Джули Си Дао

И сгустился туман

Книга 2.

И забрезжил рассвет

Оформление обложки Егора Саламашенко.

Julie C. Dao

SO BLOOMS THE DAWN

Copyright © 2025 by Julie C. Dao

All rights reserved

© А. С. Шабрин, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

Поезд – на редкость элегантное сооружение, окрашенное в золото и благородную синь, с надраенными до блеска боками. Чугунные колеса проглядывают в клубах серебристого дыма, бесцеремонно взбиваемого сотнями ног всевозможной публики, что озабоченно снует по перрону. Галдят, размахивая своим свежим товаром, мальчишки-газетчики, перекрикиваются поверх скопищ тележек и чемоданов носильщики, а важные кондукторы в форменных сюртуках изучают расписание и строго поглядывают на часы-луковицы.

Посреди этого бурления жизни, полного новых запахов, картин и звуков, я на минуту забываю, кто я такая и чем стала. Забываю, что я отрешилась ото всех, кого любила, причем, возможно, навсегда; что я вопиюще одинока в этом мире и одиночество мое продлится еще не одно столетие. Я просто Люси Вестенра, двадцати лет от роду, трепещущая от волнения в предвкушении своего первого путешествия. Сколько себя помню, я всегда завидовала тем людям, у кого есть возможность странствовать по свету, открывая незнакомые города и страны, а вот теперь и сама отправляюсь в путь. Как трогательно удивилась бы Мина, если бы могла видеть меня сейчас! Мысль о любимой подруге мгновенно рассеивает радость, и кисея темной вуали вздрагивает от глубокого вздоха; на плечи снова давит груз воспоминаний.

Носильщик, приближаясь ко мне по перрону, сдергивает фуражку. Для всех других женщин у него заготовлены обольстительные улыбки, однако при виде моего элегантного черного траурного платья лицо его становится мрачновато-серьезным. Я знаю, что похожа на скорбящую молодую вдову со средствами, – именно такой вид стремится придать мне Влад.

– Могу я взять ваши чемоданы, мэм? – спрашивает носильщик голосом низким и почтительным.

Он стоит на достаточно близком расстоянии, чтобы сквозь дымчатую кисею вуали разглядеть мое лицо, и я чувствую, как при виде моих больших раскосых темных глаз и карминовых губ сердце носильщика начинает биться быстрее. Его вены источают теплый и пряный аромат, что-то вроде корицы.

Стоит лишь растянуть губы в благожелательной улыбке, как его пульс разгоняется еще сильнее. Яд, что таится внутри вампиров, обладает извечной способностью делать их неотразимыми для своей жертвы, иначе просто не выжить. Этого недотепу я могла бы заполучить в мгновение ока. Можно наслать туман, который нас скроет, прижать беднягу к стенке вагона и, припав губами, выцедить из его горла всю жизнь до последней капли – он будет только рад и благодарно оголит на коже местечко под укус. Но стыд, холодный как лед, растворяет мой голод. Я сердито прижимаю язык к острым клыкам, которые уже так и норовят выдвинуться из десен.

– Да, будьте добры. А это я понесу сама. – Я указываю на свою кожаную сумочку.

Ни один человеческий нос не уловит запаха сырой оленины внутри, особенно если она тщательно завернута в несколько слоев вощеной бумаги, но я нахожу терпкий аромат крови и сухожилий успокаивающим. Кровь животных по сравнению с человеческой более жидкая и довольно безвкусна, но этот скудный рацион послужит мне страховкой от вреда, который я могу невзначай причинить другим. Я вполне способна на нем продержаться. И я продержусь.

Носильщик поднимает чемоданы на тележку и, шествуя впереди, подводит пассажирку к вагону первого класса. Здесь он ставит мой багаж в камеру хранения, а мне сует листок бумаги.

– Как прибудете в Дувр, мэм, отдайте это любому носильщику. Он почтет за честь выдать ваши вещи и доставить их куда прикажете.

Я забираюсь в раззолоченный, помпезный вагон с низким полированным потолком и стенами из роскошного красного дерева. Вдоль стен расположены обитые темно-синим бархатом кресла, изящные деревянные столики и большие окна с зеркальными стеклами. В вагоне пока еще достаточно пусто – настолько, что я могу осторожно приподнять вуаль и взыскательно оглядеться...

Внезапно взор мой выхватывает воистину ужасающую картину.

Чуть справа от меня стоит невысокая женщина, вся с головы до ног закутанная в черное. Изящная рука приподнимает вуаль, открывая бледное, забрызганное кровью лицо. Алые капли змеятся по щекам, подобно каким-нибудь червеобразным живым созданиям; белки глаз и те набрякли красным, как будто кто-то вспорол артерию, а порыв дьявольского ветра обдал всю ее кожу брызгами темной крови.

Тихонько ахнув, дама роняет вуаль... и тут до меня доходит, что я смотрю на свое собственное, болезненно искаженное отражение. Этот вагон весь увешан зеркалами, в одном из которых видна моя ужасная тень – свидетельство того, кем я теперь стала по своему собственному выбору: я сейчас вижу то, что можно узреть только в отражающих поверхностях.

Кто-то вблизи деликатно прочищает горло:

– Мэм, вы позволите пройти?

– Ой, простите, – извиняюсь я, выходя из транса.

Оказывается, позади в проходе уже успела образоваться небольшая очередь из нетерпеливых пассажиров. Я легонько прижимаю вуаль к лицу и ступаю дальше, зная, что никто даже не подозревает о том, сколь чудовищную картину я только что лицезрела. А если бы окружающие все же заметили?

Вспоминаю строгие внушения Влада: «Ты ни под каким видом меня не выдашь, никогда и никому обо мне не скажешь». Истеричный смех едва не прорывается наружу, когда я представляю, как объясняю ему, что невзначай повергла в панику целый вагон. «По какой-то причине, – мысленно оправдываюсь я, – они увидели и сразу невзлюбили мое отражение в зеркале, забрызганное кровью». В ответ Влад, возможно, наконец-то оторвет мне голову, как то и дело грозится. Ох уж эта новая, самая безрассудная супруга, которая и без того подвергла опасности его пребывание в Англии, прежде чем ее удалось благополучно сплавить в отдаленный замок, спрятанный в глубине Карпатских гор.

Однако любопытно, взбеленился бы Влад – или же пришел бы в замешательство? Сам он не отражается в зеркалах вообще: алхимия света, стекла и серебра его не различает. У меня же проклятие вампиризма проявляется по-иному, и я старательно скрываю эту свою особенность, стараясь лишний раз о ней не думать, ибо знаю, что Влад способен читать мои мысли. Возможно, когда-нибудь я научусь использовать упомянутое свойство в собственных интересах.

Солнечный свет обильно льется в вагон, окутывая меня успокоительным теплом. Вот еще одно отличие: по словам Влада, солнце кромсает его на куски будто ножами, тогда как я по-прежнему могу поднимать лицо к небу в ясный день, как будто никогда и не менялась. Словно бы я – все еще та прежняя Люси, которая передвигается быстрой легкой походкой, танцует на утесах в Уитби, где вольно дышится морским воздухом, а затем возвращается домой к своей матери и возлюбленному, чьи карие глаза при виде нее загораются теплым светом.

Воспоминание об Артуре Холмвуде – как он прикасается к моему лицу и приникает губами к волосам – заставляет меня облокотиться на стол; внутрь, вонзая острые зубы в мое холодное мертвое сердце, прокрадывается безнадежная тоска.

– Мэм? – подает осторожный голос джентльмен сзади меня.

Я чувствую запах содержимого его жил, равно как и жил других людей, входящих в вагон. Повсюду витает пьянящий аромат крови, соли и пота, и, хотя я позаботилась как следует подкрепиться перед выездом, мне все же не следует оставаться среди таких соблазнов. Во всяком случае, когда Влад может наблюдать за каждым моим шагом изнутри моего сознания.

Я спешу в конец вагона, где в купе есть раздвижные стеклянные двери и шторки для уединения. Сейчас лучше всего спрятаться от любопытных глаз и вен, набухающих горячей кровью.

Я замечаю идущего по коридору мужчину в шляпе и длинном светло-коричневом плаще. Я вижу этого человека со спины, но что-то в его фигуре и в хищной упругости его походки кажется настолько знакомым, что аж дыхание перехватывает. У меня почти нет сомнений в том, что это не кто иной, как Квинси Моррис. В любой момент он может обернуться, и я увижу его мужественное лицо цвета эбенового дерева, с широким носом и темно-карими глазами, у которых, когда он улыбается, появляются лучики морщинок. Да вот только мне он больше не улыбнется никогда.

Квинси Моррис, который пылал ко мне любовью и мечтал увезти с собою в Новый Свет.

Квинси Моррис, который теперь желает моей погибели.

Мужчина исчезает в купе, и, хотя я знаю, что это не может быть мой бывший друг (он сейчас уже наверняка на корабле, держащем курс в Америку), в трещины моей разбитой души вновь просачивается отчаяние. Смерть однажды воззвала ко мне нежным, медоточивым голосом, и я открыла ей свои объятия и сердце – мечтая вновь воссоединиться с теми, кого любила и навеки утратила, особенно с моим дорогим папá. Но теперь, когда я отдала себя во власть Смерти и отныне неразрывно связана с нею навеки, я понимаю, что совершила глупость. Ибо все, кого я знаю, один за другим сойдут в могилу, а я навсегда останусь в этом треклятом существовании – пойманная в ловушку, одинокая и полная сожалений.

К горлу подступает комок. Но терять самообладание нельзя. Я просто не могу позволить себе этого здесь, на глазах у всей публики. Если так уж хочется разрыдаться, надо найти какое-нибудь укромное и безопасное место, где меня никто не увидит, и забиться туда. Но, похоже, все места вокруг заняты. При этой мысли паника в моей душе нарастает и... внезапно переплавляется в надежду и даже радость, столь же необузданную.

В купе слева я вижу Мину в сером с голубоватым отливом дорожном костюме и шляпке, кокетливо сидящей на ее пышных золотистых волосах. Отвернувшись, Мина смотрит на оживленный перрон, в то время как некий молодой человек напротив что-то бубнит, безуспешно пытаясь привлечь ее внимание. На вид ему лет двадцать пять – светлые волосы, безвольный подбородок, водянисто-голубые глаза... Почувствовав на себе мой взгляд, он недовольно нахохливается, но я не обращаю на это ни малейшего внимания.

Тут девушка оборачивается, и я вижу, что это не Мина, а всего лишь какая-то незнакомка, отчасти на нее похожая. Моя подруга никогда бы не нацепила шляпку под таким ухарски-кокетливым углом и не встретила бы взгляд другой женщины столь дерзко. Незнакомка смотрит на меня без всякого смущения, даже, пожалуй, с некоторым вызовом, а выражение лица у нее при этом одновременно отчужденное и фамильярное: брови над небесно-синими глазами изогнуты, а губы кривятся при виде моего явного восхищения (адресованного, конечно же, вовсе не ей). Спутник девушки произносит что-то неслышное через стекло, но заметно, что говорит он раздраженным тоном. Я отворачиваюсь, слегка сконфуженная. Надо же, как чутко отреагировало мое безжизненное сердце, встрепенувшись при виде незнакомки, на чьем лице я узрела любимые черты Мины.

– Вы ищете, где бы присесть? – шелестит сухой, как пергамент, голос.

Он принадлежит пожилой женщине из купе напротив. Ее темные глаза кажутся неуместно молодыми на изрезанном глубокими морщинами лице. Руки унизаны массивными золотыми кольцами, а дорожная накидка сшита из роскошного бордового бархата. Дама говорит с заметным акцентом, присущим выходцам из Центральной Европы.

– Очень неудобно вас беспокоить... – начинаю я.

Она прерывает меня властным взмахом морщинистой руки – жестом человека, который привык, что ему повинуются.

– Вздор. Я путешествую без горничной и не прочь обзавестись компанией. Так что входите.

Я обещала Владу во время путешествия вести себя осмотрительно... Однако куда как рискованней сидеть четыре часа в переполненном вагоне, чем запереться в купе с престарелой дамой, запах несвежей крови которой меня совершенно, ну ни капельки, не прельщает. К тому же она сама пригласила меня войти, да еще так настойчиво, будто втянула на веревке. Мы с Владом можем по-разному реагировать на солнечный свет и зеркала, но что нас объединяет, так это непротивление приглашениям наших жертв. А потому, кивнув в знак благодарности, я вхожу и задвигаю стеклянную дверь.

– И что же, я не увижу лица моей попутчицы? – задает дама вопрос, едва я усаживаюсь напротив нее.

– Я, видите ли, вдова и должна иметь уважение к праху усопших, – отвечаю я дежурной фразой.

Признаться, эта вуаль раздражала меня все утро, и я приподнимаю темную кружевную ткань на верх шляпы, а после минутного колебания снимаю и свои длинные черные перчатки.

Пожилая женщина неторопливо переводит взор с моего лица на руки, изучая украшения. На правой руке у меня два кольца. Первое – серебряное с зеленым нефритом – семейная реликвия моей прабабушки Вань, некогда блиставшей при дворе вьетнамского императора. Второе – золотое, с бриллиантом и двумя изумрудами – подарил мне Артур на помолвку. Была мысль носить его на цепочке под платьем, чтобы как-то загладить душевную боль, оживающую всякий раз, когда я смотрю на это колечко, но мне так и не хватило духу снять его. А на левой руке – медный перстенек с кроваво-красным гранатом, который Влад с самодовольным видом надел мне на безымянный палец в знак обладания мною.

– Что-то вы слишком молоды для вдовицы, – замечает моя пожилая попутчица.

– А вот я себя молодой не чувствую, – печально улыбаюсь я в ответ.

Это ведь ложь – заявлять, что я вдова, когда на самом деле я супруга мужчины, которого никак нельзя считать живым? Или же, напротив, в этом как раз и заключается правда?

В немигающем взгляде моей спутницы читается странное, настороженное узнавание.

– Мы разве прежде встречались? – спрашиваю я с многозначительной усмешкой. – Вы рассматриваете меня так тщательно, словно пытаетесь вспомнить, где мы виделись раньше.

Она пожимает плечами:

– Нет, вас я вижу впервые. Хотя и встречала кое-кого, очень на вас похожего.

Наступает долгая неловкая пауза, в ходе которой я дивлюсь про себя: как же быстро эта дама распознала во мне что-то неестественное! А затем она добавляет:

– В смысле, женщину с азиатскими корнями.

Я испытываю облегчение. И поясняю:

– Моя прабабушка была вьетнамкой. Прадедушка увез ее с собой в Англию, а их дети и внуки уже вступали в браки только с англичанами. Но во мне все же есть азиатская кровь.

Папá не раз говорил, что темные глаза достались мне от Вань – или Ванессы, как она называла себя после замужества, – и что ему часто кажется, будто это она смотрит на него через меня. Я снова испытываю отчаяние. Оно подобно разверзшейся передо мной могиле, на краю которой я постоянно балансирую. Я делаю медленный, прерывистый вдох и вижу, как лицо моей собеседницы смягчается.

– Будем знакомы. Я баронесса Элизабет фон Бассевиц, – представляется она.

– Очень приятно, Люси Вестенра.

Тут в дверь энергично стучат, и в купе, пощелкивая своими щипчиками-компостером, заходит кондуктор. Уже с порога чувствуется, как бурлит его кровь, как кипит в венах жизненная сила. Я ощущаю привкус собственной крови и понимаю, что из нёба готовы вот-вот показаться кончики клыков.

«Я сыта, – внушаю я себе. – Кровь этого человека мне не нужна, а потому с моей стороны опасность ему не грозит».

С веселыми прибаутками кондуктор пробивает билет баронессы, а когда оборачивается ко мне, я мысленно возношу благодарность за то, что яд действует на меня столь своеобразно: если у Влада голод превращает глаза в эдакие смоляные буркалы, горящие воспаленным красным огнем, то у меня они остаются прежними, без всяких изменений. Кондуктор берет билет и восхищенно замирает, заметив мою красоту.

– Э-э-э... Вам не слишком жарко, мэм? – угодливо спрашивает он, бросая взгляд за окно. – Это бессовестное солнце так и шпарит на ваше прелестное личико! Опустить вам жалюзи?

Я качаю головой:

– Спасибо, не нужно. Я люблю смотреть на природу.

– Да какая же это природа! – снисходительно возражает кондуктор. – Пока сплошное мелькание домов и улиц. Позвольте, я опущу жалюзи, специально для вас. А потом сами их поднимете, когда за окном прибавятся деревца да и солнце станет не таким ярким.

Кондуктор хочет сделать как лучше, он и понятия не имеет, кто я такая, однако его решимость укрыть меня от солнца действует на нервы.

– Очень вас прошу, не трогайте окно, – говорю я, но что-то в моей мимике, похоже, затмило ему рассудок.

Лучась блаженной улыбкой, он тянется к шнуру жалюзи.

– Сию минуту! Сейчас мы, ради вас...

Я беру кондуктора за запястье – вполне себе легкое прикосновение, но его лицо бледнеет, и, сжав челюсти, бедняга буквально отлетает в сторону. А когда я отпускаю кондуктора, на его бледной коже видны красные отпечатки моих пальцев.

– П-прошу прощения, – заикаясь, лепечет он и пятится из купе в коридор так быстро, что чуть не сбивает там кого-то с ног.

– Эй! Потише, дорогуша! – доносится оттуда веселый женский голос с характерным американским акцентом.

И вновь в моей памяти всплывают воспоминания о Квинси Моррисе: такой же вот протяжный голос, звонкий смех, его рука на моей талии, когда мы танцуем... и отблеск лунного света на его револьверах, нацеленных мне прямо в сердце.

– Вы меня чуть не расплющили. – Когда женщина продолжает говорить, я понимаю, что ее акцент несколько отличается от того, что был у Квинси.

Кондуктор ошарашенно извиняется и уходит, бросив на меня напоследок нервный взгляд. В дверях нашего купе стоит та самая незнакомка, столь похожая на Мину, что сердце мне вновь сжимает тоска. Я пытаюсь сосредоточиться на различиях в их внешности. Эта женщина явно выше ростом, и плечи у нее более широкие; у Мины талия тоньше, да и линия скул значительно мягче. И говорит американка звучным контральто, а не нежным медвяным голосом, как моя подруга.

– Элеонора Райт-Дэвис, вся как есть к вашим услугам, – с порога объявляет гостья. – Мой благоверный, слава богу, наконец заснул, вот я и решила подойти к вам и хотя бы поздороваться. Можно я присяду ненадолго?

– Благоволите, миссис Райт-Дэвис, – отвечает баронесса, учтиво наклонив голову.

– Да перестаньте, что за церемонии. Просто Нелл. Я замужем всего без году неделя, а потому еще не вошла во вкус и не привыкла к этой затейливой фамилии.

К моему разочарованию, новоприбывшая садится рядом с баронессой. Но когда глаза ее отыскивают мое лицо, я понимаю, что с этой выгодной позиции она может сколько угодно смотреть на меня... а я на нее.

Когда мы с пожилой дамой представляемся, Нелл изумленно воздевает брови:

– Баронесса? Я вижу, Англия буквально кишит всевозможными лордами и леди. Даже и не знаешь, с кем разговариваешь: а вдруг с членами королевской семьи?

– Какой у вас любопытный акцент. Случайно, не техасский? – интересуюсь я.

Нелл добродушно смеется:

– Англичане думают, будто мы там все разговариваем как ковбои. Но лично я из Нью-Йорка. Я понимаю, что это довольно дерзко с моей стороны, но как истинная американка не отличаюсь скромностью и хотела бы попросить вас рассказать о себе. Давайте начнем с вас, баронесса? Вы, похоже, интересная женщина.

– Что ж, возможно, – сухо отвечает пожилая дама, – если человека, который похоронил всех своих родных и теперь сам ожидает смерти, можно назвать интересным.

– О, простите! Мне так жаль...

Баронесса пожимает плечами:

– Да будет вам. Все мы смертны. Я ездила в Лондон на похороны сестры, а теперь вот возвращаюсь в Германию, дожидаться своей кончины. В каком бы виде она ни наступила. – В голосе баронессы, когда она переводит взгляд с Нелл на меня, слышатся пророческие нотки, и я вздрагиваю.

Нелл смотрит на меня с нежностью. Какие у нее удивительные глаза! Эх, вот бы найти краску такого оттенка синего и выкрасить ею свою спальню.

– Ну а вы? – спрашивает она. – Вы англичанка?

– Да, наша семья из Лондона, – отвечаю я. – А у вас с мужем медовый месяц?

Нелл рассеянно крутит золотое обручальное кольцо на пальце.

– Ага. Все случилось так быстро, что до сих пор голова кругом. Мы с Чарльзом познакомились на вечеринке в апреле: он покорил моих родителей своим мягким выговором и двуствольным именем. А месяц спустя сделал мне предложение, и мама... настоятельно рекомендовала мне согласиться, учитывая мой преклонный возраст. И вот на прошлой неделе мы поженились в разноцветье атласных платьев и грызущихся подружек невесты, а теперь отправляемся в поездку по континенту, как любая состоятельная пара. Романтично, не правда ли?

Я улыбаюсь бесшабашному фривольному тону американки, и даже баронесса поддается ее шарму.

– Ваша мать переживала насчет вашего возраста? – спрашивает она у Нелл. – А мне сдается, вид у вас для невесты вполне себе юный.

Нелл смешливо хмыкает:

– Юное личико – лишь инструмент, призванный шокировать и обезоруживать. На самом деле мне уже двадцать пять, и в своем кругу я считаюсь чересчур взрослой, чтобы засиживаться в девицах. Маман уже почти махнула на меня рукой, когда вдруг появился этот самый Чарльз. Что ж, он показался мне вариантом не менее сносным, чем любой другой.

– Что бы ваш супруг подумал, если бы услышал, что вы так о нем отзываетесь? – хмыкаю я.

Она одаривает меня неотразимой улыбкой:

– Да я для него ангел во плоти. Чарльз в восторге от моих денег, но я все же верю, что этот ворчливый увалень на самом деле любит и меня тоже.

При виде того, как Нелл крутит свое обручальное кольцо, сердце мне внезапно щемит от жалости к Артуру.

– А вы, баронесса, конечно же, были замужем? Полагаю, вы в свое время покорили немало сердец.

Пожилая женщина несколько натянуто смеется.

– Да ну, какое там. Я не отличалась особой красотой и вовсе не была нарасхват. Предложение моего супруга оказалось единственным, которое я получила, мы поженились и прожили вместе целых пятьдесят лет, вплоть до самой его кончины.

– Вы, разумеется, любили своего мужа?

Баронесса колеблется.

– Любовь, дамы, дается нелегко. Но разве у нас, женщин, есть иной выбор? Супруг дал мне немало: дом, титул и нашего сына. Чего еще можно пожелать!

– Ну а вы, Люси? – обращается Нелл ко мне. – Вы-то своего мужа любили?

Я с мрачным смешком опускаю взгляд на гранатовый перстенек Влада.

– Любовь – не то слово, которое я бы в данном случае использовала. Но, по крайней мере, нельзя отрицать, что я сделала выбор от всего сердца.

– Я так понимаю, ваш муж был не очень приятным человеком?

– Как раз наоборот, – отвечаю я в надежде, что Влад меня слышит. – На самом деле он часто ведет себя так, будто прожил на свете лет пятьсот и знает все, что только можно знать.

– И вы говорите так, будто он все еще жив, – замечает баронесса.

Я приподнимаю бровь:

– Можно сказать, что я по-прежнему ощущаю с ним связь, даром что его здесь нет.

Нелл одаривает меня еще одной сбивающей с толку улыбкой.

– Эти зануды-мужья оставляют неизгладимый след, не так ли?

– А позвольте теперь вас спросить: чем бы вы занимались, если бы не вышли замуж?

– Я? Владела бы сейчас каким-нибудь шикарным отелем, купалась в бриллиантах и флиртовала там с кем ни попадя.

– Какая вы предприимчивая и, как бы это сказать... в общем, настоящая американка, – говорю я и, не в силах более сдерживаться, добавляю: – Будь здесь моя подруга Мина, она была бы потрясена. Для нее брак – серьезнейшая из тем.

– То есть ваша подруга лишена фееричных современных идей об эмансипации? Мне кажется, большинство мужчин оценили бы Мину, посчитав ее идеальной женщиной эпохи.

Оттого что Нелл невольно вторит словам Влада, меня пронзает дрожь.

– Ну почему же. Женскую независимость она вполне одобряет, – заступаюсь я за Мину. – Какое-то время она была моей гувернанткой, но в конце концов вышла замуж.

– А мне, если бы я не была замужем, ох как многое хотелось бы сделать, – дрогнувшим голосом произносит баронесса и закрывает глаза.

Мы ждем продолжения, но секунду спустя она начинает тихонько похрапывать.

Мы с Нелл смотрим друг на друга, подрагивая от беззвучного смеха.

– Я, пожалуй, пойду, – шепотом говорит она.

– Нет, посидите еще! – Мой ответ звучит слишком поспешно, чтобы выглядеть уместным, но я ловлю себя на том, что мне все равно. – А то побеспокоите мужа и не дадите ему толком выспаться, если вернетесь в свое купе прямо сейчас.

– Какая вы заботливая, – игриво усмехается Нелл. – Хотя я бы и сама предпочла остаться здесь. Бедняга Чарли не тот человек, чтобы любоваться на него часами напролет. Не то что вы, Люси. И думается мне, вы чувствуете то же самое. Хотя вы его порядком сконфузили своим чересчур пристальным вниманием.

Я невольно рдею.

– Если честно, я была поражена, увидев ваше лицо. Вы удивительно похожи на мою Мину.

– На ту самую идеальную женщину? Вы давно с ней знакомы?

– О, бо́льшую часть жизни. И любить ее я буду до конца своих дней, уж сколько их там осталось.

«Хотя думаю, что она во мне больше не нуждается». Грудь снова сдавливает от боли.

– Простите, – тихо произносит Нелл, уловив, как изменился мой голос. – Я ничего не знаю о вас с Миной, но рискну предположить, что ваша любовь всегда будет значить для нее очень многое.

– Как вы догадались? – растроганно спрашиваю я. – Мы ведь с вами посторонние люди.

– Некоторые незнакомцы могут на поверку оказаться даже ближе родственников... И я сейчас чувствую, что ты можешь стать таким человеком для меня. – Нелл легко переходит на «ты», и взгляд ее прикован ко мне, как у художника, изучающего то, что он собирается нарисовать. – В тебе есть что-то такое, непередаваемое... Живое, Люси Вестенра. Даже в том, как ты разговариваешь, смеешься, смотришь на меня. В тебе есть искра, которой я больше ни в ком не встречала. Потому, наверное, так долго оставалась одинокой. Не хотелось спутываться с кем-то, в ком чувств не больше, чем в дохлой рыбе.

Я подавляю смешок.

– Чарльзу повезло, что ты не подумала так и о нем тоже.

Нелл небрежно пожимает плечами:

– Просто я уже отчаялась найти подходящего человека, и Чарльз показался мне достойной альтернативой участи старой девы. В конце концов, он ничуть не хуже остальных, чем не вариант? Но ты, Люси... – Ее щеки зарумянились. – На месте твоей Мины я была бы рада сойтись с кем-то, кто пламенеет так же ярко, как ты. Ты наполняешь этот блеклый, унылый мир красками... Нам всем их немножко не хватает.

Нелл встает и оглаживает юбку, явно смущенная этими своими излияниями.

– Ты уже уходишь? – с тихой тоской спрашиваю я.

– Пора возвращаться к Чарльзу, – произносит она со вздохом. – Иначе он будет дуться. А с тобой мы, надеюсь, еще поговорим. Ты ведь тоже направляешься во Францию?

– Да. Отплываю из Дувра в Кале.

– Как и мы. Вот и хорошо.

Нелл тянется к моей руке, обхватывая мои ледяные пальцы своими, теплыми. И, не сказав больше ни слова, выскальзывает из купе, оставляя после себя аромат цветочных духов, а также воспоминания о небесно-синих глазах и томительном тепле ее ладони.

Глава вторая

Когда под вечер поезд прибывает в Дувр, небо нависает над головой хмуро и грозно, затянутое зловещими тучами. Хлещет дождь, подгоняемый промозглым ветром.

– Дамы, вы планируете отправиться на пароме в Кале? – спрашивает нас с баронессой носильщик. – Если да, то прошу пройти вон туда. У кондуктора есть сообщение для всех, кто отбывает на пароме.

– Звучит как-то тревожно, – тихо молвит баронесса, вглядываясь в небо. – Видимо, путешествие затянется? Честно сказать, я бы предпочла остаться на ночь в городе, нежели качаться на волнах.

Охваченная пронзительной ностальгией, я бормочу что-то невнятно-утешительное и смотрю на Дувр. Вокруг, несмотря на непогоду, шумно и вовсю кипит жизнь. Извилистая булыжная мостовая петляет среди аккуратных городских зданий. Каменные днища улиц полны людей с зонтиками; мимо хорошо освещенных витрин магазинов звонко грохочут экипажи. А за всем этим стеной обрывается в бушующие волны белая скала, и чувствуется дыхание водной стихии – острое, солоноватое и невыносимо соблазнительное. Если закрыть глаза, то можно представить себя во власти летней грозы в Уитби, проводящей вечера с незнакомцем, который, казалось, заглядывал в глубины моего несчастного сердца.

Перед моим мысленным взором возникает картина недавнего прошлого. Двое влюбленных, объединенные мечтами, безмолвно смотрят на море: мужчина, который одновременно и здесь, и где-то там, далеко, и юная девушка, полная неизъяснимого томления. Остановила бы я ее сейчас, если бы могла с ней заговорить? Стала бы предостерегать ту глупую, взбалмошную Люси, убеждая ее не поддаваться разрушительному стремлению; бранить за то, что, имея любовь Артура и Мины, она все равно хочет большего и взбирается на утес в такой же вот шторм, чтобы встретить свою мрачную судьбу в пучине моря?

Я ненавижу себя за то, что скучаю по Владу – такому, каким он был прежде, когда, обнимая меня, сочувственно выслушивал, словно бы искренне желая разделить со мною все заботы. Хотя, вообще-то, того мужчины на самом деле никогда не существовало. Пользуясь жалкими крохами его привязанности, я рисовала портрет, основанный на собственных фантазиях, а не на реальности. И вот теперь, даже когда я знаю правду, этот портрет запечатлен во мне навеки.

«Люси, тебе не освободиться от меня никогда».

Мои размышления прерывает нервный, срывающийся на крик голос:

– Нет, ну надо же! Это форменное безобразие! Так водить людей за нос! – Чарльз Райт-Дэвис отчитывает кондуктора перед пассажирами поезда. – Паром отходит только завтра? Просто немыслимо! Мы с женой должны отправиться в Кале нынче же вечером! Думаете, я на вас управы не найду?

У стоящей рядом с ним Нелл смущенный вид.

– Дорогой, ну что ты хочешь от этого бедного служащего? Он ведь не распоряжается погодой.

Кондуктор бросает на нее благодарный взгляд.

– Прошу простить, сэр. Я всего лишь передаю сообщение, которое получил из порта. Все суда задерживаются, а первый паром отправляется только в девять утра. Могу предложить вам переночевать в отеле «Белый утес» – надеюсь, он удовлетворит все ваши запросы? – И спешно добавляет, перекрывая недовольный ропот толпы: – Завтра милости прошу всех на пристань, к половине девятого!

– «Белый утес» – звучит очаровательно, не правда ли? – воркует Нелл, словно бы обращается не к мужу, а к маленькому ребенку, и мне становится жаль: угораздило же бедняжку на всю жизнь связать себя с этим человеком.

Мы встречаемся с ней глазами.

– Тем более посмотри: здесь мои подруги, баронесса фон Бассевиц и Люси Вестенра. Мне будет приятно видеть знакомые лица.

Чарльз щурится, явно не узнавая нас:

– Что, и в самом деле баронесса?

Они исчезают из виду, теряясь в вытекающей из здания вокзала толпе. Мы с баронессой находим экипаж, и я сую кучеру щедрые чаевые, чтобы он больше никого к нам не подсаживал. Дело в том, что мне трудно за себя ручаться, сидя бок о бок с кем-либо еще: все внутри так и сжимается от голода, даже при неаппетитном запахе старческой крови, с примесью пудры и выцветших кружев.

– Люси, вы хорошо себя чувствуете? – что-то заметив, спрашивает моя спутница. – Наверное, устали... и, конечно же, проголодались?

– Да, вы правы.

По счастью, ехать до отеля оказывается недалеко – вот он, уже сияет приветливыми огнями. Я узнаю некоторых из пассажиров поезда, но не вижу нигде Нелл и Чарльза. На входе в вестибюль меня оглушает глухой гул тысяч сердец, бьющихся вразнобой и в унисон.

Прерывисто дыша, я расплачиваюсь у конторки портье за номер, а тем временем баронесса неподалеку принимает ключ от своих апартаментов у любезного разговорчивого портье.

– Мадам, можете быть уверены: в интересной компании у вас здесь недостатка не будет, – с энтузиазмом тараторит он. – В «Белом утесе» кого только не встретишь! К примеру, всего десять минут назад мне пришлось объясняться с одним доктором, который очень хотел ознакомиться со списком наших постояльцев. Я, понятное дело, отказал ему, ведь мы строго блюдем конфиденциальность гостей.

– С чего бы ему вдруг понадобился список ваших постояльцев? – недоумевает баронесса.

– Видите ли, у нас нередко останавливаются весьма важные персоны. Например, на прошлой неделе здесь гостил один знаменитый тенор – наверняка этот человек надеялся завести знакомство с кем-нибудь подобным. Хотя, насколько я понял, его интересовали гости иноземной наружности. Не просто те, кто имеет иностранный паспорт, но такие, кто и выглядит необычно. Имеет экзотическую внешность. Не правда ли, странно?

При виде моей оливковой кожи и темных раскосых глаз служащий торопливо кланяется.

– Мы рады принимать у себя посланцев всех народов! – подобострастно восклицает он. – Для нас все люди одинаковы.

Я поворачиваюсь к баронессе и сама удивляюсь, отчего мысль о каком-то там докторе, задающем странные вопросы, ввергает меня в такое замешательство.

– Желаю спокойной ночи, баронесса.

– Мы разве не увидимся с вами за ужином?

– Ах да. Наверное.

Вслед за двумя мальчиками-носильщиками я поднимаюсь по лестнице, радуясь возможности оказаться наконец в тишине и одиночестве. Я старательно внушаю себе, что для врача нормально интересоваться другими постояльцами. А мое беспокойство объясняется просто: я всего лишь тоскую по своей прошлой жизни.

Должно быть, именно поэтому я так много и часто думаю о Мине, Артуре и Квинси. И неудивительно, что, услышав про любопытного врача, сразу вспомнила о докторе Абрахаме Ван Хелсинге. Совсем недавно этот незаурядный человек, умный и проницательный, ворвался в фамильную усыпальницу Вестенра с целью уничтожить меня. Да и теперь, не сомневаюсь, Ван Хелсинг, подобно Квинси, горит желанием умертвить меня. Но он сейчас наверняка находится у себя дома в Амстердаме, а не в этом залитом дождем приморском городке, охотясь за женщиной, которая, по его убеждению, является нежитью.

К тому моменту, как мы добираемся до моего номера, мальчишки-коридорные, которые волокут чемоданы, уже натруженно сопят. Я не скуплюсь на чаевые и со вздохом облегчения запираюсь внутри, отрешаясь от какофонии запахов и звуков.

Номер небольшой и вместе с тем уютный. Кровать с покрывалом в голубой цветочек, старый шкаф, довольно простецкие письменный стол и стул. Я подхожу к окну, избегая смотреть на свое жутковатое отражение, и, только когда мой нос прижат к стеклу, осмеливаюсь взглянуть на море, слабо различимое сквозь густую дымку. От неба и тумана его отделяют лишь едва заметно пенящиеся волны с белесыми гребешками, а так все – сплошь одна непроницаемая сизовато-серая пелена.

Меня вдруг пронзает острое желание взобраться на эту стену утесов над разбивающимися о них волнами. Шум дождя успокоил бы меня, а еще помог бы заглушить запах крови, который, кажется, витает повсеместно... Однако, если я сейчас отправлюсь на прогулку, слишком уж много людей увидят меня и столкнутся с моим растущим голодом. Первым делом надо подкрепиться.

Я достаю тот кусок сырой оленины. Боль пронзает десны, когда я вонзаю клыки и ем мясо, ощущая вкус собственной крови и крови животного. Это пресное блюдо и близко не сравнится по вкусу с человеческой кровью... Но я сразу же отбрасываю эту мысль, поскольку перед моим мысленным взором все еще маячат лица невинно убиенных мною людей – бродяги, на которого я налетела в ночь своего преображения; той несчастной молодой женщины, которую меня заставил умертвить Влад; и случайного прохожего, с которым я столкнулась возле доков. Все трое теперь – бездушные, бесцельно блуждающие тела, пустые оболочки, ковыляющие в мире тумана, где Влад прячет своих жертв и повелел мне прятать моих собственных. Я вижу их ясно как день, как фотографию самых темных моих деяний, и горло сжимается от раскаяния.

Влад убивает просто так, без зазрения совести. Он может, не задумываясь, опустошить полный матросов корабль или же, потехи ради, выцедить кровь у одинокой вдовы, а потом не только не станет сожалеть о содеянном, но, напротив, будет даже довольно улыбаться.

«Но я не уподоблюсь ему, – твержу я как клятву. – И никогда не испытаю удовольствия оттого, что причиняю людям боль и смерть».

Тут я замечаю на столе тарелку с пирожными и печеньем – комплимент от отеля. Невольная улыбка касается моих губ при виде слоеных пирожков с клубникой, любимого лакомства детства. Я заканчиваю свою постылую трапезу, отираю лицо и руки и неуверенно беру пальцами легкий воздушный десерт. Затем откусываю маленький кусочек и закрываю глаза, погружаясь в поток образов и ощущений.

Я чувствую тепло лета и вижу, как кусты клубники пускают корни в темную почву, а на побегах появляются блестящие плоды, сочные, красные и такие ароматные. Вот взбивается масло, молоко превращается в сладкие желтые комочки, которые затем смешивают в миске с мукой и сахаром. Сладко пахнущее тесто подрумянивается в духовке. Мама́ в гостиной смеется, когда мы с ней уплетаем по пирожку. В саду меня поджидает Мина, и наши липкие от джема пальцы соприкасаются, когда мы делим на двоих один пирожок. Развеваются на ветру белые платьица, резво бегут по росистой траве босые ноги, а лианы клематиса пьянят своим ароматом, как полузабытый сон.

На этот раз я уже не сопротивляюсь нахлынувшему на меня отчаянию. Опускаюсь прямо на пол, пачкая темную юбку оставшимся на пальцах джемом, и даю волю рыданиям. Нет, это не сожаление о том существовании, от которого я по своей доброй воле отказалась, – вернее, не совсем так. Просто я начинаю понимать, что можно тосковать по жизни, о которой я никогда не просила, по всем тем людям, радостям и переживаниям, которых у меня больше никогда не будет, коль скоро я окажусь заперта в замке Влада на вершине какой-то запредельно одинокой, открытой зимним ветрам горы. К тому времени, как слезы заканчиваются, я уже изнемогаю от печали, одиночества и неодолимой потребности вновь увидеть Мину и Артура.

Мой взгляд устремляется в туман за окном, и я усаживаюсь, расправив плечи, охваченная надеждой. Влад впервые обнаружил меня блуждающей в моих снах – будучи лунатиком, я шла прямо к нему, словно бы туман был тропой между явью и сном, мостом между живыми и мертвыми. Его тело находилось вдалеке, на корабле посреди моря, и тем не менее он одновременно пребывал со мной. Я ощущала прикосновение его рук, губ и языка еще до того, как он добрался до Англии, а сама я сейчас еще не слишком далеко от Мины и Артура. Может, туман способен точно таким же образом перенести меня в их сны?

Я встаю и спешу открыть окно.

«Перенеси меня к Мине! – мысленно взываю я, в то время как туман, клубясь, проникает в комнату. – Приведи меня к Артуру!»

Увы, ничего не происходит.

Я облокачиваюсь о стол и размышляю. Влад считал себя мечтателем вроде меня. Возможно, когда мы нашли друг друга в тумане, он как раз спал на том корабле – или же пребывал в состоянии, настолько близком ко сну, насколько подобное ему чудовище вообще способно на такое обыденное человеческое деяние. Если моя догадка верна, то Влад непременно находился в тот момент в одном из своих многочисленных деревянных ящиков с землей, потому как лишь в темной почве своей родины, в безопасности от палящего света солнца и людского любопытства, он может обретать покой.

Прямо в одежде я ложусь на кровать и, дав туману меня окутать, закрываю глаза, после чего в своем тоскующем воображении представляю себе Артура: рослая худощавая фигура, высокий лоб, зачесанные назад каштановые волосы и глаза, цвет которых в зависимости от освещения варьируется от орехового до зеленого. Я вижу милую ямочку на щеке, которую так и хочется поцеловать, и слышу низкий голос, нежно произносящий мое имя... Но хотя возлюбленный оживает перед моим мысленным взором, туман отказывается явить мне его во плоти.

Ворочаясь с боку на бок, я переключаюсь мыслями на Мину: ее голубые глаза сияют, носик морщится от смеха, благоухающие лилиями волосы ниспадают золотистыми волнами, как у сказочной принцессы, а пламя свечей превращается во что-то осязаемое. Я цепляюсь за память о ней и размеренно дышу, позволяя своему желанию полностью поглотить меня.

«Ну пожалуйста, – молю я туман. – Пожалуйста, перенеси меня к Мине».

Постепенно лампы в комнате гаснут...

Мои глаза распахиваются.

Я стою в доме, который мне незнаком. Какое странное, причудливое ощущение – я чувствую разделенность, раскол в своем физическом «я». Одна моя половина лежит на кровати в гостиничном номере, а другая озирает этот темный зал с обоями цвета сирени, истертыми половицами, вазой с цветками лаванды, которая двоится в зеркале с витиеватой рамой, и окнами, что выходят на дождливую, обсаженную деревьями улицу.

Я подхожу к цветам и вдыхаю их успокоительный аромат, вспоминая, как всегда любила лаванду Мина. Мои движения медленны и изящно-мечтательны, словно я снова хожу во сне. Когда же я поднимаю голову и вижу свое отражение в зеркале, то замираю как вкопанная.

Там запечатлен мой прежний образ – я такая, какой была раньше. Черные волосы собраны в тугой узел, изогнутые брови над широко распахнутыми глазами приподняты, а полные губы приоткрыты от изумленного осознания того, что моя кожа безупречна. На ней больше нет пунцовых капель, как нет и мерзких крапин в белках моих глаз. Моя теневая личина, свидетельство того, что сделал со мною Влад, загадочным образом исчезла.

Невесть почему в этом зеркале я такая, какой была всегда.

– Что происходит? – шепчу я. – Где я?

В коридоре что-то со стуком опрокидывается. Я спешу на звук, охваченная безумной надеждой; мчусь навстречу радости воссоединения, как заблудившийся моряк, вдруг вернувшийся в родную гавань. Каким-то образом мои усилия увенчались успехом: я убедила туман помочь мне. Но куда он привел меня – к Артуру или же к Мине?

Дрожащими руками я провожу себе по лицу.

И останавливаюсь в дверях кабинета, оклеенного темно-красными обоями. На полу здесь мягкий ковер, камин освещает полки с томами в кожаных переплетах и медными статуэтками. Передо мной стол красного дерева, который завален листами бумаги, исписанной небрежным, смахивающим на паутину почерком. Склянка чернил опрокинулась, и мужчина, который сидит за столом, с помощью носового платка и рукава своего бордового халата тщетно пытается остановить изливающуюся на бумаги струйку. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что туман, вопреки моим чаяниям, перенес меня вовсе не к Мине.

А привел меня к ее мужу, Джонатану Харкеру.

Глава третья

Мы с Джонатаном неотрывно глядим друг на друга. Удивление и разочарование борются во мне с негодованием, которое я испытываю всякий раз, когда смотрю на этого человека. Я никогда не могла найти с ним общего языка, а теперь мы одни, без Мины, которая послужила бы мостом между нами. Джонатан выглядит гораздо старше своих двадцати четырех, как будто постарел на целое десятилетие с тех пор, как мы с мамой устроили для них в феврале вечеринку в честь помолвки. За эти семь месяцев моя жизнь изменилась так, что и представить сложно, и, судя по внешности Джонатана, в его жизни тоже произошли изрядные перемены.

Отсветы камина выдают проблески седины в его темно-золотистых волосах. Подбородок и щеки, обычно чисто выбритые, обросли тощей бородкой. Тени углубляют впадины на выступах костлявых скул, и я с удивлением замечаю, как подрагивает рука, держащая носовой платок. Испуганным или неуверенным я еще не видела Джонатана никогда. Его показная невозмутимость всегда меня раздражала, как и надменная уверенность в том, что он вполне заслуживает такую женщину, как Мина.

Лишь в цепкости пронзительных серых глаз угадывается тот прежний Джонатан, который мне памятен, – служащий адвокатской конторы, умный, толковый, с хорошо подвешенным языком. Впрочем, нет... он ведь теперь больше не простой клерк. В своем последнем письме Мина рассказывала, что ее муженек после смерти мистера Хокинса унаследовал и его состояние, и юридическую практику, фактически даром заполучив столько благ сразу. Горечь переполняет мое сердце. Ну почему этот мир, который счел нужным уготовить мне лишь одно поприще – жены и матери, столь щедр к мужчинам, а они воспринимают свою свободу как должное?

– Я сплю, – с томной медлительностью произносит Джонатан, и на лице его одновременно отражаются страх и неверие. Он даже не замечает, что чернильные капли, падающие с носового платка, орошают ему халат. – Это всего лишь сон.

Клубы тумана вкатываются вслед за мной в кабинет.

– Где Мина? Я хотела видеть ее, а не тебя.

– Люси? Откуда ты вдруг взялась в моем сне? – спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Изо всех именно ты, покойная подруга моей жены. Я хранил Мине верность всегда, даже в самых своих сокровенных мыслях, хотя это было нелегко. Как я могу изменять ей сейчас, во сне?

– Ой, тоже мне скромник нашелся! А то я не помню, как ты пялился на красивых женщин.

Джонатан потирает утомленное лицо, пачкая чернилами щеки.

– Но мне снится совсем другая женщина. Мертвая. Та, которая мне, между прочим, и при жизни никогда не нравилась.

– Да неужели? Ах, какая потеря!

Вообще-то, я и сама всегда не жаловала Джонатана, однако слышать, что ему, видите ли, не нравилась я, довольно неприятно.

Он зажмуривается, а потом вновь открывает глаза, словно бы надеясь, что я вдруг исчезну. И заявляет:

– Я никогда не понимал, что у вас с Миной общего. Как она может любить такую тщеславную, избалованную и эгоистичную особу. Столь не похожую на нее саму. Разве недостаточно того, что эта сердцеедка, – Джонатан почему-то говорит обо мне в третьем лице, – вскружила головы трем достойным, дельным мужчинам, раскрутив их на предложение руки и сердца? И вот теперь и я тоже вынужден грезить о ней в своих снах? Ну и ну! Неужто никто не защищен? Сгинь, морок, и не возвращайся больше никогда!

Я хмурюсь:

– Ты всегда настолько груб в своих сновидениях? Вообще-то, если уж на то пошло, я тоже никогда не понимала, как Мина могла полюбить тебя. Такого чванливого и высокомерного, хотя в заслугу себе ты можешь поставить разве что везение.

Джонатан ерзает на стуле.

– То есть как это?

– Удача благоволит тебе, только и всего. А ты уж от спеси раздуваешься так, словно талант сочится у тебя из каждой поры, и...

Я чуть не спотыкаюсь о стопку бумаг и, раздраженная, подхватываю несколько листов.

– Вот! Мина, будучи гувернанткой, заставляла меня развешивать платья сообразно цветам, а ты позволяешь себе так захламлять кабинет! Почему здесь повсюду груды мусора?

Джонатан почему-то внезапно пугается еще больше.

– Ты ведь на самом деле не здесь, правда? – молитвенно шепчет он, а затем издает страдальческий стон. – Ну конечно же нет! Мне уже несколько месяцев плохо спится, и у меня помутился рассудок. Я всего лишь сплю, а Люси Вестенра...

– Да. Мертва. Ты это уже говорил.

При виде столь невыносимого зануды (бедная моя подруга!) впору закатить глаза, но я опускаю взгляд на бумагу, которую держу в руке. Там вверху нацарапана дата – «3 июня сего года», а далее следует: «Замок кажется огромным, судя по тому немногому, что я могу разглядеть, а по залам гуляет странный ледяной сквозняк, хотя все окна тщательно заперты...»

Увидев, что́ я читаю, Джонатан выскакивает из-за стола.

– А ну дай сюда! Тебе нельзя это смотреть! – кричит он, пытаясь вырвать у меня листы. – Верни немедленно!

Я сжимаю бумаги крепче.

– А что ты вдруг так всполошился? Подумаешь, всего-то дневниковые записи...

– Это не предназначено для посторонних!

Наши руки соприкасаются, и Джонатана словно бы вдруг ударяет током. Он летит на пол и в ужасе прижимается к столу. Должно быть, ощутил холод моей кожи столь же явственно, как я всегда чувствовала это у Влада. Но мои сны о Владе неизменно были томными, приятными и пронизанными темным желанием. Для Джонатана же это видение с моим участием – явный кошмар.

– Ладно, не буду читать, если это тебя так расстраивает, – говорю я, сжалившись. – Просто разложу листы по местам. – Однако вскоре понимаю, сколь безнадежны подобные попытки. – У тебя что, со всеми бумагами такая неразбериха? Как ты можешь так жить? А еще считаешь себя толковым юристом...

Я подаюсь немного вперед, чтобы встретиться с ним взглядом. Нас разделяет расстояние в несколько футов, но Джонатан все равно болезненно вздрагивает.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда.

– С чего это вдруг я должен тебе верить? Ты вон мертвая, а сама...

– Послушай, – произношу я со вздохом. – Не уверена, что получится, но все-таки попробую тебе объяснить. Ты в самом деле спишь и видишь сон, но в то же время я действительно нахожусь здесь во плоти. И то и другое правда.

– Н-но... к-как это возможно?

– Туман позволяет мне устанавливать связь с теми, кто ходит во сне или спит чутко. – Внезапная догадка заставляет меня встрепенуться. – Должно быть, именно поэтому он и не привел меня к Мине. Она всегда спит очень крепко. Помнится, однажды летом в Уитби я, бродя во сне, опрокинула стул, а она даже не пошевелилась.

Джонатан хмуро замечает:

– Мина рассказывает о тебе так, словно бы ты все еще жива. Я думал, это в ней всего лишь говорит горе и неприятие утраты, но однажды подслушал их разговор с Ван Хелсингом, когда они думали, что я сплю.

– Ван Хелсинг все еще в Лондоне? – удивленно спрашиваю я.

– Доктор сказал Мине, что ты можешь вернуться. Я уже больше не понимаю, что, черт возьми, происходит. Все это напоминает какой-то безумный тягостный сон, с тех пор как... – Его пальцы медленно отыскивают левую сторону шеи, где на фоне бледной кожи выделяются два плохо заживших шрама.

Похолодев, я смотрю на свидетельство того, что Джонатан пережил в замке Влада в Горах суровой зимы. У меня тоже были бы такие шрамы, если бы вампирский яд не сделал мою кожу гладкой и безупречной. Мой резкий вдох приводит Джонатана в чувство, и ему удается посмотреть на меня пристально, не отводя глаз.

– Зачем ты здесь, Люси? Ты пришла, чтобы убить меня? Закончить то, что начал он?

– Закончить начатое кем? – тихо уточняю я. Я хочу услышать это от Джонатана.

– Ты прекрасно знаешь кем!

Джонатан вскакивает на ноги, и хотя я теперь бессмертное создание, способное уничтожить его прежде, чем он произнесет слово, однако невольно вздрагиваю, поскольку Харкер значительно крупнее меня.

– Я слышал, что сказал Ван Хелсинг, и я верю ему, даже если не верит Мина.

– И что же он ей сказал?

– Что ты теперь слуга самого дьявола, правая рука того мерзкого типа, который заманил меня в Австро-Венгрию. Этого исчадия ада в обличье доброго старика, благообразного дедушки.

Я хмурюсь:

– В обличье старика? Но он же...

Тело мое внезапно пронзает резкая, всепоглощающая боль. Ощущение такое, будто я ступила в огонь и пламя пожирает кожу. Я бьюсь в страшных судорогах и, ничего не видя вокруг, натыкаюсь на какой-то столик. Приказ Влада, чтобы я никогда никому о нем не рассказывала, проник в меня до мозга костей, причиняя немыслимые страдания всякий раз, как я пробую хотя бы заговорить о нем. Сейчас это снова вылетело у меня из головы.

– Что такое? – спохватывается Джонатан.

Я не отвечаю, и боль мгновенно исчезает, вознаграждая меня за молчание. Я валюсь на стул, содрогаясь от воспоминаний о муках, которые, будто кипяток, слой за слоем сдирали с меня плоть.

– Ты пыталась что-то сказать, – осторожно напоминает он, – насчет... сама понимаешь кого.

Я с трудом перевожу дыхание. Влад всегда представал передо мной мужчиной лет сорока, с темными волнистыми волосами и безжалостно красивым лицом, но ведь известно, что он по желанию может превращаться и в волка, и в летучую мышь, и даже в туман. Так почему бы ему не принять облик пожилого джентльмена, добродушного и безобидного?

Джонатан смотрит на меня долгим глубоким взглядом.

– Тебе, видимо, запрещено о нем говорить. Это причиняет боль, да? Я думал, что он пришлет тебя, чтобы закапать мне в уши яд.

– Ты начитался Шекспира, – мрачно усмехаюсь я и делаю паузу, выжидая. – То есть ты полагал, что он пошлет меня к тебе? Ждал моего прихода?

– Сам не знаю, чего я ожидал. Однако чувствовал, что вижу его не в последний раз, хотя наша встреча была не такой уж и долгой. Даже после того, как он оставил меня в том замке... вместе с ними. А потом меня по какой-то причине оттуда отпустили.

В то время как Джонатан, погруженный в свои воспоминания, смотрит на огонь, я вижу странные мерцающие нити тумана, выходящие из его головы. Они пляшут в воздухе вокруг его лица, но он, кажется, этого не замечает. Зачарованная, я сосредоточиваюсь на одной из них, и в моем сознании расцветает картина: я вижу все, ясно, как наяву.

Джонатан стоит у входа в овеянный древними поверьями, грузно расползшийся замок. Под холодной луной остов этого сооружения напоминает о давно минувших веках: узкие окна-бойницы, расположенные высоко в стенах; башенки, воздетые к мглистому зареву неба; и коридоры, высокие своды которых оглашаются жуткими криками людей, насаженных на колья или заживо варимых в котлах с кипящим маслом. С тяжким скрипом отворяются створки дверей, и Джонатана впускают внутрь.

Стоит мне лишь моргнуть, и взгляду предстает анфилада комнат. В одной из них, выхватывая из полутьмы корешки старинных книг и кровать в алькове, обитом гранатовой парчой, ярко пылает камин. Какой бы уютной ни казалась эта комната, здесь витает дух холодного запустения. Возможно, это от ветра, что свистит в обледенелых каменных стенах, или от подобных снежным горам сугробов за окнами, а еще от многочисленных медных замков, украшающих двери – не только внутри, но и снаружи.

Я снова моргаю, и вот Джонатан уже сидит за обеденным столом, уставленным нехитрым угощением из жареной курицы, черного хлеба и вина. А напротив него восседает сутулый седовласый мужчина в окружении двух женщин; обе они ослепительно красивы. Первая – высокая и царственно элегантная, с кожей цвета темного янтаря. Смоляные кудри коротко острижены, а полные отчаяния глаза опущены вниз. Вторая выглядит так, как могла бы выглядеть в молодости моя прабабушка Вань: теплая оливковая кожа, раскосые карие глаза с поволокой и черные шелковистые волосы. Выражение лица у нее совсем иное: в каждой черточке изящного облика тлеет молчаливая ярость. Свой кубок эта женщина держит так, словно она не прочь им кого-нибудь ударить и прибить насмерть, а когда она бросает взор налево, у меня мелькает мысль: «На месте этого старика я не рискнула бы задремать в ее присутствии».

– Я не виню вас в том, что вы склонны считать меня неравнодушным к «Ричарду Третьему» или «Макбету», – с сильным акцентом говорит старик голосом глубоким и приятным. – Меня вполне можно назвать приверженцем пьес о власти, войнах и политике. Однако из всех творений Шекспира меня особенно привлекают романтические, с огоньком причуд. Запретная любовь и роковые тайны, переплетенные воедино как... – Он делает паузу. – Как там называется эта штуковина, что в ходу у рыбаков?

– Вы, верно, имели в виду сеть? – улыбается Джонатан.

– Да, точно! Сеть. Ах, мистер Харкер, после общения с вами мой английский значительно улучшится. Я в этом уверен.

Старик говорит тепло и добродушно, но в глазах его таятся ледяные глубины океана.

Джонатан вежливо поворачивается к женщинам:

– А вы читали Шекспира, Хонг? Табиса?

Ага, Хонг и Табиса, стало быть. Я изучаю их обеих с интересом, граничащим с жадностью, зная, что вскоре встречусь с этими избранницами Влада, и понимая, что нас, всех трех, объединят горе и жестокость. И еще, похоже, гнев – судя по тому, как черноокая, с шелковистыми волосами Хонг устремляет свой обжигающий взгляд на Джонатана.

Но старик не дает женщинам ответить.

– Не утруждайте себя беседами с ними, мистер Харкер, – беспечно говорит он. – Они здесь для услады ваших глаз, не более того.

Видение меняется. Джонатан стоит в умывальной в одних подштанниках и держит в руке бритву, на которой блестит кровь. Он хмурится, разглядывая в ручное зеркальце порез на подбородке.

– Вам следует быть осторожнее, – произносит старик прямо у него за спиной, и Джонатан резко вздрагивает: очевидно, полагал, что он здесь один. – В моем замке зеркала находятся под запретом, мистер Харкер.

Старик хватает зеркальце, которое выскальзывает у него из пальцев и разбивается об пол. Джонатан машинально отскакивает, но хозяин замка занят тем, что разглядывает фотографию, прислоненную к раковине. На ней запечатлена молодая женщина с пышным облаком волос и красивым сердцевидным лицом: Джонатан не может расстаться с Миной даже во время бритья.

Еще одно видение. Джонатан лежит нагишом на постели, его запястья и лодыжки привязаны к столбикам кровати. Старик смеется, в то время как Хонг и Табиса взбираются по ногам Джонатана; белый шелк соскальзывает с плеч женщин, чьи плавные, напоминающие змеиные, движения явно идут вразрез с яростью и нежеланием, которые можно прочитать в их глазах.

Картина вновь меняется. По вискам Джонатана стекают бисеринки пота, а он беспомощно колотит в дверь своей запертой снаружи комнаты, вопя:

– Вы не смеете держать меня здесь в заточении!

Следующее видение. Кроваво разливается заря, а Джонатан бежит коридору, что спиралью уходит вниз, извиваясь головокружительным лабиринтом. Он сжимает сверкающий серебристый клинок длиной в полруки.

Опять видение. Джонатан в недрах замка, в заплесневелом подвале, прикрывает рот рукой, словно бы его одолевает приступ рвоты. Оплывшая свеча освещает полный земли ящик, в котором совершенно неподвижно, словно мертвец, лежит старик; однако его стеклянно-прозрачные зеленоватые глаза открыты, а окровавленные губы кривятся в улыбке.

И еще одна сцена. Все вокруг подернуто туманом, мокрый снег хлопьями падает с серого неба. Деревья колышутся под льдистым ветром, в то время как Джонатан мучительно медленно спускается с заиндевелой башни, дрожа в своей тонкой одежде. Ногти его сорваны, руки и ноги все в глубоких порезах, а на горле две кровоточащие раны. Наконец он, измотанный, падает на мокрую землю.

– Эй! – раздается сверху негромкий окрик. – Держи вот это! И иди по восточной тропинке прочь от ущелья!

Рядом с Джонатаном шлепается сверток. В нем теплый плащ, что-то из еды, а еще клинок, который был с ним раньше, только теперь он в ножнах. Джонатан поднимает глаза и в окне наверху видит Хонг и Табису. Все еще пребывая в сильном замешательстве, он хватает сверток и, спотыкаясь, ковыляет по тяжелым сугробам прочь...

– Люси! – доносится до меня.

Это выкрикивает Джонатан. Он с ужасом уставился на меня, а я опять стою в его освещенном камином кабинете.

– Тебе плохо? Ты уже несколько минут кряду смотришь перед собой, не мигая и не дыша.

Я прижимаю руку к тяжело вздымающейся груди.

– Просто я... Я видела это. Замок, горы, обеденную залу, Хонг и Табису.

При звуке их имен Джонатан вздрагивает. А я продолжаю:

– Я видела все то, что с тобой случилось. Разбитое зеркало, клинок, башню, с которой ты спускался. Прости меня, Джонатан. Я думаю... Наверное, я каким-то образом проникла в твой разум и разглядела твои воспоминания. Прости, я не хотела.

– Что еще ты видела? – хрипло выдыхает он.

– Фотографию Мины на умывальнике. Как ты, прихрамывая, уходишь, а Хонг и Табиса из окна смотрят тебе вслед. Мне жаль, что так вышло, Джонатан. Я не хотела вторгаться в твои мысли, клянусь.

Горло мне стискивает чувство вины. Я ничем не лучше Влада, но всякий раз, когда в мой мозг проникает он, я чувствую, как мне в голову словно бы вонзаются тысячи раскаленных иголок. А Джонатан, похоже, даже ничего не заметил.

– Ты не знал, что я делаю? Не ощутил дискомфорта?

Джонатан смотрит на меня мутным взглядом. Лицо его застыло от ужаса.

– Нет! Так ты что, получается, видела мои мысли?

– Пожалуйста, прости...

Он хватает нож для вскрытия писем и, направив на меня лезвие, шипит:

– Гнусная, мерзкая тварь! Так вот в какого монстра ты превратилась, Люси! Пошла вон! Никогда больше сюда не приходи! До Мины тебе все равно не добраться!

