Name: Эржебет
Author: Дея Нира
ISBN: 978-5-222-49058-7

Дея Нира
Эржебет

Графиня Эржебет Батори. Ее имя отчаянно пытались предать забвению, но некоторые истории обладают силой превращаться в легенды. Будто сама земля хранит воспоминания дней, откуда доносятся голоса призраков. Их голоса так пронзительны, что само время отступает перед ними. Эта история началась в родовых поместьях венгерской знати. В ореоле богатства и славы своих предков выросла девушка, в жилах которой текла кровь королей и рыцарей, красота вызывала восхищение, а богатство – зависть. У нее было все, чего она могла бы пожелать. Кроме одного – власти над вечностью. Ведь неумолимое время не щадит никого...

И вот по округе ползут пугающие слухи о бесследно пропавших. Дурная молва распространяется как ядовитый туман, отравляя сердца людей ужасом. Что таится в тени роскошных замков, чьи стены способны заглушить крики отчаяния? В XVIII веке иезуиту Ласло Туроци волею случая попадают в руки судебные документы по делу Батори. Содержимое так впечатляет его, что он отправляется по следам зловещей легенды. Но чем больше исследователь погружается в прошлое, тем яснее понимает, что оно не исчезло, а лишь затаилось в тени старого замка и местных преданий.

Прочтите же повесть о Кровавой графине, рассказанную разными голосами. О том, как череда роковых случайностей порождает чудовищ. О том, что дьявол кроется в деталях. Историю, где правда сочетается с вымыслом, превращаясь в мрачную легенду, над которой не властно время.

Оживающие фантомы

После того как я дочитала первую рукопись «Хроник проклятых», старый дом на какое-то время погрузился в молчание.

Затаившиеся в нем тени не двигались. По-прежнему громоздились пыльные стопки бумаг и книг, в мутных окнах дрожали капли дождя. Казалось, дом замер в ожидании. Из ниоткуда доносились отголоски сражений, лязг оружия, крики и мольбы о пощаде, щелканье острых зубов...

Шум дождя заглушал все прочие звуки, но теперь он стих, и каждая ветка, царапавшая стекла веранды, превращалась в когти голодных порождений ночи, притаившихся снаружи. Среди темных очертаний кустов сирени мерещились бледные лица мертвецов и стригоев с хищными глазами. Яркий свет лампы привлекал ночных бабочек, и размеренный шорох их тонких крыльев, постукивание о стекло отзывались неспокойным биением сердца.

От разыгравшегося воображения тьма сгущалась, становясь вязкой, как смола, хотя стоял самый разгар белых ночей. Такой темноте было попросту неоткуда взяться, но, видно, нечто мрачное и потустороннее уже вырвалось на свободу с пожелтевших от времени страниц, чтобы поселиться поблизости.

Его тихое, зловещее присутствие настойчиво напоминало о себе: малейший скрип половиц, едва различимые шорохи на чердаке, жалобный вой ветра убеждали в реальности призраков и теней, явившихся из прошлого.

Они ждали своего часа – терпеливо, сдержанно, – когда человеческая рука коснется забытых папок, когда ее тепло оживит застывшую во времени историю. Заметки в рукописи отсылали к старым церковным хроникам и фольклору карпатских деревень, и порой между строк ощущался их мистический, неизбывный страх перед неведомым.

Постепенно весь дом словно пришел в движение: хранитель забытого снова оживал. Он больше не был обречен ветшать и разрушаться. Воображение превращает мертвое и уснувшее в живое и подвижное – в то, что дышит и обретает собственную плоть и кровь.

Несмотря на запах плесени и пыли, дом будто источал уверенность и даже некую благородную горделивость тем, что стал прибежищем чужих тайн. Невольно я проникалась к нему уважением – не только из-за смутных воспоминаний, связанных с этим местом, но и потому, что он напоминал старинную шкатулку с секретом. Внутри скрывались шкатулки поменьше, и, лишь открывая одну за другой, можно было добраться до самой последней. Я надеялась, что удастся открыть их все.

Поддавшись мрачному, но притягательному очарованию старого дома, я потянулась к следующей папке. Ощущая смесь болезненного любопытства и тревожного предвкушения, я еще не знала, что скрывается под замшевой обложкой.

Когда-то этих вещей касались другие руки. Теперь они стали частью моего неожиданного наследства.

Чужое и далекое прошлое становилось моим.

Несмотря на усталость и волнение, хотелось продолжать чтение: старый дом все еще не желал отпускать. Я подчинилась этому настойчивому зову и открыла вторую рукопись, не ожидая увидеть ничего, кроме исписанных или отпечатанных четким машинным шрифтом страниц. Однако приклеенная за уголок черно-белая фотография заставила ощутить причастность к чему-то тайному, скрытому от посторонних глаз.

Я осторожно потянула за край снимка, и он с легким шуршанием оторвался от страницы. Тетю я узнала сразу: задорно вздернутый подбородок, непокорные кудри вокруг лица, уверенный, дерзкий взгляд. Если бы не широкая, располагающая улыбка, она могла бы показаться недружелюбной – при всем своем внешнем шарме. Тетя всегда была своевольной и решительной, и это играло как в ее пользу, так и против нее.

Я вглядывалась в незнакомые лица. Небольшая группа людей стояла у стен то ли старинного замка, то ли крепости. Судя по одежде и внешнему виду, снимок был сделан в самом конце XX века. Перевернув фотографию, я узнала тетин почерк:

«С делегацией археологов и историков приехала в замок графини Батори в Чахтице (при ее жизни замок еще называли Чейте – по-мадьярски). Той самой, о которой ходят жуткие легенды... Экскурсовод на невинную шутку о призраке мертвой графини отчего-то отреагировал нервно. Это лишь усилило мое любопытство. А может, туристы слишком часто задают такие вопросы? Судя по старым рисункам, замок был большим и прекрасным. Жаль, что теперь он в очень плачевном состоянии – зарос травой и почти полностью разрушен. Впрочем, уже говорят о выделении средств на его частичную реставрацию. Не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь. Мне бы этого хотелось».

Графиня Батори.

Пролистав несколько страниц, я убедилась: речь шла именно о венгерской графине Эржебет Батори. Когда-то современная Словакия, на территории которой находится Чахтицкий замок, входила в состав Венгерского королевства.

С нетерпением я вернулась к началу рукописи, намереваясь приступить к чтению, когда рядом внезапно раздался жалобный скрип половиц – словно кто-то сделал шаг в мою сторону.

От неожиданности папка выскользнула из рук, и часть листов рассыпалась по полу. Я бросилась их поднимать, мысленно поблагодарив тетю за то, что все страницы были пронумерованы.

Разбирая бумаги, я случайно заметила едва различимую пометку на полях. Она была сделана простым карандашом и почти стерлась. С трудом мне удалось разобрать несколько строк:

«...в Будапеште, в архиве, разговорилась с пожилым историком. Он убеждал меня в существовании малоизвестного культа или тайного общества, состоящего из аристократов, одержимых идеей бессмертия. Они считают себя наследниками Батори, Дракулы и других легендарных фигур, овеянных зловещим ореолом. Служители этого общества поклоняются некоему существу, способному даровать избранным бессмертие и особую власть. Очередной миф! Отнеслась скептически, но с интересом. Попробую узнать больше. Старик был очень мил и любезен, несмотря на слегка безумный вид...»

Теперь стало ясно: эти страницы не оставят меня в покое, пока я не прочту их все.

Мне предстояло снова погрузиться в записи и размышления женщины, улыбающейся с фотографии и ныне покоящейся на городском кладбище. И все же казалось, что она незримо присутствует здесь, готовая поведать еще одну мрачную историю – ту, на основе которой появится роман, если судьбе будет угодно увидеть его напечатанным.

Под тихие шорохи старого сада за окном дом медленно погружался в сонное оцепенение.

«Хроники проклятых» готовились обрести жизнь.

И вместе с ними, вероятно, пробуждалось нечто иное.

Глава 1. Эржебет

1570 г.

Через узкую лесную прогалину, подхватив подол платья, бежала девочка. Проворные ноги в легких башмачках быстро мелькали в траве, черные волосы летели и трепетали на ветру, словно вороньи крылья.

Она торопилась скорее спрятаться под шелестящую сень деревьев, где ее не заметят посторонние взгляды, если какой крестьянин из окрестных деревень вздумает пройти здесь. Правда, девочка знала, что в эту ночь мало кто осмелится отправиться в глухую лесную чащу. Разве что заблудившись.

А вот она осмелилась. Не удержала вспыхнувшего болезненного любопытства, наслушавшись нянькиных сказок. Девочка невольно улыбнулась, вспоминая заунывную песенку старой няньки о победе христианского святого над коварным змеем.

Там, у домашнего очага было тепло: огонь прыгал по березовым поленьям, пожирая одно за другим. Его спасительный свет прогонял из углов безмолвных духов, прятавшихся в каждой тени. Борьба света и тьмы под негромкое прерывистое бормотание увлекала, заставляла слушать.

Дети сгрудились вокруг сонной няньки, широко открыв глаза, боясь пошевелиться. Старший, Иштван, изо всех сил старался не показывать, что напуган, и хвастался, будто сумеет одолеть любую нечисть своей саблей. Ведь, как известно, выкованное умелым кузнецом железо отменно противостоит всяким адским созданиям. Несмотря на это две младшие сестренки, Клара и Софья, вцепились друг в друга, но продолжали слушать, испытывая ужас и восхищение перед неведомыми силами, которые могли находиться так близко от них.

Одна Эржебет не боялась и не тряслась. Чем больше стращала нянька страшными сказками детей, тем сильнее в ней разгорался неведомый огонь. Она понимала, что так их хотели заставить держаться подальше от дремучего леса, не покидать замок в одиночестве и уже тем более ночью! Да еще и в праздник Святого Георгия, когда довольная нечисть гуляет всюду, разыскивая слабые и податливые христианские души, когда жадные до крови босорки блуждают вокруг домов, чтобы нападать на людей и скот.

– Няня, неужто от них нет никакого спасения? – пролепетала тонким голоском Клара, со страхом поглядывая на плотно запертую дверь, за которой могла притаиться коварная босорка. Она ясно представила себе сгорбленную уродливую старуху с косматой головой, торчащими острыми зубами и скрюченными пальцами с длинными когтями – такими, что могли впиться в нежное, слабое детское тело.

– Есть, конечно, – гнусаво и торжественно проговорила нянька, когда Клара, оглядываясь по сторонам, ухватилась за ее заляпанный маслом передник. – Самая лучшая защита – крепкая молитва! Молиться надо обязательно утром и вечером и делать вот так, – нянька, будучи доброй католичкой, медленно перекрестилась дрожащими пальцами. Эржебет тоже перекрестилась, но больше из уважения к Богу, чем от страха.

– А еще? – прошептала Софья, нервно кусая губы. По ее мнению, злая ведьма могла притаиться в любом темном углу замка, а их просто не счесть. Сегодня она и носу не покажет за дверь до самого рассвета!

– Недурным средством от нечисти еще служат терновые ветки, положенные крест-накрест на окне или у двери, – задумчиво пробормотала нянька.

Эржебет тут же представила: если спрятать грубые башмаки служанки, что растапливает у них в комнате очаг, той придется делать это босиком, чтобы избежать наказания за нерадивость, и как только она появится у двери, то наступит впопыхах на ветку с шипами. Вот будет крику! Эржебет даже прыснула со смеху, чем нарушила витавшее напряжение и благоговейную тишину. Несколько взглядов остановились на ней. На вытянутых от удивления лицах она рассмотрела смесь страха и неудовольствия.

– Тебе не будет смешно, когда тебя утащит босорка, – заявил Иштван. – Вмиг сожрет!

Эржебет воинственно подняла подбородок.

– Вы просто жалкие трусишки! Никакая нечисть не появится в нашем замке без моего дозволения. Стража вмиг спустит шкуру с любой босорки.

– Эржебет, не кричи так, мне страшно, – взволнованно попросила Клара, а нянька кивнула головой, соглашаясь. – Вдруг она тебя услышит!

– Непременно услышит, – сказала нянька, выпятила челюсть и погрозила пальцем. – Босорки особенно любят непослушных детей, их сладкую, невинную плоть, – при этих словах младшие девочки взвизгнули от страха. – Они особенно рады сотворить любое непотребство против Бога, потому что служат дьяволу. Если не принять меры предосторожности, злые духи найдут особый подход, как украсть душу и заставить ее служить себе. Они очень изворотливы и хитры, могут принять любой облик, поэтому всегда осторожно давайте любые обещания, которые могут навредить вам.

– Значит, злой дух может сделать все, что ни попросишь? – спросила Эржебет, и глаза ее заблестели.

– Должно быть, но я всегда усердно молилась, была послушной, и потому нечисть обходила меня стороной, – нянька пожала плечами и устало потянулась. – И вам следует делать то же самое. Так что полезайте скорее в постель и вознесите хвалу Господу, который бережет вас.

Все охотно подчинились, кроме Эржебет. Сердце ее колотилось от волнительного предвкушения. Сегодняшняя ночь – особенная! Ходили слухи, что в окрестностях время от времени собираются ведьмы, чтобы справлять шабаши, а в ночь Святого Георгия они уж непременно пожелают воздать почести своему темному властелину.

Она едва дождалась мгновения, когда нянька уснула у затухающего очага, когда смолкли тихие перешептывания сестер, а брат перестал встревоженно вертеться с боку на бок. Распаленное сказками воображение манило броситься прочь, укрыться среди бескрайнего леса, отыскать неведомое.

Но прежде... Эржебет пробралась в маленькую каморку знахарки, что жила в замке. Та храпела, открыв беззубый рот, и девочка удивилась, как можно было спать в такую волшебную ночь. Она понимала, отчего Зора теперь уснула так крепко, что ее и гром не разбудит. Рядом со старухой стоял кувшин с вишневой палинкой^[1], к которой та имела сильное пристрастие. Но оно и к лучшему. Так Эржебет заберет то, что знахарка ни за что бы не позволила ей взять.

Накануне она уже была здесь, когда старуха испугалась и даже рассердилась на нее, стоило Эржебет схватить один маленький сухой стебель цветка, чтобы попробовать на вкус его лепестки.

– Берегись, моя маленькая госпожа, – таинственным и лихорадочным шепотом сказала она. – Стоит в ночь Святого Георгия положить этот цветок под язык и позволить соку соединиться с твоей кровью, как ты обретешь способность переноситься по воздуху, видеть демонов и мертвых. Но если дух цветка отвергнет тебя, ты умрешь в страшных муках, ибо не каждому дано жить на границе света и тьмы. Берегись и не испытывай судьбу!

Эржебет думала об этом весь день и весь вечер. Старой Зоре так и не удалось запугать ее. Возможность увидеть призраков была куда заманчивее.

Выбраться из замка оказалось довольно просто: Эржебет давно исследовала все его закоулки и тайные переходы. Она изучила их несмотря на то, что ее ловили несколько раз и наказывали за ослушание. Не страшил и сгустившийся за окнами мрак. Эржебет знала, что в темноте очень хорошо прятаться. Если отринуть страх и сомнения, то тьма может стать твоей близкой подругой.

Оказавшись под сенью трепещущих на ветру дубов, девочка перешла на быстрый шаг и прислушалась. От долгого бега дыхание сбилось, стало неровным, и, чтобы унять колотящееся сердце, Эржебет глубоко вдохнула несколько раз, вглядываясь в черные силуэты деревьев.

Сегодня лес мог быть особенно молчаливым, если бы не порывистый ветер. Волчий вой пронесся тоскливым эхом где-то далеко и тут же смолк, потерявшись между небом и землей. Эржебет не знала, куда именно стоит идти дальше: кругом простирались сплошные холмы и горы, заросшие лесами. Служанки в замке испуганно переговаривались о расползающихся по окрестностям тревожных слухах, будто жуткая нечисть облюбовала эти места для проведения своих мерзких обрядов и время от времени люди бесследно пропадают в лесах.

Эржебет представила себе, каково это – исчезнуть совсем. Что это значит?

Она нахмурилась, припоминая, что еще говорили в замке. Что нечисть прячется в самом непроходимом и дремучем месте, там, где любопытные не смогут потревожить созданий тьмы, а если и отважатся, то их непременно настигнет суровая кара. За буковой рощей возвышалась мшистая гора, на южном склоне которой по весне зацветал дикий шафран. А за горой пролегали самые дремучие леса в здешних краях, где деревья точно скрывали что-то от любопытных глаз. Едва Эржебет подумала об этом, в сердце екнуло.

Если прежде мысль сбежать из замка посреди ночи казалась ей забавой, то теперь всю ее захватило выжидание волнующего мгновения встречи с неизведанным. Тем, что таилось во тьме и приносило страх, чего боялись и в унылых крестьянских домах, и в роскошных неприступных замках. Ведь тьма имела власть над каждым, и ее владения простирались всюду.

Эржебет глубоко вздохнула перед тем, как извлечь из рукава тонкий стебель с высохшим цветком. Он был такой хрупкий, такой слабый. Неужели он и правда способен связать человеческий дух с потусторонними силами, пробудить скрытое глубоко внутри?

Она облизнулась и медленно положила под язык цветочный стебель. Во рту захрустело: разлился сладкий вкус, сменившийся горечью. Затем губы и язык слегка онемели, а в груди возникло нечто легкое и воздушное.

«Сюда, дитя... Сюда...»

Глаза у Эржебет непроизвольно распахнулись, но скорее от удивления, чем от испуга. Она прислушалась, гадая, не почудился ли ей этот таинственный шепот или всему виной шелестящие над головой листья. Даже если и так, то ей захотелось поверить, что нечто откликнулось на ее приближение и теперь звало за собой. Буковая роща спала: не было ни птичьего крика, ни блеска хищных лисьих или волчьих глаз. Сонное, странное оцепенение охватило окрестности, словно все жители спрятались, затаились.

За рощей показались белые камни мшистой горы. Оставалось обойти ее, чтобы увидеть высокую, непроглядную стену дремлющих зеленых великанов. Они прижимались друг к другу, как в невиданном танце, сплетаясь руками-ветками, обвитыми плющом. Ни один всадник не проедет там, ни одна карета. Эржебет подумала, что, будь она сама босоркой, непременно выбрала бы такое место – тихое и заросшее. Нечего тут делать людям, не стоит тревожить лесных духов и прочих обитателей темных прогалин и расщелин.

В ее маленьком сердце не было ни тени страха, однако под сенью огромных дубов, буков и елей она все же невольно чуть оробела.

«Сюда...»

Чего уж там! Эржебет решительно тряхнула волосами. Снова вздернула подбородок. Или она не Батори? На их гербе изображен дракон, в их роду – короли и знатные воеводы. Ей ли бояться темного леса?

– Я ничего не боюсь, – заявила она, обращаясь куда-то во тьму. Снова закачались зеленые пышные кроны, посыпались листья, но в этих шорохах Эржебет слышала лишь приветствие и никакой угрозы.

Ей пришлось преодолеть несколько поваленных стволов, через которые она перебралась, погружая пальцы во влажный мох и выросшие из трухлявой коры грибы. Лес дышал, он был живой и молча взирал на непонятно откуда взявшегося здесь ребенка.

Горечь на языке растаяла, но осталось странное, неведомое доселе чувство, словно внутри нее проснулся кто-то еще. Тот, о ком она не знала. И теперь они были вдвоем в ее теле. Это было так удивительно... Так необычно! И еще... она будто видела себя со стороны.

Как в зеркале.

Эржебет прислушалась к далеким, неясным звукам и вгляделась в ночной мрак. Ей показалось, что вдали меж деревьев мелькнули огни. Снова занялось, застучало сердце – от предвкушения, от какой-то дикой, неистовой радости. Что она там увидит? Что найдет?

Чем ближе она подбиралась к мерцающим огням, тем громче и отчетливее становилась песня. Это была самая странная, самая непонятная мелодия из всех, какие ей только доводилось слышать, а слышала она немало песен на праздничных гуляниях в замках, поместьях своей семьи или в деревнях.

Меж темных стволов деревьев что-то носилось по кругу, не останавливаясь. Длинные тени мелькали и исчезали во мраке леса. Под отрывистые удары бубнов и визгливые переливы флейт двигался неистовый хоровод обнаженных тел, содрогавшихся в диком танце. Обнаженные женщины с раскрашенными лицами воздевали руки к небу, выкрикивали что-то бессвязное, голося на все лады. Эти звуки пробирали до самого нутра, но Эржебет не могла отвести потрясенного взгляда от небольшой опушки, скрытой от остального мира. Женщины громко призывали кого-то явиться сюда, их протяжные стоны и вопли заставляли сердце биться быстрее, и Эржебет почувствовала, как на теле выступает испарина.

Хоровод вокруг жаркого костра становился все быстрее и исступленнее. Когда пляска достигла апогея и от безумного экстаза у танцующих подогнулись ноги, они с криками повалились в траву, выгибаясь и содрогаясь, словно в припадке.

– Приди, о приди, Господин... – умоляли они жалобно. – Мы твои самые преданные слуги! Мы принесли дары, чтобы порадовать тебя!

Земля гулко дрогнула в ответ на призыв. Откуда-то подул ледяной ветер, обдав разгоряченные тела холодом подземелья. В воздухе разлилась едкая горечь, в которой смешались тошнотворные запахи падали и мокрой козлиной шерсти. Эржебет невольно зажала рот и нос рукавом платья, но не могла отступить, не могла развернуться и убежать прочь. Ее с необъяснимой силой манило происходящее на лесной опушке. Нечто внутри нее удерживало ее здесь, вытесняя страх.

Голые тела, лежавшие в траве, зашевелились. Женщины встали на колени, с наслаждением втягивая воздух. Радостным блеском засияли их безумные глаза. Стон восторга вырвался из вздымающейся груди каждой из них.

– Мы повинуемся тебе! Приказывай! – завопили они, и снова конвульсии сотрясли их мокрые от пота тела.

И тут... Тьма начала сгущаться вокруг костра. Она медленно выползала из глубины леса, чтобы поглотить освещенную бликами огня опушку. Даже пылающий костер начал гаснуть, а языки пламени, пляшущие по раскаленным головням, притихли. Осталось едва заметное мерцание желто-красного огня, робко прижимающееся к земле.

Где-то в этой тьме послышалась мерная, тяжелая поступь. Так ступают копыта коня, который неторопливо бредет в поисках пропитания, выискивая сочную траву. Если это и был конь, то очень тяжелый и огромный. Что-то пробиралось сквозь дремучий, заросший кустарником лес, с оглушительным хрустом ломая толстые ветви, как хрупкие лучины.

Эржебет ясно различила дрожь земли, которая передалась и ей. Все в девчонке затрепетало, пришло в необъяснимое волнение. Как ни пыталась она разглядеть что-то во тьме, ничего увидеть не удавалось, кроме слабых языков костра и смутных очертаний обнаженных тел. Женщины тоже услышали эту поступь во мраке и пришли в еще большее неистовое возбуждение. Они повернулись на гулкий, нарастающий звук и с громкими протяжными стонами припали к земле в почтительном поклоне.

Эржебет не видела то, что приближалось, но догадалась: там, в непроглядной темноте, таится нечто огромное и сильное, обладающее невероятной волей. Оно заставляет преклонять колени и исполнять все, что ему угодно.

Смрад усилился. В нем было нечто противоестественное и отталкивающее – не только из-за невыносимой вони, но и по самой своей сути, зловещей и жуткой. Эржебет задрожала, задыхаясь, но по-прежнему была не в силах бежать прочь, хотя слабый голос разума призывал ее не смотреть и не слушать. Как зачарованная она вглядывалась в слабые очертания тел, окутанных мраком.

– Прими наши дары, о Властелин! – над опушкой взвились отчаянные мольбы. И тотчас одна из женщин кинулась в сторону и из-под дубовых корней извлекла шевелящийся сверток. Из него доносился слабый, приглушенный писк. Женщина, низко склоняясь перед тем, что притаилось во тьме, положила сверток на землю и медленно отступила.

Жалобный детский плач усилился, стал громче. Эржебет невольно встрепенулась: к чему приносить сюда невинного младенца, чей голосок тут же пропал в разросшемся, подобно буре, гомоне взбудораженных воплей? Но вскоре они умолкли, когда стих и плач. Он оборвался резко, в одно мгновение. С той стороны, откуда явилась густая мгла, что была темнее самой ночи, донеслось низкое раскатистое рычание – торжествующее, злорадное, голодное.

По опушке замелькали маленькие стремительные тени, и Эржебет поняла, что это черные кошки. Они возникали словно ниоткуда и почти сливались с темнотой. Маленькие проворные зверьки ринулись туда, откуда раздавалось хриплое дыхание, откуда несло запахом смерти и зла.

Эржебет так увлеченно наблюдала за происходящим, что не сразу заметила, что в ногу ткнулось что-то мягкое и пушистое. Девочка с удивлением разглядела крошечного котенка, молча взиравшего на нее. Какие же у него были глаза! Они призывно мерцали во тьме, словно раскаленные угли, но отливали странным зеленым огнем. Котенок уставился на нее, и девочке показалось, что она не в силах отвести взгляд от этих притягательных глаз. Эржебет взяла котенка на руки – тот не сопротивлялся.

Острая боль внезапно пронзила запястье, и Эржебет невольно вскрикнула, когда крошечные зубки пронзили кожу и плоть. Но тут же, словно извиняясь за содеянное, котенок принялся вылизывать шершавым языком крошечную ранку, отчего ее защипало. Внутри побежали холодные ручейки, и неприятное онемение охватывало все сильнее – даже сильнее, чем тогда, когда она положила волшебный цветок под язык.

То ли от неожиданности, то ли из-за мерзкого козлиного зловония, плывущего в воздухе, у нее резко закружилась голова. Эржебет задрожала всем телом, покрываясь холодным потом. Котенок спрыгнул с колен девочки и уселся в траве, глядя на нее. Глаза его пылали все ярче, наливаясь адским огнем. Эржебет совсем ослабла. Не в состоянии опереться на трясущиеся руки, она прилегла в траву, краем глаза наблюдая за происходящим на поляне.

Костер ярко вспыхнул, но дальняя сторона опушки со сгустившейся тьмой так и осталась под ее покровом. Одна из женщин разносила огромное блюдо, с которого остальные хватали мертвые вороньи тушки и тут же яростно рвали их на куски, впивались в них зубами, быстро поглощая мясо, с которого еще капала густая кровь. Она стекала по лицам и телам, и ее тут же размазывали с довольным смехом. Эржебет зажмурилась и снова открыла глаза. Она еще никогда не видела, чтобы люди жадно ели мясо сырым или натирались кровью убитых животных.

Расправившись с трапезой, женщины упали на землю, содрогаясь, и огласили окрестности пронзительными воплями.

– Награда! Награда от Повелителя! – поднялся в воздух оглушительный хор женских голосов.

Тьма шевельнулась, устремилась вперед, принимая очертания обнаженных мужских силуэтов. Эржебет показалось, что у них за спинами распростерлись широкие крылья, но возможно, это все были проделки коварной неясной мглы. Густой черный туман заволок лес и опушку, и только слабый, едва заметный отблеск костра пробивался сквозь эту тяжелую, мрачную завесу.

Иногда сквозь тьму потрясенная неведомым зрелищем Эржебет различала склонившиеся друг над другом, дергающиеся фигуры. Из мутного тумана доносились сладострастные стоны и крики, сквозь которые сдавленные женские голоса продолжали славить своего господина.

Зрение сыграло с ней невиданную шутку: женщины и мужчины потрясали руками, взмывали вверх, носились над деревьями с громким смехом и снова опускались вниз. И тогда, если они приближались слишком близко к огню, мелькали искаженные лица, закатившиеся в диком экстазе глаза, открытые рты, голые бедра и груди. Зрелище было невыносимо отталкивающим, порочным и мерзким.

Но Эржебет все еще смотрела, как завороженная, будто под воздействием черного колдовства. В ранке жгло, точно в кожу ткнули раскаленным железом, но вместе с тем ее охватывало и необъяснимое упоение. Котенок улегся рядом с ней, заглядывая в глаза. Его тихое урчание становилось все громче, смешиваясь с отголосками пронзительных воплей.

В какой-то миг Эржебет показалось, что ее тоже подхватила и увлекла вверх неведомая сила, отчего у нее все сильнее кружилась голова, пока она летала в этом непроглядном тумане под дикий, нестройный хор голосов.

Эржебет совершенно не помнила, как добралась обратно в замок. Не помнила, как преодолела весь тот долгий путь, который привел ее на безумный шабаш. Но внутри что-то изменилось. У нее возникло смутное чувство, будто она стала другой. Словно кто-то невидимый поселился в ней – бестелесный, притаившийся до поры до времени. Он чего-то выжидал... Но чего?

А может, это был всего лишь странный сон – порождение фантазии, вызванной страшными нянькиными сказками? Она проснулась в постели от неприятного болезненного ощущения. Эржебет поняла, что во сне сильно прикусила и расцарапала собственное запястье, и ощутила на языке и губах солоноватый привкус крови. Ранка уже почти не кровоточила, но еще саднила.

Над ней нависла тень, и Эржебет ощутила прикосновение теплой ладони к щеке и ко лбу.

– Хвала небесам! – послышался дребезжащий голос няньки, и Эржебет непонимающе уставилась на нее. – Болезнь отступила.

– Болезнь? – пробормотала девочка. – Но я вовсе не больна!

И она поспешно спрятала руку под покрывалом, не желая расстраивать милую старушку. Та присела на край постели и на ее уставшем, добродушном лице мелькнула улыбка.

– Мы молились о твоем выздоровлении несколько дней, дитя, – проговорила она. – И наши молитвы были услышаны!

– Я не больна, – упрямо повторила Эржебет. – Только вчера ты уложила нас всех спать, как обычно. Помню ночь Святого Георгия, мы слушали тебя и ... – она замолчала, внезапно заметив, что рядом нет кроватей сестер и брата. Девочка огляделась: это была уже другая комната – сквозь светлый полог просвечивал пылающий в очаге огонь, а плотные ставни закрывали окна, отчего, несмотря на утро, здесь царил полумрак. Пахло жженой полынью, и Эржебет разглядела воткнутый в медную чашу пучок тлеющей травы.

Старая нянька покачала головой и вздохнула.

– Ты была в беспамятстве четыре дня. Ой, как напугала нас! Зора ухаживала за тобой, от постели не отходила. Совсем из сил выбилась, пошла прилечь. Так что пока я за тобой присматриваю. Как ты себя чувствуешь сейчас, дитятко?

Эржебет напрягла память. Судя по всему никто не знал, что она покидала замок. Она помнила, что бежала по подземному ходу, ощущала холодное дуновение на лице, шорох травы. А потом... все тонуло в непроглядном тумане и отблесках пылающего костра. Тревога стиснула сердце: почему-то из головы улетучилось почти все, что случилось в дремучем лесу, но она постаралась вернуть себе самообладание и ответила, что ее ничего не беспокоит.

– Замечательно! – няня снова заулыбалась. – Ты ведь не забыла, что в следующем месяце прибывает твой жених с матерью? Родители твои места себе не находят от беспокойства. Велели в церкви молиться о твоем здоровье. Как же не вовремя проявилась эта хворь!

Эржебет вспомнила о предстоящей помолвке, но теперь она почему-то перестала занимать ее так, как раньше. Ей постоянно твердили о долге перед родом, который она обязана исполнить. Интересы семьи – превыше всего. Об этом трудно забыть. А если забудешь, тебе обязательно напомнят.

Эржебет попыталась вообразить себе лицо жениха, свою будущую брачную жизнь, но мысли отступали прочь. Их теснили странные, туманные образы, которые поселились у нее в голове.

Что же там было посреди мрачного леса? И как так вышло, что прошло уже несколько дней после ее ночного побега? Еще и некстати эта болезнь... С чего бы?

Знахарка Зора придирчиво осмотрела ее и напоила резко пахнущим отваром с привкусом горечи. Эржебет не сопротивлялась. Ей нравилась эта седая старуха с яркими серыми глазами. От нее пахло травами и золой, а иногда палинкой или кислым вином. Каморка, в которой та обитала, была увешана сухими травами и уставлена пузырьками с непонятными настойками.

Зора всегда сердилась, если дети пытались забраться туда. Только она знала, сколько капель зелья нужно добавить в воду, чтобы прогнать застарелый кашель или печеночные колики. Каплей больше – и у человека никогда ничего не заболит, ведь мертвецу неведомы страдания и боль.

И после этого происшествия знахарка посматривала на Эржебет пристально, будто заподозрила неладное. Но все же отчего-то молчала. Порой девочке казалось, что та глядит на нее с пониманием, а на узких сухих губах мелькает кривая ухмылка. Будто у них появился общий секрет, о котором не нужно говорить вслух.

Мать и отец были теперь особенно заняты перед приездом гостей. Замок поспешно приводили в порядок. Нужно было вымыть окна, проветрить комнаты для гостей, вытряхнуть пыль из тяжелых балдахинов и расшитых покрывал. Слуги суетливо сновали взад-вперед, натыкаясь на скучающих детей, старавшихся себя как-то занять.

Нянька, измотавшись, то и дело ругалась на чем свет стоит, если дети разбегались по замку и прятались в самых дальних переходах и залах, и ей приходилось долго разыскивать их, пока они не выпрыгивали со звонкими воплями, доводя ее до сердечного приступа.

В один из таких дней Иштван и Эржебет одновременно увидели черного котенка. Он неподвижно сидел на крепостной стене, сверкая ярко-зелеными глазами. Черная, как смоль, шерстка была гладкой и блестящей – совсем не похожей на шкуры тощих и облезлых котов, обитавших во дворе замка.

– Будет мой! – заявил брат, бросаясь вперед, но Эржебет поняла, что ни за что не уступит. Они вцепились друг в друга, отчаянно отбиваясь руками и ногами. Иштван был старше и крепче, но в этот миг в маленькой девочке пробудилась какая-то новая сила, которая потрясла ее саму.

Из ее горла вырвался нечеловеческий, почти звериный рык, когда она вонзила ногти в лицо брата. Кровь так и забурлила, горячим потоком омыла тело изнутри, взор заволокло непроглядным туманом. Крики Иштвана доносились сквозь этот туман, пока Эржебет погружала пальцы в чужую плоть, рвала ногтями кожу, била кулаками вслепую, словно от этого зависела ее собственная жизнь.

– Прекрати, прекрати...

Истошные крики переросли в жалобное поскуливание. Эржебет внезапно пришла в себя, оглянулась, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Старший брат отползал от нее на дрожащих руках, глядя со страхом и недоверием. Он не понимал, откуда в этой маленькой девочке взялась такая ярость – сокрушительная и беспощадная.

Эржебет утерла лицо, размазывая кровь по щекам. Она не чувствовала боли. Ее горящий взгляд устремился на черного котенка, который словно ждал окончания жестокой схватки, и теперь, лениво потянувшись, спрыгнул со стены и направился к девочке. Она наклонилась, подхватила котенка и провела ладонью по лоснящейся шерсти. Точно дорогой шелк! Разбитые губы озарила улыбка.

Ох и досталось ей и Иштвану от матери! Если разбитое лицо брата не вызвало бы недоуменных взоров, то ей – будущей невесте – совершенно не пристало показываться на людях в таком виде. У семейства Надашди не должно закрасться и тени сомнения в добродетели Эржебет, в ее способности смиряться перед старшими или мужчинами.

– Но я всего лишь отстаивала свое, – твердила девочка под тяжелыми взглядами родителей. – Я первая нашла котенка. Он принадлежит мне.

– Девице твоего положения не пристало драться, – возмущенно и строго проговорила Анна Батори, а отец одобряюще кивнул. – Ты не какая-нибудь крестьянская девка! Зачем я обучала тебя манерам и умению вести разговор? Запомни, что слово порой ранит сильнее плети. Ты должна учиться сдерживать себя с теми, кто равен тебе по положению, не говоря о других, кто стоит над тобой. А если бы перед тобой оказался сын короля? Ты знаешь, чем бы это все закончилось?

Эржебет пожала плечами. Ей некогда было вести дипломатические беседы. Все случилось так быстро, а горячая кровь, закипевшая в ней, велела броситься вперед и вцепиться в брата. Она никому не призналась, но ей понравилось бить его. То, каким он сперва был наглым и надменным, оттолкнув ее, а потом – как отползал, умоляя не трогать. И хотя лицо Эржебет покрыли синяки и ссадины, она едва сдерживала улыбку. Она ощутила притягательность власти и силы. Это открытие будоражило кровь. Разбитые губы еще болели – старая Зора ежедневно прикладывала к ним травяные примочки.

Несмотря на то, что отец хмурился, Эржебет видела в его глазах молчаливую поддержку. Стало быть, он все же гордился дочерью, гордился тем, что она презрела страх.

Но вслух Дьердь Батори сказал:

– Дитя, послушай-ка свою мать и меня. Мы надеемся, что это был последний раз, когда ты позволила себе подобное. Ты должна предстать перед женихом очаровательной и женственной, но никак не грубой и воинственной. Мужчинам по нраву добросердечные и ласковые женщины. Понимаешь?

– Да, отец, – Эржебет склонила голову. – Я сделаю все, чтобы понравиться Ференцу и его матери. Вам не придется краснеть за меня.

Сейчас никто бы не заподозрил ее в неспособности подчиняться. То, как она смиренно опускала глаза, с каким сдержанным достоинством принимала выговор, как нежен и ласков был ее голос, убеждало, что Эржебет не лукавит.

И она сдержала слово.

Анна опасалась, что на лице дочери останутся шрамы, но снадобья старой знахарки и молодость Эржебет сделали свое дело. Перед гостями, которых ожидали с особым волнением, предстала прелестная девочка с сияющей белой кожей, умным ласковым взором и изысканными манерами.

Когда крепкий и несколько угрюмый Ференц с поклоном предложил ей свою руку, чтобы проводить к столу, Эржебет поняла: беззаботное детство с его шалостями и играми кончилось. Смутные сожаления об этом рассеялись, как и недавний таинственный туман, что овладел ею.

Ее ожидала новая жизнь.

Глава 2. Туроци

1728 г.

Карета с грохотом въехала на булыжную мостовую в Битче, и дремавший в карете Ласло Туроци устало приоткрыл глаза. Первым делом он глянул на сиденье рядом с собой – удостовериться, что сундук с бумагами на месте, и только потом посмотрел в окно. На город медленно опускался теплый осенний вечер. Куда-то суетливо спешили горожане, проезжали всадники на горячих скакунах, мелькали бесконечные постоялые дворы и дома.

Туроци поерзал на сиденье, растирая больную спину. Зрелый возраст давал о себе знать. Он думал о том, чтобы скорее очутиться у Церкви Всех Святых, при которой располагался иезуитский дом. В нем с давних пор останавливались служители ордена, прибывшие издалека, а также решались важные вопросы, связанные с его деятельностью. Ласло преданно следовал девизу ордена Ad majorem Dei gloriam^[2], которому служил, не менее трепетно соблюдал его обеты, в числе которых было и обещание не копить богатств и блюсти скромность. И видит Бог, он по-прежнему не желал себе славы, благосостояния и роскоши, иначе бы не довольствовался простой каретой, от езды в которой у него уже болело все тело. Но и это он принимал как одно из испытаний, ему предназначенных.

Но выспаться на самой простой и чистой постели, утолить голод хлебом казалось ему сейчас сродни чуду. Такие неудобства, как длительные путешествия и больная спина, не могли заставить его отказаться от намеченной цели. Туроци разъезжал в неуютной карете не просто так. Он скрупулезно собирал сведения, чтобы написать один из главных, как ему казалось, трудов своей жизни, посвященный Венгерскому королевству и его правителям.

Размышляя об этом, он упрекал самого себя в слабости. Уж ему-то грех сожалеть о чем-либо: он вполне уважаемый человек, занимается любимым делом – преподает философию, риторику и теологию в иезуитской коллегии Надьсомбата – и когда-нибудь непременно станет ректором в этом весьма почтенном заведении. А теперь вот уже несколько месяцев изучает архивы и отыскивает в библиотеках все, что может пригодиться для написания книги.

Лошади замедлили и без того размеренный бег, грохот колес утих, и карета остановилась в узком переулке. Туроци вздохнул с облегчением. Наконец можно будет немного размять ноющие мышцы и отдохнуть за скромной трапезой.

Возница – юный послушник Томаш – распахнул дверцу, и Ласло, поблагодарив его кивком головы, выбрался из кареты. Колокольня церкви с венчающим ее распятием возвышалась над городом, и иезуит тут же осенил себя крестным знамением, намереваясь позднее обязательно помолиться в храме. Гостевой дом располагался здесь же, но прятался за невысокой оградой и старыми каштанами.

Из-за ограды показалась тощая, нескладная фигура другого послушника, и Ласло невольно улыбнулся, вспоминая, как сам когда-то был таким же. Юноша, назвавшись Андрашем, поклонился, и Туроци попросил его вместе с Томашем позаботиться о сундуке в карете и отнести в отведенную ему комнату.

Он понимал, что, скорее всего, никто не посягнет на имущество святого ордена, но не хотел рисковать. Слишком долго он собирал сведения для книги, а воришки могли польститься на великолепно выполненную работу, какую представлял собой дубовый, обтянутый свиной кожей сундук. Для них содержимое не показалось бы значительным, а в гневе они могли, пожалуй, и повредить бумаги и книги.

– Отец Самуил, надеюсь, в добром здравии? – поинтересовался Ласло у Андраша и, услышав утвердительный ответ, направился в дом.

Последний раз он бывал здесь полгода назад: у ордена всегда находились важные дела, которые требовали скорейшего исполнения. Но сейчас его привело другое обязательство, которое также требовало не менее пристального внимания. Впрочем, и долго задерживаться Туроци не мог себе позволить, хотя формально имел право оставаться в гостевом доме столько, сколько потребуется, однако внутренняя дисциплина настаивала на ином – соблюдении предписания, которое он сам себе назначил. Упорный труд, полная отдача и служение делу имели для него крайне важное значение.

Гостевой дом был скромно обставлен, но большего от него и не требовалось. Хотя орден располагал огромными средствами, все добываемые блага тратились на нужды католической церкви, пожертвования, открытие новых миссий, школ, коллегий и содержание его верных служителей. Ласло порой слышал о недостойном поведении внутри ордена, но сам предпочитал не отвлекаться на мирские соблазны.

Отец Самуил выглядел даже более уставшим и постаревшим, чем чувствовал себя сам Туроци, но, завидев гостя, немедленно покинул стол, заваленный бумагами, учтиво поздоровался и осведомился, как прошло путешествие.

– Я получил ваше письмо, отец Туроци. Должен сказать, благодаря тому, что вы посчитали необходимым заблаговременно уведомить о своем приезде, я смог выполнить вашу просьбу.

– Вот как? – черные круглые глаза Туроци блеснули радостью предвкушения. – Вы с порога объявляете мне хорошие новости! Я не мог и мечтать о большем!

На гладко выбритом, чуть пухловатом лице отца Самуила появилась улыбка.

– Вы один из тех, кто может служить достойным и благочестивым примером для подражания. Ваше стремление искренне служить на благо церкви, воспитывать новых учеников со всем смирением и отзывчивостью весьма похвально. Признаюсь, за все эти годы ни разу не слышал о вас ничего дурного.

– Как и я о вас, – гость сразу же ответил любезностью, но сказал это от всего сердца.

– Что же, – отец Самуил похлопал Туроци по плечу, – я не буду вас задерживать, дорогой друг. Понимаю, что вы устали и голодны. Уже поздно, сегодня как следует отдохните с дороги. Скажу лишь, что по вашей просьбе были разобраны имеющиеся у нас архивы. Я распорядился оставить их в библиотеке, и вам их непременно выдадут.

– Не знаю, как благодарить вас за помощь, – Ласло обрадованно приложил руку к груди. – Теперь я не потеряю целую неделю, которую мог бы провести, разыскивая нужные экземпляры. Можете не сомневаться, что, когда мой труд будет завершен, я верну все в целости.

– Будь на вашем месте кто-то иной, вероятно, я бы еще усомнился. Но ваша репутация говорит сама за себя. Скажите, как продвигается работа над книгой?

– Пока я лишь собираю нужные сведения. Должен сказать, что часть книг мне привезли из Пресбурга и окрестных монастырей. Можно посетить перед возвращением еще два таких места, если возникнет необходимость. Будет зависеть от книг, что имеются в вашей библиотеке. Вот тогда можно будет спокойно приступать.

– Замечательно, буду рад потом ознакомиться с вашим произведением, – кивнул отец Самуил, собираясь попрощаться с гостем, и тут же, словно вспомнив о чем-то, добавил: – Между прочим... Кажется, у меня есть еще кое-какие любопытные документы, которые могут вас заинтересовать.

– Вот как?

– Причем мы сами не знали об их существовании, как и о тех подробностях, что там указаны, но дело это крайне серьезное и деликатное, – отец Самуил принял растерянный вид. – Эти документы попали к нам случайно. Нынешние владельцы замка Битче, занимаясь его перестройкой, обнаружили на чердаке записи, свидетельствующие о событиях более чем столетней давности. Не зная, что с ними делать, они обратились в соседний монастырь к настоятелю, а он порекомендовал отдать их мне, так как в беседе с ним я упоминал о вашей работе.

– И это имеет отношение к теме моей книги? – спросил Туроци.

– Полагаю, что так. Не берусь судить. Поэтому передам вам эти бумаги, точнее, их копии, потому как оригиналы находятся в совершенно ужасающем состоянии и буквально рассыпаются в руках. Но мы обращались с ними крайне бережно. Ни одно слово не было утрачено.

– За вашу осмотрительность Святой Петр сам встретит вас у дверей рая! – воскликнул довольный Ласло. – Но скорее успокойте мое любопытство. О чем же или о ком идет речь?

– Думаю, вам наверняка известно о когда-то влиятельном роде Батори, который, к сожалению... или к счастью, – осторожно прибавил отец Самуил, – угас в конце прошлого века, если не ошибаюсь.

– Безусловно, – кивнул Туроци. – Мне известно о нем. Я собираюсь посвятить им несколько страниц.

– Тогда вам несомненно пригодятся эти сведения. Признаться, ознакомившись с ними, я не знал, что и думать. Полагаю, что вам также знакомо имя графини Эржебет Батори, супруги графа Ференца Надашди и племянницы польского короля Стефана? Тогда вам будет интересно узнать о подробностях ее жизни или, по крайней мере, о том, как это представлено в обнаруженных документах.

– Вы меня всерьез заинтриговали, – рассмеялся Туроци. – Судя по вашему взволнованному виду, меня ждет нечто из ряда вон выходящее?

Отец Самуил устремил на собеседника выразительный печальный взор, и Ласло понял, что тот вовсе не шутит.

Несмотря на усталость и боль в спине, Туроци долго ворочался в постели отведенной ему комнаты не в состоянии уснуть. Что же такого скрывают бумаги, найденные среди пыли и хлама на заброшенном чердаке старого замка? И надо же, как своевременно. Наверняка это само божественное провидение! Как еще можно объяснить подобное? Видно, сам Господь пожелал, чтобы скрытое было явлено людям.

От невыразимого волнения сон упорно не шел. Судя по встревоженному и даже смущенному лицу отца Самуила, в этих записях скрывалось нечто важное – и вместе с тем, вероятно, безнравственное или порочное. Ласло ощутил, как к щекам прилила кровь. Впрочем, как ученый он обязан рассмотреть и изучить все сведения, проявляя хладнокровие и выдержку. Он вспомнил, как истово молился сегодня у алтаря в Церкви Всех Святых, как восторженно звучала его молитва и как он просил благословить предстоящую работу, чтобы стать проводником истины и веры.

Ему доводилось слышать о странных историях, связанных с родом Батори, но, пожалуй, давно и вскользь. Но теперь, по всей видимости, покров тайны должен быть сорван несмотря ни на что. Хорошо еще, что почти все представители рода отошли в мир иной, а если кто и остался, то вряд ли из-за этого возникнут трудности, так как они потеряли свои титулы и богатства. Как и было сказано, род Батори давно утратил могущество, а его дело – открыть правду и рассказать о ней миру, какой бы она ни оказалась.

Преисполнившись чувством долга, Туроци какое-то время еще напряженно раздумывал о своем путешествии и связанных с этим хлопотами, но усталость все же взяла верх, и он погрузился в глубокий сон.

Ранним утром после молитвы и завтрака Андраш проводил Туроци в святая святых – библиотеку. Конечно, она была не так богата, как те, что располагались в Праге или Риме, но и здесь имелись свои подлинные сокровища.

Очутившись в полумраке библиотеки, Туроци испытал трепет, близкий к священному: с особым наслаждением вдохнул легкий запах чернил, старого пергамента и пчелиного воска, которым натирали деревянную мебель. Андраш почтительно стоял поодаль, готовый прийти на помощь, если отец Ласло позовет его. Тем временем послушник, исполнявший свои обязанности при библиотеке, тщательно проверил все передаваемые экземпляры, сверяясь с уже имеющейся описью.

Под тихий скрип пера Туроци с восхищением осматривал аркообразные потолки, устремившиеся ввысь стеллажи и тщательным образом расставленные книги. Иезуит знал, что на этих полках собраны одни из лучших и значимых книг со всего света. Ему не терпелось взглянуть на драгоценные фолианты, многие из которых стоили целое состояние. И он испытывал особую гордость и благодарность за оказанное ему доверие.

Орден никогда не скупился тратить баснословные суммы на приобретение реликвий или книг, некоторые из них были всего в нескольких экземплярах – с роскошью отделанные кожей, золотым и серебряным тиснением, драгоценными камнями и жемчугом. А для знаний никаких средств не жалко.

Всего для своего научного труда Туроци отобрал десять книг из тех, что ему позволили увезти с собой. Их нужно было упаковать должным образом, чтобы в целости и сохранности перевезти в Надьсомбат, где предстояла длительная, но крайне интересная работа. Когда с книгами было улажено, Туроци поспешил в кабинет отца Самуила, где Андраш под его руководством аккуратно перебрал все копии, сложив их в определенном порядке. Затем плотно перевязанные атласной лентой, исписанные чернилами листы положили в большую шкатулку, запирающуюся на ключ.

– Итак, уважаемый отец Туроци, передаю вам копии документов, которые, я верю, удивят вас, – торжественно возвестил отец Самуил. – Оригиналы мы оставляем у себя – попробуем сохранить их в надлежащем виде, насколько это возможно. Но пусть вас не смущает то, что вам не удалось должным образом взглянуть на них. Даю вам слово, что копии внешне почти не отличаются от первоначальных записей.

– Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, – поспешил заверить гость. – Я бы и не смел в них усомниться. И могу только выразить вам мою огромную благодарность.

– Надеюсь, когда мы увидимся в следующий раз, мы с вами сможем обсудить детали данного дела. Но учтите, что я ни в коем случае не настаиваю на вашем отъезде, и у вас достаточно времени как следует ознакомиться с этими копиями.

– Не беспокойтесь! Я и так весьма благодарен за оказанную услугу! – воскликнул Туроци. – Вы правы, я действительно тороплюсь и хочу вернуться домой до первых заморозков. Предстоит большая работа, но, признаться, желаю приступить к ней как можно скорее.

– Вот он – истинный ученый муж! – рассмеялся отец Самуил. – Между прочим, замок, в котором жила долгие годы графиня, находится примерно в половине дня пути отсюда. Я подумал, что раз уж мы нашли эти бумаги, то, вероятно, вы пожелаете поближе взглянуть на место, где, по слухам, происходили описанные события.

Туроци обрадованно взглянул на него.

– О, дорогой друг, как я рад, что вы напомнили мне об этом. Безусловно, было бы правильно оказаться там. Один день в дороге, если мы чуть отклонимся от запланированного пути, не повлияет на него.

– Вот и славно, – сказал отец Самуил. – Тогда желаю доброй дороги. И пусть вас бережет Господь. Помните – двери нашего пристанища всегда открыты для друзей.

Отдохнув и придя в себя, воодушевленный столь теплым приемом и неожиданно открывшимися новыми обстоятельствами, Туроци уже воображал себя в своем маленьком кабинете на втором этаже коллегии, откуда открывался чудесный вид на стройные колокольни собора с взмывающими ввысь острыми шпилями.

Спина болела гораздо меньше, и даже колеса гремели не так громко по мостовой. Впрочем, скоро они покинут Битче и выедут на проселочную дорогу, и снова потянутся бесконечные леса, тронутые осенним дыханием.

Ласло покосился в сторону сундука, в котором были аккуратно уложены драгоценные книги: каждая обернута новой холщовой тканью и перевязана лентами, а от паразитов и постороннего запаха должны были защитить мешочки с толченой солью и травами. Кроме того, в крышке имелись небольшие отверстия для циркуляции воздуха – так надеялись избежать появления плесени.

Открывать сундук в дороге Ласло все-таки не решился, хотя можно было бы начать работу уже сейчас. Впрочем, у него была шкатулка с таинственными копиями, которые столь любезно предоставил отец Самуил.

Снова взыграло любопытство. Как тут дотерпеть до ближайшего постоялого двора или монастыря! Хотя колеса подпрыгивали на камнях и карету изрядно потряхивало, ожидание казалось слишком долгим. Туроци отер руки салфеткой, пропитанной лимонным маслом, а затем потянулся за шкатулкой, повернул бронзовый ключ и открыл резную крышку.

– Что же там такое? – пробормотал он, развязывая ленты. Пальцы коснулись плотных желтоватых листов.

Из краткой описи следовало, что перед ним находятся копии судебных записей допросов свидетелей и обвиняемых, записей судьи и секретаря, а также сведения о том, каким образом совершались преступления. Эржебет Батори, блистательная, умная и образованная женщина, происходившая из славного и древнего рода, обвинялась в жестоких убийствах молодых девушек.

– Не может быть, – Ласло еще раз скользнул взглядом по документам, написанным каллиграфическим почерком. Иезуит пересел чуть ближе к окну, отодвинув колышущуюся занавесь, и принялся листать плотно сложенные страницы, бегло просматривая их, пока не добрался до строки: «Список убитых и исчезнувших». При виде обозначенного количества жертв Туроци ощутил, как его бросило в дрожь. На лбу выступил противный холодный пот, и Ласло поспешно отер его рукавом сутаны.

– Не может быть, – повторил он, но уже гораздо более слабым голосом. – Столько загубленных душ? Но ради чего?

Святые угодники!

Но не ошибка ли это? Как может быть, что столь благородная дама оказалась вовлечена в столь тяжкие злодеяния?

Как на протяжении долгих лет могло продолжаться такое безумие, что никто не обратил внимание на те зверства, что творились чуть ли не на виду у всех? Безусловно, высокое положение графини не позволяло вовремя вмешаться и остановить ее, поэтому когда это все-таки случилось, то люди были потрясены теми жестокими деяниями, которыми прекрасная графиня так упивалась.

О да! Она несомненно находила в этом удовольствие, иначе как можно было объяснить тягу к столь изощренной беспощадности и свирепой кровожадности?

Туроци перекрестился, с отчаянием вчитываясь в подробности дела, которое скрывалось под покровом ушедшего столетия.

Глава 3. Эржебет

Шаги были еле слышны.

Кто-то тихо крался в полумраке холодной галереи. Смутные тени трепетали от огней факелов, ползли по каменным стенам, уходившим высоко вверх. Дневной свет не всегда проникал в эту обитель тишины и куда реже достигал мрачных закопченных от дыма сводов. Несмотря на проносящийся время от времени порывистый ветер, в поселившемся здесь запахе явно отдавало плесенью и тленом. Кое-где из покрывшихся трещинами стен сочилась липкая, никогда не просыхающая влага. И Эржебет думала, что это слезы или кровь замка, чье настроение могло меняться.

Неспокойный ветер завывал в бойницах, и его шумное эхо разносилось по замку, отчего казалось, что он горестно вздыхает. А может, он приносил откуда-то из сырой мглы шепот мертвецов, просивших о покаянной молитве для них? Откуда же веяло запахом смерти? Быть может, из раскинувшихся вокруг замка непроходимых болот, над которыми стелился вязкий туман? Или из бездонных колодцев и глубоких ледяных переходов, что прятались под замком? Там, где скрывалась густая и тяжелая тьма, таившая в себе его душу и помыслы. Иногда из неведомых глубин доносился скрежет, и Эржебет воображала, как нечто огромное, бесформенное взбирается по каменным плитам, скребет по ним острыми когтями и принюхивается в поисках жертвы.

Она замирала и вслушивалась в звуки ночи, в шорохи, доносившиеся из-за стен, и все ждала с волнением, как сейчас перед ней появится чудовище, которое долгие годы пряталось во тьме, а теперь пробудилось от дикого, нестерпимого голода. Так странно было предвкушать подобное и... совсем не испытывать страха. А ей даже хотелось почувствовать его – удушающий, леденящий душу. Такой, чтобы закричать и броситься прочь в ужасе... Но, видно, обитатели ночи знали о том, что ей неведом страх, и обходили стороной эту странную и упрямую девочку, вызывая у нее досаду.

Это тягучее, будоражащее кровь волнение давно преследовало ее. Она пыталась утолить необъяснимую ей ненасытность, которая овладела ее душой, но не могла понять, как это сделать.

Эржебет остро чувствовала сумрак, пронизывающий каждый камень старого замка, и желала стать такой же его частью. Вездесущие тени были живыми, беспокойными. Они сновали за нею по пятам, когда она блуждала по длинным, кажущимся бесконечными коридорам. Но Эржебет нравилось это. Так она не чувствовала себя одинокой, хотя кругом всегда было полно челяди.

Одиночество ее было связано с тем, что в замке почти не находилось никого, кто мог бы разделить ее чувства, когда она бродила по каменным лабиринтам.

Игры и детские забавы с братом и сестрами привлекали ее куда меньше, чем то, что незримо обитало в замке и составляло его темную суть. Она особенно любила разгуливать вдоль семейных портретов на закате, когда вечерние сумерки творили нечто невообразимое с гордыми лицами Батори. Порой игра света и тени доводила ее воображение до того, что кожа на лицах портретов казалась содранной, а глаза – выколотыми, словно выскобленными до пустых глазниц. Иногда оттуда струилась черная густая смола и медленно заливала пол. Эржебет могла долго-долго разглядывать кровоточащие лица с затаенным восторгом, который и сама не могла объяснить. Что-то в этом было запретное, безобразное, но вызывающее восхищение.

С тех пор как было объявлено о ее помолвке, минуло не так много времени, однако успело произойти нечто, лишь усилившее ее невыразимую тоску. В памяти неровными вспышками возникали тени за деревьями, блики на обнаженных телах, слышались завывание черных котов и взбудораженные крики на поляне. Этот удручающий сон был слишком ярким и ощутимым, чтобы оказаться всего лишь видением. Он не поблек даже после внезапной кончины ее отца, когда замок наполнился чужими людьми, тихим бдением у гроба и причитаниями плакальщиц.

Дьердь Батори упокоился в семейном склепе замка Эчед, и когда Эржебет, не проронив и слезинки, положила на гробницу увядающие белые цветы, она думала лишь о том, что когда-нибудь придет и ее черед и она превратится в одну из теней замка. И тогда сможет жить вечно, обитая в каменных лабиринтах и прохладных залах. Во всяком случае ей хотелось слиться со старым замком, а не отправиться в неизвестность после смерти.

Смерть не страшила, не угнетала ее, но вызывала любопытство своей таинственностью и непостижимостью. И хотя Эржебет внушали, что душа христианина, покаявшегося в грехах, непременно попадет в рай, где его ждет вечное блаженство, она чаще задумывалась о душах тех, кто отправится в адское пекло. Задумывалась о том, как выглядят ангелы и демоны, и представляла, как они стоят за ее спиной, и каждый желает склонить на свою сторону. Эржебет заговаривала то с одним, то с другим, и ее не раз заставали замершей и смотрящей в пустоту, точно она прислушивалась к тихому шепоту.

На нее посматривали неодобрительно. Особенно мать. Та не раз напоминала ей о важности долга, который предстояло исполнить. Эржебет и не забывала. Долг – превыше всего! Но разделит ли угрюмый, на вид грубоватый Ференц ее душевные устремления, даже если они многим кажутся странными? Пока он вызывал у нее лишь равнодушие, и Эржебет была рада, когда семья Надашди покинула Эчед. Ей казалось, что здесь они лишние – впрочем, как и большинство тех, кто жил в замке, ведь они не чувствовали того, что чувствовала она.

Шорохи и скрипы были для них обычными звуками, тогда как Эржебет знала наверняка: этот замок живой! Это его сумрачное дыхание вырывалось из его каменной необъятной груди. Его призраки и тени нашли свое пристанище, чтобы вечно скользить по длинным коридорам, пока стоит замок, а гордые, вздымающиеся ввысь башни упирались в небо, точно цепляясь за него, опасаясь обрушиться под собственной тяжестью.

Понимание она находила лишь у своей родной тетки Клары – сестры отца. Эржебет несколько раз доводилось слышать, как родители тихо и с осуждением говорили о ней: мать покрывалась пунцовыми пятнами, а отец, еще не отошедший тогда в мир иной, неодобрительно хмурился. И Эржебет сгорала от любопытства: что же такого сделала тетя Клара, если даже в кругу семьи о ней предпочитали не говорить?

Поэтому когда Клара в очередной раз появлялась в замке, искреннюю радость от встречи испытывала одна Эржебет. Сама Клара делала вид, что не замечает холодности родственников, и держалась так, будто ей принадлежал весь мир.

Эржебет не сводила восхищенного взгляда с красавицы-тетки, которая даже в летах умудрялась выглядеть свежо и молодо. Ее черные волосы все еще сохраняли густоту и блеск, кожа сияла белизной и поражала упругостью. Все в Кларе Батори казалось чрезмерным: вуаль на груди была всегда прозрачнее допустимого, как и вырез на корсаже. Говорила и смеялась она тоже громче прочих женщин, совершенно не задумываясь, что о ней скажут. Танцевала ли она или мчалась на породистом скакуне – всегда до изнеможения, пока не была готова рухнуть без сил; о ее же бесчисленных любовных связях ходили самые скандальные слухи, которые она, не стесняясь, сама и поддерживала. Где бы Клара ни появлялась, ей нравилось ловить на себе взгляды – от возмущенных до мечтательных и страстных.

Но как бы то ни было, в ней текла кровь Батори, а семья – превыше всего. Поэтому ее по-прежнему принимали, хотя и неохотно. Но для Эржебет приезд тетки в замок был подобен появлению яркой путеводной звезды на ночном небе, той, на которую молятся заблудившиеся путники.

В покоях Клары упоительно пахло дорогими маслами, мускусом и амброй, а от количества шкатулок с драгоценностями, стеклянных и серебряных флаконов с мазями и эликсирами кружилась голова. Эржебет казалось, что она могла бы день и ночь разглядывать расставленные сокровища, стоившие целое состояние. Свою красоту тетя Клара умела и любила подчеркнуть. Она выставляла ее напоказ и гордилась ею, не обращая внимания на неодобрительные взгляды.

Клара не слишком любила детей, что также весьма порицалось родственниками, но к Эржебет она была особенно привязана, чувствуя в ней родную душу. Было в Кларе нечто от другого мира – того самого, что так манил саму Эржебет. Они обе словно существовали на границе с тьмой, не боясь внутренних демонов, искушений и земных радостей, принимая свою природу и следуя ей.

Из всех, кого знала Эржебет, ей отчаянно хотелось быть похожей именно на тетю Клару – даже если бы все остальные ее за это осудили. Когда Анна Батори с негодованием произносила: «Твоя бесстыжая сестра», обращаясь к супругу еще при его жизни, для Эржебет это определение обретало иной смысл, становясь чем-то прекрасным и притягательным. Та бешеная, неукротимая сила, что исходила от Клары, накрывала, словно стихия, от которой не было спасения. И Эржебет тоже мечтала овладеть такой силой – чтобы при одном ее появлении у людей отнимался язык от смешанного чувства восхищения и негодования.

Но главное заключалось в том, что тетя Клара испытывала к родному замку чувства, схожие с теми, что жили в сердце племянницы, пусть он и перестал быть для нее постоянным домом.

Тетя Клара не сразу проявила интерес к Эржебет. Какое-то время девочка была для нее одной из детей брата, пока однажды Клара не заметила, как племянница тайком листает старый гримуар из библиотеки.

– Ну-ка, покажи, что там у тебя.

Она склонилась над восьмилетней Эржебет, в чьих черных глазах мелькнула тревога. Что, если тетя рассердится и расскажет матери? А та не одобряет иного чтения, кроме Святого Писания. Но тетя удивленно воззрилась на Эржебет, и легкая таинственная улыбка мелькнула на ее губах.

– Давно ты читаешь такие книги? – спросила она, все еще улыбаясь.

Эржебет, в душе уже тянувшаяся к запретному и притягательному образу жизни тетки, поняла, что та ни капельки не рассержена – скорее даже заинтригована.

– Как только разобралась в латыни, – несмело улыбнулась в ответ девочка и, понизив голос, добавила: – Мне стало скучно читать то, что нам задают. А здесь много чудесных картинок и...

Она замялась и наклонилась к тете еще ближе:

– Я нашла способ заставить человека быть послушным твоей воле... Представляете, тетя? Это удивительно!

Темные глаза Клары вспыхнули особым блеском. Она усмехнулась.

– Еще бы. То, о чем ты говоришь, действительно способно удивить. Но пообещай мне, что ты не станешь об этом рассказывать другим. Пусть это останется нашей тайной. И вот что – загляни ко мне сегодня после ужина.

Тогда Эржебет впервые и попала в обитель утонченности, волнующих ароматов и необъяснимой притягательности, окончательно ее очаровавших. Она внимательно наблюдала за тем, как тетя держится, как разговаривает, как смеется, и старалась перенять ее жесты, повторяя их перед зеркалом. Кроме того, у нее были книги, о которых никто не должен был знать, иначе бы этого не одобрил священник, живший в замке, и непременно бы сообщил его хозяевам. Тетя и племянница разглядывали вместе книги, за которые других женщин ждал бы эшафот с виселицей или костер инквизиции.

Как упоительно было иметь столько секретов! Как они будоражили кровь и заставляли сердце биться чаще!

– Когда-нибудь ты вырастешь, Эржебет, – говорила Клара. – Ты станешь женщиной и, судя по всему, очень красивой. Запомни мои слова: никому не позволяй лишить тебя желания быть особенной, не давай твоей внутренней силе смириться. Пользуйся тем, с чем ты рождена. Никто не сможет отнять то, что делает тебя собой, если, конечно, ты сама этого не допустишь. Люди будут болтать, возможно, даже возненавидят тебя, но не смущайся. Ты – Батори! И сможешь сделать так, что никто не затмит тебя. Ты этого хочешь?

Околдованная Эржебет послушно кивала, не в состоянии вымолвить ни слова. Ей хотелось, чтобы и дальше звучал этот красивый грудной голос, ведь впервые кто-то сказал вслух то, о чем она не так давно начала грезить. Иногда ей казалось, что это не ее родная тетя, а явившаяся из глубины веков богиня, которой поклоняются и приносят жертвы язычники.

– Ты ведь тоже чувствуешь то, что обитает в замке? – глаза тети Клары мерцали, словно драгоценные агаты, а Эржебет удивленно и радостно кивала вне себя от счастья, что не она одна знает это. – Эти стены хранят сотни тайн, но открываются не каждому. Если прислушаться, можно различить голоса – и в нужный миг они подскажут, что делать, если ты окажешься одна или у тебя возникнут вопросы.

– А правда ли, что существует поверье: когда замок строили несколько сотен лет назад, под ним заживо похоронили юную девушку? – спросила Эржебет.

– Это не поверье, – серьезно произнесла Клара. – Это чистая правда. Тогда земля и камни обретают особую силу, чтобы никто не мог причинить вред обитателям дома. Душа оказывается привязанной к месту своей смерти и обречена исполнять волю того, кому была посвящена жертва. Кровь – бесценная плата за власть в мире духов.

Эржебет слушала тетку, широко раскрыв глаза. Клара говорила о том, о чем другие предпочитали умалчивать, и девочке хотелось узнать еще больше. С кем ей удастся поговорить об этом, когда тетя уедет? Эржебет потеряла счет времени, жадно внимая наставлениям Клары, пока к ним не заглянула служанка: мать требовала дочь к себе.

Анна гневно отчитала Эржебет, намекая, что тетя Клара – вовсе не образец поведения и скромности и что не стоит чрезмерно привязываться к ней. Она даже позволила себе сказать больше: что Клара не считается с семьей и ведет себя непозволительно, отчего честь Батори постоянно под угрозой.

Эржебет слушала внимательно, но грозные слова матери не напугали ее. Напротив, яркий образ своевольной и дерзкой тетки обрел особый смысл. Она вспоминала о Кларе, рассеянно слушая няньку, когда та укладывала детей спать, а ночью ей приснился невероятный сон.

Эржебет стояла перед венецианским зеркалом в тяжелой золотой раме и любовалась своим отражением, но ей было уже шестнадцать лет. Она не могла отвести глаз от юной красавицы, которая смотрела на нее, и загадочная улыбка трепетала на ее устах. Красавица в зеркале была так хороша собой, что у девочки закружилась голова. Она шагнула вперед, влекомая тихим зовом, и ее губы медленно коснулись прохладного стекла.

«Ты можешь быть вечно молодой и прекрасной, – шепнуло отражение. – Но у всего есть своя цена...»

Очарованная невыразимой красотой и грацией прелестной девушки, Эржебет прильнула к зеркалу всем телом.

«Пусть будет так! Я готова. Чего ты хочешь?»

Отражение в зеркале внезапно померкло, и Эржебет пришла в себя, ничего не понимая: за плечо ее трясла испуганная младшая сестра.

– Мне приснился кошмар, – всхлипнула Софья, размазывая слезы по щекам, и Эржебет, все еще под впечатлением от своего собственного видения, раздраженно вздохнула. Впрочем, она откинула покрывало и позволила сестре забраться под него. София всегда приходила именно к ней, и обычно Эржебет находила для нее слова утешения. Сейчас же она сама словно пребывала в тумане, испытывая досаду, что чудесный сон так нелепо оборвался. Но София доверчиво обняла ее руками, ища поддержки, и Эржебет ничего не оставалось, как успокоить испуганную сестру.

Ей самой почти не снились кошмары, а если такое и случалось, то она воспринимала их как подарок черных теней, что обитали в замке. Значит, он хотел открыть ей какие-то мрачные тайны, к которым ее влекло. И за это она испытывала к нему особое расположение.

И хотя мать не одобряла того, что Эржебет внезапно проявила неподдельный интерес к своей тетке, ей пришлось с этим смириться. И она вздохнула с облегчением, когда Клара Батори покинула родовой замок, улыбаясь так, как умела только она – загадочно и своевольно. Вместе с Кларой из замка словно исчезла неуемная пылкость и жаркий огонь, который она принесла с собой. Эчед затих, погрузившись в свою мрачную дрему.

Эржебет бродила по покоям тетки, вдыхая оставшийся аромат, который пропитал все кругом. Лежала на ее постели, чувствуя легкий запах восточных масел, вспоминая огромное количество флаконов и роскошных нарядов, мечтая, что когда-нибудь тоже станет окружать себя подобными вещами. Ей недоставало духа таинственности и неудержимой силы, что плотным ореолом окружали Клару. Особенно сейчас, когда они стали подругами и у них появились общие тайны.

Погруженная в хаос собственных мыслей, все сильнее нагнетаемых огромным темным замком, она все чаще замечала изменения, невидимые другим людям. На фамильных портретах у ее предков отслаивалась кожа, обнажая белеющие черепа, из пустых глазниц текли потоки дымящейся крови; в темных углах ворочались мертвецы, принесенные в жертву роду Батори, доносились их тихие стоны. И она все внимательнее вслушивалась в них, словно это была чарующая музыка.

То, что жило внутри нее – своевольное и дикое, – тянулось к вездесущим теням и призракам. Эржебет чувствовала, как внутри нее глубоко пророс тот прекрасный ядовитый цветок, который она так бесстрашно вкусила в ночь Святого Георгия, и время от времени пораненное тогда запястье принималось болезненно пульсировать.

Теперь, когда произошла помолвка с Ференцем и ей оставалось совсем недолго до того мгновения, как она покинет Эчед, чтобы отправиться в замок своего будущего мужа, Эржебет все чутче прислушивалась к пробудившемуся внутри голосу. В нем она узнавала не только звериные голоса ведьм с ночного шабаша и протяжный кошачий вой, но и тихий смех Клары Батори.

Глава 4. Графиня

1610 г.

Старый Янош едва волочил ноги от усталости, но его бедная Марука слегла с болотной лихорадкой, и потому ворота постоялого двора ему приходилось запирать самому. Не дай бог принесет кого посреди ночи! И ладно если просто уставшего путника, но ведь случались и нападения разбойников. Хитрые они, эти бесстыжие злодеи. Под видом паломников или торговцев проникают в дома честных людей, а потом нагло обчищают до нитки. Хорошо, если еще не прирежут, а то и такое случалось, не приведи господи.

Один из гостей рассказывал в прошлом месяце такую историю. Шесть странствующих монахов как-то поздним вечером попросились на ночлег, даже заплатили вперед, сетуя, что до родного монастыря еще день пути. Как не пустить божьих служителей? И вели себя тихо, и не побрезговали прогорклым пивом и жалкой овощной похлебкой, и даже помолились вместе. Гость, правда, припоминал, что монахи лиц не показывали. Будто обет у них такой.

Как все стихло и улеглись спать, монахи те обобрали всех постояльцев, а кто их за руку поймал, с тем быстро расправились. Злодеи и утра ждать не стали: собрали добычу, открыли ворота, и поминай как звали. Когда прибыли солдаты, то монахов, ожидаемо, и след простыл. Да и как искать их в этих бескрайних дремучих лесах, где рыщут дикие звери?

Оставалось лишь соблюдать осторожность и молиться, чтобы такие вот «монахи» не постучались и в двери его собственного постоялого двора. С горечью вспомнил старик сына, который отправился на ученье к ювелиру в город: вот уже полгода, как от него не было никаких вестей – ни хороших, ни дурных. Не послушал отца, не пожелал остаться и в работе помогать. Все его помыслы и мечтания казались старику далекими и невыполнимыми: сын хотел сделаться видным ювелиром, чтобы весь королевский двор заказывал у него драгоценности. Как ни уговаривал Янош его, как ни просил – все без толку. Упрямый родился. Весь в него.

– Вот увидишь, отец, – сверкая глазами, убеждал его сын. – Как разбогатею, так и не придется тебе целыми днями обслуживать всяких проходимцев. Да и опасно это – жить среди леса, вдали от дороги.

В чем-то он был прав. Поздней осенью и в особенности зимой приходилось тяжко. Порой снегом так заносило округу, что до самой весны было не проехать. Гостей становилось все меньше, а всякие лихие люди так и вились вокруг, выжидая удобный момент. На закон же рассчитывать толком не приходилось. Уж больно далеко было до ближайшего большого города: разве что мелкие деревни кругом, да и там один закон – местные бароны да князья, живущие по своим порядкам.

И хотя звал сын отца с матерью с собой в город, но там он сам жил в крошечной каморке, куда возвращался поспать, а все свое время посвящал непростому ученью. Вот и приходилось ждать сына. Надеяться, что скоро передумает и вернется.

Тягостные размышления были внезапно прерваны обстоятельством, которого Янош не ожидал. Едва он приблизился к воротам и поднял над головой зажженный фонарь, чтобы задвинуть тяжелый засов, как в них постучали. Что за напасть? Будто выжидали, когда он подойдет!

Старый Янош замер, раздумывая, как ему поступить. Стук повторился, на этот раз более настойчивый. Хозяин постоялого двора откашлялся и постарался придать голосу грозности:

– Кто еще там в такой поздний час? Чего надо?

Послышалась неловкая возня, и молодой, тонкий голос ответил:

– Прошу прощения за столь позднее появление, но мне некуда деться. Скоро настанет ночь. Совсем не хочется спать в лесу.

– Мы уже закрываемся, – выкрикнул старик, надеясь, что его тон отпугнет незнакомца, но тот принялся почти слезно просить:

– Ну что вы, добрый господин! Если вы не впустите нас, то, боюсь, под вашими стенами утром вы обнаружите обглоданные кости моего коня и меня самого. Прошу вас! Мы выбились из сил! Мне ничего не надо, кроме воды и соломенного тюфяка в углу.

Старик раздраженно фыркнул, дергая створку ворот на себя, и глянул в образовавшуюся щель на настойчивого просителя. Это был совсем молодой юноша, закутанный в дорожный плащ. Нежная кожа, еще не знавшая бритвы, была бледно-розовой; на щеках алел румянец после быстрой езды. Голубые глаза смотрели умоляюще и с надеждой, наполняясь влагой. Юноша держал под уздцы гнедого коня, который нетерпеливо рыл копытом землю.

Сердце старика сжалось.

– Ну вот еще, – буркнул он. – Не хватало мне покойников под окнами. А соломенный тюфяк я вам предоставлю. Только учтите, молодой господин, плату я беру вперед! Не вздумайте улизнуть раньше времени, пока я не осмотрю вашу комнату после ночлега. А то у меня пропадают то полотенца, то ложки. На всех не напасешься!

Юноша расцвел довольной улыбкой, извлек маленький кошелек и передал его старику.

– Полагаю, этого должно хватить, если даже вдруг мне захочется оставить одну ложку на память.

Старик изумленно вздернул брови. Ишь какой шутник выискался!

– Ладно, проходите скорее, – Янош распахнул перед гостем ворота, пропуская его, и тут же поспешил закрыть их, успокоившись, лишь когда засов лег на привычное место.

Расседлав коня и оставив его на конюшне, юноша вошел в дом, потирая руки. Хотелось спокойно посидеть у очага, чувствуя крышу над головой. Третий день подряд он гнал своего коня по лесным дорогам, чтобы скорее добраться к месту назначения.

– Вы наверняка голодны? – спросил старик и, когда юноша кивнул, добавил: – Видно, что вы из приличных господ, но должен сказать, что сегодня мне не удастся попотчевать вас самыми вкусными яствами. Моя жена захворала, а без нее на кухне и делать нечего.

– Где же ваши слуги? Помощники?

– В том-то и беда, – вздохнул старик. – Тут такое дело...

Он хотел что-то еще сказать, но на лице его мелькнул страх. Поколебавшись, он пробормотал, отводя взгляд:

– В общем, не утруждайте себя этим, а лучше ступайте к огню. Я принесу то, чем вы смогли бы насытиться, а вы уж не обессудьте.

Юноша заверил, что вовсе не привередлив. Его больше насторожила таинственность, с которой старик начал говорить о своих служанках. Но пока он решил присмотреться к старику и послушать, что еще тот расскажет.

Спустя некоторое время Янош вернулся с подносом, и юноша довольно улыбнулся при виде нескольких ломтиков сыра, ячменной лепешки и гусиного паштета. Кроме того, хозяин принес маленький кувшинчик вина и кружку.

– Это то, что нужно! – воскликнул юноша, принимаясь за скромное угощение. – Меня все устраивает. Я не мог и надеяться на столь щедрый и радушный прием в этом приюте для одиноких путников.

Старик так и расцвел от похвалы.

– Смотрите, – он погрозил пальцем. – Я разбавил вино водой, иначе оно ударит вам в голову, а мне бы не хотелось, чтобы такой юноша встал на путь, которого следует остерегаться молодым. Между прочим, позвольте узнать ваше имя?

На мгновение на лице юноши мелькнула растерянность, и старик смекнул, что, вероятно, он не желает себя называть по некоторым причинам. Впрочем, подумав, тот ответил:

– Зовут меня Йожеф. Одно срочное дело вынудило меня отправиться в путь, потому завтра утром я уеду, едва взойдет солнце. И вас тревожить не стану.

Янош покачал головой, глядя, как гость уплетает паштет.

– Видно, вы служите при каком-то богатом доме? Не подумайте превратно, мне не так часто удается поговорить со столь обходительным юношей. Мой собственный сын, к несчастью, сейчас далеко от нас, – в голосе старика прозвучала неприкрытая печаль. – Мы стали так редко его видеть. А я вот гляжу на вас, и мне как-то легче становится.

– Какая жалость! – воскликнул Йожеф, слушая старика. – Прискорбно, что вы не имеете возможности видеть друг друга. Все-таки вы уже в летах, и вам, безусловно, нужны помощники по хозяйству. Признаться, я удивлен, что вы справляетесь без них.

Янош развел руками.

– Вы совершенно правы. Крыша уже совсем прохудилась, вот-вот потечет, а сам я не справлюсь. Тут есть одна деревня неподалеку, и обычно там всегда находятся юноши и девушки, желающие заработать денег для семьи, но теперь многие родители опасаются отпускать своих детей даже сюда и решаются на это лишь при крайних обстоятельствах. Но на днях придется-таки отправиться туда и попробовать нанять любых работников, лишь бы согласились за некоторую плату подсобить по хозяйству.

Йожеф перестал жевать и устремил внимательный взгляд на старика.

– Простите мое любопытство, но если есть такие опасения, значит, они небезосновательны? Может, у вас в округе какие-то разбойничьи отряды свирепствуют? Тут уж можно понять. Даже королевские солдаты с ними не всегда справиться могут.

– Случается, что и разбойники, – не стал отрицать Янош. – Однако тут такое дело...

Он оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии посторонних, но все же понизил голос до шепота.

– Недобрыми слухами полнится земля наша. Трудно в них поверить, однако люди сильно тревожатся. Видите ли, вот уже с давних пор в окрестностях пропадают молодые девушки. Сперва мы об этом не знали – сами понимаете, здесь порой что-нибудь случится, а узнаешь лишь спустя время. Но и так разговоры не утихают.

Йожеф нахмурился, не зная, открыть старику то, что ему было известно, или промолчать. Но пока он осторожно сказал:

– И что же говорят люди? Отчего пропадают девушки и кого в этом обвиняют?

Старик изменился в лице, и скорбная тень легла на его чело.

– Вы впервые в наших краях или уже бывали здесь?

– Не бывал.

– Тогда, вероятно, вы не слыхали о замке Чейте?

При этих словах глаза юноши испуганно расширились, и он непроизвольно отпрянул. Старик сразу же это заметил.

– Эге, значит, все-таки слыхали... Видно, недобрая слава его распространяется по всему королевству. Мы не желали верить слухам – сами понимаете, чего только не болтают. Но шила в мешке не утаишь! Не может же выходить так, что все кругом обманывают или говорят пустое, лишь бы навести клевету?

Старик замолчал на миг и добавил встревоженно:

– Да вы совсем побледнели, юноша, как я погляжу. Уж не в сам ли замок вы держите путь?

Йожеф сцепил перед собой руки так, что побелели костяшки.

– Вы верно подумали, – наконец произнес он. – Я как раз хотел спросить у вас, как лучше до него доехать, чтобы не плутать в здешних лесах.

– Неужто ваше дело столь неотложное, что вы по собственной воле стремитесь попасть туда? Неужели слухи совсем не останавливают вас? Безусловно, я не смею вас удерживать: вас, видно, ведет какой-то срочный вопрос. Но я прошу проявить осторожность – даже несмотря на то, что вы юноша. Матери окрестных деревень прячут своих детей от посторонних глаз не просто так.

Йожеф откашлялся, и его щеки из бледных внезапно сделались пунцовыми.

– Как вы верно заметили, мое поручение не терпит отлагательств. Мой господин – барон Лазари. Замок его находится близ Эгера. Сам я служу у барона исключительно по доброй воле, так как воспитывался в его семье, когда мои родители почили. Барон – честный, добрейший и благороднейший человек – никогда не жалел средств для моего образования, всячески поддерживая меня. И я не желаю и не могу быть неблагодарным. Выполнить подобное поручение кажется мне пустяком в сравнении с тем, что барон взял на себя обязательства по воспитанию маленького сироты только лишь по велению сердца. У меня важное письмо для графини, которое я должен передать.

Старик печально поглядел на юношу.

– Ваши слова выдают в вас дитя, послушное родительской воле, а исполненные благодарности, и столь искренние, они наполняют мою душу светлым трепетом. Хотел бы и я, чтобы мой сын больше прислушивался ко мне... – с этими словами он испустил горестный вздох и добавил: – Простите мое любопытство, а есть ли у барона еще дети?

Йожеф ответил, что у барона есть единственная дочь шестнадцати лет.

– Не хочу пугать вас, юноша, но питаю крайнюю надежду, что она пребывает в добром здравии в замке своего отца и что ей ни по какой причине не придется посещать замок в Чейте.

При этих словах Йожеф поднялся со своего места и взволнованно скрестил руки на груди.

– Отчего вы так говорите? – дрожащим голосом спросил он. – Что вам еще известно?

– Говорите тише, прошу вас, – робко заметил Янош. – Наверху спят постояльцы. Мне хотелось бы в это верить, но я не желаю, чтобы они случайно услышали наш разговор. Кто знает, кем они могут оказаться. Доверие – вещь крайне хрупкая.

– Простите меня, – Йожеф подчинился совету старика. – Я лишь испытал волнение из-за ваших слов, ведь я искренне и сердечно привязан к барону, ставшему мне добрым и щедрым отцом. И, клянусь, еще ни разу мне не довелось заметить презрения со стороны его семьи. Они относились ко мне всегда как к равному. Потому прошу вас, расскажите, что вам известно. Ваши слова изрядно встревожили меня. Почему юным девушкам может быть опасно под кровом упомянутого замка?

– Как я уже говорил, местные очень встревожены положением дел. Молодые девушки стали пропадать давно, хотя поначалу этого толком не замечали – кроме их родных. Но слухи стали множиться – люди, как ни крути, общаются между собой. То в одном дворе пропала юная особа, то в другом. Но при этом все следы ведут в замок графини Батори, куда девушки устраивались служанками. Я, например, слыхал, что по округе время от времени ездят слуги графини в поисках юных девушек. Поначалу это никого не удивляло, ведь в таком огромном замке всегда требуются женские руки для работы. Но вскоре стали замечать, что там творится что-то неладное. Девушки либо умирали от болезней и несчастных случаев, либо вовсе пропадали без вести.

Йожеф взволнованно потер лоб рукой.

– Значит, вы думаете, в замке происходит что-то ужасное? И подозреваете в этом... – он сделал паузу и понизил голос до шепота: – Подозреваете саму графиню?

Старый Янош перекрестился.

– Мы уж не знаем, что и думать и у кого искать заступничества. Но все это кажется чересчур подозрительным. Уже такое говорят, что и повторить страшно. У меня так у самого пропали две служанки. Обе из деревни, работали исправно – нечего сказать, хорошие, трудолюбивые. Но однажды, в один день, обе попросили рассчитать их, кланялись, прощения просили. А потом я узнал, что слуга графини Фицко предложил им вдвое больше, если согласятся служить в замке. Я его вспомнил – маленький, горбатый, хитрый такой. Все высматривал да расспрашивал, крутился тут. Ну а я... делать нечего – отпустил своих помощниц, понимая, что бедняжкам надо на жизнь зарабатывать. С тех пор о них ни слуху ни духу.

– Но тогда нужно обратиться за помощью, – возмутился Йожеф. – Быть может, написать судье? Тут явно таится какое-то злодейство!

– Есть у нас тут один священник. Он пытался разобраться в этом и даже писал епископу. Ему уже доводилось отпевать покойниц в закрытых гробах. Угадайте, откуда приносили эти гробы?

– Из замка Чейте?

– Именно. А потом прекратилось и это, хотя случаи исчезновения девушек только множились.

– Как зовут священника и где его можно найти? – нетерпеливо спросил юноша.

Старик испуганно воззрился на него.

– Что вы замыслили? Имейте в виду, здесь повсюду рыскают слуги графини. Это ее земли. Она тут госпожа, и ее слово – закон. Потому и правду найти очень тяжело, и люди боятся лишний раз рот открыть. Кто мы такие, чтобы ставить свои подозрения выше ее слов?

– Спасибо за предупреждение, но все же я попытаюсь. Признаться, кое-что я слышал об этом, но не смею говорить больше, будучи связанным обещанием. В любом случае я должен попасть в замок, но прежде поговорю со священником.

– Тогда заклинаю вас, пусть наш разговор останется между нами. И когда будете говорить со священником, на всякий случай проявите сдержанность. Хотя святой отец крайне недоволен тем, что происходит в замке, все же именно графиня дает деньги на содержание прихода. Кто знает, быть может, это сдерживает его от решительных действий против госпожи. Понимаете, о чем я?

И когда юноша заверил, что поступит так, как просит старик, тот назвал имя священника, объяснил, где его можно найти, и указал дорогу к замку. Йожеф внимательно слушал и запоминал, а сердце его все сильнее сжимала мучительная тревога.

Ему очень хотелось рассказать старику гораздо больше, чем он открыл о себе, но пока он опасался. Хотя в душе чувствовал, что мог бы довериться Яношу. Но что с ними обоими может статься, если вся правда будет раскрыта раньше времени?

Йожефу и без того пришлось придумать некоторые детали, чтобы не вызвать подозрений. Но делал он это не потому, что от природы был склонен ко лжи или лицемерию. Напротив, его поступки рождались из опасений за судьбы близких и дорогих ему людей. Поэтому какое-то время он будет говорить лишь полуправду, стараясь уберечь их от возможных трагических последствий.

В потайном кармане лежали письма (он чувствовал их через ткань рубашки), как одно из неопровержимых доказательств того, что в замке Чейте скрываются мрачные тайны. Чтобы приблизиться к их раскрытию, ему и пришлось отчасти выдумать историю, которую он поведал хозяину постоялого двора.

«Надеюсь, добрый старик не рассердится, если вдруг узнает все, что мне пришлось утаить, – с волнением подумал юноша. – Все, что я делаю, исходит из моих самых искренних побуждений. Надеюсь лишь, что не окажется слишком поздно...»

Йожеф поскорее завершил свою скромную трапезу, изнемогая от усталости и душевных переживаний, и старик проводил его в свободную комнату, где постоялец мог бы выспаться и отдохнуть. Та была совсем небольшой, но чистой: на грубой деревянной кровати лежал тюфяк, набитый соломой и пахучими травами, а на столе стояла лампа со свечой.

Янош напомнил, чтобы юноша непременно закрыл дверь на щеколду прежде, чем отправится спать, и добавил, что, если ему что-то потребуется, пусть без смущения попросит. Было видно, старик проникся к юноше, особенно после того, как услышал его рассказ.

Когда старик ушел, Йожеф тут же скинул сапоги и улегся на кровати, потягиваясь с особым блаженством. Как же он утомился в дороге! Прежде ему не доводилось столько ездить верхом. Но больше самой усталости тревожило то, что подтвердил старик. Выходит, эти пугающие слухи верны?

Если бы Янош только знал, как он был недалек от истины, когда расспрашивал, есть ли у барона дочь, и советовал держаться подальше от зловещего замка, то понял бы волнение юноши.

Четыре месяца назад барон Лазари получил неожиданное письмо от самой графини Эржебет Батори, госпожи Надашди. В нем она выражала соболезнования по поводу недавней кончины его дражайшей супруги и писала о том, сколь нелегко порой нести бремя воспитания детей в одиночестве. Ведь и ее дорогой муж почил несколько лет назад, и она долго скорбела о нем.

Графине случайно стало известно о стесненном положении барона, и, понимая, как непросто бывает изыскать средства, чтобы достойно устроить судьбу детей, она пригласила его дочь Катрину погостить в своем замке. Содержание девушки Батори полностью брала на себя, обещая не только ввести ее в свой круг в качестве воспитанницы, но и позаботиться об улучшении ее образования. Единственным условием, о котором упоминалось в письме, было отсутствие брачных уз или помолвки, способных стать препятствием. Так вышло, что Катрина еще не была сосватана – в том числе и из-за скромного приданого, – и потому предложение графини показалось барону особенно великодушным.

Эржебет Батори действительно славилась своим широким кругозором и ученостью: не жалела денег на открытие приходских школ, приглашала в замок видных ученых и выписывала себе редкие книги. То, что графиня пожелала лично позаботиться о дочери барона, говорило в пользу ее душевных достоинств.

И хотя барону было тяжело расставаться с Катриной, он понимал, что следует поступить так, как будет лучше для дочери. Эржебет Батори слыла довольно влиятельной особой, о ее красоте и богатстве ходили легенды. Катрине как раз исполнилось шестнадцать, и хотя ей было немного грустно расставаться с родным домом и близкими, возможность учиться у столь великосветской дамы манерам и правилам обхождения в обществе, а также познакомиться с другими знатными особами показалась весьма соблазнительной. Графиня устраивала пышные приемы, которые поражали самых искушенных гостей. Как тут было устоять?

Ах, если бы в семье барона только знали!..

Йожеф расстегнул дорожный камзол, просунул руку внутрь и извлек из потайного кармана сложенные письма. При взгляде на них тревожно заныло сердце. Та, что писала их, была ему так дорога, а теперь он не знал, что с ней стало...

Сперва письма Катрины были полны восторга. Она без происшествий добралась со своей служанкой до замка, где графиня весьма радушно приняла ее, о чем девушка подробно и рассказала.

«...на исходе третьего дня, когда карета покинула лесную чащу, казавшуюся бесконечной, мы заметили далеко впереди высокий холм и венчающий его замок. Чем ближе мы подбирались к нему, тем сильнее он впечатлял. Поистине, мне еще никогда не приходилось видеть столь огромного замка! Он занимал вершину холма так, что, вздумай неприятель взять его штурмом, ему пришлось бы изрядно потрудиться – столь грозным и неприступным он выглядел. Замок окружала крепостная стена, а башни всевозможных форм вздымались ввысь, словно стремясь достичь небес.

Мы с Агатой не могли оторвать от него взгляда, невольно испытывая робость и смущение перед столь величественным строением. Как чудесно он смотрелся на фоне алеющего неба и сгущающихся сумерек! И хотя яркая зелень деревьев и цветущих склонов уже потускнела, мы предвкушали возможность рассмотреть его как следует при свете солнца.

К тому времени, как мы добрались до крепостных ворот, уже порядком стемнело. Темнота словно окутывала нас, и мы с некоторой тревогой ожидали, когда к карете приблизятся стражники, чтобы узнать цель нашего приезда. Впрочем, услышав имя барона Лазари и узнав, что его дочь прибыла по приглашению хозяйки замка, они немедля распахнули ворота, пропуская карету в просторный двор.

Повсюду зажигали факелы и масляные светильники, и вскоре замок и внутренний двор озарило множеством огней. Вокруг суетилась прислуга, – ее было довольно много, – и все они показались мне слегка встревоженными, но я решила, что они лишь стремятся как можно скорее выполнить порученные им обязанности, особенно в присутствии новых гостей.

Навстречу нам вышла одна из служанок – высокая, крепкого сложения – и сообщила, что ее зовут Дорка и она состоит при самой графине. Она старалась держаться почтительно, хотя от меня не ускользнуло некоторое превосходство в ее голосе. Видимо, она очень гордилась тем, что служит столь важной госпоже, коей, без сомнения, и являлась хозяйка замка. Дорка тут же распорядилась, чтобы наши вещи отнесли в мои покои, и попросила следовать за ней, поскольку госпожа уже ожидала меня.

Меня вновь охватили сильное волнение и неловкость перед предстоящей встречей. Я тревожилась, сочтет ли графиня мой внешний вид и манеры достойными, хотя и напоминала себе, что за все эти годы довольно хорошо усвоила наставления матушки. Направляясь к покоям графини Батори, я невольно отмечала царивший повсюду порядок. Признаться, это поразило меня!

Замок был поистине огромен, и для того чтобы содержать его в надлежащем виде, требовались усилия десятков слуг. Я знаю это наверняка, помня негодование матушки по поводу лености некоторых работников у нас в доме и то, как непросто было найти подходящих и усердных людей. Здесь же я не заметила ни закопченных и забрызганных маслом стен и полов, ни потеков расплавленного свечного воска, ни грязной одежды на встречавшихся мне слугах. Лестницы были тщательно вычищены, а расставленные повсюду канделябры сияли яркой медью и бронзой, точно новенькие. Все это сразу навело меня на мысль о том, как умело графиня управляется со своим имуществом и людьми.

Покои графини скрывались за дубовыми дверями, которые перед нами распахнули, едва мы приблизились. Агата следовала позади меня, и когда мы миновали небольшой коридор, увешанный гобеленами, а затем залу с превосходными пейзажами и портретами, Дорка велела ей остаться у двери в спальню графини и ждать.

Покои хозяйки замка поразили меня еще больше, чем сам замок, хотя я и не видела его целиком. От холода изящные ноги графини оберегали роскошные ковры, устилавшие ее личные комнаты, а также большой камин, в котором ярко полыхало пламя. В глубине комнаты стояла кровать под алым бархатным балдахином, а сама хозяйка восседала на возвышении, опираясь на резную спинку стула у столика с зеркалом, уставленного всевозможными стеклянными флаконами, шкатулками и коробочками – всем тем, чем располагает знатная дама, чтобы поддерживать свою красоту и следить за собой.

Увидев графиню, я не поверила своим глазам. Неужели это и впрямь была она? Я пишу эти строки, воскрешая в памяти ее дивное, белое, без малейших изъянов лицо, которое скорее походило на лик молодой девушки, нежели дамы пятидесяти лет. Вишневое платье, расшитое серебром, удивительно ей шло и подчеркивало белизну кожи. На коленях у графини сидел черный кот, которого она ласково гладила, и ее руки казались особенно белыми, когда она проводила ими по блестящей кошачьей шерсти. Он посмотрел на меня с необычайным вниманием – умными зелеными глазами, в которых, казалось, светился разум, словно передо мной был человек. Теперь, впрочем, мне даже смешно писать об этом: видно, я просто переволновалась, вот мне и померещилось.

Я была наслышана о красоте графини, и меня так поразили ее невероятная молодость и притягательность, что я чуть не забыла о хороших манерах. Однако спохватилась и как можно грациознее присела в поклоне. Я была уверена, что хозяйка замка заметила мое замешательство, но она не подала виду и ласково расспросила меня о том, как прошло наше путешествие, как чувствует себя отец и есть ли у меня какие-либо пожелания. Словом, она проявила столько обходительности, приняв меня очень радушно, что я долго не могла прийти в себя. Неужели мне и правда повезло очутиться на попечении у столь важной особы?

„Бедное дитя, – сказала она мягким голосом, – ты, видно, совсем утомилась с дороги. Потому тебя проводят в личные покои вместе с твоей служанкой. Она может оставаться с тобой, чтобы прислуживать тебе, но в твоем распоряжении будут также и другие. Там тебя уже ожидает ужин, чтобы ты могла утолить голод и отдохнуть. До завтра вас никто не потревожит“.

Сердечно поблагодарив графиню, я вновь поклонилась ей. Ее лицо в сгустившемся полумраке, казалось, слегка сияло, но это была лишь причудливая игра света от свечей и пламени в камине. Весь ее облик очаровывал и даже наводил на мысли о чем-то неземном, почти потустороннем, но я тут же обругала себя за подобные мысли, краснея от стыда, что могла подумать так о своей благодетельнице.

Мои покои оказались весьма уютными и хорошо обставленными. Я нашла там все, что могло мне пригодиться. Легкий ужин быстро утолил мой голод, Агата помогла мне приготовиться ко сну, и вскоре я уже вдыхала цветочный аромат, исходивший от постели, когда с удовольствием легла на свежие простыни.

Простите, мои дорогие, если я говорю о таких подробностях, но мне хочется, чтобы вы ведали обо всем, что происходит со мной в замке. Теперь, когда вы знаете о щедрости и великодушии графини, помолитесь о ней, как это делаю и я сама...»

Йожеф смахнул невольно навернувшуюся слезу, а затем брови его сурово сошлись на лбу. Это было самое первое письмо Катрины, еще исполненное счастья и неподдельной наивности, свойственной ее чистой и доброй душе. Можно ли было заподозрить в этих строках намек на то, что спустя некоторое время в них проскользнет тень тревог и сомнений?

Он раскрыл следующее письмо и не смог сдержать тягостного вздоха.

«...госпожа Батори крайне терпелива. Правда, мне еще не подвернулся случай показать свои знания, которые я получила дома. Я привезла с собой принадлежности для рисования, книги по латыни, немецкому и риторике и с волнением ожидала, что мы немедленно приступим к моему обучению. Однако госпожа графиня заверила, что нам некуда торопиться, и она хочет, чтобы я сперва привыкла к новой для меня обстановке. Как это великодушно с ее стороны! Во внимательном взгляде графини нет ни капли надменности, но, когда она смотрит на меня, возникает ощущение, будто она заглядывает в самые потаенные мои мысли и знает, о чем я думаю. Конечно, это сущие выдумки! Всему виной излишняя волнительность и боязнь разочаровать госпожу Батори своим невежеством.

Зато она с особым вниманием следит, чтобы я не переутомлялась и как следует отдыхала. По утрам служанка приносит мне теплое молоко с медом и специями – очень вкусный напиток! – который, как уверяет графиня, должен вернуть румянец моим щекам. Кроме того, мне каждый день подают свекольный сок с патокой, орехи, яйца и свежайшие сливки.

Госпожа говорит, что мне следует немного поправиться, и, хотя мне становится неловко, в то же время я испытываю благодарность за ее внимательность и заботу о моем здоровье. А вы знали, что свекольный сок превосходно очищает кровь и кожу? Так сказала госпожа Батори, заметив, как я худа и бледна. Я не пытаюсь спорить и послушно съедаю все, что мне велят. Глядя на великолепную кожу графини – изумительно белую, гладкую, с легким розовым отсветом, – я представляю, что и сама становлюсь такой красавицей.

Кроме того, она несколько раз брала меня с собой на длительные прогулки. Иногда мы выезжаем верхом, иногда – в карете в сопровождении нескольких гайдуков. Кругом расстилаются поля и леса, поднимаются зеленые холмы, и, когда проливается дождь, дышится особенно легко.

Когда нам по пути встречаются жители окрестных деревень, они всегда торопятся поклониться и уйти с дороги, выказывая свое почтение. Правда, порой они делают это с такой поспешностью, что мне кажется, будто движимы сильным страхом. Это приводит меня в изумление. Не могут же они бояться графиню? Столь обходительную, щедрую и внимательную?

А еще у графини есть сад во дворе замка – подлинное чудо! Мне не доводилось видеть подобного. Сколько там прекрасных цветов и деревьев! Но самое удивительное, что сад зимний! Над ним возведены стеклянные крыша и стены. Четыре садовника и десять служанок трудятся, сохраняя это великолепие. Боюсь, обходится оно страшно дорого, но теперь я мечтаю обустроить похожий райский уголок и в нашем замке, если представится возможность.

