69. Радикальная философия

С прибытием Нейла Сзет стал другим человеком. Во время приготовлений к дневному переходу Каладин пытался вовлечь его в разговор, однако добился лишь монотонных односложных ответов. Потом они почти все утро летели, но приземлились, чтобы пройти остаток дороги до светоплетского монастыря, обозначавшего половину их пути. Сзет по-прежнему считал, что, передвигаясь пешком, они будут меньше привлекать внимание. Поэтому теперь Каладин тащился по мягкой земле с тяжелым рюкзаком за спиной.

По мере продвижения на север пыльные дороги становились грязнее, воздух – суше, и даже по ночам было жарковато. Растения все больше приобретали вид... сорняков. Узкая тропинка, по которой шли путники, превратилась в широкий тракт. Пыльный, хотя накануне лил дождь. Каладин даже не пытался вообразить, что здесь творится, когда дорога забита людьми и телегами.

Полный решимости, он поравнялся с Сзетом, вместе с ним следуя за высоким надменным Нейлом. Шагая впереди, Нейл ухитрялся собирать на себя меньше пыли, чем Каладин, и, по-видимому, не нуждался ни в воде, ни в отдыхе: ни разу не объявил привал и рассчитывал, что спутники будут пить из фляг на ходу. Он напоминал светлоглазого, за которым двое понурых солдат тащат все его вещи.

«Вероятно, хочет разозлить тебя, – сказал себе Каладин. – Уязвить так, чтобы ты бросил Сзета и оставил с ним».

Но Каладин не поддавался.

– Сколько нам еще идти? – спросил он.

– Недалеко, – ответил Сзет.

– Как часто ты бывал в этом монастыре?

– Несколько раз. Светоплетская пара способностей – не из моих любимых.

– Каково это было – испробовать каждый Клинок? Интересно, должно быть.

В ответ Сзет пожал плечами, устремив взгляд на Нейла.

Шквал побери! Такое ощущение, что все достигнутые успехи смыло дождем Великой бури. Каладина это сводило с ума. Теперь, увидев, насколько Сзет нуждается в помощи и как сильно он похож на Тьена, Каладин чувствовал, что его стремление помочь многократно возросло. Наверное, даже слишком. Невозможность быть хоть чем-то полезным отдавалась физической болью.

– Сзет, – попробовал он снова, – давай поговорим о...

– Ну давай поговорим, – оборвал его идущий впереди Нейл. – Прошу. Я слышал, ветробегун, ты предлагал моему ученику радикальную философию. Я бы хотел послушать лично.

Каладин стиснул зубы. До сих пор Вестник сказал ему от силы пару слов. Стало досадно, что нет времени получше выстроить собственные мысли: поравнявшись с Нейлом – редким человеком примерно одного с ним роста, – Каладин почувствовал себя удручающе неготовым.

– Начинай, – произнес Нейл и, вышагивая, заложил руки за спину. – Выскажи мне свои идеи, смертный.

Каладин огляделся, проверяя, не вернулась ли Сил из разведки, но ее пока не было.

– Я полагаю, – заговорил он, – что этот ваш принцип «следовать закону» смехотворен.

– Ты анархист? – спросил Нейл абсолютно спокойным тоном. – Желаешь разрушить закон и общество, оставив от них лишь пепел?

– Нет, – возразил Каладин. – Но я не считаю, что закону следует поклоняться. Всякое правило время от времени необходимо нарушать.

– Необходимо ли? Как же это решить? И, что важнее, кому решать?

– По-разному.

– Что порождает разницу? – уточнил Нейл. – Разве не сможет любой убийца сказать: «Мой случай именно такой, когда правило следует нарушить»? Каждый хотел бы нарушить закон, но, если соблюдать его верно для одного, точно так же это верно и для всех. Сам великий поборник нравственности Нохадон указал на необходимость существования в обществе подобных устоев. Станешь ли ты противоречить ему?

– С ним я не спорю, – сказал Каладин. – Я даже с тобой спорить не хочу. Я просто считаю, что Сзету следовало бы больше думать своей головой.

– Полагаю, он и думает своей головой, – отозвался Нейл. – Но он выбрал ответы, которые тебе не нравятся. Почему все сторонники «свободного мышления» принимают лишь те ответы, которые хотят получить? Любой, кто с ними соглашается, якобы мыслит свободно. А кто не соглашается – тот, стало быть, ослеплен и подавлен общественными нормами или же является марионеткой в злых руках властей предержащих.

От бесстрастной манеры речи Вестника – монотонной, за исключением редких акцентов на отдельных словах, – делалось не по себе.

– Послушай, – сказал Каладин, – может, поговорим только о Сзете?

– Мы о нем и говорим. А ты уходишь от ответов. Считаешь ли ты, что людям следует соблюдать закон?

– В общем и целом – безусловно. Но закон несовершенен: его создала кучка таких же людей, как мы.

– Тем не менее это все, что у нас есть. На текущий момент закон – лучшее мерило нравственности в нашем обществе.

– Да, только Сзету ты же преподносишь это не совсем так? – спросил Каладин, оглянувшись на шинца; тот шел молча, но ловил каждое слово. – Не как некое «мерило нравственности», но как идеал, которому следует посвящать всего себя без остатка. В этом состоит одна из его клятв!

– Клятва заключается в том, чтобы найти моральный компас, – ответил Нейл. – Он выбрал человека. Я бы назвал его выбор сомнительным, но подобное решение допустимо и заслуживает уважения.

– И все же звучит так, будто вы действительно поклоняетесь закону.

– А почему бы нам этого не делать? Человечество ни в чем не приблизилось к божественности больше, чем в создании кодексов для самосовершенствования.

– Я... так не думаю. В отношении меня, Нейл, закон показал себя более чем несовершенным. Он позволил ужасному человеку похитить моего брата и отправить его на войну, на смерть. Мое рабство, допустим, шло вразрез с алетийскими законами, но то, что делал с моими друзьями Садеас – формировал из них мостовые расчеты и посылал на гибель на Расколотых равнинах, – было совершенно законно и абсолютно приемлемо. Закон может быть – и часто бывает – крайне извращен.

Нейл покачал головой:

– И чем же его заменить?

– Может, человеческой порядочностью?

– Которая проявляется нерегулярно. Закон не избавляет от всех бед, но пытается. Пусть ты и пострадал, но без закона пострадал бы намного больше. Полагаться на порядочность людей, Каладин Благословленный Бурей, – нельзя. Уж тебе ли не знать? Даже моя точка зрения, как я выяснил, может быть ошибочна. Закон же создавали на протяжении веков, передавали из поколения в поколение, оттачивая и совершенствуя.

– За исключением законов, созданных капризом какого-нибудь короля-идиота. А таких большинство.

– Почему ты мнишь себя умнее того, кто создавал законы? По словам спрена, у тебя нет ответов, ты не предлагаешь лучшего пути. Только ломаешь предложенный.

– Но...

– Еще раз, как бы ты хотел, чтобы поступал Сзет? – перебил Нейл. – Помимо «думать своей головой»? Есть ли у тебя замена его идеализации?

– Я считаю, ее и не должно быть!

– То есть ты хочешь заменить нечто великое ничем. Истинная цель всякого революционера. Крушить, рвать на части и уничтожать. Ты не можешь похвастать собственной философией, поэтому стремишься разрушить чужую, завидуя наличию ответов у ее последователей. Что ж, у меня ответы есть. Мой ответ состоит в том, чтобы полагаться на закон, поскольку в таком случае по крайней мере есть моральный компас. Людские идеи слабы, как и сердца, и потому мы выбираем нечто более высокого порядка.

– Но закон и состоит из людских идей! – воскликнул Каладин.

– Нет. Тут ты ошибаешься. Законы лучше, чем обычные идеи.

– Ты же только что согласился, что это мысли людей!

– Я не соглашался. Скажи, знаешь ли ты, откуда взялся закон этих земель?

Этот человек... В его доводах было столько дыр, а он попросту не обращал на них внимания. Нейл говорил, что несовершенен, и тут же заявлял, что у него есть ответы. И все же их разговор слушал Сзет. Если Нейл не видит нестыковок, может, хоть Сзет их отметит.

– Ветробегун, откуда берет начало закон этих земель? – снова спросил Вестник. – Ты знаешь?

– Может быть... от спренов? – наугад предположил Каладин.

– Ха! Итак, ты в самом деле споришь из невежества. Давай объясню.

Каладин почувствовал, что его заманивают в ловушку, – так же, как почувствовал бы финт в бою. К сожалению, он не был философом и не нашел способа избежать того, что замыслил Вестник. Пришлось промолчать.

Нейл развел руки в стороны широким жестом, будто охватывая зелено-бурые травы по середину бедра. Они были испещрены огромными цветами в человеческий рост, с твердыми, почти как раковины, стеблями. Ярко-желтые лепестки обрамляли похожие на глаз коричневые сердцевины.

– Здешние земли, – продолжил Нейл, – стали нашим первым домом в этом мире. Колыбелью человечества, где были выкованы первые законы. Не спренами и не людьми, но самим Богом и избранным им монархом – Йезриеном. Королем Вестников и Вестником королей. Моим врагом, ставшим дорогим другом. Тот божественный исток стал основой законов Шиновара. Вот что ты пытаешься подорвать, Каладин Благословленный Бурей.

– Но... постой. Тогда почему шинцы поклоняются спренам?

– Спренам? – переспросил Нейл. – В смысле – буквально фрагментам божества?

– Да, Сил так говорит, но... я хочу сказать... – Каладин нахмурился. – Тут правда что-то не складывается. Как вы, Вестники, вообще нашли этот мир?

– Нас вели священные тона Рошара, – ответил Нейл. – Мы потянулись к ним с помощью силы инозвания – Ишар некогда мастерски владел этим искусством. Кое-какой талант был и у меня...

Лицо его приняло мечтательное выражение.

– Я слышал их... песни нового мира, живого и свежего. Зовущий ритм...

– Хорошо, – кивнул Каладин. – Но были ли спрены как-то причастны? Это место порой говорит со мной. Сам Ветер.

– Не обращай внимания. Отголоски давно погибшего и сгинувшего бога.

– Но...

– Мы отошли от темы, – перебил Нейл. – Скажи, хотел бы ты свергнуть шинскую систему правления?

– Что? Нет, конечно!

– Как бы ты отреагировал, если бы Сияющий другого ордена стал намекать, что твои клятвы о защите – глупость?

– Послушай, – досадливо всплеснул руками Каладин, – на Сзета это не действует. То, что вы делаете, причиняет ему боль. Я не умею спорить, как ученые. Но это так не работает. Это неверный путь. Он нуждается в помощи, в сострадании, а вы этого не предлагаете.

– Сзет поломан сильнее большинства, – объяснил Нейл, останавливаясь на дороге. – И ты приложил к этому руку. Известно ли тебе, Каладин Благословленный Бурей, кто подобрал его с земли в тот день, когда ты оставил его умирать в буре? Где же было тогда твое сострадание?

Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, стоя в поднятых ветром клубах пыли, пока Каладин не ответил:

– Он пытался убить Далинара.

– То есть теперь ты прячешься за законом и полученными приказами? – подытожил Нейл и повернулся к Сзету: – Готов?

– Да.

– Подождите, – встрял Каладин. – Готов к чему?

– К светоплетскому монастырю, – ответил Нейл. – Там он достанет клинок и победит носителя Чести.

Каладин нахмурился, оглядывая пейзаж: пыльная земля и слишком высокие цветы. Минувшей ночью пришлось вернуться после посещения второго пустого монастыря. Сейчас они находились, вероятно, где-то посреди западной части Шиновара, вблизи гор на побережье океана. Этого... как же Сзет его называл? «Большим океаном»? Нет, глупо звучит. Но что-то вроде того.

Горы здесь были ниже, чем на восточной границе Шиновара, – без заснеженных вершин, и в целом встречалось больше столовых гор, чем пиков.

Каладин ощутил на лбу липкий пот от жары, когда прикрыл ладонью глаза, осматриваясь вокруг:

– Я его не вижу.

– Он впереди, скрыт естественными элементами ландшафта, – пояснил Нейл. – А ты думал, светоплетский монастырь будет легко заметить?

Каладин покраснел и, взглянув на Сзета, понял, что его доводы пропали втуне. Сзет сворачивал с дороги на узкую тропинку. В глаза не смотрел.

Несправедливо, что, получится ли переубедить кого-то, зависит не от силы идей, а от силы спорщика. Каладину это всегда претило, но не хватало красноречия, чтобы объяснить почему. Он молча вскипел от негодования, из-за того что Сзет, вопреки высказанным желаниям, снова взял оружие и отправился убивать.

* * *

Ясна вышла с совещания стратегов с гложущим чувством, хотя первопричина тревоги от нее ускользала. По крайней мере, внешний вид служил поставленной цели. Мундир подчеркивал ее пол: плотно посаженный лиф, застежки доверху на плаще, удлиненном спереди и сзади, из-за чего он развевался поверх штанов и сапог, напоминая юбки. С учетом дополняющих костюм перчаток Ясна могла сражаться в нем без проблем.

Она стала образцом для многих женщин-Сияющих, и ей приходилось помнить каждую минуту, что на нее смотрят. Впрочем, так было всегда, но теперь хотя бы некоторые видели в ней положительный пример для подражания.

– Приготовления хороши, Ясна, – раздался голос Айвори у нее в ухе. – Оборона есть.

Как часто бывало, он устроился в серьге: для него она носила в ушах крупные морские раковины.

Вслед за Ясной из зала совещаний выходили генералы и адмиралы, переговариваясь между собой. После целого дня планирования обороны Тайлена боевой дух был на высоте. Камнестражи полагали, что сумеют спрятать на дне бухты каменные шипы, чтобы пробить днище кораблей и потопить их. Кроме того, артефабры разработали средство противодействия Глубинным: фабриали, способные известить о приближении Сплавленных. Они предупредят заранее, если враг предпримет попытку застать защитников врасплох, напав из-под каменных укреплений.

Клятвенные врата полностью заперли, а в Шейдсмаре, спрятавшись с помощью своих способностей, поджидали светоплеты, высматривая возможных врагов там. Ветробегуны патрулировали воздушное пространство. Установленные гигантские арбалеты были направлены вверх, чтобы сбивать Небесных. Более того, этим утром прибыла особая посылка: несколько самосветов с драгоценным антипустосветом, способным прикончить Сплавленного навеки. Тайлена подготовилась, насколько это вообще было возможно: торговый город превратился в громадную крепость. С учетом высоких утесов по сторонам бухты и отсутствия прибрежной полосы для их обхода штурм порта грозил обернуться кошмаром.

И враг это знал.

И все равно сунулся.

Ясна подошла к открытому окну взглянуть на город с высоты верхнего яруса. Когда-то здесь она могла обрести умиротворение, которое навевали мерцающий синий океан и прохладный свежий южный ветер. Но сегодня ей было не по себе. В глубине души росла тревога, что они упускают нечто жизненно важное.

– Ясна? – раздался голос Айвори под правым ухом. – Что есть?

– Хотела бы я знать, – прошептала она. – Тут есть какая-то загадка, которую не видят генералы и адмиралы.

Айвори обдумал ее ответ. В этом и заключалась одна из причин их отличного союза. Будучи спреном чернил, он имел склонность фиксироваться на настоящем, на текущем положении дел. Это была тенденция, а не абсолют, однако он находил рассмотрение ситуации как она есть лучшим путем к решению проблемы.

Ясна же имела склонность фокусироваться на чем угодно, кроме настоящего. Понимание прошлого и того, что оно говорит о будущем, составляло ее кредо как вериститалианки. Только эта группа ученых приняла в свои ряды Ясну в юности, тогда как все прочие отказались иметь с ней дело, сочтя ее ересь неприемлемой. Прошлое и будущее шли рука об руку, но порой Ясна была слишком сосредоточена на них, отрешаясь от настоящего.

– Тебя беспокоит, что осознаваемое нами не есть правда... что есть другая действительность, – изрек Айвори.

– Да. Я не эксперт в области тактики, но согласна с тем, что говорят генералы, адмиралы и Сияющие. Город неприступен. Так что...

– Так что ты тревожишься, что мы ошибаемся. – Айвори задумался. – Быть может, Ясна, им нужен не еще один генерал. Быть может, на сей раз им нужна ученая.

Ясна тут же почувствовала себя дурой. Если она намерена доказать свою ценность здесь, то она добьется этого не в сфере тактики. Она разбиралась в военной стратегии успешнее среднестатистического человека, но в том зале собрались лучшие умы мира. Ей понадобятся годы изысканий, чтобы сравниться с ними.

Но если она права, тогда это задача логическая, а не военная. Как Вражде захватить неприступный город?

Ей требовались бумага и тихое место для размышлений.

Сейчас же.

70. Состязание иллюзий

Сзет не ощущал особенного сродства со светоплетами. Хоть он и обучался их искусствам по необходимости, он терпеть не мог то, как они превращают правду в посмешище, практически поклоняясь обману. Однако, направляясь по тропинке к монастырю, он поймал себя на любопытных мыслях. Он представлял себе светоплетов странными существами, искажающими правду, как им захочется. Но возможно, переделывать правду на свой лад свойственно не только обманщикам, а вообще всем людям.

Тропинка, отделившись от основной дороги, вела под уклон. Сзет шагал по ней бок о бок с Нином – или Нейлом, как тот сам себя называл, – а Каладин с Сильфреной следом за ними. Сзет чувствовал себя одиноко. Спрен перестал с ним разговаривать, не считая сухих приказов. Кровь Ночи целыми днями болтал с Клинками Чести. Каладин с Нейлом спорили. Имел ли для них значение Сзет, или же они только хотели доказать неправоту друг друга? Смел ли он думать подобным образом о святом существе, каким являлся Нин-сын-Бога?

Сзет бросил взгляд через плечо на спутников. Синий мундир и черный. Человек, оставивший его умирать, и человек, спасший ему жизнь. Человек, утверждающий, что заботится о Сзете, и тот, кого заботит лишь закон. Отчасти Сзет злился на них обоих за то, что тянут его в разные стороны.

Может, это просто жизнь. Разрываться между двумя частичными правдами. Сиви так старалась донести до него эту мысль, а он вечно сопротивлялся. Ведь если в жизни столько же частичной правды, сколько и однозначной, то и в прочих аспектах бытия получается полная неразбериха.

Сзета манила сладкая, чистая правда пути Нина. Пусть даже она вынуждала его убивать.

«Ты в порядке?» – послышался голос Крови Ночи.

– Меч-ними? – прошептал Сзет, поправив связку клинков за спиной. – Нет повода для беспокойства.

Он нес половину мечей, а вторую приторочил к своему рюкзаку Каладин. Они были тяжелыми: легче, чем должны бы быть, но отнюдь не невесомыми.

«Просто... я что-то от тебя почувствовал».

– Почувствовал? – переспросил Сзет. – Как ты можешь чувствовать то, что чувствую я?

«Не знаю. Я ощущаю близость с тобой. Ты страдаешь».

– Я всегда страдаю.

«Разве такое не должно... проходить? Человеческая боль ведь утихает?»

– Я бы очень хотел, чтобы так и было, меч-ними. Но не думаю, что заслужил покой.

«Ты говорил, что больше не будешь убивать».

– И этого мне бы тоже хотелось.

Он свернул направо и начал спускаться по лестнице, скрытой бурыми склонами холмов. Ступени были сделаны из вбитых в землю бревен и жердей, с годами отшлифованных подошвами, и вели в лощину, по дну которой протекал ручей.

«Сзет, ты злой?» – поинтересовался меч.

– Почему ты спрашиваешь? Раньше ты говорил, что уверен в обратном.

«Ну, я слушал. Более того, я пытался вспоминать, что временами трудно. Ты говоришь о бремени, которое несешь. О людях, которых убил. Невинных, как ты сказал. А... убивать невинных – зло. Верно?»

– Да.

«Но когда ты спас Далинара и Сияющих, это ведь было добро?»

– Надеюсь.

«Когда меня создали, передо мной поставили простую цель. Уничтожать зло. Я думал, что буду находить злых людей и уничтожать их. Этого же хочет Нейл? Разделить людей на группы. Злые. Незлые».

– Это слишком просто даже по меркам его философии, – прошептал Сзет, добравшись до подножия лестницы. – Он считает, что все люди иногда добры, иногда злы. Мы не в силах отделить одно от другого, поэтому нам требуется указатель.

«Разве отличить добро от зла не должно быть легко?»

– Мы все делаем вид, что это легко. Но если бы это было так, между нами не возникало бы столько разногласий.

Сзет пошел по дну лощины, справа от него протекал ручей.

– Почти все мы сходимся на основополагающих принципах, – продолжил он. – Убийство невинного – зло. Ну а если это делается ради спасения трех невинных? Если ты инструмент и следуешь тому, что считаешь законом высшего порядка? Если совершаешь добрые поступки, но получается плохо и в итоге умирают невинные?

«Кажется, такое случается нечасто».

– Если бы, меч-ними. Если бы...

Лощина расширилась, и взору путников предстал монастырь. Он был высечен в скале. Каменный фасад покрывали пятна от капающей сверху воды. Сзет видел ущелья на Расколотых равнинах, но здесь было иначе: гораздо больше открытого неба. И хотя местный ручей поддерживал плодородность почвы, на которой росли маленькие деревца, тут не было того безудержного буйства растительности, как в ущельях.

Это был тихий уголок для созерцания в продуваемом ветрами краю. Сзет внимательно осмотрелся и вдруг ощутил беспокойство – не только прежние опасения, но еще и тревогу из-за Голоса. Рано или поздно придется с ним столкнуться. Сзет считал, что ослабить его хватку в здешних краях, убив носителей Чести, – правильно. Но эти бои закончатся, и что тогда?

Сможет ли он сразиться с Претворенным? Далинар не сумел. Ему пришлось победить силой воли, отказавшись от предлагаемого Азартом соблазна, но в то же время, как он описал в своей книге, признав то, что их роднило. Не ждет ли Сзета нечто подобное? Он не знал, а потому делал что мог, и это означало очищение здешних мест.

Он направился к монастырю, при котором не было ни города, ни даже гарнизона для защиты, а лишь несколько домов смотрителей и прислуги. Сзет быстро проверил их, все оказались пусты.

На выходе из последнего дома он прошел мимо спутников, и Каладин схватил его за руку:

– Послушай, должен быть другой способ.

Сзет остановился, позволив Каладину сжать его руку, отчего тот почувствовал себя глупо и сразу ее отпустил.

– Я не спрашиваю, есть ли другой способ, – сказал Сзет. – Я делаю то, что требуется.

Он снял со спины сверток с мечами и передал его Каладину, затем призвал свой клинок и шагнул в монастырь.

Каладин подошел к двери посмотреть, но Нин взял его за плечо:

– Он должен исполнить паломничество без твоей помощи, ветробегун. Не вмешивайся.

Внутри этого монастыря было темнее, чем в других. Его освещало окно далеко вверху, в крыше зала в три этажа высотой. Столб света падал вниз на группу из тридцати женщин, стоявших рядами. У всех были совершенно одинаковые лица.

Сзет резко остановился с осколочным клинком в руке и, выжидая, позвал:

– Мосс-сын-Фарьера! Я... не стал бы с тобой драться, если без этого можно обойтись.

– Тогда не следовало сюда входить. – Голос Мосса гулко отдавался где-то в глубине зала. – Я думал, Сзет, никогда тебя больше не увижу. Признаться, скучаю по нашим старым временам.

Сзет неуверенно сделал шаг. Все женщины, стоявшие впереди, были одеты в одинаковые цветастые платья и были похожи на...

«На Вестницу, – подумал Сзет. – На Шуш-дочь-Бога, светоплетельщицу».

Он встречал ее в реальной жизни, и перед ним выстроились ее подобия. Это были не тридцать разных женщин, а тридцать иллюзий Вестницы – покровительницы монастыря.

Держась теней вдоль стен, Сзет подкрался ближе. Все иллюзии казались идентичными друг другу. Все фигуры стояли совершенно неподвижно, глядя на него.

– Мосс, покажись, – позвал Сзет.

– Я показался.

Голос Мосса шел из рядов иллюзорных женщин. Сзет следил за лицами ближайших к нему, и они не говорили. Но... искусный светоплет в состоянии искривить воздух, перенаправляя звук.

– Я прячусь перед тобой, под этим светом, как одна из версий Шуш.

– Может, просто проведем поединок? – спросил Сзет.

– Поединок? – со смехом отозвался Мосс. – Думаешь, у меня был бы хоть один шанс?

Сзет двинулся дальше в обход светового круга.

– Ты же знаешь, мы не слишком полагаемся на воинские умения, – сказал Мосс.

Это была правда. Порой светоплета даже выбирали в ходе состязания иллюзий. Впрочем, в случае с упрямцами вроде предшественницы Мосса все равно требовался бой на мечах. Еще узоковательского носителя Чести выбирали необычным способом: голосованием.

– И потому вместо поединка ты устраиваешь игру? – крикнул Сзет. – Очередную нелепую загадку?

– Мое участие закончится, когда ты выберешь, кого из меня убить, – ответил Мосс. – Почти все иллюзии перед тобой в чем-то несовершенны. Одна из них – я, скрытый за лицом, которое как раз совершенно. Двадцать девять из стоящих перед тобой безобидны; одна из стоящих здесь смертельно опасна. Тебе нельзя прикасаться к иллюзиям, и они не ответят на твои вопросы. Чтобы пройти испытание, тебе нужно выбрать одну версию меня, ударить клинком в глаз и убить. Затем ты должен ускользнуть из монастыря с моим клинком. Выбери неверную иллюзию для удара – и ты проиграешь. Как-либо прикоснись к ним – и проиграешь. Если не преуспеешь, твое паломничество окончится, и тебя признают недостойным высокого положения, которое ты ищешь. Если сумеешь выиграть мой клинок, ты достоин. Это твое истинное испытание, Сзет-сын-Нетуро. Вот мои последние слова к тебе: выбирай тщательно.

Сзет со вздохом отпустил осколочный клинок. Он верил в свое мастерство мечника против любого, кроме Вестника, но вот в ум? На него он... не полагался. Нет, не с учетом звучавших в ушах голосов.

Но ему все равно придется постараться – потому что именно это от него требовалось, а он делал то, чего от него требовали.

* * *

Венли вела по ущельям Расколотых равнин двадцать соплеменников – и нескольких ущельных демонов, следовавших на расстоянии, – в направлении скрытой песни, которую едва начала различать.

Они вошли в ущелья с востока – такой способ она никогда прежде не использовала. В прошлом, во времена детства, она всегда попадала в ущелья, спрыгивая или слезая сверху, как правило, вслед за Эшонай в каком-нибудь походе. Те дни она вспоминала с улыбкой. До того, как стала завидовать сестре, до того, как ее засадили заучивать песни, пока сестра тратила время попусту.

Венли настроилась на ритм мира. Это ведь неправильный ход мыслей о тех временах.

Она задержалась на перекрестке, оглядывая шедших за ней соплеменников. В их числе были ее товарищи из Уритиру, покинувшие башню вместе с ней: Дул, Мазиш и Шумин. Основную часть группы составляли первоначальные слушатели, и, наконец, здесь были Лешви и ее Небесные. По дну ущелий спокойно текла вода, которой по большей части можно было избежать, идя вдоль стен. Вероятно, поток станет более мощным ближе к буре, но Венли надеялась, что не настолько, чтобы им пришлось покинуть ущелья. Буря бурь обычно приносила куда меньше дождя, чем Великая буря.

Круто развернувшись, Венли прошла через рой спренов жизни, миновав камень в форме ветки дерева. Ветром оторвало одинокую палку, и она оказалась здесь, где с течением времени ее покрыл слой крема. Подобные образования, как правило, бывали полыми: наступишь – проломится, поскольку исходное дерево сгнило, оставив такую вот оболочку.

Мысли могут точно так же обращаться в камень. В своих воспоминаниях Венли была «вынуждена» сидеть и учиться, но сколько в этом правды? Она занималась, потому что любила песни, любила узнавать новое и любила проводить время с матерью. Причина обиды крылась не в самой работе, а в том, что Венли не чувствовала одобрения.

А что же сестра? Сестра делала то, что требовалось их народу, даже если Венли не была способна это признать. Лелеять обиду и дальше – все равно что взять палку и покрыть кремом: если не проявить осторожности, правда внутри сгниет. И останется полая ложь.

Вместо этого Венли обратилась к другим воспоминаниям: о прекрасных вечерах, когда она пела Эшонай то, что выучила, и они вместе смеялись и смотрели на Расколотые равнины. Венли настроилась внутри себя на мир, потом на благоговение. Она находилась в дивном месте. Следует наслаждаться этим ущельем и его буйной экосистемой.

Плотный влажный воздух напоминал первый вдох аромата чая, наполненный паром и запахом трав. Со стен свисали лозы. Тут и там прорастал сланцекорник, сотни его ярких разновидностей, справа от Венли за стену цеплялись желтые ростки. Они были похожи на веера или наскоро пролистанные книги.

Под ногами бегали кремлецы по лесам, которые наверняка казались им огромными, а Венли – крошечными диорамами. Такие делала Кунона, тщательно выстраивая каждый кусочек камня и каждое крохотное растеньице.

Кунона... погибла, когда родилась Буря бурь. Венли бросила взгляд в темное небо, видимое сквозь узкую щель высоко над головой. Там от туч отражались красные всполохи. Двинувшись к центру, слушатели вступили на опасную территорию.

Вдалеке Венли по-прежнему слышала ритм. Тот, на который шла. Чем ближе они подходили, тем отчетливее она разбирала тон: какой-то нестройный, с хаотичным ритмом. Справа от нее на резном листе сидел фиолетовый кремлец. Он будто бы следил за ней, и она запела ему в радостном ритме.

Подсвечивая себе самосветом, с Венли поравнялся Тьюд. Под его ногой негромко хрустнуло прогнившее бревно, обломки подхватило течением и понесло назад, мимо группы слушателей.

– Венли, – произнес он в ритме тревоги, – ты уверена в выбранном курсе? В той стороне Буря бурь.

– Скорее всего, она выставлена и остановлена в определенном месте, – ответила Венли. – Он так уже делал: перемещал бурю туда, где хотел внушить людям страх и трепет. – Она помедлила. – Тьюд, там идет бой. Люди и певцы сражаются за Нарак. Я же рассказала тебе, что сообщил Рлайн? О договоре между людским королем и Враждой и о странных условиях, по которым каждая сторона сохраняет за собой то, что завоюет за эти десять дней.

– Столько крови, – прошептал Тьюд в ритме скорби, – ради пустынного куска изломанного камня. Люди годами истребляли здесь слушателей, и теперь тут снова убивают.

Венли запела в ритме утраты и... загрустила от того, каким угрюмым стал Тьюд. Отчасти в этом была ее вина.

По большей части ее вина.

– Прости, Тьюд, – прошептала она. – За все.

– Я вот думаю, Венли, может, Эшонай как-то выжила и однажды снова придет в наш лагерь. Когда ты только вернулась... я подумал... я подумал, что это она. Всего на миг. Это глупо с моей стороны?

– Надежда – это не глупо, – ответила она, поморщившись. – Но, Тьюд... я видела тело Эшонай. Прости. Мне следовало об этом упомянуть. Но ты же знаешь, Тимбре была сначала ее спреном.

Он взглянул на нее, напевая в ритме признательности. Хотел, чтобы она объяснила.

– Нас с Демидом послали забрать осколки моей сестры после ее смерти, – сказала Венли. – Вражде не было до нее дела. Для него Эшонай была расходным материалом. Думаю, тогда я и начала меняться. В тот день, когда мы ее нашли и я поняла, что никого не волнует ничего, кроме ее доспеха...

Внутри, успокаивая, забилась Тимбре и добавила кое-что любопытное.

– Тьюд, – продолжила Венли, – Тимбре говорит, Эшонай в момент смерти не принадлежала ему. Она вырвалась на свободу.

– Она была в буревой форме, – заметил Тьюд. – Разве такое возможно?

– Мне это удалось, но только с помощью Тимбре. Она говорит... Эшонай тоже так сделала. Вышвырнула его из своей головы и была собой, когда умирала. С ним можно бороться.

Позади вереницы слушателей Венли разглядела, как по ущелью крадется огромная тень. Они настояли на том, чтобы тоже пойти. Пять ущельных демонов, включая их предводителя, которого все звали Тучегромом. Или же он первым принял решение больше не драться, а когда самый крупный и опасный демон счел, что мелкие существа с Расколотых равнин его победили, остальные последовали за ним.

– Тьюд, возможно, мы в состоянии что-то предпринять в том конфликте, – допустила Венли. – Возможно, нам следует вступить в бой, как я уже предлагала.

– Нет.

Она подняла повыше самосвет, чтобы озарить его лицо.

– Венли, – сказал он, – мы не будем сражаться. Я решил снова тебе поверить, но ты не наш вождь. Среди нас едва ли насчитаешь тысячу взрослых. У ущельных демонов и того хуже. Немногим больше сотни особей? У меня ощущение, что их число быстро сокращается. Если будут еще жертвы, у них возникнут трудности с размножением. Мы не будем участвовать в этом бою.

– Наша численность – моя вина. Если бы я не...

– Мне не верится, что я это говорю, но, Венли... перестань. Что сделано, то сделано. Мы все сожалеем о случившемся. Но... нашего уничтожения желал злой бог. Я стараюсь тебя не ненавидеть. Нам обоим пойдет на пользу, если мы оставим те события в прошлом.

Венли вздохнула, но Тьюд был прав – и насчет нее, и насчет неучастия в бою. Она сомневалась, что слушатели вообще пошли бы с ней в этот поход, если бы не вступились спрены, а ущельные демоны не подтвердили существование странного тона.

– Никаких боев, – сказала она Тьюду. – Я рада, что ты и вся Пятерка предпочли пойти. Любое решение, разумеется, за вами.

Он запел в ритме непреклонности. Джакслим осталась в лагере, поскольку нельзя было одновременно рисковать ею и Венли – хранительницами песен. Но вся Пятерка отправилась, назначив других, кто займет их места, если они не вернутся. Венли не могла отделаться от мысли, что точно так же поступили перед первым визитом к людям. Во время той судьбоносной поездки они убили Гавилара и заварили эту кашу.

Венли настроилась на ритм мира и зашагала дальше, надеясь, что не несется навстречу сходному катаклизму. Путь к центру по изгибистым ущельям займет немало времени, но идти по поверхности плато было бы самоубийством, с учетом патрулей Небесных и ветробегунов.

Только здесь, во тьме, среди извивающихся растений они находились в безопасности и пробирались все дальше вглубь, как кремлецы через подлесок.

71. Предположения

Сзет обошел вокруг светового пятна на полу светоплетского монастыря, где мирные солнечные лучи падали сверху на тридцать иллюзорных фигур. Как ему выбрать правильную? Он рассмотрел каждую по очереди. Приглядевшись внимательнее, подметил мелкие различия: волосы по-разному зачесаны, глаза разных цветов, пояса на платьях завязаны разными бантами. По его лицу катились капли пота. Он не мог определить, какая из них «совершенна», а какая нет.

Шквал... как ему вообще победить светоплета в его же стихии хитрости? Он мог решиться лишь на одно. Следует ударить наугад и поверить в судьбу. Сзет призвал клинок – и понял, что потерпит неудачу.

– Хм-м-м... – произнес женский голос у него над ухом.

Сзет оглянулся и ничего не увидел.

– Ага, – шепнула Сил, – лукавые светоплеты со своими хитростями. Что ж, если твой спрен не желает помогать, помогу я.

– Тебе... не следует здесь находиться, – прошептал Сзет.

– Нейл сказал, что Каладину нельзя вмешиваться, но насчет меня он ничего не говорил. Я же бог, верно? Кусочек бога?

– Разумеется.

– А ведь богам молятся о ниспослании помощи?

– Да.

– Значит...

– Помоги мне, пожалуйста, – не раздумывая ни секунды, выпалил он.

– С радостью. Говори тихо, не произноси моего имени, и пусть думают, что ты беседуешь со своим спреном.

– Только соблюдай правила. Не трогай их.

– Ладно-ладно, – шепнула Сил. – Давай пройдемся вдоль вот этого ряда. Хм-м-м... Они все различаются. Самую малость.

– Нам нужно найти совершенную. Но как понять, какое изображение Вестницы «совершенно»? У половины глаза зеленые, у половины – фиолетовые.

– Ровно пополам?

Сзет задумался и пересчитал:

– Шестнадцать – с фиолетовыми. Четырнадцать – с зелеными.

– Похоже, это сделано намеренно. Можем ли мы что-то из этого заключить? Скорее посчитай, у скольких фигур волосы зачесаны налево, а у скольких – направо.

Он посчитал. Снова шестнадцать и четырнадцать. То же и с бантами: шестнадцать завязаны сложным узлом, четырнадцать – простым.

– Итак, – сказала Сил, – как мы решим: у «правильной» Эш будут более распространенные черты или менее распространенные?

– Совершенство – редкость, – изрек Сзет, – значит менее распространенные?

Ему отнюдь не нравилось наудачу прикидывать варианты в столь важном деле. Но, с другой стороны, он вообще собирался бить наугад. Помощь Сил ослабила его напряжение, и Сзет обнаружил, что невероятно благодарен за это. Они обсудили нюансы и методом исключения нашли версию Шуш, в которой сошлись все редкие черты. Зеленые глаза, волосы зачесаны налево, бант завязан простым узлом, кольцо на пальце... и еще множество признаков.

Они остановились напротив нее, третьей слева в заднем ряду. Сзет приготовил меч.

Но вдруг засомневался. Что же не так?

– Тебе не кажется... что это слишком просто? – прошептала Сил ему на ухо.

– Кажется.

– Много ли ты знаешь о человеке, придумавшем эту загадку?

– Да.

– И что это за человек?

– Очень умный. И уверенный в своем уме. Как и большинство светоплетов, которых я встречал.

Сил задумалась и сказала:

– М-да, вероятность того, что мы решили загадку так легко, ноль процентов. Я бы поставила свое левое ухо – оно никогда мне не нравилось, – что нам и полагалось выбрать эту иллюзию. Не потому что она правильная, а потому что это наиболее очевидный выбор.

– Тогда что нам делать?

– Надо копнуть на уровень глубже. Отбросить очевидные варианты.

– Как же нам вообще что-то понять? – спросил Сзет, проходя до конца ряда и вглядываясь в строй почти одинаковых версий полубогини. – Мосс умнее меня. Он наверняка рассмотрел все возможности.

– Я думаю...

– У них на лицах маленькие родинки, – отметил Сзет, вновь шагая вдоль ряда. – Может, нужно найти ту, у которой нет подобного изъяна? Вот только это тоже кажется слишком очевидным.

– Ага, и не совсем точным, – отозвалась Сил. – Чем именно родинка делает кого-то менее совершенным? Это еще один способ для нас решить, что мы разгадали код, только чтобы проиграть. Я так думаю.

Ее неуверенность отражала собственные сомнения Сзета. Он терялся в догадках, все предположения казались... хлипкими, поверхностными. Найти Шуш, которая чуть выбивается из ряда? Или ту, что держит голову прямо, тогда как у других она слегка склонена набок? Любой из вариантов мог быть решением, но чем это делает остальных менее совершенными?

Зная Мосса...

– Он захочет выиграть, какой бы выбор я ни сделал, – рассудил Сзет. – Это же такого рода загадка? Такая, где он не проиграет, что бы я ни выбрал.

– А-а-а... – протянула Сил. – Ты почти наверняка прав. Что в точности он сказал вначале?

– Он сказал, что почти все иллюзии в чем-то несовершенны. Но одна – это он, скрытый за совершенным лицом. – Сзет помолчал. – Он также сказал, что находится в кругу света, то есть не прячется где-то в другой части помещения.

– Ага, – отозвалась Сил. – Лгать бы он не стал, потому что это было бы жульничеством. Если ответ невозможно найти в принципе, это не загадка. Хм-м... Секундочку.

Мгновение спустя она предложила:

– Пролети над ними. Давай выясним, не образуют ли они интересный узор.

Сзет сплетением поднялся в воздух напротив окна в крыше, отбросив тень на стоявших внизу.

Вместе с Сил он внимательно рассмотрел строй из пяти рядов по шесть фигур и произнес:

– Я ничего особенного не вижу.

– Ты ведь учился у него? – спросила Сил. – Нет ли какой-нибудь подсказки в том, чему он учил?

– Это было давно, да и светоплетение никогда мне особенно не давалось.

И все же было бы очень в духе Мосса спустя столько лет сослаться на какое-нибудь малозначимое наставление.

Сзет обдумал эту мысль.

– Меня учили, что одна из основных тем светоплетения – обман. Речь не идет о совершенстве, поскольку ни одна иллюзия совершенной не будет. На этом мы с ним сходились. Тогда все эти иллюзии несовершенны по определению.

– Но он утверждал, что он одна из фигур, – уточнила Сил.

– Ну, он сказал, что прячется за одной из версий Шуш. «Одна из них – я, скрытый за лицом, которое совершенно...»

Сзет посмотрел вниз со своей высокой точки – и увидел. Как и в других монастырях, на полу было панно с изображением одного из Вестников. Здесь – лицо Шуш. В камне.

Совершенное.

– Шквал! – воскликнула Сил. – Пол!

Больше доказательств не требовалось. Сзет призвал клинок и рухнул вниз, вонзив меч в напольные плиты, прямо в глаз Шуш.

– Сзет! – шепнула ему Сил. – Это был импульсивный поступок!

– Ты ведь тоже увидела, – ответил он, наблюдая, как распадается светоплетение и вместо фигур предстает сборище изможденных, будто оглушенных аколитов с опухшими глазами.

«Аколиты?! – подумал Сзет. – Он скрыл за иллюзиями Шуш людей? Зачем?»

Это было жестоко со стороны Мосса. Если бы Сзет поразил одну из фигур, он убил бы скрытого за ней человека.

– Мы могли бы это обсудить или что-то в таком роде, – прошептала Сил, оставаясь невидимой.

– И дать ему время понять, что мы догадались? – отозвался Сзет, опуская взгляд на пол.

Он рассек плиты, открыв схрон в камне под панно. Там лежала одежда Мосса: после удара осколочным клинком он, как и другие, расточился тьмой, оставив свой меч. Сзету пришлось прорубить камень, чтобы подобрать его клинок, с волнистыми узорами вдоль обуха и круглым отверстием в навершии.

– Я все же считаю, это было безрассудно, – сказала Сил.

– Иногда нужно просто принять решение, – подхватывая меч, ответил Сзет.

Пока к нему шли Каладин и Нин, он осознал, что эти слова – чистая правда.

* * *

Тихое место для размышлений Ясна нашла там, где никто бы от нее не ожидал. В храме.

Будучи в Тайлене, ее дядя Далинар применил свои способности для восстановления одного древнего храма. Ясна до сих пор не понимала, как ему это удалось: силы узокователей работали очень странно. Безусловно, каждый из орденов Сияющих демонстрировал, что особые проявления его потоков могут быть необычными, но узокователи делали это совсем на другом уровне.

Восстановленный храм Таленелата теперь считался в Тайлене местом, превосходящим по святости прочие храмы, и отводился для использования Сияющими. Поскольку комнаты Ясны по ее же просьбе располагались рядом с покоями других военачальников... что ж, раз ей требовалось тихое место, тут было идеально. В этом торжественном круглом зале, украшенном фресками и каменными охранными глифами во славу Всемогущего, ее никто не побеспокоит.

Ясна устроилась в задней части зала, между двух колонн, у барельефа с изображением Тальна – Испытавшего муки. Черты лица были переданы по большей части верно. Здесь установили операционный стол и стулья. Это помещение использовали для исцеления, когда в городе оказывался гранетанцор или правдогляд.

Она разложила на операционном столе блокноты и бумаги, но садиться не стала. Через нее словно пробежал электрический ток, какой можно создать, проводя старый опыт с использованием пропитанной соляным раствором ткани и различных металлов. Молния в клетке. В молодости Ясна видела на съезде именитых ученых, как одна исследовательница с помощью этого процесса заставляла сокращаться мышцы уже мертвого кремлеца.

Ясна обошла стол по кругу. В голове роились мысли. Вражда знает, что город не взять, не понеся чрезвычайные потери. В сущности, даже понеся чрезвычайные потери, он, скорее всего, потерпит здесь неудачу. Тайлен едва ли стоит штурмовать. Тем не менее Вражда идет сюда и оставляет себе на захват города всего пару дней.

Что она упускает?

Что они все упускают?

Айвори вырос до полных размеров и следил за ней с явным весельем. Он расслабленно встал у дверей, положив руку на короткий меч: фигура целиком из чернильно-черного мрамора радужно отблескивала, как масло на воде, когда свет падал под определенным углом.

Он предоставил ей пространство и тишину для размышлений. К сожалению, теперь, оказавшись здесь, Ясна обнаружила, что ответы от нее ускользают. Она записала вопросы для обдумывания, как надлежало по заученной схеме, приманив рой спренов логики, похожих на маленькие тучки.

Каждая мысль приводила к ответам, которые казались неправильными. Теория эмоциональной основы призывала рассмотреть, что движет участниками: какие эмоции могут побуждать их действовать именно так? Существует ли какая-то неуловимая личная причина, по которой Вражда хочет заполучить город? Быть может, его до сих пор терзает неудача, которую он потерпел здесь год назад, и потому он жаждет отыграться?

Вот только это новый Вражда, и, хотя сила, возможно, и жаждет реванша, кто знает, чего хочет новый Сосуд? Ясна ступала на почву домыслов, слишком шаткую, чтобы считать, что она способна вывести его мотивы. Кроме того, ей никогда не нравилось предполагать, что противники совершают ошибки. Да, распознавать и использовать их промахи важно, но недооценивать врага – плохая привычка, чреватая худшими последствиями. Если же руководствоваться тем, что враг принимает верные решения, и все равно им противодействовать, это часто приводит к важным открытиям.

Если исходить из того, что враг компетентен, каков ее следующий шаг? Возможно, формалистская теория: выписать предпосылки и попытаться выстроить логичный ход. Однако это слишком напоминало то, чем они занимались с военачальниками, а они в состоянии разработать планы на разные случаи лучше Ясны. Ей требовалось выявить то, чего они не видели.

Это подвело ее к экономической теории, учившей прослеживать стимулы. Есть ли какие-то неосязаемые активы, которые можно получить, напав на Тайлен? Шквал! Неужели Вражда попросту отвлекает их силы? Вынуждает оттянуть ограниченные ресурсы от сражений, которые есть риск проиграть, и вбросить их в бой, который и так почти наверняка будет выигран?

Такая гипотеза выглядела полезной. Ясна занялась ее рассмотрением. Пока делала пометки, вокруг руки вились спрены логики. Фэн – одна из двух сильнейших союзников. Еще она громогласна и вспыльчива и потребовала помощи городу, который и без того многое перенес. Коалиция с большой вероятностью направила бы ресурсы в Тайлен, чтобы его не пришлось заново отстраивать во второй раз. Да... все это могло привести к тому, что в защиту города вложились бы сверх меры.

Может ли это нападение на самом деле быть способом обеспечить нехватку ресурсов в двух других атакованных точках – в Азимире и на Расколотых равнинах? Тут Ясна столкнулась с проблемами своей предпосылки. Если твоя цель – всего лишь оттянуть силы противника с других полей сражений, то зачем точно так же оттягивать и собственные силы?

Может быть, это войска, которые не получалось задействовать в других местах? Нет... они могли бы отправиться через Шейдсмар в Азимир. Может, не нашлось мандр, чтобы дотащить корабли на такое расстояние в срок? И что насчет Расколотых равнин? Мог ли враг вовремя доставить армию туда, подогнав Бурей бурь?

Ясна произвела вычисления и почувствовала, что, возможно, что-то нащупала. Но спустя час раздумий, просмотра цифр и записи мыслей... уперлась в стену.

– Айвори, – окликнула она спрена, – отвлеки меня.

Он к такому привык.

– Храм, – произнес он от дверей, где стоял в полный рост. – Ты пришла в храм подумать?

– Здесь тихо. И красиво.

– Даже спустя столько лет я не всегда понимаю человека, которым ты являешься, Ясна, – заметил он. – Разве это место не должно тебя злить? Ты отрицаешь божественность, что лежит в самой основе религии. Отрицаешь веру людей, его построивших.

– Мелкая придирка, – отозвалась Ясна, – я не отрицаю наличие веры у построивших храм людей. Как не отрицаю и вдохновляющую силу этой веры.

– Но ты находишься в оппозиции к их богу.

– Более значимая придирка. Я не в оппозиции к их богу, поскольку их бога – такого, каким его представляют, всесильного и всеведущего – не существует. Противостоять ему я могу не больше, чем воображаемому другу детства: нельзя бороться с чем-то или противостоять чему-то несуществующему. Я противостою принятым у людей предположениям, потому что, если исходить из ложных предположений...

Ох, Преисподняя!

Ложные предположения.

Она забыла о принципе, лежащем в основе любого логического анализа: изучи свои предпосылки. В чем заключаются ее? Ясна подняла палец, останавливая Айвори, который опять же привык к подобным вещам.

«Предпосылка первая: Вражда в самом деле хочет захватить Тайлен».

Это казалось разумным, исходя из всего, что они знали.

«Предпосылка вторая: город хорошо защищен».

Эта предпосылка выглядела сильной – по крайней мере, Ясна доверяла адмиралам и генералам.

Что еще? Что она упускает?

Осознание поразило ее как удар грома.

«Предпосылка третья, – написала она. – Сюда в самом деле движутся шквальные войска».

Обливаясь холодным потом, Ясна увидела, в чем они ошибались. Идущие в этом направлении корабли не означали войска. Фэн была поражена тем, что враг сумел собрать армию для нападения на ее столицу. Ну а если он и не собирал? Что, если у него были суда – флот из Веденара и корабли, украденные из самого Тайлена, – и переодетые певцы, но не настоящие войска? Что бы он сделал в такой ситуации?

Он бы отправил сюда флот. Медленно. Чтобы вынудить противника готовиться, оттягивать ресурсы... и ждать армию, которая в действительности не придет.

Ясна встала, широко распахнув глаза.

– Ты нашла, – понял Айвори. – Ответ есть?

– Гипотеза есть. Мне нужно, чтобы разведчики-ветробегуны сделали нечто потенциально опасное, но также потенциально жизненно важное. – Она подняла взгляд. – Мне нужно, чтобы они подобрались очень-очень близко к этим кораблям.

72. Опасна статистически

Пока Сзет добывал самосветы из хранилища в монастыре, Сильфрена вновь появилась рядом с Каладином – в человеческий рост, потому что так казалось правильно. Она оглядела собрание аколитов, стоявших под иллюзиями. Люди! Мосс использовал в своем испытании живых людей. Какая неоправданная жестокость! Иллюзии не требовалось прикреплять к человеку, Шаллан сплошь и рядом создавала их сами по себе.

Когда Сзет вернулся с заряженными самосветами, Сил вместе с ним и Каладином выплыла наружу из монастыря. Нейл бросил на нее взгляд. Испепеляющий? Он не хмурился. Можно ли испепелять взглядом, не хмурясь? Пожалуй, стоит спросить у какого-нибудь спрена гнева.

Она улыбнулась Нейлу. Мило, поскольку толика милоты улучшает практически любую ситуацию. Особенно когда кого-то раздражает.

Сзет изучал только что выигранный Клинок Чести, стоя в каменном портике на выходе из монастыря. У него за спиной, в зале, бедняги-аколиты понемногу начинали неуклюже двигаться и обниматься, избавившись от влияния тьмы.

Каладин присел на корточки рядом с Сзетом, который стал разворачивать все более громоздкий сверток с мечами, чтобы прибавить к ним новый. Кровь Ночи тихо попросил его затупиться на время путешествия.

– Я впечатлен, – сказал Каладин. – Как ты разгадал эту загадку?

– Со мной было благословение спренов, – ответил Сзет.

Нейл, стоявший со сцепленными за спиной руками, будто огромная каменная статуя, посмотрел на Сил еще более испепеляюще.

Какое странное чувство! Такое, когда расправляешь плечи под испепеляющим взглядом. Испортить день этому человеку – практически лучшее дело в жизни. Вот только... почему ее мысли постоянно возвращаются к этой странности – использованию слуг за иллюзиями? Дурацкий мозг! То не может отпустить мысль, а то настолько переполнен глупыми мыслями, что никак не выберет одну.

Сзет победил.

Вот только...

«Чтобы пройти испытание, – сказал светоплет, – тебе нужно выбрать одну версию меня, ударить клинком в глаз и убить. Затем ты должен ускользнуть из монастыря с моим клинком».

«Затем ты должен ускользнуть с моим клинком...»

– Рад, что там был не я, – сказал Каладин. – Думаю, я бы с ума сошел.

– Нет, – возразила Сил, заставляя себя вернуться в настоящий момент и присаживаясь рядом с ним возле клинков. – Тебе бы помог твой спрен, ведь так и должны работать узы. Мы оба даем и оба получаем. Симбиоз, как на картинках с кремлецами, которые мне показывала Шаллан.

– При чем тут кремлецы? – нахмурился Каладин.

– При всем, – ответила Сил.

Сзет перевязал обернутые тканью мечи и выпрямился. Из монастыря потоком хлынули люди и с плачем попадали перед ним на колени, как было и в других подобных местах. Здесь, в похожей на ущелье лощине с журчащим позади Нейла ручейком, это казалось более... личным.

Люди обступили Сзета на открытой площадке перед монастырем. Каменистая земля вокруг во многом смахивала на обычный Рошар, почти без грязи или грунта. Священное место, хотя почему спренам камней доставалось столько поклонения, было выше понимания Сил. Спрены камней почти такие же глупые, как спрены палок, а это кое о чем говорит.

«Но древние камни хранят память о земле, когда-то давно не знавшей ни людей, ни певцов...» – подумала она.

Каладин, улыбаясь, поднялся на ноги. Сил было ясно: он любит эту часть за то, что она напоминает Сзету: он сражается ради чего-то. Идеалы – глупость, если за ними не стоят люди. Так странно, что целый орден Сияющих этого не понимает!

Сил хотелось взвиться в воздух и отправиться на поиски спренов жизни. Ей подумалось, что здесь, в этом почти правильном месте с ручьем и деревьями, они могли бы быть.

Но мозг... Ее дурацкий мозг...

Мозг не успокаивался из-за Мосса. Тот полагал себя таким умным, а теперь мертв. Вот оно.

Мозг вцепился в мысль. Будто челюсти.

Держал. Крепко. Сжимался.

«Двадцать девять из стоящих перед тобой безобидны; одна из стоящих здесь смертельно опасна».

Двадцать девять не представляли угрозы, но одна была смертельно опасна. Светоплет не стоял, он лежал.

Сил посмотрела на Сзета, на его слишком блестящую, слишком безволосую голову. Двадцать девять человек не несли угрозы... но оставался ли один смертельно опасным? Тот, кто придумал подобную загадку, скорее всего, постарался бы сформулировать как можно точнее. Стал бы он прятать в одной загадке две?

«Это твое истинное испытание...»

Сил резко выпрямилась и схватила Каладина за плечо. По-настоящему схватила! Со всей силы. Он потрясенно оглянулся.

– Каладин, – прошипела Сил, – один из этих аколитов попытается убить Сзета.

Он моргнул, осознавая сказанное.

И поверил ей.

Не колеблясь ни мгновения, Каладин призвал копье. Сил пошла к нему: ее сущность перетекла в оружие, ее осознанность стала его. В такие моменты ее восприятие накладывалось на восприятие Каладина, она видела его глазами. Не совсем точно. У нее оставалось собственное восприятие, не совпадавшее с его. Никогда они не бывали ближе, чем в такие моменты, когда Каладин, будь он благословен, просто доверял ей.

Он взял копье обеими руками и увидел. Вспышку в воздухе, когда среди окруживших Сзета людей одна женщина – немолодая, представительная, – взмахнув ладонью, призвала клинок, чтобы поразить его в спину...

И получила прямо в ухо удар копьем от Каладина.

Ее глаза выгорели, она рухнула на землю. Аколиты закричали и бросились врассыпную.

Сзет запоздало развернулся.

– Жульничество, – спокойно произнес Нейл. – Тебе помог ветробегун.

Сзет уставился на покойницу, расточившуюся дымом. Он благоговейно опустился на колени и поднял ее Клинок: длинный, изогнутый, с затейливым орнаментом у рукояти.

– Носительница Чести – правдогляд? Я ее не знаю. А что насчет Вамбры-дочери-Небес? Она была так молода...

Моргнув, Сзет взглянул на Каладина, который смотрел на Сил.

Она появилась в полный рост, когда он отпустил копье, и принялась объяснять:

– В прошлый раз на тебя напали двое носителей Чести, и я подумала: «Хм, а с чего бы им в этот раз посылать одного?» А потом подумала: «У Сзета смешная голова без волос». Но потом подумала: «Так, светоплет сказал, что двадцать девять иллюзий неопасны». И... э-э... все остальное просто встало на свои места.

Она пожала плечами.

– Ты об этом знал?! – спросил Каладин, круто разворачиваясь к Нейлу.

– По завершении паломничества перед Сзетом-сыном-Нетуро встанет трудная задача, – произнес Нейл, не шелохнувшись. – Мы должны быть уверены, что она ему по силам.

– Какая задача? – требовательно спросил Каладин.

– Это не имеет значения, – ответил Нейл. – Он сжульничал, приняв твою помощь. Правила нарушены.

– Какие правила? – тихо поинтересовался Сзет.

Сил, а за ней и Каладин медленно обернулись к Сзету, сидевшему на коленях с новым Клинком Чести в руках. Теперь, когда монастырская прислуга разбежалась, в воздухе царила необычайная тишина.

Сзет поднял взгляд и посмотрел в глаза Нейлу:

– Какие правила я нарушил, Нин-сын-Бога?

– Правила совершения паломничества.

– Когда Позен затащил меня в Шейдсмар, я спросил о правилах, – прошептал Сзет. – Он сказал, что для этого испытания нет установленных правил. Если бы они были, на меня не могли бы напасть двое носителей Чести одновременно. Верно?

Нейл не ответил.

– И на меня не могли бы напасть за границами самого монастыря.

Сзет встал и кивком указал на Каладина:

– Этого человека назначили мне в помощь. Поскольку он выполнял свою задачу, а правил для данного паломничества не существует... я не вижу, как можно было их нарушить. Сэр.

Сил присвистнула от полного отсутствия эмоций в голосе Сзета.

Двое неболомов молча стояли друг против друга, один в черном мундире, второй в белом, – пока Нейл не заговорил.

– Ты прав, а я ошибся, – сказал он. – Паломничество продолжается. Неси свои трофеи с гордостью. Идем. Мы посетим правдоглядческий монастырь ради соблюдения формальностей, затем направимся в оставшиеся три. Они станут для тебя самыми сложными, в каждом – неповторимое испытание.

– И всё? – воскликнула Сил, закипая от ярости. Она не была спреном ветра, но уж точно при желании могла создать ощущение бури. – И всё?!

– Чего еще ты хочешь от человека, который ошибся? – спокойно спросил Нейл, развернулся и зашагал к ступеням.

Сил двинулась было за ним, но остановилась, поскольку Каладин поймал ее взгляд и покачал головой. Она дала этому шквальному человеку уйти. Сзет аккуратно примотал самый новый меч – шестой добытый на данный момент – к рюкзаку Каладина. Но...

– Постой, – сказала Сил. – Еще три монастыря, не считая правдоглядческого, ведь этот меч уже у нас. Тут точно все сходится? У нас шесть мечей, но разве в общей сложности их не должно быть десять?

– Ветробегунский меч испорчен, – бросил ушедший вперед Нейл.

Он повернулся и поплыл вверх по воздуху, вместо того чтобы взбираться по ступеням.

– Нашего короля, Йезриена, убил ветробегун-предатель Вайр. В тот миг Вражда забрал его Клинок Чести себе и испортил.

Сказав это, Нейл приземлился на вершину холма и, зашагав дальше, пропал из виду.

– Хм, – произнесла Сил, глядя на двоих мальчиков. – Кто-то из вас это знал?

– Частично, – ответил Каладин. – Не знал о порче.

– Я не спрашивал, и мне безразлично, – буркнул Сзет, направляясь мимо них к ступеням.

Потом – удивительное дело! – остановился и вернулся.

– Я очень ценю вашу помощь. Вас обоих. – И побежал догонять Нейла.

Сил скрестила руки на груди. Она ощущала свои руки. Так же, как чувствовала соприкосновение пальцев ног, когда они у нее имелись. Для себя самой она всегда была материальна.

Она взглянула на Каладина, тот покачал головой:

– Знаю. Тоже это чувствую.

– Как соприкасаются твои пальцы ног? – уточнила Сил, склонив голову к плечу.

– Мои... что? Да нет, Сил, досаду я чувствую. Нейл бесит. Он в действительности не соблюдает закон, он меняет свое восприятие, мотивацию и даже мораль по щелчку пальцев. Он ведет себя так, будто сделан из железа, но стоит ткнуть ему в нос логической нестыковкой, как он или переводит тему разговора, или уходит.

– Каладин, я думаю, он поломан не меньше, чем Тальн или Эш... может, даже больше.

– До состязания всего четыре дня. – Он сделал паузу. – Я... в самом деле не найду Ишара, чтобы привести на помощь Далинару? Не вернусь вовремя, чтобы увидеть состязание? Шут... Шут был прав?

– Боюсь, что да, – ответила Сил. – Но для тебя есть цель здесь. Шут так сказал.

Каладин поднял взгляд:

– Ветер говорит, я должен сделать что-то важное... возможно, даже важнее состязания. Во всяком случае, по ее мнению. Но что это вообще может быть?

– Допустим, привести в чувство Ишара? – предположила Сил.

– Далинар сказал, что изменить Ишара может произнесенная в нужный момент клятва, – прошептал Каладин и, глубоко вздохнув, сфокусировал взгляд на взбиравшемся по ступеням Сзете. – Но я все чаще замечаю, что беспокоюсь только о Сзете. Слишком. Сил, оно опять берет надо мной верх. На смену раздражению пришла боль, оттого что я не способен ему помочь. Точно как с Четвертым мостом. Подступает чувство оторванности, будто я останусь единственным выжившим, когда все остальные угаснут...

Сил взяла его за плечо, сосредоточилась и, приложив усилия, продавила мундир пальцами. Увидев это, Каладин улыбнулся.

– Мы в пути, – сказала она. – От того, какими мы были, к тому, какими хотим стать. Мы оба.

– Только я не вполне понимаю, что мне полагается делать.

– Что ты там твердишь Сзету насчет того, что ему нужно делать? Что бездумное следование приказам или законам не так важно, как поиск собственного пути?

– Ладно, ты права. Как обычно.

– Не говори так.

– Потому что?

– Потому что я хочу быть правой, только когда я права, а не потому что этого ждут. Это часть моего пути, Каладин.

– Жить для себя, а не только для других, при этом все еще желая поддерживать меня.

– Точно так же, как тебе нужно защищать, но так, чтобы это не составляло всю твою жизнь.

– Я должен помогать, не доходя до одержимости. – Он внимательно посмотрел на Сил. – Ты правда гениальна. И в этом, и в том, как выручила Сзета. Ты невероятная.

Вот! Она этого ждала.

Сил поднялась на несколько дюймов над землей.

«Но не делай этого только ради него, – сказала она себе. – Делай, потому что сама так хочешь».

– Значит, будем искать баланс, – заключил Каладин. – Как-нибудь.

Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул и взмыл в воздух, направляясь вслед за остальными.

* * *

Шаллан расхаживала взад-вперед по своим покоям в военном лагере Себариаля на Расколотых равнинах. Как и в предыдущих маленьких анклавах, созданных в Духовной реальности, цвета дробились и обстановка казалась не вполне настоящей. Рлайн с Ренарином сидели за столом в гостиной, а спальню заливал естественный свет из окна. Шаллан неоднократно выбиралась тайком из этого окна, еще когда только проникла к духокровникам.

В отличие от спутников, Шаллан – при содействии Глиса – оформила пространство для ожидания не в виде своей детской спальни. Так было однозначно правильно для всех. В целом ей становилось лучше, но, если бы они попытались посетить то воспоминание, они бы в конце концов оказались в комнате с белым ковром, ставшим красным, и по меньшей мере с одним трупом.

– Странно, – произнес Ренарин. – Я не чувствую ни усталости, ни голода. Глис не может сказать, сколько мы здесь находимся, но наверняка мы провели в Духовной реальности порядка десяти часов.

– С Туми так же, – отозвался Рлайн. – Думаю, время для них слишком расплывчато. Он склонен мыслить категориями «что было» и «что будет», но без временных рамок того или другого.

Ренарин постучал пальцем по столу:

– Ученые тетушки Навани говорят, что материя, энергия и буресвет – это одно и то же, только в разных состояниях. Это место, похоже, целиком состоит из буресвета, или инвеституры, или что оно там. Попав сюда, не стали ли и мы буресветом? Если так, то что будет с нашими телами при выходе?

– Наверное... наверное, мы восстановимся? – предположил Рлайн.

– Если допустить, что это так, – сказал Ренарин, взглянув на Шаллан, – сможем ли мы вынести с собой какие-то предметы? Заново сформировать их из духовного аспекта? Что бы мы могли создать, если бы управляли этим местом?

Вопрос важный, но сосредоточиться на нем Шаллан не могла и продолжала расхаживать.

– Все еще беспокоишься, как убить духокровников? – догадался Рлайн.

– Я дура, – ответила она. – Убить их здесь практически невозможно. Они способны излечиваться, а буресвет тут повсюду. Я думала, антисвет окажется опасным, но он не навредил Мрейзу точно так же, как не навредил мне.

– Глис говорит... – Ренарин склонил голову набок.

Спрен невидимкой спрятался внутри него, как делал порой. Узор находил такую привычку потрясающей.

– Глис говорит, что человеческие души состоят из инвеституры, но обычно не в той концентрации, чтобы возникала реакция с антисветом.

– Что? – спросила Шаллан, спеша к нему. – Ты что-то знаешь? Что он сказал?

– Он говорит, их спрены пострадают от антисвета, – признался Ренарин, отводя взгляд. – Так что... можно убить их спренов или серьезно ранить. Но их будет тяжело вычислить, если они прячутся внутри тела.

– Я думал, что Глис и Туми – его. Пустосветные, – произнес Рлайн в спокойном ритме.

– Они смесь, – ответил Ренарин. – Глис говорит... о каком-то ритме войны... – Он покачал головой. – Туми относится с таким же безразличием? К возможному убийству нами его братьев или сестер?

– Мы же постоянно убиваем других людей, – пожала плечами Шаллан.

– Мы так не делаем! – воскликнул Ренарин и залился краской. – В смысле, я так не делаю... Тем не менее мне все это кажется поразительным. Свет. Антисвет. Инвеститура. Энергия.

– Не потому ли твой отец всегда хотел, чтобы ты стал ревнителем? – спросил Рлайн в ритме любопытства. – Из-за манеры задавать вопросы и рождать интересные мысли?

– Все так. Не знаю, отказывался ли я, только чтобы воспротивиться тому, чего от меня ждали, или потому что казалось, что стать ревнителем означало похоронить все отцовские надежды на меня.

– Ренарин, ты не обязан жить в соответствии с чьими-либо ожиданиями, – сказала Шаллан, останавливаясь рядом в потоке льющегося из окна до странности яркого света.

– Я знаю, – ответил Ренарин. – Мы вечно говорим что-то подобное, Шаллан, – те, кто вне ситуации. Это в целом верно. Я не обязан подстраиваться, становиться воином и великим князем, чего все ждут от сыновей моего отца. Но я беспокоюсь, что мы в пылу забываем, что нечто не становится хуже только оттого, что является более стандартным или привычным. Мои ценности сформированы окружающими, теми, кого я уважаю. Из-за этого невозможно отделить то, чего хочет от меня отец, от того, чего хочу я сам: его идеалы во многом стали моими. Попытка полностью отделиться от этого влияния означала бы в то же время отторжение того, кто я есть. И... я снова это делаю. Теряюсь в собственных мыслях.

Он посмотрел на Рлайна в поисках поддержки.

– Меня эта твоя черта восхищает, – одобрил Рлайн. – Я никогда всерьез не задумывался, откуда взялись мои идеалы. – И положил ладонь на стол, рядом с рукой Ренарина.

«Не обращай внимания на их флирт, – мысленно сказала себе Шаллан. – Надо спасать мир».

Она на время оставила их и подошла к Узору, стоявшему в дверях спальни:

– Эти двое слишком уж отвлекаются.

– Мм... – отозвался Узор.

– Не начинай.

– Что не начинать? Мне совершенно нечего сказать на тему молодых неопытных Сияющих, которые отвлекаются от важных событий на романтические увлечения. Совершенно нечего!

Она остановилась у окна:

– Тебе все лучше дается сарказм.

– Спасибо! – ответил он. – Кхм. По крайней мере, Ренарин выбрал только одного, на кого отвлекаться...

Шаллан закатила глаза. В ответ Узор бешено завертел своим узором, выдавая новые линии и завитки завораживающим потоком. Ну шквал побери! Теперь он что, превзошел ее в закатывании глаз? Адолину лучше бы остаться в неведении, иначе она этого не переживет.

Шквал, Адолин...

Эти комнаты напоминали о нем, о тренировках с мечом под его руководством. О его страсти к искусству и о разгорающейся страсти к ней.

– Узор, – позвала она, – есть ли способ узнать, в порядке ли он? Я волнуюсь, как он там, в Азимире.

– Я не знаю, – тихо ответил Узор. – Прости.

Глупо было уже скучать по нему. Она ведь не провела здесь и... сколько? Полдня? Он, скорее всего, еще и в бой не ходил. И все же было бы гораздо лучше, если бы она могла обнять его здесь.

Шаллан вновь обернулась к Узору:

– Меня беспокоит то, как Мрейз нас одурачил, приняв вид Чести. Из-за этого мы запросто могли погибнуть. Кроме того, меня волнует, какие планы строит Иятиль.

– Мм... Думаешь, у нее есть график, или...

– Возможно, она позволяет Мрейзу нас отвлекать. Если так, то он хорошо справляется – и постоянно меня обходит.

Она вытащила нож с антибуресветом. Если получится добраться до их спренов... Подобная мысль казалась отвратительной. И все же то были вражеские бойцы.

Шаллан вернулась в соседнюю комнату.

– Кто-нибудь из вас видел спрена Мрейза во время наших взаимодействий?

Рлайн склонил голову набок:

– Туми говорит... у него возникало впечатление, что спрены наблюдают снаружи. Но здесь трудно найти того, кто не хочет, чтобы его нашли. Особенно спрена.

– Они будут осторожничать, как и наши.

Шаллан опустила взгляд на кинжал: он не распадался на цвета, в отличие от большей части видения. Зато он порождал небольшое завихрение вокруг себя, искривляя воздух, будто прокол в ткани реальности.

На ум ей пришла мысль.

– Может, мне и не придется им вредить, а удастся применить кинжал к Мрейзу. Я не рискнула исцеляться, пока в моем теле находился антисвет. И Мрейз сейчас тоже. Просто нужно ранить его так сильно, чтобы он не мог переждать, пока антисвет испарится из него.

– Глис говорит, может сработать, – кивнул Ренарин. – Если он вберет буресвет для исцеления и тот встретится с антисветом... это будет смертельно.

Шаллан твердо кивнула, но заметила:

– К сожалению, Мрейз лучший боец, чем я.

– Однако в последней стычке с ним ты отлично держалась, – произнес в одобрительном ритме Рлайн.

– Да, но бой легко мог завершиться иначе, и мне повезло, что я сумела отбиться. Если бы ему удалось ударить меня в спину, это могло бы стать концом. Хорошо бы для разнообразия получить над ним преимущество.

– И как нам этого добиться? – спросил Ренарин.

– Может, не входить в видения напрямую, а посылать туда что-то вроде аватар и самим наблюдать извне? – предложил Рлайн.

– Да! – воскликнула Шаллан. – В прошлый раз, покинув видение, я в какой-то мере могла разобрать, что там происходит. Светоплетение «тихое» и не привлечет внимания богов, преследующих ваших спренов. Можно проследить за духокровниками, а потом нанести удар, когда преимущество будет на нашей стороне.

Молодые люди переглянулись, вероятно связавшись со спренами. Шаллан обернулась на Узора. К нему присоединилась Кредо, до того лежавшая на очень мягкой кровати. Шаллан вспомнила, что посчитала эти апартаменты роскошью, когда только приехала. Теперь такая кровать больше не казалась ей пустой растратой. Шаллан заслужила отдых с комфортом, и следовало им наслаждаться в редкие моменты, когда она не неслась навстречу опасности. Она имеет право на некоторые излишества в жизни, как имеет право быть счастливой с Адолином, ценя его любовь.

Ей в самом деле становилось лучше. Вот только... на письменном столе у двери лежала горсть сфер без самосветов. Пустышки, для азартных игр без ставок – или, как в данном случае, для тренировки ловкости рук. Их дала ей Тин. Повинуясь скорее порыву, чем осознанной мысли, Шаллан подошла и накрыла несколько сфер ладонью, подменив их другими из кармана. Потом повторила прием – быстрым жестом задев стол и подняв другую руку для отвлечения внимания.

Подошел Узор и положил длиннопалую ладонь ей на плечо.

– Бесформенная говорит о каждом, кого я убила, о людях, принявших меня и доверявших мне, – прошептала Шаллан. – Это вызывает... жуткое чувство, когда я вижу всю картину целиком. Мать, отец, Кредо, Тин... Следующий Мрейз. Сколько людей, ставших мне близкими, я в конце концов убью? Почему со мной это случается так часто?

– Я не знаю, Шаллан, – ответил Узор. – Но, узнав людей получше, могу сказать следующее: у тебя очень плохо со статистикой.

– Это что, должно меня утешить?

– Да! Твое понимание чисел настолько ошибочно! В сущности, это весьма вдохновляет, да.

– Мне... нужна небольшая помощь, чтобы догадаться, о чем ты сейчас вообще, Преисподняя побери.

– У тебя плохо с математикой!

– Не говори так, Узор. Мое имя, по крайней мере, параллельно. Это математическое понятие.

– Твое имя?..

– Да.

– Параллельно?

– Шаллан, – произнесла она. – Две «л». Пара-эль.

Его узор замер. Потом, удивительное дело, спрен громко расхохотался:

– Это действительно смешно!

– Для справки, – подал голос Ренарин с дивана, – это не смешно. Правда.

– Ха-ха! – произнес Узор. – Он глупый. Слушайте, вы все глупые в том, что касается чисел. Вы неплохо справляетесь для существ с мозгами из мяса, но вы обо всем думаете неправильно.

Он утащил Шаллан из комнаты и наклонился ближе:

– Сколько ты убила из всех тех, с кем была знакома? Нескольких?

– Тех, кто был важен.

– Адолин? – спросил Узор. – Далинар, Навани? Братья, которых ты защищала? И даже если говорить только о наставниках, Себариаль и Палона до сих пор живы, вопреки всем их стараниям. И Ясна. Мм... Ты не опасна статистически для окружающих. Только для тех, кто пытается тебя убить.

– Кредо, – прошептала она.

– Ты работаешь над исправлением той ошибки. Шаллан, моя задача – оберегать тебя и помогать. Иногда я плохо ее выполняю! Но сегодня позволь сказать: в тебе я нашел существо искреннее. Это меня и привлекло: твоя искренность и твоя ложь в сочетании рождают более важную правду. Ты не навредишь людям вокруг тебя. Не навредишь намеренно и больше любого другого человека. Статистика, которую приводит Бесформенная, – это обман: она берет правду и выворачивает наизнанку. Я тебе доверяю. Кредо тебе доверяет, несмотря на произошедшее. Мы тебя любим. По статистике – настоящей статистике – ты до сих пор отлично справлялась! У меня есть окончательная, математически подтвержденная вера, что ты и дальше будешь отлично справляться! Так что, пожалуйста, не слушай Бесформенную. Не оживляй ее.

Шаллан накрыла ладонью его руку, лежавшую у нее на плече.

– Когда ты научился так хорошо разговаривать с людьми?

– Я слушаю тебя, – тихо ответил Узор.

Она улыбнулась.

– И поступаю наоборот, – добавил он.

Его хватило только на то, чтобы выдержать короткую паузу, потом он хихикнул и шепнул, что это шутка. Шаллан снова улыбнулась и вышла в гостиную.

– Итак? – спросила она.

– Глис говорит, план Рлайна может сработать, – сказал Ренарин. – Мы не пойдем в следующее видение: отправим туда твое светоплетение, а сами будем наблюдать.

73. Роскошь простоты

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Сзет сделал выпад, скрежетнув тренировочным мечом по обуху меча противника. Обойдя защиту, оттолкнул его в сторону и рубанул сбоку по шее. Подбитая ватой кожа уберегла от травмы, но оба бойца замерли, когда меч Сзета оказался там.

– Третье очко, – произнес голос из сумрачного угла помещения. – Победа присуждается Сзету-сыну-Нетуро.

Тишина.

Противник Сзета поднял руки и стянул тренировочную маску – душезаклятую жесткую сетку напротив лица с боковинами из какого-то странного блестящего белого материала, легкого, но достаточно прочного, чтобы выдержать удар мечом. Гонда-сын-Дариаса вытер ручьем стекавший по лицу пот и кивнул Сзету, затем повернулся и пошел убирать снаряжение на стойку.

И снова тишина. За поединком наблюдали двадцать аколитов и три полноправных шамана, но никто не заговорил. Гонда был монастырским мастером меча, вероятным претендентом на то, чтобы однажды взять в руки Клинок Чести.

За все пять сегодняшних схваток он не нанес Сзету ни единого удара.

Сзет медленно снял маску, подставив потное лицо прохладному воздуху. Гонда, похоже, не злился на него: здесь, в монастыре, люди действительно были другой породы, чем мелочные солдаты в покинутом Сзетом лагере. Меньше явных обид. Меньше жестокости. Но больше странной закулисной политики.

Меч упал со стойки, куда Гонда его положил. Гонда не стал поднимать клинок и покинул тренировочный зал. Его шаги гулко звучали в тишине. Как капли дождя по крыше.

Сзет аккуратно развесил свое снаряжение, чувствуя на себе взгляды других аколитов. Два года, проведенные здесь, пошли ему на пользу: в лагере редко выпадал трудный бой. Когда он прибыл сюда, ему потребовалось несколько недель, чтобы нанести хотя бы один удар кому-то из товарищей.

В сильном течении крепнет рыба. Сзет тихо стянул поддоспешник и передал аколиту постарше, отвечавшему сегодня за чистку снаряжения. В монастыре Позена ты исполнял тем больше обязанностей, чем больше ударов пропустил во время тренировки. Сзету не поручали подобных заданий уже больше года. Еще дольше он не плакал по ночам в подушку, тоскуя по матери.

Все снова шло правильно. Здесь не требовалось думать, можно было просто тренироваться. Сзету нравилось, насколько простой стала наконец его жизнь. Даже закулисная политика не имела значения, пока ты умело обращался с оружием.

А он только что доказал, что владеет мечом очень хорошо.

От одной из колонн выступил сам Позен. Как и все в помещении, Сзет поклонился. Он не знал, что носитель Чести наблюдал за поединком.

– Итак, звания мастера меча ныне удостоен ты, – проговорил пожилой шаман.

Сзет промолчал. Это было правдой.

– Меня впечатляет в тебе все, – сказал Позен, – за исключением провала по инозванию. Этот недостаток, Сзет, меня беспокоит.

Тоже правда. Он тренировался с Клинком: на их народ была возложена подготовка к вероятному возвращению Приносящих пустоту – и для защиты Правды в каждом монастыре требовалось несколько обученных связывателей потоков, на случай если носитель Чести падет в бою.

– Я подготовил для тебя задание на поиск, – произнес Позен. – Первую подсказку найдешь на вершине, шпиль седьмой. Иди.

Сзет опасался, что после завоевания звания ему придется вернуться в свои комнаты. Это означало бы размышления о собственных достижениях. Так быстро выданное новое поручение принесло облегчение.

Он приступил к нему тотчас.

«Шпиль седьмой» являлся загадкой. К счастью, Сзет знал таверну за пределами монастыря, в Мокдауне – небольшом городке на острове между реками. Таверна называлась «Шпиль первый». Он предположил, что седьмым будет седьмое здание на той же улице.

К сожалению, в том здании ничего не нашлось. Сзет стоял на крыше, скрестив руки на груди, пока недоумевающий домовладелец придерживал внизу приставную лестницу. Он еще раз обшарил крышу в поисках чего-нибудь хрустального: Позен любил душезаклинать в хрусталь. Ничего.

В конце концов Сзет спустился по лестнице. Деревянной, разумеется, как и выложенный бревнами тротуар. Тут и там попадались глиняные кирпичи, уподобленные камню, но не священные. Жители этой области поразительным образом научились соединять деревянные детали с помощью сочленений без гвоздей. На этом фоне глинобитные или возведенные из дерна домики родных краев Сзета выглядели ужасно примитивными.

Именно поэтому еще больше изумляло то, что местные жители использовали металлические дверные петли.

Сзет поблагодарил домовладельца – тучного мужчину, говорившего с почтением. Он носил цветовое пятно; здесь это делали, нашивая лоскуты на одежду. У него были красные на коленях. Как так вышло, что они не знали о правильном порядке вещей? Позен велел Сзету прекратить подобные разговоры, но, если бы сам Сзет заблуждался, он бы хотел, чтобы кто-то ему об этом сказал.

Получив дозволение идти, горожанин открыл дверь дома – со стальными петлями. Если дверь сломается, ему придется вызывать для починки аколита или отставного солдата: таких в городе было немало. В сущности, тут жили плотники, кузнецы и прочие лавочники. Многие мужчины и женщины побывали в солдатах или аколитах и вышли в отставку всего через год-другой. Как будто... как будто сами выбрали такую жизнь, только чтобы поскорее ее оставить, обретя возможность заниматься различными ремеслами.

Душезаклятый металл приберегали для инструментов, которые нужно было держать в руках. Петли изготавливали из материала, добытого в шахтах, и все их использовали. Возможно, местным жителям было все равно, что они носят цветовые пятна неправильно. Сзет провел здесь два года, а его разум все еще узлом завязывался при мыслях о таких вещах, тогда как в действительности следовало сосредоточиться на загадке.

– Хозяин, – позвал Сзет.

Мужчина выглянул из-за двери.

– О чем ты подумаешь, если я скажу «шпиль седьмой»?

– Шпиль на Седьмой? – переспросил горожанин. – Ну...

– Нет, – начал Сзет, но умолк.

Шпиль на Седьмой? Седьмой называлась одна из улиц. Мог ли он ослышаться? Такое уже случалось, поскольку Позен говорил с легким северным акцентом.

Разумеется! На Седьмой.

– Аколит? – окликнул его домовладелец.

– Не важно, – сказал Сзет, разворачиваясь на каблуках. – Благодарю за помощь.

Он двинулся прочь, ступая по прочным бревнам мостовой. Вообще говоря, древесина дерева макам удивительна. Легкая, прочная. Она придавала интересный вид городу, к которому Сзет пытался не испытывать ненависти.

Его отец многое здесь улучшил, после того как в прошлом году был избран мэром. Перед тем он занимал должность городского министра финансов, на которую его назначили. Под управлением Нетуро старые бревна мостовой заменили новыми, отремонтировали мосты. Были проведены социальные реформы, утихомирившие лесорубов. Часы работы стали меньше, смены для отдыха чаще.

Нетуро будто бы не заботила цена, которую пришлось заплатить, чтобы попасть сюда, и Сзет старался следовать его примеру. Он радовался беленым стенам домов, тому, как люди кивают в знак уважения аколиту, цветным лоскутам на их одежде. Пахло не слишком плохо. Не то что в городках в родных краях, где улицы покрывал конский навоз, а нечистоты сливали в реку.

В Мокдауне было пусть не свежо, но хотя бы терпимо. К тому же Сзет был лучшим аколитом и каждый день получал удовлетворение от тренировок. Со временем наверняка потускнеет боль, вызванная отсутствием матери и тем, что он неделями и даже месяцами не видит Элид, полюбившую путешествовать. Прежнюю жизнь ему полагалось сжечь. Угли скоро угаснут.

Самым высоким зданием на Седьмой являлась церковь Вестника Ишу. Когда-то она была посвящена Батле, но в какой-то момент это изменилось. Народ Шиновара почитал Вестников почти наравне с солнцем, лунами и горами – величайшими из спренов. Ишу занимал особое положение за то, что привел их сюда, вслушавшись в песни нового мира.

На вершине этого здания Сзет нашел хрустальную дранку. Загадка решена. Под хрусталиком лежал клочок бумаги со следующей подсказкой. «Восточный ветер».

Сзет спустился по стене церкви.

– Простите, – сказал он шаманке камней, выглянувшей из окна рядом со статуей, которую он использовал в качестве опоры.

– Все в порядке, аколит, – ответила шаманка. – Очень бы хотелось, чтобы он предупреждал нас, когда отправляет людей на эти поиски. Мы проводили службу...

Сзет поклонился ей и зашагал по улице.

– Аколит! – окликнула его шаманка.

Когда он оглянулся, она кивком указала на фасад здания. Посмотрев в сторону, Сзет увидел, что кто-то привалился спиной к стене. Высокая женщина в цветных шаманских одеяниях, лет на десять старше Сзета, с короткой стрижкой, которую он находил чудовищной. Сиви посещала город так часто, что ее легко было по ошибке принять за местного носителя Чести. Неужели волеформаторские аколиты настолько дисциплинированны, что можно не обращать внимания на отлучки их главы? Сзет слышал другое. Говорили, что волеформаторские аколиты пьют, разъезжают верхом и толком не тренируются. На примере Сиви Сзет находил подобную степень легкомыслия недостоверной. В конце концов, она ему нравилась.

– Носительница Чести, – поклонился он, когда Сиви подошла к нему. – Прошу извинить, не могу остановиться для долгой беседы. Мне дали срочное задание...

Она протянула ему горсть бумажек – точно таких же, как найденный им клочок:

– Позен всегда использует одни и те же места. Клянусь, моя предшественница упоминала хрустальную дранку во времена, когда была аколитом.

Сзет уставился на предложенный ворох подсказок.

– Я... я не могу это принять. Мне нужно найти собственный путь к...

– Полагаю, тебе велели вернуться с бумажками, – перебила его Сиви. – Не было запрета получать их от кого-то.

Это было правдой, и потому Сзет взял бумажки.

– Пойдем поговорим, – позвала его Сиви, направляясь к таверне по соседству. – Хочу послушать, как продвигается твое обучение.

Он вздохнул, но нельзя было отказать носительнице Чести. Кроме того, Сиви в самом деле нередко имела... особый взгляд на все. Сзет старался не считать себя причиной ее частых визитов, но и не мог выбросить из головы подслушанный однажды разговор. О планах Позена на его счет.

Они устроились за уединенным столиком: было всего три часа пополудни. Ему принесли чай, а Сиви потягивала что-то, что Сзет решил считать ячменным отваром. Оба напитка подали бесплатно, поскольку это был город при монастыре.

– Слышала, ты сегодня получил звание мастера меча, – сказала она.

– Эта новость уже разлетелась? – усмехнулся Сзет, выжидая из уважения, пока она допьет первой, прежде чем приняться за чай.

– Гонда хорош, – заметила Сиви. – Никто не ожидал, что появится кто-то лучше.

Она внимательно посмотрела на него. Сзет опустил взгляд в кружку.

– Так ты знаешь? – спросила она.

– Я... подслушал то, чего не следовало.

– Позен особо не скрывает свои надежды на тебя, Сзет. Он годами взращивал тебя для этой роли, начав еще до того, как ты стал аколитом.

– Я осознаю необходимость, по которой держать клинки Чести должны лучшие солдаты, – выдавил он. – Этого требует Правда. Для подготовки к приходу врага.

– Тогда почему у тебя пристыженный вид?

Он опустил взгляд и не ответил.

Сиви, вздохнув, постучала пальцем по столу:

– Сзет! Знаешь, зачем Позен посылает тебя на эти глупые поиски?

– Я не спрашиваю, а он не дает объяснений.

– Это потому, что он проверяет, насколько ты послушен. Позен хочет, чтобы аколиты быстро подчинялись и медленно доходили до вопросов.

– Звучит как достойное восхищения качество в религиозном аколите.

– А в соратнике?

Вот оно. Она сказала об этом открыто.

– Ты так торопишься делать то, что тебе говорят, – произнесла Сиви. – Почему?

– Дело не в том, о чем ты думаешь, – ответил Сзет, краснея.

– А о чем я думаю?

– Что я глуп. Но я подчиняюсь по противоположной причине. Если не приступить быстро... я начинаю задаваться вопросами. Начинаю спрашивать. У меня... непокорный ум, честь-ними.

– Выскажи мне вопросы, которыми ты задаешься, – велела она, подавшись вперед.

Посмеет ли он их озвучить? Это проверка, подчинится он ей или поведет себя противоречиво? Тут ведется столько игр! Возможно, именно поэтому он втайне ненавидел этот город: здесь он узнал, что даже носители Чести видят вещи по-разному.

– Позен не лучший мечник, – заметил Сзет, наблюдая, как в кружке темные цветки выплывают из мешочка. – Уже нет: ему почти шестьдесят. Тем не менее никто не бросает ему вызов.

– Он мудр, – ответила Сиви. – Лучший солдат не всегда значит самый проворный с оружием. Ценность имеет опыт, даже когда тело сдает.

– Он мог бы по-прежнему делиться своей мудростью, если бы клинок носил кто-то другой.

– Если бы возникла реальная угроза, он бы позволил одному из аколитов нести Честь во время боя. Зачем, по-твоему, мы так хорошо тренируем всех вас в обращении с оружием?

– Это разумно, – сказал Сзет. – Но если пожилой носитель Чести не представляет серьезной проблемы, почему всем, включая вас с Позеном, не терпится, чтобы я начал паломничество?

Она улыбнулась и, запрокинув голову, сделала несколько глотков. Поставив кружку на стол, посмотрела Сзету в глаза:

– Ветробегун представляет проблему.

– Носитель Чести... – Сзет порылся в памяти в поисках имени. – Туко-сын-Туко?

– Верно. Ты внимательно слушал уроки.

– Разумеется. Зачем нужны уроки, если не слушать внимательно?

– Ох, Сзет...

Он приступил к своему напитку, перекатывая на языке горечь.

– ...Ты не собираешься спрашивать, что за проблема с Туко?

– Уместно ли мне спрашивать? – нахмурился он.

– Ну, я же открыла эту дверь нараспашку...

– Создает ли он проблему для Правды? И для защиты наших земель?

– Да.

– Тогда этого достаточно. – Сзет посмотрел ей в глаза. – Я уже некоторое время не слышал Голос.

– Он был занят.

– А если я стану носителем Чести, смогу ли узнать, что он такое? Что происходит на самом деле?

– Если захочешь узнать.

Хочет ли он? Сзет откинулся на спинку жесткой скамьи, глядя в окно на прохожих. Позен говорил, что Мокдаун невелик по общим меркам. Сзет с трудом представлял, как по городу может передвигаться больше народу, чтобы при этом фургоны и повозки не сбивали людей и не создавали неразберихи.

Никто на улице не знал о Голосе. Никого там не волновало, что они о нем не знают. Можно жить, как они.

Но...

– После того как я уничтожил налетчиков, Позен был готов полностью от меня отказаться, да и все вы тоже, – напомнил Сзет. – Потом, едва узнав, что я слышал Голос, вы радушно меня приняли.

– Ситуация изменилась, – пояснила Сиви. – В одно мгновение ты был своевольным агентом, действовавшим вопреки интересам своего Земледельца. В следующее – оказался слугой силы более высокого порядка.

– Действия должны быть или правильными, или неправильными. Так меня учили.

– В детстве тебя учили тому, что в состоянии понять ребенок. Сзет, почему нюансы приводят тебя в ужас?

– Потому что я не могу их предсказать, – прошептал он.

– Но минуло десять лет, с тех пор как мальчик нашел в земле камень и не мог понять, почему кто-то видит ситуацию иначе, чем он. Не думаешь, что тебе следовало бы немного повзрослеть с того времени?..

Услышав это, он поднял взгляд от кружки с чаем. Минутку. Она...

– Мы беседуем с твоим отцом, – пояснила Сиви.

При этих словах она приобрела мечтательное выражение, на губах появился намек на улыбку.

В кои-то веки Сзет уловил нюанс.

– Ты наведываешься в город не из-за меня, – произнес он с ужасом. – Не только из-за меня...

Сиви пожала плечами.

– ...Мой отец – еретик! А ты святая!

Она фыркнула от смеха, едва не выплюнув пиво.

– Вряд ли он еретик, Сзет, а я всего лишь на полпути к святости. Твой отец – человек сильной веры, просто не в тех вещах, которые неважны. Тебе стоило бы как-нибудь его расспросить.

Подобные разговоры всегда шли не так, как хотелось Сзету.

– Ты это сделаешь? – спросила Сиви. – Отправишься в паломничество, готовясь бросить вызов ветробегуну, чтобы получить его Клинок?

Паломничество. От него потребуется посетить каждый монастырь и обучиться владению всеми потоками. Затем победить ветробегуна в поединке без применения способностей. Необязательно доводить до смерти: зависит от того, пожелает ли Туко добровольно отдать клинок или нет. Но... судя по тому, что Сзет слышал, ветробегун не тот человек, кто просто отдаст клинок. Он молод для носителя Чести и, по слухам, искусен в своем деле.

Если Сзет преуспеет и завоюет клинок, ему придется вновь отправиться по монастырям и представиться носителям Чести, доказав, что он достоин быть одним из них. Иначе они совместно отвергнут его и содеянное им и вернут клинок прежнему носителю Чести, если тот выживет, или найдут замену, если он погибнет.

Это может занять годы. Десятилетие. Больше.

– Сзет? – окликнула его Сиви. – Ты сделаешь то, о чем мы просим?

– Как мне верить в то, что слушать тебя правильно?! – всплеснул он руками. – Если нюансы, что правильно, а что нет, меняются для вас ни с того ни с сего!

Он откинулся на спинку, тяжело дыша, и тихо простонал:

– Тоже прозвучало по-детски?

Когда он это произнес, Сиви заметно расслабилась и сделала большой глоток.

– Тебе приносит удовлетворение видеть мою досаду? – спросил Сзет.

Она подняла палец, продолжая пить, и осушила кружку до дна. Шквал побери!

– Мне приносит удовлетворение, – сказала Сиви, вытирая губы, – понимать, что я была права: ты склонен к самоанализу. Почему тебе это кажется таким трудным?

– Я всего лишь хочу, чтобы все было просто. Как в детстве.

– Это лень, – указала она на него пальцем, наклонившись над столом.

Она часто так делала. Столько увлеченности! Чувствовал ли он себя когда-нибудь таким увлеченным чем-либо?

«Да, – подумал он. – Поиском ответов».

– Послушай, Сзет, – сказала Сиви, – когда ты был маленьким, жизнь не была простой. Тебе всего лишь позволяли думать, что она проста. Всегда находились другие люди, принимавшие решения в трудных ситуациях.

– Но...

– Мир не стал волшебным образом менее сложным только потому, что жизнь одарила тебя роскошью простоты. Скажи, разве ты не рад, что сумел вырваться из детских представлений и увидеть мир таким, каков он есть на самом деле?

– Я...

«Рад? Всему этому?»

Это было... пугающе близко к его недавним размышлениям: что он бы хотел, чтобы ему сообщили, если бы он носил цветовые пятна неправильно. Хм... Он обдумал это, пока Сиви заказывала себе новый напиток у разносчицы, нарочно державшейся неподалеку – до того близко, что это граничило с нескромностью.

Если он заблуждается в вопросах религии, разве не хотел бы он об этом узнать? Да. Да, хотел бы. И разве бы он не обрадовался, если бы его исправили? В минуту глубокого самоанализа Сзет осознал собственные ошибки. Не окружающие виноваты в том, что используют нюансы. Это он виноват в том, что не желает их видеть.

– Я это сделаю, Сиви. Отправлюсь в паломничество. Если бы ты первой приняла меня на обучение, я был бы рад. Позволь мне исполнить здесь заключительные требования как аколиту, чтобы меня могли повысить до воинской элиты.

Разумеется, он избрал бы этот путь, а не другой вариант для аколита – стать проводящим службы шаманом.

– Замечательно, – сказала она.

– Что бы ты сделала, если бы я не пожелал принять твой совет? – спросил Сзет.

– Это был бы не первый раз, – вздохнув, произнесла Сиви и продолжила в ответ на его изумленный взгляд: – Еще трое из нынешних носителей Чести обучались у Позена: у него шестое чувство на поиск талантливых воинов. Но он также показал немалое умение подбирать людей, которые будут прыгать по его команде. Это почти наводит на мысль, что он больше хочет слуг, чем соратников.

Она кивнула Сзету, вставая и забирая с подноса принесенное пиво:

– Мне нужно навестить еще кое-кого. Увидимся через пару месяцев в моем монастыре.

Сзет постарался не думать о том, к кому она собралась.

Однако прежде чем уйти, Сиви отступила на шаг и наклонилась к нему:

– Позен тебя использует. Помни об этом.

– А ты? – спросил Сзет. – Ты меня не используешь?

Она молча подмигнула.

– Я согласился не потому, что ты от меня этого хочешь, или потому, что хочет он, – сказал Сзет. – Я это делаю ради ответов. Я выясню, что такое Голос.

– Мы все на это рассчитываем, – кивнула Сиви и ушла, прихватив с собой кружку.

Сзет, уходя, озаботился тем, чтобы заплатить за нее. Бесплатные напитки – это одно, но не следует злоупотреблять положением, унося из таверны посуду.

74. Что он из нас сделал

Посреди поля боя Сигзил схватил своего оруженосца Дэти и закричал. Воззвал о помощи, о буресвете, о целителе. Слова потонули в хаосе красных молний и выкриках солдат: враг хлынул в проделанную мертвым громоломом брешь, вновь прорвав оборону. На земле вокруг полыхнули молнии, отражая небесные: выпустили свою силу буревые формы.

У Дэти выступила кровь на губах, и он дрожал в окружении спренов боли – маленьких ладошек без тела, царапавших землю. Он тяжело дышал без буресвета, вытянутого в ходе стычки с Небесными.

– Возьми у меня! – крикнул Сигзил. – Дэти, возьми свет у меня!

Однако его самосветы оказались пусты.

Дэти, ахнув, прижал руку к лицу. Струйки крови мешались с дождем.

– Она наступает! – возопил он. – Ночь скорбей! Я стою на краю рассвета и вижу, как она надвигается, поглощая весь свет, всю жизнь, всю надежду! Она наступает!

Свет Дэти померк. Сигзил снова закричал и схватил пику валявшейся поблизости мертвой Небесной, рухнувшей там, где он ее сбил. Вскинул оружие, высосавшее буресвет Дэти, и заорал во тьму, ища врагов для убийства.

Их нашлось предостаточно.

– Сигзил, – прошептала Вьента, – ты командующий. Ты не можешь позволить себе ярость. Ты должен отступить и найти буресвет.

Он рванул к группе солдат, окруженных Царственными в свирепой форме, с громоздким, покрытым шипами панцирем и светящимися красными глазами. Сигзил ворвался в их ряды, убивая оружием, способным высасывать из врагов пустосвет, развеивая его в ночи, поскольку механизм с самосветом в навершии пики треснул от удара о землю. Во второй руке он держал Вьенту в виде короткого кинжала.

Прорвавшись, он обнаружил среди солдат двоих гранетанцоров. В считаных футах от умирающего, которого они могли бы спасти, если бы знали. От понимания этого под ногами ветробегуна вскипело еще больше спренов гнева.

«Сигзил, тебе нужно перегруппировать наши силы, – сказала Вьента. – Ты не сможешь вернуть Дэти. Пора отступать».

Но он продолжал убивать. Враги вечно его недооценивали, потому что он был ниже многих алети вокруг. И шквал побери, его логическая сторона никак не желала заткнуться. Она соглашалась с Вьентой. Расчистив дорогу тем солдатам, он повел их и гранетанцоров в отступление к задней части Нарака-четыре, где выстраивалась линия их обороны. Он отпустил клинок и бросил трофейную пику оружейнику, затем взял самосветы у мальчика-посыльного, чьей задачей было доставлять их Сияющим в поле.

Камней была всего горсть, приходилось экономить. Когда уже вернутся шквальные узокователи? Сигзил окинул взглядом темное плато, кишащее красноглазыми фигурами, и понял, что день проигран. К нему присоединился Уинн, генерал с совершенно седой головой.

– Какие будут указания, сэр? – прокричал старик-военачальник, перекрывая раскаты грома.

– Пора отступать, – ответил Сигзил, глубоко дыша. – Дайте команду.

По его лицу стекали струи дождя. Это был его план, но, буря свидетельница, он надеялся продержаться еще день.

Уинн пошел исполнять, а Сигзил отправил Вьенту предупредить о сложившейся ситуации его оруженосцев, летавших парами наверху. Он бросил взгляд через плато, на лежавшего на камнях мертвого Дэти, и ощутил предательское бессилие.

«Шквал! – подумал он. – Вот что чувствовал Кэл? Это его в конце концов и сломало?»

Он мог кое-чему научиться на том опыте, который пережил его капитан. Гибель оруженосца была не виной Сигзила, но виной врагов. Он изо всех сил подавлял мысли о том, что бы мог сделать иначе – в ходе тренировок и в сегодняшнем бою, – чтобы лучше защитить Дэти. Вместо этого он сосредоточился на помощи живым.

Когда вернулась его спрен, он потратил часть драгоценного буресвета на то, чтобы подняться в воздух и защитить задние ряды солдат. Сигзил видел, что их воодушевляет зрелище парящего в небе командира с серебристым копьем в руке. Они держались крепче, по мере того как к этому защитному бастиону подтягивались группы потрепанных людей. Через плато заскользило больше гранетанцоров, возвращаясь с позиций на флангах противника. Они подбирали павших, исцеляли и относили в безопасное место. Сигзил скомандовал окончательное отступление, пока Буревая Стена с носителями осколков удерживал мост.

В ходе отступления они пересекли весь Нарак-два, плато Клятвенных врат, соединенное с тремя боковыми. Нарак-один находился к востоку, а Нарак-три – к юго-западу. Людские войска сумели убраться с разбитого плато, и камнестражи обрушили мост.

– Враг, похоже, празднует, – шепнула Вьента Сигзилу на ухо. – Я не вижу никаких признаков того, что они продолжат наступление сегодня. Молодец.

Сигзил кивнул, не чувствуя себя молодцом. Да, до сих пор его план работал, но если им придется и дальше экономить буресвет...

Рядом приземлились Скар и Лейтен и обменялись сведениями. Сигзил тихо рассказал им о Дэти. Скар уже знал: его команда совершила несколько пролетов над павшим плато в поисках скоплений выживших. Они видели тело. Рядом военачальники начали обсуждать, как привлечь внимание врага к Нараку-три – еще одному плато, сдачу которого они могли себе позволить. Задача предстояла непростая, но Сигзил уже продумал кое-какие планы.

Прямо сейчас его беспокоило другое.

– Лейтен, Скар, – сказал он, – Дэти, умирая, произнес предсмертный бред. Здесь Моэлах.

– Я потыкаюсь вокруг, – ответил Лейтен, крякнув, – посмотрю, не слышал ли сегодня кто-то еще что-нибудь от умирающих. Впрочем, я не слишком волнуюсь. Моэлах никогда не принимает участия в бою.

– Тут могут оказаться и другие Претворенные, – предупредил Сигзил. – Распространите информацию, оба.

– Сделаем, – отозвался Скар. – Надеюсь, ты не винишь себя?

– Стараюсь изо всех сил, но вы же знаете, каково это.

– Хотел бы не знать, но знаю, – кивнул Лейтен.

– Я сосредоточусь на проработке следующей фазы стратегии и отвлекусь на научные рассуждения. Прямо сейчас не могу себе позволить расклеиться: военачальникам и войскам нужно знать, что я горжусь тем, как они дрались и как воплотили мой план.

– Шквал! – воскликнул Лейтен. – Сиг, ты в самом деле говоришь как лидер.

Правда? А ведь... правда.

– Во всем виноват Каладин, – сказал Сигзил и даже выдавил бледную улыбку, несмотря на гнетущую атмосферу этого дня. – И то, что он из нас всех сделал.

– Во всем виноват Каладин, – согласился Скар. – Шквал бы его побрал вместе с его вдохновляющим подходом!

– Кто-то из вас видел во время боя Моаша?

– Нет, – ответил Лейтен. – Но мы продолжаем наблюдение. Как только он появится, мы позаботимся, чтобы ты узнал. И тогда наступит час расплаты.

* * *

Хаос вокруг Шаллан отступил, но она не появилась в видении – во всяком случае, не вполне. Вместо этого сложные потоки Духовной реальности образовали перед ней подобие стены. Мутное стекло разрасталось с той же леденящей неопределенностью, что и морозные узоры на окне, образуя широкий, условно круглый столб.

Следом вокруг стеклянного столба возникло несколько ярусов деревянных досок, и Шаллан смогла взобраться по ним, будто стоя на странных лесах за пределами реальности. Рядом с Шаллан проявились Узор и Кредо, затем выше по состоящим из не связанных между собой уровней лесам возникли Ренарин, Рлайн и их спрены.

После трех попыток Шаллан понемногу привыкла к этому процессу. Всю конструкцию создавали Ренарин с Глисом, основываясь на представлениях Ренарина о том, как она должна выглядеть. Он воссоздавал леса, которые в юности видел возле одной обители.

Шаллан покружила вокруг столба в поисках удобной позиции для наблюдения. Ренарин полагал, что мутное стекло выступает визуальным проявлением неопределенности этого места, однако отдельные участки были более прозрачными. Шаллан нашла такой и опустилась на колени на доски, глядя на кипевшую по ту сторону битву. Далинар с Навани уже некоторое время перемещались между Опустошениями, и с помощью этого столба Глис и Туми позволяли команде Шаллан наблюдать за ними.

Они просматривали Опустошение за Опустошением, подчас разделенные сотнями лет, по мере того как узокователи двигались из темных дней в будущее. В последнем Шаллан видела людей со спренами и способностями – первых Сияющих, с полным комплектом осколочных доспехов с выгравированными глифами. Далинар четко перепрыгнул времена Нойадона и основания Сияющих.

До сих пор Шаллан не заметила никаких признаков Мрейза или Иятиль – ни внутри видений, ни вне их. Но они наверняка там, следуют за Далинаром, потому что верят, что его поиски Чести также приведут их к Мишрам. Сегодняшнее поле боя находилось в Шиноваре. Эта местность изменилась за тысячелетия, минувшие с первого видения. Там, где некогда была лишь мокрая грязь, теперь раскинулся ярко-зеленый ковер травы. Пейзаж усеивали маленькие группки деревьев, будто занятых беседой на званом обеде. Удивительно, насколько часто бои в видениях происходили в Шиноваре: в те времена, судя по всему, это закрытое королевство было не таким труднодосягаемым.

Шаллан всмотрелась сквозь прозрачный участок стекла. Вон там. Те светящиеся фигурки, что носятся по небу... это ветробегуны. Далинар с Навани шагали прямиком к Отступничеству: к дню, когда были нарушены клятвы, к источнику тайн, за которыми все охотились.

– Видела тех ветробегунов? – спросил Ренарин, подходя по скрипучим доскам. – И у солдат на этот раз качественное бронзовое оружие. Кажется, у них наконец технологический прогресс, а не только деградация с каждым Опустошением.

– Мы слишком далеко от места действия, – щурясь, отозвалась Шаллан. – Можешь подвинуть нас поближе?

– Я поговорю с Глисом.

Внезапно их окно очутилось прямо посреди боя с певцами – хаотичного месива. Да, тут были Сияющие, но не в характерных мундирах, к которым привыкла Шаллан. Тем не менее бойцы-люди в кои-то веки держали строй. Гигантская стена щитов с копьями.

– Выглядит почти по-современному, – заметил Рлайн где-то рядом. – Здесь ваш народ использует ту же тактику, что и против моего на Расколотых равнинах.

– Не совсем, – возразил Ренарин. – Да, это стена щитов, но не современное маневренное построение. Ни пикинеров, ни кавалерии, ни тяжелой пехоты, только хорошо вымуштрованная легкая. Это все еще происходит тысячи лет назад, но что-то значительно изменилось.

– Обработка металла, – сказал Рлайн.

– В большей мере то, что они смогли сохранить связь времен, – пояснила Шаллан. – Теперь наконец стал возможен прогресс, когда общество не откатывается к самым основам после каждого возвращения Сплавленных.

– Именно, – поддержал ее Ренарин. – Хотя даже Отступничество относится к темным дням, мы многое узнали из прежних отцовских видений и располагаем кое-какими обрывочными текстами с прежних времен. В этот период Сияющие стали стабильной силой, обеспечивающей связь поколений между Возвращениями, группой воинов, которые тренировались в десятилетия мира, чтобы быть готовыми к неизбежной битве.

– Стражи на границе, – прошептала Шаллан.

– Против моего народа, – произнес Рлайн.

– Против худших инстинктов во всех, – сказала Шаллан, отстраняясь от окна. – Рлайн, ты сам мне объяснял, как слушатели отказались продолжать бой – и ушли. Сплавленные угнетали не только нас. Твой народ они тоже угнетали.

Рлайн помотал головой:

– Слишком простое объяснение. Одна сторона усиливается, значит другая должна сравняться – или пойти дальше. Сплавленных бы не существовало, если бы сначала людям не стало тесно на отданных им землях. Вестников бы не существовало, если бы не создали Сплавленных для борьбы с этим вторжением. В свою очередь Сплавленные ожесточились, становясь все целеустремленнее с каждым своим возвращением, обучаясь сражаться и побеждать Вестников. Человечество оказывалось всякий раз разорено, что привело к образованию Сияющих. Война просто все набирала и набирала обороты. Я могу осуждать кровопролитие, но не виню певцов тех древних дней. Это люди нарушили свои обещания и вторглись в их земли. Что тут еще сделаешь, кроме как пойдешь в бой?

Шаллан снова глянула в окно и увидела, как группа из пяти Сплавленных – Грандиозных – врезается в человеческую фалангу, швыряя людей в воздух. Пошли в бой камнестражи, спеша дать им отпор. Их великолепная броня на этом поле боя казалась неуместной. По сути, это были современные носители осколков среди простых солдат в нагрудниках из кованой бронзы вроде тех, какие Шаллан видела в харбрантском музее.

– Я... – произнесла она. – Рлайн, сторона певцов все же служила Вражде.

– Потому что прочие боги отказались им помогать. – Он запел в мягком ритме: – Эта древняя война завершилась массовым порабощением моих сородичей, за исключением горстки. Неужели это единственный приемлемый ответ? Или один, или другой народ должен быть покорен или даже уничтожен?

– Мой отец пытается закончить войну миром, – сказал Ренарин. – Ради этого он готов рискнуть нашей родиной. Другие ответы существуют. Должны быть.

– Если только Вражда допустит воплощение каких-то других ответов, – заметил Рлайн. – И что мир твоего отца предложит моему народу? Они брошены на произвол вражеского бога. Мне бы хотелось... хотелось, чтобы что-то можно было сделать не только для людей, но и для певцов.

Они затихли за разгулом смерти на историческом поле боя. Шаллан пыталась извлечь из этого какой-то смысл, высмотреть Далинара и Навани, но теперь была слишком близко.

– Можешь передвинуть нас на вершину того холма? – спросила она.

– Шаллан, тут не ваша с отцом карта, – ответил Ренарин. – Я не могу просто менять масштаб туда-сюда. Глис говорит, нам повезло, что мы видим хоть что-то.

– Попробуй, пожалуйста, – попросила она.

Нельзя отвлекаться на историческое значение всего, что они видят. Она здесь, чтобы остановить Мрейза с Иятиль.

Ренарин переговорил с Глисом, и их окно перепрыгнуло на вершину холма. Не того, на который просила Шаллан, но неплохо и так. Глис заверил, что окно не будет заметно находящимся в видении. Ощущение все равно было странное: солдаты могли пробежать прямо сквозь них, не зная этого.

– Вот! – воскликнула Шаллан, отыскав Далинара и Навани, наблюдавших с другого холма.

Она улыбнулась: их вид напомнил ей об Адолине, которому, хотелось верить, сейчас было проще, чем ей. Узокователи, вероятнее всего, недолго понаблюдают за видением, выяснят год, если сумеют, затем с помощью якоря прыгнут на много лет вперед, пропуская часть Опустошений.

Шаллан надеялась, что они не проскочат наиболее важные моменты и им не придется возвращаться назад. Однако у нее возникало ощущение, что сама судьба – или сила, составляющая Духовную реальность, – осознаёт, какие события имеют значение. Может быть, потому что люди и певцы считали их важными. Подобное отношение порождает отголоски, что позволяет немного предсказывать будущее. Шут, как он сам объяснял, пришел на Рошар именно потому, что сумел почувствовать приближение важных событий. Однажды он даже посетил ярмарку вблизи владений семьи Давар.

На холм неподалеку поднялись двое Вестников, и Шаллан отвела взгляд.

«Шаллан...» – шепнула внутри Вуаль.

Она заставила себя снова посмотреть. На рыжеволосую женщину, шагавшую рядом с королем Йезриеном.

«То, что это означает, пугает», – заметила Сияющая.

«Нам все равно нужно это признать», – ответила Вуаль.

Шаллан позволила себе отвернуться.

– Что это? – спросила она, указывая на тонущий во мгле участок, где на траве лежала тень, хотя никаких облаков видно не было.

– Глис говорит, там кто-то из Претворенных, – сказал Ренарин, подступая ближе. – Это... Шаллан, это Ба-Адо-Мишрам. Не настоящая, конечно, а историческая, воссозданная в видении.

Они мельком видели других Претворенных во время предыдущих битв, и Шаллан досадовала, что ей не довелось застать момент их создания. Это событие оставалось тайной даже для спренов. Чем являются Претворенные? Так или иначе, Мишрам в видениях до сих пор ни разу на глаза им не попадалась.

– Я иду внутрь, – заявила Шаллан. – Скажи Глису, чтобы отправил меня туда.

– Мы же договорились, что будем держаться снаружи, – напомнил Ренарин, спрыгивая на ее уровень лесов, отчего доски задрожали. – Посылать внутрь будем только иллюзии.

– Мы договорились, что будем посылать иллюзии, пока не увидим что-нибудь важное, – возразила Шаллан. – Я осознаю, что самое важное – остановить Мрейза с Иятиль, но, возможно, взаимодействие с Мишрам, пусть даже исторической ее версией, что-то нам подскажет.

– Ты все еще хочешь отыскать темницу? – спросил Ренарин. – Независимо от того, остановим ли мы сначала духокровников?

И... он что, загудел в каком-то ритме?

Рлайн подступил к краю лесов над ними:

– Ренарин, думаю, ей стоит пойти внутрь. План работает: мы осмотрели местность и поискали духокровников. К тому же через эту штуку мы с тобой сможем и дальше наблюдать за ней.

– Ладно, – согласился Ренарин. – Помаши рукой, если что-то пойдет не так, мы тебя вытащим.

Шаллан кивнула – и в мгновение ока оказалась внутри видения.

75. Семья

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Утро того дня, когда ему предстояло начать паломничество, чтобы стать носителем Чести, Сзет провел в монастырском саду камней. Сегодня он отправится на обучение к Сиви, а затем ко всем носителям Чести по очереди, чтобы освоить их умения. Ну, за исключением способностей камнестража – у них не было Клинка Тальмута-сына-Бога – и узокователя. Этот Клинок хранился у гражданского вождя и передавался в соответствии с иной традицией.

Сегодня Сзет молился, склонившись перед великолепным камнем: два фута в поперечнике, с кристаллической прожилкой посередине. С одной стороны он открывался, как рот, и кристаллы образовывали зубы. Спрен этого камня несомненно отличался склонностью к вычурности.

– Спрен, – шептал Сзет, – прошу, направь меня в мудрости своей.

Все важные моменты в его жизни были связаны с камнем. Не смотрел ли этот на него в ответ? Сзет неуверенно протянул руку и положил ладонь на зернистую поверхность камня с торчащими кусочками прозрачного кристалла. Ощущение было странным, будто трогаешь шкуру какого-то зверя.

На миг пробудились... воспоминания. О том, как... камень явился из других мест, и он помнил, как его несли... в группе перепуганных людей...

«Это ты? – поинтересовался Сзет. – Ты спрен, за которым я следую?»

«Ах, Сзет, – отозвался Голос, и от него ощущение было другое, воспоминания исчезли. – Не думай, что я не обращал на тебя внимания. Ты просто пребывал в хороших руках. Исполни паломничество. Тогда мы встретимся».

– Спасибо, – прошептал Сзет.

«У твоей жизни есть цель. Все, что случалось с тобой, устраивал я. Ты имеешь смысл, потому что твой смысл задуман мной».

Слова!

Именно эти слова и требовались ему: подтверждение, что его судьба не случайна.

«Предупреждаю, – произнес Голос, – предстоящий этап – самый трудный. Ты соприкоснешься в том числе с теми, кто не почитает меня так, как Позен. Не сбейся с пути».

По крайней мере, он не будет один.

«Ты же будешь со мной, правда?» – спросил Сзет у Голоса.

Нет ответа.

– Сзет, отец намерен последовать за тобой.

Он вздрогнул, выходя из медитации, и осознал, что рядом тихо журчит ручеек, через решетчатое окно льется солнечный свет, а широкие резные листья накрывают камни. Никто бы не посмел прервать его заключительную медитацию... кроме Элид.

У входа в сад стояла подтянутая женщина, обладавшая, как и Сзет, жилистой силой их матери. Иногда он видел по утрам, как Элид упражнялась с мечом на берегу реки. В этом городе всякому, кто касался камня, дозволялось по желанию обучаться у шаманов владению оружием. Сзет находил странным, а может, удивительно вдохновляющим тот факт, что здесь таких людей не именовали пренебрежительно «отнимающими», а называли просто «теми, кто дотронулся до камня». Такой подход был неправильным, но иногда неправильный подход может... лучше звучать.

Элид даже носила короткий меч – символ ее приверженности Правде.

– Тебе запрещено ходить по монастырю, – сказал Сзет, возвращаясь к созерцанию камня.

– Я подумываю в него вступить, – ответила сестра. – Побеседовала кое с кем из шаманов. Они считают, мне следует осмотреться.

– Твои попытки хитростью обойти правила приличия, как всегда, неуклюжи, – заметил Сзет. – Делать вид, что хочешь вступить в монастырь, просто чтобы побеспокоить меня, неподобающе.

– Сработало же.

– Мне полагается быть одному во время этой медитации.

– И это значит, что мы можем поговорить с глазу на глаз, – сказала Элид.

Он вздохнул, прикидывая, не позвать ли шамана, чтобы ее вышвырнули отсюда.

– Ты меня вообще услышал? – спросила она. – Отец намерен идти с тобой. Опять. Когда ты отправишься в паломничество.

Сзет испытал внезапное глубочайшее облегчение. Он не думал... Но разумеется, Нетуро поступит так же, как и всегда. Некоторые молодые люди изображали бы неловкость при мысли, что с ними путешествует отец, но Сзет не прибегал к подобной лжи.

– Я не думал о том, что он пойдет, но я не удивлен. Он поступал так в прошлом.

– Скажи ему, чтобы остался, – заявила Элид.

– Почему?

Она шагнула глубже в сад, даже не задержавшись, чтобы вознести молитву камням, мимо которых проходила.

– Сзет! Он создал здесь нечто! Он мэр!

– Странная должность. Зачем доверять выбор главы людям, а не спренам? Дома мы ничего такого не делали.

– Потому что были захолустными пастухами!

На мгновение Сзет подумал, что Элид остановилась, чтобы воздать поклонение камню, но нет, не может быть... Она перепрыгнула с одной садовой дорожки на другую и встала рядом. Ох уж эта сестрица!

– Ты не можешь позволить ему пойти с тобой, – заявила она, нависая над ним, а он по-прежнему стоял коленями на мягкой мшистой земле, положив ладонь поверх камня. – Поступи правильно: дай ему остаться.

– Элид, я ему ничего не позволяю и ничего не заставляю делать.

– Ты ничего не говоришь, но массу всего подразумеваешь.

– А ты вечно делаешь множество предположений.

Вознеся беззвучную молитву, Сзет убрал руку с камня и встал, пытаясь уберечь его от истерики сестры.

– Может, отец хочет отправиться в паломничество. Может, хочет переселиться к волеформаторскому монастырю. Может, у него на то есть... причины.

Элид вытаращилась на него:

– Так ты знаешь?

– Об отце с Сиви? Да. Я это вычислил.

Она уставилась на него, широко распахнув глаза и разинув рот.

– Что? – требовательно спросил он.

– Я просто думала, что, если бы ты знал, Сзет, ты бы каждый день читал ему проповеди о греховности его положения. Ты наставляешь его за обедом, когда меня нет рядом?

Он покраснел и направился к выходу из сада камней. Можно вести этот разговор хотя бы в менее священном месте?

– Тебе честно нет дела? – спросила Элид, торопясь вслед за ним. – Не считаешь, что они поступают неправильно?

– Мать ушла от отца, – ответил Сзет.

– Она может вернуться!

Сзет замер как вкопанный, вынудив Элид с разгона остановиться. Он встретил ее взгляд, глаза в глаза, поскольку они были почти одного роста.

– Тебе, – сказала сестра, ткнув пальцем ему в грудь, – потребуется проводить по несколько месяцев в каждом монастыре. Если отец пойдет с тобой, это будет означать скорый конец для них с Сиви.

– Так ты одобряешь их отношения?

– Я одобряю что угодно, что позволит не разрывать нашу семью на части и дальше.

– Ты могла вернуться, – сказал он, глядя ей в глаза. – Могла остаться с ней.

– И бросить отца? – спросила Элид, обхватив себя руками, и ее уверенность вмиг испарилась. – Я скучаю по ней. А ты?

– Тоже.

– Было время, я тебя жалела. Хотела защищать, как отец. Но... потом она от нас ушла... – Элид покачала головой. – Это сломало отца. Знаешь, сколько ночей я провела, держа его за руку, пока он плакал? Тебя не было рядом, Сзет. А я была.

– Знаю.

Но у него была на то причина. Голос. Сзет шел по пути целенаправленно. Он должен в это верить.

– Я на сей раз идти с тобой не собираюсь, – заявила Элид. – Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь делать вид, будто ты потерянный ребенок. Если у тебя есть хоть капля достоинства, ты скажешь отцу остаться, чтобы не рушить дальше и его жизнь.

Обуреваемый эмоциями, Сзет обошел ее, быстро склоняя голову перед каждым камнем на пути.

– Знаешь почему? – крикнула Элид ему вслед. – Почему он всегда готов идти за тобой? Почему я значу для него меньше, чем ты? Почему ты его любимчик?

Сзет снова склонил голову, на этот раз не из почтительности. Подошел к двери.

– Я тебя ненавижу, – бросила Элид ему в спину. – Ненавижу тебя, Сзет!

– Прости, – прошептал он, – за то, что не знаю лучшего пути.

И он оставил сестру позади. Покидая монастырь, взял с собой лишь смену одежды и меч.

К тому времени, как Сзет добрался до моста, начался дождь. Сзет шел один – по традиции... но не по закону. Строго говоря, Нетуро не нарушил никаких правил, встретив его там. За плечами у него висел вещевой мешок. В бороде теперь проглядывала седина. Коренастый, без цветового пятна, но с улыбкой. Как он мог улыбаться? Сзету казалось, что он утратил эту способность много лет назад.

– Думал, сумеешь улизнуть без меня? – спросил Нетуро.

Сзет глубоко вдохнул и произнес слова, которые сотню раз прокрутил в голове по дороге:

– Отец, пожалуйста, останься здесь.

Нетуро застыл. С его зонта стекала вода. Сзет зонта не взял. Дождь шел несильный. Просто надо будет почистить меч, обустроившись на ночлег.

– Это то, чего ты хочешь? – спросил отец. – Или то, чего, как ты считаешь, тебе следует хотеть?

– У тебя здесь жизнь.

– У меня жизнь где угодно, где моя семья.

– Здесь у тебя тоже семья! – ответил Сзет. – С Элид. Или дома, с матерью. Которая ушла из-за меня...

Отец бросил зонт и сжал сына в объятиях. Сзет сдержал слезы, хотя под дождем они были бы незаметны. Не хотел оскорблять спренов, ведя себя так, будто паломничество – печальное событие.

– Сзет, – прошептал отец под шелест дождя, – в том, что случилось между нами с мамой, нет твоей вины. У нас начались трудности задолго до того, как ты нашел тот камень.

– Правда?

– Правда.

– Впрочем, в этом тоже могла быть моя вина. Сложно, должно быть, жить с мальчиком, не знающим, что правильно.

Отец обнял его крепче.

– Сынок! Дело было вовсе не в тебе. Я забрал твою мать из ее семьи и убедил, что следует ставить под вопрос то, в чем другие не смеют сомневаться. Из-за этого нам пришлось поселиться на отшибе, потому что никто не хотел сдавать нам жилье. Я получаю письма от ее сестер. Она счастлива. Счастливее без меня.

Это звучало безумно, но так оно и было. У Сзета не возникало вопросов, правда ли это, если речь шла о словах отца.

– Тебе все равно следует остаться с Элид, – прошептал он.

– Сзет, Элид меня ненавидит.

– Что? Нет! Она тебя любит!

– Говорит она другое, – тихо сказал Нетуро. – Я не знаю, как с ней быть. И никогда не знал. Я пытаюсь с ней побеседовать, а она уходит. Приношу подарки, а она обвиняет меня в попытке ее подкупить. – Он вздохнул. – Думаю... расстояние пойдет нам на пользу. Я вернусь позже и посмотрю, не остынет ли она.

Он отстранился, разжав объятия, и продолжил улыбаться сквозь текущую по лицу воду.

– Я не хочу, чтобы ты думал, что должен заботиться о своем старике-отце. Но я пойду с тобой, Сзет, чтобы тебе не пришлось идти одному. Это единственный известный мне способ помочь.

– Спасибо, – прошептал Сзет. – Спасибо тебе.

76. Уступки

Шаллан очутилась в умирающем теле.

Она ахнула от внезапно накатившей боли, лежа на шинской траве под палящим солнцем, и, прижав руку к боку, почувствовала кровь. Шквал! Она оказалась в теле смертельно раненного певца. Это вызвало у нее панику, пока она не ощутила что-то в своем сознании.

«Мм... Шаллан?»

– Узор? Ты у меня в голове. Как когда ты меч.

«Наши узы укрепляются. Ты произнесла нужную правду. Мы подумали, может, теперь так начнет работать. У тебя испуганный вид».

– Я в теле умирающего!

«Глис извиняется, говорит, он не всегда может выбирать тела. Он хотел поместить тебя в певца, чтобы ты понимала Мишрам, но... вот...»

– Ничего страшного, – прошептала Шаллан. – Может, стоит попробовать снова? Вытащить меня отсюда? Или я просто исцелюсь...

«Мм... – протянул Узор. – Певец, использующий буресвет, точно привлечет внимание любого наблюдателя. Глис хотел бы, чтобы ты этого избегала. Он говорит, что на самом деле ты не умрешь, потому что на самом деле не ранена, но... Я скажу ему, чтобы все равно тебя вытащил».

– Спасибо, – произнесла Шаллан, жмурясь от боли и прижимая руку к ране. Разбитый панцирь под пальцами ощущался непривычно.

«Постой. Шаллан, смотри».

Нахмурившись, она приподняла голову, перед глазами все поплыло. Она лежала среди сонмища мертвецов и тяжело раненных, а битва покатилась дальше. Одни тела кровоточили красным, другие – оранжевым, а в воздухе и на земле клубилась мешанина из спренов – страха, гнева, замешательства, боли. Для ее нынешних певческих глаз они больше походили на то, как выглядели в Шейдсмаре, чем она привыкла видеть человеческим зрением. Футах в десяти в стороне плакала певица, зажимая раны в боку и прерывисто напевая. Возможно, чтобы чем-то утешиться, умирая.

Ба-Адо-Мишрам приближалась. Претворенная приняла вид густых клубов дыма, из которого вырастали конечности. Мощные, абсолютно черные, они вытягивались вперед и вцеплялись в землю, перемещая мглу.

«Оставьте меня пока здесь», – мысленно сказала Шаллан Узору, сжав зубы.

Когда Мишрам добралась до другой умирающей певицы, ее странные, слишком длинные конечности расточились дымом, но основная масса черноты осталась. Из нее, словно из тумана, соткалась фигура фемалены в развевающейся мантии и с распущенными черными волосами. Она склонилась над умирающей, и у нее выросли дополнительные руки, чтобы осторожно приподнять голову и тело певицы.

Они обменялись парой фраз – слишком тихо, чтобы Шаллан могла расслышать. Она заставила себя ждать, но не смогла сдержаться и заскулила от боли.

Мишрам обернулась к ней. Сердце Шаллан пропустило удар. Именно это лицо она видела на своих рисунках, в небе, в дыму, в наростах и зерне древесины. В отличие от Сья-анат, склонной принимать облик человека – или, быть может, некоего спрена, с гладкой кожей и слишком узкими чертами лица, – у Мишрам была безошибочно узнаваемая внешность певицы. Ее лицо образовывали линии красного дыма, создавая потусторонний панцирь и узоры.

Она сфокусировалась на Шаллан и вновь обернулась облаком дыма с длиннющими конечностями. Подтянувшись к Шаллан той же неестественной походкой, она опять превратилась в певицу.

Шквал побери!

«Нам тебя вытащить?» – спросил Узор.

Шаллан ждала, затаив дыхание, пока Мишрам нависла над ней, отращивая по бокам руки из аморфного дыма, чтобы бережно приподнять ее. Претворенная склонилась ниже, выдохнула, и Шаллан окутала тьма. Шквал! Это же... Это же...

– Живи, – шепнула Мишрам, и в ее голосе невесть как накладывались друг на друга десяток разных ритмов. – Исцелись.

Боль в боку исчезла, а раны заросли. Поблизости другая певица нетвердо встала на ноги, напевая от удивления, вызванного восстановлением ее тела. Это были не Царственные с особыми способностями и тем более не Сплавленные. Простые бойцы.

– Почему? – спросила Шаллан, когда Мишрам осторожно опустила ее на землю.

– Он не любит нас, – ответила Мишрам и взглянула на небо как будто с беспокойством. – Значит, мы должны любить себя сами.

Она снова обратилась в дым, и длинные руки потянулись по полю боя в поисках других раненых певцов.

Шаллан с трудом поднялась на ноги.

«Мишрам лечит певцов! – подумала она Узору. – Кто-нибудь из вас ожидал подобного?»

«Я стараюсь не ожидать вещей, не имеющих математической точности, – отозвался Узор. – Люди говорят, жизнь склонна к иррациональности, но даже иррациональные числа легко вычислить. А вы все вне этих пределов».

«Шквал! Больше чем иррациональны?»

«Намного больше. Так или иначе, остальные потрясены увиденным. Рлайн сказал, что Мишрам была в числе основных богов, которых они отринули, когда ушли, поэтому он не ожидал проявлений доброты с ее стороны. Они хотят, чтобы ты посмотрела, не получится ли добыть еще какую-либо информацию».

Шаллан пробралась по полю туда, где Мишрам исцеляла очередного едва живого певца. Мален прижал руку к голове, где до того растрескался панцирь.

– Другие Претворенные плетут интриги, – сказала Шаллан. – В чем состоят твои?

– Вы заслуживаете лучшего, чем он, – ответила Мишрам со множеством ритмов. – Живите. Чувствуйте. Чувствуйте больше, чем он позволяет. Будьте.

Она отвернулась, и длинные конечности быстро потащили ее к следующему павшему телу.

Шаллан посмотрела на других двоих исцеленных. Они вместе наблюдали за Мишрам.

– Никогда не поймешь, чего от них ждать, – сказала фемалена.

– Я видел, как Йелиг-нар поглотил десяток наших соплеменников за одну битву, – прошептал мален в мрачном ритме. – В том числе моего брата. А теперь эта... нас лечит? Они спрены. Лучше не пытаться их понять.

– Однако она права, – неожиданно для себя произнесла Шаллан. – Вражде нет до нас дела.

– Ему есть дело до победы, – сказала фемалена. – Если мы хотим жить в мире, придется убить людей. Или это, или гибель.

– Мы могли бы сосуществовать, – заметила Шаллан.

Оба запели в одном и том же ритме, похоже насмешливом или скептическом. Шквал! Оказалось, в теле певца их легче различать.

– Сосуществовать, – повторил мален. – Несбыточная мечта. Кто бы этого не хотел?

– Люди перебили моих сестер, – сказала фемалена. – Такому не бывать. Я не допущу.

Шаллан пересекла поле, и те двое не стали ее останавливать или о чем-либо спрашивать. Среди певцов не поддерживалась такая дисциплина или порядки, как в людском обществе. Не то чтобы у них отсутствовали убеждения или доблесть, но не было такой же иерархии командующих и званий.

По траве, не обращавшей внимания, что на нее наступают, Шаллан приблизилась к Мишрам. Как ни странно, она поймала себя на мысли, что, если бы ей пришлось жить в одной из двух армий, она предпочла бы армию певцов. В их среде присутствовало ощущение свободы и индивидуальности в жизни, чего Шаллан никогда по-настоящему не замечала, пока не посмотрела на них вблизи в видениях.

Все это время она представляла их себе разрушителями, стремящимися поработить человечество. Но рабов сотворили люди. Из того, что она видела, у людей были более величественные города, больше разнообразия профессий и, как ни удивительно, больше художников. Почему так? Учитывая царившую среди певцов свободу, разве не должно быть больше художников среди них? Возможно, для настоящего расцвета искусства требуется определенного рода инфраструктура. Что-то в Шаллан восставало против этой идеи, как бы реалистично она ни звучала, и...

И она передала управление Сияющей. На этот раз Мишрам нашла человека, еще живого, лежавшего на земле с кровавой пеной на губах. Он дрожал, зажмурившись при виде нависшего над ним чудовища. Он что-то бормотал, но Шаллан, будучи в теле певца, его не понимала. Слова без ритмов казались омертвелыми!

– А его ты вылечишь? – спросила она.

– Я не могу, – ответила Претворенная. – И не стала бы. – Она помедлила. – И все же нам стоит спеть для него. Это облегчит его заключительный переход.

Мишрам склонилась ниже и тихо запела в ритме мира. Тревога Шаллан ослабла. Умирающий перестал дрожать, дыхание его немного выровнялось. Казалось, он даже... даже запел в том же ритме, пока не ушел навсегда.

Шаллан обнаружила, что ее глаза полны слез, и Мишрам взглянула на нее. Странным образом спрен не столько поворачивалась, сколько перетекала, пока не оказывалась лицом в другую сторону.

– Ты плачешь по ним, певец?

– Я плачу по всем нам, – прошептала Шаллан. – И по боли, которую все мы причиняем друг другу. Неужели нет способа это прекратить?

– Он никогда этого не допустит, ибо войны служат его цели, подготавливая его воинство к будущему, которого я еще не понимаю. Мы должны властвовать над людьми. Это первоочередное. Они не перестанут сражаться, пока мы не окажемся полностью под их контролем, так что мы должны добиться господства первыми. – Мишрам помедлила. – Тогда, быть может. – Она посмотрела в небо. – Если он подобное допустит... Мне бы этого хотелось.

Шквал! Шаллан довелось в малой степени узнать Сья-анат – и ненадолго довериться ей. Но за все время взаимодействий с Претворенными она ни разу не видела, чтобы кто-то из них вел себя настолько по-человечески, как сейчас Мишрам, тихо напевавшая умирающему врагу. Шаллан напомнила себе, что в конце концов Мишрам в отсутствие Вражды выберет войну против человеческой расы. На этом поле боя они находились по разные стороны, но...

Песня Мишрам изменилась.

Шаллан потрясенно отступила на шаг – дымная фигура завибрировала, пульсируя, лицо ее исказилось.

– Я тебя вижу, – прошипела она. – Вижу тебя, светоплетельщица.

Паника охватила Шаллан. Это злое, перекошенное лицо! Это не Ба-Адо-Мишрам из воспоминания.

Это нынешняя.

– Я разорву тебя на кусочки, – сказала Мишрам, наступая. – Я повыдергиваю твои кости из суставов и буду слушать, как они хрустят. Я выломаю тебе пальцы, чтобы услышать твой крик. Я буду купаться в том, что потечет из тебя, когда я тебя вскрою: боль, крики и все, что внутри. Я...

«Мы тебя вытаскиваем», – сказал Узор.

Шаллан обрадовалась, но, когда это произошло, сообразила, что это было самое продолжительное ее взаимодействие с Мишрам до сих пор. Это прогресс, пусть и ужасающий. И потому, когда ее потянуло прочь, Шаллан попыталась сотворить светоплетение. Оно было запланировано, и, возможно...

В один миг Шаллан встряхнулась и обнаружила, что снова стоит на лесах. Она поспешила подняться, игнорируя вопросы Узора и Рлайна, и заглянуть в видение. Она сумела создать светоплетение себя как Шаллан, возникшей рядом с бойцом, в чьем теле она до того находилась. Боец побрел, направляясь к другим двоим исцеленным, чтобы действовать дальше в соответствии с историческими событиями.

Фальшивая Шаллан осталась на месте, а настоящая управляла ею извне.

– Почему? – прошептала она, заставив иллюзию произнести то же самое.

Закрыв глаза, Шаллан будто вернулась в видение. Снаружи она не могла слышать ответ Мишрам, но к ней подплыл Глис и прошептал слова Претворенной.

– Что «почему»? – отозвалась та. – Почему я тебя ненавижу?

– Нет, – ответила Шаллан. – Мы пришли в твой мир, а потом дрались за него. Мы заточили тебя на тысячи лет. Я понимаю, за что ты меня ненавидишь.

– Тогда что? – сказала Мишрам, и Глис передал ее жгучую злость.

– Почему Вражда тебя боится? – спросила Шаллан. – Ты в самом деле могла бы занять его место?

Неподвижность.

Потом Глис ахнул.

Шаллан задрожала, открыв глаза и обнаружив повсюду вокруг себя завихрения дымных красок Духовной реальности. Они менялись у нее за спиной, текли, будто тысяча слитых воедино рек. В образуемых ими водоворотах возникали лица, и все двигалось в едином ритме.

– Откуда ты знаешь? – требовательно спросила Мишрам. – Откуда ты знаешь?!

– Я была в такой ситуации, – прошептала Шаллан. – Я тоже убила тех, кто меня создал.

Сущность Мишрам потекла вперед, цветной туман обернулся тьмой, стал руками, протянутыми к Шаллан. Какой бы ни была природа темницы Мишрам, здесь она действовала слабее. Шаллан не сомневалась, что эти руки настоящие и сейчас...

Между ними встал Рлайн.

Высокий, как башня, с броней певца и в мундире алети. К нему присоединился его безликий спрен, прячась в тени певца. Секундой позже рядом встал и Ренарин.

Мишрам застыла, вокруг нее закружились водовороты дымных красок, прочие лица исчезли, пока не осталось лишь одно. Оно неотрывно смотрело на них. Смотрело на...

