Name: Ворона в гареме. Книга 2
Author: Коуко Сиракава
ISBN: 978-5-17-176768-6

Коуко Сиракава
Ворона в гареме. Книга 2

В глубине дворцовых покоев живет та, кого называют бессмертной демоницей.

Госпожа Ворона не должна сближаться с людьми, но Шоусюэ нарушает негласные правила: заводит прислугу, помогает императору и все больше сближается с теми, кто ее окружает во дворце. Она не может оставаться равнодушной к чужой беде, с кем бы она не случилась – с мистическим духом, призраком или человеком.

Однажды ночью во внутреннем дворце происходит ужасное событие. Убита одна из наложниц императора. Госпожа Ворона, пытаясь выйти на убийцу, случайно узнает то, о чем никто не должен знать: правду о пей и ее способностях.

Kouko Shirakawa

KOKYU NO KARASU VOL. 2

KOKYU NO KARASU by Kouko Shirakawa Copyright © 2026 by Kouko Shirakawa Illustrations copyright © 2026 by Ayuko All rights reserved. First published in Japan in 2018 by SHUEISHA Inc., Tokyo Russian Edition published by arrangement with Shueisha Inc., Tokyo in care of Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo.

KOKYU NO KARASU,

автор Kouko Shirakawa

Впервые опубликовано в Японии в 2018 г. издательством SHUEISHA Inc., Tokyo.

Русскоязычное издание печатается с разрешения Shueisha Inc., Tokyo и при содействии Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo.

Голубая ласточка

В глубине женской половины дворца живет та, которую называют «госпожа Ворона», «уфэй».

Хоть она и считается супругой правителя, но ночных обязанностей не исполняет – у нее особая роль. Она неслышно обитает в черных, как вороново крыло, покоях, почти никогда не выходя наружу. Среди тех, кто ее видел, одни утверждают, что она старуха, другие – что это молодая женщина.

Про нее говорят разное: и что она бессмертная кудесница, и что она – страшная демоница. Говорят также, что она пользуется необычным искусством. Говорят, что можно попросить ее о чем угодно: наложить заклятье на ненавистного супруга, вызвать дух давно умершего человека, вознести молитвы или найти утерянную вещь.

Эта наложница живет на женской половине дворца, но император никогда не навещает ее.

А еще она никогда не падает на колени перед императором.

Вот такая она – госпожа Ворона-уфэй.

* * *

Шоусюэ, что-то почувствовав, взглянула на дверь.

– Что с вами, госпожа? – спросила служанка Цзюцзю.

Этой ночью тьма насыщенного цвета индиго тихо просочилась из-за решетчатого окна внутрь комнаты. Но облачение Шоусюэ было еще более темным. И платье тонкого атласа с вышитыми цветами и листьями, и юбка с вытканными на цветах птицами – все было чернее воронова крыла. Наброшенный на плечи черный шелковый шарф, расшитый обсидианом, сверкал таинственным блеском, стоило только шевельнуться.

– Кто-то идет, – коротко ответила Шоусюэ и встала со стула.

Под ногами суетливо заметалась золотая курица, Синсин. Почти сразу из-за двери раздался голос:

– Госпожа Ворона-уфэй, вы дома?

Голос, принадлежащий молоденькой девушке, чуть дрожал – то ли от страха, то ли от напряжения.

– Я пришла к вам с просьбой.

Каждый приходивший сюда произносил эти слова. Они звучали как заклинание, открывающее путь к Шоусюэ, госпоже Вороне, и ее благосклонности.

Найти потерянное, призвать духа или наложить проклятье. Вот зачем они приходили, таясь от чужих глаз.

Шоусюэ вытянула руку и мягко шевельнула пальцем, словно потянула за невидимую нить. Дверь беззвучно открылась. Внутрь заглянула густая тьма, а слабый свет луны озарил застывшую на пороге девушку, похожую на прислужницу. Посетительница была одета в простое платье жуцюнь. Лица не видно – голова покрыта белой шелковой вуалью. Девушка быстро проскользнула внутрь, как будто прячась от кого-то, и легонько выдохнула.

– Что за просьба? – прямо спросила Шоусюэ.

Девушка подняла голову, и из-под вуали донесся тихий изумленный вздох. Гостья то ли удивилась тому, что Шоусюэ – юная девица лет пятнадцати-шестнадцати, то ли была поражена ее абсолютно черным нарядом.

– Это вы – госпожа Ворона-уфэй? – Судя по тому, как нерешительно она это спросила, видимо, девушку все-таки удивил возраст.

– Да, а что?

Шоусюэ утомляли эти разговоры. Услышав грубоватый ответ, девушка на некоторое время замолчала, а затем без всяких церемоний быстро шагнула к ней.

– Прошу, помогите мне.

От этого внезапного порыва Шоусюэ отшатнулась назад. Девушка под вуалью задышала чаще.

– Мне больше не на кого рассчитывать, кроме вас, госпожа Ворона. Прошу...

– Так скажи, о чем ты пришла просить! Рука девушки протянулась к Шоусюэ, но тут же отдернулась, прижавшись к груди. Посетительница переплела пальцы – они заметно дрожали – и с трудом сглотнула.

– Вернуть душу... – Высокий голос девушки снова стал прерывистым.

Шоусюэ поняла, что это не страх и не напряжение. Девушка загнана в угол.

– Я хочу, чтобы вы оживили одного человека. Девушка никак не могла унять дрожь в руках.

Она хотела еще что-то сказать, что Шоусюэ подняла руку, останавливая ее.

– Я не умею оживлять мертвых.

Девушка то ли закричала, то ли застонала. Шоусюэ, не обратив на это внимания, продолжила:

– Мне под силу призвать духа: один раз вызвать его в наш мир. Большего мне не сделать. Не потому, что я не хочу. Я не могу.

Она говорила медленно, чтобы дать гостье понять эти слова. Плечи девушки опустились. Она часто задышала – вот-вот заплачет.

– Нет... нет, это неправда. К кому же мне обратиться? – Голос изменился, слова прорывались сквозь неровное дыхание.

– Это никому не под силу.

Девушка вскрикнула и закрыла лицо руками поверх вуали. Сквозь рыдания были слышны невнятные слова.

Глядя на нее, Шоусюэ испытывала какое-то странное чувство. Да, изредка встречались такие пожелания. Но хотя к самой Шоусюэ с подобной просьбой обратились впервые, она помнила, что к ее предшественнице, предыдущей госпоже Вороне, приходили с тем же. И ответы госпожи Линян были похожи на тот, что дала сейчас Шоусюэ. Таким просительницам приходилось отказывать...

И Шоусюэ придется это сделать. Она еле слышно вздохнула, желая избавиться от этого осадка, и указала на дверь.

– Тебе лучше уйти.

Девушка, тихо всхлипывая, попятилась, нерешительно повернулась – от этого движения вуаль соскользнула с ее головы – и, пошатываясь, покинула дворец. Шоусюэ легко взмахнула рукой, дверь закрылась. Цзюцзю, замершая на месте, сглотнула и моргнула, словно приходя в себя.

– Что же с ней будет?

Подойдя к месту, где стояла девушка, служанка наклонилась и подняла упавшую вуаль.

– Не знаю.

А что еще Шоусюэ могла ответить?

– Она хотела вернуть кого-то из мертвых... Наверное, потеряла очень дорогого человека, – вздохнув, сказала Цзюцзю, легонько встряхнула вуаль и передала Шоусюэ. – А с этим что делать?

Шоусюэ посмотрела на ткань. Дорогой шелк мягко блестел. Девушка почувствовала нежный запах благовоний – видимо, вуаль специально окуривали. Запах сладковатый, похож на аромат лилий... «Софуко», «Аромат любви».

Этот запах был ей знаком. Такие благовония были у предыдущей госпожи Вороны – Линян. Внезапно нахлынувшие воспоминания ошеломили Шоусюэ. Они были настолько сильны, что у девушки перехватило дыхание.

– Их воскуряют для возлюбленного или дарят любимым. – Цзюцзю тоже принюхалась к вуали. – Положу в шкаф. Может быть, та прислужница еще придет за ней.

Это вряд ли. Если уж она наведалась сюда скрытно, пряча лицо, сложно представить, что придет еще раз, чтобы забрать забытую вещь. Но Шоусюэ спорить не стала.

– Делай как знаешь, – проговорила она.

Возможно, ее подтолкнул к этому запах?

Она так резко повернулась к дальнему углу комнаты, что взметнулись рукава платья. Там, под многослойным балдахином, находилась ее постель.

– Вы уже ложитесь?

– Да.

– Тогда нужно переодеться...

– Я сама.

– Так нельзя, госпожа! – возразила Цзюцзю, войдя внутрь занавесей вслед за хозяйкой.

До появления Цзюцзю Шоусюэ жила без служанки, справляясь со всем сама. С переодеванием, с умыванием... Вернее, ей хотелось делать все самой. Однако Цзюцзю обижалась: «Тогда зачем я здесь?»

Шоусюэ не стала спорить и позволила служанке выполнить свою работу. Она не находила себе места, когда Цзюцзю обижалась. Хотя странно, что хозяйка переживает за настроение прислуги.

«Никак не привыкну к тому, что кто-то находится рядом». Когда была жива Линян, у них тоже не было никакой прислуги. Вместе с ними жила лишь старуха-рабыня. После смерти Линян Шоусюэ осталась одна, если не считать золотую птицу Синсин. Такова жизнь Вороны-уфэй.

Теперь здесь оказались две прислужницы, Цзюцзю и Хунцяо. Время от времени захаживает и один любопытствующий гость... Иногда она даже думает: а дозволено ли ей это? Ведь не общаться с людьми, не приближаться к ним – такой должна быть жизнь Вороны-уфэй.

Цзюцзю протянула руку к платью Шоусюэ и развязала пояс. Наблюдавшую за ее движениями хозяйку обуревали разные чувства: неуверенность, сожаление, беспокойство.

– Цзюцзю, постой, – вдруг сказала она, посмотрев на дверь.

Синсин суетливо хлопала крыльями.

– Ой... Неужели еще кто-то пожаловал?

– Похоже на то.

– Может быть, правитель?

– С чего бы? – тут же возразила Шоусюэ. – Он ведь только вчера приходил. Не может же он навещать меня так часто!

– Вы опять за свое...

Впрочем, когда приходил император Гаоцзюнь, Шоусюэ сразу это чувствовала. Но это был не он. Девушка снова завязала пояс и вышла из-за занавесей. Снаружи послышался тонкий голосок:

– Прошу прощения. Не изволите ли открыть?

Смущенный голос мальчика... Раз мальчик живет на женской половине дворца, значит, это евнух.

– Госпожа Ворона, меня зовут И Сыха. Я...

Не расслышав имя, Шоусюэ склонила голову к плечу. Цзюцзю охнула, и хозяйка посмотрела на нее.

– Я его знаю. Это евнух из Фэйянь-гун, Дворца летящей ласточки, – пояснила служанка.

Там Цзюцзю работала раньше. Шоусюэ взмахнула рукой, и дверь открылась. У дверей, с беспокойством на лице, стоял небольшого роста мальчик в серой одежде. Ему было не больше одиннадцати лет. На загорелой коже – россыпь веснушек, круглые глаза, внимательно оглядывающие комнату, обаятельная мордашка. Его облик был полон детской простоты и открытости. Увидев Шоусюэ, мальчишка испуганно заморгал, но, заметив Цзюцзю, улыбнулся с облегчением. Шоусюэ бросились в глаза его умилительно кривые зубки.

– Госпожа Цзюцзю!

Мальчик невольно подался к служанке, но спохватился и бросился на колени. Затем, сложив руки у груди, склонил голову.

– Прошу прощения, госпожа Ворона. Я И Сыха из Дворца летящей ласточки, – запинаясь, представился он.

Наверное, совсем недолго во дворце...

– Он чуэр, ученик. Его взяли сюда недавно, в начале весны, – решила помочь Цзюцзю.

– Ясно, – сказала Шоусюэ. – Подними голову. Можешь встать.

И Сыха послушно вскочил. Лицо мальчика застыло, словно от напряжения. Он стоял, вытянув руки по швам, до самых кончиков пальцев.

– Не торчи там. Подойди и сядь.

Шоусюэ указала на стол и стулья, расставленные посередине комнаты, и села сама. Мальчик растерянно захлопал глазами. Обычно евнухи перед придворными дамами не садятся, тем более лицом к лицу. Но ведь это – Емин-гун, Дворец, сияющий в ночи, где обитает госпожа Ворона. Здесь не смотрят на дворцовые правила.

– Сядь, – коротко повторила Шоусюэ, но И Сыха все так же растерянно топтался на месте.

– Не бойся, на тебя не рассердятся, если ты сядешь. Подойди к госпоже, – поощрила мальчика Цзюцзю.

Но он все равно не двигался с места и, опустив глаза, чуть не плакал. Глядя, как юный евнух, уставившись в пол, переминается с ноги на ногу, Шоусюэ догадалась:

– У тебя ноги болят?

Услышав это, И Сыха вздрогнул. Похоже, так и есть. Ведь мальчик и вставал с пола осторожно, сжав губы.

– Ты не можешь сидеть, потому что больно, так? Сзади болит?

Шоусюэ подошла к мальчику и взялась за подол его халата. И Сыха вздрогнул и попытался отстраниться. Шоусюэ, не обращая на него внимания, задрала подол и с помощью служанки приспустила штаны. Показалась белая незагорелая кожа. Увидев ноги мальчика, Цзюцзю прикрыла рот рукой.

– Какой ужас!

Вся задняя поверхность бедер мальчишки была покрыта страшными кровоподтеками. Хуже всего раны выглядели в середине: кожа лопнула, сочится кровь, вокруг все красное и опухшее.

– Это раны от ударов палкой. Тебя наказали?

Шоусюэ быстро поняла, в чем дело, потому что ей самой приходилось такое испытывать. В бытность свою домашней рабыней ежедневно подвергаться таким побоям было для нее обычным делом. Поэтому поведение И Сыха было ей знакомо.

– Новичков во дворце часто бьют наставники. Но это уж слишком... – Цзюцзю побледнела.

– Я неправильно говорю со старшими, – пояснил И Сыха. – Учитель постоянно гневается на меня.

Учителем называли наставника евнухов.

– Разве можно обращать внимание на такие вещи? Тебе и столичный говор, наверное, освоить тяжело... Ты сам откуда?

Имя «И Сыха» было явно не местным. В стране Сяо много всяких племен, больших и малых. Шоусюэ и сама была родом из немногочисленного северного племени.

– Из Лангу, племя хатань. Это на юге провинции Ин, у моря.

– Далеко!

– Да. Но у нас немало детей, которых отдают в евнухи. Одной рыбой сыт не будешь...

То есть избавляются от лишних ртов. Евнух получает плату, а если продвинется по службе, то сможет помогать семье. Стремясь к этому, некоторые сами идут в евнухи, а некоторые, как И Сыха, просто вынуждены так поступать. Стать евнухом означало перестать быть мужчиной физиологически. Некоторые даже умирали под ножом. Это совсем не то же самое, что просто поступить на государственную службу. Шоусюэ задумалась о том, какие чувства испытывал мальчик, принимая это решение.

Осмотрев его раны, девушка приказала Цзюцзю принести коробку со снадобьями. Потом подтащила ближе лежак, стоявший в углу, и уложила на него И Сыха лицом вниз. Вытащив из коробки сверток с порошком пухуан, она раскрыла его. Пухуан – пыльца рогоза, хорошо заживляющая увечья...

Нанеся порошок на раны, Шоусюэ приложила хлопковую ткань и замотала полосками белой материи. Пока она лечила мальчика, тот лежал без движения.

– Все. Можешь встать.

– Сп... спасибо вам! – И Сыха смущенно приводил в порядок одежду.

Шоусюэ, усадив его на лежанку, посоветовала:

– Сиди так, чтобы не касаться ранами сиденья. Тогда не будет больно. И...

Она повернула свой стул к мальчику и села сама.

– О чем ты хотел меня попросить?

Вряд ли он пришел, чтобы ему обработали раны, есть другая проблема. И Сыха, положив руки на сдвинутые колени, подбирал слова. Затем начал, подобострастно глядя на Шоусюэ:

– Я...

В его глазах плескался страх – не рассердится ли хозяйка. При мысли о том, что этот страх уже проник глубоко в душу мальчика из-за того, что учитель причинял ему боль, Шоусюэ охватила жалость.

– Ты наверняка хотел что-то у меня попросить. Сюда все приходят за этим, – подбодрила она И Сыха.

Тот коротко кивнул, а затем, словно решившись, заговорил:

– Там стоит ребенок.

– Какой ребенок?

– Моего возраста или чуть старше. Евнух. Он стоит в саду Дворца летящей ласточки.

Видимо, имелся в виду призрак мальчика-евнуха... Шоусюэ кивнула и сделала И Сыха знак продолжать.

– В углу сада цветет ирис, «ласточкин цветок». Там болотистая земля. Среди цветов он и стоит. И глядит на дворец. Не двигается. Просто смотрит в одну сторону. И у него такое печальное лицо... Вот только... – Мальчик отвел взгляд. – Его вижу только я. Я говорил другим, но все отвечают, что духа не видно. А учитель рассердился – мол, не болтай ерунды.

Наверное, за это и наказал. И Сыха снова съежился, как будто боль вернулась.

– Он точно там стоит, но все говорят, что я странный. Это правда? Я не понимаю...

Он дернул щекой. Мальчишка боялся. Призрак это или что-то еще, но ему страшно.

– Я не слышала, чтобы в Фэйянь-гун появлялся призрак, – растерянно пробормотала Цзюцзю.

Лицо мальчика скривилось, казалось, он вот-вот заплачет, поэтому Цзюцзю поспешила добавить, утешая его:

– Когда говорят о призраках, обычно имеют в виду духов служанок или наложниц. Может быть, я просто не слышала о духах евнухов.

Но это не помогло – мальчик начал всхлипывать. Цзюцзю взглянула на Шоусюэ, словно надеясь на ее помощь. Девушке взгляд служанки не понравился, но ответить пришлось:

– Есть там призрак или нет, я сама узнаю. Только скажи вот что... Твой учитель сказал: «Не говори ерунды», так?

– Так.

– Он не сказал: «Не ври», верно?

– Что? – И Сыха заморгал. – Да, точно, не сказал. Строго велел мне больше об этом не упоминать, но за ложь не ругал.

– Выходит, это не ложь. Призрак есть, – заключила Шоусюэ, и мальчик вздрогнул.

– Правда?

– Да.

Если бы ребенка наказывали за то, что он видел что-то недоступное другим, его бы отругали за ложь. А этого не произошло, более того, ему велели не упоминать этот факт. Стало быть, учитель знал, что слова И Сыха правдивы. Надо расспросить этого учителя...

И Сыха, кажется, чуть приободрился, даже лицом посветлел.

– Так чего ты хочешь? Тебе достаточно будет, если я удостоверюсь, действительно ли это призрак?

– Нет... – Мальчик совсем по-детски замотал головой. – Тот ребенок очень печален. Может быть, я могу что-то для него сделать? Я подумал: если только я его вижу, значит, что-то смог бы? Он ведь... он ведь, как и я, из хатань.

И Сыха объяснил, что, увидев загорелую веснушчатую кожу, черные круглые глаза, плоское лицо и толстые губы, он сразу понял, что мальчик принадлежал к его племени.

– Ясно.

Шоусюэ внимательно посмотрела на И Сыха. Непохоже, что этот юный евнух настолько туп, чтобы регулярно получать наказания от учителя. Скорее наоборот, гнев наставника навлекли на него проницательность и искренность.

– Ты умненький, но многого не понимаешь. Слишком прямолинейный, – сказала Шоусюэ, и мальчик помотал головой, явно не уловив смысла.

– Знаю я такого...

В голове Шоусюэ промелькнул образ одного юноши. Она видела его и вчера ночью. Неподвижный, словно гора зимой, строгий и тихий. Девушка хмыкнула, стараясь не думать об этом.

– Ты спросил, что можешь сделать. Ты уже сделал – пришел сюда.

Шоусюэ улыбнулась одними губами.

Было уже поздно, поэтому она отослала И Сыха домой, решив отправиться во Дворец летящей ласточки на следующий день. Жалко мальчишку: если не выспится и будет плохо работать, опять получит палок. Линян объясняла ей, что дети должны хорошо высыпаться.

На следующее утро Шоусюэ вместе с Цзюцзю покинула Емин-гун. Ее обычное черное платье бросалось бы в глаза, поэтому она надела лиловое и желто-зеленую юбку – подарки Хуанян, одной из наложниц с женской половины дворца.

– Ну почему вы не взяли тот гребень? Он вам так идет! – ворчала Цзюцзю.

Служанка говорила о гребне из слоновой кости с вырезанными на нем птицами и волнами, который к этому платью подарил Гаоцзюнь.

– Не буду надевать.

– Но почему? Правитель расстроится...

Шоусюэ угрюмо молчала, не зная, как выразить то, что было на сердце. Да и не могла девушка рассказать об этом Цзюцзю. Шоусюэ и Гаоцзюнь были «друзьями».

«Я хочу быть тебе хорошим другом». Стоило вспомнить лицо Гаоцзюня, который принес эту клятву, как, словно прорвав плотину, нахлынуло и затопило чувство – то ли горькое, то ли теплое. Пусть его слова не стали воздаянием ни за прошлые чувства, ни за будущие страдания, но они сгустком света сияли в груди Шоусюэ. Слабый, бледный свет. И все же – единственное ее спасение.

Правда, из-за этого девушка не понимала, как общаться с правителем. Гаоцзюнь часто приходил к ней, беседовал за чаем, но она до сих пор не была уверена, как себя вести. Тепло встречать, как друга? Но ей неизвестно было, как это делается. Что такое «друзья», чем они занимаются? Смущало и то, что сам Гаоцзюнь, похоже, толком этого не понимал.

Она шла, нахмурившись, и Цзюцзю спросила:

– Почему у вас такой задумчивый вид?

Стоило только чуть-чуть изменить выражение лица, и Цзюцзю сразу начинала расспрашивать. Шоусюэ это утомляло, но, если Цзюцзю не задавала такого вопроса, девушке почему-то становилось грустно. Раньше такого не случалось. Стоит один раз дать слабину, и к прежнему состоянию уже не вернуться!

– Ой, госпожа, смотрите, какая птичка!

Когда они вошли в рощу из лавров табуноки и рододендронов, Цзюцзю вдруг остановилась и указала на одну из веток. Там сидела птица, словно сотканная из темно-коричневой ночи с россыпью белых искр. Черные бусинки ее глаз следили за девушками.

– Это кедровка, «звездная ворона».

Птицу прозвали так из-за пятнышек, похожих на звезды. Она принадлежала семейству богини Улянь, Матушки-вороны. На изображении богини в глубине дворца Емин-гун кедровка была самой крупной из птиц, и храм в главном дворце тоже носил ее имя.

– Первый раз такую вижу. Она ведь живет на территории дворца?

– Недавно сюда откуда-то прилетела. Кажется, ей понравилась роща, и она здесь поселилась.

Во дворце нет сов. Говорят, их не жалует Матушка-ворона. Настолько не жалует, что даже без слова «сова» стараются обходиться, говорят «пернатая кошка» или «ночная птица». Возможно, из-за этого мелкие птахи спокойно живут здесь. Наверное, и кедровка поселилась в роще именно поэтому. Она кричит довольно громко, поэтому иногда люди пугаются. Вот и сейчас птичка вытянула клюв вверх, крикнула и сразу взлетела.

– Какая красивая. Вороны черные, а у этой белые пятнышки. Такая хорошенькая...

Кажется, Цзюцзю кедровка понравилась. Служанка неустанно расспрашивала Шоусюэ о том, что ест птица, и о других подобных вещах.

Они покинули рощу и некоторое время шли по галерее, когда увидели шиповник, окружавший Дворец летящей ласточки. Он уже отцвел и теперь красовался своей зеленью. Крыша дворца ярко блестела в лучах утреннего солнца. На черепицах, украшенных изображением ласточки, сидели воробьи.

Шоусюэ направилась к черному входу, которым пользовались служанки низшего ранга и рабыни. Заходить с парадного хода не хотелось, это грозило дополнительными задержками. Она никогда не встречала госпожу Ласточку, обитавшую в этом дворце, и даже не знала, как ее зовут. Позади дворца находились кухня и портняжное управление, а также павильон, где жили придворные дамы и прислужницы. Было слышно, как женщины хлопочут внутри.

– Это ты, Цзюцзю?

Из здания, находившегося справа, вышла женщина постарше, в руках которой была корзина с тканями. Она пригляделась к Шоусюэ и ее спутнице и окликнула служанку.

– Тетушка! – радостно воскликнула Цзюцзю.

Шоусюэ тоже как-то встречалась с этой женщиной из красильного управления. Ее звали А-Сю.

– Ты же теперь служишь в Емин-гун? А здесь что делаешь? А это с тобой кто? – А-Сю подозрительно взглянула на Шоусюэ.

Когда они встречались в прошлый раз, Шоусюэ была в платье кораллового цвета, которое носили прислужницы из управления дворцового убранства. Теперь же на девушке был подобающий наложнице яркий наряд с узором.

– Это госпожа Ворона, тетушка!

А-Сю широко открыла глаза. Когда Цзюцзю объяснила ей, что в прошлый раз хозяйка притворялась прислужницей, женщина взглянула на Шоусюэ еще с большим подозрением, но все-таки поставила корзину на землю, сложила руки и поклонилась, как должно.

– Я бы хотела посмотреть на ирисы в вашем саду, – сказала Шоусюэ.

А-Сю с недоумением посмотрела на нее, будто хотела спросить, зачем это понадобилось госпоже Вороне, однако без лишних вопросов провела ее в нужное место.

Сад находился примерно в центре Фэйянь-гун. Они прошли по вымощенной камнями дорожке мимо густых зеленых зарослей акаций, за которыми буйно цвели ирисы. Окружавшие их ивы мягко покачивались на ветру. Пахло водой. Прямо перед цветами стояло великолепное здание. Наверное, именно там жила хозяйка дворца, госпожа Ласточка. Здесь, среди дорожек, усыпанных камешками, можно было увидеть великое множество ирисов – мечевидные, касатики, болотные... Одни любили подтопленную почву, другие чахли от большого количества воды – хоть и похожие друг на друга, но каждый со своими особенностями, так что вырастить их здесь, наверное, было непросто.

Под белесым небом, сколько ни смотри на цветы, призрака не было видно. Хотя... Что-то чувствовалось. Шоусюэ ощутила, как между ирисами будто бы колышется воздух. Она встала под деревом и некоторое время смотрела на цветы, чуть прищурившись, а потом обратилась к А-Сю, которая почтительно ждала поодаль.

– Не было ли разговоров о том, что здесь появляется призрак евнуха?

А-Сю сделала вид, будто роется в памяти:

– Нет. Я такого не слышала.

Ответ прозвучал уверенно. А-Сю давно служила во дворце, все слухи женской половины были ей известны. Если она не знает, значит, об этом и не говорили... Однако женщина неожиданно продолжила:

– Впрочем, я слышала историю про евнуха из Дворца летящей ласточки. Хоть и не про призрака.

– И что это за история?

– О евнухе, который полюбил госпожу.

– Вот как? – Шоусюэ повернулась к женщине.

– Это было еще при прошлом правителе. В этом дворце служил евнух из племени хатань. Говорили, что это был мальчик лет десяти. Оттуда присылают много детей, избавляясь от лишних ртов. Ту местность даже называют «поставщики евнухов». Вот и мальчика прислали из этого племени.

Обращаясь к госпоже Вороне, А-Сю говорила совсем не так, как раньше, а гораздо вежливее. Столько лет прослужив во дворце, она знала, когда нужно менять манеру общения с собеседником.

– Рассказывают, госпожа, что был он еще учеником, чуэром, но ходили также слухи, что он полюбил тогдашнюю госпожу Ласточку – госпожу Янь. Конечно, говорить про ребенка «полюбил» – это преувеличение. Госпоже Янь тогда было лет пятнадцать-шестнадцать. Была она, как я слышала, ласковая и даже со своими евнухами изволила общаться по-простому. И очень госпоже нравились птичьи перья, которые подносил ей тот мальчик.

– Птичьи перья?

– Перья из хвоста голубой ласточки. Госпожа Янь изволила украшать ими прическу, настолько они были прекрасны.

Крылья этой ласточки, живущей в дворцовых рощах, темно-синие. Да и звонкий голосок тоже отличает ее среди прочих птиц.

– Конечно, ничего между этим евнухом и госпожой Янь не было, они ведь были всего лишь детьми. Я слышала, что потом мальчик умер, но точно не знаю. Когда правитель скончался, госпожу Янь взял в жены генерал Жун, командующий войском Северного приказа.

Когда император умирает, его наложницы должны покинуть дворец. Некоторые возвращаются домой и доживают жизнь вдовами, некоторые снова выходят замуж. Многих берут в жены придворные, кто-то попадает в дома торговцев. Не уходит из дворца после смерти правителя лишь Ворона-уфэй. Или, вернее сказать, не может уйти?

– Вот все, что мне известно. Больше никаких историй про евнухов из дворца Фэйянь-гун я не слышала.

– А как звали евнуха, знаешь?

– Прошу простить, мне это неизвестно.

– А известно ли тебе, кто из евнухов при прежнем правителе прислуживал в Фэйянь-гун?

– Нет. – А-Сю сокрушенно покачала головой. – Кажется, среди нынешних евнухов этого дворца таких нет, но я не уверена...

– Ясно. Что ж, спасибо. Прости, что отвлекла от работы. Ты мне очень помогла.

Поблагодарив А-Сю, Шоусюэ отпустила ее. Служанка, поклонившись, с любопытством взглянула на Шоусюэ и ушла. Интересно, какие теперь слухи она будет распускать среди других прислужниц? Наверное, будет рассказывать: «Представляете, я видела госпожу Ворону! Она и правда существует!»

Шоусюэ обернулась на заросли ирисов и поднесла руку к заплетенным в два узла волосам. Ее прическа была украшена пионами. В эту форму девушка заключила свое искусство. Она уже хотела вынуть из волос один цветок, как кто-то позвал ее:

– Госпожа Ворона!

Опустив руку, Шоусюэ повернулась на голос. От дворца по дорожке к ней бежал евнух. Это был И Сыха.

– Госпожа Ворона!

Похоже, мальчик бежал всю дорогу: грудь вздымалась и опадала, дыхание было прерывистым. Евнух уже хотел упасть на колени для приветствия, но Шоусюэ остановила его:

– Не надо поклонов. Тебе ничего не будет за то, что ты оставил учителя?

– Д... думаю, нет. Учитель... он сейчас навещает госпожу Ласточку... А мне пока... не разрешено показываться ей на глаза... – задыхаясь, говорил мальчик в перерывах между вздохами.

Учеников не пускают к хозяевам – в данном случае к хозяйке, госпоже Ласточке. Только когда наставник сочтет это возможным, будет устроена первая встреча.

И Сыха вытер пот со лба. Посещение госпожи вряд ли длится долго. Нужно спешно узнать все, что Шоусюэ хотела. Ей попадаться на глаза госпоже Ласточке тоже не хотелось.

Девушка отвела И Сыха под деревья, чтобы их не заметили раньше времени, и указала на ирисы.

– Ты видишь призрака?

Мальчик повернулся в ту сторону и сразу кивнул.

– Вижу. Он там.

Шоусюэ тоже кивнула и вытащила из волос цветок пиона. Он лег на ее ладонь и тут же стал менять форму. Нежно-розовые лепестки по одному опадали, превращаясь в дым, и разлетались в стороны. Девушка дунула на них, и дымок поплыл к ирисам, словно скользя по воздуху.

Затем он собрался в одном месте, и через него стали видны очертания человеческой фигуры, постепенно приобретающие плотность. Цзюцзю, тихонько ахнув, прикрыла ладонью рот.

В прозрачной дымке стоял евнух, совсем еще мальчик, внешне очень напоминавший И Сыха. Загорелый, с веснушками, черные глаза, плоское лицо... Мальчик из племени хатань.

Он стоял среди буйно цветущих ирисов и смотрел на дом госпожи Ласточки. Взгляд его ясных, почти прозрачных глаз, полных печали, был устремлен туда. В них стояли слезы, и это не могло не волновать. Нет ничего столь же сильно вызывающего желание помочь, как вид собирающегося заплакать ребенка. Мальчик что-то держал в руке. Что-то синее...

– Это перо ласточки!

Да, маленький евнух сжимал в руке длинное перо из хвоста синей ласточки. Шоусюэ вспомнила историю, которую только что услышала от А-Сю. О мальчике из племени хатань, который преподнес госпоже Ласточке синее перо. Наверное, она говорила об этом призраке.

Шоусюэ тихонько подошла к духу. Его губы шевелились. Он что-то бормотал высоким, тоненьким голосом. Кажется, повторял одно слово. Но она не могла понять, что он говорит. Шоусюэ обернулась на И Сыха, и тот, не дожидаясь приказа, тут же подбежал к ней. Умненький мальчик...

– Что он говорит?

Девушка решила, что это может быть язык хатань. И Сыха прислушался.

– Он говорит: «Прости».

– «Прости»?

Интересно, за что он извиняется? Шоусюэ задумалась, но сейчас для этого был неподходящий момент. Она подула на розовый дымок. Тот рассеялся, и вместе с ним фигура призрака истончилась и перестала быть видимой. Он не исчез, просто теперь его видел только И Сыха.

– Наверное, ты видишь его, потому что вы из одного племени и почти одного возраста...

«А еще потому, что у тебя ясные глаза, которые невозможно обмануть...»

– Достаточно. Иди.

Шоусюэ махнула рукой, показывая мальчику, что он может возвращаться к себе. Тот поклонился и убежал, поглядывая на ирисы, словно те так и манили его к себе.

– Ох, как нехорошо. Я забыла спросить, как зовут его наставника...

Шоусюэ подумала об этом, когда мальчик уже ушел. А ведь собиралась расспросить его.

– Но ведь можно приказать кому-нибудь, чтобы его привели... – удивленно сказала Цзюцзю.

– Позвать учителя И Сыха? Но если я буду расспрашивать его о призраке, он поймет, что мальчик приходил ко мне посоветоваться. А он ведь запретил мальчишке говорить об этом.

И его опять наверняка накажут.

Все евнухи ходят в серых одеждах, насыщенность цвета которых отличается в зависимости от ранга. Можно поискать человека в темно-сером платье, но она не знала, насколько высок его ранг. Ворча про себя, Шоусюэ направилась к зданиям. Цзюцзю пошла следом, сказав:

– Вы, госпожа, так беспокоитесь об этом мальчике...

– Вовсе нет, с чего ты взяла?

– Вы просто сама не замечаете.

– Чего не замечаю?

– Того, что вы добрая.

Шоусюэ бросила взгляд на служанку.

– Любой при виде ребенка, которого наказывают, посочувствует ему. Это не доброта. Это жалость.

– Наверное. Но вы, госпожа, добрая. Вон как стараетесь! «Добрая» – это не о чувствах, а о поступках.

Шоусюэ не нашлась что ответить.

– А ты слишком добродушная. Стоит быть осторожнее, – сказала она со вздохом, но Цзюцзю заулыбалась.

– Спасибо!

Когда они обошли одно из зданий и подошли к черному входу, стали слышны громкие звуки ударов. Шоусюэ нахмурилась. Эти звуки...

Охваченная неприятным предчувствием, она рванулась вперед. Пробежав между строениями, девушка вышла к кустам шиповника, окружавшим главное здание дворца. Дорожки там были земляные, без каменной кладки. Домики вокруг явно были жилищами евнухов. Впереди стояли несколько человек. Двое мужчин удерживали на коленях мальчика, а сзади стоял третий, с палкой в руке. Рядом с ним – еще один, в более темной, чем у других, одежде. Он сурово смотрел на ребенка. Можно было не присматриваться – на коленях стоял И Сыха. Евнух, который держал палку, занес ее над головой, и Шоусюэ крикнула:

– Прекрати!

Голос прозвучал резко, и евнухи удивленно взглянули на Шоусюэ. Ускорив шаг, она подошла ближе.

– Что вы делаете? Отпустите его!

Она бросила сердитый взгляд на евнухов, удерживавших И Сыха, и те тут же в страхе разжали руки.

– Простите, что вам пришлось увидеть такое неприглядное зрелище, госпожа.

Евнух в темно-сером платье опустился на колени, сложив руки перед грудью. Вряд ли он знал, кто перед ним. Скорее всего, подумал, что это наложница императора или придворная дама высокого ранга, поэтому и приветствовал ее таким образом. Вытянутое лицо землистого цвета. Губы тонкие, бледные. Крупный лоб говорил о незаурядном уме, внешне довольно красив, но глаза навыкате смотрят раздраженно. Наверное, это и был учитель И Сыха – цвет его одежды был темнее, чем у остальных евнухов, но не настолько, как у евнухов высокого ранга.

– Вы, вероятно, удивитесь, но это нередкое событие среди евнухов. Прошу, не обращайте внимания.

Слова звучали вежливо, но смысл был ясен: не вмешивайся. Наверное, он решил, что Шоусюэ, поскольку ее сопровождала лишь одна служанка, была все же дамой не самого высокого ранга, вот он и разговаривал с ней так. Шоусюэ взглянула на И Сыха. Мальчик, закусив губу, еле сдерживал слезы.

Шоусюэ холодно посмотрела на его наставника.

– Как тебя зовут?

– Канлань.

– Канлань? А я – Ворона-уфэй.

На лице Канланя, внимательно смотревшего на Шоусюэ, впервые промелькнула неуверенность.

– Госпожа Ворона? Но ведь...

Кажется, он не знал, как следует вести себя с ней. Перед ним стояла госпожа Ворона – непонятное существо, почти не выходящее из своего дворца, владеющее странным искусством...

– Почему вы наказываете его? – Шоусюэ перевела взгляд на И Сыха.

Канлань ответил, склонив голову:

– Он без спроса покинул свой пост, мы наказываем мальчика за то, что не могли его найти.

– Это случилось по моей вине.

Канлань удивленно посмотрел на нее, но тут же снова опустил взгляд. Евнухам не дозволялось смотреть прямо в лицо наложницам.

– Я наткнулась на него и велела показать мне сад. Это ведь И Сыха? Он сказал мне свое имя.

– Совершенно верно, это И Сыха.

– Значит, виновата я. Прошу извинить меня за нарушение. Простите мальчика.

– Правда? Что ж, повинуюсь, – ответил евнух.

Но его явно не убедили слова Шоусюэ. Может быть, стоит его припугнуть? Не хотелось бы, чтобы мальчика наказали после того, как она уйдет.

– Кстати, я хотела кое-что спросить.

– Слушаю, госпожа.

– При предыдущем правителе во дворце Фэйянь-гун умер евнух, это верно?

Лицо Канланя превратилось в неподвижную маску.

– Мальчик из племени хатань. Еще совсем юный, примерно такого же возраста, как И Сыха. Он сейчас в саду. Стоит среди ирисов, сжимая в руке перо ласточки.

Все евнухи побледнели. Белое лицо Канланя исказилось.

– Это И Сыха сказал вам такую глупость?

Шоусюэ холодно смотрела на него.

– Я всего лишь сообщила о том, что видела своими глазами. Ты считаешь это глупостью?

– Н... нет!

– Канлань!

Она не сводила с евнуха глаз.

– Ты ведь знаешь об умершем мальчике, верно?

Канлань вздрогнул и все-таки поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Шоусюэ, и евнух уже не мог отвести глаз, будто зрачки Шоусюэ притягивали его. Они сверкали обсидиановой чернотой, тая в себе глубокую бездну, и в то же время были спокойны и прозрачны. Это пугало.

– От меня нельзя ничего скрыть.

– Д... да, мне действительно известно, что когда-то во дворце Фэйянь-гун умер евнух из племени хатань...

На лбу Канланя выступил пот. Голос евнуха еле заметно дрожал.

– Я слышал, что ему отрубили голову за какой-то недозволительный проступок. Но подробностей я не знаю. Это правда.

Казнили? Потому что он влюбился в наложницу?

– И, зная об этом, ты посмел назвать мои слова глупостью?

– П... прошу меня простить! Просто я подумал, что, если слух об этом дойдет до госпожи Ласточки, ей будет неприятно!

– И потому, узнав о появлении призрака, ты решил молчать?

Канлань повторял:

– Простите, простите меня. Место, где растут ирисы, находится прямо перед покоями госпожи, это самая красивая часть сада. Если она узнает о призраке...

– Тебе известно, как звали погибшего евнуха? – прервала Шоусюэ многословные объяснения Канланя.

– Нет, – ответил тот.

– А знаешь ли ты евнухов, которые при прошлом правителе служили во Дворце летящей ласточки? – спросила она, но получила такой же отрицательный ответ.

Кажется, придется просить Гаоцзюня. Не хочется, но деваться некуда.

– Теперь ты должен прекратить эти бессмысленные наказания. Если ослушаешься – ничего хорошего тебя не ждет. Я знаю твое имя.

Имя можно использовать при наложении проклятья. Вот для чего Шоусюэ спросила, как зовут евнуха, – чтобы припугнуть. Канлань, все такой же бледный, поклонился ей. Она украдкой бросила взгляд на И Сыху. Мальчик немного успокоился.

По дороге от Фэйянь-гун к своему дворцу девушка окликнула:

– Вэнь Ин!

С верхушки стоявшего рядом лавра перед ней легко спустился юноша и преклонил колени. Это был телохранитель Шоусюэ, молодой красивый евнух со шрамом на лице, еще не достигший двадцатилетнего возраста. Опустив глаза вниз, Вэнь Ин ждал ее приказаний.

– Передай Гаоцзюню, чтобы в ближайшее время пришел в Емин-гун.

Юноша кивнул и мгновенно исчез.

* * *

Когда Шоусюэ скрылась из виду, Канлань наконец встал с колен. Несмотря на то что он никуда не бежал, дышал мужчина прерывисто.

– Что с вами? – заботливо, но с недоумением спросил один из его подчиненных.

Ему явно было непонятно, зачем так пугаться. Пусть даже с ними разговаривала эта непостижимая госпожа Ворона.

Канлань, не вытирая струящийся по лицу холодный пот, сглотнул.

– Ее глаза... – проронил он хриплым голосом. – В ее глазах я видел чудовище.

Он больше ничего не сказал, но содрогнулся всем телом.

Гаоцзюнь пришел в тот же день, в первую стражу^[1].

– Нечасто я слышу от тебя просьбы, – ровным голосом сказал он, даже не улыбнувшись. – Ты в чем-то нуждаешься?

– Я хочу узнать имя евнуха, который при прошлом правителе служил во Дворце летящей ласточки и был казнен. Совсем еще мальчик, из племени хатань. А еще я хочу знать, где сейчас евнухи, которые прислуживали там в то время, – коротко объяснила Шоусюэ.

Гаоцзюнь не стал уточнять причину этой просьбы. Он молча сделал знак Вэй Цину, стоявшему поодаль. Красавец Вэй Цин тут же ответил:

– Я прикажу проверить записи в отделе найма дворцовых слуг.

Во взгляде, который он бросил на Шоусюэ, явственно читалось: «Не смей утруждать повелителя!» Шоусюэ, отвернувшись, проигнорировала этот взгляд.

– Евнухи из племени хатань есть и у меня. Многие из них поступают на службу с детства.

– Так избавляются от лишних ртов?

– И это тоже...

Гаоцзюнь вдруг запнулся, что было для него редкостью. На лице императора отразилось замешательство.

– Что такое?

Он не ответил, и Шоусюэ посмотрела на Вэй Цина. Тот неохотно пояснил:

– За них можно выручить много денег.

– Много денег? А что, дворец их покупает?

– Покупают посредники. Потом у них мальчиков приобретает чжи-дафу, ответственный за обеспечение женской половины дворца слугами-евнухами. Чем лучше товар, тем дороже, так что маленькие мальчики тоже могут дорого стоить. Легче воспитать слугу с детских лет – ведь в нем сильнее будет верность хозяину. Дороже всего просят за хорошеньких детей, потому что такие нравятся придворным дамам, – объяснил Вэй Цин. И добавил холодно: – Тема низкая, прошу повелителя и госпожу Ворону извинить меня за то, что произнес неприятные слуху речи.

Что означало: «Не смей поднимать такие темы перед повелителем!»

– Этот сам начал.

Брови Вэй Цина взметнулись вверх, когда он услышал, как Шоусюэ называет императора «этот». Ей не хотелось ввязываться в спор, поэтому она повернулась к Гаоцзюню.

– А что, наказание палками – обычное дело при воспитании новых евнухов?

– Ты сама видела? – спросил в ответ Гаоцзюнь.

Девушка кивнула.

– Зависит от наставника, – проронил он.

Эта тема, видимо, была для императора, и так немногословного, особенно трудной для обсуждения.

– Похвальным обычаем его не назовешь. Маленького ребенка держат несколько взрослых и причиняют ему такую боль...

– Шоусюэ! – перебил ее Гаоцзюнь.

Девушка замолчала. Ее охватывало необъяснимое волнение, когда правитель обращался к ней по имени. Голос Гаоцзюня нес в себе спокойное, мягкое, как от зимнего солнца, тепло.