Забота графини уже дает о себе знать: я стала выглядеть гораздо лучше. Но, прошу, не обижайтесь на меня за эти слова – иначе может показаться, будто у нас дома меня плохо кормили и дурно со мной обращались. Вовсе нет! Но, признаться, мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы люди нашего круга так тщательно следили за собой. Видимо, в этом есть несомненные преимущества. Так что, помимо изучения наук, к которым мы вскоре приступим, я научусь и другим секретам сохранения молодости и здоровья и с радостью поделюсь ими с вами...»

Еще одно письмо также было исполнено искреннего восторга и стремления перенять привычки графини, следовать всем ее наставлениям. А вот в четвертом Катрина уже признается, что ее начали посещать сомнения относительно необходимости ее пребывания в Чейте.

«... вот уже второй месяц, как я пользуюсь особым расположением графини. Мои книги и учебники по-прежнему лежат на том самом месте, куда я положила их в ожидании начала занятий. Не подумайте, что жалуюсь, но я испытываю неловкость, будто пользуюсь добротой госпожи, но при этом сама она ничего от меня не требует. Когда я попыталась осторожно расспросить ее об этом, она очень ласково мне улыбнулась и сказала: „Милая Катрина, мои дети выросли и покинули меня. Позволь же мне баловать тебя и видеть счастливую улыбку на твоем лице. Прошу, ни о чем не беспокойся. Мне только в радость заботиться о таком прелестном и послушном создании“.

Когда я спросила, будет ли в замке прием или какой-нибудь праздник, по ее лицу будто пробежала тень неудовольствия, от которой она сразу же попыталась избавиться.

„Ты еще совсем неискушенное и наивное дитя. Знала бы ты, сколько проходимцев начнут тут же увиваться вокруг тебя, стоит им заметить твою красоту“.

Слова графини смутили меня. Я закрыла лицо руками, повторяя, что мне никогда не стать настоящей красавицей. В ответ она рассмеялась и подвела меня к своему столику, на котором стояло роскошное зеркало.

Обычно оно было накрыто полупрозрачным шелковым платком, и никто, кроме нее самой, не имел права смотреться в него. Даже служанкам запрещалось прикасаться к зеркалу и стирать с него пыль – этим графиня занималась лично. Потому я была немало удивлена, когда она поднесла зеркало к моему лицу и шепотом велела взглянуть на себя.

Должно быть, в тот день солнечный свет особым образом отразился в окне и на моем лице, потому что в блестящей поверхности проявилась незнакомка с чистой упругой кожей и сияющими глазами. Я потрясенно смотрела на себя, не в состоянии поверить, что это мое лицо, которое прежде таким никогда не бывало. Конечно, мои дорогие, вы начнете меня заверять, будто я никогда не была дурнушкой и чересчур строга к себе, но, если бы вы увидели меня в том зеркале, не было бы предела и вашему удивлению.

В замке есть несколько зеркал, но большинство покрыты тканями, так что мне не удавалось толком увидеть себя в них. В своей комнате я обходилась крошечным зеркальцем из шкатулки, которую привезла из дома.

На мой вопрос, отчего зеркала всегда закрыты, графиня, смеясь, ответила, что они отвлекают служанок от работы, когда те принимаются разглядывать себя и любоваться отражением. А тщеславие и гордыня – это грех. Я не стала спорить и больше не спрашивала о том, состоится ли в ближайшее время прием, не желая вызвать неудовольствие госпожи Батори. Она лишь велела мне набраться терпения и уверила, что у меня еще обязательно будет случай нарядиться в новые платья, которые она приказала сшить для меня.

Возможно, я бы и забыла об этом разговоре, но через два дня произошло неприятное происшествие. Так вышло, что я торопилась к ужину и не хотела заставлять графиню ждать, потому пошла по лестнице, которой обычно пользуется прислуга. Спускаясь, я услышала сдавленные рыдания и невольно замедлила шаг, заметив в тесной каменной нише забившуюся туда служанку.

Она так горько плакала, что у меня сжалось сердце. Я остановилась рядом, прикоснулась к ее плечу и спросила, что случилось. Служанка вздрогнула и повернула ко мне лицо. Увидев его, я не сдержала испуганного возгласа: оно было сплошь покрыто синяками и ссадинами, а щека исполосована так, что кровь, не переставая, стекала ей на грудь. Я принялась расспрашивать ее, кто сотворил с ней такое, но она лишь разрыдалась еще сильнее. Когда же я сказала, что пожалуюсь графине и виновного непременно накажут, бедная девушка изменилась в лице. Она рухнула на колени и начала отчаянно умолять меня молчать и ни в коем случае не выдавать ее.

„Но как же так? – воскликнула я. – Виновный должен быть наказан!“

Однако как я ни уговаривала бедняжку, страх и отчаяние овладели ею столь сильно, что мне пришлось пообещать никому ничего не говорить.

Конечно, когда я вошла в обеденный зал, стол уже был накрыт, и графиня устремила на меня пристальный, холодный взгляд. Клянусь, меня будто обдало ледяной водой! Понимая, впрочем, свою вину, я присела в глубоком поклоне и стала извиняться, уверяя, что дурно себя почувствовала и не могла вовремя собраться с силами.

Впервые я солгала моей госпоже, но образ окровавленного, изрезанного с невообразимой яростью лица служанки стоял перед моими глазами, и от этого у меня буквально подкашивались ноги. Видимо, переживания отразились на моем лице, потому что графиня сменила гнев на милость и обеспокоенно произнесла: „Милое дитя, ты и вправду сегодня очень бледна. Так никуда не годится! Немедленно отправляйся в постель. Твой ужин тебе подадут в комнату. Не хватало еще, чтобы тебе стало совсем дурно“.

Она немедленно позвала двух служанок и велела им проводить меня. Я подчинилась, слабо кивнув. Признаться, у меня впервые пропало желание сидеть за этим роскошным, богато убранным столом, и смотреть, как изящные пальцы графини обращаются со столовыми приборами, как она пьет вино из хрустального кубка, как улыбается мне через стол и глаза ее вспыхивают таинственным блеском.

В ушах у меня все еще стоял надрывный плач бедной девушки, прижимавшей ладонь к разорванной щеке. Я совсем лишилась аппетита, однако мне пришлось съесть несколько кусочков вяленого мяса и запить их подогретым вином. Мысли мои снова и снова возвращались к той служанке, встреченной на лестнице, и я ловила себя на том, что надеюсь узнать, кто мог проявить к ней такую жестокость.

Отчего-то мне пришла на ум Дорка – камеристка графини. Она всегда немного отталкивала меня своей угрюмостью. Я ни разу не видела ее улыбающейся; чаще всего она была довольно сурова и резка. Мне доводилось слышать, как она покрикивает на других служанок. И я подумала: быть может, сочтя ту бедняжку недостаточно расторопной, Дорка набросилась на нее и избила, вымещая свое раздражение.

Я долго не могла уснуть, размышляя о том, как мне выяснить, кто является истинным виновником, и затем выбрать подходящий момент, когда графиня будет в особенно добром расположении духа, и сказать ей об этом ужаснувшем меня случае. Та служанка умоляла никому ничего не говорить, но мне казалось, что умалчивать о подобном – значит лишь потакать бесчинствам. Если оставить это без внимания графини, разве не может случиться, что дальше будет только хуже?

Уверена, вы бы поддержали меня, мои дорогие. В нашем замке никто не бил и не унижал слуг. И потому все это кажется мне особенно диким и пугающим...»

«...Вчера ночью мне не спалось, и я долго лежала в постели без сна, вспоминая о той служанке с разодранной щекой. Я вдруг поняла, что нигде не видела ее эти дни. Она бесследно исчезла, будто ее и не было никогда. А я даже не знаю ее имени, чтобы расспросить о ней. И никто и словом не обмолвился о произошедшем.

В ночной тишине до меня внезапно донеслось эхо душераздирающего крика – он так же резко оборвался, как и возник, прозвучав пугающе неожиданно. Я в страхе подскочила и принялась вслушиваться, но крик больше не повторился. Из окон моих покоев открывался вид на часть внутреннего двора, однако там я не заметила ничего подозрительного.

Какое-то время я медленно ходила по комнате, прислушиваясь к любым шорохам и отголоскам, долетавшим сюда, и в какой-то миг мне даже почудились сдавленные всхлипывания и мольбы о помощи. Но и они вскоре растаяли, и я решила, что, скорее всего, это лишь плод моего воображения. Так напряженно я вслушивалась в эти странные, пугающие звуки.

Агата крепко спала у моей постели – бедняжка сильно устала за день, – и я не решилась разбудить ее, хотя мне очень хотелось убедиться, не обманывает ли меня слух и не воет ли всего лишь ветер в бесконечных коридорах замка.

Из-за переживаний я так и не уснула, поэтому утром графиня обратила внимание на следы усталости на моем лице, в то время как сама она выглядела превосходно. Видно, госпожа Батори ничего не слышала этой ночью. Может, и мне все показалось?

Графиня принялась расспрашивать, отчего я плохо сплю, и была весьма недовольна тем, что за столом я почти ничего не съела. Пожалуй, она проявляет даже больше настойчивости, чем моя собственная матушка. Признаться, это несколько удручает меня, хотя я убеждаю себя, что графиня желает мне лишь добра.

Мне пришлось признаться, что именно встревожило меня этой ночью, и графиня внезапно рассмеялась.

– Ах, глупенькая, – сказала она. – Видно, одной из служанок привиделся кошмар, вот она и звала на помощь. Тебе не о чем переживать. Замок надежно укреплен, всюду стоит стража. Никто не проникнет сюда – можешь не беспокоиться.

Я покраснела от смущения, но, заметив улыбку графини, все-таки набралась смелости и спросила:

– Госпожа Батори, простите мою дерзость... Не так давно я видела одну из ваших служанок на лестнице. Она была ранена. Но еще больше меня поразило то, что она умоляла ни о чем не рассказывать. Я все же решилась открыть вам это и прошу разобраться, кто из ваших слуг мог сотворить с ней такое. Ее лицо было жестоко изрезано. Если бы вы только увидели...

И тут графиня остановила меня резким движением руки. Лицо ее, еще мгновение назад веселое и открытое, посуровело и сделалось каменным. Эта внезапная перемена вызвала во мне оторопь.

– Что она сказала тебе, Катрина?

Боже... Клянусь, передо мной будто оказался совсем другой человек! И голос, и взгляд – все изменилось. В них появилась такая холодность, жесткость и отстраненность, что я не сразу смогла ответить, ошеломленная происходящим.

– Итак, я жду!

Ее голос вонзился в меня, словно сотни острых осколков. Меня внезапно обуял необъяснимый страх – будто вместо графини явился кто-то иной, лишь воспользовавшись ее телом. Передо мной все еще сидела знакомая прекрасная женщина, прежде пленявшая своей обходительностью, но теперь от нее веяло чем-то зловещим, почти дьявольским.

Со слезами я поведала, что та служанка ничего не открыла мне. Напротив – она умоляла молчать и не придавать значения увиденному. Бедняжка так и не выдала своего мучителя.

– Значит, ты не знаешь, кто это сделал? – уже спокойнее произнесла госпожа Батори. Когда я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, она вдруг снова повеселела. Ярость исчезла, уступив место привычному добродушию.

– Дорогое дитя, ты расстроила меня. Ты все это время носила в сердце подозрения, которые мучили тебя. Что еще ты скрываешь?

Я уже пожалела, что заговорила об этом, хотя сердце мое сжималось от тревоги и непонимания.

– Ничего, госпожа. Я лишь испугалась, что кто-то мог без вашего ведома обидеть вашу служанку и остаться безнаказанным.

Графиня покачала головой все с тем же добродушным видом, хотя я могла бы поклясться: за этой маской скрывается нечто яростное и беспощадное.

– Понимаю. Ты лишь показала, сколь невинна и чиста твоя душа. Поверь, в моем замке и в моих владениях никто никого не наказывает просто так. Вероятно, та девушка заслужила свое наказание, и кто-то из старших служанок лишь не сдержался. Ты сама видишь, сколько здесь челяди. Ими нужно управлять, и порой твердой рукой, иначе они наглеют и предаются лени. Неужели твои родители никогда не наказывали слуг за провинности?

Я опустила голову и тихо сказала, что в нашем замке такого никогда не случалось. Тогда графиня Батори слегка повела плечами:

– Быть может, потому твой отец и нуждается в средствах? Быть может, его собственные слуги обворовывают его, а управляющий запускает руку в казну?

Мне показалось, что щеки мои вспыхнули – я ощутила, как к лицу приливает жар. И впервые во мне возникло желание возразить ей.

– Ни один из наших слуг сроду не взял лишнего, госпожа. Многие служат в замке уже много лет. Уверяю вас, это честные люди. Мы относимся к ним с заботой – так же, как и они заботятся о нас.

Графиня легко и звонко расхохоталась.

– Ах, ну как же ты все-таки наивна, милая Катрина! Возможно, со временем ты изменишь свое мнение о слугах. Запомни мои слова. Слуги – одни из самых корыстных созданий на земле. Они исполнят любой приказ, если им хорошо платить. Впрочем, для этого их и нанимают. Мы не нуждаемся в их любви: от них требуется лишь покорность и расторопность. А если кто-то осмелится нарушить эти требования, его ждет справедливое наказание.

Я долго слушала наставления графини о том, как следует управлять замком и людьми, и чем больше она говорила, тем сильнее во мне поднималось какое-то смутное негодование, которое, впрочем, я не смела ни единым жестом выдать.

После того как мы закончили трапезу и графиня проследила, чтобы я как следует поела, она позволила мне удалиться в мои покои, велев приготовиться сопровождать ее на конной прогулке. По ее словам, мне был необходим свежий лесной воздух.

Поднявшись к себе, я тотчас записала в письме все, что она говорила, боясь забыть хоть слово. Письмо я спрятала, ведь в моих покоях прислуживают работницы, а за их работой зорко следит Дорка. Мне страшно, что ее неприятный взгляд может зацепиться за мои записи. Хотя она и не умеет читать, письмо она вполне может показать своей госпоже.

Я изо всех сил делаю вид, будто меня все устраивает, стараясь не вызвать ничьих подозрений, и заверяю госпожу графиню в своей глубокой признательности за ее заботу. Пока мои письма никто не проверяет: я передаю их через посыльного в близлежащем городке, когда мне удается выехать из замка. Правда, первые два письма я отдала через саму графиню. Уверена, что она могла их прочесть. И, быть может, это даже к лучшему – ведь в них я писала лишь о том, как радушно меня приняли. Теперь же мне становится все беспокойнее, и потому я вынуждена быть особенно осторожной.

И дело не только в том, как порой смотрят слуги – испуганно и осторожно, или как они лишний раз боятся сказать слово, а в незримом ощущении чего-то давящего и опасного, словно рядом таится невидимая угроза, которую я никак не могу уловить. Мне даже пришла в голову странная и нелепая мысль, будто в замке обитает некое страшное зло, сеющее этот дикий, животный страх...»

И, наконец, последнее письмо оказалось самым тревожным. Йожеф прижал его к своему лицу с отчаянием и горечью, словно надеясь уловить дыхание той, что писала эти строки в миг своего отчаяния.

– Если бы только оказаться рядом тогда... – прошептал он.

Это послание, исполненное дрожи и смятения, вселяло лишь чувство горького бессилия. Йожефу пришлось скрыть его от тяжело захворавшего барона. Он уже множество раз корил себя за этот грех, но не мог допустить, чтобы несчастный отец узнал правду и терзался. В родном замке никто не знал о последнем письме от Катрины: будь оно прочитано, оно повергло бы всех в ужас. И все же Йожеф вновь и вновь задавал себе мучительный вопрос: правильно ли он поступил? Именно поэтому он так спешил в Чейте, боясь опоздать. От этой мысли стыла кровь в жилах, а липкий страх, словно противная паутина, оплетал сердце.

Барон скончался, так и не получив письма, – и это избавило его от тревог за судьбу единственной дочери. Йожеф, едва пережив смерть приемного отца, немедленно собрался в дорогу. Больше у него не осталось близких на этом свете. Он должен был отправиться за Катриной, даже если это станет последним, что он сделает.

Никто за пределами родного замка не должен был знать, что барон Лазари покоится в семейном склепе. Пусть графиня думает, что он жив и ждет возвращения дочери. Так было бы правильнее.

Сознавая, какой властью обладает графиня, Йожеф понимал: действовать нужно с осторожностью и хитростью. Даже хозяин постоялого двора признался, что в замке творится нечто недоброе – и никто не в силах этому противостоять. Впрочем, существовала одна странная деталь: Янош говорил лишь о девушках из простонародья. Он не слыхал, чтобы исчезали дочери знатных семейств. Йожеф и сам не находил ответа: почему пропадали именно они и что с ними могло случиться?

Как бы то ни было, последнее письмо вызывало дрожь. Почерк Катрины в нем выглядел немного иначе – словно писал человек, находящийся в крайнем волнении или испуге.

«...Ночью меня снова встревожил жуткий крик. Совсем как тогда – он раздался внезапно и тут же смолк. Агата мирно спала, и я, воспользовавшись этим, набросила темный плащ поверх ночной рубашки и тихо вышла из покоев. По ночам в замке всегда оставляют немного огня в длинных коридорах и пустых залах, и благодаря этому я хотя бы не шла в кромешной темноте. Прожив в этом огромном замке уже два месяца, я так и не изучила его толком: здесь есть множество закрытых ходов и галерей, куда невозможно попасть без ключа.

Иногда мимо пробегали служанки, и по их сбившемуся дыханию я понимала, что они либо сильно торопятся, либо объяты безумным страхом. Меня они не замечали – я пряталась в темных углах и нишах, чтобы продолжить путь в том направлении, откуда они появлялись. Я шла довольно долго, то поднимаясь, то спускаясь по бесконечным лестницам и переходам. Пальцы у меня немного озябли, но желание проверить свои подозрения было сильнее.

Наконец я оказалась в одном из небольших залов неподалеку от кухонь, где обычно разбирают мешки с провизией или проверяют бочки с вином и уксусом. Здесь помимо легкого запаха сырой земли и овощей я различила отчетливый запах свежего мяса и крови. Он буквально ударил в нос, отчего мне стало не по себе. Вдали раздавались громкие голоса, но разобрать слов я не могла. Я пошла вперед, смутно различая стены и пол, как вдруг поскользнулась и, не удержавшись, упала на колени, успев выставить руки.

Не сдержав крика, я тут же вскочила и отпрянула от места падения. Я угодила в какую-то лужу прямо на полу. Вероятно, я была слишком взволнована, потому что она показалась мне чуть теплой. Но что это было? Густое, липкое, с таким запахом, будто я очутилась на скотобойне. Едва эта мысль мелькнула в голове, как меня сотрясла сильная дрожь.

У меня не было времени обдумывать случившееся, потому что мой вскрик услышали. И теперь из темноты доносились чьи-то приближающиеся шаги – гулкие и тяжелые. Я так испугалась, что в первый миг замерла на месте, но затем бросилась бежать прочь. Крики неслись мне вслед, и я не могла разобрать, мужские они или женские – меня оглушил накативший ужас, а разносящееся эхо гремело, словно гром.

Мне удалось уйти от погони, но сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. И хотя первый испуг миновал, дрожь все еще сотрясала меня. Я попыталась успокоиться: должно быть, там тащили тушу ягненка или свиньи, и потому на полу осталась кровавая лужа, в которую я по неведению угодила. Я спешила скорее выйти на свет и осмотреться, понимая, что с головы до ног испачкалась в крови. За поворотом в длинной каменной галерее горели два факела.

Тусклый свет озарил меня, и я опустила взгляд, разглядывая себя. Как и ожидалось, весь подол и передняя часть рубашки сделались темно-красными. Но другое вызвало у меня новое потрясение: к окровавленным пальцам и к ткани прилипли чьи-то длинные темные волосы.

Я явно различила их – они слиплись целыми прядями, сливаясь в длинные изогнутые узоры. Их было слишком много для случайно оброненных волос. К тому же все служанки были обязаны ходить в косынках и чепцах. Тогда как эти волосы попали в лужу крови на полу?

Я пишу эти строки, и к горлу подкатывает тошнота. Опасаюсь строить какие-то подозрения – иначе сойду с ума. Но и это еще не все. Когда я побрела обратно в свои покои, натыкаясь на стены и боясь упасть в обморок, в темноте мимо меня быстро прошли две служанки со слабо горевшим масляным светильником в руках. Я узнала голос одной из них – Дорка!

Я вжалась в углубление в стене и укрылась плащом, надеясь, что они не заметят меня, и до меня донеслись их голоса:

– Госпожа велела как следует кормить их, а то хилые больно. Она будет недовольна, если мы не сумеем исполнить ее приказ, а я вовсе не хочу вызвать ее недовольство, – сурово произнесла Дорка.

– Упаси Господь! – перекрестилась вторая служанка. – Больше гнева госпожи я боюсь только божьего гнева.

– Вот-вот. Помни об этом, когда исполняешь ее приказания, – процедила Дорка. – И не думай, и тем более – не болтай. А не то...

– Знаю, знаю! – воскликнула служанка. – Раз надо откармливать, значит, так и сделаем...

При этих словах я подумала, что они говорят о скоте, который содержался на заднем дворе в дальнем углу. Но следующие слова вызвали у меня сильный трепет.

– Странно, – хихикнула она. – Госпожа вот откармливает эту юную барышню, а та не больно и поправилась. Хотя лицо уже округлилось! Щечки порозовели! Да и сама посвежела по сравнению с тем, каким пугалом сюда явилась.

– Тихо! – прикрикнула на нее Дорка. – Не твоего ума дело. Госпожа сама знает, когда...

Тут они скрылись в глубине галереи, а потом и вовсе свернули за угол, и я не расслышала, что одна говорила другой.

Не помню, как добралась в отведенные мне покои. Я немедленно смыла с себя чужую кровь, хотя меня трясло так, что я едва не разбила кувшин. Умывшись как могла, я какое-то время смотрела в пустоту за окном. Мысли путались, я ничего не понимала. Точнее, мой разум отвергал все, к чему приходил.

Чуть успокоившись, я села писать вам. Мне нужно сохранять спокойствие, чтобы госпожа ничего не заподозрила. Я буду все так же улыбаться ей и выполнять то, что она говорит. С божьей помощью рассчитываю выбраться в город и отправить это письмо. Верю, что оно обязательно попадет в надежные руки. Дорогие мои, знайте, что я безмерно люблю вас...»

Глава 5. Туроци

Карета подпрыгивала на ухабах лесной дороги, и от продолжительной, немилосердной тряски приходилось напрягать зрение, чтобы сосредоточиться на исписанной пачке бумаг – живого воплощения ужаса, пробиравшего до костей. Именно потому Ласло Туроци не мог отложить документы до того, как окажется на постоялом дворе и сможет ознакомиться с ними в спокойной обстановке, сидя за удобным столом. Правда, если рассудить, то спокойным это чтение вряд ли можно было назвать.

Дорога была покрыта рытвинами, из нее сплошь торчали корни деревьев, поэтому поневоле приходилось ехать очень медленно, чтобы не потерять колесо. Судя по всему, они не попадут в замок сегодня, а осматривать его вечером – не слишком хорошая затея. Придется-таки ночевать на постоялом дворе, но, может, оно и к лучшему.

Нетерпение и любопытство Туроци оказались слишком велики, чтобы ждать, но вместе с тем росла и тревога, смешанная с отчаянием, когда он принялся вчитываться в копии найденных судебных бумаг.

Подумать только, около ста двадцати лет старый замок в Битче хранил свой неприятный, темный секрет, чтобы однажды быть случайно обнаруженным. Чем больше Туроци читал страницы одну за другой, тем сильнее его охватывало волнение и ощущение обязанности поделиться своим открытием с миром.

Поражало, что долгое время почти никто не обращал внимания на творимые зверства, пока один лютеранский священник не принялся во всеуслышание жаловаться на графиню Эржебет Батори, не побоявшись мести с ее стороны. Она пользовалась своим высоким положением и определенной неприкосновенностью, поэтому добиться правды и справедливости для несчастных семей, пострадавших от ярости и жестокости графини, было почти невозможно.

Лишь в 1610 году король Матиаш II поручил палатину^[3] Венгрии Дьердю Турзо собрать весомые доказательства, в результате чего нанятые им нотариусы опросили более трехсот свидетелей. Протоколы разбирательства, которые Туроци держал в подрагивающих от волнения руках, содержали показания подсудимых и свидетелей.

Суд над слугами Эржебет Батори начался 2 января 1611 года в замке Битче под председательством королевского судьи и его помощников. Почти все слуги графини свидетельствовали против нее.

Первыми жертвами были дочери местных крестьян, которых заманивали в замок предложением хорошо оплачиваемой работы. Но позднее графиня Батори, видно, совсем озверев и потеряв осторожность, начала убивать дочерей мелкопоместных дворян. Этих бедняжек ничего не подозревающие родители отправляли учиться в замок Чейте манерам и этикету по личному приглашению графини.

От перечисленных зверств иезуит зажмурился, словно пытаясь вычеркнуть из памяти прочитанное, и пробормотал: «Безумие! Сущее безумие! Господь, сохрани нас от дьявольского наваждения и искушений, которым он нас подвергает!» Он понимал, что все это – дела минувшие. Однако столь необузданная жестокость вызывала в его воображении яркие, страшные картины, от которых было нелегко избавиться.

Он вытер вспотевший лоб рукавом, перевел дыхание и продолжил чтение.

Зверства графини вызывали содрогание. На телах погибших, найденных в лесу, на кладбище и в подвалах замка, остались следы пыток. Согласно показаниям, графиня пытала и убивала своих жертв не только в Чейте, но и в других своих владениях. После ареста Эржебет Батори не позволили присутствовать на суде, однако ей вынесли приговор: замуровать в замке и лишить всех привилегий.

Ласло Туроци покачал головой, нахмурившись. Было ли это наказание достаточным, чтобы искупить подобные злодеяния?

В этот миг карету качнуло, но затем, к облегчению Туроци, она выровнялась и покатила по зеленому полю. На мгновение безмятежная картина залитого солнцем луга, поросшего цветами, отвлекла внимание иезуита. При взгляде на бескрайние поля и холмы вокруг, дышавшие миром и гармонией, описываемая жестокость казалась особенно непостижимой.

Воспользовавшись этой временной передышкой, Ласло вновь обратил взор к страницам, исписанным четким почерком послушников иезуитского дома. В протоколе допроса значились вопросы, заданные каждому из свидетелей, и, вчитываясь в ответы о пытках и убийствах, Туроци вновь ощутил охватившую его оторопь, почти переходящую в тревожный озноб.

Из показаний слуг – главных подозреваемых в жестоких убийствах:

«...девушкам связывали руки за спиной так крепко, что они немели и белели. Затем их стегали плетью до тех пор, пока кожа не лопалась и наружу не проступало мясо. Дорка иногда отрезала им руки огромными ножницами. Она ругалась, что ножницы следовало заточить поострее.

Девушек наказывали за малейший проступок, словно искали повод, чтобы подвергнуть мучениям. Их жгли раскаленным докрасна железом, втыкали булавки в рот, нос и подбородок. Илона, доведенная до бешенства, вообще засовывала им в рот пальцы и разрывала его.

Когда Илона или Дорка изощренным способом убивали какую-нибудь бедняжку, то Госпожа щедро награждала их за усердие. Зимой девушек раздевали догола на морозе и обливали водой, пока они не замерзали насмерть.

В поездках Госпожа пытала служанок прямо в карете, чтобы просто развлечься. Била их, кусала, рвала волосы, расцарапывала кожу и втыкала им в рот иголки. Так она будто бы ненадолго успокаивалась, когда удавалось вдоволь наделать того, чего хотелось. Особенно Госпожа изменилась с появлением ведьмы по имени Эржи Майорова. Та наверняка принадлежала племени босорок – тех, что по ночам наводят порчу на крестьянские дома и дворы, губят скот, похищают младенцев и варят из них свои колдовские зелья.

У Госпожи имелись некие шкатулка и зеркало, перед которыми она подолгу молилась. Она произносила непонятные, пугающие слова, и рядом с ней часто сидел черный кот, который то исчезал, то вновь появлялся, словно из-под земли. Эржи Майорова заваривала для Госпожи настой, в котором та купалась, а затем эту воду использовали для ритуалов.

С годами слухи расползались, и стало сложнее заманивать девушек в замок. Даже если обещали хорошую оплату и жилье. В последний год перед арестом графини начали приглашать девушек из знатного сословия, которые вскоре исчезали. Девушек топили или прижигали им тела, пока те кричали от боли. Запах паленого мяса приводил Госпожу в особое возбуждение.

Дорка всегда желала угодить Госпоже. Она исполняла ее приказы с особым рвением. Могла резать девушек ножницами, кромсать их с такой силой и злостью, что на тех не оставалось живого места. Или же избивала так, что залитый кровью пол долго не удавалось отмыть. Госпожа могла присутствовать при этом, платье ее полностью пропитывалось кровью, и его невозможно было отстирать.

Графине нравилось втыкать в девушек длинные иглы, зашивать им губы нитками, отрубать пальцы или прижигать раскаленными прутьями. Как-то она сильно заболела и не могла встать с постели, тогда по ее приказу девушек приводили в ее покои. Она впивалась зубами в их руки и вырывала куски плоти.

Однажды провинившихся девушек заперли в подземелье, а позже выяснилось, что все они сильно ослабли от голода и не могли даже пошевелиться. Впоследствии все они умерли. Дорка обернула покойных мешковиной, и они долго так пролежали, пока от них на пошел жуткий смрад, поэтому пришлось перенести тела и спрятать в яме с известью»...

Туроци почувствовал, что задыхается. Строчки прыгали у него перед глазами. В голове звенело, словно его заперли в тесной, душной келье, где он провел целую вечность. Он рванул воротничок у горла, глубоко вдохнул, затем швырнул бумаги на сиденье рядом и что было сил забарабанил в стенку кареты.

Томаш тут же уловил сигнал и поспешно натянул поводья, приказывая лошадям остановиться. Туроци даже не стал дожидаться, пока тот подойдёт и откроет дверь, – он навалился на нее сам.

Дверь с треском распахнулась, и бледный иезуит выбрался из кареты, жадно хватая ртом воздух. Подоспевший послушник с тревогой принялся расспрашивать, что стряслось и чем он может помочь, но Туроци лишь попросил немного повременить.

Свежий осенний ветер облегчил его состояние, как и мирные склоны холмов, поросших деревьями. Спокойная и вместе с тем величественная красота природы, такая естественная в своей гармонии, наводила на горькие мысли. Человек – венец божий! Его лучшее творение! Способное любить и прощать, жертвовать ради высшего блага, дарить заботу, – вместе с тем становился вместилищем самых тяжких грехов, превращаясь в страшного убийцу, жестокого тирана и надменного вершителя чужих судеб.

Ласло знал истинного виновника всех человеческих бед. Но его огорчало не столько само присутствие дьявола в мире, сколько то, с какой легкостью человек поддается искушениям, несмотря на то что Бог даровал ему оружие против нечистого – свое слово.

Ноги все еще дрожали, и Туроци пришлось опереться на руку Томаша. В голове немного прояснилось, хотя образы, возникшие в его воображении, отпечатались так ярко, что стало ясно: бороться с ними ему предстоит еще долго.

– Желаете ли пройтись немного? – учтиво предложил послушник.

Ласло эта мысль показалась притягательной. Как бы ему хотелось неторопливо, без всякой суеты брести под огненными кленами и желтеющими дубами, слушая пение птиц, наблюдать, как чиста и безыскусна природа.

Он улыбнулся Томашу.

– Нет, благодарю. Нам следует ехать дальше, чтобы успеть на следующий постоялый двор засветло. Насколько я помню, ехать еще долго. Впрочем, сильно лошадей не гони. Не хотелось бы потерять колесо. С божьей помощью достигнем постоя как раз к закату.

– Как прикажете, святой отец!

Томаш чуть поклонился и сопроводил Туроци к карете. Ноги у Ласло дрожали чуть меньше, а сердце немного успокоилось. Он с некоторым сожалением и досадой взглянул на брошенные бумаги, но покачал головой: делать нечего – если Господь пожелал, чтобы они оказались в его руках, то так тому и быть. Это особый знак, и ему придется разузнать все детали и подробности, даже если они вызовут потрясение.

Томаш легко и быстро взобрался на козлы и испустил звонкий клич. Ласло бросил рассеянный взгляд в окно, и на мгновение ему почудилось, будто между деревьев мелькнула женская фигура, закутанная в длинный черный плащ с капюшоном. Он нахмурился и снова посмотрел в ту сторону, но карета уже неслась дальше, и ряды деревьев вновь сомкнулись.

– Показалось... – пробормотал Ласло.

Ну и неудивительно – после того, что ему пришлось узнать. Он вновь с негодованием поглядел на валявшиеся в углу сиденья бумаги, вздохнул, перекрестился и потянулся за ними.

Дьяволу не удастся его запугать!

Глава 6. Эржебет

Видеть мертвецов Эржебет было не в новинку.

В замке иногда умирали от болезней слуги, и их поспешно хоронили на деревенском кладбище – в дешевых деревянных гробах или вовсе замотанными в холстину. Самый же торжественный траурный выезд был посвящен отцовским похоронам, когда они с матерью шли к богато украшенному саркофагу, а она с затаенным упоением вдыхала знакомый сладковато-кислый запах тлена, который трудно было спутать с чем-то иным. Как бы то ни было, от этих смертей веяло спокойствием. Словно порядок вещей был соблюден, и ничто постороннее не вмешивалось в него.

Тихо умереть во сне на склоне почтенных лет казалось Эржебет почти недостижимым, но пока – чем-то весьма далеким. Она смотрела на себя в зеркало, разглядывала руки и ноги, касалась лица и твердила, что с ней этого не случится. Она не умрет. Не представляла она и того, как отойдут в мир иной ее братья, сестры, мать и тетя Клара. Особенно – тетя Клара! Нет, ее восхитительная кожа, ее глаза не могли обратиться в прах. Это было бы кощунством. Такая красота должна сохраняться вечно.

Эржебет с волнением представляла, как тетя Клара читает те самые слова из гримуара своим красивым грудным голосом, и ангел смерти считает за грех приблизиться к ней, ибо подобное совершенство нельзя предавать земле. Тетя Клара слишком хороша, чтобы отправиться на корм жадным могильным червям, и она обязательно что-нибудь придумает, чтобы не допустить подобного.

Когда-то отец вел ее за руку по крепостной стене, придерживая, чтобы ее не сдуло ветром, а ей даже нравилось испытывать головокружение и находиться на самом краю гибели. Ведь стоило лишь отпустить крепкую руку отца – и ее ждало недолгое падение вниз. Ей не было страшно, скорее – любопытно. Впрочем, она не торопилась умирать. Она еще не вкусила многих радостей взрослой жизни и к тому же не вышла замуж. Глядя на то, как развлекаются старшие, как они веселятся на приемах, выезжают на охоту, швыряют деньги направо и налево, она с волнением ожидала, когда наступит ее собственная взрослая жизнь.

И смерть тоже была для нее неведомым, влекущим ее запретом. Она бы хотела разгадать, что скрывается там, во тьме, но пока еще было слишком рано. Несколько раз ей доводилось наблюдать казни преступников, и именно тогда она поняла, что вкус и запах у смерти могут быть совсем иными – острыми, бьющими в ноздри, как запах загнанного животного, источающего дикий страх. Эти люди знали, что их час пробил. И умрут они не когда-нибудь на склоне лет – от болезни, от яда соперника, от рук разбойников или грабителей. Нет! Они ясно осознавали, что их судьба решается прямо сейчас. И отсчет последних мгновений становится оглушительно громким, болезненным. Как, должно быть, мучительно знать, что вскоре им предстоит покинуть привычный мир.

Первая увиденная ею казнь показала, насколько хрупка и мимолетна человеческая жизнь. Эржебет ничего не знала о самом преступнике и о том, что он совершил, поскольку они подъехали к месту казни уже после того, как обвинение было зачитано. Но она увидела, во что орудие палача превращает тело осужденного.

Преступник был худ и бледен. На теле багровели длинные полосы, превратившиеся в язвы, – следы пыток.

– Смотри, Эржебет, что бывает с теми, кто не уважает закон, – спокойно произнес отец. Ему видеть мучения осужденных было не впервой. Она же, в силу своих юных лет, впервые так близко столкнулась с чужими страданиями.

Преступника привязали к большому колесу так, что его грудь выгнулась дугой и тяжело вздымалась, покрытая потом и засохшей кровью.

Впрочем, крови стало еще больше, когда палач – косматый, звероподобный и хмурый – приступил к своей работе. По сравнению с ним преступник казался еще более тщедушным и слабым. Эржебет молчала, наблюдая, как губы его едва шевелились. Видно, он молился. Первый удар настиг его в тот миг, когда он затих и устало прикрыл глаза.

Эржебет невольно вздрогнула от хруста, донесшегося до нее, и оцепенела, когда из груди осужденного вырвался страшный, дикий вопль, полный невыразимого страдания. Все его тело напряглось, выгнулось, веревки впились в кожу. Палач, не обращая внимания на душераздирающий крик, снова замахнулся железным ломом и обрушил его вниз.

Внутри Эржебет все замерло, лишь сердце принялось отбивать учащенный ритм. Она не могла отвести глаз от крови, брызнувшей во все стороны, и от того, как над кожей выпирали белые обломки сломанных костей, разорвавших ее. Толпа же ревела всякий раз, как палач поднимал и опускал орудие казни, крушил и ломал, даже не спеша вытереть красные капли, повисшие и стекающие по лицу.

Сквозь крики толпы раздавался протяжный, громкий вой: «Скорее же, молю... Скорее...»

Это с искусанных от боли губ преступника рвались мольбы поскорее покончить с ним – довершить казнь, чтобы муки его наконец прекратились. Палач одним ударом должен был проломить ему грудь, чтобы отправить преступника на тот свет после положенных ему страданий.

Белая, как чистый, только что выпавший снег, Эржебет пребывала в тисках судорожных мыслей. Все в ней металось между желанием броситься прочь и жадным любопытством узнать, чем все кончится.

– Иногда палач бывает не слишком ловок, – пояснил отец. – И тогда приходится наносить еще несколько ударов. Случалось, что преступники жили после этого еще несколько часов. А это против закона. Ведь он уже понес наказание, стерпел немыслимые муки и заслужил свою смерть.

Эржебет повернула голову и взглянула на отца. Он был спокоен, как и прежде.

– А это очень больно? – вырвалось у нее, и отец устремил пристальный взор на дочь.

– Полагаю, что да. Но тебе не следует проявлять жалость. Этот человек заслужил такую смерть. Он пошел на преступление, зная, что за этим может последовать. Своими муками он должен искупить свой грех, и они станут назиданием другим, чтобы неповадно было нарушать закон.

Эржебет не ответила. Во рту у нее пересохло. На колесе лежало нечто, весьма отдаленно напоминавшее человека, потому что этот изломанный, превратившийся в окровавленный обрубок несчастный был похож на все что угодно, но только не на создание божье. Он уже не стонал и не шевелился – палач хорошо знал свое дело. На губах преступника вздулась кровавая пена, и последний, слабый вздох вырвался из проломленной, изувеченной груди.

Эржебет пришла в себя, когда отец окликнул ее несколько раз. Руки ее так крепко сжимали поводья лошади, что совершенно онемели. Она впала в какое-то оцепенение: внутри разлилась бесконечная пустота, и она не знала, чем ее заполнить.

В тот же вечер с ней случился припадок – тяжелое наследие их рода, в котором злые языки винили близкородственные браки. Эржебет металась в постели, к которой ее привязали, точно бесноватую, пока Зора трясущимися от старости руками готовила настойку на полыни и белене. Капля за каплей ее едва удалось влить между стиснутых зубов Эржебет, сжатых с такой силой, что никак не удавалось разомкнуть ей рот. Настойка подействовала не сразу, но, когда это случилось, маленькая Батори перестала корчиться в судорогах и протяжно выть.

– Господь милосерден! – мимо постели, где она лежала, вытянувшись и не двигаясь, словно покойница, прошла вереница родственников, молившихся за ее выздоровление.

Батори хоть и страдали такими недугами, но им были присущи и ценные качества – невероятная храбрость, жестокость к противникам, звериное бесстрашие, которые к тому же подогревались особым чувством гордости за свой род и его деяния. Даже в самом их семейном имени содержался прямой намек на свойственное им бесстрашие и горячность, чтобы никто и никогда не забывал об этом – ни друзья, ни враги.

Когда Эржебет второй раз довелось присутствовать при казни, потрясла она ее куда меньше. Она уже не спешила отводить взгляд. Она не просто смотрела – маленькая Батори начала изучать, как ведут себя осужденные на смерть: как дергается тело, когда сердце совершает последний удар, а голова уже отделена острым мечом или топором, и палач хватает ее за волосы, чтобы показать толпе; как истошно кричат мужчины и женщины, извиваясь под орудиями пыток; какой ни с чем не сравнимый запах разливается вокруг, если палач потрошит еще живое тело.

Однажды ей довелось увидеть казнь старой ведьмы. Ту обвиняли в сговоре с дьяволом, в похищении младенцев и в том, что она варила из их плоти колдовские зелья. Женщину привязали к столбу и обложили влажным хворостом – чтобы мучения длились дольше. Ведьма не произнесла ни слова, молча взирая из-под растрепанных волос на беснующуюся внизу толпу. Та ликовала, напоминая огромное озеро, по поверхности которого пробежал ветер.

– Почему она ничего не говорит? – спросила Эржебет у отца.

– Должно быть, ей вырвали язык, чтобы она не смогла наложить заклятие. Но это не помешает нам услышать ее вопли. Она понесет наказание за смерть невинных.

Когда разожгли костер, огонь поначалу горел вяло и неохотно. Ведьма исчезала в густом дыму, пока пламя пожирало ее ноги. В нос ударил запах паленой плоти, и Эржебет невольно отшатнулась. Глаза заслезились, ноздри защипало от смрада, но ведьма продолжала молчать. Даже когда огонь поднялся выше – к бедрам и животу, когда опалил волосы, а кожа начала пузыриться и отслаиваться дымящимися лоскутами, – ведьма так и не раскрыла рта.

Толпа была недовольна. Люди то яростно выкрикивали обвинения, то хохотали, глядя, во что превращается женщина, горящая заживо.

И вдруг Эржебет заметила, что ведьма смотрит прямо на нее – неотрывно, пристально, словно заглядывая в самую душу. И в следующий миг уголки обожженного, покрытого пеплом рта чуть дрогнули, складываясь в торжествующую ухмылку. Эржебет тоже не могла отвести взгляд и смотрела до тех пор, пока глаза ведьмы не лопнули от нестерпимого жара. Ревущее пламя окончательно поглотило ее, но она так и не издала ни звука.

Такова была их жизнь – жизнь приговоренных и тех, кто приводил приговор в исполнение. Время крови и боли, когда пытки и жестокость считались обыденностью.

Внутри маленькой девочки пробудились тени ее наследия, впитавшегося в кости и мозг: стойкость и отвага, презрение к слабости и боли. Те самые предки, что с неукротимым бешенством бросались в сражения и с таким же пылом предавались любовным утехам или истязали захваченных врагов, передали и ей эти качества вместе с кровью.

Да, вокруг постоянно умирали люди, а некоторые – еще и невыносимо мучились перед смертью, но в ее сознании уже начал складываться определенный образ мыслей, задавший ей ориентир на будущее. Любой, кто осмелится встать у нее на пути, будет безжалостно предан той каре, какую она сочтет для него подходящей. И никто не посмеет ей противиться.

Особенно часто она возвращалась к этим мыслям после того, как родители сообщили, что выбрали для нее достойного жениха из знатного рода Надашди. Хотя пока речь шла лишь о сближении семей, составлении брачного договора и представлении друг другу юных Эржебет и Ференца, который был старше ее на пять лет. Затем – помолвка и время ожидания, поскольку свадьбу полагалось играть не раньше, чем невесте стукнет пятнадцать. В подобных делах спешить не следовало.

Эржебет подолгу разглядывала себя в зеркале, задерживая взгляд на том месте, где еще только предстояло вырасти груди, и воображала себя пышно разодетой красавицей, танцующей на венском балу. Она и мысли не допускала, что Ференц может не склониться перед ней. Пусть при знакомстве он больше молчал, чем говорил, и все время хмурился, словно чем-то недоволен, – Эржебет была уверена: она не могла ему не понравиться. Такие, как она, нравятся всем!

Нянька, да и тетя Клара уверяли, что он просто растерялся от ее красоты и не сумел подобрать изящных слов. Ему еще предстояло подрасти и набраться мужского обаяния, и Эржебет великодушно согласилась дать ему время исправиться.

Отец умер в тот год, когда состоялась помолвка. По обычаю Эржебет предстояло поселиться в замке жениха, чтобы под присмотром свекрови Оршолии постепенно привыкать к роли будущей жены и матери. Мысль об этом наполняла ее невыразимой тоской. Хотя само замужество казалось заманчивым, она боялась утратить ту свободу, которой пользовалась в родовом замке. Сможет ли она по ночам выбираться из Шарвара, чтобы наблюдать ритуалы местных ведьм и целительниц? Сможет ли мчаться верхом по горам и долинам туда, куда позовет ее пылкое сердце?

Суровые взгляды свекрови могли бы смутить кого угодно, но только не эту девочку, уверовавшую в собственную значимость и неприкосновенность. Тайны, хранившиеся в ее маленьком сердце, разжигали воображение: в нем она бродила по вековым рощам, где поклонялись древним, неведомым богам, а колдуны и ведьмы справляли свои буйные, неистовые шабаши под протяжный вой волков.

Никто в ее семье не проявлял склонности к подобному, кроме дорогой тети Клары. Она вновь наведалась в замок как раз перед отъездом Эржебет в Шарвар, приведя родственников в изумление очередным любовником.

Два ее предыдущих супруга скончались при обстоятельствах, причины которых так и не удалось установить, и потому слухи множились и расползались, словно грозовая туча, гонимая северным ветром. Поговаривали, что неуемная Клара Батори избавляется от надоевших мужей с помощью яда – особого, почти неуловимого, который чрезвычайно трудно распознать.

Эржебет было совершенно безразлично, сколько раз тетя выходила замуж. Главное – это делало ее счастливой хотя бы на короткое время, а такая женщина, как Клара, не могла быть сломленной или подавленной. Она оставалась той самой сияющей звездой, которой дозволено не только наслаждаться собственным блеском и красотой, но и приносить гибель холодными лучами, острыми, как осколки зеркал.

И главное – их объединяло осознание своей власти. Клару Батори это чувство переполняло: она давно жила с ним. Эржебет же лишь ступила на этот путь, на котором она взрослела, напоенная чарами крови и магией древнего мира.

Тетя велела племяннице посвятить отпущенное ей время обучению и стараться не перечить свекрови, чтобы не нажить в ее лице врага.

– Это пока, – произнесла она загадочным тоном, сияя темными, как у самой Эржебет, глазами. – Учись всему, чему станет обучать тебя Оршолия. Все это пригодится тебе в будущем, когда ты станешь хозяйкой в собственном доме. И тогда никто не посмеет указывать тебе, что делать. Потерпи немного.

Мать говорила ей почти то же самое, но именно после слов тети Клары они обрели для Эржебет особый вес и значение.

– Понимаешь, твоей матери еще предстоит думать о других своих детях, – продолжила тетя. – А тебе надлежит стать той, кем ты сама пожелаешь.

– Когда мы увидимся? – прошептала Эржебет, стараясь не расплакаться.

Тетя с нежностью провела рукой по ее волосам.

– Довольно скоро. Ты ведь будешь иногда возвращаться домой погостить?

– Да, если позволят, – кивнула Эржебет. Ей казалось, что это случится не так скоро, как бы ей хотелось.

– Если ты возьмешь с собой книги, смотри, чтобы твоя будущая свекровь не обнаружила среди них те, что ей точно не придутся по нраву. Понимаешь, о чем я?

Эржебет кивнула и тут решилась рассказать об удивительном происшествии в ночь Святого Георгия: о лесной поляне с тлеющим костром и о священнодействии, пробудившем в ней нечто дикое и первобытное. Словно в глубине ее существа дремало какое-то животное, которое очнулось и жаждало обрести свою силу. Сон, так похожий на явь, не желал отпускать ее, и до сих пор она не была уверена, произошло ли это на самом деле или лишь привиделось.

При этих словах словно из-под земли появился черный кот. Он всегда возникал и исчезал неожиданно, будто владел секретом ярмарочного фокусника. Эржебет подхватила его на руки – кот не сопротивлялся.

– Это Эрдег, – доверительно сказала она. – Считается, что он мой, хотя я не держу его взаперти. Эрдег ходит туда, куда ему вздумается.

Тетя Клара улыбнулась своей очаровательной, таинственной улыбкой, которой покорила не одного мужа и десятки воздыхателей, и в этот миг сама стала похожа на черную кошку.

–Славное имя для такого кота^[4]. Ты правильно поступаешь, что не держишь его. Такие, как он, не мыслят жизни без свободы. Прямо как мы.

Кот тут же сощурил ярко-зеленые глаза и тихо заурчал.

– Самое удивительное, – сказала Эржебет, – что у меня было ощущение, будто на той поляне я видела черного котенка. А потом он сам пришел сюда... и остался со мной.

– Значит, ваша встреча не случайна. Эрдег – твой талисман, Эржебет. Береги его, и он будет беречь тебя. И в нужный миг придет на помощь, если попросишь.

Пока Эржебет не представляла, чем именно может помочь кот, но если тетя Клара сказала так, значит, следовало верить. Ради Эрдега она тогда и разукрасила лицо Иштвану, оставив на нем следы своих ногтей. С тех пор он даже побаивался сестру и не пытался с ней спорить, хотя Эржебет не раз замечала, что с другими Иштван бывает груб и жесток.

Но не с ней. Она указала ему его место. И если бы он попытался отомстить или причинить ей вред, он бы пожалел, что родился на свет. Видно, он и сам это почувствовал – незримую угрозу, исходившую от его молчаливой сестры. Все, на что он иногда отваживался, – отпускать язвительные замечания о ее внешности.

Впрочем, Иштван не слишком увлекался злословием. Эржебет – загадочная и тихая, с огромными черными глазами и легкой улыбкой, играющей на губах, – могла подстеречь его в темноте и с тем же хладнокровием вонзить нож.

Но даже не это пугало его больше всего. С ночи Святого Георгия в ней появилось нечто, чему он сам не мог дать определения. Крошечное и темное, затаившееся в ее душе, словно колдовская трава, опутавшая сердце. Оно одновременно притягивало и отталкивало, словно шептало: «Держись подальше. Или пеняй на себя».

И все, что ему оставалось, – исторгать злобное бормотание, пинать младших сестер и срывать ярость на беззащитных служанках.

Когда сундуки были упакованы, а тайные сокровища Эржебет надежно спрятаны в их глубине, настала пора расставаться с домом, в котором она прожила почти всю жизнь. Наступало время проститься с детством, по которому, впрочем, она не собиралась скучать.

Слишком многое ожидало ее впереди. И она предчувствовала грядущие перемены – упоительные и невероятные – всем своим сердцем.

Глава 7. Графиня

Солнце едва взошло, тронув золотистой дымкой окрестные лесные чащи, когда Йожеф оседлал коня, готовый тронуться в дорогу. Старик Янош на прощание завернул ему козьего сыра и лепешку и настойчиво всучил узелок, не желая слышать робких возражений.

– Держитесь главной дороги, юный господин, – произнес он. – С божьей помощью скоро достигнете реки, а за ней уж увидите дом и церковь. Там пастор и живет. Будьте с ним честны, но не теряйте благоразумия и осторожности.

– Сделаю как советуете. От всего сердца благодарю вас. Пусть судьба будет милостива к вам и вашей семье!

Старик вздохнул, кивнул и махнул рукой, после чего поспешно закрыл ворота, чтобы Йожеф не видел его слез.

Путь лежал через холмы и горы. Отдохнувший конь бежал легко и быстро, оставляя позади покрытые осиновыми зарослями низины, которые сменялись склонами, усыпанными утренней росой, и суровыми глыбами утесов. Всадник плотнее кутался в плащ, чувствуя, как утренний холод пробирается под одежду. В прозрачном, свежем воздухе отчетливо пахло сырой землей и легким, далеким дымом костра. Лето давно отступило, утратив яркие зеленые краски, и всюду ощущалось смелое дыхание осени. Когда же солнце поднялось выше, а ветер усилился, он принес мягкое тепло, осыпая одинокого всадника ворохом падающих листьев.

Конь вздрогнул и сбился с шага, когда внезапно над головой возникла птица и резко, отрывисто закричала. Невольно вздрогнул и Йожеф, устремив взгляд в чистое голубое небо. Птица реяла над землей, описывала неровные круги, словно присматривалась к всаднику внизу. Спустя миг рядом с ней появилась вторая, затем третья – и вот уже над лесом парила целая стая.

Они кружили, пронзительно кричали и опускались все ниже, совершая круг за кругом. Йожеф понял, что привлек их не он сам, а нечто иное, скрывавшееся за холмом.

Он непроизвольно натянул поводья, вынуждая коня замедлить шаг. Закралось тревожное предположение: впереди случилось что-то, отчего птицы вели себя столь беспокойно. На всякий случай Йожеф спешился, взял коня под уздцы и повел за собой, осторожно приближаясь к повороту дороги.

Солнечные лучи ослепили его, когда он оказался у подножия холма, и сперва Йожеф не мог разобрать, отчего вороны так истошно кричат и устремляются вниз, на поляну у кромки елового леса. Но тут повеяло приторно-сладким, пряным запахом, отдававшим нагретой, прогорклой медью. Йожеф протер глаза и вгляделся в низкую, увядающую траву.

Еще тлели угли догорающего костра – по всему было видно, что его развели ночью путники. Тел оказалось три. Они лежали в лужах крови, поблескивающих в ярком дневном свете. То, что было живыми людьми, теперь лишь отдаленно их напоминало.

Первый – седой мужчина в дорожном плаще – был разорван пополам. Вывалившиеся кишки мутного сизоватого цвета тянулись по земле, извиваясь, словно корни стоящих поблизости деревьев. От лица почти ничего не осталось – лишь красная рыхлая маска, шевелившаяся от нашествия лесных муравьев.

У второго вместо груди зиял огромный багровый провал, выскобленный до основания, до самой спины. Рядом валялись ребра, вырванные с чудовищной силой, с налипшими на них еще влажными ошметками плоти. У пораженного этим зрелищем Йожефа некстати мелькнуло воспоминание о недавнем ужине в замке барона Лазари, где подавали запеченное баранье мясо на ребрах, и едкая кислота стремительно наполнила рот.

Третий издали мог показаться невредимым. Тело его было почти не тронуто, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что голову, по всей видимости, оторвали от шеи с такой силой, что к ней прилипли обломки позвонков и клочья скомканной кожи.

Над трупами уже роились крупные черные мухи, наполняя воздух настойчивым жужжанием; по поляне сновали насекомые, торопясь поживиться найденной добычей. Вероятно, кто-то – или что-то – напало на несчастных путников, желавших лишь скоротать ночь у костра, а нашедших здесь лютую смерть.

Йожеф пришел в себя у куста можжевельника, превозмогая головокружение и тошноту. Противный липкий пот покрывал его с головы до ног, колени подгибались, и он наклонился, опираясь трясущимися руками о бедра. Воздуха катастрофически не хватало – он жадно вдыхал его открытым ртом, стараясь отвернуться от назойливого ветра, все еще несшего к нему запах пролитой крови.

– Святой всемогущий Господь! – наконец побледневшие губы юноши разжались. Дикая жажда обожгла рот, и он бросился к стоявшей поодаль лошади, чтобы выхватить из притороченного к седлу мешка флягу с родниковой водой. Йожеф пил жадно, обливая ею лицо и шею, чтобы хоть немного прийти в себя.

Вороны уже усаживались на неподвижные тела и клевали их, издавая предупреждающее карканье. Они смотрели грозно, но Йожеф их не боялся. С сожалением он думал о том, что не может сейчас даже похоронить погибших. В любом случае следовало рассказать кому-нибудь о случившемся и указать место трагедии.

Судя по тому, что солнце уже стояло высоко, дом священника находился неподалеку. Нужно было как можно скорее добраться туда. И Йожеф, стараясь не оглядываться, вскочил на коня.

На какое-то время даже померкло гнетущее настроение, охватывающее его, стоило ему вспомнить о замке в Чейте. Слишком сильное впечатление произвело увиденное на лесной поляне, пронизанной ласковыми солнечными лучами. Нечто ужасное обитало в этих лесах, и Йожеф содрогнулся, подумав о том, что могло бы случиться с ним самим, реши он заночевать в чаще.

Верный конь словно чуял тревогу хозяина и несся во весь опор. Дремучий еловый лес и холмы постепенно остались позади, и вскоре всадник выехал на равнину, раскинувшуюся между горами и буковыми чащами. С пригорка он заметил синюю реку, изгибавшуюся змеей и уходившую в туманные дали, а также шпиль деревянной церкви и крышу дома, утопающего в большом саду.

От сердца у Йожефа немного отлегло. Он был рад хотя бы тому, что нашел дом священника, и надеялся застать его на месте.

Пастор Янош любил свое дело, к которому его призвали небеса. Ему нравилось возиться в церковном саду среди шелестящих яблонь и вишен, радоваться их цветению и собирать ароматные плоды. Он ценил мгновения, когда ветер приносил благоухание цветов прямо в распахнутые окна, в то время как он сидел за столом и готовился к проповеди, а старая служанка Беата приносила ему травяной отвар с медом.

Но особенно его душа радовалась в воскресные дни, когда маленькая церковь наполнялась прихожанами, жаждущими слова божьего. Он всегда был готов распахнуть двери всем, кто хотел помолиться вместе с ним, покаяться и исповедаться в любое время дня и ночи. Таково было его искреннее рвение – приносить пользу людям, и он без остатка отдавал себя служению, ради которого и появился на свет.

Урожай яблок – крупных и сладких – радовал глаз. Сколько пирогов испечет старая Беата, сколько варенья заготовит, чтобы долгими зимними вечерами вспоминать об ушедшем тепле и солнечных днях.

Пастор собрал полную корзинку темно-красных плодов и выбрался из-под густой сени на тропинку. Отсюда, с небольшого холма, виднелась утоптанная дорога, по которой быстро приближался всадник на гнедом коне. Пастор замедлил шаг и стал наблюдать за ним, и что-то подсказало ему: всадник держит путь к церкви.

Церковные ворота были приоткрыты, чтобы любой мог войти внутрь, и пастор Янош застыл в ожидании, когда гость сойдет с коня.

Прибывший был так юн, что пастор удивленно воззрился на него.

– Чем могу быть полезен? – с приятной улыбкой поинтересовался Янош. – Кто вы?

Юноша был чрезвычайно взволнован, с трудом переводил дыхание и не сразу нашелся с ответом. Первым делом он назвал свое имя.

– Простите, что беспокою вас, святой отец, но случилось нечто страшное. Я ехал через лес и обнаружил на поляне несколько убитых. На них, без сомнений, напало свирепое животное. Там всюду кровь... Я не знал, к кому обратиться за помощью, ведь впервые нахожусь в этих краях.

Улыбка исчезла с губ пастора, в добрых карих глазах мелькнул испуг.

– Что вы говорите? Где именно вы это увидели?

– Если ехать обратно по главной дороге и свернуть у реки, а дальше все время прямо. Там, где заканчивается еловый лес и слева – большая поляна.

– Вы уверены, что они все мертвы? Быть может, кому-то еще можно помочь? – спохватился пастор, но юноша с горечью покачал головой.

– Святой отец, если бы видели то, что осталось от этих несчастных, вы бы не спрашивали. Кто-то ужасно изуродовал тела.

Легкая бледность разлилась по встревоженному лицу пастора.

– В таком случае подождите меня. Я немедленно отправлю слугу в замок, чтобы уведомить госпожу графиню.

– Вы говорите о графине Батори? – спросил Йожеф, едва скрывая волнение.

– Именно так. Это ее земли, и ее сиятельство должна знать обо всем, что происходит вокруг.

Пастор принял смятение, отразившееся на юном лице Йожефа, за ужас от пережитого в лесу. Он размышлял, мог ли юноша ошибиться, принять одно за другое. Но если все сказанное – правда, дело принимало дурной оборот. Мало было распространяющихся слухов о происходящем в замке, от которых волосы вставали дыбом, теперь объявилась новая напасть.

Йожеф присел на крыльцо, ожидая возвращения пастора. Увиденное не шло из головы и походило на дурной сон. Он и сам отчаянно хотел добраться до замка, но прежде должен был переговорить со святым отцом и узнать, известны ли тому последние события.

Среди безмятежного сада и сладкого аромата цветов особенно невыносимо и страшно было думать о чьей-то кровожадности. Где-то там, в замке, ждала Катрина. Вероятно, она была напугана и, быть может, все реже возносила молитвы, отчаявшись, что кто-нибудь узнает о ее беде. Йожеф представлял, как явится к графине и бросит ей в лицо обвинения, требуя немедленно допустить его к Катрине, а если этого не произойдет – он тут же отправится к судье.

Впрочем...

Йожеф тяжело вздохнул и обхватил голову руками. Если графиня узнает о том, что Катрине удалось отправить два последних письма без ее ведома, это лишь усугубит ее положение. Нет, придется действовать хитрее.

Он пришел в себя, почувствовав чье-то осторожное прикосновение. Йожеф поднял голову и увидел пастора, склонившегося над ним. В его глазах читалась тревога.

– Я передал письмо слуге. Он доставит его быстро, замок совсем близко, – сказал Янош. – А теперь извольте пройти в дом. Вы, должно быть, устали с дороги. Да и пережили немалое потрясение...

Йожеф испытал странное, смешанное чувство облегчения и все той же глухой печали, терзавшей его, но охотно последовал за пастором, обдумывая слова, которые хотел ему сказать.

Старая служанка Беата в белом чепце и накрахмаленном фартуке, шурша ворохом юбок, проворно накрыла на стол, с любопытством поглядывая на юного гостя.

– Простите за скромную трапезу, – произнес пастор. – Но все свежее: яйца, масло, сливки. А хлеб наша Беата только что вынула из печи.

– Вы очень любезны, – с благодарностью ответил Йожеф. – Признаться, я так переволновался, что аппетит совсем покинул меня.

– Посидите, передохните. Я вас не тороплю, – поспешил успокоить его Янош. – Расскажите, откуда вы родом и куда держали путь, как оказались в наших местах. Если я верно запомнил, вы обмолвились, что здесь впервые. Признаюсь, я даже удивлен: столь молодой человек и путешествует один.

Йожеф решил ничего не выдумывать и рассказал пастору то же самое, что прежде сообщил старику на постоялом дворе. В сущности, это была правда. За небольшим исключением.

Пастор Янош слушал внимательно, скрестив руки. Когда юноша упомянул, что его путь лежит в замок Чейте, тот невольно удивился.

– Почему же вы не сказали об этом сразу? Я бы упомянул и о вас в письме графине или передал весть со слугой.

– О, не беспокойтесь, – поспешил ответить Йожеф. – Я пробуду у вас совсем недолго и тут же отправлюсь в Чейте.

– Дело в том, – продолжил пастор, – что в последние годы ее сиятельство не слишком жалует посторонних и не всегда допускает их в замок. Возможно, это и разумно: графиня – одинокая женщина, вдова, на плечах которой лежит бремя управления обширными землями и множеством слуг. Хотя ей все же приходится время от времени объезжать окрестные деревни, чтобы лично узнать о нуждах крестьян. Да и стоит ли вам объяснять, как нынче неспокойно на дорогах? Турецкие отряды, разбойничьи шайки...

Йожеф помрачнел и стал темнее тучи.

– Вы полагаете, меня могут не допустить к графине? – с тревогой спросил он. – Но я проделал долгий путь и не могу уехать, не разузнав подробностей дела, которое привело меня сюда.

– Да, безусловно, – кивнул пастор. – Вы ведь упоминали дочь барона Лазари, приглашенную ее сиятельством погостить в замке. Признаться, рассказ о несчастных, убитых в лесу, так поразил меня, что я невольно упустил эту деталь.

Он забарабанил пальцами по столу, раздумывая о чем-то.

– А давно ли эта юная особа гостит у госпожи Батори? – вдруг спросил он, и Йожефу отчего-то не понравился тон, с которым были произнесены эти слова. Словно за напускным спокойствием скрывалось нечто большее – тревожащее и потому пугающее.

– Более двух месяцев, – осторожно ответил Йожеф, пытаясь сообразить, что могло быть известно пастору. – Мы получили от нее несколько писем, а затем она внезапно перестала писать.

– Вы очень храбрый молодой человек, – отозвался пастор, пристально глядя гостю в глаза. По его лицу было заметно, что его что-то гложет изнутри. – Не так давно я был у графини в замке, но, боюсь, мне не удалось увидеться с дочерью вашего хозяина. Но не стоит беспокоиться, – поспешно добавил он, заметив, как изменилось лицо юноши. – Когда вы увидите Чейте, то поймете почему. Замок поистине огромен, и там легко потеряться. Думаю, можно прожить там долгое время и так и не столкнуться с кем-либо из его обитателей.

Йожеф, заметив, что пастор не спешит делиться своими соображениями о тревожных слухах, решил попытаться выведать их сам.

– Вероятно, вы правы, – произнес он как можно спокойнее. – Видите ли, если письма Катрины перестали приходить по причине ее забывчивости или затерялись где-то в пути – это одно дело. Другое же, если у нее вовсе нет возможности прикоснуться к перу и чернилам, потому что ей этого не позволяют...

Последние слова он произносил все медленнее и тише, не отрывая взгляда от собеседника.

– Как вы полагаете, святой отец, почему ее сиятельство могла бы запретить ей писать?

Пастор Янош нервно сглотнул и покачал головой. Между ними повисло тягостное молчание.

– Что вам на самом деле известно? – наконец спросил хозяин дома. – Я вижу, что у вас есть определенная цель. Вы напуганы, растеряны и даже рассержены. Я могу лишь догадываться о причинах, но предпочел бы, чтобы вы назвали их сами.

Йожеф пожал плечами. Его голос стал холоднее, чем прежде.

– Я мог бы задать вам тот же вопрос, святой отец, – в нем прозвучала горечь. – Что на самом деле скрывается за неприступными стенами этого замка? Что таится во тьме его бесконечных лабиринтов? Что вы знаете – и о чем предпочитаете молчать?

Юный гость был готов к тому, что такой вопрос приведет пастора в замешательство или даже в бешенство. Он ожидал, что Янош вспылит, немедленно выставит его вон и потребует больше никогда не возвращаться. Но пастор поступил иначе.

Вся его фигура словно поникла – плечи опустились, спина сгорбилась, сам он будто стал меньше, незначительнее. Совсем не таким должен являться пастор своему приходу, наставляя людей на путь истинный.

– Итак, святой отец... прошу вас, – Йожеф смягчил тон, в нем зазвучала мольба. – Я взываю к вашей христианской душе. И мне совершенно не важно, кто вы – католик или лютеранин. Все мы ходим под богом. Его Сын пролил кровь на кресте, чтобы мы были спасены. Разве не так? Мы с вами, по сути, веруем в одно и то же. Умоляю... расскажите, что вам известно. Мне больше не к кому обратиться за помощью.

В душе старого пастора развернулась ожесточенная борьба. Он вспомнил собственные сомнения и страхи, разговоры с графиней, в которых пытался осторожно прояснить тревожившие его подробности, и как холодно она потребовала не вмешиваться в то, что его не касается. Когда же он осмелился возразить, ее глаза полыхнули недобрым огнем, не сулившим ничего хорошего.

– Только попробуйте перечить и мешать мне, – заявила Эржебет Батори, – и вы узнаете, что значит впасть в немилость. Поверьте, вам это не придется по вкусу!

Приход, церковь и земли вокруг содержались за счет пожертвований из замка. Графиня умела быть щедрой – особенно к тем, кто был ей предан и безоговорочно верен.

– Если вы разочаруете меня, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Я более не желаю слышать от вас никаких вопросов или подозрений. Вы должны быть на моей стороне – и никак иначе, – сказала она на прощание.

– Госпожа, вы должны понимать, что я служу лишь одной стороне... – осмелился ответить он и торжественно указал на деревянный крест, висевший на стене.

Полупрезрительная улыбка, которой она его наградила, и ее слова заставили его отпрянуть в страхе и изумлении:

– Бог любит меня такой, какая я есть. Он создал меня совершенной. А значит, я сама – часть Его. И все, что я делаю, совершается во славу Божью. Так что не впадайте в грех, святой отец, и не грешите на того, кому служите!

С тех пор они больше не виделись, хотя деньги на содержание прихода по-прежнему исправно поступали из казны ее сиятельства.

С ноющим сердцем пастор вспомнил короткую запись своего предшественника Бертони, случайно обнаруженную среди вороха старых церковных бумаг. Бертони собственноручно подписал свидетельство о поспешном захоронении нескольких девушек, погибших при необъяснимых обстоятельствах. Теперь их безымянные тела покоились в дальнем углу церковного погоста.

А ведь те бедняжки тоже были созданиями божьими!

Бертони не называл причин их гибели и никого прямо не обвинял, но между строк витало нечто зловещее – словно сами эти слова, как и каменный пол, и крипта старой церкви, скрывали неприятную, отвратительную правду.

Пастор Янош посмотрел на юношу, ожидавшего его ответа, с невообразимым отчаянием. Наконец он отринул последние сомнения, поддавшись тому, что считал истинной христианской добродетелью.

– Послушайте... я скажу вам кое-что, поступившись обещанием, данным моей госпоже. Но я не смею утаить то, что знаю. Рано или поздно мне предстоит отвечать на суде, куда более строгом, чем наш земной. А значит, я обязан быть честным. Я лишь надеюсь на ваше слово, молодой человек: все услышанное вы употребите исключительно во благо – во имя спасения хотя бы одной несчастной души, если это еще возможно. Поклянитесь же!

Йожеф, прекрасно понимая, какое испытание выпало на долю старика и как тяжело ему даются эти слова, немедленно поспешил принести торжественную клятву.

Пастор понизил голос и заговорил с заметным волнением:

– Боюсь, я давно живу с ужасным чувством, что невольно потворствую злу, обитающему совсем рядом со мной. Признаюсь, что мне не раз доводилось слышать о бесследно исчезнувших девушках, о которых было известно лишь одно: они отправлялись в замок на холме – и больше никогда его не покидали. Разумеется, у нас нет прямых доказательств. Есть лишь убитые горем отцы, матери, братья и сестры, тщетно ожидающие возвращения своих близких.

Он перевел дыхание и продолжил:

– Несколько раз до меня доходили слухи о том, что девушки, поступившие в услужение графине, умирали от болезней. Так, по крайней мере, упрямо твердят ее доверенные слуги. Это самые неприятные люди, каких мне когда-либо доводилось встречать, – да простит меня Господь. Впрочем... – пастор на мгновение замялся. – Одна их них не кажется столь отталкивающей. В ней еще есть проблеск добра. Но она смертельно запугана и никогда не осмелится заговорить. К величайшему моему сожалению.

– Как ее зовут? – встрепенулся Йожеф. – Прошу вас, назовите имя! Я запомню его и, если представится случай, попытаюсь с ней поговорить.

Пастор Янош поспешно махнул рукой:

– Нет, что вы! Даже не думайте об этом – во всяком случае пока. Храните всё услышанное в тайне, пока не убедитесь, что можете действовать. Иначе вы подвергнете опасности не только собственную жизнь, но и жизни других. Слуги будут молчать – из страха перед наказанием. В замке все очень быстро становится известно госпоже Батори. Ничто не ускользает от ее взора. Если вам доведется попасть в Чейте, вы убедитесь в этом сами. Я не стану отговаривать вас от поездки, но заклинаю: будьте предельно осторожны.

– Если графиня и впрямь знает обо всем... – прошептал Йожеф и закрыл лицо руками, – значит, ей было известно и о последних письмах Катрины... – Сердце юноши тяжело ухнуло.

Пастор попытался его утешить.

– Если, как вы говорите, Катрине удавалось какое-то время посылать вам весточки, возможно, ей и удалось сделать это так, что госпожа ничего не заподозрила. Вероятно, почувствовав угрозу, Катрина сумела усыпить бдительности графини.

– О, если бы это было так! – воскликнул Йожеф и, поколебавшись, извлек драгоценные письма из потайного кармана, протягивая их пастору. – Вот, прочтите. Я доверяю вам. Скажите сами, что об этом думаете.

Янош изменился в лице и осторожно взял письма. Он читал их одно за другим: то легко улыбаясь, то кивая, то хмурясь с явным недовольством. Йожеф ждал молча, следя за тем, как на глазах меняется выражение лица святого отца.

– Первые письма не внушают опасения, – задумчиво произнес пастор, возвращая их. – Они полны беззаботности и радостного ожидания. Но последние... В них все сильнее проступает тревога, тягостное предчувствие. Мне даже страшно подумать о том, что подсказывает воображение... Возможно, мы преувеличиваем, и все не так плохо, но судить наверняка я не берусь.

Он помолчал и продолжил:

– Я знаю, что прежде исчезали девушки из низшего сословия: крестьянки, дочери батраков, девушки из соседних селений. Но их нанимали в услужение. Но тут речь идет о дочери барона Лазари. Графиня сама пожелала принять участие в ее судьбе. Что с ней могло случиться? Я даже склонен думать, что госпожа, как это следует из писем, тяготится одиночеством – вдали от двора, без мужа и детей – и потому ищет общества равной себе. Так писала и сама Катрина.

– Да, верно, – кивнул Йожеф. – Но вы ведь прочли последнее письмо. Что вы думаете о нем?

Пастор пожал плечами.

– Катрина могла испугаться во сне. Ей могло что-то привидеться. В письмах нет ничего такого, что позволяло бы прямо обвинить саму графиню. Исчезновение служанок я, признаюсь, почти не ставлю под сомнение: в замке происходит нечто недоброе – с этим я согласен. Но что касается дворянок... – он развел руками. – Здесь я совершенно растерян.

– Тогда мне тем более необходимо попасть в замок! – горячо воскликнул Йожеф. – Я должен увидеть Катрину и выяснить, что там происходит.

– Давайте дождемся возвращения слуги, – предложил пастор. – После того как гайдуки осмотрят лес, они заедут сюда с вестями, а затем отправятся в замок. Я попрошу капитана взять вас с собой. Так будет надежнее.

– Значит, мне придется ждать... – с горечью произнес юноша. – Катрина так близко и в то же время так далеко.

– Мужайтесь, – пастор мягко похлопал его по плечу. – Терпение вам еще понадобится. Пока у нас лишь слухи и подозрения, но, надеюсь, вскоре появится нечто большее. Кто знает, возможно, именно вам улыбнется удача. Добудьте любые доказательства – все, что поможет пролить свет на это темное дело, – и я обещаю, что не останусь в стороне, даже если мне придется нарушить слово, данное графине. А если все это окажется лишь пустыми разговорами, – что было бы лучшим исходом для всех, – тогда я смогу продолжить служение со спокойной душой.

– Безусловно, – на лице Йожефа отразилось облегчение.

– А теперь вернемся к тем несчастным, которых вы обнаружили в лесу, – продолжил пастор. – Вы утверждали, что были уверены в их гибели, поскольку тела были жестоко изуродованы. Это так?

Йожеф вновь воскресил в памяти жуткую картину.

– Да, святой отец, – ответил он, бледнея. – Такое не под силу обычному человеку. Их буквально разорвали.

Пастор закрыл глаза и поспешно перекрестился.

– Подобного у нас еще не случалось, – тихо произнес он. – А я служу в этом приходе уже много лет. Даже не представляю, что это могло быть.

– Я не подходил слишком близко, – признался Йожеф. – Зрелище было пугающим и отталкивающим. Но мне показалось, что на них мог напасть дикий медведь или стая крупных волков – судя по ранам. Впрочем, не берусь утверждать. Я лишь надеюсь, что теперь будут приняты меры и людей сумеют защитить. Вы расскажете об этом прихожанам, святой отец?

– Конечно, – кивнул пастор. – Как только получу подтвержденные сведения и буду уверен в словах, я объявлю об этом на ближайшей проповеди. Бедная наша земля... Чем она так прогневила Господа, что здесь плодятся чудовища?

Йожеф мрачно подумал о том, что бывают чудовища в облике зверей и те, что скрываются в человеческом теле. Последние, пожалуй, страшнее всего.

– Вы совсем приуныли, – заметил пастор. – А вам все равно нужно скоротать время. Прошу вас, поешьте. Неизвестно, когда вам вновь удастся упрочить силы. Несмотря ни на что, мы должны быть крепки и готовы ко всему. С божьей помощью мы одолеем врагов – и явных, и тех, что коварно подстерегают нас во тьме.

Время тянулось мучительно долго. Йожеф всем сердцем стремился в неведомый ему замок, мысленно рисуя высокие стены и каменные переходы, темные погреба и подземные коридоры. Отряд гайдуков во главе с капитаном Амбросом явился лишь к закату, и пастор, ожидавший их с тем же нетерпением, что и его гость, поспешил выйти навстречу.

Капитан Амброс выглядел обескураженным и даже встревоженным – редкое состояние для человека, которого трудно было назвать пугливым.

Он остановил взмыленного коня у крыльца, где стоял пастор, и махнул рукой в сторону повозки.

– Вы были правы, святой отец. Тела страшно изуродованы. Мы привезли все, что от них осталось, чтобы предать земле.

Пастор Янош перекрестился и тяжело вздохнул.

– Благодарю вас, капитан. Удалось ли узнать кого-нибудь из местных среди этих... – он запнулся. – Людей?

Амброс покачал головой.

– По крайней мере, никого похожего. Должно быть, бродяги или путники. А может, богомольцы, шедшие в соседний монастырь. Мы осмотрели их вещи – пришлось это сделать, – но не нашли ничего, что помогло бы понять, кем они были. В мешках – немного еды, воды и денег.

– Как вы думаете, кто мог сотворить с ними такое? – тихо спросил пастор.

– Не знаю, святой отец. Такого еще не доводилось видеть. Сила, что их убила, была... нечеловеческой. Я бы даже сказал – дьявольской.

– Этого еще не хватало, – прошептал Янош и уже громче добавил: – Благодарю вас за вести, какими бы ужасными они ни были. Мы предадим тела земле, а в воскресенье помолимся о погибших. Я расспрошу прихожан – вдруг кто-то что-то видел.

– Сомневаюсь, – капитан качнул головой. – Нападение произошло ночью или под утро. А вы знаете, в это время местные сидят по домам.

– Судя по всему, не зря, – кивнул пастор. – Тем более я обязан предупредить людей. А вы сообщите обо всем ее сиятельству.

– Непременно.

Амброс уже собирался пришпорить коня, когда пастор окликнул его:

– Погодите, капитан. У меня к вам просьба. Не затруднит ли вас взять с собой одного юношу? У него поручение для ее сиятельства, и мне будет спокойнее, если он поедет с вами.

– Пусть поторопится, – отозвался Амброс. – Госпожа велела нам не задерживаться.

– Благодарю вас!

Пастор тут же позвал Йожефа. Тот, все это время слушавший разговор с тревогой и нетерпением, немедленно вышел на крыльцо и учтиво поклонился капитану. Амброс окинул его внимательным взглядом и, заметив молодость и обходительность юноши, сказал уже мягче:

– По дороге расскажете о себе. Ее сиятельство не любит ждать.

Сердце Йожефа так сильно заколотилось, что перехватило дыхание. Он поспешно вскочил на коня и пристроился следом за отрядом. Оставалось совсем немного до того мгновения, когда ему откроется истина – или, по крайней мере, он сможет сам увидеть и почувствовать, что происходит в таинственном замке.

Глава 8. Туроци

На постоялом дворе было шумно, словно на воскресной ярмарке. В конюшне не хватило места для лошадей, и их пришлось поставить под навес, но молодой хозяин уверил, что никто на них не покусится. От непрекращающихся криков и хохота кружилась голова. И хотя Ласло считал себя человеком сдержанным и достаточно спокойным, он начал испытывать раздражение. Впрочем, ему не нравилось это состояние. Дьявол только и ждал, чтобы пошатнуть его душевное равновесие, а этого нельзя было допустить. Сейчас Туроци желал одного – остаться в одиночестве, отдохнуть и привести мысли в порядок.

Он попросил Томаша принести скромный ужин в отведенную им комнату, чтобы поесть в тишине.

Мест в придорожном трактире не хватало, поэтому послушнику выдали соломенный тюфяк, на котором предстояло спать на полу. Тот довольно скоро разделался со своей частью трапезы, растянулся на тюфяке под доносившийся из обеденной залы шум и почти сразу уснул. Туроци хотел последовать его примеру: он улегся на приготовленную постель у окна, погасил одиноко горевшую свечу, но сон не шел.

Перед глазами вставали образы, о которых он предпочел бы никогда не знать и забыть как можно скорее, но с тяжелым сердцем он понимал, что это, вероятно, лишь начало.

Иезуит долго ворочался с боку на бок и, несмотря на сильную усталость и уверенность, что уснет быстро, так и не смог сомкнуть глаз. Мысли были слишком тревожными и настойчиво гнали от него сон. Наконец, порядком измучившись, Туроци поднялся и зажег свечу.

Послушник крепко спал, утомленный прошедшим днем. По всей видимости, ничто не тревожило его молодой, не отягощенный грешным знанием ум – знанием, которое приходится хранить в себе и вновь и вновь переживать. Как хорошо, когда человека не одолевают мрачные мысли и сердце его свободно от всякой тяжести.

Туроци открыл сундук, который теперь всегда был при нем, и извлек оттуда документы по судебному разбирательству.

Перечень свидетелей оказался огромным. У Ласло рябило в глазах от множества незнакомых имен, а от описаний изуверств, применявшихся к несчастным девушкам по приказанию графини, ему постоянно хотелось прервать чтение и обратиться к молитве – о бесчисленных загубленных душах.

– Ты – чудовище, Эржебет Батори, – исступленно шептал он, задыхаясь от жалости к ее жертвам и негодования к ней самой. – Твое наказание было слишком легким, да простит меня Господь!

Пользуясь безнаказанностью и своим высоким положением, графиня дошла до того, что начала заманивать в замок юных девушек из обедневших дворянских семейств, обещая им всяческие милости и покровительство. И, конечно, обрадованные неожиданной благосклонностью, родители будущих жертв с благодарностью и особыми надеждами отправляли дочерей в замок.

О, несчастные! Знали бы они, что отдают своих детей – как кротких, драгоценных ягнят – прямо в пасть бешеному чудовищу, скрывающемуся под благочестивым обликом. Как, должно быть, дьявол потешался над ними, с каким злобным упоением глумился над их доверием и беспомощностью.

Строчки прыгали перед глазами от подступивших слез.

Так, одна из свидетельниц заявила, что ее дочь избивали и истязали так долго, что плоть начала отходить от костей, отчего девушка и скончалась. Та же женщина утверждала, что слышала от других: графиня погубила несколько сотен девушек с подобной жестокостью.

Бывший слуга Батори свидетельствовал, что собственными глазами видел несколько чудовищных преступлений. Однажды госпожа приказала схватить дочь сапожника, раздеть догола и жестоко искромсать ножом обе руки. Затем девушку избили плетью, поднесли к кровоточащим рукам горящую свечу, пока плоть не обгорела, и графиня хладнокровно наблюдала за ее мучениями. Тот же свидетель видел, как другой девушке, имени которой он уже не помнил, зашили рот и прокололи язык иглой. Ему также довелось слышать, что по приказу графини девушек подвергали особенно изощренным пыткам: утюги раскаляли докрасна и ими прижигали руки, лица, животы и даже их женское лоно.

Ласло затрясло. С тяжелым, негодующим вздохом он отвел взгляд от черных строчек – немых свидетелей воплощенного ужаса – и некоторое время смотрел в потолок, поражаясь безнаказанности графини. Та не раз заявляла, что не боится ни суда, ни кары, ибо ее положение и связи позволяют ей творить все, что она считает нужным и «правильным».

Некоторые свидетели утверждали, что не видели ничего подобного собственными глазами, а лишь слышали, будто госпожа могла отдавать приказы выпороть служанок, особенно когда была не в духе. Кому-то довелось заметить, как из замка выносили большой ящик, грузили его на телегу и увозили прочь. На вопрос о его содержимом испуганные слуги отвечали, что лучше не спрашивать и не знать, что именно скрыто внутри.

Ласло, превозмогая отвращение и вместе с тем стремясь постичь саму суть этого кошмара, переворачивал страницу за страницей исписанные листки, морщась от перечислений пыток и изуверств:

...отрезала грудь... втыкала спицы в животы... прижигала лица... раскаляла щипцы и жгла ими щеки и руки... впивалась зубами в несчастных и откусывала куски плоти... по велению графини части мертвых тел поджаривали на огне, а затем подавали на стол как особое лакомство.

– Мерзость... Воистину, явление самого дьявола. Не иначе, – потрясенно произнес Туроци, продолжая это невыносимое чтение.

Поначалу король настаивал на том, чтобы графиню Батори приговорили к смертной казни через отсечение головы. Однако главными препятствиями стали ее высокое положение и то обстоятельство, что покойный супруг графини считался национальным героем. Разумеется, семья отчаянно пыталась защитить ее честь, дабы никто не посмел запятнать имя рода Батори. И все же оставалась возможность доказать ее вину.

Туроци припомнил существовавшую ранее правовую доктрину, согласно которой господин нес ответственность за действия своих слуг. Если слуга причинял вред или был уличен в преступлении, то его господин или госпожа могли быть привлечены к ответственности и обязаны возместить ущерб. Таким образом, даже если слуги графини признавались в содеянном, а палатин Дьердь Турзо не застал саму Батори во время убийства, она все равно не смогла бы избежать наказания.

Из показаний слуг становилось ясно, что они совершили множество злодеяний как по наущению своей госпожи, так и вследствие собственной склонности к жестокости и развращенности. Следовательно, вина их представлялась несомненной.

Ах, если бы король и судьи узнали об этих преступлениях против Бога и невинных девушек гораздо раньше! Если бы прислушались к мольбам и просьбам защитить от зла, скрывавшегося под обликом прекрасной графини, столь многие годы прятавшей своего внутреннего дьявола!

Нет! Довольно на сегодня!

Туроци нервно выдохнул и положил бумаги на стол: глаза снова заныли, да и усталость дала о себе знать. Он приподнялся, затем тихо встал с постели, чтобы немного размять затекшие бока, и задул свечу. Перед тем как вновь лечь, на этот раз твердо намереваясь заснуть, он взглянул в окно.

Внутренний двор освещали два факела, и на темной земле плясали огненные отсветы. Они вздрагивали и трепетали на ветру, и внутри одного из них Ласло внезапно различил маленькую тень.

Сперва ему показалось, что от усталости зрение играет с ним дурную шутку, но, вглядевшись, он понял, что там сидит какое-то небольшое животное. Черное, сплошь покрытое шерстью. Лишь когда существо подняло голову, Туроци с некоторым облегчением различил в нем кота. Впрочем, назвать его самым обычным он всё же не смог. Слишком ярко блеснули из темноты два крошечных зеленых огонька. Таких призрачных, изумрудных глаз он прежде не видел у дворовых котов.

Ласло на мгновение отвел взгляд в другой угол двора: там ему тоже почудилось какое-то движение. Но когда он снова посмотрел туда, где только что сидел черный кот, того уже не было.

С некоторым раздражением Туроци потер ладонями лицо и встряхнул головой. Нет, довольно. Ему необходим отдых.

С особым рвением он вознес искренние и горячие молитвы Богу, прося открыть ему неведомое, простить невольные прегрешения и даровать силы, чтобы разобраться в том, что теперь так тяжело тревожило его душу.

С тех пор как отец Самуил поведал о таинственной находке на чердаке замка в Битче, а прислужник в библиотеке передал ему копии документов, Ласло все чаще начинали мерещиться потусторонние вещи, странные образы, присутствие которых никогда прежде не отягощало его разум. Он утратил покой, но все еще надеялся, что лишь истина и знаки божьи помогут ему понять, где правда, а где ложь.

Утро, в отличие от тревожной ночи, выдалось безмятежным. Ясный солнечный день прогнал тьму, которая после чтения судебных документов казалась особенно коварной и зловещей.

Туроци с некоторой опаской спустился вниз, ожидая вновь увидеть битком набитый обеденный зал, но, к своему удивлению, обнаружил, что тот был заполнен лишь наполовину. Служанка сказала, что многие постояльцы уехали еще на рассвете, и спросила, желает ли он завтрак. Туроци попросил подать еду и для себя, и для послушника, после чего занял место в углу, ближе к окнам, откуда открывался вид на шумящий осенний лес.

Томаш отправился распорядиться, чтобы запрягали лошадей: Ласло хотелось как можно скорее увидеть стены замка, из-за которого он свернул с намеченного пути. Мимо прошел молодой мужчина с корзиной яблок в руках, и Туроци припомнил, что это хозяин постоялого двора, Гаспар. Он учтиво поприветствовал его и спросил:

– Могу я поинтересоваться, далеко ли отсюда замок Чейте? И что с ним сейчас?

На открытом, добродушном лице Гаспара промелькнула тень. Туроци не сразу понял, было это беспокойство или страх.

Подумав, хозяин ответил:

– Простите, святой отец, за неловкое молчание. Ваш вопрос несколько обескуражил меня. Но раз уж вы спрашиваете... замок недалеко. За еловой рощей и перелеском будет поле, а там он виден как на ладони. Мимо не проедете. Стоит на высоком холме. Правда, ныне это одни развалины.

Обеспокоенность Гаспара не укрылась от взгляда Туроци. Он подумал, неужели и спустя столько лет само упоминание замка вызывает у людей тревогу.

– Благодарю, – сказал он, будто не заметив перемены. – Я здесь проездом. Мне посоветовали взглянуть на замок как на великолепное сооружение.

– Вот как? – Гаспар усмехнулся. – Быть может, когда-то он и был таковым. Но после восстания мятежников, лет семнадцать назад, он утратил свой грозный облик. Я застал его еще мальчишкой, до того как обрушили стены и башни.

– Очень интересно. Я занимаюсь научными трудами, и вы бы мне чрезвычайно помогли, если бы рассказали чуть подробнее.

– Поверьте, в наших краях люди крестятся, едва завидев этот замок, – покачал головой Гаспар. – О нем предпочитают не говорить. Считается, что это место проклято Богом и людьми, потому что там долгое время обитало чудовище под личиной прекрасной женщины. До сих пор детям рассказывают о ней страшные сказки, особенно когда те не слушаются.

– Вы говорите о вдове графа Ференца Надашди?

– О ней самой. Значит, кое-что вам известно?

– Да. Это часть моего труда, и мне приходится собирать подробности.

– Вряд ли здесь кто-то охотно станет говорить, – вздохнул Гаспар. – Люди до сих пор живут с тревогой.

– Но вы ведь говорите, – мягко заметил Туроци. – И я вам за это весьма признателен.

– Я не слишком суеверен, – признался хозяин. – Но мой прапрадед был свидетелем тех событий. Эти истории передавались в семье шепотом, от отца к сыну.

– Значит, этот дом многое видел?

– Нет, вы меня неверно поняли. Тот постоялый двор, что стоял здесь во времена графини Батори, сгорел. За сто с лишним лет его бы все равно пришлось перестраивать. Но место осталось тем же.

– Вы хотите сказать, что замок необитаем и заброшен?

– Полагаю, да. Иногда редкие путники решаются переночевать там, но, по слухам, не все возвращаются, хотя местные всегда предупреждают об опасности.

– Какую опасность может таить пустой замок?

Гаспар поставил корзину на стол и внимательно посмотрел на гостя:

– Говорят, там нечисто. Один деревенский хвастал, что проведет в замке ночь. Его уговаривали не делать этого. Когда настало утро, а затем и полдень, он так и не появился. Его нашли у стен замка. Клянусь вам, я никогда не видел, чтобы человек так поседел за одну ночь. Он говорил о криках, тенях и о черных котах, что его преследовали.

При упоминания котов Ласло невольно вздрогнул.

«Совпадение», – поспешил он успокоить себя, хотя сердце тревожно сжалось.

– Возможно, он выпил для храбрости чуть больше положенного? – предположил Туроци.

– Возможно. Но это не единственный случай. Потому ему и поверили. Говорят также, что мертвая графиня объезжает свои владения на черном скакуне. Ночью слышат топот копыт, но всадника не видят. А некоторые уверены, что Кровавая Госпожа жива и присматривает себе жертв.

– Но прошло сто четырнадцать лет со дня ее смерти, – усомнился Туроци. – Даже если бы она жила...

– Дьявол не стареет, святой отец, – с вежливой, но странной улыбкой произнес Гаспар. – Вы ведь знаете, что ее замуровали в донжоне. Говорили, что она умерла в заточении, но тело исчезло из могилы. С тех пор слухи только множатся.

– А вы сами в это верите? – тихо спросил Туроци.

– Я лишь пересказываю, – ответил Гаспар. – Но когда долго живешь среди подобных историй, поневоле задумываешься. Говорят, земля у стен замка так пропитана кровью, что зимой на снегу проступает краснота, а со склона холма текут багровые ручьи. Ведьмы собирают замковую пыль и мелкие камни, веря, что в них осталась частица дьявола. А в лесах, говорят, справляют шабаши и приносят жертвы.

Ласло не выдержал и осенил себя крестным знамением. Он покачал головой.

– Увы, власти не всегда способны навести порядок, – печально сказал он. – Нам остается лишь вера.

– Есть и более древнее поверье, – продолжил Гаспар. – Замок построили на месте языческого капища, где приносились жертвы. В основание живьем замуровали юную девушку, чтобы привязать ее душу к земле. Но что-то пошло не так, и страдания обернулись проклятием. Говорят, сам Чейте обрел собственную волю. Он всегда испытывает страшный голод. В земле под ним – кости и черепа. А когда над замком вспыхивают огни, это либо души просят о помощи, либо сам замок заманивает путников, питаясь страхом и болью... дьявольский замок для прекрасной дьяволицы.

Гаспар говорил все тише и вдруг умолк. Взглянув на Туроци, он заметил, что тот побледнел.

– Простите, святой отец, если напугал вас. Не стоит принимать это всерьез. Это всего лишь предания.

Туроци остановил его жестом.

– Напротив, я благодарен вам. Мне часто приходится вникать в такие вопросы, которые по своей сути противны Богу и христианам. Но трудно бороться с тьмой, ничего о ней не зная.

Гаспар кивнул и, помедлив, сказал:

– Тогда у меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. Подождите меня.

Он забрал корзину с яблоками, ушел, а вскоре вернулся, держа что-то в руках, и продолжил:

–После того как замок разрушили, его тщательно обыскали. Видно, мятежные куруцы^[5] нашли в подвалах спрятанные сундуки. Так вот, однажды к нам на постой попросились несколько незнакомцев. Они обещали хорошо заплатить, если им не откажут в ночлеге и если о них не будет сообщено властям. Отец тогда еще был жив. Он всегда говорил, что нельзя отказывать людям в приюте, даже если в доме нет свободных мест. Лишних вопросов он им не задавал и нам велел держать язык за зубами.

На прощание незнакомцы оставили старую шкатулку с серебряными монетами – деньги пришлись как нельзя кстати. На них мы и обновили постоялый двор. Но в шкатулке было еще кое-что. Не знаю, как это туда попало, но... взгляните сами.

С этими словами Гаспар протянул руку и разжал кулак. На его ладони лежал крупный золотой медальон. Внутри – портрет женщины удивительной красоты, облаченной в алое бархатное платье; волосы ее покрывала жемчужная сетка. Ласло взял медальон и принялся разглядывать его с пристальным вниманием. Лицо показалось ему знакомым, словно он видел его прежде.

– Можете предположить, кто перед вами, святой отец? – спросил Гаспар, внимательно следя за его реакцией.

– Неужели... сама графиня? – тихо произнес Туроци.

– Мы тоже склоняемся к этому, – кивнул хозяин. – Сами мы, разумеется, никогда ее не видели. Узнать ее мог бы разве что мой прапрадед, да только спрашивать теперь не у кого – он давно покоится на деревенском погосте. Конечно, это может быть кто-то из ее семьи: дочь, племянница или сестра. Но несомненно одно – эта женщина жила в замке. Посмотрите: за ее плечами изображен Чейте таким, каким он был до разрушения. Я помню его именно таким.

– Поразительно... – Ласло всматривался в миниатюрный портрет. – Вы показывали медальон кому-нибудь еще?

– Лишь немногим, – ответил Гаспар. – Мы не знаем наверняка, кто на нем изображен, а слухи о бывшей хозяйке слишком мрачные. Не хотелось бы привлекать к этой вещи лишнее внимание.

– Но мне вы все же решились его показать. Почему?

Гаспар пожал плечами.

– Несмотря на возраст, я неплохо разбираюсь в людях, святой отец. И вам я доверяю. Не думаю, что вы стали бы использовать подобную находку во зло.

– Мне приятно это слышать. Поверьте, я ни в коем случае не желал бы злоупотребить вашим доверием. Жаль лишь, что нет второго такого медальона, – добавил он, смущенно улыбаясь. – Я пишу исторический труд и стараюсь собрать все, что может помочь в этом непростом деле.

Гаспар кивнул, помолчал, а затем неожиданно сказал:

– Знаете, святой отец... я хотел бы подарить его вам. И был бы признателен, если бы вы благословили нашу семью и этот дом. Мне хотелось бы, чтобы это сделали именно вы.

Туроци на мгновение растерялся, но затем ответил, что с готовностью исполнит его просьбу, если хозяин исповедует католическую веру. Гаспар подтвердил это без колебаний.

– Но, позвольте спросить, – осторожно добавил Ласло, – отчего вы так легко расстаетесь с медальоном? В некотором смысле это могла бы быть ваша семейная реликвия. К тому же вы могли бы его продать за немалые деньги.

Гаспар усмехнулся.

– Что вы, святой отец. Мне приходится держать медальон вне дома. Жена и так недовольна, что я вообще его храню. Поверьте, она будет только рада, если мы от него избавимся. Ваше благословение для нас куда ценнее любых денег. И, признаться, мне спокойнее знать, что эта вещь окажется именно в ваших руках. Нас давно не покидает ощущение, что медальон несет в себе нечто недоброе. А кто, как не служитель Божий, способен сдержать возможное зло, связанное с такой вещицей?

Ласло пришлось признать, что молодой человек рассуждает здраво.

– Мне отрадно видеть, что вы так уповаете на церковь и силу Божьего благословения, – сказал он. – Я с радостью сделаю это для вас.

«Несомненно, это еще один знак свыше, указывающий, что я на верном пути», – мелькнуло у Туроци, когда он перевел взгляд с довольного Гаспара на медальон.

Глава 9. Эржебет

Несмотря на внутренние опасения, Эржебет понравился огромный Шарвар. Он тоже стоял среди обширных болот и дремучих лесов, а его стены, башни и бастионы отражались в зеленоватой мутной воде крепостного рва шириной с добрую реку. А может, все дело было в том, что по совету тети Клары Эржебет увезла с собой камешек из стен родного Эчеда и мраморный обломок с их семейного кладбища?

Тетя говорила, что отныне всюду, куда бы она ни отправилась, ей будет легко и непринужденно, ведь часть дома, пропитанного силой духа рода, всегда будет рядом. Об этой маленькой хитрости никому знать не полагалось, особенно Оршолии Надашди, которая на протяжении всего пути не сводила с Эржебет строгого взора. Будто выискивала в ней возможные недостатки и прикидывала, как придать этому алмазу красоту бриллиантовых граней. А еще она хотела, чтобы бедный Эрдег ехал со служанками в повозке – в клетке! Подумать только! Эржебет вся закипала, но вместе с тем испытывала и тайное ликование оттого, что упрямо настояла на своем и вежливым, холодным, непреклонным тоном заставила Оршолию пойти на уступки.

– Если этот скверный кот запачкает платье, я вышвырну его из кареты, – попыталась пригрозить девочке будущая свекровь.

Но Эрдег вел себя безукоризненно, чем немало удивил Оршолию – к ее досаде. Ей и без того становилось не по себе, пока эта несносная девчонка и кот с почти человеческими глазами молча сверлили ее взглядами, от которых по спине пробегала дрожь.

В Шарваре дни текли неторопливо, как воды реки, питавшей крепостной ров. Иногда к берегам прибивало распухший труп какого-нибудь бродяги, и тогда на него с рычанием набрасывались голодные собаки, обитавшие поблизости. Поэтому Оршолия не позволяла Эржебет покидать замок одной: мала еще и не знает окрестностей. Да и слишком ценной была жизнь юной Батори. Через пару лет ее плоть и кровь перестанут принадлежать только ей.

Как пояснила будущая свекровь, с Ференцем девочка будет видеться нечасто, поскольку тот большую часть времени проводит в Виттенберге и Вене, посвящая себя образованию и ратному искусству. С юных лет молодой граф проявлял особое рвение к военному делу, и подобное стремление поощрялось. Дело знатного мужчины – подвиги и трофеи, которые он положит к ногам своего короля и супруги; ее же дело – родить здоровых наследников, содержать его земли в порядке, быть хозяйкой в его доме, поддерживать его устремления и служить ему опорой.

Пока что Эржебет не получала от него ни галантных знаков внимания, ни подарков, какие дозволялось преподносить невестам. Она размышляла об этом со смешанным чувством негодования и равнодушия, не понимая еще, как ей следует к этому относиться. Негодовала потому, что знала себе цену, а гордость, порой перераставшая в болезненную гордыню из-за принадлежности к роду Батори, кружила ей голову. С раннего детства ей не давали забыть о собственной исключительности, твердили о заслугах легендарных предков, завоевывавших эти земли, о живых и мертвых королях и воеводах, о кровных узах, что объединяли их всех.

Она понимала отведенную ей роль и знала, что должна делать, чтобы иметь право гордиться своей фамилией. И все же... гнетущая, тревожащая мысль время от времени терзала ее. Что произойдет, когда пройдут годы, неотвратимо померкнет ее красота, а за ней придет смерть – и от нее самой не останется ничего, кроме горстки праха в каменном саркофаге? О чем она вспомнит на смертном одре, прежде чем испустит последний вздох? И какой ее запомнят?

От подобных раздумий ее охватывала нервная оторопь.

Часть ее странной, непокорной души то и дело восставала против всего, во что ее заставляли верить и что велели принимать как должное. Она пока ничего не испытывала к своему жениху и не могла представить, каково это – «стать хорошей женой». В такие мгновения внутри поднималось необъяснимое негодование, и она с яростью отвергала саму возможность покориться кому бы то ни было.