– Ну пожалуйста, поверь мне, Джонатан! – умоляю я, заламывая в отчаянии руки. – Я сделала это не нарочно. Я пока еще только постигаю свои способности. Я нахожусь в очень, очень уязвимом положении, но прошу, не разлучай меня с Миной!

Слезы жгут мне щеки, когда я отворачиваюсь от него и падаю на колени перед камином.

– Хочешь, я не буду больше на тебя смотреть? Тогда я не смогу вторгаться в твои воспоминания.

Наступает тишина.

– Ты видела все? – осипшим голосом интересуется Джонатан. – Даже ту ночь, когда я лежал на кровати?.. И тех женщин?..

Я опускаю голову и признаюсь:

– Да. – А затем поспешно добавляю: – Но клянусь, никогда, ни одной живой душе я не обмолвлюсь о том, чего не имела никакого права знать. Это касается и Мины тоже. Со мной твои секреты в безопасности, Джонатан.

– Почему это ты вдруг решила их хранить? – спрашивает он чуть слышно.

– Потому что тебя заставили против твоей воли. И потому, что я никогда не причиню боль Мине, ведь она готова отдать за тебя жизнь. Ты мне никогда не нравился, это правда. Но ты – единственная настоящая, непреходящая любовь Мины, и я скорее уничтожу себя, чем подорву ее доверие к тебе.

Проходит еще одна безмолвная секунда, и я слышу, как нож для вскрытия писем со стуком падает на стол.

– А теперь я ухожу, – продолжаю я, вставая и не глядя на Джонатана. – И напоследок скажу тебе то, о чем не так давно предупреждала Мину: никогда не приглашай в свой дом незнакомцев. Слушай доктора Ван Хелсинга и делай все, что он тебе говорит. С этим человеком следует считаться... – Я осекаюсь, прежде чем успеваю добавить: «Ведь если кто и может сравниться с Владом, так это лишь он». – Не ходи никуда один ночью. И, пожалуйста, обещай мне, что будешь беречь себя.

Я решаюсь мельком взглянуть на Джонатана и вижу на его лице изумление.

– С чего это ты вдруг так беспокоишься обо мне? – интересуется он, пытливо сузив свои серые глаза.

– Просто я в свое время была невольной свидетельницей того, как разрывалось сердце Мины, когда она подумала, что потеряла тебя, и теперь мне невыносима даже мысль, что ей вдруг придется пройти через это снова. – Я с трудом сглатываю, и глаза мне жгут непролитые слезы. – Ты передашь ей... передашь, что я люблю ее и буду любить всегда? А как там Артур? Я пыталась увидеть его, но туман не пропустил к нему. Мне кажется, он спит чересчур крепко.

Губы Джонатана мрачно сжимаются.

– Артур полностью опустошен. Я никогда не видел настолько потерянного человека, – отвечает он, и я закрываю лицо руками, стараясь не разрыдаться. – Если бы я не знал, Люси, насколько искренне и беззаветно они с Миной тебя любят, ненавидеть тебя мне было бы гораздо легче.

– Без меня им обоим будет лучше, – тихо подытоживаю я. – Я оставлю их в покое, пусть даже каждый день разлуки будет резать мое сердце острым ножом. Я никогда не была кроткой и покладистой, как Мина, и теперь несу за это справедливое наказание. Пути назад нет, как нет и смысла сожалеть о своей ошибке. Все, что я могу сделать, – это постичь как можно больше... – Я медлю, осторожно подбирая слова. – Чтобы защитить тех, кого люблю.

Я уже совсем собираюсь уходить, но тут Джонатан снова подает голос:

– Он хотел приобрести недвижимость в Англии, тот старик. Но сделка не была завершена, по крайней мере с моей стороны. Ближе к концу мною овладело смятение. Творилась какая-то чертовщина, у меня взяли кровь, я впал в транс. В общем, я только начал оформлять для него бумаги, но так и не закончил.

Я поджимаю губы. Влад наверняка нашел способ обойти формальности. Небось вынудил Джонатана подписать все бумаги до единой – для него это не составило труда, – а затем сам все организовал для приобретения Карфакса в Перфлите. Граф не случайно выбрал именно это место. Ведь Карфакс означает «перекресток», а легенда гласит, что на перекрестках хоронят убийц, дабы их проклятые души не нашли путь домой. Есть, правда, и другая версия: покойники, похороненные на перекрестке, возвращаются к живым, но уже не призраками, а совсем иными созданиями. Вампирами.

– Запиши все, что помнишь. Опиши в точности все, что с тобой происходило, – призываю я Джонатана, указывая на разбросанные вокруг нас бумаги, похожие на забрызганный чернилами снег. – И как можно подробнее обсуди это с Миной, Артуром, а в особенности с доктором Ван Хелсингом.

Джонатан озадаченно наклоняет голову:

– В особенности с ним? Несмотря даже на то, что они с Квинси тебя теперь ненавидят и считают таким же чудовищем, как того типа, который взял меня в оборот?

Я киваю сквозь горечь его слов:

– Да, Джонатан. Вы должны быть друг с другом предельно откровенны, иначе никто из вас не будет в безопасности. Расскажи Ван Хелсингу об этом нашем разговоре и объясни ему, что я прекрасно понимаю: он стремится защитить всех вас, так же как прежде пытался защитить меня.

Чернила на пальцах Джонатана давно высохли, но он все равно вытирает руки о халат, отчаянно пытаясь чем-то занять эту воцарившуюся между нами неловкую паузу, неуверенный в том, кто же мы теперь такие – союзники или враги.

Наконец он прочищает горло:

– Послушай, Люси, а где ты сейчас? То есть, я имею в виду, когда находишься за пределами... тумана?

– В Дувре.

Джонатан хмурится, а затем лицо его проясняется.

– Ага, ты куда-то отправляешься, причем водным путем. Ты едешь туда? В горы?

Боясь боли, которая снова может меня шарахнуть, я даже не решаюсь кивнуть. А лишь смотрю в пол и сжимаю губы.

– Люси, ты ведь уходишь не по своей воле?

– Это уже не имеет значения. – Я отираю мокрые щеки. – Больше я не вернусь. Помни все, что я тебе сказала, Джонатан. Невозможно даже передать словами, в какой опасности вы все находитесь.

Мы не прощаемся и не говорим банальных фраз, которыми при обычных обстоятельствах обмениваются добрые знакомые. Но когда я окутываю себя прохладным серебристым туманом, давая ему перенести меня обратно в Дувр, где на гостиничной кровати все так же лежит вторая половина моего физического тела, то впервые с тех пор, как оставила позади свою прежнюю жизнь, чувствую некоторое облегчение.

Глава четвертая

Проснувшись на следующее утро, я, к собственному удивлению, обнаруживаю, что проспала завтрак. Спешно приведя себя в порядок, я вызываю посыльных, чтобы они отнесли багаж: до отхода парома остается меньше часа. Вампиров сон как таковой не укрепляет – всегда мешает тревога, что тебя невзначай обнаружат и нападут, – но странствие сквозь туман и напряженная стычка с Джонатаном, должно быть, совсем измотали меня.

Я пробираюсь на кухню отеля, где похищаю несколько кусков сырого мяса, которые, завернув, прячу в сумку. Оставляю на конторке чаевые и, выйдя в вестибюль, застаю там баронессу, которая готовится к отъезду.

– А вот и вы, Люси! – говорит она, глядя на меня пристально и с укором. – Вы пропустили и ужин, и завтрак! Я уж, признаться, даже подумала, что вы, голубушка, просто уехали, не попрощавшись.

– Да что вы, разве я могла так поступить! – восклицаю я, беря ее за руку, и мы вместе выходим ловить экипаж, идущий на пристань.

Дождь за ночь перестал, но солнце по-прежнему скрыто за тучами. Глядя в окно экипажа, я раздумываю об Артуре, о Мине и о том, как мы с Джонатаном преодолели нашу взаимную антипатию, чтобы стать... кем именно? Нет, не друзьями, но и не врагами. Он не доверяет мне, но, видно, все же не испытывает ко мне такой ненависти, как Ван Хелсинг. Доктор не любит, когда у него что-то не срастается, и, должно быть, мое существование крайне досаждает ему. Еще бы: он теперь считает Люси чудовищем, кровожадным и алчным, и, судя по всему, не позволит мне так легко ускользнуть.

Я в душе уповаю на то, что паром отойдет вовремя. К моменту нашего с баронессой прибытия на причале уже колышется толпа. Кучер опускает наши чемоданы, и я закрываю лицо вуалью, изучая судно, покачивающееся на неспокойной серой воде. Выезжая поездом из Лондона, я чувствовала себя достаточно спокойно, но этот этап путешествия ощущается как-то по-другому, словно некое завершение главы. Сегодня я отчаливаю из единственного дома, который когда-либо знала, и в тот момент, когда ступлю на борт этого корабля, прежняя Люси Вестенра действительно перестанет существовать.

Озираясь на утесы, ловлю себя на том, что прощаюсь не с Дувром, а с Уитби – ведь именно там я впервые начала превращаться из той славной девчушки, которой некогда была, в то, кем и чем являюсь сейчас. Совсем скоро паром унесет меня в далекие края, и, если уж говорить начистоту, за теперешней меланхолией и ностальгией скрывается благоговейный трепет, ибо все, чего я хотела, осуществилось благодаря моему собственному, ставшему роковым выбору.

– Гляньте-ка, мы будем путешествовать в довольно большой компании, – прерывает мои размышления голос баронессы. – Включая нас, я насчитала восемнадцать пассажиров. А вон, посмотрите, Нелл со своим супругом.

Эта чета – отнюдь не единственные молодожены, что отправляются во Францию. Среди прочих заметно еще несколько пар с новенькими блестящими обручальными кольцами; одна из них – долговязый мужчина и его миниатюрная белокурая супруга – особенно привлекают мое внимание, и сердце щемит при мысли об Артуре и Мине. Возможно, это еще более страшное наказание за мой опрометчивый выбор: теперь, куда бы я ни отправилась, повсюду буду видеть призраки тех, кого люблю и с кем отныне разлучена навеки.

– Доброе утро! – громогласно обращается к толпе мужчина в униформе. На вид ему около шестидесяти, у него седые усы и медный голос, который свободно разносится сквозь ветер над водой. – Позвольте представиться: я капитан Клэр. Сегодня мне выпала честь доставить вас во Францию через Ла-Манш. К великому моему сожалению, небо сулит новые дожди, а ветер усиливается, так что наше прибытие в Кале все равно произойдет с задержкой. При хорошей погоде наше путешествие заняло бы пять часов. Но поскольку я предпочитаю осторожность, мы отправимся более протяженным маршрутом и вместо этого прибудем в Кале завтра.

По толпе проходит глухой ропот. Я смотрю на Чарльза Райт-Дэвиса, ожидая с его стороны возмущенной реакции, и он меня не разочаровывает.

– Боже милостивый, очередная проволочка! – восклицает он, а Нелл что-то шепчет мужу, пытаясь его успокоить. – Да мне плевать, слышат меня или нет! Мне досадно, и я имею полное право это высказать!

– Прошу прощения за задержку, дамы и господа, но я уверен, что вы понимаете: мы, моряки, извечно находимся во власти стихии! – как ни в чем не бывало вещает капитан Клэр. – Вас всех ждут удобные каюты, а также вкусная еда, изысканное вино и сигары для джентльменов. – Он поднимает белые кустистые брови, и кое-кто из мужчин одобрительно хмыкает. – Мы позаботимся о том, чтобы ваше путешествие было приятным. Благодарю за внимание!

Капитан возвращается на паром, и двое матросов начинают проверять билеты.

Баронесса берет меня за руку.

– Ну, что вы об этом думаете, Люси? Лично я никогда не откажусь от ночи отдыха и изысканного ужина. Но, с другой стороны, опять возникла задержка.

– А я, признаться, не слишком-то и спешу к месту назначения, – отвечаю я, пожав плечами.

– И куда же вы следуете, моя дорогая? Вы ведь так и не сказали.

– Да вот, собираюсь погостить... в Карпатах, кое у кого из дальних родственников.

Прежде чем она успевает задать следующий вопрос, подходит наша очередь, и матросы забирают наши билеты. Поднимаясь на борт, я слышу, как один из них бормочет:

– Восемнадцать пассажиров из двадцати уже здесь. Полагаю, двух последних капитан дожидаться не станет.

На что его напарник отвечает:

– Отчаливаем ровно в девять. Просто пометь в списке, что эти двое не пришли. Иностранцы, кажись? Ван-как-там-его? Вообще-то, голландцев у нас на пароме редко встретишь. Даже занятно поглядеть. Давненько уже в тех краях не был. Бордели там знаешь какие? Ого-го!

Я останавливаюсь как вкопанная, охваченная невнятным беспокойством.

– Идемте, душенька, – зябко ежась, говорит баронесса. – Ветер просто ледяной.

Но я ее почти не слышу. В голове звучит голос портье из отеля «Белый Утес»: «Мне пришлось объясняться с одним доктором, который очень хотел ознакомиться со списком наших постояльцев... Его интересовали гости иноземной наружности».

– Вы идите, а я догоню, – отвечаю я, опуская на лицо темную вуаль. – Хочу немного задержаться и посмотреть, как отчаливает паром. Попрощаться, в некотором смысле, с Англией.

– Ах да, конечно, – соглашается моя спутница и с явным облегчением скрывается внизу.

Матросы не обращают на меня внимания, а я хватаюсь руками за поручни, чувствуя, как в душе разгорается тревога. Я пристально смотрю на горизонт, скрывая, что на самом деле внимательно слушаю, не скажут ли на палубе еще что-нибудь об опоздавших пассажирах, один из которых голландец Ван-как-там-его.

К двум матросам присоединяется третий:

– Капитан сказал, отправление через пять минут. Всем, кто не успел, придется ждать следующего рейса.

Нервный узел у меня в животе слегка ослабевает. Капитан Клэр торопится в путь, и вскоре я буду в безопасности.

Внезапно третий матрос озабоченно вглядывается в даль:

– Постойте-ка. Это не они ли там?

По причалу спешат двое, плотно прижимая под ветром шляпы, и меня мутит от липкого страха, потому что я знаю, кто они такие. Еще до того, как можно будет рассмотреть лица, я распознаю́ их запахи. От одного исходят ароматы мяты, табака и пороха, и я не сомневаюсь, что под пальто у него спрятана пара серебряных револьверов, которые он всего несколько ночей назад наставлял на меня. Другой пахнет лекарствами, мылом и чистым бельем, точно так же, как тогда, когда он сидел у моей постели, сосредоточенно хмурясь и прижимая пальцы к ранам у меня на горле.

Доктор Ван Хелсинг в знак приветствия поднимает руку. Он бежит быстрее Квинси Морриса, который шире в плечах, мощнее и несет более внушительный багаж. Оба, тяжело дыша, взбегают по металлическому трапу на борт парома.

– Доброе утро! – задыхаясь, выпаливает врач.

– Вам помочь, джентльмены? – интересуется матрос. Его голос звучит учтиво, но два столь колоритных персонажа явно вызывают у него подозрения.

Доктор Ван Хелсинг склабится, явно заученно и специально для того, чтобы англичане чувствовали себя непринужденно при виде его темно-оливковой кожи и темных раскосых глаз. Когда он говорит, в его безупречном английском нет и следа китайского происхождения, там звучат разве что оттенки голландского и немецкого языков.

– Я Абрахам Ван Хелсинг, – представляется он. – Мы с другом желаем приобрести билеты на ваш паром. Нам необходимо как можно скорее добраться до Франции.

– А я Квинси Моррис. Надеюсь, мы не очень вас задержали, – добавляет его спутник голосом глубоким и спокойным, и все члены экипажа удивленно изучают его: тягучий американский акцент, эбонитовая кожа и атлетическая фигура.

«Ну же, Люси, шевелись, – подталкиваю я себя. – Найди поскорее свою каюту, запрись там и не высовывайся».

Но ноги не слушаются меня. Сейчас я могу лишь смотреть на этих людей из своей прошлой жизни – когда-то они были моими друзьями, а теперь охотятся за мной. Если они сядут на этот паром, спрятаться от них будет невозможно, если только не сидеть безвылазно в каюте до самой Франции. Обрезки сырого мяса в сумке – это все, чем мне придется довольствоваться до завтрашнего прибытия в Кале, поскольку пробираться на кухню за добавкой чересчур рискованно.

Внезапно Квинси поворачивается, видит меня и учтиво приподнимает шляпу, как и любой порядочный джентльмен перед дамой. Я мелко киваю, надеясь, что вуаль достаточно плотна и скрывает мои черты. Судя по всему, так оно и есть: невозмутимое выражение его лица не меняется, а сам Моррис поворачивается обратно к флотским.

– У нас и в самом деле есть свободная каюта, – говорит один из матросов Ван Хелсингу, – но дело в том, что там лишь одна кровать, двуспальная. Ее должна была занять супружеская пара, но, похоже...

– Берем, – без колебаний заявляет доктор.

– Повторяю, – произносит флотский с видом еще более напряженным и подозрительным, – кровать там только одна. Так что для двух джентльменов вроде вас она...

– Ну а стул там есть? – нетерпеливо перебивает его Квинси.

Матрос делает паузу и довольно дерзко отвечает:

– Ага, есть.

Выходец из страны ковбоев невозмутимо пожимает плечами:

– Если я запросто сплю на земле у бивуачных костров, то уж как-нибудь смогу провести ночь на стуле. Наш добрый доктор – человек более изнеженный, он займет кровать. А для меня вполне сойдет и стул.

Ван Хелсинг достает пухлое портмоне:

– Денег у нас вдоволь, так что платим, не торгуясь. Дело сугубо частное, но вам я, пожалуй, могу сказать: видите ли, мы преследуем смертельно опасную убийцу и хотим уяснить, находится ли она на этом судне.

– Она? – теряется флотский. – Смертельно опасная убийца – женщина? Кого же она убила?

Квинси не отвечает. Его взгляд прикован к списку пассажиров.

– Это имена всех, кто сегодня покидает английский берег? Позвольте взглянуть?

Матрос поспешно убирает список.

– Вы что, представители закона? – отрывисто спрашивает он. – Нет? Тогда и никаких сведений вам знать не положено.

– Прекрасно, – усмехается Ван Хелсинг, хмуро глядя на Квинси, который лишь пожимает своими широкими плечищами.

Боль в моей груди лишь усиливается: ну до чего же мне знакомы их голоса и манеры! Еще не так давно эти двое делали все, что в их силах, дабы защитить и спасти меня, а теперь... На мгновение я прикрываю глаза, а затем как можно спокойнее поворачиваюсь и шагаю через палубу парома.

Глаза доктора, привлеченные движением, натыкаются на меня, и все, что он собирался сказать морякам, застывает у него на губах. Теперь внимание Ван Хелсинга полностью приковано ко мне.

– Ой, смотрите! – указывает между тем пальцем один из матросов. – Это, должно быть, два наших последних пассажира!

Все оборачиваются и видят пару, торопливо вылезающую из экипажа, – вернее, все, кроме Ван Хелсинга. Квинси бросает на своего спутника взгляд и, сообразив, в чем дело, переводит глаза на меня. Я степенно провожу рукой по лицу, как бы поправляя вуаль, и отворачиваюсь.

– Пардон, мадам! – окликает меня доктор Ван Хелсинг. – Позвольте сказать вам пару слов!

Каждый нерв и каждая мышца в моем теле мучительно напряжены: здравый смысл велит мне немедленно спасаться бегством и искать свою каюту. Хотя понятно, что на моем месте любая другая женщина, не чувствующая за собой никакой вины и ничего не подозревающая, обернулась бы и посмотрела на приставалу. Именно это я сейчас и делаю, вопросительно наклонив голову и продолжая поправлять вуаль. А в эти секунды по трапу взбегают опоздавшие пассажиры, дыша так же натужно, как минуту назад доктор Ван Хелсинг и Квинси. Мужчина тащит два тяжелых чемодана, а его жена на бегу протягивает матросам пару квитков.

– Уф-ф! Слава богу, успели, – выдыхает она и с заметным акцентом добавляет: – Пожалуйста, вот наши билеты.

– Мистер и миссис Ван Бик, вы успели в последний момент.

Матрос добавляет несколько слов по-голландски, после чего поворачивается к Ван Хелсингу и Квинси:

– Сожалею, господа, но борт загружен до отказа. Через несколько часов отходит еще один паром, хотя, учитывая надвигающийся шторм, отправление его могут перенести на завтра.

– Доктор? – подает голос Квинси, но в этот момент моряки бесцеремонно оттесняют их с Ван Хелсингом по трапу, как пару незваных гостей.

Эти двое оцепенело глядят с причала, как металлический трап складывают и втаскивают на борт, лишая их последней надежды попасть на паром.

«Я в безопасности, – мелькает спасительная мысль, и тяжесть в животе ослабевает. – Во всяком случае, пока».

Но даже сейчас доктор Ван Хелсинг не унимается: сложив ладони рупором, он выкрикивает мое имя.

– Люси! – Его крик едва слышен из-за завывания ветра. – Люси!

Я знаю, что с такого расстояния разглядеть сквозь вуаль мое лицо невозможно.

Поэтому доктору остается лишь гадать, и он пробует выяснить, как я отреагирую, – быть может, испугаюсь и побегу прочь. Но я не свожу с него глаз и неторопливо, со смущением качаю головой. Похоже, мне удается заронить в его сердце сомнение.

Ко мне подходит матрос.

– Мэм, позвольте проводить вас в каюту, – говорит он, и я протягиваю ему свой билет, как сделала бы любая пассажирка, не чувствующая за собой никакой вины.

А затем, опираясь на его деликатно предложенную руку, я уже не оборачиваюсь, чтобы проводить взглядом своих бывших друзей, а поднимаюсь по ступеням металлической лестницы, где захожу в каюту под номером «12» и плотно закрываю за собой дверь. Здесь, внутри, я падаю на пол и прижимаю руки к сердцу, которое бы сейчас бешено колотилось, будь я по-прежнему человеком.

Да вот только если бы я оставалась человеком, меня бы на этом корабле сейчас не было. Я бы не убегала, покидая всех, кого люблю, и не вздыхала с облегчением при тоскливом звуке гудка, возвещающего о нашем отплытии. Дрожа, я подхожу к узкой кровати, опускаюсь на колени и беззвучно взываю к туману. В его пелене за иллюминатором скрыта задняя часть парома, и хорошо бы, чтобы так продолжалось до самого конца моего путешествия, когда паром достигнет суши и я смогу исчезнуть. Я прижимаюсь лицом к стеклу. Причала из моей каюты не видно, но я знаю, что доктор Ван Хелсинг и Квинси по-прежнему стоят там.

Больше я никогда их не увижу.

По крайней мере, я молюсь о том, чтобы никогда больше их не встретить.

Глава пятая

Когда спустя час я покидаю свою каюту и выхожу, чтобы присоединиться за ланчем к баронессе, ветер становится еще более холодным и неистовым. Однако гнусавый голос Чарльза Райт-Дэвиса умудряется перекрыть шум шторма. Сейчас молодожены как раз выходят из своей каюты, расположенной неподалеку от моей.

– Да как они только посмели отправить нас в самую чертову клоаку этой посудины? – кипятится Чарльз. – К счастью, я сумел уломать ту пару поменяться с нами каютами, чтобы мы смогли оказаться здесь, наверху!

– Дорогой, я уверена, что команда старается изо всех сил, – терпеливо говорит Нелл.

И тут ее лицо расцветает, словно цветок, при виде меня.

– Ой, миссис Вестенра! Как ваши дела, милая?

Мое сердце сжимается, когда я слышу обращение, словно бы адресованное моей покойной матери. Нелл, должно быть, считает, что Вестенра – это моя фамилия по мужу, и я ее не поправляю.

– Мистер и миссис Райт-Дэвис! – любезно отвечаю я. – Очень рада снова вас видеть! Какой приятный сюрприз!

Чарльз сверлит меня своими водянисто-голубыми глазами.

– Кажется, мы никак не можем от вас отделаться, миссис Вестенра. Сперва вместе ехали на поезде из Лондона, и вот теперь опять встречаем вас здесь.

Я откровенно забавляюсь ревностью этого чурбана. Нелл, похоже, никогда не одаривала муженька такой радушной улыбкой, как меня сейчас.

– Поскольку мы все тут направляемся во Францию, – невозмутимо объясняю я, – то неудивительно, что следуем одинаковым маршрутом и избрали одни и те же средства передвижения. Так что я вас ни в коей мере не преследую.

– Дорогой, ты не проводишь нас, бедных беспомощных женщин, в ресторан? Я ужасно голодна, – ластится Нелл к мужу и, когда тот с брюзгливым видом направляется к лестнице, берет меня за руку и шумно вздыхает.

Я чувствую укол жалости, хотя знаю, что свое замужество она выбрала примерно по такой же схеме, что и я – свою новую жизнь. Возможно, мы обе даже не представляли, с чем столкнемся, но, по крайней мере, можем сказать, что принимали решение сами.

– Вчера вечером в отеле я видела, как баронесса ужинает в одиночестве, и подумала: что такое с тобой случилось? Она тоже собирается в Кале?

– Да, и я обещала встретиться с ней за ланчем. – Я поглядываю на свою собеседницу с игривым огоньком в глазах. – Вчера вечером я была совершенно измотана. Мне жаль, что ты искала меня напрасно.

– Так постарайся больше меня не огорчать, – смеется Нелл, а Чарльз подозрительно оглядывается на нас через плечо, вероятно заслышав в голосе супруги кокетливые нотки.

Когда он снова отворачивается, она подается ко мне, обдавая ароматом клематиса.

– Люси, прогуляемся вместе сегодня вечером по палубе? Я бы хотела продолжить наш разговор, когда Чарльз уснет.

Я чувствую восхитительный трепет внизу живота – либо напоминание о моих легендарных прошлых романах, либо осознание того, что это еще одно приглашение, которое я буду не в силах отвергнуть.

– Когда?

Ее небесно-синие глаза лучисто сияют.

– Когда взойдет луна.

Мы входим в узкий обеденный зал, что тянется почти по всей длине парома. Стены сделаны из обветренного темного дерева, как и столики, которые почти все заняты. В помещении мне было бы слишком жарко и неуютно, если бы не открытый иллюминатор: приток свежего, бодрящего воздуха заглушает запах крови, исходящий от всех этих теплых тел. Довольная тем, что догадалась утолить голод куском животного мяса, я оглядываюсь и вижу баронессу, которая сидит у окна.

Нелл надувает губки.

– А тебе так уж обязательно туда идти? Может, лучше вы с баронессой присоединитесь к нам?

– Дорогая, эти столики слишком малы для четверых, – немедленно откликается Чарльз. – Мы с тобой будем обедать одни, как и подобает молодоженам в медовый месяц.

Я с улыбкой удаляюсь. Когда я подхожу к баронессе, та поднимает брови.

– А я вижу, Люси, вам нравится играть с огнем, – вежливо выговаривает она мне. – Будьте осторожны, когда позже станете гулять по палубе. Ее супруг с радостью столкнул бы вас в море.

– Вообще-то, я не давала ему для этого веских оснований, – парирую я, хотя предупреждение баронессы и в самом деле не лишено смысла. Столь легкомысленный флирт неразумен для того, кто должен путешествовать скрытно, особенно когда его преследуют бывшие друзья. Даже сейчас Ван Хелсинг и Квинси, скорее всего, ждут следующего парома во Францию. Внутренне я вся дрожу, мечтая поскорее раствориться в толпе парижан.

Официанты приносят вино и тарелки с ароматным консоме. Между тем я пытаюсь как-то смирить беспокойство.

– Очаровательно пахнет, не правда ли? – спрашиваю я с наигранной веселостью, любуясь ярко-зелеными травами, плавающими в прозрачном бульоне.

Однако мою компаньонку не так-то легко отвлечь от темы, которая ее волнует.

– Этот молодой человек, может, и не вышел умом, но он любит жену. Так что держитесь от них подальше, Люси. Вы ведь, бесспорно, помните свой медовый месяц?

Я опускаю глаза, избегая ее взгляда, потому что, конечно же, ничего такого не помню. Кольцо Артура подмигивает мне бриллиантом между сверкающих изумрудов, которые при определенном освещении такие же зеленые, как и его глаза. К этому времени я уже должна была принадлежать Артуру. Люси Холмвуд. Леди Годалминг, молодая хозяйка поместья, возможно, планировала бы в нем первый бал. А какой прекрасной могла стать наша свадьба, памятный торжественный день в окружении друзей: Мины и Джонатана, которые сами недавно поженились; Джека Сьюарда и Квинси Морриса, которым не терпелось отпраздновать столь радостное событие; и доктора Ван Хелсинга, который наверняка приехал бы на церемонию поездом из Амстердама. Но вместо этого нас с Артуром теперь будет разделять бескрайнее море. Он, лорд без леди... и я, бездыханная нежить.

Баронесса, видя, как я опечалилась, притрагивается к моей руке:

– Простите, что причиняю вам боль. – Ее глаза внимательно изучают мое лицо, и я ерзаю на стуле: слишком уж этот пристальный взгляд напоминает мамины попытки разобраться в тех мыслях, что кружатся у меня в голове. – Вы наверняка считаете меня назойливой брюзгливой старухой. Но знайте, Люси: если вам нужен друг, то я здесь, рядом.

– Спасибо, – тихо отвечаю я.

Я прихлебываю бульон, надеясь, что мы перейдем к более безопасным темам. Но суп напоминает мне о мамá, которая предпочитала диетические блюда, подобные этому, – в отличие от папá: тот любил специи из страны своей бабушки Ванессы и меня тоже приобщил к экзотике. Я изо всех сил стараюсь подавить горе, вспоминая своих родителей и то, как сильно они меня любили.

Старуха по-прежнему наблюдает за мной.

– Значит, вы все-таки едите. А то я уже начала было думать...

– Вы полагаете, что если я пропустила ужин и завтрак, то могу обходиться без еды?

– Без пищи, да. – Она делает паузу. – То есть, я хотела сказать, без человеческой пищи. Я знаю, кто вы, Люси.

Ложка выскальзывает у меня из руки и звякает о тарелку, но в помещении шумно, и никто не обращает на это внимания.

– Я не понимаю, о чем вы, – резко говорю я, сжимая руки в кулаки.

Но баронесса отмахивается от моих слов:

– Перестаньте. Вам не нужно притворяться. Я поняла, кто вы, еще в тот самый момент, как встретила вас в поезде. Я чувствую исходящий от вас запах человеческой крови.

В голове у меня роится головокружительный сонм панических мыслей: каким образом эта женщина могла обнаружить правду? Что она может с этим сделать? И как отреагирует Влад, когда узнает, что я каким-то образом раскрыла себя человеку? Я лихорадочно прикидываю, как мне сбить старуху с толку и убедить, что я – всего лишь сон, плод ее воображения, если она вдруг решит кому-то рассказать. Об убийстве не может быть и речи. Не хватало еще уподобляться Владу. Но, возможно, имеет смысл использовать туман и ввести ее в транс...

– Не бойтесь, – говорит баронесса, прерывая безумный хоровод моих мыслей. – Я буду тщательно хранить ваш секрет.

Сквозь какофонию кулинарных запахов я улавливаю запах ее крови, пропитанный историей и долгой прожитой жизнью.

– Вы уговариваете меня не бояться, – произношу я. – А между тем я удивляюсь: почему не страшно вам самой? Вы сидите напротив существа, способного убить вас прежде, чем вы успеете сделать следующий вдох.

К моему удивлению, она смеется.

– Вы думаете, смерть меня пугает? Да я слишком близка к концу жизни, чтобы ее бояться. Нет, моя дорогая. Я нисколько не сомневаюсь в вашей силе и способностях, однако верю, что вы их против меня не используете.

Официанты между тем приносят второе блюдо – белую рыбу с травами, запеченную в сливочном соусе, с хрусткими разноцветными овощами на гарнир. Баронесса начинает есть, и я понимаю, что дрожь в ее руках – всего лишь от возраста. Напряжение покидает меня.

– А как вы почувствовали, кто я такая? Ведь ни один другой человек ничего даже не заподозрил?

– Помните, в поезде я сказала, что встречала кое-кого, очень похожего на вас? Что ж, это сущая правда. И я имела в виду не только ваше происхождение.

Меня осеняет догадка: моя собеседница была знакома с вампирами. Однако я не решаюсь произнести это вслух. Особенно вспомнив ту невероятную боль, что опаляет меня всякий раз, когда я рискую изобличить Влада.

Баронесса фон Бассевиц, впрочем, подобных осложнений не испытывает.

– Да, я знала вампиршу. Точнее, даже двух, и обе живут в тех самых горах, куда вы направляетесь.

Я резко откидываюсь на спинку стула. Все понятно: она знакома с другими живущими в изгнании женами Влада, чью участь я в скором времени разделю, будучи заключена вместе с ними в отдаленный замок в горах Австро-Венгрии. Влад уберет нас с глаз долой, чтобы можно было продолжать распространять свой яд, не заботясь о нас.

– Ваша еда остывает. Кушайте, милая, а я буду рассказывать.

Пожилая дама заботливо кивает на мою тарелку, и я, как послушная дочка, молча беру вилку.

– Я происхожу из древних родов с обеих сторон: мой отец был немецким аристократом, а мать состояла в отдаленном родстве с королевской семьей Австро-Венгрии. Дед по материнской линии владел несколькими родовыми поместьями, самое большое из которых находилось в лесу у подножия Карпат. У той местности красивое название, – добавляет она, выговаривая слова медленно и четко. – Вариантов перевода достаточно много: например, «Ледяные рога» или «Пики средины зимы».

«Или „Горы суровой зимы“», – мысленно добавляю я, вспомнив, что впервые услышала это название от Мины. Именно там жил злополучный клиент Джонатана – не кто иной, как Влад в своем лукавом обличье, обманчивом, как слой румян.

– Из окон нашего дома был виден огромный замок на вершине горы, всегда наполовину скрытый деревьями и туманом. Мне и моим братишкам и сестренкам много раз наказывали никогда не играть за воротами нашего имения, поскольку жители деревни предупреждали о странном, темном зле, что обитает там, в горах. – По озорной улыбке, играющей на губах баронессы, нетрудно догадаться, какой девочкой она была. – Но я не послушалась. Всегда отличалась непоседливым характером. Дедушка любил меня больше прочих за то, что я была самой храброй среди всех детей.

– И вы взобрались на гору? – пробую догадаться я.

Она качает головой:

– Нет. Гора была слишком крутая. Но однажды днем, во время игры в прятки, я выскользнула за ворота и неожиданно увидела двух женщин, которые жили там, наверху.

Я сжимаю вилку.

– Лишь их... или еще кого-нибудь?

– Нет, про кого-либо другого никогда даже и речи не заходило. – Баронесса опускает голову, припоминая. – От всех прочих эти дамы отличались не только тем, как разговаривали со мной, – будто бы я была взрослой, а не ребенком шести-семи лет, – но и своей внешностью. Я никогда не видела никого красивее, с такой кожей, которая будто светилась, и глазами, сияющими как звезды. Вот почему я так пристально наблюдала за вами в поезде, Люси. Наряду с прочим, я вас узнала и через это. Одна из женщин была высокой и смуглой, с волосами как смоль, и безмятежно-спокойной. У нее был прекрасный певучий голос, такой нежный, что мог довести до слез.

– Табиса, – роняю я шепотом.

– Другая больше походила на вас. Миниатюрная, тоже с такими вот глазами, волосами и кожей. На вид была хрупкая, как птичка, но во взгляде ее чувствовались невероятная сила и уверенность... даже свирепость.

– Хонг.

В моей памяти всплывает воспоминание. На утесах Уитби, под усеянным звездами небом, Влад рассказывал мне, что знал соотечественницу моей прабабушки. Теперь я понимаю, что он имел в виду Хонг, которая была одной из его избранниц. Впрочем, почему «была» – есть.

– Обе женщины были прекрасно образованы и говорили, казалось, на всех существующих языках. Со мной они беседовали об астрономии, истории, живописи, литературе, и я внимала им с таким тщанием, какого никогда не проявляла на уроках. – Баронесса смеется. – Видимо, я казалась им обеим забавной, но они никогда не отмахивались от моих вопросов, как это делали другие взрослые. Табиса рассмеялась, когда я спросила, нравится ли им жить в том старом замке. Она сказала, что им особо нечем себя занять, поэтому они частенько выходят на прогулку.

– Но их, наверное, тянуло и подкормиться тоже. Вам не было страшновато?

– Ничуть. Они не выказывали ни малейшего желания сделать мне что-либо дурное. Вели себя как благодушные тетушки, и я даже пригласила их к нам в поместье, поиграть со мной и моими братишками и сестренками.

Я изумленно ахаю:

– Вы их пригласили?

– Да, но они этим не воспользовались, – отвечает она с улыбкой. – Видимо, не смогли. Как мы, дети, обязаны были подчиняться наказам моего деда не соваться за ворота, точно так же Хонг и Табисе не дозволялось покидать свою гору. Вернее, им разрешалось погулять у подножия, но дальше отходить было строго-настрого запрещено. Почему и кем, они так и не объяснили.

Я смотрю на нетронутую еду, сама не своя от осознания удивительного обстоятельства: баронесса общалась с Хонг и Табисой в дневную пору – то есть на двух этих избранниц Влада солнечный свет, как и на меня саму, не оказывает губительного действия. И хотя мы никогда не встречались, я уже испытываю к ним странное чувство родства.

– А эти женщины рассказывали, кто они такие? – интересуюсь я.

Моя собеседница кивает:

– У нас был разговор и насчет еды тоже, и, когда они сказали, что питаются только кровью животных, я решила, что это просто шутка. Однако в то лето они постепенно стали рассказывать мне и другие любопытные вещи: о зеркалах и невозможности войти в дом без приглашения, о тумане и о том, что обе живут на свете уже сотни лет. Хотя вряд ли они ожидали, что я им поверю. Я ведь была просто ребенком, воспринимающим все это как сказки. Возможно, для них было в некотором роде облегчением раскрыть правду о себе безобидной, невинной малышке. А затем наша дружба внезапно оборвалась. – Баронесса печально вздыхает. – Няня как-то застукала меня за общением с ними и нажаловалась дедушке, а тот строго-настрого запретил мне играть на улице. Вскоре после этого он продал поместье, и я уже больше никогда не видела своих друзей, хотя помню, что оставила им прощальный подарок. Я украла у своего братца краски и намалевала весьма неказистый портрет. Боже, я ведь целую вечность обо всем этом не вспоминала! Ну надо же!

При виде столь трогательного удивления я не могу сдержать улыбки.

– Вы думаете, они о вас забыли?

– Да уж наверное, – пожав плечами, отвечает пожилая дама. – При такой долгой жизни, я полагаю, многие воспоминания приходят и уходят, как волны прибоя. Но, с другой стороны, обе женщины отличались незаурядным умом.

– Вы, должно быть, стали для них отдушиной, ведь они, считай, находились в ловушке. Вернее, до сих пор там находятся... Кстати, это также предстоит и мне самой, – произношу я с тихим отчаянием. – Я сознательно выбрала такое существование, думая, что оно даст мне свободу, которой я жаждала, но теперь вижу, что всего лишь сменила одни оковы на другие.

– Сожалеть о своем выборе вполне естественно, – мягко замечает баронесса. – Это ваша человеческая черта, которая никогда не исчезнет. Но уже само то, что вы сидите здесь в своем нынешнем виде, подразумевает, что вы, по крайней мере, сделали выбор всем сердцем. Разве не так?

В ее доброте есть что-то настолько близкое и родственное, что изодранные остатки моей души сжимаются от невыносимой тоски по мама́. Не в силах что-либо сказать, я просто склоняю голову.

– Позвольте, Люси, я поделюсь с вами наблюдением, которое сделала за свою долгую жизнь, ведь вы, в сущности, еще так молоды, – продолжает между тем пожилая дама. – Делать выбор каждый день свойственно мужчинам, и некоторые их решения влияют на жизнь множества людей, сотрясают основы целых империй... Тем не менее мужчины не сомневаются в себе так, как мы, женщины. Они идут на риск, делают ставки, порой превозмогая неуверенность, и принимают последствия, что бы ни случилось. Почему бы и нам не вести себя так же?

Слезы жгут мне глаза, и я молчу, ожидая продолжения.

Баронесса накрывает мою ладонь своей и с лицом, преисполненным печальной кротости, говорит:

– У женщин, моя дорогая, всегда есть выбор, даже если он неочевиден. И когда выбор появился у вас, вы ухватились за него изо всех сил. Я не берусь предсказать, что произойдет дальше, но убеждена, что вы не были созданы для обычной жизни.

Я думаю о той последней ночи на кладбище, когда Артур и Мина взирали на меня с таким ужасом, а Квинси трясущимися руками целился в меня из револьверов. Тот выбор, который я сделала, нанес непоправимый вред, но мне теперь придется с этим жить. Сожалениями ничего не добьешься.

– Благодарю вас, баронесса. Отрадно, что у меня есть друг, который принимает меня такой, какая я есть.

– Я считаю вас неординарной личностью, Люси Вестенра, а также полагаю, что наша встреча была предопределена свыше. Ну а теперь, – пожилая дама с усталым вздохом откидывается на спинку стула, – я, пожалуй, пойду вздремну. Не надо, не вставайте. Сейчас подадут десерт – наслаждайтесь. До своей каюты я уж как-нибудь доберусь сама.

Провожая ее взглядом, я замечаю Нелл и Чарльза. Нелл жадно за мной наблюдает, а когда ее муж отворачивается, дабы о чем-то перемолвиться с официантом, украдкой поднимает бокал вина в тайном тосте. Я киваю, стараясь игнорировать трепет в груди и напоминая себе, что случилось с Миной, Артуром и всеми, кто когда-то со мной сблизился. Мне определенно следует удерживать Нелл на некоторой дистанции.

Поставив на стол кофе и тарелку с десертом, официант подает мне сложенную вчетверо записку. Я разворачиваю ее и читаю текст, написанный ровным, плавным почерком:

Приветствую самую колоритную леди, которая наполняет светом каждую комнату, в которой находится! Не забудь, что у нас сегодня вечером назначена встреча на палубе.

Я поднимаю глаза, ожидая увидеть, что Нелл сопроводит свое послание загадочной улыбкой, но вместо этого вижу в ее глазах беспокойство. Через секунду становится понятно почему: прямо надо мной стоит нахмурившийся Чарльз. Я быстро прячу записку и с невинным видом говорю:

– О, мистер Райт-Дэвис? Чем обязана?

– Позвольте полюбопытствовать, миссис Вестенра: куда именно вы изволите направляться? – с развязной требовательностью спрашивает он. – А то, я смотрю, у вас какие-то хитроумные планы. Вы задержитесь в Париже?

Его взгляд скользит по перстню Влада на моем пальце.

– Откуда столь внезапный интерес к моим планам? – отзываюсь я с деланой беспечностью. – Не все ли вам равно?

– Ну как же. Я имею право знать, поскольку моя жена постоянно подстраивает наш медовый месяц под вас, – отвечает Чарльз, и от его ревности в воздухе словно бы витают миазмы густого пота. – В отеле она желала непременно разыскать вас и позвать на ужин, а сегодня вот приглашала присоединиться к нам за ланчем. «Ну никак, – говорит, – не могу обойтись без моей подружки Люси», хотя я всячески объясняю ей, что вы ни при каком раскладе не вписываетесь в нашу компанию, даже если очень этого хотите.

Я с холодным пренебрежением приподнимаю бровь:

– А какое вам, собственно говоря, дело до моих желаний и намерений?

– Мы совершаем свадебное путешествие, и я вынужден настаивать, чтобы вы оставили мою жену в покое. Вы ведь тоже были в свое время счастливой новобрачной, не так ли? Или вы это просто придумали, дабы позабавиться?

Чарльз жалкий немощный олух, но меня раздражает его властный тон: этот тип полагает, что имеет полное право так говорить, а моя обязанность – подчиняться ему.

Рядом с ним появляется Нелл, с опаской переводя взгляд с меня на мужа и обратно.

– Так как же насчет моей просьбы, миссис Вестенра? – язвительно осведомляется Чарльз.

Мои глаза насмешливо сужаются.

– Просьбы? Вообще-то, это прозвучало скорее как приказ.

– Что происходит, мой дорогой? – вмешивается Нелл. – Что и кому ты здесь приказал?

Но Чарльз ее игнорирует.

– Миссис Вестенра, – со злобной торжественностью объявляет он, – пожалуй, вы с Нелл можете попрощаться. Поскольку на протяжении нескольких ближайших недель местом нашего пребывания, в отличие от вашего, станет Париж, сейчас для этого самое время.

Я смотрю на Чарльза со смешанным чувством ярости и веселья, удивляясь его глупости и наглости. Изначально намерения оставаться в Париже у меня не было, особенно если учесть, что Ван Хелсинг следует за мной по пятам, а Влад ждет, что я немедленно отправлюсь в его замок. Но, возможно, неделька увеселений в Городе света – как раз то, что необходимо мне перед долгим заточением.

– Я слышала, что Париж – замечательный город, полный красоты и великолепия, – отвечаю я с лукавой улыбкой. – Пусть место, куда я направляюсь, находится не во Франции, а дальше, но с моей стороны было бы досадной оплошностью не задержаться на некоторое время в столице этой прекрасной страны. Тем более что торопиться мне некуда.

Нелл сияет, в то время как лицо ее муженька багровеет от бессильной злобы.

– Вот и правильно, Люси! – восклицает она. – Было бы чудесно завести в Париже друзей. Мы до ноября будем жить в отеле «Дестин-Савуар». Между прочим, через несколько дней там состоится бал-маскарад!

Я поднимаюсь из-за столика с улыбкой, блещущей порочным восторгом.

– Ну надо же, какое совпадение! Я ведь тоже планирую остановиться именно там! Ну а теперь, поскольку мистер Райт-Дэвис явно желает, чтобы я удалилась, позвольте откланяться. Желаю вам обоим приятного дня.

И с этими словами я выхожу из ресторана, не оглядываясь.

Решение, понятное дело, не слишком разумное, но потуги Чарльза Райт-Дэвиса помыкать мною равносильны приглашению. От которого я, видит Бог, более не могу отказываться.

Глава шестая

Я даже и не помню, как заснула. Помню только, как мутной кисеей поднимался туман и холодный дождь стрекотал об окно моей каюты, а я сама изнывала от тоски по дому и своим друзьям – прежде всего по Артуру, которого представляла развалившимся в кресле посреди огромного пустого дома, с глазами, подернутыми печалью.

И вот я внезапно оказываюсь и здесь, и там – одновременно лежу в чреве парома, сквозь туман преодолевающего путь через Ла-Манш, и стою в комнате, такой темной и огромной, что поначалу не вижу ее углов. Единственный источник света здесь – тлеющие в камине угли, отбрасывающие болезненный оранжевый отблеск на золоченые потолки, величественные картины с изображением лесов и рек, низкие удобные кресла на толстом ковре и окна, по которым снаружи тихо отбивает тревожный ритм дождь.

Я не сразу понимаю, где нахожусь, пока не замечаю экспозицию из охотничьих трофеев вперемешку с великолепными старинными ружьями. Всем этим, помнится, очень гордился лорд Годалминг. Пожалуй, уместнее сказать, бывший лорд Годалминг – тот, которому предстояло стать моим тестем.

Я медленно продвигаюсь вглубь величественной гостиной особняка Холмвудов – дома, который должен был стать моим. Я должна была стать хозяйкой этих комнат, залов и земель. Меня окружали бы эти картины на стенах, подушки на старинных диванах и вазы, которые я бы наполняла цветами, собранными в наших собственных садах. И я разделяла бы все это с человеком, который сейчас, развалившись в кресле, сидит в углу комнаты.

Случайному знакомому может показаться, что Артур совсем не изменился за время нашей разлуки. Но тот, кто любит его так, как я, наверняка заметит, что плечи Артура с тех пор слегка поникли, а костюм помят, что совершенно не вяжется с его некогда горделивой осанкой и скрупулезным вниманием к одежде. Волосы растрепаны, галстук развязан и небрежно сдвинут набок, а из-под закрывающей лицо руки проглядывают скорбные морщинки вокруг рта. Дыхание медленное, но неровное; он скорее скользит по краю сна, нежели погружается в его объятия.

Сколько раз уже я пыталась дотянуться до Артура сквозь туман, однако мне это никак не удавалось. Он не подвержен сомнамбулизму, да и вообще обычно спит крепко. Мне невдомек, что могло измениться сегодняшней ночью настолько, что я наконец-то сумела пробраться к нему... Может, свою роль сыграло то, насколько все мое тело горит желанием?

Я осторожно касаюсь его плеча, и Артур, шевельнувшись, поднимает голову. Я жду, что он закричит или вскочит на ноги, но вместо этого он смотрит на меня горестно-нежным взглядом, в котором блестят слезы, и сипло выдавливает:

– Люси?

Артур притягивает меня к себе и заключает в объятия; его сильное сердце бьется о мое, неподвижное, в то время как сам он беззвучно рыдает, уткнувшись мне в плечо. Я глажу его по волосам, чувствуя, как текут по щекам мои собственные слезы. Его кровь пахнет сосной и цветущим вереском окрестных земель, с нотками сигарного дыма. Артур пахнет домом. Да он и есть дом. Голод, который я испытываю, не имеет никакого отношения к тем сокам, что текут в его жилах. Я изголодалась по неосязаемому – по смеху Артура и блеску в его глазах, когда он смотрит на меня, и по тому ощущению безопасности, которое испытываю рядом с ним.

– Артур, любовь моя, мой дорогой, – шепчу я, чувствуя, как он дрожит от волнения.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Его лицо припухло от слез, а подбородок зарос щетиной, но никогда еще Артур не выглядел таким красивым.

– Значит, сработало, Люси. Все-таки сработало. Я знал, что так и будет, хотя Сьюард сомневался.

– Сработало что, милый?

– Гипноз. – Артур смотрит на меня как странник на воду в пустыне. – Харкер нам рассказал, как ты сквозь туман пришла к нему, хотя хотела навестить его жену, но та спит слишком крепко... как и я сам. Поэтому я попросил Сьюарда помочь мне и провести процедуру.

– Какую еще процедуру? – Я с тревогой оглядываю его, словно рассчитывая увидеть швы или рубцы.

– Сьюард научился этому у Ван Хелсинга. Технике, которая помогает вытеснить мысли и воспоминания из сознания человека. Ее, кажется, используют для лечения пациентов с психологическими травмами. Признаться, я не все понял из его слов. Ну да не важно, лишь бы помогло. Джек говорил, это что-то вроде транса, легкого сна, который он успешно применяет в лечебнице. Я так боялся, что со мной не сработает, – добавляет Артур, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. – Утром мы несколько часов подряд пытались сделать это, но безрезультатно. И вот, сегодня вечером...

– Я думала о тебе, когда засыпала, – удивленно признаюсь я. – Возможно, в тот самый момент, когда Джек Сьюард вводил тебя в транс.

– Пусть это будет длиться вечно, – порывисто произносит Артур, прижимая ладони к моим щекам. – Я надеюсь, что никогда больше не проснусь. Люси, без тебя мне жить уже просто невмоготу.

– Не говори так, любимый. – Я прижимаюсь лбом к его лбу, не в силах вынести печаль в его глазах. Мой дражайший друг, по которому я тоскую каждый день, каждую минуту, я все бы отдала, чтобы снова быть рядом с ним. – О Артур, как я бы хотела поцеловать тебя... – Я подаюсь к нему, страстно желая ощутить его губы на своих, но, как ни странно, выражение его лица меняется, и он отводит голову.

– Нет, Люси, нельзя. Мы не должны этого делать.

Уязвленная, я отстраняюсь, гадая, не считает ли он меня теперь бездушным чудовищем.

– Почему же? Или ты боишься, что я на тебя нападу? Да я никогда...

– Нет, причина не в этом. – Артур бросает взгляд на мою руку – на палец, где должно быть подаренное им кольцо, но вместо него теперь красуется перстень Влада.

– Нам не следует целоваться... Потому что ты больше не моя суженая.

Его слова задевают меня.

– Но, Артур...

Он мягко отталкивает меня и опускается на колени возле камина, вороша в нем угли так, будто от этого зависит сама его жизнь.

– Знаешь, о чем я думаю, когда сижу здесь один? О том, что ты сказала в ту ночь, когда исчезла. – Теперь Артур говорит голосом ровным и бесстрастным, не то что минуту назад. – Ты сказала, что всегда стремилась к свободе. Мечтала о возможности путешествовать, изучать мир, жить, как живут мужчины.

Я жду продолжения, глядя на его опущенное лицо, озаренное бликами от камина.

Артур оборачивается, смотрит на меня из тени и медленно произносит:

– А потом ты добавила: «Однако я сознавала, что мне не суждено ничего иного, кроме как принадлежать Артуру». Принадлежать. Ты употребила именно это слово. Как будто, выйдя за меня замуж, ты стала бы моей собственностью.

– Я лишь пыталась...

– Как будто я стал бы относиться к тебе как к любой своей вещи, будь то седло, лошадь или ружье! Ты действительно можешь это представить, Люси? Да знаешь ли ты меня вообще?

Его плечи снова подрагивают, но теперь уже от ярости. Я пытаюсь взять Артура за руку, но он отводит ее от меня, и его голос перемежается слезами.

– Уж лучше бы ты честно сказала, что не любишь меня. Было бы не так больно.

– Неправда, я приняла твое предложение потому, что люблю тебя, – возражаю я и глубоко вздыхаю. – Однако еще и потому, что брак – единственный путь, который был для меня открыт. Участь любой женщины – принадлежать, да, именно принадлежать тому мужчине, которому она досталась. Я знала, что мне повезет, если этим мужчиной станешь ты. Но, Артур, как огромен этот мир! Я хочу покорять вершины, плавать через океаны, знакомиться с достопримечательностями... идти куда мне угодно и делать все, что угодно. Быть свободной. А не просто улыбающейся куклой-женой, которая если и может что-то решать, так лишь то, какое блюдо подать на обед, какое платье надеть или какое имя дать ребенку.

Артур встает и устало прислоняется к каминной полке.

Я встаю и хватаю его за руку, в отчаянной попытке заставить понять.

– Я бы хотела, чтобы ты был со мной. Чтобы ты улыбался, держал меня за руку и каждую ночь согревал меня своим теплом. Разумеется, это своего рода счастье... Однако этого мне было бы недостаточно, ибо в глубине души я всегда стремилась к большему. Да, я эгоистична. И добровольно избрала такое существование, поскольку думала, что, помимо тебя, получу вдобавок и еще кое-что...

– Жизнь без меня, – с горечью роняет Артур.

– Жизнь после тебя. Я думала, что мне наконец-то будет открыт весь мир, но ошиблась. – Я кладу голову ему на плечо. – Я ненавижу себя за то, что причинила тебе боль. Но я сделала это со всей любовью, которую питаю и буду питать к тебе вплоть до того дня, когда покину эту землю. Ну пожалуйста, очень прошу тебя, поверь мне.

Наступает долгая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и шумом дождя за окном. Артур тяжело вздыхает, а когда вновь начинает говорить, гнев из его голоса исчезает, сменившись глухим отчаянием.

– Я верю тебе, Люси, но не могу простить тебя. По крайней мере, пока. Мое сердце все еще разбито вдребезги. Не знаю, сколько времени потребуется, чтобы собрать его воедино, даже если я и смогу это сделать, даже если оно снова когда-нибудь станет целым... Но до этих пор... – Его голос срывается. – Пожалуй, нам лучше быть просто друзьями.

Я сглатываю подступившие к горлу слезы.

– Друзьями?

– Ну да. Просто двумя людьми, которых объединяет взаимное уважение, которым хорошо сидеть вместе и вести беседу. Пойми, Люси, мне требуется больше времени. И я не могу надеяться на выздоровление, если твоя рука будет в моей, а твои губы... – Артур бросает взгляд на кресло, где еще минуту назад мы обнимали друг друга, и спешит перевести взгляд на камин. – В общем, мне нужно время.

Мне хочется пасть к его ногам. Рыдать, просить, умолять Артура не подвергать меня этой пытке – быть настолько близко и в то же время не иметь возможности покрывать его поцелуями. Какой жестокий запрет! Но я чувствую, что это для него очень важно, дабы прийти в себя после всей той боли, которую я сама ему причинила. И поэтому я тихо отхожу в сторону.

Горло перехватывает, и я с трудом говорю:

– Да, конечно. Я подожду столько времени, сколько тебе нужно, мой люби... дорогой Артур. Давай пока останемся просто друзьями.

Он кивает, и глаза его затуманиваются.

– Благодарю тебя, Люси.

Я пристраиваюсь на козетке, а он возвращается к себе в кресло. Предметы мебели в гостиной расставлены confidentiel – вблизи друг друга, что способствует непринужденности бесед и тихому смеху зимними вечерами, и тепло Артура ощущается даже на некотором расстоянии. Я отодвигаюсь от него, обхватив колени руками, а он не отрывает взгляда от огня. Подозреваю, что наша дружба будет для меня едва ли не большей мукой, чем сосуществование с чужими людьми. Если бы я сидела сейчас рядом с посторонним человеком, голова у меня не ныла бы от усилий не смотреть на него, руки не сжимались бы в кулаки от жажды его прикосновений, а сердце не томилось бы от холода, помня прежний жар.

Артур, кашлянув, говорит:

– Мы со Сьюардом сегодня пили чай вместе с Харкерами.

– Правда? И как там Мина? – с тоской спрашиваю я.

– Миссис Харкер старается держаться молодцом, вот только очень уж она по тебе скучает. После того как Сьюарду не удалось загипнотизировать меня, она умоляла доктора испробовать эту технику на ней, однако супруг этому решительно воспротивился. Заявил, что не может допустить, чтобы Мина находилась в трансе, даже когда он стоит рядом.

– Как это похоже на Джонатана. Опека сверх всякой меры.

– Не вижу в этом ничего плохого. Вполне естественно, что безопасность жены для него превыше всего.

Артур вытягивает ноги к огню. Одна его ступня находится в нескольких дюймах от моей, и мне требуется изрядное усилие, чтобы не скользнуть своей туфелькой ему навстречу.

– Джонатан поведал нам о твоем визите, Люси, и высказал догадку, что ты покидаешь Англию, хотя ты и не могла произнести этого вслух. Тебе это было физически больно.

Наши головы поворачиваются друг к другу, магниты больше не сопротивляются естественному взаимному притяжению. Глаза Артура полны нежности, которую он не в силах скрыть, однако он отводит взгляд прежде, чем я успеваю насладиться ею.

– В целом у меня все благополучно, – тихо говорю я. – Даже подруга появилась, пожилая немецкая баронесса. По Лондону я, конечно же, очень скучаю, но уехать было все-таки здорово. Я ведь никогда никуда не выезжала без Мины или мамы.

Артур никак на это не реагирует, и воцаряется неловкое молчание.

Отчаянно стремясь преодолеть его, я продолжаю:

– В поезде мы с баронессой познакомились с Нелл, молодой американкой. Я заметила, какой любопытный у нее акцент, и спросила, не техасский ли часом. Она рассмеялась в ответ и пошутила, что мы, англичане, считаем всех американцев ковбоями. – Мои губы трогает слабая улыбка. – Я скучаю по всем, кого оставила дома, и рада, что мне есть с кем поговорить, когда тоска становится невыносимой.

Внезапно мою руку находит теплая рука Артура, и меня охватывает облегчение, словно бы я выхожу из-под дождя к пылающему камину. Я смотрю на его пальцы и вспоминаю, как одним осенним вечером на балу они впервые притронулись к моим. Я после этого недели напролет витала в грезах, представляя, что бы они могли делать со мною в темноте.

Артур отстраняется, сжимая руки так, что аж костяшки пальцев белеют.

– Я рад, что у тебя есть попутчики. Я знаю, тебе нельзя говорить нам, куда ты направляешься, но, может, хотя бы намекнешь, где сейчас находишься? Очень хотелось бы знать. И не только мне, но и миссис Харкер тоже, – поспешно добавляет он.

Я колеблюсь, но потом все-таки решаюсь попробовать. Это ничего не откроет о Владе и не усугубит в дальнейшем опасности, угрожающей мне со стороны Ван Хелсинга и Квинси, которые наверняка подозревают, что видели на палубе именно меня.

– Я на пароме, который отплыл из Дувра, – отвечаю я, и в голове возникает образ белесых скал и бушующего моря. – Прошлой ночью нашему путешествию помешал шторм, и я осталась в отеле в городе. Это тоже было ужасно интересно. Столько разных людей... А баронессе портье за стойкой сказал, что у них часто останавливаются именитые гости. Какой-то прославленный певец, кажется.

Я говорю уже с четверть часа, живописуя даже мелкие подробности своей короткой поездки, чтобы развлечь Артура, и он впитывает каждое мое слово. Когда я наконец замолкаю и осмеливаюсь взглянуть в его сторону, то с удивлением замечаю легкую рассеянную улыбку, играющую на его губах.

– Что такое? – спрашиваю я. – Я, кажется, тебя утомила?

Он в ответ качает головой:

– Что ты, нет! Просто... Ты здорово умеешь рисовать картины того, что видела, и людей, с которыми встречалась. Ощущение такое, будто я и сам путешествовал вместе с тобой и видел все своими глазами.

Шепот срывается у меня с губ прежде, чем я успеваю его сдержать:

– О как бы я хотела, чтобы именно так и было!

Взгляд его карих глаз одновременно жгучий и мягкий, и я сгораю от досады, что сижу так близко, но даже не могу до него дотронуться. Это как-то неправильно. И снова Артур отворачивается первым, решительно уставившись на картину, изображающую оленя у пруда. Его губы дрожат, он явно пытается подобрать подходящие слова.

– Даже если никто из нас не может быть рядом с тобой, Люси, мы всегда думаем о тебе и о том, как бы тебе помочь. Мистер Харкер рассказал нам о твоем совете делиться друг с другом всеми сведениями и ничего не утаивать ради нашей же собственной безопасности...

– Да, я настаиваю на этом, – говорю я, благодарная Джонатану Харкеру за то, что он ко мне прислушался.

– Мы все усердно работали. Хотя по большей части, конечно, миссис Харкер.

– В каком смысле?

– Доктор Ван Хелсинг дал ей задание.

Артур встает, чтобы взять пачку бумаг, перевязанных синей лентой. Чуть помешкав, он усаживается на козетку рядом со мной, и, когда протягивает листы, меня вновь овеивает его тепло.