Шаллан изучала линии взгляда для живописи. Она была абсолютно убеждена, что Мишрам уставилась на то, как Ренарин взял Рлайна за руку для поддержки.

– Мы дети Сья-анат, – произнес Глис из-за спины Ренарина. – Ты помнишь сестру?

– Помоги нам тебя найти, – потребовал Рлайн. – Мы не можем тебя освободить, но всем будет лучше, если тебя найдем мы, а не наши враги.

У Шаллан перехватило дыхание. Да, несмотря на жалобы Ренарина, она хотела отыскать темницу. Если Мишрам в самом деле представляет угрозу для Вражды... такое оружие стоит иметь под рукой. И согласие Рлайна очень поддерживало.

Мишрам снова растворилась в вихрящихся дымных красках и пропала.

Шаллан, застонав, поднялась на ноги и тогда заметила поблизости напевающего Узора. Он указал на видение, которое продолжало разыгрываться. Рядом с Узором встала Кредо, оба криптика смотрели сквозь прозрачную часть стекла на светоплетение Шаллан.

Ее иллюзии больше не замирали, когда она переставала их направлять. Та, что в видении, например, сцепила руки и задумчиво устремила взгляд вдаль, переступая с ноги на ногу, как делал бы живой человек. Узор указал на тень ближайшего холма, откуда кто-то выглядывал, пристально следя за иллюзией Шаллан со спины. Человек-солдат, сжимавший в руке кинжал, вокруг которого искривлялся воздух.

Мрейз. У Шаллан перехватило дыхание. Он наблюдал за ее иллюзорной версией, готовясь подбежать и ударить... но колебался. Шаллан была абсолютно уверена, что он колебался. Она не смогла оценить, как долго, поскольку видение вскоре закончилось, и стеклянный столб рассыпался.

Земля под ногами странным образом потемнела. Шаллан ухватилась за Ренарина, чтобы уменьшить вероятность того, что их троих отбросит друг от друга.

– Что это за тьма? – прошипела она.

– Это он, – сказал Глис. – Нас увидела Мишрам, из-за этого Вражда заметил, что что-то не так. Он нас ищет.

– Мы спрячемся, – проговорил Туми. – Будь осторожна, Шаллан. Мы скоро тебя найдем.

– Но...

– Мы тебя найдем, – повторил Туми.

Ее швырнуло в изменчивый хаос.

Одну.

* * *

Адолин сидел, подперев левой рукой подбородок, и разглядывал сложный расклад на доске «башен». Они перешли на мелкие карты, каждая размером в дюйм, чтобы больше влезало.

На полу лежали два тренировочных меча, и Янагон все еще потел после спарринга. Сегодня никакого осколочного доспеха, только старая добрая практика. Всякий раз, как приходил Адолин, имперские гвардейцы сменялись на тех, которых возглавлял Гезамал, сын Кушкама. Обычные гвардейцы впали бы в замешательство, оттого что на тренировках Адолин ставит их императора в неловкое положение. И потому Кушкам менял их перед каждым спаррингом.

С физическими упражнениями было покончено, и теперь с приходом вечерних сумерек и долгожданного прохладного ветерка, задувавшего через дальнюю часть шатра, настало время более важного урока. По тактике.

– Хм-м... – протянул Янагон, рассматривая доску и выпуская спрена концентрации, похожего на каплю воды, оставлявшую круги в воздухе. – Я обречен.

– Точно? – спросил Адолин.

– Вы мне доказали множество раз, что побеждают более крупные силы. И не только по прямому соотношению численности.

– Поясните.

Янагон внимательно на него посмотрел и указал на доску:

– У меня в данный момент войско в сто тысяч. У вас – в сто двадцать тысяч.

– Но вначале у вас было больше.

– Вы всегда сначала даете мне преимущество.

– Так, значит, более крупные силы не всегда побеждают?

– Мне следовало сказать, что при равенстве всех прочих факторов, включая способности командира, побеждают более крупные силы. Так верно? – спросил Янагон.

– И не только по прямому соотношению численности, – добавил Адолин. – Это важно.

Император кивнул. В тренировочной одежде он выглядел обычным юнцом. Его черные волосы были длиной в шесть дюймов. Не будучи упрятаны под пышный головной убор, они топорщились во все стороны в неповторимой макабакской манере.

– При столкновении двух равных сил обе понесут огромные потери, – тихо проговорил Янагон. – Но если одно войско хотя бы на десять-двадцать процентов больше, происходит нечто странное. Потери на другой стороне возрастают многократно. Двести против ста не означает по сто погибших с каждой стороны, скорее будет сотня погибших с меньшей стороны и всего порядка двадцати – с большей. Чем больше твое численное превосходство, тем лучше защищен каждый отдельный человек.

– Если считать, что обе стороны сражаются до полного уничтожения одной из них, – уточнил Адолин, – а это случается крайне редко. Обычно армия разбита после потери десяти-пятнадцати процентов. Это не трусость, а человеческая природа. – Он подался вперед. – Хороший военачальник понимает, каковы ставки. Почти ничто не стоит того, чтобы сражаться, пока все не погибнут.

– То есть мне на этой доске следует отступить, – сказал Янагон. – У вас подавляющее численное превосходство, значит я проиграю.

– Точно проиграете? – спросил Адолин.

Следовало отдать Янагону должное: настойчивость Адолина не выводила его из себя. Он продолжил изучать доску, не торопясь с ответом.

Гезамал, облаченный в мундир Имперской гвардии с дополнительными узорами, сместился ближе, чтобы видеть доску. Он был мастером игры в «башни» и сразу бы понял, что подразумевает Адолин. Янагону же требовалась подсказка.

– Поищите, у каких ваших войск есть преимущество, – намекнул Адолин.

– Вот у этих, – указал Янагон на линию впереди своего строя. – Полагаю, у них все еще есть преимущество в виде позиции на высоте.

– А что такое позиция на высоте?

– Множитель сил. Эти копейщики, особенно в обороне, способны удержать превосходящего противника. Но это лишь малая часть моей армии. Думаете, следует оставить их здесь, чтобы дать остальным отступить?

Адолин молча подождал.

– Нет... – тихо произнес Янагон и сделал ход: перевел войска с преимуществом в оборонительную позицию, перевернув карты.

Он увидел. Силы Адолина были разделены на две части: основную на поле и меньшую в резервах, подходящих сзади. Войска же Янагона в свою очередь делились на меньшую часть на холме и большую – на расстоянии возможного удара от резервов Адолина.

За следующие несколько ходов Янагон выставил свои крупные силы против резервов противника, рассчитывая на то, что войска на холме в оборонительном строю на некоторое время задержат остальную армию, поскольку ей не пройти без огромных потерь. Они продержались достаточно долго, чтобы основные силы успели окружить и начать уничтожать резервы Адолина, которые тот намеренно оставил в уязвимом положении ради урока.

– Я понял... – сказал Янагон. – Я думал, что у меня сто тысяч против ваших ста двадцати. Но за счет этого маневра я удерживаю своими двадцатью тысячами ваши основные силы, пока мои восемьдесят уничтожают ваши еще не подошедшие сорок.

– Вы понесете кое-какие потери среди войск, стоящих в обороне, – пояснил Адолин, – но в конечном итоге я останусь суммарно с меньшей армией. И теперь уже мне следует отступить, видя это.

– Мне говорили, что вы способны развернуть почти любую позицию в выигрышную, – произнес Гезамал, присаживаясь на корточки возле стола. – Такие сценарии случаются в реальной жизни – не так чисто, не так четко, но они реальны. Я о них читал.

– Я их проживал, – ответил Адолин. – Это работает: раздели вражеские силы, навались на меньшую часть... Это хорошая тактика, которую должен знать всякий военный командир. Янагон, высматривайте возможность повернуть ситуацию в свою пользу, потому что выиграть можно почти любой бой.

Он принялся собирать карты.

– Применимо ли это к нашим нынешним обстоятельствам? – спросил Янагон, глядя в стену шатра – в сторону купола.

Сюда долетали приглушенные звуки боя внутри купола, хотя час был уже поздний. Адолин провел там сегодня много времени. Теперь, увереннее закрепившись на своих позициях, враг оказывал постоянное давление на защитников.

– Да, Янагон. Здесь можно победить.

– Наши войска вымотаны, – заметил император.

– В течение суток должны подойти свежие, – ответил Адолин. – К тому же у нас выгодная позиция. Не всегда есть возможность видеть поле боя целиком, как здесь, в куполе, и редко получается видеть его настолько хорошо. «Башни» – отличный метод тренировки, но в них все немного формализовано, слишком структурировано.

– Я слышал от отца то же самое, – сказал Гезамал. – На настоящем поле боя войска застревают или неправильно выполняют маневры, или приказы доходят, когда положение уже изменилось. – Он помолчал. – Думаю, мне было бы трудно строить стратегию на настоящем поле боя: слишком привык к полному контролю над своими фишками.

– Уверен, вы справились бы лучше, чем вам кажется, – произнес Янагон.

– Благодарю, – ответил Гезамал.

Он вдруг напрягся, широко распахнув глаза и приманив спрена потрясения. Император обратился к нему напрямую, и он ответил. Он вытянулся в струнку и затих. Отвечать императору, если он к тебе обратился, не запрещалось, но подобный разговор с гвардейцем, очевидно, являлся нарушением протокола.

– Все в порядке, – сказал Адолин Гезамалу. – В этом шатре мы все друзья.

– Нет, не в порядке, – ответил Гезамал, держа спину очень прямо.

Адолин вздохнул, но давить не стал. Он ожидал, что другие командиры будут мириться с его манерой вести войска. Стоило бы и самому чуть больше ценить азирскую систему.

Янагон подался вперед, чтобы помочь собрать карты, и сказал:

– Адолин, вы всегда даете мне преимущество в начале партии. Мой дядя в... моей прошлой жизни... говорил, что трудности закаляют. Как я научусь, всегда начиная в выигрышном положении?

– Мы рано или поздно перейдем к другим учебным построениям, – пообещал Адолин. – Но, Янагон, позвольте поделиться тем, что сказал мне однажды отец. Он сказал, что, будь у него десять генералов, способных всегда побеждать из выигрышной позиции, он мог бы править миром. Не преуменьшайте трудность сохранения преимущества. Слишком многие военачальники бросают выигрышную позицию на ветер из-за плохой базы.

– Ладно.

– Вы вот говорили, что сильнейшая армия всегда побеждает, но мы только что доказали, что это не так. Вообще, существует старинный список, который мы называем «Предписаниями Валитара». Там отмечено, что есть три основные причины, по которым военачальник проигрывает, имея численное превосходство. Сможете назвать какую-то из них?

– Местность? – предположил Янагон. – Меньшие силы с лучшими укреплениями способны побить превосходящие. В сегодняшней игре я сумел использовать рельеф против вас.

– Отлично, – сказал Адолин.

– Вторая... связана с командованием или подготовкой? Первые партии я проигрывал из-за своей неумелости.

– Военачальнику необязательно быть неумелым, чтобы проиграть другому, если тот лучше, но да, это одна из трех причин. Более обученные войска или командование могут превратить проигрышную позицию в выигрышную. А третья?

Янагон задумался и молча покачал головой.

– Случайность, – сказал Адолин. – Крепкая линия может просесть из-за того, что оступился один солдат. Линии снабжения могучей армии может смыть непредвиденным наводнением, и солдаты останутся голодными и неустроенными.

– Досадно! – заметил Янагон.

– Жизненно, – ответил Адолин и после паузы добавил: – Строго говоря, есть и четвертая причина, по которой более сильное войско нередко проигрывает более слабому, хоть Валитар ее и не обозначил. Поговорим о ней позже. Пока сосредоточьтесь на этих трех.

– Хорошо, – пообещал Янагон и неловко замялся: – Адолин?

– Да?

– Смогу ли я когда-нибудь использовать что-то из этих знаний?

Император откинулся на своем сиденье из подушек у низкого столика. Слуга принес вино, протянул другому, налившему вино в чашу, которую в свою очередь передал слуге, признанному достойным сегодня подать ее императору.

– Как пойдет, – ответил Адолин, наливая и себе вина – оранжевого, безалкогольного, поскольку отец до него достучался, – и откидываясь на подушки. – Мы надеемся, что нам эти знания никогда не понадобятся в жизни. Тем не менее война нас находит.

– Ваш отец обеспечит нам длительный мир, – проговорил Янагон. – Если мы здесь продержимся до наступления срока, Азир будет свободен. Но так или иначе война с певцами закончится. Верно же?

– Судя по всему, да.

– Так когда мне использовать изученное?

– Ну, – протянул Адолин, – есть удовольствие от игры. Вам понравилось осваивать «башни»?

– Очень.

– Тогда можно играть и дальше, – сказал Адолин, потягивая вино.

Он задумчиво посмотрел вверх, представляя себе небо над шатром, и спросил:

– Каково ваше мнение о том, что подразумевает договор? О войне там?

– В других мирах? – уточнил Янагон. – В наших записях есть легенды о них. Мы всё записываем, и, если поискать, там столько историй, подтверждающих их существование...

– Правда? – встрепенулся Адолин.

– Рассказы из первых рук от людей, прибывших сюда, минуя великую тьму, по описанию чрезвычайно похожую на Шейдсмар. Я поручил писцам собрать их все, и общий вес... весьма убедителен. Мы все так посчитали, да, Нура?

Он обернулся, но визиря рядом не было. Она по-прежнему уходила на время тренировок.

– Так или иначе, – продолжил Янагон, – при взгляде на это собрание кажется поразительным, что мы не понимали этого раньше. Невольно задумываешься, не является ли кто-то из наших приближенных одним из них. Человеком из иного мира.

– Его зовут Шут, – сказал Адолин. – И он та еще зараза.

– О нем у нас тоже есть легенды, – улыбнулся Янагон. – В большинстве записей его называют посланником Яэзира, но ясно, что он вмешивался в происходящее тысячелетиями.

Он помолчал, разглядывая вино, и добавил:

– Шут, наш посланник богов, на самом деле просто... человек. Я с ним разговаривал буквально на прошлой неделе. Мы почитаем Яэзира, или Йезерезея, как вы его называете, но он, похоже, никогда не был богом... и, видимо, в любом случае мертв.

– Угу, – отозвался Адолин. – Я... тоже об этом думаю.

– Что это значит? – спросил Янагон. – Во что вы верите перед лицом всех этих откровений?

А во что он верит? Хороший вопрос, шквал побери! Когда он в последний раз платил за молитвы, посещал обитель или делал что-то еще из того, что полагалось? Можно было бы предположить, что буквальное нападение Приносящих пустоту должно бы усилить его набожность, а не ослабить. Но потом его отец пошел и перевернул религию с ног на голову, и... и Адолина не покидали вопросы. Если существуют боги, Всемогущий или что-нибудь... разве он не должен время от времени получать хоть немного помощи? Он ведь пытается защитить мир.

Подобные переживания выводили Адолина из равновесия на глубоком уровне. Размышляя об этом, он ощутил что-то от Майи, пусть и издалека. Что-то вроде утешения.

Они продолжили играть, а слуги принесли Янагону еду, вызвав краткий перерыв на обед. Не по всем правилам, просто перекус.

– Серебряные тарелки? – спросил Адолин с улыбкой. – И вилки?

– Хуже. Или лучше...

Янагон поднял вилочку, которую держал в руке. Ее забрал слуга, наколол маленький фрукт и вернул императору.

– ...Алюминиевые.

– Алюминиевые?! – переспросил Адолин. – У вас алюминиевые столовые приборы?

– И предметы обстановки, – отозвался Янагон, указывая на стоявшие неподалеку канделябры с церемониальными свечами. – Вот этот сделали из звезды, упавшей во времена моего предшественника. Мы привыкли называть его звездным металлом. Дороже любого самосвета или другого металла. Для императора только лучшее.

– Его можно было бы использовать, – задумчиво проговорил Адолин. – Он блокирует удар осколочного клинка, и другое применение ему тоже есть.

Янагон на миг замер:

– Я всерьез об этом не думал. Пожалуй, следовало, особенно когда алюминиевыми пластинами начали обшивать изнутри мои покои, для защиты от Сплавленных.

Оторвавшись от еды, он дал указания начать сбор металла для передачи оружейникам. В нынешних боях враг не использовал осколочных клинков, но кто знает? Несколько щитов, обитых полосами из этого материала, не помешали бы.

Пока Адолин размышлял об этом, сменились его гвардейцы. Он не удивился, увидев в новой смене Хмаска со счастливой улыбкой на лице.

– Рад вас видеть, друг мой, – сказал ему Адолин.

Хмаск просто кивнул.

– Хотел бы я знать вашу историю, – пробормотал Адолин.

Янагон оглянулся, приняв очередной напиток. Затем обратился к Хмаску напрямую – гвардейцы и помощники понемногу привыкали к подобному. Судя по всему, на чистом тайленском.

Хмаск с удивлением ответил. Заговорил быстро и горячо.

– Любопытно, – сказал Янагон по-азирски. – Адолин, вы помните момент во время битвы на Тайленском поле, когда вы находились в здании, которое атаковало огромное чудовище?

– Громолом, – откликнулся Адолин. – Да. Я не сумел его победить. Честно говоря, едва побеспокоил.

Он мысленно вернулся ко всему пережитому тогда, стыдясь собственной неудачи.

Хмаск продолжал свою речь.

– Там был мальчик, – сказал Янагон, – в здании, которое трещало и рушилось. Помните?

Адолин помедлил, восстанавливая картину.

Хныканье. Перевернутый стол. Шаги громолома, от которых с потолка сыпалась каменная крошка. Мальчик.

– Помню, – сказал Адолин, и Янагон перевел.

Хмаск встал на колени, покачивая усами и бровями, и взял Адолина за руку.

– Сын, – произнес он по-алетийски. – Я. Сын. Вы.

Он прижался лбом к руке Адолина.

– Я. Сын. Вы.

– Полагаю, вы спасли жизнь его сыну, – сказал Янагон.

Хмаск поднялся на ноги со слезами на глазах и, хлопнув себя по груди, вернулся на свой пост у входа. До сих пор Адолин не вспоминал о том эпизоде в Тайлене. Шквал побери!

Однако прежде чем он успел это обдумать, явилась пара взволнованных азирских письмоводителей. Адолин, встревожившись, сел прямо. Новоприбывшие были одеты как азирские сборщики сведений. Если Адолин не путал, они управляли местным центром связи по даль-перьям для императора.

Впрочем, искали они не его. Они спросили Нуру и ушли, не найдя ее здесь.

– Что это было? – спросил Адолин.

– Хм-м? – отозвался Янагон. – Они бы сказали, если бы речь шла о чем-то важном.

Адолин распрощался и вышел в ночь. Он заметил, что парочка направляется к другому освещенному шатру, и хотел войти вслед за ними, но его не пустила стража.

Он стиснул зубы, однако изнутри послышался голос Нуры:

– Пусть войдет.

Адолин протолкался мимо людей у входа и увидел, что она сидит за письменным столом вместе с другими визирями. Те двое письмоводителей стояли здесь же, и вокруг них вился рой спренов тревоги – извивались черные кресты. Нуре передали записи, сделанные даль-пером.

– Что за важные новости вынуждают главных письмоводителей центра даль-перьев бежать к вам лично? – спросил Адолин.

Нура посмотрела на него и сжала губы в тонкую линию. По ее мрачному выражению лица он сразу понял, что речь идет не о сведениях из Уритиру о ходе войны в целом. Тут что-то, связанное именно с Азиром.

– Подкрепления, – предположил он. – Они не придут в срок.

– Вы умнее, чем подразумевает ваша репутация, великий князь, – проговорила Нура.

У Адолина упало сердце. Пусть он строил планы на такой случай, ожидал этого не первый день... Что и говорить, ты предвидишь худшее, но не хочешь с ним столкнуться.

– Что случилось? – резко спросил он.

– Предательство, – ответила Нура. – Эмул и Ташикк обратились против нас.

Эмул и Ташикк? Два государства, подчиненных Азирской империи. Коалиция недавно приложила огромные усилия, чтобы защитить Эмул от завоевания. Именно поэтому основные силы находились далеко и им требовалось маршировать к Азимиру.

– Призрачные войска, ударившие по нашим подкреплениям, – сказал Адолин. – То были наши же люди.

– Предположительно наши же.

Перед Нурой бешено писало даль-перо. Адолин дождался, пока визирь прочитает послание и поднимет взгляд.

– От верховного Эмула. Официальное объявление об отделении. Кажется... они заключили собственную сделку с Враждой. Подозреваю, из Ташикка мы получим то же самое.

Слова резали, как нож, и Адолин приманил спрена, какого не приманивал ни разу в жизни: с расходящимися в стороны от него щелкающими веревками. Спрена предательства.

Письмоводители обрисовали ситуацию. Хотя основную часть идущего им на подмогу сорокатысячного войска составляли алети и азирцы, все остальные силы двух подчиненных государств обратились против них, донимая и замедляя. Этого хватит, чтобы армия не смогла подойти вовремя.

– Шквал, – прошептал Адолин. – Как они могли? Почему?

Нура, читая письмо от верховного Ташикка, ответила:

– Очевидно, Вражда предложил им сделку, дающую малую степень автономности, и они решили согласиться, вместо того чтобы дожидаться исхода битвы здесь. Боюсь... они предположили, что в случае победы Азира это укрепит наши имперские притязания и мы захотим усилить вмешательство в их внутренние дела и повысить налоги. С их точки зрения, они выбирали из двух плохих вариантов – и предпочли более надежный.

Адолин сел, пытаясь найти выход из этой каши. Живот сводило, нервы звенели от напряжения. Он никак не ожидал, что против них обернутся союзники, те, ради защиты которых они сражались. Это значило... Шквал, да это был гениальный ход со стороны Вражды. Он знал, что Азирская империя едина лишь условно, и нанес точно выверенный удар: предоставил кое-какие уступки меньшим частям, чтобы завладеть более крупной.

– Нура, враг оставляет нас без поддержки, – сказал Адолин. – Стремится нас задушить.

Он почувствовал, как стихли ветра, и расслышал крики сражавшихся в куполе людей. Измотанные, они бились из последних сил.

Люди, которым теперь предстояло продержаться еще три с половиной дня.

Потому что помощь не придет.

77. Ахаритиам

Далинара выбросило в Духовную реальность.

На этот раз все было иначе.

Хоть он и пытался удержать Навани и Гэва, он потерял их в потоке.

Они двигались от Опустошения к Опустошению, приближаясь к Отступничеству. Потом, только что, видение накрыла тень. И оно резко оборвалось.

Картины прошлого набегали быстрее, агрессивнее, чем раньше. По различным местностям ломились версии Далинара, закованные в броню, раскалывая их, словно разбитое зеркало, и тут же эту реальность разрывала на части другая его версия, льющая пьяные слезы над совершенными ошибками.

Он сжимал в руке служивший якорем Клинок Чести, но пока его не использовал. Нужно... нужно найти Навани. Далинар лихорадочно поискал световую нить их Связи, но на него, ослепляя, волнами накатывало море набегающих друг на друга образов. То был океан, а он – несчастный моряк на камнях.

Волны состояли из тысяч версий Далинара, вскипающих в прибое, которым являлось это странное место, где вихрились краски и мерцала сама его сущность.

«Будь мной, – требовала каждая из них. – Я хочу жить снова».

Если сдаться, то никогда не выберешься из этих зарослей и закоулков собственного сознания.

Далинар, крепко зажмурившись, припал к земле и прошептал:

– Буреотец, прошу тебя.

«Я помогу, – ответил Буреотец, – если ты покинешь эту реальность и никогда сюда не вернешься».

Моргнув, Далинар увидел перед собой прорвавшуюся сквозь накатывающий прилив фигуру. Она перетекала, меняя очертания, но сохраняя общую форму.

– Почему? – прошептал Далинар. – Почему ты так боишься?

«У меня был план. Мне нужно, чтобы ты мне доверял».

– Доверял тебе? – отозвался Далинар, рванув вперед по тысяче местностей, возникавших и пропадавших. – Как я могу тебе доверять? У тебя был план на случай всего происходящего? Какой?

Фигура не отвечала. Далинар в отчаянии крепче сжал Клинок Чести.

«Отведи меня к цели, – подумал он. – Мне нужно уйти дальше, чем раньше. Намного дальше...»

Он кулем рухнул на землю, а вокруг рывком возникла новая действительность.

Далинар почувствовал, как Клинок Чести исчез из его хватки, и вскрикнул. Он... он был один на раскаленном участке скалы, тут и там возвышались каменные образования и груды. В воздухе витал запах горелой плоти. Далинар знал это место. Это было одно из первоначальных видений, то, где он обнаружил брошенные Клинки Чести, покинутые Вестниками. Здесь... конец его якоря, вот причина, по которой клинок исчез, приведя его сюда. Далинар добрался до того дня, когда Клинки были оставлены.

Он поднялся на колени в тени умирающего громолома. Ярдах в двадцати на коротком уступе стоял Вестник Йезриен. Он имел более царственный вид, чем в первых видениях, но, возможно, дело было в одежде: белой с синим, без мехов, из более изысканной ткани, чем в древности. Одеяние пятнали кровь и сажа, но подобные детали Далинар связывал с королевским положением.

– Чана! – окликнул его Йезриен. – Сюда!

Значит, сейчас он в ее теле? Рыжеволосой телохранительницы? У Далинара сложилось впечатление, что она входила во внутренний круг Йезриена даже среди Вестников. Она, Йезриен и Ишар.

Далинар поспешил присоединиться к Йезриену на уступе. Оттуда он увидел, как солдаты выискивают на поле боя выживших.

Где же Навани? Найдет ли и она дорогу в это видение? Шквал! Он взглянул на наруч. Шел шестой день, оставалось четыре. Он так много узнал из этих видений о Чести и Клятвенном договоре, но главная тайна по-прежнему от него ускользала: как убедить силу признать его новым хозяином?

Далинар потянулся к своей Связи с Навани, чтобы вытащить ее к себе, но ничего не нашел. Он разрывался между желанием отыскать их с Гэвом и потребностью двигаться дальше, потому что Йезриен пошел вперед.

До сих пор Далинар попадал в это видение уже после того, как Вестники отреклись от клятв. Если пойти с Йезриеном, можно будет увидеть, как это произошло. Связано ли это с Честью и его силой? Такое казалось вероятным.

– Поспеши, – позвал Йезриен. – Ишар уже на месте. Я хочу добраться туда раньше остальных.

Далинар нагнал его. Он волновался за Навани, но надеялся, что она уже в теле другого Вестника.

– Ты видела кого-то еще? – спросил Йезриен. – Может, Калака? Мне кажется, все остальные выжили. Мы снова это делаем: избегаем риска. Прячемся от битвы. Все, кроме...

– Кроме Тальна, – сказал Далинар.

Йезриен кивнул:

– Я послал Баттар и Ведель проверить, как там моя дочь, главным образом чтобы чем-то их занять. Нам нужно принять решение быстро, пока они не начали подтягиваться.

– Решение...

Далинар знал, что Йезриен имеет в виду: речь пойдет о решении не возвращаться на Брейз. О решении предоставить Тальну нести Клятвенный договор в одиночку.

Трусость. Вот только Далинар видел, как Йезриен опускает взгляд в землю, когда говорит. Видел, как у него дрожат руки и как ему приходится сжимать кулаки, чтобы это скрыть. Он вдруг показался не царственным, а изможденным. Подавленным. Далинару ли судить о том, что могут сделать с человеком тысячелетия пыток?

– Йезриен, – сказал он, – я все еще не понимаю, даже столько веков спустя, как все это работает. Звучит ли такое признание по-идиотски?

– Нет, – тихо ответил Йезриен. – Пожалуй, нет. Это смело, Чана. Тебе следует понять, прежде чем мы примем решение.

– Каким образом наша смерть запирает Сплавленных? – спросил Далинар.

– Брейз, – произнес король. – Планета. Она естественным образом притягивает души. Честь превратил ее в темницу, но темнице нужен замо́к.

– И... этот замок – мы? – спросил Далинар.

– Замок – наша клятва. Поскольку первым Связь с нами установил Вражда, когда дал нам силы на Ашине, Честь сумел использовать эти узы против него. В сочетании с данным нами обещанием это стало силой, удерживающей Сплавленных. – Взгляд Йезриена стал отсутствующим. – Так... поступают боги. Мы создаем оковы за счет силы воли, удерживая на Брейзе других, с кем Связаны, – тех, кто в каком-то смысле заменил нас. Это было бы невозможно, если бы не странная природа той планеты, многократно увеличивающая силу наших десяти клятв.

– Но пока мы не вернемся все вдесятером, они могут перерождаться.

– Да, – подтвердил Йезриен. – Обычно. Все вдесятером...

Далинар вроде бы понял, он видел кое-что из этого в последних видениях. Вестники появлялись, затем возглавляли людей и помогали им сражаться. В какой-то момент боя наступало время уходить – должным образом всех сплотив, вдохновив, обучив. Тогда Вестники вынужденно покидали Рошар, запирая Сплавленных.

Это означало, что они никогда не видели настоящего окончания Опустошения. Зачастую Вестники дожидались крупной битвы, где погибало множество Сплавленных, чтобы вместе отправиться на Брейз и начать Изоляцию. Кроме того, если кто-то из них погибал и оставался на Брейзе, это замедляло Сплавленных. Чем больше таких, тем медленнее возвращались враги.

Для победы в Опустошении Вестники тренировали людей, те убивали как можно больше Сплавленных, после чего Вестники оставались на Брейзе, заново создавая замок, – пока один из них не ломался под пытками и плотину не прорывало, позволяя Сплавленным начать процесс возвращения на Рошар. В этот момент измотанные Вестники возвращались и запускали цикл по новой.

Они пришли в естественную лощину, отделенную от поля боя высокой скалой, похожей на башню. Здесь Далинар находил в видении воткнутые в камень Клинки Чести.

Их поджидал Ишар.

И он беседовал с Честью.

Далинар замер на месте, ощутив накатившее волнение. Он все еще на верном пути. Это Ахаритиам, за четыре-пять тысяч лет до времен Далинара, вероятно, за две-три тысячи лет до дня, который он хотел увидеть больше всего: когда ушли Сияющие рыцари и был убит Честь. Еще большой промежуток времени, да, но уже хороший шаг вперед.

«Надо найти Навани, – подумал он. – Мне потребуется ее помощь в расшифровке всего происходящего».

Йезриен подошел к Ишару. Честь вновь был облачен в золото; коричневая кожа и белые волосы создавали выраженный контраст. Далинар поспешил к ним.

– Господи, – проговорил Йезриен, – Всемогущий. Ты... слышал, что мы задумали?

– План Ишара, – произнес Честь. – Не возвращаться на Брейз.

– Мы... мы просим простить нашу слабость, – сказал Йезриен и зажмурился, отведя взгляд и притянув спренов стыда. – Но, Господи, это так тяжело! Мы не можем... Да одна только мысль о...

– Мы сломлены, – прошептал Ишар. – Нужно, чтобы ты изменил узы. Забрал их у нас.

– Разрушил Клятвенный договор? – спросил Честь.

– Изменил, чтобы наше место могли занять другие, – ответил Ишар. – Или... сделал так, чтобы узы держала только половина из нас во время одной Изоляции, а потом менялась со второй половиной...

– Пятеро? – спросил Честь. – Нет, невозможно. Пять – число слабости. Лишенное симметрии, лишенное силы. Четыре, возможно, сработает. Число четырех аспектов Адональсия. Или десять, шестнадцать... один.

Далинара пробрал озноб.

– Один?

– Один Космер, – пояснил Честь. – Одна Правда. Один Адональсий. Число силы и мощи.

– Один... – прошептал Ишар. – Может остаться один?

– Это создаст в Клятвенном договоре трещину, – сказал Честь. – Вам нужно будет признать это и решить. Отдать свою Честь, в малой степени. Все еще должно быть десять для поддержания основы, но один... один мог бы остаться на передовой. Как солдат на острие строя.

– Но... – начал Далинар.

– Так или иначе, – продолжил Честь, – я больше не буду помогать вам на вашем пути, Вестники. Мое участие в этом конфликте окончено.

– Что же нам делать? – спросил Йезриен.

Шквал, Честь был здесь? И заронил зерно их предательства Тальна?

– Я не могу больше позволить себе вовлекаться, – сказал Честь. – Не могу позволить заботиться о ком-либо из вас. Мне требуется... расстояние. Да.

– Но, Господи, – сказал Ишар, выступая вперед, – что мы скажем людям?

– Поступайте, как пожелаете.

Честь исчез – без трубного зова, без вспышки.

– Вот и все, – проговорил Йезриен, сделав жест рукой – более изящный, не такой размашистый, как в прежние времена.

– Вы его бросите, – прошептал Далинар. – Теперь, зная, что он может справиться в одиночку.

– Не совсем в одиночку, – возразил Ишар. – Мы будем... поддерживать его... из этого мира.

– Я бы все же хотел, чтобы наши места заняли другие, – сказал Йезриен.

– И я найду способ нас заменить, – пообещал Ишар. – Но на это потребуется время, Йезриен. Пока что мы оставим Тальна.

Йезриен позеленел.

– Можете ли вы отправиться в Преисподнюю вместо него? – спросил Ишар, переводя взгляд с Йезриена на Далинара. – В состоянии ли пойти кто-то из вас?

– Я... – начал Далинар, но не захотел ломать видение, – я не знаю.

– Я не смогу, – прошептал Йезриен.

Он призвал свой Клинок и уставился на него с ясно читаемой на лице болью.

– Но не смогу и без зазрения совести взять себе этот меч, после того как бросил друга. Когда все, кроме Тальна, соберутся, я оставлю клинок здесь и никогда не подниму его снова. Я больше не могу брать в руки Честь. – Он будто бы побледнел. – Ишар, я это чувствую. Чувствую сам... как возлагаю свое бремя на него.

Йезриен взглянул туда, где только что стоял Всемогущий, и добавил:

– Я думал... думал, он это исправит...

– На нашего бога больше нельзя полагаться, – сказал Ишар и глубоко вздохнул. – В его отсутствие я сделаю что смогу.

Ишар положил руку Йезриену на плечо:

– Я первым обрел потоки. Я инициировал Клятвенный договор. Я узокователь. Я могу взять на себя часть твоей боли. – Он перевел взгляд на Далинара. – Могу взять часть от каждого из вас.

– Нет, я не позволю тебе так поступить, – сказал Йезриен.

– Почему? Бросить Тальна ты готов. Как и все мы, – заметил Ишар, и выражение его лица смягчилось. – Кому-то, вероятно, понадобится встать на место Чести. Я могу изучить такую возможность. Прошу, отдай мне часть своей боли.

Йезриен поколебался, но кивнул:

– А все остальные? Что нам делать?

– Жить, – ответил Ишар.

– Я не могу жить так.

– Тогда существуй, – сказал Ишар, – ибо, хоть мы и оставляем здесь Клятвенный договор, оболочка его сохраняется. Мы останемся бессмертными, а Тальн будет держаться за нас десятерых: он ни разу не ломался, в отличие от всех нас. Мы же пойдем каждый своей дорогой. Мы не будем встречаться или искать друг друга. Оставим все как есть.

Йезриен встретился взглядом с Далинаром:

– Что думаешь?

– Я думаю, надо так и сделать, – тихо ответил тот.

Ишар оставил собственный клинок, воткнув в землю, как указал Йезриен. Они обернулись, поскольку к месту сбора, спотыкаясь, подошли другие фигуры. Ведель, Эш, Баттар. Ни одна, судя по всему, не была Навани или Гэвом.

Далинар отошел назад и сел на каменистую землю.

«Если бы Всемогущий проявил желание поддержать вас, может сменить участников Клятвенного договора, всего этого можно было бы избежать. Так почему? Почему он словно бы намеренно действует против нас?»

Подтянулись остальные – все, кроме Нейла и Калака. Далинар закрыл глаза и сосредоточился на своих Связях. Вдохнул, выдохнул. Чем бы ни была накрывшая его тень, она рассеялась. Вернулась сеть световых линий, расходящихся от него к тем, кого он любит...

На земле перед ним появились Навани с Гэвом, и, в отличие от всего остального, они не образовались из завихрений буресвета. Скорее, воздух расступился вокруг них, будто кто-то смел с каменного пола пыль или даже распахнул занавеси. Словно эти люди всегда находились еще за одним слоем действительности.

– Ты нас нашел, – с облегчением сказала Навани, прижимая к себе Гэва.

– Как до того ты нашла меня, – ответил Далинар.

Он снова сверился с наручными часами и увидел, что они едва сдвинулись. Шквал! Нужно быть осторожным, а то можно постареть тут на десятки лет, пока снаружи пройдут минуты. Это было бы немногим лучше обратного.

– Навани, подходит к концу шестой день. Я только что узнал, что Честь покинул Вестников прямо перед тем, как они оставили мечи. – Он нахмурился. – Ишар сделал кое-что, о чем я не знал: взял часть боли остальных и понес ее сам. Может, потому он и кажется таким ненадежным в наше время.

Навани крепче обняла Гэва, и Далинар дал им минутку прийти в себя. Часть простиравшихся от него белых световых линий тускнела. Две прочные указывали на Навани и Гэва, но выделялись еще несколько, особенно одна, такая же крепкая, как связывающая с Навани. Любопытно! Была наряду с ними и другая линия, ведущая в никуда, ощущалась она... знакомо. Буреотец.

Далинар проследил за ней взглядом и заметил неподалеку мерцание в воздухе. А рядом с ним... еще одно, еле различимое. Постойте! Это что такое?

«Оба – это он, – подумал Далинар. – Один современный, другой древний».

Но ведь Буреотец в те времена толком и не был живым? Такая путаница во всем этом!

Пока же Далинар хотел убедиться, что с его внучатым племянником все в порядке. Он опустился на колени рядом с Гэвом, который с интересом оглядывался по сторонам.

– Как ты, парень? – спросил Далинар.

– Хорошо, деда.

– Плохо было в том странном месте?

– Немножко. Но... я знал, что ты за мной придешь.

– Обязательно, – заверил мальчика Далинар и заключил в объятия. – Всегда, Гэв.

– Деда, когда я был с ревнителями, они говорили, что ты во сне видишь Бога. Это вот оно и есть?

– Да, – отстраняясь, ответил Далинар, в очередной раз пораженный проницательностью Гэва.

Ревнители, до сих пор пребывавшие в Уритиру, избрали путь Далинара, а не более ортодоксальные ветви, возникшие в качестве реакции на его учение. Те, кто остались, почитали Далинара до такой степени, что порой, пожалуй, он чувствовал себя неловко.

– Я так и подумал, – произнес Гэв и указал на собравшихся Вестников: – Тут тетя Дова. Нам надо с ней поговорить?

– Тетя Дова? – переспросил Далинар. – Ты ее знаешь?

– Она приезжала к маме. Иногда.

К Эсудан наезжала Вестница?! Далинар, нахмурившись, посмотрел на Навани, сидевшую рядом на коленях.

– Гэв, ты уверен? – спросила она.

Мальчик кивнул, глядя широко распахнутыми глазами.

– Думаю, малыш, это только понарошковая... тетя Дова, – сказал Далинар.

Гэв просто снова кивнул:

– Я буду смотреть, деда. Как ты. Тебя учил Бог. Он и меня научит. Быть королем. И как убить тех, кто убил папу.

Шквал побери! Когда они покончат со всем этим, надо будет поболтать с малышом, попробовать помочь ему разобраться в своих чувствах.

Пока же они с Навани встали, и Далинар кивком указал на «тетю Дову»:

– Есть мысли, зачем она могла посещать дворец?

– Никаких, – ответила Навани. – Но я ее не узнаю, так что я ее там не встречала. – Она на мгновение задумалась. – Что случилось? Как вышло, что мы потеряли след друг друга при переходе между видениями?

– В последнем появилась тьма, – сказал Далинар. – И оно рассыпалось. Я воспользовался мечом, чтобы попасть сюда, после чего он испарился.

– Все равно он больше непригоден: мечи Вестников уже не будут настолько связаны с важными событиями. Для дальнейшего продвижения нам потребуется новый якорь. Ты знаешь, чье место занял?

– Чаны, – ответил он.

– А я? – спросила Навани.

Далинар покачал головой:

– Когда вы появились, рядом со мной никого не было. Может, тебя увидят в виде спрена, как Гэва.

Навани с задумчивым видом отряхнулась и пошла слушать разговор Вестников. Они обсуждали план.

– Деда, – шепнул Гэв, – когда мы сможем пойти домой? Я послушаю... Я буду сильным. Но... ты знаешь?

– Буреотец? – позвал Далинар, снова обнимая мальчика.

Нет ответа.

– Буреотец! – повторил он, позволив подняться внутри власти бурь. Он не знал, как это делает.

«Что?» – произнес Буреотец у него в голове, и мерцание придвинулось ближе.

– Забери отсюда мальчика, – сказал Далинар. – Дай хотя бы ему покой.

«Его привело сюда твое безрассудство».

– Ты мог бы отправить его домой.

«Ты мог бы отвести его домой».

Далинар стиснул зубы.

«У него могут остаться шрамы, – сказал Буреотец. – То, что он видит, может быть ужасно. Неужели тебе все равно?»

– Конечно не все равно! – огрызнулся Далинар. – Но я король. Я не могу думать о ком-то одном, мой долг думать о народе в целом. Я близок к силе Чести. Я ее чувствую. С ней я смогу одолеть Вражду. Но если я уйду сейчас – ради Гэва, или Навани, или даже себя, – я в результате подведу всех остальных!

«В самом ли деле причина в этом, – резко спросил Буреотец, – или же дело в том, что тебе надо доказать свою правоту? Не в том ли, что тебе надо быть тем, кто принимает решение, за кем остается последнее слово?»

Далинар не ответил. Сколько бы спрен ни утверждал, что не воспринимает и не поступает как люди, что не понимает человеческих подходов, он мастерски умел переводить тему разговора и отвлекать внимание Далинара.

Король перевел взгляд на замеченное ранее второе мерцание.

– Это же ты? Ты был здесь и наблюдал, когда Вестники разорвали Клятвенный договор.

«Я должен был это засвидетельствовать», – ответил Буреотец.

Шквал, до чего же трудно отделить правду от лжи! В прежних беседах Буреотец утверждал, что в ту эпоху был всего лишь первобытной силой природы. Ветром, летящим с бурями, персонифицированным за счет внимания людей. Он говорил, что развил полноценную личность только после смерти Чести, когда унаследовал часть воспоминаний бога.

И тем не менее Буреотец присутствовал здесь. Надо будет обсудить это с Навани. Далинар взглянул на нее и обнаружил, что она машет рукой перед лицом Йезриена, не получая никакой ответной реакции.

– Ты прав, – крикнула она Далинару. – Они заметили меня как спрена, но теперь даже не желают на меня реагировать. Думаю, видение идет так, будто меня здесь нет. Как было с Гэвом, когда ты втащил его посреди видения.

Далинар задумчиво кивнул.

– Эй, деда, – тихо позвал его Гэв, – ты что, слышал кого-то у себя в голове? Только что, перед тем, как заговорил с бабушкой?

– Да. Я беседовал с Буреотцом. Это дружественный спрен, сынок.

– Я иногда слышу папу. Он говорит, что я хороший мальчик.

– Прислушивайся к таким голосам, Гэв, – прошептал Далинар.

Вернулась Навани и устроилась рядом с ним:

– Не знаю, лучше или хуже, когда на тебя не обращают внимания. Я могу расхаживать вокруг, не отвлекая их, но не могу задавать вопросы.

– Что означает тот факт, что Честь покинул Вестников? – спросил у нее Далинар. – Связано ли это с его смертью? И с тем, почему сила ни к кому не прицепилась за все эти годы?

– Не знаю, – ответила она.

Пришел Нейл, и остальные приветствовали его тепло, по-дружески. За минувшие тысячелетия их взаимоотношения изменились. На новость о грядущем роспуске Вестников Нейл отреагировал кивком. Он справился о Калаке, который, как они опасались, мог погибнуть, хотя Далинар знал, что тот в конце концов придет. Затем Нейл оставил свой меч. Он на миг задержал ладонь на рукояти и с дрожью выдохнул, когда из него будто что-то вышло. Он устремился прочь и, не сказав больше ни слова, первым покинул место сбора. Позднее, Далинар знал это, он заберет свое оружие, как и Ишар.

– Что мы можем использовать в качестве якоря для перехода к следующему видению? – спросил Далинар. – Боюсь, текущее рассыплется, как только все Вестники оставят мечи.

– Надеюсь, мы не потеряемся снова, – заметила Навани.

Она ненадолго задумалась и прижала руку к его груди. Он нахмурился, пока не увидел, что она делает: сосредоточенно усиливает световую линию их Связи.

«Объедини их».

Далинар до сих пор иногда слышал и глубоко внутри себя чувствовал отголоски этого повеления. Он полагал, что они исходят не от Буреотца и не от Чести, но от бога, существовавшего когда-то и, возможно, существующего поныне, пусть и в не признаваемой людьми форме. У Далинара не было никаких доказательств, помимо собственных ощущений. Но о своих переживаниях он написал в книге – хотелось надеяться, что убедительно.

– Вот, – произнесла Навани, убирая руку. – Так нам может быть проще найти друг друга.

– Нельзя снова возвращаться к поискам нового якоря в каждом видении. Выходит слишком медленно, не говоря уже о том, что выматывает.

– Шут сказал, это лучший способ.

– Он сказал, что это один из способов, – поправил ее Далинар, поднимаясь. – Но Шут не узокователь, он не умеет управлять Связями.

Он посмотрел на мерцание настоящего Буреотца и продолжил:

– Буреотец, настоящий, сказал мне, что должен был наблюдать это событие, когда оно непосредственно происходило. Оно было слишком важно, чтобы его не засвидетельствовать. Если он наблюдал за этим, как ты думаешь...

Навани нахмурилась:

– Он вообще был жив до смерти Чести?

– Я получаю путаные ответы на этот вопрос, – сказал Далинар. – Подожди меня, я кое-что попробую.

Далинар двинулся к мерцанию, и в это же время видение стало распадаться. Его начал затоплять изменчивый буресвет, но Далинар вцепился в световую линию Связи с Буреотцом. Он держал ее крепко, натягивая, как поводья лошади.

Видение вокруг стабилизировалось.

«Что ты делаешь?» – обеспокоенно спросил Буреотец.

– Ты знаешь, что нам нужно увидеть следующим, – сказал Далинар. – Я могу использовать тебя, чтобы туда попасть.

«Тебе не заполучить силу Чести усилием воли, – произнес Буреотец. – Твой брат пытался добиться своих целей силой и в конце концов был разбит».

– Что ты знаешь о моем брате? – требовательно спросил Далинар. – Сколько лжи ты мне наплел?

«Только то, что тебе требовалось услышать».

– Ты можешь провести меня в следующее видение.

«И вот ты продолжаешь с извечной упертостью, – рявкнул Буреотец. – Мы схлестываемся, ты отказываешься слушать и продавливаешь меня, подчиняя своей воле. Ты говоришь о примирении и о том, что мы поладим, но потом игнорируешь мои желания, когда тебе так удобно. И после этого ты еще злишься, что я не хочу с тобой сотрудничать?»

Далинар остановился рядом с мерцанием.

– Буреотец, ты допустишь, чтобы из-за твоей гордыни мир оказался под властью Вражды?

«Лучше так, Далинар, чем допустить, чтобы он сгорел под твоей властью. Мне нужен кто-то, готовый работать с силой заодно, а не против нее».

– Иногда пути вперед нет, поэтому его приходится прорубать, – сказал Далинар.

«Как ты поступил с Элокаром? Вбив в него покорность? Ты так и не узнал, что он видел криптиков, потому что, вместо того чтобы спросить, почему он боится, ворвался и набросился на него!»

– Я показал ему, что не представляю угрозы!

«Избив почти до бесчувствия, – напомнил Буреотец. – Мне вообще не следовало выбирать тебя, Далинар. Ты рожден войной, и за тобой, будто тень, тянется кровавый след. Ты только и умеешь, что ломать. Если тебе говорят „нет“, ты бьешь сильнее, потому что жизнь научила тебя, что именно так можно добиться желаемого. Но иногда, сколько бы ты это ни отрицал, миру не нужно то, чего хочешь ты».

Далинар разжал пальцы на световой нити. В словах Буреотца было... слишком много правды.

– Что ты такое? – спросил Далинар, сощурившись на мерцание. – Что ты на самом деле?

«То, чем был всегда, – ответил Буреотец. – Быть может, если бы ты не обращался со мной так же, как с Элокаром и со всеми остальными в своей жизни, мы бы прошли дальше. Наверное, тут моя вина. Я знал, что ты собой представляешь. Это конец. Ты умрешь в этой реальности – худшей смертью, чем твой брат, и худшей, чем ты заслуживаешь. Прощай».

Буреотец поблек, и видение лопнуло, как пузырь. Вокруг Далинара вихрем закрутился буресвет, поглощая его. Последние слова эхом отдавались у него в голове. Прощание. Ожидание смерти.

Что ж, Буреотец был прав. Далинар знал лишь один способ решения проблем: с помощью нападения. Это недостаток. Возможно, фатальный.

Но, кровь отцов его, он не собирался здесь умирать. Он не мог допустить, чтобы мир зачах под властью Вражды из-за его, Далинара, слабостей. Пусть он умеет только убивать и драться, зато в этом он до шквала хорош.

Далинар вновь вцепился в световую нить Связи со спреном. Буреотец не просто знал тайны, окружавшие смерть Чести, он был на них сосредоточен. Спрен являлся не только якорем, но и дорогой, порталом. Ответом. Одной рукой Далинар держал эту световую линию, а другой ухватился за ту, что Связывала его с Навани. С силой потянул за обе, как в тот судьбоносный день, когда соединил реальности.

Одно долгое мгновение, во время которого, он знал, время неслось с умопомрачительной скоростью, он так и стоял, по нити света в каждой руке, будто какой-то мифический великан. Тот, что, согласно тайленским легендам, каждое утро вытягивает солнце на веревке. Он закричал, напрягшись, и чистой силой воли свел руки вместе – так, что две нити соприкоснулись.

Реальности наложились друг на друга. Далинар услышал рассерженный рык Буреотца, потому что в этот миг соткалось новое видение. Знакомая картина: главная магистраль Уритиру, забитая людьми в старинных одеждах. Такамы, мантии, длинные объемные юбки. Среди них шагал мужчина, высокий, уверенный, в осколочном доспехе, светившемся синим, в тон легкому короткому плащу. Ветробегун. Шлем отсутствовал, открывая взгляду светлые волосы и бледную, как у самого светлого шинца, кожу.

Этот человек был Далинару знаком.

«Мы здесь, – подумал он. – Сработало».

Он взглянул на часы и обнаружил, что потерял еще день. До состязания оставалось три дня, но он попал сюда. В нужное время.

Далинар бросил взгляд в сторону, где Навани заменила собой одного человека из множества ожидавших в ответвлениях холла. Гэв держался за ее ногу.

– Что это? – спросила Навани. – Далинар, что ты сделал?

– Воспользовался своей Связью с Буреотцом, чтобы привести нас сюда, – ответил он. – Туда, куда нам нужно.

– Откуда ты знаешь?

– Видишь того Сияющего? – указал рукой Далинар. – Он первым оставил клинок и доспех в день Отступничества, командир, сделавший это раньше всех. Я отчетливо его помню из видений о том дне. Доспех еще при нем, и сам он выглядит моложе, чем я помню, значит Отступничество еще не случилось.

Он помолчал и добавил:

– Мы достигли своей цели: вот последние дни перед смертью Чести.

Конец шестого дня

И-11. Диэль

К Диэли пришли самые необычные посетители на свете.

Подобное теперь, с возвращением Хозяев, не было в Ири редкостью. Они ходили по улицам, с покрытыми узорами телами – будто раскрашенными. В красное, белое и черное.

Но эти посетители не относились к Хозяевам. Эти посетители отличались.

Троица сидела в ее лавке за столом возле шкафчиков на стене, куда дедушка – до того, как его убили, – ставил башмаки. Заходя, они сделали вид, будто они «с востока». Но Диэль разбиралась в акцентах, и эти люди явились не с востока. Кроме того, они были странно одеты, особенно самый высокий, в длинном белом плаще, из кармана которого торчали очки.

Подав посетителям чай, Диэль задержалась в дверях кухни, надеясь, что мама не заметит, что она бездельничает.

– Ты уверен, что время правильное? – спросил высокий мужчина в плаще.

У него была кожа как у азирца, короткие черные волосы и мускулатура солдата. Почти верилось, что он с дальнего востока, где ужасные люди слыли самыми яростными воинами. Но он любил чай с сахаром. Какой яростный воин пьет чай с сахаром?

– Разумеется, нет, – ответил пузатый; он постоянно сердито хмурился. – Прибор непредсказуем, ты разве не в курсе?

Этот тоже был с темной кожей, но совершенно лыс. Постарше. Пониже ростом. Одет опять же странно: в Ири люди в основном ходили без рубашек, женщины – только с повязкой на груди. Этот же был в плаще и цветной мантии. В такую-то погоду?

Высокий недовольно хмыкнул и пригубил свой сладкий чай.

Третий сидел молча. Шинец среднего роста, лысеющий, со шрамом на голове, светлой кожей и в нормальной одежде – для чужеземца. Рубашка и штаны. Говорил он мало. Зато смотрел. Диэль знала таких людей.

Чтобы посетители не решили, что она за ними наблюдает, Диэль принялась протирать столы, а потом встала у двери, приветливо улыбаясь прохожим на улице. Ей это нравилось: смотреть на самых разных людей, являвшихся частями Одного. Еще ей нравился запах океана. Хоть они и были слишком бедны, чтобы держать лавку в лучшей части города, бриз приносил свежий соленый воздух вглубь суши. Дар опыта, который она сможет прибавить к Одному.

Снаружи прошел Хозяин – здоровенная фигура с панцирем и светящимися глазами. Насчет них в Ири велись споры: являются ли эти певцы, Хозяева, частью Одного, или же представляют собой нечто иное? Диэль считала, что они наверняка относятся к Одному. Оно бы не было Одним, если бы оно – бог – не включало в себя все. Каждое существо – его кусочек, отправленный в Космер, чтобы прожить собственную жизнь и, вернувшись, обогатить его знанием.

Мама не верила, а Диэль – да. Потому что если верить, то дедушка Им всегда будет с ней, а она – с ним.

– Разносчица! – окликнул ее один из мужчин. – Можешь мне повторить?

Диэль, взметнув волосами, поспешила к столу чужаков. Она стриглась, только когда мама ее заставляла. Она ириали, и ее золотые волосы – наследие предков.

Она быстро наполнила чашки, а задумчивый посетитель, самый тихий, положил на стол сферу.

У Диэли дух захватило. Целый броум?! Она посмотрела на мужчину с круглым дружелюбным лицом. Тот кивнул.

Она схватила сферу, и лазурный свет озарил ее кожу. Но мама настояла бы, что нужно спросить, поэтому Диэль нехотя проговорила:

– Вам принести сдачу?

– Нет, – ответил он с улыбкой. – Впрочем, я бы не отказался от ответов на пару вопросов.

– Запросто, – пожала плечами Диэль.

– Тебе доводилось видеть странное скопление бликов, движущихся по стене или полу, хотя найти отражающий их источник не удается? – спросил он.

Диэль тотчас же охватил ужас. Она чуть не выронила чайник. Да, она подозревала, что чужаки не те, за кого себя выдают, но это? Это?!

– Извините мне надо идти я забыла что мама просила присмотреть за печеньем оставайтесь сколько вам угодно спасибо за чаевые мы закрываемся до свиданья.

Она юркнула в заднюю комнату – бывшую дедушкину мастерскую, переделанную теперь в кухню и жилое пространство. С бешено колотящимся сердцем прижалась спиной к стене.

Он вернулся. Убийца. Что делать?!

Найти маму.

Мама куда-то ушла. Диэль обнаружила только записку: «Вернусь к пятнадцати. Присмотри за лавкой».

О нет! Нетнетнетнетнет!

Пробежав мимо фиолетовых шариков спренов страха, девочка схватила нож для масла. Она спряталась в углу, сжимая его и стараясь не слишком громко плакать и дрожать.

Дверной проем заслонили тени. Трое мужчин – двое пониже ростом, один повыше. Диэль вскрикнула, помимо воли, выставив перед собой нож.

Высокий глянул на задумчивого:

– Посмотри, Дему, что ты наделал. Я же просил тебя прекратить разговоры на эту тему.

– Мне нужен разумный спрен для изучения! – ответил тот. – А они мне упорно отказывают.

– Может, потому что ты упорно говоришь, что хочешь их «изучать»? – вставил ворчливый. – Пока твой переводчик не работал, мы определенно пугали меньше народу.

Самый высокий опустился на колени перед Диэлью. Она попыталась вжаться в стену, перекрутив и смяв юбку. Грубое дерево впилось в спину там, где кожа не была прикрыта повязкой.

– Прости, – сказал он, – что...

Задняя дверь распахнулась, и за ней оказалась мама: запыхавшаяся, в свободных синих штанах и такой же повязке, с гривой золотых волос, сиявших в свете закатного солнца.

Она увидела троих чужаков.

В следующую секунду материализовался ее осколочный клинок.

Яркий, серебристый, сокровенная тайна их семьи, которую они прятали с тех самых пор, как он проявился пару месяцев назад. Но мало какие тайны имеют значение, когда у тебя на глазах на твою двенадцатилетнюю дочь нападают трое.

– Ого! – воскликнул высокий, отскакивая прочь. (Это был он, убийца.) – Ого!

Он выхватил из-за пояса какую-то штуку, потрясая ею, как оружием, хотя Диэль никогда не видела оружия, которое бы выглядело просто как металлическая трубка с рукояткой.

Ворчун швырнул об пол сферу, расколов ее. Его окутал буресвет, и в воздухе возникли странные символы.

Мама одним прыжком заслонила собой Диэль, обливаясь потом и сжимая клинок обеими руками.

– Мы знали, что ты вернешься! Знали, что придешь за мной, как только прослышишь!

Диэль проползла вперед и в ужасе обхватила ноги матери.

Все в комнате стояли молча, пока не заговорил задумчивый шинец:

– Какого демона тут происходит?

– Мы о тебе знаем, – сказала мама, мелкими шажками отступая к двери. – Я месяцами искала высокого макабаки, убившего моего отца. Разговаривала с семьями других убитых тобой. Мы знаем, кто ты такой. Убийца.

Диэль съежилась. Мама по-прежнему пыталась по шажочку оттеснить их к двери. Как ни странно, высокий расслабился и опустил оружие.

Лысый тоже опустил руки, и странное свечение вокруг него развеялось.

– Я же говорил, что ты на него похож.

– Ничего подобного, – отозвался высокий.

– В некотором роде и правда похож, – заметил задумчивый.

– Просто потому, что мы оба темнокожие? – спросил высокий.

– Я тоже темнокожий, – сказал лысый. – Но никто не говорит, что я похож на него.

– Большую часть времени ты серебристый, Галладон, – сказал высокий, убирая оружие под плащ. – Послушайте, я не тот убийца, о котором вы беспокоитесь. Тот Нейл, Вестник.

Они обе смотрели на чужаков, испуганно, молча, пока мама – удивительное дело! – не склонила голову набок. Она отпустила клинок, отчего Диэль вздрогнула. Не может же мама верить убийце!

Мгновением позже появилась Ума, скользя по стене скоплением бликов, будто от призмы.

– Все в порядке, Диэль, – сказала она; ее голос звучал тихо, словно от вибрирующего стеклянного стакана. – Я знаю в лицо Вестника Нейла – того, кто убил твоего дедушку, – и это не он.

О-о... Диэль осторожно поднялась на ноги за спиной матери. Сердце у нее колотилось, наверное, как и у всех.

Секунду спустя задумчивый спросил:

– Можно тебя поизучать?

– Э-э... – отозвалась Ума. – Нет?

– Дему, я же тебе говорил: перестань формулировать это так, – сказал тот, кого назвали Галладоном.

– Я не хочу их обманывать, – ответил Дему, махнув в сторону спрена.

Высокий кашлянул:

– Нам, пожалуй, стоит уйти.

Мама по-прежнему напряженно окинула их взглядом. Как-никак она услышала крик дочери, а затем обнаружила запугивающих ее троих чужаков в задней комнате лавки.

– Мама, – прошептала Диэль, указывая на мужчин, – они знали. Они спрашивали меня об Уме.

– Откуда? – резко спросила мама.

– Мы не хотели пугать девочку, – сказал высокий, вытянув руку вперед в миролюбивом жесте. – Просто до нас дошли слухи. Мы ученые и любим изучать спренов.

– Вот видишь? – сказал Дему. – Баон использует то же слово.

– Баон ни в коей мере не является образцом тактичности! – сказал Галладон. – Все вы тут двинутые.

Какое любопытное слово!

Он шагнул вперед и, хотя, заказывая напитки за столом, был самым брюзгливым, сейчас заговорил вежливым тоном:

– Извините, что напугали вас. С вашего позволения, Сияющая, мы сейчас удалимся.

Мама опустила взгляд на Диэль, затем со вздохом снова посмотрела на чужаков:

– У меня есть письмо для вас.

Чего?

Чего?!

– Мама? – подала голос Диэль.

– Помнишь странную женщину, заходившую к нам в прошлом месяце? – спросила мама. – Она оставила мне письмо. Оно лежит у меня в тумбочке. Принеси, пожалуйста.

Диэль в замешательстве сделала, как просили. Мама осталась, не сводя глаз с троих чужаков. Женщина... Та, что носила множество колец и несколько недель помогала в местной благотворительной больнице. Лекарка, сведущая в травах, чья комната пахла рыбой, которую она наловила на Чистозере, а потом высушила. Она каждое утро приходила пить чай.

В тумбочке у кровати Диэль нашла запечатанный конверт. На нем были набросаны профили троих мужчин. Этих вот троих мужчин, только с нелепыми, преувеличенными пропорциями. Какой необычный опыт от Одного! Откуда та женщина знала? Впрочем, жизнь Диэли перевернулась с ног на голову с тех пор, как появилась Ума, а мама начала временами светиться. Неповторимый опыт!

Она лелеяла именно такие мысли. Нынче столь многие не верят, а она – да. Ради дедушки.

Девочка ссыпалась по лестнице и передала письмо маме, а та бросила его чужакам:

– Мне сказали, я пойму, кому это отдать.

Высокий, Баон, поймал письмо. Окинул взглядом спутников, потом вскрыл конверт складным ножом.

– Это от него, – сказал он.

– Само собой, – отозвался Дему. – Ровно тогда, когда мы уходим.

– Что там говорится? – спросил Галладон.

Баон закрыл конверт.

– Там только его подпись. И примитивное изображение мужских гениталий.

– От Плутовского Аспекта, – проговорила мама. – Он тоже был здесь, в прошлом году.

– Само собой, – повторил Дему и вздохнул. – Я готов убираться с этой ржавой планеты. А вы?

– Да уж, пожалуйста, – сказал Галладон. – Одно из старейших существ в Космере, а ментальный возраст тринадцатилетки.

– Если этот человек когда-нибудь вернется, – проговорил Баон, – держитесь от него подальше. Он не слишком опасен, но, где бы он ни появился, страдают невинные.

Так ведь это естественно. Это же Плутовской Аспект, сотканный из Одного, чтобы сеять хаос. О нем ходили сотни легенд, но нельзя оскорбить его, не подав чая.

В кармане у Галладона что-то звякнуло.

– Пора, – сказал он.

Троица двинулась на улицу.

Баон задержался у двери:

– В вашем городе на некоторое время может воцариться неразбериха. – И тоже ушел.

Диэль обняла маму, но спрены страха никуда не делись. И не только из-за того, что сказал Баон. Это значило, что убийца все еще не пришел и его по-прежнему надо бояться.

С улицы послышались крики.

– Я посмотрю, – сказала Ума своим хрустальным голоском. – Крепитесь. Я не знаю, в чем дело.

Мама кивнула и повела Диэль вверх по лестнице, пока Ума скользнула за дверь. Лавка находилась в большом здании, в четыре этажа высотой, и их семья помогала поддерживать его в порядке и чинить всякое. Это значило, что мама могла провести их по черной лестнице на крышу.

Оттуда они увидели, что стало причиной переполоха. Из бухты поднялся Кусичеш Защитник – великий многорукий спрен, восстающий из столба воды. И всё? Диэль расслабилась. Она много раз видела Кусичеша. Но почему тогда так много народу показывают пальцами и кричат? Почему бегут?

– Это... неправильное время, – произнесла мама.

Кусичеш в нарушение всех традиций взмахнул руками в стороны, повернув ладони к городу. А затем воздух над бухтой перед ним прорезал великолепный сияющий фонтан. Столб света.

– Ворота в страну теней, – прошептала мама. – Ворота Чести... О Отец, Мать, предки, ставшие Одним... Диэль, неси дорожные мешки! Пора!

Диэль замерла. Пора... Дорожные мешки... Все добрые ириали хранили их, но это была главным образом формальность, если только...

Пора?! Вокруг девочки вспыхнул редкий спрен благоговения, состоящий из колец голубого дыма.

– Народ! – произнес Кусичеш.

Он никогда не разговаривал. Его голос звучал низко и отдавался вибрацией по всему городу, одновременно настолько громкий, что от него сотрясалась душа, и не настолько, чтобы было больно ушам.

– Мне должно стать вашим проводником в Пятом Путешествии.

Пора. Это значит...

Пора продолжать Долгий Путь.

Пора искать Пятую Землю.

Встряхнувшись и вырвавшись из раздумий, Диэль побежала за дорожными мешками – в ужасе от того, что этот великий день выпал на ее жизнь. Хорошо бы был способ объяснить, что она уже полна нового опыта. Она бы с радостью пожила спокойно, без возвращения на эти земли Хозяев, без маминого свечения и без самого зова на Долгий Путь.

Но такого способа не было. Когда Диэль поднялась к маме, вернулась Ума. Мама плакала.

– Мы попробуем, – шептала она спрену, высветившему участок крыши. – Мы посмотрим... посмотрим, насколько далеко ты можешь уйти. Идем, Диэль. Нельзя пропустить зов. К воротам уже плывут лодки.

Взяв с собой лишь дорожные мешки, они забрались в одну из лодок. Они воссоединились со светом ворот, и Диэль на миг подумала, что это, должно быть, похоже на воссоединение с Одним после смерти. Они вынырнули в стране теней вместе с вождями своего народа, уже начавшими готовить караваны, чтобы пересечь тьму. Говорили, другие порталы открывались по всей Ири – в каждом крупном городе.

Неподалеку Диэль снова заметила троих чужаков. Дему жаловался на «странное поведение перпендикулярности подобной природы». Мама устроила девочку на паре одеял и пошла искать для них место в караване. Диэль прижимала к груди мешок, потрясенная тем, как быстро все произошло. Жизнь в городе, в лавке закончилась.

Она тихо прошептала слова прощания.

Пора покинуть Рошар. Навсегда.

И-12. То, что необходимо

Вражда трудился над тем, чтобы преподать Далинару урок, пока что-то не отвлекло его внимание. Что-то удивительное, тревожное.

Культивация выступила против него.

Вражда был потрясен, поскольку искренне полагал, что она на такое неспособна. Ее действия заставили его отвернуться от Духовной реальности и сосредоточить внимание на Харбранте, его тихом приморском городе, защищенном от бури и войны.

Там пришли в движение агенты Культивации. Люди с бледно-голубыми венами под кожей, со скрытыми лицами, одетые в черное. Они были вооружены по-современному: арбалетами, полуосколочными щитами, клинками из лучшей стали и доспехами из какого-то странного душезаклятого материала. Настолько прочного, чтобы остановить стрелу, и при этом легкого, не снижающего ловкости.

Ее воины, прибывшие под покровом ночи на изящных черных судах, прорубались через Харбрант.

Вражда... впечатлился. Это было невероятно. Точный, тактически выверенный удар по его родине и семье?

Он сформировал незримую аватару, стоя в небе, и ветер играл с его мантией. Он с растущим беспокойством наблюдал, как гибнут жестокой смертью городские стражники, захлебываясь кровью, а бойцы без мундиров прорубают себе дорогу через город. У защитников не было ни единого шанса, а Таравангиан ничего не мог поделать. И Сплавленным, и Претворенным был заказан путь в город, так что поблизости не было никого из них, чтобы помочь.

В считаные минуты силы Культивации приступили к штурму дворца, высеченного в скале на вершине города. Вражда задрожал, впервые с момента Вознесения ощутив панику. Как и любая эмоция, она всколыхнулась в нем сильнее, чем доступно любому смертному, вызвав дрожь и оторопь.

Рядом появилась Культивация:

– Я не причиню им вреда, если ты согласишься отступить.

– Ты... – вымолвил Вражда, и в нем разгорелся гнев. – Ты чудовище!

– Я делаю то, что необходимо.

В ответ он засмеялся, а на глаза навернулись слезы боли, поскольку он сотворил эту аватару способной к реакциям смертного. Бури внутри силы, изменения ритмов являлись признаками куда более ужасными, и все же слезы были ему знакомы.

Столько эмоций! Он сопротивлялся им, и в этой борьбе объединились смертная выучка и божественный разум. Предательство, страх и... и удовлетворение.

– Культивация, ты пользуешься моими методами, – прошептал он. – Тебе ведом истинный путь королей.

Ее аватара не желала смотреть ему в глаза. Ее войска ворвались во дворец, и некоторые люди из прислуги... оказались ее подсадными. Они сдали нападавшим дочь и внуков Таравангиана, которых вскоре заперли в их же покоях. С готовыми нанести удар убийцами.

– Ты бы действительно это сделала, – сказал Таравангиан. – У тебя все же был другой план! Ты выбрала меня не просто потому, что заподозрила во мне способность удержать силу Вражды. Ты выбрала меня, потому что решила, что сможешь меня контролировать!

– Я так не думаю, Таравангиан, – возразила она. – Я знаю, что в этом мире есть всего одна вещь, когда-либо по-настоящему волновавшая тебя. Теперь она у меня в руках. Отступись. Пойди к коалиции людей и согласись на немедленное перемирие. Отдай Холинам их королевство и удовольствуйся теми землями, которыми уже владеешь. Они в любом случае больше твоей доли. Заключи мир.

– А что может вырасти из мира? – спросил он, содрогаясь от груза эмоций. – Признайся, Культивация. Ты позволяла войнам длиться тысячелетиями и не призывала к миру, потому что конфликт не только разжигает эмоции, но также провоцирует рост. Намерение твоей силы.

Ее аватара дерзко вперила в него взгляд, но он ощущал дрожь ее силы. Да. Ей нравилась война. Драконица ненавидит страдания, но она лишь Сосуд. Ее сила же обожает все, что побуждает живущих учиться, становиться лучше и достигать целей, а эти процессы часто ускоряет конфликт.

– Сейчас ты вынуждаешь меня заключить мир, – сказал Вражда, – не потому что хочешь положить конец противостоянию, а потому что не хочешь, чтобы твой выбор, кому Вознестись, оказался неверным.

– Ты не знаешь моих глубинных желаний.

– А ты, Коравеллиум Аваст, не знаешь, что сотворила, – вздохнул он. – Я больше не сомневаюсь. Я знаю, что мой путь верен, и потому в каждой точке следующий шаг ясно проявлен. Мои трудности уже не в принятии решений, а всего лишь в обретении силы для их воплощения.

В океане в нескольких милях от Харбранта начала подниматься волна.

– Таравангиан, – сказала Культивация, – что... что это?

– Это... урок, – прошептал он, и внутри него всколыхнулась глубочайшая печаль, пока волна нарастала. Все больше и больше.

Культивация ахнула, завибрировав от ужаса.

– Таравангиан! Нет! Ты не можешь!

– Я буду плакать, – прошептал он. – Знай, что я буду плакать.

Его аватара закрыла глаза, по щекам потекли слезы. Он подумал о семье – не только о дочери, милой Саврахалидем, но и о внуках. Гвори, Каравангия и малышка Рули, которых ему уже приходилось вынужденно использовать в своих интригах. И были, конечно же, дорогие друзья из Диаграммы. Верная Мабен, сейчас сидевшая с собственной внучкой и вязавшая в утреннем свете, ничего не ведая о вторгшихся войсках. Мралл, уже погибший в попытке защитить семью Таравангиана. Адротагия... она гуляла в дворцовых садах, а сзади к ней подкрадывались убийцы.

– Я буду вас помнить, – прошептал он, когда волна, поднявшись уже на сотни футов, покатилась к городу.

Подобных действий он не мог бы предпринять больше нигде, поскольку это было прямое вмешательство. Харбрант же... Харбрант был обещан ему, еще смертному. Это обещание по-прежнему оставалось в силе.

– Таравангиан! – воскликнула Культивация. – Я отступлю. Остановись!

– Ах, но ведь урок предназначен не только тебе. Он предназначен любому, кто подумает, что сумеет запугать меня. У бога, Культивация, не должно быть дыр в броне.

Он собрался с духом, наблюдая ее панику и боль за последователей, которых поглотит волна.

Культивация не могла смотреть. Она отвернулась, что принесло ему покой и позволило призвать силу.

А затем Вражда, Бог Стремлений, разрушил Харбрант полностью – единственный город, за защиту которого торговался всю свою смертную жизнь.

78. Настоящий Сияющий

Потеря оруженосца сказывалась на Сигзиле, но он рьяно взялся за реализацию следующего этапа плана. Главным было заманить врага на Нараке-три, к юго-западу от платформы Клятвенных врат, вместо самих Клятвенных врат. Непростая задачка, учитывая осмотрительность противника.

– Очевидно, следующим они захотят захватить Нарак-два, – рассуждал генерал Уинн, указывая на карты. – Клятвенные врата представляют исключительную стратегическую важность.

Военачальники закивали. Но так ли это? На традиционном поле боя – да, было бы так. Захват врат отрезал бы людям путь к отступлению, поставил бы их в отчаянное положение. Лишил бы поддержки. И все же... Сигзил задумался, стоя у стола с остальными командирами, людьми куда более опытными. Следует ли ему поделиться своими соображениями? Противоречить генералам едва ли разумно.

Но зачем он здесь, если не затем, чтобы их возглавить?

– Так ли это? – спросил он вслух. – У них остается всего три дня на захват Нарака-один. Станут ли они тратить время на Нарак-два?

– Это наш путь к отступлению, – заметил генерал Баливар; он был помоложе, как Сигзил. – Кажется разумным способом нас сломить.

– Или же подхлестнуть нас драться до последнего солдата, – взмахнул рукой Сигзил. – А это не то, чего они хотят. Они хотят нас сокрушить, заставить отступить. Если они захватят Клятвенные врата, мы этого сделать не сможем, а они с большей вероятностью проиграют, чем победят, – из-за установленного срока. Они не могут себе позволить, чтобы мы тут встали насмерть.

Все уставились на карты.

– Шквал, – буркнул Уинн. – Думаю, он прав. Наши планы залежались, как недельный хлеб. Надо смотреть на то положение, какое мы имеем сейчас.

– Если они бросят все силы на Нарак-один, могут задавить нас числом, – сказал Сигзил. – Но тут и кроется ключ: возможно, они не знают, как мало у нас буресвета, а на Нараке-один самые высокие стены и самые прочные укрепления. Их наверняка беспокоит близящийся срок. Нам нужно заставить их думать, что, атаковав Нарак-три, они получат то, чего хотят: способ нас деморализовать. Надо сделать удар по нему слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться.

– Финт, – кивнула Ка, стоя у конторки с серебристым осколочным пером наготове. – Как в бою на мечах, притворяешься, изображая слабину в обороне, и тем вынуждаешь противника ударить именно туда.

– Отвести войска на Нарак-один и два, – проговорил Сигзил, потирая подбородок. – Дальше... у нас все еще есть светоплеты?

– Да, сэр, – подтвердил Уинн.

– Пошлите за Старгайлом.

Через несколько минут привели красивого светоплета, как всегда, с безупречной прической. Возможно, он сохранял ее такой в дождь и бурю за счет иллюзии. Сигзил усадил его вместе с военачальниками.

– Нарак-три мы использовали как склад снабжения, – принялся объяснять он. – И там вокруг вечно крутились Глубинные, ведя наблюдение. Я хочу, чтобы вот в этом, самом большом здании вы создали иллюзию самосветов: нашего запаса. Потом нам во время боя надо будет как-то дать врагам заглянуть внутрь, чтобы они решили, что потеря Нарака-три станет для нас серьезным ударом. Посмотрим, удастся ли их обмануть и заставить бросить туда все силы.

Вместе они разработали план, и Старгайл был в нем уверен. Ему понравилась идея сделать на поле боя что-то важное, помимо применения иллюзий для маскировки групп лучников и медиков и скрытного их передвижения на позиции. Когда он ушел, Сигзил переглянулся с командирами и не стал говорить о том, что волновало его сильнее всего.

Они расставляли ловушку, делая вид, будто теряют запасы буресвета, но в действительности это было недалеко от истины. Буресвета осталось опасно мало. И если узокователи не вернутся в ближайшее время...

С совещания Сигзил вышел в лагерь, где велась подготовка между боями. Натачивали мечи. Солдаты старались урвать возможность поспать. Он прошел через внутренний двор, где ему салютовали, по пути ответил на несколько вопросов, подбадривая каждого, с кем говорил, что делал, уже не задумываясь.

Покончив с этим, он заставил себя взобраться по приставной лестнице, а не взлететь на деревянную галерею наверху стены, вдоль массивных каменных укреплений, выстроенных камнестражами.

– Как ты считаешь, сколько мы протянем, прежде чем останемся без света? – шепотом спросил Сигзил.

– Трудно сказать, – прошептала в ответ Вьента. – Очень много переменных. Но в каждой новой поставке из Уритиру света меньше, чем в предыдущей, а в каждом бою расходуется больше, чем в предыдущем, поскольку враг напирает все сильнее и сильнее.

– Три дня? – спросил он, добравшись до верха стены. – Три дня протянем?

– Мне... это кажется маловероятным, – призналась она.

Наверху оказался Лейтен, он стоял, привалившись к стене. Сигзил пристроился рядом с другом, наслаждаясь редкой минутой покоя, и устремил взгляд поверх тонувших во тьме равнин, которые время от времени озаряла красным вспышка молнии. Это было... прекрасно, вообще говоря, если убрать обстоятельства.

– Это странно? – спросил Лейтен. – Что я скучаю по ним? По ущельям? Не только по работе там над доспехами, как я упоминал раньше. Мне нравится ощущение этих ущелий. То, как там кишит жизнь, как там тихо, но при этом без полной тишины. Как сегодня, в общем-то. Далекие молнии и равнины, которые будто бы спят.

– Я тоже это чувствую, – сказал Сигзил. – В такие моменты с трудом верится, что это тихое место спровоцировало столько крови и смерти.

– Я не должен был стать мостовиком, – проговорил Лейтен. – Большинство из вас в армию запихнули силком, а я пришел добровольно, чтобы посылать деньги семье. Получил хорошую работу в качестве помощника оружейника. Уважаемую. Пока...

Сигзил знал его историю. Мелочного светлоглазого подвела броня, и вину в конечном итоге возложили на Лейтена. Его отправили умирать на вылазках с мостами, чтобы умилостивить высокородного солдата.

– Знаешь, он умер, – сказал Лейтен с легкой усмешкой. – Спустя две вылазки с мостами. Габарон, тот, кто сплавил меня в мостовые расчеты... погиб. – Он окинул Сигзила взглядом. – Из-за плохой заклепки на ремне брони. Вся кираса слетела. Выходит, если регулярно убивать ребят, которые поддерживают твое снаряжение в порядке, твое снаряжение оказывается не в порядке.

– Случается изредка, что судьба бьет нас чем-то прямо-таки поэтичным, – улыбнулся Сигзил, – не находишь?

– Ага... – Лейтен осекся. – Сиг... мне здесь место?

Сигзил нахмурился, глядя на друга, чьи кудри намокли от мороси.

Лейтен опустил глаза:

– Я не настоящий Сияющий, Сиг. Я парень, которому нравится сидеть и считать, сколько нам надо мундиров, чтобы на всех хватило. Мне не место в небе, летать и светиться. Мне всегда было неловко, что люди обращают на меня внимание. А в нынешних боях я потерял двух оруженосцев. Просто... думаю...

Шквал! И что тут скажешь? Сигзил поразмыслил, взял друга за плечо, привлекая к себе его взгляд, и улыбнулся:

– Я знаю. Тоже это чувствую.

– Правда? – улыбнулся в ответ Лейтен. – Ты в последнее время ведешь себя так уверенно.

– Хорошая мина.

– Но... Сиг, что, если я недостаточно хорош? Те оруженосцы... это моя вина. Их гибель. Я...

– Во всем виноват Каладин, – сказал Сигзил.

Лейтен взглянул на него, хмурясь.

– Кэл поставил нас командовать, – начал Сигзил, решив испробовать просчитанный маневр. – Он мог бы быть здесь. А его здесь нет. Так что это его вина.

– Он отлично нами командовал! – возмутился Лейтен, выйдя из задумчивости и решительно сверкнув глазами. – Он делал все, что мог, и даже больше. Он не виноват.

– Ах, так ты доверяешь его решениям?

– Я... – Лейтен осекся и застенчиво улыбнулся. – Видимо, доверяю.

– Тогда тебе следует доверять ему и в том, что он оставил командовать нас, – сказал Сигзил. – Если ты винишь себя в смерти своих оруженосцев, то придется винить и Кэла в гибели Карты, Тефта и в любых других потерях. Тут что-то одно. – Он подался ближе. – А мы оба знаем, что Каладин – шквальный герой. Так что...

Лейтен расправил плечи и посмотрел на Сигзила:

– Да, ты прав. Спасибо тебе. Сиг... я скучаю по нему, по Каладину. Но, чтоб ты знал, я с неменьшей гордостью служу под твоим началом.

Сигзил сжал его плечо и отправил друга подготовить ветробегунов к следующей схватке. Как ни странно, то, что он сказал Лейтену, отзывалось и в нем самом. В глубине души он все еще сомневался... Но те голоса мало-помалу затихали. В лагере носились люди, спеша выполнить его планы, а военачальники находили его мысли стоящими, и Сигзил обнаружил нечто поразительное.

Он такой и есть. Человек, способный вести за собой. Он наконец-то нашел, куда направлять все свои мысли и идеи. У него появились причины продумывать и просчитывать эти идеи с максимальной точностью. В нынешней обороне действительно пригодилась его любовь к физике и инженерии, а взаимодействие с другими командирами воодушевляло.

Он не был настолько высокомерен, чтобы полагать, что заслуживает положения командующего. Но так уж вышло, что, заняв его вынужденно, он выяснил кое-что важное. Здесь, в отсветах красных молний, на иссеченной ущельями равнине, которую Сигзил привык считать своей, он нашел себя, как не находил ни во время обучения у наставника Хойда, ни в период тренировок под началом Каладина.

Сигзил в конце концов стал тем, кем всегда хотел быть.

* * *

Путь через ущелья пробуждал в Венли воспоминания детства, и ей это невероятно нравилось. Даже при том, как жутко здесь отдавался гром и как сверкали над головой красные молнии. Даже притом что в остальном слушателей окружала абсолютная тьма, которую разгоняло лишь слабое сияние их самосветов. Даже при том, что водный поток подчас доходил до колен. Даже притом что здесь стоял смрад смерти, а на пути время от времени попадались древние останки.

Даже при всем этом Венли ощущала, что очень любит это место.

Любит то, как жизнь захватила такие глубины, на что указывало подрагивающее зеленое свечение круглых спренов жизни с изящными шипами. Они пробирались через отверстия черепов или мимо обломков разбитого панциря и танцевали вместе со стайками спренов гниения, будто удачные концовки шуток друг друга, красные и зеленые. И те и другие не имели смысла друг без друга.

Ей нравилось журчание воды, шорох отползающих лоз, топоток пробегающих по стенам кремлецов – и ровное, опасное шлепанье ущельных демонов позади. Время от времени Венли оглядывалась и видела их там: они протискивались меж стен, маневрируя многочисленными конечностями, и их морды напоминали обломки колотого камня. На мгновение ее охватывала паника, потом она настраивалась на ритм благоговения. Теперь это их союзники.

Венли закрыла глаза, вслушиваясь в странный тон, на который шла. По мере продвижения вглубь равнин он становился отчетливее и чище. Она вдохнула насыщенный воздух, пошла вперед, разведя руки в стороны.

И тут же споткнулась, зацепившись ногой за лозу под водой. Выровнялась, не упав, и настроилась на ритм смущения. Пожалуй, глаза закрывать не стоит.

Водный поток, пусть и неглубокий, становился коварным. Дно ущелий было по большей части ровным – результат оседания крема в противовес эрозии, отчего возникало своего рода равновесие, за счет которого ущелья не заполнялись. Венли думала, что в конце концов эрозия победит, – особенно после того, как увидела это на восточной окраине Расколотых равнин, – но пройдет, вероятно, еще много веков.

– Мне не нравится идти по этой воде, – сказала Била, шлепая при каждом шаге. – Мозг упорно настраивается на ритм ужаса и говорит, что этот ручеек означает начало Великой бури.

– В Бурю бурь дождя намного меньше, чем в Великую, – утешила ее Венли. – С нами все должно быть в порядке.

Била подняла самосвет к лицу и уставилась вверх, в гневное небо.

– По крайней мере, нам вроде не придется снова пережить встречу Бури бурь с Великой бурей.

Венли слышала рассказы о том, как слушатели в ночи уходили по ущельям, когда случилось то первое ужасающее столкновение двух бурь. Сама она тогда находилась на плато. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь, а воспоминания принадлежали кому-то другому.

Внутри забилась Тимбре. Теория: столкновение бури с бурей никогда больше не выходило таким неистовым, как в первый раз, когда рушились целые плато. Может, это еще одна подсказка? Не здешняя ли местность стала причиной разрушительной силы схождения бурь? Не потому ли другие оказывались слабее, что случались в иных местах? Или же дело обстоит так, как они предполагали изначально: разрушительность первого схождения вызвало яростное рождение Бури бурь?

Ответов у Венли не было, и она повела соплеменников дальше, пока они не уперлись в препятствие: похожее на плотину естественное нагромождение. Возникло оно потому, что между стенами ущелья застряло бревно. С преграды лился водопад, а возможные опоры из дерева и костей поросли мхом. Венли мороз продрал по коже, и она настроилась на ритм ужаса при одной только мысли о том, что придется перелезать через это – и прикасаться к мертвым.

Все замерли в нерешительности вокруг и позади нее. Сверху упала тень, закрыв яростный красный свет над головой. Это Тучегром, склонившись, осмотрел препятствие. Он протянул к Венли длинные жвала, растущие возле пасти, подвижные, толщиной с руку певца. Все ее ритмы замерли, когда ущельный демон подхватил ее похожими на руки отростками и, подняв к своему подбородку, пополз через преграду. Его примеру последовали другие ущельные демоны и в несколько ходок перенесли певцов. Они легко перелезали через плотину, передвигаясь, как часто делали здесь: упираясь конечностями в стены ущелья. Их передние ноги были сильными и мощными, но не предназначенными для того, чтобы что-то хватать или поднимать. Зато меньшего размера жвала под самой головой отличались отменной подвижностью.

Венли вернулась к ритмам и глубоко задышала, стоя по пояс в воде по другую сторону плотины, поскольку здесь образовался пруд. Следующей, кого ущельные демоны поставили на землю, оказалась Лешви. Венли настроилась на ритм напряжения: они со Сплавленной мало взаимодействовали в последние дни. Обе не вполне понимали, в каких они теперь отношениях.

Лешви смерила ее взглядом и запела в ритме мучения:

– Не знаю, Венли, смогу ли жить так дальше. Я тысячелетиями была полубожеством. А теперь... стою и дрожу в мокрой одежде.

– Ты бы предпочла вернуться к нему? – спросила Венли. – Снова принадлежать ему, сражаться в войне, в которую не веришь? Убивать, чтобы снова жить в комфорте?

Ритм Лешви сменился на порицание, и она бросила на Венли гневный взгляд. С явным усилием переключилась на уход и отвела глаза.

– Тебе хватило сил, – сказала Венли в ритме похвалы, – воспротивиться своим приказам, своим соплеменникам и своему богу, потому что ты знала, что так правильно. То было самое трудное, Лешви. Просто продолжай.

– Это вовсе не просто. Я много-много лет шлифовала прежнюю роль! Теперь же... – Лешви окинула взглядом свою мокрую одежду, разведя руки в стороны. – Теперь... для чего я здесь вообще? Что я делаю? Мне нечем вам помочь.

– Но это не так, – возразила Венли. – Если мы повстречаем патруль армии Вражды, они, возможно, не будут знать, что ты сменила сторону. Они подчинятся настолько прославленной Сплавленной. Ты наша последняя защита в случае обнаружения.

Лешви задумалась, загудев в ритме размышления.

– Мы найдем тебе новое место, – пообещала Венли. – Среди слушателей. Пусть ты не будешь среди нас божеством – мы не примем никаких богов, – но у тебя будет кое-что получше. Свобода.

– Свобода... – повторила Лешви. – Как же давно это было... – Она взглянула вверх. – Но смогу ли я быть свободной, не будучи способна воспарить?

Вскоре ущельные демоны перенесли через препятствие всех слушателей. Самосвет в руке Венли озарил глаза Тучегрома, когда он склонился рядом. Всю его морду покрывали пластины, глаза выглядывали из их сочленения. Венли почудилось, что от него долетает ритм любопытства.

– Ты не меньше нас хочешь найти источник песни, – сказала она.

Он посмотрел вглубь равнин, к центру, до которого все еще оставалось много часов пути. Склонив голову, он дернул длинными жвалами. Венли проследила направление его взгляда и в свете трескучей молнии увидела что-то в ущелье. Еще одну преграду, стиснутую стенами, но выше. Не образующую на этот раз плотину.

– Посмотрим? – спросила она.

В ответ Тучегром снова подхватил ее, отчего с нее ручьем потекла холодная вода, и поднял повыше, давая рассмотреть...

Мост.

Из тех, что использовали люди. Старый, иссеченный, поросший скрепунами и сланцекорником, застрявший здесь в двадцати футах над землей. Нижнюю сторону покрывал мох, а кое-где начали зацепляться камнепочки. Венли разглядела на дереве щербины там, куда во время атаки попадали стрелы, выпущенные ее соплеменниками.

Мертвец иного рода. Венли протянула руку и коснулась дерева, проецируя в сознание державшего ее за подмышки ущельного демона, как бы выглядел мост, будучи новым. Слушатели полагали, что зверям нравятся подобные объяснения.

Тучегром опустил ее на землю, и все вместе они продолжили путь к центру, к источнику звука. И чем ближе они подходили, тем яснее становился дисгармоничный тон и хаотичный ритм.

* * *

Ясна напряженно сидела вместе с королевой Фэн и письмоводительницами, наблюдая, как пишет даль-перо.

«Ваше величество, мы подобрались вплотную, – сообщала на другом конце письмоводительница ветробегунов. – Дождались раннего утра, когда воздушные силы противника, судя по всему, меньше всего начеку, и подкрались под поверхностью воды. Хотя Сплавленные знают о таком трюке и выставляют часовых, чтобы убедиться, что мы не потопим суда снизу, нам удалось приблизиться, оставшись незамеченными.

Светлость, новости одновременно тревожные и воодушевляющие. Трюмы всех кораблей, осмотренных нашими спренами, заполнены не солдатами, а камнями. Те, кто на палубах, – обманка, призванная создать впечатление, будто корабли забиты настолько, что внизу не осталось места. Сильно подозреваю, что там наверху не обученные солдаты, а, судя по их поведению, рабочие, которых перевели в боевую форму, но, разумеется, полной уверенности у меня нет.

Так или иначе, я убеждена, что никакой армии вторжения нет. Только искусная декорация. Мы нашли маленький островок, чтобы отправить доклад с твердой земли. Думаем, что враг не заметил наших маневров: присутствие светоплета оказалось весьма кстати, хотя, кажется, плавать Рэду не слишком понравилось.

Ждем указаний».

Фэн шумно выдохнула, когда Ясна передала лист письмоводительницам, чтобы его переписали, а затем перевели на тайленский и зачитали военачальникам. Пока этим занимались, Ясна приказала ветробегунам оставаться на прежней позиции, на случай если они понадобятся для дальнейшей разведки.

Они с Фэн расположились в маленькой комнате по соседству с большим залом для совещаний, в котором последние два дня величайшие военные умы обсуждали все возможности обороны. Для противостояния штурму, который не случится.

– Плохо дело, – тихо проговорила Фэн.

– Плохо? – откликнулась Ясна. – Ваш город почти наверняка в безопасности. Вражда понял, что его не взять в срок, и потому сосредоточился на двух других полях сражений.

– Вы правда думаете, что он просто так от нас отступится?

– Ну, существо, известное как Вражда, даже с новым носителем, обладает интеллектом, превосходящим все смертные мерки.

– Это едва ли утешает.

– Фэн, тот факт, что он гениален, работает в вашу пользу. Умный военачальник знает, как выиграть сражение, гениальный же знает, когда в него не стоит ввязываться. Вражда понял, что тратить ресурсы здесь – нежизнеспособная стратегия, и сделал финт, чтобы оттянуть наши ресурсы с Расколотых равнин и из Азимира, где он может победить. По идее, вы в безопасности.

– По идее, – повторила Фэн. – Ясна... насколько вы уверены в этой «идее»?

– Теории, подкрепленные убедительными доказательствами, – душа научного открытия.

– А если бы мы стали действовать, основываясь на полученных сведениях? – спросила Фэн. – Каким был бы наш следующий шаг? Отослать наши войска и Сияющих для усиления Расколотых равнин?

Ясна кивнула. Благодаря внимательному наблюдению в Шейдсмаре удалось избежать дальнейшего изменения спренов Клятвенных врат Сья-анат. На данный момент, а то и навсегда Клятвенные врата в Тайлене и на Расколотых равнинах продолжали работать для коалиции. Следовательно, войска отсюда можно быстро передислоцировать туда. Жаль, нельзя сказать того же об Азимире.

– Но вдруг именно этого он и хочет? – продолжила Фэн. – Может, хитростью являются пустые трюмы, а нам и предполагалось их обнаружить? Не существует ли другого плана по захвату города?

Шквал! Это следовало предвидеть. Не то, что Фэн окажется права: она ошибалась, но самым невинным образом. Она пришла к ложному умозаключению, что ты никогда ничего не знаешь, потому что всегда остается что-то неизвестное. Если начать думать, что враг подготовил план на случай любого возможного твоего решения, то отдашься во власть страха ошибиться, вместо того чтобы полагаться на выясненные факты.

– Такое возможно, – сказала Ясна, беря Фэн за руку. – Я не стану лгать и говорить иное. Однако уловка с камнями в трюмах – умный ход, и раскрыть его нам было нелегко. На Расколотых равнинах в полную силу бушует Буря бурь, и там все Сплавленные, каких только враг смог туда забросить. А мы тут сидим и ждем.

– Вы говорите, что мне следует бросить свой город, – нахмурилась Фэн. – Отослать войска и оголить Тайлен.

– Я говорю, что нам следует действовать, основываясь на сведениях, которые у нас есть, а не на сведениях, которых, как нам кажется, у нас нет.

– Так близко! – Фэн отвела взгляд, но руку Ясны не выпустила. – Три дня – и мы познаем мир. Ну а вдруг, прислушавшись сейчас к вам, я брошу все на ветер? Нельзя оставлять Тайлен беззащитным. Я не могу.

– Я должна отправить Сияющих для поддержки на Расколотые равнины, – сказала Ясна. – У меня есть разрешение от Далинара на такие действия. До Азимира с неработающими Клятвенными вратами нам не добраться, но хотя бы это мы сделать в состоянии.

– Вы, возможно, тем самым убиваете меня и мой народ.

– Моя нравственная философия предписывает творить максимум блага в любой ситуации, – ответила Ясна, и рука Фэн выскользнула из ее ладони.

– Вы дадите мне время переговорить с Центральным тайленским советом и узнать, что они думают?

– Разумеется, Фэн. Я в любом случае хочу, чтобы ветробегуны вернулись сюда на доклад: даль-перья могут похитить, так что нам нужно непосредственное подтверждение из первых рук.

Приславшая сообщение ветробегунья использовала правильные кодовые слова, но кто знает, что способен увидеть Вражда?

Фэн покинула комнату с озабоченным видом. И если позволить себе на минуту проявить эмпатию, Ясна ее понимала. Отослать войска в этот ключевой трехдневный период? Это мучительно, и не важно, знаешь ты, что так правильно, или нет. Враг, вероятно, тоже это понимал. Занятная странность из области медицины: плацебо часто работает, даже если пациент знает, что ему дали плацебо. Нынешняя ситуация наглядно показывала почему, только на обратном примере. Обман может сработать, даже если ты знаешь, что это обман, потому что он порождает тревогу о том, что еще ты мог упустить.

«Твори максимум блага», – сказала себе Ясна.

Когда дело доходило до трудных решений, она полагалась на такую философию. Держа эту мысль в голове, Ясна принялась набрасывать приказы войскам об усилении Расколотых равнин.

79. Ритм тоски

Шаллан очнулась в собственном прошлом. Это был тот самый день. Белый ковер. Это... это...

Нет.

Видение изменилось. Шаллан была ребенком. Она пряталась в углу. Плакала, пока родители кричали друг на друга.

Ее история не уникальна, она это знала. Она годами слушала, коллекционировала людей в своих альбомах. Почти на каждую семью, как у Лопена, – полную любви и радости, – приходилась такая, как у Шаллан: где счастливые времена походили на глазурь на пирожном, которой замаскировали неудачно запекшийся кусок теста.

Они знавали радость. Но она слишком часто казалась старательно состряпанной фальшивкой, позволявшей делать вид, что все хорошо. Помнить о таких благополучных моментах, прячась и слушая крики, было трудно. Повзрослев, Шаллан порой лгала себе, что у них все было прекрасно до самой смерти матери, но, как и во многих других случаях, она слишком затянула с этой ложью. Да, обман давал защиту, но мог так же и ранить.

Мать хлопнула дверью, затем послышались шаги, они приближались. Чувствуя себя ужасно маленькой в этом теле, Шаллан выглянула из своей комнаты, чтобы посмотреть, как мать проходит мимо.

Промельк рыже-золотых волос. Тихое бормотание:

– Нельзя так. Нельзя. Я не боец, я мать семейства. Ведь этого я хотела. Всегда хотела. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Шаллан нырнула обратно.

«Ну что, – произнесла Вуаль, – как будем смотреть этому в глаза? Теперь, когда мы помним?»

«Может, стоит пойти за ней?» – спросила Сияющая.

Шаллан взяла себя в руки. Она не последовала за матерью, но, шквал побери, это все равно был еще один шажок вперед. Она не отвела взгляд, не стала избегать вопроса. Это ее мать.

«Я почти готова, – призналась она. – Но нужно найти видение, где я старше».

«Согласна, – откликнулась Вуаль. – Пока что прими воспоминания».

Шаллан в детском теле вытерла слезы и прокралась по коридорам особняка. Отец еще нечасто опускался до физического насилия, но кричал на прислугу, потому что жаждал драки. Шаллан свернула прочь от него и забралась под лестницу, куда он никогда не заглядывал.

Там сбились в кучу ее братья. Все, кроме Хеларана, самого старшего, которого однажды убьет Каладин.

Йушу вытирал глаза. Виким делал вид, что ему не страшно. Балат маячил силуэтом во тьме, не глядя на них.

Шаллан достала из кармана бриллиантовую сферу и принялась рассказывать историю. В теле девочки находилась ее взрослая версия, проживающая эти события, но, в отличие от других видений, она просто позволила событиям происходить. Она чувствовала, что такое возможно только потому, что это ее прошлое и некая часть ее помнит, что нужно делать.

Она проживала воспоминание, будто оседлав ветер.

Потому что это была не глазурь. Это воспоминание хранило неподдельную радость. Взгляды братьев, когда она, игнорируя собственные боль и страх, рассказывала им сказку, которую сама сочинила: о маленькой рубигончей, отправившейся покорять мир. Осматривать величественные города. В конце концов ее перепутали с королем и короновали. Это было глупо и не имело особого смысла, в чем отчасти и состояла прелесть. К тому же для умирающего с голоду и кусок хлеба – пиршество.

Балат отвернулся от стены и улыбнулся. Йушу принялся подбрасывать идеи. Виким оставил попытки выглядеть сильным, позволил себе широко распахнуть глаза и побыть мальчиком, которому нравится сказка.

Вместе они сочинили небылицу, отдалившую тень и мрак. Вместе, вопреки родителям, которым, казалось, не было до них дела, они все равно становились семьей.

Позже, дав отцу время остыть, а матери – снова стать собой, они выскользнули из укрытия. Братья по очереди обняли Шаллан, и все сговорились, что каждый займется своими обязанностями без напоминаний.

В тот вечер, наводя порядок в комнате, Шаллан обнаружила на стене причудливый спиралевидный узор. Его привлекла ее ложь – но не какая попало. Как и всякий криптик, Кредо пришла в поисках самой восхитительной лжи – противоречий, благодаря которым люди сохраняют способность существовать.

Сказки. Особенно та, которую Шаллан рассказывала себе: что она счастлива и сильна и вовсе не боится.

Ложь, позволявшая ей светить, когда весь мир тонул во тьме.

* * *

Ренарин помнил этот день.

Он находился в теле более юного себя за столом на пиру. В очагах ярко пылал огонь – пугающий, угрожающий свет, наполненный пляской спренов пламени. Даже несмотря на должным образом оборудованные дымоходы, сильный огонь наполнял комнату запахами гари и дыма. Этот запах останется на одежде: надеваешь камзол, чистый на вид, а потом весь день носишь на себе призрак костра.

В тот период детства Ренарина старшие Холины начали стремиться к большей утонченности. Король Гавилар из солдата отчасти превратился в политика, и на смену кострам под открытым небом пришел огонь в очагах с железными решетками. Ренарин подмечал, кто в большом зале радуется огню, а кто держится от него подальше. Это различие его завораживало.

Он сидел за детским столом, где мальчики и девочки еще ели вместе, и был здесь самым высоким. Ему бы следовало двигаться дальше, но, пока он оставался здесь, это будто бы оттягивало момент принятия решений. Будто бы придавало спокойствия. Верность того и другого была весьма спорной, как понимал теперь взрослый Ренарин. И уж точно то, что юноша, у которого начали пробиваться усы, пусть он и не обращал на них внимания, сидит за столом с детьми на три года младше, выглядело странно.

Ренарин не застал раздробленный Алеткар. Он родился в объединенном королевстве сыном выковавшего его могучего военачальника. Однако многие помнили времена до объединения, и сегодня был день, когда Ренарин осознал, что положение отца не всегда будет защищать его. После второй перемены блюд Ренарин встал отойти в уборную. Сейчас он снова сделал так же: выскользнул из пиршественного зала, теребя пуговицы на рукаве, – там-то его и встретили юноши постарше.

Он помнил, как тогда подскочил от удивления, хотя сегодня ожидал их увидеть: они стояли в коридоре, передавая по кругу кусочек огнемха. Они были хорошо одеты: сыновья элиты, присоединившейся к Гавилару, когда стало ясно, что ветер переменился. Мальчишки не помнили, каким королевство было раньше, но помнили их родители, и их мысли в какой-то степени просочились к детям, как чернила сквозь лист слишком тонкой бумаги. Эта метафора вызвала у Ренарина улыбку, ведь он ни за что бы не породил ее до того, как выучился писать.

Ренарин прошел мимо мальчиков, и они двинулись следом, насмехаясь над ним. Он остановился, развернулся – и теперь заметил кое-что, что ускользнуло от него в юности. Нервозные позы, то, как мальчишки постоянно переглядывались, подбадривая друг друга кивками... они... боялись.

Они окружили Ренарина, оттеснили к стене, поскольку в этом видении он находился в теле ребенка. Они настойчиво спрашивали, считает ли он себя лучше них. Сейчас он понимал, что они проверяли границы. С их точки зрения, Далинар, должно быть, стыдился младшего сына, раз заставлял его сидеть за детским столом и отказывал в обучении обращению с мечом. Они хотели посмотреть, сколько из этого можно выжать.

– Я вас помню, – прошептал Ренарин. – Я буду вас помнить очень-очень долго.

Мальчишки нахмурились, поскольку это был не тот ответ, какого они ожидали. Да, он помнил этот день. Один из множества дней, приведших его к осознанию, что он не понимает людей. Для него происходящее было совершенно непостижимо и невероятно стыдно. С чего бы его друзьям – тем, кого он воспринимал как друзей, – обращаться с ним подобным образом? Откуда вдруг взялись эти эмоции? Что он сделал не так, и можно ли гарантировать, что он не сделает того же снова?

Он уже не тот мальчик.

Ренарин подсек ноги заводилы, приложив его головой об пол. Зайхель мало учил его рукопашному бою, но этот прием называл одним из основополагающих. Когда оппонент оказывается на земле, множество ситуаций становятся более управляемыми.

Остальные мальчишки на мгновение застыли, потом один вновь прижал Ренарина к стене, а другой помог подняться упавшему другу. Ренарин стерпел, анализируя собственные чувства. Он надеялся, что, если дать сдачи, это приведет его к катарсису... но нет. Это всего лишь видение. Никакие действия здесь ничего не значат. Кроме того, он теперь Сияющий. Ему полагается быть выше этого.

Ренарин собрался с духом, готовясь получить удар-другой, но тут, как и в исходной ситуации, прибежал Адолин. Милый, искренний Адолин. Он кричал, оставляя позади себя лужи спренов гнева. Мальчишек было четверо, а Адолин совсем один, но они его испугались. У него при себе был меч, но он не понадобился: достаточно было встать лицом к лицу с предводителем компании – самым старшим в ней, ровесником Адолина, – и пригрозить дуэлью.

И шквал побери, Ренарин любил брата за это. Он уже не нуждался в спасении, как тогда, но помнил, что почувствовал, когда Адолин возник, словно герой, который появляется в историях, едва первый луч прорвет тучи после Великой бури. Юный Ренарин не понимал, что мальчишки не навредили бы ему всерьез. Он боялся за свою жизнь.

Адолин Холин защищал слабых с тех пор, как научился ходить. Удивительно, что рыцарь теперь Ренарин.

«Ты поэтому решил тренироваться и стать воином? – спросил Глис. – Потому что хотел быть таким, как он?»

– Нет, – прошептал Ренарин. – Я хотел не нуждаться в нем.

«Ты только что думал о том, как тебе нравится его манера помогать».

– Нравится, – подтвердил Ренарин, глядя, как мальчишки убегают прочь. – Но, Глис, я не хочу полностью на него полагаться. Всю свою жизнь я нуждался в помощи окружающих, чего никогда не бывало с моим отцом и братом. Мне нравится думать, что это кое-чему меня научило, но, шквал побери... Этот день. Этот шквальный день!

«Что этот день сделал с юным тобой?»

– Показал мне, что нельзя доверять людям, потому что я не умею их считывать. Я годами боялся, что со всяким другом окажется, что он втайне меня ненавидит. Боялся, что, если придется драться, я окажусь ни на что не способен из-за своей болезни крови. Вот поэтому, когда у меня появился шанс стать воином, наконец надеть осколочный доспех, я за него ухватился.

Адолин обернулся к Ренарину и спросил, в порядке ли он, пообещав проучить мальчишек. Он так и сделает. Адолин уже был восходящей звездой среди поединщиков, и вскоре все поймут, что всякого, кто плохо обращается с Ренарином, ожидает вызов.

Ренарин всегда будет любить брата за это. И всегда будет болезненно переживать, что не способен сам постоять за себя.

* * *

Рлайн напевал в ритме утраты, потому что здесь, в видении... он был с Эшонай.

– Мы слишком многих теряем, – говорила она, расхаживая туда-сюда в осколочном доспехе перед их компанией, собравшейся обсудить стратегию. Они все были в боевой форме, но сидели, и она возвышалась над ними. – Если мы ничего не изменим, люди изведут нас, пока мы не превратимся в ничто. В топор без лезвия, с одной рукояткой.

Снаружи Рлайн видел старый Нарак, каким он уже никогда не будет. Открытые плато без каких-либо укреплений. Дома, сооруженные слушателями из чего попало поверх поросших кремом древних каменных строений. Высокое синее небо над похожими на острова плато.

Живя там, он сначала думал, что все уляжется. Потом люди отказались уходить и начали побеждать.

– А если заслать к ним шпионов? – предложил Тьюд.

Эшонай круто развернулась к нему. Загудела в ритме признательности, чтобы он продолжал.

– Можно поручить кому-то принять вялую форму, – развил мысль Тьюд. – Она достаточно сходна с рабской, чтобы никто из людей не заметил разницы.

– Порабощенные подают им еду, – произнесла Била тоже в ритме признательности. – Убирают. Носят тяжести. Они все время рядом.

– Точно, – сказала Эшонай. – Я это видела у них во дворце. Они не обращают на нас внимания. Для них мы почти невидимки.

– Поэтому шпион мог бы подобраться близко, – подхватил Тьюд в ритме волнения. – Он или она сможет выяснять, куда люди направляют патрули! Мы могли бы возобновить налеты вблизи военных лагерей.

– Если мы станем забирать все светсердца, – заметил Харво, – может, получится заморить людей голодом.

– Умная мысль, Тьюд, – проговорила Эшонай в ритме размышления. – Давайте для начала отправим кого-то одного, например, на лесопилку выше по реке, и посмотрим, как с ним будут обращаться. Выясним, сколько ему удастся продержаться незамеченным.

Рлайн не сознавал, до чего болезненно окажется вспоминать тот день. Он настроился на ритм напряжения, думая о том, что сейчас произойдет, ведь первым вызвался Тьюд.

– Я мог бы сам это сделать, – сказал он. – Я знаю дорогу.

– Не дури, Тьюд, – отозвалась Эшонай. – А если люди сразу же нападут на тебя? Мы не можем себе позволить лишиться твоих воинских талантов.

– Хотя наши запасы продовольствия, вероятно, скажут нам спасибо, если ты уйдешь... – со смехом добавила Била.

Рлайн зажмурился, и ритм напряжения загрохотал в его сознании.

Следующей попыталась вызваться Била, но Тьюд возразил:

– Я не могу тебя потерять.

Харво сочли слишком ценным для земледелия, и его кандидатуру тоже отклонили. А Тюса играла важную роль в исследованиях.

Повисла тишина.

– Я это сделаю, – произнес Рлайн, открыв глаза.

Все посмотрели на него, и некоторые так, как будто вообще забыли, что он присутствует в комнате. Они только что рассуждали о том, насколько паршуны невидимы для людей, но с ним они зачастую обходились точно так же.

Он ждал, что кто-нибудь возразит или хотя бы скажет, что ему будет не хватать Рлайна. Однако все лишь встрепенулись.

– Блестящая идея, – одобрил Тьюд.

– Ты идеальная кандидатура, – согласилась Тюса.

Даже Харво, один из его лучших друзей, ничего не сказал. Между ними до сих пор сохранялась некоторая неловкость – из-за того, что случилось, когда Рлайн был в брачной форме. Вряд ли это сильно изменило отношение остальных: они считали произошедшее забавным, как и многое из того, что случалось в брачной форме.

Нет, они просто... что уж там, не знали его. И не стремились узнать. Он всегда был рядом, но это никогда не имело значения. Тихоня с краю компании.

– У тебя на данный момент нет боевой пары, – проговорила Эшонай.

Она единственная из всех проявила хоть намек на колебания, прежде чем отправить его навстречу опасности. Однако она как военачальник была вынуждена сосредоточить внимание на благе народа в целом.

– Ты хороший боец и сумеешь выбраться, если дело обернется худо. Спасибо за предложение, Рлайн. Думаю, это сработает.

В тот момент он испытал гордость оттого, что может быть полезным не только своими знаниями в области земледелия. С этого дня он начал готовиться стать шпионом и пробраться к людям. Но в последующие годы многое пойдет не так. Он допустит ошибки, и кое-кто из людей сообразит, что он способен мыслить яснее их паршунов. Он будет передавать соплеменникам необходимые сведения, но отнюдь не так много, как надеялся, потому что светлоглазые всегда будут выставлять его вон во время важных обсуждений.

В конце концов он окажется в Четвертом мосту. И там раз за разом будет мысленно возвращаться в этот день, к этому собранию.

И напевать в ритме тоски, вспоминая, что ни один из его друзей не раскрыл рта, чтобы попросить его остаться.

80. Взгляд в будущее

Адолин взобрался на вершину одной из азимирских башен, где располагался наблюдательный пункт. Отсюда море бронзовых куполов, отполированных до зеркального блеска и отражавших золотой солнечный свет, выглядело поистине впечатляюще. Азимир – город солнышек.

Над азирскими разведчиками на пару дюймов возвышался Колот, в своем сине-белом мундире резко контрастируя с их многоцветными кушаками и шляпами.

– Ну что же, – произнес Адолин, пересекая маленькую площадку и подходя вплотную к ограждению, – дайте-ка посмотреть.

Колот передал ему подзорную трубу...

Так-так. Это еще что?

Адолин поднял повыше прибор, походивший на две маленькие подзорные трубы, сцепленные металлическими петлями.

– Это называется бинокль, – сказал Колот.

– Фабриаль? – уточнил Адолин, заметив снизу конструкцию с самосветами.

– Да, но линзам он, судя по всему, не требуется. Вот, покрутите колесико сверху, чтобы сменить фокусировку.

Адолин поднес штуковину к глазам, обозревая с башни город и подстраивая изображение, как ему показали. Шквал!.. Устройство работало великолепно, увеличивало лучше любой подзорной трубы – благодаря объемному восприятию.

– Посмотрите направо вверх, – посоветовал Колот. – Потом для активации фабриальной части сосредоточьтесь на поиске живых объектов, видимых только через линзы.

Адолин нахмурился.

– Меня не спрашивайте, – сказал Колот. – Очевидно, нужно обозначить спрену фабриаля, чего вы хотите, иначе он просто отыщет ближайших людей, то есть нас.

Отыщет ближайших... Адолин подскочил, когда при осмотре определенного участка неба в линзах зажглись огоньки. Он сфокусировался на этом месте, покрутил колесико для приближения и обнаружил, что может разглядеть в воздухе группу из четырех Небесных.

– Шквал...

Он опустил бинокль, сощурился и убедился, что не в состоянии ничего высмотреть. Снова поднес бинокль к глазам и, хоть фигурки и оставались довольно мелкими, сумел разглядеть развевающиеся на ветру длинные ленты их одеяний.

– Мне нужно столько таких приборов, сколько можно добыть, – сказал Адолин. – Хочу сотню таких. Хочу, чтобы они были в руках у каждого разведчика, каждой письмоводительницы, каждого бойца в тылу и у каждого телохранителя.

Колот усмехнулся:

– У азирцев есть одна пара, которую наконец заставили работать вчера. Не думаю, что прибор продается. Но... что уж там, сквозь него мы заглядываем в будущее, не находите?

– Верно, шквал побери! – откликнулся Адолин, рассматривая фигурки. – Их немного, но мне не нравится видеть подкрепления противника в любом количестве. – («Что бы это значило?»)

– Передайте всем, чтобы были начеку, только потихоньку. Найдите Нотума и пришлите ко мне. Сегодня что-то случится – и, вероятно, скоро.

* * *

Навани шла по переходам Уритиру в прошлом. И все здесь было до того неправильно! В Физической реальности она начала привыкать к новой версии башни: к ярко светящим огонькам в камне, к спренам на каждом углу и к всеобъемлющему чувству готовности к действию. К бурлению насосов, к потокам воздуха, к процветанию людей.

Также она хорошо помнила спящую башню. Сонно потухшие тысячи лет назад огни. Системы, работавшие на уровне минимального обеспечения. Город, ожидавший обновления.

Башня в этом видении пребывала в промежуточном состоянии. Встроенные в многоцветный камень огни светили, но слабо и тускло. Системы работали с перебоями, а спрены испуганно прятались по углам. Из восстановленных записей Навани знала, что происходит: Сияющие покидают башню. Она погружается в сон.

От этого пограничного состояния, будто у наполовину сформированного существа, Навани делалось не по себе. Неся Гэва на руках, она поймала себя на том, что на каждом перекрестке нервно оглядывается через плечо.

Далинар словно бы не замечал неправильности: его внимание было приковано к Сияющему из другого его видения. К тому, кто первым оставит свои осколки. Узокователи шли за ним по одному из главных переходов Уритиру, и люди расступались перед ним, видя развевающийся синий плащ и великолепный живой осколочный доспех, судя по которому это был ветробегун. Его доспех превосходил изяществом большинство других и источал свечение правильного оттенка, хотя символ на нем являлся архаичным вариантом глифа, означавшего «мир».

Навани с Далинаром следовали за ним, влившись в поток людей, пробиравшихся наружу, к Клятвенным вратам. Все они были одеты по-дорожному, везли пожитки на тележках и несли детей. В оставленных скудных записях не говорилось, почему башню покинули. Вероятно, дать ответ мог Сородич, но в последние дни было столько дел, что Навани не пришло в голову спросить.

Люди запрудили главные ворота, но ветробегун поднялся в воздух и пролетел над ними. Навани не знала, кем они с Далинаром видятся окружающим, но, судя по всему, никем важным, поскольку им приходилось проталкиваться вперед. К счастью, Далинар в подобных делах был весьма хорош.

Они добрались до переднего края толпы, пробившись через ворота, и стали свидетелями противостояния. Здесь собралась группа Сияющих в разномастной одежде, больше сотни. По-видимому, у них не существовало единой формы одежды, хотя многие носили такамы, мужчины – с распахнутыми на груди, похожими на мантии рубашками, а женщины – с грудными повязками.

Вид старинного платья, наследия ее народа, удивительным образом воодушевлял Навани. В нем было что-то знакомое после странных обычаев и одеяний совсем далекой древности. Многие темноглазые вокруг нее носили сходную одежду, но люди из других стран, например азирцы, были одеты иначе.

Судя по тому, что многие из собравшихся Сияющих парили в воздухе, они принадлежали или к ветробегунам, или к неболомам. Вероятнее было второе, поскольку, когда тот, за кем шли Навани с Далинаром, приземлился перед ними в своем доспехе, они – практически все как один – повернулись к нему с враждебным видом. Трое даже призвали собственную броню.

Между ними вклинился мужчина в одежде из зеленого водорослевого шелка и выбросил руки в стороны: одну в направлении ветробегуна, другую – к неболомам. Он что-то сказал, но Навани стояла слишком далеко, чтобы расслышать. Она кивнула Далинару, и они попытались продвинуться вперед, но путь им преградил строй Сияющих.

– Дела Сияющих, – сказал один из них. – Пусть узокователь разбирается.

– У меня срочные сведения для него, – заявил Далинар.

– Это подождет.

– Но...

– Подождет, – повторил Сияющий, метнув на Далинара испепеляющий взгляд.

Тот ответил точно таким же взглядом.

Навани оттащила его в сторону:

– Завязав драку, ты ничего не добьешься.

– Эти видения полезны, – сказал Далинар, – но я раньше не ценил в должной мере то, как они были подобраны для меня.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Навани, обнимая и успокаивая Гавинора; мальчик смотрел на башню и спрашивал, дома ли они.

– Когда я проживал несколько лет назад первый набор видений, – начал пояснять Далинар, – меня помещали в самый центр событий, на наиболее удобное место для наблюдения или даже участия. Они были отобраны с этой целью. Нынешние же более случайны. Мы просто появляемся в любом подвернувшемся теле.

– Что же нам делать?

Прищурившись, Далинар бросил взгляд через плечо, мимо Сияющих.

– Навани, тебя с тем мужчиной между ветробегуном и неболомами соединяет световая линия Связи.

– Это узокователь башни в данное время. Из записей нам известно его имя: Мелиши.

– Я сейчас... попробую кое-что, – сказал Далинар. – Если ты не против. Думаю, если усилить эту Связь...

Навани в мгновение ока переместилась по плато. Теперь она оказалась на месте узокователя, стоя между рассерженными неболомами и одиноким ветробегуном. Она встряхнулась, заново ориентируясь в пространстве. Выглядела она собой, по крайней мере в собственных глазах, но для всех других, очевидно, заняла место узокователя.

Шквал! Далинар мог бы дать ей время согласиться, прежде чем что-то делать.

– Прошу, подумайте еще раз, – говорил ветробегун. – Нам нужно держаться вместе.

– Слишком поздно для этого, Гарит, – ответила женщина в броне, парившая в футе над землей во главе неболомов. – Время быть «вместе» закончилось несколько лет назад, когда ты приговорил Казилу.

– Я уже извинился за...

– Здесь пролегла трещина, – повысила голос женщина, приманив спренов гнева, проступивших лужами на земле под ней. – Трещина, возникшая из-за лжи. Никто больше не признаёт правду. Никто не соблюдает порядок и не прислушивается к здравому смыслу.

– К чьему здравому смыслу? – резко спросил Гарит, тоже отрываясь от земли. – К вашему? Нам следует составлять законы совместно.

– И что дальше? Никто не желает нашего надзора, так зачем стараться?

– Затем, что спустя столько лет нам нужно по-настоящему исполнить свой долг!

– Ты об этом новом течении среди певцов, о паршах? – спросила неболом.

– С ними нужно что-то делать, – сказал ветробегун. – У Сияющих больше двух тысяч лет не было настоящего врага, за исключением вспышек активности Претворенных. Теперь враг появился. Это шанс снова нас объединить! Парши владеют потоками. Все должно было закончиться, тем не менее они продолжают бой. С помощью форм власти.

– Они не перерождаются, – сказала предводительница неболомов. – Это не Опустошение. Они не обладают способностями существ из легенд, так что этот бой не наш.

– Любой бой ради защиты людей – наш.

Неболом фыркнула и закатила глаза. Похоже, общение с ветробегунами проходило одинаково вне зависимости от эпохи. Как бы там ни было, оба взглянули на Навани. Проклятье! Они что, ждут от нее посредничества? Судя по всему, именно так.

– По-моему, – произнесла она, – прямо сейчас мы все несколько излишне эмоциональны. Почему бы нам не обговорить все в более спокойной обстановке?

– В спокойной? – переспросила неболом. – Мелиши, башня умирает. Защита исчезает. Ты сам призвал эвакуироваться!

– Он сказал, что мы вернемся, – возразил Гарит. – Это временно.

– Тогда зачем все эти барьеры вокруг Сородича? – требовательно спросила неболом. – Если это временно, почему просто не переждать, доставляя сюда еду? – Она сощурилась. – Нет, тут что-то происходит. Я не стану жить здесь, если даже узокователь лжет.

– Прояви хоть немного доверия к Мелиши, – сказал Гарит. – Он...

– Доверия? – воскликнула неболом. – Доверия, Гарит?! Как насчет твоей лжи? Что за игры ты ведешь, прикидываясь таким доблестным?

Ветробегун отшатнулся, будто бы инстинктивно отплыв назад на фут. Глаза его расширились.

– Да, мне прекрасно известно, что ты утаиваешь кое-что от нас и даже от других ветробегунов, – продолжала неболом. – Что ты скрываешь? – Она сплюнула на землю перед Навани. – Правда здесь превращается в воспоминание, все более смутное с каждым днем. Наш новый глава поведал нам, откуда мы пришли и что человечество сотворило со своим родным миром, а вы двое не дали мне рассказать об этом всем. Лжецы! Лжецы до мозга костей!

Эта парящая в воздухе женщина уставилась прямо на Навани и бросила ей в лицо:

– Мы все равно открыли всем правду. Разбирайся с этим.

Она, по-видимому, отдала честь – вскинула руку над головой, но сделала это с явной издевкой. Затем махнула остальным неболомам. Вся их группа улетела прочь.

Навани усилием подавила в себе чувство негодования или стыда. Это не ее вина. Ее спасла научная сторона личности, занявшаяся сбором мозаики. Обнаруженные записи указывали на массовое переселение из башни, которое возглавлял Мелиши. Там также упоминалась напряженность между ветробегунами и неболомами.

Рядом с Навани опустился на землю ветробегун Гарит.

– Все рассыпается, Мелиши, – тихо произнес он. – Я предупреждал, что так может случиться, если тебе не удастся переубедить Сородича. Башня – это символ. Ее потеря...

– Я сделал все, что мог, – сказала Навани, поскольку требовалось что-то ответить.

– Хотелось бы верить, что это в самом деле так. Правда хотелось бы.

Шквал побери! От него веяло почти осязаемым холодом.

– Я соберу Сияющих в лагере вблизи Кабридара, – сказал Гарит, – и попробую обустроить там новое место для нас. Но враг движется в сторону Ири и к Жарокамню. Скоро нас ждет бой, а если неболомы всем рассказали правду о нашей истории... разногласий станет только больше.

Он поднялся в воздух, собираясь улететь, но Навани сообразила, что нужно вытянуть из него побольше информации.

– Постой, – сказала она. – Что насчет этих обвинений, Гарит? Ты лгал? О чем?

Ветробегун сжал губы в тонкую линию и взмыл к верхним ярусам башни без каких-либо оправданий или объяснений. Навани осталась одна на опустевшем плато перед Клятвенными вратами, где царил привычный холод.

* * *

Главнокомандующего Кушкама Адолин нашел на одном из привычных мест: на балконе в куполе, откуда он обозревал поле боя вокруг Клятвенных врат. За минувшие с начала боев четыре дня оно разительно переменилось и теперь не походило ни на одно другое, виденное Адолином прежде. Кольцевые бронзовые укрепления со скругленным верхом в центре разрослись еще больше. Теперь в них помещалось несколько тысяч бойцов. Снаружи крепостицу охватывало широкое кольцо камня. Несмотря на недостаток освещения, Адолин знал, что оно покрыто засохшей кровью и усеяно телами. Здесь никакой дождь это не смоет.

Широкое поле также загромождали препятствия, в ходе штурмов отодвинутые нападавшими на тридцать-сорок ярдов к внешнему краю и сваленные грудами. Из них соорудили баррикады, за которыми время от времени занимали позиции защитники города. Все вместе складывалось в узор, напоминающий звезду.

Скоро стали подвозить для новых преград мебель самого императора, по настоянию последнего. Янагон поведал, что у него есть целые комнаты, забитые мебелью, которой он ни разу не пользовался, и теперь на поле сбрасывали изысканные предметы обстановки: красно-золотые, инкрустированные драгоценными камнями, сверкавшими во мраке. Но без алюминия, хотя, судя по всему, во дворце его было полно – в виде столовой утвари и рам для картин. До чего странное место этот Азир!

В данный момент в сражении наступило затишье, что случалось все реже и реже, поскольку враг пытался атаковать без перерыва. Адолину нравилось думать, что защитники нанесли противнику серьезный урон и пробудили осторожность: пусть на стороне певцов численное превосходство, их войска не бесконечны. Время от времени врагу приходилось останавливаться и пересматривать тактику.

Подавив зевок и не желая поддаваться усталости, Адолин подошел к Кушкаму и прислонился к ограждению рядом с ним. Поначалу Кушкам молчал. В тени командующий напоминал маленького чулла: грузного, но крепкого.

– У нас все еще остается масло, – проговорил Кушкам, имея в виду мешки с маслом, подвешенные под самым куполом таким образом, чтобы упасть по команде. Эту ловушку подготовили еще до того, как враг подошел. – Возможно, Адолин, скоро нам придется его использовать. В прошлый раз они едва не прорвались, и половина моих бойцов отступили в коридоры, пока на врага не обрушились осколочники.

– Если использовать масло, мы потеряем купол.

– Знаю. Я вам верю. – Кушкам тяжело вздохнул. – Но у нас может не оказаться иного выбора. Что насчет шипов? Оставшийся у нас душезаклинатель способен наделать бронзовых.

– У певцов крепкие ноги, – отозвался Адолин. – Не думаю, что их это остановит. – Он поскрежетал зубами, размышляя. – Зато мне нравится другая ваша идея – заткнуть выходы.

Идея состояла в том, чтобы заполнить часть коридоров душезаклятой бронзой. Когда враг начнет ломиться в дверь, окажется, что на месте прохода твердая стена. Однако в этом же заключалась и проблема: если заткнуть слишком много выходов, их же собственные войска не смогут быстро вступать в бой.

Но... Кушкам прав. Они близки к полной потере купола. Заткнуть выходы – это, возможно, один из последних отчаянных способов замедлить продвижение врага.

Кушкам кивнул:

– Я пытаюсь подобрать аналог из «башен», отражающий такой ход.

– Не думаю, что такой есть, помимо заключительной максимы Зеназа.

– «Никогда не думай, что игра воспроизводит настоящую жизнь», – процитировал Кушкам. – Что ж, прослежу, чтобы заткнули часть выходов.

Помолчав, он указал на поле:

– А пока вот что: видите широкий проход на той стороне, где они распихали препятствия подальше, чем в других местах? Думаю, это сделано намеренно, а не при неудачном отступлении. Подозреваю, они готовят этот проход для сегодняшнего массированного штурма.

– Мы обнаружили Небесных, зависших у самых границ города, – сообщил Адолин. – Остается надеяться, что это всё, что у них есть: враг постоянно гоняет патрули по региону, возможно, отправил один сюда для поддержки.

– А если они принесли с собой других, более опасных Сплавленных?

– Это может обернуться катастрофой.

Кушкам шумно вздохнул:

– Давайте приведем резервы в боевую готовность. Нас, вероятно, ожидает крупное наступление. – Он помолчал. – Как думаете, могли они подогнать еще Сплавленных на той стороне? Доставить по воздуху через Шейдсмар?

– Да. Небесные летают медленнее ветробегунов, но за несколько дней... В общем, стоит быть готовыми к этому.

Уловив настроение собеседника, Адолин подался ближе к Кушкаму, чтобы дальнейший разговор остался только между ними. Стоявшие на балконе лучники и письмоводительницы уже отошли подальше, но военачальники все равно понизили голос.

– Как нам выстоять против этого? – произнес Кушкам. – Прошу, скажите, что знаете какой-нибудь способ подготовиться к прибытию большего числа Сплавленных. Мои люди вымотаны, изранены, а теперь еще и деморализованы из-за того, что подкрепления не будет.

– Я... я не знаю, – сказал Адолин. – Зарб, я бы хотел дать вам ответ, но... у меня его нет. Со Сплавленными нам придется туго, что бы мы ни делали. Можно высматривать Масочников – я уже говорю солдатам, чтобы с подозрением относились к любому, кто пытается выскользнуть из купола. Но Текучие, Грандиозные, Измененные, Оболочники... Шквал! С ними и при наличии Сияющих дело иметь нелегко.

– Это нас сокрушит, – прошептал Кушкам. – Я не выскажу эти страхи даже своим высшим офицерам, но вам... – Он взглянул на Адолина. – Что нам делать?

У Адолина разрывалось сердце, потому что ответа не было. Он будто снова вернулся в Холинар в момент его падения. Потом откуда-то издалека до его сознания донесся шепот Майи. Три слова.

«Держись. Помощь идет».

Он не поддастся отчаянию, шквал побери!

– Помощь придет, – пообещал он Кушкаму.

– Ваш спрен? – уточнил азирец. – Когда она вернется?

– Не знаю.

– Но что толку нам от спренов чести? Да, Нотум полезен, но нам не нужно больше разведчиков, а на Сияющие узы у нас нет времени.

Адолин помедлил в нерешительности.

«Помощь идет», – повторила Майя.

– Нам нужно продержаться, – сказал Адолин.

– Чудо? Вы это обещаете?

Чудо? Адолин затруднялся с ответом. Он доверял Майе, но чем больше размышлял о том, о чем ее попросил – привести еще спренов чести, – тем меньше казалось, что это поможет.

Шквал побери! По идее, он должен быть в состоянии защитить город и без этого. Он же сын Черного Шипа. Отец бы нашел способ.

– Врагу недостаточно просто нас разбить, – сказал Адолин. – Ему нужно удержать город. Может, нам удастся победить, даже если потеряем купол. Я все еще не получил внятного определения с точки зрения закона, что значит «удержать город». Мои и ваши письмоводители ходят кругами по относящимся к вопросу законодательным актам.

– Скорее всего это означает захват дворца и удержание самого трона, – ответил Кушкам. – «Покуда император занимает трон, стоит Азир».

Адолин наклонил голову, припомнив, что слышал ту же самую фразу от Нуры.

– Это что, расхожее выражение в вашем народе?

– Да. Три столетия назад, во время беспорядков после падения династии Дускква, его подтвердили при дворе. Одна семья попыталась назначить столицей-соперницей другой город, но судьи признали истинно правящей ту семью, которая удерживала дворец и конкретно – тронный зал.

Адолин улыбнулся:

– Зарб, порой вы говорите как Ясна. Никогда, наверное, не привыкну к тому, что вам всем приходится учить историю, чтобы стать солдатами.

– Это дает некоторые преимущества, – ответил Кушкам. – В то же время алетийский метод по-своему чарует. Вы не тратите время на обучение мужчин письму или пению. Вы засовываете их в доспехи, даете в руки меч и учите убивать. Не зря из всех армий мира больше всего боятся вашей.

– Что ж, если вы правы насчет трона, то нам известна их цель. Нашим вторым рубежом обороны должен стать дворец.

– Знай цели своего врага, – произнес Кушкам. – Это всегда дает преимущество. Я подумаю над тем, как укрепить этот рубеж, однако... если дела и дальше пойдут так же, как сейчас, нам может просто не хватить войск для защиты стен дворца. А пока я хочу убедиться, что наши резервы готовы к сегодняшнему прорыву.

Адолин кивнул и удалился, намереваясь проведать свой доспех. Однако, проходя по балкону, он наткнулся на юную азирку, с трудом натягивавшую лук. Он подавил зевок, кивая Мэй Аладар, и попытался припомнить имя девчонки.

Забра. Точно.

– Труднее, чем кажется, да, Забра? – спросил Адолин.

– Его сделали слишком тугим, – пожаловалась она. – Я знаю, есть луки с меньшим натяжением.

– Мы сражаемся с певцами, – пояснил он. – В основном с боевыми формами. У них хорошее снаряжение и природная броня. Чтобы иметь хоть какие-то шансы их уложить, нам нужны луки с хорошей силой натяжения.

Забра сникла. Ростом она не уступала многим солдатам, но была тонкой и гибкой.

– У Мэй это получается, – прошептала она.

– Капитан Аладар тренируется стрелять из лука десять лет, – ответил Адолин. – Помнится, я говорил тебе, что на то, чтобы прийти в хорошую форму, потребуются годы.

– Императору годы не требуются, – пробормотала она и сжалась, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет лучников-азирцев. – Я знаю, что вы его тренируете. Об этом все шепчутся. Он никогда не держал меч в руках, но вы собираетесь поставить его на передовую.

– На передовую? – прыснул Адолин.

– Может быть. В чем разница? Сейчас вы скажете, это потому, что он мужчина? И занимает важное положение?

– Ну, важное положение в вашей культуре означает, что в бой он не пойдет. Но ты ведь знаешь, что в юности он учился обращаться с ножами?

– Нам... не полагается говорить о тех временах.

– Трудно, должно быть, – заметил Адолин. – Так или иначе, у него есть хорошие боевые рефлексы, и с ними я уже могу работать. И наконец, есть один важный фактор.

Забра нахмурилась в полумраке, силясь понять, какой именно.

– Осколочный доспех, – подсказал он. – Формально все доспехи в империи принадлежат императору. Если ему однажды придется надеть один из них ради собственной безопасности, я хочу, чтобы он был в состоянии с ним управиться. Если он когда-либо окажется на поле боя, то в доспехе. А это отлично уравновешивает недостаток навыков.

– То есть... – тихо произнесла Забра, – вы говорите, что мне нужно раздобыть себе осколочный доспех.

– Удачи.

– Это ведь возможно. Надо просто убить кого-то, у кого такой есть?

Она смерила Адолина взглядом, будто оценивая, но, увидев его ошалевшее выражение лица, улыбнулась:

– Или можно пойти разумным путем и найти себе спрена. Пожалуй, мне бы понравилась способность плавить камни взглядом.

Адолин улыбнулся в ответ, а Мэй взяла у Забры лук и отправила ее с поручением проверить запасы стрел.

– Извините, – сказал Адолин, когда азирка ушла. – Мне следовало спросить, прежде чем вешать ее на вас.

– О, ее легко замотивировать, а это полезно, – отозвалась Мэй. – Выглядите усталым.

– Я не устал.

– По виду не скажешь.

– Здесь слишком темно, чтобы вы могли судить.

– Вы только что зевнули. Сколько вы спали?

– Вы что, моя мать?

– Я ваша бывшая. Что делает меня здесь ближайшим представителем вашей жены. К тому же формально я являюсь главой ваших письмоводительниц на эту кампанию. Так что...

– Спал недостаточно, – признал Адолин, сворачивая мыслями к Шаллан и беспокойству за нее. – Но больше, чем мне по ощущениям следовало бы. Мэй, я пока в форме. Честно.

Какая-нибудь из его обычных письмоводительниц на этом бы и успокоилась: они знали, что, если начать давить, он станет давить в ответ и что ему можно доверить принятие подобного решения. Мэй же не утратила скептического выражения. Однако прежде чем она успела приказать ему отправиться спать, в балконную дверь ворвалась полоса голубого света.

Нотум принял облик спрена в человеческий рост.

– Сэр, я нужен?

– Ты все еще можешь заглянуть в Шейдсмар? – спросил Адолин. – Ты же не связан полноценными узами.

– Я не связан никакими узами, – ответил Нотум и закрыл глаза. – Вижу урывками. Не думаю, что смогу сказать многое. Полагаю, враг собрал значительную часть сил для штурма на этой стороне. Это... – Он запнулся. – Подождите.

– Сплавленные? – спросил Адолин, и сердце у него упало.

– Да, – подтвердил Нотум. – И того хуже. Обширная тень. Красные глаза. Это душа громолома. Это...

Адолин побежал, поднимая тревогу и требуя доспех. Он вылетел из купола под сигналы трубы. Покрутился в разные стороны, стоя на окружавшем купол возвышении, пока не увидел, как в поле под самыми стенами Азимира поднимается нечто громадное.

Явился его величайший страх в облике горы камня – и она намеревалась вскрыть купол.

81. Ученый с копьем

Враг пришел. И обрушился на Нарак-один – в точности так, как не хотел Сигзил.

И теперь Сигзил сражался, надеясь, что уловка со светоплетением отвлечет внимание противника. Пока же приходилось удерживать небеса, выжигая серебристым копьем глаза врагов. Он летел от одной стычки к другой, а Вьента носилась вокруг него в образе женщины, закутанной в развевающуюся ткань. Сигзил знал, что ей комфортнее быть незримой, тем не менее она оставалась видимой, чтобы подбодрить его во время полета сквозь вездесущую тьму Бури бурь.

«Продолжай, Сигзил. Здесь тебе место: ученому с копьем».

На родине он не прижился среди ученых, потому что ему не нравилось сидеть и читать в душных кабинетах. Ему хотелось заниматься исследованиями в поле, учиться и набираться опыта. Поэтому наставник Хойд и выбрал его в ученики. Поэтому же он был эффективен как ветробегун.

И поэтому же он теперь мог вести за собой.