Эржебет любила огромные, неприступные замки своей семьи. Пришелся ей по вкусу и новый дом – главным образом потому, что он тоже хранил в темных закоулках и подземных ходах отголоски чего-то забытого и древнего. Тени в углах и шорохи за стенами завораживали ее, заставляли вслушиваться в невидимую жизнь, что таилась там. Как жаль, что тетя Клара теперь далеко и не может разделить с племянницей эту затаенную, тихую радость – колдовскую песнь, приносимую порывами ветра откуда-то из глубин дремучего леса.

С высокой башни Эржебет жадно вглядывалась в долину и раскинувшиеся перед ней зеленые просторы. В памяти пробуждались смутные образы, увиденные когда-то в далеком полусне: гибкие тела, танцующие вокруг костра... зовущая тьма... нечто, скрывающееся в ночи и не пожелавшее выйти на слабый свет догорающего пламени. Она сосредоточенно потирала запястье, словно все еще ощущала, как в плоть погружаются острые зубы, и эта жгучая и вместе с тем сладкая боль вызывала в ней странное, тревожное волнение.

Эрдег то сопровождал ее повсюду, то внезапно пропадал неизвестно куда. Он не позволял никому приближаться к себе, кроме Эржебет, и всегда ловко ускользал, если кто-то пытался его приласкать или приманить. Оршолия неизменно ворчала, когда кот усаживался рядом с девочкой за обедом или ужином, а та тайком кормила его кусочками мяса.

– Это нечистое животное, дьявольское, – твердила Оршолия. – Коты водятся с босорками. Их тут пруд пруди. Тебе следует чаще прислушиваться к моим советам, дитя. Пока ты молода, но дьявол хитер. Он только и ждет, чтобы заманить неискушенную, чистую душу. Это принесет ему радость, но огорчит нашего Создателя.

В черных глазах Эржебет тут же вспыхнул интерес, когда Оршолия упомянула босорок. Они не пугали ее – как не пугал и сам дьявол. Их темный, мрачный и зловещий мир манил против воли. Хотя она исправно молилась Богу и исполняла все, что ей предписывалось. Он казался ей далеким и отстраненным. Эржебет изо всех сил старалась разглядеть Бога, ощутить Его присутствие, ту благодать, что, по словам священников, нисходит по вере. Говорили, что это сродни чуду и невыразимому упоению.

Был ли Бог рядом в те мгновения, когда преступников пытали на дыбе? Когда им вырывали языки? Когда окровавленные жертвы кричали так, что их вопли, казалось, должны были достигнуть небес? Был ли Он поблизости, когда люди в муках умирали от чумы, проказы и прочих бедствий? Или когда после турецких набегов оставались выжженные земли, обуглившиеся дома и изнасилованные женщины?

Священник неизменно повторял одно и то же: «Пути Господни неисповедимы» или «Человек родился во грехе и страдает потому, что не чтит заповеди». Эржебет смущало иное. Если дьявол коварен, жесток и ненавидит род людской, желая его истребить, то он, по крайней мере, честен в своей злобе. Но отчего Бог – всевидящий, милующий и всемогущий – позволяет своим возлюбленным созданиям страдать? Самым невинным, тем, кто не желает никому зла? Лишь потому, что давным-давно Адам и Ева по простоте своей согрешили, нарушив запрет и вкусив плод с древа познания? По мнению Эржебет, это и не было грехом вовсе.

За подобные вопросы ее обычно заставляли молиться вдвое больше, а священник с негодованием качал головой. Только хитрый дьявол мог внушать такие богохульные мысли, а честный христианин не задает подобных вопросов и принимает все уготованное с честью и смирением.

– Вспомни о неимоверных страданиях святых, дитя! – поучали ее. – Многие из них вели благочестивую жизнь, неся волю Божью, но и они могли окончить свое земное существование страшной смертью. Они принимали ее, распевая христианские гимны, славя Господа! Это пример стойкости и силы духа, которому надлежит следовать.

Эржебет с сомнением воспринимала такие наставления. Святому Эразму Антиохийскому вспороли живот и, еще живому, медленно наматывали кишки на палку, пока он сам наблюдал за этим. Святого Варфоломея пытались заставить отречься от Христа, насмехаясь над ним, прибили к кресту, а затем содрали с него кожу, оставив мучиться, и лишь позже отсекли голову. Несчастной святой Аполлонии, претерпевшей страдания за веру, разбили челюсть, вырвали зубы один за другим, а затем полуживую бросили в костер.

Церковь почитала святых; католики к тому же молились им, тогда как протестанты верили, что между человеком и Богом не может быть никаких посредников. Пока Эржебет знала лишь одно: она слишком молода и слишком хороша собой, чтобы страдать за веру. Она еще не прикоснулась ни к греху, ни к запретным удовольствиям, и все, чем располагала, – это смутные, тревожащие фантазии, которым время от времени предавалась, пока Оршолия терпеливо разъясняла ей тонкости ведения хозяйства и управления челядью.

Эржебет писала домой длинные письма, тоскуя по Эчеду и утраченной свободе. Она выезжала из Шарвара, сопровождая будущую свекровь в поездках по окрестным деревням или в город, и жадно ловила мгновения, когда карета неслась через чащи, мимо рек и болот. Девочка вглядывалась в лесную зелень, испытывая почти физическое желание выбраться наружу и броситься прочь. Но она знала: ее быстро настигнут крепкие, суровые гайдуки, а затем последует очередная тирада Оршолии о недопустимом поведении.

Тогда Эржебет вспоминала наставления тети Клары: слушаться Оршолию, даже если хочется скрежетать зубами от ярости, и запоминать все, что та говорит. Так она выиграет вдвойне: Оршолия не станет изводить ее лишний раз, а все советы непременно пригодятся, когда юная Батори станет женой и хозяйкой. Поэтому, даже если будущая свекровь была чем-то недовольна, Эржебет молча внимала ей, не сводя с нее темных сияющих глаз.

Но именно в этом молчании и видимом послушании Оршолии чудилось глубоко скрытое неистовство – пугающее сильнее, чем открытая дерзость и непокорность. Своим долгом Оршолия считала превратить этот дикий цветок в садовую розу – ради любимого Ференца, ради рода и фамильной чести.

В часы, когда ее оставляли в покое, Эржебет бродила по залам и коридорам Шарвара, отыскивая самые отдаленные его уголки. Она по-прежнему прислушивалась к его размеренному дыханию и верила, что в каменных стенах обитает живой дух замка.

Особенно ей нравилось исследовать Шарвар ночью. Темнота никогда не пугала ее – напротив, она была верной союзницей. В ней можно было раствориться и стать ее частью, если позволить ей поглотить себя.

Как-то в одну из таких ночей она забрела в ту часть, где жила прислуга. Это вышло случайно: свернув у лестницы, ведущей в людскую, Эржебет направилась по длинному темному коридору, который вывел ее к веренице комнат. Там, в бельевых шкафах, хранились ткани для шитья, простыни и накидки, а швеи собирались вместе, чтобы заниматься работой – ее здесь всегда было предостаточно.

Эржебет замерла, уловив сбивчивый, приглушенный шепот, несвязное бормотание. Она пошла медленнее, всматриваясь в полумрак. В конце коридора вырисовывался серо-голубой квадрат маленького окна: сквозь него проникал тусклый свет, позволяя различить угол и часть стены.

Сначала из-за поворота она увидела сильные, загорелые мужские руки – и опиравшиеся на них женские, молочно-белые бедра. Они ходили ходуном, так что Эржебет не сразу догадалась, что происходит. А когда удалось разглядеть откинутую назад женскую голову, выставленную напоказ округлую грудь и донесся сдавленный стон, кровь так и прилила к щекам Эржебет. Сердце ухнуло, затрепетало почти в такт этих дергающихся бесстыдных бедер и впившихся в них грубых пальцев.

Лицо мужчины оставалось в тени, но в женщине Эржебет узнала одну из швей, живших в замке. Их шумное дыхание становилось все более прерывистым; слова, срывавшиеся с губ, невозможно было разобрать. Впервые Эржебет так близко увидела нечто запретное – то, о чем предпочитали умалчивать и говорили лишь иносказательно. Грех в своей самой сокровенной форме предстал перед ней – одновременно отталкивающий и притягательный. Неужели и ее ожидает то же самое?

Горячая волна прокатилась по телу, ноги задрожали. Через год она станет невестой, и при мысли, что Ференц может пожелать с ней того же, Эржебет испытала настоящее потрясение.

Она не могла понять, оттолкнуло ее увиденное или, напротив, взволновало, – и потому бросилась бежать прочь, натыкаясь на стены. А вслед за ней по коридору еще долго тянулось глухое эхо криков и вздохов, от которых становилось невыносимо жарко.

Оставшуюся часть ночи Эржебет провела без сна, и даже когда Эрдег прыгнул к ней на постель, мягко ступая лапами, она не позвала его, не обняла, не прижала к себе, как прежде. Потому что в ее ушах звенели протяжные стоны, перемежаемые шепотом, а перед глазами, будто в конвульсиях, содрогались два разгоряченных тела.

Церковь порицала преступную внебрачную связь, клеймила блудом тех, кто пренебрегал ее законами и обвиняла их в пособничестве дьяволу. Плоть – слаба и греховна, легко поддается соблазнам. Но отчего же эти соблазны так притягательны? Отчего грех так сладок?

Утром Эржебет поднялась позднее обычного. Румянец сошел со щек. Она не сомкнула глаз до рассвета, сон так и не пришел, как ни старалась. Позволив себя одеть и причесать, она спустилась к свекрови, чтобы пожелать ей доброго дня, и застала ту за выговором служанке-швее, которая не подшила положенное количество простыней.

Подойдя поближе, Эржебет узнала в ней ту самую женщину, которая накануне отдавалась страсти в руках незнакомца. Ноги вновь задрожали, но взгляд отвести она не могла. Скромно опущенные глаза, волосы под аккуратным чепцом, закрытая фигура – платье, фартук, косынка скрывали все, поэтому служанка вовсе не походила на бесстыжую блудницу.

– Простите, госпожа, – оправдывалась та, стараясь говорить тихо и покорно. – Ночью мне стало дурно, потому я не успела. Но я непременно примусь за работу.

Она низко поклонилась, надеясь на снисхождение.

Что-то внутри Эржебет оборвалось. Смятение мгновенно сменилось яростью. Она сама еще не осознала, что делает, но темное, злобное чувство обожгло изнутри, вспыхнуло и вырвалось наружу неудержимым бешенством.

– Как ты смеешь лгать, подлая потаскуха?!

Ее звонкий голос раскатистым эхом пронесся по комнате. Пораженная Оршолия подняла голову на застывшую, словно ледяная статуя, Эржебет. Черные глаза метали молнии, кулаки были крепко сжаты. В следующий миг она сорвалась с места и отвесила служанке звонкую пощечину – затем еще одну, и еще.

Та вскрикнула, прижала ладони к щекам и подняла на юную госпожу испуганный взгляд. В нем мелькнул неподдельный страх. Неужели кто-то мог узнать о том, что случилось ночью? Но была глухая тьма, они были осторожны, забрались далеко... Что может знать эта девчонка с глазами демона?

– Эржебет, что ты говоришь? – выдохнула Оршолия.

Она все еще не оправилась от превращения спокойной, выдержанной невесты своего сына в настоящую фурию. Даже ее саму окатила волна удушающей ярости, и она невольно поежилась, впервые подумав, насколько страшной может быть Эржебет в гневе.

– Я утверждаю, – ледяным тоном повторила Эржебет, – что мне известно: эта дрянь лжет вам прямо в лицо. Она не чувствовала себя дурно, когда ночью совокуплялась с кем-то в коридоре замка. Накажите ее. Иначе слуги решат, что им все дозволено. Они должны знать свое место.

Пожалуй, если бы швея призналась или хотя бы смолчала, не отрицая вины, Эржебет, быть может, не выдала бы ее. Но ее поразила беззастенчивость этой лжи – наглой и бесстыдной.

Оршолия поджала губы. Она не понимала, откуда юной Эржебет известно об этом, но не стала оспаривать ее слова. Вид разъяренной девочки не оставлял сомнений.

– Так это правда? – сухо спросила она.

Перепуганная швея упала к ее ногам, захлебываясь слезами. Эржебет торжествующе вскинула подбородок. Внутри все кипело. Ее тянуло подойти и ударить снова, и поэтому она испытала почти облегчение, услышав, как Оршолия грозно велит выпороть провинившуюся.

Эржебет наблюдала за наказанием с противоречивым чувством – гнева и темного удовлетворения. Она слушала стоны и вопли бесстыдницы, которые совсем не были похожи на те, что она же исторгала, когда предавалась похоти, но важнее всего было другое: служанка посмела обмануть госпожу. Пусть Эржебет и не любила Оршолию, мысль о том, что те, кто ниже по положению, осмеливаются насмехаться над ними, была для нее невыносима.

Пусть кровавые рубцы и крики мольбы станут напоминанием.

С того дня слуги стали особенно бояться молодую госпожу. Их и прежде тревожила ее непостижимая внутренняя сила, рвущаяся наружу, а теперь они утвердились в убеждении, что Эржебет Батори отмечена самим дьяволом. Недаром за ней повсюду следовал этот странный черный кот с торчащими острыми зубами – словно маленький черт, вылезший из преисподней.

Глава 10. Графиня

– Ее сиятельство не может принять тебя сегодня. Придется подождать до утра. Переночуешь в людской. Тебя проводят.

Спокойный, ледяной тон обескуражил Йожефа. Неприятный образ и надменный голос длинной, как палка, но крепкой женщины словно отозвались зловещим эхом из писем Катрины.

«Это Дорка!» – догадался юноша, растерявшись. Он, конечно, не рассчитывал на добрый прием, но как теперь дождаться утра, когда душа ноет и болит в ожидании?

– Прошу, постойте, – взмолился он. – Скажите хоть, где дочь барона Лазари? Мне нужно ее увидеть!

Дорка сжала челюсть так, что скулы на ее угловатом лице заострились, будто вот-вот прорвут сухую, морщинистую кожу.

– Ожидай распоряжения ее сиятельства, – процедила она сквозь зубы.

– Но вы ведь передали, что я очень спешил? – не унимался Йожеф. – Я столько перенес, что...

Он осекся, увидев, как Дорка резко развернулась и пошла прочь, исчезая в темноте длинного каменного коридора.

Сердце тревожно заныло, заколотилось от дурного предчувствия.

«Куда бежать? Кого просить о помощи?» – метались в голове мысли, от которых кружилась голова.

– Простите...

Тихий голос, окликнувший его, заставил обернуться. Перед ним стояла молоденькая служанка – почти девочка. Голубые глаза доверчиво вглядывались в незнакомца.

– Вы гонец от барона Лазари? – спросила она, робко улыбаясь.

Йожеф, несмотря на гнетущее состояние, невольно улыбнулся в ответ. Невинное дитя уж точно не виновато в его злоключениях.

– Да, – ответил он как можно спокойнее. – Ее сиятельство примет меня завтра. Я очень этого жду.

Девочка кивнула.

– Дорка велела проводить вас туда, где спят слуги. Пойдемте за мной.

Йожеф подчинился, понимая, что сейчас ничего иного не добьется, хотя внутри все дрожало от возмущения и собственного бессилия.

Замок погружался в тихое безмолвие. Катрина была права – он и впрямь оказался огромным, и любой, кто не знал его, легко мог затеряться в этих переходах и долго искать выход. Чейте поразил Йожефа еще тогда, когда он вместе с гайдуками мчался вверх по склону холма: заходящее солнце касалось крепостных стен, алые лучи вспыхивали зловещим маревом и тут же гасли в сгущающихся сумерках. Ночь наступила почти мгновенно. Катрина упоминала в первом письме, что они прибыли в замок на закате, и теперь Йожефу чудилось, будто он спешит по ее следам, словно она сама только что промелькнула впереди.

Сейчас, быстро шагая за девочкой, он пытался запомнить повороты и направления, но вскоре сбился со счета и бросил это занятие. Видимо, усталость, волнение и тревога взяли свое.

– Как тебя зовут? – спросил он, желая нарушить молчание.

Девочка, не останавливаясь, бросила через плечо:

– Марта, господин.

– Скажи, Марта, ты давно живешь в замке?

– С прошлого Рождества. Родители умерли от холеры, и ее сиятельство взяла меня в услужение.

– Вот как... Мне жаль, что ты осталась сиротой.

Худенькие плечи девочки слегка поникли, она тихо вздохнула.

– Да, благодарю вас, добрый господин. Но мне повезло: Госпожа пожелала обо мне позаботиться. Иначе пришлось бы туго. А так я знаю, что мои отец и мать сейчас на небесах. Они присматривают за мной.

«Нежное и наивное дитя», – с горечью подумал Йожеф.

– Значит, ты служишь самой графине?

Звонкий девичий смех колокольчиком разнесся под каменными сводами.

– Ах, что вы, господин! Я еще слишком мала и не обучена служить самой Госпоже. Но я мечтаю об этом. А пока помогаю на кухне, выполняю разные поручения. И поверьте, я всем довольна. Благодаря милости ее сиятельства, у меня есть еда, кров и работа. Меня никто не обижает. И за это я каждый день молю Бога, чтобы он берег мою Госпожу.

Хотя Йожеф и был крайне взволнован, слова девочки его удивили.

«Она просто ничего не знает, – догадался он. – Иначе не говорила бы так спокойно. Да, поистине наивное дитя...»

– Скажи, Марта, а доводилось ли тебе видеть молодую и красивую гостью графини? Ее зовут Катрина. Ты наверняка ее знаешь – она живет в замке уже несколько месяцев.

Девочка едва заметно ускорила шаг, услышав этот вопрос. Она споткнулась о неровные каменные плиты и вскрикнула, с трудом удержав масляный светильник.

– Мы почти пришли, – ответила она невпопад.

Сердце Йожефа снова болезненно сжалось: Марта не хотела отвечать.

– Марта, пожалуйста... – он понизил голос до шепота. – Скажи хотя бы это.

Они резко остановились у одной из дверей. Девочка стремительно развернулась; ее голубые глаза стали большими и испуганными. Дрожащей рукой она толкнула дверь и указала в полумрак:

– Вот, господин... Пройдите на ночлег. Возьмите чистый тюфяк у стены...

Она будто собиралась добавить еще что-то, но передумала. Не успел Йожеф вымолвить и слова, как Марта развернулась и поспешно исчезла в темноте коридора. Он остался один – в холодном, пустынном проходе замка.

Йожеф ворочался на соломенном тюфяке добрую половину ночи. Утомленные дневной работой слуги давно уснули. На него самого они не обратили особого внимания: кто-то кивнул в знак приветствия, кто-то отвел глаза. Видимо, здесь нередко ночевали слуги других господ, и потому его появление никого не удивило.

Помещение, отведенное для ночлега, оказалось внушительных размеров. И хотя этот темный каменный мешок был переполнен людьми, здесь царили относительная чистота и порядок, а тюфяк, на котором лежал Йожеф, благоухал свежей соломой и сухой травой – без малейшего запаха плесени или гнили. Катрина писала, что графиня терпеть не может грязи и нечистоплотности. Видно, это относилось и к содержанию слуг. Впрочем, в подобном подходе чувствовался и холодный расчет: любая зараза распространялась быстро, а лучший способ предотвратить ее – поддерживать чистоту во всех уголках замка.

Йожефу доводилось видеть всякое. Не все владельцы больших домов заботились о челяди или о том, как она выглядит и во что одета. Но, судя по всему, в Чейте дела обстояли иначе. Говорило ли это в пользу графини Батори? Йожеф стиснул зубы. Почему-то он был уверен, что дело здесь вовсе не в заботе о дворне, хотя закон предписывал господину отвечать за людей, живущих на его земле. Увы, закон соблюдался не всегда, и в своих владениях хозяин легко превращался в единственного судью – почти в бога. Оттого и грызли сомнения, а ядовитые мысли отравляли душу: как добиться справедливости?

Остаток ночи прошел словно в тумане. В конце концов усталость и переживания взяли свое, и Йожеф ненадолго забылся тревожным сном – до тех пор, пока его не разбудили громкие голоса и возня под боком.

Слуги поднимались еще до рассвета, торопясь привести себя в порядок и приняться за работу, которой в замке всегда хватало. Чейте начинал понемногу оживать, и когда в узкое окно проникли первые лучи солнца, Йожеф ощутил, как у него немного отлегло от сердца, хоть он и чувствовал себя совершенно разбитым. Главное – совсем скоро он увидит дорогую Катрину.

Марта принесла ему кружку молока и ломоть хлеба, с легкой улыбкой наблюдая, как он ест и пьет, а потом сказала:

– Дорка отправила меня по поручению госпожи. Она велела, чтобы вы следовали за мной.

Сердце Йожефа снова ухнуло в пропасть. Он поспешно отряхнул ладони от налипших крошек и вытер губы, все еще ощущая сладковатый вкус жирного коровьего молока. Пристойно ли было являться перед графиней Батори в дорожной одежде? Впрочем, он так извелся ожиданием, что надеялся: госпожу не слишком оскорбит его слегка потрепанный вид.

Марта молчала, а юноша лихорадочно обдумывал, с каких слов начать разговор. От волнения и недосыпа слегка кружилась голова. Девочка вывела его на узкую лестницу, и они начали спускаться.

Во дворе, как и в самом замке, царило оживление. Через ворота въезжали груженые телеги, у конюшен чистили лошадей, обливая их водой. Мимо спешили слуги – кто с мешками, кто с корзинами или ведрами; каждый был занят делом, никто не шатался праздно.

– Марта, куда мы идем? – спросил Йожеф, когда они оставили позади шумную толпу и направились вглубь двора.

– Идем, куда велено, – удивленно ответила девочка.

Йожеф слегка растерялся, но замолчал, не решаясь расспрашивать дальше.

Они миновали одну из дозорных башен, и воздух вдруг наполнился свежестью, запахом зелени и цветов. Юноша невольно замедлил шаг, пораженный открывшимся видом: впереди возвышалось удивительное сооружение, похожее на стеклянный дом с высокой крышей. Солнце щедро лилось сквозь прозрачные панели, и за стеклом были видны кроны деревьев и пышные шапки кустарников, словно по волшебству выросшие среди суровых каменных громад крепостных стен.

Йожеф не сдержал изумленного восклицания, и Марта рассмеялась.

– Это зимний сад госпожи, – с какой-то гордостью произнесла она. – Говорят, что такого во всем королевстве не сыщешь. Даже у его величества!

Увидеть цветущий, полный жизни прекрасный сад среди холодных, грубых и неприступных стен было так неожиданно, что Йожеф на мгновение даже забыл о своих горестях. Впрочем, затем он вспомнил, что Катрина упоминала об этом чуде и тоже была поражена его красотой. Здесь все дышало умиротворением и покоем. Если в замке его терзали недобрые предчувствия и чувство гнетущего беспокойства, то здесь души касалось некое небесное озарение, и становилось легко.

Спрятанная под стеклянной крышей зелень поднималась над серыми, мертвыми камнями, наполняла это место жизнью и невыразимым упоением. За двустворчатой, широко распахнутой дверью вглубь уводила узкая тропинка, пролегающая вдоль самшитовых зарослей и шелестящих лип. Йожеф переводил потрясенный взгляд с кудрявых, пышных головок огненно-желтых бархатцев и настурций на многоцветье фиалок и сиренево-розовую пену хризантем. Здесь росло множество растений, которых он прежде никогда не видел, и это буйство жизни переносило его мыслями куда-то далеко, рождая образы Эдемского сада.

В теплом воздухе витали острые запахи нагревающейся влажной земли, пряной зелени и сладких цветов. Они привлекали еще не исчезнувших пчел и стрекоз, отчего сад тихо трепетал, словно размеренно дышал. Роса еще не высохла на упругих листьях и травинках и переливалась в лучах восходящего солнца.

В нос ударил запах – не то гниющего дерева, не то ржавеющего железа. Йожеф невольно поморщился, заметив несколько бочек с водой, откуда, по всей видимости, и тянуло этим смрадом. Но уже через миг за густой зеленой стеной плюща открылся самый миролюбивый вид, какой он только мог себе вообразить.

Среди пышно цветущего розария спиной к нему стояла женщина в темно-красном платье. В руках она держала несколько срезанных роз с нераскрывшимися бутонами того же глубокого оттенка, что и ее богатый наряд. Рядом, почтительно склонив головы, стояли две служанки: Дорка – Йожеф узнал ее сразу – и еще одна, ему незнакомая. Лицо Дорки, прежде показавшееся ему неприятным и отталкивающим, теперь было исполнено какого-то почти священного трепета: взгляд ее ловил каждое движение госпожи.

Женщина с розами медленно обернулась, и Йожеф склонился в глубоком поклоне. Мысли его путались. Он боялся поддаться тому же трепету и изо всех сил твердил себе гневные фразы, напоминая, зачем он здесь.

Вспомнились слова Катрины о красоте графини, и это окончательно сбивало с толку. Белая, сияющая кожа, черные, глубокие и проницательные глаза, тонкие гибкие руки и изящная лебединая шея не могли принадлежать женщине столь зрелых лет. Тут закралась какая-то ошибка: время властно над всеми и никого не щадит. Но Эржебет Батори всем своим видом будто насмехалась над тленом и смертью, бросая им вызов.

От нее исходило величие, более подобающее особам королевской крови, хотя о знатности ее рода и без того ходили легенды. Склониться перед этой женщиной не было ни стыдно, ни неловко. Она казалась воплощением таинственной, неудержимой женской силы – той, что скрывается за гранью человеческого понимания.

Потрясение Йожефа было столь велико, что, выпрямившись после поклона, он лишь несколько мгновений испуганно взирал на графиню, а затем вспыхнул и потупил взгляд, не выдержав ее огненного, прожигающего взора.

Губы графини тронула понимающая улыбка. Она пребывала в прекрасном расположении духа и нисколько не рассердилась на юного гонца.

– Значит, ты принес весть от барона Лазари, Йожеф? Мне донесли, как верно ты исполняешь его волю. Это похвально – быть столь преданным своему господину.

Медовый, бархатный голос был тих и спокоен, как и окружавший их сад, но Йожеф расслышал каждое слово. В этой мягкости таились повелительные нотки женщины, привыкшей отдавать приказы – и требовать их беспрекословного исполнения.

В горле мгновенно пересохло, но Йожеф собрался с духом.

– Это так, госпожа, – он вновь потупил взор. От благоухания роз в голове плыло, и происходящее казалось странным, зыбким полусном. – Я несколько дней спешил к вам, чтобы передать волю барона: он желает видеть свою дочь по важному семейному делу. Мой господин бесконечно благодарит вас за проявленное великодушие, за заботу о Катрине и глубоко сожалеет, что не может засвидетельствовать вам свое почтение лично.

Черные глаза графини вспыхнули мерцающим светом.

– Вот как? – произнесла она. – Что же случилось? Быть может, барон передал для меня письмо?

Йожеф медленно покачал головой, склоняясь еще ниже:

– Он велел быть мне посланником его воли. Боюсь, барон Лазари находился в столь дурном самочувствии, что не смог написать собственноручно. Оттого я и торопился. Его здоровье вызывает серьезные опасения.

Тонкие, белые пальцы графини скользили по плотной зелени, касались налившихся, еще не раскрывшихся бутонов.

– Что же так мучает барона? – спросила она. – Чем он болен?

Йожеф тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось неподдельное страдание.

– Сердце, госпожа. Он был так плох, что я немедленно вскочил на коня и мчался в ваш замок три дня и три ночи. Я боялся не успеть. И теперь лелею надежду, что мне удастся увидеть Катрину. Нам следует поспешить. И если Господь будет милостив, мы успеем.

Йожеф изо всех сил молился, чтобы графине не была известна прискорбная правда о кончине барона, но признаться в этом он не мог – как и во многом другом. Ложь была его единственным спасением.

На лице графини отразилось сочувствие, но вместе с ним – и сомнение.

– Ах, боюсь, это невозможно. Ты не сможешь увидеть Катрину.

Юноша замер, решив, что ослышался.

– Но... отчего так? Простите меня, госпожа, я не понимаю...

– Катрина тяжело заболела. Болезнь ее крайне неприятна и опасна, поэтому к ней никто не допускается. В таком состоянии она не сможет ехать – почти все время спит. Это может закончиться для нее весьма печально.

Кровь ударила Йожефу в голову. Он пошатнулся, из последних сил удерживаясь, чтобы не закричать и не потребовать, чтобы его немедленно пустили к Катрине.

Графиня внимательно наблюдала за юношей и саркастически усмехнулась:

– Ты не веришь моим словам, гонец?

Легкость и красота исчезли в одно мгновение – словно на смену теплому летнему дню пришла холодная, зловещая осенняя ночь. Трепещущий сад будто замер, как и сам Йожеф. Внутри у него сплелись страх, боль и отчаяние.

– Я лишь крайне растерян, госпожа. Все это время я жил надеждой как можно скорее увидеть дочь моего хозяина, ведь речь идет о его здоровье. Барон рассчитывает на меня. Мое дело не терпит отсрочки.

Голос его прозвучал глухо, а под конец – упрямо, почти своевольно. Слова иссякли, и он стоял в полном смятении.

– Вижу, барон позволяет своим слугам несколько больше, чем обычно дозволено, – ровно произнесла графиня, хотя глаза ее, казалось, потемнели еще сильнее, словно в них пробудилась бездонная мгла. – Но я также вижу, что ты безгранично предан своему господину. Настолько, что забываешь, с кем разговариваешь.

Служанки рядом будто разом поникли. Они тоже ощутили зарождающийся гнев графини и боялись пошевелиться. В висках Йожефа гулко забилась кровь – от растерянности и злости. Ему на миг представилось, как он бросается к графине и хватает ее за плечи, заставляя и ее познать его гнев. Отчаяние переросло в свирепость, которую он едва сумел подавить.

И, кажется, графиня это поняла. Тьма в ее глазах слегка угасла, уступив место холодной насмешке. Она знала – он не посмеет сделать того, о чем только что подумал. Ее пальцы невольно сжали стебли роз сильнее, и несколько шипов впились в ладони, но графиня будто вовсе не заметила боли.

– Твое рвение, гонец, заслуживает высокой похвалы, – неожиданно произнесла она, с откровенным любопытством разглядывая дерзкого юнца. – Тебе будет дозволено остаться в замке на некоторое время.

Йожеф растерянно поднял на нее глаза, но тут же вновь опустил голову, не желая еще больше раздражать графиню: сейчас от ее милости зависело слишком многое.

– Благодарю вас, госпожа, – поспешил сказать он. – Когда же мне будет дозволено увидеть Катрину?

– О, не ранее чем через несколько дней. Мы должны убедиться, что болезнь отступает. Мне искренне жаль, что барон нездоров, но я обязана думать и о своих людях. В том числе – о бедной девочке, нашедшей приют в моем замке. Я к ней привязалась.

Несколько дней! Для Йожефа это прозвучало как несколько лет. Но он не осмелился возразить, боясь вновь пробудить гнев графини. Он лишь кивнул и пробормотал слова благодарности.

– Скажи-ка, Йожеф, – продолжила она как бы между прочим, – это ведь ты нашел тех убитых путников на поляне? Капитан сообщил, что тела уже преданы земле. Пастор Янош, несомненно, позаботится, чтобы души несчастных обрели покой.

Йожефу вспомнилось отталкивающее зрелище, открывшееся ему в утреннем лесу, и он не смог сдержать дрожи.

– Да, госпожа... Я наткнулся на них случайно и был поражен, что подобное может происходить в здешних краях. Пастор Янош говорил, что прежде такого не случалось. Бывали нападения диких зверей, но это... Это было иное.

Графиня вновь принялась перебирать розы. На ее лице отразилась задумчивость и даже легкая обеспокоенность.

– И что же, по-твоему, это могло быть?

Щеки Йожефа вспыхнули. Он развел руками:

– Я не знаю, госпожа. Подобного мне сроду видеть не доводилось.

– А видел ли ты когда-нибудь, – мягко поинтересовалась Эржебет Батори, – на что способны голодные, разъяренные звери, когда перед ними слабое человеческое тело?

Йожеф признался, что нет.

– Тогда как же ты можешь судить, гонец?

Он растерянно смотрел на графиню, не находя слов, и тогда она неожиданно улыбнулась.

– Ты забавный, Йожеф. Смелый. Честный. И удивительно наивный... Капитан говорил, что тела и впрямь были в ужасном состоянии. Прискорбно сознавать, что путешествовать ныне так небезопасно. Впрочем, у каждого своя судьба. Нам остается лишь молиться за несчастных, – добавила она ровным, почти безучастным тоном.

Йожеф молчал, не зная, что можно ответить.

– Марта, – окликнула графиня девочку, и та тут же подбежала ближе и поклонилась. – Гонец барона Лазари будет нашим гостем.

При этих словах служанки невольно переглянулись.

– Проводи его в одну из тех комнат, что обычно занимают личные слуги моих детей.

Йожеф и сам не ожидал, что ему отведут покои.

– Признаюсь, мне крайне неловко, – произнес он, кланяясь графине. – Мне было вполне удобно и в людской. Мне бы не хотелось вас тревожить...

– Запомни, Йожеф, – голос Эржебет зазвенел. – Если я дарую какую-то милость, ее следует просто принять с благодарностью. Без лишних слов.

– Простите мою дерзость, – Йожеф снова побагровел, совершенно растерявшись, и снова отвесил поклон.

– Так-то лучше, – голос графини вновь стал ласковым. – Можешь идти.

С этими словами она повернулась к нему спиной и медленно пошла прочь, разглядывая цветущие розы. Служанки тут же последовали за ней, но перед этим Дорка бросила на юношу испепеляющий, злобный взгляд. Йожеф не понял, сердится ли она из-за того, что графиня проявила к нему благосклонность, или же потому, что он осмелился с ней спорить.

– Вы понравились госпоже, – тихо пролепетала Марта, сверкая голубыми глазами, когда они покинули тихий сад. – Но будьте осторожны: Дорка этого не выносит. Берегитесь ее.

Йожеф, совершенно выбитый из колеи случившимся, сказал:

– Я благодарен госпоже графине, но ужасно переживаю. Мой господин надеется на меня.

– Вам придется подождать, – вымолвила Марта. – Госпожа знает, как лучше.

Теперь Йожеф не знал, что и думать. За эти несколько дней произошло столько событий, столько потрясений. Всю свою еще короткую, неопытную жизнь он прожил под крылом барона Лазари. Прежде дни были наполнены спокойствием и размеренностью, а теперь словно сам Господь решил испытать его силу и дух.

Сначала эти тревожные письма Катрины, потом болезнь барона и его скоропостижная смерть... Пришлось разыграть целый спектакль, чтобы узнать правду о единственном близком человеке, оставшемся у него на этом свете.

Только стойкость и сила духа помогут ему. Даже если от него что-то скрывают, он постарается это выяснить. Он не покинет замок Чейте без Катрины – чего бы ему это ни стоило.

Глава 11. Туроци

Плывущие лесные тени, скользившие по застекленному окну кареты, не могли скрыть утонченных черт бледного лица, тронутого нежным румянцем. Грубые пальцы прошлись по миниатюрному изображению прекрасной женщины, словно стремясь прогнать тени с ее щек и губ. Если даже с портрета ее взгляд так глубоко проникал в душу, чего же можно было ожидать от той, что была изображена на нем?

Невольно хотелось аплодировать мастерству художника. Недаром их порой обвиняли в сговоре с дьяволом или верили, что через портрет можно похитить душу. Иначе как объяснить то невыразимое волнение, которое охватывало при виде искусно смешанных красок? Как неживое, лишенное божественной искры, могло столь непостижимым образом увлекать и зачаровывать? Все ли дело лишь в мастерстве человека или успех зависит от договора с нечистой силой?

Туроци задумчиво вглядывался в портрет на медальоне. Он уже множество раз закрывал его и прятал, а затем опять извлекал, чтобы снова рассмотреть. Что он там искал? Он и сам не знал, и это рождало в душе смутное беспокойство.

Через стенку кареты слышалось веселое посвистывание: Томаш пребывал в хорошем расположении духа – в отличие от Туроци. Мятежные мысли смущали и сбивали с толку. Иезуиту не терпелось поскорее увидеть собственными глазами разрушенный замок. Он не спешил делать выводы, хотя от всего, что ему удалось узнать и услышать о прежней владелице, невольно брала оторопь.

Впрочем, что могло быть особенного в ветшающем замке, не раз подвергавшемся разграблению, если отбросить суеверия и предания?

Ласло снова выглянул в окно, когда темный лес остался позади и карета покатила вдоль желтеющих полей. Впрочем, и здесь было неспокойно: на открывшейся равнине особенно свирепствовал ветер. Туроци слышал его шумное, озлобленное дыхание, когда сильные порывы раскачивали карету, а лошади невольно замедляли бег. Сердце монаха екнуло при виде каменной громады замка, выраставшей на высоком холме. Над ним медленно клубились сизые тучи, словно сам Господь не желал взирать на место, где некогда обитал дьявол, и чтобы люди лишний раз вспоминали о нем.

В окно кареты ударили косые капли дождя, и Туроци недовольно поморщился. Совсем недавно, когда они покидали постоялый двор, ласково светило солнце, и Гаспар провожал их взглядом, в котором смешались понимание, сочувствие и облегчение.

Вспомнив об этом, Туроци подумал и о небольшом знаке внимания с его стороны. Рядом лежала фляжка с вином, в которое щедро добавили мед, пряности и специи. Оно было горячим, когда карета отъезжала от постоялого двора, но теперь уже немного остыло. Туроци не без удовольствия хлебнул из фляжки и зажмурился – он успел продрогнуть. Вкус был поистине удивительным. Не удержавшись, он сделал еще несколько глотков, но тут же спохватился, зная, сколь коварным может быть вино.

Когда потоки воды хлынули с небес на землю, Ласло с тревогой подумал о Томаше. Его крики, понуждавшие лошадей бежать быстрее, смешивались с грохотом ливня и воем ветра. Бедняге приходилось там несладко. Понукаемые упрямым возницей, лошади неслись вскачь вверх по склону холма, поросшего редкими деревьями и кустарником. Колеса кареты несколько раз проваливались в ямы на дороге, отчего ее изрядно встряхивало, и Туроци принимался молиться, чтобы они добрались до замка без происшествий. Не хватало еще потерять колесо в такую погоду или съехать с дороги и перевернуться.

Туроци мысленно укорил себя за то, что его снова начали одолевать сомнения и суеверные страхи. Он мог полагаться лишь на милость Божью, и ничто не должно было поколебать ни его веру, ни решительный настрой. Он уже понял, чьи это гнусные проделки. Видно, сам дьявол издевается над ним – иначе и быть не могло.

Туча, нависшая над мрачным замком и холмом, казалось, и не думала рассеиваться. Она словно зацепилась за изгрызенные временем и пороховой мощью крепостные стены, намереваясь поселиться здесь навсегда. Когда-то грозные башни касались самого неба, а теперь напоминали сломанные клыки невиданного чудовища. Огромный замок постепенно вырастал из земли, нависая своей громадой над невесть откуда взявшимися гостями.

Там, где прежде находились ворота, теперь в стене зияло неровное отверстие. Перед ним карета замедлила ход и покатила совсем медленно, осторожно минуя разбросанные повсюду обломки кладки и камней. Бледная дымка стелилась меж развалин, скрывая верхнюю часть замка, и создавалось обманчивое впечатление, будто башни и стены все еще целы. Пустыми, бездонными глазницами глядели сверху вниз окна и бойницы.

Туроци вздохнул с некоторым облегчением, когда они въехали в просторный двор. Здесь тоже виднелись следы разрушений, но завеса дождя и тумана не позволяла разглядеть все как следует. Томаш направил карету под кое-как державшийся деревянный навес у самой стены замка, и Туроци всей душой понадеялся, что тот не сгнил окончательно и не рухнет в этот самый миг им на головы. Однако это было единственное относительно сухое место, где можно было оставить лошадей и карету, пока неистовствовал холодный ливень.

Бедный Томаш, казалось, промок до нитки, и, хотя смело заверял Туроци, что ничуть не пострадал от непогоды, иезуит видел: послушник едва сдерживался, чтобы не стучать зубами.

– Так никуда не годится! – с негодованием рассудил Туроци, пеняя то ли на себя, то ли на эту промозглую сырость. – Томаш, достань сухие вещи из дорожного сундука, тебе следует переодеться. Что я буду с тобой делать, если ты сляжешь с лихорадкой?

Слабые попытки уверить, что Томаш здоров как бык, иезуит оставил без внимания.

– Что вы намерены делать, святой отец? – спросил послушник, отряхиваясь.

Ласло обвел пристальным взглядом каменные стены, по которым с шумом стекала дождевая вода, и вздохнул.

– То, что мы и собирались. Осмотримся.

Ветер и не думал униматься – его пронзительный свист разносился по темным галереям и пустынным залам. Порой из этого шума и плеска воды, низвергавшейся с небес, рождались замысловатые звуки, напоминавшие тихие, протяжные стоны. Словно старый замок размеренно дышал, как больной старик, изнемогая под собственной тяжестью, сыростью и разъедающей его плесенью. Камень, из которого были сложены стены, изрядно потемнел от влаги и мха. Из всех трещин и отверстий выползал цепкий плющ, а между раздробленными каменными плитами колосилась остролистая трава.

– Неприятное местечко, – поежился Томаш, следуя за Туроци, и тот согласно кивнул.

– Не переживай, Томаш. Мы не станем заходить слишком далеко. Переждем ливень и отправимся дальше.

И монах, и послушник освещали себе дорогу факелами, чьи слабые огни разгоняли тьму. Они миновали несколько залов и длинную темную галерею. Кое-где крыша и потолок обвалились, и сквозь зияющие проломы проникал тусклый свет и хлестала вода.

– Что ж, пока ничего необычного мы не наблюдаем, – произнес Туроци, разглядывая закопченный дымом потолок.

Из тьмы повеяло ледяным дуновением, которое разогнало плотный запах плесени и пыли. Под ногами хрустели каменные обломки и песок, горелые ветки и пепел, мелкие кости и крысиные черепа. В углах всюду шевелились мутные, юркие тени, но стоило поднять факел повыше и остановиться, как тени снова замирали и не таили в себе никакой угрозы.

Попадались заржавевшие от времени обломки оружия, рваные полотнища неопределенного цвета, осколки стекла и посуды.

И все же, несмотря на это унылое, серое безмолвие, скрытое под налетом грязи, замок производил гнетущее впечатление. Его стены, выщербленные ударами стихии и человеческой ярости, сдавливали со всех сторон, и на мгновение Туроци даже почудилось, будто они медленно надвигаются на него.

– Куда дальше, святой отец?

Лицо Томаша терялось в туманной мгле, пока тени от пламени факела плясали на нем неровными отсветами. Ласло задумался и потому не сразу ответил. Он лишь кивком указал направление, не в силах избавиться от тревожного чувства, что за ними наблюдают. Впрочем, это была сущая бессмыслица: кто бы пожелал жить среди подобного запустения? И кто бы сумел укрыться среди этих разрушающихся стен, где вольно гулял буйный ветер и стоял промозглый холод?

Они неторопливо брели вперед под хруст камней, вой ветра и шум хлещущей воды.

– Вы и сами продрогли, святой отец, верно?

В темноте вновь показалось наивное, бесхитростное лицо Томаша, ожидавшего ответа наставника. Ласло хотел сказать, что нисколько не устал, но передумал. Судя по всему, дождь не собирался стихать, а он бы не отказался посидеть у огня, да и послушнику следовало обсохнуть.

– Пожалуй, стоит вернуться в тот большой пустынный зал ближе к выходу. Там разведем костер. Полагаю, этим мы не нанесем никакого урона.

Петляющий полутемный коридор вывел их в высокую башню, где царил настоящий хаос: валялись обломки мебели, стеклянные осколки и черепки, щедро присыпанные пылью. Ласло шагнул в дверной проем и приблизился к большому, наполовину разбитому окну, из которого открывался вид на двор, холмистую долину и густые леса. С такой высоты наверняка хорошо просматривалась и дорога к замку, и часть местных деревень – в хорошую погоду. Сейчас же серое, бесконечное марево укрывало все вокруг, мешая разглядеть что бы то ни было. Сизая туча основательно поселилась над окрестностями, и Туроци подумал, что ему вовсе не хотелось бы задержаться в Чейте надолго.

Прохладный поток ветра ударил ему в лицо, обдал запахом сырой земли и шумно дыхнул моросью. В завывании ветра ему вдруг почудился тихий, навязчивый шепот, медленно окутавший его:

«Ее заточили в башне... заложили окна и дверь... она умерла в темноте – одинокая, покинутая всеми...»

Монах вздрогнул и обернулся: позади стоял лишь Томаш, ожидая, что скажет наставник.

– Ты слышал этот голос? – нахмурившись, спросил Туроци.

Томаш растерянно покачал головой.

– Что ж, – усмехнулся Ласло, – дьявольские козни, не иначе.

Послушник побледнел, осеняя себя крестным знамением.

– Правильно, никогда не забывай о Боге, Томаш, – поучительно заметил монах. – Особенно в обители нечистой силы. Она умеет затуманивать людям головы и сбивать их с пути, но мы знаем, куда идем. Потому не бойся.

Туроци внимательно оглядел нутро темной, одинокой башни. Неужели это и было то самое место, где графиня провела в заточении несколько лет, прежде чем скончалась?

– Томаш, ты раньше слышал внушающие трепет рассказы о госпоже Батори, вдове Ференца Надашди – прославленного героя? – спросил он.

– Боюсь, что нет, – признался послушник. – Простите мое невежество.

Туроци рассмеялся и вновь повернулся к окну, вглядываясь в серый туман.

– О, тебе не за что извиняться. Я и сам прежде был неосведомлен. Но мы заставим свет истины рассеять мрак этой истории – ради этого мы здесь и находимся. Безусловно, многое мне уже стало ясно, ибо столь великое число свидетелей не может лгать. К несчастью, красота этой женщины вводила в заблуждение многих. Что лишь еще раз доказывает дьявольское умение обманывать внешним обликом, ведь, чтобы заглянуть внутрь, требуется нечто большее. Бог создал нас чистыми и неискушенными, но сатана в своей зависти и ненависти к роду человеческому не мог этого вынести. Оказалось, что столкнуть человека в пропасть довольно легко – стоит лишь найти его уязвимые места. И ему это удалось. Жаль.

Туроци умолк. Молчал и Томаш, видно, размышляя о непростой судьбе прародителей человечества. Когда Ласло взглянул через плечо туда, где стоял послушник, он никого там не увидел. Это привело его в легкое замешательство.

– Томаш? – окликнул он, пристальнее оглядываясь. Но здесь негде было спрятаться.

Не понимая, как тот сумел так тихо, незаметно и быстро ускользнуть, Туроци пересек пространство темной башни и выглянул в еще более темный коридор. Ветер с воем устремлялся куда-то вглубь – в черное бесконечное каменное чрево замка.

– Томаш? – выкрикнул монах и нахмурился. Огня при нем не было: факел остался у послушника.

«Может, ему стало дурно?» – взволнованно подумал Туроци. Это была единственная здравая мысль среди прочих. Иначе зачем послушнику уходить, не предупредив его? Он медленно побрел вперед, вглядываясь в темноту и нащупывая сырые холодные стены.

Туроци старался не торопиться: он не знал, что скрывает навалившаяся со всех сторон тьма. С удивлением он ловил себя на том, что совсем не помнит, чтобы путь к башне был столь извилистым и долгим. Ему казалось, что, когда они шли сюда с Томашем, время от времени над головой зияли проломы в кладке или попадались разбитые бойницы, и тогда становилось хотя бы немного светлее.

Но здесь...

Он словно оказался в мрачном, холодном подземелье, где не было ни окон, ни иных источников света. Но как такое возможно? Поднимаясь в башню вместе с Томашем, он не заметил никакого другого хода. Или все-таки он был, а Туроци просто не обратил на него внимания?

Иезуит поспешно развернулся и пошел в обратном направлении – и вскоре не поверил своим глазам. Во все более сгущающемся мраке перед ним возникли две длинные галереи, которых еще мгновение назад не существовало. Подобно двум крыльям, они расходились в разные стороны, теряясь в бесконечности. В панике он огляделся, отчаянно пытаясь вспомнить, каким образом очутился здесь, но память, как назло, тускнела и ускользала.

– Что за наваждение? – пробормотал он.

Неприятная, скользкая мысль закралась в его сознание: это дьявол играет с ним, желая показать человеческую ничтожность. Он насмехается над служителем Божьим, унижает своим адским мороком, стремится сбить с пути. Едва допустив эту мысль, Ласло невольно похолодел и вцепился подрагивающей рукой в нательный крест. Его губы непроизвольно зашептали драгоценную молитву, пока он медленно продвигался вперед:

–Dominus pascit me, et nihil mihi deerit: in pascuis virentibus me collocavit, super aquas quietis eduxit me, animam meam refecit^[6]...

Тут он запнулся и замер. По всему телу выступил противный холодный пот: прямо перед ним разверзлась бездонная пропасть – огромный колодец, в который он каким-то чудом не провалился, застыв в последний миг, когда уже занес ногу, чтобы шагнуть вперед.

Он понял, что внизу зияет пустота, по вырвавшемуся оттуда ледяному потоку воздуха и по тому, как отовсюду откликнулось многозвучное эхо его собственного голоса: последние слова молитвы все еще отражались от каменных стен.

– Святой Боже... – выдохнул Туроци и снова перекрестился. – Это Ты уберег меня от черной бездны! Благодарю и славлю Тебя!

Он медленно изучал пространство вокруг, пока не нащупал ногой остатки лестницы. Судя по всему, она обвалилась когда-то давно, но часть ее все еще сохранялась. Туроци очень осторожно шагнул вперед, неторопливо перенося вес тела на ногу. То, что осталось от лестницы, уводило куда-то вниз. Она напоминала тропу, годную разве что для ловких диких животных, но никак для для уставших и испуганных людей.

Камни под ногами крошились, с шуршанием устремлялись вниз и падали в бесконечную тьму. Туроци ни разу так и не услышал, чтобы камни приземлились. И снова холодел от ужаса. Куда он попал? Что за пропасть подстерегает его внизу?

Он осторожно продвигался вперед, цепляясь за сырую кладку и нащупывая каждый выступ. Где-то рядом капала вода, и эхо разносило этот размеренный звук, превращая его в едва различимые вздохи.

– Господь – Пастырь мой... – вновь заговорил Ласло и осекся, когда его слух уловил новый звук, нараставший, точно приближающаяся буря. Он не мог понять, откуда тот доносится. Казалось, звуки множились, подбираясь все ближе и становясь все громче.

Это был женский смех. Не беззаботный и веселый, а зловещий, исполненный коварства, вселяющий тревогу. Он накрывал с головой, пробирал до костей, выворачивал душу наизнанку. Туроци не сдавался и шел дальше, прижимаясь к мокрым, склизким камням, стараясь не торопиться и не поддаваться отчаянию.

– Нет, сатана, – отрывисто проговорил он. – Тебе не запугать четного служителя Господа! Изыди, нечистый! Я не боюсь тебя!

Смех становился все громче, пока не раздался прямо над его головой – и внезапно стих. В наступившей тишине слышалось лишь прерывистое дыхание монаха да шорох камней под ногами.

Еще один шаг... второй... третий... Лестница все не кончалась, и Туроци понятия не имел, сколько еще ему предстоит спускаться. Иногда ему приходила мысль повернуть назад: где-то там могла быть башня, откуда можно подать знак из окна. Возможно, он все-таки случайно пропустил нужный поворот. А здесь? Что ожидало его в этой беспросветной пучине, от которой веяло демонической яростью? Впрочем, это, скорее всего, было безнадежной затеей – он так и не нашел пути обратно. Нечто явно вознамерилось извести его, поиграть с ним, посмеяться.

Ласло замер, чтобы отереть взмокший лоб. И тут... он мог бы поклясться! В этой черной пустоте он всем телом ощутил чье-то незримое присутствие. Кто-то тихо, без единого звука, встал совсем близко, и Туроци медленно повернул голову в сторону невидимого существа, оказавшегося рядом с ним.

Повеяло ледяным дыханием – едва ощутимым, почти неуловимым. Воцарилась полная тишина: смолкли и сердитый ветер, и неугомонная вода. Сердце Туроци в этот миг готово было разорваться от напряжения.

– Боже... – выдавил он еле слышно.

И тут чье-то тяжелое дыхание обожгло ему щеку, а ног коснулось что-то маленькое и стремительное. Замирая от ужаса, он расслышал низкое, утробное кошачье урчание.

– Прочь! Прочь, демон! – закричал Туроци и вне себя от страха рванул вперед, обдирая пальцы о шершавую каменную кладку, торопливо сбегая вниз. Он не думал о том, что ждет его впереди. Он лишь хотел как можно скорее оставить позади то, что, казалось, смотрело ему вслед, уставившись тяжелым взглядом в спину.

Лестница казалась бесконечной, но он мчался вниз, перепрыгивая через несколько ступеней сразу. Споткнувшись о большой камень, Туроци мешком рухнул в темноту, уже прощаясь с жизнью. Однако, лежа на ледяном полу, вытянув вперед руки, он внезапно нащупал грубую деревянную поверхность.

Дверь.

Она наверняка куда-то вела.

На дрожащих ногах Ласло поднялся, ощупывая дверь ладонями в поисках ручки. Но сколько он ни шарил по шершавой поверхности, все попытки оставались тщетными.

– Эй! – не выдержав, закричал он. – Я здесь! На помощь!

Он заколотил кулаками по двери изо всех сил, умоляя всех святых заступников обратить на него взор. Не могли же они допустить, чтобы он погиб здесь! Неужели они отдадут своего верного слугу в лапы дьявола?

Звуки ударов отдавались гулом в голове, а эхо уносило их куда-то далеко. Совсем обессилев, Туроци медленно сползал вниз, пока его дрожащие ладони не утонули в прохладной влажной пыли.

– Я не сдаюсь... не сдаюсь... – бормотал он, прижимаясь лбом к двери. Кровь бешено стучала в висках, шумела в ушах, и Ласло почудилось, будто кто-то подходит совсем близко и медленно протягивает к нему руку...

– Святой отец! Господин Туроци!

Он узнал этот голос и даже слабо улыбнулся, радуясь, что Томаш где-то рядом. Кто-то осторожно встряхивал его, заботливо прикладывал ладонь ко лбу, подносил к пересохшим губам платок, смоченный водой.

– Господин Туроци!

Теперь Ласло слышал его отчетливо. Он несколько раз моргнул и приоткрыл глаза, непонимающе уставившись на перепуганное лицо послушника. Голова раскалывалась от боли, и монах невольно застонал, чувствуя, будто внутри в нее впиваются раскаленные иглы. Томаш, заметив, что наставник приходит в себя, засуетился и заговорил торопливо:

– Ну слава Богу, святой отец! Как же вы меня напугали! Я ничего не мог понять. Вы велели мне разжечь огонь, а сами вдруг повернулись и так поспешно ушли, что я даже слова сказать не успел. Я ждал вас, ждал, а потом отправился искать. Наверное, весь замок обошел! Все звал вас, а вы не откликались – как в воду канули, ей-богу!

Туроци скосил на него глаза, пытаясь осмыслить услышанное.

– Что?.. – пробормотал он. – Нет... погоди... Дай мне воды...

Монах обвел взглядом место, где они находились, и с изумлением понял, что это тот самый зал, в котором он собирался развести костер.

– Как я здесь оказался? – слабым голосом спросил он, когда Томаш поднес флягу с водой. – И почему ты говоришь, что я ушел? Нет, послушай... Мы вместе поднялись в башню, а потом ты исчез... и я... я пошел искать выход по этой страшной черной лестнице... О, Боже!

Он замолчал: лицо исказилось от боли. В голове разгоралось невиданное пламя, от которого хотелось выть.

– Что? Что? – Томаш непонимающе уставился на наставника. – Нет, святой отец. Говорю же... Я остался здесь, в зале, а вы куда-то ушли один. Я был все время тут, кроме того момента, когда бегал и разыскивал вас, когда вы пропали... А потом снова нашел вас здесь!

Монах прикрыл глаза, не в силах ни принять, ни осмыслить услышанное. Но ведь он ясно помнил: Томаш шел рядом с ним, был с ним в башне... Если же, как утверждает послушник, тот все это время находился здесь, то кто тогда поднимался с ним в донжон?

Туроци резко дернулся и вцепился в рукав Томаша.

– Нам нужно немедленно уезжать отсюда. Здесь нельзя оставаться.

Послушник смотрел на него во все глаза – испуганно, растерянно.

– Но там дождь... Вы сами хотели... – попытался возразить он.

Туроци резко покачал головой, и это движение тут же отозвалось новой вспышкой мучительной боли. Он поморщился.

– Ничего. Лучше под дождь, чем оставаться здесь. Найдем где переночевать. Здесь ночевать нельзя, – повторил он тише. – Поверь мне.

– Хорошо, как прикажете, – кивнул Томаш, хотя по лицу его было видно, что он совершенно сбит с толку.

– Ты правда ничего не видел и не слышал? – спросил Туроци. – Ничего такого... чего быть не могло?

Послушник растерялся еще больше.

– Нет, святой отец, простите меня...

Он выглядел таким несчастным, что монах остановил его движением руки.

– Не извиняйся, Томаш. Это не твоя вина. Здесь действовали силы, против которых не так-то просто устоять. Сделай вот что: помоги мне добраться до кареты. Сейчас я не в состоянии думать обо всем этом. Мне дурно.

Томаш изменился в лице – он не на шутку встревожился. Он не понял почти ничего из слов наставника. Должно быть, там, в темноте, тому привиделось нечто страшное, что и породило столь сильное смятение. Впрочем, помогая монаху забраться в карету, Томаш заметил на сиденье фляжку с вином и с досадой покачал головой. Значит, правду говорят про это местное вино: от него и не такое может привидеться. Да и святой отец, по его мнению, слишком уж близко принял эту историю к сердцу. Но Томаш промолчал, решив впредь внимательнее приглядывать за наставником.

Ненастье тем временем не унималось. Дикий северный ветер бросался на замок, будто стремясь сдвинуть его с места, завершить то, что начали обозленные люди много лет назад. Косые струи дождя заливали двор и стены замка, вода низвергалась бурными потоками.

Туроци съежился в углу сиденья, приникнув к холодному стеклу, и с тревогой размышлял о случившемся. Неужели легенды о голодном замке и сотнях погребенных мертвецов не лгали? О неупокоенных душах? И о той, что пробудила дикий голод этого проклятого места?

Когда карета покинула Чейте и покатилась вниз по склону, удаляясь от замка, Туроци показалось, будто вода, стекавшая с холма грязными потоками, окрашивается в мутно-багровый цвет.

Глава 12. Эржебет

Ференц не сводил пытливого взгляда с невесты. За прошедший год время превратило угловатую, худенькую девчушку в прелестную девушку. Теперь, когда ее фигура обрела женственные очертания, она нравилась ему куда больше. На удивительно белом лице особенно выразительно выделялись большие черные глаза и плотно сжатые алые губы. И хотя Эржебет молчала, держалась скромно и послушно, ему почудился скрытый огонь, таившийся у нее внутри.

Пока он не спешил с выводами и, вполне довольный увиденным, повернулся к матери, наблюдавшей за встречей сына с невестой.

– Матушка, благодарю вас за заботу о моей будущей супруге. Вы превратили дикий цветок в прекрасную розу. Впрочем, я был бы удивлен, если бы этого не произошло.

Оршолия и не пыталась скрыть гордости за результат своих усилий. Эта «прекрасная роза» время от времени показывала острые шипы, которые Оршолия терпеливо и сдержанно вновь вправляла на место. И хотя юная Батори открыто не противостояла ей, госпожа Надашди нутром чуяла: за нежными улыбками вполне мог скрываться хищный оскал. Терпение к девушке она проявляла лишь по одной причине: любимый сын должен был остаться доволен.

Годы военной учебы закалили и Ференца. Его не страшили ни скромная солдатская подстилка, ни простая еда в походе. Он рвался в бой, мечтал о тех днях, когда сможет крушить турок и прочих врагов. Молодой, сильный, жаждущий славы и побед, он воспринимал предстоящую свадьбу как необходимость – способ укрепить права рода и сделать так, чтобы о нем помнили.

Несмотря на некоторую грубоватость и даже сходство с огромным зверем, неприхотливый Ференц тем не менее ценил и любил все прекрасное и изящное. Он разбирался не только в военной тактике и видах оружия, но и в дорогих шелковых и бархатных тканях, тончайших венецианских и французских кружевах, душистых маслах, от которых кружилась голова и пробуждалось вожделение. Он восхищался полотнами итальянских и фламандских мастеров, мечтая со временем создать в своем замке обширную галерею лучших произведений искусства.

Эти противоречия удивительным образом уживались в его душе. Он одинаково легко чувствовал себя среди солдат, забрызганных грязью и кровью, вкушающих простую похлебку и спящих в поле, укрывшись плащом, и столь же быстро превращался в грозного хозяина своих земель, любившего предаваться роскошным пирам в обществе прекрасных женщин и почивать на расшитых простынях на дубовой кровати, отделанной серебром.

Он не собирался проводить с Эржебет много времени, но держался с ней учтиво и предупредительно, в полном соответствии с ее положением и статусом будущей супруги. Ему пришлись по вкусу ее осанка, изящные манеры и умение поддержать беседу – пока этого казалось вполне достаточно. По крайней мере он не испытывал к ней отвращения, как это случалось порой в браках, заключенных лишь по необходимости.

Сама же Эржебет была довольна тем, что ей удавалось сохранять благопристойный вид. За исключением той единственной вспышки ярости, вызванной дерзостью швеи, которую наблюдала изумленная Оршолия, девушка старалась не позволять себе ни малейшего неповиновения. Она ясно понимала: любой проступок может значительно осложнить ее положение, а этого ей совсем не хотелось.

Поскольку мать Ференца свыклась с мыслью, что ей удалось обуздать непокорный нрав Батори, она и не заподозрила, что Эржебет умудряется покидать замок, оставаясь незамеченной.

Когда внушающий трепет Шарвар оставался позади, Эржебет тихо смеялась над Оршолией и ее доверчивостью. Впереди же простирался огромный лес, пропитанный запахом древнего колдовства. Переодевшись в платье служанки, набросив плащ с капюшоном, она отправлялась бродить по тенистым окрестностям. Мысль о том, что ей может угрожать опасность, даже не приходила ей в голову.

Темные чащи манили своей неизведанностью. Перечитав книги тети Клары, Эржебет погрузилась в мир магических формул, снадобий и отваров, ядовитых трав и цветов, способных как исцелять, так и убивать. Если бы Оршолия узнала, отчего лихорадочным блеском вспыхнули черные глаза ее воспитанницы при виде повешенного, мимо которого накануне пронеслась их карета, она, пожалуй, пришла бы в ужас. В неведении она пребывала и относительно того, что юная Батори тайком покинула замок еще до рассвета, чтобы отправиться к месту казни, где на виселице болтался труп преступника.

Эржебет не интересовало, почему это произошло. Смерти и убийства повсюду были делом привычным и обыденным. Преступники лишь несли свое наказание – значит, заслужили. Потому, прежде чем приступить к задуманному, она лишь мельком взглянула на одутловатое лицо, изодранное птичьими когтями и клювами, белевшее в полумраке, и на вывалившийся, наполовину оторванный синий язык мертвеца. Вороны уже успели предаться жадному пиру: на месте глаз чернели две заполненные спекшейся кровью дыры, а тело покрывали глубокие царапины и рваные раны.

Заря еще не занялась над лесом, но темная ночь уже готовилась отступить. Эржебет огляделась – никто не должен был ее видеть, – присела на корточки и развязала сумку, из которой выскользнул черный худой кот. Эрдег был ее самым близким другом и сообщником тайн. Именно он часто оказывался рядом, сияя изумрудными глазами, когда она перелистывала старые книги, скрывавшие секреты мироздания. Потому неудивительно, что однажды ей приснился сон о том, как можно добыть корень мандрагоры, не прибегая к сложным ухищрениям.

Тетя уверяла, что этот корень способен наделить владельца великой силой. Мандрагора рождалась от соединения семени повешенного и самой земли – алхимики видели в этом магический союз человека и стихий. Потому корень и напоминал съежившуюся младенческую фигурку. Внутри него, говорили, обитал маленький, но злобный дух, способный предсказывать будущее и давать верные советы. Однако сперва с ним следовало договориться: он позволял прикоснуться к себе далеко не каждому.

Конечно, Эржебет загорелась желанием во что бы то ни стало заполучить мандрагору. И в ту же ночь ей приснилось, как это сделать, – кот улегся рядом, на подушке, и тихо урчал, убаюкивая ее.

У развилки дорог по-прежнему было тихо. Лишь шелестела листва да размеренно скрипела веревка, на которой покачивался повешенный. Эржебет вгляделась в полумрак, туда, где под ногами мертвеца колосилась трава. Верхний слой земли она аккуратно сняла ножом, а затем принялась копать руками, чтобы не повредить корень. И когда пальцы нащупали что-то твердое, раздался приглушенный, насмешливый голос:

– Ишь ты, кого сюда принесло.

Эржебет вздрогнула и обернулась. Под деревом стояла женщина – тоже в темном плаще, с лицом, скрытым тенью капюшона. Девушка медленно выпрямилась, сжимая нож.

– Я пришла первой, – сказала она холодно. – Значит, найденное принадлежит мне.

Она не привыкла, чтобы ей перечили простолюдины, а незнакомка наверняка была одной из них. Впрочем, тут же мелькнула мысль: на ней самой сейчас платье служанки, и никто не признал бы в ней знатную госпожу. Женщина подошла ближе и откинула капюшон, открыв резкие черты лица и узкий, насмешливо изогнутый рот.

Казалось, ее вовсе не задел высокомерный тон девчонки.

– Ты собиралась брать корень голыми руками? – сдавленно захихикала она. – Что же, пожалуй, я даже позволю тебе это. Хотя мне лучше бы отойти подальше. Давай, – она кивнула на покачивающиеся ноги покойника, – копай дальше. Я просто вернусь позже, чтобы забрать корень возле твоего остывающего тела. Или ты настолько глупа, что не подумала о последствиях?

Эржебет молча смотрела на наглую и самоуверенную простолюдинку. Интересно, как бы та заговорила, если бы Эржебет приказала схватить ее и высечь кнутом за дерзость так, что слезла бы кожа?

– Ярость тебе не поможет, девочка, – мягче произнесла незнакомка. – Или ты решила, что жизнь в замке и знатная кровь что-то меняют?

Теперь настала очередь удивиться самой Эржебет.

– Откуда ты меня знаешь? – резко спросила она.

Женщина насмешливо склонилась в поклоне.

– В округе все знают невесту графа Надашди. Даже в этом простом платье и слепому ясно, что перед ним не крестьянка. Так зачем тебе корень? Жениха приворожить?

Эржебет вздохнула. Притворяться дальше было бессмысленно.

– Нет, – покачала она головой. – Мне... – она запнулась, подыскивая ответ. – Мне любопытно.

Незнакомка хмыкнула и подошла почти вплотную, внимательно разглядывая девушку.

– А знаешь, кто я?

– Нет. Я никогда тебя не видела. Назови себя, – потребовала Эржебет.

– При рождении меня назвали Анной, – ответила женщина. – Но позже я отказалась от этого имени, когда посвятила себя служению Великой Матери, чей дух простирается от этих лесов и дальше, за горные склоны.

Эржебет взглянула на нее с удивлением.

– Ты ведьма?

– Можешь звать меня и так. – Женщина протянула руку и медленно коснулась подбородка Эржебет. – Великая Мать говорит, что ты отмечена особыми знаками. Теперь я вижу это и сама.

– Какими знаками? – любопытство оказалось сильнее желания наказать ведьму за дерзкое прикосновение.

– Тем, что ты получила при рождении, и тем, что был дарован тебе, когда ты обрела новую власть. В твоей крови живет дух не только человека, но и животного. Следи за ними обоими. Если зверь возьмет верх, человек может погибнуть.

Эржебет уже хотела расспросить ее подробнее, но тут вперед вышел черный кот, до того скрывавшийся за хозяйкой. Он уселся между девушкой и ведьмой. Та посмотрела вниз и тихо вскрикнула, когда в глазах Эрдега вспыхнул зеленый огонь.

– Ну конечно... – пробормотала она. – Как я сразу не догадалась.

– Это Эрдег, – сдержанно произнесла Эржебет. – Он знает, как добыть мандрагору.

– Тогда мне все ясно, – улыбнулась ведьма. – Ты ввела меня в заблуждение, девочка. Теперь я вижу: ты вовсе не так глупа, как мне показалось сначала.

Не зная, разозлиться или рассмеяться, Эржебет сказала:

– Где ты живешь? Рассвет близко, мне нужно возвращаться в замок. Но позже я бы навестила тебя.

– Вот как? – хмыкнула ведьма. – И у тебя больше нет желания наказать меня?

– Ты дерзкая, – кивнула Эржебет. – Но я тебя помилую. Мне интересно увидеть твой дом изнутри.

Женщина надвинула капюшон и повернулась, собираясь уйти.

– Знаешь, где здесь самое большое болото? Ищи меня за рекой, там, где растут ивы. Но смотри – не приводи с собой чужих. И особенно мужчин. Им там делать нечего.

Сказав это, она бросила выразительный взгляд на кота. Тот ответил ей таким же пристальным, осмысленным взглядом – и женщина растворилась в утреннем тумане.

Эржебет провела рукой по шелковистой шкуре Эрдега. Кот довольно заурчал, выгибая спину.

– Странная эта ведьма, – задумчиво произнесла она. – Я никогда не видела таких... кроме одной, которую сожгли на костре. А ты, милый Эрдег?

И тут в памяти вновь всколыхнулось смутное видение: отблески пламени, черные тени, голые тела, блестящие от пота... и укус, обжегший кожу... Это случилось давно – тогда у нее случился припадок. Нянька уверяла, что Эржебет пролежала в постели несколько дней. А вскоре после этого в замке появился черный котенок, за которого она разбила брату лицо.

– А вдруг это был вовсе не сон? – тихо спросила она, глядя на кота.

Эрдег лишь сощурил глаза, и на миг зеленое пламя в них погасло.

Где-то далеко посветлел край неба, и Эржебет вернулась к делу, от которого ее отвлекли.

Она смахнула землю с того места, где должна была родиться мандрагора. Что-то скрывалось там, свернувшись калачиком, и словно дремало. Эрдег приблизился, осторожно ступая по влажной траве.

– Твоя очередь, – кивнула ему Эржебет.

Кот послушно улегся на торчащий из земли корень. Из его горла вырвалось тихое мурлыканье, которое постепенно становилось громче. Казалось, он не просто урчит, а говорит – убеждает, уговаривает.

«Эрдег заговаривает мандрагору», – мелькнула у нее мысль.

В изумрудных глазах вновь вспыхнул свет, рассыпаясь яркими искрами в предрассветной мгле. Даже висельник перестал раскачиваться на веревке и застыл, словно прислушиваясь. Ветер стих, перестав играть с листьями и травой. Лишь мелодичное кошачье мурлыканье разносилось гулким эхом.

Наконец Эрдег смолк, поднялся и осторожно обнюхал землю. Он взглянул на девушку, потянулся и отошел в сторону, словно давая понять: теперь твой черед.

– Неужели это все? – прошептала Эржебет, прикусив нижнюю губу.

Легкое волнение сжало грудь. А если мандрагора все-таки проснулась и коту не удалось ее усмирить? Но внутреннее чутье подсказывало: Эрдег не так прост. Да и ее сны всегда были необычными – в них сквозили подсказки невидимых существ, что обитали где-то рядом.

Собравшись с духом, девушка погрузила руки в землю и медленно извлекла наружу нечто скрюченное, облепленное грязью. Она зажмурилась, ожидая кары, но вокруг стояла тишина. Тогда она поспешно, но осторожно опустила находку в полотняный мешочек и туго затянула его веревкой.

Эрдег выглядел довольным, его длинные усы топорщились в стороны. Эржебет подхватила мешок, взяла кота на руки и тихо похвалила его. Нужно было спешить: сквозь серую толщу тумана и гряду черного леса уже пробивались первые слабые солнечные лучи.

Несмотря на своеволие и стремление вырваться из-под надзора Оршолии, Эржебет нравилось думать о свадьбе как о великолепном празднике, где все взоры будут обращены на нее. Белый шелк, атлас и отборный жемчуг, которыми украсят подвенечное платье, несомненно пойдут ее выразительным черным глазам и густым волосам. Ожидалось, что прибудет не менее четырех тысяч гостей, и всех следовало оповестить о столь важном событии. Соберется весь цвет аристократии, и потому для торжеств выбрали место наиболее подходящее – внушительный и роскошный замок Варанно.

Теперь, когда Ференц стал чаще бывать дома, у Эржебет появилась возможность внимательнее к нему присмотреться. Тетя Клара говорила, что нет такого мужчины, которым невозможно было бы управлять, если ты – красивая и умная женщина. В иные ей бы и не пришло в голову себя причислить. Образ тети Клары сиял, словно звезда на небосклоне, – прекрасный и недосягаемый, но все же Эржебет нутром своей дикой и пылкой натуры чуяла: совсем скоро она сравняется с ней.

За совместными обедами и прогулками Эржебет неизменно представала перед женихом сдержанной и прелестной – умеющей молчать и слушать, но в нужный миг изрекать мудрые слова, которых от нее не ждали по причине юности. Оршолия хвалила ее за усердие в учебе, хотя мягко напоминала, что сила женщины вовсе не в том, чтобы перечитать все книги в библиотеке, а в умении вести хозяйство и заботиться о муже и детях. При этих словах в Эржебет разгорался злой огонь. Она не противилась браку и считала рождение детей своим долгом и необходимостью, но ее влекло заглянуть дальше привычного круга женских обязанностей.

Помимо книг тети Клары она тщательно изучила все, что имелось в Шарваре. Некоторые тома пришлось извлекать из глубин сундуков, спрятанных подальше от любопытных глаз. Особенно ее привлекали труды ученых, исследовавших тайные искусства: магов, философов, чернокнижников. Она мечтала заполучить «Ключ Соломона»^[7] и «Пикатрикс»^[8], но для этого ей нужно было вырваться из-под пристального надзора родственников, не устававших напоминать о ее долге. Никто из них, – она была в этом уверена, – не одобрил бы тайного влечения Эржебет к запретным гримуарам и сочинениям монахов, которые, по преданиям, могли пойти на сделку с дьяволом ради желанных знаний.

Эржебет ждала того мгновения, когда станет хозяйкой в собственном доме, и тогда...

Не имея возможности разделить свои мечтания с кем-то близким по духу, юная Батори доверяла их Эрдегу, и кот всегда внимал ей, щуря зеленые, колдовские глаза. Эржебет подносила ко рту бархатный мешочек с мандрагорой, шепотом вопрошая о тайнах бытия, и подолгу прислушивалась к нему с довольной улыбкой. Дух мандрагоры был капризным и своенравным: он мог молчать целыми днями, а затем внезапно принимался говорить обо всем без разбора, так что даже Эрдег начинал шипеть на него. Тогда дух снова умолкал – видно, обидевшись.

Во всем же, что происходило за пределами ее покоев, Эржебет являла собой образец благовоспитанной девицы. И однажды Ференц предложил ей сопровождать его на охоте – несмотря на неодобрительный взгляд матери, которой казалось, что Эржебет слишком хрупка для подобных развлечений. Впрочем, знатной даме дозволялось сопровождать супруга или будущего мужа с эскортом свиты, и потому с рассветом лошади были оседланы и взнузданы, во дворе уже лаяла свора собак, а слуги ожидали появления хозяев.

Ференц удивился, заметив, что под плащом невеста скрывает мужские штаны, но ничего не сказал. Хорошо, что матушка этого не увидела, иначе ее негодованию не было бы предела. Он удивился бы еще больше, если бы сумел разглядеть на невинном и хладнокровном лице юной Батори саркастическую усмешку.

Почему она не может удобно сесть в седло? Эти юбки мешают при быстрой езде и доставляют лишние хлопоты в лесу, где каждая ветка норовит за них уцепиться. А Эржебет хотелось насладиться охотой и хоть ненадолго почувствовать себя свободной. Тетя Клара рассказывала, что одна французская королева позволяла себе подобное, и посмеивалась, когда у племянницы загорались глаза от желания поступить так же. Невинная шалость – и ничего более.

Когда плащ развевался на ветру, то открывал обтянутые грубой тканью бедра Эржебет, и Ференц невольно засматривался на их женственные очертания, потому и велел слугам держаться чуть поодаль. Дерзость невесты, проявленная с таким очаровательным и милым видом, неожиданно пришлась ему по душе. К тому же ее скрытый огонь и врожденная уверенность сделали свое дело. Ференц даже подумал, что не смог бы сделать ей замечание или сказать грубое слово – столь удивительным было сочетание качеств, притягивающих его.

Когда они ворвались в притихший, пронизанный зыбким туманом лес, Эржебет вновь ощутила, как в ней поднимается волна предвкушения и невыразимого упоения. Быстрая скачка по стылому лесу, когда копыта топчут опавшую листву, а ветер свистит в ушах, пробуждала внутри отголоски торжествующих криков ее свирепых предков, которые так же, не разбирая дороги, мчались напролом, презрев любую опасность. Собачий лай отзывался в ушах многоголосьем, разносился вокруг, пока всадники проносились мимо грозных дубов, а кони легко перепрыгивали через поваленные деревья.

Спустя некоторое время, насладившись этой бешеной скачкой, Ференц поднял руку, приказывая остановиться. Косые солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны и падали на разгоряченные быстрой ездой лица всадников. Собаки почуяли добычу и рвались вперед, стремясь загнать ее для своих хозяев. Ференц оглянулся на невесту: лицо ее было сосредоточенным, щеки пылали румянцем, а в глазах горел все тот же черный, неистовый огонь.

– Прошу, держитесь подле меня, – попросил он, и девушка послушно кивнула.

Ловчий объявил, что собаки взяли след – скорее всего, олений. Ференц радостно рассмеялся, сказав, что с удовольствием отужинает сегодняшним вечером жарким из свежей оленины. Выследить, загнать и убить зверя собственными руками, а затем насладиться изысканной трапезой за приятной беседой – мог ли этот день закончиться лучше?

Взволнованный лай собак и громкие выкрики звучали все ближе. Призывно трубил рог, возвещая о приближении добычи. И в тот миг, когда из чащи на поляну выскользнул крупный олень, преследуемый гончими, лошадь Эржебет внезапно взвилась на дыбы и кинулась в сторону. Крупная змея, извиваясь кольцами, оплела ногу животного и вонзилась в нее острыми зубами. Девушке не оставалось ничего, кроме как удерживаться в седле, пока обезумевшая от боли и страха лошадь, подскакивая, неслась через лес.

Позади раздавался крик Ференца – он мчался следом, стараясь догнать ее и остановить. Эржебет натянула поводья слишком резко, опрокинув хрипящую лошадь на землю, и сама упала в густую траву.

Она отделалась легким ушибом и тут же откатилась подальше от испуганного животного. Змеи нигде не было видно, и Эржебет поспешно поднялась на ноги, оглядываясь. Кровь кипела в ней. Пожалуй, она даже не успела ощутить страх – скорее, ее накрыло небывалое возбуждение от случившегося. Ей было жаль лошадь, и она надеялась, что укус змеи не окажется смертельным. Кобыла металась на краю поляны, подгибая переднюю ногу: боль, видно, была нестерпимой.

«Значит, ты пришла испытать себя?» – прозвучал в голове неясный шепот.

Эржебет в недоумении вскинула голову: Ференц спрыгнул с коня и спешил к ней. Он был еще далеко, и этот чуть насмешливый голос не мог принадлежать ему.

Ветки затрещали под чьим-то чудовищным весом, и прямо перед ней выскочил огромный вепрь. Должно быть, его вспугнули охотники, и он мчался вперед, раздираемый яростью, желая выместить ее на ком-нибудь. Он замер и уставился на нее обозленными, жаждущими расправы глазами. Жесткая коричневая щетина стояла дыбом, и ей в лицо ударило зловоние его шкуры, сырой болотной тиной.

– Эржебет! – крик Ференца был полон ужаса.

А она застыла, не сводя взгляда с дикого кабана, пригнувшего голову для броска. Время стремительно утекало, и все, что ей оставалось, – защищать себя так, как она могла. Ференц не успел бы остановить вепря, и Эржебет это понимала.

Выдернутый из-за пояса кинжал рассек воздух. Женский крик разорвал внезапно повисшую зловещую тишину, и девушка что было сил вонзила острый широкий клинок в содрогающуюся влажную морду зверя – в самое незащищенное и уязвимое место. Кинжал вспорол шумно дышащее рыло, уходя в плоть по самую рукоять.

Вепрь взвизгнул и отпрянул, мотая головой от боли. Рана лишь еще больше озлобила его, но Эржебет не могла позволить себе остановиться. Ее рука словно слилась с кинжалом воедино: она снова и снова наносила удары, вгоняя клинок в кабанью плоть – под горло, целясь в глаза. Вонючая кровь чудовища брызгами разлеталась вокруг, и девушка чувствовала, как по ней стекает липкая, тягучая жижа. Ослепленный, истерзанный вепрь бросался вперед, но она успевала ловко отскакивать, и била, била, не останавливаясь, понимая, что раненый зверь все еще смертельно опасен.

Ференц уже оказался позади вепря и занес над ним тяжелый палаш. Мощный удар пригвоздил зверя к земле: острое широкое лезвие глубоко вошло в толстую, щетинистую шею. С края поляны мчались всадники, и, приблизившись, они с изумлением уставились на пугающее зрелище – окровавленная юная госпожа все еще не останавливалась, продолжая кромсать визжащего зверя.

Эржебет не помнила, как ее оттащили от бьющегося в конвульсиях вепря. Перед глазами стоял кровавый туман. Сердце бешено колотилось, едва не вырываясь из груди. Она сжимала рукоять кинжала с такой силой, что не сразу сумела разжать побелевшие от напряжения пальцы, а по его потемневшему лезвию стекали капли, собираясь в красные липкие нити.

Во взгляде Ференца смешались ужас и восхищение. Он не понимал, как эта хрупкая девочка устояла перед грозным обитателем леса, как не растерялась и почти в одиночку одолела его. Не понимали этого и те, кто обступил ее. Они кричали, расспрашивали, искали раны на ее теле. Им казалось невозможным, чтобы она справилась с разъяренным вепрем, и потому смотрели на нее с тем же непониманием и страхом.

Кипевшая в жилах кровь понемногу остывала. Эржебет ощутила сильную дрожь и такую слабость в ногах, что не смогла даже подняться. Ференц легко подхватил ее на руки, тревожно расспрашивая, не болит ли у нее что-нибудь, но она лишь рассеянно качала головой, слизывая кабанью кровь с губ.

Он всматривался в ее лицо, выискивая признаки надвигающейся истерики, но в ответ она лишь смотрела на него широко раскрытыми черными глазами.

О погоне за оленем тут же забыли. Ференц усадил невесту перед собой в седло и прижал к груди, чувствуя, как содрогается ее тело. Озноб, охвативший ее, был порожден не страхом, но чем-то иным – тем, чему Эржебет еще не могла дать имени: неистовым возбуждением? Яростью? Желанием одержать верх?

Переполох, поднявшийся в замке, еще долго не утихал после того, как во двор влетели всадники. Ференц придерживал окровавленную Эржебет, и сперва все, кто увидел их, решили, что она мертва. Но девушка лишь впала в странное оцепенение, вновь и вновь прокручивая в памяти неясный шепот, прозвучавший в лесу незадолго до нападения зверя.

Никто не мог поверить, что эта молчаливая юная красавица вступила в схватку с бешеным зверем – и одолела его.

– Ведьма! Босорка, продавшая душу дьяволу! – шептались перепуганные слуги, не находя другого объяснения. Редко кому удавалось выжить после нападения разъяренного дикого кабана – зверя, становящегося лишь опаснее, стоило его ранить. Кто или что защищало ее – хрупкую девушку, которая обычно скользила по замку бесшумной тенью, больше напоминая эфемерное потустороннее создание, чем существо из плоти и крови?

Оршолия охала и вздыхала, забыв даже упрекнуть Эржебет за мужские штаны: для этого нашлись куда более весомые причины – изумление и страх. Зато Ференц не отводил от невесты взгляда, полного восторга. Кажется, он бесповоротно влюбился в тот самый миг, когда увидел на ее лице ожесточенную сосредоточенность и полное отсутствие страха. В тот миг, когда она вонзала кинжал в бросившееся на нее чудовище, уворачивалась от страшных желтых клыков, словно сама была лесным зверем – ловким, быстрым, хищным.

Если бы он не видел собственными глазами, он никогда бы не поверил, что девушка, выглядевшая столь хрупкой, способна на подобное. Что за безудержный дух пробудился в ней там, в глуши дубовой рощи?

«Она – моя истинная возлюбленная», – эта мысль прочно укоренилась в его сознании. В ней, помимо прелестного лица, стройной стати и умения держаться по-королевски, он разглядел отчаянную воительницу – бесстрашную и беспощадную. И, пожалуй, именно это сочетание окончательно лишило его покоя. Месяцы подготовки к свадьбе внезапно показались ему невыносимо долгими, и он все чаще ловил себя на нетерпеливых мечтах о брачной ночи, желая поскорее заключить ее в объятия и сделать своей.

Сама же Эржебет погрузилась в состояние колдовского, почти безумного трепета. Визг умирающего вепря все еще звенел у нее в ушах, когда она вновь и вновь вспоминала, как погружала острый клинок в горячую плоть зверя. Она переживала нечто очень похожее на то состояние, что настигло ее после ночи Святого Георгия.

Сидя в теплой ванне, которую спешно приготовили служанки, охваченные суеверным ужасом, Эржебет медленно и задумчиво растирала по коже застывшую кровь, не позволяя никому к себе прикасаться.

Вода темнела, насыщаясь кровью, пахла смертью и нагретым железом. Эржебет вдыхала этот запах, раздувая ноздри, словно в ней самой пробуждался дикий зверь. Ни травы, ни масла не могли его перебить: тонкий, тревожный шлейф просачивался сквозь сладость розовой эссенции и горьковатую свежесть шалфея. Вглядываясь в свое отражение, она видела будто бы не себя, а иной, туманный и зловещий образ, наделенный пугающей притягательной силой.

Всю ночь ей снились странные сны, уносившие ее далеко – в дебри непроходимых лесов, на безумные празднества вакханок и мифических созданий: фавнов, сатиров и существ адских недр. А поутру Эржебет ощутила во всем теле легкость, какой прежде никогда не знала.

Приблизившись к венецианскому зеркалу в тяжелой золоченой раме, Эржебет замерла, вглядываясь в до боли знакомые черты. Солнечные лучи лились прямо из-за ее спины через большое окно, заливая покои ярким светом, и потому она видела себя отчетливо. Белая кожа словно сияла изнутри, признаки усталости исчезли без следа. От отражения невозможно было отвести взгляд. Эржебет стояла в немом восторге, выискивая хоть малейшее несовершенство, но так и не нашла его.

Она и прежде гордилась своей красотой, но теперь казалось, будто кожа действительно испытала на себе действие волшебного зелья, вынутого из ведьминого котла.

Ведьма...

Эржебет вздрогнула, вспомнив таинственную незнакомку, встреченную у виселицы с покойником. Эрдег уселся рядом, жмурясь от яркого солнца, и тихо подал свой кошачий клич.

– На этот раз я пойду одна, – сказала она, погладив его по шелковистой шкуре.

Она заметила, что взгляды слуг стали еще более испуганными. Их мучил немой вопрос: как эта тонкая, на вид слабая девочка сумела выжить там, в лесу, и устоять перед свирепым вепрем? Теперь слуги боялись ее даже больше, чем хозяев замка.

Даже Оршолия в то утро, когда Эржебет спустилась в ее покои, лишь осведомилась о ее самочувствии, так и не решившись сделать замечание по поводу мужского наряда на охоте. Из черных глаз Эржебет словно проглядывал кто-то еще – тот, кто не терпел лишних расспросов.

– Я отправлюсь на прогулку. Одна, – произнесла она вежливо, но непреклонно.

Когда Оршолия передала эти слова сыну, Ференц лишь вздохнул. Ему хотелось видеть ее чаще, и теперь он с нетерпением ждал ее возвращения, размышляя о подарке, который бы пришелся по вкусу его строптивой, но столь притягательной невесте.

Укушенная змеей лошадь смирно стояла в стойле, лишь слегка прихрамывая. Эржебет потрепала ее по голове, велела конюхам внимательно за ней присматривать и оседлать другого коня. Ее звал дремучий лес – окутанный древним, как сам мир, волшебством и тайнами.

Она шла путем, о котором поведала болотная ведьма, и внутри трепетало одно лишь предвкушение. Мелькали пролески, дубовые и буковые рощи, вздымались холмы, поросшие кустарником и травой. Когда впереди блеснула река, Эржебет пришпорила коня, выискивая удобный брод. Река заметно обмелела, и переправа оказалась нетрудной.

За рекой начинались болота – скорее застоявшиеся пруды, затянутые ряской. По краям белели водяные лилии, прячась среди влажных широких листьев. Эржебет спешилась и повела коня за собой по узкой тропе, прислушиваясь к звонкому пению птиц и шорохам леса. С обеих сторон вставали ивы, поросшие мхом, и мерно раскачивали длинные гибкие ветви, купая их в зеленоватой воде.

Хижина ведьмы пряталась под одной из них. Она, как и все вокруг, была покрыта влажной зеленью, и Эржебет не сразу ее различила. Ведьма искоса взглянула на гостью, ухмыльнулась и кивнула.

– Ты пришла без своего хранителя на этот раз? – спросила она.

Увидев непонимание на лице девушки, ведьма добавила:

– Эрдег – твой защитник. Я говорила тебе. Вы нужны друг другу, потому что связаны. Береги его.

Эржебет потерла запястье, отозвавшееся легким жжением, и сказала:

– Никто не посмеет его тронуть. В замке знают, что этот кот – мой. Эрдег умеет за себя постоять и никому в руки не дается.

– Как и ты, да? – ведьма снова рассмеялась. – Тебе удалось разговорить дух мандрагоры?

– Он не всегда желает говорить, – неохотно призналась девушка. – Я не могу его заставить.

– И не нужно. Духи любят подношения. Подари ему несколько капель своей крови – и он никогда не покинет тебя.

– Вот так просто? И этого достаточно?

Ведьма удивленно уставилась на Эржебет.

– Э-э... да ты еще толком ничего не знаешь. Кровь – лучшая жертва для духа. Потому что в ней живет часть души.

Гостья слегка покраснела и с досадой вскинула подбородок.

– У меня есть книги, которые помогут обрести могущество. Ты еще услышишь обо мне.

Ведьма кивнула, но вновь захихикала, и в груди Эржебет поднялась волна негодования. Что она себе воображает?

– Не сердись, юная красавица. Слушай, что я говорю, если хочешь разобраться в запретных искусствах. Я грамоте не обучена, но колдовской дар передала мне мать, а ей – моя бабка. Я могу кое-чему научить тебя и не откажусь от скромной платы за свои труды.

– Если я буду довольна обучением, ты будешь щедро вознаграждена, – холодно ответила Эржебет. – Я хочу знать больше о травах и ядах, о том, как из крошечного зерна вызревает жизнь и как приходит смерть, обращая красоту в уродство. Хочу знать, могут ли оживать мертвые и как это сделать. Все, что ведомо тебе, передай и мне.

– Вот как, – ведьма хмыкнула. – И что ты станешь делать с этими знаниями?

– Это тебя не касается, – спокойно сказала Эржебет. – Но ты будешь довольна оплатой. И сможешь даже поселиться в другом месте.

– Зачем? – ведьма покачала головой. – Нет. Здесь мне вольготно.

– К чему тогда тебе деньги?

– А это уже не твое дело, госпожа, – ласково ответила ведьма.

Эржебет хотела было вспылить, но, встретив лукавую улыбку, сама не удержалась от смеха.

– Пусть так. Когда ты начнешь обучать меня?

– Сперва будешь приходить по утрам, а потом посмотрим. Но не в те дни, когда у тебя идет кровь. Это запрещено.

– Почему?

– В такие дни твое женское естество особенно уязвимо. Как и ты сама. Слушай меня – и не пожалеешь.

Эржебет нахмурилась.

– А читать книги по тайным искусствам тоже нельзя?

– Можно. Только не творить ничего самой, не произносить заклинаний вслух, не давать обещаний и не звать духов в наш мир. Эрдег тебя защищает, но к чему лишние хлопоты?

Девушка задумчиво прошлась по хижине под пристальным взглядом ведьмы.

– Я кое-что заметила. После охоты на мне осталась кровь вепря. Я смыла ее не сразу. И наутро мне показалось... будто я стала красивее. Но я не уверена.

Она замолчала.

– Кровь – бесценное сокровище, – медленно произнесла ведьма. – В ней заключена сама жизнь. Но так действует она не на всех. Внутри тебя должен быть свой скрытый дух, чтобы пробудить силу чужой крови. Видно, именно его я и разглядела в тебе.

Эржебет обернулась. Ведьма не улыбалась. В ее темных глазах было понимание.

Маленькая, бедная хижина, наполненная запахами сухих трав, вдруг показалась Эржебет прекраснее любого дворца. Она достала небольшой кошелек – монеты звякнули – и положила его на грубый деревянный стол.

– Это задаток. Начнем сегодня.

Болотная ведьма не возражала.

Наследница древнего рода готовилась воззвать к силе, скрытой в ее крови, к природе, среди которой она выросла и впитала ее мощь. Но сильнее всего Эржебет внимала собственному внутреннему огню – неугасимому, пылающему, жаждущему проявиться.

Глава 13. Графиня

Йожеф в который раз оглядывал предоставленные ему покои со смешанным чувством удивления и негодования. Его изводила досада и глухая тоска, но пока он был вынужден подчиниться и ждать. Комната оказалась скромной и небольшой, однако обставленной просто и удобно: каменный очаг был готов к растопке – рядом лежала связка дров, в углу стояла узкая деревянная кровать с соломенным тюфяком, а у окна – небольшой стол и сундук. Немногие вещи, свернутые в дорожном мешке, Йожеф мог достать, чтобы переодеться.

Марта сказала, что в замке есть мыльня, куда по распоряжению графини обязательно ходят все слуги, и посоветовала Йожефу сделать то же самое. Воду туда берут из глубокого колодца под замком, так что недостатка в ней нет. Юноша покраснел и смутился, понимая, что девочка права: он столько был в пути, что ему и впрямь следовало привести себя в порядок.

– Но все-таки, милая Марта, скажи мне, – осторожно спросил он. – Когда мне лучше воспользоваться мыльней? Не хотелось бы смущать других слуг или мешать им: они служат в замке и не располагают свободным временем.

– Пожалуй, утром, после того как слуги примутся за работу, – немного подумав, ответила девочка. – Вы никому не помешаете.

– Марта, а не принесешь ли ты мне сейчас хоть полкадки горячей воды? – взмолился Йожеф.

Подумав, девочка согласилась и вскоре вернулась с кадкой, над которой поднимался густой пар. Йожеф сердечно поблагодарил ее, протянул мелкую монетку. Марта удивленно посмотрела на него, но все же взяла ее.

Заперев дверь на щеколду, Йожеф принялся раздеваться. Он снял камзол и штаны, чулки и башмаки. Оставшись в одной рубахе, спускавшейся ниже бедер, он еще раз боязливо огляделся, словно кто-то мог за ним подсматривать, и лишь затем стянул и ее.

Грудь Йожефа стягивала широкая, плотная повязка. Он поспешно разматывал ткань, пока не снял ее окончательно, и только тогда смог как следует вдохнуть.

Теперь посреди комнаты стояла совсем юная девушка с коротко остриженными волосами, едва достигавшими хрупких плеч. Она потянулась, болезненно застонав, выпрямляя спину. Наконец можно было хоть немного прийти в себя после тугой сдавливающей повязки.

Кадка с горячей водой показалась ей настоящим сокровищем, пусть в ней и не было ни душистых масел, ни щелока, ни мыла. Зато потом можно будет переодеться в чистую одежду и какое-то время не изнемогать от удушья. Делать было нечего – она сама решилась на этот отчаянный шаг и сумеет стерпеть неудобства. Немного жаль было потерянных длинных волос, но девушка утешала себя мыслью, что со временем они отрастут.

– Скоро мы увидимся, дорогая сестра. Твоя Жозефа совсем рядом... – прошептала девушка в пустоту, и несколько слезинок упали вниз.

Горло слегка саднило. Ей постоянно приходилось напоминать себе, как держаться и говорить, чтобы сойти за юношу – пусть совсем молодого, но такого, чтобы никто ничего не заподозрил.

Когда она задумала весь этот маскарад, то ей было невыносимо страшно. Но барон умер, и она осталась одна в их замке, вдали от Катрины, не подозревающей о смерти отца. Жозефа забрала письма, повелела слугам и старому управляющему молчать до поры до времени и отправилась в обличье гонца Йожефа через дремучие леса, полные разбойников. И все же, несмотря на страх, бездействие было тягостнее – куда страшнее было умирать от ожидания и тревоги за судьбу сестры.

Впрочем, она не солгала графине, сказав, что барон был очень болен. Он чувствовал себя весьма дурно в тот день, когда доставили последнее злосчастное письмо из замка Чейте, и скончался несколько суток спустя.

Девушка понимала: действовать придется хитростью. Даже пастор Янош говорил, что графиня Батори пускает в свой замок далеко не всех. Пока никто не подозревал глупого юного гонца в злонамерении – иначе пришлось бы туго. Нужно было отыскать Катрину и бежать прочь, а уже потом, когда они окажутся в безопасности, предать широкой огласке те жуткие слухи, что расползались о замке на высоком холме.

На какое-то время девушка забылась беспокойным сном, но вскоре ее разбудил настойчивый стук в дверь.

– Кто это? – спросила она, не забыв изменить голос.

– Это Марта, господин Йожеф. Госпожа велела привести вас.

Жозефа тряхнула головой, прогоняя остатки сна, вскочила и принялась поспешно одеваться, крикнув, чтобы Марта подождала за дверью.

Утягивать грудь было сущим наказанием. Хорошо хоть она была не слишком велика. И без того притворяться юношей было нелегко – следить за голосом, жестами, осанкой. Жозефа старалась вспоминать молодых слуг, перенимая их манеры и поведение. И вот вновь появился гонец Йожеф – верный слуга своего хозяина.

Они с Мартой поспешно спустились по одной из лестниц и вышли во двор замка. С удивлением Йожеф узнал свою лошадь – ее уже оседлали. Ничего не понимая, он принялся расспрашивать конюха, но тот лишь пожал плечами: «Распоряжение госпожи!»

Марта тоже ничего не знала, и несколько раздосадованный Йожеф вновь убедился: слуги здесь лишних вопросов не задают и исполняют приказы без разговоров. Впрочем, он постарался сохранить спокойствие и лишь слегка нервно поглаживал лошадь, придерживая ее за уздцы.

Стройную фигуру графини Батори, затянутую в платье для верховой езды, он заметил издалека. Ее сопровождали слуги, готовые по первому приказу броситься на любого, и Йожеф лишний раз напомнил себе об осторожности. Когда хозяйка замка приблизилась, он отвесил низкий поклон, и она спросила:

– Все ли тебе пришлось по вкусу, гонец?

Он тут же принялся уверять ее, что не рассчитывал на такую милость и, разумеется, бесконечно признателен за нее.

На лице графини расцвела лукавая усмешка.

– Могу ли я поинтересоваться, как здоровье Катрины, госпожа?

Он снова склонился в поклоне, и сердце болезненно сжалось от волнения. Повисла короткая пауза. Йожеф боялся поднять глаза, пока не услышал:

– Наберись терпения. За ней хорошо присматривают.

Холодок в ее голосе мгновенно привел его в чувство. Что бы ни случилось, нужно было сохранять спокойствие, хотя внутри все кричало от возмущения.

– Простите, госпожа, я лишь беспокоюсь о ней. Я не хотел вызвать ваше неудовольствие своими расспросами.

Он все еще смотрел вниз, разглядывая подол темного платья графини, пока та не велела ему выпрямиться.

– Следуй за мной, гонец, – произнесла она тоном, не терпящим возражений.

Ничего не понимая, Йожеф вскочил в седло. Графиня уже восседала на великолепном черном жеребце, чья лоснящаяся шкура блестела на солнце. Четверо гайдуков с капитаном Амбросом были готовы последовать за ними. Йожеф слегка кивнул капитану в знак приветствия, и графиня развернула коня в сторону ворот. Всадники пришпорили лошадей, следуя за ней, и кавалькада покинула замок.

С холма открывался вид на огромную долину и теряющиеся в дымке горы, бесконечные леса и зеленые пастбища. Несколько деревень рассыпались у реки и в самой долине, и Йожеф угрюмо глядел на них, гадая, сколько несчастных крестьян со страхом взирают оттуда на величественный замок, откуда веет ужасом.

Йожеф размышлял, зачем графиня позвала его с собой. Слишком большая честь для простого гонца, которого здесь видели впервые. Или же таким образом она собиралась усыпить его бдительность? Что задумала эта прекрасная женщина, в которой давным-давно поселился дьявол?

Они спускались с холма все ниже, в облаке пыли, вздымавшейся из-под лошадиных копыт; утоптанная земля гудела под ними. Графиня сидела в седле как влитая. Ее вороной несся, словно ветер, и она даже сдерживала его, чтобы остальные поспевали следом.

У подножия холма всадники промчались мимо буковых рощ, и вскоре Йожеф различил зеленеющие склоны, густо покрытые виноградными лозами. Между ними расхаживали работники, собирая урожай. Здесь дышалось гораздо легче – воздух был наполнен запахами трав, цветов и винограда, простиравшегося куда-то далеко.

Работники носили корзины с собранным урожаем, ставили их на телеги, запряженные крепкими лошадьми. Место дышало жизнью и безмятежностью, однако стоило им завидеть графиню, как они снимали шапки и низко кланялись, не поднимая глаз.

Она спрыгнула с коня и знаком велела остальным сделать то же самое. Впрочем, Йожеф тут же понял, что жест был предназначен именно ему: гайдуки спешились сразу вслед за хозяйкой. Подоспевшие слуги увели лошадей, а графиня неторопливо пошла вперед, разглядывая виноградники и наблюдая за сбором урожая.

Йожеф следовал за ней, тоже оглядываясь по сторонам. Если бы не постоянная тревога, он бы искренне восхищался открывшейся картиной – так живописны были эти склоны, а свежий травяной аромат щекотал ноздри.