– Ван Хелсинг попросил ее распечатать дневник мужа, и она тратила на это каждую свободную минуту, которой располагала.

Текстура бумаги кажется знакомой, и я понимаю, что именно такую использует Джонатан Харкер. Прошлой ночью по всему кабинету были разбросаны непереплетенные листы его написанного от руки дневника, но на тех, что сейчас держу я, аккуратно отпечатанный текст. Первая запись датирована маем этого года.

«После весьма скудного завтрака в отеле я сел на поезд, следующий из Мюнхена. Что ж, с нетерпением жду ужина в Вене: говорят, кухня там отменная. Возможно, даже получится узнать рецепт какого-либо местного блюда и привезти его домой, Мине. Ах, как славно было бы путешествовать вместе с моей ненаглядной...»

– Мистер Харкер купил специальную пишущую машинку, которая делает несколько копий разом, – поясняет Артур. – Изрядная часть его дневника представляет собой стенограмму, со всей этой вязью петелек, тире и закорючек, и теперь его жена переводит это для нас. Надеется скоро закончить работу.

– Да, Джонатан и в самом деле несколько лет назад обучил Мину стенографии.

Я листаю страницы, желая выяснить самые ранние подробности того рокового путешествия, что привело в мою жизнь Влада.

Итак... Влад, которого извечно влекли могущественные королевства и изменчивые империи, решил обосноваться в Англии. Он обратился к нескольким лондонским юристам с просьбой приобрести для него недвижимость, и мистер Хокинс отправил в Австро-Венгрию для совершения сделки своего протеже Джонатана Харкера. Таким образом, Мина рассталась с возлюбленным, Джонатан угодил прямиком в ловушку, а Влад сосредоточил все свои помыслы на том, чтобы пробраться в Англию – и далее, сквозь завесы туманов, ко мне.

Проницательный доктор Ван Хелсинг начинает складывать одно с другим, строя предположения. Мои симптомы – раны от укусов, потерю крови, бледность и слабость – он увязал с тем, что Джонатан пережил в замке, а когда дневник полностью расшифруют, он будет знать это наверняка. Ван Хелсинг также своими глазами видел, как Влад, покидая мою комнату, превратился из человека в летучую мышь. Доктору не потребуется много времени, чтобы понять: монстр, который соблазнил меня, способен не только оборачиваться в животных, но и скрывать свой возраст. Вот почему Ван Хелсинг и Квинси Моррис идут по моему следу. Они рассчитывают, что я выведу их прямиком к логову Влада, и намерены покончить с нами обоими – или погибнуть, если их попытка окажется неудачной.

– Люси, да ты вся дрожишь, – тихо замечает Артур. Он кладет руки мне на плечи и растирает их, после чего поднимается. – Подожди здесь, я принесу тебе одеяло...

– Не надо, – говорю я, цепляясь за его руку. – Только не уходи.

Артур снова садится, на этот раз ближе. Наши ноги соприкасаются, и одна его рука все еще приобнимает меня. Мы сидим лицом к лицу, глаза в глаза, и, слыша, как учащается биение его сердца, я вдыхаю успокаивающий, такой знакомый запах сигар и сосны. Я медленно протягиваю руку к лицу Артура и провожу кончиком пальца по его левой щеке, где лежит случайно выпавшая ресничка.

– Люси, – шепчет Артур, и его дыхание шевелит мои волосы.

Я поднимаю палец:

– Загадай желание.

Его глаза не отрываются от моих, когда он округляет губы и легко сдувает ресничку с моей кожи. Нога Артура сильнее прижимается к моей, а рука притягивает меня поближе, в то время как я сгораю от желания ощутить вкус его губ. У нас ведь не было первой брачной ночи, и здесь, в этом сне, мы могли бы познать друг друга так, как я мечтала: кружева моего платья рвутся под его пальцами, нежной мельницей кружатся языки, ножки диванчика поскрипывают в медленном и томном ритме нашего совместного движения.

«Это всего лишь сон, и никому не нужно знать, чем мы здесь занимаемся».

Из сна меня вырывают сторонние, непрошеные слова.

Артур стоит, в ужасе глядя на меня сверху.

– Люси? Люси! – слышен его крик, но голос затухает, а я падаю сквозь туман, направляясь... куда? Нет, не на паром, плывущий через Ла-Манш, а в темную роскошную карету, обитую изнутри бордовым бархатом. Занавески в ней не задернуты, а подвязаны золотистым шнуром, и видно грозовое вечернее небо, мутное и яростное, а в отдалении сгибаются под порывами неистового ветра деревья.

Я сижу на плюшевом сиденье, с накинутым на ноги пледом клюквенного цвета, чтобы согреться. Напротив меня устроился Влад, скрестив ноги и возложив одну белую руку себе на колено. От согбенного седого старика, каким он представлялся в своем замке Джонатану, не осталось и следа. Исходящие от Влада сила и жизненная энергия заполняют все пространство вокруг. Для меня он выглядит так же, как и всегда: элегантный, с иголочки одетый мужчина лет сорока, с темными волнистыми волосами, длинным прямым носом и тонкими губами на бледном лице аристократа. Крупный и широкоплечий, он занимает почти все сиденье. Возможно, кое-кому Влад из-за своих габаритов может показаться неуклюжим, однако он обладает непринужденной, сверхъестественной грацией, даже когда сидит неподвижно.

Влад взирает на меня глазами, подобными морю – темными и бездонными, сулящими неизведанные тайны... или мою смерть в пучине. И да поможет мне Бог: я чувствую, как моя раздробленная душа пытается собраться под этим взглядом, отчаянно стремясь угодить Владу и снова стать цельной, чтобы не вызывать у него неприязни. Я чувствую желание быть для этого мужчины всем – женой, любовницей, наперсницей. Его рабыней – ради крови, ради удовольствия, ради всего, что ему потребно.

Но наряду с этим есть и другая часть меня, та, которая сдерживается. Она все помнит и знает, что этот пресловутый магнетизм Влада – лишь способ контролировать ничтожную пешку на его доске, меня – фигурку, которую он заманил с тем, чтобы я пожертвовала своей душой ради существования, мне, в общем-то, толком неведомого, – ведь он даже не считает нужным сказать мне правду. Я никогда не была его достойна. И никогда не буду для него ничего значить, что бы он ни утверждал. Влад наблюдает, как мое удивление сменяется тоской, затем грустью и, наконец, ненавистью, и губы его трогает властно-насмешливая улыбка.

– Ну, здравствуй, Люси, – молвит он.

Глава седьмая

Я выдерживаю взгляд Влада, борясь между невыносимым влечением и столь же невыносимой неприязнью. После долгой паузы он приподнимает густую темную бровь.

– Никогда не видел тебя столь сдержанной. Что-нибудь случилось за время путешествия? – спрашивает Влад голосом звучным, как трель виолончели. Его безупречный английский оттенен множеством акцентов, среди них французский и немецкий.

Мое продолжительное молчание вызывает у него вздох.

– Ты ведь прекрасно знаешь, Люси: я могу узнать правду независимо от того, отвечаешь ты или молчишь. Я спрашиваю лишь затем, чтобы проявить галантность. Поэтому, если ты каким-то образом утратила дар речи, то что ж...

Острая боль пронзает мне голову, словно бы на нее надели шлем из игл: это сигнализирует о вторжении Влада в мои мысли. Я стискиваю зубы и разжимаю их, представляя, как крошатся острые кончики невидимых иголок.

– Ты, помнится, сказал, что я теперь – часть тебя самого, – холодно отзываюсь я. – Ты можешь все видеть и слышать, так что незачем копаться в моем разуме, как жадное дитя в поисках сладостей.

Влад смеется:

– Нет, вы только послушайте, что она говорит! И это моя женушка, в которой я души не чаю.

Он проводит своими длинными пальцами по бархату сиденья. С того дня, как Влад отдал мне свой медный перстень с гранатом глубокого винного цвета, на его руке нет никаких украшений, и он удовлетворенно взирает на драгоценный камень на моем пальце.

– Рад видеть, что ты по-прежнему носишь мой подарок. Иначе как люди узнают, что ты принадлежишь мне?

– Сколько раз я уже говорила, что принадлежу только самой себе!

– И все же ты не сказала этого Нелл Райт-Дэвис, – замечает Влад и лукаво подмигивает мне. – Да ладно, не бойся. Я не стану отказывать тебе в удовольствии поразвлечься, особенно после того, как ты столь искренне пообещала никогда меня не изобличать.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, и уточняю:

– Исключительно во избежание страшной боли, которая словно бы раздирает меня на части.

– Особенно учитывая, что тебя скоро аккуратненько задвинут, – продолжает Влад, словно бы и не слыша моих слов. – Как фарфоровую статуэтку, которая будет благополучно храниться у меня вместе с другими ценностями. Весь мой драгоценный фарфор собран в сокровищнице замка. – Он делает паузу. – Хотя, полагаю, одна из вас скорее напоминает бесценный черный гагат, но это непринципиально... Просто фигура речи такая, образное выражение.

Я догадываюсь, что Влад имел в виду Табису – свою темнокожую избранницу, которая, по словам баронессы, обладала прекрасным певучим голосом. И устало замечаю:

– Я уверена, что сравнение с неодушевленным предметом этой женщине по нраву ничуть не больше, чем мне. Послушай, Влад, чего ты от меня добиваешься?

– Ничего. Я просто соскучился и хочу знать, как у тебя дела.

Лицо Влада при этом настолько серьезно, что любой посторонний свидетель нашего разговора наверняка принял бы его за любящего мужа. И хотя я знаю, насколько он искусен в подражании человеческим эмоциям (у него, если уж на то пошло, было целых пять столетий, чтобы наловчиться), мне все же трудно припомнить, когда еще в его глазах сквозила такая преданность.

– Ты, должно быть, забыла те ночи, что мы провели вместе в Уитби, а вот я до сих пор вспоминаю о них с нежностью. Как и о тебе.

Я отвожу взгляд:

– Перестань.

– Ты разве не помнишь, как разыскивала меня в тумане? Как мы обнимались в саду, где было много статуй, и танцевали в бальной зале, полной звездного света и роз? – Низкий голос Влада завораживает, а его маслянисто-пристальный взгляд подобен нежному поцелую на моей шее. – Помнишь, как я отнес тебя на ту скамейку в тени, чтобы твои ноги не промокли под дождем? Я явился к тебе в такую же бурю, как эта. Я пересек на вихре море, чтобы найти тебя. Чтобы быть с тобой, Люси.

Мне хочется верить, что теперь я знаю его слишком хорошо, дабы не попасться на эту удочку. Любовь – оружие, которым Влад владеет столь же искусно, как и злобой, но и я больше не та невинная девочка, которую он некогда соблазнил. И все же мое неверное тело по-прежнему жаждет – нет, не его, но заботы и понимания, и он это знает. Владу прекрасно известно, что моя блуждающая душа преисполнена тоски и одиночества. Всю свою жизнь я искала человека, который увидел бы и принял меня такой, какая я есть, а Влад обманул меня, заставив думать, что именно он и является воплощением моих чаяний.

– Люси! – Ну до чего же ласково звучит его голос, когда он произносит мое имя. – Ты разве не пересядешь ко мне?

– Нет.

Я говорю спокойно, но сама напряжена до дрожи. Расстояние между нами одновременно и слишком велико, и чересчур мало. Я избегаю смотреть на Влада, чтобы вновь не увязнуть в гипнотическом океане его глаз. С каждым разом выплывать из этой пучины становится все труднее.

– Почему же? – спрашивает он, и ему хватает наглости казаться при этом обиженным.

Дрожащей рукой я провожу себе по глазам.

– Прибереги этот фарс для кого-нибудь другого. В Лондоне наверняка есть еще какая-нибудь женщина – молодая, красивая и глупенькая, – которую ты норовишь заманить в ловушку.

– Таких хоть отбавляй. Но прямо сейчас я желаю тебя. – В его голосе сквозит накал эмоций, и некая темная лента, завязанная у меня под сердцем, словно бы плавно распускается. – Я хочу вновь пережить те наши вечера под луной, Люси. Мы можем снова испытать блаженство. Я всегда буду возвращать тебя сюда, в это место, известное лишь нам двоим. Между явью и сном, между живыми и мертвыми.

Я сжимаю челюсти.

– Ты обманул меня. Подверг стыду, высмеял и изгнал, и мне никогда не забыть, как жестоко ты со мной обошелся, когда я считала тебя своим другом.

– Я и есть твой друг. Хочешь, положи свою усталую голову мне на плечо, как прежде!

В мозгу возникает образ, настолько яркий, что кажется, будто мое сознание снова раздвоилось, на этот раз отправляя меня на утес в Уитби. Ветреной летней ночью, когда все небо усыпано звездами, на скамейке под ивой, чьи поникшие ветви словно служат обрамлением мрачного романа, сидят мужчина и женщина. Я жажду снова стать той женщиной – не для того, чтобы оказаться в объятиях Влада и почувствовать у себя на волосах его холодные губы, а ради шанса сбежать вниз по скалам в свой дом, нырнуть в теплую постель, где спит Мина, укрыться за запертой дверью, за порогом, который он не может переступить. Смогла ли бы я это сделать? Хотела бы я этого?

– Оставь меня в покое, – тоскливо заклинаю я. – Разве не достаточно того, что я подчиняюсь твоим приказам и скоро буду заперта в твоем замке, вдали от всех тех, кто был мне близок и дорог? Зачем ты истязаешь меня? – Голос у меня срывается, и я ненавижу себя за это, но ничего поделать не могу. – Ты и так уже залучил меня в свои сети. Ну зачем теперь играть со мной и притворяться, что я тебе небезразлична?

– Уверяю тебя, Люси, ты ошибаешься. Напротив, мы родственные души, и вот так, как с тобой, мне и поговорить-то больше не с кем. Ты с самого начала знала, кто я, и все же хотела быть со мной. Так будь такой, как я. Иди же сюда, – нетерпеливо говорит Влад, протягивая ко мне в темноте руки. – Отыщи свой путь туда, где пребываю я сам.

Я сижу в полной неподвижности, борясь с желанием закричать и забарабанить кулаками по окнам. Это просто какой-то изменчивый флюгер, сводящий с ума своим непостоянством и неизменный только в одном – вечном искании попутного ветра, но он всегда поворачивается ко мне именно тогда, когда я думаю, что наконец-то освободилась от него.

Влад снова вздыхает:

– Повторяю еще раз: я проявляю обходительность, галантность, когда прошу тебя.

– Повторяю еще раз: я тебе отказываю.

– Иди-ка сюда, Люси.

Эта фраза исполнена некоей неодолимой силы, которая обвивает мои конечности будто проволокой. Я чувствую, как мое непокорное тело летит прямо в колыбель его объятий, приземляясь к нему на колени и обнимая его за плечи. Влад скользит поцелуем по моей шее, вытаскивая шпильки из прически.

– Я предпочитаю, чтобы твои волосы были распущены, – шепчет он, проводя рукой по волнам темного шелка. Льдистые пальцы гладят меня по голове, и мое тело предательски дрожит от удовольствия. – От тебя всегда пахнет цветами; помнишь те белые гардении, которые были на тебе в ночь нашей свадьбы?

– Мои близкие похоронили меня с этими цветами, – сухо замечаю я. – И никакой свадьбы не было, а только безумная оргия, полная несчастных людей, которых ты околдовал, чтобы насытить свою похоть.

Он прижимает свое улыбающееся лицо к моему уху, отчего по спине у меня бегут мурашки.

– Что же в этом плохого? Ты и сама тогда насладилась сполна. Это был последний раз, когда ты насыщалась, не так ли? То есть, я хочу сказать, по-настоящему.

Я пытаюсь убрать руки с плеч Влада, но они цепляются помимо моей воли, лишь крепче прижимая мою грудь к его пиджаку. Его рука сжимает мне бедро с силой, достаточной, чтобы появился синяк.

– Пить кровь животных весьма похвально, – говорит он с ленцой, отстраняясь, чтобы поглядеть на меня. – На какое-то время это и впрямь притупляет голод. Но хочу предупредить, Люси: мы вампиры, и наша настоящая добыча – люди. Игнорирование исконных потребностей только приведет тебя к безумию и... безрассудному поведению.

– Что ты имеешь в виду?

Влад пожимает плечами:

– Я просто не хочу, чтобы ты вышла на улицу и устроила там кровавую бойню, когда больше не сможешь сдерживать свой голод. Только и всего.

Наши лица почти соприкасаются; воздух выходит из его носа и попадает в мой, будто вновь нагнетая в меня новую жизнь. У меня невольно мелькает мысль об Артуре, о том, насколько всего минуту назад его губы были близки к моим, и стоит лишь Владу склониться и поцеловать меня в уголок рта, как меня пронзает волна острого желания.

– Этот совет применим ко всем видам голода. А не к одной лишь жажде крови, – добавляет он со знанием дела, и рокот его глубокого голоса резонирует в моей груди.

Я задыхаюсь, когда ледяные губы Влада вновь находят мою шею, лобызая то самое место, где он когда-то меня укусил.

В своем человеческом облике я была полна желаний, совершенно неподходящих для целомудренной юной леди моего круга. Общество хочет, чтобы я соблюдала приличия и просто сидела, сложив руки, ожидая, когда за мной начнут ухаживать. И когда какой-нибудь мужчина – любой – наконец-то завоюет меня и овладеет мною, я должна смиренно лежать и думать о зеленых лужайках, пока супруг делает со мной все, что возжелает. Идеальная женщина нашего времени.

Уловив эту мою мысль, Влад тихо смеется. Мы оба знаем, что до «идеальной женщины» мне далеко: я всегда предпочитала быть охотницей, независимо от того, были у объекта моего вожделения широкие плечи или атласная кожа. Я представляю себе карие глаза Артура, горящие в темноте его гостиной, когда он склоняется ко мне на козетке. И с таким же вожделением представляю, как мне на лицо ниспадают золотистые волосы Мины, а ее полные груди вываливаются из расшнурованного корсета. Ох, сколько же времени прошло с тех пор, как я ощущала это неуклонное, захватывающее дух восхождение к усладе!

Влад плотоядно улыбается.

– Ты тоже скучала по мне, – урчит он, медленно забираясь рукой мне под юбку, и холод его прикосновений разжигает во мне безумие.

«Если я пешка в игре Влада, – насмешливо проносится в голове, – то почему бы не сделать его пешкой в своей собственной? Отчего бы не использовать его для утоления моей жажды точно так же, как он использует меня саму?»

И едва лишь эти мысли вторгаются в мой разум, как перед мысленным взором появляется лицо Артура, шепчущего: «Пожалуй, нам лучше быть просто друзьями».

Сердце тоскливо сжимается, но я быстро прогоняю это воспоминание и поворачиваюсь на коленях Влада, притискиваясь спиной к его груди, пока он раздвигает слои моей одежды. Расставив ноги, коленями я упираюсь в краешек сиденья, отвернувшись от него и не препятствуя обнимать меня за талию.

Когда его жадные ладони находят мою грудь, я издаю протяжный стон – но это не значит, что Влад мне небезразличен. Я приподнимаю юбку, и мою обнаженную кожу обдает прохлада – но это вовсе не потому, что Влад для меня что-то значит. Влажная и жаркая, я плавно приопускаюсь и приподнимаюсь, чтобы соответствовать его пугающим размерам, – но это не значит, что я прощаю Влада за то, что он со мной сотворил.

– Ты права, – призывно шепчет он, уткнувшись мне в волосы. – Я не заслуживаю прощения. Так накажи меня.

Опираясь ладонями о колени Влада, я присаживаюсь, вбирая его еще глубже. Затем приподнимаюсь на несколько дюймов, наслаждаясь длиной его льдистого гранита, вслед за чем вновь опускаюсь – грубо, свирепым толчком. На этот раз вскрикиваем мы оба.

– Надо бы потише, – смеется он. – Мы ведь как-никак на оживленной улице.

Все так же смеясь, Влад тянется к одному из окон и приоткрывает шторку; снаружи видны каменные здания, горящие фонари и люди, спешащие мимо с зонтиками. Футах в двадцати от нас стоят три дамы, а над ними, защищая от дождя, держит зонт солидный джентльмен. Я отчетливо слышу их слова: женщины обсуждают, в какую лавку им теперь следует отправиться, а мужчина тем временем нетерпеливо оглядывает улицу. Внутри кареты слишком темно, чтобы они могли нас разглядеть, но, будь окно открытым, они бы нас, бесспорно, услышали.

Влад улыбается, уткнувшись мне в затылок.

– Не будем их шокировать, ладно? Всеми теми звуками, которые я способен извлекать из тебя.

Его рука под моей юбкой находит точку соития между нами, и я издаю жадный, полный сладострастия стон (к счастью, приглушенный дождем).

Я подаюсь назад и шепчу ему на ухо:

– Я могу молчать, когда захочу. Ты лучше насчет себя побеспокойся.

Тут я хватаю Влада за колени и приподнимаюсь ровно настолько, чтобы почувствовать острие его пики, после чего резко соскальзываю, быстро и сильно нанизывая себя на его член. Порочная улыбка появляется на моих губах, когда я слышу, как он приглушенно чертыхнулся. Снова и снова я приподнимаюсь на долгий дразнящий промежуток, прежде чем опять соскользнуть на всю длину его ледяного жезла. Я не сдерживаю себя. Двигаюсь в ритме грубом и устойчивом, беспощадном и жестоком в своей напористости, и Влад зарывается лицом в мои волосы, чтобы заглушить свои крики, пока я сладострастно скачу на нем. Тело начинает саднить, но с каждым новым движением я все больше и больше принимаю в себя скипетр Влада.

До нас доносится высокий женский голос:

– Надо бы, наверное, спросить у людей в экипаже. Может, они знают, где находится этот магазин.

В ответ слышен протестующий голос, но к нашему окну уже приближаются шаги. Внутрь, недовольно щурясь в темноту, пробует заглянуть тот самый джентльмен.

– Прошу извинить – здесь кто-то есть? – спрашивает он.

Я замираю, с трудом переводя дыхание и стараясь не издавать звуков.

– Конечно же есть, а вы как думали! – громко и на удивление спокойно, даже со смешком отвечает Влад.

– Извините за беспокойство, но вы, случайно, не знаете, где тут салон мадам Риджуэй? Модистки?

Мужчина продолжает щуриться и наконец сосредоточивается на лице Влада, как будто и не замечая меня.

– Само собой, знаю, – кивает Влад. – Это вон там, на соседней улице, дом с ярко-синей дверью.

– Благодарю вас, сэр!

Мужчина прикасается к полям своей шляпы, и тут внезапно его взгляд встречается с моим. Видя растерянность джентльмена в тот момент, когда до него доходит, что я сижу не напротив Влада, а на Владе, я не могу удержаться от ослепительной улыбки. Он пятится, и даже в темноте видно, как его лицо становится багрово-красным. Он торопливо говорит несколько слов своим дамам и поспешно уводит их прочь.

Мы с Владом смеемся в голос, и в этот момент я почти внушаю себе, что мы с ним всегда оставались такими, как на утесах Уитби, – друзьями, конфидентами, родственными душами. Он слышит эту мою мысль и гладит меня по волосам, прежде чем сделать движение в попытке снять с себя.

– Погоди, я еще не закончила, – цежу я сквозь зубы и закрываю окно, дабы безжалостно завершить начатое.

Я уверена, что прохожие слышат нас даже сквозь стекло, но мне все равно. Я упиваюсь каждым громким стенанием, вырывающимся из моего горла, каждым ответным стоном Влада и, только достигнув удовлетворения, поднимаюсь и возвращаюсь на свое место. Я вся взмокла, тяжело дышу и чувствую себя пресыщенной, однако недовольна собой. Оказывается, использовать кого-то в своих целях, не испытывая при этом эмоций и чувства вины, не так просто, как это пытается представить Влад.

– Я уж и подзабыл, каким очаровательным может быть твое святошество, – произносит он беззаботным тоном. Влад уже привел себя в порядок и выглядит так же подтянуто и безукоризненно, как всегда. – Ты всего лишь удовлетворяла потребности своего тела, Люси. В этом нет ничего постыдного.

– Так, но не совсем, – бросаю я в ответ. – Я удовлетворяла их тобой, и это вызывает у меня стыд.

Влад закатывает глаза и поправляет галстук, а затем трижды стучит в потолок кареты. Кучер не отвечает, но колеса начинают катиться по улице. Мимо проплывают здания, очертания которых размыты дождем и туманом.

– А почему ты оставила ящик? – неожиданно спрашивает Влад.

– Что? Какой ящик?

– Тот самый – с землей, который я поставил в твоем склепе, чтобы ты могла отдыхать так же, как и я. Между прочим, подарок весьма щедрый, если уж говорить начистоту. – Плотно скрестив ноги в узких брюках, он смотрит на меня. – Учитывая, что я привез всего тридцать ящиков, чтобы расставить их по всей Англии. Я хотел быть уверенным, что у меня будет прибежище, куда бы я ни отправился.

– Спасибо. Подарок и в самом деле великодушный, – говорю я в расчете, что именно это Влад и хотел бы услышать. Неспешно наклонившись поправить чулки, я настраиваю свой разум против вторжения в мои мысли. Нельзя, чтобы Влад узнал, что солнце не причиняет мне вреда: этот козырь надо прятать, он мне еще пригодится. – Но я вполне могу обходиться портьерами и занавесками. Пусть даже я и презираю тебя, – добавляю я, зная, что ложь выглядит более убедительной, когда она приправлена правдой, – но не хочу лишать чего-то настолько для тебя ценного.

Влад молчит, и я невольно задаюсь вопросом, уж не переигрываю ли я. Но затем он произносит с неподдельной теплотой:

– Как ты добра ко мне, Люси! Ну надо же, заботишься о моем комфорте и безопасности.

– Будем считать, что так. Потому что на самом деле ты этого совершенно не заслуживаешь, – строптиво отвечаю я.

– Ах, Люси. А ведь я действительно по тебе скучал. Наверное, именно поэтому и навещал ее так часто.

Я поднимаю глаза:

– Ее? Это кого же?

– Да, полагаю, как раз по этой самой причине, – как бы не слыша моих слов, продолжает Влад. – Она сильно на тебя похожа, хотя у меня, признаться, и были сомнения. Ты вроде как смелее и меньше боишься открывать свой разум новым мыслям. Но я начинаю понимать, что и она тоже по-своему храбрая. Это твоя замечательная Мина, – добавляет Влад, и его улыбка становится шире. – Когда мы с ней встретились в последний раз, она так искусно и вежливо от меня увильнула, что...

– Когда вы с ней встретились в последний раз? – повторяю я, и внутри у меня все сжимается.

Влад хмурится:

– Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда меня перебивают.

– Где ты ее видел? – допытываюсь я. – Сомневаюсь, что она приглашала тебя зайти в гости.

Влад пристально смотрит на меня, пока я не замолкаю, сообразив, что иначе ответа не получу.

– Как я уже говорил, Мина похожа на тебя. Она отличается сильным характером и прямодушием, но при этом столь мила, что я никогда не чувствую себя уязвленным. И мне понятно, почему ты так сильно ее любишь, эту румяненькую, сочную Мину Мюррей. То есть Мину Харкер, – картинно поправляется он, улыбаясь. – Ведь она теперь замужем за моим потрясающим молодым адвокатом.

На языке у меня вертится масса вопросов, но я благоразумно помалкиваю, зная, что, если осмелюсь задать их, Влад утаит ответы.

Видя мою сдержанность, он одобрительно кивает.

– Я навещаю ее раз или два в неделю и при этом всегда остаюсь на пороге дома. Мина женщина благовоспитанная и не пригласит меня зайти так поздно вечером, даже когда ее супруг не спит. А жаль. Мне бы хотелось снова увидеть Джонатана.

И без сомнения, подразнить Джонатана своей странной фамильярностью.

Вроде бы все не так уж и страшно. Хотя Мина толком не поняла, отчего я настаивала, чтобы она никогда не впускала в свой дом посторонних людей, однако, несмотря на это, слово свое держит твердо.

– Она вечно стремится поскорее от меня отделаться, – сетует, кривя губы, Влад. – До сих пор не может понять, зачем этот иноземный граф, когда-то столь влюбленный в ее пропащую подругу Люси, навещает ее даже после смерти оной. Хотя, возможно... О! – выдыхает он с высокопарной насмешливостью. – Уж не влюбился ли граф вместо Люси в саму Мину, счастливую в браке женщину? О ужас! Нет, в любом случае было бы неуместно приглашать его в дом – только не в присутствии Джонатана.

– Влад, – говорю я тихо, но твердо, – они ведь ничего тебе не сделали. Оставь их обоих в покое.

– Ну уж нет, – заявляет он таким тоном, словно подшучивает над своенравным ребенком. – Они такие забавные.

Карета останавливается, а Влад спускается с подножки и протягивает мне руку.

– Иди и взгляни сама.

Снаружи хлещет дождь, но теперь холод и сырость не беспокоят меня так сильно, как в бытность мою человеком.

Перед нами обсаженная деревьями улица, гораздо более тихая, чем та, с которой мы недавно свернули. Нас окружают величественные особняки, и когда я смотрю на здание впереди, то узнаю окна, поскольку еще вчера вечером стояла в этом самом зале.

Мы подъехали к дому Мины и Джонатана.

Глава восьмая

– Что мы здесь делаем? – напряженно спрашиваю я, не двигаясь с места, в то время как Влад приближается к особняку, но почему-то не к двери, а к окнам.

Не получив ответа на свой вопрос, я следую за Владом.

Туман вокруг рассеивается, и, заглянув внутрь дома Харкеров, я вижу уже знакомый мне зал: зеленые обои на стенах, вазу с лавандой и зеркало в резной раме, в котором я недавно узрела свое безупречное человеческое отражение. Я уже и забыла, насколько это ужасно – очнувшись от сна, напряженно вглядываться в зеркало, одновременно со страхом и надеждой, и застать там возвращение своей кошмарной, забрызганной кровью тени.

Влад огибает здание сбоку. Мы проходим мимо череды окон, сквозь которые видна просторная, хорошо оборудованная кухня, где, заваривая чай и раскладывая на маленьком блюде пирожные, хлопочет какая-то пожилая женщина с добрым лицом. Рядом с кухней находится столовая: старая, но удобная мебель и красивые картины на стенах.

– Должно быть, они унаследовали этот дом от мистера Хокинса, – рассеянно замечаю я. – Адвоката, который пестовал Джонатана как собственного сына и после смерти оставил ему практику и все свое имущество.

– Твоя подруга и впрямь сделала выгодную партию. Ага! А вот и они.

Влад останавливается перед окном в задней части дома, выходящим в небольшой садик с двумя статуями херувимов.

Я хмурюсь: как бы велико ни было мое желание увидеть Мину, мне не нравится подглядывать исподтишка.

Влад раздраженно вздыхает.

– Они нас не заметят. Я принял к этому меры, – говорит он, когда по щелчку его пальцев поднимается туман.

Видя, что я стою неподвижно, Влад делает еще один нетерпеливый жест, и я чувствую, как мое тело летит к нему сквозь туман, приземляясь перед окном. Я собираюсь возмутиться, поскольку он манипулирует мной, как куклой, но то, что я вижу внутри дома, заставляет немедленно обо всем позабыть.

Гостиная в особняке Мины и Джонатана ярко освещена, а в камине весело пылает огонь, спасающий от холодной и дождливой октябрьской погоды. Над камином висит картина маслом, изображающая реку в сумерках; мебель во всей комнате выдержана в мягких синих и серых тонах, что придает пространству очарование и гармонию. Во всем явно чувствуется рука Мины; бесспорно, далекому от романтики старому холостяку вроде мистера Хокинса никогда бы и в голову не пришло украшать свой лондонский дом, которым он пользовался только во время деловых поездок в столицу, изящными фарфоровыми статуэтками на каминной полке, плюшевыми кремовыми подушками на диванах или горшком с яркой геранью на подоконнике.

Джонатан Харкер сидит в кресле у камина. Вид у него еще более исхудавший и изможденный, чем прежде; на коленях шерстяной плед. Седина стала заметнее, но глаза его ласково сияют, когда он смотрит на свою жену, которая сейчас встает из-за стола в другом углу комнаты.

При виде Мины на глаза у меня наворачиваются слезы. Моя прекрасная подруга одета в белую кружевную блузку с высоким воротом и серо-голубую юбку до пола, а ее волосы пышным узлом собраны на затылке. Когда она поправляет за спиной мужа подушку, в ее ушах поблескивают крохотные жемчужинки. Джонатан берет Мину за руку, супруги переплетают пальцы и о чем-то беседуют, ласково глядя друг на друга.

Я прижимаю кулак к груди, прямо над сердцем, которое больше не бьется, но по-прежнему способно испытывать отчаянную боль. Их взаимная любовь ощутима даже через стекло. Это так же неистребимо, как дыхание: достаточно увидеть, с какой нежностью она заправляет ему за ухо волосы или как он бережно целует ей пальцы. Влад наблюдает за мной, явно наслаждаясь моей болью и ревностью.

– Прекрасная пара, не правда ли? – спрашивает он и страдальчески закатывает глаза. – Немедленно прекрати плакать, Люси. Не потому, что они могут услышать, а потому, что это меня раздражает.

Я игнорирую его, наблюдая, как Мина разговаривает со своим мужем. Они смотрят на пишущую машинку, стоящую посредине письменного стола, на котором бумаг не меньше, чем в кабинете Джонатана, только здесь они разложены аккуратными стопками. Я также замечаю карту, приколотую к стене. Служанка, которую я видела ранее, входит в комнату и, присев в книксене, подает хозяйке чайный поднос. Они обмениваются несколькими словами, после чего пожилая женщина уходит, а Мина начинает разливать чай и нарезать ломтиками викторианский торт.

– Ну просто семейная идиллия. Даже как-то неловко их прерывать, не так ли? Но мне все равно придется это сделать. – Влад наклоняет голову в притворной задумчивости. – Я никогда не видел миссис Харкер ночью, но при свете дня она выглядит прекрасно. Днем она – просто ангельское создание, с волосами цвета солнечного золота и глазами цвета неба. Она так сильно напоминает мне... – Голос Влада звучит мягко и рассеянно, как будто он говорит сам с собой. Я знаю, что ни одна из его жен в замке не подходит под это описание, а потому жду, гадая, кого же он упомянет. Непонятно, должна ли я ревновать. – Что ж, лучше оставить мертвых покоиться с миром, – бормочет он наконец.

Я пристально гляжу на Влада, но тень меланхолии исчезает, и его мужественное лицо вновь расплывается в жестокой улыбке, когда он поворачивается ко мне.

– Хотелось бы узнать, так ли она хороша вблизи, – говорит он. – Ну что, Люси, давай постучим и посмотрим?

У меня внутри все сжимается.

– Что за игру ты затеял? – требовательно спрашиваю я. – Почему прицепился к Мине, когда в Лондоне предостаточно и других женщин?

Влад смеется:

– Как ты, однако, эгоистична. Скорее толкнешь меня в объятия незнакомки, чем позволишь поговорить с женщиной, которую так горячо любишь. Твой эгоизм забавляет меня. Ты всегда заботишься только о себе, как и я сам, – добавляет Влад, нежно трогая меня за подбородок.

Я отстраняюсь:

– Я совсем не такая, как ты. Оставь Мину и Джонатана в покое. Зачем их мучить?

Но он уже направляется к входным дверям, и я в панике спешу следом.

– Если ты будешь заигрывать с Миной и часто ее навещать, – предупреждаю я, прибегая к другой тактике, – они начнут относиться к тебе с подозрением. Тебе следует соблюдать осторожность...

Влад между тем подходит к двери и, подняв медный молоток, с силой ударяет им по дереву. Мои волосы и юбки обдает холодным дыханием тумана, когда дверь открывается и появляется служанка Харкеров. Она, похоже, не видит меня, только одного лишь Влада.

– Здравствуйте, граф, – говорит она удивленно. – Что привело вас сюда?

– Мне ужасно неловко вас беспокоить, миссис Трэйвер, – но...

В мгновение ока Влад полностью преображается. Голос его теперь полон робости и смирения, а в произносимых им словах отчетливо слышен иностранный акцент. Выражение лица кроткое и растерянное, подбородок чуть вздернут, а длинные белые пальцы теребят пуговицы пиджака. Благодаря этим изменениям – выражения лица, речи и осанки – он из холодного, надменного монстра превращается в застенчивого, безобидного джентльмена.

– Я заходил к вам несколько дней назад и, кажется, обронил свой брегет. Карманные часы. Должно быть, они выпали у меня из кармана пальто. Позвольте полюбопытствовать, вы или хозяева не находили их здесь, возле порога вашего дома?

Женщина бросает взгляд вниз, как будто часы могут лежать у нее под ногами.

– Я не видела, сэр, но сейчас спрошу у миссис Харкер. Возможно, она их нашла и спрятала в надежном месте. Вы не подождете минутку здесь?

Служанка скрывается внутри, закрыв за собой дверь, и хотя я знаю, что Мина и Джонатан наверняка предупредили ее, чтобы она никого не впускала, но все равно вздыхаю с облегчением.

Влад, глядя на закрытую дверь, ехидно ухмыляется. Вскоре дверь открывается снова.

– А, миссис Харкер! Добрый вечер!

Голова Мины доходит Владу только до груди, поэтому она вынуждена смотреть на него снизу вверх. Какая привлекательная у нее фигура, мягкая и женственная; вблизи, в тенях вокруг ее глаз и шелушащихся губ, различается печаль. Мина кажется маленькой и хрупкой, но все же во взгляде, который она устремляет на Влада, чувствуются ум и сильный характер.

– Здравствуйте, граф, – произносит она голосом вежливым, но холодным. – Миссис Трэйвер сказала мне, что вы вернулись за своим брегетом. Я нашла его, когда вчера выходила из дома. Вот он. – И Мина демонстрирует ему часы.

Влад прижимает руку к груди в знак облегчения.

– О, слава богу! Это ведь память об отце, одна из самых дорогих моему сердцу вещей. В свое время покойная матушка подарила батюшке этот брегет. Я уж боялся, что он утерян навсегда, этот символ их неугасимой любви. Спасибо, миссис Харкер. Большое вам спасибо.

Его благодарность выглядит настолько убедительно, что даже я была бы одурачена, если бы изначально не знала, что это розыгрыш.

Взгляд Мины смягчается, и, когда она улыбается, каждый дюйм моего тела изнывает по ней. Всего десяток шагов, и я могла бы оказаться в ее объятиях. Мое желание обнять подругу нестерпимо. Я подхожу ближе и протягиваю руки, но касаюсь лишь пустого воздуха. В отчаянии я повторяю попытку, и снова у меня ничего не получается.

– Мина! – молю я дрожащим голосом.

Однако никто из них двоих не обращает на меня никакого внимания.

– Я рада, что сохранила брегет для вас, – говорит Мина Владу.

– Счастлив тот мужчина, который что-то хранит у вас, – отвечает он тихо, но с большим чувством. – Вы необычайно порядочная женщина. Каждый знает, что может многое доверить вашим заботам, даже нечто столь хрупкое и драгоценное, как его собственное сердце.

Улыбка Мины сменяется тревожным изумлением. Заметив, как она насторожилась, Влад смеется и кивает на брегет:

– Я знаю, с моей стороны глупо думать о неодушевленном предмете как о собственном сердце. Но дело в том, что эти часы – частичка истории любви моих дорогих родителей, которые уже, увы, покинули сей мир.

На лице Мины отражается облегчение.

– Понимаю, граф. И сожалею о вашей утрате.

Она протягивает ему брегет. Он медленно обхватывает своими длинными холодными пальцами и часы, и ее руку.

– Спасибо, – бормочет Влад, заглядывая в ее глаза, синие как летнее небо, и с нежностью притягивает ее к себе.

Ошеломленная, Мина спотыкается, и свободная рука Влада тут же оказывается у нее на талии, а ее ладонь упирается в его железную грудь. Он наклоняет к ней голову, в этаком жесте заботы и опеки. Сейчас их лица всего в нескольких дюймах друг от друга, и дыхания обоих сливаются, как недавно у нас с Владом в карете. Воспоминание наплывает на меня, и перед моим мысленным взором отчетливо предстает сцена: женщина, ритмично ерзающая в темноте по мужчине; ее юбки задраны, а лицо в экстазе обращено вверх. Но волосы, ниспадающие ей на спину, не черные, как у меня, а золотистые, словно спелая пшеница, и мужчина прячет улыбающееся лицо в их мягком облаке. «Влад, Влад! – стонет она, а затем протягивает руку к кому-то, сидящему напротив них. Стройная темноволосая женщина нетерпеливо подается вперед, чтобы поцеловать ее в губы. – Ах, Люси!»

«Вы обе могли бы ехать со мной в той карете, – шепчет Влад, и его слова звучат подобно мрачной музыке. Я не знаю, произносит ли он их вслух или они раздаются только у меня в голове, но все мое тело сотрясается от беспокойства и неистового желания. – И вы могли бы обладать друг другом».

Внезапно дверь открывается шире, и появляется Джонатан. На фоне его высокой фигуры Мина кажется совсем маленькой. Джонатан с подозрением смотрит на ладонь своей жены в руке графа.

Транс искушения заканчивается, и я возвращаюсь к порогу Харкеров, чувствуя себя такой же напуганной, какой сейчас выглядит Мина. Влад отпускает ее, и она отступает назад, прижимаясь к Джонатану, который кладет руку ей на плечо, пристально изучая Влада. Я могу легко угадать его мысли: «Зачем пришел этот человек? Что ему нужно от Мины? И где же, где, черт возьми, я видел его раньше?»

После возвращения из далекого карпатского замка он сталкивается с Владом впервые и прежде своего похитителя в таком молодом обличье никогда не видел. Если бы Джонатан только знал, что смотрит в глаза посланцу дьявола, монстру, который способен, не задумываясь, оторвать ему голову! Я хочу закричать, предостеречь Джонатана, но знаю, что они с Миной не увидят и не услышат ничего сквозь туман, которым укрыл меня Влад.

– Мистер Харкер, я полагаю? Очень приятно. – Влад кланяется и демонстрирует золотой брегет. – Я обронил часы прошлым вечером, когда заходил к вашей жене, и она мне их любезно вернула.

Джонатан хранит молчание.

– Конечно, миссис Харкер говорила вам про графа, с которым познакомилась этим летом в Уитби. А также упоминала, – внезапно севшим голосом добавляет Влад, – что я свел там знакомство с дорогой Люси... то есть с покойной мисс Вестенра. Прошу прощения, если сие покажется вам неуместным, но Люси очень много значила для меня... – Он резко отворачивается, словно испытывая невыносимую боль, и его взгляд, в котором мелькает темная злоба, встречается с моим.

– Понимаю. Моя жена тоже переживает из-за отсутствия... из-за утраты Люси... – поправляет себя Джонатан.

Это была просто оговорка, но я вдруг безмерно испугалась: что, если Влад прознает, что я под прикрытием тумана навещала Джонатана и Артура? Тогда, можно не сомневаться, он изыщет способ положить этому конец (как и всему, что дает мне надежду или доставляет удовольствие). Влад никогда прямо не запрещал мне видеться с ними, но я интуитивно чувствую, что должна хранить свои встречи в таком же секрете, как и то обстоятельство, что вампиризм у меня проявляется по-иному, нежели у него самого. Это единственные мои козыри в той запутанной игре, правила которой известны только Владу, и я должна любой ценой сохранить их.

Мина выпрямляется.

– Лорд Годалминг тоже носит траур по Люси, – многозначительно произносит она. – Вы познакомились с ним на том балу в Уитби, граф, когда он еще был мистером Холмвудом.

– Да, припоминаю... – начинает Влад.

– При более удачном стечении обстоятельств он бы сейчас уже был законным супругом Люси, – перебивает она его. Джонатан предостерегающе сжимает плечо жены, но та продолжает: – Так что у него гораздо больше прав на Люси, чем у вас, и явно больше оснований скорбеть о ее смерти. Простите, граф, но вы, похоже, придаете слишком большое значение вашему короткому знакомству с ней.

– Мина, – с тихим упреком произносит Джонатан. – Я уверен, что у графа добрые намерения.

– Как бы то ни было, – продолжает она, сверкая глазами на Влада, – граф, конечно, понимает, что совершенно неуместно навещать нас столь часто. Сэр, я знаю, что вам очень нравилась Люси и вы питали к ней особое уважение, но вы должны смириться со своей потерей сами. Уж извините.

– Нет-нет, миссис Харкер. Это я должен извиниться. Я пришел всего лишь за своими часами, но вижу, что мои визиты вас огорчают и что я здесь не слишком желанный гость.

Тон у Влада сдержанный и вежливый, как и подобает уязвленному и растерянному джентльмену, но в его словах я чувствую скрытую усмешку. Владу нравится, когда ему бросают вызов, и Мина, безусловно, лишь раззадорила его.

Джонатан неловко переминается с ноги на ногу.

– Граф, моя жена вовсе не это имела в виду...

– Напротив, я думаю, она действительно сказала именно то, что хотела. – Влад кланяется. – Я ухожу и более не побеспокою вас своим присутствием. В любом случае я буду реже бывать в Лондоне, поскольку работы по обустройству моего дома завершены. Честь имею.

Он уходит, задев меня плечом, по направлению к улице.

– Дорогая, ты обидела его, – шепчет Джонатан Мине.

– Я знаю, – говорит она несчастным голосом. – Граф, подождите, пожалуйста!

Влад останавливается и оборачивается.

– Извините мою бестактность, и я надеюсь, что в Карфаксе вам будет очень хорошо.

Губы Влада трогает легкая улыбка.

– О, вы помните название моего нового дома?

– Да. – Мина печально улыбается в ответ. – «Карфакс» означает «перекресток». Место, где сходятся четыре дороги. И я также помню, что это в Перфлите. – Она поднимает взгляд на Джонатана и поясняет: – Граф купил участок, прилегающий к дому Джека.

Джонатан замирает. Его взгляд перемещается с нее на Влада, улыбка которого становится шире.

– В Перфлите, – повторяет он. – Участок, прилегающий к дому Джека.

– Что-то не так? – тревожно спрашивает Мина, переводя глаза с одного мужчины на другого.

Джонатан взволнованно потирает лоб:

– Да нет, ничего. Какое странное совпадение...

– Совпадение? – Мина озадаченно хмурится.

«Ну вот и все, – думаю я, чувствуя, как мои ладони становятся влажными от страха и предвкушения. – Прямо сейчас они поймут».

Но Влад держится вполне непринужденно и естественно.

– В каком-то смысле я действительно нахожусь на перепутье. Но думаю, что для меня пришло время выбрать дальнейший путь. – Он смотрит на свои часы, а затем опять на Харкеров. Его голос слегка дрожит. – Я желаю вам обоим всяческого счастья. Ваша любовь вдохновляет, и я буду размышлять о ней в наиболее мрачные часы своего одиночества.

Влад уже понял, что у Мины мягкое сердце, гораздо мягче, чем у меня, и сейчас пытается ее растрогать. И преуспевает: она делает шаг вперед и снова протягивает ему руку.

– Горе сделало меня резкой, – мягко произносит Мина. – Мне жаль, граф, что я причинила вам боль, когда вы всего лишь хотели быть другом.

– Вы не способны причинить кому-либо боль. Я знаю это. – Его голос звучит мучительно нежно, и я поражена, увидев, что глаза Влада блестят от слез, потому как при мне он еще не плакал никогда.

Прежде чем выпустить руку Мины, Влад большим пальцем, незаметно для Джонатана, поглаживает ее. Именно так он однажды соблазнил меня – добрыми словами и тонкими жестами любви и заботы.

Мина застывает на месте, ее рука замирает в воздухе, а Влад, пробормотав «Прощайте», отворачивается и спешит обратно к своей карете, как человек, который изо всех сил пытается скрыть слезы.

Смятение в затуманенном взоре Мины не на шутку пугает. Я встаю перед ней, желая, чтобы подруга меня увидела, услышала или уж хотя бы почувствовала.

– Мина, пожалуйста, – умоляю я, – не поддавайся на его уловки!

Но она отворачивается, ничего не замечая.

– Что граф тебе сказал? – спрашивает Джонатан по пути в дом.

– Я и впрямь понапрасну обидела хорошего человека. Просто... – Дверь закрывается, обрывая ее слова.

Я стою, как брошенная под дождем собака, глубоко несчастная из-за того, что не могу больше видеть лицо Мины и слышать ее голос.

– Что ж, я, конечно, поступил абсолютно правильно, заставив тебя замолчать, – холодно говорит Влад. Я поворачиваюсь и вижу его позади себя в тумане. Его пристальный взгляд подобен арктическому морю. – Кажется, я просил тебя никогда меня не разоблачать. И вот пожалуйста, ты пытаешься настроить миссис Харкер против меня и испортить мне все развлечение.

– Развлечение? – вскидываюсь я. – Она, между прочим, женщина! Живой человек, а не игрушка!

– А вот тут ты ошибаешься. Вы все обыкновенные игрушки. Не ревнуй, Люси. В карете я был в твоем полном распоряжении, но иногда мы должны делиться. Я, кажется, вполне ясно выразился.

В мгновение ока Влад сокращает расстояние между нами, и теперь моя рука оказывается в его ледяной хватке. Я вздрагиваю, когда он сжимает ее и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

– Я мог бы овладевать вами обеими в любое время, когда мне вздумается. Тебе бы этого хотелось, Люси? Провести вечность с Миной?

За его шутливым тоном чувствуется серьезность намерений. Я уже догадалась об этом по тому, как он смотрел на нее. В конце концов, когда-то и я сама была объектом его одержимости. Влад всегда интересовался Миной. Нет, она не краснеющая недотрога, готовая упасть в обморок в его объятиях, и никогда ею не была. Но Мина любит одного-единственного мужчину и никогда не выйдет за рамки своего брака и всего того, что ожидает от нее общество. По крайней мере, по своей воле. Конечно, такое препятствие способно заинтриговать Влада – я видела подтверждения этому в прошлом, когда мои отказы лишь подстегивали его и было понятно, что, отталкивая Влада, я лишь еще сильнее разжигаю в нем пыл. Но я никогда не думала, что его влечение к Мине – нечто большее, чем просто мимолетное увлечение красивой недосягаемой женщиной.

Теперь я знаю, что Влад собирается обратить и ее тоже – или, по крайней мере, вкусить ее крови, как он это сделал с моей.

– Они сложат отдельные фрагменты воедино, – говорю я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как страх льдистой спиралью скручивает мне живот. – Непременно узнают, что это ты был в горах, ты пытал Джонатана и заключил его в тюрьму, ты обманул и убил меня. Они все выяснят, можешь не сомневаться.

Влад не произносит в ответ ни слова, но выражение его лица само по себе достаточно красноречиво. От подобного откровения я пячусь назад, у меня кружится голова. Все это – часть его увеселения: растущее влечение к Мине, ее нежелание ему поддаваться, его неуклонное стремление к ней. Влад совершенно не беспокоится о том, что его слишком частые визиты сочтут подозрительными, поскольку знает, что мои друзья поймут, кто и что он такое. Ибо с людьми так происходит всегда.

Влад вечно в бегах, постоянно переезжает из одной страны в другую. Однажды он пристыдил меня за то, что я не предвидела, что его кочевое существование станет недостатком бессмертия. Влада совершенно не пугает, что Мина, Джонатан и доктор Ван Хелсинг преуспеют в своем расследовании. Напротив, он даже хочет, чтобы это у них получилось. Его развлекает эта дразнящая игра в кошки-мышки, в которой он поочередно меняется ролями со своими охотниками и бросает себе вызов, задавшись целью осквернить Мину. Влад уверен, что победит, что иначе и быть не может.

От подобного эгоизма и самомнения у меня захватывает дух.

– Ну конечно, – вскипаю я, – чего еще, кроме непомерной жадности и высокомерия, можно ожидать от того, кто обладает вечной жизнью? Для тебя ведь нет ничего святого. Все, что слетает с твоих губ, – гнусная ложь.

– Жаль, что Мина не ходит во сне. Гораздо проще поймать птицу, которая расправит свои темные крылья, как это сделала ты, чем выманить горлицу из гнезда. Но это не важно. На сей раз я применю другую тактику. Чем сложнее, тем интереснее, – объявляет он тихим, преисполненным какого-то ядовитого восторга голосом. – Так или иначе, Мина будет моей... Но мне не следует говорить этого тебе, не так ли?

– Не смей даже подходить к ней! – кричу я. – Я найду тебя, Влад! Я остановлю тебя! Я предупрежу их! И сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить Мину! – Мои слова обрываются, превратившись в жалкий писк, когда он хватает меня за руку, сжимая так, что хрустит кость, а на глаза наворачиваются слезы.

– Тебе не разоблачить меня никогда. Я принял меры, чтобы ты не смогла этого сделать, но вот тебе маленькое напоминание, моя дорогая.

Влад усиливает хватку, и кость снова хрустит, на этот раз еще громче. Я падаю на колени, рыдая от боли. Понятно, что моя сломанная рука заживет почти сразу, но вот воспоминания так скоро не исчезнут.

– Мои планы будут осуществляться по моему велению, а никак не по твоему. И не вздумай опекать Мину. Если вмешаешься, то почувствуешь боль в тысячу раз сильнее, чем эта. Ты меня слышишь, Люси?

Влад с отвращением отбрасывает мою руку, и я, плача, судорожно хватаю ее другой. Не услышав ответа, он пихает меня в бок носком ботинка.

– Ты слышишь меня? – снова спрашивает Влад, и каждое его слово – капля яда.

– Да, слышу, – с трудом цежу я.

– Ничего, совсем уже скоро ты будешь надежно заперта в далеком замке.

Влад еще раз тычет меня ботинком в ребра и уходит, забирается в свою карету. Она уезжает без меня, растворяясь в густом тумане.

А потом меня утягивает обратно на паром, и подо мною вновь колышутся воды Ла-Манша.

Глава девятая

Позже тем вечером я стою на палубе, уставившись в пустоту, и мою вуаль треплет холодный, промозглый ветер. Под его ледяными порывами большинство пассажиров сразу после ужина разошлись по каютам, и тут, наверху, почти ни души – разве что один или двое смельчаков вышли, чтобы сделать пару глотков свежего воздуха, и тут же поспешили обратно.

– Люси, ты здесь? Я уж думала, что ты не придешь, – произносит тихий, с теплой искоркой голос.

Нелл шагает ко мне, кутаясь от холода в густые меха, хотя блеск сапфиров все же различим на ее молочной шее.

Мне больно на нее смотреть – так она напоминает мне Мину, особенно в тени, – и, возможно, именно поэтому мой голос звучит холоднее, чем я сама того хотела:

– А где же Чарльз? Я думала, он будет сопровождать тебя, как надзиратель.

Нелл приподнимает бровь.

– Муж не разделяет моего энтузиазма насчет прогулки перед сном. Конечно, я забыла упомянуть, что ко мне присоединишься ты. Ты опасаешься, что Чарльз может приревновать?

– Он это уже делает.

Я снова поворачиваюсь к беспокойным гривастым волнам. Паром раскачивается, как будто он не более чем игрушка, запущенная детской рукой, и, хотя многих пассажиров от этого движения тошнит, ни на Нелл, ни на меня качка не действует.

– Чарльз вряд ли может этого избежать, когда ты так явно ищешь моего общества.

Нелл уже совсем рядом – рукой подать. Она облокачивается на поручень, и ветер доносит до меня аромат клематиса.

– Не забывай, ты первая начала, спровоцировала наше знакомство, – беззаботно говорит Нелл. – Когда ты бросила на меня взгляд через окно нашего купе в поезде, в нем чувствовался такой огонь, такая решимость! Ну и вид у тебя был – как будто ты сейчас выломаешь перед собою дверь.

– Это лишь потому, что я приняла тебя за Мину.

– Какая ты сегодня отчужденная, – насмешливо замечает Нелл. – Неужто даже не поднимешь ради меня свою вуаль? Не знай я тебя чуточку лучше, я бы решила, что ты пытаешься возвести между нами стену.

– Я пытаюсь уберечь тебя от неприятностей.

– Я всего лишь хочу узнать тебя получше, Люси. Это ведь не преступление – заводить новых друзей?

Я стискиваю зубы, вновь с горечью вспоминая слова Артура: «Давай пока останемся просто друзьями». И уточняю:

– То есть ты ищешь только моей дружбы?

– Ну а чего же еще?

Нелл приподнимает подбородок, так что свет лампы падает ей на шею. Я узнаю в ней опытную кокетку, поскольку и сама не раз прибегала к этому приему на балах. Но вот она вздрагивает и плотнее закутывается в меха.

– Пойдем-ка лучше погуляем, Люси. Пройдемся по палубе? Здесь холодно, как в объятиях смерти... Боже мой, как поэтично! Обязательно занесу это в свой дневник, когда буду описывать все жуткие подробности нашей встречи.

– Ты ведешь дневник? – спрашиваю я, когда мы проходим мимо смотанных в бухту канатов и груды резиновых спасательных жилетов.

Мимо, вежливо приподняв фуражку, спешит член экипажа.

– Да. Я частенько думаю, что, если бы мне удалось каким-то образом избежать капкана брака, я бы работала в газете. Неужели ты не видишь во мне бесстрашного репортера? Люси, ты меня встряхнула. Ты, никак, сильно удивлена? Женщины тоже, знаешь ли, способны быть репортерами...

– Я удивлена, но совсем по иной причине. Просто... Моя подруга Мина тоже много лет вела дневник, потому что в глубине души тоже мечтала стать репортером.

– Я положительно должна как-нибудь познакомиться с этой твоей Миной, – бойко тараторит Нелл. – Мы с ней похожи, как два пенни.

Я сглатываю, превозмогая ком в горле.

– Ну, если только в мелочах, а вообще-то, вы очень разные.

– Расскажи мне о ней побольше.

Мы доходим до конца палубы и идем обратно по другой стороне. В какой-то момент мы проходим мимо мужчины и женщины, которые, крепко обнявшись, самозабвенно о чем-то беседуют, не обращая внимания ни на нас, ни на холод. От этой парочки веет такой влюбленностью, что я вынуждена отвернуться, испытывая боль при виде их простой человеческой радости.

– Мина была важна для меня, словно воздух, – признаюсь я. – Все мои трагедии и триумфы она воспринимала как свои собственные, была моей сестрой, подругой и наперсницей. Она знала и любила меня больше, чем кто-либо в этом мире... даже если порой и не вполне меня понимала.

– Отчего же ты говоришь об этом в прошедшем времени? – спрашивает Нелл и, не дождавшись ответа, принимается болтать сама: – А моей Миной была одноклассница по имени Эви Браун. На ее свадьбе я была подружкой невесты. И не просто подружкой, а свидетельницей – о, как же сестрицы Эви меня за это возненавидели! Но больше всех меня любит и понимает Эдвард, мой старший брат. Он живет в Бостоне и счастливо женат на своей работе.

– А чем он занимается?

– Смертью, – театральным шепотом произносит Нелл, и глаза ее загадочно блестят.

Я изумленно поднимаю брови:

– В смысле, твой брат – наемный убийца?

– Нет, Эдвард врач. Преподает в медицинском институте и проводит эксперименты на трупах. Увы, пока ничего захватывающего вроде создания современного Прометея или хотя бы Франкенштейна! Скорее, он изучает процесс разложения и то, что происходит с телом после смерти. Ночи напролет проводит в темной лаборатории, распиливая и потроша покойников и пытаясь раскрыть секрет вечной жизни.

Я не могу сдержать иронической улыбки оттого, что Нелл завела со мной речь на такую тему.

– И как продвигаются поиски ключа к бессмертию?

– Пока он не снискал ничего, кроме подтрунивания со стороны своих коллег. Они все считают его чокнутым. Но Эд – гений, а гений не может рассчитывать на то, что найдет понимание в массах.

– Ты им восхищаешься. Это слышно по твоему голосу.

Нелл пожимает плечами:

– Мой брат – блестящий специалист и первопроходец в своей области. Требуется огромное мужество, чтобы обсуждать столь неприятную тему, да еще и смотреть в лицо смерти так, как это делает он.

Она говорит все это так непринужденно, что я уверена: Люси-человеку было бы трудновато сойтись с этой необычной молодой американкой. Но Люси-вампир как-то пытается. Мы останавливаемся у перил, и Нелл смотрит на меня долгим, напряженным взглядом.

– Кстати, ты совсем не выглядишь напуганной или обеспокоенной смертью, – роняю я.

– А с чего мне бояться? Все мы, так или иначе, однажды умрем.

Медленно, не спеша, Нелл подходит ближе. Тепло и благоухание ее тела ощутимы в ледяном воздухе. Пятачок, где мы стоим, втиснутый между пятнами света от ламп, утопает в тени, и мне видны только соблазнительные части ее лица: длинные трепещущие ресницы, кончик вздернутого носа, ямочка на щеке.

– Я бы не стала столь легкомысленно рассуждать о смерти ни с кем, кроме тебя, Люси. Люди подумали бы, что я такая же сумасшедшая, как Эд, но я чувствую, что ты меня поймешь. Мы с тобой обе не прячемся от неприятной правды, верно?

«Родственные души» – слышу я голос Влада, эхом отдающийся в моей голове.

Я пытаюсь вытолкнуть его, но не тут-то было: он липнет как смола, пачкая грани моего сознания.

И тогда я делаю единственное, что могу, дабы избавиться от него.

Я приподнимаю вуаль и оглядываю прекрасное лицо Нелл – одновременно чужое и такое знакомое, – а затем наклоняюсь и целую ее. Чувствуется, что ее рот готов к поцелую, а губы сладостны как мед, и они вожделенно сливаются с моими. Аромат духов, смешанный с запахом ее крови, напоминающий гвоздику и бурлящий от желания ко мне, просто ошеломляет. Ее язык нежно снует по моей нижней губе, и я внутренне ахаю, когда у меня внезапно, пронзая десны, обнажаются клыки. Я отталкиваю Нелл с такой силой, что она натыкается на перила и вскрикивает от боли и изумления.

– Мы не можем этого делать, – судорожно дыша, с трудом произношу я. – Возвращайся к своему мужу и забудь про меня.