Он призвал осколочное копье и рухнул с высоты вместе с тремя десятками ветробегунов, своим лучезарным Сиянием бросающих вызов вечной ночи. Они схлестнулись с неболомами, прилетевшими для оказания поддержки с воздуха основным силам, наступавшим на Нарак-один. Сосредоточенные оказались способны с помощью своих пружиноподобных мышц метать валуны и теперь пытались пробить стены. Это вынудило защитников сменить тактику: высылать войска наружу для отвлечения вражеских сил, а не только летать над плато.

В следующее мгновение Сигзил снова дрался не на жизнь, а на смерть. Неболомы сражались молча, никогда не отвечая на вопросы или требования. Каменнолицые разрушители, поджигавшие воздух. Единицы щеголяли блестящими осколочными доспехами. Хорошо хоть самого Нейла нигде не было видно: Сигзил не слишком высоко оценивал свои шансы против Вестника.

С копьем в руках он пролетел по дуге, а затем сплел себя вбок, закружившись вокруг врага, и тот нанес удар по пустому месту. Сигзил сзади всадил неболому в шею кинжал. Сделанный из трофейной вражеской пики, он вытягивал буресвет. Противник застыл в воздухе, парализованный из-за травмы. Сигзил выпустил рукоять клинка и оставил дрожащего неболома, чтобы отбиться от двух других, попытавшихся спасти товарища. Он продержал их, пока у их соратника наконец не иссяк буресвет. Сигзил нырнул спиной вперед и выдернул кинжал, идеально рассчитав время. Невезучему неболому оставалось только падать.

Другие двое спикировали вслед за ним, подставив Сигзилу спины. Он тоже ринулся вниз и призвал Вьенту в виде длинной осколочной пики. Он вогнал ее в спину одного неболома, потом сформировал клинок, чтобы рубануть второго. Все это происходило в непрерывном падении.

На плато рухнули четыре фигуры. Поднялся только Сигзил, выпрямился в кольце буресвета, коснувшемся трех мертвых тел. Подлетели Фент и Каллеб, его оруженосцы, проверить, как он. Втроем они зашагали по расположенному на краю поля боя, лишенному стен плато, уворачиваясь от дерущихся Сияющих.

«Давайте же», – думал Сигзил, поглядывая на Нарак-три, который виднелся в отдалении.

С учетом более низких стен форт должен был показаться врагу соблазнительным. Если светоплеты правильно выполнили свою задачу, Глубинные, смотревшие сквозь стены и проводившие разведку всей области, скоро донесут, что там находится большой склад самосветов под серьезной охраной. Оставалось надеяться, что обилие охраны не покажется подозрительным.

Отличный финт. В меру тонкий, в меру заманчивый. Хотелось верить, что он сработает, потому что Сосредоточенные ломали стены Нарака-один, а у камнестражей оставалось мало света для их починки.

Шквал! Он никогда не участвовал в подобной битве, с таким количеством Сияющих и Сплавленных. Они господствовали на этом поле боя. В воздухе носились Небесные. Несколько редких Оболочников сбрасывали свои тела, становясь световыми лентами, отчего было трудно и попасть в них, и увернуться. В местах разломов деревянного настила из камня вылезали Глубинные, а громадные Грандиозные бились с разжижавшими землю камнестражами.

Полное безумие. Удержать традиционные линии или построения практически не представлялось возможным. Сигзил с оруженосцами летели сквозь эту круговерть, нацелившись на одного Сосредоточенного. Из-за атаки сверху ему пришлось начать швырять валуны в небо. По соседству Грандиозные подтаскивали большие телеги, груженные камнями в качестве боеприпасов.

Трое ветробегунов снизились и набрали скорость. Сигзил отпустил осколочную пику и выхватил обычный меч. Оруженосцы взялись отвлекать на себя охрану. В общей суматохе враги не могли разобрать, кто тут полноправный Сияющий, до тех пор пока Сигзил не набрал максимальное ускорение и не вогнал вновь сформированное осколочное копье прямо в глаз Сосредоточенному. Его собратья осыпали Сигзила проклятиями и принялись метать в него валуны, но он с помощью молниеносных сплетений рванул в одну сторону, потом в другую, оставив Сосредоточенного с выжженными глазами позади.

Сосредоточенных оставалось всего около пятнадцати, каждый убитый становился серьезной потерей для врага. Воссоединившись с оруженосцами, Сигзил увидел радующую глаз картину. Уцелевшие Сосредоточенные развернулись, и вся армия ринулась к Нараку-три, где было меньше защитников и предположительно богатая добыча.

– Шквал побери! – воскликнул Каллеб, ероша короткую темную бороду. – Сэр, сработало!

Сигзил с неописуемым облегчением проверил пристегнутые к руке даль-перья. С их помощью он подтвердил военачальникам, что враг выполнил разворот и можно переходить к следующему этапу плана. Армии следовало показательно запаниковать, сделать вид, что ее застали без штанов, и наскоро организовать оборону Нарака-три. Побудить противника удвоить усилия и попытаться прорваться. План работал.

Вот только... другое даль-перо? Это от Лейтена. Сигзил ответил, и рубин начал передавать сообщение ветробегунским кодом.

«Нашел его. Северная сторона».

Сигзила продрал мороз. «Его».

Моаша.

Сигзил поспешно отправил сообщение: «В бой. Не. Вступать».

Ответа не последовало. Преисподняя!

– Скорее! – крикнул он, бросаясь в указанном направлении.

* * *

Полностью облачившись в доспех, Адолин сорвал крышку с большого деревянного ящика, который его команда притащила в Азимир, когда они только прибыли. Ящик так и стоял в фургоне, и под его тяжестью прогибались доски днища. Повозку с трудом тащили две лошади.

Адолин отбросил крышку, под которой была уложена цепь.

Гигантская алюминиевая цепь: не только Янагон имел доступ к этому материалу. Сияющие проводили эксперименты с невероятно легким металлом. В частности, подобные цепи иногда оказывались полезны против громоломов.

Адолин поспешил к передней части фургона, где Храбрец нехотя позволял себя запрячь. Ришадиум смерил его взглядом.

– Понимаю, славного тут мало, – сказал Адолин. – Но сейчас нам требуется именно это.

Храбрец фыркнул, но щелкать зубами на конюхов перестал. Вдалеке землю сотрясали шаги громадного существа. Оно приближалось.

– Этот фургон с трудом тащили две обычные лошади, – добавил Адолин, обращаясь к Храбрецу. – Два жеребца.

Конь снова окинул его взглядом и шумно выдохнул.

– Да, я тобой манипулирую, – широко улыбнулся Адолин. – И как, работает?

Ришадиум вскинул голову, и Адолин обернулся к своему отряду, стоявшему среди развевающихся лент спренов предвкушения. Эти сорок солдат вооружились веревками и молотами, повесив на спины бочонки с маслом. Все это против громоломов помогало слабо, но хоть как-то.

Шквал побери! Он так надеялся никогда больше не пытаться сражаться с ними без Сияющих. Адолин подхватил лежавший возле фургона осколочный молот и указал им вперед. Солдаты отозвались кличем, в котором слышался вызов. Затем он ринулся навстречу огромной тени, что перелезла через стену Азимира и грохотала в направлении купола.

Храбрец с трудом двинулся вперед, таща за собой фургон: тот протестующе заскрипел, но с места тронулся. Солдаты пошли вместе с Адолином. Им предстояло вступить в бой с тварью тридцати футов ростом, целиком состоявшей из камня. Ее красные глаза светились, а узкая заостренная морда вызывала ассоциации с опасной рубигончей. Этот конкретный громолом имел более свирепый вид, чем тот, с которым Адолин сражался – и которого не сумел победить – в Тайлене.

Князь вел отряд по широкой безлюдной улице, и его преследовали воспоминания из Тайлена. Тот же похожий на сердцебиение стук массивных ног по камню. Тот же шум обрушения зданий, задетых чудовищем. Тот же грохот у Адолина в груди от осознания ужасной правды.

Он – обычный человек в мире великанов. Против подобных созданий даже осколочное оружие действенно постольку-поскольку.

«Возможно, ты мне понадобишься, – мысленно обратился он к Майе. – Прости».

«Понимаю... – откликнулась она издалека. – Но... я близка... к тому, о чем ты просил...»

«Боюсь, я послал тебя с бессмысленной миссией, – честно сказал он. – Возможно, тебе лучше просто вернуться».

«Пожалуйста...»

Что ж, он не станет настаивать. Ни один солдат не служил с ним против своей воли. Может, это и дурная практика в армии, но Адолин творил много глупостей. Наглядный пример: атака на громолома.

Шквал, он и забыл, какие они огромные!

Адолин остановил отряд на перекрестке, через который громолом должен был пройти с наибольшей вероятностью. Вдалеке запели рога, извещая о массовом наступлении в куполе. Как и ожидалось, к сожалению. Враг старательно разделил силы защитников. Пусть обычные войска против громолома фактически бесполезны, он отвлечет Адолина и – из-за угла выбежала еще одна фигура – Незихэма, азирского носителя осколков.

– Главнокомандующий сказал, нужно вам помочь, – гулко сообщил азирец из-под шлема. – Но рога...

– Знаю, – отозвался Адолин.

Он выглянул из-за угла здания, которое использовал как укрытие. Чудовище перло по широкой дороге в их направлении.

– Но если эта тварь доберется до купола, она сможет его вскрыть и растоптать наши войска в кашу. – Адолин посмотрел на Незихэма сквозь прорези в своем шлеме. – Купол придется удерживать простым солдатам с главнокомандующим.

– Там теперь больше Сплавленных, – с болью сказал Незихэм.

– Мне это тоже невыносимо. Простите.

Адолин опасался, что носитель осколков помчится обратно к куполу. Но азирские войска лепили не из мягкого теста, к чему Адолин понемногу начинал привыкать.

Незихэм кивнул, призывая клинок:

– За Верховного и за Народ. Пока император занимает трон, я сражаюсь. Скажите, что от меня требуется.

– Из того, что у нас есть, навредить этой твари может только ваш клинок. Мы все здесь, чтобы ее отвлекать.

– Тогда я целюсь по ногам? – уточнил Незихэм.

– Я пробовал так делать, – ответил Адолин. – Но эта задача труднее, чем кажется, а кажется она до шквала трудной.

Он указал на фургон у них за спиной:

– Такие цепи могут ненадолго задержать громолома, заставить споткнуться. Мой отряд обольет землю маслом, попытается дезориентировать тварь веревками и стрелами. Однако я никогда не пробовал ничего из этого с обычными войсками. У нас всегда были гранетанцоры и камнестражи...

Сделав глубокий вдох, Адолин с усилием продолжил:

– Я побегу вперед и постараюсь обмотать его ноги цепью. Если мне удастся его уронить, бейте в шею. Попадите клинком по позвоночнику, пусть и каменному, на стыке шеи с головой, и глаза твари погаснут, ровно как у человека. Это спрен: клинок может навредить телу, отправить душу обратно в Шейдсмар, где ему придется восстанавливаться. – Он встретил железный взгляд Незихэма. – На исцеление может уйти несколько недель. Если мы его завалим, то выведем из строя навсегда.

– Так тому и быть, – сказал Незихэм, вскинув кулак.

Адолин с лязгом скрестил предплечье с азирцем и побежал вытаскивать цепь.

* * *

Зарб Кушкам, главнокомандующий Азимирской Имперской гвардией, никогда не желал этой должности.

Большинство офицеров бились за то, чтобы получить повышение и тепленькое место в столице, он же делал все возможное, чтобы этого избежать. Повышение все равно неумолимо его настигло, как бы ясно он ни излагал в своих эссе, что предпочел бы остаться полевым военачальником. Что же, сегодня его желание исполнится, поскольку им понадобится каждый солдат.

Зарб поднялся со стула у койки одного из раненых – он посещал госпиталь – и вслушался в звуки рогов, считывая сигналы. «Полномасштабное наступление». Командующий сделал глубокий вдох. В этом бою в его распоряжении не будет носителя осколков: Кушкам уже отправил его на подмогу Адолину в борьбе с громоломом.

Так тому и быть. Он взял шлем с прикроватной тумбочки и, отдав честь раненым солдатам, вышел на мощеную площадь, в центре которой возвышался огромный купол. В лучшие времена на этой площади располагался рынок, ее заполняли торговцы и палатки. Сейчас она пустовала.

Нет. Не пустовала. Из камня поднимались фигуры. Певцы с гладкой кожей и разнообразными узорами, каждый с удлиненными, истощенными конечностями и широкими, опасными глазами.

Глубинные. Сплавленные явились сюда.

– Яэзир! – тихо ругнулся командующий, собирая личную гвардию.

Основные войска наверняка уже заняты в куполе. Он отправил посыльного, а затем сам повел людей в атаку против Глубинных. И помолился, чтобы сегодня ему не пришлось увидеть падение родины.

* * *

Сигзил так спешил отыскать Лейтена, что едва не оставил оруженосцев позади. Наконец он высмотрел на маленьком плато в северной части поля боя обособленную группу схлестнувшихся людей.

Призвав клинок, он помчался туда, проносясь над отражающими красные молнии лужами, заполненными испорченными спренами дождя. Он приблизился, когда Лейтен с тремя оруженосцами встал против светящегося человека в черном.

Едва Сигзил оказался рядом, его сплетения отказали.

С тех самых пор, как Каладин натолкнулся на странный фабриаль, лишающий способностей, Сияющие тренировались для такого случая. И все равно Сигзил неуклюже рухнул: отменилось его сплетение, но не инерция. Все навыки вмиг улетучились, и он вместе с оруженосцами покатился по земле.

Подняв взгляд, он увидел, как Моаш прорубает осколочным клинком голову одного из оруженосцев Лейтена и юноша падает с выжженными глазами. Лейтен замахнулся ножом, но Моаш быстро поднялся в воздух на сплетении и ударом ноги свалил Лейтена на землю.

Нет. Нет!

Сигзил попытался призвать осколочное копье, но ничего не вышло. Нельзя призвать клинок в пределах пузыря, созданного таким фабриалем. Сигзил ощущал свои способности и оружие почти на грани досягаемости.

Клинок Чести позволял Моашу использовать свои силы, тогда как у остальных такой возможности не было.

Смертельная ловушка.

– Прочь! – заорал Сигзил на оруженосцев. – Немедленно! Бегите, пока не ощутите, что силы вернулись.

– Сто двадцать два фута отсюда, – сказала Вьента, заметившая точное место границы поля.

Он повторил ее слова, отослав ошалевших оруженосцев с паникой в глазах. Сам же побежал в другую сторону, к Лейтену.

– Сигзил... мне страшно, – призналась Вьента.

– Не показывайся. Никакого песка я не вижу. У него нет способа тебя обнаружить.

– Держись, – шепнула она.

Сигзил выхватил нож, которым перед этим убил неболома, хотя и не намеревался драться с Моашем в подобных условиях. Он высматривал фабриаль, но ничего не увидел.

– Лейтен! – крикнул он на бегу. – Уходи! Сейчас же!

Тот был вместе с двумя оруженосцами. Но теперь Сигзил видел, что они не смогут уйти. Стоило им попытаться, как Моаш, пользуясь сплетениями, отрезал им путь к отступлению. Лейтен взглянул на мчавшегося к нему Сигзила, их разделяли тридцать ярдов, затем указал руками в стороны. Оруженосцы разбежались в противоположных направлениях. Лейтен остался на месте, чтобы отвлечь Моаша.

Нет. Нет, нет, НЕТ!

Лейтен держался доблестно, сражаясь простым кинжалом против Клинка Чести. Он благоразумно увернулся от первого удара и перешел врукопашную, на несколько мгновений задержав Моаша.

В следующую секунду прибежал Сигзил и всадил особый нож Моашу в спину, пока тот боролся с Лейтеном. Моаш даже не вздрогнул, однако обернулся на Сигзила. Глаза его целиком состояли из кристаллов. Их заменили два наполненных пустосветом бриллианта. Более того, они, похоже, пронзали череп, поскольку их фрагменты торчали из затылка и висков Моаша. Будто проросли в мозг, как грибы. Почти корона из кристаллов.

Сигзил отшатнулся, выдернув кинжал, ошарашенный этим нечеловеческим взглядом.

Моаш отшвырнул Лейтена – тот застонал, упав на землю, но остался жив. Развернувшись, Моаш выставил перед собой клинок. В другой руке предатель держал окровавленный нож, искривлявший воздух.

Пригвоздив Сигзила своим невозможным взглядом, он улыбнулся.

Сигзил поднял оружие. Хотя странный металл в центре лезвия мог остановить осколочный клинок, он сейчас был обычным человеком с ножом против Сияющего со всеми способностями. Поэтому Сигзил не стал совершать глупость – во всяком случае, еще большую глупость, – а попытался заболтать Моаша, держась на безопасном расстоянии.

– Моаш, – сказал он, – ты не обязан это делать.

– Конечно не обязан.

– Тогда почему? – спросил Сигзил с неподдельной болью.

– Ты спрашиваешь врага, почему он с тобой сражается?

– Мы не всегда были врагами! – сказал Сигзил, медленно смещаясь ближе к стонавшему на земле Лейтену.

– Мы были братьями, Сиг, – проговорил Моаш. – Но потом вы предпочли мне алетийских светлоглазых: пошли к ним после того, как они нас убивали, унижали. После всего этого вы стали рубигончими у ноги Холинов. – Он ткнул мечом, как пальцем. – Раньше я избегал эмоций. Отвергал их. Теперь я им рад. Для меня это такой же меч, как этот клинок.

– Но...

Сигзил осекся, потому что Моаш, чьи веки над светящимися кристаллическими глазами моргали как обычно, взглянул вверх.

– Он меня видит, – прошептала Вьента. – Сигзил, эти его глаза способны меня видеть!

– Уходи, – прошипел Сигзил. – Сейчас же.

Собравшись, он бросился вперед, надеясь достать Моаша, пока тот отвлекся. Но Моаш сплел себя с верхом и взмахнул ножом, искривлявшим воздух.

Сигзил услышал пронзительный вопль, от которого внутри у него все перевернулось. Но Моаш поразил не Вьенту.

Лейтен надрывно закричал и потянулся вверх окровавленными пальцами. Моаш тяжело ранил его во время стычки.

– Этения, – прошептал Лейтен. – Нет...

Моаш отплыл по воздуху от Сигзила, легко уйдя из его зоны поражения, и приземлился рядом с Лейтеном. Антибуресветный нож Моаш вонзил ему прямо в грудь.

– НЕТ!!! – возопил Сигзил.

Выпрямившись, Моаш оглянулся на крики: сюда бежало целое подразделение, приведенное оруженосцами. Он соединил запястья в приветствии Четвертого моста, а затем взмыл в небо и унесся во тьму.

Сигзил, плача, подошел к Лейтену, истекавшему кровью.

– Прости, Сиг, – прохрипел тот. – Мы... мы не собирались вступать в бой... Мы были в воздухе, когда он налетел на нас... активировал устройство, и мы упали...

– Не разговаривай, – сказал Сигзил, беспомощно зажимая раны друга. Они были слишком глубокие.

Он подхватил Лейтена под мышки.

– Надо выбраться из этого пузыря, чтобы тебя смогли вылечить.

– Я совершил глупость... – пробормотал Лейтен. – Сиг, я дал ему добраться до еще одного из нас. Я...

Сигзил медленно поволок более крупного, чем сам он, парня, хотя знал из медицинской подготовки, что человека с такими ранами лучше не перемещать. Но в пределах поля действия фабриаля у Лейтена не было никаких шансов.

– Я... я что-то вижу, Сиг. Вижу тебя... Шквал, я и есть ты...

– Не...

– Я умираю! – закричал Лейтен, содрогаясь в конвульсиях. – Ученый с копьем! Я умираю от руки друга! Мой спрен кричит, при смерти, и я понимаю, что из меня не вышло лидера! Я не капитан! Я ничто! Вайр наносит удар, и мои глаза выгорают!

Через несколько мгновений Сигзила нашли двое гранетанцоров, которых привели оруженосцы. Он плакал, лихорадочно зашивая окровавленными пальцами раны человека, который уже умер.

Фабриаль оказался спрятан в полом камне, где его трудно было заметить. Подоспевшие на помощь дезактивировали его. С печальными лицами они столпились вокруг Сигзила. В его голове звучали те последние слова, предсмертный бред, пророчивший смерть самого Сигзила и Вьенты от беспощадной руки, забравшей Тефта и Лейтена.

82. Первоочередная цель науки

Навани плелась по плато перед Уритиру, ощущая невероятный, пугающий груз невежества. Для обитателей видения, где она наблюдала уход неболомов, она выглядела узокователем, умершим много веков назад, тем, при ком башня стала мерзлой и негостеприимной. Навани окутывал студеный воздух, притягивая спренов холода, похожих на растущие из земли сосульки и кубики льда. Все это было ей хорошо знакомо до пробуждения башни. Навани обернулась к толпе: многие дрожали, крепко обхватив себя руками. Они носили распахнутые на груди мантии и юбки по колено, что делало их удручающе неготовыми к столь внезапному приступу зимы.

Но почему? Почему башня отказала? Из-за разногласий между орденами? Со времен Опустошений прошли тысячелетия. Некогда Сияющих возглавляли Вестники и Честь, теперь же божественных наставников не было, как и общего врага. Не стоит удивляться, что дело дошло до грызни между орденами.

Направляясь к молчаливой толпе, Навани мимоходом вдохнула буресвет – что давалось легко, ведь эта реальность была залита им целиком – и попыталась ощутить башню. Вместо ожидаемых ритмов она услышала лишь низкое гудение.

Однако в ходе поисков она нашла... что-то. Линию? Бледно-голубую световую нить? Навани ахнула: хотя Далинар и объяснял, что позволяют видеть его силы, да и она сама временами чувствовала Связи, но ей еще не удавалось обнаружить эти линии. Раньше она пробовала дозваться Сородича и всякий раз терпела неудачу. Но может быть, здесь, вблизи копии башни...

Она прикоснулась к нити пальцами и, проследив ее мысленно, услышала ритм – едва различимый, но восхитительно знакомый.

«Навани? – раздался голос Сородича, слабый и далекий. – Это ты!»

«Да».

«Я внезапно тебя чувствую, во мне и в то же время нет. Как это?»

«Я нахожусь в видении, – сказала она. – О днях перед самым твоим погружением в сон. Только что видела, как ушли неболомы. Сородич, ты можешь вывести нас обратно? Мы здесь заблудились».

«Я... не знаю как. Возможно, знают мои брат и сестра».

«Буреотец отказывается», – сказала Навани, подходя к толпе, и люди расступились перед ней.

Она прошла туда, где сидели Далинар с Гавинором, и жестом отогнала остальных, давая понять, что ей нужно пространство. Люди послушно двинулись или в башню, или дальше к Клятвенным вратам.

– Объясню через минуту, – сказала Навани в ответ на вопросительный взгляд Далинара.

«Сородич, – продолжила она мысленно, – с тобой все в порядке в мое отсутствие?»

«Да. Ты здесь... и не здесь... Мне хватает силы уз. Но ты видела, как они ушли? Для меня те дни тонут во мраке. Неболомы?..»

«Они раскрыли правду о происхождении человечества, – сказала Навани. – И ушли».

«А... мой узокователь?»

«В этом видении я исполняю его роль. Сородич, что случилось? Как дошло до такого?»

«Я помню... драки, – ответил спрен. – Рассерженных Сияющих. Столько разных личностей. Столько разных стремлений. В те дни стало хуже. Интересно... Интересно, не стояла ли за этим Мишрам. Но причина была не в ней. Нет. Дело было в узокователе. Мелиши. Он... отдалился от меня и искал... тебе не понравится, Навани».

«Фабриали? – предположила она. – Нашего нового типа?»

«Да. Мелиши открыл методы заточения спренов. Дело было в этом, а еще в ощущении. У меня, Навани, порой возникают ощущения. О том, что грядет. Я ощутило... боль. Очень много боли».

«Отступничество, – ответила Навани, глядя снизу вверх на башню. – Оно уже скоро. Один Сияющий упомянул Жарокамень, а Отступничество случилось именно там. Вскоре после нынешних событий».

«Там есть... ветробегун? – спросил Сородич. – Риранец, с волосами цвета гелиодора?»

«Да, я с ним повстречалась».

«Следуй за ним, – сказал Сородич затихающим голосом. – Он лжет. Большего я не знаю, поскольку все случилось вдали от меня».

Он исчез. Световая нить Навани померкла и скользнула сквозь пальцы, точно вода.

– Я видел, но не слышал, – сказал Далинар, сидя с Гэвом на коленях. – Ты связалась с Сородичем?

Навани кивнула, устраиваясь рядом с ним:

– Я потеряла нить.

– Вдохновляет, что ты ее нашла спустя всего несколько дней тренировки. Возможно, Сородич сумеет вытащить нас отсюда.

– Он сказал, что не сможет, – ответила Навани. – Но я не всегда доверяю его словам о том, что возможно, а что нет.

Она вздохнула, глядя туда, где недавно стояли неболомы.

– Сияющие этого времени выяснили правду о том, что люди на Рошаре – захватчики. Вероятно, от Нейла.

– Уже? – нахмурился Далинар, придерживая на коленях Гэва, который прижался к нему с закрытыми глазами. – Я думал, это произошло ближе к Отступничеству. Полагаю, до него еще добрый десяток лет, судя по возрасту того ветробегуна. Но... наверное, все же сходится. Согласно найденным в башне записям, Сияющие выяснили правду, и у них был план поимки Мишрам. Дальше нам пришлось сопоставлять факты, чтобы определить, что случилось потом. На воплощение плана могло уйти несколько лет, как и на то, чтобы полученные новости привели к мысли об отказе от клятв...

Шквал побери! Навани улыбнулась мужу.

– Что? – спросил он.

– Просто представила тебя в молодости, прослеживающим хитросплетения исторических событий. Тогда ты с трудом мог проследить, куда подевал нож.

– Мне не хватает того ножа, – проворчал он и посмотрел ей в глаза. – Задачу облегчает то, что мне теперь не все равно. И еще больше то, что я умею читать и писать.

Навани задумалась, пытаясь вообразить, каково было бы не уметь писать. В записках для женщин существовала тенденция изображать мужей большими неповоротливыми созданиями, невнимательными к деталям и тонкостям. Она со смущением припомнила пару подобных сравнений и в собственных мыслях. Но насколько же проще помнить детали и обнаруживать тонкости, когда можешь их записать, обсудить в письмах, обдумать и зафиксировать на бумаге свои соображения?

Шквал, да даже взглянуть на последовательность событий.

Навани прекрасно осознавала несправедливость ограничений, налагаемых обществом на женщин. Однако это не умаляло иные, но тоже выматывающие, налагаемые на мужчин.

– Как бы то ни было, – сказала она, отбросив посторонние мысли, – ты, вероятно, прав насчет порядка событий. Вот только... мы уверены, что Отступничество спровоцировала вскрывшаяся правда о человечестве?

– Нет, – признал Далинар. – Нашим единственным источником информации является Буреотец, поскольку Шут сказал, что его не было на Рошаре во время этих событий. Но Буреотец утаивает правду. Я поставил вопрос об этом ребром, и он ушел от ответа. Но даже раньше, до того как я понял, что он временами лжет, я чувствовал, что он недоговаривает. Правда о том, откуда мы пришли, наверняка способствовала Отступничеству, но это не единственная тайна.

– Сородич посоветовал мне следовать за ветробегуном, – сказала Навани. – Он играет во всем этом какую-то центральную роль.

– Учитывая, что он станет первым, кто оставит осколки и убьет своих спренов, как ты думаешь, возможно ли, что он сотрудничал с врагом и разрабатывал план, как парализовать Сияющих? – спросил Далинар.

Безрадостная вероятность. Навани откинулась назад, сидя на холодном камне, не обращая внимания, что на нее бросают странные взгляды люди, потоком идущие из ворот башни. Как перейти к следующему шагу? Нужно отправиться за ветробегуном, раскрыть его ложь.

Но сначала передохнуть. Гэв уснул у Далинара на коленях, а Навани хоть и не чувствовала сонливости, но ощущала все возрастающий груз умственного перенапряжения.

– Далинар, – сказала она, – ты не мог бы спрашивать, прежде чем делать нечто неожиданное своими способностями? Мне не понравилось, как ты забросил меня в самую гущу разговора без предупреждения, пусть это и оказалось полезно.

– Прости, – виновато отвел он взгляд.

– Дорогой, – проговорила она, положив руку ему на колено, – в последнее время твои действия сильнее... подавляют. Ты идешь напролом. Топчешь людей, как в былые времена. Мне казалось, ты изменился к лучшему.

– Станешь ли ты меня в этом винить? – спросил он тихо, чтобы не побеспокоить Гэва.

С окрестных гор налетел порыв ледяного ветра, и Далинар поежился.

– Навани, а если моих усилий окажется недостаточно? Что будет, если я не сумею решить эту задачу – или обретя силу Чести, или каким-то иным путем – и победить его?

– Не знаю.

– С самого начала все это сходилось на мне. Видения. Откровения. Бремя. План Чести состоял в том, чтобы вынудить Вражду согласиться на состязание защитников, и мы этого добились. Теперь мне нужно найти решение. Единственная надежда нашей родины вновь обрести свободу... и все зависит от меня. Тебя правда удивляет, что я сильнее давлю?

Она сжала его колено:

– Далинар, тот человек, каким ты был раньше, не сможет исправить положение. Никогда не смог бы.

Он посмотрел ей в глаза и кивнул:

– Буду об этом помнить.

– Сколько дней осталось?

– Все еще три, – ответил он, сверившись с часами. – Закономерно: в видениях время течет крайне медленно.

– Нам нужно проскочить немного дальше, – сказала Навани, – и при этом не потеряться.

– Не знаю, достаточный ли у нас уровень контроля для этого. Мы тут все еще пробираемся на ощупь. Если бы мы понимали, что делаем, вероятно, смогли бы перескочить из первого видения сразу туда, куда хотели.

– Верно. Но, Далинар, по-моему, ты недооцениваешь то, сколь многому мы научились. Если вдуматься, мы, вообще-то, добились немалых успехов в управлении нашим положением.

– Пожалуй, ты права. И Культивация ведь призывала меня изучить прошлое. Это я сделал. Так что дальше...

– Мы проведем еще одну маленькую пробу, – сказала Навани. – Уточнение на основе того, что уже узнали. Как ты отправил меня исполнять именно эту роль в видении?

– Усилил линию, соединявшую тебя с Мелиши. Я предположил, что это сработает, поскольку вы оба узокователи башни.

– И тем самым проявил новый вид контроля над видением, – задумчиво проговорила она. – В основе науки лежит контроль. Способность повторить тот же опыт, получить тот же результат, затем использовать его в своих целях.

– То есть... ты хочешь сказать, что, если мы способны контролировать видения в малой степени, сможем и в большей?

– Да, – подтвердила Навани, вставая. – Воспроизводимость результата – один из основополагающих шагов к пониманию мира. Добившись повторения результата, можно приступать к поискам истины.

– Однако я не знаю, смогу ли повторить то, что сделал, – сказал Далинар. – У меня получилось, потому что вы оба узокователи и установить между вами Связь показалось правильным.

– Установи Связь между мной и кем-то другим. – Она указала на людей, идущих мимо с пожитками к Клятвенным вратам. – Вот с этой женщиной.

– Почему именно с ней?

– У нее двое детей, мальчик и девочка. Как и у меня. Она примерно моего возраста и, судя по осанке, полна чувства собственного достоинства, хотя идет одна, без мужа. Как было и со мной в годы после смерти Гавилара.

– Странно... – сказал Далинар.

Она взглянула на него.

– Изложив все это, ты создала минимальную Связь с этой женщиной, – пояснил он.

– Восприятие, – заметила она, припомнив исследования в области спренов. – Восприятие, Далинар, меняет инвеституру. Шут рассказывал об этом месте и о том, что оно является изменчивой сетью Связей.

– Он также говорил, что оно выходит за рамки понимания.

– Он сказал, что оно выходит за рамки нашего понимания, – уточнила Навани. – Но это верно для всех природных явлений в самом начале. Долг ученых – делать прежде непознаваемое настолько заурядным, что можно носить его на предплечье и не думать о нем.

Далинар взглянул на часовой фабриаль, кивнул и, закрыв глаза, сосредоточился.

В следующее мгновение Навани оказалась на месте той женщины. При ней был большой вьюк с семейным скарбом и двое детей. Сработало. Навани бросила взгляд через пустынное плато на Далинара и стоявшего рядом узокователя Мелиши. Последний приложил руку ко лбу, будто в замешательстве, а затем бросился к башне.

Великолепно! Навани успокоила двоих подростков, отправила их дальше с вещами – хоть она и знала, что они ненастоящие, ничего не могла с собой поделать – и направилась к Далинару. Он беседовал с Гэвом, проснувшимся у него на коленях.

– Все хорошо, деда, – говорил малыш. – Папа сказал мне, что все будет хорошо.

– Ты его слышал? – уточнил Далинар. – Голос Элокара?

Гэв сонно кивнул.

– А это возможно? – спросила Навани.

– Не знаю, – прошептал Далинар. – Мне кажется... будто иногда я слышу голос Эви. Может, мой разум просто это воображает. В любом случае ребенка это вроде успокоило.

Навани кивнула, взглядом провожая Мелиши.

– Итак, – произнес Далинар, – при определенных обстоятельствах мы можем выбирать, кем нас воспринимают в видениях. Звучит как нечто полезное. Но нам все еще нужно перескочить на несколько лет вперед в погоне за тайнами ветробегуна.

– Ты использовал Буреотца в качестве якоря, – сказала Навани. – Как? Можешь объяснить?

– Я был зол на него и знал, что он знает, что мне нужно увидеть. Я использовал свою Связь с ним: хлопнул в ладоши и сделал так, что мы переместились сюда.

– Потому что Буреотец думал об этом, – проговорила Навани. – Те самые тайны, что он пытался скрыть, крутились у него в уме, что и создало для нас Связь. – Она глубоко вздохнула. – В этом сходство с другими якорями, которые имели то или иное отношение к просмотренным нами событиям. Итак, мы на пути к Отступничеству и тому ветробегуну, Гариту. Это наша цель: выяснить, почему и как умер Честь.

Она посмотрела на Далинара, и он встал, потревожив Гэва.

– Навани, это работает. Не знаю, укрепляешь ли ты то, что уже существует, или создаешь нечто новое, но, кажется, я вижу путь.

– Его знает Буреотец, – сказала Навани, – а с ним у тебя глубинная Связь. Рошар знает, что произошло. Эти события – начало цепочки, приведшей к тому, что мы с тобой стали узокователями. Это не просто тайна, это наследие наших предков.

Далинар посмотрел ей в глаза и кивнул. У него была готова Связь, дорога вперед. Якорь, вылепленный из их собственной природы, истории и уз.

– Навани, я в восхищении. Я и не представлял, что твои научные методы помогут нам понять пути богов.

– Понимание путей Бога – первоочередная цель науки.

На этих ее словах он привел в действие свои силы.

И они очутились на поле боя напротив выстроившихся певцов. Навани, Далинар и Гэв находились среди Сияющих, а в отдалении к шатру шагал все тот же ветробегун. Теперь он выглядел лет на десять старше, в волосах появилась седина. Тот же возраст, что и в видении, где Далинар наблюдал его впервые – в день Отступничества.

* * *

Громолом обрушил сверху кулак, кроша мостовую. Камни содрогнулись в судороге, и Адолина, по которому тварь едва не попала, швырнуло на землю. Он поспешно отполз назад на четвереньках, вынужденно бросив молот.

Чудовище подняло кулак, и с него дождем посыпались обломки булыжников. Этот громолом ходил, припадая к земле: на двух ногах, но, если бы он не подгибал длинные ручищи при ходьбе, они бы скребли по камню. Он снова молча атаковал, и тут на него с обеих сторон налетели солдаты Адолина, заливая камень у него под ногами маслом, вытекающим из бочонков у них за спинами. Другие солдаты разбили в начале улицы бочки покрупнее, пустив масло ручьем.

Адолин отдувался в шлеме, таща на одном плече огромную цепь. Другой ее конец уходил футов на сорок назад, к повозке, которую князь отцепил от Храбреца. Конь приплясывал и фыркал, но следовал строгому приказу оставаться на месте: облитая маслом неровная мостовая – верный способ сломать ногу.

«Так, – подумал Адолин, – просто обмотать цепь вокруг одной его голени. Использовать крюк на конце, чтобы надежно зацепиться».

Он тяжело пошел вперед, благословляя мощь осколочного доспеха, позволявшего ему двигаться, несмотря на накатившую усталость. Волоча за собой цепь, он толкнул дверь в ближайшее здание. Это был один из многих на этой улице доходных домов. В Азимире они были в среднем лучше, чем в других городах: ряды трехэтажных каменных строений, в которых проживало по несколько семей. Первая комната, к счастью, оказалась пуста: семья сбежала через заднюю дверь, оставив дорожку из спренов страха. Шквал! Повезло, что громоломам трудно образоваться из отделанного или обработанного камня. Иначе он мог бы вылезти прямо под дворцом, а не наступать из-за города. Адолин следил через дверь, держа в руках конец цепи, каждое звено которой было с его ладонь. Снаружи Незихэм отвлекал тварь, бегая туда-сюда с клинком наперевес в попытке подсечь врагу лодыжку и тем вынуждая его неуклюже уворачиваться.

Благодаря этому Адолину представилась возможность снова выскочить на улицу, волоча цепь. Он поскользнулся на масле, выправился и поспешил к массивной каменной ступне. Толщиной она была больше человеческого роста и напоминала копыто. Адолин забросил цепь вокруг ноги, но громолом сдвинулся с места, вырвав цепь у него из рук. Конец с крюком раскрутился и с грохотом врезался в здание.

Адолин проехался по намасленной земле и побежал за концом цепи. Громолом смерил его взглядом, но, прежде чем успел атаковать, солдаты Адолина предприняли отчаянный ход: с криками встали у него на пути, вынудив притормозить. Адолин высвободил цепь из осыпающегося фасада здания и развернулся. Его глазам предстало жуткое зрелище: на него замахивалась рука такого размера, что заслоняла собой небо. Адолин нырнул в сторону, но от удара все равно не ушел и полетел на мостовую, как прихлопнутый кремлец. Мир завертелся вокруг, пока он катился по дороге под лязг металла и скрежет камня.

Он приземлился и со стоном приподнял гудящую голову. Буресвет сочился почти из всех частей доспеха. Поднявшись на ватные ноги, Адолин ощутил ужасное головокружение.

Что это... неужели доспех беспокоится?

– Ты не виноват, – пробормотал Адолин, оглядываясь по сторонам.

Он опять выронил цепь. Шквал! Усилием воли он заставил себя побежать за ней, оставляя буресветный шлейф. К счастью, Незихэм сумел отвлечь громолома, прежде чем тот прикончил Адолина.

Князь схватил цепь и бросился к правой ступне твари, а она ударом левой опрокинула здание в сторону солдат. Крякнув, Адолин проскользнул по облитой маслом земле мимо огромной ноги. Завернув, он побежал вокруг лодыжки, пока чудовище с грохотом опускало впереди другую ногу.

Громолом снова его заметил и замахнулся, но Адолин увернулся, проехавшись на масле. От поднятого гигантской рукой ветра ближайшие лужи масла подернулись рябью, а потом бешено сотряслись, когда конечность впечаталась в землю. Адолин сумел нырнуть за пятку твари. Там он забросил крюк, прогнав его через пару звеньев цепи с этой стороны.

Когда громолом поднял эту ногу, чтобы сделать шаг, он потащил цепь за собой: второй конец, также снабженный крюком, выскочил из ящика в конце улицы и загрохотал по камням.

Адолин попятился, тяжело дыша. Половина дела сделана. Теперь нужно закрепить второй конец цепи. В идеале обмотать бы его вокруг другой ноги чудовища, чтобы оно точно споткнулось. Прикидывая доступные варианты, Адолин глянул через плечо и увидел другое пугающее зрелище.

В вышине над городом кружили Небесные, бросая валуны. С учетом многих тысячелетий практики такая артиллерия по степени опасности не уступала осадной машине.

* * *

Зарб Кушкам в замешательстве поднял взгляд. Перед глазами все плыло, плечо было в крови. Что... что тут?..

Вокруг него лежали мертвые солдаты, будто отброшенные взрывной волной. Другие продолжали бой и кричали, когда из-под камней высовывались руки и хватали их, раня в бедро. Кушкам заорал, призывая подкрепления, но, шквал побери, кто бы сумел выстроить боевую линию в такой ситуации?! Против них была сама земля и...

БАБАХ!

Рядом рухнул еще один камень, круша солдат и разбрасывая обломки, поражавшие других с силой мелких снарядов. Рога... рога призывали все подкрепления. Все войска введены в бой... даже изнемогающие от усталости. Зарб с трудом припомнил, как отдал такой приказ, перед тем как упал. Сознание туманилось...

По телу прокатился разряд, резкая волна холода, и сознание прояснилось, спрены замешательства исчезли. Кушкам встряхнулся и обнаружил возле себя юную целительницу-алети. Она держала его за руку, источая буресвет. Посреди царящего хаоса она была в платье. Ярко-зеленом.

Зарб схватил ближайшего солдата.

– Добудь ей шлем, шквал побери! – рявкнул он, указывая на девушку. – И проследи, чтобы она осталась жива, пока лечит людей!

Он схватил другого солдата:

– Проследи, чтобы он остался жив!

Затем вытащил из рук одного из покойников пику и издал боевой клич. Как раз в тот момент, когда стена купола взорвалась изнутри, осыпавшись градом камней.

В проломе маячили силуэты десяти массивных существ со светящимися красными глазами. В том числе разновидность, какой Зарб никогда прежде не видел: высокое создание с кожей, как будто бы из туго подтянутых ремней.

Сплавленные пришли. Если и был подходящий момент, то сейчас.

– Передайте тем, кто в куполе, – приказал он измученному посыльному, – пусть готовятся сбрасывать зажигательные бомбы.

* * *

Почетная гвардия Адолина сделала что могла, чтобы задержать громолома, но он по большей части перемолол ее. Из отряда в сорок человек на ногах оставалось с десяток. Они размахивали сетями и пускали стрелы, но тварь сочла, что они не представляют угрозы, и обрушила кулак рядом с Незихэмом.

Для Адолина это послужило сигналом. Он вынырнул из здания, где перед этим спрятался, – пришлось проломиться через несколько внутренних стен, уворачиваясь от атак громолома, пока тот не потерял его. Он побежал и подхватил свободный конец цепи. Доспех истекал буресветом, но не так бешено, чтобы следовало беспокоиться, – должен еще продержаться.

Посмотрев, как тварь пинком опрокидывает здания, Адолин решил, что единственная надежда – спутать ее ноги между собой. Только в этом случае есть реальный шанс, что чудовище споткнется. Он поморщился, когда гигантская рука влепила Незихэма в стену. Доспех азирца был в худшем состоянии, чем у Адолина.

«Шевелись», – мысленно сказал себе Адолин и побежал вперед с цепью в руке.

Громолом развернулся и попытался наступить на него, но, благодарение небесам, у него был не слишком хороший обзор строго вниз. Адолин перекатом ушел в сторону, уворачиваясь и звеня цепью. Вскочил, собираясь обмотать ее вокруг свободной лодыжки. На этот раз чудовище махнуло вперед другой ногой – той, на которой цепь уже была закреплена.

Преисподняя!

Цепь натянулась, дернув крепко сжимавшего ее Адолина прочь от лодыжки, на которую он нацелился. Тварь снова махнула ногой, подбросив его в воздух, и он с ужасом почувствовал, как перемазанные в масле, закованные в броню руки соскальзывают. Адолин, застонав, рухнул на мостовую и перекатился. Доспех все еще держался. Основной удар пришелся на ноги, их покрывала паутина трещин. На поединке это дало бы судье повод остановить бой: слишком велик риск распада доспеха и возможного ранения.

Адолин посмотрел вверх, чтобы сориентироваться, и обнаружил, что улетел далеко по улице, оказавшись впереди Незихэма, тогда как до этого находился позади него. Взглянув на Адолина, азирский носитель осколков отвлекся в самый неподходящий момент.

Нет!

На Незихэма обрушился гигантский каменный кулак, размазав его по земле. Доспех разлетелся веерами оплавленных брызг, и костяшки громолома врезались в мостовую.

Осколочный клинок Незихэма с лязгом упал, прокатился по камням и не исчез.

Когда громолом поднял руку, костяшки покрывало кровавое месиво с налипшими мельчайшими кусочками доспеха. То, что осталось от Незихэма, представляло собой мешанину костей, крови и стали.

Громолом потянулся вниз и зажал цепь в кулаке. Затем, поднатужившись, порвал ее. Пронзительно зазвенел разломанный металл. Громолом бросил обрывок цепи на мостовую и неумолимо двинулся дальше к куполу.

Оставив Адолина лежать на земле – вымотанного, ошеломленного, побежденного.

83. Наемник

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Сзет остановился в большом зале монастыря, держа перед собой окровавленный меч.

Спустя годы тренировок пришло время.

Время занять свое место.

Оглянувшись через плечо, он увидел ручейки крови в бороздах между плитами напольной мозаики. При взгляде сверху плиты образовывали изображение Йесорана, короля Вестников. С такого близкого расстояния каждая плита больше походила на островок, а борозды с выкрошившимся с годами раствором – на долины. Они не предназначались для стока крови, но все равно стали для нее удобным руслом, как дол посередине меча.

Источником этой крови был Туко-сын-Туко, носитель Чести Ветра. Он едва держался на ногах, прижимая руку к окровавленному боку. Схватка продлилась меньше пяти минут.

Туко выронил меч, с искаженным от боли лицом прижав к ране вторую руку. Попытался шагнуть к Сзету, но поскользнулся на собственной крови и упал, с неприятным глухим стуком ударившись головой о плиты пола.

Сзет вложил меч в ножны – как есть, в крови, вопреки тому, чему его учили, – и поспешил к упавшему. Он высматривал возможный кинжал – падение могло оказаться уловкой, – но, не увидев ничего подобного, перевернул оглушенного, умирающего соперника и уложил к себе на колени.

– Честь-ними, – сказал Сзет, – ты хорошо сражался.

Туко плюнул ему в лицо кровью.

Справедливая реакция. Сзет спокойно вытер лицо, подумав, что в предсмертной агонии мог бы повести себя так же. Впрочем, нет, не повел бы. Но мог понять, что кто-то другой сделает так.

– Я знал, – проговорил Туко. – Как только тебя прислали на обучение, я знал, что они задумали. Очередная его овца с остекленевшим взглядом. Не может стерпеть среди носителей Чести человека вроде меня. Проклятый камнелом.

– Не говори так о соратнике, – прошептал Сзет. – Даже если ты умираешь, честь-ними, Позен заслуживает лучшего. Ты же скоро присоединишься к камням и их славным...

– Он и тебя выбросит, – произнес Туко, с сипением вдыхая и выдыхая, хватая ртом воздух от боли.

Из его раны Сзету на колени стекала теплая кровь.

– Для него мы ничто. – Он схватил Сзета за плечо. – Если ты его отвергнешь, у него не будет над тобой власти. Уйди, и он больше не увидит, что ты делаешь. Ты не обязан ему служить. Ты...

Глаза Туко расширились, рука стиснула плечо Сзета, скомкала ткань в судорожной хватке.

– Я взбираюсь! – выкрикнул Туко срывающимся голосом. – Я взбираюсь по стене горя к свету, запертому наверху! Я взбираюсь, неся на спине своего поддавшегося тьме близнеца, и ищу пленника! Свет, что я люблю! Я... Шквал... Свет, что я люблю!

Силы покинули Туко. Рядом с ним со звоном упал клинок. Носителю Чести не следовало настаивать на поединке до смерти, а не до поражения. Жаль, однако Сзет победил.

Семь лет паломничества. И Сзет его завершил, во всяком случае первую часть. Теперь следовало представиться остальным и быть принятым в их ряды. Но сегодняшний бой останется самым болезненным этапом. Бои с другими можно проиграть и все равно получить признание.

Держа тело Туко на коленях, Сзет поморгал усталыми глазами и обвел взглядом большой зал монастыря. Некоторые из аколитов Туко плакали, не скрываясь. Другие сверлили Сзета откровенно ненавидящим взглядом. Поискав хоть одно дружелюбное лицо, он в конце концов нашел носителей Чести. Сиви не желала смотреть ему в глаза, зато Мосс – молодой мужчина, как и он сам, – поспешил к нему.

– Ничего себе! – сказал Мосс, опускаясь рядом на колени. – Просто... Ничего себе, Сзет!

– Я убил одного из святейших людей во всем мире, – прошептал Сзет.

Глупое заявление. Чего он ожидал? За этим он сюда и пришел.

Однако Мосс, похоже, понял. Он возвысился последним до Сзета, года четыре назад.

– Мне... тоже пришлось убить свою предшественницу. Она не пожелала отступить, проиграв поединок. Говорю себе, что поступлю благоразумнее, когда придет мое время передавать клинок. Уйду, когда другие носители Чести меня об этом попросят.

– Может быть, и я тоже, – ответил Сзет. – А может, кто-то другой убьет меня в воздаяние за содеянное.

Эта мысль грела. Знание, что все эти аколиты, с такой злобой испепелявшие его взглядом, могут однажды получить шанс убить его.

– Пойдем, – сказал Мосс, помогая Сзету подняться. – Прогуляемся. Поболтаем ни о чем, как раньше.

Это было бы... прекрасно. Обучение у Мосса стало лучшим эпизодом последних лет. Мосс с самого начала обращался с Сзетом как с соратником, пусть и был склонен к хвастовству и показухе. Светоплетение не являлось любимым потоком Сзета, но он все равно всегда будет тепло вспоминать тот год.

– Ты сообщишь моему отцу, что я преуспел? – спросил Сзет. – Он наверняка ждет снаружи.

– Конечно, – ответил Мосс.

Сзет сожалел, что приходится посылать человека такого положения со столь простым поручением, но больше никого не было.

Он со всем почтением положил тело Туко на пол, поверх изображения Йесорана-сына-Бога. Опустился на колени и вознес молитву спренам. Затем встал, поднял из лужи крови Клинок Чести и подошел к остальным носителям Чести. Понаблюдать пришли шестеро. Светоплет Мосс. Инозватель Позен. Волеформатор Сиви. Гранетанцор Дюло-сын-Тудлы. Правдоглядка Вамбра-дочь-Небес. Пыленосец Геариль.

Камнестража, естественно, не было. Как и неболома, поскольку этот Клинок вернул себе Вестник. Узоковательница не пришла, была занята какими-то выборами в городе. Теперь Сзет стал носителем Чести – ветробегуном. Его вдруг замутило. Он готовился именно к этому, но ощущение было ужасающе неправильным.

Позен кивком указал на меч, который Сзет держал в руках с благоговением: его самый любимый из всех клинков, и не только за даруемые им силы. Ему нравилась простая, изящная форма меча.

– Сзет, добро пожаловать на место, принадлежащее тебе по праву, – произнес Позен.

– Прошу прощения, носитель Чести, – отозвался Сзет, – но я еще не занимаю равное тебе положение. Сначала я должен завершить второе паломничество, доказав свою состоятельность в бою с каждым из вас.

– Ха! – воскликнул Дюло, хлопнув его по спине. – Это простая формальность! Думаешь, мы бы позволили кому-то недостойному зайти так далеко?

– Да, Сзет, ты снова посетишь все монастыри, – сказал Позен. – Но ради празднования. Свою состоятельность ты уже доказал.

Сзет взглянул на вернувшегося Мосса.

– И со мной было так, – кивнул тот.

Он тоже был протеже Позена. Его учили прицельно на светоплета.

– Дело наконец сделано, – проговорил Дюло, когда все двинулись к выходу. – Катастрофа предотвращена.

– А ты сомневался? – спросил Позен. – Мальчик подходит идеально. Я это понял, едва обнаружив его в том загнивающем так называемом монастыре...

При всех разговорах о поздравлении Сзета выглядели они скорее самодовольно. Даже Мосс побежал, чтобы нагнать Позена. Аколиты и шаманы тихо разошлись горевать. Вскоре в зале остались лишь Сзет, Сиви и мертвец.

– Разве не должен кто-нибудь... что-то сделать с телом? – спросил Сзет.

– Его похоронят сегодня вечером, – ответила Сиви. – Сначала ненадолго оставят с камнями.

– Честь-ними, что с ним было не так? Почему всем так не терпелось от него избавиться? Весь год, что я обучался у него, я выискивал признаки ереси. Он небрежно относился к правилам и был холоден со мной, но мне не показалось, что он заслуживает смерти. Он высказывался против Правды, когда я не слышал?

– Высказывался, Сзет, – тихо ответила она, по-прежнему не глядя ему в глаза.

Прошло семь лет, а казалось, что целая вечность, с того дня, когда он покинул монастырь Позена и отправился на обучение к Сиви. Больше пяти лет с тех пор, как он в последний раз виделся с сестрой. И по меньшей мере пара месяцев с тех пор, как от этого перестало быть больно.

– Мне... – Сзет оглянулся на тело. – Мне неприятно до тошноты, честь-ними.

– Хорошо.

– Вы использовали меня, чтобы его убить. Как посланного в ночи наемника.

– Посланного спренами.

– Посланного всеми вами, – отрезал Сзет и тут же устыдился. Он следовал Правде. Их вины тут не было. – Приношу свои извинения, честь-ними.

– Все в порядке, – сказала она. – Мне тоже это отнюдь не нравится. Но он действительно вел речи о восстании, о гражданской войне. Подозреваю, он ничего особенно не говорил тебе, потому что боялся, что мы пришлем тебя по его душу.

– Что? – поразился Сзет. – Зачем бы ему даже задумываться о подобном?

– У всех нас свои соображения, – сказала Сиви, разворачиваясь к выходу. – Многие из нас считают именно их правильными. Пойдем, пора праздновать.

– Когда я встречусь с Голосом?

– В свое время. После того...

– Когда?

– После второго паломничества.

– Как быстро я могу его закончить?

Сиви внимательно на него посмотрела.

«Ты все сделал правильно, – произнес Голос. – Пусть летит ко мне, потом отправляется во второе паломничество. Сзет, приходи ко мне в Аябизу и найди священный грот за пределами города. Там ты узнаешь Правду во всей полноте – и получишь долгожданные ответы».

84. Ради поломанных

Адолин лежал на дороге, оглушенный неудачей в борьбе с громоломом, и пытался подняться на ноги. Поскользнулся на масле, рухнул, ударившись шлемом о камни, и услышал отголоски прошлого раза.

«Адолин, клянусь бурей! Что ты творишь?!»

Он снова с трудом поднялся, упершись руками в землю.

«Не будь таким безрассудным! Ты можешь погибнуть, сражаясь с этим существом!»

– Это... – прошептал Адолин. – Это мне полагается говорить нечто такое тебе, Ренарин. Мне полагается тебя оберегать. Я...

«Адолин, я справлюсь. Иди! Прошу тебя».

Он потряс головой, чтобы мысли прояснились. Эти слова, вытравленные в его памяти, будто надпись на мече, прозвучали в тот первый раз. Больше года назад, когда Ренарин спас его от другого громолома. Ренарин, которого Адолин всю жизнь защищал.

Ренарин в нем больше не нуждался, и это хорошо. Но... шквал! Что делать, если твоих умений и усилий оказывается больше недостаточно? Когда всю жизнь был лучшим и вдруг устарел?

Все еще опираясь на руки, Адолин посмотрел вслед громолому, шагавшему по заваленной обломками дороге. Он сшибал на ходу здания, оставляя за собой разрушения. Дальше впереди над куполом кружили Небесные. Если здесь появились и другие Сплавленные... город потерян.

Он потерпел неудачу. Снова.

«Я... я не знаю, способен ли еще бороться», – подумал Адолин, чувствуя смертельную усталость.

Он осел обратно на землю.

Потом ощутил чьи-то руки у себя на плечах.

Несмотря на броню, он все равно смог почувствовать, как кто-то пытается помочь ему встать. Подняв взгляд, он увидел Хмаска. Тайленец был ранен в голову, блестящая кровь перемазала одну длинную бровь и ус. Тем не менее он старался тянуть вверх носителя осколков в несколько раз тяжелее себя.

В Адолине что-то пробудилось. Воспоминания о людях, для которых он сыграл важную роль, вроде маленького мальчика в Тайлене. А в Азимире, шквал побери, полно маленьких мальчиков. Носитель осколков же остался всего один. Он.

И он рывком поднялся на ноги. Доспех все еще был на месте, хотя светом истекал бешено. Кивнув Хмаску в знак благодарности, князь подобрал обрывок цепи – всего футов десять длиной, – закинул его на плечо и потопал вперед, чтобы взять с земли окровавленный осколочный клинок Незихэма.

– Привет, – сказал он мечу приглушенным из-за шлема голосом. – Я Адолин. Мне нужно одолжить тебя ненадолго, если ты не против.

Впереди на пути громолома возвышалась башня, на вершине которой князь стоял этим утром. Сторожевой пост. Высотой она была с чудище, а оно передвигалось медленно. Целеустремленно, разрушительно, но медленно.

Адолин выбрался с залитого маслом участка улицы и подозвал Храбреца, вынырнувшего из проулка между двумя зданиями. Князь взгромоздился в седло и отправился следом за громоломом.

* * *

Эш, бывшая Вестница Всемогущего, сидела возле кровати мужчины размером с коня. Держала его за руку.

Ладонь покрывали мозоли.

В это Возвращение Тальн не сражался: преимущественно он провел эти годы то в одной, то в другой постели – и все же у него были мозоли и мышцы. Они составляли часть его самости, того, каким он себя видел, и потому проявлялись на теле при его сотворении из чистой инвеституры.

Так странно снова держать его за руку. Человека, за минувшие века заменившего ей брата, которого у нее никогда не было.

Человека, которого они предали.

Которого бросили.

И который на чистой силе решимости пронес Рошар в современную эпоху на своих плечах.

Он бормотал все ту же мантру: «Близится Возвращение... Нужно подготовиться...»

На площади снаружи стихли звуки боя. Люди не звали больше подкрепление. Не лязгал больше металл. Не скрежетал камень о камень. Эш это обеспокоило. Это означало, что битва выиграна. Или проиграна.

Дверь заслонили темные силуэты, и в длинный коридор госпиталя шагнула фигура с горящими глазами. Абиди Монарх: она узнала его по узорам. Неудачно – из всех Небесных повстречаться именно с ним. Абиди нравилось причинять боль.

Доктора шарахнулись в стороны и попрятались, а Эш встала. Но, впрочем, кто она такая? Никто. Она веками настаивала, что она никто. Дрожа, она опустилась на стул, и Абиди, похоже, ее не заметил.

– Так-так, – проговорил он на древнем наречии. – Раненые.

Вслед за ним в помещение входили другие.

Эш закрыла глаза.

– Перебейте их, – приказал Абиди. – Защитников это деморализует.

Тишина. О, люди стонали или поскуливали. Некоторые солдаты вставали, пытаясь отыскать оружие. Но в одном смысле, от которого Эш пробила дрожь, наступила тишина.

Тальн перестал шептать.

Койка за спиной скрипнула и сдвинулась. Сморгнув слезы, Эш подняла глаза. И увидела, как он возвышается в конце сумрачного коридора.

Один из Сплавленных у входа поднял сферу и бросил в их сторону.

И ахнул.

В свете сферы Тальн – обнаженный по пояс, в одних лишь коротких штанах – практически заполнял собой превращенный в больничную палату коридор. Он сжал кулаки.

– Дураки, – сказала Эш, обращаясь к Сплавленным. – Вы могли захватить город, но пришли сюда. Ради поломанных.

Абиди вскинул руку, впервые их увидев, и его глаза расширились от безграничного ужаса. До чего же приятно было смотреть, как он разворачивается и убегает! Потому что Таленель’Элин, безоружный и без своего клинка, по-прежнему оставался самым страшным воином на планете.

Тишину нарушил треск, звон стекла и поток воздуха, ворвавшегося в пролом, оставленный Тальном, когда тот двинулся с места. И впервые за четыре с лишним тысячи лет Испытавший муки дал отпор.

* * *

Адолин подтянулся на вершину сторожевой башни. Он взобрался на нее по наружной стене. Доспех начинал утрачивать функциональность, но его силы хватило, чтобы помочь князю влезть наверх. Вскарабкаться по стене было проще, чем подниматься по крошечным ступенькам. Адолин проверил клинок Незихэма, который привязал веревкой, и осмотрел десятифутовую цепь с крюком на одном конце. Оборванный конец он обмотал вокруг пояса и закрепил, загнув сломанное звено.

Благодаря Храбрецу, теперь получившему приказ отправляться в безопасное место, он сумел опередить чудовище. Адолин всем телом ощутил дрожь от шагов громолома, когда тот прошел мимо башни. В окнах на другой стороне улицы виднелись лица. Перепуганные люди были слишком парализованы страхом, чтобы эвакуироваться.

– За Верховного и за Народ, – прошептал Адолин в память о Незихэме местную клятву. – За Вестников и за Родину.

Глубоко вдохнув, Адолин спрыгнул с вершины башни и вцепился в гребни на спине громолома. Держась одной рукой, он как следует закрепился с помощью крюка на конце цепи. Тело этого громолома, особенно широкая часть спины, состояло из мешанины пересекающихся каменных выступов. Словно заросли ветвей с маленькими промежутками тут и там. Крюк отлично сел.

С этой точки открывался вид на хаос, царивший вокруг купола. С одной стороны образовался пролом, и из него потоком шли враги. Шквал! Выходит, город уже потерян.

Адолин зарычал, вцепляясь в громолома: тварь заметила его и затряслась. К счастью, руки существа не гнулись так, чтобы оно могло достать до спины, но тряска получилась бешеная. Адолин кое-как сумел удержаться, а когда громолом приостановился, князь отцепил от пояса клинок и вогнал ему в спину.

К сожалению, со всей этой массой камня на спине громолома меч не достал так глубоко, чтобы его убить. Или же Адолин ударил недостаточно высоко: слабым местом была шея, основание черепа, и эта точка находилась на пару футов выше. Тварь снова затряслась – еще яростнее. Зарычав, Адолин оставил меч в ее теле и изо всех сил вцепился закованными в броню пальцами, понемногу слабевшими из-за утечки буресвета.

Громолом издал жуткий трубный звук. Адолин воспользовался возможностью схватить и выдернуть клинок, и в это же мгновение чудовище согнулось, а потом, качнувшись, выпрямилось и развернулось. На этот раз Адолин держался всего одной рукой. От мощного движения ослабевшие пальцы соскользнули, и он полетел.

Звенья цепи натянулись, и Адолин на ее конце закачался туда-сюда, как мячик на веревочке, с размаху ударился сначала в один бок громолома, потом в другой. Перед глазами все превратилось в мешанину трещин отказывающего шлема, и Адолин с трудом отслеживал, что происходит, однако меч держал крепко.

«Вот! – будто подсказал хор голосов. – Хватай!»

Он потянулся вслепую свободной рукой, двигавшейся почти по собственной воле, и снова уцепился за верхнюю часть спины громолома. Тварь попробовала наклониться и перекинуть его вперед, чтобы схватить пальцами, достававшими до головы.

Адолин закричал: части доспеха начали отказывать и тускнеть из-за нехватки буресвета. Он прыгнул вперед, используя инерцию движения твари, и врезался ей в голову. Соскользнул. И вонзил клинок точно в шею.

Чудовище рывком выпрямилось, голова запрокинулась. Адолин свалился вдоль его бока.

Потом оно застыло.

И наконец повалилось, как подрубленное дерево. Набок.

В сторону Адолина.

Он лихорадочно попытался вырубить цепь из каменной спины, но доспех больше не работал, и клинок выпал у него из рук. В следующую секунду на него обрушилась такая масса, от которой сотрясся весь город.

* * *

Видение Ренарина о том дне во дворце, когда его спас Адолин, испарилось, и его швырнуло обратно в Духовную реальность. Он выпрямился, стоя в круговерти множества изменчивых вариантов будущего.

И не испугался.

Он здесь бывал. В таком положении. Он вспоминал ночи в начале существования уз со спреном, когда лихорадочно царапал на полу увиденное и услышанное. Тогда он приходил в ужас от полного непонимания, что с ним происходит и почему.

Духовная реальность перегружала чувства, и это Ренарину не нравилось, но она не страшила. Ренарин знал, зачем он здесь, и знал, кто он такой. Он больше не перепуганный ребенок, которого требовалось спасать Адолину. Не был он и выродком, которому приходилось скрываться, одновременно чувствуя, что необходимо поделиться тем, что узнал, потому что это может помочь отцу.

Он Сияющий. Он правдогляд. Он товарищ Глиса. Он участник Четвертого моста. Множество вещей в мире оставалось вне его понимания, но он знал, зачем находится здесь, и это указывало путь вперед. Как ни странно, он обнаружил, что не боится даже богов. Что худшее они могут сделать? Погубить его? На фоне иных пережитых ужасов – от непонимания, безумен ли он или каким-то образом оказался испорчен и теперь служит злу, – простая возможность смерти казалась далеким, смутно сохранившимся в памяти кошмаром.

«Мне страшно, – сказал Глис. – Меня уничтожат. Меня сотрут. Меня будут ненавидеть».

– Спрячься во мне, – отозвался Ренарин. – Я защищу тебя.

Он протянул руку, и Глис соткался из окружающего хаоса, а затем сжался, приняв облик, который предпочитал в Физической реальности. Странная красная кристаллическая структура. Она слилась с Ренарином, у которого внутри не было светсердца, но тем не менее имелось уютное укромное местечко.

Тогда со спреном все стало... правильно. Он прекратил дрожать. Ренарин огляделся по сторонам, но увидел лишь отголоски собственного прошлого, изменчивые в непрестанном движении, будто сумрачные облака.

«Для понимания этого места требуется его упорядочить, – подумал он. – Его слишком много для человеческого разума».

К счастью, он освоил всевозможные стратегии для нахождения смысла в мире – и в населяющих его людях. Следовало признать, что и узы с Глисом давали некоторые дополнительные преимущества. Ренарин сцепил руки за спиной, поймав себя на том, что неосознанно копирует позу отца на совещаниях по выработке стратегии, и направил свою волю на окружающую реальность.

Хаос вокруг расступился, сменившись скоплением выросших из земли витражей. Каждый был отделен от других, как витринка в художественном музее, и за ним простирался пустой черный фон. По другую сторону Ренарин различал смутные фигуры, будто бы сотканные из поднимавшегося от земли белого дыма.

Он двинулся вдоль витражей. Каждый из них представлял собой детальное изображение в стекле какой-то сцены. Вот Шаллан, а вот его отец с Навани – на каком-то новом поле боя с большим шатром. Витраж не двигался, но стоило отвести взгляд, а потом повернуться обратно, и ракурс зачастую менялся. Ренарин сосредоточился на отце и тетушке. Они присутствовали на встрече певцов и людей.

«Они будут близко, – шепнул Глис. – Близко к тайнам».

– А ты? – спросил его Ренарин. – Ты теперь в безопасности? От богов?

«Пока что их отвлек твой отец».

Ренарин остановился возле окна, на котором Рлайн сидел среди других певцов, и задумался, как бы ему привлечь внимание друга. Рлайн сказал, что следует отыскать темницу Мишрам, и Ренарин начинал просчитывать такой вариант.

Он подумал, что при желании, вероятно, мог бы пройти сквозь окно, так, может...

Он замер. Одно из окон менялось. Ренарин почувствовал это раньше, чем увидел. Она здесь.

Медленно обернувшись, он нашел это окно. Затемненное, с осколками фиолетового, синего и черного стекла. Ба-Адо-Мишрам. Все то же лицо певицы, что и прежде, билось в раму. Оно двигалось, когда все прочие витражи оставались статичными. Сотрясало стекло. Ближайшие к Претворенной окна тоже начали темнеть.

Шквал побери! Ренарин не знал, как реагировать. Но он... он испытывал подобные чувства и прежде. Смятение, страх, беспокойство. Каждая из проявленных ею эмоций казалась очень знакомой. Странно. Ренарин с трудом понимал других участников Четвертого моста за обедом. Почему же ему кажется, что он понимает древнего спрена?

Он подошел к ее окну.

– Когда я издаю подобные звуки, – прошептал он, – это происходит оттого, что у меня столько эмоций, что я не понимаю, как с ними быть. Они вырываются из меня, словно буря.

Фигура, клокоча, прожгла его взглядом.

«Осторожно, – предостерег Глис. – Она бы тебя уничтожила, если бы могла. Думаю, она влияла на твои видения. То видение с Адолином ее рук дело».

– Вот как? Почему именно это видение, Мишрам? – спросил Ренарин.

Она продолжила сверлить его взглядом.

– Что еще важнее, – сказал он, – что ты показала остальным? И зачем?

– Уничтожить... вас... – прошептала Мишрам, и ее рама мелко задрожала. – Я показала, чтобы вы могли найти меня... Найдите меня! Чтобы я смогла вас уничтожить.

– Как заманчиво. – Ренарин шагнул ближе. – Я осознаю, что так долго томиться в заточении должно быть ужасно, но неужели это чем-то хуже пыток, которым подвергались Вестники в руках Сплавленных?

Она отдалилась, пока в окне не осталась лишь пара глаз, горящих во тьме. Ренарин задумался, попадет ли он к ней, если шагнет в это окно? Не найдет ли ее темницу?

«Нет, – сказал Глис. – Ты ничего не найдешь. Она пропитывает это место, так что появляется в нем, но темницу мы еще не нашли».

– А как нам ее найти?

«Ты этого хочешь?»

– Я начинаю склоняться к мысли, что это, возможно, единственный путь, – ответил Ренарин. – Найти темницу, спрятать где-то в другом месте, оставить духокровников блуждать здесь в поисках того, чего они никогда не обнаружат.

Эта мысль его нервировала, потому что его тревожило, как захочет поступить с темницей Шаллан. Он доверял ей, но упускал некоторые тонкости в разговорах и чувствовал, что не в состоянии судить, насколько вескими можно считать ее желания.

– Что думаешь? – спросил он Глиса.

«Чтобы до нее добраться, понадобится... каким-то образом установить с ней Связь».

– Любопытно. Как делают отец с Навани, путешествуя по видениям?

«Да, – подтвердил Глис. – Только тут нужна более глубинная Связь. Они путешествуют по отголоскам прошлого, ты же ищешь скрытый, запертый тайник. Тебе потребуется зацепиться душой за душу».

Ренарин поразмыслил над этим, потом развернулся и направился к окну Рлайна. Медленно вдохнув, он шагнул в витраж, словно в пруд с водой.

Внутри видения Рлайн сидел один в маленькой наракской хижине. Он тихонько напевал, склонив голову, прочие же ушли. Шквал, не помешал ли Ренарин? Может, стоит уйти? Такую позу он сам иногда принимал, когда не хотел, чтобы с ним разговаривали или трогали его. Если остаться, получится неловко.

И все же... ему на память – кто бы мог подумать! – пришли слова Зайхеля. «Иногда надо просто превозмочь». Мастер меча говорил об усталости в начале упражнений. В какие-то дни приходишь и берешься за упражнения с нетерпением. В другие же... надо просто превозмочь.

Что там говорил Дрехи?

«В конечном счете лучше спросить и пережить, если ошибся».

Можно ли... просто превозмочь и неловкость тоже?

И когда Ренарин решился и окликнул Рлайна, тот взглянул на него и вмиг просиял, а его напев сменился на ритм радости.

Шквал... Да он, выходит, чувствовал себя одиноко. По сути, это была полная противоположность тому, что предположил Ренарин.

– Глис говорит, можно снова собираться вместе, – сказал Ренарин, подходя ближе. – Это твоя комната в Нараке?

– Нет, – ответил Рлайн, привалившись к стене. – Это одно из помещений для собраний, где мой народ обсуждал стратегию и планы. Ничего официального. Здесь мы просто... беседовали. По-дружески...

Он возвел взгляд к потолку. Ренарин не мог прочесть скрытый за словами смысл, но ритм сменился – он был уверен – на ритм недовольства. В этой реальности различать их получалось само собой.

«Я помогаю», – шепнул Глис, по ощущениям весьма довольный собой.

«Тогда спасибо», – отозвался Ренарин.

– Тебя расстроили твои друзья? – спросил он, устраиваясь рядом с Рлайном.

– Они отправили меня шпионить, – тихо ответил певец. – Я вызвался добровольцем, поэтому злиться как будто не на что. Но...

– Ты почувствовал себя ненужным.

– Еще как, шквал побери.

– Да уж, – вздохнул Ренарин, – знаю.

– А ты был... ненужным? – удивился Рлайн.

– Никогда в открытую. И мой отец потом сильно вырос над собой. Несправедливо обижаться на него за то, как он поступал в более молодом возрасте. Ты знал, что он в последний год приходил на собрания ученых, просто чтобы я не был там единственным мужчиной – не ревнителем? Но...

– Когда ты был младше, он хотел солдата.

– Для него даже Адолин был недостаточно хорош, – ответил Ренарин. – Какие уж могли быть шансы у меня? – Он помолчал. – Почему тебя отослали?

– Ну, потребность была бесспорной, – проговорил Рлайн, откинув голову к стене. – Тут просто... Я никогда не вписываюсь в компанию, как все остальные. Меня никто не ненавидел. Никто не хотел от меня избавиться. Но когда встал вопрос о том, кого потерять, отправив шпионом, – кого-то любимого или меня... даже Эшонай не попросила меня остаться. К тому моменту она уже мыслила исключительно категориями типа «я должна быть генералом». Я стал решением проблемы. Она могла себе позволить только такое отношение ко мне.

– Я все усложняю, – сказал Ренарин, – потому что вижу мир не так, как все, и под меня приходится подстраиваться. Приходится объяснять мне по-другому, прикладывать дополнительные усилия. Из-за этого я чувствую себя обузой. И... порой мне кажется, что всем было бы намного проще, если бы меня рядом не было.

– Это же так ужасно, – заметил Рлайн в ритме признательности, – что людям вокруг тебя приходится расти и расширять рамки. Становиться лучше.

Ренарин улыбнулся. Среди певцов, способных намеренно сопроводить слова несообразным ритмом, сарказм выглядел иначе. Рлайн продолжил напевать, но ничего больше не сказал. Они вместе смотрели в окно, за которым село солнце и заиграли в вечернем небе спрены звезд.

«Мне нравится, как он порой замолкает», – подумал Ренарин.

На танцах и званых вечерах тетушка Навани и кузина Эсудан всегда старались посадить его с кем-нибудь разговорчивым, чтобы сгладить его неловкие паузы. Они полагали, что, если кто-то другой будет говорить, пока сам Ренарин не хочет, ему это понравится. Но на то, чтобы уследить за всеми услышанными словами, уходило столько сил!

Посмеет ли он разрушить этот момент? Он и так идеален.

«Нет, – подумал он. – Это говорит страх. Момент еще не идеален».

Превозмочь. Ренарин собрался с духом, готовясь к неловкости.

И заговорил.

– Что значит для певца, – произнес он, будто спотыкаясь на каждом слове, – быть в отношениях с кем-то? Я имею в виду... в романтических.

Он начал. Можно тогда уж и закончить.

– Возможно ли такое с человеком?

– О, кхм... – Рлайн загудел в ритме напряжения. – Я, вообще говоря, об этом не думал. В смысле...

О шквал! «Я все испортил. Взял и все сломал. Я...»

– Это неправда, – поморщился Рлайн. – Я... на самом деле думал об этом, Ренарин. Много.

Теперь Ренарину отчасти хотелось просто взять и исчезнуть. Позволят ли такое его способности? В кои-то веки молчание казалось куда хуже слов. А оно все тянулось, и тянулось, и тянулось.

– Ты всегда пытался меня понять, – сказал Рлайн. – И обычно тебе это удается. Даже не имея ритмов, ты способен меня считывать.

– Просто я... терпеть не могу, когда кто-то оказывается один. В толпе.

– И это всё? – спросил Рлайн.

– Нет, – признал Ренарин.

Опять молчание. Опять неловкость.

А затем ритм. Ритм любопытства, в котором запел Рлайн.

– Мы делаем вид, – сказал он, – что вне брачной формы совсем не испытываем влечения. Но, Ренарин, можно я кое-что тебе скажу? Это преувеличение. В боевой форме я в большей степени стремлюсь следовать приказам. Это не значит, что у меня совсем нет собственной воли. Точно так же в брачной форме мы испытываем всевозможные сильные влечения, но эти эмоции и чувства присутствуют и в других формах. Большинство певцов остаются вместе как пара, даже когда дети уже выросли. Отношения для нас важны так же, как и для людей.

– Но все же по-другому, – сказал Ренарин. – Есть отличия.

– А... разве не интересно лучше узнавать кого-то, кто отличается? Как я только что говорил?

– Думаю, что... да, – отозвался Ренарин. – Как вы понимаете, что подходите друг другу? С чем это связано? А если вы проводите много времени вместе, начинаете выстраивать отношения, а потом наступает брачная форма и... ну, ничего не получается?

Рлайн загудел в ритме тревоги.

– Что? – спросил Ренарин.

– Со мной так и вышло, – объяснил певец. – Когда я впервые попробовал брачную форму. Все ждали, что меня потянет к одной из трех женщин в нашей компании... а я изо всех сил добивался внимания Харво.

– То есть... мужчины?

– Я больше никогда не пытался принимать эту форму, – сказал Рлайн в ритме тревоги, опустив взгляд. – Надо мной несколько месяцев смеялись, как будто я ошибся. Думали, меня настолько обуяла похоть, что я перестал обращать внимание, кто есть кто. – Он взглянул на Ренарина. – Для нас связанная с брачной формой часть не так важна, как для вас, насколько я могу судить. Если мы ладим, хорошо работаем вместе, это важнее: именно это делает из нас боевую пару. Тогда и остальное... можно подогнать.

– Если только ты, скажем, не начнешь вместо этого гоняться за мужчиной... – усмехнулся Ренарин.

Тревога не ушла, но поразительным образом начала ослабевать.

– Даже тогда, – сказал Рлайн. – Я знал, Ренарин. По этой причине не спешил пробовать брачную форму. Я не хотел связываться ни с кем другим. Я мог бы заранее сказать, что произойдет, потому что все это было внутри меня, пусть даже в большинстве форм это проявляется не так сильно, как у людей. Но мы же ищем совместимости личностей. Этого я хотел.

Он загудел в ритме тревоги, но в то же время улыбаясь.

«Интересное сочетание, – подумал Ренарин. – Да он же краснеет!»

Ренарин глубоко вдохнул, превозмогая остатки неловкости.

– Тогда, может, стоит попробовать, как считаешь?

В ответ Рлайн неуверенно накрыл его руку своей. Развернув ладонь вверх, Ренарин взял певца за руку – и ощутил жар. А еще почувствовал пульсацию ритмов, идущих от Рлайна к нему.

Ритм волнения.

Столько всего еще предстояло сделать, о многом поговорить, но пока хватит и этого. В молчании. Просто ритмы, жар и два существа в гармонии друг с другом.

«Ренарин, – в конце концов подал голос Глис, – пришла Шаллан и выдает странную реакцию».

«Шаллан? – мысленно отозвался он. – Что ты имеешь в виду?»

«Я вытащил ее из видения о прошлом, потому что ты дал понять, что хочешь снова всех собрать. Твое окно по-прежнему стоит, и она смотрит».

О кровь отцов его! Шаллан смотрит?!

«И что она делает?» – спросил Ренарин.

«Подпрыгивает на месте, – ответил Глис, – и издает высокие звуки, как будто ей больно».

«Ей не больно, – пояснил Ренарин со вздохом. – Она пищит от восторга».

Ох уж эта девица... Может, такое свойственно всем светоплетам, а может, только Шаллан, но Ренарин всегда чувствовал в ней склонность к подглядыванию. Нужно иметь особый склад, чтобы получать удовольствие, прикидываясь кем-то другим.

Что ж, во всяком случае, приятно немного развлечь невестку. Ренарин поднялся, так и не выпустив руки Рлайна.

– Пойдем. Нам нужно обсудить, что каждый из нас наблюдал в самых последних видениях.

– Зачем? – спросил Рлайн. – Это имеет какое-то значение?

– Думаю, на них оказала влияние Мишрам. Я только что с ней повстречался, и ее слова навели меня на мысль: в том, что нам показали, кроется какой-то секрет.

Рлайн кивнул и отогнал видение, не выпуская руки Ренарина. И что удивительно, когда они присоединились к Шаллан, встретившей Ренарина широкой улыбкой и поднявшей вверх большой палец, он обнаружил, что неловкость прошла. Будущее в кои-то веки виделось невероятно ярким. Как сверкающее, сияющее стекло.

85. Переговоры

Адолин очнулся, дрожа от ледяного холода. Он ахнул, распахнув глаза, мышцы его напряглись и закаменели. Глаза застилал туман слез, и в памяти всплыло...

Падение.

Громолом.

Темнота.

Уши уловили звуки – поначалу чуждые, но потом... потом они превратились в знакомые голоса.

– Нога!

Это Мэй.

– Я не могу... не могу больше ничего сделать!

Девичий голос. Правдоглядка. Как ее зовут? Рахель? Да, точно...

Она плакала.

Сморгнув слезы, Адолин обнаружил, что лежит, все еще наполовину в доспехе, у обломков бедра громолома. Похоже, чтобы извлечь его, останки твари пришлось порубить осколочным клинком Незихэма.

Он остался жив, но увидел нечто, что сознание отказывалось воспринимать.

– Адолин? – позвала Мэй, обхватив его лицо руками. – Во имя Всемогущего! Адолин, вы меня слышите?

– Моя... нога... – выговорил он.

Его правая нога оканчивалась обрубком ниже колена.

– Я пыталась! – рыдала Рахель. – Я... я не могу... я...

– Вас придавило громоломом, – объяснила Мэй спокойным голосом. Такому тону учат всех офицеров на случай бури эмоций. – Доспех разлетелся, и ногу размозжило практически в ничто. Но вы живы, Адолин.

Он проморгался, не чувствуя ничего.

– Адолин, – продолжала Мэй, – Рахель излечила прочие ваши раны, весьма серьезные. Когда мы вернемся в Уритиру, какой-нибудь более опытный Сияющий вернет вам ногу.

Точно. Конечно же, так можно. Адолин пересилил шок.

– Город?

– Бои на всех фронтах вокруг купола, – сообщила она. – Лучникам пришлось бросить позицию, поскольку балкон захватили Небесные. Купол фактически потерян, и, хуже того, одну сторону напрочь разнесли. Брешь удерживал Кушкам. Но... Нотум сказал, что уже некоторое время не видел командующего, а его люди полностью разбиты. Возможно, в куполе обрушили зажигательные бомбы, но до того через брешь в город прорвались десятки Сплавленных.

Крики вдалеке. Звуки боя.

– Снимите с меня доспех, – сказал Адолин, приподнявшись на локте. – В таком состоянии от него нет толку. Мы должны пойти на помощь.

– Адолин, ваша нога...

– Я у нас самый опытный полевой командир, – перебил он, взмахом руки призывая помочь ему подняться. – Если Кушкам пал, я должен отдавать приказы. А остальные требуются в бою!

Мэй оглянулась на остальных: с десяток человек из отряда Адолина, уцелевших после атаки на громолома. В том числе верный Хмаск, который, не обращая внимания ни на кого, наконец помог князю избавиться от нагрудника и подняться на ноги.

На ногу.

Вместе они двинулись к бреши в куполе. Адолин практически повис на Хмаске и на еще одном солдате, закинув руки им на плечи. Они спешили изо всех сил, но глубоко внутри Адолин понимал: город потерян. Потерян в то мгновение, когда прибыли Сплавленные.

Шквал побери! Точно как Холинар. За Адолином тянулись спрены тревоги в виде извивающихся черных крестов. Он ничего не сможет сделать.

Оборону против обычных певцов, прорвавшихся с другой стороны купола, возглавлял Колот. Для противостояния Сплавленным наскребли лишь потрепанные остатки. Их группки сливались воедино, добравшись до штаба медиков.

Там обнаружился неожиданный отряд подкрепления: имперская почетная гвардия и сам Янагон, одетый для битвы. Он стоял с мечом в руке, уставившись на...

Смерть.

Адолин остановил свой малый отряд перед полем трупов. Площадь между пробитой в куполе дырой и зданием госпиталя покрывали сотни тел, преимущественно певческих.

Десятки убитых Сплавленных?

Почему здесь так тихо? Адолин сжал плечо Хмаска, и они похромали вперед меж тел. Янагон поспешил к ним, и его элегантный плащ перемазался в крови лежавших на земле певцов. Тут трудно было найти куда ступить.

– Адолин! – окликнул его Янагон.

– Ваше величество, – потрясенно отозвался князь, – это что, вы учинили?

– Мы обнаружили все в таком виде! – ответил император. – Я... я знаю, что мне не следовало приходить, но Кушкам призвал всех доступных бойцов. Моя почетная гвардия не желала меня покидать, так что... – Меч обвис в его руке. – Я не успел к... тому, что здесь было...

Они продолжили пробираться по полю, и солдаты Янагона воспользовались старой тактикой: искали спренов боли, указывающих на кого-то живого. Один вскрикнул, вытащив облепленное спренами тело – и обнаружив Кушкама.

– Он еще дышит!

Рахель побежала на помощь, за ней поспешил ее носильщик самосветов с мешком буресвета. Адолин, Хмаск и Янагон пробрались к бреши в куполе. Адолин почувствовал исходящий от дыры остаточный жар, но Сплавленных снаружи настигло нечто иное. Он насчитал восемь различных разновидностей – все мертвые, десятками. С сокрушенными светсердцами, разорванными или проломленными грудными клетками. Шквал! Кто мог сотворить это с элитными бойцами противника? В таком количестве они могли бы одолеть осколочников, Сияющих. Тем не менее ни тех ни других среди тел видно не было.

Световая лента сигнализировала о прибытии Нотума.

– Адолин, – сказал он, – в куполе применили зажигательные бомбы. Обычные войска противника, не застигнутые пламенем, были вынуждены отступить через Клятвенные врата. У нас есть шанс...

Он осекся, оглядевшись по сторонам:

– Как вам удалось перебить столько Сплавленных?!

– Это не я, – прошептал Адолин, указывая рукой.

Они подошли к месту кульминации резни, где затихшее теперь поле боя прилегало к дыре в куполе. Огонь уже погас, но внутри на камнях плясали спрены пламени, наслаждаясь теплом.

Сквозь отверстие просматривалась сумрачная середина купола, где понемногу появлялись певцы, способные выдерживать больший жар, чем люди. Они заполнят купол прежде, чем защитники успеют войти внутрь и встретить их. И все же бомбы Кушкама предотвратили окончательную катастрофу, вынудив врага отступить. На них ушло почти все масло в городе, но это сработало.

Сплавленные, покинувшие купол до начала пожара, все равно должны были суметь захватить город. Но здесь, у самой бреши были горой навалены тела врагов. Адолин представлял, как они бросались в это место один за другим: ему доводилось видеть подобное прежде, когда обычные солдаты пытались опрокинуть носителя осколков.

Адолин споткнулся, и ему пришлось ползти, чтобы взобраться на эту груду трупов. На вершине они обнаружили два тела.

Безоружных.

На коленях, запрокинув голову, стоял Вестник Тальн, пронзенный десятком пик, поддерживавших его тело в вертикальном положении, и его рука еще сжимала смятый череп убитого Сплавленного. Мертвый, весь в крови, с обращенным к небу лицом и раскрытым, будто в крике, ртом. Сзади, устроившись среди тел, словно подыскав место для отдыха, к нему прислонилась Эш с окровавленным, иззубренным мечом на коленях.

Она улыбалась. Истекая кровью из двух десятков ран, она взглянула на Адолина, вставшего на колени на краю небольшой воронки на вершине горы трупов.

– На этот раз, – прошептала Эш, – я не отпущу его одного.

Она закрыла глаза и затихла.

Адолин смотрел, разинув рот от удивления, вокруг него вспыхнули голубые спрены благоговения. И только тогда рядом наконец появился Колот с настоящим подкреплением. Он выставил бойцов охранять брешь в куполе, хотя им пришлось немного отступить под напором жара.

Внутри купол стали заполнять обычные певцы. Среди них Адолин увидел Небесного Абиди. И он, и его войска выглядели потрясенными и не стали вступать в бой с подкреплениями Колота. Огонь, поглотивший многих, чьи тела по-прежнему лежали внутри, наверняка их напугал.

Адолин сел, изо всех сил стараясь не обращать внимания ни на трупы, ни на то, как немыслимо повисла его нога, не имея ни стопы, ни голени для опоры. Предельно вымотанный, опустошенный, он позволил себе закрыть глаза и медленно выдохнуть.

Они заплатили ужасную цену, но город простоит еще день.

* * *

Далинар присутствовал на переговорах.

Две армии – одна человеческая, другая певческая – выстроились здесь для демонстрации силы, но Далинар видел, что они не собираются вступать в бой. Слишком агрессивно, как бы иронично это ни звучало, выглядели солдаты по сторонам от него. Их стойки скорее напоминали показательные позы. Оружие, особенно осколки, было нарочито выставлено на всеобщее обозрение. К тому же вилось слишком мало спренов предвкушения.

В небольшом открытом с двух сторон шатре между армиями собралась группа поменьше, в которой находился и тот ветробегун, за кем они с Навани последовали с помощью Связи. Возможно, обсуждают условия сдачи? Или условия договора?

Навани рядом бросила копье, возникшее у нее в руках, когда они вступили в видение. Она подняла Гэва, и несколько человек оглянулись и забормотали что-то о странном спрене.

– Тут скоро начнется бой, – сказала она. – Собравшиеся в центре обсуждают условия грядущей битвы. Нам следует убраться из передних рядов.

– Вообще-то, это мирные переговоры, – отозвался Далинар.

– Правда? – изумилась Навани, оглядывая строй солдат. – Как ты это определил?

– Инстинктивно. Я сейчас помещу нас в состав той группы в центре. Хорошо?

– Давай.

Далинар подумал о том, сколько раз сам бывал на подобных совещаниях, и от этого возникла бледная световая нить Связи между ним и ведущими обсуждение в шатре. С ее помощью он изменил точку зрения для себя, Навани и Гэва: они оказались в составе группы переговорщиков. Да, правила предстоящей битвы не обсуждают с напитками в руках. А вот условия мира...

Стол, вокруг которого они стояли, также подтверждал его выводы. Он был завален картами с дорисованными линиями, нацарапанными подписями, кружочками отметок и комментариями на полях. Прямо сейчас на картах писали несколько человек – и мужчин, и женщин, все они походили на ревнителей в версии этой эпохи. Во всяком случае, были одеты в знакомые серые мантии, только со странной вышивкой, хотя прически не соответствовали ожиданиям Далинара.

К столу подступил ветробегун. При ближайшем рассмотрении Далинар предположил, что он, должно быть, риранец, как Эви. У него на лице прибавилось морщин, и он выглядел очень похоже на то, каким Далинар запомнил его по видению о крепости Жарокамень. Узокователя охватило приятное волнение при мысли о том, как близко они к цели. Обернувшись и оглядев собравшихся, он заметил Сияющих нескольких орденов, в том числе наблюдавшего из задних рядов Мелиши, а также Вестников Калака и Нейла. По другую сторону стола, напротив людей, стояли те, кого уже не должно было существовать: Царственные певцы в разнообразных внушительных формах. Их глаза слабо отсвечивали красным в сумраке под куполом шатра. Это было Ложное Опустошение, период, когда певцы получили формы власти без вмешательства Вражды. Хотя многие считали его всего лишь легендой, эта жестокая, кровавая война закончилась превращением Приносящих пустоту в простых паршунов.

Далинар взглянул на Навани, и та нахмурилась в ответ. Если это один из наиболее ужасных периодов в истории... то почему все собравшиеся мило беседуют в шатре? Может быть, они сейчас увидят окончательное прекращение переговоров? Возможно, Далинар поторопился с выводом, что боя сегодня не будет.

– Послушайте, – сказал ветробегун; Навани упоминала, что его зовут Гарит. – Мы не можем обещать вам эти земли! Как я уже говорил, мы пока не получили согласия правящих там королей.

Далинар окинул взглядом карты, пытаясь понять, где что расположено. Похоже, они находились вблизи Ири. Не там ли жили певцы между Опустошениями? Но они бы точно не уместились все в одном королевстве, если их численности хватало для нападения на весь мир...

– Вы могли бы сразиться с королями этих областей, – заметила Царственная в свирепой форме, стоявшая в первом ряду вражеского контингента. – Завоевать земли, затем изгнать оттуда людей.

Черно-красный узор фемалены состоял из крупных пятен. У нее был шипастый панцирь зловещего вида и пристальный взгляд.

– Я не стану сражаться со своим же народом, – заявил Гарит.

– Это не твой народ.

– Все люди – мой народ. Я Сияющий.

– Наша богиня не примет договор без этой территории, – сказала свирепая форма. – Наш народ устал оттого, что его загоняют в горы и бесплодные области. Нам нужно больше сельскохозяйственных угодий.

Другие певцы за ее спиной загудели в резком ритме, выражая свое согласие.

Гарит – без доспеха, в одной лишь тунике – сел за стол, вынудив троих ревнителей прервать записи, обхватил руками голову и вздохнул.

– Вы хотите вернуться к кровопролитию? Вы сказали, что ваша богиня готова прислушаться и вступить в переговоры.

– За эту территорию, – отозвался кто-то из задних рядов.

– Вы владеете всей Моладесией, – сказал Гарит, махнув рукой в направлении карт. – Там полно сельскохозяйственных земель, в том числе прекрасные холмы вокруг Эйлы. Неужели этого недостаточно?

– Нет, – ответила певица. – Наши соплеменники в Сильнаке не могут и дальше выживать в гористой местности. Нам нужно не одно королевство певцов, а три. Почему мы должны ограничиваться горами и одним куском низин? Мы должны процветать.

– До сих пор этого всегда хватало... – напомнил Гарит.

В ответ певцы лишь загудели, приманив спренов гнева. Наконец свирепая форма в первом ряду проговорила:

– На сегодня всё.

Она удалилась, вместе с остальными покинув шатер. Выстроенная дальше вражеская армия начала отходить, двигаясь боевыми парами, как некогда слушатели. В прежние эпохи Далинар подобного не наблюдал.

«Численность войск меньше, чем в современных армиях, – отметил он. – Судя по подсчетам на карте...»

У него всегда возникало чувство, что в отчетах о старинных битвах, составленных древними учеными, цифры раздуты. Не мог себе представить сотни тысяч бойцов, сходящихся на поле боя во дни до создания современных путей сообщения.

После ухода певцов Сияющие стали подтаскивать стулья к столу. Узокователь Мелиши, что характерно, продолжил наблюдать со стороны. Знал ли он, что стоит рядом с двумя Вестниками, или Нейл с Калаком в те времена использовали вымышленные имена?

Навани с Гэвом молча ждали. Далинар же тоже придвинул к столу стул. У него не было времени на молчаливые наблюдения: судя по часам, до встречи с Враждой оставалось чуть больше двух суток. Он должен найти ответ на вопрос, что случилось с Честью, и он уже близок.

– Гарит, – сказала Сияющая, одетая в цветах гранетанцоров, – возможно, пора отказаться от этой идеи. Они не согласятся.

– Согласятся. Они охотно идут на разговор. Нужно просто найти верный путь. Прошу, дайте мне больше времени.

Он положил одну руку на стол. Далинар подался вперед. Он бывал на подобных совещаниях, где пытался убедить всех следовать курсом, в правильности которого не сомневался. Он привык к сопротивлению. К осложнениям. Здесь же один Сияющий, потом другой, затем третий положили руки поверх ладони Гарита.

– Ты удержал нас вместе, – сказал один из них. – Я не верил, что у тебя получится, но тебе это удалось.

– Мы потеряли башню, но остались народом, – сказала гранетанцовщица. – Сияющие тебя поддерживают.

Далинар неуверенно положил руку поверх остальных.

– Однако у них есть богиня, – произнес он, пытаясь встроиться в разговор. – Внушаемая ею агрессия меня беспокоит.

– Согласен, – сказал азирец-камнестраж, когда все убрали руки. – Но из-за этого среди певцов возник раскол. Та группа, что отделилась... мы проследили за ними. Они отбросили все формы. Предпочли обходиться без них, лишь бы не склоняться перед Мишрам и Претворенными.

– Они совершают ошибку, – заявил Гарит. – Она разумнее, чем когда-либо был Вражда.

– Ты этого не знаешь, – отозвалась гранетанцовщица. – С Враждой последний раз сражались тысячи лет назад.

У Гарита был такой вид, будто он хочет что-то сказать, но он промолчал. Шквал! Он действительно что-то скрывал. Неужели... неужели он встречался с Претворенными? Тайно?

Неужели он предатель?

– Мне было бы спокойнее, – осторожно проговорил Далинар, – если бы я лучше понимал, чего ждать от нашей стороны. От нашего бога.

– Ну что тут скажешь? – ответил Гарит. – Честь не желает встречаться ни с кем, кроме Мелиши, так что если он соблаговолит в кои-то веки одарить нас толикой своей мудрости...

Все взгляды обратились к узокователю. Тот встретил всеобщее напряженное внимание с невозмутимым видом.

– Честь более не вмешивается. Наши дела только наши.

– Но ты говорил с ним, – сказал ветробегун.

– Он не вмешивается, – повторил Мелиши, скрестив руки на груди.

Гарит со вздохом вновь перевел взгляд на сидящих за столом. Ревнители молча сворачивали карты, но в остальном было тихо. Не считая слабого шелеста ветра.

«Ты здесь? – мысленно спросил Далинар. – Древний бог? Ты по-прежнему наблюдаешь?»

Он получил... ощущение, но не слова. Древние боги – Ветер, Камень, Ночь – в этот период обладали меньшей силой. Им было трудно говорить.

– Мы близки к достижению длительного мира, – сказал Гарит, и вокруг него распустились синие резные листья спренов искренности. – Даю вам слово: мы ближе к заключению договора, чем может показаться.

– Они его нарушат, – произнес Мелиши. – Это Приносящие пустоту, разрушители.

– А мы кто? – огрызнулся Гарит. – Мы все – Приносящие пустоту. Всякий раз, взяв копье или клинок и истребляя кого-то на этой проклятой земле, мы становимся Приносящими пустоту. Певец или человек, никакой разницы. Вот Пустота, Мелиши.

– Стражи на границе, – произнес камнестраж. – Кто-то должен сражаться.

– Да, – сказал Гарит, вставая. – Но мы не должны настолько любить это занятие, чтобы отбрасывать иные варианты. Договор сработает. Должен... Просто дайте мне время.

– Оно у тебя есть, – заверила гранетанцовщица. – Но мы не можем тянуть вечно.

Гарит кивнул, и участники собрания начали расходиться. Далинар смотрел, как Гарит выходит из шатра и к нему присоединяется небольшая группа ветробегунов. Он быстро оглянулся, а затем взмыл в небо вместе со спутниками.

«Иди следом...» – произнесла Ветер.

Шквал побери! Далинар не владел нужными способностями, чтобы последовать за ветробегунами их путем, но ему требовалось узнать, что они затеяли.

– Кого-нибудь еще беспокоит, куда он отправился? – спросил Далинар.

– Он всегда так делает, – откликнулась гранетанцовщица. – Но он хорошо нас вел, Нейз. Это приходится признать.

Шатер принялись разбирать. Далинар увидел, что Навани взяла у ревнителей записи и просматривает их. Его охватило дурное предчувствие.

Оно близилось. Отступничество уже здесь.

Он подскочил, когда рядом с ним кто-то встал. Мелиши.

– Сегодня вечером настанет время, – сказал древний узокователь. – Мы знаем, где он будет. Надеюсь, остальные не сломаются, выяснив, что Гарит предатель.

– Сегодня вечером, – повторил Далинар. – Где?

– Примерно в часе ходьбы от крепости, – ответил Мелиши. – То же место, что и в прошлый раз, только тогда мы опоздали. Сегодня придем заранее и будем следить. Твои предупреждения оказались полезны, Нейз, но это необходимо сделать. Иначе Гарит погубит всех нас. Ты с нами?

– Да, – сказал Далинар, и тут же вспыхнула световая нить, скрепляя его с Мелиши.

Он потянул за нее, и обстановка вокруг поплыла. Считаные секунды спустя он уже лежал ничком на каменистой земле вместе с Навани, Гэвом, Мелиши и еще несколькими людьми, включая Калака.

Стояла ночь, первая луна. Они прятались в углублении в земле возле деревьев, под ветками и опавшими листьями. Ландшафт состоял из множества высоких каменных образований, напомнивших Далинару место, где Вестники оставили клинки. Возможно, это было в той же области, с похожими на здания скалами и многочисленными ущельями.

Маленькие деревца росли вдоль ручья, протекавшего позади Далинара. Перед ним скалы футов тридцати-сорока в высоту окружали своего рода поляну. Ему здесь не понравилось: слишком много укромных уголков, откуда можно незаметно подкрасться и напасть. Но может, место подходило для тайных встреч в тенях под лунным светом.

Он взял Навани за руку и одними губами прошептал «прости», извиняясь за то, что сделал все так стремительно. Она кивнула и сжала ладошку Гэва. Мальчик неплохо справлялся. Сейчас он склонил голову, будто к чему-то прислушиваясь. Шквал! Не может же это и вправду быть Элокар.

В небе появились огни. На прогалине среди скал приземлились ветробегуны, сияя буресветом. Далинар подался вперед, но на него грозно зыркнул Мелиши, и он снова залег, чтобы не потревожить их укрытие.

Гарит с взволнованным видом мерил шагами камень. Шквал! Эта поза... это беспокойство... Он усердно трудился, чтобы удержать множество всего вместе, не дать распуститься нитям, сохранить народ единым.

«Мне знакомо это чувство, – мимоходом подумал Далинар. – Я был таким человеком. Но зачем встречаться с врагом, чтобы...»

В следующий миг он переместился. В мгновение ока занял место Гарита в видении.

Преисподняя! Он слишком сильно посочувствовал трудному положению ветробегуна и случайно привел в действие свои способности. Далинар начал в панике озираться, пытаясь высмотреть Навани, но укрытие, где она пряталась вместе с остальными, было хорошо замаскировано. Он увидел лишь ковер опавших листьев. Рядом переминались с ноги на ногу другие ветробегуны, один поглядывал на луну, проверяя время.

– Гарит, – произнес кто-то из них, – ты уверен насчет этого?

Прежде чем Далинар успел ответить, их внимание привлек звук шагов по камню. Из теней выступили трое певцов. Итак, Гарит в самом деле тайно встречался с ними, и Мелиши, должно быть, хотел получить доказательства. Далинар сощурился, но постарался не вести себя агрессивно и не выходить из роли. Эту встречу организовал Гарит, чье место он занимал. Нужно подыграть.

К Гариту подошла та фемалена с переговоров. Как у всех свирепых форм, ее тело покрывал панцирь с острыми шипами. Ветробегуны отступили назад, но Далинар остался там, где был. Она встала прямо перед ним, возвышаясь на несколько дюймов. Внимательно его осмотрела, и выражение ее лица смягчилось, а напев сменился на успокаивающий ритм.

Затем она наклонилась, обхватила голову Далинара руками и поцеловала его.

86. Река света

Каладин поймал себя на ощущении покоя, раскладывая принадлежности для приготовления обеда. Наступали сумерки седьмого дня.

Он уже признал для себя, что не успеет вернуться к состязанию. Однако теперь больше осознавал эту истину, а не просто допускал ее. Со смирением пришел покой. До этого, – несмотря на все, через что ему довелось пройти, на положение, в котором он оказался, и перенесенную травму, – он все еще полагал, что станет тем защитником, который требовался Далинару. Где-то глубоко внутри себя верил, что вернется в Уритиру с тайнами Вестников, может даже с Ишаром, и всех спасет. Сразится с защитником Вражды. Победит.

Он оставил разложенные овощи на тряпице у костра, сделал глубокий вдох и выдох и улегся на склоне холма, глядя на звезды. Пролетев и прошагав весь день, он и его спутники почти добрались до пыленосческого монастыря.

«Это и не должен был быть я, – подумал Каладин. – С самого начала это должен был быть сам Далинар. Я это знал».

Протянув руку, он вытащил из рюкзака сверток. Плащ, отданный ему Далинаром. Из него вышла отличная подушка, лежа на которой Каладин разглядывал звезды. Потом достал флейту. Ужин может и подождать.

Каладин расслабился и заиграл медленно. Он получал удовольствие от самого искусства, и, как ему показалось, это отразилось на извлекаемых им нотах.

В небе над головой сплетались в узоры в такт музыке спрены его брони.

Потом прилетела Сил, в человеческий рост, растянулась рядом на земле, слабо светясь, и уставилась в небо, пока Каладин играл. Он бы не сказал с точностью, сколько времени они провели так, потому что мягкость травы будто бы проникла в само его существо.

Мягкие звуки. Мягкие, расплывчатые минуты. Мягкие мысли, приносящие тихое, приятное ощущение дружеского плеча. Мягкая компания.

В конце концов он позволил музыке затихнуть и поднял флейту повыше, разглядывая ее на фоне звезд.

– Эхо музыки ко мне все еще не возвращается.

– Тебе стоит этим гордиться, – отозвалась Сил и перекатилась ближе к нему, растрепав волосы. – Ветру нравятся твои песни, Каладин. Она их уносит и лелеет.

Он улыбнулся и прокрутил флейту в руке, будто выполняя миниатюрную ката.

– Даже не верится, как хорошо у тебя стало получаться, – сказала Сил.

– Это не хорошо. Просто не ужасно.

– Спустя всего семь дней!

– Я знаю только одну мелодию, да и ту еле-еле.

– Одна мелодия за семь дней. – Она ткнула его в бок. – И эта прекрасная мелодия напоминает мне песню самого Рошара. Просто позволь сделать тебе комплимент, ладно?

– Ладно.

И Каладин заиграл снова. Он играл для тех, кого потерял, чтобы вспомнить их. При мысли об этих людях песни будто бы становились более реальными. Гошель, Даллет, Тьен, Нальма, Тефт, Карта и еще десяток участников Четвертого моста. Солдаты из его отрядов и рабы, чьи лица он почти забыл, но чье товарищество всегда будет хранить, как сокровище.

Он переживал, что в последних боях мог погибнуть кто-то еще из его друзей, хотя по даль-перу сегодня не пришло никаких значимых новостей. Для них он тоже поиграл. Меланхоличную, но не скорбную мелодию. При поддержке мелодии он почувствовал... почувствовал, что может помнить павших, но, что примечательно, не ощущать их потерю как собственную вину.

Момент напрочь испортил Нейл, протопав мимо.

– Терпеть не могу эту песню.

– Почему? – спросил Каладин.

Вместо ответа Нейл сунул руку в рюкзак и выудил брикет походного пайка.

– Нейл! – окликнул Каладин, когда тот шел обратно. – А Вестники едят?

– Вестники могут есть. Если этого не делать, возникает чувство голода. Наши тела сильно инвестированы, но не бессмертны: бессмертны лишь наши души. – Он повернулся к Каладину, высоко держа душезаклятый паек. – Такая еда идеальна.

– У нее вкус прогорклой оружейной смазки.

– Она поддерживает жизнедеятельность, удобна в путешествии и не отвлекает. Душезаклятое мясо, застывшие жиры, сушеные питательные вещества.

Нейл откусил от пайка без какого-либо выражения на лице.

– Солдату больше ничего и не требуется.

Как угодно. Каладин не собирался спорить по данному вопросу. Нейл удалился широким шагом, зато на камне неподалеку оказался Сзет. Он наблюдал.

– Что такое? – спросил Каладин.

– Дожидаюсь порции рагу, – ответил шинец.

Однако, шквал побери! Каладин подумал о том, как решительно Сзет это сказал, выслушав речь Нейла о ценности походных пайков.

Каладин поспешно взялся за дело. Вскипятил воду в маленьком котелке, принялся нарезать и бросать туда овощи.

Хотелось разговорить Сзета. Но что-то... что-то словно бы шепнуло ему голосом Шута: «В этой части тебе говорить не полагается. Просто слушай...»

– Я разрываюсь между двумя вариантами, – произнес Сзет. – И вижу достоинства обоих.

Каладин кивнул, не отрываясь от нарезки овощей.

– Вчера я поступил так, как требовал Нейл, – продолжил Сзет. – Я пошел убивать и выиграл, но только благодаря помощи Сил. Мосс когда-то был моим другом. Теперь же он – еще один труп, который я должен нести на себе.

Каладин снова кивнул.

– Мне это невыносимо, – сказал Сзет, – но я дал обещания. Клятвы. Я делаю доброе дело для родного края, я это чувствую. Следует продолжать, невзирая на то, чего мне это стоит.

Каладин дорезал длиннокорни. Потом, пока рагу томилось, поиграл на флейте, потому что его попросил Сзет и потому что это раздражало Нейла.

Сзет не ушел, даже когда явился Нейл с грозным взглядом. Вестник снова удалился, когда Каладин дал Сзету миску, и боль шинца как будто сошла с его лица, пока он ел.

За едой Сзет сказал:

– Я бы... выслушал твои соображения, Каладин Благословленный Бурей.

Мифическая сила рагу. Каладин улыбнулся, зачерпывая из миски, и кое-что понял. В Поде, в детские годы, он мечтал о том, чтобы овладеть копьем и научиться сражаться. Но лучшие моменты в его жизни, как и наиболее важные связи, возникали не благодаря тренировкам с копьем. Они возникали благодаря обучению иного рода. Им занималась его мать в те же ранние годы, когда учила его чистить длиннокорни и варить овощи. Надо же.

Как бы посоветовал ему поступить сейчас с Сзетом Шут? Наверное, рассказать историю. Из хороших историй Каладин знал только те, что случались в его жизни.

– Я знал одного человека, – произнес он, – Гошеля. Он был вместе со мной в рабстве в один из самых темных периодов моей жизни. Рабы просили меня научить их сражаться, чтобы восстать против хозяев. Они выяснили, что у меня был боевой опыт.

– Да, – задумчиво проговорил Сзет, – рабство – отвратительное варварство. Я бы тоже сопротивлялся.

Каладин с удивлением поднял взгляд:

– Но... я думал... В смысле, ты же так долго служил!

– Я принес клятву занять такое положение, – пояснил шинец. – Тебя же обрекли на это силой? Предали?

Каладин коснулся пальцами лба, ощутив лишь гладкую кожу вокруг татуировки. Никаких шрамов. Никакого клейма. Он больше не опасен?

– Да, – подтвердил он.

– Это же совершенно другое, – сказал Сзет.

– Восстание было противозаконно, независимо от того, по каким причинам мы угодили в рабство.

Сзет недовольно вздохнул и вернулся к рагу.

Шут рассказывал истории иначе. Каладин почувствовал себя неловко, продолжив простыми словами, без завитушек:

– Так вот, Гошель. Он был невелик ростом, Сзет. Он бы тебе понравился. Тихий. Упорный. Он исполнял порученные обязанности в точности, но у него в глазах был огонь. Будто тлеющие угли. Он попросил меня научить остальных сражаться. Штука в том, что он сам уже умел. Я это увидел, едва он взял в руки копье, хоть он и пытался скрыть свои навыки. Меня это поставило в тупик. Я мало встречал рабов, побывавших в солдатах.

– Слишком ценны? – хмыкнул Сзет.

– Именно. Надо сильно постараться, чтобы загнать обученного солдата в простое домашнее рабство. Должно случиться что-то необычное.

Сзет выжидающе замер, не донеся ложку до рта. Хм! Работает, даже без завитушек.

– И? – спросил он.

– Гошель оказался хуже чем дезертиром. Когда я вытряс из него его историю, выяснилось, что он намеренно нарушил приказ. Убил командира-офицера.

– Чудовище, – прошептал Сзет.

Каладин помедлил, поскольку не рассчитывал, что Сзет окажется таким отзывчивым слушателем. А тот смотрел на него, широко распахнув глаза. Даже для него.

«У него нет многолетнего опыта общения с Шутом, – подумал Каладин. – А может, он просто не так циничен, как я. Вероятнее второе».

Каладин вечно ловил себя на том, что больше задумывается, зачем Шут рассказывает ему байки, вместо того чтобы просто слушать.

– В этой истории и правда есть чудовище, – сказал Каладин. – Командир приказал Гошелю сжечь деревню.

Сзет помедлил и вернулся к еде:

– А!

– «А»? – переспросил Каладин.

– Я понял, к чему ты рассказываешь мне об этом. Ты хочешь, чтобы я подумал о том, какого рода приказы солдат должен нарушать.

Может, между ними не так уж много различий.

– Прости. Я не хотел делать это так неуклюже. Но, Сзет... это правда. – Каладин наполнил свою миску рагу. – Гошель погиб в поднятом мной восстании. Долгое время я винил себя.

– Винил себя за то, что выжил?

Каладин кивнул.

– Жить больно, когда этого не заслуживаешь, – произнес Сзет. – Так ты... хочешь, чтобы я нарушил полученные приказы, свои клятвы?

– Я хочу, чтобы ты рассмотрел вариант узнать нечто другое. Ты попробовал действовать так, как хочет Нейл.

Каладин отправил в рот ложку рагу, и, шквал побери, на этот раз и правда вышло вкусно!

– Ну и как ощущения? Как это влияет на тебя? На твои эмоции? На твои мысли?

– Нехорошо, – прошептал Сзет.

– Подумай об этом. Не знаю, получится ли у нас разобраться с тем, что тут творится, без новых убийств, но попробовать можно. Я тебе помогу.

Сзет положил себе добавки:

– Я подумаю.

Он удалился, глядя в небо и жуя на ходу.

Странным образом Каладин немного запаниковал, когда шинец ушел. Несмотря на то что получился хороший разговор, хотелось большего. В каком-то смысле положительная реакция со стороны Сзета делала все только хуже, потому что та часть Каладина, которой вечно требовалось кому-то помогать, усиливалась, когда дело касалось тех, кто ему нравился.

Он испытал внезапный порыв вскочить с места, побежать за шинцем и настоять на продумывании плана. Или того хуже: составить план самому, не посвящая в него Сзета. Защитить его, спасти, драться за него, сделать что угодно, лишь бы ему не пришлось испытать новой боли. Вспомнилась мертвая девочка на каменном столе – ребенок, которого они с отцом не смогли спасти. Докатились отголоски невыносимой боли от той давней неудачи.

Нет.

У него хорошая интуиция. Она помогла Каладину спасти Четвертый мост – и себя самого. Но теперь он мог оценить ее более зрело. В ней таилась и опасность, точно так же, как вода может погубить обезвоженного человека, если он захлебнется. Шквал! Если дать потребности защищать полную власть над собой, он никогда и никому не сможет помочь. Он сломается раньше. И потому Каладин осторожно оказал ей сопротивление.

«Сзет заслуживает права делать собственный выбор, – подумал он. – Если я вмешаюсь, то отберу у него это право, а так я делать не хочу... Если я не смогу себя контролировать, то не смогу и защищать, помогать. Если допущу, чтобы снова и снова повторялось то, что сотворила со мной смерть Тьена, я сломаюсь. Нельзя держать за горло тех, кого любишь».

И последнее, самое мощное: «Я должен жить для себя. Пусть пока идет».

Найдется место и Каладину, и Благословленному Бурей. Сделать, конечно, не так просто, как подумать. Но сегодня тревога отступила, особенно когда Каладин вспомнил о музыке. Об успокаивающей, умиротворяющей любви сыгранной мелодии и ее ритмах. Никакого волшебства. Всего лишь... контраст.

– Что-то только что изменилось? – спросила Сил, сидя рядом с ним на бревне. – В наших узах?

– Не знаю, – отозвался Каладин. – Я не ощущаю никакой разницы.

– Я чувствую... тепло и покой, – сказала Сил, привалившись к его плечу и щекоча лицо слабо развевающимися волосами. – С Сзетом хорошо вышло.

– У Шута вышло бы лучше.

– У Шута бы вышло нарваться на удар ножом.

– Пожалуй, – согласился Каладин, зачерпывая еще ложку. – Жаль, что ты не можешь попробовать это рагу. Оно вроде как не ужасно.

Сил открыла было рот, чтобы что-то сказать, но ее прервало появление у костра мерцающей фигуры. Очертаниями она напоминала человека в мундире, но в действительности являла собой лишь черную пустоту, заполненную звездами. Каладин и не знал, что высшие спрены способны проявляться подобным образом на этой стороне.

Фигура плюхнулась на землю.

– Э-э, – произнесла она мужским голосом. – Привет. Здравствуй.

– Здравствуй... – отозвался Каладин.

– Я бы хотел воспользоваться твоими услугами, – сказал спрен и уселся, скрестив ноги, между Каладином и котелком с рагу.

– Услугами?..

– Или как называется то, что ты делаешь для помощи Сзету, – пояснил спрен, – когда разговариваешь с ним.

– Шут назвал это психотерапией, – хмыкнул Каладин.

– В общем, я этого хочу. Э-э... пожалуйста?

– Ты хочешь помощи? – спросила Сил. – Ты же высший спрен!

Черно-звездная фигура будто бы сгорбилась.

– Можно я признаюсь, – тихо произнес он, – что я не слишком хороший высший спрен?

Каладин и Сил переглянулись.

– Я знаю, как все должно происходить, – продолжал спрен. – Мне показывали другие. «Говори вот так! Повелительным тоном! Добивайся, чтобы человек поступал так, как ты велишь!» Но это кажется таким неправильным! Я вижу, что ему больно... и это кажется неправильным.

– Ты в первый раз создал узы? – догадался Каладин.

Сил смотрела очень сердито. Она относилась к высшим спренам с предубеждением.

– Угу, – ответил спрен. – Нам полагается приносить клятвы, знаешь ли. Мы единственный орден, где спрены тоже приносят клятвы. Но у меня ощущение, что я все и для всех порчу. Не возникает ощущения, что я помогаю, но вместе с тем я всех их разочаровываю!

– Их? – уточнил Каладин.

– Других высших спренов. Особенно Сто Двадцать Один.

– Кого? – не понял Каладин.

– Спрена Нейла, – шепнула Сил. – Он один из худших.

– У вас что, в качестве имен числа? – нахмурился Каладин. – Как... у криптиков?

– Что?! – воскликнули оба спрена.

– Ничего подобного, – сказал высший спрен. – Их имена – формулы. А наши – числа.

– Честно говоря, это прозвучало почти по-расистски, – шепнула Сил.

– Извините... – произнес Каладин, потирая лоб. – Нет, правда. Я просто мало что об этом знаю. Так твое имя...

– Семнадцать-Шестнадцать-Четрынадцать, – ответил 171614.

– Это столько вас всего было?

– Нет. Это просто мое имя.

Сил закатила глаза, словно Каладин опять ляпнул что-то не к месту.

– Итак, Семнадцать-Шестнадцать-Четырнадцать, – сказал Каладин, – ты впервые взялся за создание уз и пытаешься помогать Сзету, но в то же время соответствовать ожиданиям ордена от тебя.

– Да! – подтвердил 171614. – Но потом ты сказал, что мы не обязаны быть теми, кто мы есть, знаешь ли. Ты сказал, что ты анархист!

– Я не говорил, что я анархист, – возразил Каладин. – Я всего лишь напоминаю окружающим, что у них есть выбор.

171614 вскочил на ноги и принялся расхаживать взад-вперед. В темноте за ним было довольно трудно уследить, поскольку его фигура сливалась с ночной мглой. Впрочем, оставались видимыми звезды, можно было сфокусировать взгляд на них. Что любопытно, при движениях спрена они не смещались, как будто он являлся порталом.

– Правило номер один: я не вещь, – проговорил 171614. – Правило номер два: я имею право выбирать.

– Правило номер три... – прошептала Сил.

Высший спрен остановился:

– Я заслуживаю счастья.

Он обернулся и посмотрел на них.

– Что, если счастье означает... поступать отлично от других спренов?

– Тебе придется решить, – сказал Каладин, зачерпывая еще ложку рагу.

– Ты же должен дать мне ответы!

– Ты хотел моей терапии. Она происходит вот так. Я не даю ответов. Я просто...

«...подсказываю вопросы, над которыми следует поразмыслить?»

Преисподняя!

«Шут, хитрая ты скотина!»

– Просто что? – спросил 171614.

– Я просто слушаю, – договорил Каладин.

– Звучит как не слишком трудная работа, – заметил 171614, складывая руки на груди. – Возможно, мне следовало примкнуть к раскольникам.

– К кому? – переспросил Каладин.

Спрен отвел взгляд.

– Мне... не следовало этого говорить. Давай сделаем вид, что я и не сказал. И пожалуйста, дай мне хоть какой-нибудь совет.

– Возможно, – произнес Каладин, – если то, что ты делаешь, не работает, стоит попробовать что-то изменить. Поговори с Сзетом и посмотри, чего он хочет. Его мнение должно иметь значение. И... постарайся не относиться к себе чересчур строго, Семнадцать-Шестнадцать-Четырнадцать. Это твои первые узы. Какие-то ошибки неизбежны. Прости себя за них и работай над собой.

– Ты не сказал, нужно ли мне следовать воле высших спренов или голосу сердца, – заметил 171614.

– Не сказал, – согласился Каладин, зачерпывая еще ложку.

– Эта психотерапия слишком проста, – заявил спрен. – Ты только и делаешь, что сидишь и слушаешь, а потом говоришь мне то, что я и так в некотором роде знаю.

– Поразительно, – заметил Каладин, – как редко при этом мы делаем так, не находишь?

У спрена не было лица, только пустота со звездами, но он будто бы улыбнулся, когда ответил:

– В самом деле поразительно. Еще более поразительно то, что мне и правда стало легче.

Каладин вскинул ложку в подобии салюта, и 171614 исчез.

– Это было так своеобразно! – зашептала Сил, подавшись ближе к Каладину и глядя на то место, где только что стоял 171614.

– Тебе что-нибудь известно о раскольниках, которых он упомянул?

– Нет. Но я мало что знаю о политике спренов в нынешнюю эпоху. – Она помедлила. – Как странно! Я понимаю, что он меня почти не бесит.

– Должно быть, дело в рагу.

– Я же не ела рагу.

– Тогда представь, насколько лучше бы все было, если бы ела.

Он улыбнулся и съел еще ложку.

– Это должно было прозвучать мудро или как-то вроде того? – спросила Сил. – Потому что вышло просто путано.

– Прости, – сказал Каладин. – Шут вечно заканчивает разговоры подобными комментариями. Думаю, я еще не вполне освоил этот прием.

Он доел и на минуту задумался.

Потом приготовил еще миску и отправился на поиски Нейла.

Вестник нашелся в небе, футах в пятидесяти над землей: он завис в воздухе, скрестив ноги и закрыв глаза. Каладин замер в нерешительности.

– Что такое? – спросила Сил, шедшая рядом.

– Я собирался предложить рагу Нейлу, – объяснил Каладин, – но теперь мне кажется... Шквал побери, Сил, мне кажется, что он этого не заслуживает. Я не хочу ему помогать.

– Помогать Сзету ты поначалу тоже не хотел.

– Это другое. Он...

«Он твой враг», – тихо произнесла Ветер.

Каладин подскочил, но потом расслабился, узнав голос.

«Точнее, стал твоим врагом».

– Ветер, – позвала Сил, – почему Нейл терпеть не может песню, которую играет Каладин?

«Он терпеть ее не может, потому что помнит ее. Цефандриус – вы зовете его Шутом – научил тебя этой мелодии, Каладин, потому что это один из наших ритмов. Эту песню слышали Вестники, слышал Нейл, и она привела их в безопасное место».

– Но с чего бы ему так ее не любить?

«Он отчасти предпочел бы, чтобы они погибли на Ашине и не приходили на Рошар. – Дыхание Ветра коснулось лица Каладина. – А отчасти вспоминает, кем он был когда-то. Спасибо тебе, Каладин, за эту песню. Она придает мне сил. Но... прости. Мне нужно от тебя больше».

– Для чего? – прошептал Каладин, отворачиваясь от Нейла. – Я явился сюда в том числе из-за того, что ты сказала.

«Тебе нужно помочь им. Вестникам».

– Я... – Каладин сглотнул, стоя в ночной тьме в окружении живого ветра. – Древний бог, по-моему, им лучше было бы умереть. Они прожили слишком долго.

«Они – это последние частицы Чести, Каладин, отобранные, сохраненные отдельно. Они важнее, чем ты можешь представить».

– Но почему не дать им упокоиться с миром? Разве они этого не заслужили?

«Правильно ли было бы дать упокоиться тебе? Ты признал в столбе света, в чем ошибался. Было бы лучше не дать тебе измениться, вырасти?»

Тот день казался таким далеким, а ведь прошло меньше двух недель. День, когда он сбросил свое бремя так, как надо: простив себя.

– Нет, – признал Каладин. – Было бы неправильно дать мне уйти до этого.

«Если они умрут сейчас, они умрут такими, какие есть. Но их путь не завершен, Каладин. Как и твой. Ты... жалеешь, что явился сюда, в этот край?»

– Я хотел быть защитником. И спасти Алеткар.

«Твой долг здесь намного важнее. Мне тоже нужен защитник. Он понадобится всем спренам».

– Ты это уже говорила, – сказала Сил. – Как?

«Вестники Связаны с Честью, – ответила Ветер. – Как некогда они имели силу над Враждой, они могут обрести силу над Честью. И над всеми его творениями. Чтобы сковать их».

– Но зачем нам может понадобиться подобная сила? – спросил Каладин, похолодев.

«Я вижу... опасность... – ответила Ветер. – Прошу тебя, Каладин. Я люблю его, как люблю и остальных. Ты не знаешь, сколько добра они сотворили для людей».

– А ты не можешь... показать мне?

«Я не знаю. Так делает Буреотец, но я не делала такого очень-очень давно...»

В лицо Каладину ударил порыв ветра, принеся... крайне смутное впечатление. Не видение, а намек на воспоминание. Несколько образов друг за другом.

Темнота, которую разогнал свет, когда Нейл, весь в копоти и крови из порезов на его теле, разгреб обломки и протянул руку тем, кто оказался под завалом.

Ужас сжавшегося в углу человека при виде врывающихся в дверь красных глаз, затем явление Нейла: двигаясь со скоростью ветра, он пришел спасти тех, о ком забыли.

Благодарность, взгляд за спину высокого человека в черном, с кровоточащей одной рукой и блестящим осколочным клинком в другой. Он ранен, но его стойка говорит громче любого знамени: «Вы их НЕ ПОЛУЧИТЕ».

Десяток вспышек, одна за другой, каждая – обрывок увиденного и пережитого кем-то, подхваченный Ветром и донесенный до Каладина, будто далекий аромат. Они показывали героя, встававшего на защиту снова и снова на протяжении тысячелетий.

Но теперь...

«Подточен, – подсказала Ветер. – Мы со временем родня: оба изнашиваем то, что ласкаем. Прошу, Каладин. Он достоин спасения. Не дай ему умереть таким...»

Голос стих. Каладин сделал глубокий вдох, осознавая полученные сведения и воспоминания.

Сил взяла его за руку.

– Ты тоже это видела? – шепотом спросил Каладин.

Она кивнула.

Он хотел еще подумать, может, отнести Нейлу рагу, но примчался Сзет. И даже до того, как он прибежал, Каладин насторожился: отбросил миску и призвал Сил-копье.

– Смотри, – взял его за плечо Сзет. – Смотри.

Он указывал в ту же сторону, куда уставился Нейл. На северо-восток. Там были последние монастыри. Пыленосческий, неболомский, ветробегунский, который они пропустят, и узоковательский.

В ту сторону по небу бежал яркий поток. Словно движущиеся звезды, сверкающая река света. Она текла низко над горизонтом, и ее легко было пропустить поначалу, но невозможно не заметить, когда на нее указали.

– Что это? – прошептал Каладин.

– Спрены, – ответила Сил. – Все спрены этих мест. Неудивительно, что мы почти ни одного не видели.

– Здесь они всегда встречались реже, – сказал Сзет. – Но не настолько редко, как в этом путешествии.

Сверху спустилась тень. На траву рядом с ними легко приземлился Нейл.

– Твои боги собрались, чтобы засвидетельствовать твои решения, Сзет-сын-Нетуро. И спасение этого края.

Каладин попытался выведать что-то еще, но Нейл, разумеется, ничего больше не сообщил. Судя по всему, если ответы и существовали, то найти их удастся к северо-востоку. В конце реки света.

* * *

При виде Рлайна и Ренарина, таких счастливых вместе, у Шаллан чуть улучшилось настроение, появилось чуть больше готовности посмотреть в глаза будущему. Уж точно она никогда не собиралась возвращаться в детство.

«Тебе придется, – предупредила Вуаль. – Этот бой еще не окончен».

Шаллан хотелось проигнорировать ее замечание, но подобный поступок влек за собой риск Бесформенной, так что она его осознала. Она вернется в прошлое. Ей нужно взглянуть в глаза определенным вещам. К счастью, ей не требовалось делать это прямо сейчас.

По ее просьбе Глис с Туми создали для них пейзаж из Шейдсмара: обсидиановый уступ, откуда они с Адолином увидели спрена звезд. То путешествие было темным временем, но этот момент стал лучом света. Шаллан все больше и больше старалась следовать за лучами света, а не за тьмой между ними.

Сегодня, когда Ренарин с Рлайном шагнули в видение вместе с ней, она пошла вдоль уступа, с улыбкой разглядывая пляшущего в вышине спрена звезд: текучего, крылатого, длинного и гибкого. Словно ущельный демон, только более величественный. Узор положил длиннопалую руку на плечо Шаллан, и она накрыла ее своей. Кредо сидела сбоку, на приподнятом участке камня.

– Что здесь произошло? – спросил Ренарин. – Почему здесь настолько лучше, чем в наших детских комнатах?

«Все тебе расскажи», – подумала Шаллан, оборачиваясь к спутникам, устроившимся подозрительно близко друг к другу на краю обсидиановой скалы.

Шаллан с нежностью вспомнила и те дни тоже. Первые дни после осознания, что из отношений с Адолином что-то выйдет. Эйфорию от любви – и от облегчения, что она все-таки все не испортила.

«Береги себя, – мысленно обратилась она к нему. – Пожалуйста».

– Ренарин, – позвала она, снова сосредоточившись на текущей задаче, – ты сказал, что опять говорил с Мишрам?

– Да, – подтвердил он. – Я... в некотором роде вступил с ней в конфронтацию. Возможно... вызвал у нее враждебную реакцию, потребовав у нее объяснений.

– Правда? – произнес Рлайн в одобрительном ритме. – Ты вступил в конфронтацию с одной из Претворенных? Чего-то от нее потребовал?

– Она же взаперти, – пожал плечами Ренарин, – так что это не такой храбрый поступок, как ты излагаешь.

– Ее темница явно рушится. Я впечатлен.

– Что именно сказала Мишрам? – спросила Шаллан. – Думаю, важна формулировка.

– Ее слова: «Я показала, чтобы вы могли найти меня. Чтобы я смогла вас уничтожить».

Ритм Рлайна стал более тревожным.

– Она ненавидит вас, потому что вы люди, а меня – потому что мой народ ее предал. – Он помолчал и добавил: – И все же она готова привести нас к себе...

– Чтобы нас убить! – сказал Ренарин.

– Я считаю, нам нужно ее найти, – обратился к нему Рлайн. – Мы пришли сюда, чтобы остановить духокровников, но опыт показал, что нашей подготовки – даже у Шаллан со всеми ее умениями – недостаточно.

– Он прав, – заметила Шаллан. – Я мельком засекла Мрейза пару видений назад, но не более того. Мне кажется, мы не так хороши, чтобы выследить их здесь.

– Значит, – произнес Рлайн в решительном ритме, – нам нужно отыскать темницу и переместить ее, пока этого не сделали они.

– Я... догадался, что ты этого захочешь, – сказал Ренарин и сделал глубокий вдох. – Я просто волнуюсь. То, как она себя ведет, ее манера речи... И Глис говорил мне, что она повлияла на явленные нам видения.

– Может, в них есть подсказка, – предположила Шаллан. – Как и тогда, когда она отображала свое лицо на разных предметах. Кто-нибудь помнит что-то необычное в последних видениях?

– Я был слишком поглощен чувством ненужности, – признался Рлайн. – Это оказалось тяжелое воспоминание. Мне пришлось сидеть и слушать, как мои друзья приходят к выводу, что нам необходим шпион. Сошлись на моей кандидатуре, потому что мной было проще всего пожертвовать.

– Я оказался в холинарском дворце, – сказал Ренарин. – Видение тоже было тяжелым, но рана не такая свежая. Меня запугивали другие подростки, а потом спас Адолин. – Он нахмурился. – Штука в том, что я с того дня вырос. Я больше не хотел такой защиты, я хотел защищать себя сам, быть самим собой, а не младшим братом-инвалидом Адолина Холина.

– А что-нибудь необычное ты увидел? – спросила Шаллан.

– Пытаюсь вспомнить, – ответил Ренарин. – Честно говоря, ничего, что выбивалось бы из картины, на ум не приходит. Если не считать того, что вся ситуация ощущалась неправильной, ведь теперь я уже не такой.

В случае с Шаллан, к сожалению, дело обстояло так же. Может, в видении, где она сочиняла для братьев истории, и имелась подсказка, но она ее не видела. Она расхаживала взад-вперед, а в вышине спрен звезд позировал для нее, раскинувшись и глядя вниз.

В видении... Она искала убежище вместе с братьями. Приносила им радость. Воспоминание было болезненным, но в то же время теплым. Она подумала, что тогда-то и началось ее превращение в актрису – и светоплетельщицу.

«Шаллан, – произнесла Вуаль, – посмотри этому в лицо».

Рядом загудел Узор. К нему неуверенно присоединилась Кредо, сидевшая неподалеку.

– Я изменила свое видение, – сказала Шаллан спутникам. – Я должна была увидеть нечто другое, но не захотела.

– И... что же ты должна была увидеть? – спросил Ренарин.

– День, когда я убила мать, – тихо проговорила она. – Быть может, Мишрам намеревалась вложить туда какую-то подсказку. Если так, то я упустила возможность.

Мужчины переглянулись. Ренарин пожал плечами, Рлайн загудел. Вдруг Ренарин резко выпрямился.

– Ты что-то вспомнил? – с жаром спросила Шаллан.

– Нет, – ответил он, – это Глис. Он говорит, что-то произошло. Отец с тетушкой... добрались до важного момента, того, где первоначально заточили Мишрам.

Шквал побери!

– Это же близко к моменту смерти Чести? – уточнила Шаллан. – Эти события взаимосвязаны.

– Тут все связано, – кивнул Ренарин. – В том числе и причина, по которой Вражда боится Мишрам.

– Потому что она может его убить, – сказала Шаллан. – И занять его место. Она его реальный соперник в борьбе за силу.

– Именно, – согласился Ренарин.

Минутку.

Минуточку!

«Потому что... она может его убить...»

Как Шаллан говорила Мрейзу, ей было знакомо это чувство: опасность, которую представляет дитя для родителя. Прежде чем она успела проследить дальше эту мысль, Ренарин встал.

– Нужно отправиться в видение отца.

– Мрейз с Иятиль тоже там, – предупредила Шаллан. – Будьте начеку.

– Принято, – отозвался Ренарин.

Шквал! Когда он набрался такой уверенности? Он напомнил ей... ну да, своего отца.

– Готовьтесь. Я сейчас попрошу Глиса отправить нас туда.

87. Любовь и предательство

Далинар позволил Царственной себя поцеловать.

Он никогда не слышал, чтобы кто-то из певцов проявлял привязанность так по-человечески, однако поцелуй вышел искренним и приманил спренов страсти.

Далинару стоило некоторых усилий не отстраниться, поскольку ему казалось, что он в любую секунду может получить удар ножом, но все должно было произойти по сценарию. И все же он услышал тихий возглас с той стороны, где прятались остальные, и понадеялся, что все слишком поражены, чтобы что-то заподозрить.

Завершив поцелуй, Царственная отстранилась, все еще оставаясь в считаных дюймах от его лица. Ее глаза слабо отсвечивали красным. Ее черты, словно отделанные красно-черным мрамором, выглядели такими чуждыми и ужасными. Это его враг. Это... беспокойство? Она выглядела обеспокоенной. Должно быть, потому что он не ответил на поцелуй с той отдачей, какой она ожидала.

– Ты в порядке? – шепнула она. – Это из-за других? Ты говорил, нам следует им показаться.

– Все хорошо, – ответил Далинар, положив руку ей на плечо.

Она благодарно загудела и утрированно кивнула – для него, надо полагать. Шквал... ей в самом деле не все равно. Посмотрев на ветробегунов, она улыбнулась – опять-таки утрированно, но искренне. Певцы тоже улыбались, но обычно не так выраженно, как люди.

«Это не предательство, – подумал Далинар. – Не знаю, что это, но точно не предательство».

– Ты хочешь это сделать? – спросила она. – Или лучше мне?

– Давай ты.

Она подступила ближе, и он, почувствовав, что так будет правильно, приобнял ее. Было непривычно обнимать существо более высокого роста, чем он, и приходилось делать это осторожно, чтобы не напороться на гребни и колючие участки ее панциря. Далинар сам на миг испытал чувство неловкости и предательства – из-за Навани. Он знал, что она поймет, но мало кому понравится зрелище супруга в объятиях другой.

– Вы ближайшие друзья Гарита, – произнесла певица, обращаясь к ветробегунам. – Мы решили, что нам нужно все объяснить. Наши тайные встречи начались несколько лет назад, после стычки на поле боя...

Она взглянула на него и тихо запела.

– Поначалу мы были врагами, – сказал Далинар, догадавшись, что следует говорить дальше.

– Но кое-что нас объединяло, – продолжила она. – Мы оба хотели положить всему этому конец. Наша первая встреча вышла неловкой, и... что и говорить, я чуть его не пырнула. – Она пожала плечами и перевела взгляд на Далинара. – Он... э-э... проявил очень много понимания.

– Мой костюм был безнадежно испорчен... – сказал Далинар, обращаясь к ветробегунам, смотревшим во все глаза.

– Гарит, – подала голос одна из них, – это же наши враги.

– Нет, – ответил Далинар. – Они люди. Такие же, как и мы.

Произнести это оказалось труднее, чем должно было быть. Они отобрали его родину, убили его брата. Напали на башню.

Но ведь и он в молодости ходил войной на Гердаз, и тем не менее Норка с ним сотрудничает. Его народ веками сражался с веденцами, а теперь одна из них – его невестка. Пожалуй, можно кое-чему поучиться у древнего ветробегуна.

Почему же все сложилось так неудачно?..

В груди Далинара зародился нарастающий ужас. Он находился в видении, которое не окончится благополучным заключением перемирия между двумя расами. Оно окончится порабощением и нарушением клятв.

– Я могу принять, что некоторые певцы готовы заключить мир, – сказал другой ветробегун. – Но весь народ?

– Гарит, – произнес еще один, – ты едва удерживаешь вместе Сияющих. А она так яростно спорит на переговорах!

– Мой народ против войны, – сказала стоявшая рядом с Далинаром певица. – Но... агрессивных среди них больше, чем мне бы хотелось. Мне нельзя показывать, будто я готова уступить. Мы с Гаритом решили открыться вам, чтобы вы поняли: мир возможен. Нужно найти способ.