– Воздержись от обсуждения подробностей перед евнухом.

Шоусюэ взглянула на Вэй Цина. Тот опустил глаза и чуть улыбался.

– Ничего страшного, повелитель. Не обращайте на меня внимания.

Глядя на его лицо, Шоусюэ поняла: видимо, Вэй Цину тоже приходилось подвергаться этому наказанию. Да такому, что вспоминать о нем не хотелось.

– Прости.

Услышав, что она извиняется, Вэй Цин вскинул на нее удивленные глаза. Он как будто хотел что-то сказать, но промолчал.

– А что, во Дворце летящей ласточки появился призрак евнуха? – тихо спросил Гаоцзюнь.

Девушке иногда казалось, что он говорит слишком тихо. В голосе Гаоцзюня слышались спокойствие и нежность, недопустимые для императора. Бесстрашное лицо выглядело проницательно и холодно одновременно. А взгляд мягкий, и ведет он себя как зрелый муж.

Шоусюэ знала, что за внешним спокойствием скрывалось холодное пламя ненависти, никогда не прорывавшееся наружу.

– Это ребенок из племени хатань. Он держит в руке перо синей ласточки.

– Перо синей ласточки? Одна из красивейших птиц, которых можно заметить во дворце. Я видел, что некоторые дамы украшают этими перьями прически или подвески.

– Так ты тоже обращаешь внимание на женские украшения? – удивленно спросила Шоусюэ.

Она считала императора угрюмым типом, мало интересующимся противоположным полом. Гаоцзюнь промычал что-то невнятное.

Издалека донесся голос, возвещавший о появлении ночной стражи. Император встал – видимо, собрался уходить.

– Одна из наложниц занедужила. Пойду навещу ее.

– Тебе необязательно сообщать мне о том, куда собираешься идти.

– Я чувствую себя виноватым за то, что не могу остаться подольше, хотя ты сама позвала меня.

– Я тебя позвала, потому что у меня было дело. Совершенно необязательно оставаться надолго.

– А я хотел с тобой поговорить. Мы ведь друзья, – совершенно серьезно сказал Гаоцзюнь, и Шоусюэ не нашлась что ответить.

Его глаза смотрели так искренне, что она не могла ответить грубостью.

– Я не очень понимаю, что такое друзья, – через силу проговорила Шоусюэ.

– Правда? Я тоже, – спокойно ответил Гаоцзюнь. – А раз ни ты, ни я не знаем, как должно быть, остается вдвоем аккуратно нащупывать путь.

Гаоцзюнь вынул из-за пазухи парчовый мешочек и положил на ладонь Шоусюэ. Она развязала горловину. Оттуда пахнуло сладким – внутри лежали цукаты, засахаренные плоды лотоса. Шоусюэ не могла отвести глаз от покрытых тонким слоем сахара шариков.

– Выходит, что лучше всего я знаю твои пристрастия в еде.

Шоусюэ обожала лотосовые цукаты. Гаоцзюнь почти каждый раз приносил ей и другие лакомства – сушеные фрукты, леденцы, медовые лепешки, приготовленные на пару. Все это было удивительно вкусным.

Крепко прижимая мешочек к груди, Шоусюэ все-таки посмотрела на Гаоцзюня сурово:

– Не думай, что можешь прикормить меня.

– Я просто хотел посмотреть, как радуется моя подруга.

Шоусюэ промолчала. То ли он действительно так думает, то ли просто шутит... Впрочем, Гаоцзюнь никогда не шутит. Девушке стало неловко, и она отвела глаза. В отличие от него, она не могла открыто выразить свои чувства.

Шоусюэ – пленница дворца Емин-гун. А Гаоцзюнь – нет. Ей приходится оставаться в плену из-за императора – государя Лета. Государь Лета и государыня Зимы. Один не может существовать без другого. Существование обоих погребено глубоко в недрах истории. Одного – в истории правителей страны, другой – в истории Вороны-уфэй. Когда-то государыня Зимы, уфэй, была сокрыта на женской половине ради того, чтобы позволить императору быть императором. Когда она стоит лицом к лицу с Гаоцзюнем, в душе поднимается то ли гнев, то ли бессильная досада на эту нелепость...

Но ведь именно Гаоцзюнь вызвался быть рядом с девушкой в ее тяготах. Он протянул руку, и она эту руку приняла. Для Шоусюэ император стал единственным спасением. Ее светом...

Закусив губу, Шоусюэ подняла взгляд на Гаоцзюня.

– А я не знаю, что может порадовать тебя.

– Меня?

Словно удивившись ее словам, он широко раскрыл глаза. Лицо Гаоцзюня редко меняло свое выражение.

– Я... я даже не могу назвать то, что принесло бы мне радость, – серьезно ответил Гаоцзюнь, немного подумав. После чего проронил: – За всеми этими делами я перестал понимать свои чувства.

Эти слова, похоже, отражали подлинное состояние его души. Он жил, не ощущая радостей и удовольствий, чтобы не показать свою слабость вдовствующей императрице, которая так долго его мучила. Но ее больше нет!

– Мне показалось, что тебе нравилось вырезать птичку.

Гаоцзюнь, с его умелыми руками, хорошо резал по дереву. Император рассказывал, что в детстве его обучил этому евнух, к которому он привязался.

– Правда? – Задумавшись, Гаоцзюнь потер пальцем подбородок. – Пожалуй. Возможно, это и так. Спасибо, что подсказала.

Его губы едва тронула улыбка, что происходило чрезвычайно редко. Похоже, что-то его порадовало.

– Я еще приду. Когда узнаю про евнухов из Дворца летящей ласточки, пришлю кого-нибудь.

С этими словами он вышел из комнаты. Ожидавшие императора на улице десять с лишним евнухов разом преклонили колени. В Емин-гун он всегда берет с собой только Вэй Цина, а такое количество сопровождающих, наверное, нужно было потому, что потом он направлялся к другой наложнице.

Вэй Цин, который должен был спускаться по лестнице вслед за Гаоцзюнем, вдруг повернулся к Шоусюэ и быстро прошептал:

– Госпожа Ворона, вы, кажется, обеспокоены судьбой евнуха, который понес наказание палками. Прошу, забудьте об этом.

– Что?

– Если вы не собираетесь взять его к себе, то не стоит думать о помощи. Для самого мальчика ничего хорошего из этого не выйдет.

Быстро проговорив это, Вэй Цин, как обычно, тенью последовал за повелителем. Шоусюэ некоторое время стояла у входа, провожая его глазами.

На следующее утро, в час Дракона^[2], прибыл посланник от Гаоцзюня. Это был Вэнь Ин.

– У меня письмо от начальника дворцовой стражи. Это список евнухов Дворца летящей ласточки, служивших там при прошлом правителе.

Шоусюэ открыла послание. Там убористым почерком были записаны имена. Видимо, этот список составил Вэй Цин. Несмотря на то что бумага была плотно исписана, тушь везде лежала ровно, знаки не становились ни бледнее, ни темнее, что очень хорошо демонстрировало характер евнуха.

– А под именами, как мне сказали, указано их нынешнее место службы.

– Ясно.

Действительно, под именами было начертано: «Дворец сидящего журавля», «управление дворцовых дел» и так далее.

– А как звали казненного евнуха?

– Юй Иса.

– А, вот он.

Имя было перечеркнуто красной тушью. Под ним – пусто, никаких пометок. От этой пустоты дохнуло холодом.

– Хорошо. Поспрашиваю у них про Юй Иса.

– Вы сами, госпожа? – Вэнь Ин удивленно посмотрел на нее. – Но их почти тридцать человек!

– Вряд ли мне придется расспрашивать всех. Их дворцовая служба не была одинаковой, обязанности и учителя у каждого были свои. Сначала попробую узнать, кто из этого списка обучался у того же наставника, что и Юй Иса. Думаю, они больше всех знают о той истории.

Шоусюэ подняла глаза и посмотрела на Вэнь Ина, стоявшего перед ней на коленях.

– Ты кого-нибудь из них знаешь?

Тот быстро просмотрел список и кивнул.

– Только одного. Вот этого, по имени Ши Сянь.

Под именем, на которое указал юноша, было написано «Юаньян-гун». Дворец мандаринок... Там жила Хуанян, госпожа Мандаринка. Шоусюэ обернулась на державшуюся поодаль служанку.

– Цзюцзю, мы идем в Юаньян-гун.

Служанка радостно занялась приготовлениями. Когда Шоусюэ прошла за занавеси, девушка уже вынула из сундука и разложила на кровати платье персикового цвета и юбку цвета граната. Это тоже были подарки Хуанян. Ей нравилось шить наряды для Шоусюэ, у которой вся одежда была черной.

– Вэнь Ин! – окликнула Шоусюэ евнуха, который ждал за занавесями, пока Цзюцзю переодевала госпожу.

– Слушаю! – ответил тот.

– А ты всегда служил под началом Вэй Цина?

– Да. Вэй Цин был моим наставником с тех пор, как я попал во дворец.

– А он, наверное, не лупит своих чуэров?

– Нет.

Вэнь Ин лишнего не скажет. Шоусюэ, глядя на платье, в которое ее одевали, продолжала:

– Представь, что тебя должны будут наказать палками, но кто-то вмешается и спасает... Будут у тебя из-за этого проблемы?

За занавесями воцарилось молчание. Вэнь Ин, скорее всего, видел, как вчера она избавила И Сыха от наказания.

– Это зависит от наставника, – медленно ответил телохранитель.

– Ты хочешь сказать, что есть такие, кто из-за неуместной помощи назначит еще более суровое наказание?

В ответ скороговоркой прозвучало:

– Госпожа предупредила того учителя из Дворца летящей ласточки, так что, я думаю, вероятность этого мала.

Шоусюэ припугнула наставника мальчика, потому что опасалась именно того, о чем говорил Вэнь Ин. Сработает ли это? Если нет... Если этот евнух окажется более злобен, чем она думала...

Девушка глубоко вздохнула.

– Вам не нужно мучить себя этим, госпожа. Так живут все чуэры.

Вэнь Ин, видимо, хотел ее утешить – обычно молчаливый, теперь он все говорил и говорил.

– Мне просто повезло с учителем – господином начальником стражи.

– А в каком возрасте ты попал во дворец?

– В шестнадцать лет.

– Вот как? Я думала, раньше.

Несмотря на шрам на щеке, Вэнь Ин был красив. Шоусюэ считала, что из-за привлекательной внешности его взяли в евнухи еще в детстве.

– До шестнадцати лет я был акробатом в цирковой труппе.

– Это артисты, которые исполняют песни и танцы?

– Изначально это были шаманы, которые объезжали прибрежные районы, молясь о богатом улове. А сейчас они в основном устраивают представления на перекрестках больших дорог или нанимаются к торговцам и чиновникам.

Труппу, где служил Вэнь Ин, нанял судья одного приказа.

– Так вот почему ты такой ловкий... Ты был акробатом!

– Поэтому меня и взял к себе господин начальник стражи.

Его искусство бережет его... Интересно, почему же из акробатов он ушел в евнухи? Однако вряд ли было уместно задавать такой вопрос. Как и у И Сыха, у них у всех были свои причины.

После того как был завязан пояс, Шоусюэ вышла из-за занавесей.

– Думаю, если ты будешь рядом, мне будет легче говорить с этим Ши Сянем. Не отходи от меня сегодня.

И она направилась во Дворец мандаринок в сопровождении Цзюцзю и Вэнь Ина. Белые камешки дорожек освещало яркое утреннее солнце. При каждом шаге парчовых туфелек раздавалось легкое похрустывание. Солнце еще не поднялось высоко, и в воздухе сохранялась приятная прохлада раннего утра. Розы у дворца уже отцвели, лишь иногда в зелени то там, то сям можно было увидеть увядающий цветок. Но, даже утратив яркость своего буйного цветения, они сохранили в своем угасании нечто пленительно умиротворяющее.

До самого дворца вела дорожка из отшлифованных, словно поверхность спокойной воды, камней. Когда они шли по ней, из распахнутых дверей появилась Хуанян.

– Добро пожаловать, сестричка!

Смягкой улыбкой хозяйка дворца спустилась по лестнице. За ней вереницей тянулись прислужницы с зонтиками и соломенными шляпами.

На Хуанян было нежно-голубое платье, расшитое цветами, и зеленовато-голубая юбка в тон. Она была свежей, как летний ветерок, и, казалось, источала аромат мяты. Старше Шоусюэ лет на десять, Хуанян относилась к ней как к младшей сестренке – говорила, что ее самой младшей сестре столько же лет. Она с любовью называла Шоусюэ «сестричкой» и настаивала, чтобы та звала ее «сестрицей».

– Как вам идет этот наряд! Я так и думала, что персиковый цвет будет вам к лицу! Хотите, в следующий раз изготовлю для вас ярко-голубое шелковое платье? К этому времени года будет очень хорошо! Ах, но и менее яркий цвет, как медная патина, тоже будет красив!

– Не надо ни того ни другого, – нахмурилась Шоусюэ, но Хуанян ее не слушала.

Все равно сошьет и принесет – Шоусюэ не могла ей отказывать.

– Прошу, входите. Сейчас заварим чай...

– Я пришла не чаи распивать. У меня дело к вашему евнуху.

Хуанян, поднимавшаяся по лестнице, обернулась.

– К евнуху? Позвать его?

– Не надо. Я сама к нему схожу. Где можно найти прислужника по имени Ши Сянь? – Шоусюэ огляделась.

Здесь было несколько мужчин, но Ши Сяня между ними, кажется, не было. Евнухи переглянулись, и один из них ответил:

– В это время он должен готовить благовония в дальнем павильоне.

– Проводи меня туда, – приказала ему Шоусюэ.

По галерее они направились вглубь дворца. В дальней части территории находилось несколько павильонов. У каждого было свое предназначение: в них хранились наряды и украшения, хозяйственные принадлежности, благовония, книги.

– Думаю, он здесь, готовит благовония для госпожи.

Павильон, куда привел ее евнух, отличался от других зданий: он был приподнят над землей и стоял на досках, выложенных в форме колодца.

– Ши Сянь, ты здесь? – позвал евнух, открывая дверь.

Внутри стояли ряды сундуков, а между ними сидел на корточках мужчина. Рядом с ним располагался поднос со шкатулкой, внутри которой лежал источающий аромат кусочек дерева. Шоусюэ тоже каждый день воскуривала благовония.

– Ши Сянь, госпожа Ворона хочет тебя о чем-то спросить.

Евнух закрыл шкатулку, отодвинул поднос в сторону и повернулся к Шоусюэ.

Он был молод, может быть, чуть старше двадцати. Несмотря на свой довольно высокий рост, нетипичный для евнуха, Ши Сянь выглядел хрупким из-за тонких и длинных конечностей. Лицо было худощавым и вытянутым, взгляд – мягким и ласковым. Внешность не самая выдающаяся, но смотреть приятно.

Евнух опустился перед Шоусюэ на колени и поклонился.

– Я Ши Сянь. Извольте приказывать, госпожа.

Шоусюэ подозвала державшегося позади Вэнь Ина. Он тоже опустился перед ней на колени и, поклонившись, ответил:

– Слушаю, госпожа.

– Это действительно известный тебе Ши Сянь?

– Совершенно верно.

Шоусюэ кивнула и повернулась к Ши Сяню.

– Прости, что отвлекаю от дел, но мне нужно кое-что узнать. Пойдем.

Она решила поговорить на улице, а подготовленные Ши Сянем благовония поручила забрать евнуху, который сопровождал ее сюда. Не дав Ши Сяню снова пасть на колени, Шоусюэ села на лестницу у павильона.

– Откуда ты его знаешь? – спросила она Вэнь Ина.

– Я тоже когда-то служил во Дворце мандаринок, – ответил тот.

Поскольку юноша всегда находился под началом Вэй Цина, то, скорее всего, выполнял здесь какое-то задание в качестве шпиона. Сейчас об этом говорить было нельзя, поэтому Шоусюэ просто кивнула. Затем перевела взгляд на Ши Сяня.

– Я хотела расспросить тебя об этом дворце.

Евнух с подозрением взглянул на нее:

– О Дворце мандаринок? Наверное, о временах предыдущего правителя?

– Верно. Ты ведь служил здесь? Помнишь, был ли здесь тогда евнух по имени Юй Иса?

Ши Сянь удивленно посмотрел на нее. Видимо, помнит. Впрочем, это естественно, ведь того казнили.

– Помню... – В его голосе звучала боль. Нет, скорее скорбь. – Его казнили. А ведь он был еще ребенком.

– За какую провинность?

– Что?

– За что его казнили?

Во взгляде Ши Сяня появилось беспокойство.

– Я... я тогда тоже был ребенком, так что подробностей не знаю...

– А у вас с Юй Исой был один учитель?

– Нет, разные. Наставником Юй Исы, кажется, был Ван Вэнь...

Шоусюэ вынула из-за пазухи листок и поискала там это имя. Сейчас Ван Вэнь служил в управлении дворцовых дел.

– Я слышала, что Юй Иса влюбился в госпожу Ласточку, это правда?

Ши Сянь на мгновение прикрыл глаза, будто вспоминая что-то давно забытое.

– Можно ли назвать это влюбленностью? Он ведь был ребенком. Это было ближе к обожанию. Она была таким далеким от нас существом...

– Говорят, он подарил ей птичье перо?

Стоило ей упомянуть об этом, Ши Сянь побледнел.

– Что с тобой?

– Н... ничего.

Упав на колени, евнух сложил руки лодочкой и опустил голову. Теперь его лицо нельзя было рассмотреть.

– Прошу меня простить. Мне вдруг стало нехорошо...

Шоусюэ встала и заставила Ши Сяня опустить руки. Он был бледен.

– Прости, я зря заставила тебя стоять. Наверное, у тебя кровь отлила от головы. Посиди спокойно.

Она велела Цзюцзю принести что-нибудь, что можно было использовать как подушку. Та выпросила у слуг сверток ткани. Его подложили под голову Ши Сяню, заставив евнуха лечь. Через некоторое время лицо Ши Сяня снова порозовело. Шоусюэ внимательно следила за ним.

– Ши Сянь, ты знаешь, что во Дворце летящей ласточки появился призрак?

Тот, все еще довольно бледный, чуть приоткрыл глаза.

– Это дух Юй Исы. Ты слышал о нем?

Евнух медленно покачал головой.

– Ясно... – медленно проговорила Шоусюэ.

Поручив здешним прислужницам и евнухам позаботиться о Ши Сяне, Шоусюэ повернулась к телохранителю.

– Пойдем к Ван Вэню.

Если он был наставником Юй Исы, значит, лучше всех осведомлен о случившемся. Как учитель мальчика, он должен был тоже понести какое-то наказание.

– Госпожа, но Ши Сянь... – начал было Вэнь Ин, но Шоусюэ перебила его:

– Оставь. Поговорю с ним после.

Она заметила, что евнуху было что-то известно. Но его состояние не позволяло проводить допрос, а принуждение не гарантирует правды.

Придется зайти с другой стороны... Надо будет вытащить из Ван Вэня все, что возможно.

Управление дворцовых дел и служба дворцовых врат находились в южной части женской половины дворца. Эта часть была окружена глиняной стеной. Евнухи из управления дворцовых дел зажигали светильники во дворце, а также отвечали за шторы и занавеси.

В помещении управления стояли полки, заставленные огромным количеством свечей, светильников и сосудов с маслом. Между ними хлопотливо сновали слуги, проверяя, все ли в порядке, нужное ли количество подготовлено. Во дворце много сотен светильников, их нужно зажигать каждый вечер, а это нелегкий труд. Вечером дворец ярко освещен. Лишь Емин-гун остается во тьме.

Шоусюэ обратилась к оказавшемуся рядом евнуху и попросила позвать Ван Вэня. Тот прибежал откуда-то из глубины комнаты. На вид лет сорок с лишним, расторопный. Маленькие глазки беспокойно моргали – видимо, по привычке. Да и весь он был какой-то нервный. Наверное, Ван Вэнь, узнав о том, что его вызывает одна из придворных дам, да еще и сама госпожа Ворона, запаниковал, не понимая, что могло послужить поводом.

– Ты знаешь евнуха по имени Юй Иса? – прямо спросила Шоусюэ.

Ван Вэнь, услышав это имя, словно камень проглотил.

– Как такое забыть. Это чиэр, мой ученик...

– Я слышала, его казнили. За какую провинность?

– За убийство птицы.

– Что?!

Шоусюэ не могла сдержать удивления. Такого она не ожидала... Во дворце запрещено убивать птиц, ведь они – семья госпожи Улянь, Матушки-вороны!

– Юй Иса убил голубую ласточку. За это его приговорили к обезглавливанию. – Ван Вэнь вздохнул. – Я тоже был подвергнут наказанию палками, как его наставник. Да еще и изгнан на никчемную должность. И за что такое...

Шоусюэ, игнорируя его причитания, спросила:

– Но почему Юй Иса убил птицу?

– Он хотел понравиться госпоже Янь и дарил ей птичьи перья. Поймал ласточку, чтобы выдернуть у нее перо, но случайно погубил птаху.

Неважно, случайно ты убил птицу или намеренно, за это полагается смертная казнь...

– Вдовствующая императрица тогда очень гневалась: мол, это неописуемо – мало того что посмел мечтать о придворной даме, что недопустимо в его положении, так еще и птицу ради собственной корысти загубил! Вот и приказала разделаться с мальчишкой. Мол, благодарите, что не колесованием.

Тогдашняя вдовствующая императрица... Это же та самая, которая лишила Гаоцзюня престола и которую он недавно казнил! Шоусюэ стало противно при мысли о той, кто ради собственной наживы безжалостно уничтожила столько жизней. Но вдовствующая императрица уже покинула этот мир. Винить теперь некого.

– Юй Иса что-нибудь говорил? Перед смертью?

– Нет, – покачал головой Ван Вэнь. – Только проливал слезы, не помня себя.

– Ясно...

На сердце у нее было тяжело. Перед глазами встал призрак Юй Исы, неподвижно стоящий среди ирисов. Шоусюэ спросила Ван Вэня:

– А он не говорил «прости меня»? На языке хатань?

– Хм... Я ведь не знаю этого языка, госпожа... – Евнух снова заморгал, с беспокойством глядя на Шоусюэ. – А что вы пытаетесь выяснить? В том деле возникли какие-то проблемы?

– Нет, ничего подобного. Я просто хотела узнать подробности.

Она отпустила все еще взволнованного Ван Вэня на рабочее место и вернулась той же дорогой, по которой пришла, собираясь еще раз зайти во Дворец мандаринок.

Выйдя из павильона управления дворцовых дел, Шоусюэ направилась к воротам. Вокруг царила теснота из-за плотно стоящих зданий. Среди них было и жилье для евнухов, которые здесь служили. Там же селили и тех, кто недавно попал во дворец. Они обслуживали старших товарищей.

Рядом с входом в этот павильон сидел на корточках некрупного сложения мальчик.

– Это же...

Шоусюэ направилась к нему. Стены павильона, когда-то белые, теперь были покрыты слоем пыли и плесени. Евнух спиной опирался на эту стену.

– И Сыха! – окликнула его Шоусюэ.

Мальчик резко поднял голову. Глаза красные, зрачки мутные. Да, это был И Сыха.

– Госпожа Ворона!

Он шмыгнул носом и быстро вытер глаза, затем встал и преклонил перед ней колени.

– Что ты здесь делаешь?

Девушка заставила его подняться и отряхнуть грязь с коленей. Мальчик испуганно замер, стараясь сдержать слезы.

– Как твоя служба во Дворце летящей ласточки? – спросила Шоусюэ, и глаза И Сыхи вновь затуманились.

– У... учитель... он сказал, что не может за мной присматривать... велел уходить.

– Что?!

У Шоусюэ похолодели кончики пальцев. Неужели это из-за нее? Угроза не подействовала? Или, наоборот, подействовала слишком сильно? Так или иначе, она ошиблась в расчетах.

– Прости, – извинилась она.

Но мальчик замахал руками и замотал головой.

– Нет-нет, это не из-за вас, госпожа. Это я... я говорил о призраке, и учитель испугался. Это я виноват, – удрученно сказал он.

Шоусюэ показалось, что И Сыха говорит так, чтобы ее утешить.

– Учитель оказался опасливым. Поэтому он и не хотел слушать про призрака, а когда увидел вас... – Мальчик замолчал и потупился.

Видимо, все-таки ее угроза подействовала слишком сильно. Шоусюэ оглянулась на Вэнь Ина:

– Что делать чиэру, если его выгнал наставник?

– Можно пойти к другому. А до того пока жить здесь, прислуживая старшим.

Вэнь Ин ответил слишком быстро. Видимо, так случалось нередко.

– Ясно.

– Однако, – добавил юноша, – ученику, которого выгнали, а потом приняли снова, приходится нелегко.

И Сыха закусил губу, Шоусюэ молчала.

– Ну же, Вэнь Ин! – Цзюцзю укоризненно потянула его за рукав. – А что-нибудь более приятное ты не можешь сказать?

Ответ был горьким:

– Не могу.

– Ясно. Попрошу Гаоцзюня... Нет, Вэй Цина. Умных мальчиков везде должны ценить. А до того побудешь в моем дворце.

И Сыха поднял голову, его бледные щеки быстро розовели.

– Б... благодарю вас!

– Так, может, лучше просто приписать его к Емин-гун? – с надеждой спросила Цзюцзю, но Шоусюэ покачала головой.

– Нам люди не нужны.

Она с самого начала была одна. Не хотелось бы еще увеличивать количество слуг. Ворона-уфэй живет в одиночестве. Она не подпускает к себе людей, не собирает их. Такова ее жизнь. Линян тоже так жила. К тому же... Госпоже Вороне не в чем прислуживать. Она отличается от других наложниц. А из-за того, что госпожа Ворона занимается потусторонним миром, у нее во дворце могут происходить страшные и неприятные вещи.

Девушка молча раздумывала об этом, но вдруг заметила, что И Сыха смотрит на нее.

– Что тебе?

– Ой, нет... прошу прощения.

Мальчик потупился. Евнухи не должны смотреть в лицо придворным дамам, но Шоусюэ было все равно.

– Я не сержусь.

– Я... прошу прощения... У вас очень красивые глаза, госпожа Ворона.

– Правда? – Шоусюэ слабо улыбнулась. – Линян, предыдущая госпожа Ворона, тоже так говорила.

Она пошла вперед. И Сыха продолжал смотреть на нее. Вэнь Ин и Цзюцзю направились следом.

– И вовсе нет там никаких чудовищ. Просто красивые глаза, – пробормотал мальчик на своем языке и бросился следом за остальными.

* * *

Шоусюэ вернулась во Дворец мандаринок, зайдя с черного хода – не хотелось опять попадаться Хуанян. Подозвала первого попавшегося евнуха и спросила, как себя чувствует Ши Сянь.

– С ним уже все в порядке. Он сейчас в дальних покоях, толчет чайные листья.

В задней части дворца находился небольшой дворик. Вытащив туда стул и стол, Ши Сянь толок чай в специальной ступке. Рядом сидел на корточках евнух помладше и обжаривал листья на очаге, выпаривая жидкость. Для чая разбивали спрессованные в брикет листья, обжаривали их, толкли, просеивали через сито и, наконец, заваривали.

Вокруг плыл аромат нагретых чайных листьев и легкий запах перетираемой зелени. Оба евнуха встали и поклонились Шоусюэ.

– Фуэр, позови кого-нибудь потолочь листья вместо меня, – сказал Ши Сянь молодому евнуху.

Тот недоуменно нахмурился:

– Но дамы не возьмут чай, растертый кем-то еще. На меня рассердятся.

Видимо, Ши Сянь был хорош в своем деле.

– Я извинюсь перед ними, – сказал он, выпроваживая Фуэра из дворика.

Затем снова встал на колени перед Шоусюэ.

– Прошу простить меня, госпожа Ворона, за недавнее недостойное поведение. Вам не пристало удостаивать меня такого внимания вместо того, чтобы выбранить за этот проступок.

– Ты уже хорошо себя чувствуешь?

– Да. Благодаря вам, госпожа.

– Я всего лишь позволила тебе лечь.

Шоусюэ подошла к столу и заглянула в ступку.

– Значит, ты хорошо растираешь чай?

– Дамы изволят утверждать, что чайные листья, которые я готовлю, имеют приятный аромат. Поэтому обычно я, недостойный, и выполняю эту задачу.

Вэй Цин заваривает отличный чай. Если он будет использовать растертые Ши Сянем листья, должно получиться очень вкусно. Девушка решила рассказать об этом Гаоцзюню. А может, он уже и пробовал такой напиток?

Фуэр привел еще одного евнуха на замену, и Ши Сянь отвел госпожу Ворону и ее спутников в стоявший на отшибе павильон. Здание было небольшим и очень скромным – видимо, там обитали евнухи. Проведя гостей в комнату, Ши Сянь предложил Шоусюэ стул. Два стула и маленький столик находились у решетчатого окна, у стены стояла кровать – больше в комнате ничего не было. Обстановка простая, но вокруг чистота. Вэнь Ин, Цзюцзю и И Сыха встали за спиной у хозяйки, Ши Сянь – перед ней.

Лучи солнца, падавшие внутрь сквозь решетку, заставляли висевшие в воздухе пылинки сверкать. На стене, куда солнце не попадало, лежала голубоватая тень. Стоя в нежном сиянии, словно в рамке, Ши Сянь тем не менее оказывался как будто в этой тени.

– Я говорила с Ван Вэнем. – Шоусюэ решила не ходить вокруг да около. – Он сказал, что Юй Иса убил ласточку.

Ши Сянь потупился.

– Так все и было.

А недавно он утверждал, что «был ребенком, поэтому не помнил деталей»... Видимо, теперь решил заговорить, поэтому и привел Шоусюэ в свою комнату, где не было чужих ушей.

– Мне рассказали, что он пытался добыть перо для госпожи Янь.

– Да. Сначала он собирал перья, выпавшие из хвостов ласточек. Они были красивы, поэтому он очищал их от грязи и дарил госпоже. Госпожа Янь была очень добрая, она всегда изволила заботиться о Юй Исе и обо мне, вела с нами беседы. Она сама тогда была еще молода, лет пятнадцать или чуть меньше... Она вела себя безыскусно и простосердечно, часто изволила громко смеяться. Такое редко увидишь у благородных девиц.

На лице Ши Сяня появилась улыбка, в которой смешивались теплые чувства и печаль.

– Если бы мне стало плохо при госпоже Янь, она помогла бы – такая она была.

Ши Сянь посмотрел на Шоусюэ. Может быть, поэтому он решил заговорить? Рассказать ей о тайне, которая, наверное, вот-вот прозвучит...

– Госпожа Янь изволила радоваться перьям, которые преподносил ей Юй Иса. Она не украшала ими волосы, а просто с удовольствием рассматривала. Возможно, она еще не достигла возраста, когда интересуются драгоценностями, и любила не столько красивое, сколько редкое. С тех пор Юй Иса в перерывах между разными поручениями начал искать выпавшие у птиц перья. В лесу или роще их довольно много. Он подолгу бродил там, выискивая самые красивые и редкие.

У Ши Сяня вырвался вздох.

– Вскоре он стал ловить птиц и выдирать у них перья. Юй Иса пользовался плетеными корзинами или сетью, чтобы не убить птицу и не помять оперение. Когда удавалось поймать особенно красивую ласточку, он с сияющим лицом прибегал ко мне, рассказывать об этом. Вот только...

Ши Сянь опустил глаза и уставился в пол. Его лицо наполовину было скрыто в тени.

– Чем больше радовался Юй Иса, тем меньше радости выказывала госпожа Янь. Каждый раз, когда он дарил госпоже перо, она отзывалась все слабее. В конце концов на ее лице даже стало появляться недовольство. Госпоже надоело. Даже редкие перья лишались своей привлекательности. А если потерял интерес – любая диковинка станет для тебя обычным предметом. Однако госпожа была очень доброй и не могла сказать вслух, что ей это надоело, только просила, чтобы перьев больше не приносили. Но это не было категоричным отказом. Она лишь смущенно улыбалась. А Юй Иса не замечал этого. Или просто делал вид, что не замечает. Он стал гоняться за птицами еще усерднее. Я должен был его остановить...

Ши Сянь не поднимал глаз, голос его дрожал.

– Но я не смог этого сделать. Хуже того, я ему помогал! Я не мог ни заставить Юй Ису прекратить яростную охоту, ни бросить его одного. Ведь только эти дары напрямую связывали Юй Ису и госпожу Янь. Он держался за эту связь и не мог отказаться. Я все до боли понимал, поэтому не мог остановить... Если бы я его остановил, ничего бы не случилось. Голубая ласточка попала в силки и погибла. Юй Иса раскинул сети между ветвей. Запутавшаяся в них птица так яростно билась, что сломала крыло. Наверное, она ослабела и умерла. Когда мы нашли ее, ласточка уже висела в сетях вниз головкой. Перья, выпавшие во время борьбы, усыпали всю сеть и валялись на земле... Юй Иса, обомлев, смотрел на птицу снизу. Кажется, его это сильно потрясло. Я предложил достать птицу из сетей, и он молча стал распутывать ее лапки. За убийство птицы полагалась смертная казнь, но там никого, кроме нас, не было. Я предложил никому не говорить, а по всем правилам похоронить ласточку. Юй Иса ничего не ответил, и я подумал, что он согласился со мной. Вот только...

Ши Сянь сглотнул и покачал головой.

– Юй Иса прижал холодное тельце птицы к груди... и понес показывать ее госпоже Янь.

– Что?!

До сих пор Шоусюэ молчала, слушая Ши Сяня, но тут не удержалась.

– Он показал ей труп птицы?

– Да.

– Но почему?!

– Не знаю, что он в тот момент чувствовал, – выдавил Ши Сянь. – Наверное, так подействовала на него смерть ласточки. Когда Юй Иса ушел, прижимая тельце птички к груди, я был уверен, что он идет закапывать ее, и стал убирать ловушку. А когда я вернулся во дворец, было уже поздно. Мне сказали, что мой друг опустился на колени перед госпожой Янь, которая вышла в сад, и протянул ей мертвую ласточку. И заплакал, сказав, что погубил птицу. Госпожа закричала и убежала в свои покои. Юй Ису схватили и посадили под замок. Отправили в тюрьму для евнухов. Его вина была ясна, расследовать было нечего. Он ведь сам признался... Так Юй Ису и казнили.

Ши Сянь с силой сжал руки перед собой. Они дрожали.

– Я... я все это время трясся от страха. До самой его казни.

Шоусюэ подняла взгляд и посмотрела на евнуха.

– От страха?

Тот кивнул. Его лицо побледнело. Шоусюэ привстала, испугавшись, что Ши Сяню опять стало плохо, но он опередил ее, сказав, что с ним все в порядке.

– Тебе лучше сесть на стул. Не хочу, чтобы ты опять потерял сознание. Мне нужно услышать все до конца, – торопливо приказала девушка.

Ши Сянь сел, однако лицо его так и осталось бледным. Евнух не отводил взгляда от своих рук.

– Я трясся от страха, потому что боялся, не расскажет ли Юй Иса и обо мне.

– О тебе?

– Я ведь помогал ему устроить ту ловушку, в которой погибла птица. Вместе с ним лазил на дерево, чтобы раскинуть сеть. Я тоже виноват в смерти ласточки. Вот и боялся, что Юй Иса выдаст меня, чтобы облегчить свою вину или чтобы не казнили его одного...

Он потер лоб и снова потупился.

– Меня страшило, что Юй Ису казнят, и это было очень тяжело. Но одновременно я боялся – а вдруг казнят и меня. Я даже... даже молился, чтобы с Юй Исой покончили до того, как он расскажет обо мне... – резко сказал Ши Сянь.

Словно плюнул грязью... Его бледное лицо покрылось потом.

– Юй Иса был моим другом. Мы вместе пришли во дворец, были одного возраста. Когда нас наказывали наставники, когда нас лупили, мы поддерживали друг друга и так выживали. Но я больше не могу называть себя его другом!

Ши Сянь сгорбился и закрыл лицо руками. Яркие лучи солнца, освещавшие его спину, слепили глаза. Шоусюэ опустила взгляд.

– Умирать страшно. Это естественно. Я тоже боюсь смерти, – проронила она и коснулась своих заплетенных в косы волос – волос, выкрашенных в черный цвет.

Она, потомок предыдущей династии, жила, прячась и таясь от всех. Она боялась умирать...

– Нет смысла отрицать страх смерти. Нужно жить, пусть и досадуя на эти чувства. Муки и есть наказание. Наверное, благодаря им и я до сих пор жива.

Эти мысли позволяли Шоусюэ терпеть жизнь госпожи Вороны. Мысли о том, что такая жизнь – наказание ей за то, что оставила мать одну...

Ши Сянь поднял голову и коротко взглянул в лицо Шоусюэ. Евнуху показалось, что она разделяет осознание вины, затаившееся в уголке его души. Выражение лица чуть смягчилось, и он улыбнулся сквозь слезы.

– Конечно. Вы правы. Благодарю вас, – тихо проговорил он.

Спокойствие возвращалось к нему. Глаза наполнялись прозрачной тишиной, хотя тень усталости пока не исчезала. Пусть даже это и давнее происшествие, но, если выяснится, что Ши Сянь имел отношение к убийству птицы, на нем будет серьезная вина. Наверное, евнух рассказал об этом, чтобы признанием облегчить душу... Шоусюэ перевела взгляд на решетчатое окно, а затем снова посмотрела на Ши Сяня.

– Юй Иса когда-нибудь говорил на языке хатань «прости»?

– На языке хатань? Он научил меня нескольким словам, но такого среди них не было.

Шоусюэ оглянулась:

– И Сыха!

Тот выпрямился.

– Ну-ка, скажи на своем языке: «Прости».

– Слушаюсь, – ответил И Сыха и что-то произнес.

Услышав это, Ши Сянь удивленно вытаращился на мальчика:

– Это слово я помню. Юй Иса сказал это погибшей ласточке!

«Прости, прости...» Так, значит, это было обращено к птице?

– Стало быть, Юй Иса все это время просит прощения у голубой ласточки, которую погубил, – сказал Ши Сянь и потупил взор. – Может быть, поэтому он сам признался в своем преступлении? Он раскаивался в содеянном и хотел искупить вину.

– Он жестоко лишил жизни маленькое живое существо и только тогда осознал всю низость своего поведения...

Юй Иса хотел порадовать госпожу, приблизиться к ней, понравиться ей, увидеть ее улыбку... И постепенно погрузился в глубокую пучину. А когда понял это, то на берег возврата уже не было.

«Как же отправить его душу в Благодатную землю?» Нет необходимости мучиться и после смерти. Это лучше оставить живым. Шоусюэ, коснувшись пальцами висков, задумалась.

– Госпожа уфэй, – обратился к ней Ши Сянь. – Вы все это выясняете, чтобы спасти душу Юй Исы?

– Я не знаю, под силу ли мне это.

– Но вы пытаетесь это сделать...

Ши Сянь встал и подошел к своей постели. Присел на корточки и достал из-под кровати маленькую шкатулку. Открыв ее, он взял что-то оттуда, снова подошел к Шоусюэ и положил то, что было у него в руках, на стол.

– Это же перо...

Шоусюэ взяла его в руки и начала рассматривать. Перо чистого, глубокого синего цвета, еле заметно отливавшее зеленым, когда на него падал солнечный свет... Перо из хвоста голубой ласточки.

– Оно принадлежало той самой погибшей ласточке. Я думал от него избавиться, но не мог выбросить. Мне казалось, что в нем – душа Юй Исы.

Шоусюэ пристально изучала перо, потом пробормотала:

– Вот как? Значит, перо умершей птицы?

Она встала и пошла к выходу.

– Мы идем во Дворец Фэйянь-гун.

Вэнь Ин поспешил вперед и открыл дверь. Шоусюэ обернулась и посмотрела на Ши Сяня.

– Ты пойдешь с нами?

– У меня здесь еще работа...

– Я попрошу Хуанян.

Получив дозволение Хуанян на время забрать с собой Ши Сяня, Шоусюэ вышла из дворца. Евнух, торопясь, следовал за ней. Из Емин-гун вышло три человека, но сейчас их стало уже пять. Вереницей они двинулись к Дворцу летящей ласточки. Если такая толпа будет бродить по дворцу, это наверняка дойдет до госпожи Ласточки, поэтому, как Шоусюэ ни хотелось этого избежать, они зашли с парадного входа.

– Это вы – госпожа Ворона? Ах, мне страшно!

Госпожа Ласточка, которую Шоусюэ видел впервые, оказалась красивой дамой лет двадцати, а то и старше. Однако вела себя и говорила несоответственно возрасту, как будто была маленькой девочкой. Прикрывая рот веером, она испуганно смотрела на гостью – видимо, боялась госпожи Вороны.

– Что? В сад? Прошу, как вам угодно, – сказала хозяйка павильона и хотела уже скрыться в покоях, но вдруг обернулась. – Неужели в саду есть призрак? Ах, только не это!

Она сделала брови домиком, искренне перепугавшись. Выражение лица госпожи Ласточки было совсем как у наивной маленькой девочки. Шоусюэ даже улыбнулась уголком рта, ведь девушка выглядела гораздо милее ее самой. Увидев улыбку гостьи, госпожа Ласточка захлопала ресницами.

– Я всего лишь хочу полюбоваться на ирисы. Они ведь у вас красивые! Не поделитесь?

– Что? Да, прошу вас. Берите, сколько хотите.

Девушка покраснела от смущения. Велев одной из своих дам сопроводить гостей, она спрятала лицо за веером и бросилась вглубь покоев. Наверняка ведь принадлежит знатной семье, а ведет себя как ребенок.

Шоусюэ и без всяких сопровождающих знала, где находится сад, но послушно последовала за дамой. Когда они дошли до ирисов, прислужница отдала Цзюцзю ножницы для цветов и ушла. Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и дунула на него. Розовый дымок окутал ирисы. Появилась фигура юного евнуха.

– Юй Иса! – крикнул Ши Сянь.

Однако глаза мальчика даже не дрогнули при этом крике. В руке он по-прежнему сжимал синее перо.

Шоусюэ тоже вынула из-за пазухи перо ласточки, то самое, которое отдал ей Ши Сянь. Девушка сжала перо между ладонями и легонько дунула на него. От ее рук потянулся синий дымок. Он нерешительно заколыхался: вверх, вниз... Но затем стал собираться в одном месте. Несколько раз покачнувшись, он сгустился, потом снова рассеялся. Шоусюэ протянула руку и пальцем коснулась его. Словно подчиняясь ей, дымок сгустился в одном месте и затвердел. Синий дым стал синим клубочком, одно за другим из него стали появляться перья, постепенно превращаясь в крылья. Затем возникли перья поярче и потемнее, быстро вытянувшиеся в хвост. Клюв, глаза, лапки... Птица что-то прощебетала и расправила крылья. Шоусюэ вытянула руку, и птаха села ей на палец.

Глаза Юй Исы заметили птицу – прекрасную голубую ласточку на пальце Шоусюэ. Девушка качнула пальцем, ласточка вспорхнула и полетела. Юй Иса ахнул, шагнул и протянул к ней руку. Птичка, сделав круг, подлетела к мальчику и села ему на палец, вцепившись маленькими коготками.

Мальчик поднес птицу к лицу, чтобы рассмотреть. Ласточка спрятала клювик в перья, что-то выискивая. Глаза евнуха увлажнились, полились слезы. Его губы шевелились, можно было даже услышать, что он говорит. «Прости...»

Вот о чем сожалел Юй Иса. Раскаяние удерживало его в этом мире. Теперь его можно было отпустить.

Ласточка вспорхнула с пальца мальчика. Полетела в небо, защебетала и, словно растворяясь в небесной голубизне, превратилась в дым и исчезла. После нее остался лишь щебет. Юй Иса смотрел ей вслед. Силуэт юного евнуха тоже постепенно истончался, лицо разглаживалось. Он тихонько вздохнул.

– Юй Иса! – позвал его Ши Сянь.

Теперь мальчик повернулся на его голос. Увидев Ши Сяня, он вздрогнул. Затем мягко улыбнулся и что-то сказал, а потом исчез, словно ветер унес его. Остался только тихий смех, тонкий и легкий. На ирисы, «ласточкины цветы», упало перо. Шоусюэ подняла его и вернула Ши Сяню. Тот пристально смотрел на глубокую синеву пера, которая была подобна летнему небу и, казалось, втягивала внутрь...

– Наверное, сначала он не понял, что это вы, господин Ши Сянь, – раздался голос И Сыха. – Поэтому и вздрогнул. А потом понял и улыбнулся. Вы услышали, что он сказал?

– Я слышала, что он говорит, но не разобрала что, – ответила Шоусюэ. – Это на вашем языке?

– Да. Он сказал: «Тункацзи».

– И что это значит?

– Это значит «друг». Так обращаются к друзьям.

Ши Сянь ахнул и перевел взгляд на цветы, где уже никого не было. Кажется, пробормотал имя друга, но беззвучно... Его рука, сжимавшая перо, задрожала.

Шоусюэ смотрела на перо в руках евнуха.

– Значит, друг... – прошептала она, но никто этого не услышал.

***

Тем же вечером, во вторую стражу^[3], в Емингун пришел Гаоцзюнь и принес с собой лилии.

