Name: Ведьмина застава. 13 жутких историй
ISBN: 978-5-222-49066-2

Ведьмина застава
13 жутких историй

Основу этой антологии, созданной совместно с одним из популярнейших хоррор-каналов «Коллекционер Ужасов», составили избранные рассказы от признанных отечественных мастеров жанра. 13 леденящих кровь историй на ночь. Идеальное чтение для любителей нырнуть в бездну острых ощущений, готовых продать душу в поисках новых способов пощекотать себе нервы. Призраки, подменыши, древние проклятия, туманницы, демоны и совсем уж неописуемые безымянные твари предстанут перед вами на страницах книги. Впустите в свою жизнь немного ужаса и безумия, и кто знает – вдруг она заиграет новыми красками.

AI Generator / Shutterstock / Fotodom.ru

Слово создателя

Дорогой читатель, перед тобой – первый том «Коллекционера Ужасов».

Пусть чтение принесет тебе трепет, интригу, чуть страха... и хорошее настроение, ведь здесь есть и мистика с юмором, и то, что называют «уютным ужасом»!

Мы собрали лучшие истории от победителей больших конкурсов для авторов, пишущих в жанре мистики и ужасов.

Среди авторов – как уже известные и уважаемые мастера современных мистики и хоррора, чьи имена хорошо знакомы ценителям жанра, так и талантливые новички. Их работы уже сейчас можно с уверенностью назвать звездными дебютами русскоязычного хоррора.

Этот сборник объединяет тринадцать разноплановых историй, не связанных между собой общей темой или сюжетом. Именно это делает антологию особенно интересной: каждый рассказ предлагает свой уникальный взгляд на страх, мистику и необъяснимое. Здесь найдется что-то для каждого, кто любит неожиданные сюжетные повороты, атмосферу напряжения и легкий холодок по коже.

С уважением, Коллекционер Ужасов.

Герман Шендеров, Сергей Тарасов
Белые бантики

Газета «Известия», титульная страница,

архив за январь 1986 года.

* * *

ДАЖЕ У СЫЩИКОВ НЕ ВЫДЕРЖИВАЛИ НЕРВЫ...

Как сообщили вчера «Известиям», в городе Шахтерске был арестован особо опасный маньяк, изнасиловавший и убивший несколько десятков школьниц на территории южных областей Советского Союза. А действовал он в течение восьми лет...

О серии чудовищных преступлений рассказали журналистам газеты «Известия» начальник областного Шахтерского управления внутренних дел Л. А. Кобызев, заместитель прокурора области К. М. Гаспарян и другие источники, пожелавшие остаться анонимными.

Итак, что же происходило в городе Шахтерске? Начиная с 1978 года здесь были зафиксированы неоднократные случаи убийств школьниц. Следователи отмечали общую черту во всех убийствах: чудовищный маньяк нападал только на девочек с белыми бантиками, поэтому, как говорят жители Шахтерска, в школах ученицам официально разрешили не завязывать белые ленты на волосах. После начала следственных мероприятий маньяк, казалось бы, затих, однако похожие случаи нападений стали повторяться в соседних городах – Рудногорске, Приморске – и во всем Шахтерском районе.

В бригаду, расследовавшую дело, вошло семьдесят опытнейших сыщиков. Кроме того, на маршрутах поездов Шахтерск – Лесогорск, где в лесополосах обнаруживали погибших девочек, поиском убийцы занимались пятьсот сотрудников милиции. Производились аэрофотосъемки дороги. Сделаны тысячи фотографий мужчин с маленькими девочками на улицах города, за каждой из них – титаническая работа по проверке личности. Обысканы 170 тысяч автомашин, осмотрен миллион гектаров леса. Сотни милиционеров ходили «по грибы и ягоды», сидели в засадах с приборами ночного видения, ездили в командировки по Шахтерскому району. Был также проведен анализ крови у двухсот тысяч работников общественного транспорта... На причастность к совершенным преступлениям было проверено больше трехсот тысяч человек... Следственная бригада попутно раскрыла около тысячи преступлений, среди которых: изнасилования, кражи, разбойные нападения...

Но самого убийцу отыскать не могли.

Крупнейшие специалисты, психологи различных направлений, в том числе работающие по принципу так называемого профайлинга – западной системы создания психологических портретов преступников, – консультировали бригаду и советовали искать не только среди нарушителей закона, но и среди нормальных людей.

А убийца действительно оказался нормальным. На работе – исполнительный сотрудник, дома – примерный семьянин. По образованию – инженер. Милиционеры, наблюдавшие за ним перед поимкой, рассказали: в социуме ведет себя свободно, может подойти и поздороваться за руку с незнакомым человеком, завязать непринужденную беседу. Стоит ли удивляться, что такой волк в овечьей шкуре мог увести следом за собой в лесопосадку доверчивого ребенка? А между тем в сумке у него лежали нож, веревки и другие инструменты для убийства...

Наш специальный корреспондент задает вопрос:

«Почему маньяк содержится в тюрьме КГБ? Почему не в милиции?»

Отвечает Л. А. Кобызев:

«К сожалению, в милиции трудно обеспечить его изоляцию. В Свердловске, например, преступника, совершившего убийство ребенка, не удалось довести до суда: его задушил сокамерник. А ведь у нас еще масса работы с этим типом...»

В. Бутов, собкор «Известий», город Шахтерск.

* * *

2 августа 1987 года, Лефортовская тюрьма.

Резник проснулся, вынырнул из одного кошмара и попал в другой. В очередной раз мелькнула мысль: удавиться, что ль? А на чем? И ремень, и даже шнурки отобрали. Разве что оторвать рукав да скрутить петлю. А цеплять куда? На двери изнутри нет ручки, на потолке тоже ничего: одна неровно уложенная, вспухшая и осыпающаяся от влажности побелка. Ни одного выступа, да и зацепиться нечем. Нет, ерунда. А как еще? Слыхал он когда-то, что можно язык перекусить и умереть от потери крови. Резник попробовал, укусил посильнее и заскулил жалобно. Боли он всегда боялся.

Однажды его избили пьяные мужики на перроне, увидев, как он окликает идущую впереди второклассницу с белыми бантами и портфелем в руке. Резник, хитрый и чуткий, как зверь, в момент возбуждения не приметил их – других зверей, притаившихся под бетонным козырьком. Оттуда крикнули:

«Э, ты хуль за ней увязался?»

«Да я че, мужики? Я домой иду, вы че?»

«Тут маньяк в Шахтерске. Потрошитель, слыхал? Не ты ли, сука?» – Из темноты вышли трое, с наколками на руках, жилистые, худые; у одного сверкнула во рту металлическая фикса.

Били его долго, благо были пьяными – устали да ушли просто, поплевав сверху. Деньги забрали, на сумку с инструментами не обратили внимания. Кто-то помочился напоследок на куртку Резника. Пришлось ее выбросить и сказать Раечке дома, что пьяницы избили да отняли. Что было почти правдой.

Вот он тогда тоже очень боялся. Больно было и страшно, и голоса больше не шептали ничего, не подсказывали – словно оглох он, осиротел, одно тело осталось, безвольное и скорчившееся под ударами.

А девочка тогда ушла домой, свезло ей, сучке мелкой.

«Дожил ты, Георгий, – прошелестел на ухо голос – тот, что вечно приказывал, и доносил, и кляузничал на всех. Голос человека с железной пастью. – Дожил вкрай уже, падла очкастая. Ты какого хера тут забыл, на кой с ментами пошел, мудак? Уходить тебе надо отседа, у-хо-дить».

Повзрослевшая Светка шептала в другое ухо:

«В море надо, Гоша, в море... Окунешься, поплывешь, и нет забот боле никаких. Як тогда, в Ялте, помнишь? Тоби Райка ясще потеряла, кричала с берегу, а ты ей: да тута я, Раечка, тута, любимка! И смеешься, аж заливаешься: далеко так уплыл, а она-то тоби не бачит. Переживает за тебя, дурня такого...»

Светочка, где ж ты теперь... Где косточки твои, где ты закопана, милая?

Резник слез со шконки, сел на скамью у низкого стола. На столе лежали тетрадь в линейку и новомодный фломастер синего цвета – он таких и не видал ни разу. Не ручка и не карандаш с острым грифелем. Чтоб не убился, значит. Поправив очки, Георгий придвинул к себе тетрадку и принялся аккуратно выводить на ней фломастером:

«Обращение к Генеральному Секретарю ЦК КПСС.

Я прошу сослать меня, как Наполеона, погубившего миллионы жизней, на остров – необитаемую вулканическую скалу Северо-Курильской гряды или к тиграм Уссурийской тайги. И может быть, со мной на остров поедет моя многострадальная подруга, жена Раечка...

Резник Г. Р.»

За дверью в «продоле» послышались шаги и мужские голоса. Сюда, что ли? Резник беспокойно огляделся.

В замке заскрежетал ключ, дверь распахнулась. На пороге стояли знакомый «цирик», морда автоматная, и еще двое мужчин: один в милицейской форме, другой неприметный, одетый в серый пиджак, комитетчик явно. Пуча глаза и поглядывая искоса на спутников, вертухай крикнул в одиночную «хату»:

– Заключенный, представиться!

Резник вскочил, оправил рубаху и гаркнул в ответ:

– Резник Георгий Ростиславович, сорокового года рождения, осужден по статьям...

– Не надо статьи перечислять, – отмахнулся, поморщившись, мужик в сером пиджаке, – собирайся, с нами пойдешь. Сержант, браслеты ему надень, чтоб не дергался.

«Цирик» достал наручники, и привыкший к данной процедуре Резник повернулся к стене, растопырил ноги, скрестив за спиной руки и уткнувшись лбом в стенку. На запястьях замкнулись наручники, слегка пережав кожу.

Его повели бесконечными коридорами комитетской тюрьмы, уводя все глубже и глубже в подземелья Лефортово, по сырым ступенькам в темные полуподвальные помещения; Резник подумал отстраненно, что их путешествие похоже на блуждания в аду. Лампы горели тускло, а местами вообще не работали. От сырости стены здесь расцветали черной плесенью.

Комитетчик сказал глухо:

– Здесь.

Процессия остановилась. Милиционер вытащил из кобуры пистолет – не штатный ТТ, а почему-то довоенного образца «наган» – черный, блестящий, с тонким дулом. Резнику приказали:

– Осужденный, лицом к стене!

– Вот, значит, как, да? – засуетился Резник, заговорил быстро-быстро, проглатывая слова. – А я ж, господа-товарищи, не просто ж так это... Я ж, знаете ли, член партии уж тридцать лет как! У меня, знаете ли, обстоятельства были...

– К стене! – рявкнул милиционер, поднимая руку с пистолетом.

Вертухай с комитетчиком наблюдали за сценой спокойно, даже со скукой. Гэбист сказал:

– Про Голодомор, мамку свою и импотенцию ты уже на суде рассказывал. Сейчас наш суд будет – самый гуманный в мире, сука. К стене повернулся, живо!

Дрожа с головы до пяток, Резник отвернулся наконец. Перед глазами оказалась стена, покрытая сколами от пуль и неровными темными пятнами. Только сейчас к Георгию пришло четкое осознание, что вот и все, вот и кончилась жизнь; все осталось позади: и Ялта с Раечкой, и дети, и то адское, рвущее штаны возбуждение в погоне за маленькой жертвой в лесополосе. Осталась лишь расстрельная стена.

– Георгий Ростиславович Резник, судом Союза Советских Социалистических Республик вы приговариваетесь к высшей мере наказания – расстрелу! Приговор привести в действие немедленно!

– Нет-нет, не надо! Вы не понимаете, я вам сейчас все об...

Грохнул выстрел, от которого заложило правое ухо. Резник заморгал, почувствовал, как штанины пропитались теплой мочой. Но он по-прежнему стоял на месте, и стена с пятнами засохшей крови была перед ним. Неужели палач промахнулся? Или так и выглядит смерть – ты просто остаешься запертым сознанием в собственном теле и вынужден мучительно наблюдать, как оно разлагается?

«Нет, ты живой, падла, – прошептал голос, – чуешь, как сердечко-то бьется? Живое оно...»

Дрожа всем телом, Резник медленно обернулся. Палач-милиционер отошел в угол, сел на колченогую табуретку и закурил. «Наган» он засунул обратно в кобуру. Широко и даже несколько издевательски ухмыляясь, будто ему нравились такие шутки, комитетчик достал из портфеля какую-то папку, оттуда – сложенную бумагу и протянул тому, кто уже должен быть мертв.

– Ознакомьтесь с документом, Георгий Ростиславович. Не торопитесь только. Давайте с толком, с расстановкой. Понимаю, вы сейчас переживаете сильно. Сигарету, может?

– Не курю... – буркнул Резник, принимая из рук гэбиста бумагу. Поправил очки и забегал по ней глазами, пропуская целые абзацы:

«Совершенно секретно... Институт исследований сна... Я, нижеподписавшийся Георгий Ростиславович Резник, в соответствии с указом номер... принимаю предложение... изучение сна... обязуюсь не распространяться... согласен на эксперимент...»

Он поднял глаза на гэбиста. Спросил, немного заикаясь – давал знать о себе пережитый шок:

– Эт-то что все з-значит?

– А значит это, глубоконеуважаемый Георгий Ростиславович, что нужен ты еще нашему государству. На кой хрен – тебе позже объяснят. В общем, выбор у тебя невелик. Если поставишь роспись вот тут, снизу, то можешь пожить еще немного. А коли не поставишь, то вот... Коленька тебя тут и пристрелит как собаку. И никто о тебе, сволочи, и не вспомнит. Да, Коленька?

Милиционер кивнул, глубоко затягиваясь сигаретой. Казалось, ему достать «наган» и выпустить пулю в лоб – что лишний раз покурить.

– А что д-делать-то надо? Вас как зовут?

– Меня зовут майор Карый Алексей Михайлович. Фамилие такое – Карый. Ну ты как, согласен? Или стреляемся? – Комитетчик уже протягивал ему шариковую ручку – роспись поставить. Резник пугливо и подобострастно заглянул ему в глаза, убедился, что это все не глупый розыгрыш.

– С-согласен. Только вы это, товарищ майор... Наручники снимите.

Сержант-вертухай шагнул вперед, разомкнул наручники. Резник потер запястья, опасливо поглядывая на палача с «наганом», и взял ручку, чтобы вывести свою роспись на документе.

* * *

Под грифом «совершенно секретно», красная метка.

Закрытое НИИ «Институт исследований сна»,

август 1987 года. Медицинский журнал наблюдений,

графа «Г. Р. Резник».

Заметки доктора медицинских наук, профессора

Лисицына Бориса Ефимовича.

9 августа.

Пациент (хотя ему скорее подходит определение «подопытный») прибыл утром. Находится в состоянии ажитации: думаю, дело в столь неожиданном спасении от смертной казни. Выглядит адекватно. Читал про него в газетах, что подопытный вполне функционален и социализирован, работал инженером, член партии, примерный семьянин. В близком общении производит приятное впечатление. К тому же земляк, проскальзывает в говоре наше типичное малоросское «гхэканье». Я зубами скрипнул от отвращения, но при знакомстве руку ему пожал – нужно ведь установить контакт – и спросил, какие у него могут быть пожелания. Резник уточнил, можно ли отправить письмо жене. Пришлось объяснить, что официально он мертв уже два дня, после чего настроение у подопытного резко испортилось.

На садиста не похож, возникает даже ощущение, что Резник крайне эмпатичен, переживает за всех кругом и боится доставить кому-либо неудобство. Не думаю, что это оправдано одним лишь страхом. Так как сомнология – наука относительно новая, а сам я по специализации занимаюсь неврозами и психотерапией, то могу сказать, что не смог бы угадать в подопытном серийного убийцу. Хотя у Резника и наблюдается явно выраженная склонность к неуместному артистизму и болезненному фантазированию, однако на социопата или манипулятора он не похож. Думаю, будет еще возможность заняться его изучением. Меня всегда интересовал западный метод профайлинга.

К эксперименту мы приступаем послезавтра в девять утра.

* * *

Институт исследований сна, 10 августа.

Резник иногда удивлялся превратностям своей судьбы. Именно судьба забросила его из маленького украинского села в большой город, сделала не колхозником, а инженером – представителем самой уважаемой профессии, дала ему, ничтожеству, извращенцу и импотенту, такую прекрасную семью. И даже теперь, на пороге смерти, он чудом спасся и вместо могилы оказался здесь.

Покамест, конечно. Но все равно удивительно ведь!

У него была маленькая уютная палата без окон. В углу висела толстобокая видеокамера, черным зрачком записывающая все его действия. Чтобы сходить по нужде, необходимо было нажать на кнопку звонка, и тут же вошедший санитар препровождал подопытного в туалет в конце общего коридора, где тот совершал все процедуры за тонкой шторкой под его неусыпным надзором. Мыться в душе тоже приходилось под наблюдением.

В коридоре имелось еще несколько безликих дверей, где, как догадывался Резник, должны были находиться другие подопытные. С ними он никогда не встречался, хоть и слышал иногда глухие звуки из-за стены.

Кормили сытно: утром творожный сочник, фрукты и сок, в обед на первое и второе – щи или жирный борщ со сметаной, витаминный салат, котлеты с гречкой или макаронами, ну и чай с булками, конечно же. Вечером не кормили. Резнику объяснили, что он должен хорошо высыпаться, чему плотный ужин не способствует.

Забавно: поначалу Георгий ожидал, что над ним будут ставить бесчеловечные эксперименты, однако выяснилось, что от него требуется всего лишь не спать несколько дней.

Утром десятого числа Резника привели в кабинет, центр которого занимало кресло, похожее на стоматологическое. У стен – громоздкие ЭВМ, по их экранам бежали зеленые строки из цифр и кривые графиков. Резника усадили в кресло. Из второй двери появился Борис Ефимович, местный руководитель. Тот сразу расположил к себе Резника, поздоровавшись с ним при первой встрече за руку: так за последние полгода не делал никто, кроме него. С ходу участливо поинтересовался:

– Георгий Ростиславович, как вам обстановка в нашем заведении? Кормят хорошо? Санитары не обижают?

Резник с благодарностью сжал мягкую ладонь психиатра, глянул заискивающе в его добрые глаза за стеклами бифокальных очков – такие же носил он сам. Чуть не прослезился. Наконец кто-то его воспринимает не как кровавое чудовище, а как человека!

– Спасибо, спасибо вам, Борис Ефимович, все просто замечательно! Кормят так, что скушать невозможно! В смысле, вкусно, но...

– Я понял, понял! – усмехнулся врач. – Давайте-ка к делу. Итак, Георгий Рости...

– Прошу вас, просто Жора, Борис Ефимович!

– Кхм, сойдемся на Георгии. Итак, Георгий, вы имеете представление о том, чем мы будем здесь заниматься?

– Ну... – Резник замялся. – У вас тут институт сна, соответственно, вы, наверное, будете исследовать мои сны?

– Совершенно обратно, Георгий. От вас требуется только одно – не спать.

– Всего лишь? – Резник даже удивился такой научной причуде. – И сколько?

– Не спать совсем. Сколько сможете. Больше никаких условий у эксперимента нет. Вы должны поставить рекорд по продолжительности времени без сна – это называется «депривационный эксперимент». Хоть психиатрической экспертизой вы и признаны вменяемым, но такие люди, как вы, из-за некоторых свойств, э-э-э, психики имеют большое значение для нашей работы. Каждое утро вас будут приводить сюда, – Борис Ефимович обвел рукой кабинет, – где вам будут вводить определенные препараты – по большей части стимуляторы – и производить различные замеры. Кардиограмма, томограмма, общий анализ крови и так далее. В соседнем кабинете у нас также находится аппарат МРТ. Это дважды в день, утром и вечером. Будет занимать не больше часа, а все остальное время от вас требуется исключительно... бодрствовать. Вам понятно?

– Все ясно, чего ж тут не понять? – развел руками Резник.

Усмехнувшись уголком рта, Борис Ефимович склонился над ним и сказал:

– Не так все просто, гражданин подопытный. В какой-то момент вы си-и-ильно захотите спать. Но мы этого вам никак не позволим, уж поверьте.

Резник вздрогнул, но не от проникновенного взгляда психиатра: за дверью горестно, тяжко закричали. Словно с кого-то наживую сдирали кожу.

* * *

Меджурнал. Заметки доктора медицинских

и психиатрических наук, профессора Лисицына

Бориса Ефимовича. Совершенно секретно, является

государственной тайной и не подлежит разглашению.

11 августа, полдень.

* * *

Ровно двадцать четыре часа. Георгий Ростиславович Резник здесь и далее будет упомянут под кодовым обозначением «Бдящий». Объект чувствует себя вполне бодро; неудивительно, учитывая вколотые ему вчера психостимуляторы. Пожаловался санитару на то, что свет в его палате не выключается. Ему объяснили, что это часть эксперимента.

Мы намереваемся проводить депривацию сна не только с помощью препаратов, но и по азиатской методике (китайцы использовали множество хитрых техник, чтобы лишать человека сна на долгие недели – в качестве пытки). Резник будет постоянно находиться под ярким светом: в его камере установлена медицинская бестеневая лампа, а в коридорах мы добавили напряжения на люминесцентные. С завтрашнего дня в его палате посредством установленных динамиков начнут раздаваться в хаотичном порядке громкие нервирующие звуки, как то: дверной звонок, гудок клаксона, детский плач, женские крики и другие. Матрас снабжен изнутри искривленным каркасом, так что любая поза спустя время будет вызывать неудобство. Бдящему выдана тугая пижама с грубой тканью и натирающими швами. Температура и влажность в помещении будут постоянно меняться, чтобы пациент не успевал привыкнуть к условиям. В случае же, если все эти методы в какой-то момент окажутся неэффективными и Бдящий задремлет, его разбудит дежурный санитар.

Теперь о сути эксперимента.

Научный метод изучения состояния подопытных называется «ночная полисомнография». Обычно данный метод включает в себя длительное мониторирование нейрофизиологических и кардиореспираторных параметров в течение сна, однако у нас в запасе нет продолжительного промежутка времени, да и сам Бдящий (перспективный наш пациент) не должен спать. Так что методику полисомнографии нашему институту в данном случае пришлось изменить – Бдящего мы наблюдаем исключительно в состоянии бодрствования. То есть в состоянии, противоположном сну...

* * *

Институт исследований сна, 13 августа.

Резник сам не мог поверить, что не спит уже третий день. Такое с ним случалось всего раз в жизни – в армии, во время серии бесконечных дежурств. Тогда он был полон сил и энергии, однако на третьи сутки уже клевал носом и даже засыпал, кажется, с открытыми глазами.

Сейчас спать хотелось постоянно. Хотя бы смежить веки ненадолго – пускай на пять секунд. Но дежурный санитар, похоже, сам не смыкал глаз и, стоило Резнику даже прищуриться, тут же вбегал в помещение и принимался его тормошить.

Утром 13-го числа из его палаты выволокли койку. Матрас, поначалу казавшийся Резнику пыточным устройством, он провожал едва ли не со слезами. Глаза слипались несмотря на яркий свет в палате и раздававшиеся время от времени из ниоткуда громкие звуки: в уши бил то свист электрички, то клаксон автомобиля, а то и младенческий плач. Или пронзительный человеческий крик.

«Как тот вопль из-за двери», – шептал на ухо знакомый голос. Один из голосов.

Про голоса он, дурак, так и не сказал на психиатрическом освидетельствовании: они, голоса, сами ему так приказали. Мол, ни слова про нас. А так бы, глядишь, и сошел за психа... И лежал бы сейчас в дурдоме, а не мучился неведомо где, сидя в углу палаты под ярким светом потолочных ламп.

Один голос был похож на Богдашку – далекое, но ничуть не затертое воспоминание.

В конце сороковых, уже опосля войны, случился второй голодомор. Жорка тогда таких вещей не понимал: ему казалось вполне привычным постоянное недоедание, а то и чувство терзающего кишки голода, от которого пузо у ребятишек раздувалось, что у беременных. Тут же звери почуяли людскую слабость, воспряли, обнажили клыки, и спасу не было от обнаглевших волков и одичавших псов. Те, кого с голодухи сожрать не успели, с волками породнились и теперь донимали деревенских.

Кто посильнее был али с оружием, те в хатах попрятались и стреляли оттуда; детям велели не выходить из дома, а с воинской части неподалеку регулярно приезжали солдаты, занимавшиеся отстрелом диких стай. А чего малому Жорке делать да мамке его с двумя ребятишками? Дома – шаром покати, отец на войне сгинул, Жорка теперь – за старшего.

Как мог мамке помогал. По утрам вот к колодцу бегал. В тот день с ним Светка увязалась; ей недавно семь стукнуло, и она уже в августе заранее повязывала на волосы белые ленты в предвкушении школы. Говорили, там в столовой дают тонкий – едва не прозрачный – кусок черного хлеба, посыпанный сахаром. Светка шагала рядом, помахивая ведерком в руке, и донимала Жорку вопросами: тот шел уже во второй класс.

– Жор, а, Жор!

– Ну чаво тоби?

– А як в школе бачут, шо ты не на пятерку, а на двойку написал?

– Ну ты дуреха, шоль? Ты намалювати як, учителька дивится и кажет: тут погано писано, а тута и на пятерку сойдет. Зрозумила?

Он говорил так да поглядывал искоса на белые банты в волосах у девочки: на фоне грязи и безысходности они выглядели будто не от мира сего. Светка, заметив его интерес, кокетливо поправила бант и улыбнулась, показав щербатый рот.

– А коль она там брехню какую написавши?

– Ну дык над ней власть советская, коммунисты... Кто ж ей не так написати даст? Оценки по справедливости ставят, – повторил Жора чужие слова, в которые сам не очень-то верил.

Общественных колодцев на хуторе было два: один в центре, но с дрянной водицей, а второй, с водой почище, чуть в стороне и на окраине. Через рощицу на соседнее поле пройти – и, считай, на месте.

Светка и Жорка углубились в рощу, опасливо оглядываясь: не видать ли где серых теней меж кустов. Вдруг раздался неподалеку не то посвист, не то хрип. Откуда ни возьмись, из кустарника возник незнакомец. Мужик был худой как смерть, с лихорадочно горящими глазами на заострившемся от голода лице. Он в два едва заметных шага сократил расстояние до ребятишек, совершенно по-песьи вытянул голову и ухмыльнулся железной пастью: все зубы у него были заменены металлическими коронками, и лишь один настоящий торчал посередке – косой и желтый.

– Здоровеньки булы, ребятня! А я тута прикорнул малясь, вы как, не против?

– Здорово, дядько... Да вы сплячи, нам бы воды набирати трошки, – настороженно ответил Жорка, отступая на шаг и прикрывая собой Светку. Та будто вовсе и не испугалась – во все глазенки разглядывала мужика.

Чужак зевнул, потянулся всем телом, щурясь под светом летнего солнца. Сел, прислонившись к стволу дерева, вытянул худые ноги в солдатских кирзовых сапогах со здоровенными дырками в подошвах. «Пахне як от псины дохлой», – поморщившись, подумал Жорка.

– Мамкин помощник, значит? – угадал чужак и протянул мальчику широкую мозолистую руку. – Мине Богдашка звать, погоняло Зуб. Эт не тому, що зубов нема, а бо Зубов я, понял?

– Зрозумил... – Маленькая рука мальчонки утонула в лапище незнакомца. Тот пожал ее аккуратно, вновь оскалился на Светку.

– Дядько, а вы кто? – пискнула та.

– А я лесник местновый, не признали, шоль?

– Дык лесник же Олесь Палыч... Он же и староста, вон в той хате живет.

– Ну был Олесь Палыч, а таперича я! Шо, не верите, детвора? Ну-ка, гляди!

Богдан по кличке Зуб распахнул ватник, под которым, окромя затертого галифе, ничего не оказалось. На ввалившейся от худобы груди красовалась обширная татуировка; на ней виднелись ощерившие пасть волки, и елки, машущие верхушками под темным небом, и сова под звездами, набитыми синими чернилами на ключицах. Чуть выше, на плечах, были даже погоны с лампасами.

«И впрямь – лесник!» – пораженно подумал Жорка.

Увидев зачарованные лица детей, Богдашка подмигнул:

– У мине по всему телу такая красота. Хотите, еще чаво покажу?

– Та не, дядько, нам домой треба... – неуверенно сказал Жорка, оглядываясь: до дому бежать далече.

– Да ты не парься, пацан, я ж взрослый! – отмахнулся Богдашка. – Чаво туды пялишься, забоялся меня, шоль? Айда до колодца! Я вам и до дому помогу ведра донести, все не на себе таскать. Тильки вам бы тоже мне подмочь кой в чем... Гляди, у мине тама, в лесу, – он воровато оглянулся и указал пальцем за спину, где роща кончалась и начиналась глухая чаща, – у мине тама тайник есть... А в тайнике, знамо, конфеты мериканские лежат...

– Мериканские? – открыв рты от изумления, хором спросили ребятишки.

– Мериканские! С войны остались, трофейные, зрозумили? – Богдашка говорил быстро, горячо, не сводя воспаленных глаз со Светки. – Токмо тама бревнецо поднять надо – одному не справиться. Ты паря дюжий – пойдемо со мною, допомогой мне буде. Ты мне бревнецо подержишь, а я вам конфеты отдам. Як вам такое?

– Не, ну коли мериканские... – Жорка покосился на Светку, а та молчала, широко открытыми, доверчивыми глазенками уставившись на Богдашку. – Коль мериканские, то и можливо, мабуть. А много тама конфет?

– А то! Куль цельный! Немчура оставила! – еще шире заулыбался новый знакомый. – Ну шо, пошагали тогда? Ать-два, правой ножкой, левой ножкой, ребятишки! За мериканскими конфетами – направление прямо! Как казал поэт Чуковский, «добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит. Приходи к нему лечиться и корова, и волчица, и жучок, и червячок...»

И они направились вглубь чащи леса. Богдан взял Светку за ручку, та бежала вприпрыжку, что-то мурлыкая; Жорка шагал следом.

Жорке казалось, что все как-то не так, неправильно, но он вспоминал волков, нарисованных на груди мужика, и думал: «Ну это ж лесник, чего он плохого сделает?»

Уже почти зайдя в бурелом, Жорка с внезапной необъяснимой тоской оглянулся на знакомую тропинку. Заметив это, Богдан ухмыльнулся ему железной пастью:

– Ну ты чаво, малой? За конфетами-то идешь?

– Иду...

– Идем, дядько! – воскликнула Светка, преданно глядя на Богдана. – За конфетами мериканскими!

И они втроем исчезли в лесополосе.

* * *

Институт исследований сна.

Меджурнал наблюдений. Заметки доктора медицинских

и психиатрических наук, профессора Лисицына

Бориса Ефимовича.

16 августа. Вечер.

Рекорд по продолжительности бессонницы принадлежит американцу Рэнди Гарднеру и составляет одиннадцать дней. Эксперимент был проведен в 1964 году. Гарднеру на тот момент было семнадцать лет, он находился в отличной физической форме. Во время проведения эксперимента молодой американец много играл в баскетбол; подопытного Бдящего мы тоже начали нагружать физической активностью, хотя его форма оставляет желать лучшего.

Также Бдящему приходится проходить различные тесты на умственную и эмоциональную активность. Как я и думал, подопытный не является психопатом или социопатом – у него, напротив, наблюдается повышенная способность к эмпатии. Тем страннее, что он был способен совершать столь бесчеловечные преступления. По моей догадке, у него имеется мощный психоэмоциональный триггер из детского возраста, толкающий на подобные зверства.

Психофизиологические тесты института делятся на несколько категорий, которые подробно описаны во второй вкладке меджурнала.

Сложные математические тесты Бдящий проходит без труда: сказывается профессия инженера. Одним из простейших тестов является вычитание семи от ста. Каждый день подопытный вычитает цифру 7 от числа 100, и лаборант фиксирует скорость, с которой тот производит вычисления. Тот же эксперимент проводили с человеком, прекрасно высыпающимся каждую ночь, и было установлено, что такой человек уже на третий день просто запоминает получившиеся числа и называет их легко, без запинки. У Бдящего же, как подмечено, на четвертые сутки депривационного эксперимента начали проявляться проблемы с памятью: нередко он не может запомнить порядок чисел, вследствие чего начинает производить вычисления в уме заново. У высыпающихся людей, даже не обладающих способностями к математике, подобных проблем не наблюдается – к третьему дню получившиеся числа они уже знают назубок.

В личных беседах Бдящий обычно вял и безынициативен. Наблюдается некоторая плаксивость. Активность проявляет с шести часов утра и до обеда, после чего испытывает сильные позывы ко сну. По классификации хронотипа – так называемый «голубь». Конечно, куда проще проводить подобные эксперименты с ярко выраженными «жаворонками» и «совами».

Также подопытный испытывает острое чувство деперсонализации, словно он и его тело – это два разных субъекта. Как-то раз обмолвился о неких «голосах», которые слышит время от времени, но на повторные вопросы отвечать не стал.

На пятый день Бдящий начал отказываться от пищи, игнорировать внешние раздражители, состояние его можно охарактеризовать как сомнамбулическое. По-видимому, организм пытается экономить энергию. Ежедневно, с двенадцати и до трех часов, Бдящий выполняет в спортзале упражнения, не выказывает проблем с координацией движений – напротив, его физические данные, на удивление, немного улучшились. (Интересный феномен, отразить в отчете.)

Среди персонала наблюдается определенного рода моральный протест в отношении экспериментов с Бдящим; это напрямую связано с тем, что персонал не уведомлен о прошлом подопытного. Меня же этический аспект эксперимента не очень волнует: несмотря на внешнюю миролюбивость подопытного, я прекрасно осознаю, из-за каких преступлений он оказался в таком положении, и не могу высказать ни одного предположения касательно того, что с ним произойдет дальше. Рэнди Гарднер продержался одиннадцать дней, и он жив и здоров до сих пор. Так как нашему институту поставлена задача продержать Бдящего без сна целый месяц, тут я не способен дать никаких точных прогнозов.

* * *

Рапорт майора КГБ ГПУ Карого Алексея Михайловича.

Секретно, Центр. Недельный отчет.

Код безопасности 429.

16 августа.

Нахожусь в Институте исследований сна первую неделю. Прикомандирован для наблюдения к объекту «Бдящий», вербовкой и обработкой которого занимался я сам. Объект находится здесь уже четырнадцать дней.

Бдящий начинает проявлять странную активность. Профессор Лисицын Б. Е. говорит, что у Бдящего снизились позывы ко сну. Напротив, подопытный находится в состоянии истерической, болезненной бодрости. От меня также не укрылось, что данное состояние передается и персоналу института, контактировавшему с Бдящим. Однажды подопытный был столь гиперактивен, что санитару пришлось применить электрошок. В обычном случае удар такой мощности приводит к потере сознания, но Бдящий остался бодрствовать – как будто его мозг перестроился и сон уже не нужен.

По словам Лисицына, подопытный чувствует себя на удивление комфортно. Более того, на первой неделе в его словах и движениях появилась некая конкретика и осмысленность. Создается впечатление, что Бдящий что-то пытается всем объяснить, но спутанность сознания приводит к так называемой шизофазии. Из записанного: «Человек лишь потому является не зверем, что способен видеть и принимать другое. Пока вы смотрите, я показываю, но показываю, лишь пока вы смотрите, а вы способны видеть, лишь пока я показываю» и подобное. Для наблюдений за Бдящим мне пришлось поверхностно ознакомиться с научной психиатрией и постоянно консультироваться с профессором. Стоит отметить, что эксперимент также дурно сказывается на профессоре Лисицыне, он, похоже, страдает от бессонницы: при последнем разговоре сильно зевал, выглядел неопрятно, под глазами мешки. Говорит, что проводимый эксперимент имеет большое значение для науки.

Теперь о странной активности Бдящего. В своей палате он может впасть в кататоническое состояние: стоит без движения, уставившись в стену, или бродит, как сомнамбула, из угла в угол. Речевая активность не прекращается вот уже более суток, среди речевых паттернов превалирует присказка: «Глаза лошади белы, а внутри пустота. Напейся из колодца». У Лисицына есть мнение, что в такие моменты сознание Бдящего находится в фазе быстрого сна. По этой причине санитарам отдано распоряжение вступать с подопытным в диалог на любую утилитарную тему, достаточно простую для восприятия, но не требующую сложных ответов (о качестве стула и т. п.).

Однако ввиду невозможности вести постоянный диалог с подопытным для чистоты эксперимента 14 августа Бдящего было решено окончательно перевести из его палаты в палату наблюдений, где находятся все регистрирующие его состояние приборы. Подробнее о результатах наблюдений – в медицинском журнале профессора Лисицына, который прилагаю к рапорту.

Секретно, ИИС – Центр. Код безопасности 429.

* * *

Институт исследований сна.

17 августа.

Сегодня он увидел собаку – грязную, с торчащими клоками шерсти, оскалившую зубы на вошедшего в палату Бориса Ефимовича. Из-под выступавших от худобы ребер торчали налитые молоком соски: шавка, видать, недавно ощенилась. Своим рычанием она вырвала Резника из привычной кататонии: в последнее время он осознавал себя одновременно здесь и нигде. Испуга Резник не испытал – лишь сильнейшее удивление. Откуда эта собака здесь? Он не сразу заметил, что в палату кто-то вошел.

– Добрый день, Георгий! Как ваше состояние?

Профессор прошел мимо рычащей собаки – та даже задела его хвостом, – но не обратил на животное никакого внимания. Сел за стол. Резник уставился на него воспаленными глазами, помассировал веки. Окружавший его мир словно распадался на множество фрагментов, и, чтобы осознавать происходящее, приходилось постоянно концентрироваться на каждой мелочи.

– Куда вы смотрите? – поинтересовался Борис Ефимович, осматривая подопытного и делая пометки в своем толстом журнале. Выглядел профессор тоже неважно, словно сам не спал третью неделю.

– А вы... Вы не видите?

– Чего не вижу?

– Ну вот ее! Собаку! – Резник ткнул пальцем, а когда профессор оглянулся, заморгал от удивления: рычавшая в углу псина исчезла, словно ее и не было.

– Галлюцинации? – участливо поинтересовался Борис Ефимович и быстро снова что-то записал в журнале.

– Та какие галлюцинации! Это... Там собака была! Тильки шо! – От волнения Резник начал вспоминать родную мову.

– Как выглядела собака? Где она была?

– Да вот тама, в углу! Я... я закемарил немного, потом проснулся от того, что звонок прозвучал, и тут она как зарычит! А потом вы вошли... Обычная дворняга, худая такая, грязная, як порося со стайки.

– Вы ее видели или представили себе? – Шариковая ручка профессора продолжала летать по разлинованному листу журнала, делая пометки беглым врачебным почерком.

– Видал – и слыхал даже! Вот как вас вижу, Борис Ефимович, вот вам крест!..

– Давайте без религии, – поморщился профессор.

В палату вошел знакомый человек – в сером пиджаке и с таким же серым, невыразительным лицом. Встал у стены, скрестив руки и внимательно разглядывая Резника, который подозрительно сощурился на него в ответ.

– А вы кто? Мы знакомы?

– Да вроде были. Карый Алексей Михайлович.

– А-а, Карый! Это ж вы меня того, расстреливали, да? Слыхали, что за мой мозг японцы большие деньги дают? Коли б стреляли – надо было не в голову.

– От вашего мозга, Резник, сейчас больше пользы здесь. – Майор Карый повел рукой, будто показывая на весь Институт исследований сна, и повторил вопрос профессора: – Как ваше самочувствие?

– А? – тупо и сонно переспросил подопытный. – Вы кто такой?

– Гэбэ в пальто! Как себя чувствуете, спрашиваю?

– Да не лучшим образом, знаете...

«Врут они тебе, помалкивай лучше, – проворчал в голове у Резника знакомый голос, – у них, у падл ментовских, на каждый вопрос своя закавыка. Не говори с ним!»

– Ну чего замолкли-то? – подбодрил гэбист. – Продолжайте!

Но Резник не ответил. Зато Борис Ефимович завалил его уже набившими оскомину вопросами. Задачки всякие решать давал, простые и не очень. Отними от ста семь, отними от получившегося результата еще семь, отними дальше... Резник отвечал с трудом: на то, что раньше решалось за секунды, уходили минуты. Он долго раздумывал над ответами, часто все забывал, и ему приходилось напоминать только что сказанное. Перед глазами все плыло, и он слабо понимал, где находится и кто эти двое рядом.

В какой-то момент Резник почувствовал, что больше не может держаться вертикально, и повалился вперед, на стол. Пришел в себя от резкой боли в шее и понял, что кричит и дергается, пытаясь отстраниться: рядом стоял гэбист и смотрел на него злыми глазами. В руке он сжимал толстый черный электрошокер.

– Ты чего, сука, вздремнуть решил, да?

И майор снова прислонил затрещавший током предмет к шее подопытного. Резник завизжал и упал со стула, намочив штаны. По промежности растеклось темное пятно. В голове раздался девичий голос:

«Они ж тебя, Жорка, отсюда не отпустят... А ты думал, тебе медаль дадут?»

– Алексей Михайлович, прекратите! Вы нарушаете чистоту эксперимента! – закричал Борис Ефимович.

– Простите, профессор, – без сожаления сказал майор Карый, пряча электрошокер в карман, и схватил Резника за подмышки, чтоб усадить обратно на стул. – Фу ты, падла такая, обоссался еще!

– Алексей Михайлович! – с ноткой укоризны воскликнул профессор.

– Все-все, простите! Отвечай на вопросы, падла, – угрожающе сказал гэбист Резнику, показывая кулак.

«Падла... Вот и он это слово вспомнил. А кто его еще так часто говорил? Тот мужик, Богдашкой его звали. Ты же помнишь, да? Помнишь, Жорка?»

Он помнил.

* * *

Богдашка привел ребятишек к оврагу недалеко от опушки леса. Действительно, посреди оврага покоилось бревно – трухлявое, огромное и неподъемное. Не справился бы и десяток, куда уж им двоим с Богдашкой? У бревна чернело кострище, валялись консервные банки, пустой котелок, какая-то скрутка из матраса. На бревне сушилась потрепанная лагерная роба.

Увидев и поняв все, Жорка попытался дать стрекача. Но Богдашка схватил его за шкирку и засмеялся в голос:

– Куды собрался, малой? Я ж в гости тоби пригласил! Ну-ка, шагай туды, в овраг. И ты, красавица, тоже.

Он подтолкнул ребятишек вперед. Светка, которая еще ничего не осознала, беззаботно перебирала ножками, зыркая на Богдана голубыми глазами. Жорка спускался с неохотой. Он-то уже увидел собаку.

К бревну с дальнего края была привязана дворняга. Худющая, с торчащими ребрами, она хрипло гавкала на людей. Ни миски, ни даже лужи рядом с ней не было, а веревка на шее завязана в петлю. Тощими лапами собака топталась по чьим-то мелким костям. Кажется, щенячьим... Светка застыла, испугавшись дворняги, на что Богдашка расхохотался:

– Шагай-шагай, девчуля. Не тронет вас моя консерва!

– Ее так зовут? А погладить можно? – пискнула девчонка. Богдашка покачал головой:

– Я бы не стал.

А до Жорки уже дошел страшный смысл такой необычной собачьей клички. А заодно он понял, откуда здесь щенячьи кости. На сей раз застыл уже Жорка, осознавая, какая судьба им выпала.

– Шо, понял? – с мнимым сочувствием поинтересовался Богдашка и больно схватил его за ляжку. – Глядь, какие жирные! Я этак с вами до Киева дойду! Ты присаживайся, красавица.

Светка села на краешек бревна и прилежно сложила руки на коленках. Один из заплетенных матерью белых бантов в ее волосах распустился, и девочка принялась его поправлять, не замечая голодный взгляд хозяина жуткой берлоги. Жорке хотелось крикнуть ей: «Беги, дура!» – но он был больше озабочен своей судьбой. Он осматривал крутой склон оврага: спуститься-то легко, а подняться быстро не выйдет.

Оскалившись, Богдан спросил:

– Чего желает дама? Кофею, чаю?

– А чай есть? – доверчиво спросила Светка.

– А ни хера нету! Есть только одна сладенькая девочка...

– Дядько, отпусти нас, пожалуйста... – попросил тихо Жорка, скрючившийся в углу ямы, у самого выхода, недалеко от собаки. – Мы никому не скажем...

– Не скажете, як же! И на кой хер вас отпускать? – Богдан, ухмыляясь, достал из кармана тонкое шило. – Жаль, сигарет у вас нема. Но зато какие попки славные... Хорошенькие вы ребятишки...

– Дядько, вы чаво?..

Тут Богдан неожиданно схватил Светку за волосы; банты блеснули серебрящейся на солнце лентой, и жалобно затявкала привязанная собака, и задвигались кирзовые сапоги на влажной после вчерашнего дождя земле. Дальше Жорка помнил слабо. Он смотрел на ленту, слушал рычание Богдана, слившееся с собачьим рыком и чьим-то тоненьким писком. Писк перерос в стон, стон превратился в крик, крик стал утробным кряхтеньем и бульканьем, а затем послышалось похотливое монотонное пыхтение. После очередного долгого стона на землю брызнула кровь, и раздвинутые девичьи ноги безвольно обвисли. Одна черная туфелька упала с ноги, закатилась в угол. Собака нервно схватила ее и уставилась на мальчика красными глазами.

Позже Богдашка запалил костер, поставил котелок с водой, а через некоторое время собрал куски отваренного мяса и взялся пихать Жорке в рот.

– Жри давай, тебе силы нужны. Скоро сниматься, своими ножками пойдешь, я тебя не понесу.

Хуже всего – Жорку не приходилось заставлять. Глотая слезы, он жадно впивался зубами в побелевшее от варки мясо и едва сдерживался, чтобы не попросить добавки.

А по-настоящему страшно стало, когда Богдашка как-то странно поглядел на Жорку, а после достал из кармана бушлата все такие же ослепительно-белые ленты бантов и поманил мальчика к себе.

– Поглядим, на что еще ты сгодишься...

Жорка не помнил, как ему удалось выбраться. То ли сточенный, но острый как бритва нож попал под руку. То ли Богдашка, умаявшись с Жоркой и наевшись от пуза, закемарил. А может быть, он и вовсе отпустил мальчика сам за покладистость. Жорка не знал, что именно произошло в последнюю ночь в том овраге. Осталось единственное воспоминание – как он бежал, бежал прочь, размазывая слезы по грязному лицу, не обращая внимания на хлещущие ветки и заросли жгучей крапивы, чувствуя противную сытость в брюхе.

Убежать от Богдашки так и не удалось. Голос зверя навсегда остался с Жоркой – стоило лишь уснуть, как он слышал и рычание собаки, и жалобный стон Светки, и урчание собственного желудка. Кажется, Богдашка кричал вслед: «Я найду тебя, падла!» Жорка знал, что найдет. Его ведь, Богдана, так никто и не поймал – в овраге позже обнаружили лишь кровь и останки разделанной на мясо собаки. Труп Светки беглый зэк унес с собой.

Позже их голоса – обвиняющий детский Светки и грубый взрослый Богдана – Жорка стал слышать все чаще и чаще. Где бы он ни был – в Киеве или в Москве, в Шахтерске или Рудногорске, – всегда ему являлся образ того бегства среди сосен, и виделись раздвинутые окровавленные ноги, и слышался крик позади. И каждый раз казалось, что он бежит по августовскому лесу там, в далеком детстве, слушая раздающееся за спиной пыхтение зверя.

Со временем звуки погони стали привычными. Голос зверя догнал Жорку, стал его собственным, слился с его существом.

Ему не удалось сбежать.

* * *

Институт исследований сна.

Меджурнал наблюдений. Заметки доктора медицинских

и психиатрических наук, профессора Лисицына

Бориса Ефимовича.

17 августа.

Бдящий находится в состоянии перевозбуждения. Параноидален, склонен опасаться резких движений и яркого света. Постоянно требует убавить освещенность в камере. В требовании было отказано. Также просил снизить дозу стимулирующих препаратов. В просьбе было отказано. Кроме того, пришлось разграничить его общение с персоналом: ввиду анонимности подопытного среди персонала наблюдается некоторого рода эмпатия по отношению к Бдящему. Недавно был вынужден отстранить от работы медсестру, которая тайно пронесла в палату Бдящего марлевый бинт, чтобы тот мог завязать глаза. Тягостное бодрствование Бдящего странным образом передается также персоналу, все чаще я замечаю, что санитары на работе зевают, ходят с мешками под глазами. Нужно провести ротацию.

18 августа.

Бдящий продолжает галлюцинировать. Теперь он не таясь препирается с «голосами». Недавно я застал дежурного санитара в полилоге с подопытным и неким «третьим». Удивителен тот факт, что санитар обращался к незримому собеседнику уважительно, не иначе, как «Богдан Егорыч», в то время как сам Бдящий обращался к нему «Богдашка». Налицо индуцированный психоз. Санитар отстранен от работы с занесением в служебную характеристику и личное дело.

* * *

Рапорт майора КГБ ГПУ Карого Алексея Михайловича.

Секретно, Центр. Недельный отчет.

Код безопасности 429.

19 августа.

Приехал сегодня в ИИС, чтобы проверить состояние Бдящего и пообщаться с Лисицыным. Подопытный чувствует себя неважно, но по-прежнему бодрствует. Что от него, собственно, и требуется.

Больше меня удивило состояние самого профессора и его персонала. Медсестра, открывшая мне дверь в отделение, пожаловалась на недосып, когда я заметил ее покрасневшие глаза. Лисицын тоже удивил состоянием сомнамбулы. На вопрос отмахнулся, сказал, что у них, психиатров, профессия такая, нервная. Естественно, так как я обязан читать его медицинский журнал (в том числе и заметки), я удивился, увидев там следующие странные записи.

* * *

Меджурнал наблюдений.

19 августа.

Бдящий окончательно потерял человеческое обличье. Шизофазические приступы практически не прекращаются, подопытный постоянно разговаривает сам с собой (со своими «голосами») и как будто едва успевает отвечать. Удивительно, но временами мне кажется, что я могу понять, о чем они говорят. Слов не разобрать, но совершенно четко возникают ассоциации с оврагом, тощей дворнягой и почему-то белыми бантиками. Почему же его так заклинило на этих бантиках?

20 августа.

Это ненормально. Совершенно необъяснимо. Сегодня я обнаружил у себя на руке укус. Зубы явно нечеловеческие. Возможно, собачьи. Вернее, невозможно, совершенно невозможно. Неужели я сам себя укусил во сне? Впрочем, не уверен, что спал в последние сутки. А если и спал, то не дольше получаса – когда прикорнул за рабочим столом.

21 августа.

Теория. После посещения научной конференции, где упоминались недавние работы Риццолатти и Фогасси, я обратил внимание на сходство определенных паттернов поведения Бдящего и работающего с ним персонала института, включая меня самого. Если верить теориям Риццолатти, в человеческом мозге существуют так называемые «зеркальные нейроны», отвечающие за эмпатию. Именно благодаря работе этих нейронов человек может «заразиться» зевотой: один из членов социальной группы подает сигнал, а остальные этому сигналу следуют. Существует вероятность, что и болезненные состояния сродни тому, в котором находится Бдящий, способны передаваться окружающим. Необходимо строго ограничить прямой контакт с подопытным.

* * *

Институт исследований сна.

Меджурнал наблюдений. Заметки доктора медицинских

и психиатрических наук, профессора Лисицына

Бориса Ефимовича.

23 августа.

Рубеж в месяц почти преодолен; до конца эксперимента осталось десять дней.

Я не ожидал, что это окажется так сложно. Бдящий перестает себя контролировать. Сегодня подопытный устроил истерику, принялся метаться по наблюдательной и портить оборудование. Самое удивительное – санитары, пришедшие его успокоить, сами находились в каком-то нездоровом возбуждении и нескоро пришли в себя.

Отныне встречи с подопытным проходят только после надлежащей его фиксации. Бдящий выглядит болезненно: мешки под глазами, налет на языке, землистый цвет кожи, в глазах полопалось множество капилляров, отчего те стали почти красными, зрачок расширен и практически полностью скрывает радужную оболочку. Подопытный демонстрирует проблемы с памятью, забывает все сказанное пару минут назад, шизофазические приступы участились.

К сожалению, мой интерес к подопытному также поугас. Показатели на приборах последние несколько дней дают отрицательные результаты: его мозг как будто находится в некоем пограничном состоянии, схожем с комой. Я продолжаю эксперимент исключительно из профессиональной необходимости. Хочется скорее со всем этим покончить.

Вынужден отметить, что эксперимент отражается не лучшим образом также на моем психоэмоциональном состоянии. Недавно, войдя в наблюдательную, где находился Бдящий, я услышал собачий лай. Никаких собак ни на территории института, ни тем более в помещении быть не могло.

Майор Карый советует, учитывая мой возраст, взять длительный отпуск после окончания эксперимента, съездить в Сочи или Крым. Благо нам от института дают распределения в санатории.

24 августа.

Я все чаще размышляю о своей деятельности. В нашей работе, изучая психически больных людей, необходимо самим ежегодно проходить психиатрическую экспертизу. Чтобы просто не свихнуться, как говорят в народе. «Свихнуться» – подходящее слово. Как будто идешь по очень неровной дороге с неверным попутчиком. И стоит тебе сделать неудачный шаг, как попутчик не поддержит тебя под руку, а, наоборот, толкнет – и вот, вывих готов.

Этот вывих мучает и ужасает. Я совершенно точно уверен, что никогда не слышал ни о каком Богдашке, однако же также точно знаю, какая именно психотравма легла в основу психического расстройства Бдящего. И знаю, кто такая Светочка и почему белые банты в волосах стали его личным триггером, вынуждавшим совершать преступления. Думаю, любой человек, переживший подобную психотравму, может стать изгоем и даже убийцей. Нет, не подумайте, что я понял мотивы преступника либо пытаюсь его оправдать. Скорее я испытываю к нему растущее с каждым днем отвращение. Но не могу отделаться от некоторых мыслей.

Поговорив с персоналом, я выяснил, что и они стали как будто «надломленными». Раздражительность, невнимательность, потерянные взгляды. Проведя несколько бесед, я сделал вывод, что каждый из них также страдает от психотравмы. Значит ли это, что каждый – буквально спящая мина, способная взорваться в любой момент?

Я думаю, что маньяки будут существовать в каждом из обществ – и даже в самом идеальном, коммунистическом обществе. Однако социум по своему устройству сам вредит людям, калечит их сознание: западный профайлинг зачастую не подходит нашей работе по той причине, что в социалистическом и капиталистическом социуме присутствуют разные триггеры, воздействующие на человеческий разум. Возможно, родись американский маньяк Тед Банди в нашей стране, он мог бы стать нормальным человеком. Кто знает, родись Геннадий Михасевич в западной системе координат, стал бы он серийным убийцей?..

Думаю, если кто-то увидит эту антисоветчину, в отпуск я поеду не в Минводы, а куда-нибудь на Север. Зачем я это пишу?

Сегодня я, как и обещал дочке, купил белые банты для внучки к первому сентября. И, содрогнувшись, подумал, что ее, мою Полину, мог поймать в той самой лесополосе Георгий Ростиславович Резник. Либо любой другой не пойманный пока маньяк, действующий на территории СССР.

А ведь Резник когда-то, будучи ребенком, сам спасался от убийцы...

* * *

31 августа.

Подмосковье, Горки, загородный дом Лисицына Б. Е.

Ночью он проснулся от собачьего лая. Машинально глянул на наручные часы: фосфорные стрелки показывали полвторого ночи. Рядом зашевелилась жена, и Лисицын прошептал:

– Тише-тише. В туалет я...

Жена в ответ пробурчала недовольно: иди, мол. Она уже привыкла к ночным подъемам мужа: последнее время спал он мало и беспокойно.

Лисицын приблизился к окну, внимательно осмотрел двор: никаких собак, конечно же, не было. Вздохнув, профессор отошел от окна, направился в туалет, а то вдруг и правда принял спросонья обычный «зов природы» за галлюцинацию. Встал к унитазу, спустил трусы, поднял голову к зеркалу и не удержался от вскрика: оттуда ему улыбнулась совершенно разбойничья рожа, блеснула полным железных коронок ртом. Видение продлилось едва ли секунду, но в туалет Лисицыну расхотелось. Как и находиться в непосредственной близости от зеркала. Он быстро прошел по скрипучей лестнице в гостиную, грузно опустился на тахту. Помассировал ноющую грудь. Да что такое с ним творится? Может, здесь и стоит провести остаток ночи, чтобы лишний раз не будить супругу? Профессор еще раз тяжело вздохнул, достал из шкафа и выпил таблетку нитроглицерина: казалось, эксперимент давался ему ничуть не легче, чем Резнику.

«Бдящему», – поправил себя Лисицын. Дома он запрещал себе даже мысленно произносить эту фамилию.

Сон не шел. Вскоре пересохло в горле. Лисицын пошел на кухню, взял графин с кипяченой водой, стакан. Как назло, тяжелая стеклянная пробка с грохотом упала в стакан, разбила донышко. Шепотом выругавшись, Лисицын принялся убирать стекло. И застыл, почувствовав чье-то присутствие. Поднял голову: в дверном проеме стояла внучка Полина – сонная, в одних трусиках и маечке. Спросила:

– Деда, ты чего не спишь? Завтра линейка...

– А ты чого схопилася, Полиночка? А ну, иди сюда. – Он привычно подхватил девочку, посадил на колени, приобнял, зарылся носом в детские золотые волосенки. Подняв глаза, увидел выглаженную к первому сентября школьную форму и белоснежные ленты, что будут позже заплетены в банты...

Лисицын вскрикнул и скинул взвизгнувшую девочку с коленей, словно обжегся. Полина ударилась локтем об косяк двери, подняла удивленные глаза на деда, который сидел с побледневшим, чуть ли не серым лицом. Внучка начала плакать и вскоре заревела во весь голос. Тут же из спальни выскочила жена, следом вышла дочь, все начали расспрашивать Полину, что случилось, а та показывала на дедушку пальцем и дрожащими губками повторяла: «Деда толкнул». Все глядели на него с недоумением и осуждением.

Лисицын же сидел в одних трусах, сгорбившись, чтобы спрятаться ниже пояса под поверхностью стола. Чтобы никто не увидел расплывшееся в паху горячее и липкое пятно, оставшееся после жуткого возбуждения. И в голове словно некто хохотал. Некто знакомый. Догадка пронзила профессора, заставила отвернуться от укоряющих взглядов родных. В ужасном осознании он преисполнялся решимости, понимая, что делать дальше.

* * *

Рапорт майора КГБ ГПУ Карого Алексея Михайловича.

Секретно, Центр. Недельный отчет.

Код безопасности 429.

2 сентября.

Поставленную задачу выполнить не удалось. На объекте произошел пожар.

Здесь рапортую об очередности событий в тот день, первого сентября.

Подопытный Бдящий не дожил до окончания эксперимента пять дней. Думаю, что это к лучшему, ведь по окончании срока ему было обещано помилование с новыми документами, однако я считаю, что подобные граждане не достойны помилования даже от самой гуманной в мире Советской власти. Это мое личное мнение, прошу не учитывать в рапорте.

Первого сентября, в 05:35, в ИИС приехал профессор Лисицын. Вахтер пропустил профессора, не заподозрив неладного. По словам самого вахтера, с собой у профессора имелась какая-то крупная тара с жидкостью. Лисицын направился прямиком к Бдящему, где в течение приблизительно полутора часов (точнее оценить невозможно) находился с ним в помещении один на один. О том, что происходило между ними, мы можем судить лишь по сохранившимся записям Лисицына.

Приблизительно в 07:15 произошел пожар, причины которого еще устанавливаются.

В результате пожара была уничтожена бо́льшая часть здания института, число погибших остается невыясненным, но колеблется от пятнадцати до семнадцати человек. Погибли несколько подопытных, санитары, ассистенты, медсестры... Люди пытались вырваться наружу, однако дверь главного входа по какой-то причине была заперта, а черный выход заблокирован. Так как из-за служебной необходимости окон в здании не имелось, находившиеся внутри люди задохнулись угарным газом либо сгорели заживо... Погиб также и Бдящий, его останки жутко изуродованы, так как он был привязан. Насколько мне известно, единственный выживший в пожаре – профессор Лисицын Б. Е.

Дополнение 1

В пожарной службе мне сказали, что причиной пожара, вероятнее всего, является поджог. Очаг уже установлен, и находится он рядом с палатой, где содержался Бдящий. Намереваюсь провести допрос Лисицына: он единственный подозреваемый.

Дополнение 2

Допрос подозреваемого в поджоге Лисицына Б. Е. произвел согласно стандартной процедуре в обход органов милиции. К сожалению, допрос оказался совершенно неэффективен: Лисицын явно находится в состоянии психоза и, кажется, впал в детство. Меня называет «дяденькой», просит не трогать его больше. Стенографию допроса прилагаю с рапортом.

Буду продолжать наблюдение за данным делом и собирать сведения. Рапортую по завершении.

Меджурнал Лисицына уцелел в сейфе, его тоже высылаю с рапортом. Там много странной информации, говорящей о нестабильном психическом состоянии профессора. Пишет антисоветчину в отчетах, ведет пространные рассуждения, да и в целом его меджурнал под конец больше напоминает шизофренический бред, если мне будет позволена такая оценка. Согласно журналу, поджигателем был все же профессор.

Лисицын Б. Е. направлен на дальнейшее обследование в психиатрическую клинику при КГБ ГПУ. Надеюсь, он оттуда уже не выйдет.

Произвожу зачистку согласно протоколу.

Рапорт, ИИС – Центр.

* * *

Институт исследований сна.

Меджурнал наблюдений. Заметки доктора медицинских

и психиатрических наук, профессора Лисицына

Бориса Ефимовича. Последняя запись.

1 сентября 1987 года.

Боюсь, этот феномен никогда и никому не удастся изучить. Но оно и к лучшему. Только что я ввел Резнику смертельную дозу снотворного прямо в сердце. Впрочем, даже если это не убьет его сразу, ему в любом случае не выжить.

То, что произошло здесь, в институте, сложно описать, используя известные нам научные понятия. Однако я попытаюсь. Дело ли здесь в зеркальных нейронах Риццолатти, о которых я услышал на недавней научной конференции, или же речь идет о чем-то большем, некой ноосфере, связывающей сознание всех живущих воедино, – не могу даже предполагать... Сейчас, на закате своей карьеры, я готов признать, что совершенно ничего не знаю ни о человеческом мозге, ни о его возможностях. Может ли быть такое, что столь обнаженный, воспаленный и безоружный мозг, как у Бдящего, становится способен воздействовать напрямую на окружающих? Или дело в глубине психотравмы, нанесенной Резнику, столь сильной, что ее шрам отражается в каждом из нас? А может быть, речь здесь идет о сверхспособностях, схожих с теми, которыми якобы обладает Нинель Кулагина или Джуна Давиташвили? Какова вероятность, что столь необычный дар достался такому чудовищу, которое решило напоследок запечатлеться в нас, как на негативах фотопленки? Я не знаю. И возможности выяснить уже не будет. Я заблокировал двери корпуса и разлил целую канистру бензина от входа и до этого кабинета. Свои последние часы я проживу, твердо зная, что никто из тех, кто проводил время рядом с Резником, не выйдет из этого здания и не унесет эту заразу с собой.

Я готов пожертвовать собой. Ваш Борис Ефимович Лисицын.

* * *

Рублево-Успенское шоссе, Горки-2.

31 августа 1992 года.

Когда Советский Союз внезапно разрушился, он долго и хрипло смеялся, чокался рюмкой водки с телевизором. Надо же, а он был уверен, что эти бредни о белых бантах навсегда останутся в архивах. Кто-нибудь мог бы, конечно, раскопать журнал и прийти к нужным выводам. Но кому сейчас есть дело до пыльного советского наследия? Кому есть дело до всей этой психиатрии? Сейчас, когда морги переполнены трупами бандитов и невинных?

За прошедшие годы он заматерел, окреп, приобрел множество навыков. Здесь, в Горках, орудовали еще двое маньяков, о существовании которых он знал. Многие его преступления списывали на них. Одного из случайных коллег называли в газетах Фишером.

Дождь в тот день заладил с самого утра. Промокшую, озябшую девочку в школьной форме и с рюкзаком он заметил на остановке поздним вечером: возвращалась со школы да не успела, бедная, на автобус. Белые банты в волосах – их он приметил первыми. Звали ее Катя... Лена... Таня? Он уже и не помнил. Слишком много их было тут, в Горках.

Развлекался до самого утра. Девчонка оказалась с характером, пару раз даже пыталась сбежать. Смелое нынче пошло поколение. Он сперва давал фору, а потом догонял, сбивал с ног, впивался губами в сладкую шею, целовал и рвал зубами податливую кожу. Белое от испуга личико отпечаталось в памяти. Осталось в вечности, так сказать. Как и все их лица.

Из леса он выходил, поскальзываясь на влажной после прошедшего дождя земле. Перед глазами мелькали ветви деревьев, усыпанная листьями мокрая тропинка, трасса впереди со стоящим на ней канареечного цвета «запорожцем». Надо было, конечно, избавиться от тела подальше, километром этак за пятым, но в последнее время он подрастерял осторожность. Зато приобрел явственный малоросский акцент.

Перед тем как садиться в машину, начисто вытер тряпкой сапоги, осмотрел себя в боковое зеркало, проверяя, не осталось ли где пятен грязи или крови. Из зеркала блеснули железные фиксы.

«Не палохайся ты так каждый раз, ссыкло!» – прорычало в голове. Не отвечать. Богдашке отвечать нельзя. А Светке можно. Светка хорошая. Только заговаривает редко.

Наконец он, чувствуя приятную усталость, упал на водительское сиденье. Положил руки на рулевое колесо, уставился перед собой, пытаясь сосредоточиться. В паху было мокро и уже не больно: не рвалась наружу та самая больная суть, что побуждала его вновь и вновь идти в лес и творить там... Лучше не думать об этом.

Он завел двигатель. Вместе с машиной пробудилось радио. Передавали информацию об очередной пропаже: «Лисицына Полина, двенадцать лет. Была одета в школьную форму с белыми бантами...»

Карый Алексей Михайлович задумался на секунду. «Лисицына».

– Однофамилица, наверное, – буркнул бывший майор и поехал. Лучше поспешить: нужно подготовить дочку к школе.

Завтра первое сентября.

Артем Сидоров
Игрушка Анубиса

Я помню тот день, словно он был вчера.

Сладкий дым благовоний, окутавший тронный зал, но не способный скрыть вонь сырого мяса. Мерный речитатив жрецов, творивших ритуал от полудня и до первых звезд. Хрипы рабов, умиравших с каждым ударом гонга. Шорох тел, которые взмокшие слуги торопливо волокли прочь. Длинные перья в головном уборе верховного жреца, величаво покачивающиеся, когда он ставил на колени следующего обреченного.

Церемония! Конечно же, это было церемонией. Церемонией в честь короля.

В мою честь.

Мне было ни много ни мало двадцать пять лет. В те времена долго не жили. Поколения моих предков бились над ритуалом, способным подарить бессмертие, и лишь по случайности жрецы закончили его разработку во времена моего правления. Я должен был кануть в забвение, затеряться случайной строкой в архивах Александрийской библиотеки, как отец, дед и остальные.

Я должен был – но вместо этого лежал в центре ритуального круга, и с очередным ударом гонга на мое лицо проливалась свежая кровь.

«И да не постареет он и не зачахнет от голода, и зарастут его раны, и пусть увечья, нанесенные ему, обратятся вспять...»

Вереницы жрецов склонили головы в молитве. Факелы чадили на стенах, бросая отблески на статуи четырнадцати богов смерти. Отец собирал их по всему свету.

Вот равнодушный профиль Танатоса, высеченный из мрамора. Чуть дальше высунул язык Шолотль – за эту статую уплачено золотом по весу. За ней жуткая тварь северян, Хель, кажется...

Прямо над моей головой склонилась длинная морда Анубиса.

«И не согнет его моровое поветрие, и не свернутся его кишки узлом, и не истечет он гноем, и не поддастся он червю...»

Анубис смотрел на меня каменными глазами, и на секунду мне показалось, что звериные черты исказились в ухмылке. Египетская собака слушала причитания жрецов, ограждавших меня от всяческих невзгод, и попросту насмехалась над происходящим! Словно десятки моих слуг были заняты пустой болтовней, которая ничего, совсем-совсем ничего не изменит, и однажды Анубис все равно положит мою душу на весы.

И вот последние рабы рухнули на каменные плиты. Затихло бормотание в тени грозных статуй.

Верховный жрец величественно прошагал через залитый кровью зал и вышел на балкон. Там, внизу, с самого утра собралась толпа раболепных горожан, с трепетом ожидавших явления обожествленного правителя.

А может, их согнала туда стража. Честно сказать, мне не было до этого дела.

Качнув разноцветными перьями, жрец вскинул руки и провозгласил:

«Отныне ваш повелитель будет жить вечно!»

Под радостный шум толпы, доносившийся снаружи, я встал, покрытый склизкой коркой из запекшейся крови.

Я встал и жил вечно.

* * *

Пролетели годы, а вскоре счет пошел на столетия. Мне стукнула тысяча, затем вторая.

Правил я, в конечном счете, недолго. Соседнее государство пошло на нас войной, и вскоре столица пала под ордами дикарей. Воины рассчитывали на мое бессмертие, вот только оказалось, что бессмертие не означает неуязвимость.

Меня разрубили на куски прямо в тронном зале. Было чертовски больно, но еще сильнее – унизительно. Мои останки выбросили в реку вместе с телами воинов. Тогда я и возродился в первый раз, обнаружив себя в зарослях камыша.

В то время я еще не знал, из какой именно части мое тело отрастает заново. Да мне и в голову не приходило экспериментировать! Я ведь был правителем, меня разве что кошки иногда царапали.

Признаюсь, до того дня я серьезно не верил в эффективность ритуала. Так, показуха, чтобы суеверные рабы поменьше бунтовали.

Теперь же пришлось поверить.

Конечно, сегодня, спустя сотни собственных смертей, я выяснил все подробности этого процесса. Даже на видео записал, когда кино изобрели.

Мое новое тело формируется вокруг небольшого кусочка мозга где-то в центре головы. Однажды я впечатался на мотоцикле в дорожный знак, и этот ошметок улетел далеко в кусты. Там я себя и обнаружил, хотя рассчитывал, как обычно, проснуться в морге.

Воскрешение занимает от нескольких минут до четырех часов. Все зависит от объема повреждений. Порез на шее зарастет быстро, а вот из состояния фарша придется восстанавливаться дольше. Такое, к сожалению, тоже случалось: в девяностых меня сбросили в дробилку на старом заводе.

Я не знаю, откуда берутся новые ткани. Отрезанные части моего тела не исчезают, перегнивая, как обычная мертвечина. Мои конечности просто вырастают заново, будто хвост у ящерицы.

Первые лет двести я думал, что это хорошо. За мной часто охотились, но, удовлетворившись безголовым телом, преследователи расходились по домам. Я же возрождался из головы, искал новую одежду и сматывался куда подальше.

Так было, пока я не попался племени северных людоедов. Тогда-то я и прочувствовал обратную сторону бессмертия.

Дикари любили убивать медленно и заметили, что я не истекаю кровью. Изучив мою удивительную регенерацию, северяне ничуть не испугались «великого волшебника», за которого я, конечно же, попытался себя выдать.

Вместо этого они привязали меня к столбу и кормились моим мясом всю зиму, посчитав за воплощение Сехримнира – божественного кабана, которого в Вальхалле можно есть до бесконечности. Там, в чертогах Одина, его мясом ужинают павшие герои, а к утру чудесный зверь вновь отращивает свои бока. Ох и не позавидовал я этой свинье...

Было ужасно больно. Черт возьми, умирать вообще каждый раз очень больно, что бы ни твердили церковники и доктора. К этому невозможно привыкнуть. Все мои нервные окончания восстанавливаются такими же, какими принадлежали изнеженному царьку две тысячи лет назад. Мне даже мизинцем стукнуться очень неприятно!

Вся моя бесконечная жизнь наполнена страданиями. Страданиями и забвением: человеческий мозг, по всей видимости, не может бесконечно копить воспоминания. Еще б я знал, где они у меня хранятся, если содержимое черепной коробки с завидной регулярностью выплескивается наружу!

Бо́льшую часть жизни я не помню, за исключением самых ярких моментов. Сильные переживания, великие битвы и торжества, крупнейшие катастрофы... Ритуал, конечно же. Никогда не забуду ехидную морду Анубиса.

Стоит ли говорить, что мои сильнейшие впечатления связаны с наиболее мучительными кончинами. Но что было в промежутках? Где я странствовал, кем был, сколько сменил жен, друзей, спутников, имен, в конце концов?

Попросту не получается этого вспомнить, как ни морщи лоб. От силы помню последние лет тридцать.

Впрочем, сейчас у меня достаточно времени, чтобы морщить лоб. Вот уже два года я накрепко прикован к операционному столу.

* * *

Они приходят раз в четыре дня. Я знаю это, потому что на стене напротив моего стола висят часы. Дешевая пластиковая поделка, заунывно тикающая в тишине операционной. При мне в них ни разу не меняли батарейки, и больше всего я боюсь, что часы в конце концов остановятся. Тогда я окончательно потеряюсь во времени.

Обычно приходят четверо: хирург, два ассистента, охранник. Несмотря на железные скобы, надежно фиксирующие меня на столе, тюремщики боятся.

Они на самом деле понятия не имеют, что я такое и что могу выкинуть. Поэтому охранник вооружен тяжелым дробовиком. Конечно, убить меня это не сможет, а вот отправить в нокдаун – вполне. Пока я прихожу в себя, у них будет куча времени, чтобы приковать тело обратно.

Этот риск для тюремщиков оправдан. После того как охранник проверяет мои оковы, остальные подходят ближе. Их лица скрыты за медицинскими масками, но я давно выучил эскулапов.

Ненавижу их.

Хирургов двое: постарше и помоложе. Тот, что старше, для меня лучше. Он оперирует быстрее. Молодой долго ковыряется.

Дольше больно.

Я могу кричать, умолять, угрожать, проклинать их. Без толку. Операционная бригада носит беруши, чтобы не отвлекаться на мои жалобы. Охранники не носят – думаю, чтобы не пропустить скрежет гнущихся железных скоб. Знали бы они, что хилые мышцы древнего правителя даже вилку согнуть не в состоянии!

Аккуратно обложив операционное поле марлей, доктор делает длинный надрез, разделяющий мой живот на две половины.

Ассистенты берутся за удобные крючья и привычным движением раздвигают мышцы. Доктор погружает руки внутрь, копаясь в складках брюшины, чтобы отыскать нужный орган.

Сначала удаляются почки. Их вытаскивают по одной, укладывая в контейнер со льдом. Затем наступает черед печени и, наконец, сердца. Обычно после второй почки я теряю сознание от потери крови, но пару раз удавалось продержаться до конца.

Иногда доктор забирает другие органы. Части легких, поджелудочную железу. Думаю, это зависит от заказов.

Есть ходовой товар, есть не слишком.

Традиционно операция проводится без наркоза. Возможно, простая экономия, ведь я все равно умру, а органы отрастут обратно. Но, думаю, это прихоть докторов. О, эти ублюдки определенно получают удовольствие от происходящего!

В конце концов, не каждый согласится два раза в неделю вырезать органы у бессмертного существа, чтобы потом получить свой процент с их продажи на черном рынке.

Здесь нужна, знаете, определенная любовь к искусству.

Беспечность – вот причина моего заточения. Я слишком привык к примитивному миру, где лишним трупом на обочине никого не удивишь, и совсем упустил, когда мои пробуждения в моргах стали сенсацией. Закономерностью, которую можно отследить, чтобы в конечном итоге поймать необычное существо и сделать на нем бизнес.

Раз в пару месяцев в операционную заходит главарь банды. Рассказывает о прибыли, о происках конкурентов, иногда делится, кому уходят мои органы. Какие-то богачи, кинозвезды, акулы криминального мира... Пару имен я слышал и раньше, но бо́льшая часть была мне незнакома.

Конечно, не каждый может позволить себе купить почку на черном рынке! Не думаю, что хотя бы копейка, уплаченная за мои органы, была заработана честным трудом.

По мнению этого доморощенного бизнесмена, я должен радоваться. Ежегодно я спасаю сотни жизней – и не абы кому, а уважаемым людям. Настоящее чудо! Прорыв в медицине, мать его...

Он подмигивает и закрывает дверь, оставляя меня наедине с пластиковыми часами.

Вы можете сказать, что время для меня абстрактно. Рано или поздно шайку поймают, или они перегрызутся из-за денег и прикончат друг друга. Даже если меня бросят в операционной, оковы проржавеют и в конце концов поддадутся.

Даже если здание рухнет, а сверху пройдутся катком, я однажды откопаюсь. Пусть и нескоро.

Но что, если главари банды будут сменяться, а я просто буду переходить между организациями, как дойная корова? Или, что хуже, попадусь какому-нибудь правительству, которое решит за мой счет выйти из донорского кризиса в стране?

Каждая смерть – невыразимая мука. Я не способен осознавать себя в минуты темноты перед возрождением, но уверен: из мрака забвения насмешливо скалится проклятый Анубис. Длинная собачья морда с любопытством наблюдает за каждой моей кончиной, наслаждаясь тем, как я проклинаю судьбу. Должно быть, ему приятно видеть мучения смертного, дерзнувшего обмануть богов.

Проводник мертвых не дождется от меня раскаяния. Я бессмертен! Я проживаю тысячелетия, когда простой человек не дотянет и до сотни. Я увижу рассвет цивилизации и ее гибель, а затем дождусь, когда из звездного пепла родится новая жизнь. Жалеть о такой судьбе – немыслимо!

Я сбежал от людоедов и отсюда выберусь.

* * *

У меня было предостаточно времени, чтобы запомнить главных действующих лиц.

Два доктора, шесть ассистентов. Все носят беруши и никогда со мной не общаются.

Три охранника. Бородач, южанин и дерганый наркоман в наколках. Охранники слышат меня и порой цедят что-то невнятное, привычно дергая удерживающие скобы. Они не слишком разговорчивы, а на вопросы и жалобы отвечают крепким хуком в челюсть.

Что ж, по крайней мере, они реагируют на мои слова.

Из всех троих меня интересует наркоман. Он точно принимает и не особо скрывает это. Предплечья синеют следами от уколов, а сам паренек нервный и вспыльчивый. Пару раз он колотил меня просто так, от злости, но я-то знаю: у пацана была ломка.

До сих пор все это никак мне не помогало. Но пару недель назад во время очередной операции пожилой доктор обругал охранника, когда тот облокотился на мою койку: «А ну, уберись! Тебе нельзя прикасаться!»

Парень, на удивление, повиновался и стоял в углу, пока я не потерял сознание.

Необычно, ведь, как правило, хирурги совсем не против, если мне пропишут пару лишних оплеух. Им это даже нравится.

Претерпев очередную мучительную смерть, я возродился и решил наблюдать за наркоманом. Паренек появлялся не каждый раз, чередуясь с бородачом и южанином. Я потратил несколько недель, напряженно ожидая, в каком же составе теперь в мою камеру войдет операционная бригада.

Однако в те короткие промежутки, что длились от скрипа двери до потери сознания, я смог подметить кое-какие мелочи.

Его поведение на операциях изменилось. Теперь парень носил перчатки, угрюмо проверял оковы и сразу отходил в угол. Хирурги сторонились его, ассистенты же откровенно избегали, обходя по дуге.

Настал день, когда мои подозрения подтвердились. Парень столкнулся в дверях с другим охранником, южанином. Чернявый здоровяк иногда заглядывал на операции ради зрелища и запаха крови. Садист, как и все здесь.

– А-а-а, тьфу! – ругнулся южанин, отшатнувшись. – Пшел, спидозный сабака!

Парень что-то процедил и скрылся в углу. В тот день я возродился, довольный своим открытием.

Один из охранников ВИЧ-инфицирован.

* * *

Такой шанс упускать было решительно нельзя. Уж в чем я действительно поднатаскался за две тысячи лет, так это во лжи и мистификациях. Во все времена люди обожали приписывать моему телу самые причудливые свойства.

– Я могу тебя вылечить, – прошептал я, когда больной паренек в очередной раз проверял оковы.

Он замахнулся для зуботычины, но под окрик хирурга опустил руку и отошел от койки.

Перетерпев операцию, я снова очнулся в пустой комнате. В этот день охранник больше не появлялся.

Ничего-ничего. Пусть хорошо подумает. Покрутится по ночам в своей кровати. Перелистает карточку из поликлиники. Скурит пачку сигарет. У меня времени предостаточно, а вот у него – не слишком.

Кроме охранника, никто не мог меня слышать, так что ему придется побыть наедине с моим предложением.

Дерганый пришел через неделю. Тихонько скрипнул щеколдой и прокрался в операционную, поминутно оглядываясь на коридор. Так и знал, что у них никудышная система безопасности.

Он навис над койкой, потея и тяжело дыша. Его лицо оказалось очень близко, и я увидел, что парень действительно плох.

Гнилые, разваливающиеся зубы, кислый запах кожных болезней и воспаленные глаза давно не спавшего человека. Розовая экзема щедро облепила шею, почти достигая щек.

Должно быть, парень поздно узнал о своем диагнозе, и теперь от его иммунитета остались одни воспоминания. Неудивительно: вряд ли похитители людей часто сдают анализы крови.

– Помоги мне! – жадно прошептал несчастный. – Давай, мутант! Или я...

Он запнулся, осознав, что тумаки и увечья вряд ли окажут должный эффект.

– С радостью! – Я широко улыбнулся, изо всех сил скрывая отвращение к тошнотворному запаху болезни. – А ты поможешь мне сбежать. Идет?

Парень заскрипел зубами. Кажется, он ожидал чего-то подобного.

– Хрен тебе, мутант. Шеф меня на куски порежет.

– А если не узнает? Давай же, отцепи эти железки с моих конечностей. Я знаю отличный исцеляющий ритуал! Проведем его и разбежимся.

– Да лучше я продолжу гнить заживо! – яростно зашипел охранник. – Ты не знаешь, что шеф делает с предателями!

– А что он делает с хорошими слугами? – Я изогнул бровь. – Неужели оплачивает лечение в Европе?

– Сказал же: я тебя не выпущу! Избавь меня от вируса, а то я... Я скажу шефу, что ты и так тоже умеешь! Это же еще одна мутация, да?

Неплохой аргумент. Не хотел бы я, чтобы ко мне еще и больных таскали, как к святому чудотворцу.

– Ладно! – быстро согласился я. – Но тебе все равно придется отцепить мои руки от койки. Я должен совершить правильные жесты, иначе ритуал... эм, мутация не сработает!

– Вот так просто? – Парень скептически наклонил голову, осыпав меня целым снегопадом перхоти. – Что взамен?

