Глава 1

Во дворце и на плахе

Не каждый город может похвалиться тем, что на службе у него имеется собственный палач. Далеко не каждый. Хотя, по правде сказать, не везде он необходим. В маленьких городах смертные казни случаются редко – ну, некого обычно там казнить. А если уж обнаружится, паче чаяния, душегубец – того отправляют для экзекуции в град стольный. А на то, чтобы запихать воров, пьяниц, соблудивших жен и прочую шваль в колодки, а потом высечь, находятся добровольцы либо исполнителей назначает местный староста. Но если город побольше, где есть и настоящие тюрьмы, и настоящие преступники, тут вопрос о том, кто будет производить казни, встает ребром. Подлинный умелец стоит дорого, не у всякого города казна позволит содержать такого, вдобавок обучение заплечных дел мастера требует времени.

И решают этот вопрос по-разному. Иногда в провинции приглашают палачей из крупных городов на одноразовую работу, иногда привлекают к делу гарнизонных профосов. Первое – слишком дорого, да и опасно тоже. Известны случаи, когда родственники осужденных убивали или похищали палачей, отправлявшихся на выезд. Наивные люди, они полагали, что в подобном случае казнь отменят. Ну, что ж, бывало, приходилось отменить, зато потом происходило их сразу несколько: сначала исходно приговоренного, затем означенных родственников. И вполне естественно, что выездные приезжие палачи, помимо обычного гонорара, требовали надбавки за риск.

Профос – армейский экзекутор – мог разрешить многие проблемы. Таковой должен иметься в каждой воинской части, по штату положен, так же как лекарь, квартирмейстер и жрец. Да только воинская часть не в каждом городе расквартирована, вот беда.

Потому чаще всего на эту важную, но малопочетную должность назначались добровольцы из числа осужденных преступников. Добровольцы находились всегда – ведь при таком раскладе им полагалось помилование. Ограниченное – с запрещением покидать пределы тюрьмы, – но все же помилование. Так что найти кандидата труда не составляло. Однако ж чаще всего подобный добровольный палач не умел делать ничего, что необходимо при его ремесле. И поучительная процедура казни превращалась в сущее мучение как для казнимых, так и для зрителей. Нет, конечно, в толпе всегда ждут, чтоб осужденный помучился подольше, без этого и правосудие как бы не всласть. Но чего хорошего, когда осужденному отделяют голову от тела с шестнадцатого удара топором? Позор один. К тому же, если город вольный, купеческий – там, конечно, предпочтут приглашать гастролеров или брать из тюрем таких вот косоруких, лишь бы сэкономить.

Но если у города есть правитель, то для него содержание собственного заплечных дел мастера – это вопрос престижа.

В Дробезе свой палач имелся. И у его светлости князя не было оснований быть недовольным. Но и доволен он не был. Впрочем, Лайгде, князь Дробезы, вообще бывал доволен крайне редко.

– Вот, слышал я, что во времена Союзной Империи были настоящие школы палачей. Ученики постигали искусство с отроческих лет, войдя в возраст, сменяли стариков, уходящих в отставку, и не было никаких сложностей с осуществлением правосудия, – сообщил он своему министру Фиахре, усаживаясь в кресло на балконе.

– Но ведь это было так давно, – ответил Фиахра.

Кроме этой глубокомысленной банальности, Фиахра сейчас ничего не мог выдать, да князь ничего иного от него и не ждал. По правде говоря, как правило, никто не ждал. Всем в Дробезе было известно, что Фиахра – сутулый, рано облысевший толстяк – ленив и глуп и удерживается на своей должности благодаря древности рода и весьма значительному состоянию.

Князю же было известно, что Фиахра прекрасно образован, когда требует дело – энергичен, и, если называть вещи своими именами, большая сволочь. И это его светлость вполне устраивало.

Фиахра был не такой дурак, чтобы спорить с князем, да еще публично. Однако он прочел достаточно книг по истории Союзной империи, чтоб усомниться в словах его светлости. В школы палачей он не верил, равно как в школы магов и шпионов. Выдумки сочинителей – не бывает по определению.

Фиахра вообще мало во что верил, и отчасти именно это помогало ему справляться с обязанностями. Верил ли он в Семерых Богов, вращающих колесо мироздания? Если б ему задали такой вопрос, он бы, безусловно, ответил утвердительно. Ибо сам неоднократно предоставлял на подпись его светлости смертные приговоры еретикам и отступникам.

Но сегодняшняя процедура не имела к еретикам никакого отношения. Тем не менее в Дробезе ее давно ждали, причем с нетерпением. Народ здешний, как положено народу, терпелив и многое способен вынести от облеченных силой – независимо от того, подкрепленная ли эта сила законом или нет. Но шайка некоего Хати по прозванию Жареные Пятки перешла всякие пределы, в которые укладывается народное терпение. Слов нет, обычай при грабеже поджаривать жертве ноги, дабы вызнать, где спрятаны деньги и ценности, очень древний и распространен во множестве стран. Но как-то другие разбойники ограничивались при том взрослыми, Хати же распространял свои методы и на детей. Да и вообще перебирал с пытками, чем вызвал особое раздражение властей, ибо пытки есть привилегия суда, а не беззакония. Сочувствие же народа, нередко сопровождающее разбойников, Хати и его подельники потеряли. Так что, когда князь, наконец, выслал против Хати солдат, никто не стал укрывать атамана и его банду. Более того, арестованных даже пришлось защищать, ибо в противном случае их растерзали бы по пути в город. Но нет. Своей наглостью разбойники нанесли оскорбление власти. Они осмеливались грабить не только купеческие обозы, деревни и постоялые дворы, но и предместья княжеского города. А потому правосудие и воздаяние должны были свершиться в Дробезе.

Из-за того, что нынешнее мероприятие носило не политический, но исключительно назидательный характер, супруга его светлости отказалась присутствовать. Она заявила, что это ее утомляет, вдобавок многочасовое сидение на солнце и под ветром плохо сказывается на ее нежной коже. А день обещал быть как солнечным, так и ветреным. Это вообще было свойственно Дробезе с ее резкими сменами жары и холода.

Но мужчины не должны пренебрегать своими обязанностями из-за капризов погоды, даже если экзекуция растянется надолго. Суд постановил: поначалу душегубы на себе испытают то, что чувствовали их жертвы. Им будут жечь ноги на жаровнях. Но не до смерти. Потому что затем последует основная часть наказания – преступников колесуют.

Наказанию подлежало десять человек, и ясно было, что при самой четкой и слаженной работе быстро никак не управиться. Оттого начать следовало пораньше. Однако за казнью собирался наблюдать князь, а будить высокую особу за ради наказания подонков ни свет ни заря никак не подобает. И начинать пришлось отнюдь не на рассвете.

Вот простонародье – те начали собираться на площади еще затемно. Горожане, естественно, да приезжие, успевшие прибыть в Дробезу. Их было немало. Те, кто устремился в город после того, как поутру открыли ворота, оказались в задних рядах на запруженной народом площади. Оставалось надеяться, что помост изрядно высок и происходящее на нем можно рассмотреть из самых дальних уголков.

Но осужденных все не везли. Только после того, как его светлость появился на балконе дворца в сопровождении Фиахры, стало ясно, что главные герои представления вскоре пожалуют.

Его светлость благосклонно озирал столицу подвластного ему княжества. Лишь малые города ставят у себя святилища сразу всей Семерке. Уважающий себя город строит храмы для каждого из богов в отдельности, и особо почитает того, кого избрал своим покровителем.

Покровителем Дробезы издавна считался Старший Сын, Разрушитель, и его светлость не видел никаких оснований отступать от обычая, хотя в просвещенное время цивилизованному городу почитать божество стихийных бедствий как-то не с руки. Но обычай есть обычай, он превыше доводов рассудка. И казнь была назначена на нгаяр – день Разрушителя. Хотя некоторые теологи утверждали, будто для казней больше подходят рассаяр – день Дочери, ведающей мудростью (разве правосудие вершат не с ясной головой?), эркеяр – день Мастера, хозяина всех ремесел (палач ведь тоже ремесленник, верно?), или даже иеррар – день Творца (разве, расставаясь с жизнью, казнимый не воссоединяется с создателем всего сущего?).

Дробеза была вполне ортодоксальным городом, здесь почитался пантеон, признанный каноническим в те славные времена, когда королевство Михаль победило Союзную империю и само стало империей. Империя Михаль давно уже распалась на несколько самостоятельных государств, но религиозные установления, принятые тогда, неукоснительно почитались. И ереси преследовались, а отступников в Дробезе карали на той самой площади, на которую выходил балкон дворца. Но сегодня все должно было обойтись без религиозной подоплеки. Обычная рутинная процедура, только очень длинная. А кому посвящен сей день, в сущности, не имеет значения. Главное, чтоб соблюдался порядок.

Пока что все шло прилично и благопристойно. Его светлость и сам был мужчина благообразный – с правильными чертами лица, украшенного раздвоенной на клинья светло-каштановой бородой, и светло-голубыми глазами. Облачен он был в полуофициальный сине-красный кафтан. Если б казнимы были политические преступники, пожалуй, следовало явиться перед подданными в мантии, а так – мерзавцы того не стоят. Но знаки власти все же должны быть явлены, и голову его светлости венчала легкая корона. Дробеза, конечно, вассальное княжество короля Лейры, но не следует забывать, что здесь, у себя, Лайгде – автократ в своем праве.

Наконец на площади показались повозки с осужденными. Князь узнал о них раньше, чем узрел, – по шуму в толпе. Вгляделся. Он видел Хати и его подельников в первый раз. Сам он следствием не занимался – опять-таки, не по чину мерзавцам.

Хати Жареные Пятки, багроволицый, с мощным загривком и руками-окороками, был закован в кандалы, остальные связаны попарно сыромятными ремнями, кроме последнего, коему пары не досталось из-за того, что Хати был в железах. Этого упаковали единолично.

– А выглядят они бодро, – щурясь на солнце, сказал его светлость. – Даже не отощали на тюремных харчах. И не похоже, чтоб их допрашивали... с пристрастием.

– С пристрастием – нет, ваша светлость. Не было такого распоряжения. Растянули, конечно, при снятии показаний для порядка, а больше нет.

– То есть наш душегуб к ним зван не был.

– Невеликого полета птицы, ваша светлость. Для допросов при тюрьме свои костоломы, из ограниченно помилованных... – Фиахра покосился на князя, словно бы уточняя: «Что-то сделано не так?»

Однако его светлость был настроен благодушно.

– И то – следовало сохранить их в нужной кондиции до казни, чтоб своими ногами на помост взошли, иначе смысл сего представления пропал бы втуне. О, вот и он. Я и не заметил, как он появился.

– Должно быть, у помоста стоял, – буркнул Фиахра.

По дощатой лестнице на помост поднимался тот, кто не был главным героем нынешнего представления, но без кого это представление не могло состояться.

В некоторых городах палачи прикрывают лица от честных людей. Но не нынешний мастер-палач Дробезы. Всяк мог видеть, что это человек довольно молодой, с лицом резким, скуластым, черноволосый и темноглазый. При всей крепости телосложения (а ему могли бы позавидовать гвардейцы королевской стражи Лейры) он выглядел более измученным, чем Жареные Пятки с товарищами, и двигался с трудом – настолько, что его поддерживала под локоть женщина в простом коричневом платье, до бровей закутанная в платок.

– Что это он, с похмелья или захворал? – спросил князь, без особого, впрочем, удивления. – Он же еле ноги волочит.

– Всяко может быть, – спокойно отвечал Фиахра. – Но вы же знаете – хмельной ли, больной, – наш душегуб всегда доведет дело до конца.

И князю, и Фиахре было известно имя палача – Дабар, но они предпочитали не произносить его. Словно это непристойность, которую в разговоре надо заменять каким-то благоприличным словом.

Дабар не был подмастерьем прежнего палача Дробезы (а сменяли мастеров на этом посту чаще всего подмастерья, как правило – сыновья или зятья). Он появился в Дробезе года три назад и предложил городскому совету свои услуги. Чиновник, принимавший его на службу, в иное время, может, и пренебрег бы неизвестным человеком безо всяких рекомендаций, но тогдашний городской палач (тоже из «ограниченно помилованных») очень уж опозорился. Накануне казни одного грабителя он в тюрьме так упился вместе с осужденным и жрецом, коему полагалось отпускать преступникам грехи, что перепутал своих приятелей и наутро с пьяных глаз вместо грабителя повесил жреца. Когда известие о конфузе дошло до князя, он сперва посмеялся, а потом приказал сместить с ответственной должности дурака и пьяницу и покарать того смертью. Таким образом образовалась вакансия, а бывший палач стал первым, на ком Дабар выказал свое умение. И, как уже сказано, за три года ни князь, ни Фиахра, ни городской совет претензий к нему не имели. Если Дабар и пил – а временами создавалось такое впечатление, – на его работе это никак не сказывалось.

Разумеется, в городе его боялись и ненавидели, а иначе какой же он палач? Занимался он только казнями, иногда, по особому распоряжению князя, и пытками. В вольных городах на палачей зачастую сваливались и другие обязанности – например, надзор за публичными домами или очистка улиц от падали – словом, все виды работ, коими другие чиновники брезговали. Но его светлость ни за что бы такого не позволил. Человек, творящий правосудие от имени князя, его карающий меч – и этакая мерзость. Пусть шлюхами и дохлыми собаками занимается кто-то другой.

Учеником или подмастерьем Дабар не обзавелся. Не то чтобы назрела необходимость передать кому-то свое мастерство – Дабару было далеко до старости. Но бывают такие экзекуции – вот как сегодня, например, – когда палач в одиночку просто не справится. Для этого в помощь отряжали подручных из гарнизона либо из тюрьмы. А в последний год Дабару стала помогать его сожительница. Чем он еще больше напугал честных жителей Дробезы. Виданное ли дело – бабу к этакому занятию приставить, что значит – пропащая душа, Семерыми проклятая! Но закона, запрещавшего такое, в Дробезе не было, и власти не мешали женщине помогать сожителю. В отличие от Дабара эта женщина на службе не значилась, жалованья не получала, по ведомостям не проходила, и Фиахра не знал ее имени, да и не интересовался. Ясное дело, ни одна порядочная с палачом жить не станет. Бабы палаческие – любо из шлюх, либо из осужденных. Если мужчина от смертного приговора спастись может тем, что в палачи пойдет, то женщина – тем, что выйдет замуж за палача либо его подмастерья. Таков был старинный обычай. Но тут был не тот случай, иначе бы Фиахра об этом знал. Стало быть, подобрал себе душегуб гулящую бабу, так что о ней и думать.

Стражники тем временем вывели на помост первую партию осужденных во главе с Хати. Там уже стояли жаровни, и баба палача помешивала в них угли, покуда осужденных освобождали от пут и лишней одежды. Опять-таки по обычаю одежда казнимых отходила палачу, но Дабар, насколько было известно Фиахре, не слишком этим обычаем пользовался. Да и что взять с этих мерзавцев? Если и было при аресте что ценное, все равно в тюрьме отобрали.

Публика жадно следила за происходящим. Всем было интересно, как будут жарить пятки Жареным Пяткам, и множество острот на эту тему разошлось по городу еще до казни. Увы, острякам пришлось испытать разочарование. Гонору Хати хватило ровно до того момента, как его ступни сунули в огонь. Орал он так громко и пронзительно, что роженице впору, а потом сомлел, и пришлось его лечебным питьем отпаивать, чтоб не сдох прежде времени.

Остальные вели себя по-разному – кто крепился, кто выл, кто проклинал черными словами все на свете, но, надо сказать, выступление Хати очень испортило первое впечатление.

Его светлость сказал Фиахре, что он и не ждал мужества от подобного негодяя, зато всякий, кому закрадется мысль последовать стезей грабительской, теперь неминуемо убедится, куда она приведет.

Впрочем, поджаривание пяток было лишь затравкой перед основной частью зрелища. Но уж тут все прошло как ожидалось. На колесе не храбрится никто.

Так что все произошло в полном соответствии с ожиданиями князя и его министра. Разбойники умирали долго и мучительно, и удовлетворение от этого зрелища должно было компенсировать толпе многочасовое стояние на площади. Несколько обмороков все же случилось, но вызваны они были скорее жарой, духотой и давкой.

Его светлость и Фиахра, избавленные от неудобств, успели вкусить легкий завтрак, поданный слугами, запить его охлажденным пивом и вновь вернуться к лицезрению казни. Дабар не подвел. Кости преступникам он ломал так, чтоб они не померли прежде, чем вкусят всю меру мучений. И если он и был болен с утра, это ему нисколько не помешало.

Князь отметил это обстоятельство.

– А наш-то душегуб, Фиахра... ты заметил? С утра еле двигался, а сейчас бодр и крепок. Даже как будто выше ростом стал.

– Да, ваша светлость. С ним всегда так. Мучительство его как будто вдохновляет и укрепляет. Вот что значит – палач по призванию.

Князь Лайгде ничего не ответил, лишь кивнул, пригубив серебряную кружку со светлым пивом. Он уже не думал о казни. Предстояло много других дел. Но прежде надо было очиститься от лицезрения смертоубийства.

Потому, когда последний из разбойников нашел свой конец на колесе под палицей палача, князь покинул балкон. Следовало посетить храм Разрушителя. Носилки уже дожидались его у дворцовых дверей.

Толпа, пресытившаяся зрелищем, спешила разойтись. Князь тоже рад был поскорее покончить со всеми церемониями, связанными с казнью. К тому же завтрак успел расточиться в светлейшем желудке, и хотелось поесть основательно. Но перед лицом божества поспешность была неуместна. Даже если это божество не проявляло себя с незапамятных времен (хвала Семерым) и поклонение ему является простой формальностью.

Утомленный Лайгде ждал, пока кончится служба, не вслушиваясь в слова литании на древнем языке, теперь уже никому в Дробезе не понятном. И сам храм был старинным, еще имперской эпохи, хотя, разумеется, неоднократно с течением времени подновлялся. Часть убранства была заменена, но статуя Разрушителя перед алтарем оставалась древней. И странное дело – в сумраке и клубах курений лицо Нгая, Старшего Сына, напомнило князю Дабара.

* * *

Тот, кто столь кощунственно напомнил его светлости Разрушителя, находился сейчас за городской стеной. Власти Дробезы предоставляли палачу жилье (если тот был вольнонаемный, а не из «ограниченно освобожденных»), но жить в черте города ему запрещалось. Таков был обычай. Дробеза давно не вела войн, город рос, и еще до правления Лайгде выплеснулся за прежние пределы. Дома поначалу лепились к старым крепостным стенам, потом стали отползать все дальше, так что вокруг Дробезы образовалось внешнее кольцо. Разумеется, здесь селилась только беднота. Но внутри прежней городской черты попадались кварталы ничуть не лучше. Дробеза не зря нуждалась в заплечных дел мастере: всевозможного ворья, грабителей, убийц водилось здесь более чем достаточно, и покойный Хати был далеко не худшим из них.

Однако не было известно случая, чтоб кто-то решился напасть на дом палача. Может быть, когда-нибудь, при других мастерах, но не теперь. Дабар внушал ужас. Собственно, палачу и полагается быть таким, и удивляться тут нечему.

Он вообще соответствовал тому образу палача, который существует в народе – мрачный тип, который почти не говорит, зато лихо управляется на эшафоте и с мечом, и с топором, и с палицей. И как бы ни убеждали себя зрители, что таков молодец он только супротив осужденных – скованных, связанных, измученных пытками, – встретиться с ним один на один никому не хотелось.

И они были правы.

Известно, что у палачей существует ряд побочных промыслов. Помимо одежды, обуви и прочего личного имущества казненных, что можно продать, в собственность палача отходит и кое-что еще. В первую очередь – сами казненные. Иногда, по особому распоряжению властей, тело отдают родственникам для захоронения, иногда выставляют на всеобщее обозрение, пока не истлеет. Но порой с останками палач может делать что хочет. А всякому известно, что кости, сердце, печень, черепа казненных или пепел сожженных – первейшие вещи для колдовства, или волхвования, или для приготовления различных зелий. Да что там останки! Кусок веревки с виселицы – и тот может служить талисманом и стоит приличных денег.

Так вот – Дабар никогда этим промыслом не занимался. С самого своего появления в Дробезе он пренебрегал обычаями. Это было даже несколько оскорбительно. Сколько бы ни платили палачу городские власти, лишних денег не бывает, всякий ремесленный человек стремится подзаработать. Но не Дабар. Правда, когда он таки обзавелся сожительницей, она приняла на себя часть пресловутой торговли, а именно продажу одежды и имущества казненных. От женщины никто большего и не ждал. Но исходный материал для зелий и талисманов по-прежнему не выставлялся на продажу, и обывателям Дробезы приходилось обходиться без этих ценных приобретений. Никто не просил женщину – ее звали Кери, – чтоб она уговорила сожителя заняться пресловутым промыслом. Даже самый грязный старьевщик, скупающий тряпье казненных, даже вор, грабящий могилы, – отребье преступного мира – кто угодно ставил себя неизмеримо выше женщины, делящей постель с палачом, и просить ее было ниже их достоинства. Обращаться же с подобной просьбой к самому Дабару никто не смел. Его слишком боялись. И правильно делали.

Одежда бандитов Хати стоила немного, но все же чего-то стоила, и Кери несколько задержалась, чтобы передать ее тряпичнику. Дабар ушел раньше, как обычно, не обратив внимания на ее старания. Она не обиделась, как не обижалась на любые его поступки. Знала, что ему ее торговля не нужна, как не нужны все ее попытки хоть как-то наладить домашнее хозяйство, привести в порядок жилье, готовить, стирать, убирать.

Это было нужно ей. Так она могла на время обмануть себя, поверить, что она в чем-то полезна Дабару. Он не бранил ее за эти бессмысленные усилия (лучше бы бранил, порою думала она). Слова грубого не сказал. Он вообще мало говорил, и то, что Кери знала о Дабаре, было основано не на словах, а на том, что она видела.

Сейчас она спешила домой. На окраинных улицах, узких, вонючих, завешанных сырым бельем, даже в солнечные дни царила вечная тень, и не было необходимости кутаться в платок. Но она все равно прятала лицо. Всегда так делала, выходя из дому. Ей не хотелось, чтоб люди на нее смотрели. Притом что уберегало Кери в трущобах именно узнавание. Никто не посмел бы напасть на женщину палача.

Теперь – не посмел бы.

Вот обругать черным словом, плюнуть, швырнуть в нее камнем или какой-нибудь тухлятиной – другое дело. С этим Кери сталкивалась постоянно. Однако Дабару никогда не жаловалась. Оно того не стоило. И спешила она не оттого, что опасалась воров, подгулявших компаний или уличных мальчишек. Она боялась, что не застанет Дабара дома.

Казни в Дробезе свершались регулярно, но такие, как сегодня, – довольно редко. И Кери уже приходилось видеть, что бывает с Дабаром после массовых казней.

Она едва успела – Дабар уже собрался в дорогу.

В нем трудно было узнать того изможденного доходягу, который нынче утром не мог без посторонней помощи подняться по лестнице. Этот человек выглядел воплощением силы. Казалось, он без труда способен завязать узлом кочергу – только Дабар ни за что не стал бы тратить время на подобные глупости. Одежду, забрызганную кровью, он успел сменить на чистую, ничем не выдававшую его ремесло, – простую рубаху, темно-синий кафтан, штаны из чертовой кожи и дорожные сапоги. Сверху накинул потрепанный черный плащ.

Сборы его носили вполне определенный характер. Кери знала, что он не возьмет с собой ни еды, ни денег – все оставит ей. Зато оружие... В этой мрачной лачуге, которой Кери тщетно силилась придать уют, было много оружия. И знающие люди не спутали бы его с боевым. Кое-кто сказал бы, что и честного слова «оружие» сии предметы не заслуживают. Орудия – это да.

Здесь было далеко не все, чем Дабар пользовался в работе, значительная часть оставалась в тюрьме и числилась городским имуществом. Но вот меч у Дабара был собственный – с ним он пришел в Дробезу три года назад. Более тяжелый и короткий, чем те, что приняты в бою. Но он и в бою мог с ним управляться. Равно как ножами, которые использовал не только для допросов.

Меч и ножи он приладил на поясе. Под плащом их не будет видно.

– Уходишь? – тупо спросила Кери. Притом что понимала – вопрос не имеет смысла.

Дабар промолчал – не было смысла и в ответе.

Она размотала платок – жест машинальный, Кери привыкла так делать, возвращаясь домой. Здесь причины скрывать лицо не было – и другие женщины при таком лице выставляли бы его на всеобщее обозрение, а не прятали.

Она была более чем привлекательна – высокий лоб, короткий прямой нос, крупный, но изящно очерченный рот, синие глаза под густыми ресницами. Темные волосы, было дело, приходилось остричь, но за год с лишним они отросли, и со временем стали бы такими же пышными, как прежде.

Родись Кери в семье хоть с небольшим достатком, ее бы называли красавицей. Но для женщины из низов красота чаще становится проклятием, чем шансом на удачу. Кери знала это по своей прежней жизни. А в жизни нынешней... она не была уверена, что Дабар вообще замечает, как она выглядит.

У порога он все-таки задержался. Произнес:

– Деньги получишь у казначея.

В его словах не было ни тепла, ни сочувствия. Но они были словно камешек, подтолкнувший лавину. Кери бросилась к нему, упала на колени.

– Не уходи! Пожалуйста... У тебя не хватит сил...

– Их было десять, – сухо ответил он. – Я выдержу.

Слезы, которые Кери сдерживала по дороге домой, теперь лились неудержимо, она давилась рыданиями. Но не сделала попытки вцепиться в его одежду или обхватить его ноги. И не в том было дело, что Дабар мог отшвырнуть ее единым движением.

– Я должен идти, – сказал он. – Нет времени.

Из-за пелены слез Кери не смогла разглядеть, как захлопнулась за ним дверь. Дабар не оттолкнул ее, но и не обнял. Как обычно.

Он был для нее всем – защитником, кормильцем, хозяином, отцом, братом, и преданность ее принадлежала ему без остатка. Не был он только тем, кем его все считали – ее любовником.

Лишь самая последняя шлюха может сойтись с палачом – таково общее мнение. Но она с ним не сошлась. Да и последней в то время Кери не числилась. Хотя и не первой. Трактирная служанка – вот кем она была. Хорошего мало, но жить можно, да она и не представляла другой жизни. Родители умерли во время морового поветрия, выкосившего бедняцкие кварталы Дробезы, когда ей было лет семь. Кери зараза почему-то обошла стороной. Ее приняли на работу – из милости, как ей внушали, и продолжали внушать, хотя прошло уже больше десяти лет.

Жизнь была не сладкая, но та, к которой можно притерпеться. Она и терпела – до того вечера, когда хозяин услал ее с каким-то поручением. Теперь Кери уже не помнила с каким, это не имело значения, ее часто гоняли по пустякам, хозяин знал, что она добросовестна и безотказна.

С тех пор, как Кери поселилась у Дабара, она никогда не жалела тех, кого он пытал и казнил, хотя раньше могла всплакнуть над любой чужой болячкой. И не потому, что стала бессердечной. Просто она знала – эти люди не заслуживают жалости. Жаль только, что не все они попадают в камеру пыток и на эшафот.

Хати Жареные Пятки и его банда были мерзавцами, но их все же можно было понять. Они мучили и убивали ради денег, а не из удовольствия. Те, кому попалась Кери на ночной трущобной улице, были гораздо хуже. Если б они просто изнасиловали ее, она бы с этим смирилась. Кери не была шлюхой, но и девственницей тоже не была. Невозможно остаться таковой, служа в убогом трактире. Насилие и побои были неотъемлемой частью ее жизни. Но то, что случилось с ней тогда... Она заперла эти воспоминания в своем мозгу. Не забыла, но запретила воспоминаниям принять какую-то форму. Иначе бы она помешалась.

Наверняка она была не первой женщиной, попавшей в руки этой банды. Потому что они не дали ей умереть сразу. Успели приобрести умение, при котором жертва держится в живых столько, сколько им угодно, и притом остается в сознании. Ибо так удовольствие гораздо больше – не просто мучить человека, но видеть, что жертва в полной мере чувствует свои мучения. С мужчинами тут хуже. Иной раз глядишь – здоровенный бугай, а дохнет, едва завидит цвет собственных кишок. А вот бабы живут, даже когда их режут на куски. Грех этим не воспользоваться.

Ясное дело, в трущобах никто не придет такой твари на помощь, сколько бы она ни драла глотку. Но на всякий случай рот ей заткнули. А потом она уже не могла кричать. Не было сил. Сознание затянул кровавый туман, и Кери не услышала приближавшихся по переулку шагов.

Ее мучители тоже не услышали – слишком были заняты. А после для них стало слишком поздно.

Кери так никогда и не узнала, кем они были – шайкой извращенцев, пьяными наемниками, давно забывшими разницу между добром и злом, или компанией утонченных аристократов, которые подобным образом подогревали хладеющую в их жилах благородную кровь. Она знала одно – в ту ночь они все умерли. Умерли быстро, гораздо быстрее, чем заслуживали. Но не ушел никто. Это Кери еще успела увидеть, прежде чем потеряла сознание.

Она пришла в себя в доме Дабара – много дней спустя. Он не сказал, зачем принес ее к себе, зачем взялся лечить. А ей тогда было не до расспросов. Сил не было. Она и не надеялась выжить. Но палачи умеют лечить – это часть их ремесла, они должны приводить пытаемых в чувство и поддерживать их в нужном для допроса состоянии. Дабар промыл и перевязал ее раны, где понадобилось – зашил и наложил лубки, так что воспаления, которое губит раненых чаще, чем сами раны, не случилось. Но Кери была очень слаба, прошло не меньше четырех месяцев (в точности Кери не считала), прежде чем она встала на ноги. Все это время Дабар выхаживал ее, кормил, поил, мыл, не выказывая ни ласки, ни брезгливости.

Ей этого было достаточно. Прежде о Кери никто не заботился, ничего не требуя взамен. Может быть, родители... но их она почти не помнила.

Дабар не уговаривал ее остаться, когда она поправилась. Она сама попросила его об этом.

Он сказал:

– Живи здесь, если хочешь.

А больше ничего не было.

Поначалу Кери думала, что ее изувеченное тело вызывает у него отвращение. Ирония судьбы: живя у Дабара, Кери стала прикрывать лицо, но вот лицо у нее не было обезображено, наверное мучители оставили это удовольствие напоследок. Но тело ее было покрыто чудовищными шрамами, и Дабару было об этом известно лучше, чем кому-либо.

Потом Кери стала догадываться, что причина в другом.

Те, кто отдавал приказы Дабару, тоже замечали, что при внешней крепости и силе выглядит он порой совсем больным. Но, поскольку работе это не мешало, никто не ломал голову над причинами. Может, пьет по-черному, может, лихорадка его треплет. Бывает.

Однако Кери знала, что Дабар вина пьет не больше, а пожалуй что и меньше, обычного горожанина. А лихорадка... навидалась ее Кери в трактире во всех видах.

Дабар никогда не говорил ей, что за хворь его гложет. Достаточно было и того, что он не скрывал от нее свою слабость, и сердце Кери разрывалось от благодарности и сострадания. Она делала все, чтоб облегчить ему жизнь, не только трудилась по дому, но сопровождала его на смертный помост, чтоб и там служить ему подручным, хотя худшего позора для женщины, казалось, придумать невозможно.

Ей было все равно. Она не ждала благодарности, ибо преданность, ожидающая благодарности, теряет право называться преданностью. И в этом не было ничего плохого. Плохо было другое – Кери понимала, что по-настоящему Дабару помочь не может.

Но мог ли ему помочь хоть кто-либо?

Догадки, посещавшие ее, способны были вселить ужас в любую душу, но не в душу Кери. Дабара бы она не осудила никогда и ни за что.

И вот теперь он снова ушел. На ее памяти – во второй раз, может, уходил и раньше, до того, как она здесь поселилась. Зачем, куда – она тоже могла лишь догадываться. И ясно было, что прежде его постигла неудача.

Сейчас же, плача на лавке, укрытой лоскутным покрывалом, Кери боялась вовсе не того, что Дабар в своем походе не достигнет цели. Потому что так уже было, и он к ней вернулся.

Но что будет, если Дабар одержит победу?

Этого Кери предвидеть была не в силах, но в том сумеречном мире, где обитал Дабар, и она вместе с ним, победа могла оказаться страшнее поражения.

Глава 2

Карты Судьбы

Просвещенные люди не верят в гадание на картах. Тем не менее гадатели и гадалки процветают. Помимо просвещенных, на свете полно людей, желающих узнать свое будущее, и они почему-то полагают, что могут купить его на ярмарке или в лавчонках на мостах.

Даже жречество не осуждает гадателей и их клиентов. Если кому-то охота тратить деньги на шарлатанов, пусть тратятся. Это слишком очевидная глупость, чтоб серьезные люди обращали на нее внимание.

Человеку, сидевшему на холме, среди развалин, заросших орешником и сорной травой, это также было известно.

Руины находись вдали от проезжих трактов, миновали десятилетия с тех пор, как их навещал кто-то, кроме диких зверей. Стены рухнули, обломки их покрылись мхом, скрывая высеченные на плитах письмена. В зарослях можно было разглядеть разбитые статуи. Быть может, их посбивали с постаментов во времена легендарных походов за веру императора Дагды Великолепного. Может, постаралось неумолимое время. Но, если приглядеться, даже изначально статуи не напоминали никого из богов, чтимых ныне.

Никто не помнил, какими богам поклонялись люди, приходившие сюда в давние времена. Да и люди ли это были.

Просвещенные люди знают (а все прочие – верят): в древности мир окутывала порожденная изначальным хаосом пелена магии, населившая мир разнообразными чудовищами. И если монструозная природа одних из них была очевидна, другие по внешнему виду были весьма сходны с людьми. И находились те, кто умел этим пользоваться.

Благодарение Семи, с этим давно покончено. Чародеи, служившие земным правителям, сначала уничтожили чудовищ, а потом – друг друга. Дело довершили сами правители, обратившиеся к истинной вере и благословившие благочестивое истребление магов. С тех пор жизнь в обитаемом мире вошла в обычную колею и катится по ней под мудрым надзором Семерых. А уж совсем просвещенные люди сказали бы, что Семеро – никакие не боги, а персонификации космической энергии, управляющей вселенной. Что, конечно же, заслуживает уважения и преклонения. И то, что старшие карты в колоде изображают Семерых, – оскорбительно и кощунственно.

Еще более кощунственными показались бы им действия путника. Он извлек из дорожной сумки колоду гадальных карт и выложил ее на плоский камень, когда-то, возможно, служивший алтарем. Игрушки базарных шарлатанов – в храме, пусть разрушенном, но все же храме?

Серьезные, просвещенные люди никогда бы так не сделали. И это одно из отличий людей просвещенных от людей мудрых.

Персонификации космической энергии? Можно сказать и так.

Большая, огромнейшая часть всего, что говорится, – ложь и глупость. Но мудрый сумеет извлечь из этого мутного потока крупицы истины. В том числе – на каких местах строились древние храмы.

В колоде – тридцать четыре карты. Но сегодня ему были нужны только старшие. Поначалу он разложил их в традиционном порядке, как говорится, «от Творца до Привратника». Затем смешал, начал тянуть одну за другой.

То, что он увидел, не слишком ему понравилось.

Карта Разрушителя снова оказалась рядом с картой Матери. Ну, это понятно, этого требует символика... но почему они оказались первыми? Дальше пошла невнятица. Карты Железной Девы и Возлюбленной оказались перевернуты, а это полностью меняло смысл. Привратник оказался впереди Мастера. И неважно, кто из них есть кто в реальной жизни, важно, почему они не следуют порядку, диктуемому волей избравшего их.

Ничего. Он терпелив. Он добьется, чтоб карты легли как ему надо.

Как это в книге Аввагду Проповедника?

«...И только Творец не дал нам от себя ничего».

Ну-ну. Посмотрим.

И он бросил поверх лежащих на камне карт ту, которую вытянул последней.

Первую. Самую сильную.

Глава 3

Тысячекратная Убийца

Княжество Дробеза, сколь бы ни была в нем сильна власть его светлости, номинально являлось вассалом по отношению к королям Лейры. Правда, в те времена, когда королевство Михаль, став империей, глотало соседние государства, не поперхнувшись, Лейра также вошла в состав империи. Вполне добровольно, что характерно. Но со временем в Михале начались междоусобицы, там стало не до того, чтоб удерживать государство в прежних границах. То, что казалось незыблемым, разваливалось на глазах, и Лейра обрела самостоятельность, о которой забыла и думать.

Была вероятность, что Лейра падет под ударами хищных соседей, быстро оперившихся при отсутствии угрозы со стороны Михаля. Однако Лейра выстояла, и не в малой мере это было заслугой новой династии. Короли сумели сплотить народ, возродить его гордость, напомнив о славном прошлом, когда корабли Лейры владычествовали на всех известных океанах, отвага и мужество моряков (ну, пусть пиратов) внушали ужас врагам – и тем, кто носил человеческое обличье, и чудовищам.

Одного энтузиазма, конечно, было бы недостаточно. Но за то время, что Лейра стонала под проклятым имперским гнетом – так теперь было принято выражаться, – там были выстроены многочисленные верфи, мануфактуры, заводы, шахты. И благодаря тому, что Лейра отпала от Михаля мирно, она ничего из этого не потеряла. Экономика королевства после распада империи находилась если не в блестящем, то во вполне благополучном состоянии. И это также дало Лейре возможность выстоять в смутное время.

Кстати, теперь о «мирном отпадении» говорить не полагалось – неприлично и слишком опасно. Не успело смениться поколение, как жители Лейры уже твердо верили, что героические борцы за свободу королевства отвоевали ее в долгой и кровавой борьбе с михальскими оккупантами. Ну, может, не все верили, но такова была общепринятая точка зрения. Излишне же недоверчивым лучше помалкивать – дольше будут жить.

Возрождение древних славных традиций повлекло за собой еще одно обстоятельство. В баснословные времена, когда магия еще не утекла из мира, правители держали при себе чародеев и ведьм. Те, как правило, стремились продать свои услуги как можно дороже и обставляли их как можно эффектнее. Учреждали некие таинственные храмы, где требовали поклонения неведомым богам. Возводили в городах собственные башни, носившие напыщенно зловещие названия, чаще всего Черная или Темная.

Такая башня имелась и в Лейре. Называли ее Тысячекратная Убийца или Сестра Погибели. Говорили, будто построил ее могущественный некромант, приносивший духам бездны человеческие жертвы. И никто сейчас не мог с точностью утверждать, правда это или сказки для непослушных детей. Потом прежняя легендарная Лейра превратилась в окраинную провинцию Михаля, магия и ее наваждения, волею Семерых, бесследно сгинули, а башня осталась. Неизвестно, почему ее никто не разрушил и почему она не разрушилась сама. Может быть, на Тысячекратную Убийцу было наложено сильное заклятие. Может быть, о ней просто забыли.

Когда в правление Садалана, первого короля этого имени, стало известно, что Тысячекратная Убийца снова обитаема, разное болтали в Лейре и ее окрестностях.

Будто бы монарх сделал еще один шаг в направлении возрождения славных традиций. Будто бы это ловкий политический ход – дабы ввести в заблуждение правителей соседних стран и припугнуть непокорных подданных. Будто бы Садалан перемудрил и совершил ошибку, а может, и нечто худшее, вступив в сговор с силами тьмы.

Ибо в башне, именуемой Тысячекратная Убийца, поселилась женщина, которую иначе как ведьмой не называли. Говорили, что она возобновила все мрачные ритуалы, которые в древности творились в Сестре Погибели. Что она сумела возродить забытое искусство магии, чтобы поставить ее на службу королю.

Эта женщина редко появлялась на людях, но все же появлялась, так что можно было увериться, что она существует в действительности, а не выдумана Садаланом ради укрепления своей власти. Но никогда не было замечено, чтоб она покидала пределы столицы. При этом никто не мог утверждать в точности, что она ее не покидает.

Было объявлено, что Аойфе – так ее звали – занимается исследованиями, направленными непосредственно на пользу его величества. Если какое-то частное лицо желает обратиться к Аойфе, то предварительно надо получить разрешение из главной дворцовой канцелярии с печатью короля. Тем самым давалось понять, что все, кто жаждет приворотных зелий, мазей, долженствующих навек сохранить красоту, сильнодействующих средств для богатых дядюшек и заклятий супротив счастливых соперников и соперниц, будут поставлены на учет. А кому ж такое понравится? Да ради таких хлопот зачем соваться в Тысячекратную Убийцу? На любом базаре можно найти – без всяких канцелярских проволочек – колдуна или ведьму, что сработает дешево и сердито. А если до конца жизни будет грызть тебя сомнение, что ты погнался за призрачной магией и попал в лапы шарлатана, то это твои проблемы.

Король посещал Тысячекратную Убийцу редко, чаще – его советники или доверенные лица. О чем говорят они с ведьмой, что творит она для них, посетители не рассказывали. Разузнать иным способом было нельзя – слуг ведьма не держала. По крайней мере, слуг из плоти и крови. Ибо если король и ближние его что-то требовали от Аойфе, из Тысячекратной Убийцы также поступали заказы – на шахты, литейные заводы, к кузнецам, столярам, стеклодувам. И шептались между собой мастеровые, и кружили среди ремесленников различные толки, вроде того, что желает его величество создать для себя армию наподобие той, что была у древнего владыки Союзной империи. Одни говорят – из металла были сделаны те солдаты, другие – из камня, забылись подробности, но будто бы Аойфе по королевскому повелению ищет секрет. Это бы и понятно, это даже похвально. Но не только в ремесленных мастерских получали заказы из Тысячекратной Убийцы. Из тюрем, с позорных помостов везли в Тысячекратную Убийцу мертвые тела – те, на которые указал король. Самое верное гадание – то, что на внутренностях, так верили в древности, и что вернее может быть потрохов человека? А что, думали люди, если тюрьмы шлют в башню не только казненных, но и обреченных на смерть? И слухи о некромантии и кровавых ритуалах находили новое подтверждение, и название башни обретало прямой смысл.

Так проходили годы, потом десятилетия. Король Садалан скончался, престол занял его сын, носивший то же имя и, в принципе, продолжавший ту же политику. Он не увеличил расходы на армию и флот, но в отношениях с королевством Герне, Лунными островами и герцогством Нанна предпочитал интриги, включавшие брачные, торговые и военные соглашения, разоренным же Михалем пренебрегал. Держал пышный двор, устраивал празднества, покровительствовал искусствам и ни в коем случае не пренебрегал почитанием Семерых, напротив, количество столичных храмов в его правление заметно выросло.

Но Тысячекратная Убийца никуда не делась, и ведьма в башне – тоже.

Находились скептики, утверждавшие, будто это совсем не та Аойфе, что жила при старом Садалане. Это, мол, очередная хитрая уловка, оттого-то женщина и сидит почти безвылазно в башне – чтоб никто не замечал подмены. И что таким манером можно хоть бессмертной эту ведьму представить. Но, поупражнявшись в остроумии на эту тему, скептики некстати припоминали, что чародеи, согласно древним хроникам, жили гораздо дольше обычных людей – если их не убивали. (Впрочем, считалось, что раньше и обычные люди жили дольше, чем теперь... и вода была мокрее, и трава зеленее...) Проверить же, в самом ли деле ведьма бессмертна, охотников не находилось. А если находилось – они о том не рассказывали. Или не могли рассказать.

И по-прежнему поступали в башню механизмы, сработанные по присланным чертежам, минералы, масла, ткани, писчие принадлежности, инструменты. С дворцовой кухни – еда и вина. И по-прежнему не держала Аойфе прислуги. Живой прислуги.

Теперь разговоры об оживленных болванах, железных иль каменных, что были в ходу при Садалане I, поутихли. Иное болтали.

Духи умерших привязаны службой к Тысячекратной Убийце. Тех, кто был прислан сюда из королевских темниц, и тех, кто пробрался в башню – из жадности, из мести, из глупого любопытства. Все они нашли здесь свой конец. Ведьма даже не марала рук сама. Ее слуги – неживые слуги – делали за нее всю работу. Невидимо следили по всему королевству за врагами, чужестранными шпионами, заговорщиками. Проникали во храмы, в подземелья и в поднебесья, где творились неведомые человеку таинства, прозревали секреты прошлого и будущего. И новый король приходил в Тысячекратную Убийцу, чтобы выслушать то, что хотел узнать. То, что ведьма могла сообщить только ему.

Имя ее постепенно забывалось. Вместо него все чаще употребляли второе название башни – Сестра Погибели.

Лишь король мог чувствовать себя в безопасности, вступая в башню. Король и его доверенные, те, кому он разрешал обращаться к Аойфе, Сестре Погибели. Всех остальных ждали неведомые чудовища, вызванные ведьмой из тьмы, голодные демоны и злобные призраки.

Дабару было хорошо известно, что все эти слухи о Тысячекратной Убийце, гуляющие в Лейре и за ее пределами, – полная чушь.

На самом деле все обстоит гораздо хуже.

Ему ли не знать – в этой башне он появился на свет.

* * *

Хотя княжество Дробеза лежит не так уж далеко от столицы, носившей, по давней традиции, то же имя, что и страна, мало между ними сходства. Иначе быть не может. Дробеза вклинилась между равниной и горами, Лейра расположена на берегу моря, в глубокой бухте. Общего – разве что ветер, постоянно гуляющий по городским улицам. Но это другой ветер. В Дробезе он – то жаркий, как дыхание печи, то леденящий; когда нет дождя – удушающе пыльный, даже у крепких людей вызывающий головную боль. В Лейре ветер влажный и зимой, и летом, напоенный запахами соли, рыбы, водорослей и всеми прочими запахами портовых городов, которые одни назовут вонью, другие – благоуханием, ибо нечего воротить нос – на морской торговле стоит благополучие Лейры. Сколько бы ни твердили нынешним школьникам о воинских морских подвигах славных предков, теперь корабли Лейры не пиратствуют в дальних и ближних водах (а если и пиратствуют, то скрытно). Потомки разбойников, грабивших купцов, сами стали купцами, что, в общем, закономерно. Отправляют свои корабли, привечают чужие. Потому Лейра – город процветающий и, пожалуй, красивый, хотя никто ради этого особо не старался. Строят здесь по преимуществу из камня – с той поры, как королевство возродилось, леса основательно повырубали, а уж возле столицы – свели полностью. Нужды флота... Теперь лес приходилось возить из Герне. Из Михаля было бы сподручнее, но с Михалем отношения, сами понимаете... А вот камня было в достатке по всему побережью, из-за того, что его ломали здесь, скалы вокруг города приобрели странные, причудливые очертания. Большей частью брали ракушечник для жилых домов, для тех, кто побогаче – известняк, туф, даже гранит. Мрамор и порфир, правда, приходилось возить издалека, но это уж для дворцов и некоторых храмов.

Храмов в Лейре было множество, и самых разнообразных. Еще во времена владычества Михаля Лейра восприняла канон Семерых во вполне ортодоксальной форме, придерживаясь его и теперь.

Но, в отличие от Дробезы, у столицы не было своего особого покровителя среди Семерых. В прежние времена как-то не додумались обзавестись, а сейчас – не было смысла. В торговом городе никого не следует оставлять без внимания. Правда, если кто взялся считать – а наверное, кто-то да взялся, – то сказал бы, что больше всего в Лейре храмов Привратника, Любимой и Мастера во всех их ипостасях. Хотя порядок перечисления может быть произволен. Привратник, Лжец – господин всех обманов, уловок и хитростей. Уж кому-кому, а ему торговцы молятся прежде всего, но ему же приносят жертвы и воры, мошенники, грабители, и пусть говорят, что между ними и почтенными купцами нет разницы, сами они вряд ли с этим согласятся.

Та же история и с почитанием Фио, Возлюбленной. Она покровительствует любви: и законной, супружеской, и случайной, продажной. Стало быть, в храмы ее идут и добрые жены, и невесты, пекущиеся о судьбах своих мужчин, ушедших в плаванье, и придворные дамы, и девицы, мечтающие отхватить кавалера поприглядней, и шлюхи всех мастей, у которых всех забот – как облапошить клиента. Стало быть, нужны разные храмы, чтоб разные лики Любимой смотрели на них.

Ну а ремесленников в Лейре не перечесть, у них свои цеха и гильдии, и каждая строит храм Мастеру, чтобы успех сопутствовал их ремеслу.

Да, эти трое особенно чтимы. Но и Разрушителя не следовало обходить подношениями и молитвами. Здесь, у моря, это хорошо знали. Шторма и бури подвластны Нгаю, а также чудовищные твари морские, обитающие в его глубинах, – кракены, гигантские змеи, рыбодраконы. Говорят, чародеи их всех повывели, но моряки в это не верят – в любом портовом кабаке за вечер непременно расскажут о встречах с такими – не сами видали, так братья и кумовья. А еще может Старший Сын так тряхнуть землю, что целый город иль остров уйдет под воду, – на то он и Разрушитель. Нет, не следует пренебрегать жертвами Старшему Сыну.

Само же море принадлежит Матери, равно как и вся живность, что в нем обитает. Ей приносят жертвы рыбаки – чтоб улов был хорош, чтоб семьи их были сыты от щедрот Матери и чтоб убедила Ану – Родительницу сына и супруга своего не устраивать буйств, чтоб убаюкала его в своих объятиях, и спокойна была водная гладь.

Что до Дочери, Железной Девы, не так велика была ее паства. Она, конечно, богиня мудрости, но кто признает, что мудрости ему не хватает? Профессора и студенты, схолары – вот кто составлял круг почитателей Дочери в Лейре, но учащаяся молодежь не слишком благочестива, а ученые старцы не слишком многочисленны.

Ну а Творца, как водится, чтили по традиции и по привычке.

Фио, как было упомянуто, почиталась как покровительница супружеской любви, потому королева принадлежала к ее пастве. Супруга Садалана в политике роли не играла, в Лейре, как и в Дробезе, это не было принято, здесь вам не Михаль, где королевы, бывало, правили единолично. Но королева обязана была служить украшением двора и подавать пример женщинам королевства во всем – от нарядов и пристрастий в музыке и литературе до соблюдения обычаев благочестия. Поэтому королева в сопровождении свиты каждую седмицу следовала в храм Фио, дабы поклониться Возлюбленной. Королеву несли в закрытом паланкине, блистающем позолотой, фрейлины ехали верхом, служанки шли пешком. А гвардейцы шли перед паланкином, отгоняя зевак, – железная игла, в которую вдета шелковая нить, что тянется сквозь грубую ткань городской жизни. Это сравнение не было притянутым. Королева посещала храм, одеваясь со всей роскошью. Мода – именно так она воздавала уважение богине. Сама королева была женщиной невзрачной, блеклой, и парча, золотое шитье и кружева это лишь подчеркивали. Впрочем, скрывшись в паланкине, она все равно не была видна горожанам. Прохожим оставалось пялиться на фрейлин. Пусть они по определению были менее нарядны, да и мешали бы пышные платья при верховой езде, зато все без исключения были молоды и красивы. Да, королева должна быть украшением двора, а фрейлины – служить достойной оправой этому украшению.

Девы, помимо дворянского происхождения – дочери купцов и банкиров ко двору не допускались, – должны были отличаться прекрасными манерами, умением танцевать и музицировать, а также ездить верхом – в дамских седлах, разумеется. Все они были изящны и стройны, но не хрупки, ибо обязанности их требовали немалых сил и здоровья.

Девушка на гнедой кобылке, ехавшая в третьем ряду фрейлин, ничем не отличалась от своих подруг. Шелковое лиловое платье скрывало бархатный плащ, не слишком новый, но простым горожанкам мог показаться модным и богатым. Светлые волосы, собранные в прическу, открывали высокую шею. Она свободно держалась в седле и могла бы сопровождать госпожу не только в храм, но и на охоту.

По какой-то причине она обернулась, и взгляд ее упал на прохожего, что двигался в тени нависающих над улицей крыш. Он был высок, явно силен, закутан в черный плащ с капюшоном. Ему не было дела до процессии королевы, но он почувствовал устремленный на него взгляд. Темные глаза из-под капюшона встретились с ярко-голубыми. Мгновение прохожий и фрейлина смотрели друг на друга. И если бы судьба в самом деле владела магическими картами, в небесах бы Семеро раскинули колоду.

Но мгновение – это лишь мгновение, и эти двое двинулись каждый в свою сторону. Человек в капюшоне скрылся в тени, фрейлина последовала за процессией к храму Возлюбленной.

Не только храмы составляли красу и гордость Лейры. Рынки – Соляной, Рыбный, Скотский, Крытый. Биржа – одна из самых влиятельных в известном мире. Гостиницы любого разряда и дома развлечений. И что бы там ни говорили, Лейра в первую очередь – столица, и дворцов там тоже немало.

Дворец короля – замок, сохранившийся еще с доимперских времен, но в последние столетия перестроенный до неузнаваемости, и новая резиденция, блещущая всеми архитектурными изысками. Отели аристократов и торговых магнатов. Особняки тех, кто претендовал на родство с морскими героями древности, и беззастенчивых нуворишей. Вереницы статуй, многотонные кружева лепнины.

И посреди всех этих красот – Тысячекратная Убийца.

Как кость в глотке.

Нет. Как нож в груди.

Она принадлежала к старому дворцовому комплексу, построенному еще в те времена, когда дворец королей Лейры являл собою воинскую крепость. Неловко признаваться, но, похоже, преступный некромант, построивший Тысячекратную Убийцу, и героические морские короли были как-то связаны. Вероятно, тогда колдовская башня была частью дворца. В новое время дворец, как сказано, перестроили, но отрезок крепостной стены, охранявшей служебные корпуса, сохранился, равно как и мост, соединяющий стену с Тысячекратной Убийцей. Собственно, это был даже не мост, а крытая галерея. Но вот в галерею мост превратили уже при Садалане I. Из города не должны были видеть, кто из дворца направляется в Тысячекратную Убийцу. Равно как не подобало видеть, что ведьма, Сестра Погибели, посещает дворцовые покои.

У Тысячекратной Убийцы было три входа, это только в сказках у колдовских башен вход один-единственный, а то и вовсе отсутствует. Первый – наверху, за галереей, для короля и его посланцев. Главный – парадный, если уместно по отношению к Сестре Погибели такое выражение. Якобы каждый, предварительно заручившись высочайшим разрешением, мог ударить молотком в окованную железом дверь, и она открывалась пред ним. Говорили, что открывалась. Третья дверь была предназначена для тех поступлений, что получала ведьма от мастеровых, и находилась за мощеным двором за крепостной стеной. Иначе бы подводы к двери не подъехали.

Аойфе крайне редко встречала посетителей у входа. То есть короля, наверное, встречала, но этого не было видно.

А вниз спускаться – нет. Вряд ли боялась... Считала ниже своего достоинства? Ленилась?

Но в ответ на условный сигнал двери открывались сами по себе и так же захлопывались за спиной дрожащего от ужаса или напыщенного в напускной отваге гостя.

То же самое и со входом со двора. Мастеровые иль грузчики – те, кто сопровождали подводы, – в башню бы не сунулись. Но открывалась перед ними некая камора, куда они заносили то, что привезли, и поспешно выходили. Дверь захлопывалась, а ежели снова постучишь через некое время – та же камора откроется вновь пустая.

Люди шептались, толкали друг друга, поминали колдовство. Они были не дураки и понимали: камора – это подъемник, наподобие тех, что на купеческих складах имеются. Но ведь подъемник сам по себе подыматься не станет, ворот же крутить надобно, и никакая баба этого не осилит. Тяжеленная же камора. А в башне больше никого нет. То есть людей нет, а кто там есть – неведомо. Куда ни кинь – все одно колдовство.

Потому, хоть и редко выходила Аойфе принять то, что ей привезли, проверить, не напутали ли чего, никто не решался ведьму обмануть, урвать что-то в свою пользу. Платила она завсегда вперед, деньги дворцовая служба доставляла. Обманывать – себе дороже. Лучше оставить все, что нужно, – и прочь от проклятой двери.

В прошлый раз Дабар воспользовался этой дверью. Больше он подобной ошибки повторять не намеревался.

Главная дверь прекрасно просматривалась отовсюду – и со стены, и со стороны города. Скорее всего, за ней велось наблюдение, и, хотя наблюдатели совсем не беспокоили Дабара, они могли поднять тревогу и помешать. А время таяло.

Оставалась королевская галерея. Для освещения в ней были прорезаны небольшие круглые окна, пролезть сквозь такие могла бы лишь кошка, ну, может быть, малый ребенок, но никак не взрослый мужчина. Крыша там черепичная, он мог бы легко проломить ее или просто прорубить мечом. Но это слишком шумно.

Выходит, надо проникнуть на галерею со старой крепостной стены. Даже если вход на галерею заперт, это в любом случае не башенные ворота.

Стало быть, выбор сделан. Пока есть время. Пока есть силы. Надо успеть.

Но все-таки следует дождаться темноты.

Если отвлечься от мрачной славы, внешне Тысячекратная Убийца ничего особо ужасного собою не представляла. Ни черепов, насаженных на колья, ни груд костей на карнизах, ни изображений древних чудовищ над окнами и дверьми. Если чем башня и привлекала внимание, так это своей безнадежно устаревшей архитектурой. Простой куб из грубого темного камня, так уже тысячу лет никто не строил.

Старая стена за дворцом, вероятно, была помоложе на пару-тройку столетий. Выстроена она была так, что пространство между ней и башней просматривалось (и простреливалось) не полностью. Оставался угол, куда со стены заглянуть было крайне сложно, а большую часть суток там лежала густая тень. Ночью – непроглядная. Но не Дабара пугать тьмой.

Наверное, был здесь когда-то ров – когда здесь проходила граница города. Теперь это сердце его, кто здесь оставит ров? Если был – давно засыпали, а стена словно просела от времени, и подножие ее поросло травой. Но все равно высока. Однако у Дабара была с собой веревка, длинная, с крюком, чтоб зацепиться за камень. И веревка, и крюк прочны, испробованы в деле. Воровской инструмент, не палаческий, но какая сейчас разница?

И не подвел воровской инструмент, выдержал. Протиснувшись в бойницу, Дабар веревку на месте не оставил, спрятал под одежду – пригодится еще в башне. Ночь была темна и беззвездна. Взбираясь по стене, Дабар не слышал обычной по этому времени переклички часовых и не знал, есть ли здесь стража. Знал – стражники, сколько б их тут ни было, помешать ему не сумеют. И не хотел признаваться себе – он желал, чтобы здесь была стража. Да кто угодно – часовой, гонец, соглядатай, придворный.

Хоть сам король.

Не помешало бы – помогло.

Но на этом отрезке стены никого не обреталось. Когда король свершал свои визиты в Тысячекратную Убийцу, он не хотел, чтоб были свидетели.

Придется надеяться только на собственные силы. Впрочем, на иное он и не рассчитывал.

Как он и предполагал, вход на галерею от стены был отгорожен дверью, и дверь заперта. Дабар ощупал ее. Сразу чувствуется, что делалось в новое время и для высоких особ. Деревянная, вся покрыта замысловатой резьбой. И хлипкая – не пришлось даже рубить, достаточно было надавить плечом.

Галерея открылась перед ним – пустая, но из-за странных этих окон словно бы заполненная тенями. Дабар не обращал внимания на их игру. Он бежал. Вперед, через всю галерею. Это самая легкая часть пути, он добрался до башни, но еще не вошел.

Надо спешить.

В стены галереи были врезаны кольца для факелов. Но сегодня факелы отсутствовали. Посетителей нынче не ждут. Но это неважно.

Дверь в башню. О, эта не сравнится с прежней. Плечом ее не высадить, мечом не разрубить. Обита железом. И замок. Хитрый замок. Но это тоже неважно. Один из ножей, прихваченных из Дробезы, мог быть использован как отмычка. Снова воровской инструмент. Чему только палач не научится у своих клиентов.

Может быть, на замок наложено мощное заклятие, здесь ничего нельзя исключать. Но вряд ли заклятие рассчитано на столь пошлую вещь, как отмычка.

Дверь открылась – до странности бесшумно, учитывая, какая она тяжелая. В коридоре, который открылся за ней, Дабар никогда не был. Но тут ничего нельзя было утверждать точно. Тысячекратная Убийца стоит сотни лет – и каждый раз она иная.

Теперь Дабар не бежал. Он не знал, какие в этой части башни ловушки, но в том, что они есть, – не сомневался.

Люди говорят, что никто не осмеливался вой– ти в башню без разрешения. Неправда. Были смельчаки, что стремились добыть тайны Тысячекратной Убийцы. Были глупцы, искавшие здесь сокровища.

Дабара ни тайны, ни сокровища не интересовали.

Он шел в кромешной тьме, стараясь ступать тихо. И когда одна из плит под его ногой ушла вниз, был почти разочарован. Так просто?

Хотя самые простые ловушки – самые действенные. Ухватиться за края проема он не успел, к тому же в руке у него был нож. Нож и спас ему жизнь. Падая, Дабар вогнал его в стену шахты. Будь стена сплошной, это бы не помогло. Но острие попало между каменными плитами. Дабар нащупал выступ в стене, это помогло удержаться и дало пусть слабую, но опору. Правая рука была свободна, и Дабар сумел вытащить своевременно припрятанную веревку. Бросать пришлось дважды, прежде чем крюк за что-то зацепился.

До проема длины веревки не хватало, но Дабар не собирался лезть туда, откуда упал. Это заняло бы слишком много времени. Он упал изрядно глубоко, в шахте трудно было сообразить – насколько.

Тысячекратная Убийца изнутри гораздо больше, чем снаружи. Магия здесь ни при чем. Там есть еще подземелья. Но не туда сейчас его путь. Впрочем, Дабар сам еще не был уверен – куда.

Надо искать. Этот колодец не может быть сплошным. Башня вся прорезана ходами. И не только ходами. Вентиляционное отверстие – вот что Дабару посчастливилось найти. Достаточно широкое, чтоб по нему можно было проползти. Стиснув зубы, упираясь плечами в камень, но все же проползти. Упорство было вознаграждено. Дабар оказался в одном из коридоров за стеной. Весь вопрос – в каком. И какие ловушки там его поджидают. Если б он решил, что падением в колодец все ограничилось, он был бы уже покойником. Ловушек здесь полно. Не для Дабара – для любого незваного гостя Тысячекратной Убийцы. Пока что все удавалось преодолеть без труда, но это только начало. Туп тот, кто не верит в колдовство. Еще тупее тот, кто принимает за колдовство механические устройства. А в результате здесь ты всегда в дураках, потому что не знаешь, с чем столкнулся – с магией или с механикой.

Так было, когда во тьме коридора вспыхнул огненный шар, прокатился по воздуху, разбрасывая ослепительные брызги. К большинству мороков Дабар был нечувствителен, но встречались исключения. Здесь попадались такие, что могли создать полную иллюзию. Человек задыхался, считая, будто он тонет и захлебывается водой, покрывался кровоточащими волдырями от ожогов, в то время как вокруг него была пустота.

Огненный шар взорвался, расплескался пламенем по коридору, дохнул жаром в лицо Дабару. Он мог отступить, поискать другой выход. Однако ловушка, скорее всего, и была на это рассчитана – на то, что человек перед стеной огня отступит, а то и вовсе побежит. Дабар так не сделал. Запахнувшись в плащ, опустив на лицо капюшон, чтоб не опалило, он бросился вперед.

И едва не задохнулся, потому что пламя было не иллюзорное, а самое настоящее. Чутье на мороки не подвело его. Он мог отличить огонь, который не обжигает, от огня пожирающего. Еще готовясь к походу, он пропитал ткань плаща зельем, защищающим от воспламенения (палачи много чего умеют, верно?). Окажись он в центре большого пожара, например посреди горящего дома, это бы не спасло, но было достаточным, чтобы преодолеть преграду.

Почти врезался в угол – коридор делал поворот. А за поворотом – лестница, один пролет – вверх, другой – вниз.

Довериться своему чутью. Искать.

Вниз. Это не тот путь, что ведет в подземелье, это дорога к мастерским, а искать, скорее всего, надо именно там.

Он еще не успел приблизиться к лестнице, когда услышал шаги. Тяжелые шаги и скрип. И увидел тень на стене.

Человек неопытный по звуку шагов и по тени счел бы, что это рыцарь в доспехах. О, если б это было так! Дабар многое бы отдал, чтобы встретить здесь противника из плоти и крови. То, с чем ему предстояло сразиться, не было ни рыцарем, ни человеком. Не было даже существом.

Самые дикие слухи о Тысячекратной Убийце порой оказывались близки к правде. В данном случае – слухи о том, будто в прошлое царствование в башне творили искусственных воинов. Будто бы непосредственно по заказу покойного Садалана. Неизвестно, был ли такой, но тварь, встретившаяся Дабару у лестницы, если не являлась воином в полном смысле слова, вполне в состоянии была не только напугать – изувечить и убить.

С виду «воин» и впрямь отдаленно походил на рыцаря в латах, но перепутать можно было лишь в темноте и с перепугу. Пропорции человеческой фигуры соблюдены были приблизительно. Вместо лица – маска с прорезью, наподобие той, что бывает на наличнике шлема. И кажется, будто за этой прорезью мелькает пламя – не такое, что недавно бушевало в коридоре, но иной природы.

Держал он не меч – топор, и такой, какой человеческие руки поднять были не в силах. Полностью из металла – включая рукоять. Ни сломать, ни перерубить его было невозможно.

Меч палача не приспособлен для боя, но кто обучен сражаться, будет сражаться и таким. Противник берет только силой, только неутомимостью – ни ловкости, ни особого искусства нет в его манере боя. Не заложено. Он создан для того, чтоб устрашать, а если ты слишком глуп, чтоб убежать – не догонит ведь, слишком неповоротлив, – тебя измотают, затопчут, зарубят.

А если ты – не глуп? Если тебе известны уже рукотворные воины, если ты имел с ними дело?

Важно лишь – из чего они сотворены. В сумраке не сразу разберешь. Был бы каменный – и впрямь лучше сразу убраться. Но каменный не поднимется по лестнице – слишком тяжел. Они все должны быть в подземельях.

Металлический – немногим лучше, но, судя по скрежету, издаваемому его суставами, никак он не может быть из металла.

