглядом, – будем ждать!

VIII

За окном шел снег. Снежинки, кружась в своем завораживающем танце, белоснежным ковром ложились на землю, на постройки и на деревья в саду, превращая их в кружевные изваяния. За этой снежной феерией можно было наблюдать бесконечно. Сказочность происходящего не нарушал даже приглушенный матерок мужиков, разгружавших с нескольких саней мебель во дворе генерал-губернаторского дворца. Периодически выдавая крепкое словцо – ну как же без него на тяжелой-то работе – грузчики опасливо поглядывали на окна: государыня во дворце, а ну как услышит и осерчает?

Маша, стоявшая у окна и любовавшаяся снегопадом, действительно слышала их брань, но не замечала ее – слышала и не такое, и прямо в лицо. Привыкла. Да и сама научилась. Она улыбнулась, вспомнив, как летом в лесу с детской непосредственностью продемонстрировала Коле свои умения, и как он хохотал. Коля... Коленька... Маша опять улыбнулась и подумала, что в ее жизни было немало Николаев. Это имя считалось вполне царским, его носили многие члены императорской семьи. Но в варианте Коля оно никогда не употреблялось. Отца близкие звали Ники, рано умершего дедушкиного старшего брата – Никса. И ее толстяк Деменков был Николаем. Почему был? Она даже испугалась своих мыслей. Нет, ни в коем случае, пусть он будет жив – милый, добродушный и застенчивый, как и она сама, Николай Дмитриевич Деменков, ее первая подростковая любовь. Да и была ли любовь? Скорее детская влюбленность, первое чувство. А он был трогательно снисходителен к ней, стараясь не разрушить тот воздушный замок, который она строила. Боже, как же она была глупа тогда, даже письма к отцу подписывала «госпожа Деменкова». Родители, конечно, подсмеивались над ней, считая маленькой и глупенькой, и были правы. Где он сейчас, старший лейтенант Деменков? В последний раз они виделись в шестнадцатом, когда он уезжал на флот. В семнадцатом, из Тобольска она передала ему письмо с Ритой Хитрово, в Одессу. Грустное письмо повзрослевшей девушки. А сейчас? Сейчас она знает, что такое любовь, и что значит, отдавая всю себя, получать взамен все. Детство и отрочество кончились. А Николай Дмитриевич пусть останется в душе светлым воспоминанием о том времени, тревожном, уже опаленным пламенем войны, но еще не отягченным самой большой бедой. Она всегда звала Деменкова по имени-отчеству, но слышала, как офицеры лейб-гвардии Сводного полка звали его Николя.

«Вот ведь как, – подумала она, – ни Николя, ни Ники совсем к Коле не подходят. И не потому, что он из простых, а не подходят и все. Он Коля, Коленька... Как колокольчик – Коленька! Коленька!»

От мыслей о любимом внутри у нее стало теплее. Или от накинутой на плечи Колиной парки – во дворце было довольно прохладно. В бытность здесь штаба Сибирской армии печи топили денщики или солдаты, а сейчас делать это было некому. Быт в императорском дворце, как теперь его называли омичи, только налаживался. Вот и кровати наконец-то привезли. Грузчики внизу уже затаскивали во дворец шкафы, еще какую-то мебель, и даже завернутое в рогожу большое зеркало. Выгрузкой последнего руководил человек в макинтоше. Маша протерла ладонью запотевшее стекло и нахмурилась.

«Почему без шапки, ведь простудится!» – подумала она.

Этот человек – камердинер императрицы Александры Федоровны Алексей Андреевич Волков – появился во дворце накануне утром, и не один. Она вместе с Шурочкой и Изой тогда спорили, как использовать три больших помещения на втором этаже, обозначенные на плане дворца как гостиная, зал и столовая. Остальные – Катя с Марусей, Николай и Деллинсгаузен молча следили за их перебранкой. Больше всего тогда Машу возмутило предложение сделать из гостиной будуар.

– Ну какой будуар, зачем мне будуар? – горячилась она.

– Для бесед с дамами, – отвечала Софья Карловна.

– С какими дамами? Ко мне ходят только полковник Волков и генерал Дитерихс!

– А вот Шанина придет с обновками, или кто-нибудь из омских дам испросит аудиенцию, благотворительницы там или прочие, – пыталась убедить ее Теглева.

– Да хотя бы и с нами посидеть, поболтать и чаю попить в свободную минутку! – добавила еще один аргумент Софья Карловна.

Маша только хотела высказаться по поводу свободных минуток, которых у нее становилось все меньше и меньше, как вдруг собачий лай привлек ее внимание. Где-то внизу лаяла собака, и этот лай она узнала бы из тысячи. Ее брови поползли вверх.

– Джой? – растерянно прошептала Маша и громко крикнула: – Джой!

Лай стих, но в наступившей тишине отчетливо был слышен скрежет когтей по чугунным ступеням лестницы – собака неслась наверх. На мгновение замерев в дверях, спаниель бросился к Маше, протягивавшей к нему руки.

– Джой! Неужели это ты, Джой?!

Джой лаял редко, что, собственно, и спасло его в ночь на 17 июля 1918 года. Он забился в глухой угол сада и помалкивал, а потому остался жив. Двух других собак царской семьи, громко лаявших Ортипо и Джимми, убийцы, боясь привлечь чье-либо внимание к происходящему в доме Ипатьева, застрелили. Но сейчас пес молчать не мог. Внезапное исчезновение хозяев превратило его собачью жизнь в ад. Он всюду искал их, ждал, что вот-вот они появятся. Человека, подобравшего его, он знал, тот был рядом с хозяевами, но шли дни, а сами хозяева так и не появлялись. Они долго ехали куда-то, пришли в большой дом и, о чудо, он уловил носом знакомый запах. А потом его позвали. Собачье сердце было готово выскочить из груди от радости! Он нашел, пока одну из хозяек, но нашел!

Маша села на пол, прижимая к себе собаку, и заплакала, а Джой, радостно скуля, лизал ее лицо. Николай не выдержал и отвернулся – из светло-карих глаз спаниеля текли слезы.

В дверях комнаты стоял крепко сложенный человек со скуластым лицом, одетый в макинтош поверх английского военного френча, новенькие французские кавалерийские галифе и яловые офицерские сапоги. В руках его была шапка, которой он периодически вытирал слезы. Маша узнала его.

– Алексей Андреевич! Вы? Живой, слава Богу!

– Слава Богу, вы живы, Мария Николаевна! – старый слуга склонился, чтобы поцеловать ей руку, но Маша, поднявшись с пола обняла его.

– Я только 30 октября добрел до Екатеринбурга из Перми, – торопливо заговорил Волков, – немного огляделся, отъелся, а то отощал совсем, показания следователю дал, вот Джоя встретил, а как о манифесте услышал, сразу в Омск бросился. Хорошо хоть следователь Сергеев помог на поезд сесть. Так-то поезда не ходят, только воинские и какие по службе. А в Тюмени вот их встретил, представляете, тоже в Омск ехали.

В дверях радостно кланялись государыне двое мужчин и девушка.

– Дорогие мои, как я рада вас видеть! – Маша обняла мужчин, а девушку и вовсе расцеловала, к немалому смущению последней.

– Мы это, – сказал один из мужчин, переминаясь с ноги на ногу, – на службу к вам хотели, ваше императорское величество.

– Ну вот, – Маша обернулась к Софье Карловне, – а вы боялись, что мы помрем с голоду.

И пояснила специально для остальных:

– Это повара, Дмитрий Максимович Верещагин и Владимир Никитович Кокичев. Они были с нами в Тобольске. А это – Аннушка, то есть Анна Павловна Романова.

Девушка сделала книксен и тихо произнесла:

– Камер-юнгфера при комнатах их императорских высочеств великих княжон, – и заплакала.

Потом Волков уже в подробностях рассказал обо всем, что произошло с ним после прибытия в Екатеринбург в мае 1918 года. О судьбе графини Гендриковой и гофлектриссы Шнейдер, генерал-адъютанта Татищева и князя Долгорукова, матросов Нагорного и Седнева. О гибели всех этих близких ей людей Маша знала от Николая, но, слушая рассказ очевидца событий, не могла сдержать слез.

– Что характерно, – задумчиво произнес Николай, – к одной стенке поставили генерал-адъютанта, гофмаршала и матросов-балтийцев. Получается, изменили большевики своему классовому принципу.

– За верность их убили, Николай Петрович, – вздохнула Маша, – за верность. А верность не имеет ни классовой, ни сословной принадлежности.

– О каком следователе вы говорили, Алексей Андреевич? – обратилась она к Волкову.

– Как о каком? – удивился тот. – Следствие же ведется, Мария Николаевна, по делу об убийстве царской семьи. Следователь Сергеев говорил, что было бы хорошо вас допросить и господина Мезенцева.

Он внезапно испугался своих слов и замолчал.

Императрица потерла лоб, грустно вздохнула.

– Я, наверное, самый важный свидетель, да? Это хорошо, что вы приехали, вовремя, Алексей Андреевич, – обратилась она к Волкову. – Мы собираемся переезжать в это здание из гостиницы «Россия» и находимся в полной растерянности. Не знаем, за что взяться! Здесь раньше был штаб Сибирской армии, который оставил нам в основном канцелярское наследство – стулья, столы, диваны. Кроватей нет ни одной! И все в полнейшем беспорядке! Я хотела бы, чтобы вы занялись решением хозяйственных вопросов, стали бы при мне кем-то вроде гофмаршала. Я понимаю, что это выходит за круг обязанностей камердинера...

– Что вы такое говорите, Мария Николаевна? – взволнованно перебил ее Волков. – Гофмаршал – это же чин III класса! Каким образом?

– Ну, во-первых, табель о рангах со дня на день будет отменена, а, во-вторых, нет здесь никого другого, кто мог бы справиться с этой работой. А вы справитесь, я знаю. Кроме того, я вам доверяю. И, наконец, решать, кто может быть гофмаршалом, а кто не может, буду я, хорошо?

– Как прикажете, Мария Николаевна! Я все сделаю, что нужно, но пусть я лучше останусь камердинером! – прижав руки к груди, воскликнул Волков.

И он делал. Развил кипучую деятельность, где-то раздобыл мебель, занялся наймом прислуги, организовал, где надо, мелкий ремонт. Повара занялись закупкой продовольствия, словом дело закипело. Появилась надежда, что со дня на день они наконец-то съедут из гостиницы, к большой радости Грязнова. Проблем они ему доставили немало, под конец еще и сманив двух горничных и официантку. Маша улыбнулась, вспомнив как Катюха обрабатывала девушек. Она и сейчас была главной помощницей по хозяйству у Волкова. «Или наоборот?» – подумала Маша, пока не разобравшаяся, кто кем крутит.

Сани наконец-то разгрузили, мебель затащили внутрь и двор, ограниченный одноэтажными зданиями двух флигелей, опустел. За ним виднелись деревья дворцового сада, в котором Маша очень хотела побывать, но пока не получалось. Все были чем-то заняты, а одну ее из дворца никто не выпустит.

– Вот, Колька! – она надула губы. – Деспот какой-то! Замучил уже своей безопасностью.

Но в душе она прекрасно понимала, что Николай прав. К тому же как раз обеспечением безопасности обосновала она свой приказ о его присутствии на ее встречах с третьими лицами. Вне зависимости от их званий, должностей и прочего. Если она не одна в кабинете, то там должен быть и он. Конечно, дело было не только в безопасности – присутствуя на ее встречах, Николай теперь был в курсе всего. И не в ее пересказе, а напрямую, что было куда эффективнее. Обновили это решение на встрече с представителями прессы, или, как ее назвал Николай – пресс-конференции.

Маша вздохнула – пресс-конференция стала самым трудным испытанием для нее на прошедшей неделе, первой неделе ее царствования. С разъезжавшимися кто куда из Омска генералами и атаманами было значительно проще. Она как-то лучше понимала этих людей. Боялась беседы с Семеновым, уж больно своенравным был казак, но все получилось легко и просто. Всего-то намекнула в разговоре на свою и его молодость, мол, у нас все впереди. Семенов не дурак, все прекрасно понял – ушел от нее, как на крыльях улетел. Еще бы – не удержится она, не быть атаманом и ему. А то, что с памятью у нее все в порядке и преданных людей она не забывает, Семенов уже знал не хуже других. Значит, будет толк. И с Дутовым хорошо поговорили, и напоследок с Колчаком. Адмирал поедет во Владивосток через Хабаровск, встретится с Гамовым и Калмыковым. Все-таки Дальний Восток не вся Сибирь, должен справиться Александр Васильевич. К тому же главная его задача – это грузы, с которыми надо разобраться и начать проталкивать их по Транссибу на Запад. Ну и союзники, конечно, куда же без них? Американцы и англичане Колчака уважают, пусть использует это. Прощаясь, она выкладывала свои мысли адмиралу уже без обиняков. Тот даже слегка растерялся, но слушал внимательно и, кажется, проникся.

Маша отвлеклась от своих мыслей – Джой, сидевший возле ее ног, облизал ее руку.

– Ну что ты, Джой, милый? – Маша присела и поцеловала его в морду.

Пса вчера отвезли в гостиницу, где он устроил «скандал», добиваясь права спать в ее спальне. И добился. А утром добился, чтобы она взяла его с собой во дворец, и теперь не отходил от нее ни на шаг, как будто боясь, что хозяйка опять исчезнет. Почесывая счастливого пса за ушами, она опять вернулась к мыслям о прошедшей неделе. Столько было всего, голова кругом. После того, как генерал Нокс и Эллиот вручили ей приветственные телеграммы от Георга V и, вот уж совсем неожиданно, от палаты общин, резко оживились французы. Ее наконец-то удостоили своим вниманием верховный комиссар граф де Мартель, полноватый мужчина с роскошными усами, приятный, обходительный и довольно болтливый, как и многие французы, и глава военной миссии, сдержанный и более официальный подполковник Пари с одиноким Военным крестом на френче. Никаких указаний они из Парижа еще не получили, но на всякий случай решили засвидетельствовать, поздравить, понадеяться на сотрудничество. В общем, и англичане, и французы были растеряны и пока еще не знали, что им делать.

Больше всего Маше понравилась встреча с главой японской военной миссии генералом Муто. Пятидесятилетний японский аристократ барон Нобуеси Муто был безукоризненно вежлив, приветлив и подчеркнуто соблюдал все правила этикета. К тому же он прекрасно говорил по-русски, что очень облегчило общение. Никаких конкретных вопросов в ходе беседы не затрагивалось, но намеков и полунамеков хватало. Маше удалось удивить японца, а она это поняла по легкому подергиванию брови на невозмутимом лице генерала, намеком о Сахалине, а особенно словами, что Россия может быть в будущем единственным союзником Японии на Тихом океане. Ну а когда она передала ему письмо для императрицы Садако, генерал вскочил, бережно принял конверт, прижал его ко лбу и заявил, что как только позволят обстоятельства, он отправит его с нарочным в Токио. Маша в ответ заметила, что обстоятельства складываются как нельзя лучше и генерал может отправить письмо с поездом адмирала Колчака, который отбывает во Владивосток. Расстались вполне довольные друг другом.

«Коля остался очень довольным встречей с японцем, – подумала Маша, – он вообще считает это направление наиболее перспективным. Франция и Англия далеко, а Япония близко. Как он сказал: “При единстве целей и отсутствии явных противоречий, Япония может стать стратегическим союзником на перспективу. Если, конечно, удастся направить ее экспансию на юг, а не на север”».

Маша удовлетворенно вздохнула, лишний раз убедившись, что память ее не подводит.

«А что он еще говорил об оружии? – она наморщила лоб. – Что-то про японский патрон. Речь зашла о необходимости вооружения двух армейских корпусов японским оружием, и Коля сказал, что стоит вообще присмотреться к японскому патрону без этой... Как же ее? А вот – без закраины. Если бы еще понимать, что это такое. Что же он еще говорил? “В будущем стоит принять на вооружение японский 6,5-миллиметровый патрон с укороченной гильзой без закраины и разработать под него целый комплекс стрелкового вооружения Русской армии. Прежде всего – автоматического”. Да, да, именно так он и сказал: “комплекс стрелкового вооружения”. Он очень умный, Николай Петрович. Но оружие оружием, а прежде всего необходимо победить большевиков идеологически».

Ее мысли опять вернулись к пресс-конференции. Ничего подобного никогда никаким царем в России не проводилось. По мнению Коли, получилось что-то среднее между пресс-конференцией и брифингом.

«Как же они засорили русский язык иностранными словами, – подумала Маша, – почему не сказать: встреча с журналистами».

Встреча с журналистами состоялась все в том же многострадальном зале ресторана гостиницы «Россия». Машу удивило, что народу собралось довольно много – около двадцати человек. И это при том, что приглашались только главные редакторы. Но, как выяснилось, примерно столько газет и издавалось в Омске. Беседа поначалу не получалась. Журналисты, многие из которых 4 ноября были арестованы и просидели несколько дней в тюрьме, были настроены достаточно агрессивно. К тому же многие издания отражали интересы политических партий. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться понимания, сгладить острые углы и превратить монолог в диалог. Кажется, получилось. В конце пресс-конференции журналисты выглядели удивленными и отчасти растерянными, но никак не враждебно настроенными.

«И Коля остался доволен результатами, сказал, что я умница и все правильно сделала», – Маша улыбнулась и показала кому-то за окном язык. Одобрение Николая было для нее очень важным, но при этом молодая женщина еще не понимала почему. Ее ограниченный жизненный опыт не давал ответа на этот вопрос. Она еще не отдавала себе отчета в том, что любимый в силу раздвоенности своей личности стал для нее не только мужем. Он заменил ей отца.

А снег продолжал идти все сильнее, окутывая улицы Омска своей пеленой, из-за которой от генерал-губернаторского дворца уже с трудом можно было разглядеть другой берег Оми, заставленной пароходами, и начало Любинской улицы. Там на Любинской на втором этаже дома Шаниной стоял у окна главный редактор газеты «Правительственный вестник», который так же, как Маша, смотрел на падающий снег и не видел его, будучи погруженный в свои мысли.

– Поразительно, ведь ей только 19 лет! А сколько ума, сколько обаяния! Определенно, красота – это страшная сила, но не в одной красоте ведь дело! Как точно она умеет формулировать свои мысли! И спорить с ней трудно! А как она умеет слушать! И главное – слышать! А сколько новых мыслей? Как она сказала: «Гражданская война, это, прежде всего, война за умы». Она права – если мы не предложим народу что-то более привлекательное, чем предлагают большевики, мы проиграем. Определенно, она умеет убеждать. Еще вчера идея узаконить «черный передел» казалась мне кощунственной, а сегодня я нахожу в ней определенный смысл. Действительно, лояльность ста миллионов крестьян важнее лояльности нескольких тысяч помещиков. «Игра идет по-крупному, – сказала она, – на кону Россия!» Как сказано! Определенно, она очень умна! Какие точные неожиданные формулировки! «Социальный лифт», например! Точнее не скажешь! А как емко, как понятно! А эта ее идея агитационных поездов, а предложение привлечь творческую молодежь к созданию артистических групп для выступлений перед солдатами. Как она сказала – фронтовые артистические бригады! Надо поговорить по этому поводу с Петром Петровичем Медведевым, он наверняка подхватит эту идею. Ведь это свежо, ново! А насчет плакатов – это в Кадетский корпус, к Клементьеву. Там у него талантливых мальчишек много, эта идея на ура пройдет. Вот как забурлило-то все, а ведь и месяца не прошло, как она в Омске появилась! А какие глаза, какая улыбка! Ох, Кудрявцев, старый дурак, уж не влюбился ли ты? Это мальчишкам к лицу! Все эти офицеры, юнкера да кадеты, они-то поголовно в нее влюблены! Да, глаза... А ведь может быть жесткой, даже жестокой! Эти аресты массовые, а воров-интендантов вздернула и не поморщилась. А так с нами и надо! Определенно, русский человек только палку понимает! Ну вот, понесло! Так и до извечного вопроса «кто виноват и что делать?» дойду. Что делать, что делать? Отчет писать надо о пресс-конференции в завтрашний номер. Как-никак «Правительственный вестник», рупор власти. А власть у нас теперь она – императрица Мария!

С этими словами Кудрявцев отошел, наконец, от окна и сел за письменный стол. Обмакнув перо в чернильницу, он несколько секунд помедлил, как бы собираясь с мыслями, а затем четким почерком вывел название статьи: «Пресс-конференция Государыни Императрицы».

А в это время на другом берегу Иртыша на станции Куломзино генерал Радола Гайда, закрываясь от снежного ветра воротником бекеши, наблюдал за погрузкой в вагоны чехословацких легионеров.

– Но, черт возьми, как? Как она смогла?

Ему плохо верилось в реальность происходящего. Сразу после кончины генерала Сыровы он бросился в Куломзино, где находилось несколько эшелонов и более четырех тысяч солдат Чехословацкого корпуса. Новости ошеломили их, а предложение остаться в России и повоевать, пусть даже за деньги, возмутило. Несмотря на все свое красноречие и умение говорить с толпой, он не смог убедить их.

– Домой! – кричали солдаты. – Хватит, навоевались! Пусть эта баба сама воюет!

Тлен разложения уже затронул части Чехословацкого корпуса, о дисциплине было забыто. Его спасала только популярность среди солдат, все еще остававшаяся довольно высокой. Обстановка накалялась, и он поспешил обратно в Омск. К его удивлению, Мари, выслушав его, решила ехать в Куломзино сама. Все попытки отговорить ее от этого шага оказались тщетны.

Она появилась перед толпой обозленных солдат в скромном суконном пальто, серой юбке и простом крестьянском платке, бледная и очень серьезная. Солдаты, ожидавшие увидеть расфуфыренную барышню, опешили. Но тем не менее из толпы раздались оскорбительные выкрики, скабрезные шуточки. А потом она подняла руку, и толпа как-то сразу стихла.

– Солдаты Чехословацкого корпуса! – Мари начала говорить, и тишина стала абсолютной.

Она говорила без всяких заумностей и идеологических штампов, ясно и просто объясняя сложившуюся ситуацию и то, почему она вынуждена обратиться за помощью к чехословацким легионерам. Большинство солдат понимало русский язык, и ее слова не нуждались в переводе. Но как она смогла найти нужные слова, как смогла достучаться до своих слушателей, зацепить их, этого Гайда не понимал.

Не понимал этого и Николай, стоявший рядом с чешским генералом. Эта ситуация с Машей не обговаривалась, никакого выступления перед солдатами не предполагалось. Это была целиком ее инициатива. К выступлению она не готовилась. Просто говорила, что думала, что лежало на сердце, искренне и честно. Так же, наверное, она говорила с солдатами лейб-гвардии Сводного полка в ту тревожную февральскую ночь 1917 года в Царском Селе. И ее слушали! И услышали! Гвардейцы не ушли со своих постов, не оставили без охраны Александровский дворец и его обитателей. Слушали ее и сейчас. Николай видел, как раздражение и озлобление на лицах солдат сменилось удивлением, вниманием, пониманием и, наконец, одобрением. Это не была речь в прямом смысле слова. Она разговаривала с ними, что-то спрашивала, отвечала на вопросы. А когда сошла со штабеля снарядных ящиков, игравших роль трибуны, и как бы ввинтилась в толпу, разговор и вовсе стал доверительным. Николай с трудом протиснулся сквозь толпу, чтобы быть рядом. Как раз в этот момент Маша сказала что-то, что рассмешило солдат, и толпа грохнула хохотом.

Когда Маша заговорила об оплате золотом, ее слова упали на уже подготовленную почву.

– Конечно, сильно вы не разбогатеете. Но по возвращении на родину у каждого из вас будет на руках приличная сумма денег, которые вы сможете потратить по своему усмотрению – купить дом, жениться, оплатить образование, начать свое дело, наконец! Золото – это не бумажные деньги, дешеветь оно не будет, и обменять вы его сможете в любом банке. Раненые получат доплату, а деньги погибших будут выплачены их семьям.

Молодая императрица помолчала с минуту, давая окружавшим ее солдатам осмыслить сказанное.

– Но мне кажется, что главное все-таки не это. Как гласит русская пословица – не в деньгах счастье! Подумайте, представьте: пройдет много лет и ваши внуки спросят, где вы были, когда вершилась история огромной страны, в которую вас занесло силой обстоятельств. Когда многое зависело именно от вашего решения. Помогли ли вы своим русским братьям в трудный час, или же, набив барахлом вагоны, трусливо отправились подальше от фронта? И вы с достоинством ответите им: «Да, мы тогда устали от войны, мы соскучились по дому, и собирались домой, но одна девушка попросила нас ей помочь. Пришла как сестра и попросила, и мы, мужчины и солдаты, не смогли ей отказать!»

Маша замолчала. Стало очень тихо, Николай даже не мог себе представить, что может быть такая тишина в месте, где собралось несколько тысяч человек. Солдаты даже перестали переминаться с ноги на ногу на морозе, и снег перестал поскрипывать. А еще Николай ощутил, что Маша немного давит на ближайших к ней солдат, и это давление, как круги по воде, расходится по толпе все дальше и дальше.

– Ура! – внезапно закричал кто-то. – Да здравствует русская царица! Послужим государыне!

Дружный рев толпы был ответом. Обратно к вагону русскую императрицу чехословацкие легионеры несли на руках. Она улыбалась им своей чарующей улыбкой и посылала воздушные поцелуи.

Потом, когда они ехали обратно в Омск в штабном вагоне Гайды, Маша тихо плакала, уткнувшись Николаю в плечо. Пошел адреналиновый отходняк и ей стало очень страшно постфактум.

У Гайды встал комок в горле, когда он вспомнил ее заплаканное лицо, совершенно детское и беззащитное.

«Сколько же мужества у этой девочки! – подумал он. – Но теперь все будет в порядке, двенадцать эшелонов на этой неделе уйдут в Челябинск, сворачивая и забирая с собой чехословацкие гарнизоны из Новониколаевска, Тюмени, Кургана, Екатеринбурга и других мест. А мне надо ехать в Красноярск и Иркутск, организовывать отправку оттуда. Хорошо бы выдернуть и десять тысяч из Владивостока, но это вряд ли удастся. Интересно, где сейчас Штефаник с Жаненом? Наверное, в Иркутске. Они будут в бешенстве. Было бы неплохо как-то с ними разминуться, а потом поставить перед фактом. Надо обсудить это с Мари».

Вагоны глухо стукнули сцепками, паровоз дал гудок, и эшелон, первый эшелон с солдатами Чехословацкого корпуса, закручивая колесами снежную пыль, набирая скорость, пошел на запад.

IX

Сразу после возвращения из Куломзино Маша затащила Николая в свой кабинет, находившийся на первом этаже в прошлом генерал-губернаторского, а ныне уже императорского дворца. Николай еще путался в помещениях этого здания, снаружи казавшегося относительно небольшим, а внутри совсем наоборот. Когда он учился в Омске в 70-х, ему приходилось здесь бывать. Во дворце находился Омский музей изобразительных искусств, получивший в 1995-м имя Врубеля, который, оказывается, был уроженцем Омска. Но музейное здание воспринималось совершенно иначе. Да и перепланировано оно было, судя по всему. Сейчас, войдя через главный вход, они повернули направо, прошли через приемную, где Александра Александровна Теглева в компании Софьи Карловны и Маруси занималась упоительным делом благоустройства, еще раз повернули направо и, миновав еще пустой зал для совещаний, попали, наконец, в Машин рабочий кабинет. Здесь, стараниями камердинера Волкова, уже имелся минимально необходимый комплект мебели: письменный стол с Т-образной приставкой, кресла, пара диванов, сейф. На окнах появились занавески, и Николай, увидев их, удовлетворенно кивнул. Два окна кабинета выходили на фасад здания и снаружи ничем не были прикрыты. Первоначально он возражал от размещения кабинета на первом этаже, но, приняв во внимание, что кабинет был практически напрямую связан винтовой лестницей с Машиной спальней, находившейся над ним, согласился.

Собственно, винтовая лестница, позволявшая Маше перемещаться между этажами, не пользуясь главной лестницей, на втором этаже вела не в спальню, а в помещение, именовавшееся на плане здания «уборная». В этой небольшой комнате формально разместилась Катя. Формально потому, что спала она в Машиной спальне – спать одна Маша по-прежнему боялась. Комнату в правом крыле здания сразу за «уборной» (на плане она называлась «детской») отдали Николаю – как телохранитель он должен был находиться поблизости от охраняемого объекта. Его это более чем устроило, так как «детская» была смежной с «уборной», а из последней, не выходя в общий коридор второго этажа, можно было попасть в Машину спальню.

– Коля, ау! – до Николая донесся, наконец, Машин голос. – О чем мечтаешь?

– Как буду пробираться в твою спальню, – честно ответил Николай.

Маша фыркнула, но при этом посмотрела на него вполне красноречиво и ничуть не осуждающе, скорее наоборот.

Сбросив пальто на диван, она прижала руки к теплой печке – усилиями все того же Волкова во дворце стали нормально топить.

– С чехами, кажется, разобрались, да? – Маша вопросительно посмотрела на Николая. – Теперь надо с крестьянами разбираться.

– Подожди с крестьянами. Ты помнишь, что я рассказывал о восстании рабочих в Омске в декабре 1918 года? В моей истории, разумеется.

– Помню. Но почему оно должно произойти и сейчас?

– А ты поинтересуйся, что изменилось в жизни рабочих, тогда и поймешь, есть повод для восстания или нет. Кроме того, ни эсеры, ни большевики никуда не делись. Если ты думаешь, что они дружно возьмут под козырек и будут выполнять условия твоего Манифеста, то глубоко ошибаешься. В Омске, да и не только в нем, существует разветвленная сеть эсеровско-большевистского подполья. Скажу больше, своим достаточно жестким отношением к эсерам ты толкнула их в объятия большевиков. Впрочем, они все равно бы стали дружить против тебя.

– Что же делать?

– Нужна рутинная кропотливая работа по уничтожению подполья. Ушедшие в тайгу или укрывшиеся в отдаленных населенных пунктах советские работники и остатки отрядов красногвардейцев без городского подполья ничего не смогут. Если удастся настроить против них крестьян, то они и вовсе прикажут долго жить. А вот с городами сложнее. Эсеры и большевики находятся среди работников как государственных, так и общественных учреждений, и выявить их будет довольно сложно. Помнится мне, что большевистскую организацию в Омске возглавлял некий Михельсон. Накануне и во время восстания он сидел в тюрьме и оттуда руководил действиями восставших.

– Кошмар какой-то! Как такое возможно?

– Либо за деньги, либо сочувствующие среди надзирателей в тюрьме обеспечивали его связь с волей. А ты знаешь, например, что на окраине Омска есть концлагерь, где с лета содержатся около трех тысяч красногвардейцев и лиц, сотрудничавших с Советской властью, а также члены их семей?

– Господи, а семьи-то за что? Ты прав, Коля, со всем этим еще разбираться и разбираться! – Маша вздохнула, настроение у нее явно испортилось.

– Ты выиграла только первый раунд, – продолжил Николай, – теперь нужно как можно быстрее пожать плоды этой победы.

– Что ты имеешь в виду?

– Навести порядок в тылу, прежде всего в Омске. В других местах будет легче, круги по воде пойдут, будет с чего брать пример. Ведь декабрьское восстание в моей истории произошло в первую очередь по причине слабости власти Колчака. Он даже в Омске ситуацию не контролировал.

– У меня-то все в порядке? – Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Счаз! – усмехнулся он. – Разбежалась! Все просто взяли паузу и ждут, что у тебя получится. И получится ли! Твое явное преимущество перед Колчаком в моей истории заключается в легитимности твоей власти в глазах большинства населения. Это и позволило тебе сравнительно легко добиться подчинения военных и обуздать атамановщину.

– Что обуздать? – не поняла Маша.

– Атамановщину, – повторил Николай и объяснил: – Своевольные действия казачьих атаманов. Ты сумела воздействовать на Семенова, прикормила Волкова...

– Ну, ты уж скажешь! Что значит прикормила? – возмутилась Маша.

– То и значит. Он хоть и не занимает при тебе никаких постов, но фактически входит в твою свиту. Его дочь – твоя фрейлина.

– Ты думаешь, что это так много значит?

– Для него да! Твое дело теперь и его дело, причем семейное, личное. А он в этой шайке атаманов за главного.

– А Красильников?

– Красильников убежденный монархист, делу восстановления монархии он фанатично предан, а значит, предан и тебе. Без этих двоих Катанаев много себе не позволит, не посмеет. Анненков сейчас не при делах – занят формированием Партизанской дивизии для Семиреченского фронта. Так что с этой стороны подлянок вроде бы не ожидается. Но обстановка в целом все равно тревожная. Войск в Омске много, но в основном это учебные части и формирующиеся полки для фронта. Сагитировать их большевикам – это раз плюнуть. Из надежных частей – казаки да чехи. Кстати, попроси Гайду оставить в Омске один батальон, пока.

– Ты думаешь этого хватит?

– Конечно нет! Надо наводить в городе порядок, а для этого формировать внутренние войска.

– Как это внутренние?

– Это войска, предназначенные для поддержания порядка внутри страны. В Европе аналог – корпус карабинеров в Италии, гражданская гвардия в Испании, жандармерия во Франции.

– Только жандармерии нам не хватало! – воскликнула Маша.

– Не в названии суть. Ты же видишь, милиция не справляется, слишком малочисленна и непрофессиональна. Надо возрождать полицию, в первую очередь сыскную для борьбы с уголовщиной. Ну и одновременно создавать новую структуру государственной безопасности.

– Ты имеешь в виду корпус жандармов?

– Почти.

Николай хотел было продолжить, но распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел растрепанный Пепеляев.

– Господи! Виктор Николаевич, что с вами? – ахнула Маша.

– Ваше... Ваше... – Пепеляев задыхался.

– Проще, Виктор Николаевич!

– Мария Николаевна, – Пепеляев наконец-то взял себя в руки, – чрезвычайные новости из Екатеринбурга! Вот посмотрите!

Он протянул императрице лист желтоватой грубой бумаги, напоминавшей плакат. Николай шагнул ближе и, глядя через Машино плечо, прочел: «В Омске совершен государственный переворот... Становитесь все в ряды русско-чешских полков имени Учредительного Собрания, в ряды отряда Фортунатова и добровольческих полков Народной армии. Не медлите ни часа. В промедлении – смерть демократии. А вместе с ней – и смерть начавшей возрождаться Великой России. Долой самодержавие! К оружию! Все – за Учредительное Собрание!»

– Что это? – Императрица удивленно подняла глаза на Пепеляева.

– Съезд членов Учредительного собрания! Бывший самарский Комуч!

– А кто такой Фортунатов?

– Один из членов Комуча, эсер. В Екатеринбурге находится ЦК партии эсеров и группа бывших министров Временного правительства Урала. Они там развили кипучую деятельность. Мне все это сообщил Павел Павлович Иванов.

– Но там же штаб фронта? Неужели они не видят, что происходит у них под боком? – возмутилась императрица.

– Слава богу, видят! Иванову телеграфировали, что вчера офицерами 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков во главе с поручиком Герасимовым все эти господа арестованы. В том числе Чернов и Фомин.

– Чернов? Прекрасно! – Императрица потирала руки.

– Их надо доставить в Омск, – мрачно произнес Николай.

– В Омск, зачем? – повернулась к нему Маша.

– Здесь тюрьма крепче!

– Но ты же говорил... – Маша осеклась и замолчала.

Пепеляев с интересом посматривал то на нее, то на Николая, который, желая отвлечь министра от их диалога с Машей, поинтересовался как зовут поручика Герасимова. Маша в свою очередь спросила, почему поручик командует полком.

– По той же причине, что и капитан – корпусом, – развел руками Пепеляев. – Офицеры ведь отказались от чинов, полученных после февраля семнадцатого!

– Ах да! – согласилась императрица. – Как-то вылетело из головы.

– До недавнего времени Герасимов был подполковником, – продолжил Пепеляев, – а зовут его Борис. Да, кажется, Борис. Во всяком случае Павел Павлович называл это имя.

– А отчество случаем не Аполлинариевич?

– Вы знакомы? – удивился Пепеляев.

– Слышал о нем, – ответил Николай, – я ведь тоже в некотором роде екатеринбуржец.

– Ну да, ну да! Собственно, у меня все, Мария Николаевна. Извините, что напугал вас, ворвался без доклада.

– Ничего страшного, вы не в той должности, чтобы беспокоить меня из-за ерунды, – ответила императрица.

Пепеляев откланялся и покинул кабинет. Маша повернулась к Николаю.

– Откуда ты знаешь этого Герасимова?

– Я его не знаю, но я знаю его младшего брата.

– То есть?

– Понимаешь, было четыре брата Герасимовых. Как кончил старший, Владимир, не помню. Второй брат, Алексей, погиб, кажется еще в Германскую. Борис воевал в армии Колчака, но после поражения не эмигрировал, а остался в России. Женился на актрисе, служил в театре в Иркутске – у него был хороший голос. Был арестован, но затем освобожден, и как-то более или менее благополучно дожил до 1970 года. А вот младший брат, которому сейчас, кажется, 12 лет, он, по-моему, родился в 1906 году, Сергей Аполлинариевич Герасимов стал известнейшим советским кинорежиссером, членом партии, Героем Социалистического Труда, лауреатом нескольких Сталинских и Ленинских премий! В общем, вполне успешным деятелем советского искусства, обласканным властью.

– Даже так?

– Да, при этом режиссером он был талантливым, чего не отнимешь. Как ему только брата не припомнили, не знаю. Уже в послесталинское время в своих воспоминаниях честно написал, что его старший брат Борис был командиром 25-го Екатеринбургского имени Адмирала Колчака полка горных стрелков. Вот так...

– Поразительно, – задумчиво произнесла Маша, – какие необычные людские судьбы.

– Да, как поразительно порой тасуется колода, как говаривал старина Воланд.

– Какой Воланд?

– Обыкновенный, дьявол.

– Господи, не поминай всуе, – Маша перекрестилась.

– Это герой романа писателя Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Культового, надо сказать, романа для нескольких поколений советских людей, но сейчас еще не написанного. Булгаков сейчас где-то в Киеве... Однако вернемся к нашим баранам! Новости, которые принес в клювике Пепеляев, только подтверждают мою правоту – нужна спецслужба! Именно она должна отслеживать все эти тусовки типа екатеринбургской, именно ее агенты, а не командиры армейских полков, должны арестовывать типов, подобных Чернову и иже с ними.

– Я не очень понимаю, что такое тусовка, но примерно догадываюсь.

– Тусовка – это собрание людей по интересам, – пояснил Николай.

– Я так и подумала.

Маша помолчала, прошлась по кабинету и вновь остановилась перед Николаем.

– Коля, я не знаю, как создавать такую спецслужбу. Если ты знаешь, научи!

– Ну, в общем, я тоже, конечно, не спец, но кое-что читал. В первую очередь нужно привлечь офицеров Корпуса жандармов и Охранного отделения. Это готовые профессионалы. Пополнить их ряды за счет армейских офицеров.

– Армейские офицеры жандармов презирают и поиском инакомыслящих брезгуют, – возразила Маша.

– Там и без поиска инакомыслящих будет чем заняться господам офицерам! Например, разведка и контрразведка, экономическая безопасность, охрана первых лиц государства, техническая разведка, служба радиоперехвата, электронная разведка и так далее почти до бесконечности. Сейчас многое из этого еще не нужно, но начинать с чего-то надо.

– Такое ощущение, что ты говоришь о существующей спецслужбе.

– Не о существующей, а о существовавшей. Все началось с ВЧК, да-да, именно с ВЧК, затем она называлась ОГПУ, потом была структурой в составе НКВД – Народного комиссариата внутренних дел, затем выделилась в отдельный наркомат – НКГБ, в конце 1940-х годов, когда наркоматы стали министерствами, НКГБ превратился в МГБ и, наконец, в конце 1950-х – в КГБ. На последнем отрезке своей истории – Комитет государственной безопасности СССР. Одна из самых мощных и эффективных спецслужб мира, ее агентура была везде, наверное, даже на Северном полюсе. Ее уважали и боялись и вынуждены были считаться! Все! К моменту моего... ну ты поняла, КГБ превратилось в ФСБ – Федеральную службу безопасности, несколько урезанную, но тоже достаточно эффективную.

– Ты хочешь возродить этот КГБ?

– Я хочу создать его заново! Не нужно изобретать велосипед, идти путем проб и ошибок! Ведь мы сразу знаем как!

– Мне не нравится слово комитет. От него за версту несет революцией, – Маша сморщила нос.

– Хорошо, что ты предлагаешь? Честно говоря, хотелось бы сохранить аббревиатуру.

– А если – канцелярия? Была же тайная канцелярия?

– Слушай, а ведь здорово! Ты молодчина! Даже преемственность в известном смысле имеется! Канцелярия государственной безопасности! Неплохо!

– Императорская Канцелярия государственной безопасности, – поправила его Маша и, улыбнувшись, добавила: – Инициатива, как ты сам говорил, наказуема. Создавать ее будешь ты, тайно, конечно.

Николаю оставалось только развести руками. Но последнее слово в разговоре он все-таки решил оставить за собой. Подойдя к Машиному столу, Николай взял в руки ее блокнотик и спросил:

– Это что?

– Как что, – удивилась Маша, – блокнот для записей.

– Это я вижу. Но для каких записей? – Николай пролистал блокнот. – Что-то для памяти, это понятно. А вот это: «пригласить того-то», «заслушать», «вызвать», «позвонить». Как это понять?

Маша растерянно смотрела на него, не понимая, что он хочет.

– Тебе не кажется, что для всех этих «вызвать», «назначить» и так далее, у тебя есть секретарь? Именно этим должна заниматься госпожа Теглева, а не подслушивать под дверью.

Маша изумленно посмотрела на Николая, а потом быстро подошла к двери, распахнула ее, и едва не столкнулась носом с Александрой Александровной.

– Шура? Как это понимать? А ну-ка, зайдите! – Маша отступила чуть в сторону, пропуская в кабинет Теглеву, и плотно закрыла за ней дверь.

– Как это понимать, Александра Александровна? – вновь повторила Маша.

Теглева вздрогнула, как от удара. Впрочем, то, что Маша обратилась к ней по имени-отчеству, было для нее даже хуже. Уж лучше ударила бы!

– Машенька, – Теглева молитвенно сложила руки на груди, – прости, ради Христа! Я просто боюсь!

– Чего вы боитесь? – Маша даже рот приоткрыла от удивления.

– Я его боюсь, – Теглева посмотрела на Николая, – боюсь оставлять вас вдвоем.

– Александра Александровна! – Николай удивился не меньше Маши. – Вы полагаете, что я могу сделать что-то во вред Маш... Марии Николаевне?

– Нет-нет, этого я не боюсь! Я тебя боюсь! Машенька, ну разве ты не видишь? Кто он? Откуда он знает все то, о чем тебе говорит? Я же вижу – ты слушаешься его, советуешься с ним! С кем? С простым мастеровым? Откуда он все это знает? Кто он? Дьявол во плоти?

– Скорее уж ангел небесный! – усмехнулся Николай.

Теглева перекрестилась.

Маша вопросительно посмотрела на Николая – тот отрицательно покачал головой. Вздохнув, Маша повернулась к Теглевой. Под ее строгим, даже мрачным взглядом Александра Александровна сжалась.

– Шура! – строго сказала Маша. – Во многих знаниях многие печали, не так ли? Вы хотите проникнуть в такую тайну, которая изменит всю вашу жизнь! Подумайте, надо ли это вам? Со временем, возможно, вы приобщитесь к этой тайне, а пока доверьтесь мне и принимайте все как данность.

– Меньше знаешь – крепче спишь! – буркнул Николай.

Теглева жалобно смотрела на Машу.

– Машенька, он не бес?

– Да не бес я, не бес! Вот вам крест! – Николай размашисто перекрестился.

– Вот и крест на мне, – он достал из-под гимнастерки крестик, – между прочим, Машин. Ну право же, Александра Александровна, что за страхи? Да, я не мастеровой, а остальное вам знать не надо! Вам же легче будет! Вы бы лучше своим прямым делом занялись!

– Каким? – даже несколько опешила Теглева.

Николаю пришлось прочитать бывшей няне краткую лекцию о сути секретарской работы. Теглева слушала внимательно, но под конец сокрушенно вздохнула:

– Наверное, я не справлюсь – столько всего надо делать.

– Так речь не идет, что вы должны все это делать одна. Для этого нужен секретариат. И канцелярия.

– Где же их взять?

– В городе много беженцев, наверняка есть и машинистки, и стенографистки. Для работы в канцелярии поначалу можно привлечь гимназисток старших классов, в свободное от учебы время, разумеется.

– Я, кстати, хочу все гимназии посетить, – заявила Маша.

– Вот, Александра Александровна, берите на заметку. А твой день, – Николай обратился к Маше, – должен начинаться с просмотра газет, телеграмм и радиосообщений. Не шифрованных, конечно, а новостных. И агентство новостей надо организовать.

– А что вы ей все время тыкаете? – неожиданно возмутилась Теглева. – То, что у вас с ней отношения, еще не дает вам право...

– Шура! Я же говорила вам – Николай мой муж. Настоящий! Мы обвенчаны!

Теглева замахала на Машу руками.

– Господи! Как это возможно? Как ты могла, Машенька? Что скажет Мария Федоровна? А двор, а высший свет?

– Мне абсолютно безразлично, что будет говорить двор и свет, тем более что ни того, ни другого давно нет, а с бабушкой я как-нибудь договорюсь.

– Но ведь такой брак делает твои права на престол...

– Знаю, все знаю! Мои права на престол и без того весьма условны. Поэтому мы и скрываем факт нашего брака. Потом, если все пойдет хорошо, можно будет огласить. Потом мне все будет можно!

– Дай Бог, дай Бог! – Теглева тяжело вздохнула.

В дверь кто-то поскребся, а затем в кабинет заглянула Маруся Волкова.

– Мария Николаевна, тут какая-то девушка хочет вас видеть. Говорит, что вы непременно примете ее, когда узнаете.

– Кто это?

– Татьяна Боткина.

– Таня? – ахнула Маша. – Зови ее немедленно!

Через пару минут на пороге появились молодая красивая девушка, подпоручик в форме сибирских стрелков и молодой человек в гимназической шинели. Увидев Машу, девушка вскрикнула и закрыла лицо руками. Маша бросилась к ней, обняла, и обе заплакали. Они одновременно потеряли отцов, что еще кроме общих слез могло утешить их?

Через несколько минут, немного успокоившись, Таня Боткина заговорила:

– Весть о смерти папы и... – она запнулась, – застала нас в Тобольске. Там мы и находились все это время, перебивались с хлеба на квас. Очень помогал Костя.

Таня взяла молодого человека за руку и вывела вперед.

– Мой муж, подпоручик Мельник Константин Семенович. Мы обвенчались в Тобольске 16 октября.

– 16 октября? – переспросила Маша. – По-новому?

– Да, по-новому.

– Так ведь... – она не договорила, услышав за спиной покашливание Николая, – это здорово, я вас поздравляю!

– Как только мы узнали про вас, то сразу решили ехать в Омск. Папа до конца оставался с государем, это был его долг человека и врача. А мы, его дети, я и Глеб, – она обернулась к брату, – хотим служить вам, ваше императорское величество. Для нас теперь это дело жизни. Располагайте нами!

– Я очень рада! Чем больше вокруг меня близких и верных людей, тем увереннее я себя чувствую. И еще – Танечка, и вы, Глеб, для вас я просто Маша, хорошо? Не на людях, конечно!

– Танечка, – обратилась к Боткиной Теглева, – не хотите стать моей помощницей? Я теперь у Машеньки личный секретарь. Вы девушка образованная, вам это вполне по плечу.

– А вы, Глеб? – обратилась Маша к младшему Боткину. – Вы, кажется, собирались стать священнослужителем?

– Я передумал, – ответил молодой человек, – хочу поступить в школу прапорщиков, а потом на фронт.

– Где вы остановились? – поинтересовалась Маша.

– Пока нигде. С поезда мы сразу поехали к вам.

– Маруся, мы ведь сможем пока разместить их здесь? Помещений свободных еще много.

– Конечно, – согласилась с ней Маруся Волкова.

После того как все покинули кабинет, Николай задумчиво потер подбородок, нахмурился, как будто вспоминая что-то, а потом сказал:

– Если я не ошибаюсь, подпоручик Мельник служил в контрразведке Колчака, и вроде как бы неплохо. Может быть, стоит его придержать в резерве, а потом определить в нашу тайную канцелярию. Кстати, и это я помню точно, их с Татьяной сын, родившийся во Франции, стал впоследствии видным деятелем французской разведки. Да и Глебу нечего делать на фронте, грохнут его там быстро, интеллигентика, а вот в спецслужбе тоже мог бы поработать.

– Он, кстати, прекрасно рисует и сочиняет здорово! Что же, я не против, – вздохнула Маша, – не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из них погиб.

Она помолчала немного, а потом вновь обратилась к Николаю:

– Коля, я немного теряюсь, ты считаешь, что крестьянским вопросом заниматься еще рано?

– Дело не в этом. Тебе одновременно нужно заниматься еще уймой вопросов, и крестьянский ничуть не приоритетнее других. Главное ты сделала – отменила вторую волну мобилизации и продразверстку. Пусть теперь Петров и Шумиловский поработают. Их озадачить надо.

– Тогда помоги мне определить, чем именно.

Однако поговорить им опять не дали. Судя по всему, вечер встреч с «гонцами из прошлого» еще не был исчерпан. За дверью послышались голоса, а затем в кабинет заглянул капитан Деллинсгаузен.

– Мария Николаевна, тут еще гость к вам, видимо, с того же поезда. Утверждает, что вы его хорошо знаете. Представился, как корнет Марков Сергей Владимирович.

– Маленький Сережа! – вскрикнула Маша.

Деллинсгаузен пожал плечами.

– Не знаю, но ростом действительно не вышел.

– Зовите его!

В кабинет робко вошел молодой человек в потрепанной солдатской шинели без погон, в одной руке у него был вещмешок, а в другой – офицерская фуражка без кокарды. Субтильность и даже какая-то детскость его внешнего вида подчеркивалась короткой стрижкой и оттопыренными ушами. Выражение его лица было каким-то скорбным, что ли. Вернее, со стороны казалось, словно что-то ест его изнутри, не дает успокоиться. Так выглядят честные люди, сделавшие что-то нехорошее, или, наоборот, не сделавшие чего-то того, что обязательно нужно было сделать. Обостренное до высшего предела чувство совести ело его поедом. Увидев Машу, он издал какой-то звук, то ли вскрик, то ли стон, бросил на пол вещмешок и фуражку, упал перед ней на колени и, обхватив свою голову руками, зарыдал, раскачиваясь при этом, как китайский болванчик.

– Простите, ради всего святого, простите! Мария Николаевна! Я не смог... Не смог, ничего у меня не вышло, ни в Тобольске, ни в Тюмени! Простите, Христа ради! Не получилось ничего! Доверился негодяю... Простите! Я клянусь, я всю кровь... До последней капли... Прикажите мне умереть!

В дверях молча стояли Деллинсгаузен, Брусенцов и еще кто-то из офицеров охраны. При упоминании Тобольска и Тюмени они поняли, о чем идет речь. Поняли, что этот мальчик хотел того же, чего и они – освободить государя и его семью. И так же, как и у них, у него ничего не получилось. И так же, как и они несколькими неделями раньше, он сейчас отдавал свою судьбу, честь и жизнь в руки девушки, стоявшей перед ним.

Маша опустилась на корточки, взяла его за руки.

– Сережа! Милый Сережа, ну что вы такое говорите? Какая смерть? За что я должна вас простить? Мало кто сделал больше, чем сделали вы! На все воля Господня! Никто не мог нам помочь! Бог наказал нас!

– Господи, за что? – молодой человек даже перестал плакать.

– За гордыню, например, – тихо ответила Маша.

– За гордыню? Что вы такое говорите, Мария Николаевна, за какую гордыню? Кого за гордыню? Александру Федоровну? Вас? Сестриц ваших за гордыню?

– Не богохульствуйте, Сережа, – сказала Маша и заплакала.

При виде ее слез Марков поднялся с колен и помог встать Маше.

– Господа, – обратилась она к офицерам, – помогите Сереже, его тоже можно устроить где-нибудь здесь. Найдите Катю, она все сделает, хорошо?

Офицеры увели немного успокоившегося Маркова.

– Сережа – офицер из полка мама́, он пасынок Ивана Антоновича Думбадзе, генерал-майора Свиты и ялтинского градоначальника. Он часто бывал у нас в Ливадии, мы играли вместе. В феврале семнадцатого он лечился в Царскосельском лазарете, пробрался к нам в Александровский дворец, чтобы защищать. Мама́ отослала его тогда. Потом приехал в Тобольск. Наивный, честный и искренний мальчик. Из-за своего роста он казался младше, а ведь он на год старше меня. Мы его так и звали – «маленький Сережа» или «маленький Марков». Он с шестнадцатого года на фронте, у него солдатский Георгий, между прочим! Николай Александрович, – обратилась она к Деллинсгаузену, – это близкий мне человек, пожалуйста, позаботьтесь о нем.

– Мария Николаевна, а не назначить ли его флигель-адъютантом? – предложил Деллинсгаузен. – Одного ведь недостаточно, да и тот в отъезде.

– Действительно, можно! Я просила полковника Волкова подобрать кого-нибудь, но и Сережа лишним не будет.

Оставшись опять вдвоем с Николаем и увидев улыбку на его лице, Маша поинтересовалась причиной его веселого настроения.

– Все в порядке, – успокоил ее Николай, – просто радуюсь, что постепенно вокруг тебя собираются верные и верящие в тебя люди.

– Для меня главное, чтобы ты верил в меня! – сказала Маша и шагнула к нему.

– Это само собой! – ответил он и обнял ее.

Х

В кабинете было тесно. Слишком много людей собралось здесь, в особняке Фотиади, что на Соборной улице Екатеринодара. Собравшихся можно было считать соратниками весьма условно – их объединял только общий враг. В остальном же, как в вопросах текущей политики, так и в понимании будущего России их мнения различались, и порой кардинально. Сейчас все они, монархисты и кадеты, октябристы и либералы, с некоторым удивлением ожидали объяснений от командующего – грузного генерала, видимо, из-за рано поседевшей бороды и роскошных усов казавшегося существенно старше своих 46 лет. Удивление присутствующих было понятно – заседание должно было проходить совсем в другом месте, и участие в нем командующего не предполагалось. Обращали на себя внимание и темные круги под глазами, свидетельствовавшие о бессонной ночи, и взволнованность генерала, которые, впрочем, многие объясняли беспокойством в связи с беременностью молодой жены. Шутка ли, жениться после 46 лет холостяцкой жизни на девушке на 20 лет младше себя? Станешь тут беспокоиться и волноваться!

Командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин, обведя тяжелым взглядом присутствующих, наконец, нарушил молчание.

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить... – он запнулся, усмехнулся и продолжил: – совсем по Гоголю получается, впрочем, известие отнюдь не пренеприятнейшее, скорее чрезвычайное и очень важное. Чрезвычайное и важное настолько, что как только неделю назад на мой стол легло это сообщение, поступившее по радио из Омска, я посадил всех причастных к его приему под домашний арест, здесь, в этом доме. Сообщение это было настолько невероятным, что я немедленно запросил у нашего представителя при так называемом Временном всероссийском правительстве полковника Лебедева разъяснения по этому поводу. Сегодня днем я их наконец-то получил.

Деникин замолчал. По кабинету пошел недоуменный шепот. До командующего донесся чей-то тихий возглас: «Неужели государь жив?» Сердито посмотрев в ту сторону, Деникин продолжил:

– 7 ноября, ну или 25 октября по принятому у нас старому календарю, в Сибири, видимо, перешли на новый, радиостанция Омска начала передавать в эфир на русском и английском языках сообщение, текст которого лежит передо мной. Теперь, когда полковник Лебедев подтвердил все, о чем в нем говорится, я могу донести его содержание до членов Особого совещания. Абрам Михайлович, – обратился Деникин к председателю Особого совещания генералу от кавалерии Драгомирову, – прошу вас, огласите.

Генерал Драгомиров, плотный мужчина с бритой наголо головой и роскошными «кавалерийскими» усами, взял у Деникина лист бумаги, надел очки и пробежал глазами первые строчки. Внезапно бледность окрасила его лицо, Драгомиров встал.

– Вот-вот, – заметил Деникин, – я тоже встал, когда начал читать, хотя был в кабинете совсем один.

– Да читайте, же, Абрам Михайлович! – раздались голоса. – Не томите.

Драгомиров прокашлялся и начал читать:

– Всем, всем, всем! Высочайший Манифест.

Он сделал небольшую паузу, как бы ожидая первой реакции присутствующих. Она, кстати, сразу последовала, причем опять-таки прямо по уже упомянутому командующим Гоголю – немая сцена.

– Божиею Милостию, Мы Мария Первая, Императрица и Самодержица Всероссийская...

Драгомиров медленно и размеренно читал титул, а Деникин следил за реакцией собравшихся, с удовлетворением отмечая на их лицах то же чувство, которое неделю назад испытал сам – растерянность.

Когда Драгомиров дрогнувшим голосом огласил судьбу царской семьи, генерал Лукомский низко опустил голову, чтобы скрыть блеснувшие в глазах слезы, а Сазонов закрыл лицо руками.

Пока Драгомиров читал текст Манифеста, в кабинете стояла полная тишина. Наконец, прозвучали последние строки:

– На подлинном собственною Ее Императорского Величества рукою подписано: Мария.

Первым наступившую тишину нарушил государственный контролер Василий Александрович Степанов. Дергая от волнения щекой, он произнес, ни к кому не обращаясь:

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Моя первая мысль была такой же, – кивнул Деникин, – поэтому-то я и решил сначала все проверить. Поэтому-то я и держал вас столько времени в неведении.

– Что сообщил полковник Лебедев? – своим неприятным голосом спросил генерал Романовский.

– Полагаю, что полностью озвучивать его несколько сумбурное послание нет смысла, – сказал Деникин, – озвучу самую суть. Итак, господа, полковник Лебедев сообщил, что в октябре в Омске появилась девушка, объявившая себя великой княжной Марией Николаевной. Ее личность была установлена и подтверждена абсолютно точно людьми из окружения семьи государя, находившимися с ними в Тобольске. Таким образом, никаких сомнений, что это действительно третья дочь государя Мария Николаевна – нет.

Деникин помолчал с минуту, негромко барабаня пальцами по столу, и продолжил:

– Полковник Лебедев сообщает, что шаг, предпринятый великой княжной, поддержали армия и казачество. На верность новой императрице уже присягнули Сибирская армия, Сибирское, Оренбургское, Семиреченское, Забайкальское и вновь образованное Иркутское казачьи войска. Присяга остальных – дело ближайшего времени. Их атаманы просто не присутствовали в Омске на момент оглашения Манифеста.

В кабинете было жарко. Деникин, опять замолчав, отер влажный от пота лоб носовым платком.

– Лебедев особо подчеркивает первые шаги, сделанные молодой императрицей. Уже на следующий день она ввела в Российской империи, да-да, господа, Лебедев подчеркивает это, именно в Российской империи, военное положение, приостановив деятельность всех политических партий и движений. Она реорганизовала командование войсками. Вы зря улыбаетесь, Иван Павлович, – обратился Деникин к Романовскому, заметив на его губах ироническую усмешку, – Верховным Главнокомандующим она себя не назначила. А вот два фронта – Западный и Юго-Западный – разумно объединила в один, назначив его командующим хорошо многим из нас известного генерала от инфантерии Василия Егоровича Флуга. Для связи со штабом фронта создано Управление дежурного генерала во главе с генерал-майором Дитерихсом, которого многие из нас тоже хорошо знают. Начальником штаба фронта назначен генерал-лейтенант Болдырев, начальником тыла генерал-лейтенант Будберг, начальником артиллерии – генерал-лейтенант Ханжин.

– Весьма достойный выбор, господа, – произнес генерал Лукомский.

– Вице-адмирал Колчак Александр Васильевич назначен наместником на Дальнем Востоке.

– Разве там есть наместничество? – с заметной долей сарказма в голосе поинтересовался Романовский.

– Не цепляйтесь к словам, Иван Павлович, – сердито засопел Деникин, – возможно, Лебедев неточно сформулировал, но сама идея отдельного представительства верховной власти в том краю вполне разумна. Где Омск, а где Дальний Восток? Кроме того, она начала довольно жестко наводить порядок в тылу и уже есть первые результаты. Кстати, штаб Западного фронта уехал из Омска в Екатеринбург. Наконец, весьма важное – каким-то непостижимым для Лебедева образом императрица сумела подчинить себе Чехословацкий корпус! Во всяком случае, те его части, которые находятся западнее Байкала. Эвакуация чехословацких войск остановлена, они едут на фронт!

Деникин хотел еще что-то сказать, но, видимо, передумал и откинулся на спинку кресла, как бы приглашая слушателей к обсуждению. Последние его слова имели бурную реакцию.

– Как это удалось? А где генерал Жанен? Корпус ведь подчинен ему! – воскликнул кто-то.

– Не знаю, господа, об этом полковник Лебедев ничего не пишет.

– Что же нам теперь делать? – растерянно поинтересовался самый молодой член Особого совещания, руководитель ОСВАГ^[1] 35-летний биолог Чахотин.

– Вот-вот, Сергей Степанович, – Деникин, вздохнув, посмотрел на Чахотина, – и я бы хотел знать, что нам теперь делать.

– Полноте, господа, – проскрипел Романовский, – все это несерьезно!

– Что значит несерьезно? – вскинулся Драгомиров. В России новая императрица и наш долг велит...

– Ничего он нам не велит! – перебил его Романовский. – Вы всерьез полагаете, что девятнадцатилетняя сопливая девчонка справится с управлением государством?

– Не сметь! – Драгомиров рванул ворот мундира. – Слышите, не сметь оскорблять августейшую особу!

– Прекратите, господа, – Астров, вскочив, пытался успокоить генералов, – не хватало нам только ссоры здесь! Давайте же все обсудим! Антон Иванович, что же вы молчите?

– Откройте окна, – велел Деникин, – тут уже нечем дышать. И можете курить, господа. – Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и продолжил: – Меня интересует вот что – в Манифесте речь идет о юридической ничтожности отречения государя. Хотелось бы понять, есть ли основания так считать. Александр Сергеевич, – обратился Деникин к генерал-лейтенанту Макаренко, – может быть вы, как юрист, просветите нас?

Макаренко, подтянутый пожилой генерал, погладил свои щегольские усики, кашлянул и медленно, подбирая слова, заговорил:

– Что вам сказать, Антон Иванович, что сказать? Юридическая ничтожность или, иными словами, юридическая несостоятельность того или иного решения или действия имеет место быть в случае нарушения закона. В данном случае таким нарушением может быть только принуждение к отречению, так как согласно букве закона сей акт должен быть исключительно добровольным. Таким образом, ответив на вопрос, а было ли принуждение, мы ответим и на вопрос о юридической состоятельности акта отречения.

– А что понимать под принуждением? – поинтересовался Астров. – Являются ли таковым советы, поступавшие от Алексеева, Рузского, других командующих фронтами? Уговоры, с которыми обращались к государю Родзянко, Гучков, присутствующий здесь Василий Витальевич Шульгин? Наконец, является ли принуждением телеграмма великого князя Николая Николаевича, в которой он просит, настоятельно просит государя отречься, так сказать для блага Отчизны?

– Строго говоря, нет. Но все это можно расценить как давление, психологическое давление, но не принуждение.

– Однако же, согласитесь, Александр Сергеевич, – продолжал Астров, – на подобное давление люди реагируют по-разному. Кому-то, как говорится, с гуся вода, а кого-то можно и до самоубийства довести! Разве не так? Характер же государя нам хорошо известен, и я могу себе представить, как он переживал...

– Да бросьте вы, – прервал Астрова Романовский, – бросьте! Что вы, Николай Иванович, в самом деле, характер, переживания! Он царь или институтка какая-нибудь? Взрослый мужчина, двадцать три года у власти, и прямо весь испереживался!

– И все-таки, господа, – Деникин жестом заставил Романовского замолчать, – хотелось бы знать наверняка, было ли все-таки принуждение или нет? Василий Витальевич, вы ведь присутствовали в те дни в Пскове, участвовали во всем этом, неужели не знаете? Ответьте нам честно!

Шульгин встал. На него было страшно смотреть. Лицо покрыла мертвенная бледность, по лысине текли капли пота, усы, роскошные шульгинские усы, обычно завитые кверху, поникли и обвисли, как две сосульки.

– Момент истины, Василий Витальевич, – тяжело глядя на него, произнес Деникин, – как на исповеди, правду и только правду. Слишком многое на кону!

– Было принуждение, – выдохнул Шульгин и, торопясь, боясь, что его перебьют, продолжил: – Родзянко и Гучков пугали государя судьбой семьи.

– Что? – Лукомский даже приподнялся со своего места.