– И ты тоже решил принести цветы? – удивленно спросила Шоусюэ.

– Это не от меня. – Гаоцзюнь выглядел озадаченно и слегка недовольно. На его лице редко появлялись подобные чувства. – Это от Чан Хуанъин.

– Это еще кто?

– Госпожа Ласточка. Ты ведь встречалась с ней днем? Я был сегодня во Дворце Фэйянь-гун, и она велела мне взять их для тебя.

Шоусюэ припомнила лицо госпожи Ласточки. Не ей, конечно, говорить, но кто бы мог подумать, что та девушка может заставить императора служить у нее на посылках?

– Она сказала, что ты срезала ирисы и подарила ей. Она очень радовалась.

– У меня цветы просто засохнут, вот и отдала ей. Это ведь ее цветы, так что не было никакой нужды отдариваться.

– Кажется, ты понравилась Хуанъин. Говорит, что ты ей улыбнулась.

– Что-то не припомню. Думаю, она ошиблась. И вообще, она меня испугалась.

– Хуанъин сказала, что ты показалась ей непонятной страшной дамой, но оказалась очень милой.

– Какая-то она странная, эта госпожа Ласточка...

– Ее бережно растили во дворце, никуда не выпуская, так что она почти не знает жизни. Боится взрослых мужчин и старших женщин. Даже Хуанян боится! Я младше ее, так что ко мне она относится спокойно. Любит играть с малышами.

«Как же родители отпустили ее во дворец?» – подумала Шоусюэ.

– Прикажи посадить у нее в саду хризантемы.

– Зачем? – с подозрением спросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ устало вздохнула.

– Их название пишется теми же иероглифами, что и ее имя. Ты что, никогда не дарил госпоже Ласточке хризантемы?

– Нет...

– Но ведь она твоя супруга. Ты как-то сказал, что я плохо понимаю души людей, которые находятся рядом со мной. Могу теперь сказать тебе то же самое. Ты не понимаешь женщин.

Гаоцзюнь застыл с открытым ртом. Кажется, он не знал, что ответить. И наверняка Хуанян говорила ему что-то похожее... Вместо потерявшего дар речи императора рассерженно сверкнул глазами стоявший за его спиной Вэй Цин.

Гаоцзюнь закашлялся.

– Оставим это. А к девочкам ты добра.

– Что-то не помню, чтобы я была особенно доброй.

– Мне ты улыбалась считаные разы, да и цветы никогда не дарила.

– Могу то же самое сказать о тебе.

– Но ведь я сегодня принес цветы!

– Это же от госпожи Ласточки?

Гаоцзюнь говорил равнодушно, как обычно.

И было непонятно, шутит он или нет. Он ведь не такой человек, чтобы шутить. Ах, все равно, не хотелось над этим задумываться.

– Как И Сыха? – Шоусюэ сменила тему, чтобы не забивать себе голову.

Мальчика поручили Вэй Цину. Правитель бросил взгляд на своего евнуха. Тот опустился на колени и ответил:

– Я пока взял его в Нингуан-дянь, будет служить у меня под началом, выполнять мелкие поручения.

– Он смышленый, верно?

– Да...

Ответ Вэй Цина прозвучал как-то двусмысленно, поэтому Шоусюэ решила уточнить:

– Он тебе не нравится?

– Нет-нет. Просто он слишком наивный.

– А это плохо?

– Такие плохо приспосабливаются, – проронил Вэй Цин. – Плохо, если он не научится понимать скрытый за словами смысл.

– Хмм... Значит, он не сможет тебе служить?

– Этого я не говорил. – Вэй Цин бросил на нее взгляд. – Я не смогу гарантировать, что он останется в живых.

Шоусюэ нахмурилась. Вдовствующей императрицы больше не было, но неужели Гаоцзюня все еще окружают опасности?

– Может быть, перевести его в Емин-гун? – предложил Гаоцзюнь. – У тебя нет ни одного евнуха. Наверное, это неудобно.

Шоусюэ, все так же хмурясь, опустила взгляд.

– Раньше у меня и прислужниц не было. Никаких неудобств я не испытывала.

– Ты просто не замечаешь этого. Надо, чтобы здесь было больше людей.

– Я...

– Чуэр, от которого отказался наставник, везде будет мучиться. Раз ты стала причиной этого, то должна за ним присматривать. Вмешаться, а потом бросить человека на произвол судьбы – это уж слишком.

Голос Гаоцзюня понизился до такой степени, что стал еле слышным, однако его слова больно укололи Шоусюэ в самое сердце. Она вспомнила, как то же самое говорил ей Вэй Цин. Девушка вдруг подумала, что между Гаоцзюнем и Вэй Цином, возможно, произошло нечто похожее.

– А ты присматривал за ним?

Гаоцзюнь на миг умолк и бросил быстрый взгляд на своего слугу.

– Пожалуй, да, – ответил он. – Я взял Вэй Цина к себе, когда мне было десять лет. Ему, кажется, двенадцать или тринадцать. Я забрал его тогда от наставника и привел в управление Восточных покоев.

Больше он не стал рассказывать. Наверное, тот наставник был жестоким.

– Правда, не знаю, к добру это было или к худу, но ему пришлось натерпеться, пока я был лишен права наследовать престол, – спокойно добавил Гаоцзюнь.

Вэй Цин вытаращил глаза:

– Что вы изволите говорить? Мне вовсе не пришлось натерпеться. По сравнению с теми муками, которые я испытывал до того, это все и упоминания не стоит.

– Правда? – спросил Гаоцзюнь и чуть улыбнулся.

Шоусюэ взглянула на чай на столе и задумалась. «Неужели мой поступок ничем не отличается от того, что госпожа Ласточка сделала с Юй Исой?»

Ни к чему не обязывающая доброта и забота – это невидимый яд. Не стоило так бездумно вмешиваться. Она ошиблась в самом начале. Как же теперь быть?

– А предыдущая госпожа Ворона?

Услышав вопрос Гаоцзюня, Шоусюэ поднял взгляд.

– Она научила тебя читать и писать, правильно говорить, одарила тебя знаниями и мудростью. Но ведь ты могла обойтись без всего этого. Это можно назвать по-другому: любовью.

Перед внутренним зрением Шоусюэ встал облик Линян. Уже в то время, когда Шоусюэ появилась здесь, госпожа выглядела дряхлой старухой, редко улыбалась... Однако была настойчива и упорна, наполняя опустевшую душу Шоусюэ любовью.

– Значит, и тебе нужен человек, на которого ты сможешь излить свою любовь. Таких людей может быть не один и не два. Их может быть сколько угодно. Подумай об этом.

Шоусюэ опустила глаза. Девушке казалось, что она понимает слова Гаоцзюня, но как бы не до конца... Как легко он говорит о таких сложных вещах!

– Я оставлю И Сыху на некоторое время в Нингуан-дьянь. Скажи, когда захочешь его забрать.

Гаоцзюнь встал.

– Если не будешь знать, что делать, обращайся за советом.

– К тебе?

– Ко мне.

Шоусюэ хихикнула.

– Еще чего. Ты только серьезные вещи говоришь.

– А тебе нужен несерьезный совет? Я подумаю.

Гаоцзюнь развернулся и пошел к выходу. Вэй Цин открыл перед ним дверь, за которой плескалась черная, словно залитая тушью, ночь. Луны не было, а свет звезд не рассеивал тьму. Вэй Цин собирался зажечь ручной светильник, но Шоусюэ протянула ему вынутый из волос пион. Цветок заколебался, растаял, и на кончике фитиля возник розовый огонек.

– Сегодня новолуние. Возьми это, чтобы вас не схватил Еюшэнь.

«Если будешь бродить по ночам, тебя заберет Еюшэнь» – так говорили, запрещая выходить в ночное время. Поэтому и запирали ворота всех кварталов, запрещая передвигаться по городу.

– Ты, кажется, говорила, что в безлунные ночи под видом Еюшэня бродит богиня Улянь?

Гаоцзюнь запомнил те давние слова... Шоусюэ не ответила, но сказала другое:

– Завтра не приходи.

– Завтра? – удивился Гаоцзюнь. – Почему?

– Я устану.

– Что это... – собирался переспросить он, но девушка не дала ему ничего сказать.

– Уходи скорее.

Гаоцзюнь пристально посмотрел на Шоусюэ.

– Я ведь уже говорил, – тихонько сказал он. – Я хочу с тобой разговаривать. Хочу слышать твои истории.

– Какие еще истории?

– Что тебя мучает, что печалит, что радует. Я хочу это знать.

С этими словами он ушел.

Когда он повернулся к ней спиной, стеклянная подвеска на его поясе качнулась и сверкнула в свете розового пламени. Рыбка. У Шоусюэ была такая же. Подарок Гаоцзюня. У него была прозрачная, у нее – молочного цвета, с чуть розоватым отливом. Свидетельство их клятвы.

Шоусюэ спрятала свою рыбку в шкафчик. Там были и другие подарки императора – янтарная рыбка, деревянная роза... Шоусюэ иногда разглядывала их. Например, в такие, как сейчас, безлунные ночи.

Земля лишилась света луны, сияние звезд поглощено тьмой. Ночная тьма чернее ночного неба, кажется, что тонешь в ее глубине. Тени шуршат и шепчут. Что-то пытается выползти оттуда к ней.

«Не хочу!» Шоусюэ зажала рукой рот, чувствуя, что крик вот-вот вырвется наружу. Розовое пламя светильника робко колышется вдали. Там Гаоцзюнь. Вернется ли он, если закричать?

«И что будет?» Ночная тьма становилась все более густой и вязкой, облепляла тело. Шоусюэ вернулась в комнату и закрыла дверь.

Она уже отпустила Цзюцзю отдыхать. И сама тоже вошла под занавеси балдахина над ложем. В глубине комнаты находилась дверь, за ней – узкая галерея. Шоусюэ открыла эту дверь и двинулась по галерее, в конце которой находилась маленькая комнатка. На одной ее стене была нарисована волшебная птица с головой женщины – Матушка-ворона, богиня Улянь, перед изображением – алтарь. Шоусюэ дунула на светильник, вспыхнуло и заколыхалось белое пламя, по комнате разнесся мускусный запах.

Девушка вынула из волос цветок пиона и бросила его в чашу из белого стекла. Вдалеке раздался звук колокольчика. Цветок исчез, будто растаял. Все это она проделывала раз в три дня.

Выйдя из комнатки, Шоусюэ вернулась в свои покои. Распустила прическу и легла в постель в той же одежде – не хотелось переодеваться.

«В безлунные ночи страшно закрывать глаза». Несмотря на эту мысль, веки сами опустились, руки и ноги отяжелели и перестали двигаться. Когда глаза закрылись и пришла тьма, Шоусюэ показалось, будто тело погружается в нее все глубже и глубже. Тьма, окутавшая тело, была холодной и тяжелой. Дышалось с трудом. Такое чувство, будто затягивает куда-то на дно. Достигаешь дна – и всплываешь, и подъем гораздо быстрее погружения...

Но вдруг тело остановилось. Вверх продолжила двигаться лишь душа. Шоусюэ беззвучно вскрикнула. По мере того как душа поднималась, тело вдруг опутала тонкая шелковая нить, стянулась, причиняя невыносимую режущую боль. Душа тем временем, совершенно не обращая на это внимания, продолжала всплывать и наконец, полностью отделившись от тела, оказалась под ночным небом. А нить опутывала руки и ноги, впивалась в тело, стягивалась все сильнее. Она словно разрезала тело на части.

Перед глазами – дворец. Огни заливают все вокруг, рассеивая ночную тьму своим ярким светом. Душа куда-то летит в свете этих огней. У нее есть крылья. Черные, блестящие, словно облитые водой, настолько черные, что эта чернота будто всасывает все в себя. Широкими, вольготными взмахами крылья уносят душу далеко-далеко. И с каждым взмахом черных крыльев тело Шоусюэ пронзает боль. Казалось, что тело раздирают на куски, будто конечности отрывают с корнем, и эта боль была невыносимой.

Крыльями машет вовсе не душа Шоусюэ. Черные крылья принадлежат чудесной птице с человеческой головой. Это богиня Улянь, прилетевшая из-за моря. Это Матушка-ворона.

Шоусюэ злится на первую госпожу Ворону, Сян Цян. Почему она приняла эту муку? Неужели так любила Луаня Си – государя Лета? Мужчину, который запер ее на женской половине дворца, не позволив назваться государыней Зимы?

Сян Цян стала стражем богини Улянь. Сделала так, чтобы та не могла сбежать. И заперла ее во дворце Емин-гун. Однако, когда луны на небе нет и тьма сгущается, богиню становится невозможно удержать. Медленно и неумолимо она растворяется во тьме и начинает двигаться в ночи. Ворона-уфэй чувствует боль, разрывающую ее тело на части.

Иногда богиня летает где-то целую ночь, иногда лишь делает круг над дворцом и возвращается обратно. Сегодня, кажется, она решила покинуть покои до утра. Черная птица выбирается из дворца, минует призамковый город и летит дальше. Пахнет стоячей водой. Там, внизу, – река. Богиня летит вдоль нее. Река изгибается, пересекает широкую равнину, проходит меж поселками, минует холм, на котором стоят камни странной формы.

«Куда же она направляется?»

Шоусюэ перестает замечать боль и разглядывает пейзаж. Наконец становятся видны городские огни. Люди повсюду развесили горящие фонари, опасаясь Еюшэня. Матушка-ворона скользит над домами. Жилища, сложенные из камней, двери и окна занавешены тканью. Фонари под крышами странной, круглой формы. Улочки узкие, много подъемов и спусков. На улицах никого. Пахнет солью – видимо, город находится рядом с морем.

Вот со второго этажа одного из домов просочился луч света. Это открылись ставни, и ткань взлетела вверх. Наружу выглянул юноша. Белое лицо, черные, не заплетенные в косу волосы. Юноша смотрит на нее.

«Сова!» Шоусюэ не знает, почему эта мысль пришла ей в голову – так, будто сказал кто-то. В тот миг, когда она увидела лицо юноши... Нет, в тот миг, когда ее глаза встретились с его взором.

Глаза резко открылись. Тяжело дыша, девушка медленно повернула голову в одну сторону, в другую. Она в Емин-гун, на своей постели. Вся спина в поту, противно. Боли, разрывающей тело, уже не было, но из нее, казалось, выкачали всю энергию. Не было даже сил подняться, и Шоусюэ смогла лишь с трудом повернуться. Стоило лечь на бок, спину окутала прохладная тьма.

Когда богиня Улянь заметила юношу, она вмиг вернулась сюда. И Шоусюэ почувствовала укол страха.

– Кто же это был?

Язык еле двигается, в горле пересохло, толком сказать ничего не получается. Да и ответить на ее хриплое бормотание некому. Вокруг – только тьма.

* * *

– Опусти ставни, Сяо Юэ! – закричал Фэн Ихан ученику, который открыл окно в эту безлунную ночь.

– Хорошо, лаоши^[4], – равнодушно ответил Сяо Юэ и тихонько закрыл окно.

По контрасту с белой кожей лица особенно бросалась в глаза чернота свободно свисающих волос. За словами парень не следил, однако был послушным. Фэн подобрал его, лежащего на улице, примерно месяц назад. С тех пор парень был при нем учеником, но на самом деле – просто мальчик на посылках. Впрочем, Сяо Юэ не жаловался, послушно выполнял сказанное. Не улыбался, но и не сердился. На его лице вообще ничего не отражалось. Фэн до сих пор его до конца не понимал.

Фэн отложил перо и потер руками глаза. Трудно было писать по ночам. Старика попросили составить письмо вместо одного человека. В этом портовом городке грамотных мало, и Фэна ценили как писца. В стране, расположенной на большом острове со множеством мелких островков вокруг, таких портовых городов немало. Впрочем, это не настоящая его работа...

Сяо Юэ готовил Фэну постель. Перед тем как лечь, старик, по обыкновению, вынул из мешочка инструменты и проверил их. Табличка с неразборчивыми скорописными знаками, пустая табличка, красная тушь, киноварь, воск, игла... Он разложил их на столе, потом снова аккуратно убрал в мешочек. Рядом со столом стояла трость.

Это были инструменты, нужные для исполнения ритуалов. Фэн – шаман. Однако ему редко приходилось пользоваться своим искусством. Когда предыдущая династия рухнула, Фэн оставил свою деятельность и бежал из страны. Хотя у него даже был молодой ученик из императорской семьи, которого он собирался усыновить...

– Лаоши, все готово. – Сяо Юэ указал на постель.

Фэн оперся руками о стол и медленно встал. Колени скрипели и ныли, и с губ старика сорвался стон. Сяо Юэ подал руку, помогая учителю подняться. Фэн посмотрел на него почти в упор. Белокожее лицо, блестящие черные волосы, внимательный взгляд сверкающих глаз с поднятыми наружу уголками. Он так красив, что не сразу понятно, мужчина это или женщина.

«Не похож». Сяо Юэ совсем не походил на ученика, которого Фэн был готов усыновить. У того были великолепные серебристые, словно лунный свет, волосы, его утонченная красота словно разгоняла тьму. Однако Фэн, обнаружив этого безымянного юношу лежащим на улице, дал ему один иероглиф из имени того ученика. Может быть, оттого, что возрастом и фигурами они были схожи...

«Бинъюэ». Вспоминая это имя, Фэн чувствовал, как в груди разливается злая досада и горечь. Казненный потомок императора. Он не смог даже увидеть его останки, бежал из столицы, пробрался на стоявшее в порту судно и покинул страну. Ведь был издан указ – арестовать всех магов, прислуживавших семье бывшего правителя. Большинство из них казнили.

Фэн Ихан боялся смерти. Был близок духам, ощущал смерть рядом с собой, полагал, что ее не стоит бояться, однако, осознав, что может быть убит, удрал... И позволил Бинъюэ умереть.

Сев на кровать, Фэн глубоко вздохнул. Даже вернувшись в страну Сяо, он переезжал из одного портового города в другой и ни разу не показывался в столице. Решил, что больше там ни за что не появится. Вряд ли ему позволят поклониться Бинъюэ в усыпальнице семьи Луань.

– Лаоши! – обратился к нему стоявший рядом Сяо Юэ.

Еще одно чудо – голос юноши. То ли низкий, то ли звонкий, но звучащий так, что опьянял всякого, кто его слышал.

– Что?

– Я хотел вас спросить...

Неизвестно, где до сих пор жил Сяо Юэ, но окружающая действительность, судя по всему, удивляла его, и он постоянно задавал вопросы. Ожидая чего-то подобного и сейчас, Фэн кивнул:

– Говори.

– Я хочу отправиться в столицу. Как это сделать?

* * *

И утром Шоусюэ не смогла встать с постели. Не было сил. Даже для того, чтобы пошевелить кончиком пальца, требовалось собрать всю энергию. Цзюцзю страшно волновалась и, не слушая запретов хозяйки, послала за лекарем. Принесла кашу с имбирем и кедровыми орешками, соевое молоко. Аппетита не было, но пришлось взять ложку под обеспокоенными взглядами Цзюцзю и Хунцяо.

– Если нет аппетита, выпейте для начала соевого молока. Я его подсластила медом!

Молоко действительно оказалось сладким и словно впитывалось в гортань. После него и кашу оказалось легче глотать. Поев, Шоусюэ почувствовала, что силы немного восстанавливаются. Видя, что хозяйка стала выглядеть лучше, Цзюцзю и Хунцяо вздохнули с облегчением и убрали поднос. Вместо них появился Вэнь Ин, которого Цзюцзю отправляла к лекарю.

– Кажется, вам уже лучше...

Вэнь Ин поставил перед ней поднос с отваром, который заварил из лекарственных трав на кухне. Шоусюэ бросила взгляд на чашку и попыталась отказаться:

– Да... Прости, что зря заставили тебя бегать.

– Вы ослабели, лучше все же выпить отвар.

– О-ох...

Наверное, заварены женьшень, наперстянка, астрагал – травы, которые возвращают организму силы. Вэнь Ин прав, лучше выпить. Вот только... самые действенные травы горьки на вкус.

Вэнь Ин молча стоял рядом, поэтому Шоусюэ пришлось взять чашку с отваром. Он чуть остыл – в самый раз. Но, судя по запаху, действительно горький. Между бровями девушки пролегла морщинка, но и отказаться из-за противного вкуса она не могла. Решительно задержав дыхание, Шоусюэ залпом осушила чашку.

Горько. От оставшейся на языке невыносимой горечи лицо девушки скривилось.

– Принести горячей воды?

– Угу...

Вэнь Ин ушел на кухню и вскоре вернулся.

– С медом.

Шоусюэ сделала глоток, рот обволокла легкая сладость. Старая рабыня, Гуйцзы, велела прислужницам добавить мед и в воду, и в молоко. Когда была жива Линян, она, напоив Шоусюэ снадобьями, обязательно приказывала дать ей медовой воды. Наверное, Гуйцзы запомнила это с тех времен. Насупленная, неприветливая старуха, но работает на удивление бойко и аккуратно...

«Не бери никаких прислужниц. Тебе хватит и рабыни». В ушах раздался голос Линян. Ее слова всегда влияли на Шоусюэ. «Тем более евнухов», – повторяла она. Слуги захотят сплотиться. Нельзя, чтобы вокруг госпожи Вороны собирались люди. Они подружатся, сплотятся, затем их станет еще больше. А потом эти люди станут оплотом государыни Зимы.

Поэтому Шоусюэ должна жить одна. Так говорила Линян. А Шоусюэ уже нарушила ее заповеди.

Шоусюэ поставила чашку на поднос. Но Вэнь Ин и не думал уходить, продолжая стоять у ложа. Шоусюэ вопросительно подняла на него глаза. Евнух явно хотел что-то сказать.

– Ты что-то хотел?

– Вы, вероятно, сочтете это бесцеремонностью, но позвольте мне сказать...

– Ничего. Говори.

Поблагодарив ее, Вэнь Ин поставил поднос на столик рядом с кроватью и сказал:

– Это по поводу И Сыхи.

Услышав это имя, Шоусюэ опустила глаза.

– Вы жалеете, что выручили мальчика?

– Я вмешалась, и поэтому наставник его изгнал. А ведь, если бы этого не произошло, мальчик со временем занял бы заслуженное место. И Сыха смышленый...

– Если не случится нечто из ряда вон выходящее, что привлечет к нему внимание, то выходец из маленького провинциального племени неизбежно проведет всю жизнь в скромной роли евнуха. Наказания тоже продолжат обрушиваться на его голову.

Так-то оно так... Но вмешательство Шоусюэ было уже свершившимся фактом, и нельзя было отмахнуться от того, что жизнь и будущее И Сыхи из-за этого необратимо изменились. Девушка боялась того, что ее отношения с людьми меняют уклад их жизни. Ведь то же самое случилось и с Цзюцзю, и с Хунцяо!

– Из-за моего вмешательства путь И Сыхи изменился. Мальчику предстоит пройти этот путь, независимо от последствий. Ведь именно ему, а не Вороне-уфэй, которая все затеяла, придется этот путь преодолевать. И мне не следовало поступать так, если не могу принять ответственность за свои действия.

Вэй Цин и Гаоцзюнь были правы. Бездумно вмешавшись, Шоусюэ отправила И Сыху на неведомый путь, не отмеченный вешками.

– Я был акробатом в цирковой труппе, – помолчав, заговорил Вэнь Ин.

– Ты говорил...

Она уже слышала этот рассказ от самого юноши.

– Как-то нас нанял некий судья. Он призывал нас на свои пиры. Кто-то из нас музицировал, некоторые демонстрировали ловкость рук. Много было и акробатов вроде меня. В тот вечер судья устроил пир для своих друзей. Я уже не помню, что они праздновали. И хозяин, и его гости пили много вина. После работы мы вернулись в комнаты, но кто-то из гостей приказал привести одного из музыкантов нашей труппы к себе в спальню. Он возжелал девушку, игравшую на лютне пипа. Она была очень юной.

Вэнь Ин замолчал. Шоусюэ не понимала, для чего он начал этот рассказ. Но слушала, затаив дыхание.

– Такими вещами мы не занимались. Поэтому гостю отказали. Однако... – он запнулся, а затем, словно набравшись решимости, продолжил, – тот гость силой затащил девочку к себе. Она была добрая, тихая, не могла даже закричать, испугавшись угроз. Я заметил, что она пропала, и пошел ее искать, а обнаружил у колодца на заднем дворе. Она умывалась и полоскала рот. И тихонько плакала, скрывая плач звуками льющейся воды. До сих пор слышу ее всхлипывания. Я отправился в покои, где храпел этот гость, и избил его. Когда слуги судьи оттащили меня от него и скрутили, он был весь в крови. Я собирался его убить, но не успел. Только поэтому я до сих пор жив.

Вэнь Ин говорил безучастно, на лице его не отражались никакие эмоции, но голос постепенно становился ледяным.

– Судья не стал давать делу огласку, решил замять происшествие. Этот гость, которого я избил до крови, велел ему сделать меня скопцом.

«Скопцы» – другое, уничижительное, название, которое давали евнухам.

– Меня увели. Туда, где из мужчин делали евнухов. И тот гость с улыбкой смотрел, как меня оскопляли.

В груди Шоусюэ все заледенело. Девушка не могла найти слов, пробормотав лишь: «Какая жестокость». Вэнь Ин посмотрел на нее.

– И когда слуги держали меня и избивали до тех пор, пока гость не получил удовлетворения; и когда все вокруг знали, что он сделал; и когда меня держали в камере – никто в окружении судьи не произнес этих слов. Тем более не остановил их. Ведь я был из циркачей, а мы считаемся простыми людьми из самых низов.

Люди делятся на свободных и низких. Рабы, женщины для развлечений, музыканты – это низкие люди, им не разрешают вступать в брак со свободными.

– Госпожа, не так много людей, которые назовут это жестоким. А уж найти тех, кто остановит избиение евнуха, и вовсе непросто. Вы просто не замечали... Одно-единственное восклицание «Это жестоко!» могло тогда исцелить мою душу, даже если не изменило бы участи.

Голос Вэнь Ина словно кровоточил. Свежая кровь из раны, не зажившей до сих пор.

– Если бы вы знали, как сложно найти таких, как вы. Каким спасением становится, когда кто-то, похожий на вас, протягивает руку слабому и говорит: «Я здесь». Не нужно брать на себя вину.

Вэнь Ин, опустившись на колени, поклонился.

– Как евнух, я благодарю вас. Спасибо за то, что спасли И Сыху.

Слова застряли в горле Шоусюэ, когда она увидела Вэнь Ина, распростертого на полу. Девушка не знала, что сказать, как начать разговор. Она слезла с ложа и положила юноше руку на спину:

– Вэнь Ин...

Он беззвучно плакал, плечи тряслись крупной дрожью. Шоусюэ молча гладила его по спине.

Через какое-то время Вэнь Ин поднял голову. Теперь он снова выглядел как обычно.

– Прошу меня простить. Я осквернил не только ваш слух, заставив выслушивать неподобающие рассказы, но даже ваши руки.

– Ничем ты меня не осквернил, – с жаром возразила девушка.

Той же рукой, которой Шоусюэ гладила юношу по спине, она заставила его встать. На лице Вэнь Ина уже не было видно ни следа слез, но глаза были увлажнены, словно их застилала водяная пленка. Красивые, печальные глаза.

– Позволишь спросить?

– Что вы хотели узнать?

Шоусюэ наклонилась к уху Вэнь Ина и прошептала:

– Ты говорил про «судью» и «гостя». А ты знаешь, как их зовут?

Лед в ее голосе удивил саму девушку. Вэнь Ин на миг замолчал, потом его взгляд смягчился.

– Госпожа, не стоит больше. Когда-то давно я уже рассказывал об этом начальнику дворцовой стражи, и он задал тот же вопрос.

Значит, Вэй Цин уже как-то с ними разобрался...

– Ого! – Глаза Шоусюэ округлились. – Значит, ими занялся Вэй Цин...

– Госпожа, я рекомендую вам И Сыху в качестве слуги. Он наверняка вам пригодится. Я оберегаю вас, но, поскольку подчиняюсь начальнику дворцовой стражи, не всегда смогу быть рядом. Вот и подумалось, что неплохо было бы вам выучить себе еще одного слугу.

– Не умею я учить слуг!

– Вам достаточно давать поручения. Он сам выучится. Можно еще обучить И Сыху читать и писать.

– Читать и писать? Меня учила этому Линян... – Вспоминать об этом было приятно.

– Когда И Сыха выучится, то справится, даже если его отправить в другое ведомство. А найти человека, который всему обучит, для мальчика будет сложно – ведь его уже однажды прогнал наставник. Поэтому...

– Мне достаточно будет выпестовать из него хорошего прислужника, ты это хочешь сказать?

Вэнь Ин кивнул:

– Совершенно верно. Госпожа изволит чувствовать свою ответственность. Если мальчика нельзя навсегда оставить в Емин-гун, это будет самый лучший способ.

– Ясно. Ты умен.

– Для меня честь услышать похвалу из ваших уст!

Шоусюэ задумалась: может быть, согласиться... Хотя понимала, что и это, скорее всего, не принесет ничего хорошего. Впрочем, сомнениям девушка уделила лишь какое-то мгновение, согласившись на предложение Вэнь Ина. Возможно, она просто искала причину оставить у себя И Сыху.

Ох и разгневается Линян... Шоусюэ не знала, верный ли выбор она сделала.

Наверняка нет.

Голос из воды

Гаоцзюнь вышел из паланкина, прошел между опустившимися на колени монахами и остановился перед старцем, тоже стоявшим на коленях.

– Как твое здоровье, Сюэ Юйюн? – спросил он, сначала заставив старца подняться.

– С утра до вечера пью горькие травы, только тем и спасаюсь. Пора уже подумать о том, чтобы удалиться на покой...

Дунгуань отвечал не задумываясь, но правитель сомневался в искренности его слов. Старик выглядел вполне крепким.

– Скоро наступит жара. Дряхлым развалинам вроде меня в такую пору нелегко приходится.

– Мне кажется, ты и через сто лет будешь произносить здесь те же слова.

– Изволите шутить? Хо-хо... – прозвучал скрипучий смешок.

Лгун.

– С каким же делом сегодня вы пожаловали ко мне, старику?

Проводив Гаоцзюня в свое жилище, которое стояло в глубине Храма кедровки, дунгуань Юйюн сел лицом к лицу с правителем. И храм и дом были все так же ветхи. В комнате убирали, однако из-за этого лишь сильнее бросались в глаза столбы с облезшей краской, выцветший стол и прочая разруха.

– Ничего срочного, – сказал Гаоцзюнь.

– Неужели вы прибыли, чтобы полюбоваться на мою морщинистую, заросшую бородой образину? Это честь для меня!

На лице, обрамленном седыми зарослями, читалось: «У тебя что, нет других дел?» Дела были...

– Я пришел послушать истории про госпожу Ворону.

Длинные седые брови Юйюна поднялись, стали видны прятавшиеся под ними глаза – острые, как у сокола. Темно-серые одежды, мышиного цвета шапка с гусиным пером... Обликом он походил на евнуха, но таковым не был. Серые одежды – признак слуг богини Улянь. Дунгуань был один из тех немногих, кто знал, кем является госпожа Ворона.

– Вы уже изволили посещать меня с этим вопросом. Что я могу знать о госпоже Вороне, чего бы она сама не знала?

– Я хочу услышать не про Ворону-уфэй, а про Шоусюэ или про Линян.

Прежнее легкомыслие исчезло с лица Юйюна. Он замолчал и исподлобья взглянул на Гаоцзюня.

– И в чем же причина?

– Хочу знать.

– Это не вызывает у меня восторга, – кисло заметил дунгуань. – Вы уже узнали, кто такая госпожа Ворона, зачем же снова пришли? Вам, повелитель, лучше с ней не связываться.

– Несмотря на то, что это из-за меня она остается в заточении?

– Это не ваша вина, повелитель. Если говорить о чьей-то вине, то в этом виноват первый правитель династии, Луань Си.

Это он заточил государыню Зимы на женской половине дворца, как госпожу Ворону...

– Пока я занимаю тот же пост, мне не избежать ответственности. Я обязан знать все о Вороне-уфэй. Какой жизнью она жила, какая жизнь ее ждет. Я должен наблюдать за ней, зная все.

Юйюн вздохнул:

– Ваше величество, вы слишком серьезны. И решительны. И, если мне дозволено будет так сказать, великодушны...

Старик явно не знал, как поступить, его глаза бегали. Видимо, дунгуань искал отговорки.

Гаоцзюнь остро взглянул на него:

– Юйюн, не юли. Пойми, что тебе не избежать разговора.

Император редко повышал голос, однако теперь в его словах чувствовалась жесткость зимней стужи. Юйюн широко раскрыл глаза, прячущиеся под седыми бровями, и недовольно отвернулся. Гаоцзюню даже стало жутковато видеть, как со старого хитрого лиса слетает маска.

– Ты говорил, что встречался с Линян, когда появилась новая госпожа Ворона. Вы встречались лично? – спросил он.

Юйюн нехотя заговорил:

– С тех пор как она стала госпожой Вороной, мы не встречались. Появление новой Вороны-уфэй означает смерть предыдущей. А встречался я с ней... – Он вдруг замолчал и посмотрел на чашку с чаем, стоявшую на столе. Несколько раз моргнул. – Когда почившая госпожа Ворона явилась мне.

– Это был дух?

– Именно так, – со скучающим видом сказал старик. – Она пришла, чтобы сказать мне: «Позаботься о Шоусюэ».

– Значит, она так верила в тебя, что явилась с просьбой. Ты сказал: «Не встречались с тех пор, как она стала госпожой Вороной», – значит, вы встречались прежде?

Юйюн недовольно нахмурился:

– Да, так и было. Только если вы изволите перебивать, подхватывая мои слова и добавляя свои, будет очень сложно рассказывать.

– Если я ничего не добавляю, то ты не говоришь.

Старик замолчал. Дунгуань прислуживает богине Улянь и следует приказаниям госпожи Вороны – об этом Юйюн когда-то говорил. Приказам императора он не подчиняется. Сегодня с Гаоцзюнем не было Вэй Цина, но если бы евнух был здесь, то был бы очень недоволен стариком. Потому император и не взял его.

Юйюн вздохнул.

– Ее семья – главный дом моего рода. Отец Линян был военачальником, а мой отец служил под его началом. Командующий был человеком прямым и искренним, меня баловал. Разглядев во мне способности, он дал мне учителя, и мы с госпожой Линян сидели рядом, обучаясь у одного наставника. Госпожа Линян была похожа на отца: она была мудра и не делала различия между людьми...

Старик закашлялся.

– Впрочем, хватит об этом. Так или иначе, мы с госпожой Линян были знакомы.

Видимо, не просто «были знакомы». Возможно, старик был для Линян другом детства, которому можно доверять.

– Когда Линян назвали преемницей госпожи Вороны?

– Ей тогда было четырнадцать лет.

– Довольно поздно. Я слышал, что Шоусюэ выбрали, когда ей было шесть.

– Мысли Матушки-вороны нам не постичь...

«А может, просто капризы?» – вдруг мелькнуло в голове Гаоцзюня.

– И тогда ее увезли на женскую половину?

– Совершенно верно. Предыдущая Ворона-уфэй скончалась, и Линян стала госпожой Вороной в двадцать два года.

– А Шоусюэ унаследовала этот титул, когда ей было четырнадцать... И у той и у другой это произошло через восемь лет. Не может ли быть такого, что через восемь лет после избрания следующей уфэй предыдущая умирает?

Юйюн не ответил прямо.

– Восемь – священное число... – произнес он.

– Линян знала, когда должна умереть. Вот почему до этого обучила Шоусюэ всему, чему могла.

Юйюн молча отпил чай. Гаоцзюнь изучал его лицо.

– А когда ты стал дунгуанем?

– Вы и обо мне, старике, хотите узнать?

– Я подумал, что ты сделал это ради Линян.

– Разве дунгуанем становятся ради кого-то? – В голосе Юйюна прозвучал гнев. Он тут же виновато отвел глаза. – Мне было двадцать четыре, когда я стал дунгуанем. Я тогда сдал экзамен и получил высшую ученую степень цзиньши^[5], однако из-за того, что моя семья не относилась к благородным домам, государственным чиновником стать не смог. И только служба дунгуаня была открыта выходцам из простых людей. Вот и вся причина.

– Ясно, – проронил Гаоцзюнь.

– Когда я прибыл сюда, здесь было чуть поживее... – Юйюн отпил чая и улыбнулся. – И монахов было в два раза больше. Впрочем, сюда по-прежнему собирают никчемных бедолаг, не сумевших стать чиновниками. Однако все они по-своему выдающиеся люди. Ведь их воспитываю я.

– Воспитываешь и отпускаешь, да?

Большинство здешних монахов через несколько лет получали государственные должности. Этот путь был для них открыт, за много лет Юйюн подготовил его. Пусть эта должность и считалась бессмысленной, канцлер и министры, находившиеся при Гаоцзюне, уважали дунгуаня и признавали его таланты.

– Некоторые любители странного, впрочем, остаются. Я планирую поручить будущие дела им.

Старик явно собирался уходить на покой. Неужели оставит должность?

– Если ты хочешь уйти, я дам соизволение. Но не согласишься ли ты перед этим встретиться с Шоусюэ?

– С госпожой Вороной? – Юйюн удивленно поднял одну бровь. – Для чего вы хотите свести с ней меня, старую развалину?

– Ты поговоришь с ней о Линян. Шоусюэ наверняка обрадуется.

Должна обрадоваться. Наверное... Юйюн некоторое время пристально смотрел на Гаоцзюня. Не с разочарованием, но и не насмешливо. Просто внимательно смотрел, без всякого выражения. Что таилось в глубине его глаз, Гаоцзюнь понять не мог.

– Повинуюсь. Если я должен исполнить эту обязанность, почту за честь принять этот долг, – сказал он и, встав, поклонился.

Теперь его лицо совсем нельзя было разглядеть.

* * *

Шоусюэ попала в Емин-гун маленькой замарашкой. Линян приказала рабыне Гуйцзы отмыть девочку в бадье в глубине покоев и переодеть ее в чистое шелковое платье. Когда грязь сошла, показались серебристые волосы... Знак того, что девочка принадлежит предыдущей династии. Но Линян, даже увидев эти волосы, не испугалась. Она и так все знала.

– Теперь тебе придется жить здесь. Что за судьба... – печалилась женщина.

Она красила волосы Шоусюэ в черный цвет, но девочка не понимала печали Линян. Поняла лишь после того, как та ей все объяснила. Объяснила, что Шоусюэ выжила после уничтожения предыдущей династии. Что всех членов ее семьи, включая мать, казнили. Что при этом Шоусюэ придется жить не просто при императоре – практически под самым его носом, на женской половине дворца. Что госпожа Ворона является узницей дворца, потому что так решил предок Шоусюэ – Луань Си.

Понять-то Шоусюэ поняла, но подумала лишь: «Вот оно что...» Ведь в груди девочки после потери матери зияла пустота. В течение нескольких лет она не знала, как заставить себя что-то почувствовать. Задумчивую и почти ни на что не реагирующую девочку Линян старательно учила грамоте, заставляла читать книги, обучала ее правильно говорить и готовить пищу. Получая знания, Шоусюэ обрела и боль. Узнав, насколько нелепой была смерть ее матери, насколько ироничным было то, что она сама оказалась здесь, девочка ощутила гнев, скорбь и бессмысленность всего. Чувства сменяли друг друга, и наконец снова пришел гнев. Устав от этого безответного круговорота. Шоусюэ обрушила все свои чувства на Линян. Больше было не на кого.

Линян была настойчивая, но и жесткая. Она печалилась о воспитаннице и беспокоилась за нее, но жалеть не стала.

«Жить придется тебе, не мне. Сочувствие ничем не поможет. Умней и используй свой ум. Ты должна это преодолеть. Никто, кроме тебя, не сможет пройти твой путь». Она и сейчас слышала голос увещевавшей ее Линян.

– Госпожа Ворона!

И Сыха, который занимался переписыванием, подал ей листок. Шоусюэ, сидевшая напротив мальчика, взяла выполненное задание и кивнула.

– Ты быстро схватываешь.

Мальчик радостно улыбнулся. Шоусюэ обучала его грамоте в своих покоях во дворце Емин-гун. Говорил И Сыха хорошо, а вот читать и писать почти не умел. Впрочем, неграмотность среди евнухов не была уделом исключительно выходцев из мелких провинциальных племен.

– Сначала стоит научиться читать и писать, – говорила Шоусюэ, занявшись мальчиком.

То же самое говорила когда-то и Линян. Цзюцзю заявила, что для обучения письму нечего тратить чистую бумагу, поэтому сходила во Дворец мандаринок и Дворец летящей ласточки и принесла использованные листы. По ее словам, и Хуанян, и Хуанъин обрадовались, когда она их забрала. После того как листы исписывались до такой степени, что их поверхность становилась черной от знаков, их отдавали Синсин на растерзание. Вот и сейчас птица развлекалась у ног Шоусюэ, разрывая листки клювом.

Отложив перо, которым она отмечала ошибки, Шоусюэ встала.

– Отдохнем. Где-то был инжир.

– Нет, я... – И Сыха засмущался, но Шоусюэ, не обращая на него внимания, отправилась на кухню.

– Перерыв, госпожа? – Цзюцзю обернулась, когда хозяйка заглянула в кухню.

Служанка настаивала на огне чай. Рядом Хунцяо расставляла чашки. Улыбнувшись, она жестами показала за спину Шоусюэ. У этой женщины был вырезан язык, поэтому говорить она не могла.

Шоусюэ оглянулась. В кухню входила Гуйцзы с корзиной из бамбука. Тяжелыми шагами она подошла к хозяйке. Гуйцзы была крупной женщиной, с мощными руками и ногами. Для старухи она была еще очень крепкой. Губы у нее всегда сжаты в тоненькую ниточку, но это не было выражением недовольства или гнева – Шоусюэ поняла это примерно через полмесяца после того, как попала во дворец. До того девочка побаивалась старуху.

Гуйцзы безмолвно сунула корзину, в которой лежали спелые плоды инжира, девушке в руки.

– Благодарю.

Шоусюэ взяла три плода, сказала женщинам, чтобы те доедали остальное, и вернулась в комнату. От спелых плодов исходил характерный сладковатый запах.

И Сыха, когда она предложила ему инжир, засмущался, но блеск глаз выдал парнишку. Растущий организм не мог ждать: мальчик мгновенно расправился с парой фруктов. Синсин тоже захлопала крыльями, выпрашивая вкусненькое, и Шоусюэ дала ей кусочек от своего. Оказалось, что И Сыха раньше никогда не пробовал инжир. Мальчик жил на берегу моря, в рыбацком поселке.

– В нашей деревне такое не выращивают. Хозяин сетей иногда угощал нас мандаринами. Редко, правда. Они были кислые, но вкусные. Мы их делили с братьями, – смеялся он.

И Сыха был еще в том возрасте, когда любят родных. Раньше Шоусюэ не видела у него на лице улыбки. Возможно, он просто старался не показывать чувства на людях?

– Лангу в провинции Ин, верно? А какую рыбу у вас ловили?

Стоило спросить мальчика о родине, и он, жестикулируя, начал радостно рассказывать:

– Палтуса ловили. Я тоже иногда просил взять меня на море и сам добывал рыбу. Когда выходишь на лов, находишь путь по звездам, вы знали? Созвездие Руль на юге указывает дорогу к дому, а Золотая Стрела – на лов. Когда затуманивается Цветочный Гребень, приходят штормы. Тогда от стариков в деревне можно услышать сказки. Про чудовищную черепаху, которая появляется в море, про ныряльщицу, которая утонула, потому что руку ей защемила огромная раковина на дне...

Девушка впервые услышала большинство историй из далекой рыбацкой деревни, и они вызвали у нее живой интерес. Правда, некоторые из них напоминали те, что уже доводилось слышать.

– Была история о том, что когда-то давным-давно один бог совершил преступление, его разрубили на куски и бросили в воду. Эти куски стали островами нашей страны.

Мифы о сотворении земли...

– У нас тоже рассказывают такую сказку. Говорят, что такие истории распространяли бродячие труппы артистов, перемещаясь по стране. Поэтому в разных местах можно услышать одни и те же сказки.

– Правда?

– О чем беседуете?

Цзюцзю принесла шуйпань для омовения – рты, руки и все вокруг было липким от инжира.

– О боге, который совершил преступление, – повторил И Сыха, и Цзюцзю кивнула.

– А-а, о том, что тело бога, разрезанного на куски, стало нашим островом, голова – островом Цзедао, руки – островами Бахуан... Из кусков тела возникла земля, на ней выросли травы и деревья, родились люди. Жуткая история!

Могла бы и не так резко...

– Когда мне рассказывала об этом бабушка, я даже по земле ходить боялась. Как подумаю, что это тело мертвеца...

И Сыха хлопал глазами – видимо, ему это в голову не приходило.

– На берег моря выбрасывает много всего. В нашей деревне была бухта, куда обязательно прибивало тела тех, кто упал в воду. Я иногда видел утопленников. Море – оно такое. Видел, как в этой бухте плавают сверкающие медузы. Наши старики говорили, что это души тех, кто пропал в море.