Графиня подошла к одной из корзин, которую держал работник, и заговорила с ним. Тот почтительно поклонился, отвечая. Она взяла из корзины кисть винограда и стала пробовать ягоды, слушая и кивая. Йожеф нерешительно замер на месте. Впрочем, гайдуки тоже не двигались, и, по всей видимости, ему следовало оставаться там, где он стоял.

Графиня Батори повернулась с грациозной медлительностью, и Йожеф заметил, что она смотрит прямо на него.

– Иди к госпоже, – послышался голос Амброса, подсказывая, что следует делать.

На негнущихся ногах Йожеф направился к графине. Озаряемая солнечными лучами, женщина была так хороша, что в нем вновь вспыхнуло острое возмущение: как она могла быть столь очаровательна внешне, и при этом – воплощением страха и чужих страданий?

Черные глаза, казалось, проникали в самую душу. Графиня чуть улыбнулась и протянула Йожефу кисть винограда. Он окончательно растерялся, но все же принял тяжелую гроздь.

– Попробуй, гонец, и скажи, доводилось ли тебе вкушать подобное?

– Благодарю, госпожа. Боюсь оскорбить вас своим незнанием – я вовсе не знаток...

– Просто попробуй, – перебила она. – Ну же.

Йожеф подчинился. Ягоды – крупные, округлые – лопались на языке. Рот наполнил яркий аромат и вкус меда, а легкая кислинка придала свежести. Каждая ягода, казалось, светилась изнутри, как драгоценность, наполненная сладким, душистым соком. На солнце виноград казался почти прозрачным, подернутым золотом и багрянцем.

Поглощая одну ягоду за другой, Йожеф внезапно пришел в себя, со стыдом вспомнив, что графиня ждет от него ответа. Он весь покраснел, окончательно растерявшись, и потупил взгляд.

– Простите, госпожа. Я слишком увлекся...

Но графиня, довольная произведенным впечатлением, рассмеялась.

– Ах, Йожеф. Какое же ты еще дитя! Так, значит, тебе нравятся плоды трудов моих виноградарей?

– Госпожа, им нет равных. Я смущен.

– Здесь выращивают виноград для отменного вина, которое хранится в подвалах замка. Вот уже многие годы мы собираем прекрасный урожай. Пожалуй, лишь однажды лето огорчило меня, когда виноград пропал. Но тогда мы нашли способ, чтобы подобное больше не повторилось...

Йожеф смотрел на графиню, не решаясь задавать вопросы. Он все еще не понимал, зачем она позвала его сюда. Виноград и впрямь был необычайно хорош. Графиня являла собой образцовую хозяйку замка и владелицу благодатных земель, и, пожалуй, он мог бы бесконечно восхищаться ею, если бы не одно обстоятельство, от которого начинало ныть под сердцем.

– Катрина любила сопровождать меня на прогулках, – вдруг сказала госпожа Батори. – Она часто бывала здесь и проявляла похвальное стремление узнать как можно больше об управлении имением. Для старшей дочери, а впоследствии и хозяйки собственного дома, такие навыки всегда полезны.

Йожеф замер, услышав это «любила», словно речь шла о чем-то безвозвратно ушедшем. Его бросило в холодный пот, но он изо всех сил сдерживался, сцепив зубы, и смотрел на вызревший виноград, не отводя глаз.

Вероятно, графиня заметила допущенную оплошность и добавила:

– Жаль, что ее внезапная болезнь помешала нашим занятиям. Катрина – милое и доброе создание. И я молю Бога о ее благополучии.

Сладость винограда вдруг обернулась омерзительной горечью, стала тошнотворной и отвратительной. Но Йожеф стоял и молча слушал.

Графиня развернулась и медленно пошла вдоль зеленой шелестящей стены виноградника. Солнце вспыхивало в ее волосах, играло на белой обнаженной шее, и Йожеф на мгновение представил, как сжимает пальцами эту тонкую, грациозную шею. Но если он поддастся этому порыву, то, скорее всего, так никогда и не узнает, что произошло с Катриной.

– Известно ли тебе, гонец, как крепка лоза и в то же время как она уязвима? – продолжила графиня. – В здешней земле много камня, и лозе приходится цепляться за жизнь, уходя корнями глубоко вниз, чтобы добыть воду. Река неподалеку приносит утренние туманы, и благодаря им наше вино обретает особый бархатный вкус. Сейчас виноград почти весь вызрел, но мы ждем еще немного, чтобы...

Она умолкла и потянулась тонкой рукой к сияющим розовато-золотым ягодам. Йожеф лихорадочно соображал, о чем бы спросить, чтобы поддержать разговор.

– Госпожа, если позволите... отчего лозы сажают на склонах? – наконец решился он.

Графиня вполоборота с интересом взглянула на него:

– Вот и скажи мне, гонец. Что ты думаешь?

– Я совсем ничего об этом не знаю, – плечи Йожефа виновато поникли. – Но могу предположить, что так лозы лучше обращены к солнцу?

Госпожа Батори благосклонно улыбнулась.

– Ты рассуждаешь верно. Лозы действительно получают больше солнечного тепла – и от лучей, и от прогретой земли. Ягоды легче уберечь от гнили, а во время затяжных дождей вода быстрее уходит. К тому же урожай можно собирать раньше – дней на десять-двенадцать по сравнению с равниной.

Йожеф слушал и думал о том, рассказывала ли графиня все это бедной Катрине перед тем, как... Голова вновь закружилась, и он слегка покачнулся.

– Ты побледнел, гонец, – заметила графиня. – Здесь ведь такой чудесный воздух. Ты нездоров?

Она нахмурилась, вглядываясь в его лицо. Он хотел ответить, что с ним подобное бывает, как вдруг их внимание привлек пронзительный крик. На этот вопль, полный невыразимой боли и тоски, все разом обернулись.

Работники шарахались в стороны от кого-то, кто бежал меж виноградных лоз, расталкивая всех на пути. Когда он приблизился, оторопевший Йожеф разглядел пожилого крестьянина, размахивающего руками. Старик выглядел обезумевшим, и Йожеф невольно отступил.

Гайдуки, впрочем, не позволили незваному гостю приблизиться к госпоже: его тут же схватили и заставили опуститься на колени. На искаженном лице старика отражались отчаяние и страх. Он словно очнулся, лишь дрожал, протягивая руки к графине Батори.

Она же стояла неподвижно, вглядываясь в дерзкого нарушителя своего покоя.

– Кто ты? – резко спросила она. – И с каким умыслом пожаловал сюда?

Крестьянин снова задрожал. Он то поднимал на нее глаза, то поспешно отводил их, не решаясь говорить, и наконец из его груди вырвался протяжный вопль:

– Госпожа... госпожа! Вы так могущественны, вам принадлежит все вокруг. Господь уже наградил вас красотой, богатством и славой. Я же – лишь несчастный, пришедший умолять о единственной милости...

Графиня чуть подалась вперед, пристально разглядывая незнакомца.

– Кто ты и чего хочешь?

– Зовут меня Михай. Живу в деревне за рекой... Хотя и не жизнь это вовсе, – твердил он. – У меня ничего не осталось. Только дочь. Красивая, молодая... Но ее отняли у меня. Надежду моей старости.

Йожеф почувствовал, как воздух вокруг словно сгустился – будто между небом и землей зарождалась свирепая буря, готовая все сокрушить. Холодок пробежал по спине, проник в грудь и вонзился в сердце: эта яростная, разрушительная сила исходила от того места, где стояла графиня.

– И чего ты хочешь от меня? – женский голос прозвенел во внезапно наступившей тишине.

Михай всхлипнул. Ему было страшно, как никогда, но боль родительского сердца оказалась сильнее.

– Госпожа, моя Агнеша пошла к вам в услужение, в замок. И вот уже месяц от нее нет никаких вестей. Мы не знаем, что с ней случилось. Прошу вас, помогите ее найти.

Эржебет Батори смотрела на старика, не мигая. Йожефу она напомнила змею перед броском – ту, что парализует жертву одним лишь взглядом. Все вокруг замерло в ожидании ответа: работники перестали носить корзины, гайдуки застыли, не шевелясь, сам Йожеф стоял, онемев от ужаса. Даже ветер, казалось, стих. И это гнетущее оцепенение внезапно разорвал тихий серебристый смех.

– Ты хоть представляешь, сколько слуг в моем замке? – рассмеявшись, спросила графиня. – Думаешь, я помню каждую служанку?

Старик уткнулся лицом в землю и глухо пробормотал:

– Я не знаю, госпожа... Я ничего не знаю. Но умоляю вас! Вы ведь можете повелеть, чтобы в вашем огромном замке разыскали мою Агнешу. Я лишь несчастный отец... и боюсь, что...

– Что? – голос графини вновь стал жестким. – Ты смеешь предполагать, что в моем замке с ней могло случиться нечто дурное?

Испугавшись резкой перемены, крестьянин еще сильнее вжался лбом в землю, не осмеливаясь подняться, и только тихо выл, раскачиваясь.

– Ступай. Мне нечего сказать тебе.

Он медленно поднял искаженное, залитое слезами лицо.

– Небесами заклинаю вас, госпожа... дозвольте прийти завтра! Хоть увидеть ее издалека!

– Ты забываешься! – ледяным тоном оборвала его графиня. – Ожидай дома свою дочь. Если она не сбежала с каким-нибудь заезжим купцом или солдатом, значит, находится в замке. Отрывать же моих слуг от работы я не позволю. Амброс!

По ее знаку старика оттащили в сторону, освобождая путь. Михай вновь повалился на землю и принялся причитать. Эржебет прошла мимо, не удостоив его взглядом. Йожеф стоял как громом пораженный, не зная, что делать, пока капитан не подозвал его.

Воздух все еще искрился от зародившейся бури. В нем трепетали отчаяние, ярость, боль и ненависть, и даже красота ярко-зеленых виноградников, как и ласково пригревающее солнце, казались отравленными разлившимся страхом и злобой.

На негнущихся ногах Йожеф кое-как взобрался на лошадь, стараясь не смотреть по сторонам. До самого замка графиня не проронила ни слова, и на душе у него стало так горько и мерзко, что хоть волком вой. Видно, настроение госпожи хорошо чувствовали слуги: они разбегались в разные стороны, боясь попасться ей на глаза и вызвать немилость одной лишь своей нерасторопностью или случайным взглядом.

В голове Йожефа вновь и вновь вставал образ уставшего, измученного ожиданием старика Михая, так и не добившегося правды. И от этого только крепли самые страшные предположения.

Оставалось лишь ждать, когда графиня допустит его к Катрине. Спрашивать сейчас он не смел. Ожидание сводило с ума. Сколько еще дней и ночей придется изнывать, пока замок хранит свои мрачные тайны?

Глава 14. Туроци

– Точно нечистая сила взбесилась! Ну и буря... Давно такой не было, – хозяйка дома удивленно выглянула в окно. – Не иначе кто-то разозлил самого дьявола!

При этих словах Ласло внимательно посмотрел на нее. Пережитое в замке все еще отдавалось в душе первобытным ужасом – таким, какого ему прежде испытывать не доводилось. По дороге в ближайшую деревню Туроци непрестанно молился, оставаясь под гнетом воспоминаний и смутного ощущения незримого присутствия чего-то демонического и зловещего. Он не желал поддаваться суевериям, но этот животный страх перед необъяснимым приводил к одному-единственному выводу: в полуразрушенном замке действительно таилось нечто страшное. То, что было противно Богу. В этом он не сомневался.

Бедный Томаш снова вымок до нитки, пока гнал лошадей под хлещущим дождем. Но когда они наконец нашли место для ночлега, Туроци немного успокоился. Они оказались в обычном доме, где можно было обсохнуть и отдохнуть. Здесь жила семья – отец, мать и трое детей. Хозяева без колебаний приютили монаха и послушника, с сочувствием выслушав сбивчивый рассказ Туроци о том, как они пытались переждать ливень в замке, но что-то помешало им, и потому пришлось продолжить путь, надеясь, что добрые христиане не откажут странникам в крове.

Стоило упомянуть замок, как хозяин мрачно нахмурился, а затем они с женой переглянулись с немым пониманием. Это, разумеется, не укрылось от внимания Ласло.

– А что у вас говорят об этом замке? – поинтересовался он.

Хозяйка тяжело вздохнула.

– Да, наверное, то же, что и повсюду. Вот вы, святой отец, говорите, что вам там что-то привиделось, а мы скажем – не просто так. Вам еще повезло, что вы уцелели. Вы ведь знаете, кому он когда-то принадлежал?

Туроци развел руками.

– Да, мне это известно. В замок нас привело не только желание переждать непогоду, но и мое собственное любопытство. Однако я и представить не мог, что дурные слухи могут оказаться правдой.

Хозяин при этих словах коротко хмыкнул.

– Простите, святой отец, я смеюсь вовсе не над вами, – поспешил он оправдаться. – Поверьте, мы были бы рады считать все это пустыми домыслами и сплетнями. Но, боюсь, это не так. Мы давно живем в тени этого замка, и его призраки не оставляют нас в покое.

– Вот как? Расскажите, пожалуйста, – попросил Туроци. – Хозяин одного постоялого двора уверял меня, что по ночам на пустынных дорогах можно услышать стук копыт. Будто сама графиня разъезжает на своем скакуне, осматривая владения.

Здесь, среди простых людей, при свете огня в очаге и после сытной трапезы, кошмары замка уже несколько поблекли в памяти. Говорить о нем Туроци теперь мог без того ледяного содрогания, что охватывало его еще совсем недавно. Томаш сидел молча, прихлебывая горячий бульон и не пытаясь вмешаться в разговор. Сам он в замке ничего особенного не видел и не слышал, поэтому предпочитал помалкивать. Хотя поведение отца Туроци его изрядно удивляло и озадачивало. Впрочем, уставшему человеку в летах могло и померещиться. Особенно под воздействием вина...

– Можете поверить, святой отец, в здешних краях и не такое услышишь, – сказала хозяйка, нервно теребя край фартука. – С этим замком давно нечисто. Каждый камень там злом пропитан. А тело графини, говорят, после погребения и вовсе пропало.

– Так могилу вскрывали? – уточнил Туроци.

– Вскрывали. Нашли только саван да гниющие цветы.

– Хм... – задумчиво вымолвил он. – Дело-то давнее. Неужели не нашлось ни одного свидетеля, кто бы достоверно это подтвердил?

– Ох, святой отец. Вы вот не верите, а у нас эти слухи из уст в уста передаются – чтобы люди не забывали и были осторожны. Вы ведь и сами что-то заметили? И все же я вижу сомнение на вашем лице. Но вы послушайте нас. Здесь такими вещами не шутят. До сих пор время от времени ходят разговоры не только о том, как госпожа Батори на своем жеребце разъезжает по ночам. В окрестных лесах пруд пруди босорок: они не только вокруг деревень бродят, порчу наводят, но и на людей со скотом нападают, чтобы кровь пить. Места тут такие – самого дьявола манят.

Ласло покачал головой и тяжело вздохнул.

– Полагаю, против дьявола есть лишь одно средство – искренняя вера в Господа нашего и Спасителя. Надеюсь, вы ходите в церковь и молитесь от всего сердца. Просите заступничества у Пресвятой Богородицы и святых, которые своим примером показали, как крепка может быть вера, несмотря на муки, что им довелось претерпеть.

– Да уж, молимся мы и веруем, – поспешно ответила хозяйка и понизила голос. – Только... уж очень силен этот дьявол. Неделю назад в одном доме младенца похитили прямо из колыбели, а семья там набожная, честная. Без слез нельзя было смотреть, как бедная мать убивалась. Все знают: это какая-нибудь проклятая ведьма ребенка забрала. Нечисть... За что такие испытания честным христианам?

Туроци на мгновение замялся. Его вера не поколебалась от подобных вопросов, но каждый раз они наполняли его светлой печалью и лишь укрепляли решимость противостоять злу.

– Боюсь, мы живем в мире, где ни на миг не прекращается битва между царствами света и тьмы. Ведьмы и колдуны продают душу нечистому, чтобы творить бесовские дела и хулить Бога. Они делают это по собственной воле, прельстившись лживыми обещаниями дьявола. Да, он наделяет их силой и умениями, но взамен они теряют самое драгоценное – свою душу, которую никогда не вернуть. Им не войти в Царство Божье. Подумайте об этом. Испытания посылаются нам, чтобы мы еще крепче утвердились в вере, пусть трудно порой постичь этот замысел. Сам Иисус Христос, родившись безгрешным, принял крестные муки ради спасения всех нас. В страданиях очищается душа и приближается к Богу.

Хозяева слушали внимательно. Женщина вытирала глаза платком, сокрушаясь о несправедливости, мужчина сидел понурый. Томаш переводил взгляд с них на учителя, тоже слушал, крестился и согласно кивал.

– Вы очень складно говорите, святой отец, – неуверенно произнес хозяин. – Да только что делать простым людям? Как противостоять злу, что по ночам крадется и в окна заглядывает, чтобы внезапно напасть? Нам ведь надо как-то защищать себя.

– Это был первый случай, когда пропал ребенок? – спросил Туроци.

– Что вы, святой отец. Такое у нас время от времени случается. Ранней весной охотники изловили трех ведьм: двух сожгли, а третью камнями забили. Тогда твари, что по лесам прячутся, на время притихли. Мы уж подумали, что избавились от напасти... да, видно, рано обрадовались.

– Вот оно что... – нахмурился Туроци.

– Потому и живем, все время оглядываясь, – пожаловалась хозяйка. – В лес поодиночке никто не ходит. Женщины и дети – особенно. А как ночь наступит, так по домам сидим, за запертыми дверями.

– Сочувствую вашей беде. А не думали ли вы покинуть эти места?

– Думали, – вздохнул хозяин. – Да куда ж нам ехать? Здесь наши отцы и матери жили. Земля у нас плодородная – все растет, что ни посади. Благодатный край, красивый. Кабы не проклятые босорки да этот замок под боком, жили бы счастливо. В прошлое воскресенье отец Лукаш на проповеди снова призвал сплотиться и обыскать леса, а староста предложил мужчинам по очереди нести дозор и обходить деревню.

– Верное решение, – кивнул монах. – С божьей помощью вы сумеете уберечься от подлости и коварства злых сил.

– Да будет так, святой отец.

Хозяин перекрестился, а женщина предложила Ласло с послушником остаться у них на несколько дней. Туроци хотел поблагодарить и сказать, что они спешат, но затем передумал: этим людям и вправду не помешало бы присутствие духовного лица, да и у него самого был свой интерес.

– Скажите, а найдутся ли здесь люди, которые могут рассказать еще что-нибудь о замке? – спросил он.

– О нем лишний раз поминать не любят, – с сомнением ответил хозяин. – Но, пожалуй, нескольких человек найти можно. Если желаете, я отведу вас к ним.

– Буду вам весьма признателен. Видите ли, эта темная история не дает мне покоя. Я хотел бы составить собственное мнение о происходящем.

– Сегодня буря вряд ли утихнет, – сказала хозяйка. – Отдыхайте пока, святой отец, а завтра муж вас проводит.

На том и условились.

Комнатка для ночлега была совсем крошечной, но это нисколько не смущало Туроци. Все его мысли были поглощены таинственным происшествием в замке и неприятными слухами о творящихся в окрестностях бесчинствах.

Томаш тоже не испытывал никаких неудобств. Привыкший к строгому образу жизни, подразумевающему смирение и скромность, послушник ни разу не роптал и оставался удивительно спокойным и тихим, куда бы они с отцом Туроци ни направлялись. Ласло уже был уверен, что сможет дать ему отличную рекомендацию, когда юноша пожелает вступить в орден иезуитов.

За маленьким окном бесновалась буря. Дождь хлестал, заливая стекла и грозя выбить их. Если это и вправду были дьявольские проделки, то усмирить непогоду мог лишь сам Господь.

Устроившись в самом углу тесной, но теплой комнатки, Туроци вновь принялся перечитывать имевшиеся в его распоряжении копии документов. Он и сам не знал, что именно пытается разглядеть между строк, и мучился вопросами, на которые не находил ответа. К чему, к примеру, знатной и уважаемой даме убивать? Как зародилась эта склонность и в какой момент сатана смог опутать ее своими мерзкими чарами? Что он мог предложить такого, чего у нее не было? Род Батори был чрезвычайно знатным, а о его несметных богатствах ходили легенды.

Ласло вспомнил о медальоне и извлек его из потайного кармана. Пальцы невольно дрогнули, когда он коснулся его и открыл. Проницательный взгляд женщины, давно умершей, словно прожигал насквозь. Было ли в нем нечто дьявольское или все эти мрачные рассказы так подействовали на него, что он уже не мог смотреть на нее иначе?

В задумчивости Туроци просидел до самого вечера, то разглядывая портрет прекрасной незнакомки, то вновь обращаясь к копиям документов, от чтения которых все так же стыла кровь в жилах. В конце концов иезуит и сам не заметил, как сон сморил его.

Он медленно спускался по винтовой лестнице, опираясь на холодные каменные стены. Ласло не помнил, как оказался здесь, но что-то манило его и звало, и он покорно следовал этому зову. Ступени вывели его к дубовой двери, обитой железом. Туроци остановился в нерешительности, пока кто-то невидимый словно бы осторожно не подтолкнул его вперед. Он коснулся двери, казавшейся очень тяжелой, но та легко отворилась, и он шагнул в темноту.

В нос ударил сладкий пленительный аромат. Монах испытал странное волнение, которому не находил объяснения. Сердце гулко забилось – то ли от непостижимой тревоги, то ли от растерянности, – но он продолжал медленно идти вперед, пока в темноте не забрезжило теплое золотое сияние. Десятки свечей горели вокруг, издавая тихое шипение, а в воздухе плыла серая дымка благовоний. Туроци невольно попал под очарование этой таинственной обстановки, но никак не мог понять, что делает здесь и зачем пришел.

Арочный проем был закрыт тяжелой бархатной занавесью богатого пурпурного цвета – он различал ее все отчетливее по мере того, как сияние становилось ярче. Прежде чем откинуть занавесь, Туроци прислушался: совсем рядом раздавалось тихое, нежное пение. Завороженный женским голосом, похожим на голос морской сирены, он отвел ткань в сторону и застыл, вглядываясь в туманную дымку. От цветочно-медового запаха кружилась голова и перехватывало дыхание, но потрясло его не это.

В медной купели неподвижно лежала женщина, откинув голову. Ее густые темные волосы были убраны наверх, лишь несколько прядей касались мокрых покатых плеч. И все же в этом уголке умиротворения и неги чувствовалось что-то неладное. Туроци задрожал всем телом, не желая смотреть на женщину, но против его воли нечто настойчиво влекло его к ней. Ноги не слушались, и, несмотря на влажное тепло, окружавшее его, он ощутил, как с головы до ног его покрывает омерзительный ледяной пот.

Вода в купели напоминала по цвету красное вино. Монах нервно сглотнул и невольно поднял голову, когда спокойную поверхность воды потревожила упавшая сверху капля, затем вторая, третья, – пока они не слились в низвергающийся поток.

Женщина чуть подалась вперед, и над водой показалась ее высокая грудь. На гладкой мокрой коже в отсветах свечей заблестели розовые капли. Она поднесла красивые руки к льющемуся сверху потоку, набрала полные ладони и с наслаждением умылась темно-красной водой. Затем медленно поднялась и грациозно выпрямилась, подставляя обнаженное тело струям, падающим сверху.

– Боже... – вырвалось у Туроци; от потрясения он едва нашел в себе силы произнести это.

Он хотел отпрянуть, броситься прочь, но неведомая сила словно пригвоздила его к месту, заставляя смотреть на это обнаженное, восхитительное тело, в котором не было ни единого изъяна. Он пытался отвести взгляд, но глаза против воли следили за стройной женской фигурой, по плавным изгибам которой струилась красная вода.

Глубоко внутри проснулось желание, вспыхнувшее, как угасающая искра в почти потухшем костре. Где-то еще теплился тот самый тлеющий уголек, который Ласло годами тщательно старался погасить, но теперь он с пугающей силой заалел, загораясь жарким пламенем.

– Нет! – с губ Туроци сорвался крик, полный страдания и отвращения к самому себе и одновременно – невыразимой тоски от невозможности обладать таким телом. Мысленно он взмолился Богу, заклиная простить его за этот омерзительный грех, но прежде всего – за то, что он мечтал ему поддаться.

И в этот миг женщина медленно повернулась к нему, и на ее изогнутых губах заиграла саркастичная улыбка. Она слизнула несколько розоватых капель с губ и провела рукой по животу, поднимаясь выше, растирая капли, коснулась упругой груди и длинной шеи.

Ее черные, похожие на бездну глаза мрачно сверкнули. И где-то в их глубине Ласло совершенно ясно разглядел бушующее адское пламя. Вот куда она звала его.

На погибель.

Он рванулся прочь, заслоняясь руками от этой совершенной, ослепительной дьяволицы. Всю свою волю и все желание противостоять ей он вложил в этот порыв. Отводя взгляд, он с ужасом представлял, как наклоняется к ней и...

– Нет! – отчаянно закричал он, проваливаясь в темноту, забился, словно в припадке, а вслед ему несся тихий, презрительный женский смех.

– Отец Туроци! Отец Туроци!

Кто-то сильно тряс его за плечо.

Ласло дернулся, пытаясь вдохнуть поглубже, и наконец смог проснуться. Над ним в полумраке склонился бледный, испуганный Томаш.

– Как же вы напугали меня! – воскликнул послушник, утирая пот со лба. – Вам снова снилось что-то дурное...

Монах дышал с трудом, схватившись за горло. Проклятый смех стоял в ушах, а глаза словно еще видели голое мокрое тело, столь бесстыдно его соблазнявшее. Ласло перекрестился и дрожащей рукой схватил лежавшие рядом деревянные четки. Слова молитвы сперва путались, язык не слушался, речь сбивалась.

Томаш застыл рядом – все такой же испуганный и смущенный, не понимая, как помочь своему наставнику. И все же он терпеливо ждал, пока тот продолжал молиться, и крестился вместе с ним, понимая, что иезуита потревожил какой-то особенно тяжелый сон.

«Боже, – с ужасом думал монах, – для чего Ты испытываешь меня? Или то дьявол явился, чтобы столь мерзко посмеяться над душой и телом?»

Ему давно не снилось ничего подобного. Вернее, он никогда прежде не видел во сне ничего настолько страшного. Если и являлись ему под покровом ночи какие-то соблазны, то ни один из них не вызывал столь сильного отвращения и столь же сильного, болезненного притяжения. Он был уверен, что сумел укротить свои плотские желания, способные помешать его истовому служению.

Понемногу Ласло пришел в себя и успокоился, продолжая читать молитвы и перебирать четки. Это вернуло его к состоянию, близкому к привычному душевному равновесию. По телу еще противно струился пот, и он подумал, как сильно хотел бы сейчас погрузиться в теплую воду, чтобы смыть с себя не только телесную грязь, но и скверну души. Однако едва эта мысль возникла, как в сознании вновь всплыл дьявольский, соблазнительный образ женщины, погруженной в багровую воду.

О, господи!

Ласло едва не застонал от ужаса при новой, ошеломляющей догадке. Все, о чем он думал и что пережил, внезапно вспыхнуло в сознании, сложившись в пугающе ясный ответ. Он вдруг понял, какую женщину видел во сне и почему вода в ванне была красной. Дьявольское наваждение подсказало ему то, о чем он смутно догадывался, но боялся признать.

Графиня убивала несчастных девушек, чтобы купаться в их крови и тем самым продлевать свою молодость и красоту!^[9]

– Вот оно что... Это дьявол! Искуситель! – прошептал он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к притихшему Томашу, терпеливо ожидавшему, когда наставник окончательно придет в себя. – Он является, чтобы потревожить наши души, поколебать святую веру!

Теперь о спокойствии и помыслить было трудно. Некоторое время Туроци лежал на спине, уставившись в полумрак, и прислушивался к шуму льющегося за окном дождя. Буря не желала униматься – как и та, что бушевала в его груди. Он гнал от себя навязчивые воспоминания о женском силуэте, напряженно размышляя, не был ли тот сон особым знаком, указавшим на причину, побудившую графиню совершать столь тяжкие злодеяния.

Сон настиг его лишь спустя несколько часов, когда за окном перестали сверкать молнии и ветер выл уже не столь яростно, хотя в его завывании ему все еще чудились отзвуки знакомого, пробиравшего до дрожи смеха.

Глава 15. Эржебет

Солнечные лучи лились в окна кареты, и от расшитого жемчугом и драгоценными камнями свадебного платья из белой парчи вспыхивали радужные огоньки. Оно удивительно шло Эржебет – с ее выразительными чертами лица и глазами, от которых невозможно было оторвать восторженный взгляд. Ференц не сводил с нее глаз, любуясь, как зачарованный.

Епископ соединил их брачными узами в городском соборе, и теперь они навеки принадлежали друг другу. Вокруг ревела толпа, раздавались поздравления, цветы ворохом падали на карету.

А Ференц уже думал о конце свадебного пира – о том мгновении, когда сможет остаться с молодой женой наедине. Жар, трепетавший в нем, побуждал коснуться ее, распустить волосы, увидеть, как они лягут на плечи. Ему хотелось знать, чего она желает, и ради нее он был готов на все.

Со дня, как произошел тот случай на охоте, ее очарование стало похоже на глубокой омут, который неумолимо затягивал его – и он не сопротивлялся. Словно увидел ее с иной стороны. То, что Ференц уважал и любил в деле, которое считал главным в своей жизни, неожиданно появилось и в ней самой: безудержная храбрость и жажда бросаться в бой ради победы. В ней непреклонность сочеталась с нежностью, женственность и уступчивость – с отчаянной смелостью и даже жестокостью. А еще она была прекрасна, как небесный ангел, готовый вот-вот совершить грехопадение. Столь богатого сочетания достоинств он прежде не встречал ни в одной девушке или женщине.

Он легко прощал ее капризы и властную надменность, принимая ее характер таким, каким он был, зная, что взамен получит гораздо больше – то, что наполнит его невыразимым счастьем.

Эржебет почти сразу почувствовала свою власть над этим огромным мужчиной, в котором буйно цвели сила и молодость. И хотя она без колебаний приняла необходимость стать его женой, повинуясь долгу, именно его преклонение было ей приятно. Не раболепное – иначе она не смогла бы его уважать, – а исполненное собственного достоинства. Юная красавица понимала: его уступчивость и преданность предназначены лишь ей одной. Ференц мог быть суров и беспощаден, но с нею никогда не позволял себе грубости, словно инстинктивно осознавая, что эта хрупкая, прекрасная девушка с пылающим взглядом достойна его уважения и любви. А быть может, он неосознанно испытывал перед ней глубинный страх, ощущая в ней нечто потустороннее – скрытое во тьме. Как бы то ни было, склониться он мог лишь перед ней, признавая ее силу и власть над собой.

Теперь, когда солнце сияло на ее лице, она казалась ему прекраснейшей из всех женщин. Целуя ее тонкие, чуть прохладные белые пальцы, он вспоминал, как эта же слабая и нежная рука сжимала острый кинжал, вонзая его в дикого вепря. Это странное, безумное сочетание доводило его до исступления. Но всякий раз, прикасаясь к ней, он заглядывал в ее глаза, словно спрашивая позволения.

Он хотел спросить, не устала ли она, как вдруг карета дернулась, подпрыгнула и резко остановилась. Лошади испуганно заржали, и приветственный гул толпы разорвали душераздирающие крики.

Ференц попросил жену остаться в карете, но она покачала головой. Солнце вновь ударило ей в лицо, ослепляя, и, выбравшись наружу, она увидела, как вокруг столпились люди, с ужасом заглядывая куда-то под колеса. Эржебет уже знала, что там увидит.

Ференц стоял мрачный и растерянный, стараясь заслонить от нее раздавленное тело, но извивающиеся, словно змеи, кровавые ручьи уже приковали ее взгляд. Она, как завороженная, смотрела на изломанные руки и ноги, еще подрагивающие в агонии, на алые брызги вокруг и застывший ужас в выпуклых, незнакомых ей глазах. Эржебет не раз встречалась со смертью, приходившей в разных обличиях – чтобы наказать или принести избавление. Но сейчас... это было иным.

Один из кровавых ручейков медленно подбирался прямо к ее атласным туфелькам и подолу белого платья. Эржебет не могла пошевелиться, вглядываясь в то, что осталось от погибшего. Незнакомый ей юноша, почти мальчик, еще мгновение назад был полон надежд и счастья. Он ликовал вместе со всеми, бежал рядом с букетом цветов, чтобы бросить его молодоженам, но оступился. А может, солнце ослепило его? Или внезапно закружилась голова? Алая кровь уже коснулась белой ткани, мгновенно впитываясь в нее – жадно, словно боялась не успеть, – и медленно поползла вверх.

– Эржебет! – взволнованный голос Ференца привел ее в чувство.

Он поспешно взял ее под руку, отводя прочь, а она была благодарна ему за это, потому что в глубине души хотела стоять и смотреть, как красное пятно поднимается все выше по белой парче, украшенной жемчугом.

Она встрепенулась, оглядываясь по сторонам, стараясь не слышать крики и плач.

– Ференц... – прошептала она, и ее глаза расширились, превращаясь в черные озера. – Пусть узнают, кто он.

Он кивнул и поспешил усадить ее в карету. В толпе кричали о дурном предзнаменовании, о кровавых разводах на крепких ногах вздрагивающих лошадей и тяжелых колесах экипажа. Обезображенное тело быстро убрали с дороги, чтобы свадебный кортеж мог продолжить путь, но Эржебет не могла забыть вывернутую шею и остекленевший взгляд, раздавленные копытами цветы, втоптанные в грязь.

Ференц держал ее за руку и тревожно заглядывал в лицо, повторяя, что она не должна думать об этом досадном происшествии. Смерть порой приходит, когда ее совсем не ждут. Она берет все, что пожелает, и люди бессильны перед ней.

Эржебет видела множество чужих смертей, но отчего-то именно эта нелепая случайность, отнявшая жизнь у юного незнакомца, чью кровь она словно унесла с собой на память, произвела на нее особое впечатление.

– Ты забудешь об этом, любимая, – слова Ференца доносились словно издалека. – Душа этого несчастного уже в раю. Пусть эта неприятность не омрачит наш день...

«Неприятность...»

Эржебет вспомнила наставления болотной ведьмы – ее слова о силе и значимости крови. Духи, населяющие небо и землю, тянутся к ней, любят жертвы и подношения. Они незримо присутствуют среди людей, чтобы жадно лакать пролитую кровь, а некоторые нападают сами, чтобы пить ее.

В памяти вновь вспыхнули отблески костра на лесной поляне, вопли животного экстаза, крики преступников во время пыток и казней – и то, во что превращались их тела после экзекуции. Эржебет посмотрела на свои руки и мысленно очутилась в чаще леса, где кромсала умирающего вепря. Ей почудилось, что по пальцам снова стекает тягучая, липкая кровь, отдающая болотной тиной. Она вспомнила, как наотмашь била лживую служанку с такой яростью, что размозжила ей губы и нос. Тогда она испытывала лишь торжество и удовольствие. Теперь же – растерянность.

– Любовь моя... – Эржебет невольно вздрогнула, когда Ференц вновь взял ее за руку и коснулся губами ее пальцев. – Скажи, что мне сделать, чтобы ты улыбнулась?

Девушка в подвенечном платье покачала головой. Она была прелестна даже теперь, когда по лицу разлилась пугающая бледность – та удивительно шла ей. От тягостных мыслей удалось немного отвлечься лишь тогда, когда карета въехала во двор огромного замка.

Весна в этом году оказалась особенно щедрой, даря тепло и солнце. Каменный двор был усыпан белыми и розовыми лепестками отцветающих яблонь и вишен, принесенными беспокойным южным ветром. Несколько лепестков прилипло к красному, еще влажному пятну на подоле платья, но Эржебет не стала стряхивать их.

Шум замка и голоса гостей слились в единый, несмолкающий гул, от которого слегка кружилась голова. Ференц ни на мгновение не отпускал ее руки, и за это она испытывала к нему благодарность. Блеск золота и драгоценных камней слепил глаза, хотя Эржебет всегда любила, как рубины, изумруды и алмазы переливаются при ярком солнечном свете или мягком сиянии зажженных свечей. Она думала не только об их красоте, но и о силе, исторгнутой из недр земли, об их колдовских свойствах – способности исцелять недуги или защищать владельца от дурного глаза.

Теперь, когда исполнялось ее заветное желание – стать хозяйкой собственного дома, – ей больше не нужно было прятать свои книги от Оршолии. Семья Надашди преподнесла роскошный свадебный дар: замок у реки Ваг среди горных склонов. Эржебет не терпелось уехать туда, где ее ждала новая жизнь. Однако впереди были еще долгие дни свадебных торжеств.

В Варанно с трудом удалось разместить всех гостей вместе с прислугой. Нельзя было сделать и шага, не столкнувшись с кем-нибудь, но эта свадьба была слишком важна, чтобы пропустить ее, – как для гостей, так и для хозяев, обязанных пригласить весь цвет венгерской аристократии.

Свадебный пир и танцы, оглушающая музыка и нескончаемый гомон голосов отвлекли Эржебет от мыслей о трагическом происшествии, и лишь время от времени, когда она случайно опускала взгляд, красное пятно настойчиво напоминало о себе. Мать беспокойно всплеснула руками и предложила, чтобы служанки прямо на месте застирали его, не снимая платья, но Эржебет отказалась. Она смотрела на мать, окруженную близкими родственниками, и с удивительным спокойствием размышляла о том, что вскоре у нее появятся собственные дети. Это было одним из важнейших условий брака: роды Надашди и Батори должны были принести знатное потомство, чтобы сделать их союз еще крепче и могущественнее.

Мать и свекровь не уставали напоминать ей об этом – словно Эржебет могла забыть. За три года, проведенные под надзором Оршолии, юная красавица пришла к выводу, что ничуть не скучает по родной семье. Подумав об этом, она поняла, что, пожалуй, не тосковала ни по кому – разве что по тете Кларе, о которой среди возмущенных родственников продолжали ходить самые невероятные слухи.

Младшие сестры, Софья и Клара, смотрели на нее с особым уважением и даже завистью. Выйти замуж за достойного мужчину – смелого, решительного и столь привлекательного – было пределом мечтаний для любой венгерской аристократки. Но Эржебет хотела чего-то иного, того, что вызывало в ней внутреннее волнение. Возможно – постичь тайну жизни и смерти, если ей будет это дозволено.

Она вспоминала месяцы, проведенные по утрам в лачуге болотной ведьмы, ядовитые травы, которые они собирали вместе, чтобы варить отраву или лекарство – в зависимости от избранной меры. С легкой тоской Эржебет подумала, что ей, пожалуй, будет не хватать привычного вида крыши, сплошь покрытой мхом, отрывистого смеха колдуньи, похожего на карканье ворона, ее бормотания вслух названий зелий и снадобий. В последний раз, когда они виделись, девушка предложила ведьме последовать за ней и поселиться в замке, но та отказалась.

– Здесь я сама себе хозяйка, – сказала она, поблагодарив молодую госпожу. – А в замке я стану одной из твоих служанок. Это совсем не по мне.

Эржебет вспыхнула в первый миг, но тут же остыла, понимая, что ведьма права. Кто согласится променять привольную жизнь среди дремучих лесов, если любит свободу и тишину, на каменный замок, полный людей, корысти и зависти? Порой и сама Эржебет принималась мечтать о том, как поселится у болот или в непроходимой чаще вместе с Эрдегом. По ночам она будет танцевать в лунном свете, а днем – варить зелья и разбирать таинственные послания в гримуарах тети Клары.

И все же она понимала: это невозможно. Молодая Батори-Надашди^[10] выросла в роскоши и слишком любила свое отражение в зеркале, чтобы позволить столь чудесной красоте тихо и незаметно увядать где-то в глуши. А ей было необходимо внимание и поклонение, когда ею любовались и не могли сдержать восхищенного шепота.

Вот как сейчас – когда они шли с Ференцем по залу, озаренному сиянием сотен свечей, и гости поднимали богатые кубки в их честь. Когда звучали витиеватые речи с пожеланиями плодовитости, счастья и процветания. Когда незнакомые мужчины и юноши смотрели на нее с восхищением, зная, что она никогда не будет принадлежать ни одному из них.

Щедрых подношений было так много, что их хватило бы, чтобы полностью обустроить новый дом. И могло ли быть иначе? Богатый шелк, атлас и бархат, сундуки с золотом и украшениями, роскошные кубки, ковры, чаши, изумительные вещицы из драгоценных пород дерева, отделанные перламутром и серебром, – гости словно соперничали за право преподнести более дорогой и великолепный подарок.

Музыка гремела, не утихая, как и смех сотен гостей. Ференц не мог удержаться и целовал руку своей молодой жены, с волнением касаясь губами нежной кожи. Томимый предвкушением брачной ночи, которой он так ждал, Ференц сегодня пил вина меньше обычного. Ему хотелось запомнить каждый миг, когда он склонится над ней на белоснежных шелковых простынях.

Эржебет повернула голову, разглядывая танцующих гостей, и ее спокойное, исполненное достоинства лицо осветила восторженная улыбка. Тетя Клара, облаченная в лазурный бархат – цвет, который уже не носили дамы ее возраста, но который так шел ей, – появилась в сопровождении любовника, явно гораздо моложе ее. Эржебет тут же почувствовала к нему необъяснимую неприязнь. Смуглый, надменный, похожий не то на итальянца, не то на испанца, он откровенно пожирал ее глазами.

Тетя и племянница искренне и сердечно обнялись, и Эржебет с наслаждением вдохнула знакомый тетин запах – сладкий, обволакивающий, отчего-то напоминающий о неге далеких турецких дворцов и султанских гаремов.

– Ты стала настоящей красавицей, – прошептала тетя, целуя Эржебет в щеку. – Твоему мужу стоит бояться оставлять тебя одну.

Ференц тут же поднялся со своего места, чтобы поприветствовать Клару Батори, и отвесил ей поклон. Он был наслышан о родственнице молодой жены не с лучшей стороны, но Эржебет боготворила тетю, и ему оставалось лишь проявить деликатность.

– Ференц, милый, – заговорила она нежным голосом, от которого у него снова заиграла кровь. – Я покину тебя ненадолго.

Племянница увлекла тетю прочь, в одну из галерей, куда шум брачного пира доносился лишь отдаленно, позволяя говорить спокойно.

– Твой муж без ума от тебя, – с громким смешком проговорила Клара. – Впрочем, я и не сомневалась, что мои наставления пойдут тебе на пользу.

Эржебет рассмеялась, признавая тетину правоту.

– Я запомнила все, что ты говорила мне, – ответила она. – И не теряла времени напрасно. Старалась делать все по указке Оршолии, хотя порой она изводила меня своими нравоучениями. Но теперь она мне ничего не говорит, – с легкой гордостью добавила Эржебет. – А еще ты порадуешь меня, если навестишь нас в новом доме. Мы отправимся на охоту, устроим бал!

– Непременно. Но пока советую не отвлекаться на гостей и получить внимание от своего мужа – то, которое он жаждет излить на тебя. Не отталкивай его, и ты обретешь верного союзника. У тебя есть все, чтобы он не отходил от тебя ни на шаг.

– Может, и так, – признала Эржебет, – но есть вещи, которые я не могу обсуждать с ним. Они предназначены только для тебя.

Она принялась увлеченно рассказывать о Шарваре, его тенях и призраках, о болотной ведьме, делившейся с ней знаниями, и, конечно, не умолчала о своем маленьком приключении – о том, как добывала ценную мандрагору. Тетя слушала, кивала и загадочно улыбалась.

– Я знала, что время, которое мы провели в старом Эчеде, пойдет тебе на пользу. Я привезла кое-что и надеюсь, мои подарки пригодятся тебе.

– О, тетя, дорогая! Мое любопытство слишком велико! Что же это?

– Пользуясь привилегией близкого родства, я велела отнести мой свадебный дар прямо в твои покои. Там ты найдешь сундучок, повязанный алыми лентами. Но то, что в нем лежит, предназначено только для тебя одной. Не позволяй никому прикасаться к моему подарку. Обещаешь?

Эржебет тут же дала обещание. Ее терзало жгучее любопытство: что же скрывалось в том сундуке? А Клара Батори продолжала:

– Сейчас он заперт, чтобы никто не смог заглянуть внутрь. Поэтому держи ключ и не потеряй его.

С этими словами она извлекла железный ключ на цепочке и вложила его в ладонь племянницы. Эржебет тут же надела ключ на шею, спрятав под платьем, где прохладное железо коснулось ее теплой кожи.

– Теперь я буду думать лишь о твоем подарке, тетя, – улыбнулась девушка.

– Моя милая, на твоем месте я бы думала совсем о другом... но как знаешь.

– Ты ведь еще останешься? – спросила Эржебет. – Побудь со мной еще немного, прежде чем уедешь. Празднества затянутся надолго.

Темные глаза тети Клары таинственно замерцали, и, немного подумав, она кивнула. Ее кожа, грудь и волосы все еще сохраняли красоту, но время уже успело оставить свой след.

«В ее возрасте я тоже буду такой же прекрасной и соблазнительной», – пообещала себе девушка. Но до собственной зрелости было так далеко. А пока она оставалась восхитительно хороша.

Музыка еще звучала в пиршественной зале, когда молодоженов проводили в их покои, чтобы оставить наедине. Эржебет не пожелала выслушивать наставления старших женщин и лишь позволила служанкам снять тяжелый верхний наряд и расшнуровать корсет. Освободившись от белой парчи, она с облегчением вздохнула, стараясь не смотреть на багровое, уже засохшее пятно на подоле.

Ференц переодевался в соседней комнате. Эржебет казалось, что она слышит нетерпеливое биение его сердца даже сквозь стену. Она чувствовала его вожделение, его страсть. То, как он осторожно, но жадно прикасался к ней, пока они шли в спальню, делало его уязвимым. Ею двигало любопытство. Она хотела испытать то, о чем шептались и хихикали камеристки, о чем с гордостью и восторгом говорила тетя Клара, а мать – со сдержанным порицанием.

Эржебет вспомнила далекую ночь в Шарваре, когда случайно увидела дерзкую швею из замка и незнакомца, грубо державшего ее за обнаженные бедра. Кровь тут же прилила к девичьим щекам. Память воскресила сдавленные стоны, доносившиеся из темного угла, и то упоение, с каким любовники предавались страсти, не страшась быть обнаруженными.

– Госпожа...

Тихий голос окликнул ее. Задумавшись, Эржебет не заметила, как осталась в одной шелковой рубашке, медленно снимая нижние юбки одну за другой.

– Вам причесать волосы? – спросила одна из служанок.

Эржебет отказалась. Ей хотелось остаться одной. Она сама распустила волосы, с радостью избавляясь от прически, туго стягивавшей кожу на голове. Теперь даже дышать стало легче. Девушка с удовольствием потянулась – и замерла, поняв, что в комнате она уже не одна.

Медленно обернувшись, она увидела в проеме приоткрытой двери знакомый мужской силуэт.

– Ты обворожительна, моя Эржебет, – донесся до нее хриплый голос.

Она стояла, опустив руки, и смотрела, как Ференц подходит ближе, не испытывая страха – лишь предвкушение того, что должно было случиться. Все казалось ей неведомой игрой, правила которой она знала, но еще ни разу не испытывала на себе.

– Ты, должно быть, устала?

Ференц внимательно вглядывался в черные глаза жены, выискивая признаки тревоги, но видел в них лишь ожидание. Он хотел спросить, оправилась ли она от несчастья, случившегося утром, но передумал, чтобы не напоминать о нем. Сейчас он должен был сделать все, чтобы она позабыла обо всем на свете.

Их брачную постель осыпали свежими цветочными лепестками, а у изголовья поставили ароматическую чашу с душистым маслом – видно, в надежде унять волнение невесты и ее девичью скромность. Но Эржебет никогда не была робкой или застенчивой. Она презирала опасность и привыкла встречать ее с высоко поднятой головой.

– Теперь мы принадлежим друг другу, – прошептала она и потянулась к нему, чтобы обвить шею мужа руками.

Она трепетала под его пальцами; ее кожа напоминала изысканный шелк – нежная, податливая, живая. И он не знал, сможет ли когда-нибудь пресытиться этими прикосновениями. У него было немало женщин, лиц и имен которых он не запоминал. Теперь же они остались в прошлом – и могло ли быть иначе, если свадьба даровала ему такую жену?

За окном плыла яркая луна, и ее серебристый свет щедрым потоком лился на прохладное ложе. Эржебет подумала, что Великая Мать, которой поклонялась болотная ведьма, благословляет ее, напоминая о безграничной власти над мужчинами. Ференц и вправду казался одурманенным: он не сводил с нее глаз, жадно целовал губы и лицо, а потом срывался на шепот, вновь и вновь повторяя ее имя. Она ощущала исходящий от него жар – и он был ей приятен, как и то, с какой силой и настойчивостью он прижимал ее к себе, оставаясь при этом ласковым.

Его руки скользили по ее телу, повторяя плавные изгибы, и с упоением она вспоминала протяжные стоны, терзавшие слух на той лесной поляне, где бесновался разудалый шабаш, где блестели от пота обнаженные, содрогающиеся тела, а в воздухе стоял острый запах похоти – там, где ночные демоны овладевали ведьмами, жаждавшими поклониться первородному злу.

Теперь и она становилась похожей на них в этом чувственном, безумном вихре. Нечто языческое и древнее, дикое и неистовое пробудилось в ее крови, и это было столь сладко и упоительно, что она самозабвенно отдавалась все более смелым ласкам Ференца, не сдерживая восторженных криков. Таких, от которых служанки, ожидавшие за дверью, понимающе переглядывались. А завтра весь замок будет знать, что брачная ночь молодых удалась на славу.

Теперь и их тела были влажными – совсем как в том видении из лесной чащи, – и ей вдруг захотелось нырнуть в прохладное озеро, чтобы хоть немного унять внутренний огонь. Ференц дышал тяжело, как и она, но, влекомый непреодолимым притяжением, вновь тянулся к ней, чтобы впиться в губы поцелуем – на этот раз еще более алчным. Теперь, когда они познали друг друга, когда он с восторгом открыл в ней чувственную и пылкую натуру, он желал ее сильнее прежнего.

Эржебет и представить не могла, что влечение плоти способно быть столь безумным и столь восхитительным.

«Так вот что называют грехом, – спокойно размышляла она. – То, ради чего забывают о долге и чести. Когда дикое животное внутри человеческого тела берет верх, пожирая остатки разума».

Грех... Ну и пусть. Святая церковь считала наслаждение коварным соблазном дьявола, допуская близость лишь между супругами и только ради продолжения рода.

Эржебет нахмурилась, и Ференц, целуя округлое обнаженное плечо, спросил, хорошо ли она себя чувствует. Она отбросила назад густые длинные волосы, и на ее порозовевшем лице появилась довольная улыбка.

– Эта ночь – одна из счастливейших, – ответила она.

– Все наши ночи будут такими, – с уверенностью пообещал он. – Ты никогда не пожалеешь, что вышла за меня.

Эржебет тихо рассмеялась и прильнула к нему. Ференц пока легко раздавал обещания и искренне стремился исполнять ее малейшие прихоти. Так будет продолжаться до тех пор, пока жива его любовь и страсть к ней, пока она молода, прекрасна и желанна. Но что случится, когда лицо тронет увядание, когда после родов тело раздастся и оплывет, как это бывало с другими женщинами?

Впрочем, она отогнала тревожные мысли. У нее еще достаточно времени, чтобы беречь свою красоту и вновь и вновь пробуждать желание.

Глава 16. Графиня

С каждым днем на душе у Йожефа становилось все мрачнее и тоскливее. Прошло уже несколько дней с тех пор, как разыгралась напугавшая его сцена в винограднике. Лицо несчастного старика Михая и катившиеся по нему слезы вновь и вновь отзывались в сердце скорбью и отчаянием. К этим невеселым раздумьям примешивалось и чувство вины за свой внезапный побег из родного замка, и тревога за судьбу бедной Катрины, которая, по уверениям госпожи Батори, все еще оставалась нездорова.

Йожеф изнывал от неизвестности и был готов молить на коленях, лишь бы ему позволили хотя бы издали взглянуть на дочь барона. Но тон графини оставался непреклонным. Ее пристальный, изучающий взгляд, казалось, проникал в самую душу. Он мог в одно мгновение из открытого и теплого сделаться колючим и яростным – так резко, что Йожеф всякий раз поражался этой пугающей изменчивости.

Слуги в Чейте боялись госпожу как огня. Никто и никогда не смел перечить ей, а все ее распоряжения старались исполнять без малейшего промедления. Такой глубинный страх, соединенный с почти благоговейным почитанием, был Йожефу неведом. Он с тихой тоской вспоминал приютивший его замок Лазари – легкость и свободу, словно разлитые в самом воздухе, – и тем отчетливее ощущал, насколько мрачным и тяжелым был Чейте.

И это при том, что замок графини был куда роскошнее и обустроеннее. И все же в нем обитало нечто давящее и тревожное, отчего становилось трудно дышать. Словно сам его дух – зловещий и ненасытный – не позволял людям чувствовать себя в безопасности. Разве что сама хозяйка замка казалась к этому нечувствительной.

Йожеф давно не видел госпожу Батори и был предоставлен самому себе. Марта приносила ему обед и ужин, и он невольно ощущал неловкость, гадая, что же говорят о нем остальные слуги. Дорка же проходила мимо с каменным, мрачным лицом, в котором отражалось легкое презрение. Было ли это из-за того, что графиня назвала его – простого гонца – своим гостем и велела отвести ему отдельную комнату? И тут он вспоминал слова Марты: камеристка беззаветно обожала свою госпожу и с болезненной ревностью относилась ко всем, кого та хоть сколько-нибудь выделяла.

Поэтому Йожеф старался не попадаться Дорке на глаза, но неустанно размышлял о судьбе Катрины. Поскольку ему дозволялось выходить из комнаты когда угодно, он использовал это время, чтобы бродить по замку. Несколько раз он терялся в его бесконечных темных коридорах и лишь спустя долгое время находил выход.

Йожеф обследовал ту часть замка, где располагались жилые помещения слуг и залы для приема гостей. Покои графини и две лестницы, ведущие туда, оставались для него недоступными: всякий раз, когда он пытался приблизиться, ему неизменно попадались личные слуги госпожи, а то и сама разъяренная Дорка – она кричала на одну из служанок и отвешивала ей звонкие пощечины.

Йожеф надеялся разузнать хоть что-нибудь у самих слуг. Он прислушивался к их разговорам, надеясь услышать нечто полезное, но чаще всего, если речь и заходила о запретном, разговор тотчас обрывался при его появлении. Взгляды, которыми его провожали, были то внимательными и подозрительными, то испуганными и робкими. Многие из них, несомненно, догадывались о том, что творится у них под носом, но упрямо держали языки за зубами. Как же нужно было запугать своих людей, чтобы внушить им такой страх, смешанный с почтением?

Марта тоже не желала ничего рассказывать и лишь упрямо твердила, как ей повезло оказаться в замке по милости графини. От этих слов у Йожефа стыла кровь в жилах: он догадывался, какими именно «милостями» могла одаривать госпожа Батори.

Слуги давно привыкли к тому, что он встречается им повсюду, но, судя по всему, им было не до него. В замке постоянно кипела жизнь, и работы хватало с избытком. Люди трудились много и тяжело, поддерживая порядок и опасаясь совершить малейшую оплошность. Йожеф с благодарностью подумал о том, что судьба послала ему благодетеля в лице барона Лазари: до сих пор ему не приходилось надрываться, чтобы добыть себе кусок хлеба.

Однажды ему удалось воспользоваться мыльней для слуг ранним утром, но страх разоблачения подгонял его, и мыться пришлось наспех. Дополнительной мукой было и то, что он был вынужден пройти на мужскую половину мыльни, куда его проводила Марта: появись он внезапно в женской, это вызвало бы слишком много вопросов. Едва Йожеф успел одеться, как в мыльню ввалились хохочущие гайдуки. Он со всех ног бросился прочь с замирающим сердцем, опасаясь, что те начнут расспрашивать, но, к счастью, они не обратили на него внимания.

Если бы не тревожные слухи, окружавшие Чейте, испуганные лица слуг и исчезновение Катрины, этот замок мог бы показаться похожим на многие другие. Но в один из дней его снова потрясли вести о несчастном торговце, чье разорванное тело обнаружили в ближайшем лесу. Йожефу хватило одного этого известия, чтобы в памяти ожила картина с изувеченными телами, случайно увиденными им на поляне.

Холодный пот прошиб его. Значит, неведомая угроза по-прежнему нависала над округой. В глухих чащах обитал какой-то дикий зверь, затаившийся там, чтобы нападать на ни в чем не повинных людей. Йожеф вспомнил доброго пастора, которому первым рассказал о пережитом ужасе, и понял, что непременно должен поговорить с ним снова.

Наверняка графиню уже известили о новом нападении. Что она предпримет? Неужели и теперь сделает вид, будто ее ничто не тревожит?

Йожеф набросил на себя дорожный плащ и направился в конюшню. Он понимал, что следовало бы сперва уведомить госпожу Батори о своем намерении покинуть замок, но она могла и не позволить. А он уже сходил с ума в этом каменном мешке, в который заключил себя добровольно. Неведение убивало, доводя до такого предела отчаяния, за которым страх перед последствиями исчезает.

К своему удивлению, во дворе он заметил отряд гайдуков во главе с капитаном Амбросом, готовый к выезду. Из обрывков разговоров Йожеф понял, что они держат путь мимо старой церкви.

– Капитан, капитан! – окликнул его Йожеф и умоляюще сложил руки на груди. – Прошу, позвольте мне поехать с вами. Мне необходимо повидаться с уважаемым пастором Яношем.

Амброс окинул его внимательным взглядом, но возражать не стал, лишь коротко велел поторапливаться. Йожеф опасался, что капитан начнет расспрашивать его о том, о чем говорить совсем не хотелось, однако тот оставался спокойным и молчаливым. Вероятно, он решил, что молодой гонец едет по поручению госпожи, и вскоре отряд спешно покинул Чейте.

Все явственнее ощущалось прохладное дыхание поздней осени. С высоты холма, с которого они спускались в долину, уже виднелись пожелтевшие кроны и лесные чащобы, теряющие свои зеленые краски. С каждым днем утро становилось все более промозглым, а густые туманы, ползущие от реки, укрывали долину, деревни и виноградники. Когда Йожеф наблюдал за ними на рассвете из окна своей комнаты, солнце порой не могло пробиться сквозь серую пелену, пока ближе к полудню ее не разгонял ветер и набравшее силу светило.

Он вспомнил, с какой горделивой радостью госпожа Батори рассказывала об этих призрачных туманах, плывущих меж виноградных лоз, словно о живых существах, близких и родственных ей. Йожефу даже казалось, что к своим виноградникам и цветам она относится с куда большей заботой и теплотой, чем к людям. И вновь всплыл в памяти образ несчастного старика, в отчаянии восклицающего: «Верните мое единственное дитя!», отчего сердце разрывалось от жалости.

Пастор Янош расхаживал по церковному саду вместе со служанкой Беатой, собирая с яблонь ароматные красные плоды. Под их тяжестью ветви гнулись почти до самой земли, и эта идиллическая картина – как и чудесные пейзажи вокруг – казалась безмятежной задумкой живописца, в которой не было места пугающим смертям и жестоким убийствам.

Пастор подтвердил, что перепуганные прихожане из деревни рассказывали, как обнаружили изодранное тело торговца рядом с повозкой. Вернее, то немногое, что от него осталось. Кровавые следы тянулись вглубь лесной чащи, и, разумеется, никто из деревенских не осмелился пойти по ним.

Воспользовавшись тем, что отряд гайдуков отправился в лес прочесывать окрестности, Йожеф предложил пастору помочь со сбором яблок и отпустить Беату. Старик сразу понял, что юноша желает поговорить наедине, и не стал возражать.

– Что вы думаете обо всем этом, святой отец? – дрожащим голосом спросил Йожеф. – И что ответила вам графиня, когда вы рассказали ей о первом нападении зверя?

Пастор тяжело вздохнул, наклоняясь за упавшим яблоком и укладывая его в корзину.

– Госпожа графиня полагает, что в окрестностях завелся волк-людоед.

– А что думаете вы?

Янош поднял карие глаза на взволнованного юношу.

– Мне трудно судить. Но я глубоко скорблю о случившемся. Мало нам других бед...

Он снова вздохнул, и Йожеф сразу понял, о каких бедах шла речь. Доброе лицо пастора осунулось и, казалось, постарело еще сильнее с их последней встречи.

– Но скажи, – мягко продолжил Янош, – удалось ли тебе найти дочь барона, ради которой ты отправился в столь дальний путь?

Йожеф горестно всплеснул руками.

– Ах, святой отец... Об этом я и хотел с вами поговорить. Меня не пускают к Катрине. Госпожа Батори уверяет, что Катрина тяжело больна. Я провел в замке больше недели, но так и не узнал о ней ничего. Слуги молчат, словно воды в рот набрали. Я уверен – они чего-то боятся. Никто не осмеливается сказать ни слова.

– Хм... вот как, – задумчиво произнес пастор. – Но, быть может, все действительно так и девушка прикована к постели?

– Возможно, – с досадой ответил Йожеф. – Но отчего-то я не могу в это поверить, простите меня, святой отец. Мне не с кем больше поговорить. Я могу довериться лишь вам.

– Понимаю, – с сочувствием проговорил старик. – Тогда расскажи подробнее, как приняла тебя графиня. Я знаю ее давно, и, возможно, мне станет яснее, что она замышляет.

– Не представляю, как это сможет помочь, – покачал головой Йожеф. – Но должен признать: в замке меня приняли на удивление благосклонно. Я теряюсь, не понимая, чем заслужил такую милость. Мне отвели отдельную комнату, а время от времени госпожа сама зовет к себе для бесед. Если бы не странные совпадения и исчезновение Катрины, я бы счел графиню одной из самых добродушных женщин. Обычно столь знатные и влиятельные дамы не разговаривают с простыми гонцами почти на равных. И это... обескураживает.

При этих словах пастор обернулся и внимательно посмотрел на юношу, который глядел на него растерянно.

– Пожалуй, это не слишком добрый знак, – с тревогой произнес он. – Вынужден признать, что поведение графини Батори ставит в тупик и меня. Эта блистательная женщина – с ее умом и образованностью – могла бы сидеть на королевском престоле и править народом. Но вот чего я опасаюсь: таланты, дарованные ей небесами, она способна обратить во зло. У меня нет доказательств – лишь подозрения. А этого слишком мало, чтобы призвать ее к ответу.

Йожеф слушал старика, соглашаясь с каждым словом.

– Святой отец, здесь вы совершенно правы. Но если нам удастся добыть доказательства – что тогда?

– Это будет совсем не просто. Недобрые слухи ходят давно, но до сих пор никто так и не получил ответов на свои вопросы. Если решишь разузнать, что скрывает замок, тебе придется каждое мгновение сохранять ясность ума и крайнюю осторожность. Графиня – женщина необычайно умная. Более того, ее разум... словно не совсем от мира сего. Я опасаюсь, что в свое время она подпала под тлетворное влияние алхимиков и безумных ученых. Они подолгу гостили в ее замке. Я слышал об этом, но никто не осмеливается говорить вслух. В этих краях слово госпожи Батори – закон, а ее имя внушает страх. Никто не решится открыто заявить о своих подозрениях. Все лишь перешептываются, но молчат при посторонних.

– Святой отец, положитесь на меня, – горячо сказал Йожеф. – Я вернусь в замок и постараюсь разузнать больше. Пока что я живу надеждой, что меня допустят к Катрине. Это самое главное, что не дает мне покоя. Я не должен утратить доверие госпожи Батори.

– Ты прав, сын мой, – кивнул пастор. – Но все же будь осторожен и не доверяй никому в том замке. Боюсь, вновь настал час испытаний, уготованных нам Господом. И нам следует чаще обращаться к Нему, прося указать верный путь.

Йожеф взял у пастора полную корзину яблок, заметив, что тому тяжело ее держать, и сказал:

– А что, если это вовсе не испытания от Господа, святой отец? Что, если это происки дьявола?

Этот вопрос вызвал у старика слабую, печальную улыбку.

– Сын мой, ты не совсем понимаешь. Бог и дьявол борются за душу каждого человека, но выбор всегда остается за самим человеком. Господь даровал людям свободу воли и заповеди, следуя которым можно жить с надеждой на Царствие Небесное. Дьявол же искушает, побуждая отречься от Бога, а Господь допускает это, чтобы человек научился отличать добро от зла. Непрестанная работа дьявола – сбивать с пути и ввергать в пучину соблазна. Согласись, быть грешником куда проще, чем праведником. Плоть очень слаба, но дух может быть силен. И лишь обладающий сильным духом способен противостоять искушениям.

Йожеф подумал, что ему, по большому счету, все равно, окажется ли душа Эржебет Батори в раю или в аду. Его тревожило другое – что именно творится под крышей замка, которым она владеет.

Он вспомнил измученное лицо старика Михая из деревни и произнес:

– Когда я сопровождал госпожу графиню на прогулке, явился один старик. Он утверждал, что его дочь Агнеша отправилась служить в замок и пропала. Госпожа Батори заявила, что ей ничего о ней не известно.

При этих словах пастор встревожено взглянул на Йожефа.

– Какое несчастье... – пробормотал он. – Значит, бедняга не удержался. Дело в том, что он приходил ко мне совсем недавно, просил совета. Плакал и умолял, чтобы я заступился за его дочь, ведь я бываю в замке и могу что-нибудь разузнать. Я пообещал помочь при случае... но теперь и не знаю. Госпожа, должно быть, разгневалась?

Йожеф с печалью кивнул.

– Мне показалось, что она была весьма недовольна. Люди вокруг отводили глаза, словно им было неловко присутствовать при этом разговоре. Признаться, в тот день и позже, когда у меня была возможность исследовать замок, я прислушивался – не прозвучит ли знакомое имя той девушки. Тогда можно было бы узнать подробнее о ее судьбе, но все оказалось напрасно. К тому же при моем появлении многие слуги ведут себя сдержанно, будто боятся проговориться.

– Вполне объяснимо. Графиня не терпит праздной болтовни и безделья среди слуг и сама, признаю это, не предается лени, хотя с ее положением могла бы жить иначе, как многие знатные дамы ее круга, – проводить время в увеселениях, на балах и в поездках. Безусловно, она покидает Чейте, но, насколько мне известно, чаще ради объезда здешних владений или визитов в другие свои земли. Ведь их семье принадлежит едва ли не половина Венгерского королевства.

Йожеф задумался, услышав эти слова.

– Если бы графиня покинула замок хотя бы на день, я попытался бы проникнуть туда, где натыкался на запертые двери.

Пастор покачал головой.

– Боюсь, ты недооцениваешь осторожность госпожи Батори. Даже когда она уезжает, в замке остаются ее верные слуги, приставленные для поддержания заведенного порядка. И все же... возможно, стоило бы попробовать. Без особой надобности она не покидает Чейте надолго.

– Теперь я буду еще внимательнее следить за тем, что происходит вокруг, – с горячностью воскликнул Йожеф.

– Не только. Не забывай и о том, чтобы не вызвать подозрений. Зайдем в дом, – предложил пастор, о чем-то раздумывая. – Подождем капитана Амброса внутри. Если ты добудешь доказательства, я смогу написать прошение королевскому судье с просьбой обратить внимание на происходящее здесь. Но мы должны быть уверены, что сумеем предоставить все необходимое, если на прошение откликнутся.

Вернувшийся капитан подтвердил, что они с отрядом обнаружили останки торговца. Следы вели в дремучую чащу, где они наткнулись на оторванные конечности и человеческие внутренности, облепленные муравьями. Остального найти не удалось.

– Мы привезли то, что осталось, для погребения, – хмуро кивнул Амброс на мешок. – Сделайте все необходимое, а я сообщу госпоже графине.

Пастор, скорбно глядя на мешок, на котором проступали темные пятна, перекрестился.

– Помолимся за душу несчастного, – тихо сказал он. – Мы похороним его на деревенском кладбище рядом с другими жертвами чудовища. Никто из местных их не разыскивал, из чего я заключил, что они прибыли издалека. Что вы намерены передать госпоже? – спросил он у капитана.

Тот пожал плечами.

– Лишь то, что видели собственными глазами. Госпожа сама решит, как поступить.

– Безусловно. Однако, возможно, стоило бы попросить защиты у парламента или короля, чтобы прислали войска. У вас ведь, капитан, есть и иные обязанности. Вы состоите в личной страже.

– Не могу судить. Я лишь исполняю приказания госпожи.

– Возможно, мне следует поговорить с ней самому. Не смею вас задерживать, капитан. Благодарю за помощь.

Йожеф уже собирался отправиться в обратный путь и с волнением выслушал рассказ Амброса. Теперь, когда они с пастором условились добыть необходимые сведения, чтобы уличить зло, он преисполнился отчаянной уверенности в собственных силах.

Амброс не спрашивал, о чем гонец говорил с пастором, и Йожеф успокоился. Его никто не искал в эти дни, как и госпожа графиня, которой, по всей видимости, было не до него. Впрочем, это и не казалось удивительным, учитывая, что на ее плечах лежала ответственность за поддержание порядка не только в замке, но и в окрестностях, несмотря на обилие слуг – от кастеляна до прачки.

По дороге в замок, пролегающей мимо дубовых рощ, невольно он бросал настороженные взгляды по сторонам: не таится ли кто среди темных зарослей? Если даже в присутствии смелых гайдуков становилось так тревожно, то что же испытывал бедный одинокий путник, зная, что опасность может подстерегать его повсюду?

Однако в Чейте они вернулись без происшествий. Во дворе замка по-прежнему кипела жизнь, не замирая ни на миг. Йожеф сам расседлал лошадь и направился в отведенную ему комнату, чтобы перечитать письма Катрины и, быть может, отыскать в них подсказку, ускользнувшую прежде от его внимания. Он носил их при себе в потайном кармане, как и раньше, так что обнаружить письма можно было лишь при тщательном обыске, вывернув одежду наизнанку.

Спустя некоторое время в дверь постучали. За порогом стояла Марта. Йожеф хотел было улыбнуться девочке, но, взглянув в ее лицо, разглядел сильный испуг. Неужели и она уже знала о нападении чудовища?

– Меня послала Дорка, – дрогнувшим голосом сказала она. – Госпожа желает вас видеть. Немедленно.

Йожеф мысленно похвалил себя за то, что не стал раздеваться и снимать перевязку – это отняло бы время, а графиня не терпела опозданий. Сейчас ему было ни к чему навлекать на себя ее недовольство.

– Благодарю, Марта, – он постарался придать голосу бодрости.

Она ничего не ответила, лишь несмело кивнула, отвернулась и поспешила вперед, ускоряя шаг. Чем ближе они подходили к покоям графини, тем чаще из-под подола юбки мелькали ее грубые башмаки: девочка почти бежала.

Неприятное предчувствие стиснуло грудь. Колючий страх коснулся сердца. Марта была очень напугана, и этот страх удушливой волной разливался вокруг. Впрочем, напуганы были и другие слуги, встречавшиеся им по дороге. Все они, как и Марта, куда-то спешили, опустив головы, будто в ожидании неминуемой кары.

Видно, госпожа была разгневана тем, что на ее земле завелось чудовище – существо, которого никто ни разу не увидел, но которое сумело запугать местных жителей.

У знакомой дубовой двери Марта резко остановилась и оглянулась. Глаза ее блестели от слез. Она хотела что-то сказать Йожефу, но осеклась и бросилась прочь, когда в темном проеме показалось вытянутое, злорадное лицо Дорки.

Та широко улыбнулась Йожефу, что его немало удивило. Прежде она никогда не удостаивала его даже добрым взглядом и будто бы всякий раз кривилась при его появлении.

– Госпожа ждет тебя, гонец, – произнесла она неприятным, скрипучим голосом, и улыбка ее обернулась волчьим оскалом.

Ничего толком не понимая, Йожеф ступил в просторные покои, где уже бывал однажды. Сладковатый, пряный запах защекотал ноздри. Он обволакивал, манил прилечь на одном из роскошных ковров, привезенных, по всему видно, из далеких краев, любоваться драгоценными гобеленами и вкушать терпкое вино из золотого кубка.

Йожеф удивился самому себе: откуда взялись подобные мысли? Он никогда не тяготел к роскоши и не желал ее. Следуя за прямой, как палка, камеристкой, он старался не смотреть на ее затылок, затянутый чепцом, и предпочитал оглядываться по сторонам.

Графиня сидела к вошедшему спиной, вполоборота, в резном кресле. Серебряная сетка удерживала ее волосы так, что ни одна прядь не касалась длинной белой шеи. Узорчатая ткань светлого шелкового платья мерцала белыми и голубыми отсветами – графиня походила на ледяное изваяние: чудесное и холодное. Губы ее были плотно сжаты, и когда она чуть повернула голову, Йожеф отчетливо ощутил волну безбрежной ярости, кипевшей в этой прекрасной женщине.

Ярость прокатилась по комнате. Две служанки, застывшие поблизости, – Йожеф мог бы поклясться, – всей душой желали оказаться подальше отсюда, но лишь уставились в пол, боясь пошевелиться.

– Вы звали меня, госпожа? – осмелился подать голос Йожеф и тут же понял, что лучше бы он молчал.

– Как ты посмел покинуть замок без моего ведома?

Голос, хотя и тихий, почти спокойный, заставил его затрястись мелкой дрожью. Йожеф изумился тому, какое впечатление произвел этот ледяной тон, пробирающий до костей.

– Я... простите меня, госпожа... Я не думал, что нужен вам.

– Все, кто живут здесь, обязаны подчиняться моим требованиям. Ты ослушался моего приказа и своевольно вмешался в дело, которое тебя не касается.

Йожеф попытался преодолеть внезапно сковавшее его оцепенение.

– Простите. Я узнал о новом нападении чудовища в лесу... и, поскольку в первый раз именно я обнаружил его следы, решил, что смогу помочь. У меня не было умысла оскорбить вас. Я лишь опасался отвлечь вас своей просьбой. Мне хотелось быть полезным.

Графиня сделала едва заметное движение, и Йожеф увидел, как в ее бездонных глазах вспыхнул свет.

– И как же тебе удалось помочь, гонец, сидя в пасторском доме?

Ее голос резанул, словно обоюдоострый кинжал. Йожеф понял: графине известно, где он был и с кем говорил. Мысли заметались – что еще она могла знать?

– Я говорил с пастором, это правда. О том, как следует поступить, чтобы избавить этот край от столь страшной напасти.

– И как, по-твоему, это сделать?

Голос стал чуть мягче, почти ласковым, но Йожеф чувствовал – это лишь притворство. Ярость, скрытая под этой вежливостью, никуда не делась.

– Вероятно, следовало бы попросить помощи... чтобы прислали солдат... – начал Йожеф и осекся, когда графиня рассмеялась.

Ее издевательский смех родился где-то в глубине белоснежной груди, ширился, рос, словно лавина, и обрушился на него, заставив замолчать в растерянности.

Когда этот демонический, наводящий оторопь смех смолк, женщина в серебристо-белом платье поднялась с кресла, и ее проницательный взгляд впился в Йожефа.

– Тогда в саду я сказала тебе, гонец, что ты забавный. И наглый – что весьма необычно. Видно, барон Лазари позволяет слугам то, что не принято в других местах. Мне еще никогда не доводилось встречать столь самоуверенного и дерзкого слугу. Что скажешь на это?

Йожеф понурил голову, испугавшись, что вот-вот из глаз польются слезы. Это было бы совсем некстати.

– Простите, госпожа. У меня не было цели оскорбить вас. Я бы не посмел. Я лишь боялся досадить вам лишний раз, а поскольку мне нечем было заняться, решил навестить пастора. Ведь именно ему я рассказал о первом нападении в лесу. Только и всего.

К своему ужасу, Йожеф уловил в собственном голосе слезливые нотки и мысленно обругал себя за слабость. Не хватало еще разрыдаться.

Графиня медленно подошла к окну и какое-то время молчала, словно обдумывая услышанное. Наконец она произнесла:

– Тебе повезло, гонец, что ты не мой слуга. Иначе ты бы горько пожалел о своем неповиновении. Запомни вот что: если ты еще раз осмелишься сделать хоть что-нибудь против моей воли – пеняй на себя. Мое гостеприимство может очень тебе не понравиться, если ты снова вызовешь мой гнев.

– Да, госпожа, – Йожеф низко поклонился.

Две блестящие капли сорвались с его щек и упали на роскошный ковер. Он молился, чтобы графиня этого не заметила.

– Что же ты не спрашиваешь о здоровье Катрины? – неожиданно сказала она. – Или забыл, ради чего прибыл сюда?

Ноги предательски задрожали.

– Вы велели ждать, госпожа, – несчастным голосом ответил он. – Я не посмел...

– Так, так, – насмешливо протянула графиня. – Значит, смелости тебе хватило лишь на то, чтобы улизнуть из замка без спросу?

Голова у Йожефа закружилась. Эта женщина было настоящей дьяволицей. Она играла с ним, с его страхом и болью. Йожеф сцепил зубы, чтобы не бросить ей в лицо все обвинения, что рвались наружу. Он молчал, не находя слов.

– Завтра ты увидишь ее, – спокойно сказала графиня. – Катрине стало немного лучше.

Йожеф вскинул изумленное лицо и встретился с взглядом знакомых, прожигающих черных глаз. Теперь они смотрели чуть мягче, но в глубине по-прежнему полыхал неистовый огонь.

– О... как мне благодарить вас? – забормотал он.

Эти слова были искренними. Он вздохнул с облегчением и с трудом удержался от слез – на этот раз от радости.

– Будь послушен, – ответила графиня. – Это все, что от тебя требуется. Можешь идти, гонец.

Голова все еще кружилась. Йожеф боялся, что упадет, но каким-то чудом сумел выбраться из покоев госпожи Батори. О, как же дождаться конца дня и наступления ночи, чтобы встретить утро с ликованием и надеждой?

Быть может, слухи и впрямь преувеличены? Но в душе его уже разыгралась настоящая буря, и он не знал, как унять ее. Одно он чувствовал ясно: Господь услышал его молитвы. И это было самым главным.

Глава 17. Туроци

Как и предупреждали хозяева дома, приютившие иезуита и послушника, в деревне нашлось немного желающих говорить о проклятом замке и призраке графини. Люди боялись, что подобные разговоры накличут на них новые беды. И все же такие находились. Одни соглашались из благоговения перед святым отцом и желания помочь, другие – извиняясь и отводя взгляд – за звонкую монету.

Пастух Петер – грузный, бородатый мужик с потухшим взглядом – несколько раз оглянулся по сторонам, прежде чем начать говорить. Ласло показал ему портрет на медальоне. Петер внимательно всмотрелся, но покачал головой.

– Если память мне не изменяет, такой никогда не встречал. А что... это она? Сама?

Он не решался произнести имя графини вслух, но Ласло понял его без пояснений.

– Боюсь, подлинно это неизвестно, потому и спрашиваю. Тогда расскажи, что именно тебе довелось увидеть.

Петер тяжело вздохнул и заговорил неохотно. Он часто умолкал, взвешивая, что стоит говорить, а что – нет, и пускался в долгие, путанные рассуждения.

– Было это в прошлом году. Гнал я овец на выпас. С утра день выдался добрый, погожий. И главное – стадо не разбегалось. Собакам даже гонять его не пришлось, как и мне. А то порой какая хитрая овца отобьется – ищи ее потом. И хорошо, если найдешь раньше волков. Я, правда, стараюсь подальше от лесного края. В долине проще за стадом уследить, от лиха уберечь. Иногда, конечно, и в горы подниматься приходится, чтобы всем хватило корма, ну лишь бы ели да жирком обрастали. Бывает, и ночевать на пастбище остаюсь. Тогда выбираю место такое, чтоб овец вместе собрать: вроде загона, где камни грядой из земли торчат. Мы их туда с псом собираем, а сами костер у выхода разводим и сидим. К костру волки, как правило, не подходят. А если подойдут – у меня кнут добрый, далеко достает. Или головней горящей можно в них швырнуть. Если не слишком голодные – уйдут. Да и пес мой злой, огромный. Уже случалось, стоял против волка...

Петер смутился и запнулся.

– Простите, святой отец, что все это рассказываю, – пробормотал он, заметив легкое нетерпение Туроци. – Я уже подбираюсь к сути.

– Продолжай, Петер, – кивнул Туроци. – Я вижу, труд твой непростой и требует постоянного усердия.

– Так и есть, святой отец, – оживился пастух. – Вся жизнь – в этих лугах, между смирным да диким зверьем. Так уж повелось... Загнали мы, значит, стадо в тот каменистый угол, костер я развел. А со склона того замок хорошо виден...

– Вот как? – Ласло устремил на него внимательный взгляд. – И что же оттуда видно?

Пастух пожал плечами.

– Если не знать, что там творилось, так с виду – обычные стены. Только стоит оказаться поблизости – и веет оттуда злом да бесовщиной.

Ласло вспомнил странный шепот, сопровождавший его в темноте разрушенной лестницы замка, и невольно поежился.

Петер продолжал:

– Я время от времени поглядывал в ту сторону. Замок ведь как на ладони. Уже смеркалось, а от реки туман пополз – такое бывает. Он холмы и долину часто накрывает. Только к замку его что-то будто притягивает. Липнет он к нему, вьется вокруг, в тучу грозовую собирается, ей-богу. И вот гляжу я – будто над замком огоньки вспыхивают. Я даже глаза протер, подумал, показалось. Бывает ведь: уставишься куда-нибудь – и мерещится. Отвел взгляд, потом снова посмотрел – и опять вспышки вижу. Туман все плотнее окутывал замок, и огни уже из окон мерцали...

Я перекрестился, подбросил в костер хворосту, чтобы пламя разгорелось поярче. Мгла уже застилала все вокруг, и я долго не сводил глаз с силуэта замка, темневшего сквозь дымку. А потом мой храбрый пес вдруг забеспокоился: сорвался с места, зарычал и уставился куда-то в туман, будто там кто-то прятался. Меня аж потом прошибло. Я хоть и не из трусливых, но все ж таки не знаешь, что там может таиться. Я звал пса вернуться, а он то лаял, то скулил, бегал от костра и всматривался в темноту. Солнце уже село, и кроме серого мрака да огоньков, что вспыхивали вдали, я ничего не видел. Не знаю, сколько мы так просидели.

– Но ведь мог кто-то из путников остановиться в замке на ночлег, разве нет? – спросил Туроци. – Мне говорили, что такое бывает.

– Ага, бывает, – пробормотал пастух. – А потом бегут прочь сломя голову, насмотревшись всякого. Поверьте, в своем уме никто из местных по доброй воле там ночевать не станет.

– Понимаю, – кивнул Туроци. Ему снова стало не по себе: нечто подобное он пережил сам. – Что было дальше?

– А дальше одна из овец будто взбесилась. Не знаю, что на нее нашло, – кинулась прочь, пока я у огня сидел. Я только и услышал, как колокольчик зазвенел, удаляясь. Мы всем овцам такие вешаем – и чтобы слышно было, ежели убежит, и потому что верим: звон отгоняет нечистую силу...

Ох и разозлился я! Думаю: ну куда тебя понесла нелегкая в такой туман? Да выбирать пришлось. За одной бежать – других бросить нельзя. Я и отправил пса вдогонку.

Колокольчик звенел совсем недалеко, потом я услышал лай пса – и вдруг все резко стихло. Только костер потрескивал да ветер выл над горой. Овцы, сбившись в кучу, улеглись, и их колокольчики, если и позвякивали, то совсем тихо.

Я поднялся и стал вглядываться в туман, а он все гуще становился, как нарочно. Не выдержал, начал кликать пса. Звал, звал – все без толку. Чего я только не передумал! Так и пришлось сидеть на месте, хотя душа и была неспокойна.

Я так долго всматривался в плотную белую мглу, что на миг мне почудилось: в ней проступила темная фигура. Она стояла поодаль, и я не мог разобрать, мужчина это или женщина. Я осмелился крикнуть в туман: «Эй, кто там?», но ответа не было. Фигура постояла немного и медленно растаяла.

Не знаю, как я дотерпел до рассвета. А там, с солнцем и переменившимся ветром, туман помнемногу рассеялся. Я решил, что при дневном свете можно попробовать поискать пса и овцу.

Я разложил еще один костер поближе к проходу, где сидел, чтобы хищники держались подальше, а сам отправился на поиски. Ушел совсем недалеко. Едва преодолел подъем и заглянул за склон – увидел тела овцы и собаки. Кто-то перегрыз им горло с такой свирепой силой, что раны оказались глубокими – головы едва держались на шеях. Я ничего не мог понять. Прежде мне такого видеть не доводилось. Ведь ночью не было слышно ни визга, ни звуков борьбы, ни жалобного лая. Все произошло в полной тишине.

Пастух замолчал, и лицо его исказилось. Туроци с пониманием произнес:

– Странное и неприятное происшествие. И, что особенно тревожно, весьма таинственное. Как я понимаю, так и не удалось выяснить, кто напал на них?

– Нет, святой отец. Я так перепугался, что сразу погнал овец к дому. В деревне рассказал обо всем старосте, а он велел обыскать окрестности. Но ничего подозрительного не нашли. Зато спустя неделю кто-то подкинул на порог овечий и собачий черепа, обрызганные кровью.

При этих словах иезуит поспешно перекрестился.

– Неужели колдовство? – проговорил он дрогнувшим голосом.

– Да, святой отец. Именно так.

– Но с какой целью? Ты кому-то навредил, Петер?

Пастух широко раскрыл карие глаза и усмехнулся.

– Что вы, святой отец. Я всю жизнь старался никому зла не причинять. А чтобы навести порчу или накликать беду, вовсе не обязательно кого-то обидеть. Ведьмам и демонам не нужен повод, чтобы изводить людей. А может, они хотели показать свою власть, напомнить о своей силе. Вот так-то.

– Верно, верно, – согласился Туроци. – К несчастью, дьявол хитер и бесчестен. Но против него есть одно средство – молитва, пост и крепкая вера в Господа. Веруешь ли ты, Петер?

– Еще бы, святой отец! – пастух даже будто оскорбился таким вопросом. – Каждое утро начинаю с молитвы, и ею же день заканчиваю. Как же без веры? Особенно в наших краях, где клятые босорки чуть ли не из-под каждого дерева глядят, окаянные твари!

Выругавшись, он покраснел.

– Простите, не сдержался. Уж больно они честных людей донимают.

– Ты правильно делаешь, что обращаешься к Богу. Только пребывая в его благодати, можно противостоять злу, – сказал Туроци и улыбнулся. – Так, значит, больше ничего не прояснилось?

– Нет, ничего. Но с тех пор я стал еще осторожнее: завел двух псов и стал брать с собой помощника. Больше ничего дурного не случалось... разве что я пару раз хворал, чуть не помер, да Господь миловал – оклемался все-таки. А потом в деревне снова начали похищать младенцев. Эх, попадись мне одно из этих отродий, что знаются с сатаной, – сам бы разорвал!

Туроци ушел от пастуха, погруженный в размышления.

Рассказ не на шутку встревожил его. Были ли всему виной злые духи или голодные ведьмы? Кто знает, что скрывалось в тумане на горе, откуда был виден замок графини?

Задумавшись, он не заметил, как рядом кто-то произнес:

– Доброго дня вам, святой отец. Не откажите в благословении!

Ласло тут же остановился и разглядел под сенью дерева старика. Тот, впрочем, вовсе не выглядел немощным и держался весьма бодро. Назвавшись Вилмошем, он хитро покосился на Туроци, когда исполнил его просьбу.

– Простите, святой отец, что лезу не в свое дело, – начал он. – Слыхал я, что вы расспрашиваете местных про замок на холме и про то, что вокруг него творится.

– Да, это так. Мне как раз сейчас рассказали одну любопытную историю...

– Уж не пастух ли Петер был вашим рассказчиком? – хмыкнул старик.

Туроци признал, что это правда.

– Ах, святой отец... – Вилмош вздохнул. – Я вам кое-что скажу, а вы уж сами решайте. Говорю из желания помочь, раз уж вы затеяли доброе дело.

– Слушаю.

Старик придвинулся ближе, и его хитрые глаза блеснули из-под кустистых бровей.

– Петер мужик неплохой – спору нет. Все это знают. Пастух он был исправный, дело свое старался выполнять честно. Но три года назад, как померла его жена, он запил. Уж на что народ у нас в вине толк знает – виноградники кругом, в каждом погребе вино припасено, – а Петер будто с ума сошел. С ним никакого сладу не было! Напивался так, что потом по два дня в себя приходил. Не знали, что с ним делать и как к ответу призвать. Ну как такому овец доверить?

– Я этого не знал, – нахмурился Туроци. – Он мне ничего не сказал.

– Так еще бы! – усмехнулся Вилмош. – Кто ж о таком добровольно расскажет? А в тот день, когда у него волк задрал овцу и собаку в придачу, он как раз навеселе был. Я сам видел, вот вам крест! Так что не знаю, что там у него приключилось, но я бы слепо его словам не доверял.

– Однако Петер говорил, что видел странные огни над замком, – возразил Туроци. – А потом от реки поднялся туман, который все вокруг закрыл. И будто в том тумане стоял кто-то – как раз перед тем, как овца сорвалась с места.

– Э-э, святой отец, – протянул старик, покачивая головой и усмехаясь. – Вы не представляете, что можно увидеть после крепкой настойки, если перебрать. Клянусь вам, тогда не только фигуры в тумане мерещатся – и ангелы небесные могут спуститься, чтобы о втором пришествии возвестить.

Туроци хотел заметить, что шутки на такую тему неуместны, но Вилмош поспешил добавить:

– Простите еще раз. Я лишь хотел предупредить, чтобы вы не верили всему, что вам скажет Петер. Только и всего.

– Возможно, – кивнул иезуит. – Однако вы не станете отрицать, что вокруг творится нечто недоброе. В деревне похищают детей.

Старик понуро кивнул.

– К несчастью, так, – сказал он, понизив голос до шепота. – И такое случается время от времени. Дьявол не дремлет. Сегодня вот снова пошли прочесывать ближайший лес. Поглядим, что там найдут... скорее всего, ничего. Босорки просто так не попадаются. Они все знают, бестии. Им нечистая сила помогает: шепнет на ушко – и поминай как звали. Если и есть у них где-то логово, то найти его будет нелегко.

– А вам доводилось бывать в замке? Или поблизости от него? – спросил Туроци.

Вилмош удивленно взглянул на иезуита.

– Конечно. И не раз. По молодости-то что – кровь горячая, почти ничего не страшно. У нас в деревне даже обычай есть: кто из парней или мужчин ночь в замке проведет, тому девушки потом согласие на свадьбу дают. Так проверяют, насколько смел будущий муж. Я и сам через это испытание прошел.

– И как же? – поинтересовался Туроци.

– А что, – старик пожал плечами. – Страшно, конечно, но деваться некуда. Хуже всего трусом прослыть. Скажу вам, что мы тогда еще и к кувшину с вином изрядно приложились, что с собой взяли. Но ничего дурного не видели. Обошлось. Бог миловал.

Иезуит с некоторым раздражением вздохнул, но тут же попытался взять себя в руки. Уж он-то всегда умел сдерживать плоть и не позволял себе впадать в грех чревоугодия или пьянства. И все же... он что-то почувствовал в том замке. Это не могло ему просто привидеться.

Как же так?

Впрочем, он тут же вспомнил про фляжку с вином, которую на прощание вручил Гаспар, и от волнения лицо Туроци пошло красными пятнами. Неужели и ему могло что-то померещиться? Но ведь он сделал всего пару глотков!

– Я был бы вам признателен, если бы вы поделились тем, что вам еще известно о заброшенном замке, – произнес он вслух.

Вилмош задумался, затем сказал:

– Если у вас есть время, святой отец, пойдемте со мной. Я отведу вас к своему соседу. Это вон там, – он указал в сторону беленых стен за сливовыми деревьями.

Туроци, вздохнув, последовал за ним.

В дом, куда их с Томашем пустили на ночлег, он вернулся ближе к вечеру. Голова слегка гудела от обилия историй, которыми его щедро одаривали деревенские. Впрочем, почти все они сводились к одним и тем же образам: черная женская тень за окном или среди деревьев, знакомая ему всадница-призрак, возникавшая ниоткуда на дороге, кровавые реки, которые будто бы исторгала из себя земля на холме у замка вместе с потоками грязной воды. Не обошлось без обвинений коварных ведьм, якобы вступивших в сговор с мстительным духом графини. По словам местных, у всех у них был один господин – владыка преисподней. Кто-то вспомнил и старую легенду о языческом капище, будто бы располагавшемся на месте древнего замка.

Ласло устал настолько, что вечером мечтал лишь о тишине и покое и не желал больше никого тревожить расспросами. Быть может, завтра прояснится что-то еще – если на то будет воля Божья.

Послушник встретил его изумленным взглядом, явно не понимая, куда тот запропастился.

– Прости, Томаш, – улыбнулся иезуит. – Надеюсь, ты нашел чем себя занять. Я собирал сведения, которые могли бы помочь в нашем деле, но, признаюсь, лишь еще больше запутался.

Послушник, сидевший за бумагами, ответил, что разбирал судебные записи и среди них обнаружил небольшой листок, затерявшийся между другими и потому ранее незамеченный.

Туроци, позабыв об усталости, заинтересованно склонился над столом.

– И что же ты нашел?

Томаш протянул ему исписанный клочок бумаги. Он был очень тонким, почти прозрачным, потертым; чернила местами расплылись, но написанное все еще можно было разобрать.

Иезуит осторожно взял листок в руки.

– Что это? Какие-то стихи?

– Нет, отец Туроци. Посмотрите, здесь мелким почерком приписано: «Заговор на устранение врагов».

– Хм... – задумчиво протянул Ласло. – Вижу, что написано двумя разными людьми: почерк различается. Странно. Отец Самуил передал нам только копии. Неужели сюда случайно попал один из подлинных документов, найденных на чердаке замка в Битче?

– Скорее всего, так и есть. Сам заговор записан одной рукой, а рядом со строчкой: «Записано со слов камеристки графини Батори – Доротеи Синтеш. В присутствии двух свидетелей», – стоят подписи помощника судьи и самих свидетелей.

– Судя по копиям, – задумчиво сказал Туроци, – этот заговор применялся против короля Матиаша и палатина Дьердя Турзо, который впоследствии участвовал в аресте графини. Камеристка утверждала, что по приказу госпожи им был подан особый пирог – с целью отравить или причинить иной вред. Испекли его по наущению ведьмы Эржи Майровой, жившей неподалеку от Чейте.

– Кажется, я припоминаю ее, – отозвался Томаш. – О ней упоминалось в судебных записях. После казни слуг графини над ней тоже учинили суд и сожгли на костре.

– Здесь сказано и о приготовлении этого дьявольского пирога с участием самой графини, – добавил Туроци. Он поднял глаза на послушника: – Прочитай вслух, будь добр.

Томаш снова склонился над ворохом бумаг, разыскивая нужное место. Найдя его, он откашлялся и начал читать:

«Сатана нашептал прислужнице графини Батори особый рецепт угощения, дабы повлиять надлежащим образом на короля и палатина. Госпоже нужно было ночью омыться колодезной водой, смешанной с молоком, затем часть этой воды вылить в реку, а часть использовать для приготовления колдовского пирога. Пирог сей был поднесен Его Величеству королю Матиашу и палатину Турзо во время их пребывания в замке Чейте. Так графиня намеревалась избавиться от них, дабы они не осмелились обвинить ее в убийствах, о которых уже ходили слухи...»

– Известно, удалось ли причинить вред королю и палатину? – спросил Туроци.

Томаш перелистнул несколько страниц, внимательно вчитываясь, и ответил:

– Согласно свидетельствам, ни тот ни другой не пострадали всерьез, лишь почувствовали недомогание.

– Должно быть, их защитил Господь, – задумчиво произнес иезуит. – Ибо, если заговор был силен и нашептан самим дьяволом, он мог бы погубить обоих.

– Вероятно, так и есть, – согласился послушник. – Здесь также сказано, что после неудачной попытки отравления палатин заподозрил неладное и стал внимательнее относиться к слухам, окружавшим графиню. К тому же и король после этого был готов действовать против нее куда решительнее, раз она осмелилась покуситься на его жизнь.

– Святые небеса... – Туроци покачал головой, в его голосе звучали и негодование, и печаль. – До сих пор трудно поверить, что столь знатная и влиятельная дама могла быть замешана в подобных злодеяниях. Если бы только знать наверняка, что же на самом деле происходило в этих местах более ста лет назад...

В этот момент раздался негромкий стук. Ласло и Томаш обернулись на скрип приотворившейся двери. В проем протиснулось довольное лицо хозяина дома. Торжественным голосом он сказал:

– Святой отец, с вашим появлением Господь явно благоволит нам. Поймали-таки ведьму. Связали и заперли в амбаре. Сегодня собираются допросить, да боятся, что до утра она не доживет – народ сильно озлоблен. Как бы не убили раньше времени.

Туроци на мгновение задумался, затем велел Томашу продолжать внимательно просматривать бумаги – вдруг обнаружится еще что-нибудь важное, – и последовал за хозяином.

Мирный, почти благостный дух, прежде витавший над деревней, был теперь вытеснен злобой и слепой яростью. Жители жаждали излить ее на пойманную в лесу злодейку. Повсюду горели огни, раздавались тревожные голоса. У амбара, где держали ведьму, собралась гудящая толпа. Сквозь гневные выкрики Туроци различал требования немедленно покарать проклятую босорку – ту, что наводила порчу на людей и скот, крала невинных младенцев, пила их кровь и варила из их плоти вместе с подельницами мерзкие колдовские зелья.

Среди собравшихся стоял и староста, пытавшийся утихомирить людей. Он убеждал их разойтись, напоминая, что необходимо как следует допросить пойманную ведьму, а для этого потребуется время.

– Чего с ней церемониться? – выкрикнула одна из женщин. – Костер развести – дело нехитрое!

– Верно! – подхватили другие.

– Сжечь бесовское отродье! – раздался крик совсем рядом с иезуитом, и он узнал голос пастуха Петера.

Староста поднял руки, призывая к тишине.

– Я знаю, что сердца ваши пылают праведным гневом, и у вас есть право его утолить. Но прежде мы должны узнать, с кем она варила свои зелья и наводила болезни. Тогда мы сможем изловить и других ведьм. Вы согласны?

В словах старосты был смысл, и толпа подутихла, хотя многим не терпелось приступить к пыткам уже сейчас. Туроци приблизился к старосте и тихо произнес:

– Не станете ли вы возражать, если я буду присутствовать при допросе?

Староста оглядел иезуита и пожал плечами:

– А чего ж возражать, святой отец? Дело правое. Присутствие слуги Божьего нам не помешает. Отец Лукаш тоже будет с нами.

В амбаре царил полумрак. Под ногами хрустела разбросанная свежая солома, смешанная с сеном; приятный травяной запах переплетался с сыростью утоптанной земли. В дальнем углу единственный зажженный факел освещал съежившуюся женскую фигурку, привязанную к одному из столбов, подпирающих крышу.

Подойдя ближе, Туроци кивнул двум крепким мужикам, приставленным стеречь ведьму. В их озлобленных лицах угадывались и страх, и жадное предвкушение расправы. Голова связанной девушки была низко опущена, веревки впивались в безвольное, исхудавшее тело. Она не издавала ни звука и не шевелилась – возможно, находилась в беспамятстве.

– Где ее поймали? – спросил иезуит.

– Перед заходом солнца на лесной поляне, святой отец, – ответил один из мужиков и гневно сплюнул на землю. – Творила свои мерзкие бесовские дела.

– Что именно она делала?

– Собирала колдовские травы, босая, – продолжил он. – И приговаривала что-то неразборчиво. Мы за деревьями стояли, все слышали. А как хотела улизнуть, так Стефан, – он кивнул в сторону, – оглушил ее.

– Приведите ее в чувство, – спокойно сказал Туроци. – Для допроса она должна говорить.

– За этим дело не станет, – ухмыльнулся Стефан. – Мы ей язык быстро развяжем.

Другой, по имени Иржи, схватил стоявшее рядом ведро с водой и с размаху выплеснул его содержимое на связанную девушку. Раздался резкий, испуганный вздох, и она вскинула голову. Между мокрыми, прилипшими к лицу прядями светлых волос блеснули темно-серые широко раскрытые глаза.

Стефан расхохотался, наклонился и грубо приподнял ее подбородок.

– Эй, ты! – рявкнул он. – Назови свое имя и откуда ты.

Девушка дрожала – то ли от холода, то ли от страха, – переводя взгляд с Туроци на Иржи.

– Оглохла? – прикрикнул Стефан и замахнулся. Удар был резким: голова девушка дернулась, и она стукнулась затылком о столб. Из разбитой губы потекла тонкая струйка крови. Она неловко облизнула губу и прерывающимся голосом сказала:

– Меня зовут Тереза. Я из соседней деревни.

– Это из какой еще? – зло прищурился Стефан.

– Из той, что за озером.

– Ты врешь, – процедил он с презрением. – Та деревня далеко отсюда. Хочешь сказать, что одна пришла в наш лес?

Девушка подняла лицо, и в ее глазах мелькнула насмешка.

– А с каких пор этот лес принадлежит только вам?

– Гляди, осмелела, – хмыкнул Иржи.

Стефан затрясся от ярости и снова размахнулся. На этот раз удар вышел такой силы, что кровь брызнула в стороны, и несколько капель попали на облачение иезуита.

Туроци поднял руку, останавливая Стефана.

– Если вы хотите услышать ответы, – ровно произнес он, – вам потребуется терпение. Какой прок от бездыханного тела?

– Святой отец, да вы сами видите, – возмутился Стефан. – Эта поганая ведьма издевается над нами. Помяните мое слово, разговорить ее по-другому не выйдет. С такими только так и надо. Заслужила!

– Пока ее вина не доказана, – твердо ответил Туроци, – нам лишь предстоит это установить.

Дверь скрипнула, и в амбар вошли староста и отец Лукаш, который держал в руках Священное Писание.

– Она в чем-нибудь призналась? – спросил староста, заметив окровавленный подбородок пленницы.

– Отец Туроци удерживает нас от решительных действий, – сказал Стефан, бросив взгляд на иезуита. – А по мне, церемониться с ней не стоит.

– Ничего, – жестко отозвался староста. – Заговорит. Мы испробуем все. Люди не хотят расходиться – ждут признания. Им нужна справедливость.