– Да, они говорили, что не отвечают за безопасность семьи государя, если он не отречется. Якобы толпа пойдет громить Царское. Государь очень испугался. Это было при мне. А еще Владимир Николаевич Воейков рассказал мне, что накануне генерал Рузский кричал на государя, требуя отречения.

В кабинете было мертвенно-тихо. Деникин с перекошенным лицом обвел всех глазами.

– Стало быть, она права, бунт и измена! Бунт и измена! И мы в этом участвовали!

«Можно подумать, он догадался об этом только сейчас, – мрачно глядя на командующего, подумал Романовский, – тоже мне, секрет Полишинеля. Делает хорошую мину при плохой игре!»

– Если бы я знал, чем это кончится! Если бы я только мог себе представить! – Шульгин, как мешок, рухнул на стул и заплакал.

– Антон Иванович, – Драгомиров встал, – я полагаю, что наш долг состоит в том, чтобы немедленно оповестить армию и привести ее к присяге!

– Давайте не будем принимать скоропалительных решений, Абрам Михайлович, – возразил ему Романовский, – авось все рассосется как-нибудь.

– Как это – рассосется? – удивился Драгомиров.

– Да просто. Я вот как-то не удостоился, да и в чинах был не тех. Но вот вы достаточно близко знали царскую семью, да и Александр Сергеевич, состоя при ставке, не мог не общаться, наконец, Сергей Дмитриевич, в бытность свою министром иностранных дел, наверняка не раз бывал и в Царском, и в Могилеве. За шесть-то лет наверняка общался с великими княжнами! Скажите, Сергей Дмитриевич, – обратился Романовский к Сазонову, – были ли у великой княжны Марии какие-либо задатки руководителя?

Не принимавший пока участия в разговоре бывший министр иностранных дел Российской империи Сергей Дмитриевич Сазонов с какой-то внутренней болью посмотрел на Романовского.

– Не только в Царском Селе и Могилеве, но и в Зимнем, в Ливадии, на «Штандарте» мне приходилось в той или иной степени общаться с членами семьи государя. Не раз приглашался отобедать в семейном кругу, выпить чаю. Великие княжны? Милые, приветливые, очень воспитанные, доброжелательные девочки! Господи! За что же их так? Уму непостижимо какое изуверство!

Сазонов тяжело вздохнул, судорожно обхватив длинными тонкими пальцами лоб. Помолчал.

– Что же касается вашего вопроса, Иван Павлович, могу сказать, что великие княжны получали домашнее образование со всеми его минусами. Жили фактическими затворницами, толком не общаясь со сверстницами, не зная жизни. Конечно, они, и Мария Николаевна в частности, могли пополнить свои знания за эти два года, но... Достаточно ли этого? Не знаю. Великая княжна Мария – самая застенчивая из сестер, самая красивая и самая русская.

– То есть? – Деникин вопросительно посмотрел на Сазонова.

Тот, торопясь и волнуясь, начал объяснять:

– Понимаете, господа, остальные девочки очень похожи, – он споткнулся, – были похожи на мать, на Александру Федоровну. И лицом, и фигурой. Все были по-своему красивы, но не русской красотой, а немного холодной, немецкой. А Мария Николаевна – нет! И фигурой, и лицом она была другой, простите, другая! Больше похожа на деда – Александра Третьего. И красота ее – яркая, настоящая русская красавица. При этом очень застенчивая, всегда за спинами сестер, и выглядывает оттуда. Но в общении очень проста, легко заводила разговор с кем угодно – с министрами, генералами, казаками, солдатами. С последними даже более охотно! Александра Федоровна как-то сказала, что она помнит по именам всех матросов «Штандарта». Память у нее исключительная. А все остальное? Господа, поймите, я не так уж много общался именно с ней, чтобы оценить ее возможности. Но... Не знаю...

– Хорошо, – Романовский заговорил тихим, отчасти даже вкрадчивым голосом, – Сергей Дмитриевич, подумайте и скажите – могла ли великая княжна Мария Николаевна самостоятельно принять те решения, о которых сообщил полковник Лебедев?

– Полагаю, господа, что в любом случае девятнадцатилетней девушке в таких вопросах без серьезного советчика никак не обойтись!

– Вот, – Романовский поднял вверх палец. – Вот и не надо принимать никаких решений, пока мы не поймем, кто за ней стоит! Без политического поводыря эта девочка, извините меня за фамильярность по отношению к августейшей особе, – Романовский иронично посмотрел на Драгомирова, – наломает дров, а потом укатит в Париж или к родственникам в Лондон или Копенгаген. А мы тут наприсягаем! Надо понять, кто этот советчик, о котором говорит Сергей Дмитриевич, или советчики... Затем войти с ним в контакт и убедиться, что все это серьезно. И только потом с легкой душой присягать и так далее... Поймите меня правильно, господа, несмотря на свои республиканские убеждения, я с чистой совестью принесу присягу на верность новому монарху, но только когда буду убежден, что это не калиф на час! А кроме того, было бы неплохо узнать и политическую программу! Пока мы видим только самодержавие, единую и неделимую, да еще ритуальные пляски с бубнами вокруг крестьянского и рабочего вопросов. Ничего конкретного!

– Господа, – подал голос Маслов. – Иван Павлович прав, пожалуй. Тут много неясного. Я сейчас попытался представить, кто из сибирских политиков мог бы руководить действиями великой княжны, и, признаться, не нашел таковых. Потолок тамошних деятелей – это депутатство в Государственной думе. Из «зубров» наиболее заметная фигура – это Петр Васильевич Вологодский, из молодых – Пепеляев. Оба кадеты, второй еще и областник. Из эсеров – Чернов, но он вряд ли встанет на путь воссоздания самодержавия. Так что я просто теряюсь!

– Может быть, адмирал Колчак? – спросил кто-то.

– По сообщению полковника Лебедева, Колчак отбыл во Владивосток, – заметил Деникин.

– Ну, тогда я не знаю, – Маслов развел руками.

– Кстати, господа, – вновь подал голос генерал Макаренко, – есть еще одно весьма и весьма любопытное обстоятельство, вытекающее из юридической ничтожности отречения государя.

– Какое же, Александр Сергеевич? – Деникин, похоже, уже ничему не удивлялся.

– Общепринятый факт юриспруденции – юридическая ничтожность одного события влечет за собой таковую у всех последующих.

– Вы хотите сказать, что Временное правительство...

– Да, нелегитимно, а все его решения не имеют юридической силы!

– Ну а уж большевики тем более!

– О большевиках и говорить не стоит – их приход к власти незаконен даже по отношению к Временному правительству. Банальный и пошлый государственный переворот!

– Хорошо, чем это грозит нам, Александр Сергеевич?

– Нам? Ничем, Антон Иванович. Разве что только аналогичной нелегитимностью. Сейчас важно только одно, то, что мы все это время жили и продолжаем жить в Российской империи! А стало быть, единственный человек, который олицетворяет собой законную власть – это великая княжна Мария Николаевна! Ну, а теперь выходит – императрица!

– Но это де-юре, а де-факто? – воскликнул Маслов.

– Конечно, де-юре, – любезный Сергей Николаевич, – ну а де-факто, как де факто. Как говорится, что имеем, то и де-факто! Кстати, сию тонкость в Омске понимают, не знаю уж кто, поэтому и ввели военное положение не в Сибири, а на территории всей Российской империи!

– Полагаю, что вы, любезный Александр Сергеевич, не совсем правы, – задумчиво произнес Романовский. – Вы забываете о законе о престолонаследии, по которому великая княжна не имеет никаких прав на престол. Она узурпировала власть!

– В манифесте достаточно точно подмечено, что в нынешних условиях опираться на положения закона 1797 года по меньшей мере глупо, – вступил в полемику генерал Макаренко, – ну а кроме того, закон предусматривает преимущественное право на престол мужчин, ну а за неимением таковых женщине отнюдь не возбраняется примерить Большую Императорскую корону. И первая среди этих женщин – Мария Николаевна!

– Но почему?

– Потому что список наследников, это своего рода пирамида, но только кверху ногами. Счет идет снизу. Первый в списке – сын императора цесаревич Алексей, Царство им обоим Небесное. Следующие в очереди – братья императора. Затем братья отца императора и так далее.

– Но братья отца императора, то есть Александра Третьего, давно почили в бозе.

– Конечно, но у них есть дети. Поэтому первый в очереди за сыном и братьями покойного императора – великий князь Кирилл Владимирович.

– Боже, только не он! – воскликнул Романовский.

– Почему? – теперь удивился Макаренко.

– Потому что его поведение в феврале семнадцатого – это слишком даже для меня, республиканца!

– Вы имеете в виду красный бант на груди и присягу Временному правительству в числе первых?

– Именно! И мою точку зрения разделяют очень многие, так что Кириллу Владимировичу вряд ли стоит беспокоиться насчет трона. Народ его не поддержит!

– Согласен с вами! Однако вы вступаете в некое противоречие с самим собой, не находите, Иван Павлович?

– В какое же? – удивился Романовский.

– По-вашему получается, что законному претенденту на трон может отказать в доверии народ, так?

– Так! В чем же противоречие?

– В Сибири народ поддержал великую княжну Марию Николаевну, а вы назвали ее узурпаторшей. Странная логика, не находите?

– Армия и казаки – это еще не народ!

– Но это немало! – возразил Деникин. – Думаю, что крестьянство в Сибири тоже ее поддержит. Большевистский рай сибирским мужикам и даром не нужен.

Чувствуя, что проигрывает полемику, Романовский перевел разговор.

– Но вы мне все-таки не объяснили, почему именно она? – обратился он к Макаренко. – Почему не Мария Федоровна, не великая княгиня Мария Павловна или Ксения Александровна?

– Потому что женская пирамида перевернута вниз головой, точно так же, как и мужская, и первыми в очереди стоят дочери покойного государя. Но поскольку Ольга и Татьяна тоже мертвы...

– Понятно, – перебил его Романовский.

– Что же касается Марии Федоровны и Марии Павловны, – поморщившись, продолжил Макаренко, – то они, строго говоря, не Романовы, и права на русский престол вообще не имеют. Напомню, что именно имевшиеся в восемнадцатом веке прецеденты, когда престол занимали жены государей, и послужили для Павла Первого основанием для издания закона о престолонаследии.

– Кстати, а где сейчас великая княгиня Мария Павловна? – спросил Сазонов. – Она, кажется, находилась в Кисловодске.

– Да, – кивнул Деникин, – пока мы не потеряли город.

– Насколько мне известно, сейчас она с сыновьями в Анапе, – заметил Романовский, – а почему это вас интересует?

– Я неплохо знаю эту даму и представляю себе, в какую ярость она придет, когда узнает об этом манифесте. Вы ведь собираетесь его обнародовать? – обратился Сазонов к Деникину.

– Всенепременно! Отдам распоряжение сразу после нашего заседания. Однако почему именно Мария Павловна придет в ярость?

– Там амбиций через край. Она спит и видит на троне кого-либо из сыновей.

– Даже сейчас? После всего?

– Почему бы и нет? Всегда есть надежда, что все утрясется и народ вновь захочет доброго царя! Ведь захотели же сибиряки!

– Да, – поддержал Сазонова Драгомиров, – штучка еще та, эта Мария Павловна! Мекленбург-Шверинская герцогиня с всероссийскими императорскими амбициями!

– Но захочет ли народ? – усмехнулся Макаренко.

– Я убежденный монархист, – сказал Драгомиров, – более того, монархист-романовец, но я ни за что не присягну кому-либо из этих великовозрастных оболтусов, Борису или Андрею! Скорее я принесу присягу Марии Николаевне!

– Не спешите, – буркнул Романовский, – во всяком случае, пока не станет понятно, кто там дергает за ниточки.

– Я думаю, господа, – вздохнул Деникин, – что ответить на все наши вопросы смогут только союзники. Английская эскадра уже в Константинополе, со дня на день они будут в Севастополе и Новороссийске. Уж у англичан-то можно будет получить исчерпывающую информацию – в Омске у них военная миссия во главе с генералом Ноксом, многим из нас хорошо известным.

– Так может, англичане и стоят за всем этим? – предположил Маслов.

– Не думаю, – усомнился Сазонов, – вряд ли возрождение единой и неделимой самодержавной России в интересах Британии, скорее – наоборот. Хотя быть абсолютно уверенным довольно трудно, особенно когда речь идет об англичанах.

Деникин усмехнулся и взял со стола лист бумаги – сообщение Лебедева.

– Полагаю, господа, что прибытие к нам англичан, возможно, даст ответы на некоторые наши вопросы, но при этом вызовет новые. Между тем Сергей Николаевич Маслов может оказаться наиболее близким к истине. Полковник Лебедев сообщает, что в адрес императрицы по радио поступило приветствие от короля Великобритании Георга Пятого и, что еще более интересно, от Палаты общин! Вот так, господа! Как вам такой фортель от англичан?

– Неужели Георга Пятого заела совесть? – насмешливо спросил Романовский. – Сначала отказал государю и его семье в убежище, а теперь расшаркивается перед племянницей?

– Трудно сказать, что движет англичанами в этом вопросе, – Сазонов сцепил тонкие пальцы обеих рук в замок, – но, по сути, это признание. И признание, как вы говорите, Александр Сергеевич, де-юре! Полагаю, за англичанами последуют французы, американцы и остальные, что может открыть ворота для самой широкой помощи Сибирской армии.

– Союзники никому бесплатно помогать не будут, – вздохнул Деникин, – ни сибирякам, ни нам. Все имеет свою цену, за все, увы, придется платить.

– Кстати об оплате, – заметил Астров, – ей есть чем платить! Напомню вам, господа, что в Омск вывезен золотой запас Империи. Не весь, правда, кое-что досталось большевикам, но большая его часть.

– Так это все и объясняет, – усмехнулся Романовский, – англичане решили наложить на него лапу!

– Может быть, может быть, – задумчиво произнес Сазонов, – сумма там немалая, что-то около 600 миллионов рублей золотом.

– Ничего себе, – ахнул Чахотин, – куш немалый!

– Для нас-то что это меняет? – Драгомиров раздраженно швырнул на стол карандаш.

– Полагаю, многое, – ответил ему Романовский и взглянул на Деникина, – Антон Иванович, все это лишний раз подтверждает мое мнение: надо подождать. Хотя бы прибытия англичан и какого-то прояснения ситуации!

– Хорошо, господа! – подытожил Деникин. – Давайте действительно подождем, пока не получим новой информации о происходящем в Омске.

На этом заседание Особого совещания при командующем Добровольческой армией и завершилось – разошлись, так ничего и не решив.

ХI

В то самое время, когда в Екатеринодаре ломались копья по вопросу присягать или не присягать, в Омск вернулся Гришин-Алмазов, для которого этот вопрос не стоял вообще. Прямо с вокзала, узнав, где размещается императрица, он поехал к ней. На углу Дворцовой улицы и проезда, отделявшего генерал-губернаторский дворец и Лермонтовский сад, его остановил караул из солдат Чехословацкого корпуса. Ожидая караульного начальника, Гришин-Алмазов посматривал на нашивки цветов российского флага у солдат на рукавах.

«Странно, раньше этого не было», – подумал он.

Караульный начальник узнал его и проводил к подъезду дворца, где у него, а точнее у его спутника ротмистра Бородина, проверили документы уже офицеры. К Гришину-Алмазову подошел Деллинсгаузен.

«Ого, – подумал Гришин-Алмазов, пожимая ему руку, – уже подполковник!»

Сам он был одет в шинель без погон, которые сам и отменил в Сибирской армии в бытность свою военным министром. Зная о том, что все присягнувшие императрице офицеры вернули себе чины Императорского производства, Гришин-Алмазов сомневался в том, какие погоны надевать – капитанские или подполковничьи. Капитанские как-то несолидно, а кто произвел его в чин подполковника, Алексей Николаевич и сам толком не понимал. Ходатайство о производстве имело место еще при императоре, а само производство состоялось уже при Временном правительстве.

«Как государыня решит, так и будет», – решил он и не стал надевать погоны и на китель.

Деллинсгаузен, посверкивая новенькими погонами, привел Гришина и Бородина в приемную. Там из-за письменного стола поднялась худощавая женщина средних лет со строгим выражением на узком лице и вопросительно посмотрела на вошедших. Еще одна дама, молодая и красивая, сидела за другим столом и о чем-то тихо беседовала с молоденьким корнетом в форме Крымского конного полка с адъютантским аксельбантом на груди.

– По вызову ее императорского величества, – кашлянув, произнес Гришин-Алмазов и представился, отметив про себя, что его имя, видимо, известно этой женщине.

– Ротмистр Бородин, с посланием из штаба Уральской армии, – щелкнул каблуками второй офицер.

– Я доложу государыне, – сказала женщина, – а вас попрошу раздеться и оставить в приемной оружие.

Через минуту она вернулась и попросила офицеров следовать за собой. Из приемной они попали в довольно большое помещение, посередине которого стоял длинный стол с приставленными к нему стульями, по-видимому, предназначавшийся для заседаний. Дверь из этой комнаты вела уже непосредственно в кабинет императрицы, показавшийся Гришину-Алмазову пустым. Большой письменный стол стоял напротив двери, подле него в углу разместился массивный сейф. Между окнами – два шкафа с книгами, а вдоль противоположной стены за печью – диван. Перед ним – стол на низких ножках и пара кресел. Более ничего в довольно большом по размеру кабинете не было, что делало его несколько неуютным. Для гостей предназначались два полукресла, стоявшие перед письменным столом. На таком же полукресле слева от стола почти посередине кабинета сидел молодой человек в военном френче без погон. Сразу бросились в глаза две кобуры с пистолетами – одна на поясном ремне слева, а вторая, под правую руку, почему-то на груди. Человек этот пристально смотрел на вошедших, и от его взгляда Гришина-Алмазова передернуло. Так смотрят в прорезь винтовочного прицела. Но не этот мужчина был здесь главным действующим лицом.

Из-за стола поднялась молодая девушка с радостной улыбкой на совершенно очаровательном лице. Гришина-Алмазова поразило практически полное отсутствие драгоценностей – ничего кроме нитки жемчуга на шее у императрицы не было. Но ей это и не требовалось – от ее красоты и обаяния и так начинала кружиться голова.

– Алексей Николаевич! Дорогой мой! – воскликнула девушка, – Наконец-то, а я уже начала сомневаться, получили ли вы мою телеграмму!

– Получил, ваше императорское величество! Получил уже в Порт-Петровске, если бы хоть на пару дней раньше, в Гурьеве, то приехал бы раньше!

– Так вы уже были на Кавказе? – удивилась императрица.

– Так точно. Бросился назад так быстро, как только смог. Немного задержался в Уральске – вместе с Уральским казачьим войском присягнул вам на верность!

– Вот как? Уральцы присягнули? Мне пока не сообщали!

– Разрешите, ваше императорское величество, – шагнул вперед спутник Гришина-Алмазова, державшийся молодцевато офицер с открытым располагающим к себе лицом, на котором выделялись роскошные седые усы, – ротмистр Бородин Николай Николаевич. Я привез вам послание командующего Уральской армией генерал-майора Акутина.

– Акутин? – удивилась императрица. – Я полагала, что армией командует генерал Мартынов.

– Матвей Филаретович ранен, командование принял генерал Акутин.

– Ранен? Как серьезно?

– В руку, рана неопасна, полагаю, скоро вернется в строй.

Предложив офицерам сесть, императрица вернулась на свое место. Гришин-Алмазов отметил, что и одета она чрезвычайно просто: серая юбка и белая блузка с отложным воротником. Короткая прическа волнами, в голливудском стиле и, он непроизвольно стиснул зубы, седая прядь в ладонь шириной сразу надо лбом.

Бородин передал ей пакет с письмом, но императрица читать не стала, положила его на стол и обратилась к ротмистру:

– Николай Николаевич, расскажите мне, какова обстановка в Уральском войске? И вот что – титуловать меня не надо, мы беседуем в неофициальной обстановке.

– А как же обращаться к вам?

– Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно. Обстановка в войске в целом стабильная – почти сто процентов уральцев выступили против большевиков. В Уральской армии сейчас свыше 20 тысяч человек.

– Сто процентов? – удивилась императрица. – Откуда такое единодушие?

– Уральское казачье войско довольно необычное, – вступил в разговор Гришин-Алмазов, – в нем нет земли в частной собственности, вся земля войсковая, по сути – общинная. Поэтому большевистские разговоры на эту тему на уральцев не действуют.

– Совершенно верно, – подтвердил Бородин, – кроме того, Советы покусились на главную статью войскового дохода – реку Урал. Точнее, на исключительное право уральских казаков ловить в ней рыбу. А это занятие накануне войны, например, приносило войску до 20 миллионов рублей в год.

– Немало, – согласилась императрица.

– Но есть и еще одна причина. Абсолютное большинство уральцев – старообрядцы, в том числе и ваш покорный слуга. Так что большевистское богоборчество мы восприняли в штыки!

Императрица внимательно смотрела на Бородина.

– Скажите, Николай Николаевич, а почему вы только ротмистр?

– Видите ли в чем дело, Мария Николаевна, – немного смутился Бородин, – я с 1908 года служил в Особом Заамурском округе пограничной стражи, а там толком никакого продвижения не было. Протекций мне никто не составлял, так что тянул лямку и на германском фронте, и здесь продолжаю в Уральской армии.

– Я должен отметить, Мария Николаевна, – сказал Гришин-Алмазов, – что в 1917 году Николай Николаевич был произведен в подполковники, а недавно Казачий круг произвел его в полковники. Николай Николаевич пользуется уважением среди казаков. Он награжден Георгиевским оружием. А почему ротмистр? Так ведь мы все разжаловали себя после вашего Манифеста. Я вот тоже – капитан.

Императрица, улыбаясь, посмотрела на Гришина-Алмазова.

– С вами, Алексей Николаевич, вопрос решается просто. Поскольку с завтрашнего дня вы опять военный министр, то придется вас повысить в чине до генерал-майора. Министру ходить в капитанах как-то невместно.

– Военный министр? – растерянно переспросил Гришин-Алмазов. – А как же Иванов-Ринов?

Этот вопрос волновал Гришина-Алмазова неспроста. Зная скверный, амбициозный и болезненно самолюбивый характер Иванова-Ринова, он опасался осложнения отношений с ним. Мстить открыто тот, конечно, не будет, но вот гадить словами – это вполне возможно. И неизвестно, как к таким вещам относится молодая императрица.

– Не волнуйтесь, для Павла Павловича у меня есть другое дело. Мы уже все с ним обговорили. Я очень надеюсь на вас. Министерство нуждается в реорганизации. – Императрица замолчала, заметив взгляд, который Гришин-Алмазов бросил на Николая.

– Здесь нет лишних ушей, господа. Знакомьтесь, моего телохранителя, Николая Петровича Мезенцева, вы будете видеть всякий раз, встречаясь со мной, где бы эта встреча ни происходила. И говорить при нем вы можете о чем угодно – я доверяю ему абсолютно. Да по-другому и быть не может – собственно, Николай Петрович и спас мне жизнь в Екатеринбурге.

Офицеры встали, встал и Николай. После обмена рукопожатиями разговор возобновился. Маша изложила все свои претензии по военному министерству, да и по всей военной организации в Сибири. Особенно возмущало императрицу обилие военных в тылу.

– Алексей Николаевич, извольте видеть, мне подготовили ведомость Иванов-Ринов и Менде о наличном составе войск. Это же уму непостижимо – общая численность Сибирской армии около 300 тысяч человек, но из них на фронте чуть более 60 тысяч!

– Эта картина мне известна, – вздохнул Гришин-Алмазов, – такое положение начало складываться еще летом. Многие офицеры предпочитают не ввязываться, обождать, чья возьмет.

– Но ведь была объявлена мобилизация!

– Да, но, во-первых, охватить всех мы просто не смогли, по одним не было данных, другие попрятались по родственникам и знакомым. А многие из мобилизованных предпочли осесть в разного рода штабах.

– Такое положение недопустимо! – возмущенно воскликнула императрица. – Алексей Николаевич, займитесь этим вопросом тщательно. Подмести всех, как гребенкой, и на фронт! Что я могу требовать от крестьян и рабочих, когда господа офицеры отсиживаются в тылу!

– Куда мы их денем на фронте, Мария Николаевна? Нехватки в офицерах не ощущается, скорее наоборот!

– Надо формировать ударные части из офицеров. В 1-м Средне-Сибирском корпусе подполковника Пепеляева, например, есть Штурмовая бригада, две трети состава которой – офицеры. Остальные – добровольцы из унтер-офицеров и рядовых. Недавно они отличились – пришли на помощь восставшим ижевцам и воткинцам.

Николай вместе с Машей читал доклад Пепеляева, который все-таки выполнил ее просьбу и бросил в бой штурмовиков. Переломить ситуацию они, конечно, не смогли – уж слишком неравны были силы. Однако внезапный удар хорошо обученных профессионалов опрокинул части красных и отсрочил на три дня сдачу Воткинска. Благодаря этому удалось эвакуировать всех раненых, да и мирных жителей ушло за Каму много больше, против того, что было в его истории. Главным же, по мнению Николая, было не это, главным было пропагандистское значение удара штурмовиков, и Маша как раз заговорила об этом.

– Вы понимаете какое значение имеет сам факт того, что офицеры пришли на помощь рабочим? Сражались вместе с ними плечом к плечу? Сейчас об этом пишут все газеты Омска и Сибири! Представляете, как кусают локти большевистские агитаторы? Им крыть нечем – большевики убивают рабочих, офицеры их спасают! Кстати, Алексей Николаевич, я полагаю, что армии стоит обзавестись своим печатным органом.

– Вы имеете в виду газету?

– Да! Назовите ее просто: «Русская армия». Достоверная информация о ходе боевых действий от профессионалов крайне необходима – прочие газеты, за небольшим исключением, пишут бог знает что! Очень нужны рассказы о жизни и быте солдат на фронте. Молодежь несколько запугана старшим поколением, многие считают, что в Сибирской армии порядки, как в старой.

– А это не так? – спросил Гришин и пояснил: – Я несколько отстал от жизни за время своего отсутствия, прошу меня извинить.

– Не так, Алексей Николаевич, – кивнула императрица, – отменены «благородия», «нижние чины» и прочее. Введена единая форма обращения «господин», к рядовым и унтер-офицерам велено обращаться на «вы», и, разумеется, никакого рукоприкладства! За это буду карать жестоко! Мы все в одной лодке, господа, а отмена сословных привилегий и вовсе уравнивает всех в правах. Люди так называемого, простого звания или подлого сословия, как их называли, давно заслужили право на человеческое с ними обращение. В противном случае мы получим еще одну революцию, которую Россия уж точно не переживет!

– Сколько справедливости в ваших словах! – воскликнул молчавший до сих пор Бородин, восторженно глядя на молодую императрицу.

Та посмотрела на него, о чем-то недолго задумалась, покусывая нижнюю губку.

– Скажите, Николай Николаевич, правда ли, что уральские казаки, как мне говорили, отказываются воевать за пределами войсковой земли?

– Есть такое дело, Мария Николаевна, – вздохнул Бородин.

– Они что, не понимают, – императрица пожала плечами, – что подобный «нейтралитет» их все равно не спасет. Большевикам на это наплевать.

– Увы, – развел руками Бородин, – мы тоже пытаемся им это объяснить, но доходит далеко не до всех. Было бы неплохо, если бы вы обратились к ним лично. Уральцы в абсолютном большинстве приверженцы монархии, всегда были верными слугами царя. Вас они послушают.

– Я подумаю над этим. Ну что же, господа, я довольна нашим разговором. Алексей Николаевич, принимайте дела и через пару дней ко мне с докладом. Письмо генерала Акутина я прочитаю, Николай Николаевич, – обратилась императрица к Бородину, – и мы с вами еще встретимся. А сейчас время позднее, вас, Алексей Николаевич, ждет супруга. Мне стало известно, что Мария Александровна вместе с госпожой Тимиревой хотят создать в Омске что-то вроде великосветского салона. Передайте ей, пожалуйста, что я хотела бы обсудить с ней это. До свидания, господа.

Офицеры одновременно щелкнули каблуками и покинули кабинет императрицы.

В последующие дни Омск залихорадило. Гришин-Алмазов, получив то, чего ему раньше не хватало, а именно поддержку на самом верху, развернулся во всю ширь. Отменив мобилизацию крестьян, с размахом занялись мобилизацией прочих сословий. Выявили и поставили на учет всех офицеров, в том числе отставных. Не годных к строевой по возрасту или состоянию здоровья направили в школы прапорщиков (в Омске их развернули сразу две) и запасные части – учить молодежь. Всех годных поставили в строй, и в Омске началось формирование офицерского штурмового батальона. Призвали всех оказавшихся в Омске и маявшихся без дела студентов и специалистов с высшим образованием, в первую очередь, врачей и инженеров.

Развил кипучую деятельность и новый городской голова Николай Иванович Лепко, также получивший карт-бланш от государыни по многим вопросам. В городской думе живо обсуждались предложения императрицы о создании в Омске еще двух высших учебных заведений – педагогического и медицинского институтов. Но если их открытие могло состояться никак не раньше следующего, 1919 года, то первые две общедоступные народные средние школы должны были начать работу еще до нового года. Городской голова метался по городу в поисках подходящих помещений, учителей и денег, денег, денег.

С интересом наблюдали обыватели и за поведением двух светских львиц – генеральши Гришиной-Алмазовой и госпожи Тимиревой. По городу шушукались, что государыня имела беседу с этими дамами и объяснила, чем должны заниматься жена военного министра и подруга, скажем так, наместника на Дальнем Востоке. Видимо, не обошлось и без скипидара, поскольку обе дамочки, одевшись куда более скромно, чем раньше, принялись объезжать госпитали и детские учреждения. После встречи с труппой Городского театра было объявлено о начале формирования под эгидой генеральши Гришиной-Алмазовой так называемых «артистических фронтовых бригад», призванных шуткой, музыкой и сатирическими сценками на злобу дня поднимать дух солдат на фронте.

Словом, страсти кипели, и круги по воде уже пошли, достигая все новых и новых мест обширной Сибири. Возмутительница спокойствия в это время пребывала в крайней растерянности, столкнувшись с необходимостью узаконивания своих решений. Как это делать, она не знала – ну не издавать же по каждому поводу манифест? С утра, побывав в Успенском соборе, исповедавшись и причастившись, Маша пожаловалась на свои проблемы отцу Сильвестру, в результате чего в ее кабинете появился сухощавый подтянутый мужчина средних лет, в очках, со щеточкой усов, довольно обширной для его возраста залысиной и умными внимательными глазами. Маше он показался смутно знакомым, как будто видела его раньше мельком.

– Позвольте представиться, ваше императорское величество, – с достоинством поклонился он, – Феодосьев Сергей Григорьевич, в прошлом государственный контролер Российской империи и камергер двора Его Императорского Величества.

Маше стало понятно, где она могла его раньше видеть, понял это и Феодосьев.

– Вы могли видеть меня мельком в 1916 году в Ставке государя в Могилеве. Но вам я не представлялся.

– Я знаю, – кивнула императрица, – иначе я бы запомнила.

Полагая, что отец Сильвестр прислал Феодосьева, дабы тот помог ей советом, Маша изложила ему все свои проблемы и трудности. Бывший камергер улыбнулся.

– Всем этим занималась Собственная Его Императорского Величества Канцелярия, – немного снисходительно улыбнувшись, заметил Феодосьев.

– А я думала, она занималась почтой.

– И этим тоже, – Феодосьев вновь улыбнулся, внимательно глядя на молодую девушку, сидевшую напротив.

Снисхождение в его взгляде и улыбке не укрылось от Маши, и она нахмурилась. Николай же лихорадочно соображал, кто такой государственный контролер. Выходило, что это кто-то вроде советского министра Госконтроля и председателя счетной палаты в постсоветское время. В соответствии с согласованной с Машей системой знаков, он почесал кончик носа, подавая сигнал: «Надо брать!» От Феодосьева не укрылся быстрый взгляд, который императрица бросила на своего телохранителя, но он не подал виду.

– Сергей Григорьевич, а вы не согласитесь возглавить мою канцелярию?

Феодосьев помолчал, продолжая внимательно смотреть на императрицу. Маша начала краснеть.

– Видите ли в чем дело, ваше императорское величество, – негромко, очень серьезно и даже грустно произнес Феодосьев, – я всю свою жизнь был чиновником и честно служил Российской империи и государю.

Он опять немного помолчал, как бы обдумывая, что сказать дальше.

– Простите меня за прямоту, но то, что я вижу сейчас – это всего лишь пародия на Империю и государя.

Маша прикусила нижнюю губу, не зная, что сказать и как себя вести дальше.

– Пока пародия, – продолжил Феодосьев, и в его глазах неожиданно блеснули слезы, – но мне очень хочется, чтобы все это, и Империя, и государь стали настоящими. Чтобы Империя стала Империей, а императорское высочество – императорским величеством! И если я хоть чем-то могу помочь... Я... я... принимаю ваше предложение.

После последовавшей за этим разговором двухчасовой беседы, в которой Феодосьев вкратце излагал молодой императрице азы государственного управления, Николай понял, что во все времена балом правит аппарат. Главная же задача любого руководителя – не давать ему зарваться. После ухода Феодосьева Маша выглядела совершенно обалдевшей. Она с отчаянием посмотрела на Николая.

– Господи, во что ты меня втравил, Коля? Я совершенно ничего не знаю!

– Не надо бздо! – хмыкнул Николай. – Прорвемся! Сейчас ты нашла хорошего помощника, который возьмет на себя значительный кусок работы. Тебе вовсе не нужно во все лезть самой.

В кабинет зашла Александра Александровна Теглева.

– Машенька, в приемной ждут Пепеляев и Михайлов. Им назначено.

– Назначено, так просите!

Теглева вышла, а Николай удовлетворенно кивнул головой:

– Вот видишь, и тут потихоньку налаживается!

– Твоими бы устами... – вздохнула Маша.

Пепеляев и Михайлов принесли проект бюджета. При виде пухлой пачки бумаг с какими-то расчетами и таблицами Маше стало дурно. Ее испуг не укрылся от Пепеляева. Едва заметно улыбнувшись, он успокоил молодую императрицу:

– Не пугайтесь, Мария Николаевна, мы не оставим вас наедине со всем этим. Сейчас Иван Андрианович пройдется по всем статьям бюджета и разъяснит вам все.

– Действительно, Мария Николаевна, – поддержал его Михайлов, – Виктор Николаевич прав, не так страшен черт, как его малюют.

Рассмотрение бюджета затянулось на несколько часов. Первый спор разразился из-за налогов. Маша, наслушавшись Николая, предложила ввести единый для всех фиксированный подоходный налог. А крестьянам разрешить выплачивать его продукцией своего труда.

– Нельзя этого делать, – возразил Михайлов, – тогда мы концы с концами не сведем! Расходов много, а доходов?

Пепеляев его поддержал, указав то, что других источников дохода, кроме налогов, у государства нет.

– Да поймите же вы, – горячилась императрица, – ведь при фиксированной ставке и небольшом размере налога мы соберем его весь, а в предлагаемом вами варианте едва ли половину! Кроме того, нам ни в коем случае нельзя давить на крестьян и мастеровых! Тут уже политика!

– Вы во многом правы, – сказал Пепеляев, – но ваш вариант даст отдачу не раньше, чем через год, а деньги нам нужны сейчас! Ну а если мы еще и заменим подушный налог с мужиков на продналог, то денег вообще не увидим!

– Зато накормим все городское население Сибири и армию! Недостающие деньги для покрытия дефицита придется брать из золотого запаса!

Михайлов в отчаянии всплеснул руками.

– Мария Николаевна, но так ведь от него вообще ничего не останется! А вы еще распорядились использовать золото для выплаты жалованья!

– Послушайте, Иван Андрианович, с тех пор как вы ведаете финансами здесь, в Сибири, вы много потратили золота?

– Да, собственно, почти ничего!

– Ну вот видите! Ничего страшного не произойдет, если немного потратите!

– Мария Николаевна, я согласен, что выплата жалованья золотом – это серьезный стимул для работника, но так ведь можно все разбазарить. А чем расплачиваться с союзниками?

– Союзники пока готовы осуществлять поставки в основном за сырье, и вообще – это отдельная тема. Скажите лучше, введение в оборот золотых монет способно как-то стабилизировать финансовый рынок и отказаться от печати сибирских рублей?

– Государственный банк получил соответствующее распоряжение и вот уже неделю как прекратил печатать «скороходовки».

– «Скороходовки»?

– Алексей Александрович Скороходов, – улыбнулся Михайлов, – управляющий Государственным банком.

– А какие деньги сейчас в ходу в Сибири?

– Романовские, – Михайлов смутился, – простите, Мария Николаевна, дореволюционные деньги и «керенки». Ну и боны сибирские, которые подделывают все кому не лень. Наибольшим «весом» пользуются, конечно, старые царские деньги.

– И что, справиться с подделкой нет никакой возможности?

– Тут нужна особая печать, – пояснил Михайлов, – у нас таких типографий нет.

– Позвольте, Иван Андрианович, – вмешался в разговор Пепеляев, – помнится, еще в 1917 году по заказу Временного правительства в Америке начали печатать новые денежные знаки для России.

– Да, действительно, – согласился Михайлов.

– И что стало с этим заказом? – оживилась императрица.

– Я... я не знаю, – развел руками Михайлов.

– Надо срочно все выяснить! Связаться с русским послом в Вашингтоне, если нужно, отправить туда дельного человека! Надо получить эти деньги! Вот вам и стабилизация денежного обращения, Иван Андрианович!

– Да, – согласился Михайлов, – все выясню. Этак мы сможем и «керенки» из обращения изъять!

– Как только выясните, пожалуйста, ко мне с докладом!

– Слушаюсь!

Императрица вновь обратилась к документам, слушая пояснения обоих министров. Вдруг она подняла голову, посмотрела на мужчин и спросила:

– Что это за статья – «содержание двора»?

– Это сумма на содержание вашего двора, – пояснил Михайлов.

– Но у меня нет двора, – категорично заявила императрица.

– Позвольте, Мария Николаевна, – вмешался Пепеляев, – а ваши фрейлины, статс-дамы, секретари, прислуга, наконец, вы сами...

– Мне ничего не надо!

Николай закашлялся за ее спиной и счел необходимым вмешаться.

– Простите великодушно, Мария Николаевна, мне не по чину, конечно, но вы больше кушать не будете?

Маша повернулась и немного растерянно посмотрела на Николая.

– Вы не задумывались, на чьи средства вы кушали до сего дня?

– Ну, не стоит так уж, – пробормотал Пепеляев.

– Почему же, – беспощадно продолжил Николай, – уж коли Мария Николаевна отказывается от содержания, то для нее будет не лишним узнать, что живет она сейчас на деньги полковника Волкова и на средства, которые получает баронесса фон Буксгевден от продажи своих драгоценностей.

– Боже, Иза продает свои драгоценности? – ахнула Маша.

– Да! Все военные в этом здании получают содержание по линии военного ведомства, а прислуга, повара, да и вообще все остальные работают пока бесплатно. Заметьте – из большой любви к вам и преданности! Но паразитировать на этих святых чувствах бесконечно, – Николай постарался подобрать слова помягче, видя, что Маше совсем плохо, – неправильно.

На Машу было жалко смотреть – покрасневшая до корней волос, она еле сдерживала слезы. Пепеляев, желая сгладить жесткую отповедь телохранителя императрицы, мягко заговорил:

– Мария Николаевна, дорогая, мы прекрасно понимаем ваше состояние и сочувствуем ему. Конечно же вы не знали, да и не могли знать всех этих тонкостей. Но поверьте, не вы первая, двор вашего батюшки, Царствие ему Небесное, государя императора Николая Александровича тоже содержался за счет казны, как, впрочем, и дворы всех других государей. Более того, за счет казны содержалась и императорская семья.

Императрица совершенно по-детски всхлипнула и закашлялась, хватая ртом воздух. Николай налил в стакан воды из графина и подал ей. Предательская слеза все-таки скатилась по пунцовой Машиной щеке. Она отерла ее тыльной стороной ладони. Николай вздохнул, достал из кармана белоснежный платок и молча вытер ей щеки. Маша всхлипнула еще раз.

– Виктор Николаевич, – спросила она тихо, – вы сказали, что средства выделялись и на содержание императорской семьи?

– Да, Мария Николаевна, из казны выплачивалось содержание всем великим князьям и княгиням, а также государю, государыне императрице, вам, великим княжнам и наследнику.

Императрица вновь залилась краской, вспомнив про «детские» 33 тысячи рублей в год, которые она и ее сестры получали из казны. Денег этих она, правда, не видела – они сразу поступали в банк. Но что они были – знала.

– Зачем это было нужно? – тихо спросила она. – Я точно знаю, что у папа́ и мама́, да и у всех прочих имелись доходы!

– И немалые, – подтвердил Михайлов, – если бы не Гражданская война, и вы могли бы вступить в права наследования, то оказались бы самой богатой невестой в Российской империи!

– Думаю, что не только в Российской, – добавил Пепеляев.

– Мне не нужна эта собственность!

– Это другой вопрос, – сказал, по-прежнему стоявший подле императрицы, Николай, – решать его вы будете не здесь и не сейчас.

Маша посмотрела на Николая глазами затравленной лани.

– Абсолютно справедливое замечание, – воскликнул Пепеляев, – мы понимаем ваши чувства, Мария Николаевна, поверьте. Мы с большим уважением относимся к вашей скромности, которая уже стала примером для подражания в обществе, но всякий труд должен быть оплачен, в том числе и ваш труд, как бы странно это ни звучало применительно к монарху.

– По сути, – вновь заговорил Николай, – монарха можно рассматривать как первого чиновника Империи, занимающего самый важный и ответственный пост.

– Очень точное и правильное определение! – поддержал его Пепеляев.

– Хорошо, господа, – императрица слабо улыбнулась, – простите мне мои слезы. Я благодарна вам за преподанный урок.

На этом обсуждение проекта бюджета и завершилось. Министры уже собирались откланяться, когда Маша, видимо, обдумывавшая что-то, связанное с расходами золотого запаса и вспомнившая давнишний разговор с Николаем, поинтересовалась золотодобычей в Российской империи. Михайлов, судя по всему, готовый к такому вопросу, ответил обстоятельно, отметив, что в 1914 году добыча золота в России достигла своего максимума и составила 987 пудов, то есть 61,7 тонны, большую часть которой дали Сибирь, Приамурье и Дальний Восток.

– Так в чем же дело? – удивилась императрица. – Мы же можем пополнить золотой запас! Ведь сидим на золоте!

– Увы, – ответил Михайлов, – в 1917 году добыча золота в Сибири составила не более 30 % от довоенного уровня. Сейчас, полагаю, еще меньше.

«Помнится, не более 5 % в 1919 году», – подумал Николай.

– Скупкой золота никто не занимается. В результате большевистских национализаций, а по сути откровенного грабежа, все более или менее крупные производители, а это около четверти золотодобычи в Сибири, прекратили работу. Добыча ведется лишь маленькими артелями старателей и отдельными старателями. Но и это золото в казну не поступает, а уходит в основном за рубеж, в Китай.

– Почему в Китай? – поинтересовалась императрица.

– Там дают неплохую цену, а кроме того, снабжают старателей всем необходимым для золотодобычи – от инструмента до одежды.

– Как можно поправить это положение?

– Оно будет поправляться по мере установления твердой власти на местах и ликвидации партизанских банд. О каком восстановлении добычи, например, на ваших Нерчинских рудниках можно говорить, когда по округе бродит банда уголовников-каторжан под командой некоего Лазо.

Императрица замотала головой и вопросительно посмотрела на Михайлова.

– Кто такой Лазо? Почему уголовники? Почему Нерчинские рудники вы назвали моими?

– По информации, полученной от Гришина-Алмазова и атамана Семенова, – вступил в разговор Пепеляев, – это прапорщик военного времени, окончил, кажется, Красноярскую школу, там же в 1917 году легко влился в революционный процесс. Фронтового опыта не имеет, так что как он командует, я не знаю. Впрочем, у господ большевиков свои взгляды на это дело. Так сказать, был бы революционный порыв масс, а остальное неважно!

– Ну-ну, – буркнул Николай, – то-то они со своим порывом нас скоро за Урал загонят.

– Что, простите? – повернулся к нему Пепеляев.

– Да это так, мысли вслух. Не стоит, однако, недооценивать порыв масс, это я вам ответственно, как пролетарий, говорю. Извините, что перебил.

Пепеляев несколько секунд растерянно смотрел на Николая.

– Да, о чем бишь я? Ах да, почему уголовники? Дело в том, что значительная часть рудников Нерчинского горного округа – каторга. Сначала их освободил Керенский, причем и самых отпетых – кандальников. А в 1918 году большевики освободили уголовных из Читинской тюрьмы с условием, что те вступят в революционный полк. Лазо, кстати, левый эсер.

– И комиссарша у него эсерка, говорят, колоритная личность, – вставил свои пять копеек Михайлов, – болтает по фене, выражается нецензурно и, простите, прелюбодействует по выбору. Ходят слухи, что она племянница забайкальского генерал-губернатора Кияшко.

– Даже так? – удивилась императрица. – Действительно, колоритная парочка.

– И, наконец, последнее, – напомнил о себе Пепеляев, – Иван Андрианович назвал Нерчинские рудники вашими, потому что они... ваши, Мария Николаевна! Это собственность Кабинета.

– Но я...

– Не надо принимать скоропалительных решений, – буркнул Николай, – у вас такое же право на личную собственность, как и у всех остальных.

Все опять посмотрели на него. Маша хотела что-то сказать в ответ, но, встретив взгляд Николая, замолчала.

В итоге по вопросу золотодобычи решили создать при министерстве финансов профильный комитет, ввести обязательную скупку всего золота государством по твердым ценам, освободить старателей от налогов, закупить в Америке самое современное оборудование и инструмент для старателей, одежду и продукты, и предоставлять им все это бесплатно. На проработку деталей Михайлов получил неделю и тут же посетовал:

– Все это хорошо, но как заставить старателей сдавать золото государству?

– Контрабанду золотом можно смело отнести к действиям, играющим на руку врагу, – императрица побледнела, – уличенных предавать смертной казни.

Михайлова передернуло.

XII

День за днем уходил в прошлое ноябрь 1918 года. Маше порой казалось, что дни тянутся как патока, сливаясь в бесконечную череду волнений и переживаний, радости и печали, встреч и расставаний. И слез. Слез, по большей части невидимых для окружающих, но от этого не менее горьких. Слишком многое напоминало ей об отце, о потерянной семье. Она говорила с людьми, знавшими их, она читала документы, подписанные отцом, она слышала чужие разговоры с упоминанием своих близких. Нет, никто не пытался задеть ее чувства намеренно, но случайно, походя, в процессе общения это происходило почти ежедневно. Скажет Софья Карловна: «Ах, если бы Александра Федоровна могла тебя видеть!», спохватится сразу, да уже поздно – наливаются слезами Машины глаза. Никогда, никогда уже мама́ не увидит ее! Еще чаще Маша вспоминала отца. Наверное, потому, что любила его больше всех, да и он выделял третью дочь особо. Она вспоминала, как маленькая пробиралась в его большой кабинет в Александровском дворце, с камином и бильярдным столом, с большим портретом дедушки, и пряталась под письменный стол. Спрятаться под него и остаться незамеченной было невозможно, но папа́ каждый раз делал вид, что не видит маленькую шалунью, и пугался. Это была их игра, их маленький мир. Вспоминая эти мгновенья, Маша плакала так горько и так безысходно, что у слышавших этот плач разрывались сердца. Тогда Катя, обняв, уводила ее в спальню и успокаивала. Маленькая «барышня-крестьянка» обладала силой убеждения, унаследованной от матери. Она просто заговаривала Машу, та успокаивалась, просыхали слезы, приходил сон. Спокойствие и умиротворенность наступали и в храме Божьем во время молитвы и, Господи, прости ей этот грех, в объятиях любимого. Да что там говорить, если бы не Коля, не Николай Петрович, она бы давно сошла с ума от всего того, что на нее навалилось. Но его спокойная уверенная улыбка всегда была рядом. Угнетала, пожалуй, только необходимость постоянно играть спектакль. В узком кругу своих она еще могла позволить себе немного расслабиться – улыбнуться, пожать руку, прильнуть ненароком. При всех остальных приходилось быть императрицей, хотя у нее это не очень получалось. Впрочем, Николай Петрович считал, что так даже лучше.

– Будь сама собой и не заморачивайся. Где нужен этикет – соблюдай, где не нужен – не надо. И вообще, будь проще, и к тебе потянутся!

Кто именно должен потянуться, он не уточнил, но Маша поняла это по-своему, как могла. Она продолжала учиться, учиться всему, и эта учеба не вызывала в ней скуку, как когда-то в Царском Селе. Наверное, потому, что все нынешние «уроки» проходили в живом общении с людьми. Людьми разными: с умными и не очень, с молодыми и старыми, с друзьями и врагами. Впрочем, с врагами ей пока встречаться не приходилось, разве что тогда, летом, в Екатеринбурге...

А сейчас – нет. Ну, разве генерал Таубе враг? Хороший, но запутавшийся человек, как и все военные, далекий от политики, от понимания того, что происходит в России. Вчерашний разговор с ним оставил после себя чувство жалости.

А началось все с того, что Николай Петрович вспомнил о «красном генерале» Таубе, генерал-лейтенанте Александре Александровиче фон Таубе, одном из первых русских генералов, пошедших на службу к большевикам.

– Он где-то здесь был в Сибири, в Омске, а потом в Иркутске.

Маша попросила Деллинсгаузена разузнать о Таубе в военной контрразведке. Выяснилось, что генерал арестован и сейчас этапируется в Омск. Через несколько дней барон доложил, что генерал доставлен в Омск и содержится на военной гауптвахте в крепости.

– Его задержали 2 сентября в Бодайбо, – рассказал Деллинсгаузен, – оказывается, по поручению Яковлева он пробирался в Москву к Ленину.

– Яковлев? – Императрица вопросительно подняла брови.

– Председатель Центросибири, по сути, глава Советов на территории от Челябинска до Читы.

– А где он сейчас?

– А бог его знает, где-то в тайге. Ищут.

– Ну, а что Таубе?

– Крепкий орешек. Переходить на нашу сторону отказывается.

– Он часом не из пролетариев?

– Что вы, Мария Николаевна! Это-то и удивительно! Барон, остзейская ветвь старинного немецко-шведского рода и на тебе – красный!

– Бывает, Николай Александрович, я, например, тоже красная!

Деллинсгаузен закашлялся и, как бы ища поддержки, посмотрел на Николая. Тот развел руками.

– Красная, красная! Иногда мне кажется, что она краснее меня!

– Ну, я не знаю, – совершенно растерялся Деллинсгаузен. Не понимая, шутит ли императрица или говорит серьезно, а поэтому, решив не развивать дальше эту тему, он выложил перед ней пачку документов.

– Это – личное дело Таубе, предоставленное начальником разведывательного отделения Военного министерства подполковником Масягиным. Протоколы допросов, свидетельские показания и прочее.

– Хорошо, Николай Александрович, я почитаю. Можно ли доставить его сюда завтра, часам к десяти?

– Будет исполнено, Мария Николаевна! – Деллинсгаузен щелкнул каблуками.

Таубе вошел в кабинет молча, остановился перед столом императрицы и несколько секунд напряженно всматривался в ее лицо.

– Господи! Значит, это все-таки правда! – глухо воскликнул он.

– Что правда? – удивилась императрица.

– Это действительно вы, ваше императорское высочество! Я видел вас и ваших сестер в Могилеве в Ставке, в шестнадцатом году. Вы похорошели еще больше!

– Да? Увы, но этого нельзя сказать о моих сестрах!

– Простите!

– И не высочество, а величество! – Императрица надменно сжала губы. – Впрочем, если вы не выговариваете это слово, то можно просто – Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно!

– Садитесь, Александр Александрович, поговорим. Если вы не возражаете, конечно!

– Со мной уже говорили, – сказал Таубе, садясь.

– Вас что, били?

– Нет-нет, что вы! Вы меня неправильно поняли, господа из контрразведки были предельно вежливы. Казаки при задержании, правда, дали пару раз по ребрам, но это издержки обстоятельств. Никуда не денешься. О чем вы хотите со мной поговорить? Впрочем, я догадываюсь!

– Я хочу понять, очень хочу понять, почему вы пошли на службу к большевикам? Что между вами общего?

Разговор продолжался почти три часа. Николаю, собственно, все было ясно с самого начала. Генерал Таубе принадлежал к той части русского офицерства, которое сначала разочаровалось в монархии, в основном благодаря личности Николая Второго, а затем быстро разочаровалось и в способности либеральной интеллигенции управлять страной. На этом фоне большевики – решительные, жесткие, хорошо знавшие, чего они хотят, порой даже безжалостные, выглядели весьма привлекательно. Заговорить же они умели любого и лапшу на уши навесить. Вот Таубе они ее и навесили.

За диалогом Николай почти не следил. Будь на месте «красного генерала» кто-нибудь из реальных большевиков-агитаторов, Маше пришлось бы туго. Но Таубе таковым не был и ораторскими талантами не обладал. В итоге Маша вела в счете, а Таубе слабо отбивался. Неожиданно услышав знакомую фамилию, Николай напрягся. Нет, он не ошибся, Маша поинтересовалась у генерала, знает ли он о роли господина Парвуса в русской революции. Таубе, разумеется, ничего не знал.

О Парвусе Николай рассказал Маше еще летом, и теперь, извлекая эту информацию из ячеек своей бездонной памяти, она, по-видимому, хотела добить генерала, давя на его патриотизм.

– Настоящее его имя Израиль Лазаревич Гельфанд. Русский социал-демократ, соратник таких известных личностей, как Плеханов, Троцкий, Ульянов. Словом, фигура весьма известная в европейских революционных кругах. Россию ненавидел всеми фибрами души. Достоверно доказано, что в марте 1915 года предложил немцам так называемый «Меморандум доктора Гельфанда» – поэтапный план революционной дестабилизации России вплоть до ее выхода из войны. Получал соответствующее финансирование, деньги передавал большевикам. Если мне не изменяет память, то первый миллион рублей Парвус получил в декабре 1915 года. Дальше – больше! В 1917 году он организовал проезд Ленина и других большевистских деятелей через Германию в пресловутом «пломбированном» вагоне. Кстати, «пломбы» не мешали этим личностям бегать в станционные буфеты за пивом! Любопытно, что господин Ульянов сторонился Парвуса как человека с запятнанной репутацией, но деньги брал, при этом заявляя, что «революцию нельзя делать грязными руками». Мило, правда? Есть данные, что финансирование большевиков по линии германского Министерства иностранных дел и Генерального штаба продолжалось до середины 1918 года, то есть до убийства в Москве германского посла Мирбаха и разрыва немцами Брестского мира. Точных данных пока нет, но есть основания утверждать, что с 1915 до конца 1917 года большевики получили от немцев 26 миллионов марок!

Николай закашлялся. Про 26 миллионов марок было напечатано в журнале «Шпигель» в 2007 году со ссылкой на открытые источники германского МИДа. Поразительно, но у Таубе не возникло никаких сомнений, что Маша говорит правду! Царская дочь не может врать по определению!

Тем временем Маша откинулась на спинку кресла и, помолчав, добавила:

– Александр Александрович, теперь вы понимаете, какими деньгами они платили вам жалованье?

На Таубе было жалко смотреть, он был уничтожен, раздавлен. Перед генералом внезапно разверзлась бездна! Руки у него тряслись, в глазах стояли слезы.

– Неужели вы не понимаете, Александр Александрович, – неожиданно даже для себя самого заговорил Николай, – что такие, как вы, всего лишь попутчики для большевиков. Вас используют, пока вы нужны, но вы никогда не станете своими. Даже продажа души дьяволу этого не гарантирует. В самом лучшем случае у вас есть десять, ну двадцать лет, а потом, в каком-нибудь 1937-м, вас поставят к стенке, невзирая на ваш возраст. Да еще на женах и детях отыграются – ведь дворянскую кость надо рубить под корень!

Таубе растерянно смотрел на Николая.

– Вот, – Маша ткнула в Николая пальцем, – вот он, глас народа! Не верите мне, послушайте его, Александр Александрович! У Николая Петровича происхождение самое что ни на есть правильное – рабоче-крестьянское! Ни капли гнилой дворянской крови! Да и большевик он к тому же!

– То есть как? – опешил Таубе.

– А вот так! Большевик и мой спаситель, ангел-хранитель!

По лицу Таубе было видно, что когнитивный диссонанс просто выносит ему мозг.

– Как это возможно? Почему?

– Потому что я человек, – спокойно ответил Николай, – потому что мне, как и всякому нормальному человеку, противны насилие над беззащитными людьми, а тем паче – убийство женщин и детей. То, что произошло в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге – гнусность и изуверство. С людьми, которые совершили это, мне не по пути. И как только мне представилась возможность спасти человеческую жизнь, я сделал это, не задумываясь. Я спас не великую княжну, я спас человека! Чистую, светлую и честную девочку, незапятнанную ничем, мужественную и благородную! И я верю, что она сможет построить в России новый светлый мир без угнетателей и угнетенных, при этом не разрушая то, что уже есть, до основания, не идя по трупам, не на костях. И все, кто хочет того же, должны объединиться вокруг нее, вне зависимости от политических убеждений. Поэтому я здесь.

В кабинете повисла тишина. Таубе сидел молча, обхватив голову руками.

– Я благодарю вас, ваше императорское величество, за этот разговор. Я буду думать, очень крепко думать, – тяжело вздохнув, сказал генерал.

После того, как Таубе увели, Маша задумчиво произнесла:

– Кажется, мы все-таки заставили его задуматься! Но, боже мой, до чего наивный человек!

– Их пол-России таких наивных, – хмыкнул Николай, – считающих, что все как-то само собой утрясется. Признайся, ты сама еще недавно так думала.

Маша грустно кивнула головой.

– Папа́ тоже считал, что по сути своей русский народ добр и богобоязнен, но ему задурили голову плохие люди.

– Толстовец был твой отец, – вздохнул Николай, – непротивленец злу насилием. Власть таких не любит. А вот товарищ Сталин цинично зачистил круг вокруг себя, включая многих соратников. Наверное, поэтому и продержался у власти двадцать лет. Впрочем, все равно плохо кончил.

– То есть?

– Есть версия, что его отравили.

– Значит, чистка круга не помогла?

– С годами ослабил хватку, возможно, успокоился. Но это только версия. Но у тебя другой случай, тебе это не грозит.

– Почему? – удивилась Маша.

– Потому что Сталин был вынужден считаться с тем, что любой из его соратников, даже самых верных, может задаться вопросом: «Почему он, а не я?» У тебя такой проблемы не существует.

– Да почему? Объясни, в конце концов! – рассердилась Маша.

– Потому что вокруг тебя монархисты, но никто из них не может даже в мыслях поставить себя на твое место, так как ты занимаешь его по праву рождения. Угрозу для тебя могут составить только члены императорской фамилии, ну и противники монархии. Но последние будут стремиться к ликвидации строя как такового, конкретный человек их будет интересовать меньше. Но будет. Появятся и враги справа, которым не по душе будут твои нововведения, с землей, например, с равноправием. В общем, на твой век желающих свести с тобой счеты хватит.

– Что же делать?

– Жить! А для того, чтобы ликвидировать все эти угрозы, и необходимо создать спецслужбу, о которой я тебе все уши прожужжал.

Маша хитро улыбнулась. Некоторое время назад она попросила генерал-майора Михаила Константиновича фон Менде свести ее с кем-либо из бывших офицеров Корпуса жандармов. Встреча была назначена на сегодня. Николай об этом не знал.

– Все-таки почему ты не хочешь восстановить Отдельный корпус жандармов? – спросила Маша.

– Нельзя. Организация слишком одиозная, как, впрочем, и охранка. Кадры можно использовать, но организация нужна новая. Мы с тобой об этом уже не раз говорили.

– Я помню, – вздохнула Маша, – но мы говорили, что создавать эту службу будешь ты.

– Я буду генерировать идеи, а ты будешь выдавать задания. По-другому не получится. Ты же не сможешь назначить меня начальником этой спецслужбы официально. Так что все равно нужно подбирать людей.

Маша кивнула и потянулась к телефонной трубке.

– Отдельного корпуса жандармов полковник Познанский Михаил Игнатьевич, – представился, войдя в кабинет императрицы, подтянутый сухощавый мужчина среднего роста в штатском костюме, который, впрочем, не скрывал военной выправки, – к вашим услугам, ваше императорское величество.

Николай с интересом смотрел на полковника: высокий лоб, тонкий прямой нос, аккуратные усы и бородка – вполне интеллигентное и располагающее к общению лицо. Познанский, чуть повернув голову, бросил на Николая цепкий внимательный взгляд глубоко посаженных глаз.

Императрица поднялась со своего места и протянула полковнику руку, которую тот поцеловал со всем соблюдением этикета.

– Рада вас видеть, Михаил Игнатьевич! – улыбнулась императрица. – Однако Михаил Константинович рекомендовал мне двух офицеров жандармского корпуса.

– Полагаю, речь идет о полковнике Козлове, – ответил Познанский, – Николай Наумович нездоров и просил его извинить. Как только здоровье позволит, он тоже будет к вашим услугам.

– Он, кажется, был последним начальником жандармского управления Омска?

– Именно так, ваше императорское величество!

– Давайте без титулов, Михаил Игнатьевич, вполне достаточно – Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно.

Императрица предложила гостю сесть и села сама. Садясь, Познанский еще раз бросил быстрый, но весьма внимательный взгляд на Николая. Без сомнения, он был знаком с установленным порядком и присутствие третьего лица в кабинете императрицы не вызывало у него никаких вопросов.

– Расскажите о себе, Михаил Игнатьевич, – попросила императрица.

– Родился в 1871 году. Православный. Образование получил в Нижегородском графа Аракчеева кадетском корпусе. В службу вступил в 1890 году. Окончил 2-е военное Константиновское училище. Выпущен подпоручиком в 40-й пехотный Колыванский полк. В 1899 году переведен в Отдельный корпус жандармов. Занимал различные должности в Пензенском, Нижегородском и Казанском жандармских управлениях. В 1904 году прикомандирован к штабу Корпуса с назначением в распоряжение начальника полевого штаба наместника на Дальнем Востоке. Начальник пешей жандармской команды полицейского управления Восточно-китайской железной дороги. Находился в Порт-Артуре во время осады в распоряжении коменданта. Заведывал велосипедно-санитарным отрядом из добровольцев. В 1905 году – помощник начальника Московского жандармского управления. С 1908 года начальник Иркутского жандармского управления. Начальник Самарского жандармского управления с 1906 по 1917 год. В 1917 году был арестован и находился в самарской тюрьме до июля 1918 года. Освобожден чехами. После оставления Самары с женой и дочерью добрался до Омска. Если кратко, то это все.

– Изрядно! А чем вы занимались в Омске?

– Извините, ничем. Пришлось поправлять здоровье – тюрьма не пошла на пользу. Но полагаю, что мои знания и опыт было бы уместно предложить военной контрразведке.

– Контрразведке? Почему?

– Так больше некому. Корпуса нет, охранного отделения тоже, а контрразведка по характеру деятельности мне наиболее близка.

Императрица некоторое время молчала, а Николай рассматривал серую кожаную папку в руках полковника. Знать, зачем его пригласили, Познанский не мог.

«Тогда зачем папка? – думал Николай. – Что в ней? Или просто так – руки занять?»

– Михаил Игнатьевич, – заговорила императрица, – я хочу предложить вам другой род деятельности. А именно, поучаствовать в создании новой секретной службы взамен Отдельного корпуса жандармов и Охранного отделения. Службы, призванной решать более широкий круг вопросов и наделенной более широкими полномочиями. Называться она будет Императорской Канцелярией Государственной Безопасности, или кратко – КГБ.

– Предложение заманчивое, Мария Николаевна, – помолчав несколько секунд, ответил Познанский, – но, прежде чем дать ответ, хотелось бы поподробнее ознакомиться с теми вопросами, которыми будет заниматься сия «тайная канцелярия».

– Пожалуйста, – императрица протянула ему пару листов бумаги, лежавших перед ней на столе. На них ее круглым, почти детским почерком была расписана структура и сфера деятельности новой секретной службы.

Познанский положил на край стола папку, взял лист, достал из кармана пиджака очки и, водрузив их на нос, углубился в чтение. Впрочем, оно продолжалось недолго. Вздохнув, Познанский убрал очки и, посмотрев с какой-то неожиданной грустью на императрицу, спросил:

– Прошу меня простить, но кто это писал? Вернее, придумал?

Императрица растерянно смотрела на него.

– Извините меня еще раз, Мария Николаевна, за прямоту, но ведь это придумали не вы. Не может девушка в 19 лет разбираться в тонкостях работы секретных служб. По тому, как в этих бумагах сформулированы цели и задачи, а под них, соответственно, предложена структура, я смею утверждать, что составлял их человек, который знает о работе секретных служб не понаслышке.