– Надо же... – Шоусюэ представила себе покачивающиеся на волнах, сверкающие в ночной тьме души. Красивая и печальная картина. – Очень интересно.

У И Сыхи от радости заалели щеки. И мальчик продолжил делиться увлекательными историями, поведанными деревенскими старожилами. Шоусюэ слушала его, ополаскивая руки. Вскоре Хунцяо принесла чай и присоединилась к беседе. Ярко светило сквозь решетчатое окно послеполуденное солнце, в Емин-гун царило приятное спокойствие. Для Шоусюэ было удивительно слышать здесь смех Цзюцзю и И Сыхи, их болтовню, видеть улыбку Хунцяо.

Но что-то тревожило ее, словно кто-то ледяной рукой хватал за лодыжки. Девушке казалось, что это Линян предупреждает ее: «Остановись!»

Шоусюэ не знала, как быть...

* * *

Посетительница появилась ночью. Перевалило за полночь, и даже Шоусюэ, которая поздно ложилась, уже заснула. Проснулась она от женского голоса, который тихонько звал ее из-за двери.

– Простите... Простите... Госпожа Ворона...

Голос был немолодой. Хриплый и слабый, того и гляди утихнет совсем. Шоусюэ приподняла голову с подушки и поискала глазами Синсин. Устроившаяся у хозяйки в ногах птица, всегда поднимавшая шум, когда появлялись гости, теперь лишь недовольно посмотрела на дверь. И тут же, словно потеряв интерес, сунула голову обратно под крыло и закрыла глаза. Видимо, сон был ей важнее.

Шоусюэ поднялась и встала с ложа. Набросила на одежду для сна тонкое платье и вышла из-под балдахина. Она не знала точно, который час, но по ощущениям шла четвертая стража^[6]. Днем становилось все жарче и жарче, а по ночам все-таки было зябко. Направляясь к двери, девушка создала на ладони цветок пиона и, бросив его в украшенный узором из лотосов светильник, зажгла огонь.

– Кто? – спросила она через дверь.

– Меня зовут Ань. Я пришла к вам с просьбой. Прошу, выслушайте меня.

Голос, хоть и принадлежал немолодой женщине, но звучал с достоинством. Шоусюэ решила, что это придворная дама, и открыла дверь. Там стояла седая старуха, одетая как прислужница, в платье землистого цвета. Волосы, собранные в небольшой узел, не смазаны маслом, кожа по цвету почти не отличается от платья, лицо и руки изрезаны морщинами, словно трещинами. Пальцы в глубоких порезах. Прислужница, причем низкого ранга, занимающаяся грубой работой. Шоусюэ поняла, что по голосу неправильно оценила статус женщины, однако впустила ее. Но по словам приветствия, по походке и по тому, как женщина села на стул, все-таки становилось ясно, что это не простая служанка. Возможно, когда-то она была дамой высокого ранга, но по какой-то причине понижена в статусе.

Шоусюэ села напротив своей пожилой гостьи. Ань заговорила:

– Прошу меня простить за столь поздний визит. Вы, наверное, уже изволили почивать?

– Ничего. Иногда ко мне приходят такие, как ты.

– Мне обязательно нужна ваша помощь, госпожа Ворона. Я уже давно думала наведаться к вам, да все не получалось. И вот наконец решилась прийти.

Огонек в стоявшем на полу светильнике колыхался, создавая причудливые тени на лице госпожи Ань. Свет не достигал углов комнаты, Шоусюэ и ее посетительницу окружала плотная тьма.

– О чем ты хотела просить? – Шоусюэ решила больше не тянуть.

Госпожа Ань чуть потупилась. Тени всколыхнулись.

– Дело в даме, которой я когда-то прислуживала. При Огненном императоре Яньди я служила у госпожи Сороки, Си Юаньлинь.

Все-таки когда-то у нее был действительно высокий ранг.

– Император Яньди – это позапрошлый правитель, дело было очень давно.

– Так и есть. Хотя мне не кажется, что это было давно. Скорее вчерашние дела кажутся давними событиями. Время летит, не успеваешь оглянуться, особенно когда становишься старше, – дни просто проскакивают. Но чем дальше мы от прошлого, тем ярче и четче оно всплывает в наших воспоминаниях. Вот и госпожа Юаньлинь... Словно это было вчера.

– И что ты помнишь о госпоже Юаньлинь?

Женщина вздохнула и потупилась, словно не решаясь заговорить, и долго смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Наконец она подняла глаза.

– Госпожа Ворона, вы столь молоды. Вряд ли вы знаете, кем была госпожа Сорока при императоре Яньди, какая ей уготована была судьба. Рядом со мной тоже почти не осталось тех, кто помнил бы те давние дни. Тогда вспоминать о госпоже Юаньлинь было запрещено. А те, кто ей сочувствовал, были казнены по доносам. Поэтому и после окончания правления императора о ней почти не говорили.

Тени, залегавшие в морщинах на лице госпожи Ань, заставляли ее выглядеть старше. Исходившая от женщины тоска делала тьму вокруг еще тяжелее.

– Изволите выслушать историю госпожи Юаньлинь? Когда меня не станет, никто не будет знать правду. Я хочу, чтобы ее узнали вы. И... я бы хотела, чтобы вы спасли душу госпожи. Прошу вас...

И с этой мольбой госпожа Ань начала свой рассказ...

Я начала прислуживать госпоже Юаньлинь, когда мне было двадцать два года. Госпоже тогда только исполнилось десять лет, и ее отец, который служил министром чинов, растил свою дочь, оберегая ее, словно зеницу ока. Я приходилась им дальней родственницей, правда, ближе к главному дому, чем семья госпожи Юаньлинь, однако в ту пору батюшка госпожи, дослужившийся до такого высокого поста, занимал во всем клане самое важное положение. Поскольку все надежды клана возлагались именно на эту семью, вполне естественно, что госпожу Юаньлинь желали отправить на женскую половину дворца. А так как для этого необходимо было обучение и воспитание, решили выбрать наставницу. И пришли к выводу, что из всего семейства лучше всего подхожу именно я.

К тому времени меня уже выдали замуж, но брак распался, и я вернулась в родительский дом. Там я тосковала... Однако все изменилось, когда меня познакомили с госпожой.

Она была прелестной девушкой. Стоило ей улыбнуться – и она расцветала, как пион, а гол ос звучал как журчание чистой воды. Я тогда поклялась, что сделаю из нее лучшую в стране придворную даму.

Госпожа Юаньлинь была веселой, никакие заботы не омрачали ее чело. Она с радостью читала романы и поэмы, а вот положенные классические тома – «Наставления девицам» или «Образцовые девы» – одолевала с трудом. Она выбирала не сложные трактаты, а истории о чудесах или любовные романы. Это создавало определенные трудности, однако я растолковывала трудные места так, чтобы она могла их понять.

Прошло время, и госпожа Юаньлинь заблистала, словно отшлифованная яшма. Кто бы ни бросал на нее взгляд, всех влекла к себе ее красота. Девушка прекрасно владела искусством игры на цитре, отличалась успехами в каллиграфии и стихосложении. Были, конечно, и у этой жемчужины изъяны – она была слишком легкомысленной, ни о чем глубоко не задумывалась... Но я гордилась ею, думая, что госпожа Юаньлинь не уступит ни одной даме на женской половине дворца. Вот только...

В наши расчеты вкрались две непредвиденные ошибки. Первая – это будущий супруг госпожи. Хоть речь и шла о дворце, батюшка собирался выдать свою дочь не за правителя, не за императора Яньди. Отец хотел отправить дочь в Восточные покои, к наследнику престола. Ведь правитель был тогда уже в преклонных годах, у него была законная супруга-императрица и дети, так что для него женская половина уже не имела такого значения. Поэтому и придворных дам во дворец принимали мало.

Однако и сама императрица, и семьи наложниц из Восточных покоев велели подождать с отправкой госпожи Юаньлинь. Ни там, ни там не желали, чтобы наследный принц был очарован внешностью госпожи, о которой все так высоко отзывались. Между отцом госпожи, императрицей и родственниками наложниц возникли разногласия. Батюшке госпожи следовало внести раскол между родственниками или заручиться их расположением, но ему это не удалось. К тому же все усложнилось. Пока он хлопотал, кто-то нашептал императору о том, что говорили про госпожу Юаньлинь. Может быть, сторонники императрицы, а может – кто-то из наложниц Восточных покоев. Как ни странно, император заинтересовался. Все знали, что он обожал свою супругу и к наложницам на женской половине не проявлял особого интереса, почему же он так захотел увидеть госпожу? Наверное, это было помрачение рассудка на пороге старости... Или он хотел помечтать о красивой, молодой наложнице? Так или иначе, рассказы о ней тронули сердце правителя. Теперь уже отцу госпожи Юаньлинь ничего не оставалось, как отправить ее во дворец. Можно сказать, удачей оказалось то, что император проявил к девушке интерес. Возможно, ее батюшка и был недоволен, но я считала, что это просто капризы. Правитель изволил выказать свое расположение – с этим нужно считаться. В этом случае, даже если есть законная супруга-императрица, первой наложницей становится госпожа Юаньлинь. Это ли не наивысшее признание? Торжествуя, я занялась подготовкой к отъезду во дворец.

Однако госпожа Юаньлинь не выказывала никакого желания переезжать. И в этом была еще одна наша ошибка. Мы были уверены, что она с детских лет знает о том, что попадет во дворец. Конечно, все это время госпожа Юаньлинь считала, что там ее будет ждать наследник престола, поэтому колебания девушки можно было понять. Однако неизвестно, полюбит ли ее молодой господин, даже если она окажется в Восточных покоях. Нет, госпожа Юаньлинь была столь хороша собой, что не могла не очаровать любого... Но теперь ее возжелал император. А это совсем не то. Здесь победа уже предрешена. Так я говорила госпоже, поддерживая ее. Даже ругалась иногда. Говорила, что нельзя выказывать такую слабость, что она должна подчинить себе женскую половину и быть поддержкой своему батюшке, стать первой из наложниц...

Казалось, госпожу убедили мои слова. Она улыбалась сквозь слезы, говорила, что это верно, что она тоже будет так думать...

А на следующий день на нас напали. В усадьбе собрали деньги и драгоценности, чтобы отправить дочь во дворец, – наверное, на них и нацелились. Конечно, в доме была охрана, но вор пробрался внутрь, улучив момент. Он был один. Он не пошел в хранилище, а – кто бы мог подумать? – забрался в комнату госпожи. Мои покои находились рядом, но, к стыду своему, я спала и поздно заметила, что происходит неладное. Бандит попытался похитить госпожу. В хранилище было множество сокровищ, голова могла пойти кругом... может быть, он испугался охраны, не знаю. И откуда он узнал, где покои госпожи, тоже не ведаю, но бандит попытался увести госпожу Юаньлинь с собой. Я и проснулась тогда, когда услышала их перебранку.

Вор уговаривал ее. Шептал что-то, будто умолял. Голос госпожи звучал неразборчиво, но мне казалось, что она твердо отказывалась. Сон еще не успел полностью отступить, но я уже вскочила, преодолев секундную рассеянность. Схватив кинжал, который лежал у изголовья, я пробралась в комнату госпожи через общую дверь. Ноги у меня тряслись, я еле держалась, но изо всех сил закричала: «Воры! Грабят!»

Отовсюду сбежались домашние, и разбойника тотчас схватили. Увидев его лицо, я удивилась. Этот юноша был знаком многим, включая меня и госпожу. Он торговал книгами на восточном базаре и издавна имел доступ в усадьбу. Юноша тайком приносил госпоже романы и поэмы, которые она так любила. Лавка у него была небольшая, но неотесанным мужланом он не был, в лавке продавали и классические книги, так что человек он был знающий, мы считали его порядочным, и вот...

Поскольку грабителем оказался известный многим человек, госпожа Юаньлинь со слезами упрашивала батюшку простить его. Ах, она была такая добрая... Но ведь книготорговец пытался похитить госпожу, которая должна была отправляться во дворец! Это все равно что пойти против императора. Если пожалеть его, нас самих заподозрят в измене. Однако нельзя было позволить слухам о попытке похищения распространиться, так что батюшка госпожи отрубил ему голову во дворе усадьбы. Родителям юноши было сообщено, что тот пробрался в усадьбу ради кражи. Потом хозяин убедил городские власти уничтожить лавку и прогнать эту семью из столицы.

Госпожа, после того как человек, которого она знала долгие годы, чуть не похитил ее, а потом лишился головы, очень горевала. Все смотрела в сад, где погиб юноша, и думала о чем-то. Земля в саду пропиталась кровью, и батюшка госпожи велел заменить ее. По счастью, слухи о происшествии до императора не дошли, и госпожа Юаньлинь без помех попала во дворец.

Да, были допущены промахи, но госпожа все-таки оказалась во дворце. Ей предоставили Цюэчао-гун, Сорочье гнездо, и приняли на женской половине как госпожу Сороку.

Если бы теперь, как и планировалось, госпожа пользовалась бы благосклонностью правителя, перед ней не было бы никаких преград, но... После ее появления во дворце прошло полмесяца, а император так ни разу и не навестил госпожу. Сколько мы ни ждали, он вообще не появлялся на женской половине дворца. Поговаривали, что правитель занят основанием новой династии и ему не до наложниц... Видимо, так оно и было. Ведь предыдущий правитель лишь формально передал ему престол. Ах, я говорю лишнее. Сделайте вид, что вы этого не слышали.

Мало того что император был занят делами, еще и прислуживавшие ему евнухи, похоже, чинили всяческие препятствия. То сообщали ему, что госпожа Сорока не в настроении, то говорили, что она находится под влиянием луны... Разве так можно? Я заволновалась. Дворцовые тени скрывают правду, и слово приближенного к императору евнуха может заставить поверить в иллюзию... Я поскорее отправила послание отцу госпожи и попросила его приготовить как можно больше денег и шелков. Раздав все это евнухам императора, я добилась от них согласия на то, что если повелитель будет в настроении, то в ближайшее время посетит Цюэчао-гун. Это подразумевало, что евнухи приложат все усилия, чтобы его уговорить. Мне было досадно, что приходится просить их, раздавая взятки, но чего не сделаешь при нужде. Все это было ради госпожи Юаньлинь.

Пока я так старалась, госпожа задумчиво смотрела в сад. Посоветуешь ей поиграть на цитре – она и пальцем к ней не притронется. А ведь я, проглотив стыд, унижалась перед евнухами... Госпожа лишь бережно прятала за пазухой атласный мешочек, который привезла с собой из дома. Я не знала, что там внутри. Глядя в сад, она сжимала его в руках.

Тут у меня лопнуло терпение, и я начала ругать госпожу. Неужели наложница может позволить себе выглядеть так глупо, когда император может прийти к ней в любое время? А хоть бы даже и сегодня ночью?! На что госпожа мне ответила, что стала наложницей не по своей воле.

Я обомлела. Наверное, это и называется «потерять дар речи». Стала увещевать госпожу: что она такое говорит?! Решила, что она перенервничала из-за того, что император не навещает ее, обратилась к ней ласково. Я ведь воспитывала ее с юных лет и прекрасно знала ее натуру. «Евнухи пообещали мне, что его величество скоро появится», – сказала я.

«Пусть бы и совсем не появлялся» – вот что сказала госпожа Юаньлинь, совершенно павшая духом. Мне снова захотелось ее отругать – что она такое говорит? – но я сдержалась, а она...

«Если тебе так нравится император, сама бы и становилась наложницей». Тут уж я разозлилась и даже замахнулась на нее. Хотела ударить госпожу по щеке, но вовремя спохватилась – правда, все-таки шлепнула по руке. Мешочек, который госпожа сжимала в ладонях, упал на пол и раскрылся. Оттуда высыпалось что-то похожее на землю. Что-то... нет, это и была земля! Я взяла щепотку в руку и поднесла к лицу. Почувствовала металлический запах и подумала, что это похоже на запах крови.

Не может быть... Я спросила госпожу, откуда это. Она и призналась, что земля из батюшкиного сада. С того самого места, где юноше-книготорговцу отрубили голову. Госпожа потихоньку от батюшки собрала ее в мешочек, когда тот повелел заменить землю в саду.

Почему она так берегла эту землю? Нет, не может быть! Неужели госпожа Юаньлинь и тот юноша?!

Я собрала землю в горсть, выскочила в сад и всю ее, вместе с тем, что еще оставалось в мешочке, рассыпала и утоптала ногами. Я топтала ее туфлями до тех пор, пока земля, впитавшая кровь юноши, не смешалась с землей в саду. Госпожа хватала меня за ноги и, плача, умоляла прекратить. Потом она упала ничком, рыдая в голос.

Да кто же это?! Куда делась госпожа Юаньлинь, которую я воспитала? Это не она. Эта женщина, отдавшая свое сердце не императору и даже не чиновнику, а простому книготорговцу, не могла быть моей госпожой!

Меня словно окутала темная завеса, я ни о чем не могла думать. Через какое-то время обнаружила себя на лежанке без единой мысли в голове. Пришли евнухи, сообщили, что вечером пожалует император. При этих словах я наконец очнулась. К нам пожалует его величество. Наконец-то! Теперь все наладится. То, что произошло, наверняка просто дурной сон. Я просто грезила средь бела дня, устав от переживаний по поводу того, что его величество не удостаивает нас посещением.

Госпожа Юаньлинь! Я думала, что она находится в дальней комнате. Однако, когда я вбежала туда, чтобы сообщить ей радостную новость, гнездышко уже опустело. Ну и куда она подевалась в такой важный момент? Ведь надо совершить омовение, выбрать самый красивый наряд – наверное, лучше алого цвета. Или персикового, чтобы подчеркнуть юность госпожи? Нужно сделать прическу, взять нефритовые заколки и золотые подвески...

Погруженная в эти мысли, я искала госпожу. Может быть, она все еще рыдает в саду? Вот теперь я точно ее сурово выбраню! Нет, лучше успокоить. Или пусть выплачется? Нет, это ведь были мои грезы, госпожа не может находиться в саду!

В саду ее не было. Я вздохнула с облегчением. Все-таки мне это пригрезилось. Земля, правда, была вся истоптана, но это, должно быть, следы евнухов, которым я приказала обрезать рябинник. Евнухи – они такие. Скажешь им срезать цветы – они без раздумий вытопчут все, что под ногами. Выполняют лишь то, что сказано. Да и то не всегда удовлетворительно. Надо же! Так все вытоптать! Надо снова им приказать, чтобы привели все в порядок.

Но сначала необходимо найти госпожу Юаньлинь. Я решила, что с евнухами обязательно поговорю потом, и пошла вглубь сада. Там находился пруд – большой и красивый. Его поверхность всегда спокойно блестела, как гладкое зеркало. Мне вдруг послышался оттуда голос госпожи. Чистый и звонкий, словно прозрачная вода. Я вышла на берег пруда, окликая госпожу. Поверхность воды и сейчас освежающе блестела. Вокруг росли ивы, отражаясь в пруду. Подул легкий ветерок, листья зашелестели, на воде появилась рябь. Вдруг мне снова послышался голос госпожи, и я огляделась.

У пруда цвел саврурус. Цветы уже наполовину распушились белым, стряхивая пыльцу, кончики колосков с маленькими бутонами склонились вниз. Рядом с ними аккуратно стояли парчовые туфельки. Эти туфельки с цветами и птицами, вышитыми яркими нитками, носила госпожа Юаньлинь.

Я подбежала к туфелькам и уставилась на воду, поверхность которой время от времени покрывалась рябью, но в остальном была спокойна. Я хотела вернуться в покои, но заколебалась. Надо было скорее вытаскивать госпожу! Однако нельзя было допустить скандала. Если узнает правитель...

Но ведь я не могла сама броситься за ней. Швырнув туфельки в воду, я вернулась в покои и объявила, что госпожа упала в пруд. Велела прислужницам зажечь огонь, подготовить ткани, а евнухов отправила обыскивать дно. Вода была прозрачной, госпожу быстро нашли и вытащили на берег. Однако пульса у нее уже не было и, сколько бы мы ни ждали, вдохнуть в нее жизнь не удалось.

Наложница утопилась перед самым посещением императора! Никто не должен знать об этом. Я пустила слух, что произошло несчастье – госпожа поскользнулась и упала в пруд. Никто этого не видел, так что никто не смог бы опровергнуть мои слова. Было решено, что госпожа Юаньлинь погибла в результате непредвиденного несчастного случая. Однако это не отменяло того, что все произошло по моему недосмотру. Императрица выразила неудовольствие, считая ночные прогулки наложницы у воды проявлением безрассудства и опасной беспечности. Император, разумеется, тоже разгневался. Меня и остальных евнухов и прислужниц Сорочьего гнезда наказали, батюшка госпожи Юаньлинь тоже получил внушение. Когда наложница удостаивается внимания правителя, ее родственники также пользуются его благосклонностью, но и ее промахи на них сказываются. Отец госпожи потерял свой пост и был выслан в провинцию Юэ с понижением в должности. Потеряв свою драгоценную дочь, он совсем пал духом и через полгода скончался вдали от дома.

Меня же отправили в Сихуэй-ляо, Дом смывающих позор. Туда высылали придворных дам, совершивших преступления или заболевших. Это место еще называли кладбищем прислужниц.

С тех пор я живу там, занимаюсь стиркой грязных вещей. Руки постоянно в воде, вытереть их некогда, трещины не заживают и болят. Ну почему мне приходится изо дня в день стирать платья холодной водой? Если бы госпожа осталась жива, мне не пришлось бы этого выносить.

Впрочем, что толку теперь злиться? Госпожи Юаньлинь больше нет. Когда я стираю, то в плеске воды я слышу ее голос. Он звучит как прозрачный ручей, ни с чем не спутаешь. Наверняка доносится из того пруда... Я не могу расслышать, что она говорит. Кажется, плачет. Этот голос преследует меня постоянно, не давая покоя. Не бывает такого, чтобы я его не слышала. Госпожа Юаньлинь зовет меня из-под воды. Каждый раз, когда я погружаю одежду в воду, когда оттираю ее, когда с мокрой ткани падают капли – звучит этот прекрасный звонкий голос.

Мне ужасно жаль госпожу Юаньлинь. Ее душа все еще блуждает в том пруду. Бедная моя госпожа... Госпожа Ворона, не могли бы вы спасти госпожу Юаньлинь? Отправьте ее душу в Благодатную землю, прошу вас...

Изложив свою просьбу, госпожа Ань исчезла, как медленно тающий дым. Шоусюэ вздохнула и встала со стула. Вряд ли женщина отправилась в Благодатную землю...

«Иногда ко мне приходят такие, как ты».

Как девушка и сказала в самом начале, ей не впервой видеть таких посетителей – духов, приходящих к Вороне-уфэй. Некоторые знают, что мертвы, некоторые не замечают этого. Госпожа Ань, видимо, из последних...

Шоусюэ зашла под балдахин и сбросила платье на ложе. Синсин уже заснула. Шоусюэ бросила на нее взгляд и легла.

– Значит, хочешь, чтобы я спасла госпожу Юаньлинь?

Она некоторое время задумчиво глядела во тьму, а потом закрыла глаза. Сон пришел быстро.

На следующий день девушка спросила у Хунцяо:

– Ты знаешь даму по имени госпожа Ань?

Шоусюэ подумала, что женщины должны быть знакомы, ведь Хунцяо тоже раньше жила в Сихуэй-ляо. Служанка заморгала и чуть склонила голову, задумавшись. Когда Шоусюэ нашла ее в Доме смывающих позор, она плохо выглядела и, казалось, была при смерти, но сейчас лицо ее снова обрело нормальный цвет, а щеки округлились. Шоусюэ не спрашивала, сколько женщине лет – наверное, около тридцати. В то время как Цзюцзю не стеснялась демонстрировать свои эмоции, Хунцяо, напротив, отличалась сдержанностью и спокойствием.

– Это старуха, которая была придворной дамой у госпожи Сороки, при позапрошлом правителе, – добавила Шоусюэ, и Хунцяо несколько раз кивнула, словно сообразив.

Значит, знает.

– Она говорила, что слышит голос умершей госпожи?

Хунцяо снова кивнула.

– Ясно...

Шоусюэ принесла листки и письменные принадлежности, которые использовала для занятий с И Сыхой, и положила их на стол. Растерла тушь и вручила Хунцяо кисть.

– Что за женщина была госпожа Ань?

Хунцяо задумалась, держа кисть в руке, потом написала: «Все ее сторонились, считали странной. Она все время говорила, что слышит голос из воды».

– То есть окружающие этот голос не слышали?

Хунцяо кивнула. «Я сама с ней не разговаривала, так что не знаю толком, какая она была». Написав эти слова, она снова обмакнула кисть в тушь и коснулась ею бумаги. Из-под кисти стали появляться извилистые линии. Женщина на этот раз не писала, а рисовала. Глаза, нос, рот, брови... Лицо?

– Ого, у тебя отлично получается!

На листе появилось лицо старухи. Госпожа Ань, которую Шоусюэ видела ночью...

– Это она. Я не знала, что ты так хорошо рисуешь.

«Рисовать можно быстрее, чем писать». Хунцяо снова опустила кисть на бумагу. Теперь она набросала более простой рисунок – лицо молодой девушки. Милое, круглое личико, хорошенькие глазки, как у жаворонка. Шоусюэ сразу поняла, кто это.

– Цзюцзю!

Хунцяо с улыбкой кивнула.

– Оставлю это себе. Нет, лучше попрошу тебя нарисовать на хорошей бумаге.

Хунцяо торопливо замотала головой.

– Не хочешь? Тогда оставлю себе это.

Пока Шоусюэ внимательно вглядывалась в портрет, появилась Цзюцзю, принесшая из кухни чай.

– Что это?

– Это нарисовала Хунцяо. Твое лицо.

Цзюцзю восхищенно вытаращила глаза.

– Это я?! Госпожа Хунцяо, как вы замечательно рисуете! – Девушка обрадовалась. – Госпожа Хунцяо, нарисуйте, пожалуйста, нашу госпожу!

– Меня не надо. А что еще можешь?

Хунцяо уставилась в пространство, размышляя, затем взяла в руки кисть и не спеша начала рисовать. Жесткий подбородок, сжатые в нитку губы, глаза с припухшими веками...

– Это Гуйцзы!

Рисунок убедительно демонстрировал недовольное выражение лица.

– Госпожа Хунцяо, а его величество? Можете нарисовать его величество? – возбужденно спросила Цзюцзю.

Хунцяо подняла брови и замахала обеими руками. Видимо, хотела сказать, что это недопустимо. Цзюцзю огорченно надула губки.

– А я подумала, что на рисунке его величество можно как следует рассмотреть...

– Так зачем его рисовать? Он и так часто приходит!

– Ну и что, что приходит? Я же не могу уставиться на его величество!

Вот уж нашла что разглядывать... У него на лице всегда одно и то же выражение.

– А если бы мы повесили у себя портрет, было бы не грустно, даже когда его нет, правда, госпожа?

Шоусюэ скорчила гримасу:

– Нет уж, портрет императора я у себя вешать не собираюсь. И вообще, мне вовсе не грустно из-за того, что он не приходит.

– Вы опять такое говорите! А ведь когда его величество не появляется, вы скучаете, госпожа.

Шоусюэ промолчала. Кажется, Цзюцзю видит в ней то, чего нет. Интересно, как служанка пришла к такому выводу?

– А И Сыху? – спросила Цзюцзю у Хунцяо. – Или господина Вэнь Ина?

И Сыху женщина нарисовала сразу, а вот Вэнь Ин, кажется, показался ей более сложным. Хунцяо объяснила, что не видела толком его лица.

– Конечно, он ведь обычно к нам не заходит.

Вэнь Ин – телохранитель Шоусюэ, евнух, который перед другими обычно не показывается. Когда Шоусюэ куда-то идет, он оберегает ее, скрываясь неподалеку, а когда она находится в Емин-гун, обходит дозором окрестности. Но, наверное, мается при этом от скуки. У Шоусюэ нет врагов, которые хотели бы на нее напасть.

– В следующий раз попросим его показаться. У него красивое лицо, – наивно сказала Цзюцзю, но Хунцяо укорила ее: «Нельзя мешать его работе».

Шоусюэ наблюдала за ними, попивая чай.

– Госпожа!

Голос Вэнь Ина раздался так неожиданно, что девушка чуть не расплескала напиток. Оглянувшись, увидела евнуха, стоявшего на коленях у входа во внешнюю галерею.

– Это ты, Вэнь Ин?

– Только что вернулся.

– И что узнал?

Утром Шоусюэ отправила его в Сихуэй-ляо.

– Она умерла вчера. У нее были больные легкие.

– Ясно...

Вчера ночью госпожа Ань была уже мертва. И раз ее дух сразу же отправился к Шоусюэ, значит, она очень беспокоилась о Юаньлинь. Хотя, конечно, если прислужница постоянно слышала голос своей госпожи, забыть о ней она никак не могла.

Шоусюэ встала со стула.

– Я хочу сходить к пруду в Цюэчао-гун.

Вэнь Ин кивнул:

– Я вас сопровожу.

– Тогда и я... – радостно выскочила Цзюцзю.

Но Шоусюэ остановила ее:

– Я сразу вернусь, так что не надо.

Цзюцзю пыталась возражать, но Хунцяо легонько ткнула ее, и девушка умолкла.

– И Сыха скоро закончит уборку и придет сюда. Вы с Хунцяо позанимайтесь с ним письмом.

Получив задание, Цзюцзю радостно заулыбалась:

– Слушаю, госпожа! Уж мы его обучим!

Выйдя из покоев, Шоусюэ направилась к Сорочьему гнезду, находившемуся к югу от Емин-гун. Миновав рододендроны и лавры, Вэнь Ин вдруг резко поднял голову. Над ними пролетела птица. Коричневое тельце с белыми пятнышками – кедровка! Под ноги упало перо. Выдохнув, Вэнь Ин извинился:

– Простите, госпожа Ворона...

– Все хорошо.

Шоусюэ подобрала перо. Коричневое, с зеленым отливом, с белым кончиком... Красивое. Можно подарить кому-нибудь, порадовать. Сразу вспомнилось несколько людей, но Шоусюэ отбросила перо и ускорила шаги. Не пристало Вороне-уфэй думать о таком!

Дворец Цюэчао-гун, Сорочье гнездо, можно было узнать по черепице с сороками и окружавшим здания деревьям багрянника. Весной издалека были видны лиловые цветы, и в пасмурные дни казалось, что дворец окутан розоватой дымкой. Сороки на черепице были изображены парами, в клювах они держали веточки для постройки гнезда.

– Пруд в глубине сада. Почти на самом краю дворца.

Вэнь Ин прошел вперед, мимо багрянника. Цветы с деревьев уже опали, на ветках висели зеленые стручки.

– Ты и здесь бывал?

– Да, – коротко ответил юноша.

Наверное, он либо шпионил, либо просто наблюдал за происходящим.

– Вэй Цин тебе доверяет, да?

Вэнь Ин, не оборачиваясь, ответил:

– Если это так, это неожиданная для меня радость. Я предупредил здешних евнухов.

Видимо, он старался подружиться со слугами везде, где ему приходилось служить. Это могло оказаться удобным, вот как сейчас.

Они обошли дворец, зайдя через ворота, которыми пользовалась прислуга. Там стояли кухня и несколько зданий – видимо, жилища дам и евнухов. Все дворцы наложниц были построены одинаково и не отличались друг от друга.

Пруд находился в тени. Госпожа Ань говорила, что поверхность воды красива, словно зеркало. Вода действительно сияла прозрачностью, но солнечные лучи словно обходили ее стороной. Возможно, дело было в том, что за растениями вокруг водоема не ухаживали. В пруду отражались ивы, обвитые диким виноградом. Их ветви, склоненные к воде, казались спутанными. Травы на берегу буйно разрослись, а дух от них, смешивавшийся с запахом воды, стоял такой, что было тяжело дышать. Цветы савруруса, о которых говорила госпожа Ань, расползлись еще шире, образуя густые заросли. Одним словом, место было совершенно заброшенным.

– От дворца пруд далеко, здесь утонула госпожа, так что сюда мало кто приходит. Нынешняя госпожа Сорока тоже держится на расстоянии. Говорит, что здесь слишком мрачно. В общем, теперь пруд почти забыт.

– Ясно...

Привести все в порядок – и здесь будет очень красиво. Осматриваясь, Шоусюэ краем глаза заметила, что из зарослей высокой травы показался чей-то силуэт. Вэнь Ин приготовился было атаковать, но Шоусюэ остановила его взмахом руки. К ним приближался не человек.

Сначала возникла тонкая дымка, еще не принявшая человеческий облик. Под взглядом Шоусюэ она начала обретать форму. Морщинистое лицо, провал открытого рта, полы одеяния землистого цвета волочатся по земле... Фигура, шатаясь, направлялась к водной глади.

Госпожа Ань. И выглядела она гораздо хуже, чем ночью. Седые волосы всклокочены, тело – словно скелет, обтянутый тонкой растрескавшейся кожей землистого, как одежда, цвета. Веки иссохли, и лишь огромные глаза напряженно оглядывают все кругом. Подол платья истрепан, при каждом шаге от него отваливаются куски.

Присев на берегу, госпожа Ань наклонилась и стала всматриваться в воду.

– Госпожа Юаньлинь! – протяжно позвала она.

Не отрывая взгляда от поверхности пруда, женщина несколько раз зачерпнула воду, но призрачные руки не могли ничего ухватить и лишь рассекали воздух. Но госпожа Ань продолжала свои попытки.

Шоусюэ направилась к ней. Женщина что-то неразборчиво бормотала. Подойдя поближе, Шоусюэ разобрала слова:

– Вода не уходит... почему... вода... если бы не вода...

– Ты все еще слышишь голос Юаньлинь?

Госпожа Ань вскинула голову и уставилась на девушку. Внезапно женщина издала стон и упала к ногам Шоусюэ, пытаясь схватить ее за одежду.

– Госпожа Ворона! Вы изволили прийти! Прошу, спасите госпожу Юаньлинь!

Шоусюэ посмотрела на пруд. Вода спокойная, разве что изредка пробежит по поверхности рябь от дуновения ветра. Кроме госпожи Ань, других призраков здесь нет, да и того самого голоса тоже не слышно.

– Здесь нет госпожи Юаньлинь. Она, наверное, уже в Благодатной земле.

Госпожа Ань широко открыла ввалившиеся глаза.

– Что вы такое изволите говорить? Ее голос звучит так громко!

– Нет никакого голоса.

– Ну вот же! И сейчас госпожа зовет меня! Зовет и зовет, беспрерывно... – настаивала женщина, не обращая внимания на слова Шоусюэ.

Со страхом она посмотрела на пруд и снова вернулась к попыткам вычерпать воду.

– Нужно осушить пруд... Если не будет воды, голос тоже пропадет...

И госпожа Ань возобновила безрезультатные попытки зачерпнуть воду. Ее пальцы стали еще более костлявыми, а ногти вытянулись. Волосы совсем растрепались, глаза яростно засверкали, уголки губ изогнулись, словно на лице появилась трещина.

– Госпожа... – тихо позвал Вэнь Ин.

В его голосе смешались опасение и растерянность, но Шоусюэ жестом успокоила его.

– Что тебя так пугает в этом голосе, госпожа Ань?

Женщина резко замерла и посмотрела на Шоусюэ. Смысл слов она, похоже, еще понимала. Когда перестанет, когда облик госпожи Ань полностью изменится, то она больше не будет духом и превратится в демона.

– Чего ты на самом деле боишься?

Глаза госпожи Ань еще больше открылись, а руки задрожали.

– Я... я вовсе не боюсь. Мне просто жаль госпожу Юаньлинь...

Шоусюэ медленно покачала головой.

– Хватит обманывать. Госпожа не вызывает у тебя ни жалости, ни любви.

Госпожа Ань закрыла рот и уставилась на Шоусюэ.

– Хватит свысока смотреть на Юаньлинь ради своего обмана. Бедняжка, ей и после смерти приходится страдать из-за тебя.

– О каком обмане вы изволите говорить? Это уж слишком...

Из глаз госпожи Ань потекли слезы. Но на жутком лице они выглядели пугающе неестественно. Острые ногти дотянулись до земли и стали ковырять ее.

– Я с двадцати двух лет посвятила себя госпоже. Без меня она бы никогда не попала во дворец. Я стала прислуживать маленькой десятилетней девочке из семьи, которая была гораздо ниже моей по положению! Все оттого, что мне некуда было идти! За три года я не смогла родить ребенка и из-за этого меня прозвали «шинюй», бесплодной, вернули из мужниной семьи домой... О, какой это был стыд! А если уж прилипло злое прозвище, то кто захочет снова взять меня в жены? Поэтому я и пошла на службу. Ее отец-выскочка, эта девчонка, без всяких вопросов использовавшая меня как прислугу, – ох, как они меня раздражали! Но я старалась, воспитывала госпожу! Растила ее как даму, которую не стыдно было бы отдать во дворец. Разве я не исполнила свою работу?

Госпожа Ань выла, не умолкая.

– А она! Она отплатила мне такой неблагодарностью!

Женщина ударила по земле кулаком. Эти слова, приравнивающие смерть Юаньлинь к неблагодарности, тяжелым грузом легли на душу Шоусюэ.

– Госпожа Юаньлинь умерла! – проронила она, и рука госпожи Ань замерла в воздухе.

– Да, да, госпожа Юаньлинь умерла! И, наверное, ненавидела меня! Конечно! Это моя вина. Я знаю. Поэтому... я боюсь. Боюсь ее ненависти, – вдруг твердо заявила она, посуровев. – Спасите меня, госпожа Ворона. Проклятья госпожи Юаньлинь продолжают звучать у меня в ушах. Защитите, прошу вас. Она зовет со дна – непрерывно, постоянно. Она хочет увлечь меня туда. Спасите меня!

Фигура женщины обретала странные, причудливые формы. Госпожа Ань продолжала молить о помощи, но Шоусюэ по-прежнему стояла на месте. Девушке хотелось отправить призрака в Благодатную землю, избавить женщину от мук. Но как помочь госпоже Ань? Как ее спасти?

Пока Шоусюэ стояла так, женщина вновь попыталась ухватиться за нее. Но ее рука, не в состоянии коснуться платья девушки, лишь хватала воздух.

– Мне не под силу спасти тебя.

– Госпожа Ворона, что вы такое...

– Ты сама пытаешься утянуть себя под воду. Голос со дна пруда – это твой собственный голос. Прислушайся.

Госпожа Ань прекратила попытки ухватиться за Шоусюэ и в страхе начала оглядываться.

– Ты боишься не госпожи Юаньлинь, а саму себя.

Женщина замотала головой. Седые космы развевались.

– Нет, нет!

Тем, кто не ощущает за собой вины, не слышны никакие голоса. Женщина боялась саму себя, потому что отправила свою воспитанницу на смерть.

Госпожа Ань завопила и, повернувшись вокруг своей оси, упала на землю. Дергая руками, она вновь попыталась черпать воду, но поверхность пруда оставалась спокойной. Госпожа Ань задержала дыхание и забилась, разводя воду руками, затем встала и направилась прямо в пруд. Неверной поступью она двигалась вперед, и ее тело постепенно погружалось. Вот женщина зашла по пояс, вот по плечи, а вот уже и голова скрылась. Седая макушка исчезла под водой.

– Теперь голос не слышен! – раздался радостный возглас.

Больше никаких звуков не было. Поверхность пруда была все такой же спокойной и прозрачной.

– Госпожа, что это? – окликнул Вэнь Ин.

Шоусюэ обернулась.

– Наверное, через какое-то время вода спасет ее душу...

Возможно, холод и тяжесть обволакивающей тело воды, колеблющийся на поверхности свет солнечных лучей, падающие на дно тени отшлифуют душу госпожи Ань, пустят по течению, растворят. Шоусюэ этого сделать не могла.

– Вэнь Ин, нарежь мне немного дикого винограда.

Девушка указала на лозы, оплетающие ивы. Вэнь Ин быстро принес охапку виноградных плетей. Шоусюэ сплела из них венок, вытащила из-за пазухи веревку и обвязала ветви. На веревке красной тушью были написаны знаки. Девушка бросила венок в пруд. Описав дугу, он упал на воду и почти без брызг погрузился в нее, оставив только круги.

– Это особое искусство магов, Линян говорила, что они научили ее. Теперь госпожа Ань не сможет выбраться из воды, но лучше все-таки сделать так, чтобы никто не приближался к пруду.

Впрочем, сюда и так никто не ходил...

– Пойдем.

Шоусюэ повернулась к пруду спиной. Вэнь Ин пошел за ней.

– Могу я задать вопрос?

– Говори.

– Таких даже вы не можете изгнать?

Шоусюэ задумалась.

– Уничтожить духа легко. Но это нехорошо.

– Почему?

– Если духа уничтожить, он не попадает в Благодатную землю, а исчезает совсем. Я не чувствую себя вправе решать, какие духи нужны, а какие – нет.

Умерших жаль. Всех, в равной степени. Но Шоусюэ жива. А живым производить отбор среди мертвых – это высокомерие.

– Живые и мертвые существуют отдельно друг от друга. Мне случается соединять их, случается и разделять. Вот и все.

Желание спасти – это тоже высокомерие. Просто иногда бывает невозможно избавиться от него... Линян бы справилась.

Чувствуя тяжесть в ногах, Шоусюэ двинулась прочь от заброшенного пруда. Голос со дна она не слышала.

Вернувшись в Емин-гун, она увидела, что Цзюцзю и Хунцяо сидят по обе стороны И Сыхи и учат его писать.

– Ой, госпожа Ворона!

Мальчик поспешно соскочил со стула и опустился перед госпожой на колени.

– У меня для вас письмо.

– Письмо? От кого?

– От повелителя.

– Выбрось!

И Сыха, вздрогнув, робко поднял на нее глаза:

– Но разве...

Не стоит мучить ребенка. Шоусюэ протянула руку.

– Давай.

– Вот! – И Сыха с облегчением вытащил послание из-за пазухи.

Оно было завернуто в бумагу, украшенную узором из рыбок, и даже пропитано благовониями. Наверное, Вэй Цин издевается... Гаоцзюнь не настолько утонченный муж, чтобы наносить их на адресованные женщинам послания.

Решив использовать послание для обучения И Сыхи, если оно не будет содержать чего-то особенного, девушка развернула листок. Гаоцзюнь писал четко и красиво, образцовым почерком. Пробежав глазами письмо, Шоусюэ задумалась.

– Что-то не так? – спросила Цзюцзю.

– Нет...

Девушка свернула листок и сунула за пазуху. «Дунгуань, Сюэ Юйюн – старинный друг Линян. Хорошо бы тебе встретиться с ним и поговорить. Я устрою место для вашей беседы...» И зачем ей встречаться с дунгуанем? Видимо, Гаоцзюнь что-то задумал, но из письма это неясно. Однако... старинный друг Линян?

– Ответ будете писать? Я доставлю!

– Ответ...

Шоусюэ хотела сказать «писать не собираюсь», но И Сыха так ждал приказа, сверкая глазенками, что она уступила. Наверное, ему нравится делать то, что ему говорят.

– Подожди немного...

Девушка вытащила из ящика цветную льняную бумагу, выбрала голубоватый лист, взяла кисть и написала одно слово: «Ясно». Сложив послание, она отдала его И Сыхе. Мальчик покраснел и с жаром заявил:

– Доставлю повелителю немедленно!

– Не такое уж и важное послание... – проговорила Шоусюэ, но мальчик, воодушевленный, уже убежал.

– Он вас отблагодарить хочет, – смеясь, сказала Цзюцзю.

Хунцяо тоже улыбалась.

– Отблагодарить? За что?

– За то, что вы, госпожа, подобрали его, когда ему некуда было идти.

– Так из-за меня и некуда было...

– Вовсе нет, госпожа! Это ведь не вы, а тот наставник выгнал мальчика из дворца Летящей ласточки. К тому же Канлань все равно не смог бы дальше обучать И Сыху. Говорят, он заболел...

– Что?!

Хунцяо ткнула Цзюцзю в бок. Та испуганно прикрыла рот. Хунцяо укоризненно зашевелила губами: «Болтунья!»

– Тот евнух слег?

– Нет, все не так плохо. Простите, я сказала лишнего, – извинилась Цзюцзю.

– Ничего страшного. Если мне это не нужно, просто пропущу мимо ушей.

– Госпожа! – Девушка расплылась в улыбке.

Хунцяо быстро написала что-то на листке и отдала хозяйке. «Не балуйте ее!» Теперь улыбнулась и Шоусюэ.

Вечером Шоусюэ в одиночестве сидела за столом. На нем были разложены льняные листы. Розовые, желтые, абрикосовые, цвета опавших листьев... Все они были посыпаны золотой и серебряной фольгой. Рядом лежала кисть и стояла тушь. Черенок кисти из бамбука, волоски собраны в шарик, утончающийся к кончику – как воробьиная головка. Тушечница в форме лодочки, с вырезанным узором. Такую делали на востоке, где была самая лучшая тушь.