Тогда – самое большое везение, если здесь вообще применимо это слово. Потому что обычный клинок не всегда способен разрубить глину, обожженную до такой прочности, что она почти уподобилась камню, но меч палача может. А он, Дабар, даже сейчас движется быстрее, чем это создание. Только приблизиться на расстояние удара. До сих пор он только уклонялся. Отбивать удары топора не имело смысла. Не по топору следовало бить. Однако топорище и руки создания, которые сами по себе оружие, не позволят приблизиться – размах велик. Ну, так нужно это использовать.

Он успел – прежде, чем топор опустился на его голову, прежде, чем эта тяжелая неповоротливая громада задела его, – иначе бы Дабар не удержался на ногах. Нужен был единственный удар, и в этот удар он вложил все силы, что у него оставались. Таким мечом, как у него, колющий удар не нанесешь, можно только рубить. И он рубанул.

Это было не сложнее, чем снести приговоренному голову с единого замаха. Но сил требовалось больше.

Глина прочна, как камень, но, если выпустить на волю то, что заставляет рукотворного воина двигаться и убивать, она останется всего лишь глиной.

Дабар рубанул наискосок, разбив подобие шлема, и чародейский огонь, поддерживавший видимость жизни, вырвался, рассыпался искрами и погас.

В тот же миг бесчисленные трещины пошли по чудовищному корпусу, по конечностям. С тяжелым грохотом на пол свалился топор, и откатился, звеня. И Дабар отступил, чтоб уничтоженный воин, разваливаясь, не задавил его обломками.

Так не случилось. Он развалился – рассыпался. Сухая глина.

И впервые за ночь Дабар по-настоящему ощутил, как он устал.

Ничего, бывало и хуже. Гораздо хуже.

Новый пролет лестницы. Поворот. Кажется, коридор знаком. Он на верном пути. К сердцу Тысячекратной Убийцы.

И его собственное сердце едва не стало мишенью. Тьма и развитый слух – вот что спасло Дабара. Или нет – в темноте поневоле прислушиваешься, уповая на слух более, чем на зрение.

И стрела, летящая в ночи, не поразила его. Тяжелая стрела, из тех, что годятся для арбалетов, вонзилась в стену. А за ней словно град – другие. Увернувшись от первой, Дабар быстро определил, где безопасней всего, и отступил. Ибо знал – в него не стреляют. Очередная ловушка. Никакой магии – просто механика. Даже самого извращенного ума не хватит на то, чтоб каждый раз изобретать сложные хитрости.

Но Дабар слишком много уворачивался, отступал, выкарабкивался. Ему было нужно другое.

О, хоть бы один живой противник!

Кто бы иной воззвал к Семерым или иным богам и демонам. Дабар не молился. Знал – бесполезно. По многим причинам.

Надо идти, пока есть еще силы.

С ловушками механическими он справится, а колдовство против него бессильно.

Он не замечал, что не бежал уже – брел.

За лестницей – подвесной мост. Нетрудно догадаться, что поджидает здесь незваного гостя. Мост висит на цепях и без труда поднимется или опустится, стоит лишь на него ступить. Или вовсе перевернется. А если не ступать? Если ухватиться за эту самую цепь, раскачаться и заодно раскачать эту дохлую конструкцию, а потом перепрыгнуть на другую сторону?

Это почти удалось. Почти.

Он был уверен, что живых существ здесь нет, но представлял себе существ хотя бы внешне человекоподобных. Не зверей. И уж тем более не птиц.

А то были именно птицы: черные, остроклювые, похожие на ворон, но не вороны – впрочем, в птицах Дабар не разбирался. Они ринулись на него стаей, неведомо откуда, клювами целясь в глаза, он успел прикрыться рукой, и удары пришлись по ней. Как будто десятки кинжалов воткнулись. Железные клювы. Железные птицы. Он был прав – нет здесь живых. Живых он мог бы мечом зарубить, от железных – меч не поможет.

Дабар, однако, не спешил сдаваться. Это не механические твари, а колдовские, а с одним таким он сегодня уже справился. Если меч не разрубит птицу, то способен сбить. А бить можно и вслепую – на свист металлических крыльев, разрезающих воздух.

Он переоценил свои силы. Птиц было слишком много. Сколько бы ни отражал он их атаки, цепляясь рукой за цепь и уткнувшись в нее лицом, а другой – отбивая остроклювых, они продолжали терзать его, и кровь текла по рукам, плечам и шее, глаза только чудом оставались нетронутыми.

Прыгнуть? Но он не знал, что там внизу. Есть иная возможность...

Он ударил мечом по одной из цепей, державших мост, перерубил, и этого оказалось достаточно, чтоб нарушить общее равновесие: все поехало, Дабар, держась за уцелевшую цепь, повис на ней, а мост, перекосившись, загородил его от проклятых птиц, словно щитом. Тогда он наконец-то смог оттолкнуться и прыгнуть – не вниз, а туда, куда хотел – на выступающий из стены каменный козырек, за которым – черный во тьме – открывался проем. Приземлился и тут же рухнул на колени. Если бы дверь была закрыта, пришлось бы – рубить? Ломать замок? Достанет ли его на это?

Дверь не была заперта; вернее, там вовсе не было двери – проход открыт. Дабар прополз туда, надеясь отдышаться и встать.

И с лязгом за ним опустилась решетка.

Проклятье. Проклятье. Проклятье.

Все-таки попался.

Случись это раньше, он бы вырвался, а теперь лежит здесь, израненный, истекая кровью...

Истекая... кровью?

Вгляделся, как мог, руками провел по изболевшему телу.

Крови нет. Ран нет. Ни единой царапины.

Все-таки морок. Железные птицы... придумано славно. Другой спрыгнул бы вниз и разбился. Но тот, кто слишком много знает о ловушках, тот, кто уверен, что отличит наваждение от яви...

Он выплясывал на мосту, на цепи, словно ярмарочный паяц на канате, отмахиваясь мечом – от пустоты.

Как паяц? Нет, хуже. Марионетка на нитке, что дергается сообразно чужой воле, для развлечения любопытствующего взора.

Это значит – одно. Он добрался туда, куда шел. Он у цели. И у него нет сил. Его провели, как обычно.

Огонек вспыхнул во тьме и поплыл по воздуху, освещая стены. Обивка на них и ковры были почти скрыты полками с книгами, чертежами, картами, гравюрами. На полу, поверх каменных плит, – дощатый настил и плетеные циновки. От сквозняков и сырости. Роскоши нет в Тысячекратной Убийце, но имеются там углы, где удобно и даже уютно.

В удобном кресле с высокой спинкой она и сидела. Огонек поколебался у ее лица и вернулся в светильник на столе, заваленном рукописями.

– Здравствуй, сын мой.

Голос – глубокий, ровный. Воплощенный покой. Нет ничего хуже, чем в это поверить. Такая же ловушка, как все остальное.

– Ты знала... – прохрипел он. – С самого начала... знала.

– Конечно. Как только ты проник в башню. Беда твоя в том, что ты предсказуем. Тебе обязательно надо пробираться сюда тайно. Если б ты хоть раз догадался просто постучать в главную дверь и открыто войти, может, у тебя и был бы шанс.

– Я запомню. В следующий раз – так и сделаю.

– Ты уверен, что он будет – следующий раз?

Он не был в этом уверен. Ей даже не нужно его убивать. Просто подождать, пока смертная слабость его одолеет.

– Рядом с тобой кувшин. Там вода... и некие снадобья. Тебе станет легче.

– Ты знаешь, что не вода мне нужна.

– Знаю. Но этого дать не могу.

Глаза – янтарно-желтые, что в древности считалось верным признаком чародеев, – были устремлены на Дабара, и, как лист окаменевший, как мертвый паук, утонувший в янтаре, мерещилась в них тень сострадания.

Тоже ловушка? Или все же нет? Если нет – еще хуже.

Кувшин и впрямь был там, где она сказала. Как оказался? Чародейством доставлен? Или с вечера там стоял, дожидаясь, пока Дабар свалится на пол без сил?

Трясущимися руками притянул кувшин к себе, захлебываясь, отпил. Прилива сил не ощутил, но боль во всем теле отступила, и он, по крайней мере, мог владеть собственным голосом. И поднять голову, чтоб взглянуть в самое ненавистное лицо в мире.

Ничего особо пугающего в нем не было. Сестра Погибели вовсе не была жуткой старухой, какой стращают простофиль. Говорят, чародейки также предстают в облике обольстительных красавиц. Но только не в этом случае. Может быть, когда-то давно, пока не утратила к этому интерес...

Возраст ее определить было невозможно. Ясно лишь было, что она немолода. Но ни единой морщины, лишь складки в углах рта и между бровей. Черты удивительно четкие. Бывают лица – их словно из глины лепили или топором рубили; это словно бы создано резцом. Волосы полностью убраны под темную головную повязку. Кожа от природы была, несомненно, смугла, но за долгие годы в башне посветлела, приобрела некий желтоватый оттенок – впрочем, возможно, так казалось в сумраке.

Она не изменилась. Она, вероятно, уже не способна меняться.

– Тебе лучше, сын мой? – участливо спросила она.

– Не смей меня так называть. Ты... не родила меня.

– О да. Я всего лишь дала тебе жизнь.

– Я... не просил...

– Дети, что рождаются на свет обычным путем, тоже не просят. Так как бы ты предпочел, чтобы тебя называли? Создание? Тварь? Гомункулус?

Он не отвечал. Если она заставит его с собой разговаривать, это – конец. Он сдастся. Он позволит себя убедить, как все, кто говорили с ней, – короли, министры, ремесленники...

– И вот ты вернулся. Чтобы убить меня, как пытался и прежде. Что ж, я перед тобой, а у тебя под рукой меч и ножи. Почему бы тебе не попробовать снова?

Что это – уловка? Издевка?

– Или я слишком далеко? Я могу подойти.

Она встала с кресла, сделала несколько шагов навстречу. Поверх темного суконного платья на ней был длинный черный жилет из тисненой кожи.

Аскеза элегантности. Защита от искр и брызг химикалий. Однако не от клинка.

Но меч поднять он не смог. Тяжесть, выручившая его в прошлый раз, теперь оказалась губительна.

Она подходила ближе. Оставался нож. Нож он еще в состоянии метнуть. С такого расстояния промахнуться невозможно. Только сосредоточиться. Руки дрожат... но она вряд ли сделает подарок, наклонившись, чтоб он мог ударить. Она – не самоубийца. Она его испытывает.

Он не просто промахнулся. Нож пролетел в нескольких шагах от Аойфе, глухо брякнув где-то за столом.

– Ты не можешь меня убить, – грустно сказала она.

– У меня просто... нет сил.

– Неверно. Сил бы хватило. Но ты не можешь. Или ты забыл, как было в прошлые разы?

Он не забыл. Но промолчал.

– Понимаешь, это в тебе заложено. Созданиям свойственно восставать против создателя. Стремиться свергнуть и убить. Поэтому я изначально устроила так, чтоб ты не мог убить меня, как бы ни хотел. Наверное, это была ошибка.

Он бы засмеялся, если б легким не было так больно.

– А что во мне не ошибка?

На сей раз она пропустила вопрос мимо ушей.

– Ты должен был стать совершенством. Любая женщина мечтает о таком для своего сына, но у других нет для этого ни средств, ни сил, ни возможностей. У меня были. Старый король думал, что я тружусь для него, и предоставил мне все, что я требовала. Идеальный воин? Может быть. Но этого нельзя было достичь ни с помощью науки, ни с помощью магии. Если работать с ними по отдельности, да. Иначе бы получилась одна из тех безмозглых поделок – глиняных, железных, деревянных, что исполняют здесь черную работу, либо живой труп. Я изучила сотни возможностей, я поставила тысячи опытов...

Пока она говорила, огонь из светильника, будто вторя ее словам, снова поплыл вдоль стен, освещая корешки книг, схемы, вычерченные умелой рукой, и черновые наброски.

– Но все это было бы ничто без силы, которая должна была претвориться в волю. Та сила, которую я смогла получить только здесь, в башне, она копилась годами, десятилетиями, но мне хватало терпения. Ты должен был стать совершенством...

– А стал чудовищем. Та сила, что я получил... она поддерживается только чужой болью, чужими муками, чужой смертью. Ты этого хотела?

– Нет. Это была ошибка. И я не знаю, где я ее допустила. Где произошло искажение замысла...

– Искажение? Так ты это называешь? Лучше б ты продолжала делать игрушки из глины и железа. Они ничего не чувствуют. Люди боятся меня и ненавидят, и правильно делают. Я сам себя ненавижу. Есть женщина, которая меня любит, но я боюсь до нее дотронуться, чтоб не причинить ей боли. Потому что чужой болью я живу. Убийствами и пытками. И все это из-за твоих великих замыслов. Кто из нас настоящее чудовище?

– Разумеется, я, кто бы спорил. – Дабар не заметил, как она отошла, но Аойфе вновь сидела в кресле, словно бы вовсе с него не вставала. А может, и впрямь не вставала, не подходила к нему. И потому он швырял нож в морок. – Говоришь, тебя ненавидят и боятся? Уж мне ли не знать, что это такое. В этом королевстве я исполняю роль пугала, и очень хорошего пугала. Уж сколько лет на Лейру не нападал внешний враг и не сотрясали ее восстания. Достаточно моей славы для защиты. Король это понимает и ценит. Поэтому он, как и его отец, по-прежнему предоставляет мне все, что я прошу. Только меня политика не интересует. Наука и магия – вот область моих исследований. Я узнала многое, очень многое, сочетая две эти сферы деятельности. Даже при нынешнем всеобщем упадке магии чистая наука не позволяет свершить того, что достижимо в союзе с чародейством. Наука позволяет строить машины, способные заменить десятки и сотни рабочих, но стоит ли их заменять? Ведь те, кто останутся без работы, умрут с голоду. Наука позволяет излечивать множество болезней, но лучше не пытаться с ее помощью воскрешать мертвых. Так что мои исследования не выходят за пределы этой башни и покоятся в области чистой теории, без практического применения. Король, вероятно, понимает и это. Но в любом случае я обхожусь ему дешевле, чем армия идеальных солдат.

– Зачем ты мне все это говоришь?

– Это ответ на твой вопрос: кто из нас истинный монстр. Умирающая магия рождает чудовищ. Что поделать.

– Тогда – если тебе все равно... а я не могу убить тебя... убей меня. Положи этому конец.

– Мне не все равно... и убивать тебя я не стану. Не хочу. Я виновата перед тобой. Признаю. И не буду исправлять свои ошибки таким образом.

– Я не прошу у тебя исправлять...

– Это неважно. Ты не хочешь, чтоб я называла тебя своим сыном, но ты дорог мне. Пожертвовать тобой... той силой, которая скапливалась столько лет...

– Тебе жаль не меня, а трудов, на меня затраченных?

– Однако, как гладко ты заговорил... умеешь ведь. Отчасти ты прав. Но лишь отчасти. Маги живут долго, настолько долго, что совесть у них отмирает. Но когда-то она у меня была. И ты нужен, чтоб напомнить об этом.

– И твоей отмершей совести не важно, за чей счет я существую?

– А тут я полагаюсь на тебя, но я назвала не все причины, по которым не стану тебя убивать. Да, я виновата, и не снимаю с себя вины. Но и ты тоже... даже такой, как есть... не оправдал чаяний. Ты выбрал самый легкий путь для того, чтоб выжить. Это слабость. А я не хочу, чтоб мой сын был слабым. И надеюсь, что ты найдешь иной выход. Нет, я не стану тебя убивать. Сейчас ты уснешь, и я вывезу тебя из башни и из города. У тебя еще достаточно сил. Ты сможешь выжить.

– Я выживу, – хрипло прошептал он. – Не надейся. Я не убью себя. А когда у меня снова будут силы, я вернусь и убью тебя, ма-туш-ка!

– Как хочешь, – в ее голосе не было страха. Странным образом в нем слышалась досада. Словно бы она устала объяснять нерадивому ученику очевидное и каждый раз получать неправильный ответ. – Как хочешь.

Глава 4

Игра в шашки

Когда его светлость покидал Дробезу, он редко брал Фиахру с собой. Это не было знаком немилости, скорее наоборот. На кого еще оставить город, кроме верного Фиахры? Верного и достаточно непопулярного, чтоб он не впал в соблазн самому захватить власть.

Тем более что князь крайне редко покидал столицу надолго. Но покидал. И не только по необходимости, но и удовольствия ради. Охота – наиглавнейшее развлечение благородного человека, если не считать войны, разумеется, но сейчас Дробеза войны не вела. Ловчие князя сообщили, что в предгорье вроде бы видели кутху – особо редкого и опасного зверя, считавшегося почти вымершим. Именно из-за того, что кутха был опасен и убить его было весьма затруднительно, в прошлом всевозможные правители стремились показать свою доблесть и удаль в охоте на этого хищника. Особенно славились императорские охоты на кутху в Михале, когда на травлю выкатывалась едва ли не целая армия. Против такого ни рога, ни могучие челюсти, ни почти непробиваемая шкура не помогут. В результате едва ли не все кутхи в известных странах оказались перебиты. По крайней мере, их появление не отмечалось уже десятилетиями. И вот – такая удача.

Пропустить подобный случай Лайгде не мог и с большой свитой выехал из города. А Фиахра остался. Еще бы. Он толстый, он снулый, он ленивый. Куда ему до кавалерственных забав. Ему на лошадь-то взгромоздиться – труд великий. Его поросячье дело – в кабинете сидеть да бумажки перебирать, может, еще просителей выслушивать. А утомится – тешить пузо обедами, развалившись где-нибудь в тени у пруда, ибо опять жара, жара...

Он так и делал. Отдыхал в тени у пруда – причем не в собственном, а в княжеском саду, куда прошествовал прямо из канцелярии. Домой в перерывах между разбором бумаг не уходил. А те, кто приходили под видом просителей... порой там даже попадались настоящие просители. Тут и начиналась главная работа.

Как классифицировать человека, которого Фиахра согласился принять в беседке у пруда, министр не знал. Его светлость пренебрегал такими занятиями, как беседы с доносчиками и соглядатаями. Хотя, конечно, ведал о существовании подобных субъектов и охотно пользовался результатами их деятельности. Отделять же мух от жаркого в этом обеде предоставлял Фиахре.

Изначально Фиахра был склонен отнести человека, искавшего с ним встречи, к категории «мухи». Но в донесениях, полученных Фиахрой от его соглядатаев, промелькнули некоторые сведения, поколебавшие его уверенность. Разумеется, оный магистр Горонви мог оказаться просто чрезвычайно ловким мошенником. Что ж, таких тоже можно использовать.

Вопреки общему мнению, Фиахра вовсе не был обжорой, а его полнота объяснялась не слишком крепким здоровьем. Ел же он умеренно. И скромный (по дворцовым меркам) обед княжеский повар, знавший вкусы министра, приказал подать в беседку. Откушавши отварной рыбы – морской, что было деликатесом в Дробезе, – бульона и свежих хлебцев, Фиахра вытер руки полотняной салфеткой. Благосклонно кивнул слуге, который, придя забирать посуду, принес доску для шашек – на случай, если министр пожелает поразвлечь себя на свежем воздухе. Что делать еще толстяку, лишенному радостей охоты?

Но шашки – игра для двоих. Следовательно, почтенному Фиахре нужен партнер. Для чего еще может прийти посетитель в беседку на берегу пруда? Беседка каменная, но замысловатая резьба делает ее открытой любопытствующим взорам. Для Фиахры на каменной скамейке – ковры из Нанны и мягкие подушки, дабы толстяк удобно устроил свою жирную задницу. Для приглашенного – ничего подобного, пусть себе посиживает на камне. Почувствует разницу.

Так думал Фиахра, расставляя синие и красные шашки на доске.

Посетитель терпеливо ждал. Он был выше Фиахры ростом, и это было заметно даже после того, как министр манием руки разрешил ему сесть. Ростом выше, а возрастом примерно равен, во всяком случае казался.

Крупная голова на крепкой шее. Волосы темные, чуть тронутые сединой, густые и довольно длинные – до плеч (словно бы в укор Фиахре, успевшему облысеть). Выступающие скулы, хрящеватый нос. Бороду и усы бреет, и не прячет резкого, почти квадратного подбородка и рта – крупного, но правильных очертаний. Глаза – Привратник его знает, какие у него глаза, – веки тяжелые, затеняют. Похоже, что темные.

Одет он был более чем скромно. Тускло-зеленый плащ – капюшон сейчас был откинут, темно-серый шерстяной кафтан с костяными резными пуговицами, такие же штаны, высокие кожаные башмаки со шнуровкой. Все приличного качества, но далеко не новое. Будь он одет похуже – выставили бы подобного посетителя из дворца в шею, будь он одет получше – на него б обратили внимание. Если было при нем оружие, отобрали при входе, оставив из имущества лишь то, что явной угрозы не представляет.

– Стало быть, маг, – задумчиво произнес Фиахра, делая первый ход.

– Если так угодно вашей милости.

Голос когда-то, в незапамятные времена, был звонким и богатым, теперь же стал глуховат. Как будто человек этот в дальнем пути наглотался пыли дорог.

– Моей милости угодно не верить в магию.

– Почтенный Фиахра отрицает всю известную историю нашего мира, что покоится на магии?

Он тоже сдвинул шашку. Рука у него была хоть и крупная, но ухоженная, с чистой кожей и аккуратно подстриженными ногтями. У простолюдинов таких рук не бывает.

Ни ход, ни реплика Фиахру смутить не могли.

– Письменные источники неоспоримо свидетельствуют, что магия – попущением Семерых, разумеется, – существовала. И они столь же неоспоримо свидетельствуют, что оная магия по воле богов исчезла.

– В словах вашей милости много верного. Магия пронизывала наш мир, подобно тому, как кровеносные сосуды пронизывают человеческое тело. Что происходит с человеком, если крово– обращение нарушено? – Пришелец внимательно посмотрел на Фиахру. – Он болеет, а потом умирает.

Сравнение Фиахре вовсе не понравилось. У него, как уверял личный лекарь, были пробле– мы с кровообращением, из-за этого и возникали боли в сердце, одышка и нездоровая полнота. И собеседник глядел, будто знал об этом. А может, и впрямь знал – лекаря на то и существуют, чтоб их подкупать.

– Но наш мир благополучно существует.

– О, да. Хотя я бы не стал называть его полностью здоровым. Потому что на протяжении столетий правители, жрецы и главным образом сами чародеи занимались тем, что мешали нормальному кровообращению. Однако, как вы только что изволили выразиться, мир существует. А следовательно, существует и подпитывающая его магия. Пусть и в ослабленном виде. Но даже в ослабленном виде ею можно воспользоваться.

Фиахра хмыкнул.

– Объяснитесь, э-э-э... Горонви.

– Любая сила, уважаемый Фиахра, не действует сама по себе. Не так ли?

Будь Фиахра несколько более религиозен, он счел бы подобное утверждение двусмысленным, а то и кощунственным. Действовать любую силу заставляет прежде всего воля богов, и Горонви следовало высказаться об этом однозначно. Но Фиахра религиозен не был и продолжал слушать.

– Предположительно, раньше магия могла выразить себя в стихийных явлениях... своеобразных выплесках силы. Могла создавать существа, которых нет более в мире, – драконов, монстров и тех, кого мы обычно именуем оборотнями и демонами. Но, как мы только что установили с вами, почтеннейший, в наше время ничего подобного не происходит. Сила может действовать только через посредство людей. Не всех, но имеющих к ней восприимчивость. Одаренный человек сумеет подобную восприимчивость осознать. И он вдвойне, втройне одарен, если сумеет обучиться этой силой управлять.

– Очень мило. И себя вы, конечно, относите к этой породе людей.

– Вы не ошиблись. Быть может, мы не можем сравняться могуществом с магами древности. Но наложение ограничений имеет определенные преимущества. Это дает нам возможность лучше изучить свои способности.

– «Мы»? «Нам»? Стало быть, таких, как вы, много?

– Мало. Прискорбно мало. А может быть, и удачно мало. Без всяких сомнений, вашей милости приходилось видеть толпы личностей, притязающих на владение чародейским даром. Все они либо лгут, либо искренне заблуждаются. На самом деле среди здравствующих мне известна лишь одна особа, действительно умеющая обращаться с силой. Но ее способности ограничены и обладают иной природой, чем мои.

– А ваши, стало быть, безграничны.

– Почтеннейший, вы, вероятно, отвлеклись. Употреблю еще одно сравнение. Человек, имеющий музыкальный слух, столь же одарен, как тот, кто имеет способности к живописи или ваянию. Но он будет глуп, если станет упражнять музыкальный дар, малюя красками или меся глину. Я развиваю свой дар в том направлении, в коем он расположен.

– И в каком же направлении? – с ленцой спросил Фиахра. Разговор этот уже начинал его утомлять. Все время, что министр обменивался репликами с Горонви, министр не забывал двигать шашки на доске, но, не будучи от природы азартен, пресытился и этой забавой.

– Умение видеть сокрытое. То, что происходит в дальних пределах, а также имеющее быть в прошлом и будущем.

Фиахра рассмеялся. Он ожидал чего-то более оригинального. Но посетитель, нагнав философского тумана, не сумел придумать ничего, кроме такой банальности, как ясновидение, и это убило в Фиахре остатки интереса.

– И чем же ты выделяешься из толпы тех мошенников, которые «лгут или заблуждаются»? Они все наперебой талдычат, что могут видеть то-се.

Горонви не смутился. Впрочем, опытный жулик и не должен смущаться.

– Задайте мне вопрос, ваша милость. Такой, чтоб вы имели возможность в ближайшее время проверить истинность ответа.

– Н-ну... скажи, убьет ли его светлость кутху, на которого изволит охотиться?

Фиахра не стал особо напрягаться, придумывая вопрос. И ответ его не слишком удивил.

– Князь убьет дичь, на которую охотится. – А вот дальше Горонви произнес то, чего Фиахра не ожидал. – Только это вовсе не кутха, а тур, дикий бык. Они здесь тоже встречаются крайне редко, но кутхи в этих краях не сохранились вовсе.

– Вымерли, как маги... – пробормотал Фиахра.

То, что сказал Горонви, было менее тривиально, чем предполагал министр, но еще ничего не доказывало. Та же история, что с лекарем (он ни на мгновение не усомнился, что «история с лекарем» имела место). Просто этот тип хорошо осведомлен. А вот откуда он осведомлен... пожалуй, пока не стоит его выпроваживать.

Он немного помолчал, глядя на подернутую дымкой поверхность пруда. Водоем был выложен белым камнем, таким же, как тот, из которого выстроена беседка. И прелестные рыбки, красные, синие и золотые, сновали в прозрачной воде. Ее светлость княгиня Томэй любила кормить рыбок, прогуливаясь у пруда, и утверждала, что более ни из чьих рук корма они не приемлют. У Фиахры никогда не возникало желания проверить, правду ли она говорит.

Он и не проверял, считая, что ее светлость ошибается.

Вслух он брюзгливо произнес:

– Пока что не вижу, чем вы – и подобные вам – могут заинтересовать моего господина. С определением породы зверя справятся и княжеские егеря.

– Не все правители рассуждают схожим образом.

– Даже королей можно одурачить?

– Вы о сюзерене его светлости? Его величестве Садалане II? У него есть собственная ведьма.

– Его величество волен развлекаться, как хочет. Содержать при дворе карликов, шутов, фокусников, ведьм...

– Она служила еще отцу его величества. А с тех пор прошло немало лет.

– Если это та же самая ведьма. – Фиахра пожал пухлыми плечами. – Я не уверен даже, что она вообще существует в природе. Возможно, его величество пугает своих врагов призраком давно умершей шарлатанки.

– О, Сестра Погибели жива и здравствует. И она-то и есть та особа, о которой я упоминал прежде, обладающая истинной чародейской силой.

– Даже если так, что нам с того? Король в Лейре, и его ведьма также. А здесь Дробеза, если кто-то еще не заметил. Совсем иное княжество.

– В каком-то смысле вы правы, господин. Ведьма в Лейре, в Тысячекратной Убийце. Но и вы невнимательно слушали. Когда я говорил, что человек, владеющий чародейским даром, может его использовать. Для себя. И для других. Сестра Погибели могла быть опаснейшим оружием в королевских руках. Если б захотела. И если б король сознавал, куда это оружие направить.

– Ну и куда же? – без любопытства спросил Фиахра.

– Королевство Лейра отпало от Михаля, когда тот лишился могущества, коим обладал в имперские времена. Но и благополучие Лейры не вечно. Королевство давно не вело войн, кто знает, какова его истинная мощь? И вассалы также могут оставить Лейру при проявлении слабости. Отпасть и стать суверенными.

Фиахра молчал. В тишине послышался всплеск – золотые и красные рыбки играли в пруду. Ловили мошек. За рыбками следовало тщательно следить. И не забывать кормить. Эти рыбки разве что мошек способны глотать, либо хлебные крошки. А вдруг попущением чьим-то или злой выходкой заведется рыбешка побольше да побойчее и как примется жрать остальных.

Опустив набрякшие веки, Фиахра пытался сообразить, откуда этому проходимцу стали известны слова, сказанные в приватной беседе с его светлостью. Сам Фиахра никому не проговорился. Значит – князь? Но и тот не сказал бы кому попало. Стало быть, предатель – в ближайшем окружении?

– Напрасно вы опасаетесь, – услышал он. – Никто не выдавал ни ваши замыслы, ни княжьи. Даже сам князь.

– Естественно. – Фиахра успел взять себя в руки. – Что там было выдавать? И о каких замыслах вы болтаете, не понимаю.

– О замыслах его светлости отложиться от Лейры.

– Пхе! Пустые выдумки досужего бродяги, которого я сейчас прикажу вытолкать в шею.

– Возможно. Вы даже прикидываете сейчас, как сподручнее меня прикончить. Но я умею предугадывать поступки людей. И если не найду понимания здесь, успею добраться до короля Садалана.

Фиахру, однако, не так-то легко было сбить.

– Его величество – человек крайне подозрительного нрава. С какой стати он будет прислушиваться к словам какого-то мошенника?

– Его подозрительность мне только на руку. А доверия его величества я добьюсь, раскрыв при дворе шпиона из Герне.

Фиахра задумался. Это был беспроигрышный ход. Королевство Герне, расположенное дальше к северу, было главным соперником Лейры в торговле и в господстве на морях.

– А он там есть? – поневоле полюбопытствовал он.

– Если б не было, мне следовало его выдумать. Но он там есть. Еще не знаю кто – понадобится подтолкнуть мой дар. Но это не трудно.

– Зачем же вы ко мне явились, если у вас такие сияющие перспективы в Лейре?

– Затем, что я умею видеть будущее. И знаю, что, если я вмешаюсь, будущее можно изменить. Слышишь, почтенный Фиахра, от меня зависит, кто победит в грядущем противостоянии – Дробеза или Лейра. Так и передай своему господину.

Фиахра пропустил мимо ушей внезапный переход на «ты».

– Предположим... только предположим... что в грядущем возможны какие-то трения между Дробезой и Лейрой. Но как быть с пресловутой королевской ведьмой? Она точно так же способна вмешаться в события.

– Сестра Погибели для меня совершенно безопасна. Во-первых, ее дар ограничен не только природой использования, но и местом пребывания. Отнюдь не случайно она никогда не покидает Лейры и почти никогда – Тысячекратной Убийцы. Я же свободен в своих перемещениях. А во-вторых, она просто не захочет.

– Вот как?

– Именно. Я говорил: Аойфе могла бы стать воистину страшным оружием, если б ее хоть немного интересовало то, что происходит за стенами ее башни. Но Аойфе волнуют лишь ее исследования в области магической науки. Они, конечно, тоже годятся на то, чтоб напугать профанов, но для людей смыслящих угрозы не представляют.

– А вы представляете?

– Это смотря с чьей стороны взглянуть, – безмятежно ответил Горонви. – Для кого-то – угроза, для кого-то – весьма заметная помощь. И тех разработок, которые вы ведете в горах, это тоже касается.

Фиахра едва не выругался, помянув Привратника и всех присных его. Этот бродяга не мог знать всех секретов княжеского двора, и однако ж знал.

– Где доказательства, что вы сами не шпион – Герне, Лейры или еще чей-нибудь?

– Я – гораздо лучше. И эффективней, если вы еще не поняли. Просто на время мне прискучили странствия. Место придворного чародея в Дробезе меня бы устроило. И было бы очень хорошо для Дробезы, если б это так же устроило князя Лайгде.

– Мой господин, как и я, не верит в магию, – твердо заявил Фиахра, несколько кривя душой.

– Допускаю. Но знаете, магия помогает и тем, кто в нее не верит. – Он поднялся. – Хорошая фраза для того, чтобы закончить беседу, верно? Но я на прощание дам вам один совет. Совершенно бесплатно. Нет, не воздерживаться от моего убийства. Это вы и сами сообразите. Но я рекомендую вам в дальнейших действиях использовать древний амфитеатр. Тот, что у Старой Дробезы.

– Амфитеатр? – Фиахра нахмурился. – Он здесь при чем?

– Еще не знаю. Но амфитеатр неоднократно появлялся в моих видениях. Не стоит ими пренебрегать. Они часто показывают нечто важное. Сдается мне, именно там мы в следующий раз и увидимся. Всего доброго, господин Фиахра.

Глава 5

Падальщики

При всей величине и беспорядочности, свойственной большим торговым городам, Лейра была избавлена от многих свойственных тем же городам безобразий. И не только потому, что Лейра – королевская столица. Как раз это обстоятельство зачастую безобразиям и не препятствует. Но кварталы Лейры, за исключением некоторых, куда бы полез лишь самоубийца, были поделены между определенными бандами, и количество ограблений и убийств обычно не захлестывало за пределы, ими для себя установленные. Смиряясь с некоторыми неудобствами, можно было обрести защиту в лице «своей» банды от всех прочих и более-менее спокойно жить. Это что касается обывателей. В бандах соблюдалась достаточно жесткая иерархия, те, кто утаивали часть добычи или грабили «не по чину», подвергались наказанию не менее жестокому, чем они заслужили бы от властей. Еще суровей поступали с теми, кто осмеливался работать на чужой территории. Порой это приводило к схваткам между бандами, и тут уж кровь лилась рекой. Но Лейра и не подписывалась на то, чтобы считаться раем на земле. И к тому же подобные события большей части населения не касались. Конечно, находились недовольные установившимся порядком вещей. И не только мирные обыватели, платившие взносы «за защиту». Недовольные встречались и в среде воров-грабителей, но это были те, кто находились в самом низу иерархии, – худшие из худших.

Таковыми во всех городах бывшей империи, а возможно и за ее пределами, числились те, кто обирал не живых, а мертвых. В Лейре это были в основном не могильные воры, какие есть везде. Приморские города имеют свои особенности, они регулярно приносят урожай утопленников. Все, кому не повезло оступиться по пьянке или просто в темноте, неудачливые рыбаки, не успевшие вовремя залатать днище в лодке или попавшие в шторм. Самоубийцы. Убитые в драках, по заказу ревнивых мужей или конкурентов в торговле – когда, как известно, исход один – «концы в воду». Даже те, чьей одеждой и обувкой побрезговали более серьезные грабители. Короче, утопленники всех разрядов – и местная стервь стремилась обчистить их, прежде чем тела найдут портовые стражники.

Некоторые отваживались выбираться в море на лодках. «Отваживались», потому что и контрабандисты, и береговой патруль рассматривали это как вторжение на свою территорию, и добычу отбирали, а лодки топили. Хвала Разрушителю и Привратнику, есть на свете приливы и отливы. Море выбрасывает утопленников на берег, чтобы в положенное время вернуться вновь.

И воры из стерви портовой ждали, когда прилив уйдет, чтобы собрать свою дань.

Компания из трех человек бродила по самой окраине порта – вдали от пирса и корабельных причалов, от широкого мола, исхлестанного штормами, и маяка – гордости Лейры, сравнительно нового, выстроенного при покойном короле. Здесь беспорядочно торчали лодочные сараи, покосившиеся лачуги, старые склады. Повсюду громоздились груды мусора. Сновали, несмотря на брезживший свет, наглые рыжие крысы. Воняло всевозможным гнильем, особливо же гниющими водорослями.

Несмотря на близость моря, здесь забывалось, что Лейра – красивый и благополучный город. Да и море под туманной пеленой выглядело серым и мутным. Падальщикам это было безразлично, от красот Лейры им не было никакой пользы. Они искали трупы. И пока что безуспешно. Море, как ни швыряло волны на тоскливый и бесприютный берег, не желало отдавать своей добычи. Падальщикам приходилось довольствоваться лишь тем, что можно выудить из полосы прибоя: бутылками – пойдет для старьевщика, обломками дерева, которые можно продать на дрова. Но с этого не разживешься.

Однако, когда стало немного светлее, удача вроде бы им улыбнулась. Один из падальщиков, отбившийся от воды в сторону мусорных куч, углядел нечто похожее на человеческое тело.

Это вряд ли мог быть утопленник – прилив не мог затащить труп так далеко. Разве что жертва драки или ночного ограбления. В последнем случае ловить тут нечего... Если только с покойника рубаху и штаны не сняли. Их тоже можно загнать, и неплохо – на выручку удастся пить-жрать дня три. Надо посмотреть. И осторожненько, осторожненько. Вдруг его порезали только, а он еще не сдох?

Падальщик вытащил из-за кушака нож. Сам он был не дряхл и не слаб – средних лет, с лицом, измятым не меньше, чем его рубаха, и черными сальными волосами. Выпученные глаза лихорадочно блестели – верный признак того, что очень хочется выпить, а нечего.

И блестящие эти глаза определили, что их владельцу несказанно повезло. Человек, валявшийся за грудой сырого плавника не был раздет. Его прикрыли плащом – потому грабитель и не сразу заметил тело. Должно быть, тут поработал наемный убийца.

Падальщик подобрался, потянул за плащ.

Ему повезло даже больше, чем он надеялся. Предполагаемый убийца, похоже, не забрал почти ничего из одежды. Что, если у покойника при себе окажется еще и кошелек? Или, там, ладанка на шее, кольцо, или еще что ценное? Надо забрать, пока приятели не подоспели. Барышами с продажи одежды и сапог можно с ними и поделиться. А ежели там что поосновательнее – хрен им. Сам пропьет.

Одно смущало стервь портовую – не было видно ни раны, ни крови. Если б перо в спину сунули – тут бы лужа еще та натекла. Человек же был явно мертв – уж падальщик-то трупаков навидался. Лицевые кости просматривались под пожелтевшей кожей, глаза запали, нос заострился. Наверное, придушили его, оттого и крови нет. Удавка не была оружием портовых головорезов, но, если действовал наемный мастер, мог и удавкой сработать.

Падальщик сноровисто принялся обшаривать тело, и в этот миг рука мертвеца шевельнулась. Грабитель в испуге отшатнулся, но, приглядевшись, решил не звать на помощь. Рука тряслась от слабости, пальцы были не в состоянии сжаться в кулак.

Эта дохлятина – ну, не совсем еще дохлятина, но близко к тому – не могла защитить себя. Но все-таки для верности глотку следовало перерезать. Сделать дохлятину тем, чем она должна быть. Падальщик, сжав нож поудобнее, наклонился над телом, не обращая внимания на дрожащую руку.

Напрасно.

Тот, кому он намерен был вскрыть горло, не собирался бить кулаком. Его растопыренные пальцы воткнулись в глаза падальщика.

Другие представители стерви, бродившие по полосе прибоя, обернулись. Вой, раздавшийся над мусорными кучами, заставил бы испугаться любого, не только живущего падалью. А увиденное было еще страшнее крика – их сотоварищ откинулся назад, лицо его стало кровавой маской, а полумертвый человек вдавливал и вдавливал пальцы ему в глазницы.

Стервь – не благонравные храмовые прислужницы, жестокость была неотъемлемой частью жизни грабителей утопленников, но никогда им не приходилось видеть, чтоб убивали так. Они остолбенели. А если кто-то еще высунулся из лачуг, то, глянув на происходящее, тут же занырнул обратно.

Вой прервался – пальцы воткнулись в мозг. Мгновение после этого тянулось словно год. Затем несостоявшийся покойник высвободил руку, покрытую белыми и красными ошметками, а падальщик повалился на спину, уставив в тусклое рассветное небо кровавые дыры на искаженном лице.

Это зрелище подвигло двоих на полностью противоположные действия. Один попятился прочь, чтобы схорониться за сараями. Другого вид крови вогнал в ярость, отнюдь не свойственную представителям его профессии. Может быть, убитый был его другом, а может, убийца не показался ему сильным противником. Да, он прикончил грабителя голыми руками (даже одной рукой, если соблюдать точность), но лишь потому, что напал неожиданно. Второй грабитель не собирался такого допустить, да и оружие у него было такое, что врага можно было близко не подпустить, – дубинка, усаженная гвоздями. Если ударишь, может, и не убьешь с одного раза, но порвешь гаду морду не хуже, чем тому бедняге. А потом можно и добить.

Но дубинка просвистела мимо цели. Пусть намеченный в жертву и не мог встать, но он успел откатиться в сторону. При этом обнаружилось еще некоторое обстоятельство – под ним лежал меч в ножнах. Если бы падальщик увидел это раньше, он бы, вероятно, не бросился в бой.

Но лежащий не потянулся за мечом, как ожидал падальщик. Не успел бы его выхватить до следующего удара дубинки или не захотел – неизвестно. Но он поступил не как фехтовальщик, а как участник уличных драк. Он ухватил падальщика за ногу и рванул. Тот рухнул ничком. Под слоем мусора был песок, он не расшибся, но и мусор, и песок набились в глаза, и он не мог размахнуться палицей. Противник его по-прежнему не брался за меч. Приподнявшись, он коленом придавил упавшего, ухватил его обеими руками за горло, стиснул неразжимаемой хваткой. Но не для того, чтоб задушить. Держа падальщика за глотку, он рванул его на себя. Тот хрипел, пытался вырваться, однако ничего не мог сделать. Будь падальщик половчее, или противник менее опытен, он попробовал бы головой ударить в подбородок или применить тот же прием, от которого погиб его сотоварищ, – пальцами по глазам, – пока руки были свободны. Но когда раздался хруст позвоночника, эти руки, бившие по воздуху, как у неумелого пловца, бессильно повисли.

Человек, которому ломают спину, умирает не сразу, бывают такие, что способны выжить, хотя и остаются парализованными и пребывают в подобном состоянии многие годы. Падальщику из стерви портовой вряд ли удалось бы годами существовать паралитиком, даже если б его оставили в живых. Но тот, кто наступил ему на спину, не собирался этого делать. Он ломал позвоночник падальщика долго и сосредоточенно, как ремесленник исполняет нудную, но необходимую работу. А потом, выпустив глотку, перехватил падальщика за голову и резко повернул, круша шейные позвонки.

Затем вскочил на ноги, быстро и ловко, несмотря на то, что был весьма крупным человеком. Подхватил меч, подвесил его к поясу. И огляделся кругом.

Третий падальщик, не исключено, чувствовал себя в безопасности – вовремя бросился наутек и успел изрядно удалиться, петляя между сараями. Но все-таки недостаточно далеко.

Все же ему повезло в сравнении с остальными. Он умер быстро и без мучений. И чисто. Как погибает человек, которому в спину вонзился нож, брошенный уверенной рукой.

Дабар подошел, вытащил нож, вытер лезвие об одежду убитого. Тот лежал у самой кромки прибоя. Придет прилив – и его унесет в море. А прежде его успеют обобрать другие падальщики. Но не прежде, чем Дабар уйдет. Все, кто видел происходящее, сейчас клацают зубами от страха и не высовываются из своих нор. За исключением разве что крыс. Крысам все нипочем.

Он не помнил, как покинул Тысячекратную Убийцу. То ли слабость ненавистная действовала, то ли снадобье Аойфе.

Проклятая ведьма снова переиграла его по всем статьям. Она все просчитала. Вывезла и оставила его в таком месте, где бы его непременно вскоре нашли. Причем такие люди, каких бы ему было не жалко убить.

Впрочем – он не хотел признаваться себе в этом, – Дабар убил бы любого, кто приблизился к нему. Убил бы, чтоб жить.

Что ж, он взял жизни трех человек (каким бы отребьем они ни были – все равно люди), две – с болью и мучениями. Силы его восстановились. Он сможет не только вернуться в Дробезу, но и какое-то время действовать там без подпитки извне. А мог бы снова прорваться в Тысячекратную Убийцу. Но не сделает этого. Аойфе настороже, сейчас она готова к нападению.

Она всегда предугадывала его действия. Это была одна из причин, по которой Дабар ее ненавидел. И не мог понять, почему Аойфе не убьет его. У нее не раз была возможность это сделать. Была ли в самом деле причиной привязанность к «сыну», или за этим крылось что-то еще? Может, она снова ставила какой-то чудовищный опыт и хотела посмотреть, что из этого выйдет?

Она сказала, что Дабар должен сам найти выход из положения. Какой еще выход, если Аойфе не сумела его придумать – или не захотела? Он был не в состоянии убить ведьму, так, может, его создательница предпочла бы, чтоб он убил себя сам?

Наверное, такой выход был бы наилучшим. Только Дабар знал – он не покончит жизнь самоубийством. Это противоречило тому, что заложено в него изначально, было основой его существования. Упорное стремление выжить любой ценой. Это было сильнее доводов рассудка, сильнее душевных устремлений. И нечего доказывать себе, что в действительности он вовсе не хочет убивать. Никого, кроме Аойфе. Тем, кого он убивает, от этого ни холодно, ни жарко.

Да, нашлась женщина, способная полюбить и такого. Но если бы Кери не прошла через ад, навсегда изувечивший ее тело, она бы отшатнулась от Дабара с ужасом. Как все. Даже те, кто ничего не знает о нем.

И единственное, чем он может отплатить за ее любовь, – оставить Кери в привычном аду.

Чего бы он ни творил, чтобы жить, – пока Дабар удерживался от того, чтоб убивать женщин и детей.

Казнить женщин приходилось, но их обрекал на смерть суд, не палач. К тому же в Дробезе преступниц редко карали смертью. Шлюх и воровок обычно приговаривали к порке, а с этим справлялся тот, «ограниченно помилованный» из городской тюрьмы. Среди еретиков на памяти Дабара женщин не было. Разве что убивицы... Да, убийство карается смертью, невзирая на пол, но редко встречались в Дробезе женщины, способные на такое преступление. Или хорошо умели укрывать дела свои.

Нет, он не убийца женщин. Аойфе не в счет, да и Аойфе он не сумел убить.

Но всякое может случиться.

Он хотел бы уберечь Кери. И лучше всего ей уйти. Но она не уйдет. А сам он – не выгонит. Беззащитную женщину всякий обидит, а уж ту, которой пренебрег даже палач... Нет, Кери будет в безопасности от всех городских подонков, только пока остается с ним. Но кто защитит Кери от него самого?

Выхода нет.

Или все же есть – и это не было прощальной издевкой хитрой ведьмы?

Дабар не знал. Чувствовал – если пока не достиг цели, надо вернуться в Дробезу. Там его убежище, там он сможет существовать до тех пор, пока вновь не ощутит в себе силы достаточной, чтоб противостоять Сестре Погибели.

Он задержался, лишь чтобы отмыть в морской воде, оттереть песком кровь, засохшую на его руках. За пределами худших из портовых кварталов это привлечет ненужное внимание. А в порту он лошади не найдет, тратить же время на пеший переход нет смысла.

Ничего, в таком городе, как Лейра, без труда можно добыть хоть коня, хоть мула. И для этого совершенно не нужно убивать.

Пока что.

Глава 6

Секретная поездка

На сей раз Фиахре пришлось покинуть город вместе с его светлостью. Вместе, но не одновременно. Заявил, что для поправки здоровья уезжает на недолгий срок в загородное имение. И в самом деле туда поехал, но пробыл в поместье лишь день, а потом, как обговорено, двинулся туда, где должен был встретиться с князем. Верхом поехал, несмотря на все свои хворобы. Не любил этого. Но не то было дело, по которому поспешал он, чтобы позволить себе путешествовать в носилках.

Да и по горам на носилках не разъездишься. Так что в седло, несчастный Фиахра, растрясай свою хворую утробу, ибо даже вялую рысь на спокойной кобыле эта утроба восчувствует. Впрочем, врач утверждает, будто для здоровья верховые прогулки на свежем воздухе даже полезны. Так и объясним, если встретится в пути кто знакомый. Но лучше б не встречались. Для знакомых же лучше.

Ах, никому нельзя доверять! Особливо после той встречи с мошенником, выдававшим себя за провидца.

Фиахра косил на охрану, гадал – кого из них подкупил наглый бродяга, кто по глупости распускал язык? До отъезда вычислить не сумел, теперь вот тревожься. Ведь эта поездка секретна. А без охраны нельзя, никак нельзя. В предгорьях всякое творится, худого можно ждать, когда отклонишься от главных дорог. Да, Хати Жареные Пятки и сообщники его нашли бесславный, но заслуженный конец. Однако ж разбойники – как сорная трава. Сколь ни выпалывай, лезут все новые и новые. Не останется душегуб Дабар без работы. Но прежде разбойников надо поймать.

И все ж не разбойников в первую очередь опасался Фиахра, оглядываясь по сторонам, сидя на толстенькой пегой кобыле.

Горы становились все ближе. Фиахра знал о них все, хотя не бывал здесь с юных лет. Отнюдь не самые высокие в бывшей империи. В древности, когда столица княжества располагалась не на нынешнем месте (да и княжества как такового не было, был принципат Дроб, затем экзархат Дроба), там ломали камень, строили виадуки, что-то еще... В Дробезе нынешней предпочитали возводить постройки из обожженного кирпича, это обходилось дешевле.

А горы были предоставлены пастухам да утеклецам от закона. Да и последние не стремились здесь задерживаться. Угрюмые были места, неласковые. Редколесье, жесткая трава, из-под которой словно бы выворачивались валуны, как звери из плена. И скалы. Если в Лейре причудливая форма скал, окружавших побережье, была большей частью делом человеческих рук, то здесь поработал лишь ветер.

Место, куда направлялся Фиахра, называлось урочищем Каменные Столбы и было отмечено именно скалами. Они тянулись к небу, словно руки скрытых под землей великанов. Но никаких легенд, связанных с урочищем, не существовало. Во всяком случае, Фиахра ничего такого не мог припомнить. Никаких чудовищ, окаменевших под перунами богов, никаких ушедших в твердь земную под собственной тяжестью гигантов. Вот река, скрывшаяся под камнями, имелась. Видно ее не было, зато глухой шум воды под полем серого галечника слышался вполне отчетливо и усугублял общее сумрачное впечатление.

Между скалами, если подумать, можно разместить большой вооруженный отряд. Уж очень местность располагала к засадам. Но выехала из-за каменных столбов только дюжина всадников. И это были как раз те, кого Фиахра собирался увидеть. Тот, кто ждал своего министра.

Его светлость любил яркие, богатые одежды, подобающие его рангу. Даже на охоте носил алые плащи и кафтаны с золотыми галунами. Но сейчас он выглядел вполне скромно. Не бедно, конечно, но неброско – в замшевом камзоле, свободных бархатных штанах и ботфортах. На плечи наброшен темно-серый плащ с капюшоном. Из оружия при нем были меч и кинжал. Зато его телохранители были вооружены, кроме мечей, еще короткими копьями и арбалетами.

– Ваша светлость. – Фиахра неуклюже поклонился, едва не сверзившись с седла, что вызвало у князя улыбку.

– Что, добрый друг, в седле на горных дорогах – не то, что на подушках?

– Ах, ваша светлость, превозмочь мои недуги способна только моя преданность. Но неужто так необходим был мой приезд? Полагаю, за эти годы я доказал, что умею работать с отчетами.

Улыбка сползла с благородного лица Лайгде.

– Уж если я двинулся в путь, так и тебе нечего задницу в кабинете отсиживать. Отчеты... это потом будут отчеты. Может быть. А сейчас мне нужно, чтоб ты все осмотрел на месте. И оценил. Ибо не княжеское это дело – оценивать. Я принимаю доклады и хочу получить их незамедлительно. Я отдаю приказы, и что это будут за приказы, зависит от того, что ты мне сообщишь.

– Слушаюсь, ваша светлость. Даже если вы прикажете спустить старого верного Фиахру в штольню, а потом завалить его камнями.

– Ты сперва туда спустись. А там посмотрим.

В тот день они не доехали до цели. Остановились на привал под открытым небом. Князь Лайгде чувствовал себя превосходно. Обстановка напоминала отдых после охоты. Телохранители подстрелили – не кутху, конечно (впрочем, Фиахра читал, будто мясо кутхи несъедобно), и даже не дикого быка, – но горную козу. Тушу разделали и зажарили на костре. Одуряющий запах сочного мяса стлался над стоянкой вместе с дымом. Кто-то из солдат затянул геройскую балладу о четырех драконоборцах, а остальные не замедлили подтянуть. Что еще надо для счастья?

А вот Фиахра счастья ничуть не испытывал. Совсем наоборот. Как вообще можно так путешествовать? Ужас.

Мяса, жаренного на костре, он не переносил – слишком жесткое. Предпочел лечь голодным, чем на другой день маяться животом. Но и спать не было никакой возможности. Мало того, что мошки жрут совершенно безжалостно и дым от костра, противу общих представлений, им совсем не помеха, так еще под одеяло, заодно служащее подстилкой, острых камней натолкали, и каждый впивается в тело, как нож, – нашему бы душегубу научиться подобной пытке. Да еще эти проглоты орут гнуснейшими голосами! И холод, холод такой, что зуб на зуб не попадает. Решительно – конец бедному Фиахре. Завтра он скончает скорбные дни свои от простуды, от боли в пояснице, от усталости.

Князь, видя, как Фиахра ворочается на земле, только посмеивался.

Но назавтра Фиахра оказался вполне в состоянии продолжить путь, пусть имея бледный вид – в прямом смысле слова. Морда опухшая, под глазами синяки, будто пьянствовал целую ночь. Однако ж в седло заполз, не пожаловался. Что ж, Лайгде всегда подозревал, что Фиахра выносливей, чем кажется.

Ехал он нахохлившись, не дай боги – заснет в седле и свалится. Но по мере того, как они приближались к цели, приободрился, а уж как узрел недавно возведенный палисад, румянец на дряблых щеках заиграл.

Рудник был совсем новый. И небольшой. И запах свежесрубленных бревен и мокрой земли еще перебивал вонь, которая непременно возникает в местах скученных людских поселений. Людей, впрочем, тоже было не шибко много.

Самое смешное, что Фиахра действительно полез в штольню. И безо всякого к тому принуждения. Князь, разумеется, этого делать не стал. То, что ему надлежало осмотреть, находилось в доме здешнего начальника – Аввагду. Названный в честь знаменитого древнего проповедника, тот видом своим не внушал благочестивых мыслей. Поджарый человек с жестким лицом и пристальным взглядом. Раннюю лысину прикрывала косынка, наподобие тех, что носили моряки из Лейры. Жил он в отдельном доме, прочие рудничные обитали в бараках. Но эта отдельность была единственным признаком роскоши, что князь отметил скорее доброжелательно.

Накормили высокого гостя форелью из горной речки, протекавшей поблизости. Вот это в городе верно сочли бы за роскошь, но здесь форель была повседневной едой, хоть и не для всякого. Но главное блюдо для князя содержало нечто совершенно несъедобное. И это содержимое стоило всякой иной роскоши.

Фиахра вернулся усталый, грязный, но оживленный, и даже с разгулявшимся аппетитом, благо речная рыба пришлась ему по вкусу гораздо больше жареной козлятины.

Однако Лайгде не дал ему спокойно насладиться обедом.

– Успеешь набить брюхо, друг мой. Скажи лучше, что ты думаешь об этом. – Он подвинул к Фиахре блюдо со слитками. – И том, что ты видел внизу.

Аввагду и его помощник, сопровождавший Фиахру, едва заметно подобрались.

– О, я не знаток, ваша светлость, в отличие от господина Аввагду и его подчиненных. Но, по моему скромному разумению, жила эта такова, что ее разработки хватит на несколько десятилетий. Где-то так.

Аввагду кивнул. Затем сказал:

– Только для этого нам нужны рабочие, ваша светлость. И так уже еле справляемся.

Фиахра оторвал взгляд от стола – неизвестно, что его там притягивало больше: рыба или золото. Перевел взгляд на Аввагду, который, подслеповато сощурившись, будто комендант, в своем коричневом кафтане с оловянными пуговицами сливался с бревенчатой стеной.

– Это верно. Для того, чтобы увеличить добычу, нужны рабочие руки. И нужно увеличить охрану, чтоб эти рабочие руки не волокли золото мимо казны. И опять же всех – и добытчиков, и охранников – надобно кормить. Пока что, я смотрю, вы тут охотой и рыбной ловлей держитесь, но этого надолго не хватит.

– Так. – Аввагду явно неприятно было соглашаться с жирным слизняком из княжеского окружения, но возразить Фиахре было нечего.

– Ну что ж, – заметил Лайгде, – мой Фиахра сделает все, чтоб ты и твои славные товарищи ни в чем не терпели нужды. Но и ты, Аввагду, должен помнить – до поры до времени существование рудника должно сохраняться в тайне. Для этого разрешаю использовать любые средства. А пока... не будем ждать, пока охоту здесь изведут. Ты, Аввагду, говорил, медведи в окрестностях водятся?

– Да, ваша светлость. Вот Брего, – он кивнул на помощника, – их бьет на шкуры и на мясо для поварни.

– Вот как? – Князь нахмурился. Охота на медведей представлялась ему исключительно благородной забавой.

Брего угадал мысли Лайгде и поспешил уточнить:

– Это порода такая, тутошняя. Мелкие они, и вполовину не будут от тех, что в лесах на равнине. Зато зловредные, пакостные – аж жуть. Ежели их не стрелять – наглости предела нет. Воруют все, хуже жулья городского, даже то, что сожрать не могут...

Тут разговор сдвинулся в сторону охотничьих баек, заливаемых темным пивом, и даже Фиахра принял участие если не в разговоре, то в распитии. И насущные проблемы, казалось, были забыты.

Но это только так казалось. Наутро, когда князь со свитой покинул рудник, Лайгде приказал Фиахре подъехать и без обиняков обратился к нему:

– А теперь скажи мне, чего ты не хотел говорить при Аввагду.

Фиахра ничуть не был удивлен подобным зачином.

– В общем и целом, ваша светлость, вчера я сказал то, что думал. Золота там хватит и на оплату наемников, и на вооружение вашей армии, и на дальнейшие расходы, которые при восстановлении государственности Дробезы непременно возникнут. Сложность не в том, чтоб добыть золото. Сложность в том, чтобы сохранить это в тайне. Полагаю, ваша светлость представляет себе, что сделает король Садалан, если узнает о находке.

– Объявить рудник своей собственностью он не может. Дробеза – суверенное княжество.

– Не может. Но долю свою непременно потребует, и, уверяю вас, это будет королевская доля. Далее. Простой народ хлынет в горы, будет искать золото бесконтрольно. Аввагду, помнится, уверял, что это месторождение – единственное. Предположим, он не лжет. Но это не исключает беспорядков вокруг рудника и нападений на рудник.

– Что же ты предлагаешь?

– Для начала – никаких вольнонаемных рабочих. Только рабы. Поначалу закупки введут нас в расходы, но затем они окупятся. Рабы не смогут покидать рудник, попытки побега должны караться смертью, и это не вызовет протеста у людей Аввагду, которых мы переведем на должности над– смотрщиков. Потом посмотрим, может, и вольных рабочих можно будет к делу приставить.

– Рабы, а еще преступники. Нечего по тюрьмам отдыхать, пусть послужат родине.

– Безусловно, ваша светлость, безусловно. Чем бесхозяйственно казнить, какое-то количество осужденных можно использовать.

– Прекрасно. Значит, все разрешилось.

– Отнюдь. Разрешилось лишь отчасти. Ибо перемещение рабочей силы в сторону гор, а также обозов с провиантом не останется незамеченным. Я делаю все, от меня зависящее, чтоб выявлять соглядатаев из Лейры, но, боюсь, при таком раскладе все утаить не удастся. Не только шпионы – любые приезжие, купцы, все, кто в состоянии присматриваться и прислушиваться... – Он внезапно осекся.

– В чем дело? – раздраженно спросил Лайгде. – Ты стал слишком боязлив, Фиахра.

– Прошу прощения, ваша светлость. Я обдумываю некое предложение, способное разрешить наши трудности.

На самом деле Фиахра вовсе не был испуган. Просто, когда он заговорил о шпионах и соглядатаях, ему вспомнился этот... как его... Горонви. Он намекнул, что знает о руднике. Увы, шила в мешке не утаишь. Но в конце разговора он упомянул что-то еще... Что-то, представлявшееся в данный момент важнее, чем предполагаемое шпионство Горонви в пользу Лейры.

– Ваша светлость, вы помните амфитеатр у Старой Дробезы?

– Какой еще амфитеатр?

Какой – ответить было не так-то легко. О существовании этого сооружения было вроде бы всем известно, но мало кто помнил о его существовании.

Как уже говорилось, столица княжества не всегда находилась на том же месте, что и теперь. Собственно, в те времена и княжества не было, эпоха была темная, языческая. Так вот, был когда-то город Дроба, ныне именуемый в просторечии Старой Дробезой. А потом перестал быть. Почему жители его покинули, неизвестно. Никаких глобальных бедствий, вроде гнева богов, решивших стереть Дробу с лица земли, землетрясений и наводнений, похоже, не происходило – иначе они хоть как-то да запомнились бы. Может, пересохли источники вод, питавшие город, может, места эти посетила какая-то зараза, может, экзархат настолько пришел в упадок, что не мог прокормить большое скопление людей, а власти не в состоянии были ими управлять. Такие вещи порой проходят мимо внимания летописцев, стираются из памяти народа, но они происходят. Века минули, экзархат стал княжеством, была построена Дробеза, а старый город постепенно исчезал сам, без катастроф и вражеских нашествий. Сила забвения оказалась мощнее. Поначалу остатки зданий ломали для новых строек, но потом, когда дороги пролегли вдалеке, Старую Дробезу просто бросили. Вечно гуляющий в этих краях ветер наносил на развалины слои почвы и песка, они зарастали травой и кустарником, и город уходил в землю пуще, чем мог бы тонуть в пучине морской, как затонул легендарный Нимр.

Но тут – никаких легенд. Как и в Каменных Столбах. Даже обидно.

Конечно, сведущие люди о местоположении Старой Дробезы знали. Прежде всего, потому, что, несмотря на века забвения, кое-что из построек времен экзархата сохранилось. В первую очередь это касалось пресловутого амфитеатра. Старая Дробеза располагалась гораздо ближе к горам, чем Дробеза нынешняя, и благодаря этому было построено титаническое сооружение для неких забытых теперь действ. Действа происходили на арене, от которой ничего не осталось, кроме обломков стен, обозначивших ее границу. Амфитеатр, откуда зрители следили за происходящим, был выстроен на склоне ближайшей горы. Этот склон впоследствии подвергся оползням, каменные скамьи, рядами уходившие вверх по горе, сохранились лишь частично, и также были едва видны из-под земли и травы. Но и то, что было доступно глазу, производило величественное впечатление.

Об этом Фиахра в нескольких словах напомнил князю.

– Фиахра, похоже, пиво, выпитое на руднике, с опозданием ударило тебе в голову. При чем тут эти развалины, которыми даже разбойники для своих привалов брезгуют?

– Ваша светлость, извольте выслушать меня. Короли Лейры всеми способами поднимают на щит героическое прошлое своей страны. Хотя героизм этот, право слово, сомнителен, когда-то он оказался сильнодействующим средством. Но прошлое Дробезы не менее блистательно, чем у какого-то пиратского королевства. И если вы решите восстановить амфитеатр Старой Дробезы, это пробудит в ваших подданных законную гордость деяниями предков, обратит их к изучению нашей древней истории, повысит уровень просвещения и вдохновит на свершения в честь Дробезы.

– Мило, – раздраженно бросил Лайгде. – Годится как речь при открытии храма Дочери. Но при чем здесь решение проблемы с рудником?

– Ваша светлость, я к этому и веду. Большое строительство в горах вполне объяснит передвижение в этом направлении людских ресурсов, обозов и всего, что потребно для работы. Мы сможем открыто делать закупки на рабских рынках и выносить приговоры, вменяющие в наказание труд на пользу княжества. Если же само восстановление древнего сооружения сочтут излишне эксцентричной выходкой, этого никто не поставит вам в укор. Дробеза, слава Семерым, не какая-нибудь купеческая республика, вроде Димна, где считается каждый медяк. У нас правит аристократ древнего рода. Аристократам же надлежит быть эксцентричными и тратить изрядные суммы на свои прихоти.

Лайгде ответил не сразу. Затем сделал движение, будто хотел хлопнуть Фиахру по плечу, но из седла это было не слишком удобно.

– Неплохо, Фиахра. Совсем неплохо. Клянусь Привратником, этот амфитеатр наши предки построили как нельзя кстати. Хорошо, что ты напомнил мне о его существовании. Надобно будет самому съездить, посмотреть, что он собой представляет.

– Это было бы замечательно, ваша светлость. Народ увидел бы, что вы проявляете живой интерес к нашей славной истории.

– Да-да, конечно. Разумеется, проявляю. Знаешь, Фиахра, мне все больше нравится эта идея. Признайся, ты сам до нее додумался? – Он расхохотался.

Вопрос был риторическим, и ответа Лайгде не ждал. Но Фиахра прикусил губу. Да, идея использовать амфитеатр в качестве дымовой завесы осенила его только что. И без лишней скромности можно признать – это блестящая идея. Но кто на нее натолкнул?

Горонви знал о находке золотой жилы – одного из самых строго охраняемых секретов в Дробезе.

И он помянул амфитеатр, о коем знает не каждый коренной житель Дробезы.

Предвидел, как он пытался доказать? Или загоняет бедного старого Фиахру в дебри заранее подготовленной интриги?

А ведь Горонви снова заявится в княжество. И он даже сообщил когда. И где он появится. Он встретится с князем, когда тот направится осмотреть амфитеатр.

И что теперь делать?

Вернее всего было бы избавиться от мерзавца. Но правильное ли это решение? Он, Фиахра, колеблется вовсе не потому, что Горонви предупреждал – не моги, мол, думать, чтоб убить меня. Напугал, тоже мне.

Но убивать осведомленных людей нецелесообразно. Как он обещал добиться милости короля Садалана? Выявить при его дворе гернийского шпиона? Или этого шпиона выдумать?