Обиженная и рассерженная, Нелл укоризненно смотрит на меня, а ее кровь так и вопит от бурных эмоций. Я зажимаю уши руками, словно это может каким-то образом угасить мой неутоленный голод. Сгорая от голода, я сейчас буквально на волоске от того, чтобы схватить Нелл, притиснуть к себе и узнать, такая ли у нее кровь на вкус, как и на запах. Она – птица, попавшая в мои сети, душераздирающе хрупкая, и ее так легко уничтожить. Она – средство для достижения цели, ответ на вопрос, одноразовая версия Мины, которую я могла бы использовать для насыщения своей похоти, а затем выбросить. Я тяжело дышу, пытаясь успокоиться, в то время как Нелл возмущенно кричит:

– Да как ты смеешь играть со мной! Ты трусиха, Люси Вестенра! Ты так боишься обрести счастье, что готова отпихнуть его обеими руками!

– Какое у нас может быть счастье? – охрипшим голосом спрашиваю я. Вкус собственной крови, стекающей с моих клыков, только усиливает аппетит. – Ты замужем, а я совершенно посторонний тебе человек.

– Вообще-то, это ты сейчас первая поцеловала меня! Ты хочешь меня так же сильно, как и я тебя!

Я сгибаюсь, тяжело дыша. Я так долго – слишком долго – не вкушала человеческой крови и сейчас вынуждена всеми силами, которые во мне есть, бороться со своим инстинктом убивать. А Нелл между тем все ближе. Она приближается к вратам ада и даже не подозревает об этом.

– Стой на месте! – хрипло велю я, и голос мой срывается от отчаяния. – Не смей подходить ко мне, Нелл!

– Наш брак с Чарльзом – фикция, – с горечью говорит она. – За короткое время, проведенное вместе с тобой, я пережила и ощутила больше, чем когда-либо чувствовала с ним. Ах, Люси, если бы ты меня только пальцем поманила, я бы сломя голову кинулась к тебе.

Шум ее крови замедляется, но мою кожу по-прежнему покалывает от желания. Я жажду, чтобы Нелл прижалась ко мне, беспомощная и слабая от вожделения, в то время как я прильну своим порочным ртом к ее горлу. Мои руки сжимаются в кулаки, ногти с силой впиваются в ладони.

– Но ты должна сама решить, чего хочешь. Если...

– Уходи, Нелл! Пожалуйста, оставь меня, – умоляю я, чувствуя, что если еще секунду буду вдыхать ее запах, то случится непоправимое.

К счастью, мой приказ возымел действие. Аромат клематиса и гвоздики затихает, а ее шаги удаляются...

Буквально в следующую минуту в нос мне ударяет запах чужой крови, более резкий и терпкий, чем у Нелл, с оттенками меди и амбры.

– Мисс, с вами все в порядке?

Я, по-прежнему согнувшись пополам, тяжело и мучительно дышу. Я чувствую на своем плече сильную руку, и какой-то мужчина втягивает меня в круг света в нескольких футах от перил. От него пахнет мылом и потом, и когда я на него смотрю, то узнаю члена экипажа, который чуть раньше проходил мимо нас с Нелл. Моряк молод – на вид ему нет еще и тридцати, – а на подбородке и шее темная щетина, под которой пульсирует большая синеватая вена. Спотыкаясь, я подаюсь вперед, слабая от неутоленного голода, и, когда его руки машинально обхватывают меня, думаю о Владе, овладевшем мною в сумраке кареты, об Артуре, заключающем меня в страстные объятия, и о Нелл – она очень похожа на Мину, но ни с одной из них мне так и не удалось полностью сблизиться.

– Нет, я не могу этого сделать, – неслышно шепчу я.

– Я могу вам чем-то помочь, мисс? – Взгляд матроса перемещается на мою руку без перчатки, прижатую к его груди; на пальце поблескивает перстень Влада. – То есть, прошу прощения, мадам.

«Вампиру нужна кровь, – нашептывает Влад. – Ты подобна человеку, который неразумно топит себя, лишая воздуха, хотя не может без него жить».

– Прекрати, – со стоном прошу я, и матрос недоуменно хмурится.

«Люси, подкормись, – говорит Влад, и в голосе его чувствуется ухмылка. – Я даю тебе свое разрешение».

Это приказ, который я при всем желании не могу игнорировать. Поэтому я выпрямляюсь в объятиях мужчины и нагнетаю туман – тонкая дымчатая струйка окутывает ему лицо, в то время как я говорю нежно и тихо:

– У меня какая-то слабость, – и наклоняю голову туда, где ровно стучит его сердце.

– Не волнуйтесь, мадам, – бормочет матрос, запинаясь от волнения, словно не может поверить в свою удачу. Полагаю, нечасто молодые красивые женщины падают в обморок прямо ему на грудь, да еще и туман застилает парню разум, превращая все в яркий сон. Безусловно, для моряка это будет незабываемый день. Уж я об этом позабочусь.

«Люси, подкормись», – снова шепчет Влад.

Одним быстрым и мощным движением я оттаскиваю молодого человека в тень и вонзаю клыки во вздувшуюся вену на его горле. Кровь льется мне в рот, словно нектар, источая пар в ночном воздухе, и матрос вожделенно стонет, а я наконец испытываю невероятное облегчение. Мои губы целуют его шершавую шею, пока я сосу кровь; по всему телу разливается блаженное тепло, и я аж трепещу от наслаждения. Я могла бы выцедить каждую каплю, которую бедняга может предложить. Осушить его досуха.

«Нет, – думаю я. – Я не убью его. Я не должна».

Всякий раз, когда я кусала человека в прошлом, мне не удавалось остановиться, пока не высосу из него всю кровь без остатка. Однако сейчас в холодном воздухе и грохоте волн есть нечто такое, что проясняет мне голову и не дает потерять самообладание; в результате через минуту-другую я нахожу в себе силы вырвать клыки из горла жертвы. Нет, я еще не насытилась полностью, но уже более или менее утолила голод, а матрос, к счастью, до сих пор жив, хотя уже и начинает засыпать.

Он вдвое крупнее меня, но я легко поднимаю его и прислоняю к дверному косяку.

– Приляг где-нибудь в тепле, – шепчу я ему на ухо. – Я не дам тебе умереть здесь.

Оглушенный и снулый, моряк, пошатываясь, уходит, чтобы отоспаться. Я прочищаю рот и растворяюсь в холодной темноте, с облегчением глядя на невидимый горизонт. Я сделала это. Сумела воспротивиться убийству.

Этот человек полностью восстановится, даже если и будет некоторое время страдать от усталости, растерянности и жажды; когда-то я сама все это на себе испытала. Если он встретится мне на пути, то отведет глаза, стыдясь своего пугающего эротического сна, и выдумает историю, объясняющую его странные раны, – быть может, объяснит их укусами крыс или клопов. И все же меня донимает беспокойство, поскольку я знаю, кто охотится за мной – и кто будет сильней всего заинтригован, если услышит вдруг о таинственном недуге, поразившем моряка.

Почти бессознательно мои руки приподнимают туман, затягивая огни парома. Ван Хелсинг знает, что я направляюсь в Кале, но, по крайней мере, я смогу помешать ему захватить наше судно врасплох, как какому-нибудь безжалостному пирату. Когда я заканчиваю, то чувствую себя такой же опустошенной, как если бы была жертвой, а не вампиром, хотя теперь во мне бушует иной вид голода. В голове одно за другим проносятся воспоминания: о том, как я совсем недавно скакала на Владе в карете (как бы я себя за это ни ненавидела, однако, чего скрывать, получила удовольствие), и о том, как я лежала в постели с Артуром или целовалась в тот памятный день с Миной. Томная боль желания охватывает меня, когда я, спотыкаясь, добираюсь до своей каюты – и обнаруживаю, что коридор возле нее не пуст.

Между своей дверью и моей, словно бы в некоем извращенном чистилище, напрягшись в ожидании всем телом, стоит Нелл Райт-Дэвис. Заслышав мои шаги, она оборачивается, всхлипывает и чуть слышно выдыхает:

– Люси... – Каждый слог моего имени пропитан тоской.

И тут мы сплетаемся губами, языками и зубами, целуясь так, словно изголодались друг по другу, и, заключая друг друга в крепкие объятия, сливаемся воедино.

– Нам нельзя этого делать, – бормочу я. – Не здесь, не сейчас... Твой муж...

– Да ну его к чертям!

Нелл стискивает меня так, что наши зубы стучат друг о друга, и в ее поцелуе я ощущаю привкус соли и железа. В ее крови чувствуются нотки согретых солнцем фруктов, каждая частичка которых вкусна так, как я и мечтала, и я мысленно благодарю высшие силы за то, что утолила свой голод посредством матроса. Теперь я могу просто наслаждаться каждой каплей, которую медленно высасываю из ее рассеченной губы. Мне не нужно превращаться в вампира, чтобы Нелл полностью оказалась в моей власти. Я хочу, чтобы она распростерлась передо мною и отдала мне все – стала для меня всем.

– Люси, – снова стонет она, когда я заталкиваю ее в свою каюту и запираю дверь.

Мы возимся друг с другом в темноте, покуда я освобождаю ее от одежды, как подарок от обертки. Я целую ее обнаженное плечо и, когда она запрокидывает голову, замечаю в зеркале свое отражение, мрачное и жуткое. Быстрым движением я набрасываю на него шаль.

«Зеркалу незачем видеть, чем мы тут занимаемся», – думаю я, укладывая Нелл на узкое ложе кровати и нежным движением разводя ей ноги.

– Люси, – взывает она, чуть не плача, когда я опускаюсь на колени и склоняю над ней голову, а мой порочный ненасытный рот вновь берет то, чего жаждет.

Снаружи паром окутывает туманом, словно свадебной фатой... или погребальным саваном.

Глава десятая

– Ну надо же, опять задержка, – сообщает баронесса, печально глядя в окно. – Даже капитан, кажется, не в духе. При нормальной погоде мы добрались бы до Кале за пять часов, а тут уже двое суток тащимся!

– Таков удел моряка, – пожимаю я плечами. – Капитан ведь не мог предвидеть этот шторм.

– Да вдобавок еще туман! Я удивляюсь, что команда вообще хоть что-то видит.

Мы с моей подругой баронессой обедаем в ресторане, хотя никто из нас особого голода не испытывает. Паром всю ночь полз со скоростью улитки, а нынче утром капитан объявил, что из-за плохой видимости в Кале мы прибудем только завтра. Многие пассажиры зароптали, но я вздохнула с облегчением, зная, что теперь Ван Хелсингу будет сложнее найти меня.

«Возвращайся в Лондон, – мысленно увещеваю я доктора. – Брось гоняться за мной, а лучше защищай Джонатана и Мину».

Я слышала, как капитан, объяснив пассажирам насчет задержки, пробормотал одному из вахтенных: «Меня смущает этот туман. Ну не странно ли, что он закрывает корму только нашего судна и ни одного из тех, что проплывали мимо? Как будто туман преследует исключительно нас...»

– А вот вы, Люси, мне кажется, нисколько не переживаете, – говорит баронесса, прерывая мои размышления. Она изучает меня, потягивая из чашки горячий чай. – Смею ли я предположить, что вы вполне довольны?

– Вы же знаете, куда и зачем я направляюсь. Попасть в плен я всегда успею.

– Миссис Райт-Дэвис, похоже, тоже рада провести лишний день на борту парома, – с улыбкой замечает баронесса, но быстро вновь становится серьезной. – Я предупреждала вас, Люси: не надо играть с огнем. С другой стороны, признаться, не могу за вас не порадоваться. В жизни так мало счастья, что не стоит его упускать, когда оно появляется. Я бы на вашем месте поступила точно так же.

Я внимательно разглядываю ее: морщинки вокруг глаз, свидетельствующие о том, что раньше моя собеседница любила посмеяться, печально опущенные уголки губ и пряди седых волос, обрамляющих лицо. Как быстро она завоевала мое расположение, эта пожилая леди, которая видит меня такой, какая я есть, но нисколько не осуждает!

Мимо нашего столика, негромко, но встревоженно о чем-то переговариваясь, проходят двое моряков, и она шепчет:

– Должно быть, они обеспокоены задержкой.

– И особенно загадочной болезнью одного из членов экипажа, – отвечаю я, ибо мой острый слух улавливает слова, которые моя подруга не может разобрать. Я со стыдом опускаю взгляд на свои руки, которым суждено вечно оставаться молодыми, и признаюсь: – Вчера вечером я подкормилась. Выпила у матроса совсем немного крови, но он все еще болен и лежит в постели. Это, увы, неизбежно: моя натура берет свое. И, честно говоря, я удивляюсь: как вас не отпугивает подобное чудовище, монстр вроде меня? Нелл, по крайней мере, понятия не имеет о моей истинной природе...

Баронесса укоризненно смотрит на меня:

– Ну-ну, милая, не наговаривайте на себя. Какое же вы чудовище? У вас по-прежнему есть сердце, бьется оно или нет. Вы с чувством отзываетесь о тех, кого любите, и ощущаете вину перед теми, кому причинили боль. Монстры не испытывают ни любви, ни сожаления. – Она накрывает мою руку своей хрупкой, как пергаментная бумага, ладонью. – Вы сделали выбор, сами того не осознавая, и теперь уже ничего не попишешь. Вы не можете повернуть время вспять, отменить свои поступки или вернуть жизни, которые отняли.

– Так что же мне делать? – тихо спрашиваю я.

– Смотреть в будущее, доченька. Вы не возражаете, если я буду вас так называть? У меня, понимаете ли, никогда не было дочери.

И баронесса почти застенчиво улыбается, а в глазах ее при этом читается такая нежность и понимание, что я готова расплакаться. Кажется, словно бы дух моей покойной матери каким-то образом нашел новое пристанище в этой женщине, которую она при жизни никогда даже не встречала.

– Разумеется, не возражаю. Мне и самой бы очень этого хотелось, – искренне отвечаю я, вытирая щеку. – И вы правы: ничего изменить нельзя. Я должна смотреть не в прошлое, а в будущее и научиться выживать, никого больше не убивая. Я должна попытаться.

– Хонг и Табиса ненавидели свое существование, – говорит баронесса. – Я знала это уже в детстве. И все-таки они решились извлечь из этого максимум пользы и жить так, чтобы свести на нет все причиненное ими в прошлом зло.

Я думаю о Владе, который ведет беспокойную жизнь, постоянно находясь в странствиях. Несмотря на то что он располагает неограниченным временем и абсолютной свободой, однако до сих пор так все еще и не обрел смысла в бессмертии. Меня пугает перспектива столь пустого, одинокого существования, когда ты вечно за кем-то гоняешься или от кого-то убегаешь. Я с ужасом думаю о грядущей вечности.

– Я горю желанием повстречаться с этими женщинами. Уверена, они мне помогут. Я не хочу растрачивать новую жизнь впустую, но научусь принимать ее и жить подобно Хонг и Табисе, чтобы тоже удостоиться вашей похвалы.

– Не сомневаюсь, Люси, что так оно и будет, – кивает баронесса. – Бог свидетель, как я вам сочувствую. Если бы в двадцатилетнем возрасте мне выпал такой же шанс, как и вам, я бы, пожалуй, и сама поддалась искушению.

– Иногда мне странно думать, что я никогда не состарюсь, как вы. Это кажется чем-то неправильным. Несправедливым.

Моя собеседница смеется:

– А вот я, представьте, довольна, что смертна. Прелесть жизни в том-то и состоит, что я знаю: однажды настанет последний день, и это наполняет смыслом каждый отведенный мне час. Будь я в добром здравии, как вы, лишний век стал бы для меня благом. Ну, да что зря говорить: я вполне готова уйти, когда придет мое время.

В висках у меня пульсирует головная боль. Суп кажется абсолютно безвкусным, особенно после вчерашнего разговения человеческой кровью. Сегодня на рассвете я тайком прокралась на кухню, чтобы стащить несколько сырых стейков, при одной мысли о которых у меня приятно покалывает в деснах.

– Прошу меня извинить, – говорю я, поднимаясь со своего места. – Бессмертный монстр вынужден вас покинуть.

– Никакой вы не монстр и не чудовище, – тихо поправляет меня баронесса. – Прошу запомнить.

Она произносит это совершенно искренне, но когда я попадаю в объятия нетерпеливо ждущего меня тумана и возвращаюсь в свою каюту к сочащимся кровью стейкам, то понимаю: для меня нет слова более уместного, чем «монстр». Потому что, насыщаясь, я смакую память о соли и железе на своем языке прошлой ночью, о теплой коже человеческого горла и венах, лопнувших под моими зубами. Так что, чего уж греха таить, я самый что ни на есть настоящий монстр.

Позже тем вечером, в полумраке своей каюты, я спрашиваю у Нелл:

– Ты хотела бы жить вечно?

Нелл поворачивает на подушке голову; веки у нее отяжелели, а лицо раскраснелось от наших совместных усилий. Облако ее золотистых волос окутывает нас, словно свет в темноте.

– Откуда вдруг такой странный вопрос? Ну, наверное, все зависит от того, как провести эту пресловутую вечность. Если бы я могла всегда оставаться молодой, ослепительно красивой и не расставаться с тобой, то, пожалуй, да. Почему бы и не пожить вечно?

– А тебе это не наскучит, через несколько столетий?

Нелл придвигается ко мне еще ближе, и ее упруго-мягкие груди прижимаются к моей руке.

– Разве может надоесть быть молодой, привлекательной и безумно влюбленной? Да никогда!

– Допустим. Но чем бы еще ты тогда занималась? – упорствую я. – Располагая неограниченным количеством времени?

– Ты говоришь так серьезно, Люси, даже мрачно. Ты и правда думаешь, что мы не нашли бы чем заняться? Мы покупали бы красивую одежду, ели вкусную еду, путешествовали по всему миру. И поверь, – с чувственной хрипотцой добавляет она, целуя меня в шею, – уж я бы постаралась, чтобы со мной ты никогда не заскучала.

Я отворачиваюсь, размышляя, зачем завязала эту глупую интрижку. Чего я надеюсь таким образом добиться? Доказать себе самой, что я все еще в достаточной степени человек, чтобы испытывать желание? Просто отвлечься и расслабиться? Или, быть может, хоть как-то утешиться, ненадолго обретя ту версию Мины, которой все-таки могу овладеть?

– Ты мною недовольна, – резонно замечает Нелл, наблюдая за мной. – Мой ответ тебя не устроил. Ну посмотри на меня, Люси. Что я сказала не так? Я всего лишь хотела быть с тобой откровенной.

Я молча смотрю ей в лицо, так похожее на лицо Мины. Моя дорогая подруга ответила бы совсем иначе. Уж она бы сперва всерьез подумала. И поклялась бы провести вечность в добрых деяниях, борясь с голодом и прочими напастями, разделяя беды и огорчения других, а не ведя расточительное, фривольное существование. Мина сделала бы ставку на то, чтобы приносить людям пользу, она не такая эгоистка, как Нелл. Я, вообще-то, не слишком склонна к самоанализу, однако невольно задаюсь вопросом: вот я сейчас осуждаю Нелл, а не считали ли прежде окружающие и меня саму такой же, как она, пустоголовой, тщеславной кокеткой, жадной до внимания и удовольствий?

Моя любовница усаживается на кровати, простыня соскальзывает с ее обнаженного тела.

– Ты злишься на меня, Люси. Хорошо, какие бы слова ты хотела от меня услышать? Я скажу что угодно, сделаю что угодно, лишь бы только доставить тебе удовольствие.

– Не выдумывай, я вовсе не злюсь.

– Можно подумать, я не вижу, – не сдается она. – Давай поговорим откровенно! А то ты всегда держишь со мной дистанцию. Ты знаешь обо мне все, а я о тебе ничего. Расскажи мне про Артура...

Я в изумлении вскидываю голову:

– Что?! Ты кого имеешь в виду?

– Твоего покойного мужа Артура, разумеется. – Нелл издает короткий горький смешок. – Ты ведь разговариваешь во сне, Люси. Прошлой ночью, и сегодня тоже. Оба раза ты беседовала с Артуром и признавалась ему в любви. Но он, между прочим, ушел в мир иной, а я здесь, с тобой, и тем не менее ты настаиваешь на том, чтобы мы оставались порознь, хотя мы и родственные души...

– Родственные души? – недоверчиво переспрашиваю я.

Ну и ну! Нелл использует то же самое выражение, что и Влад. Это уже слишком. Я резко встаю, внезапно тяготясь ее присутствием.

– На ночь нам нужно разойтись, это даже не обсуждается, – объявляю я со вздохом. – Возвращайся к себе в каюту, Нелл. Чарльз наверняка волнуется. Ты и так уже вчера слишком поздно вернулась с прогулки, да и сегодня она тоже затягивается.

– Не отвергай меня! – пылко восклицает Нелл. – Ты просто боишься того, что чувствуешь ко мне.

– Я чувствую к тебе всего лишь привязанность, ничего более. И давай уже расставим все точки над «i». Так дальше продолжаться не может. Ты замужем. И к тому же если бы ты знала обо мне правду, то наверняка не захотела бы иметь со мной ничего общего. – Я отворачиваюсь к стене, не в силах выносить ее полный боли взгляд. – Так что возвращайся к себе.

– Какую еще правду? Чего я не знаю? – Видя, что я по-прежнему молчу, она сердито натягивает на себя пеньюар, чуть не разорвав его при этом. – Ага, понимаю. Все это для тебя ничего не значит. Если бы ты только знала, Люси, какую надежду в меня вселила... Какой свет пролила на мрачную перспективу моего брака с Чарльзом...

Нелл закрывает лицо руками и сдавленно всхлипывает. Я пытаюсь до нее дотронуться, но она дергает плечом.

– Мина любила меня, – тихо произношу я, – но когда я... изменилась, то решила, что ее любовь обратилась в ненависть. Я просто не в силах снова через это пройти.

– Ты держишь меня в неведении, не даешь мне шанса самой решать, – зло сузив глаза, с лицом обличительницы парирует Нелл. – Перед этой уродливой старухой ты небось душу наизнанку выворачиваешь, излагаешь ей все без утайки, а мне так ничего не рассказываешь. Ты эгоистка и трусиха, Люси Вестенра, и лучше бы я никогда тебя не встречала. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда!

И она уходит, хлопнув дверью каюты. Я опускаюсь обратно на свою измятую постель, обхватив голову руками. Сколько же ошибок я совершила! И Нелл – одна из них. Да, ей будет непросто, но наши отношения лучше прекратить прямо сейчас.

Я одеваюсь и выхожу на палубу. Там по-прежнему холодно, но море стало уже спокойнее: шторм благополучно миновал. Я задумчиво смотрю в сторону земли, которой мы достигнем на рассвете. Меня ждет Франция, а за ее пределами – замок, который станет моим обиталищем навсегда, как повелевает Влад.

Я судорожно сжимаю поручни ограждения. Мое дальнейшее существование должно полностью зависеть от меня самой. И я приложу все усилия, дабы этого добиться. Если мне хватило смелости обрести бессмертие, то наверняка достанет мужества и узнать о том, кто я такая, на что способна и как можно использовать это против Влада – мужчины, который, как я когда-то наивно полагала, станет моим другом и наставником, будет всячески обо мне заботиться. Но разумеется, что касается Влада, то не может быть и речи об уважении, любви или нежности. Вот Артур – совсем другое дело.

«Ты ведь разговариваешь во сне, Люси, – сказала Нелл. – Прошлой ночью, и сегодня тоже. Оба раза ты беседовала с Артуром и признавалась ему в любви».

Я устало опускаюсь на один из шезлонгов, припоминая каждую столь хорошо знакомую мне деталь: каштановые волосы Артура, его изгиб губ, ямочку на щеке. При одном лишь воспоминании о том, как он склоняет голову, горло у меня перехватывает от тоски. Я бездумно отвергла этого достойного человека, который умолял меня выйти за него замуж и нежно обнимал в самую последнюю ночь моей прежней жизни.

– Артур, – шепчу я, и слезы застывают на моем лице, когда я закрываю глаза в тающей пелене тумана.

Внезапно небо, море и паром исчезают, а я снова оказываюсь в знакомой мне гостиной. На сей раз и сама комната, и лицо Артура кажутся теплее, ярче; мы бежим навстречу друг другу, и мои ноги отрываются от пола, когда он заключает меня в свои крепкие объятия. Такое ощущение, что мы с ним и не расставались и что во всем мире нет никого больше, кроме нас, – только мы вдвоем. Обвив друг друга, словно моряки, в шторм обхватившие мачту, мы дышим в унисон. Если Влад всегда удерживает меня с видом собственника, то сейчас я окружена безусловной любовью, которая ничего не требует взамен, а лишь дарует мне покой.

Мгновение спустя Артур отпускает меня.

– В прошлый раз ты так быстро ушла, Люси! – восклицает он с пылающим лицом. – Вот только что была здесь, а уже в следующую секунду исчезла. Когда я проснулся и сказал Сьюарду, что видел тебя, он был в восторге. Доктор поклялся снова ввести меня в гипнотический транс, и вот я здесь... с тобой.

Его глаза, кажется, стали еще больше, а щеки слегка ввалились.

– Ты нормально питаешься? – спрашиваю я его.

Мы сидим рядом на козетке, и снулый черный спаниель поднимает голову, глядя на хозяина влажными умными глазами.

– Флосси так не думает, – улыбается Артур, поглаживая седеющую голову собаки. А затем вздыхает. – Нам с мамой как-то непривычно есть без отца, сидящего во главе стола. Как будто у нас из-под ног выбили фундамент или же мир изменился только для нее и меня, и мы недоумеваем, как все остальные могут вот так просто жить дальше.

Я сжимаю его руку и замечаю:

– Как я тебя понимаю. Раньше мне чуть ли не каждую ночь снилось, что папá жив и нужно только найти его, чтобы снова быть вместе с ним. Я так долго ходила по краю обрыва, увлеченная идеей падения... Но теперь я знаю, что там ничего нет. Наши любимые ушли, а мы здесь, и они хотели бы, чтобы мы жили. Цепляться за мертвых смысла нет.

Артур тихонько смеется:

– Знавал я одну девушку, которая, помнится, как-то рассказывала мне о своей одержимости смертью.

– Да, и она была наивной глупышкой, которая перепутала неохоту жить нежеланной жизнью с полным отказом от нее. Из-за чего угодила прямиком в ловушку.

Я наблюдаю, как Артур гладит собаку, почесывая ее за шелковистыми черными ушами, и поясняю:

– Я всегда надеялась каким-то образом не разлучаться с тобой и Миной, как бы глупо это ни звучало.

– Откуда же ты могла знать? Тебя никто не винит, кроме... – Он резко выпрямляется. – А ты уже добралась до Франции? Ходят ли паромы в такой жуткий шторм?

– Мы будем там к утру.

Артур резко поворачивается ко мне лицом:

– Я не должен был тебе говорить... Это может рассердить Ван Хелсинга.

– Они с Квинси преследуют меня, думая уничтожить. Я это знаю, – спокойно отвечаю я, и Артур бледнеет, когда я описываю ему нашу нечаянную встречу на пристани.

– Эти двое держат нас в курсе своих перемещений, как и просил мистер Харкер, но после Дувра перестали отвечать на мои телеграммы. – Артур в отчаянии проводит рукой по волосам. – Я ведь послал их уже целую кучу, надеясь остановить Ван Хелсинга и Квинси в этой ошибочной миссии.

– Не волнуйся, – успокаиваю я его. – Этот шторм наверняка уменьшит вероятность того, что они меня найдут. Ван Хелсинг и Квинси подозревают, что я знаю об их намерениях, и наверняка ожидают, что я стану спасаться бегством. То есть немедленно покину Францию.

– А разве нет? – спрашивает Артур, нервно сжимая челюсти.

– Именно, что нет. Я думаю на некоторое время остаться в Париже. Затеряться в городе, найти отель, смешаться на несколько дней с толпой, прежде чем направиться дальше, в Германию.

Когда я упомянула о намерении Нелл остановиться в отеле «Дестин-Савуар», баронесса сразу же предложила – с выражением глубочайшей усталости в глазах – задержаться там и нам тоже, прервав свои длительные странствия.

«Я устала быть в движении», – сказала она.

Несмотря на огорчение, губы Артура трогает легкая улыбка.

– Гостиницы, города и страны, толпы людей... Да ты становишься бывалой путешественницей, Люси. Я рад за тебя. Ведь ты бы никуда не поехала... – Артур не заканчивает фразу, но я слышу его невысказанные слова: «...если бы вышла за меня замуж». – Между прочим, – объявляет он вместо этого, – я и сам вскоре отправляюсь в путешествие. Мы с мистером Харкером едем в Уитби.

– В Уитби? – пораженная, эхом откликаюсь я. – А туда-то зачем?

Артур пристально изучает меня.

– Ты спишь в ящике с землей? Ради своей безопасности? Можешь не отвечать, если это тебя задевает. Джонатану показалось, что тебе было физически больно говорить о некоторых вещах.

Я испытываю настоящий восторг: а этот доктор Ван Хелсинг дьявольски умен и не теряет времени даром; он прозревает все. Мою кожу уже покалывает от предчувствия боли. Ибо я собираюсь нарушить заклятие Влада, скрывающее правду.

– Я сплю на кроватях, – осторожно отвечаю я. – Бывает, что ложусь вздремнуть даже днем.

От такого откровения у Артура изумленно расширяются глаза.

– Сперва Ван Хелсинг предположил, что ты будешь покоиться в могиле, в гробу, но потом он изменил свое мнение... Доктор говорил что-то насчет происхождения почвы и о том, что кое-кто может нуждаться в защите своей родной земли. А знаешь, это ведь именно миссис Харкер обратила наше внимание на те ящики. Она прошерстила свой дневник и нашла там упоминание об иностранном судне, прибывшем в Уитби с загадочным грузом из тридцати ящиков земли. Ван Хелсинг предположил...

– Артур, подожди, – вмешиваюсь я, внезапно испугавшись. Я думаю о том, как нашептывает скабрезности и насмехается надо мной Влад. Любые сведения в его руках – это искусное оружие, и, если он способен по своему произволу проникать в мои мысли, мне следует знать как можно меньше. – Пожалуйста, ничего больше не рассказывай мне об этой поездке, в которую ты отправляешься вместе с Харкерами.

Он крепче сжимает мою руку и спокойно произносит:

– Я верю тебе, Люси, даже если ты сама себе не доверяешь. И кстати, мы едем вдвоем с Джонатаном. Его жена пока погостит у Джека Сьюарда.

– Это еще зачем? – спрашиваю я в сухом удушье сомнения, но не смея вымолвить ни единого запретного слова. От паники у меня перехватывает горло. Владения Джека Сьюарда примыкают к Карфаксу, так что Влад будет буквально в двух шагах от Мины. – Почему бы ей не остаться дома, в Лондоне?

– Мы приняли меры предосторожности, – успокаивает он меня. – Дом Сьюарда умащен святой водой, обложен чесноком и дикими розами, как рекомендовал Ван Хелсинг. В особенности комната миссис Харкер. Она будет там в безопасности и при деле: займется распечаткой дневника Сьюарда. Он начитывает его на свой фонограф.

– Его дневником тоже занимается Мина? – спрашиваю я в замешательстве. – У него что, больше нет никаких помощников?

Старый черный спаниель, почувствовав мою тревогу, встает и ковыляет к Артуру. Тот берет пса на руки и прижимает его шелковистую голову к своему сердцу.

– Ну-ну, Флосси, – говорит он тихо и ласково, а затем снова поворачивается ко мне. – Видишь ли, в лечебнице доктора Сьюарда происходят удивительные события. Загадочным образом исчезает персонал. Пациенты пропадают без вести или ведут себя странно. Когда некоторые из них начали жаловаться на то, что у них пьют кровь и они видят в темноте крылья, Джек и миссис Харкер задались вопросом: а нет ли здесь какой-то взаимосвязи?

Я стискиваю зубы. Лечебница, полная душевнобольных, которыми можно помыкать как угодно, представляет для Влада просто непреодолимый соблазн.

Но теперь у меня появилась надежда: связав выпавшие на долю Джонатана испытания с моей собственной историей, мои друзья узнают о Владе больше – достаточно, чтобы исследовать Уитби, то злополучное место, где я сидела, предаваясь мечтам, на залитом лунным светом утесе, когда в гавань вошел корабль под черными парусами.

Собака начинает поскуливать.

– Флосси – чувствительная душа, правда, старушка? Она обожала моего отца и теперь постоянно беспокоится обо мне. Тише, моя хорошая, перестань волноваться.

Артур бережно укачивает старую собаку, глядя на нее с добротой и нежностью, и я представляю, как ласков был бы он с ребенком. Вероятно, стал бы таким же заботливым отцом, как мой папá, который, когда я была младенцем, презрев традиционные домашние роли, всю ночь расхаживал из угла в угол, напевая колыбельные, чтобы убаюкать свою дочурку.

Перед моим внутренним взором разворачивается будущее Артура. Вот его лицо сияет, когда ему на руки кладут маленький теплый сверток; вот он смеется, убегая от преследующих его неуверенных крохотных ножек; а вот еще одна картина – за окном падает снег, а он сидит у камина и читает, в то время как в грудь ему доверчиво уткнулась головка сонного малыша. Все это разбивает мне сердце. Это та самая жизнь, которой я так боялась и брезгливо сторонилась и которую Артур, напротив, желал всем сердцем. И он мечтал разделить ее со мной.

В этот миг Артур поднимает взгляд, и все, что он хотел сказать, застывает у него на губах, когда он видит в моих глазах неизреченную любовь, о которой я более не могу говорить вслух. Во всяком случае, не сейчас, когда нас разделяет океан, а я понимаю, что не смогу дать ему то, к чему он прежде так стремился.

– Господи, как бы я хотела остаться и постараться уберечь вас всех, – произношу я с дрожью в голосе. – Но, увы, это невозможно. И я хочу, чтобы вы последовали совету доктора Ван Хелсинга. Используйте все, что есть в доме Джека Сьюарда. Они не только защищают, те ящики с землей...

Кости мои гудят жаром агонии, и я вынуждена беспомощно умолкнуть, но Артур, кажется, понял, что я хотела произнести.

Он задумчиво хмурит лоб.

– Ван Хелсинг говорит, что все существа нуждаются в отдыхе. И этот упырь не исключение. Он спит в ящиках. Но если их уничтожить или сделать так, чтобы их больше нельзя было использовать... – Артур вскидывает голову. – Вампир не переносит святую воду и чеснок. Они создают преграду не только для домов и комнат, где спят наши близкие... но и для ящиков, полных земли и закрытых от солнца.

– Ну какой же ты умница, лорд Годалминг! – горячо восклицаю я, невзирая на боль, которая все усиливается в моем черепе. – Так бы и расцеловала тебя прямо сейчас. Как друга, конечно.

Артур смеется, но я уже не могу насладиться его теплым отрадным смехом или созерцанием вновь возникшей ямочки на щеке. Голову изнутри колет так, словно бы мой мозг отрастил иглы и пытается пробуравить ими череп.

– Да будь ты проклят! – кричу я сквозь злые слезы. – Я ничего не говорила!

Гостиная вокруг то появляется, то исчезает. Все окружает пелена, как будто зрение затягивается туманом. Флосси резко тявкает, в то время как Артур, бледный словно полотно, рывком встает и тянется ко мне.

Но меня там уже нет.

Колющая головная боль пронзает мне череп, а сознание между тем несется сквозь туман. В провалах теней я вижу трупы с пустыми вытаращенными глазами, огромные проспекты с каменными домами и уличные фонари, одиноко светящие в ночи. А затем вдруг оказываюсь в холмистой местности, под пологом унылого беззвездного неба.

И вот уже я стою в темноте перед каким-то огромным зданием и непостижимым образом понимаю, где нахожусь, еще до того, как дверь открывается и появляется Влад. Он снова призвал меня к себе сквозь туман, но сейчас не смотрит на меня. Даже, как ни странно, не насмехается и не ругает. Он как будто вообще не замечает моего присутствия, наблюдая за угловатой худощавой фигурой, неуклюже приближающейся к нему в темноте.

– Ну что, Ренфилд, – спрашивает он, – есть какие-то новости?

Глава одиннадцатая

Боль исчезает, и вместо нее я теперь чувствую нечто совсем иное: бездумную радость, переливчатую, как цвета радуги; тепло солнца весенним днем; плеск волн возле моих ног. Когда я вижу, как Влад улыбается мужчине, что стоит совсем рядом со мной, до меня доходит, что это счастье не мое, а Влада, – хотя он, похоже, по-прежнему все еще не замечает меня. Он нередко намеренно игнорирует меня таким образом в качестве наказания, но сейчас его поведение выглядит искренним, а не наигранным. Получается, что он как бы случайно вызвал меня, сам того не осознавая.

– Хозяин, – говорит человек по имени Ренфилд высоким прерывистым голосом.

Ему лет двадцать с небольшим, сальные пряди темных волос свисают на бледное, с острыми чертами лицо. К Владу он подползает, опустившись на колени, и припадает головой к его ноге с выражением преданности, от которого у меня аж мурашки бегут по коже. Это очень похоже на то, как Флосси смотрела на Артура.

– О, хозяин! Я не могу туда вернуться. Вы позволите мне остаться здесь, с вами? Я могу спать на полу. Обещаю, я буду вести себя хорошо!

Влад, нахмурившись, убирает руки подальше от него.

– Ренфилд, ты сделал то, о чем я тебя просил? Иначе не получишь награды.

– О, награда! – с тоской скулит молодой человек. – Как насчет паука? Яйца, мухи, паутины и всякие скотины. Солнце и луна, высоко висит она, вверх-вниз, будет сюрприз. Навсегда, сейчас и тогда. – Эти слова, произносимые в диковатом ритме детской считалки, завершаются пронзительным хихиканьем. – Я блоха, еще та сволота, и хочу себе кота. Вы мне кота подарите, хозяин?

– Только если ты сделаешь то, что я просил, – отвечает Влад. – Только если ты и вправду будешь очень хорошим.

Я с ужасом наблюдаю, как Ренфилд сотрясается от смеха, всхлипывая, как гиена.

– Да, я буду хорошим! Только не заставляйте меня возвращаться к нему.

Я следую за его взглядом, направленным на здание в некотором отдалении от нас; там в окнах горит свет.

– Он не такой, как вы. Он не подарит мне кота, этот доктор в халате только вечно хмурится да знай тычет в тебя своими холодными и колючими серебряными иголками. Брр!

Молодой человек передергивает плечами, а рука его в это время украдкой лезет вверх по бедру Влада. Когда тот шлепает Ренфилда по руке, он снова издает дребезжащий смешок.

Я в ужасе смотрю на парня, замечая, что его ночная рубашка до щиколоток вся в пятнах. По всей видимости, это один из пациентов психиатрической лечебницы, чье странное поведение насторожило Джека и Мину. Насколько я знаю серьезного, педантичного доктора Сьюарда, в его больнице все должно быть хорошо организовано: строгое соблюдение правил и распорядка дня; двери, запертые для обеспечения безопасности персонала и пациентов... Но что такое запертая дверь для Влада? Для него проще простого войти, вторгнуться, заразить несчастных.

– Ты не ответил на мой вопрос, – говорит Влад, и в его обычно спокойном баритоне проскальзывает нотка нетерпения. – Ты сделал то, о чем я тебя просил?

– Да, хозяин, сделал.

– Все для меня готово? И доктор ушел?

Ренфилд кивает:

– Да, доктор уже ушел. Я все вам покажу! Ступайте за мной.

Он поднимается на ноги, согбенный в отчаянной попытке угодить. В тусклом свете взгляд безумца кажется рассеянно-тревожным, он мечется по сторонам, будто Ренфилд не в силах сфокусироваться, пока пробирается сквозь туман. Влад следует за ним, и его глаза победно сверкают. Я незаметно скольжу за обоими мужчинами. В какой-то момент Ренфилд бросается на что-то сокрытое в траве, и Влад рявкает: «Оставь это!» – одновременно подталкивая своего провожатого вперед.

Я смотрю вниз и вижу там жирного, слепого и склизкого дождевого червя, который роется в земле.

Как и Карфакс, лечебница представляет собой величественный особняк, и сквозь ярко освещенные окна видно, как там по коридорам с подносами в руках снует медицинский персонал в форменной одежде. К востоку, примерно в полумиле вниз по дороге, стоит дом гораздо меньших размеров – из красного кирпича, кукольно-милый и увитый зеленым плющом.

Не столь давно в этот самый дом надеялся привести меня – в качестве жены – доктор Сьюард, и вот теперь я, следуя по пятам за Владом и Ренфилдом, попадаю в примыкающий к нему сад. Я с трудом различаю очертания пышных кустарников и небольшого журчащего фонтана, потому как туман здесь кажется гуще, чем где-либо еще. Его ползучие клочья стелются по траве с пугающей, какой-то хищной скоростью. С каждым шагом мои опасения усиливаются, и, увидев на каменной скамье в саду бледную фигуру, я понимаю, откуда взялась эта завеса.

Мина сидит запрокинув голову, и ее волосы рассыпаются по плечам волнами солнечного золота. Кожи под высоким воротом и длинными рукавами строгого халата почти не видно, но есть в ее позе что-то шокирующе интимное: приоткрытые губы; грудь, вздымающаяся при каждом возбужденном вдохе; колени раздвинуты, а обе ступни касаются травы.

Я хватаюсь за горло от тоски, отчаяния и ужаса – ибо в точно такой же позе и сама полулежала на церковном дворе в ту ночь, когда отдала Владу всю себя без остатка.

– Я втерся к ней в доверие, – задыхаясь от волнения, частит Ренфилд. – Она хотела навещать пациентов лечебницы и подбадривать их во время своего пребывания здесь, и, когда я сказал леди, что мне нравится ее лицо, она стала приходить каждый день, чтобы спросить, как у меня дела. Гы-ы. У нее доброе сердце.

Влад проводит холодным пальцем по белоснежной шее Мины.

– Они наполнили ее комнату всем, что вам ненавистно, хозяин, – хихикая, продолжает Ренфилд. – Но я вытащил ее оттуда, правда вытащил. Постучал в дверь ее спальни, едва лишь доктор ушел по своим дурацким делам. – Голос Ренфилда становится выше, нежнее, каким-то образом ухитряясь звучать пугающе похоже на голос Мины. – «Ах, Ренфилд, как же вы выбрались из лечебницы? Ренфилд, пожалуйста, подождите!» И вот я привел ее сюда, как вы от меня и хотели, хозяин.

– Вот и молодец, – хвалит безумца Влад. – Теперь можешь возвращаться в свою каморку.

Улыбка юноши, исполненная трусливой надежды, гаснет.

– Н-но, хозяин, как же так? Я-то думал...

– Уходи! И смотри, чтобы тебя никто не заметил. Не хватало еще, чтобы подняли тревогу сейчас, когда я в шаге от своей цели.

Влад отворачивается, и его сильный палец уверенно нащупывает пульс на шее Мины. Ренфилд, секунду помешкав, угрюмо кивает и семенит обратно в лечебницу.

– Мина, проснись. Ну же, красавица моя, – с невиданной нежностью произносит Влад, и у меня пересыхает во рту от его голоса, ласкового и мягкого, как шелк. Когда-то давным-давно он говорил так только со мной.

Ее глаза, трепеща ресницами, распахиваются.

– Граф? – растерянно спрашивает Мина. – Где мы? Я спала, когда услышала стук в дверь. Это был бедняга Роберт Ренфилд. Где он? С ним все в порядке?

– Он в безопасности. Думайте сейчас только о себе, моя дорогая. И еще обо мне.

Мина пристально на него смотрит. Но выражение ее лица смягчается, когда Влад напускает ды́мку и усаживается рядом, положив голову молодой женщины себе на плечо. Я хочу закричать, но не могу издать ни звука, и причина этого вовсе не в заклятье Влада, но в охватившем меня ужасе, потому что они сидят сейчас точно так же, как некогда сидели на скале мы. Видеть такое мне пока не по силам. Слишком душераздирающе знакомая картина.

– Мина, неужели я тебе совсем не нравлюсь? – Мягкий голос Влада предназначен исключительно для возлюбленной: наверняка он стремится сказать Мине, что она единственная в мире, кто может тронуть его сердце. Идеальная женщина эпохи. – Я не в силах думать ни о чем, кроме тебя, ни днем, ни ночью. Когда мы в разлуке, ты заполняешь все мои грезы и мечты.

– Я не могу ответить на ваши чувства, граф, – слабо шепчет она. – Я замужем.

– Разве Джонатан может предложить тебе нечто такое, что способно сравниться вот с этим?

Влад целует ее в макушку, и Мина закрывает глаза; лицо у нее при этом такое умиротворенное, томно-вялое, что мое сердце сжимается в отчаянии.

– Со мной ты в безопасности, моя услада, и никакое зло не коснется тебя, пока я здесь. Позволь мне доказать, что ты принадлежишь мне. – Влад поднимает ее лицо к своему, их губы разделяют считаные дюймы. – Поцелуй меня. Один поцелуй – это все, о чем я прошу.

Внезапно в ее глазах пробуждается настороженность, и она выпрямляется.

– Нет, – говорит Мина твердо и ясно, а мне хочется плакать от гордости за нее. Какая моя подруга сильная: она сделала то, чего не смогла я сама. – Этого не будет.

– Ну тогда позволь мне поцеловать тебя.

Влад нагнетает туман, и я чувствую, как Мина изо всех сил борется, находясь в трансе. Самая изощренная жестокость Влада состоит в разделении психического и физического «я» жертвы, и наблюдать за этим со стороны тем более тревожно, что я и сама в свое время тоже подвергалась подобному испытанию.

Губы Влада встречаются с губами Мины, мягкими и сладостными, не требуя ничего большего. Эта иллюзия знакома мне слишком хорошо: джентльменская галантность, позволяющая женщине чувствовать, что она управляет происходящим, когда на самом деле все обстоит наоборот. Стоит лишь Владу отстраниться, как Мина всхлипывает и снова целует его, поддаваясь мороку и обаянию его пристальных бархатных глаз.

Я застываю на месте, когда он жадно принимает лобзание Мины, а затем проводит губами по ее подбородку, чтобы запечатлеть поцелуй и на ее шее тоже. И тут я вижу, как блестят его белые зубы, длинные и острые.

– Нет! – воплю я, обретая наконец дар речи.

Я бросаюсь вперед, рассеивая туман, будто приливная волна. От моего вопля дребезжат окна в доме Сьюарда, да вдобавок я еще хватаю опешившего Влада и швыряю его в фонтан, разламывая стоящую там каменную вазу.

Влад почти сразу приходит в себя, поднимается и ощупывает кровоточащую ссадину на лбу. Впервые за этот вечер он замечает меня, и острая, неистовая, ослепительная боль пронзает все мое тело. Ощущение такое, будто невидимые насекомые острыми клещами впиваются в мои нервы, продираясь до мозга костей. В безмолвной агонии я падаю наземь.

Голоса и топот бегущих ног. Головокружительный свет факелов, блуждающих в темноте.

– Эй! Кто там?

– Ренфилда обратно в палату! Хорошенько запереть его и удвоить охрану!

– Вы трое, за мной!

Боль внезапно прекращается, и меня рвет на траву; язык обжигает желчь. Повернувшись, я вижу, как Влад превращается в огромного серого волка, как раз в тот момент, когда Джек Сьюард и его помощники врываются в сад, размахивая ружьями и факелами. Освещая все вокруг, они не замечают ни Влада, ни меня.

Джек бежит к Мине:

– Миссис Харкер! С вами все в порядке?

Она дотрагивается до того места на шее, куда ее поцеловал Влад, и, когда убирает руку, я испытываю огромное облегчение, видя, что на коже нет никаких следов. Я вмешалась вовремя, чтобы спасти подругу.

– Со мной все хорошо, – отвечает Мина, когда доктор Сьюард помогает ей подняться. – Просто мне приснилось, будто Ренфилд сбежал и привел меня сюда...

– Боюсь, это был не сон, – мрачно замечает Джек.

Но это все, что я успеваю услышать, прежде чем Влад своими волчьими зубами дергает меня за платье так сильно, что я теряю равновесие. Он забрасывает меня к себе на спину, и у меня остается всего несколько мгновений, чтобы схватиться за его грязный облезлый загривок, прежде чем Влад стремглав бросается прочь, в темноту.

Он с силой швыряет меня наземь где-то в поле, пустом и темном. Я лежу во влажной траве, тяжело дыша, а Влад вновь принимает свой человеческий облик, мощный и грозный; со лба его все еще течет кровь. Он медленно приближается ко мне. Лицо скрыто в тени, но я знаю, что предвещает этот мрачный огонь его глубоких глаз. Через несколько секунд ощущение ползучих, кусающих насекомых возвращается, усиливаясь до мучительного напряжения, пронзающего все мышцы моего тела одновременно. Это уже не боль, а откровенная пытка.

– Почему ты здесь? – спрашивает Влад; его тихий голос безошибочно узнаваем даже среди моих криков боли. – Я тебя не звал. Не давал тебе разрешения тут появляться.

Мышцы моих ног подобны завязанным узлами веревкам. Я пытаюсь обхватить свои горящие бедра, но пальцы сведены судорогой и торчат бесполезно, как грабли. Тут я чувствую ужасающее давление под ногтями, как будто они вот-вот оторвутся от кожи, как чешуя от рыбы.

– Я спросил, почему ты здесь. Откуда ты прознала о моем плане?

По моему лицу катятся слезы.

– Пожалуйста, прекрати.

После долгой паузы мучение наконец заканчивается, и я сворачиваюсь в клубок, обмякшая и дрожащая, дыша коротко и прерывисто. В горле у меня першит. А Влад стоит надо мной, ожидая ответа.

– Ни о каком твоем плане я не знала. Я отдыхала и каким-то образом вдруг оказалась возле лечебницы. Я чувствовала, как от тебя исходит счастье. Торжество. А больше ничего я не знаю.

– А больше ничего ты не знаешь, – тянет он насмешливо. – Ну-ну!

– С чего бы мне приходить к тебе намеренно? – возмущенно спрашиваю я. – Думаешь, мне вообще хочется тебя видеть?

Щеку и челюсть тут же ожигает удар кулаком.

– Следи за тем, как со мной разговариваешь. Помни, что ты – мое творение. И я не потерплю от тебя дерзости.

– Тоже мне, творец выискался. Да ты тварь последняя, а не творец! – буквально выплевываю я в ответ.

Влад наносит еще один короткий жесткий удар, и я лежу неподвижно, оглушенная. Вампирский яд, что пульсирует в моих жилах, исцелит меня, но как забыть об этих страшных мучениях? Мои кости, мышцы и кожа еще долгое время после нынешнего вечера будут помнить об этой агонии.

Влад опускается рядом со мной на колени, и я напрягаюсь в ожидании новых ударов. Но вместо этого он нежно кладет руку мне на голову.

– Ну сколько можно учить тебя этикету, Люси? Неужели до бесконечности? Ведь раньше ты была такой нежной, милой и услужливой. Чуткой, кроткой...

– Это было еще до того, как я поняла, что стоишь ты меньше, чем грязь в твоих ящиках.

– Что я только что говорил о хороших манерах? – тихо вздыхает Влад. – Ну не обидно ли будет, если я вырву тебе клыки? Интересно, вырастут ли они снова? А если нет, то сколько времени тебе понадобится, чтобы умереть от голода? Что скажешь, моя дорогая? Может, выясним? – Его пальцы перебирают прядь моих волос, нежно и вкрадчиво, но тем не менее со значением. – Думаю, я был к тебе слишком снисходителен, Люси. Давно уже надо было преподать тебе урок, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Следуй за мной.

Я чувствую, как мое покрытое синяками, кровоточащее тело отрывается от земли и плывет вслед за Владом, когда он направляется прочь. Мой череп едва не лопается от боли и ярости, но тут мы приближаемся к небольшой постройке вроде сарая, расположенной позади Карфакса. За ней видны огни дома доктора Сьюарда и его лечебницы, и я чувствую укол тоски по Мине. Но я не могу бежать, а уж тем более сбежать. Мое тело не принадлежит мне – оно плывет вслед за Владом, словно бесхребетная марионетка, которую дергают за ниточки.

Стоит Владу отпереть дверь, как в недвижном ночном воздухе раздается громкий лязг цепей. В сарае находятся трое, взъерошенные и перемазанные кровью и собственными испражнениями. От них исходит зловоние рвоты и мочи, смешанное со сладковатым смрадом гниющего мяса. При виде Влада все как один натягивают свои кандалы, крепящиеся к стенам и полу. На запястьях и лодыжках несчастных видна засохшая кровь, а у одной женщины рука прокушена до кости, и изорванные мышцы ленточками свисают с ее локтя и изо рта – верный признак того, что увечье она нанесла себе сама. Но вот пыталась ли бедняжка вырваться... или хоть чем-то себя насытить?

По мертвенной бледности я сразу понимаю, что эти трое – вампиры или же какие-то очень близкие к ним существа.

– Хозяин, – гнусавит молодая женщина с изъеденной рукой, и в голосе ее столько плотоядности, что у меня аж мурашки по спине бегут. Ее рыжие космы завязаны неряшливым пучком. – Ты вернулся!

– Хозяин, – вторит ей дама средних лет, светловолосая, с пышными формами, которая рвется с цепей так, что аж стены сарая сотрясаются. – Покорми нас, хозяин! Дай нам что-нибудь съесть!

– А если ты этого не сделаешь, – добавляет рыжая, сверкая острыми белыми зубами, – нам просто придется съесть тебя, не так ли?

Влад позволяет ей схватить себя за пиджак и притянуть поближе для долгого, глубокого поцелуя, несмотря на то что рот красавицы весь в ошметках плоти. Ее жадная рука скользит к паху Влада, а сзади она обхватывает его ногой.

– Наполни меня собой. Я так пуста...

Не отставая от соперницы, вторая женщина хватает его за руку и кладет ее на свою пышную грудь, обнаженную под изорванной тканью платья.

– Нет, я первая! Ты свое уже получала!

Мое сердце клокочет от вида еще одной слишком знакомой сцены. Яд Влада проникает в вены этих женщин, лишая их кожу цвета, изнуряя тела недугами и доводя до невыносимой степени не только их голод, но и похоть. Я помню, как чувствовала себя смертельно больной после укуса, но все же боролась с Ван Хелсингом и доктором Сьюардом, когда они мешали мне пить кровь из пробирки или утолять плотский голод рукой между ног.

В то время как женщины вопят, цепляясь за Влада, до меня доходит, что на них практически одинаковая одежда: платье с длинными рукавами из серого хлопка, практичного и дешевого; большой, некогда белый фартук; а также пояс, с которого все еще свисают различные предметы, в том числе связки ключей, карандаши, блокнот, серебряные часы и даже свисток, а у полнотелой дамы на голове еще и миниатюрная белая шапочка. По всей видимости, это медсестры. Вернее, обе они были медсестрами в лечебнице доктора Сьюарда.

А скалящийся мне из угла мужчина – тощий, пожилой, с бледными, чуть ли не белыми сумасшедшими глазами, – должно быть, пациент, поскольку на нем ночная рубашка, похожая на ту, что была на Ренфилде.

– Иди сюда, милашка, – подавшись вперед, манит он меня, и я опасливо отступаю в дверной проем.

– Ждать Мину в Карфаксе было довольно одиноко, – поясняет мне Влад, пока медсестры визгливо препираются из-за него. – Поэтому я завел себе нескольких друзей. Полноценными вампирами их пока назвать сложно, так как у них не было возможности совершить свои первые убийства. Но я вкусил кровь каждого из них по нескольку раз, и они почти иссохли, так что для моих целей вполне подходят. Да, мои красавицы?

Я гляжу на жертв Влада и замечаю их затрудненное дыхание и темные впадины вокруг глаз. Они ослаблены, истощены и находятся на перепутье между вампиризмом и смертью.

– Вообще-то, я приберегал их на черный день, но могу и пожертвовать ими ради того, чтобы преподать тебе урок. – Влад смотрит на меня тяжелым взглядом. – Ты не знала, что все еще смертна? То, к чему ты когда-то стремилась и чего надеялась любой ценой избежать, какой бы нерешительной и непоследовательной ни была, все еще висит над тобой. Вампир низшего порядка, созданный мною, вполне может умереть. Не задерживаясь между двумя мирами, не блуждая в тумане – а настоящей, истинной смертью. Раз – и ты стерта с лица земли. Да, Люси, представь себе. В голове не укладывается, правда?

– Люси, Люси, – зудят жертвы, возбужденные тем, что теперь знают мое имя. – Люси, Люси, Люси.

Я закрываю глаза, и перед моим мысленным взором проносится карусель образов: снова рыдает над моим телом Артур; тяжелые комья грязи падают на мой гроб, скрывая его под землей; Мина дергается под тяжелым телом Влада, который забирает у нее каждую каплю жизни; а вот и сам Влад, сидящий на некоем возвышении с презрительно-скучающим видом монарха. Я наблюдаю, как одна жертва за другой оказываются у него на коленях – бесконечный, вечный парад идеальных женщин, в то время как я и все другие невесты, которых он когда-либо создавал, все прочие девушки с мечтательными, прекрасными глазами, кого он последовательно обманывал, отравлял и соблазнял, исчезают из его памяти.

Я всегда была для него не более чем каплей в океане. И ради этого я отдала свою жизнь. Пожертвовала всем, не обретя взамен абсолютно ничего.

– Люси, – произносит Влад, и я открываю свои воспаленные глаза как раз в тот момент, когда он прошибает кулаком грудь рыжеволосой медсестре.

Дровами хрустят кости. Мышцы хлюпают под его ищущими пальцами, разбрызгивая огромные влажные капли, которые в темноте кажутся черными, и вот уже бедная женщина валится, словно кукла, с безвольными конечностями и пустым взглядом. Влад держит в руке ее сердце – осклизлый черно-бурый ком, от которого так смердит тлением, что я прислоняюсь к стене и содрогаюсь в рвотном спазме.

Однако вторая медсестра, та, что постарше, с нечеловеческой быстротой выхватывает у Влада сердце и вонзает в него зубы. В тошнотворном омерзении я отворачиваюсь, слыша влажное чавканье, издаваемое ее ртом.

– Люси, – снова говорит Влад.

– Люси, – радостно подхватывает пожилой мужчина в углу.

Я силюсь прижаться лицом к стене, но некая жестокая, неодолимая сила поворачивает мою голову назад, и я вынуждена наблюдать, как медсестра все чавкает, поедая сердце своей коллеги. Удостоверившись, что я смотрю на это, Влад срывает с ее пояса один из острых карандашей и с дьявольской силой вонзает его в грудь женщине – и еще раз, и в третий, и в четвертый, – пока та не покрывается дырами, словно швейцарский сыр.

– Кол – оно, конечно, было бы лучше, – вздыхает Влад, когда карандаш ломается, – но ничего, мы справимся. – С этими словами он срывает другой карандаш и продолжает тыкать в жертву его острием.

Медсестра виснет на своих оковах и роняет сердце, которое подкатывается к моим ногам. Я, рыдая, отшвыриваю его пинком.

– Что такое, Люси? – фальшиво-вкрадчивым тенорком интересуется Влад. – Разве не ты отдала мне свое сердечко на скале по-над морем? Неужто забыла? Или, возможно, ты предпочла тогда притвориться, чтобы не отдавать вместо этого свою голову?

Он подходит к пожилому мужчине и вытирает окровавленные пальцы о его ночную рубашку. А затем, без всяких предисловий, с громким влажным хрустом отрывает ему от плеч голову, будто рубит гнилое, промокшее на дожде бревно. Тело несчастного на мгновение застывает, а затем падает на спину, и видно, как на том месте, где только что была голова, сияет белым верхняя часть позвоночника.

От ужаса я лишаюсь чувств. Этой ночью я встречу свой конец – такой же, как у этих только что умерших людей, – и никогда больше не увижу Артура и Мину. Все было напрасно.

Влад возвышается надо мной, и я ненавижу себя за то, что припала к его ногам. Люси Вестенра не должна умереть таким образом. И я сажусь прямо. Делаю глубокий вдох. И запрокидываю голову, чтобы смотреть в глаза нелюдю, который сейчас убьет меня. Непокорная и полная яростного стремления биться до последнего, я жду своего конца.

– Ну что, теперь убедилась? – спрашивает меня Влад. – Увидела все способы, какими я могу тебя умертвить?

– Ну так давай же, – с вызовом бросаю я. – Только имей в виду, что я буду преследовать тебя даже из-за края могилы.

– Призраков не существует. – Он смеется и наклоняется ближе, с насмешливой нежностью касаясь моего носа. – Я просто кое-что продемонстрировал тебе. Как же я могу убить тебя, Люси, когда ты только что доказала, насколько сильно связана со мной? Больше, чем кто-либо другой. Какие тут могут быть сомнения? Я уже много раз призывал тебя сквозь туман, но нынче вечером, кажется, сделал это, повинуясь просто чувству. Ты отреагировала на мои эмоции, и тебя потянуло ко мне как истинно родственную душу.

– Твоей родственной душой я никогда не была и не буду, – холодно отвечаю я. – Мы с тобой враги.

– Враги? Ну надо же. Может, я еще и бояться тебя должен? – Влад стискивает мне горло так, что перехватывает дыхание. – Мина больше не твоя забота. Она часть игры, в которую я играю с этими так называемыми охотниками, наивно считающими себя моими достойными противниками. Что ж, они забавляют меня. Хочу посмотреть, что из этого выйдет. Любопытно узнать, чем закончится вся эта история, как бы ты ни портила мне удовольствие.

– Возможно, я не могу говорить о тебе без боли, – хриплю я. – Возможно, я – твое творение. Но моя любовь к Мине сильнее, чем твоя власть надо мной, и я буду защищать ее вплоть до своего последнего часа.

Влад оглядывает меня, пытливо и недобро.

– Знаешь, Люси, ты не заслуживаешь быть убитой. Особенно после того, как сорвала мой план: я наконец-то нашел идеальную женщину этой эпохи, а ты мне помешала. Если убить тебя прямо сейчас, то это будет выглядеть как прощение. Иными словами, слабость. Нет, так просто ты не отделаешься! Я позабочусь о том, чтобы наказать тебя должным образом. Не бойся, – добавляет он, – до моего замка ты доберешься целой и невредимой. По крайней мере, я надеюсь на это, зная о твоей несгибаемой воле.

– Тебе не сделать со мной ничего хуже того, что ты уже сотворил. Я теперь ничего не боюсь.

– Ой ли? Мне так не кажется. Даже если ты скорее умрешь, чем признаешь это.

Влад сверху вниз протягивает мне руку, но я демонстративно ее игнорирую.

– Что такое? Когда-то ты так тосковала по моим прикосновениям.