Доставив ответ на послание императора, И Сыха вернулся с этими сокровищами, с трудом удерживая их в руках. Подарок Гаоцзюня. Наверное, это означало: «Пиши еще». Но они ведь не влюбленные, чтобы постоянно обмениваться посланиями! Или друзья тоже должны вести переписку? Похоже, что Гаоцзюнь любит и умеет писать... Неожиданно. Видимо, он и своим наложницам шлет письма. Делать ему нечего.

Она собрала листы, положила их на лаковый поднос, а письменные принадлежности убрала в шкатулку. Встала, чтобы спрятать все в шкафчик, но вдруг замерла, почувствовав, как что-то словно лопнуло. Девушка схватилась за руку. Точно, порвалось...

Но что? Шоусюэ поспешила к двери. Синсин забила крыльями, роняя перья, засуетилась, но хозяйке было не до нее. Она вышла из дворца и направилась туда, где была днем, – к Сорочьему гнезду.

Путь освещала луна. Тени деревьев падали на дорожку иначе, чем днем. Эти голубые тени, казалось, могли поглотить человека. Застрекотали насекомые. Пока еще почти неслышно. Когда шум станет невыносимым, это будет означать, что лето в разгаре.

Оставив позади заросли багрянника, Шоусюэ направилась в обход дворца, чтобы подойти к нему с тыльной стороны. Свет от многочисленных фонарей, украшавших внешнюю галерею, окутывал Цюэчао-гун, заглушая лунный свет. Слепящие фонари контрастировали с мертвой тишиной, окутавшей все вокруг.

Девушка шла к пруду. Возможно, из-за ночной тьмы заброшенность этого места не ощущалась сейчас так остро. В свете фонарей виноградные лозы и разросшаяся повсюду зелень давали почувствовать прелесть печального уединения. Но было как-то зябко...

Так и есть. Магия венка из виноградной лозы, который Шоусюэ бросила в воду, не действовала. Это ее разрушение она и почувствовала. А еще... Девушка взглянула на поверхность воды. Тихую, освещенную лунным светом воду, на которую падали черные тени ив.

Присутствие госпожи Ань не ощущалось! Неужели та разорвала магию Шоусюэ и сбежала? Нет, здесь что-то иное... Магию разрушили снаружи. Присутствие госпожи Ань ощущалось, но слабо. Какие-то бледные остатки – то тут, то там. Шоусюэ почувствовала, как понемногу учащается дыхание. Странные ощущения, как будто... как будто кого-то разорвали на куски!

Девушка бессознательно попятилась. Ноги не слушались, тело дрожало от страха. Шоусюэ вдруг вспомнила, что уже чувствовала этот страх – в ночь полнолуния. Когда Матушка-ворона, выбравшаяся наружу, увидела в портовом городе юношу. Это было то же ощущение.

Мужчина в маске

Историю об этой маске Гаоцзюнь услышал от одного из своих подданных по имени Хэ Минъюнь. Разговор состоялся, когда они после совета наблюдали с внешней галереи лотосовый пруд. Цветы уже закрылись, но их бледно-розовые бутоны, обращенные к небу, оставались свежими, храня чистую, безупречную красоту. Лучи солнца, отражаясь от водной поверхности, слепили глаза. Становилось жарко, и можно было вспотеть, даже если находиться в тени.

Минъюнь, пересказав городские слухи, сообщил, что слышал странную историю.

– Есть у меня знакомый, торгующий шелком. Довольно влиятельный купец и ловкий торговец, держит большую лавку в западной части города. К сожалению, он питает нездоровую тягу к старинным вещам. Впрочем, они не столько старинные, сколько старые. Не особенно роскошные, по словам его супруги – хлам.

Минъюнь улыбнулся. Его немолодому умному лицу шла эта усмешка.

– Пусть бы еще эти вещи имели какую-то ценность, однако супруга страдает из-за того, что он тащит домой всякую рухлядь. Да и не пристало такое увлечение богатому торговцу. Я, конечно, считаю, что это лучше, чем развлекаться с женщинами... Так или иначе, его дом полон непонятных статуэток – то ли тануки, то ли коты, каких-то металлических предметов непонятного назначения, иноземных стекляшек, выброшенных на морской берег. Когда приходишь к нему, то начинается повествование о каждой вещи, так что гостям тоже приходится несладко. Но среди этого хлама затесалась подозрительная вещица.

– Чем же она подозрительна? В нее вселился чей-то дух? – спросил Гаоцзюнь.

Минъюнь ответил:

– Вы проницательны. Хозяин сказал, что купил у одного старьевщика, бродячего торговца, тканевую маску.

– Какие надевают на обряды музыканты?

– Именно так. На четырехугольном куске ткани нарисовано лицо, для глаз и рта прорезаны отверстия. Ею закрывают собственное обличье, а сзади она завязывается веревочками.

Минъюнь жестами изобразил, как надевают маску.

– Я всегда думал, что аккомпанировать в такой маске неудобно: жарко, трудно дышать...

– Верно. Однако они необходимы, это старинный обычай. Та маска, которую купил мой знакомец, вся в пятнах, тушь с рисунка местами облезла – как ни посмотри, вещь не стоит своих денег. Но он сказал, что ему понравилось нарисованное на маске лицо. И правда, присмотревшись, я осознал, что печальное выражение действительно привлекает взор. Я, конечно, все равно не счел бы такую вещь достойной приобретения. Однако мой знакомый взял маску в руки и примерил на себя. Я даже удивился: как это ему пришло в голову нацепить на себя эту тряпку!

Лицо Минъюня исказилось гримасой. Он был довольно брезглив.

– Внезапно, по его словам, он увидел какого-то мужчину.

– Мужчину? Это как?

– Для глаз в маске сделаны отверстия, и через нее можно видеть. Вернее, через нее должно быть видно. Мой знакомый, однако, сообщил, что разглядел не внешнюю обстановку, а спину мужчины, окутанную дымкой. Мол, спиной к нему, понурившись, сидел мужчина в грязном платье.

– Интересно. – Гаоцзюнь повернулся к собеседнику. – И что же?

– Мой знакомый, испугавшись, снял маску, однако... как бы лучше сказать... Бывалый торговец, его так просто не испугаешь. А может, он просто странный человек. Короче, на пиру он достал эту маску и снова надел. Впрочем, тогда он много выпил.

На лице Минъюня отразилась вся его нелюбовь к попойкам и пьяным людям.

– И тогда мужчина, которого он увидел через маску... – Минъюнь прервался и бросил предупреждающий взгляд на Гаоцзюня. – Конечно, это слова пьяного, их стоит делить на десять... Мужчина, сидевший к нему спиной, обернулся. Бледное лицо, впалые щеки. Пустым взглядом он долго смотрел на моего знакомого. Тот, конечно, сразу протрезвел и сорвал маску. Однако ему стало плохо, он почувствовал озноб. Пирушку закончил и лег в постель, заснул с лихорадкой. Дня через два-три пришел в себя, но, поскольку жену это сильно напугало, маску спрятал подальше. Конечно, перед этим он так напился и буянил, что ничего удивительного в плохом самочувствии нет. Поэтому, полагаю, к маске это не имеет отношения.

– Маска все еще у него?

– Что? Да, у него. Он говорил, что и выбрасывать ее боится.

– Хм. – Гаоцзюнь потер подбородок. – Можно ли одолжить ее?

Гаоцзюнь решил, что это может быть интересно Шоусюэ. Минъюнь на мгновение растерялся.

– Да, конечно. Это несложно.

На его лице читалось недоумение: зачем правителю могла понадобиться эта грязная тряпка?

– Я не посмотреть на нее хочу, а показать кое-кому.

– Правда? – Минъюнь смотрел на него недоверчиво, но больше вопросов задавать не стал и поклонился. – Слушаюсь.

Как раз в этот момент к ним подошел Вэй Цин и опустился на колени рядом с Гаоцзюнем.

– Прибыл начальник императорской канцелярии Юнь.

Гаоцзюнь повернул голову. Из-за угла галереи к ним приближался Юнь Юндэ. Старик невысокого роста, шагавший, однако, весьма бодро, являлся наставником Гаоцзюня, еще когда тот был наследным принцем и жил в Восточных покоях. Самый сильный соратник правителя с того времени и по сей день, патриарх знатного дома Юнь и дед Хуанян. Без его поддержки Гаоцзюнь не смог бы стать императором.

Юндэ поклонился Гаоцзюню и повернулся к пруду.

– Лотосы сейчас в самом расцвете. Неужели ваше величество наконец-то полюбил цветы? В детстве, помнится, вы не выказывали к ним интереса, – улыбнулся он.

– И правда. В последнее время я вдруг заметил, что и у дам в дворцовых садах растут прекрасные экземпляры.

На лице Юндэ отразилось удивление.

– Нет, я знал, что они есть, просто не обращал внимания.

– Конечно, ваше величество всегда заняты. Хорошо бы теперь уделять время спокойному созерцанию цветов вместе с дамами... Ах, так вот, значит, почему вы изволили отправить горшки с хризантемами во Дворец летящей ласточки?

– Слухи распространяются быстро. Сейчас для хризантем не сезон, однако, если не выполнить сразу то, что пришло в голову, я могу забыть об этом.

– Как это на вас похоже, ваше величество. Вы такой заботливый. Госпожа Ласточка наверняка обрадовалась. Кстати, я слышал, что во Дворце мандаринок прекрасные розы. Их расцвет миновал, но, может быть, вы полюбуетесь ими вместе с госпожой Мандаринкой?

Гаоцзюнь понял намек. Он взглянул на лотосовые бутоны. «Расцвет миновал» – это и про Хуанян. Впрочем, она вовсе не старая, просто старше Гаоцзюня.

– Хуанян больше обрадуется не цветам, а книгам.

– Надо же! Значит, ваше величество лучше меня знает госпожу Мандаринку. Прошу простить мое ненужное вмешательство. – Юндэ улыбнулся.

Затем старик повернулся к Минъюню:

– А как у вас, все прошло удачно, уважаемый зять?

– Да, все хорошо. – Минъюнь улыбнулся в ответ.

Минъюнь был женат на младшей дочери Юндэ. Старик выбрал его в зятья, верно оценив способности. Сейчас Минъюнь был сановником высшего ранга, первым министром и казначеем. Ученым не полагается имущество, поэтому его назначили правительственным чиновником – такими талантами он обладал.

– Кстати, ваше величество, вам известно, что во Дворце летящей ласточки прокляли евнуха?

Гаоцзюнь кивнул:

– Да, я слышал об этом. Говорят, что заболевшего прокляла госпожа Ворона.

– Наверное, это шутка, – со вздохом проговорил Минъюнь. – На женской половине постоянно возникают ни на чем не основанные слухи. Надо заняться их поведением...

– Пусть и шутка, но в последнее время я часто слышу про госпожу Ворону. Вам так не кажется, ваше величество?

Гаоцзюнь неопределенно хмыкнул.

– У меня не такой острый слух.

Юндэ смущенно погладил бородку.

– Я вовсе не хожу, выискивая, где что можно подслушать.

– Я знаю.

Слегка улыбнувшись, император развернулся и пошел прочь от края галереи. Стоило лишь отвернуться от освещенного участка, как тени из-за яркого солнечного света снаружи показались еще более темными. Гаоцзюнь на миг замедлил шаг. В груди внезапно похолодело.

– Куда вы, ваше величество?

– Вернусь в свои покои...

Он пошел дальше. За ним беззвучно следовал Вэй Цин.

– Ваше величество, говорят, что если связаться с госпожой Вороной, то начнутся всяческие бедствия. У вас ведь есть и другие наложницы, – проговорил Юндэ ему вслед.

Гаоцзюнь повторил:

– Я знаю.

– Если нынешние вам не по нраву, то, как я уже и говорил, моя младшая внучка достигла подходящего возраста. Это младшая сестра госпожи Мандаринки...

– Мне достаточно наложниц.

Не обращая больше внимания на Юндэ, Гаоцзюнь быстрыми шагами исчез за поворотом галереи. Он знал, что Юндэ приручает придворных дам и дворцовых евнухов и многое от них «слышит». Знал правитель и о надежде своего советника на то, что Хуанян родит дитя, и о том, что терпение Юндэ скоро иссякнет.

Гаоцзюнь с детства почитал старика как своего учителя. Тот был мудрым, благородным и верным благодетелем, все это время поддерживавшим правителя. Потому и отплатить ему за службу нужно было как следует. Так все устроено.

Юндэ, конечно, вряд ли думал об этом. Он – основа для Гаоцзюня. А основа должна быть прочной. Для этого нужна кровная связь. Это Гаоцзюнь понимал. Понимал он и то, что Юндэ любил свою внучку, и то, что старик пытался укрепить позиции Гаоцзюня. Прекрасно понимал.

Однако он чувствовал и то, что скрывалось за словами Юндэ, что пряталось в глубине его сердца. «Я столько отдал тебе – ты не можешь меня предать, не должен мне сопротивляться».

Гаоцзюнь стал забывать утешающий, направляющий голос Юндэ, который был слышен, когда мать и Дин Ланя убили, когда его самого лишили права на престол и заключили под стражу. Хотя смех вдовствующей императрицы до сих пор звучал у него в ушах...

Ему показалось, что сзади слышны торопливые шаги, звучавшие холодно и мрачно.

* * *

Шоусюэ покачивалась в паланкине. В нем она ехала впервые и не ожидала, что будет так трясти. Девушка думала, что он должен двигаться гораздо изящнее. Паланкин несли евнухи. Впереди и позади тоже шли евнухи, рядом шагали Цзюцзю и Вэнь Ин. Занавеси опущены, вокруг ничего не видно. До слуха Шоусюэ доносился лишь назойливый хруст гальки под их ритмичными шагами. Они направлялись в Храм кедровки.

Права ли она? Сюэ Юйюн оказался старинным другом Линян. Это тронуло девушку. Ей захотелось встретиться с дунгуанем и расспросить его.

Хруст камешков под ногами носильщиков прекратился, паланкин опустили на землю. Занавеси подняли, и Шоусюэ заморгала от яркого дневного света. Когда глаза привыкли, она вылезла наружу. Внутри было душно, и теперь она наконец-то вздохнула полной грудью.

За воротами госпожу Ворону ждали дунгуань и его монахи, одетые в серое. У старика, стоявшего в центре, платье было темнее, чем у остальных. Шоусюэ неторопливо приблизилась к нему. Шаги девушки сопровождались легким шорохом, когда подошвы касались камешков.

– Сюэ Юйюн? – спросила она.

Старик, словно забыв слова, которые нужно было сказать, всматривался в нее, а затем, не меняясь в лице, медленно опустился на колени.

– Совершенно верно, я дунгуань по имени Сюэ Юйюн.

– Я знаю о тебе от Линян.

«Вот он какой...» – подумала Шоусюэ, разглядывая Юйюна. Протянув руку, она заставила старика встать. При имени Линян глаза Юйюна сверкнули, взгляд скрестился со взглядом Шоусюэ. Затем старик быстро опустил глаза.

– Я тронут тем, что вы изволили пожаловать в нашу глушь.

Он провел Шоусюэ вглубь храма. Оглядевшись, девушка поняла, что храм в полном запустении. Все облезло, обветшало. Она, конечно, слышала, что храм богини Улянь пришел в упадок, но была потрясена, увидев это своими глазами.

В комнате она села напротив Юйюна. Стул под ней скрипел. Яркие лучи солнца, падающие сквозь решетчатое окно, беспощадно освещали все потертости на предметах мебели.

– Вы не соблюдаете заветы госпожи Линян, – проронил старик, когда один из монахов принес чай и ушел. – У вас есть и прислужницы, и евнухи.

Шоусюэ бросила взгляд в сторону двери. Цзюцзю и Вэнь Ин ждали ее снаружи.

– Я не собиралась их нарушать, – словно оправдываясь, сказала она. – Так получилось.

Юйюн покачал головой.

– Если взять к себе одного, скрепы слабеют. Вы теперь не сможете жить в одиночестве.

Шоусюэ не нашлась что сказать.

– Что бы сказала госпожа Линян, если б была жива? – Старик вздохнул.

Шоусюэ закусила губу и потупилась. Ведь это говорил человек, который прекрасно знал Линян. Юйюн снова вздохнул.

– Я не должен вам этого говорить. Дунгуань не должен встречаться с госпожой Вороной. А я нарушил заповедь. Это его величество меня принудил.

Шоусюэ подняла взгляд. Юйюн выглядел недовольным.

– Честно говоря, мне хотелось с вами встретиться. Хотел увидеть, что это за девочка, за которой Линян попросила меня присматривать.

Выражение его лица несколько смягчилось.

– Вы держитесь очень похоже. Сразу видно, что это она вас воспитывала. Величавая, красивая. Когда вы вошли в ворота, я даже удивился – неужели госпожа Линян пожаловала?

Шоусюэ заморгала, глядя на Юйюна. Он молчал, не сводя с нее глаз.

– Линян говорила: если что-то случится, я могу положиться на тебя. У нее были благовония, которые она берегла и редко ими пользовалась. Они назывались «аромат любви». Перед смертью она надела платье, пропитанное этим запахом. И на погребении я зажигала эти благовония... Это ты подарил их?

Юйюн слушал девушку, не меняясь в лице, но вдруг прищурил глаза.

– Когда госпожа Линян навестила меня после смерти, от нее пахло «ароматом любви». Мне было вполне достаточно знать, что она все-таки воскуряла их. Это было так давно... – сказал он. – Я преподнес ей эти благовония, когда меня, монаха-отшельника, приписали к управлению дунгуаня. Попросил евнухов доставить ей подношение. Можно, конечно, ссылаться на юношеский пыл, однако я не осознавал, насколько это чересчур...

Юйюн замолчал, отвернулся к окну и заморгал. На его седые ресницы падал солнечный свет.

– Госпожа Линян была дочерью главного дома, и такому, как я, не пристало посылать ей подарки.

– Но Линян берегла их!

Юйюн прикрыл рот рукой. Рука была хрупкой, покрытой тонкой кожей, изрезанной морщинами, точно водной рябью. Шоусюэ вдруг вспомнила, что у Линян были такие же руки. На них просвечивали синие вены, руки были тонкими, но все же крепко сжимали руки Шоусюэ.

– Я очень рад, – проговорил Юйюн.

Солнечные лучи наполняли комнату. Шоусюэ слушала рассказы про Линян. Юйюн рассказывал, что они с Линян учились у одного наставника, сидя за одним столом. Говорил о ее наивном беспечном детстве, о том, какой оторвой, не уступавшей мальчишкам, она была. Но в дальнейшем повествовании Линян раскрывалась уже как величественная и благородная дева.

Шоусюэ была знакома лишь постаревшая Линян. Теперь девушка слушала иные истории, и наставница будто вновь обретала форму. Но не было ощущения, что это рассказы о ком-то чужом. Линян оставалась самой собой.

– Наверное, она с детства была такой, – чуть улыбнулась Шоусюэ.

Юйюн замолчал и посмотрел на слепящий солнечный свет в окне. Неожиданно от двери послышался голос одного из монахов:

– Дунгуань Сюэ, госпожа Ворона...

– В чем дело? – спросил Юйюн, повернувшись.

– Его величество изволил прибыть.

– Что?! Вот человек... – пробурчал старик. – Всегда появляется внезапно.

– А Гаоцзюнь часто приходит?

– Да. Правда, я никак не пойму, что ему может быть интересно в этом заброшенном месте.

– Что ж. Он привык.

– К чему?

– К тебе.

На лице Юйюна появилось странное выражение.

– Хм. Нет, его величество изволит посещать меня только по делам, связанным с госпожой Вороной.

Когда монах проводил в хижину Гаоцзюня, Юйюн поклонился, но не стал скрывать недовольства:

– А сегодня вы за какой надобностью пожаловали?

– Я возвращался в свои покои, но подумал, что Шоусюэ как раз должна быть у тебя, вот и завернул сюда.

Гаоцзюнь, казалось, не обратил никакого внимания на недовольство старика и спокойно опустился на лежанку, которую принес монах. Видимо, Юйюн всегда вел себя подобным образом, и Гаоцзюнь не принимал этого близко к сердцу. Вот если бы здесь был Вэй Цин, он наверняка удивился.

– Кажется, у тебя привычка посещать того, кто к тебе не очень хорошо относится.

– Ты это о чем?

– Хотя упрямцем ты не кажешься.

– Мне хочется приходить, вот и прихожу. И к тебе хожу, потому что хочется.

– Можешь не приходить. Тебе что, больше навещать некого?

При этих словах Гаоцзюнь вдруг отвел взгляд:

– Пожалуй, так и есть.

Он был так похож на брошенного, неприкаянного ребенка, что Шоусюэ смутилась.

– Ты ведь можешь пойти к Хуанян?

Шоусюэ подумала, что из всех наложниц госпожа Мандаринка наиболее близка ему, но...

– Хуанян – внучка Юнь Юндэ.

На лице Гаоцзюня сохранялось все то же растерянное детское выражение. Шоусюэ покачала головой. Правитель, словно придя в себя, взглянул на нее:

– Нет-нет, не обращай внимания. Забудь.

Девушка промолчала, глядя на него, но правитель отвел глаза.

«Что ж, и император порой оказывается в сложном положении», – подумала она и встала.

– Я свои дела закончила. Пойду к себе.

– Это все?

– Я достаточно выслушала историй. Теперь ты можешь с ним поговорить.

Гаоцзюнь серьезно посмотрел на нее:

– Спасибо.

Шоусюэ удивленно выпрямилась:

– Тебе не за что меня благодарить!

– Мне кажется, ты добрая.

Девушка поморщилась и бросила, направляясь к двери:

– Не знаю. Я ухожу.

Но перед тем, как протянуться к дверной ручке, она вновь посмотрела на Юйюна.

– Я могу снова прийти, чтобы послушать про Линян?

Шоусюэ ожидала, что старик скривится, но он не изменился в лице.

– Прошу. Когда вам будет угодно, госпожа Ворона.

Девушка кивнула и вышла из комнаты. За дверью ждали Цзюцзю и Вэнь Ин. Рядом с ними стоял Вэй Цин.

– Возвращаемся на женскую половину, – объявила она и пошла вперед, но вдруг взглянула на Вэй Цина.

– Вэй Цин, что...

Она хотела спросить: «Что с Гаоцзюнем?» – но передумала и замолчала. Это не ее дело.

– Что-то Гаоцзюнь невесел, – сказала она и отвернулась.

Вэй Цин удивленно взглянул ей вслед.

* * *

– Здесь, – проговорила она, подавая знак евнухам.

Те опустили паланкин. Они только что прошли через ворота Цивэн, связывающие внешнюю часть дворца и женскую половину. Но Шоусюэ, покинув паланкин, направилась не в Емин-гун, а в южную сторону.

– Куда вы? – коротко спросил Вэнь Ин.

– Во Дворец Сорочье гнездо. К пруду, – ответила она, не останавливаясь.

Вэнь Ин молча последовал за ней, Цзюцзю не отставала.

– Что-то не так? – спросила она.

Шоусюэ только хмыкнула, продолжая быстро идти вперед. К югу от ворот посадили айву. Бледно-розовые цветы на клонящихся книзу ветвях прекрасны весной, но и сейчас свежая зелень была хороша. Уже виднелись неспелые пока плоды. Шоусюэ прошла мимо айвы по гальке и вышла к узкой речке. Перед выкрашенным алой краской мостом через речку цвели красные лихнисы-горицветы. За мостом виднелись кусты багрянника. Там находился Дворец Сорочье гнездо.

Шоусюэ обошла дворец сзади, направляясь к пруду. Девушку беспокоило то, что она почувствовала прошлой ночью, то, что заставило ее дрожать от страха. Что это было и почему так напугало ее? Непонимание раздражало, и Шоусюэ никак не могла успокоиться.

Пруд по-прежнему выглядел заброшенным и тихим. Эта тишина заставила девушку нахмуриться. Должны шелестеть листья под ветром, должны прыгать и ползать насекомые в траве, но никаких звуков, говорящих о присутствии здесь живых существ, не было слышно, как будто все живое затаило дыхание.

– Как тихо, – недоуменно нахмурился Вэнь Ин.

– А что, это должно быть странно? – удивилась Цзюцзю.

Оглядевшись, Шоусюэ вздохнула. Ночное предчувствие исчезло. Девушка ощущала и разочарование, и облегчение одновременно. Чего же она так испугалась?

– А у здешней госпожи все в порядке? – спросил Вэнь Ин.

– Не то чтобы не в порядке... Я слышала, что она в последнее время не очень хорошо себя чувствует.

– Занедужила?

– Евнухи толком не знают. То ложится, то встает и почти не выходит из покоев. И повелитель тоже несколько раз навещал ее.

– Навещал. Да, он упоминал об этом.

Как-то раз, уходя из Емин-гун, Гаоцзюнь сказал, что идет навестить больную. Видимо, отправился как раз сюда. Может ли все это быть связано с недугом здешней госпожи? Шоусюэ снова всмотрелась в воду, но ответа там, конечно, не было.

* * *

– Сяо Юэ!

Услышав голос прислужницы, он обернулся.

– Тебя зовет госпожа Сорока. Сказано же не болтаться повсюду, а находиться рядом с госпожой. Так нельзя! Нам приходится тебя искать! – Дама сердилась.

– Прости, – извинился юноша, и она, чуть покраснев, отвернулась.

– Ну ладно, только возвращайся к ней скорее. Когда тебя нет, госпожа места себе не находит.

Она дернула Сяо Юэ за руку. Тот послушно последовал за прислужницей.

– Ты ведь простой чуэр, как попал к госпоже? Впрочем, что я спрашиваю. С такой-то внешностью...

Она обернулась и бросила взгляд на юношу. Над пепельно-серым платьем – белое лицо, длинные черные волосы не заплетены, просто связаны в хвост сзади. Госпожа Сорока ему это позволяла. «Кто-то ему покровительствует».

– Но знаешь... – прислужница оглядела юношу, – ты все-таки какой-то... жутковатый.

Высказав то, что хотела, она довела его до покоев госпожи Сороки и подтолкнула в спину. – Ну же!

Сяо Юэ поднял голову и осмотрел дворец. По его глазам нельзя было понять, что он чувствует.

* * *

Той ночью Фэн Ихан озадаченно смотрел на Сяо Юэ. Юноша сказал, что хочет попасть в столицу, потому что у него есть дело на женской половине дворца. «Вероятно, ты не знаешь, но для того, чтобы попасть в столицу, нужен пропуск гуо-суо, удостоверяющий твое происхождение, а чтобы оказаться на женской половине дворца, нужно быть евнухом. Впрочем, с твоей фигурой туда можно и попасть... У меня там есть старый друг. Спрошу, можно ли получить для тебя пропуск, но если он откажет – забудь про это».

По его словам выходило, что надеяться особо не стоит, однако же в результате Сяо Юэ попал и в столицу, и на женскую половину дворца.

* * *

Гаоцзюнь пришел в Емин-гун через несколько дней после того, как они с Шоусюэ встретились в Храме кедровки.

– Я хотел тебе кое-что показать, – сказал он со своим обычным невозмутимым видом.

Он подал знак стоявшему позади Вэй Цину, и тот поднес шкатулку. Маленькую, плоскую шкатулку из некрашеного дерева. Гаоцзюнь снял крышку. Внутри лежал грязноватый клочок ткани. Шоусюэ нахмурилась.

– Эта вещь попала в руки знакомому Минъюня. Ты ведь помнишь Минъюня? Я, кажется, вас знакомил.

– Мужчина лет сорока, по лицу видно, что голова набита всякими книжными знаниями?

– Пожалуй, можно и так сказать.

– И что?

Гаоцзюнь развернул клочок. На нем было нарисовано мужское лицо с бородой. Вместо глаз – отверстия.

– Это маска?

– Тряпичная маска. Их носят музыканты. Тебе не приходилось видеть такие?

– Я только слышала о них, но ни разу не видела.

– Обычно их надевают на какие-нибудь церемонии или на пиры. Видишь, вместо глаз отверстия? Если заглянуть в них, увидишь мужчину.

– Ты смотрел?

– Смотрел.

То ли храбрость, то ли равнодушие... Девушка вздохнула. Неужели ему не страшно? Взяв маску в руки, она приложила к лицу. В нос ударил запах плесени, присущий старым тканям. Материя доходила Шоусюэ до груди, но у крупного мужчины, наверное, заканчивалась бы на шее. К верхней части лоскута была прикреплена веревочка – видимо, ее надо завязать на затылке, чтобы закрепить маску.

Шоусюэ посмотрела через отверстия. Она должна бы увидеть Гаоцзюня, однако в белой дымке показалась только спина какого-то мужчины, сидевшего с опущенной головой. На нем было неяркое серое платье.

От запаха плесени в носу защекотало, и Шоусюэ громко чихнула. Положив маску на стол нарисованным лицом вверх, она потерла нос и спросила:

– Он служит при дворе, да?

На мужчине была одежда пепельного цвета. Цвета одежды простолюдинов ограничены. Обычно они одеваются в вещи из некрашеной белой ткани. Окраска серым разрешается чиновникам – тем, кому выдают казенное имущество. Цвет платья определяется рангом и должностью, но Шоусюэ в этом не разбиралась.

– Это цвет одежды Баоэрфан.

В Баоэрфан находились актрисы и дворцовые музыканты.

– Значит, он тоже из тех музыкантов? Самое простое предположение – что это маска, которую он сам надевал, – пробормотала она.

Потом вдруг ахнула и пристально посмотрела на Гаоцзюня.

– Зачем ты это принес? Для чего хотел мне показать?

– Подумал, что тебе будет интересно.

– С чего бы это? Болван!

– Да? – Гаоцзюнь, казалось, сконфузился, хотя по нему понять было сложно. – Ну вот, не угадал...

За его спиной Вэй Цин сделал жуткие глаза. К реакции евнуха Шоусюэ уже привыкла и не обращала внимания, а вот Гаоцзюнь был слишком серьезен, поэтому она испытала странную смесь чувств – то ли раздражение, то ли неловкость, то ли все разом.

– Мне хватает духов на женской половине дворца. Не хочу связываться ни с мертвыми, ни с теми, кого мучают страшные воспоминания, – постаралась она объяснить свои чувства, и Гаоцзюнь понимающе кивнул.

– Теперь ясно. Конечно. Извини, – легко сказал он и стал прятать маску.

Но Шоусюэ остановила его, схватив за руку.

– Показал и забираешь, а я теперь не смогу спать спокойно!

Гаоцзюнь посмотрел в лицо Шоусюэ, потом на ее руку, кивнул и не стал трогать маску. Шоусюэ поспешно отстранилась. Она сделала вид, что ничего не произошло, хотя легкое касание их рук вызвало у нее чувство неловкости.

– Ты что-то знаешь про эту маску? Кто этот мужчина?

– Кто он – не знаю. Но знакомый Минъюня, по его словам, надел маску на пиру. И тогда этот мужчина, который сидел к нему спиной, обернулся.

– Обернулся?

– Да.

Интересно почему... Шоусюэ задумалась. Гаоцзюнь смотрел на нее.

– Ты всегда так серьезно размышляешь о духах?

Она подняла взгляд на правителя.

– Мне больше нечем заняться, – проронила девушка.

Как ни странно, это было правдой.

– Здесь я могу только спасать духов, – с сарказмом проговорила Шоусюэ. – Хотя иногда и это мне не удается.

Ей суждено до самого конца своих дней провести здесь, в полном одиночестве. И поскольку общение с живыми запрещено, единственными собеседниками остаются призраки. Иного выхода, как бы ей ни хотелось, просто не существует.

– Духи не могут отказаться от жизни, хотя и мертвы. Их связывают прижизненные память и чувства. Я хочу освободить их от этого.

...Раз уж я сама не могу отсюда сбежать. Извращенный подход.

Гаоцзюнь внимательно взглянул ей в лицо:

– Ты стала говорить гораздо больше, чем раньше. Выражать свои чувства.

Шоусюэ замолчала и сжала губы.

– Иногда спасением духов спасаешь живых. Ты наверняка делаешь это чаще, чем тебе кажется. И я не только о духах. – Спокойный голос Гаоцзюня падал в душу Шоусюэ, как мягкий снежок.

Шоусюэ, ничего не сказав, отвела глаза. Неожиданно для нее самой Гаоцзюнь затронул самые сокровенные струны сердца девушки. Она не могла понять, обрадовало это или озадачило, но в груди стало тепло.

Она снова вернулась к разговору:

– Ты сказал, что мужчина обернулся, когда дело происходило на пиру?

Гаоцзюнь кивнул.

– Если это был пир, то там были музыканты?

– Хм. Пожалуй, да. Этот человек – крупный торговец, наверняка у него есть какая-то труппа.

– Если хозяин маски был музыкантом, то возможно, что он среагировал на звуки инструментов.

Гаоцзюнь скрестил руки на груди.

– Звуки инструментов, говоришь?

– Конечно, инструменты бывают разные. Что обычно используют на пирах?

– Семиструнные цитры, четырехструнные юэцини, пипы, арфы кунхоу, флейты ди, флейты сяо, а еще губной орган шэн и свирель юй... Пожалуй, все, – перечислил Гаоцзюнь, загибая пальцы.

Шоусюэ даже не все названия знала.

– Если дать их послушать маске, возможно, тот мужчина снова обернется. Ответная реакция может пролить свет на его личность.

– Тогда, чтобы не играть на всем, что под руку попадется, лучше спросить у самого торговца, какие инструменты были тогда на пиру. Узнаю у Минъюня. – Гаоцзюнь поднялся.

– Уходишь?

– Да, а что?

Шоусюэ некоторое время пристально смотрела ему в лицо.

– Если у тебя есть дело, побуду еще.

Он снова сел. Но Шоусюэ нахмурилась. И почему-то рассердилась.

– Нет у меня никаких дел. Ты сам ищешь моего общества, не имея дел, и при этом требуешь от меня чего-то?

Гаоцзюнь широко раскрыл глаза:

– Хм... Получается, что так.

Девушке показалось, что его губы чуть изогнулись.

– Что ж, давай просто попьем чаю, как друзья.

Он бросил взгляд на Вэй Цина, и евнух бесшумно направился в кухню. Шоусюэ решила, что, поскольку она не дала Гаоцзюню уйти, правитель не будет говорить ни о чем серьезном. Заметил ли он? Сам-то постоянно обращает внимание на ее настроение, а о своих чувствах не говорит...

Через несколько дней Гаоцзюнь принес ответ.

– На пиру играли флейты и пипы. И это были не музыканты хозяина, а труппа, которую он нанял на этот день.

– Труппа...

– То есть мужчина из маски, видимо, среагировал на звуки пип.

– Почему именно на них? – спросила Шоусюэ.

Гаоцзюнь снова открыл шкатулку и достал маску.

– Отверстия на масках отличаются в зависимости от инструмента, на котором играет музыкант, – объяснил он, разворачивая ткань. – На глазах они, конечно, одинаковые.

Гаоцзюнь указал на рот маски.

– Если музыкант играет на флейте, сбоку ото рта есть разрез. Туда вставляют флейту. Если на флейте играют вертикально, возле губ – вертикальный разрез. Для остальных инструментов разрезы не нужны.

На этой маске разреза не было.

– Значит, это маска музыканта, который играет не на флейте. А музыкант должен среагировать на звук своего инструмента, разве не так? Вот и выходит, что он играл на пипе. Собственно, я уже пробовал дать ему послушать этот инструмент. Пригласил музыканта из труппы и попросил его сыграть. Но мужчина из маски не отреагировал.

– Тогда это означает, что он играл не на пипе.

– А почему тогда он обернулся? Неужели его привлек звук флейты, хотя это не его инструмент?

Оба задумались.

– А может, дело в труппе? – пробормотала Шоусюэ.

Еще не договорив, девушка вспомнила про Вэнь Ина. Не медля, она обратилась к евнуху:

– Вэй Цин!

Тот неохотно ответил:

– Слушаю, госпожа. Что вам угодно?

– Снаружи должен находиться Вэнь Ин. Позови его.

– Вэнь Ина? – спросил Гаоцзюнь.

– Хочу его спросить кое о чем. Про труппу актеров имеет смысл говорить с ним. Он тоже в такой был.

– Правда? – Гаоцзюнь обернулся и посмотрел на Вэй Цина.

Тот с удивлением взглянул на Шоусюэ:

– Да. Откуда вы знаете, госпожа?

– Вэнь Ин рассказал.

– Рассказал?! Не может быть.

– А что, не надо было спрашивать? Я никому не говорила.

– Нет-нет, дело не в этом. Прошу меня извинить, я просто удивился.

Вэй Цин вышел наружу и пошел за Вэнь Ином.

– Евнухи не любят рассказывать о себе. Видимо, Вэнь Ин тебе очень доверяет.

– Не знаю, так ли...

Вспомнив, как юноша рассказывал об этом с такой надрывной болью, будто истекая кровью, и как он плакал, Шоусюэ осеклась. Тогда Вэнь Ин доверился ей. Но сможет ли она быть достойной этого доверия, сможет ли воздать за него?

Вернулся Вэй Цинь с Вэнь Ином. Шоусюэ подозвала юношу к себе.

– Я хотела тебя спросить об инструментах, на которых играют музыканты Убань.

– Слушаю. – Евнух опустился на колени, но Шоусюэ подняла его.

– Это какие-то особенные инструменты? Они могут отличаться от тех, которыми пользуются музыканты Баоэрфан?

Вэнь Ин ненадолго задумался.

– Мне кажется, в основном такие же.

– А что значит «в основном»?

– Я ведь не знаю про другие труппы. Возможно, есть различия по провинциям. Из тех, что мне известны, только один человек использовал отличные от других инструменты.

– Только один?

– Да. Это была пипа одного из участников моей труппы.

– Значит, пипа...

Взгляды Вэнь Ина и Шоусюэ встретились. Участник труппы Вэнь Ина, игравший на пипе. Шоусюэ ничего не сказала, но Вэнь Ин еле заметно кивнул.

– На ней играла маленькая девочка. У нее была крохотная пипа, которую легко было держать ее тонкими руками, поэтому девочка очень хорошо владела инструментом. Наверное, та пипа и в длину, и в ширину была поменьше. У обычной – четыре струны, а у этой – пять. Обычные инструменты отличаются головкой, отогнутой назад, тогда как у этой пипы гриф был прямым. По слухам, эти пипы были завезены с западных островов, в частности с острова Чичжан, который находится к западу от провинции Дун, куда отправляют ссыльных. Они часто встречаются в провинции Дун и вокруг нее, а здесь, наверное, редки. Слышал, что первым такой инструмент изготовил ссыльный из чужой страны, но не знаю, правда ли это. Я тоже такую пипу видел только у той девочки.

– Гаоцзюнь, – позвала Шоусюэ, не отрывая взгляда от Вэнь Ина. – Были какие-то особенности у пипы, на которой играли на пиру у того торговца?

– Не знаю, – ответил Гаоцзюнь. – Однако слышал, что играла женщина.

– Что?! – повернулась к нему Шоусюэ.

– Труппа называется «Воробышек», ее старшину зовут господин Ся. Данные проверены по копии охранной грамоты.

Шоусюэ снова посмотрела на Вэнь Ина. Тот был ошеломлен.

– Это моя труппа!

Значит, женщина, которая играла на пипе...

– Та пипа, что играла на пиру, – с острова Чичжан, – произнес Гаоцзюнь, сложив руки на груди. – Лучше бы взять именно ее, но музыканты уже покинули столицу.

– Жаль. – Шоусюэ опустила голову.

– Впрочем, если речь об иноземной пипе, то у меня есть одна мысль. Правда, не знаю, привлечет ли она внимание мужчины в маске...

– Она есть в Баоэрфан?

– Нет. Она есть в сокровищнице Нингуан-дянь.

Гаоцзюнь предложил девушке сходить туда, но она отказалась. Сокровищницу охранял евнух Юйи, «одежда из перьев». Шоусюэ его не выносила. В присутствии Юйи ей казалось, что она стоит перед дверью, которую нельзя открывать.

Туда ушел Гаоцзюнь с Вэй Цином. Шоусюэ посмотрела на Вэнь Ина, оставшегося с ней.

– Мне кажется, ты мог бы сейчас узнать что-то про актеров из «Воробышка»...

– Нет, – замотал головой юноша, – не надо. Я рад, если у них все благополучно.

Он еле заметно улыбнулся.

– Я беспокоился, не отберут ли у них охранную грамоту после того, как меня отправили во дворец, не запретят ли заниматься ремеслом, но это все уже проверил господин начальник стражи. Когда я расспрашивал его, труппы уже не было в столице, но он узнал, что они продолжают выступать. И Сиэр тоже.

– Сиэр?

– Девочка, которая играла на пипе. Говорят, она одна из лучших!

– Правда?

Наверное, Вэй Цин не собирается больше с ней встречаться...

– Госпожа! – Из дверей кухни высунулась Цзюцзю. – Подать вам раннюю сливу, которую изволил принести его величество?

– Что ж... – начала она, но тут из-за Цзюцзю выглянул И Сыха.

У мальчика на руках сидела Синсин, за которой он теперь ухаживал. Эта птица плохо приручалась, но И Сыха, как ни странно, ей понравился. Кажется, он носил Синсин погулять.

– И Сыха, Синсин не налетает на тебя, не клюет?

– Нет, госпожа, она умничка!

«Умничка»?! Шоусюэ сильно в этом сомневалась, но И Сыха, кажется, говорил искренне. Мальчик опустил курицу на пол, но остался на месте и нерешительно переминался с ноги на ногу, глядя на хозяйку. Шоусюэ решила, что ему хочется слив, и поманила юного евнуха к себе.

– Ты тоже поешь.

– Нет-нет, то есть спасибо, – смутился И Сыха, но все же подошел ближе.

– Я, пожалуй, пойду. – Вэнь Ин собрался уходить.

Но Шоусюэ остановила его:

– Сначала отведай.

Вэнь Ин собрался было отказаться, но потом, видимо, решил подчиниться. Приказ есть приказ...

– Простите... – нерешительно обратился И Сыха к Вэнь Ину. – Я узнал, что это вы, господин Вэнь Ин, подсказали госпоже Вороне-уфэй взять меня на службу... Я хотел вас поблагодарить, но никак не мог встретиться... простите меня за небрежность... Благодарю вас!

И Сыха говорил запинаясь, делая паузы, но вежливо. Вот отчего он топтался на месте – хотел сказать это Вэнь Ину!

– Я всего лишь думал о том, что будет хорошо для госпожи, о тебе не заботился... – Кажется, Вэнь Ин тоже растерялся.

– Вы меня спасли. Поэтому я благодарен, – искренне сказал мальчик.

Вэнь Ин, которого эта ситуация, похоже, слегка озадачила, ответил:

– Что ж, хорошо...

Цзюцзю принесла полный поднос слив. Плоды были маленькими, но сочными и зрелыми настолько, что красно-лиловая кожица, казалось, чуть не лопалась. Вокруг разнесся сладкий аромат. Шоусюэ раздала всем по сливе, одну взяла себе и, усевшись на подоконник, вгрызлась в упругую мякоть, не снимая кожуру. Летом все наполнялось силой, становясь полнокровным. Насекомые шумно стрекотали даже ночью, перекрывая плотную тьму. По мере того как днем солнечный свет становился все ярче, истончалась тень Матушки-вороны. Это было время государя Лета.

Шоусюэ, смотревшая через окно на улицу, вдруг повернулась к И Сыхе:

– Я слышала, что евнух, который был твоим наставником, занедужил. Ты знаешь об этом?

Мальчик, жевавший сливу, вытер липкие губы.

– Да, знаю. Но мне кажется, это не болезнь.

– Что ты хочешь сказать?

– Учитель... он мне уже не учитель... Он испуган. Он всего боится – шума ветра, звука шагов, теней.

– И что же его так пугает?

– Вы, госпожа.

Услышав ответ мальчика, Шоусюэ широко открыла глаза.

– Я?!

– Когда вы спасли меня, то изволили сказать, чтобы он меня не наказывал – мол, иначе ничего хорошего его не ждет, потому что вы знаете его имя.

Она пугала Канланя – мол, зная имя, могу тебя проклясть.

– Да... Неужели это так подействовало?

– Думаю, да. С тех самых пор он всегда дрожит. И говорит, что в ваших глазах видел чудовище.

Шоусюэ ахнула и замолчала. Чудовище? В ее глазах?

– И Сыха! – укоризненно окликнул его Вэнь Ин.

Мальчик вздрогнул.

– Прошу меня простить! Это он был так напуган, что увидел какое-то чудовище. Никакого чудовища в ваших глазах нет!

Шоусюэ крепко сжала руки. Что же увидел в ней тот евнух? Чудовище... Она вспомнила, как однажды чуть не забылась. Это произошло, когда Лу Бинъюэ взял в заложницы Цзюцзю и ранил девушку. Тогда в Шоусюэ клубились непостижимые для нее гнев и сила. Девушка чувствовала, что перестает быть собой. Что тогда ею управляло?

В груди Шоусюэ вдруг похолодело, будто на девушку упала тень. По спине проползла холодная капля пота.

Ближе к вечеру следующего дня от Гаоцзюня прибыл посланник, Вэй Цин.

– Могу я попросить вас пожаловать во Дворец черепашьей лапы, Аочжи-дьянь?

Это были покои внутренней части дворца, где обитал император. Шоусюэ решила взять с собой Вэнь Ина. Цзюцзю, которой пришлось остаться, надулась. Ее утешал И Сыха.