– Мир возможен, – прошептал Далинар.

Певица взглянула на него и кивнула:

– Она согласилась прийти.

– Она?.. – не понял Далинар.

– Им нужно понять, что речь идет не только о некоторых из нас, – сказала певица. – Им нужно понять, что наша новая богиня отличается.

У Далинара волоски на руках встали дыбом, потому что что-то изменилось. Обернувшись, он увидел, что среди теней от вздымающихся камней образовалось озерцо тьмы. Жидкая ночь. Из него под свет луны выступила фигура.

Она приняла вид певицы. Пониже большинства. Никаких шипов на панцире. Никакой угрозы на лице. Взрослая особь с перемежающимися белыми, красными и черными линиями. Однако это был спрен. Ее босые ноги не касались земли. Пряди волос колыхались неестественным образом, будто их трепал неощутимый ветер. И она излучала еле заметное свечение, красно-фиолетовое, видимое, лишь если взглянуть на землю под ней, где оно слабо отражалось.

Певица, стоявшая рядом с Далинаром, и трое ее спутников склонили головы и загудели в почтительном ритме. Неужели это и вправду она? Ба-Адо-Мишрам, самая ужасная из Претворенных? С внешностью... обычной певицы?

Сделав шаг вперед, она содрогнулась – и в мгновение ока направила на Далинара испепеляющий взгляд, широко распахнув глаза и раскрыв рот, будто в крике. Столь же быстро это закончилось. Миг – и она стала прежней. Далинар нахмурился, увидев, как подобное случилось снова, потом еще раз. Как будто... будто из этой Мишрам пыталась вырваться другая. Однако, дойдя до него, она стабилизировалась в доброй версии.

– Гарит, – произнесла она, и в ее голосе накладывались друг на друга сразу несколько ритмов. – Я пришла, поскольку ты поклялся в своей честности. – Она посмотрела на ветробегунов. – Я относилась к этой идее скептически, но если эти двое способны достигнуть мира, быть может, способны и другие. Я не для того стала их богом, чтобы смотреть, как они гибнут. Я...

Она умолкла, и ее манера изменилась. Она вновь содрогнулась, ее место заняла кричащая фигура, затем стала прежней. И уставилась...

Прямо туда, где пряталась группа Навани.

«Беги, Мишрам! – подумал Далинар. – Прячься!»

Но ему нужно увидеть. За этим он сюда и явился.

– Кого еще ты привел? – спросила Претворенная, указывая в ту сторону. – Кто там?

Ветробегуны обернулись в явном потрясении, когда несколько прятавшихся вышли из укрытия. Среди них была Навани, с обеспокоенным видом державшая Гэва за руку. Стоявший позади Калак выглядел пристыженно. Мелиши нигде не было. Далинар обернулся, осматривая окрестности. Вон та гряда... обход с фланга дал бы...

Он заметил, как Мелиши проскользнул между двумя скалами неподалеку. Очевидно, он отступил через рощу и кружным путем зашел Мишрам за спину, оказавшись всего в десятке футов от нее. В руках Мелиши держал большой самосвет. Мишрам, заметив узокователя, склонила голову к плечу, но испуганной не выглядела.

«Тогда еще не изобрели фабриали в известном нам виде, – сообразил Далинар. – Люди едва-едва научились ловить спренов, и Мишрам понятия не имеет, что можно сделать с помощью этого камня».

– Я узокователь, – произнес Мелиши.

– Да, – ответила Мишрам. – Тот, что покинул башню.

Мелиши шагнул ближе, шелестя мантией и сжимая перед собой двумя руками самосвет размером с детскую голову. Он был слабо заряжен и источал мягкий желтый свет.

Стоявшая рядом с Далинаром певица – он все еще не знал ее имени – схватила его за руку.

– Узокователь? Если он поддержит наше начинание... если поверит... это может стать моментом достижения длительного мира!

Шквал! Тут никто не понимает, что присутствует при подлом убийстве. Инстинкты Далинара кричали криком, призывая его что-то сделать, но он сдержался. Прирос к месту. Обратился в камень, в наблюдающий монолит.

Он побывал на полях бесчисленных сражений и потому понимал, что сейчас произойдет. Он мог бы отсчитать мгновения. Мелиши подступает еще ближе. Ба-Адо-Мишрам смотрит как одинокий солдат, не понимая, следует ли ей удерживать позицию или бежать.

– Ты пытаешься их объединить, – сказал Мелиши. – Всех певцов... объединить как своих последователей.

– Я приношу им гармонию, – ответила Мишрам.

Она говорила в ритмах, не по-человечески, и все же в ней чувствовалась некая уязвимость.

– Вражда бы их сжег, так что я вступила в игру, напитавшись всей силой его перпендикулярности. Он пока заперт на Брейзе. Я могу его заменить.

Мелиши остановился прямо перед ней:

– И мы сможем жить в мире. Два народа. Один мир.

– Да, – сказала Мишрам. – В мире.

– В этом мы едины, – проговорил Мелиши. – Я знаю, как обрести мир наверняка. Все, что от тебя требуется, – открыть свое сердце и довериться. Я объединю нас всех.

Эти слова пронзили Далинара, словно копье. Стоя рядом с любовницей-певицей, он заставил себя смотреть, как в единый миг разбивается честь целого народа.

Мелиши поднес самосвет к ничего не подозревающему спрену и...

Поколебался.

Мишрам склонила голову набок.

У Далинара перехватило дыхание.

– Сделай это, Мелиши, – прозвучал голос Чести, прокатившись вибрацией по всей каменной долине.

Мелиши сделал. Далинар не вполне уловил механику процесса, хотя однажды осуществил то же самое с Азартом. Тут играла роль глубинная Связь с Претворенной, которую Мелиши создал на основе идей единства. Он как-то принял их в себя, а затем продолжил тянуть.

В данном случае желание Мишрам прекратить войну связало ее с узокователем, хотевшим того же, но готового ради достижения этой цели совершить немыслимый поступок. Узокователь засветился, а Мишрам искривилась и изогнулась, внезапно закричав в панике. Сотня перекрывающих друг друга голосов и световой тоннель.

Далинар переправил себя прочь из тела ветробегуна, чтобы снова оказаться рядом с Навани. Она обвила его руками и, дрожа, спрятала лицо у него на груди, пока они слушали перепуганные вопли преданного спрена.

В этот миг что-то оборвалось внутри самого мира. Замерли ритмы и тона Рошара. Будто внезапно остановилось сердце. На три жуткие секунды.

Затем все вернулось. Когда свет угас, Мелиши сжимал в руках самосветную темницу, а за его спиной стоял Честь.

– Честь, сволочь, – прошептал Далинар. – Ты был ответствен за произошедшее.

– В этом и причина! – шепнула Навани. – Причина, по которой сила не желает принимать новое вместилище, по которой...

Крики.

Певцы рухнули как один. Гарит, приманив спренов потрясения, подхватил стоявшую рядом с ним свирепую форму, не давая ей удариться о камни, но все четверо певцов извивались и кричали.

Вместе с Навани, за юбку которой цеплялся Гэв, Далинар прошел к центру. Гарит поддерживал свою возлюбленную свирепую форму... только она утрачивала форму. Далинар никогда не видел смену формы у певцов, но это преображение выглядело травматичным: панцирь крошился и отваливался, а тело съеживалось под хруст и треск костей. Когда все закончилось и певица обмякла в объятиях Гарита, оба были перемазаны оранжевой певческой кровью.

Полная уверенности фемалена внушительного роста превратилась в нечто до боли знакомое: одного из тихих, молчаливых слуг, ожидавших приказов Далинара почти всю его жизнь. Ему почудилось, что он увидел, как в ее глазах померк свет понимания.

Она подняла взгляд на Гарита и заморгала с недоумением. И с испугом.

– Что ты наделал? – требовательно спросил ветробегун, прижимая ее к себе и глядя на Мелиши. – Что ты наделал?!

Мелиши попятился, стискивая самосвет.

– Честь сказал мне, что есть способ обрести мир навечно.

Гарит опустил певицу на землю, шепча:

– Я все исправлю, Шмоне. Я... Я исправлю.

Он выпрямился и двинулся к Мелиши. Глаза его метали молнии, у ног проступили спрены гнева.

– Мелиши, мы дали слово, что ведем переговоры без злого умысла! Мы принесли клятву!

Далинар присоединился к нему, шагая по камням и более не заботясь, что всё вокруг – всего лишь воссозданное прошлое. За ним последовали другие, кое-кто из тех, кто прятался вместе с Навани, хотя Калак съежился и остался позади. У Далинара чесались руки придушить узокователя. Он ощущал пустоту внутри при воспоминании о тех жутких секундах, когда замерла вся планета.

Мелиши в ужасе попытался спрятаться за Честью. Бог не сдвинулся с места, сурово глядя на них.

– Это ты сделал, – сказал Гарит. – Зачем?

– Это было необходимо, – ответил Честь.

– Тебе же полагается уважать клятвы! – воскликнул Гарит, остановившись прямо перед Честью. – Ты их воплощаешь! Как ты мог это допустить? Как?!

Честь отвернулся, будто собравшись уходить. Гарит потянулся к нему, но едва его пальцы коснулись бога...

Видение. Вброшенное прямиком в разум Далинара. Как Сияющие сжигают Рошар, как небо пылает в огне, как люди умирают и рассыпаются в прах. Как сам Гарит, пронизанный светом силы, оставляет за собой тысячи мертвецов – и людей, и певцов. Навани ахнула, а у ветробегунов вырвались мучительные вскрики. Взвыли даже Мелиши и пришедшие с ним Сияющие.

Это увидели все. Каждый Сияющий на Рошаре. Что может случиться. Напоминание, что их силы способны разрушить до основания целый мир. Такое уже бывало.

– Вы – это разрушение во плоти, – сказал Честь. – Вы подобны Осколкам Зари. Скоро вы станете неукрощенными потоками, ибо я не смогу больше следить за вами. Сияющие принесут конец этой планете.

Его слова громом отдались в сердце Далинара, и он наконец понял суть Отступничества. Прошло столько лет, и лишь теперь он понял. Гарит отринет свои клятвы, как и большинство Сияющих, ибо что значат слова этих клятв после подобной трагедии? После того как бог вас покинул, а вы увидели то, что приняли за будущее.

Видение поблекло, и Гарит, спотыкаясь, отступил и вернулся к упавшей возлюбленной. Честь остался на месте – и странным образом выражение лица божества изменилось. Он поглядел на Далинара, на Навани – и вздохнул.

«Это... это не повторение прошлого».

Далинар прочел это по глазам бога. Честь его увидел.

– Кровь отцов моих, – вымолвил Далинар. – Так ты не умер? Ты и не умирал. Это все было игрой?

– Нет, – ответило существо, и голос его прозвучал знакомо. – Это я. Я был создан по его образу.

– Буреотец, – выдохнул Далинар. – Ты был здесь. Ты в самом деле все это видел. Ты с самого начала знал правду и лгал, когда говорил, что не помнишь. Почему?

– Ты, Далинар, – проговорил Буреотец невероятно устало, – увидел слишком много. Надеюсь, ты доволен. Я... я должен перестать скрывать тебя от Вражды. Ты принадлежишь ему. А здесь... здесь теперь его вотчина.

Он исчез, а Далинара снова швырнуло в хаос Духовной реальности.

На этот раз при попытке найти световые линии его Связей с людьми и местами он обнаружил, что они пропали. А на него надвинулась тень.

Вражда.

* * *

Ренарин опустился на колени рядом с упавшей певицей, которую покачивал на руках ветробегун. Ренарин чувствовал собственное бессилие. Он думал, что вырвавшийся у него ранее возглас, пока они прятались в опавших листьях, мог что-то испортить. К счастью, обошлось, но наблюдать, как целуются певица и человек...

У истока всего стояла любовь. Любовь и предательство.

Бедный ветробегун не смотрел на Ренарина. Он прижал к себе возлюбленную и принялся напевать. Один из ритмов. Ритм радости. Человек вне всяких видений освоил их – и теперь отчаянно пытался вернуть певицу.

На плечо Ренарину легла рука. Это был Рлайн, хоть он и находился в теле еще одного Сияющего-соглядатая. Он напевал в ритме утраты.

– Теперь я понимаю, почему она нас ненавидит, – прошептал Ренарин. – Я бы тоже ненавидел.

– Она не права, – сказал Рлайн.

– Как ты можешь такое говорить? Увидев все это?

Рлайн обвел всех взглядом:

– Я вижу людей. Да, одни из них сотворили зло, но другие любили. Ренарин, ты спрашивал, как это устроено у нас. Мы испытываем любовь, как и любой человек. Но мы ее боимся, потому что ассоциируем сильные эмоции с ним. – Он сжал плечо Ренарина. – Это не удерживает нас от ненависти. В этом он побеждает, потому что отпугивает нас от прекрасных эмоций, оставляя только разрушительные.

Шквал... Ренарин поднялся и встал рядом с Рлайном.

– Она не права, ненавидя людей, – продолжал певец, – потому что этим лишь дает ему то, чего он хочет: две легко размежеванные стороны, где одна может быть просто «врагом». Люди могут быть чудесными или ужасными, враг же – только тем, кого надо бить. – Он опустил взгляд и загудел в ритме тревоги. – Это звучит банально?

– Немного, – ответил Ренарин. – Но суть в том, что основополагающие истины всегда звучат немного банально, потому что мы все их знаем и чувствуем себя глупо, когда о них напоминают.

Мимо прошла Шаллан – Глис предупредил, что это она, – и окинула толпу взглядом сощуренных глаз. Высматривала Мрейза с Иятиль.

«Тут никто не отступает от роли, – сказал Глис. – Может, они потерялись и не попали в этот день?»

Шаллан махнула рукой вперед:

– Скорее. Далинар все еще спорит с Честью.

– Что еще важнее, – заметил Рлайн, указывая на узокователя Мелиши, стоявшего за спиной бога, – у него в руках темница.

Они с Шаллан поспешили вслед за Далинаром. Ренарин задержался, желая сказать что-нибудь бедному ветробегуну, которого предали. Чем тут поможешь?

– Я все улажу, – прошептал Ренарин.

Ветробегун поднял взгляд и словно бы заметил его. Каким-то образом этот человек увидел Ренарина сквозь время, сквозь пустоту Запределья. Он ахнул.

– Обещаю, – сказал Ренарин. – Я найду способ.

Ветробегун кивнул со слезами на глазах, и Ренарин наконец поспешил за спутниками. Но они опоздали. Видение начало распадаться, хотя Ренарин успел кое-что услышать.

– Буреотец. Ты был здесь. Ты в самом деле все это видел. – (Это отец.) – Ты с самого начала знал правду и лгал, когда говорил, что не помнишь. Почему?

– Ты, Далинар, – (рокочущий голос, будто гром), – увидел слишком много. Надеюсь, ты доволен. Я... я должен перестать скрывать тебя от Вражды. Ты принадлежишь ему. А здесь... здесь теперь его вотчина.

Видение разлетелось вдребезги, и Ренарин потерял всех – не только отца, но и Шаллан с Рлайном.

«Я могу их найти, – сказал Глис. – Я найду».

Изменчивый дым вокруг растаял, образовав обширное пространство черного камня: смотреть особенно не на что. Глис, снова спрятавшись внутри Ренарина, удерживал его с трудом.

Из отступившего тумана возникли Шаллан, Рлайн, Узор и Кредо.

– Вы видели, куда делся тот человек? – спросила Шаллан, оборачиваясь вокруг себя. – Тот, что держал темницу Мишрам?

– Мне удалось заметить, – ответил Рлайн. – Он открыл перпендикулярность, и его туда втянуло.

– Узокователь отправился прямиком в Духовную реальность, – сказал Узор. – Мм... потом потерялся. Он унес темницу с собой в могилу.

– То есть мы не узнали ничего нового, – проговорила Шаллан, скрестив руки на груди. – Мы уже и так знали, что он здесь.

– Нам требуется Связь, – сказал Ренарин, чувствуя усталость.

Сколько времени они здесь провели? Целый день, может, даже два? По идее, следовало бы поспать, что-нибудь попить...

– О чем речь? – спросил Рлайн. – Ты сказал что-то о Связи.

– Это способ поиска чего-либо в этой реальности, – пояснил Ренарин. – Именно так перемещались отец с Навани.

– Темница Мишрам находится где-то здесь, – проговорила Шаллан, – а места в Духовной реальности... по сути дела не места. Скорее... сродни воспоминаниям, мыслям. Чтобы попасть в определенную точку, нужна всего лишь правильная Связь.

– Мы только что видели создание темницы, – сказал Рлайн. – Разве этого недостаточно?

– К сожалению, нет, – ответил Ренарин, мысленно возвращаясь к словам Глиса.

Он ощутил внутри вибрацию спрена, кажется, в ритме утраты. Чтобы найти утраченное... нужно больше, чем поверхностная Связь.

– Нам необходимо понимать, что она чувствовала. Необходимо понимать Мишрам. Не просто увидеть – необходимо прочувствовать.

– Так нам надо разозлиться? – спросил Рлайн.

– Глубже, чем злость, – ответил Ренарин.

Он подумал о том, что должна была чувствовать Мишрам, когда ее предали, и ему в голову пришла идея.

– Глис! Где были другие Претворенные, когда это случилось? Они где-то сражались?

«Нет, они знали, – ответил Глис. – Некоторые были там же. Наблюдали».

Что?!

– Они были там же? – переспросил Ренарин и пояснил в ответ на обескураженный взгляд Рлайна: – Глис говорит, что другие Претворенные наблюдали там же.

– Туми согласен, – сказал Рлайн. – Говорит, он их ощущает. Я ничего не увидел. А ты?

– Нет.

– Сья-анат часто бывает невидимой, – заметила Шаллан.

«Она... была там, – подтвердил Глис. – Отчасти поэтому она прислала нас к вам. Она не говорила об увиденных ею событиях, но они причиняют ей боль».

Тут что-то было, если бы только Ренарин сумел...

«Ренарин! – заговорил Глис с внезапной настойчивостью. – За нами следит другой! Что это?»

Следуя подсказкам Глиса, Ренарин обернулся и увидел, как что-то приближается к ним по темному камню под черным небом, освещенным, как в некоторых местах в Шейдсмаре, незримым, необъяснимым светом. Фигура была одета в простую кожу, как Шаллан, когда вступила в эту реальность. Ее лицо представляло собой завихрение тумана, словно водоворот темного дыма.

– Что это? – спросил Рлайн, неуловимым движением оказавшись между существом и Ренарином.

– Это я, – прошептала Шаллан. – Это я как-то делаю.

Она выставила перед собой руку ладонью вперед. Тварь замерла.

– Шквал! Я... должна бы лучше контролировать ситуацию. Извините. Я...

Она посмотрела на Ренарина, и на ее лице читалась паника. Столько эмоций, что даже он смог понять, что она чувствует.

– Нам нужно уйти. Переместиться в какое-то более стабильное место. Пожалуйста.

«Попробую, – сказал Глис. – Но теперь это сложнее. Не знаю почему. Разве что...»

– Разве что? – шепнул Ренарин.

«Разве что это его влияние. В небе!»

Вдалеке встала тень. Черная, зловещая. Его корона простиралась к небесам, а из глаз лился золотой свет.

– Так-так, – произнес Вражда, и его голос – до странности знакомый – накрыл их с головой. – Вот оно что. Крысы в стене. Поразительно, что вам всем удавалось от меня прятаться. К несчастью, я весьма занят. Так почему бы вам не побыть там, куда я вас помещу, пока не освобожусь?

Видение распалось, и их швырнуло в туман, отделив друг от друга.

Конец седьмого дня

И-13. Крадунья

Быть королевой вроде как должно быть круто. Но это было не круто.

Это было отвратительно!

Может, потому что Крадунье не давали делать ничего по-настоящему королевского, хоть она и носила иллюзию лица и тела Навани. Она пробовала предложить введение Обратного дня, в который слуги получат возможность бить хозяев, и подписать закон о его создании. Предложила семнадцать новых праздников. В непродолжительной попытке проявить больше благоразумия она даже попросила, чтобы ей дали поиграть с той штукой, которая взрывается при смешивании, как делала Навани. И пообещала, что вылечится, если лишится каких-то действительно нужных запчастей.

Ее сторожа – светледи Хал и светлорд Аладар – всякий раз смеялись. Как будто она шутила. Вот только они не смеялись, когда она в самом деле пошутила, сказав, что лицо Аладара выглядит так, как будто он чихнул, пока чистил зубы, да так все и оставил.

– А вы... чихаете, когда чистите зубы? – спросил он в ответ.

Ну да, наверное. Иногда. Не то чтобы она так уж следила. Крадунья фыркнула, откидываясь на своем «троне». У Навани не было даже приличного тронного зала, откуда Крадунья могла бы сыпать приказами и вопить, чтобы людям рубили головы. Вместо него у Навани имелся кабинет. Для совещаний. Там стояло отличное кресло, но вовсе не трон.

Сегодня стол был заставлен великим разнообразием блюд, сплошь экзотических, чтобы отвлечь Крадунью. Они только этим и занимались: наваливали перед ней горы еды. Водили ее по коридорам, чтобы все думали, что Навани по-прежнему здесь, а не всосалась в дыру в прошлое или что-то вроде того. Ей велели отменять встречи под предлогом усталости, а потом заставляли безвылазно сидеть в покоях Навани. Постоянно подсовывали игры или книжки в попытке чем-то занять. Как будто она умела читать. «Юным леди такое обычно нравится», – говорили они. Как будто она леди.

Крадунья пихала тарелку вилкой, сидя в кресле Навани и свесив ноги через подлокотник. Она выглядела как Навани даже для себя самой, но иллюзия была не очень.

Ну, в каком-то смысле она была очень даже. Шут хорошо умел такие штуки. Но Крадунья была меньше Навани ростом, так что иллюзия всегда включала свободное платье полной длины, чтобы скрыть, что ее талия находилась куда ниже. И хотя иллюзия будто бы пялилась людям в глаза, Крадунья на самом деле смотрела откуда-то из груди, что иногда несколько отвлекало. Как будто тебе к лицу привязали две миски по бокам.

– Крадунья? – окликнул Виндль, образовав из кучи лоз свое бородатое лицо с глазами-кристаллами. Вид у него был встревоженный. – Вы... не едите? Взгляните на всю эту дорогостоящую снедь, которую вам вынуждены подавать, чтобы оградить вас от неприятностей!

– Не хочу, – буркнула она голосом Навани.

– Это что, икра? Крадунья, это же икра!

Девчонка перевернулась на живот и улеглась поперек кресла: талией на один подлокотник, плечами – на другой и свесив одну руку к полу. Такая крошечная комната! И без окон. Зачем Навани кабинет без единого окна? Кроме как ради желания, чтобы никто не подглядывал за ее закрытыми совещаниями, понятное дело. Кроме этого.

– Крадунья... – произнес устроившийся на столе Виндль, протянув одну лозу в качестве руки и похлопав ее по плечу. – Вы правда не виноваты. Мастер Шут это объяснил. Не вы вызвали взрыв.

– Как думаешь, они нашли там Гэва?

– Разумеется, нашли! Крадунья, они же узокователи. Самые потрясающие и искусные из всех Сияющих. Что и говорить, я бы побился об заклад, что они нашли его сразу же. Крадунья, все в порядке.

– Я ниче не могу сделать. Как и сказал Шут.

– Так зачем же хандрить?

– Прост хочу быть при деле, – пробормотала она. – Я была одной из первых. Но меня вечно никуда не берут. – Она уставилась в пол. – А когда берут, я все делаю не так. Каждый раз. Ты можешь врать и грить, что эт неправда, но эт не неправда, Виндль. Ты-то знаешь, что вечно выходит лажа. Будь у меня с этим лучше, может, спасла бы Гэва. А я не спасла. Даже себя не сумела спасти. Вот меня и заперли в комнате, когда надо спасать мир, а то... я споткнусь. Поврезаюсь в людей. Люди помирают. Гэв потерялся. А я тут в этом неудобном кресле спасаю никого. Потому что будь я там, все бы пошло не так. Они знают.

– Разве кресло неудобное?

– Пффф.

– А вы не пробовали... в нем сидеть?

Крадунья перевернулась и легла на спину поперек подлокотников, уставившись в потолок.

– Шквал... – проговорил Виндль. – И никакой остро́ты?

– Пффф.

– Это серьезно. В самом деле серьезно. Я... э-э... я...

Он подтянулся и подал лозу для тайного рукопожатия.

Ох, шквальный пустоносец.

От этого жеста ей вроде как стало чуть лучше.

– Крадунья, – произнесла башня, и над столом в предназначенном для этого месте появилось мерцание, – что значит «ко-ко»?

– Детская игра, – ответила Крадунья, пожимая протянутую Виндлем руку. – В нее играют с малышами, типо со слюнявыми, совсем-совсем мелкими малышами, которые еще не доросли до настоящих игр, типа, где бьют друг друга палками.

– Ах, ясно, – сказала башня.

– А что? – спросила Крадунья.

– Послышались отголоски этого термина в дальнем коридоре на тридцать третьем этаже, – объяснила башня. – Но в той стороне располагаются жилые помещения, так что, возможно, какая-то женщина гуляла с ребенком.

– А ты не можешь понять точно? – удивилась Крадунья.

– Я... работаю не в полную силу без Навани, – ответил Сородич, и его голос стал глуше. – Это не создаст больших проблем еще несколько недель, поскольку отчасти она здесь. В Духовной реальности она в каком-то смысле везде. Но... некоторое влияние ее отсутствие все же оказывает.

Крадунья вздохнула:

– Волнуешься?

– Вроде бы не с чего. Я ведь не хотело оказаться в нынешнем положении. Не могу определить, как мне было бы лучше: продолжить спать или нет, а Навани бывает... напористой, когда чего-то хочет. Я решило принять ее Слова, и это был мой выбор, но я... колеблюсь.

– Я рада, что ты больше не спишь, – сказала Крадунья. – Благодаря тебе башня такая клевая!

– Сочту это комплиментом.

– О! – встрепенулся Виндль. – С ее стороны это лучший комплимент из возможных.

– Не, – протянула Крадунья, – это уже знает слишком много народу. Нужно новое слово.

Она перевернулась на кресле так, чтобы лечь, задрав ноги кверху и свесив голову под стол.

– Эй, башня. А как звучал тот голос, который ты слышала?

– Я могу его воспроизвести, – сказал Сородич и передал звук далекого нечеловеческого голоса, произнесшего «ко-ко» самым безнадежным в мире тоном.

Крадунья шмякнулась головой о нижнюю сторону столешницы, попытавшись сесть прямо.

– Шквал! Ай! Шквальный-шквальный-шквальный-расшквальный шквал! Сородич, это же моя шквальная курица, шквальный ты битоящик!

– Твоя курица в самом деле умеет говорить?

– Я ж говорила! И получше Виндля!

– Эй! – возмутился спрен.

– Ты используешь слишком много слов, которых я не знаю, – сказала Крадунья, вставая и потирая лоб. – Тот странный монстрочеловек, который забрал курицу, а меня продал врагу, – он же провалился в дыру вместе с Навани?

– Судя по твоему описанию, да... – подтвердила башня.

– Значит, он наверняка где-то оставил мою курицу! Она, может, помирает с голоду! – Крадунья схватила со стола тарелку. – Курицам нравится икра?

– Возможно... – протянул Виндль.

– Прихвачу на всякий случай немного карри, – решила она, сцапав другую тарелку. – Я должна ее спасти!

– Крадунья, – сказала башня, – я могу отправить туда отряд стражи. Ты можешь отправить отряд стражи. Мы...

– Нет, – произнес Виндль, подрастая. – Это должны сделать мы. Сами. Верно, Крадунья?

– Верно, шквал побери! – сказала она и улыбнулась Виндлю. – Пасиб за поддержку.

– Всегда пожалуйста, – отозвался он.

– А по-твоему, не покажется странным, – произнесло светящееся мерцание Сородича, – если королева пойдет сама кого-то выискивать по дальним коридорам?

– Еще как, – сказала Крадунья. – Но ты ведь можешь съесть иллюзию?

– Ну, она создана из башнесвета, так что я могу отменить поддерживающую ее силу, но так не...

– Пойдет! – перебила Крадунья. – Времени нету. Моей курице необходима икра. Но сперва запиши, как я говорю голосом Навани вот это...

В следующую секунду она снова стала собой. В своей одежде – просто штаны и свободная рубашка, которые надела утром перед тем, как ее превратили в Навани. Грудь под рубашкой охватывали полосы ткани. Чаще всего Крадунью бесило то, как она выглядит, так что по этой части иллюзия была весьма в тему, но тут задача не для королевы.

Несколько секунд спустя она прошагала мимо гвардейцев у двери, удивившихся – но не слишком, – что она как-то пробралась мимо них и донимала королеву. Сородич воспроизвел в кабинете голос Навани, велевший гвардейцам не беспокоить ее некоторое время, поскольку Крадунья отвлекла ее от чтения очень важных бумаг.

Вот так она оказалась на свободе впервые за целую вечность – ну или во всяком случае с того утра – и могла делать что захочется. А хотелось и требовалось ей быть героем. Пусть даже всего лишь для одного перепуганного животного.

* * *

Благодаря подсказкам Сородича удалось вычислить, где именно находится логово плохого парня. В помещении, которое Сородич, сосредоточившись, не сумел почувствовать.

– Ралкалест, – пояснил спрен из светящегося пятна на стене в дальнем коридоре. – Вы, вероятно, называете его алюминием. Некоторые помещения в башне приходится им покрывать для практических целей. Иногда требуется запереть существо огромной силы. Я даже забыло об этой комнате, поскольку не могу почувствовать, что внутри.

Крадунья расположилась прямо под той комнатой. Под ней этажом ниже проходил коридор. Поскольку механизм замка, судя по всему, заело, такой способ попасть внутрь казался лучшим.

– Алюминий? – переспросил Виндль. – Ох... мне это не нравится. Мы можем угодить в ловушку!

– Ниче мы не угодим, – заверила Крадунья, взбираясь по стене: она цеплялась за специально выращенные спреном лозы.

Вскоре она повисла вниз головой, и ее длинные темные волосы свесились.

– Но будем осторожны на случай, если монстрочеловек оставил стражу или типа того. Может, потому и дверь не открывается. А теперь утихни и превращайся в меч.

– Но я не смогу прорезать алюминий!

– Чего? – поразилась Крадунья. – Что толку в мече, который не умеет резать?

Шквальный спрен! Каждый раз, как он ей нужен...

– Покрытие очень тонкое, – объяснил Сородич, – потому что материал крайне ценный. По сути, просто фольга. Вроде ее получится пробить даже осколочным клинком.

– Хоть от кого-то есть толк. А теперь тихо оба!

– Ладно, – сказал Виндль, – но зачем пробираться снизу?

– Так динамичнее, – пояснила Крадунья и выбросила руку в сторону.

Спрен появился в ней в виде меча. Она нечасто так делала, потому что мечи казались ей... неправильными. Но отлично годились, чтобы что-нибудь рубить. Она прорезала круг на потолке и в самом деле во что-то уперлась. Оно сопротивлялось мечу настойчивее, чем предполагал Сородич. Однако, выковыряв кусок потолка, Крадунья смогла дотянуться и отогнуть листы металла, убрав их с дороги. Они оказались не жуть какими толстыми, так что задача вышла выполнимой – с помощью Виндля, превращенного в лом.

Попыхтев еще немного, удалось проделать в потолке классную прорезь размером с Крадунью. Высеченные куски со стуком падали на пол, а последние, самые крупные, обрушились с таким грохотом, что мертвого разбудит. Крадунья поморщилась.

«Это входит в понятие динамичности?» – спросил Виндль у нее в голове, потому что сейчас был мечом.

– Отвянь, – пробормотала она, отпустила клинок и подтянулась в дыру.

Она высунула голову в круглую каменную комнату с книжками в шкафу у одной стены, освещенную несколькими сферами на нем же. Кроме него, из мебели был только матрас на полу.

Зато с потолка свисала клетка, в которой сидела ее курица. Сердце Крадуньи трепыхнулось. Рядом с клеткой висел на цепи какой-то старый мужик. Он, похоже, был то ли без сознания, то ли мертвый, и уж точно слишком, слишком голый.

– Фу, – поморщилась Крадунья.

– Что такое? – спросил Виндль, вырастая рядом. – Вы же вечно пялитесь на мужчин...

– Не на старых же.

И не в таком состоянии – весь в крови, должно быть, после пыток. От вида бедняги у Крадуньи скрутило живот. Еще он был бородатый и волосатый. В смысле, прямо очень волосатый.

– Бе, – фыркнула Крадунья и влезла в дыру полностью.

В остальном тут вроде было пусто. Девочка достала из кармана немного икры и полезла на книжный шкаф, чтобы предложить ее курице.

– Привет. Привет, это я! Я тебя нашла.

Перья зверушки выглядели ужасно: потрепанные, поникшие, поблекшие, совсем не такие веселенькие ярко-красные, как перед самой оккупацией. Крыло так и не зажило, но при виде Крадуньи курица встрепенулась и оживилась.

– Привет! – сказала она. – Привет, привет, привет!

Рядом пошевелился висевший на цепях мужик. Крадунья отворила дверцу клетки и достала курицу, а та вцепилась ей в руку когтями, довольно-таки острыми, между прочим. Мужик проморгался, открыл покрасневшие глаза и нахмурился.

– Это... неожиданно, – проговорил он.

– Помочь? – спросила Крадунья, крепче прижимая к себе курицу. – А то я тут это... наверно, герой или типа того.

– Был бы признателен, – хрипло ответил он. – Только поторопись, пока...

Дверь распахнулась. Предположительно сломанная. М-да, Крадунья любила оказываться правой, но сейчас можно было бы и ошибиться, ее бы устроило.

Вошли трое, и это были не официальные стражники или кто-то вроде них. Двое обвешенных ножами громил. И женщина в хаве, сверкающая кольцами на пальцах. Крадунье хватило одного сердитого взгляда женщины, чтобы догадаться, что это сообщники ужасного человека, который ее поймал и продал врагу.

Шквал бы побрал ослепшего в последнее время Сородича!

Крадунья зарычала, затем призвала Виндля в виде меча и закричала:

– Эй, Сородич! Если ты слышишь, пошли сюда тех стражников! Мне правда-правда стоило тебя послушать!

Ответа не было. Но если башня услышала курицу, сможет услышать и ее. Крадунья не стала ввязываться в бой с рванувшими к ней двумя громилами, а ударила клинком по цепям, на которых висел пленник. Ничего не вышло – еще бы, с ее-то шквальной удачей! Цепи были сделаны из чего-то, что меч не смог перерубить.

– Уходи, – сказал пленник. – Беги. Я выживу.

Держа под мышкой бешено орущую курицу, Крадунья увернулась от замахнувшегося на нее громилы, спрыгнув со шкафа. Она приземлилась рядом с дырой в полу и собралась было туда сигануть, но оглянулась через плечо на болтавшегося под потолком мужика.

Шквал побери!

Не сегодня.

Крадунья сбросила в дыру курицу, хотелось верить, что в безопасность. Та спорхнула вниз. А потом, когда громилы подобрались ближе, Крадунья засияла светом. Завтрака и закусок хватало, пусть даже она съела не так много, как обычно. Она сделала пол скользким и проехала между двумя нападавшими. Они выругались, но она тут же врезалась в шкаф, образовав нелепую кучу хлопающих страниц и длинных спутанных волос.

– Хватайте ее! – крикнула женщина. – Быстро. Надо уходить из башни.

Крадунья выскочила из кучи книг и с воплем шарахнулась назад от двоих громил. Она попыталась набрать скорость с помощью крути, но в комнате не хватало места для маневра. В конце концов она проскользнула между противниками и врезалась в маленькую постель, рассыпав сферы, – и навернулась, запутавшись в собственных ногах.

Да почему у нее всегда так происходит, шквал побери?!

Почему всякий раз, как покажется, что она добилась успеха, ее предает тело? Почему оно не может просто оставаться таким же, как было? Почему все не может просто оставаться таким, как ей хочется?

Крадунья оглянулась на громил и снова подумала, не сбежать ли, поскольку курица внизу испуганно вопила. Но снова ощутила в себе упрямство.

Не сегодня.

Она слишком часто терпела неудачи в последнее время.

Ей явилась в видении мама, и это не давало покоя. Ее бесила внутренняя слабость, не желавшая признать – в самой глубине, что она осталась одна. Ее бесило, что она впутала Гэва в неприятности и не может помочь, потому что не может разобраться, что делать с этим дурацким телом, которое постоянно растет.

Сегодня она обезумела.

Вот не надо ее сегодня злить.

Закричав, Крадунья оттолкнулась ногой от стены, когда громилы подобрались близко. С помощью бурлящего где-то глубоко внутри света она сделала пол скользким и принялась наворачивать круги по комнате, не даваясь в руки противникам и набирая скорость до тех пор...

Пока не взлетела на стену. Двигаясь по наитию, полуприсев, заскользила на одной ноге, потом на другой, отталкиваясь от камня голой кожей, которая становилась порой невозможно скользкой. Волосы потоком летели следом, пока она кружила по комнате вокруг крутящихся в замешательстве громил. Когда один из них до нее дотронулся, она сделала и его скользким. Из его второй руки выпал нож, а ноги разъехались в стороны. Он сильно ударился при падении, а Крадунья заложила еще петлю по полу и, завершив круг, подпрыгнула, чтобы приложить его товарища обеими ногами в лицо.

Ее ноги не соскользнули. У них оказалось невероятное сцепление, и они будто приклеились к лицу противника, с размаху опрокинув его назад, поскольку Крадунья вложила в толчок весь свой вес. Череп с треском впечатался в камень.

Спрыгнув, она встретилась взглядом с женщиной и поняла... неясно как, но поняла... что та тоже крутая. Так что Крадунья оказалась готова, когда та метнулась по комнате с безумной скоростью. Пол налился сцеплением, и женщина с разгона влетела на этот участок. Хруст сообщил о том, что ее ноги поломались от приложения слишком большого усилия при движении, и она навернулась, как всегда случалось с Крадуньей.

Сама Крадунья затормозила возле опрокинутого книжного шкафа. Волосы опали вокруг лица. Никто из троицы не шевелился. Тишину нарушал лишь звук крутящейся цепи: подвешенный на ней пленник наблюдал за Крадуньей.

Она встала, обливаясь потом и чувствуя подступающую мощную головную боль. Минутку! Это же... это же Зайхель там висит! Ревнитель с мечами. Она его обычно видела, когда ходила посмотреть, как тренируются парни. Из-за крови и такого количества волос она не поняла... Она съежилась под его взглядом. Чего он на нее так уставился?

– Это было, – произнес он, и Крадунья скривилась в ожидании продолжения, – пожалуй, самое впечатляющее проявление природного таланта, какое я только видел.

Девочка... медленно разъежилась.

– Чего? Я же навернулась.

– Эта женщина – ферухимик с полным набором способностей. Ты отреагировала вовремя, несмотря на ее многократно увеличенную скорость. А использование абразии... твое управление силами...

Крадунья посмотрела на Виндля, проступившего из выросших рядом с ней лоз. Он пожал отсутствием плеч.

– Я обычно наворачиваюсь, – сказала Крадунья. – Ну, типа, оч много. У меня с этим все плохо.

– Дитя, ты когда-нибудь видела, как кто-нибудь пытается ходить в осколочном доспехе с непривычки? – спросил мечник.

– Нет...

– Невероятная сила требует невероятной тренировки, – сказал он, – иначе она может превратиться в неуклюжесть.

Он посмотрел на нее и будто бы... изменился. Раньше, на тренировочных площадках, он всегда казался таким безразличным. Теперь же словно бы почти светился – не буресветом, а энтузиазмом.

– Тебе, – тихо сказал он, – нужен учитель.

– А тебе, – ответила она, – нужны какие-нибудь штаны.

Наконец явились стражники, и, пока они снимали Зайхеля, а Крадунья баюкала курицу, мысли девочки возвращались к словам мечника. Учитель. Ее куча народу хотела учить. Она от них сбегала.

По-другому ли тут? Может ли тут быть по-другому? Хочет ли она этого? Это будет означать изменения.

Но все... все и так меняется, чего бы там она ни нарешала. Ей даже Ночехранительница соврала. Нельзя больше притворяться, что ей десять лет. Из-за того, что она притворялась, будто ей десять... Гэв попал в неприятности. Потому что она не желала расти, а нежелание расти значит нежелание учиться. Это бесит, но так нельзя. А если она хочет перестать быть бесполезной...

Может быть...

Шквал побери! Если все вокруг все равно поменяется, надо ведь меняться вместе с ним. Или так, или можно сидеть в комнате и жаловаться, что ее никогда не берут ни на что важное.

Тем же вечером, когда Крадунью выпустили из иллюзии, она разыскала ревнителя в больничных покоях. Теперь он был пристойно одет и ворчал – как и полагается – на то, что врачи пытаются за ним ухаживать. Похоже, подход у него самое то.

Он заметил Крадунью в дверях.

Чувствуя себя нескладной и нелепой, она отвела взгляд, обхватив себя руками, но тихо спросила:

– С чего начнем?

И-14. Правильное будущее

Вражда отвернулся от крыс Сья-анат в Духовной реальности и сосредоточил внимание на Далинаре. Все это время он принимал скорбь, вызванную содеянным с Харбрантом. Убеждение необходимо подкреплять доказательствами, иначе это вовсе не убеждение.

Сначала Рошар, затем Космер. Разрушение Харбранта станет его величайшей жертвой, его утрата – свидетельством серьезности его намерений. Культивация прекратила попытки спорить с ним или переубеждать. Она разыграла свои комбинации и потерпела поражение.

Теперь на пути Вражды стоял лишь человек-чулл. Впрочем, будущее Далинара представлялось туманным. Таравангиан не мог прозреть выборы этого человека, как не сумел предвидеть нападение Культивации на Харбрант. Взаимодействие с кем-то, запятнанным прозревающим будущее существом, затрудняло предвидение, особенно в краткосрочной перспективе.

Пока Далинар дрожал, съежившись в одиночестве в Духовной реальности, Вражда осознал кое-что. Его планы станут проявлением величайшей доброты к этому человеку, позволят ему раскрыть свой потенциал. Однако прежде Далинар должен признать, что путь Вражды был правильным с самого начала.

Состязание Вражда, разумеется, выиграет, поскольку любой исход послужит ему. Но по-настоящему ему нужен тот результат, при котором Далинар перейдет на его сторону. Как же заставить его увидеть? Как заставить принять правильное будущее?

Ответ был прост. Придется переломать старого друга, чтобы создать его заново. К счастью, Вражда имел опыт по этой части. И в том, как причинять Далинару страдания, и в том, как справляться с собственной болью, вызванной подобными действиями. В сущности, он понемногу становился экспертом в этом деле.

88. Цикл войн

Сигзил командовал войсками, когда Нарак-три пал.

Он нырнул в сторону с копьем в руке под непрестанно грохочущим небом, а за его спиной наконец умер Претворенный. Йелиг-нар, способный родиться на краткое время, чтобы причинить сокрушительный ущерб, прежде чем поглотить своего носителя, был сброшен в центре Нарака-три. Сигзил с товарищами сразили его, оставив громоздкое тело валяться среди горы трупов. Но это плато было потеряно. Его наводнили Сплавленные, пока Йелиг-нар отвлекал на себя внимание сил обороны. Сигзил собрал защитников и продолжил бой. Его преследовали мысли о смерти Лейтена и Тефта, но он держал голову высоко, потому что кто-то должен это делать, а он согласился принять на себя бремя командования.

Скорбеть он будет позже. Он не может позволить себе этого сейчас – ради защитников. Он отдавал приказы и следил за отходом сил с Нарака-три на платформу Клятвенных врат. По его сигналу камнестражи, использовав часть последних запасов буресвета, обрушили мост в ущелье.

По другую его сторону, на недавно завоеванном плато радовались певцы. В захваченном хранилище они обнаружат кучу незаряженных самосветов. Оставалось надеяться, что они подумают, будто защитники просто использовали весь свет в ходе обороны, и не раскусят обман.

Сигзил, выдохнув облачко пара, поплыл назад сквозь дождь, припустивший сильнее. Плотнее запахнув непромокаемый плащ, приземлился на укрепления Нарака-один. Бой закончился, и он не смел слишком много летать, приходилось беречь буресвет.

Шквал! Сигзил посмотрел сквозь пелену дождя вниз, где выстроились рядами новые Сияющие. Ясна прислала их для поддержки Нарака, но он не мог ввести их в бой. Его ограничивала не численность Сияющих в его распоряжении, но количество самосветов для их снабжения. Он долго стоял на стене, ощущая спад после битвы, сходящее на нет напряжение – и эмоциональное, и физическое. Прямо сейчас он войскам не требовался – с ближайшими задачами разберутся снабженцы и целители, – но все равно оставался на виду.

Составить ему компанию пришел генерал Уинн. Пожилой военачальник не без труда взобрался на укрепления.

– Отступление проведено безупречно, светлорд, – сказал он.

Уинн был уже не в той форме, чтобы самому держать оружие, но проделал огромную работу за кулисами, благодаря чему отход прошел гладко. Впереди все еще оставалось два дня, и они не могли позволить себе потерять другие плато. От Сигзила требовалось, вопреки отвлекающим мыслям, придумать способ, который помог бы им продержаться.

Он смотрел на толпящихся внизу в ожидании медицинской помощи солдат: им придется разбивать лагерь под дождем, поскольку со сдачей Нарака-три они лишились большого количества казарм.

– Генерал Уинн, как вы справляетесь с потерей людей под своим командованием? – спросил Сигзил. – Я имею в виду на личном уровне.

– На этот вопрос, светлорд, мало хороших ответов, – произнес престарелый военачальник, привалившись к парапету рядом с Сигзилом под барабанящим по плащам дождем. – В моем возрасте... что и говорить, потери уже не случайность, а состояние. Из сорока пяти офицеров, в числе которых я служил под командованием Гавилара, остался я один. То же и с братьями-сестрами. То же и... в общем-то, почти со всеми людьми моего возраста.

– Мне жаль.

– Их не убивал предатель у меня на глазах, – сказал Уинн, положив руку на плечо Сигзилу. – От такого, несомненно, больнее. Но позвольте заметить следующее: я видел, как вы сегодня командовали обороной, не утратив самообладания. Вы встретили потери так, как должно офицеру. Гордитесь этим.

– Я не хочу гордиться. Я хочу продержаться, как нам было велено. Но, Уинн... буресвет.

– Знаю. Ваш спрен может назвать нам какие-то цифры?

– Она говорит, по ее расчетам буресвет закончится сегодня в течение дня, самое позднее – завтра рано утром, в зависимости от того, сколько нам придется летать, а камнестражам – чинить стены.

Повисло молчание. Вьента нашептала Сигзилу на ухо еще кое-какие цифры: ее оценки понесенных потерь – они, как правило, оказывались точными. Он запрашивал эти сведения и был за них признателен, но в сочетании с дождем и общим чувством неуверенности Уинна...

– Что нам делать? – спросил Сигзил.

– Сэр, – отозвался Уинн, – я... в некотором роде надеюсь, что на этот вопрос сумеете ответить вы. Нам понадобится план. И в текущих обстоятельствах, вероятно, план какой-то необычный. Вы дали нам продержаться до сих пор. Есть ли у вас еще идеи?

– Я работаю над этим, – заверил Сигзил. – Но, если честно, я надеюсь, что на сей раз чудо предложит кто-нибудь другой. Когда все разместятся, созовите совещание для планирования.

* * *

Хаос.

Сменяющие друг друга лица, но каждое в крови, каждое при смерти.

Те, кого Далинар знал, те, с кем сражался бок о бок, те, кого убил.

Потом... что-то новое.

Незнакомый мир. Далекое место, куда он принес смерть, разрушение и разорение как Черный Шип, облаченный в доспех цвета угля. Мир с причудливой и прекрасной архитектурой, объятый пламенем. Хруст пепла под подошвами.

Толчок.

Наваждения исчезли, и Далинар оказался... во дворце в Холинаре? Одет в алетийский мундир, на манжете винное пятно, верхние пуговицы расстегнуты. Вокруг ревнители в серых одеяниях подносят еду простолюдинам, рядами рассевшимся на полу. Пир нищих? Да... да, в правление Гавилара такие устраивали часто.

– Эй, – окликнул его кто-то, хлопнув по плечу. – Рортель! Я добыл. Пойдем.

Рортель... так звали солдата из элитного отряда Далинара. Он погиб в одном из ранних боев на плато, но этот момент был раньше, и, судя по всему, Далинар сейчас в его теле. Заговорил с ним Малан – высокий зеленоглазый мужчина с курчавыми волосами, член Кобальтовой гвардии. В руке он держал кувшин вина.

– Ну давай, – повторил Малан. – Пойдем.

Далинар позволил утащить себя. Шквал побери! Он... опознал эту ночь. Ночь его провала. Он прошел вслед за Маланом в дверь, миновал сидевшего у стены нищего. И остановился, потому что узнал его. Это был Аху, его приятель-собутыльник.

– Йезриен, – прошептал Далинар, опускаясь на колени рядом с неопрятным, заросшим бородой мужчиной с грязными, в колтунах волосами. – Кровь отцов моих... это в самом деле ты. За все те годы я тебя так и не узнал...

Король Вестников находился здесь в эту самую ночь.

Йезриен взял его за руку:

– Ты меня увидел?

– Да, – ответил Далинар. – Я вижу тебя теперь, друг мой.

– Тот, кем я был, – проговорил Йезриен. – Он сбежал от меня. Я его отпустил, как листья перед бурей. Его ты видел? Я бы... стал им снова. Прошу.

Далинар сжал руку Вестника, но это было всего лишь видение.

Его ухватил за плечо Малан:

– Идем. Далинар хочет вина.

– Далинар выпил уже предостаточно, – сказал Далинар. – Зря он послал нас красть с Пира нищих. Позорит свое имя.

Малан поднял его на ноги.

– Следи за языком! У нас приказ.

– Приказ, отданный пьяницей, – устало заметил Далинар. – Мне не нужно снова видеть этот день, я его прожил.

Малан покосился на него, будто на спятившего, и, пожалуй, так оно и было.

Невдалеке раздались крики. Малан встрепенулся, схватившись за меч. Далинар же снова опустился на колени рядом с Йезриеном.

– Я понимаю, что ты ненастоящий, – шепнул он Вестнику, – но я видел, каким ты был. Тот человек не был безупречен, но изо всех сил старался нас защитить. Спасибо тебе.

Нищий посмотрел на него, и на миг его разум словно прояснился.

– Ты видел себя?

– Думаю, сейчас увижу, – ответил Далинар.

– Не теряй его, – с горячностью сказал Йезриен. – Не отпускай.

Он поглядел вверх и добавил:

– Иногда я чувствую, где мне нужно быть... И потому пришел сюда...

По коридору промчались солдаты, вопя, что к покоям короля направляется убийца. Далинар знал, что они опоздают, и за это им следовало благодарить судьбу. Сзет, обладавший силами, каких в Алеткаре не видели две тысячи лет, перебил всех, кто встал у него на пути.

– Надо поднять Черного Шипа, – сказал Малан, опять крепко взяв Далинара за плечо. – Пойдем.

Далинар дал себя увести. Говоря по правде, эту часть ночи он помнил плохо. Потому что...

Потому что вон он, в пиршественном зале, куда еще не дошли новости о нападении. Расходились танцоры, переговариваясь друг с другом. Стояли брошенные барабаны паршенди. Люди беседовали в приглушенном свете прикрытых самосветов. Какая-то женщина играла на флейте в окружении вертлявых спренов музыки.

Далинар в одиночестве сгорбился за низким столиком, уронив голову на деревянную поверхность и ворча, что прислуга – по приказу Навани – больше не подает ему выпивку.

Еле ворочая языком, он ткнул пальцем в подошедших солдат:

– Вы что-то нашли? Дайте.

– Сэр, вам нужно идти! – сказал Малан. – Там убийца...

– Дай. Мне. Выпить, – потребовал молодой Далинар. – Я все еще ее слышу. Хочу, чтобы она угомонилась.

Далинар – тот, что старше, – с отвращением наблюдал, как его более молодая версия шарит рукой в поисках кувшина вина. Большинство людей время от времени выпивали лишку, но тут было нечто другое: человек, которому нельзя доверять. Человек, давно предавший и себя, и всех, кто его любил. Скоро будет пожинать плоды.

Этого человека Далинар ненавидел. В этом сходились обе его версии. При виде более молодого себя в таком состоянии его замутило.

– Сэр, – сказал Малан, когда младший Далинар отхлебнул прямо из кувшина, – вам нужно...

Старший Далинар отвесил младшему пощечину, отчего тот выплюнул вино. Малан потрясенно попятился – такое поведение не было свойственно его другу, оба успешно помогали Далинару. Молодой взревел в ответ на оскорбление и, пошатываясь, поднялся. Когда он бросился вперед, старший Далинар, ненавязчиво заведя одну руку за спину, отступил в сторону, затем снова от души ударил младшего по лицу.

Когда младший Далинар с рычанием набросился на него, старший схватил его за рубашку, залитую вином:

– Там погибает твой брат. Прямо сейчас.

Молодой Далинар уставился на него, моргая покрасневшими глазами, и смысл слов вроде бы дошел до него.

– Гавилар.

– Его убивают, – сказал старший Далинар.

– Гавилара?

Молодой Далинар высвободился из хватки и, шатаясь, двинулся к дверям. На полпути он повалился на пол. Впал в беспамятство.

«Брат, сегодня следуй Заповедям...»

Далинар тяжело вздохнул, качая головой:

– Позорище.

Парочки шарахнулись в сторону от его замечания, а Малан побежал – вероятно, попытаться помочь королю. Он был хорошим солдатом, когда им правильно командовали.

– Любопытно, – раздался голос, прокатился по стенам, сотрясая все видение. – То, каким ты был. Такое жалкое зрелище. Больно ли на это смотреть?

– Я знаю, каким я был, – ответил Далинар, выпрямляясь в полный рост. – Знаю, что никогда от этого не избавлюсь, потому что не могу вернуть Гавилара. Но я продвигаюсь вперед шаг за шагом! Слышишь? Шаг за...

Видение изменилось. В мгновение ока Далинар оказался в другом помещении. Здесь было холодно, на столе лежало тело Гавилара. Старший Далинар помнил этот момент: когда он очнулся, его привели сюда посмотреть...

Младший Далинар нетвердо спустился в комнату по ступеням и завыл. Старший поморщился и отвел глаза, вопреки сказанному, а младший кинулся к телу и обнял его, не обращая внимания на кровь. Заплакал от невыносимой боли, которая...

Шквал! Эта боль была ему знакома. От этого зрелища по-прежнему делалось больно, даже столько лет спустя. Будто рана, в которую влез хирург с ножом и щипцами.

«Брат, сегодня следуй Заповедям...»

– Деда? – раздался голос у него за спиной.

Шквал! Один из гвардейцев. Гэв?! Да, ребенок стоял среди стражи, поначалу не замеченный. Далинар тотчас протолкался вперед и подхватил Гэва, а реальность вокруг вновь обратилась изменчивой тьмой.

– Деда, – прошептал Гэв, – ты меня нашел. Кто был этот мертвый дядя? Почему тебя было два?

– Мертвый дядя – твой другой дедушка, Гэв. Мой брат, тот, в честь кого тебя назвали. Я... дал ему умереть.

– Как... тебе пришлось дать умереть папе?

Далинар прикрыл глаза, крепко прижимая к себе мальчика, а Духовная реальность опять превратилась в хаос.

– Все умирают, – прошептал Гэв. – Мы видим столько народу. Они убивают. И умирают. И убивают. И умирают. Бабуля говорит, эти сказки произошли давным-давно. Стольких поубивали...

Шквал побери... Далинар прижал к себе ребенка, думая, каково тому смотреть на Опустошения. Сам Далинар всю жизнь провел на полях сражений и к разрушениям привык. Может, даже стал безразличен. О мальчике стоило подумать больше.

– Мир наступит, Гэв, – пообещал он. – Над этим я и работаю, за это мы с тобой и боремся.

– Правда? – прошептал Гэв, прислонившись головой к груди Далинара. – Я этого не вижу, деда. Когда я открываю глаза, я вижу, как мы сражаемся снова, и снова, и снова... И я должен стать солдатом. Должен стать сильным и сражаться... как ты.

– Конец придет. Я его найду.

Обнимая Гэва посреди бушующей вокруг бури неопределенности, Далинар наконец понял кое-что о себе. Изначальный посыл, толкнувший его на поиски наставников-узокователей, а затем в Духовную реальность: его подхлестнуло растущее недоверие к Буреотцу и к Чести, и к этому плану по сковыванию Вражды. Далинар открыл глаза с этим осознанием. Вихрившаяся вокруг сила была силой Чести, не желавшей создавать узы больше ни с кем. В ней он видел смерть и разрушение, а теперь вновь и вновь повторялось видение, которое он недавно прожил. О том, как человечество предает Мишрам. Опять и опять.

– Что случится, если мы заключим мир? – спросил Далинар у силы. – Если я выиграю состязание?

Он увидел тысячу вариантов того, как это произойдет. Человечество нарушит мир. Разумеется, нарушит: Вражда позаботится о том, чтобы это случилось. Да, свое слово он сдержит. Но станет оскорблять, унижать. Поработит людей на своих землях и будет перетирать о камни, пока их родичи в свободных странах не потребуют воздаяния. И война начнется снова, ибо, хоть бог и не может нарушить данное слово, могут люди.

Всегда могли...

– Необязательно все должно быть именно так, – прошептал Далинар. – Ничто из увиденного нами не обязано сбыться...

И все же эта затея теперь казалась ему фикцией. Мир по договору? Даже если ему удастся его обеспечить, проблема вернется в будущем. Тот же цикл, что он наблюдал в видениях снова и снова, снова и снова. Смерть, разрушение, бой, война.

Мира не будет, пока не найдется решение основополагающей проблемы. А это соглашение – не более чем бинт, наложенный на рану в животе. План Чести ущербен. И всегда был.

– Потому-то ты мне и нужна, – сказал Далинар вихрящейся вокруг силе. – Мне нужна возможность разобраться с Враждой лично, положить конец войне в самом ее корне!

– Ты? – отозвался голос, и на Далинара упала тень.

Это был голос Вражды, тот же, что перед этим в видении. Он отличался от того, что Далинар слышал прежде. Теперь он казался смутно знакомым...

– Ты, Далинар Холин, полагаешь, что сумеешь принести мир? Ты ломаешь все, чего касаешься. Ты отобрал трон у Элокара, а потом отправил его на смерть. Ты хочешь стать богом, потому что жаждешь силы.

– Нет, – нахмурился Далинар. – Ты меня не знаешь. Ты...

На него налетела мощь Вражды и вырвала Гэва у него из рук. Бросила Далинара кубарем сквозь тьму. На него стали неумолимо наседать видения, прорывая рубежи его обороны, подтачивая уверенность.

И Далинар Холин познал, каково оказаться в самой Преисподней.

89. Откровения

Каладин пытался удержать пойманное с вечера ощущение покоя, но оно испарилось, едва их компания приблизилась к пыленосческому монастырю. На смену ему пришла... решимость? Смирение? Нечто среднее?

Станет ли Сзет здесь сражаться или откажется? Решит придерживаться морали, которую начал выстраивать для себя, или склонится под давлением ожиданий? Каладин сделал все, что мог, чтобы его подготовить, но и Нейл тоже.

В принципе, Каладина вполне устраивало, если бы Сзет решил, что для защиты соотечественников необходимо убить носителей Чести. И все же что-то его цепляло в ситуации в целом. Окажись он сам на месте Сзета, чувствовал бы, будто им манипулируют. У них не было полной картины, а убивать, не имея полной картины... от такого становилось не по себе, так что Каладин прекрасно понимал намерение Сзета прекратить. И шквал побери, если Сзет хочет прекратить, он должен иметь такое право.

Они поднялись по серпантину, пробираясь по гористой местности на границе Шиновара с восточными землями. Сил улетела вперед. Нейл, похоже не ведавший усталости, стоял на уступе наверху. И потому Каладин, когда наконец взобрался, весь в поту, поборол желание вдохнуть буресвет. Если Нейл способен обойтись без него, то и он сумеет. И вообще, немного физической нагрузки полезно для поддержания себя в форме.

Вид отсюда открывался потрясающий: Каладина восхитил сочно-зеленый пейзаж, украшенный озерами и реками. С высоты местность казалась менее чуждой. Более... пасторальной. Гигантская панорама, будто нарисованная на холсте, с горами вдали, облаками и рекой спренов, менее заметной при дневном свете, чем ночью, в вышине. Великолепные облака пропускали отдельные лучи солнца – подсветить избранные участки ландшафта.

Уступ здесь состоял из почвы, не из камня. Что мешает ему сползти вниз во время дождя? Может, под слоем почвы находится твердая скальная порода, как позвоночник у человека под кожей? Каладин всегда полагал, что так и есть, но Сзет говорил, будто почва уходила вниз, вниз, вниз... Как океан с непознаваемыми глубинами.

– Взгляни, – тихо произнес Нейл, когда Сзет последним поднялся по серпантину. – Вот край древних законов, принесенных нами из лучших мест. Этот край стал осколком старого мира, где мы когда-то жили. Его правила уходят глубоко-глубоко, как кости твоих предков. Здесь погребены люди, которых я знал, с которыми говорил и смеялся, умершие семь тысяч лет назад. Вот твое наследство, Сзет.

– Не понял, – сказал Каладин. – Законы хороши, потому что они старые?

– А ты бы отмел мудрость старших? – спросил Нейл.

– Мои старшие были поразительно ярыми поборниками явлений вроде рабства. Я не испытываю почтения перед чем-либо или кем-либо только из-за возраста.

– Не отмахивайся от их мудрости только из-за недостатков, Благословленный Бурей. Порой с возрастом мы видим дальше. Наши спины сгибаются, а мысли возносятся выше.

К сожалению, в словах Нейла была доля истины. Ордены Сияющих – древние, а Каладин неизмеримо вырос благодаря тому, как их клятвы заставляли тянуться вверх. Слова давались нелегко и причиняли боль, но были правильными. И в то же время... слишком много он навидался, чтобы слепо верить, что те, кто решает, занимают свое положение не просто так. То же касалось и многих законов и правил: они сохраняли значимость по инерции, а не в силу своих достоинств. Если истинное благородство зарождается не в крови, а в сердце, как говорит Далинар, то и хорошие традиции должны цениться за то, что именно они предлагают, а не за то, что просто существуют.

Но как все это объяснить? И не запутаться в собственных словах?

– Я делаю выбор, основываясь на том, что видел и пережил, – изрек Каладин.

– Твоя точка зрения ущербна.

– Не больше, чем точка зрения любого другого. Не больше, чем у людей, составлявших эти законы, Нейл. Именно это я не устаю повторять.

– Нет, – возразил Вестник. – Это я не устаю тебе повторять, что законы восходят к чему-то более великому.

– Так вы поэтому им следуете? – спросил Каладин. – Я все еще не улавливаю сути.

– Я поступаю так, как правильно, потому что так правильно.

Каладин заскрежетал зубами. Надо сменить подход. Логика в случае с Нейлом не работала и никогда не сработает. Нельзя спором заставить человека отказаться от ментальной болезни, как нельзя спором заставить его самого улучшить настроение. Так что бы сработало? Ему самому со временем и тренировками помогали некоторые навыки вроде способности противостоять собственным мыслям. Однако такое за Нейла никто не сделает. В сущности, больше всего Каладину шли на пользу моменты, когда его выслушивал Адолин. Просто... разговаривал с ним.

Он вспомнил о том, насколько Ветер любит Нейла. Потрепанного героя, видевшего тысячелетия...

– Может, Нейл, ты и прав, – сказал Каладин. – Ты видел несоизмеримо больше всех нас. Признаю, возможно, я недостаточно тебя слушал. Ты не мог бы рассказать о лучших составляющих бытия Вестником, может, из ранних времен?

Нейл смерил его взглядом, будто почуяв подвох. Однако ему было приятно победить в споре. Когда они продолжили путь на восток, направляясь к растущим на склонах деревьям, он заговорил. И Каладин поймал взгляд Сзета, ловившего каждое слово.

– Ранние времена были самыми тяжелыми, – сказал Нейл. – Мы еще не знали, как потоки взаимодействуют с Рошаром. А люди? Им тогда трудно жилось, Благословленный Бурей. В хижинах и земле. Или... креме... – Его взгляд расфокусировался, и он широко взмахнул рукой. – Помню свое первое перерождение. Я присоединился к Вестникам без полной уверенности, но то Возвращение меня убедило. Война между людьми и певцами очень быстро стала ужасной. Вражда убеждал хороших певцов, что, если они хотят обрести мир, им нужно перебить всех людей. Лучшие из них отказывались. Ты знал? Мы не говорим об этом. Вражда стольких поубивал, прежде чем они с Честью заключили договор о невмешательстве напрямую. Вражда казнил певцов, не желавших убивать за него, и с течением веков создал группы, натренированные только нести смерть. Особенно плохо было в те ранние годы, но...

Он застыл на месте.

– Но? – переспросил Каладин.

– Я их остановил, – прошептал Нейл. – Я стоял между тьмой и жизнью и был светом...

– Ты помнишь, каково это?

– Больно, но великолепно. Знаешь, я не всегда был так суров. Я говорил об этом с Крадуньей. Хотел бы я снова ее увидеть... Что-то есть в этой девочке... вечно вне зоны моей досягаемости, поддразнивает тем, каким я был... – Нейл уставился вперед и, судя по всему, задумался о прошлом. – Я в самом деле помню... каково это...

– Нам следует об этом поговорить! Когда ты...

– Я был тогда несовершенен, – пренебрежительно отмахнулся пальцами Нейл. – Я многому научился и вырос за минувший год.

– Но...

– Этот разговор окончен.

Преисподняя! Каладин чувствовал, что подобрался так близко к цели, и влез, как дурак, в чрезмерной попытке помочь, заговорил, когда следовало бы помолчать. И все же это был намек на потенциальный прогресс. Чтобы достучаться до Нейла, нужно не столько убеждать его в ошибочности подхода, сколько напоминать, кем он был когда-то.

– Это все равно не имеет значения, – тихо произнес Сзет за спиной ветробегуна, прервав его размышления. – Прошлое мертво, Каладин. Я должен думать о задании, ждущем меня впереди. Здесь обитает Претворенный, нарушая наши законы и уклад. Я должен сосредоточиться на том, как его остановить.

– Это верно, – сказал Нейл после минутного раздумья. – У Претворенного нет прав в Шиноваре. Если найдешь здесь одного из них, имеешь законное право поступить по собственному усмотрению. – Он обернулся к Сзету. – Ты Правдивый: тот, кто борется за то, что правильно, несет традиции и историю своего народа, как корону. Ты Несущий Честь. Твой первоначальный клинок похищен, но ты владеешь шестью другими. Клинки со смертью Йезриена перестали скреплять Клятвенный договор и более не принадлежат ни одному Вестнику. Они твои, Сзет. Ты – плод многих поколений подготовки.

– Правдивый, – прошептал Сзет. – Сзет-сын-Нетуро. Правдивый из Шиновара...

– Я верю, что ты примешь правильное решение.

Нейл развернулся и зашагал прочь. Еще один драматичный уход.

Каладин, вздохнув, похлопал Сзета по плечу. Они вместе двинулись дальше, мимо каких-то чрезвычайно странных деревьев. Зеленых и конусообразных. Откуда они знают, что нужно сохранять такую форму? А листья? Маленькие шипы! Да что не так с этими местами? Стоило Каладину почувствовать, что он понемногу к ним привыкает, и начать ценить их красоту, как всякий раз попадалось что-нибудь вот такое.

Путь привел их к очередному городку, обнесенному каменной стеной, угнездившемуся среди деревьев на вершине холма. Ворота стояли открытыми, и, пройдя в них, Каладин заметил знакомые признаки: вороватые движения за окнами казарм. Дрожь дверей, к которым люди прижимались, чтобы послушать. Некая... мгла в воздухе. Не то чтобы мерцание, но нечто.

Это место испорчено. Претворенный завладел здешним носителем Чести. И шквал побери, Каладин забеспокоился, что неверно направлял Сзета. Этому месту в самом деле требовалась помощь. Зачем поддерживать Сзета в желании перестать убивать?

«Потому что он этого хочет, – напомнил себе Каладин. – И у всякого солдата должна быть возможность сложить копье, если таков его выбор и если он готов заплатить цену».

Каладин признал и принял свое призвание стража на границе. Сделал это, чтобы другие, не проявляя трусости, могли выбирать иную жизнь. Если Сзет хочет уйти на покой, они придумают, как быть дальше.

В этом смысл «пути прежде цели». И Каладин в это верил.

Этого должно быть достаточно.

* * *

По мере того как возглавляемая Венли экспедиция слушателей наконец стала подбираться к центральным плато, таясь в ущельях среди колыхавшихся спренов дождя, признаки битвы наверху становились все более выраженными. Через разломы перепрыгивали группами неясные фигуры. В такт молниям и грому раздавались крики ярости и боли. По рекам плыли трупы. Сплавленные. Сияющие. Лучшие на Рошаре снова убивали друг друга в непрерывной цепи смертей.

Ущельные демоны хотели есть мертвые тела, но по просьбе Венли и ее спутников воздержались. Однако это вызвало у зверей недоумение. В поедании мертвых существ нет же ничего плохого. Люди и певцы не так уж хороши на вкус, но сойдет. К счастью, вскоре они наткнулись на разбившихся чуллов: вероятно, их спугнули, и они сорвались с обрыва в попытке убежать с плато, где их пытались разводить.

Венли стояла по середину бедра в текучей воде рядом с Пятеркой, пока они решали, как действовать дальше.

– Я чувствую нашу цель прямо впереди, – объясняла она. – Где-то через два плато в том направлении.

– Это самое сердце Нарака, – отметил Тьюд в ритме тревоги.

– Оно взывает к нам, – сказала Эстель, новый член Пятерки, избравшая гибкую форму. (Члены совета больше не носили каждый свою форму: такой подход оказался непрактичным. К тому же известных форм было больше пяти.) – Оно укрывало нас в период изгнания. Оно взывает к нам не просто так.

– Я беспокоюсь, – прошептала Венли в ритме ужаса. – В прошлый раз, когда я делала нечто подобное, я играла на руку Вражде. И делала это добровольно. Понимая, что делаю. Я... не обманывалась. Нужно это признать. Но может, на этот раз я обманулась? Может, это какой-то сигнал, который и должен был нас привлечь?

Она прижала руки к голове, потирая у корней волос:

– Не могу отделаться от ужасного ритма. Мне страшно.

– Ты его отвергаешь? – тихо спросила Била.

– Да, – прошептала Венли. – После того что он сотворил с нашим народом? Я отвергаю того, кто почитает себя нашим богом.

– Тогда он не может тебя контролировать, – заключила Била.

– Хотелось бы, чтобы так и было, – заметил Кивор, громадный мален в боевой форме. – Но он хитер и подчас использует несведущих. Эшонай не перешла бы к нему добровольно, если бы в полной мере понимала, что делает. Нам пятерым следует проголосовать. Да, мы проделали весь этот путь, но глупо считать, что нельзя повернуть назад сейчас.

– Я могу пойти вперед без вас, – сказала Венли. – На случай, если это ловушка.

– Голосуем, – твердо сказал Кивор. – Тьюд, что думаешь? Пойдем ли мы дальше? Посмотрим, что это за тайна, даже если это может нас погубить?

– Я голосую за, – ответил Тьюд. – Если это нас погубит, так тому и быть, но мы должны найти ответы.

– Зачем? – спросила Била. – Зачем нам эти ответы?

Ее лицо тонуло во тьме, поскольку они не рисковали использовать здесь самосветы. Наверху кричали люди, в воздухе носились ветробегуны.

– Потому что без них нас уничтожат, – раздался голос позади.

Обернувшись, они увидели еще одну тень, хотя голос Лешви и так дал понять, кто это.

– Что мы собой представляем? Всего лишь тысяча против мощи Вражды? Нам потребуется найти способ ему противостоять. Меня не покидает одна мысль: что бы вы ни слышали... оно послано нам с какой-то целью.

Никто из Небесных этот звук не слышал. Только Венли и – по неведомой причине – ущельные демоны.

– Я... – продолжила Лешви и моргнула, а ее глаза засветились красным. – Вражда предлагает свою силу всем, кто здесь сражается. Я не смогла устоять. Простите. Не думаю, что он увидел меня лично или знает, что я здесь.

– Мне понадобились месяцы, чтобы научиться полностью его отвергать, – сказала Венли. – Мы и не рассчитывали, Лешви, что ты сделаешь это за неделю.

– Меня следовало ценить по более высокой мерке. Я Сплавленная. Я бессмертная. Я...

– Вспомни снова себя в юности, госпожа Лешви, – мягко сказала Венли в ритме мира, хотя, следовало признать, отчасти ее приводила в восторг возможность говорить повелительно с певицей, имевшей прежде над ней столько власти. – Ты возвращаешься к началу. Прямо сейчас важен следующий вопрос: выдаст ли нас твоя природа? Увидит ли он тебя, если ты останешься с нами?

– Честно, не знаю. Мне и остальным следует держаться немного в стороне от того, что вы будете делать дальше.

Мудрое предложение. Они приняли его, потом члены Пятерки проголосовали. Решение продолжать приняли единогласно. Голоса Венли не спросили, поскольку она не входила в число вождей, пусть и провела их так далеко. Оставив на время Небесных и ущельных демонов позади, Венли и четырнадцать слушателей крадучись двинулись вперед.

Тон гремел у нее в ушах. Он был... впереди... но внизу...

Они достигли центрального плато. Наверху люди установили наблюдательные посты, нависавшие над ущельями. Выглядели они потрепанными и поломанными, вероятно, пострадали во время боя. Должно быть, их использовали в попытке засечь Глубинных. Занервничав, Венли заглянула в Шейдсмар, чтобы посмотреть, нет ли поблизости Сплавленных, однако обнаружила лишь море бусин и огоньки наверху, олицетворявшие людей и певцов в ходе сражения.

Вот только ритм... его источник находился ниже. Под бусинами. Под землей.

– Что такое? – шепотом спросил Тьюд.

– Оно под нами, – шепнула в ответ Венли и, присев в водном потоке, прижала ладонь к стене ущелья.

«Да, – сказали ей камни. – Ты почти на месте».

Закрыв глаза, она вобрала в себя буресвет. Камень потек, как вода, поднимаясь по сторонам и оттесняя реку. В стене образовалась дыра, защищенная от потока барьером. Венли забралась в нее и заглянула вглубь тоннеля, уводившего далеко под землю.

В дальнем конце сиял свет. Венли посмотрела на Пятерку. Тьюд поручил остальным девяти оставаться на страже.

Напевая в ритме непреклонности, Венли и Пятерка двинулись вниз по тоннелю.

* * *

Ясна и Фэн сошлись на компромиссе. Их Сияющие покинули Тайлен через Клятвенные врата, чтобы оказать поддержку измотанным войскам на Расколотых равнинах. Хотелось бы перебросить их к Адолину с Янагоном, но там Клятвенные врата находились в руках врага, и испорченные спрены отказывались осуществлять перемещения. Оставалось надеяться, что они пригодятся на Расколотых равнинах. Ясна беспокоилась по поводу запасов буресвета: ее мать и дядя по-прежнему отсутствовали, и Шут не давал внятного ответа на вопрос, когда ожидать их возвращения. Кроме того, компромисс с Фэн требовал, чтобы основная часть обычных войск Ясны оставалась в Тайлене. К тому же на их переброску ушел бы драгоценный буресвет. Отправка Сияющих выглядела разумным первым шагом.

Наблюдая возле платформы, как Клятвенные врата вспыхивают светом и исчезает последняя партия Сияющих, Ясна размышляла о том, не подкосились ли ноги у коалиции. В Азимир направили слишком мало войск. Доводы Фэн о том, что туда на помощь защитникам скоро подойдут основные алетийские силы, казались вескими. Вот только против них, шокировав всех, обратились Эмул и Ташикк и напали на те войска. Ясну преследовало чувство, что ей следовало это предвидеть. Окончательный раскол Азирской империи являлся огромным политическим потрясением. У Ясны до сих пор голова шла кругом, оттого что такое событие произошло именно в этот день, в эту эпоху. Но с учетом контекста выходило еще ужаснее. Она сидела на войсках, в которых не было необходимости, в то время как Адолин, судя по регулярно поступающим от Мэй Аладар новостям, сражался из последних сил, с иссякающими ресурсами, оставшись без поддержки за нерабочими Клятвенными вратами.

«Крзмакова стабильность», – подумала Ясна.

Она развернулась и пошла по городу – в мундире, без телохранителей. Их она отправила вместе с Сияющими для поддержки Сигзила.

Несколько веков назад возникла коалиция среди грызущихся тайленских семей, которую возглавил харизматичный путешественник Крзмак. Судьба этого союза являла собой наглядный пример того, как даже самые благие намерения могут ни к чему не привести, если возникнет нехватка ресурсов.

Фэн хотела сделать так, чтобы ее столица совершенно точно не пала, и кто бы стал ее осуждать? С ее точки зрения, Расколотыми равнинами вполне можно было пожертвовать. Однако в случае потери Расколотых равнин утрачивал автономность Уритиру: сельскохозяйственные угодья, леса и животноводческие хозяйства на равнинах существовали главным образом для снабжения города-башни. Ясна начала рисовать себе на Расколотых равнинах новый Алеткар – территорию для ее народа за пределами Уритиру.

Без Расколотых равнин... придется полагаться на поставки через Клятвенные врата из Тайлена. Фэн обещала не взимать пошлин, и Ясна ей верила. Но что насчет торгового совета и их наследников? Ясна покачала головой, направляясь в свою ставку на этом ярусе – в старый храм. Айвори с ней не было: он тайком слушал отчет Фэн перед тайленским советом вместе со светлордом и светледи Бетаб, послами Уритиру в этом городе. Ясна отправила Айвори, потому что хотела в точности узнать, что скажет Фэн, хотя доверяла ей, насколько вообще доверяла кому-либо.

Вернувшись к рабочему месту в храме, Ясна принялась раскладывать свои прогнозы того, что может случиться на Расколотых равнинах. Окна заслонили набежавшие тучи, и она выудила из кармана несколько сфер. Во время боев происходило значительно больше неразберихи, чем она предполагала. Почему все столько говорят о великом воплощении стратегии на поле сражения, если там все так редко идет по плану?

В помещении стало еще темнее. Эти тучи...

– Я надеялся, что ты не догадаешься о том, что корабли пусты, – произнес тихий голос. – Когда ты отправила ветробегунов для проверки? Поразительно, как просто увидеть что угодно и в то же время столько упустить.

Ясна замерла, по жилам разлился ледяной холод. Она подняла голову и увидела, что причиной окутавшей помещение темноты были не тучи, а клубившаяся тень: черный туман, в глубине которого мерцал золотой свет в красном обрамлении. Плотный мрак валил вперед, как фронт Бури бурь.

Слова исходили изнутри.

У Ясны пересохло во рту. Вопреки всем ее стараниям, под ногами проступили шарики спренов страха.

– Вражда. Ты не можешь меня тронуть. Иначе нарушишь заключенный договор и станешь уязвим для атак.

– Вижу, Шут толково все объяснил, – произнесло марево. – Не бойся, Ясна, я пришел не навредить тебе, а сказать комплимент. Я опасался, что ты сумеешь раскусить хитрость с кораблями. Тебе такое свойственно.

Она попятилась от стола и призвала броню. Защита мгновенно образовалась вокруг нее, лязгнув и плотно прижав одежду. Вражда не мог навредить ей напрямую – в этом Шут был убежден, – но где белоспинник, там зачастую и детеныши. Он может оказаться не один.

– Ты правильно сделала, что отослала Сияющих, – сказал Вражда. (Не кажется ли этот голос... знакомым?) – Я захвачу этот город, но не силой оружия.

Темный туман уплотнился.

И соткался в Таравангиана.

– Тайлен падет к завтрашнему вечеру. Я пришел позаботиться об этом лично.

90. Свеча под напором бури

Вдыхая запах сосен, Сзет подумал, что ему приятно вернуться в пыленосческий монастырь. Он и не догадывался, что скучал по этому месту. Открытое небо. Свежий ветер. Каток на пруду.

«...И тут он сказал, что помогал строить огромную крепость! – говорил Кровь Ночи, пока они поднимались. – Огромную! Большую-пребольшую! И другие тоже участвовали. Они это сделали еще до того, как появились Сияющие! Разве не клево? Ваяние камня – это клево».

– Это еще одно словечко Крадуньи? – улыбнулся Сзет.

«Ага! Она знает лучшие слова в мире. Они звучат настолько веселее обычных слов. Кстати! Как ты думаешь, мы увидимся с ней сегодня за обедом?»

– Нет, меч-ними, – мягко напомнил Сзет. – Она в тысячах миль отсюда. Это большое расстояние.

«Ой! Точно. Точно. Клево. Слушай, мечи говорят, что они уже почти дома. Что это значит?»

Сзет помотал головой, отстегивая сверток с мечами:

– Боюсь, я не знаю.

Он передал клинки Каладину и добавил громче:

– Присмотри за ними... Нин-сын-Бога, следует ли мне сегодня опасаться нападения двух носителей Чести?

– Нет, – ответил Нин. – Сегодня тебя ждет испытание иного рода. У тебя будет лишь один враг.

– Прежняя носительница Чести была пожилой. Полагаю, Геариль-дочь-Геариль почила? Мне предстоит встреча с другим носителем, помоложе?

– Да.

– Хорошо, – кивнул Сзет, обдумывая план.

Спустилась Сил из поднебесья, где наблюдала за дорогой спренов.

– Там наверху так странно... – сказала она, приземлившись – в человеческий рост, как почти все время в последние дни. – Там только спрены природы и эмоций. Ни одного Сияющего спрена, ни с узами, ни без. Они все по-прежнему на той стороне, но из-за такого их количества воздух здесь светится.

– Каладин, Сильфрена, – обратился к ним Сзет, – я бы не хотел сегодня вашей помощи.

– Но, – отозвался Каладин, – если ты...

– Прошу, не надо помогать, – повторил Сзет.

Стоявший неподалеку Нин одобрительно кивнул.

– Это один из моих любимых монастырей, – пояснил Сзет, – и навык, в котором я добился отличных успехов. Я... в состоянии справиться здесь сам.

Каладин нехотя забрал сверток с мечами. Сзет повернулся к монастырю, построенному на холме в классическом стиле: большая каменная глыба с окнами-бойницами, в городке, окруженном приятными пейзажами с чудесными деревьями. Но это была всего лишь крепость. Крепость, не выполнившая свою задачу, поскольку ее испортили изнутри.

Сзет на ходу призвал осколочный клинок.

– Ты в последнее время молчишь.

«Я думал», – ответил спрен.

– О чем?

«О том, что значит приносить клятвы. О том, как тебе лучше помочь».

– И? – спросил Сзет, остановившись в дверях.

«Думаю... мне нужно больше времени».

Поразительно: высшему спрену понадобилось время для размышлений.

Сзет заглянул в большой зал монастыря: отметил сияющие самосветы на стенах, затем одинокую фигуру в дальнем конце. Человека – женщину, судя по контурам серого одеяния, – целиком скрывала ткань, обернутая даже вокруг головы и лица.

И он принял решение. Вытянув руку в сторону, выронил меч. Отпустил его.

– Я не буду с тобой драться, – сказал Сзет.

Он не стал оглядываться на реакцию Нина или Каладина. Он не выбирал путь ни одного из них. Он... проверял доступные варианты. Только и всего. Но в одном Каладин был прав. То, что Сзет делал, разрушало его.

– Ты что творишь? – прошипел его спрен, образуя разрыв в воздухе возле его головы.

– Что-то не так, – сказал Сзет. – По-крупному. Как вышло, что мой народ – включая носителей Чести – прельстился соблазном Претворенного? Почему никто больше не оказал сопротивления, как я? Как вышло, что попался мой отец, ставший великим сенатором нашего народа? У меня это никогда не укладывалось в голове, и однажды я решил, что единственное разумное предположение состоит в том, что я что-то увидел неправильно. Что я бесправедник. И тем не менее Нин нарек меня Правдивым. Так как же все это могло произойти?

Фигура двинулась к нему, в ее руке появился Клинок Чести. Пыленосческий, со странной прорезью посередине и россыпью украшений вокруг рукояти. Каждый шаг оставлял выжженный след на полу. Сзет изучал этот особый прием для устрашения.

– Сзет! – воскликнул спрен. – Мне действительно кажется, что тебе следует драться!

– Никто не говорит мне правду. Паломничество – ради чего? Почему носители Чести расточаются дымом, когда я их убиваю?

Пыленосец побежала.

– Сзет! – крикнул спрен. – Сзет!

– Я недостаточно умен, чтобы разобраться, что здесь происходит, но драться я не буду. Я собираюсь отыскать ответы.

Носительница Чести достигла его, выставив вперед меч. За ней оставался огненный след: еще один прием для устрашения. Она подобралась достаточно близко для замаха, и в этот момент Сзет сплетением уклонился в сторону.

Последовала серия атак, четыре широких удара по дуге, и от каждого он увернулся с помощью своих способностей. Она гналась за ним, используя потоки для изменения сцепления с землей: то легко скользила, то мгновенно обретала преимущество в силе и прыгала вперед в мощном выпаде.

Сзет уворачивался от всех.

Он знал эти приемы. Когда она воспламенила воздух, он задержал дыхание, поскольку это было не так опасно, пусть и эффектно. Пыленосцы слыли мастерами методов устрашения! Безусловно, при должной подготовке она могла бы заполнить воздух в замкнутом пространстве опилками, а потом поджечь, породив невероятной силы взрыв. Но в атаках этой женщины Сзет видел ее наставницу. Вспышки и горящий след лишь уловки, чтобы отвлечь внимание противника и точно рассчитанным движением нанести настоящий удар. Или же застать врасплох и применить Расщепление.

Сзет не поддался на финты. Он уворачивался, то взлетая, то воспламеняя пол или поджигая древесину, прежде чем соперница успеет превратить его во взрывоопасную пыль.

– Что все это значит? – тихо спросил он. – Тебе это призвание ново. По крайней мере относительно. Объясни.

Она зарычала и щелкнула пальцами, сотворив вокруг себя огненное облако. Это действие было ограниченным, поскольку из воздуха вытягивалась вода, порождая воспламеняемый газ. Геариль-дочь-Геариль обожала подобные трюки. Однако пока Сзет не давал противнику прикасаться к себе или к полу у себя под ногами, Расщепление не представляло особой угрозы. Данный талант мог приводить к необычайным разрушениям, но в поединке был менее ценен, чем на поле боя, где скученность врагов позволяла поджигать целые участки земли вместе с людьми.

Сзет уклонился от следующей серии размашистых атак и ощутил сквозившую в ударах носительницы Чести досаду. Он начинал понимать, насколько его кошмарное существование способствовало улучшению навыков. Несмотря на всю подготовку, у здешних носителей Чести было мало опыта по части смерти и разрушения, для Сзета же смерть и разрушение стали его жизнью с самого начала изгнания. В людях вроде Каладина он находил равных себе и сражался с ними. Он начинал свой путь одним из лучших бойцов, когда-либо рожденных Шиноваром, и давно превзошел тот уровень.

– Дерись со мной! – рявкнула женщина, когда он снова уклонился.

Минутку.

– Откуда ты узнал? – прошипела она. – Ты меня унижаешь!

Не может быть.

Сзет приземлился и встретился взглядом с метнувшейся к нему носительницей Чести.

Он в один удар сердца призвал клинок и поднял его, мимоходом отбив нацеленный ему в шею удар. Подался вперед и посмотрел ей в глаза.

Так и есть.

– Я не буду с тобой драться. Не буду тебя убивать. Поступай, как должна.

Он снова отбросил меч и сел.

– Сзет! – закричал спрен.

Носительница Чести еще раз замахнулась дрожащими руками. Клинок замер на волосок от шеи Сзета.

Он взглянул ей в глаза, пока она стояла над ним, и понял, что ее раздирает внутренний конфликт.

Собравшись с силами, она сжала клинок двумя руками и замахнулась снова, но опять остановилась за миг до удара.

– Неужели они все позволяли мне побеждать? – спросил Сзет. – Неужели все это какой-то обман ради того, чтобы я думал, что чего-то добиваюсь?

– Нет! – сказал ему на ухо спрен. – Им всем положено пытаться тебя убить!

Закутанная в серое фигура отступила назад, тихо буркнув, затем вновь побежала на него, будто заставляя себя. Однако ей не удалось его поразить, и она, отпрянув, пошла в обход вокруг него.

– Сзет, послушай, – не унимался спрен. – Ты сделал неверный вывод. Происходит нечто странное, но не то, что ты думаешь. Носителям Чести положено сражаться с тобой в полную силу. По-твоему, затягивание в Шейдсмар было обманом?

– Нет.

Все предыдущие бои казались отчаянными, а в последнем монастыре его попытались ударить в спину. Его хотели убить.

Но эта женщина... он не ошибся насчет нее. И, кроме того, он так устал убивать.

– Почему? – спросил он обходившую его фигуру. – Почему ты сдерживаешься?

Она сорвала ткань с головы, открыв взору коротко стриженные каштановые волосы и лицо – изменившееся с годами, как и его собственное. Загрубевшее. Отмеченное шрамами. Но все равно до боли знакомое.

– Элид, – выдохнул он.

Очевидно, сестра пошла учиться, как всегда и хотела.

– Дерись со мной, Сзет!

– Нет.

– Ты разрушил нашу семью! Уничтожил наше имя! Меня всю жизнь преследовали рассказы о тебе. «Бесправедник», – шептали они, как будто ты болезнь, способная распространиться. – Она выставила меч в его сторону. – Дерись!

– Элид...

Он поднялся на ноги.

– Мать умерла, – бросила она. – Ты знал? Опухоли. Умерла. Скончалась. Тебя здесь не было. Держать ее за руку пришлось мне.

Он помедлил.

– Отец... – отвела взгляд Элид. – Отец мертв. Его... забрал Голос...

Сзет испытал странное чувство покоя от осознания, что Элид может его убить и он не станет защищаться. Он вспомнил, как не так давно отчаянно хотел, чтобы кто-нибудь его убил. Сейчас его мысли стали... сложнее. Но вместе с тем это облегчение, это... эта эмоция. Это...

Это спокойствие. Он спокоен. Даже голоса притихли.

Он... он готов. Он наконец-то готов.

Он встал и шагнул к ней, протянув руки. Элид подняла меч, целясь ему в шею, но по тому, как дрожало оружие, Сзет понимал, что она не хочет причинять ему вред. Он устремился вперед, пока она не отпустила клинок, а когда оружие расточилось туманом, обнял ее.

– Мне полагается тебя убить, – прошептала Элид. – Когда ты отбыл, я выиграла собственный клинок, чтобы доказать, что я не слабая, не бесправедница. Но твоего отъезда в конечном итоге оказалось недостаточно. Ты все равно разрушил мою жизнь.

– Прости.

– Меня оно... тоже забрало. Тьма. Голос. Ты знаешь?

– Знаю.

– Я не могу думать, Сзет. Не хотела думать. Почему ты бросил меч и просто сел? Зачем так поступать? Даже если узнал меня по голосу, ты должен был понять, что я была готова тебя убить. Почему ты поверил, что я этого не сделаю?

– Я не поверил, Элид. Просто решил, что хочу со всем покончить.

– Ну и время же ты выбрал для такого решения, – сказала она, не отпуская его.

– Вообще-то, отличное время.

Она крепче в него вцепилась:

– Послушай, у меня такое чувство, будто годы минули в мгновение ока, как в тумане. Ты должен это прекратить. Должен нас освободить.

– Как?

– Не знаю. Но может, если ты это сделаешь... если у тебя получится...

– Что получится?

– Тебе не сказали?..

Она отстранилась и начала таять. Превращаться в темный туман, умирая.

– ...Ты не знаешь?

– Не знаю о чем? – спросил Сзет, цепляясь за ее руки. – Для чего я здесь, Элид?

– Клятвенный договор разрушен, – сказала она, и ее лицо оплыло. – Он призывает меня в попытке мне помешать, но я знаю. Круг разбит. Вестники деградируют. Им нужен кто-то новый. Им нужен... ты, Сзет. Это паломничество – проба. Йезриен умер. И ты должен занять его...

Она застыла и вмиг полностью исчезла.

Ее меч со звоном упал на пол пустого монастыря, а в руках у Сзета остался лишь воздух.

– Она вызывала у меня опасения, – проговорил Нин у него за спиной. – Ишар сказал, что она, скорее всего, постарается тебя убить из-за давно вызревавшей злости. Она оказалась... слабее, чем мы надеялись.

Сзет обернулся вне себя от ярости:

– Вы использовали мою сестру против меня?

– Ты должен быть сильным, чтобы принять этот пост, – сказал Нин, заслоняя вход в монастырь.

– Чтобы стать Вестником? – уточнил Сзет. – А меня вы собирались спросить?

– Никто из нас об этом не просил. Мы сделали то, что требовалось. Как и ты делал всегда.

– Это правда? – встрял Каладин, обходя Нина. – Вы ищете... еще одного Вестника?

– Чтобы сдерживать напор зла, Клятвенный договор должен быть надежен и цел, – пояснил Нин.

– Минутку, – сказала Сил, появившись в полный рост рядом с Каладином. – Разве новый Клятвенный договор на что-то вообще повлияет? Сплавленные же вернулись на этот раз из-за Бури бурь?

– Сплавленные вернулись, потому что сломался Тальн, – ответил Нин. – Бурю бурь призвали, равно как принесли самосветы со спренами, чтобы ускорить процесс перерождения и упростить обретение форм власти. Нам неведомо, что бы случилось, если бы Тальн не сломался до прихода Бури бурь. Ишар мне все объяснил.

– То есть вы не знаете? – изрекла Сил, подняв палец. – Не знаете, добьетесь ли чего-то вообще, переделав Клятвенный договор. Из-за Бури бурь, из-за метода физического переноса спренов пустоты через Шейдсмар это действие может оказаться бессмысленным.

– Мы все равно должны попробовать, – сказал Нин. – Ишар говорит, что единственный способ остановить Сплавленных – запереть их с помощью наших душ в рамках клятвы. Если бы среди нас появился новый участник – воин, которому нет равных, каким был Йезриен, – человек, не имеющий привязанностей в этом мире, человек, всегда поступавший так, как нужно...

Сил скрестила руки на груди, слова Вестника ее не убедили.

– Мне казалось, ты хочешь победы певцов.

Сзет нахмурился, глядя на Нина и все еще ощущая... тепло от объятий сестры. Сил задала хороший вопрос.

Однако Нин вздернул подбородок:

– Почему тебе пришла столь нелепая идея? С чего бы мне хотеть победы певцов? Это наши враги.

– Вы сражаетесь с ними бок о бок! – воскликнула Сил. – Твои неболомы воюют на их стороне!

– Певцы основываются на правовом прецеденте, а мы должны соблюдать закон. Но это наши враги, и, разумеется, я хочу их поражения.

– Ты оказываешь им поддержку! – не отступала Сил.

– Чепуха, – возразил Вестник.

Она ошарашенно вытаращила глаза. Сзет... разделял ее чувства. Он сам много раз прокручивал эту ситуацию в уме, силясь понять ее моральную сторону, но полагал, что частице божества разобраться будет проще.

Каладин со свертком мечей в руках встал рядом с ней на входе в монастырь и тихо сказал:

– Сил... Я знаю, его рассуждения могут звучать логично, поэтому вполне естественно, что мы пробовали опираться на логику в ответ. Но это не сработает. Нельзя переубедить логикой того, кто оторван от реальности.

На это Нин пренебрежительно фыркнул и взглянул на Сзета:

– Ты готов принять это бремя?

Сзет ошалело помотал головой:

– Вестник... Я? Вы с ума сошли?

– Мне говорили, что так и есть, – кивнул Нин, разворачиваясь. – Идем. Осталось два монастыря. В последнем находится твой отец.

– Элид сказала, наш отец умер!

– Умер. Как и твоя сестра. А ты думал, Сзет, что сражался в монастырях с живыми? Идем же.

Он вышел наружу.

Умер? Сзету об этом уже говорили, но он ощутил дурноту, холод. Замешательство.

К нему подбежал Каладин:

– Сзет! Это...

– Это немыслимо, – проговорил Сзет, подавив эмоции, и двинулся вперед. – То, чего хочет от меня Нин, немыслимо.

С другой стороны, собственная печальная жизнь научила Сзета, что он плохо умеет судить, что мыслимо, а что нет.

* * *

Сигзил сидел на совещании в одном из зданий Нарака. По каменной крыше барабанил дождь.

– Мы никогда не вели подобных сражений, – сказал Баливар.

За столом расположились еще семеро, включая Сигзила. Присутствовали гранетанцовщица Челла и Уинн, а также три генерала и Дами – камнестраж, прозванный Буревой Стеной. Все их командование.

– Мне не нравится, сколько мы несем потерь, – сказала Челла, чьи длинные волосы обычно развевались на ветру. – Мы потеряли почти шестьдесят Сияющих, считая оруженосцев. Меня это ужасает. Шестьдесят! Больше погибших, чем за весь прошедший год.

– В самом ли деле оно того стоит? – спросил Баливар. – Ради голого камня в краю, до которого никому нет дела?

– Узокователь велел нам держаться, – сказал Буревая Стена, скрестив на груди руки толщиной с бедро иного человека. – Значит, будем держаться.

– Узокователи поручили нам командование этим сражением, – заметила Челла. – Мы можем решить, когда цена становится слишком высока.

Все посмотрели на Сигзила. Он отогнал звеневшие в ушах отголоски смерти Лейтена и выпрямился на стуле.

– Каковы наши возможности в обороне? – спросил он генералов.

– Их не назовешь блестящими, светлорд, – ответил Уинн. – Можно и дальше рисковать ветробегунами и гранетанцорами для отвлечения этих Сосредоточенных, но мы стольких потеряли...

– Даже с учетом того, что камнестражи заделывают трещины и утолщают стены, боюсь, вражеские силы слишком велики для наших укреплений, – прибавил Баливар. – Как только у нас закончится буресвет, мы падем.

– Мы падем в любом случае, – сложив руки на столе, произнес генерал Хабринар – седобородый старик, которого тоже вытащили из отставки. – Мы в меньшинстве, и с прибытием вражеских подкреплений через Иноврата это неравенство растет с каждой понесенной нами потерей. По правде говоря, мне кажется, мы проиграем войну в целом. Я не верю в этот так называемый бой защитников. Враг и без того побеждал, так зачем ему соглашаться на нечто подобное? Думаю, это хитрость. С точки зрения стратегии в заявленном состязании нет никакого смысла.

– Это чистой воды догадки, – заявил Буревая Стена. – Далинар Холин – один из величайших военных умов в истории Рошара. Он бы не согласился на состязание, если бы это не было правильным решением.

– Нам в любом случае нет необходимости об этом беспокоиться, – сказал Сигзил, вставая. – Наша задача сводится к данному полю боя. Нам нужно протянуть еще два дня. Есть ли у кого-то идеи?

Военачальники переглянулись.

– Все настолько плохо? – спросила Челла.

– План светлорда стратегически отдать плато был блестящим, – сказал генерал Руст Эльталь. – Но это в самом деле единственное, благодаря чему мы простояли так долго. Еще и без буресвета... Я не могу придумать способа выжить. Светлорд Сигзил, вы уверены, что узокователи недоступны? Мне докладывают о том, что светлость Навани видели в коридорах.

– К несчастью, это хитрость, – поморщился Сигзил. – Нам придется работать с теми ресурсами, что у нас есть или скоро появятся. У нас есть Сияющие Ясны, и мои соратники-ветробегуны завершили переброску Норки с его отрядом. Они вскоре будут здесь.

– Но увеличение числа Сияющих ничего не изменит, если мы останемся без буресвета, – прошептала Челла.

– И все же надо попробовать, – сказал Уинн, посмотрев на Сигзила.

Дальнейшее обсуждение перешло в техническую плоскость. Как расставить войска на двух оставшихся плато: Нараке-один и Нараке-два, на платформе Клятвенных врат.

Когда участники совещания наконец разошлись, Сигзил задержался с генералом Уинном – редким алети примерно одного с ним роста. Они стояли в дверях, наблюдая, как остальные уходят в дождь.

– Я хочу услышать от вас честную оценку, – сказал Сигзил. – Каковы наши шансы продержаться еще два дня?

– Процентов десять, наверное, – откликнулся Уинн. – С большими потерями. Светлорд, я буду откровенен. Генерал Хабринар всегда был фаталистом, но в данном случае он прав. Наше положение чудовищно. Обычная осада благоприятствует защитникам: пока остаются еда и вода, можно обороняться долго. Но с учетом способностей, которыми обладает противник, и бури, и того, что мы окружены и что заканчивается буресвет... – Он взглянул на Сигзила. – Мы свеча под напором бури, светлорд.

Сигзил глубоко вздохнул:

– Возможно... у меня есть одна мысль.

– Благодарение Вестникам, – прошептал Уинн. – Какая? Почему вы о ней не упомянули на совещании?

– Хотел посмотреть, не предложит ли кто-то другой что-нибудь получше. Свою идею я еще не проработал в деталях. Возможно, ее не удастся реализовать. Но мы с Вьентой разбирались в тонкостях соглашения Далинара с Враждой и... кажется, тут кое-что есть. Мне нужно больше времени.

– Значит, оно у вас будет.

Уинн отдал честь и ушел в дождь – и его походка стала менее тяжелой.

– Шквал... – прошептала Вьента. – Сигзил, эта идея... она не сработает. Я не вижу реальной возможности выманить Сплавленных вслед за нами с плато.

Он думал, что, может быть, удастся обманом вынудить их полностью покинуть плато, уйти за людской армией, чтобы к нужному сроку враг не удерживал позиции. Однако Вьента права: их не получится отвлечь полностью.

Но что-то тут все же было... Сигзил чувствовал, что способен это нащупать. Шквал! Он пришел сюда командовать и обнаружил, что весьма неплох в этом, когда прекращает переживать, что о нем подумают. Он хотел извлечь из этого пользу и спасти эти места. Хотел, чтобы смерть Лейтена – по-прежнему открытая рана внутри – имела смысл. Хотел оправдать оказанное ему доверие.

– Вьента, надо сделать так, чтобы план сработал. В этом состоит наша задача.

– Прости, – ответила она, не показываясь. – Из меня в последнее время не слишком хороший спрен. Я...

– Все в порядке, – успокоил ее Сигзил. – Ты невероятно нам помогала. Как ты?

– Я все время слышу крик Этении... В нас не заложена способность умирать. Мы – ветер и сердце самой Чести. Если мы можем умереть... что это значит? Что даже Чести, ветрам, самой планете может просто... прийти конец?

Сигзил не был философом, вопреки всем стараниям наставника Хойда, и у него не нашлось ответа. Он молча стоял, глядя в пелену дождя.

* * *

Когда Венли со спутниками достигла конца тоннеля, камни запели. Там находилось великолепное озерцо золотого света.

Вокруг них вспыхнули спрены благоговения: шесть летающих голубых шаров увеличились в размере и исчезли в никуда. Озеро скрывалось в каменной пещере без входов, прямо под основным плато Нарака. Тридцати ярдов в поперечнике, если не больше, оно светилось, мерцало и сверкало. Жидкость выглядела плотнее воды, а когда Тьюд опустился на колени и шлепнул по ней топором, по поверхности побежала рябь.

Озеро являлось источником звука.

– Что это? – спросила Била в ритме благоговения.

Тимбре запульсировала, давая объяснение.

– Тимбре видела подобное озеро, – сказала Венли. – В горах. Сплавленные используют его в качестве двери в другую реальность. Они всегда называли его озером Культивации. Их создают величайшие из богов, а Тимбре говорит... что оно собирается по той же причине, по какой из людей вытекает буресвет.

– У всех троих есть такие? – спросил Тьюд, снова погружая топор в жидкость. – У Чести, у Культивации и у Вражды?

– Озеро Чести перемещается, – ответила Венли. – Где находится озеро Вражды, никто не знает. По крайней мере... никто не знал. Сплавленные обсуждали, что он никому не доверяет эту тайну после некоего события, о котором они не желали говорить.

Его озеро было спрятано, во всяком случае до сих пор. Пока...

«Пока не появился кто-то, связанный узами и со спреном Вражды, и со спреном Чести», – предположила Тимбре.

Венли. Неужели Вражда как-то замаскировал свое озеро с помощью Чести? Или дело в чем-то другом? Что там говорили камни...

Сюда упали обломки неба. И за ними следил странный народ. Тайны, непонятные даже богам.

Ущельные демоны всегда обладали способностью слышать этот тон. Именно он приводил их окукливаться в здешних местах. И древние певцы неосознанно пришли сюда на него, прежде чем его спрятали. Когда столкнулись Буря бурь и Великая буря, это озеро подпитало их разрушительную силу. Что самое важное, накопленная здесь сила, а также фрагменты упавшего неба были связаны с разрушением города и целого народа.

Вражда хочет удержать эту территорию любой ценой. Данное Рлайном описание состязания объясняло многое, жаль, что он перестал отвечать. Венли понимала, почему война наверху идет столь яростно, почему здесь Буря бурь. Вражда привел сюда лучших из лучших для защиты этого озера. Венли настроилась на ритм ужаса. И что им теперь делать с этим знанием?

Тьюд неосмотрительно потянулся вперед, чтобы коснуться силы, но его удержала Била. Все уставились на озерцо, и золотой свет отразился в их глазах.

Прежде чем они успели принять какое-то решение, по тоннелю прибежал часовой:

– Наших Небесных обнаружили.

– Которая из сторон? – встревоженно спросила Венли.

– Певцы. С каким-то Сплавленным крайне опасного вида.

91. Вербовка

Далинар вздрогнул, его мышцы напряглись, как случается при нервной встряске на пороге сна. Он обнаружил, что стоит перед зеркалом.

В отражении на него смотрел Элокар.

«Почему я вижу Элокара?» – подумал Далинар.

Он поднял руки и оглядел их. Да, он находился в теле племянника и по какой-то причине сам видел его черты вместо собственных. Почему? Шквал! У Далинара разрывалось сердце при виде Элокара – точно такого, каким он его помнил. В мундире и с характерными чертами лица, отдаленно напоминающими отцовские. Мальчик, которого Далинар любил, как родного сына.

Был ли способ спасти его? О чем Далинар вообще думал, отправляя его в Холинар с небольшим отрядом? Не следовало ли отправиться туда самому?

Он хотел свериться с часами, но на руке их не оказалось: должно быть, потому что у Элокара бы их не было. Где Навани? Он не сумел ее найти за... а сколько прошло времени? Дай Боже Запредельный, чтобы она была в безопасности.

На периферии зрения что-то шевельнулось, отразившись в зеркале. Далинар резко обернулся, но ничего не увидел.

– Покажитесь! – потребовал он, обращаясь к якобы пустой комнате. – Что вам нужно?

«Мы ищем... правду...»

Далинар подскочил. Это не был голос Вражды или Чести. Скорее похоже... на криптика? Шквал побери! Шут говорил, что Элокар был на полпути к Сиянию. Далинар вечно недооценивал племянника...

Стук в дверь – и в комнату, получив разрешение, вошли бронники. Для большинства подобное выглядело бы странно, но в тот период Элокар страдал паранойей и часто приказывал бронникам надеть на него доспех для повседневных дел. Далинар позволил им это сделать, оглядывая комнату и вспоминая племянника. Они находились в Пике, дворце Элокара в военных лагерях. Далинар много раз бывал здесь.

Облачившись в осколочный доспех, он отпустил бронников. На столе в беспорядке валялись какие-то карты. В те дни племянник был раздражительным и нервным, но теперь Далинар понимал, что его, должно быть, пугали преследовавшие его криптики. Глубоко внутри Далинар чувствовал... вероятно, то же, что и Элокар. Досаду оттого, что ему не верят, и беспокойство, что он сошел с ума и видит странные вещи, как Далинар. Столько неуверенности в мыслях, смешанной со стремлением быть достойным имени отца.

Далинар будто бы ощущал, как в Элокаре крепло понимание, что он слабый король, и это порождало желание походить на Черного Шипа. На нового Черного Шипа. На человека, каким стал Далинар. Элокар так сильно уважал его, но не знал, как быть с плетущими интриги великими князьями, а еще с ожиданиями и со страхом, что он теряет разум. Все это было чересчур.

Ходили слухи о связи его дяди и матери. Далинар ощутил, что Элокар хотел поднять эту тему, проявить силу, но не был уверен, разозлит это Далинара или вызовет гордость из-за инициативы племянника.

Шквал! От этих отголосков мыслей Элокара, что было в видениях чем-то новым и едва заметным, Далинара пробил озноб. Мальчику требовался кто-то, кто бы его понял. Кто-то, кто бы выслушал.

Вместо этого открылась дверь, и в комнату вошел Далинар Холин, меча глазами молнии. И тут старший Далинар узнал этот день, с которого не прошло и двух лет, однако сам он очень сильно изменился. Это был не пьяница. Тот Далинар уже ступил на путь, ведущий к Сиянию, но продолжал решать вопросы лишь одним способом. Одним прямолинейным, ужасным способом.

Старший Далинар осознал... что по-прежнему такой же. Как он отреагировал на более молодого себя в предыдущем видении? Залепил оплеуху.

– Нам обязательно это делать? – спросил он у вошедшего, глядя ему в глаза.

– Да, – прорычал тот, поднимая ногу, и пнул Далинара в грудь.

Его мгновенной реакцией была ярость. Он снова почувствовал – где-то глубоко внутри, словно намеком, – эмоции племянника. Замешательство, панику и боль Элокара.

Все это перекрывалось собственным возмущением Далинара. Эта более молодая его версия сейчас упрочит королевство, но в процессе еще сильнее расшатает Элокара. Из-за ощущения этой шаткости он в будущем потребует, чтобы ему дали возглавить миссию, отправленную в Холинар, где его убьют.

Печальная правда заключалась в том, что при всех своих достижениях Далинар сосредоточил власть в одних руках, убив или сместив несогласных с ним великих князей. Он взял страну гордых воинов, устранил все противовесы монаршей власти, полностью разрушил правящий класс и воздвигся на вершине, как деспот. Ради блага мира.

Далинар почти различал шепот Таравангиана, умершего пару недель назад: «Вот видишь. Монарх должен делать то, что необходимо. Невзирая на последствия. Ты же всегда это понимал...»

Он не знал, мог ли предпринять какие-то другие действия для защиты мира, но это не мешало в моменте испытывать ярость по отношению к более молодой версии себя. И потому он стал отбиваться. Упав от первого удара, он увернулся от последовавших атак младшего Далинара, двигаясь быстрее, чем Элокар во время исходной стычки. Он схватил стол, разбил его о младшего Далинара, а затем набросился на него, впечатывая ему в грудь закованные в броню кулаки.

Не лучшая тактика – латная перчатка против нагрудника, ведь оба фрагмента трескались в равной степени. Далинара это не волновало. Драка была ненастоящей, а вот его злость – очень даже.

Младший Далинар с рычанием оттолкнул его руки и налетел плечом, отбросив назад. Старший Далинар неуклюже отступил, круша мебель, но, когда более молодая его версия приблизилась, пошел врукопашную. Однако оба рисковали получить удар в не защищенную шлемом голову, и он позволил отпихнуть себя.

– Ты удивлен? – произнес младший Далинар. – Нет, ты этого ждал. Шквал побери, Элокар!

Далинар не ответил, вскинул руки в стойку для рукопашного боя. Из трещин на перчатках сочился еле различимый буресвет. Младший Далинар взялся прощупывать его защиту, но старший блокировал удары предплечьями, а затем нанес два мощных тычка кулаками в грудь, отчего доспех растрескался сильнее.

– Ты тренировался, – сказал младший Далинар, обходя его по кругу. – Когда ты добился таких успехов в рукопашной?

Далинар промолчал. Какая разница? Видения с ним играют; пожалуй, не следует попадаться на эту удочку. И все же его гнев разгорелся, когда более молодая его версия пошла в атаку, и шквал побери... Далинар понял, что уже не в такой хорошей форме, в какой был даже два года назад. Тогда он регулярно выезжал на штурмы плато. Но потом он отдал свой доспех Ренарину и проводил все время, будучи королем или военачальником, и теперь не держал темп. В конце концов младший Далинар вывел его из равновесия, а затем нанес мастерский удар пяткой, от которого нагрудник Далинара треснул. Он ощущал эмоции Элокара. И с удивлением почувствовал в них... смирение.

«Оно и к лучшему, – думал Элокар в прошлом. – Моя смерть послужит на благо Алеткара. Он... он станет более сильным королем».

– Нет, Элокар, – прошептал Далинар. – Это моя неудача. Понадобится твоя смерть, чтобы я это усвоил.

Младший Далинар неумолимо пошел в атаку. Своей твердолобой головой он думал, что единственным способом доказать Элокару, что он не представляет угрозы, было оказаться в положении, где он мог бы с легкостью убить племянника, – а самому взять и уйти. Младший Далинар был не способен сесть и искренне попытаться выслушать.

«Я не смогу побить его в одиночку, – подумал Далинар. – Но возможно, сумею перехитрить».

Этот более молодой, он позволял Садеасу играть собой, что едва не погубило всю армию.

Далинар бросился через комнату, увернулся от удара и пинком вышиб дверь.

– Черный Шип сошел с ума от своих странных видений! – крикнул он запаниковавшим гвардейцам. – Он пытается меня убить и захватить трон!

Младший Далинар затащил его обратно в комнату и швырнул на пол. Склонившись над ним, обрушил кулак на нагрудник Далинара, отчего тот разлетелся светящимися обломками металла.

На этом бой закончился. Без нагрудника, к которому крепилась основная часть самосветов, доспех с трудом вбирал энергию. Прочие части брони налились свинцом и стали почти неподъемными. Далинар позволил себе уронить голову назад, лежа навзничь на полу.

– Ты ведь сам перерезал подпругу? – спросил младший Далинар. – На лошади? Создал иллюзию покушения.

Далинар не ответил, повернулся к гвардейцам.

– Это мои люди, – сказал младший Далинар. – Они не придут тебе на помощь, Элокар. Они всегда были верны мне.

Вот только один из них... один из них смотрел с неподдельным ужасом. По выражению его лица Далинар понял, что это малыш Гэв. Смотрит. Наблюдает. Шквал побери! Он только что видел, как Далинар – более молодой, но мальчик не осознает разницы – избивал его отца. Если Далинар видит Гэва солдатом, тот в свою очередь видит, что на полу лежит Элокар.

Шквал... эта иллюзия намеренно отличалась от прочих. Она прицельно показывала Гэву, что тогда случилось. Вражда хотел, чтобы Гэв запомнил, как Далинар чуть не убил его отца.

Гэв со слезами на глазах шагнул к нему.

– Сынок, я не собирался причинять ему вред, – сказал Далинар. – Я просто пытался... как мог...

Он не успел ничего объяснить, видение закончилось. Перед глазами осталась картина, как гвардеец с мимикой Гавинора смотрит на сломленного отца.

* * *

Таравангиан.

Таравангиан!

У Ясны быстро сложились две теории. Или Вражда хочет вывести ее из равновесия, приняв облик Таравангиана, или...

Или Таравангиан и есть тот, кто стал Враждой.

Разумеется, бог будет обладать большей силой, чем простой светоплет, и сумеет обмануть ее зрение. Еще он может узнать практически что угодно, даже если не знает всего. Любой вопрос, который она могла бы задать, чтобы установить правду, опираясь на то, что происходило только с ней и Таравангианом, даст сомнительный результат.

Больше информации. Возможно, поможет собрать больше информации. Иногда помогает. Не так часто, как хотелось бы, но Ясна все равно всегда стремилась ее обрести.

– Как? – спросила она, разлепив пересохшие губы.

– Сзет пришел убить меня мечом, источающим тьму, – ответил Таравангиан, стоя у входа в маленький храм. – Я общался с прежним Враждой, и меч подвернулся в самый подходящий момент. Я сам воспользовался представившейся возможностью, сразил Рейза и Вознесся. – Он развел руки в стороны. – Виновата Культивация, это ее план. Я, подобно самому Рошару, являюсь простаком в более масштабной игре.

Шквал, и в самом деле похоже на него! Определить с абсолютной уверенностью Ясна не могла, но в мире мало что можно определить с абсолютной уверенностью. Если это и не настоящий Таравангиан, то чье-то великолепное – божественное – воссоздание его. В таком случае какая разница?

– Таравангиан, – прошептала Ясна, – прекрати это. Отзови войска. Мы могли бы быть союзниками. Мы ими и были когда-то.

Он поморщился:

– Мы... на самом деле никогда ими не были.

– Да. Видимо, не были.

Он вошел, опираясь на золотой скипетр, как на трость, хотя тело его казалось крепким и здоровым. Не таким согбенным годами, как при их последней встрече. Шут объяснил кое-что, например, что силе нужен тот, кто станет ее вместилищем. Вознесясь, Таравангиан стал не настоящим Богом, но богом с маленькой буквы: такое слово Шут использовал для обозначения существа огромной силы. Ясна приняла это определение как полезное описание.

Она совершенно не представляла, что делать. Хоть она и делила постель с Шутом, который во многом был подобен этим существам, мысль о взаимодействии с ними ошеломляла. Внутри она дрожала.

– Я пришел с предложением, – сказал Таравангиан. – Я сейчас разговариваю с Фэн: способность находиться в нескольких местах одновременно – одно из преимуществ моего более высокого положения. Она, кстати, не верит, что я – это я. Она куда менее логична, чем ты.

– Я тоже не вполне тебе верю.

– Ты веришь в достаточной степени, – сказал Таравангиан, остановившись рядом и глядя снизу вверх ей в глаза: даже в нынешнем облике он уступал ей в росте. – Зачем мне обманывать? Я бы ничего этим не добился. Таравангиану ты бы стала доверять не больше, чем Рейзу. Ученая поймет: я раскрылся не ради выгоды, но в качестве любезности. Перед нашим предстоящим поединком.

– Ты не можешь причинить мне вред.

– Это не будет поединок на мечах, Ясна. Мой предшественник... Как же усердно он трудился, чтобы завербовать противников! Увы, он делал это через давление. – Он подал ей руку. – Я же намереваюсь добиться этого аккуратным подтягиванием.

Руки она не приняла, но он все равно улыбнулся:

– Завтра я изложу королеве Фэн причины, по которым ей с ее народом следует добровольно примкнуть ко мне и стать частью большого возрожденного государства певцов Зари. Я приглашаю тебя предложить контраргументы. Это ведь твой конек?

– Я... Ты задумал попытку завербовать Тайлену?

– Аккуратное подтягивание, – повторил он, поворачиваясь, чтобы уйти, но задержался и оглянулся. – Толкать я тоже умею, но всегда стоит сначала попробовать подвести людей к правильным решениям. Подготовь свои аргументы как следует, Ясна. Мне любопытно послушать, что ты придумаешь, чтобы убедить Фэн остаться с тобой и твоим павшим королевством, а не присоединиться к стороне явных победителей. В конечном итоге ты увидишь. Ты поймешь.

Он начал расточаться тем же туманом.

– Скоро увидимся, – произнес его голос, пока тело распадалось. – Надеюсь, ты потратишь не слишком много времени, гадая, не уловка ли это. Просто не забудь подготовить аргументы. А потом мы встретимся здесь же, в этой комнате, ровно через сутки.

С этими словами он пропал.

* * *

Венли никогда прежде не видела такого Сплавленного. Высокий, с великолепными металлическими рогами и с панцирем, превращенным в блестящую сталь. Выглядело это агрессивно, но с налетом искусства: сплошь плавные линии тут и там смыкались в острые вершины. Что это за тавро? Венли не могла определить: должно быть, то, что происходило с панцирем, скрывало его истинную природу.

Она вместе с остальными поспешно вернулась в ущелье и запечатала проход вниз. По удачному стечению обстоятельств оставить Небесных позади оказалось правильно. Хотя Лешви и ущельных демонов обнаружили, они надолго отвлекли врага. Венли и остальные успели выбраться из тоннеля так, что ни его, ни их не увидели.

Вскоре группу Венли тоже заметили – и согнали к первой. Саму Венли, по-прежнему носившую посольскую форму – форму власти, делавшую ее Царственной, – вывели вперед. Теперь же двое Небесных – не из отряда Лешви – доставили ее на плато неподалеку от места сражения. Из-за бесчисленных туч все вокруг окутывала тьма, которую подкрашивали красным молнии. Венли разглядывала странного Сплавленного. Перед ним на коленях стояли Лешви и Небесные-мятежники. Напевая в ритме мучения. Дрожа.

Венли обнаружила, что ей не страшно.

Как любопытно! Внутри пульсировала Тимбре, и Венли сообразила, что встречалась лицом к лицу с самим Враждой. Этот Сплавленный может ее уничтожить, но в голове крутилась в ритме утраты одна фраза: «Я принадлежу себе. Не ему».

– А вот и зачинщица собственной персоной, – произнес Сплавленный совершенно без ритмов. – В прошлом Голос самого Вражды. Венли, Последняя Слушательница. Добро пожаловать.

Вежливости она не ожидала. Раз так, она запела в знак приветствия. Принесшие ее Небесные отступили прочь, оставив всю компанию в свете разложенных на земле самосветов, мокрых от дождя, хотя сейчас он поредел. Во время Бури бурь дождь шел приступами.

Сплавленный, обходя Лешви и других коленопреклоненных, продолжал:

– Необычный случай – найти тех, кто восстал против Вражды. Некоторые полагают, что это невозможно, но порой такое происходит. – Он перевел взгляд на Венли. – Зачастую это признак лучших из нас.

– Не ожидала услышать от тебя подобные речи.

– У кого еще достало бы силы воли или смелости пойти против бога? – спросил странный Сплавленный. – Предшественник Вражды вечно таких вытаптывал. Какая растрата! Если выбраковывать из своих рядов обладателей самой сильной воли, что же останется?

Он бросил взгляд в сторону, где сидел, откинувшись назад, Оболочник и пялился в небо. Неподвижно.

Венли доводилось видеть подобное в Холинаре. Сплавленные, которые просто... переставали двигаться. Переставали думать. Цена за тысячи лет жизни, многие из которых прошли на войне.

– Что ты собираешься с нами делать? – спросила Венли.

– У меня есть для вас предложение. Я бы не отказался от вашей верности. Видишь ли, у меня... иной склад ума, нежели у других. И наконец-то я могу служить богу, который разделяет мои склонности. Вас не накажут за мятеж. Напротив, вас повысят. – Он улыбнулся. – Тебя, Венли, сделают Сплавленной. Небесные получат прощение и величайшие награды. Ибо мне нужно преимущество, которое вы даете.

Преимущество? Она нахмурилась.

– Нам нужно победить людей, – пояснил он, махнув рукой в направлении боя. – А вы привели ко мне нечто крайне интересное. Пойманных большепанцирников, которые по какой-то причине идут за вами.

Тимбре начала пульсировать в обеспокоенном ритме. Часовой сказал, что ущельные демоны убежали, а вражеские воины сосредоточились только на захвате Лешви и ее отряда. Но откуда знает этот Сплавленный?

Лешви взглянула на Венли и опустила голову. Выходит, она выдала правду об ущельных демонах.

– Я должна переговорить с остальными, – сказала Венли. – Ты дашь мне время на принятие решения.

– Ты выдвигаешь требования? – подивился Сплавленный.

– А разве мы не ведем переговоры? Я смотрела в глаза Вражде. Я знаю, что он мог бы по прихоти велеть меня уничтожить. Но если ты ищешь в нас союзников, я полагаю своим правом получить время на раздумья.

– Какая красота! Иди. В бой пока не вмешивайтесь. За вами будут следить, но время вам дадут. – Он поднял взгляд к небу. – Завтра я заполучу этот край, так или иначе. И восприми это как угрозу: нам известно о твоих соплеменниках на окраинах плато. Вражда планирует вскоре с ними разобраться. Мое предложение... это способ выжить, Последняя Слушательница. Не спеши от него отмахнуться.

Он хлопнул в ладоши, отпуская Лешви и остальных. Они, кланяясь, поспешили присоединиться к Венли.

Лешви взяла ее под руку и понесла по воздуху в ущелья.

– Прости. Но, Венли... это же Эл!

Эл? Она не слышала такого имени.

– Какой у него титул?

– Титула нет.

– Странно.

– Он единственный, – прошептала Лешви. – С ним... не стоит шутить. Но если он готов нас простить... это может стать для нас выходом. Способом защитить слушателей.

– В прошлый раз я отдала часть своего народа во власть Вражды, – заметила Венли, когда они приземлились, – но из этого не вышло ничего хорошего. Я не доверяю его предложениям.

– Эл говорит, у нас новый Вражда, переделанный. Невероятное событие, я такое даже приблизительно не могу постичь. Тем не менее Эл обещает, что теперь можно действовать по-другому. А он редко лжет.

Венли настроилась на ритм скепсиса. Когда она присоединилась к слушателям, они позвали ущельных демонов. Зверям позволили подойти под пристальным надзором сил Вражды, обустроивших место для всех в глубокой расселине между плато. Здесь, усевшись с остальными, Венли рассказала тревожные новости. Вражда знает о слушателях-беженцах и совершенно точно способен стереть их в порошок. Согласие на предложение Эла, наверное, единственный способ избежать катастрофы. У Венли эта идея вызывала отторжение... но нужно было хотя бы обсудить такую возможность.

92. В синеву

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Сзет взмыл в небо.

Его пригласили на встречу с Голосом. Но сначала...

Его принял в объятия ветер. Могучий ветер высей, крутящий и хлесткий. Ветер, рожденный в яростных краях по ту сторону гор. Сегодня Сзет был в восторге от того, как ветер подхватил его, напоминая, насколько он мал, а то Сзет начал мнить себя чем-то великим. Но ветер не нуждался в буресвете, чтобы дуть. Ветер был своим собственным потоком, монархом в царстве, куда Сзет наведывался лишь с его дозволения.

Бытие маленьким приносило чувство освобождения. Что бы Сзет ни сделал, что бы ни сломал и ни порушил, он оставался чем-то незначительным в сравнении с ветром. Он воспарил высоко. Нет. Туко говорил, что нужно сохранять правильное восприятие. Сзет не парил, он сплетал. Небо стало для него низом, и он с возрастающей скоростью падал вверх, в небеса. Не летел, а валился вниз, как камень. Крутился, вращался, брошенный на милость ветру, чтобы падать.

Падать...

Падать...

Он почти мог представить вечное падение, прочь от земли с ее сложными вопросами, вверх, сквозь бесконечные невидимые объятия. По мере набора высоты становилось холоднее, а воздух – более разреженным. Но что значит воздух для Сзета? Ему больше не требовалось дышать.

Падать...

Падать...

Сквозь облака. Вбирая больше буресвета. В пространство за ними, таинственное, как величайшие океанские глубины. И Сзет все еще падал в синеву. А она делалась темнее.

Воздух отказал. А Сзет все падал.

Пока...

У него закончится буресвет, и он так никогда и не получит свои ответы. Внутренне вздохнув – и задержавшись всего на секунду, – Сзет отменил сплетение. Его движение по инерции остановилось медленнее, чем он ожидал, но вскоре прекратилось. Он поднялся не настолько высоко, чтобы земля его отпустила, и близко нет. На миг он завис, переворачиваясь в этой всеобъемлющей синеве, переходящей в черноту. Землю под ним скрывала пелена белых облаков, подсвеченных солнцем. Еще таких далеких.

Сзет начал падать вниз. Понесся в обратном направлении, сквозь нарастающий ветер. Когда он использовал свои способности, ветер хлестал слабее, но сейчас он их не применял. Вскоре шум ветра перерос в рев, ликующий крик от его возвращения.

Сзет падал вниз, пока не стал различим город. Аябиза, место высадки – или приземления. Название вдруг показалось очень подходящим. В полудне пешего пути отсюда, в каменистой части гор, был расположен узоковательский монастырь.

Сзет нехотя сплел себя с верхом, замедляя падение, пока не приземлился на центральной площади в ореоле окружившего его буресвета. Деревянные доски мостовой заходили ходуном под ногами, и Сзет выпрямился посреди ошарашенных посетителей рынка.

Настоящий город, самый древний на Рошаре. Построенный и теми, кто касался камня, и теми, кто нет. И те и другие нужны, как пастухи и овцы. Высокие здания были преимущественно из глины, укрепленные деревом. Выкрашены яркими красками, с фресками на каждой стене, ведь в Аябизе на домах могло быть столько цветовых пятен, сколько захочется. Сзет всегда мечтал посетить этот город, но узоковательский монастырь не входил в паломничество. С этим носителем Чести не сражались и не обучались его странным способностям, а у Сзета не было лишнего времени.

Сегодня же он шагал по дощатой улице, кивая в ответ почтительно кланявшимся местным жителям. Следовало бы отправиться прямиком на встречу с Голосом, однако он оттягивал этот момент. Он знал: стоит сделать этот шаг, как его жизнь опять переменится. Сначала Голос отобрал у него пастбища, потом отобрал его невинность и, наконец, возвел его в ранг мастера ветра и Правды.

Следующим шагом... Сзет не смел строить догадки.

Город был огромен. Столько чудесных фресок, каждая ярко раскрашена. Столько людей в великолепных цветовых пятнах. Знаменитая система канализации, построенная по проекту древнего Вестника. Висячие сады на каждом здании, чтобы лозы могли расти вниз и земля прибавляла свое цветовое пятно к картинам. Сзет даже вообразить не мог, что здесь царит такое великолепие. Да, ради такого стоило сражаться. Ради этого он готовился к наступлению Конца Всего.

У местного торговца-иностранца Сзет обменял опустошенные самосветы на заряженные, затем вновь взмыл в небо.

Пора.

93. Белый ковер, что стал красным

Пора.

Когда вокруг Шаллан в Духовной реальности закрутился вихрь хаоса, она поняла, что нужно сдержать слово, данное Вуали и Сияющей. Она должна увидеть и принять то, что когда-то за нее увидела и приняла Вуаль. Пора посетить тот день.

Он соткался вокруг нее, и как же она затосковала по хаосу Духовной реальности! Вероятность настолько лучше действительности! Шаллан могла бы провести вечность в окружении фигур из прошлого и будущего, словно воссозданных текучими красками и туманом. Вместо этого она пришла сюда. В поместье Даваров.

Ей было одиннадцать лет.

Шаллан появилась там в своем взрослом теле, не в детском, некогда сформировавшем ее картину мира. В нем она была вынуждена все время смотреть снизу вверх. Всегда знала, что все вокруг намного сильнее ее. И потому, как она верила, мудрее.

Она находилась в своей комнате. В маленькой спальне с пушистым белым ковром. Она любила перекатываться по этому ковру, ощущать, как он щекочет ей щеку, потом шею, другую щеку. У стены стоял сундук, а в нем лежали плохо спрятанные рисунки. Их нельзя было назвать хорошими. Она еще не была художницей и по-настоящему начнет стремиться к этому, только когда Хеларан в будущем привезет ей материалы. Но она...

«Была сильной», – подумала Вуаль.

...Но она проводила время в садах с Кредо. Изучала свои способности и говорила правду.

Она открыла дверь и пошла по воспоминанию, где льющийся в окна свет выглядел слишком золотистым, краски на деревянной отделке – слишком насыщенными. Выглянув из окна коридора в сад, она увидела веснушчатую девочку в белом платье.

Ее окружали подрагивающие лозы, что стекали по стенам в этой части Йа-Кеведа, словно водопады, сверкая сияющими спренами жизни. В воздухе витал запах жизни: слабый аромат травы с примесью влаги от луж после недавнего дождя. Юная Шаллан чувствовала себя здесь в безопасности. Только она, растения, спрены жизни и Кредо.

Напротив юной Шаллан на каменной скамье – ее чистили от крема, но ножки поросли лишайником – проступали очертания криптика.

– Мне страшно, – сказала девочка.

– Почему?

Взрослая Шаллан вскинула голову, услышав спокойный, размеренный голос Кредо. То, каким он был тогда. Шквал! Этот звук задел что-то глубоко внутри нее. В этот миг воспоминание будто бы стало более настоящим.

– Потому что, – прошептала ее юная версия, – я не хочу, чтобы что-то менялось, а изменения неизбежны. Я ненавижу будущее. Боюсь его.

– Я буду дорожить этой правдой, – ответила Кредо.

Растения, извиваясь, поползли по земле, и из зелени сложился символ, в сердце которого находилась юная Шаллан.

– Зачем? – спросила взрослая Шаллан. – Зачем позволять одиннадцатилетней девочке приносить клятвы? Я была так юна!

«Кредо казалось, – отозвался Узор у нее в голове, – что для вдохновения нового поколения Сияющих будет лучше начать с ребенком, еще не имеющим предубеждений. И потом... была и другая причина, по которой ты привлекла наше внимание...»

Взрослая Шаллан повернулась, когда ее юная версия встала, подобрала Кредо на подол платья и прокралась в дом. Она всегда кралась, всегда прислушивалась. Шаллан пошла следом, они добрались до покоев матери. Из-за двери доносились голоса. Мать разговаривала с мужчиной, приехавшим издалека, – как шептались слуги, он наверняка был ее любовником.

Юная Шаллан, перепуганная до смерти, стала подслушивать под дверью, надеясь, что это неправда. Взрослая Шаллан просто прошла мимо и толкнула дверь.

За дверью мерила шагами комнату мать, одетая в красивое сине-золотое платье. В это мгновение Шаллан отчетливо вспомнила ее собеседника: иностранец, на рукаве – символ неболомов. Он держал в руках ящик со свечением внутри – такой же, какой использовала Шаллан для связи с Мрейзом, пока находилась в Когнитивной реальности. Из ящика поднялся шар и принял форму лица. Она знала это лицо по изображениям и описаниям.

Нейл, Вестник Налан’Элин.

– Чана, – произнес он, – мне нужно, чтобы ты присоединилась к нам с Калаком в Холинаре. Наша работа становится сложнее.

Нейл.

Калак.

Чана.

– Это правда, – прошептала Шаллан, и на глазах у нее выступили слезы.

«Да, – ответил Узор. – Мне жаль».

Похоже, ее взрослую никто не мог видеть: никто не отреагировал на ее появление. Да и юная Шаллан по-прежнему стояла на коленях снаружи и слушала, как будто дверь оставалась закрытой.

– Чана, – продолжал Нейл, и голос из светящегося лица звучал холодно и безэмоционально, – ты ведешь себя неблагоразумно. Вся эта твоя затея была неблагоразумной.

– Я хотела снова жить, – огрызнулась мать. – Я влюбилась.

– Ты нашла себе дурака.

Мать зарычала. Буквально зарычала! Прошагала через комнату к неболому, и тот отступил на шаг. На его лице отразилась тревога, и он держался позади светящегося шара, словно для защиты от нее или в надежде ее отогнать.

Шаллан завороженно наблюдала. Она... иначе помнила мать: такой милой, такой выраженно женственной. Здесь же на ней даже перчатки не было.

– Он меня любит, Нейл, – прорычала она. – У меня есть семья.

– И к чему тебя это привело? – спокойно спросил голос. – К этому? А ребенок? Что насчет Шаллан?

Мать отвернулась. Шаллан прошла между ними, переводя взгляд.

– Она одна из них, – сказала мать.

– Да, – подтвердил Нейл. – И это значит...

Мать не ответила.

– ...Дредер убьет ее, если этого не сделаешь ты. У нас есть законное основание карать тех, кто ищет подобные силы, в соответствии с Веденским указом о пустовстве, о чем тебе хорошо известно. Убей ее. Таков мой приказ.

На этом его лицо стерлось, превратившись в круглого спрена-сеона, который вернулся в ящик.

Юная Шаллан, по-прежнему слушавшая у двери, ахнула и шарахнулась прочь. Кредо, осознав степень опасности, зашептала Шаллан, что им нужно спасаться. Девочка поспешила к себе и принялась собирать вещи для побега.

Взрослая Шаллан осталась в комнате, охваченная болью. Теперь она уже как знаток боли могла бы назвать ее разновидности. Она смахнула с глаз слезы, отмечая мешанину чувств: предательство (у него собственный, особый вкус), недоуменную муку оттого, что снова увидела мать, и до странного острую боль открытия.

Неболом... Дредер... отставил ящик в сторону.

– Все, кроме бастарда вашего мужа, несут ужасное бремя, в том числе предрасположенности, унаследованные от вас. Нейл говорит, вас предупреждали, что так случится. Чана... убить дитя сейчас будет милосердно.

– Ты не понимаешь, – прошептала мать. – Дредер, она вернется. Если я ее убью, она вернется к жизни. Она занимает мое место.

– Что за чепуха?

– Шаллан обладает способностями, но Сияющие давно мертвы. Это значит, я нашла то, что искала: наследницу. Узы перешли с меня на нее. Теперь она вечна, а я смертна.

– Чана, я не Вестник, но даже я достаточно смыслю в узоковании, чтобы понимать, что передать узы с Клятвенным договором нельзя.

– Я это уже сделала. Вот увидишь. Шаллан возродится, и тогда... тогда я обрету свободу.

Мать посмотрела в сторону и встретилась взглядом со взрослой Шаллан:

– Ты справишься лучше, чем смогла бы я.

– Вы безумны, – тихо произнес Дредер. – Лишь Нейл остался невредим. Но ладно. Докажите мне это. Убейте девочку, и пусть вернется. Я доложу об этих новостях своему повелителю Вестнику и другим неболомам.

Он всего лишь хотел избавиться от начинающей Сияющей, как неболомы поступали веками. Мать ненадолго удержала взгляд Шаллан и вышла с такой осанкой, какую юная Шаллан никогда не видела. Уверенная, сильная, как воительница на поле боя.

Дредер со вздохом последовал за ней.

– Мерзкое дело, – пробормотал он себе под нос. – Терпеть не могу, когда это дети...

Шаллан, холодея, пошла за ними. Она же не сможет на это смотреть... Она...

«Ты сможешь», – сказала Вуаль.

«Ты сможешь», – сказала Сияющая.

Сможет. Она шла по коридору за матерью и неболомом и чувствовала, как что-то в ней меняется. Боль во всем ее многообразии никуда не делась, но притупилась, зазубрины утратили бритвенную остроту.

Ее мать была нездорова. Очевидно. Это не оправдывало ее действия, но почему-то... почему-то Шаллан помогал тот факт, что она это узнала.

Она остановилась возле детской, но юной Шаллан там не было. Все правильно. Ее нашел отец и забрал в свои покои, чтобы расспросить о том, что ей стало известно. Шаллан последовала за Дредером и Чаной, а те решительно прошагали к отцовским комнатам и ворвались туда.

Отец встал против них. Последовал спор. Затем борьба. Отец полоснул Дредера по руке, залив белый ковер кровью, но неболом, казалось, едва это заметил и обездвижил отца. Дредер втянул буресвет для исцеления, затем посмотрел на Чану и подал ей нож.

У Шаллан перехватило дыхание при виде того, как мать прижала к полу маленькую Шаллан. Девочка пыталась вырваться. Внутри взрослой всколыхнулся жар: злость, чувство предательства, бешеный вихрь первобытных, незамутненных эмоций. Не в силах сдержаться, она бросилась вперед, намереваясь схватить мать и оттащить ее от ребенка.