– С этого дня я по тебе больше не тоскую, – заявляю я с решимостью. – И никогда больше не буду искать твоего внимания, одобрения или заботы. Между нами теперь не существует ничего, кроме вражды.

Тяжело вздохнув, Влад обходит меня.

– Тогда до свидания, Люси, – блеклым, равнодушным голосом произносит он. – Желаю тебе незабываемого путешествия к моему дому в горах. Но если ты вдруг снова придешь ко мне сквозь туман без моего разрешения, то лучше уходи сразу, пока я не заметил. А коли встанешь у меня на пути еще раз, то Мина испытает такую же боль, как и ты.

С этими словами Влад истаивает в ночи, оставив меня в одиночестве посреди учиненной им кровавой бойни.

Глава двенадцатая

– Ну наконец-то земля! – возглашает баронесса, когда мы по сходням спускаемся на пристань в Кале.

Глазам нашим, несмотря на серое утреннее небо и густой туман, окутывающий гавань, предстает весьма приятное зрелище. Вдоль берега выстроились ряды лодок, пассажиры высаживаются и образуют многолюдную толпу. В воздухе смешиваются ароматы соли, дыма и дегтя. Начинается новый этап моей жизни, даже если он и не предполагает свободы. Да уж, о свободе можно даже не мечтать, Влад этого ни за что не допустит.

Моя пожилая спутница тайком пожимает мне руку:

– Не унывайте, дорогая. В Париже у вас будет еще один шанс наладить отношения с миссис Райт-Дэвис.

Увидев, как Нелл демонстративно проигнорировала меня за завтраком, баронесса решила, что причиной моего мрачного настроения является наша ссора, и я не стала ее разубеждать.

Неподалеку пришвартован довольно потрепанный паром, и я слышу, как кто-то из пассажиров язвительно замечает нашему капитану, что не все такие перестраховщики, как он.

Капитан в ответ неодобрительно качает головой:

– Этот паром выглядел бы лучше, не рискуй его команда жизнью и здоровьем, добираясь сюда в эдакий шторм. Они вышли из Дувра на полдня позже нас, но прибыли уже вчера вечером! Кто-нибудь из пассажиров, должно быть, выложил кругленькую сумму, чтобы побыстрее оказаться в Кале.

Тревога дрожью проходит по спине. Возможно, это всего лишь из-за беспокойства за Мину? Однако я на ходу закрываю лицо вуалью, проклиная себя за то, что не сделала этого раньше, и мимоходом оглядываю толпу, готовая увидеть волевой подбородок чернокожего ковбоя или проницательные раскосые глаза пожилого доктора. А еще я напряженно прислушиваюсь, дабы уловить знакомые интонации речи с рычащим голландским или тягучим американским акцентом. Вроде бы ничего такого нет, но тем не менее возникает ощущение, будто кто-то дышит мне в затылок.

«За мной следят, – думаю я, и меня аж подташнивает от волнения. – За мной наблюдают с того самого момента, как я прибыла в Кале».

Ощущение это не улетучивается, даже когда мы с баронессой укрываемся в купе поезда, следующего в Париж. Это не паром, где знаешь всех пассажиров. А потому я вздрагиваю всякий раз, когда мимо нашей двери мелькает тень или в коридоре раздается мужской голос.

«Будь ты проклят, Влад, – с горечью размышляю я. – Будь проклят за то, что показал мне, со всей возможной жестокостью, что смерть преследует меня даже сейчас... что грань, которую я когда-то мечтала переступить, все так же в нескольких дюймах от моих ног. Один неверный шаг, одна секунда рассеянности, и случится непоправимое, все мои жертвы окажутся напрасными».

Только когда поезд прибывает в столицу Франции, я позволяю себе вдохнуть полной грудью. Я даже смеюсь, приподнимая вуаль и выглядывая в окно, потому что одного взгляда туда достаточно, чтобы убедиться: я правильно сделала, выбрав бессмертие. Жить вечно – значит увидеть все красоты мира, а Париж с его зданиями, сверкающими под осенним дождем, рекой, отражающей небо, и патиной истории, искусства и моды, пропитывающей каждый уголок, – это настоящее чудо, о котором я прежде даже и мечтать не смела.

Я замечаю, как бледна проснувшаяся после дневного сна баронесса: путешествие высасывает из нее силы. Жаль, что нам вскоре придется расстаться. Понятно, что, когда мы распрощаемся, я больше уже не увижу эту добрую женщину с железной волей, которая на короткое время заняла место моей любимой мама́.

Когда мы выходим из поезда, я так сосредоточена на заботе о баронессе – расправляю ей платье и предлагаю опереться на мою руку, – что почти забываю о собственных тревогах. Проводник помогает пожилой леди спуститься на перрон, и я следую за ней. И внезапно интуитивно чувствую: что-то не так. Происходит нечто странное...

У меня во рту привкус железа, хотя я не пила ни капли крови. Прохладный воздух касается моего лица, которое я опять забыла прикрыть.

Я ощущаю странно знакомое сочетание запахов: мяты, чистого белья и пороха.

Я вижу вспышку револьвера, когда его владелец направляет дуло прямо мне в сердце.

Я слышу, как палец этого человека нажимает на спусковой крючок.

За долю секунды до того, как пуля попадает в меня, я протягиваю руку к клубящемуся дыму от паровоза и превращаю его в туман. Этого недостаточно, чтобы защититься, но пуля меняет траекторию полета и попадает мне не в сердце, а в левое плечо. Я задыхаюсь, когда меня пронзает жгучая, раскаленная докрасна боль.

– Люси! – кричит баронесса.

Раздаются испуганные вопли пассажиров. По перрону стучат шаги.

Темно-карие глаза Квинси Морриса встречаются с моими. Больше всего меня пугает не выражение мрачной решимости, а горе и утрата, которые я в них вижу. Американцем движет не ненависть, а любовь, которую он когда-то питал ко мне, и это делает его еще более опасным противником: этот человек непоколебимо верит в то, что меня следует уничтожить ради моего же собственного спасения.

«Сейчас он меня ненавидит». Эта мысль возникает с такой ясностью, что я, повинуясь инстинкту, окутываю густеющим туманом себя, баронессу и наши вещи, а затем незаметно переношу нас на другую сторону перрона, пока зеваки и проводники поезда лихорадочно обшаривают пятачок, который мы только что покинули. Привлеченные суматохой, на место происшествия прибегают двое жандармов.

– Ах, Люси! – задыхается баронесса, туго обматывая своим шарфом мое кровоточащее плечо.

Однако я полностью сосредоточена на Моррисе и докторе Ван Хелсинге, которых сейчас допрашивают жандармы. Квинси вертит головой в поисках меня, лицо его искажено паникой и яростью.

– Я беру всю ответственность на себя, – объясняет доктор стражам порядка на ломаном французском. – Это я указал своему спутнику на вора. А он всего лишь хотел защитить женщину от ограбления.

– Это не имеет значения, – строго заявляет коренастый жандарм. – Он мог кого-нибудь убить.

– Ну прошу вас, месье.

Ван Хелсинг говорит самым своим бесшабашным тоном, и, хотя доктор стоит ко мне спиной, я чувствую, как он обезоруживающе улыбается. Эта тактика мне хорошо знакома. Люди, имеющие азиатские корни, вроде нас с доктором, быстро учатся находить общий язык с европейцами.

– Мой друг – американец. Вы же знаете, как они там обращаются с оружием. Сначала стреляют, а лишь потом задают вопросы! К счастью, никто не пострадал.

– Как это не пострадал? Мне показалось, что я видел женщину... – протестует кто-то из очевидцев. – Ваш приятель ранил ее.

– Да неужели? – вежливо удивляется доктор Ван Хелсинг. – Но с какой стати раненой даме убегать с места происшествия?

Жандармы переглядываются.

Между тем Квинси хватает доктора за локоть, и я слышу, как он шипит:

– Я в нее попал. Я знаю, что попал в нее и она все еще где-то здесь.

Баронесса касается моей руки:

– Люси, вам срочно нужно к врачу!

– Обойдемся без врачей. Страшнее той инфекции, которой я уже заразилась, нет ничего.

Стиснув зубы, я снимаю шарф и, погрузив пальцы в рану, с влажным чавкающим звуком извлекаю оттуда пулю. Рана затягивается буквально сразу, словно бы ее зашили, а боль утихает до тупого нытья. Я вытираю руки о шарф, выворачиваю его наизнанку и оборачиваю вокруг себя.

– Вот так! Полный порядок.

Хотя я и говорю невозмутимым тоном, однако до сих пор вся дрожу, приходя в себя после столкновения со смертью. Если бы я не среагировала так быстро, пуля Квинси сейчас сидела бы у меня в сердце, а не в руке.

– Что это за люди? – спрашивает баронесса, когда мы выбегаем на улицу и останавливаем первый попавшийся экипаж.

– Когда-то они были моими друзьями. Но теперь я вынуждена их остерегаться больше всех на свете.

В чинном молчании наша карета проезжает мимо величественных зданий и элегантно одетых парижан, фланирующих по проспекту.

– Люси, вы же поедете дальше, в Германию? – обеспокоенно осведомляется баронесса. – Здесь вам оставаться небезопасно.

– Нет, пока не поеду, – после минутного раздумья отвечаю я. – По крайней мере на несколько дней я вместе с вами остановлюсь в отеле «Дестин-Савуар». Вот только номер нам придется снять на ваше имя.

– Разумеется. – От пережитого волнения ее кожа имеет землистый оттенок. – Конечно же, я позабочусь о вас, моя дорогая доченька.

Я подношу сухонькие пальцы баронессы к своим губам.

– Мы обе будем заботиться друг о друге. Пожалуйста, не бойтесь. Париж – город большой, и я с легкостью могу затеряться среди множества незнакомых людей. Хотя сомневаюсь, что сумею теперь попасть на тот бал-маскарад, – добавляю я с наигранной веселостью.

– В самом деле, отправиться туда было бы неразумно с вашей стороны.

Взгляд пожилой дамы прикован к моему плечу. Я приподнимаю шарф, и под ним обнажается окровавленная, но в остальном безупречная кожа, как будто в меня никто и не стрелял.

– Да уж, еще как неразумно, – соглашаюсь я, хотя меня и покусывает меланхолия из-за того, что я лишаю себя возможности потанцевать, пофлиртовать и повеселиться.

На скольких вечеринках мне еще доведется побывать, прежде чем я окажусь навеки заточенной в том далеком замке среди гор? Однако, едва представив себе романтическую атмосферу озаренного свечами бального зала – лица в масках, освещенные мягким призрачным светом, причудливо разодетые фигуры, кружащиеся в танце и потягивающие шампанское, – я вдруг как наяву ощущаю трепещущие веера, шлющие волны воздуха с запахом крови прямо мне в ноздри. Я отчетливо чувствую запахи кожи и пота, вижу все многочисленные вены, набрякшие кровью и жарко пульсирующие вокруг меня жизненной силой...

И говорю:

– Ну ничего, вместо этого мы с вами можем вместе поужинать в наших апартаментах.

Баронесса касается моей щеки, ее глаза полны нежности и понимания.

– Звучит восхитительно, дитя мое. Я с нетерпением этого жду.

В тот вечер я расчесываю волосы в своем будуаре, отделенном от покоев баронессы общей гостиной, когда вдруг чувствую, что в углу позади меня кто-то есть. Это тошнотворное, противоестественное ощущение, как будто я открываю свою корзинку для шитья и обнаруживаю там глаза, наблюдающие за мной изнутри, – присутствие наблюдателя там, где, по логике вещей, его быть никак не должно, но я точно знаю, кто это и где он сейчас находится. Я заставляю себя не оборачиваться, сохраняя спокойствие и продолжая причесываться.

– Ну что, вспомним старую сказку? – подает голос Влад. – Я полагаю, что Золушке все-таки следует пойти на бал и развлечься.

– Золушка могла себе это позволить, – отзываюсь я, по-прежнему стоя к нему спиной. – В отличие от меня. Я же всегда должна помнить, кто я такая, и не только руководствоваться своими собственными желаниями, но и думать о благополучии других.

– Как же это, должно быть, для тебя грустно и утомительно.

– Почему для тебя столь важно, поеду я на бал-маскарад или нет? Мое счастье – не твоя забота.

– Ты так в этом уверена?

Я в раздражении опускаю расческу и оборачиваюсь – оказывается, лицо Влада всего в нескольких дюймах от меня. Его низкий мягкий баритон как будто доносился из дальнего угла комнаты, но на самом деле Влад все это время стоял позади меня на коленях. Когда я от неожиданности отшатываюсь, он смеется.

– Ну конечно же, я забочусь о твоем счастье, – скалится он. – Ты ведь моя жена. Ты – часть меня, и то, что доставляет удовольствие мне, несомненно, должно радовать и тебя тоже. Мы ведь оба любим вечеринки и маскарады.

Я пытаюсь отодвинуться, но как будто прирастаю к месту.

– Я не желаю идти на бал.

– Именно твое бесстрашное сердце, Люси, изначально и привлекло меня к тебе. Твоя смелость ступать на запретную территорию, о чем другие не смели даже и мечтать. Я думал, что, превратившись в вампира, ты еще больше станешь самой собой, но теперь боюсь, что все вышло наоборот. Где та храбрая, неустрашимая Люси, которую я когда-то знал?

– Я избегаю искушения, чтобы не выдать тебя, от чего ты, между прочим, сам меня предостерегал.

Влад ленивым движением наматывает на палец мой локон.

– Мне как-то не очень нравится, что ты считаешь себя лучше меня. Ты полагаешь, что я одержим жадностью и высокомерием и что я растрачиваю свое существование впустую, в то время как ты намерена добиться чего-то другого. Разве это не так?

– Нет ничего дурного в том, чтобы использовать бессмертие с большей пользой. Именно к этому я и стремлюсь.

– Да ну? И чем же ты собираешься заняться? Станешь проводить вечность, плача и причитая над слабыми, убогими людишками? Омывать им ноги, возлагать цветы на их могилки и кормить голодных осиротевших детишек? Не будь настолько глупой.

– Это я-то глупая? А по-твоему, более разумно проводить вечную жизнь в садистских игрищах?

Улыбка по-прежнему не покидает лица Влада, когда он говорит:

– Полегче на поворотах, красавица. Не забывай, что ты принадлежишь мне.

– Сколько можно повторять! – парирую я со вздохом, – что я принадлежу только самой себе.

– Ничего, постепенно ты привыкнешь. Как и все остальные, кто был до тебя, поймешь, что невозможно противиться своей природе. Все мы, включая и меня самого, полностью от нее зависим. Вампиризм управляет тобой. Ну а я – я помыкаю тобой, дорогуша, и докажу это. Как видно, настало время преподать тебе очередной урок. – От этих слов Влада желудок мой стискивает тяжесть, а его рука между тем властно, по-хозяйски, сжимает мне волосы возле корней. – Ты считаешь себя выше моих игрищ, но хочешь знать, что я думаю? Я думаю, тебе следует пойти на бал. И это не просто пожелание – я приказываю тебе отправиться туда. Купи подходящее платье, принарядись, прихорошись и слушайся каждого моего слова. Ты меня поняла, Люси?

Безудержная дрожь охватывает все мое тело. Я замираю, когда его приказ, кажется, проникает прямо в кости. Рот открывается помимо моей воли:

– Да, Влад, я все поняла.

– Ты пойдешь на бал?

– Да, Влад, разумеется, пойду, – словно со стороны слышу я свой покорный голос, хотя внутри у меня все кипит и бунтует. Я опускаю голову. Как же я ненавижу все это: легкость, с которой ему удается мною помыкать, свою неспособность сопротивляться и слезы, что наворачиваются мне на глаза. – Тебе доставляет огромное удовольствие истязать меня!

Выражение его лица нежное и сострадательное, совершенно не свойственное личине монстра.

– Ты сама во всем виновата, Люси, – ласково укоряет меня Влад, отпуская мои волосы, дабы тыльной стороной ледяной ладони погладить меня по щеке. – Не надо было бунтовать. Впредь будешь умнее. Ну а пока прощай. У меня важная встреча, которую нельзя пропустить.

– Влад, погоди, – говорю я отчаянно, почти умоляюще, когда он встает. – Я не хочу идти на бал и причинять там кому-то вред. Прикажи мне сделать что угодно еще, только не это...

Но очертания его фигуры уже растворяются подобно туману, а я остаюсь одна, дрожащая от ярости и отчаяния.

Следующим вечером баронесса сидит в моем будуаре на складном стульчике и смотрит, как я укладываю волосы, собираясь на маскарад. Узнав, что я передумала, пожилая дама вроде бы никак на это не отреагировала и до сих пор не произнесла ни одного критического слова в мой адрес, хотя по плотно сжатым губам моей подруги и ее рукам, сцепленным спереди в замок, нетрудно догадаться, что она обеспокоена. Тем не менее баронесса пытается поддерживать непринужденную беседу.

– Немного музыки мне не повредит, – беспечно произносит она. – Мне вообще нравится смотреть на танцующих. Сама я была не ахти какая танцовщица, но, полагаю, вы в этом деле дока.

– Ни одна благовоспитанная дочь Одри Вестенра не потерпела бы неудачи на светских раутах, – отвечаю я, глядя на баронессу, облаченную в черное шелковое платье и длинные перчатки.

Тонкие седые волосы заколоты двумя бриллиантовыми заколками, которые придают блеск глазам, что привело мою подругу к решению отказаться от маски.

– Вы прекрасно выглядите, – улыбаюсь я ей. – Сегодня вечером каждый, кто на вас посмотрит, сочтет вас просто воплощением элегантности.

– Да никто меня даже и не заметит, увидев рядом ослепительную молодую красавицу вроде вас. – Баронесса строго смотрит мне прямо в глаза. – Люси, вы уверены, что нынешний бал не станет для вас чрезмерным испытанием?

Внезапно заколка, которую я втыкаю себе в шиньон, ломается пополам. Я с напускной небрежностью бросаю ее на туалетный столик и беру другую.

– Ну разумеется, уверена, – спокойно говорю я, хотя внутри у меня все переворачивается от страха и разочарования, которые читаются во взгляде моей подруги.

Безусловно, в душе баронесса не одобряет мое решение отправиться на маскарад и, скорее всего, считает меня легкомысленной эгоисткой. Я явно упала в ее глазах: куда мне до тех двух женщин, которых она много лет назад встретила у подножия горы в Карпатах и которыми восхищается до сих пор.

Я вновь поворачиваюсь к зеркалу: смотреть на свое ужасающее отражение (пятна крови, разбрызганные по коже; стеклянно-прозрачные жадные глаза, которые на фоне светлого платья кажутся еще более яркими) все же лучше, чем видеть осуждение на лице собеседницы.

«Хотя не все ли равно, кто и что обо мне думает, – обреченно спрашиваю я себя, – если я сама прекрасно знаю, насколько глупо и опасно это решение?» Сотни людей могут подвергнуться риску, независимо от того, сколько говяжьих стейков я сожру заранее, да и я тоже – даже будучи, так сказать, волчицей среди ягнят – вполне могу оказаться жертвой, ведь за мной безжалостно охотятся доктор Ван Хелсинг и Квинси Моррис.

Тема сегодняшнего маскарада «Anges et démons»^[1], и, хотя мне следовало бы вырядиться демоном, которым я по сути являюсь и быть которым меня принуждает Влад, я решила появиться на балу в образе ангела, зная, что многие женщины оденутся именно так и мне будет легче среди них затеряться.

Сегодня утром я купила самое простое платье, которое только смогла найти в Париже, – из мягкого кремового атласа, подчеркивающего золотистый оттенок моей кожи, а также темные волосы и глаза. Наряд скромный, с высоким воротником, оборками и пышной юбкой, что при ходьбе тянется за мной следом будто сверкающий поток воды. Рукавов нет, поэтому мои руки обнажены от плеч до кончиков пальцев, а перчаток я не надеваю. Сзади к платью прикреплены большие белоснежные крылья из настоящих лебединых перьев, а волосы я завязала на затылке в скромный узел. Помимо колец, мое единственное украшение – пара жемчужных сережек, мамин подарок на день рождения.

Я выгляжу до непристойности добродетельной, и меня начинает мутить от ужаса при мысли о том, что Влад может заставить меня сделать сегодня вечером. Хотя, возможно, в его глазах быть окруженной такими искусами – уже вполне достаточное мучение.

– Не слишком ли велик риск? – вновь с тихим упорством спрашивает баронесса.

– Не тревожьтесь, все будет хорошо. Иначе и быть не может.

Она явно слышит мое невысказанное отчаяние, и, когда подходит и становится позади меня, на ее лице наряду с беспокойством читается жалость.

– Ну что, спускаемся вниз? – бодро интересуюсь я.

Я надеваю свою затейливую маску из белого кружева и лебединых перьев, которая закрывает все лицо, кроме глаз и пунцовых губ, и завязываю ее на затылке лентами из кремового шелка. А затем, когда мы выходим из номера, предлагаю своей спутнице руку, и мы вместе спускаемся по парадной лестнице.

Отель «Дестин-Савуар» – воплощение скорее китча, нежели изящества, – возвышается на углу одной из самых фешенебельных улиц Парижа, словно расфуфыренная куртизанка на фоне осуждающих ее благородных старых зданий. Управляющий с гордостью поведал нам, что один шведский делец и его жена, американская миллионерша, желая оставить в Париже свой след до начала нового столетия, возвели это свое детище в рекордно короткие сроки. Каждая деталь здесь позолочена с точностью до дюйма: под высокими потолками в томных позах скучают лепные херувимы; стены украшены розовыми морскими раковинами из полупрозрачного итальянского мрамора; хрусталь люстр в сусальном золоте изливает на залы теплый жизнерадостный свет, а ковры насыщенно-красного и благородно-синего цветов смягчают шаги, так что, несмотря на огромную толпу собравшихся, вокруг царит почти благоговейная тишина.

– Какая бестолковая мешанина стилей, – слышен чей-то невнятный ропот. – Это рококо, барокко или нечто совсем иное? Хотя... взгляд почему-то невозможно отвести.

На входе в вестибюль меня охватывает паника. Такое сборище ошеломило бы любого человека, но для вампира оно почти невыносимо. Я упражнялась в умении концентрировать внимание и отключать свои чувства, чтобы слышать и обонять все в радиусе пяти миль и не сойти при этом с ума, но сегодняшний вечер, судя по всему, станет для меня сущим испытанием.

Глаза разбегаются от буйства красок: шелка́ с драгоценными каменьями, яркие маски в сверкании бисера и блесток, безумные отблески свеч на гранях хрустальных фужеров. И всюду, всюду запах крови – солоноватый, отдающий железом и сладкий одновременно, мешающийся в моих ноздрях с парфюмом, мылом и потом, – нечто среднее между пиром гурманов и мясной лавкой.

Испытывая лихорадочное возбуждение – не только от предстоящего роскошного раута, но и в предвкушении пиршества, – я, словно вышедший на охоту хищник, упорно повторяю себе, что смогу с этим справиться. Как бы Влад надо мной ни издевался, как бы он меня ни принижал, однако у меня ясная голова и железная воля.

Стоит мне лишь вспомнить про Влада, как я уже сожалею об этом, ибо вновь ощущаю брезгливый ужас, который действует на меня разрушительно.

Баронесса крепче сжимает мне руку и шепчет:

– Люси, с вами точно все в порядке? Может, лучше вернемся, пока не поздно?

Это тоже отнюдь не улучшает моего настроения. Ну почему все вокруг склонны, вольно или невольно, меня недооценивать?

– Пойдемте, – говорю я внезапно севшим голосом.

Мы заходим в танцевальный зал, где оркестр разражается первым из множества блистательных вальсов. Здесь гораздо темнее – помещение освещается лишь тысячами свечей, которые придают всему атмосферу интимную и романтическую. Я слегка расслабляюсь. В конце концов, танцевальный зал всегда был моим излюбленным полем битвы. Сколько сердец я покорила одним лишь взмахом веера и мимолетным прикосновением руки! Я чувствую себя как дома везде, где кружат головы скрипки и мерцают нарядные платья.

– Давайте найдем место, где можно присесть.

– Вон там несколько стульев. – Баронесса указывает на пространство в дальнем углу зала, подальше от людской толчеи.

Я киваю, превозмогая растущее давление в основании черепа; это сродни приступу мигрени. Мы пробираемся сквозь толпу танцующих. Я задерживаю дыхание, как ребенок, закрывающий себе руками глаза, – это никак не помогает ни мне стать невидимой, ни вечеру закончиться. В зале все более накапливается тепло, поскольку люди начинают вальсировать, и одновременно с этим густой, маслянистый аромат крови и плоти в нагретом воздухе становится еще более насыщенным, заполняя буквально каждый угол.

«Упивайся жизнью, Люси, – нашептывает мне Влад. – Как ты распорядишься бессмертием?»

Давление в голове нарастает. Я вдыхаю и выдыхаю, ощупывая кончиком языка нёбо и с облегчением убеждаясь, что клыки пока еще не появились. Баронесса бросает на меня тревожный взгляд, и я, пытаясь подбодрить ее, растягиваю губы в улыбке, однако мигрень от этого лишь усиливается.

Мы проходим мимо стайки шумных американцев, орущих во всю глотку. Я понимаю, еще до того, как вижу Нелл, что и она тоже среди них: этот аромат с ноткой клематиса не спутать ни с чем. Ее супруг сегодня в строгом костюме, на лице полумаска из черного шелка. А Нелл облачена в бальное платье павлиньей расцветки, гипнотически переливающееся на свету. Обнаженные плечи украшены бирюзовыми перьями, золотистые волосы распущены, а глаза пронизывают меня сквозь маску одновременно болью и томной тоской.

Я не останавливаюсь, пока не подвожу баронессу к ряду красных с золотом кресел, большинство из которых уже занято другими пожилыми дамами. Под их чуткими взглядами я усаживаю ее возле диковинного медного стола с ножками в виде драконов (этакое безвкусное заимствование из китайского фольклора).

– Желаете стакан воды? – спрашиваю я с толикой вины, когда баронесса опускается на стул, измученная скоростью, с которой мы продвигались по залу.

Она качает головой, пытаясь отдышаться.

Одна из пожилых дам одаривает меня благосклонной улыбкой.

– Какая вы внимательная дочь! А ваше скромное платье весьма выгодно отличается от всех этих эпатажных нарядов. Только посмотрите вон на ту юную красотку! Еще чуть-чуть, и она просто вывалится из выреза своего платья.

– Да, вы выглядите скромно, истинно по-ангельски, – соглашается ее подруга. – Прекрасное видение в белом.

Я с улыбкой кланяюсь, несмотря на боль в черепе, от которой аж челюсти сводит:

– Вы очень добры.

Пожилые дамы так и сверлят глазами мою стройную фигуру и крылья из лебединых перьев. А заодно и смельчака, который к нам сейчас приближается уверенной походкой. Молодой мужчина, высокий и статный, с аккуратно повязанным галстуком, из-под которого его кровь пахнет красным деревом и темным медом; все это соблазнительно, как бокал французского вина. И равносильно приглашению.

– Могу ли я удостоиться чести ангажировать вас на танец, мадемуазель? – спрашивает он с поклоном, глядя на меня блестящими светло-карими глазами.

Я бросаю на него застенчивый взгляд, но баронесса тянет меня за руку, заставляя наклониться.

– Вы говорили мне, Люси, что сегодня позаботились загодя поесть?

– Да, верно.

– Подкрепились как следует? – допытывается она. – Съели все стейки до единого?

– Ну а как же, – отвечаю я раздраженно, чувствуя, что мышцы на шее сводит от боли.

– Тогда почему же вы напряжены, словно тетива от лука?

Мужчина позади нас деликатно откашливается, и мне уже тоже сложно терпеть. Я подаюсь ближе к ее уху.

– Потому что я орудие, баронесса, – торопливо произношу я. – Как вы уже должны были догадаться.

– О, дайте же им станцевать! – говорит ей старшая из дам. – Отпустите уже девушку. Дочерям свойственно вырастать, так или иначе выходить в свет. Так пусть молодежь повеселится, а уж мы составим вам компанию. Правда? – обращается она к своим спутницам.

Те подобострастно хихикают, обмахиваясь веерами.

Однако баронесса их игнорирует:

– Давайте лучше уйдем. Ради нас обеих и ради всех присутствующих здесь.

Ее голос звучит резко и напористо, как приказ, и именно это определяет мое решение.

Я решительно высвобождаю свою руку из ее хватки.

– Вы вольны поступать как вам вздумается, но сегодня я сама себе хозяйка.

Наши зрительницы дружно ахают и смеются, а одна из дам так и вовсе аплодирует дерзкой девице, которая, по ее разумению, бросает вызов своей строгой родительнице. Я вкладываю ладонь в перчатку мужчины, наслаждаясь его явным восхищением, и он заводит меня в стремительный вихрь танцующих.

Вальс – это танец, в котором танцоры меняются партнерами в конце каждой полуминутной музыкальной фразы. Наблюдать за этим увлекательно, как за работой искусно сделанных часов, когда пары разделяются, образуя новые, словно детали, точно входящие в паз... Но участвовать в этом еще увлекательнее. Мы с моим кавалером проскальзываем в промежуток между парами и без труда вливаемся в общий поток. Очевидно, что он не менее искусный танцор, чем я сама.

– Лорд Энтони Варга, – представляется он.

Мой партнер одет в осенние цвета: на нем ладно скроенный пиджак и жилет темно-сливового цвета, на лице маска насыщенного октябрьского золота. При свете свечей его глаза отливают то бронзовым, то каштановым блеском, так же манят и возбуждают, как и восхитительный медовый запах его крови. Я игнорирую свой растущий голод, которому могу и буду противиться.

– Позвольте узнать ваше имя, мадемуазель?

– Разве в этом есть смысл? – лукаво спрашиваю я. – Скоро мы поменяемся партнерами и больше уже никогда не встретимся.

– «Никогда» – слово слишком сильное, и я не хотел бы использовать его применительно к вам.

– Через полминуты вы будете говорить то же самое другой даме.

– Интересно какой? Во всем этом зале я вижу только вас.

Я смеюсь, пытаясь наслаждаться непринужденным флиртом. Но мое тело охватывает невероятная жажда. Я знаю, что достаточно насытилась раньше, так что это не голод, а скорее жадность – алчность ребенка, жаждущего конфет после сытного ужина. Этот бальный зал переполнен кровью, которой я еще никогда не вкушала, – кровью, напоминающей горячий ликер, соленый бульон и липкую патоку; кровью, пахнущей розами, клевером и мускусом; кровью из Америки, Европы, Африки и Азии, куда уходят корни моей семьи.

«Кровью животных ты никогда не насытишься. – Шепот Влада порхает в моем черепе, как бабочка мертвая голова. – Это плохая замена, Люси, вроде воды, когда тебе нужно вино».

«Оставь меня в покое!» – ярюсь я в мыслях, силясь вытеснить его из разума.

«А ты продемонстрируй, что можешь собою владеть, – настырно шелестит он. – Докажи мне это».

Лорд Энтони приподнимает мою руку выше моей головы, и я кружусь в такт музыке, в восторге оттого, что вокруг нас одновременно вальсируют другие пары. Кружение заканчивается соблазнительно: я прижимаюсь спиной к партнеру, а его рука обвивает мою талию. Когда я поворачиваю голову навстречу его горящим глазам, он приникает губами к моему обнаженному плечу – дерзкое нарушение приличий, но молодой человек, должно быть, чувствует, что я не стану возмущаться. На столь близком расстоянии его кровь пьянит еще больше.

«Пригуби его, – призывно шепчет Влад. – Ах, какой восхитительный запах! Проверь, такая ли же сладкая его кровь на вкус».

Мои десны сжимаются от боли, когда сквозь них прорезаются клыки. Лорд Энтони разворачивает меня лицом к себе, мои груди прижимаются к его пиджаку, и я медленно, будто во сне, поднимаю голову, чтобы заглянуть кавалеру в глаза.

«Всего один, небольшой укус, – внушает мне Влад. – Ему это не навредит, а никто даже и не заметит».

«Нет, – отчаянно сопротивляюсь я. – Не толкай меня на это».

Но я слаба от голода и вожделения. И не успеваю опомниться, как сама запускаю пальцы в накрахмаленный галстук лорда Энтони. Глаза мужчины изумленно расширяются, но вот уже его взгляд становится рассеянным и сонным, когда я выдыхаю ему в ухо:

– Меня зовут Люси.

И когда сила его сердцебиения отдается в моей груди, я оттягиваю галстук в сторону и припадаю губами к шее партнера.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не вонзить в него зубы. Вместо этого я нежно чиркаю по его шее ногтем, выпуская несколько капель крови. Он тихо стонет, и я чувствую его возбуждение. Секунда, и я слизываю эти капли, скользнув по его шее языком, вслед за чем поправляю галстук.

«Фи. На мед совсем не похоже».

Где-то в потаенной глубине моего ума Влад заливается смехом.

И прежде чем лорд Энтони выходит из ступора, я уже выскальзываю в объятия следующего партнера. Он по возрасту годится мне в отцы; у него такое же морщинистое лицо, как у баронессы, но это не мешает ему обшарить меня взглядом с ног до головы.

– Ай да раскрасавица!

Дыхание у него затхлое, а кровь течет по венам медленно, как густой сироп.

«Что, удивлена? – шутит Влад. – Почему бы не попробовать и его тоже?»

«Не хочу».

«Люси, ну давай поиграем. Я хочу, чтобы ты испробовала все вкусы, какие только может предложить этот маскарад».

Клыки мои ноют от возбуждения и желания, царящих в этом зале. Я не могу сопротивляться, во всяком случае когда Влад подталкивает меня. Я смотрю в глаза своему партнеру и, как только он входит в транс, впиваюсь зубами в его горло. Его кровь, на удивление, на вкус острая и терпкая, как молодые яблоки.

Влад довольно смеется: «Ты все же не можешь перебороть свою природу. Не останавливайся, пока не закончится вальс».

Его приказу невозможно противиться, и на протяжении танца я пригубляю кровь самых разных мужчин: высоких и низких, толстых и худых, бледных и смуглых, привлекательных и некрасивых. Капля здесь, капля там. Кровь со вкусом миндаля, ягод и сигарного дыма. Кровь соленая и со сладчинкой, горькая и пресная – все это унимает давление в моей голове и вызывает прилив восхитительной, бодрящей энергии.

А затем я перехожу к очередному партнеру и понимаю, что была невероятно глупа, неисправимо рассеянна. Я должна была сразу опознать его по запаху мяты и пороха, но теперь уже слишком поздно.

– Добрый вечер, мэм, – вежливо говорит мне Квинси Моррис. Его глаза на широком мужественном лице без маски пристально смотрят на меня, как будто видя насквозь через перья и кружева. – Как вам тут?

Не разжимая губ, я осторожно выдавливаю улыбку, молясь, чтобы во рту не было крови. Если я заговорю, он почти наверняка разглядит мои клыки, даже в тусклом свете свечей.

Но кавалер не приемлет моего молчания.

– Как вам бал? Нравится?

– Та, спасипо, – отвечаю я, едва приоткрывая рот и подражая сильному немецкому акценту баронессы. – Мне отшень нрафится та мусыка.

– Вы не из Парижа?

– Нет, я ис Франкфурта. Я тут... нафещать трука.

Его плечи расслабляются, и я мысленно благодарю высшие силы за то, что мой акцент достаточно убедителен, дабы одурачить преследователя.

– Сам я во Франкфурте никогда не бывал, но слышал, что это чудесный город. – Говоря это, Квинси осматривает толпу, и, следя за его взглядом, я замечаю Ван Хелсинга.

Доктор стоит у стены, пристально наблюдая за парой, что вальсирует рядом с нами. Женщина моего роста, черноволосая и в белом платье – подобное описание подходит многим из присутствующих здесь дам; к тому же у нее примерно такие же светлые крылья, как и у меня. Единственное явное различие между нами – это маски: у нее она из яркого золотистого бархата. Квинси тоже переводит на нее оценивающий взгляд.

«Ничего, скоро мы поменяемся партнерами, – думаю я, стараясь сохранять спокойствие. – Надо обмануть его и исчезнуть».

– Фы не ис Париша, сэр? – дружелюбно интересуюсь я, поддерживая легкую, непринужденную беседу.

– Нет, я приехал из Америки. Работаю там на ранчо.

– О-о. Фы... кофпой?

– Верно. И признаться, редко бываю в столь изысканном обществе и танцую с такими очаровательными партнершами, – добавляет Квинси, оставаясь галантным даже во время охоты на нежить.

– А я и не снала, что кофпои так корошо танцуют. Фы феть естите на лошатях, не так ли?

Я вижу, как Ван Хелсинг, буравя взглядом толпу, переводит глаза с той, другой женщины на меня. У меня по спине бегут мурашки, когда он задумчиво наклоняет голову.

Мысли мои отчаянно мечутся. Я полагала, что они с Квинси будут слоняться по вокзалу, отслеживая отправление каждого поезда, чтобы пресечь мой побег. Но доктор каким-то образом догадался, что я останусь в Париже. Поиск по больницам он, видимо, исключил, зная, что я исхитрюсь не привлечь к себе внимания, каким бы тяжелым ни было мое ранение. Он правильно рассчитал, что я буду искать отель – чем крупнее, тем лучше, и что такой вот бал, должно быть, идеальное место для вампира, который прячется у всех на виду. Которому нужна пища, чтобы выздороветь. И который когда-то был девушкой, любившей танцевать.

«Зачем же ты отправил меня сюда, Влад?» – думаю я в панике, но на этот раз ответ заставляет себя ждать.

Интересно, заметили ли эти двое, как я пробую кровь партнеров? Впрочем, вряд ли, иначе Квинси не танцевал бы со мной так спокойно.

– В Америке, знаете ли, тоже есть дамы, – говорит он, и я пытаюсь сосредоточиться на нем, в то время как доктор сверлит меня взглядом. – Они-то и научили меня вальсировать.

Краем глаза я наблюдаю, как доктор направляется к нам.

– А какие еще танцы фы снаете? – в отчаянии спрашиваю я. – Мошет пыть, масурку?

Квинси приподнимает брови:

– Мазурку?

– О та, масурку, – отвечаю я, краем глаза наблюдая за передвижениями Ван Хелсинга. Мой острый слух улавливает его извинения: «Пардон, мадам! Пардон, месье!» – когда он проскальзывает между парами. Пальцы Квинси, кажется, сжимаются поверх моих, а его рука на моей талии ощущается как тиски. Я вся цепенею от ужаса, хотя и заставляю себя беззаботно рассмеяться. – О, масурка. Расфе фы не кофорили мне отнашты?..

И тут я осознаю свою ошибку – увы, роковую.

Несколько месяцев назад, на вечеринке по случаю помолвки Мины, мы с Квинси впервые танцевали, и он пошутил тогда, что спляшет ради меня и мазурку, не говоря уже о вальсе. Должно быть, это засело у меня в голове, и теперь, ведя похожую беседу с тем же самым человеком, я испытала то, что французы именуют дежавю. Так или иначе, я себя выдала.

– Квинси! – слышится из толпы напряженный голос Ван Хелсинга. – Не покидайте своего места!

Но ковбой на него даже не смотрит. Он уставился на меня. Не отводит взгляда от моего плеча, где должен был остаться след от пулевого ранения, и, хотя партнер ничего не говорит, я вижу, как с его губ слетает мое имя. Я чувствую, как учащается его пульс, за чем следует резкий вдох, ну а движение воздуха я улавливаю еще до того, как он тянется к своим револьверам. Но на этот раз Квинси не успевает выстрелить: я нагнетаю туман и растворяюсь в его льдистых объятиях. Танцоры в зале вздрагивают от внезапного холода, но продолжают беззаботно вальсировать, вероятно полагая, что так и задумано организаторами маскарада, а мы – актеры, устроившие для придания соответствующей атмосферы сцену с погонями.

Я окутываю туманом женщину, похожую на меня, и они с партнером замедляют шаг, а их лица становятся мечтательно-рассеянными. Я проворно меняю маски, отдавая ей свою, белую с кружевами и перьями, закрывая собственное лицо золотистым бархатом. Свои крылья я прикрепляю к ее партнеру. Ни один из них не моргает, когда я шепчу:

– Покиньте отель. Выбирайтесь отсюда извилистым путем.

К тому моменту, когда туман рассеивается, я оказываюсь на противоположной стороне бального зала, за спиной мужчины в ярком наряде придворного шута. Я смеюсь, мне буквально кружит голову от облегчения, когда я наблюдаю за сценой, которую только что покинула: пара послушно проскальзывает в толпу и направляется к выходу; Квинси бестолково суетится, расталкивая танцоров, один из них в ответ тоже толкает его и громко возмущается; а Ван Хелсинг низко пригибается к полу, стремясь избежать юбок и ног при преследовании женщины, которую он принимает за меня.

Плечи у меня трясутся от безудержного ликующего смеха: а ловко я их провела! Нет, хитроумный доктор мне не ровня, что бы он там о себе ни думал. Я опьянена истерией, пребывая в полнейшем восторге от тех темных умений, которые освоила. Я закрываю лицо руками и продолжаю хохотать, глядя, как Квинси и доктор Ван Хелсинг выбегают из зала вслед за парочкой, которую я им подсунула.

– Прошу прощения, мисс. Вы позволите пригласить вас на танец? – раздается низкий голос с южноазиатским акцентом. На меня пристально взирает тот самый придворный шут – широкоплечий смуглый мужчина с красивыми темными глазами в обрамлении длинных ресниц, видных даже через красно-желтую полосатую маску.

Я понимаю, что оставаться здесь глупо: я должна сказать «нет», разыскать баронессу и вернуться в наш номер до того, как Квинси и доктор, закончив свой дурацкий забег, несолоно хлебавши вернутся обратно. И все же вальс подходит к концу, а у этого мужчины, стоящего передо мной, кровь пахнет так восхитительно, как ни у кого из тех, чью я уже пробовала нынче вечером: острая, с легкой сладчинкой и нотками дыма. Возможно, это мой последний шанс. Самый последний танец перед немыслимо долгим заточением.

На этот раз не Влад подталкивает меня, а я сама поддаюсь искушению.

– Да, – киваю я, ступая в объятия незнакомца.

Шея, покрытая множеством черных оборок, находится совсем близко, в пределах досягаемости. Я заглядываю в глубину его глаз, и он обмякает в моих объятиях, впадая в транс, когда я облизываю его кожу, имеющую насыщенный солоноватый вкус. В тот момент, когда мои зубы прорезают на горле кавалера острую бороздку, он весь аж дрожит от наслаждения. Его кровь попадает мне в рот – на вкус она пряная, бодрящая и совершенно восхитительная. Но одного укуса недостаточно. Это равносильно тому, как если бы мне дали невероятно аппетитный шоколадный торт, но разрешили попробовать всего лишь маленький кусочек, а затем отодвинули лакомство в сторону, оставив его соблазнительно лежать передо мной на столе. Я напрягаюсь в ожидании, что Влад сейчас начнет меня третировать, но он по-прежнему молчит.

«Еще одну капельку», – решаю я, не в силах более противиться искушению.

Я позволяю своему клыку чуть-чуть расширить порез, и еще немного восхитительной человеческой крови, густой и теплой, попадает мне на язык. Когда музыка смолкает, кажется, что вместе с ней заканчиваются и приказ Влада, и его заклятие. Я насытилась, мой голод и головная боль исчезли, а на их месте остался лишь глубокий колодец безнадежного стыда, отвращения и ненависти к себе. Чувствуя опустошение, я поднимаю голову и вижу Нелл Райт-Дэвис, стоящую чуть поодаль. Ее глаза блестят от слез, и я понимаю, что она видела мои губы на шее партнера.

– Как ты могла? – спрашивает она голосом высоким и пронзительным.

Поскольку это приходится как раз на паузу между танцами, несколько любопытных голов поворачиваются в ее сторону.

Нет, она не испугана, но сломлена горем.

– Нелл, – остерегающе говорю я.

Когда скрипки вновь начинают играть, Нелл поворачивается и убегает, отчаянно пытаясь прорваться сквозь толпу и едва не наступая при этом на свои длинные павлиньи юбки.

Вряд ли Нелл видела в темноте, что я там проделываю. Скорее всего, она расстроена лишь потому, что думает, будто я начинаю очередной роман, целуя в шею своего нового любовника.

Но я должна убедиться в этом наверняка.

Проклиная Влада и собственную слабость, я спешу за Нелл через бальный зал, игнорируя любопытные взгляды и шепот, которые следуют за нами по пятам.

Глава тринадцатая

В дальнем конце бального зала виднеются небольшие залы для частных приемов, каждый с двойными дверями. Нелл забредает в один из них и пытается не впустить меня туда, но я оказываюсь сильнее, и она мечется внутри, сжав руки в перчатках. Сорвав маску и швырнув ее с такой силой, что по полу рассыпаются бирюзовые перышки, она открывает залитое слезами лицо.

Я быстро затворяю за собой двери.

– Нелл, пожалуйста, не устраивай сцену.

– Не приближайся ко мне! – Голос Нелл дрожит от рыданий, и она отбегает к противоположной стене, где стоят кремово-золотистые столы и стулья. – Что, решила окончательно разбить мне сердце? О, почему ты не уехала отсюда ближайшим же поездом?

– Потому что Чарльз велел мне держаться от тебя подальше, и я не могла устоять перед таким вызовом.

Нелл дрожащими руками закрывает лицо.

– Ну конечно, я ведь никогда ничего для тебя не значила! Была просто очередным ничтожеством в длинной череде твоих любовниц, которыми ты так легко пользовалась, а потом без малейших колебаний выбрасывала!

Я с тягостным вздохом снимаю с себя золотистую бархатную маску.

– Ты ошибаешься, Нелл. Определенно, ты для меня кое-что значила. Время, проведенное вместе, стало для меня подлинным счастьем, честное слово. Оно напомнило мне о лучших днях и о том, кем я была раньше. Но то, что я сказала на пароме, тоже правда: нам не следует быть вместе. Если бы я подпустила тебя слишком близко...

– Тогда я могла бы причинить тебе боль, как эта твоя Мина! – зло блестя глазами, восклицает Нелл.

– Оставь Мину в покое и лучше не произноси это имя, – хладнокровно отвечаю я. – К нашей с тобой интрижке она не имеет никакого отношения.

– А вот представь себе, очень даже имеет! – Сейчас, с пылающими щеками и приподнятыми плечами, Нелл так сильно отличается от Мины, что я и сама удивляюсь, как могла их спутать. Когда она смотрит на меня, ее глаза чуть ли не искрят. – Да ты бы даже не взглянула на меня, не будь я похожа на твою распрекрасную Мину! Единственная причина, по которой я привлекла твое внимание, это то, что ты вначале приняла меня за нее!

– Нелл, пожалуйста, успокойся...

– Ты потянулась ко мне, поскольку хотела получить еще один шанс с ней. Все это с самого начала было ложью и... – Она осекается и смотрит на подол моего платья. – Что такое, Люси? Ты упала?

Я опускаю взгляд и вижу буроватые капли, разбрызганные по белому атласному лифу.

– Похоже на грим с костюма кого-то из моих партнеров, – вру я, мысленно проклиная свою беспечность. – Некоторые сегодня были разодеты так нелепо! Ты же видела мужчину, который...

Нелл качает головой:

– Это кровь, Люси. Я ее ни с чем не перепутаю.

– Не говори ерунды.

– Ты обо что-то поранилась?

Нелл хватает меня за руку, и прикосновение ее мягких теплых пальцев настолько сбивает с толку, что я вовремя не спохватываюсь, когда она ведет меня к огромному, от пола до потолка, зеркалу, украшающему одну из стен зала.

– Ну вот полюбуйся на себя, Люси... Ой!

Перед зеркалом стоят две девушки, темноволосая и белокурая, но лишь одна из них отражается такой, какая она есть.

Замешательство Нелл перерастает в шок; она отпускает мою руку и потрясенно переводит взгляд с меня на зеркало и обратно. Какое-то время мы обе молчим, пока она осмысливает это странное явление: я стою рядом с ней, и на моем платье всего несколько капелек крови, тогда как в зеркале я вся в запекшихся кровяных сгустках, пульсирующих на коже, будто живые организмы.

Мой ум лихорадочно мечется в поисках выхода. Можно напустить на Нелл туман. Или ввести ее в транс. Можно убедить ее, что это просто тяжелый сон, кошмар, порожденный ее неутоленной тоской по мне.

Медленно, не отрывая взгляда от моего отражения, Нелл отступает на шаг.

– Кто ты, Люси? – шепотом спрашивает она, и лицо у нее при этом такое же белое, как и мое платье. – Что ты?

– Нелл, – говорю я, но в ту же секунду из бального зала доносятся громкие крики.

Содрогаясь от нехорошего предчувствия, я спешу отворить одну из дверей, как раз в тот момент, когда мимо нее проходит странная процессия: четверо гуляк в карнавальных костюмах с трудом тащат тяжелое обмякшее тело пятого.

– Осторожно, тут его рука! – кричит один из них.

Человек, которого несут, одет в красно-желтый костюм шута, с черными оборками на шее. Я хватаю себя за горло, узнав последнего своего партнера, красивого азиата со смуглой кожей и пряной кровью. Голова его запрокидывается, позволяя мельком увидеть перекошенное лицо без маски; далее несчастного выносят в вестибюль отеля. Конечно, я выпила недостаточно крови, чтобы причинить ему существенный вред, не говоря уже о том, чтобы случайно убить... Ведь так? Однако его кровь была необычайно вкусной. А что, если я забылась? Не может ли статься, что, пребывая в эйфории после удавшегося побега от преследователей, я и сама не заметила, как выцедила из него слишком много?

– Что произошло? – спрашивает женский голос.

– Наверное, в обморок упал, – отвечает кто-то. – Здесь просто невероятно душно...

Ясное дело, Ван Хелсинг и Квинси вскоре обо всем узнают. Моя уловка не обманет их надолго, и они вернутся, чтобы продолжить поиски. И пусть я сильна, проворна и обладаю способностями, которых они лишены, но знаю, что полностью освободиться от них не смогу никогда. Этот настырный доктор последует за мной на край света. Мне нужно найти способ немедленно избавиться от Нелл и сбежать.

Надо уехать в Германию, нынче же вечером.

Я уже начинаю закрывать дверь, но тут вижу, как сквозь толпу проталкивается еще какой-то мужчина.

– Дорогу! – вопит он, волоча на себе седовласого джентльмена.

Я изумленно узнаю в нем своего немолодого кавалера с затхлым дыханием и яблочной кровью. Во всяком случае, он в сознании – хотя едва шевелится, опирается на своего спутника и протяжно стонет, держась рукой за горло. Сердце мое от ужаса уходит в пятки. Я-то считала, что была чрезвычайно разумной и осмотрительной, однако, как выяснилось, довела как минимум двоих участников маскарада едва ли не до полусмерти. Я выдала себя, и Влад непременно меня накажет – разумеется, позабыв, что сам меня изначально во все это и втравил.

«Неправда, я не имею к этому никакого отношения, – взявшись словно бы из ниоткуда, шепчет Влад. – Это ты, Люси, не смогла преодолеть свою натуру».

Я продолжаю всячески ругать себя. Какая глупая самонадеянность! Интересно, как скоро другие мои партнеры попадают в обморок, заметят раны и поймут, что все они танцевали с одной и той же женщиной? А лорд Энтони даже знает мое настоящее имя; хотя, возможно, никто из них меня даже и не вспомнит. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

– Люси, что происходит? – требует от меня ответа Нелл.

Я поворачиваюсь, размышляя, как лучше с ней поступить и что предпринять потом, но тут дверь снова открывается, и входит Чарльз. Как только он видит нас вместе, его молочно-белое лицо превращается в маску гнева.

– Что вы здесь делаете наедине с моей женой? – выпаливает он. – Я, кажется, предупреждал, что вам лучше держаться от нее подальше!

– Чарльз, говорите потише, – прошу я, глядя на все еще распахнутую дверь.

Он, судя по всему, не верит своим ушам.

– Что? С какой это стати вы вдруг столь фамильярно называете меня по имени? Или мы с вами друзья? Что ж, ладно. В таком случае послушайте, что я вам скажу, мадемуазель Люси. Если я еще хоть раз застану вас со своей женой, то немедленно обращусь к властям.

В дверях появляется взволнованный служащий отеля в униформе коридорного, и Чарльз желчно обращается к нему:

– Эй вы! Немедленно выведите эту особу из отеля.

– На каком таком основании, месье? – спрашивает молодой человек с совершенно потерянным видом.

– А на таком, что она – демон ненасытной похоти, который отравляет мою жену своими извращенными поцелуями! Да! – добавляет Чарльз, топая ногами на Нелл. – Я знаю, чем ты занималась, моя дорогая. Я не такой простачок, каким ты меня считаешь. Ты вожделела эту свою Люси с самого начала нашего свадебного путешествия!

Он резко выкручивает жене руку, и Нелл вскрикивает от боли; по щекам у нее текут слезы.

Боль в голове возвращается с удвоенной силой. Я понимаю, что медлить нельзя. Одним плавным движением я втаскиваю служащего гостиницы внутрь, закрываю дверь и отталкиваю Чарльза от Нелл так, что тот пролетает через всю комнату и врезается в нагромождение столов и стульев. Здесь он с минуту недвижно лежит возле груды деревянных обломков, слишком ошарашенный, чтобы издать хоть звук.

– Люси? – выдыхает Нелл. – Как ты это сделала? Как у тебя хватило сил, чтобы...

– М-м-мадам, – мычит коридорный, уставившись на меня с пугливым изумлением.

При взгляде на их ошеломленные лица меня охватывает паника. Нужно немедленно все уладить. Но как? Ясно, что нельзя позволить никому из них покинуть этот зал и раскрыть остальным, кто я такая. Стыд, ужас, отчаяние, раскаяние – все это одновременно пронзает меня насквозь. Я обещала баронессе, что не причиню вреда ни одной живой душе, и вот я здесь, смотрю на все мною содеянное.

– Так кто же ты, Люси? – выкрикивает Нелл. – Как можно так легко швырнуть на другой конец комнаты крепкого, здорового мужчину? И почему у тебя такое странное отражение? – Она указывает на зеркало, где отражается весьма впечатляющая сцена: кровавый монстр, нависающий над тремя несчастными жертвами.

Дверь открывается снова, и внутрь врывается баронесса, бледная как полотно. Коридорный, воспользовавшись моментом, пытается протиснуться мимо нее и выскочить наружу, однако я оказываюсь рядом прежде, чем он успевает хотя бы моргнуть. Молодой человек, рыдая, падает на колени, но я втаскиваю его обратно и встаю на страже у дверей.

«Он знает, что ты никогда не позволишь ему покинуть эту комнату живым», – с вкрадчивой злобностью говорит Влад.

«Я не стану его убивать!»

«Ты сделаешь все необходимое, чтобы спастись, Люси. Устрани непорядок, иначе я обещаю тебе...»

«Что? – спрашиваю я с вызовом. – Боли, которую ты мне причиняешь, я не боюсь».

«Ты думаешь о боли? – ехидно смеется Влад. – А я думал о Мине».

Баронесса с беспокойством оглядывает всех троих: плачущего на полу коридорного; Чарльза, который отдувается, тяжело опершись на стол; Нелл, дрожащую посреди комнаты.

– Люси, по крайней мере трое мужчин на балу уже упали в обморок, – сообщает она мне. – По мнению персонала, в округе распространилась какая-то странная болезнь, возможно связанная с некачественным вином или едой, и гости спешно расходятся. Пожалуйста, проводите меня в мой номер.

«Видишь, как они тебя воспринимают? – злорадствует Влад. – Они все жаждут твоей смерти, даже эта старуха».

Это звучит как банальный мерзкий поклеп, но я не могу ему не поверить, когда вижу в глазах баронессы разочарование. Пожилая дама считала меня такой сильной, такой доброй. Но она заблуждалась и теперь знает, что на самом деле я слабовольная, неумная и жестокая особа. Мне никогда не стать такой, как те женщины из замка, которые не хотели причинять зло ни одной живой душе. Я чудовище вроде Влада.

«Жалкая больная старуха, – зудит у меня в ушах его голос. – Ее жизнь на исходе, а твоя еще только начинается. Она ненавидит тебя, Люси, даже если никогда в этом и не сознается».

– Люси? – спрашивает баронесса, сузив глаза. – Вы слышали, что я сказала?

«Послушай меня, Люси. Послушай меня» – увещевания Влада заполняют каждый уголок моей души.

Я чувствую, как мой разум слабеет, словно бы там перерезали какое-то невидимое вервие, привязывающее меня к реальности и к самой себе. И когда я говорю, мне кажется, что мой голос исходит из чужого тела.

– Лгать больше нет смысла, – отстраненно и холодно произношу я. – Они знают... или, по крайней мере, подозревают, что со мной что-то не так, очень даже не так.

Взгляд пожилой женщины перемещается за мою спину:

– Берегитесь!

Я оборачиваюсь и вижу, как прямо на меня, целясь острым концом сломанной ножки стула мне в сердце, несется Чарльз. Я легко, словно палочку, перехватываю запястье молодого мужчины. Куда уж ему тягаться со мной! Я выкручиваю противнику руку, как он только что делал это с Нелл, и наслаждаюсь его болью.

– Ты пытался убить меня, жалкий паяц? – произношу я тихо, с трудом подавляя ненависть.

– Дьяволица! – рычит Чарльз.

Сердце у него стучит как барабан войны, а запах его крови до странности притягателен, особенно если учесть, насколько сам Чарльз мне отвратителен. От этого человека веет чистотой и крахмалом, как от сохнущего на чистом горном воздухе белья, и кажется, что если сейчас припасть лицом к его шее, то я почувствую запах лаванды.

Он взмахивает растопыренной ладонью, пытаясь расцарапать мне лицо. Я еще сильнее выкручиваю ему руку; слышно, как хрустят кости.

– Люси! – восклицает баронесса так, словно бы ее ударили в живот.

– Перестань мучить моего мужа! – отчаянно кричит Нелл. – Немедленно прекрати!

А у меня в голове, хохоча, беснуется Влад: «О, он того заслуживает! Думаю, тебе следует прикончить его».

«Нет!» – хочу выкрикнуть я, но язык мне больше не повинуется. Я чувствую, как мое горло стискивает некая рука, холодная и незримая.

– И ты еще хочешь встать на защиту этой жалкой пародии на мужа? – спрашиваю я у Нелл. – После того как он всячески оскорблял тебя и откровенно издевался?

Сейчас, когда ее синие глаза горят от праведного гнева, она вновь до ужаса напоминает Мину.

– Не смей осуждать Чарльза, ты, бездушное чудовище! – презрительно бросает мне Нелл. – Монстр!

Вот оно как. Монстр.

Именно так в припадке страха сгоряча назвала меня Мина, той ночью на кладбище, когда все мои друзья увидели, что я собираюсь напиться крови девочки, – во всяком случае, так они ошибочно решили, хотя на самом деле я хотела всего лишь усыпить заблудившуюся в тумане малышку и отправить ее домой. Монстр. Это слово пронзает мой разум и то, что осталось от моего сердца.

«Они все тебя ненавидят, – внушает мне Влад. – Да они с радостью убили бы тебя, подвернись им такая возможность. Ну же, Люси, чего ты медлишь?»

Сквозь боль и ярость, эхом отдающиеся в мозгу, я чувствую, что воспаряю. Я невесома, отстранена – обыкновенный зритель, со стороны наблюдающий за разворачивающимся действом. Зал с его зеркалами и подсветкой – это сцена, на которой собрались актеры, чтобы с драматическим блеском исполнить свои роли: съежившийся коридорный; старая вдова, онемевшая от ужаса; молодожены, наконец-то объединившиеся в своем страхе; и стройная темноволосая девушка, застывшая в растущем облаке сероватого света, напоминающая не то невесту, не то ангела своим белоснежным облачением с крыльями.

Перед глазами вспыхивает воспоминание о том, что происходило в ту сентябрьскую ночь на кладбище. Луна на усеянном звездами небе изливает на Лондон свой жутковатый сумеречный свет. Холодный ветер несет дыхание осени. Надгробия и склепы, словно часовые, наблюдают за тем, как я, в свадебном платье, стою посреди травы на коленях перед людьми, которые когда-то меня любили, а теперь смотрят на меня как на чуму, каковую непременно нужно искоренить. Чудовище! Монстр! Это жестокое слово, произнесенное голосом моей любимой Мины, болью пронзает сердце.

«Они хотят, чтобы ты умерла, – призывно шепчет Влад. – Все до единого жаждут твоей смерти».

Воспоминание исчезает, и вот я снова в Париже, на балу. Пронзительные завывания скрипок, кружение платьев.

Кровь у меня во рту.

Не знаю, каким образом ее у меня на языке образовалось так много, но кто-то, кажется, кричит. Когда я, вынырнув из грез, вновь возвращаюсь в свое тело, до меня доходит, что я заключила Чарльза Райт-Дэвиса в крепкие объятия, словно любовника, и мои клыки глубоко вонзились в его мясистое горло. Так вот, значит, кто кричит. Ну да, с каждой каплей вытекающей из него жизни Чарльз исторгает душераздирающие вопли, а кровь у него на вкус именно такая чистая и сладкая, как я и предполагала. Где-то в глубине своего рассудка я понимаю, что делаю все, чтобы причинить ему максимум боли. Нелл, баронесса и коридорный, сбившись в кучу, лежат в полуобмороке и воют, высоко и жутко. Когда я отбрасываю безжизненное тело Чарльза, будто использованную тряпку, коридорный предпринимает последнюю неистовую попытку прорваться к дверям.

Бездумной легкости в голове как не бывало. Мои мысли ясны, и голос разума твердит, что юноша ни в чем не виноват, ибо явился сюда только затем, чтобы помочь несчастным постояльцам отеля. Но он же наверняка позовет на помощь, а значит, представляет для меня угрозу. Да и вообще, я зашла уже слишком далеко и слишком сильно попала под влияние Влада, чтобы противиться желанию убивать.

«В конце концов, такова твоя природа», – резонно замечает Влад.

Участь служащего гостиницы предрешена. В одно биение сердца я выпиваю из этого агнца всю кровь до последней капли, пока он в тоске и ужасе смотрит на мое прекрасное лицо. Я выпускаю его, и он беспомощной куклой падает у дверей.

«Вот и славно», – поощрительно замечает Влад, и его похвала напоминает мне о той нашей давней ночи в Уитби, о море и скалах.