Я доверительно подмигнул пареньку:

– Читал в детстве сказку о Кощее Бессмертном?

– Фиг знает. Может, и читал.

– Ну, ты отцепляй руки, а я пока напомню. Да не трясись так, здоровяк. Ноги можешь не освобождать.

На здоровяка охранник не тянул, однако хмуро зазвенел ключами. Щелкнул замок, и моя левая кисть впервые за несколько лет свесилась со стола.

– Так вот. Кощей, лишенный сил и заточенный в темницу, просит Ваньку-дурака принести ему сорок ведер воды.

– И чего?

– И выпивает, таким образом возвращая могущество и разрушая свою тюрьму. Это и есть мое предложение.

– Так, мутант! – Парень нахмурился. – Сказал же: шеф пришьет меня, если в мою смену...

– Не в твою, не бойся! – Я постарался изобразить улыбку. – Сорок ведер – это где-то шестьсот литров. За раз они мне не нужны, но если убедишь шефа поить меня двумя литрами в день, то без проблем посчитаешь, когда набежит нужный объем. Скажи, что вода, ну, например... повысит качество почек.

– И чего? – Он замер, вставив ключ во второй замок. – Что будет, когда наберется сорок ведер?

– Тогда я разломаю эти скобы, перебью всех, кого встречу в здании, натяну твоего шефа на фонарный столб и уеду на Гавайи. А ты позаботишься, чтобы взять в этот день отгул.

Парень немного помолчал, бренча связкой ключей.

– Да ну, чушь какая-то. Это ж сказка детская, как ты от воды сильней-то станешь?

– А как я почки новые отращиваю? Это магия, приятель. Волшебство, чудо. Мутация, если угодно. Ну а если я не прав, то ты ничего не теряешь, а я буду лежать тут и пить воду просто так.

Кажется, такой ответ парня удовлетворил. Я почувствовал, как освободилась и правая рука.

– Ладно, покатит. Главное – вылечи меня, а потом пей сколько влезет.

Закряхтев, я тяжело сел на койке. Затекшие мышцы отчаянно болели, однако быстро расходились. Комната выглядела непривычно с такого ракурса: все-таки два года я пялился в потолок, вынужденный косить глаза, чтобы разглядеть посетителей.

Наконец я ощутил силу в руках, согнул и разогнул пальцы, удовлетворившись контролем над ними.

– Ты – Кощей? – подозрительно бросил парень.

– Он самый. Ну что, начнем? С тебя сорок ведер, с меня... лечебная мутация. Настоящее волшебство, правда?

Я широко улыбнулся.

– У тебя кровь течет. Изо рта.

Разумеется, течет. Я только что изо всех сил прикусил язык.

– Так надо. Подойди ближе, мне нужно прикасаться к тебе. Как тебя зовут?

Парень неуверенно сделал пару шагов, оказавшись совсем рядом. Кажется, он вспотел еще сильнее.

– Ваня.

И почему я не удивлен?

– Ну что, Ваня. – Я хищно уставился в тусклые, наполненные страхом глаза. – Ахалай-махалай.

Схватив парня за куртку, я рывком притянул его к себе и жадно вгрызся в бледное лицо.

* * *

Утро встретило меня четырьмя дополнительными скобами, фиксирующими мои руки на койке. Раны от пуль затянулись, и я снова пялился в потолок.

Изувеченного охранника я больше не видел. Ох и досталось Ваньке-дураку! Пока парень вопил и вырывался, я отгрыз ему нос и здорово подрал лицо. Крови было хоть залейся. Мерзко, конечно, а что делать! Второго такого шанса не предвидится.

В конце концов он дотянулся до пистолета и выпустил в меня целый магазин. Кажется, поначалу парень даже не понял, что все идет не по плану.

Сорок ведер воды, волшебное исцеление... Повезло мне на такого простофилю!

Теперь же я напряженно ждал, кто войдет в комнату. Не думал, что когда-нибудь буду так страстно желать, чтобы это оказалась хирургическая бригада.

Главарь, должно быть, в ярости после такого досадного инцидента. Скорее всего, за свою оплошность охранник уже покоится на дне ближайшего болота. Но что его шеф сделает со мной? Пришлет палачей, чтобы в качестве наказания причинить мне боль? Накачает транквилизаторами? Проведет воспитательную лекцию?

Да хоть все сразу. Главное, чтобы затем вошла хирургическая бригада.

Я помню морду Анубиса, будто благовония на алтаре еще не остыли. Я помню каждое слово, произнесенное фигурами в церемониальных мантиях. Моя память слаба, но ритуал врезан в нее, как письмена в стену храма. Египетская собака позаботилась, чтобы я до конца времен мучился, вспоминая, как посмел обмануть богов.

Проводник мертвых обойдется. Этот раунд за мной – только бы вошли хирурги!

Там, в ритуальном зале, слуги защитили меня от всех возможных напастей. Тело залечит раны от меча и огня, никогда не простудится и вернется к жизни даже на дне моря. Жрецы учли все опасности, которые могут угрожать правителю.

Все, которые были им известны две тысячи лет назад.

ВИЧ-инфекция в этот список не входила. Не простуда, не отравление, даже не опухоль... Я снова и снова прокручивал в голове заклинание и не находил ничего похожего.

Заразился ли я от Ваньки-дурака? Однозначно. Сможет ли мое тело избавиться от инфекции?

Надеюсь, что нет.

Вирус, циркулирующий теперь в моих венах, по сути, безвреден для меня. Он просто снижает иммунитет, но иммунитет мне не нужен: я не простужаюсь, и мои раны не воспаляются. Черт, да у меня даже рак не развивается, спасибо жрецам, ляпнувшим про «поганые наросты». Впрочем, понятия не имею, связан ли рак с иммунитетом.

Важно, что мои органы больше не годятся для пересадки.

Вопрос в другом: учли ли хирурги такую возможность? Они шарахались от заразного паренька, но предполагают ли, что я тоже могу стать переносчиком? Или для них я идеально регенерирующий мешок с органами?

Конечно, они могут догадаться и сперва проверить мою кровь... Будет не очень хорошо. Я стану бесполезен, и от меня придется избавиться.

Убить нельзя, но можно, допустим, засунуть в ванну с цементом и скинуть в озеро. Выбираться буду лет двести, пока Анубис жует попкорн и собачьи вкусняшки.

Мне бы этого очень не хотелось, поэтому я отчаянно надеюсь на разгильдяйство торговцев органами, не задумывающихся о таких мелочах. Пусть инфекция станет неожиданностью для шефа, но в первую очередь – для заказчиков.

Стремный мутант запудрил мозги охраннику и напал на него. Ну, бывает. Ничего же страшного? Главное, что источник дохода никуда не убежал.

Правда?

С тихим скрипом открывается дверь. Охранник, еще один... Доктор и два ассистента.

Отлично. Теперь я расслаблюсь и приму боль.

* * *

Что двигало моими тюремщиками в тот момент? Невежество? Жадность? Надежда, что жуткий мутант одолеет инфекцию так же легко, как отращивает почки на продажу?

Операции продолжились в штатном режиме.

И снова потянулись недели, и снова на стенке тикали пластиковые часы. Мне оставалось лишь гадать, сработала ли моя затея и не попадает ли ВИЧ под какое-нибудь «моровое поветрие», упомянутое во время ритуала.

И наконец это случилось. Я очнулся от обычной своей дремоты под звук, который давно должен был раздаться в этих стенах.

Автоматные очереди.

Где-то наверху грохотали взрывы, выла сирена, вопили умирающие. Откуда-то потянулся дым, заполнивший помещение запахом гари. После очередной встряски часы грохнулись со стены, разлетевшись по кафелю разноцветными осколками.

Вскоре выстрелы послышались и в коридоре. Дверь распахнулась, и в комнату влетел главарь, на ходу заталкивающий в пистолет новый магазин. Где-то за поворотом охрана в панике отстреливалась, но это было уже агонией.

– Как ты это сделал?! – В ярости заорал шеф. – Все твои органы за последний месяц заражены!

Я улыбнулся, с наслаждением наблюдая отчаяние в его глазах. Операционная – тупик, живым шеф отсюда уже не выйдет.

– Ты хоть понимаешь, сколько мы их продали?! Ты хоть понимаешь кому?! Теперь мы все покойники!

– Тогда лучше приготовься. Это больно.

– Чего? – Он явно не ожидал от меня ответа.

– Становиться покойником.

Дверь сорвалась с петель, выбитая чьим-то сапогом. Грохот выстрелов резанул по ушам, а пули – по телу. Последним, что я увидел, было искаженное болью лицо шефа.

Жаль, не удалось посмотреть подольше.

* * *

Густой дым поднимался от руин. Покончив с прибежищем торговцев органами, люди в военной форме стащили трупы в кучу посередине двора, облили бензином и подожгли. Конечно же, не обошлось без контрольных выстрелов: начальник дал четкий приказ никого не щадить.

Еще бы, ведь эти коновалы продали ему инфицированную почку! Стоит устроить такую бойню, чтобы утащить в ад тех, кто подписал тебе жестокий приговор.

И уж конечно, нужно было торопиться, ведь подобные инциденты случились и с другими уважаемыми людьми.

За последние сутки цена за головы хирургов взлетела до небес. Инфекция обнаружилась у одного клиента, остальные тут же побежали в частные клиники... Повезло, что удалось вскрыть логово раньше конкурентов!

Когда последний джип скрылся за поворотом, а огонь погас, в смрадной куче тел что-то зашевелилось. Кое-как раскидав мертвецов, на землю выкатился голый и абсолютно невредимый человек.

С хрустом выпрямившись, он оглядел разрушенное здание и залюбовался на поднимающийся полумесяц. Легкий ветер трепал его волосы, а начинающийся морозец покусывал кожу, однако человек не обращал на это внимания.

С наслаждением втянув свежий воздух, он показал куче трупов средний палец, подобрал чей-то уцелевший пиджак и побрел к вырванным с мясом воротам.

Дождавшись, когда мужчина выйдет за забор, от стены отделилась неприметная тень. Крупная черная собака проводила взглядом пленника, дернула высокими ушами и тихонько фыркнула.

Если бы в этот момент кто-нибудь мог ее слышать, то с удивлением различил бы в этом звуке откровенное раздражение.

Василий Кораблев
Чемоданище

– Снова покурить выползли, – не отрывая глаз от бинокля, бодро доложил Женька.

Славик, сидевший на сухой коряге и успевший задремать, вздрогнул и начал испуганно озираться.

– Да не ссы ты, – буркнул Петька Важнев, сидевший напротив, у старого кострища.

Он от скуки ковырял веткой пепел и жженые консервные банки в надежде найти что-нибудь интересное. Хотя что уж тут интересного – день-деньской в засаде торчать? В советских книжках не предупреждали, что от длительного сидения на одном месте у разведчиков болела задница. А она болела, ой как болела, а еще ноги ныли, и хотелось побыстрее уйти домой. Ну вот зачем он связался с этими придурками?

– А че? – настороженно спросил Славик.

– Губу через плечо, – грубо ответил Петька и пожаловался Женьке: – Может, я пойду, а? У меня отец сегодня приедет, а я тут с вами сижу. Или пошли на старое купалище? Все одно лучше, чем этих гомосеков высматривать.

– Хочешь идти – иди один, а мы будем Вадика и Димку ждать. Димка обещал принести оружие, – ответил Женька.

Петьке очень хотелось посмотреть на неведомое оружие. Гораздо больше, чем купаться или идти домой. Впрочем, домой тоже очень хотелось. Но он побаивался. А ну как засекут? Лучше бы вместе, когда Женька скажет, что поблизости никого нет.

– Покурили. Вытащили на пляж мопед, – доложил Женька.

– Оранжевый? – уточнил скучающий Петька.

– Да.

– Это «Карпаты», – тоном знатока произнес Петька. – У нас в городе почти все на «Карпатах» гоняют, но мне вот лично «Рига» нравится. У нее можно педали крутить. Она еще как велосипед, прикинь?

– Ты ее не поднимешь. «Рига» больше твоего весит, – шмыгая носом, возразил Славик.

– А вот и подниму. Че, думаешь, слабо́? Покажи мне, где у вас такой мопед есть! Спорим на фофан? Давай, че, зассал? – загорелся Петька.

Они заспорили, и Женьке пришлось шикнуть на них:

– Тихо вы! Они в нашу сторону, кажись, смотрят.

Петька сразу заткнулся. Он и Славик одновременно насторожились и начали прислушиваться к каждому шороху. А ну действительно кто-то из банды их подслушивает? Карасей боялись. Одного было достаточно, чтобы испугаться. А их там, на другой стороне речки, человек восемь, и почти у каждого свой мопед. Догонят и утопят в реке, как Никиту Чижова. Никто из тех, кто сидел сейчас в засаде, не хотел повторить его судьбу. Страшно с ним обошлись, жестоко, не по понятиям. Петьку успокаивало только то, что он в этом поселке не местный, на лето к бабушке приезжал, а вот каково, скажем, Славику жить с Карасями? Они его точно не пощадят. И Ежов Мишка... Как сболтнул при взрослых, что видел, как Караси Никиту топили, так и сидит теперь дома, не выходит.

Старший, Федька Карась, пообещал ему голову открутить. А этот всегда слово держит. Ему уже шестнадцать. Здоровый и злой кабан. Петька задумчиво почесал бровь, вспомнив, что Чижов тоже был городским. Спортсмен, пионер, пловец, принципиальный был... А тут не до принципиальности, когда тебя стая Карасей окружает. Все, что прикажут, сделаешь. Жить захочешь и сделаешь. Скорей бы домой забрали, надоел этот ПГТ. Кругом одни беспредельщики.

Нет. Никого рядом нет, точно. Они одни в этом густом бурьяне. Как хорошо, что про это место никто не знает! Три лета они тут собирались. Маленький пятачок земли, окруженный со всех сторон пышной растительностью. Практически их личное логово. Не такое, как у Карасей, а свое, особенное. Сюда никто, кроме них, хода не знает, потому что кругом крапива. Здесь хорошо было греться после купания. Можно было без опаски переодеваться и выжимать плавки, ну или по-джентльменски уступать это место девочкам, когда приходили купаться вместе.

Но сейчас все изменилось. На тот берег, куда сейчас смотрел Женька, пришли Караси и заняли старый совхозный склад. А их, малолеток, навсегда прогнали с нового купалища. Да и девочки... Ленка Герасимова в этом году не приехала, говорили, болеет, а старшая сестра Мишки Ежова, Аленка, сейчас вроде тех же Карасей. Взрослой себя считает. А че, какая она взрослая? На три года старше Петьки. А Петька вообще мечтал, что, когда они вырастут, он ей сделает предложение. Она ведь обещала, что они поженятся. Еще два года назад. Их так и называли: жених и невеста. А какие у Аленки глаза красивые – зеленые, как у кошки, волосы рыжие, нос в веснушках. Эх. А сейчас она себе челку начесала, лаком из баллончика на голову напрыскала, вонища от нее химией – все собаки вокруг кашляют, а ей хоть бы хны. Стоптанные кеды сменила на туфли с высокими каблуками, платье – на джинсовые шорты, которые выглядят почти как трусы, и ходит, нос задирает. Ни здрасьте, ни до свиданья. Как будто Петька для нее – пустое место. А ведь он ей цветы дарил.

Первым успокоился Славик и начал сосредоточенно ковырять в носу, следом за ним Женька вернулся к своим обязанностям командира.

«Придурки, – подумал с тоской Петька, – какие же вы придурки. Ну какая месть? Чего вы затеяли? Отвадить Карасей от купалища? Вон Никита их на хуй послал. И где теперь он? Лежит в гробике. А вы из себя строите неуловимых мстителей. Тимура и его команду. Отомстить за Никиту, отбить пляж – все вам какие-то игрушки. Они же взрослые, в старших классах учатся, а не как мы – в пятом. У них мопеды, крепкие кулаки, они сильнее и умеют драться».

Пижма, говорят, на карате ходит. С вертушки бутылки бьет. Младший Карась свиней забивает, все знают. Его отец учит. Как свинью резать, то сначала его отца зовут, а тот зовет младшего и учит работать ножом. А средний... Средний с ружьем не расстается. Вчера сюда приходили, слушали, как он стреляет. И вся банда у них такая. Злые, повзрослевшие, а раньше, помнится, дружили. Да когда это было? А сейчас встреться с кем-нибудь из них – сразу отпиздят. Даже добряк Тура либо пендель отвесит, либо заставит ладонь протянуть, да и харкнет туда. Типа подарок. Выросли и сразу врагами стали. Странные шуточки у взрослых. Пиздить тех, кто слабее. Но, похоже, в этом есть некое удовольствие.

Со стороны реки послышались крики.

– Купаться полезли, – доложил Женька. – Насчитал шестерых. Старшего Карася нет и Пижмы.

– Их и не будет, – сообщил Славик. – Старухи на лавочке возле моего дома шушукались, что их в милицию забрали, на допрос. За Никиту нашего.

«Ага, нашего. Бывшего нашего», – грустно подумал Петька.

Никиту было жаль. Он был самым сильным и крепким в их компании. Никого не боялся. Несколько раз дрался со средним Карасем и один раз – с младшим. С Никитой их никто не трогал, а сейчас все в поселке считают, будто бы он здесь поблизости купался, запутался в сетях и утонул. Мишка Ежов тут как раз сидел и все видел. Караси сначала окружили Никиту на мопедах, потом сбили с ног и накинули на него сеть. А потом долго пинали всей бандой, пока тот не затих. Мишку теперь точно зарежут. По его словам, он слышал, как Караси обсуждали, что им делать с мертвецом, и еще некоторое время стояли и курили возле Никиты, а затем его туго замотали в сеть и скинули в речку, а Федька пообещал всем остальным, что, если кто-то проболтается, он стукача лично на тот свет отправит.

– Петр, смени меня. Глаза устали, – попросил Женька.

Тот пожал плечами и полез на его место. Хороший у него бинокль – полевой, армейский. У дяди под честное слово взял. Тяжеленький. В такой ночью очень здорово звезды разглядывать. А еще в окна соседям смотреть. Тоже бывало, а сейчас... Че им делать, на голые жопы Карасей пялиться?

Петька посмотрел, поискал пляж, и его опасения подтвердились. Караси купались голяком, а противнее всех был жирный Тура с обвислыми, как у бабы, сиськами. Интересно, а парни, у которых сиськи выросли, тоже должны носить лифчик? Вот поэтому он и злой, взрослая жизнь – сплошные трудности. Работать нужно, пить гадкую на вкус водку и курить обязательно. А еще убивать...

Петька вдруг подумал, что убийство себе подобных – это необходимый этап взросления мужчины. Убийство – взрослый поступок? Да. Ответственный? Ну... Скорее всего, да. Неслучайно же в армию всех отправляют. Восемнадцать исполнилось – иди в армию, иначе какой ты мужик? Ему так отец и говорил: не служил – не мужик. А что делают в армии? Учат владеть оружием. А зачем? Убивать врагов. Значит, все сходится. Караси убили Никиту, чтобы побыстрее стать взрослыми.

Петька помотал головой. Бр-р-р-р! О чем это он сейчас подумал? Ведь это же неправильно. Люди не должны убивать людей. Иначе бы давно перебили друг дружку. Проще думать, что банда Карасей – просто враги. А так посмотришь в бинокль – обычные веселые ребята. Смеются, камеру от автомобильного колеса надули, плавают, в мяч играют. А все же они враги.

Он покосился на Женьку.

Придурок. Что он задумал? Что принесут Вадик с Димкой? Ружье? А стрелять кто-нибудь из них умеет? Автомат? Взрывчатку? Может быть, пакет крысиного яда? Эти двое обязательно притащат какую-нибудь ерунду, а проще говоря, говно на палочке, и все будут с жаром обсуждать план набега и мести, а потом разойдутся по домам. И все забудется. Никто из них не решится сделать поджог или выстрелить из ружья в сторону склада. Зато идей и энергии – громадье. Лучше бы уж действительно пошли на старое купалище: там хоть и пиявки, и малышня, но все же намного безопасней, чем рядом с Карасями.

Поблизости зашуршали кусты, и мальчики испуганно замерли. Кто-то шел прямо к ним. Женька подобрал камень и знаками стал показывать Славику, чтобы тот взял палку, но Славик, с заячьими от страха глазами, протестующе замотал головой. Петька на всякий случай снял с себя бинокль и спрятал в траве. Не хватало еще, чтобы чужую вещь отобрали. Но тут на поляну, предупредительно тренькая звонком, вкатился велосипед с маленькими колесами.

Все облегченно выдохнули. Вадика велосипед. Это его «Кама». Вадик шел пешком и тащил велосипед за рога, а сзади ему помогал Димка. И когда они вышли на поляну, все увидели, что к багажнику велосипеда привязан здоровенный деревянный ящик.

– Ф-фу! – вытирая пот со лба, выдохнул Вадик. – Еле доперли.

Славик и Женька бросились к велосипеду и стали ходить вокруг ящика, а Петька остался на месте. Он до сих пор сомневался, что пацаны притащили настоящее оружие, поэтому лишь прищурился и приготовился выразить свое мнение по этому поводу.

– Чемодан! – воскликнул Славик. – Какой крепкий! А это у него что? Ребра? Никогда таких не видел!

– Трофейный, – с некоторой гордостью ответил Димка, поглаживая ящик. – Дедушка после войны из Германии привез.

– Ого, значит, там немецкие автоматы? И гранаты, наверное, есть? – обрадовался Женька. – Ну же, давай! Открывай скорей! Чур, мне автомат! Я из него их всех положу!

«Бля, как же это все тупо», – отрешенно подумал Петька. Прятать бинокль больше не имело смысла, и он, нащупав тот в траве, вытащил, а затем не торопясь принялся очищать от налипшего мусора.

– Нет там внутри ничего, это чемодан.

– Как нет? Ты врешь! А ну показывай!

– На, смотри!

Петька заморгал, вглядываясь в полумрак, где сейчас шла какая-то возня. Че это они там, драться начали? А где оружие? «Димка, ну ты и дебил. Хоть бы кухонных ножей в чемодан накидал, все же не так позорно».

Чемодан подтащили к кострищу, открыли и заглянули внутрь. Димка не соврал. Внутри было действительно пусто.

Пацаны начали выражать сначала недоумение, а потом и возмущение. Наблюдая за ними, Петька поймал себя на хихиканье. Словно дети малые. А что, неужели действительно собирались вот так, всерьез, идти убивать Карасей? Ну, Славик понятно: он с детства был нюней и слабаком, сделает все, что попросят старшие. Вадик – тоже понятно: он, конечно, пацан крепкий, но редкостный тугодум. Женька, разумеется, командир, как Чапаев. Всех порубить, шашки наголо – и наше дело правое, а вот Димка что же? Ведь он далеко не дурак. Он отличник, разбирается в радиотехнике, автомобилях, собирает авиамодели, да и, кроме этого, весьма начитан. Петька сам видел, когда был у него в гостях, самодельное пневматическое ружье, а еще арбалет с острыми стрелами. Димка действительно мог притащить что-нибудь интересное и любопытное, а если оно еще и стреляло бы, то поиграли бы, убедили бы себя в том, что справятся с Карасями, да и пошли бы себе домой. Но нет, он не принес ни хрена, кроме тяжелого чемодана, и сейчас даже тугодум Вадик начал задавать неудобные вопросы.

– Зачем нам просто чемодан? – обиженно гудел он. – Я думал, там ствол.

– Это и есть оружие, – кивнул на чемодан Димка.

– Не. Он, конечно, тяжелый, но не размахнешься. Я думал, ты нам поможешь, а ты меня заставил его сюда тащить... Не друг ты мне больше после этого. Назад сам тащи, – с досадой заявил Вадик.

– Вадик – глыба. Димас больше нам не друг, – поддержал расстроенного товарища Женька. – С этого момента предлагаю считать его пиздаболом. Кто за?

Он поднял руку и оглянулся в поисках поддержки. Вадик и Славик начали поднимать руки. Петька скривился. «Точно. Давайте найдем крайнего и пойдем по домам. Мы договорились, а Димка всех подставил. Получается, он предатель, а мы верные друзья. Как удобно».

Не проще ли отвесить ему леща и пойти купаться? Что же выбрать? И он предпочел воздержаться от голосования.

– Кто против? – кивая на Петьку, продолжал Женька.

– Да погодите вы! Дайте я вам расскажу, – попросил Димка. – Садитесь вокруг костра. Это не простой чемодан. Я собираюсь открыть вам страшную тайну.

– Ну и какую же? – ехидно спросил Женька. – Он волшебный?

– Да, он волшебный! – с вызовом в голосе ответил Димка. – Это чемодан-людоед. Я сам видел, как он человека съел. Будете слушать, нет? Тогда я его домой потащу. Он мне и самому пригодится.

Петька смотрел на диковинный ящик во все глаза. В этот чемодан не то что ребенок, взрослый влезет, а Димка тем временем, завладев всеобщим вниманием, нес какую-то чушь про найденные им в подвале дневники дедушки.

– Я его боялся с раннего детства, чемодана этого, – рассказывал он. – Дедушка его хранил на серванте, и бабушка никогда туда ничего не складывала. Он всегда был пустой. Дедушка запретил туда вещи класть, а вот эти замки, видите, на защелках... Ключи были только у него, на груди их носил. И всегда запирал чемодан, но при этом периодически все же открывал, я подсматривал. Бывало, кинет в него кошку дохлую или кролика, а потом снова на ключ запирает.

– Да ладно? – не поверил Женька и начал обнюхивать чемодан. – Тухлятиной не пахнет.

– Вообще не пахнет, – подтвердил Димка. – Дедушка его кормил, понимаете? А этой зимой он умер, но перед смертью отдал ключи мне. И сказал, где инструкцию искать.

– И че? – недоверчиво спросил Петька, присматриваясь к чемодану.

Ох не нравился он ему! И почему-то в открытом виде чемодан напоминал бегемота с разинутой пастью. Внутренняя обивка была красной, на ощупь бархатной, а блестящие никелированные замки походили на острые зубы. А еще у него имелось три замка, а не два. И ручки с боков и сверху. Чтобы, значит, можно было носить по-разному. Снаружи чемодан был твердым, как кость. Вадик даже постучал по крышке.

– Броня, – с уважением произнес он.

– А ребра словно от скелета какого взяли, – поддакнул Славик.

– Инструкцию я нашел в подвале. Там была не только она, но еще и дневники дедушки, – продолжал Димка. – Раз в месяц чемодан нужно кормить, а за это он служит тому, кто его кормит. Вот я и подумал: почему бы не скормить Карасей чемодану? Они же убийцы, а он таких как раз любит.

Мальчики посмотрели на чемодан с недоверием.

– Понимаю, звучит несерьезно, – согласился Димка. – Но вы должны мне поверить. Этот чемодан – настоящее чудовище, и он способен на многое. Я могу вам рассказать по этому случаю пару историй. Вы помните нашего местного бандита, который в прошлом году из тюрьмы вышел? Кличка у него еще...

– Малиновый Рассвет? – предположил Славик и на всякий случай оглянулся.

– Он самый. Вы же знаете, что он пропал.

– Скорее всего, он опять в бегах, обокрал кого-то и сбежал. В первый раз, что ли? – нахмурившись, пробурчал Женька.

– Он не пропал... Вернее, пропал, его чемодан съел, – кивнув на ящик, сообщил Димка.

– Пиздеж! – не поверил Петька.

Вместо ответа Димка вытащил фотографию и показал друзьям. Фотография была черно-белой. На ней были отчетливо видны чемодан и торчащие из него ноги, а на заднем плане – открытое окно.

– Это я сфотографировал, – рассказал Димка, – в тот самый момент, когда вор и бандит Малиновый Рассвет залез к нам домой. Он интересовался золотом и дедушкиными наградами, вот и нарвался на охранника. Я тогда один дома ночевал, мог и погибнуть, вы же понимаете, но он выбрал окно в зале, а там чемодан его встретил. Ням, и все. А я родителям ничего потом не сказал. Пришлось, правда, кровь с пола вытереть и задвижку на окне поправить.

Петька тоже посмотрел на фотографию, затем снова на чемодан. Как-то все равно не верилось.

– Ребзя! Схема рабочая, – убеждал пацанов хозяин чемодана. – Дедушка оставил мне конкретные инструкции. Это чудище ест только плохих людей. Убийц, понимаете? Караси – убийцы? Все знают. Плохие они? Да. А он все сделает чисто, и никто на нас не подумает. Вы вообще детективы читали?

– При чем тут детективы? – тихо спросил Женька.

– А при том: ну возьмем мы коктейли Молотова, пистолеты... Да даже если получится отомстить, но ведь следы останутся от гильз, от пороховых газов. Милиция нас быстро найдет. А с чемоданом таких проблем не будет. Ну же, решайтесь! Это наш шанс отомстить за Никиту и навсегда избавиться от проклятых Карасей.

Мальчики молча переглядывались. Никто не верил. Димка явно порол какую-то чушь.

– Это мой чемодан, и я должен его принести на склад, но один не донесу. Мне нужна помощь. Его нужно оставить внутри и сбежать. Лучше всего это сделать ночью. Как вам? – предложил Димка.

– А если не сработает? – спросил Петька.

– Тогда можете считать меня пиздуном до конца моей жизни. Ну что, кто со мной его понесет?

Все дружно посмотрели на чемодан, потом в сторону склада. Желающих не было.

– Будем тянуть жребий, – решил Женька.

Петька был крайне недоволен результатом жребия. Почему именно ему досталась короткая спичка? Очень хотелось послать товарищей в жопу и пойти домой. Впрочем, домой все равно пришлось идти. Днем к складу было не подлезть: рядом крутилась банда. А вот ночью обычно там никого нет. Подобраться под покровом темноты, найти подходящее окошко, а такие там как раз были почти у самой земли, и запихать чемодан в подвал. Так, по крайней мере, предлагал Димка, а остальные должны были стоять на шухере.

Чемодан оставили на поляне, предварительно закидав ветками. Ну а вдруг его кто-то найдет? Мало ли. А дальше все разошлись по домам, условившись, что снова соберутся около полуночи и совершат задуманное.

Весь оставшийся день Петька провел на нервах. Хотелось уехать домой, и это был бы хороший повод отмазаться от участия в ночной авантюре. Отец должен был его забрать, но так и не приехал, и напрасно Петька ждал. Напрасно то и дело бегал на улицу, прислушиваясь к шуму автомобилей, и уж точно напрасно затравил вопросами свою бабушку.

– Завтра приедет, – обещала она и советовала: – Лучше сходи погуляй с друзьями. Погоды-то какие хорошие!

Ага, погуляй. Петьке до чертиков не хотелось идти ночью на реку, да еще в такое опасное место. Ведь все в поселке знают, что Караси обещали отпиздить любого, кто сунется к ним на склад. И, помнится, кого-то отпиздили. Утешало только, что банда тоже по ночам любит спать, но вдруг у них там на складе лежат мопеды? Или запчасти? А если кто-то стуканет, что пацаны ночью к ним лазили? Что тогда Караси сделают? Эх, ну зачем он пошел с ними за компанию? Сидел бы себе дома, «Мурзилку» листал. Или те два журнала, найденные на помойке, с голыми бабами в чулках... Они там, на сеновале, под одеялом спрятаны. Сидел бы себе и титьки разглядывал, мечтая об Аленке Ежовой. У нее, конечно, таких титек нет, но она еще молодая, кто знает, может, вырастут?

Ожидание было томительным. Петька пытался поспать, но сны были обрывочные, короткие, а время не шло, словно остановилось и тянулось вязкой патокой. Как ни посмотришь в окно – день, а под вечер приснилось совсем уж страшное: будто бы Караси узнали об их задумке и гонятся за ними по ночному лесу, а они убегают. Петька словно наяву увидел, как догоняют одного за другим его товарищей, а затем топят в речке, а он смотрит на все это, спрятавшись в кустах, и не может ничем помочь, а вместо крика издает только хрипы и стоны. И в конце сна кто-то положил руку ему на плечо. Петька подумал, что это Федька Карась, в страхе обернулся, но это был Никита. У Никиты была раздувшаяся пунцовая голова, он был мокрый, в обрывках рыбацкой сети, с прилипшими к телу водорослями, и в его глазах копошились белые личинки.

Петька закричал от ужаса и проснулся. Оказалось, что это бабушка трясет его за плечо и зовет ужинать. После такого кошмара кусок в горло не лез. Мальчик угрюмо смотрел на дымящуюся вареную картошку с маслом и отказывался есть малосольные огурцы. Даже чай не смог выпить с земляничным вареньем, его любимым, так ему было плохо. Да еще после сна разболелась голова. И Петька твердо решил, что никуда он не пойдет. И пусть его после этого ссыклом обзывают. Да пофиг, до сраки, пусть! Переживет как-нибудь, а на следующее лето все обо всем забудут и будет как прежде. Скажет пацанам, что заболел. А может, они и не придут?

Он посмотрел на настенные часы. Девять вечера. Через час бабушка ляжет спать. А ему нужно будет тихонько выйти во двор и ждать условленного свиста.

К несчастью, пришли все. Даже ссыкун Славик. Петька начал было отмазываться, что бабушка еще не спит, что нужно ждать, а еще лучше перенести дело на другую ночь: он себя, мол, плохо чувствует. И вроде бы все с ним согласились, но тут неожиданно уперся главный дохляк в команде.

– Вы че? – шипел за забором Славик. – А если я завтра не смогу? Или Димка? Или Вадик? Договорились же. Жребий бросили. Или сейчас идем, или никогда.

– Ты че? – начал возмущаться Петька. – У меня обстоятельства. Можете сами сходить. Семеро одного не ждут.

– Зассал? Зассал, да?

– Нет, я кашляю!

– А по-моему, ты зассал.

– Падла, а ну покажись! Я тебе все зубы пересчитаю! – разозлился Петька.

– Значит, ты здоровый, раз сил на драку хватает. Да, пацаны? И бабушка у тебя, наверное, спит. Окна-то погасли. Где свет, а? Слабо́ с нами пойти? Так и скажи.

Петьку взяли на слабо́. Он ворчал, но смирился. Шли пешком. Без великов. Так надежней, убеждал всех Женька. Но это-то ладно, только, помимо того что нужно было тащить чемодан, еще требовалось перейти вброд речку, чтобы попасть на другой берег, поскольку по дороге идти побоялись. Все-таки Караси на мопедах, всякое могло быть.

Петька с тревогой смотрел на темное пятно заброшенного склада. Не мелькнет ли где огонек? Вдруг там кто-то есть? Узнать бы... Вадик и Женька первыми переправились через реку и сбегали на разведку. Они обошли склад со всех сторон, а потом призывно замахали руками. Тащите, мол.

Димка подхватил чемодан за ручку с одной стороны, Петька – с другой, и они вместе поволокли его к речке. У берега им пришлось раздеться до плавок. Одежду сложили в чемодан и осторожно вошли в теплую, нагретую за день воду. Шли осторожно, потому что со стороны нового купалища мерзкие Караси накидали пустых бутылок. Тут можно было запросто пропороть себе ногу до крови, но им повезло. Дошли в полном порядке и принялись одеваться.

Оставшийся на другом берегу Славик крикнул им, что побудет на шухере, и в ночной тишине это прозвучало так громко, что Петька твердо пообещал себе съездить придурку по морде, как только они избавятся от тяжелого чемодана. Женька и Вадик тоже отбежали в сторону дороги. В их задачу входило предупредить, если появятся автомобиль или посторонние.

И вот уже Димка с Петькой возле склада совсем одни. Они замерли у окошка, ведущего в полуподвал. Размер окошка был совершенно не подходящий.

– Не влезет чемодан, – сокрушенно произнес Петька, после чего предложил: – Давай оставим его тут и пойдем?

– Нельзя. Надо, чтобы он внутри был, – возразил Димка.

– Тогда что делать?

Они снова обошли склад. На дверях висел навесной замок. Его недавно смазывали. Ну еще бы. У Карасей внутри наверняка имеются ценности. Так что же делать?

Димка пошарил в траве и нашел самодельную приставную лестницу.

– Во! – обрадовался он и показал на деревянную пристройку на крыше склада. – Там окно большое, и оно открыто. Потащим туда.

Петька с сомнением посмотрел на лестницу, а потом на окно. Высоковато. Да и чемодан тяжелый.

– Да че ты? Не трусь. Осталось совсем чуть-чуть, – убеждал его Димка, и Петька был вынужден согласиться.

Лезть в эту пристройку не хотелось. Ходили слухи, что там личная комната Федьки Карася. И не дай бог он узнает! Пока ставили лестницу, пока заволакивали наверх тяжелый чемодан, Петька все думал: ну а, собственно, что? Ну найдет главный Карась чемодан. Хороший, крепкий. Может, и не обидится за такой подарок. В нем же инструменты можно хранить, одежду всякую, а то, что чемодан ест людей... это же глупо. Че он, третьеклассник, в фокусы верить? Фотография только смущала, но, кажется, кто-то рассказывал, что фотографии можно подделать...

Димка забрался в окно первым и протянул руки, в которые его напарник тут же сунул край чемодана. Громоздкий прямоугольный ящик перевалился через раму и с шумом и грохотом упал на пол.

– Забирайся, – позвал сверху Димка.

– А зачем? Не, я лучше вниз, – громко прошептал Петька.

– Ты че, крыса? Тебе что сказали? Забирайся, а не то я тебе яйца отстрелю! – сипло велел кто-то снизу.

Петька оцепенел от ужаса. Внизу стоял средний Карась, которого он не знал по имени, и в руках держал охотничье ружье.

Петьку заставили забраться в пристройку. Там он увидел Димку, и лицо у товарища было белее мела. Напротив лежал на старом матрасе Федька Карась. Он был гол и небрежно прикрывал свою наготу зеленым шерстяным одеялом. А рядом с ним лежала Аленка. Петька сглотнул. Аленка Ежова была тоже голой. Они целовались, что ли? Они были тут, а Димка к ним с чемоданом. Что же сейчас будет?

Федька не торопясь поднялся с матраса и начал натягивать джинсы. Он молчал. И в этом молчании было нечто зловещее.

– А мы это, в гости... – попытался сгладить ситуацию Петька.

Федька не отвечал. Аленка смотрела на них испуганно, и глаза у нее были влажные, словно она недавно плакала.

– Остальные сбежали, братик! Ловить? – крикнул снизу средний Карась.

Федька напялил джинсы, подошел к окну и плечом оттеснил Петьку в сторону.

– Лови, только тихо. А с этими... я сейчас сам пообщаюсь, – произнес он басом и, повернувшись к Петьке, отвесил ему затрещину.

– Ай!

– Не бей его! – вскрикнула Аленка, прижимая одеяло к груди.

– Цыц, шмара! – огрызнулся Федька. – Ты за стукача попросила, и я тебе навстречу пошел, а с ними другой разговор будет.

– Феденька, я отработаю, – опустив глаза, пролепетала Аленка.

– Сбрызни на хуй! Пижма тебя отвезет, а когда надо будет, я тебя вызову. Че ты буркала выпучила? Ты еще здесь? А ну съебалась в испуге!

Димка и Петька оцепенели от страха. Последняя надежда, что Караси их отпустят с миром, угасла. Их ждало нечто страшное. Видимо, Аленка это поняла и, не поднимая глаз, принялась собирать свои шмотки. Петка успел заметить, что ее нижнее белье порвано и все в крови. Что же с ней Федька сделал? Ее пытали? Ну а откуда еще взяться крови? Наверняка будут пытать и их.

– А мы вас ждали, – добродушно пробасил Федька, закуривая сигарету. – До последнего думали, что Опарыш нас наебал. Планировали ему казнь устроить, а оно вон как.

Петька не спускал глаз с Аленки. Ее голый зад мелькнул в проеме двери, застучали по лестнице босые пятки, и вот уже внизу эхом откликнулись ломающиеся злые голоса:

– О! Зацени сиськи!

– У Туры больше!

– Аленк, а мне дашь? Клянусь, я не отхуярю твоего брата.

– Гы-гы, да! А не дашь, тогда отхуярим!

– Заткнулись, бля! Ее Федька распечатал, он и решать будет.

Последний голос принадлежал психопату Пижме. Кого распечатали, Петька не понял, а Пижма уже был на улице и оттуда покрикивал:

– Эй, шкура! Давай быстрее! Я тебе не такси!

Старший Карась молча курил, пока Пижма не увез Алену обратно в поселок, потом повернулся к замершим пацанам и кивнул в сторону выхода.

– Чемодан взяли и пошли вниз. Шаг влево, шаг вправо... Ну, вы поняли.

Содрогаясь от обжигающего колючего страха, Петька взялся за ручку с одной стороны, а Димка – с другой, и они покорно пошли. Внизу их дожидались Караси. Вся банда. Сомнений не оставалось: их кто-то заложил. Но кто? Кто стукач? Неужели Мишка Ежов, брат Аленки? Но он не знал про чемодан и что пацаны ночью придут. А может, кто-то из компании ему рассказал, а он уже передал сестре? Нет, не сходится. Что же будет теперь? Что с ними сделают?

– Братва! А вот и крысы! – объявил Федька, подталкивая Петьку в спину, чтобы тот шел быстрее. – Где Опарыш? Нужно похвалить его за хорошее дело. Наградить. Он заслужил вступить в наш клуб, как считаете?

Склад наполнился улюлюканьем, и тотчас повсюду зажегся свет. Димка и Петька заморгали и даже заплакали от резкой смены освещения. Они и подумать не могли, что здесь будет столько автомобильных фонарей и электрических светильников, а их были целые гирлянды. Караси не просто захватили склад, они хорошенько потрудились. У них тут имелись диваны, парочка телевизоров и настоящий видик, а еще бильярдный стол и целая стена, оклеенная постерами с голыми бабами.

Их встречали пятеро малолетних бандитов. Карась-младший, Тура, а остальных Петька не знал. Все были лысые, наглые, а на бильярдном столе стояли стаканы и несколько бутылок самогона.

– А Опарыш-то где? – по-хозяйски огляделся Федька. – Самое интересное пропустит.

– Со мной! – донесся снаружи голос среднего Карася.

Зазвенели ключи, и немного приоткрылись ворота. В узкую щель затолкнули глупо улыбающегося и мокрого с ног до головы Славика.

– Вечер в хату, – щурясь на свет, поздоровался он.

Он замялся в дверях, но тут следом протиснулось сначала ружье, а затем и сам хозяин. Карась-средний подхватил Славика под руку и потащил вперед.

– Предатель! Сука! – ахнул Димка, увидев своего друга.

– Продажная шкура, – согласился Петька.

Караси дружно загоготали, а громче всех – Федька.

– Ну я же говорил, что они обрадуются? Говорил? – угорал Карась-старший. – А ведь они нас убить хотели, прикиньте? Чемоданом. Зацените, какой большой.

И, мгновенно став серьезным, он приказал Димке:

– Открывай. Я хочу посмотреть, что там.

Димка молча достал ключи и открыл чемодан. Караси подошли ближе, и каждый смог убедиться, что внутри пусто.

– Я не вру. Димка сказал, будто бы он волшебный и всех вас съест! – взвизгнул Славик, чувствуя на себе недобрые взгляды.

– Вранье. Мы просто хотели подарить вам чемодан. Он трофейный, дедушка из Германии привез, – тихо произнес Димка.

– А зачем через окно лезли? – поинтересовался Федька.

– Сюрприз хотели сделать. Просто так, лично, боялись. Все равно вы бы нас избили. Вы же сильные и крутые, не то что мы, – шмыгая носом, ответил Димка.

«Спаситель! – просиял Петька. – Точно, надо стоять на своем. Тогда есть шанс».

– Он пиздит! – завопил Славик. – Он сказал, что чемодан съел Малинового Рассвета, нашего местного вора. И фотку показывал!

Караси затихли. Про этого уважаемого человека они слышали, а Федька с ним даже дружил.

– Какую фотку? – совершенно искренне удивился Димка. – Славик, ты совсем умом тронулся? Как может чемодан съесть человека? Это, знаешь ли, предъява, каких свет не видывал. Про хорошего человека сплетни распускать? Разве Малиновый Рассвет у кого-то в поселке что-то украл? С твоей стороны просто позор какой-то.

– Поступок настоящего чмо, – поддержал его Петька. – Да я после таких слов с тобой на одном поле срать не сяду.

Федька перевел взгляд с Димки на Славика.

– Ну че, Опарыш? За базар отвечать надо. Еще и на кореша моего гонишь... Не слишком ли ты охуел, а?

Славик от его слов аж весь скорчился.

– Вы че, братва? Он же пиздит как дышит! Он нас всех на это дело подбил, сказал, что чемодан этот волшебный, а вы все сдохнете, и все будет чики-пуки. Я поэтому и к вам сразу, я же за вас! Я вам и сигареты, и деньги, когда попросите, я бензин для вас воровал, зачем мне врать, а?

– Странно как, – закивал Петька, решивший добить паскуду. – Я, значит, не хотел идти, потому как боялся и считал, что нас с таким подарком не поймут. Я предлагал украсть две бутылки портвейна и подарить их в знак уважения, и меня вроде послушали все, кроме Славика. А Славик настаивал, чтобы мы или сегодня шли, или никогда. Да, Димыч?

– Верно. Ты нас специально подставил, чтобы перед братвой выслужиться, а еще сказки какие-то плетешь про волшебный чемодан. Что мы тебе плохого сделали? – вздохнул Димка.

– В смысле?! Сука! Ты сам сказал, нужно отомстить за Никиту! – завизжал Славик и тут же зажал руками рот.

Караси молчали, а страшнее всех молчал Федька.

– Ты про что говоришь? Никита утонул, все же знают! – нахмурился Димка.

– Я пошутил! – всхлипнул Славик.

Средний Карась отвесил ему подзатыльник. Славик втянул голову в плечи и, оглянувшись, заискивающе захихикал.

– Понятно все. Наебал, значит. – С этими словами Федька Карась подошел к бильярдному столу, расставил стаканы и принялся разливать в них самогон.

– Пацаны пошутить хотели, подарок сделали, а ты, значит, нас всех с кроватей сдернул, ночевать тут заставил, а еще всякую хуйню про утопленника несешь, – медленно, с расстановкой говорил он.

– Федя, давай его отпиздим? – предложил младший Карась.

– Руки марать не хочется. Мы его иначе накажем. Предлагаю опустить...

Караси загоготали и начали переглядываться.

– А кто опускать-то будет? У нас только Пижма для этих целей... Его, что ли, подождем? – озадаченно спросил толстый Тура.

– Заткнись, жиробаза, – добродушно посоветовал ему Федька. – Не дослушали, а уже планы строите. Все вместе его опустим, а пострадавшие пацаны нам помогут. – И он подмигнул ничего не понимавшим Димке и Петьке.

Славик зарыдал. Он хотел было закатить истерику, но стоявший за его спиной Карась-средний быстро привел его в чувство живительными пиздюлями. А потом и вовсе ухватил за шкирку, словно кутенка, чтобы тот не вздумал сбежать и не дергался.

– Вы же его не убьете? Это подсудное дело... – тихо проговорил Димка.

– Зачем? Мы его просто накажем. И вы накажете. Он же вас подставил. Подставил ведь? – ухмыльнулся Федька.

– Да мы как бы... – начал Петька, но Карась-старший сунул ему в руки стакан с мутной жидкостью, а потом точно такой же протянул Димке.

– Мы хоть и свирепые пацаны, но справедливые. Верно, братва? – провозгласил он, кивая остальным, чтобы подходили к столу за выпивкой.

– Верно!

– Зуб даю!

– Век свободы не видать!

– Наступи менту на горло!

Последнее крикнул Карась-младший, и это не понравилось Федьке. Он подозвал братца к себе, отобрал стакан и как следует накрутил уши.

– Мы законов не нарушаем. Милицию ментами не обзываем. У тебя дядя где работает, Сеня?

– В-в... в милиции... – ответил, всхлипывая и потирая уши, младший Карась.

– Так что же ты так про своего дядю?

– Я больше не бу... Изв...

– Пацаны не извиняются, Сенечка. Запомни это, – погладил его по лысой голове старший брат.

Закончив урок воспитания, он поднял свой стакан и объявил:

– А теперь давайте все выпьем. За знакомство, дружбу и взаимопонимание.

Петька поглядел на Димку. Тот ободряюще кивнул и начал пить мелкими глотками, но тут же подавился и закашлялся. Караси засмеялись и начали показывать на него пальцем. Петька храбро хлебнул одним большим глотком и тут же сложился пополам от обжигающего ветра, пронесшегося по пищеводу.

– Все допить. Допить досуха! – улыбался Федька. – Давай! Не робей! Кто не выпил, тот гондон.

Мальчикам пришлось выпить, а Петька поклялся про себя, что больше в жизни и близко не подойдет ни к какой выпивке. Ну и дрянь, честное слово! А Караси пьют. И не морщатся. Одно слово – ублюдки.

– Ну а теперь, когда все выпили, прошу подходить к чемодану и по возможности, кто сколько может, справлять малую нужду прямо в него, – объявил Федька.

– Зачем это? – удивился Карась-средний.

– Делайте, что я говорю. Это наказание. Потом мы закроем там Опарыша, и пусть он там сидит, весь в ссаках. Это почти то же самое, что и опустить, но зато честно и справедливо. Есть возражения?

Караси дружно заржали. Затем стали подходить по очереди к раскрытому чемодану и облегчаться в него. Тура даже предлагал добавить от себя лепеху на счастье, но ему не позволили. Затем настала очередь Петьки и Димки.

– Ну же, вас коллектив ждет. Славик заждался. Давайте, не стесняйтесь, тут все свои, – добродушно поторапливал их Федька.

– А если... не хочется? – стоя над чемоданом, уточнил Димка.

– Тогда будешь пить. Много. Много-много. Пока не захочется, – ласковым голосом пообещал ему Карась-старший.

Димка стиснул зубы и закряхтел. В чемодан с журчанием полилась тонкая желтая струйка. Петьке тоже не хотелось справлять нужду в такой обстановке, да еще и в злополучный чемодан, но ему пришлось. Честно говоря, в процессе он представлял, как внутри после такого будет барахтаться предатель, – эта мысль ему очень понравилась. На мгновение он даже поверил, что с Карасями теперь будет мир и они их приняли в свою банду. Все-таки одно дело делают, выпивали вместе, да и Федька больше не выглядит злым, а скорее наоборот, шутит все время. Да и Славика оставят в живых. Общаться с ним, конечно, никто не будет после случившегося, но зато появились новые друзья. Более взрослые и не такие мудаки, как этот предатель.

Карась-старший ссал в чемодан последним, как и положено вожаку и капитану. После Славику предложили поплавать в новом бассейне. Славик, разумеется, не хотел. Пока Караси боролись с визжащим и извивающимся пацаном и заталкивали его в чемодан, Петька воспользовался моментом и переместился поближе к Димке.

– Чемодан его съест? – прошептал он другу на ухо.

– Не знаю. Про детей в дневниках ничего не сказано, – прошептал тот в ответ. – Будем надеяться...

– Эй, ты! Как там тебя? – Карась-старший махнул рукой Димке. – Давай, закрывай чемодан.

Димка побледнел, но послушался. Он возился с замками, пока старший и средний Караси удерживали крышку, чтобы верещавший внутри Славик не вырвался.

Замки громко щелкнули, и от этого звука у Петьки внутри что-то оборвалось. Ему отчетливо послышалось, как чемодан чавкнул и внутри захрустели детские кости. Да не может такого быть! Это просто чемодан. Все это сказки. Бред собачий. Славику ничего не будет. Ну вон же, чемодан дергается, из него доносится плач, значит, все в порядке. Славик живой.

И Петька со всей силы зажмурился, стараясь отогнать от себя жуткое ощущение беды. Убили... Своими руками убили... А он соучастник. Скорей бы все это закончилось.

Федька пнул чемодан и сказал:

– Ну вот и все. Зло наказано, а мы должны устроить по этому поводу праздник. Не зря же мы сюда ночью дернулись? Предлагаю шашлыки. Идите на улицу и разжигайте мангал.

– А мяса-то нет, – вспомнил кто-то.

– Сейчас Пижма вернется и привезет. Он обещал. А вы че думали, ваш пахан о вас не заботится? – с вызовом пробасил Федька.

Караси тут же разбежались. Вслед за ними покинул склад Карась-средний, и, только когда вся банда оказалась снаружи, Федька пригласил Димку и Петьку к бильярдному столу. Глядя, как он разливает самогон в три стакана, Димка осторожно спросил:

– Так что, мы пойдем?

– Конечно, – несколько рассеянно согласился Федька. – Я ведь не зверь, пейте.

Димка и Петька, морщась, начали пить.

– В отличие от этого чемодана, – ухмыльнулся Федька. – Я ведь тогда на стреме стоял, когда Малиновый Рассвет в твою хату вломился.

Димка поперхнулся выпитым.

– Да-да, – продолжал Карась-старший. – Когда ты мне чемодан в окно забросил, я чуть не обосрался. Как вспомню ту ночь, как он Рассвета жрал...

Димка молча поставил стакан на стол, а следом за ним – и Петька, до которого дошло, что ничего еще не кончилось. Ему оставалось только наблюдать, как его товарищ играет с Федькой в гляделки.

– И тебя помню, – улыбнулся Федька. – Помню, как ты там чемодан фотографировал... Не помог человеку, в беде оставил. Ай-яй-яй...

– Я не убийца, – твердо и отчетливо произнес Димка.

– Ты соучастник. Славик в чемодане сейчас либо жив, либо мертв. Вы оба соучастники. Так что мы теперь повязаны кровью, а раз ты мне сам этот чемодан и подарил, то за это... Тебе большущее спасибо! От души, по-братски.

«Да он издевается, – подумал Петька. – Чего он задумал, этот урод?»

А Федька, словно куражась, покружил возле чемодана, попинал его, наклонился и прислушался.

– Согласись, про такое остальным знать не надо. Очень полезную хреновину ты мне подогнал. Это ведь любого жмура туда прячь, и руки чистые. Никаких улик? Так ведь?

Димка промолчал.

– Остается только один свидетель.

Петька вздрогнул. Карась-старший показал на него пальцем.

– Чего, я? А чего я? Я в такие штуки не верю, – залепетал он.

– Вот и правильно. Вот и продолжай не верить. Иначе может выясниться, что ты тоже убийца.

Федька выпрямился в полный рост и пошел в дальний угол. Мальчики увидели, как он поднимает крышку в полу.

– Тут у нас подвал, – сообщил он. – Спрячем мой чемодан там, а вы с этого дня будете шестерить на меня. Если кто-то еще узнает про мой чемоданище, я вас... Ну, вы, наверное, догадываетесь? Вслед за Славиком... Как, кстати, вас зовут?

Мальчики представились.

– Значит, так. Петька, спускаешься в подвал и принимаешь багаж, а ты, Димка, открывай его. Я хочу убедиться, – принялся распоряжаться Карась-старший.

Петька покорно поплелся к люку. То, что их отпустят, его радовало, но то, что отныне он станет шестеркой Карасей и будет за Славика... Позорная участь. Поскорее бы вернуться в город и больше сюда не приезжать! В городе они его не достанут.

Размышляя об этом, он дошел до люка, увидел там еще одну самодельную лестницу и встал на нее, спустившись на пару ступенек.

Федька и Димка замерли возле чемодана. Петька прислушался к их разговору.

– А если он жив? – спросил Димка.

– Тогда мы вас отпиздим и обоссым, – спокойно ответил Карась-старший.

– Но он не убийца. Чемодан поедает только убийц.

– Это как посмотреть... Я узнавал про твоего дедушку и знаю о его причуде складывать в чемодан дохлых кошек. Соседи рассказали. Это я ведь с виду только тупой, но тоже немного шарю. Я расспрашивал про всякие нехорошие вещи, выяснил у одной местной бабки, что твой дедуля работал в НКВД. Ты ведь в курсе?

– Нет...

– Пиздишь, – добродушно пробасил Федька. – Твой дедушка был конкретный черт. Его еще вертухаем называли. Он, я думаю, до хера людей в этот чемоданчик спрятал, а среди них были... всякие. Что же до Славика, так он же с нами был тогда и вместе с нами пинал Никиту. Может, это он и нанес последний удар, кто знает?

– Быть не может!..

– Чего не сделаешь за компанию, да? – Федька шутливо толкнул Димку плечом. – Ради компании – все что хочешь. Братва вон как на Аленку облизывалась, а я запретил. Но к корешам я нормально отношусь. Вот будешь себя хорошо вести, и я подарю тебе Аленку, а не хочешь, другую какую шоколадку. В поселке много шоколадок. Давай открывай.

– И че, я каждый раз буду так делать? – прошептал Димка, склоняясь над чемоданом.

– Сам вызвался. Никто тебя сюда приходить не просил, – ухмыльнулся Федька. – Я же просек, что пока чемодан закрыт, то он будто в наморднике. А ключи у тебя. Вот и будешь моим личным палачом. Точно так же, как твой дедушка. Я и кликуху тебе придумал. Будешь Вертухай.

Димка молча обеими руками поднял тяжелую крышку. Федька нагнулся и протянул руку внутрь.

– Охуеть! Никаких следов от Опарыша. Ни ссанины, ни запаха. Чистый бархат!

Петька привстал на цыпочках, силясь разглядеть получше. Он все еще не мог поверить, что чемодан и вправду волшебный. И в этот момент Димка со всей силы захлопнул крышку. Федька заорал.

Ох, как он заорал!

– Беги, Петька! Прячься! – крикнул Димка, но его тут же сшиб с ног старший Карась.

Петька вытаращил глаза и уже собрался бежать на помощь товарищу, но тут увидел, как чемодан поднимается. Он взмыл в воздух, крышка откинулась и ощерилась множеством треугольных блестящих зубов. Чемодан клацнул, и от Карася-старшего осталась только нижняя половина. Все, что выше джинсов, пропало начисто. Ноги сделали два шага вперед и начали заваливаться набок, а чемодан обрушился на Димку с такой силой, что во все стороны полетели кровавые брызги.

Петька закричал от страха. Он ничего не понимал, был в ужасе, и единственное, на что его хватило, – это дернуть на себя крышку люка и закрыться ей. Через секунду он кубарем скатился с лестницы и брякнулся головой о что-то железное и тяжелое.

Наверху визжали и орали. Это сбежались Караси выручать своего вожака. Они и подумать не могли, что их там встретит страшное зубастое чудовище. Ползая в темноте, Петька потирал голову и хныкал, а над ним творилось нечто ужасное. Там чавкало и хрустело. Там грохотало и бегало. Послышался одинокий выстрел. Кто-то закричал:

– Нет! Нет! Не подходи! Мамочка!

И вдруг все затихло. Петька в ужасе поднял голову и прислушался. Тишина. И не просто тишина, а настоящая, мертвая, которая только и бывает разве что на заброшенном кладбище. Но там хотя бы птички поют, кузнечики стрекочут, а тут... Ничего.

«Он меня не достанет, – убеждал себя Петька. – Для этого пальцы нужны, а у него нет пальцев. Только зубы».

Постепенно он привык к темноте и увидел, что в подвале имеются небольшие оконца. Ах да, те самые, через которые они хотели забраться на склад. Вот они где, оказывается. На цыпочках, затаив дыхание он добрался до ближайшего и примерился к нему. Подходит. Голова пролезет, значит, все пролезет. Оставалось только найти, на что встать и чем разбить. А если он разобьет и на шум прибежит чемодан?

Петька нашел подходящий ящик и гирьку от весов, но не нашел в себе смелости разбить окно. Ему было слишком страшно. Сидеть в подвале, прислушиваясь к каждому шороху, тоже было невыносимо, тем более что чемодан не шевелился, но все же это было лучше, чем ничего. Вот Димка и Славик теперь ничего. Особенно жаль было Димку.

«Словно помидор размазал, – горевал Петька. – Никогда больше не буду есть помидоры».

Тут он услышал тарахтение мотора и прильнул к окну. Замелькали фары. Подъехал мопед, а затем раздался знакомый голос:

– Эй! Где вы все? Че у вас ворота нараспашку? Помогите мясо сгрузить. Вы где, бля?

Петька понял, что вот он, его шанс. Пижма вернулся. Да еще и с мясом.

Он вышиб стекло как раз в тот момент, когда последний из банды Карасей закричал от боли и страха, и, не обращая внимания на осколки, выбрался на свободу. Никогда еще воздух не казался ему таким вкусным и сладким. Петька бежал прочь, не разбирая дороги, пока его не настигла одышка. Но и тогда он радовался. Присев на корточки с бешено колотящимся сердцем, он ощущал себя зайцем, избежавшим зубов хитрой лисы. Живой. Целый. Домой. Быстрее домой. Скорее.

Дома он обнаружил, что бабушка еще спит: еще бы, времени четыре утра. Лучше бы лечь в постель, дабы не вызывать подозрений, но какая уж тут постель... Одежда была в грязи, порвана, и на ногах имелась пара царапин. Петьке пришлось раздеться и самолично замочить одежду в холодной воде. Когда бабушка проснулась, она обнаружила внука, развешивающего мокрые вещи на улице.

– Не спалось, ушел на сеновал спать, а там брякнулся спросонья и штаны порвал, – соврал он.

Бабушка поверила, а Петька переоделся и действительно спрятался на сеновале. Так ему было спокойнее. И он отдыхал там ровно до того момента, пока не пришли его друзья, Женька и Вадик. Они были уверены, что Димку и Петьку жестоко избили, и заявились с целью выразить ему свое сочувствие. Петька не знал, что им и сказать. Правду? Да ну ее на хер. Никто не поверит. Поэтому он рассказал, что тоже сбежал и что за ним гнался Карась-средний с ружьем, стрелял в него, но не попал. Не верите – вот царапины.

Пацаны участливо вздыхали.

– Димки нет, родня его ищет, – говорил Вадик.

– Славика тоже нет. Неужели и его поймали? Он же за речкой был... – переживал Женька.

Петька молчал. Говорить правду было опасно. Пацаны собирались идти то в милицию, то на старое купалище, к Карасям, а он подумал и отказался.

– Хотите – идите, а я лучше дома побуду.

– Ты че, надо всем вместе, мы же одна команда. Это общее дело! Ты че, зассал? – начал хорохориться Женька.

И тогда Петька его ударил. Прямо по лицу, со всей силы. Женька покатился по земле, из носа потекла кровь, он заплакал.

– Зассал, – тихо сказал Петька. – Дошло, как я зассал? Я, может быть, на всю жизнь зассал, понял? А вы пиздуйте куда хотите. Коллектив там, то-се, команда.

– Петя, это не по понятиям, – набычился Вадик.

– Ну тогда идите к Карасям. У них по понятиям. А ко мне больше не приходите. Я для вас умер, ясно?

Вадик поднял с земли плачущего товарища, и они ушли.

Остаток дня Петька просидел дома. Он слышал, как к бабушке приходили соседки и шушукались под окном.

– ...Карасевых медведь загрыз. Три машины с милицией на старом складе за речкой и скорая. Говорят, там все в крови. Из ружья стреляли... Мужики, все охотники, собираются сегодня медведя искать. Кости обглоданные нашли, кровь, руку... Младшего-то как жалко, только в шестой класс перешел... Мать себе места не находит... Белугой ревет, а что сделать, видать, судьба. Мученическую смерть приняли. О-хо-хо... Да, ребятишки-то все золотые были... Свечку нужно обязательно... Завтра же. А хоронить-то... Пойду проведаю... Ты своего-то из дому не отпускай.

«Медведь, – мысленно соглашался с ними Петька. – Медведь с ручкой. Правильно. Интересно, а куда чемодан дели? Наверное, в милиции, ну и хорошо. Там ему самое место».

Вечером на машине приехал отец. Бабушка, встревоженная соседками, позвонила домой и потребовала, чтобы ребенка немедленно забрали в город. Петька обрадовался. Отец привез лимонад и новый выпуск журнала «Ровесник», а еще ворчал, что его зазря сдернули с рыбалки. Ну это ничего. Вместе и поедут. Мылись в бане, парились, отец рассказывал всякие интересные новости, а Петька ему – свои.

«Жизнь налаживается», – счастливо вздыхал Петька. Все будет хорошо, а пройдет немного времени, и все обо всем забудут. Распаренные и довольные, они вышли из бани, и отец позвал его к машине.

– Сейчас покажу, какую штуку нашел, – сказал он, тыча пальцем в багажник. – Раритет. Таких уже и не делают. Непробиваемая вещь, думаю под инструменты ее использовать...

Петька только сейчас понял, что на багажнике вовсе не резиновая лодка, а он-то сначала не обратил внимания... Так что же это?

Отец отдернул край зеленого брезента, и мальчик побледнел. Он увидел край того самого чемодана и боковую ручку.

– Чемодан! Чемодан, чемоданище... – радостно говорил отец. – В таком запросто можно человека спрятать. Хочешь, сейчас на тебе проверим?

Таша Клевер
Выродок

Часть первая

Мальчишки в селе не доставляли хлопот ни родне, ни соседям. Однако с появлением двенадцатилетнего Витьки, отправленного на летние исправительные работы к бабушке, все изменилось.

В мальчишек словно бес вселился. Послушные ребята отказывались помогать родным по хозяйству и целый день резвились в компании задиристого хулигана.

Баба Люба, несмотря на стенания односельчан, внуком была довольна и искренне удивлялась жалобам на любимого Витеньку.

Оно и понятно: поджарый пацан не залеживался до полудня в постели. Вставал вместе с бабкой, как только забрезжит рассвет, и отправлялся справляться по хозяйству.

Управившись до зноя, натаскав воды и прополов гряды, Витька до самого вечера был свободен. Бабка Люба, по обыкновению, отправлялась готовить, а позже проваливалась в обеденный сон, тем самым давая внуку полную свободу – лишь бы не шумел.

Он и не шумел никогда.

Спешно юркнув за калитку, Витька оказывался на проселочной дороге, где его уже поджидала местная ребятня из четырех человек.

Мальчишкам было от шести до десяти, и приезжий старший товарищ стал для них авторитетом. Ну еще бы, столько нового он им рассказывал и про НЛО, и про роботов, умеющих играть в шахматы, и про магов с экстрасенсами, которые только одним движением руки людей врачевать умеют.

Но больше всего детям нравилось, как Витька безобидно подшучивает над взрослыми, и при любой возможности сорванцы старались принимать в этом участие.

Солнце нещадно палило, когда в очередной раз парень выбежал со двора. Из-за дерева показалась вихрастая голова Сережки.

– Вить, а если к моей мамке такого мага-врача позвать, он ее вылечит? – тоненьким голоском спросил шестилетка.

– Конечно, малой. Врач твою мамку на стол положит, поводит над ней руками – кожа сама разойдется, оголив внутренние органы. Посмотрит маг на них и те, что болят, вытащит, промоет, заштопает да вернет на место. Еще раз поводит над телом, кожа стянется так, что ни шва, ни рубца не останется. А мамка твоя встанет и как новая будет, только память ей отшибет. Всем память отшибает.

– Ух ты, надо нам его позвать, – запищал радостно запрыгавший, хлопающий в ладошки Сережка.

– Дурак ты, что ли-и-и-и? – издевательски и протяжно произнес Витька. – Мамка твоя разродится скоро, потому и живот у нее болит. Ей маг не нужен, понял?

Сережка молча кивнул.

Только Витька хотел поинтересоваться, где все остальные, как вспомнил, что Егорыч за вчерашние проказы отправил всю честную компанию полоть грядки на сельском поле.

– Малой, а тебя чего не взяли?

– А я маленький, меня простили, – ответил мальчик.

Накануне задорная компашка действительно наворотила дел. Мало того что они залезли в сад к председателю Егорычу и оборвали зеленые яблоки, так еще сук дерева умудрились сломать да забор повалить.

Егорыч лютовал, прибежав в дом бабки Любы с доносом на проделки внука: топал сапогами, бил по столу кулаком.

– Никогда, слышишь, Люба, никогда такого не было, чтоб пацаны в селе хулиганили. Это все твой оболтус их настропаляет.

Бабка лишь охнула, всплеснув руками:

– Ну что ты, Егорыч, Витенька-то мой не пошел бы сам. На кой ему твои зеленые пуканцы, у нас своих во дворе полно. Это наша ребятня его подговорила в отместку тебе.

– Ага! – Председатель перешел на крик. – А кто стадо напугал, пока пастух спал? Да так разогнали, черти, что тот до ночи собирал скотину.

Бабка заняла оборонительную позицию, сложив руки в замок на груди.

– А нечего спать, мы ему скот доверяем, а он что? Лег да прохлаждается!

Егорыч не унимался:

– А леску рыбакам кто к коряге привязал? Не расскажешь мне, Любаня? И откуда только коряга на дне нашей речушки взялась? Отродясь там ничего не было.

– А почто удочки-то оставлять? Коль пришли рыбачить – сидите и глядите, а то моду взяли удочки поставить да сено косить бежать, – парировала старушка.

Председатель не выдержал, махнул рукой и, крикнув, что все будут наказаны за свои проделки и водиться с охламоном больше сами не захотят, покинул избу, громко хлопнув дверью на прощание.

Бабка потом причитала и охала, но Витька стоял на своем, и Любане пришлось поверить внуку.

Вечером того же дня компашка залезла в сарай к деду Петру и разукрасила спины свиней синей краской, которую по настоянию Витьки принес десятилетний Игорь.

Старик, увидев сие непотребство, отправился в дом соседей, которые неделю назад выкрасили дом точно в такой же цвет. Скандал был страшный.

– А ты мне за вилы мстишь? Дык я тебе вернул. Черенок даже починил. Почто скотину-то разукрасил? – негодовал Петр.

Васька, отец Игоря и по совместительству хозяин злосчастной краски, покрылся багрянцем, смекнув, что к чему.

– Дядь Петь, ну, может, мы это, растворителем потрем? А за вилы я не злюсь вовсе, ну взял и взял, только спрашивай на будущее.

– Голову себе потри, дурень, – выпалил дед и уставился на внезапно вбежавшего в избу мальчишку.

На майке и ботинках ребенка красовались синие кляксы.

– Ах ты ж, ирод окаянный, – всполошился старик и, ухватив мальца, начал трепать его за ухо, приговаривая: – Если батька тебя не научил уму-разуму, я научу.

Игорь закричал и в попытке увернуться врезался лбом в спину отца, который уже снимал ремень с брюк.

Поджидавшие товарища ребята, услышав шум, ретировались.

Впереди бежал Витька, за ним – восьмилетки Димка с Лешкой, и сзади, отставая от всех, спотыкаясь и задыхаясь, волочился Сережка.

На беду пацанят, дед Петр, возвращаясь домой, столкнулся с председателем и, поведав тому о случившемся, решил судьбу хулиганов на ближайшие пару недель.

Егорыч незамедлительно нанес визит родителям пакостников и дал наказ лечить отпрысков трудотерапией на грядках колхозных полей.

И вот именно сегодня вся честная компания, кроме шестилетнего Сережки и приезжего Витьки, отправилась отбывать наказание.

– Серый, а мамка тебя гулять-то отпустила?

– Нет, она спит, мне нельзя с тобой гулять. Если узнает, накажет, – тихонько ответил Сережа.

– Ну тогда айда купаться в пруд, – предложил Витька, затем, немного помолчав, продолжил: – А по пути забежим к бабке Нине, пока та в церкви лбом поклоны бьет, и черта ей углем во всю стену нарисуем.

Малыш от неожиданности икнул.

– Нас накажут, Витя. Давай здесь поиграем просто.

– Вот еще, с мелюзгой мне еще игр не хватало! Не боись, – ответил Витька и, схватив за руку малыша, уверенно потянул его за собой в сторону дома старой богомолицы.

Прошмыгнув через сумрачные сени, двое мальчишек вошли в избу старухи и ахнули.

В избе царил полумрак, но это не помешало рассмотреть огарки свечей, расставленные по всему полу, и поблескивающий перевернутый позолоченный крест в красном углу. В нос ударило гнилостное зловоние. Отчетливо прослеживался смрад испражнений.

Позади Витьки послышалось гортанное бульканье, и на пол что-то полилось, обдав штанины парня вязкими брызгами.

– Серый, нашел время блевать, – возмутился старший товарищ и отвесил подзатыльник малышу.

– Витя, пойдем, мне страшно, – все еще корчась от спазмов, еле выдавил из себя Сережа.

– Вот тебе и богомолица! – выпалил Витька. – Ведьма, не иначе. – Только он собрался уходить, как боковым зрением уловил аккуратно сложенный кусочек бумаги, перевязанный красной нитью, прямо в центре пустого стола.

– Мелочь, иди тряпку найди во дворе да пол подотри, – разворачивая листок, промычал Витька.

Сережа выбежал из избы, но через несколько секунд влетел обратно как ошпаренный.

– Витя, там она, она, он-н-на... Ведьма идет.

– Бежим. – Витька схватил листок со стола и выскочил следом за Сережей.

Отдышавшись под кроной дуба на опушке леса, мальчишки еще долго сидели молча.

– А если бы она нас поймала, заколдовала бы? – первым начал разговор малыш.

– Угу, и съела бы, зажарив в печи, – отшутился Витька, но, увидев слезы в глазах малыша, добавил: – Серый, шучу я. Мы бы ее сами зажарили.

– А что там, на листочке? – спросил Сережа.

Витька, пошарив рукой в кармане, извлек листок. Освободил от красной нити, развернул и уставился на него как баран на новые ворота.

На бумаге был нарисован старый колодец, из которого торчала голова очень страшного демонического существа, а поверх рисунка была выведена какая-то несуразная надпись:

«Чернее черного, белее белого, ярче алого. Тьма свет поглощает, замки в бездну отворяет. Две свечи зажигаю, демона призываю, кровью жертвы землю орошаю».

– Что там, Витя? – Сережа вертелся на месте от любопытства.

– Вот, смотри, – протянув листок, ответил товарищ.

– Ой, колодец наш, а что тут написано? – прощебетал не умеющий читать малыш.

– Да ерунда какая-то. Слушай, Серый, а что значит «наш колодец»?

– Да тут он, в лесу, недалеко, но к нему ходить нельзя. Дядьки даже из города приезжали, лазили туда, а нам запретили, – ответил Сережа.

– А ну показывай, – скомандовал Витька. – Представляешь, малой, если там клад какой спрятали, а мы с тобой найдем.

Сережа вскочил.

– Точно, бежим.

Спустя двадцать минут двое мальчишек рассматривали частично заколоченный старый колодец.

Пошарив по окрестности, Витька нашел несколько обрывков сильно потертой веревки. Связав их между собой, подергал, проверяя на прочность. Один конец привязал к дереву, другой обмотал вокруг себя и, прежде чем начать спуск, попытался отодрать приколоченные доски, преграждающие вход.

– Вот блин, – выругался мальчишка, поняв, что деревяшки не поддаются, а в тот узкий лаз он не протиснется.

– Серый, ты темноты боишься?

– Нет. Витя, а я пролезу? – спросил Сережа.

Витька, окинув взглядом щупленькую, низенькую фигурку малыша, кивнул.

– Малой, если вдруг станет страшно, ты кричи. Я тебя вытащу сразу, если что, потом с пацанами придем.

Как только Сережа скрылся в непроглядной тьме, начав спуск, Витька отлетел, упав на траву, а внизу послышался глухой хлопок.

Лежа на траве, парень с ужасом осознал, что в руках держит кусок порванной веревки, а значит, тот глухой звук удара издал Сережка.

Немедленно вскочив, Витька подлетел к колодцу, опустил голову и стал всматриваться в темноту. Ничего так и не разглядев в кромешной тьме, Витя неистово заорал:

– Мало-о-о-ой, Серый, Сережа!

Ответом была тишина.

Прокричав чуть больше часа, Витька со всех ног помчался домой.

* * *

Ближе к вечеру все село стояло у ворот дома Сереженьки. Мужики переговаривались, бабы испуганно переглядывались. Егорыч давал указания, как нужно рассредоточиться, где надо искать и куда в первую очередь заглянуть.

Тут же стояли и мальчишки с понурыми, уставшими лицами. Стоял и Витька. Женщина на сносях, мать Сережи, рыдала.

– Мальчики, вы точно его сегодня не видели?

Ребятня одновременно покачала головами, словно сговорившись.

– А ты, Витенька, не видел? – не успокаивалась женщина.

– Нет, я в пруду весь день купался... А может, он... – Витька хотел было что-то добавить, но поймал на себе пристальный взгляд бабки Нины и замолчал.

«Ведьма старая, засекла, наверное», – испуганно подумал парень.

* * *

Сережу искали больше трех суток, даже с собаками из города приезжали, но пришедшие на смену засухе дожди, как назло, смыли все возможные следы.

Игорь, Димка и Лешка после пропажи самого младшего друга автоматически были освобождены от работы в поле и снова болтались вместе с Витькой. Вот только теперь хулиганить не было никакого задора.

– Пацаны, а что за бабка такая странная – Нина? Целыми днями в церкви, одна вечно, – как бы невзначай поинтересовался Витя, завидев удаляющийся силуэт старухи.

– Мамка говорит, что горем она убита, за сына молится, который в колодце лесном утонул, – ответил Игорь.

– Сама его там утопила, и колодец пересох, а теперь она в церкви порчи всякие наводит на людей, чтоб силы у них отнять и ребенка воскресить, – заявил Лешка.

– Вы дебилы? – вмешался Димка. – Там раньше люди жили, колодец потом сам пересох со временем, как чистить его перестали.

Витька заерзал.

– А что за колодец? – c наигранным непониманием спросил он мальчишек.

– Батюшки, это что ж такое делается? – Истошный женский вопль прервал разговор ребят. – Убили, убили-и-и-и.

По селу бежала босая тетка Аврора и вопила во все горло:

– Сторожа убили!

Как выяснилось позже, Аврора, полоскавшая белье на пруду, учуяла зловоние из кустов и, заглянув туда, увидела обглоданный труп кладбищенского сторожа. Раны на трупе были рваными, но следы походили на укусы человеческих зубов.

Детских зубов!

А после нашли в поле такой же обглоданный труп председателя. Ухо оторвано, глазницы вырваны, одна половина лица объедена до черепа, а на другой – отчетливые следы детских зубов.

По вечерам стал из леса доноситься детский плач, словно мальчишка лет шести рыдает. Сельчане подумали, что Сереженька нашелся да выйти не может. Но как только мужики на звук пошли, плач ребенка перешел в утробный стон, и удалых молодцов как ветром сдуло.

По вечерам в селе на улицу выходить перестали, детям дальше поселковой дороги и днем запрещали ходить, бабы по одиночке вообще нигде не показывались. Даже бабка Нина перестала молебны посещать.

А спустя месяц после пропажи Сереженьки, около полуночи, в дом его родителей постучали. Мать, которая вот-вот должна была разродиться, растолкала мужа. Тот вскочил, подбежал к двери.

– Кто в ночи шатается?

Из-за двери послышался тихий, но до боли знакомый, родной голосок:

– Это я, выродок!

Открыв дверь, мужчина не поверил своим глазам: на крыльце стоял Сереженька. Желтая рубашечка поистрепалась, нитками свисала со щуплого тельца, брюки были изорваны, сквозь дыры виднелись синюшные ножки.

Мужчина подхватил ребенка на руки и занес в избу. Радости матери не было предела. Всю ночь она сидела над кроваткой у малыша.

– Мальчик мой, сыночек, Сереженька, ты потерялся?

Тот лишь кивал.

Часть вторая

Утром все село гудело, что малыш нашелся. Люди шли посмотреть на Сереженьку, расспросить, где был, как выживал. Несли гостинцы и радовались благоприятному исходу. И только Витька, услышав, что мальчик нашелся, похолодел внутри. Если малой всем расскажет, что произошло, несдобровать старшему товарищу. Тщедушие и трусость, так долго скрываемые за пакостными проделками, явятся всем односельчанам. Пацаны начнут дразнить и уж точно перестанут признавать его авторитет.

– Ба, я скоро! – крикнул выбегающий из дома Витька.

– Ну а полоть кто будет? – донеслось вслед парню старушечье бурчание.

Прибежав к дому малого, Витя обнаружил, что в избу никого не пускают. Отец мальчика с благодарностью принимал гостинцы во дворе, объясняя, что Сережа слишком слаб.

Тут же подтянулись и ребята.

– Вить, – язвительно проговорил Игорь. – Ты теперь не самый крутой. Сережка один в лесу выжил.

Лешка и Димка хихикнули в поддержку друга.

– Откуда ты знаешь, что он в лесу был? – не скрывая раздражения и обиды, спросил Витька. – Может, он в сарае на сене жил. Например, в вашем. И молоко вашей Зорьки пил.

Мальчишки, переглянувшись, пожали плечами.

Отец Сережи, Матвей, завидев мальчиков, помахал им рукой, приглашая войти.

– Вить, ну а ты чего? Особое приглашение надо? – крикнул мужчина до сих пор стоявшему за оградой парню.

Сердце Витьки заколотилось сильнее, в висках затрещало, в голове загудело, но он, преодолевая страх, сделал несколько шагов вперед и поравнялся с друзьями. Матвей обвел их всех взглядом.

– Вот что, мальчики, как вернулся Сережа, так молчит, не разговаривает, только кивает иногда. Может, вам рад будет. Нас с женой будто не узнает.

Услышав это, Витька немного успокоился и тяжело выдохнул.

– Не переживай так, Витя, пойдет наш малой на поправку, раз за месяц не пропал, теперь точно выздоровеет, – попытался успокоить парня Матвей.

Когда друзья вошли в избу, они застали Сережу за мытьем. Мама поливала мальчика водой из ковша, натирала его душистым мылом, а тот не шевелился, лишь изредка перебирал ногами в тазу.

Всегда щупленький, тонкий как тростинка малыш, казалось, даже округлился. Тело было покрыто ссадинами и синяками. Но больше всего ребят поразил бессмысленный, пустой взгляд серых глаз, устремленный на гостей.

– Привет, малой, здрасьте, теть Маш, – аккуратно поздоровался Витя. – Мы во дворе подождем.

– Нет-нет, мы закончили, – почти пропела женщина и укутала Сережу полотенцем.

Лешка с Димкой наперебой затараторили:

– Где ты был?

– Мы скучали!

– А хочешь, я тебе свою рогатку подарю? – вмешался Игорь.

Ответа долго не было. Казалось, малыш действительно никого не узнает.

– А рогатка с собой? – вдруг неожиданно раздался тоненький голосок.

Лицо женщины осветила лучезарная улыбка, мальчишки тоже улыбнулись, и даже Витьке пришлось изображать радость на лице.

– Я тебе завтра принесу, – ответил Игорь, слегка погрустнев. Расставаться с рогаткой, которую ему так заботливо выстругал гостивший у них дядя, не хотелось.

Дни шли своим чередом, Сережа на улице не появлялся почти неделю. Он так и не рассказал, где был и что делал.

Прежде жизнерадостный и любопытный сорванец, мальчик стал понурым и замкнутым. Дни напролет он рисовал жуткие картинки: кладбищенские кресты, мерзких чудовищ, покойников... И в каждом изображении присутствовал колодец.