Ласло переглянулся с отцом Лукашем, и тот нехотя кивнул.

– Мы поступим так, как предписывает Церковь, – сказал он. – И защитим себя от дьявольских сил всеми доступными средствами.

Туроци сдержанно кивнул. Похоже, ночь предстояла долгая.

Глава 18. Эржебет

Тонкие пальцы скользили по затейливой позолоченной раме, в которую было заключено зеркало. Эржебет медленно коснулась его гладкой прохладной поверхности, вглядываясь в собственное отражение. Она спокойно любовалась собой, не испытывая высокомерного превосходства, но ей нравилось рассматривать безупречную кожу, изгиб темных бровей, под которыми черными звездами сияли глаза, упрямо сжатые красные губы.

«Это лицо слишком совершенно, чтобы когда-нибудь им овладели тлен и смерть», – внезапно подумалось ей, и тень печали омрачила отражение. Эржебет поднесла ладонь к щеке и медленно провела по ней, наслаждаясь ощущениями: кожа была гладкой и нежной, словно лучший атлас. Неужели все это когда-нибудь безжалостно обратится в прах? Достанется могильным червям? Неужели ее совершенное тело обрядят в саван и скроют во тьме, позволив ему рассыпаться пылью?

Эржебет задрожала от гнева и бессилия, но тут же постаралась взять себя в руки. У нее еще есть достаточно времени, чтобы наслаждаться собственной красотой и позволять другим восхищаться ею.

Зеркало было тяжелым, но девушка продолжала удерживать его перед собой, не в силах отвести взгляд от двойника, скрытого за холодным стеклом. Тетя Клара говорила, что сумела купить его у какого-то торговца, следовавшего через Валахию. Тот уверял, будто прежде зеркало принадлежало полубезумному ученому монаху.

– Сначала я посмеялась: зачем монаху зеркало? – рассказывала тетя Клара. – Но он якобы нашел его в темных лабиринтах крепости Поенари. Говорил, что монах был одержим поисками эликсира бессмертия. Думаю, он был алхимиком, а это уже куда интереснее. Но и это еще не все. Он уверял, будто зеркало – ключ к вечной жизни. Судя по тому, что монах умер, ему так и не удалось приготовить эликсир и разгадать его тайну.

– Поенари... – задумчиво проговорила Эржебет. – Та крепость на горе, что принадлежала валашским правителям? И господарю могущественного рода Басарабов – Владу III?

Глаза тети Клары таинственно замерцали.

– Ты верно говоришь. По словам торговца, монах был уверен, что зеркало принадлежало князю или, скорее, его первой супруге. Говорили, что он безумно любил ее и, когда она трагически погибла, едва не сошел с ума. Я слышала легенду, будто он даже продал душу нечистому ради мести и обретения бессмертия. Но не пугайся, – она снова улыбнулась. – Легенды всегда любят приукрашивать. К тому же на обороте рамы есть маленькое клеймо в виде дракона.

Дракон! Это слово невольно воодушевило Эржебет, ведь и их род был связан с этим гордым и опасным существом. Когда-то основатель их древнего рода сумел одолеть свирепого дракона, наводившего ужас на окрестности, и благодарные люди прозвали его «храбрым героем». Потому все Батори слыли отчаянными и смелыми: даже если их упрекали в иных грехах, в бесстрашии им отказать было нельзя.

– Но почему ты даришь его мне? – спросила девушка. – Тебе самой не интересно узнать, какие тайны оно скрывает?

Клара рассмеялась, и на ее щеках расцвел розовый румянец, который так ей шел.

– Дорогая племянница, боюсь, мне сейчас совсем не до загадок. Нам нужно возвращаться ко двору, где у меня есть свои обязанности. А тебя давно увлекают тайны мироздания. Мне никогда не забыть, как в замке Эчед я обнаружила тебя – крошечную, прелестную девочку, сосредоточенно листающую старый гримуар. Если тебе удастся разгадать секрет, связанный с этим зеркалом, я с удовольствием послушаю, когда ты его откроешь. Если, конечно, пожелаешь.

– О, обещаю тебе это, – улыбнулась Эржебет. – Но что мне нужно с ним делать?

– Боюсь, мне самой это неизвестно. Меня лишь пытались убедить, что у зеркала должен быть один владелец и что не стоит позволять другим смотреться в него. Тогда оно охотнее откроет свои тайны. Правда или нет, – она легко пожала плечами, – не скажу, пока ты сама в этом не убедишься. Но что может делать прекрасная девушка с такой чудесной вещью? Наслаждаться красотой своего отражения и заботиться о том, чтобы оно становилось еще прекраснее! Пусть хотя бы в этом мой подарок радует тебя. А если зеркало так и не пожелает открыться, пусть станет украшением твоей опочивальни.

На первый взгляд это было обычное, хотя и красивое зеркало, но его предыстория поразила молодую Батори. Она попыталась представить тех, кто смотрелся в него до нее. Сколько лиц успело отразиться в этой спокойной зеркальной глади? О чем думали эти люди?

Эржебет так долго всматривалась в собственное отражение, что в какой-то миг ей привиделось иное лицо – призрачное, прекрасное женское лицо, исполненное тоски и печали. Оно медленно проступило в едва заметной красной дымке, вытеснив ее отражение, и девушка вздрогнула, невольно отшатнувшись. Но тут же вновь склонилась к зеркалу, внимательно вглядываясь в знакомые черты. Холодная поверхность уже была спокойна: перед ней снова была лишь она сама – и никто больше.

Верно, такое случается, если слишком долго смотреть на себя. И все же, глядя на подарок тети Клары, Эржебет невольно вспоминала ее слова о монахе, искавшем ключ к долголетию и бессмертию. Как же найти его с помощью зеркала?

Впрочем, вскоре мысли ее рассеялись. Потянулась череда веселых дней и бурных ночей – нужно было уделять время Ференцу и гостям, прибывшим на свадьбу. Балы, охота, званые ужины, поездки и прогулки – все это закружило ее в нескончаемой веренице событий, избежать которых было невозможно.

Иногда, однако, она словно приходила в себя, и в сознании возникали странные, тревожно-волнующие образы. Мысли уносили ее далеко, в дебри непроходимых лесов, где в воображении она танцевала при лунном свете, покрытая кровью принесенного в жертву священного животного, под колдовское пение обитательниц дремучих чащ – тех, что не могли принадлежать ни одному мужчине. Они посвятили себя Великой Матери, и та щедро одаривала их тайным знанием, позволяя заглянуть туда, куда простым смертным путь был закрыт.

Пожалуй, именно тогда, постигая загадки природы в убогой хижине болотной ведьмы, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Это была девочка Эржебет, которая тайком убежала из замка и отважилась отправиться за мандрагорой, выросшей под распухшим телом висельника, болтающегося на ветру с высунутым синим языком. Теперь же она была не просто Эржебет, но госпожа, чьей обязанностью стало держать в повиновении дом, слуг и, вероятно, мужа.

Ференц, покрывая ее тело жаркими поцелуями, шептал, что мечтает скорее отправиться в Чейте. Там они наконец останутся одни, и его прекрасная жена сможет почувствовать себя настоящей хозяйкой. Об этом мечтала и сама Эржебет – чтобы над ней не стояли ни мать, ни свекровь. Как хорошо, что Ференц не стремился ею повелевать. Пока он лишь обожал ее, желая радовать и оберегать. Ей казалось, будто он даже немного побаивается ее, преклоняясь перед хрупкой красотой и сильным духом.

Иногда они тонули в пучине безудержной любви, самозабвенно отдаваясь страсти, а иногда – говорили до самого рассвета, чтобы затем безмятежно уснуть, прислушиваясь к дыханию друг друга.

– Где ты нашла этого кота? – спрашивал Ференц, наблюдая, как Эрдег, устроившийся на окне, немигающим взглядом следит за парой, замершей под бархатным пологом.

Эржебет, довольно улыбаясь, рассказывала, и Ференц громко смеялся от восторга, узнав, как досталось ее брату от маленькой девочки, внешне куда более слабой, чем он.

– Откуда в тебе эта сила, моя Эржебет? – шептал он, заглядывая ей в глаза. – Кто одарил тебя ею – какой из древних богов? Или... демонов?

– Т-с-с, – она приложила палец к его губам. – Хорошо, что тебя не слышит наш священник. Иначе он был бы недоволен.

В ее улыбке было столько лукавства и прелести, что Ференц чувствовал лишь гордость. Даже если в ней и жил маленький демон, он был слишком обаятелен. Впрочем, Ференцу уже доводилось видеть, как эта очаровательная девушка превращалась в дикую фурию, но это лишь завораживало его еще сильнее. Мать пыталась повлиять на него, убеждала, что ему не следует потакать жене, но он лишь просил ее не беспокоиться.

– Матушка, я уже говорил вам, что вы прекрасно справились со своими обязанностями. Вам удалось сохранить в Эржебет неукротимый дух, не подавив его, и при этом научить ее быть хорошей женой, за что я вам безмерно благодарен.

Оршолия хотела заметить, что укротить эту девчонку не под силу и самому дьяволу, но промолчала, видя, как счастлив сын. Месяцы подготовки к свадьбе, последние договоренности о приданом и подарках для молодых заметно истощили ее силы. И хотя всю жизнь она исправно исполняла роль матери и хозяйки, с каждым днем все отчетливее ощущала подступающую усталость.

Она не сразу поняла, когда именно это началось, но вставать ранним утром, следить за хозяйством и слугами, отдавать распоряжения становилось все труднее. Оршолия не желала признаваться себе, но ее даже порадовало, что молодая чета уедет в другой замок и она наконец сможет немного передохнуть после этих трех лет неустанного бдения над Эржебет.

Иногда ей казалось, будто присутствие этой молчаливой, гордой девчонки вытягивало из нее последние силы, словно та была порождением ночи – босоркой или вампиром. Нет, хватит с нее Эржебет! Ференц молод, могуч и здоров – он справится со своей супругой. И все же Оршолия испытывала странное чувство досады, видя, как ловко Эржебет управилась с ним, почти без усилий. Она помнила, какой дикаркой та была, какой мрачный огонь сиял в ее черных глазах. При виде этого пронзительного взгляда Оршолии отчего-то хотелось осенить себя крестным знамением. Впрочем, многие из Батори были неудержимы в своих желаниях – видно, так на их роду написано.

Не нравилось ей и то, как Эржебет млеет от общества своей тетки Клары, о которой ходили такие слухи, что даже замужние дамы краснели, стесняясь повторять услышанное. Если бы род Батори не был столь древним и славным, если бы не их связи и богатства... Оршолия с гневом покачивала головой, предаваясь этим мыслям.

Она сделала все, что могла, и теперь с легким ехидством ожидала вестей о том, что Эржебет понесла и готова исполнить свой главный долг. Судя по тому, сколько времени молодые супруги проводили в спальне наедине, новость о желанном наследнике должна была появиться со дня на день.

Анна Батори уверяла, что сама легко понесла и родила здоровых детей, а значит, и ее дочь сумеет. Оршолия кивала с улыбкой, а про себя усмехалась: об Иштване, старшем сыне, уже ходили дурные слухи – о его безудержности, вспышках ярости, в которых он без разбора наказывал слуг, лишь бы утолить гнев. Все чаще шептались о его низменных наклонностях, о похоти, а ведь он был еще так молод.

Яблочко от яблони...

Казалось, древо Батори основательно подгнило внутри, и лишь Господу ведомо, какими внуками наградит Эржебет этот род. Если бы покойный муж не настоял когда-то на том, чтобы породниться с Батори, Оршолия, пожалуй, выбрала бы кого-нибудь посговорчивее. Она не раз заводила разговор с женой сына, намекая, что девушке следует быть сдержаннее, чаще обращаться к Богу и старшим, не чураться общения со священником. Ужасно ей не нравился странный черный кот с длинными зубами, всюду следовавший за Эржебет. Он совсем не походил на обычных котов – Оршолия могла бы в этом поклясться. Его скучающе-презрительный взгляд порой выводил ее из себя. Она бы ничуть не расстроилась, если бы однажды он исчез.

Одним утром преследовавшая ее усталость окончательно подкосила Оршолию, и она не смогла подняться с постели, чтобы приступить к привычным обязанностям. Слуги перешептывались: хозяйка так редко болела, но, видно, возраст дал о себе знать. Она уверяла, что стоит лишь как следует выспаться, и силы вновь вернутся. Крепкий травяной отвар должен был помочь, но на следующий день ей стало только хуже.

Встревожился и Ференц. Пусть он и был оглушен своим счастьем, болезнь матери делала его беспомощным. К счастью, Эржебет всегда была рядом – спокойная, рассудительная, не подверженная припадкам, как иные женщины. Она даже ночевала у постели больной свекрови, заботливо подливая той теплый, терпкий напиток в присутствии своего мужа, который испытывал к Эржебет особую благодарность.

– Это должно помочь, – улыбалась она. – Хорошее средство.

Но Оршолия, несмотря на старания Эржебет, слуг и домашнего врача, однажды слабым голосом попросила привести священника. И больше уже никто не мог помочь этой женщине, в чьем теле поселилась тяжкая болезнь. Она намертво вгрызлась в плоть и кости, опутала их смертоносными нитями – и вскоре Оршолия испустила дух.

Видно, так было суждено...

Иссохшее, измученное длительной невидимой хворью тело Оршолии упокоилось в семейном склепе родового замка. Наконец она обрела покой. Слуги тихо шептались в темных закоулках, опасаясь говорить об этом, но неумолимая сила заставляла их задумываться о причине смерти старой госпожи. Отчего та, всегда бодрая и подвижная, вдруг слегла? Или же Оршолия Надашди держалась до последнего, следуя заведенным привычкам и не жалуясь на недуг, пока он не свел ее в могилу?

Образ юной Батори – прекрасной, словно ангел, хотя и внушающей смутный страх – запечатлелся в памяти многих. С какой внимательностью она подносила сваренный пахучий напиток к губам свекрови...

Могла ли она?..

Нет! На того, кто осмеливался высказывать подобные предположения, тут же гневно шипели. Разве могла молодая госпожа травить свекровь в присутствии мужа и слуг, неотлучно находившихся у постели больной? Да и к чему? Она и без того готовилась стать хозяйкой в собственном доме. Супруг не сводил с нее восторженных глаз и исполнял малейшую прихоть.

И все же... Нет-нет да и задерживался на ней чей-нибудь взгляд, когда молодая красавица величаво проходила мимо, но тут же опускали глаза долу, опасаясь вызвать ее неудовольствие.

Похороны, как и свадьба, – всегда дело семейное и значимое. Потому к Шарвару потянулись кареты и повозки, чтобы отдать последнюю дань уважения женщине, достойно выполнявшей свои обязанности и терпеливо обучавшей им других. Но вместо веселья и радости, ярких платьев, букетов и шумных балов замок наполнился людьми в черных одеяниях, неспешно прогуливающимися по его залам и старающимися уважать скорбь хозяев. Шарвар погрузился в тихое молчание, в котором то и дело прорывались перешептывания о наследстве, накопленных богатствах, о знатности и влиянии воссоединившегося рода Надашди-Батори.

На похороны прибыл и друг Ференца – тот самый, что еще на венчании не сводил пристального взгляда с Эржебет. Казалось, он старательно выискивал в ней недостатки, но так и не находил их, потому в его выражении она замечала странную смесь неприязни и восхищения. Эржебет была слишком высокого мнения о себе, чтобы сомневаться в собственных достоинствах, и лишь решила, что Дьердь Турзо относится к тем мужчинам, что никогда не склоняются перед женщинами. Или же боятся этого пуще смерти. Во взглядах, которыми он ее окидывал, сквозили подозрительность и скрытая враждебность.

Она ничего не сказала Ференцу и предпочла выжидать, делая вид, что странное отношение Турзо ее вовсе не задевает. Покидая мрачный, сырой склеп, Эржебет испытывала облегчение, но все душевное тепло, на какое была способна, излила на скорбящего супруга. Ференц, хоть и оставлял родной дом всегда легко – то ради учебы, то по службе, – знал, что в Шарваре его ждут и любят. Теперь же его мать покоилась в темной могиле.

– Ты будешь ждать меня, моя Эржебет? – спрашивал он глухим, взволнованным голосом, когда они оставались наедине в спальне и он заключал ее в крепкие объятия – такую маленькую и хрупкую на вид, словно боялся, что эта прекрасная дева из волшебного видения вот-вот ускользнет, подобно туману или призраку. Но она оставалась в его руках – нежная и ласковая, – и он благодарил Бога за то, что когда-то его родители пожелали породниться с Батори. Пусть о них ходили тревожные, порой пугающие слухи, его Эржебет стала даром свыше – бесценным и дорогим.

Шарвар понемногу начал тяготить ее, словно дух покойной Оршолии все еще присматривал за ней, неустанно следя за каждым шагом. Этого Эржебет вовсе не хотелось, и потому она была несказанно рада услышать, что замок в Чейте наконец готов принять новую семью.

Болотная ведьма даровала ей свое благословение, которого так ждала Эржебет, когда они вновь встретились: начертала жертвенной кровью черной птицы знак на ее белоснежном лбу.

– Великая Мать принимает тебя в лоно своих служительниц, – проговорила она, вглядываясь в черные глаза Эржебет, горевшие возбуждением. – И хотя ты познала мужчину, тебе дозволено стать одной из нас. Если пожелаешь стать сильнее, Великая Мать позволит тебе обрести могущество. Но подумай как следует, прежде чем согласиться подняться еще на одну ступень. От тебя потребуется гораздо больше, чем сейчас. А потому пока пребывай в своей новой вере. Пусть она крепко прорастет в тебе, прежде чем ты поймешь, на какие жертвы готова пойти ради чего-то по-настоящему значимого. Помни о клятвах и обещаниях. Никогда не нарушай их – и Великая Мать не оставит тебя.

Глава 19. Графиня

От пережитого за этот день Йожеф все-таки разрыдался, оказавшись вновь один в отведенной ему комнате. Но стоило слезам иссякнуть, как на душе стало легче. Итак, завтра!

Он запер дверь на щеколду и сорвал с себя одежду, мечтая наконец обрести свой истинный облик. Тугая повязка болезненно сдавливала грудь, а кожа под ней саднила, но это было наименьшим злом из всего, что происходило вокруг.

Поеживаясь от холода, девушка закуталась в покрывало, перебирая в памяти события прошедшего дня. Нападение неизвестного зверя, пристальный, яростный взгляд графини, исчезновения юных девушек, смерть бедного барона – все это приводило Жозефу в состояние, близкое к нервному истощению. Ей никогда еще не доводилось переживать столько сразу, и она сама поражалась отчаянию, толкнувшему ее на этот спектакль и вынудившему действовать обманом. Девушка так и сгорала от стыда и страха, боясь разоблачения. Но тревога за жизнь Катрины была куда сильнее.

Оставалось лишь держаться и изо всех сил сохранять остатки мужества и храбрости, чтобы пройти это испытание.

Сон бежал от нее, не принося желанного покоя. Сердце болезненно трепетало в груди – не только от предстоящей встречи, но и от мыслей о том, как теперь предстать перед Катриной, чтобы та ненароком ее не выдала. Жозефу смущало и другое: почему графиня ничего не сказала о том, как сама Катрина восприняла весть о появлении гонца от барона? Или та была настолько нездорова, что ее попросту не тревожили подобными известиями?

Наконец, измученная размышлениями, она задремала, пока ее не разбудил настойчивый стук в дверь. Марта просила поторопиться, если Йожеф хотел увидеть дочь своего хозяина, – вскоре госпожа графиня собиралась покинуть замок по неотложному делу.

Жозефа мигом скатилась с постели, бросилась к сложенной на сундуке одежде. Руки дрожали, и она взмолилась про себя, чтобы никто не заметил ее состояния. Даже боль от натертой грубой тканью перевязки теперь казалась незначительной.

Несколько поспешных движений – и вот посреди комнаты снова стоял юный гонец.

– Надеюсь, – пробормотал он, посмеиваясь, чтобы хоть немного приободриться, – сегодня госпожа не рассердится на бестолкового Йожефа.

Но гроза, предвещавшая бурю, уже улеглась. На прекрасном лице графини Батори не было и тени вчерашнего недовольства – словно ничего дурного не произошло. Она даже милостиво кивнула Йожефу, знаком велев следовать за ней. Впрочем, две служанки, безмолвно шедшие позади, сурово и неодобрительно поглядывали на него, отчего Йожефу становилось не по себе. Неужели он снова в чем-то провинился?

Они спустились по узкой каменной лестнице, миновали длинную галерею и вышли на крепостную стену. Йожеф с удивлением воззрился на громаду башни, к которой они направлялись. Вот, значит, где все это время находилась Катрина!

От высоты захватывало дух: до самого горизонта тянулась туманная дымка, вырастали горные пики и холмы. Пронизывающий ветер носился над замком, и его протяжный вой эхом разносился по извилистым каменным лабиринтам. Быть может, плач и стоны, что слышались по ночам, рождались всего лишь от стихии, а страх и тьма усиливали ощущение кошмара?

За дверью, в полутемной ротонде, их с поклоном встретила служанка в длинном сером одеянии из плотной вощеной ткани. Волосы ее скрывал длинный платок, а лицо пряталось под причудливой маской, напоминающей птичью голову с торчащим, словно вороний, клювом. Йожеф невольно уставился на нее: прежде ему не доводилось видеть ничего подобного.

– Прошу, госпожа, – произнесла служанка и подала графине длинные перчатки, холщовый фартук, серый плащ и маску, помогая облачиться. Голос под маской звучал глухо, но почтительно.

Графиня повернулась к Йожефу и кивнула:

– Тебе тоже следует одеться так же, прежде чем мы откроем следующую дверь. Это защитит нас от возможной опасности.

Опасности? Йожеф, ничего не понимая, подчинился, когда женщина в птичьей маске протянула ему сложенные вещи. Сопровождавшие их служанки остались у дверей, ожидая возвращения госпожи. Йожеф поспешно натянул маску, подавляя желание расхохотаться, и порадовался, что графиня не видит его лица, искаженного широкой улыбкой. Едва он вдохнул, как в нос ударил сильный душистый запах, от которого слегка закружилась голова.

– Держись на ногах, гонец, – насмешливо проговорила графиня. – Дыши медленнее. Этот птичий клюв очищает воздух, который ты вдыхаешь, благодаря вшитым мешочкам с особыми травами, чтобы болезнь не проникла в тело.

Прислужницы распахнули запертую дверь, и сквозь стеклянные вставки маски Йожеф разглядел деревянные перегородки, между которыми в густой, плывущей дымке скользили бледные тени в длинных одеяниях. От веселости не осталось и следа: стоило лишь подумать, что они напоминают души в царстве мертвых – неприкаянные, блуждающие, утратившие память.

Под высокие своды башни поднимался дым от курений, зажженных в медных лампах. Сквозь травяной запах, к которому Йожеф понемногу привыкал, пробивались ноты полынной горечи и свежего уксуса.

– Как видишь, гонец, – обратилась к нему графиня, – по моему приказу здесь поддерживается безукоризненная чистота. Я убеждена, что без этого невозможно одолеть сильную хворь. Уксус очищает, а травы и масла, которые мы используем, изгоняют из тела болезни и не дают им распространяться.

Йожеф следовал за ней, оглядываясь по сторонам. В голубоватом тумане неслышно сновали серые тени в птичьих масках, и впечатление дурного сна лишь усиливалось. В конце зала, по велению графини, одна из прислужниц откинула светлую занавесь, скрывающую в полутьме постель.

На ней неподвижно застыла фигура, очертания которой напоминали женские: Йожеф разглядел скрытую под покрывалом грудь и тонкие кисти рук, безвольно вытянутые вдоль тела. Они были перебинтованы до самых плеч, так что невозможно было даже припомнить, какими были руки у Катрины, чтобы сравнить. Лицо также нельзя было разглядеть, как и волосы – вся голова была укутана бинтами, пропитанными какой-то розоватой влагой. Йожеф застыл, всматриваясь перед собой.

– Не узнаешь Катрину, гонец? – спросила госпожа Батори.

Это и есть Катрина? Йожеф ощутил, будто его сильно ударили под дых. Он медленно шагнул вперед, вытянув руки, будто желая коснуться ее.

– Но... но отчего... что у нее с лицом? – пролепетал он.

– Понимаю твою тревогу. Если бы ты видел, что было с бедняжкой прежде, ты бы упал без чувств. Могу заверить тебя, что сейчас ей значительно лучше.

Гнев и бессилие затрепетали в нем. Неужели графиня решила посмеяться над ним? Он молчал, вглядываясь в неподвижную девушку, которую не узнавал.

– Откуда мне знать, что это она, госпожа? – выпалил Йожеф и тут же прикусил язык. – Простите, – поспешил он добавить, заметив, как из-под маски сверкнули недобрые черные глаза. – Я лишь растерян и смущен.

– Ты считаешь, что у меня есть причина лгать тебе? – ледяной голос почти заморозил его, причинив боль. – К чему мне это?

Йожеф уронил голову на грудь в приступе отчаяния, но тут же проклятый птичий клюв больно ударил его, и он невольно вздрогнул.

– Простите, госпожа, – повторил он, окончательно теряясь. – Я лишь расстроен тем, что мне не удалось увидеть ее милое лицо.

– Если ты хочешь увидеть его, тебе следует набраться терпения. Оно сильно пострадало от ран. Если снять бинты раньше времени, на коже останутся уродливые и грубые шрамы. Не думаю, что Катрина потом поблагодарит тебя за это.

Графиня говорила так твердо и уверенно, что в душе Йожефа вновь поднялась целая буря.

«Неужели это правда? – спрашивал он сам себя. – Зачем ей лгать? Зачем?»

Ему хотелось выкрикнуть эти слова во весь голос, чтобы громкое эхо разнесло их под сводами башни и они были услышаны во всех уголках замка. Но он молчал, поражаясь собственной выдержке.

– Госпожа, – произнес он как можно спокойнее. – Вы заверили меня, что Катрине стало лучше. Я, к несчастью, совсем не разбираюсь во врачевании и потому теряюсь в догадках...

– Боюсь, что так, гонец. Потому предоставь мне и моим слугам, обученным уходу за больными, судить об этом. Катрине действительно лучше. Ей меняют повязки, которые пропитаны особой мазью: она способствует обновлению кожи, а бинты удерживают ее в нужном положении, чтобы после заживления следы ран были как можно менее заметны.

– Но чем заболела Катрина, что потребовались такие меры? Как это произошло?

Йожеф непонимающе смотрел на графиню, содрогаясь от злости и бессилия. Та стояла, выпрямившись, словно королева перед подданными, и даже нелепая маска не могла сделать ее смешной.

– Досадная случайность. Мы нашли ее без чувств в одном из погребов – с множеством глубоких ран и укусов. На нее напали крысы. Иногда они звереют, когда их терзает голод. Еще немного – и спасти ее было бы невозможно.

Йожеф с ужасом посмотрел на графиню, задыхаясь, а затем перевел ошеломленный взгляд на застывшую на постели девушку. Крысы? Неужели они могли сотворить такое?

– Какой ужас... – пробормотал он. – Бедная Катрина. Страшно представить, как она испугалась.

– Вероятно, так и было, – согласилась графиня, но голос ее прозвучал сухо. – Боюсь, она ослушалась моего запрета спускаться ниже винных подвалов. Не знаю, что она там искала. Вот до чего порой доводит любопытство.

Йожеф приблизился к постели и склонился над неподвижной Катриной. Ее грудь мерно поднималась и опускалась – она была жива, но пребывала в глубоком сне.

– Но она приходит в себя? – спросил он.

– Совсем ненадолго. – Черные глаза графини вновь мрачно сверкнули. – Ей дают два отвара. Один борется с хворью, которую принесли крысы, второй притупляет чувства и погружает в сон. Иначе, боюсь, ей пришлось бы крайне тяжело: раны и язвы причиняют сильную боль.

Слезы затуманили взор Йожефа. И все же каким облегчением было видеть, что дочь барона жива, пусть и пребывает в беспамятстве. Он глубоко вдохнул, собираясь с силами.

– Позвольте спросить, госпожа... Когда же она окончательно придет в себя?

Графиня чуть нетерпеливо повела плечами, но ответила:

– Вероятно, в течение пяти или шести дней. Но и тогда ей придется носить поддерживающие бинты – иначе, как я уже говорила, лицо может быть обезображено. Ты ведь этого не хочешь, гонец?

Он затряс головой, не в силах здраво рассуждать. Бесценное время уходило, и он вновь вынужден был положиться на судьбу.

Снова ждать... От одной этой мысли можно было сойти с ума.

– Теперь ты доволен, гонец? – холодный голос графини заставил Йожефа вздрогнуть. – Как видишь, Катрина жива, хотя и не совсем здорова. Но если запастись терпением, вскоре вы встретитесь.

Йожеф неловко кивнул и с несчастным видом посмотрел на графиню Батори.

– Госпожа, мне следует написать письмо. Полагаю, его можно будет отправить? – попросил он. – В замке давно ожидают вестей от нас.

Говоря это, он молил Бога, чтобы графине было неизвестно о смерти барона. Иначе у них с Катриной не осталось бы причины торопиться покинуть Чейте.

Птичья маска повернулась в его сторону, и от женской фигуры повеяло скрытой угрозой.

– В твоих словах, гонец, я слышу намек на подозрительность, – произнесла графиня. – Будто в моем доме с Катриной могли обходиться дурно. Я верно тебя понимаю?

Йожеф подавил желание упасть перед ней на колени и молить о пощаде.

– Что вы, госпожа! – поспешно воскликнул он. – Мне крайне прискорбно слышать подобное. Я бы никогда не посмел... Простите, если выразился неверно. Я лишь пребываю в постоянной тревоге за мою госпожу и моего хозяина. Только и всего.

Голова кружилась все сильнее – не только от насыщенного запаха трав и душистых масел, но и от бурных чувств, клокотавших в груди. Ярость, страх и отчаяние сводили Йожефа с ума. Ему претило лгать, но иного выхода не оставалось.

Графиня долго молчала, глядя на спящую девушку. Наконец она произнесла:

– Что ж, так и быть. Ты можешь написать письмо. Только постарайся обойтись без излишних подробностей, которых старый барон может и не вынести.

С этими словами она повернулась и вышла. Йожеф, бросив удрученный, потерянный взгляд на неподвижное тело, тихо прошептал: «Да пребудет с тобой милостивый Господь, дорогая сестра. Пусть эта хворь быстрее оставит тебя... Мы скоро увидимся».

Больше графиня ничего не сказала, и, покинув башню, Йожеф растерянно брел по длинной галерее, теряясь в догадках о случившемся. Что могла искать Катрина в темных подвалах? Быть может, она и вправду заблудилась, бедняжка?

Какой ужас – подвергнуться нападению этих кошмарных тварей в сыром, мрачном склепе, где толстые стены заглушают любые отчаянные крики. Йожефа пробрала дрожь при мысли о том, что Катрину могли и не спасти. Если бы ее не хватились вовремя, нашли бы лишь обглоданный труп...

От этой мысли к горлу подступила тошнота. Йожеф прислонился к прохладной стене, чтобы не упасть. Тревога не отпускала его, сжимая цепкими объятиями; он ощущал, как ее ядовитые шипы впиваются в самое сердце, лишая способности здраво рассуждать. Нужно было что-то предпринять, иначе он сойдет с ума за эти дни ожидания, пока Катрина не очнется.

Что-то легко коснулось его ноги. Йожеф вздрогнул и посмотрел вниз. Рядом сидел черный худой кот, выгнув спину и не сводя с него призрачных зеленых глаз. Из пасти неестественно выступали два длинных белых клыка, придавая ему сходство с недобрым мифическим существом.

Кот смотрел выжидающе, с нагловатым прищуром. Йожефу даже почудилось, будто во взгляде мелькнуло презрительное, почти человеческое выражение. Он тут же хмыкнул, смеясь над собой: усталость и нервное истощение заставляли видеть то, чего быть не могло. В памяти всплыло, что этого кота он уже видел в покоях графини – и то, как ее рука гладила его черную, лоснящуюся шерсть.

– Чего тебе? – наконец не выдержал он.

Кот продолжал смотреть пристально, словно пытаясь заглянуть ему в мысли, и от этого Йожефу сделалось не по себе. Он медленно пошел прочь, чувствуя, как взгляд странного зверя буравит ему спину. Дойдя до конца галереи, Йожеф оглянулся, но кот уже исчез.

Сытный обед, оставленный Мартой, немного придал ему сил, и мысли вновь закрутились вокруг происходящего в замке.

Он вспомнил слова графини о крысах и задумался, почему она заговорила именно о них. Катрина заблудилась в темных лабиринтах подвалов, где на нее напали... но что она там делала? Почему ослушалась запрета графини Батори? Зачем спустилась туда? Что искала?

Мысль эта засела в голове. Тревога снова усилилась, и тут его посетила еще одна навязчивая и опасная идея: ему самому стоит спуститься в подвалы, несмотря на возможный риск.

«Если там и вправду есть крысы, я не позволю им подобраться ко мне, – подумал он. – Я возьму оружие и огонь, и тогда они не застанут меня врасплох».

Йожеф еще до конца не понимал, что именно надеется обнаружить под замком, но в голосе графини было нечто, вызвавшее у него настороженность. Деятельная по натуре, Жозефа не выносила праздности и бездействия. В этом они с Йожефом были схожи.

Он спрятал в сапог нож, который Марта принесла для разделки мяса, а из дорожного мешка выудил кинжал – тот самый, что носил с собой в пути и надеялся, что не пригодится. Там же нашлось огниво и трут, а с окна он забрал две свечи, сунув их в карман. Хотя по приказу графини замок был хорошо освещен, это вряд ли касалось глубоких подвалов. Когда слугам приходилось спускаться туда, они брали с собой факелы или светильники. Но у слуг были поручения и обязанности, а ему, Йожефу, там делать было нечего. И если его застанут, непременно спросят, что он там забыл.

Единственное оправдание, на какое он мог рассчитывать, было глупым, но правдоподобным: по рассеянности свернул не на ту лестницу, а потом, пытаясь найти выход, и вовсе заплутал. Главное – сделать виноватый и испуганный вид. Роль простачка-гонца приходилось играть уже не раз.

Йожеф с негодованием покачал головой. На что только не приходится идти, чтобы докопаться до истины! Он смиренно попросил у Бога прощения и защиты и принялся дожидаться вечера. Никто больше не искал его, и стук в дверь ни разу не нарушил тишину вплоть до того самого мгновения, когда замок окутала черная, непроглядная ночь. Йожеф тщетно высматривал на небе луну или хотя бы россыпь звезд – сегодня они, видно, не собирались показываться. Впрочем, он рассудил, что их свет вряд ли пригодится ему, если он собирается исследовать подвалы.

Плотно закутавшись в темный плащ, Йожеф проверил, на месте ли оружие, и медленно приоткрыл дверь, прислушиваясь к далеким шагам. Он помнил, какой лестницей нужно идти, чтобы спуститься ниже, а затем пересечь один из широких коридоров и найти нужную дверь.

Замок постепенно погружался в сон. Во всяком случае, в той его части, где крался Йожеф, было тихо. Он оглядывался на каждый шорох, постоянно напоминая себе сохранять спокойствие, если кто-нибудь застанет его здесь. Но никто ему так и не встретился. То ли слуги вымотались за день и спешили ко сну, то ли предавались вечерней трапезе, готовые в любой миг откликнуться на зов Дорки или Фицко.

Те взгляды, что Йожеф ловил на себе прежде, были далеки от дружелюбных, и он не понимал, чем мог вызвать их неудовольствие. Впрочем, он вспомнил слова Марты: будто слуги не любят, когда госпожа проявляет к кому-то интерес.

Глупости. Йожеф даже вспыхнул. Он был уверен, что графиня благоволила ему по вполне ясной причине: он был посланником барона и искренне тревожился о здоровье Катрины, что, вероятно, пришлось ей по нраву. Он знал, что графиня Батори ценит верность и преданность. Других объяснений своей участи он не видел.

С этими мыслями Йожеф медленно спускался по холодной лестнице, освещенной факелами. Но чем глубже он оказывался в недрах старого замка, тем реже они встречались. Казалось, он погружался в мрачное чрево огромного чудовища, дышащего холодом и сыростью.

Он старался миновать лестницу как можно быстрее, опасаясь, что кто-нибудь пойдет ему навстречу, – здесь укрыться было негде. Поэтому, когда ступени вывели его в зал с низкими сводами, Йожеф быстро огляделся, раздумывая, куда направиться, и шагнул в бесконечный полумрак. Факелы здесь попадались еще реже, и это, пожалуй, было к лучшему: в темноте легче укрыться.

Глаза постепенно привыкали к скудному свету. Йожеф шел неторопливо, вслушиваясь в каждый звук, что доносился из глубины подземелий.

Пахло не только сыростью, но, как ему показалось, еще уксусом и вином. Вероятно, где-то поблизости находились винные подвалы. В памяти тут же возникла прелестная картина: графиня, озаренная солнцем, протягивает ему кисть винограда. Видение было совершенно идиллическим и невинным, но его очарование разрушило появление несчастного старика.

Йожеф так и не услышал нигде в замке имени, которым тот называл потерянную дочь. Могло ли это означать, что ее и впрямь здесь нет и никогда не было? А впрочем, как заметила госпожа графиня, она могла и не помнить всех слуг, когда-либо прислуживавших в замке.

Тихий писк разрушил наваждение с виноградниками и зелеными склонами. Йожеф замер и уставился под ноги. А вот и крысы. Огромные, мерзкие. Подавив желание завизжать, содрогаясь от отвращения, он зажег одну из припасенных свечей. Две быстрые тени мелькнули и тут же бросились прочь.

Он с легким чувством превосходства посмотрел им вслед и еле слышно проговорил:

– Вот! Спасайтесь бегством, несносные твари. Вам меня не напугать.

И все же, теперь приходилось идти осторожнее, чтобы ненароком не наступить на них. Сердце предательски заколотилось, тело покрылось испариной. Все что угодно могло таиться в этой кромешной тьме, и лишь слабый, спасительный свет свечи позволял продвигаться вперед. Факелы давно остались позади, и Йожеф мысленно похвалил себя за предусмотрительность.

Влажный холод пробирался под одежду, вызывая дрожь. Каждый шаг отдавался зловещим эхом в сердце этого мрачного лабиринта, казавшегося бесконечным. В какой-то миг Йожеф прищурился, пытаясь разглядеть что-нибудь за пределами тусклого круга света, но вокруг лишь сгущалась тьма. Он старался не думать о том, что может скрываться в ней, кто мог наблюдать за ним, пока он медленно крался вперед. Низкий потолок и стены словно сжимались, и каждый звук заставлял вздрагивать. В черных углах шуршало, и звуки смешивались с его собственным дыханием, казавшимся слишком громким.

Как долго ему еще брести здесь?

Он подумал о Катрине, и эта мысль немного приободрила его. Если она осмелилась спуститься сюда, то и он сможет.

Внезапно за поворотом мелькнул слабый свет. Йожеф застыл, прикрывая свечу ладонью. Где-то впереди послышались поспешные шаги и приглушенные женские голоса. Спустя несколько мгновений они смолкли, и Йожеф отважился последовать за ними.

Свечу пришлось тут же погасить, чтобы не выдать себя. Темнота скрывала его, зато впереди он различил мерцающее пламя факела в конце каменной галереи. Чем ближе он подходил, тем отчетливее становились странные звуки, тревожившие его.

Ему пришлось замереть и вжаться в стену, когда откуда-то донесся сдавленный крик и прокатился эхом по мрачному подземелью. В нем было столько боли и муки, что Йожефа охватил озноб.

Что это было?

Он ничего не мог понять и долго стоял, боясь пошевелиться. Сердце билось все быстрее, и он заставил себя дышать глубоко и медленно, пытаясь унять нарастающее беспокойство.

Прошло еще некоторое время – Йожеф порядком замерз, сидя в своем укрытии. Наконец дверь распахнулась, и показались две угрюмые служанки. Он разглядел их получше: коренастые, приземистые, они волокли что-то тяжелое, чтобы швырнуть на холодный каменный пол. Присмотревшись, Йожеф понял, что это мешок – судя по виду, весьма увесистый.

Он сделал несколько шагов вперед, стараясь дышать ровно, хотя удавалось с трудом.

– Чего ты возишься? Госпожа будет недовольна! – раздался неприятный, скрипучий голос, и Йожеф сразу узнал его. Дорка!

– Успеем. Этих сейчас отнесем, а потом вернемся за остальными. Время еще есть.

– Проверь, чтоб во дворе не было лишних глаз, – буркнула та.

– А зачем через двор? Пойдем тайным лазом, как и тогда.

Дорка что-то недовольно проворчала. Вместе они подхватили мешок и потащили его в темноту.

Сердце Йожефа болезненно екнуло. Он прислушался, не идет ли кто, и сделал еще несколько шагов, не сводя глаз с приоткрытой двери.

Куда они понесли этот мешок? И главное – зачем? Все внутри сотрясалось от тревоги. Он едва удерживался, чтобы не повернуть назад, но страх и любопытство сплелись, подталкивая идти дальше. Йожеф снова вспотел от напряжения, когда наконец приблизился к двери. Дрожащей рукой он осторожно потянул ее на себя, вглядываясь в образовавшийся проем.

В нос тут же ударил странный кисловатый запах, смешанный с тяжелым, отталкивающим душком.

«Нужно лишь быстро взглянуть – и обратно!» – пообещал он себе. Но выполнить это обещание Йожеф не смог.

Увиденное поразило его настолько, что он каким-то чудом устоял на ногах.

«Святые угодники...» – мелькнуло в голове, хотя больше всего ему хотелось закричать – отчаянно и истошно.

Глава 20. Туроци

Ночь тянулась невыносимо долго. Гневные выкрики не смолкали, и деревенские не расходились по домам, кипя негодованием оттого, что им не позволяют самим воздать ведьме по заслугам.

Обвиняемая в колдовстве не желала признаваться в содеянном. Ей и повесили на шею распятие, и обрызгали святой водой, но это не возымело должного действия. Отец Лукаш прочел над ней молитву и заставил Терезу повторять слова вслед за ним, пока остальные не сводили с нее пристальных взглядов – бесовское нутро, по их убеждению, должно было вот-вот явить себя. Видно, сильная и терпеливая попалась ведьма: она держалась и искусно притворялась.

На вопросы о том, где и когда дьяволу удалось соблазнить ее, как часто вступала она с ним в преступную связь и что творила на грязных сатанинских шабашах, Тереза молчала, тяжело глядя из-под нависших, слипшихся волос.

Но и это казалось подозрительным. Она не пыталась оправдаться – значит, что-то скрывала.

– Говори, как тебе удалось украсть ребенка! – свирепел Стефан, потрясая кулаками.

Если бы его оставили с ней наедине, он бы уже заставил ее признаться, но святые отцы сдерживали его: допрос следовало вести в установленном порядке. Она обязательно заговорит.

– Оголите ей плечи и спину, – велел отец Лукаш. – Проверим, есть ли на ней дьявольские отметины.

Иржи, ухмыляясь, шагнул вперед. Тереза вздрогнула, когда он потянулся к вырезу ее платья. Она гневно сверкнула глазами и вцепилась зубами в его запястье, сжимая челюсти изо всех сил. Рот тут же наполнился теплой соленой кровью, которую она с омерзением выплюнула.

Иржи свирепо вскрикнул, отшатнулся, но тут же размахнулся и ударил ее наотмашь.

– Ах ты сатанинское отродье!

В этот миг Стефана накрыл прилив удушающей ярости.

– Ты смеешь еще огрызаться?!

Он зашел за столб, к которому была привязана ведьма, и схватил ее за голову, удерживая на месте. Тереза рванулась, протяжно завыла, осыпая мучителей проклятиями. Иржи, дрожа от злости, с силой дернул платье – ткань затрещала.

Отец Лукаш, стараясь не замечать оголившуюся грудь, сосредоточенно осматривал кожу Терезы, пока Иржи срывал с нее клочья ткани, обнажая плечи и спину. Его переполняло желание причинить ей боль, а то и вовсе убить. Веревки глубоко впились в ее тело, оставляя темные следы.

И тут отец Лукаш воскликнул с явным удовлетворением:

– Прошу, обратите внимание на это, – он ткнул пальцем в округлое плечо, где темнела маленькая родинка. – Сейчас мы испытаем общеизвестное средство, – объявил он.

На скамье поблескивали приготовленные орудия пыток – на случай, если ведьма заупрямится. Отец Лукаш взял тонкую длинную иглу и приблизился к Терезе, избегая ее ненавидящего взгляда. Игла вошла в женское тело на четверть длины. Девушка вздрогнула, но не произнесла ни звука.

– Видите? – торжествующе воскликнул он. – Ведьмы и прислужники дьявола не умеют плакать. Любая обычная женщина уже умоляла бы о пощаде и рыдала!

– Вероятно, это место у нее заговоренное! – выкрикнул Стефан.

Отец Лукаш обвел присутствующих взглядом и кивнул. Острая игла снова вошла в тело – на этот раз до конца. Тереза тихо застонала, стиснув зубы.

– Терпеливая тварь, – процедил Иржи. – Ничего, заговорит.

Ласло не сводил внимательного взгляда с ее искаженного лица. Он готов был поклясться, что видит слезы в ее глазах.

– Я уверен, что она чувствует боль, – внезапно сказал он. – Я вижу, что она страдает.

Отец Лукаш с изумлением повернулся к нему.

– Вы удивляете меня, отец Туроци. Неужели вы подпали под ее демонические чары? Если вам кажется, что ведьма страдает, – это лишь обман, рассчитанный на милосердие, свойственное христианской душе. Она это знает. Знает – и пользуется. Но жалела ли она невинных младенцев, когда приносила их в жертву сатане?

– Мы пока не знаем, так ли это, – тихо возразил Туроци.

– Но отметины дьявола найдены! И она почти не чувствует боли! Это – доказательство!

– Я не считаю обязательным втыкать в нее иглы, – ответил Ласло. – Под пытками люди признаются в чем угодно.

Ему вспомнились рассуждения иезуита фон Лагенфельда^[11] о том, что при желании можно доказать одержимость в любом человеке, если подвергнуть его жестоким истязаниям. Он читал о том, как жены обвиняли мужей в смертных грехах, как признавались в соитии с дьяволом и наведении порчи на деревню – но лишь после пыток, способных лишить рассудка и человеческого облика.

– Мы напрасно теряем время! – вспылил Иржи. – Возможно, прямо сейчас ее пособницы мучают попавших к ним в лапы детей!

Он шагнул к скамье, схватил клещи и сунул их в огонь.

– Сейчас мы развяжем ей язык. Вот увидите!

Туроци тяжело вздохнул. Он не мог знать наверняка, виновна ли эта девушка. Да, ему самому доводилось сталкиваться с проявлениями темных сил. Он не отрицал, что в замке графини Батори ощущалось нечто зловещее и что имя Эржебет Батори неслучайно связывали с нечистой силой. Но он не хотел ошибиться.

Клещи в огне раскалились. Туроци невольно отвернулся, когда Иржи с яростью прижал их к подрагивающему плечу Терезы. Железо зашипело, впиваясь в плоть. Девушка рванулась всем телом, запрокинула голову, и из ее горла вырвался надрывный, душераздирающий крик.

От запаха горелой плоти, ударившего в нос, Ласло замутило.

Тереза провалилась в беспамятство, но отец Лукаш тут же поспешил объявить, что вмешался сам сатана, желая прервать пытки.

– Ее господин не хочет, чтобы она говорила! Он сковывает ее уста! Приведите ее в чувство, – резко сказал он. – Она обязательно признается.

– Вовсе не обязательно, – возразил иезуит. – Пока что она ведет себя как обычная женщина, которой причиняют боль. Это само по себе не доказывает, что она ведьма. Тереза не испугалась ни креста, ни молитвы, ни святой воды.

– Отец Туроци, – хмуро произнес Стефан, глядя из-под густых бровей, – отчего вы не желаете справедливого суда? Почему защищаете ее?

– Я лишь хочу быть уверен, что вы не истязаете невинную, – строго ответил Туроци. – Какие еще доказательства есть у вас, кроме того, что она сняла башмаки и пела?

Стефан побагровел.

– Да по ней же видно, что она дьявольское отродье! Какая порядочная женщина пойдет в лес на ночь глядя, когда должна быть дома, у семейного очага? Как она оказалась в лесу на закате – да еще так далеко от своей деревни? Я не припомню ее среди тех, кто там живет.

Отец Лукаш с негодованием покачал головой и подал знак Иржи.

– Приведи ведьму в чувство. Мы ее еще раз расспросим.

Тереза пришла в себя не сразу. Открыв глаза, она с недоумением огляделась, но тут же в ее затравленном взгляде мелькнули страх и ненависть. Глубокий ожог, очевидно, причинял ей сильную боль: она закусила губу и жалобно застонала.

– Скажи правду, – потребовал отец Лукаш, – и я обещаю, ты будешь спасена. Твое тело – прибежище греха, как и твои помыслы. Признайся, что ты делала в лесу.

Она всхлипнула, пытаясь устроиться удобнее, но веревки впились в тело, и боль вспыхнула с новой силой. По грязным щекам покатились слезы. Тереза замотала головой, и волосы рассыпались по плечам.

– Клянусь, я не делала ничего дурного, – с трудом выговорила она. – Я лишь собирала целебные травы.

– Вечером? – вспылил Стефан. – Ты снова лжешь, потаскуха!

– Нет! – закричала она. – Есть травы, которые собирают на закате, чтобы проявились их лечебные свойства. Только и всего! Я никому не причиняла вреда!

– Ты издеваешься, отродье сатаны? – зарычал Стефан. – Я слышал, как ты призывала духов леса, чтобы они помогли тебе!

– Это была всего лишь песня, – зарыдала она. – Я не виновна!

Стефан бросился к ней, схватил за волосы и запрокинул ей голову.

– Признавайся, где проходит шабаш, ведьма! Говори – или пожалеешь!

– Вероятно, стоит испытать на ней что-нибудь еще, – усмехнулся Иржи. – Она сама губит себя, не желая выдавать подруг. Загоним ей пару игл под ногти.

– Можно, – с ненавистью прошептал Стефан, наклоняясь к ней. – А потом я сломаю тебе каждую кость, грязная босорка. Ты все равно заговоришь. Твои крики станут для нас музыкой, а после мы сожжем тебя на сырых дровах, чтобы ты мучилась как можно дольше. Как мучились и наши дети.

Он провел пальцами по ее коже и вдруг резко, с отвратительным чавканьем, погрузил их как можно глубже в зияющую рану, оставленную клещами.

«Всемогущий Господь!» – Ласло перекрестился, когда дикий женский крик почти оглушил его. Эти люди чересчур упорствовали в выявлении дьявольских сил. Девушка не казалась ему настоящей ведьмой, хотя он понимал, что она могла и притворяться. Ему было бесконечно жаль несчастных детей и девушек, пропадавших в этих лесах, но призывать к ответу следовало истинных виновников, а не тех, кто подворачивался под горячую руку.

Он ясно видел: эти озлобленные, ослепленные страхом люди ни за что не выпустят ее живой. Но прежде подвергнут таким мукам, что любое признание будет вырвано лишь ценой рассудка и человеческого достоинства.

Крики Терезы будоражили разъяренную толпу, с нетерпением ждавшую у дверей амбара. Они жаждали правосудия, и только месть могла бы хоть ненадолго утолить их ярость.

«Святой отец! – вспыхнуло у Ласло в голове. – Неужели вы допустите, чтобы пострадала невиновная? Вспомните о настоящей справедливости!»

«Но что я могу сделать?» – тут же ответил он сам себе.

«Хотя бы избавить от мук...»

– Погодите, – поспешно сказал Ласло, останавливая Стефана, уже собравшегося отрезать палец рыдающей девушке. – Есть еще одно испытание. Оно верное.

– Какое же? – спросил отец Лукаш.

– Здесь ведь есть река?

– Верно. Прямо за деревней.

– Я предлагаю испытание водой. Если река не пожелает принять ее, почуяв в ней зло и нечистоту, она отвергнет ведьму. Это испытание известно всем. Оно действенное.

– А что, мне нравится! – ухмыльнулся Иржи. – Пусть хлебнет водички. Заодно проверим.

Отец Лукаш нахмурился, но после короткого раздумья кивнул.

– Это можно устроить, – сказал он. – Стефан, развяжи ведьму.

Стефан, тяжело дыша, подчинился. Ему хотелось продолжить истязания – видеть, как горячая кровь заливает ее лицо и тело. Когда он вонзил пальцы в рану, его на миг охватило темное, постыдное возбуждение – от зрелища боли, которую причинял. Он бы никогда не признался в этом вслух.

«Проклятая тварь, – думал он. – Это сатана искушает меня. Я не поддамся его колдовству!»

Он освободил Терезу от веревок и рывком поставил на ноги, дернув с такой силой, что она вновь взвыла от боли. Его захлестнуло ожесточение – он думал лишь о том, что сделал бы с ней, останься они наедине.

– Идем! – грубо толкнул он ее, когда Тереза, рыдая, пыталась собрать разорванное на груди платье. Ноги у нее подгибались, тело жгло от ран, но она покорно шла, стараясь не навлечь на себя еще больший гнев мучителей.

Толпа взревела, когда ведьму вывели наружу – испуганную, окровавленную. Ее вид доставлял многим почти удовольствие: они были уверены в справедливости совершаемого суда.

– Принесите больше огня! – распорядился староста, узнав об испытании. – Сейчас мы все станем свидетелями божьего правосудия!

Под нестройное улюлюканье, свист и крики, Терезу повели к реке. Она старалась не смотреть по сторонам, не желая видеть никого из этих людей. Все они жаждали лишь ее смерти. На их благосклонность или жалость рассчитывать не приходилось.

Стефан ощущал под своей могучей рукой ее слабое, подрагивающее плечо, и от этого ему лишь сильнее хотелось сжимать пальцы, причиняя ей боль.

«Это по заслугам», – убеждал он себя, не веря тихо текущим женским слезам.

У реки он грубо развернул Терезу к себе. Кривая ухмылка исказила его ожесточенное лицо.

– Вытяни руки, ведьма! – рявкнул он и под ликующие вопли туго связал ее. Тереза в разорванном платье стояла неподвижно, опустив голову. Длинные волосы прикрывали грудь и спину от жадных взглядов мужчин.

«Это все дьявольское наваждение», – убеждали они себя, но продолжали смотреть, облизывая пересохшие губы.

– А если она выплывет? – вдруг раздался чей-то голос в толпе.

Люди тут же загомонили, возбужденно обсуждая эту возможность.

Отец Лукаш призвал к тишине и произнес:

– Если она выплывет, это будет означать одно: она ведьма и виновна в своих преступлениях. Тогда мы вытащим ее и подвергнем таким пыткам, что она не сможет молчать. А потом сожжем на костре, чтобы спасти ее грешную душу, чтобы она не досталась сатане.

– Но если она утонет, святой отец... – неуверенно проговорила какая-то женщина. – Значит ли это, что мы убили невинную?

Толпа стихла. Отец Лукаш заметил тень сомнения на нескольких лицах – и это ему не понравилось. Он воздел руки и провозгласил:

– Мы привяжем к ней веревку. Если она начнет тонуть, мы тотчас вытащим ее. Останется она жива или нет, будет зависеть от воли Господа. Он мудр и милосерден. Но важнее всего то, что Он примет ее в свое Царство. Ибо мы спасем прежде всего душу, а не тело.

Он кивнул Стефану:

– Приступайте.

Туроци стоял рядом, с сожалением глядя на Терезу. Если вода поглотит ее – пусть будет так. Тогда ее страдания закончатся. Иного способа помочь не знал. Девушка избежит тех мук, которым ее неизбежно подвергли бы. Глядя, как Терезу подводят к самому краю берега, он снова перекрестился и начал молиться, прося Бога дать им знамение и пощадить ее, если она невинна.

Промозглый осенний ветер заставлял кутаться в плащи и накидки, но люди ждали, вглядываясь в полумрак. В черной воде отражались огненные всполохи факелов. Вдоль берега расстилался слабый, едва различимый туман.

– Может, сожжем ее сразу? – буркнул пастух Петер, глядя мутными от вина глазами. – Я бы не прочь погреться у хорошего костра. Ночка выдалась холодная.

В толпе прокатился одобрительный ропот, но Туроци поспешил заметить, что испытание водой развеет все сомнения.

– Но ведь ведьма не призналась! – выкрикнул кто-то. – Она должна сказать, где прячутся другие!

– Верно! Верно! – подхватил многоголосый гул.

– Столкнем в воду и сперва проверим. Это недолго. Испытание определит ее вину. А если вода вытолкнет ее – выбьем признание.

При этих словах Стефан мрачно ухмыльнулся, вновь ощутив прилив возбуждения. Отец Лукаш кивнул ему, и Стефан подвел дрожащую девушку к самому краю берега. Она не сопротивлялась, лишь безучастно глядела во тьму ночи. Он подобрал конец веревки, намотал ее на руку и подошел вплотную. Склонившись к уху Терезы, он хрипло прошептал:

– Надеюсь, ты не утонешь, подлая гадюка. И я еще успею с тобой позабавиться.

Она не ответила, продолжая вздрагивать. Ползущий туман сгущался, как усиливался и пронизывающий ветер, что нес его над берегом и лесом, застилая мутной белой пеленой все вокруг. Туроци подумал, что бедняжка скорее потеряет сознание от холода, когда речная вода сомкнется над ее головой. Пусть так. Ее смерть станет избавлением от мучений.

Внезапно протяжный волчий вой прорезал тихий шелест леса и мерное журчание реки. Он донесся издалека, но через пару мгновений повторился уже совсем рядом. Его тягучий, скорбный звук породил эхо, и показалось, будто деревню окружила стая.

Люди тревожно оглядывались, хотя у них был огонь, которого волки боятся. И все же хриплое звериное дыхание слышалось где-то поблизости, как и ожесточенное рычание.

– Скорее! – велел отец Лукаш. – Стефан, делай то, что избавит нас от сомнений.

Тот кивнул и поднял руку, собираясь грубо толкнуть Терезу в воду, указав этой жалкой ведьме ее место. Но вдруг раздался ясный, звонкий смех. Он прокатился над темной рекой и оцепеневшей толпой. Стефан замер, понимая, что этот издевательский, полный превосходства смех исходит от замученной девушки.

– Ах ты тварь! – с ненавистью выкрикнул он, схватил ее за волосы и резко толкнул вперед, с особым удовольствием наблюдая, как Тереза исчезает под водой.

Громкий всплеск возвестил о начале испытания. Толпа радостно взревела. Веревка тут же натянулась в кулаке Стефана, но он удерживал ее.

– Бесстыжая, – послышалось из толпы. – Сейчас хлебнет воды. Поглядим, будет ли ей так же смешно!

Туроци с волнением всматривался в поверхность реки, озаренную огненными бликами факелов. Пока ничто не говорило о том, что Тереза собирается всплывать.

«Прости меня, всемогущий Господь, и ты, невинное дитя», – с жалостью подумал он, не отрывая взгляда от медленно текущей воды.

Туман все плотнее заволакивал реку, берег и лес на другой стороне – их почти не было видно. Густая белая завеса скрыла и край деревни: лишь редкие огоньки мерцали в этом кромешном мареве. Волки снова затянули мрачную песню, подбираясь все ближе.

Отец Лукаш внезапно услышал сдавленное, сиплое дыхание совсем рядом. Он повернул голову и в туманной дымке различил застывший волчий силуэт. Черный косматый зверь был огромен, и отцу Лукашу показалось, что в мутной мгле странным образом сверкают его хищные глаза. Он неловко попятился, и в тот же миг в толпе раздался резкий, пронзительный крик.

Кто-то звал на помощь, но людей уже охватила паника, близкая к безумию.

Туроци стоял на самом краю реки, озираясь по сторонам, но в окружающем мареве различал лишь темные стремительные фигуры, пугающие звуки рвущейся плоти и истошные вопли. Из туманной мглы донесся мучительный крик отца Лукаша:

– Стефан! Вытащи ведьму! Вытащи ее!

Стефан, ошеломленный внезапно сгустившимся туманом и нападением свирепых волков, подчинился. Он дернул веревку изо всех сил – она натянулась, но не поддалась. Не веря происходящему, он рванул снова, так сильно, что на ладонях выступили кровавые полосы и боль обожгла кожу, но Тереза так и не показалась на поверхности. Тогда Стефан покрепче обмотал веревку вокруг руки и снова потянул – тщетно.

Суеверный, дикий страх сдавил его целиком, впился острыми когтями.

– Что за бесовское наваждение?.. – пробормотал он. – Она же была легкой и слабой...

– Иржи! – закричал он. – Помоги! Ведьма упирается!

В этот миг что-то ударило его по ногам, и он едва не потерял равновесие. Стефан поспешно глянул вниз и оцепенел: на земле лежала отделенная от тела голова Иржи и ухмылялась ему в лицо. Половина щеки вместе с верхней губой была содрана с такой яростью, что наружу выступили окровавленные зубы и кости черепа.

Стефан взвыл, отшатнулся, потерял равновесие и рухнул навзничь. Веревка тут же резко натянулась и потащила его к воде. Он закричал еще громче, цепляясь свободной рукой за землю, обдирая пальцы до мяса, но неумолимая сила тянула его прочь с берега с невообразимой быстротой. Через мгновение его содрогающееся тело погрузилось в черную воду и исчезло.

Туроци растерянно оглядывался. Люди кричали и метались в плотной туманной мгле. Разобрать что-либо было почти невозможно – лишь слабые вспышки факелов выхватывали отдельные силуэты. Ими пытались отбиваться от нападавших зверей, но волков становилось все больше. Свирепый вой и рычание буквально заполняли все вокруг, смешиваясь с липким, жутким туманом, поглотившим окрестности.

Ласло закрыл глаза и принялся молиться. Он просил простить его грехи и грехи этих людей. Он уже боялся просить милости для Терезы, с ужасом и отчаянием думая, что ей, возможно, это вовсе не нужно.

Неужели он был так слеп? Неужели отец Лукаш был прав?

Что-то тяжелое сбило его с ног, и он рухнул на землю. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в беспамятство, – тяжелое, смрадное дыхание у самого лица и полная невозможность пошевелиться.

Пробуждение далось нелегко. Все тело отзывалось мучительной ломотой. Ласло попытался приоткрыть глаза, стараясь не смотреть на раздражавший его источник света – он казался ослепительно ярким. Туроци медленно приподнял руку, пытаясь заслониться от него: свет резал глаза и усиливал головную боль.

– Что такое, отец Туроци? – спросил кто-то совсем рядом. Ласло на мгновение задумался, собираясь с мыслями, и вдруг вспомнил, кому принадлежит этот знакомый голос.

– Томаш... – протянул он, и легкая улыбка коснулась его губ. – Здесь слишком светло... – едва выговорил он.

Чьи-то руки поправили покрывало, под которым лежал иезуит, и тихий женский голос, принадлежавший хозяйке дома, произнес:

– Отец Туроци, это свеча рядом горит. Совсем слабая, от нее почти и света нет. Но если хотите, я ее погашу.

Он пошевелился, стараясь прийти в себя, раздумывая.

– Нет... погодите. Что произошло?

Ему хотелось открыть глаза, но веки отчего-то не желали подниматься. Тянуло снова провалиться в сон и еще долго не просыпаться.

– На деревню опустился ужасный туман, и напали волки, – неуверенно сказал Томаш. – Так сказали выжившие. Мы нашли вас на берегу и принесли сюда. Много деревенских полегло. Волки, говорят, будто взбесились. Такого здесь еще никогда не случалось. А еще люди уверены, что это дело рук той ведьмы.

– Не иначе, – испуганно вздохнула женщина. – Больше некому такое сотворить. Страшно на берег выйти – там все сплошь в крови и кишках.

У Туроци снова запульсировала резкая боль в висках. В ушах еще звучали отголоски истошных воплей и хруст плоти, разрываемой волчьими клыками.

– Нашли тело Терезы? – спросил он.

– Нет, – ответила хозяйка и всхлипнула. – Стефан тоже пропал. Ни живого, ни мертвого. Что же за испытания посылает нам Господь, отец Туроци?

Ему и самому хотелось это понять. Тревога и тоска, которым он всегда старался не поддаваться, сомкнулись вокруг него. Сейчас у него совсем не осталось сил бороться с подступающей темнотой. Чтобы отвечать на вопросы, на которые пока он не знал ответов – или боялся о них размышлять, – ему нужно было прежде избавиться от этого невыносимого чувства слабости и вины.

Глава 21. Эржебет

Иногда ей снились странные сны, полные чудовищных предзнаменований.

Будто землю охватывал страшный мор, от которого не было спасения. Но отчего-то болезнь не касалась ее, и Эржебет шла по опустевшему замку, заваленному мертвыми телами. Больше всего тревожило даже не это, а то, что ей хотелось попробовать их на вкус. Не удержавшись, она склонялась над ними и впивалась зубами в неподвижную холодную плоть. Вырывала целые куски с отвратительным хрустом и жадно пожирала, не в состоянии насытиться. Острым ножом кромсала грудь мертвеца, трясущимися пальцами разрывала ее, копаясь в чавкающих внутренностях, чтобы добраться до сердца и печени, а потом утробно рычала, вгрызаясь в них, высасывая кровь.

Эржебет просыпалась с колотящимся сердцем и торопливо оглядывалась: рядом спокойно спал Ференц. Пожалуй, ему дурные сны не снились или же случались крайне редко. Она нахмурилась, задумываясь о своих видениях. А что, если это знак беды?

Тот юноша, раздавленный копытами лошадей и тяжелой каретой в день свадьбы, так и остался неузнанным. Эржебет ясно помнила алое пятно на белоснежном подоле подвенечного платья. Красные брызги и искалеченное, изуродованное тело, уже мало напоминавшее человеческое. Подобные зрелища ей доводилось видеть и прежде – когда над телами основательно трудился палач, со знанием дела и рвением, желая угодить судьям и толпе. С преступниками не церемонились: их страдания должны были внушать ужас остальным и служить предостережением. Если же у родственников находились деньги, чтобы облегчить участь осужденного, то перед сожжением или четвертованием палач душил его – избавляя от долгих мук.

Она редко задумывалась о страданиях других, но иногда ее охватывало необъяснимое волнение. Порой, лежа в своей теплой постели, на расшитых шелковых простынях, она принималась рассуждать о смерти, вытягивала руки вперед и рассматривала их: такая красивая кожа – белая и нежная – когда-нибудь иссохнет, станет дряблой и сморщенной. Но пока смерть казалась далекой, почти невозможной, недопустимой. Такие, как она, – Эржебет Батори, – должны жить вечно, не ведая ни болезней, ни тлена.

Погибший юноша был молод и полон сил, но смерть пришла за ним внезапно, когда он меньше всего ожидал. Была ли в том Божья воля или злой умысел темных сил – теперь уже не имело значения. Это кровавое проклятие отнятой жизни казалось выжженным клеймом на ее будущем, дурным предзнаменованием, омрачившим столь светлый день, полный надежд.

Ей часто доводилось наблюдать за чужой смертью, забирающей все, чего так хотелось живым. Она обладала силой и властью, перед которыми склонялись короли и принцы. Еще никому не удалось избежать ее объятий, пахнущих тленом и скорбью.

Эржебет рассматривала зеркало, подаренное тетей Кларой, касаясь прохладного стекла. Она вглядывалась в свое отражение и звала духов ночи, прося помочь разгадать его загадку. Так однажды она сидела на полу, не отрывая пристального взгляда от зеркала, пока что-то не толкнуло ее в бок – мягко и сдержанно.

Эржебет оглянулась и увидела Эрдега. В темноте его глаза сияли, словно зеленые угли. В зубах он держал потертый мешочек с корнем мандрагоры. Она погладила кота по голове и взяла мешочек. По правде говоря, Эржебет о нем позабыла. Он лежал среди прочих ее вещей, которыми наградила ее болотная ведьма.

Она вспомнила эту забаву, когда задавала вопросы мандрагоре и прикладывала корень к уху, стараясь уловить тихий, скрипучий шепот.

Почему бы не попробовать снова?

Пока она обдумывала вопросы и нашептывала их, Эрдег сидел смирно. Кот всегда внимательно смотрел и слушал, и нередко у Эржебет возникало чувство, что он понимает куда больше, чем положено обычному зверю.

Мандрагора обладала вредным нравом. Она могла упрямо молчать или бормотать бессвязные фразы, смысл которых Эржебет пыталась разгадать. А потом просыпался Ференц и, не обнаружив супруги рядом, находил ее то у окна со странным, отрешенным взглядом, то в углу – с раскрытой книгой на коленях, от которой пахло плесенью. Все это лишь вызывало у него усмешку. Ему нравилось в ней это сочетание наивности, красоты, жестокости и скрытой мудрости.

Теперь, когда он осиротел и остался единственным старшим сыном, наследником всех богатств древнего рода, на его плечи легли новые обязанности и ответственность перед семьей. Ференц благодарил родителей и самого Бога за то, что они избрали ему в жены Эржебет, в которой он души не чаял. Когда они лежали, разомкнув объятия, мокрые от пота, он всякий раз думал о том, что, возможно, именно сегодня в молодом лоне его жены зародилась новая жизнь. Ему были нужны сыновья и дочери – много детей, чтобы род Надашди стал еще крепче и могущественнее.

Он никогда не спрашивал, сколько детей хочет сама Эржебет. Ему казалось, что она желает этого так же, как и он. Но прошел год, затем второй, а жена так и не порадовала его долгожданной вестью. Их страсть оставалась жаркой, всепоглощающей. Он желал Эржебет, как никого и никогда в жизни, но эта страсть отчего-то не приносила плодов. Ференц боялся даже подумать, что его возлюбленная может оказаться бесплодной. Это разрушило бы все его мечты и замыслы.

Дни сменялись ночами, поездками в Вену, приемами в пышных дворцах, где Эржебет блистала, привлекая завистливые взгляды женщин и вожделенные – мужчин. Время от времени супруги отправлялись в долгие путешествия по своим владениям, домам и замкам, которых у них было в избытке. Управление поместными землями требовало немало усилий и времени. Иногда Эржебет доводилось слышать шутки о том, что их семье принадлежит земли больше, чем самому королю.

– Осторожнее, моя дорогая, – говорила ей тетя Клара, когда они встречались в королевском дворце или в одном из родовых замков. – Зависть сгубила больше людей, чем голод и войны вместе взятые. Ты слишком красива и богата, а люди не выносят, когда кто-то превосходит их. О тебе уже шепчутся, выискивают изъяны. Ты привлекаешь слишком много внимания. Обычно я не против – пусть обсуждают моих многочисленных любовников и видят во мне порочную, греховную женщину. В их понимании тут нечем гордиться, поэтому зависть быстро находит утешение. Но ты – другое дело. Ты ничем себя не запятнала, и твоя жизнь похожа на сказку: ты можешь позволить себе все, что пожелаешь; твой муж молод, богат и знатен; когда ты смотришь в зеркало, ты испытываешь восхищение – и вполне заслуженно. А для кого-то это кажется вопиющей несправедливостью. Почему у одного человека все так хорошо?

Говоря обо всем этом, они будто забывали об ужасающих припадках, когда Эржебет впадала в необъяснимое оцепенение и потом могла не помнить, что с ней происходило. Забывали и о близкородственных браках, чьими плодами нередко становились не обычные дети, а выродки – существа, склонные к необузданной жестокости и развращенности, либо, напротив, слабые и болезненные создания, не способные ни жить полноценно, ни дать жизнь другим.

Впрочем, саму Эржебет вовсе не заботили сплетни и чужая зависть. Она привыкла к роскоши, к восхищенным взглядам и к тому, что желаемое рано или поздно оказывалось у нее в руках. Все, чем она обладала, казалось ей само собой разумеющимся. Разве могло быть иначе, если она родилась под счастливой звездой?

Из всех людей лишь один, пожалуй, вызывал у нее смутную, необъяснимую неприязнь. Друг Надашди и их семьи – граф Дьердь Турзо. Еще на свадьбе он смотрел на нее ледяным, оценивающим взглядом. Казалось, он присматривается, пытаясь понять, что же в ней так поразило Ференца и свело его с ума.

Разумеется, Турзо знал об их давней помолвке, но прежде Ференц никогда не казался ему особенно заинтересованным в браке. Как и большинство мужчин их круга, он руководствовался здравым смыслом: важнее всего были знатность рода и приданое. Если жена оказывалась некрасива или неприятна по каким-либо причинам, следовало как можно скорее зачать с ней нескольких наследников, обеспечив ей положение и достойную жизнь, а затем с чистой совестью предаваться греху прелюбодеяния – в утешение. Церковь, разумеется, порицала подобное поведение, но разве часто люди повинуются законам Божьим, когда над ними берет верх слабая человеческая натура?

Ференц, казалось, был вполне доволен выбором родителей. Юная невеста была красива и богата. Однако до поры до времени он легко расставался с ней, а все его мечты и стремления были связаны с военной службой. Он рвался в бой и ждал дня, когда ему поручат сражаться с турками в новом звании.

И потому Турзо поразило то, что он увидел, приехав в Варанно. Его друг оказался словно околдован, связан крепким заклятием. Он не сводил с жены глаз, держал за руку, ловил каждый ее взгляд, а когда танцевал с ней, с его лица не сходила счастливая улыбка.

Турзо еще мог бы понять и, возможно, смириться с этим, будь невеста кроткой и покорной, как и подобает юной девице. Но Эржебет держалась так, словно на ее голове уже покоился императорский венец. Когда он приблизился, чтобы проявить учтивость, в ее черных глазах было столько дерзости и холодного превосходства, что Турзо невольно оторопел. Ему стало неприятно и досадно видеть, как Ференц поддался ее чарам и как все их разговоры теперь сводились лишь к тому, понравится ли Эржебет в новом замке и каким образом ему угодить ей.

Этот Ференц был настолько непохож на прежнего себя, что Турзо заподозрил неладное. Он стал внимательнее присматриваться к Эржебет, пока вместе с другими гостями увлеченно предавался пирам и охоте. Турзо и сам любил красивых женщин, но таких своевольных и надменных еще не встречал. И хотя род Батори издавна славился безудержностью и необузданностью, в этой молчаливой, внешне сдержанной девушке со вздернутым подбородком, казалось, сошлись все пороки ее семейства.

Впрочем, позже ему довелось увидеть нечто, что окончательно разрушило представление о холодности Эржебет. Он бы охотно стер это из памяти, но не мог, как ни пытался.

Стояло погожее весеннее утро. Сквозь тихий еловый лес мчалась свора лающих собак, земля гудела под копытами лошадей, а всадники, взбудораженные вестью о появившейся в здешних местах белой лани, настороженно вглядывались в зеленые заросли. Егерь уверял, что видел ее на опушке несколькими днями ранее и что белоснежная шерсть животного отливала чистым серебром в ярком солнечном свете. Турзо, как и остальные охотники, воспылал желанием во что бы то ни стало отыскать столь редкую и благородную добычу – достойный трофей.

Эржебет мчалась на великолепном черном жеребце. По мнению Турзо, тот был крупноват для нее и больше подошел бы сильному мужчине – такому, как он сам. Однако пришлось признать: девушка управляла конем легко и уверенно, и тот послушно нес ее через лесные поляны и дубовые рощи.

Ференц держался рядом с супругой, то и дело оглядываясь на нее, стоило ей немного отстать. Необъяснимая досада начала точить Турзо изнутри. Он все искал случая убедиться, что Эржебет не так безупречна, как старается казаться. Он отводил взгляд, любовался другими женщинами, но спустя некоторое время вновь невольно выискивал в толпе охотников крупного вороного жеребца и восседавшую на нем девушку в алой амазонке.

Эржебет ни разу не посмотрела в его сторону. По крайней мере, он так и не уловил ее ответного взгляда – словно самого Дьердя Турзо вовсе не существовало. Он любил охоту и то пьянящее чувство, которое охватывало в миг, когда добыча была почти загнана и победа казалась неизбежной. Но внезапно он с раздражением понял, что думает вовсе не о волшебной белой лани, а о жене своего друга.

«Наваждение», – с яростью подумал он и пришпорил коня, вырываясь вперед, когда вновь затрубили рога. Ликующие крики и усилившийся лай собак, почуявших зверя, заставили кровь закипеть в жилах. Охотничий азарт опьянял: так прекрасно было нестись сквозь лес, предвкушая возможную победу.

В какой-то миг он обернулся и не увидел среди всадников алую амазонку. Не было видно и Ференца на гнедой лошади. Некоторое время Турзо продолжал мчаться вперед, но внезапное, тревожное чувство заставило его отделиться от охотников. Он резко развернул коня, скрываясь между могучими дубами. Мгновение конь гарцевал под ним, кружился на месте, а затем Дьердь направил его обратно.

Он еще не понимал, что именно произошло, но внутри клокотали злость, любопытство и тревога. Что, если кто-то из них упал с лошади и этого никто не заметил? Мысль казалась нелепой – и Ференц, и Эржебет все время держались на виду. И все же в какой-то миг они исчезли.

Вдали уже затихали протяжные звуки рогов, топот копыт и крики всадников. Дьердь пустил коня рысью, внимательно прислушиваясь, но среди заливистого пения птиц и шороха ветра не мог уловить ничего подозрительного. Вот поляна, где он видел супругов в последний раз, вот овраг, поросший ольхой. В голове метались тревожные мысли.

Быть может, они что-то заметили? Или свернули, чтобы срезать путь, пожертвовав самим вкусом охоты? Или... что еще могло произойти?

Нервно кусая губы, Турзо тронул коня шпорами, переходя то на рысь, то на быстрый шаг, пока в спокойной лесной тиши не проступили звуки, никак не сочетающиеся с гармонией шелестящих листьев и звонких птичьих трелей. Дьердь поспешно спрыгнул с коня и повел его за собой. Солнце ласково пригревало сквозь шапки деревьев, шелковистая трава словно звала прилечь, насладиться покоем, но он с неистовым отчаянием думал, что покой его утрачен. Его злило, что вместо того, чтобы мчаться напролом через лес в погоне за ланью, он, словно вор и преступник, ищет то, до чего ему не должно быть никакого дела.

Он понял все прежде, чем отчетливо расслышал протяжные крики, полные исступленной страсти. Турзо оставил коня и медленно пошел вперед, прячась за деревьями. С каждым шагом отрывистые стоны болезненно отзывались внутри него самого, а непонятный, жгучий голод рвал душу острыми когтями. Сердце колотилось так, словно он долго бежал или дрался; кровь бешено пульсировала во всем теле.

Сперва он заметил двух лошадей, бродивших по маленькой лесной поляне. Затем в невысокой траве бросилось в глаза алое пятно амазонки. Верх платья был неаккуратно спущен до живота или вовсе был содран, судя по беспорядку, в котором оно находилось. Гибкое женское тело ритмично раскачивалось, словно мысленно Эржебет все еще мчалась на лихом скакуне. Сильные мужские руки жадно сжимали ее талию, поднимались выше, тянулись к крепкой, налитой груди. Пальцы Ференца – загорелые, крепкие – со свирепой страстью впивались в белую, нежную кожу, оставляя следы. Но от этого Эржебет лишь сильнее откидывала голову назад, выгибаясь и дрожа всем телом.

Турзо не мог оторвать глаз от картины бесстыжего, поистине греховного удовольствия, которым эти двое щедро одаривали друг друга. Церковь никогда не одобряла похоти даже между супругами, наставляя их быть сдержанными. А здесь, на залитой солнцем поляне, на лоне дикой природы, творилось настоящее языческое буйство, прославлявшее сладость грехопадения. Турзо едва дышал, облизывая пересохшие губы. Голос разума приказывал уйти, не предаваться столь низкому и постыдному делу. Но сознание заволок туман, поглощавший остатки рассудка и заставлявший смотреть, как содрогается прекрасное женское тело в ярких солнечных лучах.

Наконец Эржебет бессильно согнулась, ее стан поник, точно стебель цветка. Ференц обхватил ее, перевернул на спину и торопливо принялся покрывать поцелуями лицо, губы и плечи, словно не мог насытиться ею. Оглушенный Турзо все еще слышал сдавленные женские вскрики и прерывистый шепот, с которым вновь и вновь Ференц повторял ее имя.

Дьердь не мог больше ждать. Он резко отвернулся и пошел прочь, а вслед ему понесся звонкий, дерзкий смех, от которого у него стыла кровь. Он вскочил в седло и замер, не понимая, куда ему ехать, а перед глазами мелькало полуобнаженное тело Эржебет – белое, как молоко.

Где-то в глубине леса протянулся звук охотничьего рога. Вероятно, волшебную лань уже загнали, и ее окровавленное тело счастливые охотники везут в замок, чтобы насладиться плодами своей удачи. Турзо дал шпоры коню и помчался в ту сторону, где продолжалась охота. Остальных всадников он нагнал быстро – слишком быстро. Ему хотелось мчаться долго, не разбирая дороги, пока силы не оставят его. Несколько раз низкие ветви больно хлестали его по лицу, но он был этому почти рад.

Некоторые всадники тоже отстали и рассыпались среди дремучих рощ, но теперь они спешили назад, следуя зову рога. Ловчий уверял, что видел лань и что собаки гнали ее по следу, однако в какой-то миг она, видно, пересекла реку и исчезла.

Распаленные азартом охотники испытывали понятное негодование, но было решено продолжить охоту на следующий день. Турзо же думал то о лани, то об Эржебет, тщетно борясь с чувством, которого прежде никогда не знал.

«Она просто грязная девка! – вскипела в нем гневная мысль. – Проклятая развратница... Вавилонская блудница, что прельщает мужчин и сбивает их с пути... Ведьма!»

Страшная ярость заглушала слабые доводы рассудка о том, что эта женщина была законной женой его друга. Но и этому он тут же нашел объяснение:

«Эта ведьма завладела душой бедного Ференца... Да, иначе и быть не могло. Она бессовестно совратила и околдовала его... Ее красота – лишь коварная дьявольская уловка...»

От мыслей, постепенно превратившихся в твердую уверенность, кружилась голова. Он почти не слышал, о чем говорили другие охотники. Теперь каждому хотелось во что бы то ни стало изловить белую лань, и чем труднее становилась охота, тем желаннее и слаще виделась будущая победа. Турзо был так погружен в собственные переживания, что, когда мимо проехала девушка в алой амазонке, он растерянно и даже испуганно воззрился на нее, неожиданно столкнувшись с пристальным взглядом черных глаз.

Ворвавшись в просторный двор замка, Турзо испытал странное облегчение. Ему хотелось забыться, остаться одному, отрешиться от женского смеха и навязчивого видения, что теперь неотступно преследовало его. Перед вечерним пиром следовало отдохнуть, смыть с себя грязь и запах лошадиного пота. Слуги сбились с ног, исполняя поручения господ, а Турзо все еще оставался раздраженным, погружаясь в купель с горячей водой. Злость кипела в нем, отравляя изнутри, и он не знал, куда девать себя.

Дверь отворилась, и вошла молодая служанка. Она стыдливо отвела глаза, подливая воды, и наклонилась над купелью, отчего вперед подалась ее пышная грудь, едва прикрытая косынкой. Туман, заволакивающий мысли Турзо, внезапно сжался и захватил его целиком. Потом он лишь смутно помнил, как рывком поднялся, расплескивая воду, как схватил опешившую девушку, путаясь в ее юбках. Она издала сдавленный, испуганный крик, но его рука тут же зажала ей рот. Все померкло, превратившись в гул в голове и толчками несущуюся кровь.

Когда он пришел в себя, стоя у купели, девушка всхлипывала в углу, отвернувшись. Турзо уже успокоился. Он открыл шкатулку, извлек монету и бросил ее служанке.

– Возьми и не вздумай жаловаться, – велел он и отвернулся, чтобы одеться.

Видение алой амазонки в лесу немного поблекло, и он вздохнул с облегчением.

Теперь одержимость белой ланью охватила всех. Каждый мечтал заполучить этот редкий и прекрасный трофей. Веселые пиры и танцы сменялись безудержными скачками по лесу. Пытаясь настичь лань, охотники загнали уже с десяток лошадей, но зверю вновь и вновь удавалось ускользнуть от преследователей.

Для Турзо последние дни в Варанно, перед отъездом супругов в другой замок, превратились в тягостное ожидание. В нем смешивалась горечь предстоящего расставания и одновременно облегчение от мысли, что скоро он отправится домой и сможет вновь приступить к своим обязанностям. К добру или злу, его замок в Битче находился не так далеко от Чейте, но Турзо утешал себя тем, что родные стены помогут ему забыться.

Стараясь не выдать своего истинного отношения к Эржебет, он оставался предупредительным и учтивым. Однако она всем своим существом чувствовала, что за вежливой улыбкой скрывается злой оскал. Турзо бесило, что в его присутствии Эржебет порой ведет себя так, будто его вовсе нет. Иногда, запершись в своих покоях, он метался из угла в угол, обдумывая, как вывести ее на чистую воду. Его приводило в ярость буквально все в ней – и тем же непостижимым образом притягивало.

«Это потому, что она отдалась дьяволу, – лихорадочно рассуждал он. – Но я разгадал их нечестивые замыслы. Им меня не провести...»

Подозвав одну из служанок, убиравшихся в покоях супругов, он велел ей присмотреться к вещам Эржебет и пообещал достойную награду, если об этом никто не узнает. Служанка сперва испугалась, но он уверил ее, что красть ничего не потребуется – нужно лишь быть внимательной и сообщить ему обо всем, что покажется странным.

Так она и поступила, а потом, хмуря лоб, словно боясь чего-нибудь забыть, принялась перечислять: склянки с непонятными жидкостями, высохшие цветы, скрученные и уложенные в шкатулки, запертый сундук, в который потому и не удалось заглянуть, накрытое шелком зеркало со знаком чудовища и странные книги с рисунками, совсем не подобающими истинной христианке. Поскольку грамоте она не была обучена, смысла написанного не поняла, но страницы пестрели пугающими знаками и изображениями, постичь которые она тоже не могла.

«Колдовские книги!» – догадался Турзо, и чувство восторга накрыло его с головой. Теперь ему стало окончательно ясно. Бедный Ференц, должно быть, и не подозревает, что жена, на которую он глядит с немым обожанием, – всего лишь мерзкое создание, продавшее душу сатане. Вот отчего его так тянет к ней: все это – бесовское наваждение.

Впрочем, Дьердь решил не действовать поспешно. Нужно было добыть доказательства и внимательнее присмотреться к Эржебет: как она держится, что делает.

В попытке отвлечься от мыслей о ведьме, скрывавшейся под личиной благочестивой жены, он искал внимания у других прелестниц и без труда находил его. Однако никто не мог утолить странную жажду, мучившую его последнее время. Одна из них – совсем молодая вдова достойного воина и слуги короны – скрасила ему несколько одиноких ночей, пока он вдруг не понял, что его раздражают ее жеманный смех и старательные попытки угодить ему.

«Так я точно сойду с ума», – в отчаянии рассудил он и, едва занялся рассвет, решил отправиться в лес в одиночестве, чтобы насладиться размеренным бегом коня и тихим покоем глухих чащ. Неспешная рысь вскоре утомила его, и он пустил коня в легкий галоп, стараясь ни о чем не думать. Некоторое время ему это удавалось: он упивался воздухом, напоенным свежей зеленью, и яркими красками распустившихся цветов. Но внезапно понял, что конь принес его на ту самую поляну, где он видел полуобнаженное, молочно-белое тело Эржебет.

Кровь ударила ему в голову, зашумела, и он покачнулся в седле. Спешившись, Турзо медленно пошел вперед, приближаясь к месту, где супруги предавались исступленной страсти. Примятая тогда трава уже распрямилась, но перед его взором так отчетливо всплыло безумное видение, что он застонал и опустился на колени, вонзая пальцы в землю. Он сжимал их почти так же, как пальцы Ференца впивались в белую кожу Эржебет.

– Ведьма... Проклятая ведьма... – с яростью прошептал он, и непрошенные слезы вдруг потекли по его щекам.

Он упал ничком в траву, вдыхая ее свежий запах, пытаясь уловить в нем аромат женского тела.

– Ты еще поплатишься за это, Эржебет Батори, – гневно прошипел он. – За все свои дурные деяния и за то, что отступила от Господа. Я буду следить за тобой неотступно...

Вытерев мокрое лицо и злясь на самого себя, он вдруг замер. На краю поляны стояла чудесная белая лань. Она появилась словно ниоткуда, будто ее принес могучий ветер на своих крыльях. Как же она была прекрасна и грациозна: тонкие ноги, длинная шея, крутые бока!

Сперва Турзо решил, что окончательно сходит с ума, но вскоре понял, что животное настоящее. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть лань. Та, вскинув красивую голову, с любопытством смотрела на него, затем медленно вышла из-под сени деревьев, и под ярким солнцем ее белая шерсть вспыхнула чистым серебром.

Во рту пересохло. Лань замерла, всматриваясь в неподвижного человека. Этот ослепительный белый цвет вновь вызвал в памяти безумное видение, от которого помутился рассудок. Белая лань обернулась в его воображении белым трепещущим женским телом – гибким и прекрасным.

Пальцы Турзо нащупали кинжал за поясом, стремительно извлекли его, и в следующий миг тяжелое лезвие рассекло воздух, вонзившись ей в горло. Он вскочил и бросился вперед, не давая раненому животному отбежать и скрыться, навалился на него всем телом.

Лань содрогалась под ним в последних попытках вырваться, но ослепленный яростью Турзо не выпускал добычу. Вырвав кинжал из трепещущего горла, он поспешно и глубоко резанул вновь, и на серебряную шерсть хлынул горячий алый поток.

Медленно выпрямившись, он долго стоял над испустившей дух ланью, вдыхая запах свежей крови. Перед его взором окровавленное белое тело зверя превращалось в полуобнаженную девушку в алой амазонке. Мрачная улыбка тронула его губы: он получил свой трофей.

Теперь ему стало немного легче. Турзо взвалил неподвижную лань на коня, удерживая перед собой, не обращая внимания на то, что липкая кровь покрывала его руки и грудь, стекала по лошадиным бокам. Ему хотелось вернуться в замок, насладиться восхищенными возгласами, ловить на себе изумленные взгляды мужчин и женщин.

Но больше всего он упивался чувством, доселе ему незнакомым, – властью над чужой жизнью. Турзо и прежде не раз случалось убивать на охоте, однако убийство белой лани вобрало в себя все скрытые помыслы и желания, которых он страшился и к которым одновременно тянулся, желая пойти еще дальше. Куда могло завести его это безумное чувство, он пока не знал.

Как он и ожидал, в замке его встретили шумными поздравлениями и криками восторга. Дьердь был немедля провозглашен лучшим охотником, и на грядущем веселом пиру все с предвкушением ожидали блюда из оленины, которое слуги разнесут среди нетерпеливых гостей. К некоторому облегчению Турзо, на этот раз на Эржебет было зеленое платье, и он подумал, что отчего-то не выносит на ней красного цвета – слишком прочно тот вцепился в его память, вызывая лишь бешенство и вместе с тем отчаяние.

Музыканты старались вовсю, угождая господам, и были готовы по первому знаку умолкнуть или вновь заиграть. Дьердь наслаждался лаврами победителя, восхищенными возгласами красавиц и старался не смотреть в ту сторону, где сидели Ференц и Эржебет. Ему вдруг пришло в голову, что с тех пор, как друг связал себя брачными узами, тот почти не отходил от жены.

Прежде они с Ференцем предавались увеселительным прогулкам, которые нередко заканчивались в городских кабаках или борделях, о чем, разумеется, не знали их матери и сестры. Вместе они мечтали о славе и почете, о службе державе, о том, как дать отпор туркам и прочим недругам, зарившимся на их земли и богатства. Молодая кровь кипела в обоих, но между ними существовало различие: Ференца больше влекла жажда военного похода, тогда как Дьердя привлекал королевский двор, где требовались особая хитрость и сноровка, чтобы противостоять интригам, не менее опасным, чем битвы с османами.

Дьердю не раз доводилось видеть, как жизнерадостный Ференц в бою превращается в свирепого воина, не знающего пощады. О его ловкости и силе ходили легенды. Ему прочили великое будущее, и многие стремились походить на этого могучего великана, одинаково блестяще владевшего палашом, саблей и мушкетом. Но теперь, по мнению Турзо, Ференц потерпел свое главное поражение – подчинился женщине с глазами дьявола. И, что хуже всего, он, казалось, был этим вполне доволен.

Когда перед Турзо поставили блюдо с оленьим жарким, рот его наполнился слюной. От кушанья исходил великолепный аромат пряностей и трав, еще сильнее разжигающий аппетит. Турзо сделал хороший глоток терпкого красного вина и принялся за еду. Нежное мясо таяло на языке, даря почти болезненное наслаждение. Кухарки и повара расстарались в этот вечер на славу, зная, что белая лань стала трофеем особым.

Дьердь поглощал мясо, упиваясь его вкусом. Отрезав еще кусок, он заметил, как из него выступила кровь. Он замер, уставившись на блюдо, не понимая, отчего вдруг вместо приготовленной оленины ему привиделся белый, надорванный бок лани. Турзо поспешно осушил богатый кубок, пытаясь избавиться от внезапного привкуса гнили на языке. Выпив, он подал знак слуге, чтобы тот снова налил вина. Но и это не помогло – вкус протухшего, залежалого мяса не исчез.

В смятении он бросил поспешный взгляд по сторонам: гости с прежним усердием уплетали кушанья. Никто, казалось, не испытывал внезапного отвращения к поданным блюдам. Турзо перевел взгляд на Эржебет и замер, когда ее черные глаза впились в него. Ему почудилось, что в них мелькнули насмешка и презрение.

Она словно понимала, зачем он так жаждал смерти несчастной лани, и теперь наслаждалась его замешательством. Он моргнул – и в тот же миг красавица в зеленом платье отвела глаза, заговорив с мужем.

Турзо нервно сглотнул и снова посмотрел на стоявшее перед ним блюдо. Тошнота подкатила к самому горлу. Вместо чудесного жаркого, источавшего тонкий аромат, перед ним лежало изъеденное червями гнилое мясо, в котором копошились белые личинки. Кровь отхлынула от лица, едкая желчь обожгла язык, и Турзо поспешно вскочил, опасаясь, что его сейчас вывернет прямо на стол.

Он бросился прочь, не обращая внимания на удивленные взгляды. Голова кружилась, тело сводило судорогой, руки предательски дрожали. Внезапно в сознании вспыхнула мысль: его отравили! Подсыпали неведомое снадобье, вызвавшее это жуткое видение, которого попросту не могло быть. И лишь один человек был способен на подобное.

Женщина – воплощение его ненависти и страсти. Ведьма, проклятая Богом.

Иного объяснения быть не могло.

Изнывая от боли и тошноты, обливаясь холодным потом, лежа на полу своих покоев, Турзо поклялся себе, что однажды настанет и его черед смеяться. Он сделает вид, будто ничего дурного о ней не знает, уверит в своей дружбе и искренности. Будет ждать – терпеливо и настойчиво, выискивая тот самый миг, когда эта дьяволица допустит ошибку, оступится. И тогда не будет человека на свете более довольного свершившимся возмездием, чем он.

Глава 22. Графиня

Йожеф опирался о стену, опасаясь, что дрожащие ноги не выдержат и он рухнет на каменные плиты подземелья. Ему хотелось верить, что представшее перед ним зрелище – всего лишь кошмар, но, как он ни пытался, стряхнуть с себя тяжкий морок не удавалось.

Когда-то близ замка, в котором он вырос, ему довелось вместе с приемным отцом и сестрой проехать мимо мясной лавки и скотобойни. Дело самое обычное.

Мясник как раз подвешивал на крюки мертвых ягнят с распоротыми глотками, чтобы кровь стекала в подставленное корыто. Острый запах железа и мертвой плоти ударил в нос – запах смерти.

То, что открылось ему в подвале, тоже походило на скотобойню. Только вместо телячьих и свиных туш здесь лежали женские тела.

В книге Бытия было сказано: «...все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все; только плоти с душою ее, с кровью ее, не ешьте...»

Эта строчка забилась у него в голове.

Кровь...

Кровь!

Йожеф тяжело и часто дышал, борясь с нехваткой воздуха. Пот заливал глаза, вызывая мучительный зуд и жжение. Он провел по лицу рукавом, отирая его, и не сводил растерянного взгляда с неподвижных, незнакомых девушек. Он по-прежнему ничего не понимал.

Йожеф медленно шагнул вперед, моля Бога, чтобы дрожащие ноги не подвели его. Белые, с легким синеватым отливом тела лежали на низком широком столе. Из них, видно, тоже сцедили всю кровь – как из тех ягнят на скотобойне. Его разум, отчаянно защищаясь, цеплялся за мелочи, на которые прежде он, пожалуй, и не обратил бы внимания.

Длинные волосы небрежно ниспадали до самого пола, и ему вдруг захотелось поправить их. В памяти всплыли мерзкие крысы, снующие неподалеку. Эти твари могли взобраться по волосам прямо к покойницам, и мысль о том, что несчастные девушки теперь совсем беззащитны перед ними, была ему невыносима.

Йожеф с тупым оцепенением разглядывал свисавшие со стола неподвижные руки, сплошь покрытые глубокими порезами и шрамами. Некоторое время он не сводил с них глаз, застыв и не в силах пошевелиться, пока упавший на кожу горячий воск с оплывающей свечи не привел его в чувство.

Он обрадовался этой обжигающей телесной боли и даже счел ее недостаточной, чтобы хоть немного заглушить боль душевную.

Сглотнув появившуюся на языке противную горечь, Йожеф пошел дальше, под каменные своды подземелья. В дальнем углу царила почти полная тьма, и, если бы не слабый свет тлеющего фитилька, здесь невозможно было бы хоть что-то разглядеть. Усилившийся запах сырого мяса ему не понравился, но ноги упрямо несли его вперед, несмотря на мерзкий ком в горле.

В углу он наткнулся на запертую снаружи дверь и еще один стол. На чистой полотняной ткани аккуратно лежали ножи разных форм, длинные и короткие иглы, щипцы, ножницы, короткая пила. Один их вид вызывал непроизвольную дрожь. Тут же стояло небольшое ведро, накрытое льняным полотенцем. Йожеф поднял свечу повыше и наконец разглядел то, что лежало у самого края стола, возле стены.

Здесь он уже не сдержался: из его груди вырвался протяжный крик, и он тут же зажал рот рукой, испугавшись, что его могут услышать. Никогда прежде ему не доводилось видеть ничего подобного. В подземелье было холодно, но новый прилив жара снова заставил его облиться липким, противным потом.

У тела, которое он обнаружил, отсутствовала голова. Срез был поразительно ровным, словно над ним поработал острый топор палача. Из него белели кости позвоночника и темнела густо-красная плоть. Грудь и живот были вырезаны вместе с ребрами и внутренностями, обнажая обширную полость, поблескивающую бледно-розовой застывшей жидкостью. Йожеф смотрел в нее, борясь с новым приступом тошноты. Мысли сбивались в кучу и тут же рассыпались, и он молился о том, чтобы все происходящее оказалось лишь кошмарным видением. Он пытался унять сбившееся дыхание, не желая глубоко вдыхать воздух, напоенный сладковато-гнилостным смрадом.

Йожеф не помнил, сколько простоял над безымянным обезглавленным телом, пока вдалеке не раздались поспешные шаги и женские голоса. Дрожа от волнения, он попятился прочь от страшного зрелища и задул свечу, чтобы не выдать себя.

Из угла, где он спрятался, ему удалось разглядеть вошедших Дорку и другую служанку.

– Давай, Илона, помоги мне, – проскрипела Дорка, разворачивая большой мешок.

Служанка с неудовольствием вздохнула, но подчинилась.

– Может, унесем их за раз? – спросила Илона, помогая Дорке расстилать мешок на полу.

– Да что ты говоришь! У меня спина больная! Я и так одну еле тащу.

– Так вдвоем понесем. Зато быстрее будет. Может, волоком их, а? Все равно сгниют. Какая им разница?

Замерший Йожеф ощутил, как его захлестывают негодование и злость. Страх, вцепившийся в него острыми когтями, понемногу отступал. Как можно было с таким равнодушием рассуждать об этих несчастных? Горячая ярость переполняла его. Он хотел броситься на служанок, обвинить их в чудовищных злодеяниях, но продолжал сидеть и слушать, окаменев и задыхаясь от гнева.

Дорка оглядела неподвижные тела и махнула рукой.

– Давай, бери за ноги ту, что слева.

Илона подчинилась, и они вместе с Доркой подхватили женское тело и уложили в широкий мешок.

– И эту захватим, – принялась уговаривать другая служанка. – Неужто тебе самой охота сюда лишний раз спускаться?

– Все равно придется, – нахмурилась Дорка. – Госпожа еще не закончила с Агнешей. Она скоро вернется. А пока отнесем этих.

Услышав это имя, Йожеф порывисто зажал себе рот рукой. Агнеша! Та самая бедняжка, что пропала! Какой ужас... Слезы брызнули у него из глаз, и он едва успел подавить глухой стон, рвущийся с губ. Потрясенный, он перевел взгляд в темнеющий угол, где лежало обезображенное до неузнаваемости тело.

Йожеф думал, что невозможно еще глубже впасть в отчаяние, испытать больший ужас и потрясение, но за последний час, проведенный в подземелье, эти чувства лишь усилились. У него мелькнула мысль, что, выбравшись отсюда и взглянув на себя в зеркало, он увидит вместо каштановых волос сплошную седину.

Воспоминания о странных письмах Катрины и слухах, что бродили вокруг мрачного замка, всколыхнулись вместе с новой волной ярости. Йожеф прижал кулак ко рту и впился в него зубами – иначе он закричал бы и бросился на этих чудовищ в человеческом облике.

Женщины завернули одно из тел и потащили его прочь. Перед тем как выйти, Илона сняла со стены факел, чтобы освещать дорогу. У Йожефа кружилась голова, но он все же подскочил, едва не упав от внезапной слабости, и бросился вслед за ними. Ему нужно было выяснить, куда они несут мертвых. Так он добудет необходимые доказательства того, что творилось в замке.

Следить за ними оказалось довольно просто: служанки тащили тело, сдавленно ругаясь, сетуя на болезни и усталость. Шорох мешка и отзвуки их голосов вели Йожефа следом. Они миновали длинную галерею и нырнули в темный проход, скрытый в углублении стены. Чтобы пробраться в потайной лаз, пришлось слегка пригнуться. Йожеф тихо крался позади, опасаясь наткнуться на кого-нибудь из слуг, но, похоже, этим тайным ходом пользовались лишь с одной целью.