Но мать встала на колени, прижимая юную Шаллан к полу, занесла нож...

И промедлила.

Она промедлила!

Взрослая Шаллан затормозила в считаных дюймах от них, и эмоции вытекли из нее вместе со слезами, побежавшими по щекам.

«Это что-то новое? – требовательно спросила она. – Так было в самом деле? Или это изменение, потому что именно это я бы хотела увидеть?»

«Я не знаю, – ответил Узор. – Прости».

«Так... – раздался голос Кредо, слабый, но различимый. – Так и было».

Она замолкла. Взрослая Шаллан рухнула на колени рядом с матерью и юной собой. Мать так и стояла над ребенком с ножом наготове, и на ее лице отражалась битва эмоций. Гнев, решимость... потом...

Ее лицо смягчилось. Она не ударила.

В руках маленькой Шаллан возник меч, соткавшись из белого тумана. Она вогнала его снизу вверх матери в грудь, и глаза Чаны выгорели.

Дредер с криком потянулся к ней. Его глаза выгорели следом, и он рухнул лицом вниз.

Мать протянула еще мгновение, шевеля губами под черными глазами, прежде чем повалилась на плачущую дочь.

А девочка отшвырнула осколочный клинок в сторону, взвыв оттого, что только что сделала. Взрослая Шаллан отвернулась, вдруг ощутив тошноту. Глубоко задышала. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Мать. Вестница. Мертва.

В тот день. В тот ужасный день.

В тот день настал конец света.

И виновата в этом была Шаллан.

В самых отдаленных уголках сознания она слышала плач той же девочки. Угнездившийся у нее в голове. Не что-то новое.

«Я защищала ее все это время, – шепнула Вуаль. – Все в порядке. Она в безопасности. И всегда была».

Шаллан вытерла слезы. Шквал... она прошла через это. Она на это посмотрела. И выжила. Эмоции по-прежнему ее сокрушали, но изнутри мощным лучом света пробивалось новое знание, подкрепленное опытом.

Она в состоянии справиться.

Она это уже сделала. Уже пережила в детстве – единственным известным ей способом, но даже тогда проявила силу.

Шаллан заставила себя снова повернуться и смотреть. Осколочный клинок не исчез, расточившись туманом, но юная Шаллан не взглянула на него. Шепча слова ненависти к себе, она начала отрекаться от клятв именно в этот момент, хотя в полной мере откажется от них только на следующий день, в саду, когда будет в состоянии мыслить ясно.

– Я тебя ненавижу, – скажет тогда юная Шаллан. – С меня хватит.

Взрослая Шаллан закрыла глаза, справляясь с потоком новых эмоций и воспоминаний о том, что причинила дорогому другу.

«Это больно?» – спросила она у Кредо.

«Да. Но... иногда... боль необходима...»

Шаллан глубоко вздохнула и открыла глаза. Отец в окружении спренов потрясения оттолкнулся от пола.

«Ты... ты в порядке?» – окликнул ее Узор.

«Стараюсь».

«Мы переживали, что тебя это сломает, – признался он. – По-моему, сама Духовная реальность хочет показывать тебе то, что причиняет боль».

– Я от этого никогда и не ломалась. Только треснула, Узор. Те трещины я заделала. – Шаллан еще раз с содроганием глубоко вздохнула. – Я рада, что вспомнила.

«Потом нахлынут эмоции, – сказала Сияющая. – Но когда это случится, мы будем рядом и поможем».

Отец убрал осколочный клинок в сейф и бережно стер кровь с лица дочери. На Шаллан накатила злость при виде такой нежности с его стороны, ведь он всегда был в лучшем случае неуравновешен, в худшем – склонен к насилию.

Произошедшее разобьет их семью.

Следует ли ей винить себя? Можно ли? Смог бы кто-то в самом деле обвинить маленькую девочку, дрожавшую в отцовских объятиях?

Нет. Придется винить мать, потому что это была вина матери. То, что она промедлила, засчитывалось ей в заслугу, а ее безумие добавляло контекста. Но контекст не оправдывает действий, только помогает объяснить их причины. Ребенок имел право защищаться, а промедление не означало полного отказа от насилия.

Взрослая Шаллан опустилась на колени рядом с упавшим телом матери. Что она теперь чувствует по отношению к этой женщине? Все еще злится, да. Все еще злится.

«Ты не обязана ее прощать, – сказала Кредо. – То, что она сделала, ужасно».

«Не обязана. Но хочу».

Отец запел колыбельную. Шаллан, стоя рядом на коленях, внезапно ощутила в душе зияющую пустоту.

Это... не все. Не все, что ей нужно сделать... что она хотела сделать.

«А мы... просто проигнорируем тот факт... что ты дочь Вестницы? – спросил Узор. – Вестники подобны спренам: они не умирают окончательно, даже от осколочного клинка. Она по-прежнему где-то жива».

– Я знаю, – ответила Шаллан, снова вытирая слезы, пока отец пел. – Узор... она была на моей свадьбе.

94. Священная Правда

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Узоковательский монастырь Сзет отыскал легко – с детства слышал о нем мифы и легенды. Участок камня с высокими скальными образованиями вокруг. Загадочный, защищенный от ветров укромный уголок.

Это место называли монастырем, однако его создали сами камни, не полагаясь на помощь рук из плоти. Деяние Первого Спрена, прежде чем он распрощался со своим творением и продолжил путь.

Сзет приземлился в самом центре. Столько камня! Стоя здесь, он старался разглядеть хоть клочок почвы. Сюда мог ступать лишь кто-то крайне нечестивый – или же крайне святой. В прошлом было десять тех, кто подходил под оба определения. Опустившись на колени, Сзет коснулся одной из прорезей в камне: она сохранилась даже спустя тысячи лет, ее поддерживали в чистоте шаманы. Он ожидал найти здесь парочку из них, но вокруг было пусто.

Он почтил каждое углубление в камне по очереди: ножны Клинков Чести, оставленные, когда священными мечами одарили шинцев, отдав им на хранение. Он обошел все...

...все девять. Правильно. Сзет почувствовал себя глупо, ведь до того представлял себе десять человек. Неужели он так легко забыл свои уроки? Он остановился у гладкого участка камня там, где находился бы клинок Тальмута, и поцеловал землю. Его губы впервые коснулись камня.

Упершись лбом в камень, он молча вознес молитву Тальмуту. Тому, кто избрал остаться в Преисподней, чтобы его братья и сестры – и все человечество – смогли избежать той же участи. Это сказание было таким драматичным, таким вдохновляющим, что Сзет поражался тому, что ему уделяют мало внимания в их учении.

Он запомнил один пересказ. В дни обучения в монастырях аколиты разыграли священный текст, где Тальмут встал перед остальными девятью и потребовал, чтобы ему позволили вернуться в Преисподнюю в одиночестве ради блага всех остальных. Каждый из девяти настаивал, чтобы Тальмут позволил отправиться туда ему или ей вместо себя, но их доводы разбивались о его безупречную логику.

Сзет вновь поцеловал камень, радуясь этой отсрочке перед встречей с Голосом, потому что часть его, которую он никогда не признавал, боялась.

– Что теперь? – спросил он.

«Теперь – Правда», – ответил Голос.

– Я не хочу выхолощенную версию. Расскажи мне все.

«Расскажу».

Чем дольше Сзет размышлял о том, что с ним случилось за последние месяцы, тем хуже ему становилось. Носители Чести использовали его, чтобы устранить неудобного члена ордена.

– Я здесь, – произнес он, оборачиваясь вокруг себя. – Покажись мне.

«Не следует требовать у тех, кто лучше тебя, Сзет, – упрекнул его Голос. – Меня подмывает заставить тебя подождать. Быть может, ты хочешь, чтобы другие подготовили тебя к тому, что ты скоро увидишь?»

– Нет. Я не хочу слышать их версию, о чем бы тут ни шла речь.

«Почему же?»

– Я им не доверяю.

«А мне доверяешь?»

– Приходится. Иначе что остается?

«А-а... Это отличный ответ, – сказал Голос. – Я не всегда нахожусь здесь, но вернулся лично ради встречи с тобой. Иди по тропе слева от тебя».

Сзет повернулся в ту сторону, оставив за спиной Ножны Мечей, и двинулся по узкой тропке среди скал, промытой до гладкости веками дождей.

«Вот, сверни здесь».

Оглянувшись, Сзет обнаружил, что, хотя промоина уводит дальше вниз, от нее отходит тропинка вдоль пологого уступа футах в десяти над землей. Сзет пошел по ней, ведя рукой по каменной поверхности утеса и скрипя подошвами по узкому карнизу. Он намеренно решил не взлетать.

Пещера оказалась всего в паре десятков футов от начала тропинки. Сзет остановился недалеко от нее.

– Сюда?

«Да. По вознесении каждый носитель Чести должен предстать передо мной, дабы испросить моего одобрения».

– А если кто-то его не получает?

«Такие отсеиваются задолго до того, как им позволят зайти так далеко».

– Тогда что же случилось с Туко?

«Он подавал надежды, но в конечном итоге оказался слишком слаб, чтобы делать то, что нужно».

– А именно?

«Иди вперед. Давай поговорим лично».

Нахмурившись, Сзет двинулся дальше по тропе, ставшей будто бы... темнее, чем мгновением ранее. Разум не мог найти объяснения резкой перемене. Тень в безоблачный день. Давящее чувство на душе. Чернота, видимая, лишь когда не смотришь на нее прямо.

Здесь что-то было очень-очень не так.

– Что это? – спросил Сзет.

«Что?»

– Я чувствую... что-то темное.

«Чувствам доверять не стоит. Иди ко мне».

Сзет подошел к устью пещеры. В тоннеле за ним он заметил срезы, сделанные осколочным клинком, и... следы пальцев? Работа камнестража или волеформатора.

«Готов ли ты к встрече со своим Богом?» – спросил Голос.

– Бог нас покинул, – прошептал Сзет. – Бог создал мир, убедился, что новое творение его радует, и отправился дальше. Он – в солнце на небе и в дальних пределах. Нас пестуют спрены.

«Ты говоришь о боге. Не о твоем Боге».

Сзет сглотнул и ступил в тоннель. Освещая себе путь единственным рубином, он заходил все глубже, и его шаги гулко отдавались в темноте. Так он достиг комнаты, по другую сторону которой тоннель продолжался. Комнату... наполняли спрены.

Приколоченные к стенам.

Он ахнул, схватившись за камни по обеим сторонам прохода. Помещение было от силы десяти футов шириной и имело ровные стены. К ним кристаллическими штырями были пришпилены десятки священных спренов, все разных видов. Будто для украшения.

Камни нечтимые... он различал их крики. Видел, как они корчатся. Вопил в невообразимой панике спрен ветра в форме маленькой женщины, пытаясь вытолкнуть из груди штырь, воткнутый сквозь нее в камень. Трепетал, будто огонек свечи, и тихонько хныкал спрен пламени. Неподвижно висел спрен славы, круглый и бугристый.

Что с некоторыми, Сзет не понимал. Вон там, в луже крови, спрен гнева: он о таких читал. Но там не было штыря, зато он был воткнут выше, пришпиливая нечто, смутно напоминавшее пластину панциря какого-то насекомого. В другом месте бился, точно пойманная змея, спрен в форме прозрачного наконечника стрелы, которого Сзет не опознал.

Он нетвердо отступил назад, хватая ртом воздух. Пытаясь не слышать их жуткие крики – такие слабые, такие мучительные.

«Я держу их здесь с определенной целью», – произнес Голос мягче.

Сзет никак не мог определить, мужской это голос или женский.

«Они должны познать, кто их истинный хозяин. Спренам нужно меняться. Я могу их преобразить».

– Во что? – прошипел Сзет.

«В лучшие версии их самих. Подходящие мне, а также для того, что мне от них нужно. Не волнуйся. Подобное делалось всегда».

По другую сторону комнаты в тоннеле что-то шевельнулось. Тьма сгустилась, проявилась тенью с пропорциями человека. Она шла. За ним.

«Я избрал и подвел тебя к этому. Остальные согласились делать то, что нужно, – чтобы подготовиться».

– Я... я знаю, кто ты, – прошептал Сзет, дрожа.

«Хорошо. Ты не первый, кто догадался».

Он читал об этом. Об одном из наиболее могущественных врагов человечества. О существе из теней, обитающем в тенях, способном удерживать спренов и извращать их в своих целях. Он не представлял, что она может поступить так же и с людьми.

Всю свою жизнь... с детства, с того ужасного первого дня, когда он убил... он слушал не бога и не спрена.

Но одну из Претворенных.

«Я понимаю, что требуется многое принять и взвалить на себя. Но я знаю, что тебе это по силам: поэтому ты и был избран».

Так вот к чему все шло. Он никогда не думал... никогда не верил...

«Сзет, – повелительно произнес Голос, и тень приблизилась. – Подойди и поклонись».

– Я... я должен принять решение?

«Решение принято. Ты здесь».

Проще было бы остаться. Согласиться. Но даже сейчас, спустя столько лет, он помнил слова отца: «Сынок, я доверяю тебе право решать».

В детстве Сзет был слишком напуган, чтобы принять правильное решение. Он всегда переживал, что, если столкнется с подобным выбором снова, снова окажется слишком слаб.

Однако в тот день Сзет оказался сильнее, чем когда-либо. Ибо тень призвала его, но он развернулся и сбежал.

95. Изъяны

Адолин по-прежнему чувствовал ступню.

Ощущение было совершенно небывалое. Нога отсутствовала: он это ясно видел. Насколько он знал, все, что от нее осталось, покоилось под громоломом, чья туша виднелась вдалеке темной грудой.

В вечернем свете сфер Адолин глазел на свою ногу, пока с ней возился врач, прилаживая деревяшку. Они сидели за пределами шатров, возле купола, на прохладном ночном воздухе.

– Очень важно, чтобы все подошло идеально, – говорил лекарь. – Мы хотим, чтобы было максимально надежно, поэтому подтянем так, чтобы культя не смещалась в кожаной манжете. Чем больше будет болтаться, тем сильнее будет натирать.

Адолин молча пялился на отсутствующую конечность. Врача для подгонки протеза пришлось ждать больше суток. Адолин не торопил события. У него было полно дел: он получал сменные рапорты и пытался составить новые планы боя по итогам вчерашней катастрофы.

Донесения о ходе сражения не вдохновляли. До Адолина долетали из купола зловещие звуки – бой теперь шел непрерывно.

– Больно все равно наверняка будет, – продолжил врач, туго затягивая ремешки вокруг бедра Адолина. – У вас есть снижающий боль фабриаль светлости Навани?

– Где-то был. Я... нечасто его надеваю.

– Очень советую начать его носить, – сказал врач, застегивая ремешок. – Вам повезло, что в нашем распоряжении есть Восстановление, благодаря которому рубцы образовались так быстро. Обычно мы ждем месяцами, прежде чем браться за подгонку протеза.

– Повезло, угу, – повторил Адолин.

Лекарь на миг замер – и продолжил работать молча.

Шквал! Не следовало так говорить. Ему в самом деле повезло. Громолом запросто мог расплющить его целиком. К тому же он получит ногу обратно, как только рядом появится более умелый Сияющий целитель. Например, его брат. Было бы здорово снова увидеться с Ренарином. В последние месяцы они проводили вместе так мало времени.

Он постарался не думать о знакомых ему солдатах, которых уже не исцелить. Для кого-то Восстановление не работало. Лопен отрастил новую руку сразу же, проходив без нее несколько лет. Однако были и такие, кто получал полное Восстановление в течение месяца, но успевал так сжиться с ранением, что тело не отзывалось. Адолин не понимал, как нужно сопротивляться. Не принимать рану? Шквал! Ему не нравилась мысль, что, если он не сумеет полностью вылечиться, в этом будет его вина. Неужели самой по себе потери конечности недостаточно?

Врач выпрямился и кивнул ему.

Адолин осторожно встал на левую ногу и позволил себе перенести вес на правую, с закрепленной деревяшкой. Он тут же поскользнулся, и лекарь подхватил его, не дав упасть.

– Не стану приукрашивать, Адолин. Понадобится время, чтобы заново научиться держать равновесие. Многим людям с деревянной ногой требуются костыли до конца жизни.

Князь, покачиваясь, заставил себя снова встать.

– Некоторые способны впоследствии использовать деревяшку как средство передвижения, – добавил врач. – Я заметил, что у поединщиков это происходит быстрее. У тех, кто и так уже развивал равновесие и у кого хорошо натренированы обе ноги. Но, светлорд, в бой не ходите.

– Сколько?

– Никогда, Адолин. Людей с подобными травмами мы навсегда освобождаем от службы и выплачиваем им пенсию, если вы забыли. Многие нетвердо держатся на деревяшке, а мы не можем ставить в стену щитов человека, которого легко будет вытолкнуть с его места.

Князь прикрыл глаза. Шквал! Он ведь сказал Забре почти те же слова.

Его вдруг охватила вспышка злости. Злости на то, что с ним случилось. Злости на то, что он не может помочь, в то время как люди гибнут. На той стороне мощеного поля оборонял брешь в куполе строй падающих с ног от усталости щитоносцев. Другие отряды удерживали ведущие наружу двери.

Как Адолин и предсказывал, после огненной бури с обрушенным маслом защитники полностью потеряли внутреннее пространство купола. По донесениям письмоводителей, владеющих Напевом Зари, внутри находился Абиди Монарх и заявлял, что Вестники мертвы и город практически в их руках. Все, что требуется, – несколько последних рывков.

Абиди был прав. Хотя людские силы и сражались весь день, линии обороны едва держались и ужасающе истончились – всего до трех рядов бойцов. Одна шеренга противостояла врагу впереди со щитами, в активном бою. Вторую составляли пикинеры для поддержки первого ряда, но они тоже выполняли тяжелую, изматывающую работу. Три ряда означало, что отдыхал только один. Было бы куда лучше иметь пять рядов, а Адолин предпочитал десять. В трех – вымотанные солдаты подолгу выстаивали на ногах, под постоянным напором более крупных сил, способных быстрее проводить замену бойцов. Это кошмар. А им предстояло обороняться так еще два дня, оставшись с единственным носителем осколков. У этого человека был клинок Незихэма и доспех Адолина – башмак заменили, а трещины в латах заделали, используя современные методы быстрого восстановления, выжав что можно из оставшихся кусочков брони Незихэма. Доспех Незихэма до конца битвы будет недоступен. Слишком долго ему восстанавливаться.

Лекарь поднялся, глядя в направлении сражения:

– Мне лучше вернуться помогать раненым в строю.

Адолин кивнул, и врач, подхватив сумку, убежал. Адолин взял костыли, но постарался не пользоваться ими, пока, оскальзываясь, ковылял в императорский шатер. Янагон обустроил здесь для него место, где он мог выслушивать донесения, с комфортом расположившись на подушках. Император решил, что князь лучше восстановится, сидя на мягком. Адолин же этого терпеть не мог, но и оставаться в одиночестве в собственном шатре не хотел.

В перерыве они разложили доску «башен» для традиционной вечерней игры. Адолин передал костыли адъютанту и заставил себя добрести до столика, осторожно балансируя. Это оказалось на удивление трудно, будто его мышцы не работали как надо. Почему так сложно не давать выворачиваться подбитой резиной деревяшке? Тем не менее он справился и устроился за столом.

Янагон ничего не сказал. Он изучал игровую доску, глядя из недр своей необъятной мантии. Адолину пришлось выйти, когда освободился врач, тем самым прервав партию. Ни он, ни император не предложили пропустить вечернюю игру, несмотря на плачевное состояние армии. Оба понимали, что мало чем еще могут помочь. И обоим требовалась эта крупица стабильности.

Фишки на столе они могли контролировать в полной мере. Император даже выкопал один изысканный набор: не просто карты, но и маленькие фигурки солдат, которые можно выставлять вместо карт после их раскрытия. Что забавно, изготовлены они были из алюминия.

Янагон сделал ход, выполнив классический обходной маневр и фактически лишив соперника шансов на победу в партии. Князь не был уверен, увидит ли Янагон этот ход, поскольку здесь требовалось тонкое использование особенностей рельефа.

– Прекрасно, – кивнул Адолин, принимаясь собирать фишки. – Вы доказали, что в состоянии провести атаку из оборонительной позиции и выиграть. Этому нелегко научиться.

– Трудно решить, стоять ли твердо в обороне или воспользоваться преимуществом, рискнув потерять более выгодную позицию, – заметил Янагон, разглядывая стол. – Именно так вы поступили на днях в куполе. Вы оставили безопасную позицию и рискнули собой, чтобы спасти Незихэма.

– Да... Хотя я мало об этом думал. Просто действовал.

– Требуется сто дней подготовки для одного дня спонтанности.

– Цитируете мне Садеиса? – засмеялся Адолин. – Он же нападал на ваше королевство.

– Из всех алети он ближе всех подошел к тому, чтобы нас завоевать.

Алети рассказывали об этом несколько иначе. Солнцетворец захватил значительную часть Азира, прежде чем умер от болезни.

– К тому же, – добавил Янагон с улыбкой, – кажется стоящей идеей прислушиваться к тактическим наблюдениям того, кто практически нас покорил, не находите?

– Это правда, – отозвался Адолин, заново раскладывая фишки.

Он кивнул в сторону, когда в шатер заглянул Колот – взъерошенный, в окровавленном мундире, но сам вроде целый. Бросив взгляд на Адолина, он тут же вышел. С самого ранения князя он проведывал его каждые пару часов. Однако жаловаться было не на что – Адолин сам поручил офицерам заглядывать к раненым. Просто было унизительно оказаться в числе навещаемых.

«Надо полагать, подавать хороший пример можно в обоих направлениях», – подумал Адолин.

Он подвинулся и почувствовал, как деревяшка ударилась о ножку стола. Шквал побери! Напоминает о себе при каждом движении. Стоило, наверное, отстегнуть ее, когда садился, но чем быстрее он к ней привыкнет, тем лучше.

– У меня для вас хорошие новости, Янагон, – сказал Адолин. – Вы выиграли во всех классических учебных сценариях. Запомнили все случаи, в которых военачальник может проиграть из более сильной позиции, и избежали их. Натренировались не совершать основополагающих ошибок и научились реагировать на случайности. Вы уже не новичок.

– Вы даже не представляете, как я рад возможности поучиться чему-то, без того чтобы спрягать глаголы или зубрить даты, – отозвался император, приманив спрена славы.

Адолин усмехнулся, хотя внутренне содрогнулся от ужаса. Он был всецело за то, чтобы мужчины учились тому, чему захотят, но надеялся, что тетушка Навани никогда не прослышит об образовании Янагона. А то как бы бедному малышу Гавинору не пришлось запоминать названия всех разновидностей вилок в мире.

– Так что же дальше? – спросил Янагон, подавшись вперед с жадным блеском в глазах. – Мы перейдем к играм, где будем начинать на равных позициях?

– Обычно ход обучения предполагает нечто такое, – ответил Адолин. – Первые пару раз вас разобьют в пух и прах, но это полезно сделать сейчас, пока вы еще не набрались излишней уверенности от многих побед и не привыкли опираться на нее, как на костыль.

Взгляд Янагона метнулся к костылям, и до Адолина запоздало дошло, что он сказал. У него снова заныла ступня, которой, шквал побери, даже не было!

– Я готов начать проигрывать прямо сейчас, – произнес Янагон.

– Отлично. После этого вам будет полезно попробовать парочку сценариев, которые выиграть невозможно, чтобы лучше научиться минимизировать потери и просчитывать отступление. Как вы считаете, Гезамал?

Адолин окинул взглядом находившихся в шатре гвардейцев, выискивая сына Кушкама.

Его там не оказалось. Адолин похолодел. Старший Кушкам после потери сознания и исцеления уже был снова на ногах и командовал. А вот его сын... Неужели он...

– Пришлось переместить на другую должность, – тихо сказал Янагон. – Гезамал согласился вчера повести гвардейцев в бой вместе со мной. Он послушал меня, когда следовало воспротивиться моему приказу.

– А разве можно противиться вашим приказам?

– Адолин, моя власть небезгранична. У нас есть билль о законных правах граждан и азадерах-тор – ограничения имперской власти и полномочий. Из государственных служащих формируется правительство представителей народа. Я являюсь душой нашего народа, но я не какой-то алетийский диктатор. – Он потупился, смутившись. – Простите. Я повторил то, что говорили мне, хотя следовало проявить больше такта.

– Все в порядке. Но все ведут себя так, будто вы беспредельно могущественны...

– Я царствую, но не правлю. Тут тонкая разница. Так или иначе, моим солдатам... не полагается позволять мне подвергать себя опасности. Гезамал стоял рядом со мной, когда я попытался пойти в бой, поэтому... его сняли.

– Янагон! – гневно воскликнул Адолин. – Нельзя же наказывать хорошего офицера за то, что он принял хорошее решение, тем более то, принятия которого вы сами от него хотели. Нельзя допускать, чтобы солдаты задавались вопросом о разнице между моральным решением и правильным. Сделайте так, чтобы это было одно и то же!

– Понимаю подобную критику, – не глядя Адолину в глаза, стал раскладывать фишки Янагон. – Но есть вещи, которые мы вынуждены делать, чтобы оставаться цивилизованным обществом. Одна из них – понимание, что действия имеют последствия. Принятие последствий порой бывает и морально, и правильно.

Адолин покачал головой, считая такой подход подлым. Но он осознавал, что пребывает в дурном настроении. В конце концов, он потерял ногу, а город обречен. Не лучшие условия для ведения светской беседы.

Они погрузились в игру, проведя еще несколько партий. Пару раз разбив Янагона в пух и прах, как и обещал, Адолин решил воспользоваться удобствами. Доковыляв до выхода из шатра, он не взял костыли, намереваясь добраться до офицерской уборной.

Снаружи в лунном свете поджидал Колот.

– Решили опять меня проведать? – спросил князь. – По-моему, вы немного переусердствовали.

– Я нашел его, Адолин.

– Его?

– Сына Кушкама. Его перевели в простую пехоту. Прямо сейчас его очередь ждать в резерве. И если хотите с ним переговорить...

Адолин, помедлив, широко ухмыльнулся:

– Колот, вы самосвет, а не человек! Вы попусту растрачиваете себя в офицерах.

– Правда? – недоуменно спросил он.

– С тем, сколько вы приносите пользы, вам бы быть сержантом. Давайте пойдем поговорим с Гезамалом. Подозреваю, в моей гвардии найдется свободное место для человека вроде него.

* * *

Сзет не был уверен, хочет ли жить дальше. А Нин сказал, что его собираются сделать бессмертным!

Это откровение оглушило Сзета. Он был бы рад смеху или слезам, да, честно говоря, любой эмоции, помимо всесокрушающего давления. Леденящая хватка на сердце превращала его в каменный шар.

Нин покинул их ранним вечером, сказав, что ему нужно кое-что подготовить. Теперь Сзет смотрел на последние отблески костра, на то, как рассыпаются угли, отправляясь на покой, когда жизнь наконец их оставляет, а краски угасают. Так странно не видеть в костре спренов пламени... Он столько лет провел в местах, где спрены, как и камень, встречались повсюду. Необычное стало обыденным. Подходящая метафора для его жизни.

Вестник. Вечный. От этой мысли хотелось бежать. Спрятаться в каком-нибудь месте, где движения самой земли сотрут его в ничто, каким он и заслуживает быть. Он жил чудовищной жизнью убийцы, но всегда верил, что будет выход. Конец – в смерти.

Если он завершит это паломничество, смерть не принесет конца.

«Но не такой ли муки ты заслуживаешь?» – спросил внутренний голосок.

Слышать шепот мертвых бесконечно. Вечность прибавлять тела на свой счет, ведь Вестники прежде всего воины. Ишу, может, и ученый, но он же и один из лучших мечников.

Жить среди них... в качестве одного из них... будет невыносимо.

А что же отец? Сестра? Они застряли в ловушке какой-то полусмерти? Если он станет Вестником... окажется ли он хотя бы рядом с ними?

Сзет поднял голову – к догорающему костру кто-то приблизился, но это был не Каладин, не Сильфрена и даже не Нин. Это было существо с очертаниями человека, но его фигура прорезала дыру в самой реальности, открывая взору звездное поле.

– Здравствуй, оруженосец, – сказал спрен.

Прежде спрен никогда не являлся ему, приняв человеческий вид. Его удостоили чести, и Сзет склонил голову. Он мог намазать эту эмоцию поверх каменного шара, в который превратились его перекрученные внутренности, как прилепляют на кусочек сахарного теста записку на столбе для объявлений в центре городка.

Спрен сел по другую сторону углей.

На холме неподалеку Каладин и Сильфрена играли на флейте. В музыке ветробегуна Сзет находил некоторый... резонанс. Нельзя сказать, что Каладин играл хорошо. Он сбивался, часто начинал, прерывался, а потом проигрывал одну и ту же последовательность нот по много раз. И знал всего одну мелодию. Это должно было раздражать, но Сзет вспоминал времена, когда его сестра занималась подобным образом. Ей требовалось прочувствовать мелодии, пока она их разучивала. И в этом отношении музыка Каладина была живой – она росла, искала свой путь. Сзет ощущал ее красоту – и она была из числа того немногого, что приносило ему умиротворение в совершаемом странствии.

– Я бы поговорил с тобой, – произнес спрен.

– Прошу, – тихо откликнулся Сзет, неотрывно глядя на угли.

– У тебя есть... ко мне вопросы?

– Это правда? Таково мое предназначение? Примкнуть к Вестникам?

– Да. Именно потому Нейл изначально пришел к тебе и потому дал черный меч. Это оружие предположительно является своего рода... проверкой характера человека. Ты ее прошел.

– Я мало что делал этим мечом, – заметил Сзет, бросив взгляд туда, где лежали Кровь Ночи и Клинки Чести.

– Это часть проверки.

Музыка Каладина оборвалась: он извлек до нелепого фальшивую ноту. Донесся смех в ответ на какое-то замечание Сил. Спрен Сзета повернулся в том направлении, и, хотя по его позе трудно было что-то понять, он будто бы... завидовал.

– Тебе бы хотелось, чтобы наши узы были больше похожими на их? – спросил Сзет.

– Мне не следует этого хотеть. Наши узы не такие, как у них. Ни один высший спрен не хочет таких уз, где человек может его убить. Так не подобает.

Это была правда. Сзет не знал точных принципов, но ему объяснили положение при переходе на более высокие уровни обучения. Высший спрен мог в любой момент разорвать узы с человеком, без каких-либо последствий для обоих. Не было и не будет мертвоглазых высших спренов. Если Сзет откажется от своих клятв, его спрен не пострадает.

Для достижения этого полагалось держать дистанцию, она защищала высшего спрена от человека. Этой же дистанцией отчасти объяснялось то, почему их отношение к своим Сияющим настолько отличается.

– Частице божественного не пристало смеяться, как она, шутить и вести себя легкомысленно, – добавил спрен. – Просто это звучит так... по-дружески. В общем, мне жаль, Сзет, что я не мог объяснить, в чем состоит твое истинное задание в этом паломничестве. Нейл сказал, что делать этого нельзя, пока ты не примешь окончательного решения. Ты... принял окончательное решение?

Сзет посмотрел в небо, где указывали путь светящиеся линии. Соответствие между Шейдсмаром и этой реальностью было неполным: отражения здесь могли проявляться причудливым образом. На той стороне спрены, скорее всего, шагали или плыли к своей цели. Теперь становилось понятнее, зачем они туда идут. Чтобы засвидетельствовать то, что произойдет с Сзетом. Если он преуспеет.

– Я не желаю этого бремени, – прошептал он.

– Знаю, – сказал спрен. – Нейл и мои вышестоящие говорят, что это бремя следует предлагать лишь тому, кто его не хочет. Они ждали тебя много лет. Человека без привязанностей, превосходно обученного воинским искусствам; человека, который будет сражаться по команде и умеет следовать предписаниям столь важных уз. Ты идеально подходишь на эту роль, Сзет. Ты не только мастерски владеешь потоками. Ты абсолютно не теряешь контроль и абсолютно послушен.

– И это требуется от Вестника?

– А как иначе, по-твоему, они пережили тысячи лет?

Сзету показалось, что Вестникам с годами становилось хуже. Так пережили ли они? Но это, конечно, глупые мысли. Вестники исполнены силы Чести, а сама его природа подразумевает послушание и требование послушания. Честь олицетворял силу, благодаря которой верх становился верхом, а низ – низом. Спрены притяжения не задают вопросов. И Сзету не следует. Так его наставляли в монастырях.

Теперь же эти наставления сокрушали его до такого состояния, что он едва мог дышать. Он почувствовал, как снова подступает то напряжение, которое было в чем-то даже хуже бесчувствия. Парализующее, будто он стал паром, которому требовался выход, а выпускного отверстия не было. Только все больше. И больше. Давления. Доводящего его до...

Снова зазвучала музыка Каладина. Пение флейты напомнило Сзету о днях, когда после его танцев не оставалось трупов. Он снова обрел способность дышать.

– Я откуда-то знаю эту мелодию... – сказал спрен.

– Так это... возможно? – выдавил Сзет. – Сделать нового Вестника?

– Насколько я понимаю, – ответил спрен, снова поворачиваясь к костру.

Неужели он наблюдает, как гаснут угли? Что думает о подобных завершениях бессмертное существо?

– ...Клятвенный договор разрушается из-за смерти Йезриена, но разрушается медленно. Врагу не удалось отыскать и уничтожить кого-либо еще из Вестников, так что дыру можно залатать. Для этого потребуется взять фрагмент Чести, выковать из него новый меч. Произнести самые важные Слова, какие только может сказать человек, и присоединиться к Вестникам.

– Слова, – повторил Сзет. – Назвать их мне нельзя.

– Да! – подтвердил спрен, оживленно жестикулируя обеими руками. – Вот. Ты понимаешь.

– Понимаю, – ответил Сзет и осознал, что нужные Слова есть у него внутри. – Это... необходимо?

– Ишар прозрел, что если не восстановить Клятвенный договор, то пострадают миллионы. Миллионы миллионов.

Шар внутри скрутился туже.

– Значит, я это сделаю, – прошептал Сзет, прикрыв глаза. – Никогда ведь и не стоял вопрос, соглашусь ли я?

– В общем, нет, пока Каладин не начал... ну, понимаешь. Помогать.

– Если бы он не начал помогать, я бы уже был мертв, – заметил Сзет. – Нин поломан, спрен. Эта проверка нерациональна. Любой воин, как бы хорош ни был, может проиграть бой. Он мог случайно привести меня к смерти на любом этапе испытания.

– Он говорит... что строгая приверженность закону тебя защитит.

– Он больше не понимает, что правильно, – произнес Сзет, уставившись во тьму. Его беспокоило, что Нин отбыл, поскольку следующий монастырь был неболомский. – Нин рассердился, когда я отказался сражаться с сестрой. Но, именно не сражаясь с ней, я и выиграл бой!

– Я... – Спрен отвел взгляд, обернувшись в направлении музыки. – Я хочу помочь. По-настоящему помочь. Быть твоим партнером, Сзет. Я... хотел, чтобы ты об этом знал.

Как странно, что это неуверенное, приветливое существо – то же, что прежде говорило с ним столь надменно. Похоже, спрены не хуже людей способны примерять разные лица и принимать разный вид.

– Я примкнул к неболомам и стал рыцарем в их рядах, чтобы помогать защищать мир, – сказал спрен. – Мы отличаемся от других орденов: мы никогда не отказывались от своих обязанностей. Так что... я пытаюсь, Сзет. Раз ты станешь Вестником, я... готов.

– Чего это будет стоить тебе?

– Я должен сделать то же, что и ты. Спрен Нейла всегда оказывался заперт на Брейзе вместе с ним и переносил боль, которую причиняли враги.

– Шквал... – прошептал Сзет.

– Ишар ищет способ сделать нас по-настоящему материальными, – сказал спрен. – Я не в курсе подробностей – он не желает делиться ими с неболомами, – но, по его словам, это сделает нас неуязвимыми для пыток.

– Каким образом от наличия физических тел вы станете менее подвержены пыткам? – удивился Сзет.

– Не знаю, – признался спрен. – Последние пару тысячелетий Ишар ведет себя непредсказуемо. Уверен, где-то там у него припасен хороший план. У него всегда есть план.

– А что насчет захватившего Шиновар Претворенного? Видимо, очищением этого края я и должен доказать, что достоин стать Вестником? – спросил Сзет, и внутри у него опять все скрутило. – Но как это связано? Почему я сражаюсь с носителями Чести и почему Вестники их уже не зачистили?

Спрен поерзал на земле у костра.

– Мне еще не полагается этого знать? – уточнил Сзет.

Спрен покачал головой.

– Я знаю, что здесь обитает Претворенный, – сказал Сзет. – Я слышал в голове его голос начиная с того дня, когда убил солдата. Я обнаружил его место тьмы и сообразил еще тогда, что мой народ испорчен. В то время я полагал, что присутствие в Шиноваре Претворенного означает, что началось Возвращение: я не знал, что Претворенные оставались здесь. То есть я был и прав, и не прав. Не прав, потому что основная масса Приносящих пустоту тогда еще не вернулась. Прав, потому что прислужник Вражды в самом деле творил ужасные вещи с моим народом. – Он на минуту задумался. – Вестники по какой-то причине не могут очистить эту землю? Это деяние непременно должен совершить шинец? Быть может, это принесет шинскому народу искупление и позволит вступить в бой?

Спрен промолчал.

– Но почему так поздно? – тихо проговорил Сзет. – Война идет уже больше года. Дольше, смотря когда появились первые спрены пустоты.

– Ответы появятся... – произнес спрен.

– ...в следующих двух монастырях, – со вздохом закончил Сзет.

– Да. – Спрен сделал паузу. – Можно я кое в чем признаюсь? Я... не знаю ответов. Я... отчасти задаюсь теми же вопросами, что и ты.

Последние угли угасли, и Сзет откинулся назад. Он-то думал, что вопрос его будущего улажен. Он выбрал путь Каладина, путь покоя, но теперь ему на плечи взвалили целый мир.

Покой – это для других. Для Сзета же всегда были – и всегда будут – голоса во тьме. И все внутри него сокрушало столкновение двух ландшафтов: один из камня, другой из почвы.

* * *

В поисках Гезамала Адолин обошел весь мощеный внутренний двор сам, без костылей, хотя ему и приходилось время от времени опираться на Колота. Явился Нотум, в полный рост, и завис рядом с ними, тихо докладывая обстановку. Линии стояли, однако потери были пугающе высоки. Боевой дух же – пугающе низок.

Защитники все-таки с большой неохотой набрали в городе вторую волну добровольцев, а ближе к ночи ожидалась и третья. Необученные мужчины и женщины встанут со щитами и копьями в первый ряд, а опытные солдаты будут орудовать пиками из-за их спин. Затыкать дыры в первом ряду людьми, прошедшими лишь самую минимальную подготовку, – ужасная тактика, но других, увы, не осталось.

Когда начинаешь встраивать в свои линии слабые звенья, крах неминуем.

«Два дня, – подумал Адолин. – Уже даже меньше. Фактически полтора. Нам нужно простоять ровно столько».

Состязание назначено на полдень десятого дня в Уритиру, что соответствовало позднему утру в Азире.

И все равно он слышал крики солдат.

– По крайней мере, вражеские войска сильно истощены. Они тоже устали, и у них много раненых, – сказал Нотум.

– Угу, – отозвался Колот, – но их все еще больше, их линии могут отдыхать лучше.

Он, вероятно, был прав. Враг понес большие потери, а потом был деморализован вчерашними событиями: атакой Вестников, потерей громолома и огненными бомбами. Кроме того, будь Адолин командиром певцов, он бы отобрал часть войск и отправил их на день отдыхать, атакуя людей остальными силами.

Молот обрушится завтра. Кровь отцов его... нет ничего хуже неспособности помочь. Ковылять на одной ноге, пока гибнут солдаты. Он мог посылать Кушкаму кое-какие подсказки, например где разместить более слабые подразделения, но это было каплей в море. Может, получится самому надеть доспех, оставив одну ногу снаружи с деревяшкой, и...

Нет. Он не позволит своей гордости подвергнуть город опасности. Он хорош в доспехе, но один из его дублеров справится лучше. Его это бесило, но зрелым решением было предоставить кому-то другому сражаться вместо него.

Они миновали тень поверженного громолома. По крайней мере, ноге досталось до шквала внушительное надгробие. Дальше располагались уборные: ряд деревянных будок с ведущими к ним ступенями. Нижняя их часть снималась, и все содержимое периодически душезаклинали. Адолина забавляла мысль о том, что часть бронзы в городе появлялась буквально из дерьма.

Младший Кушкам был здесь: в перчатках и фартуке поверх мундира мыл уборные. Его оружие лежало рядом, и ему, здоровому солдату, предстояла полноценная смена на передовой – как всем. Однако в перерыве вместо отдыха его отправили заниматься этой работой.

Адолин едва сдержал гнев: разжаловать такого человека, как Гезамал, оскорбительно. В особенности оскорбительно для всякого солдата, принявшего скоропалительное – и верное – решение ослушаться приказа в изменившихся обстоятельствах.

– Гезамал, – окликнул Адолин азирца, привлекая его внимание. – Мне не хватало вас сегодня во время игры.

Насколько можно было судить в темноте, Гезамал был рад видеть князя: он расправил плечи и спрыгнул со ступенек.

– Адолин? Уже ходите? Да вы мигом будете готовы снова встать в строй.

Маленькая ложь, из тех, что говорят друг другу солдаты. Они обменялись рукопожатием – правда, только после того, как Гезамал снял перчатки и встал с подветренной стороны.

– Как вам моя новая резиденция? – поинтересовался он, взмахнув рукой.

– Это унизительно, – тихо сказал Адолин. – Поверить не могу...

– Стойте, – изменившись в лице, перебил его Гезамал, напрягся и отпрянул. – Не говорите дурно об императоре.

– Не буду. Но эта история с вашим разжалованием – это же безумие! После того, что вы сделали?!

– Я сделал то, что требовалось, – ответил Гезамал, и в его голосе послышались ледяные нотки. – То же и здесь.

– Что? – не поверил ушам Адолин.

Гезамал понизил голос:

– Когда я отдавал своим людям приказ идти в бой вместе с императором, я понимал, чего мне это будет стоить. Если бы его ранили, меня бы казнили. Он, хвала небесам, остался цел, так что я принимаю все как есть.

– Вы поступили правильно.

– Именно поэтому я спокойно отношусь к моим новым обязанностям.

– Это плохой подход к воинской дисциплине, – заявил Адолин. – Нельзя наказывать солдат за принятие хороших решений, а иногда даже за принятие ошибочных. Офицеры должны не бояться действовать. Чрезмерный страх последствий приводит к неуверенности командования, а это чревато катастрофой.

Гезамал со вздохом опустился на ступеньки одной из будок, кивнув в ответ подошедшему к уборной солдату.

Он ссутулился, перекрестив руки, и сказал:

– Наверное, не следует винить вас за то, что вы даете советы, когда именно ради этого мы вас сюда и пригласили. Да и совет, пожалуй, хорош. Алети разбираются в том, как поддерживать дисциплину в боевых частях.

– Не все, – возразил Адолин, вспомнив армию Садеаса. – Но я кое-чему научился. Нам нужно добиться отмены вашего разжалования, а в крайнем случае я хочу видеть вас в своей гвардии. Я ценю солдат, имеющих смелость поступать так, как поступили вы.

– Благодарю за предложение. Но я не уйду.

– Почему?

Гезамал поднял взгляд в угасающем фиолетовом свете: за его спиной заходила первая луна.

– Адолин, вам доводилось любить что-то, у чего есть изъян?

– А разве не у всего есть изъяны? – отозвался князь и взглянул на Колота, до сих пор не принимавшего участия в разговоре.

– Думаю, так и есть, – согласился Гезамал. – Так вот, я люблю империю. Люблю то, как наш народ выстоял на протяжении тысяч лет, отбиваясь от захватчиков, имевших несравнимо больше осколков. Люблю то, что мы породили письменность и искусство, противостоя светом двойному напору невежества и обмана. Люблю то, что в Азире вор может стать императором. Любой, приложив достаточно усилий, может пройти испытания и возвыситься. Люблю то, что у нас есть причины для каждого поступка. Да, допустим, общий вес этих причин приводит к появлению насквозь бюрократических книг. Да, из-за этого бывает неудобно. Да, иногда от этого можно пострадать. Но что бы вы ни любили, оно время от времени будет причинять вам боль, потому что имеет изъяны. – Он встал со ступенек. – Разумеется, есть порог причиняемой боли. Мой не достигнут. Законы говорят, что человек, поступивший так, как я, должен быть наказан. Быть может, закон следует изменить, но я принимаю случившееся. Смиряюсь, потому что, Адолин, каждый солдат в нашей армии, даже тот, кто считает меня чудовищем, подвергшим императора опасности, понимает это. Принятое с достоинством наказание – знак уважения к тому, что мы все любим.

Мимо прошел еще один солдат и тоже кивнул Гезамалу. Никто не отдавал ему честь, но складывалось похожее впечатление. Задумавшись, Адолин и сам кивнул ему, не мешая вернуться к прерванному занятию.

Князь пошел обратно через внутренний двор, размышляя, любит ли он то, что причиняет ему боль.

Может быть, не что-то. Но уж точно кого-то. Отца.

– Адолин, – заговорил Колот, шагая рядом, – кажется, я улавливаю суть. Может, именно поэтому я до сих пор военный.

Помолчав, он обернулся на заходящую луну и продолжил:

– Быть отвергнутым ветробегунами больно. Все их идеалы – защита, помощь – очень много для меня значили. Казалось, все и вправду складывается. Я научился вбирать свет и даже пару раз поднялся в небо. А потом...

– Вы говорили, спрены не захотели с вами связываться, потому что вы светлоглазый, – припомнил Адолин.

– Так странно, когда то, что всегда было преимуществом, оборачивается против тебя. Следует ли мне испытывать неловкость? Злость? Честно ли, что меня отвергли, хотя я всего лишь родился светлоглазым? – Колот вздохнул. – Хотел бы я знать ответ. Мне удается отрешиться от случившегося, но потом я вижу, как они летают, и все накатывает по новой...

Он посмотрел на Адолина и смутился:

– Простите. В общем... я понимаю, что Гезамал имеет в виду. Я все еще здесь. Даже когда больно.

Вскоре снова примчался Нотум и забрал Колота, поскольку Кушкаму требовалось передать ему командование, пока сам он будет занят другими делами. Несмотря на сильную усталость, Колот поспешно ушел, оставив князя одного. Луна скрылась.

Адолин опасно балансировал на деревяшке, культя уже начала ныть. Слушая, как сражаются другие, он почувствовал нарастающий ужас.

Им не протянуть еще полтора дня.

96. Все, что у них есть

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Сзет шумно приземлился в вихре буресвета, облаком окутавшем его. На одежде выступил иней. Раззява! Он использует слишком много света. Его... его предупреждали на этот счет...

Он поспешил к отцовскому костру. Сколько прошло времени? Несколько часов? Несколько часов с тех пор, как он вошел в тоннель... Он едва помнил, как бежал. Спасался. Не только от Претворенной, но и от прошлого.

Место привала находилось в стороне от дороги. Нетуро обещал, что будет ждать... Сзет кинулся к отцу, отбрасывая яростные тени в свете пламени, и схватил его за плечи.

– Сынок? – поежился от такого напора Нетуро.

– Это все ложь, – выговорил Сзет.

Из его рук потоком лился буресвет. Слишком много. Он нахватал слишком много. Буресвет жег его изнутри, требуя двигаться, драться, действовать или бежать...

– Что? – не понял Нетуро. – Сынок? Что случилось?

«Нельзя его в это втягивать, – подумал Сзет. – Не раньше, чем я пойму, что делать».

– Останься здесь, – настоятельно сказал он, подавшись вперед так, что Нетуро отпрянул. – Спрячься. Спрячься, отец.

– Сзет, – произнес Нетуро, положив правую ладонь ему на щеку. – Сынок. Дыши глубоко, как в детстве. Помнишь?

Помнит ли?

Дышать глубоко.

Сзет задышал, вспоминая те мирные, прекрасные дни. Тогда не было никаких проблем.

«Нет, – подумал он. – Сиви сказала правильно. Проблем хватало и во времена моей юности. Я их просто не видел».

– Дыши, – подбодрил его отец, вечная сила стабильности. – Что бы это ни было, сынок, мы найдем решение.

– Это крупная проблема, отец. Крупнее камня в земле или конфликта между членами семьи. Она... размером с мир...

– Расскажи мне, в чем дело.

– Не могу. Я... Отец, что, если я ошибаюсь?

– Я не смогу помочь, если ты мне не расскажешь. Но... я тебе доверяю.

– Как? – спросил Сзет, рухнув на колени. – Отец, я же так часто ошибаюсь! А когда что-то выбираю, ненавижу собственный выбор. Как ты можешь мне доверять?

– Я в жизни не встречал человека, который бы хотел поступать правильно больше, чем ты, Сзет.

– Отец, одного желания никогда недостаточно.

Нетуро просто обнял его, все еще стоявшего на коленях, и притянул к груди.

– Я знаю. Но порой это все, что есть, Сзет. Прости, что у меня нет ответа получше. Пожалуй... я остался с тобой в надежде, что сумею отыскать их для тебя. Но ведь так и не сумел, получается.

– Возможно, их не существует.

– Возможно, – не стал спорить Нетуро. – Я... помню, каково мне было, когда я понял, что мой отец не знает всех ответов...

Сзет прикрыл глаза:

– Сколько тебе было лет?

– Четырнадцать. Это было за неделю до его кончины, после того как мы получили новости, что носители Чести не придут.

– Слишком много... тех, кто нуждается в Восстановлении, – сказал Сзет. – Они не могут выехать в большинстве случаев. Могут лечить только тех, кто приходит к ним...

Те несколько месяцев дались ему тяжело. Ежедневное обучение целительству, попытки принять как можно больше просителей, осознание, что он не в состоянии помочь поразительному их числу, поскольку их раны слишком застарели.

– Мой отец Валлано разрыдался, когда понял, что умрет, – рассказывал Нетуро. – До того момента я полагал, что он выживет... хотя бы на силе воли. Наверное, он и сам в это верил. Он плача вцепился в меня, когда осознал, что у него не осталось надежды. Спустя шесть дней... его не стало.

– Так, значит, ответов нет ни у кого.

Нетуро отстранился:

– У Вестников и спренов, возможно. Они оставили подсказки, какие только могли. Дальше приходится разбираться нам.

– Должно быть что-то еще. Что-то, кроме меня.

Нетуро ничего не сказал. Они сидели в отсветах костра. Вокруг них закручивался подхваченный ветром дым, смешиваясь с буресветом Сзета.

Он – все, что у них есть. Он. Сзет. Ему нужно что-то сделать.

– Останься здесь, отец. Спрячься. Пожалуйста, – попросил Сзет и снова взмыл в воздух.

97. Персонажи пьесы

Тень накрыла Шаллан и попыталась втолкнуть ее прямиком в исключительно болезненный момент: когда она впервые снова увидела мать много лет спустя.

Шаллан воспротивилась. Нужно, чтобы видение началось немного раньше, чтобы у нее было пространство вспомнить более светлые времена, прежде чем опять столкнуться с тьмой. Она это может и сделает, ей просто нужно место для разбега. В круговерти хаоса она ощутила намек на удивление, когда внушила видению свою волю, но ощущение мгновенно прошло, а Шаллан вновь оказалась в собственном теле.

Она сидела, а вокруг суетились алетийские королевские гримерши. Вспомнилось, как ее позабавил сам факт существования официальных королевских гримерш.

Это был день ее свадьбы. Она уже несколько месяцев являлась невестой Адолина, но брак еще не состоялся. Отчасти потому, что Шаллан решилась только после битвы на Тайленском поле – той, где Далинар впервые соединил реальности. В тот день произошло знаменательное событие: Адолин Холин пробился сквозь иллюзию и фасад и увидел настоящую Шаллан. И она тоже его увидела. Узнала его подлинного, истинного, и то чудесное будущее, которое могло их ждать. Теперь же она сидела, нервничая и чувствуя себя не в своей тарелке, пока ее готовили к церемонии.

Пока не прибыли сапоги.

Подарок Каладина: сапоги ей впору, но в армейском стиле. Шаллан рассмеялась, разглядывая их. Напряжение схлынуло.

Она была обеими: и той Шаллан, что выходила замуж, и той, что проживала эти видения повторно. Кого угодно другого бытие сразу в двух ипостасях запутало бы и потребовало бы больших усилий. Для Шаллан подобное являлось повседневностью.

Быть всего двумя одновременно? Как просто!

После получения подарков Шаллан проводили в маленькую комнату для молитвы и размышлений. Сегодня она в задумчивости провела пальцами по кисти и чернильнице. Тогда она не радовалась свадьбе настолько, насколько следовало бы. Тот день был полон суматохи и тревоги, как, в сущности, немалая часть ее жизни. Она побывала ученицей Ясны. Неужели нельзя было научиться привносить в свою жизнь немного порядка?

За спиной послышалось гудение. Обернувшись, Шаллан обнаружила Узора, в полный рост, он держал за руку Кредо, а та напевала.

– Она захотела побыть здесь, с тобой, – сказал Узор. – В этот день, год назад, к сожалению, ей пришлось скрываться. Чтобы защитить тебя.

– Да, от меня самой.

– От мук жизни, – ответил Узор. – И от правды. В тебе, Шаллан, обман обретал жизнь. Иногда нам это требуется. Даже спренам. Этому ты меня научила.

Шаллан взяла руки Кредо в свои:

– Спасибо тебе.

В ответ Кредо пробормотала что-то, чего Шаллан не разобрала. Она подалась ближе, силясь расслышать слова, которые повторяла спрен.

– Радуйся. Этому.

– Радоваться этому? – переспросила Шаллан. – Чему?

– Жизни.

Как? Столько всего нужно сделать. И столько всего идет не так. Кредо сжала руки Шаллан, замедленно вращая узором. Слова мертвого живому.

«Радуйся этому».

– Я этого заслуживаю, – произнесла Шаллан, отстраняясь и вспоминая, что осознала в тот день: быть счастливой – нормально. – Почему мне нужно снова проходить одни и те же уроки? Неужели нельзя в кои-то веки продвинуться вперед?

– Ты не переучиваешь те же уроки, – сказал Узор. – Ты их закрепляешь. В математике можно что-то знать, да, но глубинную правду преподносит доказательство. Твое доказательство – жизнь.

– Наверное, полезно время от времени повторять то, что выучил, – согласилась Шаллан. – Для расширения контекста.

Эти видения... нравятся ли они ей? Возможность вернуться назад и пронаблюдать жизнь, какой она была. Посмеяться вместе с братьями. Снова увидеть отца. Хоть он часто ее ранил, она не испытывала к нему ненависти.

А потом появилась мать.

Она была здесь, на свадьбе. В первый раз Шаллан не пожелала смотреть – или, во всяком случае, вспоминать. Теперь же ее глаза были открыты, а вуаль снята.

– Я хочу снова прожить эти события, – прошептала она. – Давайте это сделаем.

Вскоре в ее комнату набились братья, как и в тот день. Она обняла их, как будто не видела сто лет, что в некотором смысле было верно и для нее нынешней. Позволила им выразить любовь к ней и проявила свои чувства.

Она взяла принесенное ими письмо от Мрейза, где отмечалось, что он сдержал обещание и защитил их. В его словах, как обычно, была скрыта невысказанная угроза. Сегодня Шаллан ее проигнорировала. Сегодня она намеревалась радоваться собственной свадьбе. Многим ли доводилось по-настоящему пережить столь восхитительный момент? Сделав глубокий вдох, она вышла из комнаты и присоединилась к празднеству.

Оно было прекрасно.

Для проведения церемонии выбрали зал на верхнем этаже Уритиру, с видом из огромного окна на заснеженные пики. Здесь, окруженные синими листьями спренов радости, собрались все. Ее братья, которые только что выяснили, что сестра выходит замуж за одного из самых могущественных людей в мире. Ее оруженосцы, которые понемногу сами становились Сияющими. Ватай, Ишна, Рэд, Газ, даже Схоб. Старгайл и Берил тогда еще не присоединились к ним.

Каладин в дальнем углу натянул маску безразличия. Шаллан старалась не трактовать для себя свой выбор Адолина как отказ Каладину. Скорее как признание того факта, что, несмотря на все совместно пережитые эмоциональные моменты, их отношения строились не на романтике, а на общей боли.

Себариаль и Палона выглядели как гордые родители. Женщины, с которыми Шаллан свела знакомство, вроде Ка и Рушу, были в лучших нарядах. Мужчины пришли в официальных белых костюмах с цветными кушаками или плащами – отличительными знаками принадлежности к тому или иному дому. Куда ни глянь, хавы со сверкающими самосветами на дамах, сиявших собственным светом. Ленты, шнуры, гирлянды, гобелены и коврики. Все великолепно.

Но все это безуспешно пыталось состязаться с Адолином.

По традиции он вошел одновременно с Шаллан, покинув свою комнату для размышлений. При нем был новехонький короткий меч, потому что а как же иначе! Потом он скажет Шаллан, что это подарок Каладина. В день свадьбы Адолин получил сорок семь разных мечей, в том числе один от нее, а взял тот, что от Каладина. Кто-то другой мог бы сделать так в знак победы над соперником. Со стороны же Адолина это было искренним выражением дружбы. Шаллан сняла Образ всей сцены: год назад ей это не удалось. Она воссоздаст этот день на картине, хотя ясно, что никаким угольным карандашом тут не обойтись. Надо будет попробовать маслом: как только завершится состязание Далинара, она этим займется.

С Адолином она встретилась в центре зала. Он был в белом, опять-таки по традиции. Шаллан никогда прежде не видела алетийский свадебный костюм: наподобие мантии с гипертрофированными за счет ткани плечами, с жесткими широкими манжетами и воротом и холинской синей оторочкой. Его дополняла строгая синяя шляпа в знак скромности перед лицом Всемогущего. Сапфировое платье Шаллан было таким же архаичным, со свисающими рукавами, и почти сплошь покрыто вышивкой. Вшитые в него рубины светились, отражаясь в золоте свадебной диадемы и плотной жилетки. Шаллан все это очень понравилось: они выглядели как персонажи пьесы. И каким бы шикарным ни был костюм Адолина, ничто не шло в сравнение с его улыбкой, когда он взял невесту за руку. В Йа-Кеведе ее бы передал жениху старший член семьи, но в алетийской традиции никто их не вел и не передавал. По закону они являлись свободными людьми, принадлежали себе и никому больше.

Однако требовались свидетели, и официальное заверение предоставляли Навани и Палона. Они продвигались вдоль арки, олицетворявшей врата в новое начало. Справа стоял Шут – единственный из присутствующих одетый в черное.

Держась за руки, Шаллан с Адолином встали под аркой. Церемонию проводил Кадаш, ревнитель, когда-то бывший воином. Доверенный духовный наставник Адолина. До сих пор Шаллан помнилось, что церемония промелькнула как вспышка. Сегодня она тянулась. Неотрывно глядя Адолину в глаза и чувствуя его руки, Шаллан позволила моменту быть чудесным. Позволила ему длиться как можно дольше.

– Ничто не доставляет Всемогущему большей радости, – говорил Кадаш, – чем клятва, произнесенная от всего сердца. И потому стоит ли удивляться, что две клятвы, принесенные в любви, – переживание необычайное. Мы сотворены Всемогущим и находим глубочайшую радость в строительстве, созидании, принесении клятв – и следовании им. Поистине исключительным брак делает возможность помочь друг другу на этом пути. Никто из нас не совершенен, и потому ни один не способен в совершенстве сдержать клятвы. Пусть и сохраняя благочестие, мы проходим сквозь пламя гнева, обиды, смятения и боли. Когда этот огонь опалит, вспомните этот день. Вспомните нынешнюю клятву, которой нет подобных, ибо вы приносите ее не в одиночку. Вместе вы сильнее, чем по отдельности. Вместе ваши клятвы выстоят отдельно от мира. Верю я, что ни в чем не обретаем мы большей благодати, нежели в способности принимать друг друга несовершенными, но старательными. Так взгляните же друг на друга. Запомните эту любовь, но знайте, что это лишь начало. С каждым днем любовь должна расти, покуда ваши чувства не превратятся в бушующий костер в сравнении с сегодняшней свечой, и заслонит он былое малое пламя. Развести костер труднее, чем зажечь свечу. Вы обретете награду в могучем жаре на протяжении всей вашей жизни. Ныне я свидетельствую – и все мы свидетельствуем – создание уз. Да не стремится ни одна душа разорвать то, что скрепил Всемогущий.

Шаллан просияла. Она чувствовала это. Ощущение присутствия. Ощущение жизни. Тепло Адолина, перетекавшее из его ладоней в ее. Жар жизни и любви.

– Ваши клятвы? – спросил Кадаш.

Адолин стиснул руки невесты.

– Шаллан, моя жизнь принадлежит тебе, моя сила принадлежит тебе, а наши пути теперь слились в один. Я клянусь тебе в любви. Навеки.

– Адолин, – прошептала она, будто заново вспоминая произнесенные тогда слова, – моя жизнь принадлежит тебе. Моя сила всегда принадлежит тебе. В минуту слабости позволь быть сильной мне. В минуту моей слабости, прошу, одолжи мне свою силу. А в минуту общей слабости мы, по крайней мере, не будем одиноки. Мы больше никогда не будем одиноки, ибо наши пути отныне слились в один. Моя любовь навеки. Вот моя клятва.

Он ухмыльнулся:

– Немного импровизации к тому, что написала заранее, светсердце?

Шаллан подалась ближе:

– Привыкай, светсердце. Дальше будет только фееричнее.

Адолин поцеловал ее, вызвав шепотки в зале, поскольку время для поцелуя еще не настало. Он тоже умел импровизировать.

– В таком случае, – произнес Кадаш, – властью, данной мне Всемогущим, свидетельствую и скрепляю. Две клятвы слились в одну. Два пути да сольются в один. Ты, Адолин Холин, и ты, Шаллан Давар, отныне едины. – Он сделал паузу. – Вот здесь вам положено поцеловаться...

Шаллан сгребла Адолина в охапку, встала на цыпочки и вложила в поцелуй столько силы, жизни и жара, сколько могла, вмиг приманив целый вихрь спренов страсти, похожих на хрустальные снежинки. Она не отпускала, пока люди в зале не начали покашливать и шаркать, но ей было плевать на их дискомфорт. Она вдыхала его дыхание, прижималась к нему и стала его, как он стал ее.

Потому что она.

Это.

Заслужила.

Пусть многое пойдет не так и принесет тревоги, она на этой дороге больше не одна. У нее есть он. Дайте бури, чтобы в настоящем он был цел и невредим! В тот момент воспоминаний о нем все ее молитвы сошлись в одну.

«Защити. Его».

Разорвав наконец поцелуй, Шаллан поискала взглядом Узора и Кредо. Увидела их – в полный рост, но незаметных для окружающих. Она была уверена, что увидела, как прямо на глазах в узоре Кредо что-то выправилось. Линии слегка распрямились, узор хотя бы в малой степени восстановился. Кредо не имела возможности присутствовать на свадьбе в первый раз, но теперь... теперь это удалось исправить. Собственно говоря, Шаллан и сама не смогла с первого раза прожить это событие в полной мере. И ей нашлось что узнать.

Сегодня она отвела взгляд от спренов. Посмотрела на угрюмого Каладина в углу. В прошлый раз, проверив, как он там, она перевела взгляд на Себариаля с Палоной, широко им улыбнулась, а потом увидела за их спинами промельк рыжих волос. И лицо.

То тревожащее, врезавшееся в память лицо.

В прошлом Шаллан отдала это мгновение Вуали. Теперь же она могла наконец увидеть, принять и признать. В дальней части зала, среди слуг, стояла ее мать.

Вестница умерла – и вернулась.

Шаллан убила ее и отправила на Брейз, там она сломалась и вновь оказалась на Рошаре. Спровоцировав Возвращение, выпустив Приносящих пустоту и положив начало всему, что теперь происходило.

98. День Правды

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Следующим утром Сзет приземлился в ветробегунском монастыре и решительно прошагал в открытые главные ворота.

Уверенно. Он – единственная надежда его народа. Именно так.

Аколиты бросились врассыпную и побежали за шаманами. К тому моменту, как Сзет достиг покоев носителя Чести – его покоев, – десять шаманов монастыря уже собрались. Вопреки своему положению, каждый носил на рукаве выцветшую красную повязку, пролежавшую на солнце. Знак скорби.

Подобающе.

– Идите со мной, – скомандовал Сзет.

К нему обратилась главная шаманка. Кажется, ее звали Фараз-дочь-Дараз. Невысокая женщина с коричневой кожей и смоляными, коротко подстриженными кудрями.

– Честь-ними, мы вдесятером посовещались и просим освободить нас от обязанностей по поддержанию монастыря и отправить странствующими шаманами по деревням.

Сильное понижение статуса. И сильное заявление.

– Я почти не говорил с вами, пока обучался здесь, – сказал Сзет.

Он намеренно сформулировал неверно. Это они почти не говорили с ним. В тот год с ним обращались со строгой холодностью.

– Расскажите, где Туко вас нашел?

Фараз не ответила, но подал голос другой шаман:

– Мы отказники. Те, кого не приняли в других монастырях.

– Не приняли, но не за недостаток умений в обращении с мечом? – предположил Сзет.

– Я была одной из лучших, – сказала Фараз, вздернув подбородок, что мало походило на должную скромность служительницы Вестников. – В монастыре Позена я побеждала мастера меча в одной схватке из пяти.

– Заработать даже одно очко в бою с Гондой-сыном-Дариаса – действительно достижение, – заметил Сзет.

– Я слышала, ты взял пять из пяти против него, – нехотя проговорила она.

– Да, – подтвердил Сзет, обводя взглядом собрание. – Но я необычайно умелый даже среди необычайно умелых. Пятеро из вас – шаманы меча, а пятеро – шаманы книги?

– Формально, – ответил еще один.

– В действительности же все десять – шаманы меча, – догадался Сзет и кивнул. – Первоначально получили отказ из-за мятежных воззрений, а позднее были собраны здесь. Так, значит, Туко в самом деле планировал восстание.

Он направился по коридору:

– Идемте со мной.

Никто не двинулся с места.

– Я вас не отпускал, – обернулся к шаманам Сзет. – Пока я этого не сделаю, я носитель Чести. Радуйтесь, что вам достался я.

– Ты убил Туко! – выкрикнул один шаман.

– Как я уже сказал, радуйтесь, – повторил Сзет. – Я владею мечом лучше, чем он. Для противостояния остальным вам потребуются лучшие. Если Туко по-настоящему верил в Правду, то он бы хотел, чтобы его место занял я.

Шаманы обдумали слова Сзета, пока он шел по погруженному в тишину коридору. В конце концов они гурьбой присоединились к нему.

– О чем ты говоришь? – требовательно спросила Фараз.

Сзет завернул за угол и распахнул двери оружейной. Как он помнил, у Туко здесь был хороший склад. Такое помещение являлось ключевым в каждом монастыре Правды, но во многих его содержали больше для соблюдения ритуала, чем из насущной необходимости. Здесь же стойки с мечами, самосветы, доспехи и щиты были в изобилии. Кладовая наверняка была хорошо подготовлена на случай осады, и, как и в любом монастыре, здесь имелись свои колодцы.

Если удастся завербовать Мосса, у них будет доступ к душезаклинанию, то есть к неограниченным запасам еды – при аккуратном обращении с самосветами. К несчастью, Сзет не был уверен, что сумеет убедить светоплета. Может, Сиви...

– Сзет! – резко окликнула его Фараз. – Э-э, честь-ними?

– Туко говорил вам, почему планировал восстание?

– Нет, – призналась она. – Так далеко дело не заходило. Он говорил, что на нас могут напасть другие и нам следует быть начеку. Когда придет время и мы будем готовы... Вот только он отступал. Выжидал. Пока не явился ты.

– Он полагал, что сумеет меня победить...

Сзет оглядел десятерых шаманов и увидел в их глазах страх.

– Туко, как совсем недавно и я, обнаружил, что носители Чести служат одному из Претворенных.

Его голос даже не дрогнул. Прозвучало ли это уверенно? Он в кои-то веки чувствовал себя так.

– Из Претворенных? – тихо переспросила Фараз.

– Да. Я пока не знаю, понимают они это или же введены в заблуждение, но они деятельно исполняют требования этой твари. Называют ее Голосом. – Он выдержал паузу и сделал глубокий вдох. – Я вынужден заявить, в одиночку, что наступило Опустошение. Вернулись Приносящие пустоту. Спустя столь долгое время наконец настал день Правды, пришла пора сражаться.

Пока проявился лишь один Претворенный, насколько он мог судить. Записи многотысячелетней давности представляли собой обрывочные копии копий, но в целом ученые сходились на том, что обнаружение одного Приносящего пустоту означает, что остальные скоро последуют – или уже прибыли тайно.

Сзет взглянул на шаманов. Охваченные тревогой, они вытаращили глаза, но потом закивали. Туко над ними работал, пусть и не объясняя всего.

– Есть надежда, что мне удастся завербовать одного-двух носителей Чести, – сказал Сзет. – Остальные станут нам противостоять, так что необходимо действовать быстро. Мобилизуйте и вербуйте любого, кто проявит готовность. Пришло время воевать – и молиться Вестникам, чтобы мы не опоздали.

99. Никогда не поздно

Шаллан оставила Адолина под сводом церемониальной арки новых начал.

Подобную бессердечность проявляли героини сказаний, но это ведь не настоящий он – и стоило ей это признать, как все остальное для нее рассыпалось. Ненастоящие Далинар и Навани закричали ей вслед, и она прошла мимо не настоящего Шута, а хихикающего сгустка осознавшей себя и подначивающей ее инвеституры. Она кратко объяснила всем, что ей нужно срочно зайти в уборную, и направилась к матери, подхватив юбки объемного синего платья.

Чана... мать увидела, что Шаллан идет к ней. Широко распахнув глаза, она выскользнула из зала через заднюю дверь. Но так высоко в Уритиру мало куда можно было идти. Вскоре Шаллан настигла мать в пустой комнате, залитой солнечным светом. Чана в панике обернулась к окну и прижала ладони к стеклу, будто собралась пробиться наружу.

– Мама, – произнесла Шаллан от двери. – Пожалуйста.

Чана бросила взгляд через плечо. Шквал побери! Шаллан несколько раз наблюдала ее в видениях прошлого, одетой в меха, с выправкой солдата. Не в том дело, что ее мать – Вестница. Да, это ошеломляло, но не причиняло боли. А вот видеть эту женщину снова... было мучительно. Вызывало у Шаллан желание сбежать обратно в тепло свадебного зала. Уйти от столкновения.

«Нет, – настояла Сияющая. – Ты сказала, что время пришло. Сражайся».

– Сразись за меня?

«Не в этот раз. Не в этот раз».

– Мама, – выдохнула Шаллан, взяв себя в руки. – Зачем ты здесь?

– Я... – прошептала Чана со слезами на глазах. – Я услышала, что вернулись Сияющие и что ты одна из них. Я пришла – и попала на свадьбу. Я не собиралась вмешиваться. Просто... хотела снова тебя увидеть...

Она осела на пол и забилась в угол, подальше от окна и от Шаллан. Сжалась там, покачиваясь взад-вперед, прижав руки к лицу и впившись ногтями в щеки.

– Я не хотела тебе навредить, но Ишар сказал, что так случится. Я хотела семью. Хотела... Эгоистка. Такая эгоистка! Я...

Со стоном, перешедшим в тихий мучительный вой, она раздирала себе лицо, дрожа и плача.

Потрясенная Шаллан приросла к месту, пока все медленно укладывалось у нее в голове. Она, Шаллан, здорова в сравнении с Чаной. Это... это она здесь взрослая.

Боль... С болью она в состоянии справиться – вместе с Вуалью и Сияющей, сильными сторонами ее рассудка. Они как столбы, хранящие солнечный свет. Вытерев слезы, Шаллан приблизилась, помня о том, что у этой женщины, пусть и безоружной, может оказаться доступ к осколочному клинку, а то и Клинку Чести. Это всего лишь видение, и, скорее всего, опасности нет, но все же Шаллан следила одним глазом за руками матери, опускаясь рядом с ней на колени.

– Мама, – прошептала она, – все в порядке.

Чувствовала ли она так? Или это были лишь слова? Эмоции закручивались внутри Шаллан огненным вихрем: злость, досада, страх. И все – жар. Так горячо, словно она сейчас сгорит и останутся одни угольки.

Взглянув на дочь, Чана дрожащей рукой коснулась ее щеки.

– Мне так жаль... Ишар и Нейл говорили, что замужество – это ошибка, но я считала, что со мной все хорошо. Думаю... думаю, все мы совершаем эту ошибку, даже Ишар.

– Я знаю, что произошло, – прошептала Шаллан.

– Мы возвращаемся. Я попала на Брейз... и сломалась. Я пыталась прятаться, чтобы продержаться подольше! Но, увы, я сломалась. Это я, это все я! Все происходит по моей вине! Новое Опустошение...

Чана прикрыла глаза и вновь прижалась лицом к стене.

И Шаллан...

Шаллан, ощутив, как жар проходит сквозь нее, приняла решение.

– Мама, нельзя винить себя за то, что сделали другие. Нельзя брать на себя ответственность за их выбор. Если враг напал, это не твоя вина.

– А то, как я обошлась с тобой? – простонала Чана. – Я думала... думала, ты займешь мое место. Эгоистка! Даже будь это правдой, это было бы так эгоистично...

Шаллан отклонилась от нее. Эти слова принесли с собой эмоции, будто укол ледяного холода среди жара. Предательство больно разило в самое сердце. Затем... Затем оно медленно растаяло.

Когда Шаллан со слезами на глазах заговорила, она обнаружила, что в ее словах нет лжи. Да, есть боль, но не ложь.

– Мама, я тебя прощаю.

Чана, помедлив, неуверенно оглянулась на дочь.

– Я не заслуживаю твоего прощения.

– Но я все равно его даю. Ты поступила ужасно. Тебе понадобится присмотр и помощь, чтобы ты не причинила зло кому-то еще. Но я цела и в порядке и потому могу тебя простить.

Чана бессильно уронила руки.

– Как я и та жуть, которой я стала, смогла сотворить нечто столь чудесное в тебе? Обними от меня братьев, Шаллан. Скажи, что я их люблю, даже если никогда больше не смогу их увидеть, чтобы не ранить.

Жар спал. Может, мать и не заслуживала прощения: тому, что она сделала, нет оправдания, в каком бы состоянии ни пребывал ее рассудок. И все же Шаллан было важно достичь примирения, пусть даже в подобии реальности.

Вошел Узор, за ним Кредо. Взгляд Чаны метнулся к ним, и она улыбнулась.

– Ты в хороших руках. Пожалуй... пожалуй, мне бы понравилось провести с тобой эти годы.

Мать покосилась в сторону и подскочила, заприметив... нечто, чего Шаллан не увидела.

– Они меня нашли.

– Они? – переспросила Шаллан, поднимаясь и отступая на шаг: кто знает, что может означать такая перемена в поведении?

– Души мертвых певцов. Те Сплавленные, которые не Вернулись. Я ищу Тальна: я не сломаюсь на этот раз. Я найду его.

Души мертвых...

– Мама, где именно я сейчас нахожусь?

– В видении, – ответила Чана, – в Духовной реальности. Заново проживаешь свою свадьбу. Я снова умерла несколько месяцев назад. Я была на Брейзе, в Когнитивной реальности, но почувствовала, как ты меня зовешь... тянешь к себе...

«Это в самом деле она?!» – обомлела Шаллан.

Чана, внезапно насторожившись, встала:

– Спасибо, что остановила меня.

Она посмотрела дочери в глаза и добавила:

– Не доверяй никому из нас, за исключением Тальна.

– Мама, ты...

– Я должна идти, – прошептала Чана и, бросившись вперед, обняла Шаллан. – Постараюсь на этот раз не сломаться так легко.

Она испарилась, расточившись цветным дымом.

Шквал побери! Шаллан резко задышала, обхватив себя руками, удерживая ощущение материнских объятий.

– Это... была она настоящая?

– Мм... – отозвался Узор. – Для Вестников, существ всех реальностей, правила работают необычно. Полагаю, это в самом деле была она. Ложь, ставшая правдой.

Шаллан ощутила руку на плече. Кредо указывала на что-то дрожащим длинным пальцем. На комнату упала тень, хотя за окном по-прежнему было солнечно.

– Он здесь, – шепнула Кредо. – Вражда.

Видение рассыпалось, отправив Шаллан обратно в хаос.

* * *

Далинар с криком ворвался в кружащийся хаос Духовной реальности. Попытался противостоять ему, приложить силу, которую почерпнул, сделав следующий шаг.

Сама сила – не только касание Вражды – насмехалась над ним. Людям нельзя доверять. Люди сломали Честь. Никто не достоин. Как при наступлении по двум направлениям, сила Чести поддерживала Вражду, который вынуждал Далинара смотреть на свои неудачи, одну за другой. Подтачивал его убежденность в том, что он изменился, стал лучше, получил прощение.

Он подвел Гавилара в ту ночь убийства.

Подвел Элокара, которому был нужен дядя, а не соперник.

На Далинара набрасывались изменчивые фигуры. Он оказался в каком-то темном месте, где его оглушал гром и хлестал ветер. Гибли люди. Лил дождь в мерцании вспышек яростных молний.

«Думаешь, тебя простили? – отдавались слова Вражды во всем его существе. – Думаешь, ты можешь просто встать и уйти?»

В единый миг действительность соткалась в нечто цельное, частицы света сложились в тесное помещение. Ровный каменный пол, высеченный осколочным клинком: кое-где остались борозды от ударов. Единственная дверь – металлическая, внушительная, скорее затвор, чем выход.

Четыре кровати в ряд у задней стены. Далинар лежал на самой дальней. Остальные тоже были заняты, он увидел три накрытые одеялами фигуры. Свет давали сферы в настенном фонаре, хотя на него набросили ткань, чтобы затемнить.

Далинар сел, отдуваясь и потея. Сердце бешено колотилось, а в голове эхом звучали обвинения мертвецов. Он проверил фабриаль на руке, но тот разбился. Возможно, уже слишком поздно. Скорее всего. Кажется, он провел здесь уже десятки лет.

Он попытался отвлечься на изучение этого видения. Место казалось знакомым. Одинаковые кровати, отсутствие окон и внушительная металлическая дверь – все это напоминало тюрьму. Но в каких тюрьмах бывают такие изящные фонари?

– Отец? – Человек на соседней кровати сел, оказавшись мальчиком, которого Далинар не узнал. – Отец, пожалуйста. Сделай так, чтобы это прекратилось.

– Гэв?.. – произнес Далинар, и мальчик оглянулся на него, широко распахнув глаза.

– Папа?

Да, это Гэв, но с чужим лицом. Далинара злило, что эти новые иллюзии не позволяют им видеть друг друга по-настоящему. Попытки Вражды разлучить их?

Он глубоко, с облегчением вздохнул:

– Это я, сынок. В смысле... я, Далинар. Твой дедушка.

Гэв шарахнулся прочь, отчего у Далинара сжалось сердце.

– Что это за место? – спросил Гавинор, вцепившись в одеяло. – Я хочу домой. Хочу домой!

– Все хорошо, – произнес знакомый голос с легким акцентом.

Фигура на третьей кровати зашевелилась, и стали видны спутанные светлые волосы и бледное лицо с потеками расплывшейся от слез косметики.

Эви.

Ох...

Преисподняя!

– Эви? – прошептал Далинар.

Она села, склонив голову к плечу.

– Да? Вас зовут... Хакин? Хакон? Простите, такая долгая ночь...

Далинар ощутил себя странно тонким, с блеклыми эмоциями, нечеткими мыслями, будто он тень, отброшенная человеком. Итак. Вот как Вражда намеревается его сломать. Далинар говорил, что продвинулся вперед... но готов ли он к такому? К ней? Он мог бы поклясться, что слышал ее голос на Тайленском поле. Но...

«О нет. Кровь отцов моих...»

Далинар понял, где он. Он уже был в этом помещении однажды, когда здесь располагалось укрытие для семьи. Именно сюда поместили Эви в ту ночь...

В ту ночь, когда...

Таналан. Раталас, Разлом.

– Деда! – пронзительно вскрикнул Гавинор. – Что происходит?

– Все в порядке, – сказала Эви. – Как я уже говорила, дитя, мой муж придет за нами.

– Эви... – повторил Далинар, и горло сжало, слова стали вязкими, как смола. – Прости.

– Я, наверное, многое испортила, – продолжала она, – но он скоро будет здесь.

Зашевелился человек на четвертой кровати – хорошо одетый мужчина, которого Далинар не узнал.

– Черный Шип? – зевнул он. – Ему нет дела до того, сгнием ли мы тут.

– Нет, – возразила Эви. – Мой муж – хороший человек.

«Только не это, – подумал Далинар. – Что угодно, только не это».

Дверь сотряслась. Он вдруг услышал их – далекие крики, некогда неотступно преследовавшие его. Звуки горящего города.

Эви неуверенно встала. Он помнил это платье. Он видел его на ее обгоревшем теле.

«Он рассчитывает сломать меня правдой».

Кем бы ни был новый Вражда, он знал Далинара достаточно хорошо, чтобы понять: это самое болезненное событие во всей его жизни. Разлом и смерть Эви в конечном итоге отправят его на путь Старой магии, на поиски забвения.

И все же Вражда не знал его. Далинара. Того, кем он стал глубоко внутри. Этого человека Вражда видеть не мог, ибо этого человека не сломать правдой. Правда – оружие, некогда обагрившее его кровью, затем вытащенное из его же собственной плоти и теперь воздетое, как лучший его клинок.

Покой.

В этом тюремном помещении все будто бы успокоилось.

«Объедини их».

Того, кем он был.

Того, кем стал.

Того, кем станет.

Воздух вокруг Далинара искривился. Нити Духовной реальности на миг разошлись, а потом сплелись вновь. Далинар вдохнул, выдохнул, и, когда искривление прекратилось, он стал собой.

– Деда? – подал голос Гэв. – Я теперь тебя вижу!

– Мой муж – хороший человек, – произнесла Эви, встретившись с Далинаром взглядом.

– Возможно, – ответил он. – Он старается, Эви.

В щель между дверью и стеной влетел осколочный клинок и скользнул вниз, перерезая петли.

Пора.

Далинар одной рукой схватил Гэва, а другой перевернул его кровать набок, чтобы укрыться от жара. Передал Гэва Эви:

– Забери его. Успокой и защити, насколько сможешь, от того, что будет дальше.

– Непременно, – пообещала Эви и широко ему улыбнулась.

Далинар коснулся ее щеки:

– Спасибо.

Она кивнула и присела вместе с Гэвом за наспех устроенным укрытием. Далинар обошел кровать, чтобы встретить то, что последовало дальше: бочку с горящей дырой, истекавшую пылающим маслом.

Далинар ее поймал.

А затем с силой, не свойственной ни одному человеку, поднял и вышвырнул бочку обратно за дверь с мощью осадного орудия. Бочка врезалась в другую, которая катилась следом, и они разлетелись щепками, залив вход горящим маслом. Сквозь пламя Далинар разглядел снаружи лишь одно. Два глаза. Глаза Черного Шипа, пронзающие все. Красные, как кровь. Глаза человека, который сдерживался долгие годы, но сдался, и теперь он тот, кем все его считали. Тот, кем хотел его видеть брат.

Сокрушитель.

Но Далинар не испугался. Он больше не боялся прошлого, и Вражда совершил ошибку, отправив его сюда. Далинар шагнул сквозь пламя, и оно не могло его опалить, ибо он являл собой то, чего боятся тени и огонь. Человек, которому все равно, что они выявят.

Он вышел из огня и встретился лицом к лицу с Черным Шипом на уступе в верхней части Раталаса – города, известного как Разлом, где здания ярусами спускались вдоль стен похожей на ущелье долины. Многие дома горели. Лучники стреляли сверху по жителям. Тех, кто убегал низом Разлома, поджидали войска Далинара.

Это был погребальный костер для невинных. И для порядочности Далинара.

Все из-за человека, стоявшего сейчас перед ним, который обеспамятел в своей ярости. Далинар сжал кулак в порыве отвесить по заслугам этой ненавистной версии себя. Но остановился.

Нет. Не в этот раз.

Вместо этого он отвернулся от Черного Шипа, намереваясь не обращать на него внимания. Поискав взглядом среди алетийских войск, он нашел Кадаша – превосходного офицера, который из-за событий этого дня уйдет из армии и станет ревнителем.

– Новый приказ! – прокричал он. – Кадаш, дай лучникам на краю отбой. Скажи войскам на дне Разлома, чтобы отошли в сторону и свободно пропустили людей. Соберите все наши войска, и пусть займутся тушением огня и помощью горожанам, попавшим в ловушку. Теперь это не воздаяние, а спасательная операция!

Кадаш и остальные вокруг помедлили, переводя взгляд с Далинара на Черного Шипа.

– Кого из нас, сынок, ты бы хотел видеть настоящим Далинаром? – тихо проговорил Далинар.

Посмотрев на него, Кадаш расправил плечи и принялся передавать приказы. Но потом засомневался.

– Сэр... уже ведь поздно. Город пылает. Солдаты внизу уже начали бойню.

– Попытаться стать лучше – никогда не поздно. Сделай, что возможно.

Кадаш и его воины умчались, призывая остановить побоище. Далинар повернулся к горящему зданию, чтобы вызволить лорд-градоначальника с семьей.

Путь ему заступил Черный Шип:

– У тебя не выйдет меня игнорировать. Я – это ты.

– Да... – ответил Далинар. – И нет.

Черный Шип занес Давший Клятву для удара.

– Смотри, – сказал Далинар. – Узнай.

Воздух вновь искривился, и на секунду они действительно стали едины. Глаза Черного Шипа вспыхнули пониманием, когда он увидел будущее: как сломается он сам, как погибнет Гавилар. Далинар влил в эту куклу всю боль, все понимание до капли и правду о том, кем он стал. Черный Шип вскрикнул и рухнул на колени.

– Теперь сказанное тобой стало правдой, – произнес Далинар.

– Но ты же понимаешь, что это бессмысленно, – ухмыльнулся Вражда, и его голос прошел сквозь Далинара. – Это все ненастоящее. Ты совершаешь действия только для видимости.

– Так порадуйся представлению, – ответил Далинар, бросаясь к горящему зданию.

Однако не успел он добежать, как ему наперерез кинулась фигура в осколочном доспехе.

– Далинар! – требовательно окликнул его Садеас. – Что, во имя Преисподней...

И получил кулаком в закрытое шлемом лицо.

Великолепный хук справа. Далинар вложил в него все отчаяние и силу, копившиеся десятилетиями. От удара шлем разлетелся, и кулак врезался в слишком красную, слишком пухлую, слишком самодовольную физиономию. Садеас повалился, как свинцовый брус, с грохотом рухнув на пол закованной в доспех грудой.

И вот это... это принесло удовлетворение.

Вражда вздохнул:

– Ты ведь устраиваешь представление не только для меня. За тобой, Далинар, наблюдает сила Чести, и ты сейчас ей кое-что показал.

– Что даже я способен измениться?

– Что люди не заслуживают Чести, ибо не выполняют приказы.

– Я спасаю жизни!

– Предателей. Далинар, какое дело силе клятв до жизней? Со всей своей показной праведностью ты только что нарушил присягу королю и клятву выполнять его приказы. Тебе поручили подавить восстание в этом городе. Сжечь его дотла, сделав тем самым заявление, было верным выбором. Я хотел, чтобы ты это понял.

В мгновение ока видение рассыпалось осколками света. Он опять потерял Гавинора. Сердце Далинара обливалось кровью за мальчика, но он встал во весь рост перед надвигающейся бурей.

– Ты прикидываешься сильным, – сказал Вражда, – но тот день по-прежнему причиняет тебе боль. И всегда будет. Потому что часть тебя знает, что ты поступил так, как было необходимо. Ты принял эту боль намеренно.

Этот голос. Неужели...

Буря обрушилась на Далинара. Она хотела подавить и уничтожить его. Он мог выстоять, но вдруг начали проявляться образы сгоревших людей. Прежняя сила показалась обманом. Он пошатнулся и, упав, сжался в комок под напором этого зрелища: изображений мертвых одного за другим. Увы, в этом была правда. Как бы он ни пыжился, произошедшие в нем изменения не вернули к жизни обгоревшие тела убитых им детей.

Это его бремя. И его позор.

Быть может, именно это и направляло нынешние видения. Не только Вражда, но и его собственная совесть, избитая до полусмерти в прошлом и теперь жаждавшая возмездия.

Он обнаружил, что его решимость крошится, а он плачет при виде этих тел. В том числе Эви. Он стал другим человеком, но может ли хоть что-то когда-либо возместить столь чудовищные поступки? Так жутко, видя все это, вынужденно признавать, что любая обрушенная на него кара будет справедливой. Он это заслужил.

– Ты должен разыскать самые важные слова, какие только может сказать человек.

Голос. В потоках этого места.

Он... он знал этот голос. Далинар поискал в хаосе. Это не Гавилар, не Элокар и не Буреотец...

– Эти слова подарила мне женщина, которая заявляла, что может видеть будущее. «Как же такое возможно? – спросил я в ответ. – Уж не коснулась ли тебя пустота?» И та женщина рассмеялась. «О нет, милый король. Прошлое – это будущее, и как жили люди до тебя, так жить и тебе».

– Нойадон? – прошептал Далинар. – Это ты?

– Ты полюбишь, – продолжал призрачный голос. – Тебе будет больно. Ты будешь мечтать. И ты умрешь. Прошлое каждого человека – твое будущее.

– Тогда в чем смысл? Зачем? Неужели любые мои поступки должны оставаться бессмысленными из-за того, какой ужасный выбор я сделал когда-то?

– Далинар, мой старый друг. Слушай. Помни. Вопрос в том, что же ты будешь любить, почему тебе станет больно, когда ты будешь мечтать и как ты умрешь. Это твой выбор. Ты не можешь выбрать цель путешествия, только путь как таковой.

– Путь заполнен болью.

– Твоей болью.

– Да.

– Твоей болью, – повторил голос. – У всех людей конечная цель одна. Не цель определяет, кто мы такие на самом деле, а путь. Наши ноги покрываются мозолями. Твои ноги покрываются мозолями. Наши спины делаются сильнее от груза, что приходится нести. Твоя спина стала сильнее от груза, что пришлось нести. Наши глаза широко распахиваются. Твои. Глаза. Распахиваются. Ты сохранил боль, Далинар. Помни об этом. Ибо сама суть нашего существования заключается не в достижении, но в способе достижения...

Голос отдалился.

Далинар с трудом поднялся:

– Прошу, не покидай меня!

Из хаоса выступила тень. Высотой с гору, шириной с горизонт. Она упала на Далинара, подавляя его. Сила. Заговорившая голосом... Таравангиана.

– Ах, Далинар! Кого ты зовешь? Буреотца? Навани?

Он рухнул на колени перед тенью. И понял правду. Таравангиан...

Шквал побери! Таравангиан стал новым Враждой!

Многое враз обрело смысл. Именно этой детали ему не хватало. И она привела его в ужас. Он не мог бы себе представить худшего вместилища для этой силы – даже того человека, каким сам был когда-то.

Шквал!

– Ты мог бы избежать этой муки, – произнес Таравангиан; его голос вибрировал мощью тысячи барабанов. – Мой предшественник предлагал забрать твою боль, но ты отказался, поэтому теперь вынужден страдать.

Тень соткалась перед Далинаром в старика, но... в непостижимом масштабе бога.

Таравангиан.

Вражда.

Они обречены.

– Ты должен страдать, – продолжил Таравангиан. – Мне не доставляет ни малейшей радости видеть тебя таким. И все же так надо.

«Но я... я не отдал ему свою боль», – подумал Далинар.

Опустив взгляд себе на грудь, он увидел зарождавшийся там одинокий золотой огонек. Линию его Связи с чем-то. Коснувшись ее, ощутил нестерпимую муку. Боль неудачи. Острую, ужасную боль оттого, что не просто потерял тех, кого любил, но явился причиной их смерти. Своим бездействием. Ошибочным намерением. И наконец, страшнее всего – осознанным выбором.

Никакие поступки никогда не исправят тех отвратительных решений. Изощренный вид страдания. Чудовищно знакомый Далинару.

Он сжал в руке световую нить, и мука волной прошла через него. Ту самую боль, что, по мнению Вражды, должна была его сокрушить, он использовал как путь к спасению. Ухватился за нее одной рукой и пополз сквозь хаос на четвереньках.

– Далинар, Далинар, я могу положить этому конец, – сказал Вражда.

Но он сумел подняться на ноги и зашагал. Каждое прикосновение к световой линии причиняло невыносимую боль, а он продолжал идти. Не останавливался.

– Знаешь ли ты, куда ведет этот путь? – спросил Вражда. – Лишь к усилению боли! Послушай меня. Я покажу. Докажу, что я прав!

Держась за эту ужасную боль, сгорбившись и чувствуя дрожь в руках, Далинар отдалился от тени и, споткнувшись от удивления, вступил в видение. Маленькое каменное помещение с крошечным оконцем. Как... в монастырской келье? Да, в таких темных комнатах содержали спятивших, подальше от света и раздражителей.

В углу съежилась фигура, сотрясаясь от тихого плача. Световая нить Далинара вела прямо к ней.

Он подошел и опустился на колени рядом с этим человеком. Перед ним был пожилой мужчина с суровым полным лицом и окладистой бородой. Далинар узнал это лицо, хоть оно уже и не заслоняло все небо.

Буреотец. Такой маленький, будто смертный.

– Ах ты, лжец, – прошипел Далинар.

Зажмурившись, Буреотец сильнее вжался в стену. И шквал побери, Далинар ощутил, как его злость рассеивается. Ему снова напомнили, как он подходит к решению проблем: бей, круши, сжигай дотла.

«Путь прежде цели».

Надо попробовать по-другому. Так и стоя на коленях рядом с Буреотцом, он неуверенно положил руку спрену на плечо. Боль разгорелась сильнее – знакомая мука неудачи и потерь.

– Ты тоже это чувствуешь, – понял Далинар. – Именно это меня к тебе и привело?

Буреотец содрогнулся. Пол перед ним был залит слезами.

– Я помню, Далинар, как ты меня и обвинил, помню, что... сделал Честь. Я знаю всю его жизнь. Я его отголосок. И его неудачи – мои.

– Покажи мне.

– Ты меня возненавидишь, – прошептал Буреотец срывающимся голосом. – Я подвел вас. Я... Я...

– Покажи, – тихо повторил Далинар, – чтобы я смог понять.

Моргнув, Буреотец открыл покрасневшие от слез глаза и посмотрел на него:

– Это больно.

– Может, в том и смысл. Может, эмоции и не делают нас слабыми, а, наоборот, учат. Как боль от прикосновения к горячей жаровне. Наставляют нас, как следует поступать, и напоминают, как не стоит.

Снаружи Далинар когда-то выглядел чудовищем. Каким окажется Честь изнутри? Осознает ли Таравангиан – или Вражда, – что наделал, напомнив Далинару о его боли?

Нет. Таравангиан видит только цели.

– Ты возненавидишь нас – меня, Честь – за то, что мы натворили.

– Нет, – ответил Далинар. – Понимание никогда не приводит к ненависти. Покажи. Я не смогу забрать твою боль, но могу помочь ее нести.

Услышав это, Буреотец протянул руку и коснулся его ладони.

И тогда Далинар увидел жизнь бога.

Конец восьмого дня

И-15. Рисн

– Да, но станут ли они следовать этим условиям? – спросила Бракт, потрясая в воздухе стопкой листов.

– Это же алети, – отозвался Итредн. – Если что-то записано на бумаге, для них это все равно что клятва. Думаю, они сдержат обещание. Должны.

Они поднимались в лифте на средние этажи Уритиру, стоя рядом с Рисн. На коленях у нее устроилась Чири-Чири, достигшая уже размеров небольшой рубигончей. Проныра расстраивалась, что больше не может прятаться в маленьких коробочках или горшках с травой. Сколько раз Рисн приходилось вытаскивать ее из какой-нибудь дыры, куда она втиснулась... Как и следовало ожидать, обитатели башни бросали на существо любопытные взгляды. Рисн неоднократно слышала, как Чири-Чири сравнивают с крылатым ущельным демоном, хотя она была изящнее и имела сегментированный хвост – утолщение на кончике с заостренным крючком. В сущности, она не была похожа ни на одно другое живое существо.

Летающее кресло Рисн вызывало не меньшую заинтересованность встречных, притом что данная технология уже приобретала известность. Однако они не знали и половины. Рисн еще не демонстрировала новейшие функции кресла, а просто ехала на лифте вместе с двумя старшими членами Тайленского Бюро патентов.

– Почему у вас возник такой вопрос, Бракт? – спросила Рисн, пока лифт останавливался на нужном этаже. – Если мы заключим контракт, то мы заключим контракт, разве нет?

Она двинула кресло вперед, коснувшись подлокотника: механизм управления был снабжен самосветом. Кресло поплыло на такой высоте, чтобы Рисн было удобно смотреть людям в глаза.

Бракт, седеющая дама в строгом официальном синем жилете, пошла рядом.

– Мы буквально десятилетиями пытались добиться от алети и азирцев согласия принять наши требования к патентам, – пояснила она. – Я нахожу... нехарактерным то, что они так внезапно уступили нам сейчас.

– Они теперь наши союзники. Многое меняется, – махнул рукой Итредн. Его брови были зачесаны назад вдоль головы и перевязаны сзади серебряной ленточкой.

Рисн слышала несколько иное. Она слышала, что во время оккупации Уритиру Навани вытрясла из крайне уважаемых тайленских артефабров торговые секреты, а они сразу же после окончания оккупации, завершившейся две недели назад, вытрясли из нее согласие на тайленские формулировки патентов. Встим сказал, что она подписала его под давлением, в условиях сумятицы и потрясения после оккупации. Бабск ругался на артефабров, из-за того что они так быстро добились своего. Он опасался, что отыщется прецедент, который позволит разорвать договоренность.

Однако он соглашался с тем, что лучше проверить договоренности сейчас. И потому Рисн оказалась здесь. Ее родина находилась под угрозой, и с этим ничего нельзя было поделать. Казалось, война в последнее время идет постоянно, но жизнь продолжалась.

Рисн положила руку на Чири-Чири и почесала маленький участок кожи между пластинами панциря, получив в ответ довольное стрекотание.

Они добрались до нужного помещения, и Рисн остановила кресло снаружи в ожидании начала встречи. Прикрыв глаза, она позволила себе чувствовать. Она все лучше контролировала или, по крайней мере, справлялась с растущей силой, что даровали ее... особые обязанности. Чувство живого, как называли его Неспящие, способность ощущать живых существ – частицы силы, составлявшие их самих и их души. Звуки Рисн теперь воспринимала иначе, поскольку могла с точностью вычленять отдельные ноты, и порой теряла нить беседы, сосредоточившись на мелодичности языка. А уж цвета... Она наконец научилась сдерживать себя и не сравнивать оттенки при первом же взгляде на предмет, но это все равно отвлекало.

В сочетании все это делало жизнь чуть более ошеломительной, чем прежде. Неспящие говорили, что это «лишь поверхностные дары, данные твоими обязанностями». Они советовали ценить и принимать их, так что она старалась.

– Пора, – сказала Бракт.

Рисн, еще до того как открыла глаза, ощутила, что к ним присоединились алетийские ученые. Она могла бы определить местоположение каждого в отдельности.

Все вместе они вошли в зал совещаний, и ее окружили ревнители. Здесь не было Рушу или других знакомых Рисн. Эти ревнители являлись скорее чиновниками среднего звена, нежели исследователями, зато они курировали разнообразные программы королевы Навани.

Рисн посмотрела сначала на Бракт, затем на Итредна. Оба патентоведа кивнули. Тогда она достала список требований и предоставила его собравшимся. И хотя их об этом предупреждали, по мере чтения бумаг они приобретали все более негодующий вид.

– Эти условия неприемлемы, – сказала наконец женщина в первом ряду. – Это слишком.

– Ваша королева подписала сделку, – заметила Рисн.

– Она не имеет обратной силы, – сказала та же женщина. – Мы вольны использовать то, что вы и ваши деловые партнеры изобрели до заключения официального соглашения по патентам.

– Что ж, – подалась вперед Рисн, – видимо, вы не заинтересованы в остальных наших достижениях.

Алети замолкли.

– В остальных достижениях? – переспросил один.

Она активировала кресло, и оно взлетело выше. Базовые функции уже никого не поражали: артефабры поднимали предметы в воздух не первый год. Камнем преткновения оставался вопрос, как добиться горизонтального движения поднятого объекта, поскольку механизм сопряженных фабриалей этого не позволял – до недавнего времени. Рисн сыграла значительную роль в преодолении этого ограничения благодаря помощи ветробегуна Уйо. Он являлся ее деловым партнером и также был упомянут в списке требований.

Алети, конечно же, сразу взяли ее чертежи и применили для создания оружия, таков уж их подход. Результатом стал летающий корабль «Четвертый мост», но у него имелись ограничения.

Рисн щелкнула переключателем на кресле, и оно полетело в сторону, затем сделало небольшой круг по комнате. Сама она не была ученым, но всякий купец в глубине души немного артист. Используя ручку управления, Рисн подняла кресло боком вверх по диагонали, а затем опустилась, как по ступенькам. В завершение представления она остановилась перед учеными, зависнув в футе над полом.

– Это... – проговорила главная ревнительница, – это определенно намного плавнее, чем все то, чем управляем мы. Как вы так быстро переключаетесь между самосветами? Что обеспечивает такое спокойное и ровное движение в столь малом масштабе?

– Скажем так, точно не чуллы, – ответила Рисн. – Нам удалось развить скорость до семидесяти трех узлов – без меня в кресле, разумеется.

У алети глаза полезли на лоб.

– Как? – спросил один ревнитель.

Рисн посмотрела на спутников.

– Итак, вы хотите вести с нами дела или нет? – выступила вперед Бракт. – Если да, то нам нужно обсудить вопрос о том, что на этот раз вы не станете посягать на патенты моей клиентки и что алетийское и уритирское правительства должны выплачивать ей и ее деловому партнеру, некоему Уйо из Калипы, отчисления с каждого устройства, созданного на основе чертежей, являющихся ее собственностью.

– Вы устанавливаете цену на научные достижения? – резко спросил один ревнитель. – Запираете столь ценные сведения за стеной грязного меркантилизма?

Рисн вздохнула. К счастью, ее спутники привыкли иметь дело с подобными реакциями.

Приложив правую руку к груди в своеобразном приветствии, в диалог вступил Итредн:

– До внедрения в Тайлене системы патентов изобретатели скрывали всякое важное открытие из опасения, что их идеи похитят. Даже сейчас существует проблема гильдий, хранящих куда больше секретов, чем было бы полезно для дела. Справедливая, разумная система патентов существует не для того, чтобы запирать открытия, но чтобы содействовать их выходу на свет: это гарантия изобретателям, что их идеи будут ценить и уважать. Мы не скрываем сведения. Мы способствуем их обмену, как любой хороший кодекс законов способствует хорошему поведению.

Главная ревнительница фыркнула. Однако создание «Четвертого моста» показывало, что обмен сведениями может привести к более великим открытиям. Но только до тех пор, пока у Рисн остается право слова. Если предоставить решать военным, едва ли когда-нибудь найдется время на такие, казалось бы, незначительные вещи, как индивидуальные средства передвижения. Лишь имея в своем распоряжении патент, Рисн добьется их развития.

Она откинулась в кресле, пока патентоведы медленно уговаривали чиновников ратифицировать соглашение: Встим полагал, это укрепит их позицию. Потом, заручившись разрешением Рисн, они принялись раскладывать чертежи хитроумного устройства для смены самосветов, благодаря которому стал возможным такой плавный полет. Документы включали и конкретные сведения о прототипах двигателей на базе гравитации и движения волн. И то и другое зарекомендовало себя гораздо эффективнее, чем вереница чуллов, передвигающих корабль.

Рисн переплела пальцы рук, слушая и радуясь. Она мечтала о том, чтобы стать торговым капитаном, и теперь владела собственным кораблем. Вести торговые переговоры по всему миру ее учил один из лучших купцов. Кто бы мог подумать, что настоящее состояние она наживет не на доставке товаров, а осуществив желание перемещать по палубе собственное кресло?

Все шло хорошо до тех пор, пока в дверь не вошел Далинар Холин. И сила внутри Рисн сошла с ума.

Сквозь Рисн пронесся неконтролируемый поток, будто шторм по палубе. Сила Осколка Зари, ее обязанности и тайны, завибрировала на дисгармоничной ноте.

Далинар впился взглядом в ее глаза. У него отвисла челюсть, и его облик на миг расплылся. Рисн тотчас же поняла, что на самом деле это не легендарный Черный Шип. Кто-то изображал его.

– Вон! – велел тот, кто изображал Далинара. – Все, кроме женщины в парящем кресле. Сейчас же.

– Светлорд? – подал голос один из ревнителей.

– Сейчас же!

– Идите, – сказала Рисн своим сопровождающим, стараясь, чтобы голос не дрогнул. (Шквал побери! Сила будто кричала!) – У меня есть дело к... к Черному Шипу. Приватные переговоры. Со мной все будет хорошо.

Эти слова сбили их с толку и обеспокоили, и не зря. Но они все же вышли, оставив ее наедине с человеком, выглядевшим как светлорд Холин, – до тех пор, пока не закрылась дверь. Тогда его иллюзия спала, явив взору невысокого беловолосого шинца.

– Кто ты, демон побери, такая? – вопросил он.

– У меня тот же вопрос, – ответила Рисн. – Ты не Сплавленный, что радует, ведь меня год назад чуть не убил Масочник. Но что... почему...

Он – еще один. Такой же, как она.

Он хранил одну из штук, обязанность и силу. Человек перед ней являлся Осколком Зари.

Но им не полагалось оказываться вблизи друг друга. Нигде два Осколка не размещались на одной планете, и на то были серьезные причины.

– Я почувствовал тебя, как только ты вошла в башню, – сказал он, – но не знал наверняка, что ты такое, до этого мгновения. Ты его нашла? Но как? И где он был? И...

Он осекся, когда из ближайшего вентиляционного отверстия хлынул Никли, сформировав из сотен кремлецов человеческую фигуру.

– Ах, к этому имели отношение вы, – понял шинец. – Ну разумеется.

– Рисн, не разговаривай с ним, – произнес Никли, вставая между ней и странным человеком. – Он не тот, за кого ты его принимаешь. Он много веков назад ушел от своих обязанностей. Когда-то он хранил Осколок Зари, но теперь несет на себе лишь отголоски...

– Нет, Никли, – возразила Рисн. – Я чувствую, он им является. Он один из четырех, которые, как вы говорили, никогда не должны встречаться. Мы здесь. И мы вместе.

Никли посмотрел на нее, потом на странного человека.

– Это тайна, над сохранностью которой я усердно трудился, – заметил беловолосый.

– Ты снова его забрал? – резко спросил Никли, делая шаг к нему. – Ты... Так вот почему никто не может его найти. Ты его отдал, но в какой-то момент опять забрал и спрятал, потому что признаки спишут на остаточный эффект от длительного обладания им. А потом... принес его сюда, на Рошар? Зачем, во имя всего Космера, поступать так безрассудно? Даже тебе стоило бы это понять.

Фигура Никли слегка разошлась, как случалось, когда он бывал огорчен, и сквозь кожу показались лапки составлявших его существ, похожих на кремлецов.

Рисн отплыла в сторону, разглядывая беловолосого.

– Как так вышло, что я совершенно тебя не заметил? – спросил он, глядя ей в глаза. – Кто ты? Как это случилось? Нечто такой невероятной важности должно было проявиться в...

Он запнулся, поскольку силы внутри них начали объединяться. Неспящие объяснили Рисн, что она хранит: Осколок Зари, одну из четырех основополагающих сил, при помощи которых был Расколот бог. Нечто, превосходящее обычные потоки. Нечто первобытное.

Четыре Осколка разделили, и они никогда не должны сойтись вместе, чтобы...

Чтобы не случилось вот так. Два Осколка потянулись друг к другу. Рисн ахнула и вцепилась в подлокотники кресла, потому что сила стремилась протащить ее через комнату и впечатать в силу беловолосого. Рисн мгновенно поняла, что для нее это будет конец: при сплетении приведенных в движение сил от нее останется кровавая каша.

Рисн напряглась, но ее вытащило из кресла на пол, стряхнув с колен недовольно защелкавшую Чири-Чири. Комната задрожала. Никли и еще одна Неспящая, что подкрадывалась к беловолосому со спины, рассыпались. Отдельные ордлецы утратили сцепление и превратились в две груды копошащихся фрагментов. Чири-Чири извивалась на полу, заскрежетав от жуткой вибрации. Рисн отчаянно цеплялась за пол, пока ее тащило туда, где светился беловолосый. Он закрыл глаза, выставил перед собой руки и сделал жест разведенными большими и указательными пальцами.

В голове у Рисн раздался звук, похожий на удар гонга, а затем она ощутила... бескрайность. Время простиралось во всех направлениях: вперед, назад, даже в стороны. И в центре всего этого находился тот человек – его белые волосы развевались, а из самого нутра лился свет.

Он резко распахнул глаза и произнес:

– Нет.

Вибрация прекратилась. Звук смолк. Свет померк. Рисн осталась на полу. Чири-Чири, дрожа, с криком забралась ей на спину. Двое Неспящих валялись кучами.

– Я позабочусь о том, чтобы мы никогда больше не встретились, – сказал беловолосый, затем восстановил иллюзию Далинара и вышел.

Шквал побери! Рисн обмякла на полу, дожидаясь, пока Неспящие придут в себя. Она придерживала Чири-Чири, в панике прижавшуюся к ней. Отголоски жуткой вибрации все еще отдавались в ее душе, и Рисн понимала, что была на волосок от полного уничтожения при слиянии двух сил.

Постепенно Никли и Алалхавитадор восстановились. Они устроились рядом с Рисн, и Никли помог ей сесть.

– Итак, – проговорила она, вытирая пот со лба, – что теперь со всем этим делать?

– Я мало кого могу назвать во всем Космере, перед кем нам было бы хуже раскрыться, – сказала Алалхавитадор. – Но это не твоя вина. Ему ни в коем случае не следовало снова забирать Осколок Зари. Он же присутствовал в момент их использования...

– Это существо – не один из богов, – произнес Никли. – От Вражды и прочих мы по-прежнему скрыты. Подобной тайной мифоходец ни с кем не поделится.

– Но он ее сохранит, – заметила Алалхавитадор. – И использует против нас.

Она посмотрела на Рисн. Та думала, что за время, прошедшее с момента обретения ею этого бремени, она заслужила немного уважения Неспящих. Оно проявилось сейчас, когда Алалхавитадор, некогда относившаяся к ней сурово, заговорила дружелюбно:

– Как бы ты хотела поступить, Носительница?

Рисн попросила Никли помочь ей вернуться в кресло. Сделала глубокий вдох, снова вытерев пот со лба.

– Нам придется спрятаться? Мне... мне придется оставить свой корабль. Свою команду. Всё.

Неспящие опустили глаза. Алалхавитадор кивнула.

Осколки Зари не должны соединяться, и Рисн нельзя оставаться в этом краю, зная, что ее обнаружили. Ей необходимо уехать. Возможно, навсегда.

Разве только...

Она кое-что представила. Скорее прихотливую фантазию, чем настоящую экспедицию. Но может быть... с новыми преимуществами ее корабля...

– Судя по всему, – сказала Рисн, – я не смогу насладиться использованием моего патента, но, возможно, мне не придется покидать корабль и команду. Произошедшее здесь не было моей виной, но тем не менее является моей ответственностью. Я спрячусь. Однако, прошу, подумайте о том, нельзя ли сделать это определенным образом...

Когда она объяснила свою мысль, Неспящие согласились. Идея была опасной и вместе с тем волнующей. Рисн ужасно не нравилось, что ее вынудили на это, но так уж вышло. Ей придется уйти. Именно тогда, когда все для Рисн собралось воедино и отстроилось заново, она приготовилась прощаться.

И-16. Неожиданность

Вражда полагался на свою искусность, трудясь над тем, чтобы сломить Далинара. Конечно, у этих видений имелась и другая цель. Он был богом, и все, что он делал, преследовало несколько целей. В данном случае он внушал боль.

Когда Далинар сумел на краткий миг вырвать контроль над видением в попытке избежать боли, Вражда окружил его и принялся заваливать мучительной правдой. Хотел сломать его, чтобы пересобрать заново.

Сила получала огромное удовольствие, наблюдая в Далинаре эту эмоцию.

Все было под контролем. Пока Далинар не исчез.

Неожиданно! Это чувство силе не понравилось, но она его приняла. Полная, поразительная внезапность.

Что произошло? Далинара не было нигде в Духовной реальности – нигде, где бы Вражда мог его увидеть. Неужели кто-то способен настолько совершенно скрыться от него?

Ответ был утвердительным. Способен. Но для этого потребуются действия Осколка. Теперь Далинара скрывают сами видения? Все они тут играли с фрагментами силы Чести, поскольку та жаждала снова обрести Сосуд и потому легко облекалась в форму воспоминаний. По этой причине видения в данной области Духовной реальности были более стабильными.

Но сила соглашалась с Враждой. Насколько могла. Она же не обладает настоящей волей? Ей ведь нет дела ни до чего, за исключением своего Намерения? В ярости оттого, что у него украли добычу, Вражда взялся исследовать этот вопрос и обнаружил нечто непредвиденное.

Сила Чести слишком долго пребывала без вместилища. Она становилась опасна. Оживала. И Вражда задумался.

Не следует ли ее разрушить?

100. Бог

ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ НАЗАД

Я, Бог, нашел мир необузданный.

Синий в черном небе, шар бескрайнего потенциала. Я почувствовал: это творение новое, один из недавних шедевров Адональсия. Оно пропело мне свое имя тонами и ритмами, а я назвал ему свое.

Танаваст. Всемогущий.

Наследник Чести.

Здесь, в этом мире, я нашел совершенство, отголосок существа, сраженного мною для его же блага. Рошар был целиком взращен из уравнений, как великое свидетельство божественной природы математики: прославление теснейшей связи между песней, числами и искусством.

В этом была Честь.

Я инвестировал этот край, восстановив божественность. Тут, разумеется, обнаружились отголоски моего предшественника. Остались его фрагменты. Три могущественных воплощения, сохранивших его голос, и множество малых, олицетворяющих аспекты природы и личности. На Рошаре имелось население, помимо этих крошечных духов. Любопытная разновидность, способная слышать песни богов. Их упорядоченность находила отклик в моей душе – и в силе, которой я теперь обладал.

Мгновение я сомневался. Часть моего существа посмела задаться вопросами. Понимаю ли я, что сделал? Не... сожалею ли я?

Те же вопросы эхом отдавались в смотрителях, оставленных моим предшественником. Тени божественного, получившие указания защищать, укрывать, взращивать. Один из них находил во мне особый отклик, и это меня воодушевило, хоть я и не знал, почему для защиты был избран Ветер. Незримый Ветер, такой легкомысленный и нематериальный.

Он... он не осуждал меня. И я запел вместе с ним.

Здесь были и другие миры. Один населяли люди, и я пока не обратил на него внимания. Меня слишком заинтриговал третий мир, более удаленный от солнца. Холодный, темный камень, едва способный поддерживать жизнь. Он обладал любопытным свойством: ядром из странного металла, что притягивал инвеституру, взывал к моей душе. Потрясающе!

Эти два мира – тот, что с людьми, и тот, что с ядром из необычного металла, – я оставил в покое, наслаждаясь своими песнями на Рошаре.

Пока не пришла она.

Из темной пустоты междумирья явилась та, которую я всегда втайне любил, но в бытность смертными наш союз был запретен. Ныне ее звали Культивацией, но я знал ее как Коравеллиум Аваст – прекрасную драконицу-еретичку с Йолена. Она налетела сзади, обняла меня руками, подобными небесам. Я вздохнул, прикоснулся к ней и ощутил, что все правильно.

– Тебе не следовало приходить, – прошептал я.

– Мы договорились, что я приду, – ответила Кор.

– Я рад тебе. Но тебе не следовало этого делать. Прочие боги настояли на том...

Я не мог произнести слова, ибо это могло отослать ее прочь. Но сила! Сила восстала на меня. Я ощутил, как она перекручивается и свивается, как... как буря. Злится.

«Я Бог, – мысленно сказал я ей. – Ты подчиняешься мне».

Она извивалась. Как я мог нарушить свое слово? И все же руководил я, а не она. Я мог решать, какое обещание стоит сдержать, а какое – отбросить.

Кор была здесь. Так было правильно.

Сила забурлила. Что же, она научится.

Я прижался к Кор, своей силой к ее. Удивительно, но моему разуму, пусть и многократно расширенному, по-прежнему хотелось иметь точки отсчета для взаимодействия. И потому я слепил из силы подобие тела. Не вполне физическое и связанное с чем-то, уходящим в бесконечность, но эта... аватара могла отчетливее ощущать ее касания. Прислониться головой к ее плечу. Выдохнуть и позволить ее ритму прийти в гармонию с моим.

– Танаваст, – проговорила она, – мы собирались найти необитаемое место.

Я устремил взгляд на нее, увидел ее сущность... но также и ее фигуру. Ее человеческое обличье – у драконов всегда имеется и то и другое, – женщину с коричневой кожей и пышными формами.

– Посмотри на них, Кор, – сказал я. – Узри их.

Обитатели. Неопытные охотники и собиратели с покрытой панцирем кожей и певучими сердцами. Они напоминали мне мой собственный народ, такой примитивный в сравнении с драконами и их великой цивилизацией. Рошарцы обращали свои песни к небу, к земле и к ночи, ожидая возвращения своего создателя.

– Мы не можем их бросить, – прошептал я. – Мы сделали их сиротами, Кор.

– Я не желаю быть богом, – сказала она.

– Слишком поздно для подобных сожалений.

– Я покинула свой народ, потому что от меня хотели, чтобы я принимала молитвы. Я могу хранить эту силу, потому что кто-то должен. Но я не испытываю ни малейшего желания быть объектом поклонения. Танаваст, давай отыщем другой мир, где сможем экспериментировать с творениями, которые будут частью нас, а не с остатками существа, которое мы... предали.

Она все еще смотрела на это так. Как на предательство.

Где-то вдалеке что-то произошло. Смерть богов?.. Боль? Мы оба это заметили. Кор вцепилась в меня.

– Не вмешивайся, – сказала она. – Давай предоставим им сражаться самим. Давай останемся сами по себе.

То, что другие нарушили данные обещания, укрепило мою уверенность в отношении собственного поступка. И все же – что насчет этого края? Я, Бог, отвернулся от Кор и обозрел народ Рошара, слушая их песни, их мольбы. Сердце мое трепетало за них.

– Останься здесь со мной, – попросил я, держа ее за руки. – Я буду за ними присматривать. Ты можешь спрятаться и не вмешиваться. Это место может стать нашим. Неужели оно не находит в тебе отклика?

– Эта песня... в самом деле красива, – проговорила она. – Песня Ночи... она мне нравится.

Я улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ, озарив все вокруг, будто восход солнца.

Так и стало.

Пока не явился Рейз.

101. Управление чуллом

«Я принадлежу себе. Не ему».

Венли повторяла мантру про себя.

«Я принадлежу себе. Не ему».

Временами казалось, что это говорит голос ее сестры.

Слушатели, Сплавленные и ущельные демоны провели тревожную ночь. Теперь они встали, и над ними нависло предложение. Пятерка накануне вечером не пришла ни к какому решению, и Венли их понимала. Служить Вражде? Как можно вновь пойти на такое?

Их охраняли обычные боевые формы, но как они говорили! У них крепла уверенность, что они скоро получат Расколотые равнины. До Венли долетали крики людей, и в них слышалось отчаяние.

«Я принадлежу себе. Не ему».

Она вернулась в темноте к своей группе, затем подошла к Пятерке и Лешви. Их лагерь находился в странно открытой части ущелья, там, где прежде располагалось плато, полностью разрушенное с первым приходом Бури бурь.

Пятерка продолжала спор:

– Он не может сделать кого-то из нас вместилищем для Сплавленного без нашего выраженного согласия, – говорила Эстель. – Можно принять его владычество, но никогда не отдаваться Сплавленным. Это согласуется с духом слушателей.

– Признаюсь, – прошептал Кивор, – часть моей души испытывает облегчение оттого, что мы наконец столкнулись с этим вопросом. Это было неизбежно. Может, оно и к лучшему: нашему народу больше не придется опасаться висящего над нами топора.

– Так нельзя, – прошептал Тьюд. – Отторжение его – то, что нас определяет.

Венли села за пределами их круга. Так странно было снова здесь находиться! Снова под темным небом. Опять влиять на судьбу своего народа.

– Разве может нас определять отрицание? – тихо спросила Эстель. – Кто мы?

– Мы слушаем, – сказала Била. – Сплавленная, что ты слышишь?

– Скорбь, – ответила Лешви, не открывая глаз. – Гнев. Он требует, чтобы я вернулась. – Она помедлила. – Венли, ты это чувствуешь?

– Нет, – сказала Венли и, пододвинувшись вперед, осторожно положила руку Сплавленной на плечо. – Но я способна понять, каким облегчением может быть просто... вернуться к нему и больше не чувствовать отторжения – или страха.

Лешви взглянула на руку Венли, потом на нее саму. Прежде подобное поведение было бы наглостью. Утешать Сплавленную? Ересь!

– Я обнаружила, что мне больше не нужно бояться, – произнесла Венли.

Мгновение спустя Лешви запела в ритме решимости.

– И все же, – сказал Кивор, – Пятерке необходимо сделать выбор.

– Если мы вступим в битву, – проговорила Била, – нас пустят в расход на передовой заключительного штурма. И нас, и ущельных демонов. Нас перебьют.

– Но если это принесет мир остальному вашему народу? – спросила Лешви. – Мы не можем сдерживать в одиночку такую силу, как Вражда. Разве это не стоящая жертва?

С ее возвышенной манерой речи, с акцентом, отсылающим к древним дням, с ней было трудно не согласиться: она источала авторитет.

Венли понимала соблазн, но все же предложение вызывало у нее отвращение. Даже те, кто высказывался в пользу его принятия, испытывали схожие чувства и переглядывались, напевая в напряженных ритмах.

Венли хотелось дать им какое-то утешение. Но кто она такая? Она прогибалась под его волю, как прутик. Она... принесла клятвы добиваться свободы. Помогать тем, кто в неволе. Ей в голову пришла идея. Отчаянная, опасная идея. Противовес тому, что она сделала два года назад.

Тимбре забилась в восторге.

– Пятерка, вы позволите мне высказаться? – произнесла Венли, выстраивая в уме план.

* * *

Навани заблудилась в кошмаре.

Она сидела на коленях на полу перед низким столиком, обливаясь потом, а вокруг смеялись женщины. Они потешались над ней, пока она сражалась с письменным словом, проговаривая вслух каждую букву.

Ей было одиннадцать, и она приехала с отцом в город Шулин по делам, в том числе уладить вопросы с семейными счетами. Ее семья выпасала кевахов – среднепанцирников, разводимых ради светсердец, которые используют в душезаклинании для создания мяса. На вкус они тоже были неплохи, к тому же могли пастись в низинах, хуже всего подходящих для земледелия из-за застоя воды.

Сейчас они расплачивались за животных, приобретенных год назад. Животноводство приносило славный доход светлоглазой семье, которой повезло владеть дешевыми землями, однако считалось не самым подобающим занятием для человека такого дана, как отец Навани.

Время, проведенное с отцом на охотах и объездах фермы, не лучшим образом сказывалось на обучении Навани. И теперь она, еще даже не подросток, сидела в бухгалтерии и с трудом сдерживала слезы под смешки женщин. Нелепая провинциалка в заляпанном кремом платье, которое ей велико. Собравшись с силами, она дописала последние строки договора. Выпрямилась и стала слушать, как женщины читают, забавляясь ее орфографией.

Навани терпеть не могла поездки в город. Терпеть не могла чувствовать себя невеждой.

– Дитя, – наклонилась к ней добродушная младшая письмоводительница, – почему бы не поручить эту задачу кому-то более опытному?

– У нас всего три письмоводительницы, – ответила Навани. – У одной скоро родится ребенок. Остальные две ведут наши счета на месте.

То, чем Навани занималась здесь, было чистой формальностью; задачей хороших письмоводительниц было следить за тем, чтобы никто не расхищал средства.

– А твоя мать? – спросила письмоводительница.

– Мать ушла, – прошептала Навани. – Развелась с нами.

Женщины переглянулись. Подобное не было чем-то невероятным: право на перемещение являлось божественным благословением, дарованным всем, за исключением темноглазых низких нанов, которое веками хранилось в алетийских законах. Никого нельзя принуждать работать или жить на одном месте. Однако развод не считался чем-то подобающим. Уехать – не проблема, но зачем же разрывать брак? У матери Навани оказалось слишком много достоинства, чтобы уехать без официального развода, но недостаточно, чтобы поддерживать связь с дочерью.

Смех перерос в демонический, и со всех сторон посыпались оскорбления, будто удары плети.

Невежда!

Неумеха!

Идиотка!

Юная Навани, сокрушенная нападками, сбежала в слезах. После этого она несколько недель была сама не своя. То был один из ключевых моментов ее жизни, когда... когда она поняла... такая девочка, как она, никогда не сможет стать...

– Ложь, – прошептала она, подняв голову. – Перелицовывай ее, как хочешь. Теперь я знаю, что она такое на самом деле.

Кошмар вдруг утратил всякую силу. Смех стал натужным, женщин раздражало, что на них не обращают внимания.

– Это семя провалилось глубоко, – прошептала Навани. – Проросло сорняком, оплетавшим и душившим меня десятилетиями, и Гавилар, когда распознал его, стал его поливать. Я выполола этот сорняк. Его сила иссохла вместе с его корнями. Прочь!

Видение лопнуло, и ее выбросило в хаос.

Она затаилась, пережидая промельки видений о других моментах, когда ее высмеивали, обесценивали, нападали на нее. И стала мыслить ясно. Она не знала, сколько времени тут проболталась, и корила себя за то, что не попросила такие же часы, как у Далинара, ведь предполагалось, что их визит в Духовную реальность будет быстрой проверкой. Но она отбросила мысли об этом упущении. Нужно найти Гавинора, потом Далинара, потом выбраться отсюда. Увы, она не видела никаких линий Связи. Что-то тут изменилось. И Навани...

Навани проследила в этом закономерность.

Закономерности – один из столпов науки. А она ученый. Она шла ноздря в ноздрю с Рабониэлью и победила.

Видения могли смеяться сколько угодно, ведь каждое что-то ей рассказывало. Не о ней самой, а о себе. С самого видения о поимке Мишрам Навани плавала в вероятностях, и они должны были выпадать случайным образом. Однако вот уже в четвертом кряду видении только нарастают накал и боль. Навани отказывалась верить, что сама провоцирует собственную муку. Ее явно направляли к наиболее болезненным моментам.

Она выпрямилась посреди хаоса, где ее будто обдувал жуткий ветер, неся с собой потоки цветного дыма или тумана, на краткие мгновения обретавшие очертания людей или событий. Тянул за одежду и волосы, распустившиеся из привычных кос и пучка. Возможно, это делал Вражда, а может, и Далинар. В последнее время он ощущал свою уязвимость и незащищенность и, как ни прискорбно, скатывался к прежним недостаткам. Быть может, его боль и тревога о предстоящем состязании овладели видениями и порождали отголоски, посылавшие Навани в самые темные дни ее жизни.

«Я ученый, – подумала она, – так что я буду проверять гипотезы. В моих видениях нарастал накал. А это значит...»

Когда начало оформляться следующее, она догадалась, что в нем будет Гавилар. В один из дней незадолго до конца, когда они постоянно ссорились. Видение сложилось: ее кабинет во дворце в Холинаре. Навани поняла, что это за день, даже не взглянув на календарь на столе. В окружении разложенных книг она работала над эссе о паршенди, недавно обнаруженных на Расколотых равнинах.

Ей хотелось мыслить логически, но... эта комната пробуждала столько воспоминаний! Холинар, ныне потерянный, дворец, где теперь хозяйничают Сплавленные. Этой комнаты, скорее всего, больше не существует. Навани стояла посреди прекрасного призрака прошлого.

Она подошла к книжным полкам и провела пальцами по «Свету и самосветам» Чаноши, затем по шеститомнику «Артефабрика» Бритт Доброй. Экземпляры Навани были потрепанными, еще когда она их приобрела, – старые книги, купленные в молодости, в те годы, когда она только начала проводить время с Гавиларом, Далинаром, Торолем и Йалай. В дни, когда они мечтали о завоевании мира, а она мечтала о завоевании себя.

Здесь, на полке с безделушками, она нашла деревянное... нечто... сделанное Элокаром в детстве, когда он получил свой первый нож для резьбы по дереву. Кажется, он назвал это небесным угрем. Годы спустя он смутился, узнав, что мать сохранила поделку. Навани же улыбалась всякий раз, как видела ее, как и маленький альбом со стихами и рассказами, написанными Ясной в юности, когда она решительно вознамерилась научиться писать забавные приключенческие истории, любимые женщинами. Они вызывали у Ясны еще большее смущение, чем деревянный небесный угорь у Элокара, и Навани их тактично спрятала. Ее саму не раз стыдили за ее научные изыскания, и она не собиралась поступать так же с дочерью.

«Странно, – подумала Навани, расхаживая по комнате. – Видение всякий раз дает мне минутку, чтобы освоиться, прежде чем ударить самым болезненным эпизодом. Как будто хочет, чтобы я испытала радость, прежде чем разбить ее».

Это выглядело намеренным. Ей удалось угадать с точностью почти до секунды, когда она заслышит шаги Гавилара в коридоре. Она обернулась и совершенно не удивилась, когда он ворвался в комнату и с грохотом захлопнул дверь.

Видеть его было больно. Внешне он выглядел в точности таким мужчиной, за какого она всегда хотела выйти замуж. Царственный король, как в стародавние времена. Любой историк мог бы ее предупредить, что те короли стародавних времен почти поголовно были гнусными людьми.

– Ты сказала Элокару, что ему не следует жениться на Эсудан? – сверкая очами, резко спросил Гавилар.

– Так, значит, я права, – сказала она. – Это тот самый спор.

– Как ты смеешь? Нам нужен этот союз, и ты знаешь, сколько я над ним трудился. Если бы не я, Элокар бы женился на той письмоводительнице из ниоткуда.

Он не повышал голос, а, напротив, понижал, излучая ощущение опасности и контроля.

– Интересно, – произнесла Навани, – не слишком ли сурово я обращалась с Эсудан? Помню, как раз за разом ее срезала. Девчонка мне не нравилась, но надо ли было ее оскорблять?

Гавилар решительным шагом обогнул стол и встал рядом с ней.

– Ты подрываешь мой авторитет.

– Я устанавливаю собственный.

– Ты выставишь меня в дурном свете перед великими князьями.

– Гавилар, я уже давно усвоила: королева я или нет, я никак не могу тебя выставить. Если кто-то и увидит тебя в дурном свете, то лишь потому, что я отдернула занавеси.

Он зарычал и замахнулся.

– Ах, – заметила Навани, – но ведь он никогда меня не бил. Если он поступит так сейчас, это же разобьет иллюзию.

Он резко выдохнул и круто развернулся прочь от нее.

Сердце Навани бешено колотилось: удар казался неминуемым. Но потом... неужели она только что повлияла на видение? Вопреки стараниям, ей не удавалось перетянуть себя в приятное видение, но, возможно, это было бы слишком большим изменением. Быть может, стоит испробовать что-то помельче. Как... как при управлении задиристым чуллом. Остановить такого почти невозможно. Но можно его повернуть. Как бы испытать эту теорию?

– Да, ударить меня он не может, – прошептала Навани. – Физическая боль подхлестнула бы меня, подтолкнула уйти и вырваться из-под его контроля. То, что он делал, в некотором смысле было только хуже. Он подрывал мою уверенность...

Гавилар снова обернулся к ней:

– Ты думаешь, тебе место рядом со мной? Думаешь, ты заслуживаешь титула королевы?

– Да. Вот так.

– Я строю нечто великое, – сказал он, наступая на нее, – а ты так и застряла, по крайней мере мозгами, на захолустной ферме, где едва могла записать собственное имя.

– Этого он обо мне не знал, – заметила она. – К моменту нашего знакомства я достигла высот в каллиграфии и орфографии.

– Я строю нечто великое, – сказал он, снова наступая на нее, будто актер, повторяющий спутанную реплику, – а ты так и застряла мозгами на захолустной ферме, переживая о своем никчемном отце с его мелочными заботами.

– Гораздо лучше, – отметила Навани. – Но Гавилар всегда подводил к подобным оскорблениям, а не выплевывал их. Не хватает тонкости. Выверенные уколы, как булавки, а не кинжалы. Холодное нежелание обсуждать со мной важные вопросы, как будто на оскорбления даже не стоило тратить время. Гавилар был мастером тонкой издевки.

Подобие Гавилара принялось расхаживать взад-вперед по другой части комнаты. Навани удавалось управлять видением. Как если бы... тот, кто посылал эти видения, предоставил им разыгрываться и мучить ее самостоятельно, а свое внимание по большей части сосредоточил на чем-то другом. Как в видениях Далинара о прошлом: с инструкциями, что нужно показать, но без прямого присмотра.

Или она делает слишком далеко идущие выводы? Так или иначе, теорию она проверила. Следующий шаг – практическое применение. Можно ли выжать из этих видений информацию, которая помогла бы Далинару?

«Нет, – подумала она. – Сначала нужно отыскать Гэва. Где-то здесь есть маленький мальчик, перепуганный и одинокий».

Где может оказаться малыш Гавинор?

Ответ был очевиден. Если бедный ребенок угодил в подобное же видение, то его будут мучить злые спрены, пока мать напевает себе под нос.

Минутку.

Это же происходило в холинарском дворце.

Да, в другой его версии, но если Навани под силу править этим чуллом... сумеет ли она найти внука? Гавилар опять заговорил, но она его проигнорировала. Он не стоил ее внимания, причем никогда.

«Что, если...» – подумала она.

Шквал, это будет больно! Сумеет ли она?

«Сила прежде слабости».

Она произнесла Слова. Нужно им соответствовать.

– Знаешь, что меня по-настоящему ранит? – прошептала она. – Если бы мне пришлось смотреть на то, что случилось... что случилось с Элокаром... в конце.

Каждое слово резало ножом, потому что это была правда.

И правда сыграла ей на руку, потому что она была убеждена, что видение чувствует ее искренность. В мгновение ока подобие Гавилара испарилось, а комната изменилась, книги покрылись пылью. Теперь это был дворец, которым правила Эсудан под властью нескольких Претворенных.

Навани открыла дверь и услышала, как по коридору разносятся крики. У нее получилось. Это был ужасный день убийства ее сына.

102. Клинок в ночи

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Сзет приземлился в инозвательском монастыре ночью.

В монастыре Позена, где прожил дольше всего. Глаза сами собой отыскали окно коридора, у которого он стоял множество раз, глядя в темноту, сжимая пронесенную контрабандой шерстяную игрушку и тоскуя по матери.

Он взмыл в воздух, на уровень крыши, и обозрел огни Мокдауна за стенами монастыря. Маленький, кипящий жизнью город, втиснувшийся меж двух рек. Знал ли кто-то из шаманов, служивших под началом носителей Чести? Не могли же участвовать в сговоре сотни людей?

Разум все еще бегал по кругу. Прошло шесть недель с тех пор, как Сзет выяснил правду, и все это время он готовил свой монастырь к войне. Он проигнорировал приглашения посетить другие монастыри, но и его письма Сиви и Моссу, в которых он намекал, что им стоило бы присоединиться к нему, остались без ответа.

Возвращение началось, прямо у них под носом. Сколько носителей Чести прожили и умерли, пребывая под властью именно того, от чего должны были защищать? Сколько было таких вот Туко? Носителей Чести, не вполне купившихся на уловку и устраненных за то, что стали задавать вопросы?

Больше такого не будет. Сзет начал собирать города и поселки для поддержки его дела. Однако он хотел испробовать другие варианты, прежде чем развязывать гражданскую войну. Один из них он изучал этой ночью. Он прокрался по крыше, радуясь тому, сколько раз Позен отправлял его сюда для выполнения дурацких заданий. Сзет ненавидел это место. Ненавидел всей душой – за то, что ради него ему пришлось покинуть мать и затем его бросила Элид.

Здесь Позен выковал из Сзета оружие. Но оружие можно обратить против хозяев, а благодаря их подготовке Сзету хватит сил, чтобы сделать то, что нужно. За это, пожалуй, следовало быть благодарным.

«Позен использовал тебя как наемного убийцу, – подумал он. – Он заслуживает этого больше любого из них».

Сзет отыскал ведущий вниз люк и помедлил, задумавшись об отце. Тот исчез. Сзет наведался на место их встречи на следующий день после посещения Голоса – и обнаружил, что укромный лагерь пуст, Нетуро нигде нет, и нет никакого знака или записки. Он боялся, что отца взяли в заложники. Если так... какова будет цена принятых Сзетом решений?

«Нет, не цена, – подумал он. – Чтобы заплатить цену, нужно иметь выбор. Сегодня у меня выбора нет».

Сегодня он убьет Позена, совершив тем самым первый шаг в войне.

Клинком Сзет рассек запиравший люк замок и проскользнул внутрь. Этот люк представлял собой слабое место, которого не должно было быть. Даже Позен, при всех своих заявлениях о правоверности, размяк. Камни нечтимые... все они размякли.

Сзет провалился в коридор, холодея, несмотря на бушующий в венах буресвет. Уже наступил час тушения огней, с которого Позен требовал от аколитов находиться в своих комнатах. Но что ему делать, если он все же повстречает какого-нибудь незадачливого аколита? Он чувствовал себя ужасно, тайком пробираясь по хорошо знакомым переходам. Этот маневр напоминал тактику, примененную Сзетом много лет назад против моряков-налетчиков. Хитрость, действия под покровом ночи.

Это ведь не его. Он в состоянии победить в любом бою в открытую, так к чему же скрытность?

«Акт милосердия, – сказал он себе. – Клинок в ночи – это акт милосердия. Просто быстрое отсечение загноившейся плоти Клинком хирурга».

Это доказывало, что для него речь не шла о мести. Только о том, что необходимо сделать. С клинком Позена Сзет получит душезаклинание. Так ему будет чем прокормить войска, и можно будет выступить и свергнуть узокователя. Со смертью Позена прочие носители Чести могут сникнуть. Возможно, ему не понадобится сражаться с Сиви или Моссом.