Императрица молчала. Познанский еще раз вздохнул, как будто решаясь на что-то, и, положив руку на свою папку, заговорил:

– Мария Николаевна, я плакал, слушая ваш манифест, я принес вам присягу на верность, я убежденный монархист, слуга Трона, я готов умереть за вас, но та работа, которую вы мне предлагаете, требует абсолютного взаимного доверия. Ведь речь идет об обеспечении государственной безопасности и, в первую очередь, вашей безопасности, как главы государства. Давайте мы сделаем так – я кое-что вам расскажу, а вы потом ответите на мои вопросы. Вы согласны?

Императрица кивнула.

– Я бывший жандармский офицер, однако же есть мнение, что бывших жандармов не бывает. Мой мозг, опыт и знания никуда не делись, они при мне. Отправить их в отставку невозможно. То же самое можно сказать и о полковнике Козлове. Именно он и его люди взяли на себя негласное наблюдение за вами и вашим окружением в целях обеспечения вашей безопасности. После приезда в Омск к этой работе подключился и я. И вот выводы, которые мы с Николаем Наумовичем сделали спустя месяц наблюдений и агентурного сбора данных. Не пугайтесь, наших агентов среди вашего окружения нет, в этом нет надобности. Просто каждый человек имеет свой круг общения, и каждый человек в разной степени общителен. Или, если хотите, болтлив.

– Болтун – находка для шпиона! – мрачно произнес Николай.

– Вот именно, в том числе и ваша сестра, Николай Петрович! Прекрасная, милая, наивная девушка, но язык за зубами держит не всегда. Впрочем, о выводах, – Познанский полностью повернулся к Николаю, – ваш телохранитель Николай Петрович Мезенцев не тот человек, за которого он себя выдает. И вы об этом знаете, Мария Николаевна! Больше того, я смею утверждать, что именно он составил программу и структуру секретной службы, с которой вы меня ознакомили. Так?

– Да, – ответил Николай.

– Отлично, – Познанский даже руки потер от удовольствия, – должен отметить, что всерьез мы заинтересовались вами не сразу, а только увидев, что вас взяли в разработку англичане.

– Вот как?

– Да, именно так. После смерти генерала Сыровы. Господин Павлу проинформировал их обо всем, и о вашем разговоре над телом мертвого генерала. Этого было достаточно, чтобы мистер Эллиот встал в стойку. Сделав это вслед за ними, мы быстро обнаружили несоответствия в вашем поведении и речи. В вас одновременно как бы уживаются два разных человека – простой мастеровой и весьма образованный человек, не находите? Видимо, чтобы убедиться, что вы это вы, англичане и отправили в Екатеринбург своего агента, вслед за которым поспешно поехал я. Англичан интересовала запись в церковной книге о вашем крещении.

Познанский замолчал и обвел взглядом императрицу и Николая.

– Ах, Николай Петрович, Николай Петрович, не знаю уж, кто вы на самом деле, но с вашими знаниями о секретной службе должны были понимать, что таких хвостов оставлять нельзя.

С этими словами Познанский открыл папку и выложил на стол лист желтоватой бумаги, заполненный какими-то записями.

– Хорошо, что английский агент начал свой поход по церквям Екатеринбурга не с храма Вознесения Господня!

Императрица ахнула, а Николай подался вперед, впившись взглядом в полковника. Познанский протянул императрице бумагу, оказавшуюся листом из церковной книги.

– Я взял на себя смелость вырвать этот лист. Можете уничтожить его или присовокупить к тому, который у вас, как я понимаю, есть. Если бы эта бумага попала в руки англичан, то у них появился бы мощный рычаг воздействия на вас, Мария Николаевна. А им только этого и надо!

– Но зачем?

– Видите ли, в чем дело, англичане сейчас в некоторой растерянности. Ничем иным я не могу объяснить приветственные телеграммы вам от Георга Пятого и палаты общин. Ситуация вышла из-под их контроля. Вы спутали им все карты. Они делали ставку на адмирала Колчака, но появились вы, и Колчак решительно отказался от их предложений. Вы же получили столь мощную поддержку в Сибири, что в английской или чьей-либо другой помощи не нуждались. Что же им делать? У них нет никаких рычагов влияния на вас. А между тем вы наиболее легитимный представитель власти на территории России. Ваше право на престол, конечно, можно оспорить, но с каждым днем сделать это становится все труднее. Пройдет полгода и никто уже не будет вспоминать о законе Павла Первого. И тут вдруг такая бумага! Оказывается, нарушено еще и правило о равнородности браков! Вы вышли замуж не просто за соотечественника, а за простолюдина! Если бы вашим избранником стал хотя бы представитель древнего русского дворянского рода, то еще можно было бы выкрутиться. А тут – нет, мат первым ходом! И прекрасная возможность шантажа! И вы, Мария Николаевна, и вы, Николай Петрович, это прекрасно понимаете, поэтому и держите все в тайне. Вот только свое отношение друг к другу скрываете вы крайне плохо. О том, что вы как минимум влюблены друг в друга, догадались уже все находящиеся в этом здании и многие за его пределами. Пока, слава богу, догадались только об этом.

Мне повезло узнать несколько больше. Но увы, это знание ни на йоту не приблизило меня к ответу на главный вопрос. Более того – ваша личность, Николай Петрович, абсолютно подтвердилась. Вы – это вы! Но при этом не вы! Англичане подозревают, что вы знаете английский язык. Это так?

– Да, – ответил Николай, уже не считая нужным отрицать этот факт.

– Прекрасно! Из Екатеринбурга я ехал с легким сердцем. Признаюсь, подозревал в вас источник опасности для Марии Николаевны. Но после того, что узнал... Да, вот еще что, ваши музыкальные способности, – сменил тему Познанский, – ваша сестра, например, понятия не имела, что вы умеете играть на гитаре.

– Я научился на фронте, – усмехнулся Николай.

– Полноте! За два года научиться так играть невозможно! Ну разве что, если только посвящать этому все время! Маруся Волкова считает, что вы автор и стихов, и музыки.

– Не я, один офицер, – опять усмехнулся Николай.

– Полноте! – как-то даже весело воскликнул Познанский. – Я нашел пару офицеров из 30-го Полтавского полка, никто из них не слышал ни о каком офицере из этого полка, сочинявшем стихи и музыку. Играли на гитаре, не без этого, но так, в пределах традиционного репертуара – «Очи черные», «Гроздья пушистые», «Как ныне сбирается вещий Олег» и так далее. Я привлек специалистов, да-да, здесь в Омске есть и литераторы, и музыканты, причем профессионалы. Знаете, что они мне сказали? Что стихи принадлежат перу разных авторов, музыка, впрочем, тоже! Понимаете, разных? Не одному человеку! А кроме того, эти специалисты обратили внимание, что ваши песни не соответствуют современному стилю. Ну не пишут сейчас таких песен! При этом никаких сомнений, что песни написаны профессионалами, нет! Но кто эти профессионалы, почему о них ничего не известно? Почему никому кроме вас не известны такие замечательные песни?

Познанский замолчал, а потом с ироничной улыбкой обратился к Николаю:

– Скажите, Николай Петрович, а английский язык вы тоже выучили на фронте?

– Нет, – ответил Николай, – в школе и институте.

– Прекрасно! Хотите скажу, когда вас подменили? До вашего возвращения с фронта ничего такого за вами не замечалось, в том числе и музыкальных способностей. Интервал сужается с момента вашей службы в охране царского дома и до появления в Омске. Об этом времени никаких данных у меня нет. Впрочем, ваша сестра, упомянула о чтении вами каких-то прекрасных стихов в лесу на заимке.

– Катюха! – воскликнула императрица. – Вот болтушка!

– И что? – усмехнулся Николай.

– Вот и я говорю, – заулыбался в ответ Познанский, – англичане не смогут связать концы с концами. Что они могут предположить? Двойник или брат-близнец, тайный агент, которого подвели к Марии Николаевне! Но кто? На большее у них фантазии не хватит! Фантазия – это, если хотите, состояние, более свойственное русскому человеку. Вот и я позволил себе пофантазировать. И знаете, как-то все связалось одно с другим. Нашлись ответы на все вопросы. С Николаем Наумовичем, правда, делиться своими выводами не стал, не захотел, чтобы меня посчитали сумасшедшим. А вот вам скажу...

– Молчите! – негромко, но властно, прихлопнув ладонью по столу, сказала императрица. – Ни слова более!

Познанский замолчал. Николай достал из кармана кисет с отцовским табаком.

– Я покурю?

– Только в окно, пожалуйста! В форточку! – поморщилась Маша.

Она и Познанский молча смотрели, как Николай свернул самокрутку, прикурил, выпустил в форточку струйку дыма.

– Маша, звони отцу Сильвестру. Видимо, придется вводить господина полковника в круг посвященных.

Маша кивнула, сняла трубку и попросила Теглеву найти архиепископа и попросить его срочно приехать во дворец.

– Позвольте спросить, Мария Николаевна, – заинтересовался Познанский, – а архиепископ-то зачем?

– Клятву будете давать. На кресте.

– Клятву, – изумился полковник, – какую клятву?

– Вы прикоснулись к тайне особой государственной важности, – ответил Николай, – это необходимая формальность.

– А архиепископ, стало быть, в курсе?

– Да! – Императрица неожиданно улыбнулась. – А вообще, я довольна вами, Михаил Игнатьевич. Вы именно тот человек, который нам нужен. Правда, Коля?

Николай молча кивнул, продолжая пускать колечки дыма в окно.

– Вы позволите? – Познанский достал папиросы и, получив разрешение, встал и подошел к Николаю.

– А ведь вам угрожает опасность, Николай Петрович. И вам, и вашей сестре. Екатерине Петровне даже в большей степени.

– Какая опасность?

– Значит, вы не агент, – удовлетворенно заметил Познанский, – не профессионал, а скорее хорошо информированный любитель, я так и думал. Все просто – не получив ответы на свои вопросы, англичане могут пойти на похищение.

– Не посмеют! – воскликнула императрица.

– Еще как посмеют, – горько усмехнулся Познанский, – они себя чувствуют здесь как у себя дома. Сделать это будет сложно, так как вы все время при государыне, а при ней осуществить свои намерения они вряд ли решатся. Постараются вас выманить, используя в качестве приманки Екатерину Петровну. Она, в отличие от вас, весьма часто покидает сие здание. Причем в одиночестве! Правда, последнее время ее негласно сопровождают наши люди, но их немного.

– Вы все время говорите «наши люди», кто они? – поинтересовалась императрица.

– Такие же бывшие жандармы, как и я. Многие из Омска, их привлек Николай Наумович, но есть и из других мест. Человек тридцать.

– Вот, основа службы уже есть! – обрадовалась императрица так непосредственно, что мужчины заулыбались.

– Надо будет запретить Катюхе покидать дворец, – заметил Николай, – хватит по базарам и лавкам разным шастать.

– Она всегда что-нибудь вкусненькое приносит, – попыталась защитить подругу Маша.

Ждать архиепископа пришлось недолго. Встревоженный отец Сильвестр появился через полчаса, в которые полковник Познанский развлекал императрицу и Николая рассказами о своей службе в Порт-Артуре.

«А ведь это о нем я читал у Степанова в „Порт-Артуре“», – подумал Николай. – Он тогда был ротмистром. Конечно, это художественное произведение, но так облить грязью человека, как это сделал Степанов? Мерзость!»

– Что стряслось, дитя мое? – вопросил архиепископ, после того как все приложились к его руке.

Императрица объяснила.

Архиепископ внимательно посмотрел на Познанского:

– Сын мой, во многих знаниях многие печали. Готов ли ты к тому, что твоя жизнь изменится с этой минуты.

– Готов, – ответил полковник.

Поцеловав крест, он вопросительно посмотрел на императрицу, а та, в свою очередь на Николая, который открыл было рот, но Познанский неожиданно перебил его:

– Извините, Николай Петрович, разрешите мне проверить свою фантазию и самому задать вам вопрос?

– Валяйте, – хмыкнул Николай.

– Скажите, Николай Петрович, вы из будущего?

XIII

С недавнего времени смутное беспокойство поселилось в душе Феликса Эдмундовича Дзержинского. Как будто червячок маленький поселился в сердце, и грызет себе потихоньку. Досадно было, что это беспокойство свело на нет то приподнятое настроение, которое не покидало его после нескольких дней, проведенных в Швейцарии с семьей, с женой и сыном. Он вернулся в Москву в радостном предвкушении их скорого приезда, а тут...

«А стоит ли им торопиться с приездом?» – подумал Дзержинский, и от этой мысли, от того, что она вообще посетила его, пришел в ярость. Сломанный карандаш полетел в угол кабинета.

– Пся крев! – он заскрипел зубами, стараясь взять себя в руки.

Феликс Эдмундович уже давно понял, когда в нем поселился этот червячок беспокойства. В тот день, когда на его стол лег лист бумаги с манифестом этой девчонки, возомнившей себя императрицей. Сначала он вообще не воспринял это всерьез. Однако нервная реакция Ильича зацепила его. Ну а затем новости посыпались как из рога изобилия – введение военного положения, причем не в Сибири, а в Российской империи (мания величия!), реорганизация управления армией, новые назначения на фронте и в тылу. С Омском связи не было, но с Екатеринбургом, где теперь располагался штаб фронта, была и, пусть с опозданием, но информация поступала. Но эта информация не проливала свет на главный вопрос – кто стоит за девчонкой? А этот кто-то, надо признать, был весьма толковым, судя по принимаемым решениям и первым сделанным девчонкой шагам. Таинственность фигуры «серого кардинала» в основном и вызывала беспокойство. Когда противник известен, все становится проще, тогда можно предпринимать какие-то ответные шаги, более того – предвосхищать его действия. А сейчас? Сплошной туман! И Ильич торопит с отправкой в Омск надежного человека. Но где его взять? Ведь ему надо будет пробиться в ближайшее окружение девчонки, иначе он просто ничего не узнает.

Дзержинский подошел к окну. Смеркалось. Темная Большая Лубянская улица казалась безлюдной, возможно потому, что, подходя к дому 11, зданию страхового общества «Якорь», редкие прохожие спешили перебраться на другую сторону улицы или вообще свернуть в переулки. Осенний ветер гнал по мостовой обрывки бумаги, каких-то плакатов, мусор.

«До чего же засрали Москву, – подумал Дзержинский, – и всего-то за год. Каменеву хоть кол на голове теши. Позвонить, что ли, Загорскому?»

Однако Феликс Эдмундович быстро отказался от этой мысли.

«Знаю я, что они сделают там в Моссовете! Создадут какую-нибудь новую комиссию по очистке, позаседают, составят план работ и спустят в районы. Там тоже позаседают, составят свой план и так далее! В конце концов выяснится, что дворников нет, вернее они есть, но работать бесплатно не хотят. Несознательные! А буржуев для чистки улиц уже не хватает – разбегаются! Удивительно, как быстро обюрократилась Советская власть. Совслужащих в Москве уже больше, чем при царе в Петрограде!»

Дзержинский вздохнул и смял так и не закуренную папиросу. Мысли опять вернулись к девчонке и агенту, которого предложил Кедров. Опыта разведывательной работы ни у кого в аппарате ВЧК не было. Да и разведотдела как такового не было. Кедров возглавлял Военный отдел, одной из функций которого предполагалась разведка и контрразведка.

«Что понимает Кедров в разведке?» – подумал Дзержинский, впрочем, вслед за этой мыслью сразу пришла другая, о том, что и он сам в разведке ничего не понимает.

«Пойду поприсутствую, – подумал Дзержинский, – и поучаствую».

В кабинете начальника Военного отдела Михаила Сергеевича Кедрова было накурено – чекисты курили много и с удовольствием. Однако молодой человек, сидевший напротив Кедрова, не курил и даже немного морщился от дыма. Оба встали, приветствуя Дзержинского. Рукопожатие у парня показалось Феликсу Эдмундовичу несколько невнятным, не слишком энергичным.

«Боится? – подумал Дзержинский. – Кого? И почему? Меня? Кедрова?»

Кедрова Дзержинский не любил. Уважал, как старого партийца, отдавал должное его организаторским способностям, но не любил. Как и многие, он считал Кедрова психопатом, не вполне здоровым человеком. Вот и сейчас, тусклые, лишенные всякого блеска глаза мертвенно глядели на него. Что-то зловещее было в этом окаменелом лице.

«Точно псих, – подумал Дзержинский, – и этот человек в руководстве ЧК! Но ничего не поделать – его рекомендовал лично Троцкий. Придется терпеть».

– Я тут посижу, послушаю, – сказал он, – садясь на свободный стул.

Кедров подвинул к нему папку с документами и вновь стал излагать агенту задачу, как он ее сам понимал.

– Не выявляя себя, внедриться в окружение омской царицы, – Кедров усмехнулся, – получится, влезть в постель! Главная задача – выявить тех, кто дергает там за ниточки. Не может молодая девка так умело руководить. Судя по имеющейся у нас информации, она там уже всех взяла за жопу.

Дзержинский поморщился. Потомственный дворянин, образованный человек, Кедров любил объясняться грубовато, включая в речь соленые словца и матерок. Ему казалось, что так он становится ближе к народу.

«Здесь-то это зачем? Мальчишка, а он ведь совсем мальчишка, явно из благородных. Так, что о нем пишут? Владимиров Всеволод Владимирович, 1900 года рождения. Восемнадцать лет? Однако выглядит чуть старше и говорит как-то странно. Как иностранец? Нет, он русский, из дворян, отец – профессор права Петербургского университета, родители познакомились в тюрьме, парень родился в ссылке в Забайкалье. Потом эмиграция».

– Позвольте, молодой человек, – Дзержинский перебил Кедрова, – Владимир Александрович Владимиров не ваш отец?

– Мой, – тихо ответил парень.

«Так-так, – подумал Дзержинский, – старый социал-демократ, друг Плеханова, с 1911 года – меньшевик. Вернулся в Россию из эмиграции в семнадцатом году. Вот почему парень так говорит – почти всю жизнь он провел за границей. Пожалуй, это единственная особая примета. В остальном же – средний рост, фигура спортивная, правильный овал лица, небольшие усики, прическа без претензий, словом, взгляд остановить не на чем. При этом внешность вполне приятная. Такие нравятся женщинам».

– А где сейчас ваш отец?

– Не знаю, в конце семнадцатого года, после октября мы сильно поругались с ним. Не сошлись во взглядах на революцию. Политической деятельностью он заниматься не хотел, собирался уехать куда-нибудь в глубинку и заниматься ботаникой.

– Ботаникой? – удивился Дзержинский. – Профессор права?

– Это его увлечение. Все свободное время он посвящает растениям.

– А вы чем интересуетесь?

– Всеволод увлекся журналистикой, – заметил Кедров.

– Журналистикой?

– Да, я уже печатался за границей, и здесь в России в семнадцатом в Петрограде.

– Я читал, неплохо, – Кедров закурил очередную папиросу.

– Что же, в нашем случае это даже удачно, – задумчиво произнес Дзержинский, – так и представляйтесь начинающим журналистом.

– Мне объяснили мою задачу, но какова будет моя так называемая легенда? Я ведь поеду не под собственной фамилией? Нет?

– Вот документы, – Кедров достал пачку бумаг, – ничего нового не выдумывай, ты это ты. Отец – социал-демократ, долго жил за границей, ты – журналист. Фамилия, конечно, будет другая. Поедешь через Казань или Самару. Лучше примкнуть к каким-нибудь беженцам, так незаметнее. Фронта на Урале сплошного нет, во всяком случае, южнее Камы. Да, вот еще что, дадим тебе адреса явок в Омске, Красноярске, Томске, еще кое-где. Состояние их нам неизвестно, могут быть провалены. Так что действовать будешь крайне осторожно. Но связь нужно найти! Как журналисту тебе будет проще перемещаться.

Поговорили еще с полчаса. Дзержинский все приглядывался к парню – сумеет ли? Но Всеволод чувствовал себя довольно уверенно. В конце концов Дзержинский решил, что все равно выбора нет. За неимением гербовой пишут на простой. Когда Владимиров ушел, он спросил у Кедрова:

– Как думаешь, справится?

– Другого варианта все равно нет, – созвучно его собственным мыслям ответил Кедров.

Спустя два дня, пройдя все круги ада на Казанском вокзале, в вагон третьего класса поезда, следовавшего до Пензы, сел молодой человек в зимнем пальто и шапке с небольшим чемоданом в руке. Соседями его оказались грузноватый, несколько рассеянный мужчина лет пятидесяти в довольно дорогом пальто, совсем молоденькая девушка и мальчик лет тринадцати. Они оказались одной семьей – как и множество других людей, голодную Москву покидало семейство профессора химии Гаврилина: дочь, семнадцатилетняя гимназистка Сашенька, и сын Петя. В знакомстве и хлопотах размещения прошло полтора часа, когда поезд, наконец, дернулся и, медленно набирая ход, двинулся куда-то в ночь.

Всеволод пытался что-то рассмотреть сквозь мутное от грязи вагонное окно. Впрочем, уже не Всеволод. Больше никто и никогда не назовет его так. В далекую Сибирь отправлялся Максим Максимович Исаев, пока известный под этим именем лишь высшим руководителям ВЧК.

Кедров, говоря об отсутствии на востоке сплошного фронта, был прав. Его действительно не было. Фронт существовал только там, где наличествовали обе противоборствующие стороны, и по мере усиления морозов все больше теснился к железным дорогам, вдоль которых располагалось большинство населенных пунктов, где можно было найти крышу над головой и еду. Кроме того, в условиях осенней распутицы и зимы хоть какой-то маневр силами и средствами был возможен только по железной дороге.

Красные наступали. Летний кризис, грозивший самому существованию Советского государства, был преодолен, войска Народной армии КОМУЧа или, как ее иногда называли, Приволжской армии теперь отступали от Волги на восток под ударами 1, 4 и 5-й армий Восточного фронта Советской республики. Правда, белые не бежали, скорее пятились, щетинясь штыками и огрызаясь свинцом. Но пятились, уступая численно превосходящему противнику. Осложнялась ситуация и необходимостью реформироваться на ходу. Не было уже никакой Народной армии, а была Центральная группа Западного фронта. На три таких группы – Северную, Центральную и Южную – разделил вверенные ему войска генерал от инфантерии Василий Егорович Флуг. Наиболее стабильным фронт был в полосе Северной группы, вобравшей в себя расформированные Екатеринбургскую и Прикамскую группы войск. Тут даже удалось в октябре – ноябре несколько потеснить красных, вернув себе Красноуфимск и Нижний Тагил. А в общем обстановка была безрадостной. Плохо экипированная, испытывавшая острый недостаток вооружения, боеприпасов и продовольствия, Сибирская Императорская армия продолжала отползать на восток. Надежды на то, что с началом морозов красные остановятся, не оправдались. В окопах сибирцев уже привычно материли начальство и гадали, когда же большевики выдохнутся. Впрочем, главной темой было не это. Так или иначе все разговоры сводились к новому командующему фронтом, к развертыванию прежних отрядов и бригад в дивизии и корпуса (численность их была далека от штатной и состояли они в основном из офицеров и нижних чинов – добровольцев), об ожидавшемся пополнении и, конечно же, о царице. Толком никто ничего не знал, но прибывавшие из Омска офицеры были воодушевлены и заряжены какой-то необычной уверенностью.

– Господа, если бы вы видели ее! А как она говорила в театре, до сих пор озноб по коже!

– Говорить многие могут, главное – дело делать!

– Вы известный скептик, поручик! Но разве она не делает? Подчинила себе Чехословацкий корпус, вернула Гришина-Алмазова.

– Гришина? Вот это хорошо! Может быть, в тылу порядок наведут!

– Господа, я вижу несомненную пользу от женского правления. Ту помойку, в которую превратилась Россия, разгрести может только женская рука!

– Вот именно, что женская! А она девочка совсем!

– Девочка, да, но послушайте, – и, понизив голос: – вчера из Омска приехал капитан Зарубин, так он рассказал, что она велела повесить проворовавшихся земгусаров! И повесили! Без суда! Прямо на воротах военных складов! Весь Омск бегал смотреть!

– Не может быть!

– Точно я вам говорю!

– Говорят, она с краснинкой?

– Нет, господа, она просто трезво смотрит на вещи. Я знаю, поручик, ваше желание загнать быдло обратно в подвалы, но, боюсь, у вас не получится. Плетью обуха не перешибешь, да-с! Надо искать иное решение, и она его ищет.

– Вы лучше скажите, где пополнение, черт бы его побрал! Мы сгнием в этих окопах, так и не дождавшись!

– Видел своими глазами, и в Омске, и в Тюмени, но где все эти маршевые роты, не знаю!

А эшелоны с пополнением, с маршевыми ротами новобранцев, между тем шли по Великой сибирской магистрали на фронт, но, достигнув Екатеринбурга, направлялись в основном севернее. За три недели ноября численность двух корпусов Северной группы войск – 1-го Средне-Сибирского и 3-го Степного Сибирского – была доведена до 60 тысяч человек, что позволило укомплектовать входившие в них дивизии по полному штату.

Несколько неожиданно для Николая, командующим Северной группой был назначен Иванов-Ринов, с присвоением ему чина генерал-майора. На его удивленный вопрос Маша ответила:

– Я согласовала это с Флугом, – и, как бы извиняясь, добавила: – Ты же знаешь, я обещала ему, когда освободила его от должности военного министра.

Николай поначалу хотел вспылить, поскольку ему Маша ничего не сказала, видимо приняв такое решение после разговора с Дитерихсом, на котором он не присутствовал, но потом взял себя в руки. Иванова-Ринова он ценил невысоко, но казак относился к той категории людей, которых лучше иметь в друзьях, а не во врагах.

«В конце концов, – подумал Николай, – он вряд ли сумеет напортачить при таких командирах корпусов, как Пепеляев и Вержбицкий. Операция хорошо проработана, да и тактических изысков в ней не предполагается. Серьезных изменений по сравнению с моим временем ожидать не приходится, нет предпосылок. Пермь безусловно возьмут в конце декабря, 3-ю армию красных разобьют. Потом красные начнут давить на Уфу, и Северная группа встанет».

– Ты не сердишься на меня? – Маша заглянула ему в глаза.

– За что? Ты в своем праве!

– И все-таки?

– Я не могу сердиться на тебя!

– Да? А как же тогда, ну помнишь, с давленой ман**вошкой! Ведь тогда чуть не ударил, я почувствовала!

– Было за что!

– Если будет за что, бей! – она уткнулась лицом ему в грудь.

– Никогда! – он поцеловал ее в теплую макушку.

Маша подошла к своему столу, взяла большой уже распечатанный конверт.

– Будешь читать? Депеша от Колчака.

– Депеша? С нарочным, что ли, прислал?

– С порученцем.

– Зачем, телеграф-то на что?

Маша улыбнулась.

– Не понимаешь?

– Нет, – Николай, действительно не понимая, растерянно смотрел на нее.

– Тимирева.

– Что Темирева?

– Господи, Коля, – вздохнула Маша, – к Тимиревой он порученца прислал с письмом. Ей-то он телеграфировать не может. Мне можно шифром, а ей? Открытым текстом?

– Хорошенькое дело! А заодно, значит, и тебе отписался! Мило!

– Не отписался, а прислал подробный отчет. Такой по телеграфу не отправишь. И я вовсе не в обиде. Все польза от пребывания Тимиревой в Омске. Ты читать будешь?

Отчет действительно был подробный. Несмотря на то, что прошло всего две недели с момента прибытия адмирала на Дальний Восток, успел он много. Да и по дороге поусердствовал. В Благовещенске пообщался с атаманом Амурского войска Гамовым, оказавшимся вполне вменяемым человеком. В итоге Амурское войско присягнуло на верность молодой императрице. С уссурийским атаманом Калмыковым вышло сложнее, вернее ничего не вышло. Колчак охарактеризовал Калмыкова как откровенного бандита. Но добраться до него пока трудно, поскольку ему покровительствуют американцы. Впрочем, это, скорее всего, временно, о чем можно судить по разговору с генералом Гревсом. Колчаку удалось заинтересовать Гревса экономическими предложениями. Сам адмирал в этих вопросах не разбирался, о чем честно и написал, но он сумел привлечь к работе представителей известной во Владивостоке семьи промышленников Бринеров – отца и сына. Особо Колчак выделял энергичного и очень толкового младшего Бринера – Бориса Юльевича. Именно ему удалось обработать американцев настолько, что всем заявкам русской стороны давался ход без проволочек.

«Вот с этого места поподробнее, – подумал Николай, – так, что мы имеем, горнодобывающая компания „Тетюхе“, ого, свинец, цинк, серебро! Угольные копи в Сидеми, тоже неплохо! Бринер, Бринер, отец – Юлий, сын – Борис. А нет ли у этого Бориса сына, тоже Юлия? Тогда получается – Юл Бринер, добро пожаловать в Голливуд, „Великолепная семерка“ и прочее! Точно, у актера Юла Бринера русские корни, я где-то об этом читал! Надо высвистать этого Бринера в Омск!»

– Кого свистать? – спросила Маша, и Николай понял, что последнюю фразу он сказал вслух.

– Бринера этого, Бориса Юльевича надо вызвать сюда в Омск. И вообще, поинтересоваться, кто из видных промышленников находится в Сибири. Не все же за границу сдристнули.

– Что сделали?

– Не бери в голову. Уехали, в общем.

Маша с минуту молча смотрела на Николая, а потом захохотала.

– Ты чего? – удивился он.

– Боже, какой интересный вариант использования слова дристать! Сразу и не поймешь.

– Ты знаешь слово дристать? – деланно удивился Николай.

– Представь себе, знаю. А почему тебя это удивляет?

– Неожиданные знания от девушки, совсем недавно называвшей менструацию визитом мадам Беккер.

Маша аж задохнулась от возмущения. Ее глаза шарили по столу в поисках чего-нибудь, чем можно было запустить в Николая. Наконец, ее взгляд остановился на чернильнице.

– Нет, – воскликнул Николай, – только не это! Потом тебе придется меня отмывать!

– Почему это мне? – возмутилась Маша.

– В наказание! Тебе будет досадно, а мне приятно!

– Охальник! И это мой муж!

Отсмеявшись, вернулись к промышленной теме.

– Ты хоть знаешь, какая промышленность есть в Сибири? – поинтересовался Николай у Маши.

– Нет, – честно призналась она.

– А в Омске?

– Не знаю.

– Вот и я толком не знаю.

– Что же делать?

– Надо найти человека, который знает и расскажет.

– Действительно просто, – хихикнула Маша, – кто искать будет?

Но такой человек внезапно нашелся. Александра Александровна Теглева сообщила, что встречи с императрицей просит городской голова Омска Николай Иванович Лепко.

– На ловца и зверь бежит! – улыбнулась Маша.

Городской голова был взволнован, не знал, куда деть руки, периодически вытирал вспотевший лоб мятым платком.

– Успокойтесь, Николай Иванович, – воскликнула императрица, – на вас лица нет! Что случилось?

– Ваше... – начал Лепко, но, увидев протестующий жест императрицы, поправился: – Мария Николаевна, у нас военное положение, так? Стало быть, город находится под управлением военных властей, так? Но полковник Волков бежит от решения хозяйственных вопросов, как черт от ладана! Я его понимаю – он в них не разбирается, но мои полномочия получаются урезанными! Но дело не в этом! Мы замерзнем, Мария Николаевна! Вот в чем дело!

– Кто замерзнет? – растерянно спросила императрица.

– Омск замерзнет. В городе угля и дров от силы до начала января.

Императрица продолжала растерянно и недоумевающе смотреть на Лепко, всем своим видом давая понять: «При чем здесь я?» Лепко это понял и торопливо стал объяснять.

– Омск всегда снабжался топливом несколькими способами. Уголь поступал из Челябинска и Сунженских копий, дрова – с севера по Иртышу. Для закупки и того и другого деньги обычно выделялись Городской думой весной.

– Ну и? – поинтересовалась императрица.

– Весной в Омске были большевики! Советская власть, с вашего позволения! Они, видимо, решали более важные задачи, чем заготовка топлива. Никаких договоров не заключали и деньги не выделяли!

– Ясное дело, – буркнул Николай, – были дела поважнее: экспроприаторов экспроприировали!

– Что, простите? – не понял Лепко.

– Грабили в общем!

– Да-да, именно! В июне они бежали из Омска, прихватив 270 миллионов рублей из городской казны и угнав 23 парохода! В итоге – договоры на поставку дров не заключены, дров нет, денег нет, пароходов нет! В казне осталось 34 миллиона, а на Оми зимуют десяток старых пароходов. В прошлом и позапрошлом году к заготовке дров в окрестностях Омска привлекались военнопленные. Сейчас они отказываются работать бесплатно – война-то кончилась, и свой статус военнопленных они утратили. А денег у нас нет!

– А содержатся они за чей счет? – поинтересовалась императрица.

– За наш, разумеется, – ответил Лепко, вновь вытирая лоб платком, – военное министерство выделяет деньги. Но мало! А тут еще госбанк прекратил печатать сибирские рубли!

– Это я велела.

– Нельзя этого делать, Мария Николаевна, дорогая моя, – Лепко так разволновался, что уже не обращал внимания, что и как он говорит, а императрица его не перебивала, – без них никак не обойтись! Мы так к натуральному обмену вернемся!

– Но выпуск этих денег стимулирует инфляцию! – возразила императрица.

– Ну и бог с ней, с инфляцией! Она все равно не исчезнет, потому что война! Да и население того же Омска выросло в три – четыре раза, вот и растут цены! Но без сибирских рублей нам нечем будет платить людям жалованье, и никакое золото здесь не поможет. Я не понимаю, почему этого не осознает Михайлов!

– Почему не поможет?

– Да его сразу изымут из оборота и упрячут в кубышку!

– Мне кажется, вы сгущаете краски – нужда заставит, будут расплачиваться золотом.

– А на сдачу что? Опять-таки – бумажные деньги!

Императрица промолчала, задумчиво постукивая карандашом по столу. Лепко вздохнул и опять вытер лоб.

– Мужики везут в Омск дрова, на рынок. Цены, разумеется, взлетели. Были бы деньги, то можно было часть дров закупать централизованно, для учреждений, учебных заведений и больниц.

– Деньги найдем, Николай Иванович, замерзнуть Омску не дадим, – вздохнула императрица, – а к заготовке дров привлеките беженцев, да и военнопленных. За деньги, что делать. Формально они правы – война закончилась. Правда, и мы тогда кормить их не обязаны. Сколько их всего?

– Около тринадцати тысяч, немцев, австрийцев, венгров. Было больше, но кто-то ушел с большевиками, кто-то разбежался.

– Тринадцать тысяч, – задумчиво повторила императрица, – использовать бы их как-нибудь. Как вы думаете, Николай Иванович, возможно это?

– Не знаю, Мария Николаевна. А как их можно использовать?

– Привлечь к работе, например. Среди немцев наверняка есть квалифицированные рабочие. Кстати, просветите, какая в Омске промышленность?

– Да как везде в Сибири! В основном кирпичные заводики, маслобойни, лесопилки. Есть, правда, две крупных, паровых. Развито мукомольное производство – пять крупных мукомольных заводов, пивоваренное, есть кожевенный и мыловаренный заводы, скотобойни, ну и винокуренный завод, куда же без него!

– А машиностроение?

Лепко с интересом посмотрел на молодую императрицу, мол, откуда она слова-то такие знает?

– Из более или менее крупных – фабрика «Энергия» и завод Рандрупа.

– «Энергия» – это что? – поинтересовалась императрица.

– Это сельхозтехника, в основном для зернообработки. Завод Рандрупа – тоже сельхозтехника, сеялки, веялки, плуги и другое. Накануне войны начали собирать швейные машинки «Зингер» и ремонтировать пароходы, а с началом войны – снаряды делали, бомбометы. Больше двухсот человек работало у Сергея Христиановича. Супруга его, Александра Михайловна, санаторий для туберкулезных детей организовала. Первый в Сибири. Первая дама в Омске, кстати, севшая за руль автомобиля.

– Что вы говорите? – ахнула императрица. – Я так мечтаю научиться водить авто!

«Господи, – подумал Лепко, глядя на нее, – девочка ведь совсем!»

– А где они сейчас, Николай Иванович?

– Как где? Сергей Христианович, думаю, на заводе, а Александра Михайловна – дома, с детьми.

– Так они не уехали? Отлично, – обрадовалась императрица, – надо мне с ним поговорить. Очень надо! А Рандруп, он что, он иностранец?

– Датчанин.

– Ну, я думаю, мы с ним найдем общий язык! Я ведь тоже на четверть датчанка!

Императрица что-то записала в своем блокноте, задумалась ненадолго, а затем вновь посмотрела на Лепко.

– Получается, всего два предприятия?

– Больше, конечно, но крупных да – два. На «Энергии» в лучшие времена около сотни рабочих было. А остальные заводики да мастерские – мелочь, пятнадцать – двадцать рабочих, не более. Весной приехали мастеровые из Петрограда с Путиловского завода, привезли станки. В цехах технической мастерской Гидротехнического отдела образовали завод «Сельский работник».

– И что?

– Ничего. В июне разбежались кто куда. Большинство ушло с большевиками.

Николай, слушая их разговор, пытался вспомнить, сохранились ли эти предприятия в Омске будущего. По всему выходило, что «Сельский работник» – это будущий Сибсельмаш, а завод Рандрупа – Агрегатный завод Минавиапрома.

– Николай Иванович, а почему вы ничего не сказали о железнодорожных мастерских? – поинтересовалась императрица.

– Да как-то машинально, – развел руками Лепко, – вы спросили о промышленности города, вот я и...

– А железнодорожные мастерские разве не в городе? Они же возле вокзала.

– Территориально в городе, но к городу никакого отношения не имеют. Это собственность Омской железной дороги, как и шпалопропиточный завод в Куломзино. А так да, крупнейшее предприятие в Омске, да и, по-моему, на всем Транссибе. Во всяком случае, паровозное депо точно самое большое в Сибири – пятьдесят стойл! Накануне войны в мастерских работало без малого полторы тысячи человек, а с депо – почти две тысячи. Сейчас меньше, конечно.

Лепко тяжело вздохнул.

– Тут ведь какое дело. Нам удалось заключить договор о поставке какого-то количества угля из Челябинска, но возникла проблема – нет паровозов. Обратились в управление Омской железной дороги. Договорились, все согласовали. Первые два паровоза, что выйдут из ремонта, выделят под перевозку угля. Управлению тоже замерзать не хочется.

– И что?

– Да ничего! Забастовка эта клятая все карты спутала!

– Какая забастовка? – напряглась императрица.

Николай удивился – никакой забастовки в его истории в это время в Омске не было, было восстание в декабре, но это позже. Видимо, что-то здорово изменилось, что подполье активизировалось раньше. И, скорее всего, эсеровское.

«Ну да, – догадался Николай. – Манифест о военном положении, запрет деятельности политических партий. При Колчаке ничего этого не было».

Со слов Лепко выходило, что железнодорожные мастерские бастуют уже второй день. Причем рабочие заняли предприятие. Депо пока работает, но, похоже, тоже скоро встанет и тогда остановится движение по Транссибу. На вопрос императрицы о причине забастовки Лепко ответить не смог. Объяснил, что сегодня в мастерские выехал начальник Омской железной дороги Козырев. К полудню должен подтянуться и полковник Волков с казаками – усмирять. Забастовки-то запрещены.

Услышав эти слова, императрица схватилась за телефонную трубку.

– Шура! Полковника Волкова ко мне, немедленно!

XIV

Полковник Волков с утра находился в приподнятом настроении. Повышение в чине, и не от каких-то там временных, а от настоящей императрицы, а в том, что она настоящая, он был уверен. Пусть кто-то болтает об узурпации власти, вспоминает закон Павла Первого, ерунда это все! Правит тот, за кем сила. А сила за ней, во всяком случае, здесь, в Сибири. Добавляли положительных эмоций и начавшееся наступление, и улыбка дочери. Мог ли он мечтать о таком: казачка – фрейлина императрицы! Его дочь! Солнечная погода, легкий морозец – все радовало. Не портила настроения даже предстоящая карательная акция в железнодорожных мастерских. Еще чего – бунтовать вздумали мастеровые! По дороге из военного министерства он решил заглянуть в императорский дворец, как теперь в Омске стали называть дом генерал-губернатора.

Полковник перекрестился на Императорский штандарт, развевавшийся над дворцом, спешился и столкнулся в дверях с маленьким корнетом – новым флигель-адъютантом государыни.

– Ой! Извините, господин полковник, – воскликнул корнет и, узнав Волкова, обрадованно продолжил: – Прекрасно, что я вас встретил. Государыня требует вас сей же час к себе.

Войдя в кабинет императрицы, Волков поморщился при виде Лепко. Не то чтобы он не любил городского голову, а просто в последнее время устал от его назойливости. В городском хозяйстве казак ничего не понимал, и вопросы, с которыми к нему постоянно обращался Лепко, его раздражали. Поэтому он только кивнул городскому голове, правда со словами: «Доброе утро, Николай Иванович!», и при этом демонстративно пожал руку Мезенцеву.

– Господин полковник, может быть, вы обратите внимание и на меня? – По этим словам императрицы Волков понял, что у нее плохое настроение.

«Небось нажаловался, шпак», – подумал он, щелкнув каблуками.

– Я полностью в вашем распоряжении, государыня.

– Прекрасно! Расскажите мне, куда вы собрались?

– Бунтовщиков усмирять! – делая придурковатый вид, рявкнул Волков.

В другое время императрица бы посмеялась над его выходкой, но сейчас ей было не до смеха. Увидев, как темнеют ее глаза, полковник побледнел.

– Забастовка в железнодорожных мастерских, Мария Николаевна, – не дожидаясь вопросов, заговорил он, – я поднял дежурную сотню. Выдвинемся туда и разберемся. Всыплем зачинщикам плетей!

– А какая причина забастовки?

– А какая разница? Все одно – бунт и измена. Нарушение указа о военном положении!

– Понятно. – Императрица вновь сняла трубку. – Шурочка, распорядитесь, чтобы приготовили мой автомобиль.

– Вы туда собираетесь? – изумился Лепко.

– Я бы не советовал, – поддержал его Волков, – не царское это дело.

– Что же мне делать, если мужчины, на которых возложены обязанности поддержания безопасности и спокойствия в городе, со своими обязанностями не справляются? Ты тоже считаешь, что мне не нужно вмешиваться? – неожиданно повернулась она к Николаю.

– Я? – удивился он.

– Ты, ты! Ты ведь рабочий, наверное, и бастовать приходилось?

– Нет, не приходилось, – усмехнулся Николай, – но наслышан про эти дела.

– И что же?

Николай сообразил, что таким образом Маша пытается получить от него какой-нибудь совет, помощь, чтобы разобраться в ситуации.

– В большинстве случаев причины забастовок экономические. Но всегда находятся личности, которые пытаются половить рыбку в мутной воде. Думаю, что в мастерских так и есть, искры тлели, а кто-то догадался раздуть пожар. Кто, можно предположить. Недовольных манифестом о военном положении пруд пруди, но думаю, что это эсеры.

– Почему?

– Большевиков здорово подчистили, загнали глубоко в подполье, да и мало их. А эти господа еще вчера ходили гоголем. Болтать они умеют, причем убедительно болтать. И безответственно.

Через полчаса из ворот дворца в сопровождении полусотни казаков выехал автомобиль.

– Царица поехала, – шептались люди на Дворцовой улице.

Перепутать императорский выезд с чьим-либо было невозможно. Второго такого автомобиля в Омске не было. Когда Николай увидел этот «Кадиллак», доставленный в Омск поездом американского Красного Креста, то просто обалдел. Он хорошо помнил, что в другой истории американцы действительно подарили такой автомобиль Колчаку, но на известном зимнем снимке верховный правитель сидел вроде бы в другой машине, с открытым кузовом. Или же штатный кузов ландоле оказался неудобным и его разобрали? Больше всего Николая поразило техническое совершенство этой модели 1916 года, вобравшей в себя последние достижения американского автопрома. Аккумулятор, генератор и электростартер в системе зажигания, электрические фары, салон, отделенный от водителя стеклом, телефонный аппарат для связи с водителем. Умопомрачительное замшевое сиденье в салоне, обивка дверей и потолка из светлой замши, серебряные (посеребренные, конечно) ручки. Словом, заморский шик во плоти! Когда Маша увидела автомобиль, она сомлела от восторга.

Поразительное дело, абсолютно скромная девушка, воспитанная в аскетических традициях, без каких-либо излишеств, тем не менее прекрасно знала и понимала, что такое роскошь. Да, как и ее сестры, она спала на жестких «солдатских» кроватях, укрываясь простым тонким одеялом. Не имела никаких излишеств в одежде. Когда в свое время Николай Петрович изучал фотографии царской семьи, ему казалось, что сестры донашивают вещи друг друга. Великие княжны жили парами в небольших комнатах второго этажа Александровского дворца. Спускаясь вниз, на первый этаж, они попадали в роскошную обстановку гостиных и кабинетов. И они, разумеется, привыкли к этому. Как известно, роскошь засасывает. Но можно ли винить Машу в этом? Николай вспомнил, как в своей другой жизни пересел с «девятки» на «Дэу Эсперо». Первое время он балдел не столько от технических характеристик машины, а именно от комфорта! Сейчас, сидя на переднем сиденье рядом с шофером, закрытый от морозного ветра лишь кожаным верхом да лобовым стеклом, он бы с удовольствием переместился назад, в салон, на мягкое замшевое сиденье, на котором сейчас подле императрицы чинно устроился Лепко.

Автомобиль быстро проскочил Дворцовую и Атамановскую улицы и выехал на огромную площадь перед Городским вокзалом. Слева мелькнуло величественное здание Управления Омской железной дороги, а справа – подъездные пути возле вокзала, забитые классными вагонами и теплушками, использовавшимися в переполненном беженцами Омске в качестве жилья. Мелькнули последние строения города, и дорога потянулась вдоль вала военного лагеря на южной окраине Омска.

«Аккуратно ведет, – подумал Николай, глядя на унтера-сверхсрочника, крепко сжимавшего в руках руль, – даже слишком аккуратно. Боится чего-то?»

– Давно за рулем? – поинтересовался он у водителя.

– Десятый год пошел, вашбродь, – ответил тот.

– Какой я тебе вашбродь, – хмыкнул Николай, – такой же унтер-офицер, как и ты.

Водитель удивленно покосился на соседа. Одежка офицерская, хоть и без погон, опять же подле государыни, и с ней запросто. Неужто и вправду из простых? Значит, правду говорят, что для государыни знатность ничего не значит, и что во фрейлинах у нее казачка да крестьянка?

– Тебя как зовут? – спросил Николай.

– Петр.

– А по батюшке?

– Федорович.

– Вот и отлично, я тебя буду звать Федорыч, а ты меня Николаем кличь, или Кольшей. Не обижусь. Ты чего-то боишься, Федорыч?

– Аппарат такой водить еще не доводилось. Пятьдесят пять сил, моща-то какая! Вот и осторожничаю. А ты что, водить умеешь?

– Умею, – кивнул Николай, – мне тебя на досуге надо будет поучить кое-чему.

– Чему это? – насупился Федорыч.

– Ты же опытный шофер, должен понимать, кого возишь. Ситуации могут быть какие угодно, и надо уметь из них выбираться. Ты вооружен?

– Нет. А зачем?

– Затем, что, когда везешь государыню, я всегда рядом буду, и работать мы будем в паре. Я, в случае чего, могу тебя подменить, а ты должен уметь поддержать меня. Поэтому со следующей поездки, чтобы имел при себе наган, а лучше – пистолет. И карабин надо где-нибудь разместить.

– Умышляет, что ли, кто против государыни?

– Умышляет или нет, а готовыми надо быть ко всему.

– Чего ж, это верно! Береженого Бог бережет!

– Вот-вот, а не береженого конвой стережет!

Автомобиль проехал по мостику над железной дорогой, мелькнули какие-то постройки, и Николай увидел прямо перед собой здание заводоуправления. За ним виднелись кирпичные корпуса мастерских и высокая дымовая труба. Заводоуправление он узнал сразу, только сейчас оно было не крашеным, а из красного кирпича, но стояло там же, где и должно было стоять. Когда он его видел в последний раз в своем будущем, здание было окрашено в бело-желтые тона. Во время учебы в институте военная кафедра организовала студентам экскурсию на Омсктрансмаш, который тогда еще именовался заводом имени Октябрьской революции. В старых цехах они не были, автобус сразу поехал вглубь заводской территории, на месте которой сейчас было чистое поле. От воспоминаний у Николая немного защемило сердце. Автомобиль остановился.

Неподалеку от самого большого, сборочного корпуса мастерских, стояли несколько человек с винтовками – стрелки охраны, а подле них группа людей в черных железнодорожных и серых офицерских шинелях. И те, и другие остолбенело взирали на вылезающую из автомобиля императрицу.

– А, и генерал Менде здесь, – произнесла она, протягивая генерал-губернатору руку для поцелуя.

Главным среди железнодорожников оказался начальник Омской железной дороги Иван Афанасьевич Козырев. Подле него суетился полный человек, тоже в железнодорожной шинели, с лоснящимся неприятным лицом и бегающими глазками – начальник мастерских. После приветствий и знакомства императрица задала главный интересовавший ее вопрос о причинах забастовки.

– Позвольте доложить, ваше императорское величество, – залебезил начальник мастерских, – известное дело-с, мастеровые хотят меньше работать-с и больше получать-с! Вконец охамели, и смутьяны воду мутят, призывают потрясти, так сказать, основы-с.

Он еще что-то говорил, но императрица уже не слушала.

– А вы что скажете, Иван Афанасьевич?

Начальник дороги только развел руками.

– Понятно! – Императрица поправила платок и решительно направилась ко входу в цех.

Николай, для которого решительность Маши оказалась неожиданностью, в растерянности двинулся за ней. Еще больше растерялись остальные.

– Мария Николаевна, – ахнул Волков, – что вы делаете?

Но императрица только отмахнулась.

– Оставайтесь на месте, будете нужны, позову!

Прорезанная в воротах дверь сборочного цеха гулко ахнула за ними, отрезая обоих от внешнего мира. По сравнению с улицей, в цеху было темно, сквозь закопченные окна в крыше свет пробивался с трудом. Электрического освещения не было, дополнительный свет давало только пламя от горевших в нескольких бочках старых шпал, одновременно наполняя воздух резким запахом сгоревшего креозота. Дух в цеху стоял тяжелый. В нем смешались запах машинного масла, раскаленного металла и дыма с запахом нескольких сотен человеческих тел. Судя по всему, в цех набились рабочие всех мастерских – никак не меньше тысячи человек.

«Ну да, – подумал Николай, – вдохнуть-то все стараются кислород, которого тут и так мало, а выдохнуть норовят углекислый газ».

Маша отреагировала на ударивший ей в нос тяжелый дух цеха по-своему:

– Боже мой, какая вонь! – громко сказала она.

Этот ее возглас, вкупе с грохотом закрывшейся двери, обратил на них внимание. Толпа отвлеклась от оратора, что-то уверенно ей вещавшего, и сотни глаз уставились на Машу и Николая.

– Часом, не адресом ли ошиблась, барышня? – насмешливо спросил кто-то.

Маша молча пошла на толпу, и люди, не ожидавшие такой спокойной уверенности от хорошо одетой молодой девушки, раздались в стороны, пропуская ее и следовавшего за ней Николая в середину цеха, к импровизированной трибуне, которой служил большой металлический ящик. На нем и маячил оратор – молодой парень в видавшей виды студенческой шинели, взлохмаченный и небритый. Эта демонстративная неряшливость, по-видимому, должна была делать его облик близким к народу, но получалось как-то не очень. Во всяком случае, Николаю сразу стало понятным и отнюдь не рабочее происхождение оратора, и его национальная принадлежность.

– Ты кто будешь, девонька? – поинтересовался пожилой рабочий, стоявший рядом с трибуной.

– Я ваша царица! – громко ответила Маша.

В толпе засмеялись.

– Как же, – крикнул кто-то, – дождешься ее!

Из толпы раздались еще выкрики с довольно оскорбительным содержанием в адрес императрицы.

«Откуда им знать-то ее, – подумал Николай, – телевизора-то нет!»

Тем временем в первый ряд стоявших у трибуны протиснулся человек в шинели инженера, лет тридцати, с приятным открытым лицом. Увидя Машу, он побледнел и снял с головы фуражку.

– Ваше императорское величество!

Толпа ахнула, а Николай, шагнув вперед, крикнул:

– Шапки долой перед государыней!

Повинуясь его крику, а больше поведению инженера, которого, судя по всему, уважали, рабочие обнажили головы.

– Это провокация, товарищи! – забрызгал слюной оратор. – Царица сейчас во дворце, кровь народную пьет!

– Ага, просто стаканами хлещет! – заметила Маша, забираясь на трибуну. – И ведь даже не закусывает, стерва!

В толпе засмеялись.

– Товарищи! – оратор сделал последнюю попытку завладеть вниманием толпы, явно переключившимся на стоявшую рядом с ним девушку. – Все на улицу! Под красным знаменем пойдем в город! Пусть трепещут...

– Ты что, дурак? – перебила его Маша.

Опешивший от простоты вопроса, оратор не нашелся что ответить.

– Ты на что людей подбиваешь? – продолжила она. – Мастерские оцеплены казаками и солдатами!

Оратор хотел было что-то ответить, но Маша не дала.

– А вы-то, взрослые люди, семейные, – обратилась она к толпе, – вроде умные все, а слушаете этого проходимца. Он вас на улицу выведет под шашки, под штыки. Вы кровью умоетесь, а он сдристнет загодя, а потом докладывать будет своему партийному начальству, как он хорошо все устроил и дураков-мастеровых под пули вывел. Так ведь?

Маша повернулась к оратору, а Николай, заметив, что у нее дергается щека, хотел было забраться на трибуну, но не успел.

– Ты на что людей подбиваешь, сволочь эсеровская? – Неожиданно для всех Маша коротко размахнулась и кулаком в серой замшевой перчатке врезала студенту по лицу. Тот ахнул, взмахнул по-птичьи руками, стараясь удержать равновесие, но не смог и свалился с трибуны под хохот рабочих. Маша несколько секунд смотрела на хохочущую толпу, а затем расхохоталась сама. Отсмеявшись, она соскочила с ящика и обратилась к окружившим ее рабочим:

– В чем причина забастовки?

Толпа загудела, раздались выкрики. Маша подняла руку и шум стих.

– Я хочу разобраться и понять. Прошу спокойно объяснить, в чем причина забастовки.

Стоявший рядом пожилой рабочий, комкая кепку, стал сбивчиво что-то объяснять, но получалось у него плохо. Инженер, протиснувшись в первый ряд, обратился к Маше:

– Ваше императорское величество!

– Давайте без титулов, просто Мария Николаевна. А вы кто?

– Старыгин Петр Петрович, начальник литейного цеха, а это, – он указал на замолчавшего рабочего, – Нефедов Кузьма Спиридонович, мастер сборочного.

– Петр Петрович, вы можете объяснить?

– Да. Дело в выплате жалованья. Рабочим с сентября не полностью выплачивают заработную плату. Аванс выдают, а под расчет – ничего. Кроме того, не оплачивают сверхурочные. А это тоже немалые деньги!

– Рабочие так много работают сверхурочно?

– Много. Заказ большой, а людей не хватает. Поэтому и работают мастерские чуть ли не круглосуточно и без выходных.

– Я вижу в цеху много женщин и детей. Зачем они здесь?

– А что ж делать-то? – вздохнул пожилой рабочий. – Денег-то на жизнь не хватает, вот и нанимаются бабы на черную работу. Берут их охотно – платят-то вдвое меньше против мужиков. А детишки, с кем их оставить-то? Вот и трутся тута, кто постарше помогают, топки чистят, дымовые коробки. Взрослому туда лезть трудно, а этим – запросто. А младшие – вона у бочек греются.

Он кивнул головой через плечо, указывая куда-то в угол цеха. Императрица неожиданно пошла туда, просто шагнув на толпу, сразу раздавшуюся в стороны. В углу цеха у трех металлических бочек, в которых горели доски, нахохлившись, сидели два десятка малышей, по виду не старше пяти лет.

– Боже мой! – ахнула императрица, схватившись за щеки. – Но так же нельзя!

– В казарме холодно, начальство дров не дает, – пояснила одна из женщин. Несколько их стояли подле детей и смотрели на императрицу с вдруг проснувшейся надеждой, хотя бы на женскую солидарность, что ли.

Николай почувствовал, что и отношение толпы к Маше тоже изменилось – враждебное вначале, оно стало более дружелюбным. Не было в ней барского отчуждения. Искренность, с которой молодая императрица пыталась разобраться в их нуждах, отношение ее к детям, подкупали самых угрюмых и уже ни во что не веривших людей.

– Коля, – Маша повернулась к Николаю, – иди, позови их всех, начальника мастерских и начальника дороги, Волкова, Менде, Лепко, всех.

Видя, что Николай напрягся, не желая оставлять ее одну, она повторила:

– Иди, Коля! Со мной ничего не будет, я буду ждать их здесь.

Через несколько минут все перечисленные Машей, а также присоединившийся к ним полковник Познанский и трое казаков стояли перед императрицей.

Именно что императрицей. Николай увидел, как вытянулись лица рабочих – только что с ними разговаривал совсем другой человек. Умом они, конечно, понимали, что это императрица, но в остальном... С ними только что говорила, задавала вопросы, слушала их ответы обычная девушка. Обликом своим – скромное серое пальто, домотканый крестьянский платок, – она почти не отличалась от обычных городских барышень, работавших в заводоуправлении. Но сейчас перед ними и перед всеми этими начальниками, полковниками и генералами стоял совершенно другой человек. Прямая спина, вскинутый подбородок, взгляд, устремленный куда-то поверх голов, и чужой, звякнувший металлом голос:

– Извольте объясниться, господа! Иван Афанасьевич, почему рабочие не получают деньги?

Начальник Омской железной дороги растерянно развел руками.

– Ваше императорское величество, поверьте, все деньги переводились вовремя. Я еще вчера специально проверил бухгалтерские документы.

Козырев не отвел глаз от пристального взгляда императрицы. Он явно не врал. Да и по начальнику дороги было видно, что не нужно ему это.

– Вы получали деньги? – Императрица повернулась к начальнику мастерских.

– Все выплачено до копейки! Кого вы слушаете, ваше императорское величество? Это быдло пьяное? Они до шестисот рублей зарабатывают, а им все мало! Работать не хотят, а только деньги в кабаках спускать! Висельники!

Императрица вопросительно посмотрела на Старыгина.

– Рабочие часть зарплаты и сверхурочных не получали, Мария Николаевна, а вот инженеры и работники заводоуправления получили. Стало быть, деньги в мастерские пришли. Что касается шестисот рублей, то это жалованье мастеров и наиболее высококвалифицированных рабочих. Чернорабочие не получают и двухсот рублей, а женщины и того меньше. Основная масса рабочих получает около трехсот рублей.

– Комнату в Силиверстовском поселке снять триста рублев стоит! – крикнул кто-то. – А потом на что жить?

– М-мария Н-николаевна, – заикаясь от волнения, заговорил пожилой рабочий с кепкой, – цены-то растут. Полпуда картошки – двадцать рублев! А у меня семья – пять ртов, надолго ли хватит? Пуд муки – пятьдесят, яйца – по рублю штука! Жить-то как?

По лицу рабочего потекли слезы.

– Бухгалтера сюда!

Казаки опрометью бросились выполнять приказ. У бухгалтера, тщедушного мужчины в очках и классических черных нарукавниках – казаки притащили его, в чем был, – от страха подгибались ноги. Исходя из принципа, что лучше признаться во всем и сразу, он повалился императрице в ноги и, указывая рукой на начальника мастерских, заголосил:

– Это он все! Он предложил деньги не выплачивать, а покрутить в банке! Не по своей воле, матушка-государыня!

Бухгалтер заплакал.

– Да, – заметил Познанский, – при нынешней инфляции можно неплохо нажиться.

– Это правда? – Императрица повернулась к начальнику мастерских.

Тот заюлил, забормотал что-то невнятное, а затем решил перевести стрелки на Старыгина.

– Кого вы слушаете, ваше императорское величество, он же красный, большевик!

– Я не большевик, – грустно улыбнулся Старыгин, – просто меня удручает бедственное положение рабочих. От людей, с которыми я работаю, требуют полной отдачи, но при этом по-прежнему считают их скотом.

Кто-то дернул императрицу за юбку. Снизу вверх на нее смотрели печальные детские глаза. Девочка лет семи, худенькая, с торчащими из-под платка косичками.

– Тетенька, у тебя хлебушка нет? – спросила она.

Где-то рядом ахнула женщина, по-видимому, мать. Маша присела на корточки и, зубами стянув с рук перчатки, взяла в свои ладони холодные детские руки.

– Нет у меня хлебушка, дорогая моя, – дрогнувшим голосом произнесла она, и тут же, обернувшись к стоявшим за ее спиной начальникам и генералам, спросила: – Есть что-нибудь?

– Вот, государыня, сахарок есть, – урядник протянул Маше руку с раскрытым платком и кусочком сахара на нем, – сладкий.

Николай узнал его, это был тот самый урядник из Сводного казачьего полка, с которым Маша разговаривала у гостиницы «Россия». И Маша узнала его.

– Спасибо, Мартемьян Васильевич!

Девочка лизнула сахар и улыбнулась.

– Спасибо, тетенька, я малышне дам, можно?

– Конечно, можно, родная моя!

Императрица, распрямившись, медленно повернулась к начальнику мастерских. Глаза ее быстро темнели от гнева.

«Она его убьет, – подумал Николай, – ребенка она ему не простит!»

В подтверждение его мыслей, Маша схватила стоявшую у бочки «занозу» – стальной прут, которым, по-видимому, ворочали горевшие в ней доски, и молча бросилась на начальника цеха. Николай успел схватить ее за запястье и не дать нанести удар. Начальник мастерских шарахнулся от разъяренной императрицы и упал. Маша, таща за собой Николая и не имея возможности нанести удар «занозой», стала бить начальника мастерских ногой в бок.

– Сука, вор! – кричала она. – М*дак, выб**док сраный!

Николаю никак не удавалось оттащить Машу от корчившейся в ее ногах фигуры, пока ему не помог подскочивший урядник.

– Матушка-государыня, не пачкай ножки об эту падаль! – бережно, но крепко он ухватил императрицу под другую руку. Вдвоем с Николаем они наконец-то сумели оттащить Машу от начальника мастерских. Она посмотрела на бледного как мел полковника Волкова абсолютно черными глазами.

– Повесить!

Инженер Старыгин закашлялся, а Познанский тихо сказал:

– У него трое детей, Мария Николаевна.

Императрица помолчала.

– Выпороть и уволить без права работы на железной дороге! Проверить, нет ли за ним подобных дел. Если есть – пусть возместит! Что-то не так, полковник Волков?

– Пороть дворянина, – Волков развел руками, – как-то невместно, Мария Николаевна.

– Вот как, невместно? Пороть мужиков – вместно, а проворовавшегося дворянчика – невместно? У него что, задница какая-то особая?

– Не по чину мне, – тихо проговорил Волков.

– А мне – по чину! Вам дворян пороть нельзя, верно, а мне – царице – можно! Моя власть – от Бога, ваша – от меня! Так?

Волков кивнул:

– Так!

– Сколь плетей-то, ваше императорское величество? – спросил урядник.

– Вам виднее, вы в этих делах опытнее меня. Только до смерти не запорите! И чтобы я больше этого гада не видела!

В цеху стало тихо. Императрица несколько минут о чем-то сосредоточенно думала. Ей никто не мешал. Да что там – люди боялись дышать.

– Вот что. – Императрица сдвинула платок назад, ей было жарко, а стоявшие вокруг нее люди увидели седые волосы на голове молодой девушки. Судорожный вздох пронесся по цеху.

– Вот что, – повторила императрица, – полагаю, будет правильным ввести военное положение на железной дороге и приравнять железнодорожников и рабочих железнодорожных мастерских к солдатам и офицерам Действующей армии. Соответствующий указ я подготовлю.

Николай удовлетворенно вздохнул. Маша сделала то, о чем он с ней уже много раз говорил, ссылаясь на опыт Великой Отечественной войны.

– Это дает вам много привилегий, – императрица обвела рабочих взглядом, – с января будете получать заработную плату золотом, вас поставят на довольствие – будете получать продовольственные пайки, вас не будут призывать в армию. Но и обязанностей и ответственности добавится. Бастовать нельзя ни в коем случае, за прогулы – трибунал, и так далее.

Императрица повернулась к начальнику дороги:

– Иван Афанасьевич, все деньги выплатить в течение недели. Думаю, что в сложившихся обстоятельствах будет правильным назначить начальником мастерских Петра Петровича Старыгина. Он пользуется доверием рабочих, а это важно.

Козырев не возражал.

– Петр Петрович, – обратилась императрица к Старыгину, – женщинам повысить оплату труда до уровня мужчин, организовать детский сад.

– Детский сад???