Я оборачиваюсь и вижу двух женщин, скорчившихся на полу. Одна из них обмочилась – едкий запах мочи перебивает запах крови. Я ловлю себя на том, что забыла, кто они такие, эти двое, чьи сердца пока еще бьются в этой комнате, наполненной смертью.

Молодая и светловолосая что-то без умолку бормочет.

– Ты обманула меня! – твердит она. – Околдовала. Да как вообще хоть кто-то мог на тебя такую польститься, а уж тем более полюбить? Ты наслала на меня морок, ты...

– Люси, – шепчет вторая, старая, и я удивляюсь, откуда она знает мое имя. Ее пульс бьется так слабо, что это больше похоже на трепет угасающего мотылька. – Прекратите это безумие. Прекратите немедленно, или я остановлю вас. Послушайте меня...

Опять приказание. Да кто они такие, чтобы мною командовать? Я – непобедимая бессмертная богиня, и все равно каждый стремится подчинить меня своей воле. Влад сказал правду. Все они действительно хотят меня уничтожить.

В голове у меня эхом звучит: «Да как вообще хоть кто-то мог на тебя такую польститься, а уж тем более полюбить?»

– Монстр, монстр, монстр! – Бормотание блондинки переходит в жалобный вскрик, когда я разрываю ей горло и пью кровь – со вкусом карамели и ароматом клематиса, – а затем бросаю так, что ее голова стукается о паркет.

«Молодец, Люси! – вновь одобряет меня Влад. – Очень хорошо!»

Я смотрю на эту старуху, чье имя не могу вспомнить. Не помню, чтобы мы с ней встречались, но каким-то образом ее глаза знают меня. Она не плачет. Не умоляет. А лишь спокойным, горестно-нежным взглядом смотрит на меня снизу вверх; лицо ее в сетке морщин, в том числе от смеха – свидетельство хорошо прожитой жизни, – а губы шевелятся. Пожилая дама вновь произносит мое имя. Как так случилось, что это хрупкое создание, чье сердце подобно сухому листку, который последним срывается с дерева, дабы упасть на землю, знает меня?

– Помните, кто вы, Люси, – произносит она по-матерински нежно. – Если вы не можете вспомнить, кто я такая, то хотя бы себя не потеряйте.

С какой стати эта старуха вдруг меня поучает? Она для меня никто. Как и все эти хнычущие, ничтожные создания. Они – лишь пища.

Но сквозь тихий, самодовольный смех Влада я вновь слышу тот, другой, тщательно заглушаемый голос.

«Нет, – молвит он, крепчая с каждым словом. – Нет, я не такая! И не стану уподобляться Владу, а совсем иначе распоряжусь своим бессмертием. Я хочу добиться большего. Я хочу быть лучше него».

– Люси, – вновь говорит эта пожилая женщина, без страха глядя мне в глаза. – Я подружилась с вами из-за вашего доброго сердца. Да, у вас все еще есть сердце. Вы способны чувствовать, любить и сожалеть. Та девушка, кем вы были раньше, по-прежнему в вас живет, и я это вижу. Главное, сами не забывайте, помните об этом всегда.

Ее слова пробуждают другое воспоминание, туманное, как лучик предутреннего света.

«Да, солнечный свет, – внезапно думаю я. – В том купе был солнечный свет».

Я вижу, как он падает через окно на лицо моей спутницы – на лицо этой женщины. Мы вместе сидели в поезде, и возле глаз у нее появились морщинки, когда она улыбнулась мне – той же улыбкой, которой одарила меня позже, на корабле, погруженном в туман, – и посмотрела на меня так, как когда-то смотрела мама, взглядом, полным любви, нежности... и доверия.

Мамá... Папá... Когда-то я была дочерью, не правда ли? Меня любили и лелеяли.

«Так что же мне делать?» – «Смотреть в будущее, доченька. Вы не возражаете, если я буду вас так называть?» – Я вспоминаю слова, которые совсем недавно говорила мне эта женщина. И постепенно чувствую, как невидимая веревка, что привязывала меня к реальности, к самой себе, вновь натягивается и увлекает меня обратно, в безопасное место.

– Баронесса, – шепчу я дрожащими губами.

Ее глаза блестят от слез.

– Возвращайтесь. Люси, доченька, умоляю, вернитесь ко мне.

Я слышу, как замедляется биение ее сердца. Кровь, которую оно качает, напоминает грязь, слабо ползущую по венам.

– Мы говорили о бессмертии, вы и я. Помните?

Голос ее хрупок, но по-матерински нежен. Она похожа на покойную мамá, которая так любила меня, когда-то давным-давно.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

– Вы наделены вечной жизнью, – произносит она, и видно, что каждое слово дается ей с большим трудом. – Вы говорили мне, что не хотите растрачивать ее попусту, а желаете приносить людям пользу.

Моя грудь вздымается от беззвучных рыданий.

– А на самом деле... Ох, я и вправду, в самом деле монстр, настоящее чудовище.

Моя собеседница укоризненно поджимает потрескавшиеся губы:

– Неправда, вы не монстр и не чудовище. Помните об этом, Люси!

Мое имя становится самым последним словом, которое она произносит в своей жизни. Оно вылетает у нее изо рта вместе с последним выдохом, после чего голова баронессы бессильно запрокидывается и неподвижно застывает. Невидящие глаза устремлены в потолок. Это все равно, что снова увидеть, как умирает мамá. Я помню, как она упала без чувств и отошла в мир иной, увидев, что сотворил со мною Влад.

Да, эта пожилая дама – баронесса фон Бассевиц. Теперь я все вспомнила. Баронесса знала еще двух женщин вроде меня, верила, что я потрачу вечность с пользой, и спрашивала, может ли она называть меня дочерью, которой у нее никогда не было. Я окончательно прихожу в себя. В голове моей не звучит ничей чужой голос, когда я, сотрясаясь от рыданий, падаю на колени:

– Мама, мамочка!

Я даже и сама не знаю, о ком сейчас скорблю: о той матери, которую потеряла, прежде чем стать вампиром, или же о другой, которую обрела в этом путешествии.

Я лелею баронессу в своих объятиях, укачиваю ее и горько, безутешно плачу – надо же, а я и не думала, что еще на это способна.

Словно бы в тумане, я вижу сцену злодейства, которое учинила. Четыре безжизненных тела, причем три из них полностью мною обескровлены. Четверо невинных людей, которые всего лишь хотели спастись сами или спасти меня. Вот что я натворила. Я позволила Владу принудить меня к этому.

– Влад! – кричу я в полный голос. – Влад, я ненавижу тебя! Ты слышишь? Ты еще здесь? Я тебя ненавижу!

Я слышу, как он смеется – тихо, без издевки. Смех этот такой нежный и зовущий, что в голове у меня невольно возникает образ Мины, которая снизу вверх смотрит на графа, и лицо ее преисполнено удивления. Ну и ну! После того как этот мерзавец запугивал меня и всячески мною манипулировал, спровоцировав этот кошмар на сегодняшнем балу, он теперь еще и сыплет соль мне на раны, позволяя мне видеть, где он сейчас находится, – в затемненной комнате, на расстоянии одного вздоха от Мины, чей растерянный взгляд устремлен на него, как будто вокруг больше ничего не существует.

– Влад! – ору я, вне себя от возмущения.

Внезапно видение рассеивается, и я возвращаюсь обратно в парижский отель, в зал, наполненный мертвецами. В зеркале мое отражение выглядит еще более жутким. Да любой, кого угораздит сейчас войти сюда, может рухнуть замертво от одного лишь моего вида. Баронесса в моих руках напоминает куклу, безвольную и хрупкую.

Чарльз распростерт на спине, голова откинута в сторону. Нелл застыла лицом вниз; горло в запекшейся крови, руки раскинуты как для объятия – даже в смерти этот ее порыв полон такой же истомы, что и при жизни. Между ними скрючился коридорный, с застывшей на лице маской ужаса. Отсюда слышно, как из бального зала расходятся гости, искать на ночь глядя развлечений в других местах Парижа. Разговоры и смех звучат так, словно бы ничего и не произошло – как будто весь мир только что не рухнул для меня здесь, в этом зале.

Я вела себя как необузданное чудовище.

И если позволить Владу взять надо мной власть, я никогда уже больше не смогу доверять себе. Раньше мне думалось, что бессмертие рядом с ним станет благословением – жизнь, полная приключений и открытий, в которой он будет направлять и утешать меня, учить оставлять свой след в мире. Я мечтала объездить вместе с ним континенты, пересечь океаны – рука об руку со своим защитником, наставником и другом.

А вместо этого я обрекла себя на вечность в темнице, где он способен контролировать даже мои мысли. Заботу обо мне Влад не демонстрировал никогда и ни в чем, независимо от того, что я думала и к чему тяготела. Будь я ему хоть немного дорога, он проявлял бы по отношению ко мне доброту и терпение, а не подталкивал бы к проявлению самых низменных и темных инстинктов, дабы наказать или настоять на своем. Как назвать того, кто стремится всячески помыкать тобой, навязывает свою волю посредством страха и насилия?

Влад – мой враг. Деспот, злопыхатель и угнетатель.

Осознание этого некоторым образом успокаивает. Всякая растерянность, тоска или сожаление, которые я испытывала по отношению к нему, уступают место холодной и тихой ярости, мреющей сейчас у меня в груди.

Неуверенно поднявшись на ноги, я вызываю туман. Мертвые тела одно за другим встают. Их глаза застланы забытьем, и они неверной походкой вступают в мир тумана, чтобы начать там свое вечное странствие в виде потерянных, полых оболочек тех людей, которыми некогда были. Мои плечи сотрясаются от рыданий при виде того, как вначале исчезает баронесса, а вслед за ней – и остальные, чтобы больше никогда уже не вернуться к свету.

И на эту участь их всех обрекла я.

– Нет, – говорю я, стиснув зубы. – Во всем виноват Влад.

Возможно, у меня нет иного выбора, кроме как подчиниться его приказу и отправиться в далекий замок в Карпатских горах. Но зато, оказавшись там, я позволю другим его женам, Хонг и Табисе, помочь мне и наставить меня на путь истинный. Я досконально изучу свои сильные стороны и его слабости. Я заставлю его заплатить за содеянное.

И однажды, клянусь, Влад погибнет от моей руки.

Но прежде чем этот день настанет, я должна защитить Мину. Если получится каким-то образом оградить ее от Влада и вновь расстроить его планы, это будет моей маленькой местью за нынешний вечер – и я еще останусь в выигрыше.

Я закутываюсь в плащ тумана и спешу в свою комнату, где ложусь на кровать, заставляя себя погрузиться в состояние абсолютного спокойствия. Кто бы мог подумать, что гнев может придавать мыслям такую кристальную ясность. Я закрываю свой разум, пытаясь абстрагироваться от страшной бойни, которую учинила внизу, от жестоких слов Нелл и от фигуры баронессы, уходящей прочь сквозь туман. Я пускаю свое сознание по течению, и все исчезает: мой гостиничный номер, пустая комната баронессы по соседству, огни Парижа и отблески луны на водах Сены.

Я развеиваю завесу тумана и зорко высматриваю в своем сознании Влада. Если он способен получать доступ к моему незащищенному разуму, то и я, возможно, сумею связаться с ним. В этот самый момент он пребывает вместе с Миной, и если еще не поздно, то я смогу использовать элемент неожиданности, чтобы вновь оттеснить от нее этого мерзавца. Я знаю, что Влада привлекают мои эмоции, поэтому терпеливо ищу его. Наверняка он уже предвкушает триумф. Будет похотливым в своем ликовании и жадным до крови Мины, точно так же, как некогда жаждал моей. Я лежу на кровати, но параллельно блуждаю, протягивая руки сквозь туман, в то время как вокруг в поле зрения то возникают, то пропадают прозрачный сероватый свет, мертвые лица и невнятные сцены.

И вот я там.

В окнах дома Джека Сьюарда горит свет, и в темноте раздаются тревожные мужские голоса. Луны на небе нет, и хотя я никогда не видела прежде этих бегающих по траве людей, однако знаю, что они отчаянно, лихорадочно ищут что-то. Вернее, кого-то. Все светят фонарями и наперебой выкрикивают чье-то имя.

Но объект их преследования нетвердо проходит мимо меня, незримый для остальных. Это молодая женщина. Пошатываясь, она выходит в круг света, и я вижу ночную рубашку и длинные светлые волосы, струящиеся по спине. Ее движения сумбурны, и она лунатически бредет, прижимая руку к горлу. Когда она поднимает пальцы, я вижу, что ее гладкую кожу окрашивает кровь, черная в сумраке ночи.

– Мина, – сиплю я. Хочу громко выкрикнуть ее имя, но мне как будто не хватает голоса.

Она тихо плачет – понятия не имею, от страха или от боли. Но одно я знаю точно: я, увы, опоздала. Влад укусил Мину, и теперь на свете нет той силы, которая помешала бы мне уничтожить его голыми руками. И никакая боль на этот раз меня не остановит.

Глава четырнадцатая

С заходящимся сердцем я хватаю несчастную женщину за запястье, притягивая ее ближе к себе, и... понимаю, что не знаю, кто это. Замутненный взгляд карих глаз, вздернутый веснушчатый нос и острый подбородок – если не считать волос, на Мину она похожа не больше, чем я сама. Ошеломленная, я отпускаю незнакомку, и она ковыляет прочь в оцепенении, вроде как даже и не замечая моего присутствия.

– Миссис Харкер! Миссис Харкер! – слышатся между тем взволнованные голоса мужчин.

Они тоже одурачены. Мысли суматошно мелькают у меня в голове. Если они преследуют в темноте не ту женщину, где же тогда настоящая Мина?

Безошибочно, влекомая интуицией, я перевожу взгляд на дом Джека, разглядываю окна верхнего этажа. И вот я уже переступаю порог, не подчиняясь правилу, которое запрещает Владу входить без приглашения. И все же я знаю... я чувствую, что он здесь. Каким же образом он попал внутрь?

Взору предстает дом, в котором невесть по какой причине царит полнейший беспорядок. Стулья сдвинуты, на столе все еще исходит паром чайник, на блюде лежат недоеденные пирожные; рядом карты Восточной Европы и груды исписанных листов. На полке угнездился фонограф, и я узнаю доносящийся из него голос Джека Сьюарда, искаженный и какой-то оловянный: «Пятое сентября. Пациенты сегодня, во время обхода, казались чем-то встревоженными...»

Быстро и бесшумно я поднимаюсь по лестнице в узкий холл, увешанный фамильными портретами, и осматриваю одну пустую комнату за другой, пока не натыкаюсь на закрытую дверь. Тихо поворачиваю ручку, вхожу. По всему небольшому будуару разбросаны вещи – на стуле криво висит мужской пиджак, на комоде небрежно сложены женские перчатки, а туалетный столик беспорядочно уставлен баночками и флакончиками, из которых торчат кисточки. Из чемодана на ковер вытряхнуты предметы мужской одежды.

Джонатан Харкер, бледный и взмокший, сидит на табурете, развернувшись спиной к туалетному столику. Его бьет крупная дрожь – не от страха, а скорее от напряжения, вызванного попыткой пошевелиться, но какая-то сила словно бы приковывает его к месту. При этом он то и дело издает высокие отчаянные звуки.

Мина лежит на правой стороне кровати. Рядом с ней подушка, на которой еще виднеется вмятина от головы мужа. Когда дикие, безумные глаза Джонатана встречаются с моими, в голову мне закрадывается мысль, что его каким-то образом вынудили спуститься вниз и отправить остальных на поиски жены.

А вот и Влад: он сейчас нежно гладит Мину по волосам. Эти двое выглядят как горячо любящая друг друга пара, и ни один из них, кажется, не замечает меня. Сколько лет я мечтала, чтобы Мина вот так поглядела на меня! Как может какой-то чужак войти в спальню и запросто завладеть ее сердцем? Как смеет этот монстр разгуливать по миру, беззастенчиво отбирая у людей все самое дорогое и при этом оставаясь абсолютно безнаказанным? Что ж, я положу конец этому беспределу, клянусь.

Все-таки не зря я наделена нечеловеческой силой и скоростью. Схватив Влада за плечи, я вышвыриваю его в коридор. Конечно, это верх безрассудства – вступать в схватку с вампиром, который намного старше и сильнее тебя. Я прекрасно знаю, что он может убить меня, но мне сейчас все равно.

«Оно того стоит», – думаю я, с силой шарахая его головой об стену.

Картины в рамах падают, осыпая нас стеклом. Один особо крупный осколок вонзается ему в грудь, хотя, на мой взгляд, недостаточно глубоко. Спокойно и отстраненно я, с влажным чмоканьем, выдираю этот осколок и целюсь им прямо в сердце Влада.

Его рука клещами обхватывает мне запястье. Стекло падает на пол, а Влад встает.

– Так-так. Люси, ты, видно, решила присоединиться ко мне? Я уверен, вы с мистером Харкером будете прекрасными зрителями и сумеете по достоинству оценить происходящее.

– Нет, Влад! Я пришла, чтобы сразиться с тобой!

– Что?! Ха! Сражение возможно лишь между равными. Я твой хозяин, ну а ты – мое создание, которое должно быть наказано по заслугам.

– Так накажи меня. Я только что пыталась тебя убить. Покарай меня, Влад, а всех остальных оставь в покое.

Он тащит меня обратно в спальню и сажает на туалетный столик. Джонатан взирает на это в немом мучении.

– Ну вот, я тебя наказываю, – с издевкой говорит Влад. – Смотри внимательно, ничего не пропусти.

– Отойди от нее!

По моему лицу струятся слезы, но какая-то невидимая сила не дает мне наброситься на Влада. Я кричу и ерзаю на столике, однако не могу слезть оттуда, а он тем временем мягкой, хищной походкой тигра приближается к Мине.

– Граф? – сонно лепечет она. – Отчего вы здесь? Я думала... Ах, это, должно быть, сон...

– Ну разумеется, сон, – ласково произносит он, касаясь ее лица. – Позволь мне поцеловать тебя. Я знаю, ты хотела этого с того самого дня, когда я приходил за своими карманными часами. Ты помнишь это?

Из горла Джонатана вырывается отчаянный, пронзительный свист, который почти перекрывает мой собственный вопль. Но Мина нас не видит и не слышит, а Влад придвигается к ней вплотную.

– Ты позволишь мне поцеловать тебя, голубка моя? – медовым голосом спрашивает он. – Здесь ведь нас никто не видит.

Хотя лицо и тело Мины расслаблены, по ее распахнутым глазам я вижу, что моя подруга против. Наконец, после долгой молчаливой борьбы, она произносит:

– Мои губы принадлежат только моему мужу, и больше никому. Даже во сне.

Во мне волной взмывает восторг.

«Так, Мина, правильно! Сопротивляйся!»

Челюсть у меня хрустит так, что обмирает сердце, и на этот раз я взвываю не от гнева, а от боли: скулу мне сокрушает незримый кулак. Влад проводит пальцами по шее Мины, и у нее перехватывает дыхание. Она закрывает глаза, а он мягким дыханием обдувает ее щеку и ключицу.

– Тогда позволь мне поцеловать тебя в шейку. Все это время я думал лишь о тебе. Ах, я так одинок и несчастен! Дай же мне хоть короткую передышку, небольшое утешение. Неужто откажешь даже в такой малости?

Пол царапают ножки табурета: это Джонатан силится добраться до своей жены, а я, невзирая на невыносимую боль в челюсти, стараюсь высвободиться. Но наши попытки обречены на провал. Это все равно что пытаться остановить локомотив, который всегда мчится к месту назначения, выбранному Владом, с тех самых пор, как я впервые повстречала того в снах и он завладел моими мыслями, касающимися Мины. Идеальная женщина эпохи, нежная, кроткая и скромная. Она – его гавань во время шторма, мягкая податливая глина под его голодными, ненасытно ищущими пальцами.

Она – его добыча, приз, трофей.

Мина молчит, но что-то светится в глубине ее синих глаз. Она тянется к нему, этому странному и одинокому мужчине, да и, в конце концов, это ведь всего лишь сон – по крайней мере, так она считает. Мина приподнимает подбородок, освобождая шею, и издает долгий чувственный стон, когда к ней прикасаются губы Влада. Он оставляет на ее плече целую дорожку невесомых поцелуев, и Мина выгибает спину от удовольствия.

Я вновь издаю душераздирающий вопль, а Джонатан в безмолвном отчаянии плачет.

Внезапно Влад нацеливает взгляд на меня.

– Это должно пробудить в тебе воспоминания, – говорит он, и мрачный огонь играет в его смоляных глазах, а его клыки вонзаются в нежную шею.

Моя разбитая челюсть пульсирует от боли, когда я выкрикиваю имя Мины. Джонатана рядом со мною рвет, его тело сотрясает крупная дрожь, но я едва замечаю это. Я рыдаю, когда руки Мины тщетно цепляются за спину Влада, после чего она с бескровным лицом падает на подушку, а ее глаза мечутся по комнате, словно ища какой-то ответ, некий смысл в этом жутком испытании.

– Джонатан! – кричит она, протягивая к нему руки. И тут видит меня. – Люси? Это ты?

Я громко всхлипываю. Мне хочется ободрить подругу, чтобы она не боялась, сказать ей, что все будет хорошо, но мысли уже уносятся прочь из этой темной спальни, и я вновь оказываюсь в номере парижского отеля. Сломленная телом и духом, я рыдаю в подушку, ощущая, помимо всего прочего, страшную боль в поврежденной челюсти.

«Перестань хныкать и немедленно поднимайся!» – раздается в моей голове властный голос Влада.

Мое тело повинуется мгновенно и резко, как у марионетки на шарнирах. Я плачу и пытаюсь сопротивляться, но руки и ноги действуют сами по себе, и через десять минут в комнате прибрано, мой багаж упакован, а сама я одета, лицо прикрыто вуалью. Механически спускаюсь с вещами вниз, чтобы поймать экипаж и ехать на вокзал. По пути прохожу мимо нескольких участников маскарада в ярких крикливых костюмах, как раз в тот момент, когда неба касаются первые, еще слабые лучи рассвета.

Кости разбитой челюсти хрустят, постепенно приходя в норму, и к тому времени, когда я покупаю билет, чтобы ехать дальше, в Германию, мое лицо уже полностью заживает. Сердце, однако, по-прежнему разбито вдребезги; в таком состоянии я закрываюсь в купе и плотно задергиваю шторы. Мне нет утешения в одиночестве, поскольку в этом поезде я должна была сидеть рядом с баронессой. Я вспоминаю, как ее хрупкая фигурка растворяется в тумане, и вновь разражаюсь рыданиями, переполненная горем и яростью, унять которые невозможно.

Вскоре должен прийти кондуктор, чтобы прокомпостировать мой билет, но после этого я больше не встречусь ни с кем. Я не заслуживаю компании, мне нельзя доверять. Я привяжу свою вуаль к щеколде, заключив себя в узилище, пока не доберусь до Германии, до Мюнхена, а затем уже оттуда отправлюсь в изгнание, которого заслуживаю.

Но Мина... Ах, Мина! Я скрежещу зубами, когда перед моим мысленным взором предстает ненавистный образ кусающего ее Влада. Возможно, сама я не знала всей правды о вампиризме, но, по крайней мере, избрала его, боясь угодить в ловушку брака и материнства и противясь общественным устоям. Однако Мина, осиротевшая в раннем возрасте, всегда только и мечтала что о муже и доме, полном детей. Стать чудовищем, монстром – как она однажды назвала меня, – для нее хуже смерти.

Мои руки сжимаются в кулаки. Ну уж нет, я не поддамся отчаянию, как того ждет Влад. Должен быть какой-то способ защитить моих друзей; я стану бороться и непременно найду выход.

Однако на протяжении всего путешествия длиною в день я пребываю в растерянности и, когда вечером поезд приезжает наконец в Мюнхен, чувствую, что полностью упала духом. Мое тело одеревенело от долгого сидения, и, ощущая себя механической куклой, я выхожу на холод, ступаю на перрон вокзала, людного даже в этот поздний час. Появляется носильщик и, легко переходя с немецкого на английский, предлагает мне найти экипаж.

Только сейчас я понимаю, что Влад не оставил мне никаких дальнейших указаний. Я растерянно приостанавливаюсь, наблюдая, как люди вокруг садятся в вагоны и выходят из них. И тут кое-что привлекает мое внимание.

Напротив вокзала, в затененной нише и вдали от прочих средств передвижения, стоит массивная черная карета с непроницаемо-темными окнами и блестящими колесами. Два тусклых фонаря по бокам освещают корпус из дорогого черного дерева, сияющую золотом дверную ручку и ступеньки, а также великолепную упряжку из четырех вороных коней. Глаза их в ночи отливают темно-рубиновым светом, и каким-то образом я без тени сомнения осознаю, что все это предназначено для меня.

Следуя моему указанию, носильщик подкатывает багаж к карете и помогает закрепить его на полке. Окинув хмурым взглядом пустое сиденье позади лошадей, он спрашивает:

– А где же ваш кучер, мадам?

Я с опаской осматриваю поводья, гадая, уж не суждено ли мне самой править этой каретой. Может, это и есть уготованная мне пытка – бесцельно разъезжать по городу в поисках замка, местоположение которого до сих пор остается для меня загадкой. Лошади вытягивают шеи и беспокойно бьют копытами. Две из них роняют изо рта пену, вскипающую пузырьками на разгоряченных темных мордах. Сладить с такими будет нелегко, особенно хрупкой женщине, которая никогда в жизни не правила каретой.

– Не беспокойтесь, он сейчас придет, – говорю я с напускной беспечностью и отсчитываю носильщику чаевые.

Тот лишь пожимает плечами и катит свою тележку обратно к вокзалу.

И вот я ставлю ногу на подножку, собираясь сесть на место кучера.

«Не сюда», – доносится шепот Влада.

«А куда же?» – спрашиваю я.

Он не отвечает. Тогда я спускаюсь и открываю резную дверцу – взгляду открывается роскошный интерьер кареты, отделанной черным шелком. Возможно, лошади и сами знают, куда ехать, так что никакой кучер не нужен. Но едва лишь я начинаю забираться внутрь, как вновь слышится льдистый шепот:

«И не сюда. А дальше, назад».

«Но куда именно?» – интересуюсь я уже слегка раздраженно и хлопаю дверцей, возможно сильнее, чем необходимо.

Лошади при этом звуке нервно прядают ушами, а колеса подрагивают, будто живые, когда я подхожу к задней части экипажа. Тут я замечаю невесть откуда взявшийся кусок прочной черной веревки, затейливым узлом привязанный к багажной полке. По спине у меня пробегает дрожь беспокойства.

«Привяжись запястьями к карете».

Ахнув, я пытаюсь воспротивиться, но не могу вымолвить ни слова. Мое тело мне не принадлежит, а пальцы механически выполняют указания Влада. В беспомощном ужасе я наблюдаю, как вокруг моих запястий затягиваются прихотливые узлы, о существовании которых я и не подозревала. Минута – и я уже привязана так крепко, что не могу пошевелить руками.

Влад смеется тихим, ядовитым смехом:

«Ну как, по-твоему, это достойное наказание?»

Когда Влад заговаривает снова, его голос на открытом воздухе слышен так отчетливо, будто он стоит совсем рядом.

«Die Toten reisen schnell»^[2], – произносит Влад. Сама я, увы, не понимаю по-немецки, однако лошади как будто внемлют ему и припускают рысцой.

Меня резко бросает вперед, и я больно стукаюсь грудью о край чемодана. Земля под тонкими подошвами моих туфель неровная, и я едва не запинаюсь о трещину в мостовой. Запястья связаны так туго, что мне приходится спешить, чтобы не отстать, а лошади постепенно набирают ход. Мы минуем другие экипажи, но в сумраке нас, кажется, никто не замечает. Да уж, нынче помощи мне ждать неоткуда.

Примерно полчаса я, пошатываясь, тащусь за каретой, пока мы не оказываемся где-то в предместье. Земля и небо вокруг простираются нескончаемо, создавая впечатление, что мы въезжаем в какую-то безмерную пустоту. Лошади движутся быстро и уверенно, словно точно зная, куда им ехать. Я бессмертна, и потому в воздухе как таковом не нуждаюсь, но сами легкие дышат воспоминаниями о том, как я была человеком. Теперь я спешу уже рысью, переходящей в легкий галоп. В какой-то момент, запнувшись, со всей силы ударяюсь лбом о багажную полку и стараюсь выправиться, поскольку не хочу выяснять (уж вампир я или нет), может ли падение вырвать мне руки прямо из суставов.

«Влад, ну не надо, прошу тебя», – взываю я, давясь своим учащенным дыханием.

«Только посмотри, какая красота вокруг! Наслаждайся путешествием в мой замок, Люси».

Ах вот оно, значит, какое, мое наказание. Влад хочет, чтобы я бежала через всю Германию и Австро-Венгрию к его замку, который – припоминаю я с ужасом – стоит где-то на вершине Гор суровой зимы. Разумеется, это испытание не доконает вампиршу вроде меня, обладающую нечеловеческой выносливостью, но я с ужасом представляю все, что мне предстоит вытерпеть: пронизывающий до мозга костей холод; веревки, впивающиеся в мою нежную кожу; камни, трещины и ветки, колющие сквозь обувь, безнадежно хрупкую для такого занятия. И, словно бы этого недостаточно, вдруг начинает накрапывать ледяной дождик; мои волосы и одежда мгновенно промокают.

«Может, пройдет всего час, – утешаю я себя, – и Влад решит, что с меня достаточно». Эта слепая надежда, рефреном крутясь в голове, постепенно начинает сводить с ума. Я думаю об этом, когда темные гряды холмов, зубчатые стены леса и чаши долин сливаются воедино. И когда дождь постепенно обращается в холодный туман, липнущий к моему мокрому лицу. И когда в небе кружатся звезды, а на востоке понемногу светлеет. Я уже обезумела от усталости и боли в ногах, лишенных обуви, которая разлетелась в клочья много миль назад. В животе урчит от запаха моей собственной крови, запекшейся на пятках.

Где же доктор Ван Хелсинг? Где Квинси с его оружием? Куда же они запропастились, когда так мне нужны? Ах, зачем я поспешила остановить в Париже ту пулю, что неслась мне прямо в сердце!

Когда на небе бледной полосой прорезается рассвет, карета наконец замедляет ход. Лошади съезжают на обочину, и я валюсь с ног. Но кто-то развязывает мне запястья и поднимает меня в экипаж, омывает мои окровавленные пятки и наносит на них целебную охлаждающую мазь. Я лежу в полуобмороке, а возле меня беседуют двое. Я не понимаю их языка, но когда они обращаются ко мне, то переходят на английский, на котором говорят с чарующе мягким акцентом.

– Не бойся, Люси, – звучным музыкальным контральто произносит какая-то женщина. В голосе ее звучит такая доброта, что хочется плакать. – Ты у друзей. Можешь открыть глаза и взглянуть на меня?

Я устало подчиняюсь и с удивлением замечаю, что незнакомка совсем юная, на вид ей не больше восемнадцати. Черная кожа, полные губы; красивое лицо с высокими скулами обрамлено ореолом тугих черных кудрей. Она высокая и стройная, с гибкой девичьей фигурой. Но что-то в ее прозрачных темных глазах, древних и умных, говорит о том, что душе этой женщины уже не одно столетие.

– Здравствуй, Люси! – Она улыбается, заботливо подтыкая вокруг меня одеяло. – Я Табиса.

Вторая женщина подносит к моим сухим потрескавшимся губам чашку с водой.

– А я Хонг, – представляется она. – Бедная девочка, ты, должно быть, бежала от самого Мюнхена.

У нее высокий голос, мягко скругляющий согласные звуки. На вид ей около двадцати; маленькая и хрупкая, с овальным лицом, оливковой кожей и длинными черными шелковистыми волосами, она легко могла бы сойти за мою сестру. Когда Табиса задает ей вопрос на незнакомом мне языке, Хонг что-то отрывисто бросает в ответ (должно быть, ругательство, судя по жару, с которым это произнесено), а затем переходит на английский:

– Да кто ж его знает? Конечно, ему по нраву, чтобы она добиралась так до самых гор. Вот, Люси, покушай, – обращается она ко мне, и ее гнев стихает. – Это придаст тебе сил.

Я открываю рот, чтобы проглотить ложку горячего солоноватого бульона с привкусом мяса, моркови, чеснока, лука и... крови. Да, она жидковатая и почти безвкусная, но тем не менее это абсолютно точно кровь.

– Кроличья, – поясняет Хонг, видя мое удивление. – Я частенько готовлю это блюдо для Табисы.

В то время как ее красивая чернокожая спутница ну просто воплощенное спокойствие, эта женщина, кажется, излучает жгучую, напористую энергию. Пока Хонг кормит меня, она что-то возмущенно бормочет на своем языке, приостанавливаясь лишь затем, чтобы промокнуть мне салфеткой подбородок.

Табиса укутывает мне ноги вторым одеялом, и, хотя она по-прежнему улыбается, ее нестареющие глаза печальны.

– В тебе все еще так много человеческого, – замечает она. – Я вижу ее в твоих глазах – ту девушку, которой ты до сих пор остаешься. Мы все такие же девочки, какими были когда-то. Они ведь никогда не умирают, не правда ли?

– Просто не могут, даже если бы сами того и хотели, – с горечью усмехается Хонг, забирая пустую миску.

Внезапно я осознаю, что нахожусь уже не в карете. Мы в уютной комнате с высоким потолком и большим камином, который наполняет пространство вокруг светом и теплом. Все предметы искусства и мебель здесь как будто привезены из разных стран и сделаны в разные эпохи, однако это не создает впечатления хаотичности. Напротив, все, что я вижу, исполнено приятной глазу гармонии: стены увешаны пейзажами и натюрмортами с изображениями фруктов и цветов, а также гобеленами в охристых и амарантовых тонах. Свежие сосновые ветви на каждой поверхности придают интерьеру живописный вид и своеобразный аромат, а низкие мягкие кресла устелены покрывалами и завалены горками подушек. Диван, на котором я расположилась, стоит ближе всего к огню, и его подушки обнимают и поддерживают мое избитое тело.

– Наконец-то я здесь, – шепчу я со слезами облегчения.

Сама не знаю, каким я представляла себе замок Влада, но абсолютно точно не таким. В комнате тепло, уютно и красиво, она обставлена со всеми удобствами, словно бы специально для благородной дамы. Я вижу горшочки, полные трав, и полки со старинными книгами. И повторяю:

– Я здесь, наконец-то добралась.

Женщины переглядываются.

– Ты еще только на пути к нам, Люси, – сочувственно произносит Табиса своим глубоким музыкальным голосом. – Вскоре ты и вправду окажешься здесь, а мы пока будем с нетерпением ждать тебя, дорогая подруга.

– Но как же так? – недоумеваю я, сбитая с толку. – Я ведь здесь и вижу вас обеих, не так ли?

– Да, во сне. Но твое странствие продлится недолго. – Табиса берет мою руку своими сильными ладонями. – Мы сделаем все, что можно, дабы тебе было легче. Не теряй надежды.

Глаза Хонг вспыхивают.

– Не хватало еще, чтобы Влад получал удовольствие при виде твоего отчаяния.

Между тем женщины и комната уже исчезают из виду. Огонь в камине меркнет, шерстяные одеяла соскальзывают на пол, и я в ужасе обнаруживаю себя в карете Влада на пустынной обочине. Снаружи день угас, сменившись очередной темной ночью.

«Время не ждет», – зловеще шепчет Влад.

«Нет, – всхлипываю я. – Пожалуйста, не надо. Не заставляй меня делать это снова. Ну пожалуйста!»

Но мое тело уже послушно выкарабкивается наружу. Ноги, зажившие и гладкие, опять натыкаются на острые камни дороги. Руки безжалостно привязываются к полке. И ступни отрываются от земли, едва лишь лошади срываются с места в галоп. На моих пятках вновь образуются раны, в то время как я отчаянно пытаюсь не отстать. Ветер порывисто треплет мне волосы. Всю ночь я бегу на пронизывающем холоде, оставляя кровавые следы на уступах дороги, круто идущей вверх. Мы минуем деревню за деревней; занавески на окнах дергаются, когда люди выглядывают наружу. Но на помощь мне не приходит никто. Все лишь пугливо крестятся или целуют амулеты на шее, поспешно исчезая в глубине своего жилья.

Местные жители знают, кто я. И наверняка узнают экипаж. Быть может, им не в диковинку видеть, как четверка лошадей тащит женщину прямиком из преисподней к самым холодным, самым покинутым в мире вершинам.

И нет на земле ничего, что могло бы избавить меня от этих мучений.

«Не теряй надежды, Люси. Не показывай ему своего отчаяния».

На этот раз шепот исходит от Хонг и Табисы, других пленниц Влада, его жен. От моих сестер. Все свои мысли я обращаю к ним, к их доброте и состраданию, устремляясь все выше и выше, навстречу первым лучам кроваво-алой зари, разливающейся над горами.

Глава пятнадцатая

Вот так я и бегу – день за днем, снова и снова. С каждым восходом солнца мне дается передышка, и меня усаживают в карету, которая вновь превращается в ту прекрасную комнату. Табиса устраивает меня на диване у огня и укрывает одеялом, а Хонг кормит бульоном с кроличьей кровью. Ну а я плачу, одновременно от облегчения и тревоги, зная, что на закате, когда по замерзшему небу понесется карусель из звезд, меня принудят бежать опять. Лошади будут упорно мчаться сквозь снег и лед, хотя теперь уже несколько медленнее, ибо мы перебираемся по склонам суровых гор.

Я то теряю сознание, то вновь прихожу в себя, не в силах отличить сон от яви.

Поэтому не стоит удивляться, что однажды вечером заиндевелый лес превращается в книжные полки, потрескивающий камин и письменный стол красного дерева: я чудесным образом оказываюсь в кабинете Джонатана Харкера. И останавливаюсь в дверях, пошатываясь от усталости, слишком измотанная, чтобы задаваться вопросом: зачем я здесь?

И тут вдруг раздается:

– Люси!

Пара нежных рук обнимает меня так крепко, что становится больно. Я чувствую запах гиацинтового мыла и вижу небесно-синие глаза.

– Как, Люси, ты не узнаешь меня?! Люси!

У меня подкашиваются колени, и я кое-как присаживаюсь в кресло у камина, где подруга опускается на колени возле моих ног, взволнованная и заплаканная.

– Мина, это ты, – безжизненным голосом выдыхаю я, а она, рыдая, падает в мои объятия, стискивая так крепко, что становится трудно дышать.

К счастью, воздух для жизни мне особо и не нужен. Мне нужна только она. Наконец Мина отстраняется, обхватывает мое лицо ладонями и жадно, с призывной нежностью смотрит на меня:

– Такое ощущение, будто я не видела тебя целую вечность. Где ты, Люси? И что с тобой? Тебе нездоровится?

– Я хотела задать тот же вопрос тебе, – отзываюсь я, встревоженная тем, как Мина выглядит в изменчивом свете камина.

Ну и вид у нее... Как говорится, краше в гроб кладут: прозрачная, похожая на воск кожа, фиолетовые тени под глазами, бледные губы и сеточка светло-голубых жилок вокруг носа. Моя рука тянется к воротнику Мининого халата, и когда я чуточку его опускаю (вполне достаточно, чтобы обнажить две язвочки – ярко-красные рубчики в белом кружке на шее слева), то и сама не в силах сдержать рыданий.

Она отирает мне слезы.

– Не волнуйся, дорогая. Я поправлюсь. Я уже не сплю так крепко, как раньше, но это ничего. Артур говорит, именно потому, что мы оба так крепко спим, ты и не могла пробраться к нам сквозь туман. Но теперь ему помогает гипноз Джека, а я... – Мина колеблется. – Я наконец могу спать достаточно чутко, чтобы видеть тебя во сне.

Сердце у меня ноет из-за страшных изменений, которые произвел яд в организме подруги, но какой смысл горевать? Тем более сейчас, когда мы наконец-то вместе. И я спрашиваю:

– Ты называешь их просто Джек и Артур?

Мина смеется:

– Удивлена моей фамильярностью? Я говорю о них так, потому что теперь они для нас с Джонатаном как братья. В Лондоне мы все воссоединились. – Ее улыбка тускнеет. – Все, кроме доктора Ван Хелсинга и Квинси, которые пишут, что отправились в Германию. Они пересеклись с тобой в Париже и догадались, куда ты направляешься, по тому, какой акцент ты имитировала. Доктор как-то объяснил это с точки зрения психологии.

Я издаю стон, одновременно похожий также и на смех. Кто бы сомневался, проницательный Ван Хелсинг способен обратить себе на пользу любое, даже самое незначительное обстоятельство. Ну надо же, усмотрел в акценте подсказку.

– Указания Джонатана, как добраться до замка, также подтвердили, что следующим этапом твоего путешествия, скорее всего, станет Германия. Он вспомнил все, что мог, однако самого его в основном везли с завязанными глазами. Мой муж уверен, что тебя заставили отправиться в логово графа. Да, графа. По крайней мере, я могу свободно говорить о нем с тобой, Люси, – мрачно добавляет Мина, – и мне нечего больше скрывать. Этот тип мучил нас всех – тебя, меня и Джонатана, – и обещаю: он за это поплатится.

Я с неимоверным облегчением падаю в ее объятия.

– Ну наконец-то вы обо всем догадались. А то я чувствовала себя такой одинокой.

Мина целует меня в щеку:

– Ты никогда больше не будешь одинока, Люси. Но ты должна сохранять бдительность, моя дорогая. Я искренне верила, что доктор Ван Хелсинг и Квинси хотят тебе помочь...

– Если они будут помогать еще усердней, для меня это закончится пулей в груди, – сухо отвечаю я.

Мина тяжело вздыхает, и на лицо ее возвращается бледность.

– Мы с Артуром отправили уже бессчетное количество телеграмм, умоляя этих двоих не причинять тебе вреда. Но ты ведь знаешь нашего упорного доктора. Его не остановить, особенно сейчас, когда мы подозреваем, что граф тоже направляется в замок. Едет, так сказать, домой.

От неожиданности я буквально отшатываюсь:

– Откуда это тебе известно?

– Беседуя с Артуром, ты упомянула насчет ящиков с землей, – поясняет Мина. – Именно такой груз доставила этим летом в Уитби «Деметра». И вот Артур с Джонатаном отправились поговорить с фрахтовщиками, которые хорошо запомнили те странные ящики. И доподлинно выяснили, что необычный груз был разослан по всему Лондону. – Она встает, подходит к столу и, порывшись в бумагах, достает целый ворох писем и телеграмм. – Даже преследуя тебя, доктор Ван Хелсинг находил время для исследований. Он написал нам, что все, так или иначе связанное с верой и любой религией в мире, будет, скорее всего, вызывать отвращение у графа, которому эти ящики нужны для отдыха. А потому, если окропить ту проклятую землю святой водой, для него это будет равносильно запрету укладываться туда.

Пораженная подобной прозорливостью, я невольно издаю смешок:

– И вы так и поступили?

Мина с улыбкой качает головой:

– О нет, мы этим не ограничились. Доктор посчитал, что святой воды будет недостаточно, и убедил нас пустить в ход огонь. Джонатан, Джек и Артур отследили почти все те ящики и спалили их дотла. Я умоляла взять меня с собой, но муж категорически запретил мне в этом участвовать, – вздыхает она. – Это была наша первая серьезная размолвка. До этого мы никогда не ссорились, даже по пустякам.

– Джонатан всего лишь хотел обезопасить тебя, любовь моя.

– Наверное, – замечает Мина, рассеянно притрагиваясь к своей шее. – Или, может, он заподозрил, что я втайне хочу не помочь им, а помешать. Ах, Люси, иногда на меня накатывают такие странные чувства, которые мне совершенно не свойственны. Я вижу и слышу то, чего никак не должна. Я ощущаю связь с... с этим монстром, этим чудовищем. Я знаю, мне хватит и силы воли, и стойкости, чтобы не стать его приспешницей. И все же я беспокоюсь, что мне больше нельзя доверять, и, возможно, Джонатан считает так же. Он постоянно за мною наблюдает, и мне от этого ужасно не по себе. Даже как-то... стыдно.

– Стыдиться тебе абсолютно нечего, – строго возражаю я. – Ты ни в чем не виновата.

– А вдруг он подозревает, что я помогаю графу...

– Джонатан? Да брось! Если бы твой муж вдруг услышал подобную глупость, то никогда бы этому не поверил!

– Ах, Люси, я уже и сама ни в чем не уверена! Пока Джонатан с Артуром находились в Уитби, я гостила у Джека в Перфлите. Посетила там его лечебницу и увидела, как много он делает для несчастных пациентов. С некоторыми из них я даже подружилась. Один из них, Ренфилд... Ты, наверное, о нем слышала. Этот человек уже потерян безвозвратно, весь во власти графа, так что теперь до него вряд ли можно достучаться. Так вот, Джек думает, что бедняга может послужить своего рода проводником, некими живыми воротами... – И, вздрогнув, Мина замолкает.

Я встаю и беру любимое лицо в ладони.

– Не бойся, милая. Ни с тобой, ни со мной этого никогда не случится. Мы принадлежим только самим себе, ты слышишь меня?

Мина приникает своим лбом к моему.

– Иногда я вижу, где граф, – сообщает она шепотом, словно боится, что нас кто-нибудь подслушивает. – Я уверена, что он может обо всем догадываться, но полна решимости этим воспользоваться. Хочу запоминать все, что увижу, и, так сказать, стать для нашей группы шпионом. – Она вкладывает в эти свои слова озорную нотку. – Нет худа без добра, и, если нам достанет ума, мы сможем обратить ситуацию в свою пользу.

Я смеюсь, заметив в ее глазах так хорошо знакомую мне стальную искорку.

– Как же, как же, я хорошо помню ту энергичную деловитую гувернантку, которая считала, что при желании можно найти решение для любой проблемы. – И тут в голову мне приходит одна мысль. – Ты упомянула, что мужчины сожгли почти все ящики с землей. Сколько же их еще осталось?

– Кажется, всего один. Артур отследил его путь до Дувра. Вот откуда мы знаем, что граф намерен уехать. В Англии для него не осталось безопасного места, и он вынужден ретироваться домой... где мы и будем его поджидать.

– Что ты, черт возьми, имеешь в виду? – настораживаюсь я. – Надеюсь, вы не собираетесь отправиться туда?

– Неужели мы оставим тебя наедине с этим типом? Теперь, когда нам известна вся правда? – Мина накрывает мне губы ладонью, заглушая мои протесты. – Артур с Джеком уже отбыли из Англии. Через несколько дней они рассчитывают быть в Германии. Я сказала им, что ощущаю опасения графа, его желание как можно скорее вернуться домой. Такого долгого путешествия, как по Англии, он уже не предпримет, а воспользуется кораблями, поездами и быстроходными экипажами. – Мина говорит холодно, деловито, и, хотя я досконально знаю, как Влад связан с людьми, которых укусил, ее осведомленность меня пугает. – Артур и Джек планируют перехватить графа. Через Германию они проследуют в Австро-Венгрию, а там – по реке прямо к его замку.

– А вы с Джонатаном? Конечно же, он не позволит, чтобы ты подвергалась такой опасности?

Мина усмехается:

– А ты думала, я буду сидеть дома сложа руки, когда мужчины охотятся на этого демона, который бессовестно украл тебя у нас? Ну уж нет. Я из тех женщин, которые предпочитают действовать! Завтра утром мы с Джонатаном тоже уезжаем. Даже он не стал оспаривать, что я обладаю весьма полезными навыками. – И добавляет с улыбкой: – Ты ведь знаешь, что он вечно путается в расписаниях поездов, без меня ему ни за что в них не разобраться!

Однако, вопреки ее ожиданию, я не смеюсь.

– Это значит, что отряд распадается, Мина, – заключаю я, покусывая губу. – А между тем действовать всем вместе гораздо безопаснее. Никто из вас не знает, что он на самом деле способен сотворить...

– Никто? Даже я, несмотря вот на это? – Она дотрагивается до своей шеи, и я удрученно склоняю голову. – Ничего... Не зная толком, какой маршрут он выберет для передвижения по суше, мы используем для перехвата все шансы, которые у нас есть. Если мы упустим графа, то отправимся прямиком в замок. Джонатан уверен, что сможет отыскать его. Он помнит ряд примет: ближайшие деревеньки, участки леса и ту длинную извилистую реку. Так или иначе, мы непременно доберемся к тебе и положим всему этому конец. И заставим этого мерзавца за все ответить. Ах, моя дорогая Люси, мой свет. Как же я тебя люблю!

– А я тебя. – Я беру Мину за руку и целую милую ладонь. – Думаю о тебе бесконечно. Когда мы не вместе, ты безотлучно занимаешь все уголки моего ума и души. Обещай, что будешь себя беречь.

Мина вместо ответа обнимает меня за шею.

– Как же мне хорошо, когда ты со мной, – говорит она со вздохом. – На душе так мирно, уютно. Хотела бы я, чтобы ты действительно была здесь, Люси. Где же ты сейчас?

«В аду, где ей самое место!»

Мы обе испуганно вскрикиваем, когда в наши мысли вдруг врезается злобный баритон. Мина прижимает руки к голове, словно пытаясь заглушить голос Влада, изжить его из себя. Он смеется, холодно и надменно, а я опускаю взгляд и вижу, что ноги мои покрыты багряной кровью и кровоточащими ранами. К коже пристали шипы и комья грязи, а когда я поворачиваю правую лодыжку, то замечаю, что все ногти на ногах начисто содраны, а на их месте зияют лишь красные сгустки. Преисполнившись радости от чудесного сна и от встречи с Миной, я совсем позабыла о своей усталости и отчаянии, но теперь они снова захлестывают меня волною горя и смятения. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с полными ужаса глазами Мины, которая уже исчезает из виду.

– Люси! – Ее голос звучит так, словно она находится где-то за тридевять земель.

Стоит мне моргнуть, и вот ее уже нет, а я снова, проваливаясь на каждом шагу, тащусь сквозь снег, и карета, монотонно взбираясь по склону, волочит меня за запястья вперед. Я поднимаю затуманенный взор к небу, моля о скором рассвете, но вижу там один лишь сплошной мрак.

А вдруг замок находится очень далеко, в нескольких неделях пути отсюда? Или же Влад заставляет меня бессмысленно кружить вокруг него? Возможно, живой мне туда ни за что не добраться, и в конце концов мои руки вырвет из суставов, а охотник в одной из деревень снесет мне голову из своего арбалета, или какая-нибудь хищная птица выклюет мои глаза, словно набухшие ягоды, и я никогда больше не увижу Мину. Никогда, никогда, никогда...

Но прежде чем эти мысли успевают пустить в моей душе ядовитые корни, грубая черная веревка на запястьях распадается. Я валюсь наземь, а лошади берут в сторону, и навстречу им тяжеловесно разводят свои створки ворота огромного замка, раскинувшегося, подобно серому каменному дракону, на вершине заснеженных пиков. Кровь растекается по моим израненным ступням, окрашивая белесый иней.

«Наверняка это очередной трюк Влада», – обреченно думаю я, мешком лежа на замерзшей земле.

Но тут открывается еще одна тяжелая дверь, и оттуда выбегают две женщины, чьи силуэты смутно вырисовываются в свете свечей. Отчетливо чувствуется запах горящих в камине поленьев, а когда женщины склоняются надо мной, от них веет ароматом чистого белья и цветов. Я не могу разглядеть их лиц, вижу только две пары темных глаз.

– Все хорошо, Люси, – слышу я тихий, успокаивающий голос Табисы. – Теперь все уже позади.

И погружаюсь в забытье.

Глава шестнадцатая

Я то проваливаюсь в беспамятство, то вновь выныриваю из него. Смутно сознаю, как Хонг и Табиса несут меня по лабиринту коридоров, где веет пронизывающим до мозга костей холодом, а чахлый, дрожащий свет факелов мерцает на сквозняке, проникающем сквозь старинные окна. Мы проходим мимо портретов давно умерших людей. Повсюду чувствуется запах ржавчины и тлена; пахнет мышами, поселившимися в разваливающейся от старости мебели, а также воском и обугленным деревом. Но холод и темнота рассеиваются, когда мы входим в крыло замка, уже знакомое мне по снам; здесь нас встречают веселое потрескивание огня, аппетитный аромат рагу и яркие вазы с ветвями сосны и остролиста.

Женщины укладывают меня на мягкую постель. С меня снимают истасканное, изорванное платье, умащивают мои ноги целебной мазью и расчесывают спутанные волосы, а затем укутывают, как ребенка. Откидываясь на подушки, я слышу, как Табиса шепчет мне на английском: «Ну-ка, попей, Люси», вслед за чем прижимает к моим губам свое запястье. Мне в рот стекает тонкая струйка ее крови, отдающей спелыми фруктами и медом.

Сон смаривает меня быстро, но не раньше, чем в голове у меня возникает странное видение.

Я стою в клубах тумана, который постепенно рассеивается, открывая взору узкое помещение с низким потолком и стенами из сырого, источенного червями дерева. Среди влажных досок, мотков мокрой веревки и иллюминаторов со следами соли я вижу юную Табису, смотрящую на неспокойное пенящееся море. Ее густые вьющиеся волосы несколько длиннее, чем сейчас, темные глаза – шире, а лицо – мягче, оно более тонкое и уязвимое, и я понимаю, что, неким образом вкусив кровь Табисы, получила возможность взглянуть на нее еще в человечьем обличье.

Где-то наверху, на палубе, раздаются шаги, перекрывая звон колокола и крики людей. Девушка нервно оглядывается по сторонам в поисках укрытия, в то время как солнце уже начинает садиться. Мое сердце сжимается от молчаливого ужаса, когда она замечает длинный деревянный ящик у стены. Табиса спешит к нему с лицом, искаженным паникой. Но когда поднимает крышку, видит, что там лежит на земляном ложе какой-то мужчина – лицо его скрывают растущие тени, оставляя лишь похожую на оскал улыбку, которая расползается все шире.

А затем я проваливаюсь в сон и больше уже ничего не вижу.

Когда я просыпаюсь, рядом со мной сидит Хонг. За ее спиной открывается больше деталей спальни, которую мне выделили: теплые деревянные полы, домотканые половики в зеленых летних тонах, туалетный столик, кран с латунной раковиной. А еще на стенах висят замысловатые гобелены, на которых изображено множество фантастических существ: по зеленым холмам бродят серебристые единороги, в лазурном небе парят драконы с перепончатыми крыльями, а в подводном гроте резвятся русалки.

Хонг следит за моим взглядом.

– У Ирины была склонность ко всему причудливому. Она жила здесь до нас... Хотя у нас будет еще достаточно времени, чтобы все тебе объяснить. А сейчас подкрепись, Люси, и набирайся сил. Ну-ка, попей. – Она протягивает мне запястье, и я ощущаю в ее крови привкус соли, маринада и лимонника.

И снова в моем дремливом уме расцветает видение. Я потрясена, видя знакомые скалы Уитби, на которых бок о бок сидят мужчина и женщина. Хотя они и не соприкасаются, очевидно, что между ними существует близость. Я сразу узнаю Влада, погруженного в размышления, но вздрагиваю от удивления, когда понимаю, что его спутница – вовсе не я. Это Хонг, прекрасная в лунном свете, с бледно-золотистой кожей и темными глазами, опушенными длинными ресницами.

Хонг задает Владу вопрос на каком-то незнакомом мне языке, но, когда он делает нетерпеливый жест, угрюмо повторяет его по-английски:

– Зачем ты привел меня именно сюда?

– Потому что именно здесь я повстречал ее. Вашу преемницу, твою и Табисы. – Голос Влада звучит мягко и ласково. – Я не думаю, что в ближайшее время вернусь в наши горы, так что придется вам развлекать себя самим. Надеюсь, вы будете по мне не слишком скучать?

Хонг ровно, без всяких эмоций, отвечает ему по-английски:

– Да уж, скучать мы точно не будем.

Непринужденность Влада сменяется недовольством, и он поворачивается лицом к морю.

– Мне уже нравится Англия. Тело мое еще даже не достигло ее берегов, но я брожу по ним во сне, находясь на борту своего корабля. Ты будешь счастлива услышать, моя дорогая, что ваша преемница обладает множеством достоинств. – Хонг молчит, упрямо сжав губы в твердую линию. – Она, конечно, юная и красивая. Иначе бы просто не удостоилась моего внимания. Но она также весьма сообразительна, любопытна и отличается сильным характером. Я прямо чувствовал, как она пытается бороться с моим влиянием. – Влад тихо смеется. – Ты же знаешь, мне нравятся женщины с огоньком, а у этой буквально косточки полыхают от ярости, томления и разочарования. А ее кровь! О, если бы ты только могла ощутить ее запах, то сразу бы узнала соотечественницу. Вернее, она родилась и живет в Англии, но явно имеет азиатские корни. Всякий раз, когда она рядом, я вспоминаю Вьетнам: так и вижу эти залитые солнцем деревья, сверкающее небо и экзотические растения, цветущие в объятиях реки.

И прежде чем сон затягивает меня в свой темный омут, я с удивлением понимаю, что речь идет обо мне.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, в окна льется солнечный свет. Неподалеку сидит за швейной машинкой Табиса, создавая из кусочков ткани нечто похожее на разноцветную накидку. Она тихо напевает – что-то вроде арии из итальянской оперы, – и мелодия просто великолепна, под стать ее голосу.

Видя, что я проснулась, Табиса улыбается:

– Доброе утро, Люси! Ну что, как ты себя чувствуешь?

– Замечательно, – отвечаю я не без удивления. Мое тело словно обновилось, а ступни вновь стали гладкими, без единой ссадины. Я сажусь и потягиваюсь. – Огромное спасибо, что помогли мне. Вы обе.

Табиса лишь отмахивается от моей благодарности и помогает встать с постели. Я стою на ногах твердо, колени больше не дрожат.

– Ты уже достаточно окрепла, чтобы поесть, Люси? Ведь Хонг приготовила для тебя угощение. Решила устроить целый маленький пир.

– Целый пир? – с улыбкой переспрашиваю я, тронутая добротой этих женщин.

Табиса накидывает мне на плечи халат и смеется, показывая крепкие ровные зубы.

– Твое появление здесь – прекрасный повод приготовить все те деликатесы, о которых мы с ней давно мечтаем. Ну-ка, бери меня под руку.

Днем большая комната выглядит еще более уютной благодаря мягким креслам, сверкающим кастрюлям и ревущему огню. Хонг помешивает в котле дивно пахнущий суп.

– О, хорошо, что ты проснулась! Как раз вовремя!

Мы с Табисой занимаем места за столом, а она разливает угощение по тарелкам.

Я ахаю, потому что узнаю это блюдо. Лапша из белой муки плавает в ароматном мясном бульоне, который пахнет так, словно бы его томили на медленном огне несколько дней. Видны завитки мозгового вещества из косточек, которые использовала наша повариха, ярко-зеленые травы и молотый перец среди ломтиков восхитительной, тонко нарезанной говядины. Аромат вызывает память о моем дорогом папá – я так и слышу его звонкий, как у сорванца-мальчугана, смех. Когда наш повар пытался приготовить блюда вьетнамской национальной кухни, он всегда стремился первым их попробовать.

При виде любимого блюда отца глаза мои наполняются слезами, а губы Хонг, довольной, что она мне угодила, расцветают в улыбке.

– Настоящие ингредиенты достать непросто, – поясняет она. – Пришлось обойтись тем, что есть, поэтому, боюсь, вкус будет не совсем правильный, но, как говорится, чем богаты.

Я прячу улыбку. По словам папá, это было любимое присловье моей прабабушки, которая тоже очень гордилась своей стряпней. Я зачерпываю и проглатываю большую ложку похлебки, затем еще одну, и еще. Табиса смеется, восхищенная моим аппетитом, и, когда я опустошаю миску, Хонг встает и сразу же наполняет ее снова.

– Я и представить не могла, что у вас такие удобные покои, – замечаю я с искренним восхищением.

– Это место по большей части холодное и безрадостное, но если уж тебе приходится торчать в изгнании целую вечность, то лучше проводить это времечко в приятной обстановке, – с оттенком черного юмора говорит Хонг. – По всему замку было разбросано множество впечатляющих артефактов, и мы с Табисой притащили сюда то, что нам больше всего приглянулось. Все, что ты видишь здесь, было подобрано нами или теми женщинами, что жили здесь до нас.

И тут я вдруг вижу детский рисунок. На нем изображены две дамы: одна очень смуглая, а другая с прямыми черными волосами.

– Да это же подарок баронессы фон Бассевиц! – восклицаю я, чувствуя, как забилось мое умолкшее сердце. – Не знаю девичьей фамилии этой женщины, но ее звали Элизабет, и где-то в здешних краях жил ее дедушка.

– О боги, откуда ты знаешь нашу юную подругу? – радостно и удивленно спрашивает Табиса.

Они с Хонг враз становятся серьезными, когда я вкратце рассказываю им о смерти этой доброй пожилой дамы.

– Что ж, я рада, что Элизабет прожила полноценную и весьма долгую, по человеческим меркам, жизнь. В детстве она была такой очаровательной малышкой.

– А как долго вы уже здесь живете? – интересуюсь я.

– Я оказалась тут в конце восемнадцатого столетия, а Табиса едва ли не за век до этого. – Видя, как я поражена, Хонг сухо усмехается. – Годы тянутся не так уж заунывно, как кому-то может представиться. Вообще, это отнюдь не самое ужасное существование. Мы живем друг для друга и заправляем замком, охотимся на животных и покупаем в деревнях все необходимое. Вот только мы никогда не можем покидать эти горы.

Голос Хонг спокоен, но с каждым словом ее глаза горят все сильнее и яростнее.

Лишь когда Табиса нежно трогает подругу за плечо, Хонг откидывается на спинку стула и глубоко вздыхает, успокаиваясь. Судя по всему, для них это привычный ритуал: Хонг кипит, а Табиса ее увещевает. Их связь не кажется романтической, но это близость, которая явно расцвела с течением времени. Нечто светлое и настоящее, выросшее из тьмы. Влад вряд ли мог предвидеть нечто подобное. Интересно, можно ли нам о нем говорить?

– Мы нечасто упоминаем Влада, однако это наш выбор, а не воздействие заклятия, – поясняет Табиса, словно прочитав мои мысли. – В этих стенах ты можешь говорить свободно.