Нам шпионов придумывать не надо. И с Герне делить нечего. Пока что. Нам бы реально не допустить утечки сведений в Лейру. Пока мы не станем достаточно сильны, а Садалан достаточно слаб.

Надо предупредить князя о Горонви. Но сделать это осторожно, так, чтоб он думал, что сам решил взглянуть на полезного человека. Посмотрим, какое впечатление произведет Горонви на его светлость. И если бродяга вновь предложит свои услуги, не исключено, что они будут приняты.

А нет – у нас всегда есть в запасе для решения проблем наш душегуб. Кстати, его что-то давно не было видно...

Глава 7

Сугубо дамские проблемы

Пока князь Лайгде совершал вояжи для надобностей экономики и политики Дробезы, ее светлость княгиня изволила скучать. Не то чтобы она не одобряла поездок своего мужа. Она имела некоторое представление о его замыслах и вполне их разделяла.

Княгиня Томэй была дочерью великого герцога Нанны. Династия, управлявшая этим островным государством, брала свои истоки с доимперских времен. Но Томэй была младшей дочерью, не имевшей никаких надежд унаследовать престол, и, соответственно, правящие монархи великих держав к ней не сватались. Даже ненаследные принцы этих правящих монархов. Брак с князем не самого бедного, но все же зависимого от Лейры княжества был отнюдь не худшим, на что она могла рассчитывать. Но в глубине души ее светлость чувствовала себя обойденной. И могла лишь приветствовать стремление Лайгде стать независимым монархом.

Так что в этом отношении между супругами царило совершенное согласие. Проблема была в том, что княгине не нравилась Дробеза как таковая. Эти скачки погоды, этот ветер, эта пыль, это отсутствие в столичном обществе истинного изящества и рафине. В нынешние просвещенные времена благородным дамам вовсе не нужно было безвылазно сидеть на женской половине дворца. Подобные нравы сохранялись разве что на Лунных островах и в прочих варварских государствах. Но развлечения, коим предавалась знать Дробезы, казались Томэй грубыми и пошлыми, поэтому она редко покидала дворец.

Духовенство не уставало восхвалять княгиню за ее добродетель и ставило Томэй в пример всем женщинам княжества. Простонародье, редко видевшее свою госпожу, почитало ее скромной затворницей, а знать – надменной и капризной.

На самом деле княгине было просто скучно. И нет никаких гарантий – окажись она замужем в другой стране, в иной обстановке, – что она бы и там не скучала.

Но судьба, волею Семерых, отвела ей для жизни Дробезу, а, не желая изменить себя, она предпочла бы, чтоб изменились обстоятельства...

В сущности, Томэй была женой, идеально подходящей Лайгде. Она и в самом деле была добродетельна, поскольку пороки представлялись ей чем-то вульгарным. Супружеский долг она исполняла без энтузиазма, даже с некоторой долей брезгливости, но покорно, и сумела родить Лайгде сына – наследника, а именно это от нее и требовалось. Она никогда не устраивала мужу пошлых сцен ревности, когда он позволял себе немного развлечься: во дворце – с комнатными девицами и женами придворных, в поездках – с крестьянками и трактирными служанками. Тем более что официальной фаворитки Лайгде никогда не заводил и тем супругу не унизил.

Она была честолюбива – положение, которое она занимала, казалось Томэй недостойным ее происхождения. И Лайгде знал, что это обстоятельство больше, чем супружеская преданность, обеспечивает ее согласие с его планами и действиями.

Разумеется, он не сообщал ей всех подробностей – только полный идиот станет доверять их даже идеальной супруге. Но, покидая город, он мог быть спокоен за происходящее на женской половине. Княгиня Томэй не сделает ничего, что замарало бы ее достоинство и честь ее мужа.

Беда в том, что у Томэй было несколько отличное представление о том, что может ее замарать.

Итак, ее светлость скучала, но мысль о том, что можно развеяться, выехав в город, чтобы пройтись по лавкам торговцев тканями, меховщиков, ювелиров либо посмотреть представление, вызывала у нее мигрень. Поставщики присылали образцы своих товаров напрямую во дворец, и это, конечно, могло развеять скуку, но ненадолго. Комедианты, певцы и музыканты, выступавшие в Дробезе, не шли ни в какое сравнение с теми, кого княгиня помнила по юным годам, и мирилась с ними, только когда Лайгде дозволял им показывать свое искусство по большим праздникам.

Поэтому Томэй занималась тем, что тщательнейшим образом выбирала платье и украшения, а затем позволила себя облачить. Выслушала рассказ няньки о том, что и как делал наследник, после чего вызвала наставника принца и сурово отчитала его. Выяснилось, что наставник вместе с воспитанником посетил храм Дочери. Само по себе это не являло ничего дурного – Железная Дева была богиней мудрости и покровительницей наук. Но она также находилась в неизменной вражде со Старшим Сыном, и тот, кому предстоит унаследовать власть в городе, посвященном Разрушителю, не должен публично оказывать знаки внимания этой богине. За двенадцать лет, проведенных в Дробезе, княгиня, при всей нелюбви к ней, хорошо усвоила местные обычаи и разбиралась в их тонкостях. Затем, чтобы успокоить нервы, прогулялась в сопровождении служанок по саду и покормила из собственных ручек рыбок в пруду. Рыбки – это изящно, это красиво, это не оскорбляет тонкого вкуса.

По возвращении в свои покои осведомилась, не во дворце ли Зофиар, и, узнав, что во дворце и ждет повеления явиться, таковое повеление тут же отдала.

В силу характера, подруг в Дробезе у Томэй быть не могло. Всех здешних знатных дам княгиня считала несоизмеримо ниже себя по происхождению и, хотя была с ними безукоризненно вежлива, ни за что бы не опустилась до дружбы с ними. Так получилось, что у Лайгде не было ни сестер, ни племянниц. И слава Семерым, что не было. Дам, примерно равных ей по положению, Томэй воспринимала как соперниц, притом что наличие их сделало бы ее существование менее скучным, мир в княжеском семействе был бы нарушен.

Но пребывание в одиночестве невыносимо, а общество одних лишь служанок унизительно. Так что возникновение фигуры «верной наперсницы» при особе ее светлости было предопределено. Лайгде, разумеется, знал о ее существовании, и кандидатура его вполне устраивала. Зофиар была вдовой его троюродного брата, общество невестки – это вполне дополняет образ добродетельной княгини.

Говорят, супруги, долго прожившие вместе, становятся похожи друг на друга, словно брат и сестра. Неизвестно, достаточно ли долгий срок для этого прожили князь с княгиней, но определенное сходство между ними было. Оба – высокие, склонные к худобе, с заостренными чертами лица. Томэй отмечала это не без удовольствия, ибо считала все означенное признаками истинной древности рода. У нее были темные, чуть приподнятые к вискам глаза, волосы цвета осенней листвы и очень тонкая кожа – о таких говорят: когда она пьет, по жилкам на горле можно разглядеть цвет вина.

Но если у правящей четы Дробезы были причины походить друг на друга, то у благородной Зофиар не было ни малейшего основания для сходства с Фиахрой. Они не были ни супругами, ни родственниками. Тем не менее наперсница княгини была такой же полнотелой и круглолицей, как советник князя. И в этой симметрии могло найтись нечто комичное, если б кто-нибудь вздумал искать.

Но здесь сходство было скорее поверхностным. Фиахра оплыл, обрюзг от хвороб и недугов, а также сидячего образа жизни. Зофиар, напротив, выделялась отменным здоровьем и аппетитом. Роста она была небольшого, пышная грудь и широкие бедра при полном отсутствии талии делали ее фигуру похожей на шар. Впрочем, в молодости эти особенности ее телосложения отнюдь не делали ее непривлекательной в глазах тех, кто считает, будто красивой женщины должно быть много. Теперь возраст любовных интрижек остался для Зофиар позади, но она вовсе не желала киснуть в бездействии по этому поводу. Просто интрижки – точнее, интриги – стали иными.

Стать поверенной тайн ее светлости и самой сообщать княгине секреты, приобщаться к делам государства и знать, что судьба всей Дробезы, быть может, зависит от тебя, – это слаще, чем яства и постельные радости. Впрочем, от удовольствий стола и постели никто не требует отказываться, но это не главное в жизни.

Если Фиахра мог заниматься делами у себя в кабинете на основе докладов и отчетов и лишь в крайних случаях отдирал телеса от кресел и пускался в путь, то Зофиар мало на кого могла положиться и вынуждена была лично собирать необходимые сведения – там, где могла их найти. Ее все это вполне устраивало. И подозрений не вызывало. Вполне естественно, что скучающая вдовица пытается развеяться, разъезжая по гостям, посещая иностранных купцов – она, в отличие от княгини, этим не брезговала. И с равным усердием навещала храмы и выступления бродячих комедиантов. Новостей можно было набраться и там, и там.

Когда она появилась в комнате, княгиня кивком повелела горничной удалиться.

– Ступай, ступай, милая, – густым голосом сопроводила это движение Зофиар. – Я хочу рассказать твоей госпоже, как теперь распределяется милостыня в храме Матери, а это долгая история.

– Садитесь, дорогая Зофиар, – благосклонно сказала княгиня. – С удовольствием вас выслушаю.

Обе женщины являли прямой контраст не только внешностью, но и одеждой. Княгиня была облачена в наряд, состоявший из двух шелковых платьев – плотного нижнего, брусничного цвета, и верхнего распашного, золотистого. Их, как и прочие наряды Томэй, шили по картинкам, которые каждый месяц доставлялись из Лейры. Высоко подобранные волосы венчал чепец с широкими кружевными крыльями. Зофиар носила лиловое вдовье платье, традиционного для Дробезы свободного покроя, голову ее окутывал шарф.

– Итак, Зофиар, что же произошло в храме Матери и почему пришлось изменить порядок раздачи милостыни?

– Я действительно была там и беседовала со жрицами. Как прекрасно известно вам, дорогая моя госпожа, все храмы занимаются делами милосердия, кроме разве что тех, что посвящены Привратнику, но особая заслуга тут принадлежит служительницам Матери. Больные, бедные, сироты... ну, как обычно. А сейчас у храма появились дополнительные расходы. Беженцы из Михаля. Там ведь война.

– Там все время война.

– Но сейчас, кажется, опять государственный переворот, потому беженцы добрались и до нас.

– И они живут милостыней?

– Приходится. В городе не хватает работы и для своих.

– Я поговорю с моим супругом об их участи.

Зофиар слишком давно знала ее светлость, чтоб предполагать, будто намерениями княгини руководит слезливое сострадание. Приход беженцев мог изменить расклад сил в Дробезе. А мог и не изменить. Но лучше проверить.

Томэй нахмурила чистый лоб. Ведь упоминал же супруг, правда походя и довольно давно, что в Астарени, столице Михаля, кто-то из дальних родственников покойного короля захватил престол силою, в обход прямого наследника, но убить его не успел, и тот собрал войско... Но помянул лишь как пример вечно творящегося в Михале безобразия (Лайгде употребил более крепкое слово), не предполагая, что это может коснуться Дробезы. Ан надо было подумать.

– Если война там столь кровопролитна, не ударит ли это по нашим владениям? – произнесла она.

– Со стороны Михаля – вряд ли. А вот соседи и Лейра сами лапы протянуть могут к чужому добру, пока короли и самозванцы друг друга мутузят.

Томэй не смутилась вульгарностью выражений, ибо Зофиар понимала ее.

– Ах, нельзя допустить, чтоб Садалан войска свои бросил в Михаль через Дробезу. А так – пусть воюют.

Обе дамы не объясняли вслух – почему нельзя, почему – пусть воюют. И так же ясно. Если армия Садалана отвлечется на кампанию в Михале, Лайгде будет легче осуществить свой план. Но лишь при том условии, если Садалан не изберет княжество, имеющее общие с Михалем границы, для прохода своих войск, а пуще того, не расквартирует их здесь.

Обе дамы знают – из-за того, что задумал Лайгде, войны, скорее всего, не избежать. Каждая по своим причинам желает успеха замыслам князя. Но, будучи женщинами, а стало быть по природе своей совсем не воинственными, они хотят, чтоб крови пролилось как можно меньше. Или чтоб это хотя бы оказалась чужая кровь.

– Ах, если б моя госпожа написала отцу своему... – осторожно выговорила Зофиар.

– Я посылаю ему письма. Но... Дробеза не имеет выходов к морю.

И снова они понимают друг друга без лишних объяснений. Даже если великий герцог Нанны решит поддержать зятя, прямой военной помощи ждать не приходится. Ибо иначе как с моря она не может быть доставлена. Разве что великий герцог решится совершить отвлекающий маневр. Но о таких подробностях пусть мыслят мужчины – стратеги и тактики. Дело женщин – помочь им в этом. Подготовить.

– Что еще слышно в городе? – спросила Томэй.

– Разные глупости. Говорят, глава магистрата застал жену с собственным лакеем, а когда стал попрекать ее за то, что она так низко пала, негодяйка ответила: «Вот до чего ты меня довел!»

Зофиар поведала сплетню смачно и с удовольствием, но Томэй не улыбнулась в ответ.

– Какая мерзость, – брезгливо сказала она – неизвестно кого имея в виду – жену, согрешившую с лакеем, или супруга, не сумевшего постоять за семейную честь.

Зофиар в своем возрасте убедилась, что лакеи и конюхи способны ублажить женщину не хуже любого благородного кавалера. И они гораздо удобнее – от них всегда можно избавиться без лишнего шума. Но возражать не стала, заметила лишь:

– Это скорее мелкая пакость. Однако мерзости тоже случаются. И только часть из них становится ведома миру и карается на смертном помосте.

– На что вы намекаете, Зофиар?

– Я к тому, что, если женщина совершает нечто предосудительное, обычно она совершает это не одна. Помните брата и сестру Тейдов, вступивших в кровосмесительную связь? Их казнили пять лет назад.

– И правильно сделали. Что дозволено богам, запретно для смертных.

– Или вот... забыла, как звали... жену торговца сукном. Она еще помогла любовнику прирезать мужа. Но эти случаи известны и преступники были наказаны по суду. А сколько их остается скрытыми от мирского правосудия? Вопреки тому, что думают мужчины, женщины, даже самые болтливые, умеют хранить в тайне то, что действительно важно. Но, госпожа моя княгиня, одно дело суд мирской, а другое – суд богов. Не знаю, что делают мужчины, совершив грех, может, сразу о нем забывают. Но женщины часто идут с покаянием в храмы. Любимой или Матери. Чаще Матери, ибо кому, как не Матери, прощать детей своих? И жрицы говорят им, что надо сделать, чтобы добиться прощения богов.

– Так установлено издавна. И это правильный обычай.

– Конечно, правильный. Но что, если некто подскажет жрицам, что нужно делать грешницам и их сообщникам, чтобы добиться прощения? Например, убить не мужа или старого отца, но врага государства. Или узнать у заезжих гостей, каковы их подлинные цели.

– А если они не захотят этого сделать?

– Тогда об их преступлениях станет известно мирскому суду.

– Но жрицы не должны разглашать то, что доверено им при покаянии.

– А если тот – или та, – кто растолкует, что им делать, будет иметь на это власть?

Томэй нахмурилась.

– Нет, Зофиар. Нельзя прибегать к подобным средствам. Даже ради благих целей. Это кощунство.

Зофиар не возразила княгине. Она и не рассчитывала на то, что ее предложение немедленно найдет благодарственный отклик. Главное – заронить зерно и дать ему взрасти. Княгиня не забудет то, что сказала ей наперсница, в этом Зофиар могла быть уверена. А пока следует перевести разговор на что-нибудь другое, менее важное, более развлекательное.

– А кстати, госпожа моя, вот еще некая новость, – заговорила она бодро и достаточно громко. Если дурында служанка подслушивает, пусть. – Под покровительством храма Матери открылась новая аптека – «Счастливый гулон». – Подобное название для ревнителей чистоты стиля звучало как «масло масляное». Ибо пушной зверек гулон считался символом счастья. Но для успеха коммерции название было самым подходящим. – Я побывала там. Замечательные лекарства от женских недомоганий, от несварения желудка и прочего. Настойки на лечебных травах, винограде, мандрагоровых яблоках. Я испробовала при изжоге – и, клянусь, этой пакости как не бывало. А какие там средства для белизны лица, для гладкости кожи, для пышности волос!

Ее светлость ни за что бы не призналась – даже Зофиар, – что у нее бывает изжога. Или несварение желудка. Благородным дамам чужды столь низменные проявления натуры. Но ее аристократическая холодность таяла при сообщениях о новинках косметики. Однако следовало соблюсти некоторую осторожность.

– На травах? – осведомилась она. – А нет ли здесь какого-нибудь опасного колдовства или волхвования? Известно, что именно травы и корни используют ведьмы в своих зловредных зельях.

– Ах, что вы говорите! Да разве храм взял бы под свое покровительство аптеку, если б в снадобьях было хоть что-то подозрительное! К тому же я, конечно, осведомилась у аптекаря, сам ли он составляет лекарства или у кого-то закупает. И он ответил, что, будучи в состоянии готовить лекарства сам, он все же большей частию приобретает снадобья, производимые аббатством Семи Богов. Оно славится своим целительским искусством.

– Да, что-то я такое слышала. И в Нанне великая герцогиня, моя матушка, пользовалась лекарствами, произведенными у Семи Богов. Стало быть, они и впрямь хороши. Только я совершенно не помню, где это аббатство расположено. С таким названием оно может находиться в любой стране, где исповедуют истинную веру.

– Вот и мне, госпожа моя Томэй, стало любопытно. И об этом я тоже спросила. Аптекарь сказал – в Герне. Я спросила: в каком городе? А он в ответ: ни в каком. Аббатство, мол, расположено вдали от городов и больших поселений. Чтоб целители, говорит, могли работать в уединении, в тишине и молитвах, и чтоб никто их от занятий не отвлекал.

– Очень хорошо, – одобрила целителей ее светлость. – Только так и следует поступать. Я хочу в точности узнать, чем торгует этот аптекарь. Пусть пришлет список. Может быть, я даже решу его навестить.

Глава 8

Палач и аптекарь

Символом божественного управления миром является колесо. Раньше его изображения помещались на всех храмах и монастырях. Теперь это считалось старомодным. Святилища предпочитали символы того божества, кому были посвящены. Только в захолустье, где по необходимости храмы посвящались всем Семерым сразу, сохранялся этот обычай. А если в чьи-то извращенные мозги закрадывалась мысль о сходстве божественного символа и чудовищного орудия казни, вслух никто не высказывался.

Столичная Лейра – город всяко побольше Дробезы, казни там случаются чаще. И причин для них больше. Причем, если в Дробезе наказание свершалось на площади перед дворцом, в Лейре, чтоб удостоиться чести умереть на одной из городских площадей, надо было очень постараться. Например, предать своего государя. Или стать не просто еретиком, но ересиархом.

Смертники рангом помельче подвергались экзекуции за городской чертой, на Виселичном холме. Климат в Лейре не то чтоб холодный, и даже деготь, коим заливают трупы тех, кто по приговору должен «висеть, пока не истлеет», не мог отбить вонь. Так что уж лучше покойники будут подальше от жилья. И они оставались там – на столбах, на виселицах, на колесах.

Наверняка, пока Дабар был рядом с Лейрой, на Виселичном холме происходила очередная казнь. Но он не пошел туда. Странно – он не мог заставить себя пойти на казни, которые совершал другой палач. И не знал, как это на него подействует. Аойфе тоже ничего не говорила на сей счет. Впрочем, что бы она ни сказала, он бы все равно сделал наоборот.

Но сейчас причина была другой. Его могли видеть в припортовых кварталах. И когда схлынул бы ужас, охвативший трущобных жителей при расправе над падальщиками, слухи бы загуляли по городу, и начались поиски убийцы. Это его не пугало, а раздражало, ибо могло задержать. Если Дабар что-то решил сделать – так и поступал, не откладывая. А сейчас он решил вернуться.

Коня, прихваченного походя у какого-то постоялого двора, он запалил. Ни загонять, ни убивать не стал – какой смысл? Смерть животных его не усиливала – это Дабар знал. Потому коня он попросту бросил. Может, подберет кто и вылечит – какое Дабару до того теперь дело? Он давно преодолел границу княжества, и до дома оставалось несколько часов пути. Называть свое жилище «домом» ему не хотелось, но другого у него не было.

И там была Кери. Дабар знал, что она его ждет. И это его совсем не радовало. Но раз он принял на себя и эту ношу, нужно о ней заботиться.

Глупо, ох как это глупо. Кто почувствительней сказал бы: лишь присутствие Кери позволяло ему ощутить себя человеком. Однако все обстояло совсем не так. Именно Кери заставляла его помнить о той грани, что отделяла его от людей. Если б он позволил себе забыть об этом, ответить на ее любовь, это кончилось бы для нее гибельно.

О другой возможности Дабар не думал.

Солнце светило вовсю, но Дабару не было жарко. Не слишком хороший признак. Он и не подозревал, что успел израсходовать столько сил. Но ведь тут было три человека, не десять, как перед выходом из Дробезы. Ничего. До города он всяко доберется. А там наверняка уже накопилось дел для душегуба.

Он миновал деревню, ближайшую к Дробезе, но не зашел туда. Задержаться для того, чтобы поесть и хлебнуть воды из колодца, – оно того не стоит. Зато дорогу выбрал пусть не лучшую, но кратчайшую. А о том, что она в рытвинах и колдобинах, – пусть не пешеходы страдают.

Один такой и страдал. Таратайка, заправленная мулом, от ухабов пострадала. Из-за этого в колесе вылетела чека. Хозяин таратайки, он же возница, он же единственный пассажир, пытался вогнать чеку на место, но безуспешно.

Дабар отметил это краем глаза, проходя мимо. Он не собирался останавливаться, но его окликнули.

– Молодой человек! Вот я вижу, у вас сил предостаточно. Помогли бы старику, а я бы вас довез до Дробезы, если вам, конечно, по пути...

Дабар озадаченно взглянул на просителя. Это был пожилой человек в горчичного цвета джеркине и круглой шапке на седеющих волосах. Впрочем, и шевелюра, и аккуратно подстриженная борода от природы были серовато-русого цвета, так что седина в них как бы растворялась. И манеры, и речь выдавали в нем городского жителя. Однако Дабар привык, что горожане с ужасом шарахаются от него, а не обращаются с просьбами – если это, конечно, не просьба выдать для погребения тело казненного друга или родственника. В Дробезе Дабара знали в лицо даже дети. А этот вроде не слепой. Стало быть, приезжий.

– А если не хотите помочь, так сразу и скажите, не стойте столбом!

Старикашка, говорящий в таком тоне с вооруженным человеком много моложе себя, либо очень смел, либо очень глуп. Второе более вероятно. Дабар без труда мог бы отобрать у него мула. Только зачем? Подвезет так подвезет.

Он подошел к таратайке и вправил чеку, используя вместо молотка рукоять меча. Старик, слава богам, не лез с советами и вообще отошел в сторону. Но как только колесо встало на место, он снова начал болтать. Очевидно, в силу его занятий и образа жизни ему приходилось много говорить, и, намолчавшись за время поездки, он спешил наверстать упущенное.

– Меня зовут Киган, юноша, я аптекарь. Не какой-нибудь там сельский травник. Нет, у меня собственная аптека в Дробезе. «Счастливый гулон». Слышали? Правда, она недавно открылась, но у меня уже множество посетителей. Снадобья так хорошо расходятся, что я не успеваю дожидаться новых посылок от своих поставщиков. И впрямь пришлось вот с сельскими травниками договариваться, для того и выезжал. Что, не слышали? Оно, конечно, человеку молодому и здоровому нет нужды покупать лекарства, храни его от этого Семеро! Но у меня там не только лекарства, уверяю вас. Вот ежели у вас есть подружка, а как не быть, дело-то молодое, ей же наверняка надо делать подарки. Ну так у меня и духи есть, и притирания, и все, что красавицам потребно, даже самые благородные дамы бывают довольны. Сами спросите, это аккурат у храма Матери... – Он осекся, глядя на молчавшего Дабара. – Ан заболтал я вас, молодой человек. И колесо, похоже, заставил чинить напрасно. Не так-то вы, как я погляжу, здоровы.

Его блекло-зеленые глаза смотрели на Дабара пристально, и в какой-то миг стало ясно, что, несмотря на свою болтливость, Киган вовсе не глуп.

– Это не ваше дело, – сказал Дабар.

– Отчего же не мое? Я аптекарь, если вы слышали хоть слово из того, что я говорил. Я обязан заботиться о здоровье людей. Вот, – он вытащил из сумки бутылку темного стекла, – общеукрепляющее. Для себя вожу. Сделайте глоток, вам легче станет.

Дабар уставился на него с подозрением.

«Выпей, тебе станет легче», – говорила Аойфе, предлагая ему зелье. Еще один чародей? К добру это или к худу?

Но Киган истолковал колебания Дабара по-своему.

– Вот такие-то силачи, вроде вас, вечно боятся лечения и лекарств. Сколько раз наблюдал. Как маленькие, право слово. Посмотрите на бутылку! Это знак аббатства Семерых Богов. Там изготовлено это снадобье. Разве там могут причинить вред? – И он демонстративно глотнул из бутылки.

На стекле было вытиснено изображение колеса. Мелко, но достаточно четко видны были фигуры божеств – у каждой оси и в центре колеса.

Опять колесо...

Дабар взял у старика бутылку и отпил. Вкус у напитка был приятный. Может, это и в самом деле было хорошее лекарство. Только Дабар знал, что ему оно не поможет.

Но Кигану об этом не было известно. Убедившись, что лекарство принято, он забрал бутылку, вновь взялся за вожжи и болтал всю дорогу до города.

Когда вдали, за деревьями, показались башни Дробезы, он нравоучительно заявил:

– Следует быть осторожнее, молодой человек. Надо заботиться о своем здоровье.

Если бы Дабар умел смеяться, он бы расхохотался. Но это у него никогда не получалось, так же как и плакать. Аойфе бы сказала: «Это в тебе не заложено».

– Кто бы говорил об осторожности, – угрюмо ответил он. – Зовете в попутчики невесть кого. А если я убийца? Грабитель?

– Ну что у меня грабить? Мула разве? Человек вроде вас на такое не пойдет. Мелко. А насчет убийц... повидал я в жизни разного, приходилось тяжкие раны пользовать и самому их получать... не ходят убийцы средь бела дня с такими мечами. Простые убийцы, по крайней мере. Я бы предположил, что вы служите его светлости князю Лайгде. В охране, может быть.

– Я служу Лайгде, – сказал Дабар, но уточнять не стал.

Ему не хотелось, чтоб аптекарь знал, куда он пойдет, и Дабар, даже не попросив остановиться, выпрыгнул из таратайки прежде, чем они доехали до городских ворот. Это, в общем-то, было лучше и для Кигана. Его коммерция пострадает, если аптекаря увидят рядом с палачом. И все, и нет вопросов.

Но Киган, очевидно, так не думал. Дабара догнал его обиженный голос.

– Молодой человек! Я не жду благодарности – ведь и вы мне помогли. Но вы так и не сказали, кто вы и как вас зовут. Это невежливо.

Дабар остановился, обернулся через плечо. Аптекарь восседал на облучке. Солнце, клонившееся к закату, освещало его фигуру. Трудно было представить зрелище более мирное и несколько комичное.

– Это неважно. Важно для тебя, старик, чтоб ты больше никогда со мной не встретился.

Глава 9

Амфитеатр

Князь Лайгде заявил, что поедет взглянуть на пресловутый амфитеатр только тогда, когда там будет на что глядеть. А до того прошло не так мало времени. И вот он собрался.

Само собой, подготовкой ведал несчастный Фиахра. Он отобрал среди воров, прелюбодеев, тех, кто продавал тухлое мясо и подливал воды в пиво, способных копать землю и рубить кустарник и отправил их на принудительные работы. Как ни странно, эта мера наказания была встречена в Дробезе одобрительно – всеми, кроме наказанных, разумеется. А пусть-ка лучше лопатами помашут, чем в колодках сидеть! Фиахра же заявил, что, ежели этой партии рабочих окажется недостаточно, чтоб исполнить волю его светлости, появится и другая. Не хватит каторжников – из Лейры пригоним или еще откуда, пусть работают.

Никаких возражений по этому поводу высказано не было, хоть жители Дробезы и не понимали, зачем, собственно, все это делается.

Одобрение замыслу мужа выказала и княгиня Томэй. Следует уточнить: Лайгде не стал открывать супруге подробности интриги, и о том, что амфитеатр служит прикрытием для рудника, она не знала. Не то чтобы Лайгде не доверял жене. Однако стоит ли благородной даме углубляться в столь грубые материи? К тому же Томэй, конечно, безупречно воспитана и предана мужу, но она все-таки женщина, а женщины не способны хранить секретов. Высокородная Томэй не станет сплетничать, но может поделиться тайной в письме отцу, а великий герцог использует сведения в собственных интересах. Нет, лучше пока попридержать язык.

Но Томэй пришлась по нраву сама идея восстановления амфитеатра. Она выросла среди памятников, напоминавших о том, что история Нанны уходит корнями в головокружительную древность. В Дробезе ничего подобного не было. И все, что могло придать княжеству блеска и величия, встречало одобрение ее светлости.

Сам Лайгде об этой стороне уловки, предпринятой Фиахрой, не думал. И отправился в предгорье отчасти для развлечения, отчасти чтобы проверить, как исполняется его план, ибо счастливая натура его позволяла совмещать эти два обстоятельства.

Фиахра, увы, подобным похвастаться не мог. О, если бы клеветники его ведали, как много приходится трудиться этому предполагаемому лентяю! Обычных обязанностей его никто не отменял, и он исполнял их вкупе с подготовкой рабочей силы и для рудника, и для амфитеатра – сам вкалывал похлеще этих каторжных! Притом что они по приговору спину гнули, а он добровольно. Так и на время отъезда князя ни дня отдыха ему не перепало. Лайгде приказал Фиахре отправиться вместе с ним, и Фиахра ни словом не возразил. Поскольку счел это время необходимым, чтобы поведать князю о Горонви. Он представил эту историю с наиболее выигрышной для себя стороны. Фиахра дал понять князю, что существует предварительная договоренность между ним и необычайно хитрым бродягой, выдающим себя за провидца. Пересказал то, что Горонви поведал ему о Сестре Погибели и о том, как сам Горонви собирался втереться в доверие к королю Садалану. Но умолчал о том, что Горонви каким-то образом проведал о руднике, равно как и то, что именно он напомнил Фиахре о древнем амфитеатре. Не упомянул он и о том, что, согласно Горонви, столь победоносно убитый князем зверь вовсе не был кутхой. (Впрочем, Фиахра подозревал, что Лайгде и сам это знает, но позволяет придворным восхвалять свою охотничью доблесть.)

Князя рассказ как будто позабавил, и он дал согласие посмотреть на провидца, если тот действительно заявится. Но увлечен этой затеей не был. Пока что его больше интересовала расчистка склона, над которой трудились десятки рабочих.

Для Фиахры все происходящее было еще одной головной болью. Неизменным побочным эффектом полезного дела. Счастливым свойством увлекаться тем, чем занят, Фиахра не обладал, и, может быть, на его должности это было только полезно.

На Лайгде такие ограничения никто не накладывал. И сейчас, вдыхая запахи свежей земли и сосен, пригретых солнцем, запахи, которые не могла перебить даже вонь немытых человеческих тел, чувствовал нечто вроде азарта.

Три цвета: зеленый – трава, кустарник и хвоя; коричневый – земля и стволы деревьев; и белый – камень. Прежде зеленый и коричневый господствовали, теперь же они отступали. Взгляду князя представал обширный ряд ступеней, вырезанных в склоне горы. Расходясь веером, они на две трети обхватывали круглую арену. На противоположной от склона стороне – там, наверное, тоже что-то было, но пока невозможно понять что. Туда рабочие еще не добрались, и высокая земляная насыпь оставалась на своем месте, храня под собой то ли тайну, то ли помойку.

Лайгде снова повернулся к амфитеатру, рукой прикрыв глаза от слепящего блеска. Если бы строение не занесло землей и песком, оно бы, как часто бывает со временем, приобрело желтоватый оттенок. Но под землей камень сохранил первозданную белизну. Белизну, уходящую ввысь по горе.

Князю Лайгде в молодости немало пришлось постранствовать. Он повидал величественные храмы Лейры, дворцы и замки Нанны, когда сватался к дочери великого герцога. Так что не был он наивным провинциалом, которого легко потрясти. Но такое сооружение? У нас, здесь, в Дробезе? И столетиями скрыто так, что и память о нем стерлась?

На какой-то миг он позабыл, что вся эта бурная деятельность затеяна лишь для отвода глаз. Воистину то, что является из-под земли, – чудо света! Пусть жители Дробезы гордятся им, а все прочие завидуют. Но что это было такое?

– Здесь некая тайна, мой господин. – Голос, который услышал Лайгде, будто отвечал на невысказанный вопрос. – Но нет сомнения – отсюда питалась мощь Старой Дробезы.

У стремени князя стоял человек, подошедший беззвучно. Охрана то ли хором зевала, то ли решила, что он безопасен, – и потому пропустила. Лишь Фиахра, о чем-то препиравшийся с главой надсмотрщиков у насыпи, издалека узрел пришлеца и поспешил к князю.

– Ваша светлость! – отдуваясь, вскричал он. – Это и есть Горонви, который...

Фиахра хватанул ртом воздух. Вопреки его ожиданиям, Лайгде вовсе не выглядел разгневанным. То ли у задыхающегося Фиахры был достаточно комичный вид, то ли его заинтересовали слова Горонви.

– А! Стало быть, провидец!

– Не совсем так, господин мой. Я объяснял почтенному Фиахре: мой дар – видеть то, что скрыто. Где бы оно ни было спрятано: в прошлом, в будущем, в душах людей...

– Очень удобно для розыска покраденного, – хмыкнул Фиахра.

– Погоди, Фиахра. Я сам поговорю с нашим гостем. Видишь, магистр, мой Фиахра не верит в чародейство...

– Он плохо бы исполнял свою должность, если бы был доверчив.

– Ну, чего ждать от Фиахры, я и сам знаю. А вот что привело сюда тебя, милейший?

– Желание услужить вашей светлости, – в голосе Горонви не было ни грана подобострастия. Так один светский человек разговаривает с другим. – Однако не стану скрывать – не только оно. Я хотел оказаться здесь, чтоб увидеть вот это. – Он провел рукой перед собой.

– Зачем?

– Чтобы понять, что это было такое.

Лайгде слегка нахмурился. Этот тип в самом деле прочел его мысли? Или просто угадал? В общем-то проницательному человеку для такого волшбы не надо...

– И как, удалось?

– Еще не знаю. Но у меня есть предположения. Вашей светлости наверняка известно, что в одних местах магия действует сильнее, чем в других.

– Что-то такое я слышал. Но никто не мог внятно объяснить почему.

– Наиболее распространенное объяснение, ваша светлость, что там к поверхности земли подходят так называемые линии силы, средоточия магической энергии, пронизывающей мир.

– Кровеносные сосуды, – бросил Фиахра.

– С какой это стати ты заделался знатоком магии? – осадил его князь.

– Не сердитесь на него, ваша светлость. В прошлом разговоре с господином Фиахрой я употребил это сравнение. И, подобно тому, как вены на руках стареющего человека отходят вглубь от поверхности кожи и становятся почти невидимы, то же и с проводниками магической энергии.

– Значит, магическая энергия здесь исчерпана, – разочарованно произнес Лайгде.

– Она ослабела... или отступила. Может, поэтому жители Старой Дробезы покинули ее, и экзархат пришел в упадок. Но исчерпана ли? Это я и хотел узнать.

– Красиво рассказано! Но я так и не дождался ответа на вопрос, что означает эта постройка. Как тут когда-то копились чародейные силы, было бы понятно, если б тут построили колдовскую башню, как в Лейре. А это больше похоже на турнирную арену или на то сооружение в Нанне, где проводят бои быков.

На сей раз Горонви пристально взглянул на князя. Возможно, он не ожидал, что Лайгде проведет параллель между амфитеатром и Тысячекратной Убийцей. В самом деле, что общего между этой сияющей на солнце белизной и мрачными стенами башни в Лейре? Однако ведь сообразил...

– Действительно, эта постройка как будто предназначена для представлений. Но что это были за представления, не сохранилось никаких свидетельств. Оттого я и обращаюсь к вашей светлости за разрешением использовать свой дар, чтоб исследовать это.

– И когда?

– Зачем нам откладывать? Я могу попробовать прямо сейчас.

– И что, никаких приготовлений? Ритуалов? Заклинаний? – В голосе Лайгде прозвучало недоверие. Все, что он когда-либо слышал о магии, противоречило словам Горонви.

– Все это будет позже. Когда мы приступим к глубинному изучению природы здешних сил. Но, чтобы заглянуть за грань, достаточно просто сосредоточиться.

– Что ж, посмотрим.

Горонви коротко кивнул и стал спускаться по склону. Лайгде следил за ним с любопытством, а Фиахра – с подозрением. Он не представлял, что мошенник выкинет, но догадывался, что от него можно ждать любой пакости. Хитер, хитер, неприлично хитер, знает, как подействовать на воображение его светлости.

Горонви вышел на арену. Песок и каменное крошево хрустели под подошвами. Силы здесь не было. Неужто все мертво, как мертв камень, из которого сработана эта гигантская чаша?

Горонви ни единым словом не солгал князю, как раньше не лгал Фиахре. Говорить правду порою выгоднее, чем лгать. Не всю правду, разумеется.

И сейчас он не старался обманывать Лайгде и хотел сделать именно то, что обещал. Это было нужно ему самому. Если притом удастся заодно произвести впечатление на князя – почему бы нет?

Горонви прошелся вдоль парапета, встал спиной к амфитеатру, дыша глубоко и размеренно. Иногда для достижения нужного состояния он применял карты, но теперь в этом не было необходимости.

Как он назвал это сооружение? Чаша?

Да, чаша.

Силы не было здесь, но когда-то она переполняла чашу сию, как вино. И подобно тому, как сосуд, где вино очень долго хранилось, сохраняет его запах, так и здесь стены чаши пропитались остатками Силы. Слабыми, едва уловимыми, но тянет ею, ощутимо тянет...

Он протянул перед собой руки по направлению к насыпи. Голоса рабочих, перекликавшихся на склоне горы, вдруг отдалились. Свет померк.

И Горонви увидел то, что сохранила память камней. На мгновение, но все же увидел.

Он был потрясен. Нет, не тем, что узрел. Потрясен тем, что сказал больше правды, чем думал.

В разговоре с Фиахрой, а после и с князем он сравнивал магию с кровью. Красивая метафора, а главное – любому понятная...

Метафора? Как бы не так! Сам того не желая, он выразил суть буквально.

Он сказал только что – не нужны ритуалы. Да, сейчас не нужны. Но порой ритуалы необходимы. Сила просто так себя не проявит. И жители Старой Дробезы, или как там раньше она называлась, нашли способ пробуждать силу.

Магия крови. Ритуал древний настолько, что забыт даже самыми сведущими. Но сработает ли этот способ вновь? Слишком долго чародейская энергия спала, слишком глубоко утекла...

Что ж, для этого он сюда и явился – чтобы узнать.

Но если все получится, в его распоряжении будет мощный источник силы. Не слабее того, что питает Тысячекратную Убийцу. И уж он, Горонви, в отличие от Сестры Погибели, не станет растрачивать силу на бесполезные игрушки!

Но здешнему князю не стоит об этом говорить, то есть все и сразу. Частично придется открыть, кое о чем он догадается сам. Этот Лайгде сообразителен, с ним можно будет столковаться. Ему, как и Горонви, недостаточно той власти, что он имеет, он жаждет большей. Но под властью они подразумевают совершенно разное; так пусть каждый получит то, что желает.

– Ну, что там? – нетерпеливо крикнул сверху Лайгде.

Пока Горонви поднимался к князю, он принял решение. Тот уровень концентрации, при котором он мог получить видение, был уже упущен, однако чувства его были еще обострены, как всегда после того, как Горонви применял на практике свой дар. И это давало возможность выплеснуть полученное. Аойфе называла это «эффектом отражения» или как-то еще.

– Тебе удалось?

Не стоит медлить. Лайгде уже раздражен, ты сам его раззадорил.

– Я мог бы в подробностях описать, государь, то, что я увидел. Но... – Горонви прервался.

– Что значит «но»? – Это Лайгде.

А вот Фиахра, от которого следовало ждать колкостей, ничего не сказал. Выжидает.

– Говорить можно сколько угодно, у того, кто внимает, всегда будут сомнения – и не без оснований. Не лучше ли увидеть самому?

– Это что, какой-то фокус?

Сомневается. Тем лучше.

– В сравнении с тем, что умели маги древности – не более, чем фокус. Моя душа все еще полна тем, что я почерпнул от этих камней, позволь передать мои видения тебе.

– Но я не могу заглянуть к тебе в душу!

Он даже не обратил внимания на то, что к нему обратились на «ты». Впрочем, «государь» того стоит.

– Этого не нужно. Если ты, государь, не побрезгуешь взять меня за руку...

– И только-то?

– Решайтесь, государь. Еще немного – и эта возможность исчезнет, как тепло, что вдали от огня остывает. – Горонви протянул руку князю.

Лайгде стянул перчатку с холеной сильной десницы. Позволил Горонви прикоснуться к своей ладони.

И на него пала тьма. Но не беспросветная. Просто день внезапно сменился ночью. Ночью, освещенной пламенем, пляшущим в огромных каменных чашах.

...И чаша – огромная, образованная склоном горы, в которой вырезаны ряды сидений, стенами, где в нишах – статуи, не имеющие ничего общего с изображениями Семерых, и высоким строением с колоннами. Оно вознесено на помост, и туда смотрят люди, заполняющие места на склоне горы. Они смотрят... представление?

Может, и так. Там пляшут, наверное поют, хотя голоса не слышны – оно беззвучно, это виденье, – бьются в неистовом экстазе мужчины, женщины, обнаженные, покрытые багряной краской...

Нет. Кровью.

Они истово бьют себя – и друг друга – ножами, цепями, бичами, шипами усаженными, кровь стекает по мраморным плитам туда, где чаши с огнем, и зрители не отрывают глаз от того, что творится, – жадно, азартно, не зрители уже, а соучастники, и пляской с ножами обряд не закончится, будет что-то еще...

Все исчезло.

Лайгде снова был на коне, возвышаясь над котлованом, расчищаемым у склона. Каторжники копошились в земле. Светило яркое солнце. Рядом стояли два человека – толстяк со скептической физиономией и другой, высокий, с грубовато-резким лицом. Он только что коснулся руки князя.

И это было здесь – экстаз бешеных радений, кровь, текущая до тех пор, пока не зальет огни, – здесь, на этом самом месте? В прозаичнейшем из княжеств, скучном и деловитом до того, что о нем по бывшей империи даже сплетен не ходило?

Лайгде внезапно почувствовал, как у него пересохло горло.

– Вы видели, ваша светлость, – тихо сказал Горонви.

Прежде, чем ответить, Лайгде пришлось откашляться.

– Видел, но не все понял.

– Все понять – не в силах человеческих, государь.

– Если все это происходило здесь...

– Происходило, государь. Десятилетиями. Может быть, веками.

– Тем паче. Почему об этом никто не знал? Ведь там были тысячи людей... и если это длилось так долго, должны же были помнить?

– Может быть, они не хотели помнить. Может быть, свершилось нечто, заставившее их забыть. Но кровь, просочившаяся меж камней, ушла в землю, а память – осталась. И я могу прочесть ее. И вы – через мое посредство.

Фиахра едва сдержался, чтобы не вмешаться. Ни единого мгновения он не верил, что Горонви сумел действительно заглянуть в прошлое, а затем передал свое видение князю. Ловкий фокусник способен заставить увидеть что угодно. Фиахра сам с этим не сталкивался, но читал.

И все-таки он промолчал.

Его светлость увлечен, и становиться между ним и новой игрушкой – себе дороже. Надо присмотреться, куда способно завести это увлечение.

– О том, что мы видели и что сие означало, мы еще поговорим. Позже. Сейчас мне интереснее другое, – сказал Лайгде. – Я смог увидеть то, что видел ты. Не стану спрашивать, как это делается. Магия есть магия. Важно вот что – в другую сторону оно работает?

– Простите, ваша светлость. Мне кажется, я не улавливаю...

– А мне кажется, я выражаюсь предельно ясно! – Голос Лайгде снова наполнился уверенностью. – Можешь ли увидеть то, что видел другой человек? Ты вроде бахвалился перед Фиахрой, что раскроешь гернийского шпиона в окружении короля Садалана. Меня гернийские шпионы не волнуют, что им тут делать? Мне важно знать, есть ли предатели среди моих придворных и офицеров. Можешь ты это выяснить?

Фиахра расплылся в довольной ухмылке. Все же приятно служить такому господину. Пришлый мошенник не смог задурить ему голову своими чародейскими интригами. Кишка у него тонка против его светлости!

Фиахра не подозревал, что Горонви также весьма доволен. Он ожидал, что князь потребует от него подобных услуг. Особенно после наживки, заброшенной через министра – простачка, мнящего себя хитрецом из хитрецов. Но чтоб Лайгде сообразил так быстро! Его даже не пришлось подталкивать к этой мысли. Очень, очень хорошо. Возможно, для него не станет шоком и то, к чему Горонви постарается его подвести.

– Я сделаю то, что угодно вашей светлости.

– Отлично. Фиахра, распорядись, чтобы магистру Горонви привели коня. Он поедет с нами в город. Моя супруга, кажется, говорила, что собирается устроить большой прием?

Фиахра поклонился.

– Если вы так утверждаете, ваша светлость, стало быть, так оно и есть.

– Это мудрое решение, государь, – эхом отозвался Горонви. – После приема я поделюсь своими наблюдениями с вами и с господином Фиахрой.

Не стоит ссориться с Фиахрой. Пока не стоит. Интригу в Лейре также следует довести до конца. Связи с Лейрой понадобятся в любом случае, Лайгде это поймет.

А пресловутых предателей Горонви преподнесет ему на блюде. Может, они даже будут настоящие. В любом государстве, где готова завариться крутая каша, каждый будет искать свою выгоду, и найдутся такие, что обнаружат ее не на правильной стороне.

Это, конечно, смотря какую сторону считать правильной. И следует подумать, кого в решающий момент следует поддержать – Садалана или Лайгде. Оба они, в общем, не имеют значения, но Садалан порой мнит, будто разбирается в магии. А вот Лайгде волнуют сугубо конкретные вещи.

Он не будет мешать. И это правильно.

Глава 10

Праздник во дворце и Сердце Мира

Княгиня Томэй благосклонно отнеслась к идее устроить праздник во дворце – при всей своей аристократической сдержанности и презрении к местному обществу. Во-первых, это была ее светская обязанность, а от таковых она никогда не уклонялась. Ей также нравился замысел супруга, последовательно пытавшегося придать блеска своему правлению. Праздник должен был предварять восстановление амфитеатра, это событие следовало обставить торжественно.

И хотя Томэй не желала признаваться в этом, она хотела порадовать сына. Мальчику пошел одиннадцатый год, скоро, ох как скоро, он станет взрослым, но пока что Кранай еще дитя, ему нравится играть, а достойных его дружбы сверстников в Дробезе нет. Дети Зофиар уже взрослые. Томэй подумывала о том, чтобы отправить наследника погостить к деду, в Нанну, но не была уверена, перенесет ли мальчик длительное путешествие. Пока что ему приходилось довольствоваться обществом слуг и наставников. Пусть же праздник даст ему возможность повеселиться.

Был доволен также и Фиахра. Несмотря на то, что эта суета была затеяна вроде как для Горонви. Ну, тот пусть справляется с задачей, поставленной его светлостью, как знает. У Фиахры – собственная задача. Забавно – все время, что он служил Лайгде, он старался сберечь деньги в княжеской казне. Теперь деньги предстояло тратить. Это было необходимо и неизбежно. Но! Как восстановление амфитеатра служит прикрытием для рудника, так явные расходы на праздник прикроют от не в меру любопытных глаз другие траты, более важные. И чем нагляднее будут расходы явные, тем проще скрыть расходы тайные. Горонви может как угодно выявлять шпионов и предателей, у Фиахры методы свои, старые, проверенные.

Он довольно много времени провел с ее светлостью, обсуждая наилучшее устройство праздника: пиршество, музыкантов, актеров, фейерверк в саду – все статьи расхода. Княгиня желала, чтоб все было устроено по законам изящного вкуса, а Фиахра с готовностью признавал, что у него вкуса нет, поэтому советы ее светлости ему необходимы. И они совершенно понимали друг друга. А вот список приглашенных гостей обсуждался непосредственно с князем. У Фиахры имелось что сказать по этому поводу.

Нужно было также подумать, под каким соусом подать на этом празднике магистра Горонви. Проще всего было представить его обществу как заезжего фокусника, как предложил Фиахра: тогда он мог бы вытворять свои магические экзерсисы совершенно открыто. Князь едва не согласился с ним. Однако что-то его остановило. Может быть, сказывалось многолетнее общение с Томэй, но в этом смешении мага с фокусником Лайгде чувствовал нечто оскорбительное. Для себя, для мага, даже для тех, кого собирался подвергнуть проверке и – не исключается – казни. Дурной вкус, как выразилась бы ее светлость.

Он спросил у Горонви, есть ли у того какие-то соображения на сей счет. Горонви ответил – напрямую называться магом не стоит. Пока не стоит. Хорошо еще, если к нему отнесутся с подозрением, как Фиахра. Но скептиков – искренних, не показных – на самом деле не так уж много. Мало их, если уж называть вещи своими именами. В глубине души люди верят в магию и страшатся ее. И маг при особе князя вызовет страх и привлечет излишнее внимание, что совсем не нужно.

А вот в науку большинство дворян и военных не верит и не боится ее. Что, в общем, неправильно, но в такие тонкости вдаваться ни к чему. Короче, всяк в светском обществе знает, что такая штука, как наука, существует, но всерьез ее не принимает. И если при дворе его светлости появится ученый, приглашенный исследовать древности Дробезы (что в определенном смысле является чистой правдой), это никого не удивит, и к таковому отнесутся покровительственно и снисходительно, с некоторой толикой уважения, поскольку ученый – все же не фокусник. Если кто-то и впрямь заинтересуется древностями экзархата, что ж, у Горонви найдется, что им ответить.

Откуда приехал? Слишком экзотическая страна не годится, вызовет лишние вопросы. Пусть будет, например, Герне. При дворе вроде бы приезжих оттуда нет, но ежели таковые отыщутся – Горонви бывал в Герне, знает тамошние учебные заведения, уличить его никто не сможет.

И начались предуготовления – для кого-то утомительные, для кого-то увлекательные, для кого-то, безусловно, выгодные. Например, портным, шляпникам, поставщикам обуви и перчаток и, конечно же, ростовщикам.

Аптекарю Кигану пришлось делать оптовые закупки, нанимать помощников – иначе бы он не справился с заказами. Сам же он посещал ее светлость во дворце. Испробовав средства, доставленные Зофиар из «Счастливого гулона», Томэй нашла, что лучших кремов для мягкости рук и белизны лица в Дробезе ей не попадалось. Но для торжественного приема этого было недостаточно. Волосы княгини должны были сиять, губы – не терять яркости при соприкосновении с яствами. И приуготовлять способствующие сему снадобья нужно было с учетом характеристических особенностей здоровья княгини. С некоторым удовлетворением ее светлость отметила, что Киган это понимает. Зофиар же пользовалась визитами аптекаря на женскую половину дворца, чтобы заполучить средства для лечения желудка, и благодаря их чудотворному действию также чувствовала себя посвежевшей и похорошевшей.

А потом, собственно, и грянуло празднество, ради которого все и трудились. С определенным скептицизмом княгиня признала, что фейерверк, устроенный в саду, имел у гостей больший успех, чем выступление музыкантов, которые в тот вечер разнообразия ради не фальшивили.

Юный Кранай скептицизма матери не разделял. Устремившиеся в темное небо огни, что сложились в пылающие цветы, вызывали у него живейший восторг, и этого восторга не умаляло то, что эти цветы опадали еще быстрее настоящих. Он выкрикивал «Ура!», хлопал в ладоши и даже приплясывал.

Кранай был красивым мальчиком, худощавым, светловолосым, с тонкими чертами лица – по общему признанию, равно походивший и на отца, и на мать. И оба родителя отслеживали, чтоб мальчик получил воспитание, достойное будущего правителя. Если наставники, отобранные лично его светлостью, ежедневно обучали мальчика благородным искусствам фехтования и верховой езды, то протеже княгини вдалбливали принцу основы этикета, наук и свободных искусств. Так что, если дети горожан завидовали принцу Кранаю, то напрасно они это делали – день у него был загружен больше, чем у какого-нибудь сынка богатого купца или нетитулованного дворянина. Мальчик честно стремился исполнить то, к чему обязывали его родители и наставники, но это не вполне соответствовало и нраву Краная, и возрасту. Ему просто хотелось поиграть и повеселиться, что он и делал, когда запускали потешные огни.

Княгиня Томэй такое поведение не одобряла. То есть прямо она этого не высказывала, оставив чтение морали до того момента, когда останется с сыном наедине. Но, когда супруг подвел к ней представить магистра Горонви, ученого знатока древностей, она не отпустила от себя Краная – пусть слушает и приобщается мудрости. Тем более что разговор на самом деле был ей интересен. Да и магистр Горонви понравился. Солидный, но элегантный (ради праздника Горонви, разумеется, сменил дорожную одежду на темно-коричневый, почти черный, костюм с замшевыми вставками). Ученые нередко украшают одежду медальонами или знаками с изображением Железной Девы, но, очевидно, Горонви предупредили, что в Дробезе это божество не в почете. На серебряной цепи он носил изображение Сердца Мира – благочестиво и нейтрально.

Говорил он весьма красноречиво, и тема местных древностей, не вполне уместная на празднике, увлекла Томэй.

– Его светлость князь Лайгде делает великое дело, восстанавливая древнее сооружение. Возможно, исследования, связанные с ним, помогут пролить свет на тайну, способную в корне перевернуть наши представления о мире.

– Вот как? Я заинтригована.

– Мы не знаем, госпожа, чему – или кому – посвящалось сие сооружение. Знаем лишь, что оно было создано задолго до утверждения Канона и принятия Дробезой истинной веры. Но можем ли мы утверждать, что действия его светлости поощряют язычество? Ни в коей мере. Ибо задолго до того, как в бывшей империи утвердилась вера в Семерых, существовали святыни, чтимые и поныне.

– Что же это?

Горонви дотронулся до медальона на своей груди.

– Сердце Мира? Но разве...

– Да-да, госпожа моя, вера в три Сердца Мира есть предвестие Канона. Оттого в самом Каноне о Сердцах сказано так мало. Мы знаем лишь, что это средоточия божественной энергии, принявшие вид камней в форме сердец, давшие нашему миру возможность существовать. Но где находились Сердца Мира? На сей счет существуют разные мнения. Определенное согласие существует лишь относительно Сердца Нимра на полуострове Ируат. По поводу других двух Сердец есть противоречивые предположения. И, хотя Сердца ушли из видимых сфер, они оставляют определенные... эманации. Я надеюсь обрести доказательства того, что одно из Сердец проявляло себя на территории княжества Дробеза.

– Как? Не в Михале?

– Так принято считать. По общепринятому мнению, местом нахождения одного из Сердец был Хрустальный собор в Астарени. Но даже тамошние богословы не осмеливаются утверждать, будто оно по-прежнему там находится. Нас учат, что Сердца Мира не могут погибнуть, но меняют свое месторасположение...

– Что я слышу? На празднике во дворце, среди мирских развлечений, ведется благочестивая беседа!

К магистру и княгине приблизился преподобный Луива – величественный мужчина в темно-багряном облачении. Настоятель храма Разрушителя, глава жреческой коллегии Дробезы, он олицетворял в княжестве духовную власть, и в силу того не мог пренебрегать торжеством, устроенным светским властителем.

– И преувлекательная, отец мой, – ответила княгиня. – Магистр Горонви повествует о вещах, равно важных для Дробезы и для всего мира. Продолжайте, магистр.

– Итак, ваша светлость, мы говорили о таинственных путях перемещения Сердца Мира. Не вызван ли упадок, в который сейчас пришел Михаль, исчезновением оттуда Сердца Мира, не мне судить. Однако мы знаем, что свыше тысячи лет назад принципат, затем экзархат Дроба был блестящим и могущественным государством. Но затем его как бы поразила внезапная слабость. И тогда же началось постепенное возвышение Михаля, расширение его границ и укрепление власти. Не связаны ли эти два явления? Его светлость обнаружил близ Старой Дробезы огромное и величественное сооружение, которое вполне могло быть святилищем. Скажите мне, ваше преподобие, чему оно было посвящено?

– Мне ясна ваша мысль, сын мой, – благосклонно произнес Луива. – Пока мы не можем утверждать однозначно, была ли Дробеза в древности вместилищем Сердца Мира. Но если ваши исследования докажут это, сие послужит ко благу Дробезы и веры истинной. Вы делаете нужное, благородное дело. Благословляю вас от имени жреческой коллегии, – он поднял руку, а затем возвысил голос, чтоб его слышали окружающие, – и призываю своих прихожан оказывать вам всяческое содействие!

Лайгде в задумчивости смотрел на эту сцену. Прав ли Горонви относительно Сердца Мира или выдумал все это ради каких-то собственных целей – в любом случае это хорошо. После восстановления государственности Дробезы могут возникнуть проблемы и в сфере духовной власти. Раньше верховная жреческая коллегия располагалась в Астарени, столице Михаля. Но с обретением независимости новыми королевствами с претензиями на верховенство стали выступать коллегии других стран, Лейры например. Духовенство Дробезы находилось от нее в зависимости. Но если у Луивы и подчиненных ему жрецов будет основание объявить Дробезу древним, доимперским еще духовным центром, они найдут в себе мужество заявить о своей самостоятельности.

Тем временем, привлеченные высказыванием и эффектным жестом преподобного Луивы, а также благосклонным вниманием, которое оказывала заезжему ученому княжеская чета, начали подтягиваться другие гости, бурно интересуясь исследованиями магистра Горонви, засыпая его вопросами. Лайгде отошел в сторону. Все складывалось как нельзя лучше. Горонви не придется искать предлога, чтобы поговорить с каждым и заглянуть в его память. Умный человек. Фиахра правильно сделал, когда устроил эту встречу в амфитеатре.

Фиахра, кстати, появился рядом с ее светлостью, едва князь отошел. Вполне логично. Горонви никого здесь не знает, и не будет же княгиня Томэй сама представлять гостей магистру. Этим Фиахра и занялся.

– Благородный Джейбез, владелец крупнейших земельных угодий в Дробезе, с супругой. Олери, княжеский конюший. Гнупа, капитан гвардии. Госпожа Майриг, верховная жрица Златопряхи – красавица, просто красавица...

Они все были довольны, эти гости, их не раздражал даже Фиахра с его расплывшейся в улыбке маслянистой физиономией. Никто из них не подозревал, что улыбка Фиахры была искренней.

Если Горонви выявит предателя – или предателей, – то ему можно простить все колдовские фокусы. Только бы знать, за что зацепиться, а дальше Фиахра найдет доказательства. А Горонви пусть резвится возле своих древних развалин, если ему это так нужно.

В общем, в этот вечер недовольным остался разве что юный Кранай, которому пришлось выслушивать, стоя рядом с матушкой, научно-светско-богословскую болтовню, вместо того чтобы побегать по саду, столкнуть подгулявшего придворного в пруд с рыбками, а рыбку забросить за шиворот преподобному Луиве. Но, будучи воспитанным мальчиком, он своего недовольства не высказал.

Результаты своих наблюдений Горонви поведал на следующий день князю и Фиахре. Лайгде был разгневан и возмущен, Фиахра, напротив, спокоен.

– То, что сказал магистр, не противоречит моим сведениям, – заявил он.

– В таком случае, Фиахра, ты должен немедленно арестовать мерзавцев!

– О нет, ваша светлость, умоляю вас не спешить. Мы, конечно, можем без шума взять фигляра и скрипача, но лучше бы поначалу проследить, с кем они связаны в Дробезе. Что же касается прочих, то арест людей, занимающих определенное положение при дворе, требует неких вещественных улик для обвинений в государственной измене. И я обязуюсь эти улики найти в кратчайший срок.

– Почтенный Фиахра совершенно прав, – поддержал его Горонви. – Полагаю, у него достаточно опыта в таких делах, и я бы только мешал ему.

– Как, Горонви? – После того, как Лайгде публично выказал магу свое уважение, как-то неловко было обращаться к нему излишне фамильярно. – Вы не станете помогать Фиахре?

– Я должен вернуться в Лейру. Ненадолго. Я уже сообщал, что у меня там есть обязательства... определенного рода, и я люблю любое начинание доводить до конца.

Фиахра кивнул.

– Я помню. Шпион из Герне. Знаете, Горонви, если бы у меня было недостаточно опыта, я бы решил, что настоящий шпион – это вы, возможно двойной, работающий на Лейру и на Герне разом. А вчерашнее представление было для отвода глаз. Но, хоть вы, вероятно, и шутить изволили, опыта у меня хватает. Можете ловить для Садалана шпионов с помощью магии. Мне достаточно обычной наводки, за которую вас искренне благодарю.

– У меня и в мыслях не было подшучивать над вами, уважаемый Фиахра. Никогда в жизни я не отрицал пользы разума и логики. Мы оба служим одной и той же цели, но по-разному.

Горонви, казалось, говорил от сердца, но его светлость поморщился.

– А по мне, господа, нет лучше средства добычи доказательств, чем старая добрая пытка. Она еще никогда не подводила.

– Главное – соблюсти правильную последовательность, – подытожил Горонви. – Сначала магия, затем логика, затем пытка – и цель достигнута.

Он и впрямь не собирался обманывать князя и Фиахру. Но не хотел, чтобы аресты, которые вскоре воспоследуют (в этом Горонви не сомневался), были связаны с его именем. Садалан – дело совсем другое, прибегать в решении своих проблем к услугам чародеев для него привычно. А светское общество Дробезы невелико, появление Горонви при дворе не прошло незамеченным, и, когда он займет подобающее место рядом с князем, лучше этим господам не знать, каким путем ученый маг достиг высот.

Фиахра... ну да, он знает. Но он и вправду неглуп, и с ним можно работать.

Глава 11

Остроумные решения и грязная работа

Теперь Горонви мог позволить себе путешествовать верхом или в карете, а не скрываясь от посторонних взглядов на проселочных дорогах. Но даже при скором передвижении он вернулся в Дробезу почти два месяца спустя – в Лейре ему пришлось задержаться. К этому времени аресты не только свершились – вовсю шло следствие. И его светлость был так занят, что, кажется, позабыл о магии, амфитеатре и всем, что не касалось его насущных дел.

Конечно, это свойство любого нормального правителя, но оставлять все на самотек не следовало.

Первым делом он наведался к Фиахре – теперь Горонви пустили свободно, не как просителя. Очевидно, министр оставил на сей счет соответствующие распоряжения.

– Ну и втравили вы нас в историю, магистр. – Толстяк высунулся из-за кипы бумаг. – Княгиня теперь даже видеть меня не желает. А что делать? Теперь неизвестно, когда она получит снова модные картинки из Лейры. Ведь нарочный, привозивший их, и был связным у благородного Олери.

– А если те, кто присылали его, обеспокоятся, не дождавшись связного вовремя?

– Обижаете, Горонви. Все обставлено как несчастный случай. Не всех, не всех разбойников мы еще извели.

– Прошу прощения, господин Фиахра. Мой вопрос был бестактен.

– То-то же. Я ж не суюсь в ваши магические сферы, не учите и вы меня моему ремеслу. И знаете, что самое забавное? Не все наши предатели оказались подкуплены или засланы Садаланом.

– Что, королевство Герне и сюда дотянулось?

– Отнюдь-отнюдь. Герне все ж далековато, общих границ нет, мы им неинтересны. А вот Михаль – иное дело. Нынешний король – самозванцем его называть как-то неловко, ведь он венчан на правление в Хрустальном соборе Астарени, – так вот, король Ратиас не остался равнодушен к тому, что творится в нашей милой Дробезе. Тот актер был его человек, есть и еще кое-кто...

– А Дейотар? Якобы законный наследник престола?

– Возможно, и он предпринял какие-то действия. Это мы сейчас выясняем. Ведь под видом беженцев в Дробезу может проникнуть Привратник знает кто. По счастью, его светлости пришла в голову блестящая мысль, как этих беженцев употребить для всеобщей пользы. На рудник мы отправляем рабов и преступников – не боюсь откровенничать с вами, такой проницательный человек, как вы, наверняка выяснил это. А вот на восстановлении амфитеатра могут и беженцы потрудиться. Мы даем им работу, и заодно избавляем улицы и предместья от бездомных и бродяг, которые легко становятся грабителями и убийцами...

– Действительно, остроумное решение...

Фиахра захлопнул папку, куда уместил очередной протокол, читанный им до прихода Горонви.

– А кстати, магистр, сугубо между нами. Ваша подсказка относительно амфитеатра оказалась очень полезна. Но я не верю, чтоб человек предпринимал нечто, идущее вразрез с его собственной выгодой. Так вот – вам-то зачем нужно было затевать эту историю с восстановлением древних развалин?

– Я уже говорил, – безмятежно ответствовал Горонви. – Или вы не слышали, что я рассказывал в саду, в вечер праздника?

– Ну еще бы. Сердце Мира. Замечательная версия. Но постройка-то все равно времен языческих, как ни крути. И если ее восстанавливать в качестве святилища, у нас могут быть проблемы с преподобным Луивой и всей жреческой коллегией. Даже если в глубине души они одобряют ваш замысел.

– Никаких проблем не будет, вот увидите. И я вовсе не собираюсь уговаривать его светлость восстанавливать амфитеатр в качестве языческого святилища. Вы сами только что напомнили: князь Лайгде – мудрый человек. Он волен использовать это сооружение как пожелает. Лишь бы оно было открыто взорам и доступу. Хоть как площадка для представлений, хоть как место публичных казней.