– Да! Найдите свободное помещение, если надо, сделайте ремонт, надеюсь, среди женщин найдутся те, кто захочет возиться с детьми, пока их родители работают. Среди беженцев есть учителя, курсистки, – императрица повернулась к Лепко. – Николай Иванович, займитесь этим. Детей постарше нужно учить грамоте.

– Хорошо, Мария Николаевна, – Лепко что-то пометил в записной книжке.

– А фабрично-заводской комитет у вас есть? – спросила императрица у рабочих.

На нее смотрели десятки растерянно-изумленных глаз. Судя по всему, от этого вопроса рабочие просто обалдели.

– Ясно, нет. Надо организовать, только заниматься он должен не политикой, а бытовыми вопросами. Например, организуйте обмен с крестьянами близлежащих деревень. Продразверстка отменена, у крестьян появятся излишки продуктов. Для вас ничего не стоит в свободное время изготовить какой-либо инструмент – лопаты, вилы, топоры. Отремонтируйте им, если нужно, технику – сеялки, веялки всякие разные. Плуги. А взамен – продукты для многодетных семей и молоко. Обязательно молоко для детей и кормящих матерей!

– Господи, – глухо ахнула в толпе какая-то женщина, – спаси тебя Христос, государыня!

– А еще у меня к вам личная просьба, – продолжила императрица, – нам очень срочно нужны два паровоза. В Омске мало топлива на зиму, господа большевики не побеспокоились, а город замерзает. Городские власти купили уголь в Челябинске, но вывезти его не могут – нет паровозов. Я прошу вас как можно быстрее отремонтировать два паровоза.

– Сделаем! – загудела толпа. – Для тебя, государыня, все сделаем! Проси чего хошь! Круглые сутки будем работать!

– Ну, вот и хорошо. – Императрица улыбнулась и собралась уже уходить, как вдруг, протиснувшись между рабочими, около нее остановилась давешняя девочка, ухватила ее за юбку и, глядя снизу вверх, очень серьезно сказала:

– Тетенька, а ты хорошая!

Маша опять присела и, улыбнувшись ребенку, спросила:

– Как тебя зовут?

– Маша.

Императрица прижала девочку к себе.

– Значит, мы с тобой тезки! Я тоже Маша.

Взяв ее ладонями за щеки, она заглянула ей в глаза и произнесла:

– Я обещаю тебе, что ты никогда больше не будешь голодать! Никогда больше! – Выпрямилась и пошла прочь, с трудом сдерживая слезы.

XV

Они сидели в ее кабинете во дворце и старались не смотреть ей в глаза. Все – Козырев, Менде, Волков и Лепко. Покидая мастерские, императрица приказала им всем следовать за ней. Она понимала, что унизила их, и что из этого положения нужно как-то выходить, поскольку все эти люди были ей нужны. Злость уже ушла, осталось щемящее чувство пережитого страха и обида. И эти чувства – страх и обида – выплеснулись наружу совершенно неожиданно – императрица заплакала.

– Что вы сидите, как надутые индюки, – всхлипывая, она размазывала слезы по щекам, – почему я все должна делать сама? Я думала опереться на вас, а вы... Эх вы, мужчины! Скоро мне придется пьяные драки в трактирах разбирать, да?

Явно звучавшая в ее голосе обида и эти слезы возымели свое действие. Все в один голос стали успокаивать ее, признавать свои ошибки и обещать их впредь не допускать.

– Иван Афанасьевич, – обратилась императрица к Козыреву, – вы ведь опытный управленец, как же вы проглядели этого негодяя.

– Каюсь, Мария Николаевна, слышал про него, что нечист на руку, но не придал этому значения. А оно вот как все вышло.

– Вы на дороге за все отвечаете, особенно теперь. Повысьте требовательность к людям, особенно к чиновникам. С рабочих и железнодорожников тоже требуйте, но строго в рамках закона. Ну а вы, Михаил Константинович, – императрица укоризненно посмотрела на Менде, – мне казалось, что мы с вами поняли друг друга.

– Мария Николаевна, – у Менде от волнения дрожал голос, – я все понял еще в прошлый раз, поверьте. Но до мастерских руки не дошли, считал, что это не совсем мое, все-таки железная дорога, а тут эта забастовка.

Менде был раздавлен, и императрица, видя это, не стала его ругать.

– Поймите, Михаил Константинович, дорогой, – мастерские, да, принадлежат железной дороге, но люди-то нет. Они живут в Омске, а это уже ваша епархия, и Николая Ивановича, и военного коменданта. Вам вместе надо работать, а у вас это пока не очень получается. Заинтересовать людей надо, а не заставлять, тем более так. Выпорем, шашками порубаем! Кого? Кого вы, Вячеслав Иванович, шашками собрались рубать? Таких же русских, как вы? Они рвутся из тяжкой доли, а вы их шашками? Это уже не забитая темная масса! Они свет увидели, и наша задача не погасить этот свет, а вырвать его из рук большевиков и светить самим!

Обсуждение происшедшего и определение мер, дабы ничего подобного более не повторилось, причем не только в Омске, но и по всей Сибири, затянулось часа на три. Прощаясь, императрица попросила Волкова задержаться.

– Вы очень разочаровали меня, Вячеслав Иванович! – грустно сказала Маша.

Волков встал и вытянулся во фронт.

– Я докладывал, что не гожусь в коменданты! Прошу отправить меня на фронт, на любую должность!

– На фронт? Так просто? А кто будет помогать мне здесь, в тылу?

В дверь просунулось испуганное личико Маруси Волковой. Маша усмехнулась.

– Зная ваш характер, я не хочу сделать свою фрейлину сиротой.

Она задумалась на минуту, а потом позвала Марусю.

– Что ты трешься под дверью, не съем я твоего отца. Там, на улице должен быть казак, урядник из Сводного казачьего полка. У него башлык на папахе такой красный. Позови его!

Через пять минут урядник Курганов стоял навытяжку перед императрицей.

– Скажите, Мартемьян Васильевич, а есть еще в Омске и окрестностях казаки, служившие в Сводном полку?

– Так точно, ваше императорское величество! – гаркнул урядник.

– Ой, да не кричите вы так! И не тянитесь! И титуловать не надо! И вообще, сядьте! Оба!

Волков сразу сел, а императрица, видя, что урядник никак не решается это сделать, указала пальцем на стул.

– Велю, сядьте!

Курганов сел на краешек стула и, видя, что полковник без головного убора, поспешно стащил с головы папаху. От волнения он покраснел до пота.

– И много таких казаков? – продолжила императрица, тоже сев.

– Так это, десятка три наберется. Большинство-то в дивизию пошли, или к атаманам.

«Кстати об атаманах, – подумал Николай, пока не понимая, что хочет от урядника Маша, – пора их отряды разгонять и вливать в регулярные части».

– А что же эти, которые остались?

– Так вроде меня, возрастные. Нам уже вроде как в строй не положено, только в ополчение. Если кто помоложе, то по ранению для строя не годны. Ну и приготовительный разряд.

– Это что такое?

– От 18 до 21 года, – ответил Волков, – малолетки на обучении, до присяги еще.

– То есть в строевых частях, например, в Сибирской дивизии, их нет?

– Нет.

– Как-то странно, по-моему, 19–20 лет вполне подходящий возраст для службы.

– В армию призыв тоже с 21 года, – заметил Волков.

– Но в армию идут совсем неподготовленные парни, а казаков все-таки учат с 18 лет.

– Так заведено, – развел руками Волков, – такой закон.

– Закон и поменять можно, – заметила императрица, – особенно в наших обстоятельствах. Скажите, если поставить в строй 20-летних, как вы говорите «малолеток», некомплект личного состава в дивизии удастся ликвидировать?

– Удастся.

– Ну вот! Но сейчас речь о другом. Скажите, Вячеслав Иванович, меня охраняет все время одна и та же сотня?

– Полусотня, – поправил императрицу Волков, – нет, разные. Из дежурной сотни городовых казаков или из дивизии.

Императрица кивнула, помолчала пару минут, постукивая ноготками пальцев по столу. Потом посмотрела на Мезенцева.

– Мне кажется, что это не очень хорошо.

– Это очень плохо! – подтвердил Николай.

– Чем же это? – вопросительно посмотрел на него полковник.

– Все время новые люди, которых бессмысленно чему-либо учить.

– Чему это казаков надо еще учить? – возмутился Волков.

– Взаимодействовать с автомобилем государыни, с экипажем, с офицерской охраной, со мной, наконец. Обстоятельства могут быть разными. Вот сегодня, например, казаки скакали за автомобилем.

– А где же еще им быть?

– При сопровождении транспортного средства, автомобиля или экипажа, они должны двигаться по бокам, чтобы конями и собой закрывать его.

– Зачем? – еще больше изумился Волков.

– Чтобы лишить стрелка возможности вести прицельный огонь по автомобилю или хотя бы ограничить ему сектора обстрела. Вячеслав Иванович, вы расслабились, война еще не закончена. По мере того, как будет проходить растерянность, связанная с появлением Марии Николаевны, будет возрастать угроза покушений на нее. Поверьте, желающие найдутся! Поэтому конвой императрицы должен быть постоянным, хорошо обученным не шашкой махать, а именно охранять государыню, защищать ее. Если понадобится, то ценой собственной жизни.

Урядник вскочил.

– Я, я готов! Ваше... Мария Николаевна! Я за вас... Только прикажите...

– Спасибо, Мартемьян Васильевич, дорогой мой, я в вас нисколько не сомневалась! Но дело в другом. Вячеслав Иванович, – обратилась она к Волкову, – возрождать Собственный Его Величества Конвой я не хочу, тем более состоял он в основном из кубанцев и терцев. Другое дело – лейб-гвардии Сводный казачий полк! Полагаю, что оренбуржцы, уральцы и забайкальцы смогут выставить по сотне, а сибирские казаки и иркутцы – по полусотне. А там и амурцы подтянутся. Астраханского войска можно сказать, что нет, а семирекам сейчас не до того. Мундиры, надеюсь, у вас остались?

– Так точно, ваше императорское величество, – сияя радостью, ответил урядник.

– Боюсь, людей все равно не хватит, – вздохнул Волков.

– Берите малолеток-добровольцев. Пусть принимают присягу – и в полк, в конце концов им не в бой идти. Да, вот еще что – шефом старого полка был государь император, шефом вновь сформированного полка буду я.

– А знамя?

– В Никольской церкви много старинных знамен, полагаю, можно выбрать. На время, конечно. Полковник Волков!

Волков встал, растерянно глядя на императрицу. Та тоже встала. Встал и урядник.

– Полковник Волков, полк формировать вам, и командовать Собственным Ее Императорского Величества лейб-гвардии Сводным казачьим полком тоже вам.

– Есть, – вытянулся полковник. Лицо его стало пунцовым, даже капельки пота выступили на лбу. Это не шутка – полк лейб-гвардии, да еще с шефом-императрицей.

Отпустив казаков, Маша с грустью посмотрела на Николая.

– Вот так, Коля, Казанский драгунский полк папа́ подарил мне на 14-летие, а этот полк я подарила себе уже сама. Господи, ведь только пять лет прошло.

Она подошла к Николаю и села рядом с ним на диван.

– Коля, что со мной происходит? Ведь я могла его убить!

Николай сразу понял, о чем она говорит.

– Я не могу дать исчерпывающий ответ на твой вопрос, я не врач-психолог.

– Ты считаешь, что я схожу с ума? – перебила его Маша.

– Нет, конечно, дело не в этом. Я думаю, что это последствия пережитого тобой стресса.

– Чего пережитого? – не поняла она.

– Стресса, то есть сильного потрясения. Как следствие – временная потеря памяти, потом проявление неких экстрасенсорных способностей.

– Коля, я не понимаю!

– Я имею в виду неожиданно открывшиеся в тебе способности к гипнозу. Ты ведь обратила на это внимание.

– Да. Это плохо?

– Да нет, ничего плохого в этом нет, но пользоваться этим даром надо крайне аккуратно, чтобы не навредить. Ну и твоя вспыльчивость в отдельных случаях вплоть до потери самообладания, как реакция на чьи-то откровенно преступные действия – это тоже следствие потрясения, пережитого тобой. Во всяком случае, я так думаю. Хорошо бы со специалистом посоветоваться, да где его взять. Надеюсь, со временем это как-то пройдет.

– Господи, – Маша тяжело вздохнула.

– Кстати о Боге, – встрепенулся Николай, – поговори об этом с отцом Сильвестром. Мне кажется, что он что-нибудь сможет посоветовать.

– Коля, не богохульствуй, пожалуйста! Хотя бы при мне! Чтобы поговорить с архиепископом, надо его отловить сначала. Он сейчас, по сути, окормляет пол-Сибири! И вообще...

Маша замолчала, потому что из-за двери раздались громкие голоса. Один из них был голосом Александры Александровны, другой – незнакомым мужским.

– Да подождите же, Святой отец, дайте я доложу! – пыталась остановить кого-то Теглева, но, по-видимому, безуспешно, так как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился высокий чернобородый монах в клобуке.

Пронзительный взгляд его глаз из-под слегка нахмуренных бровей метнулся по кабинету и остановился на Маше. Несколько секунд монах смотрел на нее, а потом со словами: «Слава тебе, Господи! Она!», размашисто перекрестился.

– Отец Серафим! – негромко ахнула побледневшая Маша.

– Узнала, дочь моя! – удовлетворенно констатировал монах.

Императрица опустилась перед ним на колени, отец Серафим сотворил над ней благословляющий крест и произнес:

– Да благословит тебя Господь и сохранит тебя! Да призрит на тебя Господь светлым лицем своим и помилует тебя! Да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!

Маша поцеловала ему руку, а затем крест.

– А ты, сын мой, не нуждаешься в Божьем благословении? – пронзительный взгляд отца Серафима уперся в Николая.

Повинуясь этому взгляду, Николай склонился перед ним.

– Да даст тебе Господь по сердцу твоему и все намерения твои да исполнит, – произнес отец Серафим, осеняя Николая крестным знамением.

– Каким образом вы в Омске, отец Серафим? – обратилась к нему императрица.

– Последние месяцы провел я в Алапаевске, – при этих словах монаха императрица схватилась за щеки, – и как только представилась возможность, поспешил сюда, дабы убедиться в том, что чудо свершилось, и Господь простер длань свою над царской дочерью.

– Меня Коля спас, – прошептала Маша.

– Все в руце Божьей, – отец Серафим буквально сверлил глазами Николая, – и муж сей всего лишь орудие в руках Господа!

– Значит, вы из Алапаевска приехали, – Николай попытался отвлечь монаха от своей персоны. Ему казалось, что еще пара минут и отец Серафим будет знать о нем все.

– Да, сын мой, из Алапаевска, – отец Серафим перевел взгляд на Машу, на лице которой читались страх, боль и немой вопрос.

– Крепись, дочь моя, – отец Серафим вздохнул, – тела мучеников были обнаружены и подняты из шахты. Останки тетушки твоей великой княгини Елизаветы Федоровны оказались совершенно нетленными, равно как и останки князя императорской крови Иоанна Константиновича. На лице великой княгини сохранилось выражение улыбки, а правая рука была сложена благословляющим крестом. Всех мучеников отпели по полному чину и поместили в склеп в Свято-Троицком соборе Алапаевска.

Маша заплакала.

– Поплачь, поплачь, дочь моя, – отец Серафим гладил ее по голове.

«Так вот кто это, – понял, наконец, Николай, – отец Серафим, игумен Серафимо-Алексиевского скита и духовник великой княгини Елизаветы Федоровны. Он отпевал Алапаевских мучеников, а в 1919 году вывез их останки в Пекин, а останки Елизаветы Федоровны и сестры Марфо-Мариинской обители Варвары – в Иерусалим».

Маша затихла. Она сидела какая-то разом потухшая, застывшая от нахлынувших на нее воспоминаний.

– А останки государя, государыни и чад так и не нашли? – Отец Серафим вопросительно посмотрел на Николая.

– Не нашли.

– Но ты ведь, сын мой, знаешь, где они? – отец Серафим жег Николая взглядом.

– Знаю, – честно ответил он.

– Так в чем же дело?

– Не время сейчас.

– А когда наступит время? Через год, два или десять? А неупокоенные останки будут гнить в земле, так что ли? А ты что молчишь, дочь моя?

Маша, робея под взглядом игумена, попыталась объяснить, почему они решили не обнаруживать пока останков ее семьи.

– Ерунда какая-то, – возмутился отец Серафим, – что значит, «где хоронить?» В Екатеринбурге или здесь, в Омске, коли он теперь столица России. Отпеть, как положено, совершить все службы и захоронить в склепе. А вот потом, как только представится такая возможность, со всеми полагающимися почестями перезахоронить. В Петербурге, в соборе Петра и Павла!

«А ведь он, в общем-то, прав, – подумал Николай, – это я что-то намудрил, и Машку сбил с толку».

– Вот именно, намудрил, – от голоса отца Серафима Николай вздрогнул, – ты же все знаешь, руками и мыслями твоими движет Господь, так?

Из-под нахмуренных бровей глаза игумена сердито смотрели на Николая, которому казалось, что отец Серафим читает его мысли, как раскрытую книгу.

– Что значит, все? – растерянно переспросил Николай, взглянув на Машу, и встретив не менее растерянный ее взгляд.

– А все, – усмехнулся отец Серафим, – все, что было, что есть и что будет. И не смотри на нее, это она идет за тобой, аки за поводырем, а не ты за ней!

– Да с чего вы взяли? – попытался сопротивляться Николай.

– Я чувствую! Смотрю на тебя и вижу, что ты не от мира сего!

– Но почему...

– Потому! Другой ты. Может, кому это и не видно сразу, да только не мне!

«Ну да, – подумал Николай, – душевед и душелюб!»

– И в Бога ты не веруешь, и душа твоя... – Отец Серафим внезапно замолчал, продолжая пристально смотреть на Николая, а потом повернулся к Маше. – Ладно, хватит об этом. Поговорим о тебе, дочь моя. Деяния твои угодны Богу! Он, он, Отец наш небесный дал тебе силы и мужество свершить то, что ты свершила. Не бойся ничего, смело иди по выбранному тобой пути! Я буду рядом, буду поблизости, дабы помогать тебе нести сей крест! А теперь я пойду! Надобно мне посетить архиепископа Сильвестра, многое с ним обсудить и помолиться.

Отец Серафим шагнул к двери.

– А правда, – не выдержав, задал Николай мучивший его вопрос, – что только у великого князя Сергея Михайловича были огнестрельные раны?

– Правда, – ответил игумен, с интересом глядя на Николая.

– О чем это говорит? – спросила Маша.

„Молодая гвардия“! Ну и чем большевики лучше фашистов?» – подумал Николай, а вслух сказал:

– Это говорит о том, что остальных сбросили в шахту живыми, и они медленно погибали там от увечий и голода.

Маша опять заплакала.

– А ведь я не говорил ничего о великом князе, – палец отца Серафима уперся в грудь Николая, – а ты знаешь! Ты все знаешь!

– Нет, не все, многое, но не все!

– Еще поговорим, – отец Серафим остановился возле двери, – береги ее! А ты слушайся его во всем, ибо сказано: «Жена да убоится мужа своего!»

Отец Серафим строго взглянул на них и вышел, оставив молодых людей в полном, как сказали бы в наше время, ауте.

За дверью послышались голоса: «Благословите, святой отец!»

«И что это было?» – подумал Николай.

– Коля, мне кажется, отец Серафим прав, – Маша вопросительно посмотрела на него.

– В чем?

– В том, что надо захоронить... моих.

– Прав, конечно. Что-то мы перемудрили, действительно, временно захоронить в склепе в Екатеринбурге или в Омске. Под церковными крестами все лучше ждать окончательного упокоения, чем на переезде, под деревянной гатью.

– Спасибо, Коля, – Маша прижалась к нему и поцеловала.

Спустя полчаса отец Серафим уже сидел в кабинете архиепископа Сильвестра и рассказывал ему о событиях в Алапаевске. Ответив на все вопросы архиепископа, он помолчал, испытующе глядя на него, и сказал:

– Посетил я нашу юную государыню. Помню ее еще совсем девочкой, довелось в 1910 годе мельком увидеть в Царском Селе.

– И?

Отец Серафим подался вперед и впился взглядом в отца Сильвестра.

– Чистое и в помыслах своих непорочное дитя, нуждающееся во всемерной поддержке Православной церкви, нас с вами, слуг Божьих!

– Согласен с вами! – закивал головой архиепископ.

– Подчеркну, именно в поддержке, а никак не в наставлениях и советах. Советчик у нее уже есть!

При этих словах отца Серафима архиепископ напрягся и удивленно посмотрел на него.

– Вижу, и вы об этом знаете, ваше преосвященство, – усмехнулся отец Серафим, – да и как может быть иначе, если вы духовник государыни. Полагаю, что на исповеди она открыла вам гораздо больше, чем стало ведомо мне одной лишь силой разума.

– И что же стало вам ведомо?

– Он не первый, в кого вселилась чужая душа. Таких люди издревле называли пророками, провидцами, а еще ранее – ведунами. Нам важно лишь знать, по чьей воле она вселилась – Господней или же это козни Диавола!

Отец Сильвестр, не отводя взгляда от истово блестевших глаз отца Серафима, произнес:

– Господней! И никак иначе!

– Откуда такая уверенность?

– Мне ведомы в мельчайших подробностях все обстоятельства чудесного спасения государыни, мне ведомо все и об ее спасителе. Но тайна исповеди...

– Не надо, не надо нарушать тайну исповеди! Мне достаточно вашего слова. Нисколько не сомневаюсь, что вы можете отличить козни Дьявола от промысла Божьего! Но муж сей не крепок в вере, а это прискорбно, если учесть его влияние на государыню. И их близкие отношения. Нет ли тут прелюбодейства?

– Нет, – вздохнул отец Сильвестр, – они обвенчаны!

Отец Серафим перекрестился, шепча: «Слава тебе...»

– Мария Николаевна глубоко верующий человек, и она, без сомнения, оказывает влияние на Николая Петровича, но... Есть обстоятельства... – архиепископ многозначительно помолчал. – Возраст его не соответствует облику. Вы понимаете меня, отец Серафим.

– Кажется, понимаю, – ответил игумен, – я это сразу почувствовал. Глаза, понимаете ли... Он намного старше меня?

Архиепископ не ответил на этот вопрос. Отец Серафим удовлетворенно кивнул головой, молчание собеседника было достаточно красноречивым.

– Вот что я думаю, отец Серафим, – архиепископ медленно огладил свою бороду, – а не стать ли вам их духовником?

– А вы?

– Я все время в заботах о епархии, в разъездах... Времени свободного мало. Государыня тоже вся в делах. Видимся редко, она очень это переживает. Вы сможете постоянно быть рядом и с ней, и с Николаем Петровичем, а я по возможности буду к вам присоединяться. Уж не оставлю совсем вниманием государыню нашу. Она, кстати, на фронт собирается, я ее сопровождать никак не смогу, а вот вы бы сподобились!

– Что же, ваше преосвященство, рассуждения сии не лишены смысла. В обители пока и без меня обойдутся, тут дела поважнее. Хоть ныне государыня и не глава Церкви, но крест православный рядом с ней стоять должен твердо, дабы ни у кого сомнения не возникало в божественном ея происхождении!

Отец Сильвестр кивнул, соглашаясь, и перекрестился.

– Церковь домовую во дворце хорошо бы было организовать, или часовню на худой конец, – молвил отец Серафим.

– Поддерживаю! Дам распоряжение выделить иконы и всю необходимую утварь! Сам и освящу.

На том и порешили, расставшись весьма довольные друг другом.

Когда отец Серафим донес эту новость до императрицы, она согласилась, что так действительно будет лучше. И создание домовой церкви поддержала всей душой. А вслед за этим отправилась выбирать помещение для нее. Этот процесс, впрочем, был прерван в самом начале появлением двух офицеров, с которыми Маша столкнулась, выходя из приемной. Одного, в казачьей бекеше и папахе она узнала – это был подъесаул Катанаев. Другой, в пехотной шинели и фуражке, был ей не знаком.

Оба офицера вытянулись и хором поприветствовали императрицу.

– Мы, собственно, к вам, Мария Николаевна, – Катанаев рукой в перчатке погладил свои щегольские усики, – прибыли из Красноярска.

Императрице пришлось вернуться обратно в кабинет, куда, раздевшись, прошли оба офицера. Катанаев удивленно посмотрел на сидевшего в стороне Николая.

– После случая с генералом Сыровы, – пояснила императрица, – Николай Петрович присутствует в моем кабинете постоянно.

Катанаев кивнул и повернулся вполоборота к своему спутнику, как бы давая ему слово. Крепкий плечистый, явно физически очень сильный человек, в отлично подогнанном кителе, с открытым волевым, чуть скуластым очень приятным лицом с крупным прямым носом и высоким лбом, и вообще, как-то весь располагающий к себе, сделал полшага вперед и представился:

– Штабс-капитан Щетинкин Петр Ефимович.

Николай внимательно рассматривал этого легендарного в его истории человека. Он сразу обратил внимание на Георгиевский крест первой степени с большим бантом на его груди.

«Полный Георгиевский кавалер», – подумал он, и заметил, что Маша тоже обратила внимание на награду.

Императрица же растерянно переводила взгляд с одного офицера на другого.

– А почему штабс-капитан не арестован? – наконец прервала она затянувшуюся паузу.

Катанаев вновь погладил усики и спокойно ответил:

– Приказа такого вы не отдавали, Мария Николаевна. Был приказ – найти и доставить в Омск. Так сказать, пред светлые очи. Да и повода штабс-капитан никакого не дал для ареста. Узнав, что я его разыскиваю по вашему поручению, явился сам. К чему же его арестовывать?

Императрица жестом указала офицерам на стулья у своего стола, внимательно посмотрела на Катанаева, на Щетинкина.

– Давайте разбираться. Петр Ефимович, вы большевик?

– Точно так, ваше... – начал штабс-капитан, но, увидев, как сморщилась императрица, поправился: – Мария Николаевна, член РКП(б) с марта сего года.

– Вы командовали отрядом, который сражался с чехами? Кажется, в Ачинском уезде, так?

– Так. В Ачинском, Красноярском и Минусинском уездах.

– А потом?

– Был на нелегальном положении, скрывался.

– И как это понимать? – Императрица посмотрела на Катанаева.

Подъесаул усмехнулся, погладил усики и пояснил:

– Он так скрывался, что вся округа знала, где. И потом мужики-то по домам разошлись, командовать стало некем.

– А почему разошлись? – подалась вперед императрица, впившись взглядом в Щетинкина.

– Так как же? Мужики начали в ватаги сбиваться, для самообороны то есть, по причине мобилизации да произвола казачков!

– Произвола? – переспросила императрица, так глянув на Катанаева, что тот перестал поглаживать усики.

– Да! Мужики мобилизации противились, это когда стали старшие возраста призывать, да фронтовиков. А казачки порядок стали наводить. А как они порядок наводят? Правильно, нагайкой! Мужикам это сильно не понравилось! Народ-то, Мария Николаевна, свободы хлебнул, крестьяне людьми себя почуяли, а их пороть! Да еще и баб! Ясное дело, мужики за винтовку и в тайгу. Не скрою, ко мне приходили, просили быть командиром. А тут как раз вы мобилизацию и отменили, а за ней и продразверстку. И казакам укорот дали! Не за что стало воевать.

– Что же, недовольных совсем не осталось? Партизан в Енисейской губернии более нет?

– Как нет, есть. Но мало. Остались самые упертые, да кто из переселенцев безземельных. Каторжан бывших много, уголовных. От них беды много – друг за друга держатся, оголтелые, крови не боятся. Им человека убить, что муху прихлопнуть.

– А вы не упертый?

– Я? Нет, не упертый.

– Поясните, пожалуйста, Петр Ефимович.

«А ведь он действительно не упертый, – подумал Николай. – Ни в Февральской, ни в Октябрьской революциях никакого участия не принимал. Какую-то политическую активность проявил только в феврале 1918 года у себя в Ачинском уезде, кажется, стал начальником военного отдела исполкома уездного Совета. Но тогда Советы еще не отождествлялись с большевиками, кого в них только не было. Это к лету в них в основном остались большевики и левые эсеры. И понеслось! Активность Щетинкин проявил только после мятежа Чехословацкого корпуса. Потом опять как-то притих. И только после того, как Колчак пустился во все тяжкие и наломал дров, взялся за дело всерьез и стал тем, кем стал – одним из организаторов партизанского движения в Енисейской губернии. Но сейчас-то ситуация иная!»

Николай с интересом смотрел на штабс-капитана. Щетинкин потер ладонью лоб, помолчал с минуту. Было видно, что он волнуется.

– Знаете, Мария Николаевна, – вздохнул он, – почему я в большевики вступил? Потому что они за справедливость выступали. Чтобы, значит, все по совести было. Чтобы трудовой человек дышать мог. Чтобы права у всех равные... Чтобы вот, к примеру, чин офицерский крестьянский сын мог и в мирное время получить, а не только на войне, потом и кровью его выслужив.

– А если этой справедливости будет добиваться кто-то другой, как вы поступите? – спросила императрица.

Она внезапно достала из лежавшей на столе папки несколько листов бумаги, исписанных ее круглым аккуратным почерком, и протянула их Щетинкину. Это были черновики манифестов, над которыми она работала все последние дни.

– Вот, почитайте! Эти манифесты будут объявлены на следующей неделе. «О земле», «О труде» и «О правах». Почитайте, и скажите мне, как в них насчет справедливости!

Щетинкин, читая, шевелил губами. Было видно, что отдельные фразы он прочитывал дважды. И это при том, что все три манифеста были написаны не свойственным для них высокопарным стилем, а простым ясным языком. Каждый лист, прочитав, Щетинкин передавал Катанаеву. После прочтения манифестов в кабинете повисла тишина. Первым нарушил ее подъесаул.

– Но ведь это большевистская программа, Мария Николаевна, – Катанаев был настолько взволнован, что забыл погладить свои усики.

– Это моя программа, – отчеканила императрица, – цели у нас с большевиками разные, принципиально разные, можно сказать на 180 градусов!

– То есть?

– Большевики хотят, чтобы не стало богатых, а я хочу, чтобы в России не было бедных!

«Ёшкин кот! – подумал Николай. – Умеет же Машка взять за живое, базу подвести. О как они обалдели, особенно Щетинкин. Браво, девочка, ты, похоже, его сагитировала!»

– Что вы хотите от меня? – тихо спросил штабс-капитан.

– Я хочу, чтобы такой человек, как вы, не стоял в стороне, когда решается судьба отечества. Я хочу, чтобы вы были по мою сторону баррикады! В ближайшие дни выйдет указ о создании Императорской Красной гвардии, и я хочу, чтобы вы, Петр Ефимович, сформировали и возглавили Омский полк.

«Все, занавес, оба в ауте! – подумал Николай. – По разным причинам, но оба».

А императрица продолжала атаку:

– Прежняя Красная гвардия дискредитировала себя, особенно здесь в Сибири. Слишком много в ней оказалось уголовников, столь необдуманно освобожденных Временным правительством. Не случайно, что даже большевистское руководство, убедившись в полной неуправляемости Красной гвардии, в марте этого года распустило ее.

– А вы хотите возродить? – изумился Катанаев.

– В известном смысле – да. Строго на добровольных началах сформировать войска, которые можно было бы привлечь к охране общественного порядка в городах, охране важных объектов и, в первую очередь, к охране железной дороги.

– Но почему именно Красная гвардия?

– А как? Корпус жандармов, гражданская гвардия или корпус карабинеров? Все это не годится! Да, Красную гвардию создали большевики, но они же ее и распустили, а мы создадим вновь, уже под наши задачи!

– Но она же «красная», – буквально застонал Катанаев.

– Я тоже красная, – усмехнулась императрица, – кстати, слово «красный» означает не только цвет, но и красоту, красный – красивый. Красивая гвардия! Право же, по-моему, неплохо!

– Из кого я должен ее формировать? – задал вопрос по существу Щетинкин.

– Из всех желающих, разве что только не из уголовников. Прежде всего из переселенцев. Как вы их назвали? Безземельных, вот из них. На окраине Омска в лагере с лета содержатся несколько тысяч пленных красногвардейцев, красноармейцев, не знаю... У многих там же семьи. Насколько мне известно, содержатся в жутких условиях. У меня руки не дошли, – императрица, как бы извиняясь, развела руками, – да и не пускали меня туда.

Она выразительно посмотрела на Николая.

– Не царское это дело, – буркнул он.

– А что тогда царское, Николай Петрович?

– Распоряжения отдавать, указы писать и прочее. Поручите вот штабс-капитану разобраться, кого надо освободить, тех же баб с детишками, рабочих-железнодорожников, а переселенцам предложить вступить в Красную гвардию. Жалованье, довольствие, паек там и прочее, вот они и потянутся. А уголовники пусть сидят. Или к стенке их и вся недолга. Дайте штабс-капитану полномочия, бумагу какую, мандат. Не маленький, разберется. Хватка-то наша, крестьянская.

– Николай Петрович сам из крестьян, – пояснила императрица, увидев удивление на лице Щетинкина, – и, между прочим, большевик. Так что вы у меня не первый!

XVI

– Поехали, кажется, – воскликнула Маша, вглядываясь в слабо освещенный, действительно начавший отползать назад заснеженный перрон с группкой людей на нем, военных и штатских. Громыхнув несколько раз на стрелках запасных путей, состав, разгоняясь, проскочил выходную, и паровоз громко и требовательно загудел, вытаскивая вереницу вагонов царского поезда на главный ход Великого Сибирского пути.

«Действительно, поехали, – подумал Николай, – наконец-то».

События последних дней можно было смело охарактеризовать как «пожар в дурдоме». Маша заканчивала работу над манифестами, оттачивала формулировки, советовалась с архиепископом, читала гранки и верстку. Николай же в это время в компании с Волковым и Деллинсгаузеном занимались поездом, точнее – поездами. Царский поезд никогда не двигается один. Главная сложность вопроса заключалась в том, что никакого царского поезда специальной постройки у них не было. На поезде Николая Второго ездил Троцкий. Пришлось импровизировать.

С вагоном для императрицы помог Иван Афанасьевич Козырев, отдав в ее распоряжение свой служебный вагон – роскошный салон системы Полонсо, поставленный к тому же на две трехосные тележки. Тканевая обивка, кожаные диваны, кабинет, спальня, санузел, душ. Было в вагоне и электрическое освещение с приводом генератора от вагонной оси. Николая удивило, что Козырев называл вагон бронированным. Как выяснилось, вагон системы Полонсо был несущим, его нижняя часть до уровня окон была склепана из 5-миллиметровой стали. Полноценным бронированием это назвать было нельзя, но метров с пятисот такая защита пулю из «мосинки» держала. По идее... Если стрелять бронебойной пулей, то эта дистанция сокращалась вдвое. Но по счастью, бронебойных пуль в обращении было мало. Николай прекрасно понимал, что все это условность. Если организовывать покушение всерьез, то и пули найдутся, да и стрелять по вагону никто не будет. Но тем не менее... Если попасть под, скажем, пулеметный обстрел с большой дистанции, а на войне всякие случайности бывают, то под окнами можно отлежаться.

Собственно, только этот вагон и был единственным вагоном специальной постройки. С остальными поступили проще – взяли два четырехосных вагона 1-го класса на восемь спальных мест каждый в качестве фрейлинского и свитского. В таком же вагоне, но 2-го класса, разместились офицеры охраны. Неожиданная для Николая трудность возникла с вагоном-столовой. За неимением такового он предложил взять обычный вагон-ресторан и вызвал своим предложением удивление присутствующих.

– Это только если на КВЖД искать, – заметил Козырев, – но не успеть, времени мало, его же еще пригнать надо.

Так Николай узнал, что на российских железных дорогах вагонов-ресторанов в большинстве своем не было. Пассажиры 1-го и 2-го классов на остановках ели в станционных буфетах и ресторанах. При необходимости еду из ресторана могли доставить и непосредственно в вагон. Ну а 3-й и 4-й класс были на самообеспечении – что взяли с собой в дорогу, то и ели.

Иван Афанасьевич бросился телеграфировать в Томск своему коллеге, начальнику Томской железной дороги Кругликову. И, о чудо! Вагон-ресторан нашелся! К тому же вполне пригодный к эксплуатации, с кухней и буфетом. Царские повара вздохнули с облегчением. Они уже видели вагон-кухню, которую в спешке сотворили в железнодорожных мастерских из почтово-багажного вагона. Решение не блистало оригинальностью: сняв с колес, в вагон установили обычную полевую кухню, выведя ее трубу через крышу. Но кормить таким образом можно было солдат и казаков, но не царицу же!

Надо сказать, что при формировании второго состава, технического, железнодорожники проявили массу креатива, переделав почтово-багажные вагоны не только в кухню, но и в баню, и вагон-телеграф. Помимо них, в технический состав вошли два вагона-рефрижератора и два настоящих почтово-багажных вагона, которые предполагалось использовать в качестве продовольственного и вещевого складов. Николай поинтересовался – зачем.

– По-вашему, Машенька, да и все остальные, должны все время поездки спать на одних и тех же простынях? – возмутилась Лиза Эрсберг.

После этого в технический состав включили вагон-прачечную, и Николай понял, что от всех этих сборов у него едет крыша. Поэтому, когда отец Серафим поинтересовался насчет вагона-церкви, у Николая возникло непреодолимое желание послать святого отца куда подальше. Это желание было без труда прочитано отцом Серафимом в его глазах. Монах ничего не сказал, но, нахмурив брови, чтобы сдержать смех, строго погрозил Николаю пальцем.

Проще всего оказалось сформировать третий состав, в котором государыню в ее поездке на фронт должен был сопровождать лейб-гвардии Сводный казачий полк. Увидев двухосные грузовые вагоны, Николай вспомнил статью в «Моделисте-конструкторе».

– Ну да, вот он и есть, знаменитый НТВ – нормальный товарный вагон, теплушка в общем. В этих четырех люди, в остальных – лошади. Только что-то их маловато, Вячеслав Иванович, – обратился он к Волкову.

– Сотня, – угрюмо ответил тот.

– Как сотня? – опешил Николай.

– Только сотню набрали, – ответил Волков, – и то благодаря малолеткам. Без них и полусотня бы не набралась.

– Вы хотите сказать, что императрицу на фронт будет сопровождать только одна казачья сотня?

– Ну так еще охрана, офицеры.

– Ага, двадцать человек! Охренеть!

– Дутов обещал, что в Екатеринбурге к нам присоединится сотня оренбуржцев, – попытался успокоить царского телохранителя полковник.

– Да, я понимаю, это в корне меняет картину!

Впрочем, Волков в сложившейся ситуации был совершенно не виноват. Он просто физически не успевал сформировать полк. Через месяц Дутов обещал еще сотню, должны были прибыть сотня забайкальцев и полусотня иркутцев. Но это через месяц. А сейчас у него вместо четырех сотен, положенных гвардейскому казачьему полку, всего одна. И та наполовину из малолеток.

– Скажите мне, Вячеслав Иванович, – пристал к нему Николай, – какие они на хрен малолетки? Лбы здоровые, усатые, половина небось женатых!

– Ха! У некоторых уже дети!

– Так почему малолетки?

– Так принято. Сначала – казачата, потом, до службы, – малолетки. Хотя Мария Николаевна права, глупо это как-то. В мирное время ладно, а во время войны...

Единственным по-настоящему малолетним в сотне был младший сын урядника Курганова. Парню недавно исполнилось 16 лет, но он демонстрировал отменную выездку, лихо рубил лозу и метко стрелял. Но Волков наотрез отказался его брать. Тогда урядник, пользуясь личным знакомством с императрицей, рискнул обратиться к ней напрямую. Подловил момент. Маша все быстро разрулила – улыбнулась Волкову, улыбнулась стоявшему навытяжку мальчишке, пунцовому от волнения, и разрешила. Волкову оставалось только подчиниться.

Осознав, что вся охрана императорского поезда будет состоять из 120 человек, Николай развернул кипучую деятельность. Во-первых, заставил офицеров взять винтовки (они собирались ехать только с наганами, право же – дети малые!), во-вторых, в тамбуре каждого вагона разместили по «максиму». Незадолго до отправления поезда он затащил пулемет «Льюис» и в салон царского вагона. Маша, увидев это, хихикнула:

– Ты на охоту собрался, Коля? У тебя паранойя!

– Больно умная стала, – рыкнул на нее Николай, – давно штыками не кололи?

Маша испуганно заморгала и, перестав смеяться, забилась в угол дивана.

Не зная, что еще предпринять, Николай предложил разместить перед паровозом платформу с пулеметами (контрольная платформа с рельсами и шпалами там уже была), но Деллинсгаузен отговорил его.

– Помилуйте, Николай Петрович, открытая же платформа, померзнут люди!

Успокоился Николай только после того, как в Куломзино к царскому поезду прицепили мотоброневагон «Орлик» – подарок генерала Гайды охране императрицы. Николай как был, в одном кителе, выскочил из вагона и, ежась от ледяного ветра, смотрел, как цепляют «Орлика». Приземистый обтекаемый корпус броневагона с полусферическими пушечными башнями и торчавшими во все стороны пулеметными стволами внушал спокойствие и уверенность.

«Вот ведь, – подумал Николай, – отсталая Россия, отсталая Россия! Ни у кого такого не было! И ведь не где-нибудь там на Путиловском или Обуховском! Нет, в 1916 году силами офицеров и солдат 4-й роты 1-го отдельного железнодорожного батальона 1-й Заамурской железнодорожной бригады в Одесских мастерских Юго-Западной железной дороги был построен этот шедевр! Русскими солдатами и рабочими, из русских материалов! По русскому проекту! Ладно, пусть пока команда из чехословаков называется “Орлик”, придет день, заменим команду на русскую и вернем прежнее название ”Заамурец”».

– Коля! Николай! – прервал его думы крик Маши, едва ли не по пояс высунувшейся из окна. – Ты сумасшедший, право слово, сумасшедший, замерзнешь ведь! Немедленно вернись в вагон!

Под немного ироническими и вместе с тем сочувствующими взглядами офицеров охраны Николай полез в вагон.

Маша вознамерилась выяснить, как устроились сопровождающие ее лица. В четырех купе фрейлинского вагона пассажиров было немного: Александра Александровна Теглева, Таня Боткина и, собственно, одна фрейлина – Маруся Волкова. Катюха и сам Николай разместились в царском вагоне. Но если для Катюхи предназначался мягкий диван в кабинете, смежном с царской спальней, то Николай был вынужден довольствоваться жесткой койкой маленького служебного купе. Все это дало повод Теглевой пробурчать что-то по поводу приватизации императрицы семейством Мезенцевых. Николай, усмехнувшись, прошептал на ухо Теглевой, что и сама императрица, по сути, Мезенцева. На это Александра Александровна, вцепившись в его китель, с возмущением прошипела Николаю в лицо:

– Никогда, слышите, никогда она не будет Мезенцевой! Романова, слышите, она Романова! И дети ее будут Романовы!

– Да я и не против, – попытался отцепить от себя разбушевавшуюся няню Николай, – я все понимаю!

Еще одно купе фрейлинского вагона заняли Лиза Эрсберг и Аня Романова. Аня попыталась было возражать, что, мол, не по чину, они ведь не фрейлины и должны ехать в вагоне для прислуги.

– Анечка, я буду решать, кому в каком вагоне ехать, хорошо? – сказала ей Маша.

В свитском вагоне заняты были все купе. В одном из них разместились дежурный генерал Дитерихс, который представлял собой ставку в миниатюре, и отец Серафим. Другое купе заняли Волков и Деллинсгаузен, в третьем – разместились полковник Познанский и ужасно смущавшийся его корнет Марков, «маленький Сережа» – флигель-адъютант императрицы. Участие в поездке полковника Познанского изначально не планировалось, но после того, как к свите государыни по просьбе Эллиота присоединились полковник Уорд и капитан Кэмерон, Николай счел за лучшее включить в свиту проницательного и умного жандармского полковника.

– Не столько Уорд, сколько Кэмерон глаза и уши Эллиота, – сказал ему Познанский. – В отличие от Уорда, майор прекрасно говорит по-русски, а стало быть, рядом с ним надо быть осторожным. Ведь главный объект их внимания отнюдь не государыня, а вы, Николай Петрович.

Маша мило поболтала с английскими офицерами, Николай же, сопровождавший ее в этом маленьком путешествии по вагонам и присутствовавший при этом разговоре, сделал непроницаемое лицо, всем своим видом давая понять, что ни бельмеса не понимает. Впрочем, разговор никакого интереса не представлял, так, обмен любезностями.

В конце первого дня путешествия, когда поезд стоял в Петропавловске и местное начальство, бледнея, краснея и потея (информация о повешенных интендантах уже разошлась по Сибири), докладывало императрице о ситуации в городе и уезде, пришло телеграфное сообщение из Омска о прибытии в город генерала Жанена и сопровождавших его лиц.

– Наконец-то добрался, – узнав об этом, фыркнула Маша, – ну вот теперь пусть в Омске посидит.

Николай предполагал, что, не застав императрицу в Омске, Жанен придет в ярость, но не мог представить в какую.

– Что это, черт возьми, такое? – рычал французский генерал, глядя на горстку военных, встречавших его.

И это после многолюдных торжественных встреч во Владивостоке, Хабаровске, Благовещенске, Чите, Иркутске! Стоявший рядом с ним значительно менее эмоциональный чехословацкий военный министр Штефаник подумал, что зря Жанен фактически пропустил мимо ушей все, что рассказывал ему о событиях в Омске адмирал Колчак во время их встречи в Благовещенске. Судя по всему, и он и Жанен приехали уже совсем в другую страну.

– Где же великая княжна? Почему она не встречает нас? – буквально возопил Жанен и внезапно осекся, увидев моментально изменившиеся лица встречавших его генералов Матковского и Менде.

– Во-первых, месье женераль, – дергая щекой, заговорил Менде, – не великая княжна, а государыня императрица, а во-вторых, с чего вы решили, что она должна вас встречать? Кто вы такой?

– Я? – задохнулся от гнева Жанен. – Дивизионный генерал Жанен, главнокомандующий войсками Антанты в России, в том числе и русскими!

– Вы вообще-то в курсе, месье Жанен, – насмешливо обратился к нему Матковский, – что война с германцами завершилась без малого месяц назад и ваше главнокомандование уже никому не нужно? Кроме того, вам, возможно, неизвестно, что главнокомандующим русскими войсками, в частности Сибирской Императорской армией, является государыня.

Это было не так, и Матковский об этом знал, но этих нюансов, судя по всему, не знал Жанен.

– Как это возможно? – воскликнул он. – Как возможно, чтобы войсками командовала сопливая девчонка.

«Боже, – подумал Штефаник, – какой дурак! И это один из лучших французских военных дипломатов».

Видимо, подобная мысль посетила и верховного комиссара Франции в Сибири графа Мартеля и, также встречавшего Жанена, генерала Нокса. Они подались вперед, стараясь оттеснить генерала от русских, но безуспешно.

– Вот что я вам скажу, месье, – шагнув вплотную к возбужденному французу, заговорил генерал-майор Менде, при этом медленно стягивая перчатку с правой руки, – если вы и далее в подобном тоне станете отзываться о нашей государыне, которой мы имели честь принести присягу на верность, то у вас быстро возникнут проблемы, несовместимые с жизнью.

Жанен завороженно смотрел на стаскиваемую с руки русского генерала перчатку.

– Господа, господа! – вмешался наконец Мартель. – Я прошу вас, прекратите. Мы ведь союзники наконец! Генерал Жанен погорячился!

– Мон женераль! – обратился он к Жанену. – Вы не разбираетесь в ситуации, она в корне изменилась за последние недели, а вы устраиваете здесь черт знает что! Да еще оскорбляете императрицу – за это нас здесь просто перестреляют. Давайте вернемся в поезд и все обсудим!

Русские покинули перрон, а остальные прошли в салон-вагон французского генерала.

– Объясните мне, что здесь, в конце концов, происходит? – продолжал горячиться Жанен.

– Да ничего особенного, Морис, – спокойно заметил генерал Нокс, набивая трубку, – просто власть, прежде валявшуюся на земле, которую все страстно желали, но не решались поднять, подняла 19-летняя девушка, и это удивительным образом устроило всех.

– Но каким образом, Альфред? – Жанен, наконец-то несколько успокоившийся, опустился в кресло. – Каким образом? Я, как и вы, не раз видел великую княжну Марию в Могилеве, в ставке Николая Второго. Мне она показалась самой скромной и застенчивой из всех сестер.

– Да, согласен с вами, – Нокс кивнул головой, – но тем не менее. Возможно, пережитый ужас так сильно повлиял на ее характер, но факт есть факт – теперь это решительный, сильный и целеустремленный человек. И та пощечина, которую она вам отвесила, говорит о многом. Прежняя принцесса Мари вряд ли была способна на такое.

Генерал Жанен вновь затрясся от ярости.

– Я полностью согласен с месье Мартелем, – продолжил Нокс, – вы совершили ошибку, затянув свой приезд, и она показала, вам кто есть кто. И упаси вас боже отзываться о ней в пренебрежительном тоне. Русские этого не простят. Я хорошо знаю генерала Менде. Если вы ждали, что он вызовет вас на дуэль, то ошиблись. Он попросту пристрелил бы вас.

– Даже так? – изумился Жанен.

– Да. Все русские офицеры и генералы считают себя виноватыми перед молодой императрицей, виноватыми в том, что предали ее отца. Искупить свою вину они могут только преданной службой уже ей, и любой из них не задумываясь отдаст за нее жизнь.

– Следует учитывать и элемент общей влюбленности. Императрица очень красива, очень обаятельна и мила, в ней масса шарма, да и умна к тому же, – добавил граф Мартель.

– Объясните мне, господа, чем же я все-таки командую? – уже спокойным голосом заметил Жанен.

– Боюсь, что ничем, – усмехнулся генерал Нокс. – Русские вам подчиняться не будут. Как старший по званию среди нас, вы можете возглавить союзные военные миссии и союзные войска.

– И много войск?

– Один батальон.

– Но это же черт знает что! – опять вспылил французский генерал.

– Похоже, мы все остались без своих армий, – заметил генерал Штефаник и обратился к Богдану Павлу: – Скажите, как она умудрилась подчинить себе Чехословацкий корпус, да еще и отправить его на фронт.

Богдан Павлу вытер платком лоб – в вагоне было жарко.

– Она сагитировала их!

– Что???

– Да-да, именно сагитировала. После убийства генерала Сыровы в Куломзино – это станция на другом берегу Иртыша, где стояли эшелоны корпуса – начался бунт. Назначенный ею командиром корпуса генерал Гайда ничего не мог сделать. Тогда приехала она и выступила перед легионерами. Они встретили ее свистом и улюлюканьем, а через два часа несли на руках и прославляли. Боже, я ведь тоже был там и так же, как они, я в конце ее речи плакал от восторга! Она сделала солдатам предложение, от которого они не смогли отказаться. Мы могли предложить им только возвращение на родину, а она предложила еще и золото! Отличный пряник, правда? Ну, а в качестве кнута намекнула, что поднимет мужиков по всей Сибири, и ни один солдат чехословацкого корпуса домой не вернется.

– Даже так? – удивился Штефаник.

– Да, – вздохнул Павлу, – эта девочка может быть очень милой и обходительной, простой и доступной, не чванливой, но при необходимости и очень жесткой и даже жестокой.

– Вы имеете в виду убийство генерала Сыровы? – заинтересовался Жанен.

– Нет, там действительно был несчастный случай, а Сыровы просто спровоцировал телохранителя императрицы на жесткие действия. Я имею в виду то, что по ее приказу повесили несколько интендантов. Без суда, господа! И самое главное, – Павлу подался вперед и понизил голос, – по ее приказу в тюремном замке казаки перебили несколько сотен уголовников. Тоже без суда! Об этом шепчется весь Омск!

Вагон неожиданно дернулся и тронулся. Мимо поплыл перрон вокзала.

– Что происходит? – воскликнул генерал Жанен.

– Ничего особенного, – ответил граф Мартель, взглянув в окно, – поезд отгоняют к городскому вокзалу.

– А мы сейчас на каком? – удивился Жанен.

– В Омске два вокзала. Один на линии Транссибирской магистрали, мы на нем сейчас и были. Но он довольно далеко от города. Поэтому русские построили еще один вокзал и протянули к нему ветку. Туда-то и отгоняют ваш поезд.

– Но я бы хотел последовать за императрицей, – Жанену явно с трудом давалось произнесение этого титула, – на фронт. Мы еще можем ее догнать!

– И не надейтесь, – генерал Нокс спокойно попыхивал трубкой, – русские вас не выпустят из Омска. Я абсолютно уверен, что все распоряжения насчет вас императрица отдала.

– И ее так слушают?

– Да, и что характерно, выполняют ее распоряжения!

– Но насколько я понимаю, – растерянно воскликнул Жанен, – еще месяц назад все было по-другому!

– Вы правы, Морис, по-другому. Директория ругалась с военными и казаками, военные ругались с Директорией и казаками, а казаки, соответственно, с Директорией и военными. Принимались различные постановления, призывавшие к борьбе с большевиками, а офицеров в Омске было больше, чем на фронте. И это при том, что с красными сражались в основном офицерские части. Приказы и решения Директории не выполнялись, всем на всех было плевать! Никакие авторитеты не признавались. Глядя на все это, я ждал красных в Омск уже весной будущего года.

– И все изменилось с ее появлением? Как это возможно, Арнольд?

– Человеческая натура, не более. В отсутствие ярко выраженного вождя каждый считает себя главным. И тут появляется человек, который на голову выше всех, просто по праву рождения. И все присягают ей на верность. Все ее обожают. И трудно русских в этом винить. В России, как вы знаете, гонимые и несчастные люди в большом почете. А здесь трудно представить себе более гонимую и несчастную. У нее на глазах убили всю семью, она поседела от горя – только одно это заставляет сжиматься сердца. А все остальное делает ее потрясающая харизма – трудно не любить красоту. Вы в этом убедитесь, когда увидите ее. Но главное не это.

– А что же?

– Кровь.

– Кровь?

– Да, кровь. От нее просто исходит властная повелительная аура, ее чувствуешь на расстоянии, и сразу понимаешь – императрица! В ее жилах течет кровь нескольких поколений русских императоров. Того же Николая Первого, перед которым трепетала вся Европа! Боялась и ненавидела! Екатерины Второй, которую русские называют Великой. Она правнучка датского короля Кристиана IX и, наконец, правнучка королевы Виктории!

– И вы считаете, Арнольд, что этого достаточно? Чтобы править, нужны знания и опыт! Откуда они у нее? А если их нет, то нужен кто-то, кто бы управлял ею!

– А в ум и талант вы не верите?

– Не верю! Во всяком случае, не в таком возрасте! И не у женщины!

Генерал Нокс саркастически усмехнулся.

– Получается, что сейчас мы никак не влияем на развитие событий, господа? – обратился к присутствующим Жанен.

– Не влияем, – вздохнул граф Мартель.

– Раньше да, влияли, – поддержал его генерал Нокс, – но с момента ее появления, скорее даже с момента переподчинения Чехословацкого корпуса, нас фактически не допускают к принятию решений, предлагая ограничить свое участие военной и финансовой помощью.

– Но войска можно перебросить из Владивостока!

– Думаю, что японцы и американцы будут против.

– Но там 14 тысяч чехов, есть итальянцы, китайцы, наконец!

– Я же говорю, – Нокс вновь начал набивать трубку, – японцы и американцы будут против и не пропустят никаких войск. К тому же железная дорога западнее Иркутска постепенно переходит под контроль русских, что делает несогласованную с ними переброску войск практически невозможной.

– Получается, что позиция Японии и САСШ сильно отличается от нашей, Англии и Франции? – удивленно заметил Жанен.

– А вы, будучи во Владивостоке, разве этого не заметили?

– С японцами я общался мало, а генерал Гревс ограничился разговором ни о чем. Впрочем, он что-то рассказывал мне о какой-то пушнине. Я так и не понял!

– Вот-вот, – граф Мартель нервически сплетал и расплетал пальцы, – это русские предложили Гревсу быть посредником в поставках сибирской пушнины на внешний рынок. Это американцев безумно заинтересовало, настолько, что генеральный консул САСШ Гаррис экстренно прибыл в Омск из Иркутска и встречался с императрицей.

– Он, кстати, успел до ее отъезда на фронт, – иронически заметил Нокс, – хотя, как нам известно, выехал из Иркутска позже вас.

– Сейчас я начинаю думать, – раздраженно проговорил Жанен, – что меня специально задерживали всеми этими помпезными встречами.

– Очень может быть, – вздохнул Мартель, – с русскими трудно. Никогда не знаешь, что от них ждать.

– Вот ведь что удивительно, – поддержал его Жанен, – я с Россией знаком давно. Дважды проходил здесь стажировку, первый раз еще сравнительно молодым офицером, учась в нашей академии генерального штаба, второй раз, спустя двадцать лет, уже в Николаевской академии в Петербурге. С весны шестнадцатого года я вновь в России при ставке Николая Второго. Я изучал историю России, неплохо владею языком. Но я так и не понял этих русских!

Жанен замолчал, увидев улыбку на лице капитана, стоявшего в группе британских и французских офицеров, присутствовавших при разговоре.

– Почему вы улыбаетесь, Зинови́?

Капитан шагнул вперед, и стал виден пустой правый рукав мундира, заправленный под ремень.

– Мон женераль! Для того чтобы понять русских, недостаточно жить в России, здесь нужно родиться!

– Это мой переводчик и порученец, капитан Пешко́фф, – представил офицера Жанен, – мой специалист по России.

Французского капитана, кавалера Военного креста, потерявшего руку под Верденом, действительно звали Зинови́ Пешко́фф. А точнее – Зиновий Пешков, Зиновий Алексеевич Пешков. Это имя он получил в 1902 году при крещении, заимствовав у своего крестного отца Максима Горького (Алексея Пешкова) имя для отчества и фамилию. До крещения его звали Залман Михайлович (Моисеевич) Свердлов. Соратник Ленина, председатель Всероссийского исполнительного комитета (ВЦИК), член бюро ЦК РКП(б) и председатель секретариата ЦК РКП(б) Яков Михайлович Свердлов был его младшим братом.

Если бы в салон-вагоне поезда дивизионного генерала Мориса Жанена в этот момент присутствовал мессир Воланд, то у него был бы повод произнести свою знаменитую фразу: «Как интересно порой тасуется колода!»

XVII

Царский поезд прибыл в Екатеринбург утром. Стоя у окна, Николай наблюдал, как ползет мимо запорошенный снегом перрон, заполненный людьми, как вырастает перед глазами здание старого вокзала – бело-красное, с зеленой крышей, с кокошниками у окон и башенкой.

«Ну, здравствуй, Екатеринбург!» – подумал он.

За его спиной в царском купе уже полтора часа царила суматоха. Сначала решали, что наденет молодая императрица – платье или, как обычно, юбку и блузку. Остановились на последнем. Теперь Аннушка гладила блузку, Лиза причесывала Машу, а Маруся с Катюхой просто бестолково суетились вокруг.

Поезд дернулся и встал. Из тамбура царского вагона на платформу, придерживая шашки, спустились два офицера охраны, как бы давая этим понять, что встречающим нужно сюда. Встречающих было немало, в основном военные, но было много и штатских, и, что удивительно, много дам. Напротив царского вагона строились солдаты в новеньком зимнем обмундировании – почетный караул. За ними грели дыханием мундштуки труб оркестранты. Чуть в стороне, где стояли штатские, образовался строй девочек в одинаковых пальто – то ли гимназистки, то ли воспитанницы какого-то пансиона. Рядом с ними стояла строгого вида монахиня. Вообще, было много священников, виднелись хоругви, устанавливался аналой. Судя по всему, молебен собирались служить прямо на перроне.

Николай, спустившись на перрон, сказал подошедшему к царскому вагону Деллинсгаузену:

– Николай Александрович, вы посолидней выглядите, скажите, что молебен сейчас ни к чему – холодно. Как бы государыня не замерзла.

Деллинсгаузен, притоптывая сапогами, кивнул, соглашаясь, и направился к встречающим.

Толпа ахнула, раздались приветственные крики – в дверном проеме вагона появилась молодая императрица. Сейчас она была хорошо видна почти всем. Дамы просто ели ее глазами. И немудрено, Шанина постаралась, творчески поработав с модными журналами, полученными из Америки, и одела Машу по моде будущего сезона 1919 года. Серая суконная юбка длиной чуть ниже середины голени выглядывала из-под приталенного пальто, отделанного беличьим мехом, меховая круглая шапочка, а-ля «таблетка», была надета поверх простого шерстяного домотканого платка и кокетливо сдвинута чуть набок. От платка лицо императрицы делалось круглее. В руках – маленькая муфта. На ногах (открытых ногах!) – высокие то ли ботинки, то ли сапожки со шнуровкой. Дополняли образ розовые от волнения щеки, сочные губы, синие глаза и улыбка – немного растерянная, немного радостная, но одинаково чарующая.

– Боже, до чего хороша! – вздохнула толпа.

Николай подал Маше руку, и она спустилась на перрон. Печатая шаг, с шашкой наголо, демонстрируя отменную выправку, к ней подошел молодой безусый поручик и отдал рапорт. Николай стоял в двух шагах за спиной Маши и все видел и слышал. Почетный караул был выставлен от 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков, а рапорт отдавал его командир поручик Герасимов.

Молодая императрица медленно обошла строй солдат, внимательно вглядываясь в их лица.

«Прямо как Черчилль в Ялте», – подумал Николай.

Обойдя строй, императрица высказала поручику свое удовольствие. Бледный от волнения офицер склонился к поданной ему руке, затянутой в замшевую перчатку.

«М-да, – подумал Николай, – а все-таки порода! Даже ничего не зная о Машке, только видя, как она подает руку для поцелуя, можно сделать вывод о ее царственных предках».

Кто-то дал команду, и над перроном поплыла мелодия гимна. Пели все – военные и штатские, взрослые и дети. Императрица стояла, опустив левую руку с муфточкой вдоль тела, а правую, по совету Николая, положив на сердце. Это было неожиданно и произвело впечатление.

К императрице подошел генерал Флуг, в шинели и, несмотря на мороз, в фуражке. Приложив руку к козырьку, как это было принято в Русской армии, «лодочкой», он кратко доложился, упомянув, что подробный доклад ждет государыню в штабе фронта. Она обошла строй генералов – Болдырев, Будберг, Ханжин, Гайда, Иванов-Ринов, все они что-то говорили ей – за шумом толпы Николай этого не слышал, – а она улыбалась, что-то отвечала, подавала руку для поцелуя. Николай и корнет Марков неотступно следовали за ней. Увидев Мезенцева, Болдырев протянул ему руку.

– Здравствуй, кавалер! Бдишь?

– Здравия желаю, Василий Георгиевич! Бдю! – ответил Николай.

– Вижу, молодец! – улыбался генерал.

Флуг представил императрице офицеров своего штаба и командиров, прибывших с фронта. Почти никого из них Николай не узнавал в зимней форме, разве что Пепеляева, которого трудно было с кем-нибудь спутать. Здоровяк Пепеляев и стоявший рядом с ним маленький Вержбицкий смотрелись, примерно как Тарапунька и Штепсель, что едва не вызвало у Николая улыбку. Императрица же помнила всех, и все были ею обласканы.

Затем наступила очередь штатских. Городской голова произнес краткую приветственную речь, а плотный мужчина восточного типа с аккуратными бородкой и усами преподнес императрице хлеб и соль. Николай сразу узнал его – это был известный в городе купец и общественный деятель Зайнетдин Агафуров. Затем Маша обошла строй девочек, восторженно евших ее глазами. Николай вдруг увидел, что предпоследняя из гимназисток, а выяснилось, что это были девочки из 1-й женской гимназии, явно сомлела – взгляд затуманился, она стала заваливаться вперед и упала бы, если бы Маша не подхватила ее. У стоявшей рядом классной дамы нашлась нюхательная соль, и гимназистку быстро привели в чувство. Впрочем, поняв, кто поддерживает ее, девочка едва не сомлела вновь.

Глава Екатеринбургской епархии епископ Григорий благословил молодую императрицу, поглядывая при этом на стоявшего за ней хмурого отца Серафима. Затем к императрице подошла монахиня, средних лет круглолицая женщина в высоком женском клобуке.

– Настоятельница Ново-Тихвинского женского монастыря игуменья Магдалина, – представилась она.

Николай видел, как вдруг дернулась Маша, как стала целовать монахине руки, а потом уткнулась в нее лицом и заплакала.

«Ну вот, – подумал Мезенцев, – горе опять догнало ее».

В течение всего пребывания царской семьи в доме Ипатьева монашки Ново-Тихвинской обители с благословления игуменьи снабжали узников продуктами. Бывали дни, когда кроме приносимых ими овощей, молока, яиц узникам больше нечего было есть. И это при том, что половину приносимого забирала себе охрана.