– В хранилище нашлась пипа? – спросила Шоусюэ.

– Лучше спросите у повелителя, – неприветливо ответил Вэй Цин.

Кажется, он выглядел еще более недовольным, чем обычно. Или нет? Они прошли через ворота Линьгай-мэнь, соединявшие женскую половину с остальной территорией дворца. Стражи зачарованно разглядывали Шоусюэ. Она была в черном платье, с пионами в волосах – обычный вид Вороны-уфэй.

Аочжи-дьянь, крохотный павильон, находился ближе к женской половине, чем покои императора, Нингуан-дьянь. Стеклянная черепица блестела в лучах закатного солнца, алые колонны темнели в тени. Двери, выходящие в галерею, были открыты, изнутри доносились звуки музыки. Звенели струны – наверное, играли на пипе. Негромкий, высокий, сухой звук разносился мягким эхом. Это было похоже на небольшую рябь, расходящуюся по воде от упавшей капли. Вокруг чувствовался аромат благовоний – дерево хуаншусян. Шоусюэ любила этот запах и часто использовала его у себя в комнате.

Пройдя по дорожке, выложенной камешками, и поднявшись по лестнице, она увидела, что внутри устроился на ложе Гаоцзюнь, прислушиваясь к пипе. У дверей застыли каменными изваяниями сопровождающие его евнухи. Заметив Шоусюэ, Гаоцзюнь поднял руку, останавливая музыканта. Тот сидел чуть наискосок от правителя, держа в руках пипу странной формы. Инструмент был красивый, украшенный цветочным узором, выложенным из черепахового панциря и перламутра.

– Это и есть чужестранная пипа, находившаяся в сокровищнице, – сказал Гаоцзюнь, пригласив Шоусюэ сесть. – Красный сандал украшен инкрустацией из панциря черепахи и перламутра. Эта пипа меньше обычных, и гриф у нее прямой. Струн пять.

Те же особенности, о которых рассказывал Вэнь Ин. Шоусюэ посмотрела на евнуха, тот кивнул:

– Форма такая же, как у инструмента Сиэр. Правда, у нее была не такая роскошная.

Рядом с Гаоцзюнем стояла шкатулка с маской. Он снял крышку и вытащил лоскут.

– Посмотрим...

Шоусюэ взяла маску, развернула ее и заглянула в отверстия для глаз. Гаоцзюнь снова приказал музыканту играть. Зазвучал мягкий суховатый перезвон.

Шоусюэ изумленно замерла. Мужчина, на которого она смотрела через отверстия, обернулся. Щеки ввалились, глаза запали. Под глазами – темные тени, лишь зрачки сверкают. Лицо бледное, сухие, обескровленные губы чуть приоткрыты.

Девушка отвела глаза от маски и взглянула на пипу. Видимо, мужчину действительно привлекало это звучание. Интересно почему? Снова взглянув в прорези, Шоусюэ вздрогнула. На нее смотрели глаза, заглядывавшие прямо в отверстия. Зрачки горели странным светом, глаза налились кровью – глаза мужчины, скрывавшегося... за маской? В маске?

Она невольно отстранилась.

– Заглядывает сюда, да? – спокойно спросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ кивнула.

– Похоже, он очень сильно привязан к этим звукам.

– Так вот. – Гаоцзюнь снова остановил исполнителя. – Послушай-ка про него.

И он подал музыканту знак. Это был пожилой мужчина в одежде пепельного цвета, собранные в узел волосы почти полностью седые, худое лицо и сухая кожа рук покрыты глубокими морщинами. А пальцы красивые – длинные, прекрасной формы. Наверное, из-за его профессии.

Мужчину звали Цзоцю Яо. В этой труппе он играл с восемнадцати лет. Сейчас уже не выходил на пиры и церемонии, а обучал молодых. Говорил Яо невнятно, его голос был совсем не похож на плавное звучание пипы.

– На днях по приглашению его величества сюда приходил играть на пипе один из молодых музыкантов нашей труппы. Я услышал от него эту историю и подумал, не мой ли это знакомый – тот мужчина, чей дух поселился в маске. Сегодня снова прибыл посланник, чтобы пригласить музыканта играть на пипе, я ему и рассказал все.

– И что это за знакомый?

– Такой же музыкант из труппы, как и я. И возраст у нас примерно одинаковый, мы почти одновременно поступили в труппу. И я и он играли на пипе, но он из-за своего таланта был уже широко известен. А играл он на пятиструнной пипе. Звали его Цифу Шиби, он был с маленького западного острова Чичжан. Говорят, что именно на этом острове изготавливают такие инструменты. Шиби был молчалив. Ни с кем не общался, ходил в обнимку со своей пипой. Возможно, потому, что ее настраивать сложнее, чем обычную. Четырехструнную пипу с согнутым грифом легко подстроить даже во время исполнения. На пятиструнной играют пальцами, на четырехструнной – плектром^[7], звук разный. Пятиструнная сложнее в обращении. Я не знаю других музыкантов, кроме Шиби, которые самостоятельно достигли бы такого мастерства в исполнении. Когда он играл, пипа издавала звук, который я больше ни у кого не слышал. Этот звук словно окутывал слушателя моросью и незаметно проникал в самую душу.

Яо говорил, опустив глаза на инструмент, который он держал в руках. Как будто обращался не к Шоусюэ, а к самой пипе.

– Шиби был полной противоположностью прекрасным звукам, которые он извлекал, – мрачный, неприветливый человек. Днем и ночью он был сосредоточен лишь на том, чтобы оттачивать свое мастерство. Казалось, больше его ничто не интересовало. Ему было достаточно иметь возможность играть на пипе. Я и завидовал ему, и побаивался его. Когда Шиби играл, иногда вдруг возникало пугающее ощущение, будто в него вселился демон. Казалось, что он живет только ради этой игры. Помню, как опасался: что с ним будет, если он лишится этой возможности? И мои опасения оправдались.

Яо вдруг замолчал, словно устал.

– Что ты имеешь в виду? – поторопила его Шоусюэ.

Она заметила, что музыкант избегал смотреть на маску.

– Поскольку он никогда не стремился сблизиться с окружающими, многие избегали его. Возможно, не хотели связываться. С таким характером Шиби вряд ли мог развеселить кого-то на пиру. Несмотря на прекрасные звуки, его присутствие было неприятным. Не могу сказать, что случилось что-то конкретное. Но понемногу Шиби перестали приглашать в качестве музыканта. И чем чаще такое случалось, тем более отточенной становилась его игра, подавляя остальных. Его сторонились все больше, хоть и держались с ним уважительно. Слишком изысканный звук нарушает общую гармонию. Не имея возможности показать свой талант, Шиби изо всех сил оттачивал свое мастерство в труппе. И днем и ночью звучала его пипа. Без всякого отдыха, непрерывно... Это пугало.

Голос Яо задрожал. Он будто заново проживал те дни. Шоусюэ, чтобы не нарушать течение рассказа, молчала, ожидая продолжения.

– Я даже волновался: ест ли он, спит ли, но более всего нас мучили звуки его пипы, раздававшиеся целый день без перерыва. Нам казалось, что этой игрой, далеко превосходившей нашу, Шиби словно беспрестанно укоряет нас. Некоторые жаловались, но звуки не прекращались. Я тоже не мог этого вынести и пошел к нему. Шиби целыми днями не выходил из комнаты, держа в объятьях свой инструмент. Увидев его после долгого перерыва, я изумился. Жизнь словно покинула Шиби: щеки ввалились, лицо побледнело, он сильно похудел. Лишь запавшие глаза ярко сверкали, а пальцы безостановочно перебирали струны. Поверхность корпуса была покрыта чем-то черным – это была кровь Шиби. Если играть не останавливаясь, пальцы, конечно же, будут изранены. Однако, несмотря на то что кожа была содрана и руки покрыты кровью, он продолжал играть, будто бы не замечая этого. Я позвал его по имени, но Шиби даже не посмотрел на меня. Казалось, что его душа уже пересекла море... Я взял пипу у него из рук, но тут он завопил и вскочил, набросившись меня с кулаками и сильно избив. Однако я понимал, что инструмент ему возвращать нельзя. Если он будет продолжать играть, то умрет. Я изо всех сил вцепился в пипу. Не могу сказать, почему так старался, не будучи ему ни другом, ни приятелем... Вскоре пришли другие музыканты, привлеченные шумом, и скрутили его. Шиби продолжал буйствовать, и мы заперли его в комнате, а пипу унесли. Он кричал, требовал, чтобы инструмент вернули, колотил по двери, но к вечеру затих – возможно, смирился... Только на следующее утро мы обнаружили, что он наложил на себя руки.

Дойдя до этого места в рассказе, Яо поднял глаза. Он не смотрел ни на что конкретное, лишь тихонько вздохнул и снова заговорил.

– У меня осталась покрытая кровью пипа. Надо было положить ее вместе с ним в гроб, но я был напуган. Я обнаружил ее у себя, уже когда вернулся в комнату после погребальной церемонии. А вечером раздался звук струн. Тот самый звук. Похожий на дождь, проникающий в душу – тот, который никто больше не умел извлечь. Он шел не от инструмента. Звучал тихо, но раздавался в любом месте, где бы ни была труппа. Все артисты дрожали. Все считали, что Шиби не смог перебраться через море и все еще бродит среди нас. Не дожидаясь утра, мы сожгли его пипу во дворе. Тогда звук прекратился. Все успокоились, но я продолжал бояться. А вдруг Шиби возненавидел меня? Ведь это я отобрал у него инструмент. Я проверил его комнату – боялся, что Шиби снова придет к нам, если там остались какие-то его вещи. Но пожитков у него было немного. Кисть, тушечница, тушь, поношенная одежда и маска. Вот эта самая.

Яо впервые взглянул на маску. Но тут же отвел глаза.

– Выбросить было быстрее, чем сжигать. К тому же каменная тушечница не сгорела бы... Я велел прислуге отнести вещи Шиби куда-нибудь подальше и избавиться от них. Только после этого я наконец успокоился. Но не знал, что маска осталась! Может быть, слуга не стал ее выбрасывать и продал, а может быть, кто-то нашел ее и продал сам... Так или иначе, но она осталась. В труппе звуки пипы больше не слышал, и Шиби не появлялся. Но, выходит, душа его так и не перебралась за море, а осталась здесь.

Лицо Яо напряглось. Он боялся.

– Наверное, Шиби нужна пипа. Он хочет вернуть то, что у него отняли. Когда я сделал это, то беспокоился не о нем. Я счел необходимым отобрать у него музыкальный талант. При мысли о том, что смогу это сделать, я даже обрадовался. Вот почему так старался не выпустить его пипу из рук. Я больше остальных артистов завидовал его таланту. И из-за меня он теперь не может перебраться за море, – сказал Яо с виноватым видом.

Голос музыканта звучал с трудом, будто он пытался выплюнуть из горла какой-то сгусток. Шоусюэ посмотрела на маску. Заглянув в отверстия, она увидела сверкающие глаза Шиби.

– Наверное, это дух музыки овладел Шиби. Раз он и после смерти привязан к инструменту, то, если бы ты не отнял у него пипу, возможно, он бы еще при жизни стал бы демоном. Ты дал ему умереть человеком.

Яо, не поднимая глаз, покачал головой:

– Я отнял у него пипу вовсе не с этой целью.

– Не знаю, с какими мыслями ты это сделал и какая цель у тебя была, – возразила Шоусюэ, – но Шиби демоном не стал.

Яо поднял взгляд и посмотрел на Шоусюэ, а потом кивнул. Она развернула маску и подняла к глазам.

– Если сейчас вернуть Шиби инструмент, страсть не только не исчезнет, но усилится и уже не покинет его. Тогда он точно обретет демоническую сущность.

Не зная, что делать дальше, Шоусюэ обратила свой взгляд на пипу, которую держал Яо.

– Гаоцзюнь, а нельзя сжечь эту пипу?

– Сжечь?

Гаоцзюнь не изменился в лице только потому, что, скорее всего, не успел это сделать.

– Нельзя. Совершенно точно.

– Ясно...

– Я не могу поступать с предметами из сокровищницы так, как мне хочется. Ведь они не мои.

– Хорошо. А в труппе нет пятиструнной пипы? – Шоусюэ посмотрела на Яо.

– Сейчас никто из нас не играет на такой. Поэтому думаю, что пятиструнных у нас нет. Но, наверное, можно найти старый инструмент.

– Найди мне ее. По возможности такую, которой никто не пользуется.

Гаоцзюнь подозвал Вэй Цина и отправил его вместе с Яо в труппу. Она располагалась не во дворце, так что ждать их возвращения пришлось долго. Гаоцзюнь велел заварить для Шоусюэ чай и подать медовое печенье баймигао. Пока Шоусюэ лакомилась, Гаоцзюнь смотрел на нее, откинувшись на спинку ложа.

– Гаоцзюнь, ты ведь знаешь, да?

– Что?

– Что я не выполняю просьбы просто так. Ты должен будешь заплатить.

– Но ведь просьбу И Сыхи ты выполнила без всякой оплаты.

Шоусюэ прекратила жевать и уставилась на Гаоцзюня.

– Ты велишь мне взять оплату с ребенка?

– Иначе несправедливо.

– Я не обязана быть справедливой. Я так решила. И поступаю, как хочу.

Гаоцзюнь вдруг прыснул.

– Ясно. Я тоже хочу научиться давать такой ответ. Как же я тебе завидую!

Шоусюэ впервые видела, как император хохочет, содрогаясь всем телом. Евнухи у дверей тоже выглядели удивленными. Впрочем, Гаоцзюнь тут же оборвал смех:

– Нет, это лишнее. Я не должен говорить тебе о том, что завидую.

Девушка пристально посмотрела на него. Этот человек слишком серьезен.

– Я не обращаю внимания на такие мелочи. Говори, что хочешь. Если мне не понравится, так и скажу.

– Но я не хочу, чтобы тебе что-то не нравилось. Шоусюэ ничего не сказала, но скривилась.

Как же ей это надоело.

– Сейчас ты решила, что тебе это не нравится?

– Нет. Решила, что мне это надоело.

– Ну, это лучше, чем «не понравилось». Точно лучше? Впрочем, уточнять тоже было лень, поэтому она замолчала, сунув в рот еще одно печенье.

– И что ты хочешь в качестве оплаты? Лакомства к чаю? Или фрукты?

– Хватит думать, что со мной можно расплатиться едой!

– Если ты хочешь чего-то еще, я принесу.

– Не хочу, – буркнула она.

Гаоцзюнь снова улыбнулся. Пока они так беседовали, вернулись Яо и Вэй Цин. Яо держал в руках небольшую пипу. Старую, пятиструнную.

– Такая подойдет?

– Да. Сыграй на ней.

Яо пристроил пипу на колене и тронул каждую струну по очереди. Затем подкрутил колки, настраивая, и сыграл коротенький мотив, будто проверяя. Когда звуки затихли, он перехватил пипу поудобнее и начал наигрывать плавную мелодию. Инструмент звучал красиво. Сухой, высокий звук напоминал прохладный ветер, скользящий по камням. Он легко оставался в ушах, создавая приятное ощущение.

Шоусюэ вытащила из прически цветок пиона. Легонько дунула на лепестки, и они превратились в серебристый порошок, осыпаясь на маску. Чуть поблескивая, порошок исчезал, едва касаясь ткани.

– Цифу Шиби! – позвала девушка, обращаясь к маске.

Некоторое время ответа не было. Однако вскоре в паузах между нотами стал слышен хриплый голос, похожий на вздохи. Из глазных отверстий маски протянулись белые пальцы. Яо замер на мгновение, но решительный взгляд Шоусюэ заставил его преодолеть страх и продолжить играть.

Пальцы изогнулись, показалась искривленная кисть. Она словно старику принадлежала, кожа да кости. За ней – вся рука, похожая на сухую ветку. Истрепанный рукав одежды. Рука извивалась, пытаясь нащупать что-то. Следом появилось плечо. Из маленькой прорези для глаза, через которую невозможно было пролезть, возникло тело. Мужчина оперся на стол, выползая наружу. Худое, бледное лицо, сухие, потрескавшиеся губы. Запавшие глаза, под которыми залегли глубокие тени, сверкали странным светом и крутились в глазницах, оглядывая комнату.

Наконец они нашли источник звука. У Яо дрожали плечи, он закусил губу, с трудом сдерживая крик. Призрак неотрывно смотрел на пипу, затем подполз ближе к инструменту. Желание сбежать было очевидным, но Яо, будучи музыкантом до мозга костей, продолжал играть, хотя его руки и дрожали. Цифу Шиби, словно притянутый этими звуками, протянул руку. Стоило пальцам призрака прикоснуться к инструменту, как они рассыпались, словно песок, и почти исчезли... Нет, не исчезли. Их поглотило звучание пипы!

По мере того как мужчина приближался к инструменту, он исчезал, как утекает песок, втягиваясь внутрь. Вот рассыпались песчинками руки, исчезли плечи, лицо. Песок сверкал серебром. Пропали ноги, вот уже исчезли и носки обуви, оставляя за собой слабое сияние. Шоусюэ заставила Яо поиграть еще немного и наконец подняла руку, останавливая его.

– Хватит...

Она забрала у Яо инструмент, взяла маску и встала. Вышла в галерею, спустилась по лестнице. Солнце ушло, и ночь начала расстилать свой темный покров. Бутоны растущей рядом с павильоном акации голубели в тени. Шоусюэ положила пипу и маску у дерева и отошла. От инструмента поднялся легкий розовый дымок. Жара не было, пламя было спокойным, бледно мерцая в голубых тенях. Огонь, ласково облизывая пипу и маску, беззвучно уничтожал их, начав с одного края. Неприятного запаха горения не было, доносился лишь цветочный аромат. Иногда розовое пламя колебалось, становясь белым, обнимая инструмент и ткань. Перед тем как все догорело, раздался звук струн. Он звучал еще некоторое время после того, как пламя окончательно погасло.

Вернулась тьма. Шоусюэ снова подошла к павильону. Яо застыл перед дверью.

– Думаю, теперь Шиби пересек море.

Услышав это, Яо упал на колени и низко поклонился ей.

– Солнце уже село. Пусть тебя проводит Вэй Цин, – сказал Гаоцзюнь, глядя на небо.

Он вышел из павильона, отпустив Яо обратно в труппу.

– Не надо. Со мной Вэнь Ин.

– Лучше иметь двух телохранителей, чем одного.

– Ты это кому говоришь? – удивилась Шоусюэ.

Ночью правит Ворона-уфэй.

– Лучше не переоценивать свои силы. Вспоминай иногда, что ты девица шестнадцати лет.

Шоусюэ скорчила гримасу, но Гаоцзюнь ушел, навязав-таки ей Вэй Цина. За правителем цепочкой потянулись евнухи. Вэй Цин зажег светильник и пошел вперед. Он всегда подчинялся приказам Гаоцзюня, но Шоусюэ вызывала у него неодобрение. Вот и сейчас евнух явно был недоволен.

– Гаоцзюнь устал? – спросила его Шоусюэ, когда они прошли ворота Линьгай-мэнь.

Вэй Цин бросил на нее взгляд через плечо.

– Повелитель весь в хлопотах, он всегда усталый.

– Если он так занят, зачем приходит ко мне с просьбами?

Вэй Цин опять посмотрел на Шоусюэ. Кажется, он единственный осмеливался бросать на Ворону-уфэй такие взгляды.

– Я бы и сам хотел знать.

– Так не давай ему делать этого.

– Я не могу вести себя столь непочтительно.

– Тогда не надо изливать свое недовольство на меня.

Вэй Цин нахмурился.

– Я не изливаю.

Шоусюэ хотелось спросить, почему же он тогда так смотрит на нее.

– Ты можешь идти. Меня охраняет Вэнь Ин.

– Я не могу ослушаться приказа повелителя.

Шоусюэ замолчала. Разговор явно не клеился.

– До сих пор у нас был общий недруг – вдовствующая императрица, – вдруг заговорил Вэй Цин, подчиняясь непонятному Шоусюэ ходу мыслей. – И те, кто до сих пор сидел тише воды ниже травы, теперь, когда ее не стало, не дают повелителю развернуться.

Шоусюэ посмотрела на затылок Вэй Цина. Говорил евнух уклончиво, но девушка поняла. Всегда известно, кто является головной болью для правителя – родня с женской стороны, родственники наложниц.

– Сейчас первая наложница – это Хуанян. Ее дед – канцлер, ведь так?

– Канцлер Юнь – ближайший соратник повелителя еще с тех времен, когда он был наследником престола.

– Ясно. Значит, дом Юнь сейчас самый влиятельный. Выходит, Гаоцзюнь взял в наложницы Хуанян, чтобы не связываться с родственниками?

– В каком смысле?

– Чтобы не заводить ребенка...

Вэй Цин не ответил, но и отрицать не стал.

Хуанян до сих пор помнит погибшего возлюбленного. Несмотря на то что во дворце она имеет статус наложницы, Гаоцзюню Хуанян не супруга. Естественно, и ребенка у них быть не может. Значит, из дома Юнь наследника не будет. Для родственников супруги императора наличие наследника означает, что император свое предназначение выполнил. А если будет путаться под ногами, то с ним можно и расправиться. Неважно, готов ли дом Юнь пойти на это, – отсутствие ребенка сдерживает произвол. Однако это не значит, что стоит усердствовать, лишая их влияния. Ведь для императора родственники супруги – это соратники, с которыми у него сильная связь. Наверное, Гаоцзюнь весь извелся.

– А ведь у него нет времени возиться со мной, – пробормотала она.

Вэй Цин холодно ответил:

– Именно так. Повелитель – серьезный и чувствительный человек. Поэтому он не может оставить вас без внимания.

«Хотя стоило бы», – явно слышалось за этими словами. Вэй Цин остановился и посмотрел на Шоусюэ. Фонарь осветил его красивое лицо.

– Вы наверняка когда-нибудь причините ему много неприятных хлопот.

В его усталых глазах скрывались тоскливое раздражение и неодолимый страх. Шоусюэ прямо посмотрела на него.

– Счастье для Гаоцзюня, что рядом такой, как ты, – сказала она.

Вэй Цин, сжав губы, отвернулся и тихо пошел вперед, будто и не было никакого разговора. Свет фонаря качался перед ним, очерчивая его силуэт. Когда они добрались до Емин-гун, Вэй Цин остановился у подножия лестницы и взглядом показал Шоусюэ, чтобы она шла вперед. Поднявшись по лестнице, она оглянулась и сказала обоим евнухам:

– Благодарю за службу.

Вэнь Ин по дороге домой не произнес ни слова, незаметно следуя за ней. Евнухи почтительно склонились и оставались так, пока Шоусюэ не скрылась за дверью.

– Вэнь Ин, надо поговорить, – обратился к подчиненному Вэй Цин, удостоверившись, что девушка зашла внутрь.

Он повернулся, чтобы идти назад, но Вэнь Ин не шелохнулся.

– Вы возвращаетесь в покои императора? Но я должен охранять Емин-гун, – сконфуженно произнес юноша.

Вэй Цин раздраженно ответил:

– Не путай. Ты не евнух дворца Емин-гун, ты служишь повелителю!

Вэнь Ин кивнул. Так и должно было быть, все верно... Но Вэй Цин нахмурился. Парень что, не понимает? Он уже наполовину превратился в слугу Шоусюэ!

Вот это и беспокоило Вэй Цина в последнее время... Вокруг Шоусюэ незаметно собиралось все больше народа. Туда попал даже Вэнь Ин, которого он приметил, еще когда тот был учеником-чиэром. А ведь Вэй Цин взрастил его как преданного подчиненного. В груди разрасталось пока еще крохотное, словно капля туши, попавшая в воду, беспокойство.

– Тогда поговорим, пока ты делаешь обход.

Вэй Цин собирался пойти обратно по дороге, по которой они дошли сюда, но теперь направился к окружавшим Емин-гун лавровым деревьям и азалиям. Вэнь Ин последовал за ним.

– Я прислал тебя сюда не для того, чтобы ты сговаривался с госпожой Вороной. Ты это понимаешь?

– Конечно.

Вэнь Ина отправили сюда, чтобы он собирал и передавал всю информацию о Вороне-уфэй, ведь его основная работа – шпионить. Он отвечал уверенно. Но потом вдруг продолжил:

– Но мне кажется, нет необходимости так ее остерегаться. Госпожа Шоусюэ не только не вредит повелителю, она помогает ему!

– Вот поэтому ее и надо опасаться, – пробормотал Вэй Цин.

Но Вэнь Ин не услышал. Он вопросительно посмотрел на начальника, но тот уже замолчал. Да, Шоусюэ избавила Гаоцзюня от проклятья вдовствующей императрицы, спасла его. Вэй Цин понимал, что за внешней резкостью девушки скрывается добрая и сострадательная натура. Но именно поэтому старший евнух считал, что ее надо опасаться. Правда, словами этого объяснить не мог. Он боялся, что когда-нибудь доброта Шоусюэ станет западней, злом, лишит Гаоцзюня твердой опоры. Он не мог справиться с этим страхом.

– Господин начальник стражи! – вдруг произнес напряженным голосом Вэнь Ин.

И остановился. Вэй Цин хотел спросить, в чем дело, но тоже замер. Они находились среди деревьев. Лунный свет освещал рощу, но, несмотря на этот свет, тени оставались плотными. Из темноты чем-то пахло. Оба евнуха замолчали. Их взгляды пересеклись, и в глубине глаз каждого читалась тревога. Затаив дыхание, Вэнь Ин и Вэй Цин бесшумными шагами направились в ту сторону, откуда доносился запах. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах. Металлический, неприятный.

Запах крови.

Евнухи остановились. В этом месте сухое сгнившее дерево упало, и открылась прогалина. В любом лесу встречаются такие места. Поскольку исчезают ветки и листья, заслонявшие солнце, лучи начинают попадать на землю, и появляются молодые побеги. Так деревья сменяют друг друга – от старых к новым.

Сейчас сюда падал свет луны. Белые лучи освещали сгнивший, поросший мхом ствол. Этот свет напоминал тонкое острое лезвие. Прозрачное, острое, беспощадное... И было видно, что рядом с упавшим деревом лежит человек. Юная девушка, одетая в платье прислужницы. Широко открытые глаза, пустые и неподвижные, смотрели в пустоту, искривленные пальцы вытянутых вперед рук застыли. И одежда и земля были покрыты чем-то темно-красным... Кровью из ее гортани.

Девушке перегрызли горло.

Аромат любви

– Зверь?

– Да, так говорят, – ответила Цзюцзю, расчесывая волосы Шоусюэ.

Когда Шоусюэ проснулась утром, птицы в лесу кричали громче обычного, поэтому она отправила туда Цзюцзю узнать, в чем дело. Там девушка встретила вооруженных мечами евнухов из лэфанцзы – подчиненного непосредственно императору учреждения, занимающегося расследованием преступлений на женской половине дворца. Евнухи расхаживали взад и вперед с напряженными лицами. Они сказали, что в лесу обнаружили тело прислужницы. И, судя по ранам, предполагали, что на нее напал зверь.

– Говорят, ей перегрызли горло. Видимо, дикая собака или волк... А вдруг это тигр, что мы будем делать?!

– В горах еще может быть, но здесь у нас тигров нет. Диких собак я тоже во дворце не видела. Неужели они здесь встречаются?

– Говорят, иногда они забираются внутрь. Я слышала, когда-то давно один из евнухов умер от их укусов. Раны загноились, он ужасно мучился...

Цзюцзю была так напугана, что ее лицо потеряло краски, а сама девушка вся дрожала.

– А откуда эта прислужница?

– Пока никто не знает. Сейчас как раз выясняют по всем дворцам, не пропадала ли где женщина.

– Может быть, она шла к нам?

Неужели несчастная хотела обратиться с просьбой к Вороне-уфэй, а по дороге на нее напал дикий зверь?

Цзюцзю, взглянув на Шоусюэ в зеркало, торопливо сказала, пытаясь успокоить хозяйку:

– Нет, я думаю, зверь гнался за ней, вот она и оказалась здесь, убегая.

Шоусюэ тоже посмотрела в зеркало. Там отражалось мрачное лицо. Увидев такое, уверенности не почувствуешь. Она выпрямила спину и постаралась принять невозмутимый вид. Зеркало было восьмиугольное, украшенное сзади перламутром, янтарем, черепаховым панцирем и стеклом, по нему были выложены узоры из цветов и птиц. Девушка провела по краю зеркала белым пальцем и уставилась на свое лицо. Вернее, на голову.

– Волосы пока в порядке?

– В порядке! Прекрасные черные волосы!

Шоусюэ хотела удостовериться, не сошла ли краска. Цзюцзю не знала, кем является ее хозяйка, и особо не спрашивала. Приказ уничтожать выходцев из семьи Луань был отменен Гаоцзюнем, поэтому, даже если кто-то узнает, что Шоусюэ принадлежит прежней династии, ей уже не грозит смерть. Однако она не собиралась возвращаться к своим серебристым волосам. Было совершенно очевидно, что это повлечет за собой новые хлопоты.

Но страх смерти, глодавший ее изнутри, исчез. Это стало возможным благодаря усилиям Гаоцзюня, пытавшегося хоть как-то ей помочь. Шоусюэ перестала просыпаться по утрам со свинцовой тяжестью разочарования и с мыслью о том, что и этот день надо как-то пережить. На сердце стало чуть легче, чуть теплее.

– Сегодня отправлюсь под видом евнуха.

– Хорошо, – отозвалась Цзюцзю, заплетая волосы хозяйки в одну косу, а не в две. Но все же с беспокойством спросила: – Вы твердо решили идти? А вдруг появятся дикие собаки?

– Они промышляют по ночам. На прислужницу тоже напали ночью. И вообще, если так думать, никуда и носа не сможешь показать!

– Но ведь вы чаще остаетесь дома. Почему же именно сегодня вам понадобилось куда-то отправиться?

– Неизвестно, когда дунгуань решит уйти в отставку.

Шоусюэ собиралась к Сюэ Юйюну. Ехать в паланкине ей казалось слишком помпезным – одного раза хватило. Но идти пешком в облике наложницы значило привлечь к себе внимание. Удобнее всего было одеться в платье чиновника, но с ее фигурой в мужской одежде она сошла бы только за несовершеннолетнего мальчика. Поэтому девушка и выбрала костюм евнуха.

– И вы хотите взять с собой только Вэнь Цина? – Цзюцзю надулась.

– Ты ведь сама волновалась, что могут появиться дикие собаки!

– Если это для меня опасно, то и для вас, госпожа, тоже опасно. Конечно, если вы считаете, что я буду мешать вам в важный момент, тогда не буду упрашивать взять меня с собой... – бурчала она, надув губы.

Однако руки ее, заплетая косу, работали все так же ловко. Сзади тихонько сидела Синсин. Странно, обычно курица всегда суетится, когда Шоусюэ собирается уходить. Но на сей раз Синсин даже не пыталась выбраться из-за занавесей, а внимательно прислушивалась к тому, что происходило вокруг. Как будто боялась кого-то...

Надев мышиного цвета одежду евнуха, Шоусюэ вышла наружу. Из леса все еще доносилось суматошное хлопанье крыльев и беспокойные крики птиц.

– Все еще не узнали, из какого дворца та прислужница? – спросила она у следовавшего за ней Вэнь Ина.

– Узнали. Я слышал, что она из дворца Сорочье гнездо.

– Сорочье гнездо, – пробормотала Шоусюэ.

В последнее время этот дворец беспокоил ее все чаще.

– Девушка направлялась в Емин-гун?

– Пока неизвестно.

Поскольку речь шла о прислужнице, Шоусюэ вспомнила девушку, которая приходила раньше. Ту самую, что просила воскресить умершего. Ее окружал аромат благовоний «аромат любви». Лицо было закрыто вуалью, так что Шоусюэ его не разглядела, а вот какого же цвета было платье? Кажется, она...

Погруженная в свои мысли, Шоусюэ обернулась и взглянула на Вэнь Ина.

– Эта девушка, случайно, не пользовалась благовониями «аромат любви»?

Вэнь Ин удивился.

– Не знаю. Вчера слишком силен был запах крови, так что...

Он резко замолчал, но уже было поздно.

– Вэнь Ин, так это ты обнаружил тело?

Неудивительно, впрочем. Ведь именно он по ночам охраняет Емин-гун.

– Да, – виновато подтвердил евнух. – Нашел, когда обходил дворец.

– Надо было сообщить мне!

– Госпоже не пристало видеть такое. Тело выглядело ужасно.

– Так это правда, что ей горло перегрызли?

Вэнь Ин нахмурился.

– Кто вам об этом рассказал?

– Цзюцзю где-то услышала.

При этих словах Вэнь Ин растерялся.

– Ох, и любопытная она! Хоть и неплохая.

– Наверное, это хорошо, что неплохая?

Вэнь Ин слегка улыбнулся. Когда юноша привык к Шоусюэ, на его лице стали проявляться разные чувства.

– Я слышала, что ее убил зверь.

– Судя по виду ран, они нанесены зубами, в этом сомнений нет. Вот только... – Вэнь Ин запнулся. – Это следы зубов, но не зверя вроде собаки или волка.

– Зверь без клыков? Разве такие нападают на людей?

– Клыки есть и у обезьян. Возможно... – Вэнь Ин неуверенно замолчал.

Шоусюэ погладила свои губы. У людей тоже есть клыки... Нет, не может быть!

– Было еще кое-что странное. Вокруг все в крови, но для такой раны ее маловато.

Шоусюэ дотронулась до подбородка, размышляя.

– Ты хочешь сказать, что девушка умерла где-то в другом месте, а в лес ее принесли?

– Может, и так. Но в таком случае вокруг тела должны быть следы. Ночью, в темноте, было невозможно разобрать.

Вот почему евнухи все еще бродили по лесу – искали эти следы.

– Так или иначе, госпожа, пожалуйста, не ходите одна.

– Если я пойду одна, Цзюцзю меня не простит.

Вэнь Ин снова чуть-чуть улыбнулся.

– И то правда. Вы ее слушайтесь, пожалуйста.

Кажется, он становился таким же надоедливым, как Цзюцзю.

Когда Шоусюэ добралась до Храма кедровки, там уже был посетитель – Гаоцзюнь. На галерее стоял стол, и они с Юйюном играли в го^[8]. Судя по тому, что доска была из красного сандалового дерева с инкрустацией по бокам, а шашки роскошно украшены красными и синими цветами и птицами, игру принес Гаоцзюнь. Странно, что он находился здесь в такое время, еще до полудня.

– Утренний совет закончился неожиданно рано, вот я и пришел сюда, – объяснил Гаоцзюнь, поняв удивление Шоусюэ и не дожидаясь вопроса.

Она взглянула на доску.

– Дунгуань играет не в полную силу?

Позиция Юйюна, кому принадлежали синие шашки, была явно слабее.

– Нет-нет, что вы. Просто его величество очень силен.

Кажется, старик говорил искренне. Гладя бороду, он простонал:

– Его с детства учил Юндэ. А ведь канцлеру Юню приходилось побеждать и мастеров!

Шоусюэ села на стул, который принес один из монахов, и ослабила воротник платья. На галерее в тени было прохладно, но она вспотела, пока шла сюда.

– Я сдаюсь. Госпожа Ворона, не желаете сыграть?

Шоусюэ бросила взгляд на доску и поморщилась.

– Я плохой партнер.

– Правда? Вы не любите го?

– Линян учила меня, но я ни разу не выиграла. Она не знала пощады.

– Я тоже частенько сиживал за доской с госпожой Линян, но мне всегда приходилось напрягать все силы...

Старик сощурил глаза, погрузившись в приятные воспоминания. Наверное, глядя на Шоусюэ, он видел Линян.

– И кто был сильнее?

– Хм. Я победил сто двадцать три раза, проиграл сто пять раз и пятнадцать раз закончил игру вничью.

Шоусюэ, глядя на Юйюна, удивилась, как хорошо он все помнит. Старик, поглаживая бороду, отвел глаза. Затем повернулся к доске, взял синие шашки и убрал их в шкатулку – аккуратно, по одной. По его лицу было видно, что он не хочет больше говорить о Линян. Наверное, воспоминания о ней были не только приятными, но и болезненными...

– Ты говорил, что хочешь уйти на покой, но что ты будешь после этого делать? Вернешься на родину?

Юйюн был одинок, вне дворца у него не было дома. Куда он может отправиться, если уйдет отсюда?

– Мой младший брат занимается торговлей в призамковом городе. У него масляная лавка. Хочу навязаться ему. Возможно, даже такой старик, как я, сможет оказаться полезным, – легко сказал он и протянул девушке шкатулку, куда сложил шашки. – Госпожа Ворона, сыграйте. Пусть у вас будет преимущество в пять шашек. Тогда вы сможете состязаться с его величеством.

Он предлагал ей поставить пять шашек первой, чтобы создать преимущество.

– Не хочу, – недовольно отмахнулась Шоусюэ.

Юйюн засмеялся:

– Не любите проигрывать? Это у вас от госпожи Линян.

Он оперся о стол и медленно встал.

– Давненько я не играл, да еще и с его величеством. Устал. Прошу меня извинить, сегодня я вас покину.

Юйюн сунул Шоусюэ в руки шкатулку с шашками и ушел из галереи в комнату, а затем вышел оттуда в сопровождении монахов. Шоусюэ, сердито глядя на шкатулку, неохотно села напротив Гаоцзюня.

– Можешь поставить пять шашек или девять, – спокойно сказал Гаоцзюнь.

Шоусюэ нахмурилась:

– Мне не нужны уступки.

– Что ж, тогда по очереди.

Значит, первой выставить шашки не получится. Шоусюэ еще больше свела брови.

– Я... поставлю три шашки, – с досадой буркнула она.

Гаоцзюнь засмеялся:

– Хорошо. Как хочешь.

Конечно, всего с тремя шашками форы она не смогла выиграть. Да и с пятью потом тоже ничего не вышло. Спокойное лицо Гаоцзюня ее раздражало.

– Ты слишком быстро сдаешься. – Гаоцзюнь, похоже, анализировал каждый ее ход. – Как только попадаешь в невыгодную ситуацию, то сразу оставляешь это место. Будь упорнее.

– А зачем мне упорствовать в этом?

– Но ведь ты расстраиваешься, когда проигрываешь.

– Отстань.

Они убрали шашки в шкатулки, чтобы сыграть еще раз. Шоусюэ собирала быстро, шашки гремели друг о друга, а Гаоцзюнь клал свои не спеша, одну за другой. Когда они разложили по шкатулкам все шашки и взяли по одной, чтобы начать снова, из-за угла галереи показался Вэй Цин, за которым следовало несколько евнухов.

– Повелитель, не пора ли возвращаться?

– Неужели так поздно? – Гаоцзюнь убрал шашки в шкатулку, закрыл ее крышкой и встал.

Победил и удирает? Глядя на Шоусюэ сверху вниз, император сказал:

– Если не наигралась, я готов быть твоим соперником.

– С тобой я больше играть не хочу.

– Тогда с Вэй Цином, – сказал Гаоцзюнь и посмотрел на евнуха.

На лице у того ясно читалась: «Если это приказ, я подчинюсь, но с большой неохотой». Шоусюэ быстро отказалась:

– Не хочу.

Отказом Вэй Цин тоже был недоволен. И какого ответа он ждал?

Евнухи убрали доску в деревянный ящик – красивый, украшенный инкрустацией. Поглядывая на него, Шоусюэ спросила Гаоцзюня:

– Ты слышал о погибшей у Емин-гун прислужнице?

– Слышал, – кивнул он. – На женской половине сейчас ищут зверя. Тебе тоже лучше не гулять слишком много.

– Говорят, она из Сорочьего гнезда.

– Да. – Гаоцзюнь повернулся к Шоусюэ. – Ты ее знаешь?

– Нет...

Даже если именно погибшая девушка и приходила тогда ночью, Шоусюэ ничего не могла для нее сделать. Вот только...

– Если узнаешь, как ее зовут, сообщи. Я сожгу сыюй. Тогда она сможет спокойно пересечь море.

Сыюй – бумажные птичьи крылья. Их используют во время заупокойной службы. Гаоцзюнь сделал знак Вэй Цину. Тот ответил:

– Ее звали Сюйчэн.

Шоусюэ, спросив, как пишется это имя, постаралась его запомнить.

– Не пользовалась ли Сюйчэн благовониями «аромат любви»?

Но Вэй Цин равнодушно ответил:

– Не знаю.

– «Аромат любви»? Те, которые воскуряют в память о возлюбленном? Запах похож на лилию? – спросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ удивилась:

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне рассказывали. Госпожа Сорока пропитывала этим запахом платье.

– Что?

«Госпожа Сорока пропитывала этим запахом платье»? Впрочем, в этом не было ничего странного – наложницы делали так для императора. Однако что-то не давало Шоусюэ покоя. Девушке показалось, что тревога крадется к ней, прячась от людских глаз.

– Я слышала, что госпожа Сорока нездорова, ей все еще нехорошо? Ты ведь ходил ее навещать...

– Она не поправляется. Когда я сам не могу ее посетить, то отправляю посланников. Но мне говорят, что она все еще не встает с постели.

У Шоусюэ промелькнула мысль, что Гаоцзюнь неожиданно заботлив к наложнице. Но состояние госпожи Сороки беспокоило ее больше.

– Такая долгая болезнь?

– Это не болезнь. Впрочем, может, и болезнь... Она в подавленном настроении, не может ни спать, ни есть.

– Это ужасно!

Сон и еда – основа жизни...

– Ужасно, да. У нее недавно умер близкий человек. С тех пор она сама не своя.

– Умер?

– Да. Ее старший брат. Он был в добром здравии, но упал с лошади и, похоже, получил тяжелые травмы.

Умерший и «аромат любви»... Шоусюэ вспомнила девушку, которая просила оживить человека.

– Если госпожа Сорока так и не поправится, я собираюсь отправить ее домой для лечения. Семья Цинь – да, госпожу Сороку зовут Цинь Хуэйяо, а ее отец по имени Сяоцзин служит в императорской канцелярии помощником канцлера... Он ханьфа, поэтому я хотел приветить его дочь в качестве своей наложницы.

– Ханьфа?

– Если говорить откровенно – это семья, которая не имеет никакого отношения к дому Юнь.

Действительно, на удивление откровенно. То есть он хочет использовать семью Цинь в качестве сдерживающей силы для дома Юнь?

– Чем позволить ей бессмысленно умереть во дворце, лучше отправить к родителям, – сказал Гаоцзюнь и зашагал по галерее.

Шоусюэ пошла рядом. За ними почтительно следовали евнухи с ящиком. Когда они вышли к храму, там их ждал Юйюн с монахами, чтобы проводить.

– Берегите себя на обратном пути, – произнес он приличествующие случаю слова и поклонился.

– И ты береги себя. Не усердствуй, – с заботой в голосе ответил Гаоцзюнь.

Юйюн рассмеялся:

– Благодарю вас. Поберегусь.

Гаоцзюнь направился к паланкину, но вдруг, что-то вспомнив, обернулся к Шоусюэ.

– А ты, – он бросил взгляд на ее пояс, – не стала это носить?

Гаоцзюнь произнес загадочное «это», но в глазах обоих мелькнуло понимание. Речь шла о стеклянной рыбке. Шоусюэ перевела взгляд на пояс Гаоцзюня, где красовалась прозрачная стеклянная подвеска в форме рыбы. Свою Шоусюэ пока не доставала из шкафчика.

– Тебе не нравится?

– Вовсе нет.

Гаоцзюнь замолчал. На его лице ничего не отразилось, но Шоусюэ показалось, что он огорчился. Шоусюэ не могла этого вынести, поэтому быстро продолжила:

– Я боюсь ее потерять. Вот и...

Гаоцзюнь немного помолчал и взглянул на девушку.

– Ясно. Тогда сделаю тебе то, что не жалко потерять.

– Что?

– Если это будет резьба по дереву, я всегда смогу сделать новую вещь, если прежняя потеряется. Лучше цветок, чем рыба, да?

Видимо, запомнил, что как-то Шоусюэ попросила у него вырезанную из дерева розу...

– Не надо, – отказалась она.

Гаоцзюнь не принял отказа:

– Не стоит стесняться.

И прежде, чем Шоусюэ успела что-то сказать, он забрался в паланкин и выехал за ворота. Когда евнухи проходили мимо ворот, Вэй Цин на миг бросил взгляд на Шоусюэ, но тут же отвел глаза.

Шоусюэ провожала удаляющуюся процессию взглядом, когда ее внимание привлек голос Юйюна:

– Госпожа Ворона!

Девушка обернулась. Монахи исчезли, рядом с ней стоял только старик. Вэнь Ин держался на расстоянии.

– Сострадание и любовь – разные вещи. Вы ведь это понимаете?

От неожиданности она нахмурилась.

– Ты о чем?

– Вам необязательно понимать мои слова. Наверное, бессмысленно просить вас не сближаться более с его величеством.

– Скажи это Гаоцзюню. Он приходит ко мне без спроса.

– Потому его величество – очень сострадательный человек. Не забывайте этого. «Вороне-уфэй ничего нельзя желать».

Юйюн мог и не стараться. Ей это неоднократно говорила Линян.

– Я знаю.