Иногда служанки останавливались, чтобы перевести дух, изрыгая проклятия и жалобы, но ни разу не позволили себе непочтительно упомянуть имя графини. Вскоре повеяло свежим воздухом, и впереди вновь мелькнул огонь факела. Йожеф выждал немного, подобрался ближе к выходу и осторожно выглянул наружу.

Было очень темно: на черно-синем небе тускло светили лишь несколько звезд. Зато темнота позволяла Йожефу оставаться незамеченным и следить за служанками. Полыхающий огонь подсказывал, куда они направлялись со своей страшной ношей.

Йожеф медленно шел вдоль высокой стены, не узнавая места, пока вдруг не различил очертания стеклянной стены зимнего сада. Дверь была широко распахнута. Поистине райский уголок посреди обители ужаса и страха.

Легкий ветер принес свежесть влажной зелени и тонкий аромат отцветающих роз. Йожеф с удовольствием вдохнул его, наслаждаясь ускользающим запахом. Как прекрасны и невинны эти цветы, живущие в саду, созданном по велению женщины, творившей столь тяжкие злодеяния.

Чудесный сад спал, погруженный в спокойное оцепенение. И все же где-то там, среди шумящих лип, мелькал огонек факела. Зачем эти двое направились туда? Йожеф нахмурился, но продолжил пробираться вперед под сенью деревьев и вскоре снова замер, наблюдая из укрытия.

Увиденное вновь заставило его похолодеть. Илона и Дорка стояли у края вырытой ямы. Рядом на земле лежали принесенные ими женские тела.

– Ну что? – спросила Дорка. – Давай еще за третьей сходим. И передохнем, пока госпожа не покличет. Я бы перекусила, а то живот так и сводит.

Илона, кряхтя, согласилась, подхватила пустой мешок и факел и пошла, прихрамывая. Следом за ней брела Дорка, положив согнутую руку на поясницу.

Глаза Йожефа уже немного привыкли к темноте, и он стал различать больше. Дождавшись, пока вспышки пламени и две освещенные им фигуры скроются, он решительно направился к разрытой яме. Стараясь не смотреть на белеющие в темноте тела, Йожеф наклонился над ямой. Судя по всему, мертвецов собирались предать земле.

Он оглянулся и прислушался – поблизости, кажется, никого не было. С трудом справившись с дрожью в пальцах, Йожеф высек огонь и зажег огарок свечи.

Слабый свет разлился по яме, и стало ясно, что она вовсе не так глубока, как ему сперва показалось. Йожеф присел, прыгнул вниз и медленно выпрямился. Так и есть: глубина ямы едва доходила ему до бедер. Это смутило его – обычно покойников хоронят гораздо глубже. Видно, служанки просто не хотели утруждать себя долгим рытьем. Присыплют землей, спрячут следы – и никому не придет в голову искать мертвых в саду госпожи.

Он поднял свечу, внимательно осматривая края ямы. Из рыхлой, влажной земли торчали корни деревьев и кустарников. Вдруг под одним из них он заметил светлый осколок. Йожеф извлек его и долго вертел перед глазами, пока не понял, что держит в руках чью-то кость.

Он глубже запустил пальцы в землю – она легко осыпалась и тут же открыла нечто твердое, зазубренное. Смахнув налипшую грязь, Йожеф увидел обломок челюсти с сохранившимися человеческими зубами.

Он выронил его и застыл, глядя себе под ноги. Потом снова всмотрелся в земляной пласт, где показался измазанный землей череп. На нем еще сохранялись остатки налипшей, чуть влажной плоти. Йожеф резко отвернулся, пытаясь унять сбивчивое дыхание. Он понимал: если начнет рыть дальше, эта находка будет не последней.

Оглушенный и взбудораженный, он не сразу осознал, чем здесь пахнет помимо свежей зелени и цветов. Сквозь них пробивался стойкий запах железа, легкой гнили и разделанного мяса – такой бывает в мясных лавках.

Йожеф наклонился, чтобы поднять обломок челюсти. Он не знал, что с ним делать, и вдруг из груди вырвалось глухое рыдание. Он с трудом сдержал слезы и ярость, отчего внутри поднялся тяжелый, болезненный ком. Йожеф прижал кулак ко рту, впиваясь в него зубами, стараясь заглушить растущее негодование и боль. Постояв так немного, он отдышался, положил обломок на прежнее место, засыпал его землей и задул свечу. Выбраться из ямы ему удалось не сразу – руки и ноги дрожали и плохо слушались.

Выбравшись, Йожеф рухнул на траву, не в силах идти дальше. Прижимаясь к земле и вдыхая запах буйно разросшихся растений, он вновь уловил слабый железистый смрад. Перекатившись на спину, он заставил себя подняться. Где-то неподалеку снова раздались женские голоса, мелькнул свет факела.

Йожеф кое-как добрался до развесистых деревьев и спрятался под их кронами. Он старался не касаться влажных стволов и листьев – ему чудилось, что это не просто сырость или сок, а теплая человеческая кровь, пропитавшая здесь все вокруг.

Тем временем Дорка и Илона втащили еще один тяжелый мешок, развернули его у края ямы и вытряхнули безвольное тело.

– Готово! – Илона равнодушно вытерла лоб и покачала головой.

– Еще не все, – буркнула Дорка. – Закопаем – и хватит на сегодня. И вот что: принеси золу и масло, а то смрад будет как в прошлый раз.

Илона подчинилась, ненадолго скрылась за деревьями и вскоре вернулась. Служанки опустили тела в яму и принялись работать лопатами.

– Еще золы подбрось, – проворчала Дорка.

– А что здесь будет?

– Груша. Какой-то новый сорт. Говорят, плоды сладкие, как мед. А теперь будут еще лучше! – Дорка хихикнула и тихонько запела.

– Грех с такой подкормкой им не быть сладкими, – устало отозвалась Илона.

– И то верно.

Йожеф едва подавил гневный крик. Горячие слезы вновь покатились по щекам. И они еще смеются, говоря о таком грехе! О, низменные и страшные пороки, опутавшие сердца и души этих женщин. Йожеф скрипнул зубами. Но теперь он знал, где спрятаны доказательства этих злодеяний. Оставался лишь один вопрос: к кому обратиться? Куда бежать за помощью?

Вероятно, следует рассказать обо всем священнику, а затем – судье. Зло должно быть наказано.

Йожеф не стал дожидаться, пока служанки закончат работу, и побрел прочь, не помня себя. Он отыскал вход в тайный лаз, вернулся в подземелье и выбрался наверх, почти не обращая внимания на снующих под ногами крыс.

Кажется, в эту ночь его хранил сам Господь. Йожефу удалось вернуться в свою комнату незамеченным. Ему хотелось провалиться в глубокий сон и забыть все увиденное, но прежде он бросился к кувшину с водой, приготовленному для умывания, и с ожесточением принялся мыть руки, стараясь стереть с себя стойкий запах цветов и гнили, будто навсегда въевшийся в кожу.

С ненавистью он сорвал с себя одежду и плотную перевязь с груди. Кожа сильно саднила, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что скрывал прекрасный, благоухающий сад.

Сад смерти...

Жозефа, сбросив с себя личину молодого гонца, упала на постель, заливаясь слезами. Теперь она могла вдоволь наплакаться, пытаясь хоть немного унять накопившееся напряжение. Мысли вновь и вновь возвращались к одному: как выбраться из замка и подать весточку священнику.

Графиня была крайне недовольна тем, что в прошлый раз гонец поступил столь своевольно. Сердить ее снова не следовало. Но если пойти к ней и попросить разрешения навестить отца Яноша, госпожа Батори могла и отказать. К тому же судьба Катрины все еще зависела от ее воли.

Жозефа подумала о бедной сестре, лежавшей без чувств в одинокой башне под надзором служанок в странных одеяниях, и ее охватила дрожь бессильной злости. Промаявшись почти до утра, девушка все же уснула, погрузившись в беспокойное сновидение. Оно не принесло желанного покоя, а лишь усилило поселившийся в сердце страх.

Близился красный, тревожный рассвет. Жозефа стояла посреди сада под раскинувшей ветви яблоней, не в силах пошевелиться. Но теперь пахло не сладкими цветами и сочными яблоками, а мокрой крысиной шерстью и удушающим запахом лежалого мяса. От этого смрада мутило, но Жозефа могла лишь испуганно оглядываться по сторонам.

Наконец в предрассветной дымке между деревьями показалась фигура. Лицо и голову ее скрывала уродливая птичья маска с торчащим клювом, поверх серого длинного одеяния был наброшен широкий фартук. Не обращая внимания на застывшую Жозефу, фигура беззвучно приблизилась к яблоне. Тонкие, паучьи пальцы потянулись к маске и небрежно сбросили ее на землю.

Жозефа узнала графиню, но теперь ее лицо было изможденным, уставшим, кожа сморщилась – словно госпожа Батори внезапно сильно постарела. Она сделала шаг вперед, подняла руку и вцепилась хищными, костлявыми пальцами в налитый соком плод, резко дернув его к себе. Яблоко легло ей на ладонь, и старуха-графиня медленно поднесла его к лицу, вдыхая сладкий аромат.

– Божественно... – прошептала она, облизывая сухие губы.

Она поднесла яблоко ко рту и жадно впилась в него зубами, словно испытывала неутолимый голод.

И тут...

По коже Жозефы пробежал ледяной озноб.

Яблоко испустило душераздирающий крик, когда графиня с хрустом откусила от него кусок. Вместо яблочного сока изо рта у нее потекла густая кровь. Не обращая внимания на пронзительные вопли, графиня, съежившись, с неистовством пожирала яблоко, и кровь струилась по подбородку, стекая на грудь, а вокруг разлетались красные брызги, оседая на ее одежде.

Потянуло мертвечиной, и Жозефа зажмурилась от невыносимого зловония. Она стояла, так же замерев, не в силах пошевелиться. Вероятно, госпожа Батори по-прежнему не видела ее, продолжая вгрызаться в яблоко, терзая его, словно голодный зверь, пока не доела. Лишь тогда смолкли ужасающие вопли – в тот самый миг, когда она проглотила последний кусок.

Насытившись, мерзкая старуха вытерла рот и внезапно вскинула голову, глядя туда, где, застыв, стояла Жозефа. Видно, она все еще не различала ее, но по тому, как пугающе раздулись ноздри, стало ясно – она почуяла чье-то присутствие.

– Кто это прячется? Выходи, – ласково произнесла графиня, продолжая втягивать воздух, как дикое животное. – Я все равно найду тебя...

Она медленно подняла трясущиеся руки и начала шарить вокруг себя, тихо посмеиваясь. Жозефа, обливаясь холодным потом, не могла отвести взгляда от тонких, паучьих пальцев, которые все ближе подбирались к ней. Графиня не останавливалась: подходила все ближе, скалила красные от крови зубы, и ее зловещий смех становился все громче, бесконечно долго звуча в ушах Жозефы...

Сон был настолько явственным, что, придя в себя, девушка долго не могла отдышаться. Во рту ощущался солоноватый привкус – во сне она прикусила губу. К тому же грудь мучительно болела, словно саму Жозефу подвергли пыткам и истязаниям.

Яркое солнце уже проникло в комнату. Наступал новый день – безмятежный и прекрасный!

Но что он готовил? Какие испытания сулил? И что означал этот невыносимо страшный сон, от которого стыла душа?

Глава 23. Туроци

Деревня затихла в тревожном ожидании. Только и было разговоров, что о белом тумане, внезапно пришедшем с реки, и огромных черных волках, напавших на селян. Ни у кого не осталось сомнений: всему виной были дьявольские козни.

Туроци пребывал в смятении и растерянности. В тот день, когда он очнулся в своей постели, он долго молился, прося ниспослать ответы на терзавшие его вопросы. В какой-то мере иезуит считал себя виновным, ведь именно он предложил отвести Терезу к реке, чтобы подвергнуть испытанию. С другой стороны, он не нарушил закона, и его предложение было поддержано. Мог ли он знать наверняка, в чем заключалась вина девушки, найденной в лесу? Как он мог не разглядеть очевидного? Или же не желал, страшась загубить невинную душу?

Но теперь оказалось, что загубленных душ стало куда больше. Иезуит каялся, молился, просил Бога простить его и направить на истинный путь, научить распознавать подлинное зло. Впрочем, предаваясь тягостным размышлениям, он вспомнил, как во время дознания ведьмы у него возникали посторонние мысли – будто их кто-то внушал ему.

Это проявилось в тот момент, когда он сомневался, виновна ли Тереза. Он и вправду желал спасти от мучений, как ему тогда казалось, невинную и испуганную девушку, уберечь ее от костра. Теперь же мучился и сам. К тому же его терзало осознание того, что, по всей видимости, кто-то или что-то защитило его от волчьих клыков и когтей: его лишь оглушили ударом и сбили с ног, тогда как волки с легкостью могли бы растерзать его.

Часть людей спаслась лишь потому, что находилась ближе к краю деревни и успела вовремя бежать; те же, кто стоял у самого берега, погибли.

«Всемогущий Господь, смиренно молю Тебя: никогда больше не позволь мне допустить столь досадной ошибки. Как я мог быть таким слепым?» – мысленно вопрошал иезуит, осеняя себя крестным знамением.

Теперь ему с еще большим упорством хотелось напомнить миру о страшных деяниях женщины, что убивала и истязала несчастных девушек. После того как слабая и невинная на вид Тереза оказалась сильной ведьмой, способной наслать туман и волков, он вновь напомнил себе: дьявол хитер и опасен, он – первый враг человечества, а значит, нельзя доверять словам людей, какими бы убедительными они ни казались.

Ласло неустанно корил себя за мягкосердечие, за то, что позволил так ловко провести себя. Но больше такого не случится. Никогда. Впрочем, никому и в голову не пришло обвинять его в умышленном желании помочь ведьме.

Как же ему хотелось скорее добраться домой и приняться за кропотливую работу – пусть тяжелую, требующую значительных усилий. Хотелось усесться в столь любимом кабинете с видом на городской собор, чье величие внушало особое, торжественное настроение, напоминая о том, как велик Господь, во славу которого был воздвигнут этот прекрасный храм.

Но прежде с нетерпением ожидали представителей власти. Дело приняло совсем дурной оборот: для расследования столь необъяснимого и пугающего события должен был прибыть судья. Подобного на памяти жителей деревни еще никогда не случалось. К несчастью, погибших оказалось много. Среди них были и отец Лукаш, и сам староста. Произошедшее казалось чем-то вымышленным, ненастоящим – тем, что не могло и не должно было произойти. Как дурной сон, отягощающий разум и тревожащий сердце.

Хозяйка принесла еще одну страшную новость: ниже по реке нашли выброшенное на берег тело Стефана, раздувшееся до безобразия. Она говорила, даже рыбаки были в недоумении, что могло случиться с телом, принявшим столь изуродованный вид, хотя им не раз доводилось видеть утопленников.

Вспухшее, позеленевшее, сплошь покрытое гнилостными пятнами, оно являло отвратительное зрелище. Но и это было еще не все. Когда тело Стефана привезли в деревню, оно вдруг задвигалось, зашевелилось, а затем живот мертвеца с ужасающим звуком треснул, лопнул, словно пузырь, и изнутри во все стороны полезли водяные змеи. Крутясь и извиваясь, мерзкие твари расползлись вокруг, волоча за собой сизые внутренности. Вдова Стефана, увидев это, едва не лишилась рассудка.

Впрочем, в страхе разбежались все, кому довелось увидеть это зрелище. После тело кое-как привели в порядок и спрятали в погреб, где было достаточно прохладно. В деревне оказалось слишком много покойников, которых предстояло отпеть и похоронить. Все ждали, что за это возьмется отец Туроци, раз уж деревня лишилась своего священника.

Туроци уже пришел в себя и готовился исполнить обязанность, возложенную на него церковью. Сделать это следовало как можно скорее, ведь прошло уже несколько дней с той печальной ночи, когда от реки и из глубин леса выполз белый туман – тихий и безобидный на вид.

Мысли о природе тумана не отпускали иезуита. Он долго и тревожно размышлял о случившемся и внезапно вспомнил рассказ пастуха Петера, когда тот пас овец на горном склоне. Тогда тоже произошло нечто подобное: на землю опустился белый туман, после которого были найдены овца и собака с перегрызенными глотками. Пастух уверял, что незадолго до этого видел огни над старым замком.

«Это все оттого, что замок испытывает нестерпимый голод... Проклятие слишком сильно...» – всплыло в его памяти.

Туроци уже и сам не знал, что думать. Он укрепился лишь в одной мысли: это сатана искушает его и делает все, чтобы внушить страх. Но он ни за что не поддастся на его уловки.

В день погребения собралась вся деревня. На застывших лицах людей читались страх и гнев, но Ласло обратился к ним с воодушевляющей речью, призывая молиться за усопших и уповать на Бога, без которого невозможна жизнь праведного человека. Да, верно, что злые силы всячески стремятся настроить людей друг против друга, отвести их от Господа и заставить забыть о Нем, но долг христианина – не поддаваться черному колдовству и дьявольским козням.

Благостное состояние, которое люди пережили во время молитвы в церкви, помогло им вновь увериться в силе Святого Духа и в том, что им непременно будет даровано божественное покровительство. Поминальная трапеза прошла торжественно и спокойно: казалось, Ласло удалось утешить собравшихся и вселить в них надежду.

Когда все уже начали расходиться, дверь в трапезную с треском распахнулась, и на пороге появилась женщина. Она обвела присутствующих обезумевшим взглядом и рухнула на колени, не в силах удержаться на ногах.

– Мой сын! Мой маленький Лайош пропал! Клянусь, его нигде нет!

Ее пронзительный крик перешел в оглушительные рыдания, и она повалилась вперед, содрогаясь в припадке.

– Элза, ты уверена? – спросили ее. – Может, спрятался где-нибудь?

– Нет! Он никогда не уходил сам! Я все обыскала!

В первое мгновение люди замерли, оцепенев от этого истошного вопля, а затем раздались приглушенные всхлипывания, изумленные и растерянные возгласы. Только что они молились, ощутив покой в душах, – и вот снова явилась дурная весть. В каждом вновь разлился едкий, липкий страх, побороть который можно было лишь вспышкой ярости.

– Так больше продолжаться не может! – рявкнул один из мужчин. – Мы не станем дожидаться представителей закона. Действовать нужно немедленно!

– Верно! Мы должны дать отпор нечисти! – гневно откликнулась толпа.

И тут же десятки голосов поддержали этот призыв. Туроци был потрясен не меньше остальных, но заставил себя сохранять спокойствие: этим людям сейчас требовалось воодушевление. И, словно почувствовав это, мужчины повернулись к нему и опустились на колени.

– Благословите, святой отец, – глухим голосом, полным злобы и отчаяния, произнес один из них. – Мы бросимся вдогонку и найдем Лайоша. Медлить нельзя!

Иезуит тут же исполнил их просьбу: прочел короткую молитву и осенил их крестным знамением.

– Пусть женщины и дети запрутся в своих домах, – провозгласил он. – И по возможности никто сегодня не выходит на улицу. Молитесь и просите Бога о заступничестве. Я стану молиться вместе с вами.

Все произошло так быстро... Гнев и ненависть с новой силой завладели душами людей. Лучше было отдаться этой всепоглощающей ярости, придающей сил, чем терпеть тревогу и страх. Мужчины вооружились всем, что попалось под руку, запаслись огнем, и вскоре в деревне стих звон серпов и ножей, исчезли вдали пылающие факелы. Поселение погрузилось в тягостное, молчаливое ожидание.

Туроци с волнением ходил по комнате, то и дело выглядывая в окно. Был полдень, когда кипевшая праведным негодованием толпа покинула деревню, а теперь за окном уже расползались сумерки. Иезуит долго и усердно взывал к Богу, прося помочь в поисках бедного мальчика и вернуть его домой. Мать уверяла, что оставила ребенка совсем ненадолго: он играл рядом с ней, но в какой-то миг она отвлеклась, выйдя во двор. Вернувшись вскоре, она нашла лишь брошенную на полу игрушку – деревянного солдатика.

Обойдя дом и сад, она пошла к соседям, однако на ее взволнованные крики никто не отозвался. Те, кто остался дома и не пошел на богослужение, уверяли, что не видели и не слышали ребенка. Тогда испуганная Элза побежала в церковь.

Томаш молился вместе со своим наставником, и по его лицу Ласло понял, что молодой послушник охвачен страхом.

– Тебе еще не доводилось так близко сталкиваться со злом, верно? – спросил Туроци, с пониманием покачав головой.

– Верно, отец, – ответил тот. – Признаться, я полагал, что эти два года проведу за переписыванием житий святых и выполнением поручений – вроде того, чтобы быть вашим возничим и постоянно находиться при вас, помогая. Простите меня, – покраснел он.

Ласло с грустью улыбнулся.

– Тебе не за что извиняться, Томаш. И мне не в чем тебя упрекнуть. Все это время ты неотступно был рядом и не роптал на своего наставника. Но я попрошу тебя набраться терпения и подождать еще немного. Боюсь, прежде чем мы вернемся в Надьсомбат, нам предстоит испытание духа.

Томаш склонил голову в знак согласия, а затем спросил:

– Вы думаете, что события в деревне связаны с замком? Но ведь графиня давно мертва. И если все, что о ней говорили, правда, то ее душа корчится в аду.

Ласло задумчиво прошелся по комнате, насколько позволяли ее размеры, и произнес:

– Я не сомневаюсь, что в замке я находился под воздействием дьявольских сил. Мне не могло это привидеться. Хотя ты ничего не видел и не почувствовал.

Послушник виновато развел руками:

– Боюсь, что так. Мне жаль, что я ничего не заметил.

– Ну что ты! – воскликнул иезуит. – Напротив, я даже рад, что тлетворное воздействие зла обошло тебя стороной. Правда, неизвестно почему. И это тоже вызывает мое любопытство.

Туроци замолчал, нахмурился и окинул задумчивым взглядом разложенные документы.

– Что же, – протянул он. – Займемся же делом в этом тревожном ожидании, чтобы провести время с пользой. Достань-ка из сундука пару книг. Поищем упоминания об интересующем нас вопросе, чтобы, когда мы вернемся домой, быть как следует подготовленными.

Но, к своему изумлению и досаде, Туроци не обнаружил в книгах подробностей, касающихся интересующего его дела. Деяния графини словно нарочно стремились предать забвению, вычеркнуть из памяти, не оставив даже упоминаний о ее страшных преступлениях. В источниках говорилось лишь о двух могущественных династиях – Батори и Надашди, – без каких-либо пугающих подробностей.

– Занятно... – пробормотал Туроци и задумался о том, где еще можно было бы отыскать интригующие сведения. Если бы владельцы замка Битче не обратили внимания на потертые листки или велели уничтожить их, злодеяния Эржебет Батори, возможно, навсегда канули бы в небытие.

Но теперь Туроци не мог позволить этому случиться.

Они просидели над книгами почти до рассвета, и Ласло незаметно для себя задремал, пока Томаш не разбудил его.

– Отец Туроци! Они вернулись!

Солнце уже взошло, разогнав ночь. Стряхнув остатки сна, Ласло бросился вон из дома, полагая, что усилия деревенских оказались тщетными. Но, выйдя на крыльцо, он услышал ликующие вопли. Они доносились из толпы, что озлобленно ревела и потрясала кулаками. Жители деревни, заслышав крики, высыпали на улицу.

Толпа остановилась на маленькой площади, возле дома старосты – того самого, в который он больше никогда не вернется живым. Его жена уже стояла на пороге с хмурым лицом, ожидая того, что последует дальше.

Иезуит протиснулся сквозь толпу, кричащую о правосудии, и тут же увидел распростертую на земле фигуру. Растрепанные длинные волосы закрывали лицо и часть тела.

– Что случилось? – спросил он.

– Мы все-таки поймали ведьму, святой отец! Перед самым рассветом! Уж не думали, что нам так повезет! – торжественно ответили ему. – Эта тварь долго не хотела говорить, но мы ее заставили. Оказалось, шабаши справляют не только в лесу. Знаете, где мы схватили ее? Во дворе проклятого замка! Она пыталась скрыться после своего гнусного злодеяния, но ей это не удалось.

Раздался еще один крик, и в смятенную толпу ворвалась женщина – Ласло узнал в ней Элзу.

– Где мой сын? – спросила она. – Где мой мальчик?

На суровых мужских лицах тут же отразились смятение и беспомощность. Кто-то покачал головой, признавая свое бессилие, кто-то виновато отвел глаза. И Ласло все понял: они опоздали, не смогли спасти ребенка.

Элза обвела толпу обезумевшим взглядом и уставилась на распростертую женщину – виновницу ее бед. Затем она завыла яростно, исступленно, бросилась вперед и вцепилась ведьме в волосы, дергая их на себя со всей злостью, на какую была способна. От этого рывка ведьма глухо застонала и неловко выпрямилась, оставаясь на коленях. В руках Элзы остался большой клок волос, выдранный вместе с кожей.

И тут Туроци заметил то, от чего у него по спине пробежал мороз: вместо рук у ведьмы были лишь обрубки, кое-как замотанные грязными, окровавленными тряпками.

– Вы ее покалечили? – спросил он, не в силах отвести глаз от этого зрелища.

– У нас не было времени на долгие разговоры, святой отец! – сплюнул на землю один из охотников. – Мы лишь хотели уберечь себя от происков сатаны. Она шевелила пальцами каким-то странным образом – пришлось утихомирить. Заодно и призналась, где прячутся ее товарки.

– Я хочу, чтобы эту ведьму пытали и сожгли! – свирепо крикнула мать Лайоша. – Пусть мучается, как мучались и мы!

– Обмажем ее смолой...

– Разожжем сырые дрова...

– Выколем ей глаза! Сатана! Так и смотрит, проклятая!

– Не-е, погоди. Пусть видит, во что превратятся ее ноги и живот, когда загорится костер. Уж мы натешимся...

Ведьма слышала эти яростные выкрики, но не молила о пощаде и не пыталась оправдываться.

– Подождите, – сказал Туроци. – Я должен поговорить с ней. Возможно, она что-то утаила.

– Не беспокойтесь, святой отец, – ухмыльнулись ему в ответ. – Мы допросили ее так, что она рассказала больше, чем ее спрашивали. Ведьма давно промышляет своими гнусными делами и вряд ли способна раскаяться.

Толпа зашлась в мрачном хохоте.

– Она призналась, что похитила мальчика? – спросил иезуит. – Или других детей?

– Призналась! И что участвовала в мерзких шабашах, поклонялась дьяволу и вместе с другими ведьмами готовила свои адские зелья из младенцев. Тьфу, мразь! Теперь ей одна дорога – в ад!

Ведьму остались охранять трое, хотя она была связана и почти не шевелилась. Остальные бросились собирать хворост и таскать дрова на площадь, где должен был разгореться отменный костер.

Туроци пытался сам расспросить пойманную женщину, но она лишь с ненавистью косилась на него сквозь пряди волос; на разбитых губах мелькала угрюмая ухмылка. На вопрос об имени она лишь осклабилась, не желая отвечать.

– Покайся перед смертью, – говорил он. – Твою душу, возможно, еще можно спасти. Отрекись от сатаны и прими Господа в сердце. Как случилось, что ты встала на столь страшный путь?

Наконец она снова скривилась и пробормотала:

– А ты, святой отец... как встал на свой страшный путь?

Ласло покачал головой.

– Я посвятил себя Богу и служению Ему. Это все, что меня заботит. Мое служение искреннее, и я не прошу ничего взамен.

– Разве? – ведьма ухмыльнулась. – Я вижу, что ты отравлен ядом тщеславия, святой отец. Так кто из нас грешен?

Она с трудом шевелила языком, и Туроци вдруг понял, что у нее сломана челюсть. Невольно жалость тронула его сердце.

– Покайся, – тихо попросил он. – Господь милосерден...

– Оставь свои жалкие попытки спасти меня! – огрызнулась она. – Мне не в чем каяться. Уйди прочь!

К вбитому в землю деревянному столбу уже натащили дров и веток, принесли кадку с закипевшей смолой, чтобы обмазать ею часть поленьев и саму ведьму. Вокруг стояли люди, жадно наблюдавшие за приготовлениями к казни.

«Боже, – с отчаянием подумал Туроци, – отчего мы с таким трудом приходим к Тебе? Ведь Ты просишь не так уж и много...»

Ведьму подхватили под обрубки рук и крепко привязали к столбу. Видно, она была так ослаблена, что только веревки и удерживали ее в вертикальном положении – иначе бы она рухнула на землю.

– Повеселимся, – усмехнулся деревенский мужик, окунул в горячую смолу палку с намотанной тряпкой и принялся обмазывать ею содрогавшееся тело ведьмы. Сдавленный вой тут же заглушили радостные крики, но Туроци с трудом подавил тошнотворный спазм, когда в воздухе разнесся запах обожженной кожи.

– Это чтоб ты знала, что тебя ждет в аду, поганая тварь! – закричала Элза, и толпа вновь взвыла, улюлюкая.

– Смотрите в оба, если заметите белый туман! – крикнул кто-то, и Туроци узнал пастуха Петера. – Это предвестник колдовства!

Люди встревоженно оглядывались, но ничего подозрительного не происходило.

– Поглядите, клятая босорка что-то бормочет! – испуганно сказала одна из женщин.

Тогда к ведьме шагнул один из охотников, отвесил ей звонкую пощечину, отчего она вновь взвыла – в сломанной челюсти вспыхнула острая боль. Затем он засунул ей в рот комок грязной тряпки и ухмыльнулся, довольный собой.

Туроци шагнул к нему и твердо сказал:

– Осужденный на смерть всегда имеет право высказаться и помолиться. Вы не имеете права лишать ее этого.

Мужик сурово глянул на него.

– Святой отец, поверьте, она уже все сказала. И, если не ошибаюсь, только что отказалась принять Бога. Вы ведь еще не видели, что осталось от бедного Лайоша? Хотите взглянуть? А его матери придется... – он понизил голос. – Поверьте, после этого никакая жалость не тронет вашу душу. Лучше не мешайте.

Ласло невольно отпрянул и тяжело вздохнул. Он понимал злость и ненависть этих людей, но до последнего хотел верить, что даже самые страшные грешники способны попытаться искупить вину и сохранить самое ценное – душу, или хотя бы облегчить ее участь.

Он уже понял, что женщина, пойманная в замке, каяться не станет, и с сожалением отступил назад, когда в обмазанные смолой дрова сунули пылающий факел.

Огонь не сразу перекинулся на дерево и даже будто потух, но затем откуда-то изнутри вырвался сизый дымок, и оранжевые языки пламени медленно поползли вверх. Лицо ведьмы скрывали грязные спутанные волосы; ветер трепал их, а она сама не шевелилась, словно провалилась в глубокий сон.

Толпа тихо гудела, люди переговаривались, ожидая, когда пламя разгорится как следует.

– Смерть ей, смерть! – повторяли они раз за разом, словно заклинание, не отводя глаз.

Дым обволакивал неподвижную фигуру, огонь набирал силу. Туроци слышал, как лениво потрескивают дрова и сучья, плотно сложенные в кучу.

И вдруг плечи ведьмы дрогнули. Из-под грязных волос вырвался сдавленный звук, который Туроци сперва принял за плач, но затем он понял: сломанная челюсть не позволяла ей расхохотаться во весь голос. От этого нечеловеческого, презрительного смеха у него пробежал мороз по коже. Он вспомнил исчезнувшую Терезу, ее презрительный, раскатистый смех, нашествие белого тумана и хриплое дыхание волков. А ведь Терезу так и не нашли...

Туроци встревоженно огляделся, но не было и намека на зловещий туман – лишь серый дым костра.

– Почему она не кричит? – возмущенно спросил кто-то. – Она должна мучиться, задыхаться!

– Потому что дьявол дает ей силу. Но это ненадолго, – ответили из толпы.

Огонь крепчал, его свирепый рев усиливался. От жара люди отступили назад, хотя всем хотелось увидеть лицо ведьмы, когда пламя начнет жечь ее. Оно сперва танцевало у ее ног, словно не решаясь начать, а затем лизнуло края платья, и вверх рванулась красно-желтая, обжигающая волна. Запахло палеными волосами, к этому примешался сладковато-тошнотворный смрад горелого мяса.

Презрительный смех стал совсем надрывным и вымученным, пока не сменился резким воплем. Притихшая толпа, которая только и ждала этого, радостно встрепенулась.

– Отправляйся в пекло, проклятая ведьма!

– Пусть сатана позабавится с тобой!

Элза стояла прямо перед костром, будто не чувствуя жара. Она не сводила глаз с корчившейся в муках женщины, и полубезумная улыбка застыла на ее лице. Туроци старался не вдыхать омерзительный запах и сосредоточился на молитве, прося очистить от скверны этот край, облюбованный коварными босорками. Их обвиняли в том, что они пьют кровь младенцев, наводят порчу и сношаются с дьяволом. Страшные обвинения...

Пронзительный крик, вырвавшийся из обугленного рта ведьмы, заставил его вздрогнуть. Костер пылал все ярче, пожирая свою жертву. Длинных волос у нее уже не было – их поглотил огненный вихрь. Густой черный дым поднимался столбом, застилая осеннее небо.

Женская фигура превратилась в пылающий факел. Обгоревшая голова запрокинулась, и сквозь дым и пламя проступала пузырящаяся багровая плоть, покрытая волдырями. Она дернулась в последний раз – сгоревшие веревки больше не удерживали съежившееся тело, и оно рухнуло вниз. Ввысь взметнулись искры, пламя завыло, заметалось – и тут произошло то, чего никто не ожидал. Из костра внезапно вылетело что-то большое и круглое, с омерзительным треском лопнув в воздухе.

Кто-то рванул вперед, чтобы палкой забросить это обратно в костер, но с криком отшатнулся: на него уставилась обугленная голова ведьмы, оторванная от тела. Глаза спеклись и вытекли из глазниц, но почерневшие остатки плоти все еще цеплялись за кости.

Молодая крестьянка лишилась чувств, но из толпы выскочил охотник, с перекошенным лицом уставился на обезображенную голову, подцепил ее палкой и объявил:

– Не бойтесь! От жара у ведьмы просто закипели кровь и мозг... – он хмыкнул, отчаянно стараясь говорить равнодушно. – Такое бывает, если не пробить череп перед сожжением...

Ласло видел, как пылающая голова прочертила в воздухе огненную дугу. Был ли то знак беды или искупления? Белый туман так и не опустился на деревню.

Люди еще долго стояли, хмуро глядя на догорающий костер. Смрад гари и жженой плоти бил в нос, въедался в кожу и одежду живых. И каждый, кто сегодня ляжет спать, будет чувствовать этот ни с чем не сравнимый запах смерти.

Туроци вдруг захотелось как можно скорее оказаться далеко отсюда. И молиться.

Молиться исступленно, до хрипоты – пока хватит душевных сил.

Глава 24. Эржебет

Как славно было в Чейте!

От опьяняющего восторга кружилась голова. С первого взгляда на замок Эржебет поняла, что именно здесь обретет счастье. Старые каменные стены, тронутые зеленью мха, были открыты буйным ветрам – замок стоял на самой вершине высокого холма.

Здесь не было широкого рва с водой, как в Шарваре, и поблизости не тянулись топкие болота, как в Эчеде. Зато вокруг простирались дремучие леса, в чьих дебрях наверняка скрывались ведьмы и разбойники. А на высокой башне захватывало дух от вида раскинувшейся долины, по которой вилась синяя река, окруженная холмами и горами. На зеленых склонах росли виноградники, согреваемые солнцем, и Эржебет пришло в голову разбить здесь собственные.

Когда они с Ференцем отправлялись верхом осматривать владения, ей довелось попробовать в одной из деревень местное вино, которое делали крестьяне, и, к ее удивлению, оно оказалось довольно неплохим. Она уже представляла, как после первого урожая полупустые подвалы заполнятся бочками с вином. А пока до этого было далеко, по ее приказу в замок доставили дубовые бочки с токайским и бордо – вскоре ожидался приезд гостей.

Должна была прибыть и дорогая тетя Клара. С ее появлением Эржебет всегда охватывало необъяснимое волнение и радость, и ей было совершенно безразлично, что о Кларе болтают. В ее присутствии, правда, никто не решался говорить дурное, а если Эржебет все же улавливала хоть намек на оскорбление, ее взгляд становился ледяным, как и тон. Тихим, но твердым голосом она давала понять, что не желает слышать ничего подобного, если этот человек дорожит ее дружбой. Повторять свои предупреждения ей не приходилось.

Эржебет была в восторге от собственной затеи. Она велела написать свой портрет для золотого медальона и не могла сдержать улыбки, представляя удивление тети. Художник смог мастерски изобразить ее – юную красавицу, придав чертам сходство с Кларой Батори, которую он видел не раз. Эржебет не терпелось показать ей медальон, и она с наслаждением предвкушала это мгновение.

«Так мы будем всегда вместе, – думала она. – И наша молодость и красота, наши души навечно останутся с нами...»

Эржебет вспомнила давний разговор с тетей Кларой. О том, как, по преданию, при закладке их родового замка в основание закопали девушку – ее дух остался навсегда привязанным к земле, чтобы оберегать покой владельцев, дарить им плодовитость и отгонять нечистые помыслы. Лежала ли здесь где-то в холодной тьме другая девушка, придавленная грудой камней?

Чейте больше походил на крепость, чем на обитель аристократов, но эта грубоватость и суровость даже пришлись по душе. К тому же при желании их можно было смягчить. Что, если в дальнем углу двора разбить сад и посадить там лечебные травы, цветы и даже деревья?

Несмотря на то, что Ференц велел как следует подготовиться к их приезду, Эржебет казалось, что работы впереди еще немало. Впрочем, это легко исправить: можно было накупить роскошных персидских ковров, венецианских зеркал, французских гобеленов, полотен фламандских живописцев. Все это стоило баснословных денег, но Батори и Надашди пока могли позволить себе жить, не задумываясь о расходах. К дню свадьбы им подарили достаточно, чтобы пользоваться этим и жить в свое удовольствие.

Эржебет знала, что многие хозяйки предпочитали убирать ценные вещи в сундуки, но она не видела в этом смысла. Все, что могло услаждать взор, должно приносить пользу. Иначе какой толк в том, что прекрасные шелка и бархат, бесценный фарфор и серебряная посуда будут пылиться в темноте.

Ференц пожелал украсить их покои картинами лучших художников и собрать богатую библиотеку. Это было столь же горячим желанием и его супруги. Впрочем, она не спешила сообщать, что часть книг останется ее личным сокровищем. Эржебет уже велела доверенному отправиться в столицу и привезти все лучшие книги, какие только удастся отыскать, – по магии и астрологии. А кроме того, медицинские трактаты.

Она распорядилась особенно тщательно разыскивать труды скандального алхимика Йоганнеса из Богемии, о котором ходили дурные слухи – будто он связался с дьяволом. Ее, впрочем, мало заботило, с кем именно он был связан. Ее интересовало лишь то, что он написал. Она горела желанием увидеть запретные, еретические книги, за которые мастеру то и дело угрожали судом и даже костром.

Впрочем, король Рудольф и сам был не прочь корпеть над магическими фолиантами. Возможно, именно поэтому в их краях ведьм и колдунов не преследовали столь яростно – если только их вина не была доказана. Во время королевского бала Эржебет довелось беседовать с Рудольфом, и он, к своему удивлению, понял, что эта молодая красавица не только умна, но и проницательна, и знает то, что, возможно, женщинам знать не следовало.

Эржебет с совершенно серьезным видом рассуждала о трудах Авиценны и Бэкона, высказывая собственные предположения о том, что из описанного действительно может принести пользу, а что подлежит сомнению в практическом смысле. Ее глаза так и загорелись непередаваемым восторгом, когда император сообщил, что в его библиотеке имеется «Пикатрикс», на который она пожелала взглянуть.

– Осторожнее, дорогая графиня. Не показывайте столь сильного влечения к запретным искусствам. Это может не понравиться святой церкви, – сказал он, улыбаясь. Видя, с каким жадным любопытством она разворачивает свернутые манускрипты, он добавил: – Обратите внимание, как они хрупки. Потому я и велел переписать их, чтобы иметь удовольствие читать, не опасаясь повредить пергамент. Если пожелаете, прикажу сделать копию и для вас.

– Лучшего подарка невозможно придумать, – воскликнула Эржебет, просияв. – Признаться, я давно мечтала отыскать эту книгу.

Рудольф окинул ее понимающим взглядом и рассмеялся:

– Вы первая женщина в моей жизни, которая с таким счастьем говорит о подобных вещах. Мне даже кажется, что, предложи я вам лучшие сокровища короны, вы не остались бы столь довольны.

– Это так, Ваше Величество, – ответила Эржебет и слегка склонилась в грациозном поклоне.

Все вокруг заметили особое внимание короля к графине, но никто не удивился: она происходила из знатного рода и была необыкновенно хороша собой. Ференц тоже отметил эту благосклонность и невольно ощутил укол ревности, который тут же постарался подавить. Впрочем, король считал его своим другом и также выказывал ему расположение, отдавая должное его храбрости и веселому нраву. К тому же граф Надашди верил жене и присягал Рудольфу в верности, не желая допускать мыслей, способных бросить тень на честь его любимой.

Она по-прежнему была с ним ласкова, и их ночи наполнялись жаркими объятиями и такой отчаянной страстью, что Ференц каждый раз думал: вот сегодня должно случиться чудо, и внутри этой женщины, которую он обожал, зародится новая жизнь. Но время шло – между поездками в Вену, Пресбург и Шарвар, в ближние и дальние владения, – шумно и торжественно трижды отметили Рождество, но Эржебет так и не обрадовала его долгожданной вестью.

Ференц не желал слушать сестру Кату и других родственников, расспрашивающих, когда же ждать пополнения в молодой семье. За словами их сочувствия он ощущал лишь неприязнь к Эржебет. И хотя он неизменно смеялся и уверял, что вскоре они непременно порадуют всех радостной новостью, на душе становилось тоскливо и печально.

Теперь же супругам предстояла разлука: король собирал под свои знамена войска, чтобы выступить против ненавистных османов. Стремление к победе было столь велико, что граф Надашди ссудил короне огромную сумму денег и заверил Его Величество, что не станет торопить с возвращением долга. За это он получил особую признательность и взаимные уверения в дружбе. Корона, без сомнения, не забудет столь щедрого жеста.

Ференц рвался в бой, хотя впервые ему было нелегко покидать дом, где он обрел любовь. В последнюю ночь перед разлукой он не выпускал жену из объятий, обещал писать ей и просил того же взамен.

– Твои письма станут мне утешением, – говорил он, целуя ее нежные белые руки. – Я буду думать о тебе после битвы, в часы покоя, и вспоминать твое прелестное лицо.

Она целовала его в ответ и в мыслях молила Великую Мать быть рядом с Ференцем, чтобы, где бы он ни оказался, сама земля защитила его от любого зла – будь то коварный человек или беспокойный дух.

Едва занялся рассвет, двор замка уже был полон груженых повозок и взнузданных лошадей. В глазах Эржебет не было слез, когда она вместе с мужем спустилась вниз, чтобы проводить его. Пожалуй, она никогда не плакала. И сегодня тоже не собиралась.

– Я верю в тебя, мой Ференц, мой отважный герой, – прошептала она, когда он взял ее за руки и прижал к себе. – Помни то, что я тебе говорила. И держи у сердца талисман, который я сделала для тебя. Он убережет тебя от беды.

Когда стих грохот колес и стук лошадиных копыт, а пыль на дороге улеглась, Эржебет поднялась в свою спальню и какое-то время сидела у окна, задумчиво глядя на зеленые холмы, убегающие вдаль. Она старалась прогнать охватившую ее печаль и не смотреть на смятую постель, которую велела не заправлять. Казалось, льняные простыни с затейливой вышивкой по краям все еще хранили тепло обнаженных тел.

Появившийся из темного угла черный кот легко прыгнул ей на колени. Она провела пальцами по его шелковистой шкуре:

– Мой верный Эрдег, нам предстоит многое сделать. Некогда предаваться унынию и праздности.

Дел и впрямь оказалось невпроворот. Управляющие поместий и замков ожидали указаний – об этом напомнили приготовленные чернила и бумага. На столе громоздились книги расходов, которые следовало просмотреть. Рядом лежали запечатанные письма и прошения, переданные управляющим. Эржебет с легкой тоской и усталостью взглянула на них, но – делать нечего. Она хотела знать все, что происходит на ее землях и как расходуются немалые средства на их содержание.

Эрдег неотрывно смотрел на нее и не сдвинулся с места, пока она не закончила работу. На Чейте опустился вечер, и красный луч солнца погас в тот миг, когда Эржебет захлопнула одну из хозяйственных книг и с наслаждением потянулась.

– Кажется, мы чуть не пропустили ужин, – заметила она, и кот замурлыкал.

Поначалу Эржебет хотела распорядиться, чтобы ужин подали в ее покои, но затем передумала.

В просторной зале было непривычно тихо, и эта тишина пришлась ей по душе. На пурпурных драпировках, расшитых серебром, поблескивали витиеватые узоры. В камине ревел огонь, пахло сосновыми поленьями, и она села поближе к теплу. Стол показался ей слишком большим. Она взглянула туда, где пустовало кресло Ференца, и поспешила отвести глаза. Аппетит отчего-то пропал, и она почти не притронулась к поданным блюдам, хотя те изумительно пахли. Зато на десерт подали виноград – сладкий, с тонким медовым привкусом, – и она с удовольствием съела две грозди. Такой виноград выращивали на здешней земле. Эржебет с волнением подумала, что в этом году удастся впервые собрать небольшой урожай и сделать собственное вино.

Задумавшись, она сделала неловкое движение и пролила вино из бокала на стол. Рука отчего-то дрогнула. Будто толкнул кто-то...

Темно-красное пятно замерцало в свете свечей, заискрилось. Служанка тут же бросилась к госпоже, чтобы стереть его, но Эржебет оцепенела: до боли знакомым было это зрелище. Точно таким же алым следом когда-то запятналось ее подвенечное платье. Алое на белоснежном. Ярость и смерть, попирающие невинность и жизнь...

На сердце стало тяжело и тревожно. Поддавшись этому чувству, она медленно пошла прочь, скользя, словно бесплотный дух, по полутемным переходам и залам, пока не очнулась у края крепостной стены. Ночная прохлада касалась лица, воздух нес едва уловимый аромат скошенной травы. Эржебет долго всматривалась в темноту, не понимая, что встревожило ее сильнее – само воспоминание или неясное предчувствие беды, омрачившее тот далекий свадебный день.

Вернувшись в покои, где служанки помогли ей раздеться, она поспешно отослала их прочь. Оставшись в тонкой ночной рубашке, с распущенными черными волосами, она походила на создание призрачного мира. Горела лишь одна свеча – так пожелала Эржебет. Внезапно ее охватило странное, тревожное отчаяние, которому она не находила объяснения.

Сон не шел, несмотря на сильную усталость. Эрдег спал у ее ног, и Эржебет отчетливо слышала его ровное, урчащее дыхание.

Она повернулась на бок и вдруг почувствовала, как учащенно забилось сердце – без видимой причины. Ладони стали влажными, и она поспешно вытерла их о подол рубашки. Поднявшись, Эржебет прошлась по комнатам, прислушиваясь к звукам ночи. Внешне все казалось безмятежным, но беспокойство, терзавшее ее изнутри, лишь нарастало.

Наконец, не справившись с волнением, она решила прибегнуть к одному из настоев, которые прятала от любопытных глаз. Большая деревянная шкатулка вмещала шесть флаконов из толстого темного стекла. Эржебет достала ключ из тайника и открыла ее, вглядываясь в содержимое. Один из подарков на память, как сказала болотная ведьма. Использовать их следовало лишь в крайнем случае – и теперь ей казалось, что этот случай настал.

Она знала, что с этими невинными на вид флаконами шутки плохи. Вспомнила, как они вместе с болотной ведьмой собирали травы, корни и цветы – те, что могли спасти или убить, даровать прозрение и ясность мыслей, а могли обездвижить и парализовать.

Олеандр, белладонна, паслен, белена... Безобидные внешне, прекрасные и нежные – убийцы в неумелых руках.

– Осторожнее с ними, – напутствовала ведьма. – С их помощью открываются двери, недоступные простым людям, – стоят они на границе тьмы и света. Одна лишняя капля – и вместо спокойного сна или чудесных откровений ты навсегда покинешь мир живых.

Эржебет это помнила. И знала.

Эрдег встрепенулся, выпрямился, сев на постели, и уставился на нее пристально, словно заглядывая в самую душу. На мгновение ей даже почудилось, будто она слышит его голос в своей голове. Кошачьи глаза вспыхнули изумрудным огнем – в полутьме комнаты это было хорошо заметно.

– Я должна что-то узнать, – тихо произнесла она. – Хотя, боюсь, мне это не понравится.

Эрдег чуть склонил голову, и в этом движении ей почудилось молчаливое одобрение. Эржебет протянула руку к одному флакону, но пальцы дрогнули, и, помедлив, она выбрала другой.

– Всего три капли, – прошептала она.

Горьковатый вкус обжег язык, и сразу же губы и горло сковал холод. Она откинулась на постель. Вишневый балдахин качнулся, и из-под его бархатных складок медленно поползла тягучая тьма. Глаза расширились, остекленели. Холод скользнул по телу, словно огромная змея, обвивая его, замедляя биение сердца. Ей казалось, что она медленно опускается куда-то вниз, и от этого слегка кружилась голова.

В последний миг, прежде чем окончательно провалиться во тьму, над ней склонился черный кот. Сейчас он особенно напоминал маленького демона. И, видно, настойка уже действовала: кот ухмылялся почти по-человечески, приоткрывая пасть, где блеснули длинные белые иглы зубов.

Она пришла в себя, лежа на земле, уткнувшись лицом в траву. Рот был полон крови – ей пришлось сплюнуть ее, но тут же она вздрогнула от пронзившей ее боли. Челюсть и подбородок мелко дрожали, зубы стучали друг о друга, словно в ознобе.

Перед глазами плыл туман, и она никак не могла понять, что с ней произошло и почему она распласталась на земле, раскинув руки и ноги. Эржебет пошевелилась, пытаясь приподняться на дрожащих руках, но тело не желало подчиняться. Она с недоумением оглядела разорванные юбки, и внезапно низ живота скрутил спазм, царапая внутренности. Невольно вырвался тихий стон.

И вдруг до нее дошло... это было не ее тело. Да, сейчас она находилась в нем, но оно было чужим. Она поняла это за мгновение до того, как узнала. Потрясенно она разглядывала знакомое кольцо с рубином и золотую цепь, усыпанную драгоценностями, в которую запутался черный клок волос. Она стала Кларой. Это была она – и одновременно Эржебет.

– Пришла в себя, потаскуха, – раздался рядом голос на ломаном венгерском.

Эржебет резко вскинула голову. Презрительно улыбаясь, на нее смотрел молодой янычар. Туман перед глазами постепенно рассеивался, и она невольно похолодела, различив вокруг целый вражеский лагерь. Стояла ночь, но она узнала проклятые турецкие знамена с полумесяцем, разбросанные шатры, чужую, режущую слух речь.

Что они делали на ее земле, среди таких знакомых гор и лесов? Гнев захлестнул ее, но слова не срывались с губ. Она молча смотрела на него, стараясь вложить в этот взгляд всю свою ненависть.

– Мы с тобой еще не закончили, – оскалился турок. – Но твоему любовнику – конец. Пойдем, ты должна это видеть.

Она сжала пальцы, воображая, будто в руке у нее острый клинок и как она вонзает его по самую рукоять в горло этого ублюдка. Он больно схватил ее за предплечье и дернул к себе. Ей пришлось подчиниться, хотя голова все еще кружилась, а от мучительной тошноты хотелось закрыть глаза и замереть.

Турок волоком потащил ее туда, где происходило нечто по-настоящему страшное. Янычары окружили поверженного обнаженного мужчину, выкрикивая угрозы. Эржебет не узнавала его, но нутром чувствовала: Клара знала этого человека.

– Ладислав... – прошептали ее разбитые губы.

Рыдание вырвалось из груди вместе с исступленным криком, когда она поняла, что они хотят с ним сделать. Она рванулась вперед, но молодой янычар схватил ее за волосы и резко швырнул назад, заставив рухнуть к его ногам. От ярости и бессилия у нее помутился рассудок.

Эржебет извернулась, поднялась на колени и изо всех сил впилась зубами в его руку, ниже локтя. Кровь снова наполнила рот. Не обращая внимания на вспыхнувшую боль, она сжимала зубы, перемалывая ими кусок плоти, который удалось вырвать у проклятого турка, и с мрачным удовлетворением услышала его протяжный крик и поток ругательств.

Она выплюнула соленый, теплый ошметок – и тут же жестокий удар по лицу отбросил ее в траву. Турок кричал, рвал на ней остатки платья, звал других янычар. Ее мутило после удара, но кровь, хлеставшая из его раны, вызвала у нее темную, жесткую улыбку.

«Это скоро закончится», – думала Эржебет, чувствуя, как оголяется тело, хотя все внутри яростно противилось этому. Казалось, она была на грани безумия.

Если это было видение, то почему оно ощущалось таким настоящим, таким невыносимо страшным?

Лежа на спине, она увидела, как обессиленного Ладислава приподняли, чтобы перевернуть на живот. Двое янычар сняли с распорок заранее приготовленный вертел, под которым уже развели костер.

– Нет!

Истошный женский крик заставил Ладислава вздрогнуть и чуть повернуть голову в ее сторону. Его жестоко избили, и он снова уронил ее, не в силах удерживать.

Теперь она точно знала, как они собираются убить его. Не просто убить – поглумиться, заставить страдать.

– Стойте! – закричала она. – У меня есть драгоценности, золото. Заберите все!

И снова удар. Снова боль вскипела в голове и во всем теле, разрывая его. Проваливаясь в темноту, она услышала, как кто-то с ненавистью шипит ей прямо в лицо:

– Мы и так все это заберем, мерзкая девка! Заберем все, что захотим на вашей земле!

Она очнулась от страшного, душераздирающего крика. Он ширился, рос, захлебывался. Эти ублюдки пытали Ладислава, она знала, что ни ему, ни ей не уйти живыми. Громкие, рыдающие стоны и вопли стихли не сразу, но она ничего не могла сделать.

Кто-то с силой повернул ее безвольную голову туда, где был установлен вертел – тот самый, на котором обычно жарят тяжелые бычьи туши. Но сейчас вместо быка на нем висело окровавленное, безжизненное мужское тело.

На этот раз ее вырвало, когда ветер принес запах подгоревшего мяса. Турки хохотали, показывали на вертел пальцами, наклонялись к впавшему в беспамятство Ладиславу, с презрением что-то говорили ему и плевали на землю.

– Как я и сказал, мы с тобой еще не закончили...

Над ней снова склонился тот самый молодой янычар, облизывая губы. Остатки платья полетели в костер. Эржебет почти не чувствовала холода, идущего от земли. Когда несколько турок окружили ее, дергая за руки и ноги, она лишь отвернулась от поникшего, окровавленного тела на вертеле. Кажется, он уже испустил дух. Его муки закончились...

А ее – только начинались.

Эржебет глубоко вздохнула – легкие мучительно заныли. Она резко подалась вперед, все еще не в силах очнуться от привидевшегося кошмара. Запястье резануло болью. Ошеломленная, она поднесла руку поближе к лицу и различила глубокий укус. Кровь тонкими струйками медленно стекала на льняные простыни.

– Что такое... – пробормотала она.

Рваная рана была на том самом месте, где еще девочкой она повредила руку, подглядывая за шабашем ведьм в лесу. Но ведь и то было видением... или нет?

Она нахмурилась и осторожно поднялась с постели. В ту же секунду воспоминания о страшном сне нахлынули вновь, и Эржебет пораженно вскрикнула.

Только что она видела тетю Клару. Более того – она была ею самой. Казалось, она все еще чувствует тяжесть чужого тела, придавившего ее к земле: вонючую плоть незнакомого турка, его грубые руки, шарившие по груди, и омерзительный запах горелого мяса, который невозможно забыть.

Эржебет тяжело опустилась в кресло перед столиком с ее украшениями, маслами и мазями – здесь она обычно приводила себя в порядок, с удовольствием разглядывая отражение. Но сейчас в голове билась одна-единственная мысль.

Трясущимися, окровавленными пальцами она извлекла зеркало – подарок Клары – и невольно испачкала гладкую поверхность и резную раму. И в тот же миг ей показалось, будто часть крови тут же впиталась в стекло... Эржебет вздрогнула, непонимающе вглядываясь в зеркало, словно в бездонный колодец. Ей почудилось, что холод стекла исчез и оттуда повеяло могильной стужей. Видно, действие зелья оказалось сильнее, чем она ожидала. Она очистит зеркало... позже.

Сейчас же ей хотелось попробовать то, чему ее учила болотная ведьма.

Зеркало – вещь, которую когда-то держала в руках Клара. Значит, теперь Эржебет могла попытаться заглянуть в ее мысли, прикоснуться к ее душе. Она уставилась на собственное отражение. В огромных глазах плясал свет от единственной зажженной свечи. Она звала того, кто откликнется из мира духов, обещая награду.

В комнате стояла тишина. Так же бесшумно, ступая мягкими лапами, рядом уселся кот. Он внимательно следил за действиями хозяйки, но она не отводила взгляда от зеркала.

И вдруг Эржебет разглядела, как позади нее воздух задрожал, затем сгустился и потемнел. Нечто темно-красное, бестелесное, бесшумно встало за спиной. Что-то смотрело прямо ей в затылок, дышало по-звериному ей в спину. Всем существом она ощущала это чужое присутствие, но оборачиваться было нельзя.

Кто-то явился на ее зов, чтобы показать истину.

Дрожь сотрясла тело, но Эржебет вцепилась в тяжелое зеркало обеими руками, не выпуская его. Ей почудилось, как за спиной медленно раскрылись тусклые красные крылья, превращаясь в плотный багровый туман, что пополз по ее отражению, заполняя зеркало изнутри. Истошно взвыл Эрдег – в этом вое слышалось недовольство и тревога. Но она не могла ни пошевелиться, ни зажмуриться и, оцепенев, вглядывалась в мутную красную дымку, что поглощала ее и увлекала куда-то в самую глубину.

Ее охватил липкий, тягучий страх – ни с чем не сравнимый. Острые когти словно полоснули изнутри. И боль... много боли... Огромная волна накрыла ее с головой, и Эржебет захлебнулась в ней, принимая неизбежное.

Когда Эржебет очнулась много дней спустя, ей сказали, что с ней вновь случился припадок. Ее нашли на полу без чувств: она содрогалась в конвульсиях и, видимо, от боли сама себе прикусила запястье. В крови были руки, лицо и рубашка. Рядом лежало зеркало, сплошь заляпанное засохшей кровью, – словно Эржебет пыталась скрыть то, что оно показало.

Увиденное, как и ночной образ, опустошило ее, вывернуло наизнанку. Взглянув на восковую кожу и заострившиеся черты лица госпожи, местный лекарь велел позвать священника. Управляющий замком тут же отправил срочное письмо матери Эржебет, опасаясь, что молодая хозяйка вот-вот отдаст Богу душу.

Но к всеобщему удивлению и облегчению она вскоре пришла в себя. И первым же делом велела разузнать, нет ли каких-нибудь вестей о тете Кларе, и немедленно сообщить ей обо всем.

В тот день, когда карета привезла Анну Батори в Чейте, она явилась с дурными новостями. Эржебет помнила все, что привиделось ей в ту ночь, и потому, когда мать с тяжелым вздохом начала рассказ, выслушала его молча, с совершенно отстраненным лицом.

Тела Клары и ее любовника нашли на горной дороге. Видно, Клара не вняла предостережениям и, как прежде, следуя своему дурному нраву и бросая вызов судьбе, поплатилась за это жизнью. Анна всегда осуждала сестру мужа, и даже смерть ее казалось ей вульгарной и отвратительной – будто Клара не могла умереть спокойно, в собственной постели.

Эржебет хотелось вскочить и закричать, чтобы мать замолчала, но она лишь слушала, и каждое слово воскрешало в памяти увиденное.

Мертвого любовника, почерневшего от пыток и огня, нашли нанизанным на вертел. Над Кларой тоже долго и изощренно издевались: ее насиловали, а затем перерезали горло. Тело уже доставили в Эчед для погребения, и мать заметила, что Эржебет не стоит ехать туда в таком состоянии.

– Я поеду! – твердо сказала Эржебет и отвернулась. – Оставь меня. Я хочу поспать.

Она долго разглядывала собственный портрет на золотом медальоне, но видела там не свое лицо, а изящные, тонкие черты Клары: умный, проницательный взгляд, затаенную усмешку красивых, надменных губ, гордую линию подбородка. Слышала ее веселый смех, вспоминала их последний разговор.

– Ты останешься здесь со мной навсегда, – прошептала Эржебет. – Время ничего с нами не сделает.

Потом она поцеловала медальон и спрятала его, стараясь заглушить боль.

Внутри все еще полыхал огонь, не желавший уняться. Но именно он и придал ей сил. Холодная ярость и ненависть вернули ее к жизни. Она словно окаменела, застыла. Иногда ей хотелось рухнуть на пол, кричать, проклинать всех и вся, но вместо этого она молча села в карету и за всю дорогу не проронила и десяти слов – до тех пор, пока вдали не показались башни Эчеда.

Дремучие леса и зеленые болота пробуждали воспоминания, как и неприступные каменные стены замка. Дух непокорности по-прежнему витал над ними, а в бесконечных коридорах ей так же слышался шепот призраков в каждом дуновении ветра.

Многое изменилось с тех пор, как она покинула Эчед. Умерла старая знахарка Зора. Сестры выросли, превратившись из испуганных девочек, с которыми она слушала страшные сказки няньки, в девиц на выданье. Иштван стал еще более дерзким, но при виде Эржебет терялся, отводил глаза, словно не выдерживал ее взгляда, и, должно быть, ненавидел ее за это.

Но ей было все равно.

Она приехала лишь затем, чтобы проститься с Кларой. С той, что хохотала над ее проказами, поощряла желание знать больше, чем дозволено девушкам, и ничего не боялась, дерзко бросая вызов условностям. Были, конечно, те, кто злословил о Кларе Батори, но при Эржебет никто не осмелился сказать о покойнице дурное слово.

В тот же день она спустилась в склеп. Даже не переоделась с дороги. В холоде подземелья тело было приготовлено к погребению под тяжелой мраморной плитой. Эржебет медленно подошла к неподвижной фигуре и осторожно коснулась кончиков пальцев покойницы. Она никогда прежде не видела столь бледного мертвеца, но Кларе этот мертвенно-белый цвет шел – кожа словно источала холодное, голубоватое сияние.

Широкий, роскошный кружевной воротник скрывал ее горло. Его долго и тщательно зашивали, прежде чем омыть тело и облачить в траурные одежды.

Эржебет всматривалась в знакомые черты и видела не плотно сомкнутые серые губы, а широкую улыбку, слышала задорный женский смех. Казалось, он возникал ниоткуда, отражаясь эхом под сводами сырого склепа. Когда-то она также стояла над телом отца, но тогда почти ничего не знала ни о смерти, ни о жизни.

Ладонь Эржебет лежала на холодной, неподвижной руке Клары, и ей почудилось, будто ее тепло ненадолго передалось мертвому телу. Она вдруг ясно поняла, что хотела бы вернуть это тепло – всему этому застывшему облику. Но теперь Клару предстояло отдать мраку земли и камня.

Перед глазами вновь всплыло мучительное видение, в котором она пережила вместе с Кларой ее последние мгновения, чувствуя чужую боль и страх как свои собственные. Теперь же муки Клары закончились. Она будет спать безмятежным сном, если только ее беспокойный дух позволит это.

– Когда-нибудь и меня положат здесь, – прошептала она. – Станет ли кто-то держать меня за руку?

Помедлив, Эржебет добавила:

– Ты заслужила покой, но не забвение. Я буду помнить тебя, даже если все остальные забудут.

Она вложила в холодную ладонь покойницы закрытый розовый бутон. Любая красота и всякая жизнь в конце концов обращаются в ничто. Можно ли бороться со смертью или лучше склониться перед ее неумолимой силой?

Уходя, Эржебет все еще ощущала на кончиках пальцев легкую прохладу, а в мыслях – смутное, тревожное нежелание подчиняться натиску времени.

Она была еще так молода.

И у нее было ее время.

Глава 25. Графиня

– Ты написал письмо, гонец? – спросила госпожа Батори, когда Йожеф предстал перед ней.

Она сидела к нему спиной перед любимым зеркалом, пока служанка заканчивала украшать ее прическу жемчугом. Черные, блестящие глаза графини в отражении впились в юношу с пристальным вниманием, но Йожеф постарался придать себе беззаботно-глуповатый вид.

Он ответил, что написал, изо всех сил сохраняя хладнокровие. Графиня ни в коем случае не должна заподозрить, о чем ему стало известно.

– И где же оно?

Йожеф извлек письмо, над которым долго размышлял, и с поклоном передал его служанке. Та приняла послание по едва заметному знаку госпожи Батори.

– Не беспокойся о нем, – произнесла графиня. – Его доставят как можно скорее.

– Благодарю вас, госпожа.

Йожеф был уверен, что письмо непременно прочтут, и потому составил его так, чтобы не вызвать подозрений у самой графини, но в то же время не напугать управляющего. Он знал: другое письмо, оставленное им в родном замке, уже попало в руки тем, кому можно было доверять. В нем Йожеф просил не сообщать о смерти барона и действовать крайне осмотрительно – связи графини были слишком обширны.

Раньше он не осмелился бы обвинить ее без доказательств. Теперь же они у него появились. И Йожеф лихорадочно размышлял, что предпринять дальше, чтобы госпожа Батори ни о чем не догадалась.

Казалось, она пребывала в превосходном расположении духа. Йожеф невольно задержал взгляд на изящной линии ее открытой шеи и на прекрасном лице, отражавшемся в зеркале, и никак не мог поверить, что эта прелестная женщина способна быть жестокой убийцей.

Впрочем, как говорил священник, дьявол может принимать любые обличья, лишь бы заставить поверить в желаемое.

– Ты всем доволен, гонец? – прозвучал вопрос.

Йожеф заверил, что не мог мечтать о большем. Ведь скоро он увидит Катрину в добром здравии, а это было для него важнее всего. И снова внимательный взгляд черных глаз заставил его вздрогнуть. Однако тут же на губах графини заиграла легкая улыбка.

– Ты можешь и дальше пользоваться моим гостеприимством. Сегодня будешь сопровождать меня на прогулке.

Йожеф склонился в поклоне и ответил, что примет это за честь. Он по-прежнему не понимал причин столь явного расположения. Тяжелые взгляды камеристки Дорки, которые он уловил, лишь подтверждали необычность подобной благосклонности.

Вошла служанка и сообщила, что пастор Янош прибыл с пугающими новостями: за деревней вновь обнаружили обезображенное тело молодой девушки. Перед тем как Йожеф покинул покои графини, он заметил, как та нахмурилась – тень гнева и отчаяния легла на ее прекрасное лицо.

«Это неспроста...» – взволнованно подумал он.

Сделав вид, что прогуливается по галерее и любуется видом из окна, Йожеф прислушивался к голосам графини и пастора, удалявшихся для разговора. Как бы он хотел присутствовать при этой беседе и услышать каждое слово! Но приходилось быть осторожным, чтобы не вызвать подозрений. Он благоразумно держался на расстоянии, пока не понял, что они спустились во двор.

Йожеф решил дождаться пастора у его скромного экипажа, справедливо полагая, что тот вскоре вернется. Он слонялся без дела со скучающим видом, и, к его счастью, никто не обратил на него внимания. Ожидание тянулось мучительно долго, но наконец он различил приближающуюся черную фигуру. Подойдя ближе, пастор окликнул его. Йожеф, изобразив удивление, поспешил поприветствовать старика. Лицо отца Яноша выражало глубокую печаль.

– Святой отец... неужели снова?

Отец Янош скорбно вздохнул, его плечи поникли.

– Увы. Я выразил надежду, что графиня пожелает содействовать нам, чтобы обратиться за защитой к королю. Но... – он замялся. – Признаться, я смущен.

Пастор покачал головой, не находя слов, и Йожеф осторожно предположил, что госпожа не проявила того участия, на которое он рассчитывал.

– Ты прав, Йожеф, – горько заметил отец Янош. – И я совсем не понимаю почему. В голову приходят совершенно невообразимые предположения... но боюсь озвучивать их вслух. Знаешь, что ответила графиня? Что просить помощи не имеет никакого смысла.

– Кажется, я понимаю, о чем вы, – встревоженно произнес Йожеф. – И, вероятно, мои догадки недалеки от истины. Я кое-что обнаружил. Это чуть не свело меня с ума... но, боюсь, наши опасения могут оказаться правдой.

Старик отступил на шаг, с ужасом глядя на юношу:

– Значит, тебе удалось что-то выяснить? Это связано с судьбой дочери твоего хозяина?

– Боюсь, что да. И у нас совсем мало времени. Мы не можем ждать, – Йожеф понизил голос. – Умоляю вас, немедля отправьте главному королевскому судье письмо с человеком, которому вы всецело доверяете. Он должен передать его из рук в руки.

Ужас все отчетливее проступал на добром лице пастора.

– Неужели это... то, о чем мы говорили? О пропавших девушках?

– Именно так, – поспешно ответил Йожеф, озираясь. – Я скажу быстро, иначе нас могут заподозрить. В подземельях замка я собственными глазами видел обезображенные тела... несколько покойниц. Но и это еще не все. Доказательства прячут у всех на виду, чтобы никто не догадался, – в саду у графини.

– Святые угодники... – обессиленно прошептал пастор и едва удержался, чтобы не перекреститься. – Прежде я слышал лишь, что тела скрывают где-то в лесу. Попробуй их там отыскать... Но если все так, как ты говоришь, доказать вину графини будет куда проще.

– Умоляю вас, не смотрите так, – почти беззвучно произнес Йожеф. – Нельзя, чтобы нас в чем-то заподозрили. Я признался вам и готов подтвердить свои слова в суде – где угодно. Клянусь собственной жизнью, это правда. Прошу вас, поторопитесь.

В этот момент рядом выросла тощая фигура Дорки. Она явно прислушивалась. Стараясь держаться непринужденно, Йожеф поспешил сказать громче, с нарочитой легкостью:

– Надеюсь, в этом году урожай будет лучше, чем в прошлом, святой отец. Вы так усердно трудились, что Господь не может оставить вас без вознаграждения.

Пастор тут же понял его и подхватил:

– Мне бы этого хотелось, сын мой. Благодарю за добрые слова. К тому же урожай яблок в этом году меня порадовал. Из своего сада я непременно пришлю пару корзин и к столу госпожи графини.

Он задержал на Йожефе выразительный взгляд – так, чтобы камеристка этого не заметила, – затем сел в экипаж и велел трогать.

Йожеф с невинной улыбкой взглянул на Дорку и направился дальше, ощущая ее пристальный, цепкий взгляд у себя на спине. Главное – он успел рассказать пастору о том, что обнаружил в темных подземельях Чейте.

Слуги графини внушали ему не меньшее беспокойства, чем она сама. Помимо Дорки, особую неприязнь вызывал у него отталкивающего вида горбун по имени Фицко. Тот вместе с другой служанкой, Илоной, время от времени подыскивали в окрестностях девушек в услужение. Хозяин постоялого двора жаловался, что Фицко уговорил двух его служанок пойти работать в замок, посулив щедрое вознаграждение. Каково оно было на самом деле, Йожеф видел собственными глазами.

Порой в замке появлялась еще одна пугающая старуха – та жила где-то в лесу. Она приносила графине собранные травы и цветы, видно, такие, каких не было в саду. И, возможно, в этом не было бы ничего подозрительного, если бы старуха не слыла ведьмой. Кажется, звали ее Эржи... Йожефу хватило несколько встреч, чтобы от одного ее присутствия по спине невольно пробегал холодок. К тому же ему доводилось слышать, как о ней перешептывались служанки. А с чего бы им сплетничать просто так?

А еще – появление неизвестного чудовища, что отныне наводило ужас на всю округу. Йожеф сам видел тела, растерзанные этим неведомым зверем, и его охватывало невыносимое отчаяние. Он лишь надеялся, что пастор сегодня же напишет письмо и отправит его королевскому судье. Как бы то ни было, мрачный замок на холме притягивал к себе слишком много внимания. Жуткие слухи, изуродованные тела, ведьмы, пропавшие люди – все это волей-неволей заставляло поверить в самое ужасное. Бескрайние леса, кишащие разбойниками и дикими зверями, внушали страх не меньший, чем невидимые чудовища, выходившие на охоту когда им вздумается.

Перед прогулкой Йожеф нервно бродил из угла в угол, ожидая, что вот-вот появится Марта или другая служанка, чтобы поторопить его. Ему хотелось понаблюдать за графиней, послушать, что она скажет о нападении зверя. Быть может, она и выдаст себя.

Туманившие разум неясные подозрения о том, что появление чудовища каким-то образом связано с замком, постепенно превращались в убеждение. Слишком уж подозрительно выглядело происходящее.

Он подумывал попросить графиню позволить ему ухаживать за Катриной. Если это доверяли необразованным служанкам, то и он справился бы не хуже.

С этими мыслями Йожеф добрел до зимнего сада. Стеклянная крыша переливалась в лучах солнца, понемногу теряющего силу. Сквозь прозрачные стены проступала густая, сочная зелень, и Йожеф снова подивился тому, сколько усилий требовалось, чтобы создать столь сложное сооружение, и с какой любовью здесь ухаживали за растениями.

Ему вновь пришло в голову, что к своим цветам госпожа относится с куда большим душевным трепетом, чем к людям. А воспоминание о том, что скрывалось среди корней этих прекрасных созданий, и вовсе сеяло панику.

В этот момент дверь зимнего сада распахнулась, и оттуда выбежала Марта. Увидев Йожефа, девочка просияла и подошла ближе.

– Здравствуй, Марта, – сказал он. – Не знаешь ли ты, где госпожа?

Она кивнула:

– К ней приехал один важный господин из Битче. Дорка велела мне передать повару, чтобы немедленно накрывали на стол, пока госпожа гуляет с господином Турзо по саду.

– А кто это? – спросил Йожеф.

– Земли господина Турзо соседствуют с владениями госпожи, если я ничего не путаю. Он уже бывал здесь раньше, но я живу в замке всего год и прежде его не видела.

– Понимаю... Госпожа велела мне готовиться к прогулке, чтобы сопровождать ее. Но, выходит, я ей больше не нужен.

Марта улыбнулась:

– Скорее всего, так и есть. Мне пора бежать, иначе Дорка рассердится, если увидит, что я с вами болтаю.

– Беги, беги, – отозвался Йожеф и задумчиво посмотрел ей вслед.

Уж не тот ли это граф Дьердь Турзо, что не так давно стал палатином? В их провинциальные края новости доходили с опозданием, но Йожеф смутно припоминал, как однажды за столом старый барон упоминал этого человека. Что, если бы удалось поговорить с палатином – ведь он, как никто другой, близок к королю?

Йожеф до боли прикусил нижнюю губу. Нет, тут нужно убедиться, что палатин не сочтет подобное признание неслыханной дерзостью. Но как понять, с какой целью Дьердь Турзо прибыл к графине Батори? Впрочем, оба они были знатными землевладельцами и приближенными короля. У людей такого положения всегда находились общие дела и темы для разговора.

Йожеф решил, что сегодня будет особенно внимателен – станет присматриваться и прислушиваться ко всему, что происходит в замке. Это не повредит делу, которое они замыслили вместе с пастором.

Он поступил так же, как и утром, когда поджидал отца Яноша. Полдня Йожеф промаялся, то расхаживая по коридорам, то возвращаясь в свою комнату, чтобы ненадолго прилечь. Он опасался, что граф уедет, так и не показавшись ему на глаза. Однако по суете, царившей между кухней и трапезным залом, он понял, что графиня и палатин все еще обедают.

Из обрывков разговоров слуг, прибывших вместе с Турзо, Йожеф уяснил, что тот намеревался покинуть замок до заката. Потому он уселся во дворе неподалеку от конюшен, делая вид, будто наслаждается последним солнечным теплом, и надеясь хотя бы издали разглядеть упомянутого графа – просто чтобы знать, как он выглядит.

Главное было понять, какую роль палатин мог сыграть в судьбе графини Батори. Если он человек посторонний, стоящий на страже чести и справедливости, то, возможно, прислушается к давно ходившим слухам. Но если Турзо – близкий друг госпожи, то признание в подозрениях было бы не просто неосмотрительным, а опасным. До того дня, как Йожеф и Катрина покинут замок, графиня Батори не должна ни в чем его заподозрить. А там, как он надеялся, письмо пастора уже будет доставлено королевскому судье.

Наконец лошадь палатина была оседлана и ждала хозяина. Рядом стояла небольшая свита, прибывшая вместе с графом Турзо.

И тут внимание Йожефа привлекли сдавленные крики. Из дальнего угла двора, со стороны зимнего сада, выскочила крупная охотничья собака. В пасти она что-то несла, но Йожеф не сразу разглядел, что именно. Следом за псом бежали Дорка и один из слуг, стараясь изловить его.

Камеристка метнула на Йожефа такой взгляд, исполненный ненависти, что он оторопел, не понимая, чем заслужил подобное. Впрочем, в этот миг Дорка выглядела встревоженной, даже испуганной. Йожеф не мог взять в толк, отчего они гонятся за собакой, утащившей нечто из сада.

И тут произошло то, чего никто не ожидал.

Во дворе показались сама госпожа Батори и ее гость. Йожеф заметил, что господин Турзо был явно не в лучшем расположении духа, впрочем, как и графиня. Что же могло вызвать его недовольство? Неужто обед?..

В этот миг собака, ловко увернувшись от преследователей, метнулась к хозяину и что-то положила у его ног. Йожеф по-прежнему не мог разобрать, что это было, пока по приказу Турзо один из слуг не наклонился и не поднял брошенный псом предмет.

И только тогда Йожеф с замиранием сердца понял, что именно он увидел.

Потрясенный слуга держал в руках оторванную, измазанную землей человеческую кисть.

Глава 26. Туроци

Черная карета ордена иезуитов неслась через осенний лес. На козлах сидел молодой послушник, правя лошадьми; на его румяном лице мелькало мечтательное выражение. Совсем иным было лицо святого отца, застывшего в карете: отрешенное, усталое. Его взгляд то неподвижно упирался в одну точку, пока разум лихорадочно что-то обдумывал, то снова возвращался к изображению на медальоне.

Отца Туроци не отпускали тревожные воспоминания. За последние десять дней с ним произошло столько непредвиденного и пугающего, что он ощущал глубокое душевное опустошение. Он и представить не мог, что небольшое путешествие в поисках необходимых книг обернется мрачным и страшным действом, в центре которого окажется образ мертвой графини, уже обросший душераздирающими легендами.

Но самым удивительным было другое: деяния графини словно предали забвению. Выходило так, что о ней помнили лишь крестьяне, жившие в окрестностях ее жуткого замка.

Туроци хмуро взглянул на сундук с книгами, размышляя о том, что совсем недавно его заботами были лишь дорожные неудобства, больная спина, научные труды и желание как можно скорее вернуться в коллегию. Теперь же все его мысли захватила эта женщина, чье имя стало олицетворением дьявольщины и кровожадности.

Признаться, он сильно устал от обстановки, царившей в деревне: от атмосферы злобы, ненависти и постоянного ощущения присутствия зла. И все же Туроци старался не поддаваться мрачным мыслям и неустанно молился, уповая лишь на Бога. Только Он и крепкая вера могли удержать от тревоги и уныния. Последние дни порядком вымотали Ласло, особенно после прибытия судей, начавших расследование в сопровождении солдат.

С горечью он осознавал, что истинной причиной всех бедствий стали слабая вера и неспособность человека противостоять дьявольским силам, когда те столь изобретательно искушают душу. А дьявол ловок и коварен: он одинаково вхож и в королевские покои, и в графские замки, и в последние лачуги крестьян. Где именно человек встретит свое искушение – ведомо лишь Богу.

Самым важным из того, что удалось выведать охотникам, было одно: ведьмы не зря облюбовали заброшенный замок и творили там непотребства. Они почитали дух самой графини, веря, что она стала невестой хозяина преисподней. Будто госпожа являлась им в ореоле красного тумана вместе с дьяволом, наставляя на путь греха и обучая запретным искусствам – полетам по воздуху, приготовлению эликсиров бессмертия. Ведьмы уверяли, что Госпожа обрела лик юной Великой Матери, которой они поклонялись в лесных чащобах.

Местные жители рассказывали и о другом: проходя мимо замка, они будто слышали кошачье завывание, надрывные крики и стоны. В разрушенных окнах и бойницах им мерещились темные фигуры с пылающими глазами.

Туроци не без сомнений относился к этим рассказам, учитывая, что пойманная тогда ведьма заговорила лишь после жестоких пыток. Однако для судей этого оказалось достаточно.

Он вновь и вновь прокручивал в памяти подробности жуткого расследования, прочитанные в документах. Неужели столь великое множество людей могло солгать? Но ради чего? Туроци вспоминал и тягостный сон, в котором графиня стояла под кровавым дождем, омывающим ее тело, и собственное пребывание в замке, где он сам ощутил воздействие адских сил. Если бы не все это, он сомневался бы куда сильнее. Под пытками можно сказать что угодно – Ласло знал это.

И все же могло все происходящее возникнуть на пустом месте? Не могло.

Господь не зря избрал его. Не зря именно ему достались свидетельства чудовищных злодеяний столетней давности. Туроци все яснее понимал, что и в замок, и в эту проклятую деревню он попал неслучайно.

Минул всего один день пути, но чем больше они удалялись от замка, тем легче становилось на душе у Ласло. Несмотря на пугающие свидетельства о зверствах графини и пережитые волнения, он дал себе слово приступить к написанию книги сразу по возвращении. Ни на постоялых дворах, ни среди темного леса ему больше не являлись видения – ни черные коты, ни женщины под капюшонами.

Ласло пока с трудом представлял, сколько времени уйдет на работу над трактатом, но надеялся, что с божьей помощью сумеет выполнить большую ее часть в течение ближайшего года. Разумеется, как только необходимые книги ему более не понадобятся, он отправит их с поверенным, сопроводив благодарственными письмами.

Солнце уже клонилось к закату, и, когда впереди показались черепичные крыши и шпили городских башен, Туроци вознес молитву. Ему показалось, что он покинул эти места давным-давно и теперь возвращался с чувством ностальгии. Однако избавиться от воспоминаний о пережитом было непросто, и первым делом он думал о том, чтобы сделать начальные пометки, касающиеся истории графини.

Вот колеса кареты с грохотом въехали на одну из главных улиц; мелькнули постоялые дворы, собор Святого Иоанна Крестителя, мраморный фонтан, городские усадьбы, а чуть позже – такая знакомая базилика Святого Николая. За длинной аллеей раскидистых лип показались стены коллегии и приходского дома.

Туроци, не дожидаясь, пока Томаш откроет ему дверь, сам поспешил выйти из кареты. Наконец он оказался там, где прожил двадцать лет, и хотя Надьсомбат не был ему родным городом, Ласло всегда казалось, что именно здесь его истинное место. Да будет благословен на небесах архиепископ Пазмань, благодаря усилиям которого более ста лет назад здесь была основана иезуитская коллегия. Здесь Туроци чувствовал себя нужным. Особенно радовало его, когда студенты выбирали непростой путь иезуитского служения, становясь священниками, монахами, учителями, и после окончания коллегии стремились продолжить обучение в университетах Вены и Рима, и Ласло по праву гордился их успехами.

Вероятно, он отсутствовал дольше, чем намеревался, потому что многие встречали его с нескрываемым изумлением и любопытством, желая расспросить о путешествии.

Три комнаты, которые занимал Туроци, встретили его спокойной, столь необходимой тишиной. Скромная, сдержанная обстановка напоминала об одном из данных обетов. Вечер уже опускался на город, и слабые лучи солнца еще касались побеленных стен, книжных полок и большого стола у окна, заставленного письменными принадлежностями и стопками бумаг. Драгоценный сундук будет распакован, и новые книги займут свое место у света.

Туроци отпустил послушника, поблагодарив его за неоценимую помощь, и наконец остался один.

Завтра он продолжит свою работу.

В кабинете ректора, располагавшемся на третьем этаже коллегии, по-домашнему пахло кофе. Туроци даже удивился, какое неожиданное впечатление произвел на него этот тонкий аромат, прежде столь привычный. Несмотря на почтенный возраст и то, что порой у ректора прихватывало сердце, он предпочитал очень крепкий кофе и питал к нему непреодолимое пристрастие. Пожалуй, это был один из немногих незначительных грехов отца Андреаса, в котором он всякий раз признавался с легким смущением.

Взгляд Туроци скользил по многочисленным полкам с книгами, и он с пониманием вздохнул. Он и сам любил книги – так же, как и то необыкновенное чувство, когда приобретенные знания приносили пользу. Ласло вспоминал годы ранней юности, когда впервые переступил порог коллегии, и то, как именно отец Андреас подбодрил его и дал первые наставления. Теперь же, пожалуй, они снова были ему необходимы.

– Ласло! – раздалось восклицание, и он обернулся, чтобы тепло поприветствовать ректора. – Мы даже начали немного беспокоиться о том, куда вы пропали. Ходят слухи, будто вновь участились нападения разбойников.

– Нет, нет, – покачал головой Туроци. – С божьей помощью удалось избежать подобного несчастья. Однако... – он невольно горестно вздохнул. – Мне открылось кое-что, и я пришел спросить вашего совета, господин ректор.

На испещренном морщинами лице отца Андреаса мелькнула тень тревоги.

– Давайте присядем, Ласло. Это связано с вашей новой научной работой?

– Боюсь, что да, – кивнул Туроци. – Вы знаете, что мы поддерживаем добрые отношения с отцом Самуилом из Битче. Именно он предоставил большую часть необходимых мне книг. Кроме этого, он передал копии одного дела, которое могло кануть в бездну веков, если бы не случайность.

– О чем идет речь?

– Об одной известной фамилии, чье влияние и слава со временем потускнели. Я говорю о графине Эржебет Батори, госпоже Надашди, чьи деяния долгое время оставались сокрытыми.

Ректор нахмурился.

– Батори... Это был по-настоящему могущественный род. Пожалуй, самым значимым для нас человеком из этой семьи стал Стефан Батори – князь Трансильвании и король Польши. Истовый католик. Благодаря ему наш орден получил свои привилегии в здешних местах.

–Боюсь, его племянница отступила от католической веры^[12]. Но, к несчастью, это не единственное прегрешение, отягчившее ее душу. В документах, что попали мне в руки... – Туроци на мгновение умолк, собираясь с духом. – Простите, это и сейчас поражает меня... Так вот, знали ли вы, что графиня подвергла пыткам несметное количество женщин и девушек? Ее обвинили в пособничестве дьяволу, и по сей день ее имя наводит ужас на жителей деревень, расположенных рядом с ее замком.

Андреас с тревогой посмотрел на Туроци.

– Вам удалось все это подтвердить? У вас есть доказательства?

– Есть. Отец Самуил заверил меня, что копии были сняты с подлинных документов в его присутствии и лично им проверены. При необходимости он готов их предоставить. Правда, сами бумаги находятся в плачевном состоянии: долгие годы они пролежали в сырости и холоде замка, где их позднее и обнаружили. Мне довелось видеть их лишь мельком, но сомнений в их подлинности у меня нет.

– Могу ли я ознакомиться с этими копиями?

– Разумеется, господин ректор. Однако должен предупредить: это крайне тяжелое чтение. Сталкиваясь с подобным, я каждый раз вопрошаю себя, отчего человек не может жить в мире с собой, другими и, что важнее всего, – с Богом. Нет сомнений, что графиня Батори отступила от него, ибо ее деяния заслуживают не оправдания, а лишь бесконечного осуждения.

– И вы, Ласло, намерены поведать ее историю миру? Я правильно вас понимаю?

– Сам Господь направил меня в Битче и устроил так, чтобы эти свидетельства неоправданной жестокости были открыты, – ответил Туроци. – Признаться, я не желал верить прочитанному, но отец Самуил напомнил мне, что замок Чейте находится неподалеку. Потому я решил немного отклониться от намеченного пути. И, к счастью или к несчастью, нашел некоторые подтверждения.

Он принялся рассказывать о том, как они с Томашем прибыли в Чейте, как неоднократно слышали предупреждения местных крестьян, о слухах, связанных с кровожадностью графини, и о том, что в тех краях ведьмы до сих пор поклоняются этой страшной женщине.

– Представьте себе, мне даже довелось присутствовать при допросе ведьмы по имени Тереза, – продолжал он взволнованно. – Он завершился самым непредсказуемым образом. Налетел туман, о котором прежде рассказывал местный пастух. Я, признаться, и сам не поверил ему сначала. Но могло ли это быть совпадением? А как объяснить нападение черных волков? Я не представляю, отец Андреас...

– Мне никогда не доводилось сталкиваться с подобным, – заметил ректор. – К радости или к несчастью – не берусь судить. Последние годы я и вовсе никуда не выезжаю из города. Однако, признаюсь, я смущен и растерян. Неужели процессы над ведьмами вновь начались? Вы ведь знаете не хуже меня, какими способами порой добываются признания из обвиненных в колдовстве.

– Поверьте, так и было, – сокрушенно ответил Туроци. – Тереза ничем не напоминала ведьму, ни по одному из признаков. И я кое-что сделал... – он вновь тяжело вздохнул. – Возможно, на мне лежит вина, отец Андреас.

– Расскажите, если хотите. Или оставьте это для исповеди.

– Нет, нет, – Туроци потер дрожащей рукой лоб. – Они намеревались подвергнуть ее еще более изощренным пыткам, и тогда я предложил испытание водой – старый, проверенный способ. Но, признаться, в тот раз я думал скорее о том, что бедняжка просто утонет. Я почему-то проникся к ней, хотя не имел для этого веской причины. Ведь я знаю, знаю, как хитер и изворотлив дьявол... И все же я поверил ей и захотел избавить от возможных страданий. А когда ее отвели на берег реки, случилось то, чего никто не ожидал. Мне и прежде не доводилось так близко сталкиваться с дьявольщиной. Поэтому я виноват, и в день Страшного суда Господь спросит с меня.

– Ну полно, Ласло, – попытался успокоить его ректор. – Я знаю вас давно. Вы всегда казались мне человеком здравомыслящим. Не думаю, что вас так легко сбить с толку. К тому же я вижу ваше раскаяние.

– Это так. Но, очнувшись, я узнал, что многие жители той деревни погибли, а Тереза исчезла.

– Мы не можем отвечать за все, что происходит, как не можем заранее знать, что случится, – тихо произнес ректор. – Что было дальше?

– Люди пришли в страшную ярость. Они обвиняли в кражах и убийствах детей местных босорок. Это не просто ворожеи – по словам крестьян, они пьют кровь. Мне никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного. Спустя некоторое время удалось изловить еще одну ведьму, и ее сожгли при мне на костре... Они словно плодятся с ужасающей силой. Страшно подумать, какое сатанинское гнездо скрывается в тех местах. Одна из ведьм поклонялась – кому бы вы думали? – духу самой графини. Она устроила богомерзкий алтарь прямо в замке. Мне сказали, что... простите... на нем лежало маленькое окровавленное сердце и пряди волос убитого мальчика в качестве подношения.

Ректор устремил на Туроци изумленный, полный неверия и отчаяния взгляд.

– Да, отец Андреас, – продолжил Ласло. – Я понимаю ваши чувства. В то время как мы стремимся расширять богоугодное дело, открывать школы и университеты во имя высшей цели, где-то в дремучих лесах по-прежнему восхваляются гниль и мерзость язычества.

– Поистине невероятно... – пробормотал ректор. – Что вы намерены делать дальше?

Туроци развел руками:

– Мир должен узнать о подобных злодеяниях. В своей новой книге я непременно упомяну о недостойном поведении графини. Она была красивой, богатой и влиятельной женщиной, и, боюсь, одним из главных ее грехов стало тщеславие – наряду с жаждой убийства.

– В судебных отчетах указано, отчего она творила эти мерзкие дела? Она призналась?

– Примечательно, но графини не было на заседании суда, где рассматривалось это дело и заслушивались свидетели. Ей так и не позволили говорить и защищать себя. Однако имеются показания множества людей, подтвердивших ее причастность к зверствам. К тому же сам граф Турзо утверждал, что в подвалах были обнаружены замученные девушки. Иного виновника попросту не могло быть. Боюсь, что графиня омывалась кровью несчастных и поедала плоть убитых...

– Поистине ужасно, – с нескрываемым потрясением произнес отец Андреас. – Нет предела выдумкам дьявола, которыми он соблазняет людей и толкает их на путь зла.

– Это так, – согласился Ласло.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? Я вижу, насколько сильно это дело на вас повлияло. Признаюсь, и на меня тоже.

– Мне хотелось бы подробнее разузнать о графине, если это возможно. Помимо истории ее рода, следовало бы отыскать любые упоминания, связанные с ней и ее семьей. Было бы замечательно обнаружить что-либо в библиотеках.

– Я дам необходимые распоряжения, – сказал ректор. – Вскоре вам предоставят все нужные документы и книги. Пусть все, что удастся найти, послужит во благо, – торжественно заключил он.

Туроци был уверен, что хотя бы какие-то свидетельства и упоминания непременно должны были сохраниться в истории. А пока он мог заняться чтением книг, привезенных из Битче, и составить план работы, который позволил бы не упустить ничего важного.

Глава 27. Эржебет

Внимательный, но рассеянный взгляд скользил по расставленным флаконам и пузырькам. Пучки трав были аккуратно разложены на льняной ткани, источая терпкий, душистый аромат. Эржебет рассматривала их, раздумывая об их предназначении. Какие-то снадобья снимали головную боль и тошноту, другие помогали при коликах и отравлениях. Третьи могли подарить спокойный сон... или убить.

После того злосчастного приступа, что вновь повторился с ней, Эржебет задалась целью непременно отыскать верное средство от падучей. Ей было невыносимо осознавать, что проклятая болезнь способна внезапно одолеть ее, сделать слабой и беззащитной. Но самым ужасным было ощущение провала – словно она погружалась в густой, непроглядный туман и почти ничего не помнила из произошедшего. Кто угодно мог воспользоваться ее беспомощным состоянием, хотя она старалась не допускать подобных мыслей.

Ей нужны были верные слуги. Те, кому она могла бы доверить свою жизнь и честь, если вновь впадет в подобное состояние. Например, Доротея, – или, как звала ее госпожа, Дорка – всегда отличалась исполнительностью, внимательностью и расторопностью. Эржебет ни разу не довелось прикрикнуть на нее или испытать неудовольствие от ее службы. Дорка не была красивой, но этого от нее и не требовалось. Куда важнее для хорошей служанки были молчаливость, послушание и сообразительность.

Кроме того, Эржебет с удивлением узнала, что та недурно разбирается в знахарских травах и даже сведуща в некоторых заговорах. Дорка могла оказаться полезной.

Смерть тети Клары, столь внезапно оборвавшая ее яркую жизнь, глубоко потрясла Эржебет. Порой она подолгу сидела перед зеркалом – свадебным подарком Клары, – и тогда ей являлись странные видения. Казалось, будто она отдергивает траурный саван и заглядывает за грань, за которой открываются неведомые вещи. Все чаще в отражении за ее спиной проступал красный туманный силуэт с распростертыми крыльями. Они напоминали огненное зарево, жадно пожирающее все вокруг. Может быть, это была зловещая тень павшего дракона, которого победил ее далекий предок? Но чего он желал? Возмездия? Или, напротив, признавал свое поражение, склоняясь перед ней?

Иногда Эржебет ловила себя на мысли, что стала кем-то иным. Подобное ощущение впервые возникло еще в детстве, в тот день, когда она побывала на шабаше лесных босорок и демонов. И до сих пор не была уверена – привиделось ли ей все это в припадке или же она на самом деле прикоснулась к запретному.

И вот теперь она смутно припоминала, как растерла собственную кровь по холодной поверхности зеркала. Та кровь обернулась огненно-красной крылатой фигурой, будто вырвавшейся из самой преисподней. Она клялась быть единой с Кларой, видела ее пугающую смерть и, что было страшнее всего, – прожила ее. Прочувствовала каждый миг, пока над прекрасным женским телом измывались голодные, похотливые турецкие ублюдки.

В зеркале мелькали тени, которым там неоткуда было взяться. И все же чьи-то внимательные глаза следили за ней. Она ощущала незримое присутствие мертвецов и бесов, таившихся и в темных углах комнат, и в ней самой. Замок стал их мрачным обиталищем еще много лет назад.

Эржебет словно заключила собственный договор. Вероятно, не один... Она помнила, как исступленно шептала вслух слова, которым опасно сходить с человеческих губ. Призывала могущественные силы сохранить ее власть, красоту и жизненную волю. Кажется, в порыве отчаяния она даже заклинала душу тети Клары остаться с ней, хотя прекрасно понимала, сколь опасным было это желание.

Что она могла натворить в состоянии, близком к помешательству? Когда ею овладевал красный туман? Чьи души пробудились из тьмы забвения и поселились здесь и в ней самой?

Болотная ведьма, да и сама тетя Клара, вероятно, были бы ею недовольны. Они всегда знали цену жизни и смерти и понимали, что существует грань, которую лучше не переступать. Знала это и сама Эржебет. Но в порыве отчаяния и гнева, впав в подобие забвения, она словно дала несколько обещаний, от которых теперь не могла отступить.

Было ли ей страшно? Пожалуй, нет. Терзания и сожаления – не ее удел.

Время от времени на пороге появлялись уставшие гонцы с письмами от Ференца. Его строки по-прежнему были полны любви и страсти. Он ждал дня, когда сможет вернуться домой и заключить свою ненаглядную в крепкие объятия. Узнав о смерти Клары Батори, он выражал самые искренние соболезнования и сожалел, что не находился рядом, когда Эржебет постигла столь тяжелая весть.

Эржебет, преисполненная мрачной решимости, отвечала ему, что, как и он жаждет супружеских объятий, посылала поцелуи и уверения в верности и неизменно просила быть беспощадным к врагу.

«Пусть в крови умоются, проклятые турки. Пусть захлебнутся ею! Покажи нашу общую ненависть, мой Ференц, – писала она с особой страстью, почти с яростью. – Пусть твоя рука не знает пощады! Режь! Коли! Бей их! Рви их на части...»

Она зажмуривалась в изнеможении, представляя себя отважным воином: как кромсает врагов, рубит их, рвет в клочья. Перед ее мысленным взором проносились сражения и битвы, поля которых были устланы телами поверженных турок.

Возможно, прежде она не замечала в себе такой ярости. Она пробуждалась в ней раньше, но не столь часто. А теперь... порой Эржебет просыпалась от видений нескончаемых потоков крови, в которых тонула. Так много недругов ей удавалось уничтожить – и все же будто этого становилось недостаточно...

Чтобы отвлечься от тягостных дум, молодая графиня занялась разведением цветов и деревьев в дальнем углу замка. Там всегда было достаточно солнца, а благодаря большому колодцу под замком и подземной реке удалось провести воду прямо в сад. Пока это была лишь разрытая и вспаханная земля, но первые саженцы уже прижились, пустили корни, взошли травы и цветы. Здесь должен был возникнуть ее собственный маленький рай.

Увлекшись новой затеей, Эржебет пришла в восторг и от другой мысли. В королевском дворце ей доводилось видеть прелестные оранжереи и зимние сады. Их содержание стоило целое состояние, но могло ли это ее остановить?

«У меня будет свой зимний сад, мой стеклянный дом для цветов, – решила она, все больше загораясь этой идеей. – Неважно, сколько золота уйдет. Я хочу, чтобы, когда снег покрыл все вокруг, я могла войти под зеленую сень деревьев и наслаждаться ароматом цветов...»

В ожидании мужа дни летели незаметно. Эржебет никогда не скучала: дел было невпроворот, а с новой затеей – и подавно. Разобрав прошения крестьян, поговорив с кастеляном о хозяйственных нуждах, объехав ближайшие владения, чтобы собственными глазами увидеть, как живет ее земля, исправно ли платятся подати и как идет сбор урожая, по ночам она замирала над старыми гримуарами, хранившими тайны мироздания.

В эти мгновения она вновь становилась девочкой из замка Эчед, тайком читавшей запретные книги. И хотя тоска по Кларе пробуждалась вновь и вновь, терзая душу, Эржебет старалась представить, будто та вовсе не погибла. Вот же она – рядом. Подсказывает, наущает. А на красивом лице мелькает такая знакомая лукавая усмешка...

Молодая графиня могла бы поклясться, что слышит ее тихий смех и видит ее в том самом зеркале. Видит так часто, что почти не сомневается: Клара здесь. Смерть не властна над ней.

Несколько раз по утрам служанки находили госпожу на полу без чувств. Она лежала, положив ладонь на зеркало, и, когда перепуганные девушки пытались привести ее в чувство, с удивлением говорила, что не помнит, как оказалась там. Но с наступлением сумерек и ночи душа ее вновь и вновь тянулась к мрачным тайнам и запретным знаниям. Сны наполнялись видениями красной тени с огненными крыльями, а в ушах звучал такой знакомый смех Клары Батори.

Вскоре прокатились радостные вести о выигранных сражениях. Ференц возвращался домой.

Обласканный королем, окруженный ореолом славы и уважения, он испытывал гордость и трепет оттого, что сумел послужить родному краю так, как и мечтал. Из походов граф Надашди часто привозил несметные богатства: золото, драгоценные камни, изящные вещицы, отнятые у врага. Отобрать у противника – не грех. Пусть это станет малой платой за вторжение на чужую землю, за желание поработить ее и предать огню и мечу.

С каждым походом и каждым кровавым боем взгляд молодого графа становился все более тяжелым и пристальным. Война оставляла на нем свой след. А может, лишь высвобождала то, что всегда таилось внутри? От Ференца словно веяло смертью – и это нравилось Эржебет. Все в ней заходилось от упоения, когда она представляла, сколько проклятых янычар порубил тяжелый палаш ее ненаглядного, сколько турецких голов слетело с плеч.

Перемены заметил и сам Ференц. Взгляд жены стал похож на гибельный омут, в который он погружался с особым трепетом и восторгом.

– Ты – колдовское создание, моя Эржебет, – исступленно шептал он, сжимая ее в своих объятиях.