– Ну-ну, дочь моя, не стоит здесь, при людях-то, – игуменья гладила Машу по спине, – ты приходи ко мне в обитель, помолимся, поговорим, там и поплачешь.

Молебен все-таки отслужили не на вокзале, а в Богоявленском кафедральном соборе. Туда отправились целым кортежем из автомобилей и санных экипажей. Николай только и мог, что застонать, когда увидел, что для императрицы предназначался головной автомобиль. Как такое могло прийти кому-то в голову! Автомобиль вдобавок был открытым. Вслед за Машей на заднее сиденье залезла Катюха, которая ходила за ней как приклеенная. Николай засуетился, на подножки он поставил первых попавшихся ему в толчее знакомых людей – корнета Маркова и поручика Брусенцова, успел даже кратко проинструктировать пожилого казачьего есаула, одетого в голубой мундир и папаху с белым султаном, с которой свешивался еще и голубой башлык. Есаул выслушал Николая спокойно, не выпендриваясь, – видел, что человек при государыне. В итоге по два казака, в таких же голубых мундирах и папахах с султанами, подъехали к автомобилю императрицы и заняли места по обеим сторонам от него. Николай бросился обратно к автомобилю и обнаружил рядом с водителем какого-то незнакомого поручика.

– Какого черта здесь? – задыхаясь, прорычал Николай.

– Да как ты смеешь?! – вскинулся поручик, смерив Николая презрительным взглядом. – Я адъютант его высокопревосходительства генерала от инфантерии Флуга! Приказано сопровождать государыню!

– Пешком сопроводишь! – Николай распахнул дверцу, выдернул поручика на снег и, заняв его место, бросил водителю: «Трогай!»

– Так господин поручик... – начал было возражать сидевший за рулем унтер-офицер, но, увидев бешеные глаза Николая, включил передачу и дал газ.

– Это черт знает что! Я доложу командующему, – кричал поручик, пытаясь расстегнуть задубевшую на морозе кожу кобуры.

Чья-то рука сдавила ему запястье – рядом стоял высокий подполковник.

– Не стоит, поручик! Это личный телохранитель и доверенное лицо ее императорского величества граф Мезенцев. Он в своем праве. Ну а за некоторую грубость он перед вами извинится. Потом!

Отпустив притихшего поручика, Деллинсгаузен, а это был он, вскочил на коня, подведенного ему кем-то из казаков, и вместе с Волковым во главе полусотни, привлекавшей внимание красными, а не голубыми башлыками на папахах, бросился догонять кортеж.

– И все-таки ты параноик, Коля! – сказала Маша, вздохнув. – Ну зачем ты поручика из авто выкинул?

– Цыц! Пипеткам слова не давали! – рявкнул Николай, обернувшись, и тут же крикнул водителю, совершенно обалдевшему от их диалога: – Руль держи ровно, и вообще, ты – глухой! Понял? И немой!

Николая трясло. С самого начала, с того момента, как Маша ступила на перрон, все пошло наперекосяк, вопреки самым элементарным правилам безопасности! Где Деллинсгаузен? Где офицеры охраны? Где Волков со своими казаками?

Впереди уже показались домики Арсеньевского проспекта. И тут Николай сообразил, что если они поедут прямо в город, то попадут на Вознесенский проспект и обязательно проедут мимо дома № 49, будь он трижды неладен!

«У Машки истерика будет!» – подумал Николай и сказал водителю:

– Сворачивай на Северную!

– Зачем? – изумился тот. – Так дольше!

– Делай, что тебе говорят!

– Слушаюсь, вашбродь, как прикажете! – покорился водитель человеку, который минуту назад цыкал императрице, и до сих пор был жив и даже не наказан.

Кортеж послушно свернул за головной машиной. Объехав полгорода по Северной улице, повернули на Главный проспект и, наконец, попали на Кафедральную площадь. Николай с интересом поглядывал по сторонам – в таком виде площадь была ему незнакома. Он помнил ее уже без Богоявленского собора, с памятником Ленину и зданием Горсовета на месте торговых рядов. И называлась она площадью 1905 года, а проходивший через нее Главный проспект, естественно, проспектом Ленина.

После молебна императрица там же на Кафедральной площади приняла парад подразделений 3-го стрелкового Яна Жижки полка Чехословацкого корпуса.

Поздний завтрак или ранний обед, кто их разберет, состоялся уже в штабе фронта, размещавшемся в двухэтажном здании из красного кирпича на углу Покровского проспекта и Тихвинской улицы. Толком ничего не узнавая вокруг, уж слишком мало Покровский проспект напоминал ему знакомую с детства улицу Малышева, этот дом Николай узнал сразу, благо он почти не изменился. И в начале двадцать первого века в нем находились какие-то военные учреждения.

Входя в здание, Николай придержал за локоть Болдырева.

– Василий Георгиевич, у государыни с утра кроме чая с булочкой маковой росинки во рту не было.

Болдырев ахнул и сразу стал распоряжаться. Стол накрыли быстро, поскольку, по замыслу встречающих, обедать государыня должна была именно здесь. Правда, за стол сели немногие. Со стороны военных Флуг, Болдырев, Гайда, Иванов-Ринов, Дитерихс и какой-то незнакомый полковник. Вместе с Машей усадили и Катюху, а Николаю места не досталось, но он особо и не возражал, предпочтя компанию обер- и штаб-офицеров в буфете с бутербродами, свежей выпечкой и отменным шустовским коньяком еще довоенного розлива.

Спускать шкуру с Деллинсгаузена и Волкова он не стал, отложив это на потом, тем более что оба офицера виновато на него поглядывали. Офицеры обсуждали приезд императрицы, восторгаясь ее красотой, шармом и обаянием. Николай, увидев рядом с Волковым давешнего есаула, подошел к ним.

– Командир 2-й Оренбургской сотни лейб-гвардии Сводного казачьего полка есаул Балашов, – представился офицер.

Николай, пожав ему руку, задал вопрос, который интересовал его с момента их первой встречи на вокзале, о форме.

– Обыкновенная форма, парадная, – удивился есаул.

– А султан зачем?

– Так ведь парадная, Николай Петрович! – засмеялся Волков.

– А у вас?

– У нас повседневная, увы. А вот оренбургцы сподобились – к приезду императрицы выступили в парадной форме.

– И сколько их?

– Полная сотня.

– А сколько должно быть сотен в полку?

– В Сводно-казачьем было четыре сотни: 1-я Его Величества Уральская, 2-я Оренбургская, 3-я Сводная и 4-я Приамурская. Как сейчас получится – не знаю. Уральцы сотню соберут, забайкальцы полусотню тоже, а с остальных – по взводу. Насчет астраханцев и семиреков – не знаю. Посмотрим, иркутцы вот теперь тоже полусотню смогут выставить.

– Но в любом случае около трехсот человек должно получиться, верно? – подытожил Николай.

– Может, и поболее...

Увидев удивление на лице есаула, следившего за их разговором, Волков пояснил:

– Николай Петрович – личный телохранитель государыни и весьма ревностно заботится о ее безопасности. Вашим казакам еще надо будет обучиться сопровождать кортеж ее императорского величества. У Николая Петровича есть свои взгляды на это и полный карт-бланш от государыни.

Тем временем завтрак закончился, и наступило время совещания, для которого, собственно, все и собрались в штабе фронта. Все перешли в подготовленное для этого помещение с большим столом посередине, заваленном картами. Впрочем, перешли, конечно, не все, а только те, кому было положено в нем участвовать, то есть не ниже командиров корпусов и начальников их штабов. Катю поручили заботам молодых офицеров, которые ревностно взялись за дело. Николай было двинулся за всеми, но был остановлен штабс-капитаном с адъютантскими аксельбантами.

– Прошу простить, вам не положено! – вежливо, но с ноткой превосходства над каким-то мутным типом, произнес он.

«Ну-ну, – подумал Николай, – посмотрим, как они без меня совещаться будут. Манюня сейчас им даст просраться».

Он, естественно, оказался прав. Через пару минут все тот же штабс-капитан с выражением полного недоумения на лице пригласил его в зал для совещаний. Николай не без удовольствия отметил, что совещание не началось – императрица ждала, ждали и все остальные. И ждали именно его.

– Приступим, господа, – сказала императрица собравшимся, не забыв при этом одарить улыбкой своего телохранителя.

Флуг начал докладывать об обстановке на фронте, начав с Южной группы войск, командующий которой атаман Оренбургского казачьего войска Дутов на совещании отсутствовал. Николай расположился, конечно, не в первом ряду, но со своего места за спиной императрицы хорошо видел всех и старался запомнить тех, кого не знал. Незнакомый ему полковник, обедавший за одним столом с Машей, оказался командующим Центральной группой войск Сергеем Арефьевичем Щепихиным. Из своей истории эта фамилия была Николаю едва знакома. Кажется, Щепихин был на штабной работе в армии КОМУЧа, а у Колчака и вовсе остался не у дел. Впрочем, у Колчака многие талантливые офицеры и генералы остались не у дел. В людях Александр Васильевич не разбирался от слова совсем. Заодно и испытание властью не выдержал, оказался падок на лесть и подхалимаж. Получается, что Флуг в этом отношении сто очков вперед даст адмиралу.

Как и в Омске на самом первом совещании с военными, Маша внимательно слушала, пыталась понять и разобраться, задавала много вопросов, причем по существу. В первую очередь ее волновали вопросы снабжения, то есть то, на что она могла реально повлиять.

О положении дел в Северной группе войск докладывал начальник штаба подполковник Богословский. Императрица задала ему вопрос об ижевских и воткинских повстанцах.

– Да, собственно, к Северной группе имеют отношение только ижевцы, – ответил подполковник, – воткинцы достались Центральной группе.

– Как так получилось? – удивилась императрица.

Слово взял Болдырев.

– Мария Николаевна, через Каму переправилось примерно 15 тысяч бойцов Воткинской народной армии и около восьми тысяч бойцов Ижевской народной армии при таком же количестве гражданских, в основном членов семей. На левом берегу Камы эти, с позволения сказать, армии сразу вступили в бой, горя желанием отомстить. Все это при слабой дисциплине, недостаточном уровне подготовки и острой нехватке офицеров. Часть повстанцев просто дезертировала, в основном те, кто имел родственников на левом берегу Камы. И воткинцы, и ижевцы не расстаются с семьями, таская за собой громоздкие обозы, что резко снижает их боеспособность. Слава богу, что на том участке фронта, который они удерживают, у красных не бог весть какие силы. А разделились они случайно – стык между группами как раз пришелся на этот участок.

Болдырев замолчал и, видя явное неудовольствие на лице государыни, нервно огладил свою бородку.

– Плохо, господа! – вздохнула императрица. – Я знаю, что не в традициях русского офицерства интересоваться политикой, но не до такой же степени! И не в нынешних обстоятельствах! Поймите же наконец, что вопрос ижевско-воткинских повстанцев не столько военный, сколько политический! Рабочие, сражающиеся с большевиками, громогласно кричащими на всех углах о том, что они защищают интересы рабочего класса, это бомба! Пропагандистская бомба! Но для этого они должны хорошо сражаться!

Императрица замолчала и задумалась. В комнате повисла тишина – раздумье молодой девушки не прерывал никто.

– Сделаем так, – произнесла императрица, – коли толку от воткинцев и ижевцев на фронте немного, отводите их в тыл, сюда в Екатеринбург. Вместе с семьями.

– Да где же мы их разместим? – воскликнул Болдырев.

– Найдите где! Вы же сами говорили, что 7-я Уральская дивизия горных стрелков ушла на фронт.

– Да ведь их было не более четырех тысяч! Даже если полк Яна Жижки освободит Оровайские казармы, то все равно такую уйму народа не разместить! А семьи?

– Найдите решение, – в голосе молодой императрицы звякнул металл, – постройте бараки, разместите по обывателям. Насколько я поняла, Екатеринбург не переполнен жителями, есть пустующие дома. Словом, это ваш вопрос! Сделать это нужно к моему возвращению с фронта!

– Позвольте, Мария Николаевна, – изумился Флуг, – вы собираетесь ехать дальше на фронт, в боевые части?

– Да, – пожала плечами императрица, – а что здесь удивительного? Я собираюсь посетить корпус Анатолия Николаевича, и не планирую ограничиться только штабом корпуса.

– Но...

– Это вопрос решенный и обсуждать мы его не будем!

Болдырев перевел взгляд на Николая.

– Кавалер, ты-то что молчишь?

– Я обеспечиваю безопасность государыни, – ответил Николай, лучше других знавший, что если Маша закусила удила, то переубедить ее будет трудно, – но не влияю на принимаемые ею решения.

Болдырев хмыкнул в ответ. То-то государыня без Мезенцева не начинала совещание! Битый жизнью генерал кое на что обратил внимание еще во время первой встречи в Омске месяц назад. Да и изменился его солдат здорово, мало походя на себя самого из пятнадцатого года.

– Не будем отвлекаться, Василий Георгиевич, – продолжила императрица, – из рабочих Ижевского и Воткинского заводов надлежит сформировать полноценную дивизию, отмобилизовать ее. Для заполнения офицерских вакансий обратить личный состав Офицерской штурмовой бригады.

– Мария Николаевна, – заговорил Пепеляев, – после боев в Воткинске бригады больше нет, остался только Штурмовой офицерский батальон, и он на фронте. Кроме того, рабочие-то настроены против большевиков, это да, но при этом они вовсе не за возрождение монархии. Часть из них за Советы, часть выступает за созыв Учредительного собрания, которое и должно решить судьбу России. Как бы нам не услышать: «Долой царя!».

– А вот это уже мой вопрос, – улыбнулась императрица, – я надеюсь, что сумею их убедить.

– Лично я в этом не сомневаюсь, – рассмеялся Гайда.

– Да уж! – поддержал его Войцеховский. – Не представляю кого-то, кого Мария Николаевна не могла бы уговорить!

– Скажите, Анатолий Николаевич, – обратилась императрица к Пепеляеву, меняя тему, – а почему ваш корпус наступает как-то вяло?

– Да как вам сказать, Мария Николаевна, – закашлялся Пепеляев, – 3-й Степной корпус движется не быстрее!

– Ну, вы это зря, Анатолий Николаевич, – обиженно насупился Вержбицкий, – с больной головы на здоровую.

– Да у вас обоих головы больные, – императрица сердито переводила взгляд с одного на другого, – когда мы такими темпами будем в Перми? И это при том, что у вас почти двукратное превосходство над красными! Василий Георгиевич правильно отметил, что последний месяц все снабжение шло в ваши корпуса в ущерб остальным. И где результат?

Вержбицкий сильно покраснел, Пепеляев, хоть и сохранял внешнюю невозмутимость, тоже волновался. Это было видно.

– Мария Николаевна! Есть сугубо военные тактические причины, я даже не знаю, как вам объяснить!

– А вы объясните, я пойму, хоть и не заканчивала Николаевскую академию. Объясните по-простому, как говорится, на пальцах, как-нибудь разберусь, чай не дура!

– По-простому? – переспросил Пепеляев, понявший, что такое «на пальцах», но удивившийся, что, оказывается, так кто-то говорит. Он помолчал несколько секунд и стал объяснять.

– Пермская губерния характеризуется пересеченной местностью, – при этих его словах Флуг поморщился, – лесистая, дорог мало, железная, по сути, всего одна. А вся война ведется вдоль дорог, для удержания которых много сил не надо. Вот и сдерживают нас красные.

– А фланговые удары, обходы?

– Мария Николаевна, какие обходы, лес кругом, снегу по пояс! Даже конница не может помочь – кони из сил выбиваются!

– Получается, выхода нет?

Пепеляев пожал плечами.

– Есть! – сказал кто-то негромко.

– Кто это сказал? – воскликнула императрица, оборачиваясь.

– Я!

– Николай Петрович? – Императрица повернулась к Николаю. – Вы знаете выход?

– Знаю! – спокойно ответил Николай, не отводя глаз от глаз Маши.

«О, как она на него посмотрела, – подумал Болдырев, – дурак тот, кто считает Мезенцева просто телохранителем. Тут дела посерьезнее!»

– И что же вы предлагаете?

– Лыжи!

– Лыжи?

– Да! Не поверю, что в двух корпусах, укомплектованных преимущественно сибиряками, никто не умеет ходить на лыжах!

Внимание присутствующих сейчас сконцентрировалось на Николае. Те, кто знал о его вхождении в ближний круг императрицы, смотрели хоть и с удивлением, но спокойно. Те, кто не знал, с удивлением и возмущением: мол, что это еще за оракул? Однако же императрица была вся внимание, и с этим приходилось считаться.

– Сформировать несколько батальонов, отобрать туда лучших лыжников, вооружить карабинами или, на худой конец, драгунскими винтовками, пулеметов побольше, желательно «льюисов», – Николай говорил спокойно и четко, так, как будто излагал хорошо обдуманную и выстраданную идею.

– «Льюисов», – буркнул Ханжин, – где же их взять-то?

– Сойдет, конечно, и «максим», только его тоже надо поставить на лыжи или на небольшие санки. Тогда его легко утащат. Да что там «максим», если поставить на лыжи пушку Маклена, то ее смогут тянуть по снегу два человека.

– А почему именно карабинами или драгунками? – поинтересовался Пепеляев.

– Чтобы меньше за ветки цеплялись, – ответил Николай и продолжил: – Лыжникам глубокий снег не помеха. Лыжные батальоны вполне смогут наносить и фланговые удары, и выходить в тыл красным. А если сформировать 10–12 таких батальонов, то можно обвалить фронт!

– Скажите, молодой человек, – не выдержал командир 2-го Уфимского корпуса генерал-лейтенант Люпов, кипевший от возмущения, – а в каком вы, с позволения сказать, чине?

– Отставной старший унтер-офицер, – спокойно ответил Николай!

– Браво, господа! Яйца учат курицу! Нижний чин втолковывает генералам, как надо воевать! Браво!

«А я помолчу, – подумал Болдырев, – сейчас государыня отсыплет Сергею Николаевичу за нижнего чина. Тем более что в этом что-то есть! М-да, только вот Мезенцева я не узнаю. Какой-то он незнакомый, уверенный в себе, что ли? Нет, он и раньше был не дурак, это я помню, грамотный, я бы даже сказал начитанный для рядового солдата, умел читать карту, память хорошая, внимательный. Но сейчас он какой-то другой. Или близость с императрицей так подействовала? Черт его знает, прости, Господи!

Императрица тем временем повернулась к Люпову.

– Нижних чинов больше нет, – отчеканила она ледяным голосом, – и вообще, что плохого в том, что человек что-то предложил. Вот у вас, Сергей Николаевич, есть предложения, как ускорить наступление? Нет! Тогда что вы, собственно, возмущаетесь?

– Я поддержу Марию Николаевну, – сказал Пепеляев, – в предложении господина Мезенцева есть рациональное зерно. В моем корпусе лыжи активно используются, но для решения тактических задач на уровне взвода, максимум роты. До батальонов мы пока не дошли, но можно попробовать.

– Но так никто не делал, – воскликнул Ханжин.

– Война была другая, Михаил Васильевич – возразил ему Щепихин, – позиционная, а сейчас у нас нет сплошной линии фронта, и маневренные группы в виде лыжных батальонов могут прийтись кстати.

– Я бы, господа, со вниманием отнесся к предложению Николая Мезенцева, – генерал Болдырев погладил свою бородку и продолжил: – Он такой же фронтовик, как и все мы, отличный разведчик и храбрый солдат. Мой сослуживец по 30-му Полтавскому полку. Между прочим, Сергей Николаевич, он кавалер трех Георгиевских крестов. Уже одно это требует уважительного к нему отношения.

Флуг, не вмешивавшийся в обсуждение, заметил, каким благодарным взглядом одарила императрица Болдырева после этих слов.

«Василий Георгиевич нашел способ подлизнуться, а впрочем, парень-то прав, в нашем случае все способы хороши, лишь бы вели к победе», – подумал командующий, а вслух сказал:

– Будем формировать! Павел Павлович, начнем с вашей группы. Для вас сейчас это наиболее актуально. Для начала поставьте на лыжи по два батальона в каждом корпусе. Опробуйте в деле, по результатам будем принимать дальнейшее решение. А вам спасибо, молодой человек! Порой действительно бывает так, что хорошие идеи приходят со стороны.

Совещание продолжалось еще больше двух часов. К его окончанию Маша еле держалась на ногах, но терпела. Автомобиль подъехал прямо к вагону, и Николай вынул из него совершенно обессилевшую девушку, на руках занес ее внутрь и сдал на руки фрейлинам и Теглевой, а сам вышел из вагона подышать воздухом и покурить. На оцепленном казаками перроне он увидел Деллинсгаузена и Волкова. Оба курили.

– Господа, объясните, – усмехнувшись, поинтересовался Николай, – офицерам курить на улице вроде бы нельзя. Моветон-с!

– Нельзя, – рассмеялся Деллинсгаузен, – но, как вы говорите, если очень хочется, то можно!

– Дурость все это, – сердито буркнул Волков.

– Кстати, Николай Александрович, – обратился Николай к Деллинсгаузену, – вы были все время в буфете, как там, Катюху офицеры не обижали?

– Катерину Петровну? – Деллинсгаузен давился от смеха, стараясь не обидеть Николая. – Да вы что, в небезопасности были господа офицеры. Катерина Петровна вела прицельный обстрел своими чудесными глазками и благосклонно внимала шквалу комплиментов, обрушившемуся на нее. При этом мило поддакивала, когда нужно смеялась колокольчиком, и вообще за время совещания стала любимицей всего штаба фронта!

– Катюха? – Николай обалдело уставился на подполковника.

– Ну, это для вас она Катюха, – вторя Деллинсгаузену, захохотал Волков, – а барон представил ее обществу со всем вежеством, как фрейлину государыни и графиню! Впрочем, все это вполне соответствует действительности. А вот то, что Катерина Петровна с успехом усвоила уроки баронессы фон Буксгевден, это факт!

«Да, – подумал Николай, – воистину пути Господни неисповедимы! Кто мог представить еще полгода назад, что крестьянская девка станет графиней и будет разбивать сердца... Андрея жалко. Хотя, почему жалко, Катюха его любит, а если Катюха кого-то любит, то это навсегда, кранты, так что с Андреем все будет в порядке!»

Когда Николай вернулся в вагон, его встретила Катюха с серым от усталости лицом – видно, непростое это дело, блистать и разбивать сердца!

– Иди, Коля, она зовет тебя, – Катюха мазнула губами брата по щеке.

Маша сидела на уже застеленном бельем диване в своей спальне. Босая, в розовом махровом халате, с замотанными полотенцем волосами.

«Не иначе Катюха постаралась», – подумал Николай.

– Коля, я все правильно сделала? – пробормотала Маша, уже клюя носом.

– Тебе ножки помассировать? – спросил Николай, игнорируя ее вопрос.

– Да, – прошептала она.

Николай наполнил горячей водой таз и опустил в него Машины ноги. Подождав немного, он начал разминать пальчик за пальчиком, не забывая при этом их целовать. Маша тихонько поскуливала. Закончив с пальцами, Николай стал целовать ее ноги все выше и выше. Когда он добрался до внутренних частей бедер, Маша, тяжело дыша от возбуждения, прошептала:

– Коленька, что ты делаешь, могут же войти!

– Никто не войдет, там Катюха, – ответил Николай, раздвигая полы халата. Маша больше ничего не говорила, не возражала и не сопротивлялась. Она просто плыла по течению. Когда губы мужа прижались к ее губам, она низко утробно застонала, судорожно руками прижимая его к себе. Когда оргазм накрыл ее, Николай едва не задохнулся, так сильно она сжала ногами его голову.

– Коленька, Коля, родной мой, – всхлипывала Маша, слезы текли по ее щекам.

– Давай спать, моя девочка, – прошептал Николай, укладывая Машу в постель и накрывая ее одеялом, – сегодня был тяжелый день, тебе надо отдохнуть.

Спустя несколько минут он и сам вытянулся на полке в своей каморке, все еще ощущая на губах вкус любимой женщины.

Ни он, ни Маша даже не предполагали, что следующий день готовит им испытания, по сравнению с которыми все волнения дня минувшего покажутся пустяками.

XVIII

За завтраком, а в поездке Маша окончательно перешла на привычный Николаю ритм жизни – завтрак утром, обед днем, а ужин вечером, разве что обед все же совмещался с ужином, а утренний чай с выпечкой, которую мастерски пекли царские повара, сместился на время ланча, обсуждалась программа дня. Маша высказала свое желание посетить госпитали, учебные заведения и Ново-Тихвинский женский монастырь. Присутствовавший за завтраком отец Серафим полностью поддержал ее планы. Впрочем, быстро выяснилось, что планы и реальность далеко не всегда совпадают.

Сначала дежурный офицер охраны вызвал Теглеву, которая спустя пять минут появилась в салоне царского вагона в сопровождении мужчины в форменном пальто чиновника министерства юстиции.

– Ваше императорское величество, – поклонившись, сказал он, – позвольте представиться, Сергеев Иван Александрович, статский советник, следователь по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда. В настоящее время на меня возложено следствие по делу убийства государя императора Николая Второго и членов императорской семьи.

– И что вы хотите? – спросила побледневшая Маша.

– Я приношу свои извинения за приносимые неудобства, но долг требует, – Сергеев развел руками, – мне необходимо снять с вас и еще с ряда лиц из вашего окружения свидетельские показания, произвести следственный эксперимент и опознание вещественных доказательств.

– Не много ли для одного дня? – вздохнул Николай.

– Я могу только просить, – следователь пристально посмотрел на Николая, – не вызывать же мне ее императорское величество повесткой.

– Да уж...

– Кого именно вы хотите допросить? – спросила Маша.

– Не допросить, а опросить, с вашего позволения, – поправил императрицу следователь, – в первую очередь вас, ваше императорское величество, вы главный свидетель. Кроме того, господина Мезенцева и его сестру.

– Нам нужно ехать в суд?

– Нет, опрос я могу произвести там, где вам будет удобно, хоть здесь. Для проведения следственного эксперимента нам необходимо будет ехать на место преступления, то есть в дом инженера Ипатьева, посетить Ганину яму мы, к сожалению, не сможем из-за снега. Для опознания вещественных доказательств нам придется посетить окружной суд.

Маша закрыла лицо руками.

– Мне кажется, что вы слишком многого хотите от государыни, – произнес молчавший до этого отец Серафим.

– Если бы я служил в Омске или временной столицей России был Екатеринбург, а не Омск, все было бы проще. Но с учетом обстоятельств я вынужден настоятельно просить прислушаться к моим словам. Это не моя прихоть, это мой долг. Следствие должно быть произведено, преступники изобличены и наказаны.

– Да-да, конечно, Иван Александрович, вы правы. И давайте постараемся все завершить сегодня, хорошо? Двух дней я не выдержу. Вы можете начать опрос, но для начала все-таки разденьтесь и попейте чаю, на улице холодно.

– С удовольствием, ваше императорское величество, – улыбнулся следователь, снимая пальто. Под ним обнаружился мундир с орденами Анны II и III степеней и медалью в память 300-летия дома Романовых.

– Вы можете обращаться ко мне по имени и отчеству, не нужно титуловать, – сказала императрица. – Скажите, у вас есть семья, жена, дети?

– Увы, – вздохнул Сергеев, – супругой не обзавелся, в 1914 году усыновил мальчика.

– А откуда вы родом, вы местный, уральский? – продолжала задавать вопросы императрица.

– Нет, я из Симбирска, – и, видимо, предвосхищая остальные вопросы, продолжил: – Учился в одной гимназии с Владимиром Ульяновым и Александром Керенским. Но практически не общался, будучи младше. Знаете, старшеклассники обычно не обращают внимания на младших, а младшие обычно помнят тех, кто старше.

Опрос императрицы, на котором по ее просьбе присутствовали отец Серафим и полковник Познанский, не занял много времени – было очевидно, что большинство вопросов Сергеев приберег для следственного эксперимента. А вот в Николая он впился, как клещ, дотошно расспрашивая о работе на заводе, о деталях службы в отряде охраны «дома специального назначения», о событиях той памятной ночи. Пытался поймать на противоречиях, «прокачивал на косвенных» и так далее. Даже полковник Познанский начал поглядывать на Сергеева с уважением. Слово за словом, Сергеев вытянул из Николая все подробности той ночи, включая те, которые он не рассказывал Маше, щадя ее. Она узнала, как кровь пропитала брезент, постеленный на днище кузова грузовика, и капала на дорогу, узнала, что их, великих княжон, собирались сначала изнасиловать скопом и только потом убивать, узнала, как негодяи лапали ее мертвую мать, как Николай убивал Нюрку, и многое-многое другое.

Маша сидела бледная, как смерть, стиснув пальцы рук в замок, и молчала. Вышла она из оцепенения, когда следователь заговорил о показаниях Павла Медведева.

– Скажите, господин Мезенцев, – Сергеев за время опроса, а вернее, допроса, ни разу не обратился к нему по имени и отчеству, – вам известен такой Павел Медведев.

– Пашка? – удивился Николай. – Конечно, известен, он командовал отрядом.

– Каким отрядом?

– Ну, нашим отрядом специального назначения.

– Павел Медведев сознался, что принимал участие в убийстве государя и его семьи.

– Да, это так, – подтвердил Николай, – больше из внешней охраны в этом никто не участвовал.

Сергеев покивал головой, а затем, покопавшись в своем портфеле, причем явно для вида, достал из него лист бумаги.

– Вот, господин Мезенцев, извольте видеть, показания Медведева, в которых он утверждает, что вы тоже принимали участие в расстреле.

– Это ложь! – почти крикнула императрица. – Николая там не было!

– Вы в этом уверены, Мария Николаевна? – повернулся к ней Сергеев.

– Уверена!

– Вы видели всех участников расстрела? Подумайте, с того места, где вы стояли, было видно всех?

Императрица задумалась и стала еще бледнее.

– Нет, наверное, не всех! Но Коли там не было!

– Я тоже так думаю, – спокойно сказал Сергеев. – Медведев его явно оговаривает. Но ни вашу, ни мою уверенность к делу не подошьешь. Для суда, а я надеюсь, что когда-нибудь суд будет, этого явно недостаточно. Скажите, господин Мезенцев, вас кто-то видел, когда вы стояли на посту в ночь на 17 июля, кроме Медведева, разумеется.

– Мог видеть еще один часовой, – мрачно ответил Николай, – но кто там стоял, не помню. Темно было. Еще на улице был Голощекин.

– В саду?

– Нет, именно на улице. Но я не уверен, что он меня узнает. А вот Медведев-Кудрин должен узнать, именно он приказал мне лезть в грузовик. Мы стояли лицом к лицу.

– Он тоже был на улице? – поинтересовался Сергеев.

– Нет, я уже говорил, он вышел, когда раскрылись ворота.

– Значит, Голощекин и Медведев-Кудрин. – подытожил Сергеев. – Господин Мезенцев, вы понимаете, что добраться до этих людей очень трудно, а сейчас почти невозможно?

– Да, я это понимаю, – согласился Николай.

– Повторите, пожалуйста, – внезапно сменил тему следователь, – как вы убили ту девицу в лесу. Из револьвера?

– Нет, – вздохнул Николай, – наганом я ее оглушил, а убил я ее штыком.

– Убить штыком надо уметь, – заметил Сергеев.

– Я умею, приобрел достаточный опыт на фронте.

– Вы говорили, что великих княжон тоже добивали штыками?

– Как вы смеете! – уже чуть не плача крикнула Маша. – На что вы намекаете? Что Коля и меня бил штыком?!

– Действительно, господин Сергеев, это уже как-то слишком, – вмешался Познанский.

– Прошу простить, ничего такого я не имел в виду, – сдал назад следователь. – Тем не менее, господин Мезенцев, я вынужден изменить ваш статус. Вы не свидетель, вы подозреваемый, во всяком случае, пока не докажете обратного.

– А как же презумпция невиновности? – поинтересовался Николай. – Я не обязан ничего доказывать!

– Для мастерового вы неплохо осведомлены, – заметил Сергеев. – Конечно, вы ничего не должны доказывать. Подписку о невыезде я с вас взять не могу, поскольку вы сопровождаете Марию Николаевну. Впрочем, полагаю, что скрываться вы не собираетесь.

– Послушайте, господин следователь, – голос императрицы, казалось, зазвенел от холода, – вы можете думать что угодно, но граф Мезенцев пользуется абсолютным Нашим доверием. И Мы не позволим, слышите, не позволим очернять его имя!

– Боже упаси, ваше императорское величество, – Сергеев был сама покорность, он сразу уловил переход с демократичного «я» на официальное «мы», – ни в коем случае. Тайна следствия, ни одно слово, произнесенное здесь, не подлежит оглашению, во всяком случае до суда.

– Нам решать, будет суд или нет! Никаких репрессий или ограничений ни против Николая Петровича, ни против кого-либо из членов его семьи не должно быть! Слышите! Мы запрещаем!

– Слушаюсь, ваше императорское величество. – Сергеев вскочил и поклонился.

Когда все рассаживались по автомобилям, чтобы ехать к дому Ипатьева, Познанский придержал Николая за локоть.

– Николай Петрович, вы хоть поняли, что он вас провоцировал?

– Только под конец, – вздохнул Николай.

– А вообще, он молодец, – сказал Познанский, – признаться, не ожидал, что в уездном городе могут быть такие специалисты. Какая хватка!

Во время следственного эксперимента, при котором свидетелями выступали полковник Волков и подполковник Деллинсгаузен, Николай больше всего боялся, что Маша не выдержит, что у нее начнется истерика. Но, по-видимому, присутствие отца Серафима, который не раз за время эксперимента что-то тихо говорил ей, заставляло ее держаться. Возможно, благотворно действовало и наличие рядом близких людей – помимо полковника Познанского в дом Ипатьева поехали корнет Марков и Таня Боткина, пожелавшая увидеть, где провел последние дни и часы жизни ее отец. Кроме того, в качестве официального лица присутствовал военный комендант Екатеринбурга майор Чехословацкого корпуса Франтишек Блага. Уже после начала следственного эксперимента приехал генерал Гайда, а сразу вслед за ним – Дитерихс, Флуг, Болдырев, Иванов-Ринов, Каппель и Пепеляев. На Вознесенской площади начала собираться толпа, пришлось вызвать солдат и оцепить дом и прилегающую к нему территорию.

Сергеев вел себя совсем иначе – из довольно агрессивного следователя он превратился в грустного, сочувствующего чужому горю человека, задававшего вопросы лишь по обязанности. Однако вопросы он задавал по существу. Слово за слово, Маша рассказала, как жила в этом доме царская семья и сопровождавшие ее люди, чем они питались, где спали.

– Поначалу мы: я, государь и государыня, – Маша морщилась от того, что при людях была вынуждена называть так родителей, и постоянно сбивалась, – спали втроем в спальне, в столовой – Нюта Демидова, а в зале – доктор Боткин, Чемодуров и Седнев. Потом, когда приехали остальные, я с сестрами спала в отдельной комнате, а Алеша – с родителями.

– Как вы спали?

– Обыкновенно, на полу.

– Как на полу?

– Мебели было мало, ее большую часть забрала охрана. На кроватях спали только мама́ и Алеша, все остальные – на полу. Спали одетыми, потому что охрана могла в любой момент войти в комнату для проверки.

– Как питались?

– Плохо. Нам выдавали, кажется, только хлеб и кипяток. Много продуктов приносили монашки из Ново-Тихвинского монастыря, но большую их часть себе забирала охрана.

– Какая?

– Внутренняя охрана. Часть их жила на втором этаже, часть – на первом. Во время обеда, например, кто-нибудь из них мог войти и забрать часть еды, сказав: «Хватит с вас!» Эта охрана была самой большой проблемой для нас. Они грубили, говорили гадости, скабрезности, писали на стенах ругательства, рисовали пошлые рисунки. Да вы и сами видите! Все сохранилось! Особенно много рисовали в туалете. Чтобы попасть в туалет, приходилось идти мимо комнаты охраны, обязательно кто-нибудь привязывался, и приходилось препираться, чтобы закрыть дверь в туалет. Часто пели. Обычно специально, чтобы помешать нам читать молитвы, пели какие-то, наверное, революционные песни про рабочее дело. Но чаще – непристойные, частушки, например. Еще они воровали. Они все были какими-то странными, говорили, что рабочие, но, по-моему, это были какие-то бандиты, отбросы общества.

– Формально их набирали на фабрике Злоказова, – дополнил рассказ Маши Николай, – но набирал их военный комиссар Верх-Исетского поселка Ермаков, в прошлом – уголовник. Ясное дело, набирал из себе подобных. Впрочем, состав охраны постоянно менялся.

– Вы из них кого-то знаете? – сразу напрягся Сергеев.

– Нет, мы практически не встречались – внутренняя охрана жила непосредственно в доме, а внешняя – в доме Попова в Вознесенском переулке. Это – напротив. Вот Пашка Медведев общался с ними часто.

– Мария Николаевна, – обратился следователь к императрице, – что вы можете сказать о комендантах?

– Авдеев, по-моему, по своей сути был неплохой человек, но совершенно грубый и невежественный. Кроме того, он пил. Все время был пьяным, то совсем, то просто навеселе. В последнем состоянии становился благодушным и общительным. Папа́ часто угощал его папиросами и беседовал с ним. Юровский был совсем другой, он был более вежлив и воспитан, сразу пресек воровство, и мы стали лучше питаться. Но это был жестокий, безжалостный человек.

– Скажите, Мария Николаевна, вы помните кого-нибудь в лицо?

– Конечно, я помню всех, кого видела. Думаю, всех солдат внутренней охраны.

– А внешней?

– Из внешней я видела только этого Павла Медведева и Николая Петровича.

– С Медведевым понятно, а когда вы увидели господина Мезенцева?

– Вы опять начинаете, Иван Александрович? Господина Мезенцева я увидела в саду во время прогулки. Когда кого-нибудь из нас выпускали в сад, то там выставляли часового из внешней охраны. В тот раз выпустили меня, мама́ и Алешу. Алеша совсем не мог ходить без посторонней помощи, мама́ была больна, а я одна не могла помочь Алеше. Тогда Николай Петрович оставил винтовку и помог.

– То есть?

– Он помог Алеше встать и несколько минут гулял с ним по аллейке в саду. В следующий раз я увидела Николая Петровича в лесу, на заимке.

– Было бы неплохо составить словесные портреты всех охранников, это облегчило бы их поиск, – вздохнул Сергеев.

– Что такое словесный портрет? – спросила императрица.

Сергеев объяснил.

– Я думаю, что смогу нарисовать их всех, – подумав, сказала императрица.

Затем наступила самая тяжелая часть следственного эксперимента. Все спустились в полуподвальную комнату, где всё напоминало о совершенном злодеянии – следы от пуль на стенах, обвалившаяся штукатурка, затертые и замытые пятна крови. В гробовой тишине внешне абсолютно спокойная императрица показала, кто где стоял, где стояли стулья, на которых сидели Александра Федоровна и Алексей. Рассказала, как Юровский что-то зачитал, а затем убийцы начали стрелять, и маленькое помещение наполнилось грохотом выстрелов и криками убиваемых людей. Рассказала, что не все погибли сразу, что она видела, как с пола поднялась Анна Демидова, как истошно кричала, стоя на коленях, Анастасия, как кто-то несколько раз выстрелил в Алексея и пули разворотили ему голову. Как ей самой обожгло сначала ногу, а потом плечо, как она пыталась открыть дверь, дергая за ручку...

– Больше я ничего не помню, – тихо сказала она, – следующее, что я помню, это было лицо Коли, Николая Петровича.

– У меня нет больше вопросов, – даже с каким-то облегчением вздохнул следователь.

Маша несколько раз кивнула головой, а потом, сделав два быстрых шага, остановилась перед испещренной пулями стеной. Она прижалась к ней всем телом, прижала ладони, а потом медленно сползла на пол, опустившись на колени. Это было так жутко, что присутствующие оцепенели. Николаю показалось, что Маша сейчас растворится, уйдет в эту стену. Выйдя из ступора, он бросился к ней и, не обращая ни на кого внимания – никого для него сейчас не существовало, кроме Маши, бухнулся на колени позади нее и обнял.

– Малыш, ну что ты, малыш, девочка моя, не надо, не надо, – шептал он, целуя ее в затылок, в волосы.

И Маша подалась к нему, прижалась спиной, как будто искала защиту от горя и боли. Николай помог ей встать и, с яростью посмотрев на Сергеева, спросил:

– Надеюсь, на сегодня все?

Следователь развел руками и, стараясь не смотреть Николаю в глаза, произнес:

– Еще бы вещественные доказательства осмотреть, они в здании Окружного суда.

– Вы охренели? – не выдержал Николай.

– Не надо, Коля, – Маша высвободилась из его рук. – Давайте покончим со всем этим сегодня. Едем!

Под размещение вещественных доказательств был отведен один из залов заседаний суда – из него убрали стулья и на их место поставили столы. Но вещдоков было так много, что они лежали не только на столах, но и на полу. Здесь было собрано все, что удалось найти в самом доме, в саду, у шахты в урочище Четырех братьев и изъять во время обысков.

Все вещественные доказательства были разложены на столах и полу аккуратно, возле каждого была бирка с номером. Список же их был в руках следователя. Николай был подле Маши, держа ее под локоть. Он боялся, что она может упасть. Остальные стояли в распахнутых дверях. Маша двигалась как сомнамбула, отрешенная от всего, на вопросы следователя она отвечала каким-то чужим незнакомым голосом. Вместе с ней Николай ходил от стола к столу, судорога сжимала ему горло. Вещдоков было много, очень много, большинство обгорелых, сломанных, разрубленных или порванных. Это было все, что осталось от десяти человек.

Шкатулки, ящички для рукоделия, мыльницы, фарфоровые баночки для зубного порошка, зубные щетки, флакончики с духами, гребешки, туалетные стаканчики, игрушки, остатки посуды, книги, иконы, образки, крестики, фотографии и их обрывки, обгорелые остатки шести корсетов, обгорелые куски шелковых чулок, колечки от корсетной шнуровки, пистончики от лифчиков, пуговицы, крючки и кнопки от белья, пуговицы от одежды мужской и женской, пряжки и застежки от подвязок, обуглившиеся остатки обуви и несколько целых ее пар, платки, обрывки одежды мужской и женской, кресло-каталка цесаревича, соломенная кушетка Александры Федоровны и еще множество других самых разнообразных мелких и не очень предметов.

Отдельно были выложены вещественные доказательства, найденные у Ганиной ямы на остатках кострища и в шахте. Здесь, помимо уцелевших в огне металлических деталей мужского и женского белья и верхней одежды, было немало драгоценностей, в основном поврежденных огнем. Это было то, что убийцы не заметили, копаясь в золе костра, на котором жгли одежду.

Маша опознала жемчужную серьгу с бриллиантом Александры Федоровны и медную пряжку с гербом от ремня цесаревича. Увидев две маленькие пряжки с алмазиками от туфель, она хотела дотронуться до них, но отдернула руку.

– Не скажете, чьи? – тихо спросил Сергеев.

– Не знаю, – так же тихо ответила Маша, – у нас у всех такие были. Четыре пары.

Дурно ей стало, когда она увидела среди разложенных на столе предметов отрезанный женский палец. Николай успел подхватить ее, а Таня Боткина, бледная как смерть, поднесла к Машиному носу флакончик с нюхательной солью. Придя в себя, Маша попросила оставить ее в зале одну на несколько минут.

– Зачем? – спросил Николай.

– Пожалуйста, Коля, мне надо, – прошептала она.

Все вышли и закрыли дверь. Сначала было тихо, а потом... Маленький корнет сел на пол и зарыдал, обхватив голову руками. Плакала Таня Боткина, мужчины, скрывая слезы, отворачивались друг от друга. У Николая волосы в буквальном смысле слова встали дыбом, он никогда не слышал такого.

Женщина за дверью не кричала, нет, она выла. Выла так, как воет волчица над погибшими волчатами. И столько безысходной тоски и горя было в этом, что стоявших в коридоре под дверью охватил ужас. Потом все стихло. Николай, не выдержав, распахнул дверь. Маша стояла, держа что-то в руках.

– Скажите, Иван Александрович, – обратилась она к Сергееву, – я могу взять несколько вещей?

– Что именно?

– Вот, – виновато улыбаясь уголками губ, она показала пару коричневых лайковых туфель, – это мои туфли. И еще я хочу взять икону, вот эту, Федоровской Божьей матери. Мама́ никогда с ней не расставалась. Она совсем целая, только венчик из бриллиантов содрали. А это – Тане.

Она протянула Боткиной оправу от очков.

– Это, кажется, очки Евгения Сергеевича?

– Да, это папины очки, – всхлипывая, ответила Таня, дрожащими руками беря оправу.

– По закону, конечно, не положено, – вздохнул Сергеев.

– Я думаю, что в данном случае можно сделать исключение, – глухо сказал Флуг, – не сбежит же Мария Николаевна с этими вещами.

– Скажите, а когда следствие закончится, я смогу забрать еще какие-то вещи?

– Только после суда, – развел руками следователь.

– Значит, ждать еще долго, – прошептала Маша и упала.

Вернее, она упала бы, если бы Николай не подхватил ее. Рявкнув: «На сегодня все!», он понес ее по коридору. Волков и Деллинсгаузен бросились вперед, освобождая проход от людей, которых скопилось тут немало.

Маша пришла в себя, когда автомобиль подъехал к поезду. Прежде чем подняться в свой вагон, она посмотрела на Николая, Волкова и Деллинсгаузена и сказала:

– Завтра я хочу поехать в Коптяки, – и, увидев протестное выражение на лице Николая, продолжила: – И никаких возражений! Думайте!

Оставшись одни, трое мужчин переглянулись.

– Не было печали, купила баба порося, – буркнул Волков.

Николай молча достал кисет с самосадом и начал сворачивать самокрутку. Офицеры несколько секунд наблюдали за ним, а потом полезли за папиросами. Пару минут молча курили.

– Что будем делать? – спросил, наконец, Деллинсгаузен.

– А что тут делать, завтра наладим авто, полусотню конвоя, и вперед! – махнул рукой Волков.

– Не получится, – Николай выпустил душистый дым, – автомобиль туда не проедет.

– Тогда как? Не томи, Николай Петрович, вижу ведь, что-то уже решил.

– Сделаем так. Сейчас никому ни слова, все приказы завтра. Выехать надо затемно, чтобы в Коптяках быть к полудню. Утром поручите казакам взять у нового вокзала розвальни...

– Почему не возок? В возке же удобнее!

– Да, и сразу видно, что кто-то едет. А по розвальням и не скажешь людей везут или груз. Сено посвежее, сверху тулупы развернуть и тулупами же укрыть. Править буду я. Конвой – два десятка.

– Почему не полусотня? – удивился Волков.

– Где вы видели, Вячеслав Иванович, чтобы полусотня сопровождала одни розвальни? Да и в Коптяках полусотню не разместить.

– Вы считаете, что придется ночевать? – Деллинсгаузен закурил вторую папиросу.

– Конечно! Засветло не успеем вернуться. Полагаю, что по дороге туда никаких происшествий не будет. Если кто-то что-то задумал, то просто не успеет среагировать, а вот на обратной... Поэтому, Вячеслав Иванович, – Николай повернулся к Волкову, – вы не поедете.

– Как не поеду? – возмутился Волков.

– Полковник при двадцати казаках только внимание привлечет. Вы нас встречать будете, выведете на дорогу оренбургскую сотню, городовых казаков возьмите, патрули на улицах можно усилить, возьмите чехов или горных стрелков.

– Николай, а вы не перебарщиваете с безопасностью? – спросил Деллинсгаузен с сомнением в голосе.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – усмехнулся Николай.

– Я поеду с вами, – Деллинсгаузен отшвырнул папиросу.

– Не возражаю, только полушубок без погон наденьте и папаху казачью, чтобы не выделяться.

– Видимо, государыня возьмет с собой Катерину Петровну, – заметил Волков, – вряд ли она лишит ее возможности повидаться с семьей.

Николай кивнул, соглашаясь.

– Все, господа, главное сейчас – никому ни слова, все завтра! А теперь спать! – сказал он и полез в вагон.

XIX

Выехали, как и хотел Николай, еще затемно. Казаки, проинструктированные Волковым, действовали быстро и тихо. У нового вокзала реквизировали розвальни с некоторым подобием спинки, выстлали их свежим сеном и набросали сверху тулупов.

Когда Маша в шубке и платке в сопровождении Кати спустилась на перрон, она с удивлением уставилась на розвальни.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Розвальни, – ответил Николай.

– Мы на этом поедем?

– Да, на этом, – зло сказал Николай и тихо добавил: – Хватит умничать!

Он посмотрел на ботинки девушек и в растерянности развел руками.

– Замерзнут, – констатировал стоявший рядом Волков, и обратился к уряднику: – Найти валенки, размером побольше.

Валенки нашлись, и Николай, взяв Машу под мышки, просто поставил ее в валенки, прямо вместе с ботинками. Катюха в свои валенки залезла сама. Николай и Волков уложили девушек в розвальни и укрыли сверху несколькими тулупами. Волков набросил тулуп на плечи Николаю.

– Парка тут не поможет, – пояснил он, – замерзнешь.

Мороз действительно был крепок.

«Градусов двадцать, не меньше, – подумал Николай, легонько хлопая лошадь вожжами, – хорошо, что ветра нет».

Светать начало, когда отряд миновал Верх-Исетский заводской поселок. Через полверсты проехали железную дорогу Екатеринбург – Пермь – главный ход Транссиба и по обеим сторонам дороги пошел лес. Ветра почти не было, сыпал небольшой снежок, покрывая белой паутиной тулупы и полушубки казаков. Николай мысленно поблагодарил Волкова за то, что старшим над казаками он назначил урядника Курганова. Старый казак боготворил молодую государыню и все распоряжения Николая – ближнего к царице человека – воспринимал с пониманием, донося его мысли до казаков.

Лошадь Николай не гнал – все-таки путь до Коптяков неблизкий. Отпустив поводья, он дал возможность животному выбрать более подходящий ритм, и сейчас лошадка трусила потихоньку, не быстро, но и не медленно. По мягкому снегу сани шли ходко, немного колыхаясь на неровностях. Заснеженный лес, хорошо знакомый Николаю, стоял вдоль дороги стеной. Прежде он никаких особых эмоций у него не вызывал, но сейчас заметенные снегом исполины вызывали у него тревогу. Впрочем, сегодня он не ждал никаких осложнений на этой дороге, а вот завтра...

«Я, наверное, действительно параноик, – подумал Николай, – впрочем, если бы все они, тот же Волков и Деллинсгаузен, знали хоть треть того, что знаю я о покушениях на первых лиц государств, то сошли бы с ума. Сегодня просто никто не успеет среагировать, а вот завтра, узнав, куда уехала государыня, а узнать можно – люди есть люди, посадить в кустах человека с винтовкой вполне возможно. И не убить тут главное, а пугануть, так, чтобы жизнь медом не казалась».

Мысли роились, мешая друг другу, дорога убаюкивала, и Николай начал клевать носом. Однако тут ему в голову пришла мысль об англичанах и как-то сразу взбодрила. Действительно, позавчера в штабе фронта были Уорд и Камерон, а вчера их не было. Но какой-то человек в английской форме точно был, правда, вроде бы без знаков различия. Николай махнул рукой Деллинсгаузену.

– Что случилось, Николай? – спросил тот, подъехав.

– Николай Александрович, вы не знаете, что за англичанин был вчера в доме Ипатьева и окружном суде?

– Знаю, Вильтон, газетчик английский.

Николай задумался. Про английского журналиста Роберта Вильтона он читал в той, другой своей жизни. Англичанин работал на русском фронте в германскую, безвылазно сидел в Сибири и в Гражданскую войну. Активно участвовал во всех расследованиях по царскому делу. Особенно близко сошелся со следователем Соколовым. Человек смелый и решительный. За личную храбрость был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. Написал две книги: «Агония России» и «Последние дни Романовых».

«Надо бы попробовать с его помощью подкинуть англичанам какую-нибудь дезу, а то к Уорду и Камерону мне подойти трудно. Господа офицеры, хоть и вполне вежливы, но дистанцию с бывшим унтером держат. Просто так не поболтаешь. А Вильтон, как и всякий журналист, вполне демократичен, общается со всеми. Надо будет обмозговать это дело с Познанским».

Николай вздохнул, набирая в легкие кристально чистого морозного воздуха, и оглянулся посмотреть, что там делается в санях. Это оказалось непросто, пришлось вывернуться, чтобы заглянуть под тулупы. Все было так, как он и предполагал, – пригревшись, девушки заснули.

До Коптяков добрались еще до полудня. Деревня жила своей размеренной жизнью. Бабы о чем-то судачили у колодца, где-то позванивала пила, должно быть пилили дрова, детишки с визгом и хохотом катались на санках с ледянки. Когда в этот замкнутый мирок влетели розвальни в окружении двух десятков вооруженных всадников, деревенские поначалу опешили. Ожили они только когда, проезжая мимо колодца, Николай весело крикнул:

– Здорово, бабоньки!

– Мать честная! – ахнула одна из баб. – Мезенцев! Кольша!

Бабы бросились врассыпную, а дети, наоборот, побросав свои игры, побежали вслед за конными.

Петр Иванович Мезенцев чистил снег перед воротами – за пару последних дней намело, не выйти и не выехать. Большой деревянной лопатой он сгребал снег в сторону. Верховых увидел сразу и подумал: «Кого еще нелегкая принесла?» Меж тем конные, в которых старый солдат сразу опознал казаков и удивился красным лампасам, погонам и башлыкам: «Сибирцы? Откель они здесь?» – подъехали к его дому, убедив, что нелегкая принесла их именно к нему. В соскочившем с коня первом всаднике, несмотря на отсутствие на полушубке погон, старый солдат безошибочно определил офицера и, по въевшейся в кровь привычке, встал смирно.

– Мезенцев? Петр Иванович? – поинтересовался офицер.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – рявкнул Мезенцев.

Офицер улыбнулся и посмотрел на застывших рядом с отцом с открытыми ртами двух укутанных как колобки девчонок.

– А я подполковник Деллинсгаузен Николай Александрович, начальник охраны Ее Императорского Величества. Рад познакомиться с отцом Николая, – Деллинсгаузен, скинув с руки варежку, протянул Петру Ивановичу руку.

Сказать, что Петр Иванович ничего не понял, значит, ничего не сказать. Он НИЧЕГО не понял, хлопал глазами и совсем машинально, в свою очередь избавившись от варежки, пожал протянутую руку. В ушах его шумело, кровь прилила к лицу, во рту пересохло – впервые в жизни он пожал руку офицеру!

– Здорово, батя! – рядом с подполковником, соскочив с розвальней, остановился крепкий парень в заграничной куртке и казачьей папахе, весь увешанный оружием. Петр Иванович напрягся. Сын? Сын! Сын!

– Сынок, – прошептал он и хотел было обнять сына, но его опередили.

– Кольша! – хором заорали обе девчонки и с визгом бросились брату на шею. Николай, смеясь, подхватил их и прижал к себе.

Внимание Петра Ивановича тем временем переключилось на красивую молодую барышню, нарисовавшуюся перед ним. Отороченное мехом приталенное полупальто, шерстяная юбка, выглядывавшие из-под нее модные дорогие ботинки, перчатки на руках – судя по всему, барышня была из благородных. Самым простым и неожиданным в ее облике был крестьянский платок на голове. Улыбаясь, довольная произведенным эффектом, девушка весело стреляла в него своими карими глазами. Такими знакомыми, такими родными, у его Пелагеи такие же! И ямочки на щеках! Петр Иванович почувствовал, что глаза начинают вылезать из орбит:

– Катюха? – просипел он.

– Не Катюха, а Катерина Петровна, – засмеялась другая девушка, тоже в крестьянском платке, но в меховой шубке. Ее щеки раскраснелись от морозца, а синие глаза лучились веселыми искорками. Не узнать эти синие глаза Петр Иванович никак не мог, запали они в его душу. Ничего уже не говоря, он потянул с головы малахай.

– Ну, все, батя, – смеялся Николай, – отмерзни уже, пойдем в дом.

Маша мазнула взглядом по лицам спешившихся казаков и начавших собираться у дома Мезенцевых мужиков и баб. Зацепившись за знакомое лицо, она помахала рукой и крикнула:

– Здравствуйте, тетка Павла!

Павла Дубинина несколько секунд смотрела на нее, открыв рот, а потом с возгласом: «Мать честная, царица!» повалилась на колени. Под насмешливыми взглядами казаков мужики потащили с голов шапки.

– Видали, царица! К Мезенцевым!

– Чо деется! А Катюху видали?

– Каку Катюху?

– Каку, каку! Таку! Нашу Катюху! Мезенцеву! Баскуща така, прям барыня! Фасонится прям рядом с царицей-то!

– Да ты чо?

– Через плечо!

– Гляньте, бабы, вона Швейкин бегит!

– Ага, как заполошенный! Тоже к Мезенцевым!

– А чо?

– Так староста же!

Поначалу Пелагея Кузьминична ничего не поняла, даже внимания не обратила за шум за окном. Тем более, в него ничего было не видать – замерзло. Время приближалось обеденное, и она вместе со старшими дочерьми, Аннушкой и Настей, накрывала на стол. В семье Мезенцевых придерживались заведенного когда-то Пелагеей порядка – есть три раза в день. Зимой, когда день короткий, Пелагея старалась, чтобы главным был обед, а летом – ужин. В горнице вкусно пахло свежеиспеченным хлебом и жареной рыбой. И дело не в том, что день был постный. Мясо коптяковцы ели не часто, хотя скотина и птица были в каждом дворе, а вот рыба, рыба была всегда. Озеро кормило и летом, и зимой. Рыбу варили, жарили, коптили, солили, везли в город на продажу. Рыба была основой благосостояния деревни.

Бухнула дверь в сени, и вот уже в горницу с визгом влетели младшие сестры, засыпанные снегом.

– Мама! Мама!

– А разуться! – рявкнула Пелагея Кузьминична и обмерла.

Следом за девчонками в горницу шагнул мужик в казачьей папахе, которую, впрочем, он тут же снял и перекрестился. У Пелагеи перехватило дыхание и ослабели ноги.

– Сынок! Сынок!

Николай в два прыжка пересек горницу и подхватил мать, сразу уткнувшуюся ему в грудь.

– Сынок!

– Ну что вы, мама? Ну что? – Николай обнял мать и прижал ее к груди. – Что вы плачете? Я живой, здоровый! И двух месяцев-то не прошло, как расстались.

– Тебе месяцы, а мне годы! Извелась вся!

В горнице тем временем стало людно и шумно. Сначала куча-мала образовалась вокруг Катюхи, которую с восторгом обнимали и целовали сестры. Потом наблюдавшая эту картину Маша надула губы и спросила: «А я?», и куча-мала образовалась уже вокруг нее.

Катюха поклонилась матери в ноги, поцеловала ей руку.

– Здравствуйте, мама!

– Здравствуй! – Мать пристально оглядела дочь.

В темно-сером, расклешенном книзу приталенном шерстяном платье с глухим кружевным воротничком и кружевными манжетами, с толстой косой, перекинутой на грудь, она была чудо как хороша. Для пущей важности Катюха приколола фрейлинский шифр, уже не английской булавкой, а брошкой в виде литой серебряной буквы «М» на банте из Андреевской ленты.

Пелагея Кузьминична не могла не оценить наряд дочери – скромно, строго и со вкусом. Видя, как перестала хмуриться мать, Катюха мысленно вздохнула с облегчением. Но беда пришла, откуда не ждали.

– Это чо? – Пелагея Кузьминична уставилась на ноги дочери.

– А чо? – переспросила та, проследив за ее взглядом и уставившись на свои модные ботинки с гамашами.

– Ты зачем подол обрезала, шалава? Так шлюхи городские ходят! – вызверилась Пелагея Кузьминична и тут же осеклась.

Рядом с дочерью встала другая девушка в юбке точно такой же длины – до середины голени.

– Вы не правы, Пелагея Кузьминична, это последняя парижская мода. В Европе сейчас все так носят, а говорят, будут носить еще короче – почти до колен, – добавила Маша, улыбаясь.

– Господи, – ахнула Пелагея, – срам один, да и только!

– А мне нравится, – заявил Николай.

– Еще бы тебе не нравилось! Ясное дело, вам, мужикам, только на девичьи ножки пялиться! – Пелагея Кузьминична повернулась к Маше. – Ну, здравствуй, царица-красавица! Еще краше стала!

Она хотела было поклониться в ноги, но Маша перехватила ее, расцеловала в обе щеки и крепко обняла. Прижалась.

– Ну чо ты, чо? – Пелагея Кузьминична ласково гладила ей спину.

– Пелагея Кузьминична, возьмите эту икону, – Маша протянула ей икону Федоровской Божьей матери.

– Да у меня свои есть, – указала та на красный угол.

– Возьмите, пожалуйста, – прошептала Маша, – это мамина икона, любимая. Я хочу, чтобы она была у вас.

– Господи, девонька, да как же так? – Но увидев слезы в Машиных глазах, не споря, взяла икону и поставила ее рядом с остальными.

Опять что-то грохнуло в сенях, и в горницу, кланяясь, влез Швейкин.

– А ты куда, черт кудлатой? – крикнула ему Пелагея.

– Так я это, – Швейкин мял в руках шапку, – староста я!

– Очень хорошо! – воскликнула Маша. – Там на улице урядник Курганов. Распределите с ним людей на постой, а к себе возьмите господина подполковника.

Деллинсгаузен хотел было выйти вслед за Швейкиным, но Маша остановила его.

– Вы куда, Николай Александрович? Отобедайте с нами.

Пелагея Кузьминична, ахнув, бросилась к печи. Девушки начали доставать с полок дополнительную посуду. Настя, увидев подмигивавшего ей отца, маявшегося у дверей, полезла в подпол и явила миру четверть прозрачного как слеза самогона. Маша велела позвать урядника Курганова. Когда тот понял, что его приглашают сесть за один стол с императрицей, он покраснел до пота. Пристроился на лавке с краешка и немного отошел, только тяпнув кедровочки. Впрочем, тяпнули все, кто понемногу, а кто и поболее. Маша тихо прошептала Николаю: «Много не пей!» Он удивился, но пить не стал. Под самогонку хорошо пошли пирожки с капустой, картошечка, рыбка жареная и соленая, а заели все это груздянкой – супом из соленых груздей с перловкой.

– Вот ведь, – заметил Деллинсгаузен, – простая пища, а как вкусно-то!

– Я больше не могу, – простонала Маша.

Но это было еще не все. Спустя какое-то время на столе появился самовар, колотый сахар и печеные крендельки. К концу чаепития уже совсем стемнело и народ начал потихоньку расходиться. Первыми ушли урядник и Деллинсгаузен, который понимал, что императрица приехала в Коптяки не просто пообедать. Что-то ей было нужно, и, судя по всему, от матери Николая.

Девчонок отправили ночевать в баню, где уже давно топилась печка. В доме остались Петр, Пелагея, Катюха, Николай и Маша.

– Вам в горнице стелить? – тихо спросила Пелагея Кузьминична у дочери.

Та только плечами пожала, косясь на молча сидевшую за столом Машу. Когда, кряхтя, собрался уходить отец, Маша вышла из оцепенения и сказала:

– Подождите, Петр Иванович!

Она вышла из-за стола, взяла растерянного Николая за руку, поставив рядом с собой, а потом потянула вниз. Когда оба они встали на колени перед обалдевшими родителями, Маша сказала:

– Петр Иванович, Пелагея Кузьминична, простите нас! Мы с Колей обвенчались. Тайно.

– Ох! – только и могла воскликнуть Пелагея Кузьминична. Сердце ее сжалось, стало трудно дышать. Она без сил опустилась на лавку.

– Что же ты наделала, девонька? Ведь не пара он тебе, не ровня! Ты – царская дочь, царица, а он?

– Он дворянин и граф!

– Как это? – растерялась Пелагея Кузьминична.

– Я даровала дворянство Коле и Кате, а кроме того – графские титулы. Теперь они граф и графиня Мезенцевы-Исетские.

– Да что толку, милая, если крестьянское происхождение у них на лбу написано!

– Мы не о том говорим, – замотала головой Маша, – не о том. Все это не имеет никакого значения для меня, а значит, не будет иметь и для других. Я люблю Колю, так люблю, что без него не могу дышать. Я никогда от него не откажусь! Я от трона могу отказаться, а от Коли нет! Он мой, а я его! Его мне Господь послал, а меня отдал ему! Так архиепископ сказал! Но жить в блуде я не могу!

– Архиепископ? О, Господи, – вздохнула Пелагея Кузьминична, глядя в затянутые слезами синие глаза внезапно образовавшейся невестки. – Что же теперь делать-то?

– Понять и простить, – сказал Николай.

– Благословите нас! Пожалуйста! Ближе вас для меня сейчас никого нет!

Все поняла Пелагея Кузьминична, все поняла. И зачем царица приехала, и зачем подарила ей материнскую икону. Ни слова не говоря, взяла она образ Федоровской Божьей Матери и благословила сына и невестку.

– Спасибо, – Маша со слезами целовала руки свекрови.