Родители сперва списывали это на стресс, а после не на шутку встревожились.

На вопросы, что он рисует, Сереженька не отвечал и начинал заметно нервничать. Но однажды сам позвал отца.

– Папа, знаешь, кого я нарисовал?

Воодушевленный мужчина подскочил к сыну и, уперев ладони в стол, спросил:

– Кого?

– Тебя! – Мальчик ткнул пальцем в рисунок лежащего человека со вспоротым животом.

Отец нахмурил брови.

– А почему я лежу?

– А потому что ты мертвый, – писклявым, скрипучим голосом выдал ребенок, громко рассмеялся и проткнул карандашом ладонь отца. Острый грифель вошел в руку как нож в масло.

Мужчина вскрикнул, Сережка заплакал.

– Папочка, прости.

На шум выбежала Мария. Увидев окровавленную руку мужа, она поспешила за тряпкой для перевязки. На свою беду, краем глаза глянула в зеркало. А там...

За столом сидело существо с очень бледной, покрытой слизью кожей, сквозь которую виднелись тонкие вены. Оно смотрело пустыми глазницами на истекающего кровью отца и щерилось в улыбке.

Женщина зажала рот руками, по щекам покатились слезы. Она перевела взгляд с зеркала на сына: взору предстал самый обычный малыш.

В тот же момент мальчик вскочил и подбежал к двери.

– Можно я на улице поиграю?

И, получив согласие, он выпорхнул во двор.

* * *

Витька брел по пыльной дороге, пиная камешки. День выдался жарким, мальчишки сидели по домам, так что приходилось одному маяться от скуки. Свернув в сторону пруда, парень заметил знакомый силуэт бабки Нины и только собирался юркнуть в кусты, как та окликнула его:

– Виктор, а ну ступай со мной, я знаю, что ты сделал.

Парень напрягся, но выбора не было. Нагнав старуху, Витька стал спрашивать, куда они идут, но бабка молчала. У входа на сельское кладбище Витя хотел повернуть назад, однако старуха цепко ухватила парня за рукав.

Дойдя до старой детской могилки, баба Нина присела, провела рукой по покосившемуся деревянному кресту и разрыдалась.

Ошарашенный Витька словно наблюдал сцену из фильма и не верил своим глазам: старая ведьма – и плачет.

Когда бабка успокоилась, она поведала парню, что в могилке лежит ее сыночек.

Болел он сильно, оставалось ему совсем недолго. Что только Нина ни делала, да ничего не помогло – помер. Убитая горем мать нашла какой-то заговор на воскрешение покойника да ночью на кладбище его прочитала. А через месяц пришел к ней сынок, в двери постучал.

Спустя несколько недель Нина стала догадываться, что не ее это дитя вовсе, а подменыш. А как в отражении воды его увидела, так окончательно в этом убедилась. Позже народ стал в деревне пропадать. Находили не всех, а у тех, кого нашли, были тела поедены. И виднелись следы детских зубов.

Ночью Нина схватила подменыша, в лес потащила, в колодец заброшенный кинула, заговор над ним прочла.

Когда уходила, слышала стоны могильные. Корчилась нечисть, да вылезти не могла.

– А какой он в отражении, подменыш? – спросил Витька.

– Белесый весь, покрытый слизью, с пустыми глазницами и черной душой, – боязливо ответила старушка. – Ты если не признаешься, что настоящий Сереженька на дне колодца лежит, сожрет подменыш младенца, что скоро родится, потом и мать его погубит, опосля полсела сожрет, а может, и все целиком.

Витька заплакал.

– Баб Нин, я не хотел, веревка порвалась, и он упал. Вы же ведьма, сделайте что-нибудь с нечистью.

Бабка рассмеялась.

– Да какая я тебе ведьма, всю жизнь в храме грехи за то, что сделала, замаливаю.

– А бумажка с заговором, что мы у вас нашли? – укоризненно спросил Витька.

– На беду свою и вашу, сожгла я накануне все заговоры черные и, как выяснилось, бумажки перепутала. Вместо того чтоб запечатать на века демона, оставила вызов. А вы его нашли. – Старуха тяжело вздохнула. – Кто читал-то хоть?

– Я, – ответил парень. – Малой чтению не обучен еще. А вы чего не рассказали всем, куда Сережка пропал, раз знали?

– Мне своих-то грехов до конца дней не отмолить, а ты за свои сам отвечай. – Бабка привстала и, отряхнув юбку, направилась к выходу.

– Баб Нин! – окликнул ее Витька. – А какой заговор читать, чтобы подменыша в колодец загнать и там удержать, если ты сожгла все?

Бабка пожала плечами, поправила цветной платочек и пробубнила:

– Может, вспомню еще, если память позволит.

* * *

В тот день мать Сереженьки разродилась – почти сразу после того, как увидела вбежавшего в избу сына с окровавленным лицом. Ринулась было раны ребенку промыть да поняла, что не его это кровь. А как тот языком провел, жадно слизывая вязкую красную жижу, женщине и вовсе поплохело.

К вечеру в селе снова случился переполох: пропал Витька.

– Не наш это сын, чудище какое-то, – держа на руках новорожденное чадо, причитала роженица.

– Ну что за ересь? – угрюмо отвечал муж.

Мария не унималась:

– Не наш Сереженька это, Матвей, поверь мне. Чует сердце материнское. И Витю он того...

На следующий день Витьку нашли таким же объеденным, как и предыдущих пропавших. Тут уж и Матвей смекнул, что к чему. Схватил за грудки Сереженьку, но тот с силой великана отшвырнул отца в стену.

Глаза мальчишки полыхнули огнем, из горла послышался мужской бас:

– Умри-и-и-и-и.

Но тут же тоненьким, звенящим голоском Сереженька сказал:

– Прости, папочка.

Дни напролет Сережа проводил один, рисуя теперь не только трупы родителей, но и маленького братика Ваню в гробу.

Все время лежащая от бессилия мать и умирающий брат Сережу не беспокоили. Казалось, он, наоборот, становится только румянее, крепче.

Мальчишки перестали с ним играть, обходили стороной и очень боялись, после того как Сереженька из подаренной ему Игорем рогатки выстрелил Лешке камнем в голову, а не умеющего плавать Димку столкнул в пруд.

Однажды Сереженька снова пропал. Его искали пару недель и только потом осознали, что бабку Нину все это время тоже никто не видел.

За время поисков сына Мария стала лучше себя чувствовать, в грудь вернулось пропавшее молоко, и хворый Ванечка пошел на поправку.

Кто-то из сельчан догадался проверить колодец.

Когда залезли – обомлели. На дне лежали два трупа: один сильно разложившийся – Сереженьки, другой посвежее – бабки Нины.

В селе разное болтали. И что ведьма мальца загубила, и что, наоборот, помочь бабка хотела. Но никто и не догадывался, что настоящий Сереженька давно мертв. А бабка, с подменышем не справившись, упала вместе с ним на дно колодца. Пока летела, заговор читала, который никогда больше не выпустит нечисть из старого колодца.

Артур Мхитарян
Цеховой

Едва Амир Гараев покинул уютное здание железнодорожного вокзала под аккомпанемент диктора, вещающего на эсперанто, сетчатку обожгло приветливыми лучами полуденного кавказского солнца. Глаза непроизвольно сощурились, на лице появилась щербатая улыбка с желтушным налетом табака.

– Такси до Тбилиси надо? – ненавязчиво раздался из толпы чей-то скучающий баритон.

Амир приметил возле газетного киоска приземистого толстяка, медитативно крутящего в руках четки из белого оникса.

– Спасибо, нет. Я по городу.

– А куда тебе надо? – Таксист приблизился почти вплотную. – Адрес какой?

Амир прекрасно понимал, что никуда не поедет с гостеприимным представителем привокзальной «коза ностры», но ради соблюдения этикета решил продолжить диалог:

– ОАО «Квант», Чапаева, 8.

– Чапаева, – задумчиво протянул таксист. – А что там еще рядом находится?

«П» – провокация. Излюбленный прием адептов частного извоза. В такие моменты Амир сразу вспоминал детство и традиционные поездки на лето к бабушке в Краснодарский край. Небольшой, но вполне уютный городок – Новокубанск. Поездка – тот еще экстрим. Стоянка в Армавире – жалкие две минуты. Люди буквально спрыгивали на ходу. Садились так же. Едва нога ступала на перрон, как налетали местные бомбилы. Скажешь «в Новокубанск» – оставят без копейки: так город называли лишь приезжие. Попросишь довезти до Кубанки – сразу вежливые кивки и более щадящий тариф.

– Пятьсот рублей, – выпалил толстяк и, похоже, сам подивился собственной наглости.

– Дороговато, извините.

Амир направился к автобусной остановке, чувствуя, как на его спине лазерами из глаз выжигают матерное слово.

Вызванное через приложение такси подъехало ровно через три минуты. Водителем оказался приветливый молодой человек с ухоженной черной бородкой, которая еще хранила аромат местного барбершопа.

– Можете ремень накинуть?

Амир послушно потянул за лямку и втиснул клипсу в замок до щелчка.

– Спасибо. А то нас штрафуют за непристегнутых пассажиров.

– Не за что. Делов-то. Мне нетрудно.

– Да все бы так! – Водитель возмущенно всплеснул руками. – А то строят из себя неизвестно кого. Недавно одного типа подвозил. Вышел из рестика с какой-то устрицей под руку.

– Устрицей?

– Ну, знаете... такой тип девчонок. С ней утром проснешься в обнимку и сразу готов руку отгрызть, лишь бы подальше свалить.

Таксист прерывисто рассмеялся. Амир улыбнулся уголками губ, давая понять, что шутка ему понравилась.

– Сидит такой, весь из себя... «Я орел, блин. Зачем мне ремень?» Я сразу говорю: что-то не нравится – иди пешком. Или машину другую вызывай. Я не прав?

– Правы, конечно.

– Музыку включу, не против?

Амир сделал неопределенный жест: валяй, мол. В салон авто ворвался зажигательный мотив, отдаленно напоминающий лезгинку. Звонкий мужской голос бодро пел о том, что ему разбили сердце, но он этому несказанно рад. В следующей песне Амир углядел памятку для новоприбывших гостей республики. Короткий, но емкий рефрен невидимой нитью связывал вполне заурядные куплеты о величии родного края:

«Если на Кавказе наливают – пей!

Если говоришь, то говори громче!»

– А вы сами откуда?

– Воронеж.

Парню хотелось поговорить. Амир был не против. Все лучше, чем слушать «Богемскую рапсодию» из южных напевов.

– А к нам по работе? Или как турист?

– По работе.

– А чем занимаетесь?

– Да много чем. В основном станки налаживаю. Немножко слесарь, чуть-чуть электрик. Как-то так.

– Понял. – Водитель метнул взгляд на зеркало заднего вида и выудил из бардачка визитку. – Но если захотите экскурсию по горам – обращайтесь. Все расскажу и покажу. Цены у меня... нормальные.

Амир с благодарностью принял визитку и, рассмотрев ее с обоих сторон, сунул в нагрудный карман джинсовой куртки.

Между тем диджей на радио включил новую песню. Зажигательный танцевальный хит с приятной мелодией. Мысли растворились в потоке наползающих звуков. Пальцы правой руки принялись отстукивать простенький ритм. Лучи палящего солнца наконец-то достигли покалеченной души, окатив домашним теплом. Амир откинулся на спинку сиденья и погрузился в собственные мысли.

* * *

– Джабраил Исаакович, ну это же несерьезно. Я уже аванс проплатил, договоры подписал, с электриком все уладил. А теперь что? Задний ход? Так же не делается.

Астан Санаев уже десять минут пытался втолковать начальнику, что отмена большой сделки грозит гигантскими штрафами. Но директор ОАО «Квант», Джабраил Сидаков, оставался непреклонным.

– Расторгни договор, – с безразличием ответствовал он. – Заплати неустойку. И дело с концом.

– Так Петр Александрович утвердил же все. – Санаев вытащил последнего туза из крапленой колоды карт. – Он добро дал.

– Твой начальник я, а не Петр Александрович. – Директор даже не посмотрел в сторону помощника. – Прежде чем к нему бегать за благословением, надо было со мной посоветоваться. Я здесь директор.

– Но Петр Александрович ведь... хозяин... всего этого, – не унимался Санаев. – Ну, это же все знают. Я его случайно встретил в Адлере. Он мне говорит: «Астанчик, есть идеи, как нам продуктивно помещения использовать?»

В кабинете образовался хтонический вакуум.

– Ну, я и рассказал свою идею, – продолжил помощник. – Он одобрил сразу. «Молодец, – говорит. – Делай». Я поэтому и заказал оборудование. Вы же на больничном были.

– Астанчик. – Джабраил Исаакович ехидно улыбнулся. – Ты же знал, что у меня другие планы?! Ну, знал ведь? Что я цех хочу запустить? Станки наладить?

– Да это же металлолом. – Санаев исторг измученный стон. – От этого хлама избавиться надо.

– Много ты понимаешь. Эти станки в СССР делали. Чугун! Литье! Не то что твои китайские. Как будто из цветной бумаги склеили. Тьфу.

– Зато они много операций выполняют, – обиженно буркнул помощник. – Потребление энергии, опять же, меньше. Габариты компактные. Кругом одна выгода, а вы...

– И сколько они продержатся при наших оборотах? Три года? Пять? Молчишь? То-то же. Да и про людей ты совсем не думаешь. Твое оборудование – сплошь электроника. Поставил операторов двух-трех, и баста. А людей наших куда девать? Осень нескоро, подметать им нечего будет. Ребята без работы который месяц сидят.

– Ну, мы же не благотворительная организация...

– Не благотворительная, – согласно кивнул директор. – Вот только когда мы людей на работу принимали, обещали им нормальный оклад. Стабильность... Ты обещал. А теперь на улицу их? Да? Вот так, дорогой ты мой Астанчик, дела точно не делаются.

Санаев поморщился от нестерпимой боли в затылке. Слова Джабраила Исааковича не только ранили самолюбие, но и рушили грандиозные планы. Поставщики оборудования обещали безумно «вкусные» откаты. И самое главное – большущие скидки на покупку комплектующих и сервисное обслуживание.

– Я понимаю. Но надо же и о будущем думать. Развиваться как-то. Да и кто возьмется этих динозавров реанимировать?!

– А вот это уже не твоя забота. – Директор откинулся на спинку кожаного кресла. – Я вызвал из Воронежа мастера. Амир Гараев. Кличка – Цеховой. Может, слышал? Нет? Ну, неважно. Я с ним давно познакомился. После дембеля решил в Воронеже остаться и к нему в бригаду попал. Толковый мужик. Еле нашли его контакт. Главный механик завода «Гарант». Это тебе не колбасная фабрика. Солидная должность. Но он почему-то сразу согласился. Повезло, в общем.

– Почему Цеховой?

– Да потому что он с механикой на «ты». Как-то раз за два месяца дендрофекальным способом картонажный завод запустил.

– Дендро?.. – не понял Санаев.

– Из говна и палок. – Джабраил Исаакович заливисто рассмеялся. – Переделал все станки под новое производство. Так что если кто-то и починит наших монстров, то только он. Не справится... так и быть, сдадим все в утиль и купим твои хреновины электронные.

– Обещаете?

– Обещаю. Цеховой уже приехал. Мне отзвонились. Гурам ему станки показывает.

* * *

– Когда Джабраил Исаакович цех увидел, то сразу загорелся. – Тучный завскладом с одутловатым лицом неторопливо перебирал связку ключей. – Он говорит, что сам раньше на таких работал. Территорию выкупили, хотели все под склады отдать. А здесь бац... такое. Молодость, наверное, вспомнил. Надо, говорит, восстановить обязательно и цех запустить.

Пока Гурам возился с ключами, Амир еще раз мельком оглядел строение. Металл, бетон, порыжевший алюминиевый сэндвич и длинный ряд окон, покрытых налетом многолетней пыли. Из проржавевших водосточных желобов наружу выглядывали пучки высохших листьев.

«Да здесь не станки, сам цех ремонтировать надо».

Тяжеленные ворота, покрытые оранжевой плесенью, поддались с большим трудом. Изнутри повеяло затхлостью и холодным безразличием ко всему сущему. Гурам шагнул внутрь и сделал приглашающий жест.

– Свету включи, – попросил Амир и задержал тоскливый взгляд на куче пустых пивных бутылок, сваленных под лестницей, ведущей на второй этаж.

– Свету? А-а-а. – Гурам улыбнулся. – А вот здесь проблема есть. Освещение не работает. Давно уже. Но станки все подключены. В принципе... днем здесь светло. А так можешь переноску сделать.

– Разберемся. А где сборка стоит?

– Сборка?

– Ну, ящик силовой.

Завскладом указал на высокий короб голубого цвета. Справа торчал рубильник с черным пластмассовым шариком на конце.

– Новый, что ли?

– Да не-е. Куда там. Покрасили.

Амир пробежался по цеху изучающим взглядом.

«Ба, знакомые все лица».

Гильотина, вальцы, листогиб, зиг-машины и другие приблуды для работы с листовым металлом. Впрессованные в бетонный пол железные плитки с крупной перфорацией местами вздулись из-за влаги. Видимо, заливало с крыши.

– Ну, что думаешь? Сможешь починить?

– Вскрытие покажет, – коротко хохотнул Амир. – Ты мне, главное, какой-нибудь диванчик организуй. Ну или раскладушку, на худой конец. И ключи от слесарки.

– Слесарки? – Лицо Гурама вытянулось от непонимания.

В ответ он лишь услышал полный разочарования и жалости стон.

– Инструменты есть на складе?

– Конечно.

– Тогда бери ручку и записывай. – Амир осуждающе покачал головой. – Студент, блин.

* * *

До того как стемнело, Амир успел протянуть кабель с переноской и заменить испорченные предохранители в щитовой. По части электрики здесь и правда все было нормально.

Гурам выделил ему небольшой раскладной диванчик без подлокотников. То что надо. Увы, ни маятниковой пилы, ни точильного камня на складе не обнаружилось. Пришлось довольствоваться шлифовальной машиной. Остальные необходимые для работы инструменты, к счастью, имелись в наличии.

Некоторые станки, на удивление, оказались исправными. Их удалось «вылечить» с минимальными затратами. Где-то масло подлил, на другом пневмоопоры отрегулировал. Но основная масса оборудования все же требовала более серьезного вмешательства.

Начать Амир решил со старой самодельной зиг-машины. Аппарат вроде бы работал, но при малейшей нагрузке на ролики начинал буксовать.

«Завтра с утра начну. А сейчас отлить бы надо».

Писсуаров поблизости не наблюдалось. Пришлось топать к сторожу.

– Где здесь туалет у вас?

– Че, клапан давит?

– Угу.

Вечно чем-то недовольный дубак указал на небольшое строение, отделанное голубым кафелем:

– Это столовая бывшая. Там зайдешь – и два раза направо.

Амир отплатил за подсказку приторно-благодушной улыбкой. Санузел отыскался без особых проблем. Вид у нужника оказался совсем уж неприглядным. Допотопная чаша Генуя, покрытая темно-бурым налетом ржавчины, десятком слоев облупившейся краски и еще какой-то странной субстанцией. Высокий потолок скрывался под непроглядным полотном сотни тысяч паутинок.

Подобная декорация выглядела сиротливым атавизмом на имидже быстрорастущей организации. Настоящий гимн антисанитарии. Но Амиру приходилось бывать и в более ужасных местах. Поэтому он без особых пиететов и расшаркиваний приступил к делу, попутно изучая реликтовые надписи на угрюмых стенах:

Если ты посрал, зараза,

Дерни ручку унитаза,

Не пойдет вода струей,

Подтолкни говно рукой.

Вот вам и народный фольклор. Кратко, сочно, ярко. Не придерешься. Помимо «высокой поэзии», стены избы-читальни изобиловали кличками местных авторитетов. Над каждым прозвищем, чтобы подчеркнуть особую значимость его обладателя, были нарисованы короны. «Томаз», «Сява», «Ростик». Улица должна знать своих героев. Каждый из вышеперечисленных господ нашел в забитом графике время, чтобы запечатлеть на стене туалета священный автограф.

«Спасибо тебе, добрый человек».

Но больше всего внимание Амира привлекло слово, написанное на двери туалета то ли ручкой, то ли красным фломастером, то ли слишком расточительным вурдалаком.

– КАБА...

«Что это? Интересно...»

На выходе из бывшей столовой Амир носом к носу столкнулся с Гурамом.

– О! А я тебя ищу везде, – радостно выпалил тот. – А ты чего здесь делаешь?

– Ходил в комнату для мальчиков.

– А-а-а. Понятно. Слушай. Такое дело. Мне директор звонил. Наехал, представляешь? Кто-то настучал, что я тебе диванчик отдал. Вот же черти. А главный орет, мол, в гостинице номер оплачен. Это что за дела? Почему человек должен на улице ночевать? Ну и так далее. Я ему сказал, что ты сам так захотел. А он опять меня матом крыть.

– Не переживай. – Амир по-дружески похлопал толстяка по плечу. – Я ему сам наберу. Все уладим. Мне здесь удобнее. Я ведь иногда и ночью могу поработать. Джабраил Исаакович должен помнить. Да и так быстрее закончу. Дорога столько времени отнимает. Так что не парься.

– Спасибо.

– Ты мне лучше вот что скажи. – Амир улыбнулся глазами. – Есть вариант местную водку продегустировать? А то мне без допинга не заснуть.

* * *

Тягучий сон, окутанный розоватой дымкой, нарушило неприятное жжение в груди. Глотку обожгло противной горечью. Амир заворочался на диванчике, который теперь казался слишком уж малогабаритным.

– Гребаный махараджа!

Гастрит мучил Цехового уже не первый год. При таком разгильдяйском режиме питания странно, что он не заработал язву желудка или что-то более модное. Разбавленный этиловый спирт, который всего два часа назад организм принимал не хуже материнского молока, пробудил настоящий вулкан.

Амир приподнялся на локте, оглядел полутемный цех. Свет луны пробивался через грязные окна, и станки отбрасывали причудливые длинные тени. Где-то поблизости валялась недопитая полторашка йодированной минеральной воды. Проверенное средство от внезапных приступов изжоги.

Амир принялся неторопливо ощупывать глазами металлический пол рядом с диваном. Бутылки нигде не было. Внезапно взгляд зацепился за странное движение в противоположном углу цеха. Послышался мерный шорох.

«Крысы!» – прорезала неожиданная догадка.

Вариант с грызунами тут же растворился в накатившем чувстве страха. Вдоль стены, едва задевая низ оконной рамы, промелькнула большая бесформенная тень. Черное тяжелое пятно медленно плыло по цеху, словно бы не касаясь пола.

Амир застыл. Сердце занялось паническим перестуком. На несколько секунд движение в темноте внезапно прекратилось. Шорохи стихли, но ненадолго.

Послышался приглушенный лязг металла. Теперь уже ближе. Амир подслеповато сощурился, пытаясь разглядеть источник странного звука.

– Кто здесь? – хрипло вырвалось у него, но ответа не последовало.

Тень приближалась. Спину пронзили ледяные иглы. Хотелось вскочить и убежать, но тело теперь подчинялось лишь приказам извне. Порождение ночи остановилось в метре от дивана. В воздухе повис запах сырости и чего-то старого, забытого.

– Кто ты?

Вопрос Амира звучал удивительно по-детски. Что он ожидал услышать? «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера»? Или, быть может, что-то более вразумительное? Существо, неосязаемой стеной возникшее перед ним, внушало страх своей непредсказуемостью. От него исходила непонятная вибрация, намекающая на скорый взрыв.

Когда мрачная громада в очередной раз двинулась вперед, Амир, не выдержав, закричал. Крик разорвал тишину в клочья, но тень не отступила. Она медленно протянула что-то похожее на руку, и Амир почувствовал, как мороз обволакивает тело, сковывая каждую мышцу. Звать на помощь уже не мог. Неведомая сила захватила над ним контроль.

– Уходи... – расплавил тишину чужой, далекий от мира живых голос.

Тень наклонилась еще ближе, и Амир понял, что это конец.

Внезапно где-то неподалеку вдарил воскрешающий сознание автомобильный гудок. Резкий. Призрак вздрогнул и начал медленно растворяться в темноте. Очертания размылись. Второй гудок. Остался лишь неприятный запах многолетней плесени. Амир издал громкий стон и сверзился с дивана на пол. Под ногами скрипнула пластиковая тара.

Не решаясь подняться, Цеховой еще долго вглядывался в темноту, пытаясь понять, что же на самом деле представлял собой загадочный силуэт, который так неожиданно появился в подсвеченном луной квадрате окна.

– Допился, блин, – сухо пробасил Амир и, отвинтив крышку, залпом осушил бутылку газированной воды.

* * *

В детстве Амир любил забираться на чердаки заброшенных домов. Удивительные находки могли многое поведать о бывших владельцах. Фарфоровые статуэтки, пыльные книги, техника, а также куча предметов, назначение которых было неизвестно.

У каждой вещи есть своя история, тайна, способная не только удивить, но и поселить в сознании безотчетный страх перед неизведанным.

У каждой вещи есть душа. Свой особенный нрав. Счастливая футболка, любимый шар в боулинге, странновато-нелепый талисман. Люди и вещи выбирают друг друга. Иногда эта любовь взаимна. А бывает и такое, что нежелательный союз превращается в настоящее проклятие. Насильно мил не будешь.

Прежде чем проводить диагностику, Амир всегда по-доброму приветствовал захворавший механический организм. Включал и начинал внимательно слушать. Из грохочущего многоголосия он легко вычленял отдельные звуки, которые красноречиво указывали на возникшую поломку.

Потом начинался тщательный осмотр. Каждая дополнительная контргайка, каждый сварочный шов, портящий симметрию заводской сборки, указывали на больные места.

С зиговкой из старого цеха все быстро прояснилось. Едва заслышав характерный шум внутри корпуса станка, Амир сразу понял, что...

– Нужно венец менять. Стерся.

– Как так? – Джабраил Исаакович осторожно оглядел внутренности разобранного станка.

– Да центра не отстреляли, – объяснил Амир. – Выработка пошла. Поэтому зубья и схавало. Я чертеж набросаю. Деталь из латуни надо изготовить. Если слесаря толкового найдете, за пару недель сделает. А я уж быстро все обратно соберу.

– Гураму отдашь чертеж. – Директор вскинул руку с часами и явил миру страдальческую улыбку. – А с остальными что?

– После обеда листогибом займусь, а там видно будет.

– Хорошо. Если что-то понадобится, сразу к Гураму обращайся. Он все достанет. А мне пора бежать.

– Хорошо. Не парься. И не таких бедолаг с того света возвращали.

Джабраил Исаакович наградил старого знакомого благодарной улыбкой и вышел из цеха.

У входа его встретил помощник с неизменно праздничным выражением лица.

– Я хотел кое-что сказать, – деловито начал Санаев. – По поводу этого... вашего... слесаря, в общем.

– Ну?

– Я справки навел. Он людям большую сумму задолжал. О-о-очень большую. Так что сюда ваш спец не просто так сбежал. Боится, как бы его в Воронеже за яйца не подвесили.

– И что? Я это знал.

– Не понял... Знали? – Глаза помощника округлились. – Как это? А для чего тогда на работу приняли? Зачем нам такой ненадежный человек?

– Почему же ненадежный. Он уже второй станок чинит. Через месяц-два, думаю, сможем цех запустить. Ты бы лучше работой занялся. А то находишь время в чужих трусах ковыряться, а фирмой не занимаешься. Инноватор ты наш.

Санаев стыдливо опустил глаза.

– Я работаю... Станки новые заказал. Они уже на складе транспортной компании. Нужно проплатить, чтобы имя получателя поменяли. Но вы решили по-своему. А я и деньги, и репутацию потеряю.

– Потому что впереди паровоза всегда бежишь... Хм, ладно. Давай так, – немного смягчившись, добавил Джабраил Исаакович. – Не справится Цеховой – купим твои станки. Так и быть. Ну а пока давай подождем. Дадим старой гвардии себя проявить. Договорились?

Помощник кивнул. Когда руководитель скрылся за углом жестяного цеха, Санаев вынул из внутреннего кармана пиджака телефон. Большой палец принялся шерстить контакты в адресной книге.

– А чего ждать-то. Мы сейчас все ускорим.

* * *

Амир, как и обещал, немного отдохнув после обеда, приступил к починке второго станка. Механический листогиб, рожденный в Казахской ССР, выглядел вполне благонадежно, хотя и имел некоторые странности. По правой стороне из центра гигантского зубчатого колеса произрастал внушительных размеров маховик. Массивная болванка цилиндрической формы, окрашенная в красный корабельный сурик. Какой-то особо креативный юморист нацепил на него черную вязаную шапку и намалевал фломастером глаза и безумную улыбку.

«Правильно. Куда же без шапки?! Ухи могут замерзнуть. Хе-хе».

На овальном кожухе неподалеку от пульта красовалась уже знакомая по туалету надпись «КАБА».

«Наверное, кто-то себя чересчур сильно любил. Везде свои буквы оставил».

Причина неисправности обнаружилась очень скоро: лопнул прижимной вал. К счастью, не в том месте, где начиналась резьба.

– И чего делать? – раздался из-за спины встревоженный голос Гурама. – Тоже новый заказывать?

– В идеале – да. – Амир вытер замасленные ладони ветошью. – Но эту деталь быстро не сделают. Такую болванку найти еще надо... попробую сам восстановить.

– Это как?

– Сверлильный есть. Сделаю полости, резьбу метчиками нарежу. Вкручу между двумя частями шпильку. Потом паз выточу и заварю.

– А-а-а. – Гурам сделал вид, что понял каждое слово.

– Ты мне лучше вот что скажи. – Амир вытянул из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. – Здесь почти на каждом станке слово «КАБА» написано. Это чего означает?

– Кааба?

– Нет, просто «КАБА».

– Че-то знакомое. – Грузный завскладом задумался, отчего на лбу прибавилось несколько внушительных складок. – Ну, вот если на местном, «къаба» – это платье. Но у тебя без твердого знака?

– Без твердого.

– Тогда не знаю.

– Неужели здесь никого из старожилов не осталось?

– Вообще нет... Хотя погоди-ка... – В глазах Гурама блеснуло внезапное озарение. – Через дорогу от нас боксы есть: жестянка, покраска. Там мужик один, в возрасте... по-моему, Дато зовут. Вроде бы он тут работал до нас. Можешь у него поспрашивать.

* * *

С листогибом Амир завозился до поздней ночи. Вал удалось восстановить. Но появилась другая проблема: открепилась планка прижимной плиты. Сами болты остались в станине, а вот шляпы посрывало напрочь. При помощи экстрактора получилось вытащить каждый из них, но где найти новые? В магазине не купишь. Нестандартный шаг, головка под потай. Пошарив по углам цеха, Амир смог отыскать больше половины таких болтов. Но все равно не хватало еще трех штук.

«Вот зараза, а. Все не слава богу. Где их искать теперь? Может, у Гурама будут? Хотя вряд ли».

Завскладом в этот вечер по уже сложившейся традиции зазывал в гости. Ничего криминального, просто чай. Но Амир по опыту знал, что байховым дело не ограничится. К тому же изжога прошлой ночью замучила не слабее, чем пресловутый delirium tremens. Верить в потусторонние силы не очень-то хотелось. Белая горячка как-то ближе и роднее, безопаснее, что ли.

Но казавшийся прочным рациональный подход не выдержал полевых испытаний. Чуткий сон нарушил уже знакомый шорох. Кто-то – или что-то – копошился подле разобранного листогиба. Не поднимая головы, Амир метнул взгляд в сторону станка. Темнота мешала рассмотреть вибрирующую рябь в глубине цеха.

Больше всего на свете люди боятся того, что не в состоянии понять. Если смотреть на привидение сквозь призму науки, то оно представляется не таким ужасным. Эфирное тело, оставшееся в нашем мире после смерти человека. Этой вязкой субстанции, чтобы не раствориться окончательно, нужна энергия. Вот они и кошмарят бедных людей, питаясь их страхом. Жаль только, что ночью, столкнувшись с фантомом, все эти знания мигом забываешь. Остаются лишь первобытный страх и безмолвное повиновение.

Бабушка Амира частенько рассказывала, как, будучи вдовой, снимала старую однушку на краю города. Именно там она впервые встретила домового. Почти каждую ночь к ней приходил страшный карлик, заросший густым мехом. Уродец бесцеремонно усаживался бедной женщине на грудь и начинал насквозь прожигать глазами, горящими всеми оттенками «добра» из мира мертвых. Бабушка цепенела от ужаса. Не могла пошевелиться, словно придавило тяжеленной плитой. Только одно средство помогало прекратить нежелательный контакт. Молитва. Имя Господа всегда прогоняло любую нечисть.

«Нужно обратиться к Богу».

Прошлой ночью Амир даже не подумал об этом. Но вот сейчас самое время. Увы, шепот спасительной молитвы забуксовал уже на второй строчке. «Да прибудет Царствие Твое...» – и все. Бесполезные попытки собрать из осколков забытых знаний более-менее связный текст в итоге скатились в бесконечное «спаси и сохрани».

Шум прекратился так же внезапно, как и возник. Монстр исчез. Амир задумался. А может, это существо вовсе не желает ему зла? Может, оно просто тут живет. И злодей здесь на самом деле один – Амир Гараев. Нагло вломился в жилище этого создания и устроил сущий беспорядок. А вдруг это ужасная тень...

«Домовой? Хотя это же не дом. Тогда кто? Цеховой? Ха. Тезка, блин».

Неожиданное сравнение слегка повеселило Амира. Знакомые наградили его дюжиной эпичных прозвищ: Дедок, Бабай, Пьяный Мастер. Но «Цеховой» прочно занимало верхушку хит-парада. И вот на шестом десятке ему наконец посчастливилось встретить брата по разуму. Чудеса, да и только.

– Ну, здравствуй, родной, – апатично пролепетал Амир и приготовился к погружению в сладкую дрему.

Но сон долго не шел. Едва уловимые посторонние звуки побуждали шарить глазами в темноте и при этом надеяться ничего не найти. Появилось сильное желание притормозить разум порцией местного дурмана. Гурам заверял, что в городе полно ларьков, продающих дешевую водку в режиме нон-стоп. Амир колебался недолго. Возраст и лень взяли свое. Остался в цеху.

Когда ближе к утру получилось заснуть, вероломное подсознание решило напомнить о событиях прошлой ночи. Раз за разом в сновидения врывался пугающий образ хозяина здешних уделов. Долговязая нелепая фигура, перемотанная осклизлой хлопчатобумажной изолентой, сверкала пустыми глазницами, из которых сочился фиолетовый жар. Вышедший из моды ленточный наряд был скупо присыпан металлической стружкой. Существо тянулось к Амиру, оставляя за собой на полу жирный след из машинного масла и щедрых салидоловых сгустков. Хранитель жестяного цеха словно хотел что-то рассказать. Открыть истину, способную навсегда изменить привычное восприятие хрупкого бытия.

Амир бежал прочь от назойливого кошмара вглубь внезапно возникшего перед ним длиннющего тоннеля. Стены каменной кишки оказались уставленными бесконечной чередой всевозможных станков из глубокой древности. Слесарные, токарные, прядильные, печатные. Неповоротливые махины, которые работали не потому что, а вопреки. Касание создателя давало им жизнь, превращая хаотичное нагромождение рычагов и блоков в уникальный инструмент. Без человека они – ничто. Лишь присутствие божественной искры способно даровать смысл любой, даже самой безумной идее.

Когда позади послышалось отвратное лязганье, станки начали один за другим выходить из строя. На Амира обрушился нескончаемый каскад всевозможных поломок. Порванный ремень, лопнувший корпус, сточенная шпонка. Цеховой физически ощутил боль механических помощников, работающих на износ, и тут же проснулся.

* * *

Утром на расстеленной перед листогибом плотной полиэтиленовой пленке обнаружилось ровно десять болтов. Калиброванные, будто из одного комплекта. Амир присвистнул от неожиданного подарка и описал взглядом широкую дугу.

– Спасибо, братишка, – обратился он к цеху. – Удружил.

Презент от нового друга пришелся как нельзя кстати. Через три часа станок уже был готов к испытаниям на прочность. Амир пропихнул в щель край листового железа и опустил прижимную планку. Затем переключил привод и согнул заготовку под углом сто двадцать градусов.

– Ни хрена себе! – Гурам с неприкрытым восхищением посмотрел на Цехового. – Работает. Ну, ты красавчик. А откуда болты взялись?

– Сами нашлись.

– Да хорош тебе. Серьезно, скажи, где достал?

– Говорю же, сами нашлись, – с улыбкой отмахнулся Амир. – Утром встал, а болтов не семь, а десять.

– Ладно, не хочешь, не говори, – насупился Гурам, но затем изменился в лице и медовым голоском добавил: – Но это дело надо отметить. Мне отец араку прислал, домашнюю.

– Араку?

– Ну, это самогон, по-вашему. Я помидоры возьму бочковые и артала.

– Артала?

– Городские. – Гурам снисходительно улыбнулся. – Это голень. Говядина. Варится, конечно, долго, но зато когда дозреет... Уф-уф.

– Гурам, я за арталу обеими руками. – Амир поднял большие пальцы в знак одобрения. – Но пить не буду. Извини. Перед Джабраилом неудобно. А печень на меня скоро вообще в суд подаст. Давай так сделаем: гильотину починю, и полирнем это событие аракой. Договорились?

– Конечно. – Завскладом протянул Амиру пухлую пятерню. – А чего ты в чистое оделся? Погулять идешь?

– Да, – признался Цеховой. – Хочу к старику Дато наведаться. Есть пара вопросиков.

* * *

Небольшой гараж с преступно низким потолком полнился буйством ароматов. Запах свежезаваренного чая искусно вплетался в затхлую вонь грязных носков. У правой стены за невысоким столиком шла ожесточенная баталия в шахматы. Одним из игроков был живенький старичок в роговых очках с квадратными линзами, старомодной шляпе на лысом черепе и с бегающим взглядом. Вторым – средних лет мужчина, облаченный в засаленный камуфляж и красную бейсболку.

– Давай, ходи уже, – визжал пожилой демоническим контральто. – Аслан, два часа будешь думать?

– Ща... ща... ща... – Второй игрок обреченно посмотрел на доску и шумно выдохнул. – Пу-пу-пу.

– Сейчас буду тебе чиход-чиход делать. – Старик яростно потер руки. – Получишь у меня, курва-мать.

– Бог в помощь.

На вошедшего Амира увлеченные гроссмейстеры даже не обратили внимания.

– Мне Дато нужен.

– Мотор починить надо? – не взглянув на гостя, отозвался пожилой мужчина.

– Нет. Я по другому вопросу.

– В шахматы пришел сыграть?

– Нет.

– Тогда перерыв у нас, – противно курлыкнул старик. – Через полчаса зайди.

Амир шумно выдохнул носом и подошел к столу. Пробежался глазами по фигурам. Либерал-демократы явно доживали последние минуты. Лакированного короля неумолимо тянуло к земле. Игрок в спецовке цвета хаки это прекрасно понимал и поэтому искусал нижнюю губу до болезненной красноты.

– После тебя я играю, – предупредил Цеховой.

– Нет, – капризно отрезал мужичок в бейсболке. – Я должен еще одну партию.

– Потом, Аслан, – урезонил противника старик и подмигнул Амиру. – Дай мне с гостем сразиться. Может, хотя бы он знает, как лошадью правильно ходить.

– Да пошел ты! – Проигравший отпустил своему ферзю смачный щелбан, вскочил из-за стола и дерганой поступью устремился к выходу.

– Садись. – Старик, едва сдерживая смех, указал на стул.

– Дато?

– Дато, Дато. Играешь или как?

– Играю, конечно.

Пока фигуры возвращались в исходные позиции, Амир решил не терять время зря:

– Спросить хотел. Говорят, вы через дорогу раньше работали.

– Было дело. А что?

– Я там ремонтом занимаюсь. Мне интересно стало. Вижу, станки старые, если не сказать древние. Откуда они?

– Да со всей России понавезли, – ответил Дато. – Раньше организация шумела на весь Кавказ. Трест в Ставрополе был. А здесь аж три цеха. Заготовочный, сварочный и малярка. Контора – четыре этажа, склады, база отдыха в горах. Все разворовали... бюрократы херовы. У нас в регионе заводов почти не осталось. Идешь по городу, одни пивные да аптеки. Даже хлеб не купишь.

– Да уж. – Амир сочувственно покачал головой. – Я там на некоторых станках одно слово заметил. На корпусе кто-то нацарапал. «КАБА». Что это может означать?

– Ходи, – неожиданно гаркнул старик.

Когда пешка столкнулась лоб в лоб с сестрой иной расы, Дато благодарно улыбнулся и ответил:

– Честно говоря, без понятия. Может, кликуха чья-то. Был там один крендель, Карамбой прозвали. Профессионал. Настоящий ас. У него в руках любой инструмент будто оживал. Вот только мужик бухал по-черному. Я вообще заметил: если специалист хороший, то почему-то обязательно пьющий. Может, он там свои буквы оставил?

– А случаи странные в этом цеху происходили? – как бы невзначай спросил Амир.

– Да, многое случалось. – Дато вперился в потолок мечтательным взглядом. – Знаешь, как раньше было? Во времена Великой Отечественной... Даже дети за станками работали. Жена моя покойная с тринадцати лет на заводе пахала. Наравне со взрослыми. Никаких поблажек. Времена тяжелые были. Помню, как мы с сестрой при воздушной тревоге одеялами окна занавешивали, чтобы, не дай бог, нам на головы бомбы не сбросили. Как будто у фрицев других дел нет. Ищут, куда ж Дато схоронился. За этими станками рождались личности, а умирали обычные люди. И я не заговариваюсь. В прямом смысле слова умирали. Все ведь для фронта. Все для победы. Бывало, что и по несколько дней вкалывали, чтобы норму добить.

– Понятное дело. – Амир пристроил левого коня к краю доски. – Но эти-то станки не такие уж и старые. Казахская ССР. Семидесятые годы.

– И что? – Дато громко отхлебнул чай из граненого стакана. – Эти махины тоже немало историй повидали. И пытали на них, и девок сношали. Да чего только не делали.

– Пытали?

– Угу. Мастер один задолжал бандюкам. По-моему, Карамбой как раз. Так они пришли и на гильотине его правую руку на пятачки нашинковали. Кровищи было... Ой, мамочки.

При упоминании долга воровской братии Амир непроизвольно поморщился.

– Вообще, зря решили это производство восстановить. – Старик снял шляпу и почесал бритую голову. – Столько лет цех пустовал. Знаешь, как раньше говорили: «Людским духом и не пахнет». Сдали бы эту древность на лом, и всего делов. Хрен его знает, что за бесы там сейчас поселились.

Амир немигающим взглядом уставился на Дато:

– Это вы о чем?

– Ты только не думай, что я упился вкрай. – Старик снял очки и дрожащей рукой протер уставшие глаза. – Я же по совместительству тут еще сторожем работаю. Проходная как раз на «Квант» выходит. И вот позавчера ночью... дело к утру шло, смотрю, а в цеху твоем тени какие-то странные мелькают. Я-то дубаком не первый год вахту несу, а такую свистопляску впервые увидел. Как будто хоровод черти устроили. Тени туда-сюда, туда-сюда. Ну, думаю, доигрался. Белочка прискакала, галюны на хвосте принесла. Вышел на улицу подышать. Думал, свежий воздух на пользу пойдет. Смотрю на цех... А там все те же танцы. И тут – раз! Одна из теней с окна вытекла и в мою сторону поползла. Я сначала не поверил. Потом гляжу: дорогу пересекла и ко мне тянется. Струхнул я тогда по-царски. Начал к боксам пятиться, тень за мной. Потом задом во что-то уперся. Смотрю: «Газель» пассажирская, на которой Аслан жестянку делает. Я дверь распахнул и по гудку вдарил со всей силы. Бау! И знаешь... помогло. Потом еще раз посигналил, чтобы наверняка. Смотрю на цех, а там тоже все утихло. Такие вот дела.

* * *

Амир не стал рассказывать Дато, что громоподобные гудки позапрошлой ночью, возможно, спасли их обоих. Но в качестве благодарности Цеховой проиграл старику две партии подряд, чем несказанно порадовал энергичного пенсионера.

Следующей на очереди была гильотина для резки листового металла. Хотя, если верить Дато, кто-то использовал данный аппарат и в качестве инструмента для пыток. Проблем у «многопрофильного» станка оказалось выше крыши. От мелких болячек до серьезной хроники, требующей хирургического вмешательства.

Амир подлил масла, выставил нужный зазор между ножами. Вышедший из строя магнитный пускатель заставил надолго призадуматься. Перематывать катушки сложновато, не каждый возьмется, а найти новый, похожего типа, так и вовсе невозможно. Амир подошел к вопросу креативно. Убрал педаль и магнитный пускатель, приварил к якорю изогнутый кусок арматуры. Получилась импровизированная ручка. Эстетика отсутствовала напрочь. Зато практичность валила изо всех щелей.

Дегустация домашней араки началась в строго назначенное время. Кавказский самогон быстро коротнул нейронные связи, речевой и вестибулярный аппарат перешли в режим пониженного энергопотребления. Наступила стадия опьянения, в народе именуемая «БРАТ!». Самый душевный этап любой спонтанной попойки. Обмен ярчайшими событиями из богатых на курьезы биографий. Амир рассказывал о школьных друзьях, которые сейчас занимают высокие посты в правительстве. О том, как однажды довелось посидеть за одним столом с бывшим президентом Узбекистана. Гурам по-кошачьи улыбался и внимательно слушал, сыпал разномастными шутками:

– Вилька, тарелька – пишется без мягкого знака. Понять это невозможно. Это нужно запомнить.

Когда Амир нетвердой походкой доковылял до цеха, то обнаружил у распахнутых настежь ворот белую «Приору» с наклейкой ADIDAS на заднем стекле. Казалось, что заниженное многострадальное днище автомобиля даже в статичном положении продолжает карябать асфальт. Из приоткрытого окна сочился знакомый южный мотив.

– Это еще кто? – недовольно проворчал Амир и шагнул внутрь.

Рядом с гильотиной стоял долговязый парень в спортивном костюме. Незнакомец со скучающим видом изучал свои кроссовки и то и дело сплевывал на пол чем-то зеленым.

– Добрый вечер, – нарочито громко поздоровался Амир. – Чем могу помочь?

– Амир?

– Да.

– Меня зовут Марат. Я по делу. Знаешь Нарека Мирзояна из Воронежа?

Амир ожег незваного гостя яростным взглядом. Цеховому было знакомо это имя. Когда у дочки диагностировали красную волчанку, деньги, отложенные на черный день, быстро закончились. Квартира и машина ушли с молотка. После многочисленных скитаний по филиалам микрозаймов пришлось идти на поклон к криминальным авторитетам. Нарек Мирзоян был одним из них.

Дочка умерла спустя год после начала заболевания. Убитый горем отец на целый месяц забыл о долгах, отдавшись безутешной скорби. За это время проценты, помноженные на человеческую жадность, возродили из пустоты целую армию голодных стервятников. Амир потерял все сбережения, родительский дом в Острогорске, оборудованную в гараже мастерскую. Но долги от этого не сильно уменьшились. И больше прочих свирепствовал именно Нарек. Некогда погоревший на игорном бизнесе, бочкообразный ростовщик клещами вцепился в Цехового, прекрасно понимая, что Амир до конца жизни не сможет с ним рассчитаться. Взамен пришлось оказывать бесплатные услуги. Нареку и его друзьям. У каждого из них имелся бизнес – собственное производство, в котором толковые слесари всегда на вес золота. До звонка от Джабраила Исааковича жизнь Амира представляла собой одну сплошную пусконаладку. И как можно было не воспользоваться шансом убежать от опостылевшей роли вечного раба?!

– Че молчишь? Знаешь?

– Знаю...

– Так че ж ты людей приличных на измену сажаешь? А? Из-за тебя старших моих напрягли. Найдите, говорят, этого гондона. А ты, оказывается, тута шоркаешься. Глаза залил и рад. Да?

Амир не отвечал. Он ждал, когда быдловатый гость перейдет к сути.

– Короче, смотри сюда. Через два часа поезд твой отбывает. Я тебе верхнюю полку взял. Как раз проспишься. Сутки покемаришь – и дома. Давай, собирайся и поехали.

– Я остаюсь.

Марат недобро прищурился, издал ядовитый смешок.

– Остаешься? Бабок, что ли, подсобрал? Долг отдать хочешь? Так ты мне дай, я передам.

– У меня нет денег...

– Тогда пасть закрой и собирайся.

Амир вздрогнул. Такое проглотить не получится. Не сегодня... Он резко замахнулся и отгрузил справа в челюсть обидчику немного звериной мощи. Марат пошатнулся. Второй удар пришелся по левому виску. Этого хватило, чтобы молодой противник оказался на полу в позе умирающей креветки.

– Сученыш! – с горячечным нажимом проскрежетал Амир. – Щенок. Ты кто такой, а? Ты как со мной разговариваешь? Ровесника нашел? Я тебе...

Договорить не получилось. Правое колено пронзила острая, нестерпимая боль, и Цеховой повалился спиной на пол между гильотиной и верстаком.

– Сука, сука, – завыл Марат, корчась на полу. – Гена, этот пидор мне челюсть сломал. Бля-а-а. Я головой ударился. Сука-а-а.

Над Амиром склонился второй незнакомец с зажатой в правой руке бейсбольной битой. У его приплюснутой головы с сальными патлами и богатой россыпью угрей напрочь отсутствовала шея.

– Ты че зарычал? – Гена обнажил зловонный пищеприемник. – Ты че, говорю, зарычал, а?

Лакированная палка с глухим стуком опустилась на голову. Кожа на лбу разъехалась, блеснула костная ткань. Ускользающую панораму действительности затянуло красным. Амир безуспешно силился подняться на ноги. Колено было сломано.

– Ну че, хер столичный? – Гена, брызжа слюной, навис над поверженным врагом. – Как тебе на дальней орбите? Нормально встретили?

Новый удар... на этот раз в область паха. Вместо крика Амир издал жалобный писк, зависнув на границе между сном и навью. По ногам растеклось обжигающее тепло.

– Ге-е-ена! Бля, мне в больницу надо. Срочно.

Бугай повернулся к Марату:

– А с этим что? Оставить? Он же заяву накатает.

– Да кончи его... скажем, не нашли... или... Короче, придумаем.

Гена кивнул и, положив биту на верстак, достал из кармана раскладной нож. Амир почувствовал боль, лишь когда из его груди алой лентой медленно выползло лезвие.

– Я двигаться толком не могу, – продолжал стенать Марат. – Брат, посади меня. В себя хоть приду.

Гена оторвал тело друга от земли и прислонил к сверкающему желтизной кожуху листогиба. В этот же момент теряющий сознание Амир увидел, как за спиной патлатого садиста выросла мясистая тень. Воздух стал тяжелее, гуще. Бесформенная черная масса огромным пульсирующим облаком потянулась к тыквоголовому гопарю.

Первое прикосновение показалось просто ледяным. Тень обвила ноги, словно щупальце, и Гена почувствовал, как холод проникает сквозь кожу, мышцы, до самых костей. Попробовал вырваться – не получилось.

– Эй! А ну отпусти меня.

Неведомая сила медленно и неумолимо потянула жертву к механическим вальцам. Гена упал лицом вперед, и в этот же миг истошные вопли разбавил грохот вращающихся валов. Кто-то запустил механического монстра.

Стальная поверхность гигантских жерновов бликовала тусклым светом, призывая разделить с ней холодное одиночество. Гена со страхом оглядывался назад, судорожно хватаясь за перфорированную плитку, пытаясь спастись. Бесполезно.

Тень извивалась подобно змее. Ее очертания были настолько неестественными, что парень замер, не в силах пошевелиться. Сердце заколотилось, дыхание стало прерывистым, но он не мог оторвать взгляда от пустоты, которая, казалось, смотрела на него – без глаз и лица – с бесконечной жаждой.

Когда Гена затылком почувствовал ледяное дыхание машины, носок ботинка коснулся валов. Металл с легким шипением проглотил резиновую обувь с пикантной начинкой внутри и запросил добавки. Второй ботинок с противным хрустом также бесследно исчез в разверзнутой пасти. Дикий ор Гены едва заглушал пыхтение станка, которое стало напоминать похоронный марш.

Вальцы продолжали свою работу, перемалывая тело с ужасающей методичностью. Кости ломались, плоть рвалась, а теплая кровь липкой патокой стекала на пол. Постепенно крики стихли, превратившись в мерный, хриплый стон.

Когда валы достигли уровня пояса, внутрь станка затянуло край спортивной куртки. Тело изогнулось под неестественным углом, превратившись в морского конька с горделивой осанкой. Послышался стеклянный хруст, и Гена свесился вниз, едва доставая руками до пола. Его измученная плоть продолжила экскурсию в двумерное пространство.

Следующий раз валы забуксовали, когда добрались до черепной коробки. Голова Гены принялась беспорядочно дергаться, разбрызгивая в разные стороны кровавую лимфу. Выползающие глаза и частая зубная дробь на мгновение сделали его похожим на принца из сказки Гофмана.

Марат с немым ужасом наблюдал за происходящим, пытаясь отыскать в закоулках сознания остатки здравомыслия. Тень незаметно скользнула к листогибу, и тяжеленный маховик с детской улыбкой смачно впечатался в изумленное лицо Марата. И никаких стонов, криков. Только тишина, покой и аппетитный багрянец на замасленном полу.

Ничего этого Амир уже не видел. Его угасающий взгляд уперся в цинковый профнастил, перечеркнутый редкой паутиной стальных уголков. Причудливая игра воображения указала на забавное сходство: металлические стропила удивительным образом походили на букву «К».

«Каба... Это не имя. Не кличка. Каба... это другое. Каба... это...»

– Скажи... Скажи-и, – шелестящим звоном ввинтился в ухо чей-то вкрадчивый голос.

– КА-БА-ЛА! – зловещим полушепотом прохрипел Амир и потерял сознание.

* * *

Открыть глаза не получалось. Странное чувство. Амир будто оказался зажатым в гигантских тисках. Тело не слушалось, но одновременно с этим в мышцах ощущалась почти что безграничная сила, которая до поры до времени спала. Ждала заветного знака извне.

– А он вообще работает?

Писклявый голосок вынырнул из липкого тумана, встревожив метающийся разум.

«Кто это?»

– Работает. Сам удивился. Мы с Мустафой на металлоприемку заехали насчет цены узнать. Смотрю, стоит красавец. У меня аж в груди защемило. Кому в голову пришло такое на лом сдавать? Посмотрел, вроде все на месте. Даже мотор родной. За него, кстати, пришлось отдельно рассчитаться.

Второй голос принадлежал мужчине лет сорока – сорока пяти.

– То есть теперь металл сможем на станке рубить, а не вручную хреначить?

– А то.

Щелкнула кнопка на панели, и Амир ощутил, как проснувшийся мотор нашептывает на ухо мотивационные речи. По медным венам в прорезиненной оплетке заструилась жизнь.

Кто-то резко дернул ручку из арматуры, и Цеховой обрушил на лист металла непомерную мощь. Воздух прошил царапающий визг, и на гладкий бетон упала полоска миллиметровой жести.

Хотелось плакать от счастья и безысходности. Осознание истины просочилось сквозь нагромождение панических мыслей. Сложно принять, что холодный металл отныне – твоя плоть. Что больше не чувствуешь дыхания, сердцебиения, тепла крови в жилах – только статичную, неподвижную силу.

Ощущаешь каждое прикосновение оператора, движение рычагов, которые приводят тебя в действие. Это ведь такое счастье – чувствовать, как лезвие опускается с неумолимой силой и металл поддается, рассекаясь на части. Это не боль, но странное удовлетворение от выполненной задачи, словно ты часть чего-то большего, процесса, который не остановить.

Но вместе с этим приходит осознание собственной ограниченности. Больше не можешь двигаться по своей воле, говорить, чувствовать тепло солнца или шепот ветра на коже. Ты заперт в металлическом коконе и наблюдаешь за миром через узкую щель своего предназначения. Видишь людей, которые работают с тобой, но не можешь с ними взаимодействовать. Ты вещь, инструмент, обреченный прислуживать хрупким созданиям из мяса и костей до тех пор, пока не износишься и не станешь металлоломом. Это знание гнетет.

Иногда в моменты простоя, когда цех затихает, накрывает странное одиночество. Ты больше не человек, но и не просто машина. Нечто среднее между жизнью и механическим существованием. И тут же задаешься вопросом: есть ли в этом смысл? Или ты обречен на вечное повторение одного и того же действия?

Но даже в этом состоянии есть что-то гипнотическое. Ты чувствуешь свою силу, точность... неизбежность. Не страшно быть не таким, как все. Страшно не быть!

Мария Артемьева
Отморозок

«Главное у человека внутри. Его внутренний мир», – написала Вадику Бобылеву Оля Козина, соглашаясь прийти на свидание с ним. Конечно, Вадик больше бы обрадовался, если б на свидание с ним согласилась прийти Мирра Корнеева. Или Даша Гуркина. Или даже Гузель Муржихоева, сухощавая красотка с опасно томным взглядом сливовых глаз из-под копны густых, как конская грива, вороных волос. Все эти девушки пользовались популярностью на сайте знакомств, а в их профилях в числе главных приоритетов значилось: «Серьезные отношения – брак».

Но что есть – то есть. Вадику Бобылеву выбирать особенно не приходилось. Девушки его не любили, да он и сам их побаивался.

«Нетопырем живешь, сыч! – отчитывала его мама. – В старости стакан воды подать некому будет!»

Вадик отмахивался. После окончания вуза – к счастью, технического – выходить на улицу ему практически не доводилось: все, что требовалось, было под рукой или в соседней комнате, за стенкой. Мама ворчала, ругалась, даже била его по тугому загривку сухеньким кулачком – Вадика ничто не впечатляло. «А на фига?!» – этот вопрос стал непробиваемым аргументом во всех его спорах с родительницей. Победить Вадикову железную логику мать не могла.

До тех пор, пока не скончалась в больнице от лейкоза. Это был ее последний довод, которым она поставила точку в их препирательствах. Вадик ничем не мог парировать: споры закончились.

Пришлось самому следить за чистотой своих носков, трусов, футболок. Готовить еду. Мыть посуду. Грязные тарелки и чашки обступили Вадиков компьютер со всех сторон, любимые джинсы и постельное белье провоняли затхлостью... Живой человеческий голос звучал теперь лишь с экрана, и Вадик ловил себя на том, что, долго не пользуясь ртом, забывал периодически, для чего он вообще нужен, кроме как для приема пищи.

Изредка выбираясь в магазин, Вадик мучительно ненавидел тамошнюю кассиршу – она изводила его бессмысленными вопросами: «Пакет нужен? Большой или маленький? Желаете приобрести товар по акции?» А он паниковал, безуспешно пытаясь отодрать присохший язык от нёба, разлепить тяжелые губы... Казалось, они заросли древесной коркой, надежно и навсегда закрывшись от мира...

Проблемы накатывали. Вадим понял, что с ними надо разбираться, а то как бы не стало хуже. Будучи человеком рационально-технического склада, он прежде всего наладил быт: приобрел посудомойку, микроволновку, кофеварку. Научился пользоваться стиральной машиной.

Все бы хорошо, но слова матери про стакан воды не забывались. Поэтому Вадим решил усложнить свою жизнь «отношениями». Это оказалось намного труднее, чем все остальное.

Он зарегистрировался на сайте знакомств летом, а первого свидания удалось добиться только под Новый год.

Впрочем, Бобылев не жаловался.

«Первое свидание лучше провести на общественном мероприятии, – писала Оля. – Я девушка порядочная, платить за себя в ресторане не позволю. Да и вообще, пока мы не близко знакомы, рисковать не хочу. Вдруг вы маньяк?»

Свидание она назначила на площади, у остановки возле зимней городской ярмарки. Здесь намечались праздничные новогодние гуляния, и уже заранее смонтировали ледяной каток, карусели, аттракционы, расставили палатки с горячими напитками, выпечкой и сувенирами. Вокруг были толпы людей: шумные компании школьников и студентов, романтические парочки и семейные граждане с детьми бродили по площади, занимаясь увеселениями.

Вадим ждал Олю на остановке. Встретиться договорились в четыре. Повернувшись спиной к ветру, Вадим проверил мобильник. Ну вот. Почти пять, а Оли все нет. И нет ни звонков от нее, ни сообщений.

Он набрал Олин номер. “Sorry, the number you are calling is currently not available”. Вот, значит, как. Вадим растерялся и замерз. Больше всего ему теперь хотелось уйти. Но ведь ради этой встречи он полгода просидел на сайте знакомств! Когда-нибудь надо же изменить жизнь! Может, у Оли телефон разрядился? Или автобус в пробке застрял?.. Вон ведь как заметает!

Тяжелая снеговая туча, зависшая над городом с утра, разрешилась от бремени: белые мухи закружили по улице, наполнили воздух мельтешением и колючими иголками. Ветер усилился.

«Подожду еще, – подумал Вадим. – Вот только погреться бы...»

В поисках укрытия он обвел взглядом улицу. Ларьки, киоски, карусели...

И вдруг словно ниоткуда перед ним возник Дед Мороз – ряженый, в красном балахоне с блестками, с искусственной кудлатой бородой и белыми бровями. Потрясая узорчатым посохом, увитым елочной мишурой, Дед весело выкрикнул:

– А вот кому повезло?! Время чудес пришло! Пора изменить жизнь к лучшему! Не правда ли, парень?!

Вадик оторопел: мало того что с ним заговорил незнакомец, так еще и слова его удивительным образом совпали с тем, что сам Вадик в это мгновение думал. К счастью, Дед Мороз не ждал ответа – сунул в руки Бобылеву яркий флаер и, махнув рукой, указал на сверкающую неподалеку ядовито-неоновую вывеску: «ВЫСТАВКА-ПРОДАЖА ИННОВАЦИОННОЙ ТЕХНИКИ».

– Вон туда заходите, вас встретят, – деловито буркнул Дед Мороз и пошел дальше. На его красной спине красовалась узорчатая вышивка: «ООО Морозко».

Вадик автоматически принял протянутую бумажку. «А что? Там и подожду, – подумал он. – И согреюсь, и время с пользой проведу». Он подошел к широким стеклянным дверям. Почуяв человека, они гостеприимно распахнулись, впуская нового посетителя в теплое чрево магазина.

* * *

Появление в зале еще одного гостя не прошло незамеченным. Двое молодых людей в униформе, выглядевшие столь совершенными, что бейджики на их рубашках казались ценниками, при виде крупной мешковатой фигуры Вадика переглянулись.

– Как думаешь? – подняв бровь, спросил тот, у кого на бейджике было написано «Консультант Сергей».

– Нищеброд! – откликнулся другой, уставившись на уныло-черную Вадимову парку, на джинсы, словно пожеванные коровой, ранние залысины надо лбом и грузные, набрякшие веки над рыхлыми сероватыми щеками. – Не думаю.

– Задрот? Безусловно. Нищий? Не факт. К тому же у настоящего покупателя должны быть не деньги, – наставительно сказал Сергей, – а Желание. С большой буквы Ж.

И бодрым шагом он направился к Вадиму.

* * *

Щурясь от обилия яркого света, Бобылев брел по залу, разглядывая образцы и читая пояснительные надписи.

Ничего особо чудесного и даже инновационного он на выставке не увидел.

Ну какие, спрашивается, чудеса в обычном напольном вентиляторе? Или в ординарной электрованночке для ног?

Ни радионяня, ни беспроводной утюг, ни часы-проектор, ни цифровая фоторамка, ни даже робот-пылесос – клевая штука, но этому изобретению уже лет двадцать! – не поразили его воображение. Что еще? Домашний кинотеатр. Метеостанция. Холодильник...

Возле холодильника Вадим встал.

Агрегат и впрямь смотрелся любопытно. Солидно. В два раза шире обычного холодильника – он скорее походил на какого-нибудь кибер-доктора из фантастического сериала про космос. Вмонтированный в хромированную дверцу рефрижератора экран светился приветствием: «Хочешь похудеть? Спроси меня – как!» Рядом с экраном торчала пластиковая голова розовой свинки. Пятачок из резины оказался мягким и приятным на ощупь. Стоило Вадиму дотронуться до него – глаза свинки засияли, подсвеченные изнутри светодиодами. Зверушка выглядела по-мультяшному милой и симпатичной. Она призывно хрюкнула.

Вадик усмехнулся, открыл дверцу холодильника, заглянул внутрь. И чуть не упал: навстречу ему из холодильной камеры высунулся боров – мощная щетинистая морда с висящими розовыми брылями и красноватым слизистым пятаком. Боров был одет в обтерханную черную куртку – точь-в-точь как у Вадима.

– Прикольно, да? – раздалось из-за спины. Вадим оглянулся. Молодой человек в безупречной униформе смотрел на него с доброжелательной улыбкой. – Здравствуйте. Я Сергей. Тут зеркало в задней стенке, – пояснил он.

– Дурацкий аттракцион, – с трудом разлепив губы, проворчал Вадим. – И при чем тут, спрашивается, эта... Инновации?

– Не обижайся, друг. Это же юмор! Должен заметить, я за тобой наблюдал. Сразу понял, что ты знаток. В технике разбираешься? Ну да, сразу ясно. Тебя только этот аппарат заинтересовал. Абсолютно верный выбор. Реально наш лучший экспонат! Это не просто холодильник. Еще и личный доктор, тренер, диетолог, повар, камердинер, собеседник... Я не знаю... Десять в одном! Да что там! Настоящий друг человека.

– Ага...

– Нет, я серьезно! Только представь: встроенная система контроля здоровья, медицинское сопровождение, личные диетические программы... Черт, я даже всего и не упомню! – засмеялся Сергей.

– Может, он мне и сказку на ночь расскажет? И колыбельную споет? – скрипучим голосом сказал Вадим.

– Дружище, поверь: этот холодильник изменит твою жизнь. Посмотри на меня.

– Зачем?

– А потом на себя! – Сергей взял Вадима за рукав и развернул лицом в сторону зеркальной стены холодильника. – Видишь разницу?

Вадим уперся угрюмым взглядом в отражение. Грязный, небритый, жирный боров. Рядом – безупречный, сияющий улыбкой консультант... А Оля не пришла. Даже эта страшная носатая Оля!

– Дружище. Когда-то я тоже сомневался. Но, черт возьми, ведь Новый год на носу! Новая жизнь, новое счастье... Чувак, пораскинь мозгами. Может, пора начать новую жизнь?!

Вадим задумался. На искусственных елочках, расставленных по залу, искрились разноцветные шары, стеклянные зайчики, собачки, ангелочки и полосатые карамельки. В зале ненавязчиво, но задорно звучала песенка «Джингл Белз». Сердце Вадима дрогнуло. Что-то из детства навсегда остается в человеке.

– Сто́ит, небось, как «мерседес»?

– Дружище, двигай за мной. Нынче время чудес! Поверь, мы найдем подходящее решение!

Спустя двадцать минут Вадим подписал контракт о покупке инновационного чудо-холодильника.

* * *

Утром в понедельник двое работников службы доставки – оба в аккуратных курточках с надписью на спине «МОРОЗКО» – втянули в квартиру номер 27 на пятом этаже десятого дома по Каспийской улице белый пенопропиленовый гроб высотой в человеческий рост. Хозяин квартиры – Вадим Бобылев – с растерянной улыбкой встречал свою чудо-покупку на пороге.

Полиэтиленовую пленку размотали в прихожей; там же стащили и бросили пустую невесомую оболочку из пенопропилена. Сверкающий зеркальными боками агрегат сотрудники магазина «ВРЕМЯ ЧУДЕС» внесли в квартиру на руках, подсоединили к электрической сети и телефонной линии, выставили время и дату на маленьком дисплее, выполнили еще какие-то настройки на скрытой в задней стенке консоли управления...

Один из сотрудников хлопнул дверцей холодильника, проверяя, как она закреплена, а другой, вынув из наплечной сумки папку и ручку, протянул Вадиму на подпись отпечатанный и проштампованный документ.

– Вот. Акт приемки. Подарок отморозка...

– Что-что? – не расслышал Вадим.

– Подарок. От фирмы «Морозко»! Производитель холодильника. Календарик вам. А это подпишите! Стандартный бланк. Все проверили, все работает. Настройки в порядке. Так что...

Вадим кинул короткий взгляд на заголовок документа и подписал.

– Пользуйтесь, как говорится... Смотрите инструкцию. Телефон службы поддержки, если понадобится, в договоре. Вопросы есть?

Вадим помотал головой, и сотрудники «МОРОЗКО» покинули квартиру.

Вадик остался один на один со своим приобретением. Прогрессивный суперхолодильник выглядел так внушительно, что его хозяин слегка оробел.

Впрочем, больше всего впечатляла умопомрачительная цена этого чуда техники. Вадим никогда не решился бы на такую покупку, если бы не особые условия.

«Смотри, – объяснил ему вчера Сергей, – тут два момента. Во-первых, ты берешь выставочный экземпляр. Выставка-распродажа для того и устроена, чтобы проводить акции...

Во-вторых, ты берешь эту вещь по специальному контракту. Холодильник не будет тебе абсолютно ничего стоить! Просто соблюдай контракт: держи холодильник в доме, продукты – в холодильнике и не питайся вне дома. И, понятное дело, холодильник в доме должен быть только один, и он должен работать... Это же просто?»

«Проще некуда», – согласился Вадим.

«Поверь, этот агрегат изменит твою жизнь, – сказал Сергей и, улыбаясь, чиркнул ногтем по зубам. – Гарантирую».

* * *

Оглядев покупку со всех сторон, Вадим взял в руки инструкцию. «Выберите программу оздоровления, загрузите продукты в холодильную камеру и нажмите кнопку “ПУСК” в левой верхней части над дверцей».

– Ну, тут все просто! – сказал Вадим вслух. Он выбрал первый уровень оздоровления и торжественно нажал кнопку «ПУСК». Хрюшка на дверце холодильника одобрительно сверкнула глазками.

– Новая жизнь. Хорошо, посмотрим...

* * *

Утро для Вадима наступило, как обычно, днем. И все равно раньше, чем хотелось. Засидевшись накануне до ночи за новым авиасимулятором, он теперь с трудом разлепил глаза – от дневного света их словно бритвой резало – и оторвался от нагретой постели.

Шатаясь и цепляя локтями углы, Вадик доплелся до ванной комнаты, лениво ополоснул руки и лицо и потащился в кухню, мечтая о кофе. Антидот от недосыпа, спасительный допинг.

Электрический чайник согрел воду мгновенно. Ложка растворимого кофе... нет, две. А лучше – три. «Слишком большие дозы кофеина травят поджелудочную. Хотя бы пей с молоком!» – услышал Вадик голос матери у себя в голове.

«Окей, ма».

Он потянул на себя ручку холодильника...

Раздался треск, синие искры проскочили между пальцами: на Вадиковы поползновения холодильник ответил ударом тока. И не открылся.

– Это что за херня?! – завопил Вадик, отдернув руку. И, глядя, как рыжие жесткие волоски на руке встали дыбом, снова выругался.

Он поднял взгляд и осекся. На индикаторе сияла надпись: «Адреналин. Проснуться!»

«Вот это да! А холодильничек-то – радикал! Сюрприз. Конечно, если б индикаторная панель была чуть больше размером, хренов прибор разговаривал бы со своим владельцем не столь кратко, – подумал ошарашенный Вадик. – Может, тогда чего-нибудь и объяснил бы по-нормальному...»

– Краткость – не твоя сестра, – сказал он вслух холодильнику. – Чертов... отморозок!

«Так. И что дальше? – соображал он. – Значит, эта инновационная передовая дрянь долбанула меня, своего хозяина, током, чтобы разбудить? Вот так способ! Хотя... я сам виноват. Ведь в инструкции было сказано: диетическое питание – не ограничение себя, а всего лишь сознательное пищевое поведение. Сознательное! То есть этот чертов умник не подпустит меня к себе ни пьяным, ни сонным. Чтоб я сознательности не терял». Как ни странно, эта мысль только повеселила Вадика. Наверное, удар током и впрямь сработал как нужно: во всяком случае, Вадик проснулся и начал соображать.

– Ладно, ладно, – проворчал он, подняв руки вверх перед холодильником. – Окей. Ты меня разбудил. Теперь давай, сознательный ты мой, молоко мне. Понял? Значит, открываю.

Глядя немигающими глазами на зеленое мерцание электронной панели, Вадик протянул руку к дверце холодильника.

Взялся за ручку, надавил. Ничего страшного не случилось, но ручка холодильника надавила в ответ, и в палец Вадиму впилось что-то острое. Кольнуло – и отпустило. Вадим, ойкнув, отдернул руку.

«Анализ крови. Сахар в норме», – написал на дисплее холодильник и, мелодично звякнув, распахнулся. Вадим оглядел руку: подушечка среднего пальца набрякла красной живицей.

– Вот зараза! – поразился Вадим. – Это ты чего ж творишь?!

«Генотип. Фенотип. Склонность к ожирению второй степени. Наследственность. Движение и белковая диета показаны». Буквы и строчки затряслись и побежали, пытаясь уместить на крохотном экранчике всю длинную и сложную мысль инновационного холодильника.

Вадим дочитал, опасливо поеживаясь, вынул пакет молока, открыл его, плеснул немного в заваренный им крепчайший кофе и, вернув молоко обратно на полку, захлопнул холодильник.

– Иди в жопу! – проворчал он.

И отбыл на работу.

* * *

Вечером хрюшка на холодильнике встретила хозяина радостным попискиванием и миганием глазок-индикаторов.

– Да, да. Я тоже рад тебя видеть, свинья. Давай, повар-дворецкий, жрать!

Проголодавшийся Вадим открыл холодильник и уставился в его недра. То, что он там обнаружил, ничем не напоминало еду. Нормальную мужскую еду, во всяком случае. Пельмени. Котлеты. Отбивные и шницели. Салат оливье. На худой конец – суп из пакетика. Все пространство внутри суперхолодильника занимали небольшие полупрозрачные пластиковые контейнеры разных форм и размеров. Бо́льшая часть их была пустой. В некоторых что-то было.

– Э-э-э? А где моя еда? – возмутился Вадим. – Где, черт тебя подери, мясо, картоха с капустой, творог, кефир, молоко, хлеб?! Где все, что я только вчера сюда сунул?!

Он осторожно вытянул один маленький контейнер, доверху заполненный каким-то бурым веществом, открыл его и понюхал содержимое.

Пахло вкусно, хотя и не совсем понятно – чем.

«Белковое питание показано», – добродушно подсказал холодильник.

– Намекаешь, что вот это мне надо съесть? Что это мой ужин?

Свинка на дверце радостно хрюкнула.

– Ясно, – вздохнул Вадим. – Ну ладно. – Он осторожно пригубил бурую пахучую бурду через краешек контейнера.

– Вроде норм. Солененькое... За инновации! – сказал он и выпил содержимое контейнера одним махом. Вкус, конечно, непривычный, но, в общем, вполне ничего. С его простым холостяцким питанием Вадим ел блюда и похуже.

* * *

Среди ночи Вадим проснулся в холодном поту. В животе бурлило и крутило. Вскочив с дивана, на ходу подхватывая ногами тапочки, Вадим помчался в уборную. Минут пять его кишечник извергался булькающим грязевым вулканом. Слезая с толчка, Вадим чувствовал себя вялым и пустым, как проколотый воздушный шарик.

«Надо бы таблетку какую-нибудь от поноса». В поисках таблетки Вадим по привычке решил заглянуть в холодильник: прежде он всегда держал аптечку там, в нижнем отделении.

Уже ухватившись за ручку, он заметил хищно мигнувшие глазки свиньи на дверце и, все вспомнив, попытался отдернуть руку: нету в этом холодильнике никакой аптечки!.. Но – поздно!

Ручка холодильника вцепилась в руку Вадима и уже знакомо ужалила в средний палец. На сияющем табло появилась надпись: «Анализ крови. Контроль организма. Контроль...»

– Ах ты, свинья! – простонал Вадим. – Чтоб тебя. Эксперименты надо мной проводишь? Чертова кукла!

Но дело было уже сделано. Свинка радостно хрюкала, а табло холодильника светилось фразой: «Программа детоксикации и очистки выполнена. Состояние организма удовлетворительное».

– Завтра же сдам тебя обратно, сволочь! – прошипел Вадим, зализывая ранку на пальце. – Чтоб духу твоего здесь не было, инновационное чудо-юдо!

* * *

– А что случилось? – участливо спросил по телефону сотрудник фирмы «Морозко».

– Да как сказать... Пока что особо ничего не случилось! Как-то, знаете ли, и не хочется, чтоб что-то случилось! – ядовитым тоном пояснил Вадим. И, прижав плечом телефонную трубку, сказал уже более спокойно: – Я хочу сдать ваш холодильник обратно. Это возможно?

– То есть... Вы не хотите продолжать программу оздоровления? – уточнил сотрудник фирмы.

– Именно так. Не хочу!

– Отлично. Я понял вас. Да, мы готовы забрать агрегат...

– Что для этого нужно? – спросил Вадим. – Вам достаточно устного заявления или мне надо...

– Вполне, вполне достаточно устного! Только вам надо будет подойти в наш офис и внести в кассу залоговую сумму, согласно контракту. Потом еще раз – по этому же номеру телефона – назовете номер чека...

– Стоп! Секундочку. Сумма? Какая сумма? – перебил собеседника Вадим.

– ...и мы пришлем людей для демонтажа! – с разгону договорил тот. – Залоговую сумму. Согласно контракту.

– Ка... кая... Ка... кого?.. Сколько? – спросил Вадим.

Сотрудник фирмы назвал цифру. Вадим рассмеялся.

– Сколько-сколько?!

Сотрудник фирмы повторил еще раз. Он был сама любезность.

– Вы что, псих?! – возмутился Вадим. – Вы с дуба рухнули там все, что ли?

– Вадим Николаевич, я должен напомнить вам: все разговоры по телефону между клиентами и сотрудниками записываются. Для улучшения качества обслуживания и во избежание...

– Да откуда у меня возьмутся такие деньги?!

– Вадим Николаевич. Вы же подписали контракт...

– Подписал! Ваше чудо техники вы обязались установить в моей квартире совершенно бесплатно! С моей стороны оговаривалось лишь одно обязательство: использовать агрегат строго по назначению! Я и использовал! Но больше не желаю. Опасаюсь, черт бы ее подрал, за свою жизнь! Вот передо мной ваш контракт. Черным по белому... «В течение трех месяцев...»

– Да-да. Все верно. И в случае неиспользования его по назначению в указанный срок...

– «...выплата комиссии и залоговой стоимости изготовителю», – прочитал Вадим упавшим голосом.

– Вот. Поэтому... Тут, как говорится, без проблем. Как только указанная сумма поступит на наш счет – немедленно пришлем людей, они демонтируют и вывезут агрегат.

– Я понял, – сказал Вадим.

– Понимаете, Вадим Николаевич, вы приобрели холодильник как бы в рассрочку...

– Послушай, у вас адекватные люди вообще в компании есть? Этот чертов холодильник у меня кровь берет! Колет меня! Чуть не отравил! Это... это нарушает мои права человека, в конце-то концов! Я вам не подопытный кролик! – заорал Вадим.

– Вы напрасно так нервничаете. Посмотрите на это под другим углом. Вы же экономите кучу денег на анализах. Наш агрегат следит за уровнем холестерина и сахара в вашей крови и, по сути, заменяет собой целую лабораторию! Это изумительное устройство. Практически искусственный интеллект...

– Господи! – простонал Вадим. – Ну как мне донести до вас?! Неужели не понимаете?! Каждый раз, когда я собираюсь покушать, он пьет мою кровь!

– Ну не выпьет же он всю вашу кровь, – мягко ответил собеседник. – Вадим Николаевич, вы подписали согласие на проведение исследований. Для фирмы-разработчика этот момент был чрезвычайно важен. Только по этой причине вам были предоставлены исключительно льготные условия. – Сотрудник фирмы «Морозко» говорил с Вадимом тоном взрослого, утешающего малыша. – Простите, но я обязан напомнить вам: согласно контракту, коэффициенты к процентам по этой сделке в случае несоблюдения с нулевых меняются на сильно положительные... А за неиспользование агрегата по назначению вам будут назначены штрафные санкции в виде процентов к сумме возврата и соответствующего увеличения в случае, если...

Сотрудник говорил еще долго, но Вадим его не слышал. С ошарашенным взглядом и неуместной улыбкой на лице он, задумавшись, все крепче прижимал плечом к уху мобильник, пока тот в конце концов не выскользнул на пол.

Только тогда Вадим очнулся. Нагнулся, подобрал с пола мобильник, крикнул в трубку:

– Да, да. Я понял!.. ИДИТЕ В ЖОПУ, КРОВОСОСЫ!

Затем он дал отбой и зашвырнул мобильник в дальний угол.

* * *

Замечательно выгодный контракт на приобретение чудо-техники предстал перед Вадимом в ином свете. Во всей необозримой красе.

– Господи! Поддаться на какие-то кретинские инновации и купить в кредит заоблачно дорогой робот-холодильник, который безнаказанно занимается кровопусканием... Где были мои мозги? Как будто я мухоморов объелся! Или загипнотизировал меня кто?! – резюмировал Вадик вслух. – Боже! И какие еще фокусы у этого проклятого чуда-юда в запасе?! Как долго я с ним протяну, если... Черт!

Глотнув кофе, Вадик засел за компьютер. От мысли забить и поиграть в танчики, чтобы поправить нервы, пришлось отказаться: теперь благодаря этой спонтанной покупке на Вадике мог повиснуть кредит на энное количество тысяч рублей – лет на десять. С такой обузой не разгуляешься! Ворча и ругаясь на самого себя, Вадим погрузился в работу. Голодным.

* * *

Пытаясь избежать контактов с извергом-холодильником, Вадим выходил обедать в кафе по соседству или уминал всухомятку булки из ближайшей пекарни. Выходило либо накладно, либо невкусно, и это не радовало. Зато чувство свободы и независимости от холодильника – садиста и соглядатая – невероятно грело душу и даже поднимало самооценку.

Однако уже на третий день случился облом: Вадиму позвонили из фирмы и предупредили, что, если он не прекратит свой пищевой демарш, за нарушение условий сделки к нему будут применены санкции. Согласно контракту, питаться вне дома (и вне контроля робота-холодильника) Вадиму дозволялось не более чем на пять процентов от общей дневной пищевой нормы.

– Мы ежедневно получаем онлайн-отчеты агрегата. Вадим Николаевич, вы нас огорчаете. Ваша дневная норма принимаемой пищи радикально снизилась за последние три дня. Вы голодаете?