– Желания порождают муки. И когда они поглощают вас – именно в это время внутри рождается чудовище.

Шоусюэ ахнула. Чудовище... «В глазах госпожи он увидел чудовище», – услышала она голос И Сыхи.

Не обращая внимания на замершую девушку, Юйюн поклонился и повернулся, чтобы уйти.

– Когда заблудитесь на своем пути, постарайтесь вспомнить мои слова.

С этими прощальными словами он ушел в храм. Очнувшись, Шоусюэ хотела броситься за Юйюном следом, но его уже не было видно. Оставшись в одиночестве, она ощутила полную растерянность, не зная, куда двигаться дальше. Нет, не в одиночестве. К ней беззвучно подошел Вэнь Ин.

– Приготовить паланкин, госпожа? Вы не очень хорошо выглядите.

Она покачала головой:

– Все хорошо. Я пойду пешком.

Если шевелить ногами, можно не думать. Она направилась к воротам. Бросила взгляд на Вэнь Ина.

– Хорошо, что ты здесь.

Услышав это признание, вырвавшееся у нее от ощущения беспомощности, юноша чуть улыбнулся.

Вернувшись в Емин-гун, Шоусюэ обратилась к Вэнь Ину с просьбой:

– Сходи разузнай, как обстоят дела во дворце Цюэчао-гун. Особенно обрати внимание на состояние госпожи Сороки.

– Слушаюсь, госпожа.

Вэнь Ин тут же отправился туда. Юноша он усердный, так что наверняка скоро вернется с информацией... Шоусюэ зашла в покои и позвала Цзюцзю:

– Помнишь, одна дама забыла у нас кусок шелка? Найди его.

Скоро Цзюцзю принесла шелк из другой комнаты. Шоусюэ поднесла его к лицу. Он все еще пах благовониями «аромат любви». Она развернула материю и пощупала. Вуаль, бережно вытканная из шелка высшего качества, была на удивление легкой, гладкой и приятно льнула к коже.

– Я еще тогда, взяв ее в руки, подумала, что для простой прислужницы это слишком хорошая вещь.

– Пожалуй, вы правы. Однако бывают же и богатые придворные дамы...

Шоусюэ принялась вспоминать, как та девушка вела себя. Она пришла в одежде прислужницы, лицо закрыла этой вуалью... Однако ни разу, с момента своего появления и до ухода, не поклонилась госпоже Вороне! Ни единого раза!

Может быть, была в смятении? Однако придворных дам строго учат этикету. Девушка пришла к той, кто имеет статус наложницы, да еще и с просьбой вернуть умершего. Невозможно представить чувства, которые помешали бы ей хотя бы разок поклониться!

– Что с вами, госпожа? – удивленно спросила Цзюцзю хозяйку, с задумчивым видом сжимавшую в руках шелковую ткань.

– Ничего...

Приказав служанке убрать шелк на место, Шоусюэ села перед шкафчиком и вытащила принадлежности для письма. Приготовила бумагу в форме птичьего крыла – сыюй. Когда-то их делали из хлопка, а еще раньше – из волокон коры деревьев. Для заупокойных служб они используются уже очень давно... Растерев тушь, Шоусюэ взялась за кисть и написала на крыле «Сюйчэн», имя погибшей девушки.

Взяв листок и серебряный поднос в форме цветка, она вышла наружу. Спустившись по лестнице, девушка поставила поднос на камни. Поднеся к волосам руку, она вспомнила, что одета в платье евнуха и пиона в волосах нет. Тогда Шоусюэ повернула руку ладонью вверх и выставила вперед – на пальцах возникло что-то розовое. Появился один, второй, третий лепесток, и, словно ниоткуда, появился цветок. Шоусюэ второй рукой сжала его и резко дунула. Когда она убрала руки, на поднос упали мелкие розовые кусочки, превращаясь в бледное пламя.

Девушка положила листок с именем в огонь. Опустила туда и пустой листок, на котором ничего не было написано. Бумага медленно загорелась. Шоусюэ вытянула над пламенем руку. Язычки вытянулись вверх, обнимая ее пальцы. Жара не было, было лишь слабое тепло. Шоусюэ собрала пламя в руке, крепко сжала, потом раскрыла пальцы. С ладони вспорхнула птица. Маленькая птичка, розовая, почти прозрачная... Иногда ее очертания колебались, словно язычки пламени. Сильными взмахами крыльев птичка набирала высоту – вот она уже выше деревьев, вот скрылась из виду... Она сопроводит душу погибшей за море. Если, конечно, девушка не стала духом.

Шоусюэ взяла поднос и вернулась в покои. Там Цзюцзю наводила порядок на столе.

– Вы жгли сыюй? – спросила она, взяв в руки листок. – За упокой души погибшей?

Не только Ворона-уфэй, но и обычные люди на погребальных церемониях сжигают сыюй. Хотя превратить пламя в птицу и сделать ее проводником души умеет только она.

– Госпожа, не изволите переодеться? Цзюцзю открыла балдахин. Шоусюэ взяла платье.

– А в этом одеянии так хорошо!

В одежде евнуха было очень ловко двигаться. Но Цзюцзю горячо заявила:

– Так нельзя! Вы и в мужской одежде красивы, но все-таки жуцюнь вам больше идет!

– Правда?

Шоусюэ решила не протестовать. В такие моменты с Цзюцзю лучше не спорить.

Когда она переоделась за занавесями, пришел И Сыха с Синсин на руках. Мальчик выносил птицу во двор для песчаных ванн.

– Ты ведь не ходил в лес?

Зверя, убившего женщину, до сих пор не нашли. И Сыха ответил:

– Нет, госпожа. Я был за домом. Синсин сама не хотела идти в лес.

– Правда?

Шоусюэ посмотрела на смутно видневшуюся сквозь занавеси птицу. В последнее время та вела себя очень тихо... Закончив переодеваться, Шоусюэ вышла из-под балдахина и увидела, что И Сыха стоял на коленях, не поднимая глаз.

– Что с тобой? – спросила она.

– Простите, госпожа, – сказал он, посмотрев на нее.

Его щеки чуть порозовели.

– Вы переодевались, поэтому он не должен был смотреть в вашу сторону, – пояснила Цзюцзю.

– Вот оно как? – проговорила Шоусюэ.

Служанка недовольно посмотрела на нее:

– Госпожа, нельзя же совсем не иметь никакого стыда!

Шоусюэ с досадой подумала: «Что тут стыдного?» Она же переодевалась под балдахином... Когда людей становится больше, приходится запоминать много нового. Это доставляет много хлопот, но зато узнавать новое интересно.

– Перед нами, слугами, можно не стыдиться, но перед его величеством так вести себя нельзя. Вы ведь и перед ним спокойно переодевались, госпожа, помните?

– Правда? Не помню.

– Ну знаете... – проворчала Цзюцзю.

Из кухни появился Вэнь Ин. За ним шла Хунцяо.

– Ты быстро, Вэнь Ин...

Евнух поклонился хозяйке. Сразу видно, что его начальником был Вэй Цин – каждое движение юноши выглядело выверенным и гармоничным.

– По вашему приказу я опросил окружение госпожи Сороки. Работа пока не закончена, я пришел с предварительным отчетом.

Шоусюэ кивнула, поощряя его продолжать.

– Несколько месяцев госпожа Сорока не встает с постели. Говорят, что ее старший брат внезапно скончался и из-за этого госпожа пребывает в унынии. Сейчас за ней ухаживают несколько прислужниц, а придворных дам и евнухов она к себе не допускает. Только вот...

Словно передумав рассказывать, Вэнь Ин замолчал.

– В чем дело?

– Я слышал, что один евнух пришелся ей по душе, его она держит при себе. А если он вдруг уходит, госпожа Сорока даже впадает в безумство.

– Но ведь...

Как бы ни нравился наложнице евнух, это уж слишком.

– Это новый чиэр, недавно принятый на службу. Ему около двадцати лет. Я с ним не разговаривал, однако лицо его рассмотрел.

Юноша обернулся на стоявшую сзади Хунцяо. Та протянула лист бумаги, который держала в руках.

– Я описал его и попросил нарисовать.

Он взял бумагу у Хунцяо и отдал Шоусюэ.

– Зовут его Фэн Сяоюэ.

Увидев рисунок, Шоусюэ почувствовала, словно ее ударили прямо в грудь. «Это же...» Черные длинные волосы, красивое лицо, которое нельзя забыть, стоит увидеть лишь раз... «...Сова».

Это же тот юноша, которого увидела Матушка-ворона в ночь странствий! Тот самый, при виде которого из глубины сердца поднялся страх, заставивший ее дрожать! Шоусюэ вспомнила, что такой же страх она ощутила у пруда во дворце Цюэчао-гун. Неужели это оттого, что юноша был там?

– Вы его знаете? – спросил Вэнь Ин.

Но Шоусюэ не могла ответить, лишь кивнула. Взгляд Вэнь Ина стал пристальным.

– Мне сообщили, что после появления этого человека госпожа Сорока стала отдалять от себя других. А из комнаты иногда стали доноситься странные звуки.

– Что за звуки?

– Как будто кто-то что-то высасывает... А еще стоны.

Шоусюэ не заметила, как сжала одной рукой другую. Что же это... что-то очень неприятное...

– Между Сяоюэ и госпожой Сорокой что-то происходит. Я разузнаю.

С этими словами юноша поклонился и собрался уходить.

– Постой! – не удержавшись, окликнула его Шоусюэ.

И удивилась. Она не знала, что хотела сказать. Просто подумала, что должна его остановить... Вэнь Ин ждал ее слов.

– Нет, ничего. Не копай слишком глубоко.

– Слушаюсь, госпожа.

Он ушел так же бесшумно, как и пришел. Шоусюэ еще раз посмотрела на портрет и сглотнула. Откуда это необъяснимое беспокойство?

Вэнь Ин не вернулся и с наступлением темноты.

Когда Шоусюэ поспешно вышла из своих покоев, Гаоцзюнь как раз поднимался по лестнице. За ним со светильником в руках шел Вэй Цин. Их освещал закатный свет, словно набрасывая на все лиловую вуаль. Солнце село, но для ночного сумрака было еще рано. Дневная жара тоже не спешила уходить, дул тяжелый, неприятно теплый ветер.

– Что случилось? – спросил Гаоцзюнь, едва взглянув на Шоусюэ.

Видимо, сразу почувствовал какие-то изменения...

– Вэнь Ин не вернулся из Сорочьего гнезда.

Гаоцзюнь нахмурился.

– Сорочье гнездо? А зачем он там?

– По моей просьбе. Я просила разузнать все про госпожу Сороку.

Девушка закусила губу.

– Он вернулся доложить и ушел снова. Сказал, что проверит, что происходит между госпожой и евнухом. Я должна была его остановить. Нет, я должна была пойти сама. Я...

«Испугалась». Охваченная непонятным беспокойством, она не могла заставить себя отправиться туда. Поэтому вынудила сделать это Вэнь Ина. А ведь раньше она все делала сама. Стоило окружить себя людьми, и она расслабилась.

– Я стала немощной.

Так не должно было случиться. Нельзя было надеяться на других, нельзя было позволить им брать все на себя, нельзя было втягивать их!

– Шоусюэ! – Гаоцзюнь схватил ее за руку. – Ты идешь в Цюэчао-гун?

Он посмотрел девушке в глаза, и она кивнула.

– Тогда сейчас думай только об этом. Об остальном позаботишься потом.

Голос Гаоцзюня проник Шоусюэ в самое сердце. Как всегда. В каком-то смысле его голос управляет ею. Но сейчас он ее просто успокоил. Она сжала зубы и еще раз кивнула.

– Я пойду с тобой. Так будет быстрее.

Гаоцзюнь зашагал впереди. Следуя за ним, Шоусюэ оглянулась на свой павильон. Из дверей обеспокоенно выглядывали слуги. Шоусюэ отвернулась и ускорила шаг.

Когда солнце окончательно скрылось, стемнело быстро. Вокруг распространялась тьма цвета индиго, и, пока они шли, становилась все гуще. Пламя светильника, который нес шедший впереди Вэй Цин, колебалось. Они вступили в рощу лавров и азалий. Тут же послышался громкий крик, хлопанье крыльев... Шоусюэ замерла. Над их головами с криком промелькнула птица и, потревожив листья, села на ветку. Кедровка. Белые пятна на перьях хорошо выделялись в темноте. Шоусюэ выдохнула и поспешила вперед.

Дворец Цюэчао-гун был безмолвен, словно затаил дыхание. Стояла тишина, не слышно было даже стрекота насекомых. Они пошли к покоям госпожи Сороки, но все двери – и парадный вход, и те, что выходили на галерею, – оказались закрыты, а за решетками окон было темно. Свет в комнатах не горел. Не горели и наружные светильники – нигде во дворце и на галереях не было зажженных фонарей.

Но это ведь не Емин-гун! Чтобы отогнать Еюшеня, по ночам везде зажигают огни. Почему же здесь так темно?

Вэй Цин встал перед парадным входом и провозгласил прибытие государя.

– Откройте, госпожа Сорока!

Какое-то время никто не отвечал. Вэй Цин уже собрался крикнуть снова, но тут двери медленно открылись. За ними стояла ужасно бледная и исхудавшая прислужница, тут же упавшая на колени.

– Прошу прощения за то, что заставили вас ожидать!

Внутри было темно.

– Госпожа Сорока не любит яркий свет... Я сейчас зажгу светильники.

Служанка забегала, зажигая огонь. Ее тонкое тельце, казалось, вот-вот переломится. Комната слабо осветилась, но пары светильников на просторное помещение было явно недостаточно. В глубине неясно виднелись занавеси, и можно было увидеть, что за ними на ложе сидела женщина.

Гаоцзюнь вошел внутрь, Шоусюэ последовала за ним. В сумерках ее фигурка пряталась в тени правителя. Девушка оглядела комнату. Кроме этой прислужницы, других слуг не было видно. Евнуха тоже не было.

Шоусюэ прикрыла нос рукавом. Как только девушка вошла, ей в нос ударил удушающий запах. Глубокий, всепроникающий сладкий запах, подобный аромату лилий. «Аромат любви». Шоусюэ показалось, что она заблудилась в саду, где везде цвели лилии. Легкая дымка в комнате, наверное, появилась из-за курящихся благовоний. Рядом с занавесями, то ли на шкафчике, то ли на столе, стояла фарфоровая курильница, источавшая дымок. К этому запаху примешивался другой, неприятный запах. Кровь?! Может, показалось? Да нет...

Из-за занавеси раздался слабый, еле слышный голос:

– Ваше величество...

Женщина на постели отложила подушку и попыталась встать, но покачнулась.

– Не вставай, не утруждай себя. – Гаоцзюнь подошел к балдахину.

Вэй Цин, сохраняя бдительность, подошел ближе и замер на месте. Шоусюэ не отставала от него.

– Прошу меня простить за то, что встречаю вас в таком виде...

Шоусюэ вспомнила этот слабый голос. Гаоцзюнь приподнял занавеси и вошел внутрь. Шоусюэ следовала за ним. Госпожа Сорока, подняв голову, наконец увидела ее и, раскрыв глаза от удивления, ахнула. На исхудавшем лице наложницы выделялись скулы, кожа потеряла свой блеск, но видно было, что черты лица у женщины правильные – красавица с изящными манерами.

– Вы... это вы...

Она побледнела и опустила голову. Именно этот голос просил тогда оживить умершего.

– Ты забыла в Емин-гун вуаль. Я пришла ее вернуть.

Шоусюэ вынула из рукава шелковую ткань и положила ее на постель. Та, беззвучно развернувшись, упала на подушку.

– А ты верни моего евнуха.

Госпожа Сорока рывком подняла голову. Шоусюэ пристально смотрела ей в глаза.

– Не позволю оставить его себе, Цинь Хуэйяо.

Лицо госпожи Сороки – Хуэйяо – застыло и побледнело.

– Простите, госпожа Ворона.

– За что простить?

– Ах... – Хуэйяо закрыла лицо руками.

Шоусюэ почувствовала, как ее охватывает нетерпение. На коже девушки выступил холодный пот.

– Хуэйяо, где Вэнь Ин? Где мой евнух? – строго спросила она, и тут раздался звериный вой.

Он донесся из-за двери, находившейся в глубине покоев. Хуэйяо – откуда и силы взялись – спрыгнула с ложа, пошатнулась и, спотыкаясь, направилась туда. Служанка пыталась удержать ее, но госпожа отшвырнула девушку и открыла дверь. В нос ударил тошнотворный запах. Запах крови. Это он примешивался к аромату благовоний.

– Пахнет кровью, – пробормотал Гаоцзюнь.

Шоусюэ всматривалась в темноту за дверью.

Кажется, там находилась еще одна комната. Света нет, все черное... Однако там кто-то был.

Почуяв чье-то присутствие, Шоусюэ, затаив дыхание, осторожно шагнула в ту сторону. Хуэйяо встала перед открытой дверью и позвала:

– Братец!

Ее голос звучал пронзительно и неровно. Странный голос... В нем смешивались страх и любовь.

– Братец, тише! Подожди еще немного. Я упрошу его величество!

«Братец»? Хуэйяо резко обернулась. Она смотрела на Гаоцзюня. Однако взгляд ее черных глаз невозможно было поймать.

– Ваше величество, прошу меня простить. Я прятала братца здесь. Он не в своем обычном облике, поэтому мне приходится держать его у себя. Простите ме...

– Стой! – тихо сказал Гаоцзюнь, чуть нахмурившись. – Разве твой брат не умер?

Лицо Хуэйяо искривилось. Казалось, будто внутри наложницы разлетелось на осколки тонкое стекло.

– Умер. Умер... А ведь он был так крепок! – Ее голос поднялся почти до визга, разрезая тьму. – Он никогда не болел, с детства был непоседой, поэтому часто ранил себя, но все равно как ни в чем не бывало снова скакал на коне по полям и лесам... Мы жили в провинции, и вокруг усадьбы было много места для таких забав. Братец любил охоту. Я знала, что это опасно, и каждый раз, когда он уезжал, не находила себе места, но он всегда возвращался невредимым. И вот...

Голос Хуэйяо то слабел и становился почти неслышным, то обретал силу и взвивался вверх. Женщина говорила с каким-то исступленным жаром. Все слушали ее молча, не смея вставить ни слова.

– Нас с братом было только двое у родителей. В детстве он заступался за меня и защищал, иногда... нет, пожалуй довольно часто, ругал...

Мы ссорились по пустякам и мирились и так росли вместе. Брат был одаренным человеком, в воинских искусствах никто не мог его превзойти. Его школьные друзья не могли сравниться с ним в учении, для меня он был самым лучшим мужчиной! Полон энергии, красив, никогда не робел! Я...

Голос Хуэйяо задрожал, и она закрыла лицо рукавом.

– Я обожала брата. И во дворец отправилась, надеясь быть ему полезной – ведь он собирался стать чиновником. А он... а братец...

Некоторое время слышались только рыдания.

– Брат не мог умереть, это какая-то ошибка. Ему нельзя умирать! Поэтому я обратилась с просьбой к госпоже Вороне, хотела, чтобы она вернула его к жизни.

Гаоцзюнь бросил взгляд на Шоусюэ.

– Когда она сказала, что это невозможно, я потеряла всякую надежду. Даже собиралась последовать за ним, умереть. Но...

Ее лицо вдруг просветлело, а на щеках появился румянец.

– Появился человек, который исполнил мою просьбу.

Гаоцзюнь тихо спросил:

– Какую именно просьбу?

Даже несмотря на странную манеру речи Хуэйяо, Гаоцзюнь говорил спокойно. Наверное, это просто было в его характере, но сейчас это еще и сдерживало возбуждение Хуэйяо.

– Он сказал, что вернуть брата к жизни не так уж и сложно.

Глаза Хуэйяо заблестели, увлажнившись.

– Это был только что поступивший на службу евнух, так что я ему не очень поверила. Он велел принести волосы брата или кусочек кости и глину. Я написала отцу письмо, и мне прислали пучок его волос. Я... я ведь даже не видела тела. Все, что у меня было, – волосы. От этой мысли желание снова увидеть братца стало еще сильнее. Из волос брата и глины евнух слепил тело. Когда он делал эту куклу, я рассердилась – неужели он пытается утешить меня такой детской уловкой?! Но когда он закончил, передо мной стоял мой брат.

Слушая рассказ Хуэйяо, Шоусюэ тихонько шагнула в следующую комнату. Там было совершенно темно, но через некоторое время ее глаза привыкли к отсутствию света. В центре комнаты стоял стул, на котором кто-то сидел, судя по фигуре – мужчина. Его лицо Шоусюэ разглядеть не могла. Однако стоило ей войти, как запах крови усилился.

– Это действительно братец! Он ожил и двигается! Пока, правда, не может говорить, но и лицом, и телом – это он! Немного хлопотно поддерживать в нем жизнь, поэтому мне тяжело, но это не страшно. Я не буду вас утруждать. Конечно, иногда братец чувствует голод и доставляет мне неудобства, но...

Откуда только силы брались в этом хрупком теле? Тоненький голос Хуэйяо не умолкал. Она продолжала говорить не потому, что хвасталась. Скорее женщина пыталась заглушить свою неуверенность. Голос ее дрожал от страха.

– Такого, как в прошлый раз, больше не случится, поэтому, умоляю, проявите, пожалуйста, сострадание...

Шоусюэ вгляделась в темноту, царящую в комнате. Что это? Какие-то бадьи... Все они были наполнены водой, в темноте казавшейся черной. Нет, это не вода... Это же...

– Что значит «такого, как в прошлый раз»? – спросил Гаоцзюнь.

Хуэйяо запнулась и поморщилась.

– Я... Ваше величество, я...

Она почти рыдала. Втягивала воздух и всхлипывала.

Шоусюэ оглядела комнату. В углу за бадьями лежал человек. Девушка медленно зашла внутрь. Ни тот, кто сидел на стуле, ни тот, кто лежал в углу, не двигались. Человек в углу лежал, повернувшись к ней спиной, с руками, связанными за спиной. На нем было платье евнуха. Несмотря на то, что лица не было видно, Шоусюэ узнала его по фигуре и с криком бросилась вперед:

– Вэнь Ин!

Сбив попавшуюся под ноги бадью, девушка даже не обратила на это внимания. Опустившись рядом с Вэнь Ином на колени, она звала его по имени. Коснувшись руки юноши, Шоусюэ вздохнула с облегчением, почувствовав, что она теплая. А приложив пальцы к его шее, убедилась, что пульс есть. Из-за темноты Шоусюэ не могла толком рассмотреть юношу, но не похоже было, что Вэнь Ин был серьезно ранен.

– Вэнь Ин!

Наконец евнух открыл глаза.

– Госпожа? – хрипло спросил он.

– Это я, – ответила Шоусюэ и пальцем коснулась веревки, стягивавшей запястья юноши.

Узел крепкий, не развязать. Вэнь Ин повернул голову, но взглянул не на нее. Лицо юноши напряглось. Он смотрел ей за спину.

– Что с т...

Она тоже хотела обернуться, но связанный Вэнь Ин, ловко извернувшись, подскочил, встал и обошел ее, оказавшись впереди.

Все произошло в один миг. Перед ней, кроме Вэнь Ина, стоял еще кто-то. В темноте Шоусюэ толком не видела, кто именно. Наверное, тот мужчина, который сидел на стуле – там теперь никого не было. Шоусюэ вздрогнула – она совершенно не заметила, когда он оказался рядом. Мало того – даже сейчас, когда он стоял совсем близко, она не чувствовала присутствия живого существа. Да что это такое?

– Братец! – бросилась к нему Хуэйяо.

Схватив мужчину за руку, женщина оттащила его от Шоусюэ и Вэнь Ина. Мужчина, покачиваясь, двинулся за ней. Его движения были какими-то... неестественными?

Вдруг комнату осветил неяркий свет. Вэй Цин вошел внутрь, держа в руках светильник. Гаоцзюнь встал у двери. Его взгляд неотрывно следил за мужчиной.

– Это и есть твой вернувшийся к жизни брат?

Пальцы Хуэйяо вцепились в мужскую руку. Шоусюэ видела лишь его спину и профиль. Обе руки мужчины были связаны за спиной, как и у Вэнь Ина. Лицо бледное – и вовсе не из-за того, что в комнате темно, губы обескровленные. Мутный взор блуждает в пространстве. Даже сбоку было заметно, насколько у мужчины правильные черты. Но при этом красивым он ей не показался.

И все же мужчина имел человеческий облик.

– Оживить мертвого? – пробормотала Шоусюэ. – Это невозможно. Это не под силу и магам. Я тоже не могу этого сделать.

Хуэйяо, полуобернувшись, сказала:

– Это сделал Сяоюэ. Он вернул мне братца.

– Кто такой этот Сяоюэ? Вряд ли он простой евнух...

– Не знаю. Мне все равно, евнух он или божество смерти.

– Где он сейчас?

– Наверное, где-то здесь. Сказал, что будет рядом.

Шоусюэ вспомнила доклад Вэнь Ина.

– Мне говорили, что ты вне себя, когда он уходит?

Хуэйяо отвела взгляд и снова вцепилась в руку мужчины.

– Потому что только Сяоюэ может усмирить братца.

– Усмирить?

– Братцу нужна кровь.

Плавным движением женщина вытянула вперед руку и указала на пол. Бадьи! Та, которую уронила Шоусюэ, так и лежала на боку. Фонарь в руке Вэй Цина осветил ее и то, что вылилось на пол. Темно-красную воду. Это от нее шел запах...

Кровь. Очень много крови. Шоусюэ почувствовала, как по коже побежали мурашки. Откуда она?

– Это от животных, не волнуйтесь, – тоненьким голосом сказала Хуэйяо, словно прочитав мысли Шоусюэ. – Но братец не очень любит звериную кровь. Мы пробовали разную. Сяоюэ говорил, что без крови братец снова станет глиной. Кажется, ему больше всего подходит обезьянья и свиная. Но все это половинчатые меры. На самом деле ему нужна человеческая кровь. А ее не так легко добыть. Однако иногда братец бесчинствует, требуя этого. И тогда его может остановить только Сяоюэ.

Лицо Хуэйяо было бледным, плечи дрожали.

– Поэтому он сейчас связан? – спросила Шоусюэ.

Госпожа Сорока кивнула.

– Хуэйяо, – окликнул ее Гаоцзюнь.

Женщина, вздрогнув, повернулась к императору. Голос, который трогал саму Шоусюэ до глубины сердца, кажется, пугал ее.

– Ты не ответила на мой вопрос. Что значит «такое, как в прошлый раз»?

Голос его по-прежнему звучал невозмутимо. Хуэйяо застонала и закрыла лицо рукавом.

– Пощадите, ваше величество. Братец... он убил Сюйчэн, – ответила она дрожащим голосом.

Сюйчэн. Здешняя прислужница, которую загрызли.

– В ту ночь братец был голоден. Звериная кровь его не удовлетворила, и он стал буйствовать, требуя человеческую. Раньше мы с Ляньнян делились с ним кровью до того, как его голод становился невыносимым.

Хуэйяо задрала рукав. Вся рука была замотана белыми полосами ткани. Ляньнян... Видимо, прислужница. Бледные лица обеих – из-за малокровия.

– А тогда мы не успели. Только собрались позвать Сяоюэ, как в комнату не вовремя вошла Сюйчэн с водой. Братец вцепился ей в горло... Это произошло в один миг. Он не отрываясь сосал из нее кровь...

Хуэйяо еще больше побледнела и дрожала – теперь уже не из-за малокровия.

– Когда появился Сяоюэ, было уже поздно. Сюйчэн была мертва. Мы не могли оставить ее так. И позволить обыскать дворец тоже не могли. Ведь появление братца нужно было скрывать от всех. Поэтому я приказала евнухам отнести тело подальше. Я так виновата перед Сюйчэн...

Последние слова прозвучали чуть слышно.

– Ваше величество... – Хуэйяо подняла голову. – Я приму любую кару. Только не трогайте братца, прошу вас. Не зря же его удалось оживить! Если он снова умрет, я...

На лице женщины отражалась искренняя мольба. Еле слышный голос снова обрел силу. Шоусюэ, сидевшая на корточках, встала и заглянула в лицо бездумно стоявшего рядом с Хуэйяо мужчины. Его лицо ничего не выражало, в нем не было никаких чувств, никаких мыслей.

– Хуэйяо, это не твой брат.

Говоря это, девушка чувствовала, как во рту растекается горечь.

– Что?!

Хуэйяо растерянно посмотрела на Шоусюэ.

– Это не твой вернувшийся к жизни брат. Сяоюэ не оживил его. Просто «сделал». Это глиняная кукла.

– Что вы такое говорите?

– Он не живой. Пустой. Сосуд, принявший форму твоего брата. Но в нем нет души. Сколько ни жди, он не станет тем человеком, которого ты знала.

Хуэйяо побелела. Казалось, можно было услышать, как с лица ее стираются все чувства. С губ слетело лишь хриплое:

– Ложь... Этого не может быть, не может...

Хуэйяо посмотрела на мужчину рядом с собой. Но ее лицо исказилось от отвращения, едва она взглянула на безразличное ко всему существо. В глубине души женщина, наверное, тоже понимала, что это не ее брат.

– Нет, нет, это братец! Мой единственный братец! – выкрикнула она, помотав головой. – Мой единственный, любимый...

Полный боли голос Хуэйяо был обращен к стоящему рядом мужчине, но его глаза по-прежнему смотрели в пустоту. Лицо женщины исказилось. Она больше не могла сдерживать слезы.

– Братец...

Хуэйяо протянула дрожащие руки и коснулась щеки мужчины с пустыми глазами. В тот же миг его глаза блеснули, а на лице впервые проявились чувства. Он открыл рот и быстро, словно и не стоял столбом только что, изогнулся...

– Ах...

С губ Хуэйяо слетел то ли возглас удивления, то ли вздох. Мужчина вцепился ей в горло. Обнаженные клыки впились в белую кожу, из раны брызнула кровь. Раздался звук раздираемой плоти. Кровь фонтаном ударила в потолок и дождем пролилась на Шоусюэ. Все произошло в один миг.

Вцепившись в горло Хуэйяо, мужчина пил ее кровь. Руки женщины безвольно повисли, качаясь, словно маятник. Открытые глаза, полные слез, стали такими же пустыми, как и глаза ее брата.

Шоусюэ вынула из волос цветок пиона, превратив его в стрелу. Шагнула к мужчине и, не теряя ни мгновения, воткнула стрелу ему под ложечку. Он замер.

Куклу легко разбить. Достаточно лишить сосуд средоточия магии. А где оно находится, известно – в солнечном сплетении. Шоусюэ отдернула руку. В руке она сжимала прядь волос. Кожа мужчины высохла и приобрела землистый цвет. От тела стали отваливаться куски глины. Пальцы, руки становились глиной и отламывались. Рот треснул, лицо развалилось. Тело Хуэйяо рухнуло на пол, а тело мужчины рассыпалось, завалив девушку глиной.

Остались лишь глина и одежда... Они укрыли Хуэйяо, словно постель.

Некоторое время все молчали. Никто не двигался. Тьму наполнял густой запах крови и земли. Первой очнулась служанка Хуэйяо. В комнате раздался тоненький женский плач. Гаоцзюнь вышел вперед и опустился на колени рядом с Хуэйяо. Протянув руку, он закрыл ей глаза.

– Мне казалось, что она не в себе с тех пор, как получила известие о смерти брата. Надо было скорее отправить ее к отцу...

В его голосе звучало горькое раскаяние. Он долго смотрел в лицо Хуэйяо. Шоусюэ достала из-за пазухи платок, опустилась на колени и вытерла залитое кровью лицо женщины. Вложила ей в руку прядь волос брата, встала и отошла.

Выходя из комнаты, она обернулась и увидела, что Гаоцзюнь все еще смотрит в лицо Хуэйяо.

Когда Шоусюэ вышла из павильона, несколько прислужниц и евнухов, сбежавшихся на шум, в панике попрятались. Девушка спустилась по лестнице и быстро зашагала по дорожке, выложенной галькой.

– Госпожа! – Ее догнал Вэнь Ин.

Наверное, развязал веревку сам. Юноша протянул ей платок.

– Ваше лицо...

Шоусюэ коснулась щеки. На ней была кровь.

– Спасибо...

Вытирая лицо, она подумала: «Что же я наделала? Прислужница умерла, Хуэйяо умерла...» Хуэйяо приходила к ней с просьбой оживить мертвого, но женщине нужна была другая помощь. «А я ничего не сделала». Только прогнала девушку...

– Госпожа! Госпожа Шоусюэ!

Вэнь Ин протянул руку. Шоусюэ вернула ему платок, но он не стал его прятать.

– Прошу простить мою дерзость...

И он стер с лица Шоусюэ оставшуюся кровь.

– И ты меня прости, Вэнь Ин.

Рука юноши замерла. Он посмотрел на хозяйку.

– Это я должен просить у вас извинения. Я не только не сумел выполнить ваш приказ, но вам пришлось меня спасать. Простите меня, я допустил оплошность.

Оказалось, когда Вэнь Ин нашел прислужницу и хотел ее расспросить, кто-то ударил юношу сзади.

– Кажется, это была госпожа Сорока.

– Ясно, – пробормотала Шоусюэ.

Она обернулась и посмотрела на дворец. Белая луна потоком проливала свет на черепицу с сороками.

– Надо найти Сяоюэ.

– Думаю, господин начальник стражи отдаст распоряжение. Хотите, чтобы я обыскал дворец?

– Вряд ли он здесь.

Раз прислужницы и евнухи пришли посмотреть, что происходит, значит, и Сяоюэ тоже услышал шум. Наверняка он уже давно удрал.

– Где его комната?

Она решила выследить предполагаемого евнуха по волосам и предметам, что ему принадлежали. Поскольку имя известно, можно послать за ним птицу.

Вэнь Ин ответил:

– У Сяоюэ не было комнаты в жилище евнухов. Он прислуживал непосредственно госпоже Сороке, поэтому я подумал, что он должен был жить при ней. Но и в Цюэчао-гун у него не оказалось жилища. Неизвестно, где он спал и где принимал пищу.

Шоусюэ была озадачена. Как же жил Сяоюэ?

– Говорят, что никто не видел, как он ест или спит.

– Не может же он быть...

Девушка вспомнила брата... нет, подделку под брата Хуэйяо, глиняную куклу с пустыми глазами, и нахмурилась. Если Сяоюэ нельзя выследить с помощью искусства Шоусюэ, то у нее нет возможности его найти. Придется ждать, когда лжеевнуха обнаружат подчиненные Вэй Цина.

– Для начала вернемся в Емин-гун.

Закусив губу, Шоусюэ быстро шла прочь от Сорочьего гнезда, злясь на свою беспомощность. Луна освещала дорожки. Шоусюэ шла, наступая на собственную тень, падавшую на камешки. Когда они вошли под сень лавров и азалий, девушка почувствовала, как по спине побежали мурашки, и не столько остановилась, сколько застыла, не в силах двинуться с места.

– Госпожа? – с подозрением спросил Вэнь Ин.

Ей было некогда отвечать. Шоусюэ быстро осматривала пространство вокруг. В лунном свете деревья отбрасывали тени. Там, куда падали лучи, было довольно светло, но в переплетении ветвей скрывалась еще более глубокая тьма, чем в тенях. На дереве она его и увидела. На одной из веток лавра виднелись две ноги. Только они были освещены, поэтому словно вырастали из темноты. По пепельному подолу одежды становилось ясно, что это евнух.

– Это ты – госпожа Ворона?

Голос, раздавшийся сверху, был звонок, как птичье пение, но и низок, как рычание собаки. Звучный, но одновременно и тихий. Вэнь Ин заслонил собой Шоусюэ.

– Кто ты?

Человек на ветке не ответил. Ветка качнулась, он спрыгнул на землю. Совершенно беззвучно, слышен был лишь шелест листьев. Гибкие члены, белая кожа, длинные черные волосы. Перед Шоусюэ стоял юноша, очень похожий на нарисованный Хунцяо портрет. Нет, юноша, которого она видела той самой ночью!

– Сова! – крикнула Шоусюэ, когда их глаза встретились.

Так же, как тогда.

– Не совсем, – равнодушно сказал Сяоюэ. – Это не сам я. Так же, как ты – не сама Ворона.

Говоря «это», он ткнул себя в грудь, словно указывая на свое тело.

– Это просто сосуд. Посланник.

«Сосуд»? Одновременно с этой мыслью Шоусюэ вынула из волос цветок пиона. Тело двигалось само, как будто не принадлежало ей. Рука дернулась, бросая цветок в Сяоюэ. В воздухе пион изменил форму и обернулся стрелой, пытаясь пронзить юношу. Однако, когда острие уже должно было попасть ему в грудь, стрела вдруг растаяла и как будто втянулась внутрь его тела. По крайней мере, именно так это и выглядело.

– Мы принадлежим одному племени, нам биться бессмысленно. Тогда уж надо использовать птаху.

Спокойное лицо Сяоюэ не изменилось, однако в голосе его слышалось разочарование.

– Ты что, и этого не знаешь? Или Ворона забыла? Переела цветов?

По коже Шоусюэ потекли холодные капли пота. Ей хотелось убежать оттуда, но ноги словно приросли к земле и не двигались. Грудь тяжело вздымалась.

– Впрочем, я понимаю, что ты меня боишься. Хе.

– А я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, – выдавила Шоусюэ, тяжело дыша.

Она впервые слышала от себя такой голос – тонкий, дрожащий.

– Знаю. Я понял, что ты ничего не знаешь. Тогда слушай: я – Очиститель от скверны из Югуна, здесь меня называют «тот, кто рубит головы». Я – старший брат Вороны.

Югун – страна богов, которая, как говорят, находится далеко за морем. «Тот, кто рубит головы» из страны богов? Сяоюэ, видимо, думал, что этим он все разъяснил. Не меняясь в лице, он посмотрел вверх и негромко вскрикнул:

– Вот она! Я ее искал. С таким трудом добрался до этого острова, а ее нигде нет. Я уже и не знал, что делать.

Затем он позвал... «Сымалу»? Во всяком случае, прозвучало очень похоже.

– Иди ко мне.

Захлопали крылья, крикнула птица, севшая на ближайшую ветку. На коричневых перьях белые точки. Кедровка.

– Я же сказал: иди ко мне. Ко мне! Ты совсем не слушаешь, что я говорю?

Только после третьего призыва кедровка наконец села Сяоюэ на руку.

– Сымалу была птицей Вороны.

Шоусюэ разлепила пересохшие губы и проговорила:

– Кого ты называешь Вороной? Меня?

– Не совсем, – сказал он так же равнодушно, как и раньше. – Ворона – это Ворона. То, что внутри тебя. – И он указал на Шоусюэ.

– Внутри меня? – Она положила руку себе на живот.

– Я долго наблюдал. Мне не разрешали тобой заняться. Вмешательство в дела вашего острова запрещено. Это печальная земля, куда ссылают провинившихся из Югуна. Я ничего не мог сделать – ни когда Ворона за свою вину была изгнана из Югуна, ни когда она прибыла на этот остров.

Лицо Сяоюэ не менялось, но в голосе его зазвучала печаль.

– Мы с Вороной родились, когда морская пена разделилась на две части. Изначально мы с ней – одна и та же пена. На меня была возложена роль очистителя от скверны, а Ворона должна была служить проводником для душ умерших, которые носило волнами и ветром. Души прекрасны. Они мерцают белым во тьме, похожие на звезды. Мы с Вороной жили в ночи.

Слушая этот рассказ, Шоусюэ вдруг почувствовала какое-то странно знакомое томление. А ведь она ничего об этом не знала... Хотя нет. Разве не слышала она об этом совсем недавно? Сказка, которую рассказал И Сыха... Нет, это не то. Кажется, она знала об этом раньше, с давних-давних времен... Непонятно. Воспоминания смешиваются, память путается.

– Но Ворона преступила закон. Мертвый соблазнил ее, и она вернула его душу. Оживила его, не зная, насколько тяжелое это преступление. Ворона была глупой, наивной девушкой. Легкомысленная сестра. Поэтому я ее и любил. Свою единственную младшую сестренку. Я ничего не мог для нее сделать. Только смотрел, как ее прогоняют, только чувствовал, как она достигает далекого острова. Вмешиваться было нельзя, я только и мог, что наблюдать за ней из Югуна. Однако... – Голос Сяоюэ окреп: – Недавно я почувствовал силу Вороны. Она пыталась взбунтоваться внутри тебя. Во мне проснулись сладкие воспоминания и любовь – и я больше не мог терпеть. Поэтому послал из Югуна вместе с Сымалу вот это.

И он указал на собственное тело.

– Я терпел тысячу лет. Прекрасно получилось, правда?

Он выдернул из крыла кедровки перо.

– Я прибыл, чтобы закончить твои мучения. Уфэй, сестра моя!

Перо превратилось в обоюдоострый меч. Прямое коричневое лезвие, покрытое пятнышками, точно звездочками, красиво сверкало в лунном свете. В тот миг, когда Шоусюэ осознала это, Сяоюэ оттолкнулся от земли. Кедровка захлопала крыльями.

Первым отреагировал Вэнь Ин. Выхватив из-за пазухи кинжал, евнух обнажил его. Раздался металлический лязг от удара двух лезвий друг от друга. Сяоюэ отпрыгнул. Сжимая меч, он пристально посмотрел на Вэнь Ина и медленно отступил, увеличивая расстояние между ними.

– В этом теле неловко двигаться. Волны и месяц мешают. Ночь новолуния лучше, – пробормотал он, но на лице ничего не отразилось.

Видимо, этот «сосуд» не был предназначен для выражения чувств. Правда, неизвестно, был ли он глиняной куклой или чем-то еще. Страх Шоусюэ постепенно утихал. Возможно, благодаря присутствию Вэнь Ина. Если она все так же будет стоять столбом, подвергнет опасности и его тоже.

– Я правильно понимаю, что ты прибыл меня убить? – уточнила она.

Сяоюэ чуть-чуть помолчал.

– Я вовсе не хочу тебя убивать. Но чтобы похоронить Ворону, нужно разбить сосуд. Тебя. Ведь она находится внутри.

Он говорил аккуратно и словно по пунктам, соблюдая логику. Видимо, хотел все разъяснить.

– Ворона – это Матушка-ворона?

Других идей у нее не было. Сяоюэ снова сделал паузу.

– Это имя придумали вы, я его не знаю. «Ворона» и «Сова» – это не имена, но вам я настоящие имена не скажу.

Значит, Ворона – это действительно Матушка-ворона, а он прибыл, чтобы ее похоронить. А значит, и для того, чтобы убить Шоусюэ, пусть и нехотя.

Шоусюэ посмотрела на Сяоюэ. По его лицу ничего нельзя было понять. Это же кукла. Однако если судить по его манере вести разговор – с ним можно объясниться. В нем чувствуется благородство, он пытается объяснить то, что ей неизвестно... Хотя и бросился на нее с мечом.

Шоусюэ велела себе успокоиться. Она не хочет быть убитой. Ведь тогда и Вэнь Ин погибнет. Тем более надо действовать аккуратно.

– Значит, Фэн Сяоюэ – это не твое имя?

Она сменила тему. Неизвестно, правда, понял ли это собеседник.

– Это имя дал мне лаоши, учитель. Он заботился обо мне.

– Лаоши?

– Так его называли все вокруг. Его фамилия Фэн.

– А как он о тебе заботился?

– Перебраться через море было сложно, а приняв этот облик, я истратил все свои силы. Я лежал без сознания, когда лаоши подобрал меня. И сюда тоже он меня привел.

На вопросы он отвечает честно. Хотя прибыл, чтобы ее убить. Странная логика...

– А тебе тоже нужна человеческая кровь?

– Не нужна.

Его лицо не изменилось, но в голосе прозвучало отвращение.

– То, что сделал я, было человеком. Чтобы сохранять его форму, нужна кровь.

– Никакой он не человек, просто глиняная кукла. Зачем ты его создал?

Шоусюэ старалась не кричать, но не сумела скрыть гнев, звучавший в ее голосе. Сяоюэ, склонив голову набок, рассматривал девушку, словно пытаясь понять.

– Потому что так попросила та наложница. По-моему, хорошо получилось.

– Ничего не получилось. Он не возродился, и души в нем не было. Жалкая подделка.

– Но наложница звала его «братцем».

– Ты хочешь сказать, что сделал это, чтобы ее порадовать?

– А зачем бы еще я потратил столько усилий? Она так печалилась, что я решил ее утешить.

Шоусюэ не нашлась что сказать. Она внимательно разглядывала Сяоюэ.

– Во дворце Сорочье гнездо есть пруд. Ты там бывал?

В ее голове всплыл образ старой служанки.

– Бывал. Там был дух, я его удалил. Их нельзя оставлять, они приносят вред. Да и духа жалко.

Шоусюэ не знала, что ответить.

– Ну, все? Больше не будешь спрашивать?

Сяоюэ снова поднял меч. Вэнь Ин перехватил кинжал поудобнее.

– Стой!

Сяоюэ уже шагнул вперед, но остановился. Прямо перед его ногами в землю что-то вонзилось. Стрела. Не успела Шоусюэ осознать это, как в плечо Сяоюэ воткнулась еще одна. От толчка он сделал шаг назад. Раздался свист рассекаемого воздуха, и Сяоюэ быстро развернулся и спрятался среди деревьев. Выпущенные стрелы упали на землю.