Пелагея Кузьминична, тяжело вздыхая, постелила «молодым» постель. Она понимала, как для Маши важна эта ночь – первая ночь с мужем под крышей его дома. Когда они с Машей, наконец, остались одни, Николай спросил:

– Ты чего задумала, Машка? Думаешь, я не знаю, чьей покровительницей является Федоровская Богоматерь?

– Дома Романовых.

– Ага, а еще невест, молодых мам, беременных и так далее!

– Коля! Если Господь так решит и дарует нам сегодня дитя, то так тому и быть. Посчитает, что рано, значит, будем ждать. Ну что ты смотришь? Обними же меня, граф, ёшкин кот!

Пелагея Кузьминична так и не смогла уснуть. Проворочавшись на лавке в бане до утра, она пошла в дом. Было еще темно, свет в горнице давала только лампадка в красном углу. С противоположной стороны за занавеской было тихо. Постояв пару минут, Пелагея Кузьминична не выдержала и осторожно заглянула за нее.

Одеяло сползло на пол, открыв обнаженные тела. Николай спал на спине, одной рукой прижимая к себе жену. Машина голова покоилась у него на груди, руки обнимали любимого, даже ногу она на него закинула, как бы показывая этим – мой, никому не отдам. Тусклого света лампады, проникавшего за занавеску, хватило, чтобы увидеть, что Маша улыбается во сне. Взгляд Пелагеи Кузьминичны скользнул по мускулистой груди сына и придирчиво – по тугой высокой груди и крутым бедрам невестки.

– Да, хороша, ничего не скажешь! Господи, ну почему она не деревенская девка? Ну, городская бы была, на худой конец! Тоже беды бы не было! Но царская дочь? Но царица? Самодержица Всероссийская, яти ее мать! Как жить-то теперь? Им-то молодым горе по колено, вона – лыбятся оба!

Злясь то ли на сына (не мог себе попроще жену найти, кобель?), то ли на царственную невестку (вода желтая ей в голову ударила, за мужика пошла!), то ли на саму себя (ну нравилась ей Маша, нравилась, и ничего она не могла с собой сделать!), Пелагея Кузьминична отошла к печи и нарочно громыхнула кастрюлями.

– Мама? – голос сына спросонок был сиплым.

– Мама, мама, – буркнула Пелагея, – вставать пора, светат уже!

– Доброе утро, Пелагея Кузьминична! – потягиваясь, промурлыкала Маша.

– Кому доброе, а кому... Ты вот что, невестушка, не обессудь, если че, я могу и прихватом поперек попы твоей круглой вытянуть.

– Серьезно? А меня не били никогда! И вообще...

– Раньше надо было думать, когда за мужика шла!

– Она шутит, – услышала Пелагея шепот сына, – отродясь никого прихватом не лупила. Разве что вожжами! И мне, и Катюхе, да, бывало, доставалось!

Из-за занавески появилось Машино лицо с синими, лучившимися счастьем глазами.

– Если будет за что, то бейте, Пелагея Кузьминична, – серьезно сказала она.

Завтракали оставшимися со вчерашнего пирожками, разогретыми в печи, и молоком. Деллинсгаузен с удивлением осматривал горницу.

– Вчера как-то не обратил внимания, да и темно было, а сейчас... Кто же это так все разукрасил?

– Это Аннушка, – кивнула Катюха на покрасневшую сестру.

– Я ей обещала, что она будет учиться в Академии художеств, – важно заявила Маша.

– Вот как, – подполковник задумался, – а вам сколько лет, мадемуазель?

– Пятнадцать, – вновь ответила за совершенно стушевавшуюся сестру Катюха.

– Вы грамотная?

– Да, два года училась, – вступила в разговор Пелагея Кузьминична.

– Беда, – вздохнул Деллинсгаузен, – значит, у вас за плечами один класс церковно-приходской школы! Этого недостаточно, хорошо бы хоть четыре класса гимназии.

– Что же делать? – растерянно спросила Маша.

– Мария Николаевна, а Клементьев Алексей Николаевич вам известен?

– Учитель рисования в Кадетском корпусе?

– В общем, да, – улыбнулся Деллинсгаузен, – но кроме того, он известный художник, ученик Ильи Репина, член правления общества художников и любителей изящных искусств Степного края и руководитель художественных курсов при нем.

– Вы полагаете, что он может...

– Конечно, может, – Деллинсгаузен всем своим видом демонстрировал крайнее удивление, – конечно, может. Может и на курсы принять мадемуазель Анну, и персонально с ней заниматься. А преподаватели Кадетского корпуса могли бы готовить ее по общеобразовательным дисциплинам. Если вы попросите генерала Нарбута, конечно.

– Я попрошу, – Маша сжала губы.

– Тогда мадемуазель Анну надо забирать в Омск.

– Мама дорогая! – охнула Аннушка, которая дальше Екатеринбурга отродясь никуда не ездила.

– Пожалуй, – согласилась Маша и обратилась к Анне: – Собирайся!

– Что же это, – воскликнула Пелагея Кузьминична, – вторую дочку у меня забираешь, царица?

– Пелагея Кузьминична, готовьтесь к тому, что я всех заберу. Крестьянского будущего у ваших дочерей не будет!

– Может, на обратном пути? – попытался отсрочить неизбежное Николай.

– Каким образом? А если мы через Челябинск поедем? – возразила Маша.

Началась суета, в которой в основном участвовали Пелагея Кузьминична и Катюха. Аннушка сидела в углу и ревела. Наконец, Маша не выдержала и хлопнула рукой по столу.

– А ну-ка, хватит! Вы что суетитесь? Катюха, соберите ее сейчас в дорогу до поезда добраться, а там ты ее переоденешь. У тебя тряпок больше, чем у меня! Найдете, что ей надеть до Омска, а там отведешь ее к Шаниной, там ее упакуют! А ты что ревешь? – повернулась она к Анне. – Ехать не хочешь?

– Хочу-у-у!

– Тогда в чем дело?

– Страшно-о-о!

– Чего страшного-то? С тобой Катюха будет, и Коля тебя в обиду не даст! Хватит реветь!

Аннушка, сообразив, что она действительно будет не одна, а с сестрой и братом, успокоилась и стала деятельно участвовать в сборах.

– Рисунки свои возьми, – посоветовал Николай.

Прощание было коротким. Пелагея Кузьминична посмотрела в глаза невестке и тихо сказала:

– Ты береги его, доченька, без тебя он пропадет!

Маша, не сводя со свекрови заполненных слезами глаз, обняла маленькую женщину и прошептала ей на ухо: «Буду беречь, мама!»

Вопреки ожиданиям Николая, обратно добрались спокойно. Где-то на уровне свертки к Ганиной яме их маленький конвой встретил Волков с полусотней оренбургских казаков. По мере продвижения к городу отряд увеличивался – по десятку казаков присоединялось на каждой версте.

Перед переездом через горнозаводскую железную дорогу Маша попросила Николая остановиться.

– Покажи! – попросила она.

Подойдя к гати, Николай руками стал сдвигать в сторону снег, пока не показались бревна, действительно свежие, еще не потемневшие от времени. Маша встала на колени.

– Отойди, пожалуйста, – она с мольбой посмотрела на Николая, – дай мне побыть одной... с ними... Я быстро, всего пару минут.

Николай отошел, сняв папаху.

– Что это она? – увидев его перекошенное лицо, спросил соскочивший с коня Волков.

– Здесь они все, – глухо, срывающимся голосом ответил Николай, – здесь, под этой гатью.

– Ох, ты ж! – Волков сорвал с головы папаху. – Вот оно как!

Казаки спешились и обнажили головы. Многие начали читать молитву. Катюха и Аня заплакали.

Маша, сбросив варежки, голыми руками гладила доски. Голова ее мелко подрагивала.

– Николай Петрович, – Деллинсгаузен вплотную подошел к Николаю, – ты это... ты забирай ее.

Николай подошел к Маше, поднял ее с колен и повел к розвальням. Маша не сопротивлялась. Стоявший у саней урядник Курганов с чувством сказал:

– Матушка, ты только скажи, мы в момент бревна эти разметаем!

– Там промерзло все на сажень, – вздохнул Николай, – так просто не получится.

Маша внезапно остановилась, обвела всех взглядом.

– Господа казаки! – громко сказала она. – Здесь под этой гатью покоятся жестоко убиенные государь-император Николай Александрович, вся его семья и их слуги. Идет следствие по делу о цареубийстве. Поэтому вскрытие этого захоронения должно проходить с выполнением всех правил, в строгом соответствии с судебной процедурой, дабы ни один из преступников не смог избежать наказания.

– Не допустим того! – гневно произнес Курганов. – Ты только укажи, матушка-государыня, кто! Мы их из-под земли достанем!

В словах и выражении лица урядника было столько ненависти, что Николаю даже стало немного жаль негодяев. Попади в руки к Курганову тот же Юровский, он не то что расстрелом, колом в зад не отделается!

До царского поезда добрались после полудня, и весь вечер Маша провела в Ново-Тихвинской обители у игуменьи Магдалины. Николай тоже был там, в специальном помещении для посетителей – мужчин на территорию монастыря не пускали. Он удивился, когда за ним пришла монахиня и куда-то повела. Темнота мешала ему разобраться в хитросплетении монастырских построек. Впрочем, вскоре все стало ясно – он оказался в келье игуменьи.

– Что оглядываешься? – строго спросила игуменья. – Государыни здесь нет, молится она. Останется в монастыре, утром заберешь ее.

– Зачем останется? – удивился Николай.

– Затем, – жестко отрезала игуменья, – грехи будет замаливать. Греха на ней много, и не без твоих забот. Чего зыркаешь? Правда глаза колет? Да ты хоть понимаешь, какой клад тебе достался? И не потому клад, что царская дочь, а совсем по-другому!

– Понимаю, как раз это-то я понимаю, не дурак!

– Ну-ну, – вздохнула игуменья, пристально рассматривая Николая, – хорошо, что понимаешь. Ты береги ее, любит она тебя, ой как любит! Вам ведь друг за друга держаться крепко надо – порознь пропадете! Ладно, ступай!

Утром Николай забрал из монастыря спокойную и умиротворенную Машу. Она улыбнулась ему и тихонько незаметно для других погладила плечо. У вагона, увидев группу офицеров и генералов во главе с Флугом, она милостиво допустила всех к руке, опять улыбнулась и сказала:

– На фронт!

XX

Катюха ревела в голос, размазывая по щекам сопли. Хлопотавшие вокруг нее сестра Анна и Маруся Волкова ничего не могли с этим поделать – Катюха не хотела успокаиваться.

Маша оценила взглядом наряд Ани Мезенцевой, которую не видела со вчерашнего дня, и решила: «Неплохо!» Потом присела напротив плачущей фрейлины.

– Что случилось, Катенька? Тебя кто-то обидел?

– Не-е-е-т! – промычала Катюха.

– Тогда в чем дело? – Маша вопросительно посмотрела на Марусю.

Девушка недоуменно пожала плечами.

– Сама не знаю, болтали втроем, Анечкины рисунки смотрели, а потом Катя как начнет реветь.

Маша требовательно затрясла Катюхины коленки.

– Хватит реветь, скажи в чем дело?

– А-а-ндр-е-й А-а-ндре-е-вич, – провыла Катюха.

– Что, Андрей Андреевич? – удивилась Маша.

– Где он счас? Чо с ним? Вернется ли чо?

– Тю, дура! – фыркнула Маша и тут же прикрыла рот рукой. За это «тю», заимствованное из лексикона Николая, ей уже не раз попадало и от Теглевой, и от Софьи Карловны.

– Почему он должен не вернуться? Он мужчина, офицер! Обязательно он вернется, слышишь, хватит реветь!

Катюха, растирая кулачками глаза, благодарно посмотрела на Машу.

– Вернется?

– Я обещаю! – уверенно заявила Маша, хотя сама такой уверенности не испытывала.

«Где он сейчас? Доехал или еще в пути? – подумала она. – Сколько опасностей его подстерегают? Права я была, отправляя его в Крым?»

Катюха наконец-то успокоилась, и в сопровождении младшей сестры пошла умываться а ее выплаканная уже тревога перекинулась на Машу.

Однако тревожилась она напрасно. Дело в том, что Андрею Шереметьевскому несказанно везло всю его казавшуюся сверхсложной поездку. Шутка ли, из Омска в Крым. Это и в той, мирной жизни занимало немало времени, что уж говорить о нынешних временах. Но повезло!

Для начала, следуя совету Николая, он запасся сопроводительными бумагами, которые его друг детства почему-то называл «ксивами». Первую он взял у военного министра Иванова-Ринова, второй его облагодетельствовал генерал Гайда, а третью ксиву ему без разговоров выдал атаман Дутов. Уже вечером 6 ноября, садясь в следовавший до Уфы военный эшелон, Андрей сумел оценить справедливость произнесенной Николаем поговорки: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек». Несмотря на то, что поезд шел вдвое медленнее, чем в мирное время, он был в Уфе через четыре дня. До Оренбурга пришлось добираться на перекладных с оказиями трое суток, а дальше уже сработала ксива, подписанная атаманом Дутовым. До Уральска Андрея доставили «с ветерком» за полтора дня. В Уральске внимательно изучили все его сопроводительные бумаги, но, судя по всему, теория Николая тут не сработала. Сработало то, что вести об омских событиях уже добрались до Уральска (телеграф-то изобрели не сегодня), а монархические настроения среди уральских казаков были традиционно сильными. Словом, спустя всего-то две недели после выезда из Омска Андрей был в Гурьеве. Он очень боялся застрять в этом городишке – встреченный им по дороге Гришин-Алмазов, уже возвращавшийся назад в Омск, рассказал, что на Каспии уже начался сезон штормов и судоходство между Гурьевым и Порт-Петровском практически прекратилось.

– Находятся, конечно, отдельные смельчаки, – заметил Гришин, – но тут как повезет.

Повезло. В Гурьеве Андрей не провел и дня – в Порт-Петровск уходила какая-то старая калоша. Он не стал выяснять, с какой целью пароходик идет к кавказскому берегу, а просто сунул капитану пару золотых империалов и был допущен на борт.

– В шторм не попадем? – поинтересовался он.

Капитан, мужчина за пятьдесят, с лицом сморщенным, как печеное яблоко, но украшенным пышными, почти «запорожскими» усами, посмотрел куда-то вверх и односложно ответил: «Нет!»

Объяснять причины такого своего мнения он не стал, а Андрей не стал расспрашивать. Впрочем, капитан оказался прав – до Порт-Петровска добрались без приключений. Понимая, что по темпам передвижения он бьет все рекорды, Андрей решил немного расслабиться, а главным образом привести себя в порядок. После двух недель в дороге ему казалось, что он покрылся коростой. Желание помыться стало нестерпимым. Осуществить его он смог в единственной в Порт-Петровске приличной гостинице «Гуниб», находившейся, разумеется, на главной улице города – улице Барятинского. Золотые монеты и здесь обеспечили ему все – и горячую ванну, и неплохой ужин, и мягкую постель. Пробуждение, правда, оказалось не слишком оптимистическим. За завтраком поручик узнал две вещи: во-первых, что город теперь называется Шамиль-Кала, а, во-вторых, что в город вступают турецкие войска.

Встреча с турками совершенно не входила в его планы и, судя по сутолоке, царившей на вокзале, не только у него. Матерясь, пуская в ход кулаки, а порой и угрожая наганом, Андрею удалось проникнуть в поезд, уходивший во Владикавказ.

Дорога до Владикавказа в битком набитом людьми и насквозь прокуренном вагоне третьего класса стала сущим адом. Поезд несколько раз останавливали, пытаясь проверять документы, отряды Горской республики, впрочем, безрезультатно – в переполненные людьми вагоны невозможно было войти. Как-то совершенно незаметно, ночью, состав миновал станицу Грозненскую, занятую красными. Тут-то Андрей сообразил, что и во Владикавказе, вероятно, красные.

«Другого выхода все равно нет, – подумал он, – будем решать проблемы по мере их поступления».

Владикавказ действительно был занят небольшими отрядами красных и поддерживавшими их ингушскими войсками. На вокзале Андрей увидел плакат, из которого узнал об объявлении мобилизации всех мужчин до 40 лет.

«Ну что же, пойдем в Красную армию, послужим товарищу Федько, – Андрей зябко передернул плечами, – сдадимся при первой же возможности. Главное, быстро прикрепить погоны (они у него были спрятаны в сапогах, зашиты в голенищах) и кричать по-французски, непременно по-французски!»

Андрея не смутило то, что французский он знал в пределах гимназического курса, то есть весьма слабо, однако полагал, что сойдет и так. Случай представился весьма скоро, так как Добровольческая армия теснила 11-ю армию красных, не давая ей зацепиться на промежуточных рубежах. Буквально через пару дней рота, в которую определили Андрея, попав под огонь артиллерии добровольцев, стала поспешно отходить. Шрапнели рвались близко и прикинуться убитым или раненым, которых никто не подбирал, было нетрудно. Дождавшись, когда красная цепь отойдет подальше, он отполз в сторону и затаился в небольшой канавке.

«Дождусь темноты, – решил Андрей, – а там и наши подойдут».

До темноты, впрочем, было еще далеко и лежать пришлось долго. Андрей сам не заметил, как заснул. Что ему снилось? Да Катя, конечно! Она шла ему навстречу, почему-то в сарафане, но с фрейлинским шифром на плече, шла и махала рукой. Из состояния сладкой нирваны его вывел довольно сильный удар в бок и грубый возглас:

– Вставай, храпун!

Андрей сел, тупо спросонок глядя на стоявших перед ним людей – один в черкеске с газырями и мохнатой кавказской папахе, но без шашки, а с обычной пехотной винтовкой в руках. Другой – тоже с винтовкой, но в шинели и фуражке. Сапоги у него были... Мама не горюй! Они не просили каши, они ее хлебали – подошва сапога на правой ноге была прикручена проволокой.

– Вставай, краснопузый, – зло сказал тот, что в черкеске, – пошли в контрразведку!

– Зачем в контрразведку? – ответил Андрей, зевая (он еще до конца не проснулся и не подумал о том, что так ведь и шлепнуть могут). – Мне в контрразведку не надо. Вы бы, чем лаяться, водки налили, что ли, околел совсем!

– Нет, мне это нравится! – воскликнул тот, что в шинели. – Каков наглец! Мало того, что заснул на поле боя, так еще и водки ему!

Голос говорившего, судя по портупее – офицера, показался Андрею знакомым. Он поднялся, стараясь в наступавших сумерках разглядеть его. Круглое лицо, усики, темные брови, но главное – чуть оттопыренные уши, которые являлись в свое время объектом беззлобных шуток в 126-м запасном полку.

– Вася! Богаевский!

Офицер обалдело уставился на Андрея.

– Поручик Шереметьевский? Андрей!

Они обнялись. Но затем Богаевскому показалось, что что-то не так.

– Ты у красных? – сдержанно поинтересовался он.

– Ага, – хмыкнул Андрей, – временно, погостил пару дней и хватит. Или ты думаешь, что я из Сибири пробирался специально под знамена товарища Федько?

– Это хорошо, – в голосе Богаевского послышалось облегчение, – но, понимаешь, я просто обязан доставить тебя в контрразведку.

– Ты лучше доставь меня сразу к самому большому начальству. Кто у вас тут командует?

– Полковник Слащев.

– Вот к нему и веди!

– Андрей, но я не могу так сразу, через голову! Тем более, есть приказ – всех перебежчиков доставлять в контрразведку для проверки!

– Времени у меня мало! А вопрос важный, могу сказать только командиру.

– Ты о чем? – удивился Богаевский.

Андрей внимательно и строго посмотрел ему в глаза.

– Слово и дело Государево за мной! – произнес он.

Богаевский побледнел. Такая формулировка давно вышла из употребления, но значение ее знал каждый.

– Идем, – решительно воскликнул он.

Командир 1-й отдельной Кубанской пластунской бригады полковник Слащев занимал небольшую хату-мазанку на окраине изрядно потрепанной артобстрелом станицы. В бриджах с подтяжками поверх нательной рубахи, босой, он сидел в горнице и раздумывал, выпить ему самогонки, заботливо принесенной денщиком вместе с едой, или не выпить. Настроение молодого полковника было скверным. Бой был выигран, красные отошли, но именно что отошли. Они не были разбиты, а значит, завтра нужно будет начинать все сначала.

«Так мы до морковкина заговенья воевать будем! Раньше Рождества до Владикавказа не доберемся!» – зло подумал Слащев.

Вины его в том не было. То, что бригада была таковой только на бумаге, а, по сути, представляла собой от силы батальон, было общей бедой Добровольческой армии. Все ее соединения были некомплектны.

Пить одному не хотелось, но еще меньше хотелось звать адъютанта – пить с подчиненным последнее дело. За дверью внезапно зашумели. Судя по всему, кто-то домогался его, а адъютант, понятное дело, встал стеной. Началась перебранка. Среди разноголосого «бу-бу-бу!» полковник вдруг явственно услышал: «Слово и дело Государево!»

«О как! Даже Государево», – подумал он и крикнул:

– В чем дело, Лебедев? Кто там рвется?

Дверь распахнулась и адъютант виновато доложил:

– Подпоручик Богаевский привел перебежчика, утверждает, что знает его лично.

– Где он?

Шереметьевский шагнул в горницу.

– Поручик Шереметьевский! – отрапортовал он.

Полковник оглядел сухопарую фигуру поручика, видавшую виды шинель, подпоясанную солдатским ремнем, наспех прикрепленные к шинели погоны.

– Ого, – усмехнулся Слащев, – даже с вензелем императора!

– Так точно! – Андрей попытался щелкнуть каблуками, но вышло это у него плохо. – 1-й Сибирский стрелковый Его Величества полк!

– И дело у вас Государево?

– Государево!

– Тогда раздевайтесь, садитесь, будем ужинать. Федотыч, еще кружку!

Пока Андрей раздевался, денщик принес еще кружку, тарелку и все прочее, сердито ворча при этом, что накрывал он для одного полковника, а тут «ходють и ходють».

– Не ворчи, Федотыч, того, что ты натаскал, мне одному до утра не съесть, – посмеивался Слащев, довольный, что пить одному не придется.

Выпили, начали закусывать.

– Давайте без чинов, – жуя, проговорил Слащев, – я Яков Александрович.

– Андрей Андреевич!

– Тогда по второй, за знакомство!

– Не переусердствовать бы, – засомневался Шереметьевский, – мне завтра в дорогу.

Слащев с интересом посмотрел на него.

– Странный у нас разговор получается, вы крикнули «слово и дело», уверены, что завтра куда-то поедете дальше. Я между тем понятия не имею, кто вы, как оказались у красных. Документы у вас хоть какие-нибудь есть?

Андрей выложил на стол все свои бумаги. Слащев, отодвинув тарелку, занялся их изучением, временами с удивлением, а потом и с изумлением поглядывая на поручика. Он тщательно изучил все печати, сверил даты, а потом, откинувшись к стене, растерянно посмотрел на своего сотрапезника.

– Значит, это правда? И дело у вас именно что Государево, да, господин флигель-адъютант?

– Да, – спокойно ответил Андрей, – я везу письмо государыни Марии Николаевны вдовствующей императрице Марии Федоровне, в Крым.

– Неужели из самого Омска?

– Из Омска.

– У нас уже месяц разные слухи ходят. В штабе армии знают, но до нас доводят как-то не полностью. Я в этом отношении Деникина не понимаю. Нельзя на двух стульях усидеть. Или он за, или против, если за, то армию надо приводить к присяге, если нет, то я не знаю... В любом случае он ей не ровня, верно?

– Верно, – согласился Андрей с очевидным.

– Вы вот что, Андрей Андреевич, давайте еще по одной пропустим за здоровье новой государыни, а потом вы мне все расскажите, ладно. А то не отпущу! – засмеялся Слащев.

И Андрей рассказал. Слащев оставил его у себя, места в горнице было достаточно. Заснули они далеко за полночь. Утром, после быстрого завтрака – краюха хлеба с молоком – Слащев повез Андрея в штаб корпуса.

– Моих полномочий не хватит, а генерал Казанович – другое дело! – пояснил он.

Генерал-майор Борис Ильич Казанович очень внимательно выслушал Андрея, посмотрел его бумаги. Посидел несколько минут молча, подумал, переводя взгляд с Андрея на Слащева (кроме них в комнате никого не было), а потом с какой-то внутренней болью тихо спросил:

– Скажите, голубчик, Андрей Андреевич, только честно, как на духу, скажите – это серьезно? Там у вас в Сибири – это серьезно? Она не кукла, не получится пшик? Люди поверят, пойдут, а тут – пшик! Тогда все, понимаете, вообще все, конец!

– Это серьезно, – с дрожью в голосе ответил Андрей, – это очень серьезно! Поверьте мне! И дело не в том, что ей присягнули армия и семь казачьих войск, дело в том, что она твердо знает чего хочет! У нее есть цель, вот что самое главное! И она знает, как этой цели достичь! И эта ее уверенность передается другим.

– Дай Бог, дай Бог, голубчик. Мне 47 лет, и еще одного крушения надежд я не переживу! Так-то вот! А документ соответствующий я вам выдам. Поезжайте, голубчик, в Новороссийск, поезжайте, к полковнику Кутепову Александру Павловичу, он сейчас Черноморский военный губернатор, а заодно занимается подбором и отправкой офицеров гвардии в Крым для охраны августейших особ. Он монархист до мозга костей. И мой вам совет – в Екатеринодаре не задерживайтесь, а то можете застрять там надолго. Вам его не миновать, на другой поезд придется пересаживаться. А значит, будете обращаться в ВОСО, ну а они Антону Ивановичу непременно доложат. Я им напишу записочку, чтобы они вас долго не терзали. Яков Александрович, – обратился генерал к Слащеву, – вы ему человека дайте в сопровождение, офицера толкового, знающего все наши здешние ходы и выходы.

– Богаевского и дам, – ответил Слащев, – тем более, они знакомы.

– Отлично, голубчик, отлично!

Не прошло и трех часов, как Андрей и подпоручик Богаевский тронулись в путь. До Невинномысской добирались верхами, а там Вася надеялся уже на железную дорогу.

– Нам бы только до Армавира добраться, там уже проще будет.

– А в Невинномысской как? – поинтересовался Андрей.

– От Невинномысской до Армавира бронелетучка бегает, дорогу патрулирует, на ней и доедем.

– А возьмут?

– С бумагой от Казановича? Конечно! Его знаешь, как уважают, первопоходник!

На бронелетучку, доморощенный легкий бронепоезд, их действительно посадили без проблем, и спустя четыре часа они были уже в Армавире. Комендант на вокзале долго изучал бумагу, выданную Казановичем, но видимо, и он относился к генералу с уважением, потому что, не задавая лишних вопросов, посадил обоих офицеров на порожний состав, шедший в Екатеринодар.

Андрей очень надеялся проскочить Екатеринодар, но не срослось. В комендатуре на вокзале усталый капитан, изучив сопроводительную бумагу от Казановича, начал задавать вопросы. Врать Андрей не стал, сказал все как есть. После чего был доставлен к начальнику военных сообщений Добровольческой армии генерал-лейтенанту Тихменеву. Тот, вникнув в суть дела, выругался и велел подать свой автомобиль. Через десять минут оба офицера уже стаскивали с себя шинели в прихожей особняка Фотиади на Соборной улице.

В кабинете, куда их провел адъютант, за столом сидели двое – генерал-лейтенант и полный генерал. Андрей с трудом сдержал улыбку – внешне генералы были очень похожи, оба с обширными лысинами, с усами, но у одного была бородка, а у другого – нет. И еще – у безбородого на носу были очки. При этом хозяином кабинета явно был генерал-лейтенант.

– Кто из вас из Омска? – спросил он, убирая в стол бумаги, которые они изучали вдвоем.

Андрей шагнул вперед.

– Поручик 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка Шереметьевский! – представился он и добавил: – Флигель-адъютант Ее Императорского Величества государыни императрицы Марии Николаевны.

Оба генерала молча смотрели на Андрея, примерно как удав на мышь. Васю Богаевского попросили выйти. Прервав затянувшееся молчание, генерал без бороды сказал:

– Поручик, если это шутка, то глупая!

– Подожди, Абрам Михайлович, что ты нападаешь! Как вас зовут, молодой человек?

– Андрей Андреевич, ваше высокопревосходительство!

– Лучше Антон Иванович, – поморщился генерал, – давайте по-семейному. Мой коллега – Абрам Михайлович. Вы, наверное, уже поняли, что я Деникин, а это – генерал от кавалерии Драгомиров.

Деникин устало потер лицо рукой.

– Как я понимаю, никаких документов в подтверждение своих слов вы предъявить не можете.

– Только сопроводительные бумаги, – Андрей выложил их на стол.

Драгомиров, просматривая бумаги, бормотал: «Иванов-Ринов, Гайда, Дутов». Он поднял голову.

– Странно, и это все?

– Да, все. Собственно, я ехал не к вам, а в Крым, к вдовствующей императрице. Там, я надеюсь, будет достаточно письма, написанного рукой Марии Николаевны. Почерк своей внучки Мария Федоровна опознает.

– Да, разумеется, – согласился Деникин и посмотрел на Драгомирова, – не думаю, что это провокация, слишком сложно. Да и зачем?

– Андрей Андреевич, вы не могли бы рассказать подробно о тех событиях, свидетелем которых были, – Драгомиров кашлянул, волнуясь. – И если вы что-то знаете о судьбе государя...

Андрею ничего не оставалось, как начать рассказывать. Он подумал только, что все это ему придется в ближайшее время рассказывать еще не раз, и к этому надо быть готовым.

Он рассказывал подробно о том, что видел и в чем участвовал сам, о том, что знал со слов Марии Николаевны и Николая. Рассказав о расстреле царской семьи, он растерянно замолчал, глядя на обоих генералов. Драгомиров плакал, закрыв лицо руками. Это было страшно видеть, как плачет пятидесятилетний мужчина, боевой генерал. Деникин встал и подошел к окну, глядя в него невидящими глазами.

– Значит вот так, да? Как собаку? Да? Вот так, как собаку...

Потом они слушали молча, внешне почти не реагируя на рассказ Андрея. Только когда, рассказывая о выступлении великой княжны в театре, он повторил ее слова о предательстве, Драгомиров дернул головой, как будто ему дали пощечину.

– Господи, – вздохнул Деникин, когда Андрей закончил, – она ведь девочка еще совсем.

– Я ее хорошо помню, – Драгомиров сидел, обхватив голову руками, – очень милая, очень застенчивая, но приветливая и общительная. И самая красивая из сестер.

Он вдруг вскинулся, стукнул кулаком по столу.

– Если бы я мог переместиться туда, быть рядом, помочь, поддержать! А ты, Антон Иванович, все тянешь! Надо приводить армию к присяге, слышишь! Она законная государыня!

– Абрам Михайлович, – Деникин поморщился, – давай обсудим это потом, в спокойной обстановке.

В дверь кто-то поскребся, затем появилась голова адъютанта.

– Антон Иванович, тут генерал Романовский!

– Пусть подождет!

– Принесла нелегкая!

– Вот что, Абрам Михайлович, забирай поручика, выведи его через сад. Не хочу, чтобы Романовский его видел. Отвези его к Тихменеву, пусть посадит на первый же поезд в Новороссийск. Да, и черкани пару строк Кутепову.

Уже глубокой ночью Андрей и подпоручик Богаевский покидали Екатеринодар. Вагон третьего класса был заполнен людьми, причем довольно чистой публикой, в иное время не опускавшейся ниже второго класса. Все свободное место было занято вещами – чемоданами, баулами, какими-то тюками, картонками и прочим.

– Куда это они? – поинтересовался Андрей у Богаевского.

– В Новороссийск, а дальше – за границу. Бегут-с! Союзники открыли проливы, в Новороссийске англо-французская эскадра.

– Значит, не верят в победу белого дела?

– Нет, не верят. А ты веришь? – тихо спросил подпоручик.

– Да, верю! Теперь верю!

– Слушай, Андрей, а ты действительно флигель-адъютант?

– Действительно!

– А какая она? – Богаевский просто сгорал от любопытства.

– Кто?

– Императрица!

– Какая она? Необыкновенная и очень красивая!

Богаевский хотел спросить еще что-то, но Андрей прислонился к стенке вагона и закрыл глаза.

Полковника Кутепова на месте они не застали.

– Он уехал в порт, – пояснил молодой подтянутый капитан, вместе со своим спутником, казачьим есаулом, находившийся в приемной губернатора, – сами ждем.

Он внимательно посмотрел на погоны Шереметьевского.

– У вас вензель государя, позвольте поинтересоваться, какой полк?

– 1-й Сибирский стрелковый, – ответил Андрей.

– А вы сами, часом, не сибиряк?

– Уралец, но еду из Сибири.

– А мы вот с есаулом собираемся, – вздохнул капитан.

– Если не секрет, зачем? – поинтересовался Андрей.

– Не секрет. По просьбе вдовствующей императрицы Марии Федоровны хотим разобраться с обстоятельствами гибели царской семьи.

Шереметьевский удивленно уставился на капитана.

– А в чем же там, собственно, разбираться? Там все ясно!

– Извините, – вмешался в разговор есаул, – у нас какой-то странный разговор получается, вроде беседы слепого с глухим. Если вы из Сибири, то, возможно, вам известны какие-то обстоятельства?

– Да, мне все известно! – воскликнул Андрей, но тут же поправился: – Ну, почти все.

– Господин поручик, давайте познакомимся, я – есаул Грамотин Александр Александрович, 2-я Кубанская сотня Собственного Его Императорского Величества конвоя, сейчас в Отряде особого назначения по охране лиц императорской фамилии в Крыму.

– Прекрасно! Вы-то мне и нужны! – не сдержал своей радости Андрей.

– Я? – изумился есаул.

– Да! Мне необходимо как можно быстрее попасть в Ялту и встретиться с ее императорским величеством вдовствующей императрицей Марией Федоровной!

– Позвольте поинтересоваться, – спросил капитан, – с какой целью! И почему вы считаете, что Мария Федоровна захочет вас видеть? Она, знаете ли, никого не принимает!

– Еще как захочет! – радостно воскликнул Андрей. – У меня письмо от ее внучки!

– Что? – опешили оба офицера. – От кого?

– От Ее Императорского Величества государыни-императрицы Марии Николаевны! Позвольте представиться – флигель-адъютант государыни Шереметьевский Андрей Андреевич.

– Булыгин Павел Петрович, – представился капитан, – лейб-гвардии Петроградский полк. А сейчас командую тем самым Отрядом особого назначения!

Капитан и есаул посмотрели на Васю Богаевского, скромно стоявшего рядом.

– Подпоручик Богаевский, – представился он, – я сопровождаю поручика Шереметьевского по приказу генерала Казановича. Но теперь, полагаю, моя миссия закончена, и я могу вернуться в свою часть.

– Надеюсь, господа, вы поможете мне добраться до Крыма, – улыбнулся Андрей, – у меня впервые сейчас появилось чувство, что я все-таки добрался до места назначения!

– Без сомнения, поручик, – ответил капитан, – тем более что в связи с вашим приездом станет ненужной и наша поездка в Сибирь.

– Господа, я знаю обстоятельства гибели государя и его семьи со слов единственного уцелевшего свидетеля – великой княжны Марии Николаевны. Надеюсь, вы не будете требовать от меня немедленного рассказа, мне еще предстоит тяжкая обязанность рассказать все вдовствующей императрице. Лучше объясните, как мне добраться до Ялты. Может быть воспользоваться помощью союзников?

– Каких союзников? – удивился Булыгин. – Если вы имеете в виду англо-французский отряд кораблей, то он приходил в Новороссийск 10 ноября и через пару дней ушел.

– 10 ноября? – переспросил Шереметьевский. – стало быть, 23-го по-новому, так? Я все время путаюсь, в Сибири принят григорианский календарь, что доставляет здесь определенные неудобства!

– Кто говорит о Сибири? – с этим громким возгласом в приемной появился среднего роста полковник, на ходу стаскивавший с себя шинель.

– Вы, поручик? – его широко посаженные, чуть навыкате глаза уперлись в Шереметьевского. – И при чем здесь Сибирь?

Шереметьевский отдал честь и подал полковнику Кутепову, а это был он, записку от Драгомирова. Внимательно изучив ее, полковник вновь посмотрел на Андрея.

– То, что вы сумели добраться из Омска сюда в Новороссийск, уже само по себе можно считать подвигом. Ценность сведений, которые вы привезли, не может подвергаться никакому сомнению, но первой их должна услышать вдовствующая государыня! Господа, – обратился он к Булыгину и Грамотину, – надеюсь, вы сопроводите поручика в Ялту. Я только что из порта, пароход «Тигр» как раз разводит пары.

Офицеры были уже у двери, когда Кутепов окликнул Андрея:

– Поручик, когда вы покинули Омск?

– Шестого ноября, господин полковник, по григорианскому календарю.

– Вот как, значит, добрались за месяц? Поразительно!

– Я временами и сам удивляюсь! Повезло! Мне вообще везет последнее время, начиная с 16 октября.

– А что произошло 16 октября?

– Я встретил великую княжну Марию Николаевну, и моя жизнь разделилась на до и после.

– Скажите, поручик, это очень важно, – Кутепов подошел вплотную к Андрею. – Какая она?

– Мне уже задавали подобный вопрос и генерал Казанович, и Деникин с Драгомировым. Я понимаю, что вас всех тревожит. Не волнуйтесь – она настоящая! Настоящая царица! В кои-то веки России повезло!

– Но возраст, поручик, возраст!

– А это как раз тот недостаток, – улыбнулся Шереметьевский, – с которым Мария Николаевна борется ежедневно! И не без успеха!

– Дай Бог, дай Бог, – вздохнул Кутепов.

– Бог тут совершенно ни при чем, – жестко сказал Андрей, – просто мы все несем ответственность за гибель государя, за то, что допустили весь этот кошмар, за то, что эта девочка в 19 лет осталась круглой сиротой, за то, что у нее на глазах убили всю ее семью, за то, что она вся изранена и физически и морально, за то, наконец, что у нее полголовы седых волос, в ее-то, как вы говорите, возрасте! И нам с этим жить, и платить ей по долгам, ежедневно и ежечасно, словом и делом, а придется и жизнью. Вот, как-то так!

Андрей замолчал. В комнате повисла вязкая тишина.

– Ступайте, поручик! И – спасибо! – Кутепов отвернулся, чтобы скрыть слезы, выступившие на его глазах.

XXI

В Ялту пароход пришел утром. Немногочисленные пассажиры, большинство из которых были военными, быстро сошли на мол, к которому пришвартовался пароход, и двинулись в город. Андрею, вместе с группой гвардейских офицеров, прибывших в Крым, чтобы присоединиться к Отряду особого назначения по охране лиц императорской фамилии, во главе с капитаном Булыгиным и есаулом Грамотиным, пришлось обходить почти всю ялтинскую бухту, так как гостиница «Ореанда», к которой они направлялись, находилась в самом конце набережной. Здесь размещался дежурный отряда, имевший телефонную связь со всеми объектами. Здесь же дежурил автомобиль, на котором Андрей Шереметьевский в сопровождении Булыгина отправился в Харакс.

День выдался погожим, солнечным и довольно теплым. Поэтому обитатели дворца выбрались на открытую галерею второго этажа. Мария Федоровна с книгой в руках расположилась в своем любимом кресле. Впрочем, она не столько читала, сколько любовалась водной гладью, искрившейся под лучами солнца, временами поглядывая на свою фрейлину графиню Зинаиду Георгиевну Менгден и княгиню Маргариту Эдуардовну Вяземскую, тетешкавшихся с маленьким Тихоном. Ольга Александровна сидела на скамеечке подле матери и что-то шила, судя по всему, распашонку. Мария Федоровна не отпускала беременную дочь от себя, испытывая очередной приступ раздражения ее мужем.

Однако сейчас ею владело редкое в последнее время чувство умиротворения, и она пыталась понять, в связи с чем. Ее размышления нарушил звук подъехавшего автомобиля и чьи-то взволнованные голоса. Ольга Александровна прервала свое занятие и подняла голову.

– Что там, мама́?

Мария Федоровна пожала плечами.

Дверь на галерею распахнулась и появился растерянный князь Вяземский.

– Там, там... – только и смог произнести он.

Вслед за князем на галерее появился капитан Булыгин в сопровождении незнакомого поручика в потрепанной шинели, на которой новенькие золотые погоны с малиновыми просветом и кантом стрелка смотрелись нелепо.

– Павел Петрович, каким образом вы здесь? – воскликнула вдовствующая императрица. – Я полагала, что вы уже в Новороссийске!

– Я был там, – ответил Булыгин, – но новые обстоятельства заставили меня вернуться.

– Что же это за обстоятельства?

– Да вот, собственно... – Булыгин шагнул в сторону, освобождая место незнакомому поручику.

– Позвольте представиться, – поручик шагнул вперед и, поднеся руку к козырьку фуражки без кокарды, с легкой усталостью, показывавшей, что делать это ему приходится не первый раз, отрекомендовался: – Шереметьевский Андрей Андреевич, поручик 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка, флигель-адъютант Ее Императорского Величества государыни-императрицы Марии Николаевны.

Книга выскользнула из рук Марии Федоровны и упала на пол, Ольга Александровна ахнула, а дамы, нянчившиеся с ребенком, замерли как изваяния. А поручик тем временем продолжил:

– По повелению ее императорского величества доставил письмо вашему императорскому величеству.

Мария Федоровна, наконец, обрела дар речи.

– Вы прибыли из Омска, поручик?

– Так точно, ваше имп...

– Хватит, поручик, от обилия императорских величеств мне становится дурно. Как вас зовут? Андрей Андреевич? Прекрасно, тогда я – Мария Федоровна. У вас письмо от Мари?

– Так точно, – кашлянул поручик, – от... Марии Николаевны.

– Где, где оно?

– Не найдется ли ножа? – обернулся Андрей к Булыгину.

Князь Вяземский принес нож для резки бумаги, которым Андрей не без труда вскрыл подкладку своей шинели и с поклоном передал в руки Марии Федоровны маленький конверт из плотной бумаги. Мария Федоровна после безуспешной попытки дрожащими руками вскрыть конверт беспомощно посмотрела на князя, который и проделал это с помощью все того же ножа. Несколько секунд вдовствующая императрица вглядывалась в лист бумаги, извлеченный из конверта, а потом обратилась к дочери:

– Ольга, прочти, я ничего не вижу!

Ольга Александровна взяла из ее рук письмо и почти сразу же вскрикнула:

– Это Мари, мама́, это Мари! Это почерк Мари!

– Читай же, о господи! – воскликнула Мария Федоровна.

Дрожащим от волнения голосом Ольга Александровна начала читать: «Любимая моя душка бабушка!» – и из глаз ее потекли слезы.

Мария Федоровна стиснула подлокотники кресла так, что побелели пальцы. Письмо было коротким – многого не уместишь на небольшом листке бумаги. Без каких-либо подробностей в нем сообщалось о трагической гибели ее сына и всей его семьи, о чудесном спасении тяжелораненой внучки. Совсем кратко – о ее прибытии в Омск и обо всем том, что за этим последовало.

«Надеюсь, ты поддержишь меня в моем решении, – писала Мари, – иного выбора для себя я не видела. Не для того же меня спас Господь, чтобы я пребывала в праздности где-то за границей. Это было бы подло по отношению к папа́ и остальным.

Кланяйся, пожалуйста, тете Ольге и тете Ксении.

Бог даст, все будет хорошо, и мы опять будем все вместе.

Крепко тебя целую и обнимаю, как люблю! Храни тебя Бог!

Твоя Мари».

Наступила тишина, прерываемая только всхлипами плачущих женщин. Мария Федоровна по-прежнему сидела в своем кресле, но Андрей уже не узнавал ее. Было ощущение, что из маленькой женщины выдернули стержень. Она сникла, сгорбилась, ее всегда строгие и гордые черты расползлись, сейчас это была безнадежно убитая горем женщина. Все последние месяцы она жила надеждой, надеждой на то, что известия о гибели сына и его семьи ложны, что им удалось спастись. Она продолжала верить в это вопреки всему и всем. Сейчас же все было кончено – о смерти сына ей написала его дочь, ее любимая внучка. Надежды больше не было! В отчаянной попытке удержать иллюзию Мария Федоровна посмотрела на поручика.

– Скажите, поручик, не передавала ли Мари что-нибудь на словах для меня, что-нибудь такое, о чем знать можем только мы?

Андрей кивнул и, подойдя к императрице, склонился к ее уху. Несколько секунд его губы шевелились, неслышно для окружающих что-то шепча. Мария Федоровна ахнула и схватилась за сердце.

– Мари, – простонала она, сползая с кресла.

– Мама́! – испуганно вскрикнула Ольга Александровна. – Доктора, позовите доктора!

Камер-казак императрицы Тимофей Ящик подхватил женщину как пушинку на руки и унес ее в дом. За ними последовали и остальные. На галерее остались только Андрей с Булыгиным. Впрочем, через пару минут появился князь Вяземский.

– Молодой человек, – обратился он к Андрею. – Ее императорское величество распорядилась выделить вам комнату. Приводите себя в порядок, отдохните, вас покормят. Все необходимые распоряжения слугам уже отданы.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, отдохнуть и привести себя в порядок – это то, что мне сейчас нужно.

И действительно, Андрей не только поел и поспал, но и принял горячую ванну, побрился. За это время прислуга привела в порядок его форму. Так что, когда около шести часов вечера к нему заглянул князь Вяземский и сообщил, что Мария Федоровна хочет его видеть, Андрей был готов.

В гостиной на первом этаже дворца пылал камин, тускло светившие электрические лампочки давали мало света и в дополнение к ним были зажжены свечи. Бледная и осунувшаяся Мария Федоровна сидела в кресле. Подле нее, тоже в кресле, сидела полная пожилая женщина и держала ее за руку. С другой стороны, на диване, сидели дочери императрицы – великие княгини Ольга и Ксения. Их обеих Андрей узнал, узнал он и великого князя Александра Михайловича и, уж тем более, благодаря его характерной внешности, великого князя Николая Николаевича. Кроме них в гостиной присутствовало еще несколько мужчин и женщин, Андрею не знакомых. Однако он догадался, что тут, судя по всему, присутствуют все Романовы, нашедшие убежище в Крыму. Его догадку подтвердил сухощавый генерал-майор с серебряными свитскими погонами и орденом Святого Георгия IV степени на мундире, взявший на себя роль своего рода распорядителя. С интересом глядя на Шереметьевского, он, дружелюбно усмехнувшись, произнес:

– Не тушуйтесь, поручик, проходите, садитесь. Да-да, садитесь! Вас, кажется, Андрей Андреичем зовут, да? Вот и ко всем остальным по имени и отчеству. По числу Романовых на одну квадратную сажень эта гостиная не имеет себе равных. Поспорить с ней может разве что Петропавловская крепость.

– Черный какой-то юмор у тебя, Толи́, – сказала Ксения Александровна.

– Откуда уж белому-то взяться, – ответил князь Барятинский и вновь обратился к Андрею: – Меня зовут Анатолий Владимирович. Нам бы хотелось услышать от вас подробный рассказ о том, что произошло в Екатеринбурге и Омске, о спасении Мари, о гибели его императорского величества и его семьи, наконец. Павел Петрович Булыгин сообщил, что вы располагаете достоверными сведениями на этот счет. Так?

– Да, это так, – вздохнув, ответил Андрей, – я могу рассказать то, что узнал сам еще летом в Екатеринбурге, и то, что знаю со слов Марии Николаевны.

– А что это за безобразная веревка у вас вместо аксельбанта, поручик? – громким голосом возмущенно спросил великий князь Николай Николаевич.

– Олаша даже в такой ситуации не может пройти мимо нарушения формы одежды, – насмешливо заметила Мария Федоровна, – отвечайте, поручик, он не отстанет.

– Эта, как вы изволили выразиться «веревка», на самом деле шторный шнур, который за неимением под рукой настоящего аксельбанта, своими руками отрезала и английскими булавками прикрепила к моему мундиру ее императорское величество государыня-императрица Мария Николаевна. Возможность заменить его на настоящий аксельбант у меня появилась уже на следующий день, но я этого не сделал, потому что этот шнур мне дороже всех аксельбантов на свете!

– Ваш поступок делает вам честь, поручик, – уважительно сказала дама, сидевшая рядом с Марией Федоровной, – поверьте, Мари всем нам очень дорога, кому-то как родственница, кому-то как человек, которого знаешь с самого его детства. Мы с нетерпением ждем вашего рассказа.

– Право, я не знаю, с чего начать, – Андрей в волнении потер ладонью лоб.

– Начните с начала, – посоветовал князь Барятинский, – вы говорили что-то о лете этого года. Вот с этого и начните!

И Андрей стал рассказывать о том, как прятался на островах Исетского озера, о том, как узнал от коптяковских крестьян о странных событиях в урочище Четырех братьев, о том, как вместе с мужиками обследовал эти места и обнаружил первые следы свершившегося там преступления, о том, как позже вместе с группой офицеров помогал осуществлять следственные действия, об обнаруженных вещественных доказательствах в доме Ипатьева и у Ганиной ямы.

Первой заплакала беременная Ольга Александровна, за ней – ее сестра. Потом заскулили две чернявые дамы, сидевшие между Николаем Николаевичем и еще одним мужчиной помоложе.

Князь Барятинский зло посмотрел на них.

– Какого черта Ник Ник с братом притащили сюда своих черногорок? Впрочем, что Стана, что Милица любопытны сверх всякой меры и, по-видимому, устроили своим мужьям истерику, лишь бы попасть в Харакс.

Его мать, княгиня Надежда Александровна Барятинская, а именно она сидела рядом с императрицей, тревожно поглядывала на Марию Федоровну. Но та держалась стойко.

Кратко осветив свою службу между июлем и октябрем, Андрей Шереметьевский перешел к рассказу о судьбоносном для него дне 16 октября 1918 года.

– Почему в Сибири сохранился большевистский календарь? – поинтересовалась при этом Ксения Александровна.

– С вашего позволения, это не большевистский, а григорианский календарь. Да, ввели его большевики, временное сибирское правительство, а затем и Всероссийское правительство или Директория его не отменили. Насколько я посвящен в ее планы, не собирается его отменять и Мария Николаевна. Она высказалась в том духе, что этот вопрос давно назрел, что его пытались решить и раньше, но Церковь была против. Марии Николаевне удалось добиться взаимопонимания в этом вопросе с архиепископом Омским и Павлодарским Сильвестром и с другими предстоятелями Церкви. Мария Николаевна считает, что введение григорианского календаря – это то немногое хорошее, что сделали для России большевики.

– В общем-то она права, – заметил Сандро, – давно пора было это сделать!

– Так что произошло 16 октября, Андрей Андреевич? – вернул беседу в нужное русло князь Барятинский.

– 16 октября я находился в патруле с двумя солдатами-чехами. Время патрулирования уже подходило к концу, когда я увидел парня и двух девушек. Было это на Вознесенской горке, как раз напротив дома инженера Ипатьева, где в это время находился штаб чехословацких войск. Нам было приказано останавливать всех мужчин призывного возраста, и я окликнул эту троицу. Каково же было мое удивление, когда в парне я узнал друга своего детства Николая Мезенцева, крестьянина деревни Коптяки.

– Крестьянина? Друг вашего детства – крестьянин? – удивилась Ксения Александровна.

– А что тут такого? – возразила ей Ольга Александровна.

– В нашей семье этому никогда не придавалось большого значения. Мой отец, известный в Екатеринбурге художник и учитель гимназии, много лет летом ездил на пленэр в Коптяки. Деревня эта, как я уже говорил, находится на берегу Исетского озера, там очень красивые виды. Вместе с отцом я проводил в Коптяках все лето – совместные игры с деревенскими ребятишками, купание в озере, рыбалка, ночное и многое другое сблизили меня с ними. Я стал для них своим, поэтому их отцы и прятали меня, когда пришла беда. Особенно я сдружился с Кольшей Мезенцевым, мы даже побратались с ним, смешали кровь, как североамериканские индейцы. Я с 1914 года Николая не видел, сам он ушел на фронт в 1915 году. Кстати, воевал прекрасно – три Георгиевских креста, чин старшего унтер-офицера. Но самое главное – Николай был в списке разыскиваемых по делу о цареубийстве! Рядом с ним стояли две девушки. В одной из них я не без труда узнал младшую сестру Николая Екатерину. Узнать было мудрено, – тут Андрей независимо от своей воли широко улыбнулся, и глаза его заполнились нежностью, – последний раз я ее видел, когда она в рубашонке бегала, а тут – красавица, глаз не оторвать. Очень красива была и другая девушка, но совсем иной красотой. Мне трудно объяснить, но я сразу понял, что она не крестьянка. Я сказал Николаю, что должен его арестовать, хотя и был уверен, что он ни в чем не виноват, но тут в разговор вступила эта девушка и с улыбкой попросила этого не делать. Когда она улыбнулась, я узнал ее. Дело в том, что когда я летом помогал следствию, то вместе с другими офицерами изучил все имевшиеся в наличии изображения членов царской семьи. Я узнал ее по улыбке, по совершенно неповторимой улыбке, это была великая княжна Мария Николаевна.

Не прерываемый никем, Андрей Шереметьевский рассказал, как они добирались до Омска с подложным приказом генерала Гайды. Как в первую ночь в поезде Николай и Мария Николаевна рассказали ему все, что произошло в доме Ипатьева в ночь на 17 июля, и что последовало потом. Как Николай вынул Марию Николаевну из шахты, как отнес домой, а затем увез на другой берег озера в лес, как вместе с Катей ухаживал за ней, а его мать, Пелагея Кузьминична, лечила ее.

– Как вы сказали, Андрей Андреевич, зовут эту женщину? – спросила Мария Федоровна, – Пелагея Кузьминична? На всю оставшуюся жизнь запомню!

Первый раз на лицах появились улыбки, когда Андрей рассказал про то, как Мария Николаевна подделывала подпись генерала Гайды.

– Во Машка дает! – радостно воскликнул молодой корнет Кавалергардского полка, стоявший подле великого князя Александра Михайловича.

Далее Андрей в подробностях, уж тут-то он был очевидцем, рассказал о приезде в Омск, о встрече с генералом Болдыревым и адмиралом Колчаком, о том, как плакали люди, узнавшие великую княжну, о том, как они поселились в гостинице «Россия» и встретили там баронессу фон Буксгевден, Шурочку Теглеву и Лизу Эрсберг, о молебне в Успенском соборе, о том, как уже на следующий день к Марии Николаевне заспешили военные и гражданские, казачьи атаманы и министры еще существовавшего Всероссийского правительства. Он рассказал о том, что сразу после появления великой княжны в Омске началось повальное саморазжалование – офицеры и генералы отказывались от чинов, полученных от Временного правительства, КОМУЧа и Директории, и возвращались к императорскому чинопроизводству.

– Так, генерал-лейтенант Болдырев вновь стал генерал-майором, полковник Волков – войсковым старшиной, а генерал-майор Пепеляев и вовсе капитаном.

Андрей поразился, как по мере его рассказа преображалась вдовствующая императрица. Не поникшая, сгорбленная, сломленная горем, а воспрянувшая, распрямившаяся женщина сидела перед ним. Боль в ее глазах никуда не исчезла, но теперь в них светились и нежность, и гордость. А когда он стал рассказывать о собрании в театре, то даже щеки императрицы покрылись румянцем. Андрей так увлекся, что даже не заметил, как встал и стал вести повествование чуть ли не в лицах. Ему удалось полностью овладеть аудиторией, его слушали не перебивая все находившиеся в гостиной. А в нее уже набилось много народу, включая офицеров охраны и прислугу.

– В зале театра находилось более тысячи человек – люди сидели и стояли в проходах и в партере, и на всех ярусах. Мария Николаевна стояла на сцене одна, в черном платье с алой лентой ордена Святой Екатерины через плечо, бледная и удивительно красивая. Такая красивая, что у сидевших в зале перехватило дыхание. Она сказала нам: «Вы все предатели, вы предали моего отца, своего государя, вы изменили присяге! Отречение государя было незаконным, и я не признаю его! Генерал Рузский кричал на государя и угрожал ему револьвером, требуя отречения! Родзянко и Гучков угрожали расправой над семьей! Били по самому дорогому! В Своде законов Российской империи ясно сказано, что любое прямое или косвенное принуждение правящего государя к отречению есть бунт и измена ему! Вы должны были защитить того, кому присягали, а вы его предали! И его убили, убили у меня на глазах! И теперь вам с этим жить и смотреть мне в глаза! Потому что я жива! И долг свой вам придется отдавать, и отдавать вы его будете мне, его дочери!»

– После этого, – голос Андрея обрел силу и звонко разносился по гостиной, – полковник Волков зачитал Манифест о восшествии на престол, а затем запел гимн. И зал встал, и запел вместе с ним! А потом Мария Николаевна подняла руку и сказала: «Я хочу обратиться к вам со словами, которые много веков назад в другой стране произнесла девушка, так же, как и я, решившая возложить свою жизнь на алтарь служения Отечеству: «С нами Бог и Пресвятая дева Мария! Все, кто верит в меня, за мной!»

Князь Барятинский так и замер с незажженной сигарой в руке, Сандро в волнении вцепился в спинку дивана, за которым стоял, а великий князь Николай Николаевич сидел абсолютно бледный, неестественно выпрямившись.

А когда Андрей рассказал о солнечном луче, осветившем великую княжну, теперь уже молодую императрицу, о сиянии вокруг ее головы, о разговорах в Омске, что, мол, это Дева Мария в образе Марии Николаевны сошла на землю, чтобы спасти Россию, за его спиной начали молиться.

– Слава тебе, Господи, слава тебе! – густым басом произнес камер-казак Тимофей Ящик. – Заступница и спасительница явилась!

– Потом несколько офицеров, и я в том числе, подняли на руки кресло с молодой императрицей и понесли по улицам, вниз по Любинской, по мосту через Омь на Дворцовую. Люди повсюду вставали на колени и кричали: «Матушка, прости нас! Не ведали, что творили!» Огромная толпа во главе со священнослужителями и иконами шла следом. Все это могло кончиться плохо для Марии Николаевны, поскольку на ней было только платье. Но Николай вовремя сообразил, а полковник Волков быстро распорядился – верховые казаки оттеснили толпу, и мы занесли Марию Николаевну в дом генерал-губернатора, в котором находился штаб Сибирской армии. Государыня сильно замерзла, особенно ноги, ведь она была в туфлях, пришлось их растирать и дать ей спирту.

– Ну и как? – заинтересованно спросил Сандро.

– Отключилась сразу, – улыбнулся Андрей, – так что первую ночь своего царствования Мария Николаевна провела на кожаном канцелярском диване, подложив под голову свернутую бекешу Николая и укрывшись моей шинелью, той самой, в которой я приехал. А утром кто-то поднял на флагштоке над зданием настоящий Императорский штандарт. В этот день Мария Николаевна возвела Николая и Катю Мезенцевых в дворянское достоинство и пожаловала им графские титулы. Кате Мезенцевой и дочери полковника Волкова Марусе она сама прикрепила к платьям фрейлинские банты, сказав, что наступит день и она заменит английские булавки алмазными шифрами. А мне она прикрепила вот это шнур вместо аксельбанта и попросила отвезти два письма, одно в Крым и одно в Киев.

– А кому в Киев? – удивленно поинтересовался князь Барятинский.

– Его высокопревосходительству генералу Келлеру.

– Федору Артуровичу? И что же в этом письме?

– Я не знаю, Анатолий Владимирович, – развел руками Шереметьевский, – могу только предполагать. Дело в том, что в Сибирской Императорской армии, как теперь называются все вооруженные силы в Сибири и на Дальнем Востоке, много кавалерии. Это в основном казаки, которые никак не могут между собой договориться. Оренбургские казаки не хотят, например, подчиняться уральцу, а уральцы – оренбуржцу. Такой авторитет, как генерал Келлер, устроит всех.

– Умно, – заметил Сандро.

– Господи, что же мы сидим! – сорвалась со своего места Мария Федоровна и, заламывая руки, заметалась по небольшому остававшемуся свободным пространству в гостиной. – Что же мы сидим? Надо немедленно собираться и ехать!

– Господи, мама́, куда ехать? О чем ты говоришь? – вскочили ее дочери.

– Куда? В Омск! – Мария Федоровна с презрением посмотрела на них. – Как вы не понимаете? Она ведь там совсем одна, моя девочка!

– Боюсь, что это будет не так просто! – возразил Андрей.

– Но ведь вы же добрались! И всего за месяц!

– Я был один, и мне здорово повезло! Начнем с того, что пока Добровольческая армия не освободит Северный Кавказ вплоть до Каспия, пускаться в путь просто неразумно. Ведь вы поедете не одна, и скрыть сей факт вряд ли удастся. Давайте дождемся моего возвращения из Киева и тогда будем решать.

– А если попробовать с помощью англичан во Владивосток? – спросил капитан Булыгин. – Ведь ее величество королева Александра, ваша августейшая сестра, звала вас к себе?

– Вот именно, к себе! – ответила Мария Федоровна.

– Трудно сказать, как поступят англичане, узнав, что конечным пунктом является Омск, а не Лондон, – заметил Сандро, – кроме того, не думаю, что этот путь будет быстрее. Но поручик прав, имеет смысл дождаться его возвращения из Киева.

– И все-таки Мари превысила свои полномочия! – довольно неожиданно, после длительного молчания, заговорил великий князь Николай Николаевич. – Вы суетитесь так, как будто речь идет о настоящей императрице, но это не так! Тут оперетка какая-то, а не восшествие на престол. По какому праву она заняла трон? Разве среди Романовых не осталось мужчин?

– Ты себя имеешь в виду, Олаша? – обратилась к нему Мария Федоровна.

– Упаси Боже! – замахал руками великий князь. – Но есть, например, великая княгиня Мария Павловна, которая спит и видит, как бы возвести на престол одного из своих сыновей. С точки зрения очередности у них куда больше прав, чем у Мари!

– Да, – хмыкнула Ксения Александровна, – тетка Михень та еще штучка!

– Оперетка, говорите, – вступил в разговор Шереметьевский, хотя это было ему и не по чину, но тут кто-то усомнился в правах государыни, его государыни, – в этой оперетке уже участвуют восемь миллионов человек, триста тысяч солдат и семь казачьих войск. А что касается прав, то почему их два года никто не предъявлял? Чего ждали? Что же, пусть попробуют, а мы посмотрим, как они будут отнимать у НАШЕЙ государыни трон, залитый кровью ее отца!

Мария Федоровна порывисто подошла к Андрею.

– Спасибо вам, поручик! Спасибо вам, дорогой мой! За все! – Андрей склонился к ее руке, а императрица поцеловала его в лоб.

XXII

В Киев Андрей Шереметьевский приехал 19 декабря, если считать по-новому, хотя сейчас он постоянно сбивался, так как в Крыму использовался юлианский календарь, а здесь – опять григорианский. С 14 декабря город был занят войсками Петлюры, и Андрею пришлось постараться, чтобы добраться от вокзала до дома Гинзбурга на Институтской улице. Этот адрес дал ему князь Барятинский, вручив одновременно письмо для своей жены.

Собственно, она и открыла ему дверь. Княгиня была весьма обрадована весточке от мужа, впрочем, как и ее дочь, девушка лет пятнадцати. Однако, прочитав письмо, княгиня задумалась.

– Андрей Андреевич, – обратилась она к поручику, – как давно вы видели князя?

– Десятого декабря, Мария Сергеевна.

– Он выглядел здоровым? Поверьте, это вопрос не праздный, ведь в Крым он уехал в том числе для того, чтобы восстановиться после тяжелого ранения.

– Мне он показался вполне здоровым и бодрым. Я вижу, вы чем-то расстроены? – поинтересовался Андрей.

– Скорее растеряна, – ответила княгиня, – возможно, вы дадите мне совет. Видите ли, в чем дело, князь советует нам немедленно уезжать из Киева и перебираться в Крым. Мы и сами собирались это сделать и даже предприняли некоторые шаги, но ехать мы собирались в Швейцарию, и это с ним ранее обсуждали. Толи́ был не против, а теперь вдруг Крым. С чего бы это, как вы думаете?

– Я думаю, что обстановка в Крыму изменилась. В Севастополе высадились союзные войска, а в Ялте – части Добровольческой армии. Кроме того, окрестности Ялты контролируются офицерским отрядом, обеспечивающим безопасность членов императорской фамилии. В Крыму стало безопасно. В Швейцарию же путь лежит через Германию или Австро-Венгрию. Возможно это волнует князя.

– Может быть, может быть, – княгиня задумчиво постукивала краем конверта по руке. – Толи́ пишет, чтобы я помогла вам в каком-то деле. В каком?

– Мне нужно срочно увидеть генерала Келлера!

– Федора Артуровича? – удивилась княгиня. – Но это почти невозможно! Граф находится под фактическим арестом петлюровцев в Михайловском монастыре. Я видела его несколько дней назад, он и его супруга собирались принять постриг.