Если от него исходил дух грубого воина, в котором жил необузданный лесной зверь, то ее окружал ореол мягкой, тягучей силы, словно подпитывающейся от непроходимых лесов и болот. Когда их тела сплетались в диком экстазе, они будто поклонялись древним языческим богам, даровавшим им свирепую и всепоглощающую страсть.

И хотя они никак не могли насытиться друг другом, приходилось помнить и об обязанностях. Потому вскоре после возвращения графа Надашди неизменно устраивались пиры и празднества, а любимое увлечение охотой скрашивало дни их пребывания в замке.

Гостей собиралось немало, но владельцы замка могли позволить себе подобные пиршества и гуляния, прекрасно понимая, что за показной праздностью скрывается более важный смысл: снова и снова демонстрировать, как крепок союз Батори и Надашди, как расположен король к этой знатной семье и как высоко он ценит заслуги Черного рыцаря – так стали величать Ференца за его свирепость и отчаянную ярость, с которой он бросался в бой.

Чего Эржебет не переносила, так это намеков на их бесплодную жизнь. Внутри все заходилось от бешенства. Она понимала, как необходимы наследники: без них род угаснет. И все же она улыбалась в лицо каждому, кто осмеливался хотя бы намекнуть на сомнение в ее способности стать матерью. Если муж так часто пропадает в военных походах, ее долг как жены – ждать его, пока он вновь сможет разделить с ней супружеское ложе. Эту милую и неопровержимую отговорку принимали все и потому не слишком усердствовали в своем любопытстве.

Но наедине с собой Эржебет скрежетала зубами и была готова призвать все силы небес или ада, лишь бы они помогли ей зачать. Для здорового женского тела это не такая уж невыполнимая задача.

Для здорового...

Оттого все сильнее рос в ней болезненный интерес к лекарским травам и заговорам. Ей нужно было победить болезнь, лишавшую ее памяти, и ту, что делала ее лоно пустым. Почему так? Она не понимала. Ведь у ее матери было несколько детей, и все они выросли достаточно крепкими.

Впрочем, было ли это именно так? В памяти всплывали тревожные слухи и разговоры о смешанной родственной крови, о приступах безумия, преследовавших некоторых из Батори. Да и чего там говорить – стоило вспомнить ее родного брата Иштвана, как сердце сжимала ледяная рука страха.

Иштван был жесток и порочен. О его любовных похождениях шептались так же, как и о наклонностях Клары Батори. Но ей Эржебет готова была простить все. Тетя Клара при ней никогда не впадала в яростное безумие, не была столь угрюмой, как Иштван, и не проявляла жестокости. В памяти Эржебет она осталась веселой и беззаботной, лишенной той необъяснимой внутренней злобы, что была присуща брату. В грех сладострастия она впадала с беспечностью и легкомыслием, не желая никому навредить.

«Вот как? – шептал странный голос внутри Эржебет. – Она и правда никому не навредила? А как же слухи о том, что она травила своих мужей и любовников, когда те ей надоедали?»

Поначалу этот голос был тихим и слабым, но постепенно становился все громче и увереннее. Что, если Клара Батори всего лишь получила по заслугам, хотя ее конец и был страшным, ужасающим?

В такие мгновения Эржебет замирала, впадала в спокойное оцепенение, пока ее терзали подобные вопросы, а затем вспыхивала бешенством, презирая собственные попытки отыскать необходимые ответы.

Нет. Батори лишь берут то, что хотят.

Турзо никогда не говорил ничего подобного и не поддерживал неприятные слухи, всячески показывая, что это его не касается. Граф Надашди был его соратником – они доверили бы друг другу собственные жизни. Турзо видел, насколько Ференц одержим своей супругой, словно тот был ею приворожен. Возможно, он бы и не позволил себе подобных мыслей, но ведь и ему самому довелось испытать на себе дьявольские чары Эржебет. Он едва не сошел с ума, вспоминая увиденное в лесу, а по ночам ему снилась белая лань, погибающая от ударов его кинжала и превращающаяся в прекрасную женщину.

Какое-то время он старался держаться от нее подальше, хотя его неотступно манило узнать о ней больше. Их владения находились рядом, и однажды, когда он почти выбросил мысли об Эржебет из головы, предаваясь без разбору плотским утехам, он повстречал ее ранним утром.

Сперва он решил, что всему виной обилие выпитого накануне вина, но слишком реальным был вороной жеребец, возносивший Эржебет на крутой холм. Она не видела Турзо: подставив лицо весеннему солнцу, распустила волосы, тяжелыми волнами хлынувшие ей на плечи и спину. И тотчас ему вспомнилась полуобнаженная красавица на лесной поляне... протяжные стоны... мужские пальцы, сминающие белую кожу...

«Эта ведьма послана самим дьяволом, чтобы помутить мой рассудок», – в ярости и бессилии решил Дьердь. Другого объяснения он не находил. Как еще можно было истолковать это страшное наваждение, что неотступно преследовало его?

И вот теперь, когда прошло уже несколько лет, она так и не сумела подарить Ференцу наследника – несмотря на всю страсть и искреннюю любовь. Турзо как-то довелось услышать, что у ведьм бывает бесплодное чрево: оно высушено самим Сатаной и потому не способно выносить дитя.

С подобными мыслями он приезжал в Чейте, когда в замок стекались и другие гости. Родители не раз заговаривали о том, что сыну давно пора жениться, но он всякий раз отмахивался, пытаясь отыскать в разных женщинах то, что так непреодолимо притягивало его в Эржебет. Искал и не находил. И это тоже становилось для него доказательством ее сатанинской природы. Порой ему казалось, что ей известно о его душевных терзаниях, и это мучило еще сильнее.

«Она должна быть наказана!» – размышлял он. В тот раз, когда служанка донесла о странных книгах и вещах, обнаруженных в покоях молодой графини, он ухватился за возможность доказать ее виновность в связях с нечистой силой. Но вскоре все разъехались, и более случая уличить Эржебет ему не представилось. Тем более сделать это в ее собственном замке.

Турзо осторожно попытался выведать, отчего порой хозяйка так бледна и не покидает своих покоев, но ответ был один и тот же: госпожа нездорова.

Казалось бы, такой ответ должен был его удовлетворить. Кто не испытывал на себе тлетворного влияния болезней или дурного самочувствия? Но Дьердь почему-то утвердился в мысли, что от людей что-то скрывают. Порой, доводя себя до отчаяния и почти до умопомешательства, он клялся отдать половину своего состояния за возможность узнать наверняка, кем же была эта женщина с пронзительными черными глазами.

Иногда в душе он желал ей смерти – чтобы она наконец покинула этот мир и перестала так мучить его. И в тот же миг, представив ее безвольное, холодное тело в сырой земле, приходил в ужас.

Турзо не раз порывался открыть всю душу на исповеди, но опасался, что подобные признания не останутся тайной, и тогда ему несдобровать...

С годами Эржебет лишь хорошела. Он снова и снова спрашивал себя: как можно быть столь прекрасной и желанной? Графиня словно насмехалась над смертью, отвергала ее. Ференц все чаще пропадал в походах: турки становились смелее и озлобленнее, но чем настойчивее были их притязания, тем яростнее и ожесточеннее им сопротивлялись.

О Ференце Надашди, Черном рыцаре, ходили устрашающие легенды. Говорили, что он свиреп и беспощаден, что отрубает врагам головы и играет ими, словно мячом, вместе со своими воинами. Что он не останавливается ни перед чем, лишь бы развязать языки туркам и их сторонникам, и вокруг него так часто проливается кровь, что ее почти невозможно смыть с тела.

Чейте всегда жил ожиданием возвращения своего господина. Эржебет распорядилась, чтобы все было готово к той минуте, когда внезапно прискачет гонец на взмыленной лошади и объявит радостную весть: граф Надашди приближается к замку.

Чаще всего Ференц оповещал ее заранее, но случалось, что он возвращался и без предупреждения. В такие дни особая радость вновь трепетала в ее сердце. Отныне дни и ночи она старалась посвятить ему, ведь им так редко удавалось в полной мере насладиться обществом друг друга. Но и в его отсутствие Эржебет не позволяла себе изнывать от тоски.

Благодаря усилиям четырех садовников и ее собственным заботам особая гордость – зимний сад – превратился в настоящее чудо. Когда она ступала под своды стеклянной крыши, вдыхала густой, пьянящий воздух, насыщенный ароматами трав и цветов, сердце наполнялось гордостью и тем неповторимым счастьем, которое испытываешь, видя, как фантазии обретают плоть. Упоительно пахло влажной свежестью, пряными оттенками соцветий, кустарников и листвы. Над головой, сквозь стекло, в ясную погоду лились солнечные лучи, а в ненастье дождь размеренно стучал по прозрачной крыше, стекая по желобам.

Каких усилий стоило собрать крошечные кусочки стекла, чтобы возвести стены и кровлю! Архитектор предложил строить по французским и голландским чертежам, и Эржебет полностью доверила ему работу, хотя строительство обошлось в такую сумму, что на эти деньги, пожалуй, можно было бы целый год содержать замок. Да и покупка редких трав, семян и саженцев, обустройство самого сада потребовали немалых сил и огромных трат.

Зимой, поздней осенью и ранней весной здесь устанавливали жаровни, внимательно следя, чтобы не становилось ни слишком жарко, ни слишком холодно. Но что значили немыслимые расходы, когда буйство зелени приводило хозяйку сада в восторг? Похожие чувства испытывали и ее гости, приглашенные полюбоваться цветущим чудом: белым и розовым цветом распускались вишни и яблони, наливались живительной силой тмин, тысячелистник, бузина и душица, нежно благоухали розы и лилии, а пышная зелень мяты, котовника и мелиссы источала дурманящую свежесть.

Турзо этот сад казался необычным и тревожащим. Что за странная привязанность у знатной дамы к подобному? И тут же на память приходили обнаруженные когда-то книги с изображениями трав, цветов и дьявольских знаков. А уж какие растения подозрительного свойства росли в зимнем саду! В дальний уголок, куда гостей не допускали, Турзо так и не попал, но слышал, что там растут паслен со сладкими, но ядовитыми плодами, снежно-белая и золотистая белена с резким запахом, чернильно-фиолетовый аконит, вызывающий судороги и отравление. Зачем достойной женщине подобное?

Когда кто-нибудь, будто невзначай, спрашивал Эржебет, к чему ей ядовитые травы в ее волшебном саду, она лишь улыбалась и отвечала, что любой яд можно обратить во благо, если знать, как именно это сделать. Обычно на этом разговоры затихали, а сама графиня была так прелестна и приветлива, что заподозрить ее в чем-то недобром казалось невозможным. И главное – гостям у нее не приходилось скучать. В их распоряжении были и лошади из конюшен, и обширные угодья для охоты, а по вечерам устраивались танцы под веселую музыку и грандиозные пиры, поражавшие разнообразием блюд. К слову, и вино у графини было собственного производства – терпкое, густое красное и нежное, ароматное белое. Словом, к чему бы ни прикасалась эта женщина, все ей удавалось, и дурное о ней сказать было трудно.

И что особенно важно – Ференц никогда не допускал разговоров, способных хоть малейшим образом бросить тень на его супругу. Он скорее изгнал бы дерзнувших на подобное, а то и яростно потребовал бы их наказания у самого короля. А Его Величество, как известно, благоволил этой чете. Потому если кто и позволял себе рассуждать о графине, то так, чтобы об этом не стало известно.

На одном из пиров Эржебет почувствовала недомогание. Голова странно закружилась, и ее охватил страх: не предвестник ли это проклятия – болезни, что никак не желала выпускать ее из своих когтистых лап. Эржебет не хотела, чтобы гости узнали о падучей, принялись бы жалеть ее или, что хуже, вновь распускать досужие сплетни. К счастью, вина было выпито немало, веселье бушевало столь шумно, что никто не заметил: госпожа с трудом держится на ногах. Даже Турзо, прожигавший ее странным взглядом, в котором сменялись непримиримая тоска и жестокость, угрюмо держался в стороне.

К счастью, торжество вскоре подошло к концу. Хозяйка поспешила проститься с гостями и поднялась к себе. У дверей ее встретила верная Дорка.

– Вам плохо, госпожа? – спросила она, пристально вглядываясь в лицо Эржебет.

Та кивнула и велела поскорее помочь ей раздеться, чтобы лечь в постель. Яркая луна заглядывала в опочивальню, заливая ложе чистым белым светом; неугомонный ветер выл и бился в окно. Голова кружилась все сильнее, и хотелось поскорее отдаться крепким объятиям сна.

– Дорка, принеси воды и добавь туда ровно две капли настоя, что стоит у зеркала, в рубиновом флаконе.

Служанка расторопно исполнила приказ. Эржебет нравилось, что та не задает лишних вопросов и достаточно умна, чтобы понимать ее без подробных разъяснений.

Ночью ей привиделся сон.

Будто тело сковало оцепенение, и она едва могла пошевелиться. Все вокруг было до странности ясным, и в то же время казалось, будто она наблюдает за собой со стороны. Лунный свет по-прежнему заливал комнату, но стал еще ярче. Воздух наполнялся легким дымом от зажженной масляной лампы с благовониями. Призрачное сияние, плывущая дымка и сладкий запах сандала одурманивали, перенося в мир грез и туманов.

Из тени в углу появилась фигура в длинном темном одеянии. В тишине она приблизилась к постели застывшей Эржебет и замерла, уставившись на распростертую спящую графиню.

Все казалось зыбким, ненастоящим и потому особенно пугающим. В очертаниях фигуры, словно сотканной из дрожащих, но плотных красных теней, Эржебет при лунном свете разглядела изогнутые рога. Она зажмурилась, а когда снова открыла глаза, темное существо уже нависало над ней. Она так и не смогла пошевелиться, не смогла оттолкнуть его. Под рубашку скользнула холодная рука или, скорее, когтистая лапа: кожу тут же защипало от царапин. От незнакомца пахло звериной шерстью, и когда его губы коснулись ее губ, она ощутила привкус горькой терпкости.

Грубые пальцы скользили по ее телу, жадно ощупывали и болезненно впивались в плоть, а она по-прежнему не могла ни сопротивляться, ни даже закричать. Это окончательно убедило Эржебет, что ей снится страшный сон, который вот-вот закончится.

Он не издал ни звука, и эта тишина пугала еще сильнее. Существо молча касалось ее, целовало с животным голодом, будто исполняя древний и непостижимый ритуал. Она чувствовала его тело – чужое, но невероятно сильное и тяжелое, – как оно приникало к ней. Он двигался размеренно, со свирепым наслаждением вдавливая хрупкое тело в ворох смятых простыней, и порой из его груди вырывался низкий, гортанный рык.

Против воли ее охватила сладостная истома, вспыхнуло дикое пламя, когда острые когти впились в подрагивающие бедра. Он запечатлел последний яростный поцелуй на ее искусанных губах, затем так же неспешно отстранился и издевательски медленно отступил. Последнее, что она увидела, – темно-красная рогатая тень, исчезающая в плывущем тумане и уходящая во мрак.

Утром она проснулась оттого, что солнце, а не луна, щедро заливало опочивальню ласковыми лучами. Ничто не напоминало о тягостном сновидении: голова снова была легкой, тело – послушным и гибким. Эржебет нахмурилась, припоминая ночной кошмар, приподняла рубашку и заметила на коже продольные царапины. Впрочем, взглянув на руки, она с досадой покачала головой: пальцы украшали несколько колец и перстней, и если неосторожно провести ими по телу, легко было пораниться. Она сама виновата – забыла снять украшения перед тем, как лечь в постель.

Комната, служившая ей опочивальней, была заперта изнутри. В соседней, у еще тлеющего очага, спали Дорка и две служанки, готовые в любой миг поспешить на помощь госпоже.

И все же... из памяти не выходили те голодные касания и поцелуи. Внизу живота вновь поднимался огненный жар. Что за тень явилась к ней под покровом ночи, чтобы ввести в соблазн? Или это снова играл с ней больной разум, ввергая ее в пучину сомнений и страхов?

Впрочем, раздумывать о снах было некогда. Замок был полон гостей, которым требовалось уделить внимание и проследить, чтобы все их пожелания исправно исполнялись. В этот раз их собралось особенно много. Пронеслась радостная весть о новой блестящей победе Ференца, и теперь он спешил домой, где его должны были чествовать как героя.

Глава 28. Графиня

Йожеф приник ухом к двери своих покоев, вслушиваясь в шаги, раздававшиеся в коридоре. Его била дрожь – он больше не мог выносить этого тягостного ожидания. Бесчинства лютого зверя в лесу, разодранные тела в подвале, погребенные в саду графини мертвецы не оставляли сомнений: в замке обосновалось первородное зло, скрывающееся под обликом прелестной женщины.

Она – и только она – была источником всех бед и несчастий. Когда вчера собака с воем бросила к ногам палатина оторванную, полусгнившую человеческую кисть, Йожеф мечтал лишь об одном – чтобы они с Катриной оказались как можно дальше отсюда. Стоило ли уповать на божий суд там, где молчал людской закон?

Йожеф был уверен, что Дьердь Турзо придет в ужас от омерзительного зрелища и потребует от графини объяснений. Но она с поразительным хладнокровием заявила, будто не имеет ни малейшего понятия о случившемся. Кисть отобрали у рычащего пса и унесли расторопные слуги, а сама графиня увела палатина и долго о чем-то с ним беседовала.

Вскоре Турзо покинул замок, а госпожа Батори как ни в чем не бывало поднялась к себе и позже отужинала в одиночестве в полутемной зале.

Йожефа поразили ее выдержка и уверенность, с какой она держалась. В тот миг он окончательно понял: ждать он больше не намерен. Он не знал, сколько времени потребуется, чтобы письмо пастора попало в нужные руки, и боялся, что к тому часу может быть уже слишком поздно.

Слуги ходили вокруг молчаливые и испуганные. Липкий страх витал над замком. Казалось, его тягучая паутина оплела все вокруг, отравив каждого. Этот страх так давно терзал людей, что стал чем-то почти естественным, несмотря на засевший внутри непроглядный ужас.

Милая, добрая Марта, как обычно, принесла гонцу поесть: ломоть хлеба, кружку молока и кусочек козьего сыра. Молоко он выпил, а хлеб и сыр убрал в мешок – рассчитывал, что они пригодятся позже. Сейчас же от нервного напряжения ему и кусок не лез в горло.

Дождавшись, когда за дверью стихнут шаги и слуги отправятся на покой, Йожеф выскользнул из комнаты и поспешил прочь. Закутавшись в плащ с ног до головы, он миновал несколько полутемных коридоров и залов, прислушиваясь к отдаленным голосам. Мрачные стены замка давили на него: он готов был поклясться, что слышит чей-то жалобный шепот, сдавленные крики, мольбы о пощаде, и мечтал поскорее покинуть это дьявольское место, несущее одну лишь смерть.

Вдруг под высокими сводами прокатился протяжный кошачий вой, и юноша замер. Черный зверек графини всегда разгуливал где ему вздумается, но теперь показалось, будто в замке собралась целая стая котов. Их заунывное мяуканье пробирало до дрожи. Йожеф вспомнил слухи о ведьмах, что заводят котов, в которых вселяются бесы, будто говорят с ними и действуют по наущению сатаны. Ему еще никогда не доводилось сталкиваться с подобным, и он не знал, как следует себя вести.

В галерее, ведущей на крепостную стену, горел один-единственный факел. Йожеф замер, всматриваясь в полумрак. Тени от огня трепетали, а в переходах и бойницах заунывно стонал ветер.

Собравшись с духом, юноша быстро зашагал вперед. Звуки поспешных шагов гулко отдавались от стен, и он то и дело оглядывался, опасаясь, что позади, под арочным проемом, появится кто-нибудь из слуг.

Ночь выдалась холодная, напоминая о скором приближении зимы. Оказавшись на крепостной стене, Йожеф закутался в плащ еще плотнее, и совсем некстати ему вспомнились виноградники, которые, по словам графини, питались зыбкими туманами, рожденными быстрой рекой. Должно быть, графиня уже велела собрать весь урожай до первых заморозков – иначе он мог погибнуть.

Впрочем, какое ему дело до ее виноградников, если человеческие жизни госпожа Батори ценила куда меньше? Вспыхнувшая злость придала сил, и он направился к темнеющей впереди двери, ведущей в башню. С высоты замка в ночной темноте смутно мелькали огни. Несчастные жители долины были вынуждены жить в его зловещей тени, не имея возможности добиться справедливости.

У двери он замер на мгновение, но затем решительно дернул за тяжелое железное кольцо. Из проема пахнуло знакомым запахом уксуса и резким травяным духом. Молодая служанка с удивлением уставилась на нежданного гостя, но Йожеф отбросил робость.

– Должно быть, ты помнишь меня, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я сопровождал сюда госпожу Батори недавно, и она позволила мне еще раз взглянуть на больную. Разумеется, приняв меры предосторожности, – добавил он, вспомнив странные одеяния и маски в виде птичьих клювов. – Я никого не потревожу, обещаю. Лишь взгляну на Катрину и уйду. Пожалуйста!

Йожеф улыбнулся как можно ласковее. Служанка, поколебавшись, кивнула. Как и ожидалось, она протянула ему наряд, о котором он упомянул. Скорее всего, ей и в голову не могло прийти, что юный господин осмелится так дерзко солгать от имени графини, но Йожеф уже был не в силах ждать. Ему было все равно, если Эржебет Батори разгневается. Это чудовище под личиной прекрасной женщины не должно было пугать его и останавливать.

Стоило натянуть на голову и лицо странную маску, как в нос вновь ударил аромат трав – приторно-горький со сладковатыми нотами. Йожеф почти сразу привык к нему.

– Следуйте за мной, – произнесла служанка, и они двинулись вдоль завешанных льняными занавесями проходов, между которыми курился дым в медных чашах. Разглядеть, что происходило за полотнищами, было невозможно, – они были плотно задернуты.

Наконец служанка остановилась и заглянула за одну из занавесей.

– Катрина спит, – тихо сказала она. – Но вы можете взглянуть на нее и побыть рядом. Только совсем недолго, господин. Не сердитесь.

Наверняка она уже слышала, что госпожа Батори выказала особое расположение гонцу барона Лазари, потому и держалась особенно почтительно. К тому же он и впрямь бывал здесь прежде вместе с самой госпожой. Нет, здесь не могло быть никакого обмана... Разве осмелился бы он?

– Прошу, позволь побыть немного с Катриной, – с грустью произнес Йожеф. – И я уйду, чтобы не тревожить ее и вашу тихую обитель.

Как только служанка подчинилась его просьбе, юноша бросился к неподвижно лежащей на постели девушке. Плотные повязки по-прежнему скрывали ее лицо и руки, но он низко склонился к ней и зашептал:

– Милая, дорогая Катрина, это я! Прошу, очнись!

Он говорил тихо, опасаясь, что их услышат. Не дождавшись ответа, Йожеф осторожно коснулся ее лица, медленно проведя пальцами по ткани, скрывающей кожу.

– Сестра, дорогая сестра, молю, услышь меня! Скажи хоть слово, дай знать, что это ты!

При слабом свете горящей свечи он всмотрелся в повязки на ее лице и решился слегка отодвинуть одну из них. Она поддалась довольно легко, и он увидел сомкнутые веки: девушка спала.

В отчаянии Йожеф коснулся ее плеча, чуть подтолкнув, и зашептал громче:

– Слышишь ли ты меня, Катрина? Узнаешь мой голос? Ответь!

Веки и ресницы дрогнули, и Йожеф встрепенулся, чуть не вскрикнув от радости. Это были ярко-голубые глаза Катрины – он узнал бы их среди тысяч. А он так боялся, что графиня лгала ему, заставив поверить, будто перед ним дочь его господина, тогда как на самом деле та давно мертва. С души будто камень свалился!

Катрина долго всматривалась в него, пока в ее взгляде не появилось осмысленное выражение. Глаза невольно округлились от удивления. Лежащая девушка, придя в сильнейшее волнение, судорожно задышала. Она тоже узнала его.

– Я заберу тебя отсюда, – зашептал Йожеф, и в глазах его выступили слезы. – Потерпи, прошу! Осталось совсем недолго!

Катрина попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Она подняла дрожащую руку и вцепилась в рукав Йожефа, сотрясаясь всем телом.

– Что такое? – встревожился он. – Что ты хочешь сказать мне?

Он снова склонился к ней, как можно ниже придвинув ухо к ее губам.

– Гр... графиня... – медленно выдавила девушка слабым голосом. – Она – демон! Беги отсюда!

Занавесь резко распахнулась, и Йожеф оглянулся. Позади стояла растерянная служанка и гневная Дорка, а на лице последней расцветала ехидная улыбка.

Жозефа мрачно смотрела на низкий, закопченный потолок подземелья, сидя на соломенном тюфяке. Госпожа Батори только покинула это темное прибежище одиноких и забытых душ. Сколько их побывало здесь?

– Ты решила, что я не догадалась? – с ледяным высокомерием произнесла графиня. – Решила, что способна провести меня, приехав сюда под видом гонца, глупая девчонка?

Не выдержав, она расхохоталась, и этот смех вызвал у обескураженной Жозефы невольную оторопь.

– Я поняла, кто передо мной, с самого первого взгляда, как только увидела тебя, но решила подыграть, чтобы ты ни о чем не догадалась. Мне было забавно наблюдать за твоими жалкими попытками что-то разузнать о Катрине. А то, как ты себя вела, лишь укрепило меня в мысли, что барон сильно просчитался, доверив жизнь своей дочери тебе. Хотя не могу не признать твоей отчаянной верности и любви к семье – это я способна понять. Видно, страх за жизни близких людей лишил тебя разума и всякой осторожности.

Жозефа, сбросившая личину гонца Йожефа, лишь заскрипела зубами от ярости.

– Может, я и глупа, и неосторожна. Вы правы, – горько произнесла она. – Но я никому и никогда не желала зла. Чего не скажешь о вас. Все узнают о ваших злодеяниях, госпожа, – вздернув подбородок, продолжила Жозефа. – Я непременно добьюсь этого. Вы поплатитесь за все свои грехи. Свет содрогнется, узнав страшную правду о том, что вы – истинное чудовище!

Графиня Батори улыбнулась.

– Ах, маленькая, наивная Жозефа. Можешь не утруждать себя. Тебе никогда не покинуть стен этого подземелья. Ты останешься здесь навсегда, но, возможно, еще принесешь пользу... если сгодишься для некоторых целей.

Мелькнувший на лице девушки испуг заставил графиню улыбнуться еще шире, хотя ее черные глаза оставались ледяными.

– Тебе страшно? Правильно. Тебе следует бояться меня. Я не прощаю предательства и обмана.

– Предательства? – выпалила Жозефа. – Я не клялась вам в верности! Лишь мой отец и моя семья могли бы услышать от меня подобные клятвы, но уж никак не вы!

– Да ты и правда дерзкая и глупая девица. Знала бы ты, сколько раз мне хотелось сказать тебе, что я знаю о твоем обмане, но я лишь смеялась про себя. Ты так долго была уверена в своих силах: пробралась сюда, пыталась вызвать мое доверие и благосклонность, рыскала по замку, словно крыса, стараясь разузнать мои тайны. И что? Тебе это удалось?

– Мне удалось узнать достаточно, чтобы вы, госпожа, понесли справедливое наказание. Господь не допустит, чтобы вы избежали его гнева.

– Что тебе известно о его гневе? – черные глаза Эржебет зловеще замерцали. – Он далеко не всегда рядом с нами, и милость его не так просто заслужить.

– Что вы намерены сделать с Катриной? – спросила Жозефа. – Клянусь, если вы причините ей вред...

– То снова будешь бегать по округе, разыскивая тех, кто тебе поможет? – перебила ее графиня. – Повторяю: ты не выйдешь отсюда. И лишь по собственной глупости. Пусть судьба Катрины тебя больше не заботит. Теперь она в моих руках.

– Вы – порождение дьявола, – потрясенно прошептала Жозефа. – Вам не уйти от наказания. Даже если я погибну здесь, найдутся те, кто призовет вас к ответу.

– До сих пор никто не сумел, – тихо и спокойно произнесла графиня. – Здесь я – закон и власть. И никто больше. Запомни. Если бы ты не вмешивалась, куда тебя не просят, все могло быть иначе. Жаль.

Она окинула Жозефу внимательным взглядом, в котором мелькнули разочарование и надменность. Графиня кивнула стоявшему позади нее гайдуку. Дверь захлопнулась, отрывисто лязгнул засов, вдалеке смолкли шаги. Слабое пламя факела затрепетало от дуновения холодного сквозняка, и по неровным камням поползли угрюмые тени.

Жозефа еще раз оглядела стены своей темницы, и отчаяние накрыло ее новой волной. Она безвольно уронила руки, и горячие слезы покатились по лицу. Больше не было сил сдерживать душевную боль и горе – сейчас лишь слезы могли хоть немного облегчить невыносимую тоску. Но сильнее всего мучила пугающая неизвестность.

Глава 29. Туроци

В библиотеке царил приятный полумрак, несмотря на то что солнце заливало просыпающийся город и его щедрые лучи легко проникали в тихую обитель мудрости.

Томашу нравилось перебирать книги, ощущать, как пальцы скользят по плотным обложкам из свиной или телячьей кожи, любоваться изящным письмом и бесконечно прекрасными рисунками, требующими большого мастерства. Ему нравилось разбирать старые фолианты и хрупкие пергаментные свитки, чтобы осторожно переносить их содержимое на новенькую, хрустящую бумагу. Нравилось наблюдать, как быстро чернила впитываются в плотную поверхность листа, и выводить четкие буквы, складывающиеся в слова и предложения.

Томаш давно потерял счет книгам, побывавшим в его руках. Этот год был особенным: он заканчивал обучение и с волнением ожидал решения наставника – отца Туроци. Тот должен был рекомендовать его для поступления в Орден иезуитов, хотя и это не являлось решающим обстоятельством. Томашу еще предстояло убедить комиссию, что он достоин почетного служения и действительно готов вручить свою жизнь ордену, чтобы нести людям свет просвещения и божьего слова.

Задумавшись, молодой послушник вздрогнул и едва не выронил четыре найденные книги. Наставник поручил ему сходить в библиотеку и принести несколько трудов по истории. Хотя это была далеко не первая книга, над которой столь тщательно работал отец Туроци, он с завидным усердием и вниманием изучал источники, надеясь почерпнуть в них что-то новое или необычное.

Размышляя об этом, Томаш невольно покачал головой. Отец Ласло с особым рвением и самоотдачей предавался работе и только и говорил, что о своей новой книге. Послушник знал, что особенно его занимает темное дело венгерской аристократки, подозреваемой в страшных грехах. Несколько глав он намеревался посвятить знатному роду Батори. История требовала фактов.

Однако Томаш был уверен, что двумя главами дело не ограничится. Уж слишком отец Туроци увлекся таинственной графиней Батори. Он даже обмолвился, что, закончив этот труд, примется собирать новые сведения, чтобы посвятить ей отдельную книгу. Разве это не говорило о его особом интересе?

Вероятно, если бы не цепь любопытных совпадений, имя Эржебет Батори так и осталось бы скрытым в тумане и не привлекло бы особого внимания. Но тут случился казус!

И отец Туроци верил, что ему был ниспослан особый знак свыше. Именно он, иезуит святого ордена, должен был принять из рук отца Самуила шкатулку с копиями бумаг судебного разбирательства, проливающими свет на мрачную историю, от которой стыла кровь. Томаш, впрочем, не припоминал, чтобы все это произвело на него столь же сильное впечатление.

Да, они миновали несколько постоялых дворов, расспросили всех, кто мог рассказать хоть что-нибудь путное, но в глубине души он сомневался, что графиня действительно была прислужницей сатаны и босоркой, как верили жители деревень близ Чейте. Отец Туроци, напротив, был напуган после посещения ее замка и пытался убедить Томаша, что видел там нечто странное. Вот этого послушник уж точно не мог подтвердить. Ему самому ничего пугающего не являлось. Тогда он мечтал лишь как следует поесть и выспаться в постели, под крышей простого дома, где в углу горит очаг.

Он припомнил, как сидел у зажженного костра, который развел прямо в заброшенном замке среди пустынных стен, когда вдруг услышал жалобные вопли отца Туроци. Томаш был крайне удивлен, когда тот заявил, будто они вместе поднимались на какую-то башню. После этих слов ему стало искренне жаль учителя: видно тот сильно устал и по какой-то причине слишком серьезно отнесся к зловещей истории с графиней. А может, на воображение святого отца повлияло содержимое фляжки, которую на прощание поднес хозяин постоялого двора?

По-настоящему впечатлили Томаша разве что суды над женщинами, обвиненными в колдовстве. Озлобленные жители деревни почти без суда и следствия приговорили нескольких несчастных к смерти. Впрочем, были ли они невиновны или же Томаш лишь упорно искал рациональное объяснение произошедшему?

Отец Туроци пытался вмешаться, и дело закончилось не самым лучшим образом. Однако, слава богу, он остался жив после загадочного и пугающего нападения лесных хищников. Но и в этом отец Ласло усматривал Божье провидение.

Словом, они угодили в настоящий круговорот событий, требовавших ясности ума и душевной стойкости. По правде говоря, Томаш был несказанно рад возвращению в город. Ему нравилось корпеть над книгами и быть полезным в любой умственной работе, а стены коллегии и знакомые улицы казались куда понятнее, чем петляющие горные дороги, зловещие леса и необъяснимые происшествия, которые повергали его в оторопь.

Подхватив стопку книг, Томаш покинул библиотеку и спустился на два этажа, чтобы через небольшую галерею попасть на жилую половину коллегии. Отец Туроци все так же сидел за рабочим столом у окна, старательно водя пером по бумаге. Перед ним громоздилось уже с десяток книг, не считая тех, что лежали на подоконнике, соседнем столе и полках.

– Вы так и не обедали? – спросил Томаш, прикрывая за собой дверь.

Ласло устремил на него уставший, но довольный взгляд.

– Немного позже, Томаш. Я поставил себе цель не вставать из-за стола, пока не допишу новую главу. Ты нашел все, что я просил?

Послушник кивнул и положил принесенные книги перед наставником. Тот так и расцвел в улыбке.

– Спасибо, Томаш. Можешь пока пойти отобедать. Ты мне сейчас не нужен.

Томаш хотел было сказать, что и отцу Туроци не стоит забывать о пище, но, поколебавшись, передумал. Отец Ласло сам знал, как ему лучше поступить.

Молодой послушник покинул кабинет, и Туроци вернулся к работе. Всю минувшую осень и зиму он усердно изучал необходимые книги, разбирая династические хитросплетения. И хотя он старался оставаться непредвзятым, при одном лишь упоминании фамилии Батори его невольно охватывала легкая дрожь. Ласло изо всех сил убеждал себя, что его оценка должна быть правдивой и честной: не ему судить, его задача – лишь зафиксировать и описать определенные события.

Томаш уже почти не обращал внимания на то, как отец Туроци принимался рассуждать вслух о проклятии этого рода и о своем намерении вскоре приступить к отдельной книге, посвященной «кровавой графине». Так он называл ее полушутя, стараясь за непринужденностью скрыть собственный страх. Ибо подобные деяния должны быть преданы порицанию. Не для того ли Господь сохранил истлевшие листки, не позволив им окончательно сгнить на заброшенном чердаке замка в Битче?

Ласло уже отыскал достаточно сведений, так или иначе повествующих о представителях рода Батори. Их жизнь и поступки одновременно отталкивали, вызывая отвращение, и внушали чувство гордости. Но всех превзошла графиня – прелестная женщина с нежным лицом, вид которой всячески отвергал саму мысль о ее жестокости. Пусть же потомки судят их – и ту прекрасную женщину, о которой ходили столь пугающие легенды.

Даже парламент, содрогнувшись от злодеяний этой знатной дамы, постановил предать ее имя забвению как нечто недостойное и греховное. Могли ли люди ошибаться в своем суждении? С нарастающим отчаянием иезуит все больше склонялся к мысли, что наказание графини было даже слишком мягким, тогда как ее жертвы претерпели невыразимые страдания.

Чудовище из Чейте – вот ее имя.

Ее грехами стали вседозволенность, гордыня и тщеславие. Она всеми силами стремилась сохранить красоту и молодость и потому прибегала к сатанинским ритуалам. Туроци нахмурился, с содроганием припоминая сон, увиденный еще в деревне: обнаженная женщина в потоке багровой воды...

Ласло бросило в холодный пот. Он дернул себя за воротник и сделал глубокий вдох. Нет, дьяволу ни за что не подступиться к нему.

Ему и раньше доводилось слышать, что в разные времена люди использовали кровь для поддержания сил и молодости. Что ж... это явно противоречило светлому божественному замыслу. Человек смертен. Он должен прожить отмеренный ему срок и умереть смиренным христианином, не ввергаясь в пучину плотских соблазнов.

Безусловно, Туроци понимал, что мир вовсе не таков и что грех обитает буквально повсюду. Но для себя он давно принял решение: противостоять его губительному влиянию, укрепляя веру и стойкость духа.

Госпожа Батори явно насмехалась над законами Бога и Церкви. Если принять во внимание, сколько лет она беспрепятственно мучила и убивала невинных в своем темном замке, душу невольно охватывала глубокая печаль. Крестьяне из окрестных деревень верили, что ведьмы, обитавшие в лесах, были не просто колдуньями, но именно – босорками. По преданиям, они не только приносили в жертву детей, но и пили свежую кровь, чтобы обрести силу и попрать законы Божьи. Ведь не зря повелел Господь: Omne, quod movetur et vivit, erit vobis in cibum; quasi holera virentia tradidi vobis omnia, excepto quod carnem cum anima, quae est in sanguine, non comedetis...^[13]

Посягая на кровь, в которой заключена сама жизнь, они посягали и на закон Бога. Одна из таких ведьм-кровопийц была застигнута во время проведения кровавого ритуала в полуразрушенном замке. Впав в транс, она вещала грубым голосом о красном дожде и власти демона, призывающего пить души смертных, а душа, как известно, обитает в самой крови. Нечестивая босорка упоминала Великую Мать, воплотившуюся в вечно молодой и прекрасной графине.

Могли ли крестьяне действительно видеть саму графиню, когда рассказывали о бледном призраке, скачущем на вороном коне? Или же их неуемная фантазия, смешанная с суеверным страхом, рождала столь невероятные образы?

Было и еще кое-что, вызывающее смутную тревогу.

По странному стечению обстоятельств до него начали доходить неприятные разговоры – и произошло это так внезапно, словно само зло долго выжидало в тени, чтобы затем нанести удар. Из разных уголков империи вновь стали просачиваться слухи об осквернении могил: перепуганные сельские жители извлекали мертвые тела из земли, чтобы провести с ними особые обряды. Усопшим отрезали головы и забивали кол в грудь, стремясь не допустить их возвращения из мертвых.

Причем, когда это происходило, из ушей и рта могла хлынуть кровь. Как такое возможно, если тело давно застыло? Человек умер, плоть его стала безжизненной. И все же слухи принялись распространяться с пугающей стремительностью, и остановить их было невозможно. Несколько лет назад на происходящее обратил внимание даже император Карл. Людей приводило в ужас то, что при вскрытии могил от тел не исходил запах тления и ничто не указывало на признаки смерти. Более того, свидетели уверяли, что у покойников отрастали волосы и ногти, а на щеках проступал румянец.

И все это, по-видимому, указывало лишь на одно: вампиры – существа, проклятые Богом, – повадились пробуждаться, чтобы пить кровь живых.

С невольной дрожью Туроци вспомнил устрашающую поэму придворного поэта Михаэля Бехайма, жившего при дворе короля Матиаша Корвина, – о валашском воеводе, прославившемся невообразимой жестокостью. Звали этого воеводу Влад Дракула. Подобно графине Батори, он изобретал чудовищные пытки: велел сдирать кожу живьем, сжигать, варить в кипятке, рубить на части всех неугодных или провинившихся. Самым излюбленным видом казни для Дракулы стало сажание на кол, в чем он весьма преуспел. Жестокость его доходила до таких пределов, что он не жалел ни женщин, ни детей. По своей дьявольской свирепости он превзошел даже императоров Нерона и Диоклетиана.

Как и графиня Батори, Дракула испытывал безумное пристрастие к крови: он жаждал ее и не мог насытиться. Воистину, дьявол овладел ими! Оба превратились в порождений тьмы – вампиров, ибо как иначе объяснить столь ненасытную кровожадность?

Порой Туроци размышлял: не был ли случайно потревожен злобный, мятежный дух графини, пробудивший и других мертвых? Что бы там ни происходило под личиной вампиров, оборотней и босорок, все это было дьявольским вмешательством, не иначе. Нечистый мог, к примеру, внушать людям то, чего не существовало, заставлял верить в могущество ада и испытывать больший трепет перед сатаной, чем перед Богом.

Определенно, существовала связь между свирепой графиней, босорками в лесах и дьяволом, ибо всех их объединяла жажда плоти и крови. Великая Мать, о которой проговорилась пойманная ведьма, вероятно, являлась прообразом богини черного колдовства и тьмы – Гекаты. Ее культ когда-то был распространен на этих землях, пока свет христианства не вытеснил языческую ересь. По преданиям, ее дочери – Эмпуса и Ламия – были демонами ночи и пили человеческую кровь.

Что, как не язычество, более всего пробуждало в памяти людские бесчинства? Ведь древним богам приносили кровавые жертвы – невинных младенцев, юношей и девушек. В честь ненасытных чудовищ разжигались костры из груды поверженных тел. На алтарях свирепых индийских и ацтекских богов не высыхала человеческая кровь, дабы они не были оскорблены.

Ласло приходилось читать о совершенно омерзительных ритуалах, и более всего его поражало то, с каким упоением люди были готовы их исполнять. Где-то и вовсе до сих пор совершались чудовищные преступления против Бога и человеческого естества: во имя мерзких обрядов сырая и дымящаяся от теплой крови плоть убитых разрезалась на куски, чтобы быть пожранной каннибалами.

Но одно дело – подобные безумства в отдаленных землях, где по-прежнему почитали языческих богов, и совсем другое – когда прекрасная, образованная женщина попрала все нравственные устои, отреклась от веры, принялась пить кровь невинных девушек и пожирать их плоть.

Впрочем, стоило Туроци углубиться в подобные размышления, как он настойчиво останавливал себя. Он не желал погружаться в эту мрачную область истории и мифологии, чтобы душу его как можно меньше касалась языческая скверна.

Работа над книгой отнимала силы, но иезуит верил, что ежедневным старанием и упорным трудом она принесет добрые плоды. Сон сделался для него особым удовольствием – редким и потому особенно желанным, – однако позволить себе его в полной мере он не мог: помимо книги Ласло не забывал и о своих учениках.

Отец Андреас не раз сетовал, что Туроци совсем себя не щадит, но тот лишь отвечал, что если Богу будет угодно, он напишет еще несколько подобных книг.

– Скоро ли ваш усердный труд обретет законченный вид? – поинтересовался ректор.

– Осталось немного, – уверил его Туроци. – Мы с Томашем прикладываем к этому все силы.

– Нам еще предстоит заручиться дозволением комиссии и ревизора. Поэтому рукопись следует показать мне, прежде чем отправлять ее в Вену, а затем и в типографию.

– Безусловно, – кивнул Ласло. – Я рассчитываю на ваш внимательный взгляд и буду рад любым советам – они, уверен, пойдут делу лишь на пользу.

Когда отец Туроци покинул коллегию, на город опустилась легкая предвечерняя дымка. Стройные липы вдоль аллеи шелестели густой зеленью, и Ласло с удовольствием вдохнул аромат цветов, который приносил теплый ветер. Сегодня он сделал больше, чем рассчитывал, и был этим вполне доволен.

Ему захотелось немного пройтись перед сном. Больная спина все чаще напоминала о себе, но оставалось лишь смиряться и терпеть. И все же, едва выпадала возможность, Ласло неизменно наслаждался прогулками по тихим улочкам Надьсомбата, бродил по городскому парку или саду, размышляя о проделанной работе.

– Простите, вы ведь отец Туроци? – внезапно окликнул его чей-то голос.

Иезуит поднял усталый взгляд.

Перед ним стояла женщина с низко надвинутым капюшоном. Невозможно было определить ни ее возраст, ни выражение лица: оно было скрыто искусно повязанным вокруг головы и волос кисейным шарфом. Лишь выразительные черные глаза сверкали нетерпеливым блеском из-под складок богато расшитой ткани. Ласло невольно взглянул на ее руки – и они тоже были скрыты под черными кожаными перчатками.

– Да, это я, – ответил он, не заподозрив ничего дурного. К священникам и монахам часто обращались за советом или с просьбой. – Чем могу помочь, дитя мое?

Он не видел ее лица, но мог бы поклясться, что в этот миг она улыбнулась.

– Вы удивитесь, святой отец, – произнесла она, понижая голос, – но это я хочу вам помочь.

Туроци изумленно всмотрелся в ее глаза.

– Почему вы решили, что мне нужна помощь? – спросил он с улыбкой.

Она тихо рассмеялась, и по нежному, приятному тембру Ласло понял, что перед ним все-таки молодая женщина.

– У меня есть сведения, которые непременно вас заинтересуют, – сказала она. – Они касаются книги, над которой вы трудитесь.

Туроци постарался сохранить самообладание, чтобы на лице не отразились смущение и растерянность. Откуда этой даме было известно о его работе? Заметив его замешательство, она поспешила добавить:

– Прошу вас, не тревожьтесь тем, что мне известно. Я не намерена причинять вам вред.

Женщина была маленькой и хрупкой, и его невольно позабавила серьезность, с какой она это произнесла. Иезуит развел руками:

– Господь мне свидетель, я старался прожить честную жизнь, чтобы не нажить себе врагов. Впрочем, иногда для этого требуется совсем немного.

– Это верно, – согласилась она. – Мы могли бы поговорить с глазу на глаз? Чтобы нам никто не помешал?

Хотя Ласло и рассчитывал прогуляться, а затем предаться столь желанному сну, эта неожиданная встреча пробудила в нем живой интерес. Он вздохнул, принимая неизбежное.

– Безусловно, дитя мое. Следуйте за мной.

Глава 30. Эржебет

Новорожденная была премилой: выразительные глаза сияли, словно драгоценные агаты. Точь-в-точь как у матери – и все вокруг только и говорили о том, какой красавицей она вырастет.

Сбылись-таки чаяния. Не бесплодна графиня, хотя и шептались многие, распуская недобрые слухи. В первые годы после свадьбы дети должны были появиться непременно. Ради укрепления и продолжения рода вступали в браки, ради наследников, что сделают его сильным. А когда год за годом их не было, волей-неволей закрадывались мрачные мысли и терзания. В чем причина? Пустое чрево? Дурная кровь? А может, черный наговор?

Эржебет легко перенесла роды – словно кошка. И этим дала новый повод для пересудов. Будто знатной даме следовало мучиться и страдать подольше, а она быстро исторгла из себя плод, не кричала, не корчилась. Родила как дикое животное, тут же оправилась, пришла в себя и к концу дня уже поднялась с постели.

Слишком необычно. Неправильно.

И тут же вспомнила какая-то старая служанка – еще в Эчеде приставленная к матери госпожи, – что сама Эржебет родилась в рубашке. Да и смотрела она, мол, так, как не глядят младенцы, невинные крошки. Тихая была, молчаливая, но как взглянет – святые небеса! Будто в глазах ее омут непроглядный, жуткий и холодный.

Но разве ж знатные особы обращают внимание на подобное? А вот слуги запомнили. Страх как боялись того, кем вырастет юная Батори.

Босорка... Снова зашептались по углам. Ведь Бог положил женщине страдать в муках, рожая дитя, – нести наказание за первородный грех, наследовать земную смерть, как повелел Господь, изгоняя людей из рая за глупость и доверие к дьявольскому змею.

Нет, не было Бога в Эржебет, хоть и молилась, и щедро жертвовала на храмы и церковь при замке. Вот идет, бывало, по каменному коридору, а стылый ветер воет, вьется вокруг, и позади нее будто плывет вторая тень – не та, что всегда бывает, а иная. Красная, мутная, словно кровавый туман. Кто заметит – крестится. Глянет второй раз – а тени и нет.

Что это? Наваждение? Бесы играют, козни строят. Любят наводить страх на честных христиан.

Эржебет замечала испуганные взгляды слуг. Но что ей до этого? Пусть боятся и знают свое место. Их дело – служить и молчать.

Она была счастлива в своем доме. Все было устроено так, как она того желала. Родилась прелестная малютка Анна; милый сердцу сад и виноградники разрастались, становились все краше; Ференц обожал ее, писал письма, полные любви, а возвращаясь из военных походов, дарил драгоценности и пылкую страсть.

Бывал он в замке лишь время от времени, когда служба позволяла. Но ничего не поделаешь: с проклятыми турками сражались как могли, собирали силы, чтобы противостоять напасти и изгнать врага с родной земли. И когда-нибудь это непременно случится.

Пока же приходилось платить кровью и плотью, слезами вдов и калек, стремительно пустеющей казной Габсбургов. Но снова и снова поднимали подати, искали способы добыть золото и серебро. Затяжная война плодила голод и нищету, но сопротивляться не переставали. Тяжко было и больно, но сдаться значило пасть. Иначе османы подомнут под себя, поставят на колени, а вместо храмовых крестов взметнется полумесяц.

Не приведи Господь!

Вот уже в третий раз граф Надашди явил свою щедрость и верность – вновь ссудил королю деньги на благое дело. Королевская благодарность отважному графу была безмерной: награды и милости сыпались одна за другой, звучали заверения, что нет подданного вернее и преданнее.

Так что если какие-то странные слухи и носились вокруг семьи Батори-Надашди, то их немедленно пресекали. Да сгниют языки у нечестивцев, кто осмелится клеветать на столь знатный и преданный короне род!

Эржебет всегда ждала Ференца, думала о нем – но без надрыва, без трепета, как многие другие жены. Никогда не рыдала, не рвала на себе волосы и уж тем более не падала перед ним раболепно. Он был ее союзником, супругом, любовником и добрым другом. И если бы он не любил ее, она бы не позволила себе любить его.

Эта непомерная гордость и страстное нежелание быть слабой хотя бы на миг всегда выручали ее, делали сильной. Она не желала зависеть от страданий, и холодный разум неизменно брал верх над чувствами. Доверилась она Ференцу, оттаяла к нему лишь тогда, когда убедилась: он безумно любит ее и сделает ради нее все. А если бы он осмелился предать, она бы нашла способ наказать его, ибо никто не смеет потешаться над ее чувствами и доверием.

После смерти Клары Батори – такой жестокой и страшной – Эржебет окончательно утвердилась в мысли о неотвратимости боли и смерти. Она словно еще больше окаменела, а сердце ее облеклось в непроницаемую оболочку. Эржебет не желала страдать и плакать. Не ее это путь, не ее удел.

Вот бы еще победить проклятую хворь, что давала о себе знать время от времени. Приступы и провалы в памяти были, как она считала, единственным ее уязвимым местом. Она ненавидела в себе эту слабость и отчаянно желала избавиться от столь досадного недостатка. Эржебет искала способ навсегда искоренить его, ведь презирала всякое бессилие и тщедушие. Она перебирала рецепты зелий и трав, пытаясь отыскать совершенный состав, что исцелит ее. Ведь должен быть способ. Должен.

С любовью она наблюдала, как в ее саду растут травы и цветы, как на зеленых склонах вызревает виноград, чтобы осенью стать щедрым урожаем. Это были ее владения, ее особая гордость, и слуги знали, что следить за собственностью графини следует тщательно и неустанно. Никто не желал испытать на себе ее гнев.

Будь она крикливой и вздорной, слугам было бы проще понять, чего от нее ждать. Но от графини исходило пугающее, леденящее душу спокойствие, и потому вызвать ее неудовольствие боялись особенно. Если черные глаза начинали метать молнии, а брови едва хмурились, то в этот миг лучше было бы провалиться сквозь землю, лишь бы избежать последствий ее ярости.

Разбить драгоценную вазу было, пожалуй, не так страшно, как забыть сообщить графине, что земля в саду пересохла сильнее допустимого или что по какой-то причине прекратилась подача воды из колодца. Не дай бог было солгать госпоже хоть в малом: она всегда каким-то непостижимым образом узнавала правду. И тогда провинившегося пороли так, что мясо начинало отходить от костей, а к концу наказания он уже не мог вымолвить ни слова, охрипнув от криков.

Однако хозяйка умела быть и справедливой. Несколько разорившихся семей, живших на ее земле, получали зерно и временное освобождение от податей, пока не могли вновь платить. И каждому просителю давалось по нужде его, если тот мог доказать свою бедность и немощь.

Один хитрый крестьянин смекнул, что можно выпросить все необходимое. Сговорившись с женой, он слезно уверял графиню, будто семья бедствует и не переживет зиму. Госпожа внимательно выслушала его и велела выдать три мешка муки.

Крестьянин ликовал и потирал руки: удалось провести саму госпожу Батори! Подумаешь – ест и спит на золоте, не обеднеет. Но спустя неделю дом и амбар крестьянина сгорели вместе с ним и его женой. Слух об этом быстро разошелся по всей округе. Говорили, что, когда дом занялся пламенем, какое-то время оттуда доносились истошные крики, но никто не смог выбраться – двери и окна были наглухо заколочены. После нашли лишь обугленные кости.

Лжи госпожа не прощала и становилась беспощадной. В другой раз остерегутся.

И люди боялись ее пуще прежнего.

Когда маленькой Анне исполнилось четыре года, родилась Оршолия. Счастливый Ференц пожелал назвать дочь в честь матери, и жена не возражала. Еще одна дочь – что ж, так распорядился Господь. Эржебет знала: у нее будут еще дети, и непременно появятся сыновья.

Свое дитя она полюбила сразу. Малышка отчего-то неуловимо напоминала Клару Батори – то ли взглядом, то ли чертами милого личика. Про себя Эржебет так и называла ее, тихонько, никому не открывая. Пусть тайно носит второе имя – как защиту от дурного глаза.

Родственники всегда съезжались на крестины, Рождество и прочие торжества. Впрочем, семья собиралась вместе и в дни скорби – так повелось. Маленькой Оршолии поднесли дорогие подарки, как и ее матери. Снова зазвучала музыка, возобновились пиры, а леса и поля вокруг наполнились топотом копыт и звуками охотничьих рогов.

Да, война почти не прекращалась, но не прекращалась и жизнь. Тяжко было постоянно думать о плохом – о смерти и той цене, что приходилось платить. Поэтому находилось время и для веселья, и для праздника. Впрочем, в этот раз Ференц покинул замок быстрее обычного. Его вновь позвал долг, а Черный рыцарь не мог не откликнуться. Уже более двенадцати лет он уезжал надолго, чтобы беспощадно громить турок. Эржебет была его первой женой, а война – второй.

В замке сразу становилось тише. Уже не разносился взрывоподобный смех хозяина, не гремел его голос. Но, как думали слуги, лучше уж так, чем то спокойное безмолвие, что мгновенно воцарялось в Чейте. Оно было пугающим – словно замок превращался в огромный, удобно обставленный склеп. Эржебет не любила суеты, как не терпела и праздности. И еще она с облегчением вздохнула, когда дом покинули родственники – особенно Иштван.

Порочность крепко вросла в его плоть. Пожалуй, слишком. О Батори и без того ходили неприятные слухи, но им многое прощалось. Иштван же переходил все границы. Его грубость и злой нрав вновь бросали тень на семью. Особенно он терял разум, осушая кувшины с вином, превращаясь в развязного, безудержного сатира. Яд хмеля будто выжигал в нем воспитание и сдержанность – те качества, что с детства внушала мать. Он становился диким зверем, необузданным и свирепым. Пусть уж будет подальше от Чейте...

Вскоре один за другим замок покинули и прочие гости. Графиня снова осталась одна, но это одиночество не тяготило ее. Предстояли обычные хлопоты, что год за годом требовали времени и неусыпного внимания госпожи. Однако вскоре явилась новая напасть, и справиться с ней было куда труднее. Из деревни принесли дурную весть: по округе начала гулять холера.

Тут уж было не до гостей, не до приемов и поездок в Вену и Пресбург. Эржебет знала: эта зараза приходит с грязью, когда нечистоты отравляют воздух и воду. Из старого трактата она уяснила, что бороться с холерой трудно, но возможно. Графиня тотчас велела мыть все вокруг уксусом и содой, протирать руки лимонной эссенцией и, главное, кипятить воду перед питьем. Если прежде она требовала опрятности, то теперь и вовсе помешалась на чистоте. Слуги удивленно переглядывались, но не смели перечить, изводя уксус целыми бочками.

Эржебет перечитала все доступные книги и труды ученых и врачей, однако никто толком не знал, как противостоять болезни, кроме одного монаха из обители на юге Франции. Он писал, что наблюдал за возникновением и угасанием этой хвори, каждый раз уносившей сотни жизней, и сделал выводы, позволявшие ей противостоять.

Терять Эржебет было нечего. Она и прежде знала, что уксус очищает, но особенно поразила ее мысль монаха о том, что нечистоты, попадая в воду, порождают саму заразу. Способом избежать болезни, как он утверждал, было нагревание воды до кипения. Монах пришел к этому выводу случайно: во время одной вспышки холеры он питался куриным бульоном и не пил обычной воды, в отличие от других. Сначала он решил, что дело в курином жире, но затем догадался – огонь убивает заразу в воде, если довести ее до кипения. Кроме того, он заметил, что больным помогает подсоленная кипяченая вода, ускоряя их выздоровление. Главными врагами при подобных эпидемиях были грязь и простая вода, отравленная нечистотами из сточных канав.

Эржебет потрясли эти простые и ясные объяснения. Значит, можно было уберечь множество жизней.

Покои детей расторопные служанки через день намывали водой с уксусом. Терли и скребли полы и стены, пока руки не покрывались волдырями, но не смели роптать – иначе госпожа прогневается. Впрочем, удивляло челядь не только это: графиня велела непременно открывать окна по вечерам, впуская в комнаты свежий воздух. Но как же так? Всем известно – по ночам свирепые духи вьются у домов, и открыть окно означало пригласить их внутрь. Ох, не к добру это!

А вот Эржебет сама замечала: от прохладного воздуха спится куда лучше. Так же легко дышалось после долгих прогулок и поездок верхом, когда щеки горят румянцем, а грудь наполняется свежестью. Значит, была в том польза особая – пусть и без объяснений.

Графиня строго следила за исполнением своих приказов. Слугам еще никогда не приходилось так часто мыть руки и растирать ладони дорогой лимонной эссенцией, которую госпожа щедро велела раздать всем. Удивительное дело – бушевавшая эпидемия холеры будто обошла замок стороной. Целый месяц в округе свирепствовала зараза, а в Чейте никто не заболел.

Впрочем, этому тут же нашли объяснение: графиня – истинная ведьма, раз ей ведомо, как уберечься от подобной напасти. Уж больно умна эта молодая женщина с черными глазами. Наверняка сатана нашептал ей пару секретов в обмен на жаркие ласки.

Не к добру это... Но слуги держали язык за зубами. Ведьма или нет – средства действовали, никто не голодал и не бедствовал. В замке всего было с избытком. Эржебет всегда заботилась о том, чтобы подвалы были заполнены бочками с уксусом и вином, мешками с зерном, мукой, семенами и специями. Хватало сушеной зелени, солонины, сыров и колбас. Амбары были забиты соломой и сеном для овец, коров и лошадей. А подземная река питала замок водой; редко случалось, чтобы она мелела, но и тогда Эржебет велела заранее запасать бочки, время от времени обновляя воду, чтобы та не застаивалась.

Она делала все, чтобы быть уверенной: случись осада, за крепкими стенами можно будет отсидеться. Врагу пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы взять Чейте. И будь то турки или восставшие аристократы – замок она не отдаст.

Наконец заговорили, что болезнь пошла на убыль. Все с облегчением вздохнули. Господь сжалился над ними – справились-таки с напастью. Эржебет, довольная, писала письмо мужу, с гордостью сообщая, что им удалось не пустить к себе смерть, и просила его беречь себя и возвращаться домой живым.

«Но пусть рука твоя не устанет резать и колоть врага, мой Ференц. Пусть боятся и знают: пощады им не будет, покуда они зарятся на наши земли. Ты проливаешь кровь за верное дело. Бог тебе в помощь...» – писала она, представляя, как где-то далеко он развернет письмо, прочтет эти строки – и суровое, мужественное лицо озарит ласковая улыбка.

Казалось, беда миновала. Но нет – она лишь посмеялась, затаилась в тени, чтобы нанести удар. Страшный и жестокий, вывернуть душу наизнанку и свести с ума.

Рано утром Эржебет разбудила испуганная служанка: маленькую Оршолию нещадно рвало, да так, что та заходилась от плача. Помрачнев, графиня бросилась в детские покои, располагавшиеся совсем рядом. Анна, сидя на своей постели, с ужасом смотрела на переполох и потянулась к матери, когда та вошла. Эржебет лишь на мгновение провела рукой по ее волосам, стараясь успокоить, и тут же склонилась над Оршолией. Сердце тревожно екнуло. Она не узнавала в этом тяжело дышащем, слабом существе с серой кожей свою розовощекую малютку. Черты личика заострились, вокруг глаз залегли темные тени. Взгляд черных глаз потускнел и так мало напоминал чудесные глаза Клары.

В воздухе стоял кислый запах рвоты. Эржебет велела принести горячую воду и соль – сама собиралась отпаивать Оршолию. Она надеялась, что это средство верное. Точнее, единственное, которое знала. Ей приходилось слышать, что при холере доктора пускают кровь, прикладывают пиявок, но такие способы казались ей лишь ослабляющими и бессмысленными.

Оршолия не желала пить подсоленную воду, отплевывалась и снова плакала. Плач переходил в рвоту, и тогда Эржебет подхватывала ребенка, прижимала к плечу, укачивала. Так она ходила из угла в угол под перепуганными взглядами служанок, которые боялись даже пошевелиться.

Лицо госпожи оставалось спокойным. Даже чересчур – застывшим, ледяным. Оршолия засыпала ненадолго, и тогда Эржебет осторожно садилась на постель, изнемогая от усталости. Сама она не проглотила ничего: кусок не лез в горло. Сердце грызла тревога. Дорка принесла разбавленное вино с пряностями – подкрепить силы. Эржебет опрокинула кубок, почти не чувствуя вкуса. Все ее внимание было приковано к слабому детскому телу.

Она велела присмотреть за Анной и перенесла Оршолию в свои покои. Служанки шли следом, ловя каждый жест госпожи. Эржебет казалась онемевшей, неживой; лишь черные глаза горели непостижимым огнем, которого они все боялись.

По капле она вливала воду между сухих, потрескавшихся губ Оршолии, чуть приподнимала ее, чтобы ребенок не захлебнулся. Малютка была такой вялой и слабой, что тело казалось почти безжизненным.

«Нужно поить дальше», – билась в звенящей голове единственная мысль, вытесняя все прочие. Иных Эржебет не допускала. Она вырвет свою Оршолию, свою маленькую Клару, из лап этой мерзкой заразы.

Ребенок почти не приходил в себя – лишь тихо стонал и временами хныкал, снова погружаясь в глубокий сон. Его прерывали приступы: в груди Оршолии рождался хрип, и наружу вырывался фонтан рвоты. Эржебет бросалась к ней, поднимала, спешно вытирала лицо. Испуганная дочь плакала еще сильнее, надрывнее. От рвоты щипало в горле, сжимался желудок, исторгая часть выпитой воды.

Эржебет вновь брала ее на руки, бродила по комнате, молилась – то вслух, то про себя.

«Только поить... еще...»

К рассвету Эржебет резко пришла в себя, словно очнувшись из тяжелого забытья. Оршолия спала у нее на руках, время от времени вздрагивая. Всю ночь мать поила дитя, по капле вливая подсоленную воду. Еще дважды малютку стошнило, но Эржебет показалось, что ей стало немного легче.

«Верное средство», – с облегчением думала она и вновь неистово молилась – и Богу, и Великой Матери, всем, кто мог бы услышать ее и исцелить больного ребенка.

Эржебет почти не отходила от Оршолии. Сама обтирала ее, поила, укачивала. Вторые сутки она не покидала своих покоев, и когда по ее велению служанки боязливо принимались протирать полы с уксусом, она даже не смотрела на них, желая лишь, чтобы те поскорее ушли и оставили ее наедине с дочерью.

Лишь на миг мелькнула мысль о бедняжке Анне, которая, должно быть, ничего толком не понимала. Эржебет велела Дорке неустанно присматривать за старшей девочкой – сейчас она не могла думать ни о ком, кроме вздрагивающей, больной Оршолии. Синие тени под ее глазами не исчезли. Кожа стала сухой, словно пергамент, и Эржебет осторожно растирала ее маслом, надеясь хоть немного смягчить иссохшее тело.

Она поила дочь часто и много, но рвота не прекращалась, и черты лица Оршолии заострялись все сильнее. Эржебет ничего не понимала. Она была уверена: вода с несколькими крупицами соли – лучшее средство. Почему же оно не действует?

На третий день у девочки начались конвульсии. Эржебет смотрела на содрогающееся крошечное тельце, растирала руки и ноги, снова поила дочь – до тех пор, пока вновь не открывалась рвота. К вечеру изо рта маленькой Оршолии вместе с водой хлынула кровь. Ее трясло еще сильнее, чем прежде. Она хрипела, широко раскрывая глаза, измученно смотрела на мать, тянулась к ней руками, и вновь проваливалась в забытье.

Эржебет взяла ее на руки и не выпускала до той страшной минуты, когда поняла: дочка больше не дышит. Закрылись чудесные глазки, так напоминавшие глаза тети Клары. Бледные, сморщенные ручки бессильно повисли.

Осторожно Эржебет положила Оршолию на постель и замерла над ней, устремив пустой, отсутствующий взгляд на мертвое тело.

Когда девочку обрядили в лучшие шелка и пригласили священника отпеть невинную душу, служанки зашлись в рыданиях. Не плакала лишь Эржебет. Под густой черной вуалью трудно было разглядеть ее лицо. Никто не смел подойти к ней, заговорить, а если и решались, то графиня отвечала редко, словно слова давались ей с мучительным трудом. Язык не слушался.

Эржебет смотрела на дочь, плотно сжав губы. Внутри разверзлась такая болезненная пустота, что становилось трудно дышать. Маленькая Надашди упокоилась в семейном склепе. Там было тихо и спокойно, под ворохом свежих, сладко пахнущих роз. Эржебет велела срезать в саду все розы до единой и устлать ими тело дочери. Пусть это будет прощальный дар от матери, не сумевшей отогнать смерть.

Еще одна из их рода покинула этот мир. Зачем она пришла в него, чтобы так быстро уйти?

Замок погрузился в траурное оцепенение. Смерть будто накинула на него погребальный саван, унеся с собой смех и веселье. Слуги ходили молчаливые, сдержанные. Никто не осмеливался улыбнуться.

Первые дни после похорон Эржебет часами стояла там, где упокоилась крошка Оршолия. Глядела на увядающие цветы с их сладким запахом, к которому потихоньку примешивалась горечь гнили. Иногда она так отчетливо ощущала сырость земли и дыхание тлена, что начинала кружиться голова. Казалось, в склепе раздается тихий детский плач, и ей приходилось сдерживать себя, чтобы не броситься вперед, не разбросать ворох этих мертвых лепестков и не выхватить из-под них завернутое в шелка тельце.

Оршолия умерла. Покинула ее, как и тетя Клара. Внезапно, без прощания, оставив после себя лишь горечь воспоминаний и незаживающую рану в сердце. Внешне Эржебет оставалась холодной и отстраненной, настолько, что некоторые служанки лишь качали головами: как же так – дитя похоронила, а ни слезинки? И вновь зашептались: ведьмы, мол, не плачут.

Ах, бедное, безгрешное дитя... Пусть душе твоей будет хорошо на небесах. Пусть ангелы заботятся о тебе и берегут. Не досталась ты сатане и слугам его.

Жалко было и крошку Анну. Испуганное дитя тянулось к матери, желая прижаться, но Эржебет не рыдала, не прижимала ее с отчаянной жадностью, не заливалась слезами. Все она делала не так, как женщины, потерявшие детей. Она молча позволяла себя обнять, спокойно прижимала дочь – словно сама была мертва, лишена чувств.

В душе рождалось смутное, тревожное беспокойство. Как сообщить Ференцу? Долго сидела графиня за столом, сжимая перо в пальцах, пока не заметила, что чернила уже растеклись по чистому листу. Так же равнодушно смяла его, бросила в угол и взяла другой.

Скоро к господину отправится гонец с дурной вестью. Все равно он узнает – рано или поздно.

Хорошо было бродить по полутемным коридорам и залам Чейте. Шорох ткани, скрип старых петель, вой ветра успокаивали, когда Эржебет бесцельно обходила замок, а звучное эхо возвещало о ее приближении. Слуги знали эту ее привычку: госпожа могла появиться в любом месте внезапно, и потому старались выполнить работу как можно скорее. Но это вовсе не означало – как попало. Эржебет терпеть не могла небрежности. Лучше медленно, но безупречно: ровные стежки на простынях и платьях, гладкая вышивка без узелков, чистота в огромной кухне. И не дай бог заметит, что какая-нибудь служанка готовит с растрепанными волосами.

Мрачные тени замка постоянно нашептывали Эржебет, что их здесь много и они никогда не покинут это место. Чейте был особенным. Здесь прижилось немало одиноких, покинутых и страдающих душ. Эржебет прислушивалась к их нестройному хору, и порой ей чудился в нем тонкий детский голосок.

Служанки настороженно ловили тихое бормотание, доносящееся из угла опочивальни, где сидела графиня. В черном траурном платье, в полумраке, с таинственно мерцающими глазами на белом лице, она напоминала бесплотное существо, мало похожее на живого человека.

Когда Эржебет тихо спускалась по лестнице, выходя во двор, слуги почтительно расступались, опуская глаза. Они боялись встретиться с ней взглядом, чтобы не навлечь неудовольствие. Но графиня, пожалуй, и не замечала их. Она была погружена в собственные мысли, и внутри не унималось странное, необъяснимое жжение – будто разлилась едкая отрава. Оно нарастало, расползалось по телу, терзало и жгло, и Эржебет не знала, как унять эту боль.

Она мчалась на любимом вороном коне по окрестностям, пока с его боков не начинала падать пена, или молча шла по лесу, слушая хруст веток под ногами и шелест листвы. За ней следовали верные гайдуки, не смевшие роптать. Порой они выбивались из сил, пока она упрямо неслась или шагала по полям, лугам, вдоль рек, но никто не жаловался. И втайне было стыдно: слабая женщина оказывалась выносливее их.

Эржебет словно вытравливала из себя боль и скорбь – стирала ноги в кровь долгими прогулками, изматывала тело до ломоты в спине долгими скачками. Она впадала в оцепенение, долго не чувствуя ни усталости, ни боли, а затем они внезапно настигали ее. Вернувшись в замок, она падала на постель и мгновенно засыпала.

Но во сне ее вновь преследовали знакомые голоса и лица, и от этого не было спасения.

Цветы в склепе над могилой Оршолии меняли каждые несколько дней. Когда в саду не находилось свежих бутонов, Эржебет велела привозить их из соседних деревень. Ей хотелось, чтобы малютке спалось крепко под ворохом живых цветов, чтобы их сладкий аромат побеждал запах смерти.

Вскоре в саду должны были распуститься лилии – белоснежные, хрупкие, с тонким медовым запахом. От их нежного аромата начинала слегка кружиться голова, и на душе становилось чуть легче. Их Эржебет подарит своей Оршолии, маленькой Кларе, что так звонко умела смеяться.

– Госпожа, госпожа!

Эржебет, неподвижно застывшая в кресле, очнулась от глубокого забытья и невольно вздрогнула. Непонимающе перевела взгляд на черный бархат платья, которое носила. Порой ей казалось, что он врастал в ее кожу, сливался с ней, и однажды его придется отрывать от тела вместе с плотью. Она явно расслышала этот звук – чавкающий, хлюпающий, – и представила, как от нее отрывается окровавленный лоскут, как текут алые ручейки, но боли она все равно не почувствует.

– Госпожа, ради Бога, простите...

Она обернулась на причитания и вопли, ощущая, как в ней поднимается раздражение. Как же она не любила, когда ее уединение и покой нарушали эти глупые девицы со своими всхлипами...

Однако она не подала виду и лишь молча посмотрела на побледневшую служанку.

– Что случилось?

От ровного, безжизненного голоса хозяйки у девушки еще сильнее затряслись руки. Что велит с ней сделать госпожа, когда узнает? Всемогущий Господь, сжалься! Служанка разрыдалась и рухнула на колени, уткнувшись лбом в холодный каменный пол. Ноги больше не держали ее.

– Сад, госпожа... – прорыдала служанка, захлебываясь слезами, и больше не смогла вымолвить ни слова.

Воцарилось молчание – давящее, ощутимое всем телом. Служанку покрыл липкий пот; ее трясло, словно в лихорадке. Она боялась поднять взгляд, а если бы решилась, увидела бы, что вся кровь отхлынула от и без того бледного лица Эржебет. Огромные черные глаза сейчас не могли принадлежать человеку. Перед ней стоял демон – посланник ада, воплощение ледяной ярости и свирепости.

Тем не менее Эржебет медленно поднялась. Шаги ее гулко отдавались эхом от стен, каблуки вонзались в камень, и с каждым удаляющимся шагом служанка вздрагивала. Другие две девушки, сами объятые ужасом, подняли ее с пола.

– Не жить мне, не жить... – скулила служанка, вонзая пальцы в камень и ломая ногти.

В сопровождении Дорки графиня вошла в любимый ею сад. На первый взгляд ничего не изменилось: стройные молодые деревья по-прежнему тянулись вверх, густые шапки кустарников ярко зеленели под солнечными лучами, пробивавшимися сквозь стеклянную крышу, вокруг пестрыми пятнами росли чудесные цветы. Ничего не понимая, Эржебет прошла дальше – и вдруг ее взгляд зацепился за странный белесый налет, покрывающий холмики и землю. Ту самую черную, жирную, богатую землю, способную плодоносить, из которой поднимались крепкие стебли, прочные стволы и распускались прекрасные цветы. Теперь она была испорчена.

Из груди графини вырвался сдавленный вздох, словно ей не хватало воздуха. Она ускорила шаг, оглядываясь: чем глубже заходила в сад, тем отчетливее бросались в глаза увядающие растения с желтеющими листьями.

– Позвать садовника! – процедила она сквозь стиснутые зубы.

Эржебет сжала кулаки так сильно, что острые ногти впились в ладони. Ее прекрасный сад умирал – медленно и неотвратимо. Снова рядом возник призрак смерти, напоминая о своей неизбежности. Голова закружилась, по телу пробежала дрожь.

Садовник, едва завидев госпожу – ее фигуру в черном бархате, от которой исходила пугающая ярость, – медленно опустился на колени.

– Госпожа! – взмолился он. – Сжальтесь! Я не представляю, что случилось...

– Замолчи...

Этот звук больше напоминал змеиное шипение – змея, притаившаяся в густой траве, готовилась ужалить, вонзить зубы в человеческую плоть и оставить в ней смертоносный яд.

– Ты разве не знал, что если чрезмерно заливать землю соленой водой, она станет непригодной и все на ней сгниет?

– Конечно, знал, госпожа, – завыл садовник. – Мы делали все, как велено, чтобы избавиться от кротов, мух и муравьев. И добились успеха.

Черные глаза полыхнули таким гневом, что все вокруг попятились, затаив дыхание.

– Я вижу, какого успеха вы добились. Ты видишь эту соляную корку на земле? И смеешь утверждать, что все делали как велено?

– Клянусь, я не понимаю, как так вышло! Мы добавляли соли совсем немного, несколько раз в месяц.

– Немного?! – крик, полный бешенства, разнесся по саду. – Здесь соли столько, что, если собрать ее всю, получится несколько бочек!

– Госпожа, клянусь...

Она резко махнула рукой в сторону садовника. Два гайдука подхватили его под руки и потащили прочь, невзирая на мольбы о пощаде. Эржебет устремила тяжелый взгляд на младшего садовника, дрожащего от страха.

– Немедленно снимите соляную корку, разрыхлите землю. Посыпьте ее древесной золой. Пролейте несколько раз обычной, чистой водой. Если сад погибнет, я велю содрать с вас кожу прямо здесь. Потом в ваши раны вотрут соль, а тела бросят муравьям. Если хотите спасти свои жалкие жизни, постарайтесь не разочаровать меня.

– Будет сделано! – пролепетал младший садовник и бросился прочь исполнять приказ, страшась даже мысленно представить последствия промедления.

– Как прикажете наказать садовника, госпожа?

Перед ней с поклоном склонился гайдук – молодой, красивый, с яркими голубыми глазами. Но и он боялся смотреть ей в лицо.

– Выпороть! – бросила она.

Сначала, в гневе, она хотела велеть обмазать его медом и привязать к дереву, чтобы насекомые облепили тело, но затем передумала. Он не лгал, говоря, что исполнял ее повеления. И прежде не разочаровывал ее. К тому же хорошего садовника найти нелегко.

Дело было в другом. Кто-то нарочно подсыпал больше соли, а может, тайком поливал землю соленой водой, когда никто не видел. Мысль возникла в ее голове столь ясно, что она едва не вскрикнула.

Холодная ярость снова накатила удушающей волной. Значит, в ее замке прячется лицемерная тварь, решившая кусать исподтишка. В волнении Эржебет ускорила шаг, не обращая внимания на слуг, разбегающихся в стороны: никто не желал попасть под горячую руку.

Проходя в двери, она расслышала протяжный вой и свист плетей – садовник получал свое наказание. Что же... впредь будут знать. Да и как он мог не заметить, что сад медленно погибает?

Ярость снова обожгла ее. Лицо порозовело, Эржебет стала задыхаться, в голове поплыл кровавый туман. Она едва добралась до своих покоев, велев всем убираться вон и не появляться, пока она сама не позовет.

Неужели крошка Оршолия так и не получит от нее ворох чудесных, хрустящих от свежести лилий? Эржебет заметалась по комнате, швырнула прочь тяжелое дубовое кресло, завыла от бессилия, а затем поднесла руку ко рту и крепко вцепилась в нее зубами. Резкая боль немного привела ее в чувство. По руке заструилась алая кровь, стекая на пол.

Эржебет опустилась на колени, упираясь ладонями в мягкий ковер. Кровь продолжала течь, расползалась темно-красным пятном. Она уставилась на него невидящим взглядом, вздрагивая от безумных мыслей, проносящихся в голове.

«Кровь – это жизнь, госпожа, – донесся до нее далекий голос болотной ведьмы. – Без крови ни человек, ни зверь не дышит, не ходит. Отними кровь – отнимешь и жизнь. В ней сила и душа хранятся. Вспомни, как дико и привольно растут цветы и травы на полях сражений, как сладки ягоды, что собираешь с кладбищ. Тебе-то, ясное дело, не приходилось, а я вот не раз полную корзинку набирала. И скажу тебе – вкус у них другой. Не тот, что на лесных полянах... А все потому, что земля поглощает плоть и кровь мертвых и отдает их так, что соки в травах и цветах получают особую силу. Но избыток крови их тоже погубить может, ибо всему нужна мера. Однако знай: политые кровью белладонна, ландыш или болиголов окажут в зелье куда большее воздействие, чем если бы их питала одна вода...»

– Вот оно что... – прошептала Эржебет, приподнимаясь. – Не в этом ли подсказка? Не здесь ли ответ?

Ее словно настигло озарение. Нашептал ли это дьявол или подсказал Бог, но мысль едва не свела ее с ума. Эржебет вспомнила, как растирала по телу кровь вепря и как потом вглядывалась в свое отражение: кожа стала белой, упругой, наполненной жизнью.

Она подошла к любимому зеркалу и откинула тонкую вуаль. В отражении возникло белое лицо, окруженное мутным кровавым туманом. Эржебет не узнавала себя. Казалось, на нее смотрел кто-то другой. Должно быть, она сходила с ума: из зеркала глядела Клара Батори. Но ее лицо больше не светилось лукавой, милой улыбкой – оно стало сосредоточенным и жестким. Черные глаза пылали, словно раскаленные угли; в них горел неистовый колдовской огонь.

– Мы будем жить вечно... – губы отражения шевельнулись, хотя Эржебет не произнесла ни слова вслух. – Найди способ. Кровь – это жизнь. Ты близка к разгадке.

Жизнь!

Туманная красная тень шевельнулась, нежно обволакивая Эржебет, проникая в нее и растворяясь. Так же растворится чужая кровь вместе с чужими душами. Они победят тлен и прах.

Глава 31. Графиня

Время тянулось невыносимо долго. Жозефа мучительно наблюдала, как дни сменялись ночами, мрачно глядела на своих молчаливых тюремщиков, оставляющих ей воду и пищу. Сперва слепой гнев переполнял ее душу: она была вне себя от возмущения тем, что вопиющее беззаконие берет верх над справедливостью и честью. Но позже вновь вернулись страх и отчаяние.

Нельзя сказать, чтобы с ней обращались дурно. И все же каждый раз, когда в замке с грохотом поворачивался ключ и раздавался лязг ржавого железа, сердце начинало тревожно биться о ребра. Неужели ее поведут на смерть?

Когда похолодало и потянуло ледяным дыханием зимы, пленнице бросили толстое шерстяное покрывало, в которое она с наслаждением закуталась. Изнывая от нетерпения и неопределенности, Жозефа перебирала в памяти счастливые мгновения – как они жили в замке маленькой, дружной семьей, пока не случилось это нелепое и страшное недоразумение.

В минуты особого отчаяния она думала, как страдал бы несчастный барон, будь он жив, но судьба помиловала его, даровав смерть. Господь вверил Жозефе заботу о Катрине, а она не справилась с возложенным на нее долгом. От постоянных тягостных мыслей ей снились такие сны, от которых впору было сойти с ума, однако девушка лишь просыпалась, тревожно оглядывалась и снова погружалась в беспокойные сновидения.

Однажды она пробудилась от слабого прикосновения. Сначала Жозефа тихо застонала, все еще пребывая в объятиях дремоты, но когда прикосновение повторилось, она открыла глаза и не смогла удержаться от пронзительного визга: на груди у нее сидела большая крыса, внимательно разглядывая ее. От крика девушки крыса метнулась прочь и скрылась в узкой щели между камнями.

Жозефа вскочила – сон мгновенно улетучился. С омерзением она отряхнула грудь, словно все еще чувствуя на себе крысиные лапы. Девушка забилась в самый угол, подобрав ноги, и стала озираться, напряженно вглядываясь в полумрак. Какое счастье, что тюремщик всегда оставлял зажженный факел, иначе здесь царила бы кромешная тьма. Представив, что будет, если ее темница погрузится во мрак, Жозефа испуганно взглянула на источник света.

Обычно факел горел долго, и его успевали заменить прежде, чем он окончательно гас. Раньше девушка об этом не задумывалась, но после того, как крысиный нос ткнулся ей в подбородок, ее объял настоящий ужас. Что, если о ней забудут? Или тот, кто охраняет ее, сляжет с лихорадкой?

Она вспомнила удобные, теплые покои наверху и слезы горечи невольно подступили к глазам. Но Жозефа тут же сжала кулаки. Пока она жива, она будет защищаться до последнего.

Она встала, отсчитала шаги до места, где висел факел, затем проделала то же самое, пройдя несколько шагов до двери и обратно – в свой угол, где валялся соломенный тюфяк. Возможно, это пригодится. Подумав, Жозефа сняла факел и еще раз тщательно осмотрела темницу, хотя делала это и прежде: заглянула в замочную скважину, оглядела дверь и пол, стены и стыки между камнями.

Набравшись храбрости, она присела на корточки и поднесла факел туда, куда скрылась крыса. Камни прилегали друг к другу плохо, и девушке показалось, что ей удалось сдвинуть один из них глубже, перекрыв зверьку лаз.

– Так гораздо лучше, – сказала вслух Жозефа и поразилась тому, как прозвучал ее голос в этом темном, холодном склепе. Словно она была погребена здесь заживо.

Она потеряла счет времени и уже не понимала, день сейчас или ночь. Сколько прошло с тех пор, как ее заперли здесь? Всего год назад, в другом замке, ставшем ей родным, они готовились праздновать Рождество. Дни были наполнены светом, счастьем и радостными надеждами. А теперь? Добрый барон покоился на церковном кладбище, а сама она по воле безумной графини Батори томилась в подземелье. И неизвестно еще, что та сотворила с несчастной Катриной.

От воспоминаний об окровавленных телах и найденных в саду костях пробирала дрожь. С этими девушками творили нечто дурное, противоестественное, противное божьей воле. Их гибель имела лишь одно объяснение: графиня Эржебет Батори впала в безумие и поддалась дьявольскому искушению, надругавшись над человеческой плотью.

Несчастные девушки... Что испытали они перед своей мучительной смертью? Когда звали на помощь, а толстые стены замка заглушали их крики?

Жозефа вздрогнула и проснулась от шороха. В другом углу что-то настойчиво шевелилось, раздавался неприятный звук – словно кончиком острого ножа царапали камень. Она резко выпрямилась, вгляделась в полумрак и с ужасом заметила, что факел едва тлеет. Обычно это означало, что слуга вот-вот появится: задребезжит железо, раздастся лязг щеколды, и дверь с противным скрипом отворится. На пороге возникнет уставший тюремщик зрелых лет, чтобы сменить поднос и факел, и, не говоря ни слова, снова закроет дверь. Но главное – сырую и холодную темницу вновь озарит яркий огонь. Горячий, трепещущий.

Жозефа не отводила глаз от дальнего угла. Там что-то скреблось и возилось, упорно вгрызаясь в камень, рвалось наружу, пытаясь протиснуться в узкую щель. Сердце девушки тревожно подпрыгнуло. Почему крыса повадилась ходить сюда? Из-за еды? Но тогда зачем эта мерзкая тварь забралась ей на грудь?

Жозефа вспомнила, как отвратительно пахла мокрая крысиная шкура, и поморщилась. Не в силах терпеть, она схватила остатки еды, бросилась в дальний угол и швырнула на пол последнюю корку хлеба.

На мгновение скрежет стих, но вскоре возобновился с удвоенной силой. Девушке представились крепкие желтые крысиные зубы, торчащие из пасти. Ей доводилось слышать страшные рассказы о том, что, когда крысы сильно голодали, их уже ничто не могло остановить или умерить аппетит: они пожирали все, что встречалось на пути.

Свет факела становился все слабее и тусклее, метался от порывов холодного ветра, что гулял по щелям и узким переходам. В углу снова зашуршало. По этим звукам легко было понять, где сейчас находилась крыса. Шуршание нарастало, достигло апогея. Жозефа больше не могла его выносить, зажала уши руками, а когда наконец осмелилась опустить их – все стихло.

При едва различимом свете она медленно подошла к крысиному углу и невольно, судорожно сглотнула: корка хлеба исчезла. Не осталось ни крошки – ничего, что напоминало бы о ней. Жозефа понадеялась, что мерзкая тварь наелась и теперь оставит ее в покое.

Вскоре пришел безучастный слуга, молча поставил новый поднос и заменил факел. Девушка с мольбой обратилась к нему, спросив, не скажет ли он, какой сегодня день. Немного поразмыслив, тот нехотя ответил, что приближается Рождество, и потому госпожа проявила милость, велев выдать пленникам по куску мясного пирога.

Жозефа поблагодарила его и с криком отчаяния упала на тюфяк. Слуга обмолвился о пленниках. Значит, в этих мрачных подземельях томятся и другие несчастные, ожидая своей участи.

Боже! Как долго она сидит взаперти! Как это вынести! Что же медлит пастор Янош? А если он ничего не знает или графиня убедила его не предпринимать никаких шагов? Она могла сказать, что гонец Йожеф покинул эти края.

Сколько еще продлится это мучение?

И все же наступал светлый праздник, и Жозефа вознесла отчаянные молитвы к небесам, умоляя о милости – к ней и к ее семье. Крыса больше не напоминала о себе, и девушка решила, что ее молитвы были услышаны.

Мясной пирог оказался восхитительным: целый месяц в заточении Жозефа питалась лишь хлебом и водой. Она старалась есть медленно, растягивая удовольствие, но пирог все равно закончился. Девушка подобрала все крошки и снова улеглась на тюфяк. Быть может, ей приснится, что она пьет сладкое молоко, ест сырную лепешку или уплетает сочную, спелую грушу.

В следующие несколько дней она почти позабыла о противной крысе. Приятные воспоминания придавали ей сил, и она отдавалась им без остатка, уносясь мыслями далеко отсюда. Замечтавшись, девушка долго лежала на боку, как вдруг в углу что-то зашевелилось, затопало, заскрежетало. Жозефа замерла, прислушиваясь, вглядываясь в полумрак. Шорох повторился – теперь гораздо ближе.

Сердце екнуло и заколотилось. Девушка медленно, боясь сделать лишнее движение, приподнялась на локте. Солома все же предательски захрустела. Факел еще горел ярко, но пламя его уже начинало слабеть. Честное слово, эта проклятая крыса будто выбирала миг, когда в темнице становилось как можно меньше света.

«Это просто крыса, – испуганно убеждала себя Жозефа, сжимая дрожащие пальцы в кулаки. – Она маленькая. Возможно, она боится меня, ведь я больше ее. Крысы боятся людей...»

Но к шуршанию, доносившемуся справа, вдруг прибавилось другое. Звуки шли от стен, от пола. Тихий, настойчивый скрежет нарастал, расползался от стены к стене, и у Жозефы мгновенно пересохло в горле.

«Сколько же их тут?» – мелькнула тревожная мысль.

Крысы будто тихо перешептывались между собой, подбадривали друг друга, решаясь вылезти наружу.

«Не бойся, не бойся!» – твердила она, хотя живот сводила ледяная судорога.

В бликах от факела на плохо освещенном полу проступили вытянутые тени. Они медленно ползли вперед. Крошечные черные носы нюхали воздух, острые коготки царапали камень.

Жозефа непроизвольно вскрикнула, вскочила и отпрянула к стене, упершись в нее спиной. Но крик не отпугнул тварей – напротив, будто придал им смелости. Они поняли: этот большой, двуногий зверь боится их – маленьких.

В углу замерцали точки – вспыхнули голодным блеском крысиные глаза.

Страх сковал ее так, что она не могла пошевелиться. Но усилием воли Жозефа вырвалась из оцепенения и стала лихорадочно искать, чем защититься. На полу лежал пустой поднос. Она схватила его и швырнула туда, где зловеще мерцали огоньки.

– Убирайтесь прочь, мерзкие твари! – крикнула она, сдерживая рыдания от отвращения и бессилия.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Крысы метнулись прочь, но вскоре снова осмелели и выползли вперед. В пятне света дрожали серые тела, тянулись длинные, голые, отвратительные хвосты.

Они подбирались все ближе.

Жозефе почудилось, что они собираются окружить ее, выждать миг и накинуться. Она ясно представила, как мелкие острые зубы вонзаются в живую плоть, как ее рвут и последним звуком становится торжествующий писк.

С ужасом она подумала, что зря тогда бросила хлеб. Он приманил остальных. Теперь добычей стала она сама – не самой легкой, но все же.

Сколько она может не спать, отгоняя их? Когда-нибудь глаза закроются, силы покинут ее – и тогда...

Жозефа в отчаянии взглянула на факел – свою единственную надежду. Она бросилась к нему, сорвала со стены и резко обернулась: прямо перед ней выскочили две крысы. Они завизжали, готовые наброситься, но она ткнула факелом прямо в их шкуры. Раздался пронзительный, злобный визг. Запахло паленой шерстью – так отвратительно, что к горлу подступила тошнота.

Размахивая факелом, Жозефа отступала к двери. Потом принялась колотить в нее, звать, умолять, чтобы ее выпустили. Отчаянный крик разносился гулким эхом по длинным холодным коридорам. Она замолкала, прислушилась – не идет ли кто, – но стояла тишина, и она снова звала на помощь.

Никто не придет.

Она поняла это, когда сорвала голос.

Возможно, это ее последний день на белом свете. От страха Жозефу била дрожь, но она изо всех сил сжимала древко факела, боясь выронить его из слабеющей руки.

Крысы сбились в дальнем углу и смотрели оттуда голодными, злыми глазами. Щелкали зубами, пищали от ярости. Но Жозефа решила сопротивляться до конца – пока горит огонь. А когда он погаснет, у нее останется хотя бы крепкое древко, чтобы отбиваться.

Крысы выжидали, словно понимая: скоро они возьмут верх. Огонь погаснет – и эта глупая девчонка останется во мраке. А тьма – их родной дом.

Нужно лишь подождать.

Жозефа скомкала тюфяк, свернула его и уселась сверху, чтобы хоть немного возвышаться над полом. Это давало крохотное преимущество. Огонь приятно согревал, и, чтобы не сойти с ума, она вновь и вновь воскрешала в памяти добрые, светлые воспоминания, уносящие ее прочь из этого сырого подземелья.

Осмелевшие крысы подбирались все ближе. В какой-то миг Жозефа резко выбрасывала факел вперед, отгоняя их, потом снова замирала, не сводя глаз с серых тварей. Они, заверещав, отскакивали, но тут же вновь поднимали головы, жадно нюхая воздух и глядя на нее в ответ.

Она не знала, сколько времени прошло. Единственным мерилом были приходы слуги, но сегодня его не было необычайно долго. Даже факел уже едва-едва давал спасительный свет. Каждый день здесь превращался в яростную борьбу, чтобы заслужить еще один день жизни, нужно было отчаянно сопротивляться.

Крысы уже спокойно разгуливали по темнице. В сгущающейся темноте Жозефа видела их юркие тела, шныряющие совсем рядом, подбирающиеся все ближе. Как жаль, что она не может видеть во тьме так, как они.

Наконец настал тот страшный миг, когда слабое пламя погасло. В первое мгновение девушка не поверила.

Не может быть!

Лязганье зубов и царапанье когтей по каменным плитам доводили ее до нервной дрожи.

Но где же слуга? Где ее тюремщик, которому она сейчас обрадовалась бы как никогда? Почему его так долго нет?

Задумавшись, Жозефа вздрогнула, когда что-то коснулось ладони, на которую она опиралась. Она вновь издала пронзительный визг и ударила вслепую погасшим факелом. Крыса запищала и кинулась прочь, но вскоре вернулась, и не одна.

В отчаянии, из последних сил, Жозефа снова звала на помощь, слыша, как ее хриплый голос эхом проносится по бесконечным подземельям. Она замерла у самой двери, откуда пробивался слабый свет, и прижалась спиной к углу, чтобы крысы не могли подобраться сзади. Размахивая древком, она сжимала его так, что пальцы немели от боли. Но если она остановится, другая боль разорвет ее тело – от множества острых зубов.

Сначала ей удавалось отпугивать их, но затем крысы осмелели, чувствуя ее страх. В какой-то миг мягкое тельце ударилось ей в бок и поползло вверх. Жозефа замахала руками, выронив древко, и оно покатилось прочь. Она вскочила, пытаясь стряхнуть с себя голодных зверьков, облепивших ее со всех сторон. Она уже ощутила несколько болезненных укусов. Острые зубы впивались в плоть, крысы пищали, распаленные запахом крови, и снова бросались вперед.

И тут лязгнул замок. Раздались шаги. Темницу ярко осветили несколько огней. Жозефа не сразу поняла, что происходит. От нескончаемого ужаса разум отказывался верить в спасение. В темницу ворвались незнакомцы и принялись отгонять крыс. Они что-то говорили, расспрашивали ее, но в ушах все еще стоял омерзительный крысиный писк, заглушающий все слова.

Она рухнула на холодный каменный пол, испустив жалобный стон, но ее тут же подхватили сильные руки и понесли прочь.

И тогда Жозефа позволила себе провалиться в беспамятство.

Она долго не приходила в себя. Когда же ее веки дрогнули и глаза открылись, Жозефа тихо расплакалась, увидев за окном яркий солнечный свет. Она лежала в одном из покоев замка. Постель была мягкой и удобной. И главное – здесь не было ни одного темного угла.

С трудом повернув голову и поморщившись от боли во всем теле, она вдруг застыла, не веря собственным глазам. Она так давно, так мучительно ждала этого, что разум отказывался принимать увиденное.

В кресле, подперев ладонь о щеку, спала Катрина. Ее волосы, ее нежная линия губ и щек. Как такое возможно?

– Катрина?.. – потрясенно выдавила Жозефа, поднимая руку.

Та приоткрыла глаза, заметила, что сестра очнулась, и тут же бросилась к ней, опустившись рядом на колени. Они крепко обнялись, содрогаясь от слез, и долго не могли вымолвить ни слова, не выпуская друг друга из объятий.

Наконец Катрина чуть отстранилась и прошептала:

– Сколько же мне нужно рассказать тебе, милая Жозефа! Ты, пожалуй, не поверишь... Но как же я счастлива, что ты жива и здорова!

Жозефа радостно кивала, соглашаясь, но внезапно, вспомнив что-то, помрачнела – лицо ее исказил ужас.

– Где она? Где графиня?

Катрина покачала головой и улыбнулась.

– Люди палатина Турзо арестовали ее вчера. Ее ожидает суд. Когда стража и солдаты захватили замок, палатин велел все тщательно обыскать. Тогда и обнаружили в подземельях нескольких запертых девушек. И тебя. К счастью, они подоспели вовремя.

Слезы снова хлынули из глаз Жозефы.

– Неужели это правда! – воскликнула она. – Господь услышал наши молитвы. Возможно, и пастор Янош сумел призвать на помощь.

– Теперь все позади, милая сестра, – стала утешать ее Катрина. – Скоро мы поедем домой, к отцу. Боюсь даже представить, что с ним стало за это время...

К отцу... При этих словах Жозефа испуганно вздрогнула и стиснула руки сестры, заглядывая ей в глаза. Катрина сразу поняла – случилось что-то непоправимое.

– Я не успела тебе сказать печальную новость о нашем дорогом отце, – прошептала Жозефа. – Мужайся...

– Неужели он умер? – медленно спросила Катрина, широко распахнув глаза, которые тут же наполнились слезами. – Ах... как же так?

Жозефа притянула ее к себе и долго обнимала, утешая, пока сестра сама не отстранилась.

– Бедный наш отец, – прошептала она. – Что выпало на его долю... Видно, он так переживал обо мне.

– Нет, – покачала головой Жозефа. – Он был уверен, что с тобой все хорошо. Я читала все письма вслух, пока не поняла, что происходит нечто ужасное. А потом мне пришло в голову сделать то, на что я все же отважилась. Незадолго до моего отъезда он тихо умер во сне и совсем не страдал. Признаться, я была так взволнована – и его смертью, и тем, что ты далеко, – что собралась в дорогу немедля. Наша старая кормилица пыталась меня разубедить, но я не могла оставаться в стороне.

Они снова замолчали, каждая переживая свое горе.

– Но что же случилось с тобой, Катрина? – спросила Жозефа. – Расскажи. Графиня Батори уверяла, будто ты подверглась нападению голодных крыс и из-за этого тяжело заболела. Хотя, признаться, после того, как мне самой пришлось сражаться с ними в подземелье, я могу в это поверить, – добавила она дрогнувшим голосом.

Катрина вздохнула и устремила на сестру полный печали взгляд.

– Мне жаль, что ты провела больше месяца взаперти. Госпожа Батори, видно, решила сурово наказать тебя. И да, правда – крысы напали на меня в подземелье. Но ты не знаешь, почему я там оказалась. Я искала подтверждение своим догадкам и, к несчастью, нашла их...

– Подожди, – сказала Жозефа, поднимаясь с постели. – Помоги мне одеться. Я так долго была в темнице, что теперь даже стены замка давят на меня. Выйдем во двор.

Теперь, когда она убедилась, что сестра жива и здорова, с ее лица почти не сходила счастливая улыбка – несмотря на то, что они все еще находились в этом ужасном прибежище кровожадной госпожи Батори, чей холодный, властный голос, казалось, невозможно было забыть.

Глава 32. Туроци

Туроци искоса разглядывал незнакомку, пока они медленно шли под старыми липами. Казалось, она ничуть не волновалась и держалась вполне уверенно. Темно-синее платье, проглядывающее из-под темного плаща, было опрятным и сшитым из хорошей ткани. Вероятно, она могла служить кем-то вроде камеристки или экономки в богатом доме.

Должно быть, она догадалась, о чем он думает, и потому поспешно заметила:

– Простите меня, святой отец, вы, вероятно, задаетесь вопросом, кто я такая.

Туроци подтвердил, что действительно испытывает удивление и любопытство.

– Я совершенно не представляю, о чем вы хотели бы поговорить... – он запнулся. – И не понимаю, как мне к вам следует обращаться.

Она устремила на него пытливый взгляд.

– Прошу вас, святой отец, вы никак не оскорбите меня, если не станете обращаться ко мне согласно моему положению. И позвольте мне не называть своего имени. Боюсь, иначе я не смогу поведать то, ради чего решилась на эту встречу. Признаюсь, мне весьма трудно далось решение искать с вами разговора.

Иезуит изумлялся все больше.

– Безусловно, я понимаю, что вы, скорее всего, чего-то опасаетесь, раз не желаете раскрывать себя. Однако должен заметить: если я получу от вас какие-то сведения, которые могут скомпрометировать меня, орден, которому я служу, или даже вас, я предпочел бы воздержаться от такого знания.

Незнакомка замедлила шаг и снова посмотрела на Туроци. В ее взгляде мелькнуло сомнение.

– Даже если это касается дела, которое так вас заинтересовало?

– Какого именно? – Ласло старался говорить вежливо, хотя эта таинственность начинала его раздражать.

– Дела, которое заставило вас размышлять о женщине, почившей более ста лет назад.

Туроци ощутил, как его вновь охватили беспокойство и волнение – чувства, которые, как он полагал, давно утратили над ним власть. Тем не менее он не поспешил это признать.

– Прошу вас выражаться яснее, – сказал он несколько сухо. – Если вы решили посмеяться, боюсь, я не желаю продолжать этот разговор.

– Ах, святой отец. У вас свои причины проявлять осторожность, у меня – свои. И все же я здесь. Я приехала, чтобы развеять некоторые ваши сомнения, касающиеся графини Батори.

Наконец она произнесла это имя... Ласло, слышавший и произносивший его бесчисленное количество раз, вновь ощутил легкий холодок, пробежавший по коже.

– Меня интересует все, что связано с теми событиями, – произнес он. – Как вам известно, я написал книгу, над которой долго и упорно работал.

– А я надеюсь, что мои сведения тоже окажутся для вас полезными.

Ласло подумал, что если она не перейдет к сути немедленно, то он начнет терять терпение, а этого ему вовсе не хотелось. Спокойствие, умеренность, выдержка...