– Да... есть что-то совсем не хочется, – попытался схитрить Вадим.

– Снижение аппетита печально, – сказал сотрудник компании. – Но я вынужден вам напомнить, Вадим Николаевич, что этот момент был предусмотрен в контракте. Если вы будете и далее отступать от условий сделки, со следующей недели нами будут введены повышенные штрафные коэффициенты. Нам бы очень не хотелось увеличивать и без того немалую сумму вашего долга...

– Ладно, ладно! – грубо прервал сотрудника Вадим. – Я понял!

– Нет, Вадим Николаевич, еще не совсем поняли. Будьте добры, чтобы я вас снова не беспокоил, прочтите еще раз ваш контракт, повнимательнее. Фирма-поставщик оборудования «Морозко», согласно контракту, проводит исследования вашего пищевого поведения и контролирует состояние вашего здоровья. Не пытайтесь надевать перчатки, шлем, гидрокостюм или иную защитную спецодежду, дабы предотвратить забор биоматериала вашим агрегатом. Не следует также обматывать руки полотенцем, отключать холодильник от интернета, пытаться перепрограммировать агрегат, жечь его датчики паяльником или утюгом, взламывать, гнуть, портить оборудование... О каждом таком случае компания будет проинформирована, и за всякое недозволенное или агрессивное действие в отношении агрегата штрафы будут вводиться незамедлительно, согласно условиям контракта.

– Агрессивные действия... в отношении агрегата?! А как же я?! А в отношении меня агрессивные действия вашего агрегата – это как?! – Вадим задохнулся. Его жгло горькое чувство несправедливости.

– Вадим Николаевич. Вы подписали контракт, – сочувственным тоном сказал сотрудник фирмы и положил трубку.

Вадим онемел.

– Будьте прокляты... – просипел он, преодолев спазм. – Будьте прокляты... чертовы чудеса... ЧЕРТОВЫ ОТМОРОЗКИ!

Он был в отчаянии: как ни крути, у этих мерзавцев все предусмотрено. Значит, ничего не поделаешь. Питаться придется все-таки по их правилам. В этот дьявольский холодильный контракт он вляпался со всеми потрохами.

* * *

Спустя неделю Вадим уже перестал вздрагивать, когда холодильник колол ему палец, чтобы взять анализ на уровень сахара в крови. И даже не очень удивился, когда спустя две недели холодильник взял у него кровь из вены – весьма своеобразным способом.

Заглянув как-то вечером на кухню, Вадим неожиданно для себя обнаружил у дальней стенки чудо-рефрижератора неизвестно откуда взявшуюся большую шоколадку. Обрадованный, Вадик протянул к ней руку... И в этот момент с полки выше уровнем отделилась петля и защелкнула конечность в жесткий пластиковый капкан. Последовал практически безболезненный укол. Хотя Вадиму было очень неприятно стоять и следить глазами за тем, как наполняется его кровью тонкая прозрачная пробирка.

«Биохимия крови соответствует норме, – сообщило светящееся табло холодильника. – Мы – то, что мы едим!»

Последнее время, помимо общей информации по ходу исследований, холодильник взял моду потчевать Вадима дурацкими сентенциями на тему еды. При этом глазки розовой свинки на дверце всякий раз самодовольно сияли. Вадим успел возненавидеть эту свинью. Да и в целом сам процесс принятия пищи.

За последний месяц он сбросил больше двенадцати кэгэ. И, сказать честно, сам чувствовал, как сильно это пошло ему на пользу. Он теперь гораздо лучше выглядел и ощущал себя более здоровым.

Еще немного – и, может быть, и он, точь-в-точь как тот красавчик с выставки, «консультант Сергей», возблагодарит судьбу за то, что позволила ему соприкоснуться с новейшими прогрессивными техническими новинками, круто изменить свою жизнь... Осознанное питание приучает мозги к порядку, этого нельзя не признать.

Новый год они встречали вместе: Вадим и его холодильник.

Странным образом агрегат от «Морозко» как будто тоже почувствовал дыхание праздника. В новогоднюю ночь он без всякой подсказки и специальных указаний предложил Вадиму угощение, сильно отступающее от диетических канонов, а именно – коктейль «Текила Санрайз».

Вадим смотрел на запотевший прозрачный высокий стакан с жидкостью характерной расцветки и не верил своим глазам. Он уже и простого пива давненько не позволял себе (этот пункт, как выяснилось, тоже был отдельно оговорен и прописан в контракте) и, конечно, соскучился по выпивке. Но, памятуя о сюрпризе с шоколадкой, повел себя осторожно. Внимательно оглядел все внутри холодильника и, только убедившись, что подвоха нет, протянул руку за стаканом.

Замерзшее, покрытое каплями конденсата, стекло охладило руку. Вадик осушил емкость залпом. После стольких дней вынужденного поста вкус алкоголя показался ему поистине райским.

– Это невероятно! Мой отмороженный дружище... – растроганно произнес Вадим, облизывая губы. Свинка на холодильнике смотрела на него в упор, светясь от удовольствия. Внезапно она раздвоилась. А потом растроилась. Расчетверилась... Спустя мгновение целый десяток свинок с сияющим взглядом роился перед лицом Вадима, пытаясь завладеть его вниманием. Но ни одной это не удалось: глаза съехались к переносице, в голове зашумело, и Вадим Бобылев рухнул. Сознание его погрузилось в темноту.

Какое-то время он провалялся на полу без чувств.

А когда очнулся и встал... где-то на спине у него возникла болевая точка. Она свербела и ныла, и он никак не мог понять почему.

Пока не прочитал на светящемся световом дисплее холодильника: «Анализ спинномозговой жидкости... соответствует норме».

Эта новая информация повергла Вадима в такой шок, что он снова упал, потеряв сознание еще на пару минут.

* * *

– Послушайте, я боюсь! Это переходит уже всякие границы. Эта сволочь что-то подмешала мне в коктейль! В самый праздник! И только ради того, чтоб взять анализ... Моя жизнь подвергается риску! Это бесчеловечно. Если вы не прекратите издевательства, я пойду в суд!

На этот раз Вадим не намерен был пасовать перед контрактом и упорными сотрудниками фирмы «Морозко».

– Вы понимаете?! Вы хорошо слышите?! Я пойду в суд. Всему есть предел! Клянусь: я буду с вами судиться! Я не отступлю. И уверен: суд будет на моей стороне. Подобные действия превышают любые полномочия по закону. Неважно, есть это в контракте или нет: травмирующие процедуры без ведома и согласия человека никто не имеет права производить, если нет для этого особых медицинских показаний. Я этот вопрос выяснял и говорю вам, будучи абсолютно убежденным в своей правоте!

Вадим торжествовал. Он был готов говорить еще и еще, но на том конце трубки воцарилось странное и подозрительное молчание.

– Эй, вы слушаете?! Алло? Алло!

– Да-да, Вадим Николаевич, я вас отлично слышу, – покладисто сообщил сотрудник фирмы. – Знаете, вы продержались уже так долго и достигли таких успехов... Я просто не имею права не предложить вам особые условия. Считайте, что это бонус.

– Какие еще... – Вадим осекся. – Особые условия? Какой бонус? – Как ни был он рассержен, интерес и любопытство взяли верх.

– Я уже озвучивал вам: эти испытания чрезвычайно важны для фирмы. Компания вложила в инновации огромные средства и потому, разумеется, рассчитывает на прибыль. Вы должны сознавать, насколько серьезно мы относимся к этим испытаниям.

– Да, да. Это я уже понял. Но и я тоже!.. Я тоже серьезно отношусь к собственному здоровью, – несколько сбитый с толку, сказал Вадим.

– И прекрасно. И замечательно! – обрадовался сотрудник «Морозко». – Тогда я приглашаю вас в офис. Мы с вами подпишем допсоглашение к договору. И в случае, если контракт будет вами исполнен в соответствии с оговоренными условиями, вы получите не только новое стройное тело и инновационный холодильник будущего, но и беспроцентный кредит на сумму... – сделав паузу, сотрудник назвал сумму.

– Что? Сколько?! – прошептал Вадим.

– Беспроцентный. С погашением раз в квартал. На сорок пять лет. То есть практически это просто деньги даром. Вы понимаете, Вадим Николаевич?

– Да. То есть нет... А как же?

– Контракт ваш заканчивается после новогодних праздников, осталось всего пять дней. Риска уже практически никакого, верно? Мы ведь вас ни в чем не обманывали, вы же знаете, Вадим Николаевич.

– Ну да... В общем...

– Да. Нам нет смысла обманывать клиентов. Так что... Вы меня слышите?

Вадим представил названную сумму. Она не умещалась у него в голове. «Пораскинь мозгами, чувак!» Он как будто и вправду услышал это... Как будто консультант Сергей стоял с ним рядом, как тогда, смотрел с прищуром, оценивая уровень Вадиковой лихости. «Слабо́ тебе, нищеброд? Что, слабо́?!»

– Алло! Вадим Николаевич! Вы принимаете наше предложение?

– Кхм... Да, – прошептал он. – Да. Это... интересно! – откашлявшись, сказал Вадик более уверенно.

– Отлично! – обрадовался сотрудник. – Но я сразу предупреждаю вас: нужно будет подписать еще и страховку... Страхование жизни в пользу банка-партнера, предоставляющего кредит. Сами понимаете: кредиты требуют гарантий. Это стандартная процедура.

– Хорошо. Я согласен, – сказал Вадим. Да о чем тут думать! Это ж совсем другая жизнь. Такой шанс!

– Подходите в офис. Можете прямо сегодня. Мы работаем с девяти до шести ежедневно. Сегодня успеете?

– Да, я подойду. Мне тут недалеко.

– Отлично, отлично. Жду вас.

Всю дорогу до офиса фирмы Вадим считал, подсчитывал и пересчитывал возможные выгоды от новой сделки. Осторожности ради он пытался отыскать в предложении и другие аспекты – опасные, невыгодные... Но не отыскал. Таких кредитов не выдают простым смертным. Подобных льгот на финансовом рынке для обычных людей не существует! Значит, он, Вадим, человек не обычный. Человек инновационный. Новый человек.

Да нет, это просто фантастика! В радостном предвкушении Вадим мысленно проворачивал самые невероятные сделки: покупал и продавал квартиры, брал в кредит автомобили, путешествовал по миру, отдыхал на знаменитых заграничных курортах... И даже менял внешность, как Джеймс Бонд.

Он подписал дополнительное соглашение к контракту и новую страховку в пользу банка. «С Новым годом вас... С новым счастьем!» – сказал с улыбкой сотрудник «Морозко», забирая у Вадима бумаги.

Окрыленный, Бобылев вернулся домой.

Постоял перед холодильником, посмотрел в глаза свинке.

– Что ж, свинья. Я чертовски счастлив, – признался он. И открыл дверцу холодильника. Свинка радостно хрюкнула.

* * *

После новогодних праздников, как и было обещано в контракте, эксперимент закончился.

Рано утром к пятнадцатому дому по Каспийской улице подъехал минивэн с яркой кислотной надписью на кузове: «Морозко». Двое сотрудников в фирменных куртках с такой же надписью на спине вышли из машины и поднялись на пятый этаж. На лестничной площадке перед дверью сидел бродячий кот. Крупный пушистый зверь следил за пришедшими хитрым, настороженным взглядом.

– Кис-кис-кис! – произнес один из сотрудников. Кот снисходительно моргнул. Мужчина присел и протянул руку животному. Кот вежливо понюхал ладонь, потерся об нее щекой.

– Красавец какой, – умилился мужчина. Второй сотрудник в этот момент, аккуратно орудуя фомкой, вскрыл замок квартиры 27.

– Ну че, Серег, заходи! – сказал он, приглашающе махнув рукой.

– Заходи, котяра, не стесняйся, – сказал Серега, в свою очередь приглашая зайти кота.

Внутрь зашли все трое.

Пока кот осторожно исследовал углы в прихожей, двое сотрудников «Времени чудес» проследовали в кухню и, встав перед холодильником, заглянули в счастливо горящие зелеными огнями глаза свинки на дверце.

– Похоже, все тип-топ. Вот видишь, я же говорил: эта модель быстро окупится. Я был прав. Агрегат загружен под завязку, – сказал Сергей и открыл холодильник.

– Итак, где же хозяин? Хозяин тут, – с удовлетворением в голосе сказал он. – Все в порядке!

Вадим и вправду был тут. В холодильнике. Разложенный по полочкам. Весь Вадиков внутренний мир лежал аккуратно расфасованным в разноразмерных полупрозрачных стерильных пластиковых контейнерах: его почки, печень, сердце, легкие, гениталии, часть желудка, желчный пузырь, щитовидная железа, селезенка, кишки, кровь, спинномозговая жидкость, вены, кожа, зубы, основные кости, мышцы – все важное и нужное. Правильно замороженное. Отдельно хранилась препарированная голова с вынутым мозгом.

Серое вещество занимало небольшой пластиковый мешочек, слегка запачканный кровью.

Сотрудник Сергей поморщился при виде кровавой лужицы, натекшей на нижнюю стеклянную полку. Ничего не поделаешь, придется мыть и дезинфицировать агрегат. По инструкции робот-холодильник должен оставаться стерильно чистым.

Нагнувшись, Сергей вынул пластиковый мешочек с мозгом. Подозвал кота. Тот прибежал и замер, подняв голову, глядя на человека.

– Ты смотри, какой умный! – похвалил кота Сергей. – Молодец. Ну, котяра, подвезло тебе сегодня. На, с новым счастьем!

Присев на корточки, он вытряхнул пакет, который держал в руках, перед котом. Серая субстанция мягко шлепнулась на пол кухни.

– Что ты делаешь?! – возмутился напарник. – Раскидываешься...

– ...мозгами, чувак! – усмехнулся Сергей. – Мозги для пересадки не годятся, все равно никому не нужны. Не переживай!

Кот понюхал мозг Бобылева и с урчанием принялся за еду.

Из глубины инновационного холодильника «Морозко» на чавкающего кота таращилась лупоглазая голова Вадима.

Андрей Туркин, Артур Алехин
Без яиц

Витя расхаживал взад-вперед по лесной дороге, перебирая в голове варианты. То и дело он поглядывал на старенький «Форд», который заглох в паре километров от базы. И эта цифра взялась не из головы. Ее озвучил навигатор, проложив маршрут до места назначения, когда еще был доступ в интернет. Здесь же, в полной глухомани, ребята не могли ни загуглить причину поломки автомобиля, ни вызвать эвакуатор. В распоряжении остался лишь зеленый треугольник, обозначавший их местоположение, на экране садящегося смартфона.

И Витя нервничал. Он привык держать все под контролем. Да только не в этот раз. Он и ехать-то согласился лишь из-за Марины. Все-таки младшая сестра, кровинушка. Однако эта кровинушка выбрала себе неправильных друзей. Вот, например, ее молодой человек – Димка. Стоит и пинает колесо, как будто от этого автомобиль починится. Вряд ли он производил диагностику перед поездкой, но правду из него сейчас клещами не вытянешь. До последнего будет упираться и уверять, что накануне проверил все важные агрегаты. «Ума нет – считай, калека», – этой фразе Витю научила бабушка в детстве, и парень с тех пор пользовался ею повсеместно.

Но еще краше был Димин друг – Макс. У него даже физиономия идиотская, если присмотреться. И вытворял он чудеса похлеще. Маринка рассказывала, что однажды он насрал под дверь своему злому соседу. Но, видимо, производил много шума при этом, так как сосед вышел и стал свидетелем вандализма. Да не просто вышел, а макнул незатейливого хулигана лицом в его продукты жизнедеятельности и заставил до блеска выдраить всю лестничную клетку его же футболкой. К тому же Макс астматик. И если с ним случится очередной приступ, вряд ли кто-то из компании сможет ему помочь.

Ну и, конечно же, подружка Маринки – Светка. Избалованная дурочка, заботящаяся лишь о прическе и маникюре. И как только она согласилась поехать на базу, находящуюся в дебрях леса, без джакузи и комнаты для загара? «Хотя, – Витя ухмыльнулся про себя, – может, она и не в курсе предстоящих лишений и они станут для нее сюрпризом». Сейчас она сидела на заднем сиденье автомобиля, щелкая костлявыми пальчиками по экрану смартфона. Витя бы не удивился, узнав, что Светка катает петицию на назойливую мошкару. Что ж, вскоре она столкнется с разочарованием от отсутствия сигнала.

Как Витя мог отпустить сестренку одну с этими малахольными? Вот так он и оказался в их компании на все выходные. Совершенно к этому не подготовленный. Маринка только вчера проболталась, куда они с друзьями собрались и на какой срок, оттого и времени на раздумья у Вити не оставалось.

И он продолжал ходить взад-вперед, размышляя, как им выпутаться из сложившейся ситуации. В устройстве автомобиля он ничего не понимал, вызвать специалистов не мог. Да и ждать, пока кто-то проедет по этой дороге, бессмысленно. Кроме как к базе, она никуда не вела. А в середине октября надеяться на поток туристов мог только сумасшедший. Оттого и цены на путевки были бросовыми.

Витя устал наблюдать, как Димка поочередно пинает колеса и каждый раз хмурится при этом.

– Что, не помогает? – язвительно спросил он, в очередной раз проходя мимо.

– Ты о чем? – не понял парень, удивленно взглянув на брата Маринки. – Мне просто кажется, что они по-разному надуты.

– И как это нам поможет? – Витя всплеснул руками, но не стал дожидаться ответа, переключившись на Макса. Тот открыл багажник и увлеченно доставал из него пакеты. – А ты там что делаешь?

– Ищу ингалятор, – ответил Макс, не прекращая выставлять вещи на пыльную дорогу.

– Да уж. – Витя покачал головой, понимая, что выходные испорчены.

Он видел два варианта развития событий. Либо толкать машину два километра к базе, и это займет не менее двух часов, либо кому-то придется сходить туда за помощью в надежде, что рабочие или администратор войдут в положение и на своей технике дотащат многострадальный «Форд» до территории. Витя уже собирался озвучить свои предложения, как услышал рокот приближающегося автомобиля. В это сложно было поверить, но кто-то ехал по этой забытой богом дороге.

– Собирай вещи обратно в багажник, – приказал он Максу. – Быстро!

Парень без лишних слов повиновался. Но на его лице читалось разочарование: стало быть, ингалятор он так и не нашел.

Из-за деревьев показался грязный старенький пикап. Петляя по извилистой дороге и качаясь на кочках, он приближался. Витя отошел с дороги и поднял руку в надежде, что водитель остановится. Макс к тому моменту закончил складывать пакеты, а Димка – пинать колеса. Автомобиль снизил скорость и, поравнявшись с «Фордом», встал. Опустилось пассажирское стекло, и плотный мужчина в кепке и с огненно-рыжей бородой поинтересовался:

– Что, ребятки, сломались?

– Да... – Витя хотел продолжить, но невольно замолчал. Он уставился на лицо водителя. Его рыжая борода была самой привлекательной частью физиономии. От остальных деталей внешности пробирал озноб. Лицо было покрыто по́том, большие капли стекали с висков и терялись в густой щетине на щеках и подбородке. Одежда была выпачкана то ли грязью, то ли засохшей кровью. Так сразу и не разберешь. Мужчина жевал жвачку и откровенно пялился поросячьими глазками на стоящих на обочине ребят.

Спустя несколько секунд он отвратительно сплюнул, а затем, ухмыльнувшись, спросил, кивнув на Марину и Свету:

– Твои?

– В каком смысле? – не понял Виктор, все еще пребывая в оцепенении от вида незнакомца.

Водитель хохотнул, издав хриплый звук.

– Ну так что – едем, не едем?! – раздался голос Макса. Это помогло выйти из нелепой ситуации и вернуть разговор в привычное русло. Редкий случай, когда бесцеремонность таких людей, как Макс, пришлась кстати.

Максим подошел ближе и тоже посмотрел на мужчину.

– А вам так жарко, что ли? – вдруг задал он вопрос водителю, и Виктор поймал себя на мысли, что ему тоже интересно послушать ответ. На улице осень, +7, а мужчина потеет, словно сидит в сауне. Может, гипергидроз? Но в этом случае пот должен литься ручьями, а у него крупные капли, как после физической нагрузки.

Незнакомец молча взял с пассажирского сиденья бутылку воды, открыл и, не отрывая взгляда от ребят, сделал несколько крупных глотков.

– Так что, подцепить?

– Да, если не трудно. – Витя наконец пришел в себя и вспомнил, какова цель всей этой коммуникации. – Нам тут недалеко, два километра.

Мужчина вышел из машины и подошел к молчаливо стоящему «Форду». Походка его была неспешной, тяжелой, словно на ногах висели гири. Он опустил голову и осмотрел фаркоп.

– Не проблема, сейчас прицепим, – сказал незнакомец и вновь, не стесняясь, осмотрел девушек с ног до головы.

– Какой-то странный тип, – сказал Витя, когда все пятеро оказались в машине.

– Угу, – буркнул Макс и закашлялся. Каждый раз, когда он начинал кашлять, все забывали про насущные проблемы и пытались каким-то образом помочь другу, потому что лекарств у него, конечно же, не было. Ингалятор остался где-то в пакете на дне багажника.

Пикап заехал на территорию, а затем и на парковку. Водитель убрал в кузов трос и, прищурившись, посмотрел на ребят.

– Бывайте. Может быть, еще увидимся.

– Так это... может, вам салфетку дать? У меня есть влажные, хотите? – встрял Макс, предварительно достав упаковку влажных салфеток для интимной гигиены.

Водитель пикапа бросил тяжелый взгляд на надпись на пачке, затем перевел глаза на Максима.

– Других не было... Да какая разница, они почти такие же, они же чистые...

– Счастливо, ребят, – сказал водитель хриплым голосом, сел в пикап и уехал.

– Ты нормальный? – с раздражением произнес Дима.

– Да что? Просто хотел законнектиться. Человек же помог нам.

– Пошли, – угрюмо сказал Виктор, и все вместе они направились к домику администратора.

– Добрый день! – раздался голос, едва они пересекли коридор. За истрепанной временем стойкой ресепшен стоял менеджер раскосой наружности. Он широко улыбался, встречая вновь прибывшую компанию.

– Я администратор базы, по всем вопросам можете обращаться ко мне. Зовут меня Джон Смит. Давайте ваши паспорта.

Друзья переглянулись. Возникла пауза.

– Как, простите? – спросил Витя, прищурив глаза.

– Ну, вообще Джонало́н Самитлы́, у меня киргизские корни. Но все меня называют Джон Смит, или просто Джон, ну или Смит. – Администратор вновь улыбнулся.

Ребята побросали на стойку паспорта и осмотрелись. Помещение, видимо, находилось на стадии ремонта, поскольку то здесь, то там по периметру торчала проводка, а в углах стояли початые банки с краской. Из оббитых OSB-листами стен взирали черные шляпки саморезов.

– Сейчас вас быстренько оформим, – на ходу рассуждал администратор, по старинке записывая данные каждого отдыхающего ручкой в потертый журнал, – и отправим отдыхать. С Иванычем вы уже познакомились, как я вижу?

– С кем? – не понял Витя, облокотившись на стойку регистрации.

– С мужиком, который вас притащил на тросе, – уточнил сотрудник, не отрываясь от записей. – Иваныч у нас завхоз тут на базе. Хоть и выглядит жутковато, но на самом деле он душка.

Было видно, что по окончании сезона администратор заскучал. А увидев молодых ребят, обрадовался. Ему не терпелось вдоволь наговориться. Пересказать все мыслимые и немыслимые сплетни и самому задать кучу вопросов.

– Так, готово, – резко сообщил он, протягивая документы. – Ваш домик – под номером шесть. Как выйдете, сразу налево. Там табличка есть, не промахнетесь. Беседка и мангал входят в стоимость проживания. Можете пользоваться. За дополнительную плату могу затопить баню. Она у нас ядреная, на дровах.

Казалось, этот поток слов с легким азиатским акцентом никогда не закончится.

– Помимо вас, еще во втором домике отдыхает семья. Но они люди взрослые и мешать вам не будут. Мужчина сейчас у себя, а его жена со свекровью в кинозале смотрят «Любовь и голуби»...

– Господи, – пробубнил Витя, потирая виски. – Так, Джон Смит, заканчивай. Голова сейчас лопнет. Мы пошли распаковываться, а ты подготовь нам пока баньку.

– Будет сделано, – отсалютовал администратор, не убирая с лица улыбки.

– Вай-фай-то хоть тут есть? – спросила Светка уже в коридоре.

– Вай-фая нет, – донеслось со стойки регистрации, – интернет оплачиваем только в период активного отдыха. Накладно, однако. С осени по весну тут почти никого нет.

Витя пихнул Светку в плечо, чтобы та пошевеливалась и не драконила лишний раз разговорчивого администратора.

Ребята забрали из машины вещи и перетащили их в домик. Быстро поделили две комнаты на мужскую и женскую, врубили музыку на блютуз-колонке и занялись приготовлением обеда. Девочки доставали посуду и напитки, мальчики занялись костром. По одноразовым стаканчикам прокатилось полбутылки коньяка. Все вместе выпили, позабыли про неприятности в дороге и странного Иваныча, который вроде и помог, но оставил после себя двоякое впечатление.

Витя переоделся в походную одежду и возился с мангалом, подливая на угли розжиг. Макс ходил рядом, уворачиваясь от дыма, а Дима перемешивал маринованное мясо. Девочки вернулись в домик и занялись салатами, обсуждая поездку и тихонько попивая коньяк.

Витя наконец-то смог расслабиться. Конечно, его терзали мысли об обратной дороге и сломанном автомобиле, но он полагал, что за пару дней выход найдется. И широко улыбнулся наливая очередную порцию коньяка.

Тут из-за домика вышла старушка в платке и крупных очках. В руках она держала плетеное лукошко, а в нем лежали грибы. Неожиданное появление бабушки-одуванчика одновременно и позабавило Витю, и смутило. Он попросил Димку сделать музыку потише, а затем поприветствовал гостью.

– А я тут грибы собираю, – ответила старушка, демонстрируя на треть заполненное лукошко.

– Ого, – удивился Макс, – а тут грибы есть?

– Как видишь. – Старушка снова взмахнула лукошком. – Решила вот прогуляться. Мы с невесткой в кинозале кино смотрели, да она уснула. Храпит как трактор, телевизор не слышно, вот я и ушла грибы собирать. А сынок спать лег в домике. Напился, хоть мы сегодня утром только приехали.

– Да, бабуль, отлично. – Витя помахал ей рукой и вернулся к мангалу.

– Вы не против, что я тут на вашей территории грибы собираю? – уточнила старушка.

– Не, бабуль. – Димка вытер руки после маринада о хозяйственную тряпку и присоединился к беседе. – Наши грибы – ваши грибы. Тем более мы из города шампиньонов привезли.

– Ну, тогда не буду вам мешать. – Гостья поправила очки и двинулась дальше, высматривая в траве запозднившиеся грибы, которых было на удивление много для начала октября.

Ребята вернулись к своим делам, и только Димка смотрел на уходящую старушку. Лицо его посерьезнело, а в глазах читалось недоумение.

– Мне одному показалось, или у бабки в корзине лежал член? – спросил он у друзей, когда старушка удалилась на почтительное расстояние.

– Какой член? – не понял Витя, оторвавшись от своего занятия.

– Ну не бабкин же, – ответил Димка с вызовом. – Мужской. На ножку гриба похож, в общей массе сразу и не заприметишь. Я случайно увидел.

Витя засмеялся от самой ситуации, Макс – от слова «член», и только Димка стоял и не знал, что и думать.

– Ты в детстве часто играл в «А вот и Уолли»? Это где среди всякого хлама на картинке нужно найти очкастого мальчишку.

– Вообще не знаю такой игры, – насупился Дима.

– А зря. У тебя бы хорошо получилось, раз уж в бабкином лукошке среди грибов сумел разглядеть член.

Витя снова засмеялся и подсыпал углей в костер. Димка психанул и убежал в дом.

– Наконец-то попаримся как следует! – Максим надевал плавки, не позаботившись о том, чтобы дверь была закрыта. Он часто будто бы нарочно демонстрировал свои интимные части тела или, на худой конец, рассказывал истории, в которых был задействован его детородный орган или случалось какое-то околосексуальное приключение.

– Дверь закрой! – послышался голос Светы, которая всегда с показательным возмущением, но заигрывающе делала замечания пошлому парню.

– Так ты не подглядывай, – отшутился Макс, двигая бедрами и улыбаясь.

– Девчонки, давайте вы первые, а мы после вас, – вмешался Виктор, положив конец подростковым, как он считал, выходкам. Сам он направился к администратору, Джону Смиту, дабы расставить все точки над «i» и окончательно отключиться от насущных проблем. По большому счету проблема была лишь одна – сломанная машина, которую необходимо реанимировать за пару дней.

Администратор заверил, что Иваныч поможет, он мастер на все руки. И самогон сделает, и баньку растопит, и машину починит, и, если надо, лес попилит бензопилой.

– А он... случайно, не сидевший? – спросил Витя.

– Да вроде нет, а что? – отозвался Джон Смит, но не получил ответа. Виктор поблагодарил администратора и удалился.

Почему-то городские считают, что баня лучше всего на природе. Вроде как она там настоящая, а в городах – так, жалкое подобие, спа-процедура. Парни это обсуждали еще в дороге, а потому арендовали баню аж на пять часов.

Девчонок долго ждать не пришлось. Те лишь формально отметились, оставшись не более чем на двадцать минут, констатировав, что внутри очень жарко.

– Еще пару минут – и можно по пивку, – предложил Дима, развалившись на пологе. Дыхание его было тяжелым, и слова он выговаривал с трудом.

– Ага, – так же тяжело дыша, отреагировали парни.

– А че это такое? – поинтересовался Макс, и все притихли.

Из предбанника доносился какой-то до боли знакомый звук. Приглушенный дверью, но отчетливый. Подъем – угасание, подъем – угасание.

– Вспомнил, – прервал молчание Виктор. – Как будто мотоцикл пытаются завести. Или моторную лодку. Я с детства помню: дергают ручной стартер, и, если нет горючего или залило свечу, двигатель схватывает, но не заводится.

– И что это?

– Хрен его знает, сейчас выйдем и посмотрим. Давайте еще пару минут – и выходим.

Парни вновь замолчали. Каждый погрузился в свои мысли, не заметив, в какой момент звук прекратился. Больше в предбаннике ничего не заводилось.

– Все, погнали, – скомандовал Виктор, заметив, что Макс переменился в лице. И все трое двинулись на выход.

Витя толкнул дверь, но она не поддалась.

– Давай быстрее... мне че-то хреново, – пробормотал Макс, присаживаясь обратно на полог.

– Не открывается. – Витя повернулся к ребятам.

– В смысле? – Дима оттолкнул плечом Виктора и со всей силы ударил ладонью в дверь. Та лишь дрогнула, но не открылась.

– Че за?.. – прохрипел Макс, а затем обхватил ладонью горло и медленно сполз на пол, фыркая и сопя.

– Ломаем! – крикнул Витя, и вместе с Димой они начали бить ногами в дверь. Несколько ударов – и послышался треск, а затем грохот: деревянная ручка с обратной стороны отломилась и рухнула на пол.

– Фуф, не так и страшно. Наверное, заклинило, – произнес Витя, распахивая дверь. В лицо ударил поток свежего воздуха.

– Макс! Макс! – вдруг закричал Дима.

Виктор обернулся. Максим лежал на полу: тело его ослабло, лицо было синим, глаза неподвижно смотрели в потолок.

– На воздух! – Витя сообразил мгновенно. Он взял лежащего парня за руки, Дима за ноги, и они вынесли друга на улицу. Эффекта это не дало. Максим не шевелился.

– Давай в номер! – предложил Дима.

– У него все равно лекарств нет. Только ингалятор. Давай лучше в администрацию, там-то точно аптечка есть, хотя бы сделаем ему укол преднизолона! – И ребята потащили Максима на ресепшен в надежде, что Джон Смит окажется на месте.

Через несколько минут человек в маске и с бензопилой зашел в предбанник. С первого раза пила не завелась. Бывает. Забыл заправить. Но теперь проблема устранена, и пришло время для шума и паники. Он прошел внутрь, к парилке, и замер в недоумении. Мало того что дверь была открыта, так еще и подпорка – швабра – лежала сломанная у скамейки. А внутри – никого.

Человек в маске ударил по двери ногой. А затем завел пилу и начал яростно кромсать все вокруг, выкрикивая матерные слова.

Но ребята не слышали шум бензопилы из-за мощной блютуз-колонки, что надрывалась на пороге их домика. Они кряхтя тащили друга к администратору. Мокрое тело Макса было скользким. Приходилось останавливаться и перехватывать, и оттого путь казался бесконечным. Димка что-то ворчал в промежутках между всхлипываниями, но дело свое выполнял исправно.

– Джон Смит! – прокричал Витя, когда они втащили Макса в плохо освещенный коридор. – На помощь! Быстрее!

– Что случилось? – Менеджер не на шутку всполошился, соскочив с тахты, и кинулся на голос. Он так забавно перебирал ногами, семеня в домашних тапочках, что, не будь ситуация настолько серьезной, Витя бы от души над ним посмеялся.

– Быстрее! – надрывался Виктор. – Помоги!

– Что с ним? – Джон Смит остановился рядом с телом, закатывая рукава.

– Не знаю, – ответил Дима, тяжело дыша. Он и сам выглядел неважно. Отошел к стене и замолчал.

– Мы были в бане, потом нас кто-то запер там. У Макса случился приступ, то ли от жары, то ли от испуга. Я не знаю.

– Какой приступ? – Администратор, упав на колени, прощупывал парню пульс.

– Он астматик.

– Понятно. – Джон Смит поцокал языком, проверил зрачки Макса, посветив фонариком телефона. Поднялся, покачав головой. – Мертв.

– Как мертв? – ужаснулся Витя. – Откуда ты знаешь? Неси аптечку, нужно сделать ему какой-нибудь укол...

– Приятель, будь благоразумен, – спокойно ответил администратор, – и поверь мне: он мертв. Я вообще-то в меде учился у себя на родине и знаю, о чем говорю. Ему уже ни аптечка, ни уколы не помогут.

И Витя остро ощутил всю бедственность их положения. Ведь он чувствовал, что в этой гребаной поездке что-то случится. Нужно было хватать Маринку там, в лесу, когда сломалась машина, и идти домой. Пешком. И неважно, сколько бы времени на это понадобилось. Хоть вся ночь.

Сейчас они были бы уже далеко, и Вите не пришлось бы стоять в чем мать родила над трупом одного из друзей сестры.

– Нужно вызвать скорую, – проговорил он, глядя на администратора. А еще хотел добавить: «И нужно как-то рассказать об этом девчонкам». Но не успел.

В дверь влетела грузная дама в спортивном костюме а-ля девяностые, вереща на ходу.

– Кто-то убил моего мужа! – вопила она. – Помогите! Быстрее!

Она была в истерике и не сразу обратила внимание на администратора и трех голых парней в коридоре, один из которых лежал на полу и не двигался.

Витя почувствовал, как из-под ног уходит почва. Тело вдруг сделалось ватным, как бывает после сна, когда затекшие мышцы еще сопротивляются пробуждению. Слово «убил» звучало гораздо страшнее, чем «умер в парилке от приступа», и Витя невольно попятился прочь от женщины, словно ее заявление можно было как-то отменить, если не приближаться к ней. Не слушать ее слов. Не видеть ее бледного лица...

– Да что тут у вас происходит? – Димка сполз по стене. Схватился за голову.

Женщина подбежала к администратору и начала трясти его за ворот рубашки.

– Быстрее! – кричала она. – Быстрее! Скорую! Полицию!

– Что случилось? – недоуменно вопрошал Джон Смит.

– Кто-то отрезал ему член! Мой муж там, в домике, мертвый!

От слова «член» Витя вздрогнул и посмотрел на Димку. Но тот сидел в стороне и тихонько поскуливал, ничего не видя вокруг себя.

– У вас есть телефон? – не унималась женщина. – Его убили!

– Телефон есть, – судорожно ответил Джон Смит.

– Так звоните в скорую и полицию!

– Давайте успокоимся для начала, – выдохнул администратор. И сообщил новоприбывшей: – Я учился на врача. Поэтому давайте пройдем к вашему мужу и посмотрим, что с ним случилось. А уже потом вызовем всех, кого захотите.

Женщина спорила, рвалась к телефону, но Джон Смит вовремя взял себя в руки и не допустил массовой истерии. Он спокойно, но в то же время жестко развернул женщину к выходу и повел ее к домику номер два. Администратор задавал вопросы, отвлекая безутешную даму. Ее звали Галя, она здесь отдыхала с мужем и свекровью (что и так было известно каждому на этой базе благодаря разговорчивости Джона Смита). Женщина уснула в кинозале, а вернувшись в домик, обнаружила мужа на кровати мертвым, с отрезанным членом.

Администратор не до конца верил словам Галины, ведь, кроме этой семьи и молодых ребят, на базе никого не было. Иваныч уехал домой и до утра не вернется. Электрики закончили протягивать проводку еще вчера. Нет, что-то не сходилось. Наверняка Галина что-то перепутала. С этими мыслями он вошел в домик, но замер в дверях. С порога различил скомканные простыни на кровати, одеяло. Мебель валялась на полу вперемешку с одеждой и посудой. В комнате словно порезвился полтергейст или запойный человек в период делирия. Но факт оставался фактом. Среди всего этого беспорядка лежал явно мертвый человек с отрезанным членом.

– Господи, – только и вымолвил Джон Смит, проходя в помещение. Его зоркий глаз мгновенно оценил ситуацию, мозг переварил увиденное и выдал соответствующую реплику. Администратор забрался на кровать, чтобы осмотреть тело более тщательно. Затем повернулся к Галине и Виктору, стоявшим в дверях.

– Вашего мужа не убили.

– Вы что, издеваетесь? – прошипела женщина, вытирая остатки слез. – А это, по-вашему, что? – Она рукой указала на отсутствующий орган. – Или он у мужчин сам отпадает после смерти?!

– Вы неправильно меня поняли, – объяснил Джон Смит. – Сомнений, что кто-то надругался над телом вашего мужа, нет. Да только это сделали уже после его смерти.

И прежде чем женщина раскрыла рот, он поспешил добавить:

– Смотрите, его рука лежит на груди, а не на паху, как следовало бы, если бы над ним живым издевались. Он держится за сердце. По косвенным признакам могу утверждать, что у вашего мужа случился сердечный приступ. К тому же, – администратор погрозил пальцем, показывая Галине, что еще не закончил, – когда у живого человека отрезают конечность, кровь под давлением хлещет во все стороны. А что мы видим здесь? Никаких брызг, только небольшое количество вытекшей крови, что и доказывает справедливость моих слов. А вот кто сотворил такое с трупом – это уже вопрос...

– Димка... это тот, второй... видел член в корзине с грибами у бабки, днем еще, – сообщил Витя, пытаясь прояснить ситуацию. – Видимо, этот самый член.

Но, вопреки здравому смыслу, все становилось только запутаннее.

– Это его мать. – Галина зло посмотрела на Витю. – Да, старушка блаженная, но она никогда бы не сделала такого.

– Может, решила оставить что-то на память о сыне, – предположил Джон Смит и мгновенно умолк под испепеляющим взглядом вдовы.

– Вызывай уже полицию, умник. Потом будешь рассуждать, – отрезала она и вышла из домика.

Обратно троица едва ли не бежала под аккомпанемент музыки из колонки.

– А где, кстати, бабуля? – на ходу спросил администратор.

– Не знаю, – ответила женщина, – она у нас своеобразная. Чокнутая, короче. Мы же вместе вошли в дом, когда Сережу таким застали. Я к вам побежала, а она... не знаю, бродит, наверно, где-то, не до конца понимая, что случилось.

– А мне она показалась адекватной, – вспомнил старушку-одуванчика Витя.

– У нее бывают проблески, но в основном она не в себе.

– Как бы она отрезала сыну член, если вошла с вами? – задумался Джон Смит.

– Я спала, – напомнила женщина. – Бабуля в это время была предоставлена сама себе.

Но тут же Галина всполошилась и вернулась к защите старушки:

– Не путайте меня. Она бы этого никогда не сделала!

В коридоре их встретил начавший уже коченеть труп Макса. Дима к тому времени отлип от стены, оглядел себя и, шатаясь, направился в баню за одеждой.

Джон Смит ринулся за стойку и схватил телефон. Дрожащими пальцами набрал 02 и поднес трубку к уху. Витя не спускал глаз с администратора. Он ловил каждое движение Джона Смита, ждал, когда того соединят с полицией. Но администратор обвел всех недоуменным взглядом.

– Что там? – спросила Галина.

– Телефон сдох, – ответил мужчина и пощелкал кнопкой сброса. Не помогло.

– Как сдох?

– Вот так. – Мужчина проследовал вдоль телефонного кабеля и, найдя обрыв, продемонстрировал конец провода. – Нужно найти бабку.

– Что вы собираетесь с ней делать? – спросила женщина.

– Нужно запереть ее до выяснения обстоятельств. И найти корзину с грибами, чтобы удостовериться, что там...

Он не договорил. Все и так всё поняли.

В следующее мгновение в комнату вбежал Димка, размахивая руками.

– За мной, быстро, – скомандовал он, задыхаясь. Он успел надеть только трусы, когда увидел... – Там баню кто-то порубил на части.

Они направились туда. Джон Смит вошел в парилку и теперь молча осматривал каждый уголок помещения. Все остальные находились позади и тихо ждали указаний.

– Я запишу на ваш счет, – произнес администратор.

– Что?

– Сегодня в бане были только вы, стало быть, вы и испортили.

– Что вы несете?! – взбеленился Виктор.

Может быть, так резко реагировать и не стоило. Особенно на фоне того трэша, который внезапно начал происходить в этом странном и, вероятно, богом проклятом доме отдыха. В конце концов, неважно, что именно на них повесят, лишь бы не убийство.

Но алиби у них есть. Они были втроем и точно не могли учинить такой погром. Свидетели тоже имеются. Разве что... «Девчонки!» – вдруг пронеслась мысль у Виктора. И он тут же взял инициативу в свои руки. Окликнув Диму, вытолкал его за дверь, и они побежали к своему домику.

Марина со Светой обещали приготовить наивкуснейший шашлык. Света даже намекнула Максиму, что он получит не только ужин, если хотя бы на время перестанет раздражать ее глупыми пошлыми шутками. К тому времени девчонки уже изрядно выпили и вели себя более чем раскованно, особенно Светка.

«Интересно, – подумал Виктор, – как она отреагирует, когда узнает, что чувак, с которым она флиртовала, лежит бездыханный в коридоре домика администратора. Наверное, прежде всего подумает, что он ее продинамил, назовет сволочью. А уж потом только осознает, что его вообще больше не существует – разве что формально-физически. И то это продлится всего два-три дня, пока тело не начнет разлагаться». Виктор сплюнул от собственных омерзительных мыслей.

Ребята уже приближались к домику. В нос ударил запах горелого мяса. «Пережарили, что ли?» – невольно подумал Виктор.

– Витя, стой! – окликнул его Дима. – Бабка!

Он указал пальцем в сторону забора. Старуха неспешно ходила со своей корзинкой, как опытная грибница. Да только в кромешной тьме не могла она ничего увидеть. Дима с Виктором одновременно уставились на лукошко и прищурились.

– Нет там члена вроде, – заключил Витя.

– Скорее всего, сверху грибов накидала, столько времени уже прошло.

– Заломаем ее и запрем в доме.

– А может, заманим? Раз она блаженная – может быть, сама пойдет?

– Ага, а может, сделает вид, что пойдет. И внезапно резанет тебе ножом по яйцам.

Дима промолчал. Он не хотел испытывать судьбу. К тому же в руке старушки действительно был ножик, которым она срезала грибы. Не тесак, конечно, но вполне подходящий, чтобы сделать дырку в животе – или, что еще хуже, в паху.

– Бабуль! – окликнул старушку Виктор и подошел ближе, устанавливая контакт.

Женщина повернулась и что-то пробормотала.

– Дай-ка мне нож, пожалуйста, – попросил Витя и сделал аккуратный шаг в ее сторону.

Старуха вытянула руку с ножом. И Виктор, внезапно вскрикнув, со всей силы нанес ей удар. Ногой в грудь – так называемый фронт-кик. Женщина рухнула, не успев даже пикнуть. Она застыла, словно впала в спячку. За секунду. Без лишних звуков.

– Ты че?! Она же сама отдавала! – обалдел Дима, в ужасе наблюдая за происходящим.

– Я испугался... Я думал... – Виктор запинался. Было видно, что он сам не ожидал от себя подобного. – Я думал, она меня по яйцам им ударить хотела!

– Потащили ее на ресепшен, может, хоть ей поможем! – произнес Дима и взял старушку за ноги. Виктор схватил руки, и они понесли тело в домик администратора, по дороге во все горло призывая Джона Смита.

– Вы зачем старуху угробили?! – Администратор ощупал женщине артерию и, не найдя пульса, поднялся. Два тела лежали на полу бок о бок. Словно бабушка и внук во время отдыха на берегу моря. Только глаза их были закрыты. И отсутствовало дыхание.

– Я не специально, – оправдывался Витя. – У нее был нож. Я оборонялся.

Джон Смит схватился за голову. Он старался переварить произошедшее, но не удавалось. Слишком много всего случилось за последние пару часов. И почему в его смену? Почему эти две злосчастные компании приехали сейчас, а не на пару недель позже, когда на вахту заступит сменщик? Творили бы тогда что хотели, а он сидел бы дома перед телевизором и знать не знал ни о старухе, отрезавшей член своему мертвому сыну, ни об астматике, скончавшемся в бане.

– Господи, – произнес администратор, – за что мне такое наказание?! Три трупа, телефон не работает. Черт-те что творится, и я даже половины происходящего не понимаю!

– Я схожу за бабкиным лукошком, – вызвался Димка. – Надо же отыскать член.

Он оглядел ребят и добавил:

– Нужно же быть уверенным, что мне не показалось.

– Хорошо, – ответил Витя, – только нож не трогай. Не хватало еще, чтобы там твои отпечатки остались.

Парень кивнул и побежал на выход, столкнувшись на пороге с Галиной.

– У меня плохие новости, – сообщила та. – Все колеса моей машины порезаны.

Она посмотрела на Витю:

– Вы на чем приехали?

– На машине. Но от нее толку нет. Сломалась.

– А я не вожу автомобиль, – предупреждая вопросы, заявил Джон Смит. – Меня Иваныч до автобуса довозит.

– Получается, мы тут застряли? – недовольно произнесла Галина.

– До утра, – отозвался администратор. – Утром приедет Иваныч, и вся эта дичь закончится.

– А если пешком? – поинтересовался Витя.

– Ночью? Через лес? – Джон Смит посмотрел на парня как на сумасшедшего. – Нет уж, спасибо. Идти далеко, а в лесу волки.

Все разом замолчали, понимая, что ситуация безвыходная. Нарушил тишину администратор, вновь взглянув на трупы:

– Почему вы их сюда всех тащите?

Виктор не успел ответить. В домик влетел Димка с лукошком наперевес. Он пронесся по коридору и высыпал содержимое корзины на пол. Затем принялся шурудить грибы ногой, раскидывая их в разные стороны.

– Черт, что ты дела... – Менеджер не договорил, увидев чужеродный предмет среди грибов. – Стоп.

Он оттолкнул Димку и расчистил пространство возле обнаруженного им органа.

– Вот, я же говорил, – оживился Димка, указывая пальцем, – бабка его отчекрыжила. При всем уважении, Галина, – добавил парень, состряпав скорбный вид.

Женщина лишь отмахнулась и отошла в сторону – в тот самый момент, когда сквозь музыку на улице прорвался женский крик. Крик Маринки.

Девчонки выпивали в комнате, ни о чем не подозревая. Им было невдомек, какая снаружи развернулась трагедия, что в домике администратора лежало два трупа и еще один находился во втором гостевом. Что мальчишки уже давно не в бане – и один из них к тому же мертв, а другой убил старушку по неосторожности. Что сбежать из этого ужаса не удастся до самого утра... а возможно, и после этого их настигнут последствия. И что где-то по базе бродит человек с бензопилой...

Они хихикали, под действием алкоголя рассказывая друг другу всякие скабрезности. Все реже им удавалось вот так посидеть вдвоем за бокальчиком-другим, ни о чем не думая, никуда не спеша. Учеба и домашние дела отнимали львиную долю свободного времени. Светка даже перестала капризничать из-за отсутствия интернета. Она смеялась, вспоминая очередную безумную выходку Макса, даже не догадываясь, что ее приятель в этот самый момент лежит окоченевший не более чем в сотне метров.

– Блин, шашлык! – спохватилась Светка. – Мы совсем забыли.

Она поставила бокал и запрыгнула в тапки. Ее уже шатало. Голова кружилась, но в целом состояние было легким и приятным.

– Я с тобой схожу, – проговорила Марина заплетающимся языком.

– Да я быстро, – отмахнулась Светка, ныряя в дверной проем.

На улице было темно. Одинокий фонарь на фронтоне домика тускло освещал прилегающую территорию. Его желтый свет казался неестественным при затуманенном алкоголем взгляде. Светка спрыгнула с крыльца, едва не распластавшись, и обогнула беседку. Мясо, конечно же, сгорело. Ветер раздул не прогоревшие угли. Девушка молча наблюдала, как пламя пожирает их ужин. Поздно что-либо предпринимать, этот шашлык уже не спасти. Хотя в холодильнике оставалось еще мясо – на утро, но, видимо, придется использовать его сейчас.

Светка вглядывалась в огонь, размышляя об испорченном ужине, когда позади нее из-за деревьев вышел человек в маске. Он крадучись надвигался на ничего не подозревавшую девушку. В тяжелой руке блеснуло лезвие ножа. За шумом музыки Света не расслышала приближавшихся шагов незнакомца. И слишком поздно заметила подобравшуюся к ней тень, что проползла по земле черным беспощадным хищником.

Светка в ужасе обернулась, мгновенно протрезвев. Сердце пропустило удар. Огромная фигура высилась над ней с занесенным для удара мясницким ножом. Но в последнее мгновение, когда казалось, что все предрешено, что-то пошло не так. Заклепка, удерживавшая лезвие в рукояти, лопнула, и метнувшийся к своей жертве нож остался без острия. Светка вскрикнула, когда деревянная рукоять обрушилась ей на грудь, выбив из легких воздух. Откашливаясь, девушка рванула в сторону дома.

Человек в маске, осознав, что случилось, выругался и кинулся осматривать землю в поисках лезвия. Ладони его шарили в траве, он кипел от ярости, желая закончить начатое. Но проклятый нож словно нарочно затаился.

На мгновение человек поднял взгляд на жертву – как раз в тот момент, когда она с треском приложилась головой об угол беседки. Металлическая рама зазвенела от такого удара, но выстояла. А Светка рухнула как подкошенная, увлекая с собой стоявший рядом мангал. Должно быть, она сразу отключилась, не почувствовав, как сверху на нее посыпались горящие угли. Прямо на волосы и на лицо.

Человек в маске завороженно наблюдал за вспыхнувшими волосами девчонки. Пламя осветило крыльцо, а затем зашкварчала кожа лица и шеи. Светка так и не очнулась.

Зато Маринка, устав ждать подругу, вышла на ее поиски. Она отворила дверь и застыла перед картиной, которая не могла присниться даже в кошмаре. Перед ней лежало неподвижное тело Светки, на нем – раскаленный мангал, а правее по траве ползал на карачках какой-то мужчина в маске. Из-за громкой музыки Марина не слышала, как он отчаянно матерится. Но ей хватало и того, что она видела. Когда девушка в полной мере осознала, чему стала невольной свидетельницей, она громко завопила. Так, как никогда ранее...

Парни не сговариваясь выбежали на улицу. Прошло не более минуты, как они уже стояли напротив домика номер шесть и смотрели на тело Светки. Лицо ее по-прежнему покрывали угли, вспыхивавшие при каждом порыве ветра. В воздухе витал запах жженого мяса, и было сложно понять, чем именно пахнет – свининой или горелой плотью девушки.

– Он убежал, – пробормотала Марина. – Туда. – Она показала пальцем в сторону парковки.

– За ним! – скомандовал Витя, но Дима его остановил:

– Не надо разделяться, давай соберем всех.

Виктор выдохнул и согласно кивнул. Идея была правильной. В конце концов, сражаться с маньяком – это не то же самое, что атаковать старуху. К тому же именно так и поступают в фильмах – разделяются, а затем умирают один за другим. Хотя они и так умирали один за другим на этой чертовой базе. Витя ухмыльнулся, представив, будто на них сейчас смотрят зрители в кинотеатре – и, возможно, подшучивают над его предложением догнать маньяка.

Джон Смит ходил вокруг трупов и что-то бубнил себе под нос, словно читал заклинание, способное воскресить бездыханные тела.

– Быстро на улицу, на парковку! – скомандовал Виктор. – Все вместе. Он там.

Джон Смит с Галиной, не произнеся ни слова, двинулись к выходу.

Парковку освещали два тусклых фонаря. Лампы выхватывали сломанный «Форд» ребят, машину Галины со спущенными колесами, и еще один автомобиль, которого совсем недавно не было, – грязный пикап. Тот самый пикап Иваныча, который должен был приехать только утром.

– Привет, – раздался хриплый голос завхоза.

От неожиданности все резко оглянулись. Иваныч ухмылялся. Дима не понимал: то ли у этого мужика такая манера общения, то ли он целенаправленно наводит жути.

– Это он, – испуганно произнесла Марина и показала на Иваныча пальцем. – Борода и маска.

В руке мужчина действительно держал маску.

– Иваныч? Не может быть, – вполголоса проговорил Джон Смит, не осмеливаясь приближаться.

– Вы чего застыли-то? – спросил Иваныч и ехидно засмеялся. Он жевал свою огромную жвачку – скорее всего, ту же самую, что и несколькими часами ранее.

– Иваныч, это ты сделал? – Джон Смит пристально смотрел на работника.

– Что сделал?

– Откуда у тебя маска?! – выкрикнул Дима.

Иваныч посмотрел на предмет в руках. Снова ухмыльнулся и сплюнул.

– Нашел только что.

Виктор сделал выпад и нанес удар ногой. Тот самый фронт-кик. Только на этот раз попытка успехом не увенчалась. Завязалась драка. Иваныч легко сшиб с ног парня, сел сверху и начал бить.

– Валите его! – закричал Дима и, схватив стоящую у входа урну, обрушил ее на голову мужчины.

Тот обмяк. Витя с окровавленным лицом вскочил на ноги. Он рычал по-звериному, матеря обидчика. А затем выхватил из рук ошарашенного Димы урну и принялся избивать лежащего Иваныча. В какой-то момент тот перестал шевелиться, лишь едва слышно произнес:

– Да я ее реально нашел тут...

И замолчал. В голове его зияла дыра, из которой выплескивалась кровь. Асфальт вокруг стал красным.

– Вы че? – лишь смог вымолвить Джон Смит.

– Мы защищались, – ответил Витя, отшвырнув влажную от крови урну.

Димку затрясло. То ли от холода, то ли от обилия мертвецов на базе – он и сам не знал. Просто стоял и глядел на Иваныча не моргая.

– Надо найти ключи от его машины и сваливать отсюда. – Витя утер нос, размазав кровь по лицу.

Но никто не сделал и шага. Маринка обхватила себя руками, тихо всхлипывая. Джон Смит хлопал глазами. И только Галя, казалось, держала себя в руках. По ее каменному лицу невозможно было понять, какие у нее на самом деле эмоции. Страх, отвращение, злость...

Так они и стояли в тишине, на краю парковки, погруженные в свои мысли.

«Какой долгий день», – почему-то подумал Димка, разглядывая мертвеца.

Да только мертвец неожиданно дернулся и захрипел. Маринка вскрикнула, отступив. Не удержавшись на ногах, упала, больно приложившись коленом о камень. Паника вспыхнула в ее сознании от понимания, что маньяк жив. А значит, опасность еще не миновала.

– В дом! – крикнул Джон Смит на киргизском, сообразив раньше остальных, что нужно делать.

Никто не понял его слов, но все и так было очевидно. Димка кинулся за администратором. Он не видел ничего вокруг себя. Не слышал жалоб Марины по поводу ушибленного колена; просьб Вити, чтобы сестра скорее поднималась. В его голове звучали только стенания Иваныча, каким-то невообразимым образом пришедшего в себя после столь серьезных травм. Все остальное казалось незначительным, и мозг блокировал информацию, не касающуюся маньяка.

Второе нападение на Иваныча они осуществить не могли. Момент был упущен. Страх возобладал над храбростью.

Димка врезался в Галю, влетев в ее плечо подбородком, и едва не упал. Искры посыпались из глаз. Нарушилась координация. Он напирал в ужасе, не понимая, где дверь и почему женщина не пропускает его внутрь. Поэтому давил все сильнее. Галя начала ругаться. Оказалось, дверная ручка зацепилась за ее карман и, как в нелепой комедийной сцене не давала пройти вперед.

Витя к тому моменту поднял сестру с асфальта. Девушка плакала, повиснув у него на плече. Ушибленная нога горела, слезы застилали глаза. Сама она ничего не могла предпринять, поэтому полностью отдалась на милость брата. Витя потащил ее было к двери, но возникшая там неразбериха заставила его изменить тактику. Он понимал, что внутрь не пробиться, пока Галина и Димка не разберутся между собой.

Маньяк поднимался, а Витя израсходовал все силы и весь запал и ни о каком втором раунде не мог и думать. Поэтому он схватил сестру за руку и потащил ее в ближайший гостевой дом. Дом номер два.

Димка с воплями и матами все же пропихнул Галю в дверь, порвав ей олимпийку.

– Быстрее! – кричал им Джон Смит, размахивая руками. Он перепрыгнул через тела, как бравый атлет на полосе с препятствиями.

Галя с грохотом захлопнула дверь и повалилась на пол. Ее трясло. Большая грудь поднималась и опускалась. Ресницы безудержно хлопали, словно женщина не верила в происходящее – желала проморгаться и яснее все разглядеть.

– Нужно оружие! – закричал Димка. – Он сейчас ворвется! Он шел следом!

– У меня ничего нет! – в панике завопил в ответ Джон Смит. – Я администратор, а не солдат!

– Что-то же должно быть!

Димка метался взглядом по сторонам, выискивая хоть что-то, чем мог отбиться от убийцы. Он накручивал себя все сильнее – и уже слышал скрип крыльца от тяжелой поступи Иваныча.

И только сейчас парень осознал, что они даже не заперлись. Но было поздно. Ни за что на свете Димка не подошел бы к двери в данную минуту. Это приравнивалось к самоубийству.

Тут ему на глаза попались плита и газовый баллон. И мысль возникла мгновенно.

– Дайте зажигалку, быстро, – скомандовал парень.

Он кинулся к баллону с пропаном, дернул за старый иссохший шланг и переломил его в месте крепления к соплу.

– Сейчас я ему устрою огнеметную очередь, – кряхтел Димка, вытаскивая баллон на середину комнаты.

Джон Смит перетряхнул свои ящики в поисках зажигалки. Иногда он любил посидеть на крыльце с сигаретой в зубах и помечтать о будущем. О том, что когда-нибудь накопит денег и построит себе небольшой домик на берегу реки, заведет семью и собаку. Это чудесно. Каждое утро сидеть на крыльце, встречая рассвет под звуки леса и журчание ручья. Покручивая зажигалку в пальцах.

Но сейчас все летело на пол: журнал записи отдыхающих, канцелярия, игральные карты с голыми девицами, мелочь. До тех пор, пока в руке не возникло то, что он искал. Маленькая оранжевая зажигалка, найденная в прошедшем сезоне в одном из домиков после выезда отдыхающих.

– Нашел! – крикнул он, подняв трофей над головой.

Димка к тому моменту выволок баллон и, открыв вентиль на полную, направил сопло на дверь. Он не сомневался, что давления будет достаточно, струя газа достанет маньяка... и зажарит его с потрохами. Парень представлял эту картину ярко и отчетливо, и улыбка расплывалась на его лице. С оружием человек чувствует себя значительно спокойнее. И увереннее. Все страхи и сомнения притупились. Димка больше не боялся – он хотел, чтобы маньяк ворвался и получил по заслугам.

Но Иваныч не врывался. Дверь оставалась закрытой. Наступившую тишину нарушало лишь шипение газа. Джон Смит встал рядом, до белых костяшек сжимая в кулаке зажигалку. Галина так и сидела на полу.

Секунды сменяли друг друга, а Иваныч не входил. Выгляни ребята на парковку, они бы увидели, что он и не войдет. На некоторое время завхоз пришел в себя, словно борясь со смертью и не веря, что наступил его черед. Но мужчина ничего не смог противопоставить старухе с косой. Силы оказались неравны. Он рухнул там же, где и лежал, и навечно закрыл глаза.

А еще беглецы могли бы заметить, как от одного из деревьев отлепилась тень. Хромой походкой она подошла к мертвому Иванычу, несколько мгновений с интересом рассматривала лежащее тело. Затем тень сжала кулаки, словно в немом приступе злости. Послышался скрип зубов, и она подняла валявшуюся неподалеку от мертвеца маску.

А когда тень поднялась на крыльцо и отворила дверь в домик администратора, баллон уже не шипел.

Человек в маске почувствовал запах газа и распахнул настежь дверь, чтобы проветрить помещение. Он осторожно шагнул внутрь, держа наготове топор. Но его не встретили криками или паникой – в доме царила тишина.

Пять тел лежали неподвижно. «Тихий час», – пришло в голову мужчине в маске. Он вспомнил, как в детском саду приятно спалось. Буквально по команде. Это были самые сладкие сны в его жизни. А дома спалось хуже. Потому что брат все время донимал. То включал телевизор, то щекотал ноги, а то и поливал ледяной водой посреди ночи.

Мужчина в маске присел и потрогал первое попавшееся тело. Приложил пальцы к сонной артерии юноши. Пульс не прощупывался. Вероятно, паренек уснул надолго. Точнее, навсегда.

Убийца ударил кулаком по полу. Яростный возглас вырвался из его рта. Звук получился приглушенный, сдавленный. Куча трупов – и ни одного убийства! Бессмысленные и нелепые жертвы, не способные даже погибнуть по-нормальному, от его рук!

– Ты мне объясни, – вдруг заговорил он, обращаясь к телу Димы, рядом с которым стоял опустевший баллон, – какой у тебя был план? Ты хотел обдать меня газом и поджечь в закрытом помещении? Типа огнемет?

Ответа не последовало, но убийца и не настаивал

– А тот факт, что, пока вы меня ждете, газ выходит и наполняет тесную комнату, никого не смущал?

Мужчина вновь нанес яростный удар кулаком по полу. Ему вдруг захотелось прилечь и подремать. Детский сад, тихий час... и никакого брата. Тишина и покой.

Мужчина в маске считал, что именно из-за брата стал неудачником. Аккумуляция стресса, унижения, обвинений. Уже в зрелом возрасте он – брат – не раз говорил, хоть и в шутку: «У тебя как будто нет яиц».

Убийца ухмыльнулся, лежа на полу среди тел, и мысленно ответил: «Это у тебя их теперь нет». Период зависти окончен. Некому завидовать. А список прегрешений за братом числился внушительный: машина, квартира, работа, сбережения, но самое главное – она. Женщина, которую братец увел буквально из-под носа. Появился не вовремя – вышел за пивком в момент их пятого свидания и все испортил. Пошутил, посмеялся, пара шуточек-прибауточек, и пошел дальше.

Шестого свидания так и не случилось. Была пауза в несколько недель – наверное, для приличия. А потом образовалась новая пара. И никакого стеснения в глазах брата он не увидел. Никакого раскаяния, никаких извинений... Разве что только она иногда отводила взгляд, чувствуя неловкость. И то это было давно. А потом уже все привыкли. Словно его – мужчины в маске – и нет. Был да сплыл. Как будто эта жизнь не для него, а для других. А ему все должно доставаться по остаточному принципу. Объедки со стола.

Сегодня же он решил все исправить. Наконец-таки взять жизнь в свои руки и установить новый порядок. Честный, справедливый. Расставить точки над «i»!

Мужчина в маске проваливался в сон, как вдруг услышал кашель. Кто-то в комнате зашевелился. Убийца вскочил на ноги и перевел взгляд в сторону источника шума. Женщина с пышной грудью приходила в себя, осматриваясь. Глаза ее были затуманены. Она не до конца понимала, где находится и что творится. Словно после наркоза память постепенно возвращалась, происходящее вокруг, как пазл, собиралось воедино.

Мужчина снял маску и произнес:

– Галя?

Затем подбежал и бережно подсунул руку ей под голову.

В глазах женщины за мутной пеленой возникло узнавание. Легкая улыбка тронула ее лицо. Будто за последние несколько часов ничего не случилось. Только в воображении. В реалистичном, но все же – сне.

– Сережа, – прошептала женщина и попыталась прикоснуться к убийце.

Его подмывало ответить «да» – так, как он и планировал изначально. Но он вовремя спохватился, вспомнив о куче трупов. Лгать больше не имело смысла. Все пошло не по плану с первой же минуты его нахождения на базе. Мужчина сглотнул ком в горле и ответил:

– Нет. Это я – Слава.

И точно, это не ее муж. Теперь, как и последние пятнадцать лет, Галя видела отличия. У Сережи было доброе, открытое лицо, его брат же всегда хмурился, словно держал под языком дольку лимона. И у Славы был небольшой шрам над бровью, который едва различался в неверном освещении комнаты. В остальном мужчины были как две капли воды.

– Значит, это не сон? – жалобно проговорила женщина. Глаза слезились от интоксикации, горло и легкие жгло, голова раскалывалась. – Сережа мертв? Правда?

– Правда, – подтвердил Слава, сочувственно кивая. – И теперь никто не помешает нам быть вместе.

– Что ты такое... несешь? – не понимала Галя. Ей было тяжело думать, а говорить – еще тяжелее.

Мужчина аккуратно опустил голову Галины на пол и поднялся.

– Только то, что считаю правильным. Ты моя! Всегда была моей! Пусть и вышла замуж за этого напыщенного идиота. Это ничего не меняет. Теперь его нет, и я могу занять его место, Галя. Ты даже разницы не почувствуешь. – Слава повел головой из стороны в сторону, демонстрируя сходство с братом. – Можешь даже называть меня Сережей. Я не возражаю.

Галя старалась мыслить разумно, но не удавалось. Казалось, будто привязанный к ноге камень утягивает ее на дно.

– Ты сошел с ума.

– Я сходил по тебе с ума все эти годы! – Слава сорвался на крик, из его рта полетела слюна. – Я делал все для тебя, а ты выбрала его. Но теперь он не стоит между нами. Скажи, что любишь меня, и мы покинем это место. Вдвоем. Навсегда.

– Ты убил его... – Галя чувствовала, что снова погружается в забытье.

– Он сам сдох, – ответил Слава, отводя взгляд, – я не успел. А так хотелось. И когда увидел его мертвым, психанул и отрезал ему член. Он всегда говорил, что у меня нет яиц. Теперь их нет у него. – Мужчина хихикнул, но мгновенно посерьезнел. – Ты не должна была узнать, что он мертв. Но я сорвался. И все пошло не так. Я хотел по-тихому его прикончить и оттащить в лес, потом вернуться и занять его место. Мы были бы счастливы. Но матушка собирала грибы и подобрала член. Господи, она же слепая совсем стала. А потом его увидел один из этих сопляков. Затем увидел и меня. Конечно, он не придал этому значения, но наверняка рассказал своим дружкам. Как рассказал про член. И вся легенда коту под хвост. К тому же они убили матушку. И почти убили тебя...

Слава смахнул слезу и склонился над Галиной.

– Я не хотел убивать их всех, но мне пришлось. Чтобы защитить тебя. Чтобы отомстить за матушку.

– Ты монстр, – прохрипела Галя и закашлялась.

– Я любящий человек, – ответил он, улыбаясь, – и сделаю все для своей семьи.

Слава поцеловал Галю в холодную щеку.

– Сейчас я разберусь с оставшимися, и мы уедем отсюда. И всегда будем вместе.

После этих слов он направился к выходу.

– Нет, – из последних сил прошептала Галя.

Но Слава не расслышал. Он натянул маску, сунул снизу пучок пожухлой травы, чтобы напоминала бороду (хотя в этом уже не было никакой необходимости), и вышел из домика.

– Все пошло не по плану. – Слава горько вздохнул и двинулся к домику номер два, где заперлись уцелевшие ребята с трупом его брата-близнеца.

– Что будем делать? – Маринка хныкала, прижимаясь к Вите.

– Что-нибудь придумаем, – отвечал парень, поглаживая сестру по голове. Они еще не знали, что остались последними уцелевшими. И что Иваныч не виновен, а стал очередной жертвой ситуации. И что он не придет по их души. А придет другой, с барахлившей бензопилой наперевес.

Скрипнуло крыльцо. Провернулся замок. Но ребята предусмотрительно заперли дверь на щеколду, а под ручку подставили стул. Просто так внутрь было не попасть. Человек за дверью понял это и принял без лишних эмоций. Отступив от двери, он попытался запустить бензопилу. Но та раз за разом глохла. Все повторялось.

Витя помнил эти жуткие звуки из предбанника, с одной лишь разницей: теперь он знал, что они значат. Их пришли убивать. Парень нацепил штаны Сергея, лежавшего на кровати в той же самой позе. На покойника не обращали внимания, как некогда на наготу Виктора. В экстремальных ситуациях все условности отходят на задний план. Инстинкт выживания становится выше всего прочего.

Витя осмотрел комнату на предмет оружия. Как и Димке, ему на глаза попался газовый баллон, но парень сразу же отмел эту идею. Такое годилось лишь для кино. Не для реальной жизни.

А в следующее мгновение вдребезги разлетелось окно. Стекла посыпались на пол, всколыхнулись занавески. И в проеме возник человек в маске.

– Попались, – прохрипел он. – Уж вас-то я точно убью.

Маринка вскрикнула, плотнее прижавшись к брату. Вместе они отступили к противоположной стене.

– Иваныч, – пробормотал Витя, разглядывая маску и торчащую из-под нее неровными клочками бороду, – что тебе нужно? Мы ничего не сделали.

Убийца рассмеялся, демонстрируя бензопилу. Затем стащил с лица маску и влез в окно.

– Вы? – удивилась Маринка. – Вы вообще мертвы.

Она перевела взгляд на покойника на кровати, удостоверяясь, что он еще там. Невероятно! Мертвец и человек с бензопилой выглядели одинаково. И борода оказалась лишь пучком травы, торчащим из-под маски. Иваныча хотели подставить, не иначе. Но он убит, и теперь не имело никакого смысла разыгрывать спектакль. Двойник мертвеца пришел закончить начатое. Сомнений не оставалось.

– Да что мы сделали?! – крикнул Виктор и уставился на убийцу. Тот поймал его взгляд и утрированно изобразил на лице вопрос. И неспроста.

Не найдя средств защиты, парень пришел к мысли, что лучшее оружие безоружного – интеллект. Нужно играть на слабых местах противника, и, похоже, у человека с бензопилой они есть. Желание поговорить, раскрыть умысел, насладиться психологическими страданиями жертв. Иначе на кой черт ему влезать в окно с бензопилой? Она же наверняка тяжелая, неудобная, явно не годится для спланированного убийства. Тут хорошо бы подошел молоток, нож или топор. А этот хочет действовать изощренно, чтобы нагнать страху. А значит, желает не просто ликвидировать, а испытать психологический оргазм, а то и настоящий; бог знает, как у маньяков это работает...

– Путаетесь под ногами! – прокричал убийца, и вопль его был неподдельным, искренним. Он не разыгрывал эмоции. Как ни крути, а гоняться за людьми с оружием в руках – это всегда по-настоящему.

«Однако, – отметил Виктор, – он пока еще не завел бензопилу. А значит, план работает». План – заговорить и отобрать оружие.

«Надо продолжать вести диалог. Что сказать?» – судорожно думал Витя. Сложно соображать, когда перед тобой мужчина с бензопилой, а рядом плачет сестра.

– Мы... мы не путались, – только и нашел, что ответить он.

Убийца опустил бензопилу, но все еще держал ее в руках.

– Не путались? – начал отчитывать ребят он. – Вы убили мою матушку, а затем...

Виктор не дал ему договорить. Сейчас или никогда. Он прыгнул на мужчину, хватая его за кисти, за бензопилу. Он продумал несколько шагов наперед, предполагая, как поступит соперник, куда повернется и как станет защищаться. Однако все вышло иначе: пила просто упала, и маньяк, не удержав равновесие, завалился назад. Две секунды – и они поменялись местами. Теперь уже Виктор возвышался над убийцей, вскинув бензопилу. Она и правда оказалась тяжелой. «Надо заводить», – пронеслась мысль.

Витя сунул пилу под мышку и что есть мочи дернул стартер. Его качнуло назад. Раздался визг. Визг пилы. И визг Марины, только теперь сильнее прежнего. И чем-то теплым обдало голую спину Виктора.

Марина рухнула на пол, хватаясь за живот. Вопли ее стихали. А Виктор кружился, размахивая ведущей его пилой, с трудом удерживая равновесие. «Тяжелая и неуправляемая!» – кричал он про себя, еще не понимая, что секунду назад почти распилил пополам сестру.

А затем и у него в животе что-то защекотало. Боли не было. Врезавшись в стену, он грохнулся на пол и опрокинул на себя пилу, которая, словно ожив, решила расправиться с неумелым мастером. Убийца сидел в углу и с отчаянием смотрел на происходящее. В глазах его читался ужас – оттого, что он, мужик с яйцами, так и не смог никого убить собственными руками.

– Галя! – произнес он и побежал к домику администратора. Черт с ними со всеми, пора уносить отсюда ноги. Надо лишь убедить Галину быть лояльнее и дать ему шанс. Тогда, много лет назад, она отказалась, но пришло время попробовать еще раз.

Горе-убийца сидел на полу и думал: что с ним не так? Может, и правда никаких яиц у него нет и брат был прав? Вероятно, наличие яиц означает не «месить всех подряд чем попало», а, например, бороться за Галину... Вот что имел в виду брат. И да, черт возьми, он был прав. Их нет... Ведь если бы Слава тогда показал, что яйца у него есть, всего этого трэша бы не случилось. И отдыхали бы они с Галей сейчас в соседнем домике, подружились бы с ребятами, попарились в баньке и попили пива. А затем разъехались, обменявшись номерами телефонов...

– Как же так-то, Галь? – плача, спрашивал он у мертвого тела, что лежало перед ним. Голова покойницы была запрокинута, изо рта тянулись рвотные массы, которыми она захлебнулась, пока Слава «расправлялся» с последними уцелевшими...

Алексей Суязов
Туманница

Фольклорная практика у Жени по прозвищу «Люмен» не задалась. Тридцать минут на громыхающем пазике, сухпаек в виде бутерброда, огурца и вареного яйца и диктофон с кафедры – вот и вся студенческая романтика. Такое же настроение было и у двух его товарищей по несчастью, а по совместительству еще и одногруппников: Сереги и Димана. С ними он уже второй день слонялся по селу Верхние Хомы в поисках какой-нибудь старой, но еще активной и общительной бабульки, имеющей силы и желание рассказать на диктофон что-то из русского народного творчества. Студентов было трое, а это значило, что по правилам фольклорной практики группе с таким количеством необходимо набрать триста единиц материала, по сто единиц за каждого человека. Серега с Диманом не хотели никого брать в группу, сначала решили, что им и вдвоем нормально, а Женек – дополнительная нагрузка. Однако оба понимали, что он качественно расшифрует записи и еще поможет оформить отчетные документы. В их группе только этот человек закрыл на отлично вторую сессию, и к тому же половину экзаменов – автоматом.

– Мужики, а вы не думали, что мы трое – как Трус, Балбес и Бывалый? – спросил Серега, невысокий, толстенький, с немного кудрявыми русыми волосами, одетый в черную майку и спортивные штаны. Сумка через плечо, модная у молодежи, была раздута от еле уложенной туда толстовки: июль две тысячи восьмого по утрам был до мурашек холодным, а днем изнурял жарой.

– Ага, Серый, судя по тому, что ты больше всех смахиваешь на Бывалого, я либо Трус, либо Балбес, – ответил Женя, немного тряся свою футболку с логотипом группы «Люмен», нагоняя с ее помощью ветерок в надежде спастись от жары. За футболку его так и прозвали. Конечно, он не был ни на одном из их концертов, но логотипы любимой группы были с ним всегда: две торбы, напульсник, футболка и даже толстовка. Все это он носил по очереди, в зависимости от погоды.

– Да ты посмотри на эту оглоблю, – усмехнулся в ответ Серый, указывая на Димана, самого высокого в их компании, – настоящий Балбес.

Диман был одет как турист южного побережья: сланцы, шорты, светлая рубашка в полоску с коротким рукавом и почти такая же, как у Сереги, сумка через плечо.

– Ну, бояться мне нечего, тебе тоже не советую. – Люмен был не очень доволен ролью «Труса» в их компании, но понимал, что дело просто во внешнем сходстве с известной троицей из советских фильмов, да и вообще – шутки надо воспринимать как шутки, не более.

– Прямо-таки не боишься?

– А чего бояться? Вампиров? Призраков? Колдунов? Единственное, чего нам стоит бояться, так это безысходности, – грустно улыбнулся «Трус».

Он с детства периодически испытывал неприятное угнетающее чувство. Врач назвал бы диагноз – депрессия. Женя сам об этом периодически думал, но в деревне, где он вырос, никто даже не знал такого слова. Да и незачем нормальному, по меркам деревенских, пацану страдать ерундой. Нормальный пацан не ноет, а если вдруг тоскливо – забухает, и все. Евгений знал другой способ уйти от этого чувства – книги. Он пропадал в них с первого класса, а литература за всю его жизнь стала самой настоящей отдушиной.

Диман все это время разговаривал по телефону с очередной «любимой», игнорируя подколки и предвкушая вечер с новой девчонкой. На этот раз он любил Анжелу. Она любила его, а вместе они любили проводить время на кресле-кровати, привезенной из дома месяц назад.

Предыдущим соседом Сереги был третьекурсник Колян. Это соседство продолжалось недолго. Вскоре друзья переругались на почве несостоявшегося местного КВН. Колян к этому времени уже успел создать свою команду. В КВН две тысячи восьмого года вообще было три команды от филфака, и лишь одна из них заняла призовое место. Женя предлагал объединить юмористические усилия против общего врага в лице команды из физмата, но друзья предпочли внутреннюю борьбу такому союзу. В принципе, проигрыш тоже всех устраивал: ребятам больше нравились репетиции, пиво в корпусе и гримерках концертного зала и, конечно, общий дух таких тусовок. Казалось, все, не озвучивая свои предположения, понимали, что факультетская жизнь с духом неформальности, русского рока и скоплением читающего народа в одном месте быстро пройдет.

В ходе всех перипетий Колян уехал жить в общагу, а его место занял Диман.

* * *

Утро для троицы практикантов прошло впустую, местные жители совсем не хотели общаться, особенно что-то говорить в диктофон, постоянно находя для этого разные причины: некогда, болезни, плохая память, двадцать первый век на дворе. Их единственным утренним «уловом» оказалась странная женщина, которая на вопрос «Можете ли вы рассказать что-то из фольклора? Частушки, стишки, сказки?» ответила, поднимая пустую пачку сигарет «Святой Георгий»: «О, смотрите, красный крест! То, что я ищу!» Немного позже они узнали, что это была местная сумасшедшая по имени Валюха, знакомая каждому жителю Верхних Хом.

– А девахам из четвертой группы вчера вообще фортануло, – сказал ни с того ни с сего Диман, закуривая сигарету, – они к какой-то бабке завалились, та их картошечкой жареной накормила, а еще самогонки налила.

– Ой, да брешут твои девахи, никого не угощали, а их угощали. Че ты их слушаешь, они тебя как лоха разводят, – раздраженно ответил Серега, – бери с Люмена пример. Идет, молчит, всякую ересь не несет.

Люмен улыбнулся, мотнул головой и молча показал «козу» правой рукой. Это был его любимый рокерский жест.

– Я те отвечаю. Ну че, Катька с Олеськой врать, что ли, будут? – продолжил Диман.

– Конечно врут, а ты, Балбесина, ведешься. И Анжела твоя тоже врет.

– А че ей врать?

– Ну мало ли. Может, она с тобой по телефону поговорила, а потом поехала изменять с кем-то.

– А ты не думал, что, наоборот, она кому-то изменяет именно со мной?

– А какая разница?

– Большая, я в превосходстве.

– Ты в превосходстве дна! Совсем на бабах своих помешался. Месяц живем, а уже троих приводил.

– Слышь... – Диман произнес это слово с агрессивной интонацией, но на самом деле только сделал вид, что начинает злиться.

– Слышу-слышу. Ладно, не сердись, дай лучше сигаретку, мои кончились. В магаз зайдем, я куплю и тебе отдам тогда.

– Мож, и пивка там купим?

– Раз пошла такая пьянка, давайте сразу тогда пообедаем, че сопли-то жевать. Женек, позвони Титьке и Митре, может, они где-то рядом шляются, вместе посидим, разузнаем, как у них там дела.

Титька и Митра были из параллельной группы. Прозвища им придумали, просто сократив фамилии – Титов Серега и Митрофанов Пашка.

– Пацаны, они уже в сторону магаза идут. Говорят, что тоже не сильно с утра везло, пара бабок согласилась – и все. С другой стороны, у нас ни одной.

– Жек, да забей уже, че ты зациклился на этом. Ну не наберем – и хрен с ним. Че они нам сделают? Отчислят? Да и плевать, нашли из-за чего отчислять. В армию пойдем. Мне года этого хватило уже. – Серый последние несколько месяцев искал повод для отчисления и приводил аргументы: мол, учеба им не нужна и в жизни никак не пригодится. И вообще, надо было идти в сельхоз, получить там права, открыть все категории и рубить бабки, работая на тракторе.

Евгений был в корне не согласен. Ему нравилось учиться на филфаке по многим причинам: на парах по литературе он просто высказывал свое мнение о прочитанном произведении, за что и получал автоматы на экзамене. Второй причиной была филфаковская неформальная тусовка. Косухи, цепи, напульсники, всевозможные нашивки и футболки с названиями групп говорили о носителях все: кто панк, кто тру-металлист, а кто просто говнарь. На факультете слушали рок абсолютно все, даже преподаватели. Белой вороной был Гена, рэпер в широких штанах. Впрочем, его никто не прессовал, потому что, несмотря на отстойную музыку, он был неплохим и общительным парнем.

Когда уставшая от жары и бесцельного хождения троица добралась до магазина, другие уже из него выходили. Двухметровый и толстый Титька в зелено-желтой полосатой футболке и Митра, на полголовы ниже своего друга, в кепке и черном поло, держали в руках по бутылке кефира и булочке.