– Постриг? – удивился Андрей. – Но он же боевой генерал.

– Он старый человек, – вздохнула княгиня, – как раз в том возрасте, когда следует подумать о душе.

– И тем не менее я должен его увидеть!

– Тогда вам лучше находиться у Михайловского монастыря, вы знаете, где это? Нет? Это просто! Наш дом стоит почти на углу Институтской улицы и Крещатика. Напротив – Думская площадь и здание городской Думы. Пойдете направо по Крещатику до Царской площади, вы ее легко узнаете по фонтану, повернете налево на Трехсвятительскую улицу, она и приведет вас к монастырю. Шинель оставьте, фуражку тоже, а вот папаха ваша пойдет, я дам вам еще тулупчик попроще. Попробуйте, может быть, у вас и получится.

У Андрея получилось, и еще как получилось! Весь день 20 декабря он провел возле Михайловского монастыря, прячась по подворотням, чтобы меньше попадаться на глаза петлюровцам. В ночь на 21 декабря пошел снег, замело. Эта метель и помешала ему сразу разглядеть два возка, выскочивших из ворот монастыря. Андрею показалось, что в одном из них он видит фигуру очень высокого человека.

«Это он!» – мелькнула мысль, и поручик бросился следом.

Он догнал возки на Софиевской площади, у памятника Богдану Хмельницкому. Возки остановились, пассажиров, а их было трое, высадили и повели куда-то. Андрей понял, что сейчас их будут убивать. Не раздумывая более, он бросился вперед, вырывая из кармана наган, и дважды выстрелил в спину петлюровцу, шедшему последним. Внезапность и неожиданность нападения ввела остальных в ступор. Пока они соображали, что к чему, поручик положил на месте еще двоих. Первым пришел в себя один из арестованных офицеров – он подхватил винтовку и вступил в перестрелку. Двое оставшихся в живых петлюровцев побежали и можно было праздновать победу, но тут из сквера раздались винтовочные выстрелы. Второй офицер, сопровождавший генерала Келлера, взмахнул руками и упал. Андрей склонился над ним, но помощь была уже не нужна.

– Убит, – констатировал он.

– Ходу, господа, ходу, пока они не опомнились! – крикнул первый офицер. – Федор Артурович, что вы делаете!

Генерал Келлер молча выдирал из рук одного из петлюровцев шашку.

– Я им Георгиевскую шашку не оставлю, – прорычал он, – мне ее государь вручил!

Пули летели все гуще, и хуже того, от сквера к ним перебежками приближались петлюровцы.

– Господа, я не знаю города! – крикнул Андрей.

– Сюда, быстрее! – крикнул офицер с винтовкой. – На Рейтарскую!

За ними гнались, а отбиваться им было по большому счету нечем – Андрей, пытаясь на бегу перезарядить револьвер, растерял большую часть патронов, но пополнить барабан все-таки смог. Глядя на него, офицер с винтовкой сказал:

– Если была полная обойма, то у меня три патрона.

Они пробежали какую-то площадь, свернули налево. Тут их обстреляли, и офицер с винтовкой крикнул:

– Сюда, на Вознесенский спуск!

Пробежав еще немного, он, задыхаясь, упал на колени возле газетной тумбы.

– Не уйти, догонят!

Андрей метнулся за угол какого-то переулка и приготовился стрелять. За его спиной сипло дышал генерал.

Петлюровцев было человек десять и патронов они не жалели. У Андрея с офицером получилось свалить двоих, а потом их зажали. Несколько сечевиков вели беспрерывный огонь, а остальные перебежками перемещались все ближе и ближе. Вдруг из подворотни в спину петлюровцам ударил выстрел. Еще и еще! Растерявшись и потеряв троих, сечевые стрельцы отступили. Из подворотни показались две фигуры – мужская и женская. Уже все вместе они побежали дальше. Бежать вниз было легче, но генерал Келлер начал задыхаться.

– Кажется, за нами никого, – сказал офицер с винтовкой, – передохнем?

– Да, оторвались, похоже, – подтвердил стрелявший из подворотни штатский в теплом пальто и зимней шапке.

Он несколько секунд всматривался в высокую фигуру генерала.

– Я рад приветствовать вас, Федор Артурович!

– Вы меня знаете? – удивился генерал.

– Да и вы меня знаете, – засмеялся штатский, – я Булгаков.

– Михаил Афанасьевич! – ахнул генерал. – Какими судьбами?

– Такими же, как и у всех! Пробираюсь с супругой к княгине Барятинской. Надеюсь с ее помощью покинуть Киев.

– У Мари столько возможностей? – удивился Келлер.

– Не знаю, но больше идти с этим мне не к кому, – ответил Булгаков.

– Отсюда до дома Гинзбурга мы не дойдем, – офицер с винтовкой помотал головой, – нам бы где-нибудь укрыться, хотя бы до утра.

– Я знаю такое место, – сказал Булгаков, – здесь, недалеко, на Андреевском спуске.

– Квартира полковника Тальберга? – спросил Келлер.

– Да!

Булгаков, хорошо знавший город, вел их переулками и дворами. Наконец на каком-то перекрестке справа открылось трех- или четырехэтажное здание, увенчанное средневековой башенкой. Булгаков повернул налево и через пару минут уже звонил у двери дома с номером тринадцать, из зашторенных окон второго этажа которого пробивался свет.

– Кто там? – раздался из-за двери испуганный женский голос.

– Елена Васильевна, дорогая, это Булгаков! Откройте ради бога, тут генерал Келлер!

За дверью ахнули, щелкнул замок, и при тусклом свете свечи перед ними предстала красивая женщина с рыжеватыми волосами и измученным бледным лицом.

– Михаил Афанасьевич, проходите! Федор Артурович, вы? Господи! И Танечка с вами! Проходите быстрее, проходите!

В прихожей все быстро разделись. Спутник генерала Келлера оказался полковником, а Булгаков – по виду ровесником Андрея, лет двадцати пяти – двадцати шести, с высоким лбом, крупными, но правильными чертами лица. Его жена – миловидной темноволосой женщиной в платье сестры милосердия.

В гостиной у накрытого стола сидел сильно пьяный человек с длинным носом и ушами оттопыркой, одетый в офицерскую защитную гимнастерку без погон. Рядом с ним стоял другой, грузный и хмурый, в офицерском кителе, тоже без погон. Были тут и двое штатских, один из которых, помоложе, также был пьян. На диване в углу комнаты полулежал совсем молодой парень. Рядом с диваном стояли костыли.

При виде генерала Келлера оба военных и один штатский вытянулись.

– Добрый вечер, господа, – приветствовал их генерал со своим характерным немецким акцентом, – впрочем, какой к черту вечер, ночь уже. Поручика Шервинского я знаю, а вы...

– Капитан Студзинский, – щелкнул каблуками грузный офицер.

– Шта-абс-кап-капитан Мышлаевский, – с трудом произнес длинноносый.

– А где полковник Тальберг? – поинтересовался Келлер.

– Владимир Робертович счел возможным оставить меня здесь, а сам сейчас направляется в Берлин, – грустно сказала Елена Васильевна.

– С-с-сволочь! – длинноносый шмыгнул.

– Я не вижу Алексея Васильевича, – Келлер оглянулся и увидел лежавшего на диване парня, – Николай, что с тобой!

– Алешу убили, Федор Артурович, – Елена Васильевна всхлипнула, – а Николка ранен, ходит с костылями.

Генерал помолчал.

– Примите мои соболезнования, Елена Васильевна, полковник Турбин был достойным офицером. Мне искренне жаль!

– Полковник Пантелеев, – представился сопровождавший генерала офицер.

Вслед за ним кратко представился Андрей.

– Прошу вас, господа и Танечка, к столу, отужинайте! Вряд ли вы недавно ели, а у нас еще закуска есть и водка.

– Откуда такое богатство? – повел носом полковник Пантелеев.

– Э-это Шервинский у ге-е-етмана, ик, реквизировал! То-о-му-то уже не нужно, его теперь немцы кормят, – пьяно засмеялся Мышлаевский.

– Виктор, тебе уже хватит, – сказала Елена Васильевна, решительно забирая у штабс-капитана рюмку.

Помянули полковника Турбина, затем штаб-ротмистра Иванова – им оказался второй офицер, сопровождавший генерала и убитый на Софиевской площади. Потом отдали должное закуске. Через несколько минут полковник Пантелеев, вытерев салфеткой губы, обратился к Андрею:

– Скажите, поручик, вы ведь не случайно оказались на Софиевской площади?

– Почему вы так решили? – поинтересовался Андрей.

– Я следил за вами из монастыря, вы целый день болтались возле него и все время кого-то высматривали.

– Видимо, делал это не слишком хорошо, – усмехнулся Андрей.

– Оставьте, Андрей Андреевич, – обратился генерал к полковнику, – поручик спас нам жизнь. Полагаю, вы понимаете, зачем нам велели выйти из санок.

– Отлично понимаю и весьма благодарен поручику за своевременное вмешательство. Но ведь вы задыхались, – вновь обратился Пантелеев к Андрею, – а значит, бежали, пытаясь догнать возки, так? Зачем? Из чистого альтруизма?

– Нет!

– Тогда почему?

– Андрей Андреевич! – Келлер повысил голос.

– А дейст-ствительно, п-п-очему? – Мышлаевский уставился на Андрея. – Извольте объясниться!

– Мне было необходимо встретиться с его высокопревосходительством, – Андрей положил салфетку на стол и обвел глазами присутствующих, – встретиться и передать письмо.

– От кого? – удивился генерал.

– От ее императорского величества государыни императрицы Марии Николаевны, – спокойно ответил Андрей.

– Вы хотели сказать, Марии Федоровны? – изумленно воскликнул генерал.

– Нет, я сказал то, что сказал, именно Марии Николаевны, – Андрей встал, – позвольте представиться, так сказать, полностью. Шереметьевский Андрей Андреевич, поручик 1-го Сибирского стрелкового Его Величества полка, флигель-адъютант ее императорского величества государыни императрицы Марии Николаевны, прибыл из Омска с посланием к вам!

За столом наступила тишина, все взоры скрестились на Андрее.

– Что же касается вдовствующей императрицы Марии Федоровны, то я имел честь общаться с ней десять дней назад в Крыму, поскольку другое письмо я доставил ей.

– Значит, это правда? – дрожащим голосом спросила Елена Васильевна.

– Что правда?

– То, что в Омске есть императрица?

– Правда, – ответил Андрей, – есть. Чудом спасшаяся третья дочь государя Мария Николаевна.

– А государь? – подался вперед Студзинский.

– Увы, – вздохнул Андрей, – все остальные мертвы.

– А великие княжны, а наследник?

– Все.

– Рассказывайте, поручик, – глухо сказал генерал, – мы здесь ни черта не знаем!

И Андрей рассказал. В очередной раз рассказал все. Елена Васильевна тихо плакала. Остальные сидели молча, не задавая вопросов. Когда Андрей стал рассказывать о собрании в театре, капитан Студзинский побагровел, а его крупные сильные руки, лежавшие на столе, судорожно мяли салфетку. Враз протрезвевший штабс-капитан сидел, обхватив голову руками. Андрей прочитал наизусть выученный манифест, рассказал, как пели гимн, как несли молодую императрицу на руках, про солнечный луч и про Императорский штандарт.

– Значит, правда, – глухо, с надрывом, произнес Студзинский, – значит, есть ради чего жить, ради чего драться!

В этот момент встал молодой человек в штатском, с немного наивным, даже смешным лицом и чуть выпуклыми глазами, которого хозяйка ласково называла Лариосиком, и негромко запел гимн. Все встали и подхватили. Пели вполголоса, чтобы не привлекать внимание хозяев внизу и петлюровских патрулей. Потом некоторое время сидели молча.

– А где же письмо, поручик? – наконец, нарушил молчание генерал Келлер.

– Увы, – развел руками Андрей, – с собой у меня его нет. Оно в шинели, а шинель – в квартире княгини Марии Сергеевны Барятинской.

– У Мари? – удивился генерал.

– Да, ведь именно она сообщила мне, что вы находитесь в Михайловском монастыре.

– Но как вы к ней попали?

– Я привез ей письмо от мужа.

– От князя Анатолия? Тогда понятно. Что же, завтра придется идти за ним.

– Вам нельзя выходить на улицу! – всплеснула руками Елена Васильевна. – Вас наверняка ищут, и тут же опознают!

– Рыжая Лена как всегда права, – улыбнулся штабс-капитан Мышлаевский, – я пойду с вами, поручик.

До дома Гинзбурга на следующий день они добрались на удивление легко. Какой-то активности петлюровских патрулей не замечалось.

– Наверняка перекрыты все выезды из города и мосты через Днепр, – пожал плечами Мышлаевский, – да и проверять всех нет необходимости, достаточно обращать внимание на людей высокого роста.

Княгиня обрадовалась их приходу, но удивилась, узнав его причину.

– Вы привезли письмо генералу? От кого? – она обернулась на стоявших в дверях соседней комнаты и прислушивавшихся к их разговору молодого человека лет двадцати и державшей его за руку девушке.

Андрей попытался было уйти от ответа, но княгиня вцепилась в него мертвой хваткой. В итоге ему пришлось в который раз рассказывать об омских событиях. Молодой человек оказался сыном генерала Келлера Борисом, а девушка – его женой.

– Где вы сейчас находитесь и что собираетесь предпринять? – поинтересовалась княгиня, отплакавшись.

– Мы укрылись у Елены Васильевны Тальберг, а собираемся пробираться в Крым, – ответил Андрей.

Оказалось, что княгиня прекрасно знает Елену Васильевну и ее мужа, знает и о гибели полковника Турбина. Андрею показалось, что нет события в Киеве, о котором бы не становилось известно княгине.

– Объединим усилия, – сказала она, – дочь настаивает, чтобы мы ехали к отцу. Возможно, она права. Но напрямую в Крым не проедем, ехать надо через Одессу.

– Главная проблема, это его высокопревосходительство, – заметил Андрей, – любой патрульный опознает его по росту.

– Есть способ устранить эту примету, – улыбнулась княгиня, – нужны всего лишь носилки и санитарная машина. И то, и другое я постараюсь добыть в немецком консульстве, а у французов попытаюсь запастись сопроводительным документом с указанием французским войскам оказывать нам помощь.

– Ваше сиятельство, – восторженно воскликнул Андрей, – у меня нет слов!

Когда они уходили, причем уже втроем – Борис Келлер пошел с ними, договорившись о времени встречи здесь на Институтской, штабс-капитан задержался на пару минут, а потом присоединился к Андрею с каким-то загадочным выражением лица.

– Исключительная женщина, – произнес он.

Что Мышлаевский имел в виду, стало понятно уже на квартире у Тальбергов, когда движением фокусника он извлек из-за пазухи пол-литровый стеклянный флакон с кристально прозрачной жидкостью.

– Господи, Виктор, – ахнула Елена Васильевна, – опять водка!

– Обижаешь, Лена, спирт, чистейший спирт! – Мышлаевский воздел кверху палец.

– Но откуда?

– Княгинюшка, добрейшей души женщина, хочу я вам сказать! Вняла моим мольбам и облагодетельствовала! Взяла лишь слово, что будем разводить на две трети. Ларион, неси воду! А-а-а, Лена, что же ты делаешь?!

Елена Васильевна, не слушая его стонов, забрала флакон и унесла куда-то со словами: «До вечера подождешь!».

Тем временем генерал Келлер закончил чтение переданного Андреем письма.

– Государыня призывает меня к себе, – вздохнул он, – пишет, что необходим ей. Не могу понять – почему? Почему именно я?

– Ну, во-первых, Мария Николаевна знает, что вы один из двух русских генералов, которые отказались признать отречение государя императора. Потом, вы пользуетесь непререкаемым авторитетом среди кавалеристов, Первая шашка империи, что тут еще сказать!

– Благодарю вас, поручик, все это очень лестно, но ничего не объясняет.

– Я думаю, что все дело в казаках, – продолжил Андрей, – в районе Оренбурга и Уральска фронт держат казачьи части. Мария Николаевна хочет объединить их под единым командованием. Но оренбуржцы не хотят подчиняться уральцу, а уральцы – оренбуржцу. При этом, насколько мне известно, атаманы этих казачьих войск заявили государыне, что вам они подчинятся с радостью и безоговорочно!

– Вот как? Тогда понятно! Но как же я буду командовать? Ведь я принял постриг, я теперь инок Николай!

При наступившем всеобщем молчании Борис Келлер задумчиво произнес:

– Пересвет и Ослябя тоже были иноками...

– Но они получили благословение Сергия Радонежского! – возразил генерал.

– Я думаю, – вздохнул Андрей, – что его высокопреосвященство архиепископ Сильвестр даст вам свое благословление по прибытии вашем в Омск. С превеликой радостию даст!

– Я без жены не поеду, – грустно сказал Келлер, – не могу я ее здесь оставить.

– Я завтра же съезжу за ней в Межигорский монастырь, – заверил его сын.

Еще один день прошел в тягостном ожидании. Лишь поздно вечером Борис и ездивший вместе с ним Мышлаевский привезли инокиню Херувиму – графиню Марию Александровну фон Келлер. Рано утром, сразу после того, как перестал действовать комендантский час, примчался младший брат Михаила Булгакова Николай, посланный княгиней Барятинской. Надо было отправляться.

Княгиня умудрилась выпросить у немцев санитарный автомобиль – небольшой тентованный грузовичок – и пятерых солдат. Посередине кузова стояли носилки с забинтованным генералом. В этом же автомобиле Киев покидали княгиня Барятинская с дочерью, племянницей, няней дочери, гувернанткой и служанкой, жена генерала Келлера с сыном и беременной невесткой, доктор Булгаков с женой и младшим братом, полковник Пантелеев, капитан Студзинский, штабс-капитан Мышлаевский и, наконец, поручик Шереметьевский. У заднего борта сидели два немецких солдата с винтовками. Андрею было совершенно непонятно, как они все разместились в маленьком кузове. Впрочем, ехать пришлось недолго – в задачу немцев входило только вывезти их из города. Как они будут двигаться дальше, Андрей не знал. Оказалось, княгиня Барятинская позаботилась и об этом – в условленном месте их ждали двое саней с возницами, с помощью которых они не без труда добрались до Фастова. Андрею оставалось только удивляться и восхищаться предусмотрительностью княгини, запасшейся и бумагами от петлюровских властей, благодаря которым им удалось не без мытарств добраться до Житомира. Здесь поезд остановили и быстро очистили от пассажиров, так как состав понадобился для нужд петлюровской армии – в Житомире находился штаб 1-го Волынского корпуса. Княгиня вновь предъявляла свои бумаги, объясняла, что они везут раненого, но это не помогало. Заночевали в здании вокзала, забаррикадировавшись в каком-то помещении, на поверку оказавшимся залом ожидания пассажиров 1-го класса. Ночью кто-то пытался открыть дверь, орал и ругался. Утром в дверь стали сильно стучать, а затем чей-то начальственный голос крикнул, что если не откроют, то дверь взорвут бомбой. Пришлось открыть. У них проверили документы, разоружили и приставили караул.

– Мы что, арестованы? – возмутилась княгиня.

– До зясування, – лениво отвечал часовой, – начальство перевірить, може відпустять, а може і до стінки. А може баб куреням роздадуть. Але мужиків все одне – до стінки. Вони ж всі офіцери.

– С чего вы взяли? – возмутилась княгиня.

– Та у них це на морді написано! Що я офіцерів не бачив, чи що?

Но за ними никто не пришел ни через час, ни через день. Похоже, пресловутое начальство о них просто забыло. В этом грязном, вонючем зале ожидания они встретили новый, 1919 год. Но прошло еще несколько дней, прежде чем ими кто-то заинтересовался. Какой-то старший петлюровский офицер, не скрывая пренебрежения, нетерпеливо выслушал княгиню и пообещал разобраться. Спустя полчаса он неожиданно появился вновь с их документами.

– Вы княгиня Барятинская? – поинтересовался он. – Генерал-майор Барятинский кем вам приходится?

– Он мой муж, – гордо вскинув голову, ответила княгиня.

Офицер моментально преобразился. Он вытянулся и щелкнул каблуками сапог.

– Позвольте представиться, ваше сиятельство! Штабс-капитан Бойко. Имел удовольствие служить под началом вашего мужа в бытность его командиром 2-й гвардейской стрелковой бригады. Ныне – офицер штаба Волынского корпуса. Я сожалею, что так поздно узнал о вашем присутствии здесь. Как я понимаю, вы направляетесь в Одессу?

Княгиня кивнула.

– Тогда все можно исправить, прошу вас следовать за мной!

Через пятнадцать минут они сели в поезд, состоявший из шести классных вагонов и нескольких теплушек с солдатами. Полупустой вагон 2-го класса показался им дворцом по сравнению с замызганным зданием житомирского вокзала.

– Здесь вас никто не побеспокоит, – сказал Бойко, – как видите, пассажиров мало. Поезд этот следует до Бизрула, везет делегацию Директории на переговоры с французами. Французская делегация уже там. Надеюсь, они не откажут вам в помощи.

Штабс-капитан оказался прав. В Одессе, центр которой жил вполне мирной жизнью (о том, что идет Гражданская война, напоминали разве что французские и греческие патрули на улицах), они остановились в гостинице «Лондонская», откуда княгиня отправилась к французскому командующему генералу д,Ансельму. В результате этого визита утром следующего дня на французском миноносце они отправились в Севастополь.

– Мария Сергеевна, но как? – только и мог спросить Андрей.

– У нас оказались общие знакомые, – улыбнулась княгиня Барятинская.

– Позвольте спросить, кто же это?

– Герцог Шартрский.

Андрей закашлялся.

Миноносец ошвартовался у Графской пристани, где их уже ждали. Княжна Барятинская с радостным криком бросилась на шею отцу, а навстречу Шереметьевскому шагнул капитан Булыгин.

– Заждались мы вас, – сказал он, протягивая Андрею руку. – Ее императорское величество просит вас быть ее гостем.

Андрей плохо представлял, где разместятся все приехавшие с ним. Но все решилось довольно просто: Барятинские отправились к себе в Сельбиляр, семействам Келлеров и Булгаковых свое гостеприимство предложил великий князь Александр Михайлович. А размещением офицеров озаботился капитан Булыгин.

Приведя себя в порядок, поев и проспав двадцать часов кряду, Андрей, наконец, появился в гостиной, где его ждали вдовствующая императрица с младшей дочерью.

– Рада видеть вас, поручик, – сказала Мария Федоровна и, когда Андрей склонился к ее руке, поцеловала его в лоб. – Мы ждали и волновались. Судя по всему, поездка в Киев оказалась сложнее, чем из Омска в Крым.

– Да уж, – вздохнул Андрей, – если бы не ее сиятельство Мария Сергеевна, я, право, не знаю, что у меня бы получилось.

– Да, Мари всегда отличалась умением решать организационные вопросы, – согласилась с ним Мария Федоровна.

– Мы много спорили в ваше отсутствие, не зная, какой путь в Омск выбрать – по морю или по суше, – продолжила она. – Я бы очень хотела услышать ваше мнение по этому вопросу, и давайте без титулов, хорошо.

– Как прикажете, Мария Федоровна, – Андрей сел в кресло напротив женщин, внимательно смотревших на него. – Я тоже много думал над этим и отдаю свой голос в пользу морского пути.

– Почему?

– Сухопутный очень непредсказуем. Я, например, не знаю, вышла ли уже Добровольческая армия к Каспию или нет. Тем более мне неизвестно положение войск Сибирской Императорской армии.

– Это известно нам, – сказала Ольга Александровна и взяла лист бумаги, лежавший на столе, – по нашей просьбе капитан Булыгин обратился к генералу Драгомирову и тот помог информацией. К Каспийскому морю войска Добровольческой армии пока не пробились, но это дело ближайшего месяца – полутора. Уральск и Оренбург в руках Сибирской армии, но отступление, увы, продолжается.

– Боюсь, что к тому времени, когда путь к Каспию откроется, закроется путь через оренбургские степи, – вздохнул Андрей, – все это очень непредсказуемо и рискованно.

– Но вы ведь добрались, и быстро, – возразила Мария Федоровна.

– Я был один и мне крупно повезло. Насколько, я понял только в ходе поездки в Киев. Если я не ошибаюсь, то для того, чтобы отправиться в Англию, необходимо только ваше согласие?

– Да, англичане заверили меня, что никаких проблем не будет. Я понимаю, что вы хотите сказать – до Лондона мы доберемся быстро, но там можем задержаться на месяц.

– На сухопутном маршруте мы можем задержаться где угодно, и хорошо если на месяц, – возразил Андрей.

– Я вижу, вы предпочитаете морской вариант? – спросила Ольга Александровна.

– Да! Он тоже займет два, а может быть и три месяца, но путешествие значительно более комфортное, особенно для дам. Каюта на корабле, это не ночевка в чистом поле. К тому же сейчас не лето.

Мария Федоровна молча слушала Андрея, постукивая ногтями по подлокотнику кресла. Андрей подумал, что такая же привычка постукивать ногтями есть и у ее внучки, и улыбнулся. Мария Федоровна недоуменно посмотрела на него.

– Чему вы улыбаетесь?

– Мне пришла в голову интересная мысль. Давайте привлечем к разрешению наших сомнений Марию Николаевну. У англичан в Севастополе наверняка есть мощная радиостанция. Можно связаться с Омском и запросить ее мнение. Думаю, англичане вам не откажут.

– А что, – оживилась Ольга Александровна, – Мари в роли третейского судьи! И обстановку она знает гораздо лучше!

Спустя три дня капитан Булыгин в присутствии Марии Федоровны, Ольги Александровны, великого князя Александра Михайловича, князя Барятинского и Андрея зачитал радиограмму следующего содержания:

«Ее Императорскому Величеству вдовствующей императрице Марии Федоровне.

Флигель-адъютанту поручику Шереметьевскому.

Движение по сухопутному пути через Петровск и Гурьев категорически запрещаю. Оренбург и Уральск оставлены нашими войсками. Единственным приемлемым вариантом полагаю маршрут через Лондон и Владивосток. От Владивостока до Омска безопасность будет обеспечена.

Мария».

– Считаю дальнейшие споры неуместными, – после минутного молчания сказала Мария Федоровна.

– Да, строго, четко и безапелляционно, – усмехнулся Сандро и осекся под взглядом Марии Федоровны.

– Если моя девочка действительно так похожа на своего деда, как об этом говорят, то она еще всем вам даст просраться! – насмешливо заметила она и при общей немой сцене вышла из гостиной.

XXIII

1-й морской Кронштадтский полк погибал. Седьмые сутки, теряя людей, он метался в узком огненном кольце между деревнями Верхние Исады, Сая и Березовая Гора. По приказу командира 30-й стрелковой дивизии Блюхера полк вводился в бой разрозненно – батальонами, а то и ротами, действуя в режиме пожарной команды. Матросы толком не умели вести сухопутный бой, плохо знали местность. Белые на лыжах обходили подразделения полка, отрезали их друг от друга и уничтожали. Часть моряков вместе с отрядом красных гусар Особой бригады прорвалась из кольца, остальные нашли себе убежище на клочке непростреливаемой земли под берегом речки Барда. Берег был невысокий, от силы в человеческий рост и то не везде. Почти сразу начинался лед. На нем и сидели. Офицерский штурмовой батальон прижал матросов плотно, расчет с наступлением темноты перейти реку по льду не оправдался. Белые все время бросали ракеты, освещая лед, а пулеметы, установленные на чердаках крайних домов деревни Сая, держали реку под обстрелом.

Бывший боцман императорской яхты «Штандарт» Илья Ярышев сидел, привалившись спиной к обрыву, и с тоской смотрел на звезды. Умирать не хотелось совершенно. До слез не хотелось, до тоскливого волчьего воя. Все эти дни рядом с ним погибали молодые, а его смерть обходила стороной. Но он знал – это ненадолго. Как там сказала Тоня, провожая его на фронт: «Нам придется расплатиться за ЕЁ смерть». Провожала вся в черном, как на похоронах, знала, что не вернется. Ах, Тоня, Тоня! Ярышев закрыл глаза и перед ним встали, как живые, лица жены и дочки – так внезапно и так поздно обретенное счастье!

Старый моряк заскрипел зубами, ведь знал же, понимал, что полк обречен! С самого начала все пошло не так! Ходил же к Флеровскому, ругался, требовал отнестись к формированию полка ответственно! Да что толку, Флеровский, даром что комиссар Балтфлота, а ни разу не моряк! Вот и сформировали не полк, а неизвестно что! Только четверть состава полка были кадровые матросы с кораблей – 1-й бригады линкоров и 2-й бригады крейсеров. Остальные – призванные по мобилизации в Красную армию и отправленные на флот новобранцы. Какие это моряки? Это даже не салаги, это сброд! Дальнейшие события показали, что он, Ярышев, был прав – по дороге до Перми половина полка дезертировала. Другую половину бросили в бой – затыкать дыры во фронте. Впрочем, фронта как такового не было, бои шли только за населенные пункты, поскольку вокруг был лес, тайга, непроходимая и страшная. Но их противник чувствовал себя в этом лесу, как рыба в воде. Ярышев убедился, что белые воюют лучше, грамотнее. Они не неслись с гиканьем и свистом на пулеметы, они тихой сапой на лыжах лесом обходили позиции моряков и били с тыла. С дисциплиной в полку было плохо, особенно у мобилизованных. Часовых не выставляли, а если и выставляли, то те по большей части дрыхли. В Верхних Исадах 5-ю роту офицеры, а последние дни кроме сибирских стрелков им противостоял Офицерский штурмовой батальон, взяли тепленькими, пьяненькими и спящими. В одном исподнем выгоняли из изб на снег и били штыками. Рота погибла вся. Ярышев опять заскрипел зубами от злости. Офицеры-штурмовики воевали умело и жестко, ясное дело, кадровые, все прошедшие Германскую. Матросов они в плен не брали.

«Долго еще не забудется март семнадцатого в Кронштадте и Гельсингфорсе, – подумал Ярышев, – ох как долго!»

Из Саи их выбили вечером, навалились с трех сторон и стали теснить к реке. В этой группе матросов из разных рот остались одни старослужащие – даже самые молодые были еще довоенного призыва. Дрались отчаянно, да что толку? Может, и прорвались бы, но не бросать же раненых. Вот и оттеснили их к реке, на лед, на мороз. Сколько выживет к утру? Из Кронштадта они ушли без шинелей, в бушлатах и бескозырках, в сапогах. Теплые вещи обещали выдать на фронте. Шиш! Хорошо хоть у всех башлыки были! Но зима здесь не как на Балтике – половина людей поморожены. А сибирцы в полушубках, в папахах, в валенках! Сытые, здоровые и патронов у них завались! Так какого же черта морского заварили всю эту кашу? Чтобы вот так зазря людей губить? Сколь уже побито, и сколь еще будет побито! Где светлое будущее строить будем, в пустыне? Мировую революцию они хотят, а с одним полком разобраться не могут! И мат, тяжелый мат в боцманский большой загиб сорвался с губ Ярышева и улетел в темноту.

Горбатая тень метнулась к нему справа – это на четвереньках подполз Демин, матрос с крейсера «Россия», трюмный машинист, весельчак и балагур, в общем трепло, каких мало. Но матрос справный и толковый. Сейчас он был при Ярышеве кем-то вроде вестового.

– Нилыч, – прохрипел Демин сорванным голосом, – ты чего ругаешься?

– Сильно радуюсь, Васичка! – буркнул в ответ Ярышев.

Васю Демина все звали именно так, Васичкой, причем по его же собственному желанию. Ну, придурь такая была у парня!

– Тебе чего? – спросил боцман.

– Так посылали же!

– А, ну и что?

– Всех обполз, всех посчитал! В строю сто двадцать семь человек, по большей части попятнанные, кого больше зацепило, кого меньше. Но винтовку держать могут. Раненых – семьдесят семь. К утру часть помрет, точно! Медикаменто́в нет, дохтура нет!

– Боеприпасы?

– По пять патронов на винтовку, пол-ленты на пулемет.

– Ясно, на две минуты боя!

– Гранат много – тридцать две штуки. Я что думаю, Нилыч, – Демин придвинулся к Ярышеву, – как офицера пойдут, мы их гранатами, а потом – на руку! Живыми не дадимся! А?

– Не пойдут.

– Что?

– Не пойдут, говорю, офицера. На хрена им под пули и гранаты твои подставляться. К утру у нас треть народу передохнет, а потом они на том берегу пулемет поставят и перестреляют нас, как кроликов.

– Значит, хана? А, Нилыч?

– Хана, Васичка!

Демин придвинулся к боцману поближе, чтоб было потеплее, и замолчал.

Удивительно, но Ярышев даже заснул, сам не заметил как. Проснулся, когда солнечный луч мазнул по его лицу. Проморгавшись и протерев глаза, он как-то отстраненно стал наблюдать за тем, как на другом берегу речки, на пригорке, несколько человек в офицерских шинелях и папахах устанавливали пулемет.

«Ну вот и все, – подумал он, – а что тихо-то так?»

Откуда-то с левого фланга, не пригибаясь, к нему бежал Демин.

– Ты что, охренел? – воскликнул Ярышев скорее по привычке, один черт от пулемета на другом берегу укрытия не было.

– Это самое, Нилыч! – на Демине не было лица. – Там, там, это самое, там эти, как их...

Ярышев поморщился – у Васички были проблемы с ясным выражением собственных мыслей.

– Ну?

– Парменлатеры! Во!

– Парламентеры?

– Ага, точно! Мужик и баба!

– Баба? – изумился Ярышев. – Какая баба?

– Русская, стало быть.

– Васичка, ты идиот? Я спрашиваю – что за баба? Почему?

– А я знаю? Ты спал, они от околицы сначала свистнули, мол, не стреляйте. А потом энти подошли с белым флагом. Мужик в форме не нашей и без погон, а баба – штатская, в полушубке и платке, местная что ли.

– Местная? Парламентер? – Ярышев встал, несколько раз присел, разминая затекшие ноги и не чувствуя пальцев.

– Где мичманец? – спросил он о единственном оставшемся с матросами офицере. Никто из матросов не понимал, почему этот мальчик с ними, зачем он вообще записался в полк. Толку от него не было никакого, но вот уцелел.

– Так он там был, на левом, – ответил Демин, – сейчас с бабой разговаривает.

Формально старшим был, конечно, мичман, но фактически командовал он, Ярышев. Он был старше всех по возрасту, да и сроку службы. Его уважали и слушались.

Одернув бушлат и поправив фуражку, Ярышев, не скрываясь, зашагал на левый фланг – пока здесь парламентеры, офицеры стрелять не будут.

На левом фланге обрывистый бережок сходил на нет, а река делала поворот. Ярышев сразу увидел десятка два матросов, окруживших кого-то, кто стоял посередине. Чуть дальше, у околицы деревни, была видна группа офицеров, причем явно старших, наблюдавших за тем, что происходило у берега реки. Пробираясь сквозь толпу матросов, Ярышев услышал слова мичмана, видимо отвечавшего на вопрос:

– Я Морской корпус не заканчивал, я закончил Отдельные гардемаринские классы, в марте семнадцатого года закончил.

– Так вы черный гардемарин? – задала вопрос невидимая еще Ярышеву женщина. Задала голосом, от которого у него волосы встали дыбом.

«Не может быть», – подумал он и стал яростно расталкивать матросов, теснившихся вокруг разговаривавших.

– Да пустите же, мать вашу!

Наконец он пробился вперед и смог увидеть парламентеров. Молодой крепкий парень с белым флагом в руке и, как правильно определил Демин, в куртке иностранного покроя без погон стоял чуть сзади девушки, разговаривавшей с мичманом. Наметанным глазом Ярышев сразу определил, что парень не офицер. И вообще, не из благородных. Девушка же, напротив, несмотря на свою простую одежду – полушубок и домотканый крестьянский шерстяной платок, была отнюдь не крестьянкой и, тем более, не местной. Выдавали ее и серые замшевые перчатки на руках, совершенно не вязавшиеся с остальной одеждой. Быть может, встреть он ее при других обстоятельствах, как-то мельком, не узнал бы – четыре года прошло, и девушка-подросток превратилась в женщину. Но глаза! Других таких глаз он не видел ни у кого – огромных, синих, смотревших на него с радостным удивлением. И узнала она его быстрее.

– Илья Нилович, вы?

А у него слова застряли в горле.

– Я, да... А вы... А как же...

– Вы считали меня погибшей? – поняла она. – Да, я почти погибла. Была ранена и меня закопали бы, как и остальных, но вот Николай Петрович, – она, обернувшись, посмотрела на своего спутника, – вытащил меня из могилы.

Ярышев не мог оторвать от нее глаз, а в голове жарко билась только одна мысль: «Жива, жива, ОНА жива!» Видимо, что-то было в его лице такое, от чего стоявшие вокруг матросы разом замолчали. Наконец, выйдя из оцепенения, он снял фуражку и под изумленными взглядами моряков шагнул вперед, а затем встал перед ней на колени и прижался губами к ее руке.

– Что это вы делаете, Илья Нилович! – воскликнула она, отбирая руку и отступая на шаг. – Немедленно прекратите, я этого не люблю!

Продолжая стоять на коленях, боцман обвел матросов взглядом и сказал:

– Братцы, это ее императорское высочество великая княжна Мария Николаевна!

– Илья Нилович! Во-первых, немедленно встаньте, – девушка даже ногой топнула, и Ярышев встал, – а, во-вторых, если вы не знаете, то 4 ноября в Омске был оглашен Высочайший манифест о моем восшествии на престол Империи Российской. Так что я уже не высочество, а величество. Впрочем, для вас это ничего не меняет, вы и раньше меня не титуловали, не нужно и сейчас.

Бог его знает, что подействовало на матросов, то ли вбитые годами службы требования устава, то ли поведение Ярышева, то ли все вместе, а только стоявшим у околицы офицерам во главе с командиром 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса полковником Пепеляевым было хорошо видно, как окружавшие императрицу матросы вдруг сняли бескозырки.

– Что делается-то, что делается, – только и смог выговорить подпрыгивавший от мороза рядом с Пепеляевым командир Офицерского штурмового батальона капитан Урбанковский, – матросня, а? Признала государыню, а? Что делается!

– Илья Нилович и вы, мичман, господа матросы, – молодая императрица обвела всех взглядом, – надеюсь, вы понимаете, что ваше положение безнадежно? Я предлагаю вам сдаться на милость победителя. Мне ваша смерть не нужна!

– На милость? – спросил кто-то из матросов. – Скажите лучше, чтоб господа офицеры в штыковом бое попрактиковались!

– Мне известны эти случаи, и я их категорически не одобряю! Но и вы должны понимать – это эксцесс! Идет гражданская война и матросы далеко не всегда оставляют о себе добрую память. Скорее наоборот! Видела я одного такого в Екатеринбурге, – императрица скривила губы, – революционного альбатроса. Сама бы ему с удовольствием лоб йодом намазала!

– Зачем? – удивился мичман.

– Затем, чтобы пуля, входя в мозг, – императрица с сожалением посмотрела на молодого человека, – не занесла инфекцию!

Пепеляев вздрогнул от разнесшегося над рекой громового хохота.

– Господи! – едва не взвыл он. – Да что она им, анекдоты, что ли, рассказывает?

Но императрица рассказывала вовсе не анекдоты.

– Я предлагаю вам сдаться в плен лично мне. Даю слово, что всем будет сохранена жизнь, гарантирую достойное обращение в плену. Раненым будет немедленно оказана медицинская помощь. Если вы не доверяете моим словам, спросите у Ильи Ниловича, он меня знает очень давно. Думайте, у вас есть полчаса. А я что-то замерзла, пойду.

Она повернулась и, подхватив своего сопровождающего под руку, пошла прочь. Однако, сделав пару шагов, остановилась.

– Илья Нилович, а как все закончилось с вашей супругой? Я ведь так ничего и не знаю.

– Вашими молитвами, Мария Николаевна, – ответил Ярышев, – жива моя Тоня и разродилась тогда благополучно.

– А кто родился?

– Девочка. Четыре годика уже.

– Назвали как?

– А как мы могли ее назвать? Марией и назвали. В вашу честь, стало быть.

– Хорошо, – улыбнулась императрица, – Илья Нилович, что бы ни случилось, я про них не забуду.

Ярышев молча смотрел ей вслед и не понимал, как она вообще здесь оказалась в этой кунгурской глуши.

«Это Тоня, – подумал он, – Тонечка моя вымолила».

– Нилыч, – вывели его из раздумий матросы, – что делать-то будем? Можно ей верить?

– Если кому-то в этом мире можно верить, – вздохнул Ярышев, – то только ей.

Между тем в кунгурских лесах молодая императрица оказалась, по мнению Николая, исключительно по своей дури. Первоначально ее посещение фронта предполагалось ограничить штабом 1-го Средне-Сибирского корпуса и некоторыми тыловыми частями. Но затем аппетит разыгрался и зашла речь о посещении передовых позиций. Пепеляев и предложил относительно безопасный кунгурский участок фронта.

– Поверьте, – сказал он Николаю, – на пермском направлении гораздо хуже. Под Кунгуром у красных очаговая оборона, только населенные пункты. Возможностей для безопасного маневра гораздо больше.

Когда императрица узнала, что в этом районе ведет боевые действия Офицерский штурмовой батальон, она загорелась и захотела посетить именно эту часть. Похоже, что идея скрестить ужа с носорогом – влить офицерский батальон в Ижевско-Воткинскую рабочую дивизию – ее еще не оставила. Так, собственно, государыня с небольшой свитой и конвоем из сотни оренбургских казаков и оказалась в деревне Сая, где ей, к бесконечной ярости Николая, непременно захотелось лично поучаствовать в пленении матросов-кронштадтцев.

– Самоуверенная дрянь! Профурсетка! Дура, господи, какая же ты дура! Ты же все нервы из меня вытянешь! Я тебя выпорю! Дай только добраться до поезда, я тебя непременно выпорю! Всю задницу тебе отполосую! – бормотал ей в спину Николай, пока они шли обратно к околице.

Маша только улыбалась. Выпороть ее Николай обещал уже не раз, но все как-то руки у него не доходили. А вот целовал он ее красивую круглую попку неоднократно. «Господи, о чем я думаю!» – испугалась Маша.

Офицеры во главе с Пепеляевым (хотя формально старшим в чине был генерал-майор Дитерихс) встретили императрицу с ликованием и облегчением – всем пришлось пережить несколько напряженных минут. Но длилось это недолго.

– Вы только посмотрите! – воскликнул капитан Урбанковский.

Из-под берега на открытое место перед околицей, неся раненых, начали выходить матросы. Они складывали винтовки на снег и молча строились. Почти все были ранены или в разной степени обморожены. Небритые лица, грязные бинты, изорванное обмундирование – вид их производил гнетущее впечатление. Особенно на фоне солдат 5-го Томского сибирского полка, стоявших вокруг с винтовками наизготовку и одетых в добротные новенькие полушубки, валенки, папахи. На многих были необычного вида суконные кепи. Николай, увидевший их здесь впервые и помнивший, что в другой истории их именовали «колчаковками», тут же запустил в оборот, воспринятое на ура другое название – «пепеляевки».

– Ты смотри, а, – переговаривались между собой матросы, – вот так воевать можно. Полушубки, валенки, и морды смотри какие сытые. Видать, белое командование о людях заботится лучше нашего.

– Наши только горазды глотку драть, – сказал кто-то, – проявляйте сознательность, товарищи, проявляйте сознательность! А сами жрут в три горла и девок трахают! Советская власть! Я в гробу видал эту власть, когда у меня пальцы синеют!

Ярышев в дискуссию не вступал, могли и морду побить. Злость и обида на власть, бросившую их в зимнюю тайгу раздетых, плохо вооруженных и необученных против отборных сибирских частей, фактически на убой, была сейчас в людях очень велика.

Мичман, краснея от волнения и сбиваясь, сделал доклад императрице, старательно именуя ее полным титулом. В ответ слово взял Пепеляев.

– Вон на окраине деревни два овина, занимайте оба, в одном раненые, в другом – остальные. Там есть печки и дрова. Раненым окажут помощь, – возле ближнего овина действительно уже стояла санитарная двуколка, – через полчаса будет горячая пища. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не оказалось, все было предельно ясно.

– Ваше императорское величество, – Пепеляев повернулся к императрице, – прошу вас в штаб к утреннему табльдоту. Перекусим чем бог послал.

Овин, где разместили пленных матросов, оказался сухим и теплым. Уже затопленная кем-то печь распространяла вокруг себя благодатное тепло. То тут, то там раздавались стоны и тихие ругательства – у многих начали отходить обмороженные участки тела и конечностей.

– Эх, баньку бы сейчас, – вздохнул кто-то из матросов.

Сразу с разных сторон начались комментарии и подколки, мол, не просто в баньку, а с бабенкой посисястее.

За широкой дверью овина послышалась какая-то перебранка, затем лязгнул засов и в дверном проеме появился поручик с наганом в руке.

– А ну, матросня, выходи на перекличку!

Толком ничего не поняв, тихо ругаясь, матросы потянулись к выходу. Подталкиваемые прикладами угрюмых стрелков-томцев, они собрались у глухой стены овина, и только сейчас, когда дергавший щекой поручик отошел в сторону, увидели наведенный на них пулемет.

– Быстро как, – с тоской произнес Демин, глядя на пулемет, – я и согреться не успел. Вот тебе и слово царское, Нилыч!

– Не может быть! Не могла она! Не верю!

– Счас тебя свинцом накормят, сразу поверишь!

Обед в штабе, а точнее в горнице самой большой и богатой избы в деревне, был в самом разгаре, когда с криком и матерным воем, разбросав всех, кто пытался ему помешать, в горницу ввалился солдат с винтовкой, красный от бега, без папахи, с вытаращенными глазами. Его зрачки метнулись по повскакавшим со своих мест офицерам и остановились на девушке, сидевшей за столом.

– Там матросов убивают!

Пулеметчик, примеряясь, поводил стволом пулемета из стороны в сторону. Поручик плюнул на снег и поднял руку.

«Ну вот и все», – подумал Ярышев.

Удивительная в своей несуразности женская фигура, без верхней одежды, это на морозе-то, в юбке и светлой блузке, выметнулась откуда-то из-за овина и встала с матросами. В первый ряд, между Ярышевым и Деминым. Ярышев замер, онемев от ужаса, но поручик, бросив руку вниз – «огонь!» – тут же ударом ноги подбросил ствол пулемета и очередь ударила в бревна над головами матросов. В то же мгновение набежавший Николай ударил его в ухо, а пулеметчику заехал ногой по печени. А потом добавил еще пару раз, пока пальцы солдата не отпустили рукоятки пулемета. Сразу кругом стало много народу, поручику скрутили руки. Николай, пошедший было к Маше, наткнулся на ее взгляд и остановился. Шагнувшего следом Пепеляева она остановила ладонью – стой! Стало тихо. Теперь в центре внимания всех прибежавших на выстрелы офицеров и солдат была по-прежнему молча стоявшая у стены овина черная глыба матросов за спиной у девушки в белой блузке.

Николай подумал, что она успела бы добежать и до поручика, тем более что, увидев ее, он вряд ли стал бы стрелять. Но Маша поступила по-другому, так как не могла не поступить – ведь она дала слово. И она встала с ними к стенке, и теперь они все были у нее за спиной.

Николай видел растерянные лица Пепеляева, Дитерихса, Волкова, полковника Уорда, Кэмерона и журналиста Вильтона, увязавшихся в эту поездку, других офицеров и солдат. До них только сейчас дошло, что сделала на их глазах эта девочка в белой блузке – царская дочь, правнучка нескольких европейских королей и русская императрица. Судя по лицам матросов, они тоже это поняли. И теперь это были не просто пленные матросы, это были ЕЁ матросы.

Демин сорвал с плеч грязный замызганный бушлат и бережно накинул ей на плечи.

– Не побрезгуйте, ваше величество, холодно, застудитесь.

Императрица кивнула.

– Спасибо.

К ней подвели поручика.

«Явный психопат», – подумал Николай, видя, как у поручика дергается лицо.

– Как вы посмели, поручик? – императрица говорила, не повышая голоса, но слышно было всем, такая стояла тишина. – Мы дали свое слово. Как вы посмели?

В ответ поручик начал сбивчиво что-то говорить о проклятой матросне, революционных выродках, о том, что «нас они не щадят», о том, что надо мстить, и, наконец, закончил словами о сожженной усадьбе в Петроградской губернии. Выдохнувшись, он замолчал.

– Усадьбу, значит, сожгли, мстить надо, – глядя поручику прямо в глаза своими почерневшими до угольного цвета глазами, сказала императрица. – У меня убили отца, мать, троих сестер и брата, убили у меня на глазах, а вы мне про усадьбу? Чтобы отомстить, мне нужно пол-России поубивать, кем я потом править буду?

Она опустила руки на плечи поручика и, как показалась Николаю, без видимого усилия оторвала от шинели погоны. Отшвырнув их в снег, императрица подняла глаза на Пепеляева, бледного как смерть.

– В штрафную роту, рядовым!

Поручика увели, а императрица, отдав Демину бушлат, корнет Марков заменил его полушубком, сделала несколько шагов вперед и повернулась к матросам лицом.

– Господа матросы, я приношу вам свои извинения за действия этого... бывшего офицера. Ничего подобного более не повторится. Ступайте греться, сейчас вас покормят.

К овину и впрямь подъезжала полевая кухня.

Императрица медленно пошла прочь. Проходя мимо капитана Урбанковского, она бросила:

– Вы слышали, капитан? Не повторится!

– Ваше императорское величество, это не мой! Не мой офицер! Он из Томского полка! Из моих никто бы не посмел, у меня все – монархисты! Ваше слово для них свято!

Когда она проходила мимо англичан, полковник Уорд вытянулся и отдал ей честь.

Вернувшись в штаб, Маша села за стол. Хотела попить воды, но опрокинула чашку, ее руки тряслись, буквально ходили ходуном.

«Пипец, – понял все Николай, – пошел отходняк. Теперь она испугалась, когда все закончилось!»

Офицеры в растерянности окружили императрицу, не зная, что делать. Николай достал свою заветную флягу с отцовским самогоном, налил Маше пятьдесят грамм, заставил выпить. Через пять минут она отключилась, он отнес ее спать, а сам вышел на улицу покурить.

На крыльце курили Вильтон и полковник Уорд.

– Скажите, сэр Роберт, – обратился он к Вильтону, – мне показалось или вы действительно устанавливали фотоаппарат там, у овина.

– Не только установил, но и сделал пару снимков, – гордо ответил Вильтон, – это будет бомба!

Николай увидел, что оба англичанина с удивлением смотрят на него, и в ту же секунду сообразил, что обратился к Вильтону по-английски.

«Впрочем, пусть будет так!» – подумал он.

– А вы не могли бы написать статью обо всем происшедшем? – продолжил Николай. – Ведь вы не только фотограф, но и журналист? Мы бы ее перевели и опубликовали в крупнейших газетах.

– Надо подумать, полагаю, это будет неплохо. Но что скажет императрица? Не будет ли она против?

– Императрицу я беру на себя, – заговорщицки улыбнулся Николай, – кстати, можно было бы и листовку подготовить для красных. Ваше фото, небольшой текст-описание и крупно: «Императрица спасает матросов от расправы!» А на обороте: «Пропуск для сдачи в плен».

– Браво! – Вильтон уважительно посмотрел на Николая. – Я думаю, что вы и сами справились бы.

– Да куда нам! – хитро усмехнулся Николай. – Образования не хватает.

Он выкинул окурок и под пристальным взглядом Уорда вернулся в дом.

XXIV

Уже давно стемнело, но в овине никто не спал. Люди согрелись, поели горячего. Нуждавшихся в перевязке – перевязали. Матросов больше никто не беспокоил. Казалось бы, спи не хочу! Но сон не шел, совсем. Им выдали махорку и изголодавшиеся за последние дни по куреву мужчины яростно дымили. И говорили, говорили, обсуждая все, что произошло с ними за прошедший день, старательно обходя только одно событие. Самое последнее, когда девочка в белой блузке, называвшая себя императрицей Всероссийской, встала с ними к стенке.

– Нилыч, а ты давно ее знаешь? – спросил кто-то.

Ярышев вздохнул, затянулся, выпустил ядреный дым через нос.

– А как в пятом годе на сверхсрочную остался и на «Штандарт» попал, так и увидал их всех, и княжон великих, и наследника цесаревича. Он еще совсем малой был, на руках у матери.

– Царя много раз видел?

– Много.

– Ну и как он? Вблизи-то? Сатрап?

– Дурак ты! Приличный человек, вежливый, без гонора, мол, я царь, а вы все говно! Ничего такого. Голос никогда не повышал, даже если распекал кого, не ругался. Нет, может там, когда в сердцах, и позволял себе, но вот чтобы обматерить матроса, даже виноватого, не было такого! Всегда здоровался. Ну, если был в фуражке, то козырял, а если без, то «здравствуй, братец!» Семью свою сильно любил, с детьми часто играл. Они вообще «Штандарт» любили.

– А царица, какая она? Правда, что шпионка!

– Тю, дурень! Наслушался брехни всякой!

– Но она же немка!

– Ну и че? А царь кто? А Мария Николаевна?

– Не, ну она-то русская! Это ж видно!

– Ага, мать у нее немка, а она – русская! Ты хоть сам-то понял, че сказал? Вот Александр Третий, император, сказал: «Хочешь быть русским, будь им!» Понял? Как я понимаю, русский – это состояние души.

– Ну, а все же про царицу, а, Нилыч!

– Нормальная она была, болела только много, всегда грустная. Но на «Штандарте» как-то оживала, улыбалась, смеялась даже. Не чванилась совсем, тоже очень вежливая, ни грубого слова, ни крика. Но больше всего мы, конечно, девочек любили, великих княжон. Росли у нас на глазах. И вот что я вам скажу, братцы, правильно своих детей воспитывали царь с царицей. Вежливые, не чванливые, всегда общительные, особенно Мария Николаевна. Ее матросы, если бы могли, на руках бы носили. Когда царская семья приезжала, все говорили: «Завтра будет обход!»

– Царь, что ли, корабль обходил?

– Если бы! Нет, она, Мария Николаевна! Весь экипаж знала по фамилиям и именам, помнила имена жен, детей. Никогда не ошибалась. Память у нее на диво! В низы лазила. Офицеры ее гоняли, царица ругала, а она: «Я больше не буду, мама́!» а сама чуть погодя – шасть вниз. До кочегарки добиралась!

– Не может быть!

– Было! Рассказывали, машинист злится, кочегары уголь кидать бросили и стоят, смотрят. Что случилось? А на трапе великая княжна Мария тоже стоит и смотрит. Увели ее, понятное дело. Говорят, она потом плакала долго, жалко ей стало кочегаров, как же можно, сказала, в таком пекле работать?

– Ты это, Нилыч, – Демин задумчиво почесал себе нос, – дело, оно конечно, личное, но все же.

– Ты о чем?

– Почему ты утром перед ней на колени встал?

Ярышев помолчал пару минут, сворачивая новую самокрутку, обвел лица притихших, собравшихся вокруг него матросов, и начал рассказ.

– Было это в четырнадцатом годе, летом, аккурат мы с Черного моря вернулись. Семья-то царская кажный год в Крыму, в Ливадии, значит, лето проводила. Ездили они туда поездом, так быстрее, а «Штандарт» вокруг Европы туда приходил. В тот год ходили в Румынию с визитом, а потом неурочно вернулись на Балтику, царь-то тоже с семьей вернулся – порохом запахло, да.

А вышло так, что годом раньше женился я. Сколь годков бобылем проходил, на море и службе морской женатый. А тут зацепило, да как! И кто бы мог подумать – соседская девчонка! Мне в тот год отпуск дали, приехал к матери, то да се, мужские руки в хозяйстве не лишние. Тем более отца к тому времени давно Бог прибрал. Я ее и не признал сначала, помнил-то сопливой девчонкой, босая в рубашонке по двору бегала, а тут – пава! Глазищами стрельнула: «Здравствуйте, Илья Нилыч!»

И пропал Илья Нилыч с потрохами. Неделю помучился и упал ее родителям в ноги. Мать-то ее, Глафира, всполошилась, говорит: «Окстись, Илья! Мы с тобой ровесники, она же тебе в дочки годится!» А я одно талдычу: «Отдайте за меня Тоню!» Тут отец-то ее и говорит, мол, дело непростое, она ведь девчонка совсем – шестнадцать лет. Пусть сама решит. Позвали они Тоню, а она глазищами сверкнула и говорит: «Согласная я! Я Илью Нилыча уже сколько годков люблю!» Смотрю я на нее и понимаю, что это не я ее, а она меня выбрала.

Сыграли свадьбу, а через какое-то время понесла моя Тоня. И как раз в июне четырнадцатого срок пришел ей рожать. А мы аккурат только с Черного моря пришли. Я уже размышляю, как бы мне краткосрочный отпуск взять, а тут глядь, царская семья на «Штандарт» приехала – государыня, княжны, наследник, только царя не было. А правило такое, если царская семья на борту, то ни увольнений на берег, ни отпусков. Ладно, думаю, родят без меня. Тут меня с берега матрос знакомый окликает, наш, колпинский. Беда, говорит, у тебя, Нилыч, помирает твоя Антонина, разродиться не может. Я за голову схватился, что делать, не знаю! И слышу голос: «Что с вами, Илья Нилович? На вас лица нет!»

Смотрю, она, великая княжна Мария. Не знаю, братцы, почему, но выложил я ей все, как на исповеди! Выслушала она меня, помолчала, покусала себе губу и ушла. А через полчаса вызывает меня старший офицер и начинает драить, мол, что же ты, Ярышев, старый моряк, не мог прийти и все рассказать? Нашли бы выход, говорит, ты не последний человек в команде! Почему я должен от государыни упреки выслушивать? Тут до меня дошло, что это Мария Николаевна все рассказала своей матушке, а та пошла к старшему офицеру просить за меня.

– Рундук в зубы, – говорит старший офицер, – и чтоб через две минуты тебя на корабле не было. Мы сейчас отходим. Пять суток отпуска.

– Ну, меня два раза просить не надо было, рванул к трапу, только пятки сверкали. А там опять она, Мария Николаевна, и сует мне в карман какой-то конверт. Я сразу понял – деньги. Говорю: «Не надо!» А она ножкой топнула и уже приказывает: «Берите! Доктора наймите хорошего, лекарства понадобятся!» Смотрю, вахтенный начальник и вахтенный отвернулись, мол, мы ничего не видели. Словом, взял я деньги.

Как в воду глядела великая княжна – и доктор понадобился и лекарства. Ребеночек-то поперек лежал, потому и не могла разродиться моя Тоня. А повитуха – бестолочь. Доктор все сделал. И ребеночек родился, и Тоня моя жива осталась. Фото Марии Николаевны из журнала вырезала и в красный угол повесила, рядом с иконами, а с меня клятву взяла, что как увижу великую княжну, на колени перед ней встану и буду руки ей целовать!

Ярышев помолчал, борясь с волнением, а потом продолжил:

– На «Штандарте» я царскую семью уже не застал. Потом – война! Вот и получилось, что в первый раз после того увидел я Марию Николаевну только сегодня утром.

Тонечка очень переживала, когда объявили об убийстве царской семьи. Много плакала, в церкву ходила. А когда полк уходил из Кронштадта, провожать меня приехала вся в черном, как на похороны. И сказала мне: «Нам придется заплатить за ее смерть». Я только вчера понял, что она меня хоронила. А получилось, что Мария Николаевна жива! Вот я и думаю, что это Тоня моя и меня и всех нас вымолила у Бога. И вот что я вам скажу, братцы, товарищи мои дорогие, хоть я и большевик, но против Марии Николаевны я воевать не буду!

– Да, тут крепко подумать надо, с кем и за что воевать, – сказал плечистый матрос с забинтованной головой, – я тут малость поболтал с бородачами, пока нам пайку отвешивали. Интересные у них порядки в Сибирской армии – нижних чинов нет, вместо них рядовой состав и офицерский состав. Благородиев ликвидировали, обращение «господин» и чин – господин поручик, господин капитан. Офицеры с солдатами на «вы», не всегда, конечно, но многие придерживаются. За мордобой – сразу суд, как за уголовное преступление. Снабжение у них, сами видели какое. Но главное не это. Они говорят, что вроде как вышли три новых манифеста: «О земле», «О труде» и «О правах». Их они еще не видели, до фронта еще не дошло, но уже пошел твердый слух, что землю всю оставляют мужикам.

– Всю? И ту, что в семнадцатом забрали?

– Всю! Земля теперь будет только крестьянской, а более ничьей! Манифест «О труде» – вроде как о правах рабочих. Тут бородачи ничего толком сказать не могут, их этот вопрос мало волнует. Но вроде слышали, что все, из-за чего рабочие поднялись, там решено. Ну и права. Сословиям крышка, все уравнены в правах, что дворяне, что мужики.

– Так ведь и у большевиков так!

– Вот я и говорю, за что воюем? Может, договориться как-то – и по домам!

– Договориться, как же, – Ярышев зло сплюнул, – так тебе они отдадут власть!

– Так это ж твое руководство, Нилыч, а ты его так!

– Я большевик по убеждению, по совести, за должностями и чинами не гонюсь! Не для этого в партию вступал, не за пайки и привилегии! У самого вопросов много скопилось, задать только некому. Да и не ответит никто по совести. Так, наплетут про идею, про сознательность и все такое...

– Я тут подумал... – вступил в разговор молчавший до сих пор Демин, но закончить фразу ему не дали.

– О, Васичка думать может! – заржал кто-то.

Но Демина это не смутило, привык. Выждав с минуту, пока утихнет смех, он продолжил:

– Я тут вспомнил товарища Троцкого.

Опять грохнул смех.

– Васичка, ты в гости к нему ходил, что ли?

– Дурачье, вспомните, когда в Ярославле стояли, поезд Троцкого видели? Вот! Помните, никому выходить не разрешали, охрана набежала, то да се! Я за кипятком ходил, меня в вагоне не было. Ну, из вокзала тоже никого на перрон не выпускали, но я в первый ряд протиснулся. Смотрю, идет, весь в кожаном, фуражка кожаная, звезда и все такое. Охрана его тоже вся в кожаном! Проходит он мимо, а я, как положено по уставу, встал во фрунт, руку к бескозырке, и говорю: «Здравия желаю, товарищ Троцкий!»

– А он что?

– Да ничего, мимо прошел, как будто меня и не было вовсе. Я, конечно, не гордый, все понимаю, наркомвоенмор и все такое. Но только при старом режиме в Кронштадте, адмирал Вирен, на что уж был сволочь и шкура, но если его матрос по уставу приветствовал, то он всегда отвечал! А товарищ Троцкий не снизошел, да. Так вот я сейчас подумал, это самое, к слову о том, с кем воевать. Подумал, а вот встал бы товарищ Троцкий сегодня с нами к стенке под пулемет, как эта девочка встала?

– Хрена лысого он бы встал!

– Вот и я так думаю, что у девочки этой чести и совести на сто таких Троцких хватит, а может, и поболее. И я лучше буду служить внучке Александра Третьего, чем этой жидовской морде.

Во время завтрака, после которого императрица собиралась покинуть штаб штурмового батальона, она была оживлена и весела. По какому-то негласному соглашению, о вчерашнем не вспоминали. Но оно само напомнило о себе. Дежурный по штабу доложил, что о встрече с государыней просят двое матросов.

– Так зовите, – кивнула императрица.

Вошли Ярышев и Демин. Оба подтянутые, форма была приведена в порядок настолько, насколько это было возможно. Императрица вопросительно посмотрела на них.

– Боцман Императорской яхты «Штандарт» Ярышев!

– Машинист самостоятельного управления крейсера «Россия» матрос 1-й статьи Демин!

– Дозвольте обратиться, ваше императорское величество!

– Дозволяю, садитесь, – и поморщилась, – я говорю, садитесь! Слушаю вас.

Ярышев снял фуражку, Демин, соответственно, бескозырку, оба сели. Ярышев вздохнул и перешел к делу.

– Ваше...

– Мария Николаевна! Для вас, Илья Нилович, я – Мария Николаевна, хорошо?

– Как прикажете. Мы как бы делегаты от всех. От имени матросов просим вас принять нас на службу.

– Почему?

– Вчера вы, по сути, закрыли нас собой. Мы теперь все у вас в долгу, мы вам жизнью обязаны. Вот и хотим отслужить, как сможем.

Императрица посмотрела на Николая.

– Что скажете, Николай Петрович?

– На ловца и зверь бежит, – пожал плечами Николай, – я только на днях говорил, что нерационально использовать офицеров для патрульно-постовой службы в вашей охране. Их надо привлекать к оперативной работе. А для несения службы на стационарных постах матросы вполне подойдут, кроме того, ими можно укомплектовать экипаж «Заамурца». Вот машинист самостоятельного управления неужели с бензиновым мотором не справится? Да и комендоры найдутся, верно?

– Найдутся, – обрадованно воскликнул Ярышев, – и механики есть, и гальванеры!