Шоусюэ обернулась. У края леса она увидела несколько силуэтов. Впереди стоял Гаоцзюнь. Его, словно щитом, закрывал собой Вэй Цин. По обе стороны от них выстроились евнухи из лэфанцзы с натянутыми луками и обнаженными мечами.

Шоусюэ снова повернулась туда, где спрятался Сяоюэ. За деревьями его было не видно. Спрятался – значит, атака лучников для него опасна. Хотя искусство Шоусюэ не подействовало... Раз он кукла, сосуд-вместилище разбивать нельзя. Впрочем, он сам об этом сказал. Чтобы похоронить ворону, нужно разбить сосуд...

– Стрелами меня не убить, но, если руки или ноги этого посланника сломаются, придется делать новые. Это сложно, – послышался голос из-за деревьев.

Голос шел сверху – кажется, Сяоюэ взобрался наверх. Евнухи с луками прицелились в кроны деревьев, но было темно. К тому же мешала листва, так что выстрелить они не могли. Молча подошел Гаоцзюнь. Осмотрев Шоусюэ с ног до головы, он коротко спросил:

– Цела?

Девушка кивнула. Гаоцзюнь поднял взгляд на кроны деревьев:

– Это и есть Сяоюэ?

– Да.

– А мы как раз его искали. Очень удачно.

– Не знаю, насколько это удачно. Он не обычный человек.

– Если дух, то я к ним уже привык. Хотя нет, в него попала стрела. Хм...

Гаоцзюнь всмотрелся в листву.

– Он сказал, «придется делать новые»? Он тоже глиняная кукла?

– Не уверена, что глиняная.

– Если это кукла, то давай ее сломаем, – спокойно предложил он.

В тот же миг Вэй Цин резко метнул какой-то предмет. Из темной листвы что-то упало. Сяоюэ. Несмотря на то что он рухнул на землю, звук падения был на удивление легким.

Из ноги Сяоюэ торчал нож. Это его метнул Вэй Цин. Сяоюэ даже не пытался вынуть лезвие, лишь скорчился на земле и смотрел на тех, кто стоял рядом. Лицо его, как и раньше, ничего не выражало. Стрела продолжала торчать из плеча.

– Ты император? Я бы хотел попросить тебя не вмешиваться, – сказал Сяоюэ.

Вэй Цин вынул из-за пазухи кинжал. Но Гаоцзюнь поднял руку, останавливая слугу.

– Если ты собираешься причинить вред госпоже Вороне, я не могу не вмешиваться.

Гаоцзюнь говорил тихо и спокойно. Сяоюэ внимательно посмотрел ему в лицо. Некоторое время они обменивались оценивающими взглядами.

– Я и сам не желаю убивать безвинную деву. Ненавидеть нужно Сян Цян.

Сян Цян... первая госпожа Ворона.

– Почему?

– Это она – корень зла. Это она заперла внутри себя Ворону.

Гаоцзюнь взглянул на Шоусюэ. Затем подал знак Вэй Цину, чтобы тот велел евнухам отойти на такое расстояние, чтобы они не слышали разговор.

– Сян Цян, – заговорила Шоусюэ, – заперла в Емин-гун Матушку-ворону. А Ворона-уфэй – ее страж.

Так объясняли ей самой, и так было написано в исторической хронике, которая хранилась во дворце.

– Страж? – резко сказал Сяоюэ и насмешливо фыркнул. – Та девчонка была хитра. Сделала себя и всех последующих дев сосудом, запечатала его, чтобы нельзя было сбежать, а о своей вине умолчала. Она грешница. Презренная негодяйка. Вот ее-то я и ненавижу!

Голос его звучал холодно, а на невозмутимом лице наконец промелькнула тень чувств.

– Недопустимо делать живое существо сосудом. Это искажает все. И для нас, и для вас это табу. Сян Цян нарушила запрет.

Он посмотрел на Шоусюэ.

– Ты ведь мучаешься в ночи полнолуния, так? Находящаяся внутри тебя Ворона вырывается наружу, и твоя душа расщепляется. Даже я не могу представить себе эту боль. Ворона внутри мучает тебя.

Шоусюэ не хотелось даже вспоминать эти муки. Ворона-уфэй и Матушка-ворона – единое целое, так ее учили. Так вот что это значило! У нее похолодело в груди. Там – Матушка-ворона. В голове снова всплыло слово «чудовище».

– Наверное, я тебя пугаю. Но это Ворона боится меня. Ведь я – Очиститель от скверны, я охочусь на преступников из Югуна. Ты уже наполовину Ворона. Получив жизнь в этом мире, ты незаметно лишилась ее. Если бы Сян Цян знала, как это жестоко...

Сяоюэ замолк и глубоко вздохнул.

– Сян Цян кормила Ворону цветами. Постоянно. А это яд. Мы от него пьянеем. Ворона уже забыла себя.

Сяоюэ говорил сдавленным голосом, в котором звучала... боль?

– Цветы, – пробормотала Шоусюэ.

Девушка посмотрела на свою ладонь. Он говорит о цветах, которые она по ночам подносит Матушке-вороне? Это яд?

– Но я все равно лишь наблюдал. Все это время, постоянно, чуть не лишаясь сознания. Однако недавно я почувствовал, как силы Вороны вышли из берегов. Это был ее крик. Крик гнева и муки. Она бушевала у тебя внутри. Ты, наверное, тогда тоже разгневалась.

Бушевала... Шоусюэ вспомнила, как, глядя на Бинъюэ, чуть не забылась от злости. Тогда внутри у нее пылал тайфун жара и девушка не могла его сдерживать.

– Пора облегчить ее участь. Я прибыл, чтобы похоронить сестру, как и положено Очистителю от скверны. Для этого придется убить и тебя.

Не успев договорить, Сяоюэ встал на одно колено и замахнулся мечом. Кончик лезвия распорол платье Шоусюэ. В тот же миг Вэнь Ин дернул девушку назад. Сяоюэ быстро вскочил и сделал выпад снизу, целясь в потерявшую равновесие Шоусюэ. Вэнь Ин остановил лезвие своим кинжалом, но Сяоюэ следующим ударом отбросил кинжал в сторону. Сила удара швырнула Вэнь Ина на колени. Меч Сяоюэ сверкнул, нацеленный на голову Шоусюэ. Шее стало холодно – вероятно, от вихря, поднятого лезвием. Когда Шоусюэ уже решила, что ее зарубят, какая-то мощная сила ухватила девушку за руку и бросила назад. Она упала на бок и почувствовала холод земли и запах травы, успев удивиться, что ощущает это в такой момент.

А еще Шоусюэ ощутила тепло чьей-то кожи – ее кто-то обнимал. Откуда-то она знала, чье это тепло. Гаоцзюнь. Правитель закрывал ее своим телом. Вот он пошевелился, встал... В нос ударил металлический запах.

Кровь! По телу пробежала дрожь, кончики пальцев похолодели. Шоусюэ подскочила.

– Гаоцзюнь, ты...

– Нет, я в порядке. – Прежде чем она успела что-то сказать, он встал, зажимая руку. – Просто царапина.

Он сказал, что это царапина, но из рукава струилась кровь. Шоусюэ схватилась за быстро колотящееся сердце, пальцы дрожали и были ледяными.

Раздался звон скрещенных клинков. Теперь с Сяоюэ бился Вэй Цин. Его кинжал отбросил меч. Стоило Сяоюэ покачнуться, Вэй Цин сделал выпад, но противник успел отскочить назад. Не опуская меч, он пристально следил за движениями евнуха.

В этот момент раздался пронзительный крик. Не кедровка, но голос был хорошо знаком Шоусюэ. Из зарослей рядом с Сяоюэ вылетело что-то золотистое.

– Синсин!

Птица, хлопая золотыми крыльями, подлетела к Шоусюэ.

– Откуда ты здесь?!

Конечно, Синсин не могла ответить на вопрос, она просто снова крикнула.

– Халала! – крикнул Сяоюэ. В голосе его прозвучала досада. – Бесполезная птаха, зачем ты прилетела?

Синсин угрожающе раскрыла крылья. «Птаха? – повторила про себя Шоусюэ. – Тогда уж надо использовать птаху...» Шоусюэ выдернула из хвоста Синсин перо. Оно тут же превратилось в золотую стрелу. Ту самую стрелу золотой курицы, которая прилетает к следующей Вороне-уфэй. Теперь Шоусюэ поняла, в чем дело. Она с силой метнула стрелу в Сяоюэ. Та, рассекая воздух, сверкнула золотом в полете...

И воткнулась Сяоюэ в плечо. В тот же миг оно отвалилось и отлетело в сторону. С легким треском разорвалась не плоть. Это было птичье перо. Коричневое с белыми полосками – совиное. Не успела Шоусюэ задуматься, а ее рука уже бросила следующую стрелу. Эта ударила Сяоюэ под ложечку. Теперь раздался звук бьющегося тонкого стекла. Его грудь вздулась, и во все стороны полетели перья. Не только грудь, но и ноги, руки – все части тела превращались в перья. Пустое платье охапкой рухнуло на землю. Только голова падала вниз, как была, не изменившись. Лицо все так же ничего не выражало, шевелились только губы. Шевелились беззвучно, поэтому Шоусюэ не поняла, что он произнес. Наверное, настоящее имя Вороны. Перед тем как упасть на землю, голова тоже стала перьями. Они покрыли землю, и от Сяоюэ ничего не осталось.

Лунный свет освещал только совиные перья.

* * *

Гаоцзюнь спустил с плеча рукав платья, и Вэй Цин начал перевязывать ему ссадину. Шоусюэ украдкой наблюдала за ними, собирая перья.

– Рана не опасная. Она быстро заживет. Бывало и хуже, – невозмутимо сказал Гаоцзюнь, поправляя одежду, когда перевязку закончили.

Шоусюэ успела заметить шрамы на его теле. Но раны не могут не болеть...

– Прости. Спасибо, – только и сказала она.

Гаоцзюнь переглянулся с Вэй Цином. Шоусюэ молча спрятала перья в мешочек. Она не знала, можно ли их оставлять здесь. Поэтому решила собрать и спрятать в Емин-гун. Вэнь Ин помогал ей, но они не разговаривали, поэтому она просто продолжала свое занятие. Девушке было противно думать, что она не могла справиться с Сяоюэ, поэтому сил разговаривать не было. Если бы не Синсин, у нее бы ничего не получилось.

Сяоюэ назвал Синсин «Халала». Может быть, это ее настоящее имя? Слишком много непонятного.

Шоусюэ прижала руку к животу. В голове прозвучали слова Юйюна: «Внутри вас рождается чудовище». Неужели она станет чудовищем? «Ты уже наполовину Ворона. Получив жизнь в этом мире, ты незаметно лишилась ее. Если бы Сян Цян знала, как это жестоко...» Может быть, Сян Цян об этом не задумывалась? Или сделала Ворону-уфэй сосудом, осознавая все? Знали ли об этом Линян и предыдущие уфэй? А дунгуань? Ворона-уфэй является пленницей дворца. Мало того... получается, что ни ее тело, ни ее душа ей не принадлежат?!

В Шоусюэ что-то сломалось, девушка словно лишилась чего-то. Скрываясь как потомок семьи Луань, потеряв мать, выбранная Вороной-уфэй, она продолжала жить среди того, что ей было неподвластно, решив, что ничего не остается, кроме как крепко стоять на ногах. Шоусюэ считала, что лишь к ней самой никто не вторгнется, лишь ее саму никто не сможет у нее отобрать. В это не надо было верить, это было само собой разумеющимся. Опираясь на эту мысль, Шоусюэ могла стоять прямо.

«Я сейчас – это я? До какой степени я – это я, а откуда начинается Ворона? Когда-нибудь она лишит меня всего? Или это уже произошло?»

Шоусюэ ничего вокруг себя не видела. Девушка чувствовала, что у нее заканчиваются силы, что она больше не может этого выносить...

– Госпожа Шоусюэ! – позвал Вэнь Ин.

Она подняла голову.

– В Емин-гун вас ждут Цзюцзю и остальные. Вы, наверное, замерзли на воздухе, давайте я попрошу их сделать теплого чая.

Юноша завязал мешочек, подвесил на пояс и протянул руку Шоусюэ.

– Вы можете идти, госпожа?

Посмотрев на его руку, Шоусюэ нерешительно протянула свою. Коснулась руки юноши – она была теплой. Замерзшие пальцы наконец-то ощутили тепло, которое проникало внутрь. Вэнь Ин взял ее за руку и встал. Синсин куда-то исчезла – возможно, вернулась в Емин-гун.

В этот момент Гаоцзюнь окликнул Шоусюэ. Девушка обернулась. Император направлялся к ней, одновременно нащупывая что-то за пазухой.

– Что это, сладости? – спросила она.

Обычно там он прятал именно лакомства.

Но на сей раз она ошиблась...

– Нет.

Гаоцзюнь посмотрел на то, что вытащил, и, нахмурившись, положил обратно.

– В чем дело?

– В другой раз.

– И что, даже не покажешь? Мне ведь интересно!

Гаоцзюнь с явной неохотой снова вытащил предмет из-за пазухи. Взяв Шоусюэ за руку, положил вещь ей на ладонь. Деревянная подвеска в форме рыбки. Из дерева вырезана каждая чешуйка, хвост и плавники вот-вот шевельнутся – тонкая работа.

– Неужели уже готова?

Она тогда сказала, что боится потерять стеклянную рыбку, и Гаоцзюнь пообещал сделать другую, деревянную. Это было только сегодня.

– Такое я могу сделать быстро. Поэтому и шел сегодня в Емин-гун, отдать ее тебе.

Они встретились, когда Шоусюэ выходила из дворца.

– Но я был невнимателен. Когда упал, повредил ее.

Шоусюэ присмотрелась. Кусочек плавника на спинке рыбки откололся. Она-то решила, что так должно быть, и не обратила бы внимания, если бы он не сказал.

– Сделаю другую.

Гаоцзюнь протянул руку – видимо, хотел, чтобы она вернула ему поделку. Но Шоусюэ, разглядывая рыбку, проговорила:

– Не надо другую.

К рыбке был привязан бледно-розовый шнурок. Шоусюэ пропустила шнурок через пояс и завязала. Теперь рыбка висела на месте. С каждым шагом хозяйки она покачивалась и как будто танцевала.

– Пусть будет со сколом. Иначе она просто уплывет.

– Правда?

Гаоцзюнь, глядя, как Шоусюэ касается пальцем подарка, заставляя его раскачиваться, чуть улыбнулся.

– Я рад, что она тебе понравилась.

Шоусюэ бросила быстрый взгляд на Гаоцзюня, но тут же отвела глаза и развернулась, направляясь к Емин-гуну.

– Понравилась. Спасибо, – проронила она, а затем, не оборачиваясь, ускорила шаг.

Перед ней шел Вэнь Ин, оглядывая окрестности. Ярко светила луна. Тепло, которое тяжелой цепью сковывало Шоусюэ и отравляло ее ядом, теперь тянуло за руку, не давая упасть.

Возможно, это было ошибкой и нарушением ее обещания Линян. И все равно...

* * *

По дороге в свои покои Гаоцзюнь окликнул слугу:

– Вэй Цин!

Тот шел впереди, освещая путь, но сразу же остановился и приблизился. Вокруг находились еще и евнухи из лэфанцзы...

– Нужное кое-что проверить.

– По поводу Сяоюэ?

Вэй Цин был проницателен. Гаоцзюнь кивнул. У него было много вопросов. Что это за человек и прочее – это все правитель хотел узнать и раньше. Но как Сяоюэ вообще смог проникнуть во дворец в виде евнуха? И не только – как его наняли во дворец наложницы? Откуда он?

– У него есть сообщник... – Неясное бормотание растворилось во тьме.

* * *

Пройдя через ворота Храма кедровки, Гаоцзюнь сразу же направился к павильону на задворках храма. Он не сообщил о своем прибытии, и, завидев его, монахи поспешно выбежали из здания и преклонили колени.

– Юйюн у себя? – спросил император.

Гаоцзюня проводили в обычную комнату. Старик пришел сразу, словно поджидал его.

– Я слышал, вы поранились недавно. Как ваше здоровье?

– Все-то ты знаешь. Ничего страшного, просто царапина.

Услышав это и удостоверившись, что Гаоцзюнь выглядит как обычно, Юйюн успокоенно кивнул:

– Это замечательно.

– Ты успокоился?

– Более чем.

– Ясно...

Гаоцзюнь замолчал и посмотрел на решетчатое окно, прищурившись от яркого света. До самого прихода сюда он размышлял над тем, как лучше начать разговор.

– Меня ранил евнух по имени Фэн Сяоюэ. Новый ученик, чиэр. Ты слышал об этом?

Юйюн пристально посмотрел на правителя, словно хотел прочесть его мысли.

– Слышал.

– Сяоюэ обманул госпожу Сороку, погубил одну из прислужниц, нарушил порядок на женской половине. Разумеется, сейчас выясняют, кто он и откуда. В документах было сказано, что он племянник человека по имени Фэн Ихан, но мы знаем, что это не так. Значит, документы у него поддельные. Кто это сделал? Еще одно: чжи-дафу не покупал Сяоюэ у посредника. Ему дозволили попасть во дворец по рекомендации чиновника. В Цюэчао-гун его тоже наняли, доверившись этой рекомендации. Кто его рекомендовал? То и другое – дело рук Су Гана из министерства чинов.

Гаоцзюнь остро взглянул на Юйюна, но тот и глазом не моргнул.

– Ты ведь знаешь Су Гана. Он раньше был здесь монахом. Один из твоих воспитанников. Все они до сих помнят твои благодеяния, тепло к тебе относятся. Зачем ты его втянул?

Только после этих слов губы Юйюна задрожали, и он стиснул зубы.

– Су Ган до самого конца не признавался, что сделал это по твоей просьбе. Но кое-кто видел, как ты посещал его, а кое-кто слышал ваш разговор. Даже тайный визит под покровом тьмы невозможно скрыть.

– Его пытали?

– Ты вынудил нас, – тихо, но сурово ответил Гаоцзюнь.

Юйюн замолчал.

– Зачем? – снова спросил Гаоцзюнь. – Зачем ты отправил Сяоюэ во дворец? Как ты с ним связан?

Он задыхался и словно выплевывал слова.

– Ты знал... ты знал, что Сяоюэ прибыл... чтобы убить Шоусюэ?

Юйюн не стал отводить глаза. Гаоцзюню стало так тяжело, будто это его допрашивали.

– Знал, – спокойно ответил старик, не отводя глаз. – Сначала я не ведал о Сяоюэ. Фэн Ихан – мой давний приятель. Мы давно не виделись, но вдруг от него пришло письмо. Он просил подготовить проездной документ, и я обратился к Су Гану, решив, что просто выполняю небольшую просьбу старого друга. Удивился я, когда они пришли ко мне и попросили устроить Сяоюэ на женскую половину дворца в качестве евнуха. Многие становятся евнухами, потеряв средства к существованию, поэтому в самой просьбе ничего странного не было. Да и с рекомендацией отношение к поступившему будет лучше. Однако мне не показалось, что Сяоюэ разорен, и я не понял, зачем ему становиться евнухом. Странный был мужчина. Нет, не мужчина. Ему не надо было становиться евнухом – он не был ни мужчиной, ни женщиной. Он и человеком-то, кажется, не был.

Юйюн прервался и пригубил чай.

– Сяоюэ отвечал на все вопросы, которые я ему задавал. Он сказал, что хочет попасть к госпоже Вороне. Я спросил зачем, а он ответил, что должен ее убить. Больше я ничего не спрашивал. Я понял, что он не человек и что на него возложена какая-то миссия. Тогда я обратился к Су Гану и отправил Сяоюэ во дворец.

– Но почему? – Голос Гаоцзюня вдруг потерял свою сдержанность и взвился ввысь. – Это ведь то же самое, что послать к госпоже Вороне наемного убийцу!

– Так и есть, – ответил Юйюн.

Гаоцзюнь не нашелся что сказать.

– Я подумал: если Сяоюэ не обычный человек – вмешиваться в ход событий мне нельзя.

Не мне решать, будет ли госпожа Ворона убита Сяоюэ, или он сам погибнет от ее руки. Это судьба. Даже если госпожа Ворона, то есть госпожа Шоусюэ, умрет.

– То есть ты не стал марать руки? А ведь Шоусюэ полюбила тебя! Она много раз приходила в храм. Внимательно слушала твои рассказы о Линян.

Юйюн не мог не понимать этого!

Брови старика шевельнулись, глаза метнулись в сторону. Он потупился.

– Ваше величество, вы всегда так заботитесь о госпоже Шоусюэ...

– Что?

– Я ведь много раз предупреждал вас: нельзя сближаться с госпожой Вороной. Но вы, ваше величество, меня не слушали.

– Но ведь...

– Ворона-уфэй должна быть одна. Она ничего не желает, отдаляет от себя людей, всю жизнь в одиночестве проводит в Емин-гун. Вы всегда спрашиваете: почему? На это я хочу задать тот же вопрос. Почему вы решили, что я привечал ее с добрыми намерениями? Я удивлен, что вы так подумали.

Гаоцзюнь растерянно смотрел на Юйюна.

– У госпожи Шоусюэ есть прислуживающие ей евнухи и дамы. И есть вы. Госпоже Шоусюэ повезло. Я, в отличие от вас, не считаю ее достойной сожаления. Мне ни разу не приходила в голову эта мысль – с тех самых пор, как вы пожаловали сюда, беспокоясь о ней. Госпожу Шоусюэ окружают люди. Даже император заботится о ней. На госпожу Линян император ни разу так не посмотрел. Ни одному из предыдущих правителей никогда не приходила мысль о госпоже Линян. Госпожа Линян была одна. Всегда, всегда одна!

Хриплый крик Юйюна – старик словно хотел выплюнуть свои внутренности – звенел в комнате.

– Кто-нибудь спас госпожу Линян? Кто-нибудь положил на это свои силы? Почему выбрана госпожа Шоусюэ? Если бы во времена госпожи Линян нашелся правитель, который позаботился бы о ней...

Старик стукнул кулаком по столу. Чашка перевернулась, чай полился со стола на пол. Кап, кап... Капли застучали неожиданно громко. Словно падали слезы.

Руки Юйюна дрожали. Гаоцзюнь пристально наблюдал за ним.

– Шоусюэ, – вдруг проронил он.

Юйюн поднял глаза.

– У Линян была Шоусюэ. Это Линян учила девочку письму, обучала законам, любила ее. По Шоусюэ видно, сколько любви вложила в нее наставница. И видно, насколько присутствие Шоусюэ было важно для Линян. Разве это не стало для нее спасением?

Юйюн молча смотрел на правителя.

– И эту девушку ты пытался убить?

Теперь голос правителя звучал тихо. Усы Юйюна шевельнулись, но старик ничего не сказал. Гаоцзюнь вспоминал легкую иронию в манере старика, то, как он выглядел, когда его заставали врасплох, складки между бровями во время игры в го... Сюда частенько приходила не только Шоусюэ. Те недолгие моменты, которые Гаоцзюнь проводил здесь, были для него хоть каким-то отдыхом.

А теперь он их лишился. Больше они не вернутся. Никогда.

Гаоцзюнь встал.

– Ты говорил, что хочешь уйти от дел. Дозволяю. Уходи молча.

Он не хотел открыто наказывать Юйюна. Сейчас, когда они только избавились от вдовствующей императрицы, императору хотелось избежать ненужных волнений по поводу очередного заговора.

Юйюн поклонился.

– Я благодарю ваше величество за доброту.

Гаоцзюнь молча вышел из комнаты. Он совсем не знал о гневе и горечи, которые старик затаил в сердце. Правитель не увидел этих чувств. Юйюн иногда прятал лицо, стараясь не дать никому увидеть его выражение. Гаоцзюнь не понял того, что это означало. Нет, он что-то заметил, но, хоть и невольно, предпочел не докапываться до причин.

Сквозь пальцы многое утекает. В конце концов так ничего и не останется. Гаоцзюню показалось, что мрачная холодная тень снова подступает сзади.

В тот же день Юйюн покинул Храм кедровки и, как и говорил, перебрался к младшему брату, который жил в призамковом городе. О том, что старик наложил на себя руки, Гаоцзюнь узнал только через несколько дней.

* * *

В одном из уголков дворца стоял Дворец лука и стрел – Хуши-гун. Здесь находились личные покои императора, но само здание было крохотным и вовсе не роскошным. Можно сказать, что это было убежище, где правитель мог укрыться от всех. Но к Шоусюэ прибыл посланник с паланкином, чтобы отвезти ее туда. Разумеется, посланник был от самого Гаоцзюня.

Выбравшись из неудобного паланкина, девушка увидела на крытых черепицей воротах надпись «Хуши-гун». Миновав ворота, она по вымощенной галькой дорожке дошла до маленького павильона. Даже садика не было. Здание выглядело опрятным, но Шоусюэ не могла избавиться от ощущения заброшенности. Деревянные столбы не были покрашены, сохраняя свой естественный цвет. По краю крыши шли черепицы, изображающие старца верхом на черепахе, под стрехой висели чугунные фонари.

Когда евнух открыл дверь, подул ветерок. Раздался легкий перезвон. Шоусюэ с интересом оглядела комнату и увидела, что это задевают друг друга, качаясь от ветра, вымпелы, сделанные из медных листов. Странная комната. Под ногами – каменный пол с золотой инкрустацией: круги и линии. Хотели изобразить звездное небо? Девушка, разглядывая узор, прошла вперед – к ложу, на котором спокойно расположился Гаоцзюнь.

– Что тебе нужно? – сразу спросила она, но Гаоцзюнь рукой сделал ей знак сесть рядом.

Стульев не было, и Шоусюэ пришлось устроиться на краешке ложа. Вообще-то, сидеть рядом с императором не дозволено, но Гаоцзюнь соблюдал свою клятву: когда они оставались вдвоем, он относился к ней как к государыне Зимы.

– У нас новый дунгуань. Он хотел представиться тебе, поэтому я велел ему прийти сюда.

– Юйюн ушел на покой?

Шоусюэ немного расстроилась. Старик давно говорил о своем намерении, но девушка не ожидала, что он сделает это так внезапно.

– Да. – Гаоцзюнь был немногословен.

Шоусюэ надеялась, что ей сообщат о событии, но ни Юйюн, ни Гаоцзюнь не были обязаны это делать. И все равно ей стало немного грустно.

– Он говорил, что в призамковом городе живет его младший брат с супругой. Он там?

– Да.

– Значит, я больше не смогу с ним увидеться?

Шоусюэ нельзя было выходить из дворца. Если Юйюн не придет во дворец, они вряд ли встретятся. Гаоцзюнь молча рассматривал звезды на полу.

– А новый дунгуань какой? Я его знаю?

– Наверное, нет. До сих пор он занимался хозяйственными делами. Это он управлял Храмом кедровки в условиях ограниченного бюджета и малого количества людей. Он молод. Если не ошибаюсь, ему только исполнилось сорок. Судя по всему, Юйюн готовил его себе на замену.

– Раз он дунгуань, то знает про Ворону-уфэй?

– Да, – коротко ответил Гаоцзюнь.

– Интересно, сколько известно дунгуаням? – вдруг пробормотала Шоусюэ.

До сих пор она считала, что секреты, известные дунгуаню и Вороне-уфэй, одинаковые. Однако Юйюн намекнул, что в Шоусюэ живет чудовище – Матушка-ворона. Шоусюэ об этом не знала. Возможно, есть еще что-то ей неизвестное. Знает ли обо всем этом новый дунгуань?

– Повелитель!

В павильон вошел Вэй Цин и плавными тихими шагами приблизился к Гаоцзюню.

– Прибыл дунгуань, – объявил евнух.

Другой прислужник ввел незнакомого мужчину. На нем было темно-серое платье и повязка мышиного цвета с гусиным пером. Высокий и очень худой человек, впалые щеки бледны, но взгляд острый... Мужчина выглядел больным.

Мужчина опустился перед Гаоцзюнем и Шоусюэ на колени.

– Я заступил на должность дунгуаня, меня зовут Дунцянь, а прозвище мое – Цяньли, «дальний путь в тысячу ли».

Голос его звучал тихо, но неожиданно плавно и ласково. На первый взгляд мужчина выглядел нервозным. Хотя, возможно, это было совсем не так.

– Я всегда был болезненным и не отличался крепким здоровьем. Но ради господина Юйюна, который привел меня к этой должности, я готов ее занять, – сказал Цяньли, постоянно опуская глаза.

Это смягчало впечатление от острого взгляда.

– Как поживает Юйюн после ухода от дел? – спросила Шоусюэ.

Цяньли на мгновение поднял глаза на императора, но снова опустил взгляд.

– Хорошо, – ответил он. – Я слышал, что он в добром здравии.

– Ясно... Интересно, играет ли он с братом в го? Хотела бы я разок сесть с ним за доску. Я плохо играю, но и Юйюн, кажется, уступает Гаоцзюню.

Гаоцзюнь печально усмехнулся. Наверное, он тоже скучал по старику?

– В го я немного играю, – сказал Цяньли. – Если я вас устрою в качестве партнера, то всегда готов составить компанию.

– Ты, наверное, хорошо играешь, это видно по твоему лицу. Кроме того, именно сильные игроки обычно говорят о себе «немного играю».

Она скорчила гримасу, и Цяньли засмеялся. Шоусюэ удивилась этой неожиданно искренней улыбке. Возможно, он веселее, чем хочет показаться.

– Господин Юйюн долго изучал, чем является Ворона-уфэй, – сказал Цяньли, все еще с легкой улыбкой. – Возможно, он обнаружил что-то, о чем не знали предыдущие Бай Яни... то есть дунгуани.

– И о чем же они не знали?

– Например, о том, что Матушка-ворона заперта в госпоже Вороне.

Шоусюэ не удержалась и взглянула в лицо Цяньли. Тот еле заметно кивнул.

– Тот, к кому переходит должность дунгуаня, получает «Двойное уложение» – вторую книгу. Ту, которая есть и у вас, госпожа Ворона. Больше ее никто не наследует. Следовательно, все дунгуани знают лишь то, что написано в «Двойном уложении». Однако господин Юйюн, похоже, изучал кое-что еще. Я сказал «похоже», потому что узнал об этом из множества записей, которые господин Юйюн оставил. Я еще не все привел в порядок, но вижу, что он работал над этим очень усердно. Правда, после кончины предыдущей госпожи Вороны он, кажется, бросил эту работу...

Шоусюэ поняла: Юйюн наверняка занимался этим, чтобы помочь Линян.

...Вот только не смог. Он не смог освободить Линян.

– Я хочу для начала упорядочить то, что узнал господин Юйюн. А затем продолжить его дело, заняться изысканиями дальше. Это мне всегда хорошо удавалось.

– Но разве не быстрее будет спросить о результатах его работы у него самого?

– Он меня выбранит. Скажет: «Неужели ты сам не понимаешь, неужели надо обязательно обращаться к удалившемуся от дел старцу?!» – с иронией сказал Цяньли и улыбнулся. – Я бы и сам был недоволен. Считаю это заданием, которое господин Юйюн оставил мне.

Ироничные слова Юйюна Шоусюэ могла представить легко. А в улыбке, словно вырезанной на худых щеках Цяньли, чувствовалась теплая любовь. Она поняла, что эти двое доверяли друг другу.

– А если это поможет вам, госпожа Шоусюэ... Тогда я буду знать, что выполнил свой долг как дунгуань, унаследовавший после господина Юйюна должность, – осторожно выбирая слова, сказал Цяньли.

Шоусюэ слегка удивилась. Почему ее спасение будет означать выполнение долга дунгуаня?

– Я считаю, что дунгуань нужен для спасения госпожи Вороны.

– Правда?

– По крайней мере, я хочу оказать вам поддержку, госпожа Шоусюэ.

Девушка посмотрела на Цяньли. Бледный, худой – того и гляди упадет... Однако мужчина излучал какое-то спокойствие. Кажется, ему можно было себя доверить.

«Был бы у меня отец, наверное, чувствовала бы то же самое», – вдруг подумалось ей.

Улучив момент, Цяньли откланялся. Пожалуй, с ним за дела храма можно не волноваться...

– Молодец Юйюн, хорошего преемника вырастил.

– Пожалуй.

Гаоцзюнь был все так же неразговорчив. Шоусюэ посмотрела на него.

– Рана болит?

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Нет. С чего ты взяла?

– Видно по твоему лицу, – ответила она теми же словами, что сказала и Цяньли.

Гаоцзюнь чуть улыбнулся.

– Правда?

– Если ты устал, то иди домой и отдохни.

– И то верно, – сказал он, но не пошевелился. – Как-то раз я заснул в твоей постели.

– Было такое. Я не знала, что и делать.

– Я тогда отлично выспался! Даже, кажется, видел какой-то хороший сон, – сказал Гаоцзюнь, пропустив мимо ушей ее слова про «не знала, что и делать».

– Это моя постель, не твоя! Больше не разрешу!

– А может быть, с тобой будет даже лучше!

– И я не твоя постель!

– Это уж точно...

С этими словами Гаоцзюнь встал.

– Я сказал глупость. Забудь.

Шоусюэ посмотрела на него.

– Не можешь заснуть?

Гаоцзюнь взглянул на нее сверху вниз.

– Пожалуй...

Шоусюэ указала на постель рядом с собой и велела Гаоцзюню сесть, повторив его недавний жест. Он послушно сел снова. Девушка взяла его за руку.

– Рука холодная. А ведь на дворе лето. Ты ешь нормально?

– Ем.

– Плохо, если не можешь принимать пищу, но и есть через силу тоже нехорошо. Это только увеличит нагрузку на желудок. Ты ведь не ешь только холодное из-за жары? Хорошо добавлять в кашу лук и имбирь. Это согреет тело. Личи тоже хорошо, они улучшают циркуляцию ци.

Шоусюэ говорила, разминая руку Гаоцзюня.

– Еще...

Она задумалась, вспоминая, что еще из еды ему посоветовать, но тут ей показалось, что он улыбнулся.

– Что такое?

– Ничего. Этому тебя тоже научила Линян?

– Нет, Гуйцзы. Рабыня при Емин-гун. Она пристально следит за тем, что и как я ем. Когда я прибыла во дворец, была тонкой, словно сухая ветка, и ей пришлось долго обо мне заботиться.

А вот массажу рук она научилась у Линян. Девочка вскакивала по ночам, видя во сне отрубленную голову матери, и Линян грела ей так руки, чтобы лучше спалось. Рассказав Гаоцзюню об этом, Шоусюэ посоветовала:

– Когда не можешь уснуть, пусть кто-нибудь разомнет тебе руки.

– Ясно. – Гаоцзюнь удобно устроился, оперевшись на спинку ложа.

Вдруг он проронил:

– Госпожа Сорока умерла, верно?

Шоусюэ замерла и посмотрела на него.

– Я не хотел этого.

– Конечно.

– Я не просто грущу по ней. Она должна была жить – в том числе и из-за своего отца.

– Отец госпожи Сороки... Ханьфа... служит в императорской канцелярии, верно?

– Да. Наверное, он ненавидит меня.

– Думаю, нет. То, что сделала госпожа Сорока, не имеет к тебе отношения. Это совершенно другое дело.

– Нет, это то же самое дело. Если бы она не приехала во дворец, если бы я раньше отправил ее обратно домой... Даже если логикой подавить эту ненависть, она будет тлеть в душе. И когда-нибудь это тлеющее пламя разгорится в большой костер. Так же, как я не простил вдовствующую императрицу. Неизвестно, занял бы я трон, если бы не было истории с моей матерью и Дин Ланем. Сердцем правят эмоции.

Шоусюэ снова начала разминать руки Гаоцзюня. Они потеплели, но вряд ли ей удастся согреть и его душу...

– Я и сам чувствую отвращение к себе за то, что не могу искренне скорбеть о ее смерти, – без выражения произнес Гаоцзюнь.

Шоусюэ эти слова показались криком его израненного сердца.

– Сожги сыюй, – посоветовала она.

– Сыюй? – переспросил Гаоцзюнь.

– Выдели хоть немного времени на то, чтобы оплакать госпожу Сороку. Это время будет посвящено только скорби о ней.

Гаоцзюнь долго смотрел на Шоусюэ.

– Хорошо. Так и сделаю.

– Я тоже сожгу сыюй. Чтобы она без задержек пересекла море.

И чтобы Гаоцзюнь избежал сомнений. Тогда она впервые помолилась о нем.

Вернувшись в Емин-гун, Шоусюэ достала из шкафчика сыюй, написала имя госпожи Сороки и сожгла. Провожая глазами бледно-розовую птичку, девушка думала о Гаоцзюне. О том, что впервые она может что-то для него сделать. Не для того, чтобы отблагодарить его за то, что он был ранен, прикрывая ее, или за то, что протянул руку помощи. Шоусюэ просто захотелось это сделать.

Птицу больше не было видно. На небе – столь глубокого синего цвета, что казалось, оно окрасит руку, если погрузить ее в эту синеву, – клубились горой белые, точно взбитые, облака. Само небо сверкало так, что было больно глазам. Шоусюэ, прищурившись, посмотрела ввысь, а потом ушла в комнату. Села перед шкафчиком, вынула бумагу для письма. Положила листок на стол, где лежали неубранные принадлежности, и села на стул. Немного подумав, взялась за кисть.

В тот день Шоусюэ отправила послание одному чиновнику.

* * *

Гаоцзюнь снял верхнее платье, и Вэй Цин размотал ткань на его руке. Раны уже затянулись, боль тоже исчезла. Но, разглядывая шрамы, евнух чуть нахмурился.

– Повелитель!

От ран остались только тонкие линии. Можно сказать, что выздоровление шло быстро. Однако удивляло то, что рядом с этими линиями появились кровоподтеки, словно узор из полосок. Это не были следы ударов. Полосы были коричневыми, будто совиные перья...

– Ничего необычного.

Гаоцзюнь снова оделся. Действительно, кровоподтеки еще не означали чего-то странного. К тому же они вроде бы истончались – наверное, скоро исчезнут.

– Если будет что-то не так, я тебе скажу. – Видя беспокойство на лице Вэй Цина, Гаоцзюнь успокоил евнуха.

Он вышел из комнаты, направляясь из внутренних покоев на внешнюю территорию. Прошел по галерее, вышел к лотосовому пруду... Там стоял большой павильон, но Гаоцзюнь остановился, не доходя до постройки. Повсюду был слышен стрекот насекомых, жара стояла такая, что под солнцем мгновенно выступал пот. И все же благодаря ветерку, который дул над прудом, в тени галереи было прохладно.

Пока Гаоцзюнь разглядывал уже закрывшиеся цветы, евнух объявил о приходе одного из приближенных. Мужчина, пришедший с евнухом, преклонил колени перед императором. Гаоцзюнь отослал Вэй Цина и других евнухов и обратился к нему:

– Подойди, Сяоцзин.

Тот встал и приблизился к Гаоцзюню. Это был Цинь Сяоцзин, отец госпожи Сороки. Пятьдесят с лишним, солидного вида человек... Однако сейчас он исхудал и спал с лица. Волосы, до недавнего времени, несмотря на возраст, черные, наполовину поседели.

Он служил в императорской канцелярии и скоро должен был уйти на покой. Для всех было объявлено, что госпожа Сорока скончалась от болезни, а ее прислужницу разорвали дикие собаки. Но как отец, он не мог избежать ответственности.

– Я не знаю, как молить ваше величество о прощении.

Сяоцзин был совершенно раздавлен. Он потерял сына и дочь, а теперь должен был еще и просить прощения у других. Гаоцзюнь не мог даже представить себе чувства, которые испытывал этот человек.

– Никаких извинений не нужно. Ты должен скорбеть о детях и заботиться о супруге.

– Да... – Лицо Сяоцзина скривилось, словно он не мог этого вынести, зубы сжались. Глаза наполнились слезами, капли потекли по лицу. – Прошу меня изв... – Не в силах говорить, он вытирал платком щеки.

Честный человек, которому доверяли другие чиновники, его работа была безупречной... Гаоцзюню было очень жаль его терять.

– Они были такими дружными, поддерживали друг друга с детства... – Вытерев слезы и успокоившись, Сяоцзин сдержанно заговорил: – Как-то раз жена даже сказала, что для брата с сестрой они слишком дружны. Мне стыдно признать, что я не обращал на это внимания. Мы с женой посоветовались и решили, что нужно скорее выдать дочь замуж, пока не произошло непоправимого, но просто отправить ее в другую семью не стало бы выходом. Я подумал, что, если отослать ее во дворец, они не смогут видеться и им придется забыть друг друга либо же чувства сойдут на нет... Недостойная причина для отправки дочери во дворец. Это была наша вина. Из-за этого Хуэйяо и сотворила такое. Как могла она совершить столь ужасный поступок...

Сяоцзин сжал в кулаке платок. Его раскаянию не было предела. Гаоцзюнь легонько похлопал его по руке – хотел сказать, чтобы тот не винил себя так. Глаза мужчины вновь наполнились слезами, и он поспешно приложил к глазам платок.

– Ах, если бы только Хуэйяо полюбила такого доброго человека, как вы, ваше величество, – не было бы для нас большего счастья...

«Это я-то добрый?!» – изумился про себя Гаоцзюнь. Он считал, что погубил Хуэйяо и из-за этого должен был потерять Сяоцзина. Да еще и с шансами стать объектом его ненависти...

Вряд ли Сяоцзин сумел по лицу Гаоцзюня прочитать чувства правителя, однако мужчина чуть улыбнулся.

– Я знаю, что ваше величество очень добрый человек. Вы ведь сожгли сыюй для Хуэйяо.

Гаоцзюнь удивился. Он же никому об этом не говорил! О том, что он потихоньку сжег сыюй, знал, пожалуй, только Вэй Цин. А Вэй Цин бы никому об этом не сказал.

– Откуда?

– Я получил послание от госпожи Вороны.

– От Вороны-уфэй?

Гаоцзюнь удивился еще больше. Шоусюэ писала Сяоцзину?

– Она сообщила, что совершит заупокойную службу по Хуэйяо, чтобы ее душа беспрепятственно смогла покинуть нас. И что ваше величество тоже сожжет для нее сыюй. Так было написано в послании. Я был потрясен. Никогда не думал, что получу от госпожи Вороны такое письмо. Получить полное сострадания послание от той, что для нас как персонаж страшных сказок: то ли она есть, то ли ее нет, живет где-то в глубине женской половины дворца, то ли человек, то ли дух... Строки ее письма были полны скорби по Хуэйяо. Госпожа Ворона – очень добрый человек. И вы тоже, ваше величество.

Гаоцзюнь не нашелся с ответом. Ему и в голову не приходило, что Шоусюэ собирается так поступить. Причем, кажется... ради него? То-то он удивлялся, что не чувствует тлеющей в груди Сяоцзина ненависти к нему, Гаоцзюню. Он лишь недоумевал – то ли чиновник так хорошо прячет эти чувства, то ли сам такой по характеру...

А это послание от Шоусюэ утешило сердце мужчины. Гаоцзюнь вдруг почувствовал почему-то, что сейчас заплачет. Под обычным гнетом холодной, мрачной тени ему вдруг показалось, что он вспомнил, как дышать.

Гаоцзюнь все это время хотел спасти Шоусюэ. Он чувствовал себя в долгу перед ней за то, что тоже выбрал путь, который вынуждал его запереть эту девочку во дворце. И он знал, что слова Сяоюэ еще больше ранили Шоусюэ.

Она вся была изранена. Пусть тело девушки не затронуто, но раны в ее душе были наверняка глубоки. Как же ей, несмотря на это, удавалось беспокоиться еще и о Гаоцзюне? Из всех людей – о Гаоцзюне... о государе Лета, который держал государыню Зимы взаперти.

И Гаоцзюнь понял, что недооценивал Шоусюэ. Осознав собственное высокомерие, его замерзшая, дрожавшая перед тенями душа понемногу оттаивала. Он мог дышать. Это и было его спасением. Тем спасением, которого он жаждал, хотя и потерял всякую надежду его обрести.

– Ваше величество, – вдруг заговорил Сяоцзин. – Ваше величество, вы плачете? Из-за Хуэйяо?

Нет. Гаоцзюнь молча стоял, не зная, как исправить эту ошибку.

Пролетев над поверхностью пруда, ветерок легонько коснулся единственной слезы на щеке императора.

Примечания

Первая стража: час Собаки – время между 19:00 и 21:00.

Седьмая стража: час Дракона – время между 07:00 и 09:00.

Вторая стража: час Свиньи – время с 21:00 до 23:00.

Лаоши (кит.) – учитель.

Цзиньши – высшая степень в системе государственных конфуцианских экзаменов.

Четвертая стража: час Быка – время между 01:00 и 03:00.

Плектр – другое название медиатора для струнных инструментов.

Го – древняя настольная игры с камнями в качестве фигур.

Коуко СиракаваВорона в гареме. Книга 2

Голубая ласточка

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Голос из воды

* * *

* * *

Мужчина в маске

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Аромат любви

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Примечания

Коуко Сиракава
Ворона в гареме. Книга 2