– Евгешка, мы вас уже заждались, чего так долго? – гундосо, как всегда, промямлил Титька. Голос ему не подходил, а вкупе с внешностью парень был похож на маньяка из американского фильма ужасов. По крайней мере, таким видел его Женя.

– Ну, мы, значит, дальше были. Ничего, Сереж, мы ща быстро, а потом на обед, – отмахнулся от упрека Люмен.

Пикник был устроен на поляне под большим дубом, подальше от дороги.

Диман разливал своим одногруппникам «Толстяка» из пятилитровой бутылки по стаканчикам. Закуской служили традиционные в компании студентов чипсы и сухарики.

Серый предложил угостить ребят:

– Димк, а любителям кефира подольешь? Много же взяли.

Диман полез в пакет за пластиковым стаканом.

– А давай, я кефир потом выпью, – согласился Митра.

– А я не буду. – Титька был принципиален. Если он что-то решал, то не отказывался от задуманного. Такой склад характера сулил ему в следующем учебном году статус старосты группы, и, хоть он на словах и открещивался от дополнительной работы, в душе парню хотелось им стать.

Тень дуба спасала студентов от жары, прохладное пиво поднимало настроение и немного морило. Женек включил группу «Стигмата» на всю мощь двух колонок Nokia 6233, но на середине песни Серега встрял:

– Жек, ну хватит, сентябрь горит, сентябрь горит. Ты че, телкострадалец?

– Ну нет. Че тогда включить?

– КИШа давай.

– Надоел. Хочешь, свое врубай.

– А давай. Мужики, а вы слышали группу «Не будите спящих»? Там, конечно, рэп, но зато под акустику, чем не альтернатива?

Женя не любил спорить. Он подумал: «Конечно, Серегины песни и не пахнут альтернативой, но для разнообразия – и если парням нравится – пусть играет. Акустика прикольная».

* * *

Примерно через час парни разлили остатки пива по стаканам, и Серега подытожил:

– Хорошо посидели. Не знаю, как вы, а я именно в этот миг ощущаю счастье. Когда еще так соберемся?

– Завтра можем, – предложил Диман.

– Завтра не то, а может, уже и не получится. В любом случае давайте выпьем за классный денек!

После обеда Титька посоветовал наведаться на улицу Пролетарскую. Конечно, с Митрой они там еще не были, но, по слухам, в самом конце улицы жила старуха, настолько древняя, что даже двор свой не покидала. То ли боялась, то ли уже сил мало осталось. На вопрос, почему Титька так и не дошел до этой бабки, тот сказал, что им было лень, потому что близился обед. А бабка, может, и не станет разговаривать.

Троице терять было нечего, так что было коллективно решено отправиться на Пролетарскую улицу и найти ту самую древнюю бабку в надежде хоть что-то уже записать на эту, как ругался Серега, чертову шарманку.

* * *

Название улицы Пролетарской говорило само за себя: неасфальтированная, сплошь старенькие, покосившиеся и через один пустые дома. Жизнь здесь словно канула в историю вместе с развалом Советского Союза. Женя про себя подметил, что улица будто бы сама хотела уйти на покой и всеми силами выгоняла последних жителей: целые семьи переезжали в областной центр или столицу, предпочтя большим поместьям съемные однушки.

– Да, бросают такие дома ради ненакопленного богатства, – сказал, выразив общее настроение, Диман.

– Соглашусь, – подхватил разговор Серега. – Раньше что было богатством? Поместье, хозяйство... А сейчас что? Живут в клетушках – зато в городе, со всеми его благами: вода, газ, походы в торговые центры и парки на выходных. А вот наш лес – чем не парк?

– Да кто их разберет... Едут все за деньгами в столицу, а сами в ней все и спускают. Живут в долг. Странные люди...

– Самое смешное, что мы с тобой сами как миленькие поедем, если приспичит...

Жара, казалось, дошла до предела, в воздухе стал чувствоваться запах озона, на горизонте появились темные грозовые тучи.

– Парни, кажись, пришли. Гляньте, какой древний домяра. Тут, наверное, и живет эта бабка, – сказал Серый, остановившись около обветшалого дома. В глаза бросался почти завалившийся забор, сбитый из уже давно не крашенного гнилого штакетника, виднелись грязные окна с выцветшими наличниками, на крыльце не хватало пары ступенек. Во дворе стоял старый сарай, крытый соломой, и такой же дряхлый колодец с ржавым ведром. Домашних животных не было, даже пустующей будки. Это было странно для сельского дома, ведь в селе собака – вместо сигнализации, залает, если кто-то подойдет к дому.

Серега постучал в окно. Подождал пять минут, однако никто так и не вышел. Тогда он медленно поднялся на крыльцо, аккуратно открыл дверь и спросил:

– Простите, есть дома хозяева?

Подождав еще пять минут, Серега прикрыл дверь и спустился с порога.

– Нет, наверное, бабки. Или боится нас. Пойдем, мужики. Сегодня че-то непруха, – предложил Женя. Ему совсем не нравилось это место, и он хотел поскорее уйти.

– Кто там? Я не буду выходить, – тихо донеслось из дома, – заходите-заходите.

– О как, значит, не все пропало. Погнали! – подметил Серый.

Первым студентов встретил затхлый запах старины, и уже после возник грязный коридорчик с пустыми ведрами и стеклянными банками с непонятным содержимым на столике с облезлой клеенкой. Там же находились старые настенные часы. Приоткрытая дверь в комнату скрывалась за ветхой тюлевой занавеской.

– Сюда, я сама не могу много ходить, ноги больные, сегодня уже с утра находилась, – сказала старушка.

Все трое тихо, как будто боясь кого-то разбудить, перешли из коридора в гостиную. Комната напоминала школьный музей, который в детстве посещал Женя: русская печь, ухват, старый стол у окна. Старушка, укрытая замызганным одеялом, лежала на маленькой деревянной кровати около печи, в противоположной от окна стороне.

– Здрасьте! Мы студенты-филологи, приехали к вам на фольклорную практику, – взял инициативу Серега. – Мы ищем тех, кто мог бы нам рассказать что-то из русского народного творчества: частушки, потешки, сказки, прибаутки, может быть анекдоты. Меня зовут Сергей, а это Дмитрий и Евгений. Мы втроем ходим и собираем материал. Узнали про вас и подумали, вдруг вы нам поможете... А как вас зовут?

– Евдокия Степановна я, Никифорова, одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года рождения. Много видела в своей жизни, много знаю. Но ходить не могу много, ноги больные, с утра уже находилась...

Женя подумал, что Евдокия Степановна не совсем в себе, раз рассказывает незваным гостям про свои ноги второй раз.

– А вы помните что-нибудь из фольклора? – Серега мимо ушей пропустил эпопею с ногами.

– Что-то, может, и помню, надо подумать. Я же плакальщицей была, на все похороны ходила. Так, а зачем это вам вообще надо, вы вообще кто такие? Громче говорите только. Я не все услышала в первый раз.

Серега демонстративно вздохнул, Диман заулыбался, Женя остался в задумчивости.

– Говорю же, студенты мы, филологи, проходим фольклорную практику. Нам нужно записать что-то интересное из русского народного творчества на диктофон. Может, вы нам расскажете. Вы сказали, что плакальщицей были.

– А, ну теперь понятно. Были такие студенты у меня, в восемьдесят шестом. Тоже им рассказывала. Как плакальщицей была, как жила. Все рассказывала. Ох и устала я. Ноги болят.

– Евдокия Степановна, а может, вам помочь чем-то? Мы поможем, а вы пока нам на диктофон расскажете, что обычно на плачах исполняли. Вам тут кто вообще помогает?

– Соцслужба. Ходят раз в день, проверяют, жива я или все уже, померла. Детей нет у меня, племянники далеко, в столице. Да и не видела я их уже лет тридцать. Было б наследство какое, а дом в Хомах им и задаром не нужен. Вот и я не нужна. Светка одна, из соцслужбы, молодец. Продукты приносит, пенсию даже за меня получает. Ей, наверное, дом и оставлю.

– А сейчас помощь вам какая-то нужна?

– Может, воды только. Там в коридоре два ведра. А то я сегодня полы мыть сама вздумала да воду пролила. Светка послезавтра только придет. Ходить много не могу, ноги больные, находилась за сегодня.

– А колодец какой лучше? Во дворе?

– Во дворе не трогайте, там мало совсем воды. Изредка набираю, когда пить хочу. Идите на улицу, вы если из центра шли, то видали.

– Хорошо. Я лучше за водой схожу. Жень, запишешь на диктофон? Просто ты не куришь, а Диману нет доверия.

Женя махнул головой, а Диман сделал вид, что не обиделся. Парни взяли по ведру в коридоре и вышли.

– А как рассказывать? В тетрадку записывать будешь? – спросила старушка.

– Нет, сейчас другое время. У нас тут есть цифровой диктофон. Я включу, и вы сможете вслух рассказывать. Что-то кроме плача знаете?

– Вот ничего не помню, тут хоть плачи бы вспомнить да рассказать. Ну включай, а то я уже устала, скоро спать захочу.

– А у вас похоронный плач?

– Особенный есть, я его от бабушки помню еще, «плач неволи».

«Первый раз про такой слышу, но, с другой стороны, может, это будет интересное открытие!» – подумал парень.

Щелкнула кнопка диктофона:

– Готово, Евдокия Степановна! Рассказывайте.

Та в ответ немного помолчала, прикрыла глаза и стала как будто распеваться, издавая звуки «о» и «а».

Женя сам словно начал засыпать, он замотал головой, пытаясь прогнать сон, по телу волной, от шеи до низа спины, а затем к рукам прошла дрожь.

Старушка принялась завывать, но сквозь причитания и вой можно было расслышать некоторые отрывки:

«Если птицей мне быть в клетке,

Душу надо пустить по ветру,

Пусть я телом совсем усохну,

Дух мой будет живым в полной...»

«Брось... Свободу...

Кровь... Луною».

Перед глазами студента все помутнело, будто вокруг появился густой туман. На мгновение он перестал осознавать, где находится и что происходит. Так продолжалось, пока старуха бубнила плач, но после слов «все, устала я» морок прекратился. Евгений машинально нажал кнопку отключения записи.

На пороге появились парни с водой.

– Жень, все записал? Пойдем, тучи находят, скоро гроза нагрянет, лучше в магазине или на остановке переждем.

– Да, пошли быстрее, что-то тут душно, голова кружится немного, и руки трясутся. Из-за духоты, скорее всего.

На улице небо было темнее темного, вот-вот должен был начаться дождь.

Женя вдохнул свежий воздух, и ему стало немного легче. На душе было неспокойно, возникло странное чувство тревоги, он как будто ощущал, что произойдет что-то плохое. Похожие чувства он всегда испытывал в школе по понедельникам. Но в итоге ничего дурного не случалось, и беспричинная тревога уходила сама собой. Парень подумал, что, возможно, тут то же самое, ничего особенного, просто негативная волна – как пришла, так и уйдет.

Странное случилось позже. Когда студенты вышли из двора и закрыли калитку, рядом с домом прямо в землю ударила молния. Начался сильный ливень. Никто даже не подумал возвращаться в дом старухи, ребята просто бросились бежать по улице.

Уже на остановке дождь стал утихать. Серега спросил:

– А почему мы не догадались в какой-нибудь заброшенный дом залезть? Хоть бы на крыльцо или в сарай. Промокли до нитки, а до автобуса еще час.

– Я подумал, что лучше промокну или сгорю от молнии, но ни в один из этих стремных домов не полезу. Они мне совсем не нравятся, – стуча зубами, сказал Диман.

– Испугался, что ли?

– Нет, там нечего бояться. Но есть у меня чуйка, которая еще ни разу не подводила. Вот и в этот раз я ей доверился. Не нравятся мне ни эти дома, ни бабка. Хрен с ним, с дождем. Домой приедем, там согреемся.

– Ну ты, Длинный, даешь, экстрасенс прям, – в своей манере съязвил Серега.

Женя промолчал, но он был полностью согласен с Диманом. Что-то нехорошее было в том месте, и студент надеялся, что никогда больше не пойдет туда даже днем, не то что ночью.

Дрожа от холода, практиканты дождались автобуса. На одной из остановок зашел Титька и, увидев троицу, спросил:

– Ну что, парни, удалось найти старушку на Пролетарской?

– Удалось, но лучше бы ты нам про нее не говорил. Стремная она какая-то, прям как наша жизнь, да и замотались мы туда-обратно ходить, под дождь еще попали, – ответил Серега.

– А мы хотели завтра туда пойти. Или думаете, что не нужно?

– Вы, конечно, как хотите. Но мы туда больше ни ногой, вон на Женька посмотри, бледный, как побелка в сортире. – Серега хлопнул сидящего впереди Женю по плечу, потом снова обратился к Титьке: – А как ты про бабку узнал?

– Ну, около вокзала тетка ходила странная – наверное, сумасшедшая. Она, когда нас увидела, сказала: «Пролетарская, Пролетарская, там живет женщина старая, не ходите туда». Ну а я что? Спросил у местных, говорят, да, живет. Вот вам и посоветовал.

– А мы как отмычки были, получается? Нас для проверки решил отправить?

– Нет, конечно, просто хотел вам помочь...

– Ну спасибо, помощничек. – Серега вздохнул, помолчал, затем добавил: – Фиг с ней, с бабкой, записали – и ладно. Хоть что-то...

* * *

На удивление, остальная часть практики прошла лучше. Мама Димана подбросила идею, которая в итоге помогла ребятам закрыть практику: найти активную бабулю, дать ей сборник русского фольклора и попросить начитать на диктофон. К пятнице злополучные триста единиц были записаны.

На выходные Евгений решил не ехать домой, а заняться расшифровкой. Парни уговорили остаться ночевать у них, хозяев съемной квартиры Женя предупредил, что уже с пятницы его не будет, а вернется, скорее всего, в понедельник.

Вечером в пятницу было решено отметить окончание практики: приготовить мясо, выпить пива и посмотреть какое-нибудь кино на диске.

Серега занялся мясом, Димка пошел на часок к Анжеле, пообещав на обратном пути захватить пиво, а Женя, чтобы не мешала громкая музыка на кухне, уселся в маленькой спальне и по совместительству рабочей комнате со столом и компьютером. Ему хотелось побыстрее начать расшифровку, чтобы наконец закончить с практикой и отправиться на долгожданные каникулы.

Включив записи диктофона, на которых Женя слышал себя, друзей и поговорки от жительницы Верхних Хом, он достал тетрадь, ручку и методичку по оформлению практики. Поговорки сменились записью, сделанной на Пролетарской. Женя услышал, как говорит: «Готово, Евдокия Степановна, рассказывайте!» – и, как только зазвучал тот самый плач неволи, его вновь передернуло. Чувство непереносимой тоски и беспричинного страха вызывало желание забраться под одеяло с головой, как он делал в детстве, и никогда не вылезать оттуда. Он бросил взгляд на окно: вместо привычной зелени улицы и домов напротив взору предстал очень густой туман, сквозь который ничего нельзя было рассмотреть. На долю секунды Женя увидел в окне улыбающееся лицо Евдокии Степановны, она пристально смотрела на него.

Парень пулей вылетел из комнаты.

На кухне громко звучали песни группы «Король и Шут».

– Серый, ты тут?

– Чего орешь как резаный, думаешь Горшка перекричать? Не получится. – Серега невозмутимо резал мясо на разделочной доске. – Ты бледный какой-то, опять, что ли, давление?

– Прикинь, я сейчас в окно видел туман и ту странную бабку, которую в Хомах записывали.

– Ту стремную с Пролетарской?

– А какую еще. Запись на диктофоне включил, после этого она в окне появилась. Посмотрела на меня, жутко улыбаясь, и исчезла. Туман тоже исчез.

Серега посмотрел на него как на дурака.

– Братан, вот зачем ты сегодня вообще этой ерундой стал заниматься? Вечер пятницы же. Отдохни, Длинный скоро пиво принесет, поужинаем. Че ты начинаешь?

– Да ничего я не начинаю. – Люмену стало обидно, что его приняли за психа. Но он понимал, как его слова звучали со стороны, поэтому не собирался спорить и что-то доказывать другу.

Серый молча направился в спальню, после чего вернулся к Жене на кухню уже с диктофоном.

– Смотри, ну, точнее, слушай: в бабкиной записи ничего особенного, обычная старуха, как и остальные.

Серега еще раз включил запись, и отрывок с речью Евдокии Степановны действительно не отличался от остальных.

– Женек, давай сделаем вид, что этого разговора не было. Ну, всякое бывает, всякое видится. Жизнь вообще сложная штука.

– Да, ты прав. Расшифровкой завтра займусь, давай картошку почищу, пока ты мясо готовишь.

Ему стало немного стыдно перед Серегой. Понятное дело, тот друг и спустит все на тормозах. Может, пару раз пошутит да и забудет. Но вот Женя чувствовал, что теперь еще долго придется прокручивать эту ситуацию в голове: такой уж был у него характер, всегда было сложно забыть неприятные моменты.

* * *

Диман пришел в районе восьми вечера с пивом и довольной улыбкой на лице.

– Че, с Анжелкой неплохо провели время? – пошутил Серый.

– Спрашиваешь тоже. Так, с вас по пятьдесят рублей за пиво и сухарики. Пятилитровая баклажка дешевая оказалась, сто двадцать рублей.

– Мы мясо и картошку приготовили, ты нам за это скинешь?

– Ну, это же у нас давно было в холодильнике. К тому же из дома привезенное. Не хотите скидываться – не надо. Я сам тогда выпью, да и все.

– Ладно, не ной, сделаем как надо, – отмахнулся Серега.

Не успели парни пройти на кухню, как в дверь постучали.

– Блин, это, скорее всего, Витек. Жень, открой ты. А то к нам опять прицепится, клянчить начнет выпивку и сигареты. Тебя он не знает, может, отстанет, – сказал Диман.

Тот открыл дверь. На пороге стоял мужичок лет пятидесяти в серых брюках, сандалиях и годами не стиранной тельняшке. Запах от мужичка идеально соответствовал его внешнему виду.

– Здравствуйте. Простите, а Сергея или Дмитрия можно? Я сосед их, со второго этажа. Витя меня зовут. Я хотел с ними поговорить. – Похожую речь Женя слышал на рынке у ларьков с чебуреками и хот-догами. Там точно такие же «соседи со второго этажа» выпрашивали мелочь, чтобы вечером на электричке вернуться домой в деревню. Но по странному стечению обстоятельств, каждый день оказывались на том же месте у ларька.

– Нет их, гулять ушли.

– А тебя как зовут?

– Евгений.

– Евгений, может, ты мне подсобишь? Трубы горят, сил нет. У тебя мелочи не найдется?

Женя немного подумал: родители всегда говорили, что помогать нужно даже таким, как Витек. Пускай они и тратят деньги на водку, зато перед собой честны. А мелочь не жалко. Не каждый день просят.

Он достал из кармана две пятирублевые монеты и дал их Витьку.

– Вот, возьмите.

Тот засветился от счастья.

– Спасибо тебе большое, дружище! Выручил ты меня, вовек не забуду. Благодарю.

Женя закрыл дверь и вернулся на кухню.

Серега поднял кружку с пивом:

– Мужики, по случаю завершения этой долбаной практики предлагаю выпить за доблестное завершение этой долбаной практики. Материал собран, полдела сделано. Ура!

– Ура!

Этот вечер каждый из троицы запомнил как один из самых веселых за последний месяц. Сессия позади, осталась расшифровка, и наконец настанут долгожданные каникулы.

* * *

Женю разбудила песня на повторе. Он ее уже слышал, правда, в исполнении однокурсницы Карины в курилке. Это была группа «Отто Дикс». Название песни он не знал, но припев там был такой: «Самые красивые цветы растут из грязи, самые прекрасные люди – это мрази. Самые падшие женщины неприступны, самые благие деяния безумны...» Он в свое время считал ее самой депрессивной на свете – как любил выражаться, «безысходнее некуда».

Под Женей вместо кровати была груда кирпичей. Вокруг – полуразрушенная пустая квартира. Вместо телевизора в прихожей, где друзья смотрели вчера кино, стояла трехлитровая банка с мутной жидкостью. Присмотревшись получше, он увидел, что в этой жидкости находится мертвая голова.

Женю передернуло. Он хотел встать, но по щиколотку провалился в пол. Вернее, пола он не видел: внизу был густой туман. Пришлось резко выдернуть ногу. Из горла вместо крика вырвался хрип, перешедший в кашель.

Голова в банке открыла глаза, посмотрела на Евгения, а потом сказала писклявым раздражающим голосом: «Вот и все. Для тебя это все».

«Закрыть глаза, глубоко вдохнуть и выдохнуть. Дышать, считая до десяти. Открыть глаза», – подумал испуганный юноша.

Открыв глаза, он увидел, что находится в квартире, где ложился спать. В паре метров в раскладном кресле тихо сопел Диман.

Телефон показывал семь тридцать утра, но в квартире все еще было темно. Женя тихо прошел на кухню и посмотрел в окно. Там был виден только густой туман, в котором двигались темные силуэты.

«Закрыть глаза, глубоко вдохнуть и выдохнуть. Дышать, считая до десяти. Открыть глаза».

Туман рассеялся – солнце светило прямо в окно.

* * *

Женя больше не смог уснуть. Ночной кошмар и последующее видение не давали ему покоя. Выпив кофе с молоком, он так и остался сидеть на кухне, глядя в одну точку.

«Что имела в виду голова в банке? Почему играла именно эта песня? Какой во всем этом смысл?» Три вопроса крутились в голове, так и оставаясь без ответа.

Серега с Диманом тоже проснулись раньше обычного. Для них суббота была отсыпным днем, когда нужно и можно было спать часов до двенадцати минимум.

Оба ходили по квартире в плохом настроении, и Женя решил им не говорить ничего про свой сон. Диман вообще не попрощался, собрал сумку и молча вышел.

– Серый, я всегда раньше просыпаюсь. Ты-то почему рано встал? – спросил Женя.

– Да чет не знаю, всю ночь какая-то фигня снилась, уже не помню. Помню только, что музыка играла. Бетховен, «Лунная соната». Со школы ее не люблю, такую тоску наводила. Вот поэтому и настроение такое паршивое сегодня.

– А с Диманом что? Умчался куда-то.

– Да ему надо домой в деревню смотаться. Мать позвонила ему, помощь понадобилась. Какая конкретно – не сказал, но вернется теперь к понедельнику. Так что мы вдвоем будем.

«Музыка, нагоняющая тоску. У каждого своя. Может, это и есть ответ?»

– Серег, я должен тебе кое-что сказать: мне сегодня тоже снился какой-то дебильный сон, и в нем тоже была музыка. Только не как у тебя, Бетховен, а другая, которую я считаю очень тоскливой.

– И что у тебя играло? Опять что-то из «Люмена»?

– Нет, «Отто Дикс», ну, Каринка пела ее часто: «Самые красивые цветы растут из грязи, самые прекрасные люди— это мрази».

– Слышал, отстой, а не песня. И что, хочешь сказать, что у нас сны синхронизировались? Как циклы у женщин? – Серый усмехнулся.

– Тебе все хиханьки, кавээнщик, блин. Не знаю, но то, что нам всякая хрень снилась после вчерашнего включения диктофона... Мне кажется, это как-то связано.

– Бросай опять свою шарманку крутить. А то я уже всерьез сердиться начну. Не бывает такого. Сколько лет живем, никто никогда реального паранормального явления не видел. То, что в журнале «Загадки Вселенной» пишут, – выдумки. А если заикнешься кому, что я тебе про свой сон рассказал, – разозлюсь на тебя. Не хочу участвовать во всякой ереси. Нас на смех поднимут на факультете.

– Ладно-ладно, не хочешь – и не надо. Давай тогда сейчас займемся расшифровкой. А потом предлагаю до речки прогуляться. Лето же как-никак.

– Вот это другой разговор.

После пары часов расшифровки ребята отправились на речку, где пробыли почти весь день.

Возвращаясь домой, они увидели во дворе машину скорой помощи и столпившихся возле нее соседей. Серега узнал среди них тетю Валю – соседку по лестничной площадке.

– Здрасьте, теть Валь. А что случилось? – спросил он.

– Привет, Сереж. Да горе у нас, Витек со второго этажа помер. Он ночью буянил еще, орал. Я даже участковому звонила, тот вроде его успокоил. После обеда выхожу во двор, он сидит, как будто дремлет на скамейке. Начала ругаться – молчит. Дотронулась, а он уже окочурился. Скорую вызвали, врачи сказали, приступ случился, вроде эпилепсии. С такими часто бывает. Он если б нормальное что пил, так нет, боярышник или одеколон. В общем, отмучился Витек.

* * *

Смерть Витька перечеркнула все дневные попытки расслабиться и забыть странный сон. Настроения не было, в голове прокручивался вчерашний разговор с мужичком, первый и уже последний. Женя помнил, как тот обрадовался полученной мелочи. Мелькнула мысль, не на эти ли деньги он купил выпивку, которая впоследствии его и убила, но гораздо сильнее тревожило другое: ночной кошмар, песни, наводившие тоску на него и Серегу, смерть Витька... Могло ли это все быть связано?

Ложиться спать было страшно, на ум даже приходили сцены из «Кошмара на улице Вязов», где главные герои изо всех сил пытались не уснуть, но в конце концов засыпали и попадали прямо в когтистую лапу Фредди Крюгера.

– Серег, а вот если бы ты во сне увидел Фредди Крюгера, испугался бы? – спросил Женя у друга, смотря перед сном в стену.

– Так в этом и суть. Если его не бояться и просто вступить с ним в схватку – шансы остаться в живых увеличиваются. Почему из десяти персонажей приходит к этой мысли только один, который и выживает, – непонятно. Если когда-нибудь тебе приснится такая дичь – следуй этому правилу, иди напролом и не бойся. Вот тогда твои шансы выжить станут пятьдесят на пятьдесят... – Почему-то Серега говорил голосом умершего Витька.

Снова зазвучала песня.

Женя обернулся и осознал, что вчерашний кошмар продолжился: груда кирпичей, облезлые серые стены квартиры, голова в банке. На месте, где должна была находиться кровать Серого, стоял Витек и смотрел на Женю.

– Ты как тут оказался? Ты же умер, разве нет? – спросил Женя.

– Умер, поэтому и разговариваю с тобой. Вчера вечером я лег спать и проснулся вот здесь. Точнее, этажом выше, в месте, которое только очертаниями смахивает на мою квартиру. Пытался выбраться из дома, но, когда вышел наружу, в туман, что-то проткнуло меня насквозь, вот здесь. – Витек задрал свою майку, и Женя увидел огромную рану в груди. Сердца у Витька не было.

В окно постучали. Испуганный студент машинально повернул голову в сторону окна и увидел, что та самая бабка, Евдокия Степановна, с каким-то неестественным выражением лица улыбается и машет ему.

Песня наконец замолкла. Вместо нее раскатисто зазвучал голос старухи: «Выходи на улицу, внучок. Дом может рухнуть в любой момент. Выходи, ничего с тобой не будет. У меня тут хорошо. В тумане не видно всей той грязи, что окружает этот поганый мир».

Женя посмотрел в сторону мертвого Витька, но там его больше не было. Затем студент встал с груды кирпичей, опять провалившись в туман на полу.

Мертвая голова в банке завопила: «Тварь, урод, прочь отсюда! Только попробуй остаться на месте, ты у меня попляшешь. Сваливай отсюда, пока цел. Или сам станешь головой в банке».

Опять зазвучала песня.

В окно продолжала стучать, улыбаясь, Евдокия Степановна.

Женя бросился в ванную, но вместо зеркала там оказалось окно, в которое также заглядывала старушка.

«Если ты, мразь, думаешь, что спрячешься там, где нет окон, то ты недалекий. Окна есть везде. Даже в трупе того сраного алкаша. Теперь у него в груди вместо сердца окно, через которое я буду следить за тобой».

Голова в банке злобно смеялась.

«Так, нужно как в фильмах с Фредди Крюгером – не бояться. Просто не бояться».

Дрожа, он вернулся в комнату, взял из кучи кирпич и бросил в банку с головой. Осколки полетели во все стороны, а сама голова упала на пол и с руганью и проклятиями растворилась в тумане.

– Женек, че с тобой? Просыпайся. – По щекам бил испуганный Серый.

– Где я? Который час?

– У меня в квартире, время – пять утра. В скорую звоню?

– Нет, все в порядке, плохо спал просто.

– Плохо? Да ты не по-детски залунатил! Вскочил, в ванную поперся, а потом вернулся и кинул тапок в телевизор.

– Прости, я ничего из этого не помню. Но мне такая дичь приснилась! На месте телика была мертвая голова в банке. Ну, я психанул и кинул в нее кирпич.

– Если бы ты настоящий кирпич кинул в мой телик – я бы тебя точно ушатал. Успокаивайся давай. Позвали в гости на свою голову. Ты всегда такой странный?

– Ты меня уже год знаешь, нормальный я. Просто эта старуха опять снилась. Почему она мне покоя не дает?

– Ты определись, бабка или мертвая голова снилась?

– И то и то. Даже Витек был.

– Слушай, наверное, это из-за его смерти кошмары. А от истории с бабкой ты со вчерашнего дня не отошел. Все, давай спать. Думаю, это не повторится.

Но спать больше не хотелось.

За завтраком на кухне, отхлебнув кофе, Евгений сказал:

– Серый, я, наверно, сейчас в церковь пойду. Говорят, когда всякое мерещится, нужно идти. Не знаю, поможет или нет, но другого выхода не вижу. Свечку какую поставлю, постою-помолчу.

– Ну, у нас двадцать первый век на дворе, а я тебе не мамка, чтобы запрещать. Иди, если хочешь, но я пас. Не верю я в это дело.

– Ты и в психологов не веришь.

– Не верю.

– А депрессии тоже не существует?

– Нет, это оправдания нытиков.

– Да-да, конечно, депрессии нет, особенно в деревнях. А потом то один в запой ушел, то второй повесился. И все от хорошей жизни.

– Знаешь че, да пошел ты! Задолбал ныть. То бабка тебе мерещится, то Витек! – Серый начинал закипать. Он так крепко вцепился в вилку, которой пять минут назад уплетал яичницу с колбасой, что костяшки пальцев побелели.

Женя чувствовал, как злоба просыпается и в нем.

– Ты че за вилку взялся? Ударить меня решил? Ну вот он я, гаси! – От волнения голос у него стал тоньше, во рту появился неприятный привкус, а ноги стали ватными. Женя не отметал вероятность того, что одногруппник может так поступить, но убегать не хотел. Да и не успел бы: маленькая, загроможденная шкафами кухня, да и в целом уголок, где он сидел, не давали резко уклониться от удара. Однако рука на всякий случай придвинулась ближе к пустой сковороде на столе.

Серега опустил глаза. А потом странно улыбнулся и все-таки попытался воткнуть вилку в друга, но Женя успел среагировать, защитившись сковородой.

– Охереть, – крикнул он, – ты и правда решил убить! Кукуха поехала?

– Заткнись, тварь! Таких, как ты, вообще выжигать надо. Тебе че голова в банке говорила? Ты, гниль, должна знать свое место! И сейчас я тебя в это место отправлю.

Серый замахнулся второй раз, однако и этот удар Жене удалось отбить. Но тут в окне он вновь увидел улыбающуюся старушку, отвлекся и пропустил удар вилки в левое плечо. Боль пронзила всю половину тела, из раны потекла кровь.

Мозг, получив изрядную дозу адреналина, дал команду: «Бей в ответ. Иначе следующий удар станет последним для тебя».

И Евгений ударил. Бить по голове со всей силы он боялся, вдруг убьет ненароком, поэтому метил по руке, державшей вилку. Не прогадал, удар достиг своей цели – Серега завыл от боли, вилка выпала из рук, он присел. Женя грамотно воспользовался этим моментом и выскочил в коридор.

– Друг, постой. Прости меня, вообще не понимаю, что происходит. Как будто и не я был. – В голосе, доносившемся из кухни, слышалась дрожь, а в интонации больше не чувствовалась угроза. Возможно, Серега уже успокоился, но убирать сковородку шокированный случившимся Женя не собирался. В голову закралась мысль: а не позвонить ли в милицию? Но потом он решил, что нет. Не хотелось никому портить жизнь. Даже человеку, пытавшемуся его убить.

– Пошел ты! Сиди там, пока я не перебинтуюсь и не переоденусь.

Когда Женя был на улице, запищал мобильный. Звонил Серега, но разговаривать с ним не хотелось, и Женя нажал кнопку отключения вызова. Первым делом он направился в церковь.

* * *

В городе было несколько церквей, ближайшая находилась недалеко от парка. Ее-то отчаявшийся студент и выбрал. Слева внутри был прилавок со свечками. Женщина в белом платке предложила сдачу за купленную свечку, но Женя отмахнулся, сказав:

– Сдачи не надо, оставьте на нужды. А еще подскажите: с кем мне можно поговорить? Очень нужен совет.

Женщина указала на шедшего в сторону выхода мужчину в рясе:

– Это отец Артемий, он уже собирается уходить, но вопрошающему не откажет. Попробуй с ним побеседовать.

Женя подошел к мужчине.

– Здравствуйте, отец Артемий. Меня зовут... – Парень немного замялся, думая, стоит ли вообще начинать этот разговор. Вдруг отец Артемий решит, что он просто сумасшедший? Но после все же продолжил: – Евгений. И у меня есть один вопрос, одна проблема, даже не знаю, как вам про это сказать.

– Здравствуй, Евгений. Расскажи, что тебя беспокоит.

– Что делать, когда человек уже несколько дней мучается от страшных видений?

– Первым делом нужно разобраться и отыскать причину этих видений. Молодец, что зашел сюда: церковь – хорошая альтернатива психологам. Особенно для нас, не верящих в психотерапию. А что конкретно тревожит тебя? Или видения не твои?

– Мои. Ездил недавно на фольклорную практику, встретил одну старуху. Вот с тех пор она мне и мерещится. Смотрит на меня через окно и зовет к себе.

Лицо священника побледнело.

– Это и вправду зло на тебя смотрело. Если привидится еще – не соглашайся на уговоры, не покидай дом. Сейчас тебе нужно поставить свечку. А завтра – сходить к одному человеку. Ты сказал, что фольклорную практику проходил. Учишься на филологическом в педе?

– Да.

– Там есть кафедра диалектологии. Найди Ирину Ивановну, заведующую кафедрой. Расскажи ей всю историю, она тебя выслушает.

– Вы хотите сказать, что это что-то серьезное? Потусторонние силы существуют?

– Конечно существуют. В последнее время они хорошо прячутся, но все еще приносят зло.

– А вы откуда Ирину Ивановну знаете?

– Я тоже учился на филологическом, Ирина Ивановна была моим дипломным руководителем. После института пошел в церковь служить. Помогаю по возможности людям.

– Спасибо. Я сделаю, как вы советовали.

* * *

Вечером позвонил Диман.

– Евген, ты не у нас сегодня ночевал?

– У вас, но утром ушел, а что случилось?

– Серегу в больницу положили. Приехал домой, а он лежит на кровати, пена изо рта. Скорую вызвал, сказали – припадок, то ли эпилепсия, то ли что-то в этом роде. Короче, сейчас в коме под капельницей. Родственникам позвонил, должны приехать сегодня. Вы вчера ничего такого не пили?

– Капец, вот это новости... – От услышанного начало пульсировать в висках. – Мы вчера вообще ничего не пили. Витек, кстати, умер, слышал?

– Слышал, врач из скорой сказал, что они зачастили к нам. Странное совпадение, конечно. Короче, на днях нужно будет к Сереге сходить. Мать его обещала позвонить, когда какие-то новости или улучшения будут. Пока, дружище, позже наберу!

Евгению было трудно назвать произошедшее совпадением. Он понимал, что в доме, где жили пацаны, начала твориться настоящая чертовщина. Он поразмышлял пять минут и уже сам позвонил Диману.

– Слушаю, – привычным тоном отозвался тот.

– Диман, считаешь ли ты это совпадением или не считаешь, не знаю. Мне днем тоже было не очень хорошо, тошнило. Может, утечка газа какая-то, непонятно, но я советую от греха подальше пожить тебе у Анжелки. Мало ли что.

– Да я и так собирался. А ты мне скажи: вы че, сырое мясо разделывали и не убрали за собой? Вилку нашел грязную, в крови, в раковине валялась. И на столе еще следы.

«Ну все, похоже, влип. Если придет милиция, а потом поймут, что кровь принадлежит человеку, мне хана вдвойне», – червячком начала грызть Женю мысль.

– Да Серый собирался опять мясо приготовить, но, видимо, не успел.

– Понятно, ну тогда ладно, давай.

Женя выдохнул. На его счастье, Диман не отличался остротой ума и не догадался, что в кухне чуть не произошло убийство.

* * *

Ночь прошла спокойно, Евгению не снились кошмары, однако «Отто Дикс» так и не замолкли, твердя про черное и белое.

С гудящей от унылой песни головой Женя добрался до пустующего после сессии факультета. Кафедра диалектологии находилась в том же здании, что и сам историко-филологический факультет, но имела отдельный вход. Это придавало кафедре таинственности, как не раз отмечали студенты.

Женя негромко постучал, после приоткрыл дверь и сказал:

– Здравствуйте, могу войти?

Внутри кафедра действительно выглядела необычно, больше походила на музей: на стенах висели мечи, булавы и другое оружие, а рядом, невольно соседствуя, на полках стояла глиняная посуда и прочая древнерусская домашняя утварь. В углу, на самом видном месте, на столе расположилась верхняя половина манекена в кольчуге и шлеме.

Ирина Ивановна Котова, пожилая женщина, на вид около шестидесяти, с крашеными рыжими волосами и седыми корнями, сидела за столом и листала бумаги. Женя и раньше ее видел, но лично не был с ней знаком. Диалектология у них начнется только на третьем курсе.

– Мы тут делим место с кафедрой археологии, поэтому здесь столько средневекового оружия. Здравствуйте, молодой человек. Тебя Женя зовут, правильно? Мне отец Артемий еще вчера позвонил. А теперь расскажи все как есть, с подробностями. И даже не сомневайся: уж кто-кто – а я точно тебе поверю.

За время рассказа Ирина Ивановна ни разу не перебила студента, а когда тот закончил, еще минуту молчала, о чем-то раздумывая.

– Твоему другу, Сергею, нужна помощь, но врачи здесь ничего не сделают, а вот мы постараемся, – уверенно сказала она.

– Так что с ним в итоге? Это как-то связано с той самой Евдокией Степановной? – спросил Женя.

– Перед тем как я тебе расскажу, должна предупредить. Все, что ты сейчас узнаешь, может противоречить твоему мироощущению. Ты, скорее всего, не поверишь. Но если все-таки поверишь, у тебя будет два выхода: хранить тайну или забыться. Многие выбирают второй вариант.

Сердце Жени начало стучать быстрее. «Неужели потустороннее все-таки существует? Не то, про которое говорят шарлатаны-экстрасенсы, а настоящее – то, что действительно можно увидеть?» – подумал он.

– Вы поверили мне, а я поверю вам.

– Хорошо. Так вот, вы с ребятами, сами того не ведая, освободили Туманницу. Это темное существо, наводящее морок на жертву и поедающее его позитивные чувства. Встретившись с ней, человек начинает плохо спать, видеть кошмары и часто слышать угнетающую музыку. Очень быстро он впадает в затяжную депрессию и заканчивает жизнь самоубийством. Иногда умирает от сердечного приступа или припадка.

Женя хотел что-то спросить, но Ирина Ивановна продолжила:

– Ты обещал выслушать до конца. Туманниц осталось мало, я даже думала, что их всех истребили еще лет сорок назад, но нужно будет поднять архивы. Существо, которое охотилось на тебя, было голодным. Не знаю, как оно продержалось столько лет без еды, но теперь убивает быстро. Тот мужчина, Виктор, мертв, потому и приходил к тебе в видениях. Обычно Туманница наводит на жертву морок и долго мучает, но Виктор был слаб, из-за этого погиб так быстро. С Сергеем есть еще надежда.

– Я вчера сходил в церковь, и мне спалось лучше. Но музыку я все равно слышал.

– Туманницы – как клещи, если они наметили себе жертву, то уже не отпустят. Поход в церковь временно убрал часть симптомов, но не избавил от болезни. Надо уничтожить темное создание, тогда и Сергей, надеюсь, поправится.

– А когда Сережа набросился на меня, он был в собственном сознании?

– Не совсем. Как я и сказала, Туманница голодна и не стала выжидать. Она хотела, чтобы Сергей тебя убил, а сам покончил с собой, тогда она бы насытилась вволю и на какое-то время успокоилась.

– А как она освободилась? Я не совсем понял.

– Ее кто-то запечатал, она не могла покинуть пределы дома, в котором находилась. Прикидывалась немощной старушкой. В диктофонную запись она через заклинание вложила свой дух и покинула дом, как только запись была проиграна.

– Стоп. Вы сказали, что кто-то запечатал ее. А кто это мог быть? И кто вы на самом деле? Вы знаете слишком много про Туманниц.

– Мы зовем себя «Изгои». Не потому, что мы нелюдимы или что-то подобное, а в другом смысле. Уже много веков Изгоями с большой буквы называют людей, изгоняющих злых духов и борющихся с нечистью. До революции в каждом городе было отделение, потом их стало значительно меньше. Сейчас и подавно. Кто-то погибает, кто-то с семьей переезжает в большие города, и тогда за маленькими городами и деревнями уже некому присмотреть.

– И про вас, получается, никто не знает? Даже милиция?

– Ты прав, не знают. И ты, если захочешь, тоже сможешь забыть. После уничтожения нечисти мы проводим обряд отпущения увиденного. Люди забывают все, что связывает их с паранормальщиной.

– И много вас таких?

– Здесь четверо всего. А соседнее отделение в трехстах километрах отсюда.

– Мало человек на такую площадь, – прикинул Женя.

– Мало, но деваться некуда. Все, кто занимается этим, – добровольцы, вынужденные зарабатывать на жизнь другим трудом. А за риск никто не платит. Смешно, но Изгои и под общепринятое понятие тоже подходят: одинокие, отверженные, изгнанные из традиционного миропорядка. Нас мало, и нужна твоя помощь. Как минимум прошу, чтобы ты показал нам то место в Верхних Хомах.

– А разве Туманница не поселилась в доме, в котором нас мучила? Там, где умер Витек и Серега впал в кому?

– Там только ее дух. А нужно уничтожить тело и гнездо. Желательно сжечь. Сейчас карту района достану, покажи на ней, пожалуйста, улицу.

– А можно мне с вами? – Женя без раздумий предложил помощь. Он с детства мечтал участвовать в чем-то подобном и ни за что не упустил бы такой шанс.

– Это опасно.

– Я хочу воочию посмотреть, как работают Изгои. К тому же вы говорили, что вас мало, вот и помогу, чем смогу.

– В таком случае мы отправимся туда сегодня ночью. Днем показываться нельзя. Могут вмешаться местные, и тогда жертв не избежать.

* * *

Весь оставшийся день Женя был как на иголках. Он не мог расслабиться, только и делал, что ждал вечера. Позвонив Диману, он узнал, что хороших новостей о самочувствии Сереги ждать не стоит, но очень надеялся, что сегодняшней ночью сможет ему помочь. Однако Женя так до конца и не осознавал, как уничтожение нечисти, которая, оказывается, существует не только в сказках, но и наяву, исцелит его друга. После разговора с Ириной Ивановной он больше не обижался на Серого, понимая, что во всем виновата Туманница.

Наконец в окне моргнули фары автомобиля: за ним приехали.

* * *

Это был уазик, обычный серый уазик. В нем уже сидели трое: водитель лет сорока, его имени Женя еще не знал, рядом Ирина Ивановна, а сзади отец Артемий, но не в церковной рясе, а в обычной одежде – джинсах, толстовке-балахоне.

– Ну что, ты готов? Еще есть возможность отказаться, – сказала Ирина Ивановна.

– Я не отступлю, – подтвердил Женя и полез на заднее сиденье.

– Отца Артемия ты уже знаешь. Познакомься с еще одним членом нашего отделения, его зовут Максим. Он около года с нами. Он, как и каждый в этой машине, столкнулся с нечистью и после присоединился к нашей организации, чтобы помогать людям. Максим, это Женя, студент филфака, кстати.

Максим угрюмо буркнул:

– Приятно познакомиться.

* * *

Через тридцать минут они въехали в Верхние Хомы. Уазик внезапно остановился.

– Мы же еще не доехали до Пролетарской, – удивился Женя.

– Дальше пойдем пешком, иначе можем спугнуть Туманницу, – ответил отец Артемий. – Конечно, она и шаги услышит, но к этому времени мы успеем окружить ее гнездо. Женя, тебе лучше остаться в машине.

– Нет, если начал – пойду до самого конца.

Максим открыл багажник и достал вместительный походный рюкзак. После покопался в нем, вытащил квадратный сверток и протянул Ирине Ивановне. Та его сразу развернула, и Женя увидел небольшую книгу, однако прочитать ее название в темноте было сложно. Отцу Артемию выдали охотничий нож в ножнах, который он прикрепил к поясу джинсов.

– Женя, а почему у тебя на балахоне написано «Люмен»? – спросил Максим.

– Моя любимая рок-группа, оттуда у меня и прозвище такое.

– Интересно то, что «люмен» – это еще и свет, в физике – единица измерения светового потока. Получается, что сегодня бороться с тьмой пришел человек по прозвищу Свет. Ирина Ивановна, как вы считаете, неспроста? – предположил Максим.

– Я уверена, что это не совпадение.

– Ну, раз ты Люмен – держи фонарик. Туманница хоть и не боится света, но этот фонарик ее неприятно удивит. Уничтожить не сможет, но обездвижить на некоторое время способен.

– Это какой-то особенный магический фонарик? – спросил Женя.

– Нет, магии в нем нет. Но он тактический. Такой спецслужбы на тайных заданиях используют. Он любого человека, который в полной темноте находится, слепит и временно вводит в ступор. На чудовищ оказывает еще более сильный эффект.

Максим же для себя достал из рюкзака топорик, большой водяной пистолет и бутылку с прозрачной жидкостью. Заполнил пистолет, остаток передал Артемию.

– А что в пистолете? Святая вода? – высказал догадку Евгений.

– Лучше. Соляная кислота. Чудовища ее очень не любят, долго регенерируют. А ты, Артемий, благослови.

Священник подошел к каждому из Изгоев и перекрестил. Со студентом повторил процедуру.

Женя вопросительно посмотрел на отца Артемия.

– Дополнительная защита. Как твой поход в церковь вчера. Ненадолго сдерживает влияние темных существ. Но нам надо поспешить. План такой: обступаем дом, накладываем печать и проводим ритуал изгнания.

* * *

Песня «Черное и белое» зазвучала, когда команда поравнялась с кварталом брошенных домов.

– Ирина Ивановна, я опять слышу эту песню, – тихо сказал Женя, чувствуя нарастающую тревогу.

– Теперь мы тоже ее слышим. И правда нагоняет тоску.

– Но каждый должен слышать свою депрессивную музыку, разве нет?

– Ты самый чувствительный из нас и своей тревогой глушишь остальных. Что-то вроде эмоционального ретранслятора. И теперь, если ты что-то будешь видеть, мы тоже это увидим.

Внезапно на столбах загорелись фонари. Весь район окутал туман, сквозь который были видны темные силуэты.

Максим брызнул из водяного пистолета в туман. Музыка прекратилась, что-то в белой пелене взвизгнуло, в воздухе почувствовался запах гари.

Костлявая коричневая рука с когтями появилась из земли и схватила Ирину Ивановну за ногу. Максим быстро вытащил топорик и рубанул по руке – та рассыпалась в труху. Однако сразу появился десяток таких же рук.

– Она пытается нас обездвижить. Максим, продолжай рубить. Артемий, ты в это время делай круг. Женя, а ты держись к нам поближе. Фонарик не включай, еще рано, – командовала глава отделения Изгоев.

Пока Максим неистово, словно надоевшие корни, рубил костлявые руки, святой отец очерчивал вокруг группы круг с помощью соляной кислоты – та, касаясь земли, сверкала и шипела.

– Готово, Ирина Ивановна, приступайте, – сообщил он.

Ирина Ивановна достала книгу и стала читать что-то на старославянском – Женя сразу определил язык.

Спустя пару минут туман рассеялся, фонари погасли, улица стала обычной.

– У нас совсем мало времени, бежим, пока она не очнулась. Нужно заблокировать вход в дом. Женя, какой из домов?

– Крайний справа!

– Отлично, все туда.

Но едва Женя рванул с места, как все вокруг него закружилось, словно он стал осью карусели. Люмен зажмурился, а когда открыл глаза – удивился: Верхние Хомы исчезли, он был у себя в деревне, посередине пруда, и шел ко дну. Руки и ноги отказывались слушаться.

«Страх! Это был мой детский страх, в семь лет я боялся, что утону. Мне снился именно этот сон: я посередине пруда, не могу плыть, иду ко дну». Женя ощущал, как от отсутствия кислорода начинает гореть в груди, еще немного – и он утонет по-настоящему.

Почувствовались слабые удары по спине.

– Мы с тобой, парень, ничего не бойся. Это просто морок, – сказал Артемий.

Иллюзорный пруд пропал, студент немного прокашлялся. Стало понятно, что он снова вернулся на Пролетарскую.

Пока Женя приходил в себя, он увидел, что Максим первым рванул к дому, но не успел открыть калитку: ему навстречу выскочило существо, имевшее только силуэт человека. В остальном оно больше напоминало фигуру-негатив, вырезанную из пленки, которая лишь еле-еле отличалась от такого же пространства. По-другому мозг Жени не мог описать монстра.

Максим одним ударом был отброшен на несколько метров. Упав, он не издал ни звука, даже перестал шевелиться. В это время появились новые костлявые руки и, словно в болото, стали затягивать Изгоя под землю.

– Свети! Ты должен его парализовать, иначе погибнешь. Не бойся! – крикнула Ирина Иванова.

Женя не испугался. На ходу включив фонарик и посветив прямо в лицо чудовищу, он смог его ненадолго обездвижить. В свете фонарика форма изменилась: теперь Туманница больше походила на глиняную статую, смутно напоминавшую человека. В это время отец Артемий выплеснул на нее соляную кислоту и без малейшего сопротивления затолкал монстра в дом, а после облил порог остатками кислоты.

– Теперь дело за малым, – сказал облегченно Максим, стирая капли пота с лица.

Ирина Ивановна прочитала очередное заклинание из своей книги.

Спустя несколько минут команда Изгоев покинула Пролетарскую улицу.

* * *

Глядя на зарево пожара на выезде из Верхних Хом, Женя спросил:

– Теперь точно все? Мой друг, Серега, с ним все будет в порядке?

Ирина Ивановна посмотрела на него и ответила:

– С ним и так все было в порядке. Пришло время нам рассказать тебе еще один секрет.

– Какой? – Теперь Женю было сложно чем-то удивить.

– На самом деле в коме был не он, а ты. Туманница сразу после смерти Виктора затащила тебя в свой мир. Точнее, она не тащит в свой мир, а, наоборот, любит забираться в подсознание жертвы и после начинает понемногу разрушать его мир, создавая иллюзию того, что все происходит в реальности. Когда ты впал в кому, все на факультете стали это обсуждать. Тогда-то я все и поняла. Дмитрий и Сергей рассказали мне о тебе.

Я подняла архивы отдела и выяснила: победить Туманницу по-настоящему можно только в сознании другого человека. Судя по всему, наши предшественники неправильно провели ритуал, за них взялись спецслужбы из КГБ, проверить никто не смог. Туманница выжила и слилась с сознанием старушки. Скорее всего, есть вторая жертва. Она должна быть жива, но с поломанным сознанием. Нужно будет расспросить жителей Хом.

Нам же, в отличие от предшественников, удалось попасть в твое сознание и помочь тебе не погибнуть.

– А почему вы мне сразу не сказали правду? Что я в коме и в опасности, – спросил Женя.

– Сознание – хрупкая штука. Если бы мы тебе начали говорить всю правду сразу – неизвестно, как бы все обернулось. Ты мог бы умереть или сойти с ума. На этот раз ритуал проведен до конца. И завтра ты наконец проснешься. Неделю уже лежишь.

– Неделю? Вот это да. А я смогу вспомнить все, что происходило? Или Изгои – просто бред моего пораженного сознания и я все забуду?

– Зависит от твоего желания. Мы действительно существуем. Если ты готов к нам присоединиться, то все будешь помнить. Если не готов – увидимся на курсе диалектологии.

– Я хочу стать одним из вас. Хочу помогать людям. Я всю жизнь мечтал увидеть что-то необычное, и теперь, когда мне наконец-то выпал такой шанс, не упущу его.

– Я рада этому, Женя. В таком случае добро пожаловать в Изгои.

* * *

Жительница Верхних Хом по имени Валентина очнулась около железнодорожного вокзала. «Что я здесь делаю? И почему я такая грязная и старая? Люди, который сейчас год?» – спрашивала Валентина, но люди ей не отвечали, зная про ее недуг и в душе жалея несчастную сумасшедшую.

Ульяна Лобаева
Тепло родного дома

В гостиницу заселились ближе к вечеру. После двух суток в поезде они с удовольствием побросали сумки на пол и сразу вынули бутылки с алкоголем. Аленка хотела было повесить вещи в шкаф, но махнула рукой и принялась резать колбасу. Борис с Павлом разлили текилу, сморщили носы на Аленкин мартини, воняющий микстурой, и чокнулись за предстоящую вылазку. Номер гостиницы «Воркута» показался желанной, спокойной, теплой гаванью, где дешевая кровать из ДСП с покрывалом из скользкого толстого атласа неожиданно добавляла уюта.

Аленка расплела сыр-косичку, сказала, обводя взглядом комнату:

– А ничего номер. Я думала, хуже будет.

Про Воркуту, этот край грандиозных заброшек, живой осколок ушедшей эпохи, они говорили давно. Павел, Борис и Аленка когда-то учились на одном курсе политеха, успели крепко сдружиться и заиметь одно хобби. Они пробирались в старые пионерские лагеря, давно закрытые пансионаты и элеваторы, искали старые усадьбы и деревни с домами, дышавшими стариной. Не вели никаких блогов, им просто нравилась эта атмосфера заброшенности и запустения, от которой почему-то пробегал холодок по спине. Наконец Аленка сказала, что если они не съездят в Воркуту этим летом, то не съездят никогда. Павел не так давно женился, наверняка там скоро младенец на подходе, а у Бориса все больше сдавал отец, болезнь которого могла надолго отложить поездку. Павел согласился – жена с ним не собиралась, но легко отпустила, – а Борис попросил тетку посидеть с отцом на время его отъезда. Аленка могла сняться с места в любой момент, положение свободного фотографа позволяло.

Павел посмотрел на телефон, как будто от его взгляда сразу бы ожили мессенджеры. Света не ответила на его сообщение, посланное еще рано утром: «Проехали, Амшор, все норм. Уже соскучился». Последнее время это стало нормой: Светлана не отвечала, все чаще пропускала звонки. «Я не слышала», – равнодушно говорила она. Это было очевидной ложью, но Павел не устраивал скандалов, не пытался вывести жену на чистую воду. Хотя ему было не в чем упрекнуть ее – не было необъяснимых отлучек, тревожных провалов во времени, – но он замечал блестящие глаза Светы, когда она писала кому-то сообщения, тот отстраненный, прохладный тон, от которого ему становилось очень больно. Павел не был готов к честному разговору, потому что тот начался бы с вопросов: «Ты не любишь меня? Ты мне изменяешь?» И он был почти уверен, что она со вздохом облегчения ответила бы на все вопросы «да» и бросила бы мужа с той легкостью, с какой сбивают кусок глины с каблука. Да, не люблю, да, изменяю, иди уже к черту, как же ты опостылел со своей собачьей любовью! Эти слова Павел прокручивал в голове, будто бы Света произнесла их на самом деле, и понимал, что никогда не сможет ее отпустить.

Они познакомились еще в университете на втором курсе, и у них случился короткий вялый роман. Впрочем, Света его вскоре бросила, и он погрузился в беспросветную тоску и депрессию. Борис и Аленка вытаскивали его, возили по кино и выставкам, кабакам, паркам и кофейням.

– Да ладно, чего ты! – тыкал его в плечо Борис. – Подумаешь, цаца. Ты вон к Аленке приглядись... Она ведь давно неровно к тебе дышит, не замечал?

Он замечал, и Аленка была красивая, может, не хуже Светы, но это было не то. Не забирало сердца, не ударяло пьянящей пеной в голову.

Они со Светланой встретились через десять лет после универа, когда он уже был не нищим студентиком с неравномерной щетиной на тощем кадыке, а вполне уважаемым Павлом Николаевичем в БМВ с маслянисто поблескивающим боком, с хорошей квартирой в таун-хаусе. Светлана тогда рассталась с очередным мужчиной, и так и не разлюбивший ее Павел показался девушке удачной находкой.

Перевалило за полночь, а они все пили, сидя прямо на полу, на подушках, стянутых с диванов. Павел думал, что уснет мертвым сном, едва добравшись до гостиницы, но, как только опрокинули по первой «за приезд» и «с устатку», пелена усталости почему-то спала. Павел с Борисом быстро ополовинили бутылку текилы, а Аленка – своего прегадкого мартини. Они болтали, подкалывали друг друга одними им понятными со студенчества шутками, и от этого было тепло и уютно в этом обычном номере гостиницы с дешевой мебелью и дешевой же гобеленовой картиной на стене.

– Слушайте, мы эдак до утра добухаемся, – усмехнулся Борис и подлил себе текилы. – Мы завтра идем снимать или дрыхнем до обеда и к вечеру ползем похмеляться?

– Давайте сворачиваться, – вздохнул Павел и закупорил бутылку.

Утром собрали легкие рюкзаки, закинули по паре бутербродов. Надели легкие куртки – воркутинское лето, к их удивлению, было не намного холоднее московского.

– А сколько ехать до этого поселка? Кстати, мы-таки в Северный собрались или Комсомольский? – спросил Борис, когда они спустились в вестибюль.

Павел открыл карту в телефоне:

– Сегодня по Комсомольскому прошвырнемся, он не так давно заброшен. А ехать до него... Так-с... Двадцать два кэмэ.

Проходя мимо стойки ресепшен, Павел увидел пацана лет пятнадцати и женщину с золотым бейджем на груди. Парень, приоткрыв рот, растерянно смотрел на него, потом дернулся и привстал с низкого табурета. Но женщина ухватила его за руку и тихо прошипела:

– Не надо! Это не наше дело!

Павел дошел до двери, оглянулся на них и поймал отчаянный и испуганный взгляд мальчишки. Пробормотал:

– Странные они тут.

За руль арендованной «Нивы» сел Павел, который всю дорогу до Комсомольского поглядывал на телефон: Светлана на последнее сообщение ответила одним смайлом. Борис на заднем сиденье тихо разговаривал с теткой, и они с Аленкой старательно делали вид, что не слушают. Отец Бориса медленно погружался в туман старческого слабоумия, и он никак не мог решиться поместить того в специальный интернат. Аленка фотографировала зеленую арктическую тундру, чей простор навевал одновременно и восхищение, и грусть.

Хотя Павел пересмотрел десятки репортажей из Воркуты и поселков воркутинского кольца, увиденное потрясло его. Советские заброшки вызывали у него смешанное чувство восторга и тонкой горько-сладкой тоски. Его раздражали ролики столичных блогеров с банально-ворчливым «все развалили, сволочи» и «как здесь можно жить, не понимаю». Эти тихо ветшающие поселки и кварталы Воркуты были полны чего-то неуловимого, чему Павел не мог подобрать названия. В них еще мерцало грандиозное прошлое шахтерского края, тихо тлело настоящее с его ностальгической грустью, осторожно выглядывало мрачное будущее. Заброшки всегда нравились ему такими, какими были: с проросшими в окна ветвями деревьев, бархатным мхом на старых креслах, с чернотой плесени на давно не читанных книгах. И не нужны никакие ремонты и реновации. Тут был свой остановившийся мир.

Они шагали по Комсомольскому, осматривая кварталы низкорослых домов. Первые этажи многих зданий были заколочены, будто люди пытались сохранить свои жилища для лучших времен, да опоздали к этому лучшему навсегда. Павел навел камеру телефона на болтавшуюся на одной петле дверь, над которой висела вывеска «Пилот». В окне рядом была фанерка с изображением земного шара.

На следующей блочной пятиэтажке все балконы лишились ограждения, лишь у пары остались рамы и остекление. В форточке одного окна трепетала занавеска – изодранная ветром и временем, она была словно живой стяг ушедшей эпохи. Павел заглянул в проем с разбитым стеклом и увидел люстру из пластиковых прозрачных подвесок и пласт отслоившихся обоев; на стене еще висели большие деревянные часы, навсегда остановившиеся на четверти пятого. Около дома кривился мятый остов красной «девятки», стоял детский трехколесный велосипедик, легкий осенний ветер трепал кисточки на его руле.

Они подошли к первому подъезду, около которого в жидкой кудрявой травке были разложены игрушки. Маленькие плюшевые зверьки с выдранными глазами, откуда торчала вата, резиновые советские гномы и чебурашки с пятнами сигаретных ожогов на лицах, старые куколки, волосы у которых свалялись в грязный бурый войлок. Куклята были расставлены расходящимися кругами, в центре лежал камень, на котором кто-то нацарапал письмена на языке коми.

– Господи, какой жуткий ЖЭК-арт. – Аленка вытащила свой навороченный фотоаппарат, щелкнула несколько раз. – Очень крипово.

На двери подъезда еще висела читаемая табличка с номерами коммунальных служб. Они зашли внутрь, на первом этаже из почтовых ящиков торчали кипы платежек. Борис вынул одну:

– За 2015 год. Ни хрена себе, вот это задолженность! Пятьдесят тысяч! Они что тут, вообще коммуналку не платили?

– А смысл? – сказал Павел. – Хату тут можно продать только призраку коммунизма, да и жили тут наверняка старики какие-нибудь. Которые понимали, что эти долги в могилу и заберут.

Поднялись на третий этаж, зашли в первую попавшуюся квартиру с выбитой дверью. На крошечной кухне остались стол и пара табуреток, часть стены около древней мойки со сколами эмали была оклеена яркой, дешевейшей и пошлейшей клеенкой в разводах засохшей плесени.

Алена приподняла обложку настенного календаря:

– 2017-й. Не так уж давно уехали.

Слова ее прозвучали гулко и неожиданно в покинутой квартире, и Павел вздрогнул. На подоконнике стояли два горшка с высохшими мумиями кактусов, в пыльное окно виднелся соседний дом – с такими же безглазыми проваленными окнами, с печатью брошенности и ненужности.

Аленка открыла дверцу верхнего кухонного шкафчика: на полке стояла одинокая металлическая банка в горошек с надписью «Мука» и валялся пакетик с приправой. На банке лежал аккуратно сложенный лист в клеточку. Аленка развернула листок, пробежалась глазами:

Спаса-Варука,

пречиста владыка,

железный стын,

медны ворота!

Отведи чужака

за мои ворота,

отведи злого,

рука отсохнет у него,

в доме моем

только мы живем.

Кальцы, кальцы,

ломай пальцы

вору смертному,

бессмертному,

от глаза худого,

от слова плохого

защити!

Солнце-матушка, ветер-батюшка,

за домом смотри, чужака не пускай!

Повешу замок железный,

замок на ключ,

ключ в воду.

Как у замков смычки крепки, так мои словеса крепки.

Под заклинанием шариковой ручкой было написано крупными печатными буквами что-то на языке коми. Борис взял лист из Аленкиных пальцев, покрутил.

– Я читал про такое, – подал голос Павел. – Это типа заклинания, хозяева оставляли в домах в покинутых деревнях. Ну, чтоб мародеры не растаскивали вещи. Байку даже знаю: один старик уехал в город и оставил охранную молитву на столе. Вскоре в деревню приехала молодежь погудеть и случайно подожгла траву, а от нее занялась сарайка, а потом и весь поселок. Так и сгорели все дома, кроме дома этого деда.

– Магия, – хмыкнул Борис.

– Было бы что беречь, – отозвалась Аленка. – Деревенский дом – хоть какая-то ценность, а эти руины кому нужны? Ну что, вот перец, который тут нашаманил защиту своей хрущобы, вернуться, что ли, сюда планирует? Ну и жил бы тогда тут, чего уехал-то.

Она сфотографировала листок, положила его обратно на банку и прикрыла дверцу шкафчика. Борис направился в комнату, и вскоре послышался его голос:

– Эй, ребят! Смотрите, какая охренительная штука!

В гостиной Борис распахнул полированный сервант, с которого чешуей облезал лак, и вытащил оттуда мятую страшенную жестяную миску, на краю которой было нацарапано «Михаил Д».

– Хозяева раскопками, похоже, занимались, это ж явно гулаговская штука, миска какого-то зэка. О, вот еще...

Он вынул из ящика такую же корявую, царапаную, мятую ложку – с виду самодельную.

– Блин, ребят, как хотите, а я это себе забираю. Нереально крутая вещь!

Борис сунул посуду в рюкзак. Они отправились в другую квартиру, сохранившуюся получше. На двери одной из комнат висел лист картона с надписью «Здесь живут», и Павел хмыкнул: разумеется, уже давно никто не жил в этом одиноком, словно брошенный пес, доме. Он толкнул створку двери, и Аленка взвизгнула. Взгляду открылась небольшая комната с маленьким диванчиком, столиком на колесиках и стеллажом с аккуратными рядами книг. Обои в мелкую розочку, на окнах – желтые гардины. Скудное северное солнце, пробиваясь через занавеси, заполняло комнату теплым янтарным светом. Но посредине пола громоздилось нечто похожее на жуткое гнездо. Свитые из грязного постельного белья толстые жгуты были уложены большим, метра в полтора в диаметре, кругом. Между переплетениями торчали пучки волос всех мастей: седые пряди, русые, темные, фиолетовые крашеные старушечьи букли. Заполнено гнездо было какой-то мерзостью, в которой Павел разглядел толстые мослы с присохшими черно-бурыми ошметками, гнилые тушки птиц со свалявшимися перьями, россыпь мелких костей и какие-то кругляши, которые он принял сначала за пластиковые шары для детского боулинга. Подойдя ближе, Павел понял, что это были кукольные головы с выдранными и срезанными волосами. Старые черно-белые скомканные фотографии, лежали вперемешку с клочками меха и волос. В центре тошнотворной инсталляции было углубление, будто совсем недавно снялась отсюда большая тяжеловесная птица. Рядом с гнездом стояли игрушечная машинка, бокал с пластиковой розой, чашка с цветными прозрачными камешками, хрустальный лебедь – словно подношения.

– О господи, – простонала Аленка, зажимая рот и нос ладонью. – Какая мерзость!

Борис побледнел, его кадык судорожно дернулся.

– Меня щас стошнит...

– Трындец, вы нежные! – сказал Павел. – Тоже мне, любители сталка. И не такое видали: помните, в заброшенном морге был наформалиненный мозг в банке?

– Он так не вонял! – возразила Аленка. – И мозг в морге – это нормально и объяснимо. А это что, блин?!

– Да поглумился кто-то. Мы ж не единственные, кто здесь шарахается... Видела, сколько репортажей на «Ютубе» из Воркутинских поселков?

– Такого я в репортажах не видела!

Павел поднял телефон и сделал короткое видео, потом щелкнул несколько снимков.

– Пойдем отсюда, – поморщился Борис.

– Ща... – Павел подошел к стеллажу, огибая жутко вонявшее гнездо, и взял с полки фарфоровую статуэтку, изображавшую обнимающуюся парочку в старинных одеждах в духе девятнадцатого века.

– Светка собирает старый фарфор. Говорит, среди советских статуэток бывают довольно любопытные.

Борис махнул рукой и поспешил к выходу, зажимая нос. Они прошли еще несколько этажей, осмотрели другие квартиры. Везде одно и то же: выцветшие фото на стенах, старая советская мебель рубленых форм, горы волглых одеял и подушек. В одной из квартир Аленка заинтересовалась старинной фотографией, по которой заметно прошлась ретушь: молодой лейтенант в форме, в широких галифе, с блестящей портупеей, и рядом на стуле, скромно сдвинув коленки, – некрасивая молодая карлица с кротким глупым взглядом. Грубые черты лица, кривые толстенькие ножки, руки в перетяжках. Аленка сняла фото в тяжелой оправе со стены, вынула картон.

– Вы все трофеями разжились, я тоже фотку возьму. Такой винтаж, круто... В студии повешу.

Они бродили по поселку, снимая следы запустения и заброшенности: на детской площадке – металлическую ракету с погнутой звездой на макушке; выцветшую вывеску «Ремонт телевизоров»; заложенные кирпичами окна первых этажей; одинокие качели с вывалившимся сиденьем; ветхую витрину в большом окне пустого универмага.

Проходя мимо очередной типовой блочной пятиэтажки, Павел увидел вывешенную на балконе одежду. Столько времени висит, не скинули вниз мародеры, не перепрела, не лопнула веревка? Он навел на одежду зум фотоаппарата и удивленно воскликнул:

– Ребят, это куртка, но у нее три рукава!

– Чего? – обернулся Борис.

– Три рукава, правда! – крикнула Аленка, вглядевшись в куртку.

– Да это капюшон... – пробормотал Борис, задрав голову и разглядывая одежду.

И тут Аленка ахнула, вытянув руку. Впереди, в паре десятков шагов, ковылял хромой мужик, со спины напоминавший бомжа. Теплый пуховик неопределенного темного цвета, толстые поношенные ботинки, голова замотана в шарф, хотя на улице было тепло.

– Эй, постойте! – крикнул Павел.

Может, это местный житель? Он слышал, что в Комсомольском остался жить какой-то чудик. Болтая слишком длинными рукавами, из-под которых не было видно пальцев, бомж медленно брел вперед, а потом, не оглянувшись на них, свернул за угол. Они втроем последовали за ним, но улица за поворотом оказалась совершенно пуста, только слева в траве, около двухэтажного дома, темнела какая-то куча. Они прошли пару десятков шагов и увидели еще одно гнездо. Толстые ветви неведомого растения перли из земли, закручивались, переплетались, образуя большой круг диаметром в пару метров. Заполняли его тушки мертвых собак, пересыпанные чем-то белым. «Известь, что ли», – ошарашенно подумал Павел. Некоторые тушки почти полностью сгнили – сквозь черно-бурую плоть проглядывали кости, некоторые явно бросили сюда недавно: еще была цела шкура. Трупы раздулись от гнилостных газов. Мухи облепили морды собак, особенно густо – глаза. Так же, как и в той комнате, посреди этой мерзости было углубление, будто гнездо еще помнило своего хозяина, а по бокам, прямо в траве, лежали мелкие предметы, словно подношения. Павел увидел бюстик Пушкина, значки с эмблемой Олимпиады-80 на деревянной дощечке, маленький раскрытый альбомчик-кляссер с марками.

Аленка вцепилась в его руку и закричала:

– Господи, да что это?! Это тот бомжара сделал! Ребят, пойдемте отсюда!

И она вдруг громко и бурно разрыдалась, задыхаясь и подвывая. Борис с удивлением посмотрел на нее:

– Ты чего?.. Ну неприятно, согласен, но не повод истерить, Ален.

Та лишь размазывала слезы по лицу вместе с косметикой и горько всхлипывала. Павел привлек ее к себе и обнял, поглаживая по спине:

– Ну хватит, хватит... Не бойся, мы же с тобой. Думаешь, два парня не могут защитить одну маленькую девчонку от бомжа?

Аленка посмотрела на него снизу вверх и несмело улыбнулась сквозь слезы.

– Не знаю, ребят... Это жутко.

Борис усмехнулся:

– Шарахаться ночью по кладбищу тебе не было страшно, на элеваторе убегать от агрессивных бомжей не было страшно, а тут из-за какого-то дурака, раскидавшего тухлые кости, – страшно?

Аленка кивнула и прижалась плечом к плечу Павла.

– Ладно, пойдем, – сказал он и двинулся по направлению к машине.

Павел видел, что Аленка хотела взять его за руку, но сделал вид, что не заметил, и ушел на несколько шагов вперед.

В Воркуту они вернулись к вечеру, купили пива, и Аленка забыла свои страхи, прокручивая на дисплее фотографии Комсомольского. На следующий день они сходили в Рудник – район Воркуты, заброшенный еще в девяностые, где разруха достигла апогея. За пять дней в Воркуте они съездили в полуживой Воргашор и поселок Северный, в котором еще оставались люди.

В Москву уезжали совершенно довольные, хотя у каждого было грустное осознание, что это, вероятно, последняя их вылазка. Как-то в одночасье они почувствовали, что давно уже не так молоды и беззаботны и что бытовая устроенность современных квартир манит их больше, чем романтика любой заброшки. В вагоне Павел строчил сообщения Светлане, Борис мрачно расспрашивал тетку о здоровье отца, а Аленка договаривалась с новыми клиентами о фотосессиях.

Борис

День в карауле начался спокойно, если не считать бабки, названивавшей диспетчеру пожарного гарнизона. Бабка требовала, чтоб к ней направили самого ловкого мальчонку, дабы тот снял ее кота с фонарного столба.

– Парни, она меня задолбала, – ныл диспетчер Денис. – Я уже сам готов поехать к ней и снять этого шерстяного паршивца!

Следующий звонок был с окраины, где лепились друг к другу облезлые двухэтажные домики с обнажившейся дранкой. В нужном им подъезде стоял дым столбом, и бабка в теплом плюшевом халате и тапках на босу ногу кричала, высунувшись из-за двери:

– Эта сволочь нас всех спалит! Весь дом спалит!

«Этой сволочью» оказался пожилой мужик со свалявшейся в войлок бородой, уснувший с сигаретой на диване.

– Классика, – хмыкнул Борис, глядя на алкаша, который пучил на них глаза и матерился, выкрикивая бессмысленные угрозы со своего обгоревшего дивана.

Мужику отвесили пару лещей и отправились обратно в гарнизон. На кухне Борис разогрел в микроволновке пачку чебупелей, налил кофе. И наконец сказал себе, что отца надо определять в интернат, это не жизнь. И там, в Воркуте, не мог ни на секунду расслабиться и перестать думать о нем. Главное, убедиться, что богадельня не представляет собой страшенную дыру, где стариков кормят жидкими щами без мяса и бьют по лицу тряпкой.

Вечером, вернувшись со смены и подойдя к входной двери, Борис услышал из недр квартиры лязг и грохот. Выдохнув, он вошел и заглянул из прихожей на кухню: отец выбрасывал из холодильника посуду и продукты. Борис разулся, аккуратно повесил куртку и шапочку на вешалку и медленно прошел на кухню. На полу растекались сопливой массой битые яйца, кастрюля с кашей валялась на боку, сама каша рассыпалась по линолеуму, огурцы и помидоры тонули в вязкой жиже варенья.

– Пап, что ты делаешь?

– Это все не то! – бормотал старик. – Где нормальная еда?

– Она нормальная, папа. Присядь, я все уберу.

Он взял отца за локоть и усадил на стул, старик не сопротивлялся. Сгорбился, закрыл глаза сухими морщинистыми ладонями и заплакал.

– Боречка, почему ты меня не кормишь?

Борис сжал челюсти и проговорил мысленно: «Он не виноват, это не он говорит. Это говорит болезнь». Вслух произнес:

– Сейчас поужинаем. Я котлет купил в кулинарии. Будешь котлеты?

Он отвел отца в комнату, включил передачу о животных с неизменным Николаем Дроздовым, и старик успокоился, по-детски заулыбался, глядя, как пестрая птичка сует червяка в раззявленные рты птенцов.

Борис сварил макароны – отец очень любил их, – разогрел котлеты в микроволновке. Открыл банку икры из кабачков и позвал отца к столу. Тот ел неопрятно, жадно, перхал, давился, обжигался, уронил несколько макаронин себе на штаны, испачкал подбородок в котлетном жире и коричневой жиже кабачковой икры. Борис старался не смотреть на него, давил подступавшую тошноту. Снова напоминал себе: «Это твой отец. Он не виноват». Но самовнушение помогало мало, он не мог больше продолжать врать себе. В этом сумасшедшем старике с голубыми слезящимися глазами и дрожащими руками не осталось ничего от его отца. Он умер там, погребен под руинами распавшейся на куски личности.

Уложив отца в постель, Борис долго сидел в углу диванчика на кухне, смотрел на тихий темнеющий двор, где вялой трусцой тащился запоздавший бегун. Наконец он взял телефон и позвонил Надежде. После коротких скучных приветствий и дежурных вопросов про здоровье произнес:

– Теть Надь... Вы про санаторий говорили... Скиньте мне номер.

Тетка помолчала и голосом, мгновенно ставшим гнусавым и плаксивым, сказала:

– Ну и правильно, Боря. Ты не кори, не казни себя. Ты молодой, тебе жить надо. Всем жить надо.

И только положив трубку, Борис понял, что «всем жить надо» – это она и про себя. Тетю Надю тоже мучило раскаяние и беспокойство из-за того, что она принимала мало участия в жизни больного брата. А так у всех совесть спокойна.

Борис прошел в свою комнату, стараясь ступать осторожно, и застыл на пороге. На письменном столе была разложена всякая дрянь: тетрадный лист с растекшимся сырым яйцом, заветренные куски хлеба с плесенью, обглоданные куриные кости, выглядевшие так, будто их вынули из помойного ведра. Он вздрогнул, когда услышал за спиной голос отца:

– Это я положил, Боречка. Это ей поесть... Ей тоже надо есть.

Борис сжал кулаки, досчитал до десяти и как можно мягче произнес:

– Ты ложись давай, пап. Завтра вставать рано.

Старик покивал и семенящей походкой отправился в свою комнату. Он помнил, что утром люди ходят на работу и ему, вероятно, тоже нужно. На пороге обернулся:

– Ты только не убирай! Это надо! Ей надо будет поесть!

Когда Борис начал сгребать мусор со стола, отец снова появился в проеме и тонким злым голосом проговорил:

– Я же сказал, не убирай! Не убирай!

Борис махнул рукой и оставил всю эту дрянь на краю стола. Черт с ней, если сейчас выкинуть, старик может устроить скандал, разволнуется, давление подскочит. Уберет утром, когда отец все забудет.

Борис лег, поворочался и начал было проваливаться в сон, когда услышал шуршание со стороны стола. «Мыши, что ли», – подумал он. Пятый этаж, далековато от мусорок, но все же... Борис приподнял голову и заметил движение: дергалась бумага, тихо перекатывались куриные косточки. Раздался звук, будто кто-то грыз сухую корку, и Борис вздрогнул. Неужели и правда мышь, а то и крыса? Вдруг какая-то большая тень метнулась прочь от стола. Борис сел в кровати, подтянул к себе одеяло и огляделся. Он что-то видел в комнате, хорошо освещенной уличным фонарем, но где-то с краю, на периферии зрения. И сколько он ни крутил головой, черная тень дрожала и дергалась то слева, то справа, и Борис никак не мог посмотреть на нее прямо.

– Вот черт... – пробормотал он.

Не хватало еще сойти с ума, как отец. Может, безумие заразно? Борис больше почувствовал, нежели увидел, как тень метнулась к кровати, и затаил дыхание. В комнате царила тишина, и громкий стук старинных часов подчеркивал, а не нарушал ее. В углу кровати под одеялом вздулось что-то круглое, похожее на череп, будто кто-то поднял голову над поверхностью воды, и Борис дернулся. Выпуклость заскользила, словно плыла по поверхности кровати, и Борис почувствовал, как что-то коснулось его ноги под одеялом – теплое, мягкое, как ласковые пальцы. Вместе с этим он ощутил легкий укус в лодыжку, и невидимые пальцы поползли вверх по голени. Борис хотел вскочить, но сил не было, его словно придавила тяжелая плита. Ноги и руки стали неподъемными, голова – тяжелой, шею сковало. Нечто под одеялом продолжало двигаться вверх, и скоро пальцы коснулись его бедра, живота, и Борис ощутил новый укус – на этот раз в грудь. Он был уже не таким легким, и Борис едва не вскрикнул от боли. Существо, передвигаясь под одеялом, куснуло его за руку – так сильно, что чуть искры из глаз не посыпались. Кажется, выступила кровь. Существо нежно потрогало его кисть, последовал новый укус – зубы сомкнулись на указательном пальце левой руки и сжали его так, что послышался тошнотворный хруст. Борис сдавленно застонал сквозь стиснутые зубы. Боль была адская, но скованная неведомой силой грудная клетка не давала ему закричать. Тварь поелозила своими омерзительно мягкими ручками по груди, почавкала. Вдруг одеяло опало, и Бориса отпустило. Он хотел заорать, но тут же осознал, что боль прошла, осталось лишь легкое покалывание. Борис выпростал руку и не сдержал громкого матерка: указательный палец отсутствовал напрочь, но никакой раны не было. На ее месте глянцевито поблескивала гладкая кожа.

На следующий день Борис позвонил в часть и, имитируя насморк, сказал, что заболел. Его раздирал ужас: он что, действительно заразился безумием от отца? Невозможно заразиться маразмом. Или возможно? Но пальца-то нет. А может, ему кажется, что нет?

Борис вошел в комнату к отцу и показал ему руку:

– Пап, сколько у меня пальцев?

Отец покачал головой:

– Мало наложили. Не наелась.

Борис почувствовал, как все волоски на теле встали дыбом. К врачу он все-таки сходил – это был давно знакомый прикормленный терапевт, который без вопросов выдал ему больничный, выслушав жалобы по поводу насморка и кашля. Борис сначала прятал руку, но потом высунул ладонь из рукава рубашки и заметил, что врач задержался на ней взглядом:

– На работе травму получили?

Борис вышел из поликлиники, купил бутылку пива и отправился в парк. Выпил пиво на лавочке, глядя, как малыши в ярких курточках чертят мелом асфальт в окружении бабушек-наседок. Возле кромки воды кормила уточек молодая пара, кидая птицам куски булки и беспрерывно целуясь. Борис сразу разозлился: во-первых, уткам хлеб нельзя, а во-вторых, какого черта он тут сидит без пальца, дома сумасшедший отец, а они лижутся у него на глазах. Господи, да у него секса не было года два, наверное!

– Это какое-то безумие, – тихо пробурчал он себе под нос.

Борис купил еще пару бутылок пива и отправился домой. Отца он застал копающимся в мусорном ведре.

– Надо еще ей положить... А то кусается, – бормотал он.

– Пап... Кто это – она?

– Голодная. Ты с собой привел. Я ей – уходи, а она – нет, пока не наемся, не уйду.

– И что, она ест мусор?

– Мусор ест, всякую дрянь. Тряпки старые.

– А почему мне палец отъела?

Старик развел руками:

– От голода. Злится, стало быть. И не наедается она тут. Домой хочет.