– И в своих недавних товарищей стрелять не придется, – заметила императрица, – а то это всегда дурно пахнет.

– Позвольте, Николай Петрович, – не выдержал Волков, – вы что, хотите этих матросов взять в охрану государыни?

– Да. А что такого? Вы в них сомневаетесь?

– Ну, не знаю!

– Вячеслав Иванович, – улыбнулся Николай, – я думаю, что после вчерашнего эти люди любого, от кого будет исходить угроза государыне, порвут в клочья.

– Ага, на британский флаг! – сказал Демин и положил на стол свои пудовые кулаки.

– Илья Нилович, и вы, молодой человек, кстати, как вас зовут?

– Васичка, то есть Василий!

– Да? А мне Васичка нравится больше. Вы не против, если я вас так буду называть?

– Не против, – Демин покраснел до корней волос.

– Так вот, нужно будет принести присягу и надеть погоны.

– Это понятно.

– А где ваш мичман?

– В овине остался.

– Почему?

– Он вас стесняется, – усмехнулся Ярышев, – а господ офицеров боится.

– Боится? Но почему?

– Ну как почему? Он же за красных пошел воевать.

– Господин поручик, – обратилась императрица к дежурному, – будьте любезны, пригласите сюда мичмана.

Спустя пять минут молодой офицер, то краснея, то бледнея, стоял перед императрицей.

– Мичман Исаков по вашему приказанию прибыл.

– Что же вы такой стеснительный, мичман? – поинтересовалась императрица, морща лоб и пытаясь вспомнить, где слышала эту фамилию. Ее взгляд привычно остановился на Николае, и тот едва заметно моргнул.

– Как ваше имя и отчество?

– Иван Степанович.

– Откуда вы родом?

– Село Аджикенд Елизаветпольской губернии!

– Тем более! Вы – кавказец! Смелее надо быть, решительнее! Вам матросами командовать! Вот Демин, например, ничего не боится, он вам спуску не даст!

– Матрос ребенка не обидит! – ни на кого не глядя, буркнул Николай, офицеры ответили дружным смехом. Мичман вконец смутился.

– Мне теперь погоны гардемарина надо искать, да? – грустно спросил он.

– Зачем? – удивилась императрица.

– Чин мичмана мне присвоили в марте 1917 года, а я слышал, что в Сибирской армии принято только императорское чинопроизводство.

– Вот именно, императорское, поэтому ваш чин я подтверждаю. Илья Нилович, как, примут матросы такого командира?

– Иван Степанович был с нами все это время, не струсил и не сбежал, и вчера был с нами, там у овина.

– Ну что же, – улыбнулась императрица, – будем делать из него адмирала.

Она уже вспомнила, что слышала об этом человеке от Николая. Он был из второго, составленного ею для самой себя списка, который она держала в голове. Списка людей, которые отличились в истории Николая, и которых необходимо было находить и продвигать теперь. В истории Николая этот молоденький мичман стал адмиралом флота Советского Союза и Героем Советского Союза. Его именем называли улицы и военные корабли.

Сам же Николай пребывал в некотором недоумении – насколько он помнил, адмирал Исаков весь период Гражданской войны провел на Балтике. Ни на Урале, ни в Сибири его точно не было!

«Может быть, это действительно параллельный мир? Впрочем, какая разница!» – подумал он.

– У нас есть одна просьба, Мария Николаевна, – продолжил Ярышев. – Мы сохранили знамя полка и хотели бы, чтобы оно осталось у нас.

– Знамя красное? – спросил Пепеляев.

– Красное!

– Красный цвет сам по себе ни о чем не говорит, Анатолий Николаевич, Спас Нерукотворный тоже на красном стяге! Могу я увидеть это знамя?

Ярышев кивнул. Демин встал и, отвернувшись, задрал форменку – под ней вокруг его торса был обмотан алый шелк знамени. Он аккуратно расстелил его на столе. Прямоугольник знамени был по краям обметан желтой ниткой. С одной стороны на ткань была нашита надпись «1-й морской Кронштадтский полк» белого цвета, с другой – тоже белые серп и молот и надпись «За Советскую власть!»

– Знамя нужно будет переделать, – решительно заявила императрица, – во всяком случае, его оборотную сторону. А выглядеть она должна... Господа, есть у кого-нибудь лист бумаги и карандаш?

И то, и другое нашлось, и императрица начала быстро рисовать что-то на листе бумаги.

– Ну вот, так гораздо лучше и больше соответствует новой принадлежности полка. Посмотрите, Илья Нилович, – она протянула лист Ярышеву, вокруг которого сгрудились офицеры, заглядывая ему через плечо.

– Охренеть! – не сдержался Ярышев.

С листа бумаги на него смотрел двуглавый Императорский орел со всеми положенными регалиями, только в лапах своих, вместо скипетра и державы, он держал серп и молот. Надпись «За Советскую власть!» сохранилась, но теперь к ней добавилась и надпись «За Государыню Императрицу!»

Полтора десятка человек ошеломленно смотрели на императрицу, а она, кокетливо обведя всех взглядом, произнесла:

– Здорово я придумала, да? Вернемся в Омск, я попрошу Шанину, и ее девочки все сделают в лучшем виде!

Глядя на ее рисунок, Николай подумал, что вполне вероятно, все они впервые видят эскиз будущего герба Российской империи. И, судя по лицам окружающих, подобная мысль посетила не только его.

Спустя пару часов государыня, ее маленькая свита и конвой покинули расположение 5-го Томского полка. Матросам предстояло проделать немаленький путь до ближайшей железнодорожной станции пешком, правда, будучи уже обмундированными по-зимнему.

Маша пребывала в прекрасном настроении. Кобыла под нею шла тихой рысью, не мешая ее мыслям. Сопровождавшие ее генералы и офицеры, видя задумчивость императрицы, старались ее не беспокоить. Николай заметил, что относиться к ней все они стали немного по-другому. Ее поступок, там у овина, заставил их смотреть на нее снизу вверх, с искренним уважением и восхищением.

Неожиданно впереди, чуть левее лесной дороги, по которой они ехали, ударили выстрелы. Едва ли не половина Оренбургской сотни умчалась вперед, оставив императрицу с половиной конвоя. Зло выматерившись, Николай вытащил из кобуры «кольт» и крикнул: «Стой!» Офицеры, обнажив оружие, окружили государыню. Впрочем, все обошлось. Как выяснилось, это какая-то казачья часть гоняла по лесу остатки красных гусар. Неожиданный удар казаков Императорского конвоя позволил покончить с ними. Веселые станичники подтащили к императрице пленного.

– Вот, матушка, ихний командир!

Перед императрицей стоял высокий человек с красивым породистым лицом, которое не портил даже расплывавшийся под глазом синяк. Голубые глаза смотрели на нее без страха, даже с вызовом. Под распахнутой шинелью был виден зеленый доломан и красные чакчиры.

– Представьтесь, пожалуйста, – мягко попросила императрица, и было видно, что статный молодой краском понравился ей.

– Комэск Рокоссовский, Первый Уральский кавалерийский имени товарища Володарского полк.

– Володарский? А кто это? – поинтересовалась императрица.

– Революционер, – односложно ответил Рокоссовский.

– Никогда о таком не слышала. Он что, имеет отношение к кавалерии?

– Не знаю. Наверное, нет.

– А почему тогда полк назвали его именем?

– Его убили, кажется летом.

– Ну и что? С тем же успехом полк можно было назвать именем Робеспьера. Тоже был революционер, да и убит был гораздо раньше, в восемнадцатом веке. Разве плохо звучало бы «Уральский кавалерийский имени Робеспьера полк». – Императрица явно веселилась, краском это понял и засмеялся, чем еще больше расположил ее к себе.

– Вы гусар?

– Нет.

– А почему на вас гусарский мундир? Темно-зеленый доломан, это, кажется, 17-й Черниговский гусарский полк, да? – Императрица вопросительно посмотрела на Волкова. Тот кивнул.

– Что было на складе, то и выдали, – пожал плечами Рокоссовский.

– А вы где служили? Какой у вас чин?

– 5-й драгунский Каргопольский полк, младший унтер-офицер.

– Награды?

– Георгий четвертой степени и три Георгиевских медали.

– Отменно! Но послушайте, вы ведь дворянин? Или я ошибаюсь? Рокоссовские – это же старинный шляхетский род. Уж в этом-то я разбираюсь!

– Да, я дворянин, – согласился Рокоссовский.

– Почему же тогда только унтер-офицер? Вы что же, пошли в армию не вольноопределяющимся?

– Никак нет, добровольцем.

– Странно все это. – Императрица задумалась, немного наморщила лоб, вспоминая что-то.

Рокоссовский откровенно любовался ею – статная молодая девушка в ловко сидевшем на ней полушубке, в кокетливо сдвинутой набок мерлушковой шапочке с красным башлыком, надетой поверх простого крестьянского платка, раскрасневшаяся от мороза, с лучистыми синими глазами, она была чудесно хороша в это солнечное зимнее утро.

– Ну ты, – двинул его в бок стоявший рядом казак, – хорош пялиться!

– Вы знаете, кто я? – прервала молчание императрица.

– Знаю, Омская императрица, – ответил пленный.

– Почему омская? – удивилась государыня.

– Не знаю, – пожал плечами краском, – так на политзанятиях говорили.

– Но вы-то сами ведь достаточно образованны, чтобы понимать, что никакой Омской императрицы быть не может. Может быть только Всероссийская императрица.

– Понимаю, – Рокоссовский неожиданно склонился в полупоклоне и добавил: – Ваше императорское величество.

Императрица улыбнулась и приказала:

– Верните ему оружие!

Рокоссовский растерянно прижал к груди шашку и кобуру. Продолжая улыбаться, императрица склонилась с седла.

– Вы свободны, комэск, можете идти к своим, тут недалеко. Но мне кажется, что «ротмистр Рокоссовский» звучало бы лучше, чем комэск! Тем более – «генерал-фельдмаршал Рокоссовский»! Подумайте над этим! Будем надеяться, что у вас еще все впереди!

Императрица засмеялась и слегка шлепнула свою лошадь нагайкой, после чего кобылка потрусила по дороге. Но не проехав и десятка метров, августейшая всадница неожиданно остановилась и, повернувшись к Рокоссовскому, смотревшему ей вслед, крикнула:

– Берегите себя, Константин Константинович! – и пустила лошадь в галоп.

XV

К вечеру 22 декабря войска корпуса Пепеляева оказались в 30 верстах от Перми. Несмотря на 25-градусный мороз, используя разрыв в обороне красных, 4-й Енисейский полк 1-й Сибирской дивизии полковника Б. М. Зиневича, встав на лыжи, совершил фланговый марш к городу. Ранним утром 24 декабря сибирские стрелки ворвались в Пермь. В это же время к Мотовилихе подошли роты 4-го Барабинского полка той же дивизии. Одновременно в самом городе выступила офицерская подпольная организация. Все попытки красных организовать оборону оказались неудачными и началось бегство. Не удалось красным устроить и подрыв железнодорожного моста через Каму – он был захвачен стремительной атакой 1-го Офицерского штурмового батальона. К вечеру 24 декабря город полностью перешел в руки Сибирской Императорской армии, боевые действия переместились на другой берег Камы. Все это дало основания командованию в лице командира 1-го Средне-Сибирского корпуса полковника А. Н. Пепеляева устроить в городе небольшой парад. Большинство пермяков встретило сибирцев как освободителей, и эмоциям надо было дать выплеснуться.

Газета «Свободная Пермь» писала в те дни:

В 12 часов дня 25 декабря на Сенной площади состоялся парад.

Парад состоял из войсковых частей Енисейскаго, Ново-Николаевскаго, Барнаульскаго, Барабинскаго полков, казачьих войск, артиллерии, Ударного баталиона, Пермскаго Офицерскаго полка и Советскаго Гренадерскаго баталиона, перешедшаго на сторону Императорских войск.

Парадом командовал Начальник 1-й Средне-Сибирской стрелковой дивизии полковник Зиневич.

Парад принимал Командир 1-го Средне-Сибирского корпуса полковник Пепеляев.

После объезда выстроившихся войск полковник Пепеляев обратился к войскам с кратким словом, в котором он благодарил войска за боевые успехи и выражал крепкую уверенность в близкой победе над врагом и освобождении России.

Внезапно на Сенной площади появилась кавалькада всадников во главе с Ее Императорским Величеством Государыней Императрицей Марией Николаевной. Ее появление в Перми уже на следующий день после освобождения стало полной неожиданностью и для войск, и для безмерно обрадованных сим событием жителей Перми.

Императрица, одетая в мундир 9-го драгунскаго Казанскаго полка, чьим шефом она являлась, приняла рапорт полковника Пепеляева и поздравила его с производством в чин генерал-майора. Затем государыня объехала военный строй и войска с воодушевлением приветствовали ее криками: «Ура!» и «Матушке государыне слава!»

Ее Императорское Величество обратилась к войскам с кратким приветствием, завершив его словами:

«Виват надежда, виват благая!

Виват Россия, виват драгая!»

После чего состоялось краткое молебствие с провозглашением многолетия Ее Императорскому Величеству, державе Российской и российскому христолюбивому воинству. Генерал-майору Пепеляеву и войскам были поднесены хлеб-соль за освобождение города депутациями от думы, женскаго общества и других лиц. Ее Императорскому Величеству поднесли огромный букет живых цветов, который был принят с удивлением и благодарностью.

В заключение все войска со своими пулеметными командами под звуки оркестров прошли церемониальным маршем перед Ее Императорским Величеством.

Всех поражали молодость и красота Ее Императорского Величества, боевая и молодцеватая выправка войск и большое число офицеров, находящихся в строю.

Дай Бог славным войскам скорую победу над врагом!

Впрочем, в Перми императрица оставалась недолго – фронт был слишком близко. Кроме того, она все время чувствовала на себе взгляд Николая, не обещавший ей ничего хорошего. Тем не менее (пропадать так с музыкой), она даже позволила себе после парада конную прогулку по улицам Перми. От Сенной площади по Вознесенской улице в сопровождении свиты и конвоя она проследовала на Сибирскую, благосклонно с улыбкой отвечая на приветствия местных жителей. У Гостиного двора кавалькада свернула на Покровскую улицу и, к облегчению Николая, двинулась в направлении вокзала.

Подъезжая к вокзалу, красивому зданию в стиле модерн с элементами русского зодчества, императрица обратилась к генералу Пепеляеву:

– Анатолий Николаевич, вы теперь штаб корпуса перенесете в Пермь?

– Видимо, да!

– Я прошу вас взять под свой контроль расследование обстоятельств гибели великого князя Михаила Александровича.

– Всенепременно! Контрразведка уже начала заниматься этим вопросом, допрашивая пленных. Не забудем и о других жертвах большевиков. Тут в Перми их предостаточно!

Николай тем временем с интересом рассматривал здание вокзала. В другой своей жизни, проезжая через Пермь, он его не видел – с 1960-х годов место архитектурного шедевра заняла безликая железобетонная коробка.

В Кунгуре к эшелону сопровождения прицепили четыре теплушки с матросами 1-го Кронштадтского полка. Теперь в каждом тамбуре царского поезда стоял матрос с винтовкой.

Всю дорогу до Екатеринбурга Маша была удивительно тиха и послушна – сразу после отправления из Перми Николай, предварительно удалив посторонних, наорал на нее. Маша молча выслушала все его пассажи, а затем тихо сказала: «И я тебя очень люблю, Коленька!» После этих слов Николай застонал от отчаяния и плюхнулся на диван, обхватив голову руками. Маша, вздохнув, уселась к нему на колени и положила голову на плечо.

– Тебя что-то беспокоит, Коленька?

– Меня многое беспокоит, и прежде всего то, что вся система твоей охраны ни к черту не годится!

– Но ведь это первый выезд, Коля! Вернемся в Омск – совершенствуй, я ведь даю тебе полный карт-бланш. А что еще тебя беспокоит?

– Наши новые знакомые, которых ты милостиво разместила в своем поезде, и англичане.

– Все-таки ты параноик, Коленька!

– Угу, лучше быть параноиком, чем трупом!

Новые знакомые появились в Перми. Машина прогулка подходила к завершению, когда в конце Покровской улицы от стены женского монастыря чуть ли не под ноги ее коню бросилась девушка с криком: «Ваше императорское величество!» Маша осадила коня, а казаки конвоя стали теснить девушку конями.

– Ваше императорское величество! Ради бога! Помогите!

– Оставьте ее, господа казаки! – вмешалась императрица. – Что вам угодно, мадемуазель?

Девушка была хорошо одета, явно из «благородных», и вдобавок была прехорошенькой.

– Ваше императорское величество, мы беженцы! Мы из Москвы бежали! И Максим тоже, – она указала на молодого человека, стоявшего в отдалении. – Моего отца хотели расстрелять, и мы бежали. Нам нужно в Томск, там у нас родственники! Но денег нет! Мы пешком добирались из Сарапула! Мы распродали уже все! Мы так ждали! Но нам сказали, что поезда еще долго не будут ходить! Что нам делать?!

– Вы действительно из Москвы?

– Да! И Максим тоже! – она вновь посмотрела на молодого человека.

– Как вас зовут, мадемуазель?

– Александра Гаврилина! – девушка присела в книксене.

– За что хотели расстрелять вашего отца?

– Господи, да за то же, за что расстреляли уже уйму народа, за антисоветскую деятельность!

– Он что, был в подполье?

– Боже упаси! Просто имел неосторожность высказаться на лекции с неодобрением действий Советской власти. Этого было достаточно! Его предупредили об аресте, и мы бежали!

– А молодой человек ваш брат?

Девушка покраснела, а юноша, услышав, что речь идет о нем, сделал несколько шагов вперед, приблизившись к государыне. Николай на всякий случай снял «кольт» с предохранителя.

– Нет, моему брату Пете только тринадцать лет. А Максим... С Максимом мы познакомились по дороге. Мы бы без него пропали!

Молодой человек снял шапку.

– Позвольте представиться – Исаев Максим Максимович, журналист.

Николай чуть не упал с лошади.

– Вы слишком молодо выглядите для журналиста, сударь, и говор у вас какой-то странный.

– Я недавно вернулся в Россию из-за границы, где прожил большую часть жизни. Что касается журналистики, то я самоучка, но уже имею немало публикаций в зарубежной прессе.

– А вы почему покинули Москву?

– Не сошелся взглядами с большевиками. Ну и, кроме того, в их газетах журналисты не нужны, там нужны комиссары.

Девушка умоляюще сложила на груди руки.

– Ради бога, помогите, ваше императорское величество!

– Что же, я помогу! Купе второго класса в моем поезде вас устроит? До Омска довезу, а дальше сами! Там поезда уже ходят! Если согласны, бегите за отцом и братом! Поезд скоро отходит, охрану я предупрежу. Вячеслав Иванович, – Маша посмотрела на Волкова, – распорядитесь!

Так в царском поезде появилось семейство Гаврилиных и молодой журналист Исаев.

«Чертовщина какая-то, – думал Николай, – это же литературный герой. Юлиан Семенов. Штирлиц, а вас я попрошу остаться! Или это он в моем мире литературный герой, а в этом – нет. С ума сойти можно! Как его настоящая-то фамилия, Владимиров, кажется, точно – Всеволод Владимиров! И поехал он в Сибирь по заданию ВЧК! Или, точнее, не в Сибирь, а на Дальний Восток, и в 1920 году. Любопытно! Надо поговорить с Познанским».

Сашенька Гаврилина быстро сошлась с Катей и Марусей, да и с Машей уже болтала, совершенно не стесняясь. Ехали они в Томск не только по причине наличия там родственников. Профессор надеялся найти работу по специальности в Томском университете.

– Зачем вам в Томск? – пожала плечами Маша. – В Омске открывается Политехнический институт и профессор химии в числе его преподавателей будет не лишним. А Сашеньку я возьму к себе.

– Как это к себе? – не понял профессор.

– Фрейлиной.

– Но позвольте, – заволновался профессор, – мы простые дворяне, безземельные, к знати никакого отношения не имеем. Возможно ли?

– Посмотрите на эту знать, – Маша кивнула на Катю с Марусей, – одна крестьянка, другая казачка.

– Не может быть! – опешил профессор.

– Еще как может, – засмеялась Маша, – а Максим Максимович тоже без работы не останется. В Омске выходит два десятка газет, в том числе общесибирских – «Правительственный вестник», «Русская армия» и другие. Создаются телеграфные агентства. Хотите, я вам составлю протекцию?

Исаев поклонился, положив руку на сердце. Было видно, что молодой человек влюблен в Сашеньку и, конечно, не собирался расставаться с Гаврилиными.

– Я бы с удовольствием попробовал себя на ниве военной журналистики.

– Ну вот и договорились! – обрадовалась Маша.

«Ага, договорились, – подумал Николай, – но мы тебя, товарищ Максим Максимович Штирлиц, без внимания не оставим! Проверочку устроим силами „тайной канцелярии“! И если выяснится, что вы, товарищ, из чека, то прессанем по полной. Это вам не тут! Впрочем, время пока терпит, как говорил господин Мюллер, или Штирлиц? Тьфу! Запутался совсем! Сейчас любопытно было бы послушать, о чем гутарят товарищи англичане у себя в купе».

А англичане между тем говорили о нем. Капитан Кэмерон жалел, что не присутствовал при том разговоре, когда объект открыто продемонстрировал знание английского языка.

– Как же он мог совершить такую неосторожность? – вслух задал вопрос Кэмерон.

– Я же говорил, – Вильтон вытащил изо рта сигару, – судя по его реакции, это произошло случайно. Перед этим русские выпили, ну вот и развязался язык.

– Вы тоже так считаете? – Кэмерон посмотрел на Уорда.

– Не знаю, – ответил полковник, – я вот о другом сейчас думаю. Сразу я не придал этому значения, но английский у него был какой-то не такой.

– Акцент?

– Акцент был, но не слишком сильный. Но вот другое, не могу понять, что. Стоп! – Полковник даже подался вперед. – Он говорил не как англичанин, а как американец!

– Американец? – удивился Кэмерон.

– Да! Это был несомненно американский английский!

– Американец, – повторил Кэмерон уже задумчиво, – а ведь это многое объясняет, джентльмены!

– Что же именно?

– Мы все гадали, кто мог подвести агента к принцессе. Вот и ответ – американцы!

– Вы хотите сказать, что они смогли подготовить агента такого уровня за три месяца?

– Почему за три? Мы ничего не знаем о месте пребывания господина Мезенцева, начиная с осени семнадцатого года.

– Но насколько я понял, – возразил Уорд, – где-то с февраля восемнадцатого года он был уже в Екатеринбурге.

– Нет, он был в Сысерти, – Кэмерон с трудом выговорил это название, – формально работал на заводе, а на самом деле... Словом, время у американцев было, и не три месяца, а гораздо больше.

– Но зачем им это нужно? – удивился Вильтон.

– На этот вопрос я вам ответить не могу, но сэр Эллиот разберется, несомненно разберется. То-то мистер Гаррис сразу примчался из Иркутска в Омск, как только там появилась принцесса. Понятно зачем – ввести своего агента! – И капитан Кэмерон обрадованно рассмеялся.

Никаких официальных мероприятий по прибытии царского поезда в Екатеринбург не проводилось. В салоне царского спального вагона состоялась сугубо деловая встреча в узком кругу, на которой присутствовали командующий фронтом генерал от инфантерии Флуг, начальник штаба фронта генерал-лейтенант Болдырев, военный министр генерал-майор Гришин-Алмазов и дежурный генерал при императрице Дитерихс. Ну и Николай, разумеется. В первые пять минут совещания на нем присутствовали также представленные императрице командиры Ижевской стрелковой бригады штабс-капитан Ефимов и Воткинской пехотной дивизии подполковник Молчанов.

После их ухода генерал Флуг сообщил первые предварительные итоги Пермской операции. Как выяснилось, к 1 января 1919 года было захвачено 37 орудий, 250 пулеметов, более 20 тыс. винтовок, более 10 миллионов патронов, более 10 тыс. снарядов, 297 паровозов, более 3 тыс. вагонов, большое количество топлива, промышленного сырья и материалов, мануфактуры и обмундирования, медикаментов и продовольствия. Доставшийся абсолютно целым Мотовилихинский пушечный завод кроме изготовления орудий мог ремонтировать паровозы и изготавливать бронепоезда.

Эта информация заинтересовала императрицу.

– А рабочие ушли с большевиками? – спросила она. – Я была в Перми совсем мало времени и даже не поинтересовалась.

– Вы были заняты более важным делом, – вступил в разговор Дитерихс, – а для другого у вас есть мы. Я поговорил с офицерами из подпольной организации и кое-что от них узнал. Оказывается, в начале декабря на заводе готовилось выступление против несправедливости большевистских властей.

Дитерихс достал из папки, лежавшей перед ним, какую-то бумагу и продолжил:

– Рабочие приняли резолюцию, вот она, в которой требовали в числе прочего «отменить жестокость, уравнить обывателей с большевиками в получении продуктов, воспретить всяким комиссарам носить кожаные куртки и фуражки, разъезжать в автомобилях».

– Да, – вздохнула императрица, – и тут большевики людей измучили. А что же дальше?

– Дальше городские власти ввели в Мотовилиху войска, арестовали более ста человек, многих из которых расстреляли. Так что по отношению к большевикам у тамошних рабочих имеется устойчивое чувство ненависти, а нас они встречали как освободителей.

– Это хорошо, надо, чтобы лояльность к нам у рабочих не исчезла. Алексей Николаевич, – обратилась императрица к Гришину-Алмазову, – завод ведь будет подчиняться военному ведомству?

– Думаю, да!

– Обратите на положение рабочих особое внимание. Надо добиться того, чтобы они работали не за страх, а за совесть! Пусть Омские железнодорожные мастерские будут вам примером. Надо обращаться с людьми по-человечески, и они горы свернут!

Императрица вздохнула и посмотрела на Флуга.

– Ну что, Василий Егорович, сдали Уфу?

– Сдали, Мария Николаевна, и, в связи с этим, считаю, что дальнейшее наступление Северной группы следует остановить. Часть войск передать в состав Центральной группы.

Тут разговор плавно перешел к тому, для чего, собственно, и собирались – к предварительному обсуждению весеннего наступления. Неожиданно для себя императрица столкнулась с единодушным возражением всех генералов относительно сроков его проведения. Маша хорошо запомнила все, что ей рассказывал Николай, и настаивала на проведении операции в марте-апреле. Апрель как раз категорически не устраивал генералов.

– Мария Николаевна, голубушка, – воздел руки к небу Болдырев, – но ведь в середине апреля все потечет, паводок, распутица! Обозы отстанут, артиллерия!

Спустя полчаса споров, красная как рак и совершенно растерянная императрица молча сидела и смотрела на таких же красных, но готовых продолжать отстаивать свою позицию, генералов. От них не укрылся беспомощный взгляд, который государыня бросила на Мезенцева.

– Мария Николаевна, – Флуг тяжело вздохнул, – я прошу вас великодушно нас извинить, но у нас сложилось мнение, что вы знаете что-то, что не знаем мы. У вас, по-видимому, есть какие-то сведения, которыми мы просим поделиться с нами. Тогда, возможно, мы изменим свою точку зрения. В конце концов, мы все присягнули вам на верность!

Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Что ты молчишь, Коля? Что делать?

– Действительно, кавалер, – усмехнулся Болдырев, – что молчишь? Я ведь давно стал подозревать, откуда ноги растут, уж больно ты не похож на известного мне солдата. Но вот объяснить ничего не могу, даже самому себе!

– Надо пригласить отца Серафима и полковника Познанского, – спокойно сказал Николай. – В конце концов, мы предполагали, что круг посвященных будет расширяться. Почему бы не за счет высокопоставленных военных?

– Странное сочетание: поп и жандарм, – пожал плечами Болдырев.

– А вы клятву будете давать, – усмехнулась императрица, – на кресте, и подписку о неразглашении тайны особой государственной важности.

Улыбки сами собой слетели с лиц генералов.

Нисколько не удивленный полковник Познанский взял подписки о неразглашении, а отец Серафим поднес к каждому крест. После чего Николай как-то даже буднично и уже привычно рассказал свою историю. Генералы были потрясены. Совершенно обалдевший Болдырев, изумленно глядя на Николая, произнес:

– Да, кавалер, что угодно мог предположить, но такое!

– Это Божья воля! Несомненно! – перекрестился Дитерихс. – Значит, Господь с нами!

– Господа, давайте вернемся к весеннему наступлению, – вздохнув с облегчением, вернула беседу в конструктивное русло императрица.

Николай как можно более подробно изложил ход весеннего наступления в своей истории, объяснил, откуда взялась привязка к датам – 4 марта и 28 апреля. Высказал и свои опасения по поводу изменившегося хода истории и все сильнее уменьшавшегося своего послезнания.

– Я просто боюсь, что что-нибудь пойдет не так, – признался он.

– Теперь вы понимаете, почему я настаивала на начале марта? – спросила императрица.

– Начало марта вполне приемлемо, – неожиданно выдал Дитерихс, – раньше не успеем, а позже будет только хуже. Вся беда в апреле. Вы говорите, в вашей истории войска завязли в середине апреля?

– Да, именно так! Начался паводок.

– Я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду, Михаил Константинович, – Флуг погладил свою бородку, – нам надо уложиться в более короткие сроки и разгромить красных до середины апреля. Надеюсь, природные условия не изменятся!

– Делов-то, – буркнул Николай, – как два пальца об асфальт!

– Не знаю, при чем тут асфальт, но это следует из вашего же рассказа. Наше нынешнее преимущество: единое командование, лучшее снабжение войск и наличие резервов. В вашей истории резервный корпус Каппеля был задействован только в мае, когда было уже поздно. А если задействовать его раньше? Кроме того, у нас есть Чехословацкий корпус. Василий Григорьевич, – обратился Флуг к Болдыреву, – сможем мы до конца января разработать план весенней кампании с задачей окружить-таки 5-ю армию красных под Уфой и фланговым марш-маневром корпусов Каппеля и Гайды выйти к Самаре и отрезать Южную группу от Волги?

Николай, вспомнив, что в его истории при взятии Уфы белые чуть не захватили в плен Троцкого, шутливо обратился к полковнику Познанскому:

– Михаил Игнатьевич, а мы с вами сможем исхитриться и взять в Уфе товарища Троцкого, как говорится, на цугундер?

– Что-то вы, господа, уже в победители себя записали, – усмехнулся Гришин-Алмазов, – дело-то еще сделать надо. Вы лучше скажите, что с мобилизацией будем делать?

– С какой мобилизацией? – вскинулась императрица.

– С обыкновенной, – развел руками военный министр, – она, по сути-то, и не прекращалась.

– Как не прекращалась?

– Да успокойтесь вы, Мария Николаевна, речь идет о мобилизации лиц, достигших двадцати одного года. Эта мобилизация идет постоянно, в соответствии с законом. Уменьшать возраст призыва мы сочли сейчас нецелесообразным, хотя добровольцам не препятствуем. Беда в том, что из этих людей еще нужно сделать солдат, поэтому они поступают в запасные или кадровые полки, а не сразу на фронт. Василий Егорович и Василий Григорьевич поставили вопрос о развертывании полков первой линии из двухбатальонного в трехбатальонный состав. Использовать для этой цели призывников последних месяцев не удастся, не хватит времени на подготовку, войска надо пополнить.

– Что вы предлагаете, Алексей Николаевич? – напряглась императрица.

– Я предлагаю мобилизовать призывавшихся с 1908 по 1916 год. На шесть месяцев!

– Но это же фронтовики!

– Да, фронтовики, они-то нам и нужны – их ничему не надо учить, можно сразу направлять в войска.

– Но мы же обещали их не призывать!

– Обещали, согласен. Надо как-то объяснить людям, почему мы это делаем. Призвать только на шесть месяцев, а потом демобилизовать, нам этого времени должно хватить.

– Да, – вздохнула императрица, – демобилизовать тех, кто жив останется.

– Они солдаты, – развел руками Гришин-Алмазов, – мобилизация этих возрастов даст нам семьдесят тысяч обученных и обстрелянных бойцов.

– В моей истории тоже была такая мобилизация, – заметил Николай, – но до фронта они не доехали.

– Сейчас доедут, поверьте, – жестко сказал Гришин-Алмазов.

«А ведь он, пожалуй, прав, – подумал Николай, – Колчаку не по нраву пришлись такие люди, как Флуг и Болдырев, и многие другие, которые не считали адмирала ни военачальником, ни политиком. А он с его завышенными амбициями и болезненным самолюбием терпеть этого не мог, всерьез считая себя спасителем России. Вот и окружил себя посредственными военными, главное достоинство которых было в том, что они с ним не спорили и поддакивали. Сидел себе в Омске и оттуда командовал, не подозревая, а может быть, и подозревая, что на фронте на его приказы чихают с присвистом и воюют как умеют. А умели неважно».

– Хорошо, Алексей Николаевич, сразу по возвращении в Омск займемся этим вопросом. А что касается плана наступления, – императрица обвела генералов глазами, – то уж коли вы настроены столь решительно и рассчитываете справиться за месяц, то и мысли свои мне изложите через две недели! Время не ждет!

Как ни хотела императрица добраться до Омска к Рождеству, но не получилось, пришлось праздновать по дороге. В столицу царский поезд прибыл только 12 января. На перроне был выстроен почетный караул: казаки, солдаты и... красноармейцы?

Николай поначалу опешил, уж больно привычным глазу был вид этих солдат: шинели с «разговорами» и буденовки. Но быстро стало заметным отличие – «разговоры» были не красные, а зеленые, а на буденовках вместо звезд были нашиты двуглавые орлы тоже зеленого цвета. Погон на шинелях не было.

«Вот фигня, – подумал Николай, – ведь совсем незадолго до... до переноса сюда читал, что не Васнецов вовсе придумал эту форму, и не для парада победы над Германией! Пошили ее позже, уже в ходе Гражданской войны! Название „буденовка“ вообще из двадцатых. Сначала была „богатырка“. Откуда они взяли эту форму?»

Когда императрица обходила строй войск, выяснилось, что это красногвардейцы, а форму они получили со склада, где она лежала с 1916 года.

«Ясно, а впрочем, ничего не ясно, действительно другой мир, что ли? – Николай был весь в сомнениях. – Ага, а вот и генерал Жанен!»

Действительно, французский генерал, возглавляя группу иностранных военных, выдвинулся навстречу императрице и приветствовал ее со всей возможной почтительностью. Было видно, что ее красота произвела на него впечатление. После него государыню приветствовали верховный комиссар Франции граф Мартель, вручивший ей поздравительную телеграмму президента Франции Жоржа Клемансо по поводу взятия Перми, верховный комиссар Великобритании сэр Эллиот и генеральный консул САСШ мистер Гаррис. Глава японской военной миссии генерал Муто, целуя руку императрице, негромко попросил о встрече с ней, произнеся при этом слово «письмо». Встреча была тут же назначена и состоялась уже на следующий день.

На встрече, низко поклонившись, японский генерал передал императрице ответное письмо «супруги Божественного Тэнно Ее Императорского Величества Императрицы Садако». Ничего особенного в письме, написанном по-английски, не было – очень вежливое, приветливое письмо, выдержанное в лучших японских традициях. Самое важное генерал Муто озвучил устно.

– Ваше императорское величество, японское правительство уполномочило меня передать, что готово оказать вам любую потребную помощь в максимально быстрые сроки. Речь идет о поставках оружия, боеприпасов и других, необходимых вашей армии военных материалов. Кроме того, правительство надеется в максимально короткие сроки урегулировать все спорные вопросы. Японские войска в Забайкалье, Приамурье и Приморье получили приказ ограничить свою деятельность исключительно охраной железной дороги. В связи с нормализацией обстановки на этих территориях, численность японских войск будет сокращена. Божественный Тэнно дал указание правительству установить с Российской империей дипломатические отношения на уровне послов.

«Браво, – подумал Николай, – ночная кукушка прокуковала, а тэнно дал под зад своим министрам! Вот они и засуетились! Молодец Машка, использовала народную дипломатию, так сказать, на уровне императриц. Я бы ни за что такое не придумал!»

XXVI

За месяц отсутствия императрицы в Омске многое изменилось. Нельзя сказать, что город было не узнать, но все-таки. Стало больше порядка – штабс-капитан Щетинкин сформировал-таки полк Императорской Красной гвардии и вывел его на улицы города. Неделю было беспокойно – стреляли на улицах беспрерывно, особенно ночью. Утром, специально выделенные для этого люди увозили трупы. К деятельности красногвардейцев по наведению порядка активно подключились сыскная полиция и Канцелярия государственной безопасности. С их помощью в самом Омске и окрестностях удалось разгромить несколько малин. Причем разгромить в полном смысле этого слова, выживших не было – красногвардейцы сразу стреляли на поражение. И в городе стало тихо и спокойно – те бандиты, которые не были убиты, подались в бега, искать более спокойные места. Дураки, они не знали, что таких мест больше не будет – сразу по возвращении в Омск, ознакомившись с деятельностью полка, императрица подписала указ о формировании таких полков во всех губернских городах Сибири и Дальнего Востока. На улицах же Омска ныне можно было увидеть такую картину – городовой, а эта служба была восстановлена, где-нибудь на перекрестке, а рядом с ним двое красногвардейцев с винтовками в своих «богатырках». Прошло совсем немного времени и слова «красная гвардия» стали восприниматься обывателями совсем по-иному. Непосвященным же объясняли, что это не та Красная гвардия, а совсем другая – Императорская! Надо же понимать разницу!

Первая рабочая неделя в Омске после возвращения выдалась крайне насыщенной. Императрица успела провести два заседания кабинета министров, согласовала с Гришиным-Алмазовым текст манифеста-обращения к сибирякам-фронтовикам, в котором разъяснялась необходимость мобилизации (этот манифест увидел свет под названием «Отечество в опасности!»), встретилась с генеральным консулом САСШ Гаррисом, генералом Жаненом, генералом Штефаником и Богданом Павлу, провела совещание с представителями промышленных и банковских кругов, в котором, в частности, участвовали Юлий Иванович Бриннер, Сергей Христофорович Рандруп и Алексей Иванович Путилов, приехавший для этого из Харбина, провела пресс-конференцию по результатам своей поездки на фронт, нашла время для посещения Омских железнодорожных мастерских, встречи с труппой Городского театра, словом, закрутилась как никогда. Свет в кабинете императрицы горел до глубокой ночи. Во всяком случае, так думали омские обыватели. Николай вспомнил историю с освещенным окном, якобы в кабинете Сталина в Кремле, видном с другого берега Москвы-реки, и предложил устроить что-то подобное. Маша сначала воспротивилась, но потом согласилась. Свет горел, конечно, не в ее кабинете, а в левом крыле второго этажа, в гостевых царских апартаментах, ныне пустовавших.

– Не спит, сердешная, – вздыхали омичи, – все думает, как сирых и убогих обогреть и накормить!

Программа на следующую неделю планировалась не менее напряженной. В блокноте Теглевой, где отмечались все встречи, посещения и прочее, уже не было свободного места. А Маша, с подачи Николая, планировала кроме всего еще и поездку в Томск.

– Господи, в Томск-то зачем? – ахнула, узнав об этом, Теглева.

– Очень нужно пообщаться с руководством и преподавателями университета, – пояснила императрица, – это же крупнейший научный центр в Сибири!

Впрочем, поездка в Томск сорвалась, как и многие другие запланированные мероприятия. В воскресенье, после молебна в Успенском соборе, императрица как обычно работала в своем кабинете, просматривая массу различных документов, разного рода докладных записок и писем, поступавших как из Собственной Ее Императорского Величества канцелярии, так и из других ведомств. Николай изучал подготовленный Таней Боткиной обзор сибирской прессы. Внезапно за дверью раздался какой-то шум, судя по всему, кто-то пытался пройти в кабинет императрицы, а его, естественно, не пускали. Наконец в дверях появилась Шурочка Теглева.

– Машенька, там какой-то англичанин к тебе рвется, ненормальный! Утверждает, что он твой кузен! Лорд Маунтбеттен!

– Лорд Маунтбеттен? – удивилась Маша. – У меня нет такого кузена!

– Зато есть кузен принц Баттенбергский! – раздался громкий возглас по-английски из-за двери.

– Дикки? – изумилась Маша.

– Да-да! Дикки! – воскликнул, входя в кабинет, молодой человек в распахнутой черной морской шинели, под которой был виден офицерский мундир британского флота.

«Так вот ты какой, северный олень! – подумал Николай, с интересом рассматривая молодого лорда. – Хорош, нечего сказать! Молод, красив, как Аполлон!»

Черты лица будущего 1-го графа Маунтбеттен-Бирманского, вице-короля Индии, генерал-губернатора Индии и Первого морского лорда Великобритании действительно отличались аристократической правильностью: тонкий красивый нос, четко очерченные губы, живые глаза, высокий лоб – все это делало его чрезвычайно привлекательным.

Молодой человек отшвырнул в сторону фуражку, сорвал с плеч шинель и протянул руки навстречу Маше.

– Мари, ты стала настоящей красавицей! Обними же скорее своего Дикки!

Маша выскочила из-за стола и бросилась на шею брату.

– Сколько же мы не виделись? – воскликнул он.

– О, целую вечность! Свою фотографию ты прислал мне накануне войны, в четырнадцатом году.

– И ты мне свою! Знаешь, а она ведь все эти годы стояла у меня на столе!

Лорд Маунтбеттен прижал к губам Машину руку.

– Мари! Прими мои самые искренние соболезнования! У меня нет слов описать те чувства, которые испытал я, мама́ и вся наша семья при известии об ужасной гибели твоей семьи. Мама́ рыдала несколько дней кряду! И вдруг эта новость – ты жива! Сейчас Лондон сходит с ума!

Маша повернулась к Николаю.

– Луис, – сказала она, – вот мой спаситель, граф Мезенцев.

Лорд Маунтбеттен сделал несколько шагов навстречу к Николаю и порывисто пожал ему руку.

– Спасибо! Спасибо вам! Вы спасли жизнь не только Мари!

Николай вопросительно посмотрел на Машу. Та поняла и перевела ему сказанное на русский, заодно представив своего кузена.

– Но каким образом ты здесь, Луис? И почему ты Маунтбеттен?

– О, это целая история! Как только до Лондона дошла весть о твоем спасении, я взял отпуск, благо война закончилась, подвернулась оказия – пароход до Владивостока! И вот я здесь! А Маунтбеттен, это прямой перевод моей немецкой фамилии на английский. Мы решили это сделать в семнадцатом году. Согласись, папа́ – совсем недавно Первый морской лорд, адмирал флота Его Величества, и вдруг фон Баттенберг! Непатриотично!

– Ты здесь как частное лицо? – удивилась Маша.

– Нет, я включен в состав миссии генерала Нокса, и уже представился ему. Но генерал, видя мое нетерпение и зная о нашем романе, отпустил меня к тебе!

– Какой роман, Дикки? – засмеялась Маша. – Мы тогда были еще совсем дети!

– Ну, не знаю, – вздохнул молодой лорд, – для тебя, возможно, это ничего не значило, а я...

Он бросил быстрый взгляд в сторону Николая.

– А почему он здесь сидит?

– Он мой телохранитель, – ответила Маша, – и всегда находится в моем кабинете.

– Тебе кто-то угрожает?

– Сейчас нет, но ведь это нельзя знать наверняка. Кто бы мог подумать, что на меня нападет генерал Сыровы. Если бы не Николай, этот генерал мог убить меня или покалечить!

– И чем же закончилось?

– Граф убил его.

Маунтбеттен закашлялся.

– Он точно не знает английского?

– Точно, – улыбнулась Маша.

– И все-таки меня его присутствие немного нервирует. Мы могли бы поговорить с тобой наедине? Я понимаю, ты занята, да и мне нужно устроиться. Как ты смотришь на прогулку верхом, завтра?

– Верхом? – Машины глаза заблестели. – С удовольствием!

– Тогда я заеду за тобой утром!

После ухода молодого лорда Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Коленька, ты не против прогулки верхом?

Николай развел руками.

– Что я могу сказать? Не против. Ты после возвращения с фронта совсем не бываешь на воздухе. Но в сопровождении конвоя, и это не обсуждается!

– Конечно-конечно! – обрадовалась Маша.

– У тебя утром, кстати, встреча с Михайловым, – напомнил ей Николай.

– Перенесем на вечер, – отмахнулась Маша, – там ничего срочного.

Собственно, с этого момента все и началось. За первой прогулкой последовала вторая, затем – третья. Прогулки верхом чередовались катанием на автомобиле и в санках. Впервые со своего появления в Омске Маша посетила театр, и публика восторженно приветствовала ее появление в ложе в обществе безукоризненного молодого офицера.

– Какая пара! – понимающе вздыхали дамы.

Потом был ужин в ее честь в фойе театра в обществе актеров и актрис. За ужином Маша перебрала шампанского, и Николаю пришлось буквально тащить ее на второй этаж дворца.

– Коленька, мне так весело, так хорошо, – пьяно шептала она ему на ухо, – я такая счастливая!

Николай был мрачен. Как не хотел он признаваться себе, что ревнует, но это было так. Внешне все вроде было благопристойно – лорд Маунтбеттен не позволял себе ничего лишнего, искренне стараясь развлечь молодую императрицу, которая, по его выражению, скоро покроется мхом в этой дыре. Но Николай видел и понимал то, чего пока еще не замечала и не понимала Маша – со стороны ее кузена это был не просто флирт, это была атака по всем правилам. Лорд Маунтбеттен, несмотря на свою молодость, видимо уже преуспел на этом поприще у себя дома. Вскружить голову молодой и неискушенной в ухаживаниях девушке не стоило ему большого труда.

Николаю было жалко Машу, по-человечески он глубоко ей сочувствовал, детство и отрочество кончились для нее одновременно – в 1914 году. Николай мог себе представить, как она завидовала старшей сестре Ольге, у которой, единственной из сестер, на шестнадцатилетие состоялся бал. Пусть в Ливадии, а не в Зимнем дворце, но – бал! А потом началась война и вместо балов старшие сестры вместе с матерью работали в лазарете, перевязывали раненых, ухаживали за ними. И не надо думать, что только за офицерами! И из-под нижних чинов приходилось великим княжнам утки выносить! Младшие девочки сестрами милосердия не работали из-за возраста. Но у них был свой лазарет, куда они ходили, как на работу – развлекать раненых, поднимать им настроение. Надо понимать психологию людей того времени – одно присутствие царских дочерей, возможность общаться с ними, было для них подарком судьбы. Событием, запоминавшимся на всю жизнь.

Из развлечений у девочек оставались прогулки, катание в экипаже, зимой на санках, и на автомобиле – моторе, как тогда говорили. Три раза в день церковь, уроки, да и все, пожалуй. И все это не покидая Царскосельского парка!

Юности у Маши тоже не было – вместо нее была революция. Золотую клетку сменила клетка настоящая, девичьи мечты – тоска и безысходность. И путь на Голгофу, то есть в подвал.

Получалось, что по-настоящему беззаботно счастлива она была только пару месяцев в лесу за Исетским озером. Потому что потом было все совсем не то, о чем она мечтала. И в это «не то» втравил ее именно он, Николай. Счастье, настоящее женское счастье, о котором Маша грезила чуть ли не с детства, откладывалось. Пока надо было ждать и терпеть.

И тут появился молодой английский лорд, ее кузен, который в силу своего положения мог дать ей то, чего не мог дать Николай. Луис Маунтбеттен был принцем крови – его мать, Виктория Гессен-Дармштадтская, родная сестра Александры Федоровны, была внучкой королевы Виктории, а сам принц, стало быть, правнуком. Для Маши, тоже правнучки королевы Виктории, он был ровней по происхождению. Единственной ровней не только на весь Омск, но и на всю Сибирь. Главной бедой было то, что Маша смотрела на него, как на брата, а он на нее – нет. Но она этому, похоже, не придавала значения, а объяснять ей Николай не хотел. Он вообще занял несколько отстраненную позицию. Поначалу Маша спрашивала у него, как он относится к ее развлечениям, а потом перестала.

В конце недели английская и французская миссии устроили прием в честь императрицы, с балом, разумеется. Для этой цели они воспользовались залом в Офицерском собрании. На балу было немало и русских офицеров с дамами. Открывала бал, естественно, Маша, в новом роскошном платье от Шаниной, в паре с лордом Маунтбеттеном. Она танцевала практически беспрерывно все два часа, которые Николай, сгорая от ревности, простоял у стеночки.

На следующий день Александра Александровна Теглева, отловив Николая, буквально прошипела ему в лицо:

– Ты что творишь, аспид? Ты что, не видишь, что происходит? Этот змей английский совсем Машеньке голову вскружил, а ты ничего не делаешь?

– А что я могу сделать? – вздохнул Николай.

– Вмешаться, ты муж или не муж?

– Ну, во-первых, придраться в общем-то не к чему. Никаких вольностей лорд себе не позволяет. А, во-вторых, она сама должна понять, что компрометирует себя.

– Ага, поймет она, когда поздно будет!

С тем же вопросом к Николаю подкатила и Катюха.

– Кольша, ты че как неживой? У тебя жену уводят, а ты будто спишь! У нее на языке только он: «Мы с Дикки были там, потом поехали туда, а завтра Дикки повезет меня еще куда-то!» На уме один Дикки! И глаза шалые! А Дикки того скоро либо офицеры пристрелят, либо матросы штыками заколют!

Матросы, кстати, теперь несли и внутренний и внешний караул в императорском дворце. Из Владивостока прислали двести комплектов новенького обмундирования и теперь, в отглаженных брюках, в идеально подогнанных черных форменках, с винтовками в руках, они стояли на лестнице и в вестибюле. Наружный караул матросы несли, естественно, в тулупах. Разместили их тут же – в одном из флигелей дворца.

– Я ей говорю, дуришь, Машка! – продолжала Катюха. – Он же тебя домогается, а ты потворствуешь!

– Ну и что?

– А она: «Ерунда это все, я люблю его как брата, а он меня – как сестру!» А я: «От такой братской любви дети родятся!» А она смеется: «Дети у меня от Коли будут, а с Дикки мне весело!» А потом как крикнет: «И вообще, не лезь не в свое дело! Дикки не такой!» А я ей: «При чем тут Дикки, дело-то все в тебе!» Она удивилась: «Как это?» А я: «А вот так – коли сучка не захочет, кобель не вскочит!»

Николай хмыкнул.

– Ну и что Маша ответила?

– Ничего, прогнала меня. Кольша, ты бы внушил ей! Она все же мужняя жена, ты хоть помнишь об этом?

– Я-то помню, да вот помнит ли она?

Оказалось – помнит! И выяснилось это самым неожиданным образом.

Маша ужинала с молодым лордом. В самом этом факте ничего неожиданного не было – Маунтбеттен уже несколько раз приглашался на ужин во дворце за общий стол. Но на этот раз ужин был как бы на его территории – он снял зал в ресторане гостиницы «Россия». Кроме них двоих присутствовали разве что официанты и музыканты на сцене. Да, и конечно же Николай, к которому молодой лорд относился как к неизбежному злу. Сидел он, правда, не за столом, накрытом на двоих, а в углу, около двери, там же, где он сидел во время первого совещания с военными в ноябре восемнадцатого года.

«Как давно это было», – подумал он, глядя на смеющуюся Машу.

Чувство апатии постепенно охватило его.

«Ты ведь знал, что этим кончится, знал, – говорил он сам себе, – поэтому и не хотел венчаться. Права была мама – кто ты, и кто она. Первое настоящее чувство, первый мужчина, все верно, но лесная сказка кончилась и начались будни. А впереди – полная неизвестность. Ведь факт венчания рано или поздно надо будет обнародовать, и как это будет воспринято? Той же вдовствующей императрицей? Характер-то у нее ого-го! А этот лорд подходит по всем статьям – молод, красив, знатен. И влюблен! Осталось поменять веру... Да, он же двоюродный брат! Церковь будет против. Ну, да что-нибудь придумают ради такого случая! Других вариантов-то все равно не просматривается. А он просто отойдет в сторону – насильно мил не будешь. Жаль, что отец Сильвестр, как назло, в отъезде, а отец Серафим остался в Екатеринбурге. Некому вернуть в стадо заблудшую овцу» ы.

После ужина молодые люди поехали кататься – возок ждал у ресторана. Конвой – казачья полусотня с Волковым во главе, и сам Николай верхом, двинулись следом. Пугая обывателей, пронеслись по Любинской, мелькнул Успенский собор и мимо побежали дома Кадышевского форштадта. Миновав Иртышскую улицу, выехали за город, в район городских дач, и вдоль дороги потянулся лес. Когда возок, проехав мимо сельхозучилища, добрался до мостика через овраг, Волков крикнул: «Стой! Заворачивай!», и вся кавалькада, уже не торопясь, двинулась обратно. В руках у нескольких казаков были факелы, освещавшие неровным светом дорогу.

В возке, под поднятым верхом, было темно. Молодой лорд не умолкал всю дорогу, рассказывая своей спутнице веселые истории. Ее звонкий смех разносился вокруг.

– Николай, – Волков подъехал вплотную к Мезенцеву, – давай свернем в рощу и зарубим его там к чертовой матери!

– Ты что, Вячеслав Иванович, подумай, что ты предлагаешь!

– Да сил никаких нет на это смотреть! А ты молчишь!

– Насильно мил не будешь, – вздохнул Николай.

Факелы бросали таинственный отсвет на деревья, да и сами казаки в высоких сибирских папахах казались Маше таинственными воинами. Ей было хорошо, морозный воздух разогнал хмель от выпитого шампанского, но настроение не ухудшилось. Она весело смеялась шуткам кузена.

«Какой он все-таки славный, Дикки! – подумала она. – Болтает Катюха всякие глупости!»

А молодой лорд тем временем сходил с ума от Машиной близости. Вот же она, совсем рядом, и темно в возке, ничего не видно. И этого скучного Nicholas нет рядом, а эти дикие Cossacks ничего не увидят, их слепят факелы. И он решился!

– О, Мари, любимая! – прошептал молодой человек, целуя Машину руку и придвигаясь к ней ближе.

От руки он перешел к щечке, обнял девушку рукой, прижимая ее к стенке возка, и, наконец, добрался до ее губ. Лучше бы он этого не делал. В поначалу растерявшейся от столь решительной атаки Маше восстало все. До сих пор она знала губы только одного человека, губы теплые и нежные, прикосновение которых приводило ее в трепет. Губы молодого лорда были совсем другие, к тому же он, торопясь, старался сразу пустить в ход язык. Маше как будто плеснули в лицо кипятком. Мыча, она попыталась высвободиться, но ее правую руку сжимал Луис, а левая была прижата к стенке возка. Когда он на секунду оторвался от ее губ, она попыталась воззвать к его разуму.

– Луис, что ты делаешь?

– Я люблю тебя! – услышала она в ответ, и он вновь впился в ее губы.

Маша рванулась изо всех сил, сумела отвернуть в сторону лицо и полным отчаяния голосом крикнула: «Коля!»

Возок остановился. Сильные руки рывком выдернули молодого лорда наружу и в свете факела он увидел белое от бешенства лицо Николая.

– Как вы смеете? – едва сумел пискнуть Маунтбеттен.

Николай молча ударил его «под дых», или правильнее – в солнечное сплетение. С дыханием у лорда стало плохо, он сел на снег, хватая ртом воздух. Через пару минут, когда дыхание немного восстановилось, он огляделся и ему стало страшно. Вокруг него, рядом с телохранителем императрицы, стеной стояли спешившиеся казаки и смотрели на него с такой ненавистью, что Луис подумал о близкой смерти.

Николай, взяв за отвороты шинели, поднял его на ноги.

– Еще раз дотронешься до нее, убью! – сказал он по-английски и пару раз сильно пробил лорду по печени. Маунтбеттен вновь начал оседать, тряпкой повалившись на снег.

Николай с минуту молча смотрел в черноту под тентом возка, а потом взялся за луку седла.

– Поехали!

– Коля, – из возка раздался дрожащий Машин голос, – он же замерзнет!

Николай, не говоря ни слова, схватил пребывавшего в отключке лорда за воротник шинели и за ремень и кулем закинул в возок.

– На, утешай! – зло крикнул он и полез на коня.

Дорога обратно была невеселой. Маша забилась в угол возка, выставив перед собой сжатые кулаки, и молчала. Но Маунтбеттену было уже не до ухаживаний и, тем паче, приставаний – его периодически рвало.

Казаки, глядя на высовывавшуюся из возка голову блюющего англичанина, весело похохатывали.

– Знатно ему Николай Петрович заехал! Смотри, никак не проблюется сердешный!

Когда возок въехал, наконец, во двор дворца, Николай соскочил с коня и быстро взбежал на крыльцо. Маша и Луис вылезали в разные стороны. Руку императрице подал Волков.

– Мари, – простонал Маунтбеттен, – я должен... мне необходимо объясниться!

– Тебе лучше немедленно уйти, Луис, – ледяным голосом сказала Маша.

– Да-да, я пойду, – молодой лорд зачерпнул рукой снег из сугроба и вытер им лицо, – я пойду.

Он двинулся к воротам, которые сразу закрылись за ним. Маша оглянулась, ища глазами Николая.

– А где Николай Петрович? – спросила она и замолчала, увидев обращенные на нее взгляды стоявших вокруг казаков.

– Николай Петрович во дворец пошли, – с явным, нескрываемым осуждением в голосе сказал урядник Курганов, – сильно вы его обидели, Мария Николаевна, да и всех нас тоже.

Маша закрыла лицо руками.

«Боже, стыдно-то как, – мысли путались, наскакивали одна на другую, – но почему мне стыдно? Не я, а он полез целоваться. Почему я виновата?»

И тут же всплыли в памяти и обожгли ее Катюхины слова: «Если сучка не захочет, кобель не вскочит!» Маша застонала и, как пьяная, пошла к крыльцу.

«Ну зачем он это сделал, зачем все испортил? Он был так мил! Неужели он действительно влюблен? А я? Я не пресекла все это сразу, я дала ему повод думать обо мне, как о доступной женщине. Если сучка не захочет, кобель не вскочит! Боже, какая я дрянь! Я обидела Колю, самого любимого, самого дорогого для меня человека!»

Стаскивая с головы шерстяной платок, Маша вышла в вестибюль. Офицеры охраны, Попов и Брусенцов, два матроса-часовых у лестницы, Таня Боткина и Шурочка Теглева, все они были тут, и все смотрели на нее. Все понимали уже, что во время этого последнего свидания, а по-другому назвать это было трудно, что-то произошло.

– Что вы смотрите? – спросила Маша. – Считаете, что я дрянь? Да, я дрянь! Но, ради всего святого, скажите мне, где Коля?

– Николай Петрович пошел наверх, – испуганно сказала Таня.

И Маша, вцепившись в перила, пошла наверх. Вернее, поползла, ибо сил у нее уже не было. Было только отчаяние.

Николая она нашла в своей спальне. Он стоял спиной к двери и смотрел на ее кровать.

– Коля! – тихо позвала она.

Николай повернулся к ней, а потом, не говоря ни слова, ударил ее ладонью по лицу. Ударил сильно – ее голова даже мотнулась. Он стоял и смотрел на нее, сжав кулаки. Ревность, гнев, оскорбленное чувство мужского достоинства душили его. Маша стояла напротив, не отводя глаз от этих сжатых кулаков. А потом сказала:

– Виновата. Бей! – И зажмурила глаза.

Но удара не последовало. Николай повернулся и быстро вышел из спальни, пошел к себе. Маша, дергая за крючки, расстегнула шубу, сползшую на пол, и поплелась за ним. Сами собой из памяти всплыли Катюхины слова, сказанные ею при рассказе о каких-то деревенских делах: «Бьет, значит любит!»

Николай сидел в своей комнате на кровати, обхватив голову руками. Маша бухнулась перед ним на колени и обняла его за ноги.

– Прости! Ради Христа, прости, Коленька! Я дура, круглая дура! Дрянь, шалава, сучка! Прости! Повелась на смазливое личико и шампанское! Боже, какая же я дрянь!

Николай с грустью и жалостью смотрел на нее. Маша истолковала его взгляд по-своему.

– Ты устал? Сейчас я тебя раздену, сейчас я все сделаю! – она ухватила двумя руками его сапог и потащила его с ноги.

– Ты что? – опешил Николай.

– Сейчас, сейчас! – она стащила с него второй сапог, размотала портянки и прижалась лицом к его босым ногам.

– Люблю, люблю! Вымою всего и воду эту выпью! Никто мне не нужен, только ты! Обидела, прости!

Николай растерянно сидел, не зная, что делать. В дверях как соляной столб застыла Катюха.

– Сейчас, я все сделаю, я знаю, тебе нравится, – Маша торопливо стала расстегивать брючный ремешок на галифе. Катюху как ветром сдуло.

– Не надо! – Николай подхватил Машу, прижал к себе и стал целовать ее в глаза, в щеки, в губы.

Ее губы жадно ответили на его поцелуй. Не помня себя, они начали срывать друг с друга одежду, рухнули на солдатскую кровать Николая с панцирной сеткой, скрипевшей на весь дворец, и успокоились только под утро, совершенно обессилев.

Николай проснулся, когда начало светать, то есть довольно поздно – дворец уже постепенно наполнялся звуками. Он лежал на спине, а Маша – на боку у стеночки, обняв его и закинув на него ногу. Кровать была узкой, и разместиться иначе было просто невозможно. Николай не шевелился, он почувствовал, что Маша не спит, а потом услышал шепот и обалдел – она молилась.

– Господи Боже, Всемилостивый, Всесильный, Всемогущий, спасибо тебе, что послал мне моего Коленьку, – еле слышно шевелила она губами, – единственного, любимого мужа. Нет мне жизни без него. Я плоть от плоти его. Прости мне, Господи, мои прегрешения! Я обидела его, не со зла, по глупости своей бабьей обидела, по простоте душевной.

Николаю стало стыдно. Вот и постоял в сторонке! Ведь мог вмешаться еще в самом начале, объяснить, рассказать, предостеречь. Мог, но решил не вмешиваться. Проверить решил, поэкспериментировать над живым человеком, над наивной девчонкой! Смелой, решительной, мужественной, умной, но при этом наивной и еще очень глупой! И самой дорогой.

«Вот и выходишь ты сволочью, Николай Петрович, – подумал он, – можно сказать, гнидой. Что, натешился? Так ты же ее еще и ударил, козел старый! А она ведь на тебя рассчитывает, во всем, и в этом тоже, она ведь замужем, понимаешь, за мужем! То есть ты отвечаешь за все! И если жена оступилась, то бить надо не ее, а тебя!»

– Маша! – позвал он ее.

– Ты не спишь, Коленька?

– Прости меня, Маша!

– За что?

– За все! За самоустранение, за ревность мою дурацкую, и главное, за то, что ударил тебя!

Маша в ответ обняла его и поцеловала. Потом положила голову ему на грудь и подумала, улыбаясь: «Бьет, значит любит!»

– Стало быть, все это не только для меня урок, да?

– Да!

– Вот и хорошо, что Дикки все это закрутил! – Маша покрепче прижалась к мужу.

– Почему? – удивился Николай.

– А видишь, как все нам показало, как ты меня любишь, как я тебя люблю, какие люди вокруг нас хорошие!

Николай обалдел – Маша почти слово в слово повторила монолог Надюхи из фильма «Любовь и голуби».

«Да, бабы... Бывает же такое!» – подумал он и потянулся к перекидному календарю на прикроватном столике. Оторвал листок и увидел дату – 12 февраля, а ниже приписку своей рукой: «Сто дней».

– Маш, ты знаешь какой сегодня день? – спросил он.

– Знаю, 12 февраля, среда. Через три дня праздник – Сретение Господне, а что?

– Сегодня ровно сто дней с момента твоего восшествия на престол. Ты царствуешь ровно сто дней!

– Ну и что?

– Как тебе сказать, в будущем, в том моем времени, в конце двадцатого и начале двадцать первого века, сто дней – это был некий критерий состоятельности политика. Журналисты и политологи анализировали первые сто дней правления того или иного президента или премьера, разбирали, что он сделал за это время, или не сделал, выполняет ли предвыборные обещания, ну и все прочее.

Маша села и, чуть наклонив голову, посмотрела на Николая.

– И как ты оцениваешь мои сто дней?

Николай, облизав пересохшие губы, ответил:

– У тебя красивая грудь и роскошная круглая попка!

– Ну, допустим, – Маша хихикнула, – ты это знал задолго до этих ста дней. Я серьезно, Коля!

Николай помолчал, внимательно глядя ей в глаза.

– Я горжусь тобой! – сказал он тихо.

Маша молча прильнула к нему, обняла обеими руками, прижалась так крепко, что он всем своим существом почувствовал, как бьется ее сердце.

Примечания

Осведомительное агентство – информационно-осведомительный пропагандистский орган Добровольческой армии, а по сути – разведка. (Прим. авт.)

Михаил Борисович БарятинскийИмператрица Мария. Сто дней

* * *

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

ХI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XV

XXVI

Примечания

Михаил Борисович Барятинский
Императрица Мария. Сто дней