Голова гудела от подобных мыслей, и Сзет обрадовался, когда добрался до одной из комнат для медитаций, обнаружил, что она пуста, и скользнул внутрь. Там в свете пары аметистов он постарался успокоить частое дыхание, унять колотящееся сердце. Повезло, его не увидели. Он испытывал теплые чувства к некоторым людям, работавшим в этом монастыре. Ему было бы невыносимо...

Что? Неужели он бы в самом деле убил кого-то из друзей?

Он выдохнул еле слышную молитву камню этой комнаты – необработанному куску сланца с устремленной к небу заостренной вершиной. Позен любил медитировать в ночное время, в тишине после тушения огней. Обычно он выбирал одну из комнат дальше по коридору. Если Сзету повезет, придет и сегодня. Он будет один, и Сзет сможет совершить необходимое.

К несчастью, вскоре в гулком коридоре послышался голос, и принадлежал он не Позену.

Он принадлежал Сиви.

Сзет насторожился, дыхание перехватило.

– ...не сможет его победить, Позен, – говорила она. – Никто из нас не сможет.

– Время еще есть, – ответил Позен. – Многим из нас поначалу трудно принять Правду. Он из послушных, Сиви. Дай ему больше времени. Прошло всего шесть недель, а ты отказывалась говорить с нами три месяца после возвышения. Сзет вернется и сделает, что ему скажут.

– Думаю, ты его недооцениваешь, – возразила Сиви.

– Недооцениваю? По-твоему, это хорошо, что он проявляет такие мятежные черты? Я был о тебе лучшего мнения.

Она промолчала. Сзет слышал их в коридоре прямо за дверью, сплетенной из стеблей и резных листьев. Он призвал клинок.

– Сиви, ты слишком многое ставишь под вопрос, – резко произнес Позен. – Твоя верность вызывает подозрения.

– Что?! – отозвалась она от самой двери, так близко, что Сзета прошиб пот. – Ты поступишь со мной так же, как с Туко?

– Не драматизируй, – ответил Позен. – Ты не вынудишь нас на подобный шаг.

– Не драматизировать? – переспросила она, повысив голос. – Мы убили Туко и заменили его кое-кем намного более умелым. Он написал мне с предложением навестить его и обсудить некий важный предмет, и подтекст был очевиден. Он разговаривал с гарнизонами ближайших к нему городов. Дело может обернуться очень, очень скверно.

– Я все улажу, – сказал Позен. – Голос уверяет, что все под контролем, тем более с тем особым рычагом, который ты нам обеспечила. Вот. Ты хотела помедитировать при аметистовом свете? Эти комнаты подойдут.

Сзет чуть не выругался. Запаниковав, он вдохнул весь буресвет в комнате. Плохая идея, ведь это могло выдать его присутствие, но он не сдержался. Он сплел себя с верхом маленького помещения, устремившись к потолку. Однако Сиви вошла не в его комнату для медитаций, а в соседнюю.

Позен ушел. Сзет слышал его удаляющиеся шаги в коридоре. Его это обеспокоило, пока он не сообразил, что ему достался подарок. Можно убить Сиви и завладеть волеформаторским мечом, а затем выступить против Позена. При наличии обоих этих мечей его войска будут не в пример лучше защищены. Не придется беспокоиться о том, что носители Чести могут неожиданно появиться из Шейдсмара и не будет никого, способного ваять камень.

До безопасности будет далеко: нельзя забывать о способных к светоплетению, не говоря уже об армиях, служащих остальным носителям Чести. Но с тремя клинками...

Он поднял оружие, готовясь прорваться сквозь тонкую перегородку между комнатками. Она умрет раньше, чем поймет, что происходит. Вот только...

Сиви?

Отец Сзета, похоже, искренне ее любил и плакал, когда пришло время расставаться и продолжать паломничество. Может, для нее это и было мимолетное увлечение, но не для Нетуро. К тому же она ведь так хорошо относилась к Сзету.

«Она служит Претворенному, – подумал он. – Она нарушает Правду, при этом делая вид, что ее проповедует».

Но что, если он ошибается? Все происходило так быстро! Сзет, колеблясь, опустил взгляд на камень в своей комнате.

Мальчик с перемазанным кровью булыжником в руке.

Горящие корабли.

Умирающий святой человек у него на руках, цепляющийся за его плечо, пока из него по капле вытекает жизнь.

Да, Сзет мог убить. Об этом надежно позаботились.

Но сегодня он отпустил клинок. Покинул комнату для медитаций, подошел к соседней, куда, как он слышал, вошла Сиви, и шагнул внутрь. Его совесть требовала, чтобы он хотя бы переговорил с ней сначала. Сзет не такой, каким вылепил его Позен, он представляет собой нечто большее. Он ребенок Нетуро. Дети Нетуро задают вопросы.

Сиви обернулась. Вытаращив глаза, она поднялась и отступила к стене, отведя руку в сторону. Но клинок не призвала. Не позвала на помощь.

– Сзет, мы... беспокоимся за тебя. Ты пришел, чтобы поговорить с Позеном? Полагаю, у тебя есть... вопросы. Последние недели дались нелегко?

– Вопросы, – произнес он, подступая ближе к ней в тесной молельной комнатке. – Да, у меня есть вопросы. Особенно один. Как, Сиви? Как ты могла пойти в услужение к Претворенному?

Она вздохнула.

– Так ты видел пленных спренов?

– Пленных и истязаемых.

– Я надеялась, что он выйдет к тебе из пещеры. Со мной он в первый раз говорил именно так.

– Я потребовал полной правды.

– И ты разозлился, когда он тебе ее дал?

– Сиви, это то, с чем мы учились сражаться. Присутствие Претворенного означает, что началось Опустошение. Мир в опасности, а мы не готовы биться за него!

– Постой, Сзет, что ты видел? – Она нахмурилась, взгляд ее стал отсутствующим. – Могла ли... Может ли так быть? Могла ли я обмануться? Для обмана я бы избрала именно такую форму... Но, Сзет, это не...

– Что здесь происходит? – резко спросил голос за его спиной.

Сзет круто обернулся, тут же начав процесс призыва клинка. В коридоре стоял Позен: Сзет по глупости оставил дверь открытой. В руках пожилой носитель Чести держал подносик с фруктами.

Он что... ходил за закусками к медитации?

Сзет подумал о том, как легко было подкрасться к Сиви. Теперь он взял свои слова обратно, поскольку сам подставил спину.

– Сзет? – требовательно спросил Позен. – Ты пришел извиниться? За то, что дулся, как ребенок, после всего, что я для тебя сделал? Ты поставил меня в неловкое положение.

Позен взглянул на руку Сзета, затем в лицо:

– Нет. Ты пришел сюда для чего-то худшего, не так ли?

Надо отдать Позену должное: он не сбежал. Вероятно, понимал, что наилучшие шансы у него именно сейчас: пока Сзет зажат в тесной комнате, с потенциальным врагом за спиной. Позен вытянул руку за клинком.

Сзет не стал дожидаться своего оружия. Он рванулся в коридор и схватил Позена, но тот отвел его руки, струясь буресветом. Сзет сплетением отлетел немного по коридору. Не хватало, чтобы Позен перенес их обоих в Шейдсмар.

– Исключительное предательство, – проговорил Позен и сплюнул в сторону. – Ты мой позор.

– Я выбираю Правду, – сказал Сзет.

В руке Позена появился клинок. И Сзет...

Сзет отступил.

Он не станет убийцей, явившимся под покровом ночи. Если убить Позена здесь, ни Сиви, ни кого-то другого завербовать не выйдет.

– Я уже рассказал аколитам-ветробегунам о том, что видел! – крикнул Сзет носителям Чести из коридора. – Я начал поднимать знамя Правды, коль скоро вы этого не делаете. Я донесу до каждого, кто пожелает слушать: время пришло. Приносящие пустоту вернулись. Если вы решите ко мне присоединиться, я буду вам рад. Если же нет... то я буду сражаться с тобой, Позен. И даже с тобой, Сиви.

С этими словами Сзет поспешил прочь.

103. Подточенный

На девятый день Каладин встал рано и приготовил завтрак. Ему были незнакомы овощи, купленные пару дней назад в деревне. Какие-то корни, как объяснил Сзет, только здесь корни не врастали в трещины, а закапывались в почву. Такое казалось просто негигиеничным. Каладин трижды промыл длинные оранжевые штуки и обнаружил, что они поразительно неплохи на вкус в сыром виде: чуть сладковатые и хрустящие. Он их нарезал и пожарил в походной сковороде, а когда они размягчились, усилил их природную сладость щепоткой сахара. И...

Шквал! Камень в самом деле взрастил в нем частичку повара. Каладин усмехнулся при этой мысли, хотя в сложившихся обстоятельствах оставаться в хорошем настроении было трудно. Подготовил тарелку для Сзета, погрузившегося в медитацию, потом выложил остатки в свою тарелку и устроился на ближайшем камне. Устремил взгляд поверх зелено-коричневого пейзажа с холмами и странными деревьями. На одном таком расселась целая стая куриц, ярко-красных и зеленых, их кудахтанье долетало даже сюда.

Рядом с Каладином устроилась Сил. Ему все больше нравилось то, что в последние дни она придерживается человеческих размеров: так лучше удавалось судить о ее выражении лица и настроении. Сейчас она сгорбилась, уперев локти в колени и положив подбородок в ладони, паря в полуфуте над землей в своем модифицированном мундире с юбкой. Волосы колыхались вокруг ее головы, как будто она находилась под водой.

– Мне это не нравится, – сказала Сил.

– Нейл рано ушел, чтобы «подготовить» что-то в следующем монастыре, – тихо проговорил Каладин.

– Он негодяй, – заявила она. – И как на вкус пальцы?

– Это называется «морковь».

– А выглядит как человеческие пальцы ног.

– Ни у кого не бывает таких длинных пальцев на ногах, – заметил Каладин, продолжая есть. – И они вкусные. Напоминает завтрак, который готовила мама. – Он помедлил. – Я их подсластил, как мама всегда делала для нас, детей. Камень меня и правда испортил: он вечно утверждал, что вкусов больше, чем «острое» и «очень острое».

Сил улыбнулась, но сцепила руки перед собой все с тем же озабоченным видом. Каладин доел, потом достал флейту и немного поиграл. Его пальцы все ловчее управлялись с деревянным инструментом. Наработанным при обращении с копьем мозолям нашлось новое применение.

Игра его успокаивала. И как часто случалось, мелодия привлекла Ветер. Каладин ощутил на себе внимание древнего незримого спрена, обитавшего в этом краю.

– Есть предположения, чего мне следует ожидать? – спросил Каладин. – Очевидно, Нейл будет нас ждать. Это неболомский монастырь, а Клинок Чести у него. Сзета уже пытались убить разными коварными способами! Я опасаюсь, что тут придется хуже всего.

– Потому что Нейл – абсолютный негодяй, – добавила Сил.

– Пожалуйста, не говори о нем так, – произнес тихий голос.

Ветер растрепала волосы Каладина, пролетая мимо.

– Пусть когда-то он был героем, как ты мне показала, – произнес Каладин. – Но, Ветер, в мое время Нейл приносит только несчастья, смерть и раздражение.

– Он просто подточен, – прошептала Ветер. – Как тот камень, на котором ты сидишь.

Нахмурившись, Каладин подвинулся и посмотрел на камень под собой. Просто гладкий валун, футов трех в поперечнике.

– Как камень? – переспросила Сил. – Упертый? Не сдвинуть?

– Вы не из тех, кто говорит с Камнем, – шепнула Ветер. – Не думаю, что вы сумеете услышать его голос, даже с моей помощью. Но прикоснитесь к нему, Каладин, Сильфрена. Я попробую.

Каладин переглянулся с Сил: она встала вместе с ним. Он с любопытством прижал руку к камню, и спрен положила свою ладонь рядом. На миг он что-то увидел. Некое... впечатление. Ветер, впрочем, не ошиблась. Голоса камня, если такой и был, он не услышал.

Зато увидел прекрасную статую женщины. Полнотелая, с распростертыми руками, она взирала сверху вниз на проходившую здесь ранее дорогу. Он не представлял, кто бы мог поставить столь изысканную статую в таком малолюдном месте. Горящие свечи на постаменте создавали ощущение уюта, будто приглашая усталых путников сделать привал.

Потом прошли годы. Каладин увидел их стремительное течение, ливень за ливнем. Ощутил прикосновение ветра к камню, и со временем статуя источилась. Линии выветрились, утратив детальность, а потом и черты лица стерлись. Годы крали форму статуи, словно наждачная бумага, пока она под воздействием многочисленных бурь не просела в почву.

Картина померкла. Камень, на котором Каладин сидел, тысячи лет назад был шедевром. Теперь же он стал просто очередным валуном.

– Я говорила, – произнесла Ветер, – я нежно люблю Камни, они мои сородичи, но мое касание их разрушает, пусть и очень медленно. Каладин и Сильфрена, вот Нейл такой же камень. Время его источило. Но, как и этот камень, он отчасти помнит то, каким был.

– Единственный раз, когда мне удалось заставить его задуматься, – сказал Каладин, так и не отрывая руки от камня, – был вчера, когда я спросил его, почему он стал Вестником.

– Заставь его вспомнить, – проговорила Ветер. – Пожалуйста. Я знаю, Сильфрена, тебе нет дела до Вестников, и они были несовершенны, даже когда были целы. Йезриен был гордецом, а Ишар ставил себя выше простых людей. Пралла обожала свои тайны, а Баттар бывала коварной. Чана избегала брать на себя ответственность, а Нейл умел затаить обиду. Но они были хорошими людьми. И они старались. Очень-очень усердно. Честь бросил их на произвол времени, но в каком-то смысле они – лучшее, что осталось от него. Частица бесконечного бога тоже бесконечна, а сила, заключенная в этих девятерых... думаю, она нам понадобится в грядущие дни. Попробуй увидеть потенциал, а не их недостатки.

– Я... постараюсь, – вздохнула Сил. – В смысле, я понимаю, то, о чем ты говоришь, – правильно. Но прочувствовать это сложно.

– Нейлу тоже сложно прочувствовать это о себе, – шепотом откликнулась Ветер. – Прошу, Каладин. Помоги ему.

– У меня так-то с Сзетом забот полон рот, – ответил Каладин, взглянув в сторону – на шинца, возвращавшегося после медитации. – Не уверен, что хватит времени еще на одного пациента.

– Но именно за этим я привела тебя сюда, – сказала Ветер.

– Ты говорила, что грядет буря, – припомнил Каладин их первый разговор в Уритиру.

– Да, и они – способ ей противодействовать. Вспомни слова узокователя. Помоги мне...

– Но Вестники... Ветер, это может оказаться за пределами моих умений. Далинару я сказал то же самое.

– Ты уже помог тому, кто скоро станет Вестником, – сказала Ветер, и голос ее отдалился. – Это возможно.

Пришел Сзет, и... да, наверное, Каладин в самом деле ему помог. Шинец по-настоящему улыбнулся, беря тарелку.

– Это мне?

– Да.

– Морковь на завтрак, – заметил Сзет, покачав головой. – Камнеходцы... странные у вас предпочтения.

Он попробовал кусочек.

– Но на удивление вкусно. Нам стоит паковать вещи и выступать. Подозреваю, Нин будет нас ждать. Поесть я могу и на ходу.

Каладин взглянул на Сил, и та согласно кивнула. Он все убрал и двинулся вслед за Сзетом – к предпоследнему монастырю. Вместе с ними тихонько дул ветер, и поток спренов в небе будто образовывал дорогу из света.

* * *

– Держать стену! – проорал Сигзил сквозь ливень. – Держать!!!

Он низко пронесся позади выстроившихся на стене бойцов, за спинами которых с укреплений ручьем стекала вода. Эта беспрестанная морось приносила с собой пробирающий до костей холодок, делала все поверхности скользкими и приводила в негодность тетивы, не говоря уже об ухудшении видимости окружающих плато. В воздухе носились испорченные спрены ветра, а армия противостояла морю красных глаз, пялившихся из тумана. Некоторые их обладатели производили непрерывный шум, швыряя камни в стену. Грохот камней, попадающих в укрепления, был как ужасный, неравномерный барабанный бой, от которого у Сигзила звенело в ушах.

Наверху, среди летающих камней, люди орудовали алебардами и копьями, нацеливая их вниз, на Глубинных, частично торчавших из стены. Для борьбы с градом камней защитники поручили камнестражам увеличить толщину стен, но при такой ширине в стенах могли целиком скрываться Глубинные. Они выскакивали и атаковали стоявших по другую сторону камнестражей, тративших остатки буресвета в попытке не дать укреплениям развалиться. С таким постоянным обстрелом защитники останутся без света через пару часов. У врага же, казалось, пустосвета было сколько угодно. А Сигзил так до сих пор и не сумел найти рабочее применение своему плану.

Он летел вдоль рядов, стараясь обеспечить солдатам защиту. Ему приходилось держать войска на стенах, потому что враг периодически сбрасывал сюда атакующих. И точно, рядом что-то ударилось об ограду, что-то большое. В следующую секунду на верх стены подтянулся Грандиозный, а за ним еще один. Они принялись расшвыривать солдат. Выругавшись, Сигзил призвал копье и метнулся к ним.

Следом в дело вступили Оболочники: на стене из лент света появились трое, чтобы оказать поддержку массивным Грандиозным. Сигзил ударил самого крупного из Сплавленных, и копье погрузилось глубоко, но Грандиозный создал толстый панцирь и оттолкнул оружие наростом, похожим на растущий каменный столб. Копье Сигзила так и не задело ничего жизненно важного, а панцирь в буре рос с немыслимой скоростью, обхватывая оружие.

Сигзил был вынужден отпустить копье и отступить, чтобы и его руки не обросли хитином. Грандиозный отломил кусок панциря с наростом, будто опухоль у себя на боку, затем замахнулся на Сигзила рукой, превратившейся в здоровенную дубину. Сигзил увернулся и ринулся на Оболочников, но Грандиозный помешал ему. Сплавленные успели нанести пугающий урон защитникам, пока не явился Буревая Стена и не отвлек их. Это наконец дало Сигзилу возможность вогнать копье прямиком Оболочнику в затылок. Сплавленный рухнул со стены в дождь, а Сигзил поднялся в воздух и увидел многообещающую вспышку света на соседнем плато. Он полетел в ту сторону, но двое оставшихся Оболочников метнулись следом за ним, превратившись в световые полосы, из которых материализовались тела и вцепились в него. Один держал его за руки, не давая двигаться, а второй схватил за мундир и подтянул к себе.

– Нам обещали шанс сразиться с вашим главным, – прошипел он Сигзилу в лицо. – С тем, что победил Лезиана. Почему же Благословленный Бурей не выходит принять наш вызов?

Сигзил закряхтел и принялся сплетать Сплавленного прочь, но тот вцепился мертвой хваткой.

– Если я убью тебя, Благословленный Бурей погонится за мной, жаждая мести? – спросило существо.

– Ты не можешь меня убить, – прошипел Сигзил.

– Думаешь, ты слишком силен?

– Нет. Но я слышал имя своего убийцы из уст умирающего. И это не ты.

Крякнув, он пинком отшвырнул Сплавленного прочь.

Тот обернулся световой лентой, намереваясь вернуться, но Сигзил уже сплетал себя и второго Сплавленного с верхом, неся их в самое сердце световой бури – группы, только что прибывшей через Клятвенные врата. Ветробегуны из подкрепления налетели стаей, десятки ринулись в атаку. Оболочник за спиной Сигзила с проклятием выпустил его, и врага отогнали прочь.

К Сигзилу подлетела знакомая фигура, отдавая честь.

– Привет, хуч, – сказал Лопен. – Похоже, вам тут туго пришлось.

Сигзил кивнул:

– Слышал?

– О Лейтене? Угу.

Лопен возглавлял отряд ветробегунов, переправлявших Норку в Гердаз. Они наконец вернулись, пополнив армию Сигзила еще двадцатью Сияющими. Они помогли отогнать неболомов, и с гибелью последней Грандиозной на стене бой ненадолго стих.

Она убила и поломала десятки солдат Сигзила. Погиб один камнестраж. А камни все продолжали биться в стену, грохоча один за другим.

– Вы принесли буресвет? – спросил Сигзил.

– Не то чтоб много, – ответил Лопен. – Хуч... мы сами почти все потратили, пока перекидывали тот отряд для Далинара. А потом мы возвращаемся, а в башне никаких запасов! На всех не хватило, так что половине пришлось остаться! Что творится?

– Оба узокователя отправились в Духовную реальность, – тихо объяснил Сигзил. – Но об этом мало кто знает. Так что держи эту информацию при себе, это только для командного состава.

Он крутанулся под дождем и помахал пронесшейся мимо Лин. К ним подлетел Натам.

– Шквал, – прошептал он. – Сиг, мне так жаль, что...

Сигзил кивнул, смахивая с лица дождевую воду.

– Вы бы помогли тут Скару с Питом, мне нужно пойти скоординироваться с генералами. У нас фактически не осталось буресвета. На последнем нам придется... придется отступить.

Они закивали, и Сигзил полетел вниз, мимо переломанных тел, чувствуя себя вымотанным.

Его окликнула Вьента:

– Я посчитала, что мы достигли предела. Если потратить еще хоть немного буресвета, не считая того, что принесли ветробегуны, нам не хватит, чтобы увести войска через Клятвенные врата в безопасное место.

– Понял. Спасибо.

Он пошел пешком к командному посту, чтобы отдать приказ, но по пути встретил Ка с сообщением.

Она шепотом передала: кое-кто из врагов вышел на контакт и сделал предложение. Это оказалась отступница, подруга Рлайна.

Венли.

Ее предложение не сработает. Сигзил не нуждался в дополнительных войсках, и ее силы не переломят исход битвы. Однако...

Все сошлось.

Именно этой детали ему не хватало.

104. Враг

ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ НАЗАД

Сюда явился Рейз.

Я, Бог, смотрел на него – и ненавидел его.

Мы соперничали в нашей смертной жизни. Теперь стало только хуже. Рейз выглядел существом, творящим все, что может сойти ему с рук, человеком, чьим единственным писанием является требование взятки.

Теперь он стал богом.

Я почувствовал, как Рейз изучает планеты издалека, а затем переселяется на первую в системе. Их тут было много, но, как я уже понял, жизнь в том виде, в каком она обычно создавалась, могли принять три. Рошар, вторая. Третья, притягивавшая души. И та самая первая, населенная людьми, сотворенными моим предшественником. Я намеревался вступить с ними в контакт, принести им божество для поклонения. Меня отвлекли усилия, которые мы с Кор прилагали на Рошаре.

Теперь же... теперь стало слишком поздно. Место их бога занял другой.

– Не обращай на него внимания, – шептала Кор. – Мы не должны взаимодействовать.

– Он ощутит твое присутствие здесь, вместе со мной, – заявил я. – Он поймет, что мы нарушили договоренность.

– Уж Рейзу едва ли есть дело до нарушенных договоров.

Вокруг нее струились наши творения – плод моего труда и ее вдохновения. Частички силы, подобные тем, что мы обнаружили на Рошаре, только более могущественные, более интересные. Более осознанные.

Когда божественность обретает дом в каком-то мире, наша сила просачивается в него. Здесь мы направляли этот процесс, порождая новые создания, отвечающие и на песни планеты, и на мысли населявших ее существ. Я уже показался местным обитателям и научил их петь камням: с помощью песен и моей силы они научились придавать им форму. Они называли себя певцами, потому что могли использовать песни богов. Они уважали меня. А я любил их.

Наш великий труд выходил потрясающим, и то, как благодаря живительному касанию Кор наши творения-спрены подстраивались под Рошар, только усиливало это впечатление. Они становились детьми Рошара, и их мелодии вступали в резонанс с песнями планеты. Они не замещали творение Адональсия, а лишь расширяли его. Продолжали уравнения.

Природа может выражаться в уравнениях.

Природа выражалась в уравнениях.

Как и клятвы.

Поначалу мы создавали нечто малое, теперь же перешли к сотворению истинных существ. С собственными стремлениями, мыслями и страстями. Созданий света, ветра и мечтаний. Развивались они не за счет генетики, как материальные существа, но за счет восприятия.

Я любил их.

Мы решили создать десять разновидностей. Десять, потому что моя сила очень любила симметрию. Десять, потому что Кор любила меня и знала, что меня это порадует. Мы начали с семи разновидностей, потом одна родилась от одной лишь Кор. В противовес этому и по настоянию Кор я сотворил одну разновидность почти самостоятельно. Моих ангелов Чести. Они полюбили ветер – по причинам, до конца непостижимым даже для меня.

Мы смотрели на получившиеся девять видов с удовольствием, но я ощущал легкое разочарование Кор.

– Я люблю их, – сказала она. – Но они такие... человеческие. Есть ли способ сотворить нечто новое? Нечто, неподвластное влиянию внешних мыслей и восприятия?

– Если такой способ существует, любимая, – ответил я, – ты могла бы его найти. Можем создать десятых по твоему замыслу.

Но, увы, я не мог больше полностью сосредоточиться на этой задаче. Проявилась слабость, свойственная мне еще в бытность смертным, ибо у меня не выходило просто не обращать внимания на Рейза.

Он наверняка вынашивал замыслы. Он вечно вынашивал замыслы.

Я не мог терпеть его присутствие здесь. Словно болезнь в невинном стаде. Вопреки желаниям Кор, я покинул ее и переключил основную часть своего сознания на первую планету. Планету с собственным населением, собственными тонами и собственным образом существования. Она называлась Аласва.

И я обнаружил, что Рейз строит там империю.

В этом краю бушевала война. Города-государства, распространенные и в нашем родном мире, завоевывала одна страна. Свой избранный народ Рейз наделил силой, намного превосходившей ваяние из камня, данное мною певцам. Эта сила вселяла ужас: контроль над потоками, составляющими мироздание. Она напомнила мне худшие силы из нашего мира. Способность отрывать акси друг от друга. Микрокинез, говоря языком богов. Здесь он принял иную форму, но у меня, даже ставшего Богом, вызывал дрожь.

Я, Бог, протянул щупальца своей сущности по незнакомым землям с причудливыми воздушными потоками и летающими камнями к большому собранию в одном крупном городе. Впитал разговоры тысячи людей, что позволило мне мгновенно уяснить ситуацию. Поддержанная Рейзом империя продемонстрировала свою силу, завоевав несколько малых городов-государств. Теперь же она обещала краткую отсрочку тем, кто отправит на съезд своих представителей. Они явились, держась настороже. Посланники из-за центрального моря собрались, чтобы выслушать условия растущей империи.

Зачем подпитывать подобную войну? Рейз ведь мог насильно внушить им преданность себе, и всякий преклонил бы колена и почитал бы его. Зачем же натравливать их друг на друга?

Это был эксперимент. Рейз забавлялся с людьми, как с игрушками, наделяя одну сторону невероятными способностями и наблюдая, как его даром распорядятся. Или дело было не только в этом? Благодаря своим великим возможностям я продолжил исследование, следя за тем, чтобы мое касание оставалось легким. Неужели это делается... чтобы создать и обучить армию? Зачем ему...

Рейз меня увидел.

В мгновение ока мы оба образовали тела. Я в мощи своей, закутанный в одеяния справедливости и увенчанный короной клятв. Рейз – как лживая, осиянная славой версия его самого. В золотых одеяниях, со скипетром в руках, с привнесенной в черты печатью мудрости и контроля. Такой, каким он всегда прикидывался.

– О-о, – произнес вероломный. – Итак, ты наконец решил навестить меня, Танер.

– Танаваст.

– Для меня навсегда Танер, – ответил Рейз, с широкой ухмылкой указав на свой пояс: копию того, что я сделал для него немыслимо давно, в бытность смертным. – Такого прагматика полезно иметь под боком. Я рад соседству, но... – Он поцокал языком. – Ты нарушаешь нашу договоренность.

И вновь моя сила начала извиваться, противясь этой идее. Но я был Бог, и она подчинилась. Нам требовалось противостоять Рейзу. Он нес зло. Он вынашивал замыслы, а моя божественная слава высветила то, чего он не желал показывать. Мой враг был ранен. Не как смертный, но как бог: сила его была надорвана, рассечена. Он побывал в бою.

– Рейз, что ты натворил? – потребовал я ответа.

– Немного снизил конкуренцию.

О... о нет. Я ведь это почувствовал. Столетия назад?

– Да не смотри на меня так, Танер, – сказал Рейз. – Ты же знал, что Амбиция станет проблемой. Мы все это знали с самого начала.

Амбиция?

– Ты имеешь в виду Ули Да?

– Я оказал всем нам услугу. Похвали меня. Ощути благодарность, Танер. Познай ее.

– Я познаю лишь ужас от подобного кощунства!

– Я приму и это, – сказал Рейз.

Охваченный омерзением, я удалился, оставив Рейза наедине с его самодовольством и игрушками.

И все же...

И все же я должен был посмотреть. Должен был узнать.

Рейз переключил внимание на съезд, где его избранная империя выдвинула ультиматум: всех желающих примкнуть к их союзу примут с распростертыми объятиями. Они заявляли, что позволят нежелающим сохранить свободу. Заявляли, что напали на города-государства и разрушили их исключительно в ходе самозащиты.

Я знал, что в этом деле больше нюансов, что империя выступила против потенциальных соперников, усмотрев в их угрозах нападение. Люди, вероятно, тоже понимали, что все несколько сложнее, но неразумно называть лжецом того, у кого в руках самая мощная дубинка.

В отвращении я стал отступать. Но потом мой взгляд выхватил кое-что: группу людей с более темной кожей, чем у других, – такой же, как у меня. Группу, уже покидавшую город.

– Что нам делать, дядя? – спрашивал один из них, шагая рядом с пожилым мужчиной. – Я не верю им ни на мгновение. Они укрепят свою власть, а потом сокрушат всех остальных.

– Нам нужно создать собственный союз, Нейл, – ответил старик. – Это единственный путь. Они не смогут сломить нас всех...

Я задумался. Оценил их непокорность, гордость, честь, с какой они отвергали очевидную угрозу. Меня это вдохновляло, а сила жаждала им помочь.

Мне следовало вернуться к Кор и все обсудить. Но я теперь был Богом. Разве не полагалось мне уже понимать, что правильно? Что проку в обсуждениях?

Ближе к ночи я явился тем людям в их шатре. И сделал им предложение.

– Если вы того пожелаете, – заявил я, – я дам вам силу для противостояния нашему общему врагу.

105. Точки перехода

Навани остановилась за дверью своего кабинета в холинарском дворце, вслушиваясь. Казалось, все здание мелко дрожит от криков и стычек. Какие знакомые звуки! Она была ученой на словах и в душе, но жизнь ее прошла не за тихими исследованиями. Ее жизнь прошла на полях сражений.

Шагая по пустынным коридорам – все солдаты оказались вовлечены в бой, – Навани чувствовала, что ее магнетически тянет по направлению к звукам. Сторонники Эсудан, испорченные касанием Претворенного и запершие всех несогласных бойцов, сражались и с отрядом Элокара, и с вторгшимися певцами. Адолин описывал это как сумбурную бурю убийств. Но то происходило внизу. Здесь, на одном из верхних этажей, Навани шла свободно. Она свернула в коридор, о котором знала, что по нему пройдут, и огляделась.

«Еще рано, – подумала она, припомнив рассказ Адолина. – Сюда долетают звуки того, как Адолин с Элокаром пробиваются сквозь оборону дворца с главного входа. Время еще есть. Не пойти ли за Гэвом в одиночку?»

Нет. Как бы трудно это ни было, Навани заставила себя проанализировать положение. Адолин говорил, что королеву охранял отряд солдат. Коридоры вокруг были безлюдны, но покои Эсудан пустовать не будут, и Навани придется там крайне трудно, даже при наличии кое-какой власти над видениями.

Кроме того, что толку в спасении Гэва, – а следом, хотелось надеяться, и Далинара, – если они все еще находятся в плену этих видений? Нужно изобрести способ полностью выбраться из Духовной реальности. Навани потянулась к Сородичу, но обнаружила, что ее разум заполняют... заполняют тона, вибрации, мелодии, выводящие из гармонии.

Но ведь... она знает нужные тона. Она мысленно вернулась ко времени, проведенному с Рабониэлью, и навела порядок в звуках. Закрыв глаза, Навани отыскала их. Те самые тона. Звуки самого Рошара.

«Навани?» – голос Сородича.

«Да».

«Ты заблудилась среди бесконечных вероятностей».

«Кажется, я их слышу, – ответила Навани. – Тона, вибрирующие неправильно, как расстроенный инструмент».

«Это возможные варианты будущего, – пояснил Сородич. – Дисгармоничные, пока не станут реальностью, тогда они разом встают на место, совпадают с тонами Рошара. Прости. Я тебя не вижу. Я...»

«Время еще осталось? – спросила Навани, не находя себе места. – До наступления срока?»

«Меньше суток».

Время. Она не опоздала.

«Мне нужен выход, – сообщила спрену Навани. – Я пыталась создать перпендикулярность отсюда. Ничего не происходит».

«Оттуда не получится создать перпендикулярность таким же способом, – сказал Сородич. – Как если бы ты съехала по склону высокой горы к подножию и теперь пыталась залезть обратно наверх».

«Шут же выбирается отсюда, – заметила Навани. – И другие тоже. Как?»

«С помощью точек перехода, – ответил Сородич, и его голос стал отдаляться. – Если кто-то другой проделал дыру, через нее можно выскользнуть. Наверное... Наверное, я могу попробовать помочь...»

Навани потеряла тона в какофонии.

«Точки перехода, – подумала она. – Удастся ли перехитрить видение, чтобы оно мне такую подкинуло?»

Она услышала, как приближаются солдаты, и отступила, пропуская мимо сборище сторонников Эсудан: покинув личные покои королевы, они выстроились на верхней площадке лестницы. Теперь пора. Навани повернулась, собравшись с духом, и посмотрела на лестницу.

И увидела его, облаченного в великолепный осколочный доспех. Элокара, своего сына. Сбоку его прикрывал Каладин, а следом поднимались с полсотни верных королю солдат. Часть отряда, собранного Элокаром, чтобы прорваться во дворец и спасти родню: сына, который отчаянно в нем нуждался, и жену, которая откажется от его помощи.

У Навани сжалось сердце при виде его лица. Она сморгнула слезы и ощутила... некоторый покой, слушая, как Элокар объявляет о себе собравшимся защитникам, а они, дрогнув, отступают под напором его повелительного голоса мимо Навани, не обращая на нее внимания. Элокар был не особенно хорошим королем. И... мог бы и человеком быть получше. В последнем, возможно, была ее вина, хотя она особенно не получала помощи с воспитанием, во всяком случае полезной.

Подобные переживания улетучились, когда Навани увидела, как Элокар будто бы светится от собственной силы. В конце своего пути ее сын повел себя как герой. Как король. Его смерть ранила, но при встрече с ним здесь Навани не ощутила той невыносимой муки, которой ожидала. В каком-то смысле эта встреча даже принесла утешение. Ибо перед ней был Элокар Холин в лучший, возможно, ярчайший момент своей жизни. Он уверенно вел людей за собой. Спасал своего сына. Стоял плечом к плечу с Сияющим.

Когда защитники отступили, Навани вышла из ниши. Каладин с Элокаром ее увидели и остановились.

– М-матушка? – произнес Элокар.

Итак, он увидел ее такой, какая она есть. У нее не было уверенности.

– Пойдем скорее, – сказала она. – Эсудан отдала твоего сына на растерзание спренам.

– Как ты тут оказалась? – спросил Элокар, подступив ближе. – Матушка, подобное кажется немыслимым!

– Далинар нашел способ сделать для меня портал, – сказала она. – Все в порядке. Это звучит логично. Пусть все идет, как должно.

Элокар... кивнул. Он дотронулся ладонями до ее лица, словно сомневаясь в ее материальности, потом заключил ее в объятия. Каладин за его спиной махнул им вперед, и все вместе они двинулись к покоям Эсудан, миновав статуи Вестников и коридор, куда отступили солдаты, оставив королеву. А она пела в следующей комнате.

Элокар резко остановился, склонил голову к плечу и взглянул на Навани. Что-то в его поведении изменилось.

– В чем дело? – спросила она.

– Просто... восхищаюсь тобой, матушка, – ответил Элокар и повел их в комнату.

У Навани не было времени на последовавший разговор с Эсудан, к тому же он все равно был ненастоящий. Оказавшись здесь, она пробралась через загроможденную комнату и в задней части, за ширмой, отыскала Гэва. И благословение небесам, он был настоящий. Подросший Гэв – на малыше год сказывается сильно – с заплаканными глазами. Навани схватила его и прижала к себе, не обращая внимания на умчавшихся спренов.

– Бабуля? – спросил он, крепко в нее вцепившись. – Бабуля, это ты? Настоящая?

– Да, милый.

– А где деда? – шепотом спросил Гавинор, цепляясь за нее. – Почему... почему он столько убивает? Почему он такой жуткий? Почему так ненавидит меня и вообще всех?

– Ты видел не его, – высказала догадку Навани. – Это было ужасное видение, Гэв. Далинар тебя любит.

– Папа сказал... – прошептал мальчик. – Папа сказал, что мне надо постараться быть сильным, как он...

Гэв успокоился, и его душа завибрировала в такт душе Навани. Это был он, а не какое-то порождение видений. Она утешила его и вытерла ему слезы, прежде чем до нее дошел смысл его слов.

Он слышал отца все то время, что находился в видениях. Она оглянулась на Элокара: тот договорил с Эсудан и теперь стоял один посреди комнаты, неотрывно глядя на Навани. На губах проступил намек на улыбку. Лицо скрыто в тени. Он изменился в мгновение ока.

Что бы это ни было, это не ее сын. И даже не созданное видением его подобие, как было несколькими секундами ранее. Тут нечто иное в его шкуре.

– Что теперь? – спросил не-Элокар. – Гавинор у тебя.

– Мы выбираемся отсюда, – прошептала она, прижимая ребенка к груди.

– О, но как? – продолжал не-Элокар. – Разве не это составляло проблему всю дорогу, Навани?

– Бабуля, – проговорил Гавинор, тыча пальцем, – это он. Папа. Он мне помогал.

Навани, дрожа, прижала внука к себе и попятилась прочь. Что живет в этом царстве теней и полудействительности? Она уперлась в стену, а мистификатор наступал.

– Ох, Навани, – произнес он, и голос... показался ей знакомым. Он принадлежал не Элокару, а кому-то другому. – Я так рад, что мне удалось провести здесь с тобой побольше времени, наблюдая, что вызывает у тебя страх, а что – гнев.

– Вражда, – прошептала она.

– И не только, – откликнулся он. – Ты не ответила на мой вопрос. Ты отыскала Гэва благодаря своему уму. Мне следовало ожидать, что ты разберешься, как манипулировать этим местом. Но что же теперь?

– Теперь, – прошептала она, – я опасаюсь, что увижу, как его мучают. Далинара, мужчину, которого я люблю. Я боюсь, что ты заставишь меня смотреть, как он страдает.

– А-а... – протянул Вражда, по-прежнему оставаясь под личиной Элокара, хотя таких выражений на лице сына Навани никогда не видела. Казалось, его плоть стала маской, сквозь которую выпирало нечто, скрытое за ней. – Так вот как ты попала сюда. И правда умно. Стоило внимательнее за тобой приглядывать.

Навани подумала о Далинаре в нужде и попыталась установить с ним Связь – или же перехитрить видение, чтобы оно перенесло ее туда. Но Вражда взмахнул рукой, и видение сохранилось. Здесь он полностью владел ситуацией. Воля Навани была огоньком свечи в сравнении с пылающим костром воли бога.

И что теперь?

Прижимая к себе Гэва, она приняла решение. Отчаянное, болезненное решение. Она не сумеет помочь Далинару, находясь здесь, но, если выберется, возможно, отыщет способ достучаться до него с помощью своих способностей – или способностей Буреотца.

Она нашла Гэва. Нужно забрать его и уйти, пока враг, как хотелось надеяться, недооценивает ее.

– Мы должны досмотреть это видение, – прошептала Навани.

– Зачем? – спросил Вражда. – Тебе так не терпится посмотреть, как умер твой сын, Навани? Это внушит столько страстей!

Она поспешила мимо него и присоединилась к Каладину и солдатам, торопливо идущим обратно по коридору. Вражда в образе Элокара последовал за ними, проигрывая видение. Навани следила, чтобы с Гэвом ничего не случилось, и шептала, чтобы он не смотрел. Так они добрались до первого этажа, где началась настоящая неразбериха. Во дворец прорвались певцы.

Проталкиваясь сквозь хаос боя, Навани посчитала, что ей не нужно смотреть на дальнейшее. Зачем оглядываться? Она не сможет спасти Элокара. Но Гэва спасти она может. Она осознанно решила запомнить сына таким, каким он был, когда взлетел по той лестнице. До того, как Вражда переключил внимание на это видение и занял его место.

– Бабуля, – пролепетал Гэв, зажмурившись, – мне страшно.

– Все хорошо, светсердце, – шепнула она ему, вместе с группой солдат несясь к Солнечной тропе. – Ты у меня.

Эта длинная крытая галерея вела к пристройке рядом с дворцом.

К холинарским Клятвенным вратам.

– Навани! – окликнул сзади голос Элокара. – Матушка! Матушка, помоги мне!

У Навани кровь застыла в жилах, потому что Вражда сменил тон в подражание Элокару. Взывал о помощи среди кричащих и дерущихся солдат.

«Жизнь прежде смерти».

Гэв жив.

За спиной только смерть.

Она добралась до Клятвенных врат. Внизу, как она знала, город наводняли певцы.

«Этот город пал уже давно. Это только видение».

– Запускай, – прошипела она стоявшему рядом подобию Каладина.

На этот раз он не замер посреди боя, поскольку пошел за ней, а не остался сражаться.

– Но...

– Выполняй! – рявкнула она.

– Матушка? – раздался голос Элокара.

– Элокар подходит, – сказал Каладин. – Навани, он хромает по Солнечной тропе. Он ранен!

– Запускай Клятвенные врата, – проговорила она.

– Но...

– Ты ненастоящий, – прошептала она Каладину, не желая оглядываться на Элокара. – Он ненастоящий. Но мы – настоящие. Пожалуйста, помоги нам. Если в тебе есть хоть что-то от настоящего Благословленного Бурей, призови это. Пожалуйста.

Рожденный видением Каладин посмотрел на нее, и в нем что-то будто бы и в самом деле укрепилось. Он побежал к зданию управления Клятвенными вратами.

Полный боли голос Элокара за спиной прошептал:

– А-а... Это у тебя может сработать, Навани. Запуск Клятвенных врат даже в видении создаст всплеск силы. Но неужели ты бросишь Далинара так же, как Элокара? Того, кого ты любишь? Он настоящий. И он в моих руках.

– Далинар достаточно силен, чтобы с тобой сразиться, – прошептала она. – Я в него верю.

Клятвенные врата полыхнули. В это же мгновение Навани вновь поискала тона Рошара и ощутила, как за нее что-то зацепилось.

«Я тебя держу, – сказал Сородич. – Устанавливай со мной Связь».

Она вцепилась. Крепко. Она всегда хорошо умела вцепляться в то, что любила. Только недавно начала осознавать моменты, когда нужно отпускать.

Обхватив Гэва одной рукой, она потянула всей своей мощью и, что важнее, всем сознанием.

И вынырнула из света в своей комнате в Уритиру.

* * *

Закутавшись в плащ и сгорбившись, чтобы скрыть рост своей посольской формы, Венли шла по человеческому лагерю в сопровождении нескольких вооруженных охранников-людей.

За год с небольшим, минувший с тех пор, как она жила здесь, Нарак разительно переменился. Исчезли хлипкие постройки слушателей, сменившись каменными бункерами. Плато окружила мощная стена, укрепление поразительной прочности, выдерживающее даже удары валунов, которые метали метача-им, Сосредоточенные.

Впрочем, в стене появились трещины, и Венли слышала мольбы камня, начавшего сдавать позиции. Она проходила мимо сложенных рядами мертвецов, лежавших в окружении скорбных спренов дождя и текущей, будто вода, крови. Раненых измученные солдаты переносили к Клятвенным вратам – для переправки в Уритиру, к тамошним целителям.

И самый яркий признак: Венли прошла мимо женщины с пустым взглядом, одетой в мундир Сияющей, – воительница дрожала, плакала, шептала о совершенно новой боли. Рлайн сказал Венли правду: спренов можно убить. Для них наступила новая эпоха.

Все еще под охраной, Венли вступила в здание в центре плато. В хорошо освещенной комнате оказались столы, тактические карты и азирец в мундире ветробегуна. Когда она вошла, он поднял взгляд и внимательно посмотрел на нее.

– Певица-Сияющая, – произнес он по-алетийски. – Не думаю, что поверил бы в такое, несмотря на то что слышал, если бы ты не вылезла прямо из-под камня рядом с одним из моих патрулей.

Венли подметила, что силы Вражды не знают о ее способностях. Ее соплеменникам выдали плащи в качестве одеял, чтобы накрыться во время сна. Оставалось надеяться, что вражеские охранники не обнаружат, что плащ накрывает вылепленный из камня бугор, а сама Венли сбежала, скользнув вниз, в камень. До сих пор она не творила с помощью своих сил ничего подобного. Она делала успехи.

– Добро пожаловать, – сказал ветробегун, вокруг которого вились спрены изнеможения. – Я рад твоему предложению, но не думаю, что вы сможете помочь так, как ты хочешь.

– Ты прав, – честно признала она. – Враг сметет вас с этого плато в считаные часы, а у нас недостаточно войск, чтобы вам помочь. Но в сообщении говорилось, что у тебя есть другое предложение?

Он поделился замыслом, и тот тоже был нерабочим. Это Венли поняла тотчас же. Но что, если...

Что, если взять часть его идеи... и добавить часть ее?

– Где Ясна? – спросила Венли. – Человеческая королева Алеткара, дочь того, кого мы сразили столько лет назад?

– В Тайлене, – ответил он, нахмурившись. – А что?

– Мне кажется, твоя идея сработает, но с некоторыми изменениями. Только понадобится участие королевы...

106. Смертный грех

ДЕВЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Сзет, последний носитель Правды, убивал.

Он носился над полем боя, одетый в яркие цвета: красный, оранжевый и все промежуточные оттенки. Пролетел низко мимо целой шеренги солдат, чиркнув сапогами по траве и выставив меч в сторону. Двадцать человек умерли, не успев среагировать, и строй в этом месте рассыпался.

Сзет ненадолго завис на месте, с неудовольствием наблюдая, как наступают его войска. Его бойцы были робкими, нерешительными. Убить человеческое существо – совсем не то же самое, что проткнуть свиную тушу, а годы отвлеченных тренировок не заменят реальный боевой опыт. Этим солдатам придется добиться большего. Приносящие пустоту будут защищаться с неизмеримо большей стойкостью, чем здешнее городское ополчение.

С выставленным в сторону мечом, обвязанный трепещущим на ветру длинным красным поясом, Сзет подождал до тех пор, пока его солдаты не начали увязать. К сожалению, у него было крайне мало опыта подготовки бойцов – только краткий период офицерства, во время которого он потопил корабли налетчиков. Оглядываясь назад, он понимал, как ему тогда повезло, что ему достались солдаты, закаленные в боях с камнеходцами.

Когда линия наступающих застопорилась, а некоторые бойцы потрясенно уставились на оставленных ими убитых, Сзет снизился, зарядил один из покоящихся за пределами городка священных валунов, и тот обрушился на строй противника. Уцелевшие побежали обратно к городу, побросав оружие.

Так все и началось. Их первое сражение. Вместо триумфального марша великолепной армии – пара сотен аколитов, убивавших впервые в жизни.

– Вам придется научиться большему, – бросил Сзет своим бойцам и увидел, как те сдулись, поникли.

Поделом. Они выглядели нелепо, и всю работу пришлось делать ему.

– Идемте. Нужно закрепиться в городе и заняться убеждением жителей примкнуть к нашему делу.

* * *

В захваченном городе все проявляли к Сзету уважение на словах. Кланялись, когда он проходил мимо, называли «честь-ними». Кормили его солдат и не мешали вербовать новых.

Но делали все это без души. Сзет это чувствовал, договариваясь с городским мясником о поставках для своих людей. Долговязый мужчина кланялся, но боялся. Не чувствовал себя освобожденным. И не желал, чтобы его освобождали, что бы Сзет ни говорил.

– Уверяю тебя, – сказал ему Сзет, – Возвращение началось. На наш край нападают Приносящие пустоту.

– Да, само собой, честь-ними, – снова поклонился мясник.

– Ты не веришь, – заметил Сзет и взглянул на своих офицеров: – Он не верит.

– Честь-ними, мне потребовалось время, чтобы поверить, – пожал плечами Тал-сын-Георда.

– Может... стоит пойти и добыть Приносящего пустоту, – предложила Виск-дочь-Брадор. – Продемонстрировать тело одного из них.

– Приносящего пустоту так просто не поймаешь, – возразил Сзет. – Они скрывались все это время. – Он перевел взгляд на мясника. – Они извратили тех, кто нами руководит. Ты должен присмотреться и это понять. Почему ты этого не видишь?

Тому, похоже, было не по себе. Он предложил побольше лучших кусков мяса. Сзет вздохнул, принял предложение и двинулся по городу дальше.

Офицеры нагнали его.

– Так будет везде, куда бы мы ни пошли, – предупредила Виск. – Именно поэтому Туко так и не решился по-настоящему восстать. Он понимал: выступление одного носителя Чести против остальных будет выглядеть как борьба за власть, гражданская война.

Сзет остановился в конце дощатой улицы и воззрился на зеленую весеннюю траву, засеянные поля, над которыми раскинулось небо – порой будто бы слишком чисто голубое. Словно не настоящее, а нарисованное акварелью на огромном холсте.

Он воображал, что к нему слетятся тысячи. Что под высоко реющим знаменем Правды соберется великая армия, чтобы помочь ему выкорчевать охвативший страну недуг. На деле же люди предпочитали его игнорировать. Надеяться, что он просто... пройдет, как странная вонь.

Сзет отпустил офицеров. Всего один мелкий городок, а управление уже доставляло головную боль. Такие размышления навели его на мысли об отце, оказавшемся в руках врага: разговор Сиви с Позеном подтвердил это предположение. Рано или поздно противник разыграет эту карту и потребует, чтобы Сзет сдался, иначе Нетуро казнят.

Что он сделает, когда этот день наступит? Ведь это ситуация, в которой... в которой сделать правильный выбор невероятно трудно. И как он собирается завоевывать целую страну? Как поведет ее против сил вторжения Приносящих пустоту, которые наверняка выйдут из укрытия и нанесут удар, едва осознают, что он делает?

– Как? – прошептал он, по-прежнему стоя на краю дощатой улицы. – Как мне это сделать? Пожалуйста.

«Носители Чести слабы, – сказал Голос. – Они прячутся в надежде, что ты потеряешь присутствие духа».

– Ты, – прошипел Сзет. – Я думал, с тобой покончено.

«Ох, Сзет! Ты никогда со мной не покончишь».

– Прочь! – выкрикнул Сзет. – Прочь из моей головы!

Голос усмехнулся.

«Ты совершил смертный грех. Убил соплеменников, поднял восстание, пусть и малое. Грядет бой, которого ты жаждал. Тебе нужно только довести ситуацию до критической точки, чтобы выманить прочих носителей Чести и иметь возможность их убить».

Сзет заставил себя успокоиться. Голос хотя бы был чем-то знакомым. Сзет знал, как себя с ним вести. И пожалуй, решив донимать Сзета, он кое-что выдал. Пока революция не выйдет за пределы этой маленькой области, остальные будут с полным правом полагать, что на Сзета можно не обращать внимания. Ему нужна настоящая армия, настоящая угроза.

Он повернулся боком к горам. Лицом на юг.

Несколько минут спустя он отыскал Виск в лагере за пределами города.

– Передай приказ, – сказал он шаманке. – Лагерь свернуть. Мы выступаем.

– Что? – спросила она. – Куда?

– Вдоль гор. К моей родной деревне – и камнестражническому монастырю. Там десятилетиями тренировалась настоящая армия для борьбы с налетчиками.

Армия, которую организовал, вышколил и упорядочил гений: отец Сзета. Там к нему прислушаются. В той армии есть солдаты, уважавшие Сзета за надежное руководство.

Пусть носители Чести попробуют проигнорировать его, когда под его знаменами окажутся те войска.

107. Приносящий пустоту

СЕМЬ ТЫСЯЧ СТО ЛЕТ НАЗАД

Я,Бог, держал на руках тело мертвого ребенка и плакал под горящим небом.

Пепел и смерть. Все превратилось в пепел и смерть.

Я создал осязаемую аватару, и она сжимала безвольное тело. Я закрыл глаза, но, будучи богом, все равно видел усыпавшие землю вокруг меня трупы. Еще тысячи умирали, а воздух густел от дыма.

Первая планета горела.

Передо мной появился Рейз, ростом с гору, сцепив руки за спиной.

– Все пошло... не по плану, – произнес вероломный, обозревая полностью сгоревшие города, армии, обратившиеся в обугленные кости. – Пожалуй, мы зашли слишком далеко.

Я, Бог, взревел от нестерпимой муки, запрокинув голову.

– Ни к чему столько драмы, Танер, – сказал Рейз. – Всегда остаются еще люди. – Он ткнул ногой обгорелое тело. – И все же слишком далеко. Это было чересчур...

Он пропал из виду.

Поддержанное мною королевство доблестно сражалось, противостоя империи Рейза, и сила во мне радовалась. Мои последователи на Аласве погибли с честью. С точки зрения силы честная смерть ничем не отличалась от честной жизни. Силу волновала только честь, и это меня ужасало.

Я... я мог непосредственно ощутить все эти смерти, в особенности тех, кто стал моим последователем. Их души ускользали в Запределье, покидая планету, переименованную в Ашин, «Пепельный», ибо единственной природной зоной здесь стали дым и разрушение.

Я оплакивал их. Их оборванные надежды. Их сгоревшую в пламени любовь. Их мечты...

Голос. Нейл искал среди мертвых. Он не мог меня видеть, но закричал, когда нашел и прижал к себе тело сестры.

Подошел мужчина с сильными ожогами, ведя за собой небольшой отряд солдат. Они не напали на Нейла, хотя их возглавлял человек, которого я узнал. Правитель одного из городов-государств, присоединившихся к империи и принявших ее уклад. Его звали Йезриен. Он отыскал дядю Нейла, изможденного и обожженного, сидевшего в стороне от тел. У него был такой взгляд, будто он видел слишком далеко, прозревая реальность богов или же тени небытия. Пустой.

Йезриен протянул руки в жесте мира.

Дядя Нейла, Макибак, не встал навстречу врагу. Он склонил голову и тихо проговорил:

– Ты пришел нас добить?

– Нет, Макибак, я пришел предложить руку дружбы, – ответил Йезриен. – Мы собираем тех, кто выжил, и уводим в безопасное место.

– Надеюсь, ты ведешь их к краю утеса, скотина, – сказал Макибак.

Йезриен опустился на колени.

– Зорал, нареченный Приносящим пустоту, мертв, – сообщил он. – Теперь король я, и я стану лучшим правителем. Ишар может увести нас в новый мир. Он отыскал песни. Приведи свой народ.

– У меня не осталось народа, – ответил Макибак, глядя, как его племянник плачет над трупом. – Я правлю лишь призраками.

– Он жив, – сказал Йезриен, махнув рукой. – Ты жив. Живы и другие. Приведи их. Огненная буря возвращается, и сам камень плавится реками лавы. Если повезет, мы сумеем открыть портал и спастись. Присоединяйтесь.

– Точно так говорил Зорал очень много лет назад, – прошептал Макибак, а ветер нес мимо него облако пепла. – «Присоединяйтесь»...

– Сейчас будет иначе.

– Ты можешь пообещать?

Йезриен отступил на шаг:

– Если бы я этого не хотел, пришел бы я сюда?

О, эти слова. Они отчасти пробились сквозь мою боль.

Потери неизбежны. Это часть смертной жизни. Я должен был помочь живым. Я увидел короля, пытавшегося примириться с врагом. Они стояли на горе трупов, но, может...

Может, что-то еще можно спасти.

Я отправился домой, в объятия Кор, и проплакал у нее на груди до открытия портала. Они пришли. Разумеется, Рейз явился вместе с ними.

108. Служба

По мере того как Сзет подводил Каладина к неболомскому монастырю, ландшафт вокруг становился все более холмистым. Цепи бурых холмов, покрытых щетинистой, жмущейся к земле травой. Больше сорняков, чем собственно травы, растения с растопыренными в стороны, а не вверх лепестками. Сзет никогда не учил их названия.

Каладин находил траву поразительной. Он все еще исследовал обычные, нормальные растения с детским восторгом. Такое отношение могло бы утомить Сзета, если бы не сменилось определенным уважением и восхищением. Судя по всему, Каладину в здешних местах даже нравилось. Прожив много лет на востоке, Сзет не ожидал такого от тамошнего уроженца.

– Эта трава, – пояснил Каладин в ответ на вопросительный взгляд Сзета, – похожа на нечто наполовину из твоего мира и наполовину из моего. Она не двигается от прикосновения, но кажется, что она прячется на земле, пытается убраться от ветра.

Местность находилась на границе их миров. Они пересекали большие участки камня там, где вымыло почву, и дорога петляла, обходя такие места. Сзет так больше не утруждался.

В конце концов они остановились на вершине особенно высокого холма, обернувшись лицом на восток. В этой гористой местности, где воздух был прохладным даже так далеко к северу, казалось, не так уж много их отделяет от краев камнеходцев. Здесь разделение выглядело в большей мере философским, чем физическим.

Сверху прилетела Сильфрена проведать их.

– Вы тут в порядке? – спросила она, оставаясь световой лентой.

– Просто гадаю, что происходит с Далинаром и остальными, – сказал Каладин. – Вчера вечером не пришло ответа по даль-перу. Может, мы слишком малозначимы, чтобы отвечать... Сил, ты ничего не чувствуешь?

– Я чувствую некоторую дрожь ветра, – ответила она нетвердым голосом. – Мир затаил дыхание.

Каладин взглянул на Сзета. Тот пожал плечами. Он бы хотел находиться рядом с Далинаром, но у него была другая задача. И он двинулся вниз по склону.

– Я решил, – сказал он Каладину, когда тот его догнал, – что мне нужно сражаться и убивать, несмотря на мои предпочтения. Возложенный на меня долг слишком велик.

Сказав это, он пристыженно взглянул на ветробегуна.

Каладин только кивнул:

– Мне жаль, Сзет. Чем я могу помочь?

– Меня нельзя переубедить.

– Это я понял по твоему тону. Я могу чем-то помочь?

Сзет продолжил, осторожнее подбирая слова и ожидая возражений:

– Если мне суждено стать Вестником, мне понадобится сражаться. Вот и все.

Каладин кивнул, шагая с задумчивым видом. Сегодня они разделили мечи между собой. Сзет нес на спине Кровь Ночи и несколько Клинков Чести, а остальные Каладин привязал к своему большому рюкзаку.

– Я тебя услышал, – проговорил ветробегун. – Я сталкивался с той же проблемой. До сих пор все разрывается внутри при мысли о людях – и певцах, – которых я убил. Поначалу помогало делить всех на «своих» и «чужих», а дальше сосредотачиваться только на защите «своих». Но чем дольше я находился в армии, тем сильнее это деление размывалось.

– Как? – спросил Сзет с искренним любопытством.

Взгляд Каладина устремился вдаль.

– Я начал понимать, что «чужие» всегда найдутся. С кем я сражался вначале? Не с паршенди, а со своими же соотечественниками. Даже не из другого королевства, с такими же алети. Если оглядеться, мы всегда найдем, с кем драться. Я сражался с одним из моих же братьев – с человеком, забравшим твой меч. Я понял, что не могу просто убивать всякий раз, как мне скажут. Но не мог и уйти, ведь тогда погибли бы дорогие мне люди.

– И что же ты сделал? – спросил Сзет. – Звучит так, как будто ответа нет.

– Явного нет. Знаю одного человека, Зайхеля: он просто ушел. Я уважаю его выбор. Но мне пришлось провести черту, которую я не переступлю. – Каладин сделал глубокий вдох, как будто было трудно произнести следующее признание. – Мне пришлось шагнуть вперед и взять на себя ответственность. Стать одним из тех, кто принимает решения. Если я хотел, чтобы убийства прекратились, я должен их прекратить. Сверху, с руководящей позиции. – Он склонил голову. – Должно быть... должно быть, это значит, что мне и впрямь следует быть светлоглазым. Может, именно поэтому Далинар и предлагал...

Сзет замедлил шаг, обдумывая его слова, и вдруг остановился.

– Каладин?

Ветробегун неуверенно оглянулся.

– Скажи, как мне поступить, – попросил Сзет. – Когда мы доберемся до следующего монастыря, сражаться мне или отказаться?

Каладин улыбнулся, покачав головой, и продолжил путь.

Сзет бегом нагнал его, неуклюже придерживая сверток с мечами на спине и взбивая ногами пыль.

– Я сделаю так, как ты скажешь.

– Этого не будет, Сзет.

– Ты же отправился, чтобы мне помогать! Тебе так велел Далинар.

– Я помогаю, как могу. Как следует поступить по твоим ощущениям?

– По моим ощущениям, нужно сражаться, – сказал Сзет. – Я должен убивать. Кому-то нужно этим заниматься.

– Значит, я тебя поддержу. Помогу справиться с болью.

– Но ты же хочешь, чтобы я выбрал другое, – настаивал Сзет. – Признай.

– Я хочу, чтобы ты что-то выбрал, – сказал Каладин. – Что выбрал бы я, не имеет значения. Я здесь не для того, чтобы заставить тебя сделать что-то конкретное. Я здесь для того, чтобы постараться помочь тебе выбирать здраво.

И... похоже, он говорил честно. Действительно честно. Когда в последний раз в жизни Сзета кто-то... отказывался отдавать ему приказ? Он припомнил только давний случай, когда в детстве разговаривал с Земледельцем.

Каладин – убийца, один из лучших, известных Сзету. Но он выражал ту же мудрость, что и самый мирный человек на его памяти. Это стало откровением. Впору приманить стайку спренов славы, но в здешних местах ни одного не появилось. Каладин в самом деле отыскал путь к покою. Такое возможно.

Сзет и сам может выбрать поиск пути к покою. И наверное, может быть, приложив усилия, сможет снова стать здоровым.

Все вокруг вдруг обрело иной вид. Продуваемые ветрами холмы были не просто пыльными и бурыми, это был дом, приветствующий Сзета после долгих, изнурительных испытаний. Голубое небо, некогда смотревшее, как он танцует, хотело снова увидеть радость. Для Сзета жизнь не была чем-то прекрасным, и тени никуда не делись, но кто-то сумел найти выход. Дорога больше не вела лишь к беде или смерти. Она вела вперед.

Удивительно, сколько может измениться от одного разговора.

Первым порывом Сзета все еще было принести какую-то клятву Каладину – человеку, столь многое ему показавшему. Но это неправильно. Смысл не в этом.

«Не рассчитывай, что излечишься быстро, – подумал он, припомнив одно из высказываний ветробегуна. – Это долгая дорога».

Надо же, он это запомнил. Он слушал больше, чем ему казалось.

Что ж, к долгим дорогам Сзету не привыкать.

– Это оно? – спросил Каладин, указав вверх на постройки на уступе.

– Оно.

– Ощущение... неправильное, – нахмурился Каладин.

Они переглянулись, и Сзет кивнул. Да, так и было.

В следующее мгновение они поднялись в воздух, чтобы лучше осмотреться, и к ним присоединилась Сил в форме ленты. Проблема сразу стала очевидна: проваленные крыши, одинокие стены, выбитые двери.

Этот город подвергся нападению. Не дожидаясь Каладина, Сзет усилил сплетение, и ветер зашумел вокруг него. Здешний городок ютился среди холмов в пыльной, малопосещаемой части гор. За его стенами на многие мили простиралась лишь дикая местность.

– Все произошло уже некоторое время назад, – заметил Каладин, когда они замедлили полет над монастырем. – Пара зданий сожжены, но дымом не пахнет.

– Согласен.

На город совершили налет, а затем бросили.

«Нет, – подумал Сзет, заметив какое-то движение в тени руин. – Не совсем бросили».

– Видел? – спросил Каладин, указав на тени в другом месте. – Люди здесь, как и в других городах. Это место покрывает тьма.

– Я надеялся, тут будет иначе.

– Почему? – спросила Сил, приняв свой полноразмерный человеческий облик.

– Потому что мы знаем этого носителя Чести, – ответил Сзет, направляясь вниз, к расположенному в центре города монастырю – самому большому строению, примостившемуся на вершине холма повыше.

Они приземлились перед монастырем. Крыша здания обвалилась, но все четыре стены стояли. Большие деревянные ворота были приоткрыты, и Сил заглянула первой, затем кивнула остальным. Двери оказались настолько тяжелыми, что Сияющим пришлось протиснуться в щель, оставив их по большей части закрытыми.

Внутри, в дальнем конце просторной передней, стоял человек в черном мундире. Лицо обращено к вошедшим. Руки сложены на гарде осколочного клинка, воткнутого в каменный пол. На вид Нин-сын-Бога не изменился с тех пор, как покинул их прошлой ночью.

Сзет снял со спины мечи и протянул их Каладину.

«Сзет? – подал голос Кровь Ночи. – По-моему, тебе стоит использовать в этом бою меня. Я действительно хороший меч».

– Я знаю, меч-ними, – шепнул Сзет. – Боюсь, это испытание не для тебя.

«Но...»

– Пожалуйста, позволь выбирать мне, – попросил Сзет.

«О! О, ТОЧНО! Понял».

Сзет кивнул Каладину и призвал клинок. Развернулся и зашагал вглубь помещения, выйдя на льющийся сквозь проломленную крышу солнечный свет. Он перешагивал и обходил обломки кровли и камни обрушившейся печной трубы.

– Сэр? – окликнул он Нина. – Что здесь произошло?

– Есть те, кто желает помешать тому, что грядет. Стать тебе тем, кем суждено стать, – произнес Вестник.

Сзет остановился на безопасном расстоянии.

– Это испытание такое же, как остальные? – спросил он, держа клинок вспотевшей ладонью.

Сможет ли он... сразиться с Вестником?

– Нет, – ответил Нин, и Сзет испытал облегчение. – Ты не переживешь бой со мной, так что это было бы нечестно. Посему в этом испытании я просто велю тебе принять отведенное тебе место. Следующий монастырь последний, и там тебя ожидает самая полная проверка. Я требую от тебя слово, что ты подчинишься мне и сделаешь в точности так, как я скажу, когда мы туда прибудем.

Простая проверка. Самая легкая для Сзета, ведь он всегда поступал, как требовали хозяева.

– Итак, – сказал Нин, – поклянись мне.

Сзет открыл рот. И с языка сорвалось нечто неожиданное.

– Нет.

Тишина. Даже шепот потрясенно стих.

– Сзет, я этого требую.

– Скажи, что ты заставишь меня делать, – вырвалось у Сзета. – Я не могу судить, не зная цены.

Нин подплыл ближе, его плащ затрепетал на ветру.

– Прежде тебе это никогда не требовалось.

Сзет промолчал. Он уже сказал, что ему нужно.

Нин остановился футах в пяти. В зоне поражения осколочным клинком.

– Пообещай, что выполнишь мои приказы, – тихо проговорил он. – Дай мне клятву. Таково твое испытание.

В помещении будто бы похолодало. Сзет выдохнул и мог бы поклясться, что увидел пар.

– Нин, что творится с этим краем? Почему людей поглотила тьма? Кто тот Претворенный, с которым я борюсь? Что происходит?

– Тебе пока не нужно этого знать. Произнеси слова.

Сзет встретился с ним взглядом и произнес их.

– Я не вещь, – прошептал он.

С губ Нина слетел легчайший вздох раздражения. Самое яркое проявление эмоций с его стороны на памяти Сзета.

– Я не вещь, Нин, – повторил Сзет. – Я не камень, чтобы передавать меня из рук в руки вместо денег. Я человек. Ты просишь меня стать Вестником. Вестником! Полубогом, бессмертным вождем человечества. И при этом хочешь, чтобы я выполнял, что скажут?

– Раньше ты всегда так делал.

– Раньше я был поломан! – завопил Сзет. – Меня вырвали из моей идеальной жизни и стали лупить, закалять, бить, выковывая оружие! Я не могу быть тем, кем вы хотите! По крайней мере, не узнав, чего это будет мне стоить. Я должен иметь возможность выбрать. Я... я заслуживаю права решать! Если уж я не могу жить так, как хочу, то заслуживаю хотя бы право выбирать, во что ввязываюсь!

Он смотрел на Нина с мольбой, отчаянно надеясь, что тот поймет. Ему всего лишь требовалась эта малая доля утешения. Он все сделает. Примет пост, откажется от всего, о чем едва начал мечтать. Сделает.

Но он должен выбрать. Раньше он никогда не хотел подобной роскоши, но теперь она вдруг стала ему абсолютно необходима.

– Так тому и быть, – произнес Нин, поднимая меч одной рукой. – Проведем испытание более трудным способом. Я не думаю, что такое возможно, но тебе придется победить меня, как всех прочих. Если ты убьешь меня, я снова оживу, поскольку наше бессмертие было скреплено древними искусствами, связанными с Клятвенным договором, но не зависящими от него. К сожалению, с наибольшей вероятностью это я убью тебя.

Он опустился на пол, чтобы обрести точку опоры для выпада, и замахнулся.

Сзет выронил осколочный клинок, не намереваясь драться.

Это был неверный выбор.

Он понял это мгновенно. Сестра не пожелала его убивать, но Нин сдерживаться не станет.

Сзет смотрел, как приближается его смерть в образе серебристой волны света. Пока ее со звонким лязгом не остановило копье.

* * *

Каладин встал рядом с Сзетом, отведя атаку Нейла.

– Тебе нельзя вмешиваться, Благословленный Бурей, – спокойно сказал Вестник, отступая и опять поднимаясь в воздух.

«Да чтоб его буря побрала!» – подумал Каладин.

– У меня в голове не укладывается, – зло бросил он, – что человек, талдычащий о законе, забывает, что здесь нет правил.

– Это должен быть бой между ним и мной, – сказал Нейл.

– Сзет, – окликнул Каладин, не смея оторвать взгляд от Нейла, – ты хочешь, чтобы я тебе помог?

– Да, пожалуйста, – прошептал шинец. – Нин, вот мой защитник. Я не могу сражаться с тобой. Таков мой выбор. Но он победил меня. Сможет победить и тебя.

Нейл поднял меч, приняв традиционную стойку. Моргнул и перевел взгляд на Каладина.

– Понимаю. Это путь вперед. После твоей смерти Сзет освободится от твоего влияния.

– Нейл, не нагнетай, – сказал Каладин. – Давай поговорим о...

– Я стану твоей смертью, Благословленный Бурей, – перебил Вестник. – Если ты уверен, что готов принять на себя эту задачу и обязанность.

Восхитительно!

«Что думаешь?» – мысленно спросил он Сил.

«Думаю, другого пути нет, – ответила она. – Но, Каладин... Вестники, по идее, практически непобедимы».

«Если бы это было так, – подумал он, – они бы не погибали во время каждого Опустошения. Им ведь все равно требуется буресвет? Они непревзойденные мастера потоков. Так, может...»

– Твое слово, Благословленный Бурей? – спросил Нейл.

– Ты согласишься на такой нечестный поединок? – спросил Каладин, осторожно переступая и слыша в голове гудение доспешных спренов, пока невидимых, как обычно бывало, когда они не плясали с ветром, но готовых проявиться в любое мгновение. – Я готов, но хочу убедиться.

– Если ты не выступишь против меня, я убью Сзета, – сказал Нейл. – Так что это честнее, чем сразить его на месте.

– А если сделать еще честнее? – предложил Каладин, отвязывая от пояса мешочек со сферами. – Я бы обошелся без буресвета. А ты? Ничего, кроме умений одного бойца против умений другого.

– У меня за плечами тысячелетия тренировок. Даже так это не будет честно.

– Но честнее же? – настаивал Каладин.

Нейл поразмыслил, затем выудил из кармана мешочек.

«Что скажешь?» – спросил Каладин у Сил.

«Скажу... так может выйти лучше. Твой опыт сражения без способностей свежее. Нейл, возможно, заржавел. Но ты правда хочешь драться? Неужели нет другого способа достучаться до него?»

«Логика не сработает, – подумал он в ее адрес. – Будь он благоразумен, мы бы тут не стояли. Возможно, это единственный способ вынудить его измениться».

Другой голос...

– Будь осторожен, – шепнула Ветер. – Честь мертв, и Йезриена не стало. Нейл... способен повелевать некогда запретными для него силами... Но это твой наилучший шанс...

– Ладно, – сказал Нейл и бросил Сзету сначала один мешочек, потом второй и, наконец, третий. – Меч против копья.

– Ладно, – откликнулся Каладин, тоже бросая свои самосветы Сзету. – Я принимаю твой вызов, Нейл. Я буду защищать того, кто прямо сейчас не может защитить себя сам.

– Ветробегуны, – произнес Нейл, будто выругался. – Тем не менее твоя жертва похвальна.

Вестник опустился на замусоренный пол, скрипнув подошвами по камню и обломкам дерева, и выдохнул, пока из него не вышел весь буресвет.

Каладин влил весь свой буресвет в камень и отправил его под углом в небо. Сзет с их запасами сфер отступил к стене – туда, где Каладин сбросил рюкзак и Клинки Чести.

– Я слышал о твоем мастерстве в обращении с оружием, Благословленный Бурей, – проговорил Нейл, потягиваясь и делая пробный взмах. – Я с удовольствием посмотрю, на что ты способен. Предупреждаю: это бой до смерти. Допустимо использование твоей брони, как и наших клинков и талантов, не связанных с буресветом. Начинаем по твоему сигналу.

Каладин отступил на шаг, поднял копье в изначальное положение и мысленно отдал команду доспеху, чтобы тот точно был наготове.

– Начали, – сказал он.

* * *

Уладив интересное дело, связанное с битвой на Расколотых равнинах, Ясна в назначенный час встретилась с Фэн в маленьком храме, который починил Далинар. Фэн пришла с явным любопытством, Ясна же...

Ясна притягивала спренов изнеможения.

Она впустую потратила время, как и предрекал Вражда, размышляя над природой предстоящих прений. Она сравнила свои записи с заметками Фэн, которую Вражда тоже посетил и сказал то же самое: встретиться в храме для проведения дебатов о том, следует ли Тайлене присоединиться к его империи.

Ясна удержалась – по большей части успешно – от того, чтобы закопаться в исторические записи в поисках примеров непосредственного явления одного из трех богов отдельным существам. Вместо этого она обратилась напрямую к Шуту.

Его слова по даль-перу ее убедили. По мнению Шута, то, что силу Вражды забрал Таравангиан, объясняло нетипичное поведение божества.

Ясна готовилась как могла – всю ночь напролет. Теперь она устроилась за столом, разложив книги и набросанные заметки. Фэн расхаживала туда-сюда, одетая в тайленский костюм: блузка с жилеткой и юбка по щиколотку на широких бретелях.

– Думаете, он в самом деле придет? – спросила она. – Это не какой-то отвлекающий маневр?

– Таравангиан – философ. Он не упустит шанса доказать свою правоту в ходе дискуссии.

– Таравангиан, – проговорила Фэн, шагая в обратную сторону. – Я не верю, что это он. Это игра. Но я заинтригована. Признаюсь, даже при всей нашей подготовке я опасалась, что его армия захватит город. Но наша битва – всего лишь беседа... Если он понял, что не сможет нас завоевать, и теперь пытается провернуть нечто более отчаянное... возможно, нам удастся потянуть время до срока.

Ясна ничего не возразила, хотя испытывала меньше уверенности. Чутье подсказывало, что справиться с армией было бы проще, чем с направленным вниманием Осколка Адональсия. Она еще раз просмотрела свои записи, готовя аргументы.

Это Фэн тоже сочла забавным. Она настаивала, что не уступит Вражде, как Ташикк и Эмул, так зачем утруждаться? Но Таравангиану были присущи осторожность, тонкость и большие способности. Он, очевидно, думал, что его план сработает. Поэтому Ясна подробно изложила аргументы, взывающие к тайленскому чувству гордости и независимости. Доводы против этики империи певцов. Предметную критику исторических методов правления Вражды, чему у нее имелись письменные подтверждения.

Собрав все это, потратив столько часов на суматошную подготовку, Ясна вдруг почувствовала себя глупо. Все это настолько очевидно! Разумеется, тайленцы не согласятся перейти на сторону врага. На протяжении всего периода существования коалиции они опасались, что дядя Ясны захватит над ними власть. Они вполне в состоянии отвергнуть подобные же притязания Вражды.

Так почему же ей так тревожно?

Вход в небольшое помещение потемнел. Ждавшие снаружи гвардейцы ворвались внутрь и окружили Фэн, один даже пробежал прямо сквозь облако черного дыма. Он встал перед королевой и наставил острие меча на обретающего форму Осколка. Ясна сделала себе мысленную пометку спросить потом его имя: из такого материала может выйти Сияющий.

Тьма соткалась в благообразного старика. Он не горбился, но опирался на золотую трость. На нем была оранжево-золотая мантия, менее кричащая, чем наряд, который, по словам очевидцев, носил его предшественник. Как и при жизни, у Таравангиана была клочковатая бородка – заостренная посередине, короткая и белая вдоль челюсти. Не убрал он и залысину надо лбом.

Судя по всему, его вполне устраивал вид человека маленького и непритязательного.

– Приятно снова видеть вас обеих, – сказал он. – Спасибо, что приняли мои предложения всерьез. Фэн, гвардейцы тебе не понадобятся.

Она смерила его взглядом, едва видимая за рослыми солдатами, затем тихо попросила их выйти наружу. Они нехотя подчинились.

Напряжение Ясны усилилось, когда Таравангиан уселся на табурет, соткавшийся за его спиной из темного дыма, и помахал рукой перед собой.

– Не поболтать ли нам здесь, как бывшим друзьям?

Возникли еще два табурета.

– Не вижу в этом смысла, Вражда, – откликнулась Фэн, скрестив руки на груди и не садясь. – Я могу просто сказать тебе «нет», прямо здесь и сейчас. Никаким соглашениям между нами не бывать.

– Фэн, Фэн, – проговорил Таравангиан. – Разве ты не купец? Не королева купцов? Ты точно уверена, что хочешь отвергнуть предложение, даже не выслушав условия?

– Я не могу представить никакие условия, которые убедили бы меня отдать свою страну тебе.

– Тогда, Фэн, что плохого в том, чтобы послушать? – спросил Таравангиан. – В конце концов, это меня отвлечет. Разве тебе не пойдут на пользу продолжительные переговоры? Пока у меня сохраняется надежда уговорить тебя, мне, очевидно, ни к чему будет пробовать другие уловки для захвата города.

Фэн смерила его взглядом.

– А, шквал побери! – пробормотала она себе под нос. – Это и в самом деле ты?

– В самом деле я, – подтвердил Таравангиан. – Ясна, ты же получила подтверждение от своего Шута?

– Получила.

– Передай ему мои извинения за то, что пришлось внести изменения в его память. Он почти сразу сообразил, что я не Рейз, а я тогда еще не решил, как лучше себя явить. – Таравангиан снова взмахнул рукой перед собой. – Почему бы нам не присесть и не побеседовать? Обещаю во время нашего разговора не применять никаких хитростей против вас и не устраивать атак на город. Такого рода обещание божественные силы вынудят меня сдержать.

Ясна посмотрела на Фэн, и та посмотрела в ответ. В конце концов обе взяли стулья, что напомнило о том, как Далинар требовал, чтобы все сами вносили свои сиденья в Уритиру, и поставили их в центре зала, образовав круг с Таравангианом. Тот со вздохом развеял свои табуреты.

– Как это будет происходить? – спросила Фэн, садясь. – Ты приводишь доводы, а Ясна их опровергает?

– Вообще-то, – улыбнулся Таравангиан, – я полагаю, мои доводы за меня приведет Ясна.

– Что?! – воскликнула она, чуть не рассыпав сложенные на коленях стопки бумаг.

– Ты, Ясна, – сказал Таравангиан. – Ты та причина, по которой Фэн решит присоединиться к моей империи. – Его улыбка стала шире. – Спасибо за службу на протяжении всех этих лет. Итак, приступим.

109. Разумные объяснения

Каладин с копьем в руках отступал от Нейла, оценивая поле боя. Внутреннее помещение старого монастырского здания, крыша обрушена, по левую руку – каменные блоки от обвалившейся большой печной трубы, ближе к центру зала – обломки осыпавшегося очага.

– День, о котором я предупреждала, почти настал, – шепнула Ветер. – Буря. Завтра. Ты нужен мне завтра.

– Тогда мне придется выжить, – заметил Каладин. – Могу я рассчитывать на твою помощь?

– Я слаба, Каладин. У меня... остался только голос.

Но без доступа к способностям Нейл – просто человек, разве нет? Одетый в черное противник рассек воздух осколочным клинком, стоя в десятке футов от Каладина и пристально следя за ним. Он не торопился начинать схватку.

В период оккупации Уритиру Каладин получил массу возможностей освежить старые навыки боя без способностей. Он утвердился в стойке, нацелив копье на Нейла. Тот наконец пришел в движение, смещаясь вправо по периметру зала, мимо Сзета, скрежеща сапогами по камню. Обернулся лицом к Каладину, остановившись у стены, на самой границе ее тени, а затем рванул вперед на солнце.

Каладин копьем отбил клинок в сторону, но не поддался искушению атаковать. Это была проверка, ведь Нейл, вооруженный не копьем, а мечом, проигрывал в дальности удара. Он обошел Каладина – каждое движение отточено, каждый шаг выверен – и снова атаковал. И снова Каладин отразил удар, хотя точность движений и отсутствие всякого выражения на лице противника выводили из равновесия.

Нейл был человеком... и вместе с тем не был. Он был древним существом. Во многих смыслах совершенно непознаваемым.

«Спокойно, – сказал себе Каладин. – Ты сражался с Преследователем, сражался с Лешви. Ты уже побеждал древних».

Опыт подсказывал, что с наибольшей вероятностью случится дальше. Еще один пробный удар, и он последовал, а Каладин его отразил. Теперь настоящая атака. Нейл замахнулся в четвертый раз, но не отступил, когда Каладин отбился, а шагнул ближе в попытке отвести копье в сторону.

Каладина такой вариант не устраивал. Он держался твердо: отступил на пару шагов, но копье осталось нацеленным на Вестника и едва его не проткнуло, вынудив отойти.

Нейл снова зашагал по кругу:

– Хорошо. Хорошо.

Не та реакция, какой можно было ожидать. Хотя удары Вестника Каладин и мог предугадать, его мотивы оставались столь же мутными, как и всегда.

Удивительным образом на память пришли слова Шута: «Вам предстоит легендарная битва. К сожалению, сила мускулов в ней не поможет...»

Следующие несколько схваток прошли более агрессивно, но Каладин контролировал положение. Копейщик должен всегда сохранять контроль над ходом боя, потому что, если его потерять, если дать мечнику подобраться ближе, это конец.

«Нет, – подумал Каладин. – У тебя теперь есть доспех. Используй его».

Надо больше тренироваться с броней: среди носителей осколков имела широкое распространение практика принимать на нее удары в стратегических целях.

Нейл опять пошел в атаку. Каладин подпустил его близко и дал замахнуться, целя в голову, а сам превратил Сил в длинный нож. Клинок Нейла обрушился; раздался звон металла о металл, и в воздухе слева от головы Каладина возникла сеть трещин, зато ветробегун ударил противника ножом прямо в живот.

Вестник ухитрился увернуться, хоть и с трудом, затем отступил назад. Каладину удалось оставить маленький разрез сбоку на изысканном черном мундире Нейла. Каладин улыбнулся. Паутина трещин возле его головы налилась синевой, и доспех в полной мере подготовился к опасности. Он проявился: сначала едва заметно проступил над кожей, потом подтянулся и замкнулся, полностью заключив в себя Каладина. Лейтена бы удар хватил при виде смятого мундира, но осколочный доспех учел и это, и все остальное и сформировался идеально, совершенно не стесняя движений.

Каладин не до конца понимал все тонкости. В последнее время броня всегда находилась рядом, защищая его. Рядом, но не совсем, пока опасность не становилась нешуточной. Он крутанул осколочное копье и отошел назад, тяжело ступая закованными в броню ногами и давя обломки. От груди и сочленений изящного доспеха исходило свечение, а забрало, на котором, как он знал, светились глазные прорези, оставалось для него прозрачным.

Теперь он ощущал вес и мощь осколочного доспеха – силу, которой еще не вполне овладел. Тем не менее у него было некое... интуитивное понимание, как с ней обращаться. Это его доспех, не какие-то обноски другого Сияющего. Составлявшие его спрены ветра были его товарищами, явившимися на зов при произнесении Четвертого Идеала.

Нейл сплеча рубанул клинком – судя по всему, Сияющим, не Клинком Чести, – обходя Каладина. Свою броню он не призвал. Разве она не должна была отразить предыдущий удар Каладина?

Нейл встал в незнакомую стойку, выставив меч вперед, и махнул Каладину, чтобы тот приблизился и попробовал сам нанести пару ударов. Каладин так и сделал с копьем в руке и схлестнулся с Вестником. Скрежет бронированных ног по камню, звон меча о копье. Каладин не достал противника, но доспех так и не появился. Во всяком случае, когда Нейл пропустил наконечник копья у самой щеки, на волосок от пореза, оружие ни с чем не столкнулось.

Каладин отступил. По правде говоря, ему не хотелось ранить Нейла, и тот, вероятно, заподозрил, что противник сражается без души, поскольку вскоре снова пошел в наступление. Каладин шагнул навстречу вихрю атак и получил еще один удар по голове, зато тупым концом копья, на котором сформировался крюк, подсек ноги Вестника. Тот подпрыгнул, пропустив оружие под собой, затем еще раз обрушил меч на голову Каладина.

Ветробегун с проклятием отшатнулся. Шлем бешено истекал буресветом, перед глазами образовалась сеть трещин. Броня Каладина казалась прочнее обычного осколочного доспеха, и подпитывали ее не самосветы, а собственная Связь с Духовной реальностью, однако Сигзил не успел провести испытания. Получить четвертый удар по тому же месту без крайней необходимости не хотелось.

Он снова пошел в атаку, на этот раз осторожнее, замахнувшись сформированным из Сил огромным клинком, от которого Нейл с легкостью увернулся.

– Без доспеха ты справлялся лучше, Благословленный Бурей, – заметил Вестник своим бесстрастным тоном. – Как давно он у тебя появился?

Вокруг Нейла в мгновение ока соткался доспех, и он впечатал бронированный кулак Каладину в грудь, опрокинув соперника на пол. Ветробегун рухнул бесформенной кучей, скрежеща металлом по камню. Броня Нейла исчезла, расточившись туманом, и он шагнул вперед.

– Прояви себя лучше. Я не потерплю, чтобы ты умер столь жалким образом.

Каладин кое-как поднялся на ноги, потом большей частью отпустил доспех. Нужно чаще тренироваться, чтобы использовать его как следует. Впрочем, когда броня истаяла, он понял, что спрены останутся рядом, оберегая его.

– Хорошо, – произнес Нейл, вновь вставая в стойку.

Подняв копье, Каладин пошел в наступление, вынудив Нейла отойти назад вглубь усыпанной обломками комнаты. Сбоку наблюдал Сзет, и в его расширившихся глазах, в том, как напряженно он сжимал сверток с мечами, включая Кровь Ночи, читалось беспокойство.

«Ох уж этот парень, – произнесла Сил у Каладина в голове. – Мы когда-нибудь сражались с кем-то настолько же несносным?»

– С Амарамом, – шепнул Каладин.

«О, точно. Он же вроде был совершеннейшим орудием? И заметь, это говорит девушка, в настоящий момент ставшая копьем».

Каладин хмыкнул и пошел вперед.

«Шаг, выпад, уход. Держи копье направленным на противника. Следи за ногами, но не отрывай взгляда от цели. Бей по собственному решению, а не из-за тревоги».

Он нанес несколько ударов очень близко к цели, мастерски удерживая Нейла на безопасном расстоянии.

– Хорошо, – отметил Вестник. – Такого человека я могу убить с уверенностью.

– Ты все это повторяешь, – сказал Каладин, по лбу которого струился пот. – Ну так давай. Попробуй.

И Нейл попробовал. Его клинок обрушился в серии атак в незнакомом Каладину стиле: напоминало стиль ветра, но более яростный. С учетом длинного оружия у Каладина должно было оставаться преимущество, однако теперь он оказался вынужден отступить. Он наносил удары, но всякий раз самую малость не успевал. Ему по-прежнему удавалось отбивать атаки – до самого конца, когда он шагнул, чтобы блокировать широкий взмах клинка Нейла.

В мгновение ока в руках Вестника возникло копье. Он ткнул им вперед, прямо Каладину в лицо, где удар едва перехватил невидимый шлем. Острие пробило броню, которая окончательно растрескалась, и замерло у Каладина между глаз, едва не коснувшись кожи.

«Осторожней, Кэл! – сказала Сил у него в голове. – Это уже как-то слишком...»

Они снова схлестнулись, и снова Каладин почти достал Нейла. Теперь Каладин уже пыхтел и обливался потом. Это осторожное, выверенное состязание напомнило ему бои с Лешви. Но то были бои с соперником, вызывавшим уважение, здесь же возникало иное ощущение. Шквал, до чего же трудно! Каладину приходилось снова и снова выжимать из себя больше, чем хотелось, перенапрягаться в попытке нанести удар, и все равно он раз за разом промахивался.

– Ты хорош, – проговорил Нейл, разорвав дистанцию, и спокойно зашагал по залу вправо от Каладина. – Я заглянул в твое прошлое, Благословленный Бурей. Ты, проскользнувший мимо меня, тот, кого мне следовало найти и убить. Я знаю, что жизнь тебе выдалась нелегкая. Было бы лучше, если бы ты погиб от клинка юного Хеларана.

Каладин неуверенно помедлил, сжимая копье, гладкая поверхность которого стала мелкоребристой, чтобы легче было держать потными ладонями. Хеларан. Брат Шаллан. Порой было трудно помнить, что всю цепочку запустило одно событие: нежданная встреча Каладина на поле боя с носителем осколков. С аколитом неболомов, посланным убить Амарама, чтобы не дать ему вникнуть в тайны исчезнувших Сияющих рыцарей.

– Это был ты, – выговорил Каладин. – Ты его послал.

– Жаль, я не знал, что основной целью являлся не Амарам, а один из командиров отрядов в его армии, – сказал Нейл. – Я бы отправился лично и проследил, чтобы ты не покинул то поле боя живым.

«До чего же он странный, – мысленно заметила Сил. – Всегда придерживался этой нелепой веры, что, если убивать Сияющих, это предотвратит Опустошение. Но мы вернулись, потому что почувствовали приближение Опустошения».

– Зачем? – спросил Каладин, обращаясь к Нейлу. – Опустошение все равно бы наступило. Сил отправилась на поиски меня, потому что ощутила движение бури сквозь Шейдсмар. Вернулся Тальн, в конце концов сломавшись. Совершенные вами убийства всех тех Сияющих ни к чему не привели.

Нейл замер, и Каладин кое-что увидел: проблеск эмоций, щелочку в его броне. Вестник отвел взгляд, будто припоминая, потом прижал руку к груди.

– Ты знаешь юную Сияющую по имени Крадунья? – спросил он.

– Знаю, – ответил Каладин. – А что?

– Она единственная за все время сумела победить меня за один бой, – тихо проговорил Нейл.

– Прошу, скажи, что она не использовала при этом вилку, – отозвался Каладин.

– Нет. Нет, то было совсем иное оружие. – Нейл снова сфокусировал взгляд на Каладине. – Возможно, ты прав. Вероятно, Опустошение все равно бы наступило. Однако я бы тебя убил и поступил бы правильно, ибо в то время верил, что это лучший курс, и следовал тому, что мне сказали.

– Кто сказал? – требовательно спросил Каладин.

– Естественно, Ишар. В любом случае мои решения были верны. Да. Если бы я перебил всех потенциальных Сияющих, испытали бы спрены желание вернуться? Нет. Точно нет.

– Буря бурь... – начал Каладин.

– Ничего не значит, – отрезал Нейл. – Я прав.

«Он прорабатывает свои разумные объяснения, – заметила Сил, – и снова их путает».

Логика никогда не сработает. Эмоции. Нужно сосредоточиться на эмоциях и воспоминаниях. Как заставить Нейла вспомнить?

– В тот день... – проговорил Каладин. – Хеларан ворвался, как буря. Он убивал моих друзей, оставлял после себя лишь горе. Неужели тебе все равно? Он убил юнца, раненого мальчишку, не представлявшего опасности. Его звали Кенн.

– Сопутствующий ущерб, – произнес Нейл.

– Это ты говоришь о ребенке? Нейл, ведь когда-то же тебе было не все равно? Что случится с невинными?

На лице Вестника на кратчайший миг отразилось беспокойство.

– Я здесь ради невинных, – тихо проговорил он.

– И при этом ты же их и убиваешь!

– Я... соблюдаю закон. Хеларан вступил в армию, с которой сражался ваш лорд, что дало ему законное основание убивать, сколько потребуется. – Нейл поднял взгляд на Каладина и указал острием меча прямо на него: – Я убью тысячу юных солдат, если мое дело будет правым, а закон будет на моей стороне.

Каладин крепче стиснул копье. Он ощутил холод... а затем тепло. А потом...

Потом вернулся туда. Снова стал тем человеком, которого многократно объявил погибшим. Вспомнил запах крови, висевший в воздухе на том поле так много лет назад, и голос Даллета, передававшего приказы Каладина, пока тот стучал копьем о щит, чтобы собрать отряд.

Сейчас нуждавшимся в Каладине мальчиком был Сзет. И Каладин ввязался в этот бой не по принуждению, а потому что так для себя решил. Шут сказал, что ему нужно понять, кто он, когда ему не нужно драться. Поразительно, но Каладин осознал, что начал к этому продвигаться. Новый Каладин по-прежнему защищал, но принимал тот факт, что может потерпеть неудачу. Он держал под контролем свое чувство утраты. Не через огрубение и мозоли, как пытался научить его отец. Но через любовь.

Память и настоящее слились воедино, и тогда Каладин сделал выпад и нанес удар. Он в точности предвидел, как именно Нейл уклонится. Слыша шум ветра в ушах, он в последний момент безукоризненно изменил направление удара, зная, что достигнет цели. Именно этот. Нейл попался.

И тут Вестник сместился чуть быстрее, превратившись в размытое пятно.

Каладин промахнулся. Его копье прошло вдоль самого уха Нейла, поразив лишь воздух.

Это на миг вызвало ощущение нереальности происходящего. Следовало опомниться и вернуться в исходное положение, как вбивали на тренировках. Но Каладин знал, что должен был нанести удар. Каждая крошка его инстинкта обращения с копьем – того глубинного родства, которое, казалось, имелось у него и отсутствовало у других, – говорила, что последний удар должен был достичь цели.

Как Нейл вообще смог увернуться?

– Такой любопытный аспект ветробегунов, – проговорил Вестник, делая шаг назад. – Другие, если их разозлить, становятся небрежны. Но поставь тебя на позицию защитника, приведи в ярость, и вот мы видим тебя на пике способностей.

Каладин снова ударил, и Нейл отклонился в сторону – опять немыслимо быстро. Сместился, на миг расплывшись перед глазами.

Удар снова прошел мимо.

– Хорошо, – произнес Нейл. – Да, в бою с большинством противников к нынешнему моменту ты бы, вероятнее всего, уже одержал победу. Ты ведь почти убил меня, Благословленный Бурей. Гордись этим. Мне бы хотелось, чтобы ты умер, испытывая подобную гордость.

Каладин вновь стиснул копье и бил, бил, бил. Три прицельные атаки, каждая столь же бесплодная, как и предыдущие. От каждой Нейл уходил. Он даже не поднимал клинок. Двигался будто бы непринужденно.

– Дерись со мной! – воскликнул Каладин, прыгнув вперед...

Нейл оказался рядом. Шагнул навстречу удару, обойдя его – быстрее, чем Каладин мог отреагировать. Нейл прижал руку к груди Каладина и швырнул его на пол – так, что тот растянулся.

Каладин вытаращился, оглушенный больше морально, чем физически. С самых первых дней обучения обращению с копьем никто и никогда не относился к нему в бою с таким безразличием.

Что... что происходит?

«Каладин?» – окликнула его Сил.

Он поднялся и попятился. То чувство, от которого бросает в холод, – это же страх. Бессилие. Оно ему знакомо. Он много раз его испытывал, но редко – с копьем в руках.

– Если меня кто-то спросит, – проговорил Нейл, шагая вперед, – я буду честен. Ты хорошо сражался. Я редко оказываюсь вынужден использовать против смертного истинные умения Вестника. Мы... не прибегаем к ним по пустякам.

Между ними вклинился Сзет:

– Я сделаю, как ты скажешь. Я подчинюсь, Нин. Хватит!

Нейл невозмутимо оттолкнул Сзета с дороги и пошел к Каладину.

– Я должен его казнить, Сзет, коль скоро теперь имею на то законное право. Нужно положить конец его тлетворному влиянию на тебя.

– Но...

– Он согласился на этот бой. Все решено. Отойди.

– Все хорошо, Сзет, – сказал Каладин, лихорадочно соображая. – Я найду способ...

Нейл очутился прямо перед ним.

Каладин попытался увернуться, но Нейл двигался не так, как полагается человеку. Долгие годы практики научили Каладина, чего следует ожидать. Здесь же он едва мог отследить – не то что осознать – то, как Нейл схватил его за плечо, развернул, сжал обеими руками, затем впечатал в каменную стену здания.

Раз. Другой. Третий. Он тряс его, как куклу, и броня не выдержала. Доспех разлетелся, оставив Каладина беззащитным. Тогда Нейл отшвырнул его в сторону.

Жестко прокатившись по полу, Каладин врезался в ближайшую стену и в свой рюкзак. Тело болело и плохо слушалось, дыхание вырывалось с хрипом, перед глазами все вращалось. Такого... такого он никогда не испытывал... Даже в юности, впервые взяв в руки копье, Каладин ощущал некоторую степень контроля над ситуацией.

Он никогда не оказывался в столь проигрышном положении.

Подняв затуманенный болью взгляд, он увидел, как приближается темная тень Налан’Элина. Потом останавливается, когда перед ней возникает фигура. Сил?

– Это нечестно, – сказала она.

– Это справедливо.

Он попытался ее обойти, и она снова заступила ему дорогу.

– Вот это? Справедливо?

– Мне жаль, Древняя Дочь, – проговорил Нейл все так же холодно и спокойно. – Тебе следовало оставаться в Шейдсмаре, как желал твой отец. Твоя боль – твой собственный выбор.

Нейл непреклонно шагнул сквозь нее. И резко остановился, поскольку перед ним возникла другая фигура, вскинувшая руки, будто защищая Каладина. Перед глазами все плыло, но по очертаниям Каладин сумел опознать спрена Сзета.

– Стой, Нейл! – сказал спрен. – Прошу.

– Ты позоришь свое племя, – произнес Вестник. – Тебя учили быть светом для своего человека, а не каким-то служителем его и его воли.

Нейл двинулся дальше, не обращая внимания на обоих спренов, не обращая внимания на крики Сзета. Глубоко вдохнув, Каладин приготовился встать, упершись ладонями в каменный пол, усыпанный мелкими обломками. И в этот момент услышал далекий, слабый звук.

Пение флейты.

110. Флейта

Какой неуместный звук! Флейта, та мелодия, что разучивал Каладин, плыла в воздухе. Слабая.

Ветер, сообразил он, пыталась помочь, чем могла. Своим голосом.

– Возвращаю тебе твою песню, Каладин, – шепнула она. – Как некогда возвращала Цефандриусу.

Нейл остановился и огляделся, нахмурившись.

– Опять эта мелодия... – проговорил он. – Этот ритм...

«Я не смогу победить в этой битве с копьем, – подумал Каладин. – Точно так же, как не смог логикой. Но песня...»

Эта песня что-то расшевелила в Каладине. Как и всегда.

Он достал кое-что из валявшегося возле стены рядом с ним рюкзака, затем тяжело поднялся на ноги и встал в стойку. Когда Нейл занес клинок, Каладин тоже поднял руки, держа в них не меч и не копье, но простую деревянную флейту.

– Есть одна история, которую тебе нужно послушать, – сказал он. – Это история о...

Нейл ударил его кулаком в живот, снова передвигаясь с нечеловеческой скоростью, и затрещали кости. Каладин ахнул от ослепившей его боли и почувствовал, как внутри что-то рвется. Он упал на колени, и флейта стукнула об пол, выскользнув из его пальцев.

Сзет подхватил Каладина и протянул мешочек со сферами:

– Возьми! Это уже не бой. Это избиение.

Охваченный болью, Каладин вобрал буресвет, хотя он не смог бы сказать, было это осознанным решением или реакцией утопающего, что вырвался на поверхность и бешено хватает ртом воздух. Свет запустил процесс исцеления, и зрение восстановилось, но, когда Каладин потянулся за новой порцией, его опередил другой. Мимо прошел Нейл, и к нему потоком устремился свет из сфер, которые держал Сзет, из мешочков у стены, из забытых самосветов на дне рюкзака Каладина. Весь.

Казалось, свет отдавал предпочтение Нейлу, устремляясь к нему, а не к Каладину. Вестник вобрал его, раскинув руки, а затем выпустил. Выдохнул сияющее облако в замерцавший воздух и дал ему исчезнуть.

– Никакого буресвета, – спокойно произнес он. – Так мы договорились.

Шагнув вперед, он каблуком сапога раздавил флейту, расколов хрустнувшее дерево.

Каладин потрясенно вскрикнул и потянулся к сломанному инструменту. Нейл снова двинулся, оттолкнув Сзета в сторону с такой силой, что тот отлетел к стене. Каладин излечился достаточно, чтобы ясно видеть, однако его буресвет иссяк. Без него Клинки Чести не дадут потоков, а Кровь Ночи, если его обнажить, поглотит их души в единый миг.

Лежа на полу, Каладин со слезами на глазах снова потянулся к сломанной флейте.

«Я не понимаю, почему флейта важна», – произнесла Сил.

– Нейл знает эту мелодию, – прошептал Каладин. – Знает эту историю. Понимает в глубине души, что значит заботиться о людях больше, чем о правилах. Я в этом уверен, Сил. Нужно ему напомнить. Нужно заставить его вспомнить.

Он протянул руку, и в ней из Сияющего тумана соткалось нечто серебристое. Флейта, целиком из металла.

«Но это опасно! – предупредила Сил. – Возможно, нам следовало бы бежать».

Но Ветер вдалеке снова и снова возвращала некогда сыгранную им музыку. Прерывистые, сбивчивые ноты. Отголоски его упражнений.

Тяжело дыша, Каладин поднялся на ноги и попятился прочь от Нейла.

Вестник не обращал на него внимания, расхаживая со склоненной набок головой. Вслушивался.

– Эта мелодия... это та, что ты играл. Эти ноты... это те, что привели нас на Рошар много тысячелетий назад...

По разрушенному монастырю пронесся ветер – мягкий, дразнящий. Он коснулся флейты, и зазвучала тихая нота, а инструмент в руке Каладина завибрировал. Ноты снаружи набрали силу, накладываясь друг на друга, будто играл не один флейтист, а пять или шесть.

Нейл шагнул к одному из похожих на бойницы окон и выглянул наружу.

– Это еще что? Что за войско идет тебе на помощь? – Он оглянулся на Каладина. – Ничего. Только холмы... – Он сощурился. – Иномирская магия. Ты вел беседы с Мидиусом. Его иллюзии бессильны против того, кому ведома их фальшивость, Благословленный Бурей.

Нейл круто развернулся и вскинул меч обеими руками, нацелив острие на Каладина. В ответ ветробегун поднес флейту к губам и вывел несколько строк мелодии, которую разучивал. Эта флейта естественнее ощущалась под губами и пальцами. Мотив был простым, но Каладин испытал невероятную гордость от отсутствия ошибок.

Он поднял голову и посмотрел в глаза Нейлу, который вновь остановился.

– Это история о Деретиле и «Странствующем парусе».

Невозмутимость Нейла дала трещину: он стиснул зубы и ринулся вперед, но странная скорость его подвела. Он споткнулся. Каладин сумел отойти назад, оказавшись вне пределов его досягаемости. Когда он перепрыгнул гору обломков, бывших некогда монастырской трубой, Ветер будто бы почти подняла его.

Приземлившись по другую сторону, Каладин прокричал:

– Ты ее слышал? Историю о том, как Деретиль с командой дошли до скрытого острова в Бескрайнем океане? До края, где поначалу все выглядело таким идеальным?

Нейл замедлил шаг:

– Я не придаю значения выдуманным историям.

– Жаль. В моей жизни они оказались в числе самых настоящих вещей. – Каладин продемонстрировал флейту, и Ветер заиграла в его руках. – Деретиль с командой отправились в путь, чтобы пересечь океан и выяснить, что находится за ним. Одни говорят, что они искали место, где рождались Приносящие пустоту. Другие говорят, что Деретиль искал само Изначалье, мифическое место, где берут начало бури, а свет сильнее всего. Я не знаю конечного результата путешествия, но знаю, что они потерпели крушение у острова под названием Увала, вблизи могучего водоворота. Там жил высокий народ, вплетавший в волосы раковины, каких не встретишь на Рошаре. Они позаботились о Деретиле и его команде. Все казалось таким безупречным. Таким идеальным. Никакой потребности в страже, полиции или чем-то еще подобном.

Нейл зарычал, проявив толику настоящих эмоций, но опять замер на месте, когда долетавшая снаружи музыка, звучавшая уже как десяток флейт, заиграла громче. Отголоски упражнений Каладина накладывались друг на друга, образуя единую песню. Нейл посмотрел в одну сторону, потом в другую.

– Почему ты стал Вестником, Нейл? – тихо спросил Каладин. – Помнишь? Можешь вспомнить, как это ощущалось?

– Эмоциям нельзя верить!

– Ты не можешь доверять своим эмоциям или рассудку? – уточнил Каладин.

– Я... я раньше видел ясно... – проговорил Нейл, запрокинув голову. – Я так думал... Потом мой рассудок изменился...

– Шквал побери. Потому ты и стал доверять только закону? Ты почувствовал, что скатываешься? Знал, что логика тебя подводит. Понимал, что состояние ухудшается, и потому сосредоточился на чем-то внешнем, в надежде, что оно станет путеводным светом, пока твой разум деградирует.

Нейл зарычал, бросив на него испепеляющий взгляд:

– Закон идеален.

Каладин наставил на него флейту и заговорил в такт мелодии:

– В один прекрасный день Деретиль увидел на этом идеальном острове нечто пугающее. Девочка-служанка допустила ошибку. Разбила какие-то чаши. Другие жители острова набросились на нее и жестоко убили. Знаешь почему?

– Очевидно, таков был закон, – прорычал Нейл.

– Закон императора.

– Закон должен соблюдаться, – сказал Нейл, выставив правый кулак в сторону Каладина и будто забыв о мече в другой руке. – Прекрати бежать от своей судьбы, Благословленный Бурей!

Каладин обошел Нейла, все еще ощущая боль в груди от удара.

– Ты помнишь, как нашел людей, которых завалило обломками? Тьма, за которой последовал свет, когда ты, весь в крови и копоти, трудился над спасением застрявших под руинами?

– Такое случалось много раз. Слишком много раз.

– А помнишь, – продолжал Каладин, – ребенка, сжавшегося в углу, когда в дверь ворвались существа со светящимися красным глазами... и спасенного тобой, когда ты вернулся на поиски отставших?

– Я...

Нейл наклонил голову, вслушиваясь в музыку.

– Благодарность, – произнес Каладин. – Ты помнишь их благодарность, когда ты заслонял собой слабых и забытых, роняя капли крови с плеча и выставив перед собой меч... будто знамя...

– Вы их не получите, – прошептал Нейл и взглянул на Каладина, а в уголках его глаз выступили слезы. – Однажды я проснулся... должно быть, тысячу лет назад или больше... и осознал, что причинил кому-то вред случайно. От раздражения. Я тогда подумал... «Я теряю. Теряю себя».

– И тогда ты стал искать способ держать свои действия под контролем.

– Я обратился к закону, чтобы заставить себя сохранить того, кем хотел быть. Потому что... больше не мог доверять своему разуму...

Каладин расположился спиной к большим воротам в передней части зала. Там он остановился, потрясая флейтой, в которую дула Ветер.

– Я не могу вернуться! – выкрикнул Нейл.

Но он, казалось... боялся Каладина. Он отступал, говоря с вызовом:

– Я не могу доверять ни тебе, ни тому, что вижу, ни тому, что думаю! Есть лишь один ОТВЕТ. Я должен следовать закону!

– Деретиль и его люди, – сказал Каладин под аккомпанемент флейты, игравшей под его пальцами, – обнаружили и другие проявления жестокости со стороны обитателей Увалы. Исключительное насилие в ответ на простые действия! Они требовали ответа, и всякий раз им говорили, что такова воля императора! – Голос Каладина взвился до крика. – В конце концов Деретиль и его люди отправились на поиски императора, способного создать столь ужасные законы! Они штурмом взяли башню, чтобы потребовать ответа!

Нейл, глухо зарычав, прошагал к боковой стене зала и схватил все еще оглушенного Сзета, с благоговением слушавшего музыку. Приставил осколочный клинок к его горлу.

– Иди и сразись со мной! – сказал он.

Музыка снаружи стала тише. Из флейты в руках Каладина теперь доносился звук не громче шепота. Каладину в нем почудилось ожидание, будто дыхание, затаенное перед бурей.

– Нейл, – произнес ветробегун, – неужели это то, чем ты стал?

Вестник помедлил. Взглянул на Сзета и словно бы увидел его в новом свете. Выронил его и снова приложил руку к груди.

Затем посмотрел на Каладина, и его спокойствие разлетелось вдребезги, эмоции исказили лицо гневом, и он прокричал:

– Это ты во всем виноват! До тебя все имело смысл!

Он вновь двинулся к Каладину, высоко воздев меч.

– Ты – мой недосмотр! Ты тот, кого я упустил и с кого начались события, из-за которых все рухнуло! Ты причина ВСЕГО этого!

Каладин раскинул руки в стороны.

Ветер ворвалась в ворота монастыря, с грохотом распахнув створки, и принесла с собой музыку. Неудержимое скопище звуков, тысяча разом играющих флейт. Ветер собрала все сыгранные Каладином повторы и выплеснула единой волной мелодии.

Она накатила на Нейла с физической силой. Вестник отклонился назад и дрогнул, широко распахнув глаза, будто глядя на яркий, всепоглощающий свет.

– Что же они нашли?! – выкрикнул Каладин. – Что они нашли в верхней комнате башни, Нейл?

Тот с тихим воем отступил назад.

– ЧТО БЫЛО В БАШНЕ?! – проорал Каладин.

– НИЧЕГО! – выкрикнул в ответ Нейл.

Его лицо превратилось в маску боли, по щекам ручьем текли слезы.

– В башне не было ничего! Там... – Он упал на колени. – Там ничего не было! Он умер.

Нейл выронил клинок. Посмотрел на свои руки, потом на Каладина. Музыка уплывала вдаль, волна превратилась в ручеек.

– Честь... мертв, – прошептал Нейл. – Йезриен... Йезриена больше нет. Ишар... все равно... все равно что тоже умер...

– В тот день Деретиль усвоил один урок, который усвоил и я и который должен усвоить ты, – сказал Каладин. – Даже если законы устанавливает император, когда мы их поддерживаем, это уже наши законы. Наша ответственность. И все действия, совершенные теми людьми... та кровь была на их руках.

Нейл неприкрыто заплакал.

– Почему ты стал Вестником, Нейл? – повторил Каладин.

Тот посмотрел так, будто стал совершенно другим человеком, чем несколько мгновений назад.

– Я побоялся, что остальные – сплошь высокородные, за исключением Тальна, – забудут о маленьких людях этих земель. Я это знал, Каладин. Я сражался ради них, веками. О... боже мой... Что со мной сталось? Во что я превратился? – Он заморгал сквозь слезы. – Закон не в силах меня укрыть. Почему? Почему я больше не способен видеть, что правильно? Как ты думаешь... тот черный меч смог бы меня уничтожить?

Каладин крепче сжал флейту и встал над стоящим на коленях, вызывающим жалость человеком. Полубогом. Сломленным.

Спустя мгновение к нему нетвердой походкой подошел Сзет и протянул Нейлу дрожащую руку.

– Мы можем тебе помочь, – тихо сказал он. – Мы не можем улучшить положение, но можем помочь. Верно, Каладин?

«Даже тем, кого ненавижу», – подумал Каладин.

– Да, Нейл, мы можем помочь. И поможем.

Нейл расплакался, взяв руку Сзета, и вцепился в нее, так и оставшись на коленях и заливая разбитый пол монастыря слезами. Появились две фигуры. С одной стороны Сил, с другой – 171614.

Последним, будто разрыв в небе, рядом появился спрен Нейла. Он не принял очертания человека. Рванув прочь, он исчез.

111. Флаг восстания

Девять лет назад

– Прошу прощения, честь-ними, – сказал Лумо. – Я не могу утвердить такое для одного носителя Чести. Просто я... Сзет, ты же должен понимать, как это выглядит. Это безумие.

– Это Правда, Лумо, – возразил Сзет.

Он стоял с клинком в руке перед своим старым домом: поселком и военным лагерем за стенами камнестражнического монастыря. Приблизительно в том месте, где в последний раз видел мать.

Она жила в городе, куда отсюда можно было быстро долететь. Было искушение поискать ее, но... не так. Он подождет, пока в нем не увидят героя.

Удивительно, до чего это место, которое Сзет прежде ненавидел, теперь вызывало ощущение возвращения домой. Он спас Лумо с горящего корабля много лет назад, во время той пресловутой атаки на рейдеров. Теперь рыжебородый стал Генералом всего лагеря. Прямой, высокий, в аккуратном мундире. В лагере сохранялась дисциплина, установленная Нетуро, это было ясно видно по солдатам, выстроившимся для встречи Сзета.

По солдатам, которые, несмотря на общее прошлое, ему не верили.

– Ты можешь предъявить доказательства? – спросил Лумо.

– Мое доказательство – мое слово, – ответил Сзет. – И мое положение носителя Чести.

– Прошлым вечером нас посетил носитель Чести Позен, – тихо сообщил Лумо. – Явился через Иноврата прямо в середину лагеря. Он сказал, что ты еретик под властью ложных идей и тебе нельзя доверять.

– А что ты думаешь о Позене? – тихо спросил Сзет.

Солдаты переглянулись. На миг все замерло, приветствуя холодный горный ветер.

– Он не солдат, – сказал Сзет. – Присылал ли он нам помощь, когда мы тут держались в одиночку против рейдеров? Пришел ли он со своим клинком и сражался ли рядом с нами? Изображал ли хотя бы, что ему есть до нас дело?

Ответа не последовало.

– В этом краю что-то не так, – продолжил Сзет. – Вы это знаете. Прямо перед тем как я от вас уехал, меня должны были изгнать, но потом история поразительным образом вдруг поменялась, и меня наградили. Дело было в Претворенном. Все они ему подчиняются. Клянусь вам в этом.

– Ты... слышишь голос, – проговорил Лумо. – И он велит тебе делать разные вещи.

– Каждый носитель Чести слышит, – уточнил Сзет.

Тишина. По выражениям их лиц он понял, что потерпел неудачу. Эти способные солдаты для него потеряны. По крайней мере, так он полагал, пока не явилось спасение.

В образе вражеской армии.

Ее заметил один из солдат Лумо и поднял тревогу. Обернувшись, Сзет увидел знамена других монастырей. Армия, в несколько раз многочисленнее войска Сзета, выходила на бой из портала Иноврат.

В это мгновение стало ясно, что отступление невозможно.

– Пора, – промолвил Сзет. – Мы принимаем бой.

– Я не могу к тебе примкнуть, – с болью сказал Лумо.

– Тогда, – ответил Сзет, поймав его взгляд, – тебе придется смотреть, как они меня порубят.

* * *

Вскоре после этого Сзет поднял флаг восстания и повел свою армию против войск носителей Чести. Но сегодня он не убивал.

Ему не давало покоя то, как в прошлом бою он сразил десятки. Ему чудилось, что их души наблюдают за ним из тихих мест под камнями, где, как считалось, таятся спрены. Он знал, почему носители Чести не желали пускать оружие в ход против рейдеров, хоть и не сказал этого Лумо. Это было бы слишком.

Так случилось, что сегодня Сзет вел за собой. Он светился, парил в воздухе перед своими людьми и подбадривал их выкриками. Они были в меньшинстве, но хотя бы стояли спиной к скалам, так что их не могли окружить. Сзет подумал, что такая позиция хороша, поскольку его солдаты станут сражаться с большей отвагой, зная, что слабость отступления им заказана. И в самом деле на этот раз они бились лучше, пусть даже отдельные солдаты частенько промахивались и, похоже, не улавливали ход конфликта.

Сзет поддерживал их окриками и приказами, и, поскольку он не участвовал в сражении, не лезли в драку и другие носители Чести. Он видел их знамена, по одному от всех остальных монастырей. В том числе и знамя узоковательского монастыря, что было необычно. Итак, он выступил против семи монастырей: всех, за исключением ветробегунского, камнестражнического и неболомского.

Сзет позволил армии начать отступление вверх по серпантину к расположенному на утесе лагерю, но только под давлением со стороны шаманов. Тем не менее он не давал войскам выйти из боя. Не давал прекратить отчаянную борьбу, пока...

Наконец-то!

На помощь Сзету спустились войска камнестражнического монастыря. Как он и надеялся, они не смогли смотреть, как крушат одного из их числа. Сзет поднялся в воздух, полыхая буресветом, и вслушался в упоительные звуки труб. Кристально чистые ноты сопровождали передвижение отрядов вниз по серпантину на соединение с силами Сзета.

Что-то расцвело у него внутри при звуках марша этого великолепного войска в блестящих шлемах и с высоко поднятыми щитами. В этот момент пылавший в нем уголь обратился в степной пожар. Момент, когда по-настоящему началось сопротивление Приносящим пустоту и Опустошению было что-то противопоставлено.

Он приземлился в буре света.

– Это правда, – прошептал Дродли, один из главных шаманов – в перекошенном и помятом шлеме и перемазанном чужой кровью доспехе. – Они подходят, как ты и говорил. Что... что бы мы делали, если бы они не пришли?

– Погибли бы, – спокойно ответил Сзет. – Лучше погибнуть, чем допустить, чтобы Возвращение не встретило никакого сопротивления.

В ответ Дродли посмотрел на него с ужасом. Не важно. На подходе лучшие солдаты.

Сзет заметил, что его шаманы призывают людей собраться с духом при виде подмоги, чем, пожалуй, следовало заниматься ему. Однако он полетел наверх, чтобы переговорить с возглавлявшим новые войска Лумо.

– Мы вступим в бой, Сзет, – сказал тот, – но только потому, что вы в обороне, а они, судя по всему, намереваются вас перебить. Происходит что-то странное, и пора бы нам заслужить немного уважения, а не считаться вторым классом из-за того, что у нас нет носителя Чести.

Не самые подходящие слова для блистательного защитника Правды, но сойдет и так. Сзет полетел обратно вниз, а камнестражническая армия принялась за поддержку его рядов. Когда воодушевленные войска утвердились на склоне – в выигрышной позиции, – он прокричал, бросая вызов армиям противника.

Материализовались другие носители Чести. Сначала Мосс, который должен был быть другом Сзета, затем Сиви. Позен выпихивал первыми самых близких к Сзету, надеясь, что они погибнут от его клинка.

Сегодня он ему в этом отказал. Он не наемник, не убийца, созданный, чтобы сеять зло. Он отыскал их и сразился с ними, но не бил насмерть. Просто сражался до тех пор, пока Мосс не сломался и не сбежал. Сиви дождалась окончания их поединка и пошла в бой следующей.

Она могла своей волей лепить камни, однако Сзет принципиально не отрывался от земли. Она не желала уходить через Иноврата, так что их поединок по большей части свелся к борьбе мечом против меча, на земле посреди строя вражеских солдат, расчистивших для них место и не пытавшихся вмешиваться.

Сзет оказал Сиви честь, сведя к минимуму использование своих способностей, так что ему пришлось потратить на бой добрых пять минут, прежде чем удалось разоружить ее и уронить бесформенной кучей на траву – так, что ее короткие волосы рассыпались и упали ей на глаза.

– Ты силен, – прошептала она. – Камни нечтимые... как ты стал таким сильным?

– Это потому, – ответил он, наставив на нее клинок, – что я сражаюсь ради защиты наших земель. Присоединяйся ко мне, и нас станет двое.

– Сзет, ты запутался. Тот, кого ты видел, не Претворенный.

– Тебе меня не переубедить.

Она со вздохом села:

– По крайней мере, ты позволил отвлечь себя поединком.

Отвлечь?

За спиной Сзета запели трубы. Он с ужасом обернулся и увидел, что войска камнестражнического монастыря отступают. Нет, хуже: перестраиваются и обращают оружие против его солдат, зажатых теперь меж двух вражеских сил.

– Предатели! – выкрикнул Сзет. – Измена!

Все пошло прахом. Мечты Сзета о блистательном сопротивлении. О том, как его люди возглавят степной пожар изменений, которые спасут целый мир. Он закричал, не желая признавать очевидное, и сплетением унесся в небо пущенной стрелой. Он рухнул на землю между своими войсками и предателями с Лумо во главе. Открыл рот, чтобы потребовать ответов... И тут из их рядов выступил человек.

Коренастый мужчина с короткой бородкой, редеющими волосами, дружелюбной улыбкой. Нетуро. Отец.

Сзета пронзила молния потрясения. Его отец в плену. В неволе. Он... он...

– Здравствуй, сынок, – произнес Нетуро, остановившись в паре футов перед ним. – Мы подумали, что Лумо и его люди, возможно, прислушаются к голосу разума, если с ними поговорю я.

– Светоплетение, – прошептал Сзет. – Ты ненастоящий.

– Прости, – сказал Нетуро.

На нем был его старый мундир, но отмеченный новыми цветами. Синий, коричневый, зеленый. Цвета...

Цвета узокователя.

Нетуро призвал Клинок Чести – волнистый, с письменами вдоль кромки – и воткнул его в землю перед собой.

– Я настоящий, Сзет. Когда ко мне пришли Сиви и Позен с этим предложением, я не знал, что и думать. Великий сенатор? Узокователь? Вождь нашего народа? Они сказали, что это может оказаться единственным способом спасти тебя. Я их выслушал. И... в общем, сынок, теперь и я его слышал.

– Голос? – прошептал Сзет.

– Он говорит, что ты от него отвернулся.

– Отец, это...

– Это не Приносящий пустоту, сынок. Я с ним встречался. Я не знаю, что он такое. Возможно, бог, как он утверждает, но точно не один из них.

– Я... – Сзет прижал руку ко лбу. – Нет. Не может быть... не может быть, что ты настоящий.

Нетуро отпустил клинок и шагнул вперед, разведя руки. Сзет попятился. Отец наступал, пока не заключил его в объятия. И... камни... это был он.

– Нужно прекратить это безумие, – сказал Нетуро. – Голос все твердо решил, но я знаю, что обязательно должен быть другой выход.

– Я следую голосу сердца, отец. Я стараюсь поступать, как правильно. Всегда старался делать все, как правильно.

– Знаю, – отозвался Нетуро. – Знаю.

Сзет зажмурился и снова стал маленьким мальчиком. И перед ним лежал камень, которому предстояло убить каждую крупицу счастья в его жизни.

Отец, согревая его в объятиях и еще больше – голосом, сказал:

– Я понял, почему шел за тобой все эти годы.

– Почему?

– Я думал, что ты, возможно, приведешь меня к ответам. – Он крепче сжал сына. – И ты привел.

У Нетуро...

У Нетуро были ответы.

Внезапно Сзета захлестнул ужас от того, что он наделал. Он убил десятки людей Клинком Чести. Поднял армию на борьбу с собственным народом. Если он ошибся...

С чего он решил, что может доверять собственному суждению? Он глупец, ребенок, и так было всегда.

– Скажи мне, как поступить, – прошептал Сзет. – И я так и сделаю. Если ты мне скажешь.

112. Песня отречения

Ясна моргнула, сидя в маленьком круглом храме с окнами вдоль всех стен и барельефами Таленелат’Элина. Что Таравангиан только что сказал?

Что она убедит Фэн примкнуть к его империи? Что она работала на Вражду?

– Не говори ерунды, – произнесла Ясна. – Фэн, я никогда не работала на Таравангиана, если только не считать тот единственный случай, когда меня наняли для помощи его внучке. Утверждение, что я это делала на протяжении долгого времени, указывает на его намерение лгать.

– Это не ложь, – возразил Таравангиан, сидя напротив нее, и протянул вперед руки ладонями вверх; золотую трость он прислонил к бедру. – Но пожалуй, самую малость мелодраматично. Иногда не могу удержаться. – Он посмотрел Ясне в глаза. – Ты не знаешь о том, что служила мне. Но ты все равно делала это всю свою жизнь.

– Вздор, – сказала она, холодея. – И это твой начальный довод? Давай перейдем к политическому спору.

– Мы до него дойдем, – ответил он, не отпуская ее взгляд своими светло-карими глазами. – Скажи, Ясна, каков твой основополагающий принцип? Какой философией ты руководствуешься в жизни?

– Я следую философии устремлений. И никогда не пыталась этого скрывать. Я творю благо, Таравангиан, чего бы это ни стоило.

– А-а... Причем не просто благо. Наибольшее возможное благо для наибольшего возможного числа людей.

– Верно.

– В таком случае мы заодно, – сказал Таравангиан, поворачиваясь к Фэн. – Мы с Ясной придерживаемся одной и той же философии. Тем проще будет нам двоим объяснить, почему Тайлене следует присоединиться ко мне.

Ясна стиснула зубы.

– Не позволяй ему забирать инициативу, – предостерег Айвори, сидя на ее серьге.

– Я опровергаю данное утверждение, – сказала Ясна и перевела взгляд на Фэн, с интересом наблюдавшую за ними. – Я изучаю философию всю свою жизнь и пришла к заключению, что мне нужно искать величайшее и наибольшее благо для всех. Я посвятила себя этому делу, и вы, Фэн, это знаете. В то время как и Вражда, и Таравангиан всегда стремились к власти, к разрушению, к завоеванию.

– Ясна, – шепнул Таравангиан, – что приведет к наибольшему благу и наименьшим страданиям на Рошаре? Мир или война?

– Я не принимаю тот ответ, к которому ты меня подталкиваешь, – заявила Ясна, глядя ему прямо в глаза. – Ты хочешь, чтобы я согласилась с тем, что единый правитель сможет установить мир, однако у меня нет никаких гарантий, что ты будешь править мирно.

– А если я предоставлю Фэн и ее народу такие гарантии? Если дам им подобные обещания?

– У нее все еще не будет причин согласиться. Для нее мир и так на подходе благодаря действиям моего дяди. Зачем бы Фэн присоединяться к тебе сейчас, за день до наступления срока?

– Но ведь тут ты ошибаешься, – сказал Таравангиан и перевел взгляд на Фэн. – Друг мой, моя совесть повелевает мне добиться объединения этой планеты, ибо это принесет наибольшее благо, какое способен вместить Рошар. На протяжении последних тысячелетий люди вели войны с людьми, в то время как певцы жили в муках рабства. Многие поколения главной валютой ваших королевств было страдание. Но мне под силу его изгнать.

– Сделка Далинара установит мир, – заметила Фэн.

– Между моей империей и человеческими королевствами, – мягко уточнил Таравангиан. – Но не между самими людьми.

– У нас заключены договоры с Фэн.

– О, но как часто смертные нарушают договоры? – спросил он. – Разве не с этого началась ваша война на Расколотых равнинах? Насколько держал слово твой собственный отец, Ясна? Помнится, он заключал договоры с Йа-Кеведом, и все равно стычки и борьба за власть имели место. – Он повернулся к Фэн. – Наше соглашение зафиксирует границы на одном месте, но ты же знаешь, до чего люди ненадежны. Человеческие государства смогут и дальше воевать друг с другом, поскольку способны игнорировать записанные на бумаге слова.

Ясна восславила свою подготовку. Она предусмотрела данный довод как один из вероятных: в конце концов, он естественным образом проистекал из договора. Вражда вынужден держать слово, а люди нет.

– Он прав? – спросила Фэн. – Я думала, сделка Далинара заморозит границы государств и их волшебным – сверхъестественным – образом станет невозможно нарушить.

– Не совсем, – ответила Ясна. – Вражду связывают принципы бытия божеством, так что – и Шут это подтверждает – он будет вынужден соблюдать условия договора. Он поклялся «прекратить военные действия и поддерживать мир, не выступая ни против Далинара, ни против его союзников, ни против их королевств». Таким образом, он обязан пресекать военные действия между обитателями подвластных ему областей и жителями наших на протяжении тысячелетнего периода. Мы, люди, вольны поступать как пожелаем и теоретически можем нападать друг на друга, не нарушая при этом договор с Враждой. К счастью, вы знаете моего дядю и знаете меня. Мы не станем на вас нападать.

– А ваши внуки? – спросил Таравангиан. – Их внуки? – Он прижал руку к груди. – Я бессмертен. Я установлю мир между государствами, поддерживающими меня. Фэн, если ты присоединишься ко мне, я позабочусь о том, чтобы твои внуки не погибли в бессмысленных войнах. И о том, чтобы Тайлена оставалась отдельным государством – под моими знаменами.

– Безопасно и подневольно, – сказала Ясна, разум которой наводнили результаты ее приготовлений. – Фэн, вам же знакомы труды Цламфна Справедливого, вашего прапрапрадеда?

– «Каждое королевство, – процитировала Фэн, – должно иметь возможность реализовать свое право на конфликт как последнее средство, когда его бедственное положение становится невыносимым». Она верно говорит, Таравангиан. Без возможности поднять оружие мой народ лишится основополагающего права. Ты, может, и способен защитить нас от будущих поколений алети, но на это же способны и мои внуки.

Он откинулся назад, и Ясне на мгновение подумалось, что его улыбка поблекла. Он уважительно кивнул ей.

– Что насчет сегодняшнего дня, Фэн? Могут ли твои внуки, твои войска защитить вас сегодня?

– От чего? – спросила она.

– От меня, – ответил Таравангиан. – И от того факта, что я держу этот город на ладони и готов в любой момент его сокрушить. Если ты меня оттолкнешь, я буду вынужден так поступить. Для вашего же блага.

* * *

Ехать на ущельном демоне оказалось труднее, чем Венли предполагала. Пока она вместе с другими слушателями снаряжалась на одном из плато, готовясь идти в атаку на человеческие позиции, соплеменники объяснили ей, как держаться за обмотанные вокруг шеи и туловища зверя веревки, как упираться в выступы панциря.

– Это просто, надо только приноровиться, – заявил Тьюд в ритме уверенности.

Венли прикинула, что могла бы составить список длиной в милю того, что просто, «если приноровиться». Она твердо решила не стоять во весь рост, как Тьюд, а сидеть на корточках, держась за веревки. Они не выполняли функцию вожжей: ущельными демонами не поуправляешь. Им можно только высказывать свои пожелания, напевая в том или ином ритме. Веревки наматывали исключительно для удобства наездников.

Над головой рокотали красные молнии, еще сильнее напоминая Венли о той ужасной ночи, когда она вместе с другими впервые явила миру Бурю бурь. Не помогал и тот факт, что люди занимали практически ту же позицию, удерживая Нарак. Они смотрели мрачными, полными беспокойства глазами, тонущими в тени шлемов, и вокруг них развевались спрены предвкушения. Их стены покрывали трещины, буресвет почти закончился.

В отличие от прошлого раза, когда люди сражались с новорожденными буревыми формами, сейчас им противостояла закаленная в боях армия под предводительством бессмертных. В действительности у людей тут изначально не было шансов. Вражда бросил в этот бой почти весь свой вес, выжимая все, что прежде делать опасался. Если он хотел выиграть одно конкретное сражение – и уплатить за это по счетам, – то он мог это сделать.

Шел мелкий дождь, больше похожий на туман. Венли крепко вцепилась в веревки, ведь от дождя они станут скользкими. Рядом к краю плато подступили остальные двое ущельных демонов, вместе неся на себе двадцать слушателей. Наездники запели в ритме памяти. Такой использовался редко, обычно в сочетании с одной из старых песен.

В данном случае они выбрали «Песню разрушения» – боевой марш. Слова во многом напоминали другую песню, исполняемую на тот же мотив, «Песню отречения»: подробное изложение того, как слушатели в далекие времена ушли от своих богов. Отрывки из нее входили в состав «Песни историй», но эта версия была чистой и простой. Венли пропевала ее про себя, вслух произнося слова «Разрушения».

Штурмовые силы собрались. Сотни Сплавленных и Царственных. Их громолом была мертва, ей требовалось время, чтобы вернуться, и люди успешно уничтожили больше половины Сосредоточенных. Венли слышала разговоры Сплавленных. Появление отряда Венли имело значение, потому что они привели с собой зверей, способных всерьез бросать вызов носителям осколков и сносить стены.

Рядом появилась Оболочница – фемалена со светящимися красными глазами и крупным, мощным телом, облаченная в одежду из ее же переплетенных волос.

– Вы пойдете на штурм вторыми. Готовьтесь обрушить вон те стены.

– Вторыми? – с удивлением переспросила Венли. – Он посылает нас не первыми?

– Радуйтесь, что битвой командует Эл, – сказала Оболочница. – Я бы с удовольствием отправила вас, предателей, на смерть.

Она сплюнула в сторону. Венли порой видела, что Сплавленные так делают, хотя нынешних певцов подобное ставило в тупик. Пережиток их древней культуры?

– Он хочет сначала ослабить врага, лично попробовав убить некоторых спренов.

В груди Венли затрепетала Тимбре. Это... несколько меняло план. Венли ожидала, что они окажутся в первой волне. Вместе с грянувшим громом прозвучал сигнал, и к людским воздушным силам устремился отряд Небесных, не включавший паривших поблизости Лешви и ее последователей.

113. Соглашение

СЕМЬ ТЫСЯЧ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД

Я, Всемогущий, летел на крыльях бурь. Я вложил в них свой отпечаток, сделал их своей аватарой. Этим словом боги обозначают свой аспект, действующий до некоторой степени самостоятельно.

У нас все устроено не так, как у смертных. Мы много думаем и находимся во многих местах одновременно. Здесь я сотворил спрена, являвшегося в то же время и мной. Мной, каким бы я был, будь я волен просто... существовать. Он не был вполне самостоятелен. И не вполне был мной.

Я вкушал его простую радость.

Но вскоре я, как внезапную песню, ощутил возвращение Кор. Она отправлялась на сбор информации после того, что я рассказал ей о нападениях Рейза на других Осколков.

Я нашел ее в нашем доме на Рошаре: в буйстве зелени вблизи центра континента. Она называла его нашим гнездом. Она приземлилась в величайшей из своих форм – крылатой драконицы, с темно-коричневой кожей и серебряными полосами. Я любил ее, как любил все обличья Кор. В мгновение ока она сменила ипостась на человеческую и схватила меня за плечи, смешав наши божественные сущности.

Наши песни пришли в гармонию.

– Танаваст, – прошипела Кор, – Рейз убил не только Ули Да.

– Кого еще?

– Аону.

Целительницу? Из всех он напал на Аону?!

– Танаваст, мертвы и она, и Скай, – прошептала Кор. – Он стравил их друг с другом, а когда они ослабели, добил.

Аона всегда относилась ко мне так по-доброму! Я почувствовал, как моя сущность истончается, растекается, душа содрогается от жестокой муки. Потом я резко собрался обратно.

– Он заходит слишком далеко, – заявил я. – Если ему не помешать, он будет наносить удары и дальше. Мы должны выступить против него. Сейчас же.

Я ощутил колебания Кор по тому, как мелко завибрировал в тон ее эмоциям окружающий нас ландшафт, все больше и больше откликавшийся на наше настроение. Кор не пацифистка: в этом я имел возможность убедиться лично, – но прямые столкновения – не ее путь. Она драконица и училась быть божеством еще до нашего Вознесения. Ее путь предполагал осторожные, еле ощутимые толчки.

Против Рейза этого не хватит. Я открыл ей будущее и показал вероятности. Она могла их увидеть так же, как и я, даже лучше, но порой не желала этого делать.

В ответ на мое божественное проявление вероятности она кивнула. Самые наши жизни находились в опасности, но Рейз был ранен. Лучшего шанса нам могло и не представиться. И вот мы вместе взметнулись из гнезда и в гармонии пересекли земли, и вслед нам летела буря.

Рейза мы нашли с певцами.

Для смертных миновали десятилетия. За эти годы он отвернулся от своих ручных людей и нашел инструмент получше в лице тех, кому казалось, что я их бросил. Как? Я ведь лишь на короткое время отлучился помочь несогласным на Ашине.

На достаточно долгое, чтобы певцы начали отклоняться от моего учения. Посматривать в сторону своих древних богов. До чего непоследовательны эти певцы! До чего ненадежны!

Я помедлил. Это не вполне соответствовало тому, что я чувствовал на самом деле, но сила во мне – сила, именуемая Честью, – глубоко оскорбилась оттого, что они отступились от своих обещаний. Сила хотела, чтобы я понял эту боль, но я ее отринул. Со времен своей смертной жизни я знал, до чего подобное поведение обыденно, и попытался это объяснить.

Но сила не могла такого вынести. И поскольку в последнее время я часто нарушал ее волю, в этом я ей уступил.

Певцам нравился Рейз, хоть он их и пугал. Он являлся им в их же облике и говорил о стремлении. Он всегда был двуличным, но, по-видимому, он подстраивался под их желания, а не ожидал от них принесения обещаний, как того требовала моя сила.

Когда мы с Кор приблизились, Рейз покинул певцов и взвился на вершину горы. Мы последовали за ним и образовали аватары среди снегов, будто выступив из своей бури. Я использовал свой царственный человеческий облик. А Кор, всегда склонная к драматизму, явилась в драконьей форме, с длинной, гибкой шеей и темно-коричневыми крыльями.

– Я все гадал, когда же вы меня поприветствуете, – сказал Рейз. – Друзья мои!

Мы напали. Наши силы были наделены инстинктом, подсказывавшим мне, что мы можем его побить, истрепать, разорвать на куски, если мы...

Едва мы его коснулись, как увидели будущее.

Проекции будущего, вытянутые Рейзом и явленные и мне, и Кор. Выжженная земля, заваленная изломанными телами. Смерть на всех сторонах. Землетрясения, терзающие Рошар, планету без тектонической активности.

Меня охватила дрожь, и я не мог ее подавить. Это было не просто возможно, это был наиболее вероятный исход схватки между нами. Мы могли убить Рейза, но он сделал бы бой исключительно болезненным для всего Рошара.

Я отшатнулся.

– Будущее – это смерть, друзья мои, – сказал Рейз.

– Мы видим то, что может случиться, – произнесла Кор, приседая на задние лапы. – Ты показал нам не будущее!