– Хм, а ведь верно... мне давно уже кажется, что устраивать казни посреди города, прямо напротив дворца – не вполне цивилизованно. Вон в Лейре есть Виселичный холм, может, и нам стоит завести нечто подобное? Скажите, Горонви, вы всерьез это предложили или это одна из ваших уловок?

– Понимайте, как знаете, господин Фиахра. Я не лгал вам – не в моих правилах лгать. Скажите, когда я смогу увидеться с его светлостью?

Фиахра вздохнул.

– Князь очень занят. Тем не менее вы оказали мне изрядную услугу, выдав тех, кто служил интересам враждебных держав. И я проявил бы крайнюю степень неблагодарности, если б не ответил услугой. Впрочем, многие считают неблагодарность главным условием придворной карьеры. Но я уже достиг положения, к коему стремился, и могу позволить себе толику великодушия. Я устрою вам встречу с князем. Но не сетуйте, Горонви, если она будет коротка. Повторюсь еще раз – его светлость занят – весьма и весьма. Он вникает во все подробности и даже присутствует при допросах изменников. Я-то думал, коль мы решили преступников отправлять трудиться в горы на благо Дробезы, наш душегуб останется без работы. Ан вон оно как обернулось. В трудах он денно и нощно, откуда только силы берутся. Но его искусства все равно на всех не хватает. Пришлось подключить к делу палача из городской тюрьмы и его подручного. И Привратник его знает, что будет дальше. Впрочем, угадывать будущее – это ваша забота, не моя. Короче, я поставил вас в известность о положении дел. Остальное зависит от вас.

– Благодарю вас, почтенный Фиахра. Будьте уверены – вы всегда можете рассчитывать на меня.

* * *

Князь Лайгде был настроен не слишком благодушно, впрочем, Горонви этого ждал. Он принял мага в собственных покоях, после обеда, к обеду же Горонви не был допущен.

– А, вернулись, магистр. Как ваши дела по поимке шпионов?

– Прекрасно, ваша светлость. Я поставил короля Садалана в известность о своих наблюдениях, остальное довершат королевские чиновники, если у них хватит ума не спугнуть дичь.

– Похоже, вы превратили это в свою профессию, а, Горонви? Путешествуете по разным странам, используя свой дар как наживку?

– Я мог бы так делать, ваша светлость, и жил бы богато и счастливо. Но лишь ради этого не стал бы я тратить время – ваше и свое. Я охотно служу государям, обеспечивая безопасность их правления. Но поимка предателей – лишь часть этой службы, и, признаюсь, часть небольшая. И разве такой человек, как вы, будет уважать того, кто довольствуется малым?

– Разве мало – избавить властителя от опасности?

– Недостаточно. Достаточно – дать большую власть, чем тот имеет.

– Вы можете дать власть? – В усмешке Лайгде было нечто угрожающее. – Мне или, к примеру, Садалану?

– Не я, ваша светлость. Есть силы, многократно превышающие те, которыми обладаю я или любой из известных мне магов. Может быть, любой из смертных.

– С какой стати богам мешаться в наши дела?

– Боги – не станут. Но великие силы есть не только у Семерых. Не считайте за ересь. Ведь вы сами прикоснулись к этим силам, государь.

– Я видел нечто. Не знаю, что именно. И помню, что вы внушали Луиве. Про Сердце Мира. Вы сами-то верили в то, что говорили?

– Буду с вами откровенен. Я не знаю точно, находилось ли Сердце Мира близ Дробезы. Но не исключаю такой возможности. Уверен я точно вот в чем – там, на месте этих развалин, спит мощная Сила. Если ее пробудить, это пойдет на пользу вам, мне, вашему княжеству.

– Преподобный Луива отнесся к вам благосклонно, но, если вы начнете держать перед ним такие речи, жрецы изменят свое отношение. А мне они нужны со всем согласные.

– О, вы тоже подумали, что я буду проповедовать возрождение язычества? Я уже говорил Фиахре, что и в мыслях этого не имел.

– Да, Фиахра сообщил мне, что вы предложили устраивать в амфитеатре публичные казни. Изрядная шутка!

– Я не шутил, ваша светлость.

Лайгде ждал, что Горонви пояснит свои слова. Но тот молчал, словно выжидая, когда до князя дойдет некий сокрытый во фразе смысл. Или не во фразе? Видение почти изгладилось из его памяти под гнетом насущных забот, и Лайгде тщетно пытался припомнить подробности. Но, как выяснилось, кое-что избыть из сознания он не мог.

Кровь, текущая по телам бьющихся в молитвенных радениях священнослужителей. Кровь, опьянявшая всех допущенных к созерцанию таинства. Кровь, заполнявшая чаши, дабы залить огни до того...

До того как – что?

Князь не видел, чем завершилось радение. Видел ли Горонви?

Может быть, когда чаши были опрокинуты на огни, вся толпа, восседавшая на склоне, срывалась с мест и катилась вниз, на арену, чтобы в кровавые клочья порвать избранную жертву? Причаститься?

Или все было чинно и благопристойно, и жертва торжественно шла к алтарю, добровольно подставляя горло под нож или топор?

Но жертва была несомненно.

– Волею Семерых, человеческие жертвоприношения запрещены, – тихо произнес князь.

Это так. Даже буйный и жестокий Разрушитель, даже Дева Меча, что покровительствует войнам, даже Привратник, коему угодны ложь и преступления, не приемлют человеческих жертв.

– Нам ли спорить с Каноном, – ответил Горонви.

Никто из них не довел свою мысль до конца. Не высказал. Жертвы ныне запретны, не оттого ли великие силы уснули?

И Сердце Мира перестало биться... Сердце, куда должна была поступать кровь!

Лайгде стряхнул с себя наваждение.

– Все это очень душеполезно, Горонви. Но о жертвах и прочем мы поговорим в другой раз. Возможно. У меня на шее сонмище предателей – высокородных и простолюдинов, служащих своим господам либо просто решивших погреть загребущие ручонки. Еще нужно определиться, кого из них я могу использовать, а также найти среди них людей моего дорогого тестя, который, подозреваю, не ставит в известность о засланцах свою дочь, мою драгоценную супругу. Такого я не могу доверить даже Фиахре.

– Господин Фиахра, насколько я могу судить, хорошо знает свое дело и всей душой предан вашей светлости. Но вы правы, государь. Проницательность Фиахры не дает ему возможности напрямую заглянуть в душу допрашиваемого.

– Предлагаете повторить свой трюк, но уже не таясь? Да, это было бы полезно. Вы будете сопровождать меня на допросах, Горонви.

На «трюк» Горонви не обиделся. В конце концов, это и в самом деле был трюк – с точки зрения высокой магии. Все равно что мечом стругать деревяшку.

Но иногда и трюки бывают необходимы. И, что существенно, – он должен быть рядом с князем. Люди к этому должны привыкнуть, в том числе и сам Лайгде. На привилегии Фиахры Горонви покушаться не собирался, ему было нужно совсем другое. Но ради этого стоит и прийти на допросы. Кто чурается грязной работы – пусть забудет о высотах магии.

Глава 12

Допросы и видения

В Дробезе было две тюрьмы. То есть собственно тюрьмой из них именовалась только одна. В ней содержались разбойники, воры, несостоятельные должники и гулящие девки, занимавшиеся своим ремеслом, не выправив разрешения у городских властей. С этим отребьем, разумеется, нельзя было смешивать тех, кто совершил преступление супротив князя и веры. Раньше государственные преступники и еретики содержались в подвалах княжеского дворца и в храмовых темницах. Но теперь времена были просвещенные, теперь о таком и помыслить было невозможно. Кроме того, еще при батюшке князя Лайгде дворец был полностью перестроен, став местом приятного отдохновения и веселых пиров. Зачем, спрашивается, держать узников прямо под залом приемов? Мы ж не варвары какие-нибудь с Лунных островов – про ихнего марзбана (впрочем, кажется, уже покойного) ходили слухи, что ему кусок в горло не полезет, ежели он стонов узников не услышит. С другой стороны, оставлять узников вне близкой достижимости было бы неблагоразумно. Поэтому одна из башен старого дворца, стоявшая чуть ли не с основания Дробезы, была не снесена, но специально обустроена для надобностей следствия. А если кому-то что-то вспомнилось, так никаких пошлых названий вроде, прости Семеро, Тысячекратной Убийцы княжеская тюрьма не носила. Правда, с ней не было связано никаких суеверий. Ее скромно называли Дворцовым пристроем, хотя, если быть точным, именно дворец был пристроен по отношению к тюрьме.

Там и помещались злодеи особо гнусные, еретики и отступники. Хвала богам, в обычное время в Дробезе их было негусто. В последнее десятилетие делами Дворцового пристроя, помимо коменданта, ведал Фиахра, а князь появлялся там не так уж часто, довольствуясь отчетами верного министра. Иное – в городской тюрьме; та без постояльцев не пустовала, и хоть имелся там свой экзекутор, из ограниченно помилованных, но для допросов особо отпетых преступников вызывали Дабара, трудившегося на пользу правосудия и здесь, и в Дворцовом пристрое. Это было весьма утомительно, но Дабар никогда не отказывался. За это власти ценили своего душегуба, а горожане еще больше боялись.

Но сейчас положение в обеих тюрьмах переменилось на прямо противоположное. Во-первых, городская тюрьма изрядно запустела. Всех, способных поднять что-либо тяжелее ложки, угнали на исправительные работы. Исключение составляли шлюхи; иные из них, правда, были покрепче мужчин, но на работах их присутствие вызвало бы только беспорядки. И даже посечь их ради общественного благоприличия было некому. Ибо теперь пришла пора здешнему палачу, а заодно и его подручному, прийти на помощь Дабару. «Ограниченно помилованный» не сетовал, хотя предпочел бы покидать городскую тюрьму по иному поводу. Однако работа в Дворцовом пристрое повышала его статус, и Хусса – так звали палача городской тюрьмы – надеялся в будущем если не перейти непосредственно на службу князю, то избавиться от ограничений, став полноправным заплечных дел мастером с возможностью свободного выхода в город.

Но, хотя статус у Дворцового пристроя был более высоким, помещение для допросов с пристрастием – как вежливо именовалась здесь камера пыток – ничем среди подобных помещений не выделялось. Это отметил Горонви, присутствуя при беседах с подследственными. Не то чтоб он сам когда-либо подвергался пыткам, но опыт жизни заносил его в тюрьмы, и в самом разном качестве. Арсенал пыточной в Дворцовом пристрое выдавал отсутствие воображения у местных заплечных дел мастеров либо тех, кто ими руководил. Дыба, клещи, тиски, жаровня – весь традиционный набор. В некоторых странах ныне если не превзошли достижения мастеров Союзной империи, где пыточное мастерство возвели в ранг искусства, то по крайней мере доказали, что прогресс не стоит на месте. А тюрьмы Дробезы отставали в этой области от застенков того же Садалана.

Впрочем, Горонви не рвался сообщать об этом ни Лайгде, ни Фиахре, ни самим палачам.

Первоначальный этап допросов, когда высокородные арестанты не могли понять, что с ними произошло, а затем гордо отрицали все обвинения, Горонви, будучи в отъезде, пропустил. Неизвестно, что было бы, если б конюший Олери и Фреки, лейтенант Гнупы, признались сразу же. Но они отпирались, и Лайгде приказал их пытать. Он не был от природы особенно жесток, он был просто зол из-за того, что лелеемый им столько лет замысел оказался на грани провала. Известное дело: наше коварство есть проявление тонкого ума, коварство по отношению к нам – это гнусное и непростительное преступление. Арестованные не были героями, впрочем и среди героев с трудом насчитаешь тех, кто молчал под пытками. Они признавались в том, в чем их обвиняли, и в том, в чем их не обвиняли, и во многом другом. Последовали новые аресты, новые допросы. Само собой, Лайгде не присутствовал на всех, но посещал те, где можно было услышать нечто действительно важное. О таковой возможности предупреждал Фиахра, а теперь, стало быть, это вменялось в обязанность и Горонви.

На сей раз Лайгде явился, вероятно, из любопытства. Посмотреть, что делает маг при допросах. Горонви приходил сюда уже в третий раз, мог дойти до камеры без сопровождающего, и происходящее начало представляться ему рутиной. Вся разница была, что при одном допросе присутствовал комендант Дворцового пристроя, при другом – нет, а почему – Горонви не знал, да его это и не интересовало. Сегодня он тоже был. За столом, куда усадили Горонви, расположился Фиахра, гораздо более бодрый, чем можно представить при такой нагрузке, у краешка стола притулился протоколист. Стража отдыхала за дверью. Зато Дабару, Хуссе и его подручному, имя коего Горонви не запомнил, а скорее всего и не услышал, отдыхать почти не приходилось. Дабар, насколько мог судить Горонви, и ночевал здесь. Однако угрюмая физиономия палача не выражала усталости. Никаких иных чувств – тоже.

Горонви мог разглядеть это без труда. Хотя помещение для допросов по традиции не имело окон, на столе пылали свечи. А как же иначе вести протокол? Да еще жаровня. Короче, света было достаточно. Только стоит ли смотреть? Рожи палачей не представляют интереса по определению, а когда пытаемые лгут, можно определить не глядя, по голосу.

Олери опять потерял сознание и не пришел в себя, когда Хусса облил его водой.

– Может, помер? – предположил Фиахра.

Хусса сделал оскорбленное лицо от такого недоверия к его профессионализму, а Дабар просто помотал головой.

– Тогда лекаря сюда, – великодушно распорядился его светлость.

– Сбегай, – приказал комендант подручному Хуссы.

– Или вот что, – задумался Лайгде. – Пусть его лучше снимут с дыбы и отволокут в камеру. И лекарь пусть туда же идет. А мы не будем тратить лишнего времени, и пусть ведут следующего. А мастера пока могут передохнуть.

– Кстати, ваша светлость, – деловито осведомился Фиахра, – госпожа княгиня упоминала при мне какого-то аптекаря с исключительным набором снадобий. Не сочтите за дерзость, но мне хотелось бы знать его имя. Желательно бы иметь здесь что-нибудь сильнодействующее для приведения в чувство.

– Дельная мысль, хорошо, я спрошу у ее светлости.

Пока господа обсуждали вопросы первой помощи, пока бесчувственного Олери снимали с дыбы, в дверь, приоткрытую подручным Хуссы, протиснулась Кери. Она приходила сюда не в первый раз, и стражники знали ее. Во время допросов ее в камеру, разумеется, не пустили бы, а в перерыве – отчего бы и нет, пусть приходит. Даже Лайгде и Фиахра не обращали на нее внимания.

Горонви не ошибся – Дабар действительно в последнее время не ночевал дома. И хоть сейчас Кери знала, где он и что с ним, она еще не успела отойти душой после его возвращения. И каждый раз она собирала кое-какую еду, увязывала в узелок и направлялась в Дворцовый пристрой. Кери не задавала себе вопроса – нуждается ли сейчас Дабар в еде и питье. Размышления такого рода не успокаивали ее изболевшееся сердце. Она должна приносить обед своему мужчине, и все. Хорошо, господа здесь добрые, с пониманием, не препятствовали.

Горонви видел женщину с узелком, закутанную в платок, в первый раз, но, судя по реакции высоких господ, точнее, по полному ее отсутствию, ее появление не было неожиданным и внимания она не стоила. Он потянулся, разминая мускулы. К сожалению, места дознавателей не предполагали кресел с удобной спинкой, а мысль о том, чтобы прислониться к стене камеры, ему претила.

Дабар, наоборот, прислонился. Ему было все равно. Пристроившаяся рядом Кери заботливо отерла краем платка ему лицо – от пота, крови и копоти. Платок, правда, размотался, ну да ладно. Никто не обратит внимания.

Никто и не обратил. Князь с Фиахрой продолжали обсуждать насущные проблемы. Комендант и протоколист, воспользовавшись передышкой, вышли. Дабар жевал принесенную Кери сырную лепешку. Чужой человек рядом с князем скользнул по Кери безразличным взглядом и откинулся к стене.

...Потому что видение навалилось на Горонви жестоко и неумолимо, как насильник на жертву. Обычно, чтобы заглянуть в будущее или увидеть сокрытое, ему приходилось предварительно настраивать сознание, словно некий тонкий инструмент. Сейчас оно само безжалостно вломилось в мозг, разрывая зрачки чудовищной яркостью.

Горонви давно считал, что утратил способность бояться. Слишком многое он испытал в этой жизни, слишком многим научился управлять.

Он ошибался.

В своем могуществе, почти подобном божественному, он отвык думать, что смертен. Но собственная смерть предстала ему во всей своей кошмарности. Так, что он не смог воспринять это видение целиком. Лишь фрагменты, обломки мозаики. Но среди этих фрагментов неизменно угадывалось женское лицо.

Оно было прекрасно – с глубокими синими глазами в тени густых ресниц под шапкой темных волос.

Ничего ужаснее Горонви в жизни не видел.

Есть та, кого называют Сестрой Погибели. Но эта была – сама Погибель.

Его погибель, Горонви.

Аура силы омывала фигуру женщины серебряным огнем, нестерпимым для глаз. Горонви не представлял, что бывает такая концентрация энергии.

Маги владеют силой. Но здесь все обстояло наоборот. Сила владела этой женщиной... этим существом...

Серебряное пламя ослепляло, синие глаза были воплощенной тьмой. Горонви делал все возможное, чтобы – нет, не противостоять ей, но хотя бы перестать видеть. Избавиться от мучения. И это ему удалось. Почти. Страшная женщина исчезла, но зрение его все равно было опалено. Белая чаша опрокинулась в лицо Горонви, огромная, сверкающая в лучах солнца, жадная, как разверстый зев.

Белый – цвет невинности?

Цвет небытия.

Цвет смерти.

Амфитеатр?

Он уже не раз являлся в видениях, но никогда – так ярко, так пугающе.

И как только Горонви осознал это, его отпустило. Он ударился затылком о стену, когда откинулся назад. Наверное, это и привело его в чувство. Он по-прежнему находился в камере пыток Дворцового пристроя. Прошло несколько мгновений, ибо ничего не изменилось вокруг.

Изменилось все.

Фиахра первым заметил, что Горонви хватает ртом воздух и, кажется, сейчас сползет на пол. Не особенно удивился. Бывают такие – корчат из себя крутых, а как посмотрят на допрос, так норовят блевануть и в обморок. К тому же запашок здесь и впрямь... не очень. Привычка нужна.

Тем не менее Фиахра прикрикнул:

– Эй, вы, кто-нибудь! Воды там... или пива... магистру дурно!

Дабар и вернувшийся в камеру Хусса поднялись из угла – палач ведь обязан уметь оказывать первую помощь.

Но кто из них двоих обязан оказать ее? Пока они медлили, пытаясь определить это, Кери опередила их, шагнув к столу. Во фляге, которую она принесла Дабару, еще оставалась вода, и она протянула флягу чужому, которому стало худо. По-хорошему-то следовало плеснуть на него водой, так всегда поступали и Дабар, и Хусса, когда их подопечные лишались чувств, но Кери не посмела.

Горонви потянулся за флягой и увидел женщину, что ее предложила.

Это была она.

Горонви не поверил глазам. Этого не могло быть. Жалкое, замызганное существо в нелепой одежонке и сползшем на плечи платке, не смеющее взглянуть на высоких господ, – и неумолимое воплощение рока.

И все же – сомнений не было – перед ним то же самое лицо. Синие глаза, короткий прямой нос, густые ресницы, плотные темные волосы. Такого сходства просто не бывает. Не сходство – единство.

И ни намека на присутствие силы.

Сейчас Горонви был не в состоянии заглянуть в ее сознание. Мог положиться лишь на ощущения. Кое-что до него дошло... Оказавшись у печи, можно же определить, топилась ли она, не заглядывая в нее. Спутанные в единый клубок боль, любовь, преданность... жар в печи.

Но сила? Нет. Никакой.

– Вам лучше, магистр Горонви? – осведомился Фиахра.

Магистр махнул рукой. Фиахра воспринял это как утвердительный ответ – все в порядке, нечего беспокоиться. Но Горонви отгонял женщину. Ее присутствие было невыносимо. Хорошо, что она не поднимает головы и не смотрит в глаза. Если посмотрит...

Нет. Нет. Не сейчас.

Как ни странно, она истолковала его движение правильно. Поспешно отошла, спряталась за плечом огромного бугая – старшего палача, стала наматывать на голову платок.

– Пусть уйдет, – просипел Горонви.

– Что? – Князь недоуменно поднял брови.

– Пусть уйдут... все. – Горонви указал на палачей, вернувшихся на шум коменданта и протоколиста... и на нее, конечно. – Отложите допрос. – Ему сейчас было все равно, что подумает о нем Лайгде, остальные тем более. – Я должен сказать вам нечто важное. Очень важное.

Лайгде колебался недолго. В конце концов, для чего он прислал сюда Горонви? Чтоб тот искал то, что скрыто от внимания обычных дознавателей. Вот он и обнаружил.

– Пошли все вон, – приказал он. – А ты, Фиахра, останься.

Никто не промедлил. Комендант не смел противоречить князю, протоколист и Хусса радовались возможности отдохнуть. Кери чувствовала себя неловко рядом с важными господами, особенно после того, как один из них грохнулся в обморок. Дабар никуда не спешил, но, поскольку процедура дознания прервана и в его трудах не было надобности, зачем здесь оставаться?

Когда лишние уши и их обладатели покинули камеру, Лайгде готов был услышать страшные государственные тайны. И каково же было его изумление, когда Горонви спросил:

– Кто эта женщина?

До Лайгде не сразу дошел смысл вопроса.

– Какая еще женщина?

– Та, что была здесь.

– Ну, магистр, – возмутился Лайгде, – коли вас на баб потянуло, да с такой страшной силой, чтоб сознания лишаться, за этим не в тюрьму ходить надо, а совсем в другое заведение!

Практичный Фиахра ответил:

– Сожительница палача. Здешнего старшего.

– Откуда она взялась?

Тут и Фиахра не мог блеснуть знаниями.

– Да кто ж на такие вещи внимание обращает? Давно она подле нашего душегуба крутится, а в какой канаве он ее подобрал – спросите у него сами.

Лайгде внезапно насторожился. До него дошло, к чему могут быть эти расспросы.

– Вы что же, магистр, предполагаете, что эта девка – тоже шпионка?

Фиахра подобрался, несмотря на свои телеса. Было бы крайне неприятно допустить такой промах... мягко говоря. Шпионка в самом Дворцовом пристрое! Да ей бы ничего не стоило отравить любого из допрашиваемых – чтоб не болтали лишнего. И если он, Фиахра, так облажался и хитрый бродяга сейчас доложит об этом князю...

Странно – Фиахра даже не подумал о том, что Горонви нарочно разыграл обморок и представит князю выдуманного шпиона.

Но Горонви сказал совсем не то, что предполагали услышать князь и его министр.

– Нет. Она – нечто гораздо худшее. Воплощенное зло. Эта женщина способна причинить страшный вред всем нам.

Лайгде расхохотался.

– Помилуй Семеро! Эта мокрая курица?

Если б Горонви обвинил Кери в шпионаже, Фиахра бы высоко оценил ее умение выглядеть самым жалким образом. Лучшей маски для лазутчика не придумаешь. Но поскольку речь пошла совсем о другом, Фиахра заметил:

– Уж не вам, Горонви, объявлять охоту на ведьм... с вашим-то ремеслом.

Горонви метнул на него мрачный взгляд.

– Она не ведьма в общепринятом смысле слова. Хотя некоторые невежды и могут повесить на нее такой ярлык. Клянусь, я предпочел бы иметь дело с ведьмой, ибо знаю, по каким правилам с такими играть. Но эта, – голос его возвысился, приобрел нежданную мощь, – эта способна разрушить всю Дробезу.

– Шутить изволите? – съязвил Фиахра.

Но Лайгде смотрел пристально и серьезно.

– Есть ли возможность обратить ее дар в нашу пользу? – спросил он.

– Никакого. – Горонви не знал, на чем зиждется его уверенность, но говорил он правду.

– А уничтожить ее?

Горонви задумался. Он видел собственную смерть и, возможно, гибель Дробезы. Последнее волновало его меньше первого, но Лайгде, безусловно, важнее судьба его княжества. Он видел, что случится в будущем, но кто сказал, что это непременно должно случиться? Разве не для того Горонви получил свой дар, чтоб вмешиваться в ход событий?

Если избавиться от этой женщины, ничего того, что он видел, не будет.

Тогда почему Горонви это видел?

Ответ напрашивается. Видение было послано ему как предупреждение. Если он будет знать, то спасется. А заодно спасет Дробезу.

– Возможно, – сказал он.

– Тогда надо незамедлительно схватить ее.

– Подождите, ваша светлость. Не исключено, что она сейчас встревожена и готова к нападению, нужно взять ее, когда она ничего не будет подозревать.

– Нет уж, Горонви. Какой смысл рассусоливать, если она уже в тюрьме? Даже и тащить никуда не надо, и палач под рукой.

– Палач – ее любовник, государь.

– Прежде всего он мой слуга. И обязан мне подчиняться. Фиахра, вызови коменданта и распорядись.

Фиахра считал мнение князя правильным. Если уж Горонви так приспичило схватить несчастную девку только из-за того, что ему примерещилась какая-то дрянь, зачем ее выпускать, а потом снова арестовывать? Никакой логики у этих магов.

Однако комендант, услышав приказ, побледнел, побагровел и явно пожалел о невозможности провалиться сквозь пол. Или хотя бы просочиться между плитами. Оказалось, он успел отпустить Дабара («Простите, ваша светлость, я так понял, что сегодня допросов больше не будет, вот и позволил парню передышку, он же сутками отсюда не выходит, ваша светлость...»). А вместе с Дабаром ушла и Кери.

– Распустились! – возмущенно воскликнул Фиахра. – Решает тут князь! А ежели кто не выходит, так работа у него такая – допрашивать, а не на базаре брюквой торговать! Ничего, далеко они не ушли, сейчас пошлем за ними...

Лайгде остановил его.

– Похоже, судьба на вашей стороне, а, Горонви? Не стоит устраивать суматоху возле дворца. К тому же я утомлен. Привратник меня побери, в этом княжестве даже палач имеет право на отдых, а мне что же – не знать ни сна, ни пищи? Вернемся, и после ужина я жду ваших предложений, Горонви. Чтоб завтра все шло заведенным порядком.

«Судьба всегда на моей стороне», – хотелось ответить, но Горонви еще не был уверен в том, что это правда.

Должно стать правдой.

* * *

Вернувшись из Лейры, Горонви не стал останавливаться в трактире, как в прошлый раз, но обосновался прямо во дворце. Так приказал Лайгде. Правда, комната, отведенная ему, роскошеством не блистала. Но большинство придворных имели не лучшие. Главным была не роскошь, а близость к его светлости, чтоб в любой момент явиться на его зов.

Прежде чем явиться, надо было обдумать дальнейшие действия. А еще прежде попытаться определить, что именно ему встретилось.

Жалкое забитое существо – и способно сокрушить могущественного чародея? Если бы Горонви и впрямь разыскивал здесь шпионов, он бы счел это за безупречное притворство. Но он не какой-нибудь Фиахра, чтобы рассуждать подобным образом.

Что, если эта женщина... Кери, кажется... комендант называл ее имя... действительно не сознает, что обладает силой? Сам Горонви не понимал, как такое возможно, но в прежние времена, когда обладание магическим даром было широко распространено, встречались упоминания о людях, многие годы живших, не догадываясь, на что они способны.

Он постарался припомнить, что слышал на сей счет, и забыть, от кого он это слышал.

Астарени. Тот, кто стал впоследствии первым королем Михаля. Его дар не обнаруживался до тех пор, пока что-то там не случилось с его женой. Она вроде бы заигралась с Силами и оказалась за пределами, доступными большинству чародеев.

«Астарени сжег свой дар, чтобы вернуть Лиадан в мир людей», – вот как сказала Аойфе.

Кери, если ее не остановить, будет способна на нечто прямо противоположное. Значит, ее нужно остановить. Пока она лишь обычная женщина, а не та, что предстала в видении. А как обращаться с обычными людьми, Горонви хорошо знал.

Кроме того, сегодня он проявил слабость. Если этого не исправить, Лайгде такого не забудет. Хуже того, Горонви не забудет этого сам.

Нужно заполучить женщину. Изучить, что она собой представляет, и только после этого уничтожить. Но захватить, не прибегая к силе. Подобное льнет к подобному, и, если магический дар спит в ней, не стоит его будить. Но дар просыпается порою в минуты опасности. Пусть не ощущает она истинную опасность, пока не будет бессильна.

Что ж, есть средство. Не слишком достойное мага, скорее приставшее... Кого они там поминали? Аптекаря?

Желтый порошок из цветов дардана действует безотказно. Правда, доза – всего на один раз, а потом придется справляться иными средствами.

А пока что это надо объяснить Лайгде. Пожалуй, его светлости такая уловка даже понравится. Это не магия, это просто хитрость. По крайней мере, в глазах Лайгде. А вот его солдаты наверняка примут за колдовство. Вот еще задача, кстати, растолковать солдатам, как защититься самим. А то надышатся и свалятся без памяти.

Горонви снова был бодр и уверен в себе. И эта уверенность передалась князю. Отдав надлежащие распоряжения, Лайгде отошел ко сну в превосходном настроении, но к утру настроение это сильно испортили.

Глава 13

Каменный мешок

– Скольких-скольких он убил?

– Четверых, ваша светлость. Да двое изранены, с ними лекарь возится...

Белобрысый сержант смотрит жалобно. Еще бы – на таком простом задании стольких людей потерять. Ой, что будет... Хорошо, если в горы сошлют, а если и хуже? До сегодняшней ночи боялся к Дабару в лапы попасть, да что с ним нынче будет, с тем Дабаром...

Князь, словно не веря своим ушам, уточнил:

– Ты сказал ему, что это мой приказ?

– Так точно, ваша светлость... А он... – сержант развел руками, не в силах подобрать слов. – В него ровно сам Разрушитель вселился. Как двоих положил, так я велел стрелять, а ему и болты арбалетные хоть бы хны...

– Мерзавец! Ублюдок! Из-за бабы – предать своего государя! – Князь был в ярости, но и в гневе не забыл, за кем посылали отряд. – А баба его что творила?

– А что она может? Жалась в углу да хныкала.

– Неужто? – Странным образом ярость князя не обратилась против Горонви, из-за прихоти которого погибло четверо отличных солдат и еще двое, возможно, умрут. И даже не на никчемную девку, почему-то показавшуюся Горонви важной персоной. Дабар – вот кто был во всем виноват. Ничтожная тварь! Возомнил, что может ослушаться приказа! Душегуб, посмевший пролить чистую кровь честных воинов! – Как же вы справились с ним?

– Это все колдун... э-э-э... магистр, – с неохотой произнес сержант. – Он предупредил: коль что не так пойдет, он крикнет, а нам тряпками рты и носы замотать, а самим отступить. Мы так и сделали, а у него из рукава ровно облако вылетело. А палач-то дохать начал, ровно чахоточный, и свалился. Тут мы его и связали, да еще и по башке приложили для верности.

– Верность, – сквозь зубы процедил Лайгде. – Тот, кто забывает о верности и предает своего господина, заслуживает худшего из наказаний. Бывшего палача – в каменный мешок. Он казнил – пусть теперь дожидается казни.

Сержант хотел было заметить, что в таком разе Дабар может казни не дождаться, истечет кровью, все ж раны от арбалетных болтов – не шутейные, надо бы хоть лекаря кликнуть, но, взглянув в лицо его светлости, побоялся. Только спросил:

– А с бабой его что делать?

– Отдайте ее Горонви. Она ему была нужна, пусть сам с ней и разбирается. А по погибшим отец Луива пусть особую службу справит, дабы снять с них бесчестье из-за того, что умерли от руки палача!

* * *

Поначалу ему показалось, что он снова в Тысячекратной Убийце. В одном из мрачнейших ее подземелий, куда Аойфе отправляет то, к чему утратила интерес, но может еще пригодиться. Механических кукол, отслуживших рукотворных стражей, тварей, созданных по подсказке ее чудовищного воображения. Может быть, он попал туда, свалившись в ловушку у входа с галереи, а все, что было потом, примерещилось ему, пока он летел вниз.

Если так, он выберется. У него есть все, чтобы подняться по стене – крюк, веревка, кинжал... Поднял руку, чтоб нашарить их. Не нашел. И рука была странно слаба, а ведь силы должны быть. И что-то мешало ей.

Цепи.

Он был скован по рукам и ногам.

Он вспомнил. И понял.

Чтоб попасть в Дворцовый пристрой, не в обычную тюрьму, – не простым злодеем надо быть, но государственным преступником. А чтоб сюда угодить, надо быть самым злостным из них. В каменный мешок Дворцового пристроя направляли тех, кто пытке уже не подлежал. Пыткой было само пребывание здесь. В полной тьме, тишине и сырости узники теряли представление о времени, сходили с ума. Иные выдерживали здесь годами, другим хватало нескольких дней, но всегда это кончалось одинаково – превращением узника в животное. Если узник до того не разбивал себе голову об стену.

Впрочем, в просвещенное правление Лайгде узники здесь бывали редко. Его светлость предпочитал более быстрые и конкретные методы. Дабару предстояло, в своем роде, обновить узилище.

«Ничего, – думал он. – Не все потеряно». Его потащат на допрос, может быть, уже скоро. И первому же тюремщику, который сюда спустится, он сломает шею. На это сил хватит, даже в кандалах. А когда он заберет жизнь тюремщика, то избавится от кандалов, выберется отсюда и вытащит Кери.

Кери. Зачем она им нужна? Кроткое безобидное существо, никому никогда не делавшее дурного. Она даже слова злого никому не сказала – и это после того, что ей пришлось пережить. Здесь, в тюрьме, до вчерашнего дня, ее и не замечал никто...

И однако за ней прислали вооруженный отряд. Не за ним, Дабаром. За Кери. А от него как будто ждали, что он не станет вмешиваться. Не твое, мол, парень, дело, мы за девкой, не за тобой. О, как они удивились, когда он взялся за меч!

Кричали: «Это приказ его светлости!»

Как будто для Дабара это что-нибудь значит.

Он не служил Лайгде, он искал для себя возможность выжить. И возвращался в Дробезу только для того, чтоб уберечь Кери.

Не уберег. Убил бы всех, кто пришел за ней, но отрава его свалила. Яды или дурман действовали на него слабее, чем на обычного человека, но все же действовали. Но уж если они прибегли к такому способу, значит, Кери нужна им любой ценой.

Зачем, зачем?

Может, сочли за ведьму?

Настоящие ведьмы, как Аойфе, в почете у королей, а облыжно обвиненных преследуют. Об этом он слышал. Какая бессмыслица!

Но в чем бы ее ни обвинили, его должны счесть пособником. А значит, непременно потащат на допрос. И тюремщики за ним непременно спустятся. А тогда – как решено. Переломать им хребты – и наверх.

Каменный мешок – он и есть каменный мешок. Дверей здесь не имелось. Узников сюда спускали на веревке. Еду бросали. Ну, а тюремщики сюда спускались только для того, чтобы вытащить труп. И то не всегда. Если бы Дабар знал об этом, он бы не был настроен столь бодро.

* * *

Заполучив в свои руки такой любопытный экземпляр, как Кери (обладание магической энергией вкупе с полным неумением – или нежеланием – им воспользоваться), Горонви возможно, предпочел бы исследовать ее самолично. Но он еще не обзавелся в Дробезе лабораторией и подходящим оборудованием. Поневоле позавидуешь Аойфе, да.

Ничего, сойдет и камера пыток. И уцелевший палач для грязной работы. Проклятье, Горонви ведь предупреждал князя, что тот парень может не подчиниться его приказам. Случается такое с мужчинами – женщина оказывается дороже вышестоящего начальства. Крайне редко, но случается. Ладно, его выкинули за ненадобностью, и можно забыть о нем. Хотя его светлость непременно пожелает побаловать себя показательной казнью отступника. Так что парень еще пригодится. Будет играть в сцене казни несвойственную ему роль.

А вот от Фиахры быстро не отделаться. Любопытно ему, видите ли, знать, для чего Горонви непременно понадобилась девка палача и ради чего положили насмерть дельных солдат. И он возжелал присутствовать на допросе. Так что их в камере было трое. Горонви, Фиахра и Хусса. Ну и арестантка, но она не считается. Протоколисту здесь делать было нечего. Комендант не соизволил прийти. А вот Хусса готов был приняться за дело с энтузиазмом. Еще бы! Такие перспективы! В глубине души, конечно, Хусса мечтал когда-нибудь занять место Дабара. Но не подозревал, что это произойдет так быстро.

– Как она? Пришла в себя? – спросил Горонви.

– Ага, – исполнительно отвечал Хусса. – Даже и не прикидывается, что без памяти. Плачет, Дабара зовет...

Она и в самом деле звала Дабара. Кери не видела, как его связали, она потеряла сознание раньше и до последнего мгновения надеялась, что он сумел вырваться. А если он бежал, то спасет ее. Как делал это прежде, как пытался спасти сегодня. Нужно только продержаться. Почему ее схватили, что им от нее нужно, Кери не спрашивала. Равно как и не уверяла в своей невиновности. Весь мир – враги, ни от кого нельзя ждать добра. Существует только Дабар.

Но, увидев в дверях того человека, которому вчера подала воды в этой самой камере, Кери почему-то сразу поняла – Дабар не придет.

Она снова заплакала. Беззвучно.

– Приступим, что ли? – сказал Фиахра.

Он был спокоен. Но, когда Хусса с готовностью сорвал с пленницы одежду, брезгливо поморщился.

– Надо же! Мерзость какая!

– Это не я, – заверил Хусса.

Фиахра окинул взглядом шрамы, уродовавшие тело женщины.

– Да уж вижу, что не ты. Наш душегуб... бывший наш... оказывается, имел весьма специфические пристрастия. Слышал я о таком, но прежде не сталкивался.

Он сплюнул с отвращением.

Горонви также внимательно разглядывал шрамы на теле Кери, однако его интерес питала совсем другая причина. Он вспомнил ритуал пробуждения Силы, увиденный в амфитеатре. Люди там били себя ножами, хлестали цепями и плетьми. Сами, добровольно. Так что, возможно, сожитель женщины не имеет к этим шрамам никакого отношения. Или он был просто исполнителем ее воли.

Если она прибегала к ритуалам, о которых Горонви лишь догадывался, то она еще опаснее, чем представлялось. Но Горонви по-прежнему не чувствовал никаких признаков присутствия Силы.

Проще всего было бы заглянуть в ее память. Прочитать все там. Теперь Горонви был в состоянии это сделать. Но он не мог себя заставить. Вспоминал яростные синие глаза, так не похожие на эти – потускневшие от заполнявших слез, – серебряное пламя, сжигавшее сознание, – и не мог.

Он махнул рукой Хуссе.

– Приступай, братец. Но не слишком усердствуй. А я буду задавать вопросы.

* * *

Время исчезло. Сколько он здесь – дни? месяцы? – Дабар не знал. И вспомнить уже не мог. Он был сильнее обычного человека. И одновременно слабее. Какой-нибудь хилый бродяга был бы сейчас крепче, чем Дабар. Потому что кормить узника все же не забывали – швыряли сверху хлеб, еще какие-то объедки. Когда спустили по веревке кувшин с водой, он попытался веревку перехватить и – даже не выбраться по ней, а стянуть тюремщика вниз. Тот оказался сообразительным, а может, страх подсказал – веревку выпустил, хоть и казенная. Пусть стоимость из жалованья вычитают – жизнь дороже.

После этого пить долго не давали. От жажды он не умер – здешняя сырость помогла, можно было слизывать воду, выступавшую на стенах. Потом швыряли смоченные водой тряпки, а пару раз – питье в засушенной тыкве.

Но это уже не имело значения. Слабость сломала его.

Такую ли судьбу Аойфе предназначила своему созданию, когда отказалась убить его, когда велела самому искать выход?

Дабар не знал. И ему было все равно.

Голос вывел его из забытья.

– Мальчик! Мальчик!

Голос доносился сверху – сдавленный, приглушенный.

Неужели Аойфе все же пришла? Он никогда не надеялся на ее помощь, но...

Но она называла его «сыном», а «мальчиком» – никогда.

И голос, если вслушаться, даже измененный расстоянием, был мужской.

– Мальчик, это я, Киган! Ты помнишь меня.

Он не помнил. Да и какая теперь разница?

– Киган... аптекарь. Ты сказал, что лучше нам больше никогда не встречаться. Я понял потом, что ты имел в виду. Ан вот как оно получилось.

Дабар не ответил.

– Меня вызвали сюда... снадобья давать... тебе и девушке твоей. Чтоб вы не умерли до казни. Я готовил, а тебе велено было и сонного зелья в питье добавить, чтоб не буйствовал. Только ты и так бы не буйствовал, ты же болен, я еще тогда заметил.

Всего этого говорить не следовало. Киган понимал. Но угрюмый молодой человек, который помог ему доехать до Дробезы, когда-то искренне пожелал аптекарю добра. Он имел право знать.

– Твоя девушка жива, но ее казнят. Как и тебя. Я бы помог вам, но тогда казнят меня самого.

«Помочь» на языке Кигана означало «отравить». Убить без мучений. Будь он лекарем, он сумел бы сделать это незаметно. Но поставщик снадобий сразу попадет под подозрение.

Дабар, наконец, сумел разлепить спекшиеся губы.

– Спус... тись...

– Что?

Язык не слушался, пришлось повторить.

– Спустись... сюда...

Ему было все равно, кто там и что говорит. Главное, здесь кто-то есть. Живой. Если заманить его сюда, сломать шею старику он еще сумеет.

Каким-то образом Киган почувствовал опасность. Может, к старости обострилась подозрительность, может, еще что. И, какое бы сочувствие ни вызывал у него человек, обреченный на муки, проверять, верны ли его опасения, он не собирался.

Он усмехнулся – и странен был этот смешок в устах добродушного старика.

– Нет, мальчик. Стар я. И если ты умрешь до казни, я не буду к тому причастен. Но, сдается мне, ты не умрешь.

* * *

После первого допроса Кери Фиахра туда больше не ходил. Не то чтоб допросы женщин его очень шокировали. Всякого он повидал за свою жизнь. Да и мучили ее не так чтоб сильно, применяют меры и более действенные. Но в происходящем с самого начала было что-то неправильное. Фиахра не мог объяснить почему. Но с того момента, как Горонви потерял сознание, а потом потребовал выдать ему подругу палача, что-то пошло не так. Фиахра мог бы оправдать любую жестокость, любую подлость – если бы у нее имелось разумное обоснование. Здесь его не было. Не было, и все. А жестокость и подлость, которые нечем оправдать, вызывали у Фиахры отвращение. Непростительно в его возрасте и при его должности, но это было так.

Казнить бывшего душегуба, убившего княжеских солдат, необходимо. Тут вина налицо. Но в чем виновата его несчастная баба, Фиахра по-прежнему не понимал. Он даже не представлял, какое против нее выдвинут обвинение.

Ну, обвинить-то можно в чем угодно. В колдовстве. В пособничестве убийству. Не скажут же – причина в том, что магистру Горонви примерещилось, будто эта забитая бабенка – воплощенное зло. Вот пусть Горонви обвинение и выдвинет. «Без меня, господа мои». У Фиахры и без того достаточно забот, чтоб маяться чужой дурью.

Забот действительно было выше крыши. Рудник начал давать доход. И Фиахра должен был пустить его в оборот так – правильно, вы угадали, – чтоб это не привлекло общего внимания.

По счастью, одной из привилегий князей Дробезы, дававшей основание считаться государями, а не просто вассалами Лейры, было право чеканить собственную монету. Без этого было бы гораздо труднее. Но и при таких обстоятельствах появление большого количества новых дробов с высоким содержанием золота не осталось бы незамеченным финансовыми кругами. Следовательно, золото нужно было продавать, деньги – менять. Тяжело все это и хлопотно, но необходимо. В казну притекут и лейрские таласы, и гернийские кракены и серпенты, и прочая звонкая монета, имеющая хождение в цивилизованных странах, даже михальские астары, бывшие когда-то основным платежным средством на континенте, но с тех пор сильно обесценившиеся. Да хоть малики с Лунных островов! Острова варварские, зато деньги полноценные.

Занятия эти сами по себе тягомотные, так еще требуют точных расчетов. Но лучше уж напрягать мозги над текущим обменным курсом, чем слушать тот бред, который несет ученый Горонви. А тем паче – наблюдать за ним. Стыдно признаваться в подобной слабости, но это так.

* * *

Ну, у Горонви нашлись слушатели, и весьма внимательные. В первую очередь – его светлость. Князь, несколько отойдя от приступа гнева – да и то сказать, времени прошло немало, – также пожелал узнать причину ареста Кери. Жалкое ее состояние и сломленный вид его не смутили, а объяснения показались достойными того, чтобы выслушать.

– Как я уж говорил вашей светлости – или не говорил? – обладание магическим даром является врожденным. Но настоящую мощь дает способность черпать магическую энергию из внешних источников. Вот почему самым страшным наказанием для магов прежних времен была не смерть, но изгнание в иные миры. Там они теряли свой дар – частично или полностью, ибо магическая сила, растворенная в нашем мире, там отсутствовала.

– А затем она начала утекать и из нашего мира, – припомнил князь уроки Горонви.

– Верно. Но она еще здесь. И существо темное, дикое, но одаренное некими начатками дара, соприкоснувшись с таким источником, может причинить страшные разрушения.

– Ты об этой? Тогда она должна умереть. Так же как ее сообщник.

– Тоже верно. Только...

– Что значит «только»? Уж не перечить ли ты мне вздумал?

– Ни в коей мере. – Горонви и в самом деле не собирался спорить с князем. Эти двое должны умереть. Но девка, кажется, в самом деле любила своего сожителя – в бреду, под пытками она повторяла его имя. А смерть любимого человека способна разбудить глубоко загнанный магический дар. Как это произошло с Астарени. Значит, выход один. – Она должна умереть раньше него.

– Хм. Умно. Женщина была ему дороже господина, дороже закона, которому он служил, – так пусть посмотрит, как она умирает! Сейчас, пожалуй, не стоит ее больше допрашивать, а на том помосте пусть помучается как подобает. О Семеро, как жаль, что этот новый палач столь туп и неопытен. А подлинный мастер будет там... в качестве совершенно ином.

– Ничего, ваша светлость. Быть может, я смогу подсказать кое-что новому мастеру. Читал некоторые книги по истории вопроса...

– Неужто маги интересуются подобными материями?

– Всякое бывает, ваша светлость. Говорят, при императоре Дагде Благочестивом, когда истребляли мудрецов, одного из них было приказано сжечь, завернув в мокрую шерсть, чтоб горел он как можно медленней. Мучения его были столь ужасны, что палач не выдержал этого зрелища и сам бросился в костер. Так вот, государь, я в это не верю. Не бывает таких палачей. А если кто так поступит, тот уже не палач, а жертва, к жертве же отношение соответственное.

Из темного угла, из-за остывшей жаровни, таращился на Горонви еще один внимательный слушатель – Хусса, новый главный мастер-палач.

Глава 14

Кровь на камнях

Амфитеатр расчистили к середине осени. Полные работы по восстановлению древней постройки заняли бы годы. Но Горонви убедил его светлость тех лет не дожидаться, а отметить открытие достопримечательности публичной казнью. В самом деле, не хватит ли по-варварски лишать жизни посреди города? Вот и Фиахра то же говорит. Те, кто жаждут подобных зрелищ, доберутся в предгорья.

Лайгде нашел его доводы убедительными. Приятный человек этот Лайгде, общение идет на пользу им обоим. Горонви еще раз съездил в Лейру, а затем временно прекратил попечение о тамошних делах, предоставив событиям идти своим чередом. Ничего, он достаточно сведений предоставил королевским дознавателям. Дробеза, пусть и менее значительное государство (пока даже и не государство в полном смысле слова), предоставляла больше перспектив.

Но, следуя своим принципам, Горонви не открывал его светлости своих целей полностью. Лайгде многое сумел понять, но воспринять правду в ее полноте он не готов и не будет готов никогда.

Женщина Кери представляет угрозу для Горонви и для Дробезы, поэтому должна умереть. Это часть правды, которой достаточно для Лайгде.

Жители экзархата приобщались к источнику силы с помощью кровавых жертв. Источник иссяк, ушел глубоко в землю.

Но если на эту землю прольется кровь существа, обладающего врожденным магическим даром? Ответит ли Сила – силе?

«Сделаем опыт. Не так ли бы ты сказала, Аойфе?»

Казнь государственных преступников и заговорщиков против священной особы князя была назначена на четвертое число Восьмого месяца, посвященного Первому Сердцу. Уже достаточно прохладно, но по-прежнему солнечно. Дожди могли бы испортить всю красоту замысла, но жреческая коллегия единодушно заявила, что дождей в эту седмицу не ожидается. И оказалась права – дни стояли такие ясные, что слепило глаза.

Желающих посмотреть на казнь оказалось более чем достаточно (и Фиахра мельком подумал, не стоит ли в дальнейшем взимать плату). Пусть пришлось выезжать за день до казни, а тем, кто шел пешком, выдвигаться еще раньше. Горожане решили, что зрелище того стоит. За повозками простолюдинов катили кареты дворян и духовенства, благо дорога за время строительства была проложена. Сам Лайгде, пользуясь ясной погодой, ехал верхом, оставив супругу в карете довольствоваться обществом Зофиар и Фиахры.

Княгиня Томэй вовсе не жаждала этого зрелища. Она, конечно, скучала, но лучше комфортно скучать во дворце, чем трястись в карете и наблюдать публичное кровопролитие. К тому же Кранай, набегавшись, простудился, и лекарь посоветовал оставить его дома, хоть он и желал поехать. Что ж, следовало показать ему, что он уже большой мальчик и матушка не будет сидеть у его постели. Вдобавок стоило бы все же взглянуть на пресловутый амфитеатр, о котором было столько толков. Ради этого приходилось терпеть и тряский путь в карете, и утомительное соседство толпы, и публичную казнь.

Увидев древнюю постройку, Томэй согласилась, что, по крайней мере, тут ее ожидания не обманули. Величественное строение, величественное. Ах, эта сияющая под осенним солнцем белизна... Если бы не публика, зрелищем можно было бы насладиться в полной мере. Но, к сожалению, горожане порасселись на склоне самым пошлым образом, раскинувшись на белокаменных скамьях со своими краюхами хлеба, кульками с орехами и тыквенными семечками и кувшинами пива. Они алкали вознаградить себя за лишения в пути и теперь одобряли новое начинание. Так смотреть казнь было гораздо удобнее.

Князь и его окружение, разумеется, были ограждены от простолюдинов. Для почетных зрителей имелась ложа. Ее даже не пришлось строить, она была здесь изначально, что подтвердило догадки Горонви – экзарх Дробы некогда присутствовал на здешних ритуалах. Сейчас для удобства его светлости с супругой на каменных сиденьях расстелили ковры и разбросали подушки, так что Томэй, поднявшись по лестнице, опираясь на руку мужа, смогла разместиться с возможным удобством.

Горонви также находился в ложе, но приехал он гораздо раньше других почетных гостей. Он был среди тех, кто отвечал за доставку приговоренных к месту казни и организацию экзекуции в целом. Получалось, что он оттеснил Фиахру от его привычных обязанностей, но Фиахра, странное дело, не выказывал недовольства. Может быть, и впрямь был слишком занят другим. А может, затаил обиду до времени. Но это неважно.

Казнь должна была происходить не на помосте – на арене. Вот уж новшество так новшество – когда зрители смотрят не вверх, а вниз. Но до того, как осужденных туда спустят, наверху тоже было на что посмотреть.

Храм, где некогда происходили радения, из всех здешних построек пострадал больше всего. Не было ни статуй, ни внутренних помещений. Остались лишь стены и несколько ребристых колонн, подпиравших крышу. На эту крышу и водрузили клетки с осужденными. Такая фантазия пришла в голову Горонви, и Хуссе с помощником (имя которого никто по-прежнему не брал за труд запомнить) и отряженным для содействия стражникам пришлось изрядно попыхтеть, чтоб эту фантазию воплотить. Однако, когда все было завершено, Хусса вынужден был признать: мучились они не напрасно, вид был исключительно эффектный. Сам бы он попросту привязал или приковал приговоренных к колоннам, но Горонви заявил, что это пошло. Действие будет идти долго, заключенные в клетках создадут надлежащий фон, а чтоб их как следует было видно из амфитеатра, следует установить клетки на крыше. Втаскивали на канатах, с помощью веревки, но потом соорудили временную лестницу, чтоб каждого поочередно спускать по ней вниз, уже извлеченного из клетки.

Хусса был до чрезвычайности взволнован. Он совершил немало казней, но сегодняшняя должна была стать особенной. Никому, даже Дабару – да что там Дабару, и королевским палачам в Лейре или Герне не приходилось действовать в такой выигрышной обстановке. Он твердо решил, что не провалится, и не перечил Горонви в самых диковинных его измышлениях. Сегодня должны были умереть пятеро приговоренных, но клеток над колоннадой было только четыре.

Дабар, Олери, Фреки и музыкант. Прочих подследственных оставили до следующего раза.

Дабар должен был идти вторым номером, но он вызывал у Хуссы наибольшее беспокойство. Не потому, что бывший палач мог оказать сопротивление. Как раз наоборот. Он был настолько плох, что Хусса еще в пути опасался, что тот не дотянет до места. А если приговоренный дохнет до казни, это вызывает законные сомнения в профессионализме палача. А меж тем Хусса до него даже не дотронулся! Кто ж знал, что он хлипкий такой?

Убил бы! Сволочь. Остальные хоть ведут себя как подобает – кто решетку трясет, кто воет, кто ругается, а этот лежит, как дохлятина.

То, что он и так убьет Дабара, в мысли Хуссе не приходило. Палач не убивает, палач казнит.

По приговору суда государственным преступникам полагалось четвертование. Благороднорожденным, учитывая происхождение и ходатайства родственников, наказание было милосердно смягчено и заменено отсечением головы от тела. Так даже лучше. Иначе слишком утомительный получится день. Учитывая, что предназначено номеру первому.

Ее вывели из-за колонны на арену – босую, в длинной рубахе из небеленого холста. Стыдливость зрителей не должна быть оскорблена. Она была в состоянии передвигаться самостоятельно. В последние дни ее не допрашивали. Горонви сказал – она не должна быть обессилена. Хусса был с ним согласен – какой смысл в казни, если осужденный ничего не чувствует? А казнь предстояла непростая, ничего подобного в практике Хуссы не было, и не зря он так волновался. Когда Горонви рассказал ему про эти самые «железные гребни», Хусса перетряс весь инвентарь и в городской тюрьме, и в Дворцовом пристрое – ничего подобного не нашел. Хорошо, помощник подсказал, какой есть похожий инструмент, который нетрудно раздобыть. Борона! Обычная крестьянская борона – почти то же самое. Только зубья наточить поострее. Но не слишком. Короче, приобрел Хусса две штуки, благо платила казна, помощник немного усовершенствовал, и Горонви это одобрил.

Женщина как будто не понимала, что происходит. Вертела головой, словно взглядом искала кого-то. Беспрекословно, не дергаясь, позволила привязать себя к доске. Это она правильно... И только когда борону вместе с ней положили на плиты арены и зубья впились в ее тело, она закричала. Еще не от боли – от отчаяния.

Ну, пора. Хусса вздохнул, как дебютант перед решающим монологом, взмахнул палицей и ударил. Главное – соблюсти меру. Пока она просто была распята на зубьях, они могли разве что кожу ей порвать. А нужно, чтоб вонзились глубже. Но не слишком глубоко, а то помрет прежде времени. И нельзя попадать по лицу. Осужденную привязали так, что голова болтается свободно, – ее Хусса отрубит в самом конце. И когда он поднимет голову за волосы – показать князю и народу, – лицо не должно быть изуродовано, иначе эффект пропадет. Наверное, тот, кто увечил ее прежде, это понимал. Кстати, на допросах она говорила, что это был не Дабар.

Теперь она не говорила. Она кричала – от боли, только от боли. Публика внимала в молчаливом возбуждении. Горонви не ошибся, когда предложил казнить ее первой. Казнь женщины, особенно молодой и красивой, всегда действует на толпу опьяняюще.

Горонви также молча смотрел, как кровь пропитывает холщовую рубаху, стекает между плитами. Боль, которую она испытывает, чудовищна, но это только начало. Боль должна стать невыносимой. В этом и состоял смысл казни «раздирание железными гребнями», изобретенной в Союзной империи.

В этом смысл опыта.

Кровь, утекающая в землю. Кровь человека, обладающего даром, но не способного этим даром воспользоваться. Что вызовет она к жизни в миг смерти?

Он знал, как призвать огонь небесный, и умел это делать. Но огонь из земли... не тому ли был посвящен древний ритуал? Во что превращалась чаша, переполненная кровью?

Помощник подволок вторую борону. Вдвоем с Хуссой они перевернули ее, подняли и положили на женщину. Потом помощник вспрыгнул наверх и потоптался – дабы острия вонзились как следует. После чего слез, схватился за веревку, прикрепленную к раме верхней бороны, Хусса – за веревку нижней, и они потянули в разные стороны.

Если кто-то до этого мгновения пытался отпускать непристойные шутки (ибо зрелище являло собой нечто омерзительно похабное), то сейчас они смолкли. В Дробезе повидали всякие казни, но чтоб живого человека медленно и методично рвали на куски... Должно быть, Дробеза и впрямь была отсталым государством.

Княгине Томэй стоило больших трудов сохранить привычную сдержанность. В глубине души она корила себя за слабость и старалась смотреть прямо перед собой. Но если бы повела глазами по сторонам, то поняла бы, что есть и послабее нее. Фиахра не просто побледнел, его бледность приобрела зеленоватый оттенок. Зофиар приложила к губам платок, пропитанный ароматическим уксусом. А вот его светлость глядел на происходящее с каким-то странно мечтательным выражением.

Хусса полностью сосредоточился на своей работе и не обращал внимания ни на молчание толпы, ни на крики, покатившиеся по ней, как волна. Он даже не заметил поначалу, что люди – вопящие, вскакивающие с мест, смотрят не на него и не на жертву, а куда-то вверх.

Помощник же его, видать не настолько поглощенный процессом, посмотрел туда же, куда и все, – и выронил веревку.

Человек, лежавший без движения в одной из клеток, поднялся на ноги и выламывал прутья клетки.

Дабар знал, что он получает силу от чужих мучений. Но он всегда причинял эти мучения сам, просто подкормиться от чужой боли ему бы в голову не пришло. Однако сейчас это произошло. Страдания Кери были столь ужасны, что сила, отобранная у него за седмицы заключения, восстановилась. И, может быть, он еще успеет...

Стражник, поначалу обалдевший, двинулся к Дабару, но слишком медленно для того Дабара, каким он стал сейчас. Обломок железного прута вонзился между ребрами служителя порядка прежде, чем тот поднял руку для удара. Толпа взвыла. И Хусса, наконец, удосужился взглянуть, что происходит, – как раз в тот момент, когда Дабар спрыгнул с крыши на арену. Хусса даже не успел испугаться, потому что любой человек, прыгая с такой высоты, разобьется или переломает ноги.

Но Дабар вскочил и бросился к нему. То есть не к нему – к жертве.

Наверное, Хусса был палачом не по должности – по призванию. Потому что он выхватил меч, но направил его не против Дабара. Он довершил то, чем был занят. Размахнувшись, он снес Кери голову – с одного удара. Такой удар – вершина палаческого искусства, в иное время публика его бы оценила, но Хуссе гордиться не пришлось. Потому что более ничего в своей жизни он сделать не успел. Дабар перехватил его руку с мечом, свалил на арену и, наступив на затылок, вбил лицом в камни.

Вой в толпе не умолкал. Его светлость, склонившись, пытался перекричать всех.

– Стража! Взять его! Уничтожить!

Фиахра согнулся пополам. Его рвало. Но никто не обращал на это внимания.

Горонви покинул ложу и медленно спускался вниз по лестнице, по направлению к арене. Странно – публика не разбегалась, но никто и не пытался помочь стражникам справиться с взбесившимся преступником. Наверное, его светлость ждал этого от Горонви. Все прочие не отрывали взглядов от происходящего на арене – как стражники, точно собаки на медведя, набрасываются на страшного человека в лохмотьях, вооруженного слишком тяжелым для фехтования мечом, – и ничего не могут с ним сделать.

Но Горонви видел его не тем зрением, что все остальные. Внутренним.

Как он мог так ошибиться? Почему видение впервые подсунуло ложный образ? Женщина не была вместилищем магической энергии, и напрасно Горонви искал в ней то, чем она не обладала.

Не она. Он.

При этом Горонви по-прежнему не чувствовал в этом человеке природного дара. Не в этом ли причина роковой ошибки? Но сила переполняла его. Синее пламя, доступное лишь сокровенному зрению, омывало его тело, слепя, обжигая...

Горонви опустился на колени у борта арены, прикрыл лицо руками. Кровь лилась по камням – как в видении из прошлого, впервые с тех пор, как амфитеатр был заброшен. Но не потому Горонви не мог больше смотреть. Вызывая магическую силу из земли, Горонви надеялся стать ее хозяином. Но если здесь есть тот, кто способен ее перехватить, возможно, картина собственной гибели и разрушения Дробезы, нарисованная ему видением, была истинной, несмотря на ошибки в частностях.

И он сам, собственной волей, пробудил это чудовище...

Но ничего не произошло. Тому, кто дрался сейчас на арене, не было никакого дела ни до Горонви, ни до Дробезы. Та жуткая сила, что росла в нем, пока он, как тростинки, ломал направленные на него пики и алебарды, перерубал клинки, крушил кости, была направлена совсем на другую цель.

Поглощенный осознанием своей ошибки, Горонви не увидел, как Дабар вырвался с арены. Да и все собравшиеся, кажется, пришли в себя, когда на арене остались лишь трупы солдат, Хуссы и разорванное в кровавые клочья обезглавленное тело первой жертвы.

То был день, когда Дробеза потеряла сразу двух палачей, и безымянный помощник Хуссы сделал неожиданно скорую карьеру.

Глава 15

Пепел и пламя

В главные ворота Тысячекратной Убийцы стучали редко. Еще реже – средь бела дня. Но подобное случалось, и Аойфе устроила так, что услышала бы сигнал, в каком бы из помещений башни ни находилась. Она нажала рычаг, открывающий дверь, а сама прошла из лаборатории в приемную. Предусмотрительно взглянула в скрытый глазок, кто ее ждет. Не слишком удивилась. Ведь она сама подсказала ему, как проще всего до нее добраться. А воображения у него нет, это в него не заложено.

Дабар стоял перед ней – страшный, оборванный, грязный. Приглядевшись, она поняла, что это не грязь у него на лице – засохшая кровь. Но он не был обессилен, как при прежних попытках добраться до Аойфе.

– Ты сказала, что я могу прийти...

– Верно. Снова решил меня убить?

Она ожидала услышать что-то вроде «я всегда хочу тебя убить», но он сказал:

– Нет. Я пришел с просьбой.

Дабар скинул с плеча кожаную сумку, вынул оттуда и положил на стол то, что любую женщину, кроме Аойфе, заставило бы грохнуться в обморок или хотя бы завизжать от ужаса.

Отрубленную голову, тоже принадлежавшую женщине. Только, в отличие от Аойфе, молодой и красивой.

Но Аойфе даже не проявила особого интереса.

– Хочешь показать, что со мной будет, если я твою просьбу не исполню?

– Нет. Она... умерла из-за меня...

– А. Та женщина, о которой ты говорил в прошлый раз, которая тебя любила. Что ж, такова участь большинства женщин – умирать из-за мужчин. И не спрашивай меня в очередной раз, кто из нас чудовище, ладно?

– Я хочу, чтоб ты вернула ее. Не для меня. Я знаю, что мы не можем быть вместе. Просто я хочу, чтоб она жила.

Вот теперь Аойфе действительно удивилась. А этого не случалось с ней уже много лет.

– Сын мой, да с чего ты взял, что это вообще можно сделать?

– Ты говорила мне, что все самое важное... память, мысли, способности – не в сердце. В мозгу. В голове. Ее тело изувечили, разорвали, но голова осталась цела.

Аойфе подошла, осмотрела голову Кери с профессиональным вниманием. Вздохнула.

– Да, когда я объясняла тебе, как устроен человек, то говорила, что самое главное – это мозг. Но, помнится, я говорила также, что мозг и умирает быстрей всего. Оживить его можно, лишь если он был мертв очень краткий срок. А эта голова отрублена несколько дней назад.

– Пять.

– Ты спешил... Кстати, сейчас холодно, но не зима. Как тебе удалось сохранить?

– Взломал погреб со льдом.

Аойфе одобрительно кивнула, но затем продолжала:

– Даже если б она не была обезглавлена, а, к примеру, получила тяжелое внутричерепное ранение и провела столько времени в беспамятстве, ни один врач бы не вернул ее к жизни.

– Но ты не просто врач. Ты чародейка.

– Ну и как ты себе это видишь? Чтоб я приставила голову к чужому телу? Кстати, я могла бы это сделать. Подходящее тело у меня есть. Король нынче утром прислал. Разумеется, женское, – добавила она, предупреждая следующий вопрос. – У меня совести нет, но на такие шутки, о которых ты подумал, даже я не способна. Это тело фрейлины, казненной за государственную измену. Голову выставили на мосту, на обозрение, а тело отдали мне – препарировать. Но вот – соединила я голову с телом, если кровь оказалась совместима... Подобные опыты делались – не мной, другими чародеями, но результаты мне известны. Бессмысленные куклы, способные лишь на простейшие действия, вроде тех, что создаю я из неживой материи, – вот что у них получалось.

– Но ведь ты делала так... и с живой материей. Это я. Разве не так?

Аойфе промолчала в ответ.

– Я не спрашиваю, как тебе удалось это сделать. Но ты говорила о магической силе, которая дает мне возможность жить. О той, что ты собирала долгие годы. Ты ведь потому и отказывалась уничтожать меня, чтоб твои труды даром не пропали. Эту силу можно передать другому человеку... так, чтобы воскресить умерший мозг?

Аойфе подняла на него глаза.

– Если да, то всю без остатка. Ты понимаешь, что при этом будет с тобой?

– Меня больше не будет. Это подходящая цена за жизнь Кери.

Сестра Погибели уселась в кресло, уставившись прямо перед собой.