Хонг приподнимает бровь:

– Ты и сама поймешь, Люси, что наш муж... или, скорее, наш тюремщик – не самая благодатная тема для обсуждения. Но этот замок стал для нас настоящим домом. Мы живем здесь и печемся о нем уже так долго, что, так сказать, завоевали его преданность и чувствуем себя в безопасности в его стенах – даже когда речь заходит о нашей связи с Владом. Мы можем по желанию изгонять его из наших мыслей. Ну, за рядом исключений.

На минуту мы все замолкаем, погруженные в свои невеселые раздумья.

– Когда вы давали мне отпить свою кровь, я видела проблески вашего прошлого, – признаюсь я. – Ты, Табиса, познакомилась с Владом на корабле. А ты, Хонг, попала в его сон про Уитби, где мы с ним впервые встретились. Влад называл меня вашей достойной преемницей. Хотя после того как тот первый период флирта закончился, он только и делал, что всячески критиковал меня, ставил в пример мою подругу Мину – вот она, по его мнению, ну просто идеальная женщина, которой мне никогда не стать.

– Когда Влад встретил меня, то заявил Табисе, что нашел кое-кого гораздо более сильного и смелого, чем она, – мрачно усмехается Хонг. – А еще он постоянно сравнивал Ирину со своей человеческой женой: та, по его словам, была истинной принцессой, с которой ей никогда не сравниться, утонченной и порядочной.

Я смеюсь, тихо и горько.

– То есть, получается, никто из нас своим соперницам и в подметки не годится? Всегда находится кто-то более совершенный. Какой же простофилей я была! Как могла впустить его в свое сердце?

– Мы все попались на его удочку, – тихо произносит Табиса, после чего, извинившись, исчезает в своей комнате.

Хонг протяжно вздыхает:

– Ирина была ей как мать. Табиса все еще по ней скорбит, и только одиночество может даровать ей утешение. Я объясню подробнее, когда покажу тебе часовню, если ты не слишком устала.

Я с радостью соглашаюсь прогуляться, и мы выходим в извилистые каменные коридоры замка. Все это место, как мне кажется, специально устроено таким образом, чтобы по возможности сбивать с толку. Я делюсь этим впечатлением с Хонг.

– Все верно, – кивает она. – Замок предназначен для того, чтобы дезориентировать любого врага, который попадает внутрь. Или любую жертву, – добавляет моя спутница.

Я представляю, как по этому лабиринту мечется Джонатан Харкер. Какое мужество, судя по всему, потребовалось ему, чтобы исследовать эту ловушку тайн и опасностей, и все ради того, чтобы возвратиться к своей любимой Мине.

Мы проходим через пиршественную залу, которая, должно быть, некогда была просто великолепна. На одной из стен изображена средневековая сцена охоты: всадники, загоняющие оленя.

– Ты, наверное, уже знаешь, – говорит Хонг, глядя на картину снизу вверх, – что мы с Табисой пьем только кровь животных.

– Но как же вы противитесь соблазну? Неужели вас не привлекают жители окрестных деревень, когда вы там бываете?

– Ну, мы просто не можем не противиться. Нельзя же привлечь в замок толпу людей, когда мы и так в ловушке. Хотя время от времени Влад приводит сюда очередную жертву и заставляет нас кормиться. – Хонг хмурится. – Человеческая кровь соблазнительна. Конечно, это так, не стану отрицать. Но мы умеем утолять свой голод иными способами. Требуется весьма много времени, чтобы развить силу воли, и всякий раз, когда мы выпиваем человеческую кровь, мы вынуждены заново восстанавливать самообладание. – Хонг бросает на меня взгляд. – Ты еще совсем недавно превратилась в вампира, Люси, а потому твои инстинкты сильнее. Тебе пока намного сложнее смирять свою жажду крови, хотя со временем привыкнешь, и станет легче.

– Я хочу быть такой же, как вы, и жить, не представляя собой угрозу для окружающих, – решительно заявляю я. – Люди, которым я причинила вред, навеки останутся тяжким грузом на моей совести, и, хотя мне никогда от этого не избавиться, я, по крайней мере, смогу избежать новых жертв.

Хонг смотрит на меня долгим, глубоким взглядом.

– Да, Люси Вестенра, я вижу твой настрой. И мы будем учить тебя как нашу сестру. Для меня это будет нетрудно, ведь мы с тобой удивительно похожи. Представляешь, я ведь, подобно твоей прабабушке, тоже принадлежала к королевскому двору во Вьетнаме... хотя родилась за много поколений до нее. – Хонг проводит меня через огромную библиотеку, где пахнет заплесневелыми книгами. – Знатная родословная давала мне некоторые привилегии, но все равно я была не более чем пешкой в руках своих родственников-мужчин.

Я в полном восторге оттого, что у нас с Хонг так много общего. Может быть, встреча с этими удивительными женщинами была предопределена свыше?

– Хотя я и не принадлежу к королевскому семейству, но тоже кое-что об этом знаю, – говорю я.

Хонг проводит рукой по корешкам книг на разных языках.

– Мы с Табисой любим учиться. Так время летит быстрее. Каждую неделю мы разговариваем на новом языке, потому как знания тускнеют, если их не использовать. Я неплохо освоила двенадцать языков, а Табиса – четырнадцать. – Хонг смеется. – Деревенские ребятишки любят ее за то, что она изъясняется с ними как своя. Дети дарят ей подарки: колокольчики, пуговицы, медальоны, которые когда-то должны были отгонять таких, как мы, а теперь... теперь они для нас просто побрякушки. Табиса пришивает их на плащ.

Мы минуем анфилады других комнат, которые, наверное, когда-то тоже блистали роскошью, особенно зал с большим троном, где Влад и его предки, возможно, в былые времена вершили суд.

Наконец мы подходим к часовне, отделанной темным деревом и украшенной витражами, которые все еще блестят, даже после многих лет забвения. Здесь нет скамеек, только огромные надгробия. Самое большое, сделанное из потрескавшегося черного гранита, мрачно взирает вниз с возвышения, где должен находиться алтарь. Нетрудно догадаться, чье оно, даже если бы на камне и не было выгравировано «Влад», с дальнейшим перечислением многочисленных громких титулов.

Хонг сжимает челюсти, и все ее тело ощутимо напрягается.

– Вот где наш муж спит, когда бывает дома. И когда он здесь, мы с Табисой тоже принуждены спать в своих гробницах.

Я осматриваю ряд более скромных могил. Они лишены надписей, но глазу видны следы тех, кто лежал внутри: засохшие цветы и ветки дуба; пара старинных туфель, до странности элегантных, с пряжками, которые все еще не утратили блеска, и потускневший головной убор, украшенный драгоценными камнями.

Я сразу чувствую, которое из надгробий принадлежит Хонг, а какое Табисе. Гробницы хранят в себе сущность каждой женщины: у Хонг это аромат цветов, переливающихся золотом и рубинами под тропическим солнцем, а у Табисы – запах моря, соли, тумана и окропленных кровью песков. Я смотрю на помпезно-громоздкую усыпальницу Влада, читаю титулы, которые он тут подробно расписал, в то время как все прочие имена стерлись и затерялись во времени. Ну как же, один только он здесь имеет значение, а все остальные – просто аксессуары, которые забываются, когда в них больше нет надобности.

– А вот то, что я хотела тебе показать, Люси.

Хонг указывает на гробницу из мрамора землистого оттенка, расположенную прямо под надгробием Влада. Она украшена цветущими розами и установлена на небольшом возвышении над остальными. Это единственная гробница, на которой указано женское имя – «Ирина», а за ним следует список титулов, не менее длинный, чем у самого Влада.

– Он любил Ирину? – спрашиваю я, впечатленная величием места, где захоронена эта женщина.

От резкого смеха Хонг, кажется, углубляются трещины в могиле Влада.

– Нет, я скорее думаю, что он выставляет ее напоказ как трофей. В бытность человеком эта женщина была ему недоступна, и когда он стал тем, кем является сейчас, то заполучил ее в свою собственность, словно бы назло и наперекор всему. – Хонг делает паузу и не слишком уверенно продолжает: – Признаться, раньше я ненавидела Ирину, хотя она умерла задолго до моего появления. Множество ночей напролет я бродила по ее бывшей спальне, надеясь узнать больше об избраннице Влада, которая привлекала его внимание еще до того, как он положил глаз на меня.

За ее гневом чувствуется то, что забыть очень трудно: душевная боль.

– Со всеми своими женщинами он действует по одной и той же схеме. Сперва заставляет тебя почувствовать, что ты – центр его мира, его драгоценность и награда. Он исследователь, а ты – самое важное его открытие. – Хонг качает головой. – Влад обещал, что я стану счастливой в его замке, и какое-то время я и правда была счастлива. Честно признаться, мне очень хотелось уехать из Вьетнама. Дядья насильно выдали меня замуж за грубого, недалекого человека, а моя мать позволяла им делать все, что заблагорассудится. Мое мнение никто не принимал в расчет, всем было на меня наплевать. И я уже планировала совершить побег, когда познакомилась с Владом. Французские корни прорастали в почву моей родины долгое-долгое время. Они проникли и ко двору, а Влад был там одним из самых высокопоставленных лиц. Я почувствовала себя особенной, избранной, когда он отыскал меня и предложил обрести бессмертие.

Она бережно прикасается к могиле Ирины, где покоятся останки женщины, которую Влад избрал первой из всех нас.

– Но у Влада все подарки с подвохом, – тихо продолжает Хонг. – Нельзя взрастить любовь из семян жестокости. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы это уяснить. Но теперь я наконец-то могу уважать Ирину и восхищаться ее добротой и преданностью. За это я должна быть благодарна Табисе, которая мне обо всем рассказала.

– Даже оказавшись в духовной нищете, Ирина сохранила лучшие человеческие качества, – раздаются слова Табисы, которая входит в часовню. Ее лицо напряжено и печально, но голова гордо поднята. – Я знаю, ты стремишься избавить меня от боли, моя милая Хонг, особенно после того, как я позволила эмоциям захлестнуть меня. Но это моя история, которую я хотела бы поведать Люси сама. Ведь я хорошо знала Ирину.

Если Влада Хонг, судя по всему, ненавидит, то Табису действительно любит, как родную сестру. Это заметно по тому, как она на нее смотрит. Видно, что, несмотря на стальной хребет, Хонг способна на нежность и преданность. В знак уважения к подруге она склоняет голову и направляется к маленькой гробнице, которая могла быть создана только для ребенка.

– Я была еще совсем девочкой, когда Влад привез меня сюда. Мне тогда не исполнилось и семнадцати как человеку, а уж как вампиру не минуло и нескольких месяцев. – Табиса неожиданно смеется, и тишину словно бы прорезает приятная музыка. – Мы с Ириной обе были женами Влада, однако представляли собой довольно странную пару. Она – утонченная и уравновешенная русская аристократка, с кожей белой как снег, а я – темнокожая африканская девчонка, в жилах которой течет горячая кровь моего гордого народа. Да вдобавок мы с Ириной еще и говорили на разных языках. Но она навсегда изменила меня. Пойдем, Люси. Пойдем со мной.

Взмахом изящной руки Табиса вызывает зимний туман, клубами проникающий в окна, и мы вместе вступаем в его объятия.

Глава семнадцатая

Перед нами стоит плачущая женщина в изодранном в клочья свадебном платье. Она совсем молодая, примерно моего возраста, но гораздо выше меня, у нее стройная, как у статуэтки, фигура и светлое, будто сливки, лицо. На ней нет никаких украшений, только тонкая серебряная диадема с сапфирами на блестящих, пшеничного цвета волосах. Мы с Табисой находимся в тронном зале замка. За окнами ночь. На троне с властным видом восседает Влад, и Ирина, а это именно она, о чем-то умоляет его на незнакомом мне языке.

– Это всего лишь воспоминание, – успокаивает меня Табиса, когда я напрягаюсь при виде Влада. – Я только что приехала в замок. В тот день я подслушивала, притаившись на стропилах, но не понимала ни слова по-русски. Однако я тогда узнала, что жестокость, к которой всегда был склонен наш муж, выплескивалась не только на меня. Получается, не одну меня заставляли преклонять колени, раздвигать ноги и беспрекословно пить кровь из вен, как послушную служанку и рабыню.

И вот я наблюдаю, как Ирина встает на колени перед молчаливым, бесчувственным Владом.

– О чем же она его просит? – интересуюсь я.

– Отпустить меня на свободу. Ирине не нравилось, что он держал меня здесь в качестве трофея. – Голос Табисы едва слышен. – Сначала ко мне на родину пришли португальцы. Затем голландцы. Мы попали под власть европейских поселенцев: воровство, голод, изнасилования, а затем к этому добавились еще и прежде неведомые нам болезни – теперь на пылающих берегах земли, которую я любила, но больше не могла считать своим домом, бушевали оспа, корь и инфлюэнца. Мне пришлось покинуть Южную Африку. В живых из нашего племени не осталось никого. А всех моих родственников еще раньше переловили и заковали в кандалы. И я подумала, что если мне удастся спрятаться на каком-нибудь судне, идущем в земли белых людей, то я смогу разыскать их на чужбине и обрести новый дом в другом месте.

У меня перехватывает дыхание.

– Та сцена на корабле, которую я видела...

– Это был корабль Влада, – хмуро поясняет Табиса. – Я спряталась там в надежде обрести спасение. Но вместо этого нашла свое проклятие. – Она поворачивается ко мне, на глазах у нее блестят слезы. – У Ирины всегда было нежное сердце, она мечтала о ребенке. А Влад вечно насмехался над ней, упрекая в слабости.

– В слабости? – возмущаюсь я. – Вон как отважно она стоит перед ним, отстаивая свое мнение и не собираясь сдаваться!

Туман вновь сгущается, и одно воспоминание сменяется другим. На дворе лето, окна женского крыла замка открыты настежь. Ирина поджаривает на сковороде хлеб, в то время как юная Табиса пытается играть на скрипке. Смычок ее движется неумело, отчего струны издают неблагозвучный скрежет. Но она упорствует, и через секунду ей удается сыграть несколько связных нот, вызвав одобрительную улыбку Ирины. Однако внезапно улыбка женщины исчезает. Пронзительно визжит какой-то малыш лет двух или трех: пытаясь дотянуться до горячего хлеба, он обжег себе пальчики. Ирина подхватывает его на руки, целует и успокаивает.

– Ее сына звали Петруша, – говорит Табиса.

– Он, конечно, был не родным ее сыном, а приемным? Ирина, должно быть, усыновила кого-нибудь из местных сирот? – спрашиваю я и изумляюсь, когда моя собеседница в ответ отрицательно качает головой. – Но ведь вампиры кардинально отличаются от людей, разве нет? Мы ведь и умираем для того, чтобы стать теми, кто мы есть. Я полагала, что мы не можем...

– Ничего подобного, иметь детей не может сам Влад. Концентрация яда у него в крови настолько высока, что это мешает ему обзавестись потомством. Но у нас она значительно слабее. Правда, обычно у женщин вроде нас плод гибнет в утробе. Но Ирина считала, что употребление одной лишь крови животных некоторым образом ослабляет действие яда, так что шанс родить здорового ребенка все-таки есть. Она обнаружила это после нескольких выкидышей; она редко спала одна, когда Влад подолгу отсутствовал дома.

Осмысливая услышанное, я наблюдаю, как Ирина воркует с сынишкой. В своей человеческой жизни я никогда не стремилась стать матерью. Ну надо же, какая мрачная ирония судьбы: я намеренно выбрала такое существование, дабы избежать материнства, однако теперь вдруг выясняется, что это вполне может случиться и со мной тоже. Стоит только расстараться. Меня одновременно забавляет и тревожит подобное открытие.

– Так у Ирины был мужчина? – заинтригованно спрашиваю я. – Какой-нибудь селянин из соседней деревни?

Табиса кивает:

– Это стало единственным ее утешением. Как тебе наверняка известно, мы, жены Влада, невыносимо привлекательны для детей, и это оказалось сущим мучением для Ирины, ибо эту чадолюбивую женщину заставляли вести жизнь монстра. – Табиса поджимает свои пухлые губы. – Влад нередко развлекался тем, что сперва специально морил Ирину голодом, а затем похищал деревенских ребятишек и выпускал их в замке, чтобы она утолила свой голод.

Меня начинает мутить: черная злоба Влада подобна бездонной пропасти.

– О, как же Ирина страдала! Она неделями лежала в постели, кипя ненавистью к самой себе. – Табиса подавленно вздыхает. – Именно она научила меня питаться кровью животных. Мы целые десятилетия тратили на борьбу с соблазном в отношении людей, и со временем селяне научились если не доверять нам, то, во всяком случае, терпеть. Но вот возвращался Влад и неизменно заставлял нас вновь пить человеческую кровь. А потом мы опять мучительно отучали себя от этой диеты – и так до бесконечности. Вот такое бессмертие, Люси.

Туман рассеивается, и возникает другое воспоминание: весна в горах, все вокруг начинает зеленеть, распускаются цветы, а в зарослях кустарника щебечут птицы. На склоне одной из вершин приютилась уютная деревушка, от которой тянутся вниз обширные угодья, где пасутся козы и овцы. А высоко на вершине холма стоят Ирина и какой-то крепкий широкоплечий селянин; он сияющими глазами смотрит на малыша, которого женщина держит на руках.

Эта идиллическая картина является воплощением того, чего от меня когда-то требовало общество. Сложись все иначе, сейчас я и сама могла бы показывать Артуру нашего первенца. Мало того – как мне только что стало известно, подобная возможность, чисто теоретически, все еще существует, если я вдруг каким-то образом исхитрюсь сбежать отсюда и вновь оказаться вместе с Артуром. Я представляю, как сияло бы от радости его лицо при виде сына или дочери. Ну неужели ребенок – такая уж непомерная цена, чтобы доставить подобное блаженство человеку, который мне действительно дорог? Невольно вспоминается, как он лелеял свою старую собаку. Артур стал бы хорошим отцом, нежным и заботливым.

– А ты хотела бы когда-нибудь такое для себя? – не отрывая взгляда от этой идиллии, спрашиваю я Табису.

– Да нет, пожалуй. К романтической любви я не тяготела никогда, да и матерью стать тоже не стремилась. А ты?

– Материнство когда-то вызывало у меня отвращение, – признаюсь я. – Наверное, причина в том, что именно этого ожидало от меня общество. Как будто я не имела права строить свою жизнь по собственному выбору.

– А если бы ты могла выбирать? Тогда как?

Перед моим мысленным взором возникает картина: вот Артур обнимает похожего на неваляшку малыша, и оба смеются, глядя в небо абсолютно одинаковыми глазами.

– Для себя, скорее всего, нет, – тихо, словно боясь вспугнуть видение, отвечаю я, глядя, как Ирина передает сынишку своему возлюбленному, а тот с сияющим лицом смотрит на свое чадо. – Другое дело, если бы муж к этому стремился.

– Был довольно продолжительный период, когда Влад устал от нас и уехал за границу, – рассказывает Табиса. – Наконец-то оставил нас в покое, и Ирина расцвела, полюбив человека, которого выбрала сама. Она всегда к этому стремилась, ведь даже русские дворянки не вольны строить свою жизнь по собственному усмотрению, а ее родители хотели выдать дочь замуж за какого-то вельможу. Когда Влад был еще человеком, семья Ирины презирала его, и, превратившись в вампира, он жестоко им отомстил. Так вот, полюбив того селянина и родив сына, Ирина обрела подлинное, но, увы, недолговечное счастье.

Я наконец решаюсь задать вопрос:

– И как долго это продолжалось?

Табиса грустно улыбается:

– Пять лет. Для нас это мимолетнее взмаха стрекозиного крылышка. Мы знали, что рано или поздно – вероятно, еще при жизни Петруши, – вернется Влад. Я убедила Ирину выдать мальчика за деревенского сироту, которого она якобы усыновила по доброте душевной. Нам казалось, что мы сочинили вполне правдоподобную историю.

– Но Влад не поверил? – спрашиваю я. Табиса лишь молча на меня смотрит, и внезапно я с ужасом понимаю: – Та маленькая гробница в часовне. Там похоронен Петруша?

– Все решилось в ту же минуту, как только он увидел ребенка. Знал Влад правду или нет, но любовь Ирины к сынишке была слишком сильной, малыш стал центром ее мира... Разумеется, Влад подобного не потерпел.

Туман приоткрывает последнее воспоминание. Мы видим балкон замка, нависающий над рекой, которая разрезает горы подобно темно-синему ножу. Вокруг бушует осень, и горные вершины сплошь покрыты багрянцем и золотом. Ирина стоит, вцепившись руками в перила, и неотрывно смотрит вниз, на бурный поток. Ветер треплет ее длинные распущенные волосы, а юная Табиса ходит взад-вперед с лицом, искаженным горем, и что-то быстро говорит по-русски.

Та Табиса, что сейчас стоит рядом со мной, тихо переводит все на английский:

– Ирина, я убью его. За то, что он сделал, расправлюсь с ним раз и навсегда. Как можно быть таким жестоким, одновременно лишив тебя и возлюбленного, и сына... На сей раз Влад зашел слишком далеко. И он поплатится за это. Клянусь тебе.

Ирина поворачивается к юной Табисе. Перемена в ее внешности поражает: эта женщина по-прежнему ангельски красива, но теперь от нее осталась лишь пустая оболочка, как будто свет ее души померк. Она что-то говорит, негромко, но с чувством.

– Не омывай своих рук в его крови, – переводит Табиса. – Не губи себя. Я всегда любила тебя, родная. Ты была мне как дочь...

Тяжело вздохнув, моя спутница отворачивается, и я кладу руку ей на плечо, наблюдая за происходящим с растущим ужасом.

Ирина между тем обнимает Табису и возвращается к краю балкона. Девушка поднимает подбородок и не издает ни звука, в то время как Ирина перекидывает ноги через перила. Вот она оглядывается в последний раз, невнятно что-то сказав, и берет пугающе острый деревянный кол, который вонзает себе в грудь, точно в сердце. А затем, во вспышке солнечного света, Ирина исчезает, и лишь платье ее белой полоской выделяется на фоне гор. Она словно подстреленная голубка, опавший лепесток, звездочка, плывущая в полной тишине к реке, чьи бурные воды кипят внизу.

Нынешняя Табиса поворачивается к воспоминанию спиной.

– Странно, не правда ли? Ну как я могла когда-то ненавидеть эту женщину и не доверять ей, как и всем всем белым людям? А ведь ей единственной хватило мужества попытаться меня спасти. Знаешь, Люси, я полюбила ее всей душой. В ее лице я снова обрела мать: Ирина заботилась обо мне, всячески защищала и заставляла забыть тот ад, в котором я пребывала.

Она взмахивает рукой, и туман рассеивается, а мы снова оказываемся в часовне. Хонг, которая все еще стоит у маленькой гробницы Петруши, подходит к Табисе и заключает подругу в объятия.

– Почему, ну почему я была избрана для этих страданий? – спрашивает Табиса, показывая нам скорбное, залитое слезами лицо. – Почему Ирина? Почему ты, Хонг? Что мы сделали, чтобы заслужить такую участь?

Я смотрю на них, и что-то жаркое и жгучее медленно заполняет мою грудь.

– Ну почему из всех семей Ирина принадлежала именно к той, которую Влад ненавидел более всего на свете? – горько восклицает Табиса. – И как так вышло, что из всех кораблей я попала именно на тот, где плыл он? О, как жестока судьба! Я думала избежать мучений и болезней, но вместо этого сделала себе только хуже! Получается, что я сама во всем виновата.

– Нет, – отвечаю я, и мой голос разносится по часовне. Женщины оборачиваются, глядя на меня. – Ты не ведала, что творишь. Ты была совсем еще ребенком, а твой дом разрушили европейские завоеватели. Ничего другого сделать было нельзя. Ты бы умерла, если бы осталась в Африке.

– А разве так я не умерла? – с горечью спрашивает Табиса. – Разве для меня все это не закончилось еще хуже?

– Неправда, ничего еще не закончилось, – говорю я бойко и напористо. Мой голос спокоен, несмотря на то, что тлеет внутри. Всколыхнувшая меня ярость обретает форму и цель. Решимость проникает в каждую клеточку моего тела, растворяясь, словно капли крови в воде. – У тебя есть друзья, есть надежда. Твоя история, история Хонг и история Ирины с таким же успехом могли бы быть моими. Мы похожи и вместе непременно найдем выход, ответ, избавление. Милостью высших сил мы покончим со всем этим ужасом.

Губы Хонг кривятся в улыбке, одновременно одобрительной и зловещей.

– Я рада, что Влад намерен пробыть в Англии еще долгое время.

– От друзей я знаю, что как раз сейчас он направляется сюда, – тихо сообщаю я, и женщины обмениваются встревоженными взглядами. – Возможно, я, разбитая и измученная тяготами путешествия, не смогла этого ощутить, но вы-то, конечно, должны были почувствовать?

– Представь себе, нет, – сжимая кулаки, отвечает Табиса. – Мы так долго отгораживались от Влада, находя успокоение в тишине, что все проворонили. Весьма неосмотрительно с нашей стороны. Неужели Влад скоро будет здесь? Невеселая новость.

– Ничего, зато нам представится возможность действовать, – возражаю я. – Что нам можно предпринять, всем трем? Как укротить его темную всевластную злобу?

На какое-то время повисает тишина, после чего Хонг тихо, с угрюмым ожесточением произносит:

– Ох, Люси. Знала бы ты, сколько раз я мечтала сжечь этот замок дотла! Или столкнуть Влада в ту бездну тьмы и разложения, где он пять столетий назад отдал свою душу. В ту дыру в горах, откуда падшие возвращаются, будучи уже не самими собой, а совершенно иными существами. Я бы залила ее святой водой, запечатала смолой и с упоением слушала, как он захлебывается своими воплями.

– Нет, это не годится. Влад может найти оттуда выход, – возражаю я, расхаживая взад-вперед. – Мы должны окончательно избавить от него мир. Уничтожить его полностью: и тело, и черную душу.

Хонг смеется:

– Ты говоришь поэтическим языком, который мне чертовски по нраву, Люси. Умоляю тебя, продолжай.

– А как насчет заклятия, которое Влад на нас наложил? – перебивает ее Табиса. – Мы ведь знаем о нем недостаточно. Ну, допустим, ваши грандиозные планы сработают. Допустим, у нас получится убить Влада. А что тогда будет с нами? А вдруг мы не сможем без него выжить и яд, что течет в наших жилах, убьет и нас тоже? Вам это в голову не приходило?

Воцаряется долгое, томительное молчание. Наконец я прерываю его, размышляя вслух:

– На нас яд действует несколько иначе. Вот на меня, например, солнечный свет не оказывает губительного действия. Я могу по-прежнему наслаждаться едой, которую когда-то любила. Я способна видеть в зеркалах свое отражение, хотя и искаженное. И вовсе не испытываю необходимости спать в ящиках с землей.

Хонг задумчиво кивает:

– Нам тоже не вредят кресты, святая вода и дикие розы. Как и чеснок или сильные запахи, которые неприятны только тем, кто непривычен к пище, обычной у нас на родине. Кстати, обрати внимание, – добавляет она с циничной ухмылкой, – каких женщин предпочитает выбирать Влад себе в жены. Мы с Табисой уже давно подметили: за то, что он похищает наши души, расплачиваться приходится лишь ему самому.

Я качаю головой в молчаливом изумлении, почти забавляясь. Столько лет я была одержима мыслями о смерти, мечтая о ее романтической версии, в которой оставалась бы со всеми, кто мне дорог и кого я утратила. От своего земного бытия я отреклась как раз с целью любой ценой избежать смерти, но обнаружила, что она по-прежнему преследует меня. Однако я уже слишком долго прячусь в ее тени и устала убегать. Устала бояться неизбежного.

– Не знаю, как вы, но лично я готова рискнуть, – твердо заявляю я. – И если своей гибелью смогу защитить людей, которых люблю больше жизни, то сделаю это.

– Я с тобой, Люси! – восклицает в ответ Хонг.

Спустя секунду Табиса присоединяет свой голос к нашим.

– И я тоже, – кивает она. – Кстати, вы видели плащ, который я начала шить, поначалу даже еще не подозревая о своих намерениях? Со временем мне стало ясно, что я создаю его с определенной целью. Все те заклинания на безделушках, которые мне дарят деревенские дети, – это не более чем суеверие, и все же...

– Ты создаешь оружие, Табиса, – горячо соглашается с ней Хонг. – Так что не скромничай, дорогая, говори все как есть.

Мы дружно смеемся, и что-то расцветает у меня в груди, в том самом месте, где некогда билось мое сердце.

Я беру своих новых сестер за руки:

– Начнем с изучения того, чем именно отличается яд, находящийся внутри нас. Я уже с некоторых пор чувствую, что ключ к тому, как покончить с Владом, кроется именно в этом.

Хонг переглядывается с Табисой:

– Что ж, Люси, кажется, мы сможем тебе в этом помочь.

Глава восемнадцатая

Хонг ведет нас по лабиринту коридоров, а затем вверх по каменным ступеням. Это крыло замка гораздо величественнее того, в котором обитают женщины, и отличается мрачноватым древним великолепием. Чем ближе к цели мы подходим, тем сильнее я чувствую неясную тревогу – и видно, что Хонг и Табиса тоже разделяют ее: обе болезненно морщатся, когда нас обволакивает запах Влада. Он заполоняет эти помещения, как темная океанская вода, но нигде не ощущается острее, чем возле двери, к которой нас подводит Хонг. Здесь запах почти осязаем и предстает этаким мрачным сиянием зла, словно кроваво-красный ореол адского пламени.

Дверь сделана из тисового дерева, а поверхность ее покрыта искусной резьбой из фигур, узоров и символов. Глядя на нее, я отчетливо слышу крики и рыдания. Жертвы умоляют сохранить им жизнь, а юные хрупкие девы хнычут перед тем, как погрузиться в ошеломленное молчание, которое всегда гораздо легче предпочесть бунту.

Даже отважная, ведомая жаждой мести Хонг, женщина с огненным нравом, оказавшись перед этой дверью, начинает трепетать, и, когда приходит черед говорить, она вынуждена прилагать усилия, чтобы ее голос не дрожал.

– Как тебе уже известно, Люси, когда наш муж дома, он спит в часовне, но это крыло – его чертоги. Здесь Влад творит. И нам строго-настрого запрещено являться сюда без приглашения.

Табиса отходит чуть вбок, словно не в силах стоять к двери лицом.

– Перед отъездом в Англию Влад взял с меня обещание, что я не буду приходить сюда в его отсутствие. Ради моей же собственной безопасности.

– Ради твоей же собственной безопасности? – переспрашиваю я. – Это любопытно.

– А вот меня он почему-то ни разу не предупреждал, – мрачно усмехается Хонг, глядя на массивную дверь.

– Потому что Влад и так знал, что по своей воле тебя сюда не затащить, – со скупой улыбкой замечает Табиса. – Однако внутри здесь и впрямь может крыться нечто представляющее угрозу для всех нас. А также, вполне вероятно, небезопасное и для него самого.

Превозмогая крупную дрожь, я приближаюсь к двери; тревожное волнение в душе растет. Дверное полотно на ощупь неприятно холодное, как будто сделано из глыбы льда. На нем нет ни ручки, ни какого-либо выступа, поэтому я с силой толкаю его, чувствуя, как резьба впивается в ладони. Но дверь не поддается, а ее края так плотно прилегают к окружающему камню, что невозможно зацепиться ногтями и потянуть ее на себя.

– Настоящая дверь в преисподнюю, – говорит Хонг. – Мы с Табисой пытались открыть ее всеми возможными способами. Толкали, дергали, нажимали на потайную панель, искали замаскированную замочную скважину. Пробовали в качестве пароля различные фразы, в том числе и его любимую. – Чеканным голосом она громко произносит: – Die Toten reisen schnell!

Эта фраза мне хорошо знакома, я помню ее самыми потаенными уголками своего сознания. Однажды в далеком Мюнхене она привела в движение четверку вороных, которые потащили меня за собой.

– В переводе с немецкого это означает: «Мертвые путешествуют быстро». – Хонг громко повторяет ее еще раз, заставляя нас с Табисой отшатнуться, а затем изо всех сил пинает дверь. – Нет, бесполезно. Единственное, что еще можно сделать, это напитать резьбу нашей кровью.

Я вздрагиваю:

– Эта дверь что, пьет кровь?

– Посмотри сама, если хочешь, – говорит Табиса. Судя по виду, ей нехорошо. Она отходит к противоположной стене. – Вы меня извините, но я пока постою здесь.

Я отступаю на несколько шагов, чтобы рассмотреть резьбу. Чьи-то искусные руки запечатлели на гладкой тисовой древесине сцены пыток, насилия и боли: вот мужчину заживо варят в котле; вот женщину посадили на кол – острие входит ей между ног и выходит изо рта, а незрячие глаза уставились вверх; обезглавленные тела, головы и отрубленные конечности нанизаны на копья ограды; волки, летучие мыши и змеи пожирают людей, внутренности которых, словно тряпки, свисают из их челюстей; какие-то карлики корчатся от боли, терпя сексуальное насилие посредством шипастых дубинок и мечей.

– Бедные резчики по дереву после этого наверняка свихнулись, – вслух замечаю я.

Хонг издает злобный сухой смешок:

– А я не сомневаюсь, что их всех убили еще до того, как они успели сойти с ума. Влад явно не позволил выжить никому из тех, кто заложил в этом месте хотя бы камень. И заставил несчастных пережить те самые муки, изображение которых ты видишь перед собой. Откуда еще ему было черпать столь извращенное вдохновение?

В самом центре двери я вижу человеческое сердце, выгравированное в особенно холодном месте, вогнутое и с четырьмя углублениями внутри. Древесина там вся в темных пятнах, а запах безошибочно узнаваем.

– Это кровь Влада, – констатирую я. – И ваша тоже.

– Вот так он и открывает эту дверь, – глядя на Табису, поясняет Хонг. – Неизвестно, сколько именно крови Влад ей скармливает, но мы пробовали разные дозы, и все безрезультатно. Дверь только поскрипывает, как будто собирается вот-вот открыться. Но сколько бы крови мы ни сцеживали, ей этого никогда не хватает.

– Видимо, дело не в количестве, – заключает Табиса голосом, натянутым как струна, – а в силе яда. В крови Влада концентрация гораздо выше, чем у нас.

– Тогда попробуем еще раз, – выпрямляясь, говорю я, – только теперь добавим также и мою кровь. Возможно, нам хватит яда, чтобы открыть дверь. Нам необходимо так или иначе попасть внутрь. Вы, пожалуй, правы в главном, – добавляю я, чувствуя, как меня буквально пронизывает тревога. – Способ уничтожить Влада кроется именно там.

Табиса достает из кармана платья портновские ножницы, маленькие, но острые.

– Это все, что у меня есть, – вздыхает она. – Если ничего не получится, придется добывать нож.

– Думаю, мы вполне обойдемся ножницами. – С этими словами Хонг берет их и без колебаний вонзает себе в ладонь.

Оттуда струится кровь, настолько темная, что кажется не красной, а почти черной, и нас окутывает витающий во влажном воздухе аромат тропических цветов, густой и приторный. Поразительно, что хотя в присутствии людей я испытываю почти неудержимый голод, однако на вампиров это почему-то не распространяется.

Хонг прикладывает свою кровоточащую ладонь к вогнутому сердцу.

Дверь издает протяжный, ржавый стон.

Табиса берет у подруги ножницы и, плотно сжав губы, вырезает на своей ладони крестик, а затем тоже прикладывает рану к двери. Дерево издает звук еще более пронзительный, похожий на скрип днища древнего корабля, а воздух вокруг наполняется ароматом соленых специй и морской воды.

– Теперь твоя очередь, Люси, – говорит Хонг, и Табиса протягивает мне ножницы.

Я вонзаю себе в ладонь блестящее серебристое жало, и из раны шнурочком стекает кровь. Я прижимаю руку к вогнутому человеческому сердцу, и в тот момент, как моя кожа соприкасается с дверью, возникает странное ощущение, будто я вливаю свою кровь в чей-то ненасытный зев. Теперь я ощущаю там, где раньше был неприятный холод, горячее влажное тепло, и что-то нетерпеливо высасывает мою кровь изнутри тиса. Глубокое красно-бурое пятно впитывается прямо в дерево, и мы с Хонг и Табисой наблюдаем, как наша кровь медленно проникает в глубокие бороздки на двери, окрашивая жуткие сцены насилия.

Гнусаво взвыв, дверь распахивается так быстро, что я едва не падаю навзничь. Переглянувшись торжествующе и тревожно, мы всматриваемся в темноту, что разверзлась впереди. Изнутри чувствуется запах сырого песка, гниющих роз, свечного воска и дыма, и все это оттеняется мускусной ноткой свежевскопанной земли. Резиденция Влада смахивает на склеп на берегу моря, и запахи, которые витают в воздухе, так напоминают нам о хозяине, что мы все инстинктивно отступаем назад, будто намереваясь спастись бегством.

Однако ни в коем случае нельзя поддаваться минутной слабости.

– Идемте, сестры. Посмотрим, что ждет нас там, за порогом, – провозглашаю я, делая шаг вперед.

Я храбрюсь, чувствуя незримую поддержку обеих спутниц, которые стоят у меня за спиной. Внутренности словно бы обволакивает некая холодноватая жуть. Кажется, что сейчас мне в шею непременно вонзятся чьи-то зубы, или огонь опалит лицо, или мощный удар свалит меня с ног. Но ничего подобного не происходит.

Перед нами анфилада роскошных комнат. Взгляд останавливается на старинной мебели из прочного дерева – широченной кровати, обитой потрепанным зеленовато-синим бархатом, и огромном, видавшем виды письменном столе. Тонкие черные свечи в изогнутых подсвечниках. Книжный шкаф, полный фолиантов с потрескавшимися корешками, собранных изо всех стран, где Влад когда-либо бывал, ступая по чужой земле своими бледными длинными стопами, расхаживая повсюду с надменным видом и свысока поглядывая на местное население, в его глазах сплошь недалекое и неотесанное.

Хонг и Табиса молчат, не меньше меня удивленные обыденностью его жилища.

– Так это и есть покои Синей Бороды? – иронически спрашиваю я. – И ради этого стоило возводить столь зловещую дверь?

Я делаю шаг вперед и с грохотом что-то опрокидываю.

Только тогда мы осознаем, что каждый дюйм пола здесь уставлен и завален всевозможными предметами. Чего тут только нет: книги на разных языках (некоторые из них раскрыты, и видны злонамеренно разорванные страницы); чаши, кубки, сулеи и вазы (многие украшены символами); свитки из ткани и пожелтевшей бумаги (кое-какие из них развернуты, являя изображения святых, соборов или строк выцветших письмен); цепочки, деревянные бусы и веревки с прикрепленными к ним тотемами и подвесками; стопки тканей, похожие на стяги, хоругви и алтарные скатерти; барабаны из шкур животных, туго натянутые на деревянные рамы; и десятки крестов из всех мыслимых материалов – золотых и серебряных, усеянных драгоценными камнями, или даже из веток шиповника, связанных вместе.

Хонг первой обретает дар речи:

– Что это такое?

– Похоже на подарки, которые мне преподносят деревенские дети. – Табиса указывает на амулеты из дуба, меди и камня.

– Но зачем Владу хранить здесь подобные вещи?

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть кубок из темной латуни, инкрустированный изумрудами.

– Люси, не трогай его! – испуганно кричит Табиса. – Он может быть проклят! Или отравлен, или...

Но мои пальцы уже прикоснулись к кубку. Я, затаив дыхание, жду, что сейчас он опалит мне кожу или испепелит глаза. Но ничего не происходит. Чувствуется только тяжесть металла в руке.

– Это священные реликвии. Предметы разных религий мира.

Я вижу на стене красивое хрустальное зеркало, которое почти полностью разбито и не подлежит восстановлению. Поверхность его змеится трещинами, расходящимися от места удара, как будто по нему саданули кулаком.

Длинными изящными пальцами Табиса обхватывает усыпанный бриллиантами крест из слоновой кости, и ее черная кожа резко контрастирует с его бледной поверхностью. Хонг осторожно кладет руку на ветки дикой розы, скрученные в виде креста.

– Ну и зачем, интересно, Влад предостерегал тебя, велев держаться подальше от этой комнаты? – спрашивает она Табису. – Послушать его, так за этой дверью нас ждет смерть. Однако мы все целы и невредимы.

Я провожу пальцами по четкам, затем по свитку с письменами, похожими на арабскую вязь, и, наконец, по бронзовой скульптуре богини, спина которой словно бы опалена огнем. И заключаю:

– Религиозные реликвии для нас совершенно безвредны. Но как Влад может этого не знать? По прошествии такой бездны времени и учитывая, скольких женщин он уже похитил и заразил своим ядом?

– Этот супостат целиком поглощен собой, – со злой усмешкой отвечает Хонг. – Ты и сама это знаешь. Да, у него в распоряжении бездна времени, но Влад использует его только для того, чтобы творить новое зло, никогда не задумываясь об уже содеянном.

– А по мне, так он размышляет об этом, и немало, – медленно произношу я. Здесь повсюду видны свидетельства того, что реликвии сжигали, крушили, уродовали или разбивали вдребезги. – Но лишь применительно к себе самому. Полагаю, он собрал тут эти предметы, которые причиняют ему боль, дабы попытаться их уничтожить.

– Действительно, Влад не может ни прикасаться к сакральным предметам, ни долго на них смотреть, – задумчиво говорит Табиса. – Причем это относится к абсолютно любой религии. Такова кара за его злодеяния, в то время как нас, безвинных жертв, судьба милует, хотя мы и несем в себе его яд.

– Самое интересное, – вслух размышляет Хонг, – что Влад не способен уничтожить эти предметы. Ах, если бы только мы могли дать ему таким образом отпор! Я бы вообще запретила ему входить в замок, а с наступлением рассвета...

Она неподвижно замирает. А спустя минуту кладет крест из веток дикой розы на порог, рядом с тисовой дверью, и переступает через него.

– Такое без труда может проделать каждый.

На моем лице появляется улыбка.

– Ага, любой, кроме Влада, ведь для него...

– Это все равно что огненные врата, – с горящими глазами заканчивает фразу Табиса.

– Влад считает себя всемогущим, – говорю я. – Еще бы: сил у него как у дюжины смертных. Он способен летать, исчезать, преображаться по собственному желанию... Но ему всегда приходится прятаться от солнечного света. В темных углах, в ящиках с землей. Мои друзья сожгли в Англии почти все его гробы, словно выкуривая лисицу из логова, и мы устроим то же самое здесь. Загородим все двери, все окна, все возможные входы в этот богомерзкий замок и будем удерживать его на солнце.

– А если Влад уцелеет и сбежит в какой-нибудь другой свой замок? – спрашивает Табиса. – Что тогда?

– Тогда мы последуем за ним, – с мрачной решимостью отвечаю я. – Будем преследовать его втроем, при свете дня. Пока все не закончится.

У Хонг от волнения дрожат губы.

– Он лишил нас всего, отнял наши жизни, дома, сердца, свободу. А теперь мы начнем отнимать у него его прибежища, одно за одним, пока на этой земле не останется ни одного уголка, где Влад мог бы укрыться. – Хонг торжествующе смеется, и ее смех звучит для меня музыкой. – Конец близок, и его последний день будет незабываем. Сестры мои, давайте же воспользуемся этими священными предметами, дабы устроить Владу ловушку.

В течение нескольких следующих дней мы делаем замок непроницаемым для Влада. Ни одна дверь, окно или потайной ход не остаются без защитной печати священной реликвии, да к тому же мы регулярно прочесываем ближайшие деревни в поисках веток засохших роз и связок чеснока, дабы использовать их в качестве дополнительных барьеров. Табиса, прожившая здесь дольше всех, – настоящий кладезь сведений о туннелях и подземных переходах. В числе прочего она показывает нам скрытый глубоко в катакомбах лабиринт пещер, где кое-где в темных водах ждут своего часа утлые лодки.

– Ну почему в этом замке такое множество дверей? – сетую я на пятый вечер.

– Потому что Влад страдает манией преследования: ему непременно надо исхитриться удрать в любом направлении, – как ни в чем не бывало поясняет Хонг. – Кстати, давно ты не связывалась со своими друзьями?

– Да, уже больше недели, – отвечаю я, чувствуя, как знакомое глухое беспокойство камнем оседает в животе.

Вот уже которую ночь подряд я пытаюсь выйти сквозь туман на Мину, Артура или хотя бы на Джонатана, однако никто из них мне не отвечает.

– Я сегодня была в деревне, покупала там муку, – рассказывает Хонг. – И одна из женщин обмолвилась, что видела двоих чужаков. Я подумала, может, это кто-то из твоих знакомых. Подробностей она мне не сообщила, только сказала, что это были мужчины-иностранцы.

Меня окрыляет надежда: возможно, Артур наконец-то здесь. Так не терпится увидеть его, и этот томительный порыв заставляет меня искать уединения. Вскоре после ужина я оставляю Хонг за книгой, Табису за швейной машинкой в большой комнате, а сама ложусь на кровать, давая туману окутать меня, и пытаюсь выбросить все из головы, полностью сосредоточившись на Артуре и Мине. Но мои треволнения, похоже, препятствуют любым попыткам связаться с ними.

Примерно через час я переворачиваюсь на другой бок и смотрю на один из гобеленов Ирины. В верхнем углу там колышется искусный рисунок паутины, тончайшие шелковистые нити поблескивают в свете свечей. Я наблюдаю, как деловито снует туда-сюда паучок, и думаю о Табисе – такой нежной, но в то же время полной застарелой, неперегоревшей ярости, – которая сейчас вплетает в свой плащ веры смертоносные для Влада знаки. Я думаю об Ирине, ее возлюбленном и их ребенке: как они стоят в горах весной, такие блаженно счастливые, даже и не подозревая о надвигающейся на них беде. А затем представляю на их месте нас с Артуром и с умилением смотрю, как он испытывает ту же радость.

И постепенно погружаюсь в сон.

Моя великолепная старинная спальня превращается в крошечную комнатку, такую маленькую, что я едва могу пошевелиться из опасения задеть мебель. Не успеваю я толком осмотреться, недоумевая, где же нахожусь (вроде бы уютно, и занавески такие красивые, но вместе с тем из окон немилосердно дует), как меня прижимает к себе Артур, да так крепко, что мы будто сливаемся воедино. И только когда, спустя долгую секунду, мы отстраняемся друг от друга, я понимаю, что плачу от радости.

Вид у Артура осунувшийся, но в то же время он пребывает в полном восторге от встречи со мной после долгой разлуки.

– Люси, – выдыхает он, и мы снова крепко обнимаемся. – О, как же долго я пытался найти тебя во сне! Но путешествие выдалось таким трудным, что даже гипноз Джека не мог мне помочь.

Я прижимаюсь лицом к его груди, борясь с месмерическими флюидами желания.

– Где мы?

Артур отстраняется, а сам гладит мои веки, нос и губы, словно желая убедиться, что все в порядке.

– В доме одной доброй старушки, которая сжалилась над двумя чужестранцами. Мы с Джеком проходили деревню за деревней, но никто не хотел нас пускать. Видимо, наученные горьким опытом, местные жители не доверяют незнакомцам. Что ж, надо признать, что они поступают мудро, особенно если учесть, кто обитает там, на горе. – Лицо его заметно мрачнеет.

– Есть новости от Джонатана с Миной?

Артур качает головой:

– Нет. Но я уверен, что с ними все в порядке. Мистер Харкер никогда не подвергнет свою жену опасности. Да, кстати, Люси, вот что я хотел тебе сказать.

Он садится на кровать, расправляет потертое одеяло и, обняв меня, снизу вверх заглядывает мне в лицо:

– Тебе надо немедленно покинуть замок. Убегай так далеко и быстро, как только сумеешь. Ты окажешься в опасности, если этот монстр вернется.

Я беру лицо Артура в ладони. Его щеки заросли щетиной, но каштановые волосы на затылке очень мягкие, просто волшебно шелковистые.

– Почему я должна уходить отсюда как раз тогда, когда вы с Миной наконец-то нашли меня?

– Послушай, любовь моя, – умоляет он.

– Любовь моя? – эхом отзываюсь я. При всей серьезности положения мне трудно не кокетничать с ним. Мне хочется улыбаться, смеяться, танцевать. – А мне казалось, ты выразил пожелание, чтобы мы были просто друзьями.

– Я серьезно, Люси. – Артур крепче прижимает меня к себе. – Ты в опасности, и я не вынесу, если это исчадие ада снова причинит тебе боль. Пусть даже мы никогда более не встретимся, но я, по крайней мере, буду знать, что ты цела и невредима. Нам не суждено быть вместе, но я хочу, чтобы, даже уйдя от меня, ты была счастлива. Испытывала все радости, какие только можно.

– Без тебя? – шепчу я, ощущая боль при виде страдания в его глазах.

Артур прижимается ко мне лбом.

– Не стану скрывать, раньше я на тебя злился. Чувствовал себя преданным, когда ты отвергла жизнь со мной. Но теперь я все понимаю. Обладая таким сильным характером, смелостью и энергией, ты бы никогда не согласилась жить на привязи с упрямым козлом вроде меня. Ты создана для того, чтобы быть свободной, так будь же ею. Иди куда хочешь и воплощай свои мечты. – Он смотрит на меня повлажневшими глазами. – Я никогда не смогу сделать тебя счастливой, любовь моя. Поэтому я и отступаюсь от тебя, добровольно отпускаю на все четыре стороны.

– Ты настолько сильно любишь меня? – спрашиваю я, растроганная до слез.

– Во всяком случае, я принимаю тебя такой, какая ты есть, и не посягаю на твою свободу. – Артур упирается в меня подбородком, поднимяв голову, чтобы встретиться со мной взглядом. – А иначе какой смысл в любви? Я действительно всем сердцем люблю тебя, Люси Вестенра, и всегда буду по тебе тосковать.

Я опускаюсь на колени к Артуру и утыкаюсь лицом в его шею. Теперь мы плачем уже оба, отчаянно вцепившись друг в друга.

– Я бросила тебя ради того, чего не существует, – сбивчиво бормочу я, когда вновь обретаю дар речи. – Это всего лишь глупая фантазия, которая оказалась столь губительной. Но если бы я могла все исправить... – Я отстраняюсь, чтобы посмотреть в любимое лицо. – Если у меня получится исправить то, что я натворила, и защитить вас всех, тогда я... Я бы хотела вернуться домой.

Артур растерянно, широко раскрытыми глазами смотрит на меня.

– Да, вернуться домой вместе с тобой, – продолжаю я, улыбаясь сквозь слезы. – Потому что я люблю тебя, Артур Холмвуд. И хочу провести с тобой все отведенные судьбой годы. Хочу быть твоей женой, жить с тобой в одном доме и делать тебя счастливым. Ты заслуживаешь этого, как никто другой.

Артур вновь прижимает меня к себе, громко всхлипывая, на этот раз от радости. Ему нет нужды спрашивать, насколько серьезны мои намерения. Артур слышит это в каждом звуке моего голоса, чувствует в каждом поцелуе, который я запечатлеваю на его губах, в то время как он укачивает меня в своих объятиях. Если я смогу победить Влада и при этом остаться бессмертной, то часть вечности, душераздирающе мимолетную, я проведу рядом с Артуром.

Внезапно он отодвигается:

– Минуточку! Как прикажешь понимать это твое «Если у меня получится исправить то, что я натворила»? Что ты задумала, Люси? Ведь мы, кажется, все с тобой обсудили... Договорились, что ты покинешь замок...

– Договорились? О нет, любовь моя. Ты сказал, что мне надо уйти отсюда, но я не давала тебе никаких обещаний сделать это. – Я прижимаю палец к его губам, заглушая протесты. – Я должна сама исправить то, что натворила. И не побегу прочь, трусливо поджав хвост, когда у меня есть шанс вскоре увидеть и защитить тебя.

Неожиданно по комнате начинают расходиться волны. Воздух дрожит, словно жар от миниатюрного камина резко усилился. Лицо Артура размывается.

– Люси? – озабоченно спрашивает он, растягивая мое имя. – Люси, ты где?

А потом все вокруг окутывает туман.

И уже в следующее мгновение, хотя глаза мои закрыты, я понимаю, что снова лежу на своей кровати в замке Влада. Однако при этом нисколько не разочарована внезапным расставанием. Я знаю, что Артур меня любит, а я люблю его, и мы будем вместе – уже совсем скоро встретимся, а потом не расстанемся еще много-много лет.

Погруженная в думы об Артуре, я неподвижно лежу среди убаюкивающих запахов, проникающих в мою комнату: приятно-горьковатого дыма дров, потрескивающих в камине; трав, которыми Хонг приправляет ужин; мыла с шалфеем и мятой, которым Табиса стирает свою одежду. Но за этими ароматами, ставшими для меня такими умиротворяющими, кроется один запах, который я никак не могу определить. Хотя уверена, что он мне тоже знаком.

Мой сонный разум пытается вспомнить, где же я встречала его раньше. Всплывает воспоминание из детства: я на кухне, а отец открывает только что доставленный ящик.

– Что там? – спрашивает мама́, и папá с гордостью демонстрирует ей пучок белых луковиц, завернутых в бумагу, довольный тем, что наш повар сможет теперь готовить блюда по рецептам его бабушки, которую дедушка-англичанин в свое время привез из Вьетнама.

Чеснок. Я определенно чувствую запах чеснока, который, возможно, остался на моих руках после того, как я днем разносила его по замку. Но аромат, кажется, становится все сильнее, и к нему присоединяются другие запахи: простого мыла, чистого белья и лекарств, горьковатых и приторных. Так может пахнуть больница.

Или врач. Доктор.

А потом я слышу рядом чье-то тихое дыхание.

Мои глаза распахиваются, и, прежде чем я успеваю разглядеть мужчину, склонившегося над моей кроватью (в одной руке он держит головку чеснока, а в другой – осиновый кол, очень длинный и острый), мое тело пролетает через всю комнату.

– Хонг! Табиса! – что есть сил кричу я.

Доктор Ван Хелсинг, невзирая на то, как ловко я в последний момент избежала его нападения, снова бросается на меня, с безошибочной точностью целясь колом прямо в сердце.

Глава девятнадцатая

Недаром у меня рефлексы как у хищника. Я опять ощущаю движение воздуха, краткий вдох Ван Хелсинга и сокращение его мышц – задолго до того, как он успевает снова ринуться в мою сторону. Я вылетаю за дверь спальни и попадаю в большую комнату, а доктор врезается в туалетный столик, с грохотом сшибая на пол стеклянные флаконы. На Ван Хелсинге пальто из плотной шерсти, и под шапкой из бурого меха, опущенной на уши, дабы защититься от холода, он почти неузнаваем. Однако его раскосые темные глаза отчетливо видны и горят решимостью.

В большой комнате Квинси изо всех сил пытается высвободиться из крепкой хватки Хонг, в то время как Табиса приматывает его к каменной колонне, безжалостно затягивая узлы на веревке. Вот она, сила вампира: Квинси – плечистый и более крупный, чем обе женщины, вместе взятые, – рвется из пут так, что вены на лице и шее вздуваются от ярости, но все его усилия тщетны. Он пытается лягнуть в голень Табису, но та ловко уворачивается, прежде чем обвязать ему еще и ноги.

Затем Хонг хватает беспорядочно размахивающего колом Ван Хелсинга. Тот ругается и вопит, но ему не совладать ни с ней, ни с Табисой, которые привязывают доктора к тому же самому столбу, что и Квинси. Ван Хелсинг плюется и шипит, как загнанный в угол дикий кот, на что Хонг невозмутимо отвешивает ему оплеуху.

– Не причиняйте вреда этим людям! – прошу я. – Я их знаю, они не желают нам зла!

– Не желают нам зла? Серьезно? – Хонг фыркает. – Люси, да этот тип чуть не воткнул тебе кол прямо в сердце!

– По крайней мере, хоть немного ослабьте им путы. Доктор Ван Хелсинг, пожалуйста, успокойтесь, мы не сделаем вам ничего дурного.

Я стою перед ним, но на некотором расстоянии – не из страха, что он может освободиться (развязать безупречные узлы Табисы невозможно), а чтобы не пугать его еще больше. Я никогда прежде не видела, чтобы обычно пристальный, оценивающий взгляд нашего доктора был настолько безумным от ужаса. Кажется, изо рта у него вот-вот пойдет пена.

– Гори в аду, демоница! – выкрикивает он тонким напряженным голосом. – У меня с собой святая вода...

– А, так вот что, значит, здесь, – спокойно констатирует Табиса.

И выуживает из кармана Ван Хелсинга стеклянный пузырек с прозрачной жидкостью. Она откупоривает его, и как раз в тот момент, когда подносит к носу, чтобы понюхать, Квинси неожиданно умудряется высвободить локоть. Табиса, конечно, предвосхищает его движение, но, избегая удара, невзначай брызгает немного святой воды себе на лицо.

Мужчины таращатся на нее в напряженном ожидании, наблюдая, как по ее черной щеке стекают капли воды.

– Ну что? – с мрачным юмором интересуется Хонг. – Как ощущения?

Табиса наклоняет голову, рассматривая бутылочку:

– Да ничего, довольно приятно, освежающе.

А Квинси между тем удается засунуть два пальца в нагрудный карман пальто, и он вытряхивает в сторону Хонг и Табисы какие-то белые гранулы. Несколько кристалликов липнут к каплям святой воды на лице Табисы, и рот Морриса в изумлении приоткрывается, когда Хонг кончиком пальца проводит по щеке подруги и пробует эти гранулы на вкус.

– Соль, что ли? – спрашивает она с небрежным удивлением. – А она-то на что, по-вашему, должна подействовать?

Табиса бросается вперед, чтобы потуже затянуть веревки, которыми связаны руки Квинси.

– Люси, мне очень жаль так поступать с твоим... приятелем, – говорит она, игнорируя его неистовые рывки. – Но если сейчас оставить его в покое, то, боюсь, он или его спутник и в самом деле пронзят сердце кому-нибудь из нас.

Я киваю в знак того, что все понимаю и не возражаю против ее действий.

– Доктор Ван Хелсинг, прошу вас, успокойтесь, – обращаюсь я ко второму нашему пленнику. – Это ради вашей же собственной безопасности. Поверьте, я не хочу причинять вам боль или удерживать вас насильно...

– О какой безопасности можно говорить? – Шапка свалилась с него, обнажив темные как смоль волосы, стоящие дыбом, а лицо побагровело от напряжения. – Да каждая из вас – монстр, чудовище! Не смешите меня, ясно же, что на мою безопасность вам наплевать! Небось мечтаете напиться моей крови и заразить меня, как прежде случилось с вами самими. Этот вирус внутри вас... Его тянет множиться, он...

– Да не бойтесь вы так, добрый человек, – усталым, даже уже несколько скучающим тоном произносит Хонг. – Начнем с того, что ваша кровь мне совершенно не по вкусу. Я чувствую в ней запах самодовольства, и поверьте, уже одно лишь это меня отталкивает.

Доктор хмуро смотрит на Хонг, и при виде ее черных как смоль волос и оливковой кожи его лицо постепенно принимает изумленное выражение. Очевидно, до этого он толком не вглядывался ни в нее, ни в Табису. Мы для него – просто монстры, исчадия ада, которых нужно извести, а не люди со своей историей и особенностями внешности.

– Видите ли, доктор, святая вода и соль, как и все ваши обереги, на нас не действуют, – говорю я ему, и в голосе моем звучит разочарование. – Так что прошу, приберегите свою энергию. Она вам понадобится, но не для того, чтобы сражаться с кем-то из нас. – Я неотрывно смотрю ему в глаза. – Что бы я сейчас ни сказала, вы вряд ли поверите, что я по-прежнему все та же Люси Вестенра, которую вы некогда знали. Я не в силах убедить вас, что у меня остались ее сердце, ее разум и душа, даже после всего, что произошло. Все три женщины, которых вы перед собою видите, были соблазнены, обмануты и заражены настоящим монстром. Однако вы почему-то упорно продолжаете обвинять нас. Вы оба, – добавляю я, кивая на Квинси. – И вынуждена заметить, что того искреннего уважения, которое я прежде испытывала к вам обоим, значительно поубавилось.

Доктор злобно смотрит на меня сквозь мокрые от пота пряди волос.

– Мы обвиняем вас вовсе не голословно, – возражает он. – Помнишь ту маленькую девочку на кладбище возле церкви? Даже не сомневаюсь, ты причинила бы ей вред, если бы мы случайно этому не воспрепятствовали. Прежняя Люси никогда бы так не поступила. Тебе не удастся одурачить ни меня, ни Квинси, хотя ты и сумела каким-то образом ввести в заблуждение Харкеров, Артура и даже Джека Сьюарда.

– А вы что, видели, как я кусала ту девочку? – спрашиваю я уже сердито. – Разве я тронула ее хоть пальцем?

– Нет, но таково было твое намерение! – рявкает он.

– Вы, наверное, способны читать мои мысли, доктор? – отвечаю я, тоже срываясь на крик. – Потому и преследовали меня на суше и на море? Стреляли в меня, пытались пронзить мне сердце! Из-за одного лишь намерения?

Табиса трогает меня за плечо и тихо, с опаской говорит:

– Люси, похоже, там еще кто-то пришел.

В этот самый момент я ощущаю аромат лавандового мыла, который сливается с запахами пены для бритья и мужского пота. В коридоре слышен топот сапог, направляющихся в наше крыло, а затем голос Джонатана Харкера, который возбужденно зовет:

– Иди сюда! Смотри: следы в пыли ведут в эту сторону...

Я оборачиваюсь и вижу Мину с мужем. Они настороженно замирают на пороге большой комнаты.

А потом Мина стремглав бросается ко мне, и наши объятия подобны ощущению солнечного света на моем лице после того, как я долгое время довольствовалась лишь мерцанием свечи. На Мине столько одежды, призванной защитить от холода, что тепло ее тела едва ощутимо, но мне достаточно и этого – сладковатый цветочный запах волос под шапкой, прикосновение щеки к моей щеке и руки, обнимающие меня.

– О, слава богу! – выдыхает она. – Люси, наконец-то мы тебя нашли! Как же я рада!

Джонатан стоит за спиной жены, и, когда я протягиваю ему руку, он берет ее и крепко сжимает.

– Мы разбили лагерь тут неподалеку, – задыхаясь от нетерпения, сообщает Джонатан. – Я поставил палатку, развел костер и велел Мине спать, рассчитывая, что войду в замок один, ведь неизвестно, что я там найду.