Они с отцом разложили на столе кучи дряни: замасленные обертки от булочек, картофельные очистки... Борис достал даже окаменелый кусок фарша, пролежавший в морозилке, наверное, больше года. Включил ночник: может, свет отпугнет ее?

Но не помогло ничего. Тварь пришла и в эту ночь. Шуршала дрянью на столе, чавкала, хрустела замороженным фаршем. Как Борис ни силился, он снова не смог рассмотреть ее. Где-то на краю зрения билось и пульсировало что-то серо-черное, и на мгновение ему показалось, что он увидел тонкие пальцы и глаз, висевший почему-то где-то неподалеку от этих пальцев. Тварь приползла к Борису, долго елозила под одеялом, будто примеривалась, куда куснуть. Скользила по груди, собирая обильно выступивший пот, тыкалась в подмышку своими мягкими, аморфными конечностями, осторожно щупала, словно хирург – больное место. И вдруг сделала стремительный рывок из-под одеяла и укусила Бориса за нижнюю губу. Он зашипел от пронзительной боли и в панике подумал, что губу она оторвала начисто. Когда гадкая тварь исчезла, он вскочил и побежал к зеркалу: кусок плоти был вырван посередине, обнажая два нижних зуба и десну. Крови, как и тогда, не было, края раны мгновенно затянулись неровными рубцами.

Борис сел на кровати, ощущая безграничное отчаяние. Его жизнь, и так не слишком счастливая, начала походить на фильм ужасов. Он покрутил телефон в руке: может, поискать в Сети? И по какому запросу? «Меня поедает ночами адская тварь, что делать»? В этот момент раздалась мелодия звонка, и высветилось имя «Алена».

– Борька, ты извини, что так поздно... Или, наоборот, рано... – без приветствия начала она. – Слушай, с тобой после возвращения из Воркуты ничего странного не происходит? У меня полная жопа.

Аленка

Аленка рылась в рюкзаке и чертыхалась. Рюкзак надо было разобрать еще на той неделе, когда они вернулись из Воркуты. Но ее одолел невероятный упадок сил, и несколько дней она валялась в постели в обнимку с ноутом и ведерком мороженого. От поездки она, собственно, ничего и не ожидала: глупо было бы после стольких лет. Павел все так же сходил с ума по своей невероятной красавице-жене, и последняя тень надежды растаяла, когда Аленка увидела, с каким отчаянным и растерянным лицом он посматривал на смартфон, ожидая сообщения. Даже если Света его бросит, – а Аленка была уверена, что бросит! – Павел все равно останется по-собачьи влюбленным в нее. Приворожила она его, что ли, кукла безмозглая! Хотя, если уж быть до конца честной с собой, Светлана была далеко не безмозглой, и это мучило Аленку даже больше, чем ее безупречная красота. К красоте привыкаешь, она надоедает и становится незаметной, а вот внутренний огонь, харизма... В Светлане этого было с избытком.

– Ну и ладно! – сказала сама себе Аленка и, вышвырнув из рюкзака теплые джинсы, наконец выудила сложенную пополам фотографию со статным военным и карлицей.

Заправила в заранее купленную винтажную фоторамку со сколами и царапинами на благородном темном лаке, прошлепала босыми ногами в фотостудию, которая была оборудована в соседней комнате. Повесила фото на фальшивую кирпичную стену, полюбовалась. Стильно. Алена любила старые вещи. Правда, никакая любовь к винтажу не загнала бы ее в эту чертову Воркуту, хрена с два она хоть раз еще согласится переться в очередной медвежий угол. Она таскалась по всем этим заброшкам только из-за Павла, но теперь все, хватит с нее. Должна же быть хоть капля самоуважения!

Алена разгребла сообщения, которые накопились за время ее отсутствия, договорилась на несколько фотосессий подряд. Грусть грустью, а деньги ей никто в клювике не принесет. И надо заканчивать с этой безответной любовью, к которой она привыкла, как к дождю осенью и снегу зимой. В конце концов, Павел не единственный привлекательный парень в этом городе. Да и она далеко не уродина. Борька вон говорит, она похожа на Вайнону Райдер. А может, и правда похожа!

На следующий день пришла первая после отпуска семейная пара на фотосессию. Аленка любила такую фактуру: полная крутобедрая женщина с круглым лицом и при этом неожиданно тонкими, иконописными чертами. Мужчина тоже был крупным, быкообразным, с нависшими бровями и обезьяньей челюстью. Он очень трогательно называл жену «пусечкой», охотно садился во все предложенные фотографом позы и смотрел на свою пусечку влюбленными глазами, отчего Алена пришла в восторг. Работать с ними было легко.

Они принесли с собой пиццу и во время перерыва предложили и Аленке. Та ела ароматную пиццу и думала, что жизнь, в общем-то, налаживается. Она проводила семейную пару, когда за окном начали сгущаться сумерки. Налила себе чая и вдруг ощутила легкую тошноту. «Не стоило эту пиццу пересоленную, наверное, есть», – подумала она.

Ночью Аленка долго не могла уснуть: мучила изжога, постоянно хотелось пить, и она уже проклинала обаятельную пару и их чертову пиццу. Поворочавшись, Аленка посчитала овец, вспомнила одну дурацкую медитацию и наконец начала погружаться в поверхностный сон. Но вдруг кровать качнулась, будто кто-то сел на край, Алена открыла глаза и увидела, что рядом с ней Павел. Она не видела лица, но ни с чем бы не спутала аромат его туалетной воды – всегда одной и той же! – и его собственный, такой теплый запах тела. Сердце сильно стукнуло о ребра пару раз, но что-то заткнуло удивленный голосок внутри головы, и Алена просто обрадовалась, что Павел тут. С ней. Наедине. Наконец-то!

Павел погладил ее щеку, она прижала ладонь к его ладони, а он скользнул второй рукой под одеяло. И хотя Аленка понимала, что такого в реальности быть не может, она с удовольствием приняла этот сон. Сон, в котором Павел стягивал с нее пижамные трусики и майку, срывал с себя нетерпеливо свитер и нырял к ней, заполнял собой все. «Все так просто, так хорошо», – думала Аленка, недоумевая, почему это раньше не приходило ему в голову. Просто прийти к ней, закрыть поцелуем рот, лечь в ее кровать. Это ведь так нужно было им обоим.

Это был невероятно реалистичный сон, в котором ее голова лежала на груди Павла, и она чувствовала тепло его кожи под своей ладонью. В окно заглядывала луна, Аленка повернулась и немного приподнялась, чтобы рассмотреть его лицо.

– Ты ушел от нее?

Павел тихо сказал, не поворачиваясь:

– Куда я уйду, с такими-то ногами.

Аленка удивилась, скосила глаза на дальний конец кровати и завизжала: из-под одеяла высовывались самые настоящие копыта, и нога выше хоть и была человеческой, но вся поросла короткой плотной шерстью. Павел наконец-то повернулся к ней, и Аленка отскочила и прижалась к стене, а он все так же тихо произнес, почти не размыкая губ:

– Смотри, береги его.

Она проснулась от своего крика, сжимая в руках свернутое в жгут одеяло. Аленка села в кровати, ощущая омерзительно влажные и теплые простыни, и почувствовала, как снова подкатывает тошнота.

Она выпила литр кофе, чтобы унять сосущую внутри муть, но к приезду следующих клиентов все равно была разбитой. Фотографировать пришлось ухоженную красивую женщину чуть за сорок с зачатками морщин вокруг рта и ее отталкивающего подростка-сына. Сын был с неприятной, какой-то женской полнотой, с круглым бабьим лицом и ямками заживших прыщей на щеках. Он раздраженно кривился, когда Алена просила его поменять позу, и постоянно огрызался на мать, которая с умилительным выражением лица глядела на своего отпрыска, будто на золотой пятак.

Когда они ушли, Аленка облегченно вздохнула: такие люди вытягивали массу энергии. Она ходила по студии, собирая реквизит, и вдруг почувствовала, как что-то налилось жаркой тяжестью в животе. Снова затошнило. Алена подошла к большому трюмо в тяжелой дубовой раме, задрала кофточку. Живот заметно вздулся, стал плотным и напряженным.

– О господи, – выдохнула она.

Аленка схватила телефон и вызвала скорую. Уже через двадцать минут она лежала на своей кровати, а врач в синей униформе щупала ей живот, недоуменно подняв брови.

– Девушка, зачем вы нас вызвали? У вас что, кровотечение, схваткообразные боли?

– В смысле, зачем?! У меня живот раздулся, как бейсбольный мяч! Меня тошнит! Это аппендицит или вообще перитонит!

– У вас обычная, нормальная беременность, – распрямившись, сказала врач.

– Какая, на хрен, беременность? У меня секса не было с тех пор, как динозавры вымерли!

Заполнявший документы на планшете фельдшер хмыкнул, скользнув взглядом по округлому Аленкиному животу.

– Ладно, собирайтесь, – равнодушно бросила врач. – Пусть вас гинеколог осмотрит.

В приемной Аленка проторчала два часа, посадила телефон, играя в «три в ряд», и утонула в ненависти к современной медицине. Когда наконец молоденькая врачиха с полными щеками с ямочками, лучась улыбкой, загнала ее в кресло, у Аленки кончилось терпение.

– Да не беременна я, господи! Покажите меня гастроэнтерологу или хирургу!

– Обязательно покажем! – проворковала гинеколог и полезла в Аленкину святая святых.

Потом на живот нанесли холодный гель, и ручка аппарата УЗИ заелозила по коже.

– Очень хорошо! – сказала врач. – Очень хорошая у нас маточка! Семнадцать недель примерно... А что вас беспокоит? Вроде все в порядке...

Аленка почувствовала, как кровь ударила в голову и зашумело в ушах.

– Вы врете... – слабо лепетала она. – Этого не может быть...

Гинеколог пожала плечами и сунула Аленке салфетки, чтобы вытереть гель.

– А вы не знали? Животик-то уже видно... Ни одно средство контрацепции не дает стопроцентной защиты, если вы об этом. Вставайте на учет в консультацию по месту прописки, в больнице вам делать нечего. И анализы у вас хорошие... Гемоглобин в норме, не у каждой беременяшечки так. Все у вас хорошо, мамочка.

«Беременяшечка... мамочка», – бились сюсюкающие, слюнявые словечки в голове у Аленки, пока она, сжавшись в комок на заднем сиденье такси, ехала домой. Это же невозможно. Даже если хоть на секунду принять за правду тот ее призрачный секс с кем-то, у кого были голос Павла, его запах и козлиные ноги, то это не бывает так быстро. Сколько она сказала, семнадцать недель? Это четыре месяца, а с той ночи прошло всего два дня. Невозможно.

Дома Аленка пощупала надутый живот, рассмотрела себя с разных сторон в зеркало, села в уголок дивана и заплакала.

На следующий день живот вырос еще немного, и она первый раз почувствовала несмелый пинок изнутри, а около пупка появился и тут же пропал небольшой холмик.

– Оно уже толкается, – сама себе сказала Аленка, чувствуя, как в груди растет ледяной ужас.

Кого она родит? Что это вообще? Ребенок? А вдруг нет?

Она записалась в недешевую клинику к гинекологу, надеясь, что та, в обычной больнице, просто ошиблась. И аппарат УЗИ у них наверняка старый, а в этом дорогом центре – лучший.

Но и дорогой гинеколог с серебряным бейджиком на груди не увидела ничего нового.

– Все замечательно, – елейно улыбнулась она. – Давайте я вам анализики выпишу... Ах, простите, я монитор не включила!

Врач щелкнула пультом, и на стене напротив ожил и загорелся голубым огромный монитор, на который проецировалось содержимое Аленкиной матки.

– Сейчас все увидите, аппарат у нас самый современный, три-дэ. Так... Вот у нас пальчики, ровно пять штук. Смотрите. Сейчас я немного поверну, чтобы вы могли личико увидеть...

Аленке захотелось заорать на лучащуюся улыбкой врачиху. Да что они все как сговорились! «Пальчики», «беременяшечка», «мамочка»! Как сиропу три литра выпили и вареньем обосрались! Тут изображение переместилось, и она увидела ребенка: к небольшому тельцу с поджатыми крошечными ногами крепилась преогромная голова. Плод шевельнулся, чуть повернулся, и показался затылок, на котором было еще одно личико с открытыми выпученными глазками и круглым рыбьим ртом, из которого выступали два кривых зуба. Аленка ахнула и чуть не вскрикнула, но врач, казалось, ничего не замечала: продолжая возить устройством по ее животу, она ворковала что-то сентиментальное и приторное.

Аленка оттолкнула ее руку, не слушая удивленные возгласы, оделась, чертыхаясь и путаясь в вороте кофточки, и выскочила на улицу. Домой она пришла, едва сдерживая рыдания, и, когда за ней закрылась дверь, с облегчением расплакалась.

Она налила в высокий бокал любимый мартини, накидала кубиков льда. Беременным, конечно, нельзя, но разве она кого-то приглашала в свой живот? Да и что это за тварь растет там, внутри? Аленка отменила все следующие фотосессии, сказавшись больной, обзвонила несколько клиник, задавая один и тот же вопрос: «На каком сроке можно сделать аборт?» И везде слышала: до двадцать второй недели. А у нее уже двадцать вторая. И сколько будет завтра утром? А надо еще сдавать анализы, ходить на обследования, никто не сделает ей операцию в день обращения.

В эту ночь уснуть Аленка так и не смогла: мешал живот, пиналась адская тварь в недрах тела, голову окутывал туман ужаса. Она встала, налила еще мартини, забилась в угол дивана. Врачи ей помочь не могут, может, найти ведьму какую-нибудь? Может, ее сглазили, прокляли? Цыганка какая-нибудь рукой коснулась, черт его знает! Аленка не верила в эти сказки, но, в конце концов, растущий урод в ее животе тоже что-то из ряда вон. Она встала и направилась к компьютеру, и в этот момент раздался стук в дверь. Не трель домофона, даже не звонок, а стук. Аленка не помнила, когда последний раз слышала, как кто-то стучит в дверь, как в деревне, ей-богу. Она подошла к двери, заглянула в глазок, и спина ее мгновенно покрылась гадким холодным потом. По ту сторону она увидела карлицу, которая, задирая голову, пыталась заглянуть в глазок. Большая лобастая голова, выпуклые глаза с толстыми веками, старомодное платье с наглухо застегнутым воротничком.

– Верни, что взяла, – послышался на удивление густой и низкий голос.

Она добавила что-то на незнакомом языке, плюнула на дверь и ушла. Аленка бросилась в комнату, нашла контакт Павла, подумала и промотала до номера Бориса.

Павел

Фарфоровая фигурка, которую Павел привез из Воркуты, привела Свету в полнейший восторг.

– Ты хоть знаешь, что привез? Это же супруги Маниловы! Статуэтки входят в набор «Гоголевские персонажи»! У меня уже есть Чичиков, Коробочка и Плюшкин... Невероятно повезло!

Света рассмотрела около окна клеймо, повертела фигурку, оценивая сохранность.

– Ни одного скола! Ни трещинки!

Она распахнула стеклянные дверцы большого шкафа, приобретенного специально под ее коллекцию, и осторожно поставила статуэтку к остальным героям «Мертвых душ». Павел в ее сокровищах не разбирался, он уяснил только одно: шкаф открывать нельзя. Никто не смел касаться коллекции, и уборщицы из клининговых компаний были первым делом проинструктированы не лезть со своими тряпками в драгоценный фарфор.

Одной рукой Павел обхватил жену за талию, а второй сжал ее упругую ягодицу, надеясь на поощрение за статуэтку. Он ткнулся носом в душистую шею, но Светлана вывернулась из его объятий и смущенно бросила:

– Мне одним документом надо заняться сегодня, извини.

Она устроилась за компом и открыла какой-то файл, но больше косила глазом в телефон, чем работала. Павел почувствовал, как нехорошо заныло около сердца, но снова не решился задать ей вопрос. И не надо, и так все хорошо, вот жена сидит, по привычке подвернув одну ногу, теребит пшеничную прядь волос, такая бесконечно любимая, такая родная. Пусть так и будет дальше, и, даже если там в телефоне – другой, Павел будет помалкивать. Если она не решается разорвать их отношения, то он-то – уж подавно.

Утром сомнения показались ему смешными, надуманными, и, целуя на кухне Светлану, пахнущую свежим кофе и кремом для лица, Павел сказал себе, что он просто дурак. Ну, переписывается жена с кем-то, почему этот «кто-то» – непременно любовник? Она весело щебетала, словно утренняя птичка, и он чувствовал себя невероятно счастливым. Бреясь в ванной, даже начал насвистывать какую-то детскую песенку, слов которой никогда не помнил. За Светланой закрылась входная дверь, щелкнул замок, и Павел ополоснул лицо, смыв остатки крема. На шее, сразу под подбородком, он почувствовал сильный зуд. Приподнял голову, всмотрелся в зеркало: небольшой участок кожи стал мягким, податливым, как щека старика. Он удивился, почесал шею, помазал лосьоном и отправился на работу.

Весь день Павел скреб под подбородком и к вечеру рассеянно подумал, что стоило бы сходить к дерматологу: вдруг занес какую инфекцию, шарахаясь по пыльным заброшкам и ночуя в сомнительных гостиницах. И все-таки домой он направлялся в приподнятом настроении и держал за ниточку коробку с пирожными из дорогой кондитерской: Света любила такие.

В прихожей его встретил ворох разномастной обуви: Светины босоножки, зимние сапоги и кроссовки валялись там и сям. Шкаф был раскрыт, и из его глубины, словно внутренности, вываливались куртки и пальто.

– Ты что, тотальную уборку гардероба затеяла? – спросил он, улыбаясь.

Света вышла из гостиной с раскрасневшимися щеками, и выражение ее лица, смущенное и виноватое, не сулило ничего хорошего. Сердце у него упало.

– Паш, присядь. Надо поговорить.

Он прошел в комнату прямо в ботинках, сминая пушистый бежевый ворс ковра. Сел, поставил пирожные на диван.

– Слушай, прости меня. Но ты же сам видел, куда все идет последнее время.

Павел помолчал, глядя на носки своих ботинок.

– У тебя есть кто-то?..

– Есть. Давно. И ты знаешь. Я надеялась, первый заговоришь, но ты...

«Трус, – закончил он про себя Светину мысль. – Тряпка и трус».

– И что, ты уходишь? – глупо спросил Павел.

Как будто было непонятно.

– Я заберу сегодня все по максимуму. Если что забуду, потом заеду. Надеюсь, ты не будешь творить ерунду и жечь мои вещи или с балкона выкидывать.

– Не буду.

Он разулся, на кухне налил себе кофе, хотя его мутило, и слушал, как любимая женщина собирает вещи, чтобы уйти. Когда за Светой закрылась дверь, Павел погасил свет на кухне и посмотрел в окно: так и есть, ее ждали около подъезда. Тот, другой, заботливо подхватил тяжелые чемодан и сумку, и только тогда Павел вдруг осознал, что настал конец. Вот так вот просто, без скандалов и сложных объяснений она взяла и ушла.

Он налил коньяка в бокал, отпил глоток и закашлялся. Отплевываясь, пошел в ванную, плеснул холодной воды в лицо. Под пальцами снова ощутил что-то гадко-мягкое, словно новорожденный крысеныш на ощупь. Вгляделся в зеркало: участок дряблой кожи увеличился, разросся, сполз ниже по кадыку и поднялся выше, на подбородок. Сразу зачесалось, и Павел остервенело поскреб ногтями. Псориаз от нервов, что ли? Хотя псориаз вроде не так выглядит... Он вновь устало подумал, что надо бы сходить к дерматологу. Вопреки ожиданиям, Павел уснул мгновенно, и сон его был темен, глух и не омрачен никакими сновидениями.

Проснулся он до звона будильника от легкого зуда, покалывающего лицо. Павел ощупал щеки и лоб, вновь ощутив мерзкую мягкость и дряблость, бросился в ванную, к зеркалу. В отражении он увидел человека, лишь отдаленно похожего на него: кожу покрывали глубокие морщины, под глазами висели жеваные мешочки. Это был старик. Павел перевел взгляд на торс: на груди было несколько пятен старческой кожи. Он ощупал и быстро осмотрел ноги и руки, их загадочная кожная болезнь не тронула. Павел позвонил деловому партнеру, сказался больным и принялся обзванивать клиники, где запись к дерматологу была доступна сегодня, «вот прям сейчас». Через пару часов молодая симпатичная врачиха осматривала его, направив в лицо яркую белую лампу.

– Да, странно, конечно. В моей практике такого не было... Но вообще есть такая штука, как синдром вялой кожи. Это генетическое заболевание, человек уже рождается как бы... старым.

– Прогерия? – испуганно спросил Павел.

– Нет. Прогерия затрагивает весь организм, а синдром вялой кожи – только кожу.

– Это лечится?

– Ну... В целом – нет, но можно сделать пластическую операцию. Синдром вялой кожи – генетическое заболевание, дети уже рождаются такими, а у вас дебют произошел во взрослом возрасте. Впрочем, этот синдром слабо изучен, и вообще... Преждевременно о чем-то говорить. Сдайте пока анализы и пройдите вот эти обследования.

Врачиха исписала несколько листочков, и Павел вышел, сжимая в потном кулаке направления.

Он потратил еще несколько часов, сдавая кровь, мочу и бегая по кабинетам УЗИ, ЭКГ и флюорографии. Домой он вернулся полностью разбитым: мало того что жена ушла, так еще и болячка загадочная напала. Если у него и была раньше хоть какая-то надежда вернуть Светлану, то теперь испарилась полностью: зачем ей, молодой и красивой, старик?

К вечеру стало хуже. Области морщинистой кожи появились на груди и руках, и Павел вдруг понял, что не может подняться на несколько ступеней без одышки.

Утром он еле встал с кровати, с ужасом посмотрел на худые руки с тонкой пергаментной кожей, усеянные старческой «гречкой». На подушке остались клочки поседевших волос. Павел бросился в ванную, ощутив, как боль прострелила бедро. Из зеркала на него смотрел столетний старик: желтоватый гной в уголках выцветших глаз, туго обтянутый лысый череп, вислый морщинистый мешочек кожи на шее. Он закашлялся, забулькала мокрота где-то глубоко в груди.

Следующие дни слились в какой-то беспрерывный кошмар: Павел ходил от врача к врачу, таскал с собой толстеющую кипу результатов анализов и обследований, перечень диагнозов все рос. Проблемы с сердцем, разрушается коленный сустав, тазобедренный тоже скоро прикажет долго жить, сахарный диабет, давление, простатит...

– Что со мной? – спросил он у последнего врача, которого ему порекомендовали как лучшего диагноста в Москве.

– Это просто старость, – развел руками лучший диагност.

– В тридцать четыре года?!

– Какой-то редкий случай генетического сбоя.

– И что мне делать? Завещать свое тело науке? – устало спросил Павел и усмехнулся.

Врач уставился на него через модные очки в тонкой золотой оправе и едва заметно кивнул.

Хотелось напиться, но после двух рюмок поднялась изжога, заколотилось сердце и закружилась голова. Начал настойчиво названивать Борис, Павел сбросил несколько раз, но тот не унимался, пришлось ответить на звонок.

– Приезжай к Аленке прямо сейчас, – сказал приятель. – Я знаю, с тобой наверняка творится какая-то необъяснимая срань. Со мной тоже. Со всеми нами.

* * *

Они сидели в просторной Аленкиной студии и пялились друг на друга. Высохший старик в модных дорогих джинсах и майке с залихватским принтом, парень с медицинской маской на лице и девушка с огромным животом, выпирающим из-под футболки.

– Охренеть... – протянула Аленка.

– То есть ты думаешь, что все из-за того, что мы забрали из Комсомольского это барахло? – проскрипел надтреснутым голосом Павел.

– Карлица сказала: «Верните, что забрали». Какие еще варианты могут быть?! – Она поболтала льдинками в бокале с мартини.

– Там были эти... заклинания. – Голос Бориса звучал невнятно, как у инсультника: рваная губа мешала.

Павел достал телефон:

– Времени у нас, я так понимаю, мало. У меня каждый день плюсом лет пятнадцать, Аленкино пузо растет как на дрожжах. У Бори наверняка тоже нет желания ждать, пока эта тварь откусит ему что-то жизненно важное. Я покупаю билеты в Воркуту на ближайший рейс.

Билеты взяли снова на поезд, но если тогда поездом ехали из-за дорожной романтики, то теперь Павел боялся, что со своим стремительно дряхлеющим телом не выдержит кучу пересадок и беготню по аэропортам, а Аленка опасалась, что перепады давления спровоцируют роды.

За те пару ночей, которые прошли, пока они добрались до Воркуты, Борис потерял почти все пальцы на руках, Аленкино пузо выросло так, что набухли синие вены около пупка, а Павел начал выплевывать зубы.

* * *

Заселились они снова в ту же гостиницу, и женщина на ресепшен кинула на странную троицу озадаченный взгляд. Павел, поднявшись в номер, захлебнулся одышкой, отпустил ручку чемодана и рухнул на диван.

– Там... там... – Он отдышался, потер саднящую грудь. – На стойке женщина. Она и в прошлый раз была...

– Ну и что? – рассеянно спросила Аленка.

– Надо ее спросить. С ней пацан был, сын, может, он так задергался, когда услышал, что мы в Комсомольский собрались. Вы ж вопили на весь вестибюль. Мне кажется, они что-то знают.

Павел глотнул таблеток, которые ему прописал кардиолог, выпил воды, и они отправились вниз. Когда женщина увидела их, решительно направляющихся к стойке, глаза ее забегали.

– Вы что-то знаете про Комсомольский! – без лишних предисловий начал Павел.

Борис стянул вниз медицинскую маску, и женщина охнула.

– Помогите нам, – попросила Аленка. – Пожалуйста.

Женщина, назвавшаяся Людмилой, отвела их в подсобку, позвав на ресепшен девушку откуда-то из недр служебных помещений. Она усадила их на диванчик в небольшой комнатке, заваленной какими-то тюками, окинула всех троих взглядом, покачала головой. Аленка коротко рассказала про вылазку в поселки, про гнезда и бомжа.

– Эк вас прижало... Несколько лет назад в Комсомольский вернулся один мужчина, он в Екатеринбург переехал в 2010-м. Решил проведать, как там и что на малой родине, насмотрелся репортажей с Воркутинского кольца на «Ютубе». Ну и увидел, во что мародеры превратили поселок. А у него отец всю жизнь на Севере прожил, голову на шахте сложил под обвалом. И сильно мужика за душу это взяло: мол, зачем вандалить, время там и так похозяйничало. В его квартире батареи срезали, пианино из окна зачем-то выбросили. Фотографии какие нашли, разбросали... Ну он и решил защитить поселок. Нашел местного шамана из коми-зырян, тот наговорил ему заклинание-запечатку. Мужик и раскидал несколько записок с заклинаниями по квартирам. К нему и другие жители приходили, которые из Комсомольского в Воркуту переехали, тоже переписывали эти заговоры. А потом среди местных поползли слухи, что поселок проклят. Эти записки привлекли кого-то, кто защищает поселок, не дает бесчинствовать в развалинах. И то, что вы видели, гнезда эти жуткие, – это их место, они там живут.

– Но мы никого не видели в гнездах, – подала голос Аленка.

– И слава богу, – усмехнулась Людмила. – Не каждый увидеть может. Сейчас это их поселок, местные уж знают, не ходят туда. А вот молодежь, блогеры, каждый год заезжает.

– Почему вы нас не предупредили? – взвился Павел. – Этот парень – кто он вам, сын? Он же хотел сказать, я видел!

– Сын. Потому что это бесполезно, все равно никто не верит. Коля как-то пытался сказать заезжим молодцам из Питера, так они сначала обсмеяли его, а потом, когда с ними похожая петрушка случилась, вернулись сюда и чуть не избили его.

– За что? – изумилась Аленка. – Он же их предупредил!

– Придурки потому что. Ну, мол, так сказал, что они за шутку приняли. Надо было убедить.

– Что с ними стало? – спросил Павел.

Людмила пожала плечами:

– Не знаю. Сюда они больше не вернулись, родня их потом разыскивала, вещи из номера забирала. Машину их нашли в Комсомольском, пустую.

– Нам надо вернуть, что взяли из поселка? – уточнила Аленка. – Тогда это проклятие с нас снимется?

– Да. Но нужно вернуть как подношение Хозяину.

– Как это? – наклонился вперед Павел.

– Надо положить к гнезду, а не вернуть в ту квартиру, из которой взяли. И сказать «возвращаю» на языке коми.

– И тем питерским вы про это не сообщили?

Людмила усмехнулась и повела плечами:

– Они Коле толстовку порвали, суки. Думают, хозяева жизни.

Администраторша написала ребятам нужные слова на бумажке, и они решили отправиться тотчас в Комсомольский. Павел, поднявшись в номер, принял таблетки от давления, посидел на диване, держась за грудь: последнее время сердце беспокоило все сильнее.

Аленка принесла ему чая, погладила по плечу:

– Ты сиди, я соберусь.

Она взяла у Бориса зэковские миску с ложкой, сунула в свой маленький легкий рюкзак. Павел слышал, как она копается в прихожей в его сумке, пытаясь найти статуэтку.

– На дне там... в пупырку упакована! – прокряхтел он.

Он услышал, как зашуршала обертка, что-то звякнуло, и через минуту Аленка крикнула:

– Все, ребят, пойдемте, некогда рассиживаться!

Комсомольский встретил троицу все той же глухой, безнадежной тишиной, какая бывает только там, откуда навсегда ушли люди. Только сейчас они чувствовали в этом безмолвии, в шелухе осыпающейся краски, в сломанных качелях и выбитых окнах угрозу.

Аленка ковыляла, придерживая объемистый живот под курткой, Павел тащился, время от времени прикладывая руку к груди: там сильно жгло, сердце работало с перестуком, словно старый мотор. Он подумал, что они трое странно смотрятся на улицах этого мертвого поселка. Морщинистый немощный старик, беременная девушка с испуганным лицом и мрачный парень с кошмарными руками без пальцев, с шарфом, натянутым до самого носа. Павел тяжело дышал, хватая ртом воздух. На фасаде одной из пятиэтажек ему почудилось движение, и он вскинул голову. Это был всего лишь толстый махровый халат, прицепленный прищепками к натянутой веревке на балконе. Он тихо раскачивался на ветру, капюшон свесился вперед. Когда они почти прошли мимо, из-под капюшона вдруг на мгновение взметнулась седая прядь волос и тут же опала, вновь скрывшись под капюшоном. У Павла пробежал холодок меж лопаток.

– Вы видели? – спросил он.

– Что? – отозвался Борис.

– Ничего, померещилось...

Решили дойти до гнезда с мертвыми собаками, потому что Аленка боялась соваться в квартиры. Когда прошли несколько домов, впереди снова показался бомж в толстом пуховике не по погоде. Но теперь он дико, до трясучки в коленках, пугал.

– О боже, – простонала Аленка. – Только не это...

– Он вроде безобидный, – сказал Павел.

Они повернули около нужного дома, и Аленка громко воскликнула:

– О черт! Да что это за срань!

Через всю улицу, от одной двухэтажки до другой, были протянуты веревки, на которых висели старые выцветшие тряпки: халаты, наволочки, простыни, платья. Между ними на нитках новогоднего дождика болтались древние советские маски – такие Павел видел на детских фотографиях родителей. Картонные зайчики и лисички, Снегурочка, медвежонок, котенок – на месте глаз были круглые прорези, позади болтались резинки. В таких масках советские дошколята встречали Новый год, рассказывали стихи на утренниках. Ветер взметнул тряпки, и стало видно, что висят они в три ряда, а за ними обнаружилось нужное им гнездо. Но Павел, Аленка и Борис не решались двинуться.

– Это какая-то ловушка, – сказала Аленка. – Черт с ним, давайте лучше вернемся, найдем то первое гнездо в квартире.

Борис кивнул, они развернулись и увидели давешнего бомжа, стоящего посредине дороги. Аленка прижала пальцы к губам и выдохнула:

– Вот черт...

Он стоял в нескольких метрах, замотанный в свою линялую одежду. Засаленный, выцветший пуховик спереди был сплошь залит чем-то темным, бурым, а под поднятый капюшон засунут скомканный шарф. Лица не было видно, если оно вообще имелось. Существо сделало шаг вперед, Аленка взвизгнула: ботинок существа промялся, перегнувшись пополам, словно его ничего не наполняло. Бомж поднял руку, указывая на протянутые веревки за их спиной, и Павел увидел, что рукав совсем пустой. Не было ни кистей, ни предплечий.

– Он велит нам идти этим путем, – обреченно сказала Аленка.

– Ну, тогда пошли! – воскликнул Борис. – У нас какой-то выход, что ли, есть?!

Павел с шипением втянул воздух, потер грудь: сердце снова закололо, заныло. Они двинулись, и Борис первый отдернул серую простыню с пятнами черной плесени, шагнул вперед. Павел прошел за ним, отодвинул висящий на следующей веревке длинный свитер, отпихнул пододеяльник, и тут ему в лицо, поднятая порывом ветра, прилетела маска картонного зайца. Павел заорал: в прорезях мелькнули чьи-то глаза, один из которых был с закатившимся наполовину зрачком и синеватыми кожными наростами вместо век, а второй – живой, с налитой слезой, смотрящий с ужасом на него. Вздулся висящий на пути пододеяльник, внутри его вспухало что-то живое, оно копошилось, переворачивалось, словно в мешке, и Павел увидел, как ткань разодрали крепкие руки с кровавыми ямками на месте ногтей и мертвой хваткой уцепились за его джинсы. По лицу хлопали тряпки, в ноги впились сильные пальцы, которых становилось все больше, будто бесчисленные ладони щипали, вцеплялись в голени и бедра, затрещала крепкая джинса, и Павел почувствовал, как множество рук затаскивает его ногами вперед в пододеяльник. Он почти ничего не видел: тряпье било по глазам, хлестало по лицу. Он услышал, как где-то близко тоненько закричала Аленка, а за ней Борис. Павел вдруг понял, что если его сейчас затащат в этот старый пододеяльник, то все будет кончено и они останутся тут навсегда. Ни на что не надеясь, он выкрикнул слово, которое запомнил из рассказа Людмилы:

– Бергодны! Вернуть! Мы пришли вернуть!

И тут же опало хлопавшее тряпье, выругался совсем рядом Борис. Павел выпутался из пододеяльника и быстро вышел из этого чертового места. Появилась всклокоченная Аленка, за ней – Борис в разодранной толстовке.

– Пиздец какой-то... – пробормотал он, утирая глаза единственным пальцем на правой руке.

Борис стянул рюкзак, и они бросились вытаскивать свои вещи. Аленка первая положила фотографию к гнезду и сказала на языке коми, прижав руку к груди, будто клялась на Библии:

– Я возвращаю.

И тут же начал сдуваться ее огромный живот, а через несколько секунд стал снова плоским. Аленка выдохнула, уперев руки в колени, словно пробежала марафон. Следующим к гнезду положил миску и ложку Борис:

– Я возвращаю.

Пальцы на его искалеченных руках появились так, будто ловкий фокусник разжал ладонь, а дыра в подбородке стянулась и заросла. Борис покусал нижнюю губу и с облегчением сказал:

– Наконец-то... Трындец как неудобно с такой свистелкой во рту разговаривать.

Пришла очередь Павла. Он осторожно поставил статуэтку Маниловых к гнезду, произнес, как молитву:

– Я возвращаю.

Затем посмотрел на свои руки, ожидая что вот-вот нальется здоровой упругостью кожа и исчезнет старческая «гречка», но ничего не произошло.

– Я возвращаю! – повторил он.

Снова ничего.

– Что за херня... – Павел похолодел и закричал, повернувшись к выбитым окнам: – Я возвращаю! Я вернул! Вы что, не видите?! Эй вы!

– Что за черт, – пробормотал Борис, взял статуэтку и покрутил. – Слушай, а это так было?

Он указал на небольшой скол на основании статуэтки. Белый, свежий, явно сделанный недавно. Павел перевел взгляд на Аленку, и все стало ясно: она смотрела без удивления, холодно и спокойно. Аленка копалась тогда в его сумке, и звяканье, которое он услышал... Это она ударила статуэтку обо что-то.

– Ты... Это же ты. Зачем?.. – начал он, но тут же все понял сам.

Влюбленная в него много лет, так много, что любовь сначала превратилась в раздражение, а потом в ненависть... Как там говорится? Нет ничего страшнее мести отвергнутой женщины? В груди Павла полыхнула острая боль, ударившая в левую руку и под лопатку, голова закружилась, и в глазах медленно потемнело.

* * *

Он стоял около окна и смотрел на улицу, на потрескавшийся асфальт, на двух парней с рюкзаками. Один водил камерой, второй щелкал фотоаппаратом. Стоящий около окна проводил их взглядом, оставаясь неподвижным. Он стоял давно, так давно, что забыл свое имя, да и не нужно оно ему теперь, это имя. Все, что ему нужно, было в этой разрушенной комнате. У шкафчиков покоробились от влаги и раскрылись сами собой дверцы, на одной половине окна лопнуло стекло, обои вздулись и отслоились. Но ему было хорошо тут: в комнате он свил гнездо из дохлых ворон, крошева облупившейся краски из подъезда, мятых квитанций за коммуналку. Посредине гнезда лежал оторванный язык со сгустками крови, начавший пованивать. Это была его награда за хорошую службу: поплатился один из недавних мародеров. У обитателя этой квартиры давно не было никаких желаний и мыслей, кроме стремления защитить свой дом. Иногда в голове его всплывали смутные воспоминания о какой-то очень красивой девушке по имени Светлана, но, как ни силился, он не мог вспомнить, кто же она такая.

Один из парней на улице остановился, навел на его окно камеру:

– Макс, по-моему, там кто-то есть!..

– Да нет там никого. Пальто старое на раму повесили.

– А, точно...

Они двинулись дальше, а он замер около окна, и где-то на краешке сознания мерцала мысль: «Как же хорошо дома. Хорошо и тепло».

Юлия Лихачева
Притворщик

– Вы должны мне помочь! – С этим отчаянным возгласом дама грузно плюхнулась на видавший виды стул, скорбно втянула носом воздух и разрыдалась.

Участковый Уваров в замешательстве уставился на нее, не зная, как правильно отреагировать на столь бурные проявления. Что там такого страшного стряслось у дородной дамы средних лет? Муж-дебошир? Или сын-лоботряс, которому для острастки нужно внушение от участкового? Опомнившись, он плеснул в граненый стакан воды и протянул посетительнице. И, пока она пила, жадно припав накрашенными губами к стеклянному краю, поинтересовался:

– Так что же у вас произошло... э-э... – Он кинул взгляд в предъявленный паспорт. – Гражданка Аверьянова?

Дама поперхнулась водой, хрюкнула, но потом взяла себя в руки, допила залпом остатки и снова произнесла дрожащим голосом:

– Вы должны мне помочь найти одного человека! Он пропал два дня назад. С моими деньгами, между прочим!

– А, так это вам надо обратиться в отдел...

– Я уже там была! – возмущенно перебила его посетительница. – Они меня послали, в отделе этом вашем. К вам, между прочим, послали.

«Это еще что за новости?! – удивился Уваров. – С какой стати ко мне?»

– Понимаете, он у меня месяц жил, – продолжала излагать Аверьянова, извлекая из сумочки упаковку бумажных платочков. – Вежливый такой, обходительный. Вни... внимательный... А два дня назад возвращаюсь с работы, а его нет. Ушел. И деньги мои прихватил.

– Имя, фамилия сожителя вашего? – спросил Уваров, мысленно перебирая всех мутных персонажей на своем участке.

– Лиам Нисон, – всхлипнула дама и, тоненько завыв, спрятала лицо в бумажный платочек.

«А, ну теперь все ясно, – подумал Уваров. – Теперь мне очень даже понятно, почему ее сюда отфутболили. Кому еще разбираться с городскими сумасшедшими, как не участковому? Ну да, не в первый раз уже!» Он мимоходом припомнил, как месяц назад уже отбивался от чрезмерно активной бабульки, осаждавшей его участок с рассказами, что у нее на квартире жил некий Луис-Альберто, который внезапно съехал, не заплатив за проживание и попутно сожрав продукты из холодильника. Она требовала принять немедленно меры по поиску и наказанию гражданина, грозила накатать жалобы во все инстанции на его, Уварова, бездействие и равнодушие. Пожаловаться, правда, не успела, скончалась тихой старушечьей смертью в собственной квартире, и ему, Уварову, пришлось потом эту квартиру вскрывать, когда соседи учуяли неладное. Воспоминания эти были не самые приятные, и участковый решил переключиться на дела насущные.

– Итак, давайте-ка по порядку, – произнес он вслух, наливая в стакан еще воды. – При каких обстоятельствах произошло ваше знакомство с... э-э-э... гражданином Лиамом Нисоном?

В конце концов городские сумасшедшие, бывает, успокаиваются, хорошенько выговорившись. Хотя бы ненадолго.

Со слов пострадавшей гражданки Аверьяновой Татьяны Петровны тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, известный голливудский актер Лиам Нисон более месяца назад помог ей донести тяжелые сумки до дома, а гражданка Аверьянова в благодарность пригласила его на чашечку кофе. Уже дома, присмотревшись при ярком свете, Татьяна Петровна поняла, что перед ней именно он, Лиам собственной персоной. Впрочем, собеседник этого не отрицал и объяснил, что прибыл в город по делам и останется тут надолго. А после знакомства с гражданкой Аверьяновой, возможно, даже задержится на неопределенное время. На что Татьяна Петровна предложила остановиться у нее, чтобы не тратить деньги на гостиницу, и гость принял предложение. Вот тогда-то у них и завертелся бурный роман. А спустя месяц голливудский актер с грустными глазами вышел из дома – и не является уже два дня.

При этом потерпевшая снова скривилась и уткнулась лицом в платок.

– И насколько крупная сумма у вас пропала? – поинтересовался участковый, чтобы отвлечь даму от слез.

– Да и черт бы с ней, с этой суммой! – раздраженно отмахнулась гражданка Аверьянова. – Это все мелочи, понимаете? Человек пропал – вот что важно! Мы, между прочим, свадьбу планировали. Он мне предложение сделал!

– А-а, – понятливо протянул Уваров и тоже плеснул себе воды в стакан, чтобы запить рвущийся наружу смешок. – Так, может... на съемки блокбастера его срочно вызвали? В Голливуд. Заработает денег и вернется.

– Уехал и меня не предупредил?! – Посетительница пронзила участкового возмущенным взглядом. – Я не верю! С ним случилось что-то, понимаете?

Женщина, будто вспомнив что-то, внезапно встрепенулась, полезла в сумочку и извлекла из ее недр какой-то предмет из тусклого желтоватого металла.

– Вот! Смотрите! Это я у него в кармане нашла. Странная такая штука, из двух половинок состоит. Я взяла посмотреть одну и забыла убрать обратно. Думала, потом незаметно положу, а он как раз ушел и не вернулся. Что это такое, а? Старинное что-то, как думаете? Иностранцы, они любят же всякую старину скупать.

Уваров повертел странную штуковину в руках: округлая, тяжелая, с причудливой гравировкой, с одного края – вроде выемок.

– Что это такое – я не знаю, – произнес участковый, прикидывая в уме, как бы половчее закруглить беседу, чтобы не вызвать приступ праведного гнева у посетительницы. – Может, пряжка от ремня... Ну или... не знаю... Давайте-ка ближе к делу, гражданка Аверьянова. Жалоба у вас конкретно на что?

– Ну как это – на что?! Мне человека найти надо! Я же вам так сразу и сказала.

– Может, вам в «ЛизаАлерт» обратиться?

– Да вы издеваетесь, что ли? Зачем нам шумиха нужна? Я к вам пришла, к участковому! Чтобы вы как-то там по своим каналам могли узнать. Да и не мог он далеко уйти, вот в чем дело! Сейчас не май месяц, знаете ли. А он в одном костюме был. Он где-то рядом. Может, его даже силой где-то удерживают. В заложниках.

Уваров кинул беглый взгляд в окно, за которым сгущался стылый октябрьский вечер, и мысленно согласился: «Не май, конечно, не май, но тоже время для всяких обострений благоприятное».

– Может, вы его поищете, а? – продолжала Аверьянова, нервно теребя в руках бумажный платочек. – Ну, квартиры там обойдете под каким-нибудь предлогом. Людей опросите. Вы же участковый. Пожалуйста!

Уваров растерянно кашлянул, размышляя над ответом. Объяснять сидящей напротив даме, что дел у него и без того выше крыши, – нарваться на истерику и скандал. Потом будет гражданка жалобами все инстанции заваливать. Психи – народ упорный. Лучше, пожалуй, согласиться, и на какое-то время Аверьянова успокоится. А там, глядишь, либо ишак издохнет, либо падишах. В том смысле, что либо гражданку Аверьянову таки увезут на красивой машине в места развеселые, либо она на другого актера переключится. Ну а если все же принесет ее нелегкая (что не исключено), то Уваров ей отчитается: так, мол, и так, поквартирный обход результатов не дал, искомый персонаж обнаружен не был.

– Что ж, так и поступим, – вслух произнес участковый. – Завтра же начну поквартирный обход на участке. Будем искать!

– Спасибо! Вся надежда только на вас.

Женщина тяжко вздохнула, и Уваров решил, что она снова собирается рыдать, но, к его облегчению, Татьяна Петровна поднялась со стула и вышла из кабинета.

– Ну и дела! – хмыкнул Уваров, оставшись один. – Совсем уже сбрендили от просмотра ящика: то Луисы-Альберто, то Лиамы Нисоны.

Он вдруг заметил на столе фигурную штуковину, которую ему показывала посетительница и которую забыла, обрадованная предложенным поквартирным обходом. Участковый снова повертел ее в руках, гадая о назначении предмета, а потом бросил в нижний ящик стола и забыл до поры до времени.

* * *

У дверей квартиры его встретил запах блинов: бабушка ждала внука с работы.

– Бабуль, я дома! – крикнул Уваров, разуваясь в прихожей.

Потом подхватил сумки с продуктами и направился в кухню. Завидев его, бабушка тут же начала суетиться, накрывая на стол, разливая чай в фарфоровые старенькие чашки – остатки былого чайного сервиза.

– Не суетись, я сам себя обслужу. – Уваров добродушно оттеснил бабушку и усадил ее на табурет, к бормочущему что-то телевизору.

Матери своей он не помнил. Бабушка забрала Уварова, едва ему исполнилось три, а как потом сгинула дочь-пропойца – никогда не рассказывала. Да Уваров не сильно-то и интересовался. Жили они вдвоем в двухкомнатной «хрущевке», звезд с неба не хватали, но и не бедствовали. Любой другой, наверное, усмотрел бы в выборе им профессии какую-то мрачную иронию или бессознательную тягу – быть на другом полюсе по отношению к тому миру, в котором он жил с матерью, – но сам Уваров таким глубоким анализом обстоятельств собственной жизни не заморачивался.

– Ну что, какие у нас тут новости за день? – спросил он, намыливая руки у раковины.

Никаких особо новостей он, конечно, не ждал, но знал, что бабушке будет приятно поделиться дворовыми сплетнями. Да и разговор за столом надо какой-то поддерживать. Не ему же о работе рассказывать.

– Да чего... – Бабушка пожала плечами и тут же выдала: – Вот Ирка от мужа сегодня ушла. Орали на весь двор, подрались даже. Она котомку свою собрала и уехала на такси.

– Вернется еще, – мрачно предрек Уваров, мысленно возрадовавшись, что данная развеселая семейка не проживает на его участке, иначе пришлось бы регулярно к ним наведываться, как в гости.

Иркин муж работал дальнобойщиком, часто в отлучках, сама Ирка от скуки подрабатывала маникюршей и заводила мимолетные романы на стороне. И всю эту «Санта-Барбару» охотно обсуждал весь двор.

– Сказала, что на развод подаст, – возразила бабушка. – Говорит, хорошего мужика встретила, богатый и на актера похожий.

Уваров хмыкнул, припомнив свою сегодняшнюю посетительницу. Не много ли актеров на их маленький городок свалилось? «А может, это один и тот же человек?» – клюнула его внезапная мысль и тут же растаяла, растворившись в сладком чае и блинах с вареньем. Да что он, в самом деле, в Шерлока Холмса играет! Одна не от крепкого здоровья придумала себе жениха, а вторая раз в три месяца встречает хорошего мужика и всегда красавца, только потом все равно возвращается к мужу. И оба этих случая достойны внимания не более чем на пять минут. На том он и успокоился, полностью сосредоточившись на ужине.

* * *

С тех пор как пропал ее возлюбленный, жизнь Татьяны Петровны как будто померкла. Раньше она и понятия не имела, что возвращение домой может быть настолько безрадостным. После смерти матери пятнадцать лет назад она осталась одна. Замуж Татьяна так и не вышла. Пока мама была жива, ей решительно не нравились все кавалеры дочери, а после смерти, избавившись от маминого придирчивого взора и оглядевшись по сторонам, Татьяна вдруг поняла, что подходящих кандидатов давно уже разобрали более удачливые подруги. Случилась у нее пара непродолжительных романов, которые обернулись горьким разочарованием и лишь сильнее убедили: мама, кажется, была права.

Животных Татьяна тоже не держала. Сначала – потому что их не любила мама, потом – из чистого суеверия. Собак она сама не любила и даже побаивалась, а котов не заводила, потому что где-то однажды прочитала, что кот у незамужней женщины – к одинокой жизни. Правда, отсутствие живности в доме женихов ей не прибавило.

А потом в жизни Татьяны внезапно появился он – мужчина, о котором она тайно вздыхала за просмотром фильмов: живут же на свете такие – жаль, что не на одной с ней улице. Может, и не красавец в привычном многим понимании, но не лишен обаяния, это точно. А уж эти задумчиво-грустные глаза! И разве могла она предположить хотя бы в мечтах, что однажды вот так запросто Лиам ворвется в ее жизнь? Да ей сначала и не верилось. Потом только, спустя неделю-другую, Татьяна начала привыкать к новой реальности. Жалела только, что жених строго-настрого запретил ей рассказывать кому-либо о себе. Оно и понятно: знаменитый актер – ему покоя не дадут, если узнают. А счастье – оно тишину любит.

Неторопливым шагом (а куда, собственно, ей спешить?) Татьяна подошла к своему подъезду. Сырой промозглый ветер холодил лицо, вышибал слезы из глаз. Норовил пробраться под пальто и коснуться души. Свежие раны разбередила услышанная в маршрутке «Маленькая страна». Ведь когда-то, в юности, так верилось в чудеса и в то, что в волшебной стране и ее, Татьяну, ждет красивый мальчик. Потом все померкло, поблекло, мечты с годами выцвели и обтрепались, как картинки в детской книжке. А недавно будто кто-то ей приоткрыл тайную дверь в ту Маленькую страну, показал, как там здорово, и снова захлопнул. И вот теперь издевательски напоминает песнями в маршрутке.

А может, и не было ничего? Может, это ей все приснилось-почудилось? Мысль, внезапная и пронзительная, застала врасплох, Татьяна задохнулась и сбилась с шага, застыла посреди лестницы, испуганно тараща глаза в пустоту. Стены подъезда, наполовину выкрашенные холодной блекло-серой краской, как будто сдвинулись, нависли над ней. Татьяна чувствовала себя так, словно только сейчас очнулась от долгого, очень реалистичного сна. Сердце трепетало в груди, ребра будто кольцом сжало, на лбу проступила болезненная липкая испарина, ручеек пота потек по спине. Татьяна боязливо огляделась, точно подъезд давно уже родного дома, куда она переехала после смерти матери, оказался совершенно незнакомым местом. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять и противную дрожь, охватившую все тело, и головокружение, последовавшее за этим. «Что со мной такое? – подумала она. – Заболела, что ли?» Татьяна взяла себя в руки и поднялась по лестнице на свой этаж. Открыла дверь и сделала было шаг в квартиру, как вдруг кто-то налетел на нее сзади, грубо втолкнул внутрь и с силой впечатал лицом в одежду, висящую на вешалке в прихожей. Татьяна Петровна испуганно пискнула, попыталась закричать, но крик заглох в складках одежды. Она отчаянно замахала руками, пытаясь одновременно и выпутаться из курток, перекрывших доступ воздуха, и оттолкнуть того, кто навалился на нее со спины. Она услышала, как хлопнула входная дверь, отрезая ее и напавшего от случайных взглядов. Татьяну накрыл удушающий страх. Кто напал на нее и с какой целью? Он хочет просто ограбить ее или что похуже?

– Где ключ? – услышала Татьяна над ухом хриплый шепот.

Хватка немного ослабла. Ровно настолько, чтобы женщина смогла глотнуть воздуха и спросить:

– К... какой ключ? От секретера?

«Пусть забирает! – промелькнуло в голове. – Пусть все, что осталось, забирает и уходит. Видно, судьба такая – быть ограбленной в довершение всего».

– Мой ключ, – прохрипело рядом. – Тот, который ты у меня украла!

– Я ничего не воровала! – всхлипнула Татьяна.

Ледяная рука ужаса прошлась вдоль спины, стиснула горло, когда женщина поняла: напавший – не вор, он чокнутый. И раз у нее нет того, что ему нужно, то отделаться легко, видимо, не получится.

– Не прикидывайся дурой, Татьяна. Только ты могла вытащить ключ из моего кармана. Ни у кого другого ключа нет. Где он? Зачем ты его взяла?

И в этот момент будто лампочка зажглась у нее в голове: Татьяна все поняла, а когда поняла, то перестала бояться. Сейчас-то все прояснится, встанет на свои места. Они сядут на кухне, как обычно, поговорят и все выяснят. Она вернет ему ту странную штуковину, попросит прощения. И они помирятся, обязательно помирятся.

– Лиам? – заискивающим голосом произнесла Татьяна. – Не сердись. Эта штука... Я же не знала, что это ключ... Он, наверное, выпал у тебя из кармана, а я подобрала... Хотела тебе вернуть, а тут ты взял и пропал...

Хватка еще больше ослабла. Татьяну резко развернули сильные руки. Знакомый уже запах сандала и цитруса – любимый аромат – окутал ее. Теперь к нему примешивался какой-то еще, еле уловимый, но вызывающий смутную тревогу. От нее женщина тут же отмахнулась, сосредоточившись на иных мыслях. Это ведь ее любимый, счастье негаданное. Вернулся домой, к ней, и теперь все будет хорошо. Непременно будет! Это просто она устала, перенервничала. Вот и надумывает всякое, накручивает себя зачем-то. Татьяна сощурилась, напрягая зрение и пытаясь в сумраке прихожей разглядеть знакомые черты лица стоящего напротив человека, потом поняла всю тщетность этой попытки и сосредоточилась на поиске ключа. Судорожно порывшись в сумке и наткнувшись на что угодно, кроме нужного, Татьяна сообразила, что искать так будет еще долго.

– Свет надо включить, – сказала она. – Темно, не вижу ничего.

Щелкнул выключатель, и неяркий свет прихожей ослепил ее с непривычки.

– Сейчас, сейчас, – бормотала она, старательно роясь в сумочке. – Да где же он?

Стоящий рядом человек неожиданно грубо вырвал сумку из ее рук, перевернул вверх дном, и все содержимое вывалилось на пол. Татьяна склонилась к рассыпавшейся мелочевке, прищурилась и прошептала одними губами:

– Нету... Потеряла...

Она виновато подняла глаза и тут же в ужасе отшатнулась: человек перед ней лишь отдаленно напоминал Лиама Нисона. Черты лица будто оплыли, исказились, напоминая криво надетую маску. Кожа приобрела неприятный сероватый оттенок. Грустные серые глаза, очаровавшие ее когда-то, теперь глубоко запали, стали безжизненными, колючими и злыми, с желтоватыми отсветами в зрачках.

– Где мой ключ? – хрипло прорычало чудовище.

– Не зна... аю-у-у-у... – тоненько завыла Татьяна Петровна.

Существо, уже совсем не похожее на Лиама Нисона, зашипело, обдав перепуганную женщину смрадом, замахнулось и вонзило ей в живот что-то острое, обжегшее внутренности. Татьяна вскрикнула, и ледяная когтистая ладонь легла ей на рот, запечатывая крик, больно сдавила, а потом резко дернула голову в сторону, с хрустом ломая позвонки.

* * *

Виски сержанта Уварова с самого утра стискивала неприятная тупая боль. Последние пару недель все шло наперекосяк. А он-то тешил себя напрасной иллюзией, что на его участке будет относительно спокойно. Молодой спальный район. Дома – в основном новостройки, в которых живут обычные люди, вкалывающие с утра до ночи, чтобы вовремя закрывать ипотечные взносы. А вот же – просчитался!

Девять дней назад его дернули на вскрытие нехорошей квартиры, адрес которой показался ему смутно знакомым. Обстановка в ней оказалась очень даже криминальной, труп был со следами насилия. Кроме того, убиенную хозяйку Уваров знал по ее запоминающемуся визиту с требованием найти Лиама Нисона. Не успел он отойти от этого события, как случилось новое, пусть и не на его участке. Неделю назад вернулась гуляка Ирка. Точнее, не вернулась, а приползла под утро, вся израненная, еле живая, до полусмерти напугав дворничиху Зухру. Успела прошептать разбитыми губами подоспевшему к ней Алексею: «Чудовище... он стал чудовищем...» – и потеряла сознание. К прибытию скорой она уже была мертва. А четыре дня назад двое подростков-руферов свалились с крыши высотки, добавив Уварову проблем.

Да и сегодня все шло наперекосяк. В местной школе, в которой учились погибшие подростки, была запланирована профилактическая беседа, но инспектор по делам несовершеннолетних, на чье убедительное красноречие и полагался Уваров, в последний момент слилась, сославшись на какие-то неотложные дела. Краснеть, потеть и отдуваться, на ходу придумывая речь, пришлось одному Алексею, что не способствовало ни его хорошему самочувствию, ни прекрасному настроению.

Школа была новая, под стать району, не чета той, где учился сам Уваров. Огромное четырехэтажное здание с просторным актовым залом, двумя спортивными, зимним садом и множеством всяких закоулков. Выйдя из актового зала, участковый даже малость заплутал в бесконечных школьных коридорах. И это состояние топографической беспомощности в сочетании с головной болью окончательно выбило его из колеи. Уваров застыл посреди коридора, пытаясь собраться с мыслями и понять, куда идти дальше. Уроки в школе уже закончились, шумный поток учеников схлынул, и теперь в помещении воцарилась непривычная тишина. Разве что откуда-то раздавались приглушенные голоса. На эти звуки Уваров и двинулся, надеясь разузнать дорогу к выходу из школы.

– ...а ты сегодня пойдешь с нами? – доносилось из-за двери одного из кабинетов.

– Не знаю пока, – отвечал другой голос. – Уроков задали до фига.

– Да блин! Дались тебе эти уроки! Неужели не интересно совсем?! Ребята говорили, что он на Лиама Нисона похож!

Уваров, потянувшийся было к дверной ручке, замер на месте. Сердце его подпрыгнуло, пустилось аллюром. Опять этот актер, будь он неладен! Может, девчонки просто фильм какой-нибудь обсуждают? Да только чуйка сержанту нашептывала совсем другое. Он рванул дверь на себя и заглянул в класс. Две девочки лет четырнадцати от неожиданности вскрикнули.

– Здравствуйте! Участковый уполномоченный Уваров, – зачем-то представился Алексей. – Мне нужно знать, где именно вы видели человека, похожего на Лиама Нисона.

«Во будет смешно, если они мне сейчас какой-нибудь блокбастер назовут», – пронеслось в его голове. Девочки испуганно переглянулись и настороженно уставились на участкового. Он шагнул в класс и прикрыл за собой дверь.

– Это очень важно, девочки, – слегка надавил он. – Этот человек – опасный преступник. И если вам хоть что-то известно о его местонахождении или вы где-то видели его...

– На чердаке, – откликнулась та, что пониже ростом, круглолицая и кареглазая. – Только мы его не видели. Нам Колька с Женькой рассказывали.

– А они где его видели? – спросил Уваров.

– Ну, в том доме, на чердаке, с крыши которого они упали, – нехотя отозвалась вторая девочка.

– И вы собирались идти туда сегодня? – невольно вырвалось у Алексея. – Нечего там делать, на этом чердаке. Человек, которого там видели, – очень опасен. Не ходите туда ни в коем случае, поняли?

Девочки одновременно кивнули, завороженно глядя на собеседника. Уваров поспешил ретироваться, подгоняемый новой информацией.

– Подождите! – крикнула ему вслед подружка кареглазой. – А это что, получается, он Кольку с Женькой с крыши столкнул? Они не сами, что ли?

Уваров оглянулся и сказал:

– Этого я вам сказать не могу. Просто будьте осторожны и не гуляйте там, где не положено.

Как найти выход из бесконечных лабиринтов школьных коридоров, он так и не спросил. Хотя это уже было и не нужно. Ноги сами несли его в нужном направлении.

* * *

– Чего опять проверять? Заперто там! – Старшая по подъезду недовольно нахмурилась, когда Уваров возник на пороге ее квартиры. – Позавчера новый замок повесили.

Но ключ все же выдала. Только вот необходимости в нем никакой не было. Дужка навесного замка была сломана. Не перепилена и не перекушена. Ее словно разорвали, приложив неимоверные усилия. В горле Уварова внезапно пересохло, над верхней губой выступила нервная испарина. И несчастный случай с двумя мальчишками-руферами заиграл вдруг новыми зловещими красками. Ребята рассказывали, что видели кого-то похожего на актера, как и гражданка Аверьянова, живущая, кстати, в соседнем доме. И теперь и она, и двое пацанов мертвы. Совпадение?

Уваров потянул дверь на себя и осторожно шагнул в пыльную тишину чердачного помещения. Технический этаж многоэтажного дома – место, несомненно, опасное, но очень притягательное для всяких лоботрясов. «Неудивительно, что им тут как медом намазано», – размышлял Уваров, осторожно передвигаясь в сумраке. Свет, льющийся в узкие окошки-бойницы, едва дотягивался до середины помещения, концентрируя в центре густые тени, загоняя их по углам и закоулкам. Сумрак покоился на балках под крышей, прятался возле каждого столба. Тут можно было скрываться, оставаясь незамеченным, долгое время. До тех пор, например, пока тебя случайно не обнаружат любопытные мальчишки, пришедшие сюда весело провести время.

Напряженную тишину внезапно всколыхнул гул. Уваров вздрогнул, оглянулся на звук и нервно выдохнул, опознав заработавший механизм лифтового подъемника. Он вытащил из кармана мобильник и включил фонарик, от света которого чердачный сумрак тут же отступил вглубь помещения. Алексей медленно двинулся вперед, стараясь не обойти вниманием ни одного закоулка. Его тихие, осторожные шаги звучали оглушительно громко в гулкой пустоте.

На лежбище он наткнулся, когда обошел почти весь чердак. Свет фонарика выхватил в одном из закутков кучу тряпья. Рядом валялись смятые пластиковые бутылки из-под воды. Логово – вот как определил это место Уваров, с некоторым омерзением рассматривая раскиданные вокруг кости. В основном птичьи и еще каких-то мелких зверьков. Кто-то жил здесь продолжительное время, спал на куче тряпок и жрал голубей и крыс. Воображение тут же нарисовало ему Лиама Нисона, вгрызающегося дохлой крысе в хребет. Уваров гадливо поморщился. Вымышленный образ получился тошнотворно четким и в то же время безумным, дополненным омерзительным запахом, который источали тряпки в закутке. Кто бы тут ни обитал, сейчас его тайное убежище пустовало. Возможно, обитатель вернется сюда с минуты на минуту, а как он отреагирует на вторжение участкового – хороший вопрос, ответ на который Уварову знать не очень хотелось. А может быть, таинственный обитатель никуда и не уходил? Затаился здесь, в одном из закутков, до которых Уваров еще не добрался, и наблюдает за ним, решая, что делать дальше. Участковый вдруг почувствовал, как мурашки бегут вверх по спине, неприятно щекочут шею, тревожат волосы на затылке. Ощущение пристального недоброго взгляда, направленного между лопаток, стало невыносимым. Уваров сглотнул образовавшийся в горле комок и медленно оглянулся, готовый к любой неожиданности. Но сумрак технического этажа был безмятежно неподвижен. Обманчиво неподвижен. Тени покоились на своих местах, и лишь тишина как-то угрожающе сконцентрировалась. Будто пыталась замаскировать что-то под своим непроницаемым покровом. И вдруг одна из теней всколыхнулась, скользнула по стене вверх, перепрыгнула в пятно сумрака и растворилась в нем. Тишину встревожили шорохи торопливых шагов, разнеслись отголосками повсюду, сбивая с толку. И почти сразу громко хлопнула дверь. Уваров сорвался с места, торопясь догнать того, кто спешил покинуть чердак, не желая показываться на глаза. Рискуя свернуть себе шею, Уваров мчался к двери, в глубине души понимая: он уже опоздал. Таинственный наблюдатель исчез, растворился на улицах города и, вполне возможно, теперь найдет новое место укрытия.

* * *

К концу дня погода совсем опаршивела. Ненастный промозглый вечер недобро таращился в окно, вызывая озноб. Уваров не выдержал и отгородился от него пластиковыми жалюзи, кинул взгляд на часы и щелкнул кнопкой электрочайника. До конца рабочего дня оставалось не более часа, на участке было тихо, но эта тишина отчего-то не вызывала никакой радости. Потому что закон подлости всегда срабатывал в самый неподходящий момент, и, согласно ему, сейчас для этого было самое подходящее время.

Вода закипела и Уваров плеснул кипятка себе в чашку, опустил туда пакетик чая, собираясь согреться. И в тот самый момент, когда он поднес чашку ко рту, предательски взвизгнула входная дверь. «Приплыли, – подумал сержант, отставляя чашку в сторону. – Принесла кого-то нелегкая в паршивую погоду. Значит, не ерундовое что-то». Уваров в ожидании уставился на дверь кабинета, и она почти сразу распахнулась, пропуская внутрь высокого мужчину в строгом деловом костюме и сером плаще, небрежно накинутом поверх. «И откуда к нам этого красавца замело?» – пронеслось в голове Уварова что-то киношное.

– Участковый уполномоченный Уваров Алексей Иванович? – спросил посетитель.

И Алексей, ощутив в его голосе стальные нотки, внезапно поднялся со стула, приосанился и отрапортовал по-армейски:

– Так точно!

Посетитель извлек из внутреннего кармана пиджака удостоверение и тут же перешел к делу:

– Есть разговор, сержант.

Уваров растерянно захлопал глазами, успев выхватить из предъявленного ему удостоверения лишь разрозненную информацию. Юрий Анатольевич Колесников – это он успел прочитать четко. А дальше шла какая-то галиматья. Следователь... особого отдела... (чего-то там)... МВД. Или не МВД? А посетитель тем временем продолжал, не дав возможности опомниться:

– У тебя на участке по адресу: Октябрьская, дом восемь, корпус три – произошло убийство.

– Да, было дело, – кивнул Уваров и слегка поежился, вспомнив выпотрошенный труп.

– А до убийства на твоем участке никаких странных происшествий не было? – спросил Колесников. – Ты только не торопись, подумай хорошенько.

– Ну-у... – Участковый пальцами взъерошил волосы на макушке, словно хотел пробудить память. – Аверьянова эта... которая убита... – Уваров сделал паузу, обдумывая свои слова. Умалчивать о ее визите он не мог, пусть и знал, что прозвучит это очень странно. – Она за несколько дней до убийства обратилась с жалобой. Якобы ее обворовал Лиам Нисон, который проживал у нее в квартире.

Уши у сержанта предательски запылали, а Колесников заинтересованно подался вперед.

– Так-так, давай теперь подробнее.

Все еще смущаясь из-за нелепости произошедшего с гражданкой Аверьяновой, Уваров подробно пересказал то, что она ему говорила, ожидая, что в какой-то момент собеседник прервет его и объявит все это бредом, но тот на удивление внимательно слушал. И это настолько приободрило участкового, что он упомянул и о частично подслушанной беседе девочек в школе, и о своем визите на чердак. Колесников смерил его оценивающим взглядом.

– Это про какой дом ты говоришь? – уточнил он. – Адрес какой?

– Да второй корпус там же, на Октябрьской. Только, по-моему, его уже там нет, человека этого. Мне кажется, я его спугнул.

Колесников мрачно усмехнулся:

– Проверить все равно не помешает. Давай-ка завтра утром с тобой на тот адресок сходим. Посмотрим, что да как.

* * *

Дождь гнался за ним по пятам всю дорогу. Дышал холодной влагой в затылок, гнал с улицы прочь, под защиту стен. На душе Уварова после визита Колесникова скребли кошки. И чем больше он перебирал в голове последние события, тем гаже себя чувствовал. Особое, ничем, кроме полицейской чуйки, не подтвержденное подозрение вызывал у него сам Колесников. Сержант не успел подробно разглядеть предъявленное удостоверение и теперь терзался сомнениями: а тот ли человек этот капитан Колесников, за кого себя выдает? Да и почему какой-то особый отдел заинтересовался обычным, пусть и очень жестоким убийством?

Подъезд встретил его тусклым светом ламп, неясными звуками из-за дверей квартир и гулким эхом его шагов. Уваров поднялся на третий этаж и внезапно замер, прислушиваясь. В перекличке эха ему чудились какие-то невнятные звуки, маскирующиеся за привычными шорохами. Сержант дождался, пока смолкнут отголоски его шагов, затаил дыхание, прислушиваясь к звукам и к собственной чуйке. Почудились ли ему торопливые шаги где-то наверху и скользнувшая по стене торопливая тень? Осторожно, стараясь не производить лишнего шума, он поднялся выше на последний этаж. Везде – лишь пустота и закрытые двери. Ни души, и скрыться негде – во всяком случае, совершенно бесшумно. Уваров потоптался растерянно на лестничной площадке и спустился на четвертый этаж, к дверям своей квартиры. «Совсем у тебя нервишки сдали, Уваров, – упрекнул он себя. – Да и как тут не нервничать, когда на участке хрень какая-то творится». Он напоследок снова окинул взглядом лестницу, потом вытащил из кармана связку ключей и вставил один в замочную скважину. Дверь подалась вперед еще до того, как он повернул ключ. Уваров толкнул ее и шагнул в темную прихожую.

– Бабуля, ты опять дверь забыла закрыть! – крикнул в недра квартиры Алексей.

Его старенькая бабушка, несмотря на солидный возраст, вела довольно активную для своих лет жизнь. Спускалась за корреспонденцией, выбиралась на беседы с приятельницами на лавочке у подъезда. Иногда, по возвращении, она забывала запереть дверь, и Уваров порой задумывался, не сменить ли ему замок на такой, который захлопывается сам, но всякий раз его останавливала мысль, что рано или поздно этот замок сыграет с активной старушкой злую шутку, оставив ее куковать до вечера на лестничной клетке без ключей. Оставалось лишь надеяться, что незапертая порой дверь не сподвигнет кого-нибудь обнести и без того небогатую квартиру.

– Бабуля! – снова окликнул Уваров, снимая в прихожей куртку.

На кухне бормотал телевизор – шло какое-то вечернее ток-шоу, – но самой старушки на ее привычном месте у стола не было. Алексей заглянул в комнату, и заготовленная фраза про совместный ужин застыла на губах.

Старушка неподвижно лежала посреди комнаты, раскинув руки в стороны и вперив невидящий, как будто немного удивленный взгляд в потолок.

* * *

Колесников уже ждал на крыльце перед закрытыми дверями участка, напоминая нахохлившуюся ворону в своем темном костюме и накинутом поверх сером плаще. Уваров невольно глянул на наручные часы: неужели опаздывает? Впрочем, ничего удивительного, если так. Вчерашний вечер закончился приездом медиков и полиции. Пока оформили как положено, пока он пришел в себя после печального события – время перевалило далеко за полночь. Он долго сидел на кухне, пил чай с мятой и смородиновым листом, в последний раз заваренный бабушкой, и все пытался осознать: вот он и остался один на целом свете. В незанавешенное окно кухни на Алексея таращилась любопытная ночь желтыми окнами соседних домов. Он почти физически ощущал затылком этот пристальный взгляд. Но вскоре ночь сдалась, погасли окна одно за другим. Уваров тоже заставил себя перебраться в комнату, на диван, но сон подло покинул его, оставив на растерзание спутанным мыслям и пустоте. Удивительно, сколько привычных и потому незаметных звуков уносит с собой умерший близкий человек: шелест дыхания, похрапывание, сонное бормотание, скрип пружин. И это только ночью. Теперь ему предстояло привыкнуть к этой внезапной тишине.

– У меня, Юрий Анатольевич, обстоятельства... – начал было Уваров, поздоровавшись с визитером.

– Знаю, – перебил его тот. – В морге, сержант, справку тебе все равно раньше десяти никто не выдаст. А я тебе, в свою очередь, могу помочь. Колесами. – Он кивнул в сторону припаркованной у здания машины. – Понимаю, что обстоятельства не шибко способствуют работе, но так лучше, чем вариться в своих не очень радостных мыслях.

Уваров пристально, с плохо скрываемым подозрением глянул на собеседника, но тот хладнокровно выдержал его взгляд, не потрудившись объяснить, откуда узнал о том, что у него случилось. По виду капитана было ясно, что ничего объяснять он не будет и вообще участковому следует помнить о субординации.

Через пятнадцать минут автомобиль Колесникова затормозил у второго корпуса дома номер восемь по улице Октябрьской. Взяв ключи у старшей по подъезду («Третий раз уже замок меняю, все ломают и ломают, ироды такие!» – посетовала пожилая женщина), они поднялись на последний этаж.

– Целый вроде замок-то! – заметил Уваров с некоторым облегчением.

Отчего-то снова идти на этот технический этаж ему не хотелось аж до мурашек.

– Дай-ка я, сержант. – Колесников забрал у него ключ, подошел к двери и многозначительно хмыкнул. Потом оглянулся на участкового, жестом приглашая его подойти. Оказалось, что теперь кто-то просто выдрал одну скобу из дверного косяка и после аккуратно приладил на место.

– А местечко-то здесь популярное, – заметил капитан, заходя внутрь.

– Вряд ли мы кого-то здесь найдем, – пробормотал сержант, шагая следом.

– Да как знать. – Колесников внезапно остановился, медленно оглядываясь по сторонам.

– Логово дальше, – глухо сказал Уваров и сам удивился тому, как странно звучит его голос.

Капитан приложил палец к губам, призывая к молчанию. Сержант притих и невольно прислушался. К ушам прильнула тишина – плотная, вкрадчиво шелестящая и скрадывающая все звуки. Даже его собственное дыхание, казалось, потерялось в ней. Уваров вновь ощутил, как вверх по спине бегут неприятные мурашки, ползут по шее и щекочут затылок. Колесников повернулся к нему и одними губами произнес:

– Он здесь...

Потом медленно потянулся к внутреннему карману плаща и извлек какой-то продолговатый предмет в кожаном чехле. «Нож, что ли?» – с изумлением подумал участковый. Крадучись, по-кошачьи мягко Колесников двинулся вперед. Тени, как и прежде, были безмятежно неподвижны, а вот тишина угрожающе загустела, словно стремилась скрыть что-то опасное под своим покровом. Уваров то и дело бросал опасливые взгляды по сторонам, ожидал подвоха в любую минуту. Впереди, в закутке, показалось логово преступника, и сердце сержанта неприятно екнуло. На смятом тряпье было по-прежнему пусто, разве что костей заметно прибавилось. Неужели этот тип, зная, что его убежище раскрыто, все равно вернулся сюда? Надо же быть полным неадекватом тогда.

Тени по углам чердачного помещения внезапно пришли в движение, взметнулись обеспокоенно. Всколыхнулась тишина, тревожно зашелестела. Колесников обернулся, подобрался, будто хищный зверь перед прыжком. Уваров же съежился, даже голову в плечи втянул, готовый к каким угодно событиям. Почему-то возникло странное ощущение, что на него сейчас что-то обрушится сверху. Например, эти ожившие тени, собиравшиеся в неясные пока образы. Одна из них резво скользнула по стене, обретая гротескные, пугающие очертания какой-то косматой твари, надвинулась вдруг, нависла сверху, а потом резко метнулась в сторону и растворилась среди других теней. И капитан, чертыхаясь сквозь зубы, кинулся за тенью, едва не сбив с ног оторопевшего Алексея. Тот, чуть замешкавшись, бросился следом, совсем не понимая, что происходит, но полагая, что его помощь может понадобиться.

Громко хлопнула дверь, звук гулом прокатился по чердачной пустоте. Уваров, разогнавшись, едва не сбил с ног капитана, застывшего у распахнутой двери.

– Ушел? – выдохнул Уваров, уже зная ответ на этот вопрос.

– Ушел, гад, – кивнул Колесников. – Обморочил и улизнул.

Капитан сунул продолговатый предмет обратно в карман и произнес:

– Ладно, Уваров, давай-ка теперь по твоим скорбным делам покатаемся. Здесь нам сегодня ловить, пожалуй, нечего.

«Нам здесь вообще больше ловить нечего, – мысленно возразил Уваров. – Или Колесников надеется, что наш клиент сюда снова вернется? Вряд ли он эту оплошность еще раз допустит, разве что он клинический идиот».

Следующие пару часов они провели в разъездах по городу, а после всех безрадостных хлопот заехали к Уварову домой. Пока участковый собирал вещи покойной, тщательно сверяясь со списком, Колесников неторопливо и вдумчиво осматривался, не выпуская мобильник из рук.

– Ну, вроде все собрал. – Уваров застыл на пороге комнаты, выжидающе глядя на своего гостя.

Тот наградил Алексея пристальным задумчивым взглядом и внезапно огорошил его вопросом:

– А скажи-ка, сержант, ты никаких странностей не заметил за последние дни? Подозрительное что-нибудь, может, было?

Участковый оторопело уставился на него. Уж чего-чего, а странностей в последнее время было в избытке.

– Если вы про смерть бабушки, то ничего подозрительного, – ответил он. – Дверь, конечно, была не заперта, но с бабулей это случалось. Да и причина смерти...

– Сердечная недостаточность, – закончил Колесников и кивнул многозначительно, словно это что-то объясняло. – А еще что-нибудь необычное или странное? Поднапрягись – может, вспомнишь.

– Ну-у... Соседка вот, Ирка, пару недель назад пришла вся избитая... – выдал сержант, порывшись в памяти. И коротко обрисовал жуткое возвращение соседки-гулены.

– Так-так, интересно... – пробормотал капитан чуть погодя и, будто опомнившись, добавил, обращаясь к Уварову: – Ладно, сержант, поехали, дела твои доделаем, да я тебя в участок закину.

* * *

Поминки были скромные. Родни, кроме покойной бабушки, у Алексея не было, да и подруг у старушки почти не осталось: пара старинных приятельниц и соседки, с которыми она коротала время на лавочке. Еду для поминальной трапезы Уваров купил в ближайшей кулинарии, подозревая, что теперь невольно станет завсегдатаем данного заведения.

К вечеру, когда ушли последние сочувствующие, в маленькой квартире воцарилась гнетущая тишина. Не шаркали тапочки, не бормотал телевизор на кухне. Алексей присел на бабушкину тахту и погрузился в безрадостные раздумья, пытаясь вчувствоваться в свое одиночество.

На город мягкой поступью опустились сумерки, крадучись проникли в дом, сгустили тени по углам. Сквозь тишину проступили тихие звуки из соседних квартир: шаги, скрипы, отдаленные голоса. Словно в квартиру просочились призраки и теперь невидимками бродили вокруг, скреблись в дверь.

Уваров вздрогнул, выныривая из размышлений, и резко повернул голову в сторону прихожей. Кто-то действительно тихо скребся в дверь, причем совсем не так, как это делало бы, например, забежавшее в подъезд животное. Эти звуки больше напоминали возню неосторожного воришки, пытающегося проникнуть в квартиру. Во рту Алексея мгновенно пересохло. Медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, он встал и неслышно двинулся к двери. Зловещие звуки внезапно смолкли, и это сподвигло Уварова одним прыжком преодолеть расстояние до входной двери. Он крутанул колесико замка и резко распахнул дверь. В лицо дохнуло подвальной затхлостью. Запах тут же смешался с теми, что были в квартире, и растаял, оставив ощущение, что лишь почудился. Как почудился и тот, кто возился возле двери, пытаясь взломать замок, потому что ни за дверью, ни на лестничной клетке не было ни души. Уваров решительно шагнул за порог, окинул взглядом видимое пространство. Никого. Лишь по стене нижнего лестничного пролета скользнула тень. Алексей кинулся к лестнице, надеясь рассмотреть того, кто пытался скрыться, и даже вздрогнул от неожиданности, увидев стоящего на ступенях Колесникова. Тот шумно выдохнул и вытащил пустую руку из-за пазухи.

– Добрый вечер, сержант! – произнес он как ни в чем не бывало.

– Добрый вечер! Вы никого здесь не видели? – спросил Уваров.

– Нет.

– А сами как здесь оказались? – с подозрением поинтересовался Алексей.

– Мимо шел, – уклончиво ответил Колесников тоном, не располагающим к дальнейшим расспросам.

– Зайдете? – Уваров кивнул на распахнутую дверь своей квартиры.

– Пожалуй, да. Побеседовать бы нам с тобой надо.

На кухне Уваров включил чайник, разложил на столе оставшиеся с поминок блины с медом и конфеты.

– Скажи-ка мне, сержант, а ты чего из квартиры выскочил как черт из табакерки? Ждал кого-то? – спросил Колесников, прихлебывая чай.

– Не ждал, но показалось, что кто-то пытается в квартиру проникнуть. – Алексей смерил своего гостя пристальным взглядом и поинтересовался: – И все же, Юрий Анатольевич, зачем вы ко мне приехали?

Колесников задумчиво посмотрел на собеседника и внезапно спросил:

– Слушай, сержант, а ты точно мне все рассказал про Аверьянову? Может, забыл что-то?

– Ну, протокол-то я, конечно, не вел. А так – весь ее бред или не совсем бред пересказал, как запомнил. Да там и запоминать-то особо нечего было, если честно...

Уваров вдруг осекся, припомнив еще одну деталь, которая почему-то выскочила из головы.

– Пряжка! – воскликнул он, и капитан заинтересованно подался вперед:

– Какая пряжка?

– Да Аверьянова мне под нос все штуковину какую-то совала. То ли латунную, то ли бронзовую. На пряжку большую похожа. – Уваров отметил, как при этих словах глаза его собеседника хищно сощурились.

– Ключ! – Капитан хлопнул ладонью по столу. – Где он, Уваров?

– Так это... – Алексей сосредоточенно нахмурился, пытаясь вспомнить, куда делась та странная штука, которую ныне покойная дама вертела в руках. – Ну, наверное, она обратно и забрала... – неуверенно ответил он.

– Ответ неверный, сержант! Если бы ключ был у гражданки Аверьяновой, нам бы сейчас с тобой и обсуждать было нечего. Она была бы до сих пор жива и тебя измором брала, требуя ее суженого-ряженого найти. Да и наш субъект на чердаке бы не торчал давно, пожирая голубей и крыс. Так что вспоминай, сержант.

Уваров напрягся, вызывая в памяти тот вечер: вот она вытаскивает эту штуку из сумочки, подает ему, он вертит вещь в руках, ощущая тяжесть, а потом откладывает в сторону. После Аверьянова уходит, а предмет... Алексей подскочил на табурете, внезапно вспомнив:

– Она ее у меня забыла! Я ее в стол убрал, пряжку эту! Думал, Аверьянова хватится и вернется. А она не пришла, и я про пряжку забыл.

В соседней комнате со стуком распахнулась форточка. В квартиру ворвался сквозняк, неся неприятный запах подвала. Колесников рванулся с места, опрокинув табурет и расплескав по столу чай. Изумленный и даже слегка напуганный, Уваров последовал за ним. Капитан стоял у окна, прижавшись к стеклу лбом и что-то высматривая на улице. Алексей тоже выглянул в окно, но увидел лишь пустой двор, укрытый синеватыми сумерками.

– То-то я и думаю, что это он возле тебя околачивается, – пробормотал Колесников. – Поехали в участок, сержант! Будем брать на живца нашего красавчика.

* * *

Спешащая в город ночь расплескала чернильную синеву на улицы. Фонарь рядом с участком не горел, отчего округу захватили плотные тени. Они боязливо перебегали дорогу перед машинами, прячась по кустам, карабкались по стене дома, к боку которого прилепилась пристройка – рабочая обитель сержанта Уварова. Единственное окно, забранное решеткой, темнело как пустая глазница.

– Иди отпирай дверь, – распорядился Колесников, открывая багажник. – Я тебя догоню.

Уваров шагнул в сумрак крыльца, почти растворившись во тьме. На ощупь открыл дверь и щелкнул выключателем, освещая предбанник. Постоял немного, чувствуя себя странно на рабочем месте, будучи одетым не по форме. Потом дошел до дверей кабинета, отпер замок и вошел. Лампа под потолком несколько раз мигнула, прежде чем загореться, словно удивляясь спросонья неожиданному приходу участкового. Тот же не мешкая прошел к столу, намереваясь в одном из ящиков отыскать ту странную штуковину, забытую посетительницей. Торопливый стук в дверь застал Алексея как раз в тот момент, когда он потянулся к ящику стола.

– Входите! Чего вы стучите-то? – сказал Уваров, озадаченный внезапной деликатностью капитана.

Дверь с грохотом распахнулась, внутрь ворвался поток воздуха, пропитанный гнилью. Оторопевшего участкового сбило с ног, и он впечатался спиной и затылком в металлический стеллаж с папками с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание, а перед глазами замельтешил рой темных точек. А когда они разлетелись прочь, перед глазами возникла сгорбленная фигура незнакомца, одетого в линялый светло-коричневый плащ. И этот незнакомец склонился к столу, выдвигая один ящик за другим. Опомнившись, Уваров навалился на незваного гостя со спины, попытался перехватить рукой его шею. Тот напрягся, и его голова стала медленно поворачиваться, пока не вывернулась на сто восемьдесят градусов. На изумленного и обескураженного сержанта уставилось жуткое сероватое лицо: впалые щеки, заостренный птичий нос, ввалившиеся желтоватые глаза. Бескровные тонкие губы разошлись, обнажая два ряда острых желтых зубов. Уваров отпрянул, ослабив хватку на миг, и этого хватило, чтобы жуткая тварь вырвалась из рук, перескочила через стол и, оскалившись зашипела. Сержант скосил глаза вниз, на распахнутый нижний ящик: пряжка, или что это было, по-прежнему лежала на дне. Не раздумывая ни секунды, Уваров стиснул эту штуковину в руке. Память очень не вовремя подкинула воспоминание о растерзанном трупе гражданки Аверьяновой. «Со мной он сделает то же самое, – мелькнуло в голове. – Где же Колесников?» И в следующий миг сержант похолодел от внезапной догадки: капитан не придет, потому что эта мерзкая тварь уже добралась до него.

Издав утробный рык, существо прыгнуло вперед, на Уварова, тот, пригнувшись, метнулся в сторону и тут же растянулся на полу, сбитый с ног. Он сразу же развернулся, перекатился на спину, и очень вовремя: тварь наползала на него, стремясь навалиться и задавить. Изловчившись, сержант двинул в оскаленную морду ногой, в глубине души понимая, что это неравный бой. Неведомая тварь снова навалилась на него, поползла вперед, царапая когтями, потянула ткань рубашки, с «мясом» выдирая пуговицы, открывая ладанку на груди – бабушкин подарок, – и вдруг яростно взвизгнула и затрясла башкой. В этот момент на пороге кабинета возник Колесников, покачиваясь и держась рукой за голову. Второй он сжимал деревянную палку с заостренным концом.

– Держи его, Уваров! – прохрипел он, делая шаг вперед.

Тварь снова зашипела и попыталась ретироваться, но сержант вцепился в костлявое плечо. Колесников размахнулся и вонзил кол чудовищу в шею, во впадину у затылка. Послышался мерзкий хруст, и тварь, обмякнув, рухнула на пол рядом с Уваровым. Тот ощутил, как к горлу подкатывает тошнота, и отвернулся, ожидая, что его сейчас вывернет наизнанку. Но тошнота отступила, оставив во рту кисловатый привкус.

– Ты как, сержант? В порядке? – Рука капитана легла ему на плечо.

Тот молча кивнул. Колесников помог ему встать, подцепил пальцами висящую на шее ладанку и усмехнулся:

– Повезло тебе, Уваров. Они ладан терпеть не могут.

– Кто это, на хрен, такой? – просипел Алексей.

– Потом расскажу. Помоги лучше объект упаковать. – И он с видом фокусника извлек из кармана темный плотный пластиковый пакет.

* * *

Ночь раскинула над городом звездный плащ. Далекие космические миры таинственно перемигивались с огнями города.

– Что это было? – спросил Уваров.

Они стояли с капитаном на крыльце, заперев дверь участка на ключ и загрузив упакованное в пластик тело в багажник машины.

– Перевертыш, – ответил Колесников.

– Пере... кто?

– Перевертыш, – повторил капитан. – Притворщик. Я за ним уже лет десять гоняюсь. Нажрется человеческой энергии и улизнет к себе, в другой мир. Отоспится там, оголодает – и снова за старое. Находит всегда вот таких: одиноких, беззащитных. И выжирает их почти до дна. Так, что многие не выживают. Или умом трогаются. Аверьянова эта, как ни крути, была бы либо мертва, либо в дурке. Он бы все равно ее до конца выпил, когда за ключом пришел. Только померла бы она тихо, от инсульта или сердечного приступа. Вот как бабушка твоя.

– Так это он... бабушку? – Голос Уварова дрогнул.

– Да. К тебе подбирался. Видимо, она сама ему дверь открыла. Без приглашения бы перевертыш не вошел. Ты к ключу прикасался, на тебе следы другого мира остались. Так он тебя и вычислил. Ладанка ему помешала сразу с тобой расправиться. Вот он и ходил кругами. Примеривался.

– А Ирка, соседка, тоже его жертвой стала? – спросил Уваров.

– Да, и она тоже. Ее он и отпустил-то, видимо, потому, что понял, где ключ искать. На тебя переключился.

Оба замолчали, обдумывая каждый свое.

– У вас закурить не будет? – неожиданно спросил Уваров.

– Бросил. Давно уже. Да и тебе советую.

– Да я так-то не курил почти. Так, баловался в старших классах. А вот сейчас что-то вдруг захотелось...

Колесников бросил на Алексея оценивающий взгляд.

– А ты не хочешь к нам пойти? – спросил он участкового. – А? Уваров?

– К вам – это куда? – уточнил тот.

– В Министерство Темных Дел.

– А что, и такое есть? – удивился сержант.

– Да. И давно уже. Ты не поверишь, насколько давно, Уваров. Ну так что? Парень ты толковый. Не робкого десятка. Нам такие нужны. Чего тебе в участковых киснуть?

– Надо подумать, – уклончиво ответил Уваров, глядя в темное небо.

Ночь заговорщицки подмигивала ему глазами-звездами.

Валерий Круглов
Погрешность голографического принципа

Дверь в общую кухню с тихим скрипом приоткрылась. Пламя свечи колыхнуло сквозняком. Сидящие за столом дружно повернулись. В образовавшуюся щель осторожно сунулась усатая голова.

– Добрый вечер. – Незнакомец окинул быстрым взглядом присутствующих. – Извиняюсь, а вы не знаете, что с электричеством?

– На подстанции авария вроде, – откликнулся Сурен. – А вы вообще кто, уважаемый?

– Так это... Новенький я. Заехал, а тут... вот.

– В семнадцатую, что ли? – Полянская близоруко прищурилась, приподняв очки. – Она давно пустует. Ты не наркоман, часом?

– Баб Галь... – протянула молодая женщина в розовом шелковом халатике, убирая за ухо светлый локон.

– Что «баб Галь»? – насупилась старуха. – Бывали случаи.

– Не обращайте внимания, – улыбнулась блондинка. – Галина Петровна вообще добрая, просто воспитание такое: что на уме, то и на языке. Меня Настей зовут. А вас?

– Платон, – представился вошедший. – Очень приятно познакомиться.

– Это Суренчик, – кивнула девушка в сторону невысокого полноватого мужчины кавказской внешности и обвела рукой остальных. – Андрей и Рита – наши молодожены. На той неделе свадьбу сыграли. Дядь Леша и теть Марина. Славик – их сын. Он... особенный. А там Никита. Немой, но слышит хорошо.

У окна шевельнулась неприметная в полумраке долговязая фигура. Никита оказался мрачным бледным юношей готической наружности.

– Не пугайся. Это у него имидж такой. Так-то он нормальный. Ничего, что я на «ты»?

– Конечно. Так даже лучше.

Платон пожал руки мужчинам, кивнул женщинам и уселся на свободный стул.

– Давно света нет?

– Прилично, – вздохнула Галина Петровна. – Надоело уже в потемках сидеть. Ты один али с семьей?

– Один. Семья в другом городе. Я к вам ненадолго. По работе приехал.

– Кем работаешь? – Настя похлопала руками по карманам халата. – Вот блин, сигареты в комнате оставила. Никитос, угостишь?

Тот, пожав плечами, провел кончиками пальцев вверх по раскрытой ладони.

– Не брал? А у тебя нет, Платон?

– Не курю.

– Это правильно. Здоровье надо беречь. Тоже брошу. Завтра.

Настя принялась выбираться из-за стола, но Никита мягко удержал ее за плечо. Затем, ткнув себя в грудь, сделал несколько быстрых пассов рукой перед собой.

– Отлично. – Девушка расплылась в довольной улыбке. – И мои тогда по дороге прихвати. Они на трюмо должны лежать. Прям у порога. Там не заперто, если что.

Гот исчез во мраке коридора.

– Я же говорила, что он нормальный. Всегда выручает. Настоящий друг.

Платон тактично промолчал. Видимо, из всех присутствующих только Настя не замечала, что парнишка смотрит на нее совсем не по-дружески.

– Пойдем, Волков. – Тетя Марина, вздохнув, поднялась. – Славику лекарства пора принимать.

– Че, без меня не справитесь? – поморщился муж. – Я бы еще посидел.

– Пошли, я сказала. – Она пихнула его локтем.

– Ладно-ладно, иду. Вставай, Славка. Время таблетки пить.

– Не хочу-у-у-у, – протянул мальчишка. – Не хочу-у-у-у. Не хочу-у-у-у!

Его монголоидное лицо сморщилось. Раскосые миндалевидные глаза над приплюснутым носом беспокойно забегали, словно ища поддержки у присутствующих.

– Зачем сказал про таблетки? – зло прошипела тетя Марина. – Доволен? Сам теперь успокаивать будешь.

Дядя Леша тяжело вздохнул и зашептал что-то сыну на ухо. Тот замолчал, прислушался, склонив голову. Губы его внезапно растянулись в довольной улыбке, он часто закивал и неуклюже выкарабкался из-за стола.

– Чего ты ему наобещал? – нахмурила брови тетя Марина. – Мороженое, небось?

– Все равно ведь растает, если электричества долго не будет.

– Дома поговорим. – Она дернула мужа за рукав и, ухватив Славика за руку, вильнув широкими бедрами, вышла из кухни. Дядя Леша, ссутулившись, поплелся следом.

– Подкаблучник, – сокрушенно покачал головой Сурен вслед супругам. – Запоминай, Андрюха, пока не поздно, как не нужно себя вести. Женщина должна знать свое место. Зазеваешься, и Ритка через пару лет из тебя такую же тряпку сделает. Тьфу, смотреть тошно.

– А вы не смотрите, – огрызнулась Рита. – Мы сами разберемся. Без ваших советов. Пойдем, Андрей.

– Вот, – назидательно поднял палец Сурен. – Как я и говорил. Уже началось.

– А вы вообще много говорите... лишнего. – Она посмотрела на Андрея. – Идешь?

– Да, конечно. – Тот приобнял жену за плечи и потянул к выходу. – Всегда вместе, помнишь? В печали, радости и так далее.

– Чего-то все разбегаются. – Платон обвел взглядом оставшихся жильцов. – Надеюсь, это не из-за меня?

– Не выдумывай, – отмахнулась Настя. – Просто мы уже давно тут сидим. Ты, кстати, так и не ответил, чем занимаешься.

– Зависит от конкретной ситуации. В целом можно сказать, что я траблшутер.

– Хто? – Галина Петровна поправила сползшие с переносицы очки.

– Специалист по эффективному устранению нестандартных проблем.

– Понятно. – Сурен протяжно зевнул. – Бандит, короче. В девяностые таких «решалами» называли. Понапридумывали слов непонятных, а суть не поменялась. У нас чего забыл?

– Да так... Бизнесмену одному помочь надо. Никакого криминала. Я законы не нарушаю.

– Ну-ну. Сейчас каждый второй – бизнесмен. Нас вот тоже один такой предприниматель окучивает. Ржевский Семен, мать его, Казимирович – редкостная гнида. Дружок мэра. Не слыхал про такого? Известная личность в городе. Место тут, видите ли, удобное для торговой точки. Уговаривает расселиться, комнаты выкупить хочет. Только на те гроши, что он предлагает, хрен чего в городе возьмешь. Максимум убитую халупу в каком-нибудь Зажопинске. Да и то еще поискать надо. Это вон бабе Гале в деревне хорошо будет, пора ей уже к земле поближе... Ой!

Сурен отпрянул, уворачиваясь от брошенного Полянской полотенца.

– Ирод нерусский, – взвилась старуха. – Сам в горы вали коз пасти. Я всю жизнь в этой общаге прожила и помру здесь. Никуда переезжать не собираюсь.

– Да пошутил я, баб Галь. – Сурен примирительно поднял руки. – Не обижайся.

– Дурак ты, и шутки у тебя дурацкие. Верни полотенце.

– А где у вас тут уборная? – негромко поинтересовался Платон.

– По коридору направо до конца, там еще раз направо, – махнула рукой Настя. – Не промахнись впотьмах.

– Постараюсь.

Мужчина скрылся за дверью.

– Не нравится он мне, – проворчала Галина Петровна.

– Ага, – поддержал ее Сурен. – Мутный какой-то. Точно бандит. Я на таких насмотрелся в свое время.

– Не знаю. – Настя пожала плечами. – Нормальный, по-моему.

– Ты губу-то закатай, – насупился Сурен. – Напоминаю, у него семья есть.

– Ревнуешь?

– Вот еще. О тебе беспокоюсь. Потом реветь будешь. Снова. Эх, не умеешь ты выбирать. Тебе серьезный мужик нужен.

– Типа тебя?

– Да при чем тут?.. А, ладно... Давай лучше вином угощу? Друг из Армении прислал. Свое, домашнее.

– А давай. Все равно заняться нечем.

– Вот это другое дело. Сейчас я...

– Пошли вместе. Сигареты возьму. Никита потерялся где-то. Баб Галь, вы вино будете с нами? Вам стакан принести?

Старуха отрешенно кивнула. Она словно к чему-то прислушивалась, глядя на трепещущее пламя свечи.

– Не скучайте, мы быстро.

Полянская осталась одна в полутемной кухне.

– Юра, это ты? – сорвался с ее губ робкий, полный опасливой надежды шепот. – Покажись.

В ответ – тишина. Однако бабка могла поклясться, что минуту назад слышала покойного мужа. «Галчонок». Знакомый, но почти забытый за без малого десяток лет голос невозможно было перепутать. Кроме Юры, так ее никто никогда не называл.

Она сняла очки, протерла мятым несвежим платком и снова водрузила на нос. Подслеповато щурясь, пошарила взглядом по дрожащим в углах теням. Никого. В окно позади что-то негромко стукнуло. Галина Петровна вздрогнула и обернулась. Высотка напротив светилась редкими отблесками горящих в квартирах свечей. Мерцающие тусклые прямоугольники, казалось, просто парили в черной пустоте.

Старуха тяжело поднялась и прошаркала к заставленному посудой подоконнику. Вгляделась во тьму за стеклом. Росчерк молнии прорезал ночное небо. Оглушительно и раскатисто громыхнуло. Отражение Галины Петровны, освещенное внезапной вспышкой, оскалилось жуткой ухмылкой покрытого гниющей плотью черепа. Лишенные радужки глаза за линзами очков вспучились вареными яичными белками.

Она вскрикнула и отшатнулась. Уперлась во что-то мягкое. Ноздрей коснулся едкий запах гари.

– Не оборачивайся.

Полянская, обмерев, смотрела на возникший за спиной силуэт. Поверхность темного стекла не позволяла разглядеть детали, но женщина и так знала, кто это.

Фигура склонилась, нависла над плечом. Холодное дыхание скользнуло по коже. Едва различимый шепот проник в ухо тягучим туманом. Старуха потянула ручку створки окна. Звеня, рассыпалась по полу упавшая с подоконника посуда.

* * *

– Интересно, что это так бумкнуло? – Настя, стоя на пороге, обвела взглядом кухню. – А баба Галя куда делась?

– Не знаю, – пожал плечами Платон. – Когда пришел, не было никого. Только окошко нараспашку, и кастрюли по полу разбросаны. Я тут уже прибрался слегка.

– Чего шумите? – донеслось из коридора.

– Это не мы, – обернулась девушка. – Кто-то посуду уронил.

– А где Петровна? – Сурен протиснулся в дверной проем, держа обеими руками пятилитровую баклажку с темной жидкостью. – Не дождалась?

– Спать, наверное, пошла.

– Зря. Такое вино когда еще попробует? Будешь, Платон?

– Не. Я не пью.

– Не пьешь, не куришь. Зожник, что ли?

– Нет. Просто не нравится.

– Понятно. Сегодня с нами не пьешь, а завтра Родину продашь? Есть что-то недоброе в мужчинах, избегающих вина и застольной беседы. Скорее всего, они или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих.

– Не сгущай, Суренчик. – Настя скользнула за стол.

– Это булгаковский Воланд сказал, не я.

– Ты бы еще Паланика процитировал. Тот вообще в одной книжке написал, что люди, которые не пьют, не курят и не матерятся, скорее всего, по ночам разделывают трупы маленьких детей или что-то типа того.

– Не знаю я этих ваших Палаников-шмалаников. Булгаков-то точно херню не напишет.

Он слегка встряхнул бутылку.

– Многовато для двоих будет.

– Можно Мельниковых позвать или Волковых.

– Ритка на меня обиделась. Сама не пойдет и Андрюху не пустит. Принципиальная. Волковы с пацаном сейчас возятся, тоже не будут пить.

– Леша-а-а! – разнесся по коридору истеричный вопль.

Сурен вздрогнул и чуть не выронил бутыль.

– Что за?..

– Это Марина, – вскинулась девушка.

Они выскочили в коридор. У туалета замерла едва различимая в темноте тучная фигура. Судорожно трясущийся луч фонарика был направлен в дверной проем уборной.

– Чего стряслось, соседка? – на ходу крикнул Сурен.

Тетя Марина громко, протяжно взвыла и, выронив фонарик, сползла по стене.

Настя добежала первой, заглянула внутрь, заорала и отшатнулась.

– Твою мать! – ругнулся подоспевший Сурен. – Чего тормозите? Нож тащите! Быстро!

Он нырнул в воняющее мочой и хлоркой помещение, приподнял, обхватив за ноги, висящего на бельевой веревке дядю Лешу.

– Платон, помоги, – прошипел он надсадно, брезгливо отстраняясь от дурнопахнущего темного пятна на застиранных трениках. – Тяжелый, зараза.

Настя бросилась в кухню. Платон попытался ослабить петлю на шее, передавившую набухшие вены, но получалось у него плохо. Пальцы соскальзывали с туго затянутого узла, полипропиленовый шнур глубоко врезался в кожу. Волкова, подвывая, с ужасом взирала на багрово-синюшное отечное лицо мужа, безразлично пучившего остекленевшие, покрытые сетью лопнувших капилляров глаза.

– Заткнись уже! – прикрикнул на нее Сурен. – Бегом за Полянской! Она медиком полжизни проработала. Знает, что делать.

Тетя Марина неуклюже поднялась, держась за стену, и, теряя тапочки, поспешила, поскуливая, вглубь коридора. Бегущая навстречу Настя едва не налетела на нее, однако в последний момент успела вильнуть в сторону.

– Вот. – Дрожащей рукой блондинка протянула тонкий кухонный нож.

– Блин, ты бы еще пилочку для ногтей принесла, – простонал Сурен. – Им же даже кусок хлеба не отрезать.

Платон принялся елозить тупым лезвием по веревке. Прочная оплетка поддавалась плохо, однако ему все же удалось справиться. Тело Волкова сложилось пополам, безжизненно повиснув на плече пошатнувшегося армянина.

– Где Маринка с Петровной? – натужно просипел тот сквозь зубы. – Скорую догадался кто-нибудь вызвать?

– Аккумулятор сдох. – Настя недоуменно посмотрела на черный экран. – Недавно ведь заряжала.

– Сейчас наберу. – Платон вытащил из кармана телефон. – Странно. И у меня батарейка села.

– Да чтоб вас! – Сурен, придерживая дядю Лешу, достал сотовый. – На, звони.

– Твой тоже не работает. – Девушка вернула мобильник.

Из темноты, шлепая босыми ногами по растрескавшейся керамической плитке, показалась тетя Марина. Без Галины Петровны. И все же она была не одна: пухлой рукой женщина прижимала к широкому бедру Славика. Пацан, приоткрыв рот, непонимающе таращил раскосые глаза.

– Ребенка зачем притащила, дура? – рявкнул Сурен. – Где бабка?

– К-комнату не наш-шла, – давясь всхлипами, прогундосила она.

– Чего? Как это «не нашла»?

– Не зн-наю. Р-раньше б-была, сейч-час нет.

– Ясно. Насть, давай за старухой быстро. У Маринки фляга свистанула, кажись.

Сурен осторожно опустил дядю Лешу на пол и смерил неприязненным взглядом хлюпающую носом соседку.

– Довела мужика, зараза. Довольна теперь?

– Зря вы так. Не нужно этого сейчас.

Платон мягко подвинул тетю Марину от входа, приобнял за плечо и что-то успокаивающе зашептал ей на ухо. Рядом вяло пускал слюни Славик.

– Там это... – Вернувшаяся Настя выглядела растерянной. – Двери и правда нет.

– В смысле? – уставился на нее армянин, неумело пытавшийся прощупать пульс у неподвижного тела. – Прикалываешься? Вообще не время для шуток.

– А я и не шучу. Нет двери бабы Гали, будто и не было никогда. Стена глухая.

– Ладно. Потом разберемся. Искусственное дыхание умеет кто-нибудь делать?

– Я курсы проходил, – неуверенно пожал плечами Платон. – Давно, правда, но там ничего особо сложного...

– Ну так делай! Чего сиськи мнешь?

Мужчина послушно присел рядом с Волковым, приложил ухо к груди, подержал за запястье, прижал пальцы к сонной артерии и печально покачал головой.

– Поздно.

– Чего поздно-то? Я слышал, людей с того света вытаскивали...

– Не в этот раз. Он холодный уже. Коченеть начал.

– Не может быть, – прошептала Настя. – Часа не прошло еще, как живой был. Не бывает так быстро...

– Двери тоже обычно бесследно не исчезают.

Из глубины коридора донесся стук массивных башмаков. Высокая тощая фигура в черном плаще поспешно двигалась в их сторону.

– Никитос, ты где был? – крикнула девушка. – Тут такая жуть. Дядя Леша повесился.

Гот подошел ближе и замычал что-то, яростно жестикулируя. Вид у него был крайне взволнованный: расширенные глаза испуганно бегали, руки дрожали, а и без того бледное лицо казалось совсем обескровленным.

– Медленнее. – Настя успокаивающе коснулась его плеча. – Не части́. Я не успеваю.

– Чего там? – вопросительно уставился на девушку Сурен. – Переведи.

Платон провел рукой по лицу трупа, прикрывая остекленевшие, выпученные глаза, и присоединился к обступившим юношу соседям.

– Говорит, что пошел в магазин за сигаретами, но выйти не смог. Уличная дверь исчезла. И не только она. Везде сплошные стены – ни одной квартиры, ни одного окна. На втором и третьем этажах такая же картина, а теперь вдобавок еще и наш выход тоже куда-то пропал.

– Что за херня тут творится? – Сурен подозрительно обвел присутствующих взглядом. – Вы меня разводите, что ли?

Никита раздраженно дернул кистями.

– Сам проверь, – перевела Настя.

– А вот сейчас пойду и проверю. Совсем за дурака меня держите?

– Дурак, – хихикнул Славик и тут же спрятался за широкую спину матери.

Тетя Марина безучастно смотрела прямо перед собой. На покрытую серой краской стену. Туда, где еще минуту назад была дверь в туалет.

– Это как вообще? – Сурен провел рукой по ровной поверхности. – Там же Леха был.

– Поверил теперь? – Блондинка, ежась, обняла себя за плечи. – Мальчики, мне страшно. Сделайте что-нибудь.

– Так, без паники.

Голос Платона вдруг обрел твердость. Сам он будто стал выше и шире в плечах. Мягкая аура спокойствия ощущалась почти физически, вселяя уверенность, что уж он-то точно разберется с внезапно возникшей непонятной ситуацией. В конце концов, кому, как не специалисту по решению нестандартных проблем, этим заниматься?

– Мы с Суреном проверим, что с выходом. Никита, бери остальных и идите на кухню. Ждите нас там, никуда не расходитесь, держитесь вместе. При любой подозрительной активности – кричите. Все ясно?

Он обвел взглядом притихших соседей.

– Будем считать, что да. Идем.

Решительным шагом мужчина направился вглубь коридора. Сурен, опасливо озираясь, неохотно поплелся следом.

* * *

Дрожащие на стенах тени в полумраке кухни казались враждебными темными сущностями, с нетерпением выжидающими удобного момента для нападения. Настя поежилась, прикурила от свечи и подтолкнула полупустую пачку Никите.

– Угощайся. Ты ж до магазина так и не дошел.

Дважды предлагать не пришлось. Парень вытянул дрожащими пальцами сигарету. Откинув латунную крышку Zippo, высек пламя, прикурил и жадно затянулся.

– Огонек, – заулыбался Славик. – У меня тоже.

Он вытащил из кармана дешевую прозрачную зажигалку, чиркнул колесиком о кремень и завороженно уставился на голубоватое пламя.

– Это еще что такое? – нахмурилась Настя. – А ну отдай. Марин, забери у него. Опасно же. Подожжет что-нибудь еще, не дай бог.

– Моя. – Славик проворно отдернул руку, спрятав зажигалку. – Подарок.

Марина даже не взглянула в их сторону. Она полностью ушла в себя, перестав реагировать на внешние раздражители.

– Ну и хрен с вами, – недовольно буркнула девушка. – Никит, будешь вино?

Тот с готовностью кивнул.

– Знаешь, что я тут заметила? Времени-то уже много прошло, как свет отрубили, а свеча словно и не уменьшилась совсем. Будто только что зажгли. Все страньше и страньше. Все чудесатее и чудесатее. Есть мысли?

Парень пожал плечами.

– Вот и я не знаю. И, если честно, знать не особо желаю. Страшно. Просто хочу, чтоб все закончилось поскорее.

Она разлила вино по стаканам и, залпом осушив свой, тут же снова его наполнила.

– Слушай, ты говорил, окна на нижних этажах тоже пропали, да? А у нас-то они на месте. Может, на помощь позвать? Ну-ка, давай попробуем.

Вдвоем они быстро очистили подоконник от сваленной в кучу посуды. Никита дернул ручку, и рассохшаяся деревянная створка, скрипнув, открылась. Сверху посыпались труха и облупившаяся краска. Вопреки ожиданиям, теплый весенний воздух не хлынул в прокуренную кухню, а темнота за окном встретила их мертвой тишиной: звуковой фон города отсутствовал полностью.

– Что-то не так, – нахмурилась Настя. – Подстрахуй меня, я вниз посмотрю.

Она, слегка подпрыгнув, уселась боком на покрытый выцветшей клеенкой подоконник. Собрала распахнувшиеся полы халата и, опершись на локоть, выглянула наружу. Вернее, попыталась выглянуть...

– Ой! – Громко вскрикнув, девушка отпрянула.

Мрак пришел в движение, покрылся рябью. Концентрические круги разбежались от точки соприкосновения, как от брошенного в воду камня. Вид за окном исказился и поплыл, словно потревоженное отражение на поверхности пруда. Дом тряхнуло. Посыпалась сложенная на столе посуда.

– Что это за дерьмо?

Грохнувшись с подоконника, Настя брезгливо потянула с челки прилипшую черную субстанцию.

– Какашки, – хихикнул Славик и погрозил ей пальцем. – Плохое слово. Нельзя.

– Тебя спросить забыла, идиот, – огрызнулась девушка и тут же осеклась.

Она бросила быстрый взгляд на Марину, но та все так же меланхолично пялилась на стену перед собой.

– Прости, я не хотела.

Однако пацан уже не слушал ее. Чиркая зажигалкой, он с улыбкой пристально изучал подрагивающий огонек.

– Позвать на помощь, видимо, не получится, – вздохнула Настя. – Что это вообще такое?

Она взяла со стола вилку и осторожно коснулась вязкой тьмы за окном. Черные змейки тонких отростков моментально оплели зубцы и поползли к рукояти. Тихонько взвизгнув, девушка разжала пальцы. Столовый прибор тут же втянуло в густой мрак.

– Не хотелось бы сеять панику, но, похоже, нам пи...

Глухой стук прервал ее. На звук они с Никитой повернулись одновременно, да так и замерли, пораженные происходящим. Тетя Марина билась лицом о стену. Стоя вплотную, уперевшись ладонями, она сильно откидывала голову и резко впечатывала ее в бетонную поверхность. Во время очередного удара раздался громкий хруст, и к жуткой неблагозвучной композиции добавилось мерзкое чавкающее хлюпанье.

– Останови ее! – заорала Настя и тут же сама кинулась вперед, вцепилась Марине в плечи, рванула на себя. Никита стряхнул оцепенение и поспешно присоединился. Вдвоем им с трудом удалось повалить тетю Марину на пол. Настя высвободила придавленную руку и, тяжело дыша, села. Взгляд ее скользнул по темной, сочащейся кровавыми потеками кляксе, украшающей стену, и остановился на изуродованном лице соседки. В бесформенном месиве белели фрагменты скуловых и челюстных костей. На разбитых губах пузырилась красная пена. Тело сотрясали мелкие конвульсии.

– Какого хрена она это сотворила? – всхлипнула Настя. – Зачем так-то?

Тетя Марина вдруг захрипела, дернувшись особенно сильно. Выдохнула со свистом сквозь обломки зубов и, обмякнув, замерла.

Где-то совсем рядом громко бахнуло. Эхо выстрела гулко прокатилось по пустому коридору.

* * *

Платон провел рукой по сплошной поверхности.

– Не похоже на свежую. Краска вся растрескалась от времени. Выход тут был?

Сурен кивнул, приложил ухо к стене, замер.

– Не слышно ничего. Эй! Есть там кто?

Он с силой впечатал ладонь в бетонную преграду, охнул, скривился и затряс ушибленной рукой.

– Зараза. Надо инструмент. Я у Андрюхи кувалду видел. Попробуем пробиться.

Стены внезапно дрогнули, пол качнулся, где-то вдалеке зазвенела упавшая посуда.

Платон, нелепо раскорячившись, едва сумел устоять на ногах, Сурен же, выругавшись, грузно плюхнулся на задницу.

– Это еще что такое? – простонал он, тяжело поднимаясь с пола. – Землетрясение, что ли?

– Возможно. Думаю, это как-то связано с происходящим.

– По-любому, – согласился армянин. – Ниче, сейчас мы все, что связано, развяжем. Пошли к Мельниковым за инструментом.

Из приоткрытой двери в комнату молодоженов сквозь узкую щель пробивался неровный желтоватый свет. Сурен постучал костяшкой пальца о деревянную створку.

– Андрюха, можно к вам?

Тишина.

– Рита, у вас все в порядке? Я войду?

Так и не дождавшись ответа, он осторожно толкнул дверь.

– Ох ты ж...

Пламя стоящей на столе свечи дрогнуло. Мельниковы лежали на полу рядышком. На посиневших губах у обоих пенились засохшие пузыри рвотных масс. Тускло поблескивали вязкие лужицы на линолеуме. В комнате дурно пахло. Сурен зажал рот рукой и конвульсивно дернулся, сдерживая подкатившую к горлу тошноту.

Платон, присев, подобрал пустой пузырек, лежащий у ног Риты.

– «Нембутал», – прочитал он название препарата. – Пентобарбитал, кажется. Откуда взяли, интересно? Он же вроде только по рецепту.

– У Андрюхи отец – главврач, – сглотнув с усилием, выдавил Сурен. – Пацан при желании любые колеса достать может. То есть мог. Они же все? Откачивать бесполезно?

– Окоченели уже. – Платон поочередно коснулся рук супругов. – Давно лежат.

– Да как давно-то? Мы же только вот с Риткой собачились на кухне.

– Говорю же, холодные они. Сам проверь, если не веришь.

– Не. Пожалуй, воздержусь.

Сурен, пятясь, вышел за порог.

– Поищи пока кувалду тут, а я сейчас к себе заскочу и вернусь.

– Зачем? Разделяться – не лучшая идея.

– Я быстро. Только возьму кое-что.

Он поспешно ретировался. Платон тяжело вздохнул, поднялся и осмотрелся.

Комната тонула в полумраке, искать что-либо при таком освещении – плохая затея. Мужчина взял со стола подсвечник и, стараясь не наступить на рвоту, прошелся по комнате. В коридоре громко хлопнула дверь: Сурен спешил обратно. Слишком напористые шаги, решительные. От них веяло угрозой.

– Слышь, как там тебя? – нервно бросил он с порога. – Трабл-шмабл...

– Траблшутер, – напомнил Платон, глядя на подрагивающий в руках армянина ПМ. – Убери ствол.

– Хренушки. Давай колись: что здесь происходит? Твоих рук дело? Как только ты появился, все началось. Странное совпадение. Сразу гниль какую-то почуял. Нюх у меня на таких, как ты. С девяностых еще глаз наметан.

– Успокойся. – Выставив руки, Платон медленно двинулся вперед. – У тебя истерика.

– Не подходи! – взвизгнул Сурен, дернув пистолетом. – Там стой. Рассказывай, иначе... Считаю до трех и стреляю. Раз...

– Хорошо, – устало кивнул траблшутер. – Давай поговорим.

– Останови ее! – донесся из кухни отчаянный женский визг.

Сурен инстинктивно обернулся на крик. Платон бросился вперед.

* * *

– Салют! – захлопал в ладоши Славик.

– Выстрел? – Настя испуганно посмотрела на Никиту.

Тот неуверенно пожал плечами.

– Мамочки, – прошептала девушка дрожащими губами. – Сейчас свихнусь от страха. Надеюсь, это полиция. Может, покричать? Или лучше сначала проверить? Мало ли...

Гот нехотя поднялся.

– Стой, – подскочила Настя. – Вместе пойдем. Я тут не останусь.

Никита кивнул на Славика и вопросительно поднял бровь.

– Блин. Ты прав. Одного его не бросишь, и с собой тащить опасно. Он же не понимает, что надо вести себя тихо. Ладно, сходи сам. Только быстро. И чуть что – сразу назад.

Парень осторожно выглянул в коридор и выскользнул из кухни.

Настя неприязненно смерила взглядом мальчишку, мазнула глазами по раскинувшейся на полу Марине и тут же быстро отвернулась. Находиться в одной комнате с трупом было противно, но почти не страшно. Вязкая тьма снаружи пугала куда больше. Блондинка посмотрела на окно и зажала рот рукой. На месте оконного проема возникла глухая стена, лишь выступ подоконника нелепо торчал из крашеного бетона. Происходящее все больше походило на галлюцинацию. Стащив со стола скатерть, девушка накинула ее на мертвую соседку и нервно закурила.

Теперь, когда необходимость избегать случайного взгляда на обезображенное лицо пропала, она почувствовала себя немного лучше. Славика же, казалось, совершенно не тронуло случившееся с матерью, все его внимание было полностью поглощено огоньком зажигалки.

Настя плеснула в стакан вина и принялась медленно цедить теплую жидкость, не сводя настороженных глаз с дверного проема.

– Дождик, – хихикнул внезапно мальчишка.

– Чего?

Девушка бросила на него раздраженный взгляд и замерла.

Славик размазывал руками стекающие по стене темные ручейки.

– Дождик, – повторил он, продемонстрировав окровавленные ладони.

* * *

Никита медленно шел по коридору. Zippo быстро нагревалась, и пламя периодически приходилось ненадолго гасить, чтобы немного остудить корпус. Довольно скоро стало ясно, что все двери исчезли, как ранее на нижних этажах. Прямоугольная кишка коридора тянулась бесконечным тоннелем, и где-то в глубине этой бесконечности притаилось нечто угрожающее. Парень чувствовал это на уровне инстинктов. Опасность ощущалась в едва заметных колебаниях ставшего внезапно тяжелым воздуха, в пляшущих на стенах тенях, в зловещей тишине. Соблазн повернуть назад был очень велик, но там – Настя. Нельзя допустить, чтобы она заподозрила его в трусости. Обернувшись, Никита с тоской посмотрел на островок тусклого света у кухонного порога, тяжело вздохнул и двинулся дальше.

Спустя пару десятков шагов на границе дрожащего пятна от слабого бензинового огонька возникло неподвижно распластавшееся тело. Уже догадываясь, кто это может быть, парень осторожно приблизился и присел рядом, стараясь не вляпаться в растекшуюся вокруг головы лужу. ПМ, выпавший из безвольной руки, валялся тут же. Сурен лежал на животе, неестественно вывернув шею. На месте левого глаза зияла дыра, небольшое отверстие в виске темнело уже успевшей свернуться кровавой корочкой – без сомнений, армянин был мертв, причем довольно давно.

Шорох впереди заставил Никиту поднять глаза. Едва различимая фигура сидела напротив, копируя его позу. Парень вскочил, попятился. Неизвестный в точности повторил движения, исчезнув из поля зрения. Зажигалка обожгла пальцы. Никита выронил ее, втянув воздух сквозь сжатые зубы. Звякнув, Zippo скользнула по полу вглубь коридора. Крышка со щелчком захлопнулась.

– «Кто-то влез на табуретку, на мгновенье вспыхнул свет, и снова темно-о-о-о-о-о...» – немелодично пропел знакомый голос, подражая Летову.

Обмерший от ужаса гот почувствовал, как пространство вокруг зашевелилось. Ему показалось, что стены сдвигаются со скрипом, наползая друг на друга. Развернувшись, он бросился назад, к кухне, но пятно света с каждым шагом становилось все дальше и дальше.

– Хватит убегать, – раздалось над ухом. – Время пришло.

Сильная рука схватила его за плечо, резко развернула, толкнула к стене. Никита судорожно нащупал в кармане рукоятку выкидного ножа и, вытащив оружие, щелкнул кнопкой, высвобождая лезвие.

* * *

Настя повернулась на звук неторопливых шагов из коридора, с трудом оторвав завороженный взгляд от кровавых потоков, струящихся по стене.

– И негритят осталось трое, – усмехнулся Платон, переступая порог.

– Что? – уставилась на него девушка. – Каких еще негритят? Где Сурен? Где Никита?

– Там, где положено быть вам всем.

– И что это должно значить? – Голос девушки дрогнул. – Ты их убил?

– Ни в коем случае. Решение уйти каждый принял самостоятельно. Очень надеюсь, что и ты последуешь их примеру.

– Крыша поехала?

Она зашарила глазами в поисках ножа, но с удивлением обнаружила, что стол исчез, как и плита с раковиной. Собственно, кроме трех старых табуретов, в кухне больше ничего не осталось, пропал даже труп Марины вместе со скатертью.

– Да кто-нибудь мне объяснит, что здесь вообще происходит? – Она беспомощно посмотрела на притихшего в углу Славика и вновь перевела взгляд на Платона.

– Конечно, именно за этим я здесь, – кивнул тот. – Присаживайся.

Девушка опасливо примостилась на краешек растрескавшегося деревянного сиденья.

– Ты слышала когда-нибудь о голографическом принципе?

Она отрицательно мотнула головой.

– Хорошо, – вздохнул мужчина. – А об аллегории Платона?

– В школе что-то проходили. Философ какой-то вроде. Он днем с факелом бегал? Или тот, который в ванне лежал?.. Не помню. Так это не настоящее твое имя?

– Псевдоним. Рабочий.

– Понятно.

Настя всем видом пыталась изобразить заинтересованность. Главное – не спорить и не проявлять агрессию. Выход из кухни совсем рядом, нужно лишь усыпить бдительность этого сумасшедшего. Проскочить мимо. Добежать до комнаты, закрыться и ждать помощи.

– Так вот, – продолжил Платон, – в мифе упомянутого древнегреческого философа говорится об узниках, с самого рождения живущих в пещере. Они прикованы спиной к выходу и не могут повернуть головы. Единственным источником света для них служит лишь небольшой костер позади. Снаружи перед входом проходят люди и животные, пролетают птицы, мельтешат насекомые. Узники этого не видят, их взору доступны лишь тени на стене от скользящей мимо них действительности. Эти глупцы дают теням названия, изучают их и искренне верят, что объекты перед их глазами реальны.

– Ясно. Красивая метафора, но не совсем понятно, как это...

– Подожди. Представь, что кому-то из узников удалось освободиться. Он волен выйти наружу, но ему будет мучительно больно смотреть на свет солнца. Освобожденный не сможет принять истинную сущность вещей, знакомых только по призрачным теням на стене пещеры. Бывший заключенный откажется верить в реальность и решит, что гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что видит сейчас. Согласна?

– Наверное, – робко кивнула Настя.

– Некоторые люди настолько привязаны к своей темнице, что даже после смерти не могут ее покинуть.

Платон выразительно посмотрел на девушку.

Она начала понимать, куда он клонит, и это вызвало новую волну паники.

– Ты хочешь сказать, что я... что мы все... мертвы?

– Уже больше года.

– Как?

– Утечка газа, взрыв, пожар. Кто-то сгорел, кто-то задохнулся, а кого-то придавило обломками.

– Херня! – не сдержавшись, выкрикнула девушка. – Я помню, что было вчера, и позавчера, и неделю назад.

– Безвременье. Тебе не показалось странным, что свечи горят, но не сгорают, трупы коченеют за несколько минут и прочее? Время здесь не идет быстрее или медленнее – его тут просто нет. Как нет и пространства, кроме того, которое вы сами придумали. Когда кто-то из вас уходит, то забирает с собой часть иллюзии. После того как исчезнет последний, это место перестанет существовать.

– Чушь! Как такое вообще возможно?

– Голографический принцип. Иногда вследствие погрешности возникают вот такие аномалии. Разум мечется на границе миров, и истина, проходя сквозь него, искажается, создавая реалистичный мираж. Просто ошибки в структуре бытия. Моя работа – их устранять. Взаимное влияние мнимого и действительного нарушает баланс. Живые люди начинают видеть то, чего на самом деле нет. То, чего видеть не должны.

– Например? – облизнув пересохшие губы, чуть слышно выдавила Настя.

– Например, мертвых, отказывающихся принять свою смерть. Стройку на месте вашего дома затеяли, а закончить не могут. Рабочие бегут. Рассказывают, что мерещится всякое. Несчастные случаи один за другим, опять же. Воздействие аномалии сказывается. Плохое место. Про́клятое, как в народе говорят. Ваше присутствие очень мешает. Нужно с этим заканчивать.

– Не верю, – прошептала девушка. – Это сюр какой-то.

– Это правда. Ты должна вспомнить. Я помогу тебе, если позволишь. Закрой глаза.

Настя медленно опустила веки. Платон положил руку ей на колено. Ничего. Однако вскоре она ощутила, как чужой разум осторожно коснулся ее сознания и увлек за собой в пульсирующую глубину. Она почувствовала нарастающий жар. Тьма вокруг становилась все горячее. Раскаленный воздух жег легкие. Нестерпимо... Мучительно... Больно... Девушка дернулась, пытаясь освободиться, открыла глаза и беззвучно закричала.

Она увидела все и сразу. Общежитие пылало. Вопящие от ужаса люди в панике метались по горящему коридору. Закопченные гирлянды искрящей проводки свисали с развороченных стен. Сквозь гарь пробивалась вонь плавящейся пластмассы и паленых тряпок. События мелькали в беспорядочном калейдоскопе вопреки хронологии. Настя беспомощно взирала на жуткую гибель соседей, словно стояла рядом с каждым из них. Она видела, как Галина Петровна прыгает с подоконника, спасаясь от огня, и как задыхается в дыму дядя Леша, тщетно пытаясь сдвинуть с размозженной головы супруги обломок стены. Видела Никиту, который повис в окне, неудачно напоровшись горлом на широкий осколок, и молодоженов Мельниковых, придавленных во сне упавшей балкой. Видела Сурена, лежащего с пробитым арматурой черепом: стальной прут, войдя в висок справа, вышел из левой глазницы, надежно пришпилив парня к полу. Видела Славика, чиркающего зажигалкой у газовой плиты за мгновение до взрыва...

От оглушительного грохота заложило уши, обжигающая волна швырнула ее о стену, и мир утонул в ревущем пламени пожара.

Настя пришла в себя от собственного крика. Она скорчилась на полу, обхватив уши руками, плечи ее конвульсивно вздрагивали, тушь потекла и размазалась по лицу.

– Нет, нет, нет... – как заведенная бормотала она, мелко тряся головой.

– Неприятно, я понимаю. – Платон успокаивающе погладил ее плечо. – Но все уже случилось. Нужно принять это как факт и завершить переход.

– Я... я не смогу...

– Ерунда. Чем ты хуже других? Все твои соседи уже покинули это место. Да, кто-то поверил сразу, а кому-то понадобилось больше времени для осознания, но в конце концов даже Марина решилась уйти. Поверь, альтернатива куда хуже. Представь, что тебе придется провести здесь вечность, понимая, кто ты и где находишься.

Платон передернул плечами.

– Бр-р-р... Незавидная участь.

– Это он виноват. – Девушка с ненавистью посмотрела на Славика. – Мелкий ублюдок всех нас убил.

– Ну-ну, думаю, не стоит его во всем винить. Наверняка пацан не осознавал последствий своих действий.

Настя вытерла глаза и поднялась.

– Как мне это сделать?

– Ты сгорела, так что...

Платон пододвинул ногой бутылку из-под вина. Бледно-желтая жидкость лениво плеснулась в пластиковой таре.

– Прямо здесь? – хрипло поинтересовалась Настя.

– Можешь выйти в коридор. Поверь, наблюдать за процессом желанием я не горю, уж прости за каламбур.

Девушка пошарила по карманам, быстро шагнула к Славику и выхватила у него из руки зажигалку.

– Отдай! – завопил тот. – Мое! Подарок! Дядя Сеня это мне подарил!

– Заткнись, – прошипела блондинка сквозь зубы, коротко замахнувшись.

Мальчишка вздрогнул, зажмурился, боязливо вскинул руки, прикрывая лицо, и замолчал.

Настя подхватила бутыль с бензином за ручку и, опустив плечи, направилась к выходу. На пороге замерла и обернулась.

– А что там вообще? – спросила она с надеждой, неопределенно качнув вверх головой.

– Не знаю. – Платон пожал плечами. – Подозреваю, что если оттуда никто не спешит возвращаться, то это очень хорошее место. По крайней мере, мне хочется в это верить.

– И мне, – прошептала Настя, выходя за дверь.

Через десяток шагов она уперлась в глухую стену: от коридора почти ничего не осталось. В углу, привалившись спиной к серому бетону, свесив голову, сидел Никита. Между широко раскинутых ног растеклась темная лужица. Его черное одеяние блестело, пропитавшись кровью, сочащейся из пореза на шее. Сжатые в предсмертной агонии пальцы крепко вцепились в рукоять выкидного ножа.

– Эх, Никитос, – вздохнула Настя. – Как-то все по-глупому вышло. Прикид у тебя, конечно, отстойный, но будь у нас побольше времени... Ладно, чего уж теперь-то?..

Она свинтила пластиковую крышку, зажмурившись, вылила на себя содержимое бутылки и чиркнула зажигалкой.

* * *

Платон бросил взгляд на стену, где еще секунду назад чернел прямоугольник выхода, и повернулся к Славику.

– Что же мне с тобой делать, дружок?

Он задумчиво почесал подбородок.

– Это будет непросто. Как объяснить-то? Ты понял то, что я рассказывал Насте?

Глухая бетонная коробка задрожала. Кровь, сбегающая по стенам плотным водопадом, покрылась рябью, словно поверхность потревоженного ветром пруда.

– Тише, тише... – Платон успокаивающе поднял ладони. – Не нужно бояться. Я не желаю тебе зла. Смотри, что у меня есть.

Он вытащил из кармана подобранную в коридоре Zippo, откинул крышку, высек искру и медленно поводил зажигалкой из стороны в сторону. Славик завороженно следил взглядом за движущимся пламенем.

– Эта лучше той, которую тебе дядя Сева подарил, да? Бери, если хочешь. Мы теперь друзья?

– Друзья.

Мальчишка расплылся в улыбке и потянулся к зажигалке. Платон будто случайно коснулся его пальцев, попробовал нащупать нить сознания, нырнул в пучину чужого разума. Почти сразу траблшутер понял: что-то пошло не так. Такое с ним было впервые. Ни одного привычного образа. Большинство эмоций, за которые он обычно цеплялся при погружении, были искажены и гипертрофированы, а некоторые и вовсе отсутствовали. Однако больше всего его тревожило отсутствие воспоминаний о пожаре. Мальчишка просто не запомнил случившееся. Плохо. Платон вдруг почувствовал, как мерцающая редкими вспышками памяти тьма вокруг начинает густеть. Нужно было выбираться, но он внезапно понял, что не может найти выход из этого вязкого лабиринта.

В панике мужчина метался от одного образа к другому, тщетно пытаясь нащупать дорогу назад. Он цеплялся за призрачные связи событий, но те мгновенно рассыпались от прикосновений. Воля его таяла, сминаемая безжалостным прессом деформированного разума Славика.

– Друг, друг, друг... – пульсировало со всех сторон.

– Пусти... – мысленно взмолился Платон.

– Бесполезно, – прошелестело рядом. – Вы теперь друзья. Как и все мы.

– Настя? – испуганно отпрянул он. – Как?

– Ты ошибся, – раздалось с другой стороны. – Только один из нас не принял смерть. Он просто не понял ее. Для него все осталось по-прежнему. Для него мы все еще живы. Он никогда нас не отпустит.

– Сурен? Ты тоже?

– Мы все тут. Навечно.

– Нет!

Платон вслепую рванулся вверх, пробивая упругую, теплую мглу, и с криком кубарем покатился по полу кухни. Вырвался! У него получилось! Раскинув руки, он жадно глотал ртом горячий воздух.

– Не хочешь играть? – склонившись над ним, обиженно поинтересовался Славик.

Комната плыла и дрожала от жара. Сквозь окровавленные стены пробивались языки пламени и что-то еще... Натягивая поверхность, словно латексную пленку, проступали рельефные контуры растопыренных ладоней и лиц с раскрытыми в беззвучном вопле ртами. Они все были здесь: Никита, Сурен, Настя и остальные, привязанные желанием мальчишки к этому иллюзорному объекту между мирами.

– Славик, слушай, – затараторил Платон, – я не могу остаться. Меня там ждут. Семья у меня там. Жена, дочка... Не обижайся. Обещаю, что больше вас не потревожу. Отпусти, а?

Он судорожно шарил по астралу, но все выходы из тонкого мира были наглухо закупорены.

– Нет. – Пацан упрямо покачал головой. – Останешься. Друзья всегда вместе.

Платон с ужасом почувствовал, как чужой разум опутывает его сознание, подчищая воспоминания о прошлой жизни. Мужчина попытался вскочить, но руки провалились и увязли. Пол колыхнулся тягучей трясиной, жадно всасывающей его в горячую бездну.

– Стой! – отчаянно завопил траблшутер. – Послушай меня...

Выбора не оставалось. Единственный возможный вариант был плох, но Платон стремительно терял рассудок, и безысходность толкнула его на сомнительный и рискованный шаг.

* * *

Ржевский смерил недовольным взглядом сидящего перед ним мужчину.

– До утра подождать нельзя было?

– Сами просили отчитаться сразу, как закончу.

Платон присел в кресло напротив заказчика.

– Можно же просто позвонить, – поморщился Семен Казимирович. – Из постели выдернул практически. Ну и как? Получилось?

– Аномальной активности на стройке больше не будет. Работы можно продолжать.

– За такие деньги хотелось бы каких-то гарантий. Я тут подумал и решил остаток суммы придержать пока. Если в течение месяца жалоб не поступит, то рассчитаемся полностью.

– Как пожелаете. – Платон безразлично пожал плечами. – Это уже неважно.

– О как, – удивленно воззрился на него Ржевский. – Объяснишь почему?

– Я пересмотрел свои взгляды на жизнь. Расставил приоритеты в правильной последовательности, и финансовая составляющая там теперь далеко не на первом месте.

– Так, может, вообще откажешься от денег? – саркастически усмехнулся собеседник и тут же успокаивающе поднял ладони. – Шучу, конечно. Получишь все, как договаривались, если работяги жаловаться перестанут. Сам-то я не верю во всю эту мистику, но мэр умеет быть очень убедительным, когда дело касается его интересов.

– Мэр? – поднял бровь Платон.

– Ну, там больше супруга воду мутит. Помешалась баба на всяком этаком... Выписывай, говорит, экстрасенса, будем духов изгонять с объекта. А тот и вякнуть против не может. Каблук, одним словом, но я тебе этого не говорил.

Бизнесмен хлебнул виски и, поставив бокал, пристально посмотрел на Платона.

– Ладно, выкладывай: что там за срочность? Какой-то нюанс обсудить хотел?

Траблшутер откинулся в кресле, достав из кармана Zippo, крутнул зажигалку в пальцах.

– Семен Казимирович, вы знаете, что все наши поступки имеют последствия? За все приходится рано или поздно платить.

– Это ты к чему? – насторожился Ржевский.

– К тому, что надоумить пацана устроить поджог было плохой идеей, дядя Сеня.

– Как?..

Свет в офисе внезапно потух. В темноте раздался тихий детский смех.

– Что за?..

Семен Казимирович вскочил из-за стола и попятился к окну.

Чиркнула зажигалка. В кресле напротив сидела молодая блондинка в розовом шелковом халатике.

– Ты еще кто? – фальцетом взвизгнул Ржевский.

Девушка закрыла крышку Zippo. Огонек погас.

Щелк.

Новая вспышка осветила сидящего на ее месте полноватого армянина.

– Друг, – жутковато улыбнулся тот.

– Не может быть, – побелевшими губами прошептал бизнесмен. – Я помню тебя...

Пламя вновь потухло.

– А меня помнишь? – проскрипела старуха в очках, когда огонь вспыхнул снова.

– Вы все мертвы! – истерично выкрикнул Ржевский, прижавшись спиной к панорамному окну. – Это невозможно!

Щелк. Вспышка.

Внешность сидящего в кресле существа менялась прямо на глазах. Лица исчезали и проступали снова, одно за другим, чередой безумных метаморфоз.

– Многое возможно, – траблшутер поднялся и медленно двинулся вперед, – когда взаимное влияние мнимого и действительного достигает критического значения. Это погрешность. Ошибка в структуре бытия. Иллюзии нужен был живой проводник, и она его получила.

– Нет! – заверещал бизнесмен, вжимаясь в окно. – Не подходи!

Стекло хрустнуло, стремительно покрываясь паутиной тонких трещин, со звоном лопнуло. Семен Казимирович, крича, рухнул вниз, окутанный облаком блестящих осколков.

Ветер взъерошил светлые волосы Славика. Он с улыбкой смотрел на ночной город. Тысячи светящихся во тьме огоньков. Ему всегда нравились огоньки. Огоньки – это новые друзья. Много новых друзей. Он придет к каждому, и когда-нибудь все вокруг станет таким, как ему хочется. Для всех и навсегда. Так обещал Платон. Славик ему поверил, ведь друзья не обманывают.

Роман Башаев
Пока еще белый

Говорят, угасающий разум старика выделывает странные штуки с памятью. Можно в деталях помнить события полувековой давности, но регулярно забывать, что ел на завтрак и где вообще находишься. Я вроде не совсем еще старик. Да, мои сорок с небольшим успели забрать половину волос, несколько зубов и... кое-что еще. Просто последние годы были настолько малоприятными, что слипаются в ком грязного снега и катятся к чертовой матери вместе со мной. Но годы, которые вспоминаются гораздо ярче, куда логичнее было бы назвать «последними».

В школе я боялся попасть в армию. Думал, что такие, как я, не выживают в тюрьме и в окопах. Мой выпускной пришелся на конец девяностых, и окопы вполне могли стать реальностью. Поэтому я решил поступать. Денег на обучение в больших городах у родителей не было, а дома надежную «вышку» предлагал только педагогический. Я с детства дружил с книгами и ненавидел цифры, поэтому выбрал филфак. Студенчество помню как лучшее время в жизни и мог бы говорить о нем часами. Но все, что я действительно хочу рассказать, случилось после.

Финишная прямая к диплому пришлась на более спокойное время. Шанс угодить в «горячую точку» был уже небольшой, да и порядок кое-какой навели. Но когда встал выбор между службой и распределением в сельскую школу, я задумался. Это в сорок общаешься на равных с теми, кто на десяток лет старше или младше. В юности же все ямки – пропасти, все углы – острые лезвия. Двадцатитрехлетнему мужику неуютно быть равным среди мальчишек. Уж лучше – по разные стороны учительского стола.

Цепочку воспоминаний в этом странном дневнике начну с первого приезда в Затворки. Был август 2005-го. Некогда большое село, как и многие, превратилось в полузаброшенную деревеньку. Чудом здесь сохранились «девятилетка», колхоз и даже больница. Все это продолжало «коптить», потому что обслуживало некий Объект в лесах неподалеку.

Единственный рейсовый автобус пришлось бы ждать сутки, поэтому из райцентра меня подбросил водитель хлебного грузовика. Он же и поделился информацией. Не забыл упомянуть летающие тарелки, секретное оружие и людей в химзащите. Все это «точно видел один знакомый». Наверное, как и рядом с любым из военных городков.

Школа, которую легко было найти по заросшей аллее от центральной площади, встретила краской, свежей древесиной и прочими запахами ремонта. Все это в связке с летней жарой и волнением вызвало головную боль.

Директор лично повел показывать предоставленное жилье. Высокий плотный мужчина с красным лицом и волнистой сединой напомнил Ельцина в его «лучшие годы». Но вместо специфического тембра имел густой, хорошо поставленный баритон. А темно-карие глаза, несмотря на широкую улыбку, неприятно прожигали насквозь. В голове всплывали два слова: «самодур» и «манипулятор». И очень хотелось, чтобы ассоциации оказались ошибочными.

Позади кирпичного двухэтажного здания школы располагался стадион. Точнее, вытоптанное футбольное поле с парой ржавых ворот и десятком деревянных лавочек. Стайка мальчишек, гоняющих мяч под не слишком цензурные крики, при виде нас затихла и поздоровалась. Валентин Серафимович строго погрозил им пальцем и повел меня дальше, прямо через центральный круг. Я буквально спиной ощущал взгляды будущих учеников и был уверен, что они обсуждают «новую жертву». Тогда все это казалось преодолимыми трудностями.

Сразу за школьной территорией начинались заросшие бурьяном поля. Слева вдали виднелись руины ангаров, справа скелетом какого-то динозавра торчал ржавый комбайн. Мы направились протоптанной дорожкой к одинокому деревянному домику посередине. Попутно Валентин Серафимович рассказывал:

– Тут старый Карпыч жил. При колхозе когда-то сторожем числился. Потом эту часть забросили, его переселить хотели, а он – ни в какую. Поэтому домик и уцелел. Даже электричество есть. Лет пять назад шалили, конечно, провода резали. Вот, заново натянули к твоему приезду.

Директор выразительно посмотрел на меня. Наверное, ожидал, что я проникнусь благодарностью и не сбегу в самом начале сентября. Я молча дернул дверную ручку. Оказалось не заперто. Жара набирала обороты, но в пыльном полумраке жилища было прохладно. Старая ветла в палисаднике удачно затеняла ржавую крышу. Удивительно, что дерево, как и сам дом, до сих пор не ушло на дрова. Тянуть газ в такую глухомань едва ли планировали.

Малюсенький коридорчик вел в кладовку, засыпанную углем. В полумраке на черных глянцевых камешках плясали яркие солнечные пятна.

– Крыша местами как решето, – задумчиво кивнул директор. – Поправим. С ремонта школы что-нибудь выделим.

Единственная жилая комната не обманула ожиданий. Пожелтевшие обои, маленькая печка в углу, умывальник с разбитым зеркалом, крепкий старый шкаф, круглый столик у одинокого окна и – внезапно – больничная койка. Видя мое удивление, Валентин Серафимович пояснил:

– У Карпыча диван был. Столетний, продавленный. На нем и помер. А нашли только дней через... Н-да... Вот, заменили, чем смогли. Не сомневайся, кровать новая. Больница у нас в порядке, может себе позволить.

Я сбросил объемную сумку на пол и с удовольствием расправил плечи. Директор хлопнул меня по спине и бодро сказал:

– Располагайся! Если что – обращайся. По предметам не помогу, математик все-таки. В остальном – всегда рад.

– Спасибо, – неуверенно проговорил я.

Немного коробило из-за того, что меня даже не спросили, подходит ли мне жилье. Из удобств имелась только электроплитка на подоконнике. Однако качать права с первого дня казалось неразумным.

На выходе Валентин Серафимович обернулся и посмотрел на меня с нескрываемой иронией:

– Ну что, Юрий Вадимович, потянешь три предмета? Хотя придется. Сам понимаешь, коллектив маленький. Зато часы, нагрузка. Завтра ждем на работу. Молодец, что устроился с августа. С ремонтом поможешь и сам освоишься.

Директор вышел в уже изрядно прогретое солнцем утро, оставив неприятный осадок. За пять лет обучения и практики я привык к обращению на «вы» и по имени-отчеству. Как от учеников, так и от преподавателей. А тут с порога бесцеремонно «тыкают». Я понял, что все еще ближе к мальчишкам, от которых хотел отгородиться столом, чем к новым своим коллегам...

Подумав немного, я поднял сумку и снова повесил на плечо. Надо было где-то найти надежный замок.

* * *

Каждое событие, повлиявшее на мое нынешнее состояние, словно кошачья лапа, оставляло царапину в памяти. Новая отметина появилась довольно быстро. Кое-как привыкая к выделенной жилплощади, я начал ходить на работу. Первую неделю занимался ерундой вроде протирания плафонов и перетаскивания тяжестей. Дети и их родители, помогавшие с ремонтом, были приветливы и настраивали на оптимистический лад.

В конце второй недели директор отрядил меня в помощь учителю технологии. Петр Захарович, или просто Захарыч, оказался стереотипным трудовиком. Даже трезвый раскачивался при ходьбе, за что ученики прозвали его Морячком. Походкой и сизым носом он действительно напоминал персонажа «Деревни дураков». Однажды кто-то пришил к берету учителя рыжий помпон, чем вызвал громкую брань и швыряние инструментов. Теперь Морячок на время стал моим начальником, и я искренне боялся не сдержать при нем улыбки.

Весь день мы сортировали школьную мебель, отправляя размалеванные ручками парты в ремонт или на дрова. Пару кособоких стульев мне разрешили забрать. Захарыч был строг и молчалив, словно присматривался к чужаку. Ближе к вечеру я отпросился отнести стулья домой, заодно зашел в продуктовый. Пить водку в жару не хотелось, поэтому я взял две бутылки портвейна. Глаза старого педагога заблестели, но он мастерски изобразил равнодушие. Лишь нехотя махнул рукой:

– Плесни, раз принес.

После пары стаканов трудовик заметно оттаял. Начал расспрашивать обо мне и о моих планах на будущее, то и дело усмехаясь и качая головой, как полагается мудрому наставнику. О себе говорил неохотно, все время переводя разговор на других.

Важных моментов в общении было два. Я не ошибся в оценке директора. По словам Захарыча, он «мнил себя царем», которому неплохо бы «поправить корону шерхебелем». Что такое шерхебель, мне, гуманитарию, было неизвестно. Но звучало обидно. Также выяснилось, что у Валентина Серафимовича роман с молодой учительницей начальных классов Эллой Илларионовной. Вспомнив, как она красила лавочки во дворе, порхая в легком голубом сарафане, я невольно позавидовал директору. И пожалел детей. Язык же сломать можно! Элла Илларионовна... Словно перекличка пастухов на альпийских лугах... А еще у нее был суровый и крепкий муж-кузнец. И однажды директор так «дозвездится», что Захарыч все этому кузнецу выложит. Вот тогда-то головы и полетят. Буквально...

Разливая остатки второй бутылки в мятые железные кружки, трудовик повторил, наверное, в пятый раз:

– В общем, Элку не трожь!

Я с серьезным видом покачал головой:

– Даже глядеть на нее не буду.

– Ну глянуть-то можно, почему же. – Захарыч подозрительно прищурился. – Или ты из «этих»?

– Да не дай бог! Мне просто... химички больше нравятся! – отшутился я.

Трудовик задумался и тихо проговорил:

– Да, Соня хорошая девочка. Только присмотреться к ней надо.

Уже поздно вечером, запирая мастерскую, Петр Захарович кинул мне вслед:

– Ехал бы ты отсюда, Юра! Пока можешь.

Я махнул рукой и, шатаясь, ввалился в помещение школы. Открыто. Значит, кому-то еще дома не медом намазано. Я подошел к стене и сфокусировал взгляд на стенде «Наши учителя». Вот тут, скорее всего, влепят мое фото. Прямо рядом с некой Софьей Максимовной. Надо же, какое совпадение... Это к ней, что ли, присмотреться надо? Я невольно расплылся в глупой пьяной ухмылке.

Про химичек я ляпнул просто так. Теперь с фото над подписью «учитель химии и биологии» на меня смотрела худощавая конопатая девушка. Я был убежден, что рыжие делятся на два типа: яркие-красивые и блеклые-незаметные. Середины не бывает. Софья Максимовна оказалась, на мой взгляд, из откровенно блеклых. Но настоящая красота часто скрывается внутри. Да и поживешь тут в одиночестве...

Толком не помню, как я дошел до дома. По пути через поле даже с кем-то здоровался. Свежекупленный амбарный замок придавал моей халупе иллюзию защиты. Ввалившись в комнату, я плюхнулся на один из школьных стульев у стола. Подпер голову руками и долго смотрел в окно. Начинало темнеть. Вдалеке, через заросшее поле и жиденькие посадки, белело здание школы. На первом этаже горел одинокий огонек. Я вынул из кармана джинсов телефон – простую дешевую «звонилку». Ни звонков, ни СМС. Никому я не нужен. Может, и хорошо?

Я впервые в жизни почувствовал себя свободным. Все студенчество завидовал приезжим однокурсникам. Никто им не указ. Гуляют и спят, где хотят и с кем хотят... А они завидовали нам, местным, сытым и не думающим о деньгах... Теперь я такой же приезжий. Сам себе хозяин. Захочу – нажарю сейчас картошки. Или пойду в магазин и куплю чего-нибудь вредного и вкусного. Или возьму еще портвейна и уйду на всю ночь шляться по лесу. Может, костер разведу, искупаюсь в реке. Позвоню своей бывшей часика в два ночи... А может, курить начну. Хотя нет. Денег жалко.

Я вдруг понял, что до сих пор не изучил толком свои владения. Ведь, кроме кособокого деревянного туалета, позади дома имелся двор. Пока еще не совсем стемнело...

Отдельного выхода во двор не было. Я полюбовался с крылечка гнилым палисадником с зарослями крапивы. Подняв голову, взглянул на сыплющие листвой ветви старого дерева. Помахал рукой огоньку в здании школы и пошел обходить дом справа.

Забор почти полностью растащили, как и большинство сараев. Уцелело лишь одно длинное строение из шлакоблоков – какой-то ангар или гараж. На воротах висел наглухо проржавевший замок. Пришлось сходить в угольную кладовку за топором. Алкоголь и не слишком умелые руки заставили повозиться и погреметь. Кроме обломков провалившейся местами крыши, внутри не было ничего. Однако меня заинтересовало нечто на полу у дальней стены. В нос ударил запах застарелой гнили. Придется вычистить все как следует.

Мой телефон имел бонус в виде фонарика. Включив его, я осторожно шагнул в глубину сарая. У дальней стены валялись какие-то деревяшки и тряпки. Я собрался уже выходить, но что-то тревожно кольнуло внутри. Направив свет на ворох разноцветной ткани, я подошел ближе. В голове неприятно застучала кровь. Из-под тряпок выглядывало нечто напоминавшее кости человеческой руки. Ветка? Я шумно выдохнул и разгреб тряпье. Фонарик высветил желтоватый череп с остатками светлых волос – таких же, как у меня...

Я поспешно выбрался наружу и убежал в дом. Зачем-то подпер дверь изнутри одним из стульев. Долго сидел на другом, положив топор на колени и не зажигая свет. Резко протрезвевшая голова пульсировала болью и паникой, подбрасывая исключительно мрачные варианты и объяснения.

Проворочавшись в постели остаток ночи, я уснул только с рассветом. Недолгий беспокойный сон принес еще больше головной боли. Благо был выходной. Я вышел из дома ближе к обеду. Солнце уже припекало, но меня била крупная дрожь, подкрепленная похмельем. Я постоял несколько минут у порога, щурясь на школьное здание вдалеке, потом развернулся и пошел во двор.

Здесь я остановился, соображая: паниковать мне или радоваться? На воротах сарая висел здоровенный ржавый замок. Значит, вчерашнее мне привиделось? Или просто приснилось? Ну не настолько я был пьян! Да и топор, который обычно лежит на куче угля в кладовке, валялся неподалеку. Что же здесь происходит?

Я подобрал топор, вернулся в дом и поставил чайник. Сидя за столом, пытался собраться с мыслями. Решил пока никого ни о чем не расспрашивать. Понаблюдать. Если на меня хотят повесить что-то нехорошее, лучше не втягиваться в эту игру как можно дольше.

* * *

Самое насыщенное событиями воспоминание относится к началу ноября. Нет смысла описывать первые месяцы моей педагогической деятельности. Каждый молодой учитель наступает на схожие грабли, а остальным это не интересно. Главное, что за школьной суетой случай во дворе задвинулся куда-то далеко. Его забросало тряпьем, как тот самый скелет в сарае, который мне, возможно, привиделся. Или школьники разыграли, подбросив пособие из кабинета биологии. Чем дольше я жил здесь, тем больше находил отговорок не проверять сарай.

В то утро у меня было особенное настроение. Я увидел в окно, что серую пустошь с торчащими костями сухого бурьяна красиво припорошило белым.

«...Самый первый снег был самым черным,

Он летел, не зная, где ему упасть...»

Умываясь у допотопного рукомойника, я напевал под нос строчки, которые всегда приходили на ум в таких случаях. И чуть не обосрался от неожиданности, когда перемотанная изолентой коробка на стене зашипела. До сих пор я не знал, что радио работает, считая его просто деталью старой обстановки. Наверное, точка транслировала только сообщения местной станции.

– От администрации Затворок, – проговорил невнятный мужской голос. – Угроза минимальна. С Объекта предупреждений не поступало. Работы и занятия не отменяются. Рекомендуется слушать эфир, сохранять спокойствие и бдительность...

На последнем слове диктор несколько раз запнулся, будто был пьян уже с раннего утра. А после долгой паузы вдруг начал читать «Березу» Есенина. Я застыл с полотенцем на шее, глазея на радио и пытаясь понять этот странный перформанс. Диктор дочитал последние строки, в динамике щелкнуло и затихло.

В школе собрали общую линейку – неожиданно для середины недели. Валентин Серафимович долго напоминал всем о важности исследований, проводимых на Объекте, и о его роли в жизни села. За три месяца я так и не понял, чем занимается эта организация. Коллеги не рассказывали, а я не расспрашивал. Ненавижу ситуации, когда ты один не в курсе чего-то известного остальным. Они начинают ощущать себя причастными к Очень Важному Знанию, смотрят снисходительно, перемигиваются и перешептываются. Детский сад! Хоть и под вывеской школы... Речь директора я почти не слушал. Рассматривал веснушки на щеке стоявшей неподалеку Софьи Максимовны. Важно ли для нас обоих, что мы дважды просыпались в одной постели? Морячок был прав: стоило только присмотреться.

В итоге дети и взрослые разошлись по классам с предельно озабоченными лицами, а я так и не уловил сути собрания. Наверное, дежурная благодарность главному спонсору школы.

Из-за линейки, отобравшей время первого урока, на второй пришли сразу два шестых класса. Целых одиннадцать человек. Я любил историю и старался каждое занятие сделать нескучным. Школьники это ценили. Кроме девятиклассников, которым было интереснее вывести молодого учителя из себя. Однако на этот раз меня, кажется, не слушал никто. Все, даже отличница Таня, напряженно высматривали что-то в окнах. Я за холодными стеклами не видел ничего необычного. Школьный двор с клумбами, футбольная площадка, дальше – пустынное поле, где торчала моя одинокая хибара. Все это было слегка припорошено снегом, бо́льшая часть которого уже растаяла на солнце. Редкие снежинки кружились в воздухе.

– Насыпал бы уже как следует, – сказал я с улыбкой. – А то и в снежки не поиграть.

В следующую секунду я вздрогнул и пожалел о своих словах, потому что одиннадцать пар глаз уставились на меня. Во всех читались недоумение и страх. Пожалуй, даже суеверный ужас... Таня вскочила из-за парты перед учительским столом и без спроса выбежала в коридор. Дверь за ней медленно закрылась, заглушая гулкий топот и рыдания. В классе стояла тишина, дети по-прежнему смотрели на меня. Я почувствовал, что начинаю поддаваться какой-то иррациональной панике, откашлялся и спросил:

– Ребят, а в чем дело? Я что-то не то сказал?

Ученики продолжали молчать, но их взгляды опустились в тетради или вернулись к окнам. Наконец Галя, обычно шумная и веселая, ответила на удивление тихо:

– У Тани просто дедушка...

– И бабушка! – резко перебил ее сосед по парте Антон.

Парнишка дерзко и иронично сверлил меня черными глазами. Совсем как директор... Внутри начало закипать то самое мерзкое ощущение непричастности к чему-то общему. Захотелось как-то сломать наглеца, заставить все объяснить...

Тишину резко взорвал хрип старого динамика, висевшего под потолком. Кажется, все, кто был в классе, подпрыгнули в этот момент. Больше никаких звуков не последовало, просто проверка системы. Эта неожиданность дала разрядку накопившемуся напряжению. Кто-то из детей засмеялся, некоторые начали тихо переговариваться. Все вокруг постепенно входило в привычную колею.

На остаток урока я задал письменную работу и вышел проветриться. Отдельные снежинки продолжали меланхоличный танец в воздухе.

Я обошел здание и оказался на одной из центральных улиц поселка. Здесь не было ни души. Даже рынок в паре кварталов, шумный и многолюдный в эти часы, хранил гнетущее безмолвие. Сегодня какой-то особенный день? Или у местных некие суеверия насчет первого снега?

В памяти всплывали сюжеты о деревенских сектах и древних культах. Словно сараи, полные скелетов... Что, если прямо сейчас завалиться к директору и потребовать объяснений? Или дальше наблюдать и выжидать? Что в моей ситуации более рискованно? А может, все тайны я выдумал? В сарае нет ничего, кроме гнилого тряпья, а детей просто выбила из колеи неожиданная линейка?

Оставшиеся уроки прошли в менее напряженной атмосфере. Снег окончательно растаял, земля после полудня практически высохла. На улицы Затворок вернулась прежняя вялая суета.

На футбольном поле меня догнала Таня.

– Юрий Вадимович, извините, что я с урока убежала. – Девочка виновато кусала губы, рассматривая потертые кроссовки. Ее щеки были ярко-красными. – Я просто... знаете... – Она вдруг подняла голову и посмотрела мне в глаза с какой-то мольбой. – Уезжайте отсюда! Пока снег еще белый...

Я открыл было рот, но Таня уже бежала обратно к школе. В голове снова зазвучал хрипловатый голос Васильева:

«Первый снег был самым красным,

Я не знал, где кровь, а где вишневый сок...»

Дома я долго ходил по комнате, не разуваясь и не снимая куртки. «Это что за намеки? “Пока снег еще белый...” А потом что? Окрасится моей кровью? Да пошли вы все на хер, ясно?!»

Я открыл дверцу шкафа, куда в отсутствие холодильника складывал и продукты. Вытащил из-под стопки футболок початую бутылку самогона. Вылил в глотку мерзкую теплую жидкость, с трудом отдышался и пошел в кладовку за топором. Вдогонку мне со стены захрипело и защелкало радио, но слушать Есенина никакого желания не было.

Во дворе алкоголь подействовал. Я развеселился и почувствовал злобный азарт. «Ща я вас выведу на чистую воду, суки! Лоха городского нашли?!»

Замок слетел с первого же точного удара обухом. Я рванул на себя створку ворот, зачем-то держа наготове топор. Фонарик в этот раз не требовался: солнце было еще высоко. Лучи удачно попадали внутрь сарая через вход и дыру в крыше. Куски шифера валялись на прежнем месте. Я прищурился, пытаясь рассмотреть получше. Удивленно хмыкнул и двинулся в глубину помещения.

У дальней стены было пусто. Никаких скелетов, никаких тряпок. Подсуетились, сволочи? Или все-таки ничего не было?

Вернувшись в дом, я чувствовал себя опустошенным. Словно лишился какой-то важной цели. За окном начинало смеркаться, и снег наконец-то повалил крупными хлопьями. Телефон в кармане куртки, которую я до сих пор не снял, пиликнул. Пришло сообщение от Сони.

Izvini,pribolela,lyagu rano.:-*

Я печально усмехнулся и таким же экономным транслитом напечатал ответ.

Vyzdoravlivaj!

Выходит, с приятным походом в гости сегодня тоже не сложилось...

До позднего вечера я допивал самогон, закусывая вчерашней жареной картошкой. Свет не включал, в темноте приятно потрескивала печка. Дешевый кассетник жужжал заунывными метал-балладами, усиливая атмосферу зимней безнадеги. К снегопаду подключился порывистый ветер, поэтому снаружи уже порядочно намело. Луна слабо просвечивала сквозь густую пелену, и выпавший снег отливал какой-то стальной серостью. В изрядно захмелевшей голове снова и снова звучал голос девочки. «Пока снег еще белый...» Выходит, опоздал?

Дальнейшее вспоминаю урывками.

Помню, как напялил куртку и вышел на улицу. Остановился на пороге, глубоко вдыхая морозный воздух. Снежинки сразу облепили лицо, приятно покалывая разгоряченную кожу. Я резко закашлялся и чуть не блеванул, потому что вдохнул снежинку размером с кулак – так мне показалось. На миг мои легкие будто наполнились жидким азотом, и я представил, как грудная клетка от кашля рассыпается на осколки. Пьяные фантазии... Вытерев мокрое от снега лицо, я поплелся в сторону села.

Помню, что ноги сами привели к дому Сони. Я несколько раз заходил сюда на чай и дважды уходил только утром. В темном квадрате окна над ее кроватью виднелся маленький огонек. Экран телефона? Легла пораньше, а сама переписывается с кем-то?! Ах ты...

Ревность или пьяная дурь заставила меня зачерпнуть пригоршню снега, скомкать снежок и звонко бахнуть им по стеклу. Огонек потух, а занавеска зашевелилась. Со злобным смешком я слепил новый снаряд, больше прежнего. Но не успел замахнуться, как что-то больно ударило меня по затылку. Я с трудом удержался на ногах и повернулся. Передо мной стоял человек, закутанный с ног до головы. Старая армейская шинель, валенки, драная шапка, толстые меховые варежки. Даже лицо незнакомца было наглухо замотано пуховым платком.

– Ты... кто? Ты... чего? – только и смог выговорить я заплетающимся языком.

– Жизнь спасаю! И ей, и тебе, мандюк!

Хриплый недовольный голос нельзя было спутать ни с чем. Захарыч схватил меня за воротник и бесцеремонно поволок по дороге. Жил он в паре домов от Сони. Я был не в силах сопротивляться, поэтому ковылял за трудовиком, стараясь не падать.

Захарыч заставил меня прямо в холодном коридоре разуться и раздеться до трусов. Обмел голову от снега лохматым веником, долго с подозрением осматривал мокрые ледяные руки и лицо. Потом грубо впихнул в натопленную избу, где меня тут же развезло окончательно.

Я проснулся около пяти утра на матрасе, брошенном на голый деревянный пол. Голова трещала, во рту и желудке было мерзкое ощущение, но случались похмелья и хуже. Трудовик храпел на старом диване, накрытый драным лоскутным одеялом до подбородка. Под толстой тканью его силуэт казался каким-то коротким. Поджал ноги, что ли? Ответом стали два деревянных протеза на полу у дивана. Вот тебе и Морячок...

Я с трудом поднялся, чувствуя, как звонко шумит в голове. Подошел к лавке у печки, где стояло ведро воды. Зачерпнул бурой от чая кружкой, выпил все залпом и наполнил снова. За окном, прикрытым плотной шторой, было неожиданно светло, хотя для рассвета еще рановато. Я понял, что шумит вовсе не в голове, а снаружи. Отодвинул ткань в сторону и оцепенел.

Вся округа, насколько хватало обзора, была заполнена одинаковыми зелеными фигурами. Десятки людей в химзащите суетились в ярком искусственном свете. Ходили по улице, проникали во дворы, залезали по лестницам на крыши. Жители никак на это не реагировали. Ни света в окнах, ни собачьего лая... Я попытался вспомнить, видел ли в Затворках собак или кошек, и не смог. На зеленых спинах, словно ранцы, крепились объемные баки, от которых в руки змеились гибкие шланги со странными наконечниками. То ли опрыскиватели, то ли пылесосы... Последствий снегопада на земле становилось все меньше.

Вечером мне не показалось: снег действительно был не белым, а каким-то стальным. Оттенок не исчезал даже в лучах прожекторов, светивших из кузова грузовика. Выходит, местные боялись не зря? И что теперь будет со мной? Я в ужасе посмотрел на свои дрожащие пальцы, приложил ладони к лицу. Кажется, пока все в порядке. Страшная догадка заставила обернуться на протезы Петра Захаровича. Трудовик проснулся и молча смотрел на меня в полумраке. Потом тихо произнес:

– Все правильно, Юра. Сучий снег мои ноги схавал.

Я сел на лавку рядом с ведром и уставился на старика:

– Как схавал? Кислота, что ли?

– А хер его знает, – развел руками Захарыч. – В восьмидесятые, когда все затрещало по швам, всякое случалось. Вот и на нашем Объекте чего-то бахнуло. Выброс какой-то. И снег выпал вот такой же, «стальной». Кто сдуру влез, тот поплатился. Многие калеками стали. Военные тогда по-человечески поступили. Всем лечение за счет государства. Больницу тут осовременили. Село – на особый контроль. До сих пор поля наши и пищекомбинат на Объект работают. «Взаимовыгодное сотрудничество»... А может, им просто подопытные нужны. Выбросы-то до сих пор случаются. Каждую зиму. И кто-нибудь обязательно влезет. Особенно приезжие. Тебе вот чудом свезло.

Взгляд трудовика стал каким-то чересчур пристальным, отчего мне сделалось не по себе. Я отвернулся, допил вторую кружку воды и спросил:

– А уехать нельзя, что ли?

– Куда? – печально усмехнулся Захарыч. – Тут либо инвалиды, либо неудачники, нигде не пригодившиеся. Знаешь, сколько в нашей школе учителей с дипломами? Ты да Сонька. Может, директор еще. Остальным деться особо некуда.

Я вскочил и нервно заходил по комнате. Остановился у окна, наблюдая за жутковатыми зелеными фигурами.

– А минобороны что? Неужели переселить вас не могут? Это же зона отчуждения какая-то! Ведь уже не девяностые!

– Охолони, парень, – перебил старик. – Думаешь, один ты такой умный? В девяностые оборонка сама выживала как могла. Война, развал, коррупция... Может, Объект Кремлю уже и не принадлежит. Частник какой-нибудь выкупил. Экспериментирует теперь.

– Знаешь, Захарыч, – решительно ответил я, – поеду на выходных в город, напишу в администрацию президента! И никакой Объект мне не помешает!

– Объект... – грустно покачал головой трудовик. – Для него мы тля мелкая. Ему достаточно нас подкармливать. А вот местные царьки... Им любые перемены не в масть. Вся их власть на страхе и опасности держится. И Серафимыч наш среди них самый влиятельный.

Мы еще много говорили в то утро. Захарыч признался, как глупо стал калекой. Вышел пьяный по нужде, в фуфайке и трусах. На обратном пути поскользнулся и вырубился на пороге, ногами наружу. Ночью пошел «стальной» снег. Очнулся трудовик уже в хирургии. Потом долго осваивал протезы. Горд, что обходится без коляски. Пускай лучше дразнят за походку. С него не убудет.

Я узнал, сколько местных пострадали в разные годы, сколько приезжих поплатились за свою самоуверенность. Кому в Затворках можно доверять, а кто преданнее других «шестерит» Валентину Серафимовичу. В речи трудовика то и дело проскакивали жаргонные словечки, но спрашивать о возможном тюремном прошлом я не решился.

«Уборщики» разъехались только в начале восьмого. После двух кружек крепкого чая от завтрака я отказался. Морщась от холода, напялил валявшуюся в коридоре одежду и вышел на улицу. Небо обещало ясный морозный день. На земле от ночного снегопада не осталось практически ни следа. Только затоптанная множеством ног мерзлая слякоть и отпечатки больших колес намекали на то, что «стальной» снег не растаял самостоятельно.

Я подумал, что неплохо бы извиниться перед Соней за ночное хулиганство. Тем более что ее дом был совсем рядом, и она уже точно проснулась. Зайдя на покосившееся крылечко, я постучал в дверь несколько раз. Потом подошел к окну, в которое бросался снегом, и попытался разглядеть что-нибудь за занавесками. Меня коробило от двух вещей сразу. Ночью я мог разбить окно и впустить этот чертов снегопад... Если бы не Захарыч... А второй момент – в доме явно кто-то был. Силуэт, сидевший за столом, не оставлял сомнений, что меня просто игнорируют. Тогда уж пусть выгонит, но услышит, что мне действительно жаль.

Я вернулся на крыльцо и нащупал под карнизом запасной ключ. Оказавшись в чистом уютном коридорчике, я тщательно вытер ноги и дернул дверь жилой половины. Свет не горел, в комнате стоял приятный полумрак. К знакомой душноватой атмосфере прибавились новые запахи. Напоминало какие-то лекарства и старомодный парфюм. Женщина, сидевшая спиной к двери, проговорила странным свистящим шепотом:

– Сонечка? Ты вернулась? Забыла что-то?

– Здравствуйте, – сказал я как можно мягче, стараясь не напугать. – Извините, я думал, Соня еще дома.

– Юрочка! – радостно прошептала женщина, встала из-за стола и повернулась ко мне.

Лица у нее не было. Сплошная бугристая маска из множества шрамов и швов, соединявших островки гладкой кожи. Лишенной губ прорезью рта женщина кажется, пыталась мне улыбнуться. Я остолбенел и просто смотрел неотрывно на это несчастное существо. Судя по редким рыжим волосам, это была мать Сони. Меня окончательно накрыла паника, когда я представил, что она всегда была здесь. Тихо сидела в соседней комнате, пока мы тут... О господи... Чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, я поспешно выскочил из дома.

Только у самой школы меня начала отпускать крупная дрожь. Я подошел к окнам кабинета химии и грустно усмехнулся. Соня была уже на работе, проверяла какие-то тетради. Я зябко поморщился, сунул руки в карманы куртки и вдруг нащупал что-то в правом.

Снег?!

Тот самый, «стальной», с ночи? Второй снежок, который я так и не кинул, пролежал в кармане куртки всю ночь, не растаяв в холодном коридоре...

Я резко выдернул руку, рассматривая мокрые пальцы. Ничего. Ни крови, ни шипения, ни отваливающихся кусков мяса. Что во мне такого особенного? Или все вокруг разыгрывают какой-то фарс? Я сжал дрожащий кулак и громко постучал в окно. Соня открыла, испуганно глядя на меня. Покрасневшие глаза выдавали тяжелую ночь, обиды за мою выходку в них не читалось.

– У тебя ведь есть микроскоп? – спросил я.

– Я же химичка, – устало ответила девушка. – Тебе он зачем? Мозги свои рассмотреть?

– Нет. Вот это.

Я протянул ей горсть снега из кармана. Соня в ужасе отшатнулась, схватившись за раму. Но закрывать окно не стала. Вместо этого резко прошипела:

– Залезай!

Я с трудом вскарабкался, помогая свободной рукой. Соня надела перчатки и заставила вытряхнуть в большую стеклянную колбу весь снег из ладони и из кармана. Отнесла в холодильник с препаратами в своей подсобке, потом долго и тщательно оттирала мою кисть каким-то спиртовым раствором.

– Да ничего мне не будет! – раздраженно сказал я. – Сам пытаюсь понять почему. Или все это какой-то театр для приезжих?

– Ну да, – ехидно ответила девушка, продолжая оттирать руку. – Захарыч ноги оттяпал, чтоб дурачка городского позабавить. И все остальные тоже.

– Кто-то по пьяни не помнит, как искалечился. Может, отморозил. А кто-то, возможно, врет. Легенду поддерживает...

Соня влепила мне пощечину.

– Заткнись! Моя мама... Не по пьяни и не врет!

Она отошла к доске, резко сорвала перчатки и швырнула в мусорную корзину. Я почувствовал себя виноватым.

– Прости, Сонь. Я видел твою маму. Случайно. Думал тебя застать, извиниться за снежки...

Я подошел к ней сзади и обнял за хрупкие плечи. Девушка тяжело вздохнула:

– Это отчим мой. Пил как тварь. В один из «стальных» снегопадов мы его тащили домой, рисковали. А он вырвался, маму схватил и головой – в сугроб... Я ее только вчера из больницы забрала. До сих пор снится, как у нее лицо сползает багровой маской... Как она пытается крикнуть и только хрипит... Десятки операций за три года... Кожа, слизистые, даже горло и связки... Зато живая... А алкаша этого Валентин Серафимович в город увез. Говорил, что в милицию сдал. Больше его тут не видели. А снег...

Соня скинула мои руки, прошла в препараторскую и вернулась с микроскопом, колбой и какими-то инструментами. Надела более плотные перчатки и защитные очки. Пару минут возилась со всем этим и наконец поманила рукой.

Я прильнул глазами к двойному окуляру и не мог поверить увиденному. Передо мной на подсвеченном белом фоне кружились невероятно изящные и красивые снежинки серовато-стального оттенка, самых разных размеров и узоров. Именно кружились. Но не падая легким хороводом на ветру, а лежа на плоском стекле и непрерывно вращаясь на месте. Ускоряясь и замедляясь, цепляя друг друга зубцами или в одиночку. Словно маленькие шестеренки какого-то механизма. Смертельно опасного для живой плоти...

Это было необъяснимо и завораживающе, я не мог оторваться или прокомментировать. Потом заметил, что снежинки тают. Превращаются в грязно-серые капли, продолжая вращение до полного растворения.

Я наконец поднял голову. Соня смотрела на меня с нескрываемой насмешкой.

– Отвечу заранее: это просто вода. Грязная, с примесями разных веществ. Ничего необычного. Или, наоборот, нечто настолько сверхъестественное, что наши реактивы не в силах это распознать. Для тела безвредна. В отличие от ее ледяной формы...

– Это Объект сделал? Какое-то новое оружие?

Учительница химии пожала плечами и отвернулась, кусая губы. Воспоминания о том, что случилось с мамой, похоже, крепко выбили ее из колеи.

– Сонь... – Я взял девушку за руки и посмотрел в заплаканные серые глаза с покрасневшими веками. – Поехали отсюда? Вместе! И маму заберем. Будем в городе жить...

– Мы часть Затворок, Юр, – тихо перебила Соня. – Я не могу. А ты уезжай, пока про это не узнали.

Она красноречиво сжала мою руку, на которой снежинки не оставили следов. В дверь класса постучали, заставив девушку вздрогнуть и отойти. Пока она уносила все со стола в подсобку, зашел Валентин Серафимович. Молча и пристально осмотрелся, уцепился за пару грязных следов на подоконнике. Широко улыбнулся и смерил меня колючим взглядом:

– Юрий Вадимович-то у нас романтик! Чего так рано пришел? Бурная ночка?

Я не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Директор молча кивнул и вышел в коридор. На пороге обернулся:

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Я неожиданно вспылил:

– А вы ничего не хотите мне рассказать? Или у вас не принято приезжих предупреждать об опасности? Сами должны догадываться?

Директор поджал губы, глядя на меня, словно оценивая. Смотрелось это очень высокомерно.

– Приезжие разные бывают, – ответил он поучительным тоном. – Смышленые сами расспрашивают. А те, кто себе на уме, молчат и присматриваются. А мы присматриваемся в ответ.

– И что рассмотрели?

– Что некоторые радио не слушают и в метель без шапки гуляют. «Бабушке назло уши отморожу?» – Валентин Серафимович уже откровенно насмехался надо мной. – И ведь уши-то на месте. И даже пальцы.

Я почувствовал нарастающее беспокойство. Похоже, этому человеку известно все, что происходит в селе. Оставалось прикидываться дурачком.

– Я просто успел в дом к Петру Захаровичу зайти.

«Пока снег еще белый...»

Директор наклонил голову и медленно проговорил тоном театрального судьи:

– Успел, значит? Принято. Работайте. После обсудим.

* * *

Обсудили мы только в конце февраля.

Это последняя и самая глубокая царапина в памяти о том роковом годе в Затворках.

За зиму я неоднократно мотался домой, к родителям. Каждый раз возникала мысль остаться в городе, но я всегда возвращался. Надеялся рано или поздно убедить Соню уехать со мной. После разговора в кабинете химии она совсем отдалилась. Мы редко виделись в школе, а вечерами девушка заботилась о маме, избегая даже переписок. Меня это тяготило настолько, что я начал курить. Тогда я еще не понимал, что Соня стала моей первой серьезной любовью. И последней тоже...

Ни в какие инстанции я так и не написал. Захарыч отговорил со своей прямой и бесхитростной логикой. Если все происходило под контролем «сверху», то меня явно «заткнут». Возможно, весьма радикально. А если Москва ни при чем, то мне просто никто не поверит. Загадочный Объект в лесу, полное село инвалидов, женщина без лица, терзающие плоть снежинки-шестеренки... Спустя четыре месяца я и сам уже стал сомневаться, не было ли все это пьяным бредом, как тот скелет в моем сарае. Но отчего-то местные продолжали бояться снегопадов, а радио регулярно оценивало их угрозу. Перед очередной порцией стихов Есенина...

Коллеги и жители села косились недружелюбно и общались неохотно. Словно это мне теперь было известно что-то недоступное всем остальным. Такая смена ролей поначалу даже забавляла. Валентин Серафимович смотрел холодно и мрачно, однако молчал.

«Стальных» снегопадов с той ночи в ноябре больше не было. Школьники заметно расслабились. Они по-прежнему не играли в снежки и ходили в любые осадки укутанными. Но уже не вглядывались в окна так тревожно и неотрывно. За глаза меня почему-то прозвали Роботом. А однажды Антон из шестого «Б» прямо спросил, настоящие ли у меня руки. Взяв его за пальцы, чтобы он ощутил живое тепло, я впервые увидел в глазах мальчика неподдельный испуг. А ведь он единственный, кто не боялся даже снегопадов.

Захарыч, к которому я иногда заходил в мастерскую или домой, советовал опасаться Валентина Серафимовича, повторяя одну и ту же мысль:

– Их власть держится на страхе. А «стального» снега давно не было. Тут еще ты со своим «иммунитетом».

И так уж совпало, что после очередного нашего разговора директор вызвал меня к себе. Заглянул в мастерскую и махнул рукой. Я на минуту задержался во дворе школы и закурил. Нервы это почему-то не успокоило, зато вызвало приступ кашля. По крайней мере, тогда мне казалось, что всему виной сигареты.

В кабинете Валентина Серафимовича было идеально чисто, здесь царила строгая симметрия и практичность. Сам директор сидел во главе длинного стола. Он жестом пригласил присесть напротив. Дистанция меня обрадовала.

Валентин Серафимович долго рассматривал мои руки, лежавшие на столе, потом неожиданно сказал:

– Весна близко! Все еще ничего не хочешь мне рассказать?

– Например?

– Что такое этот «стальной» снег, по-твоему?

Похоже, он выбрал тактику, при которой оппонент не может предугадать ход диалога, теряет нить и становится «легкой добычей».

Я пожал плечами:

– Секретное оружие?

– Оружие... – прищурился Валентин Серафимович. – А в чьих руках?

– Ну точно не в моих!

Я попытался засмеяться, но смех вышел нервным. Директор так недобро уставился на мои кисти, что я поспешил сунуть их под стол.

– А этого никто не знает, – мрачно ответил на собственный вопрос Валентин Серафимович. – Даже Объект.

Он встал из-за стола и начал медленно прохаживаться по кабинету под портретом молодого президента.

– Выбросы, радио, шестеренки под микроскопом, люди в противогазах... Все выглядит как дешевый фантастический триллер. Но что, если Объект не генерирует этот... «снег»... а изучает? Получил откуда-то и теперь пытается контролировать? Не всегда успешно.

Мужчина резко остановился и принял напыщенную позу.

– А знаешь почему? Потому что он живой!

– Кто? – переспросил я. – Снег?

– Именно! Звучит бредово. Но я здесь живу уже очень давно. Помню самый первый «стальной» снегопад. Помню каждый из них! Изучал, наблюдал, анализировал... Чудом не пострадал. Сам по себе снег из металлов не уникален – любой астроном подтвердит. Только не для нашей планеты. И если это металл, то какой? Что-то внеземное, метеоритное? Полностью распадается на атомы, когда тает? Допустим. Но почему эти шестерни столь избирательны? Одежда цела, а плоть – на молекулы?

Ответов у меня не было. Вопросы, которые задавал директор, и правда казались логичными, но почему-то мне в голову не приходили. Собеседник продолжил, важно подняв указательный палец:

– Потому что они не только живые, но и разумные!

Он выдержал паузу, наслаждаясь моим искренним удивлением, потом вернулся в свое кресло и начал объяснять:

– Люди быстро научились бояться снега. Любого, от греха подальше. Калек становилось все меньше, а «стальных» снегопадов – все больше. Но рано или поздно кто-нибудь все равно получал увечья. По пьяни или по глупости...

– Или не по своей воле, – вставил я, вспомнив Сонину мать.

Директор подозрительно прищурился, словно уловил намек на что-то другое, но продолжил:

– И как только стальное окрашивалось красным, «особые» снегопады прекращались. Порой – до следующей зимы. Снег будто хищник или древнее божество, получал свою жертву и успокаивался. Эта схема всегда работала. До сих пор...

Последние слова были сказаны с неприятным нажимом. Я посмотрел в насквозь прожигающие глаза директора. В моей груди, казалось, тоже завертелись какие-то шестеренки, ускоряясь и сбиваясь с ритма. Захотелось вскочить и выбежать из кабинета, но за моей спиной открылась дверь, и в кабинет вошел высокий широкоплечий мужчина. Кузнец, с супругой которого директор крутил роман, если верить Захарычу. И я понял, что своим ходом мне отсюда уже не уйти. Валентин Серафимович подошел сбоку и навис надо мной, опираясь на стол крепким кулаком.

– Поэтому спрашиваю последний раз. Ничего не хочешь мне рассказать?

Я решил блефовать.

– Ладно, вы меня раскусили. Я один из них.

Звучало не слишком убедительно. Кто такие «они», я понятия не имел. Но играть пришлось до конца.

– Отпускаете нас с Соней... Софьей Максимовной в город, я высылаю вам подробности. Объект закроют, «стального» снега больше не будет.

Директор молча переглянулся с кузнецом, потом снова посмотрел на меня и вдруг расплылся в широкой ядовитой улыбке:

– Ах ты, маленькое брехло!

Его кулак со здоровенной золотой печаткой врезался мне в челюсть, вытряхнув сознание.

Я очнулся, сидя на стуле в одних трусах, в полумраке какого-то длинного помещения. Было очень холодно, спина затекла, пошевелиться мешали веревки, стянувшие тело. Челюсть болела, в голове отдавался каждый звук. В тусклом желтоватом свете лампочек тут собралась, наверное, половина села. Многих я знал, а кого-то видел впервые. Костыли и подвязанные рукава выдавали людей, пострадавших от снегопадов. Теперь все они ждали ответов. Или наказания. Виноват ли я хоть в чем-то, их едва ли интересовало.

Валентин Серафимович стоял в свободном полукруге, спиной ко мне. Бо́льшую часть пламенной речи я, кажется, пропустил.

– Так что я спрашиваю вас, дорогие сограждане, – гремел голос директора, – если снег сегодня не соберет урожай, не возьмет ли он через год двойную плату?

Палец оратора указал в мою сторону.

– Мы не знаем этого человека! Даже те, кому поручили узнать его поближе, мало что выведали.

При этих словах Захарыч в толпе опустил голову, а Соня, которую я разглядел не сразу, закрыла лицо руками и поспешила к выходу. Увидев знакомые ворота, я осознал, что нахожусь в своем сарае. Похоже, тот скелет мне все-таки не привиделся... Впору позавидовать, что одежды на нем оставили побольше. Интересно, кем был мой предшественник? Его тоже не тронул снег? Или у местных традиция – приносить в жертву пришлых? Горечь предательства и ужасные предчувствия навалились разом. В груди закололо.

– Мы годами страдали! – завопил Валентин Серафимович.

– Да! – отозвалась толпа.

– Чужак не страдал вместе с нами!

– Да!

– Пусть снег заберет чужака вместо нас или наших детей!

– Да-а-а!

– Фанатики и убийцы! – усмехнулся я, как только голоса стихли. – Меня же ваш снег не берет...

– Возьмет, – уверенно ответил директор. – Если правильно подать.

В длинной шубе и меховой шапке он напоминал вставшего на дыбы медведя. И только сейчас я заметил в его руках снеговую лопату.

Валентин Серафимович поднял руки и помахал в сторону ворот. Снаружи послышался шум двигателя. Толпа расступилась. В сарай, впритирку по ширине ворот, медленно вползала задним ходом «Газель». Вместо привычного синего тента у машины был белый рефрижератор. Грузовичок остановился в пяти шагах от меня, двигатель умолк. Из кабины вылез человек с еще одной лопатой, в плотном комбинезоне и защитных очках поверх лыжной шапки, скрывающей лицо. Но крупную фигуру кузнеца-рогоносца не узнать было сложно. Повинуясь жестам директора, он открыл дверцы холодильной камеры. Зрители зашептались и в ужасе попятились от машины.

Я горько усмехнулся и покачал головой. Если меня не сожрут шестеренки, то все сделает холод. Лучше бы я пошел в армию...

«И летит, летит, нацеленный в висок,

Самый первый снег...»

В голове пел «Сплин», пока муж и любовник Эллы Илларионовны закидывали меня снегом. Если до этого я замерзал, то сейчас, под тяжелым холодным покровом, почувствовал, что отогреваюсь. Лишь больно кололо в груди.

Когда я окончательно превратился в сугроб, из которого торчала только голова, в сарае наступила полная тишина. Мне казалось, что я слышу тихое шуршание миллиардов шестеренок, покрывающих мое тело. Но вреда они мне по-прежнему не причиняли.

Люди смотрели, затаив дыхание. Толпа во все времена безмозгла и кровожадна. Гладиаторы, пытки, казни, трэш-блогеры и снафф-контент... «Хлеба и зрелищ!» Если шестерни все-таки вгрызутся в мясо, эти убогие испытают экстаз? Хорошо хоть детей не притащили. Может, у них еще есть шанс вырасти людьми...

Валентин Серафимович был явно разочарован. Он несколько раз обошел вокруг сугроба, остановился в поле моего зрения и прошептал:

– Кто же ты такой, ублюдок?

– Я ж говорил, – улыбнулся я. – Один из них. Из невкусных.

– Ах из невкусных, – зло улыбнулся в ответ директор. – Может, просто соус не тот?

Он резко размахнулся и лопатой ударил меня по лицу. Переносица хрустнула, в глазах поплыли цветные узоры, и сделалось горячо. На серую рыхлую массу возле моей шеи закапала кровь. Снег зашипел и задымился, напоминая какой-то дешевый спецэффект. Глаза Валентина Серафимовича готовы были выскочить из орбит.

– Начинается! – крикнул он, радостно поднимая лопату над головой.

В это время «Газель» завелась и медленно поползла к выходу из сарая. Освободившееся место тут же заполнили селяне с горящими хищными взглядами. И в этот момент я тоже понял, что начинается.

В груди закололо просто нестерпимо, но это, похоже, было не сердце. Как будто легкие наполнились жидким огнем. Или, наоборот, чем-то неистово ледяным.

«Первый снег был чище, чем мы все...»

Все мое снежное покрывало вдруг разом поднялось в воздух, словно рой насекомых. Огромное стальное облако на секунду повисло над людьми. Я с удовольствием наблюдал, как на их лицах кровожадность сменяется ужасом. Только бы все это чудо не улетело через крышу, оставив меня на растерзание заведенным фанатикам! Но вышло иначе.

Толпа завопила. Крича и расталкивая друг друга, люди рванули к выходу, перекрытому медленно выезжающей «Газелью». Десятки рук бешено забарабанили по дверцам рефрижератора. Часть роя мигом слетела вниз и ринулась в выхлопную трубу. Двигатель заглох до того, как водитель прибавил скорости. Выход оказался полностью блокирован.

– Толкаем! – заорал директор.

Напуганная толпа могла вытолкнуть машину, как пробку из бутылки шампанского. Но снег пришел за своим урожаем.

Жуткие зрелища часто бывают необъяснимо притягательными. Не хочется смотреть, но взгляд отвести невозможно. В этот раз снег не был таким избирательным. Не выискивал незащищенные участки. Он изголодался не на шутку – проникал в рукава, штанины и за воротники. Люди визжали и хрипели, фонтанировали кровавыми брызгами и оседали кучками зимней одежды. Валентин Серафимович неподвижно стоял с лопатой в руке, покрытый кровью односельчан. Он развернулся ко мне с обезумевшим лицом, размахнулся... Рой снежинок поднял его в воздух, закрутил, практически завязывая в узел, и из распахнувшейся шубы вывалилась куча лишенных плоти костей и лопата...

Я понимал, что, потеряв сознание, точно замерзну. Но не отключиться после всего увиденного просто не смог...

* * *

Теперь, спустя двадцать лет, любой назовет эти строки бредом. Да, среди моих лекарств все больше наркотических. Но в реальности своих воспоминаний я уверен. Как и в реальности рака, «доедающего» мои легкие.

Я так и не понял, почему снег выбрал меня. Я стал для него своим, случайно вдохнув пару снежинок? Может, среди них оказался аналог пчелиной матки? Этакая «Снежная королева»? Как бы то ни было, кроме меня, в том сарае не выжил никто.

Я очнулся через сутки в районной больнице, с пневмонией и легкими обморожениями. Узнал от врачей, что в Затворках произошла трагедия. Десятки людей сгорели при пожаре в местном ДК. Думаю, это Объект замел следы до приезда полиции. Мое имя не фигурировало, меня никто не допрашивал. Но кто сообщил обо всем на Объект? Я хотел верить, что это Соня пыталась меня спасти. И не хотел думать, что был для нее только заданием... Больше о них с мамой я с тех пор ничего не слышал.

После репортажей о «пожаре» оставшихся жителей все-таки переселили. Затворки остались точкой на карте и царапинами в моей памяти. Я так и не смог их залечить – ни быстро растаявшим браком, ни алкоголем, ни психотерапией. Узнав страшный диагноз, я понял, что это расплата за спасение. Когда химиотерапия и лекарства перестали справляться, я уехал в Затворки. Насовсем. Родители не возражали: наблюдать мое угасание было бы тяжелее.

Здесь вместе со мной еще доживает кое-кто из стариков. Нет больше ни школы, ни больницы, ни магазинов. Остались только традиции.

Я проглотил россыпь таблеток и закурил, шумно выдыхая единственным легким. Посмотрел на часы ноутбука, потом на искрящийся белый снег за окном. Прислушался к ощущениям в груди. Похоже, угроза минимальна. Так и скажем.

Я откашлялся, пододвинул поближе томик Есенина и включил радиопередатчик.

Моран Джурич
Ведьмина застава

Часть первая

А в этих сраных Райка́х, как оказалось, не так уж и плохо...

Старый пазик подпрыгивал на пыльной дороге, я тряслась на заднем сиденье автобуса, усиленно разглядывая проносящийся за окнами унылый пейзаж, потому что бабка, сидящая напротив, сверлила меня глазами, похожими на блеклые стекляшки. Подслеповато щурилась, приглядываясь, даже наклонялась, словно пыталась меня понюхать. Это было очень странно и неприятно. «Чудь белоглазая», – почему-то всплыла старая обзывалка. А тут все такие. Белые волосы, глаза как у призраков, с еле подкрашенной радужкой, говор такой, что вообще не понимаешь, что они трещат. Фразы – как пулеметная очередь. В кассе на вокзале два раза пришлось переспрашивать, чтобы понять, что она там окает.

Пока я стояла на остановке, ожидая автобус на Райки́, уже было понятно, с каким контингентом я поеду. Вокруг одни бабки. Пожилые женщины и совсем древние бабули с какими-то кошелками, ящиками, сумками. Несмотря на июльскую жару, одеты они были в теплое, на ком-то было стеганое пальто, на ком-то толстая вязаная кофта, одна – просто вылитая Баба-яга. В коричневом плюшевом салопе, платке в мелкий цветочек и валенках. Только метлы и кота черного не хватает.

Старухи шушукались за моей спиной, а одна даже громко сказала, что, мол, видать, зеленки-то немало ушло, аль с болота девка вылезла. Это они про мои волосы. Они зеленые, да. Для местных это шок, наверное. Не то чтобы я такой провокатор или хочу бросить обществу вызов. Просто в один момент мне захотелось иметь зеленые волосы. А если мне чего захотелось, я это обычно делаю. Может быть, иногда и кляну себя потом за сделанный выбор, но так как он мой и вроде осознанный, то все моральные терзания сводятся к выговору с занесением в какие-то дальние закоулки сознания, и на этом все заканчивается. Потому что я собой довольна.

Вот и сейчас я пялилась на елки и осины, пролетающие за окном автобуса, а внутренний голос бухтел: «Осспадя, Мамонтова, ну куда тебя несет? Что ты там забыла, в этой богом забытой деревухе? Какой фольклор? Там уже все носители местных обычаев спились и умерли. Что ты там найдешь? Частушки про “девки трахнули попа” или песенки про разудалого тракториста. А еще там сортир на улице».

Наша дорогая преподша на факультете филологии, Дарья Васильевна Дрожкина-Тырц (да кто ж ей сказал, что это будет удачное сочетание фамилий, когда она вступала в брак?), была непреклонна. На фольклорную практику надо ехать именно в Архангельскую область, в деревню Райки, Вельского района. А как расписывала...

– Живописная деревня на берегу реки Кокшеньги, там такие люди... Соль земли! Мы там были в прошлом году на Ивана Купалу, девочки, это просто рай на земле! – вещала Дрожкина, а девочки и пара студентов мужского пола слушали ее, приоткрыв рот. – Вот куда вы поедете. Я уже договорилась с деканом, вам все оформят.

– Дарья Васильевна, так там все вдоль и поперек прочесано уже, чего нам туда переться? – Наш знайка Вадик, как обычно, взял и ткнул в воздушный красный шарик, который надула нам преподша.

– Ты, Вадим, можешь и не ехать. Но учти, что диплом тебе писать лучше на самостоятельно собранном материале.

Дрожкина скривилась и продолжила свою речь, обещая чуть ли не утопическую пастораль в отдельно взятой деревне, приветливых местных жителей, готовых поделиться сакральными знаниями предков, а главное – что мы успеем на тот праздник, на который она не смогла попасть.

Короче, на Ведо́вки я поехала одна. Со мной должны были поехать еще Клячкина и Рудковский, но мама Рудковского уже все купила и разрулила, сын поехал в Анталию – собирать присказки местных торгашей, видимо. А Кляча... Ну, у Клячи все как обычно: не понос, так золотуха. Позавчера она позвонила и стала ныть, что у нее депрессуха, живот болит, в поездах одни пьяные едут и ей будет страшно, лучше она готовый материал возьмет для диплома, статьи же есть, да там и собирать нечего. Колхоз вонючий, и вообще, прощай, немытая Россия, все равно в Испанию родители переедут на следующий год.

Ну и вот. В Райки я поехала одна. Да, я упертая такая. И потом, интересно же. Про такой праздник – Ведовки – я вообще не слышала никогда. Может, и вправду что-то самобытное, Дрожкина говорила, что только в том районе осталась традиция его отмечать. И все бы хорошо, если бы не долбаный старый автобус, набитый старухами.

Бабка все продолжала ко мне наклоняться и в какой-то момент, дотронувшись до моей коленки, сказала:

– Ты, доча, старух не слушай, волосья-то хоть в красный покрась, дак все равно ж как у нас станут. Им-то завидно просто, давно молодых у нас не было. На Ведовки едешь?

– Ага, – умело поддержала я беседу.

– В первый раз-то не боязно?

– А чего там у вас такого страшного? – Подумав, что бабка немного не в себе, я решила свернуть так чудесно начавшийся диалог. – Если что – я себя в обиду не дам.

– Ну-тко, смотрите на нее... – Старуха поджала тонкие губы, покачала головой и отвернулась к окну.

И хорошо. Потому что остальные бабки стали оборачиваться, перешептываться, словно обсуждали мои слова, и противно хихикать. За эти трясущиеся от смеха сгорбленные спины я их возненавидела просто. Тупые старухи, ничего в своей серой жизни не видевшие. Для них девушка в штанах и ботинках, да еще с зелеными волосами – событие, которое они будут обсуждать еще год. Через полчаса бабка, сидевшая напротив, опять со мной заговорила. Да что ж ей неймется.

– А ты, доча, у кого остановишься-то? Ночевать где буш?

Я достала из рюкзака бумажку, которую дала мне Дрожкина-Тырц. Она там списывалась с какой-то женщиной, готовой приютить студентов, на бумажке были адрес и имя.

– Вот у меня записано, бабушка. Улица Сычий погост, дом два. Аглая Ивановна. Там комнату для студентов сдают. А мне всего на два дня.

– Да кто ж тебя к Глашке-то послал? – охнула старуха. – Да еще и на Ведовки! Ты погоди, погоди... Лучше я тебя к Лешачихе нашей на постой определю. Там спокойней будет.

– Да ну что вы, мне адрес преподаватель дала наша. Она уже договорилась, не надо...

А бабка уже голосила на весь автобус:

– Лидка! Лидка! До Лешачихи доехал кто? Девку вон к Глашке послали на Ведовки, ты ж понимаш?

Лидкой оказалась та старушка в плюшевом салопе. Выправив из-под платка бледное ухо, она принялась натужно орать, переспрашивая: видно, со слухом все плохо было. В конце концов выяснилось, что у неведомой Лешачихи сейчас постояльцев нет и мне лучше поселиться у нее, а у той Аглаи сейчас не сезон. Как сказала бабка Лида, у Аглашки Ивлевой волки в огороде воют.

Что там за волки, я не поняла, но и жить на улице, в названии которой есть слово «погост», тоже не хотелось. Может, и к этой Лешачихе лучше будет. Бабки меж собой уже обо всем договорились, и та, что сидела напротив, сказала, что отведет к хозяйке дома, а завтра сама Лешачиха на Ведовки пойдет, и вот тогда, мол, ты, девка, все и увидишь.

– Тебя, доча, как звать-то? – снова наклонилась ко мне старуха, втягивая воздух ноздрями. Да что ж она меня все нюхает, может, пованиваю уже? Сутки в поезде Москва – Архангельск, да потом на дневной жаре торчать и в душном автобусе ехать уже почти час – никакой дезодорант не спасет.

– Настя.

– А меня баба Стеша все зовут, и ты так зови. Ты, девка, меня держися, я ж вижу, что в первый раз едешь. Ты к этим, – старушка кивнула на остальных бабок, – лучша не прибивайся, они тебя в два счета сжуют.

– Чем сжуют? – Мне стало смешно. Беззубые старухи меня сжуют.

– Знамо чем. – И бабка ткнула пальцем куда-то себе между ног. – Все мандой своей вытянут. Силы, молодость, радость. И не радость тоже.

Ошалев от такого предупреждения и преисполнившись осознания, что баба Стеша точно сумасшедшая, я решила, что надо ее отвлечь от такой темы и заодно собрать хоть какой-то материал по обрядовой поэзии. Может, она присказки знает или песни, что на эти Ведовки поют.

– А скажите, пожалуйста, вот вы на Ведовки какие-то песни, может, поете? Или обряд какой есть? Я студентка, собираю фольклор местный. Расскажите про Ведовки вообще, что там делают?

Баба Стеша воззрилась на меня как на слона в цирке, стала поправлять черный шерстяной платок, заправляя его за уши. Из-под платочка выбились серебристые пряди волос, завились возле висков. Она стала выглядеть как-то моложе, что ли, даже румянец проступил на восковых щеках.

– Дак чего... Ота завтра у нас Ведовки, это наш обычай такой. У нас, в Райках-то, токмо и сохранился, поди. Завтра будем утрешнее тесто печь – косицы, а потом угощать всех, кто в дом зашел, а потом ужо в вечор-то на Кокшеньгу пойдем – на берегу костры разводить да русалок звать. Песни поем, да... – Бабулька все заправляла платок за ухо, словно он ей мешал слышать.

В душной, нагретой солнцем железной коробке на колесах стало невыносимо жарко, ветерок хоть и залетал в приоткрытое окно, но облегчения не приносил. Удушающая вонь немытых старческих тел, ментоловой мази, которой бабки мазали поясницы и черт знает еще что, запах заплесневелого хлеба и куриного помета окутали весь салон автобуса. Меня затошнило, а бабка Стеша все бубнила про свои Ведовки, про обряд, козлов, русалок... Я стала дышать почаще, чтоб прогнать тошноту. Старуха, видимо заметив это и немного помолчав, тихонько запела, похлопывая рукой по коленке:

Медведь топтучий, нагони тучи,

Дам меду да овса кучу.

Нагони туман, дам пирог румян.

Отче громам Перуне силы Прави дарует.

Медведь по небу гуляет, дождь призывает.

Ой, и на лапоньки капало, и на ушки капало,

Да на зубки кровь наша капала, ой...

Я, забыв включить диктофон на смартфоне, слушала бабкину песню как завороженная, вроде даже раскачиваясь под мерное пение тонким надтреснутым голоском. Когда на ушки медведя стало капать в третий раз, на небе сгустились тучи, где-то прогремел гром и пошел дождь. Свежий ветер залетел в автобусное нутро, принес запах мокрой пыльной дороги, зеленых листьев и свежескошенной травы. Мне стало легче, а остальные бабки загомонили, стали оборачиваться, злобно зыркая в нашу сторону.

– Стешка, хорош, и так холодно! – крикнула одна из них и, достав из кошелки пуховый платок, укуталась им, словно на улице был жуткий мороз.

Странно все это. Как будто из-за песни бабы Стеши дождь пошел. А может, старухи совсем поехавшие. Скорее бы уже конечная.

В Райках целая делегация пожилых женщин провожала меня до моего временного жилища. Приехали мы в деревню в полчетвертого, а до дома этой Лешачихи шли еще полчаса, хотя я сама дошла бы за десять минут. Бабули все время останавливались у заборов, чтобы переговорить с подругами в таких же цветастых платках, здоровались, обменивались новостями, кто-то передавал подарки, набитые чем-то кошелки, кочевали из рук в руки, и ни разу я не увидела ни одного мужчину. Ни старого, ни молодого. Детей тоже на улице не наблюдалось, хотя, может, дома сидят, сейчас такое время, даже в глухой деревне интернет есть. Играют, может.

Проходя мимо почерневших от времени деревянных домов, я разглядывала затейливые резные наличники в облупившейся зеленой краске, распахнутые окошки, в которых колыхались от ветра кружевные занавески, качали красными цветами герани и нежились на солнце коты. Асфальта в деревне не было, а вдоль заборов сделали деревянные настилы из досок, так непривычно – словно по мосту идешь. Доски поскрипывали под ногами, пружинили, а у дома, где мне предстояло ночевать, я даже немного покачалась на доске, как в детстве, пока баба Стеша ходила к хозяйке договариваться.

А потом меня позвали знакомиться. Дверь в дом была такая низкая, что мне пришлось наклониться, заходя в него. В коридоре на полу были тканые цветные половики, в большой комнате из мебели – только стол, два стула, маленький буфет с посудой и швейная машинка на тумбе. Над столом виднелся красный тканевый абажур с бахромой. Короче, все как и положено, по моему мнению, в деревнях.

Из дальней комнатки вышла маленькая старушка в длинном сером платье, а за ней выползла баба Стеша, как-то загадочно улыбающаяся.

– Вота, Настя, это Полина Степановна, поживешь у нее. – Баба Стеша мелко засеменила к выходу. – А к Глашке не суйси, и тут хорошо. Поля, девка первой раз, дак ты покажи да расскажи. Обустрой. Завтра-ча ужо увидимси.

Полина Степановна подслеповато прищурилась, разглядывая меня, потянула носом воздух и, видимо сделав какие-то свои выводы, молча повернулась ко мне спиной. Махнув рукой – мол, иди за мной, – повела в комнатушку, что была дальше по коридору. Там она еще раз махнула рукой – типа, располагайся – и все так же молча вышла. Странная старуха. Немая, может?

В комнатке тоже было негусто с обстановкой. Узкая кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул и шкафчик с покосившейся дверцей. На окне все те же кружевные занавески, явно связанные вручную, два горшочка с фиалками и старая керамическая вазочка с отколотым горлышком. Пахло в доме приятно – то ли сушеными травами, то ли сеном.

Разложив свои вещи, я плюхнулась на кровать, застеленную байковым одеялом. Сетка пружинила, матрас был мягкий, вышитые наволочки на двух подушках пахли свежестью... И через пять минут я провалилась в сон.

Я стояла на краю берега, покрытого обледеневшей коркой грязи, у моих ног под тонким слоем льда крутилась вихрями серая мутная вода, заполнившая все пространство до горизонта. Тяжелые волны вздымались вдали, перекатывались медленно, словно это было желе из воды и пыли. Внезапно корка льда под моими ногами треснула, ботинки заскользили, и я, неловко упав, съехала в воду. Дикий ужас охватил меня: уйдя под воду с головой, понимая, что зимняя одежда намокла и тянет на дно, я стала пытаться выплыть на поверхность. Но как только выныривала, волна плотным студнем прихлопывала меня, отправляя опять туда, где нет воздуха, туда, где точно умру. Уже понимая, что не могу вдохнуть, что умираю в этой мутной воде, так нелепо барахтаясь в попытках сохранить свою жизнь, вспомнила о маме. И мне так стало ее жаль, до слез. Ведь мама будет рыдать на моих похоронах, ей будет больно. Уходя все глубже под воду, я просто заливалась горькими слезами. Вода все сильнее сдавливала, пыталась сломать ребра...

Дернувшись, я открыла глаза. На моей груди, подогнув лапки калачиком, лежал здоровый черный кот, внимательно разглядывая мой нос зелеными глазищами. Фух, ну и сон... Так страшно и горестно мне давно не было. Спихнув кота, который возмущенно мяукнул, поняла, что очень хочу в туалет. Надо у бабы Поли спросить, где это. Наверняка на улице, ток куда топать? Быстро глянув на экран телефона, выяснила, что уже 23:32. Вот это я поспала. На улице было светло, почти как днем. Удивительно. Белые ночи – все-таки здорово. Не надо впотьмах шариться по чужому дому. А бабка спит уже, наверное. Ну да ничего, разберусь как-нибудь.

Осторожно ступая на цыпочках, чтобы не разбудить хозяйку, пошла по коридору к выходу. И дернул меня черт повернуться, проходя мимо двери в большую комнату.

Баба Поля не спала. Она сидела на стуле у окна и, отодвинув занавеску, что-то увлеченно разглядывала на улице. Я застыла на месте, боясь, что половицы скрипнут. Потому что бабка выглядела как-то странно. Седые короткие волосы торчали на ее голове дыбом, как у ежа иголки, руки отбивали неслышную дробь по подоконнику, рот кривился, уголки губ скакали то вниз, то вверх, обнажая крупные желтые зубы. Она что-то шипела, глядя на улицу.

– От шаболды, от ш-ш-шаболды... – донеслось до меня.

А потом старуха вытянула шею вверх, словно черепаха. Маленькая голова с торчавшими во все стороны волосами закачалась на невероятно длинной морщинистой шее, напоминая шипящую кобру. Зубы скалились, тонкие губы шевелились как бледные червяки, руки бабки стали колотить по подоконнику сильнее, отбивая какой-то рваный ритм. Это было так жутко... Я почувствовала, что до туалета точно не добегу. Пол подо мной скрипнул, бабка резко обернулась. Мгновенно втянув шею, она испуганно заморгала, досадливо сморщилась, завозившись на стуле.

– Тху ты, забыла про тебя! Чего, девка, проголодалась?

– Да нет, бабушка. А где у вас туалет? – почти выкрикнула я и, не дожидаясь ответа, рванула к выходу из дома.

– За теплицей... – уже на крыльце услышала ответ.

Возвращаться было как-то стремно. Помаявшись на крылечке, осмотрела двор. Ну, ничего особенного. Напротив крыльца сарай какой-то, из таких же почерневших бревен, как и дом, справа массивные, покосившиеся от старости ворота с калиткой, слева огород. Под окнами кусты сирени да раскидистая старая пихта, положившая лапы прямо на крышу дома. Дом как дом. Но хозяйка меня пугала. Что у нее с шеей? Может, у бабки такое прозвище, Лешачиха, недаром? Откуда-то вынырнул черный котище и стал крутиться вокруг ног, подергивая хвостом.

– Чего тебе? Из-за тебя во сне утонула, так на грудь давил, лосяра! – прошептала я коту и отодвинула его ногой. – Иди давай, мышей лови.

– Дур-р-ра... – промурлыкал кот и, горделиво задрав морду, прошествовал к сараю.

Поежившись и посмотрев по сторонам, я зашла в дом, на ходу размышляя, не стоит ли мне сходить к врачу. Котов, говорящих гадости, не бывает, значит, в ушах шумит. А может, и бабка нормальная, а я – нет. Галлюцинации от переутомления. Ну, часто же со студентами усердными такое бывает. Кто-то таблетки потом жрет, а кто-то в петлю лезет.

Полина Степановна за это время накрыла на стол. Откуда-то появились чугунок с дымящейся парком картошкой, засыпанной резаным укропом, тарелка с терпко пахнущими солеными огурчиками, большие ломти ржаного хлеба на деревянной доске, какие-то маленькие соленые грибочки в керамической миске и блюдце с желтым сливочным маслом. У меня заурчало в животе.

– Настасья, поди! – приглашающе махнула рукой баба Поля. – Исти будем, я тож с тобой посижу.

Волосы старушки уже были причесаны, шея обычной длины, и вроде все было нормально, но я все равно настороженно присматривалась к бабке. А она навалила мне из чугунка душистой картошки в большую тарелку, туда же щедро сыпанула грибочков, положила пару огурцов, а со сковородки, стоявший на печке, выловила кусок обжаренной домашней колбасы. Пахло так вкусно, что эту колбаску я стрескала в первую очередь, с картошкой, заправленной маслом. Охренительно просто.

Хозяйка, хитро сощурившись, улыбнулась:

– Тебе, девка, осьмнадцать-то есть?

– Двадцать один скоро. А что такое?

– Ну эта хорошо. Вота мы с тобой на ночь-то по румочке. Чтоб спалось тебе слаще.

Баба Поля достала из буфета старинные высокие рюмки, графин со светло-зеленой жидкостью и налила нам по сто грамм.

– Сама настойку делаю, на травках. Ты пей, не боися. – Подмигнув мне, старушка лихо опрокинула рюмку в рот, крякнула и закусила грибочком.

Настойка обожгла рот, теплым клубочком скатившись по пищеводу. На языке остался привкус горьковатой полыни, и холодком пробежалась мята.

– Ух! Вот это да. – Мне стало сразу так хорошо и уютно. – Похоже на «Бехеровку», только лучше.

– Это ты еще мою «чертову́шку» не пробовала. Там и смородина, и малины лист, и брусника. Да потом, если захочешь остаться, научу тебя такую делать. Завтра Ведовки покажут, кто ты есть-то. Может, и другое варить тебе предначертано.

– Да ничего я варить не собираюсь. Я местный фольклор приехала собирать. Песни там, обряды, присказки.

– Ага, ага... – закивала баба Поля. – Да вы все так приезжаете... А потом кто остался учиться, а кто без памяти уехал.

Старушка хихикнула и налила еще в рюмки.

– Давай, Настасья, за мою душу грешну выпей да спать иди. Белые ночи длинные, а у меня бессонница. Пока тесто на косицы заведу, пока напеку. Завтре такой день, такой день...

Опрокинув вторую рюмку и немного осмелев, я решилась спросить:

– Баб Поля, а вы кого там за окном шаболдами ругали?

Старушка зыркнула на меня цепким трезвым взглядом, поняв, что я все видела.

– У нас тут странно кое-чего, да ты не боись. Мы нормальней всех тех, в городах. Ты поймешь потом. – И помолчав, она раздраженно добавила: – А шаболды-то – Лидка Беркина да сволочь Михалева! Пошли раньше всех к Стешке тесто ставить, а меня не позвали! Думали, я их не увижу.

Баба Поля убирала графин в буфет, еще что-то бурча про гадских подружек, а я думала, что женщины с возрастом не меняются. Лидка Беркина, надо думать, та старуха в плюшевом салопе, что слышит плохо, а Стешка – баба Стеша, я с ними уже была знакома. Две подружки пошли тусоваться к третьей, а еще одну с собой не взяли. Обидно же, понятно.

Я уже собралась пойти к себе спать, потому что в сон клонило неимоверно – видать, настойка действовала, – как баба Поля присела за стол и, подперев рукой щеку, сказала:

– Вота я тебе фольклору спою ночную. Когда белы ночи, спится плохо, так оно оч-чен-на хорошо действует.

– Да, я сейчас, за диктофоном схожу, ладно?

Но баба Поля прошла в комнатку вместе со мной, усадила меня на кровать и, пока я включала запись на телефоне, велела ботинки «сымать» да укладываться. Сама она приоткрыла окно, присела на стул возле тумбочки, подвинув мои вещи.

Пока я раздевалась и устраивалась на кровати, раскладывая подушки как мне удобно, старушка тихонько запела. Мотив был незнакомый, тягучий, похожий на колыбельную. И так мне стало хорошо. Запах трав приносил покой, подушки нежно поддерживали голову, одеяло уютно обволакивало тело, веки стали тяжелыми, глаза закрывались... А баба Поля пела что-то нескладное:

Как на небеси солнце красное

Закатается, западает

За темны леса,

За высоки горы

Тихо да крадучись.

Матушка вечерня заря

Затухает, ветки качает,

Не гремит, не зашумит,

В белых одеждах ночь величает.

Так бы и Настя

Приутихла да приумолкла,

Спала-почивала

С вечерней зари да до утренней зари.

В последний раз с трудом приоткрыв глаза, я увидела, как баба Поля шепчет, стоя надо мной, какие-то слова, ускользающие от сознания. «...Как лесную ведовку приму, ступень за ступенью поведу...» – расслышала я и провалилась в сон.

Часть вторая

Проснулась от запаха выпечки. О-о-о, что это был за запах... Нежный, домашний, чуть с дымком, и баба Поля что-то напевала. Где-то орали петухи, лаяли собаки, в окно задувал свежий ветерок, качая занавеску, и так было хорошо, так уютно. Захотелось просыпаться вот так каждый день. И гори оно все огнем: диплом, работа, которую еще предстояло найти. Ну серьезно, кому сейчас нужны филологи? А здесь, может, буду детишек учить в школе. Есть же здесь школа? Наверняка.

В дверь дома постучали, потом кто-то зашаркал в коридоре, и старушечий голос громко взвыл:

– Поля, Поля, примай гостей, косицы доставай! Хвастай своими, а мы тебе лучша принесли! Наши румяны, духмяны, а твои жидки да тошши!

В комнате раздалась ругань, я подскочила и, напяливая штаны, успела взглянуть на время: девять часов утра. Пока шнуровала ботинки, в доме явно назревал скандал.

– Не, ты посмотри на нее! – орала баба Поля. – Ты, Михалева, совсем обнаглела! Я ж вижу, что это Лидкина работа. Вы ее специально взяли, шоб у вас лучше тесто взошло! Я ж ее заговорку слышу!

В комнате стояли две старушки: баба Стеша и вторая, незнакомая. В нарядных платьях и платочках с люрексом. На столе, на вышитом полотенце, лежали длинные булочки из сплетенного косичкой теста, румяные, вкусно пахнущие. А на стуле еще была корзинка, в которой светились янтарем наложенные горкой такие же, только более пухлые, что ли, косицы. Баба Поля выхватила из корзинки одну и, прижав ее к уху, как телефон, завопила:

– Але, але, Михалева, операция провалена, прием! Степанида, брехать нехорошо! Не ваши это косицы, у вас таких отродясь не получалось! Это ваши всегда бледны да тошши! Тьфу!

Бабка бросила булку обратно в корзину и велела подружкам убираться. Увидав меня в коридоре, она пригладила волосы и цыкнула зубом.

– От ты смотри на них, Настасья, каждый год пытаются меня уести, то изюму в косицы напихают, то маком посыпят. А теперь заговоркой тесто пышнее сделали.

– Читерят бабки, – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– Чертенят, да, чертенят вечером гонять будем, и они тоже, да, – сказала непонятное старушка и пригласила пить чай. С косицами. Это были булки божественного вкуса. Не знаю, что там подружки ее напекли, но вряд ли переплюнули эти райские дары. Нежнейшие, с хрустящей корочкой, пахнущие ванилью и сливками... Я съела три и, если бы чай в кружке не закончился, может, еще одну бы умяла.

– Баб Поль, а где умыться у вас можно?

– Да где, в ванной. Вона, рядом с твоей комнатой дверь.

Я достала мыльно-рыльные, полотенце и приготовилась встретиться с Мойдодыром, ковшиком и тазиком с холодной водой. Открыв дверь, я застыла в изумлении. Это оказалась очень современная ванная комната. В зеленом кафеле, с хорошей раковиной, белой акриловой ванной и стиральной машинкой. Как выяснилось, и с горячей водой. Как же так? Ванная есть, а туалет на улице?

Да и ладно. Залезла в ванну и включила душ. Вот сейчас приведу себя в порядок и начну опрашивать бабулек про песни, обряды, надо Стешину песенку про медведя записать... Может, вечером чего интересного будет.

В ванной что-то брякнуло. Испуганно выглянув из-за занавески, я узрела того здоровенного кота. Он сидел на стиралке и пялился на меня зелеными глазищами. Когда успел просочиться? Дверь же закрывала.

– Не переживай, не утону, – зачем-то сказала я коту и намылила голову шампунем.

– Мр-ряху не р-разбей... – послышалось из-за занавески. Я дернулась посмотреть, кто зашел, пена попала в глаз, ноги заскользили, и я чуть не грохнулась на задницу.

Лихорадочно промыв глаза, я сквозь слезы оглядела ванную. Никого. Только кот на стиралке сидит. Вода, что ли, в уши залилась? Кажется всякое. Хотя... Было уже такое. При коте как раз. Вроде как он муркнул что-то... Я еще раз выглянула из-за занавески, зыркнув на кота, но тот сидел как изваяние и молчал. Ну все, Мамонтова, приехали. Дома к врачу надо. То ли уши, то ли мозги пусть полечит. Пока я вытиралась, кот запросился из ванной и был выпущен наружу.

Пока я переодевалась в своей комнатке, баба Поля не переставая что-то бубнила, чем-то гремела, хлопала дверцами буфета. Когда я появилась в большой комнате, то оказалось, что бабка разговаривает с котом, складывая свои косицы в большой медный тазик, и между делом отпивает из рюмки, ловящей солнечные зайчики на столе.

– Не, ну каки врушки, а? Видал? Пришла эта, расшаперилась тут, аж жопа косяки посшибала! У меня-то косицы тошши, а?! У кого-то сиськи тошши! – крикнула бабка куда-то в сторону улицы, а я подумала, что Полина Степановна крышкой поехала. По третьему разу возмущается. Да перед кем? С котом говорит.

– Мр-рязи, млять... Мр-рязи... – ответил ей кот, и тут у меня сложилось четкое впечатление, что крышкой еду я.

Глядя в мои выпученные глаза, баба Поля, нисколько не смутившись, махом допила остатки прозрачной жидкости в рюмке и, подхватив тазик с булками, сунула его мне в руки.

– Ща по гостям пойдем. Познакомишься со всеми.

– Э-э-э-э... – выдавила я. – Баб Поля, а у вас кот вроде только что сказал «мрази» или мне послышалось?

От собственной глупости стало немного противно. А вдруг послышалось опять? Бабка сумасшедшей меня признает.

– А, Додик у меня такой. Говорящий.

– Как, простите, его зовут?

– Как мово бывшего. Дормидонт. – Бабка хихикнула. – Додик – кот умный, токо матерщинник страшный. Весь в мужа покойного.

Я покосилась на кота, мирно сидящего на стуле и намывающего лапой усы. Кот – матерщинник? И кто из нас сумасшедший?

То есть и я, и бабка слышим ругань кота. Прелестно, прелестно... Что дальше? Птички – рэп-певички?

– Ты, Настасья, глаза-то не пучь. Мы тут рядом с дыркой живем. Поэтому и с нами, и с котами разно-всяко происходит. Меняемся мы. У кого чего. Ну, да поймешь все скоро. Майка у тебя хороша. И волоса тож. Ща к Морошкиным пойдем, буш бабку ихню пугать. Скажу, что из дырки навьи раньше времени полезли. Ты подыграй, если что.

Ни хрена было не понятно, но очень интересно.

Баба Поля причесала волосы, накинула теплую кофту на цветастое кримпленовое платье, явно считавшееся парадно-выходным, и мы пошли.

Весь день мы обходили дома в деревне, угощая косицами хозяек, а хозяйки угощали нас. От чая, варенья, выпечки и подносимых «румочек» с фирменными семейными настойками кружилась голова и хотелось петь. С бабой Полей оказалось весело. У Морошкиных она раскланялась с пожилой дамой в байковом халате, они обменялись булками, а потом, пошушукавшись, позвали из дальней комнаты еще одну старушку. Та вышла, шаркая тапками и подслеповато щурясь. На вид ей было лет сто.

– Катерина, Катерина, слышь?! Навью отловили на твоем огороде! – заорала баба Поля старушке в ухо. – Гляди, волоса зелены, на одеже вон Чернобог зенки таращит! – И ткнула пальцем прямо в мою майку с Мерлином Мэнсоном на груди.

Я так и застыла, обняв тазик с булками. Че ващ-ще?..

Старушка, еще раз прищурившись, глянула на меня, испуганно приоткрыв рот, и, с неожиданной силой свистнув, всплеснула руками. С корявых артритных пальцев потянулись синие светящиеся нити, прочно меня опутав, тазик больно впился краем в живот, дышать стало нечем. В глазах посинело, умирать не хотелось, очень.

– Ну-ну, пусти... Пошутила я, – хлопнула старушку по рукам баба Поля. – Иди вона, косицы мы принесли, чай пить давай.

После такой шуточки бабы Поли я еще долго не могла восстановить дыхание, хотя синие нитки сразу исчезли. Тазик пришлось вырывать из моих рук, и бабки справились только вдвоем. Хотелось взять и приземлить тару для чудесных косиц бабе Поле прям на голову. А еще встал большой вопрос. Что, блять, в этой деревне происходит?

Собственно, происходило вот что.

– А косицы – это знак триединства, – вещала баба Поля, шагая по деревянному тротуару. Пустой тазик торчал у нее из подмышки и сверкал в лучах заходящего солнца. – Явь – наш мир, – Навь и Правь так переплетены. Оторви одну часть – разрушится все. Да вот иногда между этими мирами, как в выпеченном тесте, возникают дырки. Если дырка между Правью и нашей Явью – не страшно, там уже и нет никого, кто хотел – тот уже в нашем мире живет. А вот если из Нави дыра появилась, то тут пиши пропало. Они ж лезут сюда как оглашенные. Кто жрать, кто убивать, кто похоть свою ублажать. Козлы-то все это разом делают.

– Что за козлы? – Блаженно щурясь на закатное солнце, я тащилась за бабкой, специально приминая доски тротуара, чтоб они подскакивали, пружиня. В голове был приятный золотистый туман, на душе – легко и весело.

– Да, может, увидишь вечером. Они не каждый год лезут, в том году не было дырки.

На перекрестке, у колонки с водой собралась небольшая компания пожилых женщин. Кто-то с ведром, кто-то просто так стоял. Они что-то радостно обсуждали. Завидев их, баба Поля что-то забурчала себе под нос, зашаркала туфлями шустрее. Но просто так пройти мимо нам не дали.

– Поля, Поля, поди! Да поди, чего ты! – крикнула одна из женщин. – Михалева всем трындит, что ты с пустым тазом по гостям шалаешься, мол, стыдно тебе за свои косицы!

– Че-е-е? – Баба Поля резко развернулась и ринулась к колонке как ураган. – Да она, да тварюка она...

– Ой, чей-та, у нас молодая нова? – пропела одна из бабулек, ставя полное ведро воды на землю. – Твоя, что ль, Поль?

Оглядывая меня с ног до головы, женщины щурились, натянув фальшивые улыбки. Они улыбались, а мне почему-то мерещились клыки в растянутых ртах, вместо платьев – какие-то серые робы, а когда бабки стали окружать нас и трогать меня за плечи, как-то резко выветрились хмель и приятное расположение духа. Бабки, словно стая волков, кружили вокруг, принюхивались, отпихивая гневно распинавшуюся бабу Полю от меня подальше.

– Ну, молодая, как тебе у нас?

– Все ли нравится? Остаешься?

– Иди ко мне, я тебя научу...

– Нет, Боровиха, она ко мне пойдет, моя, чую...

– Ко мне иди... Ко мне иди... – эхом отдавались голоса в голове.

Чем дольше бабки говорили, тем хуже мне становилось. Слабость в коленках появилась, захотелось спать, да просто лечь тут, у вот этого забора, в лопухах, и свернуться калачиком. Перед каждой из женщин на уровне бедер стали закручиваться темные вихри, поползли щупальцами, извиваясь, подтягиваясь все ближе и ближе...

– Эй! А ну хватит, суки голодные! – раздался крик бабы Поли, и все прекратилось.

Она схватила меня за руку и потащила за собой.

– Ой, прости дуру! Зацепили на слабо́, а я и потащилась. Ты как, Настасья?

– Да вроде ничего...

– Ничего... А могли бы все выпить, – пробормотала старушка. – Они не плохие, ты не думай. Просто... Просто бабы. Несчастные. Отмотали свое уж, жизнь у них так сложилась. Мы их не судим, раз живут здесь, то и воюют так же, как мы. Но держаться от них лучше подальше.

Сквозь вату в мозгах пробилось воспоминание, как баба Стеша говорила, что к таким бабкам лучше не подходить, а то мандой своей сжуют. Ну, теперь-то все стало яснее. И как-то сразу захотелось домой очень. Я, конечно, все понимаю про женские коллективы, но там как-то лайтовей все. Хотя... В принципе, все то же самое. Выжрут всю энергию, весь мозг, да еще и насрут в душу. С самыми добрыми намерениями. Эти хоть научить чему-то хотели.

Дома нас встретил мурчащий Додик, закрутился у ног.

– Жрать хочет, – с неудовольствием сказала баба Поля.

– Мама, млять... – Кот вспрыгнул на стул и воззрился зелеными прожекторами на стол, где, видимо, должна была появиться еда.

Я тоже присела, тупо пялясь на скатерть. Понемногу мне легчало и тоже захотелось есть. Так вдвоем мы и просидели, пока баба Поля не появилась откуда-то со двора, хлопнув дверью.

– А вот кому пельмешек да щей наваристых? Сметаны с погреба достала.

Когда она успела все это приготовить, я не поняла. Ночью, что ли? Под носом оказалась тарелка со щами, в миске исходили паром пузатые пельмени в масляных каплях. Я ела и чувствовала, как ко мне возвращается желание двигаться, а баба Поля что-то приговаривала, поочередно гладя по голове то меня, то кота. Ему положили в блюдце сметаны, и Додик, заляпав усы, вовсю метал языком.

Объелась. Навалилось сонное безразличие, устала, вечерело ведь уже. Солнце так и не зашло еще, висело над горизонтом, просвечивало сквозь макушки деревьев в лесу, который было видно из окна. Надо бы поблагодарить хозяйку за вкусный ужин, да она вышла куда-то. Внезапно я услышала знакомый звук, которого, по моим соображениям, быть здесь вообще не должно. Звук звонка по скайпу. Доносился он откуда-то из глубины дома, вроде как из спальни бабы Поли. Звонок все не умолкал.

Я пошла на звук и испытала, наверное, самое сильное удивление за все время пребывания в деревне Райки.

В комнате бабы Поли, между шкафом и кроватью, стоял стол с монитором на двадцать семь дюймов, под столом светился синим навороченный системник. На экране долбился скайп, вызывал контакт «лободыр кэгэбэшник». О-хре-неть.

Откуда-то сзади налетела бабка, грузно приземлившись в компьютерное кресло с высокой спинкой, ткнула в прием вызова и пригладила волосы. На мониторе возник пожилой мужчина в форме, сидел он явно в кабинете, так как за ним на стене были видны чей-то портрет и стеклянная витрина с модельками кораблей.

– А-а-а... – протянул мужик, узрев нас вместе. – Вы там уже в сборе все? Новичок у вас, Полина Степановна? Это хорошо. Надежный контакт?

– Да, Илья Викторович, вводим потихоньку в дело, – заюлила бабка, вертясь на стуле.

– Так вот. По оперативным данным, межпространственное окно, именуемое в простонародье «дырка», откроется сегодня в 23:44. Всему гарнизону объявляется боевая готовность с 23:00 до 6:00. Обзваниваю всех поочередно, но по своим каналам связи нужно передать еще раз. В прошлый раз до Морошкиных не смог дозвониться, это непорядок. Задача для вас как для командира отряда – подавление нашествия инородных вторженцев любыми способами. Даю добро на устранение нежелательных элементов при помощи оружия и любой тактики. Отлов на этот раз не нужен, экземпляры, доставленные ранее, изучены и утилизированы.

– Дык че, Илья Викторович, и пострелять можно? А то дубинами их хрен добьешь.

– Приказом свыше дано добро на отстрел. Теперь можно.

– Ну наконец-то. Надоело уже вручную.

– Выполняйте приказ. – На погонах сверкнули большие звезды, мужчина отключил вызов.

Полина Степановна нервно барабанила по столу пальцами.

– Ну, девка, раз уж ты тут в самое пекло влезла, то и вопросы задавай. А то вижу, аж помрешь щас от любопытства.

Ага. А мне помереть и хотелось. Только от страха. Это получается, я тут вляпалась в историю с бабками, имеющими паранормальные способности, живущими в деревне, которая представляет собой что-то типа военного гарнизона. Охраняют они какую-то дырку, через которую раз в год лезут из ада черти или хер там знает кто еще. А еще тут все странные и кот говорящий. Только ругается, правда, но говорит. Это вам не тот, который «идет налево – песнь заводит, направо – сказку говорит». Это такой кот, который всех мразотами может обозвать и за столом ест. А еще меня могут закрыть где-нибудь в дурке, если болтать стану о такой чудесной фольклорной экспедиции. Может, лучше сразу в бега податься? В лесу ночь пережду, а утром автобус в Вельск идет.

– Настена, ты не робей, знаю, что сто вопросов в голове трещат и непонятно тебе все. Я-то сюда приехала, дак знала, почему и зачем. Давно это было, я уж все как данность принимаю. Тебе-то, ясно дело, в диковинку все.

– Э-э-э-э... И как же вот это вот все у вас? – Я обвела рукой монитор, уже понимая, что тупее вопроса в жизни не задавала.

– Пф, детка, ты что, думала, мы тут старухи серые, мозгами обделенные, живем как при императоре Николае Втором? – В речи бабы Поли произошли изменения, исчезли местный говор, оканье и устаревшие обороты. Со мной словно заговорила моя учительница русского и литературы. – Мы здесь на рубеже миров живем, защищаем наш мир как можем. И ты, я надеюсь, станешь частью нашей защиты. У тебя есть все, чтобы стать вместе с нами в ряд: ум, упорство, смелость, желание выделиться и способность задать жару всем, кто против тебя. Мы это по запаху чуем. Ты знаешь, что безумие имеет запах? Приезжают иногда к нам такие... высокодуховные и просвещенные где-нибудь в Индии или в соцсетях. Думают, тут будет им место силы, будут вековые обряды, благость и умиротворение. Экзальтированные дамочки в широких штанах, как у персидских наложниц, и с травяной едой. Ты бы видела тот цирк, что они на берегу Кокшеньги устраивают. Падают, катаются по земле, поют невесть что, руками странно машут, мол, приобщились к обрядам нашим. А на самом деле – пахнут безумием. Кто-то – только зарождающимся, кто-то – в самом цвете. Нормальных, как ты, мало, очень мало. Ценный ты кадр, то-то тебя сиделицы к себе потянуть хотели.

– Какие сиделицы? – Я все еще ничего не понимала.

– Те, кто у колонки стояли. Эти женщины приехали сюда, потому что некуда идти им в родных местах. Не ждет их там никто. Из колонии вышли, поскитались, да если мозги на место встали, то сюда иногда таких прибивает, как щепку к берегу. Ну да мы их принимаем, втолковываем, как им жить. Не всегда получается, но защитники из них хорошие.

– А мужчины ваши где? Ни одного не видела, и детей тоже. Дети тут есть?

– Детей никто из нас иметь не может. Да и опасно сюда с детьми приезжать. Они у козлов первые жертвы. А мужчины тут чахнут да умирают. Место такое. Знаю, что есть деревни у других разломов между мирами, где только мужчины живут, а женщины не приживаются. Каждый несет свою долю. Ну, да это даже хорошо. Еще раздоров из-за мужиков нам не хватало.

Ну да, ну да, если они из-за булок так ругаются, что ж из-за мужчины будет? Клочки по закоулочкам полетят от вязаных кофточек. Ах да, вот еще назрел вопрос.

– Баб Поль, а почему вы всегда в теплом? На улице жарища же. У всех кофты, а ваша подруга Лида Беркина в салопе плюшевом, не жарко вам?

– Да кровь не греет уже. Многие из нас так давно живут на этом свете, что и счет потеряли. А у Лидки салоп – естественная принадлежность, так сказать, – засмеялась старушка.

Не очень понятно, но хотелось спросить еще.

– А вот этот человек в форме – он кто?

– Начальство наше. Ты что, думаешь, про такие места никто, кроме живущих здесь и просвещенных ебанашек, которые «слышали звон», не знает? Здесь тебе не Шамбала. У нас все под контролем. Специальная организация нам помогает. Обеспечивает. Договор у нас.

– А вот еще хотела спросить... – открыла рот я, но баба Поля резко меня перебила:

– Так, время сбора. Наши там уже балаган для пришлых закрыли и ждут. Пошли. Надень потеплее чего, ночи прохладные.

– А можно еще спросить? В доме ванная, а туалет на улице. Как так? Зимой же холодно.

– А это, Настасья, традиция. И потом, у нас тут есть умелицы волну на говне поднять. Уж лучше не в доме.

На улице было светло, почти как днем, за краем леса пряталась вечерняя заря, крася небо в розоватый цвет. Улицы деревни были пусты, и только иногда из дворов выходили старухи, кивали моей спутнице и пристраивались рядом с нами. В руках они несли длинные дубины, утыканные гвоздями-десятками со срезанными шляпками. Молча вышли на окраину деревни небольшим женским отрядом.

До берега реки Кокшеньги было всего ничего. А там уже горел высокий костер, сбоку от него стояли старушки в два ряда и, пригорюнившись, пели какую-то заунывную песню.

– Все ли собрались? – внезапно зычно крикнула баба Поля. – Все ли готовы?

– Морошкиных ждем еще, – откликнулась одна из старушек.

– Да чтоб их. Уже одиннадцать. Чертим круг!

От толпы отделились три женщины и пошли вокруг костра, волоча за собой те самые палки, утыканные гвоздями, вспахивая землю. Борозда получилась довольно глубокая. Потом вышли Поля и Стеша, стали класть в бороздку пучки трав, напевая при этом. А когда остальные женщины присоединились к пению, меня мороз по коже продрал. Высокие голоса подхватили мелодию, слова вплетались в вечерний воздух, в завороженно качающие листвой деревья, возносились к небесам, плавно нисходя до примятой десятками ног травы.

На вечерней зоре, на высокой горе

Стоит дуб вековой, под ним гроб золотой,

У том гробе мертвец, в домовине жилец,

Вокруг ведьма ходит, речи заводит:

«Пойду по кругу, позову подругу

На веселье, на здраво, на зелены дубравы.

Кто костей хотел, два мешка съел,

да чтоб подавился, мертвечиной травился.

Чтоб его загнуло, кишки завернуло,

Не исти, не истись, по земле не нестись.

Земля наша, дай плоти́, нас защити.

Слово мое крепче камня, крепче железа,

Отныне и до века. Гой!»

Пока травки закидывали в канавку, бабульки собрались у костра, встали у круга, не заступая в него. Как припевка закончилась, они тоже заголосили: «Гой, гой!» От их боевых кличей аж уши заложило. А потом началось интересное.

Все повернулись к бабе Лиде, словно ожидая чего-то. Та взмахнула руками, коричневый плюшевый салоп сверкнул стеклянными пуговицами, а огонь в костре загудел, взметнулся почти до вершин елей, что росли неподалеку. Видать, не только тесто у бабки высоко всходило.

Огонь облизывал жаркими языками розоватое небо, белая ночь накрыла берег реки тишиной, словно саваном. Потрескивали поленья в костре. В этой дикой тишине, где даже птицы перестали вести вечернюю перекличку, женщины стали входить в круг по одной, преображаясь на глазах и молодея. Шаг в круг – и на одной из них появились форменные юбка, сапоги и зеленая гимнастерка с расплывающимся красным пятном на груди, чьим-то облачением стала серая арестантская роба с нашивкой на кармане, кто-то стоял в круге в мятой льняной рубахе, длинной юбке и лаптях, но бабка Лида поразила меня больше всего.

Когда Лида Беркина вступила в круг, сгорбленная спина ее распрямилась, а потом бабку сложило пополам. Ее стало выворачивать, изгибать под немыслимыми углами, а плюшевый салоп, казалось, врастал в кожу. Через пару секунд в круге у костра обнаружилась огромная матерая медведица, которая, гулко рыкнув, заняла свое место за кругом.

В голове заорал Руби Род: «О май гад, о май гад... Корбен, Корбен! О май гад!» В районе задницы ощутился холодок, но тут стоящая рядом баба Поля сказала:

– А теперь Аглашка.

Это была та женщина, у которой я изначально должна была остановиться. Аглая Ивлева. А вот она, войдя в круг, обратилась здоровенной волчицей. Дальше все поплыло, словно в тумане. Бабки Морошкины в вышиванках, баба Поля стала молодой женщиной в форме летчицы Второй мировой... И я вступила в круг, но никак не изменилась. Как это работает? Кто каким пришел, таким и остается?

Когда бабье войско было приведено в полную боевую готовность, все встали полукругом возле берега реки. Шелестели камыши, на песок накатывала мелкая волна, где-то плескалась рыба... И ничего... Только застывшие на берегу женские фигуры с дубинами в руках напоминали игроков в бейсбол, приготовившихся отбить мяч. Баба Поля вроде говорила, что козлы какие-то лезут. Зачем животных-то уби...

А они как полезли!

Возле реки, на самом краю берега, в воздухе засверкали мелкие молнии, вода заискрилась, забурлила, вспенилась волной, и на траву из воды выскочил натуральный черт. Существо, передвигающееся на двух задних лапах, с копытами, покрытое черным мехом. Жуткое искореженное лицо, отдаленно напоминающее человеческое, длинные рога. В прижатых к груди руках был зажат мешок с чем-то.

Больше всего существо напоминало фавна из легенд и фильмов. Но если в кино они еще более-менее приемлемо выглядят, то вот этот, в реале, напоминал жертву зоофила, если бы биология немного забила на принципы. И этот сраный козлина, выскочивший как черт из табакерки, стал метаться между женщинами, замахивающимися на него дубинами. Недолго он мельтешил: медведица придавила его через пару минут.

И началось нашествие. Из воды полезли разные твари. Пара белесых червей с рыбьими хвостами была прибита сразу же, как выползла. По одному вылетали «козлы», тряся исполинскими мудями и мешочками, трепетно прижимаемыми к мохнатой груди. Они пытались прорваться по одному, парами и тройками. Атаковали рогами, мерзко верещали, прорываясь за окруживших их женщин. Медведица и волчица метались, заваливали бьющих копытами существ, рвали зубами глотки, вспарывали когтями животы. Кого не достали оборотни, метко доставали дубинами женщины в робах и гимнастерках. Мозги и рога летели по всему бережку.

Баба Поля пока стояла рядом со мной и руководила, выкрикивая команды типа «Нина, справа!», «Ольша, новый! По ногам бей!».

В какой-то момент из воды выскочили сразу несколько рогатых и помчались врассыпную. Кого волчица успела схватить, кого дубиной приголубили, а вот один пошел на таран и побежал прямо на меня. А мне ничего не дали. Ни палки с гвоздями, ни чурки для топки. Ничего у меня для обороны не было. Эта страшная морда будет сниться мне еще долго потом. Я там все в деталях рассмотрела. Еще пока черт ко мне бежал, между ног у него стало красное и длинное что-то болтаться, заблеял он что-то на своем да мешок мне протянул.

Тут-то и расцвела у него во лбу красная звезда. Вокруг дырки. Рядом стояла баба Поля и деловито запихивала в кобуру, что скрывалась под кофтой, черный ТТ.

– Че? Илья отстрел разрешил. Патроны казенные. Выдано восемь – отстреляем восемь. – Таков был ответ на мое вытянутое от ужаса лицо. – Главное, своих не ранить. Ты стань-ка за меня, а то их на молодых запах ведет.

К утру вроде все затихло. За ночь из воды вылезло еще штук десять непонятных тварей, которых бабки называли русалками. Кровь у них, оказывается, зеленая, цвета тины. Козлы перестали выскакивать уже к восходу солнца, часа в четыре утра. Мне стало интересно: что там эти существа тащили такого ценного в своих мешках? Ведь у каждого был свой мешочек, нежно прижатый к груди. Пока бабульки таскали дохлых козлоногих в костер, я открыла один из мешков, который валялся неподалеку. В нем обнаружились свернутые в трубочку бумажки, что-то типа паспорта, наверное, с рисунком существа в рамочке и строчками справа, заполненные странными закорючками, похожими на арабскую вязь. А еще бусы из черных камней, красные круглые туфельки и пара колокольчиков с петлями, чтобы их цеплять. На рога, наверное. Если трясти рогами, то звук будет оглушающий.

К шести утра берег был чист, пахло шашлыком и паленой шерстью, только в траве еще кое-где сверкали красные лужицы. Бабка Лида уже ковыляла в своем коричневом плюшевом салопе, Ивлева волчицей еще умчалась, как только солнце стало всходить, а остальные женщины приняли свой ежедневный вид. Теплые кофты, цветастые безвкусные платья времен СССР, седые волосы, стриженные и убранные в пучки на макушке. Такие типичные бабульки, что стоят в магазине, в очереди за сахаром.

Я сидела у воды, слушая шелест волн, тихие переговоры бабулек, и решала: вернусь ли сюда еще? Вроде как и место мне уже выделено. Позади затопало, и кто-то погладил меня по голове.

– Ота, Настена, так и живем. – Баба Стеша тоже сменила свою гимнастерку на то цветастое платьице, в котором была утром. – Напужалася? Ты не боися, мы тут друг за друга горой.

– Баб Стеша, а споете еще песню про медведя? Я ее записать хотела, – вдруг вспомнила я.

– Дак чего сегодня дожж нагонять? Если жарко будет сильно, завтре спою, ты приходи. И тебя научу. Мне не жалко. А ты Полю-то слушай, она травница знатная, от любой болезни знает, как лечить, учись у нее. Она хорошая, хоть и командовать любит.

– А козлы эти – они чем опасны? Почему их нельзя пускать в наш мир?

– Да как почему? – воззрилась на меня старушка. – Эти навьи весь наш род выкосят, им только волю дай. Детей они воруют, молодых девок насильничают да убивают потом, портят все, гадят, ломают. Ты чего, думаешь, девушки пропадают бесследно в деревнях просто так? Одного такого упусти, так он пол-области за неделю окучит. И девочек, и девушек, ему все равно. Только по черной шерсти его след и ищем. Русалки по реке расплываются, парней завлекают. У них дар – морок наводить. Червяк червяком, а парню кажется, что красавица брюнетистая, сиськи вывалила да в воду его играть зовет. Ну и сожрут его там. А вон, давай, иди, Поля зовет.

К чести бабы Поли, вопросов она не задавала. Дошли до дома и завалились спать. Пару раз будил Додик, мурча в ухо что-то вроде «жрать не дали, твари, мля», но, видать, во сне я ему ответила в том же духе, и кот больше не приходил.

С Полиной Степановной у нас состоялся серьезный разговор наутро. Предложение бабьего гарнизона я приняла. Теперь ежегодно приезжаю к Полине на обучение, заранее, за неделю до Ведовок. Потом мы держим оборону, и я еще недельку отдыхаю и хожу по гостям. И к бабе Стеше – я уже умею собирать тучи, и к бабе Лиде – она учит меня, как сделать мелкое крупным. Да и к сиделицам тоже захожу, но ненадолго. Интересные женщины.

Преподша моя, Дрожкина-Тырц, даже не в курсе, что упустила. Это ее зазывали бабки, думали, она к ним переедет. Праздника Ведовки-то, по сути, и нет никакого, старые ведьмы выдумали все, чтоб молодую кровь завлекать. Ну, да я не в обиде. Просто хочу рассказать, чтоб вы знали, что есть такая деревня, где женщины как могут защищают от нашествия навьих наш мир. Живут, сражаются с «козлами», спорят и ссорятся, поддерживают друг друга в горе и в радости, готовятся к следующей «дырке» и лупят инородцев дубинами по рогатой башке.

А еще там есть кот Додик, матерщинник пушистый. Кто смелый, приезжайте, девочки.

Ведьмина застава13 жутких историй

Слово создателя

Герман Шендеров, Сергей ТарасовБелые бантики

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Артем СидоровИгрушка Анубиса

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Василий КораблевЧемоданище

Таша КлеверВыродок

Часть первая

* * *

* * *

Часть вторая

* * *

* * *

Артур МхитарянЦеховой

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Мария АртемьеваОтморозок

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Андрей Туркин, Артур АлехинБез яиц

Алексей СуязовТуманница

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ведьмина застава
13 жутких историй

Герман Шендеров, Сергей Тарасов
Белые бантики

Артем Сидоров
Игрушка Анубиса

Василий Кораблев
Чемоданище

Таша Клевер
Выродок

Артур Мхитарян
Цеховой

Мария Артемьева
Отморозок

Андрей Туркин, Артур Алехин
Без яиц

Алексей Суязов
Туманница

Ульяна Лобаева
Тепло родного дома

Юлия Лихачева
Притворщик

Валерий Круглов
Погрешность голографического принципа

Роман Башаев
Пока еще белый

Моран Джурич
Ведьмина застава