– Эффект Лиадан Серебряной, – пробормотала она. – Преобразование магической энергии в человеческом теле... Да, но здесь будет нечто качественно иное. Астарени не оживлял Лиадан из мертвых, поскольку она, в общепринятом смысле слова, не умирала...

Она снова умолкла, но на сей раз не для того, чтобы уклониться от ответа. Дабар видел – она размышляет.

– Ты совершила ошибку – исправь ее. Разве будет другая возможность? Ты не хотела убивать меня, ты велела мне самому найти выход – я его нашел. Если ты взаправду считаешь себя моей матерью – помоги мне! Тебе не придется меня убивать – я ведь не полностью умру...

– В общепринятом смысле слова, – повторила она. – Я... не знаю, Дабар. Такого никто никогда не делал. Не могу поручиться, что у меня получится.

– Так попытайся хотя бы! Я не обвиню тебя снова, я сам, добровольно отдаю свою жизнь! Если Кери будет жить, это покончит с моими муками и успокоит твою проклятую совесть!

– Мою фантомную совесть... такого никто никогда не делал... – Рассеянный и даже растерянный взгляд Аойфе снова стал внимательным и цепким. – Если мне это удастся, я превзойду всех, бывших до меня, даже себя самое. Однако повторю – нет уверенности, что исход будет удачен.

– Все равно. Я прошу.

– Хорошо. – Она поднялась с кресла. – Сделаем опыт...

* * *

...И, выходя из тьмы, она повторила то самое имя, которое кричала, погружаясь в неизбывную боль.

Но он не ответил ей. Ответил женский голос, незнакомый.

– Так. Гортань и связки, похоже, в порядке.

Еще ничего не видя, Кери моргнула.

– Зрачки на свет реагируют. А ну-ка, попробуй пошевели пальцами.

Ничего не понимая, Кери попробовала сделать то, что ей приказали, – и оказалось, что это очень трудно. Почти невозможно.

– А на ногах? – продолжали допытываться от нее.

Кери, пытаясь осознать, что происходит, открыла глаза – и у нее страшно закружилась голова. Кери испугалась, что упадет. Но упасть она не могла. Она сидела в каком-то странном кресле, спеленутая, как младенец. Помимо этих свивальников, ее тело обматывали какие-то трубки, тянущиеся во тьму.

Поначалу она подумала, что видит жуткий сон. Но при всей своей дикости он был менее страшен, чем те, что снились ей прежде.

А потом воспоминания о боли вернулись. Она захрипела, рванулась с кресла, но трубки и свивальники не позволили ей встать.

Снова в камере пыток?

Но если так, значит, она не умерла...

Комната, где находилась она, чистая, овеянная какими-то лекарственными запахами, меньше всего походила на камеру. Но еще меньше – на то, что Кери ожидала увидеть в посмертии. Не значило ли это, что Дабар все-таки...

– Да, он тебя спас.

Женщина как будто прочитала мысли Кери. Сейчас Кери ее видела – немолодую, в темном платье с закатанными рукавами и кожаном жилете. Почему-то она показалась Кери очень сильной.

– Где... он?

– Он не придет, – тихо ответила женщина. Но она не сказала «умер», и Кери побоялась ее об этом спрашивать, чтоб не прогонять из сердца последнюю надежду.

Она спросила:

– Кто вы?

– Я – его мать, – проговорила женщина так же тихо. И, помолчав, добавила: – А теперь – и твоя... в каком-то смысле.

Кери прикрыла глаза, и там, под веками, мелькнуло лезвие меча, падающего сквозь кровавый туман.

– Можно спросить еще?

– Спрашивай.

– Как получилось, что я не умерла?

– Отчего же? Ты умерла. А теперь ты снова жива.

– Так не бывает.

– Здесь, в Тысячекратной Убийце, – бывает.

Кери не знала, сколько времени прошло с того разговора. Женщина – ее звали Аойфе, – появлялась часто, осматривала Кери, убирала за ней, умывала, кормила с ложечки какой-то мерзостью и поила разными снадобьями. Так действительно могла бы вести себя мать. Но материнской нежности не было в ее повадках. Впрочем, Кери и не ждала ее.

Когда-то ее точно так же выхаживал Дабар.

Странно – тогда, при всей тяжести ее увечий, они были легче, чем те, что Кери получила на арене, но теперь она выздоравливала гораздо быстрее. Она снова чувствовала свое тело – и тело это не болело. Оно испытывало неловкость, слабость, чесалось под повязками, но не болело. Как такое может быть?

Наверное, Аойфе – лучший лекарь, чем Дабар. Но лучше бы рядом был он. Однако его не было. И Кери оттягивала и оттягивала разговор о нем, позволяя себе тешиться бессмысленной надеждой.

Надежду убила Аойфе. Она сама рассказала Кери о том, что произошло, когда пациентка показалась ей достаточно окрепшей.

Если бы Кери убедила себя, что все случившееся на арене было лишь кошмарным сном (а порой она была к этому близка), если бы тот человек в камере не расспрашивал ее о какой-то магической силе, она бы не поверила Аойфе. Не поверила бы потому, что это позволяло думать, будто Дабар жив. Ушел, но когда-нибудь она его увидит. Но она знала – Аойфе говорит правду. После того, что с ней случилось, не выживают. А с такими увечьями – не выздоравливают.

Когда Аойфе завершила рассказ, лицо Кери было залито слезами, но голос не срывался.

– Зачем ты это сделала?

Для Аойфе вопрос был риторическим, однако она ответила:

– Потому что Дабар этого хотел.

Кери молчала. Она свыклась с тем, что ее любовь к Дабару была безответной, и не сетовала на это. Но если она ошибалась... все еще хуже.

– Я не хочу жить, – прошептала она.

– Ну и дура, – жестко отрезала Аойфе. – Тебе дана новая жизнь... отличное новое тело – сама б не отказалась – молодое, сильное, – интересно бы знать, откуда у фрейлины такие мускулы, может, даже девственное – я не проверяла. И ты хочешь, чтобы жертва Дабара была напрасной?

– Я не хочу... без него. Зачем мне жизнь, если он умер?

– Он не умер в общепринятом смысле слова. И что значит «без него»? До некоторой степени ты – и есть он. В улучшенном варианте. – В интонациях Аойфе появилась гордость. – Да-да, пока я работала с тобой, мне удалось найти ошибку, которую я допустила раньше, сместить полюса силы... И хотя сила Дабара теперь принадлежит тебе, ты можешь жить, никого не убивая.

– Могу, – негромко произнесла Кери. – Но не хочу.

Возникло молчание. Затем Аойфе хмыкнула.

– Ах, вот как... Ты тоже будешь пытаться убить меня?

Синие глаза Кери смотрели во тьму, и голос звучал ровно.

– Не тебя. Есть другие, кто больше заслуживают смерти.

Если бы Горонви видел ее сейчас, он узнал бы этот взгляд.

Глава 1

Вопрос доверия

Нож был хорош – и рукоять удобна, и баланс отличный, и клинок не хрупок. Хорош, но в меру. Хелед не принадлежал к тем, кто излишне восторгается боевыми качествами оружия. Такие люди всю жизнь стремятся обходиться одним клинком, ценя его превыше богатств. Хелед, в силу своей профессии, знал, что с оружием придется расстаться, и привык больше полагаться на свои умения. Это как с женщинами – нельзя ни доверять, ни привязываться. Впрочем, воспитанники приюта при аббатстве Семи Богов не привязываются ни к кому и ни к чему.

В общий зал хозяйка его не пустила. Мол, у нее тут обедают приличные господа, рядом с которыми погонщикам мулов делать нечего. Таким, как ты, и во дворе места хватит – валяйся на соломе возле сарая, жди своего нанимателя, и радуйся, что не гонят.

«Он не обиделся», – говорила хозяйка заезжего двора «Благодать» без злобы, и говорила сущую правду. День был базарный, гостиницы и постоялые дворы в Сегайсе были переполнены. И простому парню вдали от чистой публики даже лучше. После того, как он порадовал себя кружкой пива и ломтем хлеба с ветчиной, можно было и впрямь поваляться на соломе, развлекаясь метанием ножа в дверь сарая. До того, как одна из служанок, пресытясь тупыми приставаниями толстых купцов, не предложит симпатичному парню еще пива, а может, и кой-чего сверх того. Почему бы нет? Физиономия у него, конечно, была простецкая, из разряда «двенадцать на дюжину» – круглое лицо, курносый нос в конопушках, серые глаза под выгоревшими бровями, негустые русые волосы, но было в нем нечто располагающее к себе. Девушкам он нравился, несмотря на то, что видно было – денег у такого не водится. Так что Хелед мог не опасаться – даже если у него нечем будет заплатить за ночлег, без крова на ночь он не останется.

Кроме того, отсюда открывался прекрасный вид на озеро, а это была главная местная достопримечательность. Собственно, когда-то и единственная.

Когда города здесь и в помине не было, да и принципата Амбрия не существовало. Когда верили, что озеро являет собою врата в потусторонний мир, и, дабы умилостивить темные силы, обитающие за теми вратами, и не позволить им вырваться на волю, правители, имена которых истерлись из памяти и из летописей, приказывали приносить озеру жертвы. А многие верили, что все, кого топили в озере, на самом деле живут под толщей вод, дожидаясь, пока соберется их в достаточном количестве, – а как только станет их целое войско, тут-то они и выйдут из озера чинить суд и расправу, тут-то миру и конец придет.

Но темные языческие времена миновали, человеческие жертвоприношения были отменены, а конец света так и не настал. Но люди еще долго опасались селиться на берегах озера, приходили туда, разве чтобы бросить какие-нибудь подношения для тех, кто живет внизу, – домашние и ремесленные орудия, а то и вовсе хлеб или цветы.

В целях борьбы с подобными суевериями император Дагда Благочестивый приказал возвести посередь озера огромную насыпь, дабы простой люд убедился, что на дне никто не живет, приносить жертвы озеру запретил под страхом смерти, а на берегах Сегайса повелел заложить город. Кое-кто сомневался, что благие намерения владыки сокрушат вековую тьму невежества, однако действия имели успех, именно в силу необразованности простолюдинов. Они сочли, что рукотворный остров завалил собою дыру в преисподнюю и более те, кто живет внизу, людям не угрожают. Город Сегайс не только не был заброшен со смертью благочестивого императора, а стал расти, затем и процветать.

Но это относилось уже к более поздним временам, к эпохе возникновении Амбрии как самостоятельного государства. Оно возникло после распада Союзной империи, благополучно пережило тогдашнюю смуту, а в сферу влияния Михаля не вошло. В последующие века Амбрия старалась придерживаться нейтралитета, политика принцев из династии Сегайсов была весьма осторожной, что способствовало превращению столицы принципата из былого форпоста империи в ремесленный и торговый центр. На берегах озера места уже не хватало, город отстроился выше, на склонах близлежащих гор. Путешественники не преминули отметить красоту и живописность такой застройки, хотя практичными амбрийцами руководили в первую очередь не эстетические соображения. Неизвестно, только ли нехватка площадей для застройки или иные причины сподвигли власти не оставить без внимания и древнюю насыпь, именующуюся в просторечии островом Дагды. Насыпь заново укрепили и построили на ней крепость. Это было еще до того, как соседствующие страны стали принимать во внимание традиционный нейтралитет Амбрии, и крепость должна была служить резиденцией принцев, а заодно – оплотом обороны, в случае если бы в город ворвались захватчики. А такое, увы, случалось, и крепость на острове Дагды помогала Сегайсам продержаться до подхода подкреплений.

Но времена те остались в прошлом, войны давно не терзали земли Амбрии, Сегайсы возвели для себя на склоне горы, господствующей над городом, удобный и красивый дворец, а крепость, как это часто бывает, стала государственной тюрьмой. Впрочем, это была лишь одна из ее функций. Сегайсы, как подобает истинным амбрийцам, были людьми практичными, поэтому там же размещались монетный двор, архивы принципата и некоторые другие учреждения. Само собой, там располагался и весьма сильный гарнизон, ибо даже в мирной Амбрии понимали, что без силы оружия в жизни не обойтись.

С берегом остров соединялся понтонным мостом, который на ночь разводили. И, разумеется, проникнуть туда без строжайшего досмотра было невозможно. Сам принц не чурался наезжать сюда лично, ревизуя, как обстоят дела.

Впрочем, нередко над озером, как и в былые времена, вставал плотный туман, но теперь уж никто не говорил, что это – завеса иного мира, из-за которой мстители придут чинить суд и расправу. Просто туман над водой.

Все это Хелед знал задолго до того, как пришел в Сегайс с торговым караваном. Теперь он это увидел.

К базарным дням в Сегайсе относились, как в некоторых других городах – к религиозным праздникам. То есть с исключительной серьезностью. В такие дни население города, казалось, увеличивалось вдвое, гостиницы и постоялые дворы были переполнены. Где бы еще такое столпотворение могло привести к стычкам и даже кровопролитию. Но не в Сегайсе. Столица Амбрии торговала преизобильно, охотно и чинно. Стража бдила за порядком, трактирщикам вменялось в обязанность доносить о нарушителях спокойствия, всякий намек на буйство пресекался незамедлительно. «В Сегайсе делалось все для блага торгового и ремесленного сословий», – так говорил нынешний принц Сегомо, и не кривил душой.

На самом деле, конечно, все обстояло не так благолепно, как хотелось бы Сегомо Сегайсу. Драки и насилие могут твориться не на улицах, а за запертыми дверьми и замкнутыми ставнями, напиваться можно тупо и упорно, пока не свалишься под стол, везде находятся молодые – или не слишком – особы, предлагающие себя не по лицензии властей, а по велению сердца или какой-то другой части организма, а такое явление не удавалось искоренить никому и никогда, ибо вслед за Мастером, создающим наше благосостояние, Мать и Разрушитель породили на свет брата его Привратника, ведающего обманами.

И тем не менее меры, принимаемые местными властями, приводили к ощутимым результатам. В том, что касалось порядка и благопристойности, Сегайс превзошел многие другие города. Нет, конечно, невинным юным девам после наступления темноты прогуливаться не рекомендовалось. Прежде всего потому, что таковую деву остановил бы первый патруль, допросил и препроводил в дом родителей или хозяев, ежели оная дева состояла у кого-то на службе, а суд предписал бы влепить ей розог. Но честные жители Сегайса, выставляющие на продажу изделия рук своих, могли быть спокойны за содержимое своих кошельков, равно как и те, кто эти изделия покупал и перекупал. Сбыт некачественного товара, пуск в оборот порченой монеты, обман торгового партнера – все это каралось не менее сурово, чем убийство или изнасилование.

Сегайс должен указать путь всему миру, говорил принц Сегомо, и Амбрия уже сейчас являет собою пример наилучшего государственного устройства, где представители всех сословий живут в мире и процветании.

На эту риторику многие ловились. Причем не только невежественные крестьяне или жадные купцы.

Сегодня тумана над озером не было, напротив, краски дня, как это нередко бывает в непосредственной близости гор, были особо ярки, словно на картине. И точно, картина – перед Хеледом были распахнутые ворота постоялого двора, и эти ворота, отметая все лишнее: улицы и площади Сегайса, его банки, биржи, многочисленные лавки, создавали картине рамку.

Озеро – зеркало холодных небес Амбрии, как поэтически выражались путешественники. По свинцовой ряби воды бегут тени облаков. И крепость на острове Дагды. Неправильной формы восьмиугольник, каждый угол укреплен полукруглой бастеей. В столь ясный день можно разглядеть блики на кирасах и алебардах часовых. Ворота одни, защищены барбаканом. В целом ясно, почему за все время существования крепость ни разу не была захвачена. Такое сооружение можно оборонять годами, даже с небольшим гарнизоном. Хватило бы провианта. А в воде недостатка тут нет...

Понтонный мост наведен. Прочный и добротный, впрочем как и все, что делается в Сегайсе. По такому без опаски может не только всадник проехать, но и карета четверней.

Именно такая сейчас туда и въезжала. Несомненно, изделие здешних мастеров – обита тисненой кожей, несколько тяжеловесна. Четверо охранников – двое впереди, двое сзади. Да кучер, да лакеи на запятках – все, конечно же, вооружены. Лошади... хорошие лошади, хотя приходилось видеть и получше. Но, хотя символами Амбрии являются прочность и добротность, как-то не пристало принцу ездить в карете, запряженной тяжеловозами. Приличия надо соблюдать. А если в карете не сам принц, то кто-то из его окружения – на дверце герб дома Сегайсов. Шторки окон задернуты, правда, на таком расстоянии все равно ничего больше не увидишь.

Однако молва, похоже, не врет – принц Сегомо, трудолюбец известный, наезжает в крепость даже в базарные и праздничные дни...

Хелед дождался, пока карета достигнет крепости и пока за ней опустится решетка ворот. Затем встал, выдернул нож из двери сарая – совсем трухлявое дерево, могли бы, при своих хваленых привычках, и заменить – и побрел к выходу. Сказал хозяйке:

– Чегой-то наниматель мой припозднился. Должен бы уже быть. Пойду узнаю – может, его компаньон на обед зазвал. Вдруг там с кухни таких, как я, не гоняют.

Хозяйка, скрестивши руки на монументальной груди, осуждающе произнесла:

– Пустобрех. Заметет тебя нынче ночью патруль, когда зенки бесстыжие зальешь, и будешь с другими такими же бездельниками в наказание улицы мести или нужники чистить.

– А коли и так, что за беда? Кому-то мести и чистить надо.

– Вот ведь бессовестный какой! Что родня подумает, когда узнает?

– А ничего не подумает, – отвечал Хелед. – Нет у меня родни, приютский я. – Что было чистой правдой.

Торговец, чьих мулов перегонял на торг Хелед, скорее всего и впрямь застрял в дому у своего компаньона. Но только кормить-поить погонщика бы там никто не стал. Да Хелед и не собирался туда идти. Просто, если и впрямь привяжутся стражники, неплохо иметь в запасе легко подтверждаемое проверкой объяснение – кто таков, кому служишь и с какой целью шляешься по городу.

Хотя днем-то они вряд ли привяжутся – среди тех, кто прибыл в Сегайс в базарный день, множество таких вот краткосрочно нанятых работников – погонщиков и грузчиков. Публика, конечно, не слишком уважаемая, но что поделать – добропорядочные жители Сегайса при большом наплыве приезжих со всеми работами не успевают справляться, вот и приходится их терпеть.

Ночью – другое дело. Ночью и вправду за нарушение общественного порядка могут повязать да на принудительные работы отправить. Да возмещать городской казне расходы – они ж неустойку хозяину выплачивают за то, что работника арестовали. А из чего возмещать? Из собственного жалованья, которого ты при таком раскладе наверняка лишился, или снова отрабатывать. Только ночью Хелед патрулю попадаться не собирался.

А так, вообще – неплохой городишко этот Сегайс. Чистенький, уютный. Во всем видна забота о порядке. Они здесь наверняка б и улицы хотели бы сделать прямыми, чтоб не петляли, как в прочих городах, но, когда застройка идет по склону, это не всегда получается.

Однако ж дорогу, что ведет от дворца к озеру, по возможности спрямили и выровняли. То есть начиналась-то она от врат дворцовых как улица и была замощена, но, спустившись, имела уже вид проезжей дороги, усыпанной гравием. Тоже неплохо, во многих городах и такого нет.

У моста – охрана. Принцеву карету они, разумеется, не проверяли – это Хелед видел. Стоят тут более для порядка. Положено мост стеречь, они и стерегут, как разведут – уйдут. Мордатые, сытые. Солдаты Привратник знает сколько лет не воевавшей армии. Привыкшие иметь дело только с бродягами, подгулявшими подмастерьями, заезжими купчишками и забывшими долг чести девицами. Не стоит обольщаться – такие бывают порою злее, чем битые-перебитые ветераны.

Считаем: охрана у моста, охрана у ворот и на стенах крепости, которая наверняка не зря жрет свою пайку. Дворец тоже охраняется не хуже. Мост просматривается со всего города. Ночью к крепости можно подобраться вплавь и, если приложить некоторые усилия, проникнуть в крепость. Если бы перед Хеледом поставили непосредственно эту задачу, он бы так и сделал. Но у него была возможность выбирать. Оставив этот вариант на крайний случай, Хелед предпочел изыскать другую возможность.

Прежде чем достигнуть моста, принцева карета пересекает почти весь город. Стало быть, надо обследовать путь ее следования и найти участки, которые не охраняются или охраняются слабо. Благо сейчас народу на улицах достаточно, еще один прохожий не вызовет подозрений. Да, и хорошо бы взглянуть на эту карету поближе. На карету, охранников и лошадей.

Ему удалось это сделать вечером, когда карета возвращалась обратно. В сумерках на улицах зажигались фонари – согласно законам Сегайса, это следовало делать неукоснительно во избежание краж и разбоев под покровом тьмы, и каждый домовладелец нес ответственность за то, чтоб фонарь над его дверью всю ночь не угасал. В этом колеблющемся свете Хелед увидел, как длань, обведенная кружевной манжетой, откинула шторку, и к окну приникло круглое румяное лицо с узкой полоской бороды и прищуренными глазами. Принц Сегомо наблюдал, как его верный народ завершает еще один с пользою для Амбрии проведенный день.

Стало быть, сам. Стало быть, не доверенное лицо – да и кому, если подумать, принц доверяет? Но до чего добросовестен, сведения оказались верны – ради пользы дела и гордость нипочем, другой бы кто приказал доставить кого надо из крепости во дворец, так нет же, не брезгует ездить самолично.

Что ж, надо сделать так, чтоб завтра принц в крепость не доехал. Что там у него за лошади ходят в упряжке? Рыжие мерхитанцы? Знаем таких, приходилось иметь дело. Красивые кони, изящные, резвые. Но нравные, пугливые, нежные, как благородные барышни. За что, собственно, и ценимы. Даже странно вспомнить, что изначально эту породу вывели в своих жарких пустынях мерхиты, прославившиеся как жестокие завоеватели. Но то было много веков назад, а сейчас эти рыжие – лошади для аристократов, гордящихся достатком, но забывших о войне.

Впрочем, принц Сегомо как раз о войне помнит. Но даже такой хитрый политик не может предусмотреть всего. Право, лучше бы для него было бы, если б он ездил на тяжеловозах.

На другой день только и было разговоров в Сегайсе о чудесном спасении принца Сегомо. И в храмах обыватели возносили благодарственные молитвы Семерым. В самом деле: на крутом спуске, аккурат напротив перекрестка улицы Благорастворения Воздухов и Всеправедного съезда, у кареты принца сломалось колесо, и лошади понесли. А другие говорили – сначала лошади понесли, а потом колесо сломалось. Но в общем, сломалось, понесли, карета перевернулась, ужас-ужас-ужас! Какое счастье, что благодетель наш жив остался, другой бы кто погиб наверняка, а наш – нет, наш трудами праведными на благо подданных благоволение богов заслужил! Лекаря, правда, говорят, ножку зашиб, вывихнул, а то и сломал, так что надобно ему, болезному, теперь лежать, себя покоить, а нам всем об его здравии молиться.

Погонщик мулов, вернувшийся в «Благодать» (его наниматель после вчерашнего маялся тяжелейшим похмельем), слушал эти разговоры и поддакивал.

Из всех видов оружия, коими владел, Хелед предпочитал нож и кинжал, но тут они были неуместны. Можно сколько угодно бранить Михаль за все неурядицы, которые он принес миру, но пулевой арбалет – тамошнее изобретение – может изрядно облегчить жизнь. Он невелик, его легко спрятать под одеждой, шуму-свисту никакого, а при наличии определенных навыков один свинцовый шарик перебьет ось колеса, а другой повредит лошади ногу. Там как раз гравий, а не брусчатка, пули, втоптанные взбесившимися лошадьми и набежавшими доброхотами в щебень, не нашли бы, даже если б стали искать. Но не стали. Никто не усомнился, что имел место несчастный случай, относительно легко закончившийся. Каретника и кучера, конечно, накажут, но не слишком.

Забавно получилось – нога у лошади, нога у принца. Хелед отнюдь не расстроился из-за того, что принц отделался самое большее сломанной ногой. В его планы не входило устраивать покушение на жизнь Сегомо из рода Сегайсов. Его интересовал совсем другой человек.

И неизвестно еще, удалось ли хоть на шаг приблизиться к нему. Вполне возможно, что хваленое трудолюбие Сегомо дало трещину вместе с костью. Или лекаря, чтоб доказать господину свою полезность, возопят дружным хором, что пациенту потребно пребывать в покое и воздерживаться от занятий месяц... или хоть седмицу, месяц деятельному человеку в бездельи не выдержать.

Посмотрим, сколько он выдержит. Если через два дня принц не пошлет в крепость за тем, с кем в последнее время водил продолжительные беседы, станет ясно, что предпринятые действия плодов не принесли, и надо придумывать что-то другое, притом что сроки поджимают. Что ж, так оно, как правило, и бывает. Большей частью усилия уходят, как вода в песок. Поэтому надо рассчитывать, но не надо загадывать.

Сегомо, лежа на диване и покоя ногу на пуфике, выдержал сутки. Затем в крепость отправился конный гонец. Он и впрямь трудолюбив, этот Сегомо... или... у него тоже есть некие сроки, и дела, которыми он занят, не терпят отлагательств.

Вообще-то он мог послать в крепость свою собственную карету. Пусть не ту, в которой предпочитал ездить сам (ее еще не починили), но из дворца. С гербом на двери. Но, хотя человек, которого он хотел видеть, официально числился не узником, а гостем принца, которого тот изволит великодушнейше навещать, это был бы жест, дающий возможности для неправильного истолкования. А Сегомо, как политический деятель, был чувствителен к тонкостям подобного рода. И в послеполуденный час, когда добрые жители Сегайса покончили с обедом и вернулись к своим занятиям, из ворот крепости выкатился возок, запряженный двумя низкорослыми лошадками местной породы. Если на проезд кареты из дворца, при всей его привычности, в городе еще обращали внимание, то на это средство передвижения не смотрел никто. Ну, почти никто. На что там смотреть? Сундук на колесах. В таких чиновники из архивов перевозят горы своих пропыленных бумаг и книжек, когда их по какой-либо причине надо переместить из крепости в город или наоборот. Чиновники с монетного двора в таких колымагах тоже ездят, но те господа поважнее и везут с собой что поценнее, и потому их сопровождает подобающая охрана. А тут рядом трусил лишь один верховой.

Вообще-то и разглядеть что-то было можно лишь при большом желании и с близкого расстояния. Над озером поднимался туман, как в самые что ни на есть языческие времена, и наползал на город. Помешать трудам жителей Сегайса он, разумеется, не мог, но видимость снижал изрядно.

В отличие от кареты принца, возок у выезда с моста остановили. Кучер, не слезая с козел, протянул стражникам загодя приготовленные документы. Один из стражников прочитал их со всем тщанием раза два, другой заглянул в карету. Для этого ему пришлось отпереть дверь – ключ также получен от кучера, ибо окно возка было не только закрыто, но и зарешечено. Очевидно, осмотр его удовлетворил – дверь была вновь замкнута, ключ возвращен кучеру, а возку разрешили проезжать.

Но если за день до того карете принца не удалось доехать до крепости, сегодня тюремному возку не суждено было добраться до дворца.

Охранник чуть приотстал, и кучер не увидел, как тот уткнулся лицом в конскую гриву. Позвать же на помощь охранник не успел. Как не успел и кучер, когда человек, спрыгнувший с крыши ближайшего дома, саданул его в висок. Перехватив поводья, Хелед свернул на улицу, носившую, насколько он помнил, имя Добронравная. Действовать надлежало быстро, очень быстро. Если у островной крепости одни ворота, то у города Сегайса их шесть, и Добронравная выведет как раз к тем, к которым надо.

При условии, что груз – правильный. Если нет – придется бросить и все начинать сначала. А это будет труднее.

Извернувшись на козлах и придерживая поводья одной рукой, другой Хелед стукнул в окно возка.

– Господин Эгги?

– Что? – откликнулся жалобный мужской голос.

– Господин Эгги, это вы?

– Зачем вы мучаете меня? Зачем издеваетесь?

Он даже не понял, что его похитили. Хотя откуда – там же все закупорено, ничего не видно. Но надо проверить и самому, вдруг эти жалобы пленника – сплошное притворство.

Рукояткой ножа Хелед сбил щеколду ставни. К решетке прижалось несколько одутловатое, бледное лицо мужчины лет сорока с небольшим, залысым лбом в обрамлении белокурых, похожих на пух волос.

– Господин Эгги, меня наняли ваши друзья, чтоб я освободил вас. Не высовывайтесь – сейчас я вывезу вас из города.

По крайней мере, послушался и не поднял крика. Уже хорошо. Больше медлить нельзя – погоня появится через считаные мгновения. И нет никакой гарантии, что из города возможно вырваться без боя. С эдаким-то грузом.

Проезжая по Добронравной, Хелед успел заглянуть в бумаги, выхваченные у кучера. Прежде, чем тело последнего было сброшено в канаву. Исключительная страсть чиновников в Сегайсе на каждое действие составлять сопроводительные документы, накладные, проездные и прочие, сейчас, кажется, могла оказать услугу. Но не обязательно. Лучше, если Эгги продолжит сидеть тихо, когда услышит разговор у ворот. Он же не совсем идиот, должен догадаться... хотя всякое бывает.

На заставе у ворот Синей Глины (здесь когда-то добывался этот полезный для строительства продукт) Хелед предъявил документы со словами:

– По особому распоряжению – из крепости Дагды в Веркут.

Веркут – летняя загородная резиденция принцев Сегайсов, заложенная когда-то как охотничье поместье. Принц Сегомо охотой не интересовался, считал ее времяпровождением для бездельников, недостойным правителя просвещенного государства, но Веркут не забросил. Хелед кое-что слышал об этом поместье. Что ж, крепость – она надежнее, но слишком уж на виду у всего города. Веркут находится в достаточном уединении. И по этой самой дороге.

– Чего ж один-то? – полюбопытствовал стражник. – Охрана должна быть.

– Разуй глаза. Тут что написано? Категория «восемь», гость. Может, тебе еще роту гвардейцев в придачу?

Стражник призадумался. Но размышлял он ровно на мгновение меньше, чем успеть лечь в пыли с перерезанным горлом. Простецкая физиономия Хеледа вызывала доверие не только у трактирных служанок.

– Ладно, проезжай.

Дорога на Веркут была хороша еще и тем, что ее окружали холмы. И Хелед свернул туда сразу же, как поворот дороги скрыл его от стражей.

Остановив возок, открыл дверь, и недавний узник выбрался наружу. Сделал несколько неуверенных шагов, всплеснул руками:

– О боги, неужели свобода?

Он был среднего роста, так же как и Хелед, но из-за некоторой сутулости казался ниже. Облачен в темно-коричневый кафтан хорошего сукна, на данный момент изрядно помятый, поверх шерстяного камзола, шерстяные же штаны (произведение здешних мануфактур) и крепкие башмаки. Тоже хорошо, на первое время теплую одежду искать ему не надо, и ноги не собьет.

– До свободы еще добираться и добираться, – отозвался Хелед.

Эгги обернулся к нему, моргнул.

– Но кто вас послал, юноша? Барон Будез? Профессор Имберт? «Общество друзей сокровенного знания»?

– Я наемник, господин, мне не открывают таких вещей. Я должен лишь вытащить вас из крепости и доставить туда, где вас будут ждать.

– Но что вы делаете? – Опьяненный воздухом свободы, Эгги только сейчас заметил, что Хелед высвобождает лошадей из упряжи.

– Верхом удержитесь?

– Зачем? У нас же есть повозка?

– С повозкой нас везде опознают. А так хоть издали сойдем за господина и слугу.

– Не знаю, я так давно не ездил верхом...

Вот еще незадача. Сам Хелед свободно обходился при верховой езде без седла и стремян, но этот же непременно свалится. Соорудив из обрезков упряжи некое подобие уздечек, Хелед взнуздал лошадей и подсадил Эгги.

– Держитесь крепче. Если что – хватайтесь за гриву.

При виде посадки Эгги сердце кровью обливалось, и Хелед поспешил утешить – Эгги и отчасти себя.

– Не печальтесь, господин, лошадей все равно скоро придется бросить.

– Почему?

– Потому что там, куда мы двинемся, лошади не пройдут.

– А куда мы двинемся?

– Туда, где нас не будут искать. В горы.

* * *

Нужно отдать Эгги должное – хотя верховая езда явно причиняла ему страшные неудобства, он не ныл и не жаловался, а Хелед гнал лошадей, пока они совсем не выдохлись. Но, когда Хелед все-таки решил сделать привал и совлек освобожденного пленника с конской спины, тот почти сразу же со стоном свалился на землю и жалобно прошептал:

– Простите...

– Понятное дело, мышцы ноют. – Хелед укрыл Эгги своей курткой. – Грейтесь. Не хотелось бы нынче разводить костер, да и не из чего. – Он протянул подопечному ломоть хлеба и флягу. – Вот. Тут немного водки. В крепости небось получше кормили, а?

– Получше... – Эгги вгрызся в хлеб. – Но это все-таки была крепость. – Подкрепившись, он спросил: – Как вас зовут?

– Вахо.

– Вахо... что это за имя? – Эгги наморщил лоб, пытаясь определить язык.

– Не трудитесь припоминать – оно не настоящее.

– Зачем же вы мне его назвали?

– Потому что, сдается мне, людям образованным, таким как вы, в разговоре нужно какое– никакое имя, а не «эй, ты».

– Да... вот вы, Вахо, кажется, умный человек и заслуживаете лучшей участи...

– Неважно. Моя работа меня устраивает.

– Так вот, что вы знаете обо мне?

– Только то, что мне сочли необходимым сообщить.

– Значит, немногое, и я не хочу, чтоб вы считали меня преступником. То, что меня содержали в крепости, вовсе не означает, что я преступник!

– Это тоже неважно. Я работаю за деньги. Даже если вы отравили свою мать и продали сестер марзбану Лунных островов, я бы все равно вытащил вас.

– Но ведь вы на самом деле не думаете, что я это совершил?

– Спите, господин. Завтра у нас трудный день.

По правде говоря, это была не лучшая идея – идти через горы с таким спутником, как Эгги. Но все иные пути будут перекрыты наглухо. Искать их будут прежде всего в городах, потому что именно там Эгги – человеку слабосильному, книжному, имеющему связи с учеными кругами и жречеством, – легче найти приют. Значит, все города вплоть до границ Амбрии будут просеивать мелким ситом. В любой деревне Эгги покажется белой вороной, на него тут же донесут. Стало быть, нужно идти там, где шанс встретить людей минимален.

Да только Эгги, если не сверзится с тропы в пропасть, имеет все шансы заболеть в пути от голода и холода или поломать себе что-нибудь, и вокруг него, как вокруг принца Сегомо с его побитой ножкой, лекаря водить хороводы не будут. Вот еще морока.

Ладно, будем следить, чтоб не сверзился и не сломал. А если будет не в силах идти – придется тащить его на себе. Контракт есть контракт, его следует выполнять.

Эгги, казалось, внял доводам Хеледа – или Вахо – и не настаивал, чтобы они вернулись на дорогу. Благо пока еще было не слишком холодно и имелась провизия, прихваченная из Сегайса. Но она скоро кончится, придется подумать еще и об этом. Прежде, чем они поднимутся в горы, придется все же сделать визит в какую-нибудь деревню или на стоянку пастухов.

Однако от стремления оправдаться перед своим спутником он не избавился, и на следующей ночевке завел песню снова.

– Я говорил вам, что невиновен, а вы мне не поверили... Каждый считает – любой арестант будет твердить то же самое, а на самом деле в крепость попадают только преступники. Я и сам прежде в это верил. Пока сам там не оказался.

– Виновны вы или нет – не мое дело.

– Но я хотел бы объяснить, чтоб вы поняли... Вот вы, Вахо, несомненно, умный юноша, но книг, скорее всего, не читаете.

– А вы как думаете?

– Это я не в укор, просто тогда вам было бы проще понять. Сейчас трудно поверить, но недавно я занимал довольно высокое положение в обществе, имел влияние на сильных мира сего, даже на коронованных особ, среди которых имел счастье – или несчастье – вращаться. И этого я достиг отнюдь не знатностью происхождения или богатством – нет, я не обладал ни тем, ни другим. Вернее, моим богатством были знания, в первую очередь знание законов разных эпох и народов, умение сравнивать и анализировать. Это позволило мне написать книгу о наилучшем управлении государством, которая принесла мне, не побоюсь этого слова, славу. Тогда я и достиг высот, на которых короли и князья прибегали к моим советам. Одни лично, другие через посредников или в посланиях. Так на свою беду вступил я в переписку с Сегомо Сегайсом. – Эгги сделал паузу, очевидно ожидая наводящего вопроса, но Хелед промолчал. Эгги, вздохнув, продолжил: – У Сегомо Сегайса репутация самого просвещенного правителя нашего времени – уж об этом-то, вы, наверное, слышали. Благодаря его реформам Амбрия, государство отнюдь не первого ряда, прямо скажем довольно-таки провинциальное, обогнало в своем развитии более крупные и сильные державы. Но он считал, что этого недостаточно, делился со мною своими планами, от которых у меня захватывало дух, и приглашал меня приехать, дабы помочь в их осуществлении советами. О, счастливая эпоха, думал я, когда принцы и философы могут говорить на одном языке, и более того – принцы внимают советам философов и сами становятся философами. Я принял приглашение и... вот.

– Что-нибудь не то насоветовали?

– О, если бы! Тогда было бы не так обидно. Но принцу Амбрии вовсе не нужны были мои советы. Вот знания – да, нужны. Я не сразу это понял... даже когда он предложил мне жить в крепости. Он сказал – это для того, чтобы защитить меня от преследования моих врагов. Там ведь в крепости не только тюрьма. Разные люди каждый день посещают и покидают ее. Принц и сам регулярно приезжал в крепость, чтобы беседовать со мной. Я ни в чем не нуждался. Но когда я захотел выйти из крепости в город, меня не пустили. Сказали – тоже ради моей безопасности. А когда стал настаивать – посадили под замок...

– Так, может, они не врали – насчет безопасности?

– Нет... к тому времени я уже стал понимать. Я уже говорил вам, Вахо, – сильные мира сего делились со мною своими тайнами. К тому же моя память имеет необычайное свойство – все, что я когда-либо читал – любая книга, любой документ, – запечатлевается там в точности, вплоть до буквы. Вот это принцу Сегомо и было нужно – то, что я хранил в своей памяти, чужие тайны и секреты. У него там в крепости государственные архивы, и меня он туда поместил, – с горечью добавил Эгги, – как живое дополнение к этим архивам. Он, знаете, никому не позволял присутствовать при наших беседах, даже секретарю, – лично записывал то, что я ему говорил. Мне казалось, что это знак высшего доверия ко мне, и я платил ему таким же доверием. А когда я догадался, что это вовсе не беседы, а допросы, – было уже поздно.

– Да, похоже, этот ваш просвещенный правитель – та еще птица.

– Но ведь он и в самом деле просвещенный! Иначе бы ему не удалось меня обмануть! Иные его замыслы настолько достойны восхищения, что даже теперь, когда я убедился в коварстве Сегомо, я не могу их не разделять. Он полагает, что в государстве правом голоса должен обладать любой гражданин мужского пола, достигший двадцатилетнего возраста и обладающий годовым доходом в эквиваленте ста серебряных серпентов. А идея религиозной реформы? Она ведь давно назрела. Необходимо убрать из культа Семерых все непристойности, порочащие образы богов, роняющие авторитет религии в глазах народа и являющиеся тяжким наследием темных веков. Уверен, если не в ближайшие годы, то при жизни следующего поколения мир поймет необходимость этого пути. Следует покончить также с низкопоклонством перед чародейством, тормозящим развитие науки...

– Вот насчет того, что от чародейства один вред, да и нет его уже, чародейства настоящего, – это верно. А насчет прочего – не тратьте, господин, своего красноречия, перед тем, кто в таких вещах не разбирается.

– Да, конечно, у вас нет нужного образования. Но ведь я и хотел сделать так, чтоб каждый мог получить образование, если у него есть способности, чтобы просвещение проникло во все слои общества...

– На этом принц вас и поймал. Нет, Эгги, от лишних знаний только беды.

– Это не так!

– Насчет вас эта поговорка точно верна. Сами же сказали – он поймал вас ради ваших знаний. Ну, и доверять людям тоже не стоит.

– Мне казалось, что последнего правила я всегда придерживался. Но я верил, что оно касается лишь области чувств, а среди тех, коими правит интеллект, не действует...

Хелед не ответил. Эгги, решив, что собеседник опять чего-то не понял, пустился в пространные объяснения, что такое интеллект, однако Хелед почти не слушал. Он думал – слишком уж гладко все идет, слишком хорошо. У Сегомо сломана нога, но голова в целости, не может быть, чтоб он не проиграл в уме вариант с горами. Другое дело, что он не может знать, где мы пойдем, тропа на карты не нанесена, а Сегомо прежде всего доверяет документам. Тому, что записано и зафиксировано. Но разъезд прочесать окрестности он все-таки пошлет, непременно пошлет.

Так оно и случилось. Не в предгорьях, а выше, когда они еще не покинули полосу лугов. Зато ее уже покинули пастухи, спустившиеся в долину с наступлением осени. Их стоянку и обнаружил Хелед – точнее, он целенаправленно искал нечто подобное перед подъемом. По обычаю, на таких стоянках для случайных путников оставляют еду и топливо для очага – кто знает, может, и хозяевам здешним когда-нибудь придется искать ночлега в пути! И верно – в тайнике обнаружился мешочек с сухарями и ушитая в кожаную сумку, чтобы мыши не погрызли, голова сыра. Из питья ничего не было, но рядом с хижиной бил родник. Эгги бурно радовался, восхваляя природную добродетель людей, которую не смогли извести даже нынешние развращенные нравы, и совершенно забыв, что прежде он гордился нынешними успехами просвещения перед темнотой и отсталостью прошлого. Хелед не стал с ним спорить, а занялся тем, что сварил из сыра и сухарей похлебку – готовить, и весьма неплохо, он умел, помимо всего прочего, а кое– какая утварь в хижине нашлась. Впервые за время пути у них были горячая еда и крыша над головой. Эти обстоятельства в сочетании с усталостью подействовали на Эгги сильнее водки или сонного отвара. Он свалился там, где сидел, – поближе к очагу, разве что лицом в миску не ткнулся. Ничего, пусть поспит в тепле, этого теперь долго не будет.

Дым из очага был виден издалека, думал Хелед. Если они здесь, то придут. Лучше выманить их на себя, чем угодить в засаду.

Он не стал ночевать в хижине. Там, где он вырос, по ночам бывало не теплее, чем здесь, и он с детства привык не замечать холода (к жаре пришлось привыкать позднее). Очень сомнительно, что люди Сегайса нападут ночью, но этой возможности также не следует упускать из вида. Худо, если их будет больше десятка. Надо с наибольшей пользой использовать особенности местности...

Они пришли рано утром, когда солнце уже встало, и черные тени дальних пиков обрисовались на крутом склоне. Из-за крутизны они и оставили лошадей в долине – здесь от них не было бы никакой пользы.

Шестеро. Тяжелые арбалеты, палаши, у двоих – клевцы. Ничего, жить можно...

Этих, с клевцами, Хелед, затаившийся за валуном выше по склону, успел пристрелить, прежде чем они успели развернуться. От них в ближнем бою было бы больше всего беспокойства. А дальше они залегли – кто за камнями, кто за пригорками. Пусть армия Амбрии и соблюдала нейтралитет, солдат все же кое-чему обучали, в том числе не изображать из себя мишень. Кроме того, они тоже могут начать стрелять, когда сообразят куда.

«Впрочем, это не так уж важно. Важно другое – Сегомо, просвещенный наш, вполне мог отдать приказ – при невозможности вернуть Эгги, не оставлять его в живых. Я бы на его месте так и поступил», – думал Хелед. А сделать это можно, не приближаясь к хижине. Дерево в ней сухое, обмотать арбалетную стрелу паклей, поджечь – и прощай, философ...

Этого допустить нельзя. И все равно придется выбираться из укрытия до того, как эти ребятки внизу догадаются, что на них напал один человек.

Три ножа. Один за поясом, два в рукавах. На четверых должно хватить, если особо не разбрасываться. Хижины и тени на склоне прикроют его передвижения, а там...

Нож, тот самый, который Хелед изучал во дворе «Благодати», вскрыл горло одному из людей Сегомо быстро и чисто. В прыжке – сбить с ног ближайшего из машущих палашами. Уклониться от стрелы. «Мальчик, тебя не учили, что выстрел с близкого расстояния – еще не гарантия попадания? И нечего по этому поводу впадать в ступор. А... уже не мальчик, скорее, дедушка. Тогда и переучивать поздно...»

Два ножа против двух палашей – тот парень уже поднялся, хотя и припадает на ногу. Тяжелое, добротное оружие, крепкие, сильные парни. Они даже растеряться не успели – до того момента, как Хелед, оказавшись за спиной у одного из них, не заломил ему руку назад – так, что тот выронил палаш. Хелед выбрал хромого, резонно предположив, что тот окажется менее разворотлив. Второй, очевидно, ждал, что Хелед станет прикрываться телом его товарища, чтобы обеспечить себе отход или выдвинуть какие-то требования. И напрасно он этого ждал. Хелед не собирался делать ничего подобного. Он просто убил солдата. Все так же – ножом по глотке. И еще один нож вошел последнему солдату в сердце. С лица у того так и не успело сойти выражение «это нечестно!».

Конечно, нечестно.

К несчастью, он успел закричать. И к этому крику присоединился еще один.

Эгги стоял на пороге хижины и смотрел на Хеледа с ужасом.

– Вы убили их... – прошептал он.

– Конечно. – Хелед не видел необходимости отрицать очевидное.

Первым делом он вернул на место свои ножи, затем принялся обыскивать трупы. Каких-нибудь документов найти он не надеялся – и не нашел. Но стоило было забрать то полезное, что можно унести с собой. Деньги, еда, одежда, плащи – для себя и для Эгги, кое-что из оружия...

Эгги тем временем сделал попытку сбежать вниз по склону, поскользнулся, упал, заковылял дальше осторожнее. Хелед заметил это, но не мешал ему, пока не закончил обыск. Он нашел моток крепкой веревки, несомненно предназначенный, чтоб связать пленника. Что ж, вполне может пригодиться по прямому назначению.

Он без труда догнал Эгги.

– Господин, вы перепутали направление. Наш путь – вверх, а не вниз.

– И вы думаете, что я пойду с вами... убийца!

– Пойдете. Перед тем, как вытащить вас из возка, я убил двух человек. И это не мешало вам водить со мной душеполезные разговоры.

– Я этого не заметил!

– И сейчас не следовало замечать.

– Вы мне отвратительны. Чем получить свободу благодаря такому человеку, я лучше вернусь в Сегайс.

– У каждого свои предпочтения. В крепости Дагды, кроме ваших прежних покоев, есть еще и подземелья, и принц Сегомо, если оставит вас в живых, непременно вас туда отправит. Только я этого не допущу.

– Я не просил вас мне помогать.

– При чем тут вы? У меня есть контракт, и я намерен его выполнить. Хотите вы этого или нет. Так что выбирайте – идете своим ходом или я вас связываю и волоку, как барана на рынок.

– Вы... – Вероятно, Эгги хотел сказать «не посмеете», но сообразил, что заявлять такое человеку, только что уложившему весь принцев дозор, – неблагоразумно, даже для философа. Он подчинился давлению и угрюмо побрел наверх.

Хелед последовал за ним. По пути прихватил сложенные тюки с вещами. Эгги посмотрел на него с отвращением.

– Вы не только убийца, вы еще и мародер.

– И это тоже. Время от времени. Кстати, вот эта куртка и этот плащ – для вас.

– Я не стану надевать одежду, украденную у мертвых!

– Наденете. В горах холодно. Может, вы решили назло мне замерзнуть насмерть, но лучше вам этого не делать.

– Может, замерзнуть все-таки лучше... Кстати, – в Эгги внезапно проснулся ученый, – как вы вообще докажете, что похитили меня из крепости, если я умру в пути? Притащите своему нанимателю мое тело?

– Зачем же все тело? Достаточно будет и головы. Но это существенно уменьшит мой гонорар, так что желательно вам оставаться в живых.

Переход через горы не то чтобы был кошмаром, но бывали в жизни Хеледа прогулки и полегче. И Эгги сделал многое, чтоб его затруднить. По счастью, он не догадался двинуть Хеледа камнем по голове во время ночевок. А мог бы и преуспеть – Хелед малость уставал, таща на себе все вещи. В первый день после эпизода с дозорными Эгги отказывался есть, теплую одежду тоже не брал. В общем, вел себя как малый ребенок. Что ж, с ним и поступили как с капризным ребенком. Хелед не стал ему навязывать хлеб и одежду силой, а позволил идти как есть. Как и предупреждал Хелед, холодало все больше, и уже ночью Эгги молча вытащил из свертка плащ убитого солдата и укрылся им. (Хелед не разводил огня. Не специально, чтоб помучить спутника, – просто они слишком недалеко ушли от предыдущей стоянки.) Утром он натянул куртку, а на привале взял свою долю. Молча. Он вообще не разговаривал с Хеледом, но если предполагал, что этим доказывает что-то, то ошибался. Хелед предпочел бы сейчас не отвлекаться на болтовню. Пока что Эгги не пытался сбежать. Однако у Хеледа было предчувствие, что без этого не обойдется. Пока что Эгги растерян, не знает этих мест... Впрочем, Хелед и сам их не знал – разве что по описанию.

Горный массив Ассеана – не то чтоб самый большой в известном мире, но все же малопроходимый. Собственно, его защита и обеспечивала Амбрии пресловутый нейтралитет. Со времен Союзной империи ни одна армия не рисковала перевалить через эти горы – а тогда, говорят, водились драконы, способные нести на себе имперских магов. Не было теперь ни магов, ни драконов, ни империй, а горы по-прежнему стояли, и Белая Сестра – высочайшая из здешних вершин – все так же слепила глаза вечным снеговым покровом. В сторону Белой Сестры Хелед двигаться не собирался, одна гора могла служить отличным ориентиром. К сожалению, это мог сообразить и Эгги.

Горы эти казались красивыми и живописными, но издали и пока не поднимешься выше полосы лугов. Вообще же места были угрюмые: нагромождение скал, темные провалы ущелий, выше – черный базальт, напоминающий о том, что в незапамятные эпохи эти горы извергали огонь и здесь царил не холод, а жар.

Места, несмотря на свою неприветливость, не совсем безжизненные. Жидкий кустарник, искривленные деревца, цепляющиеся за скалы, давали возможность иногда разводить костер. К счастью, Хеледу удалось сохранить некоторое количество зарядов от арбалета, и он мог охотиться. Именно это обстоятельство позволило добыть главный трофей перехода – горного козла. Эгги смотрел, как Хелед разделывает добычу, так же молча, с отвращением, ставшим уже привычным, но мясо, когда оно поджарилось на костре, ел – правда, потом его тошнило.

Погода поначалу была терпимой – не мучила, но и не баловала. Сырость, туман, из-за которого приходилось замедлять ход, а они и без того шли медленно, или вообще останавливаться. Потом посыпал дождь, не слишком сильный, но ледяной, да еще там, где поблизости не было ничего похожего на пещеру. Каменный карниз, правда, был, и под ним Хелед соорудил из плащей нечто вроде палатки для Эгги. Увы, предположение, что тот может простудиться и заболеть, грозило обернуться реальностью, но больше ничего нельзя было сделать. Сам Хелед остался снаружи, ему для укрытия было достаточно и карниза над головой.

Но большей частью над головами у них был не камень, а небо. Серо-синее, с медленно ползущими облаками, которые прорезала снежной главой Белая Сестра. Именно она, проклятая, подсказала Эгги возможность сбежать.

Этот участок пути выглядел сравнительно безопасным. С карниза над узким каньоном они перешли на склон горы, каменистый, но все же пологий. Но безопасность могла оказаться обманчивой – на этом каменном крошеве легко было поскользнуться, и Хелед ступал осторожно, не задирая голову и не оглядываясь по сторонам. А вот Эгги, вероятно, почувствовал некоторое облегчение, когда понял, что не идет по краю пропасти – в прямом смысле слова. Он заметил происходящее первым – раньше, чем Хелед это услышал.

Гул. Отдаленный и все же угрожающий... Невозможный нигде, кроме гор. Заставляющий дрожать и колебаться воздух – до того, как начнет дрожать и колебаться земля.

Хелед вскинул голову. Так и есть. Белая Сестра решила щедро поделиться запасами снега с горами пониже и с долинами. Лавина шла вниз, разделяемая горными уступами на несколько белых языков. Он обернулся – предупредить Эгги, что надо бежать прочь, и не увидел его. Вначале не увидел. Эгги неуклюже продвигался вниз – бочком, перебежками, причем в направлении, противоположном тому, в котором следовало бежать.

– Назад! – крикнул Хелед. – Не туда!

Однако ученый, припадая на левую ногу – видно, все же успел упасть, – продолжал упорно продвигаться к ближайшему языку лавины. Он успел отбежать довольно далеко – давно, стало быть, лавину заметил. Но почему он туда побежал? Не соображает? Или, наоборот, соображает слишком хорошо? Надеется, что успеет проскочить, и лавина отрежет его от Хеледа? Понял наконец, в какую сторону они идут?

Привратник его побери. А ведь и поберет сейчас, если не пошевелиться. Потому что, каковы бы ни были причины, побудившие Эгги бежать, проскочить до схода лавины он не успеет. Его накроет. А если Хелед сейчас попытается его нагнать, накроет и его. Он жил в горах, обвалы и лавины были для него не в диковинку... Что ж. Попробуем выжить.

Это оказалось не так уж страшно, как он предполагал. Все-таки здесь масса снега была не такой, как наверху. Прежде, чем доползти сюда, подарочек Белой Сестры порядком себя порастряс – Хелед едва не рассмеялся от этой мысли. Но радоваться было рано. Нужно найти Эгги как можно быстрее. Если он еще жив, то может задохнуться или замерзнуть до смерти. Последнее, если Хелед промедлит, более чем вероятно.

– Эгги!

Нет ответа. И склон – белый, чистый. Рыхлый снег вперемежку с обломками льда. Если рыть снег палашом, есть возможность ненароком прибить несчастного. Придется рыть руками. Прикинуть на глаз, куда его могло снести потоком снега, и копать. Неприятно, но ничего не поделаешь.

Быстро темнело, тени на снегу цветом могли сравниться с базальтом наверху. Ничего, снег дает свой собственный отсвет...

Хелед копал, временами окликая Эгги по имени. Даже если тот не может ответить или пошевелиться, это все равно принесет пользу. Когда человек знает, что его не бросили, что его ищут, это дает силы выжить.

И верно – в какой-то миг, копаясь в снегу (рукавиц не было, он обмотал руки обрывками плаща, иначе бы совсем задеревенели), он заметил какое-то движение. И когда принялся рыть там, дрожащая рука взметнулась навстречу из снега, и пальцы вцепились в рукав Хеледа.

Эгги не мог говорить, когда Хелед вытащил его, он и дышал-то с трудом. Его посиневшее лицо, за дни путешествия обросшее клочковатой серой бородой, было ужасно. Ничего, видывали мы и похуже. Надо его согреть, вытащить туда, где можно развести костер. Он извлек припрятанную для подобных случаев флягу, изъятую у одного из убитых солдат. Горькая настойка из «слез Златопряхи» была, пожалуй, покрепче водки. Как раз то, что необходимо. Он влил часть содержимого Эгги в глотку – тот кашлял, дергался, но пил, видно понимал что-то, или инстинкты работали верно. Лицо Эгги несколько утратило синюшность, он стал дышать ровнее. Хелед подхватил его под мышки и поволок за собой. И только теперь увидел, что за Эгги тянется по снегу кровавый след.

У него был глубокий порез на ноге. Видно, побил о камень, пока убегал, а может, льдом порезало. Хелед осмотрел рану. Ничего опасного, разве что кровоточит обильно. Необходимо остановить кровь, иначе при общей слабости Эгги может и не выдержать. Он протер рану снегом, затем промыл из фляги, оторвал широкую полосу от куртки, перевязал. Потом взвалил Эгги на плечи и потащил прочь.

Обогнув гору, он обнаружил небольшой распадок, где, укрытые от ветра, жались заросли горного терновника. Что ж, судьба их сгинуть – не от ветра, так в костре. Хелед обстоятельно нарубил веток, развел огонь, тщательно укутал Эгги – не зря все-таки пер с собой столько одежды. И только тогда Эгги заговорил.

– Вы не только убийца... вы еще и лекарь.

Что-то подобное он уже говорил... или нет?

– И это тоже. Все зависит от случая.

Некоторое время длилось молчание. Затем Эгги произнес:

– Я хотел умереть. Сгинуть под лавиной, чтоб вам не досталась моя голова.

– Понятно.

– Но когда я был там, под снегом... я понял... – Он снова смолк.

– Что смерть не стоит того, чтоб за ней гнаться?

– Простите меня, Вахо, или как вас там по-настоящему зовут. Я называл вас убийцей, не думая о том, что те люди шли убить вас... нас, – поправился он.

Хелед сидел, глядя в огонь, жевал хваченные холодом ягоды, которые собрал после того, как срубил кустарник.

– Я говорил, что вы мне отвратительны, не догадываясь, что такой слабый человек, как я, должен внушать вам еще большее отвращение.

– Это не так. Многие на вашем месте держались бы хуже.

– Не знаю... я видел – вы предпочитали сидеть под дождем, нежели в одной палатке со мной.

– Вы слишком умственный человек. Зачем искать объяснения простым вещам? Нам сегодня повезло. Мы оба живы. Спите, набирайтесь сил. Завтра я вырежу вам палку, и мы пойдем дальше. Вместе.

Сказать, что потом дорога стала легче, – трудно. Нога у Эгги заживала плохо, он еле шел, приходилось часто останавливаться. Несколько дней не удавалось ничего добыть съестного. То, что осталось, Хелед отдавал Эгги, сам отказывался.

Эгги сердился.

– А если вы умрете от голода? Я один не найду дороги, и денег за вашу голову мне никто не заплатит.

– Резонно. Но вряд ли вероятно. Я все же покрепче буду, не в обиду будь сказано.

– Крепче... и моложе. Сколько вам лет, Вахо? Или это такой же секрет, как настоящее имя?

– Отчего же? Мне двадцать три года.

– А я почти вдвое старше, и я впервые иду вот так, пешком, среди гор в полном безлюдьи, в обществе человека, который отрицает собою все, что мне было дорого, и все же трижды спасал мне жизнь...

– Не стоит преувеличивать. В крепости у Сегомо ваша жизнь была в безопасности. Если б не я, вы бы сейчас горя не знали. Не мерзли бы, не голодали, и нога бы не болела.

– Но я не был бы свободен! Странно... я в своих книгах немало рассуждал о свободе, о том, как она соотносится с обязанностями человека, с его служением государству и религией, но я никогда ее по-настоящему не ценил. Только здесь, в голоде и холоде, я начал понимать, что она такое. И этим я обязан вам.

– Это у вас от горного воздуха. С непривычки люди от него пьянеют. Спуститесь в долину – снова начнете ценить хорошую еду и крышу над головой.

– Я и сейчас их ценю, но на свободе еда вкуснее.

– Это вам сейчас так кажется, потому что ее нет. А когда была козлятина, так вас от нее мутило.

– Меня мутило скорее от собственных мыслей.

– И от меня.

– Это неправда! То есть правда... но сейчас, когда я в мире с вами и собой, все изменилось.

– Вы слишком легко доверяете людям, Эгги. Это уже приносило вам неприятности, может и снова принести.

– Я так и не могу решить, Вахо, вы умело притворяетесь бесчувственным мерзавцем или вы и есть такой?

– Не знаю. – Хелед пожал плечами. – А что, есть разница?

Когда они перешли на ту сторону Ассеана, стало несколько теплее. Во всяком случае, Хеледу так казалось. Эгги уверял, что не чувствует ничего такого. В ручье Хелед наловил рыбы, и они смогли как следует поесть.

– Снежная форель, – пояснил Хелед. – Пробовали раньше?

– Не уверен...

– Богачи внизу платят за нее огромные деньги, даже за снулую. А мы трескаем ее, просто чтоб набить желудок, без соли и хлеба.

– Видимо, это как свобода – ее начинаешь ценить только при определенных обстоятельствах. И в сравнении с другими ценностями. Вот как по-вашему – свобода важнее долга? Важнее привязанностей?

– Я не такой умный, как вы, – проворчал Хелед, – никогда над такими материями не думал. Но... в приюте, где я рос, монахи учили нас, что важнее всего – ни к чему не привязываться. И ни к кому.

– Что ж, вполне в духе аскетических учений. Но вы-то не монах. И вам всегда удавалось соблюдать это правило: ни к кому и ни к чему не привязываться?

Хелед ответил не сразу.

– Нет, – негромко сказал он. – Не всегда.

При вступлении на обитаемую местность Хелед проинструктировал своего спутника:

– Держитесь подальше от людей. Ни с кем не заговаривайте. Делайте то, что я скажу. В деревни будем заходить не прежде, чем я буду уверен, что там безопасно.

– Почему? Вы все еще опасаетесь погони? Разве мы не покинули Амбрию?

– Покинули. Но это не делает нас здесь желанными гостями. Мы выглядим как подозрительные бродяги. Привратник побери, мы и есть подозрительные бродяги. Видели бы вы себя, уважаемый ученый. На вас в любой деревне собак спустят.

– Вы не лучше, – обиделся Эгги.

– Мне не привыкать. К тому же по вашей речи ясно, что вы человек образованный, а образованных в деревнях любят еще меньше, чем бродяг...

– А вы еще отрицали необходимость просвещения! – Он снова пустился в свои рассуждения о пользе преобразований в государственном масштабе. Но, кажется, нарушать предписаний Хеледа не был намерен. Во всяком случае, он не делал попыток последовать за Хеледом, когда тот уходил на разведку, не заговаривал с пастухами, которых они видели издалека.

Однако близость цивилизованных мест заставляла его нервничать. Нехорошо ночевать в поле или на камнях, зная, что по соседству есть дома, топятся печи, люди ходят по улицам, не прячась и громко разговаривая... По крайности, сейчас они не голодали.

– Откуда вы берете еду, Вахо?

– Не ворую, если вас это беспокоит. У меня осталось немного денег, и я могу покупать у пастухов молоко и хлеб. – Он не уточнил, что деньги были взяты у солдат, убитых в Амбрии. Тамошняя монета имела хождение по обе стороны границы. – Младенческая еда... но воровать бы мне не хотелось.

– Вот видите. Все-таки природное начало в человеке несет в себе добродетель. Как бы ни испортила вас жизнь в этом жестоком мире, вы стараетесь избегать воровства...

– Вы слишком хорошо судите обо мне, Эгги. Если я украду ягненка из стада или курицу из сарая, нас уж точно примутся искать. Ну, убью я собаку или ее хозяина... и это привлечет к нам лишнее внимание.

– А вам почему-то не хочется признавать, что в вас есть добро, вам нравится казаться хуже, чем вы есть. Наверное, для наемника это необходимо, но я-то понял, мы уже достаточно давно идем вместе. Кстати, куда мы идем, вы, наконец, можете мне сказать?

– Эта местность называется Гохар, дальше будет долина Гох. Слышали о таких?

– Нет. Наверное, они не нанесены на карты...

– Наверное. Сдается мне, до последнего времени вы проводили жизнь в больших городах, а здесь поблизости таких нет.

– Вы как будто упрекаете меня. Да, я жил в больших городах, потому что там есть храмы и университеты, потому что в деревнях никто не покупает книг... я так думаю. Но ведь и вас в деревне никто не наймет.

– Уели. В возмещение предлагаю вот что. Тут поблизости есть деревня – чувствуете, как тянет дымом? А чем ближе мы к долине, тем больше путников ходит по дорогам. Попробую разведать, нет ли там трактира, где мы могли бы переночевать. Хотя бы вместе со скотиной. И поужинать.

– О Семеро! Нормальный ужин! Не поймите меня неправильно, Вахо, я ценю все то, что вы делали, но за возможность ночевать под крышей и съесть хороший ужин я бы, кажется, отдал целую жизнь.

– Всей жизни, может, и не понадобится...

После наступления темноты Хелед вернулся за Эгги, послушно прятавшимся за скирдой сена, и сказал, что можно идти. Они вступили на деревенскую улицу. Та была безлюдна – в подобных краях люди редко шатаются по вечерам без дела и рано ложатся спать. Но все же в окнах, прикрытых ставнями или затянутых пузырями, светились огоньки, оттуда слышны были голоса, смех, пение либо визгливая брань. Рядом шла жизнь, обычная жизнь, без побегов из крепостей, убийств, лавин и философских бесед. Эгги шел словно в некоем опьянении, на губах его играла слабая улыбка.

Он все еще улыбался, когда переступил порог трактира – и его цепко взяли за обе руки. Прежде, чем он успел закричать, пронзительный голос провещал из глубины зала:

– Гондибер Эгги, бывший королевский секретарь! Вы предали своего господина, выкрав документы особой важности и передав их врагам его величества. Теперь вы будете доставлены в Пайен, где будете судимы по справедливости за государственную измену.

Хелед, не обращавший внимания на проклятия и плач, доносившиеся из трактира, уходил прочь по улице. В последние дни он опасался, что Эгги, при всей своей оторванности от реальной жизни, все же заметит, что, миновав Ассеан, они вернулись в Герне, потому и не допускал, чтоб Эгги заговорил с кем-нибудь из местных. Но теперь дело было сделано. Он доставил предателя по месту назначения. Весьма, надо сказать, прекраснодушного предателя.

Лалаге как-то сказала: «Нет никого хуже людей, находящих благородные оправдания своим поступкам. Лучше уж откровенные подонки, верно, брат?»

Тогда он не нашелся что ей ответить. Но это было давно.

Эгги, конечно, тоже будет считать его подонком. Лжецом и негодяем.

Но он солгал Эгги всего один раз, когда сказал, что не знает имени своего нанимателя. Воспитанники приюта при аббатстве Семи Богов могли выступать и как наемники – это допускалось правилами. Но в данном случае он работал на покровителя аббатства – Рехиара, короля Герне.

Глава 2

Мальчик и девочка

1552 г. от У. К., за шестнадцать лет до событий в Тысячекратной Убийце.

Аббатство Семи Богов, королевство Герне

Обитель сия расположена в горах, к востоку от Пайена, и весьма удалена от городов и крупных поселений, но хорошо укреплена и не бедствует. Крестьяне в деревнях из предгорий и торговцы на дорогах уверяют, что аббатство – то ли двести лет назад, то ли сто – основал некий Диври, по прозванию Сын Призрака. И вот как об этом говорят.

Будто бы матерью его была женщина из почтенной семьи в Цере, небольшом городе на границе с Михалем. И с юных лет был у нее жених, с которым обручили ее родители. Но в самый день свадьбы, когда они были в храме, в Цер ворвались враги, все мужчины города взялись за оружие, чтоб отразить нападение, и жених погиб в бою. Невеста оплакала его как подобает, проносила траур, сколько положено, а потом вышла за другого, и жила с ним, и родила ему детей. Но она все тайком плакала, и чахла, и бледнела, и ни жрецы, ни лекари не могли ей помочь. Тогда женщина из Цера (а имя ее не сохранилось), пошла к чародейке, ибо в те времена сильна была магия в тех краях. Выслушала чародейка женщину и сказала: «Твой первый брак был заключен, но не совершен, вот в чем причина. Первый муж не отпустит тебя, пока не получит то, что ему причиталось». – «Но как это может быть, если он уже десять лет как мертв и лежит в могиле?» – спросила женщина из Цера. «Я научу тебя, как призвать его призрак», – отвечала чародейка.

И женщина пришла на кладбище, и совершила обряд, которому научила ее чародейка, и появился перед ней жених – такой, каким она видела его в последний день его жизни. И она обняла его, и поцеловала, и было между ними все то, чему надлежит быть между мужем и женой. А потом он исчез, а женщина вернулась домой, и с той ночи успокоилась и не чахла. Но люди стали замечать, что живот ее округляется. И муж ее был в гневе, ибо знал, что не был со своей женой в ту пору, как она зачала, и хотел убить ее. Но она призвала к закону Семерых, который требует, чтоб жену, обвиненную в измене, отвели на судилище в храм. И привели ее в храм, и жрецы подали ей яд, убивавший всех, кто приносил ложные клятвы. И женщина из Цера сказала: «Клянусь Семерыми, что, кроме своего супруга, я не принадлежала ни одному живому мужчине», и выпила яд, превратившийся в тот миг в ключевую воду. Тогда жрецы провозгласили ее невиновной и велели мужу вернуть ее домой без ущерба для чести.

Но в час родов она скончалась, а ребенок, принятый повитухой, таинственно исчез из ее рук, ибо он был человеком лишь наполовину.

Разумеется, нашлись маловеры, которые утверждали, что женщина из Цера просто изменила мужу (быть может, с кем-то из тех жрецов) и он убил ее, как убил бы и ребенка, если бы повитуха не спрятала его и не наврала про чудесное исчезновение. Но маловеры всегда находятся.

Так или иначе, вырос тот Диври первейшим вором и разбойником на все королевство. Сквозь любые преграды проникал он, ни в одном хранилище не было замков настолько хитрых и стен настолько прочных, чтобы он не мог их преодолеть, ни во дворцах, ни в домах купцов не было от него спасения, говорят, грабил он даже королевскую казну. И всегда уходил от любой погони, нипочем ему были засады и окружения, а если даже и удавалось его поймать, утекал из темниц и подземелий самым непостижимым образом. Ибо в силу своей природы Диври мог становиться невидимым, проникать сквозь стены, скрываться под водой и под землей. Ну, и тут маловеры утверждали, что именно тогда выдумали историю, что Диври, мол, призрак наполовину, чтобы стража могла оправдать свою нерадивость, а солдаты – трусость и лень. Или сам Диври распустил такие слухи, чтобы облегчить себе воровские проделки. Так он жил грабежом и обманом, предаваясь разврату, ибо ни одной женщины нельзя было укрыть от него так же, как золота и серебра. Но с течением времени стал задумываться Сын Призрака о греховности своей жизни. То ли у разбойника проснулась совесть, то ли – если он в действительности был рожден от призрака – устрашился того, что ждало его в посмертии, поскольку человеческая его плоть все же была смертна и старела.

За годы своих бесчинств и грабежей скопил Диври Сын Призрака несметное богатство, и все его употребил на то, чтоб основать в горах монашескую обитель. Грешил он пред лицом всех Семерых, и у всех Семерых намерен был просить прощения. А потому были в обители, помимо святилищ, и лечебница, и приют для сирот, и школа. Сколь раньше был порочен Диври, столь стал добродетелен. И закончил жизнь благословляемый всеми, и не стал блуждать призраком после смерти. Аббатство же стоит до сих пор, и паломники, желающие обрести спасение, устремляются туда, не боясь трудностей пути, а целебные снадобья, изготовляемые в тамошней лечебнице, славятся по всему миру.

Так говорят в народе. В жреческих анналах Герне основателем аббатства числится совсем другой человек.

Кентвайн Тейя – вот как его звали. Ближайший друг и соратник короля Риксига, храбрый воин и мудрый советник. В Пайене, королевской столице, рыцарь Кентвайн, правда, появлялся редко, предпочитая придворной жизни защиту границ от внешних врагов, но всегда при угрозе трону или безопасности страны приходил на помощь Риксигу. Немало послужил он королю и мечом, и советом, но к старости утомился и подвигами, и всеобщим восхищением. И испросил у своего повелителя дозволения удалиться от мира, чтобы в монашестве посвятить остаток жизни молитвам и размышлениям. Риксиг же ответил: «Коли ты просишь об этом, храбрый Кентвайн, так тому и быть. Но не хочу я, чтоб лучший из моих рыцарей жил на старости лет в землянке, подобно смерду, или в пещере, словно дикий зверь. Ты станешь настоятелем в собственной обители, и я даю тебе разрешение основать ее в любом месте – хоть в столице, хоть на отрогах Белой Сестры – и сколь угодно средств, чтоб это осуществить».

Неизвестно, был ли доволен владетель Тейя королевской милостью, но разрешением Риксига он воспользовался. Обитель он выстроил в достаточном удалении от мирской суеты и укрепил ее весьма, дабы злые люди, каковых в горах тогда было предостаточно, не угрожали насельникам. Денег, выделенных королем Риксигом, было достаточно для того, чтобы выстроить, кроме святилищ, и лечебницу, и приют для сирот, и школу. Там Кентвайн Тейя обрел покой, аббатство же стоит до сих пор, и паломники, жаждущие обрести спасение, устремляются туда, не боясь трудностей в пути, а целебные снадобья, изготовляемые в тамошней лечебнице, славятся по всему миру.

Так написано во всех исторических хрониках, о том свидетельствуют документы.

Однако в самом аббатстве, где историю изучают весьма обстоятельно, со всеми вариантами и маргиналиями, не гнушаясь также и устной традицией, полагают, что обе версии не противоречат друг другу. Диври Сын Призрака, разбойник и вор, и Кентвайн Тейя, благородный рыцарь и королевский советник, были одним и тем же человеком. Много лет вел он двойную жизнь. И был ли то изначально хитрый разбойник, обманом присвоивший себе благородное имя, или скучающий аристократ, придумавший рискованную игру, дабы разбить узы, наложенные на него происхождением и обязанностями, теперь установить невозможно. Ясно одно – Диври и Кентвайн в жизни крепко помогали друг другу. Близость рыцаря к высшим правящим кругам, безусловное доверие к нему помогали разбойнику осуществлять самые дерзкие грабежи, узнавать о планах своей поимки, уходить от погони. Разбойник, свободно перемещавшийся по всему королевству, легко узнававший о набегах воинственных соседей или мятежах недовольных баронов, помогал рыцарю набеги отражать, а мятежи подавлять. Особенно, должно быть, было весело, когда рыцарю поручали ловить разбойника.

Но дружеские чувства, которые Кентвайн испытывал к королю, не были поддельными. Возможно, оно того стоило – говорят, Риксиг был человеком умным, храбрым и великодушным. Конечно, такое обо всех королях говорят, однако в данном случае, вероятно, придворная риторика совпала с правдой. И если сначала Диври-Кентвайн защищал его и спасал ему жизнь лишь ради своей игры, то потом стал делать это от чистого сердца (если по отношению к нему выражение «чистое сердце» может быть употреблено). Когда оба были уже немолоды, доверие между ними стало так велико, что Кентвайн открыл королю правду о себе и поделился своими замыслами.

Нужно воздать королю должное – он не отправил соратника-обманщика на плаху, не заточил его в тюрьму, а долго хохотал, будто услышал хорошую шутку. А потом призадумался и признался, что замысел ему по душе.

С тех пор миновало двести лет. И за пределами обители только короли Герне знали, зачем на самом деле существует аббатство Семи Богов. Каждый под конец жизни обязывал наследника совершить паломничество в обитель, где настоятель открывал новому королю то, что ему надлежало знать, и приносил ему присягу – от своего имени, всех насельников и воспитанников.

Паломничество не было простым ритуалом – дорога в горах была трудна и опасна. В действительности дорога была не одна, сколько их в точности, не знали даже те, кто воспитывался в приюте и обучался в школе, но только наставники. Однако для паломников дорога существовала одна, и даже для короля не было сделано исключения.

Издалека обитель напоминала крепость – иначе в горах строить невозможно. И только приблизившись, измученный пилигрим видел купола семи святилищ, и с облегчением вздыхал, уверяясь, что не сбился с пути.

Помимо святилищ, посвященных всем Семерым, в обители было еще немало строений. И высокие стены разделяли территорию на несколько внутренних дворов, так что разглядеть, что делается в соседнем, было невозможно. Или хотя бы так считалось. Большинство посетителей видело лишь тот двор, куда вели ворота аббатства, – двор Паломников. В глубине его стоял храм Творца, рядом находились настоятельские покои, где принимали самых знатных пилигримов, и страннический дом – для прочих паломников. По правую руку от двора Паломников располагался Приютский двор, по левую – Женский. Обитель была смешанной, тут жили и мужчины, и женщины, но репутация здешних обитателей была безупречна, и никаких злобных сплетен по поводу такого соседства не распространялось. А ведь в приюте были еще и дети...

Предполагалось, что из двора во двор можно проникнуть только через святилища. Но стены хоть и были высоки, но вполне преодолимы. Мальчик, который шел по стене между двором Паломников и Приютским, это хорошо знал. Наставники учили их взбираться по отвесным скалам, а уж стена-то... там же выщербины...

Некоторое время он размышлял, какой двор заслуживает большего внимания. В Приютском шла большая драка. Во дворе Паломников принимали гостей.

Поначалу он решил было спуститься обратно. Драка началась уже после того, как он полез на стену, он не знал, из-за чего, – да его это и не волновало. Младшие воспитанники дрались постоянно и жестоко, наставники их не останавливали, фактически это входило в курс обучения. Выживать должны были не только самые сильные, но и самые сообразительные, и те, кто лучше всего приспосабливается, – а в раннем детстве драка, как ничто иное, дает возможность выявиться этим качествам характера. Вмешивались наставники только тогда, когда возникала прямая угроза жизни кого-то из драчунов, – да и то не всегда, порой полезнее было отстраниться и понаблюдать. Случалось это редко, «месилась» во дворе в основном малышня, где недоставало сил, чтобы нанести по-настоящему серьезный удар. Воспитанники постарше, у которых для того имелись силы и навыки, уже умели контролировать себя и в драках не участвовали. А если кто-то такой дурак, что уже подрос, но затевает драки или поединки вне учебного процесса, то ставится на заметку, и можно быть уверенным – долго он не проживет.

Мальчик на стене – его звали Хелед – как раз подходил к той границе, когда дети уже начинали осознавать свои силы. Ему было примерно восемь лет – так определили в приюте, но точного своего возраста он не знал. Воспитанники приюта были либо сиротами, подобранными на папертях, в воспитательных домах и подброшенными к стенам обители, либо детьми прежних воспитанников, которые сами привозили сюда своих отпрысков. Хелед принадлежал к первой категории, и нисколько по этому поводу не огорчался. Наставники не делали разницы между детьми, и никаких поблажек перед сиротами не полагалось тем, чьи родители были известны, какое бы положение они ни занимали в миру.

Дети воспитанников... странно, но Хелед никогда не слыхал о детях воспитанниц, хотя девочек в приюте было немногим меньше, чем мальчиков. Может, с ними что-то делают, чтоб у них не было детей? Он уже смутно догадывался о подобных вещах, хотя медицинские дисциплины им только начали преподавать.

Сам для себя он решил, что если когда-нибудь доживет до поры, когда обзаведется детьми, то непременно отдаст их сюда. Сколько он помнил себя, то жил в обители, и здешние порядки представлялись ему совершенно естественными.

Но это не значило, что жизнь за пределами аббатства его не интересовала. Именно поэтому он отдал предпочтение зрелищу над дракой, ибо потасовки в приюте случались каждый день, а вот знатные паломники в аббатство прибывали не так уж часто.

Эти точно были знатными – даже если не обращать внимания на одежду, вооружение охраны и лошадей, – а Хелед обращал внимание на все. Но их вышел встречать сам отец настоятель. Аббат Идрис стоял на ступенях храма Творца, худощавый пожилой мужчина (язык не поворачивался назвать его стариком) с лицом суровым и благодетельным одновременно. «У настоятелей нашей обителей два лика, как у Диври и Кентвайна», – говаривал брат Киган, младший наставник от святилища Дочери.

Брат Киган, кстати, тоже был здесь, и еще наставница Молпе от святилища Матери. Это было единственное святилище, где служили лишь женщины. Хотя среди Семерых три богини, но любовь, как и мудрость, являет себя как в мужском, так и в женском обличии, – так учили в аббатстве, поэтому здесь среди служителей Златопряхи и Дочери были мужчины (в других монастырях и храмах, говорят, не так...). Наставница Молпе была старше не только Кигана, но и Идриса. И кажется, посох служил ей не только знаком жреческого достоинства, ей нужно было при ходьбе на что-то опираться.

Они стояли на ступенях ниже настоятеля. Все трое – в простых монашеских ризах. У настоятеля на груди – железная цепь со знаком Колеса, у других – такие с символами их божеств. Никаких украшений, никаких мехов. Зачем, собственно? По здешним понятиям, стояла приятная прохлада.

А вот гости вовсю кутались в теплые плащи и пушистые меха. Дорога в горах не способствует щегольству, и паломники, как они сами полагали, были одеты по возможности скромно, но вот по мехам, пошедшим на шапки, подбивку для плащей и муфты, можно было изучать фауну всего обитаемого мира. Пилигримы прибыли из самого Пайена. Такое случалось редко, но все же не являлось чем-то исключительным. Каждый может ощутить потребность в душевном очищении – и гордый рыцарь, и знатная дама, и королевский советник, – судьба благородного Кентвайна служит тому примером.

Среди прибывших были и рыцари, и дамы – Хелед, расположившийся на стене, свесив ноги, рассматривал их со спокойным интересом. Одни бледны от усталости, другие разрумянились от холода. Правила паломничества не допускают суетного украшательства, и они оставили внизу самые яркие и блестящие из своих драгоценностей, но все равно – на одежде дорогое шитье, обувь из тончайшей кожи, перья крепятся к шапкам филигранными пряжками, у мужчин – оружие в дорогих ножнах...

Хелед сразу определил, кто здесь главный. Он не мог понять почему, но чувствовал – решает здесь за остальных не кто-то из геройского вида рыцарей, а одна из дам. Не первой молодости, но красивая – с тонким лицом под шапкой из серебристого меха, – темные глаза, изящно очерченный рот – углами вниз. Плащ, подбитый бобровым мехом, поверх темно-лилового платья. Голова почтительно склонена, но видно, что такое для нее непривычно.

Хелед не знал, кто это. Остальные знали. Графиня Вельтар, придворная дама, многолетняя фаворитка старого короля Риддага.

На стену подтянулась девочка и уселась рядом с Хеледом. Одета она была точно так же – в грубую робу и штаны, ноги босы. Младшие девочки в приюте обитали вместе с мальчиками, разделять их начинали позже. Девочку звали Лалаге, они с Хеледом дружили. Не особо наблюдательный человек счел бы их за брата и сестру – из-за того, что оба были светловолосы и светлоглазы. Но если Хелед был типичным гернийцем, каких полно во всех сословиях – русые волосы, серые глаза, курносый нос, – то у Лалаге волосы были очень светлые, почти бесцветные, из тех, на которые легко ложится любая краска, а глаза – ярко-голубые, словно прорисованные эмалью. Происхождение ее вызывало дебаты у наставников. Одни говорили, что, вероятно, в ней течет кровь жителей Лунных островов – не нынешних мерхитов, а прежних варваров, бывших степняков. Другие закономерно возражали, что со времен мерхитского завоевания миновали столетия, коренных жителей там не осталось, и подобная внешность ни о чем не свидетельствует. Точно определить было невозможно – Лалаге, как и Хелед, была подкидышем, только попала в аббатство не младенцем, а примерно в трехлетнем возрасте – четыре года назад. Жрицы в храме Матери полагали, что это поздновато, чтобы привыкнуть к обычаям аббатства, и вряд ли она выживет. Но она выжила.

Сейчас на щеке Лалаге красовалась свежая кровавая ссадина, напоминающая о недавнем побоище. Участие девочек в общих драках не запрещалось, напротив, поощрялось. Воспитанницы приюта с самого раннего возраста должны были усвоить, что защищать их никто не станет, и изыскивать способы защищаться самим.

– Ну, и кто кого? – спросил Хелед.

– А Привратник их знает. Надоело. Я лучше посмотрю.

– Ага. Столичные господа небось.

– В грехах будут каяться. – Лалаге глядела, как графиня Вельтар подходит к ступеням храма и, низко склонившись, целует руку настоятеля.

– В каких еще грехах?

– Ну, им в столице всегда найдется, в чем покаяться...

– Приветствую тебя, дочь моя, – произнес отец Идрис.

– Здорова ли ты? – спросила наставница Молпе, а брат Киган подхватил:

– Дорога сюда трудна, но труден и путь к спасению.

– Мне не на что пожаловаться, достопочтенные господа мои, – и мне, и моим спутникам.

– Как здоровье короля, нашего покровителя? – вновь вступил настоятель.

– Без изменений, отец мой... Мы и прибыли сюда, чтобы вместе с вами молиться о его здравии.

Свита графини, фрейлины и придворные, пожелавшие сопровождать ее в пути, не вмешивались в их разговоры, но выражения их лиц были весьма красноречивы. Король Риддаг хворал в последние годы, а не так давно и вовсе слег. Годы его оставляли мало надежд на выздоровление, и в подобной ситуации следовало подумать о спасении души. В Пайене поговаривали, что графиня не просто так покинула двор – король отослал ее. Однако эта дама была весьма осторожна и не стала проклинать предавшего ее любовника. Напротив, она продемонстрировала свою лояльность, отправившись в паломничество, дабы помолиться о здравии короля. А ну как Риддаг все же выздоровеет? Тогда, не исключено, он вернет графине свою благосклонность. Если же нет – наследнику, молодому Рехиару, не в чем будет упрекнуть графиню.

И хотя выпавшие из фавора королевские любимцы, как правило, быстро остаются в одиночестве, не все сторонники поспешили оставить графиню. А ну как вывернется?

Колокол в школе ударил, напоминая о возобновлении занятий, и Приютский двор из поля боя превратился в пустыню.

– Пошли. – Хелед дернул Лалаге за рукав робы.

– Успеем.

– Опоздаем. – Хелед не то чтоб жаждал вновь приобщиться к знаниям, но понятие дисциплины в приюте прививалось весьма жестко.

– Ну высекут... и что? – Лалаге дернула худым плечом. – Все равно скукотища. «„Анналы Димна“ в соответствии с устной традицией Великой Степи»: «Когда Шагара Изгнанник вернулся к шатрам своего племени, – произнесла она нарочито противным голосом, – он увидел сестру свою, которую считал умершей, и заплакал. „Зачем эти слезы, брат? – сказала она. – Недостойно мужчины и воина плакать“. И он ответил: „Десять лет я скрывал слезы горя из-за того, что ты мертва. Позволь мне теперь не скрывать слезы радости из-за того, что ты жива“».

Хелед не выдержал, расхохотался. И остался на стене. «Все равно высекут», – подумал он, наверняка его здесь увидели. И Лалаге тоже. А она ведь не боится.

Не отрывая взгляда от знатной дамы, беседующей с настоятелем, Лалаге сказала:

– Меня скоро жить на Женский двор заберут. Я слышала.

– Угу. Вас там будут учить платья носить, краситься, петь, плясать... – Потом Хелед, понизив голос, доверительно добавил: – И трахаться. – Он был доволен тем, что знает подходящее слово.

– А то я не знаю, – фыркнула Лалаге. – Ну, так на все остальные уроки все равно будем ходить вместе...

Когда гости проследовали в настоятельские покои и Лалаге убедилась, что больше ничего интересного не будет, она все-таки решила вернуться к учебе.

– Ладно, пошли. Устная традиция так устная традиция.

Графиня Вельтар, проследив, чтобы ее дам разместили как подобает, сняв шапку и плащ, изъявила немедленное желание помолиться в храме. Наставница Молпе, сопровождавшая ее, одобрительно кивнула.

– Это весьма похвально, дочь моя. Ступай за мной в святилище Матери. Там монахини проследят, чтоб во внутренних покоях никто не потревожил тебя во бдении и молитвах.

Дамы из свиты воззрились на свою госпожу с ужасом. Они были утомлены, и, поскольку в отведенных им покоях топилась печь, в тепле их тут же разморило, и они надеялись, что сейчас им позволят поесть и поспать, а молитвы и покаяния начнутся завтра. По счастью, графиня ни от кого не требовала повторять свой подвиг.

– Госпожа, возьмите хоть горничную для услуг, – пролепетала самая самоотверженная из фрейлин.

Седая наставница одарила ее суровым взглядом.

– Глупое дитя. Ты полагаешь, что в молитвенном бдении и посте потребны горничные?

Графиня молча пошла за старой монахиней, остальные осенили себя знаками Колеса.

Во внутренних покоях святилища Матери графиню Вельтар ждала приготовленная для нее келья. Голые стены – если не считать небольшой статуи Матери в нише, – пара циновок на каменном полу. Пламя плясало в глиняных светильниках. Графиня вытащила шпильки из волос, ее замысловатая прическа мигом развалилась.

– Как хорошо, – пробормотала она. – Я двенадцать лет просидела в Пайене, но так и не смогла понять, как можно добровольно себя мучить этими нарядами и куафюрами. Как можно вообще любить придворную жизнь?

– Не жалуйся, дочь моя. Ты верно служила королю, а Риддаг достоин этого.

– Я разве спорю?

Наставница уселась на циновку, графиня – рядом. Вошедший настоятель опустился на пол рядом с Молпе.

– Докладывай, Нола. Как наш покровитель?

– Не уверена, отец, что он еще в живых. Он и просил меня поторопиться с этой поездкой, потому что полагал, что долго не протянет.

Идрис и Молпе склонили головы и прочли краткую молитву, затем настоятель задал следующий вопрос:

– Что наследник?

– Его величество считал, что с Рехиаром не будет затруднений. Новый король отправится в путь, как только закончатся погребальные церемонии.

– Да будет так. И да исполнится воля Диври и Кентвайна... Мы будем ждать его и все сделаем как подобает. А ты, Нола? Есть у тебя какие-нибудь просьбы?

– Если будет на то соизволение моих наставников, я не хотела бы возвращаться в Пайен. Мое сокровенное желание – служить аббатству в самом аббатстве.

Настоятель и наставница переглянулись.

– Что ж, Нола, – сказал Идрис, – это было долгое задание...

– ...хотя и не самое долгое из тех, что мы помним, – с усмешкой вставила Молпе.

– ...И ты уже достигла лет, в кои можно посвятить себя заботам о детях приюта. Ты видела мальчика и девочку на стене? Вот они теперь – твое будущее. Это хорошие дети... впрочем, все дети – хорошие.

– О, да, – подтвердила Молпе. – Это ведь та самая девочка с платком?

Графиня... точнее, уже Нола, вопросительно взглянула на наставников, но вопроса вслух не задала – это было невежливо.

– Был такой случай в прошлом году, – поведал настоятель. – Одному мальчику, видишь ли, зимой показалось холодно, и он развел огонь прямо под крышей, где-то в чулане, чтоб погреться ночью в тепле. И случился пожар. Приют сгорел дотла, до остальных зданий, благодаря внутренним стенам, пламя, к счастью, не добралось. Пока помещение отстраивали, детям пришлось ночевать под открытым небом. Они несколько разозлились, схватили незадачливого поджигателя и стали судить-рядить, что с ним делать. Мы наблюдали за ними скрытно, следя, как обернутся события. Кто-то крикнул: «Повесить его!» – другие возразили: «Не на чем». И тогда вот эта девочка молча размотала теплый платок, который был повязан у нее на шее и протянула его старшим.

– И что же?

– Воспитанник из старших все это прекратил... сказал, что достаточно избить поганца.

– Тот, что был с ней на стене?

– Нет, тот вообще никак себя не проявил... Я же сказал – из старших, Нола, ему было уж лет двенадцать. К сожалению, не так давно он погиб во время занятий – сорвался со скалы. И довольно об этом. Когда мы объявим, что графиня Вельтар решила оставить сей грешный мир, чтоб замолить все, что успела совершить в своей прежней порочной жизни? Завтра?

– Нет, – подумав, отвечала Нола. – Если вы не против, наставники мои, будет правильнее несколько дней подержать свиту в неведении. Пусть эти пестрые петушки и курочки немного подышат свежим горным воздухом, пусть пожуют монастырский паек... О Семеро, как я соскучилась по нашей еде!

– Полагаю, – сказала наставница Молпе, – сестра наша Нола заслужила, чтоб мы уважили ее маленькую просьбу.

Глава 3

Площади и подземелья

1563 г. от У. К., за шесть лет до событий.

Досточтимая республика Димн

Лалаге танцевала на рыночной площади.

В аббатстве обучению танцам уделяли немало внимания. При помощи этого искусства можно было тренировать тело в боевых упражнениях, можно было соблазнить, зачаровать или усыпить внимание зрителя. Много чего можно было. Но на сей раз это был просто танец. Но, каким бы простым он ни был, его нужно было исполнить хорошо. Иначе Лалаге не умела.

Танцевала она под аккомпанемент виуэлы и барабана. Хотя музыканты раньше не работали вместе, сыгрались они удивительно быстро, глухой ритм удивительно совмещался со сложной мелодией, распадавшейся на множество вариаций. Ее задачей было подчеркнуть это движением.

На ней было платье в черные и красные ромбы, в темно-каштановые косы вплетены коралловые бусины. Наряд – в самый раз для танцовщицы, но не слишком вызывающий. Стражи порядка в Димне, умевшие быть слепыми и глухими к любому непотребству, но умевшие также исключительно быстро прозревать, когда это было надо, не могли бы придраться к ней за нарушение общественных приличий. И к самому танцу не могли бы придраться – только стояли бы и гадали – чем он цепляет?

Квиннел, виуэлист, говорил: «Все танцовщицы, с которыми я работал, думают о том, как бы себя показать. Задницей покрутить, ножку приоткрыть, платье с плеча приспустить... Оно, конечно, тоже нужно. Но никто, Привратник их побери, не думает, что главное для танцовщицы – это попадать в музыку».

Про Квиннела много чего можно было сказать, кроме того, что он плохо знает свое дело.

Они познакомились три седмицы назад на Приречной ярмарке, когда Квиннел подыскивал себе партнершу для выступлений в Димне и достаточно внятно изложил танцовщице Асне выгоду совместных выступлений. Ему уже приходилось бывать в Димне, он знал столицу Досточтимой республики и местные обычаи. За прошедшее время Асна-Лалаге успела убедиться, что он прав. Здешняя публика достаточно избалована, удивить ее мало шансов – что у музыкантов, что у комедиантов, что у фокусников или укротителей зверей. Но все же музыкант и танцовщица вместе способны заработать больше, чем по отдельности. При условии, что они хороши. Конечно, никто не признает себя плохим артистом по собственной воле, однако ж Асна и Квиннел и в самом деле были получше многих в своем ремесле. Да и смотрелись вдвоем они замечательно. Асна, темноволосая, смуглая, ловкая и порывистая, и Квиннел, белокурый, кудрявый, с чистым лицом, озарявшимся вдохновением, когда он играл на виуэле, – они выглядели идеальной влюбленной парой, которой окружающие восхищались и умилялись. На деле между ними не было не только любви, но и сожительства. Квиннел был из тех мальчиков, которым лучше бы родиться девочкой, они были друзьями или даже подружками. А подружке такое тоже выгодно – гулять она может с кем угодно, но, ежели к ней пристанет кто-то немилый, она всегда может сослаться на то, что уже занята. И в дороге ей так безопасней. Вдобавок пары чаще приглашают выступать в богатые дома.

Словом, с какой стороны ни глянь – везде прямая выгода.

Правда, пока что до приглашений дело не дошло – конкуренция была большая. Но при нынешнем стечении народу в Димне на рынках и площадях тоже можно было неплохо заработать.

Бельт, барабанщик, горбатый и востролицый, получал из общей выручки долю меньшую, чем они с Квиннелом, но его, кажется, это не очень волновало – был бы повод постучать колотушкой по козьей шкуре, натянутой на деревянный каркас. Звук получался глухой, даже несколько зловещий, но в его сопровождении мелодии, которые играл Квиннел, приобретали дополнительные акценты. Возможно, без барабана они показались бы слишком слащавыми, слишком чувствительными, а так – то, что надо. Ритм не давал мелодии расползтись, а танцовщице – расслабиться. Поэтому сегодня Лалаге танцевала в башмаках, а не босиком – чтоб удобнее было отбивать ритм.

Ногой – о брусчатку площади, руки простерты к небу, словно впечатанному в раму, которую создают высокие каменные дома...

Димн – город очень старый, а вот о домах этого не скажешь. Город неоднократно разрушали и отстраивали вновь. Первые упоминания о нем относились к эпохе могущества Союзной империи, и даже тогда, две тысячи лет назад, упоминался как уже существовавший ранее. И уже тогда – торговый. Но и военный форпост Союзной империи – тоже. Во время последней великой войны империи со Степью город сильно укрепили и расположили здесь мощный гарнизон, что не помешало степнякам под предводительством Данкайро взять город штурмом и сжечь город дотла. Сам Данкайро был ранен в бою и вскоре умер, но земли эти были потеряны для имперцев навсегда. Никто не думал, что Димн возродится. Но он возродился.

Имперцы ушли, и кочевники тоже ушли. Им нечего было делать здесь, в бухте на берегу моря. А вот тем, кто жил торговлей, в особенности морской, это место очень даже подходило. Снова выросли защитные стены, снова потянулись к небу высокие дома, снова корабли стали заходить в бухту. Здесь торговали всем – и со всеми. В том числе со степняками. Они поставляли на рынки Димна рабов. Преимущественно это были люди кланов, не поладивших с едиными правителями Степи, из племени Тогона и Шагары, и не способные противостоять набирающему силы Михалю. Их вытеснили с родных пастбищ на приморские пустоши, и они занялись единственно знакомым им ремеслом. В те годы старое выражение «Похитители Людей», обозначавшее степняков вообще, было перенесено на этих изгоев. Но в Димне это выражение не имело отрицательного оттенка. Работорговля – ремесло почтенное. Постепенно степняки-изгои из разбойничьих банд поняли это и стали оседать в самом городе. Так что в нынешних жителях Димна текла и кровь заклятых врагов прежнего города.

Первоначально Димн, вышедший из-под власти империи, находился в зависимости от Михаля, потом стал герцогством и в таком качестве просуществовал довольно долго. Но после одной из самых неудачных войн с Герне, когда в результате морской блокады население стало голодать, разразилось сокрушительное восстание, герцоги были изгнаны, а Димн объявлен республикой. Таковой он по сию пору и оставался. Это не значило, что войны прекратились. Воевали по-прежнему и с Герне, и с Нанной – былым союзником, ставшим конкурентом, и с Лейрой, и с мерхитами... Иногда удачно, иногда нет – вплоть до сокрушительных поражений, когда город сдавался врагам, укрепления срыты, а земля на их месте посыпана солью. Но каждый раз правящему Совету Досточтимой республики удавалось вывести Димн из полосы жизненных бурь.

Здесь жили богато – не все, конечно. Здесь жили красиво, и местные купцы и патриции гордились тем, что оказывают покровительство художникам, поэтам, переписчикам книг. Здесь жили удобно – Димн одним из первых вымостил улицы, обзавелся каменными мостами и приличной канализацией. При всем том жители Димна вовсе не были бездельниками. Чтобы обеспечить высокий уровень жизни, надо было много работать в самых разных сферах.

Торговля, конечно, имела приоритет перед другими занятиями, но уже неприлично было для представителей аристократии называться просто торговцами.

Семь раз в году, по числу праздников, посвященных богам, в Димне проходили так называемые денежные сессии. На встречах репрезентантов крупнейших компаний обращались в наличные ценные бумаги, формировались чеки, денежные обязательства, заключались полюбовные сделки и отказы от притязаний. Разумеется, Димн не был бы Димном, если бы это проходило сухо и скучно. Здесь любили придавать деловым мероприятиям картинный вид, и умели это делать. Лодочные гонки по реке Мероссе до моря, театральные представления, исполнение торжественных ораторий и симфоний в храмах – все это, как правило, было приурочено к денежным сессиям. Ибо и впрямь требовало больших денег, а заодно притягивало их. Кроме того, местные власти и богатеи для каждого праздника старались придумать свою изюминку, а пресыщенные горожане к этим изюминкам подходили весьма требовательно.

– Теперь куда? – спросил Квиннел.

Они втроем стояли на мосту через Мероссу. Третьим, разумеется, был не Бельт, который, получив свою часть выручки, тут же отправился в кабак ее пропивать – даже не расставшись с барабаном. А вот Квиннел отнес в гостиницу свою виуэлу, требовавшую, по его утверждениям, самого бережного обращения. После чего к ним присоединился Гимилько Ско-Лаверн, друг Квиннела, молодой человек из очень, очень хорошей семьи. По матери он приходился троюродным племянником самому Гизельхеру Лаверну, Первому гражданину Димна, главе Совета, который не принимал старинный титул герцога только по врожденной скромности (а может, потому что титулование это было доселе ненавистно жителям республики). Гимилько был весьма привлекателен – при условии, что вы ничего не имеете против огненно-рыжих парней с молочной кожей и зелеными глазами. Вместе они отправились смотреть речные гонки. Гимилько болел за ладью квартала Дракона – в этой части города располагался особняк его семьи. Но в этот раз Дракону не повезло. Моря первой достигла ладья квартала Кутхи. Поэтому глядеть, как вручают приз победителям (цветочную гирлянду, перевитую серебряной цепью), они не пошли. Нужно было решить, куда двинуться развлекаться дальше.

– Можно на цветочную ярмарку – там сегодня день роз, всех осыпают лепестками, – предложил Гимилько. – Это забавно.

– Терпеть не могу розы. От их запаха голова раскалывается.

– Можно еще в Дом Старшин... только вам, наверное, неинтересно будет.

– А что там? – полюбопытствовала Лалаге.

– Н-н-ну... вообще-то, для нас это уже не новость... Совет приглашал расписывать большой зал мастера Свентиллу. Это лучший художник нашего времени, если кто не слышал. Фрески там... из истории Димна. Всякое такое. Свентилла долго возился. Уж не помню, сколько лет, ему даже гонорар выплачивать не хотели. А сразу после Поворота Колеса он работу закончил. Так-то эти фрески только старшины видят да гости их. А сегодня Большой зал будет впервые открыт для широкой публики.

– О, я хочу посмотреть.

– Но, Асна! – зеленые глаза Гимилько под рыжими ресницами удивленно распахнулись. – Откуда такой интерес к истории Димна?

– Я ничего не смыслю в истории – Димна или чего еще. Только открою тебе один секрет, который знает любой комедиант... вон, Квиннел наверняка догадался, хотя он музыкант, а не актер. Нам наши примочки для выступлений – сюжеты, костюмы, позы – надо откуда-то передирать. Если этот Свентилла так хорош, как ты говоришь, наверняка с его картинок можно кое-что позаимствовать. Ему не в ущерб, а мне полезно.

– А что, – неожиданно поддержал напарницу Квиннел, – почему бы нет? Конечно, насчет «позы передирать» это ты хватила, это надо в другом месте перенимать... знаю я один чудесный храм в Лейре... – Он хихикнул. – Но когда еще представится случай для нас, простых смертных, Дом Старшин посмотреть, правда? Говорят, там очень красиво.

– Да, верно. Некоторые залы замечательно отделаны. Я тебе... то есть вам... покажу. – Гимилько скептически оглядел Асну, оценивая ее наряд. Все-таки хорошо, что она в башмаках, – босиком бы ее не пустили даже в платье, не оскорбляющем приличий. – Ладно, сегодня там все равно полно народа, не прицепятся. Идем, пока светло.

Народу в Большом зале было не так чтоб мало, но меньше, чем предупреждал Гимилько. А может, это так казалось, потому что Дом Старшин был весьма велик. Одно из самых впечатляющих зданий в Димне начального периода республики. Здесь Совет и городские старшины проводили свои заседания, здесь принимали иностранных послов, здесь чаще всего проходили денежные сессии. Но не сегодня. Сегодня Дом Старшин демонстрировал горожанам, на что идут деньги из городской казны. Работа такого мастера, как Свентилла, стоила дорого, зато его и заставили расстараться не на одну фреску, как предполагалось вначале, а на три. Молодые люди, протолкавшись сквозь ценителей и зевак, остановились, чтоб рассмотреть их.

Первая фреска изображала оборону Древнего Димна от столь же древних гернийских пиратов. Героические воины на стенах отражали натиск свирепых варваров, которые высаживались на берег с жуткого вида боевых кораблей. Легендарность времен подчеркивалась тем, что в морских волнах вздымали головы давно вымершие рыбодраконы, а над башнями замка парили виверны.

Фреска третья была посвящена основанию республики после изгнания герцогов. Первый гражданин Баттер Эмпуса принимал присягу у Совета. Кругом расположились главы цехов и патриции в живописных нарядах. Фоном служил собственно Дом Старшин, так что зритель чувствовал себя сопричастным происходящему.

А центральная фреска под названием «Тогон и его сыновья» имела к истории Димна отношение опосредованное. Она-то и привлекла внимание Лалаге.

На заднем плане красовались стены и башни города, весьма фантастичных очертаний, не имеющих никакого отношения к современной архитектуре. Можно было предположить, что это Древний Димн.

Несколько в глубине картины на троне восседал суровый старец в пластинчатом доспехе и золотой короне поверх шлема (более чем сомнительно, чтоб там имелись трон и корона, но как иначе обозначить символы верховной власти, художник придумать не сумел).

По сторонам, ближе к зрителю, стояли двое: слева – юноша в черном кафтане кочевника, положивший руку на эфес меча, справа – молодой мужчина в мундире имперского офицера. У всех троих были синие глаза, смуглые лица и почти бесцветные волосы. У старика – седые, у молодых – просто очень светлые.

Тогон Владыка Степи, Данкайро Воитель и Шагара Изгнанник. Странно – тот из них, кто правил племенами степи дольше всех, вошел в историю под прозвищем Изгнанник, которое получил в молодости.

Данкайро и Шагара не смотрели друг на друга. Возможно, в этом заключалась некая символика, намек на то, что братьям так и не привелось встретиться после изгнания Шагары – ни в бою, ни после того, как Тогон снял со старшего сына проклятье. Судя по изображению, художник использовал именно эту, наиболее распространенную версию предания. История эта давняя, смутная, имевшая несколько версий, но не подлежало сомнению, что именно Тогон и его сыновья нанесли Союзной империи удар, ослабивший ее мощь и способствовавший падению. Однако во всех версиях повествователи уделяли основное внимание Данкайро – любимому герою степняков, победоносному юноше, чья жизнь была столь яркой и короткой. И мало кто вспоминал Шагару. Тот не вел таких развернутых кампаний, как младший брат, и не одерживал столь блестящих побед, но именно он завершил войну, измотав противника мелкими короткими стычками. Нет, Шагару историки не любили. Может быть, потому, что при жизни ему не уставали напоминать, что он предал сперва отца, а потом императора, – хотя, памятуя об обстоятельствах, трудно его за это осуждать. Но, может быть, настоящая причина была в том, что именно Шагара заключил союзнический договор с Михалем – по принципу «враг моего врага – мой друг». А Михаль, добив ослабленную династией Тогона старую империю, сделал то, чего та совершить не сумела, – растворил степняков в своем горниле, фактически уничтожил их. Не слишком подходящий финал для героической истории.

Забавно. Еще один факт, не подлежащий сомнению, – то, что Данкайро от Димна камня на камне не оставил. Его тут проклинать должны, да и родню его тоже, а не заказывать изображения лучшим мастерам. Ан вот как. Они б еще ему конный памятник поставили. Хотя... если вспомнить, к кому уходят корнями старейшие патрицианские роды, возможно, здешние жители предпочитают отождествлять себя с победоносными степняками, а не с проигравшими имперцами. Кстати, племена Степи не были единым народом (и до того, как Тогон захватил верховную власть, яростно враждовали) и внешне весьма разнились между собой. Однако упоминается, что у представителей большинства кланов волосы были рыжие либо светлые. Как знать, может, предки утонченного Гимилько были кривоногими Похитителями Людей, пропахшими конским потом?

Помянутый Гимилько подал голос:

– Что так на картину уставилась, Асна?

– Красивые парни, – проворковала она. – Жаль, что нарисованные.

– Что верно, то верно. Уж наверняка настоящие Шагара и Данкайро были те еще дикари и вовсе не так выглядели.

Квиннел обиженно засопел.

– Может, хватит уже? Дырки в стене проглядите.

– Да полно тебе, дорогой. Может, Свентилла их вообще придумал, или художникам, как это ты, Асна, выразилась... тоже обязательно передирать надо? Пойдемте отсюда.

– Раз уж мы здесь, – перехватил инициативу Квиннел, – показывай, что обещал! А то сколько я про этот Дом Старшин слышал...

На сей раз, когда они покинули Большой зал, Асна держалась позади, деликатно предоставив Гимилько и Квиннелу возможность помириться. Тем не менее объяснения Гимилько – где тут что – она внимательно слушала.

Пора было завязывать с размышлениями об истории и заняться делом. Аббатство могло отправить в Димн более опытного агента, способного лучше приспособиться к ситуации, завязать нужные связи. Однако послали ее – без легенды, без денег, без поддержки, без оружия, обозначив только цель. Лалаге подозревала, что наставникам не так уж нужен этот секретный договор Совета с Михалем. Ее просто испытывают. Все правильно. Все воспитанники приюта должны через это пройти. Лучший способ научить плавать – бросить человека посередине реки, пусть барахтается. Что касается поддержки – в первую очередь надо было научиться обходиться без нее. Воспитанники аббатства, как заведено, работали в одиночку. Связные им полагались, только если задание было очень уж сложным и длительным. И еще надобно было усвоить, что в случае провала никто тебя вызволять не станет. Таково было правило. Того, кто не справился с заданием, предоставляли собственной судьбе. Лалаге об этом знала и одобряла это правило, как и все жизненные правила аббатства. Если она не справится – значит, слаба, и ничего, кроме смерти, не заслуживает. Ибо провалившиеся воспитанники умирали, даже если их не приговаривали к смерти. Для того, чтоб лишить себя жизни, они знали немало способов. А те, кому могла бы прий– ти в голову мысль предать аббатство, не доживали до возраста исполнения заданий. За этим наставники тщательно следили.

Но пока что до смерти еще не дошло, следовало выполнить то, зачем ее послали.

Они миновали Геральдический зал, украшенный гербами главных патрицианских родов Димна, поставлявших в Совет своих представителей. Хотя аристократия Досточтимой республики была в первую очередь денежной, к вопросам генеалогии и геральдики здесь относились не менее ревностно, чем в благородных семействах Михаля и Герне. О том же свидетельствовала и галерея Первых граждан, с портретами всех, кто когда-либо носил это звание, – начиная с Баттера Эмпусы. Впрочем, кое-где череда зияла пустотами. Гимилько объяснил, что здесь висели портреты Первых граждан, уличенных в преступлениях против Досточтимой республики, и в знак позора они уничтожены. В его голосе при этом слышалась определенная гордость.

Потом по скользкой беломраморной лестнице они поднялись на второй этаж и оказались в темном, многократно разветвлявшемся коридоре. Здесь находились административные службы Дома Старшин, и, поскольку сегодня здание было открыто для посещения, многие кабинеты были заперты, а окна в коридорах задернуты шторами. Некоторые комнаты, впрочем, оставались открытыми.

Асна постаралась оторваться от своих спутников. Мы пока поищем нечто другое. Ежели Семеро будут милостивы, управимся как раз одновременно, и не надо будет сызнова сюда возвращаться.

Но Семеро милости не проявили, словно бы лишний раз напоминая, что не следует на них надеяться, а надобно полагаться только на свои силы.

– Эй, девица! – резкий голос настиг ее, когда она сворачивала за угол. – Стой, где стоишь!

Вообще-то, можно было бы выскочить в окно – что нам эти шторы-стекла. Но правильно ли это? Напуганная девица, застигнутая, где не подобает, может порскнуть прочь. А может и остолбенеть от страха. Попробуем второй вариант, посмотрим, кто это. А убить – всегда успеется.

– Что ты тут делаешь?

Голос мужской. Молодой. Уверенный.

Она медленно повернулась. Он стоял напротив – в легком полудоспехе поверх багряного камзола, меч на перевязи, кинжал у пояса. На лицо черной полосой падает тень.

– Я... заблудилась, благородный господин. – Она старалась, чтоб ее голос дрожал достаточно убедительно, потому что Лалаге нисколько не боялась. Пусть обыскивает. При ней не было ничего такого, что могло бы ее выдать. Включая оружие.

Воспитанников аббатства учили пользоваться самым разным, но некоторые имели пристрастие к определенному виду оружия – как братец Хелед, у которого был талант по части ножей. Но Лалаге предпочитала обходиться вообще без оружия. Женщина слишком часто способна оказаться в ситуации, когда наличие оружия может показаться подозрительным. Стало быть, надо обходиться без. Или самой становиться оружием.

«Будь тут несколько человек, стоило бы обеспокоиться. А так – справимся. Тем или иным способом».

– Как могла такая, как ты, оказаться в Доме Старшин?

«Указывает мне мое место. Ответим в том же духе. И, кстати, иногда нет лучшей легенды, чем правда».

– Меня пригласил сюда благородный Гимилько Ско-Лаверн. А сам... пропал куда-то.

Пусть проверит. И вдобавок это признание не подорвет репутацию Гимилько, наоборот, укрепит.

Он усмехнулся, вышел из тени. Как она и предполагала – молодой. Лицо круглое, довольно приятное. Кудрявые каштановые волосы, аккуратные усы, темно-карие глаза.

– Меня не удивляет, что Ско сбежал от тебя. А вот что пригласил – удивляет, и весьма.

Похоже, он вовсе не ее имел в виду оскорбить. И спасать репутацию Гимилько уже поздно.

– Я танцовщица, благородный господин. Сдается мне, что господин Ско-Лаверн собирался пригласить меня выступить на празднике в своем доме. А сам – отвлекся на что-то, вот я и пошла его искать.

– Да, это вполне в его духе. Лаверны, они такие – наобещают гражданам с три короба, а как выполнять, так тут же забывают.

– Я не понимаю, о чем вы, – жалобно произнесла Лалаге, – такие вещи не для ушей простой девушки...

– Что, испугалась? Ничего, у нас здесь республика, а не тирания, как бы этого ни хотелось некоторым. И мы можем говорить, что хотим, о Первых гражданах. По крайности, те, кто осмеливается и имеет на это право.

– Вы о себе, сударь? Потому что осмелеть и портовая крыса может, а вот право иметь...

– А ты не так глупа, как обычно бывают смазливые девицы... Может, ты сюда не случайно попала? Может, тебя подослал кто?

Проклятье, надо было помалкивать. А коль уж распустила язык – выправляй ситуацию.

– Господин, уж если вы власть имеете и решили меня арестовать, так прямо и скажите, а не играйте, как кошка с мышкой. Слышала я, как у вас в Досточтимой плетьми секут... за распу-ущенно-ость! – Последнее слово она протянула то ли умоляюще, то ли издевательски. – Только, может, благородный господин... может, как-нибудь договоримся по-хорошему. Уж вы убедитесь, что я и не украла ничего, и снадобий вредных никаких при себе не имею, чтоб господам старшинам градским здесь подсунуть... Вот в уголку или под лестницей лично и проверьте.

«А заодно проверим, какой ты мне полезней – живой или мертвый, ага».

Он рассмеялся.

– Да уж, хорош бы я был, если б тебя и впрямь Лаверны подослали. Чтоб потом повсюду разглашать, что Валент Прочида, когда надо стражу блюсти, уличных девок под лестницей пялит...

У нее слезы хлынули из глаз.

– Господин, не надо так... Я, может, и простая, но не уличная... я танцами на жизнь зарабатываю, мне в приличных домах выступать приходилось, а иду я только с теми, кто мне нравится, а не за деньги.

Женские слезы – давнее, проверенное средство, чтоб выбить мужчин из колеи. Одни преисполняются жалости, другие раздражаются и злятся, но мало кто остается равнодушен. Этот не был исключением.

– Полно тебе, дуреха... Я ведь не со зла. Да и мелко это, даже для Лавернов... вот так подставлять человека, который ведет свой род от самого Баттера Эмпусы, основателя республики нашей. Здесь что-нибудь поумней придумать надо, или уж сразу убийц посылать, только ничего не выйдет у них. Да перестань ты реветь!

Она затихла, вытерла глаза рукавом.

– И нечего тебе здесь делать, – сказал Валент Прочида, потомок Баттера Эмпусы, дежурный офицер стражи. – Пошли, я тебя сам выпровожу, а то опять забредешь, куда не надо.

Не стал бы ты так делать, если б и впрямь опасался компрометации. Или просто не шибко умен.

Умен или нет, но вывел он ее не по той лестнице, по которой они поднимались с Гимилько. Узкой, винтовой, деревянной. Выводила она на задний двор, где скопление хозяйственных построек, совершеннейших халуп, мало напоминало о парадном фасаде Дома Старшин.

По двору шлялось с полдюжины алебардистов, да еще какой-то пузатый мужик из обслуги нес помойное ведро. На офицера, выпроваживающего девицу, они посмотрели с явным одобрением. Не потому, что выпроваживал, а потому, что и на службе даром времени не тратил. А то, что глаза у девицы заплаканные, так это даже ему в плюс. Что ж, подыграем им...

– Господин, я вам совсем не нравлюсь?

– С чего ты взяла?

– Вы не захотели пойти со мной, потому что на службе. Это я понимаю. Но ведь мы могли бы увидеться позже, если вашей милости угодно. А вы даже не спросили, как меня зовут...

Валент снова оглядел ее. Должно быть, в дневном свете она показалась ему попригляднее, чем в полумраке коридора.

– Дурак он, этот Гимилько Ско – такие прелести добровольно упускает... Я к полуночи освобожусь, приходи, коли не забоишься, вон к тем воротам. Ежели стража тебя остановит, скажешь, что ждешь лейтенанта Валента Прочиду... Ну и пойдем... куда-нибудь.

– Валент Прочида... – мечтательно произнесла Лалаге. – Красиво. А я Асна, просто Асна.

«Все-таки ты, лейтенант Прочида, оказался полезен и живой. Любезно показал черный ход, да еще сообщил, когда смена караула».

И хотя Лалаге из почти провала умудрилась выудить полезные сведения, довольна она не была. Разумеется, это мечты приютского первогодка – все сделать быстро, ловко и сразу, с первого захода. А вот ей придется возвращаться.

Рутина.

Квиннел в гостиницу не вернулся – и Привратник с ним, пусть развлекается. Не было и Бельта – каким бы талантливым барабанщиком тот ни был, у парня явная склонность к запоям, не зря Квиннел положил ему плату меньшую. Так что Лалаге без помех прихватила из своего имущества то, что могло пригодиться в деле. Не оружие, разумеется. Не то, что выглядит оружием. Переодеваться не стала – в темноте ее платье, столь яркое при свете, выглядело черным, а сверху Лалаге накинула шаль, которую использовала при некоторых танцах. Сейчас, если кто-то ее заметит, увидит не танцовщицу в вызывающем наряде, а скромную служанку. Спешащую – ну, скажем, на свидание. Куда еще может спешить девица ее лет?

Но лучше, чтоб не видели.

Теперь вроде бы все шло без накладок. Стража слишком утомилась сегодняшним суматошным днем, и Лалаге удалось проникнуть в здание без помех. Насколько же удобнее деревянная лестница, чем мраморная, на такой и в темноте не поскользнешься... А темно там было, как у мерхита в заднице. Но не для тех, кого зимними ночами заставляли лазать по скалам в восточногернийских горах.

Итак, что мы имеем? Как уверяли наставники, договор с королем Огирвраном должен храниться не дома у Гизельхера Лаверна, а в особом хранилище при архиве Дома Старшин. Где оно, уже известно. У дверей охраны нет, но стража регулярно делает обходы, даже днем. Но вот сейчас у них смена... надобно проскочить. Второй раз номер с «я заблудилась» не пройдет. Нет, конечно, у нее есть хорошая отмазка – она пришла к лейтенанту Прочиде, – но не все ж они здесь идиоты... наверное.

Дверь наверняка заперта, так для того возвращаться и пришлось. Есть подходящий кулончик-брелочек, специально для таких случаев, если только там не какой-нибудь особо хитрый замок.

«Замок оказался вполне тривиальный, а еще считают себя самым продвинутым государством, впрочем, кто нынче себя таковым не считает. Документы они хранят в кованых ларцах, ну, это мы тоже умеем, желательно бы найти до света, а то тащить ларец будет тяжеловато».

Повезло. Она сумела определить, какие ларцы открывали сравнительно недавно, а какие стоят без движения Привратник знает сколько времени и пылью покрылись.

Вчиталась в содержание, совершенно над ним не задумываясь. Ей просто нужно было знать – тот или не тот. А текст мог быть на неизвестном языке или вообще состоять из орнаментов и пиктограмм. Но подписи и печать имеются. По внешним признакам – оно, причем оригинал, а не копия.

Лалаге свернула пергамент (не на бумаге пишут, однако, традиций придерживаются), спрятала в свинцовый футляр на внутренней стороне пояса. Ларец убрала на место. Хочется верить, что пропажу обнаружат не сразу. Хотя, конечно же, обнаружат. Следовательно, к этому моменту надо быть как можно дальше отсюда.

Везение закончилось аккурат тогда, когда она уже покинула Дом Старшин. И как раз там, где она надеялась прошмыгнуть незаметно, – на улице Зеленщиков, куда так удобно выходил черный ход. Никогда ни на что не надо надеяться.

Когда свет факелов прорвал тьму, когда закричали: «Держи!» и «Бей!» – Лалаге инстинктивно метнулась в ближайший переулок – только для того, чтобы напороться на вооруженных мужчин, бежавших ей навстречу.

Как же они быстро обернулись, неужели ее отследили с самого начала? Будь это в прежние времена, можно было предположить, что на документ было наложено охранное заклятье. Но Лалаге такая мысль в голову прийти не могла. Она могла винить во всем только себя.

Ее схватили, притиснули к стене, сунули факел в лицо – так что она едва успела отвернуться.

– А это еще кто?

– Да девка какая-то шляется!

Вот так номер. Оказывается, это вовсе не ее ловят. Забавно...

Она вгляделась, пытаясь понять, что происходит. А то, бывает, хуже нет, оказаться в сердце чужой разборки.

Кстати, первое впечатление ее не обмануло – это были вовсе не уличные бандиты-грабители, а люди, принадлежащие либо к городской страже, либо к охране одного из знатных домов Димна. Цвета в мельтешении тьмы и света и общей суматохе пока не удавалось определить, но вот оружие-то у них штатное...

Эк оно. Похоже, объект нападения ей знаком. А остальные, которые его прикрывают, – стражники из его отряда, только что сменившиеся с караула.

Все еще забавнее, чем показалось вначале. Потому что нападающие – похоже, тоже стражники.

Любопытно, чего такого натворил лейтенант Прочида? Уж вряд ли бы они тут стали устраивать заваруху из-за того, что он не арестовал подозрительную девицу. А настроены тут серьезно, на мостовой уже пара трупов. Нет, три.

Мечи и алебарды, ага. Мечи у офицеров. Стрелять при таком освещении никто не решается – слишком велик риск попасть в своих. Меч Прочиды супротив алебарды, прямо скажем, легковесен, но управляется он им довольно бойко.

– За знамя виверны! – кричит он.

Виверна. Крылатый дракон с двумя лапами. «Зверь шагающий» – так вроде описывался этот монстр на старом гербе Димна. Ну и спрашивается, что крамольного в том, чтоб сражаться под этим знаменем?

«Как я не люблю боевых кличей, кто бы знал».

Хотя... и от них есть польза. Что нам толковали на уроках геральдики? Виверна – не только герб Димна. Она еще герб Эмпусы. Основателя республики. А Прочида – его потомок... или считает себя таковым. И если вспомнить, что он болтал про Первого гражданина совсем незнакомой девице, выходит, он во что-то эдакое замешан. Вряд ли во что-то серьезное. Но все-таки дядюшка Гимилько счел, что нужно разговорчивого юношу убрать.

«У вас не тирания, стало быть...»

Стражники отпустили ее, готовясь присоединиться к схватке. А ей пора было сматываться. Все, Валент, это твои проблемы.

И тут он ее увидел. При свете факела, валяющегося на мостовой. И заорал отчаянно:

– Беги, Асна! Я их задержу! – И бросился на противников, как одержимый.

Кто его за язык тянул? Так про нее все забыли, а теперь эта парочка стражников устремилась за ней с воплями: «Держи девку, она с ним была!»

На удачу, она успела забежать в переулок. А там уж можно было не сдерживаться. Здоровые лбы, они не ожидали сопротивления от щуплой безоружной девицы. И тем более – не ожидали нападения. Иначе бы оно не сработало. Тут бы не помешал Бельт со своим барабаном. Придется ловить ритм самой. Ногой о брусчатку, прыжок, рука выброшена вперед... С одним, правда, получилось не совсем чисто. Пока она перебивала гортань его напарнику, он почти достал ее алебардой. Позор. Пришлось сбить его с ног и добивать уже лежачего.

– Асна!

Валент стоял в проходе между домами. Полудоспех разрублен, окровавленный меч в руке. Что ж его всегда приносит в самый неподходящий момент... Ничего, слегка подправим образ.

– Ты ранен! – Она бросилась к нему.

– Пустяки, царапина...

– Нет, пусти, я посмотрю. – Да, каким бы украшательским ни выглядел этот дурацкий доспех, своего хозяина он защитил. Но больше пользы от него никакой, битая скорлупа, долой ее... Что до прочего – впрямь царапина. Плечо задето. Крови много, толку мало. Она оторвала полосу ткани от шали, чтобы перебинтовать рану. Может, от этого парня еще будет какая-то польза.

– Асна, ты... сумела...

– Оглушить вот этих? – Подбавим в голос горечи. – Валент, танцовщица вроде меня долго не протянет, если не умеет отбиться от тех, кто к ней пристает.

– Прости меня за то, что я тебя втянул.

– Лучше скажи, как тебе помочь? Сюда могут прийти другие... а ты ранен. Нужно бежать, но я не знаю куда.

– Прочь из города... но для тебя это слишком опасно. Тебя не знают здесь... Скрывайся, уходи.

– Нет, я тебя не брошу. Поймают – повесят рядом.

– Это тебя повесят. А меня сначала будут долго пытать, а потом отрубят голову, – произнес Прочида с некоторой гордостью. Похоже, из-за раны его слегка лихорадило, а в таком состоянии люди склонны к разговорчивости больше, чем обычно. – Я казни не боюсь, но вот пытки...

– Тогда идем быстрее. Только как же нам из города... ворота ведь все заперты... и стража там...

– Я знаю... как мимо ворот... только женщина там не пройдет.

– Идем, идем, там разберемся.

Очень интересно. Что, есть способ миновать все городские ворота Димна? И что значит «женщина не пройдет»? Какие-то особые условия?

Но все оказалось гораздо проще, чем она предполагала. Валент объяснил, пока они убегали по темным улицам.

– Воры в Димне наловчились прятаться в водостоках. Так ведь и мы, стражники, не промах. Мы по тем водостокам облавы устраивали, я знаю, как туда попасть и как пройти. Только вот... Раньше меньше, чем патруль, туда не совался. Если нападут – прорываться придется. Да и грязища там, вонища, сама подумай... как ты там пройдешь, не знаю...

Она поглядела на него серьезно.

– Я ведь не благородная барышня. Уж лучше по дерьму пройти, чем на виселице болтаться. А как только те двое очнутся, они меня властям распишут, как пить дать. – Совершенно незачем ему знать, что те двое никогда не очнутся. Мужчина должен чувствовать себя сильнее, это полезно.

– Надо было прикончить их, не сообразил я вовремя. И арбалет надо было взять...

– Насчет арбалета я тоже не смекнула, однако нож у одного прихватила. Если нападут – помогу тебе. Ворье – оно трусливое, отобьемся.

Она не так уж была уверена в справедливости своего утверждения, но следовало подбодрить Валента. Он все-таки порядком ослабел из-за потери крови, драться ему трудно будет. Хотя парень вроде сильный, видела она таких, которые из-за подобной раны без памяти валятся.

Зато предстоит осмотр знаменитой канализации Димна. Учитывая, что сегодня уже был Дом Старшин и фрески мастера Свентиллы, – неплохое знакомство с достопримечательностями республики.

Ранен не ранен – Валент не забыл, где та решетка, которую можно отодвинуть и спуститься в водосток. Пока он возился, Лалаге подоткнула платье, обмотала голову и плечи шалью. Того, что придется прыгать, она не слишком опасалась – если стражники гуляют этим ходом, значит, позаботились о спуске. И верно – в стене были железные скобы. Валент героически заявил, что он пойдет первым и в случае чего ее поймает. Умник. А решетку задвинуть? Если Валент знает – и другие стражники знают, им сейчас погоня ни к чему, весь расчет, что Первый гражданин решит – беглец в одиночку в подземелья не сунется. Пришлось задвигать решетку, балансируя на скобах. Валент этого действия не заметил, поскольку успел спуститься, а внизу было темно.

И воняло. Так сильно, что Лалаге едва не задохнулась. А Валент вроде бы неплохо держался. Что значит – ему не впервой. Только вот с места он не двигался.

– Что с тобой? – участливо спросила она. – Тебе плохо?

– Да уж не хорошо... Мы же с факелами здесь ходили, а сейчас как – без огня?

– А по памяти – не сумеешь?

– Попробую. Здесь вроде путь прямой, вот как до развилки дойдем – не знаю.

– У тебя огниво есть? Потому как в случае чего шаль мою на куски порвем и будем жечь.

Валент успокоенно кивнул, хотя при такой сырости навряд ли это удалось бы осуществить. Но теперь он верил, что они не останутся в полной темноте.

И они двинулись вперед. В который раз Лалаге возблагодарила Семерых за то, что сегодня догадалась обуться, потому как топать босиком по этакой мерзости было бы крайне неприятно. Даже при ее выучке. Пока что им удавалось идти вдоль края канала со сточной водой, но у Лалаге было нехорошее предчувствие, что собственно по каналу путешествие тоже предстоит.

К сожалению, предчувствия ее не обманули. Конечно, могло быть и хуже: в Димне последнюю пару недель не было дождей. Но лагуна и Меросса и без дождя способствовали тому, чтоб водостоки не пустовали. А порой сточные воды разливались так, что приходилось плюхать в них по пояс. Хорошо, не плыть. Потому что тут и так много чего такого плавало... Ей-боги, предпочтительнее столкнуться с ворами. По крайней мере, тогда бы стало ясно, что они не заблудились.

Насчет того, чтобы жечь шаль, речи больше не шло. Она подсказывала Валенту, что видит вокруг, он по этим подсказкам определялся, в какую сторону им идти. Погони не было слышно. Было бы крайне самонадеянно полагать, будто Гизельхеру Лаверну не донесли еще, что Валент Прочида порубал его людей и ушел живым, но, хочется верить, – Первый гражданин для начала поищет беглеца в городе. Потому что не всякий аристократ сразу решится искать спасения в канализации. Просто удивительно, как это Валента на такое повело. Должно быть, он достаточно долго прослужил в городской страже, чтоб научиться время от времени позабывать о своем происхождении.

Должно быть, в ту ночь, когда городские стражники Димна убивали друг друга, воры занимались своим ремеслом без помех и прятаться им не было нужды. Потому что беглецы не встретили живых тварей, кроме крыс. Крысы, правда, были крупные, жирные и наглые. Но шарахаться от них не было ни сил, ни времени. К тому времени, когда впереди повеяло свежим воздухом, Лалаге чувствовала себя изрядно измотанной. Здесь водостоки уже не были вымощены, ничего иного, как идти по воде, не оставалось.

– Похоже, мы уже за городом, – сказала она.

– С чего ты взяла?

– А ветер... не чувствуешь разве?

– Темно, не разобрать ничего. Но если ты права, то выйдем на берег. Там нора такая в склоне. Ее то и дело решеткой забивают, а воры в ней дыр понаделали...

И верно – оттуда сточные воды попадали прямиком в Мероссу. Если б канал не служил для иных целей, в решетке не было бы необходимости, если бы проход закрыли совсем, была бы беда с канализацией. В принципе, можно было бы сварганить решетку попрочнее, но пока Лалаге вполне устраивало, что власти Димна не удосужились это сделать. Валент, который несколько оживился, поняв, что великий поход по помоям окончен, подломал решетку мечом, и они протиснулись наружу. Скатились по песчаному слону, ближе к реке.

От свежего воздуха кружилась голова, но Лалаге не позволила себе расслабиться. Глянула окрест и вверх. Время подходило к рассвету, но было еще темно, только небо подцвечено каким-то сумрачным сиянием, которое можно увидеть на исходе ночи. Вдали, на вершине откоса, виднелись зубчатые стены Димна. Здесь Меросса, не скованная мостами, текла вольно и широко. Беглецы стояли на открытом месте, но выше по течению начинались заросли орешника и тростника. Туда Лалаге и потянула своего спутника.

– Пойдем, а то вдруг со стены увидят...

– Не увидят, но спрятаться где-то надо. Здесь мы не переправимся – глубоко и течение сильное. Надо искать брод... Главное – переправиться, на том берегу у друзей моих поместье есть, там меня укроют.

Продравшись через камыши, они снова выбрались к реке. Валент плюхнулся на землю.

– Все, сил нет...

Ладно, ему простительно, он ранен. Лалаге сбросила башмаки – они были окончательно загублены и разваливались. Немного поколебавшись, стала стягивать платье.

– Ты чего?

– Прости, но у меня тоже сил нет... Провоняла я совсем в этой пакости... Пока не отмоюсь, шагу не ступлю.

Она сказала это совершенно искренне. Конечно, проявлять подобную брезгливость – слабость непростительная, но, будучи у воды, почему бы не смыть с себя грязь? Заодно можно произвести некоторую проверку.

Лалаге подобрала распустившиеся волосы, замотала их узлом, а затем ступила в воду. Валент и тут не солгал – течение сильное, вода холодная, особо не расплаваешься. На мелководье тоже не поваляешься – дно у реки каменистое, а чуть дальше шагнешь – глубоко. Она умылась, окунулась несколько раз и повернулась к берегу – посмотреть, что делает Валент.

Лично она на его месте быстро проверила бы вещички попутчицы, – вот они, неприглядной кучкой лежат. Но он не стал выяснять, что за птица досталась ему в спутницы. Его больше привлекала сама спутница. Он приподнялся, сел, уставясь на Лалаге.

Она вышла из воды, подняла руки, поправляя волосы. Знала, что делать, – ее этому учили. На ее теле, в призрачном предутреннем свете казавшемся мраморно-белым, не было ни шрамов, ни ожогов. В приюте заботились, чтобы воспитанницы избавлялись от подобных отметин, если их заполучали. Но Лалаге за все годы не была ранена столь серьезно, чтоб мог остаться шрам.

Распущенные волосы, в которых запутались последние бусины, упали на плечи. Темное на белом. Чистота юности – и тьма страсти. Такое сочетание весьма действенно.

На Валента оно точно подействовало. Лалаге нагнулась, чтобы взять платье, а когда подняла его, то Валент уже был рядом. И про усталость забыл, и про рану.

– Асна, мы ведь и так... собирались этой ночью быть вместе...

Больше слов у него не нашлось. Он обнял ее и жадно прижал к себе. Она отбросила платье в сторону, чтоб не мешало. Сначала Валент целовал ее в губы, затем спустился ниже, как младенец, ищущий губами сосок.

Тогда она и ударила его ножом стражника, который прятала под платьем. Била в печень – при разнице в росте удар в грудь мог оказаться не смертельным, еще неудачнее был бы удар в голову. А так он умер сразу.

Вот что она могла бы сказать ему.

«Знаешь, моя мать была крестьянкой, вдовой, и жила на окраине деревни, возле реки. Однажды где-то поблизости было сражение, и после него матушка выловила из воды раненого мужчину и приволокла к себе. Перевязала и выходила. А когда он малость окреп, то изнасиловал ее, ограбил и смылся. Мать в деревне травили из-за приблудного младенца, издевались над ней. Свое отродье она ненавидела, но придушить меня у нее не хватило храбрости, поэтому она избавилась от меня, отдав в приют. Я была тогда мала, но успела усвоить – ни одно доброе дело не остается безнаказанным».

Так она могла сказать, но не сказала. Потому что успела усвоить и другое – кто говорит, когда нужно бить, долго не живет. И давно решила не болтать – ни когда станет убивать, ни когда придет черед быть убитой.

А скорее всего, она просто об этом забыла.

Прости, Валент Прочида. Теперь ты полезней мне мертвый. Когда обнаружится пропажа документа, то лучшей кандидатуры на должность похитителя, чем неудачливый мятежник против Лавернов, беглый офицер городской стражи, убийца своих товарищей, – не найти. Главное, чтоб и тебя не нашли. Надобно об этом позаботиться.

Лалаге увязала камни поувесистей в оборванную шаль, а узел навесила на шею мертвецу. Напихала камней ему в сапоги и в карманы, затем затащила тело на глубину. Туда же отправился и меч.

Хорошо, что она сейчас нагишом. Кровь легче смыть. Конечно, платье сейчас изгваздалось так, что дальше некуда, но кровавые пятна привлекут внимание и на одежде нищенки. А именно нищенкой она сейчас станет – грязной, босой и оборванной. Пока не настанет время измениться.

В Димне ее не искали. Свидетелей драки у Дома Старшин не осталось. Бельт после запоя вообще забыл, с кем он выступал на площади. Квиннел умудрился поссориться с кем-то из городской стражи и загремел на пару седмиц в каталажку. Когда он вышел на свободу, то обнаружил, что напарница его не дождалась. Он нисколько не обиделся. В искусстве, как и на большой дороге, каждый сам за себя.

Глава 4

Наставники и ученики

1557 г. от У. К., за двенадцать лет до событий.

Аббатство Семи Богов

– Случилось это в Михале, за много лет до нынешней смуты. Была тогда империя Михаль сильна и могуча, но сие не значит, что царили там сплошные мир и благодать. Нет, бывали и войны, и мятежи, и по части веры тоже не все было гладко. Ибо хотя Канон Семерых был утвержден именно в Михале и жреческая коллегия Астарени почиталась в мире главной, как раз в Михале никак не могли договориться, что в Каноне верно, а что нет и что там должно стоять на первом месте. Случались из-за того расколы и ереси. И были среди еретиков некие, именуемые кордиалистами, каковые считали, будто Сердца Мира должны почитаться не менее Семерых. И ежели вы скажете, что в этом утверждении ничего преступного нет, так я отвечу – это сейчас. А поначалу велись из-за этого войны, и искоренить ересь никак не удавалось, потому что следовали ей не одни лишь бедные крестьяне да бродячие проповедники, но порою люди весьма влиятельные. И потому власти вынуждены были разрешить кордиалистам исповедовать свою веру, но смотрели на них с подозрением. Впрочем, моя история будет не о них.

Жил в те времена генерал по имени Наом, из тех, кого именуют Карающий меч империи. Много лет сражался он за императора, возглавлял походы на сопредельные страны, отражал вторжения и подавлял мятежи, и все это одинаково успешно, но милости у своего повелителя так и не снискал. Ибо император Доннкайд был человеком, твердо придерживавшимся Канона, а Наом исповедовал кордиалистскую ересь. Всеми силами пытался император отвратить генерала от его заблуждений, но тот упорствовал. Казнить Наома он не мог, ибо не совершал полководец преступлений против короны и власти. Вы скажете, что это мало кому из владык мешает, однако Доннкайд был не таков. И, будучи в сильном раздражении, давал он Наому такие поручения, от которых тот мог отказаться, полагая их приносящими дурную славу. Ибо мало кому из полководцев льстит имя карателя. Тогда бы у Доннкайда был повод объявить Наома изменником. Но генерал был человеком добросовестным и выполнял то, что ему приказывали, – даже если при этом гибли те, кто в войнах не участвовал. И среди жителей Михаля было немало тех, кто почитал его чудовищем, для других же он, наоборот, стал героем. А Доннкайд раздражался все больше и больше, и наконец Наом впал в настоящую опалу. Тогда он испросил отпуск, уехал в родовое имение, решив забыть о воинской жизни. Однако вскорости получил он послание от императора. Доннкайд сообщал, что теперь, напротив, желает оказать Наому милость. Он помнит, что генерал давно уже вдовствует, а негоже столь доблестному воину коротать жизнь в одиночестве. Посему он сыскал Наому невесту из рода графов Рауди и приказывает генералу немедля явиться в Астарени, дабы обвенчаться с нею в Хрустальном соборе.

Ни мгновения не сомневался Наом в том, что это ловушка. Ибо свадьба чаще всего удобнее для того, чтоб устроить резню. Он был твердо уверен, что его выманивают из поместья в столицу, чтоб там убить – тайно или явно. Но в письме стояло слово «приказываю», а Наом всегда выполнял приказы. Он попрощался с родней и выехал в Астарени.

Теперь же оставим его и обратимся к юной графине Рауди. Ибо таковая действительно существовала и, принадлежа к роду старинному, но провинциальному, взрастала вдали от столицы с ее интригами. Когда семейство ее получило послание императора, где было сказано, за кого она должна выйти замуж, она пришла в ужас. Надобно вам знать, что благородная Беула Рауди, как это часто бывает, выросла на попечении няньки. А та происходила из краев, изрядно отдаленных, куда генерал Наом свершал одну из своих экспедиций, и посему вынужденная бежать из родных мест. Принятая в дом графов Рауди, рассказывала она своей подопечной о генерале Наоме самое страшное – и еретик он, и жесток невыносимо, а что хуже всего – стар, у него уже внуки есть! Так что поначалу Беула решила, что лучше в омут от такого жениха броситься.

Но потом подумала, что это уж на самый крайний случай. В жрицы уходить у нее никакого желания не было, а вот что она придумала. Написала дяде своему, младшему брату матери, который был на императорской службе, – мол, срочно подыщи мне мужа. За деньгами и титулами не гонюсь, у самой хватает, главное, чтоб люди его уважали, и хорошо бы не старый был, ну, не старше сорока лет... С чего это она так раз– охотилась – не сообщила, а то бы родич, может, и отказался этим заняться.

Ответил ей родственник – есть у меня такой на примете, мы его в армии все уважаем, и не женат, и возраста как раз подходящего. Выезжай, а я попробую с ним связаться. И она немедля выехала навстречу дяде. Он ей говорит – повезло тебе, друг мой как раз в столицу направляется, в соседней деревне остановился. Отвезу тебя к нему, а ты уж сама попробуй его уговорить.

Приехали в деревню, указали ей дом, где постоялец остановился. Постучалась молодая графиня, вошла и видит: сидит мужчина – в годах, но собой хорош, сразу ей по сердцу пришелся. Только вид у него больно мрачный и задумчивый. И говорит она – так, мол, и так, я племянница вашего друга, он о вас отзывался как о человеке благородном, спасите от ненавистного брака со старым и ненавистным женихом. Если я за другим буду, меня принуждать не станут.

Генерал Наом – а это, как вы догадались, был он, решил – все равно казнят, а так хоть девушку спасет, и согласился. Кликнули местного жреца, который их поженил. И только после обряда спросил генерал у молодой жены, от какого такого старого мерзавца она убегала...

Что дальше? Император вовсе не подстраивал ловушку Наому, он и в самом деле решил женить своего полководца. И жил генерал с молодой женой долго и счастливо, кстати, внуки у него тогда и впрямь уже были. Он первый раз женился в восемнадцать лет, а второй – в тридцать восемь.

А теперь скажите мне, дети мои, как вы полагаете – это правда? И какой из этой истории можно сделать вывод?

Наставница Молпе обвела взглядом учеников. Она знала, что большинство из них не любит уроков устной традиции, почитая их воплощенным занудством. Но в этом возрасте они уже осознавали, что эти уроки не менее важны, чем боевые или медицинские дисциплины, и слушали внимательно.

– Хелед?

– Я считаю, что это притча с моралью «от судьбы не уйдешь». А так, конечно, почему бы и не быть? – Он пожал плечами.

– Тессори?

Этот мальчик – покрупнее Хеледа – темноволосый, с носом уточкой, несколько грузноватый и неуклюжий. Обманчивое впечатление – будь он на самом деле таким, не дожил бы в Приюте до двенадцати лет.

– Я полагаю, у этой истории есть реальная основа, – рассудительно говорит он. – Ересь кордиалистов действительно была причиной волнений в Михале, и мне встречались в книгах упоминания как графов Рауди с владениями на берегах реки Дэль, так и генерала Наома. Можно проверить, роднились ли они между собой. А выводы... наверное, в том, что то, что люди хотят сделать злом, боги обращают в добро.

– Орна?

Девочка с волосами цвета осенних листьев и мечтательными зелеными глазами.

– Мне неясно в этой истории, наставница, почему император, который, судя по всему, ненавидел генерала, вдруг проявил заботу о нем и взялся устраивать его семейную жизнь. Именно это мешает мне поверить в правдоподобие истории. Разве что, если предположить, что имеет место умолчание... Например, молодая графиня была наложницей императора и он хотел сбыть ее с рук... или, наоборот, делал ставку на то, что девушка из ортодоксальной семьи отравит жизнь мужу-еретику, в прямом или переносном смысле. Тогда подобное возможно. А вывод – в жизни бывают самые невероятные совпадения.

– Лалаге?

Ярко-голубые глаза – как небо в солнечный морозный день.

– Это полная выдумка. Ну ладно девица выскакивает за кого попало, не узнав о женихе ничего, не спросив даже имени, – дура она. Но дядя ее, человек вроде бы с жизненным опытом, – он что, мозги ростовщику заложил? Почему он не узнал, в чем дело, а тупо принялся искать племяннице жениха? Ведь если бы она вышла не за того, за кого приказал император, это могло навлечь опалу на всю семью. Храбрый генерал, полагая, что его должны казнить, идет куда приказано, как баран на бойню. Император, ну, тут уже было сказано. Слишком много потребно допущений. И никакой логики.

Обычно Молпе не хвалит и не бранит учеников. Она учитывает достоинства и недостатки их ответов, и исходя из этого строит следующие вопросы. Она даже старается не делать им замечаний. Но тут, кажется, не тот случай.

– Ты слишком увлеклась разбором, Лалаге, и забыла о выводах.

– Вовсе нет, наставница, сейчас я до этого дойду. Вывод: это именно такая история, в которую поверят окружающие. Ибо в ней есть все то, что увлекает большинство людей. Война, любовь и полное отсутствие мысли.

Занятия по боевым дисциплинам обычно проводились под открытым небом, и ни дождь, ни снег, ни морозы не должны были этому мешать. Напротив – они должны были приблизить учеников к обстоятельствам, в которых им придется действовать, когда они покинут приют. Разве только буран или ураган могли загнать учеников под крышу, потому что эти занятия они любили. Притом что из них готовили вовсе не воинов, и владение боевыми искусствами должно стать лишь одним из умений, потребных в дальнейшей жизни. Но таковы уж подростки. Они уже перешагнули период бессмысленных детских драк и не устраивают общих потасовок во дворе. А кровь играет, силенки растут, и усвоенные приемы непременно хочется тут же попробовать на деле. Что ж, добро им...

Сегодня были «вольные» занятия. Это означало, что по ходу можно менять и оружие, и партнера, а наставник дает лишь общее направление задания, в остальном можно импровизировать. Оружие для таких занятий полагалось учебное – шесты, палицы, деревянные мечи. Учеников этой группы – от одиннадцати до тринадцати лет – уже тренировали и с боевым, но не на «вольных» уроках и под строгим надзором наставников. Мудрено ли, что после нудного разбора очередного предания, то ли древнего, то ли сочиненного на днях кем-то из приютских учителей, воспитанники предавались бойцовским дисциплинам с особым энтузиазмом? Погода способствовала – в ясный весенний день прохлада бодрит и подстегивает, а слепящий солнечный свет можно обернуть при поединке в свою пользу.

Поскольку сегодняшнее занятие не предполагало работы с ножами, Хелед выбрал палицу. Противником его сначала был Тессори. Это было не очень интересно. Толстяк вовсе не давил телесной массой, как можно предположить, он почитал себя исключительно коварным, способным на всевозможные хитрости. С незнакомым противником это бы сработало, но Хелед рос рядом с Тессори с младенчества и все его хитрости успел выучить наизусть. Основательно получив по башке, Тессори не обиделся, а признал себя побежденным и пошел искать другого противника.

Обернувшись, Хелед увидел, как Лалаге отрабатывает с наставником Даффом оборонительные удары. Только оборонительные. Хотя Лалаге среди сверстников считалась одной из лучших, она не была столь самонадеянна, чтоб пытаться атаковать наставника.

Брат Дафф из святилища Разрушителя, невысокий, коренастый мужчина, с негустыми русыми волосами, забранными на затылке в хвост, и бугристым лицом, чем-то напоминавшим сжатый кулак, в каждой руке держал по палице. Лалаге, стоя против него, отражала удары, используя шест как щит. Она переминалась с ноги на ногу, меняла хват – со стороны это выглядело довольно комично, но сколько ни смотрел Хелед, палицы Даффа не коснулись ни головы, ни боков, ни плеч Лалаге, а Хелед по собственному опыту знал, как трудно этого достигнуть.

– Недурно, – сказал наставник Дафф. Убедившись, что ученица освоила урок, он, кажется, потерял к ней интерес. – Продолжай. – Он кивнул сторону Хеледа и отошел.

Хелед послушно занял место наставника. К его удивлению, Лалаге бросила шест на землю и показала пустые руки.

– Просто так, – сказала она.

Хеледа эта выходка скорее рассердила.

– Ты что, спятила? С шестом ты можешь меня побить. На мечах... ну, не знаю. А вот бороться со мной не стоит. Я сильнее.

– Именно поэтому. – Она улыбнулась. – Чему я научусь, если буду драться со слабым?

Наставница Нола, также находившаяся во дворе, проследила за ними взглядом. «Эти мальчик и девочка... они почти всегда вместе. При других обстоятельствах они любили бы друг друга, а у нас они друг друга лупят. И ничего иного они по взаимному согласию не получат. Только не здесь. Уж об этом мы позаботимся.

Наставники строго следили, чтобы воспитанники Приюта не потеряли невинности слишком рано, неподконтрольно и, упаси Семеро, со своими же. Секс – такое же оружие, как меч, кинжал или яд, чтобы научиться им правильно пользоваться, нужны опытные наставники – и аббатство таких предоставляет. Лишние чувства при этом только мешают. Здесь обучают Королевских Псов, шпионов и тайных убийц, им лирика ни к чему. Так что, пока они учатся, спать друг с другом им запрещено. Когда они покинут стены аббатства – пожалуйста, никто мешать не будет. Да только к тому времени, когда они закончат обучение, представление о том, что „со своими – нельзя“, крепко-накрепко войдет в их плоть и кровь.

Потому что все сказанное выше – лишь одна сторона медали, или, если угодно, – одно лезвие меча. Главное правило аббатства – не привязываться ни к кому и ни к чему. И если кто-то из воспитанников излишне привяжется к сестре или собрату по Приюту – это катастрофа и для него, и для всего аббатства в целом.

Не все из нас доживают до тех лет, когда можно вернуться в аббатство наставниками или прислать сюда своих детей. А тем, кто не доживает, – не всем дарована удача умереть быстрой и чистой смертью. Гибель на плахе или в камере пыток – вот участь провалившегося агента, все воспитанники Приюта знают об этом и готовы к этому. А чрезмерная привязанность к кому-то из своих помешает оставить его палачам, подвигнет на действия, способные открыть внешнему миру тайны короля или аббатства. А это – хуже, чем предательство. Ибо аббатство – самое дорогое, что у нас есть, оно важнее, чем любовь к определенному человеку.

Однако что-то я призадумалась, а ведь там, похоже, происходит нечто занимательное...»

Пока Хелед, сидя на земле, отплевывался кровью, наставник Дафф лупцевал Лалаге. На сей раз она не могла парировать его удары, да и нечем было, поскольку шест она бросила, так что избивал он ее весьма чувствительно.

– Кто тебя учил такому удару? – Палица уткнулась ей под подбородок, голова Лалаге откинулась назад.

– Никто. – Каким образом она умудрялась в таком положении отвечать, да еще спокойным голосом, уму непостижимо.

– Дура! Это грязный удар! – Брат Дафф крутанул палицу в руке. Еще одно движение – оружие перебьет шейные позвонки или, пройдя сквозь челюсть, уйдет в мозг.

– Да, наставник.

– Ты ничего не поняла! – Дафф, кажется, действительно разозлился. – Грязный – не потому, что нечестный, а потому, что глупый. Это мальчишку-сопляка ты можешь пяткой в челюсть бить, а всякий, кто хоть немного тебя повыше да потяжелее, тебе бы уже ногу оторвал и мордой об землю приложил. – Он отвел руку с палицей и продолжил уже более ровным тоном: – Соображать бы уже пора, что не для борцовских поединков тебя готовят. А если придется драться, надо учиться бить так, чтоб с одного удара обездвижить. Или сразу убить. Лично прослежу, чтоб ты делом занималась, а не дурью маялась.

– Слушаюсь, наставник.

Когда брат Дафф удалился, Лалаге обратила внимание на кровь на подбородке Хеледа и встревожилась.

– Эй! Зубы целы?

– Да ничего, просто губу прикусил неудачно.

Он протянул ей руку, они поднялись. Лалаге невольно поморщилась. Ребра ей брат Дафф не переломал – знал, куда бить, – но по болевым точкам приложил основательно. Пришлось сделать несколько упражнений, чтобы восстановить дыхание.

– Эк он тебя, – сочувственно сказал Хелед.

– Он прав. Наверное... А сестра Нола на нас смотрит.

– Ну и что? Она наставница, хотя боевым приемам редко учит.

– Она другим приемам учит... Вот через год-другой сам узнаешь.

– Ладно. Если брат Дафф прав, то, может, продолжим на шестах?

– Продолжим, – согласилась Лалаге.

Глава 5

Контрабандисты и оборотни

1565 г. от У. К., за четыре года до событий.

Графство Рауди, королевство Михаль

Река Дэль – крупнейшая в Михале, а может быть, и на всем континенте. А раньше по берегам ее располагался замечательный строевой лес, который и составил основу богатства владетелей этих мест.

Это было очень давно, еще до того, как королевство стало империей. И граница королевства тогда проходила именно здесь. До реки, как тогда выражались, были «владения людей». А за реку предпочитали не соваться, потому что об обитателях тамошних лесов рассказывали такое, во что в нынешние времена поверить очень трудно. Даже невозможно. И это притом, что Михаль по количеству историй, связанных с магией, даст фору всем иным государствам. В древности, еще до возникновения единого королевства, его так и называли – «страна колдунов». Не только потому, что люди, наделенные магическим даром, рождались здесь чаще, чем где-либо. В этой обширной стране изобильно встречались существа, формально попадающие под определение «нечисть». Если правда то, что все они произошли от связей Привратника с самками разных зверей, то в здешних лесах и горах он погулял как-то особенно в охотку.

Но когда был основан Хрустальный собор в Астарени и принят Канон, все постепенно переменилось. Нет, за чародеев тогда не принялись, до этого было еще далеко. Но власти не могли допустить, чтоб растущему благосостоянию государства угрожала всякая нелюдь. Что благосостояние создает? Освоение новых пахотных земель, господство на торговых путях, в том числе морских, наличие флота, как военного, так и торгового, рост городов. А чтоб все это осуществилось, необходимо вырубить лес.

О лесных жителях рассказывали многое, но общее было одно – не все они были людьми. А те, что жили за рекой, – и вовсе людьми не были.

Насколько истории о сражениях пограничных королевских войск с лесной нечистью соответствовали действительности, в настоящее время определить затруднительно. А также настолько ли нелюди были так опасны и кровожадны, как говорили. Достоверно, однако, что войны такие были. Лишь после того, как пограничники основательно зачистили левый берег и сумели здесь закрепиться, началось масштабное освоение земель, и вслед за пограничниками в красных куртках пришли лесорубы, плотогоны, пахари и строители. Но вот на правый берег соваться опасались. Слишком было опасно. Долгое время сохранялся паритет – подданные Михаля на левом берегу, на правом – лесные жители: нелюди и те, кто бежал от королевских властей. Рауди в те времена был не городом – какое там! – а просто самой большой вырубкой. Но земли расчистили, дороги проложили, город вырос как-то сам собой, государство было на подъеме – и надо было продвигаться дальше.

О том, как это происходило, летописи упоминали как-то очень смутно и сбивчиво. Но левобережье вплоть до Вьюжного моря вошло в состав Михаля.

Первоначально земли вокруг Рауди принадлежали короне, но при первых императорах, когда гарнизоны передвинулись на правый берег, отданы были во владение одному из заслуженных полководцев, чьи потомки стали зваться графами Рауди. Была ли это награда или наказание – неясно. Город в ту пору переживал расцвет, земли приносили изрядный доход. Но Рауди располагался в большом отдалении от столицы, хлопот, связанных с торговлей и сплавом, было навалом, да и земли долго еще числились приграничными и страдали от набегов из-за реки, особенно когда лес принялись вырубать и там. А кто осуществлял эти набеги – пресловутые нелюди или все-таки изгои, потревоженные в своих разбойничьих гнездах, – дело уж другое. Все нападения были более-менее успешно отбиты, и без поддержки графов Рауди верфи в заливе Хардар, где Дэль впадает в море, не развернулись бы в полную силу. В Рауди, впрочем, тоже строили корабли – речные, ибо Дэль – река судоходная. По этой причине купцы съезжались в Рауди не только со всей империи, но из прочих окрестных стран, город, хоть и провинциальный, славился своими ярмарками и ремесленными мастерскими.

Все это осталось в далеком прошлом. После того как могущество империи сошло на нет, а потом прекратила существовать и сама империя, верфи захирели. Да и нечего особо было туда сплавлять. Ярмарки прекратили свое существование. Доход с земель существенно упал, и графы Рауди покинули родовые владения, дабы вновь служить королю оружием. Спустя несколько десятилетий род был объявлен выморочным. Междоусобные войны, терзавшие Михаль, сами по себе не затронули Рауди, но способствовали углублению общего упадка. Если в прежние годы город оставляла местная аристократия, теперь прочь в поисках лучшей доли потянулись ремесленники. Да какие там заработки – порою в Рауди было просто-напросто нечего жрать. Ибо пахотные земли, расчищенные от леса, истощились. Деревни стали пустеть, а прокормиться охотой, как некогда делали в этих краях, нынче невозможно. Неким непостижимым образом, либо милостью Семерых, Рауди еще сохранился в качестве города, но по общим отзывам это была дыра дырой.

Однако, по сведениям, доходившим до тех, кто держал уши открытыми, в последнее время что-то начало меняться. Король Огирвран делал все возможное, чтоб вывести Михаль из тупика, куда загнали страну предшествующие правители. Для того ему приходилось прибегать к мерам, обычно обтекаемо именуемым непопулярными. Повышение налогов было из них самой мягкой, но неотвратимой. А кто был с этим не согласен, имел шанс ознакомиться с королевскими тюрьмами. Несогласных же было немало. И добро б это были те, кто бросил свои мастерские и земельные наделы, пополнив армию бродяг, шатавшихся по дорогам королевства. Нет, находились среди таких люди знатные и влиятельные. Зашептались о том, что, если Огирвран будет продолжать в том же духе, династии придет конец. Всего лишь зашептались пока, и, возможно, в Астарени этот шепот не был слышен – в столице Михаля, претендовавшей некогда на то, чтоб быть столицей мира, жизнь текла как обычно. Вполне возможно, тамошние жители искренне полагали, что в королевстве царят мир и благоденствие. Но жизнь – она простиралась гораздо дальше Астарени с его дворцами, университетами и легендарным собором. Даже в границах Михаля – гораздо дальше. И там, вдали от столицы, наблюдалась кое-где, как говорят, повышенная активность. Насколько повышенная – надлежало проверить.

По приезде в Рауди Хеледу показалось, что проверка эта – лишняя трата времени. Слухи, пока доползли до Герне, все перевернули и преувеличили. Но он уже успел убедиться, что первые впечатления бывают крайне обманчивы. Следует остаться и понаблюдать.

Он прибыл в город не водным путем, а по старой, еще имперских времен, дороге. Именно дороги делают империю империей, говаривал кто-то из наставников. И вот – империи уж нет, а дорога осталась, и слава Семерым. Была она не то чтоб оживленна, но и не совсем пуста. Пресловутых ярмарок больше не было, а вот базар какой-никакой в городе имелся, где можно было приобрести то, что потребно деревенским жителям в их хозяйстве. А стало быть, двигались по направлению к Рауди торговцы. Те, кто не могли прокормиться от земли, искали промысла у реки. Ну, и сборщики налогов тоже сюда добирались – куда от них денешься? А если таковые имеются, значит, есть и те, кому их охранять – и от кого охранять.

Возникал закономерный вопрос, в каком обличье он должен попасть в Рауди. Заранее было ясно, что выдавать себя за человека богатого и знатного – никакого смысла. Но не стоит осложнять себе жизнь, выдавая себя за бродягу, как это часто делалось в других государствах. При Огирвране с бродяжничеством боролись. Без особого, надо признаться, успеха. Но иногда на местах власти обуревала жажда деятельности, и тогда бездомных, подвернувшихся этим властям, скопом гнали на каторгу, а кто был уличен в злостном тунеядстве не в первый раз, мог и на виселицу угодить.

Так что лучше всего было изобразить мелочного торговца, поспешающего к базарному дню. Из тех, кто не столько наличными грезит обогатиться, сколько обменять свой товар на другой, более выгодный. Конечно, такого стражники защищать не станут. Но и тянуть к допросу – тоже. А уж от разбойничков отобьемся как-нибудь...

Конечно, древлепрославленные леса вдоль дороги исчезли, но за предшествующие десятилетия выросли новые деревья. Не строевой лес, прямо скажем. Хилый березняк, ольховник. На растопку хватит, грабителям тоже есть где укрыться. Но на Хеледа в пути никто не напал. Видно, не столь обнищали местные жители, чтобы польститься на его лошаденку и на товар – иглы, булавки, рыболовные крючки и прочую дребедень, каковой, однако, в деревнях не купишь.

И так потихоньку-помаленьку он дотрюхал до Рауди – унылого и сонного. Поглядеть, во что превратились городские стены, – это ж горькие слезы, их лет двести не подновляли. А с другой стороны – чего их подновлять, не граница здесь уже, а, покуда гражданские смуты близко не подобрались, заранее никто беспокоиться не будет. Ветшающие здания речного порта, сохранившиеся с тех пор, когда в этом здании кипела жизнь. И как это их не растащили по камешку – по кирпичику... Тогда лес уже свели. А камня в окрестностях не водится. Так что возили камень для строительства с верховий Дэль, а вот кирпичи здесь производили, благо мастерские тогда работали... Теперь вот не дымят печи для обжига, глину не копают. А если надо что-то строить – ломают старые дома.

Что еще? Храм Мастера – это уж как водится. Был еще храм Привратника – как же в торговом городе без него, – да сгинул вместе с торговлей. Сгорел, а отстраивать не стали.

После того, как пресекся род графов, земли перешли к их дальней родне, никогда в этих краях не появлявшейся. Довольствовались тем, что прислали своего управителя. Этот управитель, да еще жалкое подобие магистратуры, – вот что являло собою местную власть.

Что в Рауди производило действительно сильное впечатление – это река. Хелед к двадцати годам успел попутешествовать и не предполагал, что большое количество воды, хоть пресной, хоть соленой, может его удивить. Он ошибся.

Среди здешнего упадка особенно подходило слово «мощь». Причем мощь не яростная, а именно такой обычно представляется река человеку, выросшему в горах, а спокойная. Мостов через Дэль в этих краях не было, да и быть не могло – настолько река широка. Согласно многим древним учениям, реки представлялись людям границей между мирами. И, глядя на Дэль, нетрудно было поверить, что там, за колышущейся над сизой водой прозрачной дымкой, и впрямь находится иной мир.

Рауди был выстроен на пологом берегу, правый, противоположный берег был высок, как крепостная стена. И там, в серо-голубой дали, над стеной выступала темная зубчатая кромка. Неудивительно, что для прежних жителей Рауди правобережье было обителью чудовищ.

Но они и тогда умели побеждать свой страх. Говорят, были времена, когда поверхности воды близ Рауди не было видно – все закрывали бревна, сплавлявшиеся вниз по реке... А потом ее закрывали паруса, когда развилось речное судоходство.

Теперь о сем напоминало лишь несколько грузовых барок, пришвартованных у правого берега, да рыбачьи лодки. Климат в Михале мягкий, даже зимой почти не бывает снега, и навигация на реке – круглый год. Сейчас тепло, и, если бы не ранние закаты, могло бы показаться, что все еще лето. Однако осень уже наступила. Данное обстоятельство, а также наличие барок у причала возвращало Хеледа к мысли о том, зачем он здесь находится.

– Эй, парень, чего вытаращился? Никогда такой реки, как наша Дэль, не видал?

Спрашивал подошедший мужик лет сорока, высокий, широкоплечий, с соломенными волосами и бородой. Рукава рубахи закатаны, поверх нее – грубошерстная долгополая безрукавка цвета толченого кирпича, штаны заправлены в сапоги.

– Примерно так... Только меня другое зацепило. Говорили – вокруг Рауди лес весь повывели. А вон на той стороне – не лес ли?

– Ну, лес. Так это ж на той стороне. Как врезались туда когда-то, с берега отошли и остановились. А потом и невыгодно стало. Вот и стоит, как стоял.

– Понятно. А ты, сударь, видать, из местных будешь?

– Из местных... только не из сударей я, управителю баронскому служу. А ты, парень, торгуешь чем или как?

– Торгую по мелочи. Приехал на базар, а вот ежели знающий человек объяснит, кому товар оптом сбыть, отблагодарю с выручки...

– Молодой, а соображаешь. Остановился где? В «Голове кутхи»?

Так назывался единственный в городе постоялый двор.

– Там, где ж еще?

– Жратвой там особо не похвастаться, но пиво хозяин варит приличное.

– Так отчего ж не выпить, если оно приличное? А за обедом и поговорим.

Пиво и впрямь оказалось вполне себе, и народу в «Голове кутхи» к вечеру собралось больше, чем можно было предположить, глядя на сонные улицы Рауди. Жрали рыбу – а что еще в Рауди жрать? – запивали пивом. Нового знакомца звали Боско, он, как и сказал раньше, работал на управителя баронов Мауренгов. Служил начальником охраны.

– А я думал, тут у вас тишь да гладь, – сказал Хелед, заказав новый кувшин. – Иначе бы в одиночку сюда не поперся. Ан вон выходит... охранять надо!

– Обычно так и есть. Тишь да гладь. Иначе сидел бы я здесь с тобой! – Боско с шумом сдул пену с кружки. – А бывает, что и мечом помахать приходится.

– Что за напасть? Разбойники, что ли?

– Вроде того. Велеисы.

Хелед недоуменно поднял брови.

– Не знаю такого слова.

– То-то же... Это, парень, все из-за местной темноты и дикости. Я сам, когда сюда приехал, едва не припух. Прикинь, они ж здесь до сих пор в лесную нежить верят!

– Это как?

– Ну, будто бы в прежние времена здесь всяческая нелюдь обитала – и душители речные, и кровопивцы, и оборотни, и будто бы пограничники королевские не всех извели. Мол, затаились они там на берегу и пакостят. Провиант воруют, баб, детей, а то и на прямой грабеж идут.

– А эти... как ты их назвал? – здесь при чем?

– Погоди, парень, я к этому веду. Будто бы человеческих детей они воруют, а своих подсовывают, чтоб они в людских домах кормились. Велеисы – так по-здешнему эти подменыши называются. Я поначалу как прослышал, что они здесь орудуют, ржал, как конь... а потом, как пожил здесь, смекнул, в чем дело. Потому как, если бы в одних суевериях зло было – вызвать жреца из столицы, отслужить молебен, а всех, кто про нежить бубнить продолжит, высечь на площади, и всех дел. Так я поначалу и посоветовал господину Шухе, нанимателю моему. Но не все, видишь ли... как тебя... Фаль? – так просто. Давно уж всякая сволочь смекнула, что местные за свою веру языческую держатся, как блохи за собаку. И пользуются. Врут про себя, что они эти самые велеисы и есть, от стрелы, от клинка заговоренные, что хотят, то и творят, отбирают добро у всяческих дураков.

– А ты, стало быть, не дурак.

– За что и страдаю. Не могу ж я позволить грабить склады хозяйские! Для того меня и наняли. И сам нанимаю ребят покрепче, ежели такие сюда забредают. А велеисы эти, сволочи, застращают рыбаков да углежогов, чтоб те им приют давали, и набегают. Не на склады, так на барки или обозы...

– Чего ж твой хозяин у господ своих, у баронов этих, солдат не попросит?

– Было дело. Приходили баронские стражнички. А смысл? Велеисы на тот берег уберутся и по лесам попрячутся. Не хуже, чем та самая нелюдь, за которую они себя выдают. В тамошних чащобах сам Привратник ногу сломит. Стражники побродят-побродят и назад уберутся, кормить-то городу их не с чего. А нам потом опять самим париться приходится. Усек?

– Вроде как усек, только я одного, дядька Боско, не понимаю – чем же они, эти велеисы, от обычных воров-разбойников отличаются? С чего люди верят, будто они зачарованы?

Вопрос, похоже, озадачил Боско. Прежде, чем ответить, он не только приложился к кружке, но и прожевал рыбину, закусив ее ноздреватым серым хлебом.

– Вот сразу видно, что сам ты не местный. Здешнему кому скажи – я нелюдь, он тебе сразу и поверит.

– Должны ж быть какие-то приметы, иначе любой бы мог за подменыша сойти.

– Вообще-то любой и может. Они говорят – мы средь людей жили, обличье людское обрели, а все же приметы есть. Остались от тех времен, когда велеисы и оборотни и впрямь здесь были. Вот жулье нынешнее те приметы на себя и приспособило. Ну, птичьи лапы вместо ног они себе приставить не могут. А колчан на пузе таскать, а не на спине – это пожалуйста. Потому что велеисам так положено. Или застежки на одежде на бабьей стороне делать, а не на мужской. Еду для виду не солят, потому как нежить, говорят, соли не переносит. Уловки, как видишь, нехитрые, а на простаков действуют. А ты что, парень, любопытствуешь? Неужто решил к ним в ватагу податься? Не дури, лучше уж к нам в охрану поступай.

– Да хлопотное это дело, дядька Боско, – что охранником, что грабителем. По лесам сигать или по кустам скрываться, а выгоды чуть. Опять же еду не солить... не люблю я пресного.

Боско расхохотался.

– Ну, сказанул! Не так уж мы и сигаем по лесам, только от причалов и складов их гоняем, а дальше – дело не наше. И заработать здесь можно не меньше, чем по базарным дням мелочной товар сбывая... особенно в такой глуши.

– Это верно... – вздохнул Хелед, – в нынешние времена нашему брату тяжко приходится. А что делать, сызмальства меня к этому ремеслу приставили, ничего иного я не умею. Да ты мне вроде как обещал назвать людей, кому товар можно сбыть.

– Не много таких людей в Рауди, малый... Скафти, лавочник, что за старой смолокурней живет, да вдова Дамарис – она всякое ремесло ведает... от повивального до портняжного... эх, какая женщина, из-за нее одной можно в этом городишке торчать. Я, ежели захочешь, сам тебя к ней провожу. А лучше всего, конечно, перемолвиться с Шухой, нанимателем моим. А вот и он сам.

В дверях воздвигся тощий невысокий мужчина в зеленом кафтане с двумя рядами металлических пуговиц (не иначе как для нежитей и для людей). Вострый нос и столь же вострый подбородок, жидкие волосы прилипли к черепу, глаза скошены к переносице, но взгляд их почему-то мешает относиться к нему пренебрежительно.

– Эй, Боско, опять дела в небрежении? – Голос у него был пронзительный, несколько в нос. – Иль позабыл, где тебе нынче нужно быть, вместо того, чтоб пиво дуть со всякой сволочью?

Боско подобный тон ничуть не смутил. Он хорошо помнил, что Шуха – только управитель, а вовсе не хозяин.

– Отчего же в небрежении? – спокойно возразил он. – Сам же сколько раз твердил, что прямая моя обязанность – каждого приезжего-постороннего на заметку брать и расспрашивать со всем тщанием. Что я и делаю. И отчего же непременно со сволочью? Это Фаль – хороший парень, мелочной торговец, был бы еще лучше, если б на службу к нам поступил...

– Истинно так, именно это господин Боско мне и говорил! – подхватил Хелед. – Да только товар я бросить не могу, иначе выйдет разорение. Вот если бы вы, господин Шуха, мне милость оказали, и вам была вы выгода, и мне...

– Отстань, парень, – Шуха отмахнулся, – не до тебя мне. Может, завтра... или послезавтра, ежели все хорошо пройдет. Пошли, Боско, ты мне нужен.

Тот развел руками – ну, извиняй, Фаль, так получилось – и выбрался из-за стола, предоставив собутыльнику расплачиваться.

Хелед так и сделал, но покинул зал не сразу, допивая кружку с самым сокрушенным видом.

Однако он был доволен. Похоже, этот долгий путь проделан все же не зря. Если отбросить все эти украшения разговора по части нежити, сведения уловлены весьма полезные.

Итак, грабители – как бы они себя ни называли – регулярно тревожат захолустный город, где торговля и ремесла в полном упадке. Стало быть, здесь есть что грабить. Отнюдь не имущество горожан. Боско выразился вполне определенно. Целью грабителей являются склады, барки и обозы.

Управителя господ Мауренгов все это беспокоит настолько, что он нанял постоянную охрану и распорядился подвергать проверке всех приезжих. А также обращался к хозяевам прислать военную помощь (что, заметим, ощутимой пользы не принесло). Что характерно – прибывали сюда баронские стражники, не королевские солдаты, от которых, возможно, толку было бы поболе.

То есть склады, барки и обозы полнятся чем-то, о чем представителям королевской власти ведать не желательно. И вывозятся некие грузы вниз по реке, а там перегружаются на корабли, вошедшие в низовья Дэль со стороны моря, минуя Хардар. Беспошлинно. Скорее всего, это зерно. Михаль, несмотря на свои внутренние неурядицы, все еще, благодаря пресловутому мягкому климату, остается житницей континента, а земли в королевстве не везде запустели, как в Рауди. Только пошлину на вывоз хлеба Огирвран сильно поднял. Те, кто контролируют дороги к пристаням Рауди и перевозки по реке, могут весьма обогатиться в ущерб королевской казне. Разумеется, выгода от этой незаконной торговли подпитывает лишь тех, кто к ней причастен, а не всех местных жителей – оттого-то Рауди по-прежнему в упадке. А это обидно. Будь оно поближе к столицам, донесли бы на нарушителей закона, куда следует. А здесь, в глуши, предпочитают непосредственно грабить. А все разговоры о нежитях и нелюдях, как справедливо подмечено, чтоб морочить простакам головы.

И Привратник бы с ними со всеми; контрабанда – не та проблема, которой бы стало заниматься аббатство. Но есть предположение, что это лишь одна сторона дела.

Барки с грузом идут вниз по течению. А обратно, на веслах, они что же, пустые возвращаются?

Может, и так. Если владельцы кораблей расплачиваются за груз наличными деньгами. А если неким иным товаром, который так же необходимо скрывать, как незаконный вывоз зерна?

Лейра сейчас на подъеме, и во многом – благодаря слабости Михаля. Садалану выгодно, чтоб подобное положение сохранялось как можно дольше. Для этого он способен снабжать оружием тех, кто недоволен политикой Огирврана. Весь вопрос – ограничится ли он этим?

Если Садалан войдет в сговор с мятежными баронами и войска Лейры вторгнутся в Михаль, это изменит сложившийся баланс силы в регионе. А это напрямую затрагивает соседей Лейры, в первую очередь Герне. И тут аббатство Семи Богов должно заняться тем, чем оно в первую очередь занимается, – защитой интересов гернийской короны. Для чего Хеледа сюда и прислали.

Стало быть, спать сегодня не придется, ибо из поведения господина Шухи непреложно следует: нынче у здешних деловых людей ожидается работа. А вот что именно предстоит: прибудет ли обоз, чей груз необходимо перегрузить на барки, или, наоборот, с реки доставят нечто на склады – это и предстоит проверить.

В любом случае Шуха опасается нападения, поэтому ему нужно, чтоб Боско был трезв и бдил вместе со своими подчиненными. Потому как местные жители, какими бы темными и невежественными они ни были, вряд ли слепы и глухи. И виллисам, или как там здешние грабители называются, наверняка уже послано известие... Верят ли здешние в нелюдскую природу грабителей или не верят, неважно. Какой-то доход они с этого круговорота беззакония имеют.

А что? Нормальная жизнь...

Расспрашивать местных при таком раскладе нынче вечером не стоит. Лучше посмотреть самому. Не столь велик город Рауди, чтобы Хелед не увидел, что там творится. Даже ночью.

Осенние ночи темны в любых краях, а тем паче – здесь, где уличного освещения не знали даже в наилучшие для города времена. Но всякий воспитанник Приюта приучен видеть в темноте. От этого, бывает, многое зависит.

Перво-наперво Хелед решил спуститься к реке – и не ошибся. Ночью у причала оказалось больше народу, чем днем. У берега встали два гребных судна, и грузчики стаскивали по сходням тюки и ящики. Определенно тяжелые. Обычные речные баркасы, может, разве что побольше тех, что Хелед видел днем. А чего еще ожидать – иностранные корабли так далеко вверх по Дэль пониматься не станут.

На песке топталось десятка полтора крепких, неплохо вооруженных ребят. Палаши, клевцы, арбалеты. Вообще-то Михаль спокон веку славился своими лучниками, но, видно, Боско и его подчиненные предпочли подчиниться веяниям времени.

Хелед не склонен был их недооценивать – мол, я крут, а это всего лишь провинциальные охранники. Грабители здешние не позволяют им расслабляться. Они в темноте, может, и не видят, зато вон факелы палят. Сам-то он считал, что в ночной драке факелы годятся в основном в качестве оружия. Но уже сейчас понимал, что для человека его профессии лучше всего обойтись без драки – хоть ночной, хоть дневной.

Он схоронился за вытащенной на песок рыбацкой лодкой. Хоть какая-то польза от этих факелов – они слепят, охранники не видят того, что за пределами круга света. Ага, господин Шуха тоже здесь. Упер руки в боки, тощие ноги утопают в песке по щиколотку. Надзирает.

Вот он аккуратно пересчитал все, что грузчики повергли на причал. Достал из кармана широких штанов навощенную дощечку, сверился с какими-то заметками, черканул по дощечке стилом. Просто умилительно видеть подобную добросовестность. Особенно если учитывать, что тут имеет место незаконный товарообмен, а может быть и государственная измена. Правда, если подумать, в таких вопросах добросовестность играет еще более значительную роль, чем при честных занятиях. Хорошо бы он еще и проверил тут же содержимое ящиков, да только он, видимо, успел сделать это раньше, еще до разгрузки. Что делать – он не подписывался облегчать Хеледу задачу.

Что ж, проверим на складе. Наверняка они сейчас потащат груз туда. Не верится, чтобы баронские обозы поспевали прямо к прибытию товара, да и вывозить груз ночью по суше вряд ли кто будет.

Тут Хелед не ошибся. Шуха о чем-то коротко переговорил с коренастым мужичком – обладателем основательного, что называется, икряного брюшка. Оба согласно закивали. Похоже, икряной отвечал за доставку груза в Рауди, и получатель остался доволен работой. Так что пузатый двинулся обратно по сходням – гляди-ка, даже и отдохнуть в городе не захотел, значит, есть основания, а Шуха махнул грузчикам – несите, мол.

Те поволокли груз дальше по берегу. Утащить все сразу они не могли, поэтому охранники разделились. Часть отряда во главе с Боско двинулась вместе с грузчиками – и Шухой, прочие сторожили оставшиеся ящики.

Хелед, держась в стороне, двинулся за процессией. Пусть проводят куда надо, а он подождет до рассвета. К утру все так или иначе закончится. Каким бы добросовестным ни был управитель Шуха, его подчиненные явно жаждут поскорее развязаться с работой. Поспешают. Несмотря на темноту, а стало еще темнее, чем было, – небо тучами заволокло, звезд не видно.

Склады находились в некотором отдалении от причала. Крепкие, прочные строения, каких немного в нынешнем Рауди. Хотя и не новые, однако ж на кирпичи не разобрали, обнесены бревенчатой оградой.

В тени ограды они и затаились – те, кто вылетел на Шуху и его спутников, прежде чем управитель успел закрыть ворота. Хелед заметил засаду раньше, чем Боско, но предупреждать не стал – не его это дело. Он залег за песчаным холмом и стал наблюдать.

Забавно, но они-то как раз стреляли из луков. Хранители традиций, мать их, да еще в темноте. И неплохо стреляли. Но и Боско не даром ел при Шухе свой хлеб (и чужой – за счет приезжих).

– Велеисы, – басовито взлаял он. – Рассредоточиться!

Верно – как Боско и рассказывал, колчаны у этих парней были перетянуты со спины на грудь. Была ли одежда запахнута не на ту сторону, Хелед рассматривать не стал. Это не важно, важно другое – темнота им не мешает, двое из команды Шухи уже упали, а вот ответные выстрелы пока не дали эффекта. Боско прикрывал своего работодателя, пока тот отпирал замок на воротах. Если они укроются за оградой, то отобьются. Правда, это несколько осложнит жизнь Хеледу.

Но до того случилось нечто, способное осложнить жизнь другим. Или облегчить. Как посмотреть. Тучи, прежде упорно слоившиеся над затянутой туманом рекой, наконец разверзлись, и хлынул дождь. Ледяной и колючий. Осенью такое всяко не в радость, но сейчас главным было то, что сражающиеся потеряли возможность стрелять. Шуха, воспользовавшись моментом, распахнул ворота:

– Заноси! – Грузчики потянули внутрь свою ношу. – Боско, быстро к причалу! Скажи своим, пусть остатний груз сюда несут!

– Мы к тебе в грузчики не нанимались, а вот то, что эти уроды могут на наших напасть... Эй! – Он окликнул кого-то из своих бойцов, и они побежали обратно.

Что ж, оба мыслят верно. Разбойники вряд ли станут штурмовать палисад. Прямой резон вернуться им за оставленным на берегу товаром. И для Боско важнее – помочь своим людям отбиться, а не сохранить хозяйский груз. У Шухи, разумеется, другие приоритеты.

Но пока что управитель был занят тем, что загонял своих людей под защиту стен. Кто-то из людей Боско остался оборонять склады.

Велеисы разделились – их было меньше общим числом, чем людей Шухи, но зато все – воины. Хотя их предводитель (кстати, Хелед так и не определил, кто он) и не отличается великим умом, но может себе позволить перебросить часть своих на берег.

Хелед последовал за ними, предполагая, что сможет извлечь из ситуации какую-то пользу. Охранники были предоставлены самим себе – барки отошли от берега и уходили прочь вниз по течению. Может, охранники и разбежались бы, но велеисы им этого не позволили. И под дождем они схватились врукопашную. Проследить за развитием дальнейших событий стало затруднительно, и не только потому, что дождь мешал обзору. Хеледу пришлось оставить позицию наблюдателя. Не по своей воле, конечно, – просто один из велеисов, рассчитывавший обойти охранников сзади, его заметил.

Хелед был готов к такому повороту событий и, разумеется, не явился на берег безоружным. Меча у него не было – помимо того, что это запрещалось законом, мелкий торговец, таскающий при себе меч, был бы слишком подозрителен. Но вот нож для самозащиты честному торговцу никак не зазорен, и ордонансы Огирврана не оговаривают, какой длины этот нож должен быть. С тем, что прихватил с собой в дорогу Хелед, вполне можно было справиться и с меченосным противником (и это еще не учитывая припрятанных в рукавах метательных ножей). Когда грабитель набросился на него, Хелед не стал кричать: «Парень, ты ошибся, я не стражник, а просто так, мимо шел», а ушел от удара, изготовившись перейти к нападению.

К его удивлению, это оказалось не так-то легко. Велеис, на вид довольно нелепый – с паучье длинными руками и ногами, с по-дурацки перетянутым на грудь колчаном, – был ловок и быстр. И это притом, что меч его выглядел слишком тяжелым для человека подобного сложения. Хелед и сам предпочел бы таким не драться. А этот бледный светловолосый парень (впрочем, сейчас мокрые волосы казались серыми), играл своей железякой, ровно перышком. Не зря Боско опасался нападения, ох не зря. И вовсе не притворялся, что ему нужны люди. Похоже, потери в его отряде происходят регулярно. Что ж, если мы еще не сталкивались с велеисами – так и велеисы пока не сталкивались с воспитанниками Приюта...

На первый взгляд, велеис в выигрышном положении. Хелед не мог выбить у него меч, единственная возможность победить противника – заставить открыться и достать лезвием. Только не было еще случая, чтоб Хелед не сумел изыскать подобную возможность, иначе не ходил бы по земле.

Разбойник не столь виртуозно владел приемами боя, но ему постоянно удавалось ускользать от клинка Хеледа. Он именно что скользил, словно бы проскакивая между струями дождя, как будто это была некая завеса, в которой иной человек запутался бы. А этот колчан на груди – похоже – не такая уж глупость. Он вполне способен служить щитом. В какой-то миг Хелед сумел приблизиться на расстояние удара, но, уже выбросив вперед руку с клинком, он увидел, как сверху летит меч велеиса, и едва увернулся.

Даже почти не увернулся. Лезвие тяжелого меча не коснулось руки, но перерубило нож Хеледа у самой рукояти. А самому ему пришлось, откинувшись назад, перекувырнуться, иначе бы меч велеиса снес ему голову.

Теперь Хелед разозлился. Впервые за долгое время. До сих пор он не дрался в полную силу. Не хотел, чтоб окружающие видели, что он умеет. Но иного выхода не оставалось.

Из-за того, что он лишился оружия, Хелед вынужден был отступить – и столкнулся с Боско.

– Эй, парень, ты как сюда впутался?

– Да я ничего, дядька Боско... вышел голову проветрить с перепою, а тут это...

– Врешь ты все... – Боско тяжело дышал, левый рукав у него набухал кровью. – Я ж видел, как ты с Анаи, главарем ихним, махался, если б не видел, пришиб бы тебя заодно...

– Да ты что... – Хелед был озабочен не столько тем, что Боско его заподозрил, как тем, что его противник – Анаи? – не нападает. Тот как будто выжидал чего-то? Или увидел?

Так и есть. Шуха и пятеро охранников бежали со стороны складов, и Анаи повернулся к ним. Привратник побери! А Шуха-то тоже вооружился! Нет, не мечом, это было б уже чересчур. В руках у него был пулевой арбалет новейшей конструкции, один из тех, кому дождь не помеха.

Помехой оказалось несовершенство во владении оружием. Шуха выстрелил, но промахнулся, а вот Анаи проскользнул – протек вперед неуловимым движением, легко преодолев разделявшее их расстояние. Боско, сообразив, что сейчас произойдет, бросился наперерез, успел зацепить лезвие меча Анаи. Поэтому тот не разрубил управителя пополам, а лишь сильно поранил. Но и этого было достаточно, чтоб Шуха рухнул на песок. Велеис же развернулся навстречу Боско, в то время как его соратники схватились с остальными стражниками.

Боско был, как выяснилось, очень неплохим бойцом. Но он уже получил ранение, и, возможно, более серьезное, чем хотел это показать, – Халед видел это по его замедлившимся движениям. Но то же самое видел и предводитель велеисов. При обычном соотношении сил он бы уступил Боско, однако сейчас напирал неостановимо.

Каким бы пьяницей, лентяем и болтуном ни был Боско, наемником он был честным. Он подрядился защищать баронского управителя – и защищал его, хотя Шуха уже истекал кровью, да и сам Боско почти выдохся. Он бы не выстоял, если бы в левый бок Анаи не вонзился нож и тот не согнулся напополам.

Хелед досадовал. Он метил в сердце, но то ли в темноте взял правее, то ли Анаи был невероятно живуч, и вместо того, чтоб тут же и свалиться, развернулся и бросился на того, кто его ранил. Однако теперь он не был столь же быстр, как прежде, и Хелед успел переметнуться к Боско и остальным.

– Ты... – просипел Шуха, – от его светлости...

Хелед не стал ни возражать, ни отрицать, тем более что понятия не имел, о какой светлости идет речь.

– Забирайте Шуху и барахло и отходите! Дай меч, я прикрою!

Возражений в духе «с какой это стати какой-то коробейник здесь распоряжается» не последовало. Вероятно, Боско слышал слова управителя и сделал некие выводы. Он перебросил свой меч Хеледу, подхватил Шуху и велел своим отступать.

Анаи, не вырывая из раны метательный нож, прыгнул. Он, без сомнения, намеревался бить сверху, даже если Хелед сумел бы парировать, клинок Боско, менее мощный, чем у велеиса, не выдержал бы удара.

Ах, как верно учил брат Дафф – никогда не стоит бить в прыжке, когда имеешь дело с противником, который смыслит в боевых искусствах.

Меч Боско, хоть уступал длиной и весом, был все же хорош. Отличная сталь, слегка изогнутое лезвие – похоже, работа с Лунных островов, в лучших традициях, не нынешний новодел...

Когда Анаи рухнул на землю, у него не было обеих ног. Ниже колен. Он был еще жив и если б носил оружие не такое тяжелое, то сумел бы оказать сопротивление. А так – он не смог нанести последнего удара, и у живучести его был предел.

Но Шуха тоже умирал, когда Хелед вернулся на склад. Перед ним расступились, косясь на два меча, которые он нес, – заимствованный у Боско и вынутый из руки велеиса. Первый Хелед вернул хозяину, второй воткнул в дощатый пол – перед тускнеющим взором управителя.

– Храните меня Семеро, – хрипло прошептал Боско.

Никто не отозвался.

Хелед нагнулся к управителю – понимал, что тот хочет сказать нечто, но не имеет сил приподнять голову.

– Передай его светлости... оружие прибудет в Пресинан вовремя... я сделал все, что мог... но нам нужно больше людей... остальное сделают Мауренги...

– Обещаю, что все передам, – ответил Хелед.

Шуха закрыл глаза. Хелед сделал шаг в сторону, уступая место Боско. По идее, следовало бы позвать за жрецом, но это уже не его забота. Забота у него другая. Эти люди и впрямь поверили, что он приехал инспектировать их с проверкой. Но пока неясно, хорошо это или плохо. Нападать на него немедленно вроде не собираются – и то хлеб...

Он вышел со склада. Не то чтоб ему неловко было ловить испуганные или озадаченные взгляды. Но Хелед не был уверен, что велеисы после гибели своего предводителя отступили. Нападение могло повториться.

Не было слышно ничего, кроме шума дождя, часовые тоже не подавали знаков тревоги. Можно было обдумать услышанное.

Пресинан. Замок герцога Ратиаса, троюродного брата короля Огирврана. А Мауренги, если память не изменяет, являются его вассалами. Вот, значит, как. Не вторжение из Лейры. Его светлости кажется, что Огирвран засиделся на престоле. Это особенно любопытно, учитывая, что Ратиас – только третий по степени наследования. Ну, предположим, девочка-племянница – как же ее зовут-то... еще маленькая, и вряд ли кто с ней будет особо считаться, но все-таки при наличии у Огирврана взрослого и вполне дееспособного сына... Намерения Ратиаса свидетельствуют либо о крайней глупости, либо о том, что у него есть основания рассчитывать на корону. У него есть сторонники как за пределами Михаля, так и в королевстве, и настроены они весьма решительно.

Так или иначе, в аббатстве должны узнать о положении дел как можно скорее. С рассветом Хелед отправится в обратный путь. Собственно, уже и рассветает, небо серое, а не черное, наверное одного цвета с рекой. Дождь почти прекратился, но ветер с Дэль напоен сыростью. Как раз путь вниз по Дэль был бы наиболее удобен, но отправляться по реке из Рауди нельзя, иначе здешние тут же смекнут, что он держит путь не в Пресинан, а вовсе даже в противоположную сторону.

У него была задача, которую следовало незамедлительно решить, и это был отличный повод отставить мысли о том, чего он вспоминать не хотел. О том, как он решил все-таки выдернуть из трупа Анаи свой нож – уж больно удобен был! – и споткнулся об отрубленную ногу. Башмак слетел с нее, и Хелед отчетливо увидел вместо ступни огромную птичью лапу.

Глава 6

Гаремные обычаи

1566 г. от У. К., за три года до событий.

Крепость Данкайро, Гадар, Лунные острова

– Пусть заходит, – брюзгливо сказал старший Хранитель Тишины при обители покоя марзбана и махнул мясистой рукой, унизанной кольцами до самых ногтей.

Подобное поведение вовсе не свидетельствовало о том, что он чем-то недоволен. Он всегда так разговаривал, за исключением тех случаев, когда беседовал с самим марзбаном – да продлит Нгай всемогущий его дни до тысячи лет! Младший Хранитель это прекрасно знал и, не откладывая, хлопнул в ладоши.

Тот, кто вошел, звания Хранителя Тишины еще не удостоился, но, конечно же, лелеял такую надежду, как и все, кому выпало служить при обители покоя. Содержание Хранителей – и денежное, и то, что выдавалось зерном и винами, – было гораздо выше, чем у их собратьев, и это не говоря о том, что Хранители Тишины имели прямой доступ к марзбану, – где еще найдутся столь счастливейшие из смертных? Но пока что он довольствовался тем, что просматривал товар, доставляемый на остров поставщиками, а отобранное предоставлял на осмотр Хранителям. В общем, должность была чрезвычайно ответственная, снискавший милость мог взлететь высоко, но известно было немало случаев, когда допустивший ошибку лишался головы.

Товар он толкал перед собой, дабы не споткнулся. Поставил пред очи Хранителей и совлек покрывало.

Старший Хранитель хмыкнул и покосился на своего помощника. Тот кивнул, всем видом показывая, что разделяет скептицизм начальника. Нет, девица была достаточно молода – хотя у этих светлокожих трудно точно определить возраст. Но ее внешность, достаточно привлекательная, надо признать, хотя и на любителя, человека, знакомого с историей Лунных островов, заставила бы насторожится. Эти светлые, почти бесцветные волосы, эти голубые глаза... Увы, сиятельный марзбан – да сравниться его сила с мощью тысячи быков! – такими не брезгует, наоборот...

– Из местных? – на всякий случай осведомился младший.

– Да хранят нас от этого Творец и Нгай! Я купил ее у ферлоха Дзеруби.

– Это достойный мореплаватель, но...

– Без изъяна, проверено, – поспешил заверить вошедший. – Да вы, почтеннейшие, сами взгляните.

Он сдернул с девушки длинную просторную рубаху, составлявшую всю ее одежду. Она вздрогнула, инстинктивно прикрылась руками – и получила по рукам тростью. Осмотр не выявил никаких внешних изъянов. Да, грудь могла бы быть попышнее, живот и бедра – более округлыми. Но, если правильно кормить, это поправимый недостаток. Возможно, некоторые мужчины сочли бы привлекательным именно такое тело – лишенное жира. Да только Хранители Тишины мужчинами не были. Равно как тот, что привел девушку сюда. При обители покоя допускались служить лишь те, кто лишились признаков мужественности в раннем детстве. Что давало им основания презирать тех, кто был подвержен мужским слабостям. Впрочем, женщины не стоили даже презрения.

Поэтому новая невольница для гарема марзбана была осмотрена с привычной добросовестностью, но без всякого интереса. Она оказалась девственницей – ферлох Дзеруби не посмел подсунуть порченый товар, хотя безоговорочно доверять капитанам и владетелям малых островов не следовало. Но основным критерием для отбора в гарем была все же не девственность, и не красота, и не здоровье, хотя все это было необходимо.

После предварительной проверки должна была начаться главная. И ее Хранители Тишины тем более не могли доверить ни работорговцам, ни младшим евнухам.

Огонь специально для этой цели не понадобилось разводить. В помещении не было очага, но зато стояли жаровни – и для обогрева (здесь, несмотря на множество плотных занавесей, гуляли сквозняки), а главным образом для воскурения благовоний. Ибо приличия требовали, чтоб Хранители обоняли приятное благоухание. Ну и для других целей эти жаровни тоже можно было употребить.

Младший Хранитель – его звали Дубан – извлек специально заготовленный для этой цели медный прут с деревянной рукоятью, дабы руки не обжечь, обмотанный тряпьем. Положил его на жаровню, дождался, пока тряпье не загорится. Закупщик Шахва дернул девицу за волосы, чтоб она подняла голову, ухватил за плечи, чтоб не отскочила.

Старший Хранитель Юнан бдительно следил за их действиями.

Юнан, приблизившись, поднес огонь к лицу невольницы. Не так, чтоб обжечь – и даже чтоб она могла ощущать жар, но так, чтоб хорошо видеть ее глаза.

Глаза, в которых отражалось пламя.

И только. Зрачки не расширялись, и она не делала попыток зажмуриться, как обычно поступают люди, смотрящие на огонь.

Убедившись в этом, Дубан вернул факел на жаровню, плеснул на него водой, чихнул от дыма, примешавшегося к курениям.

– Продолжай, – сказал Юнан. – Хотя... погоди. Она понимает мерхитан?

– Нет, господин мой, – отозвался Шахва. – Только варварское наречие материка.

– Оно и к лучшему. Так продолжай же, о Дубан!

Теперь младший Хранитель Тишины вытащил из-за пояса длинный кинжал и вернулся к невольнице. Замахнулся. Любой человек при таком движении если не попробует защититься, то отшатнется.

Девушка не шевельнулась.

Острие кинжала приблизилось к ее лицу, почти касалось глаза. Оба Хранителя Тишины знали – какой бы сильной волей ни обладал человек (хотя, казалось бы, откуда взяться сильной воле у жалкой невольницы?), при подобных обстоятельствах тело выдаст, что испугалось. Так оно устроено, глупое человеческое тело. Иначе невозможно, за единственным исключением.

Девушка не закрыла глаз. Не двинулась, не мигнула.

– Может, эта дочь пятнистой змеи настолько тупа, что вовсе не знает страха и боли? – с досадой провозгласил Дубан и, чтобы проверить эту догадку, слегка ткнул ее острием кинжала. Но не в лицо – в руку. Она вскрикнула, залепетала что-то невнятное, слезы полились по ее щекам, а на руке выступила кровь.

– Прекрати, о сын безмозглого! – приказал Юнан. – Ты испортишь ей кожу. Что скажет сиятельный, когда увидит порез?

– Значит ли это, господин мой, что ты счел эту жемчужину достойной обители покоя? – заискивающе спросил Шахва.

– Она прошла проверку, вот и все, проводи ее в первый покой, к тем, что ожидают. Пусть ее пристойно оденут и накормят.

– Погоди, господин. Под каким прозвищем я должен передать ее Сабахи?

– И верно, – сказал Дубан. – Надобно записать ее в реестр.

– Пока сиятельный не изъявил своих желаний, назовем ее как-нибудь попроще. По погоде, например. Что у нас там, снаружи?

– Жарко, господин мой, ветер с юга...

– Вот так и назовем – Темал, южный ветер. А теперь исполняй, что тебе велено.

Шахва, наскоро напялив на Темал ее одежду – стараться не стоило, все равно это тряпье выбросят, – вывел ее в длинный коридор, ведущий к первой обители. Там старуха Сабахи, глава прислужниц, должна была проследить, чтобы новоприбывшая получила постель, пристойную одежду и пропитание. В гаремах иных властителей к новым невольницам нередко приставляли наставников из евнухов или опытных старух, дабы обучать их пению, игре на музыкальных инструментах, танцам и стихосложению. Так было и здесь до нынешнего марзбана.

Теперь в этом не было необходимости.

Все женщины, призванные услаждать плоть марзбана Бургибы, были слепы.

* * *

Данкайро, резиденция правителей Лунных островов, была заложена свыше полутора тысяч лет назад исключительно в оборонительных целях. С тех пор крепость не раз перестраивалась, и вряд ли ее можно было бы называть только крепостью. Но оборонительные функции все равно сохранялись. Ибо всем известно – на Лунных островах живут варвары.

Устойчивое словосочетание «варвары с Лунных островов» возникло задолго до мерхитского нашествия, даже до возвышения Михаля. Тогда так называли здешних пиратов, порой поступавших на службу к флотоводцам с континента, но никогда не оставлявших своих обычаев и поклонения Луне, что для почитателей Канона было совершенной дикостью. Но всякий, кто взял бы на себя труд поинтересоваться историей, с изумлением узнал бы, что предками мореходов– островитян были степные кочевники.

Тогда в обитаемом мире властвовала Союзная империя, и варварами ее надменные жители называли своих степных соседей. Не без основания, надо признать. Жестоки и яростны были степняки, но имперцы научились с ними справляться, опутав их интригами, сея рознь между кланами, а старших сыновей племенных вождей забирая на службу императорам. Шли века, степь слабела, империя продвигалась все дальше, вытесняя степняков с пастбищ, моря их голодом, подстраивая междоусобные войны и высылая против ослушников карательные отряды.

Так было, пока прославленный вождь Тогон не объединил разрозненные племена и не объявил войну империи. Армия, привыкшая к легким победам над горстками дикарей, стала терпеть поражение за поражением. В империи вздохнули с облегчением, когда Тогон, страдая от старых ран (да и годами был он весьма немолод), передал власть военного вождя младшему сыну – Данкайро. Старший сын – Шагара, как было исстари заведено, с отроческих лет служил императору Матанги, добился там высокого положения и отказался вернуться к отцу, когда тот поднял восстание, за что был проклят Тогоном. Данкайро же был тогда совсем юн. Однако имперцы рано обрадовались, ибо, как известно, Данкайро вошел в историю как величайший воитель степи. Матанги, пылая гневом, решил уничтожить врага руками его ближайшего родича, но Шагара выступить против родного брата отказался. За это он был заключен в темницу, бежал и стал изгнанником и скитальцем на земле, в каковом качестве воспет во множестве песен и сказаний. А Данкайро несколько лет спустя выиграл войну, но и сам умер от ран, полученных при взятии Димна. На смертном одре он упросил отца простить старшего брата, дабы род их не угас. И Тогон снял проклятие с Шагары, призвал его и объявил своим наследником.

Но многие в степи не захотели жить под властью бывшего имперского офицера и покинули родные края. Они сменили коней на корабли, захватили Лунные острова и на самом большом из них – Гадаре – выстроили крепость, названную именем их героя Данкайро.

В таком виде эту историю помнят в Димне, Михале, Герне и прочих материковых королевствах, и в таком виде она вошла в эпические поэмы, академические труды и школьные учебники. Но на самих Лунных островах эту историю долгое время рассказывали – ибо там не слишком доверяли письменности – несколько по– иному.

Будто бы Тогон, Владыка Степи, помешался умом после гибели любимого младшего сына Данкайро, которого в семилетнем возрасте ужалила гадюка. И стал он называть именем Данкайро дочь (а имени ее не сохранилось), и велел ей одеваться в одежды брата. И дочь, преданная отцу всей душой, собрала сородичей и сказала: «Не годится, чтоб над вождем насмехались из-за его горя. Я приму имя Данкайро и проживу его жизнь». И родичи согласились без боязни, потому что в те времена нередко женщины степняков сражались рядом с отцами, братьями и мужьями.

А дальше стало – как сказано. Данкайро выиграла войну и примирила отца со старшим братом. Говорили также, что после взятия Димна она вовсе не умерла, но излечилась от ран. И в племени стали роптать из-за того, что Шагара, не Данкайро, унаследовал власть. Тогда она, не желая новой розни, которая ослабила бы степные народы, и без того обескровленные долгой войной с империей, увела из степи тех, кто был недоволен возвращением Шагары. Именно она сделала из наездников мореходов, именно она основала на острове Гадар крепость, названную именем умершего брата, ставшим ее именем. И как говорилось, варвары Лунных островов, сохранив свою языческую веру, были в морях пиратами и наемниками, а у себя на островах – рыбаками и пастухами. А приметы племени Тогона – светлые, почти белые волосы и голубые глаза – стали считаться за особенность внешности островитян.

И так прошло больше тысячи лет, пока пустыни на южной окраине материка не извергли новых завоевателей – мерхитов. Эти тоже считались варварами и язычниками. Хотя они-то были знакомы с Каноном, но считали, что изначальная, правильная вера была искажена и извращена. Истина была ведома лишь мерхитам. Из Семерых Богов они признавали только Творца и его зримое воплощение – Разрушителя. И эту истину они понесли народам на остриях своих сабель.

Сии события, по сравнению с войнами Тогона, происходили сравнительно недавно и к категории легендарных уже не относились. Впоследствии на материке мерхитов вытеснили с большинства захваченных ими территорий. А вот на островах они сумели закрепиться.

Мерхиты обратили островитян в рабов, а женщины их стали женами и наложницами завоевателей. И мужчины смирились со своей участью, но в женщинах, видно, не угасло еще пламя соплеменниц Данкайро. Они составили заговор и в одну ночь перерезали своих мужей и хозяев – тех, кого смогли. Начавшееся восстание захлебнулось в крови, потому что к мерхитам прибыло подкрепление с материка. И новый марзбан отдал приказ перебить всех женщин на островах и привезти других, привычных к рабской покорности. Потомков племени Тогона не должно было остаться. И, как считалось, не осталось.

Но на островах по-прежнему появлялись на свет дети с белыми волосами и голубыми глазами. Обычное дело – приказали перебить всех, но кто-то успел скрыться, где-то муж пожалел жену и спрятал от расправы, да и рабы, надо думать, мужской силы не утеряли... Однако власть мерхитов держалась крепко, некому было здесь рассказывать истории о Данкайро, и теперешние хозяева островов уже не знали, в честь кого названа крепость.

Ныне за мощными стенами неприступной островной твердыни скрывались роскошные покои, которые поколения правителей достраивали и украшали сообразно своим прихотям. Висячие сады (иных, поскольку крепость была расположена на высокой скале, здесь быть не могло), пиршественные залы, купальни, зверинцы, разу– меется, покои отдохновения, где содержались женщины марзбана, количество которых порой измерялось сотнями, ибо чем больше наложниц, тем больше мощь властителя. И лабиринт.

О лабиринте на жилой половине дворца рассказывали много страшных сказок, но на самом деле ничего сверхъестественного с ним связано не было. Просто внутри дворца он исполнял те же функции, что оборонительные сооружения снаружи – охрана жизни светлейшего марзбана. Это было совершенно необходимо, ибо уничтожение злокозненных островитянок вовсе не избавило властителей от опасности. На жизни драгоценнейших марзбанов покушались заговорщики, подкупавшие стражу и евнухов, и порою эти покушения достигали цели.

Лабиринт, ограждавший спальню правителя, был выстроен предыдущим марзбаном Зувеном именно для того, чтобы уберечься от покушений.

Заполучив в руки план лабиринта и тщательно выучив его, Зувен приказал ликвидировать архитектора, его помощников и всех строителей. В тайну он посвятил лишь самых доверенных людей. Увы, в их число входил и юный сын Зувена Бургиба. Он не преминул воспользоваться знаниями и лично провел в спальню отца нукеров, заколовших марзбана копьями. После чего Бургиба принял власть и приказал казнить убийц своего родителя злейшим убиением из тех, что известны миру. С тех пор Бургиба правил больше тридцати лет, доведя искусство выживания до самых высоких степеней.

Он не уничтожил лабиринт, погубивший Зувена, но не допускал в него стражей. По первоначальному замыслу Бургибы, лабиринт должны были охранять хищные звери, благо в зверинцах дворца их было достаточно. Но при воплощении в жизнь оказалось, что этот план имеет множество изъянов. Когда в коридоры запустили тигров и пантер, оказалось, что зверье надобно кормить. Вдобавок, оно имеет свойство набрасываться на тех, кого проводили к Бургибе по его собственному желанию, в первую очередь наложниц. А чтоб кормить и укрощать зверей, туда, стало быть, снова надо запускать людей, а среди них вполне могут оказаться убийцы... Пришлось от этой замечательной идеи отказаться.

Что ж, лабиринт вполне способен был охранять сам себя. Бургиба сообщил путь только самым приближенным евнухам, причем сумел убедить их в том, что в случае его гибели они ничего не выиграют, а наоборот, умрут страшной смертью. Впрочем, периодически евнухов он заменял.

Но опасность представляли не только дворцовые стражники. Они – даже в меньшей степени. Но поразмыслив, Бургиба с великим сожалением решил отказаться от мальчиков и юношей. Среди них попадались довольно сильные и ловкие, а это опасно.

Ограничив покои отдохновения лишь женщинами, Бургиба столкнулся с другой сложностью. Женщины имеют свойство рожать детей, а Бургиба лучше, чем кто-либо, знал, на что способны сыновья марзбанов. При прежних владыках с сыновьями поступали по-разному. Обычно до пятилетнего возраста их оставляли при матерях, а затем помещали в отдельные покои тут же, в крепости. Иногда их держали в полном затворе до смерти марзбана, а затем из их числа выбирался следующий марзбан – и не счесть было историй об интригах, связанных с подобными выборами. Проигравших, как правило, умерщвляли. Порой наследник избирался заранее и воспитывался при отце. Такое случалось, если сын у марзбана был один, либо прочие сыновья имели изъяны, мешавшие им принять власть, например страдали падучей болезнью, имели горб или сухую руку. Увечных и больных чаще не убивали при восшествии брата на престол, но оставляли в изоляции. Бургиба был единственным сыном, ему не пришлось решать, что делать с братьями. Но вот от сыновей следовало себя обезопасить. С другой стороны, оставлять династию совсем без наследника тоже нельзя.

Он нашел выход: сыновей, рожденных наложницами, отбирали у матерей сразу же, как становилось ясно – выживет младенец или нет, – и направляли в тот самый уединенный покой, где они не должны были видеть никого, кроме кормилиц и евнухов. Своих матерей они не знали. Так лучше, ибо неизвестно, что ущербные разумом сумеют нашептать сыновьям, пока те еще малы. Сам марзбан также не видел своих сыновей – зачем? – все необходимое ему сообщали. Но держал их про запас, на всякий случай. Он делал все, чтобы себя уберечь, но знал, что смертен. Если рождались новые сыновья, тех, кто достиг пятилетнего возраста, душили и торжественно хоронили на дворцовом кладбище. Девочек первоначально содержали в покоях отдохновения. С ними в прежние времена также поступали по-разному. Иногда марзбаны одаривали дочерьми храбрых полководцев, рачительных наместников и достойных министров. Иногда они сами становились наложницами марзбанов, ибо кто более достоин делить ложе марзбана, чем та, в которой течет кровь властителей?

Бургиба не принял ни того, ни другого обычая. Он хорошо знал, что порой жестокие мятежи начинались именно с того, что зятья марзбанов считали свойство достаточным основанием, чтобы предъявить права на престол. Что до обычая брать в наложницы дочерей, Бургиба, может, и не отверг бы его, но тут сиятельного посетила иная мысль.

Он уберег себя от сыновей, но наложницы представляли не меньшую опасность. Да, злокозненные островитянки, мужеубийцы, проклятые богами, уничтожены, но известно, что не только эти мерзостные, но и всякая женщина – зло. Сколько известно случаев, когда женщины проносили оружие в покои своих повелителей, либо умудрялись украсть оружие у них самих прямо в спальне (ибо какой же уважающий себя мерхит ходит без оружия?), прибегали к удавке или яду? Отказаться же от этих мерзких нельзя, ибо скажут про тебя – могучий бык Нгая превратился в холощеного барана, и поднимутся против твоей власти. Да и зачем отказываться? На то мужчине и даровано желание, чтоб он им пользовался. Нет, покои отдохновения по-прежнему должны были наполняться женщинами, но лишь такими, что никогда и ни при каких условиях не смогут покуситься на драгоценную жизнь марзбана. Они даже не сумеют найти дорогу к его покоям.

Тогда Бургиба и отдал приказ, чтоб для него набирали исключительно слепых женщин. Конечно, проще было бы ослепить зрячих, но это испортило бы их внешность, а очи сиятельного не должны лицезреть уродство. Так что работорговцам, служившим прихотям марзбана, пришлось изрядно потрудиться. А то, что раньше считалось изъяном, повышало рыночную стоимость. Родители, для которых раньше слепые дочери были обузой, могли считать себя удачливыми, ибо могли продать их с выгодой. Спрос породил предложение, и трудность закупщиков состояла не в том, чтоб найти слепорожденных невольниц, а чтобы отобрать среди них достойных ложа марзбана. Ибо они должны быть юны, красивы лицом и телом и девственны. Отыскать такое в сочетании со слепотой – вот задача!

Постепенно обитель покоя заполнилась теми, кто отвечал новым требованиям. Конечно, их не было так много, как в правление некоторых предшественников Бургибы, но достаточно. Что касается прежних обитательниц, то некоторым из них, кого отобрали евнухи, сохранили жизнь, но перевели из наложниц в прислужницы. Остальных удавили, в первую очередь тех, кто был рожден от семени сиятельного, ибо им становиться прислужницами никак не пристало. Почетного погребения они не удостоились. Наложниц обычно хоронили на кладбище за пределами крепости, но лишь тех, кто умер своею смертью, – это означало, что они снискали милость повелителя. Остальных сбрасывали в бухту, над которой нависла крепость на скале, – в гареме говорили, что у этой бухты нет дна, иначе бы ее замостили кости женщин, за все века находивших там упокоение.

Новоприбывшие, еще не удостоившиеся разделить ложе марзбана, обитали в общем, первом покое. Только те, к кому марзбан снизошел, получали право на отдельную каморку. По особому распоряжению Бургибы, ни одну женщину не должны были приводить к нему две ночи подряд. Сам он, конечно, за этим не следил. Хранители Тишины по реестру сообщали ему, кто из тех, кого марзбан уже опробовал, ждет своей очереди достаточно долго, и он решал, приводить ее или нет. А вот новых марзбан выбирал сам, наблюдая в окно, когда их выводили гулять в сад или купать в бассейне.

Невольницы первого покоя полностью находились под властью евнухов и гаремных прислужниц. Неизвестно, что было хуже. Евнухи обладали правом наказывать невольниц, но делали это больше по долгу, прислужницы же – из злобы и зависти. Не то чтобы они, лишившись ласк сиятельного, так уж тосковали по ним. Но необходимость служить тупым девкам, бесстыже занявшим их место, унижала бывших наложниц. Поэтому они по возможности избивали своих подопечных – они умели делать это так, чтоб не оставлять следов на коже. Слепые девушки, попавшие в гарем из разных стран, зачастую не понимали здешнего языка, а если и понимали – не знали, кому пожаловаться и у кого искать защиты. Евнухам, конечно, было известно о происходящем в стенах первого покоя, но они предпочитали не вмешиваться, разве только прислужницы переусердствуют – переломают кому-то ребра или лишат девства. В первом случае жестоко секли, во втором казнили. Однако чаще держались в стороне, полагая, что предназначенные сиятельному девицы должны пребывать в постоянном страхе. Ибо нет лучшего учителя покорности.

В такой гадюшник и попала новая наложница Темал.

Во тьме, окружавшей ее, она слышала голоса – грубые женские и те, что могли бы стать мужскими, но звучавшие не в пример нежнее женских. Шершавые руки вновь сорвали с нее одежды, и она на сей раз не стала прикрываться – усвоила, что могут ударить.

– Глупая корова, – сказала Сабахи. С мохнатыми бровями и подбородком, поросшим жестким волосом, она больше походила на мужчину, в то время как Шахва смахивал на какую-нибудь раскормленную купеческую женушку. – Она похожа на покойницу, три седмицы пролежавшую в земле. О чем ты думал, когда отбирал для покоев эту уродину, о сын прокаженного? Всякий знает, что голубые глаза приносят несчастье. Вдобавок она тоща. Сиятельный даже и не взглянет в ее сторону, а нам придется ее кормить, пока не сочтут Хранители, что место ее – на дне бухты.

– Молчи, навозная куча! Кто ты такая, чтоб судить, как решит сиятельный? Хранители сочли, что она достойна ложа могучего быка, и внесли ее в реестр. И верно ты сказала, что придется ее кормить, – и тогда бока ее соразмерно обвиснут и бедра приятно округлятся, и ягодицы будут ударять друг о друга, как и надлежит. И напрасно ты наполняешь речь свою ядом перед этой жемчужиной – она все равно ничего не понимает.

– Разве жемчужины находят на помойке, глупец, сын развратной? Не иначе, там добыли это сокровище, раз она и человеческий язык понимать неспособна. Как я представлю ее сиятельному, чтоб она исполнила его желания? И кожа ее груба, сиятельный же требует, чтобы у тех, кого он почтит, тело было нежным и без единого волоса.

– А это уж твоя забота, Сабахи! Ты научишь ее понимать простые слова, и научишь быстро, плетью или халвой. Только понимать – сиятельный не желает, чтоб наложницы утомляли его болтовней, и молчание лишь украсит ее. А что до прочего – банщицы легко исправят этот недостаток. Если же они так обленились, что не желают исполнять своих обязанностей, а ты им потакаешь, я расскажу о том мудрому Юнану, и посмотрим, кто раньше упокоится на дне бухты.

На самом деле Сабахи не собиралась отлынивать от работы, а Шахва – ябедничать на нее. Подобные препирательства являлись признаком хорошего тона, принятого в первом покое.

После чего Сабахи, взявши слепую за руку, повлекла ее в жарко натопленную баню. В клубах душистого пара Темал принялась отчаянно кашлять, чем сильно насмешила банщиц и массажисток. Ее окунули в бассейн, держа, чтоб не утонула, но она все равно нахлебалась воды, стала плеваться и получила мощную затрещину. Затем уложили на мраморную столешницу и обмазали вонючим едким маслом, после чего начали втирать его жесткой рукавицей. Эта процедура должна была удалить волосы с тела. Остатки их счистили бритвой. Почувствовав прикосновение лезвия, слепая дернулась, и снова пришлось ее держать, чтоб дура случайно не поранилась. Ведь виновной сочли бы банщицу, и последовала бы порка. Поэтому, закончив с процедурой удаления волос, глупую девку в качестве первого урока отхлестали мокрым полотенцем, свернутым в жгут. Это больно, но синяков не видно. Потом Темал снова вымыли, чтоб уничтожить запах масла, срезали ногти на руках и ногах, а ступни натерли пемзой, дабы были нежны, как у ребенка. Причесали, заплели волосы в косы, и только после этого одели – в платье и шаровары из тонкого некрашеного льна. Цветной наряд могли носить только те, кого марзбан уже отметил своим вниманием. Обуви наложницам не полагалось. Не носили теперешние наложницы и украшений. Не потому, что марзбан поскупился на них, но зачем? Потом Темал – снова за руку – провели в общий зал, накормили, буквально впихивая сласти и выпечку в рот, из-за чего она едва не подавилась. Дали выпить вина, сладкого и крепкого. Обычно наложницам в качестве питья полагались вода и шербет, но в первые дни Хранители велели не жалеть вина – иначе девушки много плакали и мешали спать остальным. А это дурно сказывалось на их наружности.

Потом ее отвели к софе – одной из многих в зале – и с помощью тычков объяснили, что здесь ей предстоит ночевать.

Право же, следовало пожалеть прислужниц гарема – как бы те ни злобствовали. Ведь обязанностей у них было не в пример больше, чем в прежние времена. В первые дни своего пребывания здесь слепые были беспомощны, как малые дети, и поневоле, как с детьми, приходилось с ними нянчиться: кормить, поить, мыть, одевать, даже водить в нужник, а это кого угодно выведет из себя. Потом наложницы кое-как привыкали отчасти себя обихаживать, но к тому времени они обычно пропадали из первого покоя.

Или умирали.

Несмотря на вино, засыпать было трудно. Воздух был тяжел из-за застоявшегося запаха благовоний, дыхания множества женщин, жара раскинувшихся тел. Плакать было запрещено, но кто-то храпел, кто-то бормотал и стонал во сне. Хотя в зале горели светильники, Темал все равно не могла этого видеть. Ее саму никто не тронул – новую наложницу сочли чрезвычайно непривлекательной.

Таков был первый день. За ним потянулись другие, мало отличимые друг от друга. Темал училась узнавать голоса тех, кто к ней обращался. Среди прислужниц была одна старуха (впрочем, здесь старухами считались все, кто старше тридцати) родом из Димна – она понимала диалект, на котором изъяснялась Темал, и могла научить ее простейшим словам мерхитана. Юнан и другие дежурные евнухи следили за этими уроками – от злобных баб можно ждать всяческой подлости; были случаи, когда неопытных полонянок вместо слов покорности учили грубым ругательствам, каковые они, по незнанию, высказывали в лицо повелителю. Ее кормили сытно, хотя однообразно – в изобилии сласти и мучное, из более основательных блюд – курятина. Мясо считалось мужской пищей, женщине придающей неприличную крепость и грубость, потому мясом здесь кормили только беременных, дабы они рожали сыновей. Что до рыбы, то господствовало мнение, будто употребление ее придает женскому телу неприятный запах, потому рыбу ели лишь служанки. Разнообразные молочные блюда, которые готовились в любой мерхитской деревне, в крепости считались недостаточно изысканными и пригодными лишь для младенцев. Зато подавали всяческие фрукты – свежие, вяленые, засахаренные. Если бы не страх и ожидание, царившие в первом покое, то верно было бы сказать, что смертельная скука была здешним образом жизни. Единственными развлечениями были еда, купание и прогулки. Темал была недоступна даже самая обычная женская радость – болтовня, она выучила слишком мало слов. Старуха из Димна пугала ее, рассказывая, что на прогулку их водят по краю крутого обрыва, стоит оступиться – и полетишь в бездонную пропасть. В действительности дворик, предназначенный для прогулок наложниц, был огорожен высокими стенами, так что никто не мог увидеть женщин марзбана, кроме него самого, – для удобства сиятельного над садом в дворцовой стене было специальное окно, дабы марзбан мог сделать выбор, не утруждаясь тем, чтобы спуститься в сад. Темал этого не знала, она чувствовала лишь, что дворик – единственное место, куда долетает свежий ветер с моря, не отравленный неизменными дворцовыми благовониями. Возможно, со временем она должна была привыкнуть, но пока от курений и притираний, напоенных всевозможными ароматами, у нее отчаянно болела голова.

Однажды после ужина за ней пришел евнух – она уже знала его голос, его звали Дубан – и отдал какие-то распоряжения Сабахи и димнийке. Темал снова вымыли, хотя вроде бы она и так была чистая, голову мыть не стали, но косы заново переплели и натерли пахучими маслами, при этом димнийка несколько раз пребольно ущипнула ее, а заплетая волосы, так дергала пряди, что Темал вскрикнула. Сабахи отвесила оплеуху ей, а потом димнийке. Одежду, к удивлению Темал, ей не вернули, и другой не дали. Потом Дубан взял ее за руку и повел за собой.

Женщин, избранных марзбаном на ночь, приводили к нему, как говорится, без единой нитки на теле, дабы не было у тех коварных никакой возможности спрятать оружие. И до того осматривали тщательно, чтобы и в волосах дочери греха ничего не скрыли. Темал, опять же, об этом никто не сообщил. Она только чувствовала, что ведут ее не в первый покой, где она худо-бедно научилась передвигаться. Здесь гуляли сквозняки, и по обнаженному телу Темал прошла дрожь.

Они были в лабиринте. Здесь на стенах не было факелов, как в других переходах дворца, но Дубан в свободной руке держал фонарь. Только евнухам, сопровождавшим наложниц к марзбану и обратно, было разрешено иметь при себе свет. Ну и самому марзбану, разумеется. Всякий иной, кто был бы замечен у входа с фонарем или факелом, подлежал смерти, а тот, кто входил сюда без света, погибал сам, заблудившись в ловушке.

Но для Темал, как и для других женщин, проходивших этим путем, было безразлично, горит ли фонарь или нет. Они и без того находились во тьме.

Темал чувствовала, что помещение, по которому ее ведут, имеет очень большую протяженность, и, как все слепые, оказавшиеся в непривычной обстановке, испытала сильное головокружение. Видя, что она спотыкается и едва не падает, Дубан сказал:

– Можешь держаться за стену.

Но, похоже, для нее это была слишком сложная фраза, или она еще не выучила этих слов. Не двинулась, продолжая дрожать. Тогда Дубан схватил ее безвольно болтающуюся руку, приложил к стене.

– Вот так! Иди!

Темал вроде бы поняла, и они снова двинулись вперед, преодолевая бесчисленные извивы и повороты лабиринта. Темал не могла бы сказать, сколько времени это продолжалось, безропотно продвигаясь босиком по каменным плитам. Ей по-прежнему было холодно, и она слышала, как где-то под потолком шуршат крылья летучих мышей. Дубан этого не слышал, а может, не обращал внимания. По крайней мере, здесь не пахло благовониями, и это уже было хорошо...

А потом она снова почувствовала этот запах, к которому примешивались и другие – жир? пот? жареная баранина? Они опять куда-то вошли, и под рукой ее не было спасительной стены, и Дубан выпустил другую руку. Под ногами были толстые ковры, трещали уголья в жаровне.

Дубан произнес что-то длинное и непонятное, голос его был приторен – куда там халве, которой Темал потчевали каждый день. Ему ответил другой голос – грубый и одновременно визгливый, какой нечасто услышишь у мужчин. Да и у евнухов она такого не слышала. Несмотря на то, что ковры заглушали шаги, она поняла, что Дубан вышел.

Тот, визгливый, что-то сказал. Наверное, Темал учили этим словам, но от страха она забыла все уроки. Поняла лишь, что это приказ, и ей ничего не остается, как подчиниться. Потом ее толкнули так, что она упала ничком. Испугалась, что разобьется, но было мягко – пуховая постель со множеством подушек. Затем на нее навалились сверху.

Димнийка говорила ей, что сиятельный, да продлится его жизнь в бесконечности, телом чрезвычайно мощен и обилен. Теперь Темал пришлось в этом убедиться. Пока он ерзал на ней, заливая потом шелковые покрывала, она, вбитая лицом в подушки, едва не задохнулась. Если бы размеры мужского достоинства марзбана соответствовали размерам его брюха, он разрывал бы своих наложниц пополам. К счастью для них, это было не так. Но это было единственное счастье, которое им сопутствовало. Бургибе хватало и того, чем наделил его Творец.

Было очень больно. Она чувствовала, как кровь стекает по ногам, пачкая узорный шелк. В последний раз дернувшись, марзбан сполз с нее, довольно урча.

Темал перевернулась на бок и тихо заплакала. Потом вспомнила, что плакать запрещено, и сжалась в комок, ожидая, что марзбан ее ударит. Но он не ударил. Должно быть, заснул. А может, ему было приятно слышать этот слабый, похожий на поскуливание звук.

Утром Дубан отвел ее назад, но в первый покой Темал уже не вернулась. Теперь ей, как всем, отмеченным милостью сиятельного, отвели отдельную клетушку, тесную и душную. Но там хотя бы никто не мешал ей храпом. Ей выдали цветное платье, а старухам велено было следить за ее месячными, дабы узнать, не забеременела ли она.

За последующее время ее еще дважды водили к Бургибе, и все было так же, как в первый раз. Потом привезли новых рабынь, и о ней, казалось, забыли. Она послушно выходила на прогулки – на сей раз в другой дворик, – купалась и настолько уже освоилась, что научилась задабривать старух, отдавая им большую часть положенных ей лакомств.

И так было до тех пор, пока во тьме, окружающей ее, не забрезжил свет.

Значит, прошло два месяца, как она здесь, думала Лалаге. Очертания предметов расплывались в полумраке, с трудом сливаясь в единую картину: голые стены, софа с полосатым тюфяком и парой подушек, стол, пустой поднос... светильника нет – зачем он слепой? Здесь – два месяца, а всего четыре, с тех пор как ей залили в глаза заботливо составленное братом Киганом снадобье. Этого времени должно было хватить на подготовку.

Сиятельный Бургиба своей злобой и тупой жестокостью вывел из терпения не только чужеземных властителей, но и наместников подвластных ему островов. Но никому из подосланных ими убийц не удалось даже близко подобраться к марзбану. В системе правил, принятых у мерхитов, меры безопасности, введенные Бургибой, работали безупречно. Что ж, надо было искать тех, кто действует по другим правилам. А кто ищет – тот находит.

Наместник, вышедший на одного из воспитанников Приюта, понятия не имел об аббатстве. Он знал лишь, что человек, с которым он хочет иметь дело, – опытный наемный убийца. Заказ, а также сумма, предложенная за его исполнение, были таковы, что воспитанник счел необходимым связаться с наставниками, а те поставили в известность его величество. Рехиар счел, что смерть Бургибы не угрожает безопасности Герне, напротив, способна принести королевству пользу, и дал добро на исполнение задания.

Тогда в аббатстве принялись решать задачу. Поскольку Бургиба практически не покидал крепости Данкайро, да и там по большей части пребывал в личных покоях, проще всего подобраться к нему было через гарем. Пресловутый лабиринт для тех, кто воспитан в аббатстве, – не проблема, но вот слепота... Любая воспитанница сумеет правдоподобно изобразить слепую, однако евнухи у Бургибы – тоже не дураки, испытания не для собственного развлечения придумали. Зрячим эти испытания не пройти, тут не сила воли срабатывает, а чистая физиология...

Так в чем проблема? Надо не изображать слепую, а стать слепой. На время.

Остальное было делом техники. Изготовить снадобье, подыскать подходящую исполнительницу, каковой была сочтена Лалаге. Подготовить ее соответственно, затем подсунуть кому следует.

«Не все, что кругло, – орех, и не все, что продолговато, – банан, и не все красное – мясо, и не все белое – жир» – такая есть у мерхитов милая загадка о рабских рынках. А дальше началось существование в качестве наложницы Темал, которое, хвала Семерым, вскоре должно завершиться. Так или иначе.

Грех жаловаться – бывают задания и похуже, а это было действительно сложным, для чего стоит потрудиться. Но ей надоело до тошноты. В прямом смысле.

Хуже всего были еда и запахи. Даже в качестве безответной Темал она переносила их с трудом. Те, кто взращены на простой и грубой пище аббатства, вообще не любят сладкого и жирного, лакомства Лалаге отдавала прислужницам потому, что иначе пришлось бы их выбрасывать, а это вызвало бы подозрения. Хорошо хоть фруктов и овощей здесь не жалели, можно было продержаться.

Что до прочего – с девственностью Лалаге попрощалась годам к тринадцати, пройдя в аббатстве соответственную подготовку. Но при необходимости в святилище Златопряхи умели девственность восстанавливать так, что была лучше настоящей. Еще Лалаге обучили, как доставлять удовольствие мужчинам, но здесь это совершенно не понадобилось. Бургибе не требовалось, чтоб его наложницы что-то умели, кроме того, как лежать смирно. Что ж, так даже спокойнее. Правда, выказывать это не стоило. Темал следовало плакать – и она плакала, нет большого труда в том, чтоб точить слезу. Не стоило также выдавать, что она знает мерхитан. Так больше возможностей услышать что-либо полезное.

Походов по лабиринту было достаточно, чтоб она с ее тренированной памятью сумела найти дорогу, даже будучи по-настоящему слепой. И можно было приступать непосредственно к тому, ради чего ее сюда прислали.

Несколько лет назад Лалаге не стала бы копаться и постаралась бы все исполнить сразу, как только вернулось зрение. Но теперь она выждала трое суток. Привыкала, пока зрение окончательно восстановится, отслеживала, не заметил ли кто, что взгляд ее переменился. Удачно, что она в этой каморке, – здесь почти все время темно. В первом покое могли бы обратить внимание, что теперь ее зрачки реагируют на смену освещения. Вряд ли евнухи и прислужницы настолько внимательны, но лучше все же не проявлять небрежности.

Если бы в одну из этих ночей ее призвали к марзбану, дело бы значительно упростилось. Но о Темал, похоже, и впрямь забыли, а стало быть, ждать, когда ее отведут в опочивальню, не имело смысла. Так не напрасно же она запоминала дорогу.

Намеченной ночью Лалаге покинула свою каморку. Немного выждала, пока дежурный евнух поведет к марзбану нынешнюю избранницу. Тот, чья очередь была сопровождать счастливицу, открывал дверь в лабиринт собственным ключом, охранников же там не было – ни один охранник не мог видеть женщин марзбана, тем более приуготовленных для ложа – не только без покрывала, но и без одежды. Шпильки для волос отбирались только у тех, кого марзбан выбирал на ночь – они же острые! – остальные могли ими пользоваться, а в умелых руках шпилька легко заменяет отмычку. Собственно, она и оружие могла бы заменить, но тут уж по обстоятельствам...

Тьма лабиринта встретила ее приветливо. Хорошо сознавать, что не напрасно приучала себя передвигаться, ничего не видя. Привычно положив руку на стену, Лалаге двинулась в путь. Она успела выучить все выпуклости и шероховатости на этой стене и сразу определила бы, если б попущением Привратника свернула в неправильный коридор. Да и количество шагов она помнила. Правда, тут надо было делать поправку на то, что теперь ее шаги были шире и уверенней, чем у Темал.

И цели она достигла быстрее. Впереди забрезжил слабый огонек. Евнух – не Дубан, а другой, кажется, его звали Самай, – поставив фонарь на пол, дремал, сидя у дверей опочивальни. А должен бы бодрствовать. Впрочем, он бы и бодрствующий не слишком помешал.

Спасибо брату Даффу. Он правильно ее обучил. Женщина должна бить так, чтоб сразу обез– движить противника, а лучше – убить. Этого удалось убить, и даже к помощи шпильки прибегать не пришлось. Хотя у евнуха имелись при себе сабля и кинжал, опасаться следовало не столько их, сколько шума.

Прихватив кинжал, Лалаге проскользнула в опочивальню. Там светильники горели повсюду, и пламя отражалось на жирных ягодицах сиятельного, уестествлявшего очередную наложницу. Он был слишком занят, чтоб заметить Лалаге, даже когда та вспрыгнула на постель.

Несчастная женщина, лежавшая ничком под Бургибой (никакого воображения у сиятельного, впрочем, Лалаге и не сомневалась, что он со всеми так же), ничего не заметила, пока ей не сломали шейные позвонки. Она, конечно, ни в чем не была виновата, но могла бы закричать, поэтому Лалаге постаралась убить ее по возможности быстро. А вот марзбан... Лалаге пинком перевернула тушу. Глянув в изъеденное кожной болезнью лицо, пришла к выводу, что в некоторых случаях слепота является преимуществом. Впрочем, она сюда не любоваться им пришла. Но живуч, скотина. Хотя Лалаге крепко ударила по болевым точкам, не сдох, а лишь отключился. Хрипит сквозь бороденку...

Поначалу она предполагала сделать так, чтоб все выглядело, словно Бургибу хватил удар прямо на наложнице. Тогда можно было бы уходить без спешки. Но нужно было что-то делать с телом евнуха. И вообще, заказчик вроде бы желал, чтоб убийство предстало именно убийством.

Что ж, будем продолжать работать.

Она приволокла труп евнуха в спальню. Тот еще не успел остыть – времени миновало всего ничего. Картина будет следующая – евнух зарезал сиятельного, а затем, убоявшись содеянного, покончил с собой. Поразмыслив, Лалаге решила, что кинжалом здесь не обойдешься, и взяла саблю.

Бургиба пришел в сознание, но говорить еще не мог – только моргал. Следовало поторопиться. Поначалу Лалаге перерезала ему горло – просто, чтоб кричать не мог. Потом вспорола брюхо. Работа не из приятных, и требующая изрядного напряжения сил, но это работа. Убедившись, что Бургиба мертв, выдернула саблю из его трупа, вложила ее в руки Самая и воткнула тому в грудь.

Все, дело сделано, нужно уходить. Возвращаться в покои отдохновения не стоит. Конечно, потом, когда стихнет суматоха, ее отсутствие обнаружат, но утром, после того как Самай не вернется к своим собратьям и они пойдут проверить, что случилось, здесь такое будет твориться, что о наложнице Темал никто не вспомнит. Да и обо всех других наложницах, как живых, так и мертвых.

А утро-то уже скоро. Хорошо, что здесь, в отличие от покоев отдохновения, есть окна. Маленькие, зарешеченные, но есть.

Решетку она вскрыла кинжалом – тут шпилькой не обойтись, пришлось взять кинжал с собой, – протиснувшись наружу, вернула решетку на место. Укрепившись на карнизе, осмотрелась. Стена, на которую выбралась Лалаге, нависла над пропастью. Море шумело далеко внизу, но ветер оттуда долетал и до крепости, и хвала Семерым, как же это было хорошо! Голова сразу прояснилась.

В предрассветном сумраке морская синева представала воплощенной тьмой, но на горизонте на черные воды ложился зеленый отблеск, предвещавший восход солнца. На побережье рыбаки в это время уже выходят на промысел, но в эту бухту рыбачьи лодки не заходят. Никому не дозволено осквернять зрение сиятельного. Марзбан тешит его зрелищем морских просторов да еще казней.

Бездонная бухта. Это очень хорошо, что она такая, будь бы дно в достижимости – непременно разобьешься. Потому что путь отсюда один – вниз. Иначе крепость не покинуть.

Конечно, прыгать рискованно – а что не рискованно? Времена, когда люди могли летать, повинуясь законам магии, давно прошли, теперь надо рассчитывать на собственные умения. Только неплохо бы пройти по карнизу немного дальше, там гуще тень, там меньше вероятность, что тебя увидит часовой на стене.

А если увидит – разберемся и с часовым. Все равно придется раздобыть иную одежду и оружие, кроме кинжала. Иначе Гадар не покинуть. А это нужно сделать незамедлительно.

О том, как некогда она покидала Димн, тоже по воде, – Лалаге не помнила. Слишком давно это было, и с тех пор было много других заданий и других мертвецов, оставленных за спиной.

* * *

Смерть Бургибы вызвала на Гадаре и других островах страшное смятение. Причем меньше всего приближенные марзбана и его наместники были озабочены причиной убийства. Преемственность власти – вот что их заботило. Конечно, у Бургибы остались сыновья – сейчас им было, соответственно, четыре года, два и семь месяцев, и никто из них реально претендовать на престол не мог. В прежние времена, когда предполагаемые наследники были малолетними, их интересы отстаивали матери, нередко имевшие сильных и влиятельных родственников. Но при порядках, заведенных Бургибой, такое было невозможно.

Династия марзбанов держалась на Лунных островах около пятисот лет, впрямую заявить об отстранении наследников и претензиях на трон было невозможно. Но о чем невозможно заявить, допустимо помыслить, а мысль ведет за собой действие. В данном случае такая мысль посетила сразу нескольких ферлохов и глав благородных родов. А действие у мерхитов проявляется довольно однообразно.

Резня, разразившаяся в крепости Данкайро, превзошла ту, что произошла при восшествии Бургибы на трон. Тогда всего-то прикончили самого марзбана, а потом его убийц, и вообще было ясно, чем дело кончится. Теперь не было ясно ничего, ибо резня переросла в междоусобицу, а та – в гражданскую войну, грозившую захлестнуть все острова. До материковых владений мерхитов кровопролитие еще не докатилось, но можно было предполагать, что это лишь вопрос времени.

Ну кто в такой обстановке будет разыскивать одну пропавшую невольницу? Впоследствии предполагали, что слепая дуреха во всеобщей сумятице как-то выбралась наружу и упала со стены. Или бросилась. Вообще-то, какой бы глупой ни считали Темал, за этот поступок никто из женщин ее не осуждал. Все обитательницы гарема тогда пребывали в ужасе и ждали смерти. Причем казни сулили невольницам особо изощренные, вроде поедания тиграми дворцового зверинца, так что обычная казнь через утопление казалась предпочтительней. Но во время передышки среди усобицы начальник стражи покойного марзбана вместе со своими воинами перебил евнухов. Должен же кто-то быть наказан за убийство сиятельного, а один из этих мерзостных, лишенных мужества, и есть преступник. Неважно, что он мертв. Пусть поплатятся все они! А иначе могут подумать, что стража недостаточно ревностно исполняет свои обязанности, и виновными назначат стражников...

Лалаге тем временем находилась в рыбацкой лодке, направлявшейся в Кальюб – небольшое княжество на побережье, платившее дань мерхитам, но сохранявшее относительную самостоятельность. Попутный ветер, позволивший ей удалиться от Лунных островов, сменился штилем, пришлось сесть за весла. Вода и кое– какая еда у нее были, и Лалаге предполагала, что их хватит до Кальюба. А если нет – продержится несколько дней без еды и питья. Вообще-то побыть в море, под палящим солнцем ей даже полезно. На ней была одежда бывшего владельца лодки, волосы она обрила, а голову повязала полотняной тряпицей. Но этого недостаточно, чтоб сойти за рыбака. Она несколько раз купалась в море. Соленая вода, высыхая, огрубляет кожу, но этого Лалаге и добивалась. Заодно отобьется, кажется, намертво въевшийся аромат притираний. По пути она успеет подобающим образом отощать и загореть. И руки, руки, Привратник побери! Сейчас они были обернуты тряпками и кровоточили, поскольку жестоко стерлись.

«Ничего, потерпим. Такая наша жизнь – сперва отбеливаем кожу и выводим мозоли, потом обгораем и натираем мозоли... Забавно».

Ее никто не должен был встречать в случае удачи (а в случае неудачи встречать было бы некого). Даже заказчик не знал, кто был исполнителем, вполне мог подумать, что в самом деле евнух... Правда, Лалаге тоже не знала имени заказчика, так что все справедливо. Она служит аббатству, аббатство же служит королю Герне и себе самому.

От Кальюба она рассчитывала добраться до Гекаэйры, где предположительно имелся связной аббатства. Возможно, там ее ждет новое задание. И отлично.

Воспитанники Приюта у Семи Богов, странствуя по миру, всегда тосковали о единственном своем доме, но, возвращаясь в стены аббатства, порой скучали по прежним трудам. Поэтому наставники порой возвращались в действующие агенты... и снова со временем тосковали по аббатству. Но Лалаге еще не достигла того возраста, когда начинают мечтать о возвращении в аббатство, знала лишь то, что задания следует исполнять.

Солнце палило, холщовые рубаха и штаны пропитались потом, пот заливал даже глаза. Ладони под повязками зверски саднили. Ничего, это полезно после месяцев безделья и обжорства. Очень хотелось пить, но Лалаге решила, что потерпит с этим до вечера. И снова налегла на весла.

Глава 7

Словно магии не существует

1561 г. от У. К., за девять лет до событий.

Аббатство Семи Богов

На раннем этапе существования аббатства были споры, в чье ведение отдавать изучение снадобий – святилища Мастера или Дочери? Составление снадобий есть ремесло, а ремеслам покровительствует Мастер, утверждали одни наставники. Другие возражали: снадобья – не только лекарства, но и яды, а яды – это оружие. Оружие же находится в ведении Дочери. И получали закономерный ответ: а какая из дисциплин, преподаваемых в Приюте, не может быть использована в качестве оружия? Однако в конце концов точка зрения сторонников Дочери возобладала. Расса – богиня не только войны, но и мудрости. В том числе – покровительствующая медицине. И лекарства, и яды проходят по этому ведомству, не так ли?

Воспитанникам нравилось заниматься у брата Кигана. Не только потому, что он прекрасно знал материал. Но далеко не все имели склонность к составлению снадобий. Просто в свои лета воспитанникам скучно было сидеть в помещении, а брат Киган, за исключением зимних месяцев, занятия предпочитал проводить под открытым небом. В саду аббатства – несмотря на холодный климат – умудрялись выращивать даже теплолюбивые растения, а фрукты из сада служили подспорьем к столу. Или за стенами, на окрестных склонах и лугах. Ибо следовало уметь употребить с пользой не только специально культивируемые растения, но и те, которые окажутся под рукой.

Использовались для приготовления снадобий и минералы, но как раз занятия с ними проходили в лаборатории. А нынче – стояла поздняя весна, травы и цветы наливались соками, самое время показать ученикам, что к чему.

Они сидели на склоне и внимали наставнику. Кажется, на сей раз действительно внимали, не делали вид. В этом возрасте они уже умеют сосредотачивать внимание и не отвлекаются на мелкие потасовки и подначивания. Еще бы. Через год-другой они покинут аббатство. Надолго. И сознают – чтоб это «надолго» не превратилось в «навсегда», они должны усвоить то, чему учат их наставники, как можно лучше.

И уметь применять эти знания на практике.

Казалось бы, самая благодатная для наставника пора. Ан нет, не всегда и не вполне. Потому что головы у этих мальчиков и девочек работают (у кого не работали, уже упокоились), и вопросы они могут задавать самые неожиданные. Нельзя сказать, что это неприятно, но иногда озадачивает.

Вот, к примеру, когда он показывал им «слезы Златопряхи» – мелкие белые цветы, настойка на них очень хороша для желудка, также используется при изготовлении крепких ликеров, – то упомянул, что простонародье числит за этими цветами некие мистические свойства, поэтому они используются в колдовских обрядах, имеющих целью как любовный приворот, так и отворот. Поскольку «слезы Златопряхи» растут только в горах, городские простаки готовы платить за них немалые деньги, чем шарлатаны и пользуются. На самом же деле указанная настойка действия на психику или половые органы не оказывает. Только для хорошего пищеварения, да!

И тут Орна спросила:

– А что, если б это было правдой? Ну... эти верования?

Киган укоризненно сказал:

– Тебе сколько лет, Орна, – тринадцать или три?

– Простите, наставник, я неверно сформулировала. Я, собственно, даже не об этих цветах хотела спросить. Но мы знаем множество историй о магических свойствах различных растений. Все они объясняются суевериями простонародья. Но нам известно, что в прежние времена магия в нашем мире играла очень большую роль. Так могут ли эти верования иметь под собой какую-то основу? То есть поначалу эти магические свойства были, а затем, по каким-либо причинам, исчезли.

– Я не исключаю такой возможности. Хотя не в данном случае. Не могу поверить, чтоб, попустительством Семерых, «слезы Златопряхи» имели какое-то иное воздействие, кроме указанного.

– Тогда следующий вопрос. А может быть, что некоторые из этих магических свойств где-то сохранились?

– Ответ на это – в компетенции магов. Я – не маг и никогда не претендовал им быть. Среди наставников аббатства вообще нет магов.

– А почему, наставник? Для воспитания в Приюте отбирают детей с разными способностями. Вполне могли бы отбирать и с магическими. Это увеличило бы силу аббатства, Королевские Псы могли бы служить с большей пользой. Но у меня сложилось впечатление, что за века своего существования аббатство сознательно избегало каких-либо контактов с магией. Не из страха, и не следуя религиозным запретам, но просто... не хотели этого, что ли...

А вот от этого парня Киган подобного вопроса не ждал. Хелед – мальчик не то чтобы глупый, глупых здесь нет, но какой-то... совершенно без претензий. Будет хорош в качестве полевого агента, но не более.

Киган покосился на Лалаге – не она ли подначила своего «брата». Но похоже, что нет. Будь это ей действительно интересно, она бы спросила сама.

– Это вопрос не по теме занятия. Но поскольку, возможно, кое-кого из вас интересует то же, хотите ли вы, чтоб я высказал свое мнение на сей счет, притом что оно вряд ли способствует приобретению практических знаний?

Хеледа поддержали почти все воспитанники, присутствовавшие на уроке. Что ж, хотя каждый из них уже стоит в бою полдюжины королевских гвардейцев и знает десятки способов добычи сведений, в сущности, все они – еще дети. А у детей есть потребность верить в сказки... в иллюзии. Что ж, придется эти иллюзии разрушить. Ибо если они выйдут отсюда, сохраняя эту веру, то могут из-за нее погибнуть. А одна из обязанностей наставника – сделать так, чтобы его ученики прожили как можно дольше.

– Итак, поговорим о магии – с тем, чтоб больше к этой теме не возвращаться. Прежде всего, Хелед, у тебя сложилось правильное впечатление. Аббатство всегда сторонилось магии. То, что так следует поступать, понял еще наш основатель. В ипостаси Диври его считали не только чародеем, но порождением магии. И он охотно использовал эту веру в своих целях. Но в действительности к магическим операциям никогда не прибегал. И король Риксиг, его покровитель, был достаточно мудр, чтоб не требовать этого от Диври-Кентвайна. А теперь отвлечемся несколько от истории нашего аббатства и поговорим о месте магии в мире. Не подлежит сомнению, как отметила Орна, что некогда она играла здесь исключительную роль, столь же очевидно, что по причинам, не имеющим для нас значения, сила магии в мире ослабевает и, возможно, со временем иссякнет совсем. Многие философы считают это трагедией, я же скажу вам: уход магии – это удача, возможно, шанс, дарованный нашему миру богами. Вы обратили внимание, что среди Семерых нет ни одного божества, покровительствующего чародейству? В этом заложен глубокий сакральный смысл. Вы скажете: для чего богам магия, если они обладают силами, которые не снились никому из смертных. Но разве мы не создания Творца? Разве прочие божества не вложили в нас часть своей сущности? И на свои собственные силы, которые есть отражение сил божественных, следует нам полагаться. Если же вы сочтете, что я не сказал вам ничего, чего бы вы не услышали от проповедника в сельском храме в престольный день, то постараюсь развить свою мысль. По моему убеждению, роль магии и чародеев была исключительно вредоносна. Я говорю это не как священнослужи– тель, но как ученый. Может быть, не изначально, но с тех пор, как мы стали цивилизоваться. Вспомните – в мире нашем прежде обита– ли драконы, кракены, морские змеи и прочие монстры. Но они вымерли. То же, что монстры среди живых существ, и магия среди явлений природы. Что она такое, если прибегнуть к научной терминологии? Остаточные явления исходного хаоса, при сотворении мира сохранившиеся в виде сгустков энергии, ибо иначе они не могли существовать в мире материальном. Кто такие чародеи в данном случае? Люди, научившиеся черпать силу из этой энергии. Что в этом плохого? – спросите вы. Да то, что за тысячелетия известной истории человечество привыкло полагаться на магию, а не на собственные силы. То, что, казалось, окрыляло нас, на самом деле было костылями, мешавшими научиться ходить на собственных ногах. Зачем развивать науки, если есть магия? Для чего хирургам часами корпеть над больными и увечными – маг затянет раны в считаные минуты? А то, что не всегда рядом есть маг и не всякий может позволить себе его услуги, – кого это волнует? Почему воины королевских армий до сих пор вооружены мечами и луками и лишь кое-где применяют пулевые арбалеты? А зачем совершенствовать оружие, если до недавнего времени при каждом правителе был боевой маг? И так люди жили веками, да что там – тысячелетиями! Уверен – если бы человечество полагалось только на магию, оно бы полностью деградировало, а с исчезновением магии – погибло. К счастью, даже во времена всеобщей веры в чародейство, те, кто служит Мастеру и Дочери, ремесленники и ученые, не оставляли своих усилий. Благодаря им исчезновение магии не стало катастрофой. Да, дети мои, магия чудовищно замедлила развитие цивилизации, но не смогла погубить ее совсем.

А теперь вернемся к тому, с чего начали. Мы знаем, что магия все еще существует. Не составило бы большого труда вычислить тех, кто обладает даром чародейства, и поставить их на службу аббатству. Отчего же мы этого не делаем? Те, кто слушали меня внимательно, уже знают ответ. Это нарушило бы один из главных принципов нашего существования. Мы учим вас узнавать пределы своих сил и сообразно с этим выстраивать свои поступки. Не надеяться ни на какую помощь извне. Использование магии – это и есть та самая пресловутая помощь, на которую ни в коем случае не следует надеяться. Ведь чародейский дар позволяет использовать внешнюю энергию. Что будет, если источник энергии исчезнет или доступ к ней будет перекрыт? То-то же. Так будем жить, словно никакой магии не существует. Для нас она бесполезна, для всех прочих – вредна. И довольно об этом. «Слезами Златопряхи» сегодня больше заниматься не будем, похоже, эти цветы наводят вас на посторонние мысли. Перейдем-ка к различным видам молочая и тому, как они в качестве слабительного воздействуют на частные заболевания...

«Я слишком увлекся, – сказал он себе. – Мне не в чем себя винить, все сказанное – истинно и поможет ученикам на их жизненном пути, если, они, конечно, усвоят, и все же... я слишком увлекся. Может быть, я напрасно считал, что достиг возраста безмятежности и способен наставлять воспитанников. Может быть, прежде чем судить Хеледа за то, что он не способен быть никем иным, как полевым агентом, самому следует вернуться к подобной работе.

Не обязательно в ближайшее время. Но... об этом следует подумать».

На обратном пути он слышал, как Тессори рассуждал, какое оружие могло бы оказаться в распоряжении воспитанников Приюта, если бы умы изобретателей не сковывало тяжкое наследие магии.

Такие идеи посещают многих, порой им даже находят практическое применение. И тогда воспитанников ждет очередное задание. Потому что о появлении нового вида оружия в первую очередь должен знать король Герне.

Хеледа речи собрата не слишком вдохновляли, он слишком привык управляться с тем оружием, которым его учили драться в Приюте, и о другом не мечтал. А Лалаге, чье мнение было для него важно, за весь урок не проронила ни слова.

– Ты тоже хотела бы, чтоб у нас было какое– нибудь иное оружие, кроме ножей и мечей? – спросил он.

– Нет. Или ты забыл, что брат Дафф говорит – если мне придется драться, то без оружия. Кстати, у нас с ним сегодня занятия, так что в обед меня не будет.

Хелед кивнул – естественно, упражняться лучше на пустое брюхо.

– К тому же Тессори не думает, – продолжала Лалаге, – что оружие всегда можно направить в любую сторону, и против нас тоже. Так что по мне – уж лучше пусть остается так, как есть. Но вообще мне понравилось то, что сказал наставник Киган. Будем жить так, словно магии не существует!

– Согласен, – ответил Хелед.

Глава 8

Во имя Диври и Кентвайна

1569 г. от У. К., сразу после событий в Тысячекратной Убийце

Пайен, королевство Герне

Он лениво перелистал книжку, валявшуюся на диване. Это было одно из лубочных изданий, посвященных похождениям Златопряхи, во множестве выходивших и в Лейре, и в Герне, и в некоторых других государствах. Сюжеты в них были один скабрезней другого, не говоря уж о соответствующих картинках. Однако чтение, а также издание подобных книжек не преследовалось жречеством – ведь богов нельзя судить в соответствии с моралью смертных. Данная книжка повествовала о том, как Мастер, отправляясь в дальний путь, надел на супругу железный пояс верности и как она, несмотря на это, умудрилась изменить ему и с Разрушителем, и с Привратником, причем с обоими одновременно. Само собой, картинки в книжке составляли главное содержание. А книжек иного содержания в этом доме не наблюдалось. В доме свиданий и вообще книги редкость, даже такие.

Вообще-то заведения подобного рода традиционно пользуются не только для интимных встреч. Но в Пайене аббатство редко выбирало их для работы. То, что Хеледа вызвали сюда, могло означать: либо дело совсем незначительное, либо очень срочное.

Хотя Хелед родился и большую часть жизни прожил в Герне, в столице королевства он почти не бывал. Не то чтоб аббатство не вело там никаких дел. Напротив, охрана интересов короны Герне требовала, чтоб тут находилось больше постоянных агентов, чем в других городах. Однако Хелед в их число не попадал, так уж сложилось. Последний раз он был здесь перед тем, как отправиться в Амбрию, а потом его снова перебросили на юг, и он почти год пробыл в Гекаэйре. Там возникли проблемы, связанные с войной на Лунных островах и сменой династии марзбанов. Но постепенно стало ясно, что герцог Нанны не станет вмешиваться в войну, то есть сил, чтобы захватить острова, у него, возможно, бы и хватило, а вот удержать их – вряд ли, и он вовремя это сообразил. Зато после сражения в заливе Кальюба, после того, как наваб Атейба потопил флотилию ферлоха Дзеруби, стало более-менее ясно, кто из претендентов сумеет удержаться на троне в Гадаре. Правителям государств, не имевших выходов к морю, это, может быть, было и не столь важно, но Герне, хоть и находилось севернее, все же прирастало морской торговлей, и открытие морских путей у южных архипелагов напрямую сказывалось на его интересах.

Как будут развиваться события дальше, Хелед не знал – его отозвали в Пайен. Без сомнения – ради нового задания. Какого – Хелед, как водится, понятия не имел, но не предполагал, что его оставят в столице. Иначе бы его тщательно проинструктировали.

В отличие от Димна или Астарени, Пайен мог считаться сравнительно молодым городом – с тех пор, как король Родрик выстроил новую столицу на реке Слайне, прошло неполных четыреста лет, и никаких романтических или мистических преданий с этим событием не было связано. В то время королевство переживало не самые лучшие времена – Михаль (с той территории, что нынче стала именоваться королевством Лейра) теснил Герне с моря, и решение Родрика передвинуть столицу вглубь материка было вызвано причинами сугубо прагматическими. Ныне об этом обстоятельстве не слишком любили вспоминать. С Михалем произошло известно что, королевство Герне процветало, правда, Лейра, по нынешним временам числившаяся союзником, оставалась колючкой в боку, а посему возвращать столицу на побережье никто не собирался. Или, может быть, просто привыкли.

Пайен не делал себе имени на покровительстве изящным искусствам, как Димн, там не было столь глубоко чтимых памятников старины, как в Астарени, и расположен не столь живописно, как Лейра и Нанна, но все же этот город заслуживал всяческого внимания. Здесь трудно было поверить, что некогда у гернийцев была репутация варваров похуже, чем у степняков, ибо пиратские корабли северян, носившие имена морских чудовищ, разоряли прибрежные страны не менее, чем сородичи Тогона – соседствующие страны. Об этих грубых временах ныне напоминали разве что названия гернийских монет – серпенты, кракены, драконы. Что благотворно повлияло на нравы гернийцев – принятие Канона и веры в Семерых, открытие того, что развитие ремесел и торговли приносит больше дохода, чем морской грабеж (от которого, впрочем, не вполне отказались, только теперь он носил название «реквизиция товаров враждебных государств»), но все это способствовало расцвету просвещения. Ветер разносил перезвон колоколов с башен множества храмов, через Слайну перекинулись мосты, где теснились торговые и меняльные лавки, площади украсились монументами – конной статуей короля Риксига, памятником преподобному Эглету, просветителю Герне, колодцем Семи Богов, куда приходили загадывать желания, студенты поспешали, а профессора степенно шествовали в университет, освященный во имя Железной Девы, а театральные представления посещались и аристократией, и простонародьем.

Хелед приехал именно под видом актера. Собственно, в Пайене он мог сойти за кого угодно – от придворного до конюха, его наружность типичного гернийца была здесь как нельзя более на руку. Но личина актера позволяла передвигаться, не вызывая лишних вопросов. Власти столицы поощряли не вульгарные увеселения, тешащие похоть, как в Димне, но представления серьезные и душеспасительные, как правило, постановки пьес университетских профессоров на исторические сюжеты, поэтому в столицу, пытаясь пробиться на обласканную монаршим вниманием сцену, нередко приезжали и провинциальные актерские труппы, и жаждущие славы одиночки. Как правило, они терпели неудачи, а тем, кому не хотелось возвращаться в провинцию и прозябать среди невежества, приходилось довольствоваться выступлениями при гостиницах и трактирах и ломаться-таки в грубых фарсах, о которых прежде говорили с презрением. В качестве побочного приработка комедиантки становились содержанками, актеры же ублаготворяли скучающих купеческих жен либо увядающих придворных дам. На подобные занятия в Пайене смотрели сквозь пальцы, при всей прославленной религиозности жителей Герне: для чего существуют храмы, как не для того, чтоб замаливать там свои грехи?

Направляясь по адресу, который ему сообщили, Хелед прошел по мосту, разменяв попутно серебряный кракен на горсть мелочи, миновал памятник Эглету (одной рукой тот прижимал к груди толстенную книгу – список Канона, другую призывно воздымал вверх) и свернул на улицу между сенным рынком и университетским кварталом. Там располагались «наемные комнаты госпожи Мастарны» – тот самый дом свиданий. Не вполне притон – район не тот, – но заведение отнюдь не фешенебельное. Как раз актеру по карману.

На крыльце сидела старая привратница – госпожа Мастарна? – кутаясь в теплый платок, наброшенный поверх стеганой душегреи. В ее возрасте-то и летом кровь не греет, а сейчас стояла поздняя осень (в горах уже выпал снег, но на равнине климат мягче). Она бросила на пришельца оценивающий взгляд. Хелед, улыбаясь, сообщил, что у него назначена встреча, и высыпал ей в ладонь монеты из тех, что наменял на мосту. Она беззубо улыбнулась в ответ – может быть, не только деньгам, не та была сумма, чтобы сильно радовать.

Он прошел в комнату на втором этаже, окнами во двор, и принялся ждать. Ждать – это искусство воспитанники приюта усваивали прежде всего. Темнело, и Хелед отбросил забытую кем-то из прежних посетителей книжонку.

Колокольный перезвон прокатился где-то рядом, отскакивая от черепицы на крышах, и Хелед невольно насторожился: уж не пожар ли? Потом вспомнил, что сегодня рассаяр, день Дочери, и, следовательно, в храме при университете проходит служба. Но трезвонят знатно – пусть отроки не утверждают потом, что не слышали, а здешние посетители небось подскочили в постелях...

А вот отвлекаться не следовало. За дверью кто-то был. Причем Хелед не услышал за колокольным звоном, как этот кто-то поднялся по лестнице и прошел по коридору. На такое способен или человек аббатства, или... не будем гадать.

Он поднялся и оказался лицом к лицу с братом Даффом.

Хелед не знал, что тот вернулся к работе в миру, но в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Он мало изменился за семь лет, что Хелед его не видел. Сколько ему – сорок, пятьдесят? Такие люди, достигнув определенного возраста, как бы застревают в нем до старости. По одежде Хелед определил бы в нем учителя фехтования. Очень удобно для того, кто работает в городе постоянно, – позволяет контактировать с людьми самых разных сословий.

– Я тебя ждал, – сказал бывший наставник.

Хелед кивнул, хотя, если придираться к словам, ждать пришлось ему самому. Но Дафф в иерархии аббатства стоял выше. Впрочем, он счел нужным пояснить.

– Мог бы сработать любой, кто свободен. Но когда я узнал, что тебя отозвали с юга, я решил, что это будешь ты.

– Я слушаю.

Дафф немного помедлил, потом произнес:

– Лалаге.

– Ей нужна помощь? – Хелед был несколько озадачен. Лалаге еще не достигла такого положения в аббатстве, чтоб ей полагался помощник. Впрочем, бывают крайние случаи...

– Нет. – Дафф на мгновение умолк, и прежде, чем он продолжил, Хелед уже начал догадываться. Но он не стал перебивать. Пусть Дафф все скажет сам. – С прошлого года она была в Лейре, фрейлиной при дворе Садалана. Недавно ее вычислили и казнили. Отрубили голову.

Все понятно. Аббатство никогда не вытаскивает провалившихся агентов. И все же известие было таково, что Хелед никак не мог его принять.

– Как... это случилось?

– Потому мне и нужен ты. Чтоб это понять. Никто ведь не знал ее лучше тебя, верно?

Хелед промолчал. Потому что единственный возможный ответ был «мне так казалось», но воспитанник приюта не должен так говорить.

Дафф отошел к окну. За ним сгущались сумерки, и почти ничего не было видно – да и нечего было видеть, кроме ближайшей помойки.

– Я думаю об этом... ищу, где она допустила ошибку... и не нахожу. Я помню вас с ранних лет и сравнивал ваши достижения. Она всегда превосходила тебя.

– Я знаю.

– Я читал отчеты о ваших заданиях. Когда тебя почти раскрыли в Рауди, ты выпутался с помощью побасенки, которую умный человек легко смог бы проверить. Когда Лалаге уходила с Гадара, она уничтожила всех свидетелей. Если кто-то из вас мог ошибиться, так это ты. У Лалаге были все данные, чтобы достичь высот в иерархии, может быть, даже ее возглавить.

– Это так.

– И все же ты жив, а она мертва. Это значит – либо мы все ошибались в чем-то важном, либо... Лалаге кто-то предал.

– Ты хочешь сказать – среди нас есть предатель?

В это невозможно было поверить. Система обучения, созданная в аббатстве, совершенна. За двести лет не было ни одного случая предательства.

Не было... или неизвестно?

Дафф отошел от окна.

– Я не уверен, но мы обязаны проверить все возможности. Я займусь этим здесь, а ты отправишься в Лейру. Именно потому, что ты хорошо знал Лалаге, ты сможешь выяснить, что там случилось. Может быть, она действительно допустила ошибку. Или кто-то сумел ее выследить. Значит, у аббатства и у короны Герне есть враг, существование которого мы не должны допускать.

– Я понял тебя.

Ему казалось, нет, на сей раз он был уверен, что понял больше, чем Дафф сказал. «Есть правило, по которому мы не должны спасать своих, попавших в беду. Плохое или хорошее, но такое правило существует. Но никем не установлено, что мы не можем за них мстить!»

Дафф взглянул ему в глаза. Теперь Хелед знал точно – вот почему среди десятков воспитанников аббатства, работающих в миру, Дафф выбрал его. И поднял руку, благословляя бывшего ученика.

– Да исполнится воля Диври и Кентвайна!

Конец первой книги