– Ха! В отличие от тебя, Люси, Джонатан не знает, насколько я упряма. – Мина залихватски подмигивает мне, отстраняясь, чтобы поглядеть на остальных: на Квинси, все так же тщетно борющегося с веревками; на взмыленного Ван Хелсинга, тяжело переводящего дух; и на двух женщин, деликатно стоящих в сторонке, чтобы дать нам возможность вволю пообщаться.

– А вот это мои новые сестры, Хонг и Табиса, – представляю я их обеих. – Они ненавидят Влада не меньше моего и тоже хотят его уничтожить. Ну да ладно, у нас еще будет время обсудить все это. Но как вы проникли в замок? И нашли это крыло? Ведь мы позаботились о том, чтобы забаррикадировать все входы.

Мина с мужем переглядываются.

– Мы увидели на снегу следы двух мужчин, которые шли в ботинках, – поясняет Джонатан. – Следы вели прямо к вершине. Но вход, похоже, был заперт, поскольку следы огибали замок и уводили вниз, туда, где находилась пещера.

– Там был плот, почти полностью прогнивший. С превеликим трудом нам удалось кое-как провести его на веслах по узкому руслу. – Зубы Мины мелко стучат, и только тут я замечаю, что ее юбки и низ пальто намокли и заиндевели. – А потом мы увидели утлую лодку, вытащенную на берег перед единственным незапертым входом, сплошь увешанным чесноком и деревянными крестами.

– Единственным незапертым входом, – слышу я шепот Табисы, обращенный к Хонг. – Кто бы мог подумать, что к нам пожалует не Влад, а самые обычные люди.

Мина умоляюще смотрит на Квинси и Ван Хелсинга:

– Пожалуйста, послушайте меня: как я вам уже много раз писала, Люси вовсе не пытается причинить нам вред...

Доктор в ответ хмурится:

– А по-моему, как неоднократно писал вам я, мадам Мина, она просто водит вас за нос.

– Да эта ваша Люси в Париже покусала десятки людей! – выкрикивает Квинси. – Мы с Ван Хелсингом оба были тому свидетелями. Мужчины теряли сознание, и их выносили с ранами на горле. Нет, миссис Харкер, что бы вы ни говорили, но доверять ей нельзя.

– Зато есть кое-что, чему свидетелями вы не были, мистер Моррис, – с холодным укором произносит Мина, – потому что ни один из вас двоих не был в Англии и не помогал нам, несмотря на наши просьбы. – Она бросает на Квинси сумрачный взгляд. – А между тем граф всячески помыкал мною. Однажды ночью проник в мой разум и заставил меня выйти из комнаты, чтобы дожидаться его в саду у Джека. А в другой раз я лежала в постели, изнемогая от странного вожделения к нему, а мой муж и Люси наблюдали за этим со стороны. И я... – Мина закрывает глаза, а ее щеки краснеют от стыда. – Может, вы думаете, будто я легкомысленна и глупа? Или считаете меня женщиной, способной нарушить священные узы брака, изменить мужу, которого я обожаю?

Доктор Ван Хелсинг издает вздох.

– Разумеется нет, мадам Мина, но...

– Вы верите мне, когда я говорю, что монстр завладел мною духовно и телесно? – спрашивает Мина резким голосом, и оба мужчины нехотя кивают. – Тогда почему вы не можете поверить, что граф сделал то же самое с Люси? Или с этими двумя женщинами, которых я не знаю, но не сомневаюсь, что они так же безвинны, как и я? Ох, джентльмены, джентльмены. – Она издает ироничный смешок. – Не вам быть самозваными присяжными, которым дозволено огульно обвинять несчастных жертв. У нас и впрямь есть общий враг, однако не из числа этих женщин. А если вы не можете втемяшить это в свои упрямые головы, то мы все в опасности еще большей, чем вы полагаете.

– Ваша подруга просто великолепна, – говорит мне Хонг вполголоса, но так, что слышат все.

– Мне это прекрасно известно.

Я быстро поворачиваюсь к Харкерам:

– А теперь послушайте меня. Вы двое должны оставаться здесь, в этой комнате, где безопаснее всего. Хонг, Табиса и я загородили все окна и проходы, за исключением внешней двери, ведущей в часовню. Так что сидите тут и...

– И наслаждайтесь теплом камина? – иронически интересуется Джонатан. – Пока вы там будете рисковать своими жизнями?

– Ну уж нет! Не дождетесь! – негодующе восклицает Мина.

– Вот именно, – вторит ей супруг. – Мы пришли сюда помогать.

– Ну что ж, – отвечаю я, а сама чуть не плачу от благодарности, – Артур с Джеком уже в деревне и скоро будут здесь. Что касается его, то мы никаких известий не получали. Мы даже не знаем, где он сейчас.

– Может быть, утонул? – с неприкрытой надеждой вопрошает Хонг. – Хорошо бы океан поглотил Влада и избавил нас всех от необходимости его ждать.

– Сомневаюсь, что морская стихия способна избавить нас от Влада, – вздыхает Табиса. – Он исхитрится выбраться даже из пучины. Нет уж, я бы предпочла самолично видеть, как жизнь покидает его глаза. Чтобы убедиться наверняка.

И тут, ни с того ни с сего, нас всех вдруг одновременно пронизывает воспоминание о Владе. Внутренности мои начинают гореть, как будто я проглотила уголек прямо из камина. Я притискиваю руку к груди, чувствуя внезапное головокружение и слабость, а от сердца в это время волнами расходится обжигающий жар. Какое странное ощущение, чем-то сродни необузданной ярости.

Табиса вскрикивает, а Хонг сгибается пополам, надсадно дыша.

– В чем дело? – с трудом переводя дух, спрашивает Мина. – Что это с нами происходит?

– Он здесь, – надтреснутым голосом поясняет Табиса. – Вернулся домой.

От мерного грозного стука начинает сотрясаться фундамент замка. Грохот отдается в голове неумолчным барабанным боем, и мы с Хонг, Табисой и Миной инстинктивно прижимаемся друг к другу, глядя на дрожащий остов древней крепости. Такое чувство, как будто пара гигантских кулаков молотит по окнам и дверям, которые теперь стали для Влада недоступными.

Мужчины кричат в испуге и растерянности, пока стук не стихает, и тогда до нашего слуха доносится злобный порыв ветра, вызванный трепещущими темными крыльями. Я закрываю глаза, и меня мутит от страха, потому что я точно знаю: Влад превратился в летучую мышь, направляющуюся к самым высоким башням замка. Жар в моей груди усиливается, когда он поднимается и опускается, тщетно ища способ войти внутрь, вслед за чем камнем падает на землю. Мгновение спустя до нас доносится вой огромного серого волка. Этот звук царапает меня изнутри, словно когти дерево, в то время как зверь пробирается по снегу, перемещаясь от одного потайного хода к другому.

А затем наступает тишина.

– Он прекратил поиски, – тихо поясняет Табиса. – И теперь ждет в часовне.

Наступил решительный момент. Противостояние началось, и оно потребует от нас всех сил, какие только есть. Хонг и Табиса берут меня за руки. Я смотрю на этих женщин, которые стали моими подругами, которые лучше кого-либо другого знают, что значит жить под бременем ужасного проклятия. Мне страшно, но я не одинока.

– Мистер Харкер, – взывает к Джонатану доктор. – Освободите нас с мистером Моррисом. Сейчас вам нужна подмога, а мы тут привязаны, как агнцы на заклании. Пожалуйста, выпустите нас.

Мина поднимает руку, останавливая мужа.

– Только если сперва вы пообещаете не причинять вреда Люси и ее подругам. Пусть тот осиновый кол и любое другое оружие, которое у вас есть, будет предназначено для одного лишь графа.

Глаза Ван Хелсинга встречаются с моими. Он все еще думает, что я – создание Влада, тварь, коварно заманившая их всех сюда. Однако наряду с этим в его взгляде теперь читается также и сомнение.

– Что ж, ладно. Даю слово, – наконец произносит он, и Джонатан с Миной спешат освободить его и Квинси от пут.

– Идемте, сестры, – сверкая темными глазами, провозглашает Хонг. – Пора выйти навстречу судьбе.

Глава двадцатая

Когда мы втроем, пройдя мимо ветвей дикой розы и гирлянд чеснока, вступаем под своды часовни, там царит кромешная тьма. За окнами, где извилистые космы туч затягивают луну, видны лишь смутные очертания надгробий. Влад, однако, выделяется так отчетливо, словно освещен светом своей нечестивой силы, – высокий, широкоплечий, созданный для войны. Длинные мраморно-белые руки сложены на груди, темный плащ развевается на ветру. Он ничего не говорит, лишь бесстрастно взирает на каждую из нас по очереди. Когда взгляд Влада останавливается на мне, я в ответ строптиво смотрю на него, подняв подбородок.

– Ну надо же. С таким необычным приемом я еще никогда не сталкивался, – изрекает он наконец.

Этот голос враз успокаивает мое волнение. Внезапно мне больше всего на свете хочется припасть к широкой груди Влада и ощутить, как руки его покровительственно обнимают меня, опекая так, как это может только он один. Лишь пузырек со святой водой, который дала мне Табиса перед тем, как мы вошли сюда, помогает сохранить ясность ума, и я сжимаю его крепче.

Табиса, пытаясь противиться силе Влада, трясется с головы до ног, и даже Хонг невольно делает к нему шаг.

– Н-нет, – внушает она себе сквозь стиснутые зубы.

– Моя милая Хонг. Позволь мне обнять тебя, как в ту давнюю ночь, когда ты сбежала из дома. Ты помнишь? Мы стояли в тени деревьев и слушали, как твои тетушки причитают от горя, но ты тогда наотрез отказалась вернуться к этим надоедам и предпочла укрыться в моих объятиях. – Влад мягко и ласково взирает на нее своими зеленоватыми глазами. – Подойди же, любовь моя, и встань рядом со мной, как прежде.

Тело Хонг дергается и неуклюже, словно на шарнирах, подвигается в его сторону. Однако, внезапно зацепившись каблуком за каменный выступ, Хонг падает плашмя прямо на надгробие. Она напрягается и устремляет взгляд на скромный, без всяких надписей, гробик Петруши, несчастного сына Ирины. Все еще дрожа как осиновый лист, Хонг находит в себе силы отойти от Влада и вернуться туда, где стоим мы с Табисой. Я сжимаю ее холодную, вспотевшую ладонь.

– Что ж, ладно. Я вижу, от тебя благодарности не дождешься. Неужто позабыла, как я спас тебя от брака с постылым человеком, к которому тебя принуждали родные? Надеюсь, что Табиса окажется не столь бесчувственной. – Влад переключает внимание на самую высокую из нас. – В конце концов, я ведь спас и ее тоже. Она могла бы умереть вместе со своими несчастными соплеменниками, если бы я не вмешался и не взял ее к себе. Я даровал Табисе жизнь в комфорте и безопасности, вдали от напастей и недугов. Уж она-то обязательно придет ко мне.

Улыбка Влада просто неотразима, она такая ласковая и теплая.

Однако Табиса не двигается с места. По вискам ее струится пот, но она выдерживает взгляд Влада, стоя с гордым видом королевы.

– Я дорого заплатила за свою доверчивость, – говорит она тихо, с беспредельной ненавистью. – Теперь я не обратилась бы к тебе за помощью, даже если бы тонула в море. Уж лучше погибнуть и оказаться на дне морском, чем называть тебя своим спасителем.

Это слово она произносит с таким гневом, что Влад наконец утрачивает невозмутимость. Цвет его глаз резко меняется: они темнеют, как у хищника.

– Ты еще смеешь в чем-то упрекать меня – и это после всего, что я для тебя сделал? Я разочарован.

Теперь Влад смотрит на меня, и мне кажется, будто я оказалась в пятне лунного света – романтичного, чувственного и пленительного. Мое тело неодолимо влечет к Владу – я словно странница в том давнем сне, тянущая к нему свою жаждущую руку.

– Люси, – выдыхает он, и мое имя на его губах звучит симфонией. – Из моих жен ты самая юная и, конечно же, еще не позволила своим воспоминаниям угаснуть. Помнишь те скалы на ветру, звездную высь над морем, шепот деревьев над нами, когда я нежно тебя обнимал? Мы говорили тогда о столь многом... О том, каким видим мир у наших ног, о кораблях, невиданных странах и залитых светом городах. Подойди же ко мне, моя Люси, и я унесу тебя в чудесные места, о которых ты в прежней жизни даже и мечтать не могла.

Я с готовностью подхожу к Владу, не обращая внимания на порывистый вздох Хонг.

– Ты сказал тогда, что покажешь мне мир и целую вечность будешь обучать меня всему, что знаешь сам. – Я стою перед ним, глядя в его жестоко красивое лицо. – Ты и правда сделаешь это? Сможешь снова стать тем мужчиной, к которому меня раньше так влекло?

Взгляд Влада скользит по моему лицу, словно легкий, подобный перышку поцелуй.

– Люди, которых ты именуешь друзьями, сожгли все привезенные мною в Англию ящики с землей – все до единого, чтобы у меня не было безопасного места для упокоения. И между прочим, преследуют меня в эти самые минуты, пока мы с тобой разговариваем. – Его рука касается моей щеки, и мне до боли хочется прильнуть к Владу, раствориться в теплом бархате его голоса. – Докажи, что ты на моей стороне, Люси. Оставь этих людей и встань рядом со мной. Ну а я сдержу все клятвы, которые тебе давал.

– Зачем же ты вернулся, зная, что они тебя преследуют? – спрашиваю я, вглядываясь в правильные черты его красивого бледного лица. – Отчего не сбежал в любой другой свой замок, бросив нас на произвол судьбы?

Влад нежно гладит меня по лицу, словно я и впрямь очень дорога ему, и, хотя одна половина меня с радостью откликается на его ласку, вторая жаждет отпрянуть.

– Участь двух других жен меня и впрямь не слишком заботит, – пренебрежительно говорит он, – мне все равно, что с ними будет. Я вернулся за тобой, Люси, лишь за тобой одной. Ведь мы же, в конце концов, родственные души. Между нами существует удивительная связь, которую я прежде за все свои долгие годы испытывал лишь однажды.

«С Ириной? – проносится у меня в голове. – С женщиной, чей единственный проблеск счастья ты безжалостно уничтожил?»

Влад нежным усилием берет мою голову в ладони.

– Так стань же моей единственной и ненаглядной, когда охотники покончат с ними. Будь той женой, о которой я грезил с тех самых пор, как мы впервые повстречались с тобою в снах.

Я кладу свою ладонь поверх его.

– Хорошо, Влад, – отвечаю я, сжимая в другой руке откупоренный пузырек со святой водой. – Я сделаю все, что ты только пожелаешь.

Мы, не мигая, смотрим друг на друга – этакий искаженный образ влюбленной пары. А затем одновременно приходим в движение.

Я поднимаю руку, чтобы выплеснуть на Влада святую воду, и в тот же миг он резко и с такой силой поворачивает мне голову, что удивительно, как она еще остается у меня на плечах. Я сдавленно хриплю и падаю, а он пинает меня в бок. Пузырек откатывается в сторону, но Влад пинает снова и снова.

– Люси! – вопит Хонг.

И тут рядом со мной возникает Табиса – наша нежная Табиса, – которая с искаженным лицом фурии так и норовит выцарапать Владу глаза. Хонг подбегает следом, пытается оторвать его ручищи от своей неистовой подруги. Влад неистово рычит, когда они втроем валятся на его гробницу, тяжелая каменная крышка которой с оглушительным грохотом падает на пол.

Превозмогая боль, я ползу к наружной двери, через которую Влад сюда вошел. Руки безудержно дрожат, но мне все же удается схватить пузырек и окропить порог часовни остатками святой воды. Влага растекается по пыльным камням, оставляя в дверном проеме странный зеленоватый свет. Услышав, как вскрикнула Табиса, я оборачиваюсь, как раз в тот момент, когда Влад швыряет ее об одно из надгробий. Ее кости с хрустом ударяются о мрамор, и она остается лежать неподвижно, а к ней спешит бледная от ужаса Хонг. Влад смотрит на меня и на дорожку из святой воды, которая теперь не позволяет ему выйти из часовни.

– Что ты натворила? – спрашивает он тихо и угрожающе.

– Заперла тебя в ловушку, – стиснув зубы и кое-как усаживаясь, отвечаю я. – Святая вода помешает тебе выйти наружу. Вход обратно в замок увешан чесноком и дикими розами. Ну а на окнах повсюду – священные реликвии из твоей тайной комнаты. Что ты теперь будешь делать, наш бравый спаситель и защитник? Куда тебе податься, когда взойдет солнце?

Влад неторопливо приближается ко мне, собираясь убить. Я знаю это абсолютно точно, как свое собственное имя. Частицы воздуха словно смещаются в то время, когда он готовится нанести смертельный удар.

И тут снаружи часовни раздается мужской крик:

– Мина! Мина, где ты?

Слышны вопли, топот и ржание лошадей; за окнами вспыхивает огонь. Мечется багровый свет факелов, отбрасывая на безмолвные памятники тени дерущихся людей.

– Харкер! Слева! – кричит другой мужской голос, и я сразу понимаю, кому он принадлежит.

Этот голос магнитом притягивает меня, и я, несмотря на адскую боль, выскакиваю из часовни.

– Артур! – зову я.

Вслед за мной на морозный ночной воздух выбирается и Хонг, поддерживая хромающую Табису, а Влад ревет им в спину, призывая немедленно вернуться. Теперь Владу не остается ничего иного, кроме как мерить шагами часовню, которая стала его узилищем.

Вокруг темно, но ясно, что на территории замка царят насилие и хаос. Снег весь в пятнах крови; повсюду отпечатки сапог и копыт; мятущийся свет факелов рисует причудливые узоры в такт ударам рук и ног, а также взмахам всевозможного оружия, от топоров до дубин.

Неверный свет падает на лицо Артура, который огромным деревянным крестом отбивается от дюжины нападающих. Один из его противников, лысый и плотный, с бледной кожей и перекошенным от злобы лицом, тычет Артуру кинжалом в ребра, но промахивается на несколько дюймов. Однако вскоре он отлетает в сторону, сраженный чьим-то сильным ударом, а клинок его падает в сугроб. Спаситель Артура ловко поднимается на ноги, и я узнаю красивое, бронзовое в свете факелов лицо Квинси Морриса.

– Осторожней, Артур! – ревет он.

Артур благодарно кивает, вслед за чем машет крестом на другого нападающего. Джек Сьюард, оттеснив своих врагов в сторону, бросается ему на помощь. У стены замка я вижу Джонатана, бегущего к Мине и доктору Ван Хелсингу, которые только что появились из бокового хода. Харкеры обнимаются, и, хотя Мина прижимается лицом к груди мужа, я замечаю, как при виде этой жуткой сцены один ее глаз расширяется от ужаса.

– Нет! Не оставляй меня! – умоляет она, но Джонатан, наспех лобызнув жену, уже торопится к Джеку и Артуру.

На бегу он вытаскивает из ножен массивный, смертоносного вида серебряный клинок и направляет его на нападающих.

– Пойдемте, сестры, им надо помочь! – призывает нас Табиса.

– Ты ранена! – протестует Хонг, пытаясь удержать подругу, но та вырывается и взлетает в воздух, паря в тумане, словно ангел мщения.

От взмаха ее рук туман лопается, как веревка, а Табиса вырывает у кого-то факел и лупит им по черепам двух ближайших противников.

К схватке присоединяется доктор Ван Хелсинг, а тем временем на снегу, словно стая краснозубой саранчи, роится все больше наших врагов. Один из них пробегает мимо с высоко поднятым факелом, и я вижу его распухшие мутные глаза, расплывчатые черты лица и искривленный алым оскалом рот с двумя длинными выступающими клыками. По всей видимости, все они – вампиры или же существа, близкие к тому, чтобы ими стать. Должно быть, Влад обратил их во время своего путешествия по морю и восхождения на вершину, поскольку все они одеты в матросские робы или традиционную крестьянскую одежду.

Справа оглашает воздух револьверный выстрел, а потом еще один, и еще. Квинси Моррис открывает огонь по нежити, плотно обступившей его со всех сторон. Американец попадает точно в цель, но монстры превосходят нас числом, и пули в «бульдогах» Квинси быстро заканчиваются. Его щеки блестят от пота, а сам он лихорадочно роется в карманах, отбиваясь от наседающих противников, чьи белоснежные клыки сверкают в темноте. Увы, эти нелюди намного сильнее и проворнее нашего бравого ковбоя. Шансов перезарядить оружие у него никаких, и Квинси того и гляди укусят.

Времени на размышления нет.

Яростным движением рук я собираю кипящее облако тумана и взмываю высоко в воздух. Оттуда я изо всех сил насылаю порыв ветра, чтобы отшвырнуть врагов назад, бросая их под копыта обезумевших лошадей или с крутого уступа прямо в реку. Не знаю, достаточно ли этого, чтобы поубивать нежить, но, по крайней мере, так я выиграю для Квинси хоть немного времени.

Я приземляюсь, становясь между Моррисом и тремя здоровенными матросами, кидающимися на него с поднятыми топорами. Силы и скорости у них, может, и больше, чем у обычных людей, но мне они не ровня. Слыша, как бьются их сердца и меняется ритм дыхания, я без труда могу предугадывать движения противников. Я хватаю один из их острых топоров и, хорошенько размахнувшись, одним безжалостным ударом обезглавливаю всех троих. Изуродованные тела опрокидываются и замирают, а на снег хлещет кровь.

Ван Хелсинг и Моррис наблюдают за происходящим с разинутыми ртами. За то время, что я ему подарила, Квинси успел перезарядить свои револьверы... и теперь они нацелены мне в сердце. Я уже свыклась с тем, с каким страхом и ненавистью американец смотрит на меня, но после той настоящей дружбы, что связывала нас прежде, это все еще причиняет боль.

Наконец Моррис грубо говорит:

– Это ничего не меняет.

Я качаю головой:

– Ну разумеется. Кроме того, что вы по-прежнему живы.

С досадливым рыком он отворачивается и всаживает пулю за пулей в наседающих на Джека чудовищ.

Я ищу глазами Мину и с облегчением вижу, что она укрылась в тени замковой стены.

– Люси!

Я оборачиваюсь на голос. На полыхающей ярко, словно костер, повозке, воспламенившейся от факелов, топчется Джонатан Харкер. Спрыгнуть на землю он не может, поскольку там его поджидает целая толпа вампиров. Они кусаются и грызутся, широко разевая жадные красные рты. И похоже, нисколько не боятся грозного серебряного клинка, которым размахивает Джонатан. Нежить без труда уворачивается от ударов его усталых рук.

Все так же крепко держа топор, я принимаюсь за дело. Вскоре от вампиров остается лишь куча мокрых извивающихся внутренностей, дымящихся на снегу. Джонатан спрыгивает с повозки, и мы встаем спина к спине, когда на нас со всех сторон накатываются новые волны монстров. Благодаря его выдержке и решимости, а также моей сверхъестественной ловкости мы справляемся с ними достаточно быстро.

– Откуда их здесь столько? – недоумевает Джонатан, тяжело дыша.

– Влад сколачивал себе нечто вроде войска, – отвечаю я и бросаю взгляд на часовню.

Возле нее лежит на снегу Артур. На него навалились два вампира, из пастей которых капает красная пена. Он едва успевает отдернуть руку, когда один из них пытается тяпнуть его за пальцы.

Бросив топор, я хватаю тварей за волосы. Они отчаянно сопротивляются, но я взмываю все выше и выше и несу их к башне, откуда резко швыряю их вниз о камни. Содержимое их черепов пятнает древние парапеты, а я спускаюсь вниз, где присоединяюсь к Артуру.

Он уже на ногах – без пальто, рубаха порвана. Я мечтаю увидеть на лице Артура улыбку, по которой так соскучилась, но ему сейчас явно не до этого. Однако я замечаю в глазах Артура особый свет, который памятен мне по тому давнему вечеру, когда он просил моей руки. Кусочки мозаики словно встают на место, когда мы обнимаемся, чувствуя, что необходимы друг другу как воздух.

Я прижимаюсь ухом к неистово бьющемуся сердцу Артура, а он шепчет, уткнувшись мне в волосы:

– Люси, Люси, Люси.

Стекла и камни часовни сотрясаются от вопля, исполненного запредельной ярости. Влад по-прежнему заперт внутри, за преградами из чеснока, святой воды и священных реликвий. Его гнев, словно яд, обжигает мне разум, когда я неверной поступью отхожу от Артура. Пытаясь взглядом донести до любимого все то, что у меня нет времени высказать, я бегу к часовне, а Табиса и Хонг следуют за мной. Обе покрыты кровью многочисленных вампиров, которые пытались дотянуться до Джека Сьюарда. У обеих в руках тяжелые дубины и топоры, отнятые у этих дьявольских отродий.

– Ну что? – возбужденно спрашивает Хонг. – Приступаем к следующему этапу нашего плана?

Табиса поднимает глаза к небу.

– Эх, если бы мы хоть чуточку могли ускорить восход, – со вздохом говорит она. – Горизонт мало-помалу светлеет, но над горами солнца все еще нет.

– Да поможет нам небо, если Влад каким-то образом сбежит, – отвечаю я. – Надо быть готовыми ко всему.

Мы втроем мчимся сквозь толпу дерущихся, на ходу сбивая врагов. Стена вурдалаков наконец-то редеет, в то время как мои друзья, под началом Джонатана и Квинси, громят их с методичной жестокостью. Я вижу, как Джек и Ван Хелсинг прикладывают к изувеченным трупам факелы, желая подстраховаться и убедиться в том, что нечисть больше не вернется. Мы с Хонг и Табисой спешим в рощицу голых деревьев, где накануне припрятали свое секретное оружие. Это совсем рядом со сгоревшей повозкой, на которой еще недавно стоял Джонатан. В золе заметно изрядное количество гвоздей, оставшихся, должно быть, от последнего принадлежавшего Владу ящика с землей, что тоже сгинул в пламени. При виде этой картины во мне просыпается надежда.

– Справедливость да восторжествует, – шепчу я, когда мы мчимся обратно к часовне. Пока все, к счастью, идет по плану.

Но тут слух наш пронзает оглушительный грохот камней, и все окна разлетаются сверкающими осколками витражей. Кажется, будто сама часовня хрустнула костями и покачнулась, когда наружу вырвалась чудовищных размеров летучая мышь и, взмахнув мохнатыми мускулистыми крыльями, взмыла в ночное небо. Да вот только настоящая летучая мышь без труда улетела бы прочь. А Влад в этом обличье такой тяжелый и громоздкий, что не может лавировать и задевает священные ризы и амулеты, висящие на окнах. От невыносимой боли он заходится криком; те части тела, что коснулись реликвий, густо дымятся. Затем он вновь обращается в человека. Жгучие красные рубцы проступают на лунно-белой коже, а его глаза – адские озера оникса в кровавой оправе – полны ненависти, настолько безграничной, что она выгнала его из часовни навстречу восходящему солнцу, чтобы... что? Сбежать куда-то и спрятаться, пока снова не наступит ночь? Уничтожить Хонг, Табису и меня? Отыграться на своих незадачливых охотниках?

В творящейся вокруг суматохе его глаза находят меня. Влад медленно поднимает руку. Позади него в воздухе что-то зыбко колышется: огромный кусок цветного стекла, продолговатый и заостренный, с острым как бритва концом. Мы с Хонг и Табисой моментально напрягаемся, готовые защитить себя и любого из мужчин, кого Влад захочет пронзить.

Но он не целится ни в одного из нас. Вместо этого Влад с неумолимой скоростью швыряет осколок в тень замковой стены. Прямо в сердце Мины.

Глава двадцать первая

– Нет! – сливаются в едином крике несколько голосов.

Руки Хонг и Табисы взлетают вместе с моими, воздвигая туман между осколком и жертвой, но уже слишком поздно. До наших ушей доносится мягкий звук, напоминающий удар по подушке: это стекло глубоко вонзается в плоть.

Моррис Квинси падает на колени в снег. Справа из его груди торчит огромный кусок стекла, по пальто струится кровь. Тяжело дыша, американец протягивает свои большие руки к осколку, застрявшему внутри, а Мина, целая и невредимая, вскрикнув, спешит ему на помощь. Мы с Хонг и Табисой замедлили полет осколка настолько, что он отскочил в сторону прямо перед Миной, хотя явно предназначался ей.

Влад наблюдает за происходящим с горящими глазами. Зрелище страдания и боли приводит его в такой неописуемый восторг, что он ненадолго забывает о бдительности. И за те несколько секунд, пока противник отвлекся, мы сообща успеваем поднять тайное оружие, на создание которого Табиса затратила бессчетное количество дней и ночей, готовясь к возвращению нашего мужа, – тяжелый плащ из алтарной ткани, в каждый дюйм которого искусно вплетены кресты, колокольчики, всевозможные обереги и амулеты, а также головки чеснока. Это одеяние мы накидываем на Влада, туго стягивая концы вокруг его тела.

Кажется, горы сотрясаются от его страдальческого рева, а сквозь прорехи в плаще видно, как в тех местах, где ткань соприкасается с кожей, курится дым. Влад падает и бьется в мучительных конвульсиях, мы же спешно собираем реликвии и ветки дикой розы, разлетевшиеся из часовни по снегу вместе с битым стеклом. Все это мы складываем плотным кольцом вокруг Влада, удерживая его там, где он лежит, корчась от боли.

– А ну-ка, давайте им поможем! – призывно кричит Артур.

Пока Мина с Ван Хелсингом хлопочут над Квинси, остальные помогают нам. Плащ лишает Влада способности двигаться, и видно, как его силы убывают с каждой минутой. Табиса подает Джонатану большое распятие, чтобы тот поставил его в качестве преграды, а Джек, Артур и Хонг спасают тем временем ветки дикой розы от языков огня, который разгулялся здесь повсюду.

Постепенно еще по-ночному темный край неба холодно розовеет в преддверии зари, совсем скоро над горами уже взойдет солнце. Наряду со всеми Влад тоже смотрит вверх, и рот его растягивается в гримасе ужаса и бессильной ярости.

Глаза Джонатана встречаются с моими. Муж Мины, еще не вполне отдышавшийся и забрызганный кровью, выглядит как настоящий герой. С горделиво поднятой головой он подходит ко мне и, приподняв свой изогнутый серебряный клинок, сверкнувший на свету, протягивает мне рукоятку.

– Мой отец был исследователем, – поясняет Джонатан. – В юности он много путешествовал по миру и привез из Юго-Восточной Азии этот нож кукри. Я никогда не ставил под сомнение наше право владеть этим оружием. Но, как видно, ошибался. Пришло время восстановить справедливость. – Он по очереди смотрит на каждую из моих нареченных сестер, а затем снова переводит взор на меня. – Этот нож был похищен, как и ты сама, Люси. Пожалуйста, прими его.

Я на секунду сжимаю рукоять, ощущая ее прочность, вслед за чем отдаю клинок Табисе.

– Сестра, ты самая старшая из нас, – произношу я, склоняя голову. – Так что право начинать принадлежит тебе.

Прекрасное лицо Табисы выглядит еще более потусторонним, когда она обеими руками берет клинок и смотрит на Влада. Вид у того вконец изможденный, как будто необычный плащ высосал всю его вампирскую сущность.

– Я была совсем молода, растерянна и искала убежища, когда ты обнаружил меня на корабле, – говорит Табиса. – Берега моей бедной родины горели и стонали под игом иноземцев, которые, захватив нашу землю, принесли туда свои болезни, грабили, насиловали и убивали мой народ. Я пробралась на то судно, надеясь вновь обрести родных, которых увезли туда, где живут белые люди. А вместо этого нарвалась на тебя.

– Любовь моя. – Голос Влада почему-то такой же притягательный и музыкальный, как и всегда; даже сейчас я чувствую, как мое сердце наполняется желанием. – Я всего лишь хотел спасти тебя. Дать тебе жизнь, которой ты достойна.

– Однако не сделал ни того, ни другого, – грустно замечает Табиса. – Ты сотворил со мной то же самое, что чужестранцы с моей родиной, и теперь должен за все ответить.

С этими словами она достает из кармана платья пузырек с прозрачной жидкостью. Снова святая вода, и по тому, как моя сестра кивает Ван Хелсингу, я понимаю, откуда она ее взяла. Табиса выливает половину на лезвие кукри. А затем с невнятным, похожим на рыдание криком вонзает нож в спину Влада, целясь прямо в его холодное мертвое сердце. Слышно, как металл ударяется о кость грудины, и Влад дергается вперед. Табиса вытаскивает нож, вытирает его о снег и протягивает рукоятку Хонг.

Та, не дрогнув, принимает ее.

Влад, лежащий на боку в луже крови, смотрит на Хонг с молитвенной кротостью. Нежность и любовь в его взгляде выглядят пугающе убедительно.

– Ты женщина моей мечты, – громко шепчет он. – Королева, которую я избрал. Вспомни, что было между нами.

Хонг смотрит на мужчину, которого когда-то любила, и слезы заливают ее красивое, с тонкими чертами лицо. На мгновение – даже зная, сколь сильна ее ненависть к Владу, – я опасаюсь, что Хонг поддастся любви, которую прежде к нему испытывала, выронит нож и позволит этому монстру жить еще бессчетные столетия, и все ради призрачной надежды, что однажды, когда-нибудь, ее давние мечты сбудутся и он будет относиться к ней трепетно, нежно и преданно.

Однако Хонг быстро приходит в чувство.

– Я прекрасно помню, что было между нами, – с вызывающей прямотой, не скрывая ненависти, отвечает она. – Как одно за другим тянулись десятилетия, столетия, полные насмешек и пренебрежения. Скажи мне, разве за это время что-нибудь изменилось хоть на йоту? Ну, не считая того, что теперь ты дрожишь передо мной, а я наконец могу решать твою судьбу?

Не дожидаясь ответа, Хонг поливает лезвие оставшейся святой водой и с громким криком, в котором печаль смешивается с облегчением, вонзает клинок ему в грудь. Стоя на коленях перед корчащимся от боли Владом, она беззвучно плачет, а Табиса обнимает подругу и что-то ласково ей нашептывает.

Я осторожно наклоняюсь и поднимаю нож кукри.

В глаза Владу я не смотрю: он того не заслуживает. Вместо этого я обращаю лицо к небу, на восток, к началу нового дня. Там разгорается рассвет, превращая заснеженные горы в яркое золотое зеркало, а туман вокруг нас искрится, словно бескрайнее море.

– Оглядись вокруг, Влад, – говорю я. – Это твое последнее утро.

– Люси, не будь такой жестокой, – произносит он, и в кои-то веки голос его дрожит. – Я помог тебе обрести себя, стать такой, какая ты есть на самом деле. Я показал тебе выход из тупика, открыл дверь. Я ценил тебя превыше всех прочих своих жен. Ты должна быть мне благодарна.

– Да неужели? – Я смеюсь, наблюдая, как Влад тает на глазах, исчезает, словно груда костей, превращающихся в пепел.

А затем присаживаюсь на корточки рядом и говорю:

– Ты прав, Влад. Я действительно изменилась и теперь стала собой. Я обрела настоящих друзей, которые понимают самые глубины моей души. Но твоей заслуги в этом нет. Так что это я одержала победу.

На заснеженных вершинах вспыхивают блики. Солнце начинает подниматься над горизонтом, бросая первые лучи на лицо Влада.

– Ты заявляешь, что якобы спас нас. Но правда заключается в том, Влад, что мы никогда в тебе не нуждались. Ты рассматриваешь женщин исключительно как средство для достижения своих целей. Что ж, теперь и мы точно так же относимся к тебе самому. Ты для нас всего лишь инструмент, которым можно воспользоваться, а потом выбросить. Воспользоваться ради удовольствия, для развлечения, дабы обрести бессмертие – которое, даже не сомневайся, мы, не в пример тебе, наполним глубоким смыслом. Ты же растратил свой дар попусту, и теперь поплатишься за это.

– Неужели вы так сильно меня ненавидите? – шепчет он. – Настолько, чтобы пожертвовать собой и сгореть при свете солнца дотла, лишь бы стать свидетелями моей кончины?

Я встаю, невольно заслоняя Влада от солнца, и он буквально стонет от облегчения, оказавшись в моей тени.

– О, тебе не о чем беспокоиться, – беззаботно говорю я. – Полностью зациклившись на себе, ты никогда даже не замечал, что проклятие вампиризма обходится с нами более снисходительно, чем с тобой. Мы по-прежнему способны видеть свое отражение, наслаждаться обычной едой и, что, пожалуй, самое лучшее, запросто гулять на солнце без малейшего вреда для себя. – Я наклоняюсь, чтобы провести пальцем по лицу Влада; его кожа дымится и выгорает на свету. – В отличие от тебя, мы обрели дар жить в двух мирах.

– Отнеси меня внутрь, Люси, – беспомощно молит Влад, – в часовню. А я буду дорожить тобой больше всего на свете. И клянусь, я отплачу тебе тысячекратно, ведь у нас впереди вечность.

Я отрицательно качаю головой:

– Нет, Влад, твое время вышло.

И отступаю в сторону, оставляя его на солнце.

Занимается заря, окрашивая яркими оттенками персикового, розового и золотого все вокруг, очищая землю своим волшебным светом. В лучах рассветного солнца мертвые твари рассыпаются, как песок, и обращаются в пыль. Ветер разносит их останки, а снег ложится повсюду, укрывая сцену побоища сверкающим белым покрывалом. Когда же солнце вспыхивает в полную силу, я ножом кукри срезаю с Влада плащ, подставляя каждый дюйм его тела безжалостному свету. Он уже лишился голоса и не может завопить. Кожа сходит с костей, тая, подобно бумажным завиткам в костре, по всему истощенному телу.

Я жду, намеренно позволяя Владу страдать как можно дольше. Вскоре он тоже растворится пылью на ветру. Но прежде чем это произойдет, я со всей силой опускаю зловещий клинок ему на шею, отделяя голову от туловища. Хонг с Табисой, не мигая, смотрят, как его голова – обсидиановые глаза все еще сверкают, а клыкастая пасть по-прежнему разинута – откатывается к их ногам и рассыпается в прах. И вот уже ничего не остается ни от привлекательного мужчины, о котором я когда-то грезила, ни от жуткого монстра, который меня истязал. Я поднимаю лицо к солнцу.

– Мы свободны, – говорю я. – Все кончено.

В камине большой комнаты потрескивает огонь. Хонг разливает суп, а Джек с Артуром помогают ей, раздавая тарелки. Мина и Джонатан сидят рядышком на диване, закутавшись в одно одеяло, а Табиса тем временем откупоривает бутылку вина. Мужчины перенесли Квинси в кресло перед самым камином, где он сейчас полулежит в гнезде из пледов и одеял, а рядом с ним доктор Ван Хелсинг, закончив оказывать помощь раненому, укладывает бинты и мазь обратно в свою аптечку. Когда я подхожу, оба настороженно поднимают глаза, все еще чувствуя себя неловко в моем присутствии. Так или иначе, я испытываю огромное облегчение при виде того, как широкая грудь Квинси поднимается и опускается в такт его ровному дыханию.

– С ним все будет в порядке, доктор? – спрашиваю я. – Он, наверное, потерял много крови?

Ван Хелсинг проницательно смотрит на меня.

– Да, крови он потерял изрядно, но тревожиться не стоит. Осколок вошел неглубоко, благодаря извечной привычке мистера Морриса таскать в нагрудных карманах всякую всячину. Все могло обернуться гораздо хуже. Рана довольно поверхностная, так что опасности нет: после промывания и перевязки она быстро заживет.

– Вы спасли Мине жизнь, – с жаром говорит Джонатан, глядя на американца. – Я теперь в неоплатном долгу перед вами.

– Спасибо вам, мистер Моррис, – вторит ему Мина, и ее глаза увлажняются. – Я сижу здесь сейчас, целая и невредимая, только благодаря тому, что вы приняли удар на себя.

Прежний Квинси, скромный и жизнерадостный, легко обратил бы все в шутку. Но этот Квинси остается серьезным. И сипловато произносит, глядя на меня в упор:

– У меня не было бы времени это сделать, если бы не помощь Люси и ее подруг. Надо отдать им должное, все три отреагировали моментально. Я видел, как они окутали миссис Харкер туманом, чтобы защитить ее.

– Что же такое было у вас в кармане, что помешало осколку вонзиться? – любопытствую я.

Американец протягивает мне руку. Я сразу узнаю два предмета у него на ладони: круглый серый камешек с золотисто-алыми прожилками и треугольный кусочек темного кремня; оба они в трещинах от удара. Не так давно, когда Квинси еще считал, что моя душа достойна спасения, он показал мне три талисмана, которые всегда носил с собой. Камешек с его ранчо символизирует семью, которую Моррис очень любит, и трудности, что преодолели его предки, когда их насильно привезли в Америку; наконечник индейской стрелы напоминает о необходимости уважать землю, на которой он живет, отобранную у другого народа.

Квинси потрясенно ахает, когда я достаю из кармана третий его амулет – оплавленный кусочек серебра.

– Я полагаю, это ваша пуля, – говорю я, кладя ее ему на ладонь.

– Неужели вы хранили ее все это время, Люси? – изумленно спрашивает он.

– Ну конечно. Это же та самая пуля, которую вы извлекли из своей ноги после стычки с бандитами на Диком Западе. Вы подарили мне ее в качестве напоминания о том, что человеческая жизнь может оборваться в мгновение ока. Камень означает верность, наконечник стрелы – уважение, а пуля символизирует силу. Вы сами мне так сказали. И в конце концов это помогло мне найти себя. – Я улыбаюсь, глядя в его повлажневшие глаза. – Я никогда не забывала о вашей доброте, Квинси. И всегда буду считать вас своим другом, невзирая на то, что вы кардинально изменили свое мнение обо мне.

К моему удивлению, Квинси улыбается в ответ. А я уж и не думала, что снова увижу на его лице улыбку, во всяком случае адресованную мне.

– Кроме того, я обещала вернуть вам этот амулет, когда мы будем танцевать на моей свадьбе.

Я бросаю взгляд на Артура, который сидит немного в стороне от остальных. Мне кажется таким естественным подойти к любимому и броситься в его объятия. Украдкой оглянувшись, я подмечаю, что остальные преувеличенно сосредоточены на беседе – видимо, чтобы дать нам возможность уединиться.

– Твое лицо совсем не изменилось, – произносит Артур, изучая меня в своей обычной, несколько застенчивой манере. – Ты, как всегда, прекрасна, хотя кожа у тебя и очень холодная. И улыбка до сих пор в точности такая, какой я ее помню. А этот взгляд твоих глаз... Ты как будто держишь факел и освещаешь себе путь, в то время как все остальные довольствуются ожиданием рассвета. Ты, помнится, так же смотрела и раньше.

– А вот ты изменился.

– Неужели?

– Да, – киваю я, не в силах удержаться, чтобы немножко не поддразнить его. – Ты недавно с готовностью пришел в мою спальню, чтобы умыться, не побоялся нарушить приличия, хотя мы были там одни и без старших.

Артур тепло смеется:

– Я рад и тому, что у тебя по-прежнему веселый нрав.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в ямочку на щеке, но он поворачивается, и наши губы встречаются. Этот нежный поцелуй красноречивее любых самых страстных лобзаний, ибо соединяет мужчину и женщину, разлученных самою смертью только для того, чтобы они снова встретились. Когда мы отстраняемся друг от друга, я кладу голову на плечо Артуру, ощущая безмятежный покой.

– Вообще-то, в тебе тоже кое-что изменилось, Люси, – замечает он. – Теперь в тебе появилась внутренняя легкость. Удовлетворенность, которой прежде не было. Я вижу это по тому, как ты движешься, слышу это в твоем голосе. – Артур прижимается губами к моей макушке. – Усмирив свою гордыню и перестав на тебя злиться, я, признаться, разочаровался в самом себе. Пожалел, что в свое время не приложил больше усилий, чтобы понять тебя и твои потребности, а спохватился, лишь когда уже стало чересчур поздно и я потерял тебя. Сначала я преисполнился горя... а потом – радости, увидев, какой спокойной и свободной ты стала.

Я смотрю в его удивительные изменчивые глаза, цвет которых в зависимости от освещения варьируется от орехового до зеленого. Улыбка Артура просто невыразимо прекрасна.

– Ну и как ты распорядишься, моя Люси-Львиное-Сердце, всеми теми бесчисленными годами, что ждут тебя впереди? – нежно спрашивает он, заправляя прядку волос мне за ухо. – Какие у тебя планы? Небось первым делом отправишься странствовать по свету, возьмешь курс к неизведанным землям?

– Возможно, когда-нибудь я и отправлюсь в путешествие, но точно не сейчас. Сначала я поеду вместе с тобой домой. – Как же мне покойно оттого, что я держу его сильную большую руку в своих. – Какие у меня планы? Навещу могилы родителей, поговорю с нашими адвокатами и должным образом улажу все дела. Стану часто бывать у Мины с Джонатаном и наблюдать за тем, как растет их семья. А самое главное, Артур Холмвуд, я выйду за тебя замуж и буду с тобой до конца твоих дней. Как ты правильно заметил, лет у меня впереди бессчетное количество, и времени хватит на все, о чем я когда-либо мечтала, – в том числе и на то, чтобы побыть эгоисткой...

– Ты вовсе не эгоистка, – перебивает меня Артур. – Каждому из нас, в том числе и представительницам прекрасного пола, не помешало бы любить себя в достаточной степени, чтобы выбирать жизнь на своих условиях.

– Нет, вы только послушайте, что говорит лорд Годалминг! – восклицаю я, и сердце мое переполняется нежностью к этому доброму, ласковому и любящему мужчине, что стоит сейчас рядом со мной. – Столь достойный, правильный джентльмен, можно сказать столп общества, – и вдруг пропагандирует воистину революционные идеи женской независимости!

– А что такого? – серьезным тоном возражает Артур. – Наступает новый век. Времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними. В конце концов, когда я в прошлый раз отказался это сделать, то потерял тебя.

Я беру его лицо в ладони.

– Ты не терял меня никогда, и никогда не потеряешь. Впереди у меня целая вечность, а потому есть возможность прожить множество разных жизней. И эту жизнь я хочу разделить с тобой, мой дорогой, горячо любимый Артур. Ты примешь мое предложение руки и сердца?

Он смеется, притягивая меня к себе.

– Еще бы, Люси! И полагаю, все это одобрят. Даже Ван Хелсинг, – добавляет он таинственным шепотом. – Ты заметила, наш доктор даже ни разу не оглянулся убедиться, что ты меня не кусаешь?

Мы с Артуром от души смеемся над бедным благонамеренным доктором Ван Хелсингом. Он, кажется, чувствует наше внимание, поэтому прочищает горло, жестом подзывает нас обоих и торжественно встает перед всей группой, словно готовясь читать лекцию аудитории, состоящей из студентов-медиков.

– Друзья мои! Я имею вам кое-что сообщить. – К моему удивлению, темные раскосые глаза доктора останавливаются на мне. – Люси Вестенра, я должен принести вам свои извинения. Я считал вас таким же чудовищем, как и то существо, которое над вами возобладало. Признаться, я думал о вас самое худшее и всячески отговаривал лорда Годалминга и Харкеров от общения с вами, хотя они, разумеется, полностью игнорировали мои предостережения. – При этих его словах Джонатан подмигивает мне, а Мина заливисто смеется, при этом оба выглядят необычайно счастливыми. А Ван Хелсинг между тем продолжает: – Вместе с мистером Моррисом мы делали все, что могли, дабы вас уничтожить. Я врач, и моя задача – защищать жизни живых, но это меня не оправдывает: следовало приложить больше усилий, чтобы понять ваше состояние. Я всегда гордился собственной непредвзятостью, однако наряду с этим столь упорно цеплялся за свои предубеждения, что не сумел разглядеть, в какой опасности вы действительно находились. Я должен был вам помочь, Люси, и мне очень жаль, что я этого не сделал.

Я поднимаю руку.

– Ах, доктор, вы в любом случае не смогли бы мне помочь. Сделать это могла только я. Признаться, я и сама толком не представляла, кем стала, так откуда же это могли знать вы? Лишь в одном у меня никогда не было сомнений: я не хотела быть похожей на графа, то есть на Влада. Хонг с Табисой показали мне, что есть лучший способ провести вечность, – добавляю я, глядя на моих дорогих сестер, – это творить добро, верить, надеяться и любить, как мы делали, когда были людьми.

Доктор Ван Хелсинг озадаченно качает головой:

– Я был поражен, увидев, что вы втроем сражаетесь бок о бок с нами и защищаете нас. Именно тогда я понял, что был не прав и что проклятие вампиризма никак не повлияло на ваше сердце или характер. Вы буквально светились от любви к своим друзьям, Люси. Я искренне раскаиваюсь и прошу у вас прощения.

– А я всей душою прощаю вас обоих, – говорю я, глядя на него и на Квинси. – И не думаю, что мне так уж трудно будет вести жизнь, которой гордились бы мои родители. Как я только что сказала Артуру, я намерена вернуться в Англию, выйти за него замуж и быть рядом до конца его жизни.

– О, Люси! – растроганно восклицает Мина. – Это замечательно!

– И я бы хотела, чтобы Хонг и Табиса, если они, конечно, сами не против, тоже присоединились к нам. У них наверняка возникнут сложности с документами, но я знаю одного хорошего юриста, который мог бы им посодействовать. – Приподняв бровь, я пытливо и весело гляжу на Джонатана, который в ответ улыбается. – Но я не стану их винить, если они вначале предпочтут посмотреть мир, после того как столько лет провели в этом замке, как в западне.

Женщины переглядываются.

– Сначала каждая из нас вернется к себе на родину, – говорит Табиса, и ее темные глаза сияют. – Но после этого мы с удовольствием навестим нашу сестру в Англии.

– У меня есть кое-какие дела, которыми надо будет заняться, но я непременно найду тебя снова, – обещает мне Хонг.

– Мне, кстати, любопытно, – задумчиво молвит Джек, – как ваше... э-э-э... весьма специфическое состояние будет проявляться в дальнейшем, учитывая, что тот, кто его вызвал, мертв.

– Я, признаться, тоже размышляю над этим вопросом, – кивает доктор Ван Хелсинг, глядя на меня.

Я сосредоточенно хмурюсь:

– Прошлой ночью нас окружала сплошная кровь. Но мне совершенно не хотелось ее отведать.

Табиса указывает на Квинси:

– Более того, сейчас перед нами сидит раненый, и запах его крови наполняет комнату, но у меня нет ни малейшего желания ее пить. Даже сама мысль об этом вызывает отвращение.

– А ведь точно! И мне тоже сложно представить, чего бы я хотела меньше, – оторопело соглашается Хонг, пораженная этим открытием. – Слушайте... а может, со смертью Влада вирус покинул наши тела? Хотя моя кожа все так же холодна, как мрамор...

– А мое сердце по-прежнему не бьется, – добавляю я.

Табиса поднимает пальцы, вызывая тонкую струйку тумана.

– Я могу призывать туман и чувствую в себе всегдашнюю силу и скорость. То есть, получается, наши способности никуда не делись.

– Девочки, мое отражение вернулось! – Хонг плачет, глядя в настенное зеркало.

Мы с Табисой спешим к ней, и я тоже едва сдерживаю слезы, когда вижу свою чистую кожу. Все признаки полученного от Влада страшного яда бесследно исчезли с моего лица.

– Возможно, вирус никуда не делся, – вслух рассуждает Джек, – но претерпел существенные изменения. Не исключено, что смерть изначального носителя привела к мутации, потому вас больше и не тянет на кровь.

– А ведь в гипотезе моего коллеги есть смысл, – соглашается доктор Ван Хелсинг. – Похоже, вы сохранили преимущества вампиров, но без противоестественного голода. Болезнь в вас может протекать по-иному, поскольку вам ее навязали насильственно. В конце концов, ваши жизни были в определенном смысле похищены. Это выглядит почти как если бы вирус... заглаживал свою вину, оставляя все хорошее и забирая плохое.

Хонг озорно улыбается нам с Табисой:

– Жить вечно с нашей красотой и способностями, но при этом без нужды пить кровь или прятаться от солнца... Я думаю, это неплохая компенсация за былые страдания, не так ли? Что ж, если вирус пытается таким образом принести нам свои извинения, то я, пожалуй, их приму.

Я смеюсь вместе со всеми, хотя вижу в зеркале печаль, которая никогда больше не покинет моих глаз. Это скорбь по всему, что я отвергла по зову страсти, которую некогда питала к Владу. Сюда же можно отнести и утраты, понесенные мною на этом пути: мамá, Нелл, баронесса.

Но ничего, теперь все позади. Я получу справедливое воздаяние за все эти потери.

Сегодня с самого утра в замке кипят хлопоты: мы готовимся к отъезду. В деревнях у подножия горы наняты повозки, и мы загружаем в них свои пожитки, а еще сокровища и прочие ценные вещи, которые можно будет продать в окрестностях пустующего замка.

Мы с Хонг и Табисой стоим в большом зале, который уже выглядит заброшенным.

– Даже не верится, что мы видим это место в последний раз, – с легкой грустью замечает Хонг.

Табиса деловито осматривает мебель, картины и вазы с остролистом.

– А ведь я когда-то бывала здесь и счастлива. Ну да ладно, пора в путь-дорогу. – Она поочередно обнимает нас за плечи. – Идемте, сестренки мои. Давайте закроем поплотнее дверь и оставим позади эту главу нашей жизни.

И мы выходим наружу.

Пока мужчины готовят лошадей, ко мне подходит Мина.

– Знаешь, Люси, что пришло мне в голову, когда граф покусал меня той ночью? – с ноткой торжественности произносит она. – Я представила, что стану такой, как ты, и брошу все, чтобы быть с тобою всегда. Хотя и знала, что не смогу, как бы сильно я тебя ни любила.

Я беру ее руки в свои.

– А я бы никогда не позволила тебе это сделать, как бы сильно ни любила тебя. Потому что ты предназначена для совсем иной жизни. Ты мечтала о будущем с Джонатаном, и я с радостью пожертвовала бы всем, лишь бы это у тебя получилось.

– Но, к счастью, ничего такого не понадобилось, – замечает она. – Ты была и останешься моей любимой подругой, моей сестрой и, надеюсь, станешь доброй тетушкой для моих детей. Мы же не расстанемся снова?

– Пока ты жива, я всегда буду рядом. Клянусь тебе в этом, Мина Мюррей-Харкер.

Мы крепко обнимаемся, и мое усталое тело наполняется покоем и отрадой.

Мина забирается в фургон к Квинси и возится с его одеялами, как не в меру усердная сиделка.

– Да будет вам, миссис Харкер! – смеется наш ковбой. – Я в полном порядке. Ну когда же вам и вашему мужу надоест со мной нянчиться? – Он повышает голос, чтобы Джонатан, который сейчас затягивает на лошадях сбрую, тоже его слышал. – Эй, мистер Харкер! Если уж вы так хотите выразить благодарность тому, кто спас жизнь вашей супруге, то назовите в его честь своего первенца. Квинси! Прекрасное имя, я считаю!

– Ой, ну что вы, право! – восклицает Мина, зардевшись, и все вокруг весело смеются.

– Квинси Харкер, – раздумчиво произносит Джонатан. – А что, в этом определенно что-то есть, звучит весьма оригинально.

Тут Джек вскидывает брови:

– А если родится девочка? Тогда что же, Квинсия?

– Квинсина! Квинсетта! – Артур покатывается со смеху.

– Ну что вы, право! – повторяет Мина, и все хохочут еще громче.

Всеобщее веселье лишь приумножается, когда доктор Ван Хелсинг помогает Хонг и Табисе забраться в фургон.

Но я пока к ним не присоединяюсь, а поворачиваюсь, чтобы посмотреть на древний замок, возле которого Влад нынче на рассвете встретил свою участь. Я не жалею о нем и не испытываю ни малейшего раскаяния. Если я по кому-то и тоскую, так это по той доверчивой и наивной девушке, которой когда-то была. Но я не буду оглядываться на нее с осуждением, потому что она привела меня к себе самой. К моей истинной сущности.

Я тайком улыбаюсь, видя радостные лица своих друзей, особенно Мины. Она сидит в первом фургоне рядом с Джонатаном и держит его за руку; при этом вид у нее такой счастливо-безмятежный, что мне самой становится тепло и спокойно при мысли о будущем, которое я вижу для них обоих. Уютный свет окон зимним вечером; огонь в камине; чашки с дымящимся чаем и блюдо с пирожными на столе; детишки, играющие с собакой. Моей Мине уготовано впереди столько дней смеха, так много лет радости, а я буду рядом, чтобы все их с ней разделить.

Доктор Ван Хелсинг и Джек Сьюард болтают с Квинси во втором фургоне. Моя дружба с этими людьми восстановится, и они станут моей семьей. Я представляю, как они собираются в нашем особняке, как я выхожу их встречать, а рядом со мной идет Артур.

Сейчас он протягивает мне руку:

– Ну что, любовь моя, едем домой?

– А куда же еще, – улыбаюсь я, и Артур помогает мне забраться сзади в фургон Мины и Джонатана.

Хонг и Табиса уже ждут нас, и, хотя никто из нас троих по-прежнему не чувствует холода, они все-таки укутывают меня своим одеялом. Цепочка повозок неторопливо спускается с горы. Совсем скоро замок Влада и все воспоминания, запертые в нем, останутся далеко позади, скрытые деревьями и ярким солнечным светом.

Я встречаюсь взглядом с этими женщинами – моими нареченными сестрами, – с которыми разделю свою бессмертную жизнь. Только они одни знают, через что мне пришлось пройти. Лишь они понимают, что я пережила, что утратила и какой буду всегда. Я также прозреваю наше будущее, их и свое. Вижу десятилетия, столетия свершений и радости. Жизни для себя и других, добрых деяний, триумфа нашего мужества и свободы. Вижу, как мы странствуем по свету, когда захотим; остаемся с теми, кого любим, следуя зову сердца. Мы можем воплотить в жизнь самые смелые свои мечты, было бы желание. И что самое приятное, мы будем вместе. Одиночество нам точно не грозит.

Я закрываю глаза и вижу толпу под огромным шелковым куполом, озаренным множеством свечей. Слышны звуки органа, а к ним присоединяется голос скрипки, нежный и пронзительный. Мама́, которая росла такой же безрассудной и своенравной девчонкой, как и я, мечтала когда-то сбежать с бродячим цирком. И я улыбаюсь, представляя себе, как раскачиваюсь на веревках, как струятся мои длинные темные волосы, когда я взвиваюсь с трапеции, а зрители ахают в благоговейном испуге. Мое тело движется с немыслимой грацией и уверенностью женщины, принадлежащей этому миру.

Я вижу будущее, в котором возможности мои безграничны.

В этом своем будущем я летаю.

Благодарности

Сложно поверить, что оба моих романа – «И сгустился туман», «И забрезжил рассвет» – стали книгами, доступными многочисленным читателям по всему миру. Когда-то они были просто историями, написанными для себя, однако затем взошли во тьме, именуемой пандемией. И я бесконечно благодарна людям, которые помогли мне воплотить замыслы в реальность.

Прежде всего, выражаю признательность Тамар Ридзински. Только посмотрите, какие прекрасные плоды принесло наше с ней десятилетнее сотрудничество! Я горжусь каждым из своих романов и с нетерпением жду, что же будет дальше. Большое спасибо фантастической команде литературного агентства Context Literary, а особенно Челси Мозли и Монике Родригес, за наставничество и поддержку.

Благодарю редактора Мелиссу Фрейн за то, что помогла мне отшлифовать эту дилогию до блеска, то восхищаясь моими персонажами, то ругаясь на Влада, и смешила меня своими комментариями, которые оставляла на полях вордовских документов. Я так рада, что судьба свела меня с ней!

Выражаю огромную признательность за усердную работу над моими книгами сотрудникам аудиоиздательства Podium Entertainment, в том числе: Кэсс Долан, Стефани Бирд, Тейлору Байрону, Тирни Ульрих, Лауре Ворхис, Минди Фихтер, Коулу Антосу, Гриффину Сперру, Ханне Гренфелл, Джине Уайт, Кире Вуд, Николь Пассаж и остальной команде. Вы все просто великолепны! Спасибо художникам из агентства Damonza и лично Леа Зинк за совершенно фантастические обложки для обеих книг, а также Эйнсли Барбер, которая воплотила свой потрясающий голос в аудиокнигах.

Даже не знаю, что бы я делала без своих друзей. Признаюсь, для меня непередаваемо важно видеть их рядом всегда – не только на торжественных официальных мероприятиях, когда я ощущаю гордость за то, что мои книги выставлены на стендах, но и в повседневной жизни, когда хочется поплакать, излить душу или закричать от радости. Спасибо вам за то, что вы есть!

Я также признательна нашим иностранным партнерам и зарубежным издателям – издательствам «Азбука» (Россия) и NieZwykłe (Польша) – за то, что представили «И сгустился туман» и «И забрезжил рассвет» еще большему числу читателей по всему миру! И конечно же, как всегда, низкий поклон читателям, библиотекарям, книготорговцам, инфлюенсерам и блогерам, чьи любовь к литературе и преданность книгам так меня вдохновляют. Не передать словами, как я благодарна всем вам за поддержку моей работы.

Спасибо моему бесстрашному киноагенту Джону Кэссиру, продюсерской компании JuVee Productions и в особенности Эндрю Вонгу – за все, что они делают ради продвижения моих произведений. «И забрезжил рассвет» станет уже девятой книгой, которую я опубликовала, начиная с 2017 года, и на протяжении всего этого времени моя семья всегда была рядом! В эти дни я часто думаю о своих отважных предках, много лет тому назад отправившихся из Вьетнама в США. Их переживания – боль оттого, что пришлось покинуть родной дом, неуверенность, что они сумеют прижиться и пустить корни в новой стране, и горечь оттого, что им так и не удалось по-настоящему влиться в американское общество, – напрямую повлияли на создание образов Люси Вестенра и других жен Влада. Именно принесенные моими предками жертвы сделали возможным создание всех моих романов.

Я люблю вас всех!

И последнее, но при этом не менее важное: спасибо, мой медведь, за твою любовь, понимание и непоколебимую веру в меня. Каждый роман, написанный мною до сих пор, был лишь преддверием того настоящего, которое я проживаю сейчас вместе с тобой. Я люблю тебя.