– Кор, – отозвался он, – сколько вообще вариантов, что этот край переживет полномасштабное столкновение между нами? Знаешь, что произошло с той областью, где я убил Амбицию? Видела?

– Да, – тихо ответила она.

Рейз развел руки в стороны, его глаза напоминали темные дыры, ведущие в бесконечность:

– Так нападайте же на меня.

Ни один из нас не посмел ударить. Я взглянул туда, где погибла Амбиция – далеко в космосе. Их с Рейзом столкновение оказалось столь разрушительным, что целая область, включая множество планет, обратилась в ничто. Другие планеты сильно пострадали, стали едва пригодными для обитания.

Столкновение богов – чудовищная, ужасающая вещь. В тот миг я усвоил нечто невероятное. Я понял, почему в конце Адональсий не стал с нами сражаться.

– Нам придется выработать соглашение, – сказал Рейз. – Чтобы обеспечить нам... длительные добрососедские отношения.

– Нам нельзя сражаться напрямую, – заявил я, потрясенный увиденным. – Но мы не должны поступать как на Ашине. Обычные люди не могут обладать такой силой и не использовать ее во зло или не зайти слишком далеко.

Когда я произнес эти слова, они эхом отозвались во мне.

Обычные люди.

Я вновь увидел сгоревший Ашин.

Я бог. Я Бог. Я...

Раньше я тоже был обычным человеком.

– Хм-м-м... – протянул Рейз, прохаживаясь по снегу. – Нет, мы не хотим повторения... ситуации на Ашине. Но неужели ты захочешь, чтобы мы прервали всякие сношения со смертными? Им нужны боги, Танер. И я не встречал ни одного дракона, который бы устоял перед поклонением ему.

– Взаимодействовать мы можем, – сказала Кор. – Если у нас будут ограничения.

– И какие же ограничения ты предлагаешь? – спросил Рейз.

Она протянула руку, и над ней проступили уравнения, выраженные знаками, которые мы тут же смогли понять. Смертных можно одаривать лишь толикой наших сил – в четких рамках. Я видел, что в расчетах присутствует элемент вариативности, и видел, как гениально он представлен. Можно наделять отдельных индивидов великими силами, если они согласятся подчиняться божественным правилам, как мы. Или можно давать меньшие силы многим без особого разбора.

– Блестяще, – шепнул я ей. – С такими ограничениями ни один смертный никогда не обретет достаточного могущества, чтобы уничтожить планету.

Если только...

Да нет. О таком смешно даже думать.

– Хм-м-м... – протянул Рейз, изучая ее предложение. – Мне не нравится идея, что я окажусь скованным. Возможно, я просто-напросто уйду. Я думал остаться здесь до своего выздоровления, но есть много мест получше, чтобы...

– Нет, – сказал я, всем сердцем тоскуя по Аоне. Есть и другие, кому нечего будет противопоставить Рейзу. – Мы трое нарушили правила. Нам место рядом друг с другом. Мы остаемся и делим эту систему.

– Соглашайся, Рейз, – проговорила Кор своим драконьим голосом, – не то я соберу остальных, и с тобой расправятся, как с Адональсием.

Угроза повисла в воздухе. Похоже, он прикинул, не вступить ли в бой прямо там, но понял, что проиграет. Возможно, погибнет планета, но он проиграет.

– Ладно, – махнул рукой Рейз. – Я принимаю эти условия.

Когда он это произнес, что-то произошло. Обитавшая внутри меня сила хлынула вперед, и я ей позволил – подтолкнул ее, как не делал никогда прежде. Моя собственная сила, сила Чести, даже богов могла связывать накрепко. Она окутала Рейза, потом Кор, затем меня самого.

Рейз закричал, собирая все силы. Потом моя сила отступила, и я улыбнулся. На сей раз мы с ней были заодно.

– Это еще что было?! – воскликнул Рейз, отшагнув назад.

– Мы сосуды, Рейз, – пояснила Кор. – Для вещей, которые едва понимаем. Не думаю, что Осколки отнесутся к нашим договоренностям легкомысленно. – Она взглянула в небо. – Всякое нарушение данного нами слова ослабляет нас, открывает для атаки. – Она посмотрела на лжеца и склонилась к нему, опустив драконью голову на уровень его лица. – Радуйся, что наткнулся на нас, благоразумных и готовых делиться.

Мы с Кор вместе унеслись прочь, оставив Рейза на вершине горы. И... я почувствовал, как его гнев дрожью проходит через планету.

К моему ужасу, Рошар начал медленно принимать Рейза. Как до того принял нас с Кор.

114. Наибольшее благо

В ответ на угрозу Таравангиана сокрушить Тайлен Ясна встала.

– Ты сказал, нам нечего опасаться! А теперь говоришь, что город у тебя на ладони, и грозишь ее сжать?

– Пока мы ведем беседу, – снова развел он руками, – я не буду предпринимать никаких шагов. Вот что я обещал. Я держу меч в ножнах, хотя вам следует знать, что, пока вы отвлеклись на пустые корабли, я привел в действие другие планы.

Он перевел взгляд на Фэн:

– Ты можешь либо вступить в переговоры и перейти на мою сторону мирно, либо перейти на мою сторону в крови и огне. Я бы предпочел первое. Но приму и второе.

Ясна подобралась, напряглась. Если божество говорит об этом так спокойно...

– Чем ты можешь подкрепить это заявление? – спросила Фэн. Она явно была потрясена, судя по тому, как побледнела и стиснула колени руками.

– Я предоставлю лишь свое слово, – ответил Таравангиан.

На улице солнце заслонили тучи, и маленький зал ненадолго погрузился во мрак. Казалось, океанские волны замерли в отдалении.

– Даже он не может знать будущее наверняка, – произнесла Ясна, заставив себя сесть. – Это угроза, а не обещание.

– Она, к сожалению, права, – заметил Таравангиан. – Но к моим угрозам не стоит относиться легкомысленно.

– Так что же, это и все? – спросила Фэн. – Ты явился сюда и требуешь, чтобы я преклонила колено?

– Фэн, ты любишь этот город? – спросил Таравангиан.

– Всем сердцем.

– Тогда послушай меня, – сказал он, подавшись вперед и сцепив руки. – У меня нет времени продолжать мелкие войны на поверхности Рошара: мне нужно заниматься более масштабными задачами. Я должен завладеть этим городом к сегодняшнему вечеру. Можешь считать это угрозой, но сочти также мой приход сюда попыткой уладить дело любым доступным способом. Переходи на мою сторону, друг мой, чтобы твой народ благоденствовал.

Фэн покачала головой:

– Не понимаю, Таравангиан, как ты вообще мог подумать, что это сработает.

– Мои доводы никуда не деваются, – сказал он, не глядя на Ясну, но жестом указывая на нее, – потому что Ясна согласна с ними. Умнейший из известных тебе людей, Фэн, со мной согласен.

– Ты опять за свое? – отозвалась Ясна. – Я с тобой не согласна.

– Посмотрим. Но для начала – хочешь выслушать мое предложение целиком, по пунктам?

– Прошу, – отозвалась Фэн. – Мне казалось, я уже дала это понять.

– Замечательно, – произнес он и кивнул Ясне; та кивнула в ответ, желая увидеть его припрятанную карту. – Первую причину я уже изложил: у меня подготовлены силы для захвата и покорения города. Однако у тебя есть возможность заблаговременно договориться о прекращении огня.

Ясна нахмурилась, припомнив то, чему научил ее Шут.

– Им дозволено лгать. Они не могут нарушить только официальный договор и некоторые клятвы, принесенные существам своего же уровня.

– Тем не менее, – проговорил Таравангиан, – данное утверждение абсолютно правдиво. Но это не основная причина, по которой тебе, Фэн, стоит примкнуть ко мне. Основная причина – сила, моя и моей империи.

Фэн фыркнула:

– Нарушить мои клятвы другим монархам, чтобы переметнуться на сторону предположительного победителя?

– Почему бы и нет? – откликнулся Вражда. – Фэн, ты осознаёшь, что случится, даже если Далинар выиграет? Бо́льшая часть мира под моей властью, в том числе и побережья. – Он достал что-то из кармана и развернул. – Вот договоры, заключенные мной за последние девять дней со всеми бывшими азирскими протекторатами, ключевыми городами в тех протекторатах, где царит слишком сильная неразбериха, чтобы договариваться с ними целиком, а также с другими значимыми городами Рошара. Об Эмуле и Ташикке ты знаешь. Тут у меня договоры со Стином, Тенью Зари, Новым Натананом, даже с Сесемалекс-Дар и Тукаром – внимание Ишара сейчас сосредоточено на другом месте. Это в дополнение к моим портам в Йа-Кеведе и недавнему захвату Каранака. В общей сложности я теперь контролирую все крупные порты Рошара. Все до единого, Фэн. За исключением Тайлена, разумеется.

Фэн неуверенно взяла бумаги, и ее глаза расширились. Шквал побери! Этого следовало ожидать.

– Проверь, если хочешь, – сказал Таравангиан. – Напиши правителям этих портов.

– Фэн, у вас все еще будем в союзниках мы, – напомнила Ясна. – Вы не останетесь без поддержки.

– При наилучшем раскладе, – заметил Таравангиан, – вам окажутся доступны только порты в Алеткаре и Гердазе. Подумай об этом, Фэн. Эти твои союзники практически не будут иметь выхода к морю. Многие мили побережья без единой дружественной стоянки. Негде будет укрыться от бурь. Негде торговать. Что за торговый город без покупателей?

– Шквал... – прошептала Фэн и посмотрела на Ясну. – Я... Шквал!

– Третья причина, – продолжил Таравангиан, – состоит в том, что я смогу обеспечить твоему народу безопасность, как никто другой. Я понимаю, одного этого недостаточно, а в контексте всего остального? Ведь четвертый пункт, Фэн, имеет исключительную важность. Даже если победит Далинар, ты захочешь стать частью того, что я строю. Я предоставлю твоему народу закрепленное в договоре право слова в управлении моей империей. Представительство наравне с певцами, чего мой предшественник никогда бы не сделал. Вы сможете вместе со мной трудиться над приданием миру новых форм. Тебе я предоставлю более благоприятные условия, чем в любом из договоров, которые ты держишь в руках. Они будут фантастическими, Фэн! Мы построим истинную империю, и Тайлена станет одним из камней в ее короне. – Он подался ближе. – Фэн, это твой шанс поторговаться за себя. Не придется полагаться на Далинара, его состязание или его слово. Ты можешь заключить собственную сделку. Ведь именно в этом твоему народу нет равных! Зачем отдавать ведущую роль другому?

– Плохо, – шепнул Айвори Ясне на ухо. – Именно этого Фэн больше всего хочет.

– Фэн, с нами у вас есть право голоса, – сказала Ясна.

– Она... права, – проговорила Фэн. – Таравангиан, я уже являюсь частью чего-то большего. Мне нравится коалиция, несмотря на все ее недостатки.

– А если Ясна согласится, что тебе стоит из нее выйти? – спросил Таравангиан. – Ведь она согласится.

– Да я скорее в Преисподнюю провалюсь, – отозвалась Ясна.

– Ах, ну вот наконец мы к этому и подошли, – сказал Таравангиан. – Я изложил свое предложение. Обрисовал свои доводы. Поведай нам, Ясна. Какие аргументы ты можешь привести в пользу того, что Фэн следует остаться в составе вашей коалиции?

Ясна заставила себя успокоиться. Нельзя фокусироваться на полном распаде Азирской империи: Вражда представил этот факт как драматичное откровение, чтобы ее мысли сосредоточились на нем, а не на текущем вопросе. Свой контраргумент она изложит спокойно, сдержанно.

– Фэн не следует к тебе присоединяться, – проговорила Ясна, – потому что ты – и Таравангиан, и Вражда – тиран, разрушитель и чудовище. Ты перебил тысячи, и, присоединяясь к тебе и к твоей империи, всякий монарх становится пособником зла, которое ты совершил – и которое совершишь.

– То, что я делал, служило достижению наибольшего блага, – сказал Таравангиан.

Он надеялся использовать против Ясны ее же личные ценности. Не стоит недооценивать существо, обладающее почти божественными силами, так что свой ответ Ясна сформулировала аккуратно и точно.

– Я не принимаю утверждение, что ты творил благо, Таравангиан. Убийства в Йа-Кеведе служили получению тобой трона. Ты можешь утверждать, что это большее благо. Однако, несомненно, существовали лучшие способы установления стабильности в королевстве, чем убийства.

– А что насчет стабильности на Рошаре? Я способен видеть временны́е изменения. Сколько миллиардов жителей, которым предстояло умереть, останутся в живых благодаря тому, что я занял этот пост? Когда я обрету власть над Космером, мир принесет радость большему числу существ, чем тебе под силу вообразить.

– И что же, мир – твое единственное «благо»? – спросила Ясна. – Ведь свобода и волеизъявление являются огромными благами сами по себе, а защищенность, но в сочетании с угнетенностью и отсутствием возможности высказаться или постоять за себя истинным благом не является. Поговорим о трудах Фалабратанта, жителя твоего же родного города, и о его нравственной философии в отношении самоопределения? Можем написать ему прямо сейчас и посмотреть, что он скажет.

– Он не ответит, – тихо сказал Таравангиан.

– Потому что ты заставил их всех прекратить использование даль-перьев, – заметила Ясна.

Внезапное молчание Харбранта и обрыв всех связей с внешним миром тревожили, но не изумляли, учитывая его положение ставки Вражды. Странно, что последнему удалось лишить связи даже шпионов, но этот город находился полностью в его власти. Ясна предположила, что Таравангиан каким-то образом пресек работу даль-перьев во всем городе, как ранее случалось с Холинаром.

– Да, – отозвался Таравангиан, – заставил.

Он замолчал, разглядывая Ясну. Понял ее тактику: если углубиться в дебри философских нюансов, он потеряет Фэн. Она умна и проницательна, но опыт Ясны подсказывал, что один из вернейших способов быстро заставить человека выпасть из разговора – закидать его мелочами по теме, которую тот не изучал.

– Но это отклонение от темы, – сказал Таравангиан.

– В таком случае это отклонение имеет особое значение в сложившейся ситуации, – ответила Ясна.

– Нет, – возразил он. – Фэн, как и ты, не может знать того, что доступно моему божественному взору. Я настаиваю, что мое правление принесет большее благо, но, что бы я вам ни показал, оно будет запятнано моим прикосновением. Вы никогда не поверите в мою правоту.

Очко в пользу Ясны. Он фактически признал это подобным утверждением, отказом от дальнейшего спора.

– Итак, – продолжила Ясна, – если переход на твою сторону не приводит к большему благу, то зачем Фэн это делать?

– Потому что так она получит лучшие условия сделки со мной.

– А что насчет ее чувства чести? – спросила Ясна, зная, как важно для Фэн это понятие. – Она дала обещания нашей коалиции. Перейти на твою сторону – значит повернуться спиной к союзникам.

– К союзникам, – повторил он. – Сколько вы в союзе? Два года на данный момент?

– Эти два года прошли небезоблачно, но из нас образовалась хорошая команда. – Ясна обернулась к Фэн. – Алеткар, Тайлена, Азир. Мы хорошо справляемся вместе – лучше, чем это когда-либо удавалось по отдельности. Фэн, здесь зарождается нечто ценное.

– Да, это правда, – сказала Фэн, перевела взгляд на Таравангиана и кивнула ему. – Все твои доводы абстрактны, в то время как рядом со мной находится союзник, уже проявивший себя. И я смотрю на тебя, союзника, который нас предал. Так что, Таравангиан, всеми этими разговорами по кругу ты ничего не доказал.

– Ничего? – переспросил он. – Фэн, ваша великая коалиция рано или поздно развалится. Ты же знаешь, что Алеткар не способен держать слово в долгосрочной перспективе. Как насчет попыток Далинара стать великим королем? Что насчет секретов, в которые тебя не посвящали? Что насчет того, как систематически Алеткар действовал, не извещая и не вовлекая тебя?

– Ошибки, – парировала Ясна. – И мы их признали. В каждом случае мы поступали лучше.

– Да, – согласилась Фэн. – Далинар порой прет напролом, но я точно знаю его позицию, и он действительно делает успехи.

Таравангиан поджал губы и смерил Ясну взглядом. Вид у него был недовольный. Тем не менее он продолжил:

– Алети не смогут защитить твой народ, а я смогу. Навечно. Я предлагаю тебе прямо сейчас шанс все обсудить. Неужели не любопытно хотя бы посмотреть, что тебе удастся у меня выторговать? Для себя?

– Думаю, Таравангиан, мне и так неплохо, – сказала Фэн. – Если ты закончил, полагаю, я приняла решение.

– А ты спрашивала Ясну, как бы она поступила на твоем месте? – негромко спросил он.

Ясна нахмурилась:

– Очевидно, я бы не перешла на твою сторону. Не понимаю, почему ты раз за разом поднимаешь этот вопрос...

Она умолкла, потому что на лицо Таравангиана вернулась улыбка. От этого сделалось не по себе.

– Тогда спрошу я, – сказал он. – Ясна, как бы ты поступила на месте Фэн?

– Сдержала бы данные обещания.

– Так ли это? Ты бы поступила нравственно, а не правильно? Скажи, историк, избегаешь ли ты неприятных решений, потому что они даются трудно? Ищешь ли ты варианты без насилия или же действуешь решительно ради защиты своих близких? Ради получения наибольшего блага, как ты его видишь, невзирая на цену.

Ясна помедлила. Минутку. Она же выиграла это очко, разве нет? Очевидно, он пытается сместить фокус с себя на нее, чтобы показать ее как недостойную доверия...

О нет. При взгляде на его улыбку Ясна ощутила расползающийся внутри холод. Не может же он знать...

– Не поговорить ли нам об этом? – предложил Таравангиан.

– О каком «этом»?

– Об уроке, – шепнул он. – О том дне, когда ты приехала в мой город, взяла с собой Шаллан и отправилась на охоту за людьми. О том дне, когда ты превратила живых, дышащих людей в статуи и дым в переулке.

Ясна похолодела, вспомнив тот день, когда впервые продемонстрировала Шаллан свои способности.

– В тот день, – продолжал Таравангиан, – когда ты убила людей на улицах моего города, ты раскрыла свою истинную приверженность – Вражде.

– О чем речь? – спросила Фэн Ясну, у которой внутри все скручивалось. – Что он такое говорит?

– Однажды, – пояснил Таравангиан, спокойно глядя Ясне в глаза, – она отправилась гулять ночью по моему городу, выставив напоказ свои богатства, в надежде, что ее попытаются ограбить. Забросила приманку, как рыбак, чтобы привлечь воров и убить их.

– Это был урок для моей ученицы. О принятии трудных решений.

– Ты говорила, – продолжил Таравангиан, – что твоя нравственная философия побуждает творить как можно больше блага. И потому ты разыскала и убила людей, представлявших опасность. Тем самым защитила женщин, у которых нет средств для самообороны. Я тебя одобряю.

– Это не имеет никакого значения для нашего разговора, – сказала Ясна.

– Это суть нашего разговора. – Он подался вперед, сложив руки на навершии трости. – Фэн нужно принять крайне трудное решение. Ты, Ясна, находишься здесь, чтобы направить ее и помочь советом. Сделай же это. Скажи, что ей нужно сделать все возможное ради защиты народа. Невзирая на прежние обещания. Она должна преодолеть любые препятствия. Будь то люди, мораль или идеалы. Скажи ей поступить так, как поступила бы ты.

– Очевидно, я бы...

Она снова осеклась, почувствовав, что это не все. Он задумал нанести еще один удар.

И действительно, Таравангиан похлопал себя по мантии и извлек из кармана лист бумаги. Аккуратно развернул и предъявил Фэн.

С растущим ужасом Ясна подошла взглянуть и увидела, что Фэн держит в руках контракт на заказное убийство. Тот, в котором объектом значилась Эсудан – жена Элокара и невестка Ясны. На нем стояла подпись самой Ясны.

Преисподняя! Она пришла, приготовившись выступать против философии, Таравангиан же пришел выступить против человека.

Против нее.

* * *

Навани шла по Уритиру, прижимая к себе Гэва, а он был хоть и мелкий для своего возраста, но все же крупноват, чтобы нести его удобно. Малыш мгновенно уснул: его тело сдалось и погрузилось в дрему. Навани не спускала его с рук всю дорогу на лифте до самой вершины башни. Мысленно она была с Далинаром, которого бросила. Логика по-прежнему подкрепляла все доводы в пользу ухода. Защитить Гэва. Позаботиться о том, чтобы хотя бы один узокователь спасся. Если Далинар не сможет прийти на состязание защитников...

Шквал побери! Тогда пойдет она. Она ведь это уже решила. Там будет не бой на мечах. Что бы там ни оказалось, если не сможет прийти Далинар... пойдет она.

Но даже на этом не получалось сосредоточиться. Она слышала, как Далинар описывал эту эмоцию, это повышенное напряжение. Ты бросаешь человека на поле боя, и что-то в тебе меняется. Все мысли Навани вертелись вокруг того, как ей вытащить его оттуда. Если она расслабится, то предаст его. Это не имело смысла, но казалось, что имеет.

Навани приманила странного спрена, похожего на световые тесемки, которые тянулись за невидимым сияющим предметом. Прежде ей никогда такой не попадался. Она достигла верха, где ждала няня Марарин, пришедшая по переданной через Сородича просьбе забрать Гэва. Нервничая, Навани вручила ей ребенка, но он, к счастью, спал крепко. Она велела уложить его на диване в соседней комнате, где сможет заходить к нему.

Направившись широким шагом к своей комнате для совещаний, она застала врасплох гвардейцев у двери – и они тотчас наставили на нее мечи.

«Я же говорило», – сказал Сородич.

Навани сердито воззрилась на гвардейцев. Последовал долгий миг неловкости. Потом... они медленно опустили оружие.

– Шквал, – проговорил один из них. – Это вы настоящая, да?

– Дайте-ка взглянуть, – сказала Навани, проталкиваясь в маленькую комнату за его спиной.

У них с Далинаром не было тронного зала: на подобные вещи не хватало времени. Вместо него Навани использовала эту комнату с письменным столом. И сегодня в ее кресле кто-то сидел.

Сама Навани.

«Кто-то из Сплавленных? – в панике подумала королева, и мысли об опасности пробили тревогу за Далинара, как пика броню. – Ты говорило, что меня ждет сюрприз, но как сюда пробрался Масочник? С твоих слов я полагала, что они не могут применять свои способности, находясь...»

«Присмотрись получше», – сказал Сородич, и в его голосе слышалось... веселье?

Другая Навани что-то ела. Мужскую еду: перетертые со специями глибоновые бобы, засоленную свинину, лепешки. Руки копии были перемазаны соусом, голова склонена к столу, а локоть она приподняла в попытке запихнуть в рот целую лепешку. При виде Навани глаза ее широко распахнулись, и она так и замерла, роняя капли сока с лепешки себе на щеку.

– Крадунья? – догадалась Навани.

– Я же говорил, – шепнул за ее спиной молодой гвардеец товарищу. – Светлость Навани никогда бы так не пялилась на мою задницу...

– Ух блин! – воскликнула Крадунья. – Семнадцать пекарей и одна шлюха! Э-э... в смысле... Э-э, привет, Навани! Эм... Я тут отпадно побыла тобой...

Навани понаблюдала, как она сама наскоро вытирает руки и торопливо выбирается из кресла, ударяется локтем о стол, ругается и пинает его, после чего ругается и прыгает на одной ноге от боли. Зрелище вышло абсурдным.

– Это была идея Шута? – невозмутимо осведомилась королева.

Навани-Крадунья вытерла руки об изысканную хаву, отчего настоящая Навани поморщилась.

– Он подумал, это поможет... ну... предотвратить панику?

– Он также подумал, что это будет забавно, что уж скрывать, – произнес голос Шута от двери.

Навани круто обернулась и обнаружила Далинара с характерной для Шута смешинкой в глазах.

– Могу сказать в свою защиту, – продолжил Шут, развеяв иллюзию, – что по большей части требовал, чтобы она оставалась в постели, жалуясь на недомогание. Нашим руководителям я сказал правду. Мы водили ее туда-сюда по коридорам, чтобы в башне сохранялось спокойствие.

– Она ведь свой зад никому не показывала, правда? – уточнила Навани.

– Эй! – возмутилась Крадунья. – Все не так плохо!

В последнее время девочка проявляла больше деликатности в своих шутках. Что ж, Навани помнила, что в том возрасте и сама была такой же. Она постаралась приложить это понимание к Крадунье, но, шквал побери... кажется, ей предстоит годами слушать рассказы о несуразных вещах, совершенных «ею» за эту неделю.

Впрочем, подобные заботы смыла тревога за Далинара. Навани взяла Шута за плечо.

– Я оставила его, – произнесла она, и на глазах у нее выступили слезы. – Мне... мне пришлось его оставить. И...

– Все в порядке, – сказал Шут. – Успокойся.

– Меня не нужно успокаивать, – огрызнулась она. – Мне нужно сосредоточиться. Ты помог нам влезть в эту кашу, поможешь и спасти его.

– Само собой. Для начала: вернулись ли с тобой Шаллан, Гэв, Рлайн или Ренарин?

– Шаллан? – переспросила она. – Со мной Гэв. Но Рлайн? Ренарин? Я даже не знала, что они там.

– Давай найдем место, где поговорим. Кажется, я сумел установить, что пошло не так семь дней назад... и, как следствие, может быть, сумею придумать способ помочь Далинару.

115. Связывание

СЕМЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ НАЗАД

Я, Всемогущий, творил искусство.

Неповторимые тона планеты звучали в гармонии со мной и Кор. У нее с этим возникали трудности, но я показал ей упорядоченную природу искусства, она же добавила налет непредсказуемости. Вместе мы заставили землю петь и возвели невероятные каменные строения, прекрасные, масштабные аллеи. Камень обращался в жидкость и застывал, приняв измысленные нами формы. Звуки ваяли нашу радость.

Наши силы смешивались, и я познавал ее. Приходя в гармонию.

– Оставайся здесь со мной, – говорила она. – Продолжай творить.

Рейз вновь предпринял действия.

– Оставь его в покое, – сказала Кор.

– Он приведет их всех к гибели, – возразил я. – Всех обитателей этой планеты, включая созданных нами спренов. Рейз высосет из них все соки, превратит в собственную армию, отправит воевать в Космере.

– Мы можем делать шаги. Осторожные, тихие шаги.

Наши тона зазвучали в диссонанс. Она никогда не желала действовать напрямую. Мне же это требовалось. Хоть мы с Враждой и пришли к соглашению, оно позволяло только не допустить худшее. Если же я хотел по-настоящему его остановить, нужно было предпринимать действия против него – через моих последователей.

Рошарцам требовался бог.

– Ты считаешь, – сказал я, ощущая разочарование Кор, – что Рейз умнее меня.

– Я считаю, что он безжалостнее, – ответила она. – Он одаривает певцов силой, создает этих Сплавленных, зная, что ты отреагируешь и это позволит ему продвинуться немного дальше.

– Других вариантов нет! – заявил я.

Передо мной развернулись вероятности, будто движущиеся картины. Ее путь вел к огромным потерям. Дома – мир, а за его пределами – разрушения.

– Мы не сможем зайти слишком далеко, – сказал я. – Твои мудрые ограничения того, чем мы можем наделять своих последователей, уберегут планету от уничтожения.

– В этом договоре есть лазейки. Я знаю, что ты их увидел.

Я увидел. Если один из нас погибнет, то наши последователи смогут черпать силу без ограничений, ибо договор поддерживала наша воля. Более того, нам с Рейзом ничто не запрещало сразиться на личном уровне. Если такое случится...

Если он меня на такое спровоцирует...

– Я не зайду так далеко, – шепнул я Кор. – Скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что, если я не стану предпринимать никаких действий, Рейз не станет стремиться к разрушению Космера.

Она не могла отрицать мою правоту. Ее метод зачастую оказывался слишком безопасным, и она это знала. Я ощутил ее признание, но вместе с тем ее боль.

– Обратись хотя бы за помощью к другим, – сказала она.

Тогда, следуя ее желаниям, я потянулся к ним. К могущественным Осколкам, правившим в Космере, каждый в собственном уголке. Мы договорились не взаимодействовать друг с другом, но все мы видели, насколько глупым было это решение, принятое смертными, перед лицом божественности. Наши силы, пусть и сосредоточенные на конкретных планетах и системах, простирались по всему Космеру. Мы чувствовали друг друга. Всех, за редким исключением: например, было не понять, где таится Эвридриус, Сосуд Благоразумия. Амбиция же погибла.

Я потянулся к остальным, прося о помощи. К сильным, к тем, кто умнее меня. К героям. К Лерасу, известному как Сохранение, всегда обладавшему такой сильной натурой. К Ати, пожалуй добрейшему из нас, отважно взявшему себе Разрушение. К Эджли, Дарованию, самой сострадающей женщине из встречавшихся мне. К Бавадин, проницательной и талантливой. К Чан Ко Сар, Изобретению, чей путь по Космеру отмечали сотворенные великие чудеса.

Я обратился к каждому из них по очереди.

Каждый меня отверг.

Они боялись Вражды, но он же был привязан к Рошару. Опасный зверь, теперь запертый в клетке. Они страшились, что любое вмешательство приведет к его освобождению, и их устраивало пожертвовать Рошаром, чтобы удержать Вражду взаперти.

Меня – нет. Я предпринял последнюю попытку установить местонахождение Доблести, великой богини-драконицы Меделанториус, ведь она была воительницей и точно бы ко мне присоединилась. К сожалению, Меделанториус отыскать не удавалось. Неужели Вражда убил ее, как бедную Аону? Доблесть не погибла бы так просто. Я бы несомненно почувствовал подобные волны смерти, разбегись они по Космеру.

Раздавленный, я вернулся, твердо намереваясь противостоять Вражде в одиночку.

– Останься со мной, – вновь шепнула Кор. – Противостояние с Рейзом может тебя погубить.

– Я знаю.

Я ощущал среди вероятностей свою возможную гибель.

Но все равно пошел.

Я покинул Кор, понимая, что тем самым разбиваю ей сердце. Возможно, я отправился на смерть, потому что уже сказал людям, что я их бог. Они взывали ко мне, и моя Честь требовала от меня реакции.

Я встретился с изнемогающими людьми в одном из их шатров, переговорил с Ишаром и другими, кому было дозволено связывать потоки на Ашине. Они все еще несли в себе семена этой способности, и их Связь с Враждой открывала дорогу к связыванию бога, ибо мы не можем давать от себя, не раскрываясь. Я сказал тем людям, что могу вновь даровать им потоки, если они согласны принять установленные мной правила и подчиняться им. Они уже думали о том, как вернуть себе способности, и у Ишара был план. Хороший план с привлечением далекого мира, собирающего души.

Так мы заключили соглашение. Они поклялись мне, а я отдал им такую часть себя, какой не одаривал больше никого и никогда.

Так родились Вестники.

116. Две женщины

Фэн изучала контракт с печатью и подписью Ясны, по условиям которого убийце поручалось следить за Эсудан. Были там и пункты на случай необходимости устранить королеву.

Шквал! Ясна же сожгла этот контракт. Неужели псевдобожественные силы позволяют Таравангиану видеть прошлое и воспроизводить артефакты подобного рода?

– Зачем бы тебе приставлять убийц следить за собственной родней? – спросил Таравангиан, указывая на нее одной рукой, а другую оставив на навершии трости.

– Эсудан была непредсказуема, – пояснила Ясна, обернувшись к нему, но оставшись рядом с Фэн. – И жадна до власти. Я опасалась, что она может своими действиями привести к нестабильности в королевстве.

– А-а, – отозвался Таравангиан. – Но разве ты не обличала меня за стремление заполучить трон Йа-Кеведа? Не утверждала ли, что «очевидно, существовали пути лучше, чем убийство»? Уж не лицемеришь ли ты, Ясна?

Преисподняя!

Он хорош.

Он завел ее прямиком в западню, позволил думать, что она неплохо справляется, а потом обрушил на голову разоблачение, точно боевой молот. Неужели так и выглядит спор с существом, способным прозревать будущее?

– Пошла ли ты к Эсудан в попытке заставить ее изменить свой подход? – спросил Таравангиан. – Или, может, поговорила с братом, который ее любил? Нет. Ты этого не делала, я знаю. Почему же?

– Несмотря на существование контракта, Фэн, я никогда не предпринимала действий против Эсудан, – сказала Ясна, лихорадочно ища способ сохранить контроль над ситуацией. – У меня была такая возможность, но я ограничилась наблюдением за ней для надежности.

– Ты была готова убить члена своей семьи, – заметил Таравангиан. – Тайно. Ты знала тогда, как знаешь и сейчас, что боль и страдания порой необходимы. Ты говоришь о свободе и воле, но сама строишь замыслы и плетешь интриги, чтобы навязать миру свое ви́дение. Потому что ты осознала, что задача монарха – защищать свой народ. Любыми средствами.

Ясна оглянулась на него и встретилась с ним глазами. Не может же он знать...

– Доводилось ли тебе когда-нибудь, – спросил Таравангиан, – рассматривать возможность убийства Фэн?

Преисподняя!

Фэн уставилась на Ясну с явным беспокойством, держа в руках контракт. Ложь сейчас только усугубит положение. С Вражды станется восстановить и эти документальные свидетельства.

– Я наводила справки обо всех монархах, с которыми мы взаимодействовали, – призналась она. – И оценивала вероятность, с которой они могут представлять угрозу моему народу.

– Так, Ясна, вам когда-нибудь доводилось «рассматривать возможность моего убийства»? – спросила Фэн.

– Я... я известна склонностью порой переусердствовать с приготовлениями. Мне нужно понимать, какие варианты мне доступны.

И снова Таравангиан улыбнулся.

«Аккуратнее подбирай слова, – с раздражением подумала Ясна. – Не поддавайся на его провокации, не отвечай поспешно».

– Варианты? – переспросила Фэн. – Убить меня было одним из вариантов?

– Это было до того, как я вас узнала, – произнесла Ясна медленнее, тщательнее выбирая выражения. – Прошу меня понять. Я рассматривала гипотетическую ситуацию. Наверняка и вы, будучи королевой...

Шквал побери! Вражда хочет, чтобы она признала, что монарх должен защищать свой народ, из чего неизбежно последует вывод о том, что для Тайлены будет лучше примкнуть к его коалиции.

Сделав глубокий вдох, Ясна снова перевела разговор на Таравангиана:

– Фэн, он пытается стравить нас друг с другом. Взгляните на его улыбку.

– Я улыбаюсь, – откликнулся Таравангиан, – потому что не желаю поддаваться отчаянию перед лицом суровой действительности мира. Хороший монарх, Ясна, поступает так, как ты. Любой, в том числе и друг, может стать помехой. Хороший монарх готовится даже к тем поступкам, которые совершать больно. Скажи честно. Если бы ты прямо сейчас сочла, что Фэн несет угрозу твоей семье, если бы она замышляла уничтожение Алеткара, ты бы ее устранила?

– Всякая королева бы устранила.

– Я... не знаю, сделала бы я так, – прошептала Фэн.

Ясна замерла, стоя в центре треугольника из стульев, и перевела взгляд на тайленскую королеву.

– О, я бы подняла шум, – сказала та. – Я бы кричала и злилась. Но организовать убийство друга... – Лист бумаги обвис в ее руке. – Я всегда переживала, что слишком мягкотела для своего положения.

Это было внезапно: Ясна не ожидала такого от Фэн. Таравангиан хорошо подготовился. Каким-то образом он знал тайленскую королеву лучше, чем Ясна.

– Все в порядке, Фэн, – сказал Таравангиан. – У тебя перед глазами образец для подражания. Ясна, которая хоть и утверждает обратное, на самом деле не стремится к наибольшему благу. – Он обернулся к ней. – Признайся, Ясна. Ты стремишься только к своему наибольшему благу. Ты защищаешь свое королевство и свой народ превыше других. Твоя философия глубоко ущербна, ведь ты не можешь знать, что будет лучше для всех. Смертному не по силам думать о Рошаре в целом, не говоря уже о Космере. Ты пробовала представить, сколько там планет, сколько народу? Допустила бы ты уничтожение Рошара ради их спасения?

Она...

Шквал! Разум бегал по кругу. Огромные масштабы Космера и миллиардов его обитателей действительно не укладывались в голове.

«Не давай ему направлять разговор, – подумала она. – Не поддавайся на попытки подловить тебя на исключительных случаях».

– Я никогда не смогу узнать, что уничтожение планеты было к лучшему, – проговорила Ясна, – так что нет, не допустила бы.

– Если ты не можешь знать, в чем состоит наибольшее благо, – заметил Таравангиан, – зачем же тогда делать вид, будто к нему стремишься?

Она едва не продолжила следующим логичным предложением: что ее долг состоит в том, чтобы прилагать все усилия на поиски наибольшего блага. Человек способен видеть только в ограниченном объеме и должен действовать, исходя из максимума доступных сведений. Если это сказать, то Таравангиан укажет на то, что он располагает бо́льшими сведениями, поскольку как псевдобожество способен заглядывать в будущее. Ясна не попадется в эту ловушку.

Она закрыла рот. Таравангиан еле заметно кивнул в знак уважения.

– Мне не нравится то, как развивается разговор, – проговорил Айвори ей на ухо. – Я... беспокоюсь.

– Это не меняет положения, – сказала Ясна, встретившись с Таравангианом взглядом. – Фэн знает, что ты нас обманывал и привел на край гибели. Возможно, у нее возникнут вопросы к моей морали, но какое это имеет значение? Сделку ей заключать с тобой. Твое поведение в прошлом куда важнее.

– Вот это уж точно правда, – заметила Фэн, опуская контракт.

Еще один едва уловимый кивок со стороны Таравангиана – в знак признания умелого перевода разговора.

– Фэн, она права, – произнес он. – Временами я бывал чудовищем. Однако меня связывают договоры. И если обращаться к истории, то певцы всегда представляли собой многорасовое общество и с готовностью принимали людей в своей среде. И хотя мы говорим о Приносящих пустоту и их разрушениях, в новейшей истории только люди сумели добиться чего-то поистине варварского: почти полного истребления певцов. Твой союз с моей империей совершенно реалистичен, а моя цель состоит не в том, чтобы доказать собственную моральность, а в том, чтобы показать тебе, что правильным – единственным разумным – выбором для тебя будет принять мою сделку.

– И тебе не удается подтвердить, что твоя цель действительно в этом, – парировала Ясна. – Фэн нет дела до судеб Космера, но есть дело до судеб Рошара. Какого рода политику ты собираешься проводить, Таравангиан? Каким ты будешь богом? Ты сказал Далинару, что намереваешься вторгнуться в иные миры. Не превратишь ли ты Тайлену в станок, который будет печатать солдат, чтобы было кому погибать ради удовлетворения твоей жажды завоеваний?

На кратчайший миг Ясна поймала на себе раздосадованный взгляд Вражды.

Он с видимой неохотой ответил:

– Я готов сделать исключение для тайленского народа и освободить его от воинской повинности, позволив вступать в армию только по желанию.

– Тебе придется пообещать не только это, – подала голос Фэн. – Я представляю, как ты можешь добыть «добровольцев», создав невыносимые условия для тех, кто не пойдет служить. Мне понадобится обезопасить свой народ от подобных вещей.

– Разумеется, – отозвался Таравангиан.

Ясна стиснула зубы. «Не давай начать переговоры». Вот еще один неверный поворот. В этом деле Таравангиан был более чем хорош. Он был великолепен, а Ясна...

Она нашла в себе новые силы. Восстала против собственных эмоций: она борется за судьбу целого народа. Ситуация серьезная и пугающая.

Ясне она не нравилась, но отчасти она вовлеклась в спор так, как ей редко доводилось за всю жизнь. Дискуссия с тем, кто по-настоящему способен не просто идти с ней на равных по всем пунктам, а превзойти ее. Это бодрило, даже заставляло чувствовать себя более живой.

– Это не имеет значения, – сказала ему Ясна, – потому что боль и разрушения, которые ты причинишь Рошару в случае своей победы, будут баснословны. Да, порой боль и страдания требуются, именно поэтому мы продолжаем с тобой сражаться. Переход же на твою сторону станет предательством самого Рошара.

– Ясна, причиной всех войн на этой планете был конфликт двух Осколков. Двух религий. Теперь, когда остался всего один Осколок, один бог, мы нашли путь к миру – через состязание твоего дяди. Пора смотреть вперед, а не назад. Перейдя на мою сторону, Фэн пожнет величайшую выгоду в новом мире, который мы создадим.

– Не знаю, Таравангиан, – проговорила Фэн. – Она права. Переход на твою сторону в самом деле станет предательством Чести и Рошара.

– Честь мертв, – заметил Таравангиан, – и в любом случае он никогда не пользовался популярностью ни у одного здравомыслящего монарха. Фэн, если ты присоединишься ко мне, я навеки положу конец религиозным раздорам – по всему Космеру. Подумай, каково быть тем, кто поможет принести мир несметным миллионам.

– Опять же, – возразила Ясна, – это масштаб, выходящий за рамки нашей способности к пониманию. Ты это уже доказал.

– Признайся, Ясна, – сказал он. – Неужели тебя это не привлекает? Священный поход ради прекращения религиозных раздоров? Шанс поубивать оставшихся богов, чтобы дальше разбираться только с одним? Разве не в этом твоя суть?

– Нет, – ответила она, чувствуя прилив сил.

– Но ты же всегда говорила...

– Моя суть в рациональности, – перебила она. – Не в ненависти. Моей отличительной чертой не является ересь, сколько бы люди ни твердили обратное.

Таравангиан задумался, внимательно ее разглядывая.

– Такую ошибку просто допустить, – продолжила Ясна. – Моя цель – свобода разума, тела и воли для всех, не более того. Пусть поклоняются, кому хотят, но пусть делают это с открытыми глазами, обладая всей значимой информацией.

– А как же боги, подчиняющие людей своим требованиям?

– С ними у меня возникли бы те же сложности, что и с тобой, – ответила она. – Но я их не знаю, и я не ребенок, Таравангиан. Я не считаю, что при отсутствии религии не найдется ничего другого, из-за чего люди станут воевать. Если ты полагаешь, что я отправлюсь в поход против религий или других Осколков просто потому, что они существуют, ты совершаешь ошибку. Ту же, что совершают все, кто думает о моей ереси поверхностно и между делом. Они считают, что я заменяю религиозную идеологию идеологией отсутствия религии. Но это не так. Я против догм в любом виде. Бог, национальность или философия – проблема возникает, когда ты становишься рабом идеи, неспособным измениться или пересмотреть свои взгляды.

– Но в прошлом ты говорила...

– Когда поступает новая информация, я меняюсь. Если в Космере я увижу угнетение, я выступлю против него. Однако присоединиться к тебе в войне против других планет значит лишь продлить страдания.

Она сделала глубокий вдох. Все встало на свои места.

– Я не перейду на твою сторону. Я не ты.

– Само собой, – отозвался он. – Ты недостаточно далеко видишь. Если бы у тебя была такая возможность, ты бы поняла в полной мере. Наибольшее благо.

– Ты не благо для этой планеты. Это подтверждается твоим прошлым, темпераментом и моралью. Противостояние тебе потребует жертв, но мы на них пойдем, объединив усилия. Невзирая на цену.

Он кивнул ей в третий раз.

– Я ценю это, Ясна, – сказал он. – Ты поразительна. И ты почти победила.

Почти?

Ясна обернулась к Фэн, наблюдавшей за их спором широко распахнутыми глазами. Она подняла взгляд на Ясну.

«Невзирая на цену...»

Ясна произнесла это вслух.

Искренне.

А Фэн ранее сказала, что не смогла бы убить друга ради защиты своего королевства... Затем признала это слабостью в себе и положилась на Ясну как на проводника.

– Ясна пожертвовала бы Тайленой, Фэн, – тихо проговорил Таравангиан, – ради защиты своего народа. Как пожертвовала бы и всеми мирами в Космере ради защиты Рошара. Как убила бы и тебя ради защиты своей семьи. В конечном итоге она такая же, как любой из нас. Семья. Королевство. Мир. Именно в таком порядке.

– Я... – начала Ясна, не желая отдавать ему слово.

– Ты станешь это отрицать? – спросил Таравангиан, пресекая ее возражения тихим, мягким голосом. – Станешь отрицать, что выбросила бы Тайлену ради того, чтобы уничтожить меня, но не поступила бы так же с Алеткаром? Если бы ты могла спасти свой край, обрекая при этом на гибель другой, что бы ты сделала?

А что бы она сделала? Это следовало обдумать, но после недолгих размышлений она уже понимала, что поступила бы так, как он говорит. Его устранение стоило страны. Но сделала бы она так со своим народом? В этом месте Ясна обнаружила, что ее подводят эмоции. Правильным ответом было бы «да». Но она не испытывала уверенности, что сможет сказать это с чистой совестью. Ее особый долг – защищать свой народ, потому что она его королева.

– У подобной ситуации будет слишком много нюансов, чтобы дать ответ заранее, – произнесла Ясна. – Я скажу без дальнейшего контекста, что не стала бы уничтожать Тайлену.

Фэн пристально ее разглядывала. Шквал! Ясна высказалась чересчур академично. Пусть у Фэн порой проявлялись недостатки как у королевы, она обладала невероятной эмоциональной чуткостью. Скорее всего, она слишком многое прочитала в сделанной Ясной паузе.

– Во имя первых ветров, – проговорила Фэн. – Это же ложь, Ясна. Вы бы пожертвовали Тайленой ради победы над ним. Разумеется, да.

– Я бы стремилась поступить правильно. Но, Фэн, он сбивает нас с курса абстракциями.

– Вообще говоря, они весьма конкретны, – заметил Таравангиан, поднялся и обернулся к ней. – Мы знаем, как в подобной ситуации поступили бы ты и алети. Вы с такой уже столкнулись. Сколько внимания уделил Далинар Тайлене при составлении своего договора?

– Он заморозил все...

– Он о ней даже не подумал, – сказал Таравангиан. – Я вижу тот момент, Ясна! Он упомянул Гердаз, чтобы сохранить лицо и сдержать обещание, но об остальных забыл. Он мог бы зафиксировать границы государств сразу же, но не сделал этого. Почему? Потому что думал лишь об Алеткаре, а он уже захвачен. Подумал ли он обо всех остальных? Ничуть. И ты в сходной ситуации учитывала бы только себя и своих.

– Чушь, – сказала Ясна. – Я бы думала о наибольшем благе.

– Но откуда вам знать? – резко спросила Фэн, тоже вставая. – Откуда вам знать, что правильно для других? Вы такая же, как Далинар. Столько готовности решать за всех!

– Фэн, нет, – сказала Ясна. – Послушайте...

Ее перебил ее же собственный голос:

– А если пересмотреть договор?

Ясна замерла, как и Фэн. Они посмотрели на Таравангиана, и тот поднял выше ладонь, над которой возникло миниатюрное светоплетение. Оно изображало их совещание на прошлой неделе: Ясна, Фэн, Шут, Далинар и Навани сидели в заполненной растениями комнате. Только что заговорила Ясна, и теперь сделала это снова.

– Если Вражда новый, – произнесло подобие Ясны, – возможно, он согласится на другие условия. Может быть, прекратит войну полностью в ответ на уступки. Может, позволим ему уйти?

– Ясна! – с болью воскликнул Шут. – Мы не можем спустить его на Космер!

Таравангиан поймал ее взгляд.

И в это мгновение Ясна поняла, что проиграла.

– Иногда, – произнесла Ясна, зависшая над рукой Вражды, – приходится думать в первую очередь о себе.

– Что будет лучше всего для Тайлены, Ясна? – прошептал Таравангиан.

К ней обернулась Фэн:

– Он прав. Если бы вы хотели сделать, как лучше для Тайлены, как бы вы поступили? Монарх должен быть готов пожертвовать чем угодно ради защиты своего народа. Разве не так?

Ясна сделала глубокий вдох в попытке прояснить разум, выцарапать разговор обратно. У нее есть философская база для противостояния доводам Вражды.

– Фэн, послушайте. Он поставил перед нами классическую дилемму заключенного. Наш разговор все время ходит кругами в философской плоскости: может показаться, что лучший выбор – предать других, но если мы сохраним союз...

– Иногда, – повторила миниатюрная Ясна, – приходится думать в первую очередь о себе.

– Но...

– Иногда, – прозвучал громче ее собственный голос, будто обвиняя ее, – приходится думать в первую очередь о себе.

– Ты всегда пыталась усидеть на двух стульях, Ясна, – прошептал Таравангиан. – Защищать своих. Потом поступать правильно. Именно в таком порядке. – Он перевел взгляд на тайленскую королеву. – Фэн, я дам почти что угодно, лишь бы увидеть ее поражение. В том числе лучшую сделку из всех, что получит от меня когда-либо любое другое королевство или планета. Тайлена станет настоящей силой в мире, и ей не придется отчитываться перед Алеткаром. Больше. Никогда.

– Я... – проговорила Ясна.

– Скажи, что я не прав, – перебил он, глядя на нее. – Скажи, что не ищешь в первую очередь решения нужд своей страны. Солги нам, Ясна. Посмотри мне в глаза и солги.

Шквал... Ей требовалась поддержка, и она обратилась к своим идеалам. Но они пошатнулись. И... и... правда заключалась в том, что он действительно предлагал Тайлене великолепную возможность. Это в самом деле лучше всего защитит народ Фэн и принесет ему богатство. Они получат свободную торговлю в пределах империи Вражды, защиту от любой алетийской агрессии в будущем и, как всякий народ завоевателей, выгоду от его вторжений в Космере.

История это подтверждала. Великие завоевания приносят огромные богатства тем, кто остается дома. Присоединение к Вражде принесет народу Фэн стабильность и процветание. Может, это и не наибольшее благо, но самая суть Ясны покачнулась, когда она наконец признала, что действительно не может увидеть наибольшее благо.

И никогда не могла.

«Нет, – подумала какая-то ее часть. – Свобода важнее».

Но верила ли она в это? Или верила, что правильно обеспечить народу безопасность в любом случае? Даже если Далинар победит в этой войне... народу Фэн предстоит серьезно затянуть пояса. Ясна была готова убить Эсудан... и убила тех воров в Харбранте. Считала ли она по-прежнему те решения верными?

В голове у нее все смешалось.

Таравангиан, очевидно, этого и добивался.

– Ясна, – проговорила Фэн, – я знаю, вы бы согласились на сделку. Он был прав с самого начала.

– Нет, не согласилась бы, – резко ответила Ясна.

И... это была ложь. Она хотела, чтобы так поступила Фэн, но не поступила бы так сама. Это не лучший вариант для Тайлены – но, возможно, лучший для Алеткара.

Ох...

Ох шквал! Когда приходило время, она действовала ровно так, как говорил Вражда. Делала все, что угодно, ради победы.

– Он прав, – прошептала Фэн. – Вы лжете.

Ясна задрожала, в глубине души восхищаясь тем, что сделал Таравангиан. Заставил ее не спать всю ночь, готовя политические аргументы, так что теперь вокруг нее роились спрены изнеможения. А потом зажал ее в угол, очернил ее характер и обратил против нее ее же моральные принципы. Он пришел, вооружившись не только лишь политикой, но правдой.

– Я приму сделку, Таравангиан, – сказала Фэн. – Если мы сумеем сойтись на условиях, на которые я соглашусь.

Ясна ее едва слышала.

«Он прав насчет меня», – с ужасом подумала она, увидев в новом свете почти совершённое убийство Эсудан... урок в Харбранте... то, как она приставила меч к шее Ренарина...

«Я не нанесла удар, – подумала она. – Я не убила ни его, ни Эсудан».

Но и это подтверждало правоту Таравангиана. Она слишком сильно их любила, чтобы убить, из чего следовало, что ее нравственная философия – совершеннейшая ширма. Ясна Холин любила своих родных, свой народ, свое королевство.

И в нынешнее мгновение это стало для нее приговором.

Ей вдруг показалось, что в ней всегда уживались две женщины. Одна прикидывалась холодной, расчетливой и готовой на все во имя философской морали. Другая всегда знала, что с моральными принципами, приверженность которым она провозглашала, что-то было не так.

Она не могла понять, что правильно.

Космер, даже один мир, это просто слишком много.

Ей... ей нужно время, чтобы с этим разобраться.

Она снова села, и начались переговоры. В конечном итоге Фэн согласилась на сделку, что было мудро. Таким образом Тайлена отошла врагу без единого взмаха мечом.

117. Бесправедник

ДЕВЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

И снова Сзет сидел, пока другие решали его судьбу.

На этот раз он сидел у костра, скрестив руки на коленях, а по его щекам пролегали дорожки от слез. Его армия разбила лагерь неподалеку. Камнестражническая армия вернулась за свои укрепления. Лагерь всех остальных находился вокруг Сзета, а носители Чести стояли поблизости вместе с его отцом.

По крайней мере, Сзет наконец стал угрозой, достойной внимания. Отец...

Отец теперь владел Клинком Чести.

Нетуро стал отнимающим.

Глупо было переживать по такому поводу. Нетуро стал солдатом, как только записался добровольцем, и он учился обращению с мечом, как любой другой. Просто... он так быстро стал управляющим, и Сзету было немыслимо представить его убийцей. Тем не менее узоковательский Клинок считался самым разрушительным из всех. Когда придет время, прочие будут убивать сотнями, а узокователь – десятками тысяч...

Его милый отец. Убийца. Обхватив руками колени, Сзет закрыл глаза и стал слушать.

– Голос хотел, чтобы это безумие продолжалось, – говорила Сиви. – Наверняка тебя это настораживает, Позен.

– У нас едва не случилась война, – заметил Мосс. – Полноценная гражданская война.

– Что за игру он ведет на самом деле? – спросила Сиви. – Он мог все остановить в любой момент, но не делал этого. Давал Сзету набирать разгон. Если бы те солдаты не прислушались к Нетуро...

– Мой сын порой бывает сбит с толку, – сказал Нетуро. – Но он хороший мальчик, и сердце у него сильнее, чем у любого из нас. Я все еще не понимаю, почему мне нельзя было поговорить с ним об этих планах. Мне уж точно понадобится причина получше, чем та, что Бог дал на прошлой неделе.

Звучало так... так, как будто он уже давно являлся частью всего происходящего. Он знал много лет?

Но знал о чем?

«Здравствуй, Сзет», – произнес Голос у него в сознании.

Сзет подскочил.

– Убирайся из моей головы, – прошипел он.

«Нет. Несмотря на твои истерики, мы здесь, и ты показал себя таким же бесхребетным, как и твой предшественник. Я искренне полагал, что ты сразишь Нетуро и начнешь революцию».

– Отца? – с болью произнес Сзет. – Ты думал, я убью своего отца?!

«Да. Боги однажды так сделали. Ты производишь сходное впечатление. Мне придется кое-что предпринять, чтобы тебя закалить. Этому краю нужны войска, если нам предстоит настоящий бой, а войскам нужны генералы, действительно знакомые с войной».

– Я не понимаю. И не хочу понимать.

«К счастью, тебе и не нужно. Просто делай, как тебе говорят. Если не доверяешь мне, доверься отцу. Прощай, Сзет. Увидимся через десяток лет».

Голос исчез. Сзет сгорбился у костра и вдруг задумался, не напридумывал ли он себе все это. Другие говорили, что тоже слышат Голос, но не воображал ли он их слова об этом? Что, если ему совсем, ни в чем нельзя доверять принятие решений? Что тогда?

– Бесправедник, – произнес Позен.

Сзет выловил одно слово. «Бесправедник».

– Должен быть другой путь, – сказал Нетуро. – Бесправедник... Это сурово, Позен. Слишком сурово.

– Это верное решение, – не отступал Позен. – В таком положении он научится смирению. И, Нетуро, так он не будет никому нести угрозы. Разве не этого ты хочешь?

– Он должен заплатить, – согласилась Вамбра. – Если не наказывать за гражданскую войну, то за что вообще наказывать?

– Предлагаю объявить здесь и сейчас, – сказала пыленосец Геариль, – что Приносящие пустоту никогда не вернутся. Необходимо придать Правде другой смысл, новый, иначе мы и дальше будем сталкиваться с подобными проблемами.

– Согласен, – отозвался гранетанцор Дюло. – А из этого человека мы должны сделать пример. Он бесправедник. Если не объявим этого, получим новые восстания.

– Он просто... – проговорил Нетуро. – Он просто запутался...

– Нетуро, – мягко сказала Сиви, – ты знаешь Правду с того дня, когда я дала тебе коснуться узоковательского Клинка. Ты видел, как преображаются камни. Видел будущее. Говорил с Богом. Ты знаешь, что нас ждет.

– Ты знаешь, что никаких Приносящих пустоту нет, – добавил Позен. – Тебе это показали сами духи камней. Былых сил больше не существует. Сияющие рыцари пали. Мы – это все, что осталось, и мы должны сосредоточиться на истинной угрозе.

– Война, – прошептал Нетуро. – С иными мирами.

Его голос окреп, и он вместе с остальными направился обратно к огню. Нетуро сделал глубокий вдох.

– Сзет, отдай меч.

В ответ Сзет, не вставая, призвал клинок. Он мало что понял из их разговора, а в сознании у него царили туман и смятение. Ошеломление. И все же...

Никаких Приносящих пустоту.

Нет никаких Приносящих пустоту?

Больше нет Сияющих рыцарей?

Так утверждали духи самих камней?

Клинок являл собой крайнее проявление его греха. Он бросил его на траву. Камни нечтимые... он же стольких убил... Ему почудилось, что мертвые перешептываются в окружающей ночной мгле.

Позен кивнул, и Сзета сзади подхватили двое солдат, поставили на колени и стянули ему запястья. Он начал сопротивляться, и отец положил руку ему на плечо, успокаивая.

– Он отдал меч добровольно, – сказал Нетуро. – Дал себя связать. В суровом наказании нет нужды.

Сзет взглянул на небо. В эту прекрасную черную бесконечность, нарушаемую лишь звездами. Он закрыл глаза, игнорируя боль в плече из-за связанных рук. Ощутил ветер. Он был рядом, как и всегда.

– Отец, они правы, – прошептал Сзет. – Я действительно бесправедник. Должно быть.

– Сынок? – спросил Нетуро.

– Варианта два, – прошептал Сзет. – Или я был прав, напав на всех вас, или я ошибался. Если я был прав, то должен всех вас здесь перебить. Даже тебя, отец. – Сзет поднял взгляд, и его глаза наполнились слезами. – Однако если нет никаких Приносящих пустоту... то я совершил ужасный грех. Вы должны назвать меня бесправедником. Или одно, или другое. Решай. Потому что я решать не буду.

Тишина, нарушаемая лишь дразнящим ветром.

Сзет ведь никогда не мог доверять собственному мнению.

– Так тому и быть, – тихо произнес Нетуро.

Сзет закрыл глаза.

– Каково наказание для бесправедника?

– Клятвенный камень, – ответила Сиви. – Изгнание.

– Ты дашь такой обет? – спросил Позен. – Следовать путем клятвенного камня?

Камень. Даже камню лучше знать, чем ему самому. Это будет... так невероятно прекрасно!

– Я не хочу больше решать, – прошептал Сзет. – С меня хватит. Дайте мне камень.

Позен сунул руку в карман и достал маленький круглый булыжник. Простой, с парой кристаллов кварца и ржавой прожилкой железа с одной стороны. Он высоко его поднял.

– Под взором этого клятвенного камня, под взором спренов, под взором твоего отца. Пообещай сделать все, чего бы ни потребовал держатель этого камня, за исключением требования убить себя.

– Я приношу обет клятвенного камня, – проговорил Сзет. – Я буду выполнять все, что велит тот, кто держит этот камень. Как ты и сказал.

Произнеся эти слова, он тотчас же ощутил огромное чувство освобождения. Больше никаких выборов.

Свобода.

Его путы разрезали. Он встал и протянул руку за камнем.

– Заберите его клинок, – велел Позен, махнув рукой. – Пока мы не сможем...

Он осекся, взглянув на небо. Все взглянули, даже отец.

– Что такое? – спросил Сзет.

– Голос говорит... – прошептала Сиви, стоя справа от него. – Говорит, меч должен остаться у тебя.

– Бесправедник с Клинком Чести?! – воскликнул Нетуро. – Звучит невероятно опасно.

Все снова замолкли и вздрогнули от слов Голоса. Отец выругался, взглянул на Сзета, но отвел глаза и зажмурился.

– Его отправят на восток, – сказал Позен, вкладывая клятвенный камень Сзету в ладонь. – Мы отдадим его одному из Земледельцев, чтобы выслал его с караваном. Если Бог велит оставить ему клинок... Тогда добавь к своей клятве следующее: тебе нельзя отдавать клинок. Его никогда не должен взять в руки камнеходец.

– Обещаю, – прошептал Сзет.

– В таком случае да укажут камни тебе путь, Сзет-сын-Нетуро.

– Я бесправедник. Я больше не заслуживаю этого имени.

– Сынок, – сказал Нетуро, оборачиваясь к нему и неприкрыто плача, – ты всегда будешь его заслуживать.

– Это решаю не я, – ответил Сзет, расслабляясь и радуясь этой мысли, – и не ты. Мы просто делаем, что нам велят.

– Сзет-сын-сына... – начал Позен.

– Валлано, – подсказал Нетуро, вытирая глаза, а слезы продолжали течь.

– Сзет-сын-сына-Валлано, – сказал Позен, – ты изгнан за грехи против Правды. И да защитят Вестники тех, против кого тебя обратят.

Сзет кивнул.

Дело сделано.

Все закончилось.

Однако отец снова сгреб его в объятия.

– На этот раз я не могу пойти с тобой, сынок. – (Казалось, это разбивает ему сердце.) – Не могу. Прости. Я тебя подвел. Мне ужасно жаль... мой мальчик...

– Твой мальчик умер, Нетуро, – прошептал Сзет. – Ты потерял его давным-давно, в ту ночь, когда он убил.

Их растащили солдаты и оставили Нетуро на пятачке вытоптанной травы. Сзета поволокли прочь.

Его продали камнеходцу со странными бровями и излишне цветной одеждой.

С того момента Сзет твердо решил не оглядываться назад.

И никогда не задавать вопросов.

118. Пророчество

Прозвучал сигнал.

Команда Венли наконец устремилась к людским войскам. Под аккомпанемент грома и красных молний загрохотал жуткий барабанный бой. Ударными служил топот большепанцирников по плато, аплодисментами – крики ужаса солдат.

Венли вцепилась в скользкие веревки. Ее осыпал дождь и туман, а Тучегром ломился к человеческим позициям. Она отчасти ощутила то, что, должно быть, испытывали люди во время прежних вылазок на плато. Вокруг пронзали воздух стрелы. Даже притом что люди намеренно старались в нее не попасть, даже притом что впереди вздымалась огромная, покрытая панцирем голова, способная отразить стрелы, было не по себе.

Они достигли ущелья и прыгнули. Венли затаила дыхание, все ее ритмы замерли.

Тьюд испустил ликующий клич, стоя во весь рост и держась за веревки, радостный, как в прежние времена. Мгновение спустя Тучегром проломился сквозь возведенную людьми стену, сломав потрескавшиеся укрепления и протолкавшись сквозь падающие камни. Защитники с этой части убрались, сделав вид, что при таких широких трещинах слишком рискованно подниматься на стену.

Тучегром вышел на плато. Потребовалось приложить немало усилий, чтобы объяснить ему, что они не собираются убивать людей. Теперь Венли ощущала его замешательство.

«Мы больше не едим людей», – направила ему она.

В ответ пришло еще большее замешательство. Он знал, что они больше не едят людей. Он принял всех мелких существ как соперников, а не еду. Но иногда можно есть то, что обычно едой не является. И разве сегодня так делать не полагается?

«Ладно, хорошо, – подумала Венли в его адрес, вспомнив о плане. – Мы едим людей на этот раз. Только правильных людей».

Пришло время устроить небольшой переполох. Венли вцепилась в спину ущельного демона вместе с остальными, стиснув зубы и настроившись на ритм волнения в попытке ободрить саму себя. Тучегром взялся за свою часть работы как следует: его задачей было полностью уничтожить человеческий лагерь, пока остальные два ущельных демона буйствовали позади него. Один снес ворота между двумя плато. Для выполнения этого задания выбрали Небосинь, поскольку она, похоже, поняла, что не нужно ломать человеческий мост, который им понадобится для отступления на платформу Клятвенных врат.

Солдаты побежали, вопя о чудовищах. Тучегром принялся радостно топтать деревянные крыши. С трубными звуками размахивал хвостом, снося стены. Спустя считаные секунды Венли услышала людские рога, дающие сигнал к отступлению. Вскоре замигали вспышками Клятвенные врата, уводя людей в безопасность. Лешви и ее трое Небесных показательно сражались у слушателей над головой.

Тучегром клацнул жвалами на группу отступающих, и Венли придержала его ритмом. Один человек помахал рукой и уронил предназначенный ей сверток. Тучегром хотел ринуться в погоню, но Венли развернула его в противоположную сторону.

«Этих людей есть нельзя», – подумала она.

В ответ он снова направил замешательство. Их племя заключило мир со слушателями, походившими на маленьких чуллов. Но людей, похожих на маленьких лошадей, время от времени есть можно. Он думал, что во всем разобрался.

Она указала ему на ряд трупов, после некоторых стенаний оставленных по ее указанию. Ей от такого делалось до крайности не по себе, но подобная мера казалась необходимостью. Через пару мгновений Тучегром уже жевал. Он прислал ей мысль о том, что, кажется, наконец все понял. Она не хочет, чтобы он ел людей, потому что они недостаточно жирные и потому не такие уж вкусные, а ему следует сосредоточиться на пище получше.

Венли не смотрела, как уходят последние люди.

* * *

Шаллан ныряла сквозь волны вероятностей, уворачиваясь от взора обширной тени, наверняка бывшей Враждой. Вокруг нее струились цвета, будто отдельные реки; из них восставали различные версии ее самой, словно вырываясь из водоемов, а затем снова растворялись в них. Ренарин и Рлайн упоминали, что их это место пугает, но вероятности не вызывали у Шаллан страха. Она имела с ними дело каждый раз, как садилась рисовать.

За ней охотилась тень, но она отвлекала ее, посылая светоплетения, которые здесь давались без труда. Десятки перепуганных копий себя. Это работало. Здесь даже богу было непросто отличить настоящую Шаллан. Конечно, с недавнего момента его внимание будто бы переключилось на что-то другое. Но Шаллан все равно ощущала сладкую дрожь.

Дочь Вестницы. Шквал побери! Келек сказал, что у нее есть странное сродство с Духовной реальностью, и винил в этом ее двойные узы. Но не было ли тут чего-то еще? Она снова говорила с матерью, обнимала ее. Отношения, наполненные болью и тревогой, бередящие старые раны. Но может быть... может быть, теперь они смогут зажить с меньшим количеством шрамов.

В конце концов Вражда полностью выпустил ее из внимания, обширная тень в небе исчезла. Права ли она, считывая в этом уходе недовольство? Шаллан опустилась на землю и позволила вероятностям перекатываться через нее. Она испытывала... если не вкус победы, то по крайней мере чувство удовлетворения. Она не сомневалась, что Вражда отыскал бы ее, как уже делал раньше, если бы имел возможность сосредоточиться, но она доставила ему хотя бы мелкие неудобства.

Что дальше? Шаллан медитировала, созерцая цвета, и пришла к осознанию, что, хоть это место ее и не пугало, слишком долгое пребывание здесь не лучшим образом скажется на ее ментальном здоровье. Хлещущий поток вероятностей и версий, какой она могла бы быть... Да уж, такое способно породить проблему. Но ей не создать видение без помощи Глиса или Туми, и она понятия не имела, как найти Ренарина или Рлайна. Даже Узор с Кредо будто бы отдалились.

Однако, плавая там, она ощутила нечто необычное. Некое... предложение?

Секунду спустя она вынырнула в видение. В такое, где дробились цвета и все казалось не совсем правильным. Она лежала на каменистом пляже на закате. Затем поднялась, отряхнулась и обернулась, отметив, как безмятежные океанские волны подкатывают к ее сапогам.

Она медленно покрутилась вокруг своей оси, изучая гористую местность и протяженный пляж. Остров. Возможно, Тайлена, с той стороны, где нет крупного города. И действительно, вдалеке вроде бы проглядывала деревушка. Несколько судов возвращались к вечеру с дневным уловом.

Шаллан двинулась к груде крупных камней дальше вдоль пляжа, намереваясь залезть на них для лучшего обзора. Однако, подобравшись ближе, замерла. Это оказались не камни, а огромная туша в раковине, которую обманчивый вечерний свет словно бы превратил в элемент рельефа.

Шквал побери! Туша была громадна: лежа на боку, она возвышалась на двадцать пять футов. Длинные ноги, как у краба, несколько сломано. Самый крупный большепанцирник, какого Шаллан доводилось видеть, за исключением ущельного демона, и пропорции тела явно указывали на приспособленность к обитанию в воде, где плавучесть позволит вырастить такие длинные ноги. Натуралисту в ней хотелось вообразить, как протекала жизнь этого существа глубоко под волнами и как его в конце концов вынесло на берег.

Впрочем, ей не представилось времени на подобные научные абстракции, поскольку она заметила нечто более пугающее. Наверху на панцире зверя сидел, свесив ногу, одинокий человек.

Мрейз.

* * *

Задачей Сигзила было сделать так, чтобы отступление выглядело беспорядочным бегством.

Он призвал солдат отходить с Нарака, когда ущельные демоны проломили стены. Он кричал и вопил, потом отчаянно бился с вражескими Небесными, пока его люди отступали. Улучив момент, бросил в сторону Венли мешочек со свернутыми бумагами, надеясь, что придуманный ими план окажется рабочим, но по большей части занимался организацией своих войск.

Вражеские силы, почуяв близость победы, донимали их, но заманить себя в ловушку не дали. Их командующий, тот Сплавленный с серебристым панцирем, был умен. Он стоял на стене, пока Сигзил выводил арьергард, включая Буревую Стену в его золотистом осколочном доспехе.

– Мне это не нравится, – тихо прорычал Буревая Стена. – По-моему, мы могли бы продержаться и подольше.

– Дами, – прошипел Сигзил, – у нас не осталось буресвета.

– Узокователь велел оставаться, – настаивал камнестраж из-под шлема. – Алетийская королева этого не перебивает. Я верен не ей и не ее павшему королевству.

– А мне вы верны?

Буревая Стена посмотрел на него.

– Да, – сказал он наконец. – Да, шквал побери. Он поручил командование вам.

– Тогда доверьтесь мне, – сказал Сигзил, взмахом руки веля очередной группе солдат переходить через мост.

Обернувшись, он поискал во тьме неболомов, но они не спешили преследовать отступающих слишком рьяно. Висели на фоне засвеченного красными молниями неба, но вниз не рвались. Если бы их удалось заманить на соседнее плато, для них это обернулось бы катастрофой. Клятвенные врата могли перенести их в Уритиру.

– Скажите мне только вот что, – добавил Буревая Стена, отдавая честь пролязгавшему мимо носителю осколков в доспехе, поспешно уводящему группу лекарей – без раненых: их Сигзил приказал переправить еще раньше. – Дайте мне слово, Сигзил, что мы уходим, потому что вы считаете, что так будет лучше всего. Не потому что вы потеряли друга и не готовы продолжать бой из опасения потерять другого.

Шквал! Удар близко к цели. Однако Буревая Стена славился своей меткостью.

– Я полагаю, что действую на основании правильных причин. Полагаю, что учусь по-настоящему руководить. Так или иначе, это решение принимать мне.

Буревая Стена недовольно хмыкнул:

– Ценю честность.

Он оглянулся на Нарак, захваченный теперь ущельными демонами Венли.

– Такой выбор, Сигзил, нам однажды еще аукнется. Дайте моим камнестражам пятнадцать минут, потом идите следом.

Сигзил отсалютовал, и Буревая Стена потопал прочь. Он уводил последнюю группу пехоты, которая обрушит за собой мост, а ветробегуны замыкали арьергард. С их способностью к стремительному перемещению и полету такая стратегия складывалась естественным образом.

Но в результате Сигзил с друзьями оставались последними бойцами, а силы Вражды, хоть и не давали заманить себя в ловушку, все же старались нанести как можно больше урона. Все, за исключением слушательницы Венли с ее ущельными демонами: те устроили отличный спектакль, а потом звери занялись поеданием трупов.

Сигзил шепотом принес извинения душам тех, чьи тела позволил осквернить, потом провел в бою еще пятнадцать минут, прежде чем подать сигнал к окончательному отступлению. Ветробегуны полетели к Клятвенным вратам, он пересчитал их, а затем бросил прощальный взгляд на Расколотые равнины. Впервые он прибыл сюда в креме и пыли. Теперь же парил над ними. Он так ненавидел когда-то здешние ущелья, теперь же ему не хотелось их покидать. Странная пустошь, за которую он проливал кровь сначала как раб, потом как телохранитель и, наконец, как Сияющий.

Это место никогда не было ему домом. Но дом находился здесь. Он отдал ему честь и развернулся, чтобы уйти.

И тотчас же рухнул из поднебесья.

Вокруг Сигзила вспыхнули спрены потрясения, а Вьента панически закричала у него под ухом. Он крепко ударился о плато: хрустнули треснувшие кости, по телу растеклась боль.

Как?.. Что?..

Рядом коснулась земли фигура в черном, скрежетнув сапогами по камню. Сигзил упал на Нарак-один, завалившись набок возле стены. Сморгнув выступившие слезы, он посмотрел на человека со светящимися глазами и фабриалем в руке.

– Таких штук всего несколько, – прошептал Моаш. – Их сложно делать, требуются редкие спрены. Я потребовал, чтобы их отдали мне. Они так и поступили, вопреки своему желанию: не потому, что хотят их использовать, а потому что Сплавленные боятся этой силы.

У Сигзила дрожали пальцы от боли после падения. Шквал, там было футов тридцать, а то и больше. Исцеление не происходило, и он не чувствовал собственное тело ниже пояса.

Любое движение приносило нестерпимую боль, но Сигзил все же потянулся за ножом.

Моаш позволил ему достать клинок, а потом наступил на запястье, заставив с криком выронить оружие.

– Сиг... – произнесла Вьента издалека.

– Уходи, – шепнул он. – Выбирайся отсюда.

– Я не могу. Не могу тебя бросить...

Моаш, не слышавший ее слов, опустился рядом с Сигзилом на колени.

– У меня теперь новый бог, Сиг. Он не желает забирать мою боль, зато позволяет в ней купаться, учит ее любить. С ним я построю нечто великое. К сожалению, на моем пути стоишь ты.

Сигзил стиснул зубы, борясь с болью.

– Приведи, – процедил он Вьенте, – помощь.

Зрение прояснилось, и он увидел, как Моаш улыбается, а его кристаллические глаза и корона мерцают собственным светом. Создают контраст с кипящим океаном красных туч над головой. Моаш взвился в воздух и, выхватив из-за пояса нож, полоснул им по чему-то, метнувшемуся над головой.

Сигзил ощутил боль Вьенты, как собственную, хотя антибуресветный нож едва зацепил ее. Она стала видимой – маленькая фигурка в ворохе голубой ткани рухнула на землю рядом с Сигзилом. Одна ее рука полностью пропала, спрен истекала буресветом, широко распахнув глаза и разевая рот.

Моаш снова приземлился, держа в одной руке фабриаль, в другой – искажающий свет нож.

– Мне от этого будет больно, – сказал он. – Это боль строительства новой империи.

Он занес нож, готовясь обрушить его вниз. В ушах у Сигзила зазвенели последние слова Лейтена: пророчество, что они с Вьентой погибнут от руки Моаша.

Но будущее никогда не бывает предопределено.

И потому Сигзил сделал единственное, что смог придумать для спасения Вьенты.

– Я отрекаюсь от своих клятв! – выкрикнул он.

И он сказал это искренне.

Внутри у него что-то оборвалось, но он проорал снова, вкладывая всю душу в каждое слово.

– Я отрекаюсь! – выкрикнул он сквозь боль. – Я не Сияющий!

Вьента завизжала от нестерпимой муки, но исчезла, и нож ударил в камень. Душа Сигзила внезапно откликнулась эхом. Ибо в ней было пусто, как в величественном имперском зале.

Моаш нахмурился и, выпрямившись, тихо проговорил:

– Это было исключительной глупостью с твоей стороны.

Он шагнул к Сигзилу, но остановился, потому что на землю рядом с ним со звоном упал осколочный клинок. Вьента. Шквал! Сигзил надеялся, что клинок Адолина не ошибается и мертвоглазых теперь действительно можно вылечить. Перевернувшись, Сигзил схватил клинок и замахнулся на Моаша – тот едва спасся, с руганью отскочив назад.

Сигзил, как смог, приподнялся на одной руке, держа в другой меч: ноги не желали слушаться. Моаш смерил его взглядом, продумывая следующую атаку, и так отвлекся, что не заметил фигуру, налетевшую сбоку. В Моаша врезался Лопен, отправив на землю обоих. Перекатившись, Лопен поднялся с фабриалем в одной руке, а затем разбил его о камень.

Способности к Сигзилу не вернулись. Зато внезапная боль от утраты уз, от которых он отрекся вместе с клятвами, обрушилась на него лавиной. Острое, парализующее горе, как будто дыру в его душе заполнили огнем.

Моаш встал и наставил клинок на Лопена:

– Ты же понимаешь, я более чем способен убить тебя и без фабриаля. Я всегда выходил победителем в спарринге с тобой.

– Думаю, теперь тебе со мной придется потруднее, – отозвался Лопен, призывая осколочное копье.

– Что? – спросил Моаш. – Потому что у тебя теперь две руки?

– Ты шквальный идиот, – сказал Лопен с мрачным взглядом, но широкой ухмылкой, нацеливая на него копье. – Человека делает не количество рук, а количество кузенов.

Из-за стены вылетел поток светящихся фигур с Уйо во главе. Четвертый мост. Скар, Пит, Натам... все. Моаш окинул их взглядом и сбежал, умчавшись к основным силам врага. Лопен шагнул вслед за ним, но потом, очевидно, передумал.

Скар приземлился рядом с Сигзилом и протянул сферу:

– Вот, сэр. Возьми.

– Не могу, – прохрипел Сигзил.

Он зажмурился, из уголков глаз потекли слезы.

– Конечно можешь, – сказал Скар. – Если только... шквал... неужели он?..

Чьи-то руки бережно забрали у Сигзила клинок и передали оруженосцу. Тот поморщился, прикоснувшись к нему. Следом Лопен подхватил Сигзила и поднял в воздух.

– Я видел, что ты сделал, ганчо. Пожалуй, это был самый смелый поступок, какой я только видел.

– Я больше не твой ганчо, – прошептал Сигзил. – Больше не ветробегун. Теперь вести вам со Скаром.

– Ох шквал... – прошептал Лопен. – Помоги нам Всемогущий...

Вспышка света перенесла их через Клятвенные врата, и едва они появились по другую сторону, как раздался приказ запереть механизм, чтобы никто из врагов не смог пройти следом. Это сработает, но Расколотые равнины окажутся отрезаны.

К Сигзилу будто на коньках подъехал гранетанцор, чтобы его вылечить. Тело вновь заработало, но Сигзил так и лежал на земле бесформенной кучей, уставившись на осколочный клинок, который положили рядом с ним.

Облегчение так и не приходило. Его облепили ползающие спрены боли. Ибо никакое количество Сияющего исцеления не могло унять боль, которую он ощущал глубоко внутри.

* * *

Пока Тучегром жевал мертвецов, Венли прислонилась к нему, дрожа и понимая после бешеной скачки, как, должно быть, ощущает себя верх барабана после продолжительного соло. Прочие слушатели выглядели не лучше – все, кроме Тьюда, который по-прежнему смеялся.

Венли загудела в ритме решимости, затем на ватных ногах пошла подбирать сверток, брошенный ей Сигзилом. Всего лишь несколько бумаг, обернутых в промасленную ткань. Она убрала их до завтра.

На Нараке стало до жути пустынно, и его было почти не узнать. Мокрые, смятые здания. Дождевые лужи с выглядывающими из-под обломков маленькими спренами дождя.

Свежие тела, оставленные для видимости, что штурм был продуктивнее, чем на самом деле. Венли удерживала ритм решимости, но про себя думала, что на первый взгляд предельно ясно, что ущельные демоны атаковали малонаселенную зону. Что люди эвакуировались по собственной воле. Что отступление прошло слишком быстро.

Она затаила дыхание, когда Небесный принес на плато самого Эла. И сообразила, что до сих пор понятия не имеет, к какому тавру он относится. Какие у него способности? Венли слышала, что он сам заменяет свой панцирь, вставляя металл на место хитина, но от подобных ран в состоянии излечиться любое тавро Сплавленных.

Эл прошелся по лагерю и в конце задержался возле Венли с ее командой. Рядом приземлились Лешви и остальные Небесные.

Снова полыхнули Клятвенные врата. Несколько секунд спустя по земле метнулся похожий на светящуюся красную линию спрен пустоты.

– Это последние, – произнес знакомый голос. – Я смотрел, как они уходят. Вайр немного повеселился напоследок, но теперь всё. Расколотые равнины наконец-то пали и перешли к нам.

– Твой отряд хорошо справился, – сказал Эл, глядя на Венли. – Отойди со своими соратниками на соседнее плато. Отступление может оказаться уловкой: люди очень любят неожиданно возвращаться. Это... любопытная их черта.

Венли кивнула, но тихонько передала просьбу Тучегрому. Он неторопливо подполз к ним с человеческой рукой в пасти, плюхнулся на землю, прямо где стоял, и закрыл глаза. Остальные двое с перемазанными кровью мордами присоединились к нему.

– Великий, их теперь ничем не сдвинешь, – сказал Тьюд. – Они же хищники: напрыгались, наелись, теперь надо хорошенько поспать.

– Мы, наверное, сможем последить за плато отсюда, древний, – добавила Венли.

– Ладно, – сказал Эл и двинулся дальше, переговариваясь с командирами-Сплавленными.

Бо́льшую часть своих войск он расположил вблизи Клятвенных врат: он велел Вайру, предателю, запереть их с этой стороны, но опасался, что люди сумеют их открыть.

Он высматривал западню не того рода. Слушатели сбились в кучу, и ни один не смел запеть в ритмах, которые чувствовал. Кроме Тимбре глубоко внутри Венли.

Оптимистичный ритм радости. Неужели и правда... получилось?

Завтра будет видно.

119. Маневр Солнцетворца

– Светлорд, я впечатлен, – сказал врач, наблюдая, как Адолин хромает мимо него. – Уже ходите без опоры?

– Я все еще то и дело поскальзываюсь, а этого, как мне кажется, не должно случаться, там же конец подбит резиной.

– Пожалуй, стоит немного походить с костылем. При падении можете сломать себе еще что-нибудь.

– Я не падаю, – заверил Адолин. – Поскользнувшись, я ловлю равновесие.

Врач смерил его взглядом и покачал головой.

– Поединщики, – пробормотал он, махнув князю, чтобы тот сел для осмотра культи. – Вы, надо полагать, тренировались сражаться на одной ноге или что-нибудь в таком духе?

– Вообще говоря, да, – отозвался Адолин со смешком. – Никогда не знаешь, когда получишь рану в бедро. Зайхель настаивал.

Врач отстегнул деревяшку и осмотрел культю, которая, следовало признать, изрядно побаливала. Сегодня Адолин несколько часов проходил туда-сюда по внутреннему двору, получая донесения, вслушиваясь в звуки боя. Морщась от каждого крика.

Его не покидало чувство, что его даже раненым призовут до наступления рассвета, и он хотел держаться как можно устойчивее.

Врач нанес на культю мазь, чтобы притупить боль, и не стал предписывать постельный режим. Он то и дело поглядывал на купол в меркнущем вечернем свете. К Адолину прибежал очередной посыльный с сообщением: Кушкам просил совета по поводу тактики, но князь мало что мог сказать. Время великих стратегий миновало. Оборона купола теперь зависела от полевых командиров с простыми указаниями: держать строй.

– Я хочу, чтобы вы отдохнули, – сказал лекарь. – Возможно, нам всем предстоит побывать в бою этой ночью, и я знаю, что вы будете настаивать на своем участии. Дайте ноге час-другой отдыха. Пожалуйста.

Адолин глубоко втянул воздух, но кивнул. Так и вышло, что несколько минут спустя он в очередной раз играл с Янагоном в «башни» и пытался с помощью знакомой игры хоть ненадолго отрешиться от тревожных мыслей. Первую партию выиграл император. У него были все задатки будущего отменного полевого командира: ровно нужная степень готовности хвататься за подвернувшиеся возможности. Без робости, но вместе с тем и без безрассудства. Он учился на ошибках, и ему редко приходилось объяснять один и тот же принцип дважды.

Адолин откинулся назад, потирая культю: деревяшку он временно снял. Он понемногу начинал понимать, как повезло азирцам. Как им – а точнее, Крадунье – удалось выбрать из сотен мальчишек с улицы именно того, кто сможет стать по-настоящему великим вождем?

Разве что... сколько обитателей трущоб показали бы отменные результаты, посади их на это же место? После разговора с Колотом прошлым вечером Адолин поймал себя на том, что ставит под вопрос убеждения, которые раньше сомнений не вызывали. Например, что значит быть сыном Черного Шипа. Он всегда полагал, что Всемогущий преднамеренно назначил его на эту роль. Но если Всемогущий мертв...

Они разложили фишки заново. В напряжении, поскольку поступил очередной доклад. Последняя линия обороны. Все защитники в строю, все резервы созваны и введены в бой, никому не позволяется отдыхать дольше пятнадцатиминутных передышек. Следующие несколько часов определят судьбу Азира на грядущие века. Но здесь двое мужчин из числа наиболее могущественных в мире могли только сидеть и ждать.

И потому они играли. Единственной свитой Адолина сегодня были Мэй Аладар с ее письмоводительницами: всю остальную гвардию он отправил на боевые линии. От лучника в данный момент толку было мало. Бой шел в тесноте, и Мэй взяла на себя обязанности телохранителя. Женщине никоим образом не полагалось занимать подобную позицию, но теперь настали необычные времена.

Янагона охраняли несколько лучших азирских военных. Эти шестеро солдат, вероятно, мало что изменили бы на поле боя, и Адолин не предлагал их отослать, хотя сам на месте Янагона немедленно сделал бы именно так.

– Мне показалось, что на этот раз вы по-настоящему старались победить, – сказал Янагон, – и все равно я выиграл!

– Выиграли, – отозвался Адолин. – Причем мастерски.

– Правда, вы вытягивали только карты помех, – заметил император. – Это в большей степени везение, но все же – это первая партия с равными условиями, которую я выиграл!

– Вы справляетесь все лучше и лучше, – сказал Адолин и задумался. (Пожалуй, пора.) – Мэй, не хотите присоединиться к нам на партию?

Она подняла взгляд, оторвавшись от разговоров по даль-перьям. Она на всякий случай надела мундир; на соседнем с ней стуле висела длинная кольчуга, а рядом стояла пара кожаных поножей. Она окинула игровую доску взглядом в своей аналитической манере и кивнула. Адолин знал, что она играет с отцом. Собственно говоря, они пару раз играли вместе – в тот период, когда не-встречались. Она была неплохим игроком. Не из лучших, но весьма способным.

– Конечно, – ответила она. – Если вы изволите спросить его королевское величество, устроит ли его это.

– Передайте ей, что я буду польщен, – сказал Янагон. – Моя первая партия на троих! Я готов.

Мэй подсела к столику, и Адолин принялся раскладывать карты и фигурки. Они начали игру, и Янагон, которому не терпелось снова проявить себя, ухватил инициативу, делая дерзкие и мощные ходы в начале. Ситуация на доске вскоре стала сложной.

– Есть новости из Уритиру, – сказала Мэй. – Расколотые равнины официально потеряны. Все наши войска отступили.

Адолин тихо застонал.

– Сможем ли мы получить подкрепление? – спросил Янагон, внезапно оживившись. – Могут ли эти войска прийти сюда?

Он выложил карту, затем заменил ее соответствующей фигуркой из набора, поскольку ее характеристики стали полностью известны.

– Я знаю, что Клятвенными вратами воспользоваться нельзя, но на Расколотых равнинах было много ветробегунов. Смогут они долететь сюда за ночь?

Мэй выложила собственные фишки, старательно не отвечая императору. До чего же странный танец все исполняют вокруг него!

– Хороший вопрос, – проговорил Адолин. – Мэй?

– Я попросила ветробегунов прислать всех, кого можно, – ответила она. – Они измотаны, как вы понимаете, но, судя по всему, кого-то к нам отрядят. – Она помедлила. – Адолин, вернулась ваша тетушка, но не отец. Светлость Навани не может заряжать сферы буресветом, а ее башнесвет слишком быстро истекает и из людей, и из самосветов. Запасов хватит на отправку всего нескольких ветробегунов, и им потребуются часы, чтобы добраться сюда на одинарном сплетении.

Адолин постарался ободрить себя надеждой, что они прибудут вовремя, но обнаружил, что оптимизм призывается с трудом. Он слишком долго надеялся на подход азирских подкреплений. Он взглянул вверх, услышав вдалеке звук рогов, но это еще не был призыв раненых. Всего лишь предупреждение, что новых смен больше не будет. Этой ночью никому не доведется поспать. Как ни печально, лучше отправлять в бой измотанных солдат, чем никаких.

Янагон выставил следующую фишку, тем самым заняв господствующее положение на доске. Он откинулся назад с довольным видом – и вполне заслуженно. У него выходило ловчее, чем у Адолина и Мэй. Тем приятнее было наблюдать его полнейшее недоумение, когда за следующие полчаса его методично разгромили.

Янагон изо всех сил старался выправить положение. Пробовал применять тактики, которым научил его Адолин. Он сделал несколько ошибок, множество обычных ходов и даже парочку по-настоящему блестящих. Но все равно проиграл, поскольку Мэй с Адолином объединились против него. Адолин быстро добил Мэй, которой пришлось отступить, хотя закончила она все же с большим количеством очков, чем у Янагона. Вероятно, для нее это стало одним из лучших результатов. Было видно, что она гордится тем, чего добилась: женщин редко обучали «башням». Впрочем, Адолин слышал, что женщинам трудно найти способного соперника, который бы согласился с ними играть.

– Как? – вопросил Янагон, глядя на катастрофические результаты. – Как вышло, что я проиграл? Вы двое сговорились заранее и решили меня разгромить?

– Нет, – ответила Мэй, – просто мы играли в соответствии с наилучшими принципами.

Адолин подался вперед:

– Это урок, который не слишком часто требуется в реальной жизни, но который необходимо усвоить, потому что, когда подобная ситуация все же возникает, она может привести к катастрофе. Помните мой ключевой урок? Побеждает наиболее могучая из сил?

– Если не вмешиваются местность, некомпетентность или случайность, – подхватил Янагон.

– Да.

– Но самая могучая сила была у меня!

– Нет, – возразил Адолин, жестом указав на доску. – Самой могучей силой были мы с Мэй вместе. В этом и заключается урок, Янагон. В состязании один на один следует проявлять силу и при каждой выпавшей возможности захватывать господство. Однако в случае состязания на троих или больше ситуация иная.

– Две более слабые силы, – проговорила Мэй, – всегда объединятся против наиболее сильной. Демонстрируя свою мощь, вы становитесь мишенью, подталкивая противников забыть о разногласиях между ними. – Она принялась собирать фишки, любуясь детализированными серебристыми фигурками. – Мой отец очень много об этом рассуждал в период склок между великими князьями. При наличии десяти участников, где каждый выбирает сторону, может получиться та еще неразбериха...

– Иногда это называют «маневром Солнцетворца», – добавил Адолин. – Втягивание в бой третьей стороны при понимании, что в одиночку не справишься.

Янагон уставился на доску:

– Тогда... как мне следовало действовать?

– Играть более осторожно, – ответил Адолин. – Изображать слабость. Или рано заключать союзы. – Он сделал паузу и пожал плечами. – Или набрать столько мощи, чтобы в одиночку оказаться сильнее всех своих противников, вместе взятых. Это трудно, но тоже применимо.

– Звучит сложно, – заметил Янагон.

– Добро пожаловать в политику, – отозвался Адолин. – Две стороны на поле боя – это просто военное дело: они сражаются, пока одна не уйдет. Три стороны на поле боя – это переговоры: начинается совершенно другая игра. – Он покачал головой. – Если честно, я не люблю такое развитие. «Башни» с двумя игроками настолько проще, это как поединок. Тут решают действительно умения.

– Умения в области политики – тоже умения, – заметила Мэй.

– С которыми у меня плохо. Меч против меча куда как чище. – Адолин поднял взгляд на Янагона. – Но послушайте, игра пытается воссоздать реальное поле боя, и в данном случае это удается. Увеличение числа игроков все запутывает. Усвойте этот урок.

– Один на один – бей сильно, – проговорил Янагон. – Один на один на один... защищайся. Не это ли четвертый способ проиграть сражение, где ты сильнейшая сторона? Тот, о котором вы обещали рассказать?

– Это не он, – ответил Адолин, – хотя мог бы быть и этот. Считайте, что это он и есть.

Янагон нахмурился, глядя на него, но Адолин собрал фишки. Он всегда ненавидел четвертое правило. Оно будто бы благоволило таким людям, как его отец. Оно...

Снова зазвучали рога.

Вот и он. Отчаянный сигнал: Кушкам присылал предупреждения, что ему такой может потребоваться. Все годные по здоровью мужчины были призваны, невзирая на опыт. На данный момент мужчин в городе отчаянно не хватало: слишком многих завербовали для ведения боев на юге и слишком многие покинули город или же были отправлены в сельскохозяйственные угодья, чтобы прокормить армию.

Рог созывал всех, кто остался, включая калек, стариков и готовых сражаться женщин. В эту категорию попадал и Адолин, принявшийся пристегивать деревяшку. Доспеха у него не будет, но он сможет взять щит и по большей части удержать равновесие. Он потянулся к Майе, проверяя, не получится ли вдруг заполучить осколочный клинок.

«Близко... – откликнулась она. – Уже близко...»

«Насколько близко?»

«Часы. Несколько часов. В бусинах трудно судить».

«Майя... сможешь ли ты в самом деле выиграть для нас эту войну? С теми спренами, что ты привела?»

«Может быть. Может быть, Адолин».

Ну... хоть что-то. Надо сопротивляться желанию ее призвать, просто на всякий случай. Но если этого не делать... Шквал! Он может не продержаться до утра.

Мэй уже тянулась к кольчуге и шлему.

– Все плохо, да? – шепнул Янагон. – Я знаю не все последовательности сигналов, но... если вы двое собираетесь...

– Будьте готовы доставить его в убежище, – сказал Адолин гвардейцам императора. – Мы передадим его местоположение ветробегунам, они должны суметь незаметно пробраться внутрь и вытащить его, если явятся слишком поздно.

Гвардейцы отдали ему честь.

– Мне следует сражаться, – сказал Янагон, поднимаясь. – Мне следует...

Адолин перегнулся через доску и положил руку на плечо Янагону. Одна из письмоводительниц в дальнем углу ахнула, но остальные к подобному уже привыкли.

– Если вы погибнете, – тихо проговорил Адолин, – у этого королевства не останется никакой надежды.

– Вы учили меня сражаться, – настаивал Янагон. – Вы воодушевились, когда я в прошлый раз пошел в бой!

– Тогда у нас был шанс на победу, – ответил Адолин, – а вы привели с собой немалые резервы. Сейчас дело обстоит иначе. С вами всего шестеро. И, Янагон... вы не солдат, пока еще нет. Вам незачем здесь умирать.

На глаза юному императору навернулись слезы.

– Все настолько плохо?

Адолин мрачно кивнул. Они хорошо держались эти семь дней и перебили намного больше, чем потеряли сами. Но в куполе по-прежнему находилось десять тысяч врагов. Что еще важнее, Нотум увидел новых Сплавленных на подходе.

– Отведите его туда, – велел Адолин гвардейцам. – Прямо сейчас.

Рога запели вновь. Еще отчаяннее. Адолин развернулся, и тупая деревяшка поскользнулась. Ему потребовалась поддержка Мэй, чтобы не споткнуться. Преисподняя! Тем не менее Мэй вручила ему меч, и они вместе направились в шатер для резервистов за распоряжениями.

* * *

В надежде спрятаться от Мрейза Шаллан светоплетением придала себе вид простой деревенской жительницы... но потом почувствовала себя глупо. Это видение походило на те, что создавали Туми и Глис, пока вся их компания дожидалась Далинара с Навани. В них никогда никто не появлялся.

Если Мрейз ее увидит, он поймет, что это она. Тогда Шаллан попыталась спрятаться в тени большого камня и осторожно взглянула на духокровника снизу вверх. Садилось солнце, перекатывались волны, а он просто сидел в расслабленной позе, свесив одну ногу и устремив взгляд поверх океана. Его спрена видно не было: вероятно, прятался внутри своего человека.

Держась в тени, Шаллан прокралась так, чтобы оказаться позади Мрейза, и вскоре начала дышать ртом из-за вони от мертвого зверя. Этот рыбный запах гниения, несомненно, входил в число самых мерзких вещей, с которыми ей доводилось сталкиваться. Шаллан заставила себя подобраться ближе, хотя...

С какой целью? У нее все еще был нож, искривлявший воздух. Все, что нужно, – серьезно ранить духокровника, чтобы он был вынужден вдохнуть буресвет или умереть, а потом полюбоваться красивым взрывом. Но все же... она колебалась. Она сказала себе, что это потому, что он находится вне зоны поражения, но он выглядел погруженным в созерцание. Она уже поднялась по склону позади туши. Можно спрыгнуть на крабообразную голову и нанести удар...

Этого ли она хочет? Шаллан вспомнились полные страха дни, первые после прибытия на Расколотые равнины, когда она чувствовала себя так одиноко. И вспомнилась цель, которую дал ей он, словно теплая, успокаивающая ванна. В значительной степени Шаллан стала именно такой светоплетельщицей, какой была теперь, благодаря его вызовам и требованиям.

По какой-то причине она остановилась, скрипнув сапогами по камню. Мрейз обернулся и помедлил. Потом демонстративно снова уставился на океан.

– Впервые я забрался на эту тушу еще ребенком, – проговорил он. – Мне нравилось изображать знаменитого охотника на большепанцирников, делать вид, будто это я завалил зверя. На самом же деле все в деревне слышали о том, как тварь выползла здесь, а мне удалось сюда прийти только через неделю после того, как она сдохла.

– Мрейз, – сказала Шаллан, выпрямляясь во весь рост. – Нам нужно положить этому конец. Тебе и мне.

– Знаю, – тихо ответил он и кивком указал на волны: – Как думаешь, там что-нибудь есть? За океаном? Как рассказывается в досужих сказках?

– Честно говоря, нет, – призналась Шаллан, держась на безопасном расстоянии от него. – Глядя на то, какую силу набирает Великая буря над водой... даже поселениям на восточном побережье Рошара трудно выживать. Расколотые равнины расположены в сотнях миль от берега, и там приходится тяжко. Трудно представить себе маленькие обитаемые острова, как в легендах...

– Хотя? – спросил Мрейз, по-видимому понимая, что в случае с ней будет какое-нибудь «хотя».

– Хотя, – призналась она, – я была бы рада, если бы они существовали. Они кажутся такими интересными, такими таинственными.

– Они существуют, – сказал он, поднимая голову к темнеющему небу. К звездам. – Там, наверху. Острова в небе, очень далеко. Миры, полные чудес, которые мы можем лишь воображать.

– Она никогда не брала тебя туда? – спросила Шаллан, хотя уже догадалась, каким будет ответ.

– Нет, – подтвердил он. – Она пообещала, что я смогу туда отправиться, если успешно завербую нам Сияющего.

Он встал на раковине морской твари прямо под Шаллан и развернулся.

– Теперь мне полагается наказание за плохой выбор. Еще десять лет без возможности отправиться в иные миры. Возможно, маленький нож, я никогда не увижу тех мест.

– Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?

– Ты все равно пожалеешь, независимо от моего желания. Такова твоя натура.

Десять лет. Суровое наказание, учитывая, насколько, судя по всему, он мечтал отправиться в путешествие за собственными трофеями. Но что-то тут не сходилось. Путь духокровников, несомненно, предполагал и суровые наказания, но только если они служили мотивацией. Все, что они делали, было нацелено на создание стимулов, манипулирование ситуацией.

Она ощутила пустоту его глаз. И поняла: десятилетний срок сократят... если он убьет ее, стерев свою ошибку. Именно так действовали духокровники.

«Меня в это видение что-то пригласило, – подумала Шаллан. – Скорее всего, его спрен. Мрейз с самого начала знал, что я здесь. Он ждал, пока я подберусь ближе».

– Неужели мы не сможем найти другой путь? – тихо проговорила она.

– Я... тоже задавался этим вопросом.

Это прозвучало искренне.

– Где Иятиль? – спросила Шаллан. – Твой спрен пригласил меня в это видение... Твоя задача, в частности, состоит в том, чтобы меня отвлекать? Пока она занимается реальными поисками темницы?

Он промолчал. В его случае – признак того, что ее догадка верна, хотя и это тоже могло оказаться манипуляцией. В этом и заключалась проблема их взаимоотношений. Она никогда не понимала в полной мере, чего от него ждать. Даже в случае с другими шпионами, вроде ее светоплетов, она понимала, чего от них ждать, однако при всех заявлениях Мрейза об открытости духокровников его она не знала.

У нее понемногу возникало чувство, что никогда и не узнает.

Они выдержали долгую паузу, разглядывая друг друга на расстоянии: он – стоя на туше мертвой твари, она – скрываясь за фальшивым лицом.

– А ты знала, – прошептал он, – что где-то там есть мир с океаном в небесах? И другой, где люди летают на воздушных змеях, как будто каждый – ветробегун. И такой, где боги способны заставить любой предмет встать и начать ходить? Однажды я увижу их все, маленький нож. И добуду трофеи на память.

– Уйди от Иятиль, – сказала Шаллан. – Отправься туда сам.

– В некоторые из них трудно попасть, – объяснил он. – В кое-каких даже она не бывала. Говорят, некоторые выдуманы. Мне бы очень хотелось разобраться и отделить правду от лжи и легенд, но я принес клятвы, Шаллан. Они меня связывают. Если нет, то что я за человек?

В его словах имелся подтекст: она-то от своих отказалась. И ушла от него.

– При нашей следующей встрече, – произнес он, отворачиваясь и снова садясь, – будь готова к бою. Попытайся удержать меня от того, за чем я гнался всю свою жизнь. Мечты маленького мальчика, который однажды залез на мертвую тушу, чтобы вообразить себя кем-то.

Видение рассыпалось, и Шаллан снова утащило в Духовную реальность. Она чувствовала бессилие и досаду. И стыдилась этих эмоций, ведь ей следовало попытаться покончить с ним прямо там.

«Однако хватит отвлекаться на Мрейза, – подумала она. – Нужно отыскать Иятиль. А еще лучше – темницу».

Но как?

Вероятно, Мишрам в самом деле воздействует на их видения. Ренарин тоже так считал. Пожалуй... пора прекращать прятаться. Позволить Вражде показать ей то, что он хочет показать. И понадеяться, что где-то в тех видениях найдется подсказка, необходимая, чтобы опередить Иятиль в поисках темницы.

* * *

В лучах едва поцеловавшего горизонт солнца Каладин стряпал обед в разрушенном монастырском зале. Неподалеку у стены сидел Нейл. На его лице застыло затравленное выражение, глаза покраснели от слез. Рядом неуверенно стоял Сзет, а Сил в полный рост устроилась на камне, тихонько напевая мелодию «Странствующего паруса».

– Я это чувствую, Благословленный Бурей, – прошептал Нейл. – То, каким был когда-то. Человек, давным-давно услышавший песни Рошара. Я... не он. Но я его помню.

– Знаю, – отозвался Каладин, помешивая рагу на костерке в сумерках. – Я тоже так себя чувствовал.

– Я хочу стать лучше, – сказал Нейл. – Хочу быть тем человеком, шедшим против закона ради защиты тех, кто заслуживал милосердия. Это единственный путь к истинной справедливости. Как? Как мне снова научиться видеть ясно?

– Каладин поможет, – пообещал Сзет.

Что ж, Каладин заслужил энтузиазм Сзета. Пусть он по-прежнему не испытывал уверенности, что сможет помочь Вестникам, можно хотя бы попробовать. Похоже, никто этого никогда не делал.

Нейл поднял руку в направлении Сзета и призвал осколочный клинок. Не тот, которым до этого сражался. То был его Сияющий клинок, а это – Клинок Чести: изящный, с двумя прорезями и крупным навершием.

– Возьми, Сзет, – прошептал Нейл. – Подержи у себя до тех пор, пока я... пока я не удостоверюсь, что снова могу им владеть. Прямо сейчас я... я не... не человек – и не Вестник – справедливости.

Сзет посмотрел на Каладина, и тот кивнул, пробуя рагу. Скрылись последние лучи солнца. Наступила девятая, последняя ночь. Сзет забрал у Нейла меч.

За прошедшие с момента боя часы Вестник ослабел, стал запинаться, едва мог ходить. Он дрожал, и Сзет укутал его в синий холинский плащ Каладина и принес ему попить.

Сил скрестила руки на груди и прервала песню.

– Итак... – проговорила она. – Что теперь?

– Последний монастырь, – сказал Сзет, присоединяясь к ним у огня. – Я еще не очистил свою родину. Я должен как-то совладать с Претворенным, который изгнал меня много лет назад, обратив против меня носителей Чести и одурачив даже моего отца.

– Нет, – тихо произнес Нейл.

Все, кто был у костра, обернулись к нему. Он сидел у стены, завернувшись в плащ. Вестник неотрывно смотрел в чашку, дрожавшую в его руке.

– Нет никакого Претворенного.

– Что?! – воскликнул Сзет. – Голос у меня в голове. Все, что я видел. Порча на моем народе!

Нейл прикрыл глаза.

– Ишар, – проговорила Сил. – Это Ишар, да?

Нейл кивнул.

– Все это? – спросил Сзет. – Это был он?

– Да, – прошептал Нейл.

– Как? – требовательно спросила Сил.

– Существуют источники силы, – шепотом ответил Нейл, – связанные с богами. Вы, вероятно, слышали о таком в Пиках Рогоедов.

– То есть Ишар отыскал источник силы Чести и как-то его использовал? – предположил Каладин.

– Сила Чести не желает соприкасаться с людьми, – ответил Нейл, – а его перпендикулярность перемещается. За силой Культивации в Пиках пристально следят ее спрены и не допускают к ней смертных. А вот сила Вражды... она не любит свой Сосуд, считает его слабаком. Мишрам нашла, где она спрятана, и обрела способность установить Связь со всеми певцами. Ишар узнал об этом и...

– Преисподняя, – похолодев, прошептал Каладин. – Вестник-узокователь взял себе силу Вражды?!

– Лишь малую ее часть, – уточнил Нейл. – Это позволило ему установить Связь со здешним краем и стать богом для его народа... Вот за кем шли носители Чести, Сзет. За истинным божеством, с их точки зрения, способным показывать им будущее. Грядущие войны...

– Приносящих пустоту, – прошептала Сил.

– Нет, – возразил Нейл, – нечто худшее... Мы не верили, что Приносящие пустоту вернутся.

– Все это время я слышал одного из Вестников? – спросил Сзет.

– Он хотел сделать из тебя настоящего бойца. В то время он не слишком любил меня и моих неболомов, поскольку это было сразу после того, как со мной порвал Биллид со своими раскольниками и их вероломными спренами.

– А есть неболомы-раскольники?

– Да. Часто появлялись на протяжении веков... Обычно мне удается их вернуть... Следовало это предвидеть, ведь Ишар искал новых Вестников нам на замену, но вечно досадовал, что его носители Чести в Шиноваре никогда не показывали должного уровня. Он хотел, чтобы они сражались, становились воинами. Так... делает Вражда... и, думаю, этим же заразился Ишар... – Нейл снова открыл глаза. – Даже в своем заблуждении, Сзет, ты сумел увидеть ситуацию яснее всех нас. Ты не бесправедник. Мы отрицали Возвращение. Мы допустили его начало, не вступив в бой, а временами даже присоединялись к врагу. Это мы бесправедники. Ишар, Вестник Мудрости, бесправедник.

– Шквал... – прошептал 171614, появившись рядом с Сзетом, и оглядел всех заполненной звездами пустотой на месте лица. – Шквал!

– Ишар ждет в последнем монастыре? – спросил Каладин, помешивая рагу.

Нейл кивнул:

– Там, куда собираются спрены. Там, где Сзета возведут в ранг Вестника, настоящего, который бы вел нас за собой. Откуда-то я знал, Сзет, что ты нам нужен, хоть и был поломан. Значит ли это, что у меня даже теперь остается надежда?

Сзет посмотрел на Каладина, ища поддержки.

– Несомненно, – сказал ветробегун.

– Значит, мы идем в последний монастырь, – заключил Сзет.

– Нам понадобится буресвет, – заметил Каладин.

– Недалеко от нашей цели есть запас, – сообщил Нейл, – в моем тайном убежище. Мы доберемся туда до рассвета.

– Значит, пойдем ночью, – сказал Сзет. – На место прибудем утром. Чтобы столкнуться с Ишу-сыном-Бога.

Каладин кивнул и принялся раскладывать рагу по мискам. В процессе он взглянул на Нейла – съежившегося у стены, замерзшего и несчастного.

«А я, выходит, ошибался, – подумал он. – Во время боя я полагал, что он непостижим. Но... за всем этим... он просто человек».

Недостатки Нейла вовсе не относились к числу непознаваемых. И Каладин сделал единственное, что пришло ему в голову: отнес Вестнику немного рагу. Когда он это сделал, в холмах отдались эхом несколько призрачных нот. Ветер подбадривала его, возвращая песню. Только эти ноты звучали слишком умело сыгранными для Каладина. Должно быть, Ветер принесла их из далекого прошлого. Из ночи на Расколотых равнинах, когда поломанным был Каладин.

Теперь любовь, свет и песня перековали того человека. И это доказывало, что подобное возможно.

120. Скрытые от взора Бога

ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ ПЯТЬСОТ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД

Я, бог Честь, шел по полю боя, усеянному горящими телами. На сей раз я не плакал. Я не мог себе позволить плакать. Во мне нуждались мои последователи.

Мы с Рейзом вели гонку вооружений. Сначала его Сплавленные, потом мои Вестники, затем его Претворенные, следом мои Сияющие – не осознанно созданные мной, но образованные независимо действующими частицами меня. Я разработал их клятвы, чтобы максимально увеличить их способности – в соответствии с договором Кор и по совету Ишара. Последний понимал пути богов, как мало кто из смертных.

Миновали тысячелетия, и мы с Рейзом схлестывались снова и снова, с переменным успехом. Опосредованные войны огромных масштабов. Рейз оказался заперт в Рошарской системе, но, если бы ему удалось захватить контроль, он бы мог послать свои войска во внешний Космер во исполнение своих желаний. Ему противостояли мои армии. Ведь его Сплавленные, как и мои Вестники, были заперты в этой системе нашими клятвами. Лишь если кто-то один из нас будет править Рошаром, он сможет использовать его как ступень на пути к достижению более масштабных целей в Космере.

Но вот спустя тысячи лет мы оказались... в патовой ситуации. Сколько... сколько было погибших за последние века?

И все же я говорил себе, что вырос со времен пожаров на Ашине. Боги не плачут над павшими, они радуются победам живых.

Это стало частью моего учения для последователей, наравне со святостью клятв.

«Силы Рейза набирают мощь», – отметил я, идя по полю боя и подсчитывая потери.

В особенности наращивали силу Претворенные. Рейз сумел скрыть от меня момент их создания, и от них мне делалось не по себе. Мои Сияющие могли творить великие вещи, но их обуздывали клятвы. Его Сплавленные имели больше ограничений, что оставило ему силу, которую он мог давать Претворенным.

У меня были Вестники. И они все больше обретали способность черпать силы самого Рошара, а не только мои потоки. Я не понимал, почему или как, но не желал показать слабость, признав этот факт.

Я задумался. Тысячи лет. Неужели таков наш удел? Сражаться вечно? Я обнаружил в себе предательскую робость. Почему? Я, Бог, нес в себе силу Адональсия. Я мог заглядывать в будущее, думать о множестве вещей единовременно, появляться где угодно.

Моя аватара по-прежнему насыщала ужасную рошарскую бурю, делая ее проявлением моей воли и силы. Постоянное напоминание о моем благословении – в виде буресвета – и об опасности неподчинения моей воле. Я был бурей. Мне не следовало проявлять робость. Мне следовало быть дерзким.

Я обернулся, вновь обозрев поле боя. Пустынное каменное пространство, усеянное темными грудами. В этот раз... в этот раз мои сторонники едва не проиграли. Моя система Сияющих, вдохновленная Вестником Мудрости, должна бы быть мощнее, ведь они подчиняли себе силу клятв, однако бессмертные Сплавленные Рейза все большему учились с течением жизни. Каждая война оборачивалась катастрофой, и мои священнослужители-ревнители называли их Опустошениями. Ни одна сторона не могла победить, и обе избивали друг друга до бесчувствия, пока в конечном итоге цивилизация не оказывалась в руинах.

Потом возвращались Сплавленные, копившие опыт в ходе каждого Опустошения, тогда как моим силам приходилось начинать все снова. Рейз применял на практике уроки природы: за достаточно долгое время можно сточить любой камень. Я полетел на край света, в Натанатан, где в этот раз разразилось самое яростное сражение.

«Во всяком случае, мои люди выживают, – думал я. – Это работает».

Выходило не так плохо, как на Ашине. Небо не пылало, и люди могли восстанавливать силы.

Передо мной появился Рейз с развевающейся на ветру бородой, сложил руки на своем золотом скипетре.

– Было весело, пусть даже победил ты.

– Это не победа, – ответил я срывающимся голосом.

– Твои Вестники удерживают моих лучших воителей в этой адской дыре на Брейзе, – сказал Рейз. – Уникальные свойства этой планеты воистину потрясающи. Я почти готов поверить, что ты назвал ее в мою честь в знак восхищения. Так или иначе, я еще слишком мало освоился со своими силами, когда принял условия нашего соглашения. Прошли тысячи лет, а я не могу вырваться. Впору мне впечатлиться.

Я чувствовал исходящую от Вражды ненависть. Он провел в заточении два с половиной тысячелетия. Двадцать пять веков я защищал Космер кровью и жизнями своих последователей. И прочие Осколки по-прежнему смотрели в другую сторону. Что касается меня... Я обещал своему народу мир и спокойствие в смерти, но в жизни давал лишь ужас и пепел.

– Ты каждый раз обостряешь ситуацию до предела, – прошептал я. – Хочешь меня сломить?

– Хочешь узнать, Танер, как бы я стал ломать тебя? Во время Опустошений я почти не нападаю на детей. Я могу приказать певцам устроить бойню, а не вести войну. Прикидываю, не сделать ли так в следующий раз. Просто чтобы посмотреть на твою реакцию.

Я закричал. И, охваченный яростью, утратил самообладание и набросился на него.

Он засмеялся и швырнул свою силу против моей. Последовал раскат грома – и тишина, ибо мы оттолкнули все от себя. В этом ничто, откуда выдавило каждый аксон, наши души сплелись самым неприятным образом. Слишком похоже на близость, слишком похоже на творение для такого существа, как он. В тот миг родились крошечные частички чего-то дисгармоничного.

Нечто опасное – даже для бога. Противоположное моей сущности. Можно было бы назвать его антисветом.

Хуже того: ударная волна от нашей стычки рванулась вниз, неся поток силы и вибрируя этими ужасными тонами. Я слишком поздно сообразил, что в этом краю, под городом, кроется какая-то странность. Куски чего-то павшего. Куски... четвертой луны? Они отреагировали на нас, и я увидел там существ – новых, доселе скрытых от меня хранителей.

Эти обломки с неба... скрывали от взора Бога? То был не алюминий. Нечто большее. Нечто, отозвавшееся на нашу схватку: земля растеклась, образуя определенный узор в соответствии с тоном и странной природой этого места.

В считаные секунды мы испарили целую столицу. Прямое столкновение двух богов выходило чрезмерно разрушительным. Я в ужасе отстранился, понимая, что только что стал причиной десятков тысяч смертей. Один из величайших городов... стерт с лица планеты.

Рейз рассмеялся:

– Подеремся еще?..

Я сильнее отдалился от него.

– ...Я буду давить, пока ты не уступишь. Давай пересмотрим наше соглашение. Ты можешь от меня избавиться.

Я ничего не ответил, а опустился на колени, пытаясь прийти в себя.

Это был мой народ. Мои последователи.

Я вложил в них частицу себя... и потому их боль была моей. Сколько же погибших...

Нет. Я мог быть сильным. Я Бог.

Я встал и посмотрел Рейзу в глаза. У него имелась слабость. Та, что заметила Кор и шепнула мне. Пусть мы проводили меньше времени вместе – мне приходилось присматривать за войнами и проводить религию, – я по-прежнему любил ее и чувствовал ее ответную любовь. Силе, которой владел Рейз, претило пребывание взаперти. Я знал, что сила Кор вела себя сходно. Она не выносила застоя. Этой слабостью Рейза мы могли воспользоваться.

Поскольку я отказался от дальнейшего боя, Рейз унесся прочь в вихре гнева и эмоций. Как и предполагала Кор, он оставил по себе тень. Я не смотрел. Я встал во весь рост. Ожидая.

Пока тень не подошла ко мне и не спросила: «А если мы хотим мира?»

То была одна из Претворенных.

– Я не могу заключить мир с тобой, – заявил я, – пока дерется он.

«А ты бы заключил со мной мир? – спросила тень. – Если бы мог и если бы он не помешал тебе?»

Имя ей было Ба-Адо-Мишрам.

– Да, – ответил я.

Тень робко удалилась, будто радостное животное, впервые узревшее многоцветный мир. Да, Кор не ошиблась. Но на вызревание этой возможности потребуется много лет, а я был не в силах ждать.

И потому я решил дополнительно подтолкнуть Вестников. Я дал им больший доступ к моим силам и к силам самого Рошара. Покуда я связан клятвами, они не смогут разрушить эти земли. Так что тут все было в порядке.

Я заявил, что так и будет.

121. Соединяющий Разумы

Адолин учился сражаться в пикинерском построении, но ему никогда не доводилось стоять в таком в бою. Теперь, в ходе последней обороны Азимира, это оказалось для него одним из самых унизительных моментов в жизни.

Когда они с Мэй явились на отведенную им позицию, промаршировав сквозь ночь с огромными пиками десяти с лишним футов длиной, их направили в разные точки линии. Их разделили, потому что командир сказал, хоть и извиняющимся тоном, что не хочет «ставить рядом два слабых звена».

Меч Адолину пришлось повесить за спину, потому что на бедре он мог толкать соседей по линии. Его поставили куда-то в середину блока, удерживавшего обширную брешь в каменной стене купола. Ее пробили прямо на уровне земли Сплавленные, которых в свою очередь перебил Тальн. Дыра, расширенная за минувшие с того штурма часы, была уже протяженностью футов в сорок.

Защитники набросали перед брешью крупных обломков – скорее в качестве препятствий, чем укреплений, – и перекрыли ее длинной пикинерской линией. Современные пикинерские построения представляли собой в меньшей степени стену щитов и в большей – оборонительный рубеж против кавалерии, зачастую с арбалетчиками на флангах. Сегодня выставили более классический порядок: стена щитов впереди и два ряда с пиками позади.

Первый ряд использовал щиты и короткие копья, чтобы удерживать врага на расстоянии. Во втором ряду стояли плотно, ухватив пики обеими руками, и кололи ими поверх плеч переднего ряда, убивая солдат противника. Третий ряд стоял наготове, отдыхая и получая воду, но и там порой брались за пики, в особо трудные моменты нанося удары из-за спин двух передних шеренг.

Адолина сначала поставили в задний ряд, заткнув дыру среди обливающихся потом и жадно глотающих воду солдат, вокруг которых неотвязно крутились спрены страха, изнеможения и боли. Теперь уже не было алетийских и азирских рот: два полка полностью объединили. Этим участком командовал высокий азирец со шрамами на лысом черепе.

Он отдал приказ готовиться к смене рядов, и люди вокруг Адолина тихо застонали. Времени на отдых категорически не хватало. Требовалось неизмеримо больше войск, поскольку враг пытался прорваться через все двери на уровне земли и через ведущие на балкон проходы наверху. Каждый участок защищали слабеющие войска, где многие были не обучены.

Адолин ощутил в воздухе вкус безысходности, когда пришел приказ выйти вперед. Второй ряд пикинеров отошел назад, обойдя третий, заступивший на их места. При взгляде на то, как ловко другие солдаты берут пики верхним хватом и дают среднему ряду проскользнуть мимо них, Адолин испытал чувство стыда. Его пика столкнулась с оружием отступавшего солдата и чуть не сцепилась с ним. Солдат выругался. В здешнем полумраке он не разглядел, кто перед ним, и, пожалуй, это было к лучшему для обоих.

Перехватив пику, Адолин повернул ее в правильное положение, изо всех сил стараясь защитить копейщиков из переднего ряда. Дальше зияла темная дыра, освещаемая лишь мерцанием самосветов в бородах певцов. Море красных, синих, фиолетовых и желтых звезд. И еще красные глаза, выдающие Царственных.

Защитники перебили множество певцов – да, дорогой ценой, но это означало, что буревые формы не смогут легко снести пикинерские линии, а свирепые – прорваться сквозь них. Царственных осталось слишком мало, а Сплавленные, замеченные сегодня Нотумом, очевидно, были еще не готовы.

В ход пошло последнее: ослабленные, раненые и измотанные защитники-люди против рядовых певцов, видевших гибель тысяч соплеменников в ходе этой осады. Адолин старался не думать о том, что убивает существ, которым в некотором смысле всего год от роду. Их, обоснованно озлобленных за то, как с ними обращались прежде, взял в оборот Вражда, сделал из них солдат, и теперь им приходилось идти в атаку на пикинерский строй. Адолин крякнул, когда певцы снова пошли вперед, отталкивая пики в стороны, пытаясь подобраться ближе и пробиться через стену щитов.

По большей части его работа состояла в том, чтобы твердо держать и возвращать на место пику. Оттянуть назад, ударить. Изнурительный труд, от которого мышцы на руках быстро стало жечь. Это был кошмар, освещаемый лишь парой бледных сферных фонарей. Адолин стоял невыносимо долго, силясь оттолкнуть назад поток прущих в атаку войск.

Чудо, что защитники не пали. Линия то и дело прогибалась и поддавалась под ударами певцов, но весь мир Адолина превратился в шквальную пику, такую тяжелую, что он с трудом мог даже удержать на весу, не то что делать ею что-то полезное. На втором месте была боль от попыток не оступиться из-за отсутствующей ноги. Иногда удавалось пристроить деревяшку к краю булыжника и обрести точку опоры, но рано или поздно она неизбежно проскальзывала, и он спотыкался.

Ему было жаль бедняг, которым приходилось не только орудовать пиками, как положено, но еще и мириться с ним. Сжав зубы, Адолин держался, по ощущениям, целую вечность – гораздо дольше, чем его руки сохраняли чувствительность. Он никогда прежде не бывал помехой на поле боя, надеялся, что не стал ею и теперь, но, шквал побери... вся ситуация была абсолютно, совершенно, ужасающе унизительной.

«Мои мышцы не натренированы для такой работы. Мое эго не привыкло, что нужно стоять в строю, а не бегать вокруг в практически непробиваемом доспехе».

Разве не должно быть перестановок? Разве им не полагается возможность...

Капитан на их участке скомандовал перестановку. Адолин с радостью отступил назад и испытал неловкость, тут же столкнувшись пиками с другим солдатом, заступавшим ему на смену. Дай буря, чтобы это был не тот же самый. Адолин проковылял из линии, и кто-то благополучно избавил его от пики, а одна из женщин предложила черпак с водой. Он выпил три кряду и взглянул на луну.

Прошло самое большее пятнадцать минут. Шквал! Им предстоит держать такой темп всю ночь?! Он опустился на землю на дозволенные минут десять до того, как нужно будет снова вставать в линию. Судя по заходящей первой луне, у них оставалось около двенадцати часов до отцовского поединка, который состоится в полдень в Уритиру. Адолин едва чувствовал в себе силы выстоять вторую смену, что уж говорить о еще двадцати.

К нему подошел командующий участком офицер и тихо проговорил:

– Светлорд, я могу вывести вас из боя. Вы не обязаны идти в следующую смену.

– Нет, – ответил Адолин. – Пока ходят другие, пойду и я.

Высокий азирец, по большому счету тень в ночи, выглядел обеспокоенным.

– Светлорд, следующая смена трудная.

– Еще труднее предыдущей? – поразился Адолин.

– Каждый выстаивает смену в стене щитов.

Шквал, ну разумеется! Пиками тяжело ворочать, но наибольшей опасности подвергаются солдаты в первой линии. Смена там происходила иначе, поскольку у бойцов было другое вооружение, но логично, что каждому полагается вахта и там.

Если только что он пережил кошмар, то дальше будет... Шквал, это будет сама Преисподняя. Адолин сидел на земле, слушая, как люди кричат, кряхтят и истекают кровью.

– Отправляйте меня со всеми, – сказал он офицеру, стиснув зубы. – На передовой от меня все равно будет больше толку: я не качал мышцы для боя с пикой. С копьем и щитом буду более эффективен.

Он указал на деревянную ногу и испытал странную и глупую неловкость от того, как плохо на ней сидит штанина.

– Но не ставьте меня рядом с кем-то другим ослабленным или необученным.

– По этому поводу я могу что-то сделать все меньше и меньше, светлорд, – отозвался азирец, глядя через плечо на новую группу подкреплений, пришедшую от шатра вербовщиков. Пятеро мужчин, тащивших пики даже более неуверенно, чем Адолин.

Адолин вздохнул и выпил еще воды, но перерыв закончился прежде, чем он успел порадоваться передышке. Ему вручили копье и щит и отправили на фланг вместе с группой солдат: им предстояло смещаться от края, в то время как стоящие в центре будут отходить назад через середину пикинеров.

Через пару минут он уже дрался за свою жизнь с напирающим потоком ожившей тьмы.

* * *

Видения кружились и кривлялись вокруг Шаллан, никогда не затягиваясь надолго. Она видела, как отец избивает ее брата Балата, а потом сама убивала отца, душила, напевая колыбельную. Гнев, боль и предательство. Из поколения в поколение, от родителя к ребенку. И ко всему этому столько ненависти – ведь ее отец ненавидел и своего отца, и своих детей, в ответ ненавидевших его.

Время искажалось, а сцены сливались воедино.

Ненависть.

Отвращение.

Вражда.

Здесь было его царство, а Шаллан позволила ему себя обнаружить, так что теперь он наказывал ее сценами убийств. С выжженными глазами хватала ртом воздух ее мать. Напарывалась на острие ее осколочного клинка Тин. Кричала Кредо, когда Шаллан разрывала самую ее душу.

Со всем этим очень трудно было помнить о едва состоявшемся примирении с матерью. Подобные счастливые моменты вымывались, и Шаллан вновь оказывалась с Тин в просторном шатре, который тогда казался ей таким великолепным, хотя не шел ни в какое сравнение с алетийской роскошью. Тин нависала над Шаллан, признаваясь, что придется повесить ее смерть на Ватая.

«Мне жаль, что тебе приходится усвоить этот урок таким способом. Детка, иногда нужно делать вещи, которые нам не нравятся...»

Шаллан ударила первой, убив женщину осколочным клинком. Тин умерла с выжженными глазами, а внутри Шаллан что-то зародилось. Личность, способная убивать, хотя имя она обретет далеко не сразу. У Шаллан тогда начинали развиваться две личности, а может, и третья, которую она так никогда и не признала: дитя.

Но две ей помогали. Одна – хранить воспоминания. Другая – сражаться и убивать, когда она сама не могла. Эти две будут пятнаться в крови, чтобы Шаллан не впадала в ступор. В конце концов из одной из них Шаллан сделает Вуаль, а потом, когда ей понадобится мечница, сделает из другой Сияющую, но обе зародились намного раньше.

В нынешнем видении Шаллан ударила повторно, разрубив упавшее тело Тин. И за спиной у нее встала Бесформенная и кивнула. Такого... такого тогда не было. Не было же?

В следующее мгновение она убивала Мрейза, и с ее меча стекала кровь, пока его голова катилась прочь. Дальше она убила Шута, а он смеялся. Затем Ясну, суровую и холодную: она умерла, отчитывая Шаллан за неправильную стойку.

– Нет, – прошептала Шаллан. – Их бы я не убила.

Однако в видении она их убивала снова и снова. Всех, кто когда-либо ее любил, помогал ей или предлагал наставничество. Она убила своих родителей, потом ей потребовалось убить и их замену – Себариаля и Палону. Далинара и Навани.

Кровь была на ее руках, и личности не могли помочь.

– Нет! – закричала она.

Шаллан знала, что это не по-настоящему. Она намеренно сюда вступила, но это уже не имело значения.

Ее вынуждали вновь и вновь смотреть, как кто-то, кто ей дорог, умирает от ее же руки, и воля ее сдавала.

«Не дай ему победить. Не верь».

Но видения не знали пощады. Неумолчный хор, твердящий, что она опасна для всякого, кто станет ей близок. Она их перерастет, а потом убьет.

Точно так же, как вышло с родителями.

* * *

Рлайн появился на поле битвы, и во всем его существе вибрировали ритмы. Неподалеку люди бежали перед радостной ордой певцов.

Это был... конец. Выигранный бой.

Вскоре воинам начали подносить воду и бинты. И делавшие это были прекрасны. Гражданские в развевающихся мантиях, в полной мере открывающих панцирь. Добротно скроенные и аккуратно сшитые наряды из морского шелка, окрашенные так, чтобы дополнять тона кожи. Они говорили о том, что воины сражались, защищая город. Певческий город.

Рлайну отчаянно захотелось его увидеть.

«Покажи мне, – подумал он. – Пожалуйста...»

Он вдруг очутился среди них. В их прекрасном городе, где на зданиях органично смотрелись потеки выпавшего с дождем крема, из которых с течением времени лепили фигуры и узоры. Естественные, отчего город казался элементом ландшафта, а не нагромождением поверх него.

Здесь были кузнецы, трудившиеся в своих мастерских, художники, творившие спиралевидные и текучие настенные росписи из песка и кусочков крашеных раковин, ремесленники, мастерившие барабаны и другие инструменты, которые Рлайн не опознал. Все делалось прямо на улице, под солнцем, а не в закрытых мастерских, певцами в творческой или в других великолепных формах. Они хотели находиться на свету и на ветру.

Рлайн поймал себя на том, что напевает в ритме благоговения. Это правда. Он всегда представлял себе, что прежде у его народа была культура, творения, государства, соперничавшие с человеческими, но где-то в глубине души все же царапало беспокойство. Опасение, что, возможно, певцы не способны на такое величие.

Это было чудесно. Не просто вариации на тему того, что делали люди, но нечто особенное. Восхитительное. Их собственное. Во всех видениях, кроме самого первого, Рлайн наблюдал происходящее с человеческой точки зрения. Теперь же наконец столкнулся с чем-то другим.

С наследием своего народа.

«Тебе нужно увидеть не это, – шепнул чей-то голос. Мишрам. – Прости».

– Тогда отправь меня обратно, – нехотя проговорил Рлайн.

Он вновь очутился на поле боя.

«Я это ненавижу, – прошептала Мишрам. – Ненавижу тебя. Смотри».

В центре поля собирались воины, и Рлайн к ним присоединился. Певцы не выстраивались в шеренги или колонны. Даже в этой древней армии никто не носил мундиров. Командиры по необходимости были, но не было взводов или подразделений.

В последнее время Рлайн пришел к мысли, что в этом отношении неплохо было бы поучиться у людей. Жесткая структура усиливает, как добавляет прочности решетчатое переплетение прутьев в корзине.

«Соединяющий Разумы, – будто бы шепнуло что-то в ветре. На сей раз не Мишрам. – Тот, кто принадлежит обоим мирам. Ты можешь нас излечить».

Рлайн резко обернулся и огляделся, но увидел лишь море лиц певцов, каждое со своим неповторимым узором – смешением красного, черного и белого. Он как-то раз слышал, как человеческий ребенок назвал его «крашеным», но это, разумеется, был очень человеческий взгляд. В действительности крашеными казались люди, скрывшие свои цвета единственным оттенком.

Он старался не думать об этом так. Никто не крашеный и никто не лучше. И те и другие бывают по-своему красивы. У людей лучше видны выражения лиц и глаза, поскольку радужки так ярко выделяются на фоне белков. Рлайн находил это привлекательным, как и копну волос, порой ужасно непослушных, тогда как у певцов пряди обычно были прямыми.

Он огляделся по сторонам, надеясь отыскать Ренарина. Между ними что-то происходило, что-то, на что он не рассчитывал, но что пробуждало в нем волнение и придавало сил. Неужели после стольких лет даже без намека на боевую пару, уже отчаявшись когда-либо таковую обрести, он теперь приблизился к чему-то лучшему? К чему-то большему? Хотелось вцепиться в это что-то, прижать Ренарина к себе и никогда не отпускать. Он ощущал внутренний подъем и постоянно настраивался на ритм радости, даже когда по какой-то причине намеренно переключался на другой.

«В такой важный момент нет времени на подобное легкомыслие, – подумал Рлайн. – Именно поэтому лучше думать о такого рода узах, только будучи в соответствующей форме. Отвлекает».

Но ему хотелось отвлекаться. Значит ли это, что он плохой солдат? К счастью, его вниманием завладело нечто, проявившееся посреди войск. Там на девятифутовом каменном возвышении выросла фигура из темного дыма.

Рлайн уже знал Ба-Адо-Мишрам в лицо, но было странно видеть ее полностью: тело в девять раз больше среднего певца было облачено в кроваво-красную одежду, открывавшую панцирь. Вся ее фигура будто бы дымилась: от нее расходились завитки темного света, границы размывались. Казалось, она целиком состоит из черно-багрового дыма, а глаза ее были золотыми.

Солдаты примолкли, напевы притихли, перейдя в ритм ужаса. Мишрам возвышалась и нависала, будто гора. В руках она держала посох, который впечатала в камень, и звук ударил Рлайна по ушам.

С этой мыслью пришло осознание, чему именно он, вероятно, стал свидетелем. События в этом видении происходили до поимки Мишрам. Это период, в который она стала их богиней, породив Ложное Опустошение.

К нему, должно быть, относилась и битва, самый конец которой увидел Рлайн. Оставшиеся после нее тела все еще усеивали землю позади, хотя для встречи с Мишрам армия переместилась на более чистый участок.

Мишрам запела в ритме восторга.

– Сражение выиграно, – объявила она. – Да будут розданы дары. Некоторые из вас избраны за свою доблесть. Выйдите вперед и обретите свой дар.

Она простерла вперед руку, и с обращенной вниз ладони дождем полилась тьма, образуя миниатюрную бурю. Надменная буревая форма хлопнула по плечу одного из певцов и отправила вперед, к Мишрам. Та кивнула, и певец нетвердо шагнул в бурю. Несмотря на боевую форму, для Претворенной он был не больше куклы: она могла бы удержать его на своей огромной ладони.

В толпе стало еще тише, когда он вышел из тьмы – измененный, будто после Великой бури, в новой форме. В свирепой, со светящимися красными глазами и в панцире, похожем на доспех: более закрытом и утыканном шипами. Форма власти, одна из лучших для войны.

Избрали еще двоих, наделив формами власти.

– Другие Претворенные согласились меня поддержать, – прогремела Мишрам. – Мы побеждаем. Теперь мы дожмем людей. Безжалостно.

– А Вражда? – выкрикнул Рлайн, и его голос звонко разнесся над притихшей в благоговении толпой солдат. – Что насчет него?

– Он заперт, – ответила Мишрам, – как и человеческие Вестники. Я на время сковала его, воспользовавшись его же силой. Он больше не может попусту тратить наши жизни.

Она сфокусировала взгляд на Рлайне и вскинулась, выпрямившись во весь рост:

– Кто ты такой, боец?

– Я... я никто, – ответил Рлайн. – Почему ты сражаешься, Мишрам? Разве ты не хочешь мира?

– Люди ни за что не захотят мира, если их к этому не вынудить, – сказала она. – Когда я приведу их на грань гибели, посмотрим. Кто ты?

– Никто, – повторил Рлайн. – Я выбираю быть никем.

С этими словами он развернулся и ушел.

Один. Многие гудели или выкрикивали слова о предательстве. Он шел меж мертвых тел, а потом... за ним последовали. Кто-то там, другой тут, не потоком. Ручейком. Некоторые просто... как и он, развернулись и ушли.

Мишрам возникла перед ним.

– Почему? Почему ты уходишь? Мы же побеждаем!

Рлайн остановился. А почему?

– Я отверг его, – сказал он, – но не для того, чтобы на смену ему пришла другая война.

– Мы можем победить!

– Какой ценой? С меня хватит.

Он обошел ее. И другие действительно к нему присоединились. Слушатели, те, кто совместно порвут любые связи с Мишрам и со своими соплеменниками, откажутся от форм ради поиска собственного пути.

– Певец, – окликнула его Мишрам, стоя во весь рост. – Это не пойдет вам на пользу. Я взяла на себя роль Бога. Я забрала его озеро, его перпендикулярность, и теперь связана с любым певцом, обладающим формой. С каждым спреном, с каждым волокном Рошара.

Рлайн, колеблясь, оглянулся на нее.

Лицо Мишрам изменилось, и она вдруг загудела в ритме замешательства, озираясь по сторонам:

– Это ты. Это оно. Да...

Она снова сфокусировалась на нем:

– Это тот день. День, когда я поняла... поняла, что нужно найти иной путь.

– Когда ушли слушатели? – уточнил Рлайн. – Тогда ты решила встретиться с людьми?

– Меня предали... – Ее глаза полыхнули. – Из-за вас.

– Из-за злых людей, совершивших зло, – возразил Рлайн и отвернулся. – От этого мои действия не становятся несправедливыми.

Он пошел дальше.

– Тоатан! – окликнул его другой певец, подбегая. – Почему ты уходишь?

Рлайн обернулся к говорившему. Тоатан. Это имя... он его знал. Один из предков. Его предок, чье имя осталось в песне. К нему подошли другие, спрашивая, что делать. Он читал в их глазах растерянность, тревогу из-за войны.

– В последнее время со всеми формами что-то не так, – сказала одна фемалена. – Вы ведь все это чувствуете? Ощущение неправильное. Ритмы меняются. Песни искажаются.

– С меня хватит, – сказал другой. – Этому никогда не будет конца. Мы просто дальше деремся. И деремся. И деремся.

– Идите, – сказал им Рлайн. – Соберите свою родню. Мы уйдем вместе, вступим в бурю и откажемся от наших форм. Она взяла на себя роль божества и тем самым коснулась всего. Та неправильность, что вы чувствуете... Если ничего не предпринять, она въестся глубже. Изменит наше сознание, притянет обратно к ней.

– Отказаться от... наших форм? – переспросила фемалена.

– Что нам останется без форм? – произнес другой в ритме тревоги.