Туроци глубоко вздохнул.

– Итак?

– Ответьте мне, святой отец: вы уже составили свое мнение о графине?

Он едва заметно пожал плечами.

– Безусловно. На основании найденных документов. Я не могу не принимать их в расчет.

– И вы безоговорочно верите им?

Ласло замедлил шаг и внимательно посмотрел на незнакомку.

– У меня нет оснований не доверять им. Человек, передавший мне эти бумаги, заслуживает уважения. У него нет причины лгать мне.

– Но вы ведь понимаете, что вам были предоставлены лишь копии дела? – мягко возразила она. – Вас не посещала мысль о том, что документы могли быть неверно истолкованы или, скажем, намеренно искажены?

Туроци возмущенно воззрился на женщину:

– Послушайте, это уже переходит все допустимые границы. Вы появляетесь ниоткуда, не желая назвать своего имени, не показываете лица и при этом позволяете себе оскорблять людей, которых не знаете. Если вы продолжите в том же духе, я буду вынужден немедленно прервать эту бессмысленную беседу.

Темные глаза блеснули из-под кисеи.

– Хорошо, святой отец. Я расскажу вам то, что знаю сама. Но по-прежнему прошу не требовать от меня имени – это невозможно. Моя семья, хотя и давно не имеет прямого отношения к происходившему, все же остается с этой мучительной историей связанной. Я не могу подвергать близких опасности. Дело в том, что вокруг нас есть люди, не желающие, чтобы открылась неприятная и неудобная правда. Они станут всячески препятствовать этому и не остановятся ни перед чем, чтобы доказать обратное.

– Допустим, вы действительно знаете нечто подобное, – осторожно сказал иезуит. – Почему же вы решили рассказать это мне? И откуда у вас такие сведения?

– Как я уже сказала, моя семья несет бремя этой тайны много лет. Прежде не было необходимости говорить о ней. Но вы собираетесь предать огласке сведения, которые, по нашему убеждению, заслуживают пересмотра.

– Вы хотите сказать, что продолжали бы хранить эту неудобную тайну, даже если бы документы исчезли и о них никто не узнал?

– Скорее всего, да. Вы – уважаемый человек, ученый, к тому же духовное лицо. К вашим словам отнесутся с большим доверием.

Туроци покачал головой, все еще пребывая в сомнениях.

– Я уже говорил вам, что любые сведения и слухи требуют подтверждения.

– Сначала выслушайте меня. К тому же у меня есть письменное свидетельство моих слов. Оно подписано человеком, имевшим непосредственное отношение к тем событиям.

Иезуит вновь посмотрел на собеседницу. В его душе шла ожесточенная борьба: любопытство вступало в схватку с осторожностью.

– Я обещаю вам, – торжественно произнес он, – что если вы предоставите свидетельство, подтверждающее ваши слова, я проведу новое расследование и добьюсь правды. Но до тех пор не просите меня изменить свое мнение.

– Пусть будет так, – ответила незнакомка, сжимая руки. – Мне известно, что около года назад вы посетили Битче, откуда привезли копии документов, а также побывали в деревне в долине, жители которой боятся и ненавидят графиню Батори, считая ее воплощением зла. Они верят, что замок и поныне служит прибежищем нечистой силы, местом поклонения дьяволу и обиталищем духа самой графини. Не стану спорить: местные знахарки и ведьмы относятся к ней с особым почтением. Графиня Батори была наделена не только редкой красотой, но и умом, необычным для женщины, а также особой чувствительностью к людям и миру вокруг – качествами, которые многие связывали с сатанинской силой.

– Простите, – перебил ее Туроци. – Я бы не стал столь смело рассуждать. Полагаю, единственным человеком, способным ответить на подобные утверждения, была сама госпожа Батори. Но такой возможности у нас нет.

– Верно, святой отец. И все же, как я уже сказала, один из усопших членов моей семьи был свидетелем тех событий. Сведения, которыми он располагал, бережно передаются из поколения в поколение вот уже более ста лет. И ни разу мы ими не воспользовались. Вы – первый посторонний человек, кому я решилась их доверить. И то лишь потому, что были обнаружены документы.

– Хорошо, продолжайте, пожалуйста, – кивнул иезуит.

Женщина вздохнула, явно волнуясь.

– Я знаю, что в памяти людей образ графини остался зловещим и пугающим. И тому действительно было несколько причин. Но, боюсь, его истолковали неверно. Вам известно, как быстро расползаются слухи о том, чего люди не понимают. Они способны выдумать что угодно, лишь бы оправдать собственное невежество. Часто мы наделяем дьявольскими чертами все, что пугает нас или не укладывается в привычные рамки.

– Вы довольно смело рассуждаете о вещах, требующих более глубокого и тщательного изучения, – мягко заметил Туроци. – Богословие, философия, теология не даются легко даже ученым... – Он запнулся, не желая обидеть собеседницу. – Впрочем, должен признать: ваши рассуждения выглядят здравыми, по крайней мере на первый взгляд.

Женщина усмехнулась.

– Конечно, святой отец. Я ни в коем случае не ставлю себя рядом с вами. Вы – человек ученый, образованный, сведущий в подобных вопросах. Я лишь хочу рассказать то, что известно мне самой. Графиня Батори тоже была весьма образованной женщиной, что в ту пору случалось нечасто. И все же ей дозволялось то, чего не могли себе позволить другие. Знатность рода, высокое положение и неслыханное богатство делали ее неприкосновенной. Но лишь до определенного времени.

– Увы. Боюсь, что пугающие злодеяния, творимые даже столь знатной особой, не могли остаться безнаказанными, – заметил иезуит. – Ибо перед Господом все равны, и никто не смеет злоупотреблять своей властью.

Собеседница устремила на него пристальный взгляд.

– Вот сейчас вы сказали очень важную вещь, святой отец. Никто не смеет злоупотреблять властью. Но мне известно, отчего графиню столь скоро предали суду.

– Скоро? – изумился монах. – Графиня много лет бесчинствовала, словно одержимое яростью и ненавистью ко всему живому существо. Сколько невинных, несчастных девушек подвергла она истязаниям лишь потому, что ею овладели гордыня, тщеславие и, что еще хуже, дьявольское искушение. Она вообразила, что ей все дозволено.

Из груди незнакомки вырвался печальный вздох.

– Кое-что из сказанного вами – правда. В замке и его окрестностях действительно пропадали молодые крестьянки, случались жестокие убийства. Но на все это король и многие дворяне долгое время смотрели сквозь пальцы. Кому не приходилось бить своих слуг за провинности? Подвергать пыткам неугодных? Кто бы осмелился возразить богатому землевладельцу, спросить с него за то, что он сам представляет закон и власть на своей земле?

– Простите, но мне еще не доводилось слышать о знатных женщинах, которые столь усердно исполняли бы свои «обязанности», что утопили в крови все вокруг, – возмутился Ласло. – И я не понимаю, отчего вы пытаетесь оправдать графиню.

– Оттого, что нашлись те, кто стоял выше нее. Те, кто решили, что графиня стала слишком заметной фигурой. И что с ней не обязательно считаться.

Женщина ненадолго умолкла, затем спросила:

– Вы знали, что король Венгрии, император Священной Римской империи Рудольф несколько раз пользовался щедростью графа Надашди, когда возобновились военные походы против турок?

– Нет, – ответил иезуит. – Но мне известно, что считалось честью помочь своему королю в столь непростой час.

– Верно. К тому же люди, отправлявшиеся на войну, всегда делали это за собственный счет. Но здесь было и другое. Король взял у графа огромную сумму денег, заверив, что долг будет возвращен. Насколько мне известно, граф проявлял эту щедрость не единожды.

– И все же я весьма удивлен тем, что вам известны подобные подробности, – заметил Туроци. – Насколько близким к графине или графу нужно было быть, чтобы располагать такими сведениями? Думаю, в подобных вопросах они соблюдали осторожность.

– Для близкого круга это не было тайной. Но никто не предполагал, что после смерти графа Надашди графиня наберется смелости и потребует возврата долга.

– Вероятно, вам известна и сумма? – с легкой иронией спросил иезуит, будучи уверен, что собеседница ее не знает.

Но она спокойно ответила:

– Безусловно, святой отец. Общая сумма долга составляла восемнадцать тысяч гульденов.

Туроци не смог скрыть изумления.

– Но... Но я не понимаю... Возможно, существовали свидетели...

– Боюсь, когда речь идет о короле, свидетели предпочитают закрывать глаза. Графиня была вынуждена сперва деликатно напомнить о долге Рудольфу, а затем – уже куда настойчивее – его преемнику Матиашу. Полагаю, вам известно, что Рудольф был вынужден отречься от престола в его пользу.

Туроци согласно кивнул.

– После смерти графа его жена не ушла в тень, как того ожидали, не превратилась в скромную вдову.

– Что, пожалуй, и не говорит в ее пользу, – заметил Туроци.

–Святой отец, графиня нажила себе немало влиятельных недоброжелателей именно потому, что осмелилась, по их мнению, быть независимой от чужих суждений. Известно ли вам, что предпринимались попытки захватить часть ее имущества или земель, доказывая, будто она не имеет на них прав? Но графиня проявила редкое самообладание и упорство, отстаивая свои интересы с твердостью, не свойственной дамам ее возраста и положения. Графиня потребовала возврата долга в крайне неудобное для короны время – когда вспыхнуло восстание Иштвана Бочкаи^[14]. Ей приходилось жить в постоянном страхе за себя и детей: помимо угрозы турецкого вторжения, существовала не меньшая опасность захвата ее земель восставшими. Даже у столь богатой особы средства стремительно таяли. Ей пришлось продать один из замков, чтобы поправить свое положение. И тем не менее графиня продолжала заниматься благотворительностью и позднее пригласила в замок дочерей знатных, но обедневших семей, желая оказать им поддержку.

– Хорошо, что вы упомянули об этом, – тут же заметил Туроци. – Возможно, для отвода глаз графиня и помогала кому-то. Однако тех самых девушек, о которых вы говорите, находили мертвыми и изувеченными. Точнее, многих не нашли вовсе, и неудивительно, что убитые горем родители потребовали объяснений. Это были уже не бедные крестьянки, судьба которых мало заботила аристократов. Меня же поражает другое: насколько графиня была уверена в своей безнаказанности, что не побоялась быть разоблаченной. Она не страшилась ни человеческого, ни божьего суда. Разве не в этом проявляется ее безграничная жестокость? Она – само воплощение дьявольского коварства. Не пытайтесь меня переубедить.

– А вас не удивило, что упреки и подозрения обрушились на графиню лишь после смерти ее супруга? Когда он уже не мог защитить ее? И тогда, когда она неоднократно напоминала королю о возврате долга? А затем появились обвинения в поклонении дьяволу, в принесении ему в жертву юных девушек...

Туроци снова остановился и внимательно посмотрел в темные глаза собеседницы, нетерпеливо сверкающие из-под кисейного шарфа. Как бы он желал узнать ее истинное имя и источник столь подробных сведений.

– Вы ведь не видели этих документов? – произнес он. – Тех, что были обнаружены год назад?

Она покачала головой.

– Нет. Но мой предок был свидетелем происходящего, и он...

– Ваш предок мог не знать всего, – несколько резко перебил иезуит. – Было допрошено огромное число свидетелей двумя нотариусами, а также помощниками королевского судьи и палатина Венгрии. Вы полагаете, что все они сознательно солгали? Как такое возможно?

Женщина кивнула, но отступать не собиралась.

– Да, я знаю, что многие указали на графиню. Но вам ли не знать, святой отец, как порой проводятся допросы.

– Даже если допросы бывают жесткими, свидетелей допрашивают согласно установленному порядку, – возразил Туроци. – Им задают обычные вопросы....

– Эти вопросы задают люди, сведущие в подобном мастерстве, не так ли? Те, кто умеют направлять разговор, подталкивая к нужной судьям мысли. Да и кого в основном допрашивали? Простых людей, крестьян, не привыкших к подобным процедурам.

– Вы полагаете, что судьи вынудили пару сотен человек говорить именно то, что им требовалось? – иезуит не удержался от усмешки.

– Я полагаю, что, когда в деле затронуты интересы короля и его приближенных, возможно все что угодно.

– По делу графини свидетельствовали даже ее ближайшие слуги, – возразил Туроци. – Все они рассказывали такое, от чего можно лишиться разума и веры в возможность человеческого смирения перед Богом. Графиня и ее приближенные творили дикие зверства, калечили невинных за ничтожные проступки. Но самое страшное – они наслаждались этим: рвали живую плоть, пускали кровь, издевались. Нет, вы меня не убедите. Когда дьявол властвует в душе человека, ничто не способно ему помочь – разве что искреннее раскаяние и добровольный отказ от сатаны.

– Ах, святой отец... Неужели вам неизвестно, что при допросах применяют жестокие пытки? Впрочем, церковь должна быть осведомлена об этом, не так ли?

Туроци ощутил, как в душе его сплелись негодование и вынужденное понимание.

– На что вы намекаете? – сухо спросил он.

– Боюсь, вы не хуже меня знаете, что Святая церковь издавна преследует еретиков и ведьм. И что допрос нередко считается убедительным лишь тогда, когда обвиняемого подвергают суровым пыткам – таким, что он готов признаться в чем угодно, лишь бы они прекратились.

– Вы слишком многое себе позволяете, – сдержанно ответил Туроци, подавляя желание сорвать с лица женщины кисейную ткань. – И рассуждаете чрезмерно вольно. Если бы вы открылись мне, уверяю вас, тайна вашей личности осталась бы под покровом.

– К сожалению, я не могу подвергать риску ни себя, ни тех, кто к этому причастен. Иначе они останутся без защиты. Ведь мы осмеливаемся ставить под сомнение справедливость приговора и участие в этом короля и его сподвижников.

– Быть может, спустя сто с лишним лет Габсбурги проявят большую лояльность, – заметил иезуит. – Возможно, им было бы любопытно узнать о некоторых подробностях подобного недоразумения.

– Ну что вы, святой отец, – женщина весело рассмеялась. – Монарх всегда остается монархом. Прежде всего он заботится о покое своей семьи, о своем имени, образе и положении – как бы вы это ни называли. А вот вы обязаны быть защитником справедливости. Разве не она должна интересовать вас превыше всего?

– Так и есть. Но меня занимает справедливость иного рода, чем та, о которой говорите вы. Справедливость божественная. И я склонен полагать, что именно она сыграла не последнюю роль в том, что даже столь знатная и влиятельная дама, как графиня Батори, не сумела избежать Божьей кары.

– Боюсь, вы невнимательно слушали меня, святой отец, – с горечью произнесла женщина. – И не прониклись тем, что я вам рассказала. Словно все это не имеет для вас никакого значения.

– Вы ошибаетесь, – возразил Туроци. – Я все запомнил, и, признаюсь, ваши слова вызвали у меня определенную обеспокоенность. Но означает ли это, что графиню обвинили по ложным доносам лишь потому, что она требовала вернуть то, что причиталось ей по праву?

– Не только поэтому. Вы знали, что земли графа Турзо, палатина Венгрии, находились по соседству с владениями графини?

– Разумеется. Я сам видел замок в Битче и знаю, что от него до Чейте – около половины дня пути.

– Когда граф Ференц Надашди умирал, он попросил своего близкого друга Турзо оказать покровительство его вдове. Одинокой женщине, пережившей утрату близких и обремененной управлением обширными поместьями, могло быть не под силу вынести подобную ношу. Однако, уверяю вас, графиня превосходно справлялась со своими обязанностями и не нуждалась ни в чьих наставлениях. Разумеется, это не всем пришлось по душе. В особенности самому Турзо, чьи советы она могла выслушать, но вовсе не была обязаны им следовать. Свою роль сыграло и то, что Турзо рассчитывал получить влияние в Трансильвании, но его надежды не оправдались: князем стал племянник графини – Габор Батори. Поверьте, Габсбурги желали видеть там собственных ставленников, а не его. Вот вам еще одна причина, по которой король Матиаш поддержал графа Турзо, когда тот явился к нему с вестями о кровожадности графини.

Ласло внимательно слушал, обдумывая слова незнакомки, пока они медленно шли вперед. Солнце давно скрылось за домами и кронами деревьев. Город погрузился в туманный полумрак, в котором горожане спешили по своим делам. Фонарщики останавливались у каждого фонаря, чтобы зажечь его, и вдоль аллеи тянуло запахом жженого масла. Иезуит с беспокойством взглянул на собеседницу.

– Все, что вы рассказали, заслуживает внимания. Однако уже довольно поздно. Я опасаюсь, что вам придется возвращаться домой одной. Или вы остановились на постоялом дворе?

Он надеялся, что она проговорится или по какому-нибудь намеку он сумеет понять, где она живет. Но женщина уклончиво ответила, что возьмет наемный экипаж и повода для беспокойства нет. Впрочем, она поблагодарила его за заботу.

– Тогда позвольте проводить вас до экипажа, – предложил иезуит. – Мне так будет спокойнее.

Она быстро взглянула на него своими проницательными глазами; в них мелькнули веселые искорки. Женщина согласно кивнула. Вдоль аллеи стояли извозчики, готовые предложить свои услуги: здесь были и простые повозки, и изящные кареты.

Она уверенно подошла к карете, запряженной двумя белыми лошадьми, и, прежде чем сесть в нее, произнесла:

– Когда я уеду, прошу вас не следить за мной. Я непременно узнаю, – твердо сказала она, и темные ее глаза призрачно сверкнули.

Туроци почувствовал себя оскорбленным до глубины души.

– Ну что вы, мне бы и в голову не пришло подобное, – начал было монах.

Но она снова заговорила:

– Между прочим, незадолго до ареста графиня составила завещание, в котором все передавала детям, как законным наследникам. Если бы она этого не сделала, ее богатства отошли бы короне или, простите, церкви.

– Церкви? – изумился Туроци.

– Да, святой отец. Ведь графиню обвинили и в сговоре с дьяволом. Однако, боюсь, король вовсе не желал, чтобы огромное состояние госпожи Батори досталось церкви, поэтому это обвинение впоследствии было снято. Ее кровожадность объяснили необычным для женщины стремлением к убийствам. И особенно – это должно было потрясти венгерскую аристократию, – тем, что среди жертв графини оказались и девушки знатного происхождения.

Туроци не знал, что и думать. До сих пор он был уверен в подлинности найденных документов и не подвергал их сомнению. Теперь же эта женщина, явившаяся словно ниоткуда, стремилась поколебать его убежденность. Да он даже имени ее не знал.

– Послушайте, – сказал он на прощание. – Принесите мне письменное свидетельство, подтверждающее, что у графини могли быть смягчающие обстоятельства. То, что я смогу проверить.

Женщина утвердительно кивнула и поднялась в карету, пристально глянув на Туроци из окна.

– У вас будет такое свидетельство, святой отец. А теперь – прощайте! – твердо произнесла она и приказала кучеру: – Трогай!

Голос ее был повелительным, почти жестким, словно она привыкла всегда отдавать распоряжения. Возница щелкнул кнутом, лошади тряхнули белогривыми головами, и карета быстро исчезла в тумане. Ласло долго смотрел ей вслед, пока не осознал, что стоит неподвижно и растерянно глядит в пустоту.

Ее появление было подобно грому среди ясного неба. Она пришла, чтобы нарушить его покой, внести смятение в мысли. Что означало это неожиданное появление? И почему именно сейчас, когда книга была почти завершена?

Он невольно перебирал в памяти все, что она ему поведала. И когда подумал о том, что к подозреваемым в преступлениях почти всегда применяют пытки, вновь испытал смешанное чувство тревоги и смирения.

Разве он сам не сомневался совсем недавно, когда стал свидетелем пыток над ведьмами? Окровавленное лицо Терезы всплыло перед его мысленным взором. Как невинно она выглядела, как ему хотелось поверить ей... Но затем произошло нечто, чему он до сих пор не мог дать разумного объяснения. Волки? Туман? Были ли они случайностью или проявлением злого умысла?

Голова снова закружилась. Ласло Туроци пришел в себя, лишь оказавшись у двери собственного дома. Погруженный в мысли, он не заметил, как прошел всю аллею и добрался домой.

Все, чего он теперь желал, – погрузиться в исцеляющий сон, чтобы тревожные думы перестали терзать его утомленный разум.

Глава 33. Эржебет

С тех пор как маленькая Оршолия упокоилась в холодном склепе, замок с каждым днем будто все глубже погружался в странное оцепенение. Она не успела даже взглянуть на мир, в который пришла, чтобы тут же скрыться во мраке под тяжелой каменной плитой. Вечный сон – в тишине и холоде...

Подобное тягостное состояние возникло еще в тот день, когда Эржебет услыхала дурную весть о жуткой кончине Клары Батори, но теперь оно лишь усугубилось. Часть ее словно омертвела, превратилась в безжизненный труп, гниющий заживо, а другая уподобилась открытой, незаживающей ране. Любое неосторожное прикосновение отзывалось безумной болью, точно эту рану жгли каленым железом. Эржебет исходила беззвучным, истошным криком внутри, но с губ ее не срывались рыдания.

Она просыпалась среди ночи, и одна и та же мысль терзала ее вновь и вновь: можно ли отсрочить смерть? Победить предначертанное? Сразиться с погибелью? Эти вопросы преследовали ее и во сне, где пугающие кошмары лишали разума и заставляли снова переживать гибель тех, кто был ей дорог. Снова и снова.

Казалось, на замок набросили плотный покров тьмы, стремясь удушить всех, кто в нем пребывал. Всех, кроме графини. Эта тьма, пугавшая остальных, словно заставила ее внутренне застыть, напитавшись необъяснимой силой.

Ее бесшумное, молчаливое появление то в одном конце замка, то в другом вызывало у слуг тревожную оторопь. Они никогда не могли быть уверены, где и когда появится госпожа, и больше не смели хихикать и потешаться друг над другом, как бывало прежде. Иногда им чудилось, что графиня способна проходить сквозь стены – на что, разумеется, обычный человек не способен. Если только он не связался с нечистой силой.

Хозяйка и прежде наводила страх, когда шествовала по замку, едва слышно ступая по бесконечным извилистым коридорам и галереям, а ее тень плыла рядом с ней, будто существовала отдельно. Подобно хищному зверю, она выискивала что-то или кого-то, а на бесстрастном белом лице сверкали черные глаза, пристально высматривая возможных зачинщиков беспорядка или тех, кто, по ее мнению, трудился недостаточно усердно.

Слугам крайне редко доводилось слышать ее гневный крик. Обычно хватало ледяного молчания и одного пристального взгляда, чтобы провинившийся желал провалиться прямо в ад – лишь бы на него не смотрели эти пугающие глаза, прожигающие насквозь.

Слуги до панической дрожи боялись свою госпожу и старались исполнять порученное дело как можно аккуратнее и в срок. Иначе...

Все помнили старшего садовника, которого недавно выпороли за избыток соли в воде, хотя он клялся всеми святыми, что это произошло не по его вине. Он всегда был внимателен и щепетилен, но вид соляной корки в саду и гибнущих растений убедил госпожу Батори в обратном. Раз садовник старший – ему и отвечать.

Спина бедняги напоминала освежеванную тушу быка, с которой содрали кожу. Длинные глубокие полосы пересекали ее вдоль и поперек, похожие на борозды для полива в злосчастном саду, и долго, мучительно заживали.

В первый раз, когда Эржебет пришло в голову полить землю водой с разбавленной в ней кровью, она лишь смутно надеялась, что от этого не станет хуже, и решила испытать средство на небольшом участке. Там росли душистые роза и лаванда, милые сердцу бархатцы и гладиолусы. С другой стороны – пышные пионы, скромные гвоздики, синие колокольчики и пламенеющие маки... Чудесное многоцветие, радующее взор.

Стоя в саду и глядя на листья, танцующие под легким ветерком, она была уверена, что ясно расслышала тихий, настойчивый голос: «Напои нас кровью! Накорми плотью! Дай нам пробудиться – и ты получишь взамен куда больше...»

Младший садовник, опасливо глядя на госпожу, высказал предположение, что увлекаться добавлением крови животных не следует, ибо это привлечет ненужных насекомых и, кроме того, может вызвать отвратительный запах.

«Крови животных... А что, если это будут не животные? Можно ли добавить что-нибудь в саму кровь? И как вывести верную формулу? А если скрывать запах разложения при помощи древесной золы?» – рассуждала графиня, но вслух ничего не говорила.

Эта мысль прочно засела у нее в голове, стала навязчивой. Она вспомнила старинную легенду, в которой выживший после потопа Ной посадил священное растение и полил его кровью, чтобы оно росло и крепло изо дня в день. Этим растением была виноградная лоза. При созревании богатый урожай и вкус винограда удивили своего хозяина.

«Кровь – это жизнь!»

Эржебет могла подолгу что-то шептать, стоя в зеленом саду с устремленным в никуда взглядом, или задумчиво сидеть у окна, перелистывая старые, пахнущие пылью гримуары. Слуги, набравшись храбрости, переговаривались где-нибудь в дальнем углу замка о переменах в настроении госпожи. О том, что порой ее лицо будто меняется, и изнутри проглядывает некто иной – хотя, скорее всего, это лишь игра света и тени от горящего поблизости огня. Или о том, что голос графини внезапно становится похож на голос ее покойной тетки, что, разумеется, не могло быть правдой. Слуги просто обознались. Им послышалось.

Но вот однажды, в одном из древних фолиантов, Эржебет пристальнее вгляделась в текст и прочла:

«...если собрать на растущую Луну любые из необходимых растений, что подкармливались кровью быка, птицы или иного крупного существа, подвергнуть их гниению, перегонке и выделению сока, смешать полученное с дождевой водой и частью крови, что составляет треть от количества воды, и вновь употребить для полива, то целительные свойства таких растений будут усилены троекратно по сравнению с обычными, что растут повсюду...»

Сердце у нее так и екнуло. Возможно ли, что она наконец нашла способ сделать сад и виноградники еще краше и сильнее? Возможно, ей удастся вырастить такие травы и ягоды, что будут способны справиться с любым недугом! И, возможно, даже получится одолеть... саму смерть?

Ах, если бы это было так!

Смерть представлялась ей весьма досадным обстоятельством – хладнокровным и безжалостным, губящим жизнь и красоту. Если бы ее можно было хотя бы отсрочить, взять над ней власть, замедлить ход времени! Эржебет верила в бессмертие души, но что ей бесплотная душа без земных радостей, без познания тайн мироздания здесь и сейчас, пока она жива?

То, чему ее учили родители и пастор, претерпело необратимые изменения под воздействием жажды познания. Она искала собственное понимание Бога через природу: постигая ее суть, можно и самому стать творцом. А как преодолеть врожденную греховность – она отыщет способ. Каяться и причитать было совсем не в ее духе. Совершая ошибки в поиске ответов, Эржебет воспринимала их как нечто неизбежное. Неприятные промахи случаются, но именно они и направляют на истинный путь.

Она стремилась найти все ответы прежде, чем смерть явится за ней. Это болезненное чувство бессилия вынуждало искать любые возможные способы противостоять времени. А вместе с тревогой в душе ее поселилась и подозрительность.

Крошка Оршолия умерла слишком быстро – вопреки тому, что мать сделала все, чтобы одолеть проклятую болезнь. И отчего-то не смогла... Оглушенная горем, Эржебет не сразу задумалась о том, что дочку могли и убить. Что, если это была не холера, а отравление ртутью или мышьяком? Ведь признаки отравления и холеры схожи... Неужели в замке завелся враг? Или тот, кто имеет возможность легко сюда проникать?

От этих мыслей она холодела еще сильнее, и пуще прежнего в ней зрело недоверие. Оно точило изнутри, грызло, укореняя уверенность в том, что рядом скрывается коварный недруг. Что ж... Теперь она станет еще внимательнее.

Когда графиня начала уединяться в подземелье, куда велела принести банки, флаконы и колбы всевозможных размеров, слуги лишь испуганно крестились.

– Хоть бы хозяин скорее вернулся, – сетовали они, но покорно исполняли все поручения. А как иначе? Чуть зазеваешься – и быть тебе поротым!

Граф Надашди словно чуял, что в замке творится неладное, однако молчал. Он мягко расспрашивал, чем занимается жена, зачем во дворе сушатся под солнцем свежие охапки полевых цветов и лесных растений, собранных для графини. Она же смотрела на него своими черными глазами, полными тайн, и уверяла, что ничего дурного не происходит. Чтобы вывести верную формулу, ей потребуется много цветов, корней и прочих частей растений.

А кроме того – много чужой крови и плоти.

Очень много.

На это уйдет время.

– Дело хорошее, – отвечала графиня, улыбаясь. – Хочу попробовать кое-что. Это во благо.

После скоропостижной смерти их крошки Оршолии граф понял, что жена изменилась. Сердце ее плакало и тосковало, хотя в глазах графини не было слез.

«Ну, пусть лучше чем угодно занимается, лишь бы не плакала да не рыдала, – решил он. – А там, глядишь, еще дети появятся».

Будто в воду глядел!

Да и могло ли быть иначе? Когда Ференц возвращался в замок, он почти не отходил от Эржебет. Манила она его со страшной силой, словно приворожила. Он не мог насытиться ею, не мог забыть. В далеких походах думал лишь о ней, хотя немало прекрасных женщин попадали в плен. Их красота и молодость отзывались в нем, их горячая и упругая плоть влекла, но мысль о том, что после них ему предстоит обнимать любимую жену, казалась постыдной.

За следующие несколько лет благосклонная судьба подарила им еще детей: Каталину, Андраша и Пала. Теперь, когда в семье появились наследники, улеглись неприятные слухи о бесплодности Эржебет. Сильна была кровь Батори и Надашди, что объединила два могущественных рода. Да и о будущем можно было не горевать: богатых земель, домов и золота хватило бы, чтобы никого из детей не обделить. Когда подрастут, найдутся им достойные женихи и невесты. А пока надлежало учиться и быть послушными родительской воле. Приставленным нянькам велено было глаз с них не спускать, проявляя терпение и заботу.

Эржебет любила своих детей – они были частью ее самой. Но со смертью маленькой Оршолии в душе навсегда поселился мучительный страх, и никакими силами нельзя было его оттуда вытравить. Потому все сильнее влекли ее запретные знания и умения, которым она отдавалась без остатка. За это время разросся пышный, величественный сад, как и виноградники, поражавшие бывалых садоводов и виноградарей.

Отчего урожай графини созревал раньше, чем у других? Как на яблонях наливались такие ароматные, полные сока плоды, что будто светились изнутри огненным багрянцем? Как получалось, что золотисто-розовый виноград сиял на солнце, а стоило лишь коснуться этих шелковистых ягод, как они лопались на языке, тая медовым нектаром?

А вино, сделанное из графского винограда, и вовсе казалось божественным даром: с ароматами цветов и фруктов, столь яркого, плотного, бархатного вкуса, что после первого глотка многие замирали с изумленными лицами, а затем рассыпались в восторженных похвалах.

Крестьяне качали головами, вздыхая с завистью. Говорили, что, видно, у графской земли удобрения хорошие и вода особая. Как ни была щедра и плодородна земля вокруг, все равно нельзя было не удивляться.

Дьердь Турзо тоже не раз бывал в замке, вкушал невиданное ароматное вино, любовался виноградниками и чудесным садом, вызывающим трепет. Внешне он не проявлял ничего, кроме вежливой учтивости, но внутри его жгла черная желчь – страх и ненависть, давно свившиеся в нем змеиным клубком. Эти змеи отравляли его жизнь: как он ни пытался, не мог забыть о графине. Он все еще силился понять, отчего почти с первого взгляда невзлюбил ее и в то же время ощущал страшное, болезненное притяжение. Только ли потому, что Ференц подпал под ее колдовские чары и перестал быть похож на себя? Или потому, что его душила зависть к тому, что появилось у Ференца и чего не было у него самого?

Так недолго и с ума сойти...

Первый его брак закончился смертью супруги, подарившей ему двух дочерей. Казалось бы, он только обрел некоторое спокойствие, как вновь оказался брошен в омут терзаний и горечи. Промаявшись недолго, спустя несколько лет молодой вдовец снова связал себя узами брака – с девицей из знатного рода Чобор. Хороша была невеста: юна, свежа, как роза, ласкова и добра. И еще особенно нравились ему ее глаза – черные, как самая темная ночь в году, – и то, что звали ее Эржебет.

С нею Дьердь утешился, немного успокоился, хотя странная, болезненная язва внутри полностью так и не зажила, время от времени напоминая о себе. И все же он достаточно отдавался делам семьи, пребывая то при королевском дворе, то охраняя приграничные крепости от вражеских нашествий, то отправляясь по долгу службы туда, куда велел король Рудольф. По правде говоря, у короля был родной брат Матиаш, к которому Дьердь испытывал куда большее расположение: тот казался ему более приземленным, рассудительным, человеком строгих взглядов.

Рудольф испытывал слишком сильную склонность к запретным искусствам, не одобряемым церковью. Да и сам Турзо питал неприязнь ко всякого рода ворожеям и знахаркам, не говоря уже о ведьмах. В его представлении это были коварные, лживые создания, чьим разумом овладели сатанинские силы. И тем удивительнее казалось ему, что властелин огромной империи вовсе не чурался подобного.

Кто-то полагал, что страной правит полусумасшедший тиран, безгранично уверовавший в силу алхимии и каббалы. Немало слухов поползло после того, как Рудольф перенес столицу в любимую Прагу, куда отовсюду хлынули ученые, астрономы, алхимики и колдуны, желающие предложить свои услуги повелителю.

Говорили, что король был одержим поисками чудодейственной алхимической формулы, способной превращать неблагородные металлы в золото. Именно потому нашли себе приют при королевском дворе иноземцы Эдвард Келли и Джон Ди, о которых ходили самые невероятные небылицы. Видно, сумели они пробудить у Рудольфа живой интерес: им отвели отдельный дом и осыпали дарами.

Турзо, как и многие подданные Его Величества, испытывал негодование, но предпочитал молчать. Рудольф не терпел вмешательства в подобные дела, и его добродушный нрав мог внезапно обернуться вспышкой гнева. Король страдал перепадами настроения, впадая то в ярость, то в глубокую апатию. И единственное, что было способно поднять ему дух,– это хорошенькие женщины, диковинные подношения для кунсткамеры^[15] или новые алхимические опыты, которые он сам обожал проводить.

Неприятные слухи ходили вокруг Джона Ди: говорили, будто он вызывал души умерших, занимался воскрешением мертвецов и прочими чародействами, противными Богу. Не говоря уже о проходимце Келли, клятвенно уверявшем Рудольфа в собственных талантах. Обласканный королем, Эдвард Келли почивал на лаврах, пользуясь расположением монарха и обещая вот-вот открыть золотоносную формулу. Однако со временем, при попытке бегства, он был схвачен и брошен в темницу – к немалой радости многих.

Неужто король наконец прозрел? Увы... Это подлое предательство лишь усугубило его апатию и укрепило в убеждении, что к новым алхимикам следует приглядываться еще внимательнее. А люди вокруг все чаще поговаривали о том, что разумный и расчетливый эрцгерцог Матиаш был бы куда более достойным правителем.

В душе Турзо соглашался с этим мнением, хотя никогда не позволял себе вслух размышлять при ком-либо на столь опасные темы. Любой мог при желании обратить подобные слова против него – и тогда ему несдобровать. Дьердь был человеком осторожным и отнюдь не импульсивным: все страсти, кипевшие в нем, он либо подавлял, либо направлял так, чтобы не навредить себе и своей семье.

Он слышал, что Рудольф покровительствует графине Батори и восхищается ее неженским умом. Но Турзо подозревал, что смышленость ее – вовсе не дар божий. Ведьмовское нутро он почуял в ней уже давно, и с годами это ощущение лишь крепло. И хотя временами его болезненный интерес к графине угасал, он мог вспыхнуть вновь – внезапно и яростно, доводя его до исступления.

А тут еще эти странности... Графиня все чаще уединялась в своем мрачном замке, словно и ее разум, подобно разуму короля Рудольфа, подвергся тлетворному влиянию безумия.

Бедный, бедный Ференц... Если бы он только знал...

Впрочем, сам граф Надашди безумцем себя не считал. Он был счастлив и горд своей семьей и тем, что вот уже много лет беззаветно служил королю и родному краю. И хотя всякий раз, возвращаясь домой, он привозил с собой новые шрамы, напоминавшие о воинской доблести, смерть он презирал и не боялся ее, оправдывая звание Черного рыцаря Венгрии.

Турки боялись его как огня. И было за что. Он не щадил их и умел заставить заговорить любого, прибегая к изощренным пыткам. В голове его стучали слова любимой, полные холодной ярости: «Бей их, коли, рви на части, мой Ференц! Пусть одно лишь упоминание твоего имени повергает их в дикий ужас...»

Отправляясь вновь в походы против заклятых врагов, он увозил с собой и эликсиры, приготовленные самой Эржебет: от гниения ран, от лихорадки, от бессонницы, для крепости тела. Он посмеивался про себя, но всегда в точности исполнял все, как она велела. И, к собственному удивлению, наблюдал, как быстро затягиваются раны и возвращается сила мышц. Он казался непобедимым. Погибель отступала от него раз за разом.

И потому, когда во дворе Чейте появился испуганный посланник графа на взмыленной, загнанной лошади, сердце у Эржебет сжалось. Завидев его из окна, она уже знала, что случилось. Она опоздала. Не успела отвести руку смерти – и та нанесла свой безжалостный удар. Но что еще могла придумать графиня, чтобы защитить любимых?

Могла ли тьма внутри стать еще чернее?

Дрожащий гонец едва держался на ногах от усталости, но передал страшную весть: граф Ференц Надашди, Черный рыцарь, погиб в последней битве. Эржебет с побледневшим лицом выслушала его, не проронив ни слова.

Граф бился как дикий зверь. Немало турок пало от его могучей руки, немало голов снес он острым палашом. Но на глазах у многих, в самом разгаре боя, он вдруг замер и рухнул на землю бездыханным. Ран на теле не нашли – лишь старые, давно затянувшиеся шрамы.

Словно сердце в крепкой груди остановилось в одно мгновение.

– Он совсем не мучился, госпожа, – говорил сдавленным голосом посланник, сдерживая слезы. – Если и болел, то терпел, не жаловался, не стенал. Горе, госпожа... горе!

Снова печаль. Снова повсюду черный бархат и атлас, женские причитания. Снова к замку потянулись кареты и повозки, из которых выходили венгерские аристократы в темных одеяниях, с поджатыми губами и тревожными взглядами. Ох, непростое, нелегкое время... Господь забрал великого воина, защитника родной земли. Кто теперь займет место графа Ференца?

Гости приезжали проститься с грозным воином, отдать дань уважения его храбрости и стойкости. Обещали быть рядом, если графиня Батори пожелает. Она выслушивала всех терпеливо, но вежливо и твердо заверяла, что привыкла справляться с трудностями. И в этот раз скорбь ее не одолеет.

И правда... Горе не сломило графиню: плечи ее не поникли, а, напротив, распрямились еще сильнее. Горькие слезы не выжгли борозд на ее белом лице.

И Турзо – тут как тут... Смотрит змеиным взглядом, не в силах отвести глаз, а мысли его тяжкие точат и пожирают изнутри. Ведь теперь графиня осталась одна – хозяйка огромных земель, замков, домов и несметных богатств. Неужели слабая женщина, пережившая столько утрат, сумеет справиться с такой ношей?

К своему изумлению и досаде, Эржебет узнала неприятную весть: супруг ее незадолго до кончины просил Дьердя быть ей другом и опекуном. Словно предчувствовал собственную гибель. В здравом ли уме и памяти он говорил это? Досада жгла ее сердце. Она полагала, что теперь сама себе хозяйка, но покойный Ференц отчего-то проявил беспокойство. Неужто он не верил в нее? Или считал, что, вверяя ее судьбу Турзо, творит благо для любимой Эржебет?

На мгновение в графине вспыхнула ярость. Она желала быть сама себе хозяйкой. Кроме Бога и короля над ней не должно быть более никого!

Проклятый Дьердь...

Проклятый Ф...

Но тут ей пришлось сдержать злость. Она понимала, отчего покойный муж отдал такое распоряжение. Как лучше хотел, Черный рыцарь. Тосковал, болел по ней и детям. Хоть и проникся ее силой и несгибаемостью, но не мог не позаботиться о них напоследок – так, как сумел.

Турзо, передавая волю покойного супруга, заметил полыхнувшее бешенство в прекрасных черных глазах. Однако оно тут же угасло, и графиня вновь стала бесстрастной, словно подавленной горем. Но Дьердь уже понял: негодование и досада охватили Эржебет – она не желала покоряться. Тем лучше. Прояви она больше смирения и слабости, он, возможно, и пожалел бы ее. Но она была словно дикая кобылица, которую следовало обуздать.

Тем не менее он произнес, сдержанно улыбаясь:

– Я ваш преданнейший и ближайший друг, дорогая графиня. И ваш супруг был мне верным и истинным другом. Почту за честь исполнить его волю. Вы всегда можете во всем положиться на меня.

Эржебет, с трудом усмирившая вспыхнувший огонь негодования, ответила:

– Благодарю вас от всего сердца, граф. Ваши слова – словно мед для моего изболевшегося сердца. Мой супруг не мог найти более достойного хранителя нашего дома, чем вы. Да благословит вас Господь.

Ее смиренный вид не мог обмануть его. Он слишком давно наблюдал за ней, выжидал нужный миг. Нутром животного чуял: осталось подождать совсем немного. Вокруг имени графини уже начали понемногу расползаться странные слухи. Многим они казались пустыми. Умирали служанки, пропадали наемные работницы...

Впрочем, дело нехитрое: то страшные болезни, от которых нет спасения, то свирепые разбойники или турецкие отряды в лесах. А может, девки эти, безродные, просто сбежали? Кто ж их разберет.

Но Дьердь был убежден: эти смерти и пропажи еще вспомнятся. Он верил, что графиня – само зло, продавшее душу дьяволу, пусть и зло прелестное.

Эржебет, если и догадывалась о том, какие неутешительные мысли бродят в голове графа Турзо, ничем этого не выказывала. Когда ее покинул супруг – человек, к которому она испытывала безграничное доверие и уважение, которого полюбила и которому оставалась верна, – словно откололась часть знакомого ей мира.

Осталась внушительная библиотека и полотна именитых живописцев, собранные ими вместе; в сундуках и шкафах хранились причудливые и редкие вещицы, привезенные Ференцем из военных походов. Он любил рассказывать, как и где они были добыты. Но главное – остались дети, о которых следовало позаботиться. Старшую дочь надлежало выдать замуж – жених давно был найден, да и Каталине вскоре предстояла помолвка. Быстро бежит время – не угнаться за ним, не остановить. Или все же существовал способ?

Все чаще графиня запиралась в своих темных подземельях; все чаще Фицко, Дорка и прочие ее слуги разъезжали по окрестностям, высматривая крестьянских девушек. Говорили, что в замке много работы, требуются проворные руки и расторопность. Обещали хорошее жалованье. Ясное дело, желающих находилось предостаточно. Хотя и поползли странные слухи: многие из тех, кто отправился служить в замок, могли больше домой не вернуться.

А графине было не до слухов. Время сделалось ее безжалостным противником. Она то хлопотала о свадьбе дочери Анны, выдав ее замуж за графа Миклоша Зриньи, то занималась управлением многочисленными имениями, требовавшим твердой руки и прозорливого взгляда. Не давали покоя и турецкие набеги, опустошавшие окрестные земли. Вспыхнуло восстание против самих Габсбургов под предводительством Иштвана Бочкаи. Недоволен он остался сбором налогов со своих владений и бросил вызов императору Священной Римской империи, королю Венгрии. Снова обострилась едва скрытая неприязнь между протестантами и католиками, обернувшаяся кровавой резней, грабежами и беззаконием.

Смутное, тяжкое время... Свои становились чужими и могли внезапно предать, вонзить нож в спину. Нет, никому нельзя доверять. Потому большую часть времени графиня проводила в любимом Чейте. Его крепкие, неприступные стены должны были защитить от жаждущих наживы мятежников или турецкого войска.

Благо ей всегда находилось занятие.

Лишь пастор Янош стал особенно докучать ей своими разговорами. Он выказывал недовольство всякий раз, когда ему приходилось отпевать девушек, умерших от тяжелой болезни. Ему начало казаться подозрительным, что подобных случаев становилось все больше. На что графиня не преминула напомнить: церковь находится в ее владениях и содержится на ее средства. Долг священника – проводить души усопших в последний путь. Кто, как не он, должен понимать, что частые болезни и смерти – дело в здешних местах привычное.

Какое-то время пастор смирялся с этим, пока не обнаружил записи своего предшественника, отца Бертони. В туманных выражениях тот упоминал о каких-то захоронениях в склепе под церковью. И между строк, написанных суховатым стилем, сквозил скрытый, дикий ужас. У пастора Яноша заныло сердце от недоброго предчувствия.

Он знал, что в склепе покоится прежний владелец замка, скончавшийся задолго до того, как сюда въехала семья графа Надашди. Но что за странные деревянные гробы таились в дальнем углу? Неужели о них дрожащей рукой писал отец Бертони?

Поставленный в крайне затруднительное положение, пастор Янош решился вскрыть гробы, хотя все в нем противилось этому. Один за другим он и его слуга открывали покрытые пылью крышки и заглядывали внутрь, всякий раз с изумлением и страхом вглядываясь в еще разлагающиеся останки неизвестных девушек. Тела пребывали в таком состоянии, что определить причину смерти было невозможно, но зрелище оказалось столь отталкивающим, что пастор велел вновь закрыть гробы и решил обратиться к графине с вопросом, что делать с обнаруженными мертвецами.

Графиня ничуть не выказала обеспокоенности и велела оставить гробы на прежнем месте. Бедняжкам все равно уже не помочь – к чему тревожить их покой? Самое действенное, что мог сделать пастор, – прочесть молитву.

Совершенно обескураженный таким ответом, пастор Янош на некоторое время перестал докучать графине, пока его вновь не пригласили отпевать девушек. Сколько же еще продлится эта череда столь нелепых, необъяснимых смертей? Его уже перестало устраивать объяснение, будто всему виной болезни.

А между тем слухи ширились, расползались по округе, словно змеи, и дурная, зловещая слава замка росла.

Эржебет знала, о чем поговаривают в Чейте. Верная Дорка всегда нашептывала ей о недоброжелателях и тех, кто осмеливался роптать. Это вызывало у графини Батори глухую ярость. Как они смеют? Они ведь ничего не знают! И она не обязана давать объяснения, потому что знает, как лучше и что следует делать. Да, смерти случались, но человек и без того смертен. А она лишь стремится приостановить предначертанное, замедлить ход времени. Хоть немного.

И всего-то нужно – взять кровь, употребив ее с пользой. Ну и порой – немного плоти и костей. А потом еще. И еще...

Все чаще служанки видели, как графиня Батори замирает перед любимым зеркалом, подолгу что-то шепчет, листает пыльные книги, а затем медленно, величественно проходит мимо, чтобы вновь уединиться в темном, мрачном подземелье, куда допускались лишь Дорка и Илона. И всюду, куда бы ни направлялась графиня в замке, за ней черной тенью следовал клыкастый кот.

Что могло остановить это безумие?

Глава 34. Графиня

Неожиданный арест графини Эржебет Батори, вдовы Надашди, потряс всю округу. Кто-то плакал от счастья, а кто-то не сдерживал слез горечи: несчастные девушки, замученные в страшном замке, уже никогда не вернутся домой. Да и простым людям прежде не доводилось слышать, чтобы столь знатную особу могли предать суду. Неужели в мире все-таки существует справедливость?

Чейте наполнился королевскими солдатами и слугами палатина. Всем, кто находился в замке, было велено оставаться на местах до особого распоряжения графа Турзо. Непривычно было видеть, как погруженный прежде в зловещее оцепенение замок вдруг ожил, словно пробудился от тяжкого сна. Впрочем, многих слуг терзал лишь один страх: что, если графиня вновь станет хозяйкой – и тогда им не сносить головы за сказанное?

Жозефа была одной из спасенных девушек, которых держали запертыми в подземельях замка. Хотя ее не подвергали изощренным пыткам, она едва не погибла от нападения прожорливых крыс. Захваченной тягостными думами, ей вспоминались слова о том, что графиня не терпела ни неповиновения, ни обмана. Значит, так госпожа Батори решила проучить ту, что осмелилась обмануть ее?

Теперь сестры были предоставлены сами себе. До суда им предстояло оставаться в замке, а после они могли вернуться домой. Наплакавшись в объятиях друг друга, они радовались одному: судьба позволила им вновь встретиться, пусть и при столь печальных обстоятельствах. Смерть отца и тяжкие злодеяния графини не могли не ввергнуть их в глубокую скорбь.

Сам замок обследовали от самых нижних подземных ходов до чердака. Люди палатина тщательно искали доказательства жестокосердия графини Батори. Видно, служанки уже признались, что многих пропавших девушек хоронили не только в лесу или на кладбище, но и в самом замковом саду. И теперь Жозефа подтвердила, что собственными глазами видела в вырытой могиле не только обломки костей и черепа, но и тела, приготовленные к погребению.

С внутренним содроганием она вошла в зимний сад графини в сопровождении Катрины. Некоторые деревья еще стояли зелеными, цвели камелии и рододендроны – зрелище было чудесным и странным, ведь снаружи царил холод и лежал снег.

Впрочем, сад едва не погиб. Когда графиню заперли в ее покоях, слуги пребывали в полном замешательстве и поначалу многие забыли, что в холодное время года госпожа приказывала поддерживать здесь тепло. По ее велению в больших жаровнях тлели угли, согревающие воздух. Спохватились лишь тогда, когда в саду стало ощутимо холодать, и палатин распорядился содержать его так же, как это делалось при графине.

Суд еще не начался, поэтому все в замке надлежало сохранить в прежнем виде. На этом настаивали и родственники графини Батори. Впрочем, уже стало известно, что сад, вероятно, все же пострадает: требовалось проверить места, на которые указали слуги во время допросов, и извлечь мертвецов из земли. А их, судя по слухам и признаниям, оказалось немало.

Катрина, свежая и румяная, медленно шла по извилистой садовой дорожке среди зеленых зарослей. Вдруг она резко остановилась, взглянула на сестру, и глаза ее заблестели:

– Я до сих пор не могу поверить, что нам с тобой довелось пережить такое.

Жозефа грустно улыбнулась, глядя на нежное лицо сестры. Несмотря на то что Катрина так долго томилась в башне, она выжила, не погибла под пытками. Само провидение, казалось, вмешалось, чтобы защитить их.

– И все же я не понимаю, – проговорила Жозефа, слегка нахмурившись. – Из твоего письма я решила, что тебе грозит опасность. Именно это и подтолкнуло меня к решительным действиям. Ты не представляешь, какие муки я перенесла, ожидая, когда графиня позволит увидеть тебя. Все это время я была уверена, что она лжет и что в башне – кто угодно, но не ты: под бинтами я не разглядела ни лица, ни тела. Мне казалось, что госпожа Батори просто издевается над моим горем.

– Мне жаль, что тебе пришлось страдать в темноте и холоде подземелья, – с чувством сказала Катрина. – Когда я наконец пришла в себя, госпожа Батори с яростью заявила, что ты пыталась ее обмануть, а потом расхохоталась так, что меня охватила дрожь. Я боялась с ней говорить. Она пугала: могла быть то внимательной и заботливой, то жестокой и бессердечной. У нее случались приступы неудержимой ярости, когда ей требовалось выплеснуть злобу, и мне казалось, будто передо мной два совершенно разных человека.

– Графиня с явным неудовольствием говорила о том, что ты пробралась в подземелье, где на тебя набросились крысы.

– О да, – помрачнев, ответила Катрина. – Но была одна странность, которая тревожит меня до сих пор. Я помню, как крысы напали на меня... они словно обезумели! Клянусь, прежде мне не доводилось видеть или даже слышать о таких злых и голодных тварях! У меня мелькнула нелепая мысль, будто их нарочно натравили на меня – хотя это, конечно, невозможно. А потом я провалилась в глубокий, бесконечный сон. В нем я видела темный потолок подземелья, слышала голос графини, словно доносившийся издалека, и видела ее саму. Она... – Катрина запнулась, сморщив лоб, силясь вспомнить. – Она наклонялась надо мной, держа тонкое длинное лезвие, и от ужаса я вновь теряла сознание. Лицо, шею и руки нестерпимо жгло. Я едва выносила эту боль, но не могла ни пошевелиться, ни позвать на помощь. Да и кто бы мне помог? Потом все понемногу прошло, муки утихли. Я то просыпалась, то снова впадала в оцепенение и беспамятство, а затем поняла, что нахожусь уже в другом месте – в странной, туманной башне.

Жозефа остановилась, нахмурилась и взяла сестру за руку.

– Графиня уверяла, что твое лицо было забинтовано, чтобы на нем не осталось следов от язв. Не знаю, правда ли это, но сейчас я все же различаю кое-где едва заметные светлые полосы.

– Если помнишь, я писала в письме, как графиня велела ухаживать за мной. А когда мне кое-что о ней открылось, это напомнило мне, будто я сама была цветком из ее сада, за которым приказано тщательно присматривать. Признаюсь, чрезмерное внимание, которым она меня одаривала, вызывало тревогу. Она словно готовила меня к чему-то. Боюсь, ее одолевали поистине безумные и дьявольские мысли. И если вспомнить то, что мне удалось обнаружить в подземельях замка, мои подозрения лишь подтверждаются.

– Ты говоришь о тех обезображенных девушках, верно? – прошептала Жозефа.

Катрина с несчастным видом кивнула.

– Я тоже видела там мертвых... Это повергло меня в страшное смятение. Я ничего не могла понять. Зачем эти зверства?..

В глазах Катрины вновь заблестели слезы. В ответ она сжала ладонь сестры.

– Графиня... Она... Она что-то делала с этими девушками, – проговорила Катрина, с трудом подбирая слова. – Изучала, как устроены их тела. Сначала я едва не лишилась рассудка, увидев все это, и не могла понять, зачем ей нужны мертвецы, их внутренности, их кровь... А потом поняла. Графиня скармливала их своему любимому зимнему саду. Кроме того, ей удалось создать особую смесь, которой она приказывала поливать виноградники, деревья и травы, чтобы лучше росли. Она была одержима мыслью об избавлении от смерти и болезней и говорила: «Дорогая Катрина, порой жертвы необходимы...» Этот ее ледяной, равнодушный голос приводил меня в состояние паники.

– Катрина, госпожа Батори действительно сошла с ума, – взволнованно произнесла Жозефа. – Ее преследовали богохульные мысли. Разве ты не почувствовала, что эта женщина – воплощение зла?

– Все так, – согласилась Катрина. – Она говорила, что ждет, когда я окончательно поправлюсь, потому что у меня сильная кровь, нужная для ее целей. И мне действительно становилось все лучше – меня поили особыми отварами. Вот почему за мной так ухаживали! И знаешь что? – добавила она, глядя на сестру с отчаянием. – Это были те самые травы из ее сада, выращенные на чужой крови. Они вернули меня к жизни, понимаешь? Чья-то смерть стала моим спасением...

– Катрина, это не твоя вина, – попыталась утешить ее Жозефа. – Ты ни в чем не виновата и не заслужила наказания. Ты ведь ничего не знала.

– Это еще не все, – продолжала Катрина, все так же улыбаясь сквозь слезы. – Как ей нужна была кровь простолюдинок, так нужна была и кровь аристократок. Вот зачем она пригласила меня в свой замок. Она верила, что наша кровь сильнее, благороднее, и потому ее настои обретут большую силу. Несколько знатных девушек уже нашли свой страшный конец в этих стенах. Я была последней из тех, кого она так легко заманила в Чейте. Поначалу она заботилась обо мне, берегла, и я ни о чем не подозревала. А потом стало ясно, к чему вела эта забота... Наша бедная служанка Агата пропала накануне того дня, как я спустилась в подземелье, а графиня даже не пожелала меня выслушать. Клянусь, временами она впадала в дикое неистовство – словно была одержима...

– Мне страшно представить, что тебе и этим несчастным пришлось пережить, – с печалью сказала Жозефа. – Одно утешает: все это закончилось. Надеюсь, графиня понесет самое суровое наказание. Она продала душу дьяволу, потому что иначе ее поступки не объяснить. И, между прочим, возможно, ты этого не знаешь, но в окрестностях замка тоже происходило нечто ужасное. Не удивлюсь, если и это ее рук дело. Кто знает, что еще мог выдумать ее дьявольский ум.

Катрина кивнула и всхлипнула, вытирая глаза.

– Да... Я слышала, как служанки говорили о нападениях в лесу. Об этом сообщили палатину Турзо, и он был весьма обеспокоен.

– Скажу больше, – тихо добавила Жозефа. – Я сама видела в лесу останки тех несчастных, на кого нападал этот зверь. Такое зрелище невозможно забыть. Зато теперь все станет ясно. Если нападения прекратятся, это будет значить одно: и к этому причастна графиня. – Она покачала головой. – Кто бы мог подумать... Столь знатная дама – и жестокая убийца.

– В такое не хочется верить, сестра, – вздохнула Катрина. – Я смотрю на этот прекрасный сад и не могу поверить, что его корни и листья напитаны кровью невинно убитых девушек. Но виноваты ли в том нежные цветы, если причина всего – лишь злая и извращенная воля женщины, которой было дозволено творить подобное столько лет?

– Вот и ответ, – сказала Жозефа. – Ты не должна винить себя за то, что графиня испытывала на тебе свои жуткие настои. И как бы ни было страшно признавать, они спасли тебе жизнь.

– Увы... – с грустью произнесла Катрина. – Это знание останется со мной до конца моих дней. Глядя в зеркало, я всегда буду видеть тех девушек, которым не повезло выжить.

Едва состоялся суд по делу графини Эржебет Батори, как у многих от сердца тотчас отлегло. Неужели зверства в Чейте наконец прекратятся?

Точное число жертв так и осталось неизвестным. Одни слуги говорили о более чем тридцати погибших, другие обвиняемые уверяли, что их было не меньше ста. Но сильнее всего потрясло заявление одной из перепуганных служанок. Она упомянула некую тайную черную книгу, в которой графиня вела список, насчитывавший шестьсот пятьдесят убитых девушек. Однако, как ни искали в замке эти бесценные для суда доказательства, обнаружить их так и не удалось.

Графиню Батори приговорили к пожизненному заточению в собственном замке под строгим надзором, а ближайших слуг, исполнявших ее страшные поручения, подвергли мучительной казни. Дорке и Илоне раскаленными щипцами вырвали пальцы, после чего обезумевших от боли женщин заживо сожгли на костре. Их подельнику, Яношу Ужвари по прозвищу Фицко, повезло больше: ему лишь отрубили голову, а затем тело карлика бросили в огонь.

Позднее к сожжению заживо была приговорена и старуха по прозвищу Госпожа из Миявы – Эржи Майорова, заподозренная в колдовстве. Ее обвиняли в преступных деяниях против церкви и королевских служителей, попытках наведения порчи и пособничестве графине Батори.

И все же многим эти наказания показались слишком мягкими по сравнению с тем, что творила хозяйка Чейте и ее слуги. Люди шептались, что, когда палатин Турзо с солдатами проник в замок, перед ними открылись пыточные, сплошь покрытые засохшей и свежей кровью. Они увидели прикованных железными цепями изможденных девушек – одних еще живых, но истерзанных глубокими ранами, других уже мертвых и остывших. Смотреть на них было страшно: вырванные ногти, переломанные руки, из которых наружу торчали кости, обезображенные лица, по которым невозможно было опознать несчастных.

Говорили, что палатин был настолько потрясен увиденным, что едва сдержался, чтобы не убить графиню на месте. Когда солдаты ворвались, чтобы арестовать ее, она, разодетая в роскошное красное платье, спокойно трапезничала за столом, в то время как измученные девушки страдали от холода и голода в подземельях.

Что за сатанинская жестокость, ради всех святых, овладела этой женщиной, что годами истязала беззащитных жертв?

Люди вздохнули с облегчением. Казалось, отступила тяжелая тьма, давившая на всех, словно померкла тень замка, нависавшего над долиной и утратившего свою пугающую силу. Жители окрестных деревень надеялись, что нападения неведомого зверя прекратятся. Но почти сразу же появились новые слухи: не иначе как сама графиня оборачивалась волком-людоедом, нападая на беззащитных путников, муча их и пожирая еще трепещущие тела.

Иного объяснения люди не находили. Многие вспоминали, как незадолго до нападений в лесу издали видели огромного волка, рыщущего по окрестностям. Будто вместо глаз у него пылали раскаленные угли, и стоило лишь встретиться с этим взглядом, как человек становился беззащитен перед оборотнем, а чудовище без сопротивления пожирало свою жертву.

– Да босорка она, графиня наша, – возмущенно приговаривали местные жительницы. – Коли такую страсть к крови имела, так точно дьяволу отдалась. Тут ухо востро держать надо. А еще говорят, что кот ее черный – и есть ее демон. Душой она с ним обменялась: днем под замком в башне будет сидеть, а по ночам – выбираться да кровь у местных пить. Хлебнем мы еще горюшка!

Время шло, и люди оставались настороже. Знали: с нечистой силой шутки плохи. Кто ведает, что случится, когда графиня помрет? Что еще предложит ей дьявол, чтобы сделать сильной и свободной? Не пожелает ли она отомстить за свое унижение?

Так и рождались легенды, множились слухи. Несколько лет провела графиня Батори в своей башне, лишенная всех привилегий, драгоценностей и книг, пока однажды тихо не скончалась. Перед смертью составила дополнение к завещанию, а также попросила передать ее свадебное платье в комнату, где пребывала в заточении. Ибо наказанием графини было и забвение.

Сказывали, что на подоле того платья осталось давным-давно высохшее кровавое пятно. Глядя на него, она что-то бормотала, тихо смеялась, а затем впадала в оцепенение, словно разум больше не был ей подвластен. С этим пятном крови на богатой белой парче была связана какая-то неприятная история, случившаяся в далекий торжественный свадебный день – когда графиня Батори была еще так юна и прекрасна, и ей казалось, что она будет жить вечно...

Но как ни старались стереть из человеческой памяти деяния графини – и само ее имя, внушающее отвращение и страх, – оно продолжало жить в преданиях и умах людей. А спустя много лет на чердаке замка Битче, где проходило судебное заседание по ее делу, случайно обнаружили полуистлевшие желтые листки.

Глава 35. Туроци

Ласло Туроци сидел у камина в своей комнате и задумчиво смотрел на огонь, чьи яркие отблески дрожали на его лице. Осенние ночи становились все холоднее и студенее, а больная спина снова напоминала о себе. Сегодня он ощущал сильную усталость и озноб, не проходивший даже теперь, когда он устроился прямо у огня.

Туроци замечал и другое: порой у него немели кончики пальцев на руках – недобрый признак. Если руки откажут, он не сможет писать. Конечно, можно было бы диктовать Томашу – эта работа имела для него огромное значение, – но думать о болезнях сейчас не хотелось.

В комнате пахло легким дымком. Березовые поленья весело потрескивали в камине. Как непохож был этот миролюбивый огонь, дарящий блаженное тепло, на тот, что пожирал беспомощное, связанное тело ведьмы, пойманной во дворе проклятого замка. От внезапного воспоминания по телу пробежала неприятная дрожь. Невольно всплыл и омерзительный, тошнотворный запах горелых волос, кожи, паленого мяса.

Ласло устало откинул голову на спинку кресла. Пожалуй, последние месяцы выдались едва ли не самыми тяжелыми за всю его жизнь. Он не любил смотреть на казни, даже когда преступники несли положенное им наказание. Порой Ласло размышлял о том, насколько справедливым мог быть приговор, не могли ли ошибиться почтенные судьи. Ведь человеку свойственно заблуждаться. Да и кто, кроме Бога, видит душу человека и знает о нем все?

Туроци повернул голову и бросил взгляд на кипу книг и стопку исписанных листков на столе. Там лежал труд, ради которого он предпринял свое путешествие и во время работы над которым обнаружились забытые всеми бумаги по делу графини Батори. А теперь предстояло вновь возвестить о ней миру.

Иногда его терзали сомнения: стоит ли тревожить спрятанное во мгле ушедшего времени, ворошить то, что так старательно пытались предать забвению? Но затем он рассуждал иначе: пусть потомки сделают выводы, а его дело – поведать о прошедших событиях так, как он их понял. Быть может, кто-то еще пожелает пролить свет на это темное дело, или найдутся люди, чьи воспоминания о графине окажутся иными, чем те, что довелось ему услышать или прочесть.

Пока что образ графини никак нельзя было назвать привлекательным. Как у женщины со столь прелестной внешностью и знатной родословной могла оказаться столь черная душа? С горечью он так и написал в своей книге о ее тщеславии, эгоизме и порочности. Она отреклась от веры, встала на путь ереси и попала под тлетворное влияние темных сил. Жажда крови была очевидна. Несомненно, она была нездорова – и телесно, и духовно. Одержимость демонами привела ее к самым печальным последствиям.

В памяти всплыл тревоживший его сон: прекрасная женщина льет на себя багровую воду и смеется дьявольским смехом. Уже тогда он понял, для чего она убивала столько невинных девушек. Ей мало было пить их кровь. Она уверовала, что всякий раз, погружая свое тело в кровавую воду, замедляет ход времени. Тем самым она пыталась противиться Божьему мироустройству. В своей гордыне Эржебет Батори стремилась доказать, что умнее и прозорливее Бога, как некогда пытался сделать падший ангел.

Прошло более ста лет с тех печальных и роковых событий, но, несмотря на запрет ее имени, о графине по-прежнему помнили в краях, где по ее вине пролилось столько невинной крови. До сих пор, говорили, ее пугающий призрак является на лесных дорогах; до сих пор ведьмы и босорки поклоняются ее дьявольскому образу, почитая ее как возрожденную Великую Мать и совершая омерзительные ритуалы.

Ласло так и не разгадал природы тумана, которому приписывали дьявольские свойства, как и происхождения таинственных огней над замком. Впрочем, один старый ученый, к которому он обращался, предположил, что туман мог быть порождением гнилостных и ядовитых испарений земли, вызывающих помутнение рассудка. А если вспомнить рассказы о голодном замке, где было погребено бесчисленное множество мертвецов, то, быть может, это и вправду были неупокоенные души. Ласло случалось слышать о блуждающих огнях над кладбищами и болотами. Вероятно, подобные огни обитали и в Чейте.

Как бы то ни было, место это оставалось зловещим, и даже мертвая графиня продолжала сеять вокруг себя страх и ужас, порождая все новые легенды.

Единственным человеком, пытавшимся убедить его в обратном, была таинственная незнакомка, не пожелавшая назвать своего имени. Первые дни он мучительно размышлял, кем она могла быть и почему для нее оказалось столь важным поведать уже известную ему историю в ином свете. Она обещала на следующий же день предоставить доказательства своих слов, но не пришла ни на второй, ни на третий. В конце концов он сделал вывод, что этих доказательств попросту не существует.

И все же многое из рассказанного ею вызвало в нем тревогу. Неужели могло статься, что госпожа Батори и впрямь оказалась жертвой клеветы и поспешного осуждения?

«Вам ли не знать, святой отец, что люди под пытками способны признаться в чем угодно?» – спросила тогда незнакомка.

Да, он знал это. И этот вопрос всегда не давал ему покоя. Признается ли человек в содеянном от невыносимой боли, надеясь лишь прекратить мучения, или бывает готов взять на себя любую вину, лишь бы его плоть перестали терзать раскаленным железом и сняли с дыбы?

Только Богу ведомы праведники и невинные...

С другой стороны, почему именно в тот момент королю понадобилось превратить графиню в подлинное чудовище? Среди ее родственников были люди, которых уж точно нельзя было назвать святыми, однако никого из них не обвиняли в намеренных и столь жестоких убийствах сотен девушек.

«Она впадала в неистовство, рычала, как дикий зверь, впивалась зубами в жертву и вырывала куски мяса, не обращая внимания на оглушительные вопли... Она втыкала иглы под ногти служанкам за малейшую провинность, разрывала им рты пальцами, забивала до смерти... Кромсала тела ножницами... Крови порой было так много, что одежда пропитывалась ею и становилась красной... Приходилось переодеваться...»

Снова и снова в памяти всплывали признания свидетелей – страшные, невыносимые, пропитанные ужасом доказательства жестокости и одержимости. Невольно Ласло застонал, сжимая голову руками. Он боялся представить, что испытывали несчастные, попавшие в руки госпожи Батори. Он слишком много думал о ней...

Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Туроци медленно приподнялся, опираясь дрожащими руками на подлокотники кресла, но силы внезапно оставили его: ноги подкосились, и он тяжело осел на пол, провалившись в беспамятство.

В таком состоянии его и обнаружил Томаш, заглянувший в комнату. Увидев распростертого на полу наставника, он всполошился, бросился к нему, пытаясь привести в чувство, однако это не удалось. Томаш тут же поспешил за помощью, и лишь тогда отца Туроци удалось поднять и уложить в постель.

Послушник замечал, что наставнику нездоровилось уже несколько дней, но он продолжал упрямо работать. Томаш знал, что комиссия в Вене утвердила рукопись, и уже на следующее утро ее должны были передать в типографию при коллегии. Рукопись была полностью готова; оставалось лишь, чтобы ректор Андреас взглянул на нее еще раз и засвидетельствовал своей подписью.

Немедленно позвали врача, и тот обнаружил у Туроци сильнейшую лихорадку. Бледный от волнения Томаш подтвердил, что вчера и сегодня отец Туроци почти не ел, жаловался на головную боль и сильную слабость.

– К сожалению, дело приняло серьезный оборот, – строго заметил врач. – Еще немного – и отец Туроци больше ничего не напишет. Впрочем, надежда на выздоровление все же есть. Я бы назначил кровопускание, чтобы вышла дурная кровь, но опасаюсь, что это лишь еще больше ослабит его. Есть иное, более щадящее средство. По моему рецепту вы приготовите лекарство. Если все будет сделано правильно, через несколько дней должно наступить улучшение. И вот что особенно важно: ему противопоказаны любые волнения. Помните об этом.

Томаш торжественно пообещал выполнить все в точности, как велено. В первую ночь бедный отец Туроци сильно бредил, то и дело повторяя имена графини Батори и ведьмы Терезы, призывая их покаяться. Видно было, что мысли об этих женщинах мучили его неотступно...

Томаш обтирал лицо больного влажными салфетками и молился, чтобы лихорадка поскорее отступила. Поить наставника было непросто: он почти не приходил в сознание, и послушник изрядно вымотался. Иногда Томаш засыпал прямо у его постели, не в силах добраться до собственной. Отец Андреас предлагал позвать сиделку, но Томаш уверял, что справится сам.

На третий день после того, как отец Туроци тяжело занемог, в дверь постучали и попросили Томаша спуститься вниз. У входа в дом стояла незнакомая женщина под густой вуалью. Она не пожелала назвать своего имени, но выразила уверенность, что отец Туроци пожелает ее увидеть. Томашу пришлось объяснить, что наставник серьезно болен и не сможет принять посетительницу. Женщина заметно огорчилась, даже опечалилась этими словами, и сообщила, что сегодня покидает город.

– Вы кажетесь мне достойным молодым человеком, – произнесла она мягким грудным голосом, вглядываясь в послушника из-под вуали. – Возьмете ли вы на себя труд передать отцу Туроци письмо от меня? Оно имеет большое значение для его работы. К сожалению, по некоторым причинам я не могла прийти раньше, но надеюсь, вы сможете исполнить мою просьбу.

– Конечно, – ответил Томаш. – Как только он поправится, я передам письмо.

– В таком случае, найдутся ли у вас перо, бумага и чернила? – спросила незнакомка. – Я хотела бы добавить то, что намеревалась сказать ему при личной встрече.

Поколебавшись, Томаш пригласил ее в небольшой кабинет для посетителей, поскольку дальше посторонним вход был запрещен. Он терпеливо ждал, пока дама окончит писать. Затем, заметно волнуясь, она вложила одно письмо в другое и запечатала их сургучом.

– Искренне надеюсь, что отец Туроци скоро поправится, – сказала она напоследок. – Жаль, что не удалось увидеть его лично.

– Мы тоже уповаем на его выздоровление, – отвечал Томаш. – В последнее время он слишком много работал. Боюсь, это и подорвало его здоровье. Мы постоянно молимся о нем. Помолитесь и вы, госпожа.

Томаш проводил незнакомку до дверей, учтиво попрощался и еще некоторое время смотрел, как она торопливо исчезает в толпе. Затем он перевел задумчивый взгляд на письмо, которое, как ему показалось, все еще хранило тепло ее рук.

Вернувшись в покои отца Туроци, Томаш увидел, что лицо наставника заметно осунулось, пальцы подрагивали, а дыхание было тяжелым и прерывистым. Он участливо покачал головой, понимая, что до окончательного выздоровления еще далеко. Томаш сделал все, что велел врач, а затем сел за рабочий стол наставника, чтобы вновь перебрать рукопись и убедиться, что все листы на месте: отец Андреас распорядился принести ее.

Когда отец Туроци придет в себя, его будет ждать приятный сюрприз – новенькая книга.

Закончив с рукописью, Томаш задержал взгляд на письме незнакомки и нахмурился. Она сказала, что оно касается работы отца Туроци, но наставник все еще не приходил в себя настолько, чтобы ознакомиться с письмом или хотя бы выслушать его.

Что же делать?

Поразмыслив еще немного, Томаш взял рукопись, письмо и направился к ректору. Тот расспросил его о самочувствии отца Туроци и заметил, что завтра врач должен нанести визит, чтобы осведомиться о состоянии больного.

– Что это? – спросил ректор, когда Томаш, помимо увесистой рукописи, передал ему и письмо.

Томаш объяснил, что содержание письма каким-то образом связано с трудом отца Туроци. Он не решился распечатать его сам, но сделал вывод, что письмо не носит личного характера. Поскольку наставник до сих пор не приходил в сознание, Томаш счел правильным обратиться за советом к старшему, как и полагалось по уставу, – ведь между ними не должно быть тайн.

Так оно и было. Тайн, которые могли бы повредить ордену...

– Уверен, наш почтенный отец Туроци не стал бы возражать, – произнес ректор. – Тем более ты упомянул, что содержание письма напрямую относится к его работе. Возможно, даже к нашей рукописи, которая должна была еще вчера отправиться в типографию. Там ведь уже все готово к печати. Поступим так: оставь мне и письмо, и рукопись. Я внимательно все прочту и позову тебя.

Томаш подчинился. Отец Андреас потянулся к письму, чтобы вскрыть его. Правила ордена позволяли старшему по чину знакомиться с корреспонденцией своих подчиненных, особенно в тех случаях, когда сами они по состоянию здоровья не могли этого сделать.

Писем оказалось два. Одно было написано мелким, убористым почерком на сравнительно свежей, светлой бумаге. Второе же представляло собой надорванный, пожелтевший от времени документ с едва различимой гербовой печатью.

Вот что значилось в первом письме.

«Достопочтенный отец Туроци!

Выражаю надежду, что к тому времени, когда вы прочтете это письмо, вам станет значительно легче. К сожалению, я вынуждена уехать прежде, чем мы смогли бы увидеться вновь. Мое пребывание здесь, несмотря на все старания сохранить инкогнито, привлекло внимание некоторых лиц, которые не желали бы моего участия в этом деле.

А пока позвольте прояснить некоторые вопросы, которых мы с вами коснулись при встрече.

Полагаю, для вас не станет загадкой то обстоятельство, что у людей, наделенных властью, умом, богатством или красотой, всегда находятся завистники и недоброжелатели. Но что, если все это соединяется в одном человеке?

История неприязни и ненависти, о которой пойдет речь, началась задолго до вашего рождения. Представьте себе торжественный, солнечный день. Два знатных рода, объединившие свои фамилии, праздновали пышную свадьбу: граф Ференц Надашди и графиня Эржебет Батори обвенчались в городском соборе при огромном стечении народа и направлялись в замок Варанно.

По дороге случилось несчастье: под колеса свадебной кареты попал совсем юный человек – почти мальчик. Копыта коней и тяжелые колеса превратили полного жизни юношу в изломанное, безжизненное тело. Помочь ему было уже невозможно. Молодожены вышли из кареты, и в толпе говорили, что лицо невесты стало таким же белым, как и ее платье. Мертвеца поспешно убрали с дороги, и карета понеслась дальше, словно ничего и не произошло.

В тот же день, уже в замке, во время пиршества Ференц Надашди представил своей супруге друга – графа Дьердя Турзо. Юная графиня не привыкла выражать чувства открыто и многое носила в себе. То, что один мог счесть чертой характера – сдержанностью или осторожностью, – другой воспринял как высокомерие и презрение, чего Турзо не терпел.

Чем чаще они встречались, тем отчетливее он видел в лице молодой красавицы либо холодное безразличие, либо пренебрежение. Глубоко задетый, он принялся выискивать в ней недостатки. Он не понимал, как его близкий друг, с которым им довелось разделить немало испытаний, мог с таким душевным трепетом говорить об этой, как ему казалось, отталкивающей женщине и находить в ней множество достоинств.

Не так давно Ференц утверждал, что этот брак – лишь расчет и следствие давнего договора между двумя венгерскими династиями. Как же случилось, что он так скоро изменил свое отношение к ней?

Совершенно неожиданно для себя Турзо обнаружил, что его самого непостижимым образом тянет к Эржебет. Испуганный этим открытием, он решил, что прелестная графиня и впрямь оказалась порочной ведьмой, призванной губить христианские души.

Он не мог напрямую ни в чем ее обвинить – для этого требовались серьезные доказательства. Однако все в Эржебет казалось ему подозрительным: и ее необычайная красота, и то, как от нее млели мужчины, – качество, несомненно, дарованное нечистым, дабы ввергать их в бесовский соблазн. Кроме того, обнаружилось, что графиня интересуется запретными искусствами и рассуждает на темы, недоступные или неинтересные обычным женщинам.

Со временем граф Турзо заметил и то, что графиня никак не может понести ребенка, что стало для него еще одним подтверждением ее причастности к нечистой силе. И якобы дело было вовсе не в том, что спустя несколько лет Ференц стал подолгу пропадать в военных походах. Несмотря на глубокую неприязнь, Турзо никогда не показывал графине своего отношения и тем более не говорил об этом графу Надашди.

Как оказалось, не только граф Турзо жаждал справедливого, как он был убежден, возмездия. Юноша, погибший под колесами свадебной кареты, был горячо любимым сыном Доротеи Синтеш. Именно ей пришлось обмывать его изломанное тело перед погребением, и с гибелью единственного родного существа жизнь утратила для нее всякий смысл. Осталось лишь желание отомстить – медленно и изощренно, чтобы та неутихающая боль, которую она носила в себе, погубила сначала графиню, а затем и ее мужа. Ведь это они велели гнать лошадей, торопясь поскорее попасть на свадебный пир.

Похоронив сына, Синтеш начала обдумывать свою месть. Будучи простой крестьянкой, она потратила немало времени, чтобы попасть в замок, однако ей удалось завести дружбу с Илоной – одной из личных служанок госпожи, которая и составила ей протекцию.

Синтеш была умна, расторопна и умела угодить. Новые хозяева остались ею довольны, а Эржебет со временем и вовсе сделала ее своей камеристкой. Позднее выяснилось еще одно примечательное обстоятельство: Дорка – так стала называть ее графиня – занималась черной магией и понимала многое, недоступное прочим служанкам. Госпожа Батори ценила ее за ум и сообразительность, и Дорка, полностью втеревшись в доверие, начала приводить в исполнение свой замысел.

Разбираясь в травах и ядах, она подливала своей госпоже настои, которые медленно, но неотвратимо сводили ее с ума. Все, что делала графиня, усиливалось многократно: ее мысли и поступки принимали все более извращенную форму. Если у Эржебет и имелись отталкивающие наклонности, то теперь они становились все ярче и сильнее. Будучи доверенным лицом и приближенной графини, Дорка знала множество ее тайн. Внешне она казалась покорной и самой преданной из слуг, но в действительности была ее злейшим врагом. Не раз у нее была возможность подлить смертельную отраву и сжить госпожу со света, однако Дорке хотелось, чтобы та жила и страдала.

Знаете ли вы, святой отец, что вымоченный в вине корень белладонны вызывает необычайно убедительные видения? Для этого достаточно всего одного глотка. Если же выпить больше, разум помутится окончательно: человека охватит подлинное безумие, которое будет властвовать над ним несколько дней, пока настой не покинет кровь и тело. Кое-где верят, что белладонна наделяет вкусившего ее способностью видеть призраков. Сам дьявол возлюбил этот прелестный цветок! Ее черные, блестящие, словно агаты, ягоды сладки, как мед, но достаточно и двух, чтобы тело онемело, зрение угасло, а сердце навсегда остановилось. И вам должно быть известно, что ведьмы используют белладонну в своей колдовской мази, дабы летать на бесовские шабаши...

А что скажете о прелестном на вид цветке, что зовется беленой? Так невинны на первый взгляд эти желтые лепестки, раскрывающиеся миру! Но белена способна вызвать страшный гнев и приступы глубокого безумия. Ведьмы, обитающие в наших лесах, тоже любят этот коварный цветок, а колдуны с его помощью взывают к мертвым, ибо при правильном использовании он открывает двери, куда простым смертным пути нет.

Один из таких настоев усугублял приступы болезни у госпожи. Другой вызывал мучительные видения и лихорадку, во время которых графиня переходила грань между жизнью и смертью, вновь и вновь предаваясь сношениям с демонами. Как-то она поделилась с Доркой, что еще в детстве испытала на себе действие некого цветка, позволившего ей говорить с призраками и собственными глазами лицезреть дьявола во плоти. И хотя Эржебет была чрезвычайно увлечена запретными искусствами, она не подозревала, что время от времени подвергается воздействию сильнейших ядов, которые готовила для нее камеристка.

Доподлинно неизвестно, отравила ли Дорка маленькую дочь Надашди намеренно или лишь хотела заставить госпожу страдать, случайно превысив дозу приготовленного яда. Ребенок скончался, несмотря на все усилия Эржебет. Когда это произошло, Дорка решила, что так было суждено. Жизнь за жизнь. С той поры разум графини начал омрачаться все сильнее, побуждая ее изобретать все более причудливые способы избежать смерти и продлить молодость. И прежде подобные мысли занимали ее – она всегда проявляла любопытство к подобного рода вещам, – но теперь все стало гораздо хуже.

Смерти близких с каждым разом усугубляли ее состояние, и, казалось бы, она уже должна была искупить свою невольную вину. Однако Доротея Синтеш слишком увлеклась своей игрой и уже не представляла жизни вдали от госпожи, которую ненавидела, но к которой успела болезненно привязаться. Она поддерживала все замыслы графини и уверяла, что алхимическое действо с напитавшимися кровью цветами и травами – давний, почти забытый рецепт, которым черные колдуны пользовались для создания своих страшных зелий.

Турзо, как и Дорка, умел ждать. Обвинить графиню в чудовищных злодеяниях было невозможно, несмотря на то что слухи уже расползались повсюду. Требовалось лишь подбросить углей в этот тлеющий костер безумия и ненависти. Однажды на охоте ему попался олень, в клочья разорванный голодным волком, и тогда ему пришла в голову простая мысль: пусть отныне в округе находят изодранные, изувеченные тела случайных путников – тех, чья пропажа не вызовет тревоги и не побудит к долгим поискам.

Глубокой ночью свора наемников нападала на случайных путников, убивала их, а затем превращала тела в подобие останков, растерзанных невиданным чудовищем. Порой, чтобы отделить голову от туловища или разорвать тело на части, мертвецов привязывали за руки и ноги к лошадям, которых пускали вскачь, а после бросали у дороги, чтобы их непременно нашли.

Весть о волке-людоеде – или, точнее, о невиданном оборотне – тут же разошлась по всей округе. Его появление немедленно связали с мрачным замком на холме, где, по слухам, давно происходило нечто пугающее.

То, что произошло дальше, вам известно из судебных документов. Состоялась казнь: Илоне и самой Дорке вырвали пальцы раскаленными щипцами, после чего их сожгли заживо. Карлику лишь отрубили голову, а графиню замуровали в ее покоях, предав забвению.

Понимаю, святой отец, что вы, вероятно, не ожидали подобной развязки и не склонны мне поверить. Но подумайте сами: не показалась ли вам казнь чрезмерно показательной и поспешной, как и сам суд? И то, что палатин Турзо устроил его в собственном замке? При этом самой Эржебет Батори даже не позволили выступить на суде и получить возможность хоть как-то защитить себя. Более того, стало известно, что исчезли многие документы по этому делу – за исключением тех немногих, что были найдены на пыльном чердаке замка Битче.

Вспомните, что я говорила о личной неприязни палатина и о том, что Эржебет потребовала от короля Матиаша возврата огромного долга. Ее покойный супруг не только неоднократно одалживал деньги короне, но и снаряжал за свой счет собственную часть войска. Король был рад избавиться от этого непомерного долга, а обвинения в убийствах девушек стали бесценным поводом устранить графиню на вполне законных основаниях. Боюсь, что, даже если бы она никого не убивала, способ обвинить ее все равно был бы найден.

Словом, если вы искали истинного дьявола и виновников тех событий, то их было несколько, и возлагать всю вину на одного человека в этом, без сомнения, кошмарном действе несправедливо. И несмотря на весь ужас того, что натворила Доротея Синтеш, увлекшись своей местью, я в какой-то мере склонна пожалеть ее: потеря любимого ребенка способна толкнуть обезумевшую от горя мать на поступки, которые невозможно оправдать.

Вероятно, другая женщина лишь сходила бы с ума от горя, но Дорка сумела изобрести хитроумный, поистине дьявольски изощренный замысел. Она сделала то, что было недоступно большинству простолюдинок: вошла в доверие к тем, кто стоял несоизмеримо выше ее по положению и при обычных обстоятельствах не позволил бы ей приблизиться. Возможно, она вновь и вновь возвращалась мыслями к тому, что юность и жизнь ее единственного сына были столь жестоко прерваны людьми, которые почти сразу о нем забыли. Пусть они показали, что их власть почти безгранична, и не понесли перед законом никакого наказания, но она – Дорка – возьмет все в свои руки, чтобы господа, перед которыми всегда все преклонялись, испытали на себе ту же боль, что жила в ней самой.

К слову, в этой печальной истории почти нет невиновных. Но все же было бы справедливо, чтобы люди узнали о причинах и поступках, побудивших к злодеяниям и тем ужасам, о которых сложено столько легенд. Одни из них ближе к истине, другие же и вовсе далеки от нее. Чем сильнее люди верят в созданный пугающий образ, тем охотнее находят ему подтверждения.

Святой отец, я завершаю свой рассказ и передаю его на ваш суд. Не думаю, что нам суждено когда-либо встретиться, но надеюсь, что это письмо поможет вам взглянуть на эту историю иначе».

Некоторое время отец Андреас сидел в кресле, бессмысленно скользя взглядом по черным строчкам, которые словно прыгали перед глазами. Он обдумывал прочитанное и взвешивал, какой эффект произведет это признание, если станет достоянием общественности. Отец Туроци – человек уважаемый, и это была далеко не первая его книга.

Но стоило ли впутывать в столь ужасающую историю католическую церковь и придавать огласке столь кошмарные подробности? Тем более если вспомнить слова Ласло о том, что сама Эржебет была католичкой и отступила от веры, приняв протестантизм^[16].

Даже по прошествии ста лет престол по-прежнему занимал представитель дома Габсбургов. Останется ли он доволен, если подобная книга увидит свет? Ведь в письме недвусмысленно говорилось о роли короля Матиаша в аресте и суде над графиней Батори. Безусловно, решающую роль сыграл и палатин Турзо, беседовавший с королем и убедивший дать делу ход. При этом он вел странную и противоречивую игру, удерживая короля от подписания графине смертного приговора – отсечения головы. В этом, несомненно, был и личный расчет. А в то, что Турзо, якобы руководствуясь старой дружбой с графом Надашди, искренне стремился уберечь графиню от казни, ректор не слишком верил. Иначе палатин нашел бы способ защитить ее от преследования. Вместо этого он раздувал пожар, в котором – в буквальном и переносном смысле – сгорели многие.

Голова шла кругом. Однако оставалось еще одно письмо – старое, потертое. Многие слова в нем было трудно разобрать, но наконец ректор смог прочесть:

«Поручаю исполнителю по означенному делу графини Эржебет Батори, в замужестве Надашди, немедленно отыскать достаточное количество свидетелей, которые согласятся выступить в суде. Каждому надлежит внушить определенные показания, которые он повторит как свидетель. На эти цели будет выделено и уплачено сто золотых флоринов. Следует внушить свидетелям, что под страхом смерти им запрещено говорить что-либо иное как во время суда, так и после него, при этом они должны быть уверены, что совершают благое дело во имя короля, церкви и нашего единого Бога...»

Часть истрепанного письма была вырвана, и полное имя подписавшего прочесть было невозможно. Однако по тону послания и полуистертым буквам можно было предположить, что указания исходили от графа Турзо. Отец Андреас вновь нахмурился. Жаль, что именно то место, где стояли имя и печать, оказалось утрачено. Случилось ли это случайно или же намеренно?

Как бы то ни было, вся эта таинственная история приобретала иное звучание. Отец Андреас попытался представить возможные последствия, если в книге будут упомянуты имена людей, чье участие в деле графини Батори сыграло немалую роль. Можно было бы сделать саму камеристку Доротею ключевой фигурой, столь ужасным образом повлиявшей на графиню и усугубившей состояние, к которому та и без того имела склонность, – и тем самым исключить из повествования упоминание о возможной роли Габсбургов и их сторонников.

Но, в конце концов... что, если оба письма – всего лишь подделка? Или же попытка посеять сомнения и затеять новое разбирательство вокруг давно позабытой истории, да еще и в свете, совершенно невыгодном для королевской семьи? Скорее всего, так оно и было.

Что станет с самим орденом, если от имени одного из его уважаемых представителей прозвучат подобные обвинения? У иезуитов и без того хватало недоброжелателей, отчаянно желавших их падения, и любой промах мог бросить тень на репутацию ордена, которую и так слишком часто подвергали испытаниям.

Ректор был уверен: прочти эти странные письма отец Ласло, он пришел бы к тем же выводам.

К тому же графиню трудно было назвать невинной жертвой. От природы она обладала определенными низменными наклонностями, и, вероятно, даже без вмешательства Дорки порочная натура Батори со временем взяла бы верх над разумом и милосердием.

Нет, пусть все останется неизменным. Видно, небесам угодно, чтобы эти компрометирующие письма не попали к отцу Туроци и не заставили его усомниться окончательно. Господь хранит истинную католическую веру. Так тому и быть.

Ректор внимательно перечитал рукопись, решительно поставил на ней свою подпись, написал короткую записку и велел позвать Томаша.

– Послушай меня, сын мой, – сказал он, внимательно глядя на молодого послушника. – Ты правильно поступил, когда принес мне эти письма. В них содержатся сведения, которые могут пагубно сказаться на авторитете ордена, если мы от своего имени предадим их огласке. Для нас это недопустимо.

Томаш неуверенно перевел взгляд с писем, лежавших на столе, на отца Андреаса.

– Значит, никаких изменений не будет?

– В них нет необходимости, – уверенно ответил ректор и улыбнулся. – Это письмо было написано с одной целью: посеять вражду между нами и Габсбургами. Ты ведь этого не хочешь?

– О! Конечно же нет! – коротко воскликнул послушник, невольно вспомнив кроткий и мягкий женский голос. – Я и не подумал об этом... – пробормотал он с досадой. – Простите меня.

Ректор ласково улыбнулся.

– Ты не мог этого знать, Томаш. Твоя душа еще так чиста. Запомни на будущее: будь осторожен. Поблизости всегда найдутся те, кто пожелают твоей гибели. Скажи, крепко ли твое намерение остаться и служить ордену?

Томаш в замешательстве взглянул на ректора:

– Это то, чего я хочу больше всего на свете, отец Андреас! – воскликнул он. – Я не желаю никакого иного пути.

– Хорошо, – кивнул ректор. – Тогда слушай внимательно. Докажи свою преданность. Отец Туроци не должен знать об этих письмах. Я понимаю, что он твой наставник и учитель, но нет нужды тревожить его. Я уверен, он бы согласился с нами, однако я приказываю тебе забыть о том, что эти письма существовали. Ты меня понял? Возможно, если сочту нужным, я сам скажу ему об этом позже, но не сейчас. Я не желаю, чтобы хоть какие-то сомнения омрачили его разум. Орден может на тебя рассчитывать?

Томаш замер, во все глаза глядя на ректора. Решалась не только его судьба, но и судьбы многих других. В конце концов, кому было дело до мертвой графини, чьи злодеяния породили вражду, смуту и столько мрачных легенд?

– Вы можете целиком рассчитывать на меня, господин ректор, – сказал Томаш. – Если вы полагаете, что так будет лучше, мои уста будут запечатаны.

– Я рад, что ты избрал верный путь, – вновь улыбнулся отец Андреас. – И пусть тебя не мучают угрызения совести перед отцом Туроци. Поверь, так будет лучше и для него самого.

«Послушание». Томаш помнил один из столпов, на которых неукоснительно держался кодекс братства.

Cum finis est licitus, etiam media sunt licita. Если цель позволительна, то позволительны и средства.

Поэтому он молча кивнул, взял рукопись и вышел из кабинета. Ректору виднее, как следует поступить, а он, Томаш, обязан подчиняться – без лишних вопросов.

Отец Андреас взял письма и поднес их к пламени свечи, раздумывая, не сжечь ли их прямо сейчас, однако по неясной причине так и не решился. Кто знает, какую роль могут сыграть эти бумаги в дальнейшем? Он сложил письма вместе, опечатал сургучом и вывел на конверте: «Для секретного архива». Затем открыл сейф и убрал их в отдельную папку, подлежащую вскрытию лишь после его смерти.

Первое, что увидел Ласло Туроци, повернувшись на бок и открыв глаза, была аккуратная стопка книг. Какое-то время он безучастно смотрел на нее, затем сонное лицо озарила несмелая улыбка. Он протянул руку к верхнему тому, взял его и прочел на обложке: Ungaria suis cum regibus compendio data^[17].

Книга была совсем свежей и еще пахла типографской краской. Плотные листы шуршали и слегка хрустели под пальцами. И хотя это был далеко не первый плод столь значительных трудов, на глаза иезуита навернулись слезы. Пришлось признаться самому себе, что эта книга далась ему тяжелее прочих. И пусть она не была целиком посвящена той, из-за кого он претерпел столько сомнений и страхов, Ласло казалось, что со временем он найдет в себе силы вновь обратиться к истории графини Батори и изучить ее подробнее.

Вскоре к Туроци заглянул Томаш и несказанно обрадовался, увидев, что наставник пришел в себя и с нескрываемым удовольствием разглядывает новенькую книгу.

– Я так и знал, что это поможет вам скорее поправиться, отец Туроци, – сказал он. – Мы очень переживали за вас. Господин ректор распорядился передать рукопись в типографию, поскольку все было готово.

– Благодарю, Томаш. Вы все сделали правильно, – с чувством произнес Ласло. – Признаюсь, с каждой минутой, что держу книгу в руках, силы возвращаются ко мне. Я чрезвычайно доволен тем, как хорошо она получилась.

– Стоит ли позвать врача, чтобы он осмотрел вас и разрешил вставать?

– О нет, Томаш. Не станем тревожить почтенного врача. Лучшее, что сейчас можно сделать, выпить чашку горячего бульона, а потом посидеть у окна моего кабинета. Я соскучился по рабочему столу.

Послушник уже собирался отправиться за бульоном, но иезуит остановил его:

– Погоди, Томаш. Не спрашивал ли кто-нибудь обо мне?

Послушник замер, размышляя, как лучше ответить, а затем произнес, отчего-то испытывая смутное чувство вины:

– Вас спрашивала некая дама, но она не назвала свое имя. Я сказал, что вы больны, и она ушла.

– Вот как? – оживился Туроци. – И она не сказала, вернется ли?

– Боюсь, она торопилась и не могла задержаться в городе, – с сожалением ответил послушник.

– Печально... Но, быть может, у тебя есть для меня что-нибудь? То, что она могла передать?

Внимательный взгляд иезуита задержался на лице послушника, который на мгновение замешкался.

– Нет, отец Туроци, – ответил он. – Простите, но у меня ничего нет.

И это была правда.

Перед глазами иезуита мелькнуло лицо незнакомки, скрытое кисеей. Он вспомнил ее уверенный голос и то, с каким жаром она говорила. Несомненно, она верила в свой рассказ и хотела заставить поверить и его.

– Что ж, – произнес он с легкой ноткой разочарования. – Значит, так тому и быть.

Послушник вышел, а Ласло, не без труда поднявшись с постели, неспешно направился в свой кабинет.

На столе лежали книги, которые еще предстояло вернуть в иезуитскую библиотеку в Битче. Как только он окончательно поправится, пожалуй, сам отвезет их отцу Самуилу – им будет о чем поговорить. Разумеется, пока придется умолчать о таинственной незнакомке и о том, что она поведала. Тем более что никаких весомых доказательств она так и не предоставила.

Томаш тем временем принес легкий ужин, но у Туроци пропал аппетит. Его вновь настигло смутное беспокойство, которое он тщетно пытался подавить. Радость от осознания проделанной работы постепенно утихла.

На город уже опустился вечер, и бледный месяц заглядывал в окна. Чем плотнее сгущалась тьма, тем сильнее необъяснимая тревога сжимала сердце, хотя для нее не находилось ни одной явной причины. Ласло сел у окна, терзаемый гнетущими мыслями, не желающими униматься.

В конце концов, он был обязан подумать о последствиях для ордена, если бы вздумал хотя бы намекнуть на причастность правящей династии к делу столетней давности. Именно об этом он прежде всего подумал, когда незнакомка заговорила с ним. Так он рассуждал и теперь, но отчего же тогда на душе было так неспокойно?

Судя по тому, как раскачивались и шелестели кроны старых лип, ветер усиливался. Над городом собрались тяжелые черные тучи, и хлынул проливной дождь. На фоне грозового, мрачного неба вырисовывался стройный высокий шпиль собора. Внизу, под самыми окнами, в зажженных масляных фонарях металось слабое пламя, угрожая вот-вот погаснуть. Буря за окном отзывалась и в душе Туроци. Его вновь клонило в сон – видно, болезнь еще не оставила его уставшее тело, – но он продолжал сидеть на прежнем месте, устремив взгляд на темную, почти опустевшую улицу.

Казалось бы, он должен был испытывать облегчение от того, что мир узнает правду – какой бы пугающей и отвратительной она ни была. Но нечто необъяснимое, тревожное отравило его душу, и он чувствовал: прежним ему уже не стать.

Рассеянный взгляд Туроци скользнул по противоположной стороне улицы. Ах, как коварно состояние между явью и сном, в котором рождаются туманные видения. Возможно, виной тому были смутные тени и льющийся дождь.

Как иначе объяснить, что перед самым погружением в сон ему почудилось: там, в полумраке под одним из погасших фонарей, возникла неподвижная женская фигура, восседающая на черном коне? Из-под складок длинного плаща отделилась маленькая быстрая тень. Воспаленное воображение иезуита сыграло с ним странную шутку: тень приобрела очертания черного кота, у которого на миг в темноте вспыхнули, а затем померкли призрачные зеленые глаза.

Мгновение – и Туроци провалился в сон, не успев толком удивиться своему внезапному видению. Ему почудилось, будто сквозь шум дождя где-то поблизости раздался звонкий стук копыт, вскоре затихший в глубине улиц ночного города.

Этот настойчивый звук слился с беспокойным биением сердца уснувшего иезуита, обернувшись навязчивым, тревожащим вопросом, вновь и вновь звучавшим в его голове: «Была ли виновна графиня?»

Книга монаха-иезуита Ласло Туроци Ungaria suis cum regibus compendio data увидела свет в 1729 году и впоследствии была переиздана. Она вошла в историю как первоисточник, возродивший память о Кровавой графине – венгерской аристократке Эржебет из древнего рода Батори. В 1744 году в Будапеште стараниями Туроци была издана еще одна книга, посвященная личности таинственной графини. Ее имя стало олицетворением зловещей легенды, живущей и поныне.

Сноски

Палинка – крепкий спиртной напиток на основе фруктов.

К вящей славе Божией.

Палатин – наместник короля Венгрии, высшая государственная должность после монарха.

Эрдег – темный дух, демон в венгерской мифологии.

Куруцы – повстанцы, выступавшие за свержение династии Габсбургов в Венгерском королевстве.

Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою... (Псалом 22, Ветхий Завет).

Сборник магических формул и оккультных знаний. Скорее всего, авторство принадлежит некому магистру Соломону, магу и оккультисту, жившему около XIв., а не известному библейскому царю. (Прим. авт.)

Обширный трактат о ритуалах, философии и магии, X–XIвв. Был написан на арабском языке под названием «Гайят аль-Хаким» («Цель мудреца») и позднее переведен на испанский и латынь. Авторство приписывают нескольким арабским ученым. (Прим. авт.)

Именно Ласло Туроци в своей книге Ungaria suis cum regibus compendio data («Краткая история Венгрии и ее королей») первым написал, что графиня Эржебет Батори якобы использовала кровь как средство сохранения молодости.

Предполагается, что после замужества Эржебет сохранила девичью фамилию Батори, поскольку ее род считался более древним, а Ференц Надашди добавил фамилию жены к своей. Однако в ряде писем и официальных документов Эржебет именовала себя «госпожой Надашди», тогда как Ференц подписывался исключительно собственной фамилией. (Прим. авт.)

Фридрих Шпее фон Лагенфельд (1591–1635) – немецкий иезуит, священник. В своей книге «Предостережение судьям» критиковал судебные процессы над колдунами и ведьмами и способы дознания.

Ласло Туроци ошибся. Эржебет Батори никогда не была католичкой и не меняла свою веру. Она воспитывалась кальвинисткой. Кальвинизм – одно из течений протестантизма. (Прим. авт.)

Все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все; только плоти с душою ее, с кровью ее, не ешьте (Быт.9:3–4).

Венгерский феодал, князь Трансильвании. Предводитель антигабсбургского движения в 1604–1606 гг.

Обширное собрание экспонатов, в том числе редких и ценных: приборов и механизмов, книг, предметов и артефактов, связанных с наукой и искусством.

Отец Андреас повторяет ошибочное суждение Туроци о принадлежности Эржебет к католической церкви. (Прим. авт.)

«Краткая история Венгрии и ее королей» – исторический труд иезуитского ученого Ласло Туроци (1682–1765), написанный в XVIII веке.

Дея НираЭржебет