– Свобода, – ответил Рлайн в ритме решимости.

Они покивали и побежали к расположенному в отдалении лагерю. Чтобы собрать детей, бывших брачников. В данном случае Рлайн испытал гордость оттого, что стоял на месте своего предка. Дальнейшее будет для них травматично, ведь в конце концов они вступят в туман притупленных мыслей, который переживут всего несколько песен.

А вдалеке возвышалась Мишрам.

«Она нас отпустила», – сообразил он.

О таком он никогда не думал. Он представлял себе, как предки тайком пробираются прочь, но дело было ясным днем, под взглядом солнца и неба.

При всех своих недостатках Мишрам не вынудила их остаться. А позднее, когда ее всерьез попросили рассмотреть вариант заключения мира, она... кое-чему научилась у слушателей. Он видел, как она стоит, обозревая поле боя и будто бы подрагивая.

– Когда командуешь, смотреть, как они умирают, совсем другое дело, верно, Мишрам? – спросил Рлайн.

«Да. – Ее голос прокатился по нему вибрацией. – Жаль, что лучшие из вас решили уйти. Быть может, вы бы мне помогли».

– Быть может, – отозвался он. – А может, нас бы испортили твои амбиции.

«И что теперь? – спросила она. – Ты знаешь о моих неудачах, о моих страданиях, Соединяющий Разумы. Я хочу... так нестерпимо хочу сломать что-нибудь, все, за то, что со мной сделали! Я... я не могу сдержаться чаще всего. Я буйствую и кричу. Я убью тебя, если смогу. Я боюсь этого. Что ты сделаешь, когда найдешь меня?»

– Еще не знаю, – ответил Рлайн и пошел дальше. – Может быть, просто послушаю.

* * *

Это был самый мрачный день на памяти Ренарина.

Первый день, когда его поразили видения. День, когда он забеспокоился, что ему нет искупления.

С тех пор прошло всего... сколько, полтора года? Тем не менее он ощущал себя намного младше, одиноким и никому не нужным в своей комнате в военном лагере. Далинар отдавал предпочтение аскетизму, и на его сыновьях это тоже сказывалось. Ренарин сидел на жестком деревянном стуле в плохо освещенной комнате, и его окутывала тьма.

Видения, несомненно, пытались вывести его из душевного равновесия. Он встал, и началось: первый раз, когда он прозрел будущее. Он видел надвигающуюся бурю и цифры в воздухе, они указывали время, оставшееся до ее неотвратимого прихода. Буря бурь.

Зрелище привело Ренарина в ужас, и, вспомнив тот день, он закричал и закрыл глаза руками, перегруженный навалившимися шумом и хаосом. Но, несмотря на все эти ощущения, он теперь понимал. Юный Ренарин заглянул в Духовную реальность, и это значило, что за его внимание боролись все вероятности.

Он оборвал крики и заставил себя смотреть, надеясь, что теперь сумеет лучше разобраться. Но он никак не мог отделаться от воспоминаний о собственном страхе, о переживаниях, что с ним что-то не так. Что после того, как он заглянул в будущее, его следует отправить в Преисподнюю за ересь.

Отцу Ренарина тоже являлись видения, но в них он проживал жизнь Сияющих рыцарей прошлого. Он видел Нойадона, великого короля, или становился свидетелем масштабных событий вроде Отступничества. В видениях Ренарина же царила чернота, надвигалась буря, а в самые ужасные моменты он даже видел, как его отец подпадает под влияние врага и становится военачальником Вражды.

Послание казалось ясным. С Ренарином что-то было не так.

«Мне будет жаль, – страдальчески произнес Глис. – Правда, Ренарин».

В конце концов Глис даст кое-какие объяснения: что он, будучи неопытным спреном, только недавно переметнувшимся к Сья-анат, не сообразил, как его особенности отразятся на Ренарине. Но ни один из них не понимал более важной правды: то, что видел Ренарин, не было неизбежностью, а на открывавшиеся ему вероятности сильно влиял враг.

Ренарин встал. Он так долго думал о видениях и о том, как избежать ужасных вероятностей. Но что насчет настоящего момента? Не следует ли поработать над изменением того, что сейчас?

«Наша сила не в этом, – шепнул Глис. – Мы сосредотачиваемся на том, что будет».

– Мне приходится делать много того, в чем я не слишком хорош, – сказал Ренарин. – Из этого состоит фактически вся моя жизнь.

Вскоре после этого дня младший Ренарин научится визуализировать всю поступающую информацию. Витражные окна – способ упорядочить хаос Духовной реальности. Ренарин мог так сделать и теперь, поэтому он развернулся, и вспышки видений кристаллизовались, переросли в окружившие его окна, будто он находился в темной комнате, куда снаружи проникал свет.

В окнах он видел даты, обозначенные глифами на стекле. Он видел яростные ветра, багряные молнии, заглядывающие с обратной стороны глаза врагов – кровавые, ужасные. Но прошлое мертво и пройдено. Что насчет нынешнего момента?

Вокруг выросли новые окна – яркие, каждый цвет такой насыщенный и живой, что стекла казались заряженными самосветами. Ренарин увидел темный пейзаж, с трудом растущие злаки, зачахшие городки, порабощенный народ. Увидел погребальный костер отца, что было глупо. После смерти отца превратят в статую, как всех алетийских королей и великих князей.

На каждом окне присутствовали признаки касания Мишрам, но они прятались в углах. Как будто она... подъезжала на видениях Вражды.

«Я правда считаю, что все это куда-то нас ведет, – подумал про себя Ренарин. – Вражда пытается нас сломать, но Мишрам использует его атаки, чтобы что-то нам рассказать. Об оторванности от мира, о предательстве, о боли...»

Ренарин заключил, что в этих окнах слишком много от Вражды, чтобы поведать ему то, что он хотел узнать.

– Это же твое влияние? – произнес он, обращаясь к небу. – Я всегда видел то будущее, какого хотел ты. Даже если ты не обращал на меня прямого внимания, твоя тень простирается далеко.

«Так должно быть, Ренарин, – подумал Глис в скорбном ритме. – Такова моя суть. Я теперь принадлежу ему».

– Нет, – возразил Ренарин. – Глис, мне всю жизнь говорили, что я должен стать ревнителем. Людям в голову не приходило, что еще можно делать с высокородным мальчиком, неспособным сражаться.

Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь в руках. Люди считали его безэмоциональным, потому что он не принимал участия в их беседах и не проявлял интереса к тому, что занимало их, но они ошибались. Он испытывал слишком много эмоций. В детстве их было трудно вмещать.

У окружающих лучше получалось воспринимать друг друга, чем у него, и на этом основании они думали, что понимают его. Однако правда заключалась в том, что Ренарин не отвечал обычным правилам – ни сейчас, ни прежде. Он видел мир под другим углом.

Это можно обратить себе на пользу. Ренарин снова нырнул во тьму, прочь от окон, и при этом призвал своего светлячка. Несмотря на многочисленные попытки научиться создавать иллюзии, как Шаллан, выходило у него всегда только это. Свет, что вырастал шариком у него на ладони, заливал все вокруг и показывал ему правду.

Должно быть, древние Сияющие знали, что такое возможно, потому так и назвали орден. В обществе ви́дение будущего считалось ужасным злом, но, может, дело просто в том, что на него так сильно влияет Вражда? Наверняка есть способ через это прорваться.

Все видят при свете. Можно ли видеть лучше при более чистом свете?

Вокруг Ренарина проросли новые окна, как формирующиеся кристаллы. Он поднял руку выше, заполнив ее силой этой реальности, и, залитые холодным белым свечением, окна изменились. На них истаяли, сбежали прочь тени. Рассеялась тьма.

Ренарину осталась правда. Десяток ее вариантов. Хоть некоторые вещи остаются истинными, под каким углом ни взгляни, все же с большинством из них в жизни дело обстоит иначе. Ответ на множество вопросов звучит как: «Ну, это зависит от...» И это касается как несущественных вопросов вроде «чего хочется на завтрак», так и жизненно важных, таких как «чего ты хочешь от жизни?».

«Неужели такое возможно? – восхищенно произнес Глис. – Мы можем это увидеть?»

– Мы меняем настоящее, Глис, – ответил Ренарин. – Будущее всегда начинается с настоящего.

Все окна изображали его. Здесь был Ренарин-ревнитель, с выбритой головой и нелепой бородой, которая не слишком хорошо росла. Другим вариантом был Ренарин-ученый, облаченный в загадочные одеяния бурестража. Окно изобразило его в энергичной позе, но князь знавал достаточно бурестражей, чтобы у него сложилось не лучшее мнение об их искусстве. Возможно, дело было в предвзятом отношении к ним тетушки Навани. Люди в принципе полагали нелепым любого мужчину, пожелавшего стать ученым, – даже самому Ренарину это передалось.

Еще один витраж изображал Ренарина-военачальника, и эта идея показалась ему интересной, поскольку он думал, что мог бы хорошо себя показать в тактике. Здесь на нем был странный мундир, который он не опознал: не алетийский, хотя и того же покроя. Он стоял, вероятно, в Уритиру и выглядел старше, с более длинными волосами и гладко выбритым лицом. Эту картину Ренарин изучал долго, подметив, что видимые по бокам платформы Клятвенных врат покрывали поля.

В конце концов он отошел от этого окна и поискал другое, которое прежде заметил мельком: то, где рядом с ним стоял высокий, красивый певец с панцирной пластиной на макушке и аккуратной темной бородкой. Рлайн. Неужели тут всего одно окно, где рядом с ним в будущем присутствует Рлайн?

«Ему предстоят трудные времена», – сказал Глис.

– Что ты о них видишь? – спросил Ренарин.

«Только то же, что и ты, но будущее... мое. Я его понимаю. Я вижу не дальше и не больше, но лучше».

– Для меня не слишком понятно, Глис, – заметил Ренарин. – Извини.

«Рлайн, – сказал спрен, – присмотрись к нему на этой картине».

Певец в мундире Четвертого моста, но город за их спинами явно певческий, судя по архитектуре. В сущности, это, вероятно, Холинар.

– Если я пойду с ним, – проговорил Ренарин, – мне в некотором смысле придется повернуться спиной к человечеству.

«Как и ему придется до некоторой степени повернуться спиной к соплеменникам, – согласился Глис. – Обе стороны возненавидят вас обоих».

– Как оба бога ненавидят тебя? – уточнил Ренарин.

«Да, – тихо ответил Глис, задрожав в некоем ритме. – Ты поймешь. Если пойдешь этим путем, поймешь. Ренарин... Я не хочу... чтобы тебе пришлось».

– Может оказаться, что это единственный путь, – сказал Ренарин, разглядывая в окне изображение себя в певческой одежде, рука об руку с Рлайном. Примечательный развевающийся наряд, скроенный так, чтобы открывать панцирь, которого у Ренарина, разумеется, не было.

Рлайн в человеческом мундире. Ренарин в одном из официальных певческих нарядов. Это заявление. Будущее, которое Ренарин ни за что не вообразил бы сам. Повзрослев, он посчитал, что отсутствие у него влечения к окружающим девушкам связано с прочими его ментальными отклонениями. Теперь же он смотрел на это совершенно иначе.

«Все ненормальны. Нормальных не существует».

Можно выбрать любую из этих жизней и работать в соответствующем направлении, хотя ни одна из них не гарантирована. Неужели он в самом деле выберет такую жизнь? Выберет риск?

«Почему? – спросил Глис. – Почему ты хочешь быть с ним?»

– Потому что он попытался нас понять, – ответил Ренарин. – Меня восхищает то, что он прилагает столько стараний. Многие попросту отмахиваются от тех, кто отличается. Я живу с этим всю свою жизнь, наблюдаю вокруг себя. Но Рлайн... он хочет понять каждого. – Ренарин протянул руку и коснулся стекла. – Мне кажется, он по-настоящему понимает – меня. Тех, кому это когда-либо удавалось, единицы. По-моему, за исключением моих родных, никто никогда и не стремился.

«Этот путь ведет сразу и к боли, и к радости», – сказал Глис.

– Куда лучше чувствовать, – проговорил Ренарин, – чем избрать путь, ведущий только к серости и безопасному одиночеству. Я хочу идти именно этой дорогой. Быть с ним, да, но еще и выбрать жизнь, где мы попытаемся смешать два мира.

«Почему?»

– Потому что кто-то должен это сделать, Глис, – объяснил Ренарин, надавив ладонью на окно. – Мой отец не сможет закончить войну, нарисовав границы и заставив их соблюдать. Если мы хотим положить конец войне по-настоящему, нужно менять не карты, а сердца.

Будущее меняют, преображая сегодня. Он превозмог неловкость. Выяснил, что Рлайн заинтересован. Теперь последний шаг. Ренарин проломился сквозь витраж и исчез из своего видения, положившись на то, что Глис проведет его в другое: то, где Рлайн шел с несколькими сотнями певцов.

Когда Ренарин возник перед ним, изумленный Рлайн резко остановился, но потом шагнул вперед:

– Ренарин?

– Да, – ответил он и, сделав глубокий вдох, потянулся к Рлайну – с поцелуем.

Из-за высокого роста певца это оказалось труднее, чем ему бы хотелось. К счастью, тот не дрогнул, иначе воля Ренарина могла бы дать трещину. Рлайн позволил Ренарину взять его лицо в ладони, скользнув пальцами по панцирю, и поцеловать.

Лавина эмоций. Страсть, волнение и всепожирающий жар... Столько эмоций! Да, эмоции были Ренарину знакомы. Сегодня он купался в них.

Такое будущее он и хотел. Пусть другие бы себе такое не выбрали, и многие не выбрали бы такое для него. Он даже не был уверен, что так правильно, но он этого хотел. Придется просто понадеяться, что те, кому он дорог, поймут, что подобное решение принимать ему, а не им.

Он отстранился, с беспокойством ожидая реакции.

– Это было... лучше, чем я предполагал, – проговорил Рлайн в ритме тревоги. – Ренарин, ты уверен? Не думаю, что мир благосклонно примет нас вместе. Я не хочу, чтобы ты пострадал.

– Будешь ли ты тем, от кого я пострадаю?

– Нет, – ответил певец в ритме уверенности. – Ни за что.

– Тогда я рискну, – сказал Ренарин. – Идем. Думаю... думаю, я близок к пониманию того, что хочет нам сказать Мишрам.

122. Соперница

ЧЕТЫРЕ ТЫСЯЧИ ПЯТЬСОТ ЛЕТ НАЗАД

Я, Честь, побеждал.

«Как ты можешь этому радоваться?»

Я игнорировал эту часть себя. Ее голос был тих.

Сочетание Вестников, после снятия ограничений способных на невероятные свершения, и растущей организации Сияющих рыцарей делало свое дело. Я шел по очередному полю битвы, и, хотя жертвы были – множество жертв, – на другой стороне разрушений было не в пример больше.

«Как ты можешь не ужасаться? Опустошения становятся все хуже и хуже. После каждого столкновения человечество вновь отбрасывает в каменный век».

Ничего страшного. Вестники помогут человечеству отстроиться, когда мы уничтожим врага. Их способности и велики, и полезны. Они родом с Ашина, а потому сумеют удержать свои силы под контролем. Покуда я нахожусь здесь в качестве сдерживающего фактора по соглашению, навязанному Кор нам с Враждой, все будет в порядке.

Я незримо остановился посреди поля боя, где один солдат плакал, прижимая к себе павшего товарища. У него на коленях – книга.

«Как ты можешь не оплакивать павших?»

Книга Нойадона. Да... со времени смерти того человека минули века. До чего любопытный индивид! Пожалуй, стоило настоять, чтобы он принял бессмертие, хотя бы ради того, чтобы подольше его поизучать...

«Они тебе доверяют. Они тебя любят. А ты мошенник».

Я оставил солдата, выискивая на каменном поле своих Вестников. Я хотел похвалить их за храбрость и достижения. Я чувствовал, что на сей раз погиб лишь Тальн, а значит, девятеро выжили.

Разумеется, мне в любом случае предстояло отправить их обратно на Брейз. Та планета обладала необычными свойствами, притягивая души, но Вестники требовались мне там... в качестве замка́, если можно так выразиться. Их души действовали сходно с моей собственной: как я удерживал Вражду в этой системе, так они запирали Сплавленных. Восхитительное решение. Оно давало им ощутить – в малой степени, – что такое божественность.

«Ты говоришь так, как в твоем представлении пристало богу. Но внутри-то ты знаешь. Ты знаешь, Честь».

Я не мог заткнуть этот голос. Он принадлежал не силе.

Он принадлежал человеку, которым я был до всего этого.

Танеру.

Я нашел Ишара: он сидел в одиночестве рядом с поверженным громоломом. Самый старший из Вестников, хотя возраст не имел для них значения, сидел сгорбившись, уставившись в каменистую землю.

– Вы хорошо себя показали, – сказал я, явившись ему в своем великолепном облике. – С каждым разом мы все ближе к полной победе.

– Господи, – проговорил Ишар, вставая на колени. – Господи, а как выглядит полная победа?

– Как разгром наших врагов.

– Мы громим их каждый раз, – сказал Ишар с невыразимой усталостью. – Мы загоняем их обратно на Брейз. Отправляемся следом... следом...

– Рано или поздно они потеряют присутствие духа.

– А... если мы потеряем его раньше, Господи?

Я нахмурился, отвернулся и поискал в будущем. Какие варианты проистекают из этого события?.. Все выглядело неточным – и опасным... Но я, вероятно, ошибался. Я видел будущее не так хорошо, как Кор. Я решил спросить ее. Сколько минуло с тех пор, как мы проводили время вместе? Мы так погрузились в собственные дела...

Я осознал, что моей силе она не нравится. Не нравится то, что она не желает сражаться напрямую. Не нравится то, как ее раздражает произведенное нами связывание Вражды, хотя это была именно ее идея. Из-за этого мы все сильнее отдалялись друг от друга. Я не обнимал ее уже пару столетий.

Наверное... Да нет... скорее около четырех...

– Мы ломаемся, Господи, – тихо проговорил Ишар. – Твои Вестники ломаются. Не думаю, что мы в состоянии отправиться обратно на этот раз.

– Но вы должны, – сказал я. – Иначе враг вернется быстро, и люди не успеют подготовиться.

– Может быть, – ответил Ишар. – Но может... – Он наконец поднял взгляд. – У меня есть мысль...

Он изложил ее, и я слушал, вместе с тем изучая вероятности.

И к своему ужасу, увидел множество вариантов будущего, где Вестники прекращали сражаться. Я... я не заметил, как на них влияет бессмертие. Не просто бессмертие – дело было не только в нем. Моя сила. Они не могли удерживать столько моей силы.

Потеряв Вестников, я начну проигрывать войны. Сияющих недостаточно. Мне требовалось сделать что-то еще, как-то усилиться, улучшить Вестников.

Начали собираться другие, и я... я...

О, им было больно.

Что-то во мне изменилось. К этому моменту я знал каждого из них очень близко: они, сами того не ведая, являлись моими самыми дорогими друзьями. И как же им было больно! Милая Чана разваливалась. Нейл утратил всякую гибкость. Йезриен ненавидел себя. Ведель овладело безразличие, Баттар – жестокость...

Ишар скрывал это лучше, объясняя свой план и ища одобрения. Но и в нем присутствовала та же боль, проявляясь в виде потребности все контролировать. В потребности...

– Это же божественный план? – спросил он меня. – Такой, какой мог бы породить ты? Да, оставить одного без поддержки, но спасти мир?

– Да, – прошептал я.

Ведь я сделал именно это.

Однако стоило мне это сказать, как мои силы вновь перехватили контроль. Честь ненавидел Ишара за подобную просьбу, ненавидел их всех за проявившуюся слабость. Неужели они правда так поступят? Отвернутся от своих клятв? Меня, Честь, это приводило в негодование. Но я ничего не сказал, не запретил.

Я дал им выбрать и удалился, став бурей, помчался над землей, спасаясь от порожденных мною страданий. Но я не мог сбежать, ибо их присутствие чувствовалось по всему миру. Скорбь по потерянным членам семьи. Кровь, пролитая в бесконечном круговороте войн.

Действительно ли это лучше Ашина? Столько страданий!

Я наконец признал, что во мне что-то расшатывалось, причем уже долгое время. Поразивший Вестников недуг отчасти был делом моих рук. Я слишком сильно поделился с ними собой, а я... медленно...

Терял себя.

Я не стал искать священников-ревнителей. Мест поклонения мне. Поющих мне хвалу верующих. Я чувствовал себя насквозь недостойным, ибо затихшая часть меня теперь звучала все громче. Часть, которая знала, что я вместе с пятнадцатью другими совершил на Йолене нечто ужасное.

Я вернулся в Шиновар, туда, куда впервые явились люди. Там я лег в траву на невозделанном поле, будто снова стал мальчиком на Йолене. Смотрел в небо на облака и ощущал...

Шепот в порывах ветра.

– Адональсий? – тихо спросил я.

«Не вполне», – отозвался порыв.

– Ветер, ты можешь мне помочь?

«Нет».

– Что мне делать?

«Слушать», – ответил он и затих.

Слушать. Я поднялся и с помощью своей божественной природы пронизал этот край. Частицы меня и без того там присутствовали, но теперь я позволил себе стать этим краем. Позволил своей душе настроиться на древние ритмы.

И я слушал их – людей, которых мне следовало любить. Я был с ними, пока они медленно оправлялись от последствий войны. Я полностью растворился, выслушивая истории их жизни. Вот женщина доит свиней и поет ветру. Вот девочка играет с рубигончими на камнях, которые ее любят. Вот трудится ученый, стараясь распутать мои изречения, записывает и комментирует их в толстых фолиантах. Вот идет путник, неосознанно повторяя тот же путь, что избрал Нойадон.

Я прекратил попытки вести, направлять или подталкивать и просто слушал. Впервые с начала моего божественного существования что-то стало обретать смысл. Во что я превратился, зачем я нужен – как свидетель. Чтобы помнить все эти голоса. Такое количество слез, пролитых в одиночестве во тьме ночи.

Я любил их. Да, случались войны, развязанные ими самими. Но не было Опустошений.

Им... им жилось лучше без меня?

«Без того, во что ты превратился, – шепнула Ветер. – Предпочтительнее не иметь никакого бога, чем иметь бессердечного».

«А иметь бога, которому не все равно?»

«Того бога вы убили».

Я обдумал это, взглянул на возможные последствия моих откровений и на будущее Рошара. Жизни его обитателей имели Связь с моей, их души уже переплелись с моей собственной. По земле прошла дрожь боли. Я услышал их муку, когда начались новые столкновения – отголоски прежних. Ах, Тальн сломался. Что же, это было неизбежно. Придется мне...

Нет.

Тальн не сломался.

Я осознал, что мое исследование, созерцание и чувствование затянулось на тысячелетия. Я обратил свой взор к Уритиру, башне Сияющих, и обнаружил там единственного узокователя. Всего одного на этот раз, хотя я дал им возможность связывать узами мои бури. Похоже... некоторое время в период моих изысканий им это было недоступно.

Я явился узокователю в его комнате. Тот ахнул, затем пал на колени со слезами на глазах.

– Мелиши, – произнес я, отыскав его имя в отголосках Связей, – что происходит? Новое Опустошение?

– Всемогущий, – вымолвил Мелиши, протягивая ко мне руки. – Ты избрал меня для благословения?

– Опустошение, – повторил я.

– Ненастоящее. Лишь много возомнивший о себе сброд паршей. – Он посмотрел на меня. – Господи, мы нуждаемся в помощи. Сияющие грызутся между собой. Но война... война могла бы снова нас объединить!

– Война никогда не объединяет, – отрезал я. – Люди могут из страха вступить в краткий союз, но не более.

Мелиши отпрянул под напором моего гнева.

– Но...

Я умчался прочь от Мелиши, ища по земле своего врага. Я обошел стороной наше гнездо, Кор и ее разочарование во мне. Остановился на знакомой горной вершине, где появился и Рейз.

Что-то в нем изменилось. Да... его разлад с силой стал еще больше. Осколок Вражды болтался далеко за его спиной, тяготея к Брейзу. Вынужденная изоляция в здешней системе, невозможность выполнять желания силы сказывалась на Рейзе.

Это делало его еще опаснее. Намного, намного опаснее.

– Итак, – проговорил Вражда, – твоя истерика наконец завершилась?

– Рейз, что ты делаешь? – потребовал я ответа. – Сейчас не время для противостояния.

– Разве? – откликнулся Рейз. – Не знал, что у нас назначена встреча.

Я рванулся к нему, и Рейз улыбнулся. Он подтянул к себе силу из-за спины, и она с нетерпением подстроилась.

Разрушенные до основания города. Сломленные государства. Перебитые народы.

Больше никогда.

– Давай же, – шепнул Рейз. – Оно же так долго копилось, Танер. Мы не можем здесь сосуществовать, ты это знаешь. Один из нас обязан уничтожить другого. Того требуют наши силы.

Мне хотелось. Смерть Рейза доставила бы мне огромное удовольствие. Оторвать от него его силу и оставить его скулить на земле, прежде чем наконец стереть в порошок. Это следовало сделать тысячи лет назад.

Но я, Танаваст, вспомнил Ашин.

Как держал на руках мертвого ребенка.

Я, Танаваст, вспомнил Натанатан.

Расколотую местность.

Я, Танаваст, вспомнил землю и то, что узнал за последние две с половиной тысячи лет. Смерти жителей планеты разрывали меня на части. Потому что мне было не все равно, и я сделался частью их. Я не стану сражаться. Не уничтожу Рошар. Не теперь, когда я слышал их песни...

Я отказался.

– Я добьюсь этого, Танаваст, – заявил Вражда. – Ты не сможешь меня остановить.

– Наша схватка уничтожит их всех, – прошептал я. – Тебе нет до этого дела?

– Удручающая цена, но приемлемая, – ответил Рейз. – Я не могу существовать в подобном состоянии.

Он стянул к себе больше силы, и его голос возвысился от трескучей энергии:

– Сразись со мной, Танер! Сразись со мной или освободи меня! Я здесь БОЛЬШЕ НЕ ОСТАНУСЬ!

В тот миг я понял, что план Ба-Адо-Мишрам не сработает. Если она заберет Вражду себе, рано или поздно сила приведет ее к тому же противостоянию. Сила никогда не удовольствуется пребыванием здесь. Замена Рейза даст лишь отсрочку. Мне требовался способ расширить наше соглашение. В него необходимо включить полный запрет на прямые столкновения между нами, иначе я сорвусь и попытаюсь его уничтожить.

– Защитники! – взмолился я. – Давай выберем защитников. Пусть решат они! Бог победителя правит Рошаром. Бог проигравшего уходит, переключая все внимание на какую-то другую планету системы и оставляет Рошар в покое.

– Зачем мне на такое соглашаться? Я сам себе защитник!

Будущее прояснилось. Если я не стану драться, Вражда будет убивать, убивать и убивать, пока на планете не останется никого. Сделает все в отчаянной, беспощадной попытке вырваться. Мне нельзя его заменить и нельзя с ним драться. У меня не было выхода.

– Прошу! – закричал я. – Я не хочу, чтобы они умирали, Рейз! Не хочу делать это снова!

Зарождавшаяся вокруг нас буря стихла.

– Ты всегда был слишком слаб для бога, – сказал Рейз. – Тебе вообще не стоило давать шанс на такую... честь.

– Защитники, – вновь взмолился я.

– Повторюсь, зачем мне рассматривать такой вариант? – спросил Рейз.

Однако у него было слабое место. Рейз и его сила хотели разного. Сила желала лишь свободы, тогда как Рейз жаждал остаться ее Сосудом. И потому я ждал, высматривая то, что увидел в вероятностях. Я удерживал его внимание несколько лет – всего лишь миг для нас. Тем временем я видел, что сделала его соперница. В период моих размышлений Рейз на краткое время утратил контроль над силой, на удержание которой требовалось все его внимание. В те годы его соперница уже отыскала его озеро – часть его души, – и зачерпнула из него. Должно быть, сделать это было нелегко, но что-то, связанное с его озером, то, как он его поддерживал, отличалось...

Рейз хотел сопротивляться сопернице: даже тогда, беседуя со мной, он ярился из-за продолжения ее козней. Сила же не желала действовать против нее. Рейз был вынужден только смотреть, и на вершине той горы я понял...

Понял, насколько он близок к поражению. Ба-Адо-Мишрам не заперла его по-настоящему, как она сама утверждала, однако сила защищала ее от его касания.

– Каково это, Рейз? – спросил я. – Впервые за время своего существования познать вкус бессилия?

Сквозь него прошла волна гнева и слышимый мне ритм. Силе это понравилось. Он посмотрел на меня, и в его аватаре бушевало красное и золотое.

– Сделка, – прорычал он. – Какой будет сделка?

– Если мои люди остановят для тебя вышедшую из повиновения Претворенную, – сказал я, – ты согласишься на мои условия?

– Соглашусь не навязывать прямое противостояние между нами, – нехотя проговорил Рейз.

– Больше никаких возрастающих даров силы нашим сторонникам, – сказал я. – Смертным останется то, что у них есть, но и только. Никаких прямых столкновений между нами и никакого дальнейшего распространения силы среди наших последователей. Мы предоставим их самим себе...

«Потому что они заслуживают лучшего, чем мы».

– Я приму эти два пункта, – ответил Рейз. – Я ограничусь тем, что никогда не стану нападать первым, однако не потребую от тебя такого же ограничения. Если ты решишь атаковать меня, я имею право на ответный удар. И... я соглашусь на состязание защитников в будущем, если мы сумеем обговорить и согласовать конкретику. Ну, ты можешь разобраться с этим моим спреном? Устранить ее?

Моей силе эта идея не понравилась, но она все же скрепила наше соглашение, связав нас им. Сделав это, она задалась вопросом. Смогу ли я это сделать? Разве я не дал обещание Мишрам?

Я заверил силу, что все к лучшему. Она забурлила, полагая, что я действую в интересах Рошара, а не ее.

Она была права.

– Кор знает способ, – шепнул я Рейзу. – Метод поимки и удержания могущественного спрена. Я научу этому узокователя...

123. Память о провале

Адолин сменялся из шеренги в шеренгу пикинерского блока, не имея никакой возможности извлечь из ножен меч. Он держал щит и копье. Орудовал пикой. Жадно глотал воду. Кряхтел и потел.

Люди вокруг погибали. Кричали. Бились в конвульсиях на земле. Стонали, и, когда удавалось, их оттаскивали к лекарям. Часто приходилось продолжать бой под их крики. Если остановишься, чтобы помочь, падет весь город.

И потому Адолин дрался над умирающими у его ног солдатами, оскальзываясь деревяшкой в их крови. С каждой смертью нагрузка на линию возрастала, а варианты замен становились все более отчаянными. Все меньше солдат. Все больше необученных горожан.

Ночь казалась бесконечной. И, переходя с позиции на позицию – пуская кровь копьем, пуская кровь пикой, лежа на земле и истекая кровью надежды, – Адолин подумал, что знает, каково быть мертвым.

Его всегда втайне бесила эта составляющая воринизма, хоть он и не говорил об этом вслух – даже себе. Доктрина о том, что после смерти все они просто продолжат сражаться. Победоносно, как утверждали ревнители. Вечно.

Какое ужасное существование! Адолин пытался представлять себе бесконечные поединки чести. Потом он отправился на войну и увидел, как выглядит бой на самом деле. Война – это когда ты вынужден наступать на чужие потроха и отпихивать их в сторону, слыша вопли их обладателя, потому что тебе нужно продолжать бой. Война – это когда ты знаешь, что конец близок, и ни шквала не можешь сделать по этому поводу.

Знаешь, что лучшее, на что ты можешь надеяться, когда умрешь, – что тебя снова толкнут в линию, чтобы на протяжении вечности тебе опять и опять вспарывали брюхо.

Во время одной из передышек Адолин лежал на земле, уставившись на вторую луну, не осознавая течения времени, и думал о подобном посмертии. И понял одну из причин своей ненависти к отцу: в своей книге, «Давшем клятву», тот предложил нечто лучшее. Иного Бога, чем Всемогущий, Бога, которого описывал лишь как ощущение тепла. Бога, который, как он утверждал, в конечном итоге все исправляет.

Как смеет именно Далинар Холин – человек, всю жизнь проливавший реки крови, – предлагать столь воодушевляющую идею? Как смеет Черный Шип, у которого руки по локоть в крови, претендовать на моральное превосходство?

Как смеет осуждать Адолина за убийство Садеаса ради защиты их семьи, когда сам сжег заживо его, Адолина, мать?

Теперь ничто не имело смысла. Адолину казалось, что он единственный признаёт, что мир сошел с ума, а когда он на это указывает, ему говорят, что он избалован, что нужно простить, что это он представляет проблему, и почему вообще он не следует чудесному примеру отца?

Адолин не хотел следовать какому-либо примеру. Он не хотел иметь со всем этим ничего общего, а хотел, чтобы хорошие ребята, чьи имена он запомнил, перестали, шквал побери, умирать.

Вот что он чувствовал. Фатализм. Желание просто-напросто опустить руки. Столь же гибельное и смертоносное, как жуткая, извергающая врагов пустота внутри купола.

Пришел сигнал снова вставать в переднюю линию. Адолин сел, и кто-то передал ему копье и щит. Разве он не делал это только что? Сколько уже было смен? Неужели уже прошло пятнадцать минут отдыха? Как?

Ему отчаянно хотелось лечь прямо там. Ему бы позволили. Он же великий князь. Мог бы быть королем.

Но если сделать так...

Если сделать так, то он снова потеряет Холинар. Он сказал себе, что сражался бы за город – нет, за своих людей – и стоял бы с ними до конца. И он не бросил бы своих людей намеренно. Но если лечь здесь, он сделает именно это – и станет кем-то похуже убийцы Садеаса. Он станет лжецом и лицемером.

Адолин тяжело поднялся, отыскал очередь идущих на передовую и занял свое место со щитом и копьем. Странным образом он почерпнул мотивацию в неожиданном месте. Каладин, будучи мостовиком, пережил нечто худшее, чем здесь. Адолин множество раз слышал, как расписывали те времена Лопен и Камень, Сигзил и Скар, когда они вместе ходили пить.

Адолин хотя бы мог дать отпор. Прошел сигнал, и он заступил в линию, давая тем, кто сражался до него, оттащить раненых в безопасное место за строем пикинеров. И осознал, что улыбается. Дурацкий мостовичок! И куда он унесся со своей способностью вдохновлять?

Краткий проблеск света. Затем вновь Преисподняя.

* * *

Ясна в одиночестве стояла на коленях в маленьком храме.

Фэн ушла. Вражда испарился.

Они заключили сделку. Тайлена будет служить Вражде вне зависимости от исхода состязания Далинара.

Это решение... было одновременно и ошибочным, и правильным. Ошибочным для Рошара. Но пожалуй, правильным для Тайлены. Фэн сумела выторговать собственные условия и теперь не зависела от Далинара.

И все же Ясна испытывала отвращение. Она прижимала руки к животу, чувствуя тошноту. После столь грандиозного провала присутствие скульптурных изображений Таленелата казалось умышленной насмешкой. Она всю жизнь с презрением отвергала существование божеств, и вот теперь одно из них одержало над ней верх.

Шквал побери! Ясна подползла к стене и села, привалившись к ней, пытаясь упорядочить мысли. Долг ученой – проанализировать, что именно пошло не так. Все сводилось к двум пунктам. Во-первых, у нее самой имелись недостатки. Она так увлеклась спором, что забыла о контексте. Она хотела победить Таравангиана словом, но тем самым на деле доказала Фэн верность его позиции. Показала и то, что он плох для Рошара, и то, что для Тайлены будет верным шагом заключить с ним сделку. Воистину дилемма заключенного.

Вторая проблема пугала Ясну сильнее. Ее безоговорочно подвела философия устремлений, та самая философия, на которую она полагалась долгие годы. Ее утрата, осознание, что, возможно, выбрала краеугольным камнем своей жизни ущербную философию, в которую даже сама по-настоящему не верила, потрясло Ясну до глубины души.

Наибольшее благо любой ценой. Если она не готова платить никакую цену, значит она следует философии лишь на словах. Если готова заплатить любую цену, то чем она лучше Таравангиана? Сколько поступков она совершила действительно в угоду этой идее? Величайшее благо... Но как можно заявлять, что знаешь, как правильно, не видя в масштабах Космера?

Вместо этого Ясна цеплялась за историю, но знала, что та бывает изложена крайне необъективно. Она всю жизнь с переменным успехом силилась отделить вымысел от фактов. Однако все истории предупреждали об опасности сделок с Приносящими пустоту. Таким образом, выступив против Вражды и рассчитывая победить, Ясна отказалась от уроков прошлого. За это история ее осуждала.

Наконец, она попыталась уцепиться за собственный разум. Она думала. Рассуждала. Она должна быть в состоянии доверять собственным выводам. Вот только сейчас, съежившись посреди ночи у стола, Ясна вспомнила день, когда собственный разум ее предал и семья посадила ее под замок. Такое может повториться.

В помещении стало еще темнее, несмотря на ночь за окном, потом в центре загорелся свет. Ясна подняла голову: она скорчилась у стены, неосознанно вспоминая те дни из детства, проведенные взаперти. Тогда она плакала в углу комнаты с голыми стенами, пока в конце концов не возвратилась из поездки мать и не вернула ей солнечный свет.

Сегодня ее озарил не солнечный свет. Это оказался его двойник-насмешник: золотое сияние одежд Таравангиана.

Ясна заставила себя встать. Она не будет сидеть перед ним съежившись, сломленная и захваченная воспоминаниями. Она вместе с прочими вериститалианками поклялась себе, что прошлое не очарует ее настолько, чтобы подчинить себе ее жизнь.

– Я думала, ты пошел с Фэн, – сказала она Таравангиану.

– Я могу делать и то и другое, – ответил он. – Я же Бог.

– Нет никакого Бога.

– Ты по-прежнему на этом настаиваешь, даже теперь? – спросил Таравангиан с ноткой веселья.

Он сел, и из черного дыма для него соткался стул. Протянул руку в сторону – и возник его изящный золотой скипетр, на который Таравангиан положил ладонь, как на трость.

– После всего, что ты видела? После того, как тебя столь отчетливо превзошли?

– Если бы ты был Богом, – ответила Ясна, – ты был бы всесилен, и тебе не понадобилось бы превосходить кого-то вроде меня. Если бы ты был Богом, ты бы знал все и мог бы в точности назвать загаданное мной число.

Она посмотрела ему в глаза и подумала: «Минус одна целая восемь тысяч семьсот тридцать девять десятитысячных».

Таравангиан просто кивнул. Как она уже убедилась, он не мог читать ее мысли.

– Может не быть Бога, но есть боги, – продолжила Ясна, – как определил их Шут: существа, наделенные огромной силой, бессмертные и ужасные. Я принимаю тот факт, что ты, Таравангиан, являешься одним из них. Для меня нет позора в том, чтобы уступить существу, обладающему подобными способностями.

– Но, Ясна, разве ты уступила моей силе?

Она отвела взгляд. Отголоски провала были слишком свежи. Она не могла выдержать его уверенный, коварный взор.

– Мы, – тихо проговорил Таравангиан, – одинаковые.

– Ты поймал меня на лжи, – сказала Ясна. – Значит, если мы одинаковые, то и ты тоже лжец? Ты бы не сумел захватить этот город?

– Ах... я действительно солгал. Но не об этом.

Он взмахнул рукой. Рядом с ним, будто души мертвых, поднялись из камня десяток темных фигур. Глубинные – со слишком большими глазами, слишком вытянутыми телами, почти полным отсутствием панциря, за исключением того места, где должны были бы находиться гениталии. Это было единственное украшение их обнаженных тел, помимо длинных, острых, как ножи, ногтей.

– Они ждали наготове, – пояснил Таравангиан, – чтобы убить членов тайленского совета, если бы мои переговоры с Фэн не увенчались успехом.

– Невозможно, – произнесла Ясна. – Зал совета обшит алюминием и скрыт в том числе от меня. У нас есть фабриали, сообщающие о приближении Сплавленных, и они были установлены...

– Таких фабриалей не существует, – сказал Таравангиан. – Заявившие об их создании артефабры служат мне, и в этом и заключалась ложь. Фабриали придумали, чтобы вы все расслабились, а мои Сплавленные подобрались поближе. Что же до скрытого зала совета... Он располагается в Верхнем округе, за фальшивой стеной винной лавки. Рыночная улица, тридцать два.

Шквал... Ясна попыталась не поддаться страху оттого, что он это знал, но...

– В тайленском совете у меня тоже есть агенты, – заметил Таравангиан. – Связи, восходящие еще к временам моей смертной жизни, когда некоторые из них состояли в Диаграмме. Вы с дядей упорно игнорировали совет, сосредоточившись на одной лишь Фэн, хотя она не обладает абсолютной властью в этом городе. Даже ты, Ясна, выступающая за равенство и представительное правительство, сегодня проигнорировала избранных чиновников и спорила со мной исключительно от лица Фэн. Тем не менее ты утверждаешь, что для своего народа хочешь создать именно такой совет.

– Они представляют собой олигархию, – сказала Ясна. – Совсем не то, чего я хочу для Алеткара.

– И потому ты сосредоточила внимание на диктаторе? – Таравангиан покачал головой. – Это было упущение. Признайся. Тебе следовало позвать их на нашу встречу.

– Это было ошибкой, – прошептала Ясна, отступая к стене, следя за Глубинными и готовясь пустить в ход буресвет.

– Тебе не нужно беспокоиться, – сказал Таравангиан, взмахом руки велев Сплавленным скрыться в камне. – Я хотел показать, что у меня действительно имелся план по захвату города. Мои друзья из совета сняли в одном месте алюминиевое покрытие. Они бы вышли во время перерыва в заседании, а вернувшись, обнаружили бы, что их коллеги перебиты. Выжили бы четверо, все верные мне, минимальное количество, требуемое для работы правительства.

– Фэн могла бы...

– Фэн бы арестовали, – отрезал Таравангиан. – Она слишком сильно игнорировала совет, и есть весьма серьезные опасения, что она переступила пределы дозволенной ей власти. Моя четверка тут же завела бы речь о суде над ней и временно отстранила бы ее от управления государством. Итоговое слушание она бы, скорее всего, выиграла, но за это время город перешел бы ко мне.

Таравангиан встал и вдруг показался огромным. Заполняющим все помещение. Выходящим за его пределы. Стены скрылись из виду, все прочее пропало. Как будто Ясна вдруг очутилась на бескрайней темной равнине с одним лишь богом Таравангианом, чье лицо заострилось, глаза запали, а вокруг него разлился золотистый свет.

– Этот город всегда был у меня в руках, – произнес он. – Однако им будут править лучше, если он присоединится добровольно. Теперь он мой. Более того, и ты моя, Ясна. Ты наконец-то признала правду.

– Какую правду? – хрипло спросила она.

– Что ты всегда служила мне. Всеми своими поступками – от освобождения моей внучки до убийств на улицах Харбранта и споров с Далинаром всякий раз, как он пытался делать вид, будто стоит на пьедестале. Каждый раз, нанимая убийц или ставя на определенные позиции людей, которые сделают то, что необходимо, ты служила мне.

Он внезапно оказался ближе. Настолько близко, что она не видела ничего, кроме его ужасного лица.

– Мне понадобится тот, кто будет править этой планетой, – тихо проговорил он, – когда мое внимание займет большой Космер. Когда будешь готова, приходи.

– Ты не сможешь уйти, – прорычала Ясна. – Ты здесь заперт.

– И это прекрасно, – прошептал он. – Прочие боги сочтут, что я в клетке, и я получу возможность набирать ресурсы и отстраивать базу. В этой системе три пригодные для обитания планеты. Если бы ты только знала, что я способен из них сделать... но с этим придется подождать. Если захочешь посмотреть, что произойдет, когда через пару веков я отправлю в Космер свои армии, приходи. Я сделаю тебя Сплавленной и, соответственно, бессмертной.

– Ни за что, – прошипела она.

– Ни за что? – переспросил он. – Понятно, продолжаем лгать. Ты правда думаешь, что ни в коем случае не увидишь ценности вступления ко мне на службу? – Он надвинулся еще ближе. – В чем состоит большее благо, Ясна? В том, чтобы умереть во тьме, или в том, чтобы обрести бессмертие и веками иметь возможность влиять на меня, добиваясь, чтобы с людьми обращались лучше?

Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Не смогла его опровергнуть, потому что одной из ключевых ее ценностей было не лгать себе. Ей было невыносимо рассматривать подобное предложение, но она это сделала. Отбросить его с порога было бы глупо, а она...

Ну, до сих пор полагала себя неглупой.

И потому Таравангиан второй раз за один день оставил ее сломленной и побежденной.

В течение часа пришли новости: состоялось голосование. Почти единогласным решением Центрального тайленского совета предложение Вражды принято, и Тайлена становится вассальным государством, подчиняющимся непосредственно богу. Королева Фэн утвердила решение.

Ясне предоставили копию договора с подписями и печатями, на память о ее провале.

124. Отторжение

ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД

Я, анер, предал полубогиню Мишрам.

План был исполнен идеально. И хотя мое сердце обливалось кровью за бедного спрена, это был единственный выход. Это... это был лучший выход. Сила внутри меня задрожала. Сила клятв. Она словно заговорила. «Пожалуйста... пойми... Я этого не хочу. Мы не можем...»

«Это должно случиться, – объяснил я. – Пострадает один, но мир выживет».

Так я говорил себе, когда ловушку привели в действие и Мелиши затянул Мишрам в самосвет. С соперницей Рейза было покончено, причем аккуратно. Так, что это давало мне рычаг давления.

Ведь если Мишрам в заточении, я мог угрожать ее выпустить.

Я мнил себя таким умным.

Я не предвидел того, что при ее поимке произойдет с певцами. Ее выбрали тона, планета настроилась на нее. Ее отрыв произвел чудовищный эффект. Как это укрылось от моего предвиденья?

Впрочем, когда это случилось, я оказался втянут в иной бой. На сей раз с моей же собственной силой. Я подобрался, зная, что такое может произойти, ибо ранее я сказал Мишрам, что выберу мир между нами. Я направил своих агентов, чтобы заманить ее, и мои Сияющие подошли к ней с предположительно честными намерениями.

Я говорил себе, что это приведет к большему благу. Но в тот миг, когда Мишрам заточили, моя сила – сила клятв, уз и обещаний... Отторгла меня.

Она не вынесла побочные эффекты моей ловушки, от которых пострадали все певцы. Сила ненавидела то, что я сделал, и на этот раз последствия оказались слишком велики. Я противился. Упрашивал. Повелевал. Боролся с силой, настаивая, что есть разница между благими поступками и честностью. Она огрызалась в ответ, ибо то, что я совершил, не являлось ни тем ни другим.

И... существо, некогда бывшее Танером... Согласилось.

В мгновение ока я услышал смех Рейза. Он тоже это увидел. Теперь во мне проявилась та самая слабость, что я подметил в нем. Если сила в самом деле меня покинет, у Сияющих и Вестников не останется контроля над способностями. Они разрушат мир. Одни только Клинки Чести...

Рейз получит то, чего хотел: масштабное разрушение. Устранение своей первоочередной соперницы. Я не знал, был ли его план таков с самого начала: по виду казалось, он искренне боится, что Мишрам займет его место. Я понимал, что надо мной одержали верх, и полный уход от меня силы стал вопросом времени – счет шел в лучшем случае на часы.

Охваченный мукой, я потянулся к Кор. С ее стороны я ощутил лишь отвращение и ненависть. Произошедшее отразилось не только лишь на певцах, но на всех узах, созданных в мою честь. Все Сияющие до единого оказались испорчены. Каждое мое обещание стало ущербно. Я стремился спасти мир, но тем самым искалечил его и все, за что боролся.

Я... я показал им. Когда в той каменной лощине Сияющие ко мне прикоснулись, я показал им. Показал им всем. Я... я понимал, что это миг безумия, ужаса и слабости. Мне ни в коем случае не следовало усугублять свои ошибки подобным образом. Но я это сделал. Спроецировал на них будущее. И им я не стал объяснять, что это лишь возможное будущее.

Они узрели мир, разрушенный их руками.

Объятый ужасом, я бежал.

Я попытался домчаться до нашего гнезда, побыть с Кор, вымолить у нее прощение. Однако сила начала от меня отделяться. Я вновь обрел облик человека и рухнул с неба, в лес, где деревья отдергивали от меня ветви. Я остался лежать в подлеске, но прямо надо мной открывалась дыра в небо, и холодный лунный свет заливал меня, распростертого в зарослях извивающихся лоз. Павшего бога.

Свет луны затмился. Следом рядом со мной встал Рейз.

– Идиот, – сказал он.

Я закричал, потянулся дрожащими руками в попытке уцепиться за свою божественность.

– Какую же неловкую смесь ты собой представляешь, Танер, – проговорил Рейз. – Достаточно силен, чтобы удержать Осколок, но недостаточно, чтобы прогнуть его своей волей. Достаточно умен, чтобы попытаться меня обмануть, но достаточно глуп, чтобы тебя обманули в ответ.

Рейз выпрямился и схватил меня рукой, за которой тянулись тени и звезды. Я вдруг стал так немыслимо мал.

– Прежде чем я тебя убью, – сказал Рейз, – давай покажу тебе следующий мир, который завоюю.

Рейз приготовился унестись в небо и дальше. Навстречу своей свободе в Космере.

Но его удержала привязь. Он, разумеется, мог ее оборвать, но тем самым открылся бы так, что его смогли бы уничтожить.

Я засмеялся от осознания и прошептал:

– Думаешь, с моим поражением наши договоренности перестанут работать? Рейз, ты заключил сделку с божественным чувством чести и долга. Оно не отпустит тебя так же легко, как могло бы что-то другое.

– Нет, – огрызнулся он. – Без сосуда оно ничто. Мне всего лишь нужно сокрушить тебя, Танер.

Он ошибался. Я владел силой уз, и она продолжит удерживать его в этой системе, и наши соглашения продолжат действовать, даже если он уничтожит меня.

Когда он собрался это сделать, моя бывшая сила... пожалела меня. Она предложила мне последнюю надежду. Предложила сразиться. Сила Чести ненавидела Вражду за готовность так легко отказаться от клятв. Часть ее... понимала, что я пытался. Она была готова снова меня инвестировать, если бы я согласился вступить в бой – допустимое действие по нашему договору с Рейзом. Он просто не мог напасть первым.

Это бы уничтожило Рошар. В тот миг я постиг всю глубину нашей глупости, ибо, расколов Адональсия, мы оторвали божественное чувство любви и сострадания от прочих Осколков. Эта часть отошла Аоне, одной из лучших среди нас и, следовательно, одной из первых, кого Рейз поспешил убить.

Сила Чести знала лишь одно благо: соблюдение клятв.

Я знал и другие его виды.

«Я обещал защищать Рошар».

От этого по силе прошла дрожь. Смятение. Трудная ситуация. Я мог бы взять ее для боя, но в момент истинной силы я отказался. В кои-то веки я отвернулся и не стал усугублять положение.

Но я все же не хотел умирать.

«Защити меня», – взмолился я.

«Часть тебя».

Сила забрала кусок моей души, включая память, и умчалась.

Остальное со злорадством уничтожил Вражда, убив наконец своего соперника. Но остаток меня сила передала моей аватаре в буре – спрену, которого я создал как истинную часть своей души. Да, я умер, но в то же время продолжил жить.

Теперь я стал больше спреном, чем человеком. Мне было в большей степени все равно, чем Танавасту, ибо с чего буре должно быть не все равно? Она может лишь дуть. Но втайне я нес более важную правду, и это не давало мне уподобиться прочим спренам. Я в некотором смысле побывал там. Мне ведом груз ужасной потери.

Ибо я, Буреотец, помнил.

Мертвого ребенка в моих объятиях, переломанного и обожженного. Мертвые города. Мир, проведший тысячи лет в бесконечной войне ради поддержания моего обещания одержать верх над Враждой. И наконец, предательство всего, за что я боролся. Слом Сияющих и самой Чести через заточение спрена, искавшего мира.

Израненный, льющий с каждым годом слезы ярости, я путешествовал с бурей. И сила Чести шептала мне. Она была свободна, но не могла это терпеть. Она хотела обрести Сосуд. Вместе мы составили план. Танаваст был слишком слаб для обладания Осколком, но наверняка же найдется тот, кто сможет его удержать. Сможет защитить Рошар. Сможет покончить с Рейзом.

Это должен быть кто-то идеально подходящий. Честный, но вместе с тем милосердный. Воин, но вместе с тем вождь. Что важнее всего, этот человек не должен походить на нас, уничтоживших Адональсия. Я бы не потерпел кого-то, кто жаждал бы силы. Нужен кто-то, кто проявит себя, не зная, какой будет награда.

Сила согласилась. Мне, Буреотцу, предстояло найти защитника. Того, кто одолеет Рейза в ходе состязания, на которое тот согласился, прежде чем убил Танаваста. Если защитник спасет Рошар, это послужит доказательством того, что он достоин.

Честь инвестирует его.

Он или она станет моим преемником.

125. Один против потока

Навани сидела в компании Шута. Солнце давно зашло. Близился рассвет десятого дня. Далинар до сих пор находился в плену Духовной реальности.

Шут полагал, что им ничего не следует предпринимать.

– Если Вражда вмешивался в твои видения, – сказал он, подавшись вперед на диване и сцепив руки перед собой, – скорее всего, вмешивался и в Далинаровы тоже. В сущности, мы можем с убежденностью сказать, что он вмешивается прямо сейчас. Именно из-за него вы потеряли контакт друг с другом.

– Шут, откуда у тебя уверенность, что это считается? – спросила Навани, меряя комнату шагами. – Ты ведь уже ошибался в отношении этого договора.

Новости с полей сражений навевали уныние. Даже если они отыграют Алеткар, потеряют они куда больше. Навани... Навани не могла сказать с чистой совестью, что отказалась бы от подобного обмена, учитывая, сколько других монархов уступили требованиям Вражды. Лишь бы у нее оставалась Ясна, лишь бы выжили Адолин с Ренарином...

– Я не могу быть уверен в своей правоте, – признал Шут. – Но пока ты проведывала Гавинора, я спросил у своей знакомой с Йолена, что здесь считывает она, и она со мной согласилась. То, что Вражда оборвал твою Связь с Далинаром, разлучил вас, зачтется за воздействие, помешавшее Далинару явиться вовремя. В договоре прямо указано, что подобное будет считаться поражением.

– То есть если Далинар не выберется, – проговорила Навани, – мы победим?

– Да.

– Значит, либо Вражда должен совершенно точно убедиться, что Далинар явится, либо...

– Либо... – мрачно продолжил Шут. – Либо Вражда думает, что то, чего он добивается, играя с Далинаром, стоит проигранного Алеткара.

Такая возможность приводила Навани в ужас.

Кроме них, в комнате никого больше не было. Не осталось других монархов, на кого можно было бы оглянуться в поисках поддержки. Фэн их предала, как и эмули, и другие правители из некогда единой Азирской империи. Янагон сражался бок о бок с Адолином в готовом пасть городе, а Ясна еще не вернулась из Тайлена. Лаконичность, с которой она отвечала на вопрос, когда ее ждать, указывала на то, что она тяжело восприняла свою неудачу.

На данный момент Навани была одна. Она и Шут. Она... так невероятно устала. До изнеможения, хотя роившихся вокруг нее соответствующих спренов она прогнала. Казалось, она не спала несколько суток, и, принимая во внимание причудливую природу Духовной реальности, возможно, так оно и было.

– Думаю, Вражда позаботится о том, чтобы Далинар вернулся, – сказал Шут. – Учитывая, кем он раньше был.

– Прошу прощения? – не поняла Навани.

Она массировала пальцами виски, пытаясь хоть частично отогнать головную боль.

– Ах, точно. Ты же не знаешь, – проговорил Шут. – Новый Сосуд Вражды – Таравангиан.

Сон как рукой сняло.

Навани резко распрямилась.

– Таравангиан же умер. Мы нашли его тело.

– Некое тело, – поправил Шут, – почти полностью поглощенное Кровью Ночи. Оболочка, которая могла принадлежать кому угодно. В данном случае это почти наверняка было все, что осталось от моего старого друга Рейза.

Навани постаралась разобраться в том, что из этого вытекало.

– Это... хорошо для нас? Таравангиан был... почти другом.

Шут отвел глаза.

– Нет, – прошептала Навани. – Почти друг слишком хорошо нас знает. К тому же Таравангиан уже показал, что ему нет дела до подобных уз.

– Ему есть дело, и потому он может быть опасным, – сказал Шут. – Навани, Рейз был ужасным человеческим существом. Одним из худших среди встречавшихся мне за всю жизнь. Но он был предсказуем, свиреп, обладал исключительным чувством самосохранения и гордостью, которыми легко можно было манипулировать. Таравангиан же...

– Это катастрофа.

– Мне не приходит в голову лучший, или же худший, сосуд для Вражды. У Рейза имелся опыт обращения с силой, и это единственное преимущество, полученное нами от замены его на Таравангиана. Но, боюсь, в долгосрочной перспективе это... очень, очень плохо.

– Он захочет не просто победить Далинара, – проговорила Навани. – Он захочет его сломить.

– Мы заперли Вражду на Рошаре, – сказал Шут. – Для Рейза это было оскорбительно. Таравангиану же это предоставит возможность освоиться со своими силами. Скорее всего, он пока и не хочет уходить в Космер, но наверняка захочет, чтобы за него это сделал могучий военачальник. Какой-нибудь... почти друг. Рискну предположить, что Таравангиану нет особого дела до Алеткара... зато душа твоего мужа – вот его настоящая добыча. Далинару нужно присутствовать, чтобы Таравангиан смог выиграть его клятву верности. Я бы не беспокоился насчет того, вернется ли Далинар из Духовной реальности, Навани. Я бы беспокоился о том, какая его версия вернется.

Навани восприняла его слова со всем возможным спокойствием и постаралась рассмотреть как ученый, несмотря на утомление.

– Если то, что ты говоришь, верно, то нам надо еще настойчивее искать Далинара.

– В том-то и проблема, Навани, – отозвался Шут. – Если Вражда ведет активные действия, рискуя проиграть из-за несоблюдения условий, то мы с тобой тут совершенно не у дел. В сравнении с мощью Осколка Адональсия любые известные мне трюки... примерно то же, что искры на фоне солнца. Ни ты, ни я, ни Буреотец, ни Сородич ничего не смогут поделать.

– То есть...

– То есть мы ждем, – заключил Шут, и взгляд его показался пустым. – Тебе стоит помолиться. Я буду желать. Вместе будем надеяться, что человек, которого мы все выбрали нашим защитником, сумеет противостоять тому, кого Вражда изберет своим. Потому что, что бы ни случилось завтра, я думаю, что втайне Далинар Холин является обоими защитниками.

* * *

Адолину вспоминалась битва на Башне на Расколотых равнинах.

Он сражался с бесконечными волнами певцов, всаживая копье во тьму, нарушаемую бледнеющими звездами и красными углями. Как мог прикрывал щитом человека слева от себя, рассчитывая на то, что для него сделает то же самое тот, вернее, та, кто стоит справа. Старался оставлять место для бьющих из-за плеча пик, но их становилось все меньше, по мере того как людей вытаскивали в ряд щитоносцев для затыкания дыр.

Он превозмогал усталость и ужас, от стадии фатализма перейдя к бесчувствию. И вспоминал Башню. Как сражался бок о бок с отцом на вершине природного скального гребня – без всякой надежды, зная, что спасения не будет. Тогда он ошибся, за что спасибо доблести Четвертого моста. Сегодня же прийти некому.

Им овладело бесчувствие на четырех уровнях. Бесчувствие слуха: он отключил в себе сочувствие к кричащим перед смертью товарищам. Бесчувствие разума: он просто продолжал делать свое дело, полностью отдавшись на волю мышечной памяти. Бесчувствие тела: он ощущал себя не столько человеком, сколько куском душезаклятого в форме человека мяса. Бил копьем и держал щит конечностями, которые не могли принадлежать ему, поскольку были слишком вялыми, слишком тяжелыми, слишком мертвыми. Как будто уже забрались на погребальный костер раньше него самого.

Бесчувствие души. Шквал! Нужен перерыв.

Оглянувшись по сторонам, Адолин обнаружил, что все же способен еще испытывать какие-то эмоции: холодок, сменившийся леденящим ужасом.

Больше не было бойцов, ждущих своей очереди в линии. Не было больше замен. Не было больше пик у него за спиной. Все оставшиеся бойцы затыкали или эту дыру, или другие.

Больше не будет перерывов. Смен. Отдыха. Пока он не падет.

Садилась последняя луна.

Адолин это понял, поскольку видел ее по другую сторону купола. Большая брешь, которую они удерживали, позволяла ему заглянуть внутрь, а напротив, в сотнях ярдов впереди, были открыты двери, ведущие на галерею. Там враг бился с отчаянными защитниками на узком возвышении, окружавшем купол. И оборона там наверняка была такой же жуткой, как и здесь.

Зеленая и торжественная луна виднелась через отверстия. Ее заслонила фигура с великолепным осколочным клинком. Последний осколочник-человек.

Он оборонялся один, без поддержки, твердо стоящий силуэт. В своем бесчувствии Адолин вообразил, что это он так славно сражается. Доспех был его, и это укрепило иллюзию в его голове. Он никогда не бывал в бою, даже отдаленно напоминающем нынешний, без своей брони. Не может же он быть этой развалиной на земле, едва способной удержать копье.

А потом носитель осколков упал. Его окружили, задавили числом, уволокли во тьму купола. Тот человек, которым должен был бы быть Адолин – он не знал, кто из дублеров облачился в доспех и взял клинок, – не смог отбиться от всех. Крик Адолина потонул в какофонии боя. И Адолин, поскользнувшись на деревяшке, в этот миг вспомнил, что он не блистательный герой. Сегодня он калека-копейщик, которому едва хватает сил поднять щит.

Из купола послышались радостные крики. Они раздавались в сотнях ярдов от Адолина, и подробностей он не видел, к тому же нужно было не отвлекаться от собственного боя.

Крики перешли в ритмичный напев, намеренно на азирском:

– Последний человек пал. Осколки наши. Последний человек пал. Осколки наши.

Эти звуки потрясли Адолина до самого сердца. Линия вокруг него прогнулась сильнее.

– Держать строй! – заорал он, но никто его не слушал. – Держать строй!!!

Адолин крепче ухватил щит и использовал копье не столько как оружие, сколько как хлипкую преграду на пути потока. Он закричал, и никто ему не ответил. Через дверь на противоположной стороне купола, которую удерживал носитель осколков, хлынула наружу волна красных глаз.

На этот раз их никто не остановил.

Адолин продолжал бой. Закрывал свою брешь еще одну вечность, кричал солдатам, чтобы держали строй. Пока в конце концов вражеские ряды перед ним не расступились и вперед не выступила одна фигура. Красные глаза мерцали сквозь прорези окровавленного шлема. Знакомый, жуткий смех. Блестящий осколочный доспех – доспех Адолина. И клинок, некогда бывший азирской имперской реликвией.

У Абиди Монарха теперь были осколки.

Вымотанная линия щитоносцев вокруг Адолина рассыпалась. Военачальник в нем поразился тому, что они продержались так долго – куда дольше, чем предполагала игра в «башни». Он не мог на них злиться, но в спешке один безликий солдат его толкнул. Адолин попытался развернуться и выровняться, но зацепился деревяшкой и упал.

Затворы открылись. Певцы вырвались из раны в куполе, переступая через Адолина. Их офицеры кричали на азирском, чтобы они не ослабляли натиска, вырезали оказывающих сопротивление, ликвидировали оборону.

Адолин сжался в комок и подумал, не спрятаться ли среди мертвых. Было темно. Они могли и не подумать отправить кого-то проверить павших. Такое случалось. Залечь там было бы умным решением.

Он не чувствовал себя умным. Он внезапно ощутил злость, потому что ничто будто бы не имело смысла. Он любил отца, поддерживал его под напором предательства в Алеткаре, чтобы потом выяснить, что тот убил его мать.

Он выдержал суд в Стойкой Прямоте за все человечество. Ради чего? Ни помощи, ни ответов. Моральные победы не имеют значения, если города все равно сдаются. Он всегда старался сражаться за свое королевство и семью, пока другие играли в игры и убивали под покровом ночи. Но стоило ему встать на защиту тех, кого он любил, как он оказался негодяем. Потому что убил человека, пытавшегося убить его!

В конце концов Адолин все же признал, что за туча преследовала его многие месяцы.

Если он не может доверять отцу...

Тогда чему... чему можно доверять?

Если Далинар Холин не заслуживает его почтения, то в чем вообще смысл? Может, его и нет вовсе.

Может, это ничего и не значит.

Может, вообще ничто не имеет значения.

Закричав, Адолин тяжело поднялся на ноги. На смену бесчувствию пришла бодрящая, холодная ярость. В окружении движущихся фигур, не сразу сообразивших, что он не один из них, он дернул за шнур у себя на спине и выхватил меч, отбросив ножны в ночь. Его щит потерялся, в кожу врезались обычные шлем и нагрудник. Деревяшку Адолин загнал в промежуток между двумя булыжниками позади для устойчивости и положил обе ладони на рукоять меча. Этот клинок подарила ему Шаллан на свадьбу.

В эту кошмарную ночь, среди текущего вокруг хаоса Адолин превратился в камень. В человека, который не отступит. В того, кто не сдаст позиций.

Потому что в прошлом мир всегда заново обретал смысл, когда он вставал с мечом в руке.

Он начал бой. Один против потока сияющих самосветов в бородах маленов и на одежде фемален. Он атаковал первую, опознавшую его. Она повернулась, занеся топор, и Адолин мастерски отбил оружие в сторону, а затем всадил меч ей в глаз. Она упала, а он замахнулся на следующего, отделив руку от тела.

Меч обычно считался не лучшим оружием для подобного боя: против панцирей больше подошел бы топор или булава. Однако если меч становится частью тебя, все меняется, поскольку певцы привыкли полагаться на свой панцирь. Считать, что он их защитит, хотя в действительности в нем полно щелей и дыр.

Адолин не танцевал. Поединок – это танец. Здесь же не было ничего красивого, а он не поэт. Здесь были один человек, павший город и гнев, нашедший выход в виде льющейся крови. Сначала их, потом его.

Потому что он знал, что умрет в эту ночь. Так пусть он падет, сражаясь.

«Адолин...»

Майя.

«Нет».

Он ее не призвал.

Почему?

Он не хотел, чтобы она видела, как он погибнет. Город потерян, и ему... ему было стыдно.

«В поражении нет ничего стыдного...» – шепнула она.

«Я потерпел неудачу в Холинаре, подвел город».

«Нет позора в поражении...»

«Я подвел тебя. Отца. Всех».

«Нет. Я на подходе».

Он проигнорировал ее, продолжая бой. Он сразил восьмерых певцов, прежде чем кто-то достал его всерьез – копьем по здоровой ноге сзади, прямо в прорезь поножа. Икра вспыхнула болью, и Адолин, охнув, крутанулся на деревяшке, отвел копье в сторону и рубанул мечом по шее певца. Адолин продолжил рубить, но он был одиноким кораблем в темном море окружавших его врагов. Еще один впечатал топор ему в бок, и Адолин понял, что этот удар его и добьет. Хотя тело по большей части и утратило чувствительность к боли, он прошел достаточно боев, чтобы узнать это ощущение, когда кровь пропитывает доспех и согревает кожу.

Очередной враг подсек проклятую деревяшку, и Адолин рухнул на землю, выронив из онемевших пальцев свадебный меч. Клинок со звоном упал на камни и потерялся в ночи. Лежа там, Адолин все еще злился, потому что впервые в жизни меч не принес ему покоя или ответов.

Он больше не может доверять отцу. Но, когда над ним воздвиглась певица с занесенной для удара алебардой, Адолин обнаружил, что хочет ему доверять.

Хочет найти способ снова полюбить отца. Хочет помириться. Хочет иметь такую возможность.

– Не сейчас! – закричал он. – Не раньше, чем я снова с ним увижусь!

Он пнул певицу деревяшкой в колено. Она пошатнулась.

И в глаз ей вонзилась стрела.

Посыпался град стрел, вынудив ближайших врагов попятиться. Извернувшись, Адолин увидел маленький анклав защитников с лучниками в переднем ряду. Певцы... их боевой порядок рассыпался, и им недоставало дисциплины... что в данном случае шло им во вред... Они способны на мощный, бешеный рывок, но переориентироваться к позиции противника...

Шквал, до чего же трудно думать...

– Вот! – произнес голос Колота, выскочившего из горстки лучников Мэй. – Нашел его!

– Оставьте меня, – прохрипел Адолин в оцепенении.

– Вы можете встать? – спросил Колот, протягивая руку.

– Оставьте меня.

– К шквалу.

– Оставь...

– Значит, так, – сказал Колот, наклонившись и нависнув над ним в ночи. – Видите того человека с фонарем рядом с Мэй? Это шквальный император. Он отказался уходить, пока мы не найдем вас. К счастью, Мэй заметила вас раньше в линии. Вы меня слышите, Адолин? Янагон не уйдет, пока вы не окажетесь с нами. Так что поднимайтесь на ноги, шквал побери, иначе мальчишка погибнет.

Их взгляды скрестились, и Колот, буря бы его побрала, был прав. И Адолину, шквал побери, нужно еще хотя бы раз увидеться с отцом.

Он позволил Колоту помочь ему встать. В следующее мгновение его подхватил под вторую руку Хмаск. Они проковыляли от купола и встретились с окруженным солдатами Янагоном. Разделят ли они участь Гезамала за то, что позволили императору подвергнуть себя опасности? От этой мысли у Адолина вырвался хриплый смешок. Сколько нужно уборщиков отхожих мест в павшем городе?

Ведь город пал. Адолин притормозил, чтобы оглядеться, опираясь на поддерживающих его товарищей, и увидел вражеских солдат во всех направлениях. Они не поджигали город, как поступили бы захватчики-люди. Они хотели править, а часть сражавшихся за Азимир певцов раньше жили здесь, будучи паршунами. Это их родина.

Компания решила двигаться в бункер под госпиталем. Из города им не выбраться. Но может быть, удастся как-нибудь выскользнуть позже.

В царящем вокруг хаосе им удалось добраться до комплекса зданий. Они, конечно, встретили врагов – певческих офицеров, сумевших собрать немного войск и пуститься в погоню. К счастью, у защитников имелся протокол на подобный случай. Адолина с императором закрыли в комнате с несколькими защитниками, а остальные сделали вид, будто вся группа проскочила через заднюю дверь. Далее последовал быстрый рывок – вернее, вымученное ковыляние из последних сил – через ряд выстроенных вплотную друг к другу зданий, пока они не добрались до двери бункера. Адолин перенес все это словно в тумане и пришел в себя, только когда по телу прокатилась волна холода.

Проморгавшись, он обнаружил, что лежит на полу бункера весь в крови, а рядом стоит на коленях юная правдоглядка Рахель. Он отметил присутствие остальных: императора, гвардейцев, многих раненых, которых переместили сюда, чтобы не бросать в госпитале.

Сколько... сколько времени он здесь? Адолин застонал, лежа на полу, исцеление никак не избавило его от усталости. Возвращалось бесчувствие. Бесчувствие полной потери. Он читал его на лицах всех присутствующих: Колота, Мэй, Янагона, даже на перемазанном кровью лице Кушкама, державшегося за собственную рану, едва подлеченную, поскольку расходовать Восстановление они могли лишь на самые тяжелые случаи.

Адолин был рад видеть азирского военачальника, но от взгляда, которым они обменялись, упало сердце.

Город пал. И вместе с ним империя.

Азира больше нет.

Конец девятого дня

И-17. Дьено

Дьено по прозвищу Норка был невысокого мнения о средствах своей предстоящей казни.

– Не может быть, чтобы вы не придумали чего-нибудь получше, – сказал он, лежа головой на плахе со связанными за спиной руками.

Как и большинство собравшихся во дворе внизу солдат, распоряжавшаяся казнью чиновница была гердазийкой. На ней было платье с певческим рисунком, завязанное на одном плече, и ее сопровождал отряд массивных боевых форм. Дьено наблюдал такое множество раз: зачастую завоеватели поручали управление предприимчивому местному. Это позволяло людям делать вид, что у них есть подобие самоуправления. Всего-то и нужно, что парочка предателей.

– Привяжите меня к валуну и запустите в океан из катапульты, – продолжал Дьено, прижатый лицом к дереву. – Это было бы на что-то похоже. Если хочется чего-то поострее, можно было бы сбросить меня с башни и посмотреть, сколько лучников сумеют в меня попасть, пока я падаю. Хорошая тренировка по стрельбе вышла бы.

Чиновница даже приостановилась, будто обдумывая его идеи, пока ее не толкнул в плечо один из певцов-надсмотрщиков. И она вернулась к зачитыванию списка преступлений Дьено.

Обезглавливание? Серьезно? Какая пошлость! Дьено вздохнул, радуясь обстоятельности списка, поскольку это давало ему время на обдумывание плана. Выход есть всегда.

Впрочем... нынешняя ситуация выглядела сурово.

По его указанию ветробегуны высадили его отряд в паре дней марша от гердазийской столицы. Если бы они приземлились слишком близко, это всех бы переполошило. Затем Дьено повел свои войска подземными пещерами, где играл в детстве: из них имелся выход на поверхность вблизи города.

План был блестящим. Дьено весьма им гордился. Он был бы великолепен, если бы они не наткнулись на серию обвалов.

За годы, минувшие со времен детских игр Дьено, пещеры расшатались. Буря бурь, скорее всего. Этого он не учел, и отряд трижды буквально зашел в тупик в попытке пробраться по пещерам. В конце концов они были вынуждены подняться на поверхность и пересечь открытое каменное поле.

Луна выглянула в самый неподходящий момент. Казалось, сама судьба ополчилась на Дьено. Против них мобилизовали целую армию, и то, что планировалось победоносным освобождением, прошлой ночью закончилось. Он даже не дошел до города.

Норку вместе с отрядом доставили в форт сильно в стороне от столицы. Ему не суждено спасти Гердаз, придется понадеяться на Далинара с его состязанием. Вполне возможно, сам Дьено даже не увидит наступление этого часа, разве что...

– Эй! – крикнул он. – Может, вы хотя бы используете молот?

Снова пауза.

– Молот?.. – переспросила чиновница.

– Именно, – подтвердил Дьено. – Размозжите мне голову, а не просто отрубите. Все эти люди пришли посмотреть. Нужно же показать им что-то стоящее.

– Молотом будет невероятно больно, – заметила чиновница.

– Но история выйдет лучше, – парировал Дьено. – Ну же. Я же легенда. Нельзя же убить легенду простым обезглавливанием! Певцы! Вы говорите о страстных стремлениях и песнях. Что ж, сегодня нужна песня получше, раз Дьено Норке предстоит умереть.

Их гудение изменилось. Приплети Стремления, и с ними это иной раз сработает.

– А у нас... есть молот? – спросила чиновница.

Вот оно. Палач оторвал взгляд от Дьено, чтобы ответить. Вот оно. Не стоило отворачиваться от своего подопечного.

– У меня такого нет, – сказал палач, – но...

Пару раз быстро извернувшись, Дьено высвободил руки из веревок. В следующую секунду он рванул цепь у себя на шее, которую держал помощник палача, и мальчишка потерял равновесие. Дьено тут же его ударил, столкнув с эшафота.

Толпа зааплодировала, что шокировало стоящих на помосте. Да, собравшиеся поглазеть солдаты предположительно были на их стороне: певцы и гердазийцы, служившие захватчикам. Но Дьено не сомневался, что каждый из них пришел, рассчитывая, что потом сможет рассказывать историю. И он позаботится о том, чтобы они получили достойную концовку.

Норка не падет от руки палача. Тот даже подхватил топор и замахнулся, но упавший парень, по-прежнему сжимавший цепь, уволок приговоренного прочь из-под удара – и вообще с эшафота. Дьено свалился сверху на юнца, услышал, как у того в груди что-то хрустнуло, и соскочил на землю.

Похлопал его по щеке:

– Сломанные ребра. Три месяца в постели, парень. Посвяти их размышлениям о том, как ты решил перейти на сторону врага.

Он вытащил цепь из рук застонавшего юнца, вскинул ее вверх и отбил ею атаку налетевших на него стражников-певцов. В следующий миг он скрылся под самим эшафотом. Его возвели, чтобы собравшимся во дворе лучше было видно смерть Норки, но промежутки между деревянными балками под ним были слишком узкими для боевых форм в их громоздкой неснимаемой броне, тогда как Дьено... уж он-то мог пролезть почти в любую щель.

Его преследовали крики и суматоха, а он выскочил возле ступеней, ведущих на стену форта. Другие выходы перекрыты, но, может быть, найдется способ безопасно спрыгнуть наружу. Дьено взобрался наверх, но обнаружил, что со всех сторон на него надвигаются солдаты.

Он бросил взгляд поверх океана, укрытого туманной пеленой. Всходила луна в последний вечер перед состязанием.

Прыгать было некуда. Он все-таки угодил в ловушку. Дьено собрался с духом, надеясь, что у врагов есть луки наготове, чтобы устроить достойное зрелище, и влез на парапет. Пятьдесят футов до камней внизу. Надежда на побег сегодня в любом случае была слабой. Невозможно вечно обгонять ветер. Даже для кого-то вроде Дьено. Он отдал Гердазу все, но сколько раз может разрываться сердце за королевство, прежде чем вытечет вся душа? Он тихо признал, что сделал все, что мог, и приготовился к прыжку.

Землю сотряс мощный удар, и Дьено помедлил. За его спиной резко остановились порывавшиеся его схватить солдаты и стражники.

Стена задрожала, земля загрохотала.

Из сгустившегося тумана выплыл большепанцирник размером с город – такой огромный, что возвышался над всем фортом.

– Ну что же, – сказал Дьено, – вот это концовка!

И-18. Слияние

Можно ли уничтожить силу Чести?

Вражда размышлял над этим, пожалуй, слишком долго. Сила защищала Далинара. Если на нее напасть, возможно, он сумеет добраться до своего друга. Меньшая часть его разбиралась с прочими крысами в стенах, занимая их и пытаясь сломить, хотя он не мог уделить им много внимания.

Он взглянул на вероятности, и они оказались мутными. Уничтожить силу Чести полностью нельзя, так как силу невозможно уничтожить, но варианты имелись. Его предшественник испробовал несколько способов. В первый раз он заточил силу двух Осколков в Когнитивной реальности, что оказалось разрушительно и крайне затруднило доступ на планету. В следующий – он атаковал Осколок напрямую, в результате чего остался ранен, а в ходе схватки погибли планеты.

Вражда подумал, что можно было бы Расщепить силу Чести, рассеять ее, не дать сгуститься в нечто, способное ему противостоять. Однако его предшественник избегал подобного из-за угрозы для себя самого. Столкновение с силой Чести означало бы нарушение данной им клятвы не нападать на другой Осколок первым и сделало бы его уязвимым для атаки со стороны Культивации.

Погибнув, Вражда не сможет завоевать Космер. И потому он не стал нападать на силу Чести, хотя его собственная разбушевалась от такого решения. Она жаждала конфликта, хотела наконец освободиться. Вражде приходилось действовать осторожно, скармливая ей другие эмоции, чтобы ее утихомирить. Он занимался этим, а также обдумыванием следующего шага, когда Честь выплюнул Далинара обратно.

Старый друг Вражды вернулся, появившись прямиком в Физической реальности.

Облегчение. Всепоглощающее облегчение. Если бы Далинар не выбрался, это могло бы сойти за вину Вражды. Однако время близилось согласно плану, а вместе с ним и Далинар.

Вражда позволил себе миг спокойствия. Он ощутил Рошар с его ритмами и завибрировал вместе с ними. Ощутил певцов, так долго проведших в угнетении, и восторжествовал при мысли о том, что даст им должным образом отомстить. Его душа завибрировала от этого...

И сила Чести завибрировала в унисон.

В этом единственном вопросе Вражда и Честь сходились. Этот народ заслуживал большего. Вражда принял на себя бремя не только использовать их, но и заботиться о них. В этом отношении он оказался лучше, чем сам о себе думал, ибо начал по-настоящему за них волноваться, как прежде за Харбрант.

Сколько в Космере таких же угнетенных! Желание помочь им требовало слияния всех Осколков. Вражда позволил себе подольше насладиться этой идеей.

Мир. Отсутствие боли. Объединенная вселенная.

Один Бог.

Он.

Поскольку, если хочешь, чтобы что-то вышло правильно, приходится делать это самому. Таравангиан как Вражда будет править всеми – и все признают то, что он сделает ради них.

Час настал.

126. То, чего он не должен узнать

Когда видение померкло, Далинар держался за Буреотца, слыша отголоски рокочущего голоса мертвого бога. У него возникло ощущение, что Танаваст так жил и воспринимал мир, повествуя себе о нем в подобном божественном тоне.

После рассказа о предательстве Мишрам и об утрате Танавастом Осколка Чести Буреотец быстро показал Далинару обрывки последующих двух тысячелетий. Он мчался с бурями, порой с трудом помня о мире людей; бог и спрен в нем смешались. Далинар до сих пор не вполне осознавал различие, но Буреотец знал и помнил куда больше, чем когда-либо соглашался рассказывать. Он не был Танавастом... но часть его была им прежде.

Таясь в небе, он потихоньку начал показывать людям видения, говоря, что ему требуется защитник, чтобы испытать, чего они стоят. Цель всякий раз была одна и та же: найти того, кто сумеет уговорить Вражду на состязание за судьбу Рошара. В каждом случае Буреотец отвергал кандидата. Каждый избранник становился слишком надменным, слишком жадным до бессмертия или силы. Буреотец боялся, что каждый рано или поздно пойдет войной на Вражду и разрушит мир.

Последним он показал Гавилара. Далинар смотрел с щемящей тоской. Он так старался делать вид, что не слышит, как говорит о Гавиларе Навани, как отзывается о нем Буреотец. Не замечать того, что при сложении фактов о жизни брата не выходит той суммы, которую Далинар всегда себе представлял.

Это стало последним пугающим откровением. Более личным. Не менее ужасным. Гавилар Холин сам навлек свою смерть.

– Я не могу довериться тому, кто хочет обрести силу, Далинар, – сказал сквозь слезы Буреотец – хрупкий, изможденный, по-прежнему в объятиях Далинара. – Любой забравший силу сможет напасть на Вражду, чего тот в конечном итоге и хочет, поскольку это высвободит его разрушительный гнев. Мне нужен кто-то, кто держал в руках власть, но не стал тираном.

Заставив себя вынырнуть из откровений об истинной природе брата, Далинар вник в смысл не произнесенных Буреотцом слов. Если предоставить выбор силе Чести, она обойдет состязание защитников, а затем уничтожит планету.

– Поэтому и ты не подходишь, – пробормотал Буреотец. – Настоящий Танаваст, пожалуй, справился бы с подбором кандидата лучше меня. Мой ход мыслей недостаточно схож с человеческим. Очевидно, мне ни в коем случае не следовало выбирать тебя, но нанесенные тебе раны...

– Отражают твои собственные, – прошептал Далинар. – Раны потерпевшего неудачу бога.

Он ощутил груз собственных неудач. Оставленные им трупы. Люди, которых он подвел.

Он всегда упрямо настаивал на своей правоте. Движение и скорость. В его жизни все сводилось к скорости. Беда в том, что очень легко набрать скорость, двигаясь в неверном направлении, и все труднее и труднее сменить курс.

– Я надеялся, что его удастся победить силами защитника... – произнес Буреотец.

– Не разделяю эту надежду, – отозвался Далинар. – Он сумел перехитрить Танаваста, знавшего его хорошо. Прямолинейному человеку вроде меня это нипочем не удастся. Именно поэтому я решил, что мне нужна сила бога.

– Это... – пробормотал Буреотец рокочущим голосом. – Это же почти сработало. Он согласился на состязание! Но оно слишком выгодно ему. Это был наш лучший шанс! Вот только... только та часть меня, что была Танавастом, опасается, что ты прав. Дурак. Как же немыслимо долго люди живут с богом-дураком...

– Нет, – возразил Далинар. – Здесь мы выбрали большее благо. Что бы ни случилось на состязании, Вражда останется взаперти и не сможет отправиться нести разрушения в Космере. В этом состояла цель Танаваста, как и цель Шута.

– В этом... да... – проговорил Буреотец и моргнул. – Я... я все же сумел это сделать. Я не совсем провалил свою задачу.

Увы, страдания Рошара продолжатся. Тысячи лет войны, опосредованных битв, в которых Вражда тренировал свои армии, надеясь однажды найти способ вырваться. Сколько горя родилось здесь ради защиты народов и миров, которых Далинар никогда не видел?

Он встал, по-прежнему находясь в видении о маленькой темной монастырской келье для душевнобольных. Буреотец выпрямился, сидя в углу. Теперь, показав Далинару свое бремя, он... больше напоминал самого себя. Одежда стала чище, борода – гуще, черты налились жизнью. Внешне он походил на Танаваста, но был не таким сухопарым, с более мощными бровями и выдающимся носом. Как брат, не как близнец.

– Что будем делать? – спросил Далинар. – Да, Вражда заперт в этом мире, но это не окончательное решение. Видения Танаваста свидетельствуют о том, что на протяжении тысячелетий все – люди, Вестники, боги – не желали с ним разбираться. Они подбрасывали проблему следующему поколению. Каждое Опустошение – всего лишь отсрочка. Другие божества, обитающие где-то там, в небесах, вполне довольны тем, что Вражда остается не их заботой. Даже заключительное столкновение с ним Танаваста, когда он сбежал и передал свою память тебе, было спихиванием проблемы на другого. Мой договор грозит сделать то же самое. Мир на Рошаре – до тех пор, пока Вражда не спровоцирует войну, вынудив нас напасть на него. Он снова использовал тот же прием: пообещал не нападать, что оставляет противнику возможность атаковать первым, потому что так он предоставляет нарушать клятвы другим, уберегая себя от последствий.

– Так случится, – согласился Буреотец; его рокочущий голос стал более привычным и похожим на бурю. – Мир Танаваста – пустышка. Когда Вражда пожелает завоевать этот край, он найдет способ спровоцировать твою коалицию напасть на него, подкинув основания для войны.

– Его нельзя просто запереть или умилостивить, – прошептал Далинар. – Кому-то придется его уничтожить.

– Тебе нельзя драться! – воскликнул Буреотец, и его голос зарокотал громче. – Далинар, ты...

– Я знаю. Тише. Я знаю.

И все же...

«Кровь отцов моих, – подумал Далинар, расхаживая по маленькой комнате. – Как победить того, кто слишком могуществен, чтобы с ним сражаться, но в то же время слишком хитер и опасен, чтобы просто держать его взаперти?»

– Мне необходимо выиграть это состязание, – сказал он. – Но я чувствую, что, что бы я ни сделал, он обыграет меня, как одного из десяти дурней.

Он остановился и посмотрел на Буреотца:

– Сила здесь? В этой реальности? В видениях?

– Да, – ответил спрен. – Здесь и везде. Она наблюдает за нами, пытается нас понять. Она отличается от других подобных сил, поскольку тысячи лет провела в одиночестве. Она обретает больше осознанности, как случилось со мной в буре, и изучает людской род. Она же непосредственно составляет эти стены, этот пол, это небо.

Далинар поразмыслил, затем снова зашагал.

– Обладание силой не поможет тебе победить, – сказал Буреотец. – Этим Вражду не побить.

– Тогда что поможет? – досадливо спросил Далинар. – Ты завел меня в эту ситуацию, хотя все это время мог помогать советами!

– Я пытался.

– Ложь.

– Далинар, – позвал Буреотец. – Далинар, прошу, взгляни на меня.

Тот нехотя обернулся. Спрен поднялся на ноги в своем углу. Он выглядел таким маленьким, тогда как Далинар привык видеть его шириной во все небо.

– Ты изменил меня за то время, что мы провели вместе, – сказал Буреотец. – К лучшему. Я слишком долго жил как буря, и мою душу формировали молитвы людей, над которыми я пролетал. Я забыл, что значит быть живым, а ты мне напоминал, порой насильно. Благодаря тебе я помню и понимаю милосердие и жалость Танаваста. Я признаю необходимость изменений, и... в моем отношении к тому, что сделал Танаваст под конец, поубавилось горечи. В конечном итоге я таков, каким ты меня узнал. Может, не друг, но товарищ.

Далинар кивнул. Затем раскинул руки в стороны и попытался принять силу Чести. Он чувствовал ее, ощущал, как она наблюдает.

Она его отвергла. «Нет. Люди нарушают клятвы».

Далинар со вздохом открыл глаза. По крайней мере, теперь у него больше информации. В молодые годы ему хотелось лишь выступить на поле боя и найти себе противника, но со временем он пришел к осознанию основополагающей ценности в военном деле кое-каких знаний. Войны выигрывают не горячие головы, а холодные умы, выставляющие горячие головы на позиции.

Он располагал контекстом для схватки с Враждой, увидел его историю и понимал, как тот мыслит. Вот только была одна загвоздка.

– Вражда уже не Рейз, – заметил Далинар. – Его место занял Таравангиан.

– Я боюсь силы больше, чем Таравангиана. И Чести тоже боюсь. Эти силы не предполагалось держать по отдельности: без других каждая из них искажается или искривляется. – Буреотец придвинулся ближе. – Пожалуй, я рад, что на этот конфликт отправляешься ты.

– Почему? – спросил Далинар, разведя руками. – Я ничем не лучше Танаваста. Я жег города, убивал.

– Возможно. Но ты сделал следующий шаг, в то время как я спрятался. – Взгляд Буреотца стал отсутствующим. – Я прятался. Плакал. Делал вид, что мне все равно, потому что такой путь казался наименее мучительным...

Ох уж это создание! Далинар глубоко вдохнул и постарался сдержать раздражение. Все это время он был связан узами с существом, способным разъяснить правду. Но... шквал! Если Эви могла простить Далинара...

– Я прощаю тебя, – выдавил он.

Буреотец посмотрел на него.

– Одно ты всегда ясно давал мне понять, – сказал Далинар. – Ты буря, не человек, и даже при наличии в тебе частицы Танаваста... неразумно с моей стороны ожидать от тебя человеческого поведения. Ты старался. А что до той части тебя, которая осталась от Танаваста... многие сожгли бы планету дотла, лишь бы доказать свою правоту. Он сбежал, но я знавал солдат, которым не хватило мужества убежать, когда следовало бы. Я прощаю тебя и прощаю Танаваста. Я всего лишь один человек и ни от чего не могу тебя избавить... но могу простить. Пойдем, давай отыщем Навани и Гэва и выберемся отсюда. – Он помедлил. – Если только...

– Время есть, – сказал Буреотец. – До твоего состязания осталось еще немного. Но... ты в самом деле имеешь в виду то, что сказал? Ты меня прощаешь?

– Пытаюсь, – ответил Далинар со всей честностью, на какую был способен. – Пожалуйста, давай уйдем. Я вдоволь насмотрелся.

– Я отправлю тебя обратно.

– Сначала Навани. И Гэва.

– Они уже дома. Навани вывела их, воспользовавшись узами с Сородичем. Но... здесь твой сын, светоплетельщица и один певец.

– Адолин?!

– Другой. Тот, что видит.

– Ренарин и Шаллан, – с удивлением проговорил Далинар. – Отведи меня к ним.

– Они прячутся от богов, – сказал Буреотец. – Их не может отыскать Вражда, так что и у меня на это надежды нет. Они пришли сюда по собственному выбору, как мне кажется.

Далинар задумался.

– Отправляй меня домой. Когда покончу со всем необходимым, найду способ их вытащить отсюда.

Открылся световой портал. Шагнув сквозь него, Далинар наконец-то вышел из памяти в настоящее.

* * *

– Расколотые равнины пали и перешли врагу, – тихо сообщила письмоводительница Камина, читая переписку по даль-перу. – А Тайлена заключила сделку с Враждой, как Эмул и прочие.

Горстка офицеров в углу битком набитого бункера погрузилась в молчание. Адолин, сидя на полу спиной к стене, повесил голову. Он чувствовал себя листком после Великой бури: каждая мышца ныла, голова раскалывалась, нога – отсутствующая! – разболелась настолько, что приманила спрена боли, на вид несколько озадаченного.

Если не сумели выстоять Расколотые равнины, где разместили бо́льшую часть Сияющих... то какие шансы вообще были у Азира?

– Предатели, – бросила Нура, сидевшая рядом с Адолином. – Мы проливали кровь и гибли на эмульских и тайленских камнях. А они просто заключили сделку? Предали нас?

– Мы веками господствовали в Эмуле, – заметил Янагон, выглядя совершенно неуместно в своих разукрашенных одеяниях посреди всех остальных, за исключением парочки визирей и отпрысков, перемазанных кровью, измотанных, побежденных. – Мы на протяжении долгого времени устанавливали над ними имперскую власть, вынуждали их изображать из себя часть империи. Вас удивляет, что теперь они воспользовались возможностью от нас избавиться?

– Они служат врагу!

– Они сменили одного тирана на другого, – сказал Янагон. Он словно тонул в своей роскоши, взгляд его был затравленным, а в голосе слышалось такое же изнеможение, какое ощущал Адолин. – Может, Вражда предоставил им условия лучше, чем мы. Кто знает? Желаю им всего хорошего. Нам сопротивление не помогло, и теперь мы захвачены, и у нас нет сделки, которая защитила бы наш народ.

Все затихли. Опять. С момента падения города пару часов назад молчание накатывало волнами и урывками, будто лунный свет в облачную ночь.

Адолину требовалось поспать, однако разум никак не мог остановиться. Он второй раз видел, как пал город. Все его неимоверные усилия были напрасны.

Быть сыном Черного Шипа оказалось недостаточно. Быть Адолином оказалось недостаточно. И что тогда остается?

Он цеплялся за единственный лучик света. На грани смерти он понял, что нужно уладить разногласия с отцом, нужно поверить, что примирение возможно.

Он так устал. Так обессилел. Чувствовал себя таким разбитым. И все же что-то в нем ощущалось... будто меч на наковальне.

«Уж если Далинар Холин сумел обрести прощение и надежду... не смогу ли и я?»

– Ветробегуны скоро будут здесь, – сообщила Мэй, тихо писавшая на клочках бумаги, и достала фишки «башен» для императора, заметившего, что хотел бы иметь под рукой колоду, чтобы скоротать время. – Оруженосец, с которой я веду переписку, говорит, что они приземлились за пределами города. Они подождут, пока суматоха уляжется, затем проберутся в город и найдут нас. С ними уже встретился Нотум.

– Сколько ветробегунов? – спросил Кушкам.

– Двое полноправных и кучка оруженосцев, – ответила Мэй.

– Время? – хрипло спросил Адолин.

Нура сверилась с карманными часами-фабриалем:

– Три часа до наступления срока вашего отца.

– А если мы что-нибудь предпримем? – спросил Янагон.

Ему предоставили подушку – единственную «мебель» в помещении. Он устроился на ней, как курица в гнезде на картинке из книжки времен детства Адолина.

– Что-нибудь предпримем? – повторила Нура. – Что, например, ваше величество?

Он вздохнул и снял массивный головной убор, чтобы вытереть пот со лба. Без него он выглядел таким юным, таким маленьким.

– Нура, у нас есть три часа. Можно... не знаю. Собрать тех, кто остался, попробовать сразиться?

Адолин окинул помещение критическим взглядом. Кушкам – теперь без трех пальцев на руке и с едва затянувшимся порезом на лице. Адолин – в той форме, в какой есть. Гезамал – выжил и находится здесь. Говорили, что именно он доставил в бункер отца. На вид относительно цел.

Плюс к тому кучка императорских гвардейцев, Колот, Мэй и несколько солдат Адолина, включая Хмаска. Остальные раненые, перенесенные сюда из госпиталя, – человек тридцать – пребывали в худшей форме, чем Адолин. Никто из них не мог стоять, не то что оказывать сопротивление.

Кто-то должен это сказать. Кто-то, к кому Янагон прислушается.

– Мы ничего не сможем сделать, ваше величество, – тихо проговорил Адолин. – Простите.

Янагон опустил взгляд, сгорбившись под грузом одеяний.

Подошел один из гвардейцев Колота – Саркквин, азирский кузнец, вступивший в армию в ходе первой вербовки, проведенной Адолином.

– Я изучил наши припасы, – сказал он. – Воды и еды здесь хватит всего на пару дней. Бункер не был рассчитан на размещение такого большого числа людей.

– Когда императора и светлорда Адолина переправят в безопасное место, – тихо произнесла Нура, – остальным придется сдаться.

– Нура, вас могут казнить, – сказал Янагон. – Певцы иногда казнят руководство захваченного города. Высокородные слишком часто порождали проблемы после покорения. Вы окажетесь в опасности, так что вы отправитесь вместе со мной.

Она вздохнула:

– Как пожелаете, ваше величество.

Адолин снова лег в попытке немного поспать. Он гадал, что там с отцом, скучал по Шаллан и силился отделаться от того крошечного осколка света внутри, что начал нашептывать: «Второй шанс, Адолин. Тебе дали второй шанс. Ты же знаешь, как распорядился своим твой отец. А как ты поступишь со своим?»

* * *

Сзет медленно помог Нину-сыну-Бога забраться в повозку. Старая колымага застонала под весом Вестника, пока он укладывался головой к передним сиденьям. Каладин пристроил рядом с ним сверток с мечами. Восемь Клинков Чести и один угольно-черный меч в застегнутых серебристых ножнах.

«О-о! – произнес Кровь Ночи. – Колесница! Это же колесница? Вы добыли мне колесницу?»

Сзет улыбнулся и перевел взгляд на семейную пару, стоявшую в сарае со свечами в руках.

– Спасибо.

– Вам спасибо, носитель Чести, – отозвалась жена. – За то, что предоставили почетную возможность помочь хранителю Правды.

Они казались хорошими людьми, оба носили яркие цветовые пятна, жили сами по себе, в стороне от города или поселения и напомнили Сзету его собственную семью. Быть может, потому их и не коснулось зло.

Подойдя ближе, Сзет дал им два полностью разряженных броума.

– В этих сферах самосветы, выращенные в сердцах зверей, а не выбитые из камня. Они имеют огромную ценность.

Мужчина с явным сомнением взглянул на жену. Та после краткой паузы кивнула, и он забрал два рубиновых броума. Местные жители знали, что такое деньги, пусть даже эти отличались от радужных монет, изготовленных на монетном дворе из раковин большепанцирников.

Сзет забрал двух предложенных парой старых лошадок и в предутреннем сумраке запряг их в повозку. Он уже много лет не делал этого, но процесс вспомнился легко.

Каладин и Сил наблюдали за ним с некоторой долей не то благоговения, не то замешательства.

– Что такое? – спросил Сзет.

Каладин прочистил горло.

– С этими лошадьми все в порядке? Они выглядят, э-э...

– Они такие маленькие! – сказала Сил. – Это что, лошадиные дети?

– Это не детеныши, – ответил Сзет с улыбкой и потрепал одну из лошадок. – Вот эта вообще уже старая. Видите седину на морде, сгорбленную спину? Восемнадцать лет, не меньше. Вы привыкли к более крупным породам, которые мы продаем на восток. У нас в Шиноваре существует столько пород лошадей, что вы и представить не можете.

Он забрался на козлы, где к нему присоединились Каладин и Сил, и махнул рукой своему спрену, маячившему в полной шепотков тени. Спрен неуверенно переместился в повозку, сохраняя человеческие очертания. Сел рядом с Нином.

Сзет тряхнул вожжами, и они тронулись. Выехали из сарая и покатились по земле, промокшей от обычного дождя. В повозке стоял полный заряженных самосветов сундук, который они забрали из тайника Нина. До узоковательского монастыря оставалась пара часов езды.

Они обсудили вариант долететь туда напрямую. Но оба хотели поберечь буресвет и, возможно, подготовиться.

– Итак, – проговорил Сзет, – начинается наш заключительный рывок навстречу судьбе. В старой повозке. Выглядит подобающе.

– Подобающе чему? – спросил Каладин.

– Когда все начиналось для тебя, – пояснил Сзет, и повозка подпрыгнула, расплескав лужу, – было ли это в тронном зале? На поле брани? Начинал ли ты свой путь, паря в небесах?

– Нет. Все началось в маленьком городке, в стороне от всего важного.

– Мой путь начался среди овец.

– Да, – кивнул Каладин.

– Ну да, – прибавила Сил и заметила после паузы: – Впрочем, мой путь и правда начался в тронном зале.

– Что?! – изумился Каладин, оглянувшись на нее.

Она сидела – ладно, висела в дюйме над деревянным сиденьем рядом с ним, в полный рост, одетая в свой мундир.

– Ага! – подтвердила она. – Я возникла, полностью оформленная Буреотцом, прямо посреди Кузни Богов, которая фактически является его тронным залом. – Она окинула Каладина с Сзетом взглядом. – Это было куда изящнее того, как рождаетесь на свет вы, люди.

Сзет откинулся назад, наслаждаясь удивительным спокойствием оттого, что сидел на повозке, двигаясь навстречу последнему противостоянию, но не тревожился по его поводу.

– Хочу ли я знать, – проговорил он, глядя на дорогу, – как она выяснила подробности о создании новых человечков?

– Я крайне любознательна, – сказала Сил.

– Она любит всюду совать нос, – уточнил Каладин.

– Я задаю вопросы.

– Она допрашивает людей.

– Моношу я не допрашивала, – сказала Сил, скрестив руки на груди. – Мы подружки.

– Повитуха, – пояснил Каладин в ответ на вопросительный взгляд Сзета. – Показала однажды Сил, как рождаются щенки.

– Не хотела брать меня на роды человека, – посетовала Сил. – Пришлось пробраться туда тайком.

– Ты... – послышался голос у них за спиной, – не такая, как я себе представлял.

Сзет глянул через плечо туда, где лежал Нин, завернувшись в одеяло и уставившись в небо.

– Ты можешь рассказать, чего мне ожидать? – спросил он Вестника. – От предстоящего испытания?

– Ишар захочет тебя унизить, – тихо ответил Нин. – Ты победил всех носителей Чести, но он говорит, что, хотя Вестник должен быть искусен, он не должен быть спесивым. Я... не знаю, какое последнее испытание он задумал. Только то, что тебе предназначено его провалить.

– И если Сзет заслужит одобрение Ишара, – уточнил Каладин, – из него сделают Вестника?

– Да, – прошептал Нин слабым, даже больным голосом. – Я... Теперь, когда я обрел более ясный взор, у меня возникают вопросы к этому плану. Многие действия Ишара в последние века, особенно в последние годы... меня настораживают. Попытка создать армию материальных спренов и Сплавленных, подготовка к отдаленным конфликтам. Меня пугает то, что с ним сделалось, когда он испил силы Вражды. Сейчас меня это сильно беспокоит. Не понимаю, почему не тревожило прежде.

– Как я уже говорила, – заметила Сил, – нам больше не нужны Вестники. Даже если вы запрете врагов на Брейзе, они смогут попадать сюда с Бурей бурь. Сломана вся система.

– Возможно... в этом была наша ошибка, – проговорил Нин.

Сзет оглянулся на него:

– Ошибка?

– Мы были далеко не только замками, запиравшими души Сплавленных на Брейзе. Мы когда-то были вождями. Наставниками. Что, если бы мы оставались на Рошаре... и учили? Не предав Тальна, а ради развития науки, общества? Что, если... – Нейл потряс головой. – Думаю, Древняя Дочь, миру еще очень даже могут пригодиться Вестники. Просто... не те, что есть...

Он умолк. И они поехали в тишине под потоком светящихся спренов в небе, ведущим навстречу судьбе.

127. Мы поселимся в их домах

Адолин пытался уснуть.

И не преуспел.

Он чуть не умер, но выжил. В этом же должен быть какой-то смысл? Или же это просто ответная реакция на прежнее отсутствие эмоций. Он понимал, что предельно вымотан и, вероятно, мыслит нерационально, но в конце, когда он готовился умереть, им двигала не честь, а фатализм. Это пугало.

У Адолина Холина не было цели. Не было с того дня, когда объявились Сияющие.

«Ты был здесь и помогал все это время», – сказала Майя. Голос ее окреп. Она находилась уже близко.

«И что?»

«То, что у тебя всегда была цель».

«Однако моих усилий недостаточно».

«И хорошо!»

«Хорошо?» – потрясенно подумал он.

«Да. Потому что... – Она мысленно взяла дыхание, и Адолин почувствовал, что ей все еще трудно столько говорить. – Потому что если бы ты мог со всем справиться сам, тебе бы не был нужен рядом меч».

Мудрые слова, но Адолин сейчас хотел услышать не нечто мудрое.

«Иди в бурю», – подумал он.

«Сам иди!» – ответила она, и в ее словах будто бы присутствовал намек на улыбку. Это помогло.

Но все равно... хотелось, чтобы в его жизни имелся какой-то смысл.

«Он есть», – сказала Майя.

«Ничто не имеет значения».

«Ты вернул меня, Адолин, потому что я имела значение. Неужели... – (Мысленное дыхание.) – Неужели зря? Следует ли мне снова стать полностью мертвой?»

«Это несправедливо».

«Жизнь несправедлива, – ответила она. – Справедливо только существование, раз оно есть и его сделал таким Бог».

«Бога нет».

«Тогда частью чего я являюсь?»

Было... непривычно слышать нечто столь выраженно религиозное. Светлоглазые по нынешним временам редко высказывались подобным образом, пусть даже отец Адолина так делал. Впрочем, Майя была родом из другой эпохи: из времен, когда религия отличалась.

Вскоре Адолин услышал, как приоткрылась дверь в подвал, где находился бункер. Все подобрались, но тут вниз слетел Нотум. Следом вошли люди в плащах, скрывающих мундиры ветробегунов.

– Скар? – окликнул Адолин, поднимаясь. – Дрехи?

Двоих ветробегунов сопровождали пятеро оруженосцев. Последний быстро затворил дверь.

Адолин поковылял к двоим знакомым Сияющим, высокому и низкому, с мрачным видом оглядывавшим комнату.

– Смотрю, у вас вышло не лучше, чем у нас, – заметил Скар.

– Все так плохо? – спросил Адолин.

– Это был шквальный кошмар, – сказал Дрехи. – Враг бросил против Расколотых равнин все, что имел, включая Бурю бурь. Мы потеряли много народу, ваше высочество. Хороших ребят. Сигзил – живой, но без спрена. Лейтен и Дэти погибли. Такое чувство, что у нас изначально не было шансов.

– Хоть кто-то удержал свое поле боя? – спросил Адолин. – Что насчет Норки и Гердаза?

– По последним данным, – ответил Дрехи, – они даже не добрались вовремя. Увязли в боях на подходе к столице.

– Светлость Ясна оказалась права, – добавил Скар. – Это была экспедиция десяти дурней.

– Судя по всему, вся наша оборона была достойна десяти дурней, – вздохнул Дрехи. – Мы проиграли, к шквалу, на всех фронтах.

– Разве что мой отец выиграет, – сказал Адолин.

Ветробегуны покивали, но вид у них был мрачный. Если Далинар проиграет... это все. Со всем миром будет покончено, за исключением самого Уритиру, ну и никто не знал, что творится в Шиноваре.

Но отец же не проиграет?

Впервые за долгое время Адолин находил в отце... надежду? Восхищался им?

Почему сейчас? Миновал тягучий, темный год без подобной надежды. Но, стоя в этом бункере, Адолин подумал, что наконец видит отца таким, каков он есть. Не образцом совершенства. Не негодяем.

Эта ночь – чувство беспомощности, зрелище павшего города – что-то изменила в Адолине. В те мгновения, когда он был абсолютно убежден, что погибнет, на краткое время ему стало все равно. Восстановление из такого состояния требовало усилий, и первым делом... он обратился к отцу. Приняв наконец тот факт, что Далинар несовершенен – и что ему не нужно быть совершенным, чтобы Адолин мог на него полагаться.

Это... помогло. Чуточку.

Адолин снова сел у стены.

– Сделать следующий шаг, – прошептал он.

– Что вы сказали, светлорд? – переспросил Скар. – Мы... вам следует знать, что мы получили приказ вашей тетушки доставить вас и императора в безопасное место. Можем забрать еще парочку человек, но нам нельзя слишком перегружаться, иначе не сумеем оторваться от Небесных, если они нас засекут.

– Я не пойду, – заявил Янагон, вставая.

Нура вздохнула:

– Ваше величество, прошу, внемлите гласу разума. Мы должны позаботиться о сохранении империи.

– Империи больше нет, – сказал Янагон, – но остается Азир. И я его глава. Я единственный, кто может за него бороться. Так что я не уйду, Нура, пока остается хоть какая-то надежда.

– Какая тут еще может быть надежда?

– Азир стоит, – произнес Янагон. – Проблема Пятой династии, Нура. Вы же преподавали мне эту историю, когда за город соперничали два императора. В оспариваемом городе законные права имеет тот, кто физически удерживает трон.

– Немыслимо, – сказала она. – Враги заполонят дворец: даже если они не знают об этом прецеденте, они будут искать вас и наши богатства. Там будет самая высокая концентрация войск в городе. Нам никогда не попасть внутрь.

В Адолине затеплилась искра.

Тот свет. Он осознал и распознал его прямо перед тем, как юный император произнес с ноткой благоговейного ужаса в голосе:

– Если только нас не проведет тот, у кого есть опыт тайного проникновения во дворец.

Шквал побери! Адолин моргнул и заставил себя подняться на ногу и деревяшку. Изначально Янагон был... воришкой, который когда-то давно влез во дворец вместе с Крадуньей.

– Вот зачем, – прошептал Адолин, поймав взгляд императора. – Вот зачем вы здесь. Это... что-то значит.

– О чем речь? – спросил Дрехи. – Я потерял нить. Мы уходим или нет?

– Нет, не уходим, – ответил Адолин, – потому что Янагон проведет нас во дворец, где мы с ним захватим тронный зал и спасем этот шквальный город.

* * *

Сначала вокруг Далинара сгустился свет, затем он оказался в своих покоях в Уритиру.

Он дома. Впрочем, положив руку на подлокотник кресла, он отчасти задумался. Сможет ли он когда-либо снова доверять хоть чему-то, что видит? Не может ли статься, что все это – очередная иллюзия?

Как это понять?

– О, точно вовремя, – произнес у него за спиной Шут.

Круто развернувшись, Далинар обнаружил, что Шут в его, Далинара, черном костюме сидит в его же любимом кресле, закинув ногу на ногу. Он читал книгу. Далинар шагнул вперед и всмотрелся Шуту в глаза. И понял...

Это был он. Настоящий. Ни намека на безумие, одолевавшее фальшивых.

– Увы, – сказал Шут, сверившись со своими причудливыми иномирными карманными часами, – как бы мне ни хотелось, чтобы ты влюбленно пялился на меня весь день, Далинар, тебя ждут дела. Кроме того, я спал с твоей падчерицей, так что получилось бы неловко, знаешь ли.

– Шут, – произнес Далинар, – пожалуйста. Без шуток.

– Навани по возвращении реагировала на меня сходным образом, – сказал Шут, убирая часы. – Что там случилось?

– Видения пытались тебя воссоздать, и это оказалось невозможно.

Шут улыбнулся.

– Только не раздувайся по этому поводу от гордости, – сказал Далинар. – Шут, ты знал, что Буреотец хранит память Танаваста?

– Он являет собой некую сероватую, недобитую версию его когнитивной тени, – кивнул Шут. – Копия Танаваста, возможно аватара, обретшая собственную волю.

– С его памятью. Танаваст поместил ее целиком в Буреотца. В некотором роде... он Танаваст в большей степени, чем мы думали. Он показал мне всю историю богов на этой планете. И с самого начала знал, что произошло в те годы, которые мы искали. – Далинар помедлил. – Думаю, мне все равно нужно было увидеть и прожить их самому... но все же...

Шут склонил голову к плечу:

– Хм.

– Ты не знал?

– Далинар, я только делаю вид, что знаю все.

– Разве это не приводит к тому, что люди в тебе попросту разочаровываются?

– По-моему, куда чаще мне удается сбить их с толку.

Он встал и прошел мимо Далинара.

– Твоя жена ждет наверху. У тебя осталось около двух часов. Я говорил ей, что ты появишься в своих покоях, но она не рискнула спускаться сюда – на случай, если ты возникнешь где-то еще и пойдешь ее искать.

– Ты знал, что я окажусь здесь? Откуда?

Шут улыбнулся.

– Или ты на самом деле не знал, – произнес Далинар, – а... догадался? Но...

– Ты идешь? – спросил Шут, задержавшись у двери.

Далинар не сдвинулся с места.

– Я... Шут, я потерпел неудачу. Я все увидел: истоки человечества на Рошаре, создание Вестников, Отступничество... Я знаю, как это происходило и почему, но не знаю, как мне одолеть Вражду! Я узнал столько, что голова идет кругом, но не могу решить, что из этого важно, а что нет.

Шут тепло улыбнулся и махнул рукой, призывая Далинара присоединиться:

– Идем со мной. И послушай.

Далинару на ум пришел десяток возражений. Он провел почти две недели в путешествиях по видениям. Он устал слушать. Он хотел действовать.

В то же время он находился не в том положении, чтобы отказываться от помощи, даже если ее предлагал Шут в своей шутовской манере. И Далинар к нему присоединился. Вместе они направились по переходам Уритиру, стены которых были испещрены закрученными прожилками, а их отдельные участки источали буресвет.

– Давным-давно, – тихо проговорил Шут, – на планете, где половина деревьев белые, у дровосека родился сын. Любопытный, своенравный ребенок, желавший узнать ответы на все вопросы в мире, но детям простых работяг такого не предлагали. Даже короли и йески не знали всех ответов, хотя мы частенько врали на сей счет и продолжаем так делать.

Пока они шли, в спину Далинару дул слабый ветер, будто подгоняя.

«Слушай, – шептал он. – Слушай».

– Король же тех земель был хорошим человеком, – продолжал Шут. – Он мне нравился, при всех своих недостатках. В один прекрасный день он задумался о природе благородства и провел обсуждение с лордами. На той планете признаком благородства являлся не цвет глаз. Утверждали, разумеется, что его признаком является рождение: деяния бога, священность короны. Грязный секрет состоит в том, что на самом деле всякое правительство является республикой, просто голосование проводится или мечом, или деньгами. Все очень кстати забывают рассказать низшему классу, что происходит это благодаря их деньгам и благодаря отсутствию у них мечей. Так или иначе, король прислушался не к тем философам. К тем, кто говорил об идеях вроде врожденного равенства всех людей. Он задумался о шаткости обоснований возвышения одних над другими и ввязался в спор с лордами. Спор был глупый и произошел не без некоторого количества вина. Король заявил, что может взять любого в стране ребенка из низов и вырастить его таким же благородным, таким же образованным и талантливым, как высокородного. Один барон принял пари. И так сын дровосека попал во дворец.

– Это ты был тем мальчиком? – спросил Далинар.

– Нет. Но я тогда был молод, пугающе юн. Как-то ухитрился найти оружие, предназначенное для убийства бога, и носил его при себе, сам того не ведая.

Как ни странно, когда они пошли по основной магистрали города-башни, никто не уступал Далинару дорогу.

– Что ты со мной сделал? – спросил он, не сбавляя шага.

Они оба не сбавляли шага: Шут – прогулочного, Далинар – строевого.

– Всего лишь небольшое светоплетение. У нас нет времени на то, чтобы тебя осаждала толпа. Кроме того, Далинар, я хочу, чтобы ты получил удовольствие.

– От истории?

– Нет, вот от этого, – шепнул Шут и простер руки в направлении людей вокруг.

От этого. Они пошли дальше в затянувшемся молчании, и... Далинар заметил Связь с людьми. Они последовали за ним сквозь дождь и разрушения, чтобы построить новый дом здесь, на вершинах этих безымянных гор.

Поначалу Далинар шел с чувством, будто каждый шаг приближает его к виселице. Последнее столкновение, конфликт, который или спасет его, или уничтожит. Потом... он ощутил их души. Женщины с корзиной белья, горшечника с ведром глины. Ребенка и стражника – оба бегут, оба кричат, у обоих в головах крутятся мечты. Даже Буреотец по-прежнему присутствовал на краю его сознания.

Столько людей. Столько историй. Далинару почудилось, что он ощутил то же, о чем упоминал Танаваст: нити, связавшие все человечество в единую семью.

Сегодня он был их мечтой. Их защитником.

– И что произошло? – спросил Далинар. – С сыном дровосека?

– Он провалился, – тихо ответил Шут. – Я не сумел этого предотвратить, и это не дает мне покоя по сей день.

* * *

Нура в цветном, узорчатом одеянии визиря выступила вперед, чтобы возразить Адолину.

– Спасти город? – резко спросила она. – Вы не потащите императора на какую-то самоубийственную вылазку! Ему нужно укрыться в безопасном месте, чтобы вдохновлять народ на борьбу за свободу.

– Это не самоубийственная вылазка, – сказал Адолин. – Вы же сами мне говорили, что тот, кто удерживает трон, удерживает империю. Если мы сумеем до него добраться прежде назначенного срока и удержать до нужного часа, королевство останется Янагону.

– На основании единичного предшествующего постановления суда, – заметила Нура.

– Враг подчиняется подобным законам, – не сдавался Адолин. – Может сработать. Противостояние моего отца состоится через...

– Уже менее двух часов, – подсказала Мэй.

– Примерно два часа, – договорил Адолин. – Все, что нам нужно, – пробраться в тронный зал!

– Из города наверняка бегут люди, – подал голос Кушкам, вставая. Разрез поперек его носа и щек выглядел воистину впечатляюще, как будто он получил топором прямо по лицу. – Враг, скорее всего, просто не будет мешать беженцам уходить: меньше ртов кормить, за меньшим числом людей следить при наведении порядка.

– Ветробегуны сумели проникнуть сюда, – заметила Мэй. – Это доказывает, что город не оцеплен. Думаю, он прав!

– Люди бегут из города, – подтвердил Дрехи. – Враг занят организацией казарм, точек снабжения и постов проверки.

– Общепринятые методы установления контроля над городом, – буркнул Колот. – Еще некоторое время будет царить хаос, и посты пока не все расставлены. Нам, вероятно, удастся проделать бо́льшую часть пути до дворца, прикидываясь перепуганными горожанами.

– А туда, – подхватил Кушкам, – нас сможет незаметно провести его императорское величество, как он намекнул.

– Смогу! – сказал Янагон. – Я присутствовал вместе с дядей на сходках, где все планировалось. Я знаю все способы проникнуть во дворец.

В голосе Янагона прорезалась надежда, над его головой появился одинокий спрен славы.

Зародившаяся в груди Адолина искра света нашла точку опоры и стала разрастаться в пламя. Он был полностью разбит... и теперь будто бы начинал сначала.

«Иногда, – сказала Майя, – не нужен ни Сияющий, ни осколочник. Жизнь не утрачивает смысл оттого, что больше не можешь бить сильнее всех. В какой-то момент, Адолин, ты поймешь, зачем ты здесь на самом деле».

«Спасибо, – подумал он. – За то, что веришь в меня».

«В этом в некотором смысле состоит наша задача, – ответила она и перевела дыхание. – Предупреждаю. Мой план помощи, возможно, больше не сработает... Я рассчитывала на то, что с тобой будет армия. Наверное, я тебе не понадоблюсь».

«Хороший друг мне всегда понадобится, – подумал Адолин. – Жизнь не утрачивает смысл оттого, что...»

«Брось», – перебила она, однако он почувствовал ее веселье.

– Нам это по силам, – продолжал Янагон. – Идем малым отрядом, пробираемся внутрь и...

– Они могут попробовать, – сказала Нура, жестом указав на Адолина. – Но не вы.

– Я должен их возглавлять, Нура, – настаивал Янагон.

– Просто расскажите им, как попасть внутрь. Останьтесь здесь, в безопасности.

Янагон приосанился. Посмотрел ей в глаза. И заговорил будто бы не совсем своим голосом:

– Я император. Я поведу их.

Их взгляды скрестились. И Нура заплакала. Не из-за проигранного спора, сообразил Адолин, а от страха.

– Я не хочу, чтобы вы пострадали, – прошептала она. – Не хочу вас потерять. Пожалуйста.

Шквал побери... это уже не бюрократка в попытке настоять на соблюдении правил. Это мать, говорящая с сыном. Пусть они не родня по крови, но Адолин вдруг увидел ее возражения в новом свете.

– После всего, что мы с вами сделали, – говорила Нура, хватая юношу за руки, – после всего, чего от вас попросили, Янагон, я не хочу, чтобы вас убили. Мы возвысили вас из стыда, а вы оказались лучше любого из нас. Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы были в безопасности.

– Я... – Он сделал глубокий вдох. – Я не могу остаться в безопасности. Не могу, если моему народу требуется нечто большее. – Он перевел взгляд на Адолина. – Вы со мной?

– До самого конца, ваше величество, – ответил князь.

– Тогда соберите и подготовьте, пожалуйста, мои войска.

– Мы примем любого, – сказал Адолин, обернувшись ко всем, – кто в состоянии стоять и ходить.

Из кучки письмоводительниц по соседству вынырнула маленькая фигурка. Долговязая девочка-азирка, Забра, которую Адолин отправил к Мэй обучаться основам.

– Любого?

– Помнишь, как я сказал тебе, Забра, – отозвался Адолин, – что, если сделаешь, как я говорю, однажды получишь свой шанс?

Она бойко закивала.

– Я не в том положении, чтобы отказывать тем, кто способен удержать клинок. Найди себе какой-нибудь, – произнес Адолин и окинул взглядом комнату.

Пока из выживших собралась маленькая группа: Кушкам, кузнец Саркквин, Хмаск и Колот. Юная правдоглядка Рахель. Еще несколько солдат.

– А что насчет них? – спросил Гезамал, кивнув на ветробегунов. – Им приказано доставить вас в безопасное место.

Адолин взглянул на Дрехи со Скаром, встретивших намек с оскорбленным видом.

– Приказы действуют до изменения ситуации, – сказал Скар. – Это любой хороший солдат знает. Адолин, что от нас требуется? Мы в деле.

Дрехи согласно кивнул.

Адолин улыбнулся и не стал смотреть на Гезамала, чтобы тот не счел это злорадством.

– Спасибо, друзья. Сколько Небесных вы видели снаружи?

– Боюсь, добрых три десятка, – ответил Дрехи.

– Зато всего горстка других Сплавленных, – добавил Нотум, стоя на плече у Мэй, – насколько я заметил.

– Нам ни за что не преуспеть, если к нам явится слишком много Сплавленных, – рассудил Адолин. – Но если Дрехи со Скаром сумеют увести Небесных...

– Это мы можем, – откликнулся Скар. – Опыт имеется. Думаю, нам удастся создать впечатление, что на подлете целый отряд ветробегунов. От такого Сплавленные мобилизуются, подготовятся к атаке. По идее, пару часов должны продержать их, чтобы не путались у вас под ногами.

Янагон принялся снимать свое облачение. Свалил все одеяния на пол, оставшись в одной сорочке.

– Что вы делаете, ваше величество? – спросила Нура.

– Эти одеяния привлекут внимание, – объяснил Янагон, разом став обычным юношей. – Прямо сейчас, Нура, моему народу нужен не император. Ему нужен вор.

128. Цена выживания

Сзет тихонько напевал себе под нос, правя повозкой в утреннем свете. Он отметил между делом, что напевает мелодию, которую играл Каладин. Нин-сын-Бога затих, и Сзет гадал, не задремал ли он, однако подобное было немыслимо при такой тряске.

– Абоши, – обратился он к Нину, – мне бы правда очень помогло, если бы ты рассказал, зачем Ишар придумал этот план. Чего он рассчитывал добиться?

– Согласен, – поддержал Каладин, глядя вперед на дорогу. – Я готов услышать ответы.

– Все началось, – прошептал Нин после короткой паузы, – когда Ишар рассказал мне, что прозрел в будущем боль. Тальн и так уже продержался дольше, чем любой из нас полагал возможным. Тысячи лет.

– Тысячи лет? – переспросил Каладин. – Что же, за это время никто из вас не умирал?

– Мы более живучи, чем смертные, – пояснил Нин. – Ты наверняка заметил.

– М-да, пожалуй.

– К сожалению, – продолжил Нин, – некоторые из нас стали... слабеть. Обращаться к нашей природе, к нашим дарам становилось все труднее и труднее. Калак, Чана, Ведель... Ишар забеспокоился, что один из ослабевших погибнет по случайности. Хуже того, Ишар ходил по Духовной реальности и предвидел будущие угрозы. Он сказал, что ему нужно время, чтобы к ним подготовиться, поэтому он отправил меня предотвратить Возвращение. Мы... мы решили, что возрождение любого другого ордена Сияющих спровоцирует приход врага. Только... только это было не так. Я стольких убил... без причины...

Он вновь замолк, и Сзет подождал. Его вполне устраивало, чтобы Вестник говорил в своем темпе. Каладин поступил так же. Однако Сил не проявила подобного терпения.

– И? – спросила она, сидя коленями на скамье. – Что дальше? Как это связано с Шиноваром?

– Моей задачей было тянуть время, – ответил Нин, будто оглушенный. – Ишар тем временем искал пути решения. Способы подхлестнуть нашу силу для будущих сражений. Он шагнул в Источник Контроля и зачерпнул немного силы Вражды, затем взялся за работу над созданием солдат нового рода. Но он и сам стоял на краю пропасти. И итоговым его решением стали...

– Что? – спросила Сил, развернувшись, чтобы посмотреть на него.

– Спрены, – ответил Нин, – наделенные физическим телом, чтобы быть способными сражаться. Бессмертные, владеющие потоками, что присуще от природы многим твоим сородичам. Я... Теперь, когда я задумался, это звучит для меня дико. Но, кроме того, он создал нечто ужасное...

– Сплавленных-людей, – догадался Сзет. – Как мои отец и сестра. Вы сделали так, что их души можно призывать в новые тела, чтобы они могли возрождаться каждый раз, как их убивают. Именно поэтому мне дозволялось убивать их во время паломничества, и вы не возражали.

– Да, – подтвердил Нин. – Мы поступили так с каждым носителем Чести, за одним исключением. Сиви отвергла Ишара.

– Других таких он не делал? – спросила Сил.

– Пока что только носителей Чести. Он намеревался создать армию. Здесь процесс намного проще, чем с новыми Вестниками, наделенными другими способностями. Это... хорошая идея?

– Тут как посмотреть, – ответил Каладин. – Какова цена?

– Она... казалась мне малой... когда-то, – проговорил Нин.

Они подъехали к развилке дороги, и Сзет свернул к востоку, дальше в холмы. Здесь Шиновар граничил с Ири. В воздухе ощущалась горная прохлада, в земле было больше камня, чем почвы.

– Новое тело, – проговорил Нин. – Им каждый раз требуется новое тело. Нам – нет. Когда мы возвращаемся, наша материя воссоздается из сущности Чести. Ишар не сумел обрести доступ к той силе, так что при каждом перерождении носителя Чести требуется новое тело.

– Очень похоже на Сплавленных, – заметил Каладин.

– Да, хотя люди не перестраиваются в бурях, – отозвался Нин еще тише. – Я слышал, здесь процесс занимает пару дней и происходит намного болезненнее.

Нин умолк. Горную тишину нарушали лишь звуки движения повозки. Скрип колес. Стук дерева. Фырканье лошадей.

– Итого, – проговорил Каладин, – цена неоправданная.

– Ну а если это нас защищает? – спросил Сзет. – Если это дает воинов, способных сражаться со Сплавленными?

– Мы и так уже можем сражаться со Сплавленными, – возразил Каладин. – Делали это множество раз в прошлом.

– Однако нынешнее Возвращение хуже, – прошептал Нин. – С Бурей бурь Сплавленных не запереть. Нам нужно новое преимущество. Возможно, эти человеческие Сплавленные...

– Иногда за выживание необходимо заплатить свою цену, – согласился Сзет.

– Нет, – возразил Каладин. – То, что ты сделал, разрушило тебя. Стоило ли оно того?

– Теперь я так не думаю, – ответил Сзет. – Но что, если кто-то должен принимать трудные решения и совершать ужасные вещи, чтобы другие могли жить в мире?

– В каком мире? – резко спросил Каладин, махнув на окружающие земли. – По-твоему, люди смогут жить в мире, зная, чего он стоит? Послушай, я не знаю всех ответов. Это я тебе уже говорил. Но тут речь не о том, что нескольким людям нужно сделать ужасный выбор. Это ложь: все и везде сталкиваются с такого рода решениями. Такова жизнь. В каком бы мире мы жили, если бы каждый раз при возникновении подобного решения заставляли себя приносить жертвы? Отдавать не свои жизни или время, но свою целостность, счастье, саму основу личности?

– Горе, – прошептал Нин. – Это был бы мир горя и тьмы.

– Ну а если, отказавшись от такого преимущества, мы проиграем? – спросил Сзет.

– Значит, проиграем, – ответил Каладин. – Может быть, даже погибнем. Но тем самым сбережем себя, потому что, поверь, бывает участь хуже.

– Да, – произнес Нин. – Да. Он прав. Ветер права. Музыка... права...

– Можешь рассказать о неболомах-раскольниках? – попросил Сзет. – О которых упомянул?

– Время от времени часть неболомов отвергает мое руководство, – пояснил Вестник. – Биллид утверждал... что отыскал старые клятвы неболомов. Тогда я счел это нелепым...

На дальнейшие расспросы Нин отвечать не пожелал, и Сзет оставил этот разговор, задумавшись о предстоящем ему решении. Потому что важно, чтобы он принимал решения. Даже если сделать определенный выбор его убедит одна из сторон, нужно решить.

«Каладин прав, – решил он. – Ишара действительно необходимо остановить».

Сзет остался последним носителем Правды в Шиноваре. Последним носителем Чести. Ему нужно найти способ прекратить то, что здесь происходит. Ради его семьи, ради его народа, а важнее всего – на этот раз – ради себя.

* * *

– Сын дровосека провалился, – тихо продолжал Шут. – Он не доказал, что ребенок, рожденный рабочими, может вырасти таким же образованным, как король.

– Тогда зачем ты мне это рассказываешь? – нахмурился Далинар, шагая по Уритиру.

– Потому что важно то, как именно он провалился, – ответил Шут. – Видишь ли, были установлены условия состязания. Сыну дровосека предстоял экзамен по истечении восьми лет обучения наравне с сыном барона и детьми других дворян. Три испытания, из которых ему нужно было выиграть хотя бы одно. Первым проверялось умение владеть мечом. Сможет ли он потягаться с другими в воинском искусстве, используя оружие привилегированного класса? Вторым экзаменом была история. Сможет ли он рассказать родословные королей, легендарные и значимые события из жизни королевства, назвать самые важные провинции и что они экспортируют?

– Звучит разумно, – заметил Далинар. – Но в подобном экзамене есть изъян. Даже если все люди равны в общем, не все в отдельности обладают равными способностями. Единичный эксперимент с одним мальчиком ничего не докажет.

– И в этом ты умнее, чем были они, – откликнулся Шут. – Хорошо. Я иногда за тебя беспокоюсь, Далинар.

– Беспокоишься? Почему?

– Все говорят, что ты туго соображаешь, – объяснил он. – Я боюсь, как бы ты им не поверил.

– Все?

– В основном я, – признался Шут.

Как ни странно, по мере приближения, несомненно, к самому важному событию своей жизни Далинар ощущал себя увереннее.

– В этом и состоит причина неудачи сына дровосека? – спросил он, подходя к атриуму. – Потому что все оставили без внимания причину состязания? Доказать, что низший класс заслуживает лучшей жизни?

– Заслуживали бы они худшей жизни, – тихо спросил Шут, – если бы не могли победить в бою на мечах, зазубрить историю или выполнить третье задание?

– Нет, – сообразил Далинар. – Тогда выходит...

– Все состязание целиком было сущей ерундой, – договорил Шут. – В нем не было нужды. И в действительности его нельзя было провалить.

– Но ты же сказал, что он провалился.

– Да, – подтвердил Шут. – В этом отношении Джерик проявил выдающиеся способности. Видишь ли, король понимал то же, что и ты: такой экзамен слишком сильно зависит от случайности, пусть даже ребенка намеренно выбрал за его сообразительность ученый, отправленный в деревушку учить детей. Король был мудр и подстроил все в свою пользу. Как я сказал, успех юноше принесла бы победа в любой из трех категорий. И хотя ты прав и все состязание было пустышкой, им оно казалось важным. Быть может, при иных обстоятельствах это их чему-то научило бы.

Они подошли к лифту, и Шут, не желая ждать в очереди, снял с Далинара светоплетение. Они реквизировали следующий лифт и вскоре уже неслись вверх вдоль стены атриума. Местом проведения состязания была назначена крыша.

– Каким было третье испытание? – спросил Далинар.

– Поэтическим, – ответил Шут. – Для победы мальчику требовалось сочинить уникальное стихотворение.

Далинар удивленно моргнул.

– Не смотри на меня так, – сказал Шут. – Умение обращаться со словами считается важным при многих благородных дворах.

– Даже для мужчин?

– Что примечательно, обычно речь идет как раз о мужчинах. Я знавал множество королей, утверждавших, что слова, отягощенные хоть каким-то смыслом, для женщин слишком трудны.

– Причудливое место этот Космер.

– Ты даже не представляешь.

Далинар прислонился к поручню, глядя вниз, на людей в атриуме. Несмотря на расстояние, он ощущал Связь с ними.

– Задача сочинить оригинальное стихотворение кажется трудной.

– Невозможной, – уточнил Шут. – Оригинальность невозможна.

Далинар нахмурился, бросив взгляд на Шута, прислонившегося к поручню рядом с ним.

– Поверь, – сказал Шут. – Я пробовал. До нас были драконы. До них – боги. Все уже было сделано. Каждая история рассказана. Каждая идея продумана.

– То есть задание...

– Невозможно было провалить, – закончил Шут.

– Но ты же сказал...

– Оригинальность, – прошептал Шут. – Новизна. Далинар, прости за ложь, ведь я сыграл словами за твой счет. Оригинальность невозможна, но вместе с тем неизбежна. Потому что не все было сделано прежде. – Шут взглянул на короля. – Тебя прежде не существовало. Как и всех нас. Это единственная нужная нам оригинальность. Пусть история и была рассказана прежде, но ее не рассказывал ты. Пусть каждая идея уже была продумана, но она всякий раз опять становится новой, когда ее думаешь ты. А сын дровосека... он не мог провалиться. Потому что судить его стихи должен был я, а я искренне, всей душой верю, что каждый уникален. Для состязания имело значение не то, хороши ли его стихи, только уникальны ли они. Он мог бы встать, выдать благоуханную отрыжку и сесть, и я счел бы это удовлетворительным. Ему было предначертано победить.

– Но он провалился.

– Он сбежал, – прошептал Шут.

– Он... что?

– Сбежал, – повторил Шут. – На войну. Его к этому подтолкнули, убедили сбежать. Сын дровосека нашел единственный способ проиграть беспроигрышное состязание. Не явился на него. Сбежал...

– Танаваст сбежал, – проговорил Далинар. – Вместо того, чтобы выступить против Вражды. И я полагаю, что, поступи он иначе, это уничтожило бы мир.

– Весомый аргумент.

– Ты хотел, чтобы я выслушал эту историю. Зачем, Шут? Я не собираюсь бежать от этого боя.

Лифт толчком остановился на последнем этаже башни.

– Путь прежде цели, – произнес Шут. – Твой путь привел к этой цели. Мы здесь. – Он обернулся и посмотрел Далинару в глаза. – Я не могу предвидеть, что будет дальше.

Далинар нахмурился.

– Думаю, дело в Ренарине, – продолжил Шут, – и в твоем родстве с ним. Может, и в чем-то другом. Так или иначе, я не вижу, как все пройдет. Подозреваю, что и Вражда не видит. Меня это пугает, потому что впервые за время всех этих событий я не знаю, какую историю было бы правильно рассказать. Но послушай. Сын дровосека сбежал и тем проиграл состязание, но это не имело значения. Потому что на следующий день бароны устроили переворот и казнили короля. – Шут мрачно улыбнулся. – Как я и говорил, все правительства фактически представляют собой ту или иную форму республики.

– И что стало с сыном дровосека в конце концов?

– Он отправился на войну. Сражался, проливал кровь, учился, любил. Однажды он вернулся мстить и поубивал баронов. Примечательная, в сущности, история. – Шут удержал взгляд короля. – Нам никогда не дают всех ответов, Далинар. С одной стороны, то состязание невозможно было проиграть, поскольку я бы одобрил какое угодно стихотворение. С другой стороны, его невозможно было и выиграть, поскольку переворот уже активно готовился, и состязание не имело смысла, вот только вместе с тем имело. Само существование состязания стало причиной переворота. Так что оно само имело большое значение, а его результаты – никакого.

– Точно так же, – заметил Далинар, – как не имело значения, сумеет ли один мальчик показать себя лучше светлоглазого: люди заслуживали лучшей жизни в любом случае.

– Да.

– Как и мои люди, – продолжил Далинар. – Как и все на Рошаре. Это отвлечение внимания. Состязание защитников, договор... все это. Слова, позерство... в этом нет смысла.

– Да.

– Но я имею смысл. Моя жизнь. Жизни людей. Значение исходит от нас. Естественно, подспудно. Как твой мальчик и его стихотворение. Это и имел в виду в своей книге Нойадон.

– Я не знаю, что будет дальше, Далинар, – признался Шут. – Но я рад, что именно ты поднимешься наверх, чтобы встретиться с Враждой. Пусть ты и не владеешь секретом для победы над ним, но ты усвоил нечто более важное. Вверх по этим ступеням мы отправляем не солдата. Мы отправляем короля.

* * *

Доктор осторожно снял с культи Адолина манжету из свиной кожи, распуская крепление деревяшки. Сцепив зубы, Адолин не издал ни звука, хотя спрены боли его выдали. Он намеренно не смотрел на окровавленный от содранных волдырей обрубок.

Лекарь молча все промыл, а Рахель коснулась Адолина быстрым исцелением, окатив волной холода. Это казалось напрасной тратой буресвета: у врача и самого был неприятного вида порез на бедре. Однако Адолин состоял в ударном отряде, и ему обязательно нужно было ходить.

Пока остальные натягивали плащи для маскировки, врач вернул на место и закрепил манжету и деревяшку.

– Светлорд, – сказал он, – этого исцеления недостаточно. Проблема вот в чем: хоть рана залечена так, как будто ей несколько месяцев, у вас нет соответствующих мозолей. Скоро она опять заболит и может отвлекать.

– Это наш последний шанс, – ответил Адолин. – Я должен рискнуть. Говоря откровенно, Джаккик... у меня болит почти все. Нога – всего лишь еще одна неприятность.

Лекарь смерил его взглядом, затем со вздохом достал что-то из кармана. Белый порошок, который он всыпал в склянку со спиртом.

– Обычно я даю это только умирающим, – проговорил он, – потому что средство очень легко вызывает зависимость. Настойка огнемха.

Врач передал флакон Адолину.

– Она заглушит боль, может, даже немного взбодрит. Но к вечеру, светлорд, вы рухнете. Когда это случится, вам